Алёна Алексина

Суть вещи

© Алёна Алексина, 2023

© Д. Черногаев, художественное оформление, 2023 © ООО “Издательство АСТ”, 2023

Издательство CORPUS ®

* * *

Победить зло возможно, маленький храбрый хоббит способен одолеть темного властелина – кажется, именно это послание нам всем так важно услышать сегодня.

Галина Юзефович

Представьте детектив, в котором и рассказчик, и жертва, и сыщик, и даже судья – человек дождя. Шансов на победу у него в этом мире еще меньше, чем у нас, а всё же он делает то, что должен.

У этой книги немало достоинств: отличная интрига и крепкий сюжет, но сильнее всего меня впечатлили именно главная героиня и точная авторская оптика. Отличная книжка, я читала взахлеб.

Яна Вагнер

Героиня Алены Алексиной уязвима и беззащитна. Зло, которому она бросает вызов, казалось бы, неодолимо. Однако вопреки всему, вопреки самой надежде героиня вступает в битву – и одерживает победу, причем не только над злом, но и – в первую очередь – над собственными демонами, над своей уязвимостью.

Галина Юзефович

* * *

Каждая вещь уязвима.

Иосиф Бродский.

Новая жизнь

К тебе плыву я, все сокрушающий, но не все покоряющий кит; до последнего бьюсь я с тобой; из глубин ада я вонзаюсь в тебя; во имя ненависти исплюю я последнее дыхание на тебя.

Герман Мелвилл.

Моби Дик

Эпизод 2280

Лиза обернулась к телевизору, но фильм прервали не ради рекламы. На экране дрожало лицо ведущей. “Прослушайте экстренное сообщение”, – сказала она, и Тим прибавил звук. По экрану поползла линия субтитров: “сообщает прессслужба ГСУ СК РФ по Пермской области. По словам очевидцев, неподалеку от Городской клинической больницы № 2 злоумышленник напал на”. В этот момент на экране появилось увеличенное фото – черно-серые зерна, скошенный уголок.

Лиза всмотрелась – и резко выдохнула. Потом еще раз. Страх переместился в пальцы. Она с силой провела ладонями по шершавым рукавам толстовки и по грубому льну брюк. Накатила тошнота и одновременно с ней – желание немедленно набрать бегущий вдоль экрана номер. Она потянулась было за телефоном, но вспомнила, что его пришлось отдать.

Тем временем ведущая продолжала: “Обстоятельства похищения сходны с событиями, происходившими в Пермской области более двадцати лет назад. В городе и области объявлен план «Перехват»”.

Даже хорошо, что телефона нет. Что Лиза сказала бы, позвонив?

Здравствуйте, сказала бы Лиза. Бабушка хорошо воспитала Лизу. Лиза воспитанная.

Лиза точно знает, чья это фотография, определенно сказала бы Лиза.

На всякий случай она ощупала карман. Паспорт был на месте. Если бы только у нее был телефон. Лиза глянула на Тима и тут же отвела глаза. Он подошел и зачем-то похлопал ее по плечу.

– Бить нельзя, – пробормотала она, отстраняясь, и Тим, помедлив секунду, молча вернулся на свое место и снова уставился на один из мониторов.

Ей очень не хватало света, воды и возможности убежать. Во что она впуталась? Что теперь будет? Еще вчера она азартно просчитывала схемы и способы, но теперь пыль и темнота этой маленькой комнаты поймали ее; выхода не осталось.

Лизино фото исчезло с экрана. Продолжился фильм. Тимур убавил звук. Лиза изо всех сил сосредоточилась на еле слышном звоне своих браслетов. Лишь бы не закричать.

Часть I

Вещь не есть сознание вещи.

Алексей Федорович Лосев.

Самое само

Эпизод 2261

Вещи в гостиной не слишком-то разговорчивы. Это и неудивительно – гостиная напоминает операционную больше остальных комнат: белоснежные стены, чью безупречность не так просто сохранить, когда в семье двое небольших детей; выстеленный отбеленным дубом, будто отскобленный пол, слишком маркий, чтобы ходить по нему или – совсем уж дикая фантазия! – завести детям собаку; обманчиво мягкая молочного цвета мебель с никелированными ножками и подлокотниками, на которые нельзя класть локти, иначе пятно. Среди прочего в обязанности Лизы входит ежедневно возвращать металлу сияние, а в те дни, когда ожидаются важные гости, Владимир Сергеевич требует пройтись по подлокотникам прямо перед приемом, хотя все бесполезно: едва уловимый нежный запах полироля мгновенно перебивается вонью виски и жареного мяса.

Гостиную проектировал какой-то известный дизайнер. Пытаясь ее оживить, он перечертил потолок балками – тоже белого дуба, разумеется, – а под огромным телевизором установил камин. Не слишком-то настоящий, как и всё в этом доме.

Яся любит посидеть у огня, так что зимой Лиза ежедневно заливает в тщательно замаскированное искусственными камнями отверстие специальную жидкость. Помимо обязательных латексных перчаток, которые Лиза то и дело меняет на новые, для камина она надевает еще и очки, чтобы, если брызнет в глаза, не пришлось промывать их проточной водой. Лиза не терпит прикосновений, тем более к глазам, тем более проточной воды. При мысли о воде в глазах ее передергивает.

Тыльной стороной кисти она глубже надвигает очки и тщательно целится: лить нужно аккуратно, медленно, чтобы никаких капель вокруг. Поднесешь горящую спичку – и жидкость на камнях загорится почти настоящим огнем, но такой огонь смущает Лизу, и она старается на него не смотреть. А вот от козы отвести взгляд не получается – она как раз очень настоящая, хотя совсем не живая. “Козой” и “моей зверюшкой” Владимир Сергеевич зовет рогатый олений череп, висящий над черной дырой экрана. Владимир Сергеевич так им дорожит, что угрожал уволить дизайнера, если тот не сумеет вписать козу в интерьер. Рассказывая об этом, Владимир Сергеевич похохатывает и засовывает руки глубоко в карманы домашних штанов.

Время от времени он взбирается на низенький угол камина, чтобы проверить, хорошо ли вытерта пыль: неторопливо проводит рукой по изгибам рогов и шарит пальцем в глазнице, отчего-то всегда в левой. Вот на это Лиза совсем не может смотреть. Лучше уж завитушки на камине протирать, чем смотреть на такое.

Владимир Сергеевич любит упомянуть, что искал идеальный череп и идеальные рога, а потому пришлось убить целое стадо оленей, чтобы было из чего выбирать. Выбирать следует только наиболее совершенное, повторяет он. В ряду прочих идеальных вещей, которыми с гордостью обладает Владимир Сергеевич, важное место занимает Яся, его жена. Когда Владимир Сергеевич заговаривает о совершенстве Яси, Лиза невольно воображает целую толпу Ясь, из которых он придирчиво выбрал свою. Хорошо, что ее не потребовалось вешать над камином, не то пришлось бы перебить целую толпу идеальных женщин.

Лиза беззвучно скалится, но потом одергивает себя – Яся Васильевна хорошая, не стоит такое воображать. Наверное, Владимир Сергеевич даже любит ее, потому что охотно терпит немногие проявления ее несовершенства – например, смехотворную любовь к вышивке. То и дело на диванах появляются живые подушки: разнокалиберные, яркие, с кистями и вышивкой. Яся дарит диванам – то одному, то другому – по одной подушке в год. Всего подушек одиннадцать. В обязанности Лизы входит, узнав о предстоящем приеме гостей, надеть на подушки льняные чехлы в цвет сизалевого ковра. Яся пыталась протестовать, но Владимир Сергеевич рассердился и сказал, что без чехлов на подушках гостиная выглядит неоднородно и разномастно. Слишком живенько. Яся вздохнула и подчинилась.

Слово “мещанство” никто не произносит, потому что и само оно основательно скомпрометировано благородной нищетой, которая без приглашения явилась к прадеду Владимира Сергеевича, профессору Дервиенту, бестрепетно вспорола брюшки всем двенадцати венским стульям – с парадной атласной или практичной гобеленовой обивкой – и заменила их тремя плохо сколоченными и небрежно ошкуренными табуретами, одному из которых пришлось быть еще и колченогим. Но в том, что Владимир Сергеевич, морщась при виде вышитых диванных подушек, подразумевает именно мещанство, сомнений нет. По крайней мере, у Лизиной бабушки. А Лизе вообще все равно.

Лиза приступает к уборке не сразу. Требуется особый настрой, чтобы пуститься в это плаванье: обмирая, входишь в воду, останавливаешься на небольшой глубине, вода уже доходит до талии, а выше, где диафрагма, – самое теплолюбивое, самое уязвимое местечко, и ты ежишься и не решаешься ринуться в глубину, но потом совершаешь над собой усилие, и оно всегда бывает значительнее, чем тот крохотный шажок, который приходится сделать физически.

От настроя зависит целый день, поэтому некоторое время, сменив перчатки после заправки камина, Лиза пытается его поймать. Сегодня для этого требуется переложить подушки так, чтобы они лежали по возрастающей: от самой большой, квадратной, с прованским пейзажем, до самой маленькой, продолговатой, с изящной веткой цветущей сирени.

Выравнивая подушки по линиям трех взаимно перпендикулярных плоскостей, Лиза замечает на одной из них длинные волоски. Конечно, Катюшины. Они впутались в вышитый лепесток и почти незаметны, но теперь Лиза о них знает, а значит, придется извлекать. Латекс перчаток цепляется за волоски и противно скрипит, так что Лиза вздыхает и стаскивает перчатку. Она прикасается к подушке сморщенными кончиками пальцев, вглядывается в рисунок – и начинается разговор.

О том, что Лиза разговаривает с вещами, знает только Митя. Хотя это больше похоже на кино, чем на беседу, но чтобы объяснить все бабушке, пришлось бы, наверное, начать с комиксов. Когда комиксы только появились, бабушка скупала их пачками и изучала вместе с маленькой Лизой, подробно объясняя каждую позу и фразу, тренируя Лизу понимать, как выглядят люди, когда скучают, обижаются, хвастаются или сердятся. Лиза так до конца и не научилась распознавать чужие эмоции, зато обзавелась обширной библиотекой образов и сравнений, которая здорово помогает, когда совсем ничего не понимаешь, а объясниться нужно.

С вещами таких сложностей у Лизы не случается. Если задержать на чем-нибудь взгляд – на чем угодно, будь то старенькая кукла или обшарпанный пластиковый брелок, – вещь тут же начинает сыпать неясными образами. Чаще всего бессвязные обрывки, конечно. Но иногда, редко, если как следует сосредоточиться и прикоснуться рукой, чтобы заякориться попрочней, вещь рассказывает историю.

В детстве Лиза представляла, что она супергероиня, наделенная необыкновенным даром. Став старше, она перестала считать себя необычной. Кто-то зачитывается толстыми романами, а Лиза предпочитает вчитываться в вещи, ничего особенного. Бабушка утверждает, что таких, как Лиза, полным-полно. Они не понимают шуток, не любят чужого общества и прикосновений, редко заводят семью, зато – наверное, в качестве небольшой компенсации – безупречно рисуют города по памяти, или сочиняют музыку, или знают много языков. Лизе, к примеру, достались числа. А еще разговоры с вещами, раз уж с людьми не слишком-то получается, добавляет Лиза про себя. В остальном-то бабушка знает ее вдоль и поперек, и Лизе становится щекотно, когда она думает об этой своей недомолвке.

Иногда Лиза представляет свой мозг отдельным существом, подселившимся в ее пустую голову, – засел в черепной коробке, умный и важный, и быстробыстро, с математической точностью просчитывает все варианты событий, а потом демонстрирует ей результат. Вполне возможно, что мозг при этом чувствует “гордость” – как кот, притащивший мышь в подарок хозяйке, – но Лиза не знает наверняка.

Лиза много экспериментировала и усвоила: чтобы увидеть кино, надо просто обратить на какую-то вещь внимание. Наверное, думает она, читать вещи мог бы каждый, если только сумел бы по-настоящему их увидеть. Это как у некоторых с книгами, думает она. Буквы в слова складывают многие, даже Лиза умеет. Но перенестись в книгу и увидеть картинки – о таком она только слышала, у нее самой никогда не получалось. Слова шалят, разбегаются по строчкам, не хотят складываться в картинку, даже врут иногда. Иное дело – вещи.

Лиза берет в руки подушку и замирает: она видит Ясю с иголкой и пяльцами в руках. Яся укололась. Крохотная капелька крови медленно падает на неоконченный лепесток пиона. Яся вздыхает, откладывает вышивку и выходит из комнаты. И тут же к пяльцам подбегает Катюша. Она очень торопится: ей тоже хочется попробовать. Мама недавно купила ей собственный набор для вышивания, но там ужасно глупый рисунок – мишка и воздушные шарики, всего-то четыре цвета, как для малышни. А Катюше ужасно хочется огромный сложный пион, который составлен, кажется, из тысячи оттенков.

Девочка хватает пяльцы и торопливо делает пару стежков – то-то папа удивится и обрадуется, когда она расскажет ему, что помогала вышивать! – но слышит мамины шаги, пытается отбросить пяльцы и обнаруживает, что второпях захватила стежком несколько волосков, будто пришила себя к пиону. Мама увидит – заругает. Катя дергает сильнее, чуть слышно ойкает и едва успевает отпрыгнуть от дивана, когда в комнату входит Яся, задумчиво посасывая большой палец. Катя невольно хохочет – ну, мама, ты как маленькая! Яся мельком глядится в начищенную стенку камина – и тоже хохочет. Они обнимаются и затевают шуточную возню на диване.

На секунду Лизе кажется, что это ее щекочет и тормошит мама, она вдыхает теплый, давно забытый мамин запах – и все привычно скручивается внутри… Лиза возвращает подушку с пионом на место и надевает новую перчатку. Пора за работу.

Существует раз и навсегда утвержденный порядок: пока Яся гуляет с Катей и Федечкой, Лиза должна быстро убрать в их комнатах и привести в порядок кухню, а уж потом, когда Яся вернется, а Владимир Сергеевич, напротив, уедет консультировать, можно будет заняться той половиной, где он принимает пациентов: кабинетом, смотровой и процедурной. Даже когда он в отъезде, как сейчас, Лиза строго держится плана.

Владимир Сергеевич ужасно храпит, а потому позволил жене отдельную спальню и даже разрешил обставить ее по своему вкусу: мягкие линии и ткани, пастельные цвета, фарфоровая балеринка на щербатом постаменте… Правда, Яся здесь почти не бывает, обычно она днюет и ночует у Федечки.

В комнате Яси Лизе спокойнее, чем в остальных, но она не может находиться тут подолгу: не выносит мягких прикосновений шелка и плюша – ощущение такое, будто с нее сдирают кожу, ладони подолгу саднят потом. Лиза развешивает отглаженную одежду по шкафам, чистит ковер, вытирает пыль и сбегает на кухню.

Кухня тоже хранит Ясино тепло, но здесь, кажется, нет ничего гладкого. Не слишком удобно убирать, зато доставляет Лизе массу приятных ощущений: шершавый камень разделочной панели, неровное брашированное полотно обеденного стола, а самое главное – металлическая губка для мытья посуды.

У Лизы много ритуалов, они помогают держаться на плаву и даже немножко двигаться куда нужно. Покупка металлической губки – один из незыблемых столпов ее бытия. Лиза всегда смеется, думая о губке такими словами, но вообще дело именно так и обстоит – в каждый новый дом Лиза приходит с одной только губкой. И если у старичков Кузнецовых частенько приходится пользоваться ею – Евгения Николаевна видит плоховато и о пригоревшей овсянке узнает только по сильному запаху, – то в Ясином доме – Лиза так и не научилась называть его иначе, – в Ясином доме губка лежит совершенно нетронутая: готовит Яся сама, и у нее никогда ничего не пригорает. А посуду вечером моет специальная большая машина.

Кажется, кухня в Ясином доме – место, которое умудряется угодить обоим супругам. Просторная электрическая плита, шкафчики темного дерева, стены, облицованные уютной плиткой с пастушками, кораблями и мельницами… Она нарядная, как Яся, и современная, как нравится Владимиру Сергеевичу. И каждая вещь не замолкая рассказывает о том, какие счастливые здесь живут люди.

К стенке прислонились разделочные доски – деревянные, с выпуклым от долгого использования рисунком. Яся не разрешает убирать их в шкаф, держит на виду, и Лиза понимает почему: на них очень приятно смотреть. Та, что поменьше, – черная, а большая – почти рыжая, цвета молодого фундука. Края у досок неровные, кое-где сохранилась кора.

Лиза гладит шершавый край, любуется плавными переходами цвета на поверхности доски, и вот уже Владимир Сергеевич, не торопясь, тоненько нарезает мясо, а Яся откупоривает бутылку вина. Владимир Сергеевич говорит что-то, и оба дружно хохочут. Яся буквально складывается пополам от смеха, и несколько капель вина выплескивается на стол и на пол. Лиза съеживается, ожидая взрыва недовольства, но Владимир Сергеевич снова хохочет, отрывает от рулона несколько бумажных полотенец и аккуратно промакивает капли, а другой рукой тут же легонько касается кончика Ясиного носа, вздергивая его чуточку вверх, и вот уже на ее лице снова появляется улыбка – постепенно, как проступает изображение на фотобумаге, опущенной в проявочную кювету.

Катюша тащит из холодильника вишневый сок. Владимир Сергеевич достает из серванта третий бокал, наливает в него сока. Федечка мычит в своем креслице, и тогда Владимир Сергеевич достает бокал и ему, все толпятся вокруг Федечки и, приноравливаясь к его неловким движениям, хохоча и радуясь чему-то, чокаются. Владимир Сергеевич с улыбкой ерошит волосы сына. Улыбка Федечки скорее похожа на гримасу, но он котенком тянется за отцовской рукой.

Лиза с трудом отрывается от разделочных досок и встряхивается. Нужно работать, а она тут засмотрелась на чужую семью.

Взгляд цепляется за коробку с серебряным гарнитуром на двенадцать персон. Завтра Владимир Сергеевич вернется из командировки, и в доме после долгого перерыва снова будут гости. Яся просила убедиться, что серебро отполировано как следует. Но серебро – долгая и приятная возня. Можно оставить ее на потом. А вначале кабинет.

Лизе туда смертельно не хочется, да, по правде говоря, и убирать-то там почти нечего. Влажной тряпкой протереть идеально пустой стол, на котором ничего, кроме лампы, монитора и клавиатуры, пройтись по верхам стеллажей с медицинскими фолиантами, тщательно обработать антисептиком массажный стол, влажной, а затем сухой тряпкой пройтись по идеально гладкому паркету. Раз в месяц Лиза моет потолочные плафоны и протирает висящий под потолком кондиционер. Сегодня как раз время плафонов. Проще простого. Но Лизе всегда не по себе. Она в принципе не любит ничего медицинского, и, хотя все детство бабушка таскала ее по врачам, Лиза так к этому и не привыкла. А может, потому и не привыкла, что почти каждая неделя была отравлена очередным визитом к очередному светилу, который разденет и станет щупать ее, тыкать там и сям, долбить молоточком, заставлять делать то и это. Лиза не терпит чужих прикосновений: она сразу чувствует себя малышом-голышом в медицински холодных руках. И тут, в насквозь стерилизованном пространстве, она то и дело морщится и ежится.

Лиза начинает мыть массажный стол, но вдруг замирает в тревоге: на краю стола надорвана обивка. Неровная, едва заметная царапина тянется от края к центру, будто указатель. А в центре – какое-то странное, почти незаметное белесое пятно. Лиза изучает бежевую кожу обивки внимательно, как карту, и находит еще несколько почти параллельных царапин. Кое-где кожа смята, будто ее сжали и долго держали в таком состоянии. В механизме подголовника застряло несколько тонких детских волосков. В корзине для грязного белья Лиза находит простыню, машинально растряхивает ее двумя руками и охватывает взглядом поверхность. Она усеяна мелкими коричневыми брызгами и задубевшими бесцветными пятнами покрупнее. Под простыней в корзине лежит рваная резиновая лента. Чтобы не видеть ее истерзанных краев, Лиза снова опускает на нее простыню. Она и раньше находила и заносила в таблицы царапины, волоски и пятна, грязные простыни и другие странные предметы, но никогда – сразу все это.

Лиза пристально всматривается в обивку стола и чуть поднятый подголовник, затем опускает его вровень с остальной поверхностью. Аккуратно, чтобы не сделать больно, высвобождает волоски. На столе лежит худенький мальчик в одних трусиках. Он явно мерзнет: скрученные спазмами ноги покрыты мурашками, он конвульсивно водит по коленкам руками, хнычет, жмется к стене. У стола стоит Владимир Сергеевич. Лицо его набрякло румянцем, глаза сощурены. Владимир Сергеевич расстегивает верхнюю пуговицу халата. Внезапно мальчик начинает кричать. Владимир Сергеевич не двигается, не пытается успокоить ребенка, и Лиза догадывается почему: в кабинете отличная звукоизоляция, да и что удивительного, что он кричит? На приеме у остеопата многие недовольны. Распахнув халат, Владимир Сергеевич молча наблюдает за плачущим ребенком и лениво поглаживает вздувшиеся в промежности брюки, затем резкими движениями расстегивает ремень, и пуговицу, и крючок, и молнию и стягивает брюки вместе с трусами.

Судорожным рывком Лиза отдергивает взгляд от массажного стола и переводит его за окно, на тощие, будто посиневшие от холода и страха деревья. Она разрешает себе не досматривать страшные фильмы. И если в прошлый раз она еще сомневалась, то теперь уверена: этот – очень страшный. Пустые места в ее таблицах заполнены неопровержимыми доказательствами.

Чтобы успокоиться, у Лизы есть логарифмическая линейка. Круглая – так гораздо удобнее. Лиза представляет прозрачный визир линейки, двигает его туда-сюда – визир катится свободно и бесшумно. Некоторое время она наблюдает, как неровное, будто вручную выплавленное стекло визира преломляет цифры, на которые попадает.

Лиза очень любит цифры. Они постоянны и неизменны. Например, единица всегда останется единицей – даже если небо рухнет на землю. Эта простота, эта ясность успокаивают Лизу. Оттирая кожу массажного стола, она торопливо возводит двести восемнадцать в одну тринадцатую степень и мысленно выписывает ответ – цифру за цифрой, до пятнадцатого знака после запятой. Лиза довела свои движения до автоматизма и теперь даже может представить, как скрипит перышко, как расплываются по бумаге чернила. Сегодня они светло-серые и едва видны на такой же серой странице из школьной тетрадки в клетку. Некоторые цифры приходится обвести дважды. Лиза нажимает чуть сильнее – и перо прорывает повлажневшую бумагу.

Дыхание никак не выравнивается.

Лиза мысленно комкает страничку, потом внезапно расправляет и складывает из нее самолетик. Она представляет, как он летит далеко-далеко и пропадает за горизонтом.

Прошлое со временем меняется. Будто стареет картина. Какие-то пигменты менее стойкие, они исчезают первыми. Оставшееся распадается на части, и Лиза вертит эти части так и сяк, пытаясь приспособить к делу, но получается как с разобранным на винтики механизмом – всегда остаются лишние детали. Воспоминания Лизы сложены из фактов, а факты собраны впечатлениями и спаяны в витраж. Получившийся каркас образует материю прошлого – и именно он исчезает первым, оставляя факты висеть в пустоте. Иногда Лиза перебирает воспоминания, как мамины бусы-баламуты. Чего там было больше – счастья или тоски? Одно Лиза знает точно: чем ярче тогда было счастье, тем глубже будет тоска по нему потом.

Однако мозг Лизы не любит перемен. И кое-какие воспоминания Лиза оставляет нетронутыми, неразобранными. Они выглядят как идеальные стеклянные сферы – бусины без отверстий, которые не нанизать. На каждой бусине выгравированы числа, а внутри бесконечно и навсегда происходит что-то хорошее или что-то плохое – обязательно то, что Лиза решила сохранить в неприкосновенности. Единственное, что она себе разрешает, – время от времени задержать взгляд на одном из этих шаров, проникнуть внутрь него, окинуть взглядом пространство, задерживаясь на самых незначительных деталях, чтобы и они остались в шаре надолго, навсегда.

Одна из таких сфер-бусин – окончание школы. Лизе пятнадцать. Уже понятно, что она вырастет высокой, а пока она на голову ниже семнадцатилетних одноклассников, но никто не смотрит на нее свысока, никто не смеется и не выгоняет ее. Здесь она своя.

Двум ее одноклассникам вручают золотые медали, шестерым – серебряные. Лиза тоже хотела бы получить медаль, но ей не положено – учительница по русскому едва натянула Лизе тройку. Лиза, хихикая, представляет, как Вера Александровна, побагровев от натуги, вдевает длинные Лизины ноги в эту свою тройку, как в бабушкины трико, прямо поверх Лизиных брюк, тянет и тянет ее вверх, а потом, уже у подмышек, туго затягивает резинку. Дышать в тройке тяжеловато, и только Вера Александровна отвернется, Лиза с облегчением из нее выпутывается. Тогда все приходится начинать заново. Разглядывая аттестат, Лиза решает закрасить ряды троек, чтобы остались только те, что с пятерками – по математике, геометрии, физике, химии, черчению, и вместо тугих бабушкиных трико ей тоже дали медаль, но отвлекается и забывает об этом.

Следующая бусина – университет. Точнее, день, когда они с бабушкой отправляются подавать документы.

Увидев Лизу, секретарь приемной комиссии, тетка невнятного возраста с опухшими глазами, внезапно с силой отъезжает на кресле от стола. “Злость” или “удивление”?

Лиза смотрит в сторону, пока бабушка молча раскладывает перед теткой пасьянс, только вместо карт – Лизин аттестат и бесчисленные дипломы победителя олимпиад – районных, городских, всероссийских…

Лиза вдруг беззвучно ахает: кто ей скажет, сколько их? Она бросается к столу, сгребает бабушкин пасьянс и перебирает, пересчитывает. Дипломы красивые, Лиза помнит каждый в лицо. Вот темно-синий, как рисуют поздневечернее небо, с золотыми буковками-звездочками. Он дольше всех стоял у Лизы в комнате, прежде чем исчезнуть. Значит, бабушка не выбрасывала их, а аккуратно собирала, чтобы потом предъявить этой тетке!

Лиза считает дважды. Получается тридцать пять, с аттестатом-тузом – тридцать шесть. Красиво. Лиза наслаждается приятной гладкостью и тяжестью увесистой стопки, прижимает ее к себе. В этой колоде сплошные козыри, и Лизу охватывает ощущение всемогущества. Но бабушка выдергивает стопку из ее рук (“гнев” или “нетерпение”?), и Лиза, неохотно позволив забрать дипломы, снова отходит в сторону и мысленно возвращается к нумерации эпизодов. Этот эпизод – случайно ли? – тысяча двадцать четвертый.

Лиза находит успокоение в каждом фрагменте тысячи двадцати четырех. Это ее любимое число, маленький куб-килобайт, два в десятой степени, а в двоичной системе счисления – единица с десятью нулями. Почему-то Лизе кажется, что оно, как никакое другое, передает ее собственную сущность – единица, да, но с таким количеством нулей. Когда Лиза думает об этом, она чувствует себя на неогороженной площадке высоченной башни – и страшно, и щекотно, и немножко подводит живот.

Годы, на которые приходится очередной тысячный эпизод, запоминаются лучше остальных. Бабушка говорит: врезаются в память, и Лиза очень хорошо понимает и даже ощущает, как это – врезаться в память. Она представляет свою память куском говядины, распростертым на выщербленной, побелевшей от времени деревянной доске. А эпизоды – огромным ножом взбесившегося мясника. Он кромсает им мясо почти не глядя. Иногда не попадает совсем, иногда едва задевает, а иной раз нож проходит до самой доски, распластывая мясо памяти на до и после. По странному совпадению, именно таким бывает каждый тысячный эпизод.

Первый пришелся на год ее пятнадцатилетия. Тогда она окончила школу и поступила в университет. Двухтысячный – на двадцать шесть, и Лиза не хочет даже вспоминать о нем. Насыщенный был год, целых сто двадцать четыре эпизода. Хотя именно тогда она познакомилась с Митей. Не бывает плохого без хорошего, говорит бабушка.

Хуже всего Лизе пришлось, когда пропала мама, – и эпизодов набралось целых сто пятьдесят девять. Именно тогда Лиза начала их считать. Когда закончились эпизоды в настоящем, Лиза залезла в прошедший год, где остался последний радостный день рождения, и пересчитала эпизоды там. От мыслей о маме не отвлеклась, но смогла вынести себя за скобки. В следующем году стало полегче, всего сто четырнадцать эпизодов. И с тех пор их все меньше. В прошлом году было всего-то сорок восемь. Жизнь становится все проще. Почти обычная жизнь, почти ничего не происходит, и это хорошо.

Хотя бывало и по-другому. Десять лет назад, в девятнадцать, выдался год не из легких. Сто сорок два эпизода. Больше, чем можно выдержать. Пришлось принять несколько важных решений. Тяжелых, но правильных, верит Лиза. Во-первых, она бросила университет. Во-вторых, нашла себе работу по душе – теперь Лиза помогает людям заботиться об их вещах, находить с ними общий язык. И с тех пор эпизодов все меньше. Если не считать того года, когда она впервые попала в полицию.

Бабушка говорит, Лиза уже накопила на приличную киноэпопею. “Настоящая Санта-Барбара, – говорит бабушка и улыбается. – Шутка ли – двадцать три сезона”. Лиза не понимает, но улыбается тоже. Улыбаться – это хорошо и правильно, говорит бабушка. Тренируйся, говорит бабушка.

Нынешний год тоже собирался стать обычным. К концу ноября набралось только тридцать четыре эпизода. Совсем немного. Но иногда все может измениться в один день. Так было, когда Лизе исполнилось семь лет, четыре месяца и девять дней – и вдруг пропала мама. Так было, когда Лизе исполнилось девятнадцать лет, восемь месяцев и два дня – и вдруг выяснилось, что она не может оставаться в университете.

Нужно гнать от себя тяжелые мысли, говорит бабушка. Лиза старается.

Лиза старается, но мысли о кричащем мальчике не уходят из головы. Не получается отвлечься ни на что другое. Вещи и раньше рассказывали о Владимире Сергеевиче всякое. Простыни, измазанные кровью и калом. Мерзкие жесткие волоски, иногда пучками. Сразу пара разорванных надвое, будто разгрызенных кожаных ремней. Но в этих рассказах никто никогда не кричал. Сейчас Лиза не понимает: возможно ли, что она всегда позволяла себе не досматривать?

Одно точно: раньше Лизе казалось, Владимир Сергеевич любит детей. Не совсем обычно, не совсем так, как бабушка любит Лизу, но… Но, в общем, она не думала, что он делает с ними что-то плохое. Хотя на всякий случай составила себе несколько таблиц, в которые занесла все тревожащие ее моменты.

Моментов оказалось немало, они все копились, никак не складываясь в единую картинку, поэтому Лиза просто заполняла ячейки таблиц, ожидая, пока на ее вопросы найдутся ответы. Наконец ответ появился. Один, но совершенно ясный. Лиза твердо усвоила: если кто-то кричит еще до того, как до него дотрагиваются, значит, дальше будет еще хуже. Да, Лиза далеко не всегда понимает, что именно человек чувствует и почему он делает то или это. Но почему кричит мальчик, когда мужчина снимает перед ним брюки, Лиза знает точно.

Детей к Владимиру Сергеевичу приводят родители. Насколько Лизе известно, он очень известный, авторитетный специалист. Лиза много раз слышала, как Владимир Сергеевич рассказывает Ясе, что замотался и все равно ничего не успевает, приходится отказывать пациентам. В ящике стола к концу месяца накапливается толстенная стопка аккуратных квитанций. Прием стоит баснословных денег. Если бы Лизе вдруг понадобилось к нему обратиться, пришлось бы копить. Лиза совершенно не понимает, почему желающих лечиться у Владимира Сергеевича не становится меньше, ведь он никогда никого не вылечил.

Она видит много детей, которые выглядят так, будто им уже ничем не помочь: детей со скрюченными, вечно сведенными судорогой ручками и ножками, детей с бессмысленным взглядом, которые не могут ни ходить, ни говорить, детей с малюсенькими головами на длинных худощавых тельцах. Владимир Сергеевич не может дать им новую, более подходящую голову или крепкое, свободное в движениях тело. Раньше Лиза думала, что, наверное, Владимир Сергеевич дает детям свою любовь и это им помогает, избавляет от боли или страха. Но теперь, увидев мальчика, который все кричит и кричит в ее голове, она не верит, что такая любовь в силах исцелить хоть кого-то.

Эпизод 2262

Лиза сбегает из кабинета. Остались плафоны, она помоет их позже. Нельзя сейчас смотреть на массажный стол – Лиза чувствует, что начинает разрушаться. А ее цель – сохранить себя целой. Бабушке очень важно, чтобы Лиза оставалась целой. Целой и эффективной.

“Пенсия – просто смех”, – устало говорит бабушка, возвращаясь с почты. Лиза совсем не понимает, что же тут может быть смешного. Она вглядывается в бабушкино лицо, выискивая там улыбку, но улыбки нет, и Лизе приходится улыбаться за двоих. Тогда бабушка осторожно гладит ее по голове и вздыхает. Лиза терпит.

Лиза должна работать, вести себя спокойно и хорошо, тогда у бабушки будут все нужные лекарства, а еще иногда всякие глупости – это бабушка так говорит. Глупости – это очень вкусные и смехотворно дорогие шоколадные конфеты, например. Или шелковые блузки – у бабушки уже есть три, и две из них подарены Лизой. Она заказывает их в интернете, а бабушка получает на почте – и каждый раз приходит в восторг, как маленькая девочка. Так и говорит: “Я в восторге!”

В комиксах в такие моменты человек лучится, как лампочка. Обычно лучатся девочки, которым дарят куклу или щенка. Лиза ни разу не видела, чтобы лучились бабушки, в комиксах такого не бывает. И потому ей немножко странно, что бабушка ведет себя как ребенок. А еще Лиза не понимает, как может быть глупостью то, что ты любишь. Но она не спрашивает об этом бабушку. Она немножко побаивается: вдруг и сама она – тоже всякая глупость? Лизе бы этого не хотелось.

Краем уха Лиза улавливает, что в замке поворачивается ключ – и через мгновение прихожую наполняет голос Яси. Каждый раз, когда она его слышит, Лиза сжимается от удовольствия, и это несмотря на то, что голос Ясе совершенно не подходит.

Яся маленькая, хрупкая, с тонкими чертами лица, а голос у нее – как будто кто-то кричит в храме. Такой же глубокий, громкий, красивый. Ясю слышно издалека. И она никогда не молчит – всегда что-то говорит, непрерывно и на разные голоса, как бабушкино радио. Для каждого у нее находится совершенно особенный оттенок. Лиза даже пугалась поначалу – а это кто сейчас говорит? Потом она привыкла, что это все – Яся.

С Федечкой Яся говорит очень ровно, не повышая и не понижая тона, как будто гладкая синяя дорога льется под ноги. Для Катюши у Яси припасен смех и бессмысленная, почти птичья розовато-сиреневая болтовня. С Владимиром Сергеевичем Яся немножко каменеет, голос ее понижается и становится серым и ломким, как грифель карандаша. Лиза видит Ясин голос линией на бумаге – то усиливающийся нажим, то внезапный пунктир, то едва заметный контур.

Лиза выходит в прихожую с мокрой тряпкой в руках и начинает обтирать грязные колеса Федечкиной коляски.

– Привет, Лизуш, – щебечет Яся. Лиза делает вид, что не слышит. Яся не обращает на это никакого внимания. – Там на улице такой ужас! Вот мы и вернулись пораньше. Невозможно проехать. Видишь, как коляску изгваздала! А ведь конец ноября! И когда уже снег ляжет нормально?

Яся щебечет, а ее руки, будто сами по себе, проворно вертят тощего Федечку на специальном столике, ловко стягивают с него забрызганный грязью яркий комбинезон и совершенно бесполезные ботиночки, подошва которых никогда не касалась земли.

Федечка недовольно кряхтит, мычит все громче, и Лиза съеживается – если еще и он сейчас закричит, она может сорваться. А срываться ей никак нельзя. Только не при Ясе. Она должна собраться с мыслями и сказать ей. Или не говорить?

– Мам, я к себе, – говорит Катя и проходит мимо Лизы, чуть толкнув ее плечом.

Лиза отступает и на всякий случай бормочет:

– Бить нельзя.

– Осторожнее! – кричит вдогонку Кате Яся, но та уже захлопнула дверь. – Ты как, в порядке? – Лиза молчит. – И вот с утра она сегодня такая! Как подменили девицу! – чуть более синим голосом продолжает Яся. – Утром упрямилась: не пойду никуда гулять! Дай хоть в субботу спокойно дома посидеть! На прогулке огрызалась. Я все думаю: неужели пубертат? Хотя какой пубертат в восемь?! Хотя я тоже ранняя девочка была… С другой стороны, такая погода, и рейс Владимира Сергеевича задержали, мы-то его сегодня ждали, а он только завтра прилетит, вот она и куксится. И Федька куксится, глядя на нее. Надо что-то испечь к чаю, авось подобреет, как думаешь, Лизуш?

Лиза убегает в хозяйственный туалет – вылить воду из ведра и вымыть тряпку. Она закрывается там и прислоняется лбом к прохладному зеркалу. Потом, немного придя в себя, аккуратно смачивает водой мочки ушей. Этот дискомфорт, неяркий, но длительный, уже не раз выручал ее, отвлекал внимание на себя. Лиза тщательно протирает зеркало, на котором остался отпечаток ее лба.

Яся имеет право знать. Нужно сказать ей.

– А вот сейчас мы Федечку разденем, и Федечке станет хорошо, – не замолкает в прихожей Яся. – А что это у нас тут в памперсе? Ой-ой, какой тяжелый памперс у нашего мальчика! Сейчас сменим памперс, и станет Федечке легко, станет Федечке приятно! – выпевает Яся, и Лиза потихоньку успокаивается. Ей тоже становится немного легче. Надо как-то набраться храбрости и сказать.

Когда Лиза знакомится с новыми людьми, она всегда спрашивает, сколько им лет. Ей важно знать числа, которые характеризуют человека. Кате восемь, Федечке десять, а Ясе сорок, и замужем она совсем недавно, всего одиннадцать лет. “Он меня очень любит”, – сказала Яся Лизе тем же тоном, каким говорит сейчас: “Извини, Лизуш, мы тут развезли в прихожей”. “Последний шанс, и такой неплохой”, – прокомментировала бабушка, когда Лиза пересказала ей разговор.

Лиза крутит и крутит в голове бабушкину фразу. Получается, когда Яся встретила Владимира Сергеевича, ей было столько же, сколько Лизе сейчас. Значит ли это, что Лизе стоит беспокоиться о собственном шансе? Лиза не знает, как отвечать на подобные вопросы, тем более что замуж ей совершенно не хочется, даже если внезапно подвернулся бы неплохой последний шанс.

Сказать или не сказать? И если сказать, что почувствует Яся? Как она будет с этим жить? Совершенно неправильно, что Лизе приходится жить с этим одной. Яся имеет право знать. И Лиза должна с кем-то поделиться. С кем-то, кто тоже будет за это отвечать.

Хорошо, сказать нужно. А что она скажет? И главное, что будет с Ясей? Лиза чувствует, что поделиться таким – это как сломать человеку ногу, просто за компанию, потому что у тебя тоже сломана. С другой стороны, Владимир Сергеевич – как раз Ясина нога, так почему тогда болит – у Лизы? Справедливо ли так? Но как жить Ясе, когда Лиза ей скажет? И что будет с Катей и Федечкой?

Лиза иногда размышляет о том, каково это – понимать людей так же, как она понимает вещи. Ведь есть же люди, бабушка рассказывала, которые по мимике и тону голоса безошибочно распознают, что на самом деле хотел сказать человек. Как бабушка, которая переводит Лизе любую непонятную фразу.

Наконец Лиза достает из серванта кожаный футляр с серебряными столовыми приборами и раскладывает серебро на хрустящем льняном полотенце. Она внимательно всматривается в один из ножей – и слышит звон хрусталя. Владимир Сергеевич стучит ножом по бокалу: “Прошу внимания, господа!”

Лиза трясет головой, отгоняя мираж. Полировка ножей и вилок – отличное занятие, чтобы обдумать, что и как сказать Ясе – и как вообще со всем этим быть. Она оглядывает ножи снова: так и есть, пошли пятнами. На широкой ручке одного из них Лиза замечает очертания бабочки с волнистыми крыльями, смутно напоминающими ей о чем-то, а на лезвии – будто череп. Мертвую голову расчленили, резвится Лизин мозг. Бабочку – налево, голову – направо.

Лиза выходит в кладовку за бутылочкой нашатыря и чуть не сталкивается с Ясей, которая стремительно передвигается по квартире.

Вернувшись на кухню, Лиза видит, как Яся невозмутимо складывает серебро обратно в футляр и убирает в сервант.

Вот и ответ.

Лиза бесшумно срывается с места, хватает в прихожей куртку и рюкзак, кое-как всовывает ноги в разношенные ботинки и вылетает за дверь.

Тут совсем недалеко, и можно было бы дойти спокойно, но Лизе очень хочется бежать. Она не останавливается, даже чтобы влезть в куртку и забросить за спину вместительный, но легонький – наушники, паспорт и бутылка воды – рюкзачок. Кое-как, на бегу, вдевает руки в рукава, накидывает на голову капюшон. Капюшон сразу слетает.

Она бежит все быстрее, и вместе со скоростью нарастает какой-то невнятный дискомфорт. Довольно долго она не может определить его причину, и только метров через триста до нее доходит: не успела переодеться. Ноги в тонких колготках – все равно что голые, коленки совсем заледенели.

В обычной жизни Лиза носит темно-серые худи и черные брюки из грубого льна. Одежда должна быть темной, чтобы Лиза как можно меньше выделялась среди других. Еще важно, чтобы ткань обладала ощутимой фактурой. Найти такую непросто, да еще чтобы худой высокой Лизе подошло, поэтому, встретив подходящие штаны, она покупает сразу три-четыре пары и снашивает их до дыр. Платья же Лиза надевает только по необходимости, на работе. За годы она притерпелась к гладкому синтетическому трикотажу, который облегает тело, как змеиная кожа. Противно, но тут уж ничего не поделаешь. Сейчас как никогда хочется из этой кожи вылинять – платье стало влажным и ощутимо холодит на груди и в подмышках.

Лизе кажется, что перед ней все расступаются. Она бежит довольно быстро, и, как ни странно, это приносит некоторое облегчение. Правда, ноги почти сразу покрываются холодными жирными каплями ноябрьской грязи, но голени уже так замерзли, что почти ничего не чувствуют, и Лизе каким-то чудом удается вытеснить это ощущение. Потихоньку и все остальные ощущения уходят, оставляют ее. В голове стучит: это кино! это кино! это кино!

Лиза почти забыла, как это бывает. Кино приходит, когда она перестает контролировать происходящее и саму себя, больше не чувствует себя человеком – от нее остается лишь образ, картинка на экране. Фильм о ней, который смотрит кто-то другой.

Лиза пытается сосредоточиться на беге. Ее выносит к станции метро. Людей становится все больше, и ей приходится уворачиваться от них, лавировать в толпе. В какой-то момент Лиза вылетает на проезжую часть, жадно впитывает визг тормозов, ругань водителя, крики прохожих, но как-то удачно и вовремя отскакивает и не останавливаясь бежит дальше. Лизе нравится, какая она вдруг стала ловкая. Она представляет, что за спиной развевается шелковый плащ, а ноги облегают высокие сапожки Суперженщины.

В голову лезут мысли о Ясе, и Лиза старательно пытается переключиться на что-нибудь. Вот например, завтра воскресенье. Наверняка бабушка приготовила ей что-нибудь посмотреть. Интересно, думает Лиза с усмешкой, в кино тоже смотрят кино?

Сколько Лиза себя помнит, по выходным они с бабушкой усаживаются смотреть какой-нибудь знаменитый фильм. Больше всего ей нравятся экранизации комиксов, конечно. Картинки – это то, что надо. Просто и понятно. А вот когда начинаются разговоры, Лиза ничего не понимает, но бабушка ставит фильм на паузу и терпеливо показывает едва заметные изменения в мимике – учит Лизу языку тела, обращает внимание на то, как изменился тон, раз за разом повторяет и объясняет, находя все новые и новые слова для одного и того же, чтобы Лизе было чуть легче понять, и Лизе в какой-то момент начинает казаться, что она слышит и понимает разницу. Но фокус работает, только пока бабушка рядом. Лиза выучила, как бабушка шутит, или смущена, или сердита, или растеряна – и как это называется словами. Вызубрила, как стихотворение. Но у каждого человека – своя азбука, свой язык, и Лиза мучительно теряется в этом вавилонском столпотворении.

Лиза нечасто беспокоится о том, что ощущают другие. Даже собственные чувства ее волнуют не слишком. Тем более что она далеко не всегда понимает, что именно чувствует и по какой причине. Обычно ее занимает только то, что на душе у бабушки, – потому что ей хочется, чтобы бабушка побыла с ней подольше. Остальные люди слишком далеко, чтобы хотя бы попробовать понять их. И хорошо, думает Лиза. Если за всех переживать, то, наверное, вообще на части разорвет. Мучительные мысли о Ясе загнали ее сейчас в такой тупик, что она не в силах ничего предпринять. Может только бежать, уворачиваясь от идущих навстречу прохожих и представляя, как за плечами бьется алый шелковый плащ. Пусть только он будет льняным и серым, если можно.

Лиза сворачивает за угол и старается поднажать. Нужное ей приземистое здание уже маячит в глубине двора. Его крыльцо ярко освещено, на дороге перед ним шеренгой стоят все три машины – грязный Митин седан и два обшарпанных бобика.

Лиза загадывает: если удастся добежать до крыльца за пять секунд, значит, все закончится хорошо. Четыре, три, две. Осталась последняя секунда. В попытке преодолеть оставшиеся до ступеней пару метров, Лиза отталкивается от земли и изо всех сил прыгает. Какую-то долю секунды она летит – плащ колышется по ветру, – но тут же приземляется на обледенелые ступени, оскальзывается, еще какой-то миг пытается устоять на ногах – нет, падает, обдирая колени и ладони, и обмирает на секунду, проживая удар. Но уже в следующий миг, игнорируя боль, которая уходит куда-то далеко, стремительно поднимается и привычно распахивает тяжелую, на огромных пружинах, дверь. Осталось немного.

Лиза легко перемахивает через турникет и, не обращая внимания на крики и топот за спиной, сосредоточенно и стремительно проносится по коридору, взлетает на второй этаж, врывается в кабинет и валится на худенький диванчик.

Недовольный диванчик еще доскрипывает под ней, когда в кабинет вбегает незнакомый парнишка с пистолетом:

– Тарщ капитан, простите! Она…

– Отставить, Павлов, все в порядке. Возвращайтесь на пост, потом все объясню, – говорит парнишке Митя, и тот, пятясь, выходит из кабинета и осторожно прикрывает за собой дверь.

– Новенький на посту, не в курсе про тебя. Почему в крови вся? – спрашивает Митя и терпеливо ждет ответа.

– Скользко, – наконец выдавливает из себя Лиза.

– Сиди тихо тогда, – говорит Митя. – Я пока занят.

Только теперь Лиза замечает, что Митя в кабинете не один.

По другую сторону стола сидит какой-то помятый мужчина в приятно серой одежде. Голова низко опущена, как будто он без сознания или спит. Приглядевшись, Лиза понимает, что руки его сведены за спиной и наручниками пристегнуты к спинке стула.

– Никодимов, – бесцветным голосом говорит Митя. – Никодимов, Никодимов… Долго мы с вами будем тут сидеть? Уже четвертый час беседуем. Вам, наверное, отдохнуть уже хочется. И мне. Суббота сегодня, напоминаю. Вот смотрите, ко мне девушка пришла. Девушка ждет, когда мы закончим. Мы ж вас фактически на трупе поймали. Давайте-ка еще раз пройдемся по известным нам событиям. Я буду говорить, как все было, а вы меня поправьте, если я что-то не так скажу.

Митя поворачивает к Никодимову монитор, выводит на экран какие-то фотографии. Лизе из угла совсем не видно. Очень хочется взглянуть, но она не должна мешать. Она встряхивает запястьями, поправляя браслеты. Никодимов сидит без движения. Даже на экран не смотрит. Кое-кто скверно воспитан, сказала бы бабушка.

– Итак, Никодимов. По фактам. Во вторник вы в тоске и тревоге приносите нам заявление, что ваша мать пропала. Правильно? В среду поднимаете отряды добровольцев прочесывать город и лес. Конец ноября. Старенькая мама в маразме могла уйти куда угодно и там замерзнуть, так? Страшная ситуация, весь город в шоке, все соседи подняты по тревоге. Вы тоже принимаете самое деятельное участие в поисках. Ездите по городу на своем личном автомобиле “шкода октавия” две тысячи шестого года выпуска. Неплохой, кстати, автомобиль, у меня хуже. Пока все верно?

Никодимов едва заметно кивает. Митя добавляет в голос красок:

– За что вы убили маму, Никодимов?

Никодимов едва слышно бормочет:

– Я не убивал.

– Никодимов, давайте еще раз: мы сейчас о фактах. Вас задержали в Сулыковке, у реки, при попытке избавиться от тела. В реку хотели сбросить, как я понимаю. Умно. Как раз встал лед на Каме. Пока не было льда, тело могло всплыть ниже по течению, да? Вы убили маму, ночью вывезли тело, не знали, куда его девать, и спрятали его в камышах, а когда поиски стали масштабнее, вы вернулись, потому что вам это казалось недостаточно надежным: а ну как охотники обнаружат его раньше вас? Или звери растерзают – и кто-нибудь найдет фрагменты тела? Или дрон кто-нибудь запустит – и увидит ее? Поэтому нужно было избавиться от тела, и лучшим выходом вам показалось убитую вами маму спустить под лед. Кстати, как вы ее убили? При внешнем осмотре на теле не обнаружено никаких прижизненных повреждений. Конечно, сейчас мы ее вскроем и все найдем. Трупные изменения несущественные, на улице холодно. Одно непонятно – может, вы мне поясните. Вот она лежит в камышах со вторника, допустим. Ее ж уже должны были какие-нибудь животные основательно попортить. Но нет, тело совершенно целое, нетронутое совсем. Как вы убили маму, Никодимов?

– Я ее не убивал. Я просто ее нашел.

– Какая удача! – Голос Мити звенит ядовитозеленым. – Удивительное совпадение! Что вы глазки-то прячете, Никодимов? Взгляните на фото! Если не убивали, то почему оказали ожесточенное сопротивление при задержании? Чего вам бояться, если вы невиновны?

Никодимов сидит без движения. Лиза то и дело потряхивает браслетами и слушает, как они тихонечко звенят на запястьях.

– Чем она вам мешала? И зачем весь этот цирк с добровольцами и поисками? Чего вы добиться хотели?

– Маму хотел найти. Волновался.

– И сердечко подсказало в Сулыковке поискать, да? – Лиза слышит, что голос Мити из зеленого становится металлически серым, и не выдерживает.

Она вскакивает с диванчика и подходит к столу. Никодимов удивленно поднимает на нее голову, краем глаза она замечает, что у него разбит нос и, кажется, ссадина на скуле, но смотрит не на него, а на четыре фотографии на экране – худая мертвая женщина с голубовато-серым лицом лежит на припорошенном снежком берегу, как куча ненужного темного тряпья. Вид сверху, вид сбоку. На одной из фотографий рядом с телом женщины лицом в мерзлую землю валяется Никодимов, уже в наручниках.

– Обыскали? – Лиза говорит обрывисто, боясь, что Митя сейчас рассердится и выгонит ее. Но ей очень надо с ним поговорить, и как можно скорее, ждать она больше не может.

– Обыскали, конечно. – Митя пододвигает к ней лоток. – В общем-то, ничего интересного.

Лиза пробегает пальцами по содержимому лотка – телефон, несколько монет, бумажник, разрезанный пластиковый хомутик.

Митя дергается:

– Не голыми ж руками-то, господи!

Лиза берет хомутик. Ощупывает его.

Митя шумно выдыхает, шлепает себя руками по коленям, трет шею ладонью.

– Как хлебушек, – спокойно произносит Лиза.

То, что она собирается сказать про Никодимова, не очень-то вежливо. Бабушка бы наверняка сказала, что такие вещи обсуждать не принято, но Правило номер один гласит: правда важнее, чем вежливость.

– Что “как хлебушек”, Лиза? – синим голосом спрашивает Митя.

– Мама Никодимова лежала, как хлебушек. Аккуратно лежала. А сейчас неаккуратно лежит, – как можно вежливее говорит Лиза.

Никодимов всхлипывает. Лиза возвращает на место хомутик и переводит взгляд на Митю. Точнее, на третью пуговицу на его рубашке. Что-то с ней не так.

– Все было очень просто, – говорит Лиза, не отрывая глаз от пуговицы. – Он ее в пакет положил, как хлебушек. Пакет в машине или в камышах, Лиза точно не знает. Надо искать. Она в пакете лежала. Пакет хомутиком затянул, очень аккуратно. А потом достал ее из пакета. Чтобы в воду бросить. На коленях стоял.

Но на брюках грязи почти нет. Это потому, что снег. Колени намочил, но не испачкал. Они высохли сейчас. Остались серые пятна на коленях. Их почти не видно. А тут и тут, – Лиза почти не глядя тыкает в фотографии, – следы колен. Он на коленях стоял, пакет с нее снимал. Нет, не снимал. Пакет плотный, рвать тяжело. Срезал. Где-то будет нож. Ищите. Срезал хомут, порезал палец, срезал пакет. Палец порезал. Указательный, на левой руке. На хомуте кровь, совсем чуть-чуть. Это его, не ее. Неудобно было резать. Торопился, нервничал. Кофту ее порезал случайно, тут и тут. – Лиза снова тычет пальцем в экран. – А умерла она сама. Он не убивал. Не помог, но и не убивал. Она задохнулась. Поэтому повреждений снаружи нет.

Никодимов издает какой-то странный стон. Видимо, хочет, чтобы все побыстрей прояснилось. Она ускоряет речь:

– Она очень кашляла. Ей нужно было лекарство. Смотрел, как она задыхается. Глаза стали красные. Она немного себя поцарапала. Под ногтями найдете кожу. Это ее кожа, не его. Он смотрел. Когда умерла или, скорее, потеряла сознание, положил в пакет. Запечатал. Увез. Не собирался убивать. Но и помогать не хотел. А потом почему-то испугался. Почему испугался? Он убрал лекарство. Нет, не убрал, он его использовал. Аэрозоль. Он его в воздух распылил. В квартире на мебели остался порошок. Он толком не мылся, на нем тоже остался. На голове, у корней волос. – Лиза, не оборачиваясь, тычет рукой в Никодимова. – Тут. Почти не видно. Как мука. Почти совсем незаметно. Нужен смыв с волос. А ей… – Лиза осекается на мгновение. Снова пускать в себя эту картину не хочется. – Ей нужно было лекарство, а он его распылил, чтобы ей не досталось, и она задохнулась. Сама. До пакета или уже в пакете. На вскрытии станет ясно. Он не убивал.

Не отрывая глаз от Лизы, Митя снимает трубку. Никодимов вдруг делает отчаянный рывок к Лизе – в ее сторону летит стул, к которому он пристегнут наручниками. Лиза улыбается как можно ласковей и, не сводя глаз с Митиной рубашки, слегка подается в сторону, а Никодимов валится на пол вместе со стулом.

Пока Никодимова отделяют от стула и выводят, Лиза снова забивается в угол диванчика. Митя некоторое время бесцельно перекладывает бумажки на столе, поправляет монитор, снимает трубку телефона – и опускает ее обратно на аппарат. Потом, вздохнув, выходит из-за стола – высокий, широкоплечий, чуточку нескладный, – пересекает комнату и присаживается рядом на диван, протягивает к ней руку. Она едва заметно отодвигается.

Митя вздыхает:

– Я тебя сколько раз просил улики голыми руками не трогать, а, Лиз?

Она молчит.

– Я так и не понял, что случилось. Что вообще происходит? – помедлив, спрашивает Митя. – Обставляешь Павлова – раз. Могла нормально войти, как обычно? А если бы он стрелять начал? Ты же знаешь инструкции! Врываешься в кабинет вся в крови – два. Как нефиг делать раскалываешь подследственного – три. А мне теперь доказательную базу по новой собирать, да еще неприятный разговор иметь с адвокатом этого утырка, да еще с Павловым объясняться. И вот когда я всех этих наконец разогнал, а те на меня пока не насели, сидишь теперь и молчишь.

Лиза молчит. Внутри нее полыхает крик, и если сейчас она скажет что-нибудь, придется кричать вслух, а Лизе очень не хочется. Поэтому она позволяет себе молчать, это важное правило – разрешить себе молчать, если не хочется говорить. Правило номер два.

К своим двадцати девяти Лиза выработала определенный набор правил, которым она следует несмотря ни на что. Они позволяют ей снизить количество эпизодов и при этом не слишком ограничивают Лизины принципы, которых тоже накопился целый список. Главное, они позволяют ей как можно дольше не переводить внутренний крик во внешний, потому что, когда она кричит внутри, плохо только ей самой, а когда она кричит снаружи, плохо всем, кто это слышит, и они тогда хотят убрать ее подальше, чтобы она не делала им плохо. А здесь, у Мити, она должна сдержаться во что бы то ни стало, чтобы он и дальше принимал ее всерьез.

Митя поднимается с дивана и идет обратно к столу.

– Ладно, не дуйся. Ты сегодня супергерой, как обычно, – Митя почему-то вдруг смеется, но смех звучит зеленовато, будто он озяб, – так что тебе все можно. Пальчики пальчиками, а кровь-то на хомуте осталась. И пакет найдется. Мы все равно его прижмем. Но в следующий раз хотя бы перчатки напяль, а? Вот же, целая пачка стоит. И давай выкладывай, с чем пришла. Кстати, может, сходишь в туалет, ссадины промоешь вначале? – Лиза мотает головой. – Нет? Ну тогда давай, пересаживайся поближе, и поговорим.

Немного помедлив, Лиза встает с дивана и, стараясь не обращать внимания на саднящие колени, как можно более ровно идет к стулу. Не спеша она садится на стул, на котором совсем недавно сидел Никодимов, примеряет на себя его позу. Лиза ждет: не станет ли она сама немного Никодимовым, сев сюда? Пока нет, не становится.

– Вот и славно, – кондитерски розовым тоном говорит Митя. – Вот и умница. Расскажешь, что там у тебя?

Лиза немножко раскачивается взад-вперед и не отрываясь смотрит на третью пуговицу на его рубашке. Лиза обычно избегает вникать в Митины вещи, это все слишком личное, невежливо разговаривать с вещами друзей без приглашения. Но с этой пуговицей что-то слишком не так, и это раздражает Лизу. Что такого уж личного может быть в пуговице, думает Лиза. Наверняка ничего такого. Но пока Лиза не сообразит, в чем неправильность, не сможет думать о делах. Нужно немножко сосредоточиться, поймать пуговицу в фокус, а остальное максимально расфокусировать, чтоб не увидеть лишнего.

Ага, вот. Пуговица явно расстроена. Все остальные пришиты машиной, аккуратно и последовательно. Каждая из их дырочек несет равномерное количество ниток, они вообще в полном порядке. А третья – третья явно пришита человеком, причем кое-как, второпях: четвертая ее дырочка висит лишь на одной нитке, а остальные три задыхаются, забитые нитками до отказа. Митя сидит на кухне, за окном вечер. Низко наклонив абажур настольной лампы, он раз за разом пытается вдеть непомерно длинную нитку в узкое, почти незаметное ушко иглы…

Митя отворачивается к окну. Грубо прерывается контакт с пуговицей. Лиза вздрагивает от неожиданности.

А, да, он спрашивает, зачем она пришла. Нужно ответить. Усилием воли Лиза собирает воедино распадающееся пространство тускнеющей комнаты.

– Пришла рассказать, – произносит она и сама удивляется тому, как отвыкла говорить за какие-то несколько минут.

Митя снова поворачивается к ней. Это движение кажется Лизе ободряющим, и она уже смелее произносит:

– Принесла информацию.

Лизе очень хочется быть ценной. Митя – хороший друг, а друзья делятся друг с другом. Правило номер пять: смысл дружбы – в обмене информацией. Это отличная основа для дружбы. Лиза старается приносить Мите только лучшую информацию.

– Так-так, – отвечает он, открывает блокнот и щелкает ручкой, готовясь записывать.

Лиза снова вздрагивает.

– Прости, день был тяжелый, больше не буду, – спохватывается Митя. – Продолжай, пожалуйста. Что, опять жулика вычислила и теперь нам его ловить?

– Нет, – отвечает Лиза, улыбаясь Мите в ответ. В этот раз он будет доволен информацией и похвалит ее. – Нет, не жулика. Но вычислила, да. Вычислила.

Это слово очень нравится Лизе – оно проходит сквозь воздух, как тщательно заостренная стальная стрелка с идеально симметричными краями, солидная и увесистая. Такая воткнется в дерево и долго еще вибрирует.

– Вычислила! Вычислила, да!

– Вычислила, да, – покладисто повторяет за ней Митя. – Кого вычислила?

– Владимира Сергеевича вычислила. Владимира Сергеевича.

– А что Владимир Сергеевич сделал, Лиза? И кто это вообще?

– Это врач. Остеопат. Некоторые считают, что остеопаты не врачи, но Владимир Сергеевич говорит, что он врач. В кабинете у него дипломы по стенкам висят. Там тоже написано, что он врач. Но Лиза не уверена.

– Хорошо, Владимир Сергеевич – остеопат. Вспомнил, это твой новенький. Сколько ты у него, месяца два? Три? И ты его вычислила, да? Что он натворил? Налоги не платит?

– Нет, Владимир Сергеевич очень аккуратный. У него всегда все по стопочкам разложено в кабинете. Насчет ящиков Лиза не знает, он просит Лизу ящики не открывать. Лиза только один раз открывала, и он сказал так больше не делать. Лиза видела, там у него квитанции, много квитанций. И медкарта, очень аккуратная. Он наверняка очень правильно платит налоги. И прививки вовремя ставит, какие положено. Лиза тоже поставила одну, когда посмотрела его медкарту. У Лизы этой прививки не было. И Лиза поставила. Там важно взрослым тоже ставить. Прививка одна, а болезней сразу три. Столбняк, дифтерия, коклюш. Надо каждые десять лет ставить, ты знал? Лиза поставила, и ты поставь. И Лиза его вычислила, Митя. Он делает с мальчиками нехорошее. Никакой он не врач, Митя. Он педофил, вот он что.

Теперь Лиза смотрит прямо в глаза Мите и улыбается. В последнее время она приучает себя не отворачиваться и очень довольна собой, когда получается.

– Он такое с ними делает, Митя. Лиза мыла сегодня массажный стол – и увидела. Там пятна. И волосы. Детские волосы. И другие всякие, понимаешь? И пятна. И кожа порвана даже. И простыни. Задубели кое-где. Много крови. Их уже не отстирать. И это не первый раз. Лиза уже много раз видела. Приходится выбрасывать такие простыни. Рваные иногда. И всякие пятна, не только кровь. Лиза много раз это видела. А сегодня все сравнила, и все сошлось. Так Лиза вычислила. Иди забери его. Его надо убрать из дома, чтобы он больше не был тем, кто он есть, даже если кто-то считает его врачом. Так нельзя, это неправильно. Родители приводят к нему детей, мальчиков, – сами приводят, понимаешь? И у него дома Яся, и Федечка, и еще Катя. И Лиза его вычислила. Ты же его заберешь?

Митя внезапно захлопывает блокнот и спрашивает:

– А как фамилия твоего этого Владимира Сергеевича?

– Дервиент, – совсем успокоившись, говорит Лиза.

– М-да, и захочешь – не забудешь. Чего раньше не спросил-то?.. – Митя встает и начинает ходить по кабинету – от окна к сейфовой дверце и обратно к окну. Это отвлекает от главного, и Лиза отворачивается.

– Он хочет, чтобы его называли “профессор Дервиент”, – торопливо говорит она. – Но он никакой не профессор, раз никакой не врач. Не может же профессор и врач делать такое с детьми. Но какая разница, как его фамилия? Лучше скажи: хорошую информацию Лиза тебе принесла? Ты же заберешь его? Какая разница, какая фамилия? Надо же его забрать!

Митя вдруг резко останавливается, заглядывает ей в лицо:

– Знаешь, что меня сейчас интересует, Лиза?

– Нет.

– Меня интересует, почему ты сейчас улыбаешься. Что такого радостного во всем этом ты находишь?

– Лиза улыбается? – Лиза пытается найти поверхность, куда можно было бы посмотреться, чтобы найти и убрать улыбку, раз она не нравится Мите.

– Да, представь себе. Почему? – Его голос становится неприятно сиреневым.

– Лиза не знает. Может быть, Лизе нравится, что она все про Владимира Сергеевича поняла, рассказала тебе, и теперь ты тоже в курсе и сделаешь все как надо. Вообще, знаешь, это же очень интересно!

– Что именно интересно, Лиза?

– Просто захватывающе интересно! Ты должен понимать, раз ты здесь! Интересно – узнать о человеке то, что он ни за что никому бы не сказал. Узнать это про него. Понять, с кем имеешь дело.

– Мне кажется, ты не осознаешь…

– Чего именно?

– Как опасно то, во что ты лезешь.

– Опасно? – Лиза и правда не понимает. – Что тут опасного? Лиза приносит информацию, ты его забираешь. Как это может быть опасно? И для кого?

– Мне иногда кажется, что ты абсолютно не осознаешь, что такое опасность. Я сейчас вспомнил. Лидия Матвеевна рассказывала. В детстве тебе очень нравился скрип тормозов. Ты постоянно от нее удирала, а пока она пыталась тебя догнать, ты пряталась за припаркованными машинами, а потом выскакивала прямо на проезжую часть – только чтобы услышать этот звук. И вот сейчас ты выросла, ты взрослая, но совершенно не понимаешь до сих пор, что машина, под которую ты прыгаешь, тебя просто размажет. А звук прикольный, кто спорит. Тебе и сейчас нравится, да?

– Нравится, да. Но при чем тут это? Ты сам ничего не понимаешь! Это… Это… – Лиза изо всех сил пытается поправить браслеты, но ничего не выходит. – Это как сложная задача со множеством неизвестных, вот как что!

– Ага, и ты в ней – самый главный икс. Думал, показывать или нет. Покажу. Поймешь, к чему я.

Митя подходит к сейфу и набирает комбинацию.

– Три четыре восемь семь пять, – тихонько шепчет Лиза. – Сменил? А зачем? Совсем какая-то простая комбинация.

Митя оглядывается на нее через плечо, роется в сейфе, наконец вынимает из него пухлую папку – и кладет перед ней на стол.

– Что там? – спрашивает Лиза. Во рту у нее почему-то становится кисло.

– А ты полистай. – Митя валится в свое кресло – звук такой, будто кошке наступили на хвост. – Полистай-полистай.

Лиза берет папку в руки – та оказывается даже тяжелее, чем Лиза ожидала, – оглядывает обтрепавшиеся края и надорванный сгиб. Вглядевшись внимательней, она вдруг видит, как Митя быстро открывает сейф, приподнимает эту папку – так, что заминаются края, – и достает из-под нее конверт. Из конверта он вынимает ее, Лизины, паспортные фотографии – неразрезанный прямоугольник, четыре одинаковых лица в белых рамках со скошенным уголком, нелепо торчащая из косы прядь волос – и кладет их в нагрудный карман. Но, помедлив минуту, почему-то снова лезет в сейф, копается там, наконец достает папку, на которой написано имя Лизы, и перекладывает фотографии в нее. Затем он кладет папку с Лизой на самое дно сейфа, под стопку других таких же, меняет код, закрывает сейф, выходит из кабинета и поворачивает ключ в замке всего один раз вместо полных трех оборотов.

– Лиза?

Митин голос возвращает ее к реальности. Она читает имя на обложке:

– “Владимир Сергеевич Дервиент”. Так ты уже о нем знаешь?

– Пролистай.

Лиза развязывает тесемки, раскрывает папку, листает – и ничего не понимает. Имена, даты. Исписанные разными почерками – и аккуратно перечеркнутые крест-накрест красным листочки. Плачущие женщины, трясущиеся руки, сдавленные голоса.

– Объясни, что это? Лиза не понимает, объясни. – От хоровода чужих слез у нее вдруг кружится голова. Она отворачивается от папки, закрывает глаза.

– Это, видишь ли, доказательство того, что я вообще ничего не могу. Знаю я этого твоего Дервиента. Уж точно побольше, чем ты у него работаешь. Чего только не наслушался о нем. Каких только подробностей. Твой массажный стол – ничто, тьфу против этих подробностей, Лиза.

Лиза вжимается в стул, пытается нашарить подлокотники. Их нет.

Митя хватает папку, начинает листать:

– Сверху – четыре заявления от родителей. Отозванные, естественно. А дальше – то, что я сам на него накопал. В свободное от работы время. Поделиться с тобой, сколько у меня на него?

Лиза мотает головой, потом заставляет себя кивнуть.

– Вообще-то вагон и маленькая тележка. А предъявить вообще нечего – ни потерпевших нет, ни свидетелей. Ни показаний. Дервиент твой – волшебник какой-то! Из обеих столиц к нему очередь! Последняя надежда несчастных родителей! Я его волшебство четырежды вблизи наблюдал. Как по нотам, одна и та же ситуация – вроде к доктору сходили, хоба, а с ребенком что-то не то: трусики запачканы там. Кровь, иногда разрывы. Мать в истерике приносит заявление – вот, полюбуйся: Семенова, Куликова, Никольская… – Митя швыряет перед Лизой новые и новые листочки. Лиза отодвигается от стола, пытается не смотреть.

– Один раз отец приходил, – продолжает Митя. – Отцов в принципе нечасто увидишь. В семьях с детьми-инвалидами отцы редко задерживаются, знаешь? Ну и вот, обычно матери. Одна расстроенная, убитая просто, другая в ярости. И я каждый раз думал: “Ну все, сейчас я его возьму за это самое!” Принимал заяву, начинал проверки, назначал экспертизы. Это все быстро делается, это ж публичное обвинение. И тут – ты не представляешь, какое совпадение! Раз за разом что органы опеки, что эксперты – проверочку-то проводят, а потом все как один хором отрицают, что в отношении ребенка что-то противоправное происходило. А потом еще что-то такое случается, мать возвращается страшно напуганная и в ужасе заявление забирает. Бормочет при этом невнятное, дескать, все показалось, ребеночек больной, жизнь тяжелая, нервы расшатаны – всё как по нотам. Простите-извините. Будто у них методичка одна на всех. – Митя впивается пальцами в череп, лохматит рассыпающиеся темные пряди. Лизе немедленно хочется поправить их, ведь так аккуратно лежали. – Тысячу раз извиняется – и забирает. Умоляет все прекратить и забыть. Еще и еще извиняется. Просит не привлекать за дачу ложных показаний. Снова извиняется. И все! Понимаешь ты? Все! С этого момента я ничего больше не могу! Четыре раза так пролетел. Сверху еще шеф клюет: давай-давай, закрываем, некогда, реальных дел по горло. Первое заявление даже скопировать не успел, молодой был, не просек закономерности, только имена и адрес по памяти записал. Почти десять лет прошло с тех пор. Дальше рассказывать?

– А было дальше? – Лиза впивается одной рукой в другую, чтобы не мешала слушать.

– Ха! Еще как было! Думаешь, как я в СК оказался? Родители приходить не перестали. Только меня к ним на пушечный выстрел!.. А беседует с ними теперь дознаватель Витёк. Специально его вызывают для такой беседы, понимаешь? Все дежурные в курсе Витька. Может, кстати, ты видела. Приезжает такой, на аккуратном темном мерсе, аккуратно, по-тихому с матерью беседует. Или с отцом, так даже легче. И после каждой такой беседы родитель уходит и не возвращается больше. От подачи заявления отказывается. А если заява официально не принята, то ее и не существует вовсе. Нарушение? Да! Но хер докажешь! У меня до недавнего времени договоренность с их дежурными была. Они мне о встречах родителей с Витьком сообщали. Я данные втихаря записывал. Ну, там, мало ли что. На родителей, опять же, выйти пытался сам. А потом всех дежурных разом сменили. И все. И инфы взять неоткуда. И ничего, ничего сделать нельзя. А я пытался. Думаешь, почему я до сих пор капитан? А еще…

– Еще? – Лизе кажется, что на нее катится не машина, а целый поезд. Звук Митиного голоса вдруг рассинхронизируется с изображением. Лиза снова закрывает глаза, но в темноте тошнит еще сильнее.

– Еще! Был еще звонок. С самого верху, Лиза. С такого верху, что стоит там чихнуть, и мы все тут полетим кверху тормашками. Знаешь, как летают кверху тормашками?

Не разжимая век, Лиза кивает.

– Вижу, доходит помаленьку, да? Так вот, не мне – шефу моему! – позвонили оттуда и убедительно рекомендовали не принимать близко к сердцу слова разнервничавшихся родителей, если они напрямую в СК вдруг придут. Войти в их положение, понимаешь?! Не судить строго. Что-то там им показалось, этим несчастным родителям, – спору нет, отчаянные ситуации могут требовать отчаянных мер! Мало ли какая там методика у уважаемого профессора! – но это же не повод великолепного специалиста под цугундер подводить? Светило! Последнюю надежду безнадежных детей! И знаешь, что меня добило? “Кому мы должны верить? – спрашивает шеф меня на полном серьезе. – Ребенку, который ничего не соображает, и его полоумной мнительной мамашке – или человеку с безупречной репутацией?” И – вишенкой на торте – сообщает мне, что там внучка такого человека лечится, что лучше б он мне этого вообще не говорил. В общем, у этого твоего Дервиента крыша железобетонная. Как в бункере ядерном сидит. С полком охраны. Нам до него не добраться.

– Понятно, – говорит Лиза и встает.

– Что тебе понятно? – как-то синенько говорит Митя. – Присядь, пожалуйста.

Лиза, совершенно растерянная, садится обратно.

– Что тебе понятно, Лиза? – повторяет он.

– Понятно, что ты ничего не можешь сделать. С этим Лизиным Дервиентом. Хорошо. Тогда Лиза сама.

– Ох, да хорош к словам цепляться! И в каком таком смысле “сама”? Я кому это все говорил сейчас? Что значит “сама”?

– То и значит. Лиза не будет сидеть и молчать, как будто ничего не произошло. Лиза ему скажет. Скажет все. Он тоже должен знать.

– Послушай… – Она вдруг замечает, что его руки тоже ходят ходуном. Неужели и у него браслеты? – Послушай меня. Нерационально это. Не нужно этого делать. – Митя говорит медленно, очень медленно, как будто читает по букварю. – Ты же разумный человек. Он тут же тебя уволит, это во-первых, а во-вторых, он в психдиспансер тебя пристроит – с самыми добрыми намерениями, помочь несчастной семье. С его-то связями! За тобой прямо к нему приедут. А ему потом еще и сочувствовать будут: “Хороший человек помог ненормальной, дал работу, а она, неблагодарная такая. А он, бедненький такой…” Хочешь? А чего в психдиспансер! Просто под машину или из окна пристроит, с него станется. И снова все посочувствуют, и опять ему. Надо же, какая неприятность – уборщица покончила с собой. Психика у нее была нестабильная. Мало ли что ей в голову взбрело. И чего ты этим добьешься? Только оставишь бабушку одну. Ты чего вообще хочешь добиться, кстати?

– Лиза хочет правды, – терпеливо и спокойно отвечает Лиза, – Хочет, чтобы все знали, что есть такие люди. Чтобы не вели своих детей сами к нему. Он же питается этими детьми, как ты не понимаешь!

– Погоди, не кричи на меня, Лиз, не кричи ты так. Ты таблетки, кстати, пила сегодня? Я понимаю. Но без доказательств он и тебя сожрет. А доказать ты ничего не сможешь. Или, может, ты сфотографировала пятна? При понятых? Волосики в пакетик аккуратно собрала? Повреждения на массажном столе зафиксировала, как положено, при свидетелях? Да даже если ты все это сделала бы! Пятна и волосики ничего не доказывают, понимаешь! Еще меньше доказывают твои прозрения. Их примут за бред! Зато у него, если он захочет тебя закрыть, будут все козыри. Спрашиваю снова: зачем тебе это?

Лиза вдруг ощущает, что сможет все объяснить Мите. Нужно просто объяснить – и он поймет.

– В карты играть Лиза с ним не будет. Но Лиза вдруг стала очень живой. Наконец поняла, зачем нужна математика и вообще все эти схемы и таблицы. Лизе казалось, это пыль, болезнь, но теперь Лиза понимает, что может спасти. Хочет спасти. Не хочет жить и знать, что вот так все. Что можно съесть ребенка. Ребенок не может сам себя защитить. Но это не значит, что его можно есть. Лиза не хочет молчать! Как ты не понимаешь? Вот ты сейчас сидишь тут с Лизой, а он – он в этот самый момент где-то ест очередного мальчика!

– Ну уж прям-таки ест!

– Прямо ест. Конечно. Лиза хотела обойтись без математики. – Она вдруг вскакивает, бросив стул, забыв о ссадинах, и тоже начинает ходить по комнате. – Лизе казалось, математика мешает. Цифры эти все. Надо запретить Лизе цифры – и Лиза станет как остальные. Так хотелось забыть все, чтобы ничего больше не случалось. Бабушка не понимает. Да и ты тоже. Вы же оба без конца твердите: “Зачем Лизе эти тряпки, если можно тряпку в руки брать, только чтоб с доски стереть?” Как вам объяснишь, что доски давно электронные, никто по ним тряпками не машет. И что там, где водятся такие доски, там тоже едят людей. И Лизу почти съели, еле выбралась.

– Да что за странное выражение у тебя?! Те едят, эти едят! Бога ради, никто никого не ест! Чуковский какой-то!

– Ты в шахматы когда-нибудь играл?

– А, вот что… – Митя барабанит пальцами по столу.

Лиза морщится и отворачивается, шагает к выходу.

– Именно, – не оборачиваясь, говорит она. – Так что если Лиза расскажет ему, что все знает, то станет живой и все вокруг будет гораздо более живым. Это гораздо лучше, чем тряпкой стирать с электронной доски и ждать, когда до тебя доберутся. И мальчики, которых он не доел… Может, он ими подавится. Лиза хочет, чтобы подавился, – развернувшись к нему, совершенно другим тоном говорит она. – Пусть бы он подавился ими, Митя.

– Никем он не подавится, Лиза. Даже тебя проглотит, не жуя. Ты же пешечка! Ты даже меньше пешечки, ты просто крошка от бутерброда, которая случайно клетку на доске занимает!

– Подожди, и что ты предлагаешь?

– Ждать. И присядь обратно, пожалуйста, у меня уже в глазах рябит от твоей беготни. И колени твои выглядят просто ужасно. Возьми хоть салфетки влажные, оботри их, а то потом колготки присохнут намертво, срезать придется.

– Ждать – и?.. – Лиза садится на краешек стула и тянется за салфетками.

– Просто ждать.

– И молчать?

– И молчать, Лиза.

– Ты хочешь сказать, что на него нет никакой управы?

– Почему же. Есть. Есть управа. Законодательство на данный момент так устроено, что твоего Владимира Сергеевича немедленно закроют, и закроют надолго, как только кто-нибудь, чье мнение будет важно для следствия, поймает его прямо на ребенке, желательно при двух незаинтересованных свидетелях. Или – что еще фантастичней – операм вдруг разрешат у него прослушку и камеры установить и на ребенке его поймает уже прокурор.

Лизу передергивает, она бросает салфетки на пол, вскакивает и пересаживается обратно на диван.

У нее вдруг возникает ощущение, что это был ход, и она его сделала, и она терпеливо ждет, чем ответит Митя. Но Митя молчит.

Через несколько минут она говорит:

– А еще варианты? – Она слышит свой голос будто из другого угла комнаты, в горле явно что-то застряло, и Лиза послушно пытается это выкашлять, но ничего, кажется, не выходит.

– А нет больше вариантов. – Митин голос вдруг становится ярко-оранжевым. – Нет других вариантов, понимаешь ты, донкихот хренов? Дети все нездоровые, многие вообще не говорят, кто им поверит? И родители молчат. И экспертизы провели – напоминаю, четыре штуки! Но больше ни один родитель даже до этапа экспертиз не дошел. Уверен, добрый Витёк им объясняет, что экспертиза – это дополнительная травма для ребенка, а потом еще и пятно позора, скандал! Родители очень боятся скандала. Все будут оборачиваться! В магазине соседка не так посмотрит! Зачем это? Никому такого не нужно! А может, он откупается от них, кто знает? Наверняка угрожает. Кто знает, какие еще у него могут быть связи, если шефу вон аж оттуда позвонили по нему?

– Это страшно – то, что ты говоришь, Митя. Лиза тебе не верит. Не может быть такого, – тихо отвечает она.

Лиза чувствует, что вот-вот соскочит с резьбы. Она сидит на диванчике, сжав одной рукой другую – так, что та потихоньку теряет весь цвет, становится белоснежной. И раскачивается – все сильнее. Митя, наверное, видит ее, но теперь его несет, и он не может остановиться.

– Не может быть?! А вот я сейчас тебе пример приведу! Свежий – аж на зубах хрустит! Был чувак тут у нас один – он прямо из школы мальчиков забирал. Тачка у него еще такая – яркая, дорогая, заметная. Узнаваемая тачка! Все в школе ее узнавали – улавливаешь, да? Все! Учителя! Директор! Другие дети! Забирал – и увозил на два-три дня.

– Крал? – еле слышно отзывается Лиза.

– Ну, родители тоже считали иногда, что крал. Ну как родители – мамашки. Чувак-то не дурак – ребенка из благополучной семьи выбирать. Брал каких поплоше: бедненьких, грязненьких, запущенных, на которых родители-алкаши забили давно. Ну и вот. Заберет очередного, мать поищет-поищет – и в полицию с заявлением: так и так, пропал ребенок. Хотя в какой-то момент все уже прекрасно знали, куда они пропадают, пацаны эти.

– И полиция знала? Вы все тут знали?

– Ты погоди, слушай. Все всё знали. Школа к другому району относится, но даже здесь мы всё знали. Пацаны с ним охотно сами шли: он им и денег давал, и шмотки всякие покупал. Отмывал их. Подкармливал вкусно. Денег у него немерено было – там папа крутой. И вот когда очередная мамашка прибежит с заявлением, чуваку этому менты сами звонили: “Так и так, возвращай давай пацана, его уже мать разыскивает!”

– И что?

– И то, Лиза. Он бац – и возвращал сразу же. Считалось, что отличный парень – идет на сотрудничество, уменьшает количество дел.

– Как это – уменьшает? Его что, в тюрьму не сажали?

Митя снова хватается за голову, снова ерошит волосы:

– Ты меня не слышишь, что ли? Заявление об исчезновении подали – ребенок вернулся – дело закрывается, ребенок-то вот он – довольный, чистенький, сытый, с деньгами, в новых шмотках. Никаких проблем, какое исчезновение, гражданин начальник?

– Так он их просто мыл, кормил и одевал, что ли?

– Ага! Мыл! Сам, собственноручно. Подпаивал, не без того. А потом уже и фоткал, и одевал, и кормил. В таком вот порядке. И по ходу дела много-много чего еще с ними делал, Лиза. Не хотела бы ты в том доме побывать, где он с ними развлекался. Тебе бы там вещдоки таких историй рассказали…

– И что, ни одного честного человека не нашлось? – Лиза не уверена, что Митя слышит ее. Она и сама себя, кажется, уже не слышит.

– Да как же, находились! – отвечает он мгновенно. – Сообщали в прокуратуру.

– Что сообщали?

– А что было, то и сообщали. “Факты фотографирования несовершеннолетних”. Прокурор в голосину ржал. И отклонял – за отсутствием состава преступления. Годами, Лиза, го-да-ми! Я ж тебе о чем говорю? Папа там очень хороший был у чувака, авторитетный папа, с репутацией и связями. Ничего не напоминает тебе?

– Ты все время говоришь “был”. Что-то изменилось?

– Ну, нашлись люди. Запарились. Взялись за дело. Собрали доказательную базу. Закрыли его. И чувак этот, даже присев, умудрялся красоваться! Мемуары писал! В инете публиковал! Дескать, так и так, закрыли меня – а за что? Я ж со всей любовью к этим несчастным крысенышам! И знаешь, что дальше было? Его выпустили по УДО! Да-да, чему ты удивляешься? Папа же! Дальше продолжать? Он тут же снова мальчика украл. И там уже дальше по полной программе… Не надо тебе знать.

Лиза смотрит, как Митя опускается в кресло. Он вдруг кажется ей незнакомцем, чужаком. Еще никогда она не видела его таким пустым и старым.

– И после этого ты говоришь, чтобы Лиза сидела и молчала? – Ее слова прорывают плотную пленку тишины.

– Да, именно это я тебе и говорю, – моментально откликается он. – Ты заодно вот о чем подумай. Вдруг ты неправа?

Лиза молчит долго. Она просматривает свои схемы, подсчитывает детали, всматривается в увиденное. Митя позволяет ей молчать.

Потом она говорит:

– Абсурдное предположение.

– Гипотеза, – возражает он. – Давай проверим. Что именно ты видела?

– Достаточно.

– Рискну-ка я спросить поконкретнее. Пенетрацию, например, ты видела?

– До этого не досмотрела.

– Вот. А что еще? Пятна? На белье?

– И на столе. И волосы. И ремни. Много всего.

– А вот теперь давай предположим – просто предположим, да? – что ты неправа. И я неправ. И родители неправы. Мы все неправы. Допущение такое, да? И Дервиент никакой не педофил. Определенное насилие к детям – да, применяет. А вот методика у него такая, болезненная, что тут сделать? Детям неприятно, но им не объяснишь, что надо потерпеть, дети сопротивляются, он прикладывает силу. А в остальном он совершенно не виновен. Никого он не насилует. Никаких мальчиков не развращает. Некоторым даже помогает, не зря же к нему такая безумная очередь выстраивается. И вот ты его обвинишь. Обвинишь невиновного человека. Блестящего врача, известнейшего специалиста, которого несчастные родители боготворят, молятся на него день и ночь. Будешь агрессивна, конечно, накрутишь себя как следует. Сорвешься там, чего доброго. Поломаешь что-нибудь. И что дальше? Что сделает невиновный, но добросовестный врач? А я тебе скажу. Он тебя госпитализирует, Лиза. Немедленно вызовет спецбригаду и укатает тебя в больничку принудительно. Из лучших побуждений! Или даже в ПНД укатает, уже навсегда. Потому что нужно лечиться, если у тебя навязчивый бред и приступы агрессии! Если ты добрым людям дома крушишь. И никто не поможет, никто тебя оттуда не выцарапает. Ни я, ни бабушка.

Лиза молчит. Она думает о больнице. Она видела больницы в кино. Исчезающие в темноте бесконечные ряды неряшливо белых коек. Чужие люди, которые будут к ней прикасаться.

Мутная вода подступает к горлу.

– Оставь его, Лиза, – помолчав, говорит Митя. – Хочешь – уволься, чтобы больше не видеть всего этого. Вынеси себя за скобки. И оставь его. Он нам не по зубам.

– А ты, ты сам-то вообще-то на чьей стороне? – сжав челюсти – до треска, чтобы не выпустить крик, давится Лиза.

– Господи, Лиза! – Митя встает.

Она видит, как он идет к ней – как будто издалека-издалека и медленно-медленно.

Лиза понимает, что если сейчас он подойдет…

Лиза кричит.

Вода накрывает ее с головой.

Через некоторое время она находит себя сидящей на полу. В кабинете почему-то темно и очень холодно. Она чувствует, как ноги и руки ходят ходуном. Платье задралось куда-то. За окном горит фонарь и, кажется, идет снег. Митя обхватил ее двумя руками и крепко держит, то ли ее ограждая от мира, то ли мир – от нее. Пол вокруг них стал совсем белым, он покрыт ссыпанными с Митиного стола документами. На некоторых – темные блестящие пятна, в них отражается свет фонаря.

С трудом к ней пробивается ощущение болезненной пульсации – вначале в коленях, потом – под кожей лица. Лиза высвобождает руку, подносит ее к голове, наугад дотрагивается до носа. Больно и мокро.

– Не успел подхватить, – говорит Митя где-то у ее уха, осторожно, постепенно размыкая руки, давая ей возможность осваивать пространство – понемногу, не сразу.

Лизу вздергивает под потолок. Она висит там и видит, как на полу, во внезапно наступившей темноте, под разбитой лампой, скорчились две фигуры, а вокруг них – окровавленная бумага, а чуть дальше лежит разбитый монитор, а еще дальше самодовольно светится отвратительно гладкий стол, а за распахнутым окном фонарь и снег.

Это кино. Совершенно определенно, это кино.

Одной рукой прижимая Лизу к себе, Митя едва заметно дотрагивается до ее волос, тихонько гладит по голове. Она вздрагивает под каждым его прикосновением, но чувствует, что вода, которая только что колотилась в глаза, оставляет ее, откатывается крупной серой волной, уходит в пол, исчезает.

Лиза возвращается в себя.

– Я все вспоминаю, как тебя тогда в отделение привезли, – говорит Митя куда-то в Лизин затылок. – Ты такой детеныш еще была. Сколько тебе было? Двадцать шесть? Я не поверил, когда увидел паспорт. Тряслась вся, вот как сейчас, глаз заплыл, нос разбит, руки изрезаны… Помнишь?

– Да, – шепчет Лиза в ответ. – Что ты подумал тогда? Пожалел?

– Нет. Знаешь, я все думал: откуда в тебе столько сил драться?

– Как у супергероев?

– Как у супергероев.

Лиза чувствует, как волосы наполняются теплым Митиным дыханием. Она ежится.

– И еще я думал… как бы здорово было, если бы тебе больше никогда не пришлось драться.

– Что?

– Ты очень ранишься, когда дерешься. Посмотри на себя: драка еще не началась, а ты уже вся в крови. Ты мне очень помогаешь всегда, это правда, но как бы я хотел, чтобы тебе не приходилось…

Лиза высвобождается.

Митя отпускает ее и помогает встать.

– Водички попей. Удержишь стакан?

Поздно спросил. Руки совсем отвыкли обходиться без помощи. Лиза роняет стакан, он падает на бумаги – не разбивается, но крутится, как волчок, и заливает водой все вокруг.

– Псстт… – говорит Митя. – Жалко. Документам совсем кранты. И вода последняя. Из чайника ж ты не будешь пить. Пойду налью в твой графин.

Лиза молчит о бутылке в рюкзаке. Ей хочется, чтобы он ушел. Оказывается, не очень-то ему нужна ее дружба, ее помощь. Он бы хотел обойтись без нее.

Митя выходит из кабинета. Лиза осматривается. Настольная лампа разбита. Электричество. Не стоит трогать. А вот бумаги нужно попытаться спасти. Никто не запретит помочь с уборкой – сама разнесла, самой и прибирать.

Она опускается на изодранные колени и поднимает листочки один за одним, собирает неповрежденные в папку, откладывает в сторону совсем испорченные кровью или водой. Как много в ее носу крови, оказывается.

Под бумагами она находит пачку влажных салфеток. Кое-как, комкая грязные квадратики, обтирает лицо и руки. Последней салфеткой обрабатывает колени. Даже странно, что они так болят, ссадины-то совсем пустяковые. Использованные салфетки Лиза аккуратно запихивает обратно в опустевшую пачку и продолжает разбирать бумаги, немножко радуясь, что на них больше не остается неряшливых кровавых отпечатков.

Заявление раз, заявление два… А вот что-то напечатанное. Таблица. Лиза любит таблицы. В отличие от обычного текста они очень разумно и комфортно устроены.

Она разглядывает листок. В таблице четыре колонки: порядковый номер, дата, имя, адрес. Семьдесят две ячейки. В колонке с именами Лиза встречает Куликовских, Семеновых, Пахомовых – будто старых знакомых. А еще тут Мещеряковы, Коробейниковы, Гришины… Всего семнадцать имен. И адреса. Лизе нравятся адреса. Они как код. Сразу можно представить, как человек живет.

Лиза хорошо знает город. В детстве ей очень нравилось разглядывать карты, составлять маршруты и потом проходить их. Когда они с бабушкой шли по маршруту, Лизе всегда было интересно и она никогда не убегала. До сих пор она отлично помнит, сколько шагов от улицы Луначарского до улицы Пушкина, а от нее – до Краснова… Глядя на адреса в четвертой колонке, Лиза мгновенно составляет по ним маршрут.

Входит Митя – и Лиза вкладывает таблицу с именами и адресами в папку, куда уже успела собрать остальные выжившие документы.

– Еще не хватало, чтобы ты у меня тут уборкой занималась. Мало тебе, что ли? – Митя помогает ей встать. – Павлова сейчас позову, приберем с ним. А тебе такси вызвал. Бабушка звонила, волнуется. Езжай домой. Сама доедешь?

Лиза кивает.

– И подумай о том, что я тебе сказал. Не нужно тебе с ним драться. Оставь это дело.

Лиза снова кивает, надевает куртку, берет рюкзак и выходит из кабинета.

Эпизод 2263

В такси привычно пахнет синтетической ванилью и прокуренной одеждой. Таксист начинает что-то рассказывать, о чем-то спрашивать, и Лиза напяливает наушники, отгораживаясь от белого шума его голоса. Глянув на нее в зеркало заднего вида, он перестает шевелить губами.

Лиза гоняет в уме визир логарифмической линейки – так, что цифры под ним становятся почти неразличимыми. Зато это отлично отвлекает ее от серо-зеленых мыслей о Мите. Лиза решает отложить их на следующее утро, когда не надо будет спать и торопиться и она сможет как следует обдумать то, что Митя сказал ей, и, может быть, даже рассказать о его словах бабушке.

В кои-то веки Лизе не надо ни торопиться, ни отбиваться, и она, почти впав в транс, завороженно наблюдает, как постепенно запотевает лобовое стекло, а потом таксист включает обдув, и тогда область запотевания – красно-золотой туман, каждой микроскопической капелькой отражающий свет фонарей и фар, – сдается под дыханием вентиляторов, постепенно отступает, теряется и гаснет. Стекла снова чисты и прозрачны. В голове приятно звенит пустота.

Таксист тормозит у ее подъезда, молча возится со своим телефоном, но, когда она протягивает ему деньги, говорит:

– Не нужно. Ваша поездка уже оплачена онлайн.

Лиза знает, кем оплачена поездка, но отодвигает от себя имя и вылезает под снег.

Ключи из рюкзака она вытащила, как только села в такси, вместе с наушниками, всю дорогу держала их в кулаке и теперь с трудом разжимает пальцы – они обтекли металл, как отливочная форма, – прислоняет к датчику ключ-таблетку и аккуратно, стараясь не касаться двери, входит в подъезд.

Дверь не скрипит. Это приятно, и Лиза концентрирует на ней внимание: на пружине блестит крошечная пахучая капелька масла, на желтоватой плитке внизу – еще одна, пока не затоптанная грязными ботинками возвращающихся под вечер соседей, и Лиза совершенно отчетливо видит бабушку: она спускается, чтобы позаботиться о двери.

Придерживая пружину, бабушка капает масло из специальной плоской бутылочки с острым носиком и припаянной к нему крышечкой и покачивает дверь, прислушиваясь. По подъезду разносится пронзительный запах старой швейной машинки. Дверь довольна и благодарна бабушке, и Лизу охватывает желание быть причастной к этой благодарности, так что она задерживается еще на миг и как раз успевает подхватить третью каплю, ставшую на холоде тягучей, и вернуть ее пружине, а затем тихонько закрывает дверь, прислушиваясь к удовлетворенному гудению механизма.

Обычно с наступлением зимы дверь скрипит чудовищно, и это каждый раз заставляет Лизу сжиматься, делая все внутри еще более плотным. А так как к вечеру после работы плотность внутри Лизы по ее субъективным ощущениям составляет около семидесяти девяти тысяч килограммов на кубический метр (точнее подсчитать сложно), Лиза опасается, что рано или поздно внутри нее произойдет небольшой взрыв, по мощности сопоставимый со взрывом тринадцати тысяч тонн взрывчатки в тротиловом эквиваленте.

Вообще-то подобный взрыв никак нельзя назвать небольшим. Лиза тихонько смеется. Но вот так взорваться было бы крайне невежливо по отношению к соседям, да и бабушке не понравилось бы. Так что к вечеру Лиза старается избегать всего, что способно увеличить плотность, а если не может повлиять на какие-либо вещи или события, просит об этом бабушку. Ее вообще можно попросить почти о чем угодно, и она всегда старается выполнить просьбу, не задавая никаких лишних вопросов. Лиза очень ценит это качество.

Проходя мимо лифта, Лиза на секунду останавливается, чтобы провести пальцем по кнопкам, дождаться, когда лифт распахнет перед ней створки, и вглядеться в идеальное пространство пустой кабины. Вечером она никогда не отказывает себе в этой небольшой радости – посмотреть маленькое кино о том, кто уже пришел сегодня домой. Лиза удивлена: сегодня лифт и его кнопки выглядят так, будто ими вообще никто не пользовался. Это странно, такого еще не бывало.

Лиза выходит на лестницу и отправляется к себе на седьмой.

Она никогда не входит в лифт – по двум причинам. Во-первых, Лиза понимает, что, как только двери лифта захлопнутся за спиной, взрыв внутри станет так же неизбежен, как приход контролеров, проверяющих счетчики горячей воды и электроэнергии. А во-вторых, если предпочесть лестницу, можно минимизировать вероятность встречи с соседями – при этих условиях вероятность понижается до рекордного значения в ноль целых три десятых процента. Мало кто после рабочего дня пойдет домой по лестнице.

Но сегодня все иначе. Видимо, лифт неисправен, вот почему его кнопки никто не нажимал.

Сзади появляется Ваня, внук Марьи Семеновны с шестого этажа. Он тащит две здоровенные сумки, а потому только приветственно крякает, увидев Лизу, и спешит ее обогнать. Лиза по запаху понимает, что где-то рядом – наверное, следом за ним – идет сама Марья Семеновна, и, надвинув пониже капюшон, прибавляет шагу. Но это ошибка – с людьми никак не обойтись без ошибок. Марья Семеновна ковыляет навстречу внуку, так что она надвигается на Лизу сверху, на ходу суетливо запахивая замызганную вязаную кофту. Лиза никак не может определить цвет кофты. Очевидно, ее давно следовало бы постирать, а то и выкинуть.

– Лизонька! Здравствуй, девонька! Как дела твои? Ну, не отвечай, не отвечай! Привет бабушке. Скажи, завтра поднимусь, сегодня уже сил нет.

Лиза машинально поправляет правый наушник и огибает Марью Семеновну по широкой кривой, стараясь не задеть ее ненароком. Вечером она позволяет себе не обрабатывать входящие от малознакомых людей.

Поднимаясь дальше, она какое-то время еще улавливает обрывки разговора:

– …бала эта ненормальная, того и гляди тюкнет кого-нибудь по башке. Так зыркает злобно на всех… – Это голос Вани. Марья Семеновна вяжет по этой основе:

– …орю Лиде: надо… учреждение… От таких чего угодно…

Обрывки пролетают и истаивают в подъездных сумерках. Хлопает соседская дверь.

Перед своей дверью Лиза на секунду замирает, готовясь к встрече с бабушкой. Потом аккуратно вешает рюкзак на крючок у двери и отпирает один замок за другим. Топчет коврик ритуальные три раза, возвращает себе рюкзак и входит в квартиру, бесшумно прикрывая за собой дверь. Бабушка на кухне, и это хорошо. Лиза ставит рюкзак на обувную полку, снова, стараясь не шуметь, закрывает дверь на все замки и только после этого снимает куртку и вешает ее на крючок со львенком, намертво прикрученный на уровне ее талии. Нежно гладит львенка по эмалированной гриве. Разувается и ставит ботинки на обувную полку. Снова берет рюкзак, к которому тянется провод наушников, и проходит в комнату. Закрыв за собой дверь, ставит рюкзак на стул, открывает его, достает бутылку с водой и отвязывает от нее провод.

Зажмурившись, Лиза снимает наушники – и внезапно из стен, из окна, из-за двери – отовсюду сразу – в Лизу начинают бить тугие струи звуков. На кухне что-то доказывает бабушке телевизор; соседи слева со скрежетом и дребезжанием бутылок распахивают древний холодильник; соседи справа открывают форточку и выпускают в нее проржавевший женский крик; голубь или крыса возится в вентиляционной трубе, что-то роняет, замирает и снова начинает шебуршать; шумно падает снег за окном; на помойке покрикивают галки; кто-то выходит из подъезда и идет по новому снегу – мерно шагают две ноги, рядом приплясывают еще четыре.

Эти струи, наверное, сбивали бы ее с ног. Но они бьют одновременно со всех сторон, создавая иллюзию того, что Лиза удерживается в вертикальном положении благодаря собственным усилиям, хотя, по Лизиным подсчетам, на то, чтобы не затыкать уши, вечерами уходит гораздо больше сил, чем на то, чтобы удерживаться на ногах. Поразительно: некоторые люди, знает Лиза, намеренно направляют в надетые наушники струи звуков, чтобы сконцентрироваться только на них, выключить остальной мир. Однажды Лиза подсоединила наушники к телефону и направила в них бабушкиного любимого Баха. Даже вспоминать не хочется, что было потом. Лиза аккуратно сворачивает провод, убирает наушники в чехол, затем закрывает рюкзак и убирает его под стол, в специальную нишу.

В комнате Лизы идеальный порядок: спокойные серые тона, спартанская металлическая мебель, пустые шероховатые поверхности. Это успокаивает. Бабушка то и дело норовит добавить какой-нибудь “уютный пестренький текстиль”, но Лиза непреклонна – чтобы перезарядиться, ей позарез нужна именно такая серая глухая капсула. Она мечтает заложить кирпичом окно и наглухо замуровать вентиляционное отверстие, но каждый раз, когда об этом заходит разговор, бабушка проворно гуглит и подсовывает Лизе санпиновские нормы, составленные, кажется, специально для того, чтобы Лизу и других порядочных граждан всегда было хорошо видно и слышно.

На секундочку Лиза присаживается на стул, кладет руки на стол, а голову на руки и представляет себя воткнутой в розетку, но тут же спохватывается: с минуты на минуту войдет бабушка. Она не должна увидеть колени и нос, так что нужно сделать все быстро.

Лиза выдвигает ящик стола, тащит оттуда стопку разноцветных деревянных шестеренок, будто снятых с детской пирамидки. На теплой темной стене выстроились в ряд сияющие латунные шпеньки. Глубоко вдохнув и задержав дыхание, Лиза подходит к этим шпенькам и аккуратно развешивает на них шестеренки – от меньшей к большей, закручивает их – от большей к меньшей, а затем выдыхает – и слушает, как они шуршат и звенят – так, что пропадают все остальные звуки вокруг, – и смотрит, как они крутятся. Этого момента она ждет весь день, каждый день.

Пока шестеренки еще движутся, она открывает шкаф, изнутри он заполнен серым и черным. Лизе нравится смотреть на серую ткань, глаза отдыхают. Серый даже пахнет по-особенному – покоем, тишиной, свободой. Аккуратно, стараясь не задевать ноющий нос, Лиза стягивает испачканное платье и остается в одном сером спортивном белье. Сморщившись и втянув побольше воздуха, она одним движением сдирает с колен присохшие колготки, комкает их в кулаке, промакивает ими выступившие шарики крови.

Лиза старается не смотреть на свои руки, которые покрыты густой беспорядочной сеткой белых твердых шрамов, и не дотрагиваться до них. Шрамы кажутся ей червяками и, стоит только обратить на них внимание, начинают едва заметно копошиться на коже. Это вызывает ужасный зуд. Стоит разок взглянуть – и расчешешь руки до крови. Это плохая привычка, говорит бабушка. Лиза согласна, нет в ней ничего хорошего.

Она достает из шкафа темное худи с длинными рукавами, брюки и сменный комплект белья. Перед тем как выскользнуть из комнаты, еще раз закручивает шестеренки. Такая игра: нужно успеть принять душ, пока они вращаются. В кухне бабушка громко спорит с телевизором, так что Лизе удается проскользнуть в ванную незамеченной.

По расписанию сегодня мытье головы. Лиза очень не любит пропускать тренировки. Она присаживается в душевой кабинке на корточки и подставляет затылок под струю горячей воды. По затылку волнами расходится приятная ломота, а вода, стекающая с волос, становится чудесного розового цвета.

Лиза считает про себя: сто семьдесят девять – Волго-Дон – сто восемьдесят. Высвободив волосы из воды, она быстро намыливает голову. Шампунь ужасно холодный, нужно было нагреть его под водой, как обычно делает бабушка, – и тут же смывает. Готово, голова помыта. Тренировка закончена. Лиза трет волосы полотенцем и закручивает вокруг головы замысловатый тюрбан: она терпеть не может ходить с мокрыми волосами, но при мысли о фене ее передергивает – только не сегодня. Другим полотенцем Лиза оборачивается сама. Ноги можно вымыть и в раковине.

Видимо, вся удача, которой так не хватало в течение дня, осталась Лизе на вечер, потому что она успевает не только как следует вымыться и обработать ссадины, но и одеться, и вернуться в комнату, и по новой запустить шестеренки.

В дверь стучат. Не дожидаясь ответа, в комнату входит бабушка. Она внимательно смотрит на Лизу. Лиза какое-то время стойко выдерживает ее взгляд, не отводя глаз.

Тренировку прямого пристального взгляда Лиза считает самой важной, а потому в расписании их три: по средам, пятницам и воскресеньям. Лиза находит какое-нибудь видео с бабушкой или Митей, включает его и, дождавшись взгляда в камеру, ставит на паузу, запускает секундомер и смотрит в глаза, стараясь не отворачиваться и даже не моргать. Что бы ни случилось, бабушка и другие должны видеть: у Лизы достаточно ресурсов, чтобы поддерживать себя в равновесии и вести себя социально приемлемым образом. А для этого надо смотреть в глаза.

Через несколько напряженных секунд Лиза решает, что на сегодня достаточно, и позволяет себе перевести взгляд.

Бабушка подходит вплотную и обнимает Лизу. У Лизы нет уже сил обнять бабушку в ответ, но потерпеть прикосновение она еще может, а потому неподвижно и молча стоит со сжатыми кулаками, рассматривая бабушкину макушку, пока бабушка тихонечко покачивает ее, как маленькую. Узлы в теле Лизы понемногу распускаются, кулаки разжимаются. Будто почувствовав это, бабушка отпускает ее.

– Матвей Борисович довольно давно тебя отправил. Уже дважды отзвонился – приехала ты, нет. Каталась, а? – спрашивает она темно-зеленым тоном, и Лиза думает, что можно пока не отвечать.

Не дождавшись ответа, бабушка вздыхает и вдруг говорит:

– Что-то ты мне сегодня не нравишься. Психовала опять? Пойдем-ка.

Тон ее голоса становится отчетливо лиловым.

– Лиза есть не будет, – на всякий случай говорит Лиза. – Не хочет.

– Да знаю я, что не хочет. А стоило бы. Вон тощая какая. Ладно, иди давай на кухню, есть никто не заставляет.

Бабушка выходит из комнаты. Лиза еще раз предупреждает на всякий случай:

– Никакой еды.

– Иди давай сюда, говорю, – кричит с кухни бабушка.

Лиза еще раз запускает шестеренки и послушно идет, куда велено.

На кухне тепло и спокойно. В углу стол. Над столом – низко висящий соломенный абажур. Отчего-то он кажется Лизе бывшей хлебницей. Забавное ощущение едва уловимой неправильности. Но абажур ей нравится. Раньше – когда бабушка только принесла его в дом, “отхватив”, как она выражается, где-то на барахолке, – абажур рассказывал Лизе немало занятных историй.

Лиза знала, что если посмотреть на него со стороны плиты, то увидишь девочку, собирающую на сжатом поле оставшиеся колоски. Из колосков быстро собирался небольшой снопик, который в конце концов приходилось обхватывать двумя ладошками, иначе до дома не донести.

Посмотрев на абажур из своего угла, Лиза видела старого человека с узловатыми растрескавшимися пальцами. Человек доставал из-за голенища короткий нож с широким, чуть загнутым на конце лезвием, ловко поигрывал им, правя лезвие на ремне. Убедившись, что нож достаточно острый, в сгустившейся вечерней полутьме человек размеренно водил ножом по расплющенным соломинкам, выглаживая их, чтобы потом уложить в выдолбленное корытце, наполненное молоком. Приглядевшись попристальней, можно было заметить, что и глаза старика тоже налиты молоком до краев. Лизу странно успокаивала эта история.

А вот от двери на абажур Лиза старалась не смотреть – с той стороны была только беспросветная женская старость и смерть. После такого неосторожного взгляда в голове Лизы надолго поселялся навязчивый вопрос: кто это умирает? Неужели та самая девочка с колосками?

Поначалу Лизу охватывало ощущение, будто абажур целиком сплетен из одних только историй. Но потихоньку истории рассказывались, истончались и истаивали. И вот наконец из-под них проступила бледно-желтая соломка плетения, кое-где образующая замысловатые узоры, и Лиза полюбила прослеживать взглядом ход какой-нибудь из соломинок, всякий раз изумляясь, под какими неожиданными углами она изгибается, не ломаясь при этом.

Бабушка радовалась этой дружбе.

– Что, Лизок, опять на лампе залипла, а? – говорила она светло-оранжевым, газировочным тоном, и Лизу ужасно смешил этот тон.

Сегодня Лизе не до смеха. Она входит на кухню, без опасения скользнув взглядом по давно онемевшему абажуру, садится к столу. Бабушка, достав из шкафа прозрачный пластиковый конверт, усаживается напротив. В конверте у бабушки – стопка круглых карточек всевозможных цветов и оттенков – для разговора по душам.

– Ну что, Лизок, поговорим? – теплым тыквенным тоном говорит бабушка. Она сдвигает на край стола чайник и сахарницу и раскладывает перед Лизой карточки. Лизе вдруг хочется проделать в каждой дырку и развесить по латунным шпенькам вместе с шестеренками. Интересно, получится или нет закрутить их как следует?

Подперев голову рукой, Лиза разглядывает ровные ряды карточек. Они отличаются не только цветом – на каждой нарисован эмотикон. Так Лиза может поделиться своими чувствами и понять чувства бабушки, потому что слова в их мире не значат ровным счетом ничего. Зато правильно выбранной карточкой можно рассказать практически обо всем. Улыбка означает радость и спокойствие, перевернутая улыбка – неприятности, а еще есть губы ниточкой – это когда чем-то недоволен, но затрудняешься объяснить, чем именно.

Сегодня Лизе хочется выбрать фиолетовую карточку с унылой мордашкой. Фиолетовый – цвет разочарованной усталости, и это совсем не то же самое, что травянисто-зеленая, радостная и честная усталость после целого дня работы.

Лиза вздыхает. Честность – один из основных ее принципов. Не потому, что положено и хорошо быть честным. Просто невысказанная правда гниет в ней, и в те редкие моменты, когда она утаивает от бабушки что-то важное, она чувствует смрад, исходящий изнутри. Первое правило Лизы – всегда говорить правду. Но быть честной бывает трудно.

У Лизы есть знакомый – ужасный урод, если уж начистоту: уши кривые, нос расплющенный, губы одна налево, другая направо, – но Лиза никогда не говорит ему, что он урод, потому что он и сам знает это про себя, расстраивается от этой правды и плачет. Обычно для Лизы правда важнее, чем вежливость, но тут этот принцип неприменим. Лизе гораздо невыносимее видеть его плачущим, чем сдержаться, поэтому она молчит о его внешности. Что он красивый, она тоже не говорит и, значит, не обманывает, а просто придерживает всем известную правду при себе. Но бабушка правды не знает, а Лизе совершенно не хочется расстраивать ее. Лиза понимает, что любое расстройство может повредить бабушкиному сердцу, впиться в него изо всех сил, грызть ребра и левую руку, которую бабушка долго будет баюкать потом.

Сегодняшний день бьется внутри Лизы, хочет стать словами или хотя бы фиолетовой карточкой. Но нельзя никак. И хотя ее рука уже зависла над карточкой, Лиза помнит шахматный принцип и не спешит коснуться ее, колеблется и все-таки выбирает соседнюю, травянисто-зеленую, с широкой радостной улыбкой. Ей становится даже немного легче, когда она это делает. На этом можно закончить.

Не дождавшись ответной бабушкиной реплики, забыв о том, что бабушка тоже должна выбрать себе карточку, одним движением Лиза сгребает пасьянс, кое-как формирует неровную стопку, запихивает в конверт, протягивает конверт бабушке. Бабушка роется в конверте, находит фиолетовую карточку, вертит ее в руках.

Лиза видит, как бабушка рассеянно охлопывает карманы фартука в поисках маленького белого цилиндрика с нитроглицерином и наконец достает таблетки из нагрудного кармана. Лиза срывается с места и убегает к себе в комнату. Ей кажется, бабушка и так все про нее знает, безо всяких карточек. Лиза удивляется тому, как неприятна ей эта мысль.

Она сидит без движения у стола – чтобы можно было дотянуться до стены, прислушивается к бабушкиным движениям и крутит, крутит шестеренки. Вот бабушка наконец встала. Ширк-ширк – открылся ящик, закрылся ящик. Это она убрала конверт. Щелчок. С таким звуком открывается дверца подвесного шкафчика. Лязг – это холодильник. И Лиза будто знает, что будет дальше. Хотя, впрочем, она действительно знает. Потому что сегодня суббота, время…

– Лиза, блендер! – чуть повысив голос, говорит с кухни бабушка.

Лиза готова. Она выходит к двери, переобувается, подхватывает ключи с крючка, выскальзывает из квартиры и бесшумно прикрывает дверь. Услышав приглушенный звук блендера, привычным жестом затыкает уши, переминается с ноги на ногу, терпеливо пережидает, когда все закончится. Наконец звук стихает, бабушка подходит к двери с той стороны. Она долго возится с ключами и, когда дверь распахивается, ворчит уже совершенно обычным голосом:

– И незачем, я считаю, каждый раз запирать меня на все замки.

Лиза аккуратно и молча переобувается. Бабушка оглядывает ее.

– Может, давай чаю? – неожиданно говорит она. – Я паштет печеночный сделала, теплый еще. Нажарим тостов, разрешу чаю покрепче, как ты любишь. Хочешь, а, Лизок?

Лиза заходит в свою комнату и закрывает за собой дверь.

Утро воскресенья – единственное, когда не срабатывает будильник. Но Лиза все равно просыпается в пять, бодро подскакивает с кровати – и обнаруживает, что за ночь коленки успели отмокнуть и намертво присохнуть к простыне, а одеяло внутри пододеяльника непостижимым образом перекрутилось. Кое-как доковыляв до стола, Лиза тихонечко поливает простыню и коленки водой из бутылки и аккуратно отсоединяет ткань от кожи. Простынку придется застирать. Но вначале надо привести в порядок постель.

Лизино утро разграфлено раз и навсегда: встать, заправить кровать, сделать зарядку, умыться, переодеться из ночного в дневное, выйти к завтраку, а если день рабочий – а у Лизы почти каждый день рабочий, – то снова переодеться, из домашнего в уличное, и отправиться на работу. В семь уже следует быть на месте.

В этой таблице она чувствует себя числом, логично и последовательно переходящим из одной ячейки в другую. Это очень комфортное ощущение, а потому простынка укладывается бесформенной кучей на пол у двери, из шкафа достается сменное белье, постель перестилается, одеялу придается приемлемое положение и все это накрывается ожесточившимся от времени шерстяным пледом. В воскресенье вместо выхода на работу Лизу ждет очередная тренировка, а потому она старается сделать все побыстрее, чтобы осталось больше времени.

С зарядкой возникают сложности. Лиза привыкла к комплексу упражнений, в котором постоянно приходится приседать и вообще активно двигать ногами. Превозмогая нарастающее в коленках беспокойство, она добросовестно приседает положенные тридцать семь раз, выполняет запланированные приседания с выпадом, отмахиваясь от беспокойства, переходящего в боль, и наконец через одну из ссадин пролегает глубокая трещина, и по Лизиной голени бежит капля крови.

Этого еще не хватало.

Лиза достает из шкафа аптечку, выуживает бутылек со спиртом и стерильные салфетки и обрабатывает рану, а затем чистой салфеткой протирает заодно и пол. Полу приятно. Чего не скажешь о коленях. Теперь придется наклеить пластырь, иначе кровь так и будет бежать и портить одежду. По-хорошему, еще вчера надо было.

Лиза беззлобно ругает себя, ощущая, что тем самым отодвигается от подробностей вчерашнего дня и необходимости принять сразу два решения, не дает всему этому завладеть ее мозгом и выбить ее из таблицы.

После зарядки Лизе снова везет: волоча простыню застирывать, она сталкивается с бабушкой. Но бабушка просто говорит:

– Что, эти дни у тебя? Раньше в этом месяце, а? Скажи, когда закончатся, я отмечу.

Лиза что-то бурчит в ответ, и вопрос закрыт.

Застирав простынку, она бросает ее в барабан машинки вместе с остальной своей грязной одеждой. Вообще-то не годится так поступать: льняное постельное белье следует стирать отдельно от синтетических тканей, а кровавые пятна сперва застирывать ледяной водой, но Лиза внезапно понимает, что готова нарушить это нерушимое в общем правило. Она позволяет себе не задумываться о нем, гонит из головы мысли об этой неправильности, что тоже здорово занимает ее на какое-то время. По крайней мере, дает ей относительно спокойно умыться.

– Лиза хитрая, – бормочет она себе под нос. – Лиза очень хитрая. Лиза обхитрила всех.

И хотя это явное преувеличение – пока что Лиза обхитрила только себя, да, может, еще бабушку, – мозгу приятно. Очередная косточка.

Мозг виляет хвостом, Лиза ловит в зеркале собственную довольную ухмылку.

Наскоро почистив зубы – лицо мыла вечером, с утра необязательно! – Лиза решает, что сэкономленного времени ей хватит, чтобы провести тренировку перед завтраком. Это явное нарушение таблицы, но сегодня Лиза чувствует себя способной еще на один маленький бунт. Все вместе тянет даже на небольшую революцию. Эта мысль отчего-то страшно веселит Лизу. Раздумывая, что бы такое еще сегодня нарушить, она садится за стол и достает из ящика очередную книгу.

Эта тренировка Лизе нравится больше других. Каждый раз в крови бурлит любопытство: сможет ли она? Справится ли на этот раз? Чтение – само по себе занятие изматывающее, требующее огромных ресурсов. А Лиза не просто читает, она выбирает для чтения самые страшные тексты. Пугаться о книгу даже приятно – в основном потому, что в любой момент можно прервать чтение, и кошмар кончится. Захлопни книжку – и ты снова в своей комнате. Только с одним текстом не срабатывает этот нехитрый Лизин приемчик. Книга эта, “Цветы для Элджернона”, вызывает у нее такой беспредельный ужас и вместе с тем такое небывалое желание читать дальше, а после чтения так долго не выпускает из себя – захлопывай не захлопывай, – что она даже смотреть на нее избегает, но все равно держит ее в своей комнате, на подоконнике, – тоже своего рода тренировка, хотя в качестве компромисса книга обернута синей бумагой в звездах, оставшейся от позапрошлогоднего новогоднего подарка. Так, в бумаге, она гораздо спокойнее и позволяет Лизе хотя бы не натыкаться взглядом на название, хотя Лиза все равно отлично помнит, как выглядит обложка: бессмысленно красивый парень в рабочем комбинезоне держит на раскрытой ладони мышонка Элджернона, а из нагрудного кармана у него торчит растрепанный букет то ли ромашек, то ли маргариток – в общем, каких-то полевых цветов, и от всей этой мешанины, до боли искажающей, запудривающей суть текста, Лизе больно почти физически.

Кстати, “Осиную фабрику” Бэнкса, которую Лиза читает сейчас, она тоже обернула бумагой. Это не настолько страшная книга, но обложка у нее, может быть, даже более безумная. Почему нельзя делать их как раньше – темными, однотонными, без всего этого кричащего глянца с нагромождением зачастую противоположных символов, окончательно сбивающих с толку и одновременно втыкающихся в мозг, как обойные гвоздики?

Лиза не торопит себя, читает не больше трех страниц за раз, но потом долго думает о книге, представляет себя в ней. Каким надо быть человеком, часто думает Лиза, чтобы вообще писать о таком, больном и страшном? Если бы Лиза была писателем, она ни за что не стала бы закреплять и множить такое на бумаге. Ее герои просто выходили бы на улицу и шли куда-то под снегом или дождем, безуспешно пытаясь защитить от холодной воды хотя бы самое теплое и живое, а потом возвращались домой и сидели бы дома – нахохлясь, отогреваясь, – пили бы крепкий сладкий чай, ели бы тосты с паштетом…

Лиза с удивлением чувствует, что даже немного проголодалась, и пытается вспомнить, когда ела последний раз. По всему выходит, что вчера утром. Утром положено есть, потому что таблетки, тут уж никуда не денешься. Но сейчас ей и вправду хочется. Лиза глядит на часы. Часовая стрелка приближается к семи. Потому и хочется, что пора. Но текст держит ее, не дает оторваться, и Лиза читает еще страницы полторы, прежде чем заложить нужную страницу тоненькой закладкой из резной меди с зеленой шелковой кисточкой – бабушка подарила – и убрать книгу в ящик.

После тостов с паштетом Лиза наконец разрешает себе подумать о вчерашнем. Мысли о Мите откладывает на потом. Вначале нужно решить, как быть с Владимиром Сергеевичем завтра, как подступиться к разговору с ним.

Лиза долго репетирует, подбирает слова.

“Лиза знает, что вы делаете с детьми, Владимир Сергеевич!”

Нет, не так. Надо конкретнее. И внятно. И один раз: “Лиза знает, что вы злоупотребляете…”

Нет, она будет волноваться и не выговорит сложное слово. Нужно сразу, и чтоб он понял, что все всерьез.

“Лиза в курсе, что вы обманываете доверие пациентов, Владимир Сергеевич. И полиция тоже в курсе”.

Да, полиция! Пусть он знает, что Лиза обратилась в полицию. Это правильно, это должно его испугать. Он испугается и сам придет сдаваться. Так будет даже лучше.

Лиза радуется, что наконец сможет позволить себе соблюсти собственное первое нерушимое правило – сказать Владимиру Сергеевичу правду, которая уже порядком разъела ее изнутри. С бабушкой таким делиться немыслимо, а вот Владимиру Сергеевичу она скажет. Следовать правилам легко и приятно.

Первые правила появились, когда мама уехала в командировку. Бабушка сказала Лизе, что они теперь будут жить в ее квартире, вдвоем. Лиза хорошо помнит, каким кошмаром это обернулось.

Мама была веселая и ровная – подумав о ней, Лиза совершенно некстати вспоминает Ясю. Мама была такая же, как Яся, – легкая, вот какая она была, и Лизе тоже было легко рядом с ней. Бабушка оказалась совсем другой.

Бабушка совсем не смеялась, и поначалу, пока она не объяснила Лизе про аллергию, Лиза думала, что бабушка все время плачет, и постоянно хотела знать почему.

Вообще-то Лиза и сама плакала. И совсем не хотела говорить с бабушкой – ни об этом, ни о чем другом. Не только потому, что мамы вдруг не стало рядом, а еще и потому, что бабушка постоянно пыталась настоять на своем, заставить Лизу поступать так, как она считала нужным. Битвы велись не на жизнь, а на смерть.

– Я тебя через колено переломлю, упрямая девчонка! Вся в мать! – кричала бабушка.

Вначале умываться, потом делать зарядку. Месяц в слезах.

Зашторивать окна перед сном. Полгода изматывающей бессонницы.

Плотно завтракать, обедать и ужинать. Тяжелый год.

Лиза представляла, как она ломается пополам, словно сухая ветка, под бабушкиным устойчивым каблуком. Ломается и вдавливается в мокрую землю. Так ей и надо, капризной и избалованной девчонке. Только это и заслужила. Потому и мама уехала. Потому что жить с Лизой невозможно.

Лиза не умела объяснить, что просто не может спать в комнате с зашторенным окном. Это сейчас она бы с радостью закупорилась со всех сторон, а тогда было очень страшно, как будто тебя зарыли под землю.

Не может плотно есть в обед и особенно вечером. Потому что потом ночью снятся кошмары.

И совершенно никак не может вначале мыть подмышки, а уже потом потеть на зарядке, иначе потом от одежды нестерпимо воняет и все чувствуют этот запах и злятся на Лизу.

Лиза была уверена, что бабушка понимает всю невозможность этих действий, а на своем стоит просто из принципа. Будто она старуха из сказки – злобная, сумасшедшая. Будто она хочет сжить Лизу со свету.

Года два понадобилось, чтобы бабушка сообразила, что происходит. К этому времени Лиза начала заикаться, а потом и вовсе замолчала. Чуть из школы не выгнали. Бабушка потащила ее к невропатологу, тут-то все и прояснилось. Прямо при Лизе доктор сказал бабушке, что давить больше нельзя, придется договариваться. А еще сказал, что это не капризы, а особенности. Бабушка заплакала от радости, что Лиза особенная. Лизе тоже было приятно. В тот же вечер, придя домой, бабушка усадила Лизу на диванчик в своей комнате и пожаловалась – будто бы в воздух – что не знает ни одного правила из тех, по которым Лиза живет.

Лизе снова пришлось нелегко. Одно дело – следовать правилам, как можно поступать иначе? Другое дело – рассказать о них, сделать их словами. Но бабушка – впервые! – готова была помогать Лизе. Она подсунула Лизе блокнот, начала задавать наводящие вопросы, и Лиза сочла возможным ответить. Так, шаг за шагом, они сформулировали и записали все на свете Лизины правила. Помогли ли таблетки, как сочла бабушка, или это правила вылечили ее, как считала Лиза, но она заговорила опять, а через некоторое время и заикаться перестала.

Правда, кое-что еще не давало Лизе покоя. Бабушка обещала, что теперь людям будет проще понять Лизу и общаться с ней. И действительно, с бабушкой стало значительно легче. Но с другими людьми, особенно в школе, легче не стало – ни тогда, ни потом. Лиза до сих пор не может понять, был ли бабушкин обман намеренным.

Лиза вдруг вспоминает свое Правило номер четыре: “Чтобы принять решение, Лиза должна понять, какова цель предполагаемого действия”. Что же за цель у нее? Рассказать все, о чем она узнала? Безусловно. Но вот она, допустим, расскажет. Лиза ощущает невероятное облегчение даже при мысли об этом. Но что последует за облегчением? Какие цели окажутся достигнутыми? Очевидно, Лиза потеряет работу. Получит запоминающийся эпизод, тут уж ничего не попишешь. Возможно, не один, а целую серию. Вероятно – и скорее всего, – попадет в больницу. Наверняка расстроит Ясю. Конечно же, подвергнет риску благополучие бабушки.

Те ли это цели, которых Лизе хочется достичь? Ответ отрицательный. А что ей на самом деле сейчас нужно?

Вообще-то Лиза умеет принимать правильные решения. Главное – нащупать цель. Тогда сама собой выстраивается стратегия, можно двигаться по ней мелкими шажками, и в конце концов цель оказывается настигнута и изловлена. Лиза привыкла поступать именно так. И сейчас она прямо и честно говорит себе: в приоритете – серая, незаметная жизнь. Поменьше эпизодов. Благополучие бабушки. Остальное вторично. Как лучше поступить, учитывая эти приоритеты?

Лиза не привыкла хитрить с собой. Она честно отвечает: придется просто отвернуться и уйти из этого дома, и никогда не оглядываться, и никогда не вспоминать. Оставить этот дом и эту работу. Оставить это все позади.

Но тут Лизины мысли спотыкаются. Оставить все позади… А может ли она позволить себе потерять работу, пока в агентстве не подыщут ей другую? Работа в Ясином доме, у Владимира Сергеевича, приносит основные деньги. Деньги нужны.

Она снова производит те же расчеты, которые производила уже тысячу раз. Коммунальные платежи, расходы на еду, бабушкины лекарства. Даже если обойтись без бабушкиных глупостей, работы раз в неделю у Евгении Николаевны и Павлика все равно не хватит, чтобы покрыть основные расходы. А когда найдется адекватная замена – и найдется ли вообще? – совершенно неясно. Работа нужна Лизе. Она не может позволить себе потерять ее. Никак не может. Таким особенным людям, как Лиза, крайне непросто бывает найти место. А если она уйдет без предупреждения, останется еще и без рекомендаций. Не дай бог, узнают в агентстве – и про то, что она устроилась без их ведома, и про скандальный уход.

И уж конечно, она не может позволить себе раскрыть все карты. Митя предупредил: стоит ей пригрозить Владимиру Сергеевичу разоблачением, как он немедленно попытается от нее избавиться. И первое, что он сделает, это вызовет психиатрическую скорую помощь. Лиза не может рисковать свободой. Она нужна бабушке – и нужна тут, дома. Совершенно необходимо, чтобы она была в порядке и работала. Выход только один. Работу у Владимира Сергеевича придется продолжить, а о своих открытиях – смолчать.

В конце концов, она вообще ни при чем. Она не какой-нибудь больной мальчик. Это не она там кричит, съежившись на краешке массажного стола. Пусть родители мальчиков сами разбираются. Есть же у этих мальчиков родители? Это не ее битва, Митя прав: ей нужно просто вынести себя за скобки – как она сделала в детстве, как она сделала в девятнадцать. Принять это решение.

В конце концов, если бы она была одна, могла бы позволить себе выступать по каждому поводу. Но она отвечает за бабушку и обязана думать прежде всего о ней. И если для бабушкиного благополучия надо молчать – она будет молчать.

В конце концов, ей не десять, а почти уже тридцать. К этому возрасту можно было бы научиться как-нибудь сдерживаться, не лезть не в свое дело.

Кто-то трясет ее за руку. Лиза вздергивается – видимо, все же уснула под утро. На руке вибрирует браслет. Несмотря на бессонную ночь, голова ясная. Лиза приняла решение и теперь точно знает, как ей поступить. Она снова супергерой.

Быстро, аккуратно и бесшумно она застилает постель, делает зарядку, умывается, завтракает, глотает таблетки, одевается, прилаживает на голову наушники, привязывает их к бутылке с водой и выходит в холод и тревогу.

Уже закрывая за собой дверь, Лиза видит, как бабушка в одной ночной рубашке крестит дверь ей вслед.

Открыв дверь своим ключом, Лиза сразу понимает: Владимир Сергеевич вернулся. Она не задается вопросом, как узнала об этом, она просто знает. Возможно, какой-то специфический запах; может быть, особенное расположение одежды и обуви в прихожей. Лиза изо всех сил отгоняет от себя ответ. Наверняка догадалась, глядя на Ясю. Хотя Яся особенно не меняется: птичкой порхает по дому, что-то басит, смеется.

– Владимир-то Сергеевич, слышишь, Лизуш, все-таки прилетел вчера наконец-то. И тут же мне говорит: а давай, Яся, собери-ка ты на стол, гости придут. А я и думаю: что ж я наделала-то, слышишь, Лизуш! Так во-от Лиза-то, думаю, вот зачем она ложки-вилки-то доставала! Почистить хотела! А я не поняла, убрала. Ну не ворона? Зачем убрала? В общем, что делать? Нашла твои перчаточки, надела, полировочку в руки – и ага. Пошло-поехало. Не так-то и сложно, оказывается. Хотя мне, конечно, одного раза хватило. Четыре сета почистила, остальные… – Яся на секунду останавливается, и Лиза вдруг понимает, что Яся считает в уме, прикрыв глаза и шевеля губами – будто слепой бестолковый котенок. – Восемь осталось. Ты уж дочисти, Лизуш. Владимир Сергеевич на днях опять собирался звать кого-то. Сказал, коллеги придут, а они по двое-трое не ходят, сразу толпой. Понимаешь, да, Лизуш? Все должно сверкать. Ну, как только ты умеешь.

Лиза кивает.

Первым делом нужно собрать накопившийся за выходные мусор. Лиза двигается бесшумно, стараясь быть незаметной. Она заменяет пакет на на кухне. Морщась от запаха, вытряхивает памперсы из специального ведерка в комнате Федечки. Когда весь мусор собран, она понимает, что нужно идти в кабинет Владимира Сергеевича. Ей отчаянно не хочется. До приема еще полтора часа, она как-нибудь успеет, решает Лиза и достает из кладовки специальную щетку – нужно почистить пол и диван в гостиной, раз вчера были гости.

Наматывая на щетку сырую тряпку, Лиза снова задумывается о пылесосе. Подумаешь, громко. Наушники, конечно, не справятся – но можно добавить беруши. Зато быстро и чисто. И можно было бы покричать, пока он шумит.

Лиза встает на коленки – молодец, Лиза, с утра пластыри налепила, теперь на коленках стоять почти удобно – и водит щеткой под диваном. Диван должен быть очень чистым – даже там, где его никто не видит. Лиза очень хорошо работает. Мозг виляет хвостом.

Вдруг она ойкает – свободной от щетки рукой оперлась на что-то твердое и острое, чего под диваном быть не должно. Руке больно. Надо проверить, не порвалась ли перчатка.

Опять косточку под диван плюнули, внутренне морщится Лиза, вытаскивая находку. Не глядя, она бросает ее в ведро с водой и краем глаза замечает, как ярко взблескивает косточка, уходя на дно ведра.

Опять неправильность.

Не задумываясь, Лиза ныряет в ведро рукой и вылавливает сверкающую косточку. А это вовсе не косточка. Хотя на ощупь, да еще в перчатках, не очень-то отличается.

В руке у Лизы замысловатая запонка – Лиза видела и даже полировала похожие у Владимира Сергеевича. Лиза любуется находкой: синяя эмаль по платине, спиралевидный треугольник, закрученный по часовой стрелке от центра – как домик улитки, только без улитки. В центре треугольника бриллиант. Лиза ловит им свет – и бриллиант рассыпается по всей комнате разноцветными огоньками. Можно было бы купить бабушке кольцо с таким вот сокровищем – поменьше, конечно, маленькие не должны стоить дорого, а потом любоваться, как он станет играть на ее руке.

Вдруг Лиза проваливается внутрь треугольника. Вокруг нее мужчины в костюмах. За окном темно. Мужчины – и Владимир Сергеевич среди них – громко смеются, разогретые спиртным, и подливают друг другу в низкие стаканы с тяжелым дном. Один из них достает из внутреннего кармана пиджака небольшой айпад, вводит сложный пароль – вот какой код надо было ставить на сейф, Митя!

Наконец айпад разблокирован. Он идет по рукам, в очках одного из мужчин отражаются быстро пролистываемые фотографии. Лиза отводит от них глаза. А остальные, наоборот, с удовольствием рассматривают изображения, довольно гыгычут. И только Владимир Сергеевич почему-то сердится. Владелец айпада, сухощавый мужчина с длинным носом, жирными черными волосами и какими-то вороньими повадками, резко ему возражает и отворачивается. Владимир Сергеевич вдруг багровеет, хватает того за рукав, тот отдергивает руку, запонка, сверкнув, падает на ковер, отскакивает и пропадает под диваном.

Зажав запонку в кулаке и тяжело дыша, Лиза почти падает на ковер. Это информация. Просто информация. Она не бывает уместной или неуместной, почему такая реакция?

Она вдруг вспоминает, как двадцать шесть дней назад между делом сообщила Мите, что у нее наступила менструация. Они спорили, как всегда. Лиза осматривала очередные улики. И чтобы убедить его в своей правоте, она сказала, что ее чувства особенно обострены в эти дни и она понимает вещи даже лучше обычного, так что сомневаться в ее словах нерационально.

Информация как информация, но Митя отчего-то замолчал и покраснел. Даже спорить прекратил, что очень удивило Лизу. Прошелся по кабинету, плеснул себе водички из ее графина, чего обычно никогда не делал, даже стакан к губам поднес, но пить не стал, а зачем-то сказал Лизе, что такой информацией делиться – это уже лишнее.

Лиза тогда здорово развеселилась. Как может информация быть лишней? Как можно отказаться знать что-либо? Будь на Митином месте, например, Макс или Илья, они тут же уточнили бы день цикла и его обычную продолжительность, а затем, возможно, сообщили бы ей, когда следует ожидать следующей менструации. Тоже довольно неприятная привычка – сообщать другим то, что те и сами прекрасно знают, но тут уж ничего не поделать, такие уж особенные они люди.

Задумавшись, Лиза опускает запонку в карман платья – отдать при случае Ясе – и забывает о ней. Пора в кабинет.

Погрузившись в свои мысли, опустив голову, она идет к двери, соединяющей квартиру с кабинетом и процедурной. Вдруг дверь распахивается – едва не задев Лизу – и из приемной вылетает какая-то совершенно безумная женщина, а вслед за ней выходит Владимир Сергеевич. Женщина что-то кричит сквозь слезы и, кажется, даже бросается на него с кулаками.

Лиза плотно прикрывает уши ладонями, а потому не сразу разбирает смысл ее слов. Если кто-то кричит, нужно просто заткнуть уши, тогда не страшно.

Дыхание постепенно выравнивается, и Лизу вдруг охватывает чудовищное облегчение.

Наверняка эта женщина пришла обвинить Владимира Сергеевича.

Наверняка у нее нет бабушки и всяких специальных особенностей.

Наверняка Владимир Сергеевич обидел и ее сына, а потому женщина может сказать ему правду, кричать и плакать, и никто не отправит ее в психушку.

Сейчас она все ему выскажет, а так как она говорит очень громко, то все услышат и Яся узнает правду. Не от Лизы.

А Лиза тогда будет ни при чем и сохранит работу, но всем будет известно, что она знает: она же слышала, что говорит эта женщина.

Нужно послушать, нужно узнать, что именно она кричит.

Лиза, Лиза, опусти руки.

Послушай, Лиза, это важно!

С трудом сконцентрировавшись на почти бессвязной речи женщины, Лиза вдруг с удивлением видит, как она, только что кричавшая на Владимира Сергеевича, пока он пытался стряхнуть ее руки со своих, падает на колени и хватает его за полы халата, за ноги.

В мозг Лизы начинают проникать ее слова:

– Доктор! Пожалуйста! Мы все уже перепробовали! Всех обошли! Никто не может помочь! Все отказываются! Прошу, доктор!

Владимир Сергеевич будто съел таракана. Его сухие светлые волосы лежат на голове как попало, почти неряшливо, и Лизе вдруг хочется пройтись по ним той же щеткой, которой она чистила под диваном.

– Оставьте меня в покое! – говорит он. – Отцепитесь от меня, наконец! Вы молодая женщина, какая проблема! Эта умрет, родите другую!

– Это моя единственная дочь, доктор! Я не могу больше иметь детей! Пожалуйста! Хотя бы осмотрите ее один раз! Ну пожалуйста!

Она пришла не обвинять! Она принесла ему свою дочь, а он ее выгоняет! Потому что дочь не мальчик?

Нужно пройти мимо них. Это вообще не Лизино дело. Нужно просто пройти сейчас мимо них в кабинет и заниматься своими делами, иначе Владимир Сергеевич будет недоволен.

– Я вам повторяю: запись на прием только дистанционно, через форму на сайте. И ко мне большая очередь. Яся, кто ее пустил? Вы понимаете, что ломитесь через головы других тяжелых детей, которые точно так же ждут своей очереди? Яся, убери ее отсюда! Что я тогда буду за врач? Учтите, я принимаю далеко не всех, кто обратился. Вас много, а я один. Яся, вызывай уже полицию, чего ты ждешь, в конце-то…

Лиза наконец проникает в процедурную и закрывает за собой дверь, отсекая шум борьбы, слезы женщины и недовольство Владимира Сергеевича.

У массажного стола Лизу ждут пакеты из химчистки. Она потрошит их и раскладывает белье по стопкам, по две простыни и по два полотенца в каждой. Лиза не представляет, что делают с вещами в химчистке, но они приезжают оттуда совершенно мертвые и молча лежат без движения, позволяя делать с собой все что угодно.

Правильно она решила молчать. Лиза вдруг представляет себя на месте этой несчастной женщины – доказывающей свою правоту, умоляющей не вызывать скорую. Нужно гнать от себя эти мысли. Спокойная жизнь, поменьше эпизодов – и ничего, что могло бы поставить под удар бабушкино благополучие.

Получившиеся порционные стопки – по одной на каждого нового мальчика – Лиза сворачивает пополам и раскладывает в шкафу. Она почти успокоилась, но, когда сзади рявкает дверь и стонет кресло у стола, она все равно вздрагивает и замирает на секунду, однако почти сразу продолжает свое размеренное движение. Стройные ряды чистых мертвых вещей – что может быть лучше?

Лиза слышит, как Владимир Сергеевич выдвигает и задвигает ящики, будто ищет что-то, и вдруг говорит ей:

– Лиза. Во-первых, следует здороваться. Во-вторых, до приема час, а ты все еще не закончила. Как это понимать? Мне необходимо остаться одному, подготовиться к приему. Ты и сама видишь, какая у меня непростая работа – нервная, требующая больших энергетических затрат. Так что отправляйся давай отсюда, простынки можно как-нибудь в другой раз поперекладывать.

Лиза аккуратно убирает в шкаф последнюю стопку и оборачивается, чтобы уйти. Владимир Сергеевич сидит за столом и сосредоточенно откручивает ручке голову.

– Здравствуйте, Владимир Сергеевич, – приветливо говорит она.

Он велел поздороваться. Лиза вежливая. Лиза знает, как себя вести.

– Здравствуй, Лиза, – бесцветным эхом отзывается он.

– Кстати, – говорит она и сама замирает от своих слов. – Лиза знает, что вы делаете, Владимир Сергеевич. Что вы делаете. Знает, да. И полиция. И полиция знает. Знает, что вы делаете с мальчиками, Владимир Сергеевич.

Владимир Сергеевич смотрит на нее внимательно и спокойно, не шевелясь. Даже ручка успокоилась и застыла в его руках. Когда Лиза замолкает, он тихо говорит:

– Присядь-ка. Что это ты такое говоришь?

Но Лиза не хочет садиться. Она не хочет больше притрагиваться ни к одной вещи в этой комнате. Ее опять укачало и вот-вот вырвет, а это совсем сейчас некстати.

Лиза остается стоять. Она стоит и молчит, глядя в пол. Владимир Сергеевич тоже встает. Но потом садится снова.

– Объясни-ка мне, Лиза, что вообще происходит.

– Дети, Владимир Сергеевич. Ваши пациенты. Мальчики. Вы делаете с ними то, чего не должны делать. Это неправильно. И полиция тоже так считает.

Лизе кажется, что, если она будет всякий раз упоминать о полиции, это придаст веса ее обвинениям.

Конечно, когда полиция уже в курсе, какой смысл все отрицать? Владимир Сергеевич очень умный. Он поймет, что все серьезно. И очень упростит всем дело, если сейчас же сознается. Лиза проводит его к Мите. А Митя знает, что делать. И тогда Митя никогда больше не будет говорить Лизе, что вещи могли обмануть.

Лиза тихонько смеется.

– Лиза, милая, ты с ума сошла? – зеленовато говорит Владимир Сергеевич, расслабляя узел галстука. – Как тебе такое только в голову пришло? Я тебя как-то обидел? Или Яся?

При упоминании о Ясе Лиза морщится:

– Нет, Яся Васильевна совсем ни при чем. И Лиза ни при чем. Это всё вы. Вы делаете с мальчиками неправильное.

Владимир Сергеевич встает за кресло и опирается на его спинку. Под весом Владимира Сергеевича кресло покачивается на разъезжающихся колесиках, вот-вот упадет.

– Это кто тебе такое сказал, Лиза?

– И полиция знает, что вы это делаете. Лиза им сказала. Полицейские в курсе, – отвечает Лиза.

Владимир Сергеевич чуть повышает голос, будто разговаривает с кем-то, кто неважно слышит:

– Кто? Кто тебе сказал, Лиза? С кем ты говорила?

Лиза морщится и отступает на пару шагов. Слишком громко.

– Лиза ни с кем не говорила. Никто ей не говорил. Лиза сама узнала.

Руки Владимира Сергеевича, сжимавшие спинку кресла – так, что тонкой светлой коже становится больно, – внезапно разжимаются.

– Сама? Вот как? – мертвым, как простынки из химчистки, белоснежным тоном спрашивает он.

Лизе вдруг хочется объяснить ему. Доказать, чтобы он понял и испугался. Чтобы он прекратил быть таким спокойным.

– Это ваш массажный стол Лизе сказал, Владимир Сергеевич. На столе пятна. И волосы. Волосы мальчиков. И ваши. Но не с головы. И новые царапины. Кожа на столе процарапана. Снова. И ваши инструменты, Владимир Сергеевич… И еще массажные простыни для стирки – там кровь и снова пятна, такие, особые пятна. Вы знаете, какие это пятна. Да, пятна. Да… Очень грязные простыни. Кровь и пятна. Мало крови. Круглые маленькие пятнышки крови. И другие пятна, не круглые. И побольше. Светлые. Жесткие. Вы знаете. Они еще пахнут так по-особому. Да. И волосы. Разные – и детские, и взрослые. Ну, вы понимаете, волосы с гениталий. Они такие, короткие или длинные, но все как бы перекрученные, их не спутать. А еще ремни и серые резиновые ленты. И презервативы. Использованные. Лиза знает, Владимир Сергеевич, знает, что вы делаете. И полиция…

– И полиция тоже знает, что ты работаешь у меня уборщицей и увидела на моем массажном столе волоски и пару царапин, на простынях пятна, а в моем семейном доме нашла использованные презервативы? – вдруг перебивает Владимир Сергеевич.

– Да! – Лиза с облегчением выдыхает. Наконец-то им удалось понять друг друга.

– То есть, Лиза, вещи в моем доме убеждают тебя в том, что я маньяк, и ты сообщила об этом в полицию?

– Не маньяк, Владимир Сергеевич! Маньяки – это кто убивает всех подряд. А вы просто педофил. Педофилы насилуют детей, – дружелюбно поясняет Лиза. – Согласно опубликованной статистике.

– Придержи пока статистику. Получается, я педофил и об этом тебе рассказали вещи, верно?

– Совершенно верно!

Наконец-то до него дошло! Лиза испытывает облегчение.

– Но ведь ты хорошо работаешь, Лиза, так?

Лиза снова морщится – она не понимает, чего он от нее добивается. Но говорит как есть:

– Да, Лиза очень хорошо работает.

– И ты, конечно, убрала с моего стола и пятна, и волоски? Презервативы выкинула, разумеется, – так? К чему такое хранить? И простыни – ведь ты выбрасываешь то, что невозможно отстирать? А остальное отстирывает химчистка, и ты за этим следишь? Или ты вдруг разленилась?!

– Как это – разленилась? – удивляется Лиза. – Конечно, Лиза сразу все убирает и моет. А некоторые простыни нельзя отстирать, приходится выбросить, да, извините.

– Это значит… Знаешь, что это значит, Лиза?

Лиза ничего не понимает, она совсем запуталась.

Ей странно, что Владимир Сергеевич не испуган: он даже не сердится, а отчего-то улыбается.

Лиза вдруг вспоминает. Какой это был эпизод? Тысяча сто двадцать третий, точно. Она сидит на последнем ряду высоченной аудитории-амфитеатра и быстро записывает в тетрадь цифры, которые выскальзывают из-под руки профессора и приземляются на доску.

Время от времени от ее головы, плеч и груди отскакивают небольшие бумажные шарики и падают на парту и на пол вокруг нее. После каждого очередного попадания по рядам прокатывается сдавленное хихиканье, а ее ручка пугается и вздрагивает: все страницы испещрены росчерками поверх ровных рядов цифр, так что ей потом приходится переписывать всё в специальную домашнюю тетрадь.

Но если отвлечься от этой необходимости, которая помогает, кстати, находить ошибки в рассуждениях профессора, то в происходящем даже можно найти красоту – как будто град прошел прямо над Лизой, и теперь вся парта усеяна неровными белыми зернами. И если бы не смех вокруг, который сбивает ее с толку, можно было бы мириться с этим и дальше…

Она не знает, что он хочет сказать. Она мотает головой.

– Это значит, детка, что ничего не было, – говорит он.

– Как это – “не было”? Вы не сознаетесь?

– А в чем я должен сознаться? Что у меня работает добросовестная девушка? Что она идеально делает уборку? – Владимир Сергеевич снова усаживается, откидывается на спинку кресла и смеется – будто рассыпает голубые электрические искры. И искры эти, как белые бумажные шарики, ложатся вокруг Лизы и замирают.

– Но вы… Но мальчики…

– А что “мальчики”? Тебе кто-то что-то обо мне рассказывал? Кто-то – кроме вещей?

– Нет, – шепчет Лиза.

– Очень советую ни с кем больше об этом не говорить, детка. Беседовать с вещами – нехороший симптом. Все догадаются, что ты сумасшедшая, понимаешь? И надолго укатают на Банную гору, в ПНД. – Владимир Сергеевич так певуче выводит это “пээндэ”, что Лизе на секунду кажется, что это какая-то прекрасная страна, куда ей очень нужно. Владимиру Сергеевичу, наверное, тоже приятно, потому что он с удовольствием выпевает еще раз: – Да, в ПНД. Где тебе самое место, ей-богу. Потому что ты совершенно ничего не можешь доказать и плетешь всякую чушь, придумываешь всякие ужасы. Я бы и сам этим занялся. Спровадил бы тебя. Раскачать-то тебя несложно, а потом оп – и скорая. Но, понимаешь ли, мне ужасно лень. Да и прием вот-вот. А со скорыми всегда неоправданно много возни. Так что считай, что тебе сегодня повезло. Но когда тебя госпитализируют – а это непременно, непременно произойдет, – я велю Ясе послать цветов твоей бабушке. Потому что именно бабушка тебя в диспансер-то и уложит, вот увидишь. А теперь ты, конечно, уволена. Отправляйся, собирай свои вещички и уматывай. Опасаться тебя глупо, но в своем доме я тебя больше не потерплю. А если решишь снова побеспокоить своими идиотскими домыслами полицию, вспомни, что на Банной горе не только ПНД, но и кладбище. Ляжете там с бабушкой гробик к гробику. Не таких обламывал.

Владимир Сергеевич заносит ручку над очередным листом бумаги.

– Лизу вообще-то Яся Васильевна нанимала, – говорит Лиза.

Бабушка всегда говорит ей: “Старайся постоять за себя!”

– Хм-м, а ведь и верно. Жаль Ясю: мало ей проблем с Федькой-идиотом, еще ищи теперь новую прислугу. – Его ручка снова замирает над бумагой, раздумывая над следующим словом.

– Уборщицу. Лиза не прислуга. Уборщица.

– Да-да, конечно-конечно. У тебя достоинство. А ты хоть понимаешь, почему ты работу получила? – Владимир Сергеевич с силой отодвигается от стола. – Понимаешь, что Яська тебя пожалела? Уперлась: “Давай возьмем! Хорошая ведь девочка, старательная! Такая же, как Феденька. Ну кто ее еще возьмет?” Сил не было слушать ее нытье! Согласился, только отстань. И посмотри, как ты с ней поступила! Как отблагодарила за доброту! А я так и знал, что с тобой будут проблемы! Таким, как вы с Федькой, вообще не место среди нормальных людей. Вас надо с рождения в клиниках держать, для вашей же собственной безопасности!

Лиза стоит и слушает звон своих браслетов; он звучит все громче.

– И для вашей заодно, да? – еле слышно говорит она.

Владимир Сергеевич вдруг вскакивает. Его лицо покрывается противными багровыми пятнами:

– Да если бы не Яськино упорство, дурацкая эта упертость, я бы давно Федьку в спецучреждение спровадил, а то на нее уже без слез не взглянешь, совсем себя запустила: “Федечка, Федечка!” А Федечка мало того что идиот, с которого нельзя глаз спускать ни днем ни ночью, так еще и орет постоянно, а кому понравится такой аттракцион? “Больной ребенок профессора Дервиента!” “А отчего вы, профессор, сыну не поможете?” Приходится отбрехиваться: “Этика врачебная запрещает. Его наблюдают лучшие специалисты.” Я же не могу клиентам объяснять каждый раз, что его лечить бесполезно! Что это просто генетический мусор! Что бы там она себе ни думала, ему совершенно все равно, где находиться: дома с мамочкой или в больничке. А потом бы – бац, и госпитальная инфекция какая-нибудь. И Яська вся горюет, а я бы ее утешил – собачку бы ей завел. Сейчас нельзя собачку, Федька ей голову открутит и сам же орать будет. А не стало бы Федьки, можно было бы и собачку. Но теперь ни собачки, ни прислуги, потому что прислуга сошла с ума окончательно. Городит всякую ерунду, полицию зовет. Чтоб ты знала, бывали и поздоровее люди – репутацию мою очернить пытались, клиентов меня пытались лишить. И знаешь что?

– Что? – немедленно отзывается Лиза, каменея внутри.

– А то, что ничего путного из этих попыток никогда не выходило, – хохочет Владимир Сергеевич, сжимая и разжимая кулаки в карманах брюк. – А правдолюбы эти бесстрашные отправлялись туда, куда им и дорога.

– А куда им дорога? – заинтересованно спрашивает Лиза.

– Туда же, куда всем этим зайцам! Всем этим сладким зайчикам со спастикой! Туда же, куда и тебе! На Банную гору вам всем дорога! В оградки с крестами! – вдруг кричит Владимир Сергеевич. – Я, такие как мы, мы медведи – понимаешь? Мы – тьфу, какая пошлость, но лучше не скажешь! – мы санитары леса! И выживают в этом лесу только сильные зайцы! Зайцы-бойцы! Они вырастают и становятся нашими соратниками-медведями, становятся бок о бок с нами! А остальным не место в нормальном обществе, поняла? Тебе не место! И Федьке тоже, чтоб ты не подумала, что я лично против тебя что-то имею. И вы оба очень скоро отправитесь, куда и положено.

– То есть на Банную гору? – уточняет Лиза.

– Например, на Банную гору, – серовато соглашается Владимир Сергеевич, внезапно усевшись и уже дописывая что-то.

– А каким образом Лиза с Федечкой туда отправятся, если не хотят? – настойчиво спрашивает Лиза.

– А совершенно неважно, чего хотят Лиза с Федечкой! Важно, чего хочу я и чего хотят другие нормальные люди. – Владимир Сергеевич снова отвлекается от записей. – И когда мы скажем, что ваше место – в психушке, кто посмеет нам возразить? Кто скажет слово против?

– Вещи! Они всегда будут на Лизиной стороне!

– Послушай, что ты несешь, Лиза. – Владимир Сергеевич трет лоб, смешно шевелит нижней челюстью – влево-вправо, влево-вправо. – “Вещи нам помогут!” Они что, устроят акцию протеста? Подпишут петицию? Выступят в суде? Это же бред, Лиза.

– В суде – выступят, – вдруг говорит Лиза, стараясь придать голосу больше уверенности.

– Положим, они бы могли, – вдруг соглашается Владимир Сергеевич. – Но ты, умница, их отмыла, отчистила, а самые важные вообще выбросила, так что оставшимся больше нечего сказать. Они преспокойненько соврут, и делу край.

– Но вещи – не люди, они не умеют врать, – зачем-то говорит Лиза, хотя уже все понятно.

– Вот в этом твоя ошибка! Не сори противопоставлениями, это глупо. Люди – суть такие же вещи, детка. И врут все, все! Я бы тебе прямо сейчас доказал… Но прости, не сегодня, мне еще к приему подготовиться надо: сегодня такой заяц придет – закачаешься. – Владимир Сергеевич на секунду прикрывает глаза, но тут же встряхивается. – А теперь я преподам тебе небольшой урок. Назовем его “Твое слово против моего”. Ход банальный – как-то сейчас не приходит в голову ничего оригинального, понимаешь ли, – но обещаю, тебя он впечатлит.

Владимир Сергеевич аккуратно навинчивает на ручку колпачок и укладывает ее строго параллельно своим бумагам. Эти приготовления отчего-то тревожат Лизу.

– Готова? – спрашивает он и, не дожидаясь ответа, решительно встает, стремительно выходит из-за стола, распахивает дверь и вдруг кричит:

– Лиза, что вы себе позволяете?!

Подойдя к Лизе вплотную, он дергает за ворот ее платья – так, что расстегиваются обе пуговки. Лиза отшатывается, но Владимир Сергеевич настигает ее в один шаг и вопит прямо ей в ухо:

– Как вам только не стыдно! Яся, поди сюда! Яся!

Лиза зажимает уши ладонями.

Яся появляется немедленно.

– Вот, полюбуйся! Вошла без спросу в кабинет, я работал. Начала раздеваться, предлагала себя… О господи, Лиза. Мы что, мало вам платим?

Она не отрываясь смотрит на Ясин подбородок, который вдруг начинает дрожать:

– Лиза, девочка… Я что, обидела тебя чем-то? Зачем ты так, Лизуш?!

Как кино, все как в кино.

Ее вдруг охватывает почти невыносимое, совершенно непристойное возбуждение – очень некстати, совершенно неожиданно.

Действительно хороший урок, захватывающий.

Стараясь не слушать, поверх паники Лиза наблюдает за Владимиром Сергеевичем.

Вот он хорошо знакомым движением встряхивается, оправляет на себе одежду, застегивает верхнюю пуговицу рубашки, подтягивает узел галстука.

Вот подходит к жене и хлопает ее по плечу.

Как Яся это терпит?

– Яся, милая, не о чем тут говорить! Я тебя предупреждал: психика лабильная, такие люди постоянно на препаратах, невозможно предугадать, что они могут вытворить.

Лиза понимает, что возражать бесполезно, нужно быстро уйти. Но любопытство сильней паники. Владимир Сергеевич, оказывается, умелый режиссер, и Лизе страшно любопытно, что же будет дальше. Как же невовремя! Адреналин плещет в глаза, вот-вот захлестнет с головой – и тогда станет сложно не то что идти, а и говорить, и дышать.

Лиза зеркальным жестом встряхивается, торопливо застегивает верхнюю пуговку – посиневшие пальцы совсем не слушаются, плохой знак! – и выходит из кабинета. Квартира кажется неожиданно огромной, – не бежать, не бежать! – в прихожей ее настигает Владимир Сергеевич, – ботинки! – вполголоса, чтобы спрятать свои слова за рыданиями Яси, – куртка! – стерильным медицинским голосом он говорит:

– Запомни этот урок, он у нас не последний. Твое место – на Банной горе! И лучше бы тебе, детка, отправиться туда живой и добровольно, вот мой совет. Ключи!

Он тянет к ней руку, Лиза шарахается от него, роняет на пол ключи, хватает рюкзак, дергает ручку запертой двери. Владимир Сергеевич предупредительно отпирает замок и распахивает дверь, выпуская Лизу.

Ледяной воздух заполняет ее ноздри и горло, затапливает пространство головы и наконец переливается через край.

Завернув за угол дома, Лиза чувствует себя сиреневым воздушным шариком, бок которого проколот настолько тонкой иглой, что из крошечной дырочки успел вытечь почти весь газ, а она только заметила. Она двигается неровно, почти пляшет на протоптанной в снегу узкой тропинке, с каждым движением теряя все больше газа, опустошаясь, становясь все тяжелее, пока в полном изнеможении не падает на колени прямо в снег.

Лиза видит себя со стороны. Это какое-то красивое и немного тревожное кино. Камера оператора висит чуть выше ее левого плеча, не позволяя заглянуть в лицо, давая только общий план. Она видит себя стоящей на коленях в снегу. Это кино. Это красиво. Владимир Сергеевич – режиссер. Оператор – за ее плечом. А Лиза просто играет роль, выполняет то, что скажет режиссер, воплощает его замысел.

Бьет в нос холодный запах снега. Лизе странно, что снег совсем не имеет собственного цвета, что он принимает любой чужой цвет как данность – безропотно и даже с благодарностью. Подумав, она понимает, что тоже не имеет собственного цвета, – и принимает сущность снега как собственную. Ладонями она все разглаживает снег вокруг себя. Как простыню на хозяйской кровати, которая должна быть натянута идеально, безморщинно. Как парус, поймавший ветер. Как скатертью дорожку.

Простынь. Прос-тынь. Простынь. Замерзни. Умри.

Внезапно Лизе хочется петь. Мысли путаются. Становится очень жарко. Внимание оператора за плечом Лизы перемещается к коленям. Только сейчас она чувствует, насколько невыносимо ломит голени и ладони. Она понимает, что нужно встать, но пока не догадывается зачем. Она еще не дочитала свой текст до этого места. Захочет ли режиссер, чтобы она встала, или в этом фильме ей придется умереть?

Мимо проходит женщина с двумя детьми. Лизу привычно бросает к ней – Яся! Но это не Яся, это чужая. Лиза видит мгновенно расширившиеся зрачки, чувствует, как будто это ее, маленькую, волокут за ручку – обходим, обходим, тетя пьяная, идем домой, – и снова остается одна.

Зажигаются фонари. Один. Потом другой, с едва заметной заминкой.

Мигнув, оба одновременно гаснут.

С такой же заминкой в голове зажигаются и гаснут мысли.

Устала. Выключить кино. Захлопнуть книгу. Лиза устала. Лиза не станет больше смотреть. Надо вставать. Идти домой. Дома бабушка. Бабушка.

Именно бабушка научила Лизу, убежденную в том, что все происходящее в фильме – это ее собственная сиюминутная реальность, то и дело ныряющую от экранной перестрелки или любовной сцены под диван, что кино можно выключить. Не досматривать. Страшный эпизод? Просто нажми на кнопку, и все прекратится. Это оказалось очень удобно и совсем не страшно: раз – и ничего нет. И теперь, когда кто-то смотрит фильм о ней, срежиссированный и снятый другими, она хочет только одного – чтобы тот, кто его смотрит, наконец нажал на кнопку.

Лиза встает.

Она совсем не чувствует ног, двигает ими скорее по привычке, пробуждая в себе воспоминание о боли, на ходу безуспешно пытаясь отряхнуть налипший на колени снег. Лиза бредет по дворам. Нужно выйти на Комсомольский проспект, но в какую сторону идти, она понятия не имеет. Она так долго избегала Компроса, что успела совсем позабыть, как там что. Дома кажутся пустыми и чужими, дворы – одинаковыми. Она идет наугад, вслушиваясь в пустоту вечера, пытаясь нащупать сонную артерию города, услышать шум машин. Наконец она понимает, что идет верно. Выныривает из дворов на проспект. Хватает ртом воздух.

Совершенно несвойственный серому унылому ноябрю, небывалый по мощи закат подсвечивает теряющийся в бесконечности поток машин, заменяя их то ли ртутными шариками, то ли сияющими чешуйками невообразимой рыбы, по которой то и дело прокатывается волна судорог. Лиза поворачивается к закату спиной, хочет уйти от него. Слишком он сделанный, слишком уж киношный. Дойдя до реки, она поворачивает направо. Это привычный маршрут, раньше они с бабушкой часто ходили по нему, и теперь почти ожившие ноги сами несут ее. Очень хочется в туалет.

Лиза поднимается по ступеням: раз-два. Входит в арку музея. Это восхитительное место. Шестьсот тысяч экспонатов. Шестьдесят девять коллекций. В самой крупной коллекции – двести тысяч экспонатов, в самой маленькой – всего сто шестьдесят. Всю эту информацию Лиза знает из каталогов. Она собрала все шестнадцать.

В музее Лизу знают хорошо. Правда, она не приходила раньше без бабушки, но это ничего. Служительница даже не здоровается с ней, принимая две аккуратно сложенных пятидесятирублевки и четыре монетки по десять рублей. Знает, что Лиза не ответит. Лиза шарит по карманам, ищет еще одну монетку, и тогда служительница (Мария Максимовна, написано на бейджике) машет: да проходи уж. Сует Лизе бахилы. Теперь можно и в туалет.

Монетки не хватило, думает Лиза, закрываясь в кабинке. В следующий раз нужно отдать. Лиза не любит оставаться в долгу. И нужно будет попрощаться с Марией Максимовной. Лиза вежливая. Почему не поздоровалась?

Слова, много раз объясняла ей бабушка, – те же монеты. Самая ходовая валюта в мире. Обычные люди не задумываясь платят друг другу словами – за то и за это. Но Лиза никогда не была транжирой и ничего не может с этим поделать. Она чувствует, как от частого употребления изображения, прикрепленные к словам, стираются и в горсти остается лишь безликая металлическая оболочка букв. Только у редких счастливчиков-скупердяев в кармане припрятаны драгоценности, которые сильнее других, а точнее, стерлись не так сильно, как остальные, и пока еще несут какой-то смысл. У Лизы тоже есть такие слова, и она не хочет растрачивать их понапрасну.

Переходя от одного бесценного булыжника к другому, Лиза чувствует себя 3D-принтером. Или пауком, ткущим паутину. Будто именно она каждый раз производит на свет это все. По кусочку, по миллиметру выжимает из себя арматуру, бетон, протеин и обои для строительства этого странного, небывалого мира, разворачивающегося – и мгновенно, сразу после сотворения, застывающего вокруг нее мертвым коконом. Это странно успокаивает.

Набродившись среди призраков навсегда уснувших механизмов, мебели, которую давно никто не любит, и чучел кристаллов, из которых извлекли кристаллические решетки и оставили тихо дряхлеть на виду у всех, Лиза внезапно чувствует, что ей нужно побыть среди людей. Она выходит из музея, так и не встретив больше Марию Максимовну, и идет в кафе. Обычно тут людно, но сегодня совсем никого, только буфетчица в не слишком-то опрятном застиранном фартуке топчется за стойкой. Надо бы уйти, но очень хочется пить, промерзшее горло скребут изнутри чьи-то немытые когти, и Лиза заказывает чай, просто ткнув в меню. Буфетчица на пальцах показывает ей, сколько надо заплатить.

“Тебя часто принимают за глухонемую”, – как-то объяснила ей бабушка. Хотела напугать, да не вышло, Лиза даже обрадовалась. Вот и теперь Лиза просто кивает и протягивает буфетчице карту. И тут же морщится: почему не заплатила картой в музее? Это же только за сувениры нельзя, а за билет-то можно! Почему не заплатила картой? Можно было картой! Глупая Лиза.

В ожидании чая Лиза снова смотрит на буфетчицу – пора бы выбросить этот фартук, пятна уже не свести. Вот на фартук плеснули гуляш. Вот буфетчица задрала его и вытерла пот со лба. Выбросить пора, это точно. Но что ж ты, Лиза, все испорченное хочешь выбросить? Почему не догадалась собрать простыни и принести Мите? Кто знает, как повернулось бы дело, если бы ты сообразила не бросаться вещдоками? Глупая, глупая Лиза.

Лиза привыкла о людях без особенностей думать как о нелогичных, действующих спонтанно, а потому немного даже неполноценных. А теперь вот и сама вопреки собственному просчитанному решению влипла бог знает во что. И кто после этого неполноценный? Почему вообще ей взбрело в голову завести этот разговор? Кто дернул за язык? С другой стороны, кто еще сделал бы это?

Вдруг Лиза слышит, как у кого-то вибрирует телефон. Она озирается, но никого вокруг нет, и буфетчица не бежит отвечать. Значит, телефон не ее. Лиза встает и идет навстречу звуку, на секунду забывая обо всем. Двери на летнюю террасу сейчас закрыты на ключ, терраса в снегу, но звук явно идет именно оттуда.

Лиза вглядывается в присыпанный снегом и отсвечивающий темным фонарным золотом парапет – и вдруг замечает голубя. Клюв его закрыт, но он то ли воркует, то ли ритмично стонет. Лиза смотрит на голубя, миг – и он на ее глазах оборачивается модным смартфоном с беззвучно мигающим экраном. Лиза пугается: еще одна вибрация – и смартфон свалится с обледенелого парапета прямо под колеса машин. Раз – и смартфон снова становится воркующим на морозе голубем.

Ничего-то приличного не можем придумать сами, ухмыляется Лиза.

Эпизод 2264

Вторника Лиза не помнит. Он течет и уходит, как будто не успев наступить. Взамен приходит и утекает среда. Утром четверга Лиза, несмотря на возражения бабушки, собирается и отправляется на работу. Было две работы, осталась одна, и Лиза никак не может просто бросить ее. Кроме того, у Евгении Николаевны и Павлика ей всегда спокойно. – Не волнуйся, Лизе там лучше, чем с тобой, – успокаивает она бабушку и уходит, пока бабушка сморкается. Нужно отправить бабушку к аллергологу. Дома идеальная чистота, никаких животных, откуда аллергия?

Сын Кузнецовых – Слава, пятьдесят два года, – уехал в Испанию шестнадцать лет, три месяца и восемь дней назад. Больше у восьмидесятидвухлетней Евгении Николаевны и восьмидесятичетырехлетнего Павлика детей нет, а сын проявляет заботу: оплачивает доставку продуктов, посылает деньги и подарки на праздники. И еще вот платит Лизе зарплату. Совсем небольшую, ну так и работы не слишком много, не сравнить с нагрузкой Никиты, который при Павлике практически безвылазно.

Лиза приходит дважды в неделю, по вторникам и четвергам, и остается на столько, на сколько нужно. Квартира эта давно перестала быть чужой для нее, все вещи в ней выслушаны по многу раз, все многажды перебраны, перемыты, перестираны и переглажены Лизиными руками.

Первые пару лет Евгения Николаевна ужасно сердилась, что приходится принимать помощь, к приходу Лизы старалась хотя бы одежду по шкафам рассовать. Дольше всего она держалась за спальню: повернувшись к дверному проему спиной, как бы защищая его собственным телом, рукой, заведенной за спину, на ощупь затворяла дверь, говорила отчетливо сиреневым тоном: “Лизочка, извините, тут уж не надо, тут я как-нибудь сама”. Но потом то ли возраст взял свое, то ли просто привыкла. Лиза ощутила и хорошо помнит тот момент, когда Евгения Николаевна расслабилась и доверила ей свой дом – вместе со спальней, которая когда-то была супружеской, а потом перестала быть таковой.

Евгения Николаевна, как собака, неизменно встречает Лизу в прихожей – суховатая высокая старуха, истончившееся от времени фланелевое платьице до щиколоток, хлопковая кофта поверх. На ногах – стоптанные овчинные угги, под ними штопаные-перештопаные нитяные чулки. Аккуратно уложенные в низкий узел длинные, густые, совершенно белые, без понятной и извинительной желтизны, волосы.

Лизу неизменно поражает безупречность этой прически – она много времени провела с Евгенией Николаевной, но никогда не видела ее с расческой в руках и никогда нигде не находила длинных седых волос. Лиза испытывает совершенно противоестественное желание дотронуться до ее головы, взвесить узел в руке. Она хорошо представляет себе его тяжесть. Подбитая шпильками волна заметно оттягивает затылок Евгении Николаевны – даже когда она что-то шьет или латает, то не склоняет головы, а подается вперед всем корпусом, по-соколиному цепко высматривает место, трижды примеривается, прежде чем ткнуть иголкой.

Евгения Николаевна не меняется никогда. Как обычно, она многословно извиняется за беспорядок и грязное белье, кучей сваленное в просторной ванной. Павлик опять укакался с ног до головы – снял памперс, возил по постели, пока Никита не пришел и не переодел. Но стирать Никита не будет, конечно, да и некогда ему.

Лиза цедит воздух сквозь зубы, стараясь не вдыхать его носом, склоняется над ванной и терпеливо замачивает перепачканные простыни в ледяной воде – такой, что руки ломит сквозь перчатки. Ничего, все отстирается потихоньку, даже желтые пятна со временем отойдут – Лиза научилась отстирывать экскременты. Слова “говно” она старается даже не думать, такое оно сильное, так шибает с плеча. А если и не отойдут, тоже ничего страшного. Прокипятит пару раз, будет почти незаметно. Тут белье выбрасывать нельзя, пенсионерам слишком больно все время покупать новое.

– Представляешь, Лизочка, пока тебя не было… – рассказывает Евгения Николаевна.

Лиза не слушает и не отвечает. Льется вода, Евгения Николаевна журчит параллельно что-то свое, иногда в разговор вклинивается Павлик. Звуки быстро сливаются в белый шум, беспрепятственно и бесследно проскальзывающий сквозь Лизин мозг хирургической нитью.

Иногда она распрямляет спину, и тогда взгляд утыкается в Павлика. После инсульта он уже не вполне человек, но еще и не совсем вещь. Он часто приезжает на своей модной коляске и просто смотрит, как она работает, а она не возражает – ей тоже нравится разглядывать его, нравится, как он выглядит: всегда чуть растрепанные волнистые волосы странного неопределяемого цвета – то светло-коричневые, то вдруг синевато-серые; футболки с непонятными, перекошенными на сторону картинками – видимо, сын присылает из своей Испании; бодрые бесшовные хлопковые треники ярких расцветок – очевидно, оттуда же, здесь Лиза таких не видела. Павлик всегда улыбается, чуть наклонив голову, и улыбка получается детской, лукавой и озорной. Лиза пробовала звать его Павлом Саввичем, но он откликается только на Павлика, и постепенно Лиза привыкла, что отчества у него нет.

Изнутри своих мыслей Лиза далеко не сразу понимает, что Евгения Николаевна пытается ее дозваться. До ее сознания доходят только последние три или четыре “Лиза”. Она снова выпрямляется, тыльной стороной ладони в перчатке – осторожно, чтобы не задеть лицо, – отводит назад выбившуюся из косы прядь волос, внимательно смотрит на Евгению Николаевну – на пластиковые пуговицы, болтающиеся в растянутых петлях кофты, на оттопыренный левый карман – там, знает Лиза, лежит очередной скомканный платочек.

– Ты сегодня сама не своя, Лиза, – темно-синим, цвета бабушкиных бархатных перчаток, тоном говорит Евгения Николаевна. – Слова не сказала, как пришла. Что-то случилось?

Лиза молчит.

– Ты скажи хоть что-то, девочка. Павлик волнуется. Ты же знаешь, ты нам можешь что угодно рассказать. Что-то с бабушкой?

– Большое спасибо, – произносит Лиза как можно более спокойно.

Евгения Николаевна и Павлик переглядываются.

– Ну что ты сразу сердишься, – говорит Евгения Николаевна, подходит к Лизе, уже заносит руку над ее плечом, но вовремя останавливает себя и отходит.

Лиза следит, как Евгения Николаевна переставляет ноги, удаляясь на все более безопасное расстояние. Между ними будто рулетка разматывается: два деления, четыре, шесть. Наконец Лиза выдыхает. В этот раз кричать не понадобится.

Пошептавшись с Павликом, Евгения Николаевна снова подбирается ближе.

– У меня к тебе три вопроса, – говорит она совсем другим тоном, цвета молочной пенки.

Эта фраза размыкает что-то. Не успев задуматься, Лиза тут же отзывается:

– По двадцать секунд размышления на каждый. Евгения Николаевна серебристо смеется.

Это очень красиво. Лиза замирает, чтобы не упустить ни звука.

– Шутница ты. Я даже забыла, чего хотела-то, – отсмеявшись, говорит Евгения Николаевна и уходит, выталкивая из ванной Павлика. Типичная ее черта – разнести произошедшее всем, до кого только сможет дотянуться. Лиза слышит, как она пересказывает их короткий диалог Никите. Сразу вслед за этим до нее доносится едва розовое хихиканье Павлика и Никитин шоколадный басовитый хохот. Она почти уверена, что сейчас Евгения Николаевна позвонит сыну. Лиза совершенно не понимает, что смешного в ее ответе, но раз кому-то весело, то и хорошо.

Хотела бы и она посмеяться вместе со всеми, но уборка совершенно не успокаивает сегодня. В голове тяжело ворочается что-то похожее на панику. Что же теперь делать, когда основной работы нет? Поставить бабушку на паузу не получится. Бог с ними, с глупостями, но ведь есть дорогущие бабушкины сердечные лекарства, которые она должна принимать, пока не умрет.

Чего достигла Лиза, обвинив Владимира Сергеевича? Ничего. Только все потеряла. Новой работы в агентстве не дадут. Будь Лиза умнее, она затаилась бы, дождалась бы появления новых испорченных вещей, отнесла бы их Мите. И дальше пусть полиция бы разбиралась. А теперь и к Владимиру Сергеевичу не подобраться, и сколько еще детей пострадает – страшно даже подумать.

Зайцы. Господи.

Прислонившись лбом к краю ванны, Лиза настороженно прислушивается к своему телу. Вроде бы ничего необычного, только немного болит голова. Наверное, из-за запаха или от волнения. А вот нежелание реагировать на слова Евгении Николаевны – это тревожный знак. Раньше Лиза как-то находила в себе силы слушать, что ей говорят на работе, и поддерживать минимальный диалог, а сейчас даже за ходом чужой мысли уследить не может. Это плохо, очень плохо. Не откат ли?

Лиза встряхивает руками, слушает звон браслетов – раз, еще раз, еще раз.

Она снова думает о Саше. Самый яркий откат в их компании. И самый неожиданный.

На первый взгляд у Саши не было никаких особенностей. Она интересовалась сексом и онлайн-шопингом, подсмеивалась над Лизиными обкромсанными до мяса ногтями и растрескавшейся кожей, наряжалась в яркое, каждый день с самого утра броско красилась, даже пару раз пыталась накрасить Лизу, но ничего у нее не вышло, конечно.

После университета Саша устроилась в какую-то контору программисткой. Платили неплохо, жила Саша с родителями, на улицу выходила, только чтобы встретиться с друзьями. Они с Лизой иногда гуляли по выходным, и Саша рассказывала, как познакомилась с очередным мальчиком – в Сети, разумеется, – и что они друг другу пишут. Охотно и многословно обсуждала с Лизой подробности собственной мастурбации – и Лизу научила трогать себя так, чтобы получать не то чтобы удовольствие, но по крайней мере разрядку – без отвращения к тому, что этот процесс сопровождает. Отлично зная, какого рода книги предпочитает Лиза, будто назло пересказывала ей простенькие любовные романы. Хотя Лиза часто бывала в ужасе от Сашиных поступков и от собственных на нее реакций, хотя между ними не было совершенно ничего общего, кроме диагноза, Лизе хотелось быть такой, как Саша, – легкой, веселой. Стабильной. Наверное, именно из-за Сашиной стабильности ее родители решили, что могут позволить себе развестись.

На фоне скандалов, сопровождавших развод, Саша вдруг начала зацикливаться. Десятки минут она снова и снова повторяла одно и то же – рекламный слоган или цитату из Библии. Эти повторяющиеся фразы шрамировали Лизу изнутри. Уходя к себе, она уносила их с собой. “Привыкайте к хорошему”, – еще долго на разные лады твердил Сашин голос в Лизиной голове, вытаптывая ворс слов до бессмысленной звуковой основы, пока не сменился на “А Я говорю вам: не противься злому”.

Сашины родители усилили лечение. Засуетились. Кажется, даже съехались. Но стало только хуже – Саша засела дома. Она еще отвечала друзьям, но на улицу больше не выходила – говорила, здания снаружи невыносимо давят на голову. Ей все время казалось, что стоит выйти, и они схлопнутся над ней, как стенки картонной коробочки. Коробочки. Коробочки.

Саше привозили разнообразных врачей, но и это ухудшило ситуацию: Саша замолчала. Общаться с ней теперь можно было только письменно. Какое-то время она еще могла отвечать на сообщения, и Лиза писала ей не переставая, боясь, что и эта ниточка прервется, захлебываясь в собственных мыслях, и даже не сразу заметила, что Саша больше не читает ее слова, хотя рядом с ними исправно загорались двойные зеленые галочки. Может быть, она и просматривала буквы, кто же знает, но никак не реагировала на написанное, а в ответ на любое сообщение писала: “Страшно и тяжело. Страшно и тяжело”. Много-много раз писала, пока в глазах не зарябит читать.

Лизе и самой было страшно и тяжело, но она все равно читала. Ей казалось, что, если она перестанет читать эти бесконечные сообщения, Саша узнает об этом и больше никогда не напишет, так что Лиза аккуратно прочитывала целые экраны повторяющихся слов, от и до – и заодно подсчитывала количество итераций.

Однажды она насчитала четыреста девяносто девять. Такая незавершенность сама по себе была неприятной, пугающей. Лиза напряженно ждала пятисотого сообщения. Важно было дождаться, не прервать цепочку своим ответом. Но Саша не написала больше ни слова.

Одиннадцать дней Лиза не могла найти себе места, а потом все-таки пошла к Саше домой. Дверь открыла Людмила Васильевна. Ее глаза превратились в полупрозрачные раздутые щелочки – будто пчелы покусали. Она не пригласила Лизу войти. Сказала, что Саша в больнице. Лиза отступила на шаг, и Людмила Васильевна просто закрыла дверь перед ее лицом. Всмотревшись в ободранный дерматин закрытой двери, Лиза увидела брезентовые носилки на двух алюминиевых трубках и Сашу, лежащую на них – почему-то лицом вниз. Лиза спустилась по лестнице, провожая носилки, и пошла домой. С того момента прошло четыреста восемьдесят шесть дней. Где теперь Саша, узнать не смог даже Илья, хотя он обладал способностью разыскать человека и на дне морском – конечно, если самому Илье при этом не пришлось бы выходить из дома.

Слов нет, Лиза гораздо стабильнее, чем Костя или тот же Илья, но оказаться на месте Саши боится не меньше, чем они. Лиза вдруг понимает, что хотела молчать не только потому, что опасалась лишиться работы. Больше всего ее пугала – и пугает – перспектива отката. И то, что будет с бабушкой, когда она потеряет еще и внучку. Хоть бы не дожила.

Внезапно Лиза чувствует, как давят на нее стены ванной, обложенные пестрой кафельной плиткой, а выше плитки покрашенные светло-желтой, нелепо теплой краской. Они будто теснят ее: стоит ей оставить без внимания одну из стен, другая становится уже – не слишком заметно, буквально на одну плитку. Любопытно даже: не так ли было с Сашей? Осознавала ли она вообще, что с ней происходит?

Лиза сидит на полу, переводит взгляд с одной стены на другую, сбиваясь, пересчитывает оставшиеся плитки, – пока не начинает неприятно пульсировать в щиколотках. Тело буквально заставляет Лизу встать. Она стаскивает перчатки, ополаскивает руки, осторожно проводит влажным полотенцем по щекам. Пора заняться чем-то другим, пока ее не вынесли из квартиры лицом в брезент. Не навестить ли коллекцию?

Павлик всю жизнь собирал эти стеклянные фигурки. Теперь они пылятся в застекленной витрине, а новые появляются все реже. Раньше хоть сын иногда присылал что-нибудь новенькое или Никита приносил, но в последнее время, стремительно распадаясь, Павлик совсем потерял к коллекции интерес. Правда, избавиться от нее он не дает, хотя Евгения Николаевна – яростный противник хранения ненужных вещей.

Падающий сбоку солнечный луч подсвечивает крупные пылинки, покрывающие стекло. Лиза много раз видела, как красиво светится пыль, но сейчас от этого зрелища просто глаз не оторвать. Лиза распахивает дверки витрины и тихонько дует на фигурки – и они отзываются едва слышным звоном, такой у них с Лизой обычай. Пылинки взмывают в воздух, кружатся на солнце, сияя и переливаясь, и потихоньку возвращаются на свои места. Нечего фигуркам делать на помойке. Нужно все-таки собраться с мыслями и попросить Евгению Николаевну: если станут выбрасывать, пусть лучше Лизе отдадут. Она разрешила бы их навещать.

Лиза наливает в небольшой таз теплой воды, разводит в ней несколько капель фейри – аккуратно, чтобы никакой пены, – и начинает купать фигурки по одной, бережно и осторожно. Дракон. Уточка. Юная девушка в платье колокольчиком. Старые Лизины знакомцы, почти друзья.

Наконец она доходит до дальнего правого угла и почти на ощупь выуживает оттуда незнакомую фигурку. Даже через перчатку Лиза чувствует довольно болезненный укол, разжимает руку – на ладони лежит увесистый снеговик с носом-морковкой. Этим-то носом и укололась Лиза. Почти веретено, как в сказке. Лизе смешно. Даже веретена-то ей не досталось приличного. Сейчас упала бы и уснула вечным сном – прямо в чужом доме, – и пусть бы все дальше сами разбирались. Вот было бы здорово. Положили бы Лизу на диван, кормили бы кашей через нос. Невозможно смешная картина. Не сдержавшись, Лиза смеется в голос.

Аккуратно – и с ощутимым удовольствием – Лиза купает новичка в тазу. Ей приятно делать красивое чистым. Снеговик гораздо грязнее, чем другие фигурки, и по воде идут едва заметные серые круги. Воду после него придется менять. Откуда только взялся такой? Странно. Если бы Слава прислал, Евгения Николаевна и Павлик уже бы ей уши прожужжали про него. Да и не прислал бы он такого замызганного – судя по посылкам, он аккуратист почище Лизы. Если бы Никита принес, тоже показал бы. Он любит хвастать необязательными хорошими поступками.

Выкупав снеговика, Лиза аккуратно полирует его сухой салфеткой и любуется игрой стекла – все три шара, из которых он состоит, граненые и в благодарность за заботу разбрасывают по стенам целые фейерверки радужных искр. Очень красиво, не хуже бриллианта. Нужно Павлику показать.

Вдруг ее пальцы натыкаются на что-то странное. Лиза разворачивает снеговика спиной: на среднем шаре – два выпуклых вертикальных рубца, расположенных немного под углом друг к другу. Они слегка стерты – давным-давно что-то явно откололось в этих местах. Вот странно, думает Лиза, если снеговик падал, как же тогда уцелела морковка?

Лиза вглядывается в фигурку и видит маленького мальчика, который, дрожа, пытается приклеить что-то к снеговику. Прищурившись, Лиза понимает, что это маленькое неровное крыло. Рядом торчит совершенно целое второе.

Но вот в комнату кто-то входит. Лиза видит только огромные ноги, больше ничего. Мальчик каменеет, по щеке его скатывается одна, потом вторая слеза. Человек, чьи ноги видит Лиза, хватает снеговика – свежеприклеенное крыло снова отваливается, – сжимает его – так, что он почти полностью скрывается в ладони, – и изо всех сил бьет мальчишку по голове. Во все стороны брызжет кровь.

Секунду спустя Лиза с облегчением понимает, что ранен не мальчик – второе крыло обломилось, и обломок впился в ладонь нападавшего. Кровь стекает по граненому стеклу, это очень красиво, глаз не оторвать.

Отброшенный со страшной силой снеговик летит прямо в стену. Что происходит потом, Лиза уже не видит, но ей кажется, она слышит крик мальчишки.

Бывает очень сложно отличить происходящее сейчас от произошедшего тогда, поэтому Лиза не сразу понимает, что осколки, разлетевшиеся по всей гостиной, – это не тогда, это сейчас. Они вокруг нее.

Это она разбила снеговика.

– Стой, где стоишь, – кричит Евгения Николаевна темно-синим, почти черным тоном. – Не поранилась ты? Погоди, не шевелись!

Странно. Лиза уже съежилась, как тот мальчишка, приготовилась, что сейчас будут кричать и, возможно, снова выгонят. Но, кажется, Евгения Николаевна кричит не потому, что сердится. В ее тоне Лиза различает бабушкины интонации и вдруг осознаёт: Евгения Николаевна беспокоится не о разбитой фигурке, а о ней! О Лизе!

Быстро-быстро перебирая ногами в присланных сыном дорогущих шлепанцах, будто не боясь их испортить, Евгения Николаевна бежит с веником и ловко кидает его Лизе. Удивившись еще больше, Лиза ловит веник – в нескольких сантиметрах от таза. Не хватало поверх осколков еще мыльную воду разлить.

На шум из спальни выезжает Павлик.

– Что-то разбилось, я слышал, – скрипуче сообщает он.

Евгения Николаевна наклоняется и поднимает с пола отколовшуюся морковку.

– Смотри, что я нашла. Странно, что это было?

Павлик аккуратно берет морковку с ее ладони.

– Что это было, Лиза? – спрашивает он.

– Снеговик, – помедлив, отвечает Лиза.

– Откуда он взялся-то? Сроду никаких снеговиков у меня не водилось. Ерунда какая-то! Собери как следует.

Павлик аккуратно опускает морковку на подлокотник дивана. Лиза не согласна, никакая это не ерунда. В ней еще вспыхивают фейерверки снеговика. Ей хотелось бы рассказать Павлику, какой прекрасной была эта фигурка, но пока она собирается с силами, чтобы заговорить, момент упущен – Павлик уезжает рассказать о произошедшем Никите, а Лиза вдруг решает приберечь снеговика для самой себя.

Осторожно шагая между хранящими отголоски искр осколками, она пробирается к дивану, бережно, как светящуюся пылинку, снимает морковку с подлокотника, пару секунд задумчиво катает между пальцами, остро ощущая каждый микроскопический выступ, заново переживая гибель снеговика, и наконец пристраивает в пустой левый кармашек – было бы неправильно селить ее вместе с запонкой.

Обернувшись на комнату, она как-то отстраненно смотрит на бликующие там и здесь осколки, затем – на витрину с отмытыми фигурками, и эта картина кажется ей смутно знакомой. Осколки – и упорядоченность маленьких бесполезных фигурок. Где-то она видела что-то подобное. Совсем недавно.

Лиза аккуратно затворяет створки витрины. Не хватало еще что-нибудь разбить.

Эпизод 2265

Евгения Николаевна торопится на почту за пенсией. Никита одевает Павлика гулять. У Лизы всего час, может, час с небольшим, чтобы переменить постели, продезинфицировать сантехнику, тщательно вычистить ковровое покрытие в комнатах Евгении Николаевны и Павлика, перегладить накопившееся чистое белье.

Она выметает осколки, проходит весь пол влажной тряпкой и затем выбрасывает ее: важно собрать самую мелкую стеклянную пыль, если она осталась, но после такого тряпку уже не отполоскать.

Лиза очень боится разбитого стекла. В детстве бабушка объяснила ей, что швыряться посудой нельзя, потому что от любого осколка можно умереть. И теперь каждый раз, когда рядом с ней что-то разбивается, Лиза представляет, как кто-нибудь вдыхает или проглатывает маленькое стеклышко и оно прорезает мягкие ткани, внедряется в крошечный сосуд и беспрепятственно проходит по большому кругу кровообращения прямо к правому предсердию, а уж там-то учиняет кровавую резню. Лизе не хочется, чтобы резня случилась в бабушкином сердце, ему и так нелегко приходится, поэтому домой она купила пластиковую посуду, которая при ударе распадается на понятные треугольники, а стеклянную и фарфоровую бить перестала. И тут вот на тебе.

Убирая осколки, Лиза регистрирует, что немного сердита на снеговика. Не может быть такого, чтобы с ним не было связано ничего хорошего. Почему же он показал ей только этот момент? Был ли он последним в его истории? Должен же такой красивый снеговик хоть кому-нибудь принести радость? Почему она не увидела эту радость? Возможно ли, что снеговик вообще соврал ей? Как бы то ни было, сейчас думать об этом уже некогда.

Лиза торопится – проковырялась с уборкой, времени все меньше. Быстро-быстро она сдергивает с кроватей одеяла и радуется, вспомнив, что Павлику сегодня белье менять не надо, но тут же мрачнеет, сообразив, что нужно еще успеть поставить кипятиться белье из ванной.

Лиза работает быстро. Она постепенно успокаивается и даже чуточку радуется своим четким и ловким движениям. Она меняет наволочки на кровати Евгении Николаевны, заодно моет и возвращает под подушку кристалл дымчатого кварца – Евгения Николаевна убеждена, что именно благодаря ему ее сон безмятежен, как у младенца. Лиза знает, что кристалл тут ни при чем. Скорее стоило бы положить под подушку ту серебряную фляжку, из которой то и дело отхлебывает Евгения Николаевна, когда думает, что ее никто не видит. Лиза отщелкивает резинки простыни с матраса и мгновенно скомкивает полотнище в плотный шар. Минута – и белье упихано в стиральную машину. Осталось только добавить к нему то, что киснет в ванне, – и можно запускать.

Лиза привстает на цыпочки и оборачивается вокруг своей оси.

Как она поймала веник, а? Здорово! Направляясь чистить ковры, она пытается перекинуть из руки в руку увесистую щетку, и в первый раз щетка больно бьет ее по руке, второй раз падает, третий раз плюхается прямо на свежезастеленную кровать, зато в четвертый раз Лиза умудряется поймать щетку приблизительно в тридцати семи миллиметрах от пола – изящно наклонившись, вытянув правую ногу назад для баланса – почти как Ясина балеринка. Лиза смеется. Ловкость – это красиво и важно. Мозг может быть доволен собой.

Вывалив на кресло рядом с гладильной доской гору чистого белья, Лиза привычно подсчитывает, сколько комплектов она переглаживает в год – только для Кузнецовых получается триста двенадцать. И каждый раз она собирает белье по комплектам и складывает аккуратным конвертиком.

“Удивительный способ развлечься. Надеюсь, ты помнишь, что кроме тебя никто этого белья не касается? Чего ради ты так стараешься?” – каждый раз вздыхает Евгения Николаевна, один за другим выдвигая ящики комода в поисках свежей пары чулок, хотя чулки всегда лежат в среднем ящике. Что тут скажешь? Лиза старается, потому что это правильно, а правильное – приятно, вот почему.

Окончив с постельным бельем – руки летают над тканью, расправляя, увлажняя, проутюживая складки, собирая простыни, пододеяльники и наволочки в тугие и теплые, как щенячьи брюшки, конвертики и раскладывая их в ящике комода, а мозг занят решением задачи Коши, – Лиза вдруг натыкается на неправильность. На что-то, чего никак не может здесь быть. Ощущение такое, будто танцуешь в хорошо знакомом просторном зале и вдруг всем телом налетаешь на внезапно возникшую посреди зала стеклянную перегородку.

Лиза недоверчиво трясет головой, уставившись в ящик, как будто это поможет убрать помехи, заставляющие ее видеть то, чего не существует. Но нет, ей не показалось.

Прямо посреди ящика лежит простыня из кабинета Владимира Сергеевича.

Чуть кремовый плотный хлопок с характерным косым рубчиком – Владимир Сергеевич не выносит ничего дешевого, поэтому простыни дорогие, запоминающиеся. Простыня сложена как попало, неряшливо – скорее, скомкана впопыхах, уголки отстают один от другого сантиметров на семь. Лиза машинально нащупывает ярлычок, пришитый к резинке у одного из уголков, – он на месте, и фирма-производитель та же. Все приметы совпадают, и Лиза перестает сомневаться.

Она разворачивает простыню, чтобы сложить ее аккуратно, и тут же плотно зажмуривается, затем открывает глаза – и зажмуривается снова, потому что на простыне, прямо посередине – одно за другим, как дорожка следов на снегу, – темнеют подсохшие пятна крови.

Лиза колеблется, прежде чем вглядеться в ткань. Стоит ли позволить ей рассказать свою историю? Сможет ли Лиза выдержать ее? Но любопытство берет верх над страхом, и Лиза решается: она опускается перед простыней на колени, чтобы увидеть все, что та захочет ей показать.

Минуту или две ничего не происходит, но потом пространство привычно плывет перед Лизой, и появляются картинки. На этот раз они не собраны в фильм, это не кино, а скорее нарезка кадров или фоторепортаж, без звука и движения, просто разные планы одного и того же, но, несмотря на физическое отсутствие звука, воображение Лизы дорисовывает сопение, влажные удары, неостановимый, невыносимый, неумолкающий крик мальчишки лет девяти и едва слышные щелчки: это на простыню, барабанно натянутую на массажный стол, откуда-то сверху неумолимо падают тяжелые темные капли.

Лиза хватает простыню, сворачивает ее в плотный рулон, чтобы уместился в рюкзаке. И тут что-то вываливается из-под простыни на пол. Лиза недоверчиво пялится на свежевычищенный ковер.

Она так заботится об этом ковре, отчего бы ему не позаботиться о ней в ответ? Отчего не поглотить эту растянутую по всей длине и надорванную в нескольких местах резиновую ленту, которую она сама – Лиза готова поклясться! – выбросила в мусорное ведро в доме Владимира Сергеевича сто двадцать часов назад?

Лиза уже видела историю, которую хранит в себе эта лента, и ни за что не хочет смотреть ее снова. Глядя мимо рук, уводя от них фокус, она старательно скатывает ленту в плотный рулон – как когда-то скатывала освобожденные из кос капроновые ленточки, чтобы они снова расправились к утру.

Лиза слышит, как открывается лифт на площадке и Никита раз за разом врезается в косяк лифта, пытаясь выкатить Павлика. У нее ровно двадцать восемь секунд, раздумывать некогда. Метнувшись в прихожую, Лиза быстро-быстро запихивает в рюкзак простыню и ленту. Она еле успевает затянуть шнур рюкзака, когда дверь распахивается и в квартиру въезжает Павлик.

– Ты чего тут роешься в темноте? – приветливооранжевым тоном спрашивает ее Никита.

Отвечать Лизе некогда – она вдруг вспоминает о невыключенном утюге. Хороша бы она была, если бы еще и пожар тут устроила.

Лиза спешит. Она только-только успевает закончить с платьями, когда Евгения Николаевна возвращается домой. Перекинув платья через руку, Лиза отправляется в спальню Евгении Николаевны – и сталкивается с ней самой. Щеки ее разрумянились с улицы, она улыбается, едва переводит дух, плюхается на только что застеленную кровать, на которой секунду назад не было ни морщинки, и вдруг говорит:

– Получила к Новому году праздничный перевод от Славочки. Зашла в магазин с косметикой и купила себе дорогущие духи. Сто лет не покупала, знаешь. А тут у нас с Павликом вроде как годовщина на днях… Нравится тебе?

– Слишком резкий запах, – отвечает Лиза не задумываясь и в подтверждение своих слов чихает, даже не успев прикрыться.

– Чего ты так шарахаешься от меня? – смеется Евгения Николаевна. – Будто я гоняюсь за тобой с флакончиком, чтобы обрызгать с ног до головы.

Лизу заметно передергивает. Евгения Николаевна смеется еще громче.

– Ну и странная ты девица, мать. Зато за духи не волнуюсь – точно не умыкнешь.

Евгения Николаевна снова смеется. Она сидит на кровати, болтая ногами как маленькая, и Лиза, совершенно не понимая, что смешного в том, что ее нельзя заподозрить в стремлении к воровству, тоже заставляет себя улыбнуться – и тут же вспоминает, чем набит ее рюкзак, и потихоньку отступает к шифоньеру.

Вдруг она ошиблась? Вдруг это белье Евгении Николаевны? И лента ее, просто такая же? Да нет, ошибки быть не может. С другой стороны, Кузнецовы никак не могут быть знакомы с Владимиром Сергеевичем, а если и знакомы, то все равно – с чего бы ему дарить им испачканную простынь и испорченную ленту, а Евгении Николаевне, яростной противнице хлама в доме, все это, обезображенное и грязное, раскладывать в пустом ящике комода?

Лиза распахивает скрипучие дверцы, достает плечики и аккуратно развешивает выглаженные платья. И вдруг ее взгляд падает на фанерное дно шифоньера – туда, где обычно пусто и идеально чисто: ни пылинки, ни ниточки. Там, словно на подсвеченной прожекторами сцене, лежит ее давний знакомец – разорванный, будто разгрызенный пополам кожаный ремень, застегнутый на крупную металлическую пряжку в виде быка.

После всего увиденного история этого ремня кажется Лизе настолько бесчеловечной, что она отпрыгивает от шифоньера с криком, будто ремень поднял свою змеиную голову и атаковал ее из-под платьев.

– Что случилось? – кричит Евгения Николаевна из ванной, и Лиза бросается к комоду, хватает первое попавшееся полотенце, оборачивает им руку, чтобы не прикасаться к ремню, и, стараясь не смотреть, отведя подальше лицо, быстро подбирает ремень и сразу же скручивает полотенцем, обездвиживая его и обезвреживая пряжку, особенно пряжку.

Вовремя – в комнату вбегает Евгения Николаевна, на ходу сдергивая тапочек с ноги:

– Мышь? Где? Где она?!

– Или змея, – невпопад отвечает Лиза, пряча полотенце с начинкой за спину.

– Змея? Ну это уж вряд ли, – выдыхает Евгения Николаевна и присаживается на край кровати – совсем не так, как несколькими минутами назад, без следа той детской улыбки на лице.

– Не было никакой мыши, да? – спрашивает она, как-то вмиг потускнев. И добавляет: – А займись-ка уже чем-нибудь полегче.

И, когда Лиза уже готова выйти из комнаты, вдруг говорит:

– Давно хотела попросить тебя прибрать в буфете.

Лиза на секунду даже забывает о зажатой в руках змее – в буфет до этого момента Лизе хода не было, он оставался последним оплотом отступающей Евгении Николаевны. В ящички она складывала купоны и оплаченные счета, а за откидной дверцей, несмотря на принципы, хранила всякий милый сердцу хлам, сосланный из капитулировавших и уже разобранных Лизой укромных уголков в общем-то небольшой четырехкомнатной – по сути, трехкомнатной, с зачем-то разгороженной на две половины детской, – квартиры.

Повернувшись к Лизе спиной, Евгения Николаевна тащит через голову свое бордовое шерстяное платье, колючее даже на вид, и, застряв в горловине, глухо говорит сквозь ткань:

– Там сто лет конь не валялся, за откидушкой под завязку всякого хлама. Боюсь открывать – вдруг выплеснется, обратно не запихнуть потом, хоть ногами топчи.

Лиза кивает. Она много раз наблюдала, как Евгения Николаевна приоткрывает дверцу, вбрасывает в образовавшуюся щель какую-нибудь вещичку и тут же захлопывает и ловко проворачивает вечно торчащий в скважине ключ.

Наконец Евгения Николаевна вырывается из платья и отбрасывает его на кровать. На ней остается только белье: тошнотно розовый стеганый лифчик из атласной синтетики с широкой пластиковой – видимо, вечной – застежкой на спине и отделенные узкой полоской налитой пятнистой плоти не менее розовые хлопковые трусы – огромные, вместительные. Поверх трусов – древний пояс для чулок, к которому Лиза совсем недавно пришила новые резинки.

– Разберись уж с буфетом, пожалуйста, – говорит Евгения Николаевна и, тяжело дыша, бережно поправляя ничуть не разлохматившиеся волосы, вытирая испарину со сморщенной груди, снова плюхается на кровать. – Что на выброс решишь – в сторонку отложи, я потом пересмотрю, вдруг что-то важное. Иди, девочка, что ты застыла? Голых старух не видела никогда?

Лиза и правда никогда не видела голых старух, но дело не в этом. Она просто вдруг вспоминает, что руки ее не пусты. Еще мгновение уходит на то, чтобы вернуться мыслями к содержимому полотенца.

Пятясь, Лиза выскальзывает из комнаты.

– Чувствую себя королевой, – смеется ей вслед Евгения Николаевна.

Лиза никак не может решить, как быть с ремнем. Уже в коридоре ее настигает возглас: “Полотенце-то мое оставь, куда потащила!” Не обратив на него никакого внимания, Лиза идет в ванную и запирается там.

Первым делом она швыряет полотенце с ремнем на стиральную машину, выуживает из ванны плавающее там белье, слегка отжимает, чтоб не лилось на кафель, туго забивает им глотку стиральной машины и запускает стирку. А затем снова и снова комкает полотенце вместе с ремнем, лихорадочно соображая, как незаметно вынести его из ванной и куда пристроить в рюкзаке. Но как ни старайся, комок все равно получается слишком крупным. Такой не спрячешь. Придется развернуть полотенце и встретиться с ремнем один на один.

Несколько минут, прикрыв глаза и опершись на стиральную машину, Лиза глубоко и громко дышит, пытаясь собраться с силами.

– Ты чего там пыхтишь? – интересуется Никита из-за двери. – Скоро выйдешь? Мне тоже нужно.

Лиза что-то невразумительно бурчит в ответ и открывает глаза. Полотенце развернулось, и ремень лежит, сложенный пополам по разрыву, изнаночной стороной наружу. Теперь он совсем не выглядит опасным. Но Лиза все равно избегает смотреть на него – общеизвестно, что голова Медузы Горгоны, даже будучи отрубленной, способна превратить тебя в камень. Бычья голова, конечно, не тянет на горгонью, но это совершенно определенно одна из ее змей – мертвая, но ни на миг не переставшая нести смерть.

Лиза осматривает ванную. Где-то здесь ей придется схоронить змею, снова обвернув ее полотенцем – так, чтобы ее никто не нашел до послезавтра.

Никита настойчиво барабанит в дверь.

Быстро, Лиза, быстро! Соображай! Под ванну не спрятать – там все зацементировано и заложено плиткой. В бачок унитаза? Заметят, что сливается меньше воды. Никита точно заметит, он все всегда замечает. Нужно было сунуть в стиральную машину с остальным бельем. Забить в пододеяльник. Так бы точно никто не нашел. Вынесла бы развешивать в общей куче на балкон, там сунула бы куда-нибудь. А теперь-то что?

Лиза снова заворачивает ремень в полотенце: туго, как нежеланного младенца, пеленает змею и сует получившийся сверток в сплетение труб за стиральной машиной, проталкивает поглубже.

Сливает воду в унитазе, включает и выключает воду в раковине и, откинув крючок с двери, вытирает и так сухие руки полотенцем. Посторонившись, пропускает Никиту и выходит из ванной.

Лизу ждет буфет.

Полку она открывает не сразу. Вначале перемывает и перетирает всю посуду из верхней части буфета. Лиза приучена двигаться сверху вниз. Да и не хочется оставлять хрупкое напоследок, мало ли какие истории она встретит внутри.

Наконец дело доходит до откидушки.

Евгения Николаевна стоит, как портрет великой актрисы: чуть поодаль, чуть позади, по-оперному сложив руки и по-вороньи наклонив голову, – то ли сторожит, то ли добычу высматривает.

Лиза опасливо проворачивает ключ и тянет за него, приоткрывая столешницу.

– Ты ключ-то вынь и положи на верхнюю полку, упадет иначе, не найдем потом под хламом, – переступая с ноги на ногу, советует Евгения Николаевна.

Втянув носом воздух, Лиза резко откидывает столешницу.

Все так, как предсказывала Евгения Николаевна: вещи немедленно растекаются по крышке, кое-что даже падает на пол: слева – старый кожаный очечник, справа – плотно свернутый удлинитель.

– Так вот он где! А я с ног сбилась – ищу! – бросается к удлинителю Евгения Николаевна, хватает его, прижимает к груди, снова отступает на почтительное расстояние и застывает, в любой момент готовая узнать, броситься и выхватить.

Лиза извлекает из вскрытого брюха буфета вещь за вещью, постоянно оглядываясь, чтобы продемонстрировать, что именно она извлекла, и затем раскладывает органокомплекс на кухонном столе.

Евгения Николаевна со своей стороны стола разыгрывает передачу “Жди меня”: поминутно восклицает, хватает и утаскивает куда-то давно потерянные и оплаканные вещи, о самом существовании которых все уже давно забыли: любимые солнцезащитные очки Павлика, удобнейшую латунную лупу для разгадывания кроссвордов (давно куплена новая, но эта-то – любимая!), отцовские ордена в коробке из-под электробритвы и его же письма с фронта – в коробке из-под конфет, тщательно перевязанной сразу двумя выцветшими шелковыми лентами неопределенного – то ли персикового, то ли бывшего вишневого цвета.

– Старость не радость, старость не радость. Подумать только, о папиных орденах позабыла, – тихонько квохчет Евгения Николаевна, и в этот момент Лиза, уже разобрав почти все вещи и вещички, вдруг видит, что в нише, у самой дальней стенки, перегораживая почти всю ее, стоит еще одна коробка – вообще-то очень знакомая.

Еще не открыв ее, просто притянув к себе, Лиза заранее знает, как туго пойдет защелка – она сама пару недель назад слегка подогнула язычок, чтобы разболтавшийся замочек не распахивался попусту.

Еще не подняв крышку, Лиза вспоминает, как в незаметном дальнем уголке надорвана синяя шелковая обивка, вся в муаровых разводах.

Лиза слышала о дежавю, но сама испытывает его впервые. Подняв верхний уровень и зафиксировав его паучьи суставчатые ноги, она внезапно замирает от острого чувства узнавания: это же оно, оно! пятно в виде бабочки с волнистыми крыльями, так похожее на давно забытый график дзета-функции Римана! а вот другое, совсем как череп! а вот и лужа крови на ложке. Яся сказала, что отчистила серебро сама! Обманула?

Лиза подхватывает подол своего фартучка, яростно трет им увесистую рукоять ножа, тут же бросает его, хватается за ложку, трет и ее. Пятна бледнеют.

– Евгения Николаевна, – выдыхает Лиза, нащупав стул и посадив себя на него – так трясутся ноги. – Евгения Николаевна, откуда у вас этот набор?

Евгения Николаевна какое-то время рассматривает коробку, потом говорит:

– Вот веришь, не помню. На свадьбу нам серебро точно не дарили… Хм-м, постой-ка, наверное, мы его забрали, когда квартиру Татьяны Сергеевны продавали. Павлик, а Павлик? – кричит она в глубь квартиры. – Мамы твоей серебряный гарнитур нашли, представляешь?

– Да неужели! – немедленно отзывается Павлик. – Синенький такой? Я все думал: куда он подевался?

Лиза пытается заставить себя вернуть зажатую в кулаке ложку на место, но рука замирает на полпути.

Никита ввозит Павлика в кухню.

– Да уж, – говорит Никита. – Огромный. Ужасно неудобно.

– Это к чему ты? – прищуривается Евгения Николаевна.

– Это к тому я, дражайшая Евгения Николаевна, что не пора ли нам обедать, – как-то криво хихикает Никита.

– Кстати, Павлик, про обед. – Евгения Николаевна мягко вынимает ложку из Лизиных рук, вкладывает в мерзкое гладкое гнездышко, опускает крышку и с усилием защелкивает замочек. – Буду теперь тебе обеды как герцогу сервировать! С серебряными приборами!

Евгения Николаевна чуть подталкивает застывшую Лизу в спину, и Лиза подчиняется, отходит от буфета.

– Потом почистишь, – говорит Евгения Николаевна. – Иди теперь суп разогревай. Видишь, голодные все.

И уже у холодильника Лиза слышит:

– Вот я дурища, чего уборку оттягивала? Смотри-ка, какой ты тут порядок навела!

Лиза едва попадает половником в тарелки.

Суп разливается по плите.

Лиза ставит тарелку на диск плиты, чтобы подтереть лужу. Но диск оказывается горячим, и тарелка тут же раскалывается ровно пополам, а супа на плите становится еще больше.

Не говоря ни слова, Евгения Николаевна щелкает выключателем плиты и оттесняет Лизу в сторону.

Лиза смотрит в окно, пытаясь понять, какое там время года. Что вообще происходит?

Все перемешалось.

Через двор идут мужчина и мальчик, вокруг них в курином бульоне с блестками жира плавают разваренный лук и лавровый лист.

Лиза все глубже погружается в отчаяние: вещи лгут ей, вещи путают ее, чему вообще теперь можно верить, когда такое творится. Никогда раньше, никогда!..

Нет, неправда, один раз было.

Вспомнить о маме – как ступить на тонкий лед, никогда не зная, выдержит ли он Лизин вес или похоронит ее в мутной ледяной воде. Иногда Лизе хочется, чтобы мама умерла. Тогда можно было бы ходить к ней на могилу, убирать там, быть с ней.

Лиза пугается этих мыслей. Нет, пусть мамы нет рядом, но, если вдруг она где-то еще живет, всегда остается возможность, что однажды она вспомнит о Лизе и возникнет на пороге. Лучше бы это произошло вечером, а еще лучше – вечером субботы, чтобы назавтра Лизе не надо было на работу.

Хотя какая теперь работа. Пусть возникает, когда хочет.

Лиза думает, что ее вера в маму похожа на то, как некоторые дети верят в бога или Деда Мороза, хотя совершенно очевидно, что никакого бога или специального зимнего дедушки нет и в помине. А мама есть. Точнее, была. В этом Лиза совершенно уверена. Она хорошо помнит день, когда видела маму в последний раз. Именно с этого дня она начала отсчитывать эпизоды.

Лизе было тогда семь лет, четыре месяца и девять дней. Однажды в субботу утром, в восемь часов семнадцать минут, к Лизе и маме, как обычно, пришла бабушка, а мама вдруг куда-то уехала. Она так торопилась, что даже не попрощалась с Лизой. Потом, ближе к вечеру, шестнадцать раз звонил телефон, бабушка каждый раз брала трубку, но почти ничего не говорила, только слушала и все время сморкалась, а Лизе запретила задавать вопросы и отослала читать, хотя Лизе было очень любопытно, что же происходит, – она никогда раньше не видела, чтобы кто-то так сморкался. Однако гораздо сильнее Лизу интересовало, где же мама. Но и об этом бабушка спрашивать запретила.

В тот день Лиза маму так и не дождалась. Вечером бабушка дала ей какую-то таблетку и велела лечь спать. Наутро бабушка сказала, что мама приезжала ночью, когда Лиза уже спала. По словам бабушки выходило, что мама очень торопилась: поспешно собрала вещи и уехала в срочную командировку. Лизу это не удивило: мама уезжала часто, иногда внезапно. Лиза отправилась в мамину комнату – скучать. Лучшим способом скучать было залезть в мамин шкаф и запереться изнутри среди ее вещей, перебирать их, нюхать, а потом свить гнездо из свитеров и кофточек и уснуть в темноте и духоте шкафа.

Но поскучать Лизе не удалось. В маминой комнате ее ждали странности. Все было перевернуто вверх дном: одежда вынута из шкафов и раскидана по кровати, а разноцветное тоненькое шелковое белье, переливами на котором Лиза так любовалась и которое обычно лежало в ящиках, свернутое розочками и воланчиками, было вытряхнуто из комода и разбросано поверх маминых платьев и строгих рабочих костюмов. Обычно мама собиралась гораздо аккуратнее.

Лиза старательно сгребла то, что упало на пол, и стала складывать все обратно в ящик, ощупывая каждую тряпочку и сворачивая из нее розу или волан, – мама приедет и обрадуется. Трогать шелк было неприятно, но необходимо, и не столько чтобы обрадовать маму, сколько чтобы разобраться. Перебирая вещи, Лиза искала маму: ее спешку, ее мысли о Лизе, ее настроение. Мама была единственным человеком, чье настроение было понятно Лизе без каких-либо объяснений.

Но среди вещей Лиза маму так и не нашла. Беседуя с маминым бельем и платьями, Лиза разглядела только бабушку и какую-то совершенно незнакомую, странно одетую тетеньку. Вещи рассказали Лизе, что совсем не мама искала и выбирала одежду для своей командировки, а эта чужая, незнакомая тетя и почти не помогавшая ей, плачущая бабушка.

Пересчитывая мамины вещи, Лиза не поверила себе. Выходило, что мама взяла с собой в командировку всего одно платье и одну смену белья. Куда же она уехала? Почему ей понадобилось так мало одежды?

Лиза отложила в сторону то бельишко, на котором, сморщившись, засохли бабушкины сопли. Бабушка говорила, что если на одежду попали капли воды или слезы, то это ничего страшного и совсем не значит, что нужно немедленно все перестирать. А вот мама могла с этим не согласиться – Лизе отчего-то казалось, что мама не захочет носить одежду с бабушкиными соплями. Лиза бы ни за что не захотела.

Набрав в свой маленький тазик немного теплой воды, Лиза взбила густую мыльную пену и аккуратно перестирала отложенное. Перебарывая внезапное отвращение от нежных прикосновений шелка, Лиза представляла, как заулыбается мама, узнав, что ее вещи снова чистые и аккуратно лежат в шкафу и в комоде. Эти мечты так заняли Лизу, что она не сразу заметила самую главную, хотя и не такую очевидную странность.

Прошло восемьдесят шесть часов с момента маминого ухода, когда Лиза наконец сообразила: все было неправильно с самого начала.

Обычно, когда мама уезжала в очередную неожиданную командировку, бабушка всегда запиралась с мамой в спальне и кричала на нее, а в этот раз только молча вытирала лицо платком. Это было совершенно непохоже на бабушку. Почему она вела себя так? И что это за незнакомая тетя? И почему мама не взяла с собой почти никаких вещей? И когда же наконец мама вернется?

С этими вопросами Лиза пришла к бабушке, но бабушка не пожелала ответить ни на один из них. Вместо этого она поинтересовалась, откуда Лизе известно про чужую тетю, а затем заявила, что “вещи говорят” – это не аргумент, а нехорошая симптоматика, что Лизе могло и показаться, что это абсурд – утверждать, что маму в командировку собирал кто-то другой, кроме мамы. Как Лиза вообще это себе представляет, спросила бабушка. Лиза представляла в деталях – вещи подробно показали ей, – но бабушке она сказать об этом не смогла, потому что перебить бабушку не было никакой возможности.

Бабушка говорила спокойно и очень уверенно – как едет по рельсам поезд. Она несколько раз упрекнула Лизу, что Лиза ей не доверяет – настолько не доверяет собственной родной бабушке, что учинила подлинный допрос, несмотря на то, что ей десять раз уже было сказано, что и как обстоит на самом деле, хотя никто вообще-то не собирался отчитываться перед малолетней пигалицей, которая лезет не в свои дела, но уж если Лиза больше доверяет каким-то там шмоткам, а не родной бабушке, то коне-е-чно…

Тут спокойствие у бабушки внезапно кончилось, она снова высморкалась, а Лиза так и не узнала, что последует за бабушкиным “коне-е-чно”, хотя немедленно поверила, что это вещи, именно вещи соврали ей. Коне-е-чно, если бабушка так говорит, значит, так оно и есть. Лиза очень огорчилась, потому что раньше вещи всегда говорили правду. Но бабушка велела перестать говорить эти глупости вслух. И Лиза поняла, что не стоит рассказывать о своих разговорах с вещами, раз даже бабушка совсем не понимает, что это за дружба такая нездоровая – с трусами и колготками, и считает, что лучше бы Лиза с соседскими мальчишками по крышам лазала, как все нормальные девицы в ее возрасте.

Лизе было совершенно неясно, зачем ей компания каких-то незнакомых мальчишек, чтобы лазить по крышам. Именно тогда она впервые поняла, что даже для бабушки она какая-то не слишком нормальная и в придачу не слишком-то умная. Нельзя было сказать, чтобы ее слишком уж сильно удивило это открытие, но, чтобы снова не ляпнуть какую-нибудь глупость, она начала то и дело запинаться, а через год замолчала совсем – и молчала еще полгода.

Эти сто восемьдесят три дня тишины Лиза была очень занята: она глубоко исследовала значение слова “норма” и выясняла, к кому в принципе применимо это слово. Лиза перерыла все имеющиеся в доме словари, а затем пролистала и остальные книги. В составленной по ходу исследования огромной схеме Лиза указала множество вариантов использования слова “нормальный”, затем составила точно такую же, не менее обширную схему для слова “ненормальный”.

Благодаря этим исследованиям Лиза окончательно удостоверилась, что по некоторым критериям бабушка тоже вряд ли может считаться нормальной. Например, бабушка считала гораздо хуже Лизы, а разве это нормально, когда взрослый человек считает хуже маленького? Лиза даже читала быстрее, чем бабушка, а ведь бабушка окончила не только школу, но и университет.

Бабушка с трудом ходила, а Лиза ходила отлично, так что и тут по шкале нормальности Лиза значительно обгоняла бабушку, хотя по этому пункту Лиза готова была сделать существенное послабление, учитывая бабушкин возраст и состояние здоровья.

Также с поправкой на возраст решено было счесть вариантом нормы прием такого количества медикаментов: на три Лизиных таблетки приходилось почти двадцать бабушкиных – от сердца, сосудов, нервов, давления и артрита. Лучше бы от аллергии что-то принимала.

А вот то, что она, в отличие от Лизы, совершенно не понимала вещи, заставило Лизу даже пожалеть бабушку. Лиза решила, что никто больше не должен узнать об ее разговорах с вещами, – после бабушкиных слов Лиза поняла, что чувствовать себя ненормальным не очень приятно, и не хотела доставлять эту неприятность другим.

На все эти занятия и умозаключения Лиза потратила четыре тысячи триста восемьдесят семь часов. Мама за это время так и не вернулась. Не вернулась она и в следующие сто восемьдесят четыре тысячи девяносто пять часов.

За эти двадцать два года вещи ни разу больше не солгали Лизе.

Весь оставшийся день Лиза крутит в голове факты, однако они, как звенья плохо подогнанной головоломки, и рады были бы сложиться в цепочку, но никак не могут. Каким-то чудом Лизе удается ничего больше не разбить, но, выходя от Кузнецовых, она не знает, позволят ли ей вернуться. И Евгения Николаевна, провожая ее, молчит до последнего, и только прикрывая за ней дверь, говорит довольно противным розовым тоном:

– Ну, ждем тебя на той неделе, детка, – и, не дождавшись Лизиного ответа, закрывает дверь и дважды проворачивает ключ в замке.

К вечеру мороз усиливается. Подтаявший с утра снег застыл неровными кусками. Лизе кажется, что снаружи кто-то тоже целый день бил хрустальных снеговиков, а под вечер устал и бросил это бессмысленное и даже вредное занятие. Она чувствует, как внутри нее совершенно необъяснимым образом поднимается желание кричать и топтать эти осколки, что она и делает, получая от этого все большее удовольствие, бешено кружась по темнеющему двору, вся в ледяной пыли, пока вдруг не налетает со всего маху на взгляд Евгении Николаевны, наблюдающей за ней из окна.

Впрочем, уже через секунду сложно точно сказать, был или нет этот взгляд, потому что Евгения Николаевна тут же пропадает, а вслед за ней так же мгновенно и бесследно исчезает и желание крушить лед.

Лиза бредет к остановке. Внутри нее, в абсолютной пустоте и почти полной темноте, подсвеченные тусклой лампочкой, кружатся в хороводе перегрызенный ремень, окровавленная простыня и серебряный нож, патинированный пятнами Роршаха.

На такой случай и существует у Лизы Правило номер три: если все становится совсем уж плохо, немедленно свяжись с человеком, который может помочь. Таких людей у Лизы всегда было трое: Саша, Митя и бабушка. Саше позвонить уже нельзя, бабушке звонить нельзя в принципе, а Мите Лиза звонить и не стала бы – если б не простыня, колом стоящая в рюкзаке за ее спиной.

Лиза достает из потайного кармана в рукаве куртки свой старый телефон. Номеров там всего семнадцать, но Лиза перебирает их несколько раз, прежде чем вызвать единственно возможный.

Лиза слушает гудки: один, второй. Сигнал никуда не торопится, а Лиза чувствует, как леденеет живот: что если он не возьмет трубку?

Когда Лиза звонит кому-нибудь, власть переходит к Правилу номер шесть: три гудка – и отбой. Третий гудок звучит почти жалобно. Лиза отнимает трубку от уха и, пытаясь попасть по красной кнопке, откуда-то издалека слышит вдруг Митин голос:

– Привет, пропажа! Ты куда подевалась?

Оказывается, слышать его голос – это не так-то и просто. Лиза молчит, слушает, как он дышит в трубку, и бредет тихонечко куда-то.

– Чего затихла-то? Рассказывай: как сама, как бабушка?

От этого стеклянно-голубого тона ей становится не по себе – будто Митя по ту сторону сигнала из теплого живого человека вдруг превратился в целлулоидного пупса, и если нажать на его голый глянцевый живот, он с удовольствием произнесет несколько пустых фраз, а затем без запинки повторит их в том же порядке.

Неожиданно для себя Лиза вдруг нажимает на отбой. Потом, опомнившись, снова набирает и, не дожидаясь, пока пупс скажет еще что-нибудь предустановленное, тараторит в трубку:

– Лиза была у Кузнецовых. Там что-то не то. Нашла грязную простыню. Простыню из кабинета – ты знаешь, какого кабинета. Нашла рваный ремень. Лиза не хочет рассказывать, кто и как его порвал. И нашла серебро. Они говорят, это их серебро, но оно рассказывает, как его трогала Яся, как Лиза его чистила. А простыня рассказывает, откуда на ней кровь. Лиза взяла простыню. Ремень спрятала. Ремень и серебро остались у них. Лиза никак не сможет серебро унести. Они теперь с ним чай пьют.

– Стоп, стоп, Лиза! Замолчи! Кто пьет чай с серебром?! Я ничего не понял! Ты где вообще? Я сейчас за тобой приеду! Ты сегодня лекарство принимала?

Слова Мити повисают в воздухе и падают тонкими льдинками, потому что, пока он говорит, Лиза отстраняет от себя трубку так далеко, как только возможно. Важно не дать этим льдинкам отравить себя, не пустить в себя этот пластиковый чужой голос.

Когда он замолкает, Лиза снова подносит трубку к губам и говорит очень внятно:

– С Лизой все в порядке. Лиза идет домой. Не нужно приезжать. Но надо, чтобы ты взял простыню. Вечером приезжай домой. Простыня у Лизы. Ты ее возьмешь. И еще ленту резиновую. На ней могут быть отпечатки пальцев. Это может быть улика. На простыне кровь. Ты сделаешь анализ ДНК.

Еще немного, и Лиза выронила бы телефон, с такой силой и стремительностью она отводит его от себя и все равно слышит хохот, доносящийся из динамика.

– Какая улика, Лиза?! Какой анализ? Ты что, детективов пересмотрела? Улика – это то, что я нахожу на месте преступления, при свидетелях, с ордером на обыск. А черт знает где взятая простыня, будь на ней кровь самого Махатмы Ганди, вообще никакой уликой не является и ни о чем не свидетельствует! Где, говоришь, ты нашла все эти вещи?

– У Кузнецовых, – терпеливо повторяет Лиза.

Терпение. Иначе до пупса не достучаться.

– Ага, у Кузнецовых. Это те твои старички, да? А как у них эти вещи оказались, Лиза, ты подумала? Это что за ерунда? Ты со своими супергеройскими способностями теперь можешь порталы открывать? – С каждым словом его тон обесцвечивается все сильнее.

– Лиза… Лиза не знает, как они попали к Кузнецовым. Там был еще снеговик такой, стеклянный, и Лиза его разбила. Этим снеговиком…

– Да что бы им ни делали, этим снеговиком, чего бы ты ни видела…

– Лиза видела достаточно, Матвей, чтобы человек навсегда сел в тюрьму, – перебивает Лиза и осматривается.

Вокруг снег, дома и фонари.

– А ты у нас еще и юрист теперь, да, Елизавета? Ты в курсе, сколько за что дадут?

– Нет, но Лиза точно знает, что такие люди не должны просто так выходить из дома и ходить по улицам. Лиза бы их вообще…

– Что вообще? – перебивает Митя. – Убивала бы? Как ты можешь быть уверена.

– Никак. Лиза не уверена. Но эти вещи не должны были оказаться у Кузнецовых. И теперь либо они врут, либо Владимир Сергеевич – самый страшный преступник из всех! Он проник во все дома, везде оставил свой след, всех отравил! – Свободной рукой Лиза зачерпывает пригоршню снега и подносит близкоблизко к лицу, чтобы носу стало холодно.

– Постой-ка. – Лиза слышит глубокий вздох Мити и сама рефлекторно втягивает холодный воздух – так, что легкие ломит и перед глазами все плывет. – Постой-ка, давай-ка успокоимся и постараемся не ломать копья, а понемногу разобраться и решить, что мы со всем этим сейчас можем сделать. Ты же за этим звонишь?

– Да. – Лиза стряхивает с ладони снег и начинает дышать чуть спокойнее, следит за тем, чтобы сделать вдох, а потом осуществить выдох – все как бабушка учила: вдох на раз-два, выдох на раз-два-три-четыре.

Митя прав, надо успокоиться.

– Во-первых, – говорит он, чуть помедлив (Лиза слышит щелчки шариковой ручки), – во-первых, пойми, что я сейчас с тем, что ты сказала, ничего сделать не смогу. Даже учитывая тот факт, что ты сперла из квартиры своих стариков перепачканную простынку и рваную резиновую ленту. Я правильно опись провел, ничего не упустил?

И тут Лиза забывает, что нужно успокоиться и дышать.

– Что значит: “Ничего не могу сделать”? – изо всех сил стараясь говорить медленнее, спрашивает она. – И в каком это смысле “сперла”?

– А то и значит: ничего не могу. – Щелчки звучат все чаще. – Могу только приехать сейчас за тобой – я относительно свободен – и довезти тебя до дому. Сдать, так сказать, с рук на руки. Сообщи мне, пожалуйста, где ты. И не психуй.

– Лиза совершенно спокойна, – сообщает Лиза трубке. Изображение вокруг нее пульсирует, мерцает, двоится. – Лиза не сообщит тебе, где она. Нет никакой необходимости никому сдавать Лизу, она…

– Ты вообще слышишь себя сейчас? Спокойна Лиза! – В трубке слышен резкий треск. Видимо, эта ручка больше не сможет щелкать. – Ты там ревешь, что ли?

С большим трудом Лиза понимает, что нужно говорить еще четче, как с ребенком, иначе он в принципе не станет ее слушать.

– Нет. Послушай. Лиза спокойна. Вот что. Лиза снеговика разбила. Было очень красиво. Осколки летели, летели, потом упали и лежали. Сверкали. Красиво, но опасно. Лиза все собрала. А морковку прикарманила. Все равно это мусор. Все равно он Лизе соврал. Эти вещи – они все врут, кажется…

– Постой, Лиза, погоди. Ты сказала, врут? Это значит, тебе хуже. – Закрыв глаза, Лиза может увидеть, как он встает со своего места и начинает ходить по кабинету. – Это могут быть галлюцинации, Лиза. Ты об этом думала? Я бы не удивился. Ты только и делаешь, что нервничаешь. Нужно поскорее с этим разобраться, если не хочешь серьезного срыва.

– Сам постой! Какие еще галлюцинации! – Лиза изо всех сил пинает очередной ледяной ком, и тот взрывается во все стороны осколками льда. – У Лизы есть гипотеза. Лиза сейчас всё…

– Скажи мне на всякий случай, где ты, вдруг разъединится или еще что.

– Погоди, послушай. Лиза подумала, Лиза верит своим глазам. Это никакие не галлюцинации, точно. Просто вещи из дома Владимира Сергеевича каким-то образом оказались в доме Кузнецовых. А вот как это произошло – это ты скажи, ты же следователь.

– Я тебе скажу: это просто абсурд, – потухшим голосом говорит Митя. – Не может быть такого, чтобы вещи, выброшенные в одном доме, как по волшебству перекочевали в другой. – В трубке льется вода, Митя шумно отхлебывает. – Никакой следователь даже заниматься подобным абсурдом не станет. Вспомни о бритве Оккама.

– Лиза помнит о бритве Оккама! – Как раз в этот момент Лиза замечает вдалеке нужную остановку и сворачивает к ней.

– Ну так я выскажу Лизе гипотезу, просто и стройно объясняющую происходящее, хочешь? Не подумала ли ты о том, что в советское время у всех были одинаковые вещи? Белье, техника, даже украшения – у всех все одинаковое было. Даже замки в дверях! “Иронию судьбы” смотрела? У всей страны был такой хрусталь и такой шкаф! Ты об этом подумала? Нет? Так подумай!

– Как ты не понимаешь. Эти вещи – они не одинаковые, они просто те же самые! – Лиза делает последнюю попытку достучаться до пупса, но больше всего хочется напрячься и оторвать ему голову, чтобы из целлулоидного тельца остался торчать только дырявый пенек шеи, а голова перестала издавать тупые бессмысленные звуки.

– Так. Я тебя сейчас спрошу о важном, только не злись, – вдруг говорит Митя совершенно несвойственным ему, каким-то болотным тоном. – Ты давно у доктора была? Тебе не пора дозировку пересмотреть? Я же понимаю, как на тебя подействовала вся эта история.

Лиза молчит.

– Так и знал, что ты разозлишься, – говорит Митя, выдержав долгую паузу.

Лиза молчит.

– В лучшем случае, – добавляет он, вбрасывая слова в густую тишину между ними, – тебе, Лиза, просто показалось это все.

Эпизод 1387

"Показалось! Тебе показалось!”

Лиза надеялась, что никогда больше не услышит ничего подобного.

Это был один из самых запоминающихся эпизодов. Лиза помнит не только его номер – она так часто думала о нем, что ей знакомы даже отношения между цифрами: первая и третья в сумме дадут девять, в то время как вторая и четвертая образуют десятку, а значит, если сложить получившиеся числа между собой, а потом суммировать оставшиеся цифры, можно дойти до единицы. Увлекательно. Как оригами складывать.

Прошло уже десять лет, но Лизе до сих пор хочется сложить этот эпизод до незаметного клочка, смести его вместе с мусором, избавиться от него раз и навсегда. Однако он никак не сводится к нулю, а бумага, из которого он сделан, ни за что не позволяет ей согнуть его больше четырех раз, и если не держать его сжатым, он моментально расправляется и занимает в голове слишком много места, вытесняет другие эпизоды, ведет себя нагло и вызывающе, а при попытке приструнить себя режет Лизе пальцы.

Лизе до сих пор стыдно вспомнить, как долго до нее доходило, что профессор Павловский просто выдал ее работу за собственную. Украл. Присвоил. Спер.

Она помнит, как растерялась, открыв тот журнал. Вначале подумала, что тут уж точно чья-то дурацкая ошибка. До мозолей на роговице перечитывала заголовок своей статьи и чужое имя под ним. Принесла на кафедру. Задавала вопросы. Натолкнулась на непонятный смех и странные переглядывания.

– Ты что же, ждала, что он под первой же твоей статьей разрешит тебе собственное имя поставить? – приподняв очки и потирая переносицу под ними, спросил ее болтун Глебушка, вечный кафедральный аспирант. – Ты давно в академической среде, откуда детские иллюзии? Вначале профессор для тебя работает, потом ты для него. Нормальный рабочий механизм. Ты и сама так будешь поступать, когда поднимешься. Когда – и если. – Глебушка коротко хохотнул, будто подавился смехом. – Кстати, если ты не в курсе, то предупреждаю: следующую статью он тоже своим именем подпишет. Но, если ты поведешь себя правильно, включит тебя в состав соавторов – после остальных нужных людей, разумеется.

Лиза молча смотрела в окно, снова и снова чертя график функции на запотевшем стекле. На оси ординат одна за одной набухли две капли и поползли вниз.

– А чего ты хотела? – Глебушка вдруг не на шутку разошелся. – Сколько часов он на тебя потратил, а? Сколько в тебя вложил? Ты без него никакой статьи вообще бы не написала, не обольщайся! Тебе еще спасибо стоит сказать. Сколько тебе? Девятнадцать? А на гипотезу Римана замахнулась! Никто бы вообще твою статью читать не стал, если бы не его имя. Решили бы, что сумасшедшая какая-то пишет. Девчонка девятнадцатилетняя – и проблема тысячелетия! Ты соображаешь вообще? Иди давай мирись с Павловским. Прощения проси. Он дядька серьезный, не надо тебе с ним ссориться.

Пожалуй, это было больнее всего: понять наконец, что все произошедшее – в порядке вещей.

Лиза довольно долго пыталась определить на шкале эмоций и чувств окраску, с которой обычно звучит “тебе показалось”, и в конце концов вышла на терпеливое, привычное грязновато-лиловое раздражение. Именно с таким выражением лица Игорь Вячеславович встретил ее, когда она ворвалась к нему в кабинет и швырнула на стол журнал – так, что он красиво проскользил по длинному столу для заседаний прямо до его собственного стола и замер, запнувшись о границу между двумя столешницами.

– Вы ничего не перепутали, Елизавета? – Придерживая пиджак, он приподнялся в кресле, простер длинную, обнесенную веснушками руку – из-под белой манжеты сверкнули усыпанные благородными камнями часы – и тонкими ломкими пальцами сгреб журнал, как мятую салфетку. – Довольно странное изъявление благодарности, не находите?

Совершенно не такой реакции она от него ждала. Он всегда был добр к ней, и ей поначалу рисовалось, что она придет к нему и он своим обычным желтовато-махровым тоном объяснит ей, что произошла чудовищная ошибка, и заверит, что он, Игорь Вячеславович, немедленно приложит все усилия, чтобы ее исправить.

– Благодарности? – переспросила она, будто не расслышала. – За что именно я должна быть благодарна, по-вашему?

– Прошу вас оставить ваш хамский тон, – сказал Игорь Вячеславович. – Учтите, это совершенно недопустимо. Предлагаю вам присесть – и поговорим спокойно.

Лиза села, но ничего хорошего из этого разговора не вышло, конечно. Спустя несколько минут Павловский утратил весь свой блеск и лоск, побагровел, вскочил из-за стола и перешел на “ты”:

– Это нонсенс! Я намеренно навел тебя на эти идеи, поощрял тебя заниматься этой перспективнейшей темой, направлял тебя! – кричал он, вращая глазами. – И в чем ты теперь меня обвиняешь? В воровстве?! Как ты вообще могла предположить, что я занимался с тобой, не подготовив все выводы заранее?! Очевидно, твой диагноз делает невозможным понимание сложной концепции наставничества, потому тебе и помстилось, что эти волнующие открытия ты, пигалица, совершила сама! Но прошу помнить, что любое открытие студента принадлежит, в частности, его руководителю и – в целом – вузу! А в твоем случае и открытия-то никакого не было! Тебе просто показалось! Корона на голове выросла! Естественно! Удивительный вундеркинд Лиза Ярцева! Но без профессора Павловского ты нуль, причем даже не комплексный нуль, а тривиальный! И попрошу тебя крепко помнить об этом, если хочешь и дальше…

Чего она может хотеть дальше, Лиза не дослушала – выскочила из кабинета, шарахнув напоследок дверью.

Месяц с небольшим она отсиживалась в своей комнате, а выйдя оттуда, отправилась прямиком в университет и, хотя до диплома оставался единственный семестр, решительно забрала документы, не слушая ни уговоров бабушки, ни увещеваний кафедры, ни даже Павловского, который внезапно сменил гнев на милость, снова перешел на “вы”, приезжал к ней домой и убеждал не ломать свою безусловно многообещающую карьеру из-за минутной детской обиды. Он даже извинился за “пигалицу” и прочее, но, вот беда, Лиза хорошо запомнила, что ей “все показалось”, и поняла, что, останься она в университете, ей “покажется” еще много раз.

Она предпочла не ждать, пока академическая среда с треском отторгнет ее, тем более что за этот месяц даже успела решить, чем хочет заниматься вместо общения с людьми, считавшими присвоение интеллектуальной собственности делом само собой разумеющимся. Вещи, в отличие от людей, не имели привычки врать и красть.

Спустя некоторое время Лизе даже стало казаться, что каждый сумел остаться при своем: профессор Павловский продолжил обворовывать собственных студентов, а она стала уборщицей.

Бонусом к этим безусловно позитивным изменениям шла привычка немедленно вычеркивать из своей жизни людей, пытающихся убедить ее, что ей “просто показалось”.

Все эти воспоминания, как курьерский скорый, стремительно проносятся мимо Лизы, залихватски свистнув напоследок, и она, дослушав последние секунды Митиного выдоха, прерывает звонок.

Стащив с ощутимо подрагивающей руки перчатку, ни на секунду не задумавшись, она блокирует Митин номер.

Зачем она это делает, она себя не спрашивает, иначе не смогла бы на этот вопрос ответить.

Чтобы он не смог дозвониться? Да он и так не слишком-то часто звонит. За те три года, что они знакомы, он позвонил ей едва ли больше двадцати раз. Все остальные звонки – это она сама.

Чтобы самой случайно не набрать? Так ведь она наизусть вызубрила этот номер. Точнее, конечно, ничего она специально не зубрила, он как-то сам лег и угнездился в памяти, и теперь его оттуда еще поди выкорчуй. Каждый раз, бросая случайный взгляд на порезы на своей руке, она рефлекторно вызывала в памяти знакомые цифры, зная, что в любой момент может позвонить. Зная, что теперь есть кому позвонить.

Ну вот, теперь некому звонить. С другой стороны, больше и незачем. Вряд ли Кузнецовы поступят с ней, как тот клиент.

Год, когда она познакомилась с Митей, вообще был одним из трех самых насыщенных. Эпизод их знакомства по странному совпадению оказался двухтысячным, что само по себе ничего хорошего не сулило. Лиза заранее знала, что двухтысячный будет ужасным – не менее, а может, и более ужасным, чем тот, который пришелся на тысячу. И не ошиблась.

Эпизод 2000

В отделение ее ввели двое полицейских. Они поддерживали ее с двух сторон – даже не потому, что она плоховато стояла на ногах, а скорее потому, что руки были скованы наручниками, и если бы она снова упала, то подставить было бы нечего. Вот и страховали, чтоб еще чего себе не расквасила.

Они быстро и деловито ее обыскали, нашли в рюкзаке паспорт, забрали его себе. Она слышала, как они обсуждают ее возраст – двадцать шесть, а выглядит как девочка.

– Итак, – сказал налитой, как яблочко, мужик в натянутом на живот кителе, сидящий по ту сторону стола. Тогда она еще не разбиралась в нашивках и погонах и даже звание определить не сумела. – Итак, вы были наняты в качестве уборщицы и внезапно напали на вашего нанимателя непосредственно в его квартире. С какой целью? Вы собирались что-то украсть?

Лиза молчала. Она была занята другим – во время того ужасного, что произошло двумя часами ранее, числа в ее голове расползлись какими-то гнилыми клочками, из стройных колонок и упорядоченных рядов стали кучей прелых листьев и тут же рассыпались в труху, даже логарифмическая линейка раскололась на несколько крупных радужных кусков, и Лизе требовалось срочно разобраться с ними и привести их в порядок, потому что иначе… Что иначе, она не понимала, но знала точно, что ничего хорошего.

– Ага, молчим, значит. Запираемся. Поня-я-тно. Чего скандалила-то? Ладно, сейчас Матвей Борисович придет, разберется с тобой.

Через какое-то время в кабинет вошел высокий человек. Лица Лиза не видела, она избегала смотреть ему в лицо еще почти год, так что о том, какие у него прохладные темные волосы и смешные ореховые глаза, узнала гораздо позже.

Когда он вошел, яблочко резко сменил тон, перепрыгнув с жирного коричневого сразу на зеленоватый:

– Вот, Матвей Борисович. Напала на клиента.

– Проститутка?

– Пострадавший говорит, уборку пришла делать.

– Уборщица, значит. А чего напала?

– Говорит, ни с того ни с сего. Внезапно. Адский разгром учинила. Когда наши на место приехали, говорят, там живого места в квартире не осталось. Клиент в соседнем кабинете опись поврежденных ценных вещей составляет. А эта и при задержании вела себя буйно, еле скрутили ее.

– Герои какие, скрутили они. А чего клиент говорит, почему она вдруг начала квартиру разносить?

– Говорит, нашло на нее. Все было нормально, а потом вдруг она как с цепи сорвалась.

– А кровь откуда?

– Так порезалась, пока квартиру крушила. Ничего серьезного. Сидит, молчит, ни на что не жалуется.

– Скорую вызови.

– Да какую скорую! Кому? Ей, что ли?

– Ты глаза-то раскрой пошире. Глянь, какая лужа с нее натекла. У нее же все рукава искромсаны. Сейчас истечет у нас тут кровью. Звони давай. Только браслеты сними с нее вначале.

– Может, не стоит? Мужики говорят, в квартире будто взорвалось чего. Она ж буйная.

– Да какая она буйная. Ты глянь на нее – еле на стуле сидит. Снимай, сказал. И иди звони. А я пока попытаюсь поговорить с ней.

– Дохлый номер. Молчит она. Ни слова не сказала, сорок минут уже сидит, только качается из стороны в сторону.

– Ну, тогда пусть молчит, а ты мне пригласи этого, пострадавшего. При ней поговорю с ним. Может, и она тогда разморозится.

Сергея Лиза услышала задолго до того, как он вошел.

– Да вы посмотрите на нее, у нее же не все дома явно! – вопил он в коридоре – видимо, яблочку. Голос приблизился, стукнула дверь, и Лиза поняла, что он уже в кабинете. – Думал, просто застенчивая, а она, оказывается, ебанутая на всю голову! Всю квартиру мне разнесла! Думал, она меня убьет! Вы чего, наручники с нее сняли? А если она опять на меня бросится?!

– Не бросится, не волнуйтесь. Лучше скажите: что вызвало такую ее реакцию? Что вы сделали? – спокойно спросил тот, кого яблочко назвал Матвеем Борисовичем.

– Что я сделал?! Вы серьезно сейчас?! Какая-то тварь проникла ко мне в квартиру под видом уборщицы, весь хрусталь мне переколотила, и вы меня спрашиваете, что я сделал?!

– Так, успокойтесь, пожалуйста. В квартире один проживаете?

– Нет, с женой и дочерью.

– Где они сейчас?

– К теще обеих отправил, достали. Завтра приедут – опять разборки. Как я жене это все объяснять буду?

– Хорошо, картину я понял. Сейчас составим с ваших слов протокол. Подождите, пожалуйста, в коридоре.

Сергей вышел из кабинета, от души саданув дверью об косяк. Но тут же вернулся, просунулся:

– Это я не специально хлопнул, сквозняк тут у вас.

– Ага, точно… Посидите в коридорчике. Ну что, Елизавета Александровна, давайте поговорим с вами, пока скорая едет. Обработают вам порезы. Постарайтесь пока не касаться предплечий. Заодно выяснят, не сломан ли нос. Все было так, как он сказал? Вы согласны с его словами?

Лиза послушно разомкнула руки – кожа равномерно горела, будто отогревалась с мороза, это было даже приятно, – и теперь терпеливо ждала, пока Матвею Борисовичу надоест задавать ей вопросы.

Но ему все не надоедало:

– Вы давно знакомы с пострадавшим или впервые в этот дом пришли? Понял, спрошу его. А что можете сказать о себе? Ага, тишина…

Дальше вопросы посыпались уже безо всяких пауз:

– Давно уборкой зарабатываете? Как называется агентство, через которое он вас нанял? Или вы частным образом устраиваетесь? И как тогда ищете клиентов? И еще вот интересно: вы не в курсе, он действительно женат или придумывает про жену?

– Фотография свадебная стоит в шкафу, – неожиданно для себя отозвалась Лиза. – И женские вещи повсюду. Женат. И детская комната. Там девочка живет. Видимо, она и есть дочь.

– Ага, понятно. Так и запишем, – будто не обратив внимания на то, что она заговорила, отозвался он. – Жена с дочкой, он сказал, к теще отъехали, вот ему и потребовалась посторонняя помощь с уборкой. Так как вы работаете: самостоятельно или через агентство?

– Через агентство. А жена с ним разведется, когда узнает, что он сделал. Уйдет от него. И дочку заберет.

– А вот это уже интересно, отсюда давайте поподробнее. – Матвей Борисович плотнее придвинулся к столу. – Что именно он делал, что вы решили, будто супруга захочет развода?

– Он ходил за Лизой. По всей квартире. Лиза в ванную, воды набрать, он за Лизой. Лиза воду вылить – он опять позади. Наблюдал, как Лиза работает. Думала, он боится, что Лиза что-нибудь украдет. Молчала. Потом он сказал, что ему не нравится, как Лиза оттерла плинтус.

– А Лиза – это вы, да? Ну да. Елизавета. Логично. Не понравилось, как вы оттерли плинтус, так, – сказал он. – И дальше что произошло? Вы почему сейчас засмеялись?

Она не смотрела ему в лицо, но в поле зрения улавливала, как он, чуть прищурившись, молча смотрит на нее, и от этого взгляда ей становилось все легче и легче говорить.

– Это называется “придираться”. Плинтуса были оттерты хорошо. Лиза все делает хорошо. Если что-то можно убрать, Лиза это убирает. Там на плинтусах кое-где были пятна краски. Лиза их не смогла отчистить. Хотела позже ножом попробовать. Вот. А он сказал, плохо оттерла. И тогда Лиза встала на колени, чтобы еще раз оттереть, более тщательно…

Кресло под Лизой чуточку поскрипывало от ее движений, и она вдруг отвлеклась на это поскрипывание, вслушалась в него и, кажется, забыла говорить.

– Так, продолжайте, пожалуйста, – сказал Матвей Борисович, и она поняла, что пауза затянулась.

Лизе отчего-то захотелось вдруг отвернуться. Она закрыла глаза и сказала:

– Когда Лиза встала на колени, он подошел очень близко. Сзади. Одной рукой зажал рот, другой задрал… Ну, платье задрал. Подол. Задрал его. И Лиза тогда поняла, что он без штанов стоит. Спустил штаны и так стоял. Держал Лизу. Пытался снять колготки. Лиза бросила тряпку через плечо. В лицо ему попала. Случайно. Вырвалась. Он упал, в штанах запутался. Лиза… Лиза виновата, да. Сломала много вещей. Кидалась в него – что под руку попадет, тем и кидалась. Ни разу не попала. Он очень разозлился. Штаны натянул и опять Лизу схватил. Швырял по квартире. Как вещь швырял – то туда, то сюда. Кричал, что Лиза – проститутка. А Лиза не проститутка. Лиза – уборщица. Только потом поняла, что он Лизу на разбитое бросал, чтобы поранить посильнее.

Зазвонил телефон.

– Прошу прощения, Елизавета Александровна, – сказал Матвей Борисович, зачем-то погрозив ей указательным пальцем, и снял трубку.

– Матвей Борисович, извините, что прерываю, – сказали в трубке. – Вам наверняка будет интересно.

Звонил яблочко. Лиза прекрасно слышала каждое слово.

– Да, слушаю, Семен, – коротко глянув на Лизу, сказал Матвей Борисович.

– Мы тут с постом говорили. В общем, клиент не сам нас вызвал. Это соседи. Услышали вопли и грохот – и позвонили.

– Спасибо, Семен, учту это. – Матвей Борисович положил трубку. – Так, Елизавета Александровна. Думается, вы сообщили мне все, что нужно. Сейчас составим протокол, нужно будет расписаться несколько раз. А пока вы ожидаете, там к вам скорая приехала. Будете вставать – осторожно, не поскользнитесь. Голова не кружится?

Лиза отрицательно мотнула головой, дождалась, покуда слегка запаздывающий окружающий мир подъедет к точке взгляда, и встала. Вопреки ее уверенности нога вдруг скользнула по полу, Лиза ухватилась за спинку стула – и только теперь заметила на ободранном казенном линолеуме выпуклые глянцевые капли.

Эпизод 2266

В этот раз на лестнице никого нет. Лиза всю дорогу развлекается с логарифмической линейкой, заставляя бегунок забавно щелкать на поворотах, и, открывая дверь, почти совсем уже не помнит о том, что сегодня произошло.

Она входит домой бесшумно, как обычно, и первым ее встречает непереносимо дружелюбный запах сырников – будто чужой щенок прыгает и лижет в нос, и никак его не отогнать. Она не сразу снимает наушники, а потому улавливает запах даже раньше, чем довольно громкий разговор, доносящийся с кухни.

Вначале она не впускает в себя слова – бабушка часто ставит телефон на громкую связь, пока печет что-нибудь, и ведет бессмысленную болтовню с подружками. Слушать это нельзя, да и незачем.

И вдруг ее обжигает знакомый голос.

Митя.

– …такие дела, Лидия Матвеевна. Соответственно, выход у нас с вами только один теперь.

– Да, я вас хорошо поняла.

В стеклянную мензурку падают капли – одна за одной, одна за одной.

Примерно так же в Лизину голову капают Митины слова.

Чуть погодя до затаившейся в темной прихожей Лизы докатывается тяжелая волна корвалола, отменяющая простодушный уют сырников.

Лиза тихонько стаскивает с себя куртку и, обняв ее, сползает по стене и забивается в угол, поближе к львенку.

– И не затягивайте. Проконсультируетесь с доктором завтра, а сегодня на свой страх и риск дайте ей сами – по обычной схеме. Будет от еды отказываться – в питье подмешайте, как в прошлый раз. Врач вас завтра еще может и не принять, а она продолжит ухудшаться в это время. Поверьте, я бы не стал настаивать, если бы не был полностью уверен.

– Да… Я и сама вижу, что пора. Как раз сырники пеку, в тесто легко добавить, и она охотно съест. Одно меня смущает – больно он тяжелый. В прошлый раз ей с него совсем худо было. Работать не сможет, совсем скиснет дома-то.

– Ничего, покиснет и перестанет. Зато выспится и успокоится. Потом еще спасибо вам скажет. Насчет денег не волнуйтесь: сделаем как обычно.

– Не знаю, как вас благодарить. Практически посторонний человек, а как нас выручаете всегда.

– Может, и хорошо, что она пока дома побудет. Так гораздо безопаснее, – как-то медленно и невпопад говорит Митя. – Ладно, мне пора сейчас. Завтра в течение дня еще наберу вас.

– Всего доброго, Матвей Борисович. – Эти слова бабушка произносит уже под гудки телефона.

Лиза слышит, как бабушка с усилием сглатывает капли.

Скрипит диванчик – присела.

Теперь надо дождаться, пока телевизор погромче сделает, тогда можно и в комнату проскользнуть.

Они решили, что Лиза отбилась от рук. Решили сделать ее удобной. Старый друг рисполепт, жидкость без цвета и запаха, которая без труда отравляет все, к чему прикоснется, заставляет голову трястись, мысли – путаться, навсегда разрывает связи между нейронами. Смирительная рубашка для распоясавшегося психа. Вот какой они ее считают. Вот что хотят с ней сделать – обезвредить, чтобы она больше не доставляла хлопот.

Лиза глядит на все понимающего львенка.

– Никому нельзя верить, – касаясь его эмалевой гривы, шепчет она чуть слышно. – Совсем никому.

Теперь, когда стало понятно, что дома нельзя не только есть, но и пить, рот моментально пересыхает, и Лиза потихоньку лезет в рюкзак, чтобы вытащить бутылку с водой. Губы липнут одна к другой, кажется, что язык сейчас пойдет сетью мелких трещин. Воды в бутылке на донышке, и Лиза выливает эту воду в рот и держит несколько секунд, пока вода не растворяется во рту без остатка.

Что бы ни происходило, у Лизы всегда была вначале мама, потом бабушка. Был Митя. Теперь Лиза пытается сообразить, как это – быть одной.

Ей кажется, что львенок едва заметно качает головой, будто хочет возразить ей.

Он не человек, но и вещью его назвать сложно, а потому теперь, когда врут и вещи, и люди, только он остается вне подозрений. Он был с Лизой, сколько она себя помнит, и всегда остается на ее стороне. Его единственного бабушка разрешила забрать из той квартиры, в которой они жили с мамой. Там пришлось оставить все: игрушки, одежду. Бабушка пообещала, что потихоньку купит все новое, но Лиза вцепилась в львенка на стене и ни за что не хотела отцепляться. Тогда бабушка вытащила из маминого набора пилку для ногтей, открутила болтики и взяла львенка с собой.

Лиза совсем не уверена, что правильно понимает то, что львенок хочет сказать ей сейчас, но он любит, когда с ним соглашаются, а потому она шепчет:

– Да, Лиза справится. Лиза разберется, что происходит. Лиза сможет.

Первое, что нужно сделать, это собрать в рюкзак немного вещей. Взять комплект сменного белья, другие штаны, свитер и зарядку для телефона. Отдельно комплект рабочей одежды. Зубную щетку и остальное придется купить, иначе бабушка моментально заметит, что чего-то не хватает, и тогда ускользнуть будет сложнее. За панелькой в шкафу, в баночке из-под таблеток, осталось три тысячи, их тоже надо взять. Рассчитывать можно только на них – на карточке есть еще две, но использовать карту нельзя, вдруг Митя и бабушка станут ее искать и отследят по транзакциям. А о той тысяче, что в потайном кармашке, вообще не стоит вспоминать, она на самый крайний случай.

Лиза достает из рюкзака маленькие ножницы и медленно-медленно выкручивает из стены болтики. Придется идти к Кузнецовым и проситься с проживанием. Евгения Николаевна как-то предлагала. И львенка здесь оставлять Лиза не собирается. Еще пара оборотов, и львенок отправляется в левый карман знакомиться с морковкой – только крючок наружу торчит. Лизе кажется, ему там будет удобно.

Наконец звук телевизора становится громче, и можно пройти в комнату.

Лиза надеется, что ей удастся умыться и лечь в постель до того, как бабушка ее обнаружит. Бабушка бережет Лизин сон, она не станет тревожить Лизу ночью. А утром Лиза уйдет будто бы на работу, а бабушке оставит письмо с объяснениями. Главное, чтобы Евгения Николаевна пустила пожить. Наверное, Лиза сможет готовить. И за продуктами ходить, чтобы не приходилось платить за доставку.

Плохо, что Лиза была такой неловкой сегодня. Снеговика разбила. Но как же было красиво. Лиза выстраивает в памяти комнату, прослеживает взглядом падающую фигурку: вот она коснулась пола, вот подпрыгнула – и медленно разлетелась на тысячи искр. Еще секунда, и Лиза идет по усеянному битым стеклом полу, уже не боясь порезаться, оглаживая каждый из граненых осколков, – и от ее прикосновения они загораются радужными огнями, начинают сиять, как лампочки, вмонтированные в пол, диван, кресло, паркетную доску…

Это стекло больше не причинит ей вреда. Никому больше не причинит вреда. А осколки лежат так, будто кто-то специально выложил их в узор, создал красивую, ясную структуру. Подправить тут и еще вот здесь – и получится…

Что же получается?

Если что-то очень нравится Лизе, она запоминает это легко, будто оно само запрыгивает ей в голову.

Чуть сосредоточившись, она отгибает шкурку комнаты, которая тут же становится призрачной, полупрозрачной, и обнажает коричневато-зеленую мякоть – суть структуры.

На месте комнаты проступает карта города с горящими тут и там огоньками осколков – вот Краснова, а здесь – Луначарского. Тень коридора вьется по карте рекой. Лиза узнает проложенный ею маршрут. А огоньки – это адреса. Нет, не адреса – люди. Точнее, то, что от них после всего осталось.

Вдруг Лиза слышит телефонный звонок.

Бабушка снимает трубку, что-то неразборчиво говорит в нее и идет к двери.

Лиза сжимается от страха – сейчас бабушка увидит, что львенка нет, и догадается обо всем. Но, кажется, бабушка спешит, потому что она даже не зажигает в прихожей свет, только берет ключи и выходит на лестницу. К соседке, что ли?

Лиза понимает, что сейчас самое время зайти на кухню – вдруг там остались еще маленькие бутылки с водой, а если нет, нужно наполнить из Лизиного графина старую. Пить хочется все сильнее. И, может, найдется банан или яблоко – что-нибудь, что бабушка не успела отравить.

Стараясь идти как можно тише – в чем смысл, ведь бабушки нет дома? – Лиза крадется на кухню. Свет погашен, телевизор выключен – значит ли это, что бабушка ушла надолго? Лизины глаза успели привыкнуть к темноте, да и темнота относительная – сквозь кухонный тюль льется теплый желтый свет фонаря, на плите мерцает тарелка с ядовитыми сырниками. Лиза сглатывает – и пугается, настолько громким вышел звук. Абажур смотрит на нее, будто прощается, но Лизе не до него. Она открывает шкаф, где хранит воду, – там осталась последняя бутылка. Лиза наполняет из графина свою, пустую, выпивает ее до половины, наполняет снова и заодно забирает новую – пригодится.

Она лезет в небольшой шкафчик за дверью. Там бабушка обычно хранит картошку и яблоки. В том углу кухни гораздо темнее, а в шкафчике совсем черно, и Лиза шарит в контейнере вслепую, пытаясь нащупать яблоко, но пальцы вдруг смыкаются на чем-то более гладком и прохладном, чем яблоко. На чем-то неживом.

На чем-то, чего не должно – не может быть! – там, где Лизина бабушка хранит яблоки.

Лиза вскрикивает, забыв об осторожности.

Лиза осторожно выуживает свою находку – и смотрит на собственную руку, как на чужую.

Лиза не верит глазам.

Лиза идет к окну, отдергивает тюль, чтобы впустить в кухню больше фонарного света.

Теперь-то ей точно не показалось, тут и думать не о чем, потому что эту вещь Лиза не спутает ни с чем. Она такая одна. Лиза привычно нащупывает на маленьком постаменте почти незаметный глазу дефект – отбитый край.

Она хотела бы отбросить балеринку, но осколки снеговика на секунду с пронзительной яркостью вспыхивают в голове, и она аккуратно ставит балеринку на подоконник, а сама делает шаг и еще один шаг от нее, потому что внезапно видит, как Владимир Сергеевич крушит все в квартире, бьет попавшуюся под руку Ясю, отшвыривает Катюшу.

Но этого же не может быть, просто не может.

Митя прав.

Это какая-то галлюцинация.

Вещи либо врут, либо открыто и явно издеваются над Лизой.

Она слышит, как открывается дверь.

Лизе уже все равно, найдет ли ее бабушка. Даже хочется, чтобы заметила, чтобы дала лекарство. Лиза не хочет в больницу.

Но надо спросить, видит ли бабушка балеринку? Узнаёт ли она ее? Видела ли она ее раньше?

Сделать это Лиза не успевает.

Только бабушка закрывает последний замок, как в дверь звонят. Бабушка включает свет в прихожей, смотрит в глазок, спрашивает, кто там. Кто-то глухо отвечает, Лиза не понимает, что именно. И тогда бабушка зовет ее:

– Лиза, ты дома? Вижу куртку твою. Тут что-то странное. Поди сюда.

Лиза хватает балеринку и, сжав ее в кулаке, идет на голос, как загипнотизированная.

Бабушка чуть подталкивает ее, и Лиза понимает, что нужно поднести лицо к глазку.

За дверью стоят двое мужчин в форме.

– Откройте, полиция, – зловонно-фиалковым тоном говорит один из них – тот, что повыше, – на шаг отступив от двери. Лизе видно, как он барабанит пальцами по кобуре.

Лиза не знает, что делать, а потому она идет в комнату и плотно закрывает за собой дверь. Пусть бабушка сама разбирается.

Машинально подойдя к шкафу, все еще сжимая в руке балеринку, она достает из тайничка деньги, затем, опомнившись, кладет ее на стопку вещей и освободившейся рукой сгребает какую-то одежду.

Пока бабушка занята, нужно собраться.

Звонок трещит уже не переставая, бабушка возится с замками, бормоча: “Сейчас, сейчас, сейчас”.

Лиза сует вещи в рюкзак, прямо поверх простыни и притаившейся под ней резиновой ленты. В гнездо из одежды аккуратно вкладывает балеринку – главное, чтобы ножка не переломилась. Туда же отправляет телефон. Обычно Лиза носит его в рукаве куртки, но кто знает, удастся ли взять ее с собой. Едва успевает затянуть хомут рюкзака и защелкнуть застежку.

Бабушка наконец разобралась с замками. Лиза прислушивается к голосам.

– …сейчас осмотрим помещение. Введите понятых.

– Что это значит – “осмотрим помещение”? На каких основаниях? Живу с больной внучкой, вдвоем. Какие к нам могут быть претензии?

– Ваша внучка обокрала уважаемых людей, бабушка. Ценную вещь похитила, старинную, очень дорогую. Вот, тут подпишите, – раздается металлический щелчок.

– Как это – обокрала… – Бабушкин голос гаснет, как спичка на сыром ветру.

– Очень просто. Где она сейчас? С ней можно побеседовать?

Лиза всем телом ощущает потребность убежать. Жаль, вода так и осталась на кухне.

Она хватает рюкзак и одним движением закатывается под кровать – будто тренировалась.

Дверь в комнату распахивается.

– Тут никого.

– Она дома, только что тут была.

Бабушка, бабушка, защити Лизу, они нам не друзья!

– В кухне посмотри, а я во вторую комнату!

Лиза в ловушке. Вот-вот ее найдут – и снова допросы, а возможно, и тюрьма. Это даже хуже больницы.

И вдруг она проваливается в тот, первый раз. Сидя в коридоре, в ожидании скорой, она слушала, как Матвей Борисович кричит в своем кабинете: “Как вообще вам в голову пришло ее задержать? Мало ли что кто кому сказал, своя-то голова на что?! Не посмотрели, что девка в кровище вся, под глазами синё, нос сломан! Скрутили, браслеты на изрезанные руки умудрились нацепить, орлы сраные! Чего вы опасались-то? Чего, я вас спрашиваю? Что и вас бы побила? Вы хоть понимаете, что если б я не вмешался, так и посадили бы ее!”

А дальше возникли проблемы. Оказалось, что у Сергея связи где-то в полицейском руководстве, так что Матвея Борисовича едва не уволили, когда он отказался переписывать протоколы допросов и собирать свидетельства против Лизы. Ее бесконечно водили по коридорам, вызывали, спрашивали одно и то же – по кругу… Но Матвей Борисович продолжал настаивать, что она невиновна, и потихоньку убедил в этом Лизу.

Потом уже он объяснял ей: с самого начала было очевидно, кто на самом деле стал жертвой нападения и почему случился разгром в квартире. Пока объяснял, снова злился. Прямо лицом багровел всякий раз, как вспоминал об этом. Только об одном рассказывал с удовольствием – как задерживал Сергея: “Я ему еще сказал: «Не стоит беспокоиться, Сергей Григорьевич, что жене скажете. Мы сейчас выедем на осмотр помещения, а супруге вашей всё наши сотрудники объяснят, когда она вам передачку принесет». И наручники потуже затянул!”

Лиза не понимала, что тут приятного, но слушала внимательно, подмечая, каким ярким становился его тон.

Слава богу, соседи попались вменяемые – на суде заявили, что с легкостью отличили вопли разъяренного Сергея от криков девушки, которую бросают на осколки или швыряют об стену. Сергей и до истории с Лизой постоянно скандалил, и соседям до такой степени осточертели вопли и детский рев, что они давали показания с явным облегчением. А вот жена Сергея в суд не пришла. Как и предполагала Лиза, жена моментально подала на развод. Может, Сергей и ее об стенку швырнул пару раз? Как бы там ни было, его оставили все, даже высокопоставленные заступники. Что было с ним дальше, Лиза не знает, так и не спросила.

А в тот вечер, когда врач скорой обработал Лизины раны, наскоро, прямо в тускло освещенном коридоре, вправил ей нос и, взяв отказ от госпитализации, уехал на следующий вызов, Матвей Борисович закутал ее в какое-то старое, но совсем не противное одеяло и повез домой. Лизу поразило, как чисто и пусто было в его машине. Она еще никогда не видела места, где нечего было бы убирать. Но события так просто не уберешь. Картинки обступили ее со всех сторон: задержание, убийство, выезд на место преступления, а вот еще – и еще – и еще. Матвей Борисович спросил, отчего она так морщится, и она пересказала ему несколько последних историй.

Была зима, как и сейчас, а потому, когда он резко затормозил, их немножко подкрутило на льду. Съехав на обочину, он повернул ключ, машина успокоенно выдохнула и замолчала. Молчал и Матвей Борисович. Наконец он сказал:

– Никогда не курил, а сейчас почему-то хочется.

– Сколько вам лет? – спросила его Лиза.

Он коротко взглянул на нее, несколько секунд молчал, потом ответил:

– Тридцать один. Почему интересуетесь?

Это было удивительно: Лиза вдруг начала понимать совершенно незнакомого человека и теперь чувствовала, будто он ждет от нее чего-то еще.

Не менее удивительно было то, что он в ответ не поинтересовался, сколько лет ей. Так и не дождавшись встречного вопроса, она наконец сказала:

– А Лизе двадцать шесть. Какого числа день рождения?

– Восьмого мая. Астрологией, что ли, увлекаешься? – спросил он, как-то криво усмехнувшись и внезапно перейдя на “ты”.

И она снова, в который раз уже, удивилась:

– Астрология ненаучна. Странно предполагать, что десятки тысяч человек, родившихся в один и тот же день, продемонстрируют значимые и отслеживаемые сходства просто по факту этого совпадения. Тысяча девятьсот восемьдесят шестой год рождения, так? – Он как-то неопределенно мотнул головой. – Вы прожили одиннадцать тысяч пятьсот сорок шесть дней. Осталось еще примерно двадцать девять тысяч четыреста сорок четыре.

– Ничего себе “примерно”, – как-то странно хохотнул он и записал числа в телефон. – Потом подсчитаю, сколько ты мне, кукушка, жизни отмерила.

– Восемьдесят. При вашей работе это еще щедро.

Это была шутка, но он почему-то перестал улыбаться.

Когда машина остановилась у ее дома, Лиза поняла, что не может двигать руками – совсем. Не то чтобы они начали болеть, нет. И дело было не в одеяле, из него она выпуталась еще в машине. Но ощущение было такое, будто руки превратились в сосиски, а бинты стали плотной синтетической оболочкой, а потом кто-то поставил на огонь кастрюльку и варит в ней Лизины руки прямо в бинтах, и им становится мучительно горячо и тесно, бинты все туже обхватывают кожу и вот-вот лопнут. Хорошо бы их вилочкой проколоть. Бабушка всегда так делает, когда сосиски варит.

Матвею Борисовичу – к тому моменту он уже успел превратиться в Митю – пришлось буквально доставать Лизу из машины. И, конечно, открыть дверь в подъезд она тоже не смогла.

Нашарив в ее рюкзаке ключи, он поднес таблетку к датчику, дверь запищала. Он распахнул ее перед Лизой. Она запнулась о хорошо знакомый порожек и шлепнулась бы больными руками вперед, если бы он не ухватил ее за куртку. Забросив ее рюкзак за спину, не отпуская куртки, он крепко взял ее другой рукой за плечо и повел внутрь. Кое-как поднялись по лестнице – от лифта она шарахнулась, а он не стал настаивать.

Дверь открыла бабушка. Увидев Лизу с полицейским, спросила:

– Что натворила?

Митя поморщился:

– Отчего сразу натворила? Давайте-ка поспокойнее, она и так натерпелась. Простите, не знаю имени-отчества.

– Лидия Матвеевна…

– А я Матвей Борисович, – усмехнулся Митя и, аккуратно прислонив Лизу к стене, открыл дверь пошире, чтобы Лизе было удобнее пройти…

Митя давно ушел, а бабушка все никак не могла успокоиться. Лизиных рук она толком не видела, потому и не слишком испугалась, но вот Митя ее потряс:

– Прямо как папа, ну надо же, почти одно лицо! И имя совпало!

– Твой папа – Николаевич, – вяло возразила Лиза.

– Да что бы ты понимала, – отмахнулась бабушка. – Сходство-то какое! Высокий такой же, статный! Видно сразу, очень хороший человек. Повезло тебе, Лизок, ой как повезло. Страшно представить, что было бы, попадись ты другому кому. А человек с таким именем плохим быть просто не может!

Лиза и сама понимала, что ей очень повезло. Но имя тут было совершенно ни при чем.

– Про имя так думать – все равно что в гороскопы верить, – пыталась спорить она.

– Ты просто жизни не знаешь, – ворчала бабушка, и Лиза поняла, что разумные доводы здесь бессильны. – Имя – это очень важно. Сколько ни встречала в жизни Раис, все были суки редкостные. А Матвеи все хорошие, помяни мое слово.

За эти три года Лиза множество раз убеждалась в бабушкиной правоте. Митя действительно оказался очень хорошим – разрешил помогать ему с разными запутанными делами и сам помогал всегда, чем только мог. А теперь он не сможет помочь. Да и никто не сможет. Только сама.

Лиза внезапно выдергивается из-под кровати, выскакивает из комнаты, хватает куртку и ботинки и вылетает на лестничную клетку. Там толпятся соседи, – два, нет, три человека. Они расступаются, даже не попытавшись задержать ее. Плащ вьется за спиной и хлопает по ногам – звук такой, будто Лиза бьет крыльями.

Если это и есть следующий урок, то она не собирается ждать перемены.

Ссыпаясь по лестнице, она с ужасом ждет, когда сзади затопочет, но сзади тихо. Неужели годы тренировки в искусстве быть незаметной сыграли ей на руку и полицейские не заметили, как она ушла?

Только куда теперь?

Ни домой, ни к Кузнецовым нельзя. Бабушка свято верит, что полиция лучше знает, кто прав, кто виноват, и если Лизу ищут, значит, она действительно провинилась.

Хорошо, что до трехтысячного эпизода еще далеко. Значит, есть надежда как-то выпутаться из всего этого.

Понятно, что и на остановку нельзя, там будут ловить. Вообще на проспект нельзя. Хорошо бы найти какую-нибудь кафешку и засесть там в уголке.

Лиза ощупывает свои эмоции и, к собственному удивлению, не обнаруживает ни паники, ни даже страха. Как будто она вдруг оказалась внутри шахматной партии и непременно должна победить.

Шагая по сугробам в противоположную от своих обычных маршрутов сторону, Лиза представляет себе забытый было график дзета-функции Римана. Действительная и мнимая ее компоненты – будто крылья удивительной бабочки, которую пригвоздили к осям абсцисс и ординат. Бабочка силится взлететь, но никогда не сумеет этого сделать, если Лиза не поможет.

Впервые Лиза остро жалеет об упущенных годах работы. Ей кажется, что крылья бабочки чуть дрожат, – но она не может понять, жива ли бабочка, или это только ветер. Так или иначе, бабочке сейчас точно хуже, чем Лизе, надо это признать.

Лиза осталась одна. Точнее, осталась бы одна. Она нащупывает в кармане крючок и улыбается морковке и львенку.

Часть II

Вещь не есть ни материал вещи, ни ее форма, ни соединение того и другого.

Алексей Федорович Лосев.

Самое само

Эпизод 2267

Шагая по вытоптанной до черноты тропинке, Лиза решает счесть себя флешкой. Так будет гораздо проще. Пока все это не закончится, она больше не женщина, не уборщица, не внучка и даже не математик, а обычный белковый носитель информации. Информация эта довольно ценная, потерять ее было бы нежелательно – просто потому, что от нее зависит, продолжит ли происходить то, что, по мнению флешки, происходить не должно. Кстати, может ли флешка иметь какое-то свое мнение?

Как бы то ни было, хранить эти данные больше некому. Исходный документ испорчен и утилизирован. Так что давай, Лиза, шевели ногами. Флешку нужно поместить в тепло и найти для нее тайник.

Лиза входит в незнакомое кафе. Стулья уже перевернуты и поставлены на столы, а усталая женщина в замызганном синем халате и растоптанных чунях домывает пол.

– Закрываемся, – бурчит она из-под платка. – Закрылись уже. Время видела? Иди, не топчи.

Лиза без движения стоит на пороге. Она так долго шла. Так замерзла. Лицом и руками она впитывает тепло помещения. Женщина разгибается, опершись на швабру. Пытается поймать Лизин взгляд. Ускользнуть от этой погони тяжело.

– Пьяная, што ли? Больная? Иль окоченела просто? Чего молчишь?

Лиза решает, что никуда не уйдет отсюда. Не станут же ее выталкивать. Постоит еще. Согреется немножко – и тогда уйдет. Только куда – вот вопрос. Никак не годится замерзнуть на улице в первую же ночь.

– Мы закрыты уже, слышь, нет? Стоит – и все тут! – Тон густеет, из усталого сиреневого становится все более фиолетовым. Это плохо. – Глухая, што ли?

Лиза едва заметно мотает головой. Нет, не глухая. Еще пять минут.

– Слышь, девчонка. – Женщина озирается, взглядывает куда-то на потолок и переходит на шепот. – Выйдешь сейчас – и сразу налево, там кафешка-круглосуточка. Иди туда, слышь? Там отсидишься. А мне закрываться надо, слышь? Иди, иди туда. Нечего тут! – Она говорит все громче и надвигается на Лизу, и Лизе приходится отступить – обратно, на улицу, туда, где снег и холод. Где-то там, может быть, найдется другое место, где можно будет присесть.

Когда Лиза, совсем уже отчаявшись, натыкается на круглосуточку и входит – две ступеньки вниз, в едва освещенный полуподвал, – она замерзла так, что не может снять с себя куртку. Пальцы не понимают, где куртка, где они сами, а спустя пару минут взрываются ошеломляющей ломотой, и Лиза не на шутку пугается – вдруг отморозила?

Она идет в туалет и, держа руки перед глазами, как перчатки, осматривает их так внимательно, будто они чужие. Но нет, повреждений не видно, а пальцы, которые еще минуту назад были снежно-белыми, равномерно розовеют – и постепенно становятся, может быть, чуть более розовыми, чем нужно, но в целом выглядят вполне нормально. Цветом напоминают бабушкины любимые помидоры. Лиза скалится. “Арктика”, вот как называется этот сорт. Обмороженные пальцы цвета помидоров “Арктика”. Смешно.

Она возвращается в зал, забивается за самый дальний столик, осматривается. Кроме нее в зале сидит только один человек – кажется, парень. Его лицо освещено экраном ноутбука, по которому он только что носом не водит. За стойкой еще один парень – рыжая короткая борода, очки с толстыми стеклами – стремительно скроллит что-то в телефоне. И никто к ней не идет. Обоим явно не до нее.

Лизе вдруг становится очень уютно. Руки и лицо полыхают, будто она сидит вплотную к костру. Спустя мгновение ее пронизывает ясное и яркое чувство голода. Она теперь сама за себя – и понимает, что поесть было бы нужно, забота о белковой флешке подразумевает регулярное питание. Но не трогается с места. Она пригрелась, чувствует себя в относительной безопасности, и теперь ее клонит в сон. Однако уснуть в кафе никак нельзя. Нужно найти место для ночлега. Пережить эту ночь. Завтрашний день будет нелегким.

На подставке с меню указан код Wi-Fi. С трудом сфокусировав расползающееся сознание, Лиза достает из рюкзака телефон – какой же ледяной! – и вводит выглядящий неприятно случайным набор букв и цифр. Лиза пытается найти в нем закономерность, но ничего не выходит – он абсолютно бессмысленный. Может быть, поэтому он и не срабатывает. Приходится вводить второй раз. Снова неверно. На третий раз Лиза начинает злиться. Чем надежнее пароль, тем больше в нем дурацких букв и тем сильнее он бесит.

Лиза изо всех сил сосредотачивается, пытаясь понять, что же делает не так, и даже не замечает, как рядом с ней возникает парень, который только что был за стойкой. Он осторожно вынимает из ее рук телефон и сам набирает пароль, а затем вкладывает оживший телефон обратно в ее руки.

– Чаю хочешь? – спрашивает он. Его голос звучит так бежево, с такой странной, неуловимой интонацией, что у Лизы мгновенно перехватывает дыхание.

Еще не хватало разрыдаться в кафе. Прикусив губу, она несколько раз кивает, глядя мимо него. Он тихонечко угукает и исчезает в тишине и полутьме, за неприметной дверью позади стойки.

Лиза смотрит на экран, где на почти пустом фоне маячат четыре знакомых иконки, и тут на экране появляется сообщение: осталось десять процентов, подключите зарядное устройство. Не перевести ли устройство в режим экономии энергии? – спрашивает Лизу телефон.

Да не может этого быть! У Лизы всегда и все заряжено! Как могло так случиться? Не до конца отогревшимися, еще немножечко чужими пальцами Лиза роется в рюкзаке, то и дело наталкиваясь на отвратительный сверток на дне, и наконец понимает, что зарядка так и осталась в ящике стола. Она просто забыла о ней.

Глупая, глупая Лиза.

Когда Лиза снова смотрит на экран, там остается только восемь процентов. Тыкая туда и сюда, Лиза наконец переводит телефон в режим экономии. Но к этому моменту процентов уже только пять.

Она запускает прокси и заходит в Tor. В мессенджере мигает несколько сообщений.

Макс.

“Ты где?”

“Еще не вернулась?”

“Почему не отвечаешь?”

Четыре процента.

Лиза быстро пишет: “Лизе нужно спрятаться. Можно к тебе?”

Какое-то время на экране пульсирует многоточие. Макс набирает ответ. Затем возникает слово.

“нет”

Лиза набирает “ок”.

Ей нравится со своими. Среди них она такая, как все, никакая не особенная. Никто не удивляется ее числам, у каждого есть что-то такое – Макс рисует карты неизвестных островов, Илья сочиняет музыку, которую никто никогда не услышит, Костя пишет какие-то уникальные коды – никому нельзя знать для кого. И самое главное, все они всегда говорят то, что думают. Если нужно отказать, они никогда не придумывают причин для отказа, просто говорят нет. Никому не приходится ничего объяснять. Они обмениваются чистой информацией, не испытывая никаких лишних эмоций. И в самом деле, какие могут быть эмоции, если обсуждаешь, чем отличается F-22 Raptor от Су-57?

Итак, к Максу нельзя.

К Косте нельзя никогда.

Значит, надо писать Илье.

От него сообщений нет. Видимо, у него тоже не слишком хороший день сегодня. Ответит ли?

“Привет, Илья”.

Лиза ждет. В голове у нее тикают секунды. Или это кожа пульсирует, отогреваясь?

Через несколько очень долгих мгновений экран отзывается:

“Привет, Лиза. Как твои дела”.

Илья даже на письме не использует вопросительных знаков.

Мимо кафе проезжает полицейская машина.

Лиза видит ее – и тело прошивает адреналин: нужно было выключить телефон! Или вообще выкинуть! Теперь поздно. Теперь бы клетку Фарадея, конечно, но взять ее неоткуда. Лиза соображает, что телефон нужно хотя бы в авиарежим перевести. Это поможет, хоть и ненадолго.

Запертая в своем теле, Лиза мечется, мечется. Что делать? Бежать? Остаться?

Тело уже так устало бежать, только чуть отогрелось, и вместо того чтобы бежать, Лиза замирает, только внутри что-то тоненько звенит – на одной ноте, на пороге слышимости.

Спустя четырнадцать минут еще одна полицейская машина тормозит прямо у входа, и в кафе входят двое полицейских.

Лиза наблюдает за этим из отъезжающего такси. Клочья паники медленно, очень медленно растворяются в крови, утихает сердцебиение.

Лиза хитрая, Лиза снова сумела уйти.

Ехать долго, так что она пробует включить доставшийся ей телефон, но тот совершенно не желает включаться. Наверное, тоже разряжен. Лиза разочарованно вздыхает, и таксист тут же предлагает ей подключить телефон к зарядке и даже протягивает свободной рукой пучок разъемов на выбор. Все помогают Лизе. Почему? Они же не должны. Почему они делают это для нее?

Вот и бармен помог. Принес чай. Посмотрел вместе с Лизой вслед полицейской машине. Как-то очень просто спросил:

– Тебя ищут?

Подумав, Лиза кивнула. Терять было совершенно нечего.

– Убила кого?

Лиза в ужасе помотала головой. Бить нельзя. Убивать – тем более.

– Телефон у тебя клевый. Меняемся? – неожиданно предложил бармен.

Это было так внезапно, что Лиза сразу ответила:

– На твой?

– Зачем на мой. – Бармен притянул свободный стул, ловко оседлал его, оказавшись прямо напротив Лизы, и, зачем-то взъерошив волосы обеими руками, охотно объяснил: – Мой тебе не пригодится, на нем симка зарегистрированная, там мои контакты, всякое такое. Найдут у тебя – решат, что украла. Я тебе другой дам, чистый. У меня тут часто телефоны забывают. Поди найди потом, где чей. Если год прошел, а за телефоном так никто и не вернулся, я симку выкидываю, на ее место другую ставлю и меняюсь. Вот как с тобой.

– А симки откуда? Их же только с паспортом…

Все это время Лиза пыталась запихать вырубившийся телефон обратно в рюкзак. Руки снова стали холодными и вдобавок скользкими, как рыбы, и телефон все время выскальзывал из них, будто не хотел обратно в темноту, к балеринке и простыне.

– Ну ты как дикая! На вокзале ни разу не видела, как симки продают? Серые, без всяких договоров. Там и гарантий, конечно, никаких, и отрубиться может в любой момент, зато и не найдут в случае чего. Соглашайся.

Застегнув рюкзак, будто от него что-то зависело, Лиза решилась – выщелкнула из своего телефона карту памяти и протянула телефон бармену.

– Только он без зарядного устройства. Дома забыла.

– Зарядки – не проблема. – Бармен отъединился от стула, зашел за стойку и порылся под козырьком. – На тебе.

Лиза тут же припрятала зарядку в боковой кармашек рюкзака. Не дай бог потерять. Бармен ловко извлек симку из мертвого корпуса ее телефона, жестом фокусника выхватил из ящика огромные ножницы – какими кур разрезают напополам, без усилий располовинил крошечный прямоугольник и, продемонстрировав ей ладонь с двумя кусочками бывшей симки, пожал плечами и вышел в туалет. Лиза услышала, как он спустил воду.

– Такси вызвать тебе? – спросил он, вернувшись. – Есть куда поехать?

… Лиза просыпается, когда такси уже подъезжает к воротам коттеджного поселка. Теплый желтый свет окутывает холодные голубые тени сугробов. За высоким забором рядами уходят во тьму домики с покатыми крышами. Они кажутся разноцветными, но Лиза не уверена, слишком много снега. В одном из коттеджей прячется Илья, но Лиза знает только номер – сорок восемь.

Она протягивает таксисту тысячу и с трудом вылезает из машины. Суставы будто заржавели. Она как-то по-собачьи встряхивается и шагает к воротам, моментально набрав полные ботинки снега. Позади слышна ругань таксиста, скрипят шаги. Лиза вздрагивает от звука захлопнувшейся дверцы.

Но оборачиваться некогда – она выбирает нужные кнопки на домофоне. Жмет на вызов. На фоне длинных гудков слышно, как таксист снова усаживается в машину, аккуратно закрывает за собой вторую дверцу и начинает потихонечку разворачиваться на тесной дорожке.

Она звонит снова. Такси окончательно разворачивается и, пробуксовывая на газах, уезжает.

Зима, ночь, коттеджный поселок. Лиза жмет кнопку вызова снова и снова.

Экран дрожит, мигает, и наконец в центре возникает макушка Ильи:

– Ты все-таки приехала. Я же писал, не приезжай.

– Приехала. Некуда больше.

Связь отключается.

Аккуратно придерживая куртку, Лиза опускается в сугроб.

Телефон, который дал ей бармен, зарядился и включился, но теперь он никак не разблокируется.

Лиза заносит палец, чтобы попробовать еще раз, но останавливается – если сейчас он заблокируется намертво, останется только выбросить. А пока неправильный код не введен в третий раз, это телефон Шредингера – вроде не работает, но физически присутствует. Лизе весело так думать про телефон, она долго и с удовольствием смеется из сугроба.

Она думает об эвенках и ненцах. Они же как-то умудряются выживать в сугробах и даже согреваться. Лиза подгребает к себе побольше снега, поглубже надвигает капюшон. Деваться ей некуда.

Она уже погружается в полудрему, когда на воротах оживает экран. Макушка Ильи говорит:

– Заходи.

Створка ворот отъезжает медленно, с усилием. Лизе хочется извиниться перед ней. Все вокруг ощущается как неожиданно пустое ведро. Поднимаешь такое, думая, что оно тяжелое, и чуть в космос не улетаешь от напрасного, непригодившегося усилия.

Лиза шагает по занесенной снегом дорожке, едва переставляя ноги. Было бы смешно упасть где-нибудь здесь, в нескольких метрах от теплого дома. Лиза скалится, представляя, как ее нашли бы наутро, а может, и по весне, когда снег окончательно стает. Она придумывает, что сказала бы Мите о такой находке, как поговорила бы с собственным телом, которое наконец стало вещью, и снова смеется, хотя бабушка бы таких шуточек не одобрила.

Почти все дома стоят пустые и мертвые, тропинки к ним занесены снегом, будто морские волны накатились и замерзли, как были, в пене и стремлении захлестнуть хоть кого-то. В одном из домов боится ее Илья. Но в каком?

Вот дом номер два, напротив отчего-то сразу номер пятнадцать. Переходя от дома к дому, засыпая от холода, Лиза спрашивает числа, отчего они ополчились на нее, – почти без обиды спрашивает, просто хочет знать, почему. Вначале этот код в круглосуточке – будто пьяный, до того нелепый. Потом код на телефоне – она же правильно его вводит, отчего он не поддается? Теперь вот дома – будто детские кубики, раскиданные по ковру в случайном порядке…

Лиза проходит еще пару шагов и останавливается перед развилкой: направо, чуть поодаль, остается только один коттедж, по виду тоже совершенно мертвый. По левую сторону – еще несколько. Дальше тьма.

Веки смыкаются против воли. Холод накрывает с головой, но затем Лизе становится нестерпимо жарко, хочется раздеться догола и уже нет никаких сил сопротивляться. Вдруг сквозь смерзающиеся ресницы Лиза замечает, что в окнах одного из дальних домов через равные промежутки зажигается и гаснет свет. Мертвые волны застывшего моря вокруг нее внезапно успокаиваются, расступаются. Она бредет по обнажившемуся дну прямо на маяк.

Толкнув дверь – не заперто, – Лиза входит в темную прихожую. Свет вспыхивать перестал, теперь только по вдыхаемому ею теплу она ощущает, что дом этот обитаем.

Медленно-медленно, стараясь не допускать ни звука, Лиза закрывает за собой дверь и остается в абсолютной темноте. Еще помня, где выход, она нащупывает все запоры и засовы и последовательно проворачивает каждый до упора. На секунду прижимается лбом к двери, а затем, с усилием отрываясь от держащей ее вертикали, не снимая ботинок, идет в противоположном направлении и, толкнув еще одну дверь, выходит в просторный зал. Там тоже темно, только светятся неровные щели вокруг двери напротив. Постояв, Лиза собирается с силами и решается переплыть зал по прямой. Но вовремя останавливается и крадется вдоль стены, стараясь к ней не прикасаться.

– Илья, это Лиза. Лиза пришла, – шепчет она в замочную скважину – и тут же пятится от внезапно возникшего и усиливающегося звука, который поднимается из-за двери. Он не похож на человеческий голос, не похож на вой. Скорее это какая-то мощная и жуткая волна, все увеличивающая амплитуду. Если не запереться от нее, она вберет в себя и Лизу. Лиза мечется по темному залу, вдавив уши в череп, и наконец находит какую-то еще дверь, ныряет за нее и приваливается изнутри, будто крик Ильи – что-то живое и важно не дать ему ворваться в комнату.

Постепенно шторм стихает, и в доме становится тихо. Лиза понимает, что вокруг нее кухня и что можно выбираться. Скорее всего, теперь получится поговорить.

Они давно знают друг друга – Костя, Макс, Илья, Саша и Лиза. А бабушке об их дружбе Лиза не стала сообщать и теперь даже рада, что догадалась приберечь эту информацию.

Конечно, она молчала не потому, что готовилась отступать, нет. Просто она слишком хорошо помнит, что сказала бабушка, когда услышала о Саше: “Зачем дружишь с такими же? Нужно развиваться! Тренировать общение с нормальными! Вот Матвей Борисович – нормальный. А эта… Да и откуда у тебя столько времени, чтобы тратить его на кого попало?”

Лиза давно привыкла, что бабушка распоряжается ее временем как собственным, но “такие же”, противопоставленное “нормальным”, хлестнуло неожиданно больно. Она привыкла слышать о своей ненормальности от чужих, но бабушка… Бабушка была своя. Так внезапно было узнать, что она все это время считала ее кем попало, тяготилась ею. Лиза помнила это ощущение – будто по щекам отхлестали. Повторения ей не хотелось.

Если уж совсем честно, не так-то и много времени тратила Лиза на общение с кем попало. Перезнакомились они давным-давно, на сайте крайне странной сетевой игры: по черному экрану бежал яркий разноцветный текст, который заключал в себе жизнь целого огромного мира – разнообразные локации с притаившимися тут и там грозными чудовищами и мотающихся туда-сюда по этому миру игроков, с ног до головы обвешанных оружием, целиком составленным, как и все прочее, из буковок и цифр. Быстро признали друг друга, мгновенно сплотились в совершенно непобедимый клан. Интерес к игре почти сразу сошел на нет, а вот отношения сохранились, но общались они в основном в Сети – на одном из форумов даркнета, в закрытом чате, а вживую встречались только четыре раза, там, где можно было отойти друг от друга на приемлемое расстояние и при этом избежать нежелательного скопления людей. Илья на эти встречи не пришел ни разу.

Лиза снова слышит бабушкин голос: “Нечего с кем попало! Надо с нормальными!”

“Где же они, все твои нормальные, когда Лизе некуда пойти ночью?” – спрашивает она. Бабушка насупленно молчит. Она уже рассказала полиции, где Лиза может скрываться. Но полиция не найдет Лизу. Лиза всех обхитрила.

Удача, что компаньон Ильи взял выходной и Илья остался один. Такое случается только дважды в месяц. Двойная удача, что Лиза узнала об этом еще вчера.

Лиза очень хочет спать. Но прежде чем лечь, нужно поговорить с Ильей.

Она потихоньку выходит из кухни и, не зажигая света, смело – ужасно устала бояться – идет через зал к светящимся в темноте контурам двери. Перед тем как войти, снимает ботинки, пристраивает их под батарею, рядом кладет куртку – к утру высохнут. Секунду думает – и стягивает с ледяных ног мокрые от растаявшего снега, прилипшие к коже носки, аккуратно расправляет их на батарее. Деревянный пол теплее, чем ее ступни.

Теперь, когда с нее не течет вода, придется вступить в контакт. Лиза скребется в дверь.

– Можно, – раздается механический, цвета нержавеющей стали голос Ильи.

Очень медленно Лиза нажимает на ручку и входит.

Илья сидит на неширокой кровати – опираясь спиной на стенку, расставив прямые ноги. Совсем как кукла.

Она видит его впервые, хотя дружат они уже десять лет, одиннадцать месяцев и шестнадцать дней.

Он уставился куда-то мимо нее, и это позволяет Лизе рассмотреть его, не рискуя встретиться взглядом. Темно-синий флисовый костюм, темно-русые длинные волосы, забранные в тугой хвост, – он упоминал, что терпеть не может стричься. Очень белое и очень длинное лицо. Спокойные, неопасные цвета. Лиза застывает у двери, готовая сорваться с места, если он снова начнет кричать.

– Дверь, – наконец с усилием произносит он. Когда долго кричишь, первые нормальные слова даются потом с усилием – будто лед на речке пробиваешь или выпутываешься из плотного полиэтилена. Впрочем, после долгого молчания такое же чувство. Лизе оно знакомо.

– Заперла, – отзывается Лиза.

– Эту тоже.

Лиза закрывает дверь и дважды проворачивает ключ в замке.

– Теперь говори, – произносит Илья.

И Лиза, постепенно сползая по стене на пол, говорит: о массажном столе и волосках, затянутых в механизм, о Мите и маме Никодимова, о том, как вещи начали лгать и путать ее, а под конец еще и подставили. И о бабушке, которая предпочтет отдать ее полицейским, если решит, что Лиза действительно украла балеринку. О бабушке, которая верит, что полиция не может навредить человеку – по крайней мере, сильнее, чем он сам себе уже навредил.

Илья слушает Лизу молча. Это довольно нетипично. Никто в их компании обычно не дожидается, пока другой договорит. Мысли – штука ненадежная. Они появляются внезапно и так же легко ускользают. Если хочешь высказаться, нужно делать это сразу, или мысль уйдет. Да и как можно понять, что другой закончил говорить? Поэтому Лиза старается говорить так, чтобы между ее слов нельзя было вставить и лезвие ножа. Если Илья перебьет, придется рассказывать заново, а это все равно что пересобирать пазл из тысячи деталей. Хотя Илья и не пытается перебить, Лиза тараторит все быстрее. Последние фразы о том, что телефон пришлось обменять, превращаются в скороговорку. Дослушав, Илья вдруг сообщает Лизе:

– Население Перми на момент последней переписи – один миллион пятьдесят пять тысяч триста девяносто семь человек. А на тысячу женщин приходится восемьсот шестьдесят шесть мужчин. Это значит, что мужчин в Перми… – Илья раскачивается, закатив глаза под потолок.

– Это значит, – мгновенно перехватывает мяч Лиза, – что мужчин в Перми четыреста восемьдесят девять тысяч восемьсот три, если не считать знаки после запятой.

– И каждый сотый – педофил. В странах третьего мира больше. Но даже если каждый сотый…

– Четыре тысячи восемьсот девяносто восемь человек, если не учитывать знаки после запятой.

– Пять тысяч педофилов. Город небольшой. Россия большая. Если считать всю страну…

– Шестьсот тысяч получается. Если округлить. – Лиза морщится. Она терпеть не может округлять и не одобряет такой привычки у других, но это тот момент, когда точно подсчитать невозможно. Невозможность сильнее мерзости округления.

– Сто пятьдесят тысяч из шестисот… реализуют свои намерения. – Теперь, когда все подсчитано, тон Ильи постепенно розовеет. – Но при чем тут ты, – через крохотную паузу говорит он. – И при чем тут… я…

Теперь, когда Саша неясно где, старшим в их компании стал Илья. Они никогда не обращали особенного внимания на пол, но возраст – совсем другое. Количество прожитых дней, часов, секунд крайне важно. Тебе никогда не обогнать тех, кто старше, а у них не выйдет тебе уступить. Лиза привыкла советоваться с Сашей. Исчезнувшую Сашу постепенно заменил Илья. И теперь, когда он все знает, Лизе постепенно становится очень легко.

– Лиза тоже думала, что ни при чем. Но

– что-то пошло не так

– и Лизе некуда больше было…

– Да, я понял. Везде поймают.

– Везде. В кафе

– полиция приехала.

– Да. А к старичкам

– тоже нельзя. Бабушка сдаст.

Некоторое время они молчат. Илья чуть заметно раскачивается.

– Что дальше, – вдруг говорит он.

Лиза не собиралась рассказывать ему о своем плане. Вообще не хотела говорить о нем вслух. Но за мгновение все меняется. Следующие несколько минут она раскладывает ему схему, которую едва сложила в голове.

– Безумно, – говорит он, помолчав. – Может сработать.

– Лиза останется?

– Сегодня оставайся. Но больше не приходи.

– Как скажешь. Спасибо.

– Ищи комнату родителей. На втором этаже. Там гардероб. Увидишь шубы. Сиди там. Я буду делать обход. Туда не зайду. Не должен тебя найти. Тебя здесь быть не должно. Неправильно, что ты здесь. Только я и Антон. Только мы с Антоном. Антон ушел, я должен быть один. Завтра уходи как можно раньше.

Илья вдруг ложится ничком, и Лиза понимает, что разговор окончен. Она тихо поднимается с пола и выходит за дверь, стараясь не звякнуть ключом.

Оказывается, в зале холодно – или она успела пригреться в комнате Ильи? Все тело Лизы протягивает длинной судорогой, и тут же она понимает: тело больше не принадлежит ей. Она может следить за тем, что оно будет делать, но управлять им не в силах. И сейчас тело хочет двигаться, двигаться. Разговор высвободил столько энергии, что если оно не сбросит ее прямо сейчас, то, скорее всего, взорвется, а в доме Ильи это крайне нежелательно. Неуместно.

Лиза мотается вверх-вниз по широкой лестнице, с каждым разом становясь все легче и легче, почти не касаясь пятками неприятно гладкого полированного дерева. До обхода семь минут. И они тают одна за другой.

Услышав, как выходит Илья, она едва успевает взбежать на второй этаж и найти нужную спальню. Задача непростая – дверей здесь гораздо больше, чем на первом этаже. Лиза пробует все двери подряд и наконец оказывается в подходящей комнате – в центре стоит огромная кровать, а на пороге сереет заметная даже в темноте полоса пыли. Сюда действительно давно никто не заходил. Стараясь не нарушить покой пыли, Лиза примеривается и одним бесшумным прыжком перемахивает через нее. Лиза ловкая.

В спальне тоже много дверей, и Лиза перебирает их все: душ, шкаф, туалет, шкаф, балкон, шкаф – ни одного козыря, – пока не натыкается на гардеробную, о которой говорил Илья. Ощупывая висящие в два яруса вещи, Лиза чуть слышно хихикает: здесь столько шуб, что, если за очередным палантином откроется портал в Нарнию, хватит одеть всех на свете мерзнущих фавнов. Лиза на ощупь прикрывает за собой дверь и несколько секунд просто стоит и моргает, но привыкнуть к такой темноте невозможно, так что и пытаться не стоит.

Обжигаясь о шелковые шубьи внутренности, Лиза легко сдергивает с плечиков одну, вторую, третью. Они падают на пол невесомыми облачками. Лиза забирается в центр клубка, нашаривает мех пожестче и ныряет в него. Мех чуть колет босые ноги. Восхитительное ощущение.

Перед сном Лиза должна побыть с бабушкой, обращается к ней и сегодня. Но не просто слушает, как обычно, а возражает, даже спорит. Хорошо, что бабушки нет рядом. Ей бы не понравилось то, что говорит Лиза. Бабушка жалеет Лизу, говорит, что Лиза слабая, а иногда даже плачет от страха, что вдруг умрет и Лиза останется совсем одна. Но теперь Лиза не согласна разделять этот страх. Лиза считает, что ей очень повезло. Конечно, это совершенно не значит, что бабушка должна умереть поскорее. Но волноваться о Лизе больше не стоит.

Да, Лизе сложно – она не может дружить с подходящими людьми, только с такими же, как она. Да, она не понимает этих дурацких шуток и всего этого сарказма (даже слова избегает – оно звучит словно блестящая от натянувшейся кожи, обвитая фиолетовыми венами и усеянная отвратительными наростами опухоль). Не понимает множества сложностей, которыми люди усеивают свой путь, чтобы затруднить разговор. Не понимает, зачем вообще людям нужны глупые реверансы и расшаркивания, когда можно просто сказать “да”, если тебе нравится, и “нет”, если ты чего-то не хочешь. Особенно Лиза не понимает, какой смысл раскладывать всех и вся по коробочкам, если коробочки у всех разные. Но у Лизы есть то, чего нет ни у кого больше. Если даже допустить, что все, все, кроме нее, понимают друг друга, Лиза никогда не встречала никого, кто так, как она, понимал бы вещи и числа. И она не станет чувствовать себя неправильной и ненормальной, даже если бабушке очень этого хочется.

Лиза может выбирать, и она выбирает чувствовать себя очень особенной, ее радует это ощущение. Как если бы она была числом 73, или 28, или даже совершенным во всех отношениях 8128. Еще минутку она любуется собой в образе двух восьмерок, лелеющих в надежных ладонях малютку двенадцать, и засыпает, забившись поглубже под вешалку и потуже завернувшись в колючую шубу чужой мамы.

Ей снится, что по всем дворам вокруг домов встает вода. Она поднимается все выше, подбирается к седьмому Лизиному этажу. Лиза прячет в шкаф свои рисунки, которых в жизни никогда не рисовала, Лиза берет с собой клетку с кроликами, которых в жизни никогда не держала. Вода капает и с потолка, это совершенно закономерно. Просто здесь никак нельзя больше оставаться. Лиза целует бабушку – бабушка принадлежит этому дому, а Лизе пора уходить. Но все хорошо. Все правильно. Лиза собирается неспешно, спокойно и даже радостно, как в долгожданное путешествие, которых в жизни Лизы никогда не было.

Эпизод 2268

Проснувшись, Лиза некоторое время борется с шубами, пытаясь сообразить, где вообще она оказалась – и есть ли тут туалет. Вчерашний день подгружается нервными рывками: простыня, лента, ремень, снеговик, балеринка – лишь бы не отломать ножку, полиция, побег, уборщица в застиранном халате, бармен с рыжей бородой, таксист, шибанувший дверцей напоследок, черный безответный экран, тепло сугроба, Илья…

Илья! Пора уходить.

Вокруг темно и душно. С трудом отбившись от шуб, которые всеми своими рукавами тянутся забить ей рот, Лиза открывает дверь гардеробной – буквально на два пальца – и прислушивается: не идет ли Илья? Если он застанет ее здесь, шум повторится. А она сегодня еще не принимала лекарства.

Кажется, тишина.

Вокруг невероятный беспорядок. Лиза секунду колеблется – нельзя выходить, не прибрав за собой, но очень хочется в туалет. Чувствуя себя бунтаркой, она выбирает туалет.

Пересекая комнату с чуть раздвинутыми плотными шторами, через которые лениво просачивается серый рассвет, она вдруг погружается в состояние необыкновенной свободы. На работу не нужно. Никто не знает, где она. Она не должна никому ничего объяснять. Если захочется, можно взять и уехать. В конце концов, ей почти тридцать. Паспорт в кармане.

Вспомнив о паспорте, она чуть не срывается с унитаза проверить, в рюкзаке ли он, – и вдруг вспоминает, что рюкзак, куртка и носки остались внизу. Как и таблетки. Чтобы получить их, придется спуститься.

На теплой перекладине висит полотенце. Бог знает, сколько времени оно тут висит. Но Лиза тревожно и весело думает, что не может позволить себе привередничать, а потому она стягивает полотенце с перекладины, опасливо подносит к носу, принюхивается – кажется, пахнет ничем, как она любит. И тогда Лиза сует краешек полотенца под еле льющуюся, чуть пахнущую ржавчиной струю воды и аккуратно протирает лицо и шею. Секунду замешкавшись, она стягивает худи и протирает полотенцем под мышками. Хорошо бы подмыться. Неясно, когда теперь удастся принять душ. Вполне возможно, что еще очень нескоро.

Она застывает, просчитывая варианты, и наконец решается на компромисс. Скинув брюки, она быстро заскакивает в душ, тихонечко намыливает промежность и ноги, быстро споласкивает и, ухмыляясь, тщательно вытирается тем же полотенцем. Это даже не бунт. Настоящая революция. Лиза и не подозревала, что может так.

Быстро-быстро поправляя звенящие на запястьях браслеты, Лиза прогоняет тревожные мысли обо всех мыслимых нарушениях привычного распорядка. Она напоминает себе, что условилась считать себя просто носителем информации с самонаведением. Флешка не может сбежать. И не должна капризничать.

Нужно максимально быстро навести здесь порядок, а потом разжиться едой – вряд ли Илья заметит, если она позаимствует что-нибудь на кухне. Принимать лекарства на голодный желудок нельзя, бабушка запрещает.

Поколебавшись, она надевает вчерашний комплект одежды. Решимость и кураж внезапно исчезают, будто и не было. Еще вчера ей казалось, что куда как проще выйти голой, чем надеть несвежее.

Вернувшись в гардеробную, Лиза быстро развешивает по местам шубы, остро жалея, что на руках нет привычных перчаток, с трудом отмахиваясь от истеричных шубьих историй, так и вьющихся вокруг.

День только начался, но уже порушен. Все неправильно. Куда ей идти? Что делать? Даже зубы почистить нечем! Лиза снова поправляет браслеты, пытаясь успокоиться. Нужно срочно принять таблетки, иначе дальше будет только хуже. Но рюкзак внизу. А значит, пора спускаться.

Неимоверным усилием воли Лиза отвлекает себя: как увязшие в снегу сани, она разворачивает мысли в сторону носков, разложенных по батарее. Высохли ли они? А ботинки? Не придется ли надевать мокрое?

Вчера в поисках укрытия от крика Ильи она нашла дверь в кухню, и теперь, приникнув к поручням, чтобы, если он выйдет, взбежать обратно и спрятаться, она потихоньку спускается на первый этаж.

В доме так тихо, будто уши Лизы заткнуты ватой – она даже осторожно ощупывает ушные раковины, но там тоже тихо и пусто.

Она успевает натянуть носки – сухие! – и даже войти в кухню и открыть холодильник в поисках какой-нибудь еды, как вдруг слышит шаги за спиной.

– Ты кто вообще такая?!

Лизе едва хватает времени развернуться навстречу этим словам, но группироваться уже некогда, так что они вонзаются в грудь, будто на ней нарисована мишень. Хорошо хоть, не в спину. Лиза вглядывается в пространство перед собой: между ребер чуть покачиваются четыре стрелы, она даже видит их убогое, облезлое оперение.

– Еще раз спрашиваю: кто ты такая и что тут забыла?!

Глаза Лизы наполняются слезами, слезы перетекают через край и катятся по коже, чуть обжигая щеки, а потом срываются вниз и прожигают в ткани худи маленькие дырочки. Лиза стоит, боясь шевельнуться, и смотрит на подрагивающие в такт ее дыханию оперенные стержни. Насквозь прошли или внутри застряли? – отвлеченно думает она. Не то чтобы это было ей очень интересно. Просто надо о чем-то думать, пока она стоит вот так, без доспехов, на чужой кухне, затылком к чужому открытому холодильнику.

Она не воспринимает холодильник как угрозу, пока он не начинает вдруг пищать за ее спиной. И она, не успев ни о чем подумать, шарахается от него, оскальзывается на чем-то, успевает услышать: “Ха, так ты из этих!” – и падает-падает-падает со скалы спиной назад…

– …ее вещах нет никаких лекарств. Возьму твои.

– Нет, нельзя мои. Нельзя. Нельзя мои. У нее совсем другие. Нельзя мои.

Еще не открыв глаза, Лиза слышит, как два голоса спорят над ней. Несколько длинных секунд – целая вечность – уходят на то, чтобы ощупать себя в пространстве и времени. Наконец, она чувствует, что лежит на чем-то теплом. Узнает голос Ильи и того, второго. Вспоминает вчерашний день – и даже то, что совсем не хочет вспоминать.

Что значит: “В вещах нет лекарств”?!

Лиза рывком садится, но тут же, охнув, снова заваливается на бок.

Что-то не так с головой. Мир вокруг кружится, как после того раза, когда она ради эксперимента не только купила, но и выпила бутылку красного – хотела понять, каково это. Оказалось неприятно. Единственная разница состоит в том, что тогда вокруг нее кружилась собственная комната, собственный мир, а теперь – чужая кухня. И надо бы принять таблетки, но голоса утверждают, что никаких таблеток у нее нет.

Конечно, вместо того чтобы хватать эту чертову балеринку, нужно было взять таблетницу, там запас на неделю, все аккуратно разложено по часам и дням: утром совсем крошечная синяя – и молочная, с фаской и двумя рисками крест-накрест. Полагается выпить синюю, а затем взять молочную, разломить пополам и еще пополам – и принять четверть. Вторая остается на вечер, а другая половина – на следующий день. Поэтому молочных в таблетнице по одной на два дня. А вечером, вместе с молочной четвертинкой, нужно еще принять красивую и крупную, в яркой оранжевой глазури. Если сладкую глазурь рассосать, оранжевый перетечет на язык и бабушка будет смешно ругаться.

Бабушка у Лизы болит не меньше, чем голова и таблетница. Как она там? Даже позвонить нельзя. Даже позвонить нельзя. Нельзя даже позвонить…

Ничего, Лиза скоро все сделает, осуществит свой план, и тогда можно будет вернуться домой, к бабушке и таблетнице. Главное – продержаться еще немножко. И больше не биться головой. Тоже мне флешка. Так и расколоться недолго. И кто тогда прищучит Владимира Сергеевича?

“Прищучить” – очень смешное слово. Лиза плывет в зеленоватом озере навстречу оскалившейся, злобно бьющей хвостом щуке. Вот же тварь. Но Лиза не отступит. Она плывет и плывет вперед, так что зубастой твари приходится остановиться, а затем, поняв намерения Лизы, спешно развернуться и спасаться бегством в мерзких зарослях водорослей. Туда Лиза за щукой не поплывет. Щука найдет ее сама…

Лиза вздрагивает и выныривает из озера. По лицу стекает вода. Она открывает глаза. Над ней стоит чужак.

– Слава богу, очнулась наконец. – Он почему-то смеется. – А то я уж думал: стоит ли скорую вызывать – или уже сразу полицию с катафалком? Спасибо, хоть без кровищи обошлось. Я, конечно, первую помощь тебе оказал. – Он зачем-то трясет над ней пустым стаканом, разбрызгивая оставшиеся в нем капли. Уклониться от них не выходит. – Ты вообще как, Лиза?

– Лиза, да, – с трудом разлепив губы, подтверждает она на всякий случай. Слизнув каплю, попавшую на губы, она вдруг понимает, как хочется пить. – Не надо… Не надо полицию с катафалком. Скорую тоже не надо. Это Лиза. Все в порядке. Нужно еще воды.

– Даже не знаю. Судя по тому, что ты несла, не очень-то ты в порядке. Ну да ладно. Куда еще воды, и так в луже лежишь. Встать сможешь? Пол, конечно, с подогревом, но я что-то волнуюсь: вдруг тебе так понравится, что ты захочешь остаться? И потом мало ли, может, тебе удобнее будет, скажем, на диване? Хотя сразу должен предупредить: диван тут без подогрева. В нищете живем, сама видишь.

– Встать не знаю. Воды не лить. Попить.

Пока Антон наполняет стакан, Лиза пытается опереться на руку и привстать, но снова и снова оскальзывается на влажном полу. Наконец ей удается сесть.

Чужая кухня делает полный оборот вокруг нее и вдруг резко, с грохотом, останавливается, будто машинист ее головы разогнался так, что промахнулся мимо платформы.

Лиза пьет крупными, застревающими в гортани глотками. Ей кажется, что зеленое озеро мелеет, а засевшая в водорослях щука боязливо отступает в темень и муть облаков лягушачьей икры.

Через пару часов Лиза бредет вдоль дороги, уводящей ее от дома Ильи к незнакомым пока домам. Антон предлагал довезти ее до города, но Илья вышел из себя и запретил ему уходить. Антон попытался вызвать такси – как убраться из коттеджного поселка без такси? Да еще в таком состоянии! Да еще зимой! Пешком, что ли? Тебя же мотает из стороны в сторону! Опасно! Собьет кто-нибудь – и в сугроб прикопает! Давай такси, а? Но деньги тратить больше нельзя, их и так осталось совсем мало, а занимать бабушка запрещает, так что Лиза заявила, что на морозе ей полегчает, попросила нарисовать примерный маршрут, прикинула, что на дорогу понадобится не меньше трех часов, надела ботинки и куртку, приняла в подарок бутылку воды, подхватила рюкзак и не прощаясь вышла. Поморгала немного, привыкая к свету, потопталась на мелководье, еще раз отрегулировала посадку наушников – и зашагала.

Подходя к шоссе, она перебирает в голове варианты, так и иначе перекраивает схему, рассыпает и собирает ее снова, как апериодическую мозаику Пенроуза. Дротик пусть будет зеленым, думает она. Да, дротик будет травянисто-зеленым, как честная усталость, а змей – змей пусть будет оранжевым. Тревожно, но красиво. Вот дротик “К кому идти в первую очередь?”. Сюда подходит змей “И главное, что сказать этим людям?”. Если дальше достроить дротиком “Где провести следующую ночь?”, то рядом ляжет еще один – “Удастся ли найти работу?”.

Принять рискованное решение всегда гораздо проще, чем выполнить его потом. Лизе приходит в голову, что, возможно, она потому отказалась от такси – мало ли что там бабушка запрещает, – чтобы оттянуть то, что решила сделать. Чтобы дать себе время передумать. Хитрая, хитрая Лиза, думает она как-то устало, но без осуждения. Лиза перехитрила всех, теперь хочет перехитрить и себя.

Как бы там ни было, пойти пешком было глупо. Переодеваться негде, а штаны и ботинки уже покрыты серой снежной кашей, которую невозможно стряхнуть, а можно только смыть. Но где ее смоешь, если нельзя домой? Наверное, в каком-нибудь макдональдсе можно найти туалет – это если еще пустят туда в таком виде. Но и даже если пустят, все равно так нельзя. После мытья обувь следует просушить, аккуратно набив газетами, иначе кожа пойдет волнами, сморщится, треснет. Обувь нужно беречь. Тем более что заменить ее совершенно нечем.

Укрывшись за этими мыслями, Лиза перестает фиксировать происходящее вокруг. Поэтому, когда сзади сигналит машина, она рефлекторно отпрыгивает – и оказывается по щиколотку в луже.

Поравнявшись с Лизой, машина тормозит. Грязносерая дверца с хлюпаньем и скрипом всасывает тонированное стекло окна. Лиза не может заставить себя посмотреть, кто там внутри. Так и стоит в луже, не понимая, что еще можно сделать.

– Ой, простите, я, кажется, вас напугала! – раздается ярко-салатовый голос из машины.

Лиза наконец поднимает голову. Незнакомых людей она впускает в поле зрения понемногу, не сразу, и потому сейчас ловит свой взгляд в боковом зеркале машины – почему-то сухом и чистом. Как это вообще возможно? Лиза ярко завидует зеркалу.

Вспомнив о луже, она оглядывается, ища, куда бы из нее выйти, чтоб не провалиться еще глубже, и, увидев свои же следы в мокрой белесой каше, выходит прямо в них. Каша вокруг ног быстро чернеет, штаны облепляют щиколотки. Лиза растерянно смотрит на ноги, не понимая, что бы еще предпринять. Женщина за рулем смотрит на нее, ничего не говоря. Кто она? Почему она вдруг остановилась?

Бешено сигналя, мимо проносятся другие машины. Лиза прижимает наушники поплотнее к ушам. Слышать сигналы невыносимо.

Женщина вдруг машет ей. Приходится чуть отодвинуть наушник.

– Извините, – говорит она, и голос уже не салатовый, а скорее лавандовый, хотя все еще приятный. – Кажется, вы из-за меня в лужу угодили. А я еду, смотрю: девушка идет. Дай, думаю, приторможу, может, подвезу. А то мало ли. У меня племянница примерно вашего возраста, ей почти двадцать, и она постоянно вляпывается во всякие неприятности, ну и я подумала: вдруг у вас тоже неприятности. Ваша тетя, если у вас есть тетя, наверняка выручила бы мою племянницу. Так. О чем это я. Отряхните ноги, если получится, и полезайте в машину. Я вам подогрев сиденья включу. Наверняка окоченели уже, сегодня только по прогнозам оттепель, а так промозгло, что колени ломит. Чего ждете? Забирайтесь давайте, раздумывать потом будете. А то меня сейчас собьет кто-нибудь из этих.

Лиза запрещает себе думать. Потому что думать – это долго. И потому что она наверняка решит не садиться в машину. А ей бы надо сесть. И потому, что в лавандовую женщину и правда сейчас кто-нибудь врежется, тогда ее машина заденет и Лизу. И тогда пропадет не только Лиза, но и вся информация, которую помнит только она. Погибнуть никак нельзя.

Лиза дергает ручку задней дверцы, но женщина машет ей рукой:

– Вперед садись!

Захлопнув дверцу изнутри, Лиза мгновенно пропитывается теплом, идущим от сиденья и вентиляторов. Внутри поднимается горячая волна благодарности и почти ликования. Она справляется! Без бабушки! Без таблеток! И пусть ноги снова мокрые, да пусть они тысячу раз мокрые, но теперь все будет хорошо, Лиза почему-то уверена. Она несколько раз поправляет наушники, чтобы удобнее сидели на ушах, и внимательно вглядывается в отражение в ветровом стекле: губы женщины движутся, она то и дело чуть поворачивает голову к Лизе – видимо, чтобы удостовериться, что Лиза ничего не слышит.

В очередной раз столкнувшись взглядом с отражением женщины, Лиза нашаривает в кармане доставшийся ей вчера смартфон, вглядывается в его корпус при свете дня. На экране – едва заметные потертости. Она мгновенно проваливается в чужую реальность – видит чьи-то длинные пальцы, бегающие по экрану. 9213. А бармен сказал, 9123. Перепутал, просто перепутал! Тщательно прицеливаясь, она вбивает новый код – и он срабатывает: экран распускается, как цветок, позволяя ей войти. На верхней полоске возникают два индикатора: связь и, чуть погодя, интернет. Две полоски, три, пять! Спасибо тебе, чувак с рыжей бородой.

Вдруг возвращается радость. С неожиданным удовольствием Лиза рассматривает свои мокрые ноги – она наконец снова их ощущает, и это ощущение не назвать приятным, но им и положено быть мокрыми. В конце концов, у порядочного полководца всегда ноги мокрые, как иначе. И пусть в ее полку лишь один солдат, она все равно победит. Уже побеждает.

Лиза отказывается от нарастающей в ногах ломоты, чтобы насладиться другим ощущением, долгожданным. Ей снова интересно. Она с удовольствием разворачивает черную меловую доску с разводами от старой гнилой тряпки / пахнущую травой бамбуковую циновку с перебитыми кое-где плашками / безбрежную глянцево-белую, электронную, со следами синего маркера / небольшую пробковую, с алюминиевыми бортиками и несколькими разноцветными кнопками, воткнутыми там и сям, – да, вот это то, что надо. Первым делом она делает кнопки красными, для контраста, а затем группирует их в правом нижнем углу, чтобы были под рукой. Не торопясь, с удовольствием она заполняет доску листочками, на которых крупными буквами выведены незнакомые имена и мелко, едва заметно, напечатаны хорошо известные ей адреса. Кнопки слегка сопротивляются и приятно скрипят, глубоко вонзаясь в хрустящую бумагу и зернистую поверхность доски, соединяя их собою. Хорошо пахнет пылью и немножко дубовой корочкой – как бабушка заваривала в детстве от поноса.

Но что сказать этим людям? Можно ли сразу приступить к делу, или они тут же прогонят ее? Лиза не умеет разговаривать с незнакомцами. Никогда не разговаривает с чужими. Есть только одно исключение – когда она приходит от агентства. Здравствуйте, – скажет Лиза. – Меня к вам прислали. – Это просто и привычно. – Можно войти? – вежливо спросит Лиза.

Откуда-то из-под диафрагмы поднимается ликование, и Лиза встряхивает своими красивыми браслетами еще и еще раз – она так давно не слышала их звона. Восторг растет, заполняет ее целиком, и она все быстрее трясет руками, раскачиваясь на теплом сиденье, все глубже погружаясь в яркий серый внутри себя.

Когда вокруг вдруг раздается грохот и крик и Лиза взлетает над сиденьем, едва не разбив нос о лобовое стекло, она не сразу понимает, что произошло.

Дверца распахивается, и в проеме появляется женщина, которая только что отражалась в стекле. Она хватает Лизу за руку и выволакивает на улицу. Наушники съехали с одного уха, и теперь Лиза слышит, что в голосе женщины салатовый смешался с лавандовым и получился свинец – блестящий, серо-синий, упругий и гибкий. Свинец, свинец… Что же он напоминает? Женщина хватает Лизу за наушники, Лиза отшатывается, наушники летят в грязь, и теперь Лиза слышит хорошо:

– …всем ненормальная! Тебя в больницу надо! Лечить надо! На улицу не выпускать! Вон отсюда пошла!

Лиза не может понять, реально ли то, что она слышит. Внезапно вся улица, уставленная старыми двухэтажными домиками, едет влево. Лиза не уверена, что правильно поняла слова женщины. Нужно уточнить.

– А племянница? Племянница как же? – спрашивает она на всякий случай, хотя уже не уверена, была ли у женщины племянница.

– При чем тут племянница?! Ты себя с нормальными не равняй! И почему вам позволяют одним шататься? Пошла отсюда, я сказала, а то задавлю! Давить вас надо, уродов таких. Прямо в роддомах! И зачем только я остановилась!

Лиза присаживается в грязь и бережно поднимает наушники. В один из амбушюров натекло грязной жижи, стряхнуть ее не выходит, подушечка из серой превратилась в черную, напиталась гадостью. Но второй амбушюр нормальный, а значит, выбрасывать наушники нельзя. Нужно попытаться починить. Помыть тоже нельзя, бабушка запрещает. Новые купить не на что. Как же быть без наушников? Лиза бредет по улице, не слушая криков женщины. Ее подослал Владимир Сергеевич, это точно. Не стоит ее слушать. Она – все только плохое, плохое и злое, да. Лиза снова не чувствует ног. Зато вспомнила про свинец. Летом бабушка возит ее на Сылву за лещом. Иногда даже судак бывает. Но не всякий год. Судак вкусней леща, но и встречается редко. Перед тем как ехать, нужно проверить снасти. Бабушка – обстоятельный рыбак. Удилища не проржавели ли?

Удилища на щуку и леща. Лиза тихонько смеется. Вокруг на длинных лесках – как полагается, с белокрасными поплавками, яркими блеснами и аккуратными шариками грузил – танцуют свежепойманные желтые лещи. Это красиво. Лиза наловила лещей. Будет отвратительный суп. Или бабушка зажарит, и вынет все косточки, и снимет шкурку, и положит на сухарик. Тогда будет вкусно. Из тины наблюдает щука. Может, будет судак. В судаке мало костей, бабушка вынет их. Или сделает заливное. Заливное невкусно, но красиво. Листик лаврушки и звездочка из морковки. Как такое есть? Картины не едят. Но пахнет праздником. Новым годом пахнет. По краям улицы выстроились елочки. Елочки наряжены. К новому году наряжены елочки. Почему-то рано. В июле не наряжают елочки. Но все равно хорошо. Красиво. Елочки тоже желтые, но не танцуют. Совсем не танцуют елочки. Рыбки танцевали, а елочки не танцуют, потому что им тяжело танцевать и Лизе не нравится, когда танцуют. Елочки украшены. Красиво украшены елочки. Елочными игрушками. На елочке красивая звезда. На каждой елочке звезда, и висит тоже еще. Возле каждой елочки котик, он несет подарок маме. Лиза не знает, какой подарок несет котик, но это очень хороший подарок. Только котик знает, какой подарок он хочет принести маме. Второй котик кладет другой подарок под елочку. Другой, но тоже очень хороший. Маме кладет. Лиза не знает, что это за подарочек, но он очень хороший тоже. Это котики должны знать, какие они подарки маме подготовили. Сладости. Может конфеты подготовили и коробочки котики запечатали и у них там лежат в коробочках сладости печенье или шоколадки. Эти котики как волшебники они принесут маме много подарочков. Только котики волшебники дарят взрослым как будто подарки но не деткам не деткам а только взрослым. Не деткам. Много подарочков много.

– Лиза, считай! – говорит мама, и Лиза считает.

И Лиза считает. Лиза считает. Вот подарок красный с зеленой лентой, некрасиво, подарок будто кричит зеленым. Это раз. Вот подарок желтый, с зеленой лентой. Тоже некрасиво. Это два. Считай, Лиза.

Если в городе четыре тысячи восемьсот девяносто восемь звезд на елочках, сколько подарков принесут котики маме? Считай, Лиза. Сможешь посчитать правильно?

Лиза может посчитать правильно. Лиза никогда не ошибается. Но откуда в городе столько елочек? Город маленький, всего тысяча девятьсот двадцать восемь улиц. Получается по две с половиной елочки на улицу, если проигнорировать остальные тринадцать знаков после запятой. Лиза этого не любит, она отгоняет от себя елочкины пятьдесят четыре триллиона сорок пять миллиардов шестьсот сорок три миллиона сто пятьдесят три тысячи пятьсот двадцать семь стотриллионных. Триллер какой-то. Взяли елочку и разъяли на сто триллионов частей, на микроскопические опилки и миллиметры хвоинок. Останется ли настроение новогодним, если расчленить его на сто триллионов после запятой? Лиза чувствует сильный запах хвои. К нему примешивается еще один. Мучительный. Неизбежный.

Его трогали миллионы чужих рук. В нем гниют миллиарды рыбных костей и даже, возможно, кусок протухшего плавника. Но Лизе очень нужен сейчас этот пирожок. Она выгребает из карманов платок, мелочь и три бумажки и вываливает свои богатства на замасленное блюдечко. Пирожок и сразу за ним еще один ныряют в просторную Лизину нутрь и замирают там, распространяя тепло и запах. К концу второго пирожка Лиза понимает, что они были с чем-то овощным, а вовсе даже не с рыбой. Ощупывая пирожки внутри себя, Лиза сердцем чувствует – картошка.

Лиза вообще-то не любит картошку. Та возмущает ее своей нерегулярностью, так что Лизе постоянно хочется привести ей в пример капусту – глянь, какая аккуратненькая, какая периодичная. Но с картофельным пюре Лиза терпелива. Картошка в пюре смиряет свою горделивую нерегулярную сущность и превращается в славный микроскопический народец с крохотными безупречными ратушами крахмала на площадях – не они ли скрипят под ногами Лизы, навеки рассыпаясь в пыль?

Нужно поскорее уходить от оставшихся несъеденными пирожков – потому что в карманах теперь пусто, а в голове вдруг поселяется Пахомова Людмила Николаевна, а немного погодя к ней присоединяется Пахомов Ян Евгеньевич. Эти люди, кем бы они ни были, мгновенно захватят Лизу, если остановиться и больше не шагать.

Лиза с опаской смотрит вниз. Там, далеко-далеко, между выжженными растрескавшимися комьями разнотонно коричневых полей с крапинками светло-желтых стогов, застыли ярко-красные круглые кабинки белоснежных комбайнов, числом семнадцать. Лиза снижается. Скоро объявят посадку, в животе щекотно от предвкушения, и чем ближе она к земле, тем крупнее надписи на боках комбайнов. Лиза садится прямо на Пахомовых, Людмилу и Яна. Лиза читает адрес под именами. Лиза знает, куда идти.

“Люд-ми-ла”, – шагает Лиза. Почему именно она? Далеко не первый человек в списке. А вот поди ж ты, как песенка, как навязчивая фраза рекламы. Внутри будто пленку зажевало. Как на стареньком мамином кассетнике: “Люд-ми-ла. Люд-ми-ла”.

Лизиной рукой Людмила Николаевна лезет в карман Лизиных штанов, выуживает оттуда мобильник, разблокирует его и вбивает в поисковую строку свое имя и тут же имя Яна Евгеньевича.

Первые строки выдачи заняты видео. Людмила, захватившая Лизины руки, жмет на самый верхний треугольник – и затихает, а затем и вовсе испаряется из Лизы. Лиза даже не сразу замечает, что осталась одна, потому что песенка, монотонно долбившая мозг, исчезает, вытесненная другой, гораздо более сложно устроенной музыкой.

Лиза ненавидит музыку. Ее мучают богатые, гладенькие, бархатистые формулы симфонии; раздражают барочные припадки, особенно Бах с его невыносимыми многозначительными конвульсиями, которые шелковыми стежками ложатся на припыленный бархат; терзает опера. Но тут что-то другое, простое и очень спокойное, шероховатое, как поверхность старого глиняного кувшина. Что-то, в чем хочется разобраться. Погружение кажется безопасным – звуки не нарушают Лизу, не поглощают ее, наоборот, достраивают нужные фрагменты.

Когда мелодия затихает, зал еще секунду молчит, а затем вдруг начинается шум, и Лизу передергивает. От неожиданности она отбрасывает телефон, как ящерица хвост. Но из снега все равно слышен шум бури, и она, постояв немного, решается: натянув рукав на кисть, вытянутой до боли рукой она осторожно берет телефон из снега и быстро жмет на кнопку паузы, чтобы прекратить шум. Когда телефон замолкает, Лиза вдруг чувствует острый приступ жалости к нему: он похож на дворового котенка, чья мать умерла.

Лиза сворачивает окошко видео, бережно обтирает телефон от снега – кажется, с ним все хорошо, промокнуть не успел. Уговаривая себя, что нужно проверить, хорошо ли он работает, Лиза пробует зайти на портал агентства. Это привычное действие, оно всегда успокаивает, но, не обнаружив на своей страничке никаких новых адресов – успел ли Владимир Сергеевич нажаловаться на Лизу? знают ли в агентстве, что ее ищет полиция? – Лиза торопливо захлопывает портал и гуглит еще раз.

Ян Евгеньевич Пахомов – сколько их, Янов Евгеньевичей? Есть Пахомов Павел Владимирович, специалист израильской клиники “Хадасса” в Москве. Есть Пахомов Алексей Евгеньевич, должник по алиментам. Брат? А вот и интервью. Ян Евгеньевич Пахомов о своей маме, Людмиле Николаевне: воспитала одна; все детство по больницам; что было бы, если бы не она.

Ошибки быть не может. Других Янов Евгеньевичей Пахомовых гугл не знает, и это значит, что либо нужный ей Ян Евгеньевич давно умер и выпал из цепких лап агрегаторов, либо этот аккуратно причесанный блондин в коричневом пиджаке поверх коричневой же футболки, который застыл на картинке, внимательно глядя куда-то мимо зала, и есть Ян Евгеньевич Пахомов. Адрес в таблице принадлежит его маме. А музыка, которая забрала Лизу, дело его собственных рук.

Лизе срочно нужно услышать эту музыку еще раз. Перед тем как нажать на треугольник пуска, она озирается – куда это ее занесло? Улица Парковая. Если свернуть сейчас налево и долго-долго идти по узкой дорожке, уворачиваясь от машин, то впереди появится кремовый, пахнущий изюмом и ванилью храм, а сквозь серо-коричневые голые ветки кустов выглянут серо-коричневые голые кресты Егошихинского кладбища. Лиза не пойдет туда, там слишком много неизбежности, слишком много людей со сморщенными лицами. Лиза пойдет прямо-прямо по Парковой, пока Парковая не станет улицей Достоевского. Бесит. Что за иезуитская манера – на ходу менять улице имя, кто так делает.

Просторная улица Достоевского с садом Декабристов по левую руку нравится Лизе больше. Лиза помнит, что в саду есть туалет, – и тут же вздрагивает от мелкой мысли о грязи и запахе. Не позволяя себе останавливаться, она лезет в рюкзак, ловко отвязывает провод наушников от пустой уже бутылки – жутко хочется пить, понимает Лиза, – и, едва надев рюкзак обратно, тычет разъемом в телефон, сжавшись от напряжения в углу собственного тела, просторного и темного изнутри, как пещера, вход в которую завален камнем. Прижмурив оба глаза, Лиза надевает грязные наушники прямо поверх шапки – потом все-таки придется выбросить и то и другое – и жмет на пуск, но вместо звуков на нее обрушивается тишина. Ян Евгеньевич спокойно и совершенно беззвучно перебирает клавиши рояля. Громкость. Нужно прибавить громкость, и тогда, наверное, Лиза не услышит грязи, не заметит запаха.

Но идти туда, куда нужно, не получается. Лиза останавливается посреди тротуара. Нельзя идти, когда внутри происходит такое, лучше смирно постоять. Поток людей огибает Лизу, словно она большой камень. Боясь, что кто-то ее заденет, она закрывает глаза, так безопаснее. И слушает дальше. Да, такое – возможно, это и музыкой называть не стоит – она могла бы слушать всегда. Потому что оно живое. Неправильное. Впервые в жизни при звуках музыки Лиза не чувствует зуда под кожей, ей не хочется расчесать себя до крови, а хочется слушать еще, чтобы разобраться, что же такое происходит с ней и что не так с этой музыкой, почему не хочется немедленно разложить всю ее на формулы и таблицы, что в ней так невыразимо неправильно и как может нравиться что-то, неправильное до такой степени.

Наконец Лиза открывает глаза. Она думала, что прошло много часов, а на деле – несколько минут, пока длился трек. В голове прояснилось. То ли пирожки, то ли музыка, но Лиза входит в сад, ощущая себя сложным уравнением, обе части которого наконец-то сошлись.

Выйдя из сада, Лиза бредет до перекрестка на Островского. Она ничего вокруг не видит, просто автоматически перебирает ногами, слушая, как играет незнакомый парень в коричневой одежде, и вдруг воздух перед ней темнеет, и из грязного снега уплотняются разношенные валенки в галошах. Лиза чувствует мягкий толчок и, подняв голову, с удивлением смотрит на бабушку: ее лицо покраснело, она говорит что-то быстро и сердито. А ведь ей нельзя волноваться. Не задумываясь, Лиза берет бабушку за плечи, успокаивающе сжимает пуховичок, ощущая под ним птичьи, совсем не бабушкины руки, и тут же, коротко глянув ей в лицо, избегая глаз, мгновенно понимает – это кто-то другой, какая-то другая женщина, которая притворилась бабушкой, чтобы сбить Лизу с толку, а тем временем настоящая ее бабушка сидит сейчас в пасмурной кухонной полутьме, пропахшей корвалолом. Лиза поспешно отпускает чужие плечи и почти бежит к перекрестку.

Переходить следует только на зеленый, знает Лиза, но думать о бабушке и одновременно следить за светофором не выходит. И выключить беспокойные мысли никак не получается. Лиза топчется на переходе, пока та самая чужая женщина – ее легко узнать по галошам – крепко прихватив Лизу за рукав, не переводит ее через дорогу. Лиза предупреждает, что бить нельзя, нельзя, но охотно подчиняется. Она вообще очень устала одна, она рада уже кому-то подчиниться, и скажи эта чужачка Лизе идти к ней домой и жить теперь там, Лиза тут же подчинится. Но, пока Лизе очень хочется снова где-то жить, старушка отпускает Лизину руку и, коротко махнув на прощание, быстро уходит куда-то вбок. Лиза мгновенно ощущает невыносимый груз рюкзака. Болит шея. Ноют ноги. Для того чтобы вернуться куда-нибудь, думает Лиза, надо вначале найти всех этих людей с пробковой доски. Чтобы вернуть бабушке Лизу, придется действовать.

Она пока не знает, куда идти дальше, поэтому останавливается, гуглит еще – и выясняет, что Ян Пахомов уезжает в трехмесячный тур. Ее обнимает облегчение. Она расправляет плечи, набирает побольше воздуха. Все. Она сделала, что могла, он уезжает, и это значит, что она может не ходить к нему, не искать его, не разговаривать с ним.

Следующая вкладка сообщает, что финальный концерт блестящего молодого джазового композитора и пианиста Яна Пахомова и Аниты Соболь, вокал, состоится послезавтра, первого декабря. На фото огни, шторы, снова огни, рояль, немного Яна и худая женщина в мучительно красном платье.

Пойти на концерт? Услышать еще этих теплых, неярких, хаотично рассыпанных звуков, которые – только чуть подожди – складываются в кристаллическую решетку алмаза? Смерти подобно. За каждый небрежный росчерк рояля придется заплатить грохотом аплодисментов. Невозможно. Да еще без таблеток. Лиза хорошо понимает, что сойдет с ума, оказавшись внутри этого шторма. Даже если допустить, что можно заткнуть уши, закрыть глаза и переждать, даже если забыть о том, что билет стоит немалых денег, которых у нее нет и взять неоткуда, остается главный вопрос: кто ее к нему подпустит? Он звезда, а она бездомная сумасшедшая в грязной одежде, неспособная двух слов связать с теми, другими, нормальными людьми.

Ей просто необходимо на что-то опереться, найти какой-то порядок в своей голове, и она мысленно выводит формулы теста множителей Лагранжа – трудно найти что-либо столь упорядоченное – и тут же видит пришпиленные к пробковой доске листочки, которые вдруг вздрагивают, будто подхваченные ветром, выстраиваются в шеренги и из разрозненных воинов становятся грозным войском, нумерованным списком, первый пункт которого – совсем не Ян. В конце концов, до концерта еще двое суток. Бабушка говорит: “Надо еще дожить”, и Лиза теперь понимает, что бабушка имеет в виду. Нужно как-то дожить.

Первые по списку – Коробейниковы. Лиза хорошо помнит адрес: улица Ленина, 15–21, хорошо помнит дом – один из немногих жилых в этой части улицы: уютная угловая четырехэтажка с замусоренными балкончиками, а в основании угла – мансардная надстройка с тремя квадратными окнами по каждому из фасадов. Лиза знает, что если сейчас направо по Островского, то минут через семь наступит улица Ленина, а еще через шесть – нужный дом. Как хорошо, что город такой маленький.

Нужно шагать. Лиза шагает, стараясь думать только о том, как избежать очередной ледяной лужи. Она гонит от себя мысли о раскисшей обуви, снова опустевшем желудке и тех фразах, которые придется произнести, чтобы объяснить Полине Михайловне Коробейниковой, кто она такая и по какому праву собирается вмешаться в ее частную жизнь.

Лиза автоматически подсчитывает количество квартир и уверенно направляется ко второму подъезду. Рядом с каждой дверью – металлическая панель домофона, но Лизе везет: нужная дверь распахнута настежь и приперта серым бетонным обломком. На этом Лизино везение заканчивается, потому что прямо на нее вылетает неопрятный мужик с растрепанной бородой, в нелепой крошечной майке поверх волосатого пуза и куртке, которую он держит над собой, будто на улице дождь.

Мужик хватает ее за плечи, трясет:

– Скорая? Почему так долго?! Где машина? Она совсем кончается! Скорее! Шевелись, девочка! – он тащит Лизу вверх по лестнице.

Она никак не может решить, что предпринять. Вообще-то ей нужен третий этаж, поэтому она представляет мужика лифтом, несущим ее к цели. Главное – вовремя сойти. Пролетая мимо обдерганного по углам дерматина с отлетевшей единичкой, она отталкивает мужика что есть сил, он кулем валится на ступеньки впереди и чуточку съезжает по ним – почти к ее ногам, а она, глядя на его нелепые колени, пятится до двери и, не давая себе времени на раздумья, вдавливает кнопку звонка.

Краткий птичий пересвист разлетается по квартире, будто она большая и совершенно пустая, но когда дверь – будто за ней кто-то ждал – открывается, Лиза видит, что крошечная прихожая заставлена какими-то коробками, через которые робко проталкивается далекий мутный свет кухонного окна. Его немедленно загораживает женщина неопределенных лет, повисшая на мотающейся туда-сюда двери. Чтобы начать говорить, Лизе нужно сконцентрироваться на каком-нибудь объекте ниже лица, но взгляд рикошетит с распахнувшегося до засаленного пояска пятнистого фланелевого халата с грязно-розовой перемычкой лифчика в морщинистом проеме к ногам в сизых домашних чунях, одна из которых в носке, а другая отчего-то нет, и оттуда обратно, к вялому русому пучку с редкими седыми волосками на глубоких залысинах.

– Полиция? – выплевывает женщина. – Все вчера сказала!

Лиза коротко мотает головой. За спиной топчется мужик. Он уже собрал себя с лестницы, но отчего-то не уходит.

– Я думал, это фельдшерица со скорой, – сообщает он женщине. – У нас там теща отходит. – И вдруг вскидывается: – А чо я стою-то тут с вами! – и скатывается с лестницы, крича уже откуда-то снизу: – А чо молчала-то? Тьфу!

– Здравствуйте, – наконец говорит Лиза. – Коробейникова Полина Михайловна? Прислали к вам. Лиза.

– Лиза, значит, – хмыкают чуни и правый носок. – Если не полиция, так из газеты, штоле? Чего хочешь-то? На беде моей подняться? А в глаза чего не смотришь? Стыд еще не весь растеряла?

– Из агентства, – говорит Лиза наперекор фланелевому пояску. – Можно войти?

Это последняя заготовка, больше сказать нечего. Обычно после этих слов Лизу всегда пускали. Теперь она ждет, что скоро можно будет снять хлюпающие ботинки – или правильнее будет войти так, не разуваясь? Грязными и мокрыми носками она еще сильнее наследит, самой же прибирать потом. Лиза приподнимается на цыпочки, чтобы разглядеть, какого цвета пол, и понять, будут ли заметны на нем ее мокрые следы. Очень хочется разуться. Может, дадут тапочки? И попить?

– Польк, кто там еще?

Халат и чуни втягиваются в квартиру, повинуясь густому коричневому голосу. Лиза принимает это за приглашение и, пока халат вопит внутрь квартиры что-то нечленораздельное, во что Лиза даже и не вслушивается, идет следом. Вдруг у ее лица что-то взрывается, и дерматин с пропавшей циферкой захлопывается, мазнув на прощание облезлым мягким сгибом по ее правой щеке.

Отступив от захлопнувшейся двери, она ощупывает щеку – кажется, цела. “Нахуй пошла” даже ощупывать не хочется: вдруг снова взорвется? Лиза зачем-то опять звонит в дверь – может, чтобы послушать птицу в просторном пустом доме. Но за дверью тишина. Птица, видимо, тоже пошла нахуй.

Лиза садится на ступеньку и тщательно рвет первый из восемнадцати листочков, выстраивая оставшихся воинов заново, чтоб не видно было бреши в первом ряду. Задние выдвигаются вперед, и получается красивый квадрат с номером восемь во главе. Лиза внимательно читает надпись на шлеме восьмого воина. Она посидела бы еще, тем более что ноги почти согрелись, но у нее уже есть следующий адрес. Возможно, ей повезет. Возможно, этот воин сразится на ее стороне.

Она собирает все свое мужество, чтобы выйти из подъезда. Уже темнеет, идет снег, ощутимо похолодало. Лиза перебирает ногами улицы, не задерживаясь ни на секунду, гипнотизируя себя мерностью шагов. Она давно перестала чувствовать боль в желудке и холод, перестала волноваться о том, где проведет эту ночь, не думает о бабушке. Спустя сорок минут она вдруг ловит себя за руку, которая то и дело вытаскивает телефон и набирает номер Мити. Раньше далекая прогулка всегда означала долгий разговор, хотя можно ли называть это разговором? Мите вечно некогда, Лизе вечно не о чем, так что после короткого приветствия он обычно включал громкую связь, а Лиза слушала, что происходит в кабинете, молчала, а иногда по привычке пыталась вглядеться в посетителя или список улик, но выходило плохо: телефон для такого совсем не годится. А теперь, размышляет Лиза, чуть ускоряя шаг, и позвонить некому. Почему-то эта мысль будит желудок и ноги, как будто специально вьется у лица, мешает видеть и думать. “Топ, – думает Лиза. – Топ-топ”.

Второй дом совершенно другой, совсем новый, у него даже есть имя. Лиза не очень хорошо знает Краснофлотскую, так что на последние проценты зарядки гуглит адрес. Первая же ссылка – сайт “Аметиста”. Лиза тут же соображает: заявление-то совсем свежее. Эта мысль посылает волну тепла к пальцам ног.

Вблизи “Аметист” и впрямь напоминает кристалл: он гораздо выше других домов, вдоль скругленных хрустальных граней – застекленные балконы, перетекающие в заостренную стеклянную крышу-павильон высотой в пару этажей.

На входе ее тормозят. Привычная легенда срабатывает с трудом. Сутулый и какой-то пыльный консьерж выскакивает из своего закутка, бежит за ней, только что за руку не хватает, а догнав и выслушав, требует указать название агентства. Так и говорит: “Укажите”, но Лиза не волнуется – в агентстве всегда прикроют, так что она привычно и спокойно диктует название и даже телефон. Тон консьержа резко меняется с ржаво-оранжевого на медовый, и он отступает в тень своей норы, махнув ей: “Проходите”, хотя она, поднимаясь к лифтовой площадке, где должна быть дверь на лестницу, прекрасно слышит, как он переступает с ноги на ногу. Лиза ускоряет шаг, пока он не передумал и не бросился.

Она уже проходит мимо лифтов, когда консьерж без предупреждения досылает ей в спину: “К Черкасовым в сорок вторую – это вам на восемнадцатый, по лестнице не дойти”, – и хотя его тон все такой же, Лиза раздраженно отмахивается от этих слов и от него самого. Как же неприятно, когда тебе сообщают то, что ты уже знаешь! В школе она вечно мучилась: узнаешь что-нибудь интересное, а завтра, как назло, Венера Фатиховна о том же расскажет. Или задачу решишь, а Екатерина Сергеевна берет и объясняет всему классу, как решать, да еще и ответ сама диктует. Противно – словами не передать. Уши зажмешь, зажмуришься, раскачиваешься изо всех сил. Приходится вибрировать, чтобы не услышать то, что нестерпимо слушать заново.

Тяжело дыша, Лиза надолго замирает у двери. Ее разрывает надвое: она не представляет, как уйдет отсюда, настолько здесь упорядоченно и правильно, но правда в том, что она сейчас максимально не подходит этому месту. Будь она уборщиком высшего ранга, она бы не задумываясь стряхнула сама себя с этих идеальных поверхностей.

Она подходит вплотную к двери, зачем-то прислоняет к ней ухо и тихонечко скребется, пока за дверью не раздаются чуть слышные голоса. Лиза успевает отпрянуть от распахивающейся двери. Внутри маленьким колючим цветком вспыхивает гордость: ловко и вовремя! На секунду Лизе кажется, что она готова ко всему, но на пороге возникает мужчина, и ее взгляд на долю секунды все же пересекается с чужим.

– Это вы из агентства? – абсолютно бесцветно спрашивает мужчина. Переполнившись удивлением, Лиза помимо собственной воли снова поднимает на него глаза. Никогда раньше ей не доводилось слышать, чтобы человек звучал как вещь.

– Из агентства вы? – переспрашивает мужчина. В стакан его голоса будто капнули серой акварели – под цвет его строгого костюма. Лиза, даже не вздрогнув, наблюдает за тем, как по воде расходятся стальные лепестки.

– Лиза. Из агентства, – спохватившись, заверяет она. Мужчина, быстро посторонившись, впускает ее и на два оборота запирает дверь за ее спиной.

– Проходите, – снова абсолютно бесцветным тоном (сталь успела раствориться, понимает Лиза) произносит он и исчезает.

Нужно сообразить, следует ли разуться или лучше пройти так. Лиза заставляет себя осмотреться. Вокруг все синее и шоколадное, это приятно. Наборный паркет на полу переходящей в холл просторной прихожей, на дальнем краю холла – три дверных проема, центральный светится. Видимо, пройти предлагается именно туда. Опустив взгляд, Лиза видит, как на паркете вокруг ботинок собираются серые капли – как те, что растворились в чужом голосе (так может, это и не акварель вовсе)? Лиза быстро отступает на коврик у самой двери, будет не так заметно. Придется разуться.

Где-то в глубине квартиры хлопает дверь. Из коридора к Лизе спешит молодая женщина в черном, очень гладком, даже на вид шелковом платье. На полпути женщину настигает и обгоняет неожиданный в таких интерьерах запах рисовой каши.

– Здравствуйте! Мы же с вами, наверное, общались, да? Я Алиса. Вы проходите, проходите, пожалуйста! Вот здесь можно взять тапочки.

Женщина нажимает на стену, и стена распахивается, открывая глубокий шкаф, сверху донизу расчерченный полками. На полках обувь, рассортированная по цветам. Такая упорядоченность и восхищает, и отталкивает Лизу. Взгляд катится, набирая обороты, не в силах оторваться от плавных цветовых переходов, но вдруг спотыкается о сочетание розового и оранжевого, это как взрыв, и он позволяет наконец сойти с рельсов и выпасть из вереницы полок обратно на пол прихожей.

– А, так вот же! – Алиса выхватывает откуда-то огромные тапочки в виде мышей – внутри тепло-розовые, снаружи холодно-серые, с глянцевыми глазами и носами, совершенно неуместные на фоне ее фиолетового – теперь Лиза как следует разглядела – платья, и ставит перед Лизой. – Прошу!

Лизе никогда раньше не предлагали переобуться в мышей, но сил сопротивляться нет. Она послушно, стараясь не смотреть вниз, вдвигает мокрые ноги в плотную шерсть и идет за хозяйкой, на всякий случай не глядя, в каких животных обута сама Алиса.

Мужчина-вещь уже здесь. Он стоит у окна, отвернувшись от ярко освещенной бирюзово-бежевой гостиной, методично задергивает, отдергивает и снова задергивает легкие, не по погоде, занавески.

– Садитесь, пожалуйста. – Лизе кажется или голос Алисы дрожит?

Лиза усаживается на край огромного, причудливо изогнутого дивана. Так хочется стряхнуть вцепившихся в ноги мышей, залезть на него с ногами и задремать. Лизе приходится строго напомнить себе, что она здесь по делу.

– Мы вас очень ждали, очень, – говорит Алиса.

Она подходит к мужчине, трогает его за плечо – так, что Лиза отводит глаза, – и мужчина идет вслед за ней к дивану и тоже садится – на противоположный от Лизы диванный край. Наконец усаживается и Алиса (на равном удалении от обоих, если провести от мужчины до Лизы прямую; Лиза восхищена – нечасто встретишь такой потрясающий глазомер), и оба они, оправляя на себе одежду и ерзая, смотрят на Лизу и молчат.

Нигде Лизу не встречали с подобной помпой, никакие клиенты в жизни никогда не наряжались к ее приходу. Лиза даже задумывается о том, что же все это может означать и почему ее здесь так ждали, но сил додумать даже такую простую мысль у нее нет, и Лиза, потрепав ее по загривку, отправляет прогуляться еще. В комнате слишком уж тихо, самое время Лизе сообщить им, зачем она пришла. Она набирает воздуха, чтобы начать говорить, но Алиса успевает начать раньше:

– Мы просто хотим, чтобы вы нас правильно поняли. Руслан хороший. Но…

– Мы переоценили собственные силы, – заканчивает мужчина. Теперь в его голосе столько красок, что слова больше похожи на радужное пятно бензина на асфальте, чем на человеческую речь.

– Именно! Переоценили! – быстро подхватывает Алиса. – Мы думали – подросток проще, чем младенец. Пусть даже подросток с особенностями. Мы старались дать ему все, что можем! Почти полгода! И мы можем немало! Но когда ребенок совсем не говорит и все время… пытается напасть… Сами понимаете, контакт с ним установить невозможно. Специалисты не справляются. Сейчас он наконец-то уснул, но последние сутки были просто невыносимые. – Алиса вдруг отворачивается.

– И мы постоянно вынуждены менять персонал. Ни одна няня не задерживается дольше двух суток. – Мужчина встает и снова уходит задергивать занавески. Алиса дергается за ним, будто хочет помочь ему наконец задернуть их как следует, но вместо этого усаживается поплотнее и снова оправляет на коленях платье, уже отчетливо фиолетовое. Как можно было вообще счесть его черным?

– В общем, вы простите нас, – говорит мужчина, не оборачиваясь, – но мы его возвращаем. Ваше агентство обещало, что проблем не возникнет. Нас устраивает, что вы передадите его другим опекунам – при условиях, которые мы обговаривали. Мы согласны на предложенную сумму.

– Мы даже хотели бы дать немножко больше, да, Вадичек? Лично вам, в руки. Но только чтобы вы его прямо сейчас забрали. Он спит, мы ему лишнюю таблетку дали, но это же ничего, да? Так ведь даже лучше? Вы не думайте, мы вам сами поможем, даже отвезем, если надо. – Алиса так тщательно разглаживает подол, что на ее коленях вот-вот проступят кровавые полосы.

Мужчина в костюме, оказывается, Вадичек, а значит, он никогда и не принадлежал к миру вещей, но Лизу это больше не волнует. Гораздо важнее новость о том, что двенадцатилетний Руслан, оказывается, не говорит. Значит, он ничего не скажет – ни ей, ни полиции, и оставаться здесь, на этом диване, в этих мышах, нет никакого толку. Нужно только наполнить бутылку водой – и уходить как можно скорее. От этих, которые согласны дать денег, чтобы их ребенка поскорее забрали, можно ожидать чего угодно.

Не говоря ни слова, Лиза встает и выходит из комнаты. Подхватив в коридоре рюкзак, она идет на запах рисовой каши, немножко плутает, но наконец попадает на скупо освещенную кухню. Там ее нагоняют Алиса и Вадичек, но она не тратит времени даром: не обращая внимания ни на них, ни на кашу, которая стоит прямо перед ней и громко пахнет, Лиза быстро достает бутылку, быстро наливает воды из-под крана, быстро проходит сквозь Алису и Вадичка – они расступаются перед ней – в прихожую. Краем глаза она замечает, как шевелятся их губы. До нее долетают обрывки: куда, такое, объяс, пожал. С облегчением выдернув ноги из мышей, Лиза возвращается в безопасные, хоть и мокрые, ботинки, сдергивает с плечиков куртку и, так и не сказав ни слова, отпирает и аккуратно захлопывает за собой дверь.

Стекая по лестнице, Лиза задыхается, будто бежит не вниз, а вверх. Список похудел еще на один пункт, но нехватку кислорода этим не объяснишь. Тем более что теперь у Лизы снова есть вода. Вода! Лиза останавливается посреди лестницы и делает несколько глотков – опасливых, вдруг и вода у них отравлена. Но вода ощущается обычной, так что хорошо бы растянуть на подольше. Вопреки собственным мыслям, Лиза делает еще полглотка, и в этот момент, будто в наказание, из ее собственного рукава вдруг доносится неясное ворчание.

Лиза тихонько ставит бутылку на ступеньку. Прислонившись спиной к стене, она переводит дыхание и медленно открывает карман. Ворчание становится громче. Лиза крадется в карман одним пальцем, настороженно продвигается внутрь – и тут же хохочет, сбивая с ног бутылку с драгоценной водой. Сама себя одурачила! Это телефон, Лиза! А кого ты ожидала найти в собственном кармане? Еще одну мышь?

Лиза вспоминает невероятно смешной мемасик про оптическую иллюзию. Как же там было? Вам кажется, что вы смотрите на интегральное уравнение Абеля, а на самом деле это уравнение Фредгольма второго рода. Точно же! Вам кажется, что в вашем рукаве завелась мышь, а на самом деле это разряжается ваш телефон, который негде толком зарядить. Лиза так смеется, что начинает болеть живот.

Телефон зудит не переставая. Еще посмеиваясь, Лиза достает его из кармана и всматривается в экран, по которому бегут цифры. Никакого имени, но Лиза сразу узнаёт номер Макса. Видимо, Илья позаботился о ней, разослал всем в группе ее координаты. Нужно снять трубку. Макс не стал бы звонить, если бы все было в порядке. Каждый из них лучше тысячу раз напишет, чем подвергать себя риску разговора. Лизе уже не до смеха. Правильно бабушка говорит: будешь столько хохотать, как бы после не рыдать. Телефон продолжает гудеть на ее ладони. Она прицеливается и, затаив дыхание, тихонько сдвигает прыгающую зеленую трубочку вверх.

Она держит телефон подальше от себя, и все равно звуки из динамика оглушают так, что она роняет телефон на ступеньки и он прыгает от нее вниз и вниз:

– Ли-и-за, Ли-и-за! Слы-ы-ши-шишь?

Догнав телефон – теперь уже не мышонка, но лягушку, – Лиза подносит его динамиком к губам и, оглаживая пальцем длинную острую трещину, которая змеится теперь по экрану, тихонько говорит:

– Лиза.

– Лиза, это Макс, – надрывается динамик. Она наконец нащупывает кнопку громкости, убавляет немножко и снова садится на ступеньки.

– Макс, как ты? Что случилось?

– Я норм! Я тут в больнице, Лиза. И это… Я тут на дежурстве… В общем, был вчера… Ну и тут такое дело… В общем, бабушку твою привезли. – Макс замолкает. Несколько секунд Лиза слушает какие-то перешептывания на заднем плане. Бабушку привезли. В больнице. На дежурстве.

– Лиза?

– Лиза, – еще тише подтверждает она. Пока еще Лиза.

– Бабушка твоя у нас. Точнее, не у нас, а на верхнем этаже. В реанимации. Приходи, Лиза. Ты должна прийти.

– Почему? – Лизе правда интересно. Зачем приходить? К бабушке в реанимацию все равно не пустят.

Такое уже было, и Макс не помог. Зато в больнице есть охрана. Охране не понравится, что по больнице ходит воровка и преступница, хотя Лиза никакая не она, но как это доказать, Лиза пока не придумала, а потому лучше никакой охране на глаза не попадаться.

– Как это почему? – В трубке снова тишина и какие-то шорохи. Наверное, у Макса там лето, и окно открыто, и тополя шумят на ветру. – Ты просто приходи, да и все. С врачом поговоришь, пока не ушел, вот. Я устрою. Поговоришь, спросишь.

– Что надо спросить?

– Ну как что, Лиза? Как что? Спросишь, как твоя бабушка.

– А как бабушка?

– Лиза, ты что, не слышишь меня? Бабушка в реанимации. Плохо бабушка. Состояние тяжелое. Мне некогда болтать. Мне спать пора идти. Домой пора. Приходи давай. Может, ей нужно чего. А может, тебе ночевать негде, так я теперь могу тебя спрятать. Приходи давай. Ты где вообще? Может, приехать за тобой?

– Спасибо, Макс, – говорит Лиза, но Макса больше нет – телефон загудел, прощаясь, и погас. Больше не будет мышать в кармане. Лиза одним глотком допивает воду и выкатывается из подъезда прямо в кромешную тьму.

Это даже хорошо, что так темно на улице. Мимо спешат разные ноги, но Лиза совершенно, непроницаемо невидима. Может, кто-то и услышит звуки, которые она несет с собой, но услышит будто издали, как грозу из-за леса, и уж точно никто не заметит, откуда они исходят. Лиза совсем не сдерживается, ей уже нечем, но краем сознания она с облегчением думает о том, что, случись такое дома, пришлось бы орать в подушку, чтобы бабушка не услышала, а это и душно, и мокро, и сильно портит белье. Гораздо полезней выть на свежем воздухе. Так думает донна Лиза, стоя поодаль и спокойно пережидая грозу, пока остальная Лиза идет по улице и воет все громче, воет, пока внутри не кончается весь воздух. Донна Лиза одалживает ей еще немного, но занимать воздух до бесконечности – совсем не вариант: как потом расплатишься? И гроза понемногу стихает, уходит в землю, успокаивается.

Лиза аккуратно расправляет помятые истоптанные листочки, приглаживает размахрившиеся дырочки в пробковой доске, заменяет поломанные красные кнопки. В больницу к бабушке нельзя, Лиза хорошо понимает, что там станут искать в первую очередь. Нужно двигаться по плану. Важно продолжать. План – единственное, что осталось у Лизы на память от бывшей жизни. Поэтому донна Лиза примеривается к одному из новеньких сугробов, аккуратно зачерпывает снега и, экономя оставшийся воздух, подносит ладони к лицу Лизы и превращает снег в воду. Нужно спешить.

Лиза разворачивается спиной к больнице, до которой, если поторопиться, добежала бы за пятнадцать минут. В получасе ходьбы, в доме у “Радуги”, совершенно не ждут ее Полецкие, Жанна Петровна и Николай. Будет им сюрприз, решает Лиза.

В той, другой жизни Лиза и бабушка часто смотрели биатлон. Лиза любила представлять себя несущейся сквозь белоснежные вихри, ловко огибающей елки, посылающей пули точно в центр мишени, только от медали всегда отказывалась – неохота продевать голову в непонятную ленту. Как только они это терпят? Или так устают, что уже все равно? Лыжи очень помогли бы и сейчас, решает Лиза, так почему бы ими не воспользоваться? Она закрепляет ботинки в креплениях, забрасывает винтовку за спину, поправляет очки и стрелой несется по темным улицам, ловко уклоняясь от выпрыгивающих навстречу домов, прямо к цели.

– Вы из полиции, – то ли спрашивает, то ли утверждает мятая женщина, которая открывает дверь ровно в тот момент, когда Лиза перекладывает лыжи в правую руку и подносит левую к кнопке звонка.

– Из полиции, – не спорит Лиза. Ей очень нужно попасть внутрь, поэтому она входит, прикрывает за собой дверь и уже внутри, вдохнув запах сытного обжитого тепла, спрашивает: – Жанна Петровна Полецкая?

– Да, – тихо и как-то синевато говорит женщина. – А к вам как лучше обращаться?

– Лиза. Елизавета, – говорит Лиза, ставит лыжи в угол, разувается, сбрасывает рюкзак и куртку Жанне в руки и идет наугад в первую же открытую дверь. Свет горит везде, по всей небольшой квартирке, так что какая уже разница.

За дверью оказывается крошечная кухня: угловой диванчик, стол, напротив – плита, раковина, телевизор, холодильник. За столом, на хитром – Лиза остро завидует – черно-красном кресле с колесиками сидит очень длинный и очень худой мальчик. Увидев Лизу, он отодвигает от себя блюдце с выпотрошенным кексом. Лиза протискивается за стол, в угол дивана, вглядываясь в останки кекса, рядом с которыми горкой сложен с боем добытый изюм. Жанна пододвигает другой стул и садится рядом.

Лиза много читала о наркоманах, но никогда даже не думала, что без дозы так ломает. Вот, значит, как ощущают голод нормальные люди? Как они справляются? Лиза разглядывает кекс, подсчитывает, сколько изюма в остальном кексе протяженностью в тридцать сантиметров, если в ломтике шесть на восемь сантиметров, толщиной в восемнадцать миллиметров, уместилось двенадцать штучек, и молча ждет. Если долго молчать, знает Лиза, чужие тайны сами падают в руки.

– Коля, иди уже, – говорит Жанна.

Подросток, вздыхая, слезает с кресла и катит его впереди себя, к выходу.

– Николаю лучше задержаться, – говорит Лиза. Она хорошо помнит, как ведет себя Митя, когда допрашивает преступников, и, раз уж она из полиции, придется представить, что Полецкие – преступники, так будет значительно проще выудить из них правду.

Мальчик зыркает на мать и в нерешительности замирает в проходе.

– Мне кажется, – говорит Жанна темнеющим голосом, – он уже достаточно наказан. И он попросил прощения. Несколько раз, если честно. Я его одна ращу. Я все компенсирую, просто мне нужно больше… – Она вдруг спотыкается на середине фразы, как-то странно, по-птичьи, сворачивает голову к плечу и так замирает.

Коля оборачивается, протискивает свое кресло мимо матери, садится на него верхом, отгораживаясь от Лизы спинкой, и смотрит прямо на Лизу.

– Мама правду говорит, – странно подергиваясь, будто пытаясь обогнать сам себя, сообщает он Лизе. – Я все понял; правда; как это; осознал, вот; зачем вы пришли?

– Владимир Сергеевич Дервиент, – говорит Лиза, отрывая свой взгляд от кекса. – Знаете такого?

– Коля, выйди сейчас же. – Голос Жанны в секунду темнеет до черноты, вот-вот громыхнет.

– Коле лучше остаться. Пусть расскажет, – стараясь говорить потише, возражает Лиза.

– Да я все вашему начальнику тысячу раз объяснила уже, если честно! Не было ничего! Впечатлительный ребенок! Надумал себе! Иди, Коля, в свою комнату и закрой дверь с той стороны! – полыхает голос Жанны.

Лиза сидит, низко опустив голову, одной рукой держит другую, чтобы не выдать себя.

– Было! Все было, – вдруг встревает ярко-красный голос мальчика. – Он меня трогал, где нельзя; я тебе говорил; почему ты мне не веришь!

– Я тебе не верю, потому что ты про всех это говоришь, вот почему! Тебя послушать, тебя все трогают и всё тебе показывают! И про дядю Борю ты это говорил! Ну абсурд же! Понимаете, ему надо было, чтоб Борис ушел, и он его довел! Ты вообще любого доведешь!

Лиза поднимает голову и в упор смотрит на Колю. Кулаки его сжаты, в глазах кипит вода.

– Было? – тихо говорит Лиза.

– Да идите вы все, – вдруг кричит Коля и выскакивает из кухни. – Все! – кричит он уже из прихожей, и, прежде чем Лиза успевает понять, что будет дальше, мальчик выскакивает за дверь. Она срывается за ним – опрокидывая стол с кексом, отталкивая Жанну. Очень важно догнать Колю, он должен рассказать ей про Владимира Сергеевича.

Когда Лиза, подхватив куртку и рюкзак, с ботинками в другой руке выбегает на лестницу, Коли уже нет. Подмигивает открытая дверь лифта, Лиза замирает, пытаясь рассчитать, не быстрее ли, но лифт закрывается и уезжает, и Лиза несется по лестнице, роняет ботинки, на секунду останавливается запихнуть в них ноги – и несется дальше.

Выскочив из подъезда, она озирается, но Коли нигде нет – ни среди прохожих, ни среди машин. Она его спугнула, теперь не найти. Лучше было бы остаться у подъезда и подождать – он же должен вернуться? Лиза бежит мимо “Радуги” на Красноармейскую, но Коли нет и тут. Где-то далеко визжат тормоза. Острое наслаждение пронизывает ее сверху донизу. Она допивает звук до капли. Хорошо зимой, машины часто сталкиваются на гололеде.

Внезапно мышцы Лизы ослабевают. Нужно искать ночлег. К Коле и его маме можно вернуться и завтра. Они уже начали с ней говорить. Лизе мама всегда верила, зато бабушка постоянно подвергает ее слова сомнению, поэтому Лиза хорошо понимает, что творится с Колей, и сможет его убедить. Уговорить Жанну будет сложнее, но тоже возможно. Если подключить Митю… В конце концов, он так давно хочет найти тех, кто заявит на Владимира Сергеевича, что перетерпит ее общество. А она просто познакомит их и уйдет, не станет мешать.

Глаза закрываются сами собой. Сил вернуться за лыжами нет никаких. По правде говоря, Лиза даже не помнит, где их оставила. “Вечно ты все разбрасываешь”, – говорила бабушка, когда Лиза была маленькая. Теперь Лиза такая аккуратная, что любая бабушка будет довольна, но от факта никуда не денешься – лыжи пропали. Лиза поищет их завтра, а сегодня Макс предлагал приехать в больницу, обещал спрятать. Но он, наверное, уже ушел домой. И бабушкин врач ушел домой, осталась только охрана, а значит, в больницу лучше не соваться. Но куда тогда? Как назло, никаких открытых кафешек Лизе не попадается. Она вдруг вспоминает рыжего бармена. На вокзале, знает Лиза, тоже должна быть охрана, но ей теперь уже все равно. Зато дорога туда лежит по прямой. Полчаса по прямой она как-нибудь выдержит.

Кто придумал эти издевательские периоды по десять ступенек? Лиза растеряна. Она совсем забыла, какую подлость таит в себе вокзал “Пермь-2”, не внесла ступеньки в хронометраж, и теперь надо все начинать заново – возвращаться к “Радуге”, идти обратно, пересчитывать все целиком, иначе никакого порядка. Лиза топчется пару минут и решает вынести ступеньки за скобки. Даже на досаду сил не осталось. Цифры на электронном табло над именем вокзала дрожат, расплываются на морозе. Лизе понятны только двойки и единицы. Достаточно стройная система. В этот момент одна из двоек мигает и сменяется чем-то, что никак уже не разглядеть.

Ступеньки неожиданно заканчиваются и тут же исчезают из памяти, а вот чтобы открыть дверь, приходится потрудиться. Зато не замерзнешь. Внутри пусто, никакой охраны, только прохладный мрамор и жесткие серые кресла рядами. Все почти так, как восемь лет назад, когда Лиза с бабушкой собирались к кому-то на дачу, да так и не доехали.

Очень нужно в туалет, и Лиза входит в дверь с человеком в юбке, но тут же, не сбавляя хода, разворачивается и идет в соседнюю, с человеком в штанах – точно таких, как у Лизы. Там тоже пусто, но чуть чище. В одной из кабинок даже есть бумага. Лиза наматывает бумагу на кулак, трет ботинки, бумага расползается, клочки липнут к коже. Время удивительных поделок, – веселится Лиза. Закончили с лепкой, займемся папье-маше. Смех, как ни странно, дает немного сил – их хватает, чтобы подставить грязный наушник, а затем и ботинки под струю воды и затем чуточку обсушить все это под жутко ревущим агрегатом, обдающим все вокруг струями ультрафиолета. Обувшись, затянув потуже веревочку штанов и до блеска оттерев извозюканную ботинками раковину, Лиза наполняет бутылку. Она уже знает, что будет делать дальше. Как любой наркоман, она потратит свою заначку на дозу.

Лиза даже не помнит, когда в последний раз ей так яростно хотелось есть, – видимо, таблетки глушили не только эмоции, но и аппетит. Бабушка постоянно была недовольна тем, сколько еды Лиза бросает на произвол судьбы. “Ну и кому ты это оставила?! Салат уже и так в глубокой задумчивости, кто за тобой доедать будет?” – сетовала она, хотя Лиза, порядочно намучившись, догадалась наконец, что бабушка покряхтит-покряхтит да и доест за ней сама. Лизу просто воротило от еды, и чем сложнее блюдо, чем больше в нем ингредиентов, тем сильнее было отвращение. Лучшая, самая честная еда – та, что упакована природой. Яйца и яблоки, например. Но бабушка всегда строго следила, сколько яиц съедает Лиза. Телевизор запретил бабушке съедать больше трех в неделю – и Лизе, соответственно, тоже. Хорошо хоть, яблоки не запретил. Два в день, говорила бабушка, – одно для здоровья, другое для красоты. И когда Лиза выбирала себе два яблока, одно из них непременно должно было быть с червячком, иначе какой прок здоровью. Зато сейчас Лиза съела бы даже овощное рагу, любимую бабушкину загадку (“А ну-ка, Лизок, определи-ка на вкус, сколько здесь всего намешано?”).

Выходя из туалета, Лиза сталкивается еще с одним человеком в штанах. Но теперь, когда на голове наушники, а их провод снова привязан к бутылке, полной воды, ей не страшны такие встречи, она все равно ничего не слышит.

Ее невыносимо манит доза, но вначале нужно уложить спать балеринку. Она идет к новеньким, пронзительно алым камерам хранения и, оглянувшись по сторонам, стараясь не думать о еде, не то навсегда есть расхочется, раскладывает содержимое своего рюкзака на лавке, а затем сворачивает из простыни и ленты кокон для балеринки. Не бойся, шепчет она ей, Лиза за тобой вернется. Прости. Если Лизу поймают, тебя найти не должны. Закрывая тихую серую дверцу, Лиза на краткий миг сама оказывается внутри. Она видит, как полоски света по контурам дверцы становятся тоньше и тоньше, а затем и вовсе пропадают. В тишине зала гулко лязгает автоматический замок. Лиза скармливает автомату заветную тысячу из лямки рюкзака. Балеринка в ящике совсем ненадолго – денег хватит максимум на сутки. В опустевшую лямку Лиза прячет, будто карту клада, листочек со штрихкодом. Надо бы припрятать понадежней, но ничего надежнее у нее с собой нет.

На оставшиеся двести Лиза покупает в магазине полбуханки хлеба, даже не удивляясь ее цене, и съедает целиком, запивая туалетной водой. Глаза заволакивает темной пленкой. Вынырнув из-под нее, Лиза вдруг видит перед собой продавщицу. В ее руках что-то дымится. Проморгавшись, Лиза становится обладательницей пластикового стаканчика, в котором ужасно вкусный, почти горячий чай. Лиза выпивает его в несколько глотков, а затем, придерживая пластиковым веслом пакетик, запрокидывает голову и вытряхивает в рот сахар, который она не успела размешать, и, секунду подумав, обсасывает пакетик. Не зря же он с ниточкой, очень удобно вытаскивать изо рта. Теперь все это надо куда-то выбросить. Мусорок поблизости нет, но легче сжевать и проглотить, чем нести обратно продавщице.

Наконец мусорка найдена – прямо рядом с розетками. Лиза вспоминает про телефон, который тоже неплохо было бы покормить. Заодно, может быть, он принесет ей не рыбу, но удочку – Лиза давно не заходила на портал агентства. Вдруг они позаботились о ней, вдруг добыли работу? Дождавшись, пока на черном экране появится хотя бы одна полоска, Лиза поспешно включает телефон, лезет на сайт, вбивает пароль – и точно! На ее странице адрес, рядом приписка: быть утром, не позже семи тридцати. Значит, дадут работать сразу. Губку купить не получится, придется нарушить ритуал. Зато, может быть, уже завтра она будет спать на кровати, а не на жестких вокзальных креслах. Ощущение безбрежной свободы пропадает, Лиза опять кому-то должна, но теперь это даже приятно. Лиза устраивается поудобнее. Интересно, какими окажутся вещи в том, новом доме? О том, что работу надо еще получить, она решает подумать завтра.

Но только она успевает задремать, как бабушка трясет ее за руку. Лиза не может открыть глаза, она не в силах очнуться. Бабушка, ну чего ты хочешь? Лизу пока не ждут, Лиза еще не договорилась. “Просыпайтесь, девушка”, – говорит бабушка мужским голосом, и Лизу подбрасывает: неужели это дровосеки пришли за ней? Примут ее за медведя и зарежут, как уже зарезали бабушку? Она вскакивает, едва не вывихнув ногу, и пятится, прижимая к себе рюкзак.

– Девушка! Билетик ваш покажите, пожалуйста, – говорит один из дровосеков. – Если нет билета, придется проследовать на выход.

– Да какой у нее может быть билет, ты посмотри на нее. Бомжара очередная, – говорит другой.

– Вась, ты че злой такой? “Бомжара, бомжара”. Угомонись.

– Дак бухая в говно. На ногах не держится. И воняет.

– Девушка, вы поезда ждете?

Лиза понимает: если прикрыться поездом, может быть, прокатит.

– Поезда. Конечно.

– А куда едете?

Лиза осматривается. Она понятия не имеет, куда отсюда вообще можно уехать. Но на табло над головами дровосеков горят зеленые буквы, и Лиза извлекает из них Казань и Киров.

– В Киров, – решившись, говорит Лиза.

– Ага, в Киров, как же. – Злой дровосек сплевывает прямо на пол. Лиза дергается, будто он плюнул в нее, отступает подальше. От тех, кто на пол плюет, чего угодно можно ожидать.

– В Киров – это который? – Добрый дровосек оборачивается к табло. – Который в пять тридцать девять? Как-то вы рановато приехали, сколько тут уже сидите? Билет-то покажете?

– Билет? Сейчас.

Лиза шарит в рюкзаке, пытаясь собраться с мыслями. Пять тридцать девять крутятся в голове так и этак. Натуральное, действительное, но дурацкое неуместное двоеточие как-то извращает его, о чем-то назойливо талдычит.

– А телефончик не ваш заряжается? Можете электронный показать.

Телефон на зарядке оставила и уснула! Ну Лиза, ну растяпа, – просыпается внутри Лизы бабушка.

– Выпнем ее, да и делу край, – бубнит злой.

– Чего ты закусился? Спешишь куда? – недобро оборачивается к нему добрый, и злой вдруг затыкается.

Лиза обходит дровосеков по дуге и быстро ввинчивается в коридорчик между табло, слушая сосредоточенный топот за спиной. Где-то там, на другом конце коридорчика, должны быть кассы. Выхода нет, придется засветить карту. А вдруг всем тут сообщили, что Лиза придет билет покупать, и велели кассирше, как увидит Лизин паспорт, сразу нажать на секретную кнопку под стойкой, чтобы сирена заорала на весь вокзал? Лиза на ходу поправляет сползшие наушники. Воды в бутылке поубавилось, так что и силы в наушниках немного: от сирены не спасет, но хоть убежать время даст.

У касс дровосеки нагоняют и обступают ее с двух сторон. Лиза понимает: когда сирена заорет, уже не дернешься, поймают сразу. Но деваться некуда. Она вытаскивает из рюкзака паспорт, выкладывает на забавный подносик, следит, как подносик втягивается внутрь, в пещеру хмурой кассирши:

– Киров, пять тридцать девять, – и вдруг вспоминает.

Не Киров, Матфей, Матфей! Саша, господи.

“А Я говорю вам: не противься злому”.

– Тысяча девятьсот шестьдесят три, – отзывается ожесточенный динамиком голос кассирши. Год рождения Владимира Сергеевича.

В совпадения Лиза не верит. Не бывает ни знаков никаких, ни знамений, ничего такого. Что это вообще за чушь творится?

Она обхватывает рюкзак плотнее, ждет сирены, но никакой сирены нет и нет, а потом кассирша смотрит на нее через окошечко кассы и спрашивает:

– Платить как будете?

Денег хватает. Лиза выуживает из кармана карту и, помедлив, доверяет ее подносику. Даже остается пятьсот тридцать семь рублей. Кассирша, что-то бурча себе под нос, проводит платеж, велит Лизе ввести пин-код, принтер выбивает на билете Лизино имя, и подносик, пробуксовывая, возвращается к Лизе. Сирена молчит. Лиза украдкой смотрит на злого дровосека, доброму показывает билет и, стараясь не бежать, идет обратно к креслам. Ищите теперь Лизу в Кирове, с удовольствием думает Лиза. Хрен тебе, Матфей, а не вторая щека, мстительно думает она. Хрен вам всем, а не Лиза.

Отпраздновав эту победу, Лиза понимает: спать уже не выйдет, слишком сильно она взбудоражена. Не уехать ли взаправду в Киров, не начать ли все с нуля, раздумывает она, но потом пугается: и опять спать на вокзале, теперь уже на чужом, без возможности купить билет еще куда-то и без надежды найти работу? Лиза выпрастывает ноги из ботинок и обнимает рюкзак, радуясь, что вырезала из него злокачественность простыни и резиновой ленты. Дровосеки растворились в лесу, паспорт припрятан подальше, билет зажат в кулаке – вдруг явятся еще дровосеки, будет чем отбиться. Лиза смотрит в огромные окна, дразня темь, которой ее теперь не достать, и тут внутри Лизы разом гаснет свет.

А секунду спустя резко и ярко включается снова – от непереносимого запаха, навалившегося со всех сторон. Распахнув глаза, Лиза наталкивается на чужой пристальный взгляд.

– Билет! До Кирова, – нащупывая ботинки ногами, зачем-то говорит Лиза – и чувствует, как билет исчезает из ее кулака.

Запах отступает и оказывается охапкой тряпок, из которой торчит синевато-красная голова в невнятной шапочке, а ниже – пальцы, перетянутые ободранными митенками. Пальцы мусолят ее билет, подносят ближе к заплывшим глазам:

– Ишь ты, Ярцева Елизавета, Киров, пять тридцать девять. А ну-ка паспорт гони, погляжу, чо там ты за Елизавета.

И снова подступает к лицу, и хохочет.

Надо уходить.

Но Лиза прижата к креслам, придавлена запахом. Ему навстречу поднимается тошнота, и Лиза катапультируется – вспрыгивает на кресло и тут же перелетает через спинку.

Существо щупает раздутыми пальцами воздух – там, где только что был Лизин рюкзак. Но теперь между Лизой и запахом прочная преграда.

Однако тряпки проворно огибают ряд кресел. Кажется, ног у этого существа будто нет вовсе – оно стремительно скользит над полом, как призрак в ужастиках.

Нужно уходить, пусть даже придется повернуться к запаху спиной.

В последний миг Лиза срывается с места и несется в комнату с фигуркой в штанах, но запах настигает ее и там, врывается в дверь и застывает на пороге.

Лиза дрожит в самой дальней кабинке.

Дверь в кабинку дергается – один раз, но так, что трясется весь ряд перегородок. Затем еще раз.

Это медведь пришел за поросенком.

– Выходи, Елизавета Ярцева! Дай полюбуюсь на тебя, на красотку такую! Заодно подправлю личико-то. Будешь знать, как на чужой территории околачиваться!

Лиза ничего не понимает, ясно одно: медведь сейчас вырвет защелку с мясом, и тогда запах ворвется в кабинку, а для Лизы места не останется.

– Катька, паразитка, а я что тебе говорил про мужской туалет?! – Лиза узнает злого дровосека. – Поссать зайти нельзя, все твоей вонью пропитано. К кому ты там опять пристала? Харэ пассажиров пугать, а то по новой мириться прибежишь, а я уже поду-у-маю.

Голос существа – оказывается, оно Катька – неуловимо меняется. Медведь внезапно отпускает дверь кабинки, оправдывается, удаляется, низко стелется вдоль раковин и зеркал. Поросенок спасен.

Спустя минуту Лиза бежит – рюкзак мерно бьется за спиной – мимо огромной серой реки, мимо любимого краеведческого музея и нелюбимого зоопарка, замедляясь только к мечети – бело-зеленому, на вид совершенно невинному теремочку с серпами на маковках. Нужно было раньше свернуть! Зачем подошла так близко? Мечети опасны! Разве можно луну так близко к звезде подносить? Кто так делает? Приходится вильнуть влево, подальше от тускнеющих золотых отблесков, поближе к приземистому органному залу. Лиза благодарна ему всякий раз, как видит его. Обычно-то органу нужен собор, а соборы Лиза не любит еще больше, чем мечети. Она не может в них находиться, она теряет в них свою единицу и становится пустой вереницей нулей. Архитекторы этого зала – им Лиза тоже благодарна – изо всех сил избавлялись от соборности, даже крылья органу подрезали, и слава богу.

Она останавливается перевести дыхание, провожает взглядом гаснущие фонари. Взгляд упирается в маленькую дверь. Внезапно что-то толкает ее под ребра – иди туда, там не заперто, иначе догонят и схватят. Спрячься! Не давая себе одуматься, Лиза толкает дверь и оказывается в длиннющем коридоре, битком набитом другими дверями. Настоящая (n, у) – выборка, ухмыляется Лиза. Но никаких формул для вычисления нужной двери не потребуется, потому что одна из них открыта, а значит, Лизе туда.

Прижмурив левый глаз, разом взмокнув, Лиза проносится в зеркалах безлюдного вестибюля, вбегает в зал с органом. Тут снова никого, но над органом горит маленький маячок. Лизу несет через море стульев и прибивает прямо к скамеечке органиста. Сквозь органные трубы тоже просачивается свет. Ей вдруг становится ужасно интересно, что там светится. Она огибает гигантский инструмент, отражаясь разом во всех отполированных дочиста – Владимир Сергеевич был бы доволен – цилиндрах, входит в приоткрытую дверцу и забирается по узкой лесенке. Позади органа совсем не так страшно, почти ничего блестящего, только тянутся по стенам бесконечные абсциссы и ординаты тонких деревянных реек. Лиза глубоко вдыхает рассеянное в воздухе дерево. Воздух прохладный и влажный, дереву тут хорошо. Хорошо и Лизе – тесно и никого нет. Лиза так долго мечтала о комнате, которая была бы сделана точно по ее размеру, что теперь вдруг чувствует себя дома. Она валится на узкий пол, уже лежа стягивает с себя рюкзак и, чуточку жалея, что не успела пересчитать сияющие цилиндры, сворачивается вокруг рюкзака, как дракон в своем логове.

Во сне ее обволакивает смутно знакомая музыка; это вода вокруг плещется, догадывается она, пытаясь справиться с набегающими волнами; они ясно пахнут оттертой до блеска грозой, хотя растут и растут, пока не начинают захлестывать ее целиком, но стоит только понять, что они никакого вреда ей не причинят, и перестать сопротивляться, как ее выносит в тихое место – шторм будто остался за стеклом, исполинские пласты сизой воды ворочаются там и тут, а вкруг нее тишь да гладь, сквозь тучи прямо над головой пробивается столб света – он пронизывает всю зеленую глубину до самого дна, и Лиза опускается по лучу, как по веревке, и свободно возвращается по нему на поверхность, снова осматривается, глядит в небо – и поднимается все выше и выше, пока шторм не остается далеко внизу, не превращается в мирно бормочущее серое существо, призванное оберегать и лелеять ее – зеницу ока бури, а потом вода снова становится музыкой, и она, еще не открыв глаз, понимает, что очутилась в той самой пьесе Яна Пахомова, которая днем раньше переселилась из ютьюба прямо ей в голову.

Лиза не торопится открывать глаза. Она растягивается на полу, утыкается носом в теплый рюкзак, пропахший деревом, и, лежа на животе, лениво удивляется: звуки просачиваются со всех сторон, но наушники ей не нужны, можно не прятаться. Она так бы и лежала, но придется поспешить – сейчас уже почти семь, а ей еще в порядок себя надо привести.

Стараясь не скрипнуть, Лиза выскальзывает из-за органа и замирает, допивая последние звуки. Органист сгорбился на своей скамейке, длинные волосы падают на лицо, длинные руки доглаживают клавиши. А чуть позади, на стене, Лиза видит еще одно лицо. Видит – и не может поверить.

Ну не бывает так, да и все.

Наверное, она слишком громко вскрикивает, потому что органист отрывает взгляд от клавиш и смотрит прямо в ее сторону – встряхивает головой, неторопливо протирает очки, будто не видя ее, потом концентрирует на ней взгляд. Сейчас будет скандал, понимает Лиза и пятится вдоль кресел. Ей во что бы то ни стало нужно прочитать, что написано под тем лицом на стене. И очень нужно в туалет. Еще пара шагов, и можно будет уже сорваться и бежать. Лиза знает, где здесь туалет. Можно будет запереться. Органист – не Катька, он, наверное, не станет ломиться в дверь.

– Салфетки есть, влажные. Дать? – спрашивает вдруг он.

– Дать, – откликается она и немедленно пугается – не столько своего мгновенного ответа, сколько категорической неправильности собственного голоса: пустой зал отвергает этот странный, непривычный звук, отрыгивает его ей в лицо. Неужели Лизу подменили, пока она спала? Сквозь рукав она ощупывает шрамы, которые немедленно отзываются протяжным зудом, и чуточку успокаивается – по крайней мере, тело на месте, а с голосом так уже было. Тогда бабушка дала ей омерзительное молоко с медом, Лизу вырвало, и голос вернулся. Внутри головы, как в пещере, эхом разносится: “Бабушка. Бабушка. Бабушка”.

Сгорбившись над рюкзаком – почти таким же, как у нее, только зеленым, органист вытаскивает пачку салфеток, встает – снизу, из зала, он кажется почти исполинским – и осторожно опускает пачку на край сцены. Лиза впервые в жизни чувствует себя лилипутом. Она потихоньку подбирается к салфеткам, гипнотизируя пачку, чтобы та не свалилась со сцены в проход. И только ощутив в руке знакомую податливость, почуяв резкий, такой знакомый запах, Лиза вдруг вспоминает: ровно неделя прошла с тех, других салфеток. Хорошо, что Лиза очков не носит, иначе пришлось бы снять их и она окончательно перестала бы видеть, что происходит вокруг. Лиза ревет и злится на органиста: лучше бы наорал. Ревет и думает о том, что она увидела на противоположной стене зала. Поразительное совпадение.

Очутившись в туалете, Лиза снова и снова прикасается к лицу мокрыми ледяными ладонями, пока не перестает течь из носа. Разглядывать противные красные пятна времени нет, строго говорит себе она, скидывает и убирает в рюкзак толстовку и брюки, моет шею и подмышки, меняет трусы – вот и пригождаются влажные салфетки. Оставшимся квадратиком протирает ноги – тщательно, как бабушка (“Бабушка. Бабушка”) учила: ступню, пятку, между пальцами. Волосы грязные, под волосами поселился запах застарелого пота, и Лиза с трудом расчесывается и заплетает две косы, чтобы хоть как-то проветрить затылок. Чистит зубы мылом из диспенсера. Начисто вытирает ботинки грязными носками и выбрасывает их, но, внезапно передумав, двумя пальцами вытягивает их из свежего мусорного пакета, остро чувствуя ухмылку на распухших губах – Лиза везде найдет свежачок! – быстро простирывает носки в раковине и обсушивает бумажными полотенцами. Пригодятся еще, нечего разбрасываться, это тебе, Лиза, не простыни с уликами выкидывать. Ничему-то тебя, Лиза, не учит жизнь.

Прыгая на одной ноге, она натягивает новые колготки, придерживая содержимое кармашков, влезает в форменное платье, втискивает ноги во внезапно ставшие тесными ботинки, заворачивается в куртку и идет обратно в зал. Органист сидит не шелохнувшись, горб чуть возвышается над верхним рядом клавиш, загораживая голову. Он даже не оборачивается, пока она открепляет от доски, с усилием сгибает пополам и еще пополам, до плотной книжечки, и запихивает в рюкзак афишу – завтра, 1 декабря, концерт Яна Пахомова. Здесь.

Эпизод 2269

Лиза несется так быстро, что пробегает Церковную, приходится возвращаться. Сказочный замок виден издалека. Она много раз засматривалась на его островерхую крышу и стены красного кирпича, но даже и не мечтала, что когда-нибудь попадет внутрь. Калитка открыта. Лиза проверяет время, выравнивает дыхание – успела! Она ступает на нерасчищенную тропинку, ведущую к крыльцу, и вдруг поверх форменного платья на ней расцветает пышная радостно-желтая юбка. От корсета Лиза решает отказаться – вот еще, терпеть тугую шнуровку! Вообще непонятно, как эти несчастные принцессы справляются – и ради чего все? Шпильки тоже побоку: работать на высоких каблуках немыслимо, да и роста Лизе хватает, спасибо, обойдемся без котурнов. К тому же подол все равно прикрывает носы ботинок, так что и не разобрать ни шиша, какая там на ней обувь. Более-менее чистая – и ладно. Еще секунду она ощущает, как колышется вокруг бедер желтое облако, и звонит в дверь. Ничего не происходит. Она раздумывает, стоит ли позвонить еще раз или все, опоздала? Но тут дверь распахивается, и ее впускают.

– Вы Лиза? – и тут же, без паузы: – А я Стас, здравствуйте.

Ответа не ждет, руки не подает. Не торопит раздеваться. Его предупредили в агентстве, это факт. Лизе приятно.

– Куртку можно сюда, – машет куда-то вбок Стас, позволяя себя разглядеть – высокий, с большим ртом и постоянно чуть склоненной к плечу головой.

Прихожая заставлена стульями и стульчиками, так что Лиза складывает свою куртку поверх чьего-то пальто на одном из них.

– Разделись? Ну и чудно. Пойдемте.

Лиза аккуратно обходит брошенные тут и там грязные тарелки и оплывшие, покрытые слоем жирной пыли груды вещей из вывернутых наизнанку шкафов. Ее колготки то и дело липнут к плитке, все время хочется задержать дыхание – пахнет так, будто в гостиную принесли болото, и надо бы сунуть его в холодильник, но как-то забыли, замотались, и болото протухло прямо в гостиной. Путь заканчивается на кухне. Стас запросто смахивает с кожаного диванчика какие-то шмотки, указывает на него Лизе, сам седлает стул. Лиза старается смотреть ему в лицо, что непросто – он бесконечно строит какие-то жуткие рожи.

– Понимаете, Лиза, вы мне очень нужны. У нас, конечно, жили уже помощницы, но, сами видите. – Этими словами он будто отпускает ее взгляд от своего лица, и Лиза облегченно выдыхает и осматривает кухню: темное дерево, почти черные гранитные поверхности. – Все они нас, как бы, это, и корабль наш, ну, терпит… У меня ужасный график, ужасный, сейчас все вам объясню и сразу убегаю, а от Эли – это моя дочь, хотя она предпочитает, чтобы ей об этом не напоминали, – в общем, сами все видите, женской руки тут… Да я и понимаю ее, понимаю, правда, сам в ее возрасте таким был – все мысли о выпускном, о свободе, хотя я ее не то чтобы… Но она, видимо, мысленно уже выпорхнула. Вот и сейчас – уже утро, а она со вчера где-то до сих пор… – Стас смотрит на часы. – Ну, суббота, я стараюсь понять, стараюсь быть современным отцом, тем более я все время где-то не дома, а ей в школу не надо, вот и… В школу-то она поздно пошла у нас, так-то ей уже почти восемнадцать, взрослая барышня, а все школьница. В общем, мы с ней совсем одни. Ну, вдвоем. Так что без вас, сами понимаете… Быстрого результата не жду и не требую, но о вас буквально какие-то легенды ходят, так что вот… Жить сможете на третьем этаже, располагайтесь там свободненько. Наверное, самая чистая комната из этих всех. Никто не заходил туда давно. Ванная тоже. Там наша предыдущая жила, ну, сами все увидите. Вы наш последний шанс, Лиза.

Договорил, вздохнул, смотрит. Вот, оказывается, каково это – быть чьим-то последним шансом. Лизе не терпится взяться за работу, в голове уже созрел план, и она хотела бы увидеться с прачечной, чтобы оценить, сколько та способна выстирать за раз, но Стас встает, манит ее за собой, не замолкает:

– Площадь – шестьсот квадратов. Спальни на втором этаже. Осторожно, тут, кажется, ступенька раскололась, ходит туда-сюда. Надо, кстати, побеспокоиться. В подвале всякие там спа, бассейн, я туда ни ногой, сами понимаете. Бассейном и сауной отдельный человек занимается, так что должно быть нормально, туда не пойдем. Стиралки-сушилки всякие тоже сами найдете, да? Тут вот, сами видите, кабинет. Камин тоже обслуживают, только дров надо заказать, зима как-никак. Но это тоже специальный человек. Вы, пожалуйста, начните с кухни и спален. Ну, чтоб было где жить, а то, сами понимаете…

Да, Лиза все сама понимает, конечно.

Стас идет и идет куда-то. Лиза шагает следом. Она давно перестала его слушать, вместо этого прикидывает, как распорядиться первым днем работы. Шестьсот квадратов быстро превращаются в шесть тысяч, горы одежды становятся непристойно неприступными. Заваленные книгами вперемешку с мусором полочки оборачиваются средневековыми катакомбами. И вдруг Лизин взгляд запинается об одну из полок. Там, среди полных пепельниц, использованных салфеток и драных мягких игрушек, стоит, невозмутимо глядя поверх бардака, балеринка. Ясина балеринка.

Будто споткнувшись, Стас замолкает на полуслове и резко оборачивается к Лизе:

– Вам сообщили, что кухня тоже будет на вас? Вы готовите?

– Борщ, щи, пельмени, вареники, яичница-глазунья, вареные яйца, творог с ягодами, творог со взбитыми сливками, бефстроганов, мясо по-французски, картофельное пюре, жареный картофель, булочки с повидлом, хлеб белый, хлеб “Бородинский”, печенье четырех видов и банановый кекс, – перечисляет Лиза на автомате, не сводя глаз с балеринки. Нужно взять ее в руки, даже кожа зудит. Откуда она тут вообще взялась?!

– Ох, вот это я дал! – всплескивает руками Стас. – Столько работы вам предстоит, а я вас даже не покормил! Дальше-то вы нас кормить будете. – Стас хихикает – будто молоко в пакете плещется. – Кстати, тяжестей не таскайте, у нас доставка, только нужно список продуктов откорректировать, там внизу планшет хозяйственный валяется где-то. Предложу-ка я вам чаю. – И он оттесняет ее к выходу из комнаты и дальше, вниз по лестнице.

В прихожей Стас вдруг резко останавливается:

– Слышали?

Нет, Лиза ничего не слышала. Но, повинуясь его “тшш” и вскинутому пальцу (это означает “замри”, знает Лиза), замирает и даже дыхание задерживает. И теперь тоже слышит. Стас подхватывает ее куртку:

– Это отсюда! Мобильник ваш!

Лиза достает из кармана телефон. Так и есть, это он. Тринадцать пропущенных звонков и шесть эсэмэсок. Все от Макса. Лиза зажмуривается, хоть и знает, что сообщения никуда не денутся, придется их читать. Стас смотрит на нее, не отрывая взгляда, Лиза не хочет читать при нем, но как уйти и куда, тоже не знает. Ноги начинают подмерзать на холодной плитке. Нужно было надеть шпильки, Лиза. Все лучше, чем босой тут стоять. Но кто ж знал.

– Что-то срочное? – наконец не выдерживает Стас.

Наверняка срочное, конечно. Иначе Макс не строчил бы смс. Наконец Стас вздыхает и уходит в кухню. Лиза слышит, как льется вода и хлопает дверцами холодильник.

Оставшись одна, Лиза вдыхает поглубже и жмет на крохотный прямоугольник. “СРОЧНО в больницу!!!!!! – пишет Макс. – Бабушке ночью ХУЖЕ!!!! Гарантий НИКАКИХ В реанимации про ТЕБЯ договорился. Срочно!!!!!!! в больницу”.

Теперь Лизе ужасно хочется выбросить этот телефон, который кричит на нее голосом Макса и показывает ей эти бессистемно разбросанные многоноготочия, тыкает в глаз кольями восклицательных знаков. В прошлый раз, когда бабушка оказалась в реанимации, Лиза колотилась во все двери, но Макс с ней даже разговаривать не хотел, сразу отказал, а теперь сам колотится, чтобы она в больницу пришла, на все готов. Что-то здесь не так. Нужно разобраться. На кухне закипает и щелкает выключателем чайник. Лиза бросает телефон на куртку и идет на звук.

– Так вот, Лиза, – говорит Стас, усаживаясь за стол. – Я о вас наслышан всякого, говорят, вы отличный специалист, но ваши диагнозы – сами понимаете, хотя тут, видите ли, нам выбирать не приходится, так что – съешьте бутерброд! (Лиза послушно берет что-то с тарелки и откусывает, стараясь вначале прожевать, чем проглотить, и вообще вести себя прилично) – так что предлагаю вам ситуацию заведомой взаимной выгоды. Оглядитесь, поработайте недельку – и посмотрим, насколько мы вам подходим, а вы, извините, нам, потому что, сами понимаете, дочь и все такое… Понимаете же, да? – И он пододвигает к ней тарелку.

– Да, – говорит Лиза, с трудом сглатывая бутерброд. Испытательный срок. Хорошо, что неделя, а не, к примеру, день. Будет время сообразить, что тут вообще к чему. Показать себя с лучшей стороны.

– В случае недопонимания, – вдруг говорит Стас, – оставляю за собой, так сказать, право попросить на выход немедленно. Сами понимаете.

Да, думает Лиза. Конечно, понимаю. Никакой недели. Облом.

– Условия в целом стандартные, да? По оплате уже обсудил, тарифы ваши знаю. Накину треть сверху, пока не разберетесь с нашими, так сказать, авгиевыми конюшнями. Согласны? – Он встает и отодвигает стул.

Симка и телефон левые. По карточке ее не задержали. Стас узнал о ней из агентства. Бабушка на агентство полицию не навела – то ли забыла, то ли не успела. Получается, у Стаса, если сидеть тихо, найти ее не должны. В больницу нельзя. Да и не вырваться отсюда в больницу – сразу вылетишь.

– Согласна, – говорит она быстро, пока он не передумал, и на всякий случай берет себе еще бутерброд. Колбаса ужасно твердая и жирная, но зато настолько острая, что язык дерет, так что Лиза спокойна: сколько бы она в этом холодильнике ни пролежала, отравиться ею все равно шансы невелики, а вот к плесневелому сыру у Лизы вопросы посерьезней, хотя она вдруг вспоминает, как почти такой же сыр выкинула у Яси, а оказалось, что его таким и купили, прямо с этим вот запахом. Крику было. Видимо, и этот такой же. Лиза тянется к сыру, но Стас ее опережает:

– Ох, нет, погодите, это мы выкидываем. Простите, не заметил.

Он выдергивает тарелку из-под Лизиных пальцев и вываливает оставшиеся бутерброды поверх выползшей из мусорки горы.

– Как видите, в холодильнике тоже давно конь не валялся. Или наоборот – валялся, раз мы договорились, что у нас конюшни. – Он так заразительно смеется, что Лиза тоже улыбается в ответ.

Стас ей нравится. У нее теперь есть крыша над головой, и с хозяином явно повезло. Главное – не напортачить. Постарайся, Лиза.

Стас садится обратно на стул, теперь развернув его спинкой как положено.

– Давайте начистоту. Про диагнозы-то я не обидел вас, а?

Лиза выбирает из библиотеки реакцию, наконец улыбается, разводит руками. Все лучше, чем глотать впопыхах или отвечать с набитым ртом.

– Но рекомендации у вас ничего так. Меня впечатлить несложно, было б чем. Но я даже впечатлился от того, насколько впечатлен. – Он опять смеется. Лиза совсем запуталась, но из вежливости показывает зубы, не переставая жевать. – Посижу тут с вами, пока Эля не вернется. Все равно не смогу работой заниматься. На звонки не отвечает. Раньше с ума сходил, больницы-морги обзванивал. А она приходит наутро, как ни в чем не бывало. Постепенно привык. Ну, человечка за ней приставил, не без того. Но толку от этого человечка немного оказалось. Ну, хоть выяснил точно, что не наркота и не криминал. Уже хорошо, да? В общем, не помешала бы женская рука, конечно, что думаете?

Лиза прикрывает глаза в знак согласия, даже сахар в чае размешивать перестает. Вот когда ей бабушкины комиксы пригождаются. Порядочные бабушки учат девочек “Отче наш” и “Богородице Дево, радуйся”, а Лизина бабушка всяким комиксам богопротивным научила, зато как пригождается, а? Лиза довольна.

– Почему смеетесь? Думаете, не пойдет за меня никто? Ну, в такую-то конуру известно – не пойдет. А вот вы нам порядок наведете, Элька куда-нибудь в Америку укатит – спит и видит отца осиротить. Тут-то я развернусь. Вы не думайте, я и раньше пробовал. Оли не стало почти восемь лет назад. И вы знаете, даже не скажу, по кому я больше тосковал, по ней или по сыну. Так хотел, чтоб кто-нибудь мне еще сына родил. Я б его с рук не спускал. Снова назвал бы Львом. Или нет, зачем ему такую страшную судьбу наследовать. Назвал бы Севкой. Всеволод Станиславович! Пышновато, а?

Пышновато – не то слово. Лиза бы не выговорила, наверное. Тринадцать согласных на восемь гласных. Кто такое выговорит?

– Элька шкодная такая была, пока маленькая. Папуська да папуська. Так меня называла. Будете в нижней гостиной рыть, там где-то непременно фотографии найдете. А осталась без матери – и пошла вразнос. Каких только барышень не приводил. Ласковых! Красивых! Страшненьких! Нет, и все. Не допускает посторонних женщин в доме. Ревнует! С предыдущей помощницей потому и не вышло – понятно, да? Как Элька ее изводила! Пока не выжила – не угомонилась. Теперь с нами никто работать не хочет. Ваши вот предложили – Лиза терпеливая. Попробуйте, дескать, Лизу. Ну, я не так, конечно, выразился, но вы же заметили уже, да, что я не то чтобы выражаться силен?

Тут следует согласиться, наверное, так что Лиза отхлебывает и кивает.

– В общем, надеюсь, я вас этими откровениями не обидел. Грешным делом, рассчитывал, что она к вам ревновать не станет. Одна проблема – вы несколько, ну, привлекательнее оказались, чем я ожидал, сами понимаете. Но, будем надеяться, она поймет, что у нас ничего не может быть общего. А вы нас пока спасете, здорово я придумал? Куда годится – в собственном доме тропинки протаптываем: до койки, туалета и холодильника. Завалены по горлышко. А всё за каких-то неполные семь месяцев. Опустились, а?

Он замолкает, и Лиза решает, что самое время обсудить действительно важные вещи. Пока он снова не заговорил.

– Вопрос, – говорит она. – Куда испорченное девать? Надо договориться. Выбрасывать сразу или показать, потом выбросить?

– А как вы обычно поступаете?

– План простой. Вещи сортируются: те, которые можно в порядок привести, и те, которые уже только выбросить. Дальше те и другие хозяевам осмотреть бы хорошо. Решить, нужны или нет. Дальше одни на помойку, другие в прачечную.

– Как у вас все по полочкам. Вот бы на каждую ситуацию в жизни такой план составить. Допустим, дочь отца в грош не ставит, грубит, угрожает. И тут – бац! – пошаговый план действий.

Лиза вдруг проваливается, да так глубоко, что чай отхлебывать забывает. Тысяча сто двадцать третий эпизод сменился тогда тысяча сто двадцать четвертым – эпизодом, когда появился купол.

Эпизод 1124

– Как ты можешь быть такой тупой? – орали они ей в лицо.

– Вы сами тупые! Тупые и злые! Дифференциала от интеграла не отличите! Тупые! – орала она в ответ – обозленная, загнанная в угол, готовая пронести в университет кирпич и поразбивать их злобно хохочущие рожи, чтоб по ним потекла кровь, чтоб им стало не до смеха, чтоб вместо слов из их ртов летели зубы.

– Вот ты уродка психованная, – неслось в ответ сквозь общий хохот. – Еще и чурка, что ли? По-русски сначала говорить научись, потом лезь к нормальным! – Вы почему такие злые? Нехорошо быть такими злыми!

В ответ они ржали еще громче:

– Всех от тебя просто тошнит, малолетка убогая!

– Заткнитесь! Заткнитесь!

Иногда ей удавалось запереться в туалете и пересидеть. Чаще нет. Но однажды кто-то оттащил ее в сторону, протянул бумажный платок и, пока она вытирала слезы и сопли, сказал тихо:

– Возведи купол.

Вначале она приняла его слова за очередную насмешку, рванула лямку своего рюкзака, за которую он ее держал, но он сам убрал руку и добавил:

– Купол. Непроницаемый. Ничего не пролетит – ни физический объект, ни лексема. Обнеси себя куполом. – Он снял с себя наушники и осторожно надел ей на голову. – И перестань с ними спорить. Совсем. Такая стратегия. Соглашайся с каждым третьим словом. – Он соединил руки высоко над ее головой, опустил их вниз, к полу, развернулся и ушел. Лиза запомнила только его тихий голос – и еще кроссовки, но кто тогда носил что-то другое?

Она собиралась найти его и вернуть наушники, но на следующей же паре заметила странное: обстреливать бумажными шариками ее не перестали, конечно, но теперь ее это будто бы почти не беспокоило. Шарики ровным кругом ложились на пол, не долетая пары шагов. Скорлупки злобных слов валялись тут же. Они тоже перестали ее трогать. Купол явно работал.

Дразнить ее тоже прекратили не сразу, но теперь она просто слышала далекий шум – и ему несложно было поддакивать.

– Ты хоть понимаешь, какая ты идиотка?

– Да, Лиза постоянно делает глупости.

– Ты ничтожество. Ты мразь! Инвалидка! Тебе тут не место! От тебя воняет!

– А у тебя отличный парфюм.

Купол сделал свое дело. Они поняли, что она неуязвима; им быстро стало неинтересно; они отстали. Момент, когда все закончилось, она запомнила гораздо лучше, чем человека в кроссовках.

– Ой, да что взять с этой больной, пошли уже, – вдруг сказала одна из них, они ушли и больше не задевали ее никогда. А человек в кроссовках потом сам ее нашел. К тому моменту он уже купил себе другие наушники.

Получается, у нее все же есть пошаговый план. Лиза любит быть полезной.

– Купол, – говорит она Стасу. – И стратегия.

– Не понял, – отвечает Стас.

– Нужно обнести себя куполом. Вот так. – Лиза встает и показывает, как надо. – А потом использовать стратегию. Не спорить. С оскорблениями соглашаться. Не со всеми, а только с каждым третьим. Такая стратегия. Обезоруживает. Сложно нападать, когда другой не сопротивляется. Сложно – и неинтересно. Интерес пропадает, конфликты прекращаются.

– Хмм, а ведь верно, – отвечает Стас спустя несколько секунд. – Ее задача – меня задеть. Моя задача – не оказаться задетым. В ответ не нападать, уклоняться. Хитро. Буду вас сенсей Лиза называть, заслужили.

Стас встает, соединяет ладони у груди и кланяется Лизе. Ей никогда никто не кланялся, она не помнит, что в такой момент делают в комиксах, но на всякий случай тоже вскакивает, и в этот момент в кармане Стаса играет тихая мелодия. Стас выуживает из кармана телефон, долго смотрит на экран. Мелодия продолжает звучать. Лизе ужасно интересно, что же там такое написано, что нужно столько читать, но нельзя же подбежать и посмотреть. Стас отворачивается и наконец снимает трубку.

– Безусловно, – говорит он вполголоса, поглядывая на нее через плечо. – Всё как договаривались. Сам буду держать связь, да.

Обычно агентство не беспокоит клиентов, но сейчас решили позвонить. Видимо, “проявление заботы”. Что ж, Лиза оценила. Приятно.

Чай уже кончился, потому она озирается, не зная, прилично ли уйти. Работы непочатый край. Начать и кончить, сказала бы бабушка. Лиза уже на полпути к выходу, когда Стас сует телефон в карман, садится обратно к столу и сидит, уставившись в пустую чашку. Налить ему чаю? Или не рисковать?

– Можно идти? – наконец решается она.

– Что? – вскидывается Стас. – А, ну да, из агентства.

Она готова поклясться, что ни слова не сказала про агентство, но тут хлопает входная дверь – на весь дом, так, что дрожат оконные переплеты, – в прихожей зажигается свет, и прямо на Лизу идет девушка, какими рисуют девушек в супергеройских комиксах: ростом не ниже Лизы, вся матово-блестящая, как дорогой шелк. Лизу крупно передергивает, будто она к нему прикоснулась, а девушка на ходу стягивает и расшвыривает перчатки, сбрасывает на кучу проржавевшей одежды маленькую меховую шапочку и кожаную куртку с меховым воротником – и вот она уже в кухне. Лиза вглядывается ей под ноги и ловит себя на мысли, что ищет осколки постамента, но вместо них натыкается на замызганные почти до колен кожаные сапоги, которые, кажется, обладают отрицательной толщиной – так идеально облегают идеальные девушкины ноги. Подобной фее не место в таком бардаке, и Лиза только надеется, что до того, как ее выгонят, она успеет сделать так, чтобы замок наконец начал соответствовать своей хозяйке.

– Эля! Чаю хочешь? – Стас зачем-то подносит к губам пустую чашку.

– Не успела отвернуться, снова блядь домой приволок? – Фея отвешивает Стасу подзатыльник, его зубы стукаются о край чашки.

Лиза выскальзывает из кухни и отправляется работать. Парадокс, думает она, сгоняя в общую кучу вещи, сваленные на полу, и слушая, как орет на кухне Эля и что-то мямлит Стас. Пока девочка молчала, она была идеальным перпендикуляром ко всей этой помойке, но стоило ей открыть рот, как перпендикуляр искривился и плотно обтянул рельеф. Что же будет, когда и если Лиза успеет привести дом в порядок? Устоит ли закономерность или просто сменит знак? Что если Эля – векторная величина, а не скалярная, рельеф станет сопротивляться и Лизе не удастся ничего здесь починить?

– Лиза! Ли-за! Подите-ка сюда! – вдруг кричит с кухни Стас.

Вот и ответ. Она рассчитывала продержаться хотя бы день, но у феи явно другие планы.

Лиза входит и застывает на пороге. Если Стас собирается выгнать ее сразу после того, как присвоил почетное звание последнего шанса, пусть справляется сам, она не собирается ему помогать.

– Лиза, вы первый день у нас работаете, поэтому я закрою глаза на бардак на кухне. Хотя можно было бы уже трижды успеть убрать со стола, я закончил завтракать полчаса назад.

Лиза не в силах удержаться – она поднимает на него глаза. Стас гоняет по столу чайные чашки и пустые тарелки, потом лезет в карман, достает из картхолдера одну из карточек, бросает в ее сторону. Карточка зависает на краю стола, Лиза едва успевает подхватить – и тут же ругает себя за покалывание в кончиках пальцев: чего такое-то? Можно подумать, карточка стеклянная. Можно подумать, разбилась бы.

– Здесь на хозяйство. Пин на обороте. Найдите планшет – должен быть где-то тут. Закажите доставку. Разберетесь. Заодно и порядок наведете. Приступайте побыстрей.

Лизе ясно, отчего он сердится. Бабушка всегда говорит: придержи при себе свое ценное мнение, не лезь к нормальным людям с идиотскими советами. И зачем Лиза рассказала ему про купол и стратегию? Он так обрадовался, а потом купол не сработал – что если он вообще работает только у Макса и у Лизы? – и теперь он расстроен, и Лизе влетело, и еще влетит, и поделом. Она вдруг чувствует, что и ее собственный купол идет крупными трещинами. Нужны наушники, срочно. Она разворачивается и бежит к рюкзаку, меняет карточку на наушники, прилаживает еще сырые амбушюры на уши. Неприятно, но так, по крайней мере, купол не обрушится прямо ей на голову. А трещины постепенно затянутся. Наверное. Вверх лучше пока не смотреть.

О балеринке Лиза вспоминает только к вечеру. Она сидит на ступеньке, осматривает проступающие сквозь полумрак пятачки расчищенного пространства, мысленно оглаживает внутренности чисто вымытого холодильника, полного свежих продуктов, – и не может заставить себя продолжать. Всего-то день свободы, а как отвыкла работать. Вот бы прилечь. Лиза ощупывает комнаты дома. До третьего этажа, где должна быть дверь, которую ей разрешено за собой закрыть, она пока так и не добралась. Рюкзак до сих пор валяется в прихожей. О том, чтобы подняться по лестнице, даже думать больно. Ну давай, Лизок, – думает она бабушкиным голосом. Давай, Лизок, вставай. Поднимемся вначале на второй, а там…

Лиза вскакивает, несется через ступеньку, взлетает на второй этаж, щелкает выключателем. Балеринка все так же стоит посреди хаоса, но теперь она смотрит прямо на Лизу. Что, Лиза, осмелишься взять ее в руки – после того как она, подобно тебе самой, сбежала из запертого железного ящика? Поговоришь с ней? Расскажет ли она, как ей удалось?

Конференция эскапистов, веселится Лиза, подбираясь все ближе, скользя взглядом по убранной лебедиными перьями головке, по перекрещенным на лодыжках бантам атласных пуантов, по прикрытому каким-то фантиком постаменту. Точно, пригласим еще чувака из Шоушенка. Для обмена опытом. Пусть зарубежный товарищ поучится.

Индиана Джонс тоже вечно оттягивал момент, не торопился завладеть артефактом, все ждал чего-то. В принципе, даже понятно чего – появления главного злодея. А чего ждет Лиза? Что мешает ей просто схватить балеринку и расспросить ее как следует? Она даже паршивый фантик с постамента убрать не может, даже сконцентрировать взгляд на балеринке не хочет. Почему бы это? Что замыслил ее мозг? Чего он боится, сидя там, в безопасности Лизиной головы, в своем аккуратном костюмчике, за большим блестящим столом?

Наконец Лиза встряхивается. Она честно выждала необходимое время, дала возможность главному злодею появиться и попытаться отобрать артефакт – тогда наконец наступила бы финальная битва и развязка. Но никакого злодея что-то не видно, Лиза в доме одна, так что она решительно берет с полки балеринку и переворачивает ее кверху постаментом.

Потом снова глядит на ее голову – и снова переворачивает, будто от этого жеста изменится главный факт: постамент этой балеринки абсолютно целый. Никаких сколов. Можно даже по слогам. Ни-ка-ких. Лиза вглядывается в постамент – и вдруг Яся берет балеринку из ее рук, смеется, что-то говорит ей, поднимает другую руку – в ней точно такая же балеринка. Кто-то налетает на Ясю сбоку, кто-то маленький, балеринки в ее руках стукаются одна о другую, и от одной из них откалывается кусочек фарфора. Яся снова смеется, уже не так радостно, но все же, – и возвращает Лизе уцелевшую балеринку, а другую, с отколотым краем, ставит на тумбочку у своей кровати.

Ого! Значит, их было две! Лиза смотрит на статуэтку другими глазами, в режиме “найди десять отличий”. Теперь она видит чуть иной угол прогиба поясницы, чуть выше поднятую ножку, замечает, что пуанты едва зеленоватые, а не телесно-розовые, как у той, другой. Да и штамп с обратной стороны постамента выглядит немного иначе: все те же вензеля под короной, все тот же год – 1762, но на отколотом постаменте штамп стоит ровно по центру, а на этом чуть смещен влево, и завитушки у вензеля справа гораздо темнее, чем слева. На Лизу надвигается измазанный белым латунный штемпель, торопливо чмокает о сырой еще постамент и тут же исчезает.

Лиза ничего не поймет. А в голове тем временем бардак: мозг срывает с себя костюмчик, вскакивает на стол и танцует разнузданный танец, размахивая разодранным пополам пиджачком, ногами расшвыривая аккуратные стопки бумаг. Танцуют, когда радуются, знает Лиза. Но отчего он рад – и к чему такой беспорядок? Лиза чует разгадку, но не может даже загадку за хвост ухватить, так отупела. Она глядит и глядит на балеринку в своих руках, а та молчит как убитая – видимо, все сказала или просто очень утомилась. Лиза пытается призвать свой мозг к порядку: ей не справиться одной. Нужно высчитать, какова вероятность случайно получить работу в доме человека, который настолько тесно знаком с Дервиентами, что… Мозг, вздыхая и пыхтя, слезает со стола и пишет что-то на одном из листочков. Лиза успевает разглядеть минус и тут же возмущенно отворачивается. Квазивероятности подвезли. Этого еще не хватало. В этот самый момент до нее вдруг доходит, от чего именно она отвернулась.

У каждого человека – свой язык, много раз объясняла ей бабушка. Лиза всегда ощущала бабушкину теорию разноязыкости недоказанной теоремой, с которой неясно еще, стоит ли возиться. Но теперь – что если теперь Лиза встретила кого-то, кто знает ее собственный тайный язык? Кого-то, кто отчаянно хочет поговорить и не знает как, а потому пытается с ней поиграть? Раньше с Лизой никто не хотел играть, да и сама она спокойно обходилась без подобных развлечений. Оказывается, это потому, что никто раньше не предлагал ей настолько захватывающей игры. Должно быть, она наконец встретила человека, который очень похож на нее – как близнец, чей образ мыслей сонастроен с ее собственным. Кто же этот человек? Захватывающая загадка.

Лиза завороженно следит, как балеринка выскальзывает из ее руки и медленно, очень медленно падает на пол. Искрящимся веером вспыхивают векторы, по которым сейчас разлетится фарфор кружевной пачки, – и вдруг чья-то рука подхватывает балеринку буквально в сантиметре от пола. Это Стас. Он выпрямляется, ставит балеринку обратно на полку. Стас ли это? Лиза пытается поймать его взгляд. Он отводит глаза.

Поздним вечером Лиза наконец входит в комнату на третьем этаже – и первым делом дважды поворачивает ключ в замке. Лиза никогда раньше не жила у клиентов, всегда отправлялась домой. Теперь она ужасно скучает по этой возможности. Оказывается, есть большая разница, какую дверь за собой закрывать. И крайне неловко прекратить работу, если тебе не нужно уходить. Лиза валится на чужую кровать, даже не зажигая света. Больно впивается в бедро крючок львенка. Надо бы переложить все ценное из карманов в рюкзак. Но это завтра. Раздеться, умыться, перегруппироваться – всё завтра. Ключ уже торчал изнутри, засыпая, думает она. Кто-то часто тут запирался.

Она просыпается от резкого толчка – вся мокрая, волосы растрепались и набились в рот. Отплевываясь, Лиза наблюдает, как дверь совершенно беззвучно открывается, обнажая черный зев коридора. Секунду-другую ничего не происходит, потом в проеме возникает белая фигура, замирает на пороге – и входит, пригибая голову. Лиза не понимает, что делать. Ключ все так же торчит в замке, но дверь теперь открыта настежь. Фигура идет через всю комнату, направляется прямо к ней. Она движется медленно и спокойно, но совершенно неотвратимо. Лиза всем телом вжимается в чужую кровать, задерживает дыхание. Вот когда пригодился бы отче наш. Иже еси. На небесех. Черт, что же там дальше.

Фигура подходит вплотную к кровати. Лиза теперь видит, что это женщина. Лицо ее ничего не выражает. Тело завернуто в белый прозрачный батист. Женщина садится на край кровати, на которой прячется Лиза, и сидит какое-то время, склонив голову, как пьета на чьей-то могиле. Не дышать уже не выходит, Лиза пробует вздохнуть, из горла вырывается едва слышный хрип, и тут женщина резко поворачивает голову к Лизе, и Лиза понимает, что ее нашли. Женщина разворачивается к ней всем корпусом. Опершись на обе руки, словно обхватив Лизу с двух сторон, женщина медленно-медленно наклоняется, тянет свое лицо к Лизиному, будто хочет обнюхать. Лиза смотрит прямо в широкие зрачки женщины – и вдруг все понимает, и начинает кричать, и кричит, пока не слышит громкий стук в дверь:

– Лиза, с вами все в порядке?

Это Стас. Женщина исчезла, будто и не было. Лиза вскакивает, дергает дверь, чтобы открыть ему, но дверь снова заперта на два оборота, и Лиза из-за двери говорит тихо, потом повторяет чуть громче:

– Да. В порядке.

– Хорошо, тогда спокойной ночи, – совершенно зеленым тоном говорит он.

Лиза слушает, как он уходит, и ей нестерпимо хочется догнать его и расспросить о балеринках и вообще обо всем, но она знает: нельзя, нельзя. Не то испортишь игру.

Снова лечь на ту же кровать выше ее сил. Она устраивается на маленьком диванчике в противоположном углу комнаты и заставляет себя вспомнить, каково это – быть в центре бури, чувствовать, что вокруг тебя совершенно неприступные стены, защищающие тебя от всего на свете. Лизу трясет, она снова потеет, одежда, еще сырая, опять промокает и облепляет тело, будто Лиза теперь выброшенная на берег рыба. Разжаловали из зениц-то, а, Лизок, – думает Лиза бабушкиным голосом. – Выгнали из ока. Будешь теперь по буре околачиваться, пока окончательно не прибьет. Кранты без таблеток. Это все из-за них. Завтра нужно будет продолжать работать, а потом, вечером, пойти по следующему адресу. Действовать по схеме. Но как, если нечем защититься?

Лиза заставляет себя встать, найти телефон. Буквы бегают по экрану, не даются Лизе, но кое-как, спотыкаясь и путаясь, она все же умудряется отправить Максу сообщение. Нужно узнать, как там бабушка. Звонить в больницу нельзя. Идти в больницу нельзя. Если он ей друг, пусть расскажет про бабушку. И пусть найдет таблетки. Пусть спасет Лизу. Просить больше некого.

Лиза с удовольствием спряталась бы в шкаф, но шкаф оказывается пустой гардеробной, а за ней обнаруживается ванная. Не останавливаясь, чтоб ненароком не задуматься, Лиза сдирает с себя одежду, лезет в крохотное джакузи, кое-как принимает душ, в том же джакузи замачивает и стирает белье и платье с колготками и тут же обсушивает, закатав в полотенца, а потом еще немножко проходится феном.

За окном светает, а значит, женщина больше не придет. Прекращается изматывающий озноб. Расчесывая влажные волосы, Лиза несколько раз гладит себя по голове. Молодец Лиза. В который раз собирает свою жизнь из осколков отрицательных величин.

Дожидаясь, пока дойдет на полотенцесушителе платье, она проверяет сообщения – от Макса тишина.

В одном белье Лиза потихоньку выскальзывает из ванной и обходит комнату по кругу, нажимая на все выключатели. Зажигаются потолочные светильники, торшеры у дивана, лампа над столом, два светильничка над изголовьем кровати и, наконец, подсветка зеркала над комодом. Очень хочется хоть что-то контролировать. Лиза так увлечена игрой в свет, что, только второй раз стукнувшись бедром, замечает, как странно выдается вперед кровать, и понимает, что матрас лежит в большой лодке, а лампа над столом вмонтирована в старый штурвал и подвешена на корабельных канатах.

Комната явно принадлежала мальчику, но Лиза никак не может его увидеть, будто кто-то специально зачистил пространство, не оставив никаких следов. Как так может быть, чтобы ничего не осталось?

Лиза присаживается на корточки у кровати, вглядывается в лакированные доски обшивки, пытается рассмотреть в их узорах, каково было мальчику спать в лодке. Ждал ли он ночи? Представлял ли, как лодка качается на волнах и убаюкивает его?

Но ничего не выходит – Лиза охает, глядя, как какая-то женщина в фартуке в который раз зашибла бедро об острый лодкин нос, и на этом истории кончаются. Ящики стола и комода пусты, полки над кроватью покрыты пылью. Ни книг, ни безделушек. Обычно такое положение дел радует Лизу, но сейчас только будоражит. Ее охватывает давно забытое ощущение: она хочет докопаться до сути, хочет победы – и сделает все, чтобы ее приблизить.

Лиза вдруг вспоминает раннее утро на пыльном рынке. Они с бабушкой уехали тогда в Казань, к бабушкиной подруге. Лиза никак не засыпала на новом месте, и они пошли бродить по городу. Продавцы на рынке только начинали раскладывать товар. Лиза зависла у одного из прилавков – бабушка дергала ее за руку, звала, но оторваться от происходящего было невозможно: бережно и в то же время с огромной скоростью продавец наметывал на распяленную скатерть плотные ряды расписных тарелок и тарелочек, огромных чаш и крохотных пиалушек. Лиза тогда только возвращалась к словам, все еще редко и нехотя выпускала их из себя, поэтому просто молча вцепилась в маленькую пиалку.

– Положи на место, – сказала бабушка. – Положи – и пойдем. Много дел.

Лиза помотала головой.

– Возьмите девочке пиалку, смотрите, как ей хочется! – отвлекся от тарелкометания продавец.

– Лиза, кому сказала, положи на место и идем поскорей. – Бабушка повысила голос, будто Лиза плохо услышала в первый раз. Лиза снова помотала головой и прижала добычку покрепче.

– Возьмите, совсем недорого, специальную цену сделаю для вас, – не сдавался продавец.

– Сколько? – вдруг неожиданно для самой себя спросила Лиза.

– Двести, – ответил продавец, и бабушка охнула.

Лиза поняла: так не пойдет.

– Двадцать пять, – уверенно сказала она.

– Ско-о-олько? – попятился продавец.

– Двадцать пять, – повторила Лиза, водя пальцем по нежному узору из выпуклых глазурованных пятен.

– Ты хоть знаешь, девочка, сколько труда положено на эта вещь? Не смотри, что она маленькая! Ручная работа! Понимать надо! Моя сестра ночь сидела, чтобы только внутри ее расписать! Так что сто пятьдесят – и ни рубль меньше.

Вокруг начал собираться народ.

– Сорок, – сказала Лиза. Она хорошо помнила, сколько денег бабушка взяла с собой, и знала, что потратить на сокровище можно не больше пятидесяти рублей.

– Забирай так и совсем уходи! – Продавец закрыл ладонями лицо, заломил локти к небу, тут же убрал руки. – Маленькая девочка, а ведешь себя как собака какая! Сто давай, разбойник, и ни рублем меньше! Пусть все видят, как я люблю детей!

– Сорок пять, – сказала Лиза. – Максимум.

– Семьдесят пять, – ответил продавец. – И это страшное преступление. В аду гореть будешь, девочка.

– Пятьдесят, – ответила Лиза.

Бабушка молча вытащила пятидесятирублевку из кошелька. Продавец тут же перегнулся через прилавок и вытянул ее из бабушкиных пальцев:

– А-а, давай уже сюда. Первая покупательница – и такая хищная попалась! Даром что ребенок! Зато теперь весь день торговля хорошо пойдет! Красивая какая, новенькая! – Он рассмотрел купюру на просвет, а затем тщательно обмахнул ей свои тарелки, хотя они еще не успели запылиться. – Давай заверну покупка твоя, пока не разбила. Разобьешь – плакать будешь, обратно прибежишь, снова торговаться станешь… Так и разориться недолго, не дай Аллах, – сказал он уже совершенно другим тоном, убирая деньги в пухлую барсетку на пузе.

Лиза развернулась и зашагала к выходу. Она до сих пор отлично помнит, о чем думала тогда, прижимая к груди с боем добытую пиалушку. И еще помнит лицо бабушки: странную улыбку, вздернутые брови. Противоречивые сигналы. Как такое дешифруешь? Но в груди – возле пиалушки – теплело, и Лиза улыбалась в ответ. Именно тогда Лиза поняла, каким могуществом обладают цифры и как много могут дать тому, кто умеет ими манипулировать.

– Какое счастье, что мы к тебе выбрались, Милочка, – говорила бабушка подруге вечером. – Перемена места все же чудеса творит. Ты бы ее видела! Я уж забыла, как голосок звучит, а она всю обратную дорогу болтала не замолкая! Про какие-то проблемы тысячелетия мне пыталась объяснить! Будто включили девчонку! Кто бы мог подумать, что какая-то там тарелочка…

Дослушивать Лиза не стала. Дело было совершенно не в тарелочке.

Время к семи, это значит, что скоро придется надевать платье, даже если швы и кармашки все еще не просохли до конца. На бессловесную комнату и гипотетического мальчика отвлекаться некогда, а вот о Яне нужно подумать сейчас. Если не идти на концерт, то как его найти? Лиза лезет в телефон. От Макса по-прежнему тишина. Насчет Яна нужно к Илье, он поможет, Илья – мастер разыскивать людей. Главное – успеть до того, как он примет таблетки.

Лиза торопливо пишет:

“Привет. Это Лиза. Нужна помощь. Найти человека”.

“Имя”, – приходит в ответ через минуту.

“Ян Евгеньевич Пахомов”.

Пару минут телефон молчит.

“Тот самый”, – наконец приходит в ответ. Лиза слегка зависает, мозг непривычно неповоротлив, но это, конечно, вопрос.

“Да. Помоги найти. Нужно с ним поговорить”.

“Поищу, вдруг где-то всплывет.

Но не надейся на всякий случай.

Он здорово шифруется.

Поклонницы достали.

По месту прописки его нет.

Он улетает сегодня поздно вечером.

Так что есть только один вариант”.

Выждав минуту, Лиза пишет:

“Какой?”

“Идти на концерт.

Но ты не сможешь.

Громко. Людно. Будут хлопать. Билет дорогой”.

Лиза согласна, все это правда. И тут она вдруг вспоминает, как проснулась вчера за пазухой у музыки. Ей смертельно хочется попробовать еще раз, испытать это вновь. Надо попросить у Ильи денег.

Бабушка много раз говорила: запомни, Лизок, никогда не бери ни у кого взаймы. Выкручивайся сама. Рассчитывай только на то, что имеешь. Но стоило послушаться бабушкиных слов, пойти от Ильи пешком – и к чему это привело? В конце концов, берут же люди кредиты. Главное – подобрать правильные слова. Просто “дай денег” может не сработать. Так только бабушке можно сказать, потому что у бабушки Лиза не просит, а только берет свое, из собственной зарплаты, которую сама же целиком бабушке и отдает. Чтобы попросить, нужно добавить “пожалуйста”. И как-то объяснить, что Лиза отдаст.

“Илья. Одолжи, пожалуйста, Лизе пять тысяч”.

“Нет”.

“Лиза вернет. Через двадцать восемь дней”.

“Нет.

Я бы дал просто так.

Но тебе туда нельзя.

Ты сама знаешь.

Даже не вздумай.

Не суйся туда”.

“Ок”, – медленно вбивает Лиза. Стирает, вбивает заново, отправляет. Илья навсегда останется старшим. Старший знает лучше.

Отложив телефон, Лиза бредет в ванную. Пора проверить платье. И уже надо одеваться. Проходя через пустую гардеробную, Лиза зажигает свет и в ней. Внезапно она натыкается взглядом на пустоту, сгустившуюся под одной из полок. Лиза присаживается на корточки перед этим сгустком и, восхищаясь собственным бесстрашием, лезет в пустоту рукой, шарит под полкой, нащупывает край картонной коробки, вытаскивает ее на свет – и с разбегу ныряет в мир угаданного ею мальчика. Пусть в комнате его нет, в этой коробке он повсюду.

Что остается от детей, когда они исчезают навсегда, превращаясь во взрослых? Замызганный мишка без одного глаза, любимая машинка с распахивающимися дверями и крошечным рулем, пара мячиков, пластиковая посудка: синяя кастрюлька, розовая сковородка – максимально нелепые, подчеркнуто афункциональные. Такая же нелепая цветастая дрель с набором пластиковых болтиков. Лиза нажимает на кнопку, желтое жало дрели дергается несколько раз и бессильно замирает.

За дно коробки зацепилось что-то еще, что-то острое. Лиза переворачивает ее, встряхивает пару раз, подбирает найденное, подносит к глазам, бредет на свет ванной и, глядя на заточенное кем-то до прозрачности лезвие синего пластикового скальпеля из игрушечного медицинского набора, наконец-то видит: комнату построили для мальчика, но самого мальчика в ней так и не случилось. Он просто не успел, потому что был в другой комнате, в маленькой кроватке. И то, что рядом стояла огромная кровать, его не уберегло. Даже наоборот. Совсем наоборот.

Лиза отбрасывает скальпель. Он бьется о глянец джакузи неожиданно звонко, как стальной, и несколько раз еще скользит там туда-сюда. Лиза отступает в гардеробную. Вещам нельзя больше доверять. Прав был Владимир Сергеевич, они ничем не лучше людей. Каждая игрушка врет, врет нарочно, хочет Лизиного безумия, желает Лизе смерти, знает, что нельзя увидеть такое и остаться жить.

Лиза запихивает игрушки обратно в коробку, но они цепляются за стенки, лишь бы не возвращаться в пустоту и забвение, швыряются в Лизу последними обрывками своих безумных историй. Лиза отказывается им верить. Она возвращается в ванную, выхватывает скальпель и, стараясь не смотреть на него, тыкает им в еще живые игрушки. Потом переворачивает коробку вверх дном, чтобы из нее было не вырваться, и запихивает обратно под полку.

Вот тебе, Лиза, простейшая логическая задачка.

Либо Владимир Сергеевич, человек, которому верить нельзя никогда, внезапно сказал правду и врут все, включая вещи.

Либо это откат – и тебя, Лиза, никому уже не спасти.

Либо без таблеток едет крыша. Обычный делирий. И это ничем не лучше, потому что взять их неоткуда.

Лиза тщательно моет руки, внимательно вытирает их, тащит с полотенцесушителя платье. И только надев его, понимает, что карманы пусты: ни львенка, ни морковки. Ни запонки.

Эпизод 2270

В ванной нет ни одного уголка, где Лиза не поискала бы. Хуже всего то, что она никак не может отловить в памяти момент, когда их всех не стало. Допустим, выскользнули при стирке. Тогда куда делись? Морковка могла забиться в сток, она маленькая, а львенок крупный, да и запонку в такое отверстие не пропихнуть. Лиза опускается на колени, в последний раз осмотреть пол, а потом – ничего не поделать – придется лезть под ванну, раскручивать сифон. Стоя на коленях, Лиза вдруг отчетливо слышит, как в комнате вибрирует телефон. Наверняка это Макс. Есть новости о бабушке. А может, и таблетки добыл ей. Макс никогда не подводит.

Лиза несется в комнату, открывает сообщения, но там совершенно пусто. Что это было? Опять галлюцинации? Неужели даже дружественные Лизе вещи ополчились против нее?

И тут телефон вибрирует снова, прямо в ее руках. Но на экране ничего не происходит. Она открывает всё подряд, пока не вспоминает о портале агентства.

Два новых сообщения. О чем они могут писать ей? Сейчас, когда она занята круглосуточно, не могут же они предложить ей еще одного клиента? Деньги нужны, конечно, да и ситуация шаткая, в любой момент Стас может попросить ее на выход, но хорошо бы сконцентрироваться на работе здесь, а не метаться туда-сюда, как скальпель в джакузи. Подождав немного – вдруг сообщение исчезнет само? – Лиза нажимает на конвертик.

“Доброе утро. Свяжись, пожалуйста, с Матвеем Борисовичем Егоровым. Срочно. Чем быстрее, тем лучше. Он сказал, срок дает до вечера. Сказал, номер телефона ты знаешь. P S. Что случилось?”

Лиза опускается на кровать. Долго смотрит на имя. Пытается соотнести с ним слово “срок”. Наконец ее взгляд падает на часы на верхней строчке. Шесть пятьдесят три. Через семь минут она должна быть на кухне, готовить завтрак. Через двенадцать часов семь минут она должна позвонить Мите.

Она торопливо пишет: “Лиза не будет ему звонить”.

Ответа ждать не приходится: “Он говорит, если ты не позвонишь, мы обязаны сообщить ему, где ты. Он из следственного комитета, мы не можем ему отказать. Что ты натворила, Лиза? Почему тебя следователь разыскивает?”

Конечно, они ему сообщат. Удивительно, что еще не сообщили. Что он будет делать, когда узнает, где она?

Лиза хохочет в голос. Глупая, смешная Лиза. Сказано ж тебе: он из следственного комитета. У него документы. Приедет и арестует, вот что он сделает. И на этом все закончится. Потому что предупреждали Лизу в агентстве: не бери, Лиза, левых клиентов. Оформляйся, Лиза, только через нас. Только так мы сможем тебя защитить, случись что. Запомни, Лиза: самонадеянность до добра не доводит. Вот и наступило то самое “случись что”, а защиты не жди. Потому что Митя им сейчас расскажет не только о том, что она в обход договора работала у Дервиентов, но и о том, что они заявили на нее в полицию, в краже обвинили. Что сделает порядочная организация, которая бережет свою репутацию? Правильно, пришлет Стасу другую уборщицу, на сей раз такую, которую никто в кражах не подозревает. А Лиза тем временем из замка переедет в тюрьму. Тоже своего рода замок, а, Лизок?

“Пожалуйста, не надо, не сообщайте. Лиза ничего плохого не сделала. Но он не должен найти. Можно сказать, что Лиза уехала в Киров. Поезд 30 ноября, в 5:39”.

До семи остается одна минута, когда наконец приходит ответ: “Хорошо, попробуем. Но ты должна как можно быстрее все нам объяснить”.

Ровно в семь часов Лиза включает плиту и решает, что сегодня на завтрак подаст яичницу-глазунью.

Целый день Лиза не разговаривает с вещами. В ней зреет бунт. Это очень хорошо для работы. Она трет, моет, перебирает, стирает, чистит, принимает доставку, готовит, даже не замечая собственных действий, они не занимают ее по-настоящему, потому что внутри она уже занята – в ней крутится и крутится бесконечный разговор с Ильей. Лиза никак не может разобраться, что разозлило ее сильнее: мнение Ильи, что Лиза, очевидно, не сможет сделать единственно необходимого, или то, что она с этим мнением тут же согласилась и вообще-то продолжает соглашаться.

Лиза снова и снова воспроизводит внутри себя визг тормозов. Запрещать много ума не надо. Опытная бабушка, старший Илья – им всем, разумеется, виднее, как будет лучше для Лизы. Но где они все, когда Лизе нужна помощь? Лиза плюхает тряпку в таз и морщится: брызги летят во все стороны, попадают на лоб. Она обтирается тыльной стороной руки, отжимает тряпку, продолжает тереть плинтус. А и не нужны они! Она и сама справится! И все будет нормально, потому что Лиза – взрослый человек. В своей собственной жизни старшая – она. Никто не живет ее жизнь дольше. Поэтому, если она решит все же пойти на концерт, никто не вправе ее останавливать. Она сама будет принимать такие решения.

Но где взять денег? Макс не отвечает, Илья уже отказал, Костя не станет обсуждать с ней никакие финансовые вопросы. Значит, придется просить у Стаса. На билет нужно пять тысяч. У нее есть еще пятьсот тридцать семь рублей, так что можно попросить неровную сумму, тогда ему тяжелее будет отказать. Он сразу поймет, что ей нужны конкретные деньги на конкретную покупку, что она не разбазарит полученное на всякие глупости.

Лиза пару часов подбирает слова и готовится к отказу, поэтому переходит к делу, как только Стас появляется в дверях:

– Добрый вечер. Не могли бы вы одолжить Лизе денег. Пожалуйста?

Ну вот, пожалуйста не там, вопрос не туда. Теперь точно не даст.

– Денег? Двух дней не проработали, уже просьбы о деньгах? – Стас притопывает, стучит одним ботинком о другой, стряхивает снег и грязь на свежевымытый пол – Лиза изо всех сил давит в себе желание тут же подтереть. – Сколько нужно?

– Четыре девятьсот. Это на лекарства. – Лиза поражается, как легко слетает с языка это вранье. Стас, конечно, понимает, что никто не даст Лизе никаких лекарств, у нее ведь нет рецептов. Владимир Сергеевич был тысячу раз прав. Все врут. Теперь врет даже Лиза. Она все же подтирает пол. Теперь в прихожей снова чисто.

– Ладно, я отсюда вижу, сколько вы успели за день, – вдруг говорит Стас. – Кое-где теперь даже можно жить. И завтрак был съедобным. Сейчас скину вам шесть тысяч на хозяйственную карту. Как бы аванс. На лекарства. – Тут он корчит непонятную гримасу. – Еще купите новое белье себе. А старое выкиньте. От вас, извините, конечно, Лиза, за откровенность, мы вам благодарны за помощь и все такое, но вчера чувствовался ощутимый… – Он встречается с Лизой взглядом, снова кривится. – Ну, вы понимаете, я видел ваш рюкзачок, вряд ли там найдется смена одежды.

– Спасибо, – говорит Лиза.

Концерт в восемь, осталось сто двенадцать минут, времени с избытком.

Ровно в семь Лиза поднимается к себе. Она торопливо раздевается, снова стирает платье и смену белья – яростно трет ткань между пальцев, стесывает пару костяшек в кровь, но запаха на белье остаться не должно – купить новое Лиза сможет нескоро. Свое обычное, хлопковое и льняное, без лишних швов и косточек, Лиза покупает на распродажах, а до них еще нужно дожить. Об альтернативах даже думать не хочется. Она как-то купила в переходе симпатичный кружевной лифчик. При мысли о том, чем это кончилось, у Лизы темнеет в глазах. Зато можно включить в завтрашнюю доставку дезодорант. Теперь есть чем за него заплатить. А когда все уйдут, Лиза сунет свою одежду в машинку, потом в сушилку, потом отгладит как следует – и будет пахнуть альпийской свежестью, а не Катькой с вокзала.

Прежде чем надеть штаны и худи, Лиза пристально обнюхивает их в промежности и у подмышек. Неидеально. Ну так она и куртку снимать не планирует. К тому же вряд ли ее выгонят из зала за запах.

В кассы приходится выстоять громадную очередь. Времени все меньше, и каждый стоящий впереди человек уносит с собой билет, которого может не хватить Лизе. Глядя на часы, Лиза чувствует, как каменеет диафрагма. Когда она наконец подходит к кассе, до концерта остается четыре минуты. Но с билетом везет: во-первых, получается даже дешевле, во-вторых, четырнадцатый ряд, четырнадцатое место. Лизе нравятся совпадения, да и от сцены достаточно далеко. К тому же тринадцатое место до сих пор пустует. Если не обращать внимания на оставшуюся очередь, можно помечтать, что слева от нее никто не сядет.

Лиза никогда ни на каких концертах не бывала. Она велит себе делать то же, что другие, но другие входят, а она застывает на крыльце, глядя, как в двери вливается нескончаемый поток людей. Они очень красиво одеты, громко говорят, смеются. Уже восемь, но никто не торопится, все спокойно достают билеты, ждут, пока билетер считает штрихкод и укажет, куда идти, встают в очередь у гардероба.

Лиза едва успевает отбежать от ступеней – мысли о том, что и ей придется сдать куртку, а потом два часа сидеть в толпе нарядных незнакомцев, топчут напряженную диафрагму и выплескиваются из Лизы прямо в снег. Вначале голодовка, теперь переедание, думает Лиза, обтирая лицо свежим снегом. Напробовалась, пока гуляш готовила. Бог с ним, с билетом. Лиза встанет у артистического выхода и будет ждать там. Может, она сумеет хоть обрывки музыки поймать. Но даже если нет, она по крайней мере спокойно дождется, когда выйдет Ян. Это со всех сторон лучше, чем прямо во время концерта блевануть на кого-нибудь нарядного.

Лиза по широкой дуге огибает веселый хвост толпы и идет к знакомой неприметной двери. Проскользнув в нее вчера, Лиза не успела заметить, что дверь железная. А теперь замечает, потому что дверь заперта.

На улице страшно холодно. Людей давно не осталось. Лиза стоит и стоит у железной двери. Здесь совершенно тихо. Даже поверить сложно, что внутри кто-то играет на рояле и, может быть, поет. Слушай музыку на ютьюбе, утешает себя Лиза. Это настолько же безопасно, как книгу читать. В любой момент закроешь, и никаких тебе аплодисментов, и никакого саморазрушения. Концерт – совершенно другое дело. Опасное, неуправляемое. Войти в зал – все равно что на борт “Титаника” подняться и как ни в чем не бывало прогуливаться по палубе, любуясь айсбергом и подумывая об аперитиве. В иное время можно было бы и рискнуть, но не сейчас, не сейчас. Сейчас есть план. Вспомни, Лиза, ты же флешка. Тебя смоет за борт первой же волной, да еще и об айсберг шибанет со всей дури.

Проходит еще сорок минут, и вдруг дверь с лязгом распахивается, и какая-то парочка выскальзывает покурить. Они не обращают на Лизу никакого внимания, о чем-то хохочут, затевают потасовку и исчезают за углом, подперев дверь осколком кирпича, чтоб не закрылась. Лиза закоченела. Ее снова выносит в длинный коридор с дверями. Теперь здесь темно, все двери закрыты, но Лиза хорошо помнит, какая дверь ведет в вестибюль. Она осторожно выглядывает из нее. В вестибюле пусто. Ярко светится потолок, усыпанный нерегулярными огоньками. Откуда-то издалека к ней пробивается музыка. Лиза снимает куртку, присаживается на ступеньку лестницы – и тихонько смеется: тут-то точно никто рядом не сядет. Хотя и аперитива не дождаться. Но и до айсберга еще далеко.

Она прислоняется к перилам, вслушивается, позволяет себе последовать за ломаным ритмом, отщелкивает его пальцами, – и вот тут-то ее накрывает. Она перестает быть Лизой, на ней нет больше никаких обязательств. Она вдруг обретает невероятную, сверхъестественную способность предугадывать, куда повернет мелодия, каким диссонансом сменится созвучие. Становится формулой музыки. Но стоит ей поверить в собственное всемогущество, как музыка затухает, гаснет, и Лиза вновь становится белками и углеродом. Как так?! Где тут кнопка репит?

Лиза поднимается со ступенек. Ей срочно нужно, чтобы музыка продолжалась, она не только поняла, в чем загадка, но и разгадку почти сформулировала, но тут зал взрывается шквалом аплодисментов, и Лизу прибивает к стене. Она нашаривает в рюкзаке наушники, торопливо пристраивает их на голову и, прижав для верности амбушюры ладонями, упрямо лезет вверх. Лизе надо в зал.

Не успевает она подойти к дверям, как они распахиваются. Зал, переполнившись людьми, извергает их на Лизу. Тоже переел, очевидно. Она снова прижимается к стене, зажмуривается, покрепче вдавливает наушники в голову. Пережидает. Постепенно воздух вокруг перестает вибрировать. Лиза аккуратно открывает глаза. Мощный поток людей превратился в безопасные ручейки. С такими Лизе под силу справиться. Людей здесь не больше, чем у метро. Обычный вечер трудного дня.

Лиза находит свой ряд, усаживается, прилаживает на тринадцатое место рюкзак и куртку и любуется на пустую темную сцену, ласково гладит трубы органа, а потому не сразу замечает странную тетку в тревожном бордовом платье, которая смотрит на нее, сдвинув брови, что-то говорит, тыкая пальцем в Лизины вещи, и тут же повторяет сказанное, шире растягивая лягуший рот. Лиза вздыхает, сворачивает куртку как можно плотнее, упихивает в рюкзак, заталкивает рюкзак под сиденье. Тетка машет рукой, отступает, и Лиза наконец остается один на один со светом, который вдруг вспыхивает на сцене. Ей очень нужно убедиться, что она все поняла правильно. Когда проверяешь гипотезы, то и дело кажется: еще чуть-чуть, и глина обнажит кристалл. Но чаще всего разгадка ускользает и глина обнажает только щебень.

Ян выходит на сцену, и Лизе приходится придержать наушники, чтобы ветром не снесло. Пальцы покалывает, иголочки разбегаются по телу. Это тебе не трюки на ютьюбе смотреть, Лиза. Сейчас все иначе: беззвучно ревет мотоцикл, руль трясется в руках, впереди огромный трамплин, и из-за него не разглядеть, будет ли впереди яма с песком, или приземление окажется жестким.

Ян поднимает руки над клавиатурой, зал затихает, Лиза сдвигает наушники, позволяет звукам пройти сквозь нее. Она часто не понимает, что имеют в виду другие, она не в силах расшифровать мотивы их поступков, скрытый смысл чужих слов прячется от нее, выставляя напоказ бессмысленную буквальность. Но когда она слышит, как играет Ян, когда видит его руки – двух белых пауков с чуть отогнутыми у самых кончиков лапками, то припадающих к клавишам, то трепещущих поверх, Лиза внезапно в точности понимает, о чем Ян думает, что чувствует. Даже собственную маму она никогда не понимала так ясно. Мертвый серый линк, который у других ведет к бездонному словарю, а у нее всегда был просто набором символов, вдруг загорается синим. Лиза по капле просачивается сквозь него и слышит “горькое одиночество”, “беззастенчивость боли”, “голодную грусть”, “робкую радость”, “бесплодные метания” – все эти штампы, которыми, она всегда думала, люди прикрывают собственную пустоту. Лиза и представить себе не могла, что эти слова имеют смысл и когда-нибудь раскроют его перед ней. Теперь пустота растет внутри нее: разгадка найдена, но она, как часто бывает в математике, сама по себе ничего не значит, она просто мост, ведущий к следующим тайнам. Ян честно чувствует то, что играет. Страх. Одиночество. Ликование. Стыд. Но – и в записи такое не услышишь – есть одна загвоздка: чувства эти принадлежат не ему. В памяти Лизы всплывает карта звездного неба, на которой светится Эпсилон Эридана, а рядом то и дело проблескивает загадочная планета – то ли есть она, то ли люди опять все себе придумали.

К третьей композиции Лиза обучается надевать наушники вовремя, и тут к Яну выходит Анита. Она снова в красном, и этот цвет не кажется Лизе таким уж отталкивающим, но как только Анита открывает рот и начинает издавать звуки, платье потихоньку наливается яростью. Анита этого не замечает, конечно, – она забавляется с микрофоном: то целует его взасос, то отталкивает обеими руками. Смотреть на это невыносимо. Ян вмешивается в ее пение, старается придать ему жизни, но все впустую: Анита не имеет к этой музыке вообще никакого отношения, она даже не чувствует ничего, и Ян не в силах это изменить.

Анита легко сбивает Лизу со свежеобретенного толку, и Лиза переселяется из зала в орган. Глядя на неприятно шелковую спину Аниты, на Яна, который не сводит глаз с клавиш, на темный, абсолютно пустой зал, который, стоит Аните замолчать, костром взвивается к потолку, Лиза соскальзывает с одной трубы на другую – три гигантских, пять средних, пять маленьких. Вот бы треньк получился, если пальцем по ним провести! Напоказ выставлено только шестьдесят четыре, но всего их две тысячи триста восемьдесят две. Доживет ли Лиза до эпизода под этим номером? Это зависит от того, сумеет ли она сейчас перебрать все трубы по одной, забраться в каждую через клапан, выбраться через меха.

Понятная механика органа потихоньку приземляет Лизу. Устав от собственного мельтешения, она присаживается на скамеечку, где вчера сидел горбатый органист, и глядит, как Анита кланяется залу, смешно выпячивая костлявый зад, и уползает за сцену, придерживая полуоторванный хвост.

На сцене остается один Ян, он смотрит прямо на Лизу – и вдруг начинает наигрывать ту мелодию, что играл вчера орган. Разглядывая простую и честную формулу звучащих нот, Лиза вдруг понимает: эти вот ноты – единственное, что есть у Яна своего. Оказалось, ее математика не только все усложнять способна, а изредка, вот как сейчас, может даже дать кому-то немножко радости: орган в кои-то веки не исполняет, а слушает, и Лиза готова поклясться, что он потихонечку гудит в унисон.

Доиграв, Ян выходит из-за рояля. Все встают, продолжая хлопать; кто-то что-то кричит; на сцене возникает Анита, берет Яна за руку. Лиза понимает, что пора убираться. Она вскидывает на плечи рюкзак, присматривает себе пути отхода. Ян уводит Аниту со сцены, Анита уковыливает с трудом – в одной руке охапка цветов, в другой все тот же хвост. Свет на сцене гаснет, но люди из зала не уходят. В проходах собирается толпа. Головы, головы, головы – голова к голове.

Лиза тоже выбирается в проход, ее несет к сцене, и вдруг там снова вспыхивает Анита, а немного погодя появляется Ян – и тут же садится обратно за рояль. Два прожектора пришпиливают их к доскам. Толпа детонирует. На сцену летят цветы. Или это обрывки шелковых платьев? Воздух вокруг ходит ходуном. Лиза поправляет-поправляет-поправляет браслеты, пытается уловить едва слышный металлический звон, тонкий и очень музыкальный, пытается перебить им грохот аплодисментов, который проникает в нее через поры. Но грохот не смолкает. Тогда она растопыривает локти, упирается взглядом в пол и продирается к выходу. Настолько хорошо одетые люди, по идее, должны быть очень вежливыми, но они не торопятся расступиться перед ней, приходится включить сирену.

Наконец она вырывается к дверям, сваливается с лестницы в вестибюль, ныряет за неприметную дверь. Тут ее поджидает сюрприз: в нос бьет оглушительный аккорд ароматов, будто неподалеку сошел с рельсов товарняк с бутыльками. Глаза привыкают к полутьме коридора, и Лиза видит: у одной из дверей столпились юные девушки, сплошь в микроскопических юбках, на высоченных каблуках – у кого-то одиннадцать, а у иных все четырнадцать сантиметров. В руках у каждой цветы и плюшевые игрушки; разве можно такое дарить? что если и Лизе следовало прийти с подарком?

Девушки стоят совершенно бесшумно, монолитно, не глядя друг на друга, только переминаются с ноги на ногу, топя стилеты в ковролине – у стен, где ворс погуще. Подойдя ближе, Лиза наконец разбивает множество на единицы: длинноногой рыженькой с сухими щечками совсем не подходит мрачный табачный, хотя казалось бы, а вот блондинке с розоватыми кудрями и пухлыми икрами очень идет пахнуть мускусом и переспелой дыней. Хорошо, что они догадались разнообразить меню, – как иначе Ян смог бы их различить?

Лиза ощущает себя гвоздем в букете незабудок. Будто намеренный подлог совершает. К тому же совершенно неясно, выйдет ли Ян. Но фанатки стоят – Лиза надеется, они знают, что делают. И она стоит. В любом случае здесь Ян мимо нее не пройдет. Устав дышать, она расчехляет куртку, заворачивается в нее, утыкается носом – возможно, куртка сработает как броня, защитит Лизу от атаки ладана и туберозы. Однако вопреки сопротивлению куртки фимиам пропитывает Лизину кожу, и неожиданно для себя Лиза вдруг вщелкивается в паз, становится одной из множества. Вечер удивительных открытий какой-то. Она и сама тут, оказывается, далеко не только для разговора. Один нюанс: если она все правильно услышала, вряд ли каблуки, парфюм и плюшевый зверек помогут привлечь такого человека, как Ян.

Лиза как раз раздумывает, не поделиться ли открытием с остальными, когда из гримерки выходит Ян. В его руках маркер и стопка листовок – маленьких копий афиши с его портретом:

– Любимые, всё как всегда. – Его мощный голос мгновенно долетает до туалетов в конце коридора и возвращается обратно. – Вначале я вам еще немного любви и, конечно, автографы, потом вы мне много любви – и подарки, договорились?

Фанаток таким голосом не расшвырять, они привычно смыкают ряды, но остаются стоять. Ян вступает на их территорию:

– Кому?

– Светлане!

– Оленьке!

– Лизе!

Лиза вздрагивает: ей-то уж точно не нужен никакой автограф. Но Ян еще далеко, это какая-то другая Лиза – а потом еще Натали и Машенька.

Лиза давно придумала, что и как скажет Яну, и теперь только дожидается, пока подруги насосутся и отвалятся одна за другой. Ян медленно продвигается по коридору, терпит ежесекундные объятия, размашисто расписывается, все сильнее давит на маркер. Маркер истошно скрипит, елозя по глянцевой бумаге. Наконец очередь доходит и до Лизы.

– Кому? – спрашивает он и заносит маркер над собственным глазом.

– Владимиру Сергеевичу Дервиенту.

Ян застывает, пригибается (Лиза высокая, но он гораздо выше, и это так странно), наклоняет голову, чтобы заглянуть ей в лицо. Затем защелкивает колпачок маркера. Бросает: “Обождите-ка”, собирает цветы и зайцев, сует Лизе нескольких мишек и, подпихивая ее сзади, заводит в гримерку и захлопывает за собой дверь.

Лиза с изумлением наблюдает, как он на секунду придавливает дверь плечом, будто ждет, что руки фанаток пробьют дерево. То ли зомби-апокалипсис, то ли фильм Тарковского. Но ничего не происходит. В гримерке полумрак, над двумя креслами горят бра с кокетливыми листиками вместо абажуров, гудит светодиодная лампа вдоль длинного стола, нежно пахнет пропитанным пылью и пудрой ковролином.

Ян сваливает плюшевую мешанину на пол, наливает коньяку в два приземистых стакана для виски – так странно, вне музыки его руки перестают быть волшебными пауками и становятся совершенно обычным набором фаланг и сочленений. Ян меняет один из стаканов на Лизиных зайцев:

– Выпьешь со мной? День был просто жопа. Чую, ночь будет еще веселее.

Не дожидаясь ответа, опрокидывает в себя коньяк, как водку. Что за путаница у него в голове, кто так делает? Тут же наливает еще, расстегивает пиджак, валится в кресло, указывает ей на второе напротив:

– Садись давай, пей – и рассказывай, зачем пришла. Ты не журналистка, я сразу понял. Что тебе нужно? Шантажировать будешь? Сразу говорю: денег не дам. Пей, пей.

С таблетками алкоголь нельзя – но таблеток больше нет, а значит, можно все. Не давая себе думать дальше, Лиза тоже заглатывает коньяк – если подражать жестам человека, его легче к себе расположить, говорит бабушка. Коньяк горячим кулаком прокатывается по Лизиному пищеводу, несильно тычет в солнечное сплетение. Мстит, наверное. Придется потерпеть. Лиза садится. Ян со вздохом тянет к ней бутылку, хочет налить еще, но она отдергивает стакан, и Ян проливает немножко на ее штаны и ботинки. Теперь и у Лизы дорогой парфюм. Цыкнув, Ян откидывается обратно, кресло под ним скрипит.

– Окей, валяй, излагай.

И Лиза излагает. К концу ее рассказа бутылка пуста. Ян отставляет стакан:

– Справедливости хотите, получается?

На “вы” перешел. Спьяну обычно люди на “ты” переходят. Очень странно.

– Вообще, наверное, и справедливости тоже. Но главное – из дома его убрать. Тяжело думать, что он до сих пор там.

– Что так?

Вопрос без смысла. Лиза решает не отвечать. Ян смотрит в окно, качает носком ботинка, молчит. Потом оживает:

– Как вообще вас это может касаться?

– Как может не касаться? – Вопросом на вопрос отвечать невежливо, но Лизе почему-то все равно. Тоже спьяну, наверное. Как он не понимает? – Нужен человек, который скажет о нем правду. Вы подходите.

– Я очень давно его не видел. Мы познакомились, он еще не был таким крутым. А я вообще мелким был. Странно было бы, если бы я сейчас выступать начал. Во-первых, каждый сам за себя, во-вторых, элементарная благодарность-то должна быть?

– О какой благодарности речь?

Ян вздыхает, подкручивает на столе пустую бутылку, та, лениво качнувшись, спотыкается о собственную пробку, тычет голым горлом куда-то в темноту окна.

– У меня в детстве была какая-то смешная недостаточность. Типа ультрапирамидковая, что ли. Говорили, даже в школу нормально ходить не смогу, но, по-моему, я в полном ажуре, а? Как вам кажется? Конечно, маме спасибо. Но, знаете, все чаще склоняюсь, что и Владимиру Сергеичу нужно спасибо сказать. После его процедур меня с учета даже сняли. А насчет… Ну да, трогал где не надо, не без этого. Но до чего-то серьезного не дошло – я маме рассказал почти сразу, мама мне поверила. Многим не верят, и вот этих реально жалко, потому что за них заступиться некому. А насчет травм всяких – ну, модно сейчас, ми ту, это вот все. Я себя жертвой не ощущаю. Если есть какие-то травмы, то у кого нет? Ныть я не склонен. Они же меня и сделали – таким, какой я теперь. Мне лично нравится. Я в детстве и мечтать не мог.

– Ваша мама была среди тех, кто обратился в полицию. Она бы хотела, чтобы его наказали.

– Если бы хотела, заявление бы не забрала. А она забрала, вы сами сказали. Лично я претензий к нему не имею. Его жизнь наказала. Слышал, сын-инвалид. К тому же, – Ян понижает голос, оглядывается, будто фанатки все еще здесь, – я точно знаю, что были и другие, кому не так повезло, как мне. Конечно, это люди… менее заметные. Но тут вин-вин. Мне скандал ни к чему, а им. Им зато есть что рассказать. Чем на меня время тратить, лучше поищите этих людей. И когда и если найдете – валяйте, убедите их свое грязное белье напоказ выставлять.

– Вы поможете их найти?

– Я…

Дверь распахивается, на пороге возникает некто в джинсах и свитере. Если бы не декольте – точно такой же причудливой формы, как у злого красного платья, – Аниту было бы не узнать. Она вкатывает в гримерку большой алый чемодан, в другой руке у нее сумочка, а под мышкой гигантский пуховик, больше похожий на перину Лизиной бабушки, чем на одежду. Поразительная, совершенно цирковая способность удерживать в руках немыслимое количество громоздких вещей. Вот бы проверить, сколько еще она сможет удержать. Лиза представляет, как руки Аниты удлиняются, чтобы вместить всю гору плюшевых зверей, и, не сдержавшись, фыркает.

– Милый, ты скоро? – щебечет Анита каким-то не своим голосом. – О! Не представишь меня… Хмм, – она принюхивается, Лиза поплотнее запахивает куртку, – своей даме?

– Дама уже уходит. Покажешь, где выход? И сама там подожди. Я скоро.

Ян встает, подает Лизе руку. Она протягивает свою в ответ, но, коснувшись его пальцев, в последний момент отдергивает руку, сует ее в карман и достает телефон:

– Запишите, пожалуйста, номер. Вдруг измените свое мнение.

– Конечно, почему нет, – говорит Ян, зачем-то глядя на Аниту.

Он охлопывает карманы – совершенно бабушкин жест. Лиза ждет, что он сейчас извлечет из какого-нибудь кармашка нитроглицерин, но Ян снова цыкает, лезет в шкаф, чем-то там гремит и звякает и наконец выныривает из шкафа – разлохмаченный, но с телефоном в руке:

– Диктуйте.

Лиза диктует. Она уже успела запомнить свой новый номер – ничего удивительного, просто повезло, легко проследить последовательность. Наверняка все телефонные номера несут в себе какую-нибудь последовательность, думает Лиза. Наверняка где-то далеко в маленькой комнатке сидит человечек и с утра до вечера составляет простые номера с очевидными последовательностями, а по ночам видит их во сне.

– Пойдемте. – Без микрофона голос Аниты скорее фиолетовый, чем красный. Или просто тут темнее, чем на сцене.

Лиза кивает, выходит за дверь – и понимает, что забыла спросить о важном: чью, собственно, музыку так талантливо выставляет напоказ Ян?

Засов металлической двери такой ледяной, что обжигает пальцы – и никак не поддается, должно быть, примерз. Лиза налегает на дверь, дергает ее, но засов ни туда ни сюда, и ей кажется, что она и сама вот-вот к нему примерзнет. Наконец дверь с лязгом распахивается, и только Лиза успевает опустить лицо в ледяной, вполне уже декабрьский воздух, как кто-то хватает ее сзади за рукав и тянет:

– Подожди!

Анита. Но зачем? Лиза уже и сама нашла выход.

Она оборачивается, ждет. Анита смотрит куда-то в сторону. Она вся замотана в бабушкино одеяло – одни только тонкие ножки торчат.

– В общем… Короче… Лиза, кажется, да? – Анита взглядывает Лизе в лицо, снова отводит глаза. – Не болтай никому.

– О чем? – Лизины мысли заняты незаданным вопросом. Неужели Анита прочла их?

– Хватит прикидываться! Не вороши это дело, вот я о чем!

Мысли читает – или просто под дверью подслушивала? Лиза на всякий случай молчит. Лучше так, чем сболтнуть лишнего.

– Ой, ну чего ты таращишься-то на меня? – Тон Аниты выцветает, будто кровь разбавляют водкой. – Сама бы что сделала на моем месте? К нему все время девицы таскаются разные. Всех обнимает, тебя вон вообще посидеть пригласил, пил с тобой. А со мной “привет, как дела, подожди там, до завтра”. Нормально это? Но обижать его я все равно не позволю.

– Никто не собирается его обижать. – Лиза очень устала и уже снова замерзла. Она старается говорить как можно терпеливее, но ей давно пора уходить.

– Знаешь что, ты на меня не ори. – Голос Аниты набрякает лиловым. – Думаешь, нашла слабое место? Теперь будешь крутить им, как захочется? Угрожать, все такое? Или еще что? Мой тебе совет – правильно силы свои рассчитай.

Разговаривать тут не о чем, да и время позднее. Лиза разворачивается и уходит. Анита досылает в спину контрольный:

– Беги-беги. Чтоб больше тебя не видела!

…Свет в окнах замка не горит. Лиза долго возится на крыльце с ключами, потом крадется по лестнице, старательно огибая проломленную ступеньку. До комнаты еще идти и идти, и вдруг ее телефон начинает извиваться в кармане. Молясь богине звукоизоляции, Лиза принимает звонок, прижимает трубку к уху.

– Лиза?

Ян. Неужели передумал?

– Лиза, – подтверждает она, хотя ни в чем уже не уверена.

– Я тут поговорил кое с кем. Короче, слушай меня. – О, снова на “ты” перешел. Протрезвел? – Давай чтоб я тебя не видел больше, договорились? – Текст Анитин, а тон совсем другой, серо-коричневый какой-то. – Номер мой сохранять не трудись, сейчас в черный список тебя занесу. И не появляйся больше. Никаких показаний, никаких заявлений, понятно? Много вас таких, кто хочет грязными руками все затоптать. И Тима не беспокой, иначе я вообще за себя не отвечаю. Затаскаю по судам. Все, бывай здорова.

Руки у Лизы чистые, и ими, при всем уважении, невозможно ничего топтать. Слова Яна – полнейший нонсенс, но Лиза вдруг ощущает себя испачканной. Она прикрывает за собой дверь комнаты и тут же перезванивает, иначе незаданный вопрос проест ей мозг. Но поздно. Абонент недоступен. Конец.

Лиза выключает телефон, идет в ванную и выкручивает краны до упора. Вода бьет в дно джакузи, забрызгивает стены. Там, куда попадают брызги, стена из васильковой внезапно становится зеленой, приходится немного прикрутить краны, еще не хватало чужую ванную перекрашивать.

Приятно смотреть, как вода обретает глубину и цвет, как из капель складывается толща, способная смыть с тела чужие слова и неприятные звуки.

Лиза сбрасывает одежду прямо на пол. Бунт? Несомненно. Но, оказывается, если все время бунтовать, острота удовольствия притупляется.

Она ложится в джакузи, крупно вздрагивает – по воде идет волна, – прибавляет горячей. Волоски на руках и ногах становятся дыбом, покрываются мелкими пузырьками воздуха. Лиза вдыхает поглубже, зажимает нос, закрывает глаза и медленно уходит на дно. Из-под воды все звучит как через наушники. Что если бы Лизин купол был водяным?

Но нет, лучше не надо. Лежа под водой, думая о воздухе и о том, что мокрым лицо может быть, только когда ты снаружи, а когда ты внутри воды, ты и сама становишься водой, и тогда, оказывается, нет никакого дискомфорта, Лиза изобретает себе новую тренировку: она выныривает и еще дважды погружается с головой. Три – хорошее число, честное и своевременное. Где-то она уже так делала, но где? В бабушкиной квартире ванны нет, только душевая кабинка.

После успокаивающих объятий воды воздушная среда ожидаемо неприятнее. Но завтра рано вставать, к тому же вода в ванне быстро растеряла тепло, нельзя позволить себе замерзнуть третий раз за день. Лиза быстро окатывает себя горячим душем, заматывает волосы и тело в два разных полотенца – настоящее роскошество – и шлепает в спальню, оставляя за собой мокрые следы (бунт, бунт! утром добавить в заказ коврик и домашние тапочки, самые дешевые).

В спальне горят только светильники над лодкой. Нужно тщательно вытереть голову, иначе вся подушка вымокнет. Лиза присаживается на край кровати, разматывает полотенце на голове, ерошит им волосы. Вдруг в тишине комнаты раздается отчетливый щелчок. Тут же вспыхивают все лампы и лампочки. Она кое-как выпутывается из мокрых волос – и натыкается на чужой взгляд. Прислонившись к косяку распахнутой двери, за Лизой наблюдает Эля.

Лиза вскакивает, спотыкается о полотенце. Каким-то чудом ей удается устоять на ногах, но полотенце, будто в обмороке, валится на пол у ее ног. Она замирает, только смотрит, как Эля подходит вплотную, медленно присаживается на корточки, не отрывая взгляда от Лизиного лица, поднимает полотенце, вкладывает его Лизе в руки:

– Вас тут быть не должно.

Чтобы прекратился кошмар, нужно просто проснуться. А что сделать, когда кошмар приходит наяву, Лиза не знает. Руки трясутся, полотенце слиплось в кусок пластилина и никак не расправляется обратно в полотнище.

Эля вынимает его из Лизиных рук, одним рывком растряхивает, сухо и уверенно оборачивает Лизу, затягивает потуже на груди:

– Вы понятия не имеете, что тут происходит. Только под ногами мешаетесь.

Это похоже на объятия. Лиза не в силах вдохнуть. Нужно срочно что-то сказать. Она отступает к кровати:

– Лиза… старается не попадаться на глаза.

– Вы не понимаете. Вам нужно уходить. От моего отца стоит держаться подальше.

Стас все правильно понял: Эля ревнует. Еще как. Не переносит, когда рядом с отцом маячит какая-то женщина.

Эля держит Лизу взглядом, держит долго, потом вдруг взмахивает обеими руками, будто взлетает, и идет к двери. На пороге оборачивается, будто вспомнила о чем-то, кивает на комод:

– Тут кое-что ваше нашлось. Не разбрасывайте, если дорого. Чуть не выкинула.

На комоде эмалированным лицом вниз лежит львенок, в его тени притаилась морковка. Запонки нет.

– Было кое-что еще. – Лиза с трудом проталкивает слова сквозь сухое горло, но промолчать было бы еще сложнее.

– По этому поводу можете не беспокоиться. Есть поводы и посерьезней.

Дверь за Элей захлопывается – как видно, она не слишком старается соблюдать в доме тишину, не слишком боится потревожить отца. Лиза поворачивает ключ на два оборота, прислоняется к двери, ждет, слушает, но за дверью, кажется, уже никого нет.

Она выключает верхний свет, возвращается к кровати, машинально трет волосы полотенцем. Неужели забыла запереть дверь, когда пришла? Ну да, наверное, звонок Яна ее отвлек. Теперь нужно быть осторожнее. Хотя ту, что приходила к ней ночью, и запертая дверь не остановила.

Как же быть с запонкой? И зачем она Эле? Стоит ли завтра поговорить с ней – или пусть остается как есть? Ну сперла и сперла. Запонка ценная – платина, бриллиант. Дорогая. Наверное, Эле нужны деньги. Хорошо, что за львенка много не выручишь.

Львенок! Лиза бросается к комоду, осматривает его и морковку, оглаживает кончиками пальцев крючок – где ты был, глупый? – и наблюдает, как в комнату входит Эля. Она шарит в карманах Лизиной куртки, перетряхивает содержимое рюкзака, быстро заглядывает под одеяло, садится на доски в ногах, опирается на них рукой – и вдруг вскакивает, смотрит на руку – на одном из пальцев набухает алая капля. Еще одна женщина, уколовшая палец. Но посмеяться в этот раз некому.

Эля досадливо обтирает руку об одеяло, переводит взгляд на доски, присаживается рядом с лодкой на корточки и извлекает из щели морковку. А потом, присмотревшись, чуть отодвигает матрас и из щели между матрасом и основанием лодки вытягивает львенка и чудом зацепившуюся за его крючок запонку. При виде запонки Эля меняется в лице: поднимает брови, растягивает губы, но что это – “страх” или “восторг” – распознать невозможно. Она внимательно осматривает запонку, затем засовывает ее в карман, оставляет морковку и львенка на комоде и потихоньку, придержав дверь, чтоб не хлопнула, выскальзывает из комнаты.

Так и есть, Эля забрала запонку себе. Но стоит ли с ней связываться из-за этого? Если Лиза увидит вторую такую, то тут же узнает – рисунок запоминающийся, да и бриллиантик эффектный, играет ярко. Хотя она вряд ли увидит, конечно, – никто не носит запонки по одной.

Эх ты, Лиза, вот же ты растяпа. Отчего не догадалась спрятать ценное понадежнее? Запонка тоже может быть важной уликой, а теперь все, можно с ней попрощаться. Слава богу, остальные улики надежно прибраны.

Как же быть? Лиза оглядывает комнату глазами Эли – где могло бы быть спрятано важное? Жаль, в детских не бывает сейфов. Остается единственное более-менее надежное место: потайной карман в лямке рюкзака. Лиза укладывает в него морковку, а львенка прячет под подушку. Он гораздо лучше дымчатого кварца. Пусть защитит ее от белой женщины.

Она забирается под одеяло и за секунду до того, как провалиться в сон, вдруг вспоминает имя.

Тим.

Эпизод 2271

Тим. Мысль о нем заставляет Лизу сесть в кровати. За окном еще не погасли фонари, но браслет неумолимо вибрирует: пора вставать. Как уговорить себя подняться? Лиза заснула только под утро. Даже интересно, думает она – и краешком сознания поражается, насколько это равнодушные, усталые мысли, – почему ночью ей настолько хуже? Как удается избежать галлюцинаций днем?

Кто только не приходил к ней в темноте. Абсолютно голая и очевидно мертвая, с длинным разрезом через грудину и живот, вся в лиловых пятнах и белесой жирной слизи бабушка присела на край кровати, помолчала, а потом печально сказала: “Что ж ты, Лизок, даже проститься не пришла…”

Прости, бабушка, – хотелось сказать Лизе, но на месте бабушки уже возникла мама: нарядная, красивая. Погладила Лизу по голове, собрала рукой оставшуюся от бабушки слизь – и пошла к двери, другой рукой поправляя шляпку, проседающую над проломленным виском.

Потом пришла Саша. Близко не подошла, в лицо не глядела, молчала. Села на стул, раскачивалась на нем – вот-вот упадет. И упала бы, но стул, качнувшись особенно круто, совсем заломившись было назад, вдруг опустел, встал на четыре ножки и больше не двигался.

Белая женщина тоже приходила. К кровати подойти не решилась – видно, побоялась львенка. Она замерла в темном дверном проеме и уставилась прямо на Лизу. Потом вдруг подняла руки к груди. Тело оставалось абсолютно неподвижным, глаза не мигая смотрели на Лизу, а руки, будто существовавшие отдельно от замершего тела, в абсолютной тишине бешеными тенями хаотично носились по груди. Под конец их движения стали настолько быстрыми, что контуры расплылись в пространстве, размазались в воздухе, а потом руки вдруг остановились, опустились – и в сиянии белоснежного платья Лиза разглядела и вырез декольте – такой же, как у Аниты, в форме тюльпанного лепестка, – и грудь, сочащуюся алым, будто кто-то содрал с нее кожу.

Тим. Кто это? Как его найти? Конечно, Илья и Костя помогут, но вначале нужно понимать, что именно она может им сообщить. Ясно, что Тим – близкий знакомый Яна. Настолько близкий, что Ян готов затаскать Лизу по судам.

Лиза представляет, как Ян наматывает ее косу на кулак, волочет Лизу за собой по выщербленному паркету – нужно опираться на пятки, чтобы было не так больно, втаскивает в огромный полутемный зал и бросает в центр круга, по краям которого стоят страшные фигуры со скрытыми под капюшонами лицами – но Лиза-то знает, кто это. Вот Саша – она и стоя немножко раскачивается, вот мама – из-под капюшона выглядывает вуалетка, вот бабушка – босые ноги переступают на холодном полу. А вот и полупрозрачная женщина с освежеванной грудью – край белоснежного платья тянется по темному камню…

Надо думать о Тиме. Голос Ильи звучит в голове: “Почему его необходимо найти. Думай. Рассказывай все, что знаешь”. Понятно, что Тим очень важен для Яна. Как давно они знают друг друга? Очевидно, Тиму, как и Яну, многое известно. Но что именно Тим сможет рассказать Лизе? Насколько ценными будут его слова? Ян велел ей не беспокоить Тима. Почему Тима нельзя беспокоить?

“Илья, – пишет Лиза, тщательно обдумывая каждое слово, – нужна помощь. Срочно. Найти человека. Зовут Тим. Возможно, это полное имя, возможно, нет. Близкий человек Яна Пахомова. Очень важный для него человек. Наверняка связан с Владимиром Сергеевичем. В списке его нет, но, возможно, он даст показания. Напиши Косте”.

Лиза отсылает сообщение Илье, а потом пишет Косте сама. Совершенно неважно, что там у него за сверхсекретные коды и для кого они предназначены, знать это Лизе необязательно. Существенно лишь одно: ее друзья кого угодно смогут найти.

“Только Сашу так и не смогли”, – говорит кто-то в Лизиной голове. Голос незнакомый. Наверное, это белая женщина. Не стоит ее слушать. Вот если бы можно было засунуть львенка себе в голову. Он охранял бы Лизу там, потому что ее глупый мозг явно не справляется.

Приготовив обед, Лиза позволяет себе уйти в свою комнату. Она тщательно запирается, ложится на кровать. Самое время проверить сообщения.

Раньше Лиза много думала о дружбе: как вообще получается, когда люди и в кровном родстве с тобой не состоят, а становятся иногда гораздо ближе настоящих родственников, и с годами такая связь только крепнет. Возможно, дело в том, что между вами нет никакого быта, а значит, нет и поводов для ссоры, и каждый несет в эти отношения что-то свое, но, наверное, старается принести побольше хорошего. Самую ценную информацию. Самые дорогие мысли. Важно, что в какой-то момент понимаешь: этому человеку безопасно показаться. И показываешься. И он показывается тебе в ответ. Так, наверное, возникают эти странные союзы ненормальных людей. У Лизы много друзей. Самые близкие, конечно, Макс, Костя и Илья. Была еще Саша, но где она теперь? Лиза тщательно высмаркивается – неужели все-таки простудилась вчера, а, Лизок?

Интересно, как раньше, до интернета, люди в городе находили себе друзей? Как бы нашел себе друзей Костя, который никогда не выходит из дома? Илья, который не выносит посторонних рядом? Макс, который всегда прикрыт куполом – и Лизу научил прикрывать себя? В интернете безопасно: встретил человека, общаешься, в любой момент можешь его выключить, как страшный фильм, или закрыть, как книгу, – и отложить, забыть. А можешь наоборот – написать книгу ваших с ним отношений. Что угодно туда впишешь. Можешь даже вписать немножко себя.

Косте, Илье и Максу Лиза вполне может доверить о себе что угодно. И они позволили ей хорошо себя изучить, так что она знает, к кому обратиться, если нужна информация, знает, кому писать, если информацией нужно поделиться.

Лиза открывает входящие. Костя.

“Мы тут программку накидали. Несложную достаточно. Нашли кое-что. Негусто, но уж что есть. Кое-где на тематических форумах их ники встречаются рядом. Они явно тесно общались какое-то время”.

“Как давно это было?”

“Последнее найденное совпадение – чуть больше четырех лет назад”.

“Четыре года… Но где теперь найти Тима? Есть варианты?”

“Нет никаких вариантов. Даже аккаунтов в соцсетях нет, все подчищено”.

Лиза молчит. Кажется, все пропало. Ян отказался говорить с полицией. По другим адресам ходить бесполезно. Никто не станет ради каких-то гипотетических чужих детей ворошить прошлое своих собственных.

“Невозможно представить, чтобы человек провалился сквозь землю и никаких следов не оставил. Поищем еще”, – пишет Костя.

Вообще-то возможно, конечно, но Лиза об этом думать не будет.

Лиза засыпает. Сейчас день. Днем к ней никто не придет. Днем ее не тронут.

Когда Лиза просыпается, за окном еще сумерки, но уже горят фонари. Она смотрит на браслет, стучит по экрану пальцем, но он мертв. Разрядился. А зарядки-то к нему и нет.

Лиза отщелкивает кнопку браслета, сбрасывает его с себя – терпеть разрядившиеся девайсы невозможно, они моментально начинают разлагаться и пахнуть мертвечиной. Куда девается этот запах после очередной зарядки? Лиза не знает. Обычно она не доводит свои вещи до полного изнеможения – отслеживает пятипроцентный порог и тут же ставит заряжаться. А теперь придется обойтись без браслета, хотя запястье без него ощущается непристойно голым.

За окном, мигнув, гаснет фонарь. Чего это он? Лиза вскакивает с кровати, хватает телефон. Так и есть. Это не сумерки, это рассвет. Она проспала весь вечер и всю ночь – и давно уже должна быть на кухне.

Она бегом несется в ванную. Зубы, лицо, волосы. Еще раз смотрит на телефон, останавливается. Входящие. Это не Макс, от него снова тишина. Звонить ему запрещено. Никогда не знаешь, спит он или на дежурстве. В обоих случаях нельзя беспокоить звонками. Только ждать, пока позвонит или напишет сам. Это Костя.

“Есть несколько адресов, где может быть Тим. Негусто, но уж что есть. Еще есть пара фотографий. Он на них не один был, но мы лишних персонажей исключили. Пользуйся”. Рядом четыре адреса и файл. У них получилось! Теперь дело за Лизой.

Следя, чтобы омлет поднялся равномерно, но не пригорел, Лиза обдумывает маршрут. За один вечер четыре адреса – это вряд ли. Но два сегодня и завтра еще два – вполне возможно.

По дороге можно подойти к больнице. Не входить туда, где охрана. Просто постоять снаружи. Лиза знает, на какую сторону выходят окна интенсивной терапии. Можно встать в яркий квадрат выпавшего из окна света и постоять в нем, сколько получится. Когда бабушку выписали в прошлый раз, она сказала, что иногда чувствовала присутствие Лизы – и ей становилось лучше.

– Лиза, там у вас телефон в комнате надрывается. Эльки опять дома нет, мой при мне, это точно ваш. – Усаживаясь за стол, Стас элегантным жестом расстегивает пуговицу пиджака, расслабленно вытягивает ноги.

Не может ее телефон надрываться, он на беззвучном режиме. Лиза переворачивает омлет, не в силах оторвать взгляда от ног Стаса. Шерстяной костюм-тройка – и тапки на босу ногу. Это очень странно.

Наконец почти идеальный омлет отправляется на тарелку, присыпается мелко нарезанной свежей зеленью, рядом с тарелкой появляются приборы в накрахмаленной льняной салфетке. Лиза учится делать так, как нравится Стасу. Очень важно, чтобы ему нравилось.

Стараясь не капнуть на скатерть, Лиза наливает Стасу чай, спокойно выходит из кухни – и шепотом несется вверх по лестнице. Звонить ей может только Макс. Может быть, бабушке стало лучше. Может быть, он нашел Лизе таблетки. Как только у нее будут таблетки, можно будет разобраться с агентством. Сколько они еще будут ждать ответов на свои вопросы? Уже и так два дня прошло.

Вопли телефона слышны даже на лестнице. Так себе тут звукоизоляция. Конечно, это ее телефон. Но кто включил звук?

Номер городской, но Лиза совершенно уверена, кто звонит. А вот к тому, что он скажет, она совсем не готова.

– Лиза, это Макс. – Голос у него такой, будто это он бежал по лестнице на третий этаж. – Дуй в больницу. Срочно. Лидия Матвеевна в критическом состоянии. Кричит на всю реанимацию. Все время зовет тебя. До обеда может не дожить. Слышишь меня? Лиза?

– Лиза…

– Слышишь меня, да? В реанимацию, бегом. Я тебя проведу к ней. Врач разрешил, он тебя ждет. Только быстрее!

Лиза садится на кровать – ровно туда, куда присела мертвая бабушка, когда приходила к ней. Лиза так и не успела попрощаться. Что ж ты, Лизок.

– Лиза придет. Ты нашел таблетки? Лизе нужны таблетки. Это очень срочно.

– Да, таблетки… – Макс вдруг замолкает. Но тут же вскидывается: – Без рецепта сложно. Но я выкрутился. Нашел. Любые, какие хочешь. Только приходи. Поскорее, пожалуйста. Поторопись, Лиза.

– Скажи бабушке…

Гудки.

Что-то нужно делать, но Лиза пока не понимает, что именно. Думай, Лиза, думай.

Дома только Стас, но он вот-вот уйдет, а значит, отпрашиваться нет необходимости. Это хорошо.

Обед готовить сегодня не нужно, а к ужину Лиза вернется.

Стирку лучше пока не запускать.

Нужно одеться. Удачно, что выстиранные вчера вещи уже высохли. Есть в чем выйти из дома.

Лиза никак не может вспомнить, почему она не пришла к бабушке раньше. Макс же звал, говорил, что можно прийти. Говорил, что все устроил. Почему ты не пошла, Лиза? Макс никогда не искажает информацию. Макс дал Лизе наушники, купол и стратегию. Если Макс говорит: “Приходи срочно”, нужно идти, не рассуждая. Лиза могла бы уже быть с бабушкой.

Бабушка, дождись Лизу.

Лиза выбегает из дома, оскальзывается на крыльце, на ходу натягивая ботинки на голые пятки. Теперь она понимает, как можно надеть брюки и не надеть носков.

По Церковной до Толмачева, дворами на Коласа, переплыть Петропавловскую – и вот уже Плеханова. У больницы на всю улицу тревожно пахнет шоколадом. Лиза ныряет во двор, вбегает в желтый вестибюль корпуса реанимации. Вестибюль совершенно пуст. Лиза резко останавливается. Нужно решить, куда дальше. И вдруг на противоположном краю вестибюля открывается дверь, выходит Макс, осматривается, машет ей. Она бежит к нему, но на полпути будто на бетонную плиту лицом налетает.

Бабушка много раз объясняла: бывает, музыкант не попадает в нужный тон, бывает, человек говорит неискренне, но до Лизы никак не доходило. Теперь она вдруг видит: Макс неискренен всем телом. Его руки и ноги, а главное, его взгляд – все образует диссонанс. Над дверью, из которой он вышел, внутри красной таблички-фонарика истошно колотится лампочка, высвечивая выведенную по трафарету надпись: ФАЛЬШЬ.

– Пришла-таки, – незнакомым тоном говорит Макс. – Иди за мной. Быстро.

И Лиза идет, отчетливо понимая, что идти с ним нельзя.

Эпизод 2272

Макс накидывает ей на плечи халат – прямо так, поверх куртки, пропускает ее в дверь и быстро идет по коридору. Лиза старается успеть за ним, почти бежит. В ноздри просачивается сладковатый больничный запах: трупы, хлорка и пшенка на молоке. Никаких криков пока не слышно. Это хороший знак, что он так торопится. Значит, бабушка еще жива и ждет Лизу.

Макс взбегает по лестнице. Кто-то огромный провел по ступенькам языком и слизал их серединки, будто подтаявшее мороженое. Лиза опасается упасть, старается идти поближе к стене. Навстречу попадаются врачи. Некоторые кивают Максу. Лиза каждый раз думает: этот? Но нет, ни один не этот.

– Макс, как бабушка?

Макс словно не слышит. На площадке третьего этажа он наконец немного притормаживает, но полностью не останавливается и не оборачивается. Вдруг он начинает что-то говорить. До Лизы долетают его слова, но она далеко не сразу понимает, что он обращается к ней.

– …Матвеевна им сказала, что мы с тобой знакомы. Я не хотел им помогать. Вначале. Сказал, не знаю, где ты. Они отстали…

Лиза ничего не понимает и только хочет переспросить, как Макс снова ускоряет шаг. Придерживая халат, она, как в кошмарном сне, бежит за ним, но догнать его никак не получается. А он все говорит и говорит – тихо, вперед себя, разъединяя сказанное ровными, как из бабушкиной мензурки, паузами:

– …начали сильно давить. Сказали, что я тебя прячу. Что могут уволить. Сказали, ты всех обокрала. Всех, у кого работала. Зачем мне такие проблемы. Это правда, Лиза? Ты правда украла ту статуэтку? Фамильное серебро? Куда ты их дела? Верни, и тебе ничего не будет. Они обещали.

Он вдруг резко – так, что Лиза чуть не налетает на него с разбегу, – останавливается у двери без таблички. Стекла закрашены белым, кое-где процарапаны изнутри. Макс распахивает дверь, вталкивает Лизу внутрь, она оборачивается и наконец видит его лицо – белое, с синими тенями.

– Прости, Лиза, – говорит он, заходит ей за спину и аккуратно, за плечики, снимает с нее белый с синими тенями халат.

В почти пустой комнате – стол, кушетка и ширма – двое.

Один из них делает шаг ей навстречу:

– Ярцева Елизавета Александровна? Уголовный розыск, капитан Круглов Юрий Сергеевич. Вы задержаны по подозрению в краже. Пройдемте.

Купол с грохотом рушится Лизе на голову.

Она шарахается к двери, но там тот, кто притворяется Максом.

Тут же второй хватает ее за локти, выворачивает руки назад. Она кричит:

– Бить нельзя! Бить нельзя!

– Ай! Нос! – Он ослабляет хватку.

Лиза забивается в угол, за ширму:

– Макс! Бабушка! Где она? Надо к бабушке!

– Вам лучше уйти, – слышит она розовый голос Круглова Юрия Сергеевича.

– Ухожу, – отвечает тот, кто притворяется Максом.

Поразительно, звучит совершенно по-прежнему.

Интересно: когда изменения станут заметны на слух?

Дверь открывается и закрывается.

– Елизавета Александровна, сопротивление полиции при задержании будет расценено как отягчающее обстоятельство, – говорит ей из-за ширмы Круглов Юрий Сергеевич. – С девчонкой не можешь справиться? Утри свой нос и браслеты на нее надень. – Только по смене тона Лиза понимает, что это уже не ей.

Ширма отодвигается, к ней идет первый с кровавыми разводами на лице. Он снова хватает ее за руки и звонко защелкивает наручники на запястьях – ровно на том же месте, где чесалась пустота от разрядившегося Лизиного браслета. Свято место пусто не бывает, говорит бабушка.

– Пустите! К бабушке! Пустите! – кричит Лиза, но ее никто не слушает, лишь увещевают вполголоса, просят не кричать, это ж все-таки реанимация, выволакивают через какую-то заднюю дверь, запихивают в машину, куда-то везут, вытаскивают из машины прямо в сугроб, заводят в незнакомое здание, прищелкивают к скамейке, велят ждать, исчезают.

На обшарпанной грязно-желтой стене в тускло освещенном коридоре висит новехонький стенд цвета застарелого синяка – из фиолетового в красный. Сверху флаг, герб и надпись “Их разыскивает полиция”, под надписью – два ряда по три рамочки. Заполнены все, кроме последней. Хочется зажмуриться и отвернуться. Но Лиза смотрит, не отворачивается, потому что в предпоследней рамочке косо-криво пришпилена до безобразия увеличенная, но очень знакомая фотография, хотя если не знать, чье это лицо, то его и не разглядеть толком – от картинки остались только зерна и тени.

Лиза ведет взгляд по диагонали – от скошенного уголка (“Оборудование у нас устаревшее, – сказал ей тогда пожилой, тоже какой-то устаревший фотограф, – поэтому так дешево. Но проблем не будет”. И их действительно не было) к противоположному углу. Она все еще не может поверить в то, что видит, но вот та самая прядка, выскользнувшая из аккуратной тугой косы и испортившая фотографии для новенького паспорта. Лиза постеснялась тогда попросить переснять – все равно кроме бабушки некому на ее паспорт любоваться. Кто же тогда знал, что фотографию присвоят, увеличат и вывесят на отвратительном, до боли нерегулярном стенде.

Лиза вглядывается в стенд, пытается сосредоточиться, но за мешаниной обрывков никак не разглядеть того, кто разъял ее лицо на пиксели, а потом воткнул вокруг него четыре железных кнопки. Ей известно только одно: сюда эта фотография попала прямиком из Митиного сейфа. Из сейфа Матвея Борисовича. Она не должна называть его Митей. Он такой же, как Макс. Зачем ему такие проблемы. Они на него сильно давили.

Когда наконец за ней приходят и отщелкивают от скамейки, выясняется, что ног она совсем не чувствует. Наверное, отсидела. Ее, как в коробку, вкладывают в чей-то кабинет, прилаживают к стулу, разъединяют слипшиеся руки. Самостоятельно она может только моргать.

– Елизавета Александровна, капитан Соколов Аркадий Семенович. Веду следствие по вашему делу. Протокол задержания подпишите, пожалуйста, – говорит человек за столом и придвигает к ней лист бумаги и ручку – оранжевый пластик, синий колпачок.

Лиза моргает. Человек двигает ручку еще немного, ручка срывается с кромки стола и валится в пропасть. Лиза не в силах пошевелиться, чтобы помочь ей. В ноздрях все тот же сладкий запах: какао, хлорка и трупы. Принюхавшись повнимательней, можно различить нотку жженого кукольного пластика.

– Елизавета Михайловна, вам понятно, что я говорю? В отношении вас возбуждено уголовное дело по статье 158 УК РФ. За кражу в особо крупных размерах вас могут лишить свободы на срок до десяти лет. Плюс крупный штраф. Пять дней назад, двадцать восьмого ноября, вас уже пытались задержать, но вам удалось скрыться, поэтому суд заочно принял решение о мере пресечения в виде ареста. Бегать за вами пришлось. Выслеживать. Сегодня вы оказали сопротивление нашему сотруднику. Все это существенно ухудшает ваше положение. Прокурор может запросить максимальный срок. Понятно?

Лизе ничего не понятно. Каждое слово следователя камешком уходит на дно. Лизе интересно: будет ли хоть один блинчик? Но нет, все бесследно исчезают в черной воде.

– Елизавета Александровна, вы меня понимаете? Можете просто кивнуть.

Лиза молчит. Она не может просто кивнуть. Нужен кто-то еще, чтобы пошевелить ее головой.

– Ясненько, – тянет Соколов Аркадий Семенович. – Будем молчать. Будем в шок играть. Бывали, видали. Воровать-то нас не слишком шокирует, с полицейскими драться даже весело, а когда деваться некуда – тут все: бац, язык отсох. Сейчас еще слезы начнутся. Ладно, протокол потом подпишем. Дам вам время передумать. Парочка вопросов тогда на разогрев. Только предупреждаю: времени немного, и оно скоро закончится.

Повисает пауза. Лизе не вполне ясно, о чем еще можно спрашивать. Что может интересовать следователя, когда подозреваемый – обвиняемый – пойман, а суд заочно избрал меру пресечения. Арест. Видимо, настолько Лиза опасна для общества. Конечно. Сбежала во время задержания. Пять дней скрывалась от следствия. Нос разбила безымянному сотруднику. Ручку от пропасти не уберегла.

Аркадий Семенович отделяет от бумажного беспорядка какой-то листок, вчитывается в написанное, цокает языком, быстро ныряет под стол, выныривает с ручкой, что-то помечает, трет лоб.

– Тянуть смысла не вижу. Приступим. Вопросов неожиданно больше парочки. Начнем с главного: где фарфоровая статуэтка, которую вы украли из дома семьи Дервиентов? Нам достоверно известно, что в момент вашего побега она была при вас. За те пять дней, что вы скрывались, вам, очевидно, удалось ее где-то спрятать. Где именно?

Лиза сосредоточена на моргании, но информация, которой делится с ней Аркадий Семенович, заставляет ее отвлечься от этого важного процесса. Им известно, что балеринка была при ней. Это откуда, интересно?

Аркадий Семенович протяжно вздыхает. Лиза вдруг замечает, что он постоянно подавляет отрыжку, будто только что сытно позавтракал. К сладковатым запахам казенного учреждения примешивается кислая волна с прожелтью никотина.

– Вряд ли вы знаете, что это не абы какая статуэтка, а Анна Павлова в костюме для балета “Сильфиды”. А вот что вам хорошо должно быть известно, так это ее стоимость. Владельцы сообщили – и я перепроверил эту информацию, она соответствует действительности, – по версии аукциона “Сотбис”, наша с вами любимая балерина тянет на пятьдесят две тысячи фунтов стерлингов, что в пересчете на рубли составляет порядка трех с половиной миллионов.

Интересно, знает ли Аркадий Семенович, что эту сумму смело можно умножать на два?

– Но вот вопрос: откуда о ее ценности узнали вы? Не может же быть такого, что вы просто прихватили то, что плохо лежит, а добыча оказалась самой дорогой вещью в доме?

Абсурд какой-то. Если представить, что Лизе потребовалось прихватить самую дорогую вещь в доме, она взяла бы козу. Владимир Сергеевич с радостью и не колеблясь заплатил бы за нее любой выкуп.

– Кто-то вас навел на нее? Кто? С кем вы обсуждали ваши планы? У вас вообще был план или вы действовали по наитию? И где серебро Кузнецовых?

Серебро. То самое, что она должна была почистить в доме Яси, а затем обнаружила в заброшенном буфете Евгении Николаевны. Как платок, который кому-то постоянно подкидывали. Кстати, очень важно вспомнить, кому именно и по какой причине, но никак не получается. Что если Лизе по тому же принципу подкидывают серебро? Нет, не может быть. Если бы его подкидывали, оно нашлось бы и в доме Стаса. Может, она просто не успела до него добраться и оно лежит себе преспокойненько в одной из заброшенных комнат?

– Оно, конечно, не такое дорогое, но тоже приличная для уборщицы сумма плюс семейная реликвия, свадебный подарок. Как вы смогли незаметно вынести тяжелую объемную коробку с серебром из квартиры Кузнецовых? Хозяйка показала, что в последний день вашей работы у них она провожала вас и коробки при вас не было.

Хозяйка. Евгения Николаевна. Она так испугалась за Лизу, когда разбился снеговик. А в полицию заявить не испугалась.

– Кому вы сбывали краденое? Где деньги? Сумма-то для вас, – Аркадий Семенович вдруг спотыкается об особенно сильную отрыжку, закашливается, стучит себя по груди, – баснословная. И даже для меня, прямо скажем. Даже если сбывать за полцены, все равно это куча денег. Где вы их прячете? Ваш счет мы уже проверили. Неужели держите наличными? Или скажете, что понятия не имели о реальной стоимости украденного? И теперь понимаете, что продешевили, да?

Астрономически дорогая балеринка заперта в красном космическом корабле, который никуда не полетит – и, более того, не оплачен. Что если ее оттуда уже достали? Что делают с багажом, который остается в камере хранения после того, как срок оплаты истек? Станет ли миллионером тот, кто найдет балеринку? Или просто выбросит сверток, замотанный рваной резиновой лентой, в мусорный контейнер? Лиза бы выбросила.

– У кого еще воровали?

– Воровали?

Лиза отпрыгивает от звука собственного голоса и чуть не падает со стула.

– О, есть контакт. Спрашиваю: вы. У кого-нибудь еще. Воровали? Из клиентов ваших? Много у вас было клиентов?

– Много клиентов. Да, много клиентов.

Возможно, Лиза воровала у всех. Им же все известно, зачем они спрашивают у нее? Пусть лучше сами ей расскажут.

– Под кайфом, что ли? Зрачки какие-то больно темные.

Лиза смотрит на него.

– Зрачки…

– Наркотики, спрашиваю, давно принимаете? Алкоголь? – Аркадий Семенович несколько раз мелко вдыхает сморщенным носом – и неожиданно звонко чихает. – Нет, на алкоголь непохоже. Медицинское освидетельствование готовы пройти?

Звучит чудовищно. Лиза тысячу раз слышала эти слова, но так и не знает, какая процедура за ними скрывается. Одно она знает точно – нужно сопротивляться. Она мотает головой:

– Лиза не хочет.

– Ага, так и запишем, – тон Аркадия Семеновича светлеет до оранжевого, – от освидетельствования отказывается. Значит, точно наркота. Ну и тогда понятно, с чего вдруг кражи начались. Вы очень сильно усложняете свою ситуацию. Вам должно быть известно, что отказ от дачи показаний автоматически является признанием вашей вины.

– Вины?

Лиза никогда о таком не слышала. Но, в конце концов, кто она, чтоб знать все? Всего лишь глаза, мозг и немножко информации, которой, как выясняется, даже доверять нельзя. Ни юридического образования, ни опыта работы.

– Прекратите валять дурака, это бессмысленно и даже вредно. Вас все равно осудят. Но если поможете следствию, это наверняка смягчит вашу участь. Сознаетесь, укажете, куда дели краденое, – обещаю вам, мы вам посодействуем. Выбор за вами. Хотите – десять лет колонии. В колонии очень непросто дозу достать. А поможете следствию – гарантирую вам условный срок. Неужели выберете колонию?

– Колонию?

– Молчали – а теперь будете за мной слова повторять? – Лицо Аркадия Семеновича темнеет вслед за голосом. – Вывести меня хотите? Неумно, надо сказать.

Неумно. Значит, минус мозг. Остаются глаза и информация. Информация бы сейчас не помешала. Лиза, соберись!

– Кто… Кто написал заявление? Про серебро?

– О, ну вот. Вижу, довод насчет дозы подействовал. Еще бы. Плохо без дозы, а?

Лиза кивает. Похоже, им действительно все известно. Могли бы дать Лизе таблеток. Но, видимо, здесь ей вряд ли станут помогать.

– Ну что ж… – Аркадий Семенович трет шею, снова сдерживает отрыжку. – Евгения Николаевна Кузнецова и написала. Владелица. Клиентка ваша, как я понимаю. Сказала, считавшуюся утерянной коробку с серебряными приборами вы нашли при уборке. Одного не пойму: если они считали, что коробка утеряна, зачем вы им сообщили, что нашли ее? Не проще было вынести по-тихому, незаметно? Чтоб они не хватились? М-да. Наркота, конечно, здорово по мозгам бьет.

– Евгения Николаевна. Приходила одна?

– Такое ощущение, что это я на допросе. Отвечу – ради установления контакта. Но давайте договоримся: потом отвечать будете вы. Евгения Николаевна приходила с соцработником. Голованов, если не ошибаюсь. – Аркадий Семенович роется в бумагах, выуживает какую-то папку, листает. – Хм, а вот имя вылетело. Крепкий такой парень. Предупредительный. Поперся в полицию помочь старухе, хотя совершенно не обязан был. Никогда не жаловался на память, а в последнее время подводит. Никита! Вот же! Так и думал, чего проверять полез? Доверяй, но проверяй, слыхали такую поговорку?

– Поговорку?

– Вы опять за свое? Нормально же общались!

– Общались?

– Так. Вижу, диалога не выйдет. Посидите-ка в камере. Подумайте о своем поведении. – Аркадий Семенович снимает трубку, набирает какой-то номер.

Руки Лизы готовы взлететь, но им тяжело оторвать ее тело от стула. Потолок то наплывает, то отступает далеко-далеко. Он очень голубой, ни единого облачка. Лиза запрокидывает голову, пытается высмотреть чаек – где-то точно должны быть чайки. Она их чует. Чует чаек. Чуйка на чаек. Будет чайка, если не подводит чуйка. Выпей-ка чайку. Да не чааайку, а чайкууу! Лизе смешно.

Кто-то далеко куда-то вбегает, кто-то кому-то что-то говорит. Из всего потока слов Лизин мозг выдергивает “психиатр”, “освидетельствование”, “дурка”.

Это как раз то, о чем предупреждал Митя. Она ведет себя опасно. Нельзя так. Нужно собраться. Притвориться обычной. Пожалуйста, пусть там, наверху, будет хотя бы одна чайка. Это бы очень помогло. Ну пожалуйста.

К Лизе подходят сзади, берут за предплечье, тянут вверх.

– Бить нельзя, – сообщает Лиза, стараясь говорить потише.

Митя. Борисович. Матвей. Может, они заставили его дать фотографию? Угрожали? Тоже посадили? Нужно спросить. Спроси, Лиза.

Она напрягает все силы:

– Матвей… Матвей Борисович Егоров. Следственный комитет. Капитан. Пожалуйста.

– А это уже интересно, – вдруг говорит рот Аркадия Семеновича. – Посади-ка ее обратно.

Лизу опускают на стул.

– Может, браслеты вернуть? Чтоб не дергалась? – Голос сзади звучит как горельеф. Где горельефы, там и барельефы. Это очень смешно. Лиза старается не смеяться.

Аркадий Семенович машет голосу рукой, придвигается к столу.

– Егоров? Какая связь с Егоровым? Он ваш родственник?

Лиза смотрит на тень позади него, молчит. Тень смешная, как граффити. Граффити не хотити? Но смеяться больше нельзя. Хотя очень хочется. Какая там у нее связь с Митей? Черт. С Матвеем Борисовичем. Черт. Глупая Лиза. За это время можно было бы уже и привыкнуть.

– Родственник. Егоров, Матвей Борисович. Следственный комитет. Пожалуйста.

– Родственник, ага. Егоров. Что-то не слыхал я ни о каких там у него родственницах-наркоманках. Что угодно готовы придумать, чтоб в СИЗО не сидеть. Может, вместо этого уже возьмем и поговорим, как нормальные люди?

– Нормальные… люди?

Откуда-то издалека слышится звонок мобильного. Аркадий Семенович лезет в ящик, роется в нем. Звук становится громче. Наконец Аркадий Семенович вылавливает телефон, смотрит на экран, крякает, машет голосу за Лизиной спиной. Хлопает дверь, Аркадий Семенович наконец отвечает:

– Соколов слушает.

Соколов. Точно, он и есть чайка. Но зачем он притворяется уткой?

– Ну надо же, мгновенно осведомили, да? – Правой рукой Аркадий Семенович держит телефон, левой пытается расчистить пятачок стола перед собой. – Задержали, так точно. Как раз вот сидит тут у меня, дурочку включила. Или в отходняке.

Лиза не понимает, с кем разговаривает Аркадий Семенович, только радуется, что не с ней, ей было бы тяжело выдержать такой невыносимо бурый тон. Она изо всех сил зажимает уши, но это совсем не помогает.

– Я такие вопросы не решаю. Обратитесь к начальству. Всего наилучшего, – все тем же диким тоном говорит Аркадий Семенович, но телефон в ящик не возвращает – прижимает его плечом к уху, чтобы освободить руку, и методично рвет какую-то бумажку. Обрывки усеивают освобожденный пятачок. Лизе тоже хочется рвать бумажку. Она тянет на себя один из торчащих листочков, башня папок рушится на Аркадия Семеновича, опрокидывает стакан с чаем. Аркадий Семенович вскакивает, багровеет, перехватывает телефон, кричит на Лизу:

– А вот пугать меня не надо! Слышь, ты, мы чо тут все, по-твоему, мальчики на побегушках? Думаешь, ты весь город за яйца взял? А вот хер! Ну вылечу и вылечу, невелика потеря. Продолжай жопу прикрывать, а то, не ровен час, найдешь в ней что-нибудь неожиданное! Мудак!

Аркадий Семенович швыряет телефон в ящик, с грохотом задвигает его, валится обратно на стул – и застывает, будто батарейка кончилась. Потом дважды резко выдыхает, будто проснувшись, снимает трубку с городского телефона:

– Кудимов, зайди.

Заходит Кудимов, выводит Лизу из кабинета, снова пристегивает к скамейке в коридоре.

Лиза как-то видела: соседка гуляла с собакой, подошла с ней к магазину, привязала за поводок к низенькой оградке, а сама ушла в магазин. Вот, оказывается, как чувствовала себя тогда собака. Вот почему она так плакала.

Лиза вглядывается в конец коридора. Что если Аркадий Семенович решит проверить ее слова и позвонит Егорову? Лиза сама не понимает, почему она так уверена, что Матвей… Борисович тут же примчится. Что тогда ему сказать? Что скажет ей он?

Каждый раз, когда кто-то вырастает из-за поворота, Лиза с силой прижимается спиной к стене и задерживает дыхание – ждет, когда человек выйдет на свет. И каждый раз это кто-то чужой. Спустя двенадцать чужих из-за поворота выходят двое. Первый снова чужой. А вот второй… Он шагает уверенно, и когда доходит до освещенного участка, Лиза отворачивается, чтобы не видеть, как он подойдет.

Оба проходят мимо нее прямо в кабинет. Лиза слышит, как тот, что пришел с ним, просит Аркадия Семеновича уйти. Лиза видит ноги Аркадия Семеновича, выходящие из кабинета.

Из-за поворота выруливает Кудимов, и Лиза знает, что это значит. Сейчас он отсоединит ее от скамейки и заставит войти в кабинет вслед за теми двумя. Так и происходит. Догадаться об этом Лиза успевает, а вот план разработать – нет.

– Ли-и-за! – не успевает она появиться на пороге, как он двумя широкими шагами пересекает кабинет и оказывается прямо перед ней. К такому она не готова. – Лиза, дорогая, здравствуй! Выглядишь, если честно, так себе. Да ты не пугайся так! Я с миром! – Он широко разводит руки в сторону. – Давай все-таки попробуем договориться, а? Я уверен, когда ты меня выслушаешь, то признаешь, что я прав, и я смогу тебя убедить – по-хорошему! как мы всегда с тобой общались! – отдать то, что ты у нас забрала.

Тон у него привычный, персиковый, очень приятный. Кажется, он не собирается причинять ей вред. Лиза растеряна. В голове совершенно пусто. Мозг сидит на полу, рядом с треснувшим посередине, растопырившим ножки столом, и складывает из остатков купола какие-то фигурки. Лиза оглядывается на того, второго. Тот сидит на месте Аркадия Семеновича, будто это его место, и резво роется в бумагах, отбирая в стопку нужные и сбрасывая на пол те, которые ему, очевидно, неинтересны.

Владимир Сергеевич подступает еще ближе, понижает тон:

– Яся, ты знаешь, очень расстроена. Хотела сейчас ехать со мной, я запретил. Постоянно плачет. Что с ней будешь делать?.. Привязалась к тебе, ты понимаешь? Да мы все привязались. Даже Федя расстроен, что тебя больше с нами нет.

Упоминание о Феде почему-то пробивает в голове Лизы здоровенную дыру.

– Федя – расстроен? Он разве вообще знает, что Лиза была?

– Еще как знает, – отвечает Владимир Сергеевич. – Знает – и постоянно просит тебя позвать. Мы все скучаем, девочка. Катюша передает привет.

Лиза совершенно не собиралась плакать, но слезы ее не спрашивают, и их даже утереть нечем – руки скованы за спиной. Владимир Сергеевич достает из внутреннего кармана платок – эти платки, льняные, выкроенные по косой, совершенно невозможно гладить, а Владимир Сергеевич всегда требует, чтоб ни складочки, – и аккуратно, почти не касаясь кожи, вбирает в него Лизины слезы.

– Герман Михайлович, – обращается он ко второму, – вы идите пока, поговорите там с кем надо. Видите, девочка совершенно безопасна. Будет лучше, если мы с ней наедине побудем.

Герман Михайлович приподнимается из-за стола, подхватывает отобранную стопку документов:

– Вы уверены?

– Да, дорогой мой, конечно. – Владимир Сергеевич подходит к нему очень близко, Лиза отворачивается и слышит, как ладонь дважды хлопает по туго натянутой ткани. – Мы с Лизонькой давно друг друга знаем. Вот увидите: мы поговорим, и это недоразумение разрешится.

Владимир Сергеевич провожает Германа Михайловича, закрывает дверь за его спиной и, ловко подхватив стул, всовывает его ножку в ручки двери, перекрывая вход в кабинет, затем усаживается за стол, осматривается, похлопывает руками по столешнице:

– Да-с. Так себе обстановочка, конечно. Однако на данный момент, боюсь, это максимально доступный нам уровень комфорта. Жаль, не могу предложить тебе присесть. – Он отчего-то широко улыбается. Лиза ждет, что он сейчас зарычит, но этого не происходит. – Ты помнишь наш предыдущий разговор, Лиза?

Она стоит, опустив голову. Очень хочется сесть. Она бы сейчас села прямо на пол, но как потом вставать, если руки за спиной?

– Это было против моих планов, чтоб тебя так вот просто арестовали. Хотел поиграть подольше. Даже забыть успел, как это сладко – загнать мышку в угол, потом сделать вид, что отпускаешь, потом снова загнать. М-м.

Все, что он говорит, почти так же смешно, как чайки на потолке. Хуже уже не будет. Хуже совершенно некуда. Лиза вдруг понимает, что больше ничего не боится.

– Сенсация, – говорит она и смотрит прямо ему в лицо. – Неизвестные науке факты. Медведи питаются мышами. Видимо, им совсем нечего стало жрать. Неужели вся падаль кончилась?

Брови Владимира Сергеевича наперегонки ползут вверх к линии роста волос. Левая опережает.

– Ты как-то изменилась. Перестала быть похожа на сумасшедшую, – говорит он.

Когда терять больше нечего, слова находятся сами собой:

– Лиза никогда и не была сумасшедшей. Что бы вам там ни казалось. Но нет повода для слез. Тот факт, что вы отвратительный ублюдок, также остается неизменным.

– Не рассуждай о том, чего не понимаешь.

– Лиза понимает, что Яся – узнай она о вас правду – точно бы это не одобрила. Она знает, где вы сейчас? Или вы врете, что она знает? Наверное, она не знает. Наверное, она удивилась бы. Лиза думала, стоит ли ей рассказывать. Надо было рассказать. Знаете, кому Лиза еще рассказала бы? Родителям ваших пациентов. Ваших сладких зайцев. Всем родителям. И тем, кто на самом верху – и доверяет вам своих детей. Сложно вспомнить: это девочка или мальчик – оттуда, сверху? Если мальчик, как вам удается держать штаны надетыми? Или не удается?

Владимир Сергеевич отставляет стул подальше, долго молчит, глядя на нее в упор. Она смотрит в сторону, но все равно чувствует его взгляд. Наконец он прерывает тишину:

– Как грубо, Лиза. Стыдись. Может, сумасшедшей выглядеть перестала, но все равно – и это не изменить – выглядишь как все эти дети. Глупая. Агрессивная.

– Какие еще дети?

– Дети, которым в жизни повезло. Как редко кому.

– Повезло?

– Да нечеловечески! Ты встретила в жизни опытного взрослого, он тебя любил, оберегал, а потом вдруг всё! Связь ваша прервалась! Горькая, тревожная потеря. Такие потери калечат. Вот и тебя покалечило. Помнишь? Был в твоей жизни очень важный для тебя человек. Был-был, а потом его не стало. Исчез. Ты что, хочешь, чтоб и с другими детьми такое случилось?

– А, вы о маме. Лиза справилась. Лизе повезло еще раз. Была… Оказалось, есть еще бабушка.

– Есть бабушка, – повторяет за ней Владимир Сергеевич. – Даже забавно. Ты прямо вот уверена сейчас, что у тебя еще есть бабушка? И речь не о твоей идиотке-матери. Был еще кое-кто. Вспомни. Мужчина. Очень красивый. Добрый. Ты встречалась с ним часто, очень часто. Ты помнишь, чем вы занимались?

Владимир Сергеевич тянет ее на глубину, вот что он делает. Схватил и тащит. Лиза пытается сопротивляться, но он говорит что-то еще, потом еще что-то, и Лиза вдруг начинает вспоминать то, что вспоминать нельзя.

Изображение всплывает ошметками, обрывками, кусками. Запах свежей краски. Баночки гуаши. Перепачканные пальцы – это очень неприятно, она пытается оттереть их, но только портит платье. Платье короткое. Из-под него торчат коленки в неудобных колготках. Коленки маленькие, а кожаные туфли огромные. Кожа странная, интересная, узор на ней подобен фракталу, но только притворяется фракталом, а на деле сложен из неприятно, неустойчиво нерегулярных, тянущихся полосками, выпуклых по центру фрагментов. Пупырчатые эти туфли можно разглядывать бесконечно, тем более что очень не хочется смотреть на все остальное. Но созерцание туфель опасно, оно затягивает, заманивает чередой теней и бликов, ведет в никуда. Лизу тошнит. Сильно тошнит. Ощущения знакомые. Опять насмотрелась.

Она взмахивает рукой, и с маленького столика на пол летят сотни разноцветных квадратов, еще сырых от краски, – фиолетовая усталость, сиреневый стоп, голубая смерть. Туфли – помнит Лиза – принадлежат мужчине. Лиза знает, что ему положено доверять. Мама так велела. Мужчина очень ласков с ней, он красивый и добрый. Но почему тогда так тошнит. Лиза снова машет рукой, и туфли истаивают в воздухе. Она поднимает глаза на Владимира Сергеевича.

– Что, Лизонька, начинаешь вспоминать?

Лизонька. Лизонька. Тот, красивый, в туфлях, так ее называл. Нельзя. Не сейчас. Лиза давно решила: ни в коем случае. Только не здесь. Только не при нем.

– Помнишь его, да? Вспоминай, вспоминай, малыш! Он был с тобой добр, не так ли? Смешил тебя? Старался тебе помочь?

Нет. Ничего подобного. Не было ничего подобного. И туфли эти Лиза выдумала. Выдумала их, чтобы ни с кем не говорить. Чтобы не учить цвета. Чтобы не оставаться одной в темноте.

– Убеждаешь себя, что ничего не было?

Откуда он знает? Кто это говорит? Лиза озирается, но вокруг никого. Только расколотый надвое стол. Только брошенная на полу стеклянная картинка.

– Не сопротивляйся своим чувствам. Не отталкивай себя, Лизонька. Твое детство – важная часть твоей личности. Не отказывайся от нее.

Мозг отвергает частицу “не”, твердит себе Лиза. Сопротивляйся. Отталкивай. Отказывайся!

– Удивляешься, как это Владимир Сергеевич так хорошо тебя понимает? У тебя есть друзья, Лизонька? Наверняка есть! Ты красивая, ты умная, у тебя обязательно есть друзья. И у меня есть. Мои друзья рассказывают мне много удивительных историй. Одна из них – твоя. Вспомнила ты? Вспомнила свою историю?

– Не было. Никакой. Истории. – Лиза заставляет себя открыть глаза, выталкивает сквозь сжатые зубы слова.

Владимир Сергеевич приподнимает верхнюю губу, обнажая слишком уж белые и ровные зубы. Интересно, сколько рядов таких зубов у него во рту?

– Какая же ты дура, Лизонька, – вдруг говорит он все тем же коричневым бархатным тоном. – Знаешь, почему мать тебя бросила? Одна надежда оставалась, что он тебе поможет. Но ты была ужасным ребенком, невыносимым. Упиралась. Капризничала. Тупила. Конечно же, ничего не вышло. Тогда твоя мама поняла, что ты никчемная, что ты так и останешься уродом и инвалидом, и бросила тебя, и теперь не хочет тебя видеть. И не захочет, Лизонька. Она отказалась от тебя. Потому что ты бессмысленный урод, а не человек.

Лиза теряет равновесие. Пытаясь устоять, она делает несколько шагов в сторону, слышит хруст и, еще не глянув вниз, остро осознает непоправимость произошедшего. Ей не нужно смотреть вниз, чтобы понять, что она стоит прямо в центре стеклянной картинки, которую мозг с таким трудом собирал из осколков купола. Из-под ее ног по стеклу во все стороны ползут трещины-радиусы, вокруг нее возникает и стремительно раскручивается спираль захвата. Лиза в паутине. Но кто она – тот, кто ловит, или тот, кого поймали? Хорошо было бы стать стабилиментумом, размышляет Лиза почти спокойно. Всегда приятно украсить собою что-нибудь полезное.

– Сейчас я позову одного из своих друзей, Лиза. – Владимир Сергеевич неторопливо опирается сжатыми кулаками (сине-белые мертвые костяшки, багровые до синевы кисти) на стол, будто ему тяжело встать без поддержки, и поднимается со стула, – и тебя отведут в камеру и запрут там. Там тесно, сыро, холодно. Мыши. Может, даже крысы. Вместо туалета – дырка в полу. Это чтобы все видели, как ты мочишься и испражняешься. Много чужих неприятных людей. Тебя будут трогать. И наверняка обидят.

У ног дрожит упругая паутина. Паук или муха? Нужно решать, и решать быстро. Сейчас.

Владимир Сергеевич застегивает пиджак, поправляет рукав рубашки. Из-под рукава выглядывают часы и тут же ныряют обратно. Миг, доля секунды – но золотой циферблат успевает поймать свет лампы, и по темной дверце шкафа взлетает сияющий зайчик – треугольная спираль без начала и конца.

Никакой зайчик не способен победить медведя, не стоит даже и пытаться. Но, глупая Лиза, почему ты до сих пор не нагуглила этот знак? Неужели без таблеток ты совсем ничего не соображаешь?

Владимир Сергеевич высвобождает стул, открывает дверь, выглядывает в коридор.

– Герман Михалыч, ты где там? Забирай ее, – слышит Лиза его голос.

Зайчик растворяется в полумраке комнаты.

Решение принято.

В коридоре слышатся шаги.

Эпизод 2273

Лиза так устала стоять, но сдвинуться с места сейчас никак нельзя, иначе она попадется в собственную паутину. Хищная спираль захвата давно вышла за пределы стеклянных осколков и теперь беззвучно распространяется по комнате. Она уничтожит всех, кто мучает Лизу.

Рядом со спиралью появляются чьи-то ноги в грязных ботинках. Лиза ликует: все закончится сейчас, сию минуту. Герман Михайлович даже не поймет, что произошло. Он будет дергаться и кричать, но спираль не остановишь. Она обездвижит тело, подберется к сердцу и глотке, парализует его язык и волю, и тогда Лиза сможет уйти. Спираль сжимается перед прыжком. Лиза с удовольствием разглядывает грязь на ботинках – давай, иди сюда! еще шажочек! – но вдруг наталкивается взглядом на шнурки. Когда-то они были черно-белыми. Лиза знает, как приятно пружинит их плетение, если сжать чуть сильнее. Лиза помнит их петли под пальцами.

Она едва успевает отдернуть спираль. Митя просовывает пальцы ей под мышку, обхватывает мышцу плеча, свободной рукой подтягивает стул:

– Присядь-ка, пока я разберусь.

Спираль шипит, обиженно втягивается обратно в стекло, паутина распадается на осколки, осколки оседают пылью. Лиза не знала, что бывает так больно.

В кабинете возникает Герман Михайлович. Как она могла спутать Митины шаги с этими?

– Ты кто вообще такой? Кто пустил?

– Егоров Матвей Борисович, следственный комитет. Дело Ярцевой вы ведете? Удостоверение свое предъявите, пожалуйста.

Владимир Сергеевич тихо выходит из кабинета, а Герман Михайлович вдруг орет не своим голосом:

– Ты не охамел ли, Матвей Борисович? Ты что тут забыл? Кто тебя уполномочил вмешиваться?

– Распоряжение полковника Полухина, – совершенно спокойно отвечает Митя. – Осуществляю процессуальный контроль. Еще вопросы есть? Попрошу предъявить удостоверение.

Из-под расколотого надвое каменного стола выползает взъерошенное существо, секунду смотрит Лизе прямо в глаза, а затем ползет дальше, оставляя в стеклянной пыли две чистых и ровных полосы. Вокруг рассыпаются чужие гневные слова. Они щелкают о каменный пол, высоко подскакивают перед следующим касанием, закатываются под стол, прыгают по ступенькам. Важно понимать, о чем они говорят. Соберись, Лиза.

Она открывает глаза, с трудом фокусирует взгляд на чужих губах.

–…вы объясните, Матвей Борисович, что везде, где эта девица работала, недосчитались ценностей?

Да, так гораздо легче. Смысл еще ускользает, но слова разбегаться перестают.

– Следственный комитет вам это должен объяснять? – Митин тон ужасен. Лиза никогда не слышала его таким фиолетовым, но оторваться невозможно. – Вы ничего не попутали? Разве это не ваша задача – доказательства собрать, свидетелей опросить, объяснение сформулировать? Сосредоточьтесь на работе! Или знаете что могу еще предложить? Если вдруг у кого по городу – а, да не станем мелочиться! по всей Пермской области! – что пропадет, сразу Елизавету Александровну будем к ответственности привлекать. Ведь вот же она – сидит, ничего не отрицает, ничего не требует. Удобно-то как! Никто не мешает очную ставку с пострадавшим организовать – и оставить их наедине! И адвоката можно не приглашать на опрос! Очень удобно!

– Адвоката мы собирались… – розовато тянет чужой голос.

– Где доказательная база у вас? – перебивает его Митя. – Улики где? Свидетели того, как Елизавета Александровна выносила похищенное из домов пострадавших? Может быть, украденные ценности были обнаружены при подозреваемой в момент задержания? Или есть люди, готовые подтвердить, что она сбывала краденое? На крайний случай, вдруг у вас есть записи с камер видеонаблюдения, на которых Елизавета Александровна замечена с объемной тяжелой коробкой или иными не принадлежащими ей предметами? Короче, я ее забираю. И не советую мне препятствовать. Наручники с нее снимите.

Митя снова прикасается к ее плечу, подхватывает, поднимает ее со стула. Лиза закрывает глаза и из темноты слушает чужие шаги и звон металла о металл.

– Ну, мы-то люди маленькие. – Голос темнеет. – Препятствовать вам, так и быть, не станем. Но если вы не в курсе, вы ее забираете из-под постановления о заключении под стражу. И найдутся люди побольше…

Митины пальцы на миг слабеют, но тут же снова сжимаются вокруг Лизиной руки – некрепко, но надежно. Запястья Лизы теперь свободны.

– Не переживайте, с людьми побольше я договорюсь сам, а постановление… Кстати, а предъявите-ка мне его. Любопытно взглянуть, на основании каких доказательств суд решение принимал. И заодно копию сделайте на всякий случай, возьму начальству показать.

В кабинете повисает тишина. Митя потихоньку обхватывает Лизу за талию. Бить нельзя, но он и так это знает.

– Что, не торопитесь? Возможно, потому, что никакого постановления нет? Лиза, уходим.

Митя ведет Лизу по коридору – прямо на Владимира Сергеевича. Лиза вот-вот врежется, ей очень хочется упасть, но Митя крепко держит ее и не сбавляет шаг, так что в последний момент Владимир Сергеевич отступает в тень и дает им пройти, только что-то шипит вслед. Лиза различает только слово “ненадолго”.

– Давай, Лиза, давай, шагай, – почти в самое Лизино ухо говорит Митя, как только они оказываются за поворотом. – Уберемся отсюда поскорее.

Наконец они выпадают на заснеженное, сияющее в темноте крыльцо, спускаются по ступенькам, и Лиза оказывается в покое и безопасности Митиной машины.

Митя заводит мотор, машина наполняется теплым воздухом. Лиза закрывает глаза и чувствует, как машина, чуть надувшись, плавно отрывается от скользкого асфальта. Колеса медленно проворачиваются в воздухе, снежная крупа осыпается с них, и ее тут же сносит назад. Машина разворачивается над городом, летит над рекой, точно повторяя ее изгиб, уходит еще выше, пролетает над лесом и исчезает за горизонтом – там, где Лизу и Митю никому не достать.

Лиза выглядывает в окно. Ясно. Небо голубое – особого белесого оттенка, намекающего, что вон там, за горой, лежит ленивое море. Внизу, среди напитанной солнцем зелени, попадаются редкие красные крыши, рядом с некоторыми – пятнышки неба. Лиза переводит взгляд на Митю. Он сосредоточенно вглядывается вперед, крепко держит руль и ловко рулит между редких белых облаков.

Вдруг в Митином окне возникает худощавая седая дама в темно-синем, почти черном, наглухо застегнутом платье. Приставив к стеклу обе ладони, чтобы прикрыться от слепящего света, она подносит лицо близко-близко к окну и вглядывается в салон, будто ищет кого-то.

Лиза закрывает глаза. Она не хочет, чтоб ее нашли. Но тут раздается стук. Лиза заставляет себя посмотреть.

Это дама. Она заметила Лизу и, выставив костяшку среднего пальца, требовательно стучит в стекло: тук, тук-тук.

– Митя, открой ей, – говорит Лиза.

Дама стучит настойчивей и громче: тук-тук-тук.

– Митя, чего она хочет?

Митя не смотрит на Лизу, не замечает даму, он будто не слышит стука. Его внимание занято дорогой. Он передергивает плечами – ему нельзя отвлекаться. Разберись, Лиза, сама.

Она переводит взгляд на даму – и вдруг ее пронзает: не сходится! Они очень высоко. Вон там, впереди, между гор уже блеснуло море. Невозможно!

Дама понимает, что Лиза обо всем догадалась. Она злобно и страшно ухмыляется, всем телом приникнув к окну, но тут позади нее возникает и разрастается плотная грозовая туча, и туча эта поглощает всех – вначале даму, а потом и машину вместе с Лизой и Митей.

Лиза подскакивает на сиденье – и понимает, что связана. Она озирается: на улице темно, рядом с машиной горит фонарь, машина стоит на месте, Митя что-то говорит в открытое окно. Звуки не долетают до Лизы. Сейчас Лизу выведут из машины и заберут. Заберут и Митю, ведь он ее фактически украл. Митя поворачивается к ней, в его руках что-то непонятное и опасное. Лиза вжимается в кресло. Кресло теплое. Она отсюда никуда не пойдет. Митя медленно подносит руку к ее голове и чуть отодвигает один из амбушюров.

– Привет, – говорит он ей. – Проснулась? – и опускает то, что держал в руках, ей на колени.

Лиза вытягивается в струнку, максимально отстраняется от собственных ног и того, что на них стоит. Она успевает разглядеть, что это всего лишь два стакана в картонной подставке, но успокоиться не успевает. По ее телу проходит крупная судорога, в стаканах что-то колотится о бортики.

– Лед, – желтенько говорит Митя и тут же забирает стаканы с ее коленей. – Жесть, я же просил безо льда. Декабрь на дворе.

Сзади сигналят. Держа в одной руке крепление со стаканами и бумажный пакет, Митя выруливает на парковку.

Лиза сейчас лучше выпила бы чаю, но холодная кола оказывается очень кстати: от льда и газа ломит череп, это очень бодрит. Митя выкладывает из пакета бургеры и картошку, открывает коробку с бигмаком, сыплет картошку в крышку коробки, сверху поливает каким-то соусом. Лиза прикрывает глаза, чтобы этого не видеть: бруски поразительно неодинаковые, а сочетание поджаристого желтого и кисловатого бурого… Сглотнув слюну, Лиза выпрастывает руку из-под пледа, запускает в картошку, набирает побольше и тащит в рот. Это добыча, незачем ее рассматривать.

Картошка быстро кончается, остается единственный брусочек, неправдоподобно длинный. Он лежит поперек крышки, свисает по обе стороны. Лиза и Митя хватают его одновременно, тянут каждый на себя. Лиза выигрывает. В крышке остается только бессмысленный хаос – никому больше не нужный соус разбрызган по бортикам, размазан по центру; самое время навести порядок. Кусочком картошки, как шваброй, Лиза возит от края к краю крышки, выравнивает поверхность, а потом на получившейся грунтовке вдруг выводит рисунок – треугольную спираль, еще сияющую на внутренней поверхности век, если зажмуриться посильней.

Митя смеялся, но вдруг замирает и смотрит на крышку коробки не шевелясь. Лиза тоже замирает. Она смотрит, как спираль высасывает последнюю синеву из Митиных глаз и из багровой становится густосиней. Вопросы задавать бесполезно, Лиза уже видит ответ. Но логика разрушена, не существует больше никаких планов, и Лиза все-таки спрашивает:

– Знакомый знак? У тебя запонки или часы? Или, может, кулон? Пряжка на ремне?

Митя молчит. Отвернулся к окну и молчит. Почему молчит?! Пусть бы спорил! Переубеждал! Неужели он и правда с ними? Что это именно “они”, Лиза поняла сразу, как только зайчик заскользил по дверце шкафа. Вот они стоят в гостиной Владимира Сергеевича, в руках одного из них планшет, они смеются, разглядывая ужасное. Вот, сверкнув звездочкой, падает на ковер бриллиантовая запонка с точно такой же спиралью. Спираль – это знак, чтобы они могли с легкостью отличать своих. Владимир Сергеевич рассказывал про множество друзей. Значит, их там много. И Митя среди них. Лиза чувствует досаду – будто никак не могла сложить два и два, а теперь удалось, но что ж так долго-то, господи боже мой, что ж столько времени-то?!

Митя отхлебывает колы – и вдруг начинает кашлять. Лиза не знает, что делать. Она осторожно вынимает из его руки стакан, включает в салоне свет, смотрит на Митины красные слезящиеся глаза, слушает надрывный, мучительный, не приносящий облегчения кашель. Можно ли умереть, захлебнувшись колой? Как можно спасти того, кто задыхается? Нужно ли спасать человека, если он вдруг педофил? Внутри себя Лиза мечется из угла в угол. На это уходит столько сил, что снаружи Лизу совершенно парализует.

Митя давится кашлем, хрипит. Лиза не знает, как отгородиться от этого кашля, потом вспоминает про наушники, надевает их, вдавливает амбушюры в череп, но все равно продолжает слышать эти ужасные звуки, только теперь они раздаются внутри ее головы. Кто-то подавился и не может дышать. Подавился чем-то отвратительным. Это Лиза подавилась. Лиза подавилась, и теперь она никак не может вдохнуть, никак не может выдохнуть. Все плывет перед глазами: торпеда машины со смятым бумажным пакетом, маленький столик с разноцветными карточками, чужие красивые и страшные туфли, резинки красных носков, впившиеся в сухие, с редкими волосками лодыжки.

Лизе пять. Лиза не разговаривает. Она не может сказать маме, чего от нее хочет человек в пупырчатых туфлях. А он хочет, чтобы она научилась читать. Но буквы расползаются, как тараканы, а взамен Лиза читает туфли и столик. Он хочет, чтобы она выучила цвета. Но она путает синий и голубой, и тогда он наказывает ее. Плохая Лиза. Так не пойдет. Это никуда не годится. Открой рот, скажи “а”. Шире, шире! Такая большая девочка – и такая глупая. Не смей кусаться.

Лиза срывает с себя наушники. Они мешают вдохнуть. Все здесь мешает дышать. Лизе нужно выйти. Она должна уйти. Лиза нащупывает ручку двери, но дернуть не успевает. В наступившей вдруг тишине раздается громкий щелчок. Лиза открывает глаза. Митя заблокировал центральный замок. Он больше не кашляет, только глаза красные, а лицо почему-то мокрое.

– Знак этот, – говорит он отрывисто, пытаясь отдышаться. – Где ты могла его видеть?

– Выпусти!

Лиза снова и снова дергает ручку двери, но дверь остается запертой – да как же они все задолбали, те, кто постоянно ловит и запирает ее! – и тогда она хватает Митин стакан с остатками колы и выплескивает прямо ему в лицо. От неожиданности Митя громко и глубоко вдыхает и тут же откашливает этот вдох. С его носа съезжает маленький кусочек льда, падает на свитер и исчезает в горчичной шерстяной складке, делая ее шоколадной. Тряхнув головой – брызги во все стороны, – он хмурится и вдруг улыбается:

– Успокойся, пожалуйста. Тьфу ты, салфетки тоже все в коле. Тебе вообще нельзя кофеин! Смотри, что ты натворила! Хрен знает, когда переодеться смогу, буду ходить липкий и сладкий. – Он вдруг смеется, тянется через ее колени, нашаривает в бардачке другие салфетки, вытирается, промакивает свитер.

Лиза ничего не понимает, только дергает ручку дверцы:

– Выпусти! Не выпустишь, Лиза окно разобьет!

– Лиза, тише. Спокойно. Что ты так вскинулась? Этими спиральками все педофильские форумы утыканы, у двух из трех она вместо морды на аватарке.

– А ты? Что ты делал на педофильских форумах?

– Ты всем колой в лицо плещешь, кто гуглить умеет? Доказательства искал. Пытался нарыть инфу на твоего Дервиента. А ты-то что подумала? Что я тоже педофил? Лиза-Лиза… Где сама-то ты их видела?

– Ты с ними?

– Нет, Лиза. Конечно, нет. Был бы я…

– Как докажешь?

– Как можно доказать, что ты не верблюд? Был бы я педофил, держался бы поближе к детям, подальше от некоторых тут. Кажется, на лице царапина. Наверное, льдом. Я, между прочим, чуть не задохнулся. Могла бы хоть как-то помочь.

– Как помочь?

– Ну, кулаком надо было постучать. По груди или по спине, знаешь? Вот так. – Митя легонько стучит по своей груди, слизывает колу с кулака. – Тьфу ты, обидно. Единственный приличный свитер был.

– Бить нельзя.

– А, ну точно. Давай тогда, едем. Время позднее, поспать бы.

– Нужно на вокзал. – Лиза внезапно ощущает, что балеринка не может больше ждать.

– Это еще зачем? Куда собралась?

– Забрать кое-что. Оставила. А теперь нужно забрать. Если еще не выбросили. Шестьдесят восемь часов прошло. А заплачено за двадцать четыре.

В полной тишине Митя везет ее на вокзал и там выпускает из машины. Лиза летит к алым боксам, находит нужный, дважды вводит код, но он, конечно же, не срабатывает. На стене объявление: “Хранение невостребованной ручной клади изъятой из автоматических камер хранения – 8оо,оо рублей за каждые сутки хранения. Обращаться в кабинет дежурного помощника начальника вокзала расположенный на 1-м этаже вокзала”.

– Ручка есть?

– Всегда пожалуйста. – Митя достает из кармана ручку, Лиза дорисовывает в нужных местах запятые, потом они идут куда-то, там Лиза достает из потайного кармана листочек со штрихкодом, Митя отсчитывает деньги, и через пару минут, тысячу шестьсот рублей и “Я уж утилизировать собрался. Согласно правилам, утилизировать можно через…” Лиза получает обратно свой сверток. Быстро-быстро, стараясь не задерживаться взглядом на резиновой ленте, она прощупывает балеринку сквозь простыню – кажется, цела! – и запихивает ненавистный сверток в рюкзак.

– Поедем давай, я тебя домой отвезу, – говорит ей Митя, пока она запирает сверток на все застежки и молнии.

– Вначале к бабушке.

– Времени знаешь уже сколько? Никто нас к ней не пустит.

Ступеньки вокзала гладкие и скользкие, будто их недавно отчистили от снега, а затем облили водой и оставили замерзать. На четвертой ступеньке Лизина нога едет вперед, тело пробивает электрический разряд адреналина, Митя делает какой-то резкий жест, и Лизе, чтобы увернуться от его рук, приходится устоять на ногах, а он теряет равновесие, падает и съезжает на пару ступенек. Лиза добирается до горизонтальной поверхности и терпеливо ждет, пока он встанет и отряхнется.

– Ну хотя бы узнать, как она, можно? – говорит она, когда он наконец распрямляется и натягивает перчатки, которыми отряхивался.

– Можно позвонить. Завтра с утра. – Он заметно прихрамывает, на ходу растирает бедро, шипит сквозь зубы.

– Звонить бесполезно. Никогда никто трубку не снимает. Лиза раньше звонила, целыми днями звонила, а потом поняла: бесполезно. И домой никак не попасть. У Лизы ключей нет.

– Ключи есть у меня, – говорит он, отпирая машину и неловко забираясь в нее. – Что ты так смотришь? Лидия Матвеевна давно мне дала. Сказала, мало ли что.

– Давай, пожалуйста, в больницу заедем. Это же по дороге.

Митя ничего не отвечает, только снова шипит, притормаживает и разворачивается через двойную сплошную. Лиза молчит, сказать особо нечего, но в комиксах раненых и уставших героев обычно отвлекают разговорами. О чем бы спросить.

– Как ты узнал, где Лиза?

– Искал тебя везде. Даже в это ваше агентство, – Митя вдруг бросает руль, обеими руками рисует в воздухе кавычки, машину немножко заносит, – приперся. Ну, ты в курсе. Он мне зачем-то сказал, что ты в Киров уехала. Я ни на секунду не поверил, конечно.

Ох, точно, еще же агентство. Они останавливаются перед светофором, хотя на дороге совершенно никого нет. Лиза вдруг вспоминает, как в позапрошлом году они вот так же ехали уставшие по ночному городу, и Митя проскочил на красный, а потом она плакала и даже кричала, кажется, а он обещал ей никогда так больше не делать. Лиза чувствует благодарность: он помнит, он держит слово. Фары освещают снежные полосы на асфальте – тормозные пути зимы. Тут и там взвихряется поземка – декоративная, как облачка на японских гравюрах. Загорается зеленый, Митя плавно отпускает тормоз.

– Аркадия этого когда из собственного кабинета поперли, он, видимо, проверить решил твои слова. Позвонил шефу моему. Тот, естественно, вызвал меня: так и так, звонили, интересовались, что еще за Ярцева Елизавета, кто вообще такая. Пришлось рассказывать по порядку. Надеялся, что шеф прикроет, когда узнает про тебя.

“Кто вообще такая”… Лиза и сама хотела бы знать, кто она вообще такая.

– И что ты ему ответил?

– Ответил правду: Елизавета Ярцева – человек полезный, талантливый, крайне наблюдательный, неоднократно мне помогала. Шеф ругаться. Развели, говорит, Конан Дойля. А я как-то не думал о тебе в таком разрезе – наверное, потому, что Лестрейдом быть при тебе ужасно не хочется, а я по факту он и есть, если так уж, честно. – Митя едет медленно. Медленнее, чем нужно. Часто вздыхает – очень громко, ужасно нерегулярно. Чтобы не слушать, как он дышит, Лиза считает столбы.

– Ну, в общем, я ему сказал, что пару раз кое-что тебе показывал, вещдоки там, и ты, ну, помогала.

– Пару раз? – Лиза снова сбилась со счета.

– Ты бы слышала, как он меня крыл. “Надеюсь, – говорит, – у тебя хватило ума…” Ну, я в результате вынужден был ему сказать, что нет, не хватило. Терять особо было нечего – я видел, что он не настроен помогать. Пришлось рискнуть. Рассказал, короче, сколько ты нам дел раскрыла. И что было бы с этими делами и со статистикой, если бы не ты. Думал, он меня прямо там уволит из рядов, задним числом. Но он, наоборот, вдруг как-то успокоился, коньяку налил, мне тоже предлагал, чего-то про Юльку начал вспоминать ни к селу ни к городу. Спросил, как мы так с тобой спелись. Как вообще это все вышло. Пришлось рассказывать, как тебя тогда привезли избитую, как потом все у нас повернулось. Ну, и он мужик-то неплохой в принципе. Как-то размяк и, ну, сказал, ну давай, забирай ее. Позвонил там кому надо, договорился, все достаточно оперативно произошло.

На парковке у больницы стоят две полузасыпанные снегом машины. Митя пристраивается поближе к выезду.

– Пошли. Сразу говорю: особо не надейся. Время позднее.

Почти все окна черные и пустые, светится только верхний этаж реанимации. Оранжевые отблески лежат далеко в сугробах, между синих теней. Митя пропускает Лизу вперед. Дверь длинно скрипит, закрываясь. Слышала бы бабушка – обязательно спустилась бы смазать петли.

– Удивляют меня, конечно, наши больницы, – говорит Митя, осматриваясь в полутемном вестибюле. – Заходи кто хочет, иди куда хочешь.

– Не слишком много желающих, – возражает Лиза. Она смотрит на ту дверь, из которой утром вышел Макс. Какова вероятность, что она не заперта?

Звуки их шагов отпрыгивают от стен и потолка, как отпущенные на свободу резиновые мячики. Лиза толкает дверь, дверь и правда открыта, в темноте блестит знакомая лестница.

– Я же говорю – бардак, – вздыхает Митя. – И что будем делать? Каков план? Ворвемся в реанимацию в грязной обуви и верхней одежде?

Лиза шагает по облизанной лестнице, оглядывается на Митю – он тоже держится поближе к стене. Вдруг загорается свет, кто-то бежит им навстречу.

– Вы кто такие? Что вам здесь нужно? Больница закрыта. Кто вообще вас пустил?

Митя вздыхает, лезет в карман за удостоверением:

– Следственный комитет, капитан Егоров. Мы тут по поводу Симоновой Лидии Матвеевны, знаете такую?

Человек в белом халате отводит глаза, вздыхает:

– Симонова… Да, лежит у нас.

– Можно ее увидеть?

– Вы в своем уме? Тут реанимация! Она в критическом состоянии. Конечно, нельзя!

– Кричать не нужно. Подробнее о ее состоянии можете рассказать?

– А вы вообще ей кем приходитесь?

– Я никем. А это ее внучка, они вдвоем живут. – Митя оглядывается на Лизу.

– Внучка. Внучка, да, – зачем-то подтверждает Лиза.

Человек в белом халате поджимает губы.

– По состоянию поясните, пожалуйста. – Митя вертит в руках удостоверение, почему-то не торопится убрать его в карман. Лиза с беспокойством следит за тем, как книжечка мелькает в Митиных пальцах. Упадет куда-нибудь – потом ищи тут в полутьме.

– При поступлении было средней тяжести, вчера ухудшилось до критического. Делаем, что можем. В случае летального исхода сообщим. Текущую информацию по телефону уточняйте. А теперь давайте на выход.

– По телефону вашему не отвечает никто. Есть какой-то еще вариант?

– Никакого другого варианта нет. Покиньте больницу, иначе я буду вынужден вызвать охрану.

– Мы все поняли, уходим. Лиза, пойдем.

Лиза послушно идет за ним следом. Ум-рет. Ум-рет, – стучат шаги по ступенькам. Человек в халате провожает их до дверей. Лиза слышит, как за ее спиной дважды проворачивается в замке ключ. Единственное, что Лиза теперь может, – это дать бабушке понять, что она здесь. Стоять тяжело, так что она садится прямо в синий сугроб между двух пятен света. Бабушка почувствует, что Лиза рядом. Она всегда это чувствует, она сама говорила. Бабушка узнает, что Лиза здесь, и передумает умирать.

Митя с трудом пробирается за ней по снегу:

– Ты поняла, что она жива? Она жива, слышишь? И все будет хорошо. Там нормальные люди работают, и она не первый раз там, они ее отлично знают и уже вытаскивали. Слышишь, нет?

Лиза молчит. Митя поднимает ее из снега, как маленькую, отряхивает сзади.

– Я бы еще понял, если б ты рыдала, билась обо что-нибудь, но это вообще уже. Невыносимо просто. Ты хоть ответь мне: поняла ты, что она живая? Слышала, что он сказал?

Лиза молча отталкивает его и садится обратно. Что тут скажешь? Бить нельзя. Отряхнуться она может и сама. Митя глубоко вдыхает через сжатые зубы и вдруг пинает снег. Сугроб разлетается снежным вихрем. Митя пинает еще и еще. Получается красиво. Запыхавшись, Митя останавливается и сгибается пополам, упершись руками в колени, пытается отдышаться. Лиза даже не сразу понимает, что он говорит что-то. Его речь звучит очень тихо и очень быстро:

– Сколько можно, а? Бегаю за ней, отмазываю – ценой непонятно пока чего, то ли работы, то ли вообще, а в ответ получаю вопрос, не педофил ли я случайно, а заодно ледяной колой в лицо, а потом ты спокойно сидишь и ждешь, пока я задохнусь, а потом с лестницы сталкиваешь – и даже не спросишь, что вообще, как там. Штурмую с тобой больницу, а теперь ты сидишь в сугробе и вообще разговаривать отказываешься. Еще бы кричала, крушила все, плакала. Хоть как-то, хоть куда-то. Но тут что-то вообще непонятное, будто мы с тобой не знакомы совсем. Сколько мы не виделись-то с тобой? Всего ничего.

– Десять дней, – спокойно отвечает Лиза и поднимается из сугроба. Вместо того чтобы хватать руками, можно было просто попросить ее встать.

– Бывало и больше. Но теперь я вообще тебя не узнаю.

– Ага. И Владимир Сергеевич точно так же сказал.

Митя выходит из снега, ожесточенно и сосредоточенно топает – то ли чтобы сбить снег с ботинок, то ли чтобы пробить асфальт и вылететь наружу с той стороны Земли.

– Нужно домой. Лиза дома таблетки забыла. Давно не принимала. Это плохо.

– Господи. Теперь все ясно. Почему ты сразу не сказала? Вот я идиот. Как ты себя чувствуешь?

Лиза отряхивается и молча идет к машине. Митя прихрамывает следом. Наверное, надо бы спросить его про ногу, но Лиза никак не может придумать слов. Она и так видит, что он ушибся, что ему больно, но нога, очевидно, не сломана, стоит ли акцентировать на этом внимание, или это тот случай, когда воспитанный человек сделает вид, что ничего не заметил? Бабушка забыла объяснить ей, что нужно сказать, когда кто-то рядом с тобой ушибся.

В машине гораздо теплее, чем Лизе казалось до этого. Митя не сразу попадает ключом в замок зажигания. Наконец мотор заводится, Митя поворачивается к ней:

– Пристегнись, пожалуйста. И вообще… Ты не думай, что я ничего не делал, пока ты от ментов по вокзалам пряталась. Я тебя по всему городу искал, а заодно на несколько форумов внедрился, пытался изнутри всю сеть прощупать. Там, конечно, полный бред творится. Я такого начитался, что запретил бы весь интернет нахрен, будь моя воля. Они там сидят все, представляешь, и новичков подбадривают. Ты думаешь, откуда их столько повылазило? Раньше человек если что-то такое про себя вдруг поймет, то сидел тихо и в ужасе. С семьей и сослуживцами такими открытиями о себе хрен поделишься. Получалось, только особо отбитые, типа Сливко, решались на реализацию… Ну, фантазий своих. А теперь на этих форумах поганых разлюли-малина. Прибегает чувак, пишет: “Я, кажись, того, педофил. Полгода дочке, и она меня провоцирует”. И тут же приходят авторитетные дяди-старожилы, валерьяночки ему накапают, успокаивают: “Все с тобой нормально, чувак, просто общество пуританское, не доросли еще люди до наших прогрессивных идей, до нашей любви к детям”, а заодно обучают, как все провернуть, чтоб мать ничего не заподозрила, и если ребеночек постарше и чужой, чтоб родителям не рассказал, и заодно как все обставить, чтоб не попадаться. И это ж как наркотик! Они такие же маньяки, как Чикатило! Стоит раз попробовать – и потом не остановятся никогда. У нас статистику только недавно собирать начали. И уже понятно: даже если такого серийного педофила отловить и посадить, он выходит – и как ни в чем не бывало берется за свое. В среднем у одного такого в год порядка десяти жертв. Десяти! Представляешь, сколько это в масштабах страны? Я вообще теперь видеть не могу, когда по улице какой-нибудь ребенок один идет. Почему таких детей вообще одних отпускают? У родителей что, запасные дети есть? – Он резко втягивает воздух через зубы и долго молчит. Лиза молчит тоже, она совсем забыла, что нужно разговаривать.

Митя уже поворачивает к дому, когда Лиза вдруг понимает, что все нужно сделать не так. Стараясь не задумываться о его возможной реакции, остро жалея, что вообще заикнулась о таблетках, она поворачивается к нему и как можно более спокойно и внятно говорит:

– Домой не едем. Лизе нужно на работу. Пока мы со всем этим не разберемся, таблетки подождут.

Митя притормаживает, смотрит на нее двадцать три секунды, потом аккуратно разворачивается на немыслимо крошечном пятачке.

– Говори, куда ехать.

Эпизод 2274

Весь день Лиза работает и думает: что это вообще было? Кто так делает? Разве не нужно было вначале выписать все за и против, тщательно обдумать, взвесить всё? Владимир Сергеевич и Митя – оба сказали, что не узнают ее, так она изменилась. Причем Владимир Сергеевич похвалил, что ужасно, а Митя был недоволен, что тоже вообще-то не очень. Главное, она и сама теперь себя не узнаёт, понятия не имеет, чего от себя ожидать, а по факту изменилось только одно – она слезла с таблеток. Возможно ли, что до неузнаваемости ее меняли именно они? Возможно ли, что они оба не знают ее настоящую? Кажется, она и сама настоящую себя не знает. Ну или просто не помнит. Придется знакомиться заново. Добрый день, очень приятно, Лиза. – Лиза, добрый день, очень приятно.

Признаки отката у всех одинаковы, а вот признаки улучшения – как отследить и зафиксировать их, да еще изнутри? Внезапно появившийся аппетит запишем в улучшения – пока пусть там полежит, пока форменное платье не треснет по швам. Появление чего-то вообще легче фиксировать, чем пропажу, но, если подумать, и пропажи найдутся: внутри перестал нарастать ядерный взрыв, Лиза больше не сваливается в истерику, не уходит в неконтролируемый штопор, сознание почти не мутнеет. Да, случаются сбои, но она выходит из них легче обычного, а потом помнит все, что происходило. Даже поняв, что вещи врут, она ничего не сломала и сама не поранилась.

Только вот кошмары… С таблетками у Лизы не было никаких кошмаров, только тихие, спокойные, очень странные сны. И утром Лиза чувствовала себя отдохнувшей. А как быть теперь? Чтобы все это выдерживать, нужно спать, а спать не выходит вообще, она то и дело подскакивает на подушке. Какой бы прекрасной уборщицей она ни была, Стас не сегодня-завтра выгонит ее за ночные вопли.

Откуда вообще взялись эти кошмары? Снова таблетки. Бабушка же предупреждала: их нельзя отменять резко, только постепенно, неделями снижая дозировку, чтобы организм успел привыкнуть. А Лиза, вместо того чтобы убирать по кирпичику, резко обвалила всю башню – и башня, падая, придавила ей сон. Лиза вдруг вспоминает, сколько времени и сил ушло, чтобы приспособиться к жизни на таблетках. Поначалу она с трудом сползала с кровати. Спать хотелось все время. Двигаться не было никаких сил. Это значит, начни она снова принимать их сейчас, вся эта рухнувшая башня всеми своими кирпичиками закружится в ее крови и снова обвалит всю Лизину жизнь, и довольно надолго. Может ли Лиза позволить себе полежать месяцок в кровати? Вот именно.

А что касается кошмаров… Честно говоря, даже нормотипику в такой ситуации было бы непросто. Ну-ка, прикинем, что тут у нас? Побег от полиции, ночевка среди шуб, потом на вокзале, с полицией и бомжами, потом в обнимку с трубами незнакомого органа. Бабушка в реанимации. Новая тяжелая работа. Чужой дом с насквозь лживыми вещами. Много, много тяжелой работы. Концерт Яна. Предательство Макса. Задержание. Встреча с Владимиром Сергеевичем в запертом изнутри кабинете. Давление и стресс. Много вынужденного контакта с чужими людьми. Удивительно, что все это заканчивается только кошмарами. У любого нормального человека уже давно крышу бы унесло. Лиза представляет себе, как у Никиты (почему-то в голову приходит именно он) срывает ветром и уносит с головы волосы – то ли паричок, то ли скальп, и он замечает, что что-то не так, и в абсолютном потрясении охлопывает голую голову ладонями, пытаясь отыскать съехавшую крышу. Это очень смешно.

Отсмеявшись, Лиза продолжает вешать шторы. Очень приятная работа: пластиковый крючочек легко скользит в пластиковую петельку, чуть влажная штора становится все легче, пока тяжесть не исчезает совсем. Лиза держится сама, без таблеток. Держится, надо сказать, нормально. Работа при ней. Полиция пока отстала. Друзья нашли след, и по нему уже сегодня нужно будет пойти. Лиза молодец.

Мозг огромной кувалдой разбивает обломки стола в мелкий щебень и выметает его прочь из головы. Правильно, лучше икея, чем такое. Лизе так гораздо больше нравится. Простор. Когда пыль осядет, можно будет протереть влажной тряпкой.

Кстати, что бы там ни говорил Митя, как бы ее ни выручал, Лиза пока не станет делиться с ним информацией. Значит ли это, что дружбе конец? Время покажет. Кто угодно может сказать, что он не верблюд. Но теперь Лизе нужны доказательства посерьезней слов.

Дел на сегодня больше нет – как говорит бабушка, все свершила, что желала, – и Лиза отправляется переодеваться. Она едва дождалась вечера и теперь тасует в уме адреса, продумывает маршруты – любимое дело.

Вынырнув из худи, Лиза вдруг слышит голос Стаса. Он говорит достаточно громко, но перегородки и стены искажают его слова, так что понять, что именно он произносит, очень сложно. Замерев, Лиза ловит обрывки разговора: “себя шантажировать!” – гневно говорит Стас, “исключено”, – добавляет он, “даже не собираюсь!” – кричит он, сбегая по лестнице. Ужасающая звукоизоляция для такого большого и красивого дома. Лиза вдруг представляет, насколько хорошо слышны всем ее крики по ночам, и ее окатывает горячая волна стыда. Дверь внизу хлопает – Стас ушел. Пора уходить и ей.

Однако в этот вечер ей не везет, и она возвращается домой, полностью поглощенная процессом вычеркивания первого адреса. Она перебирает сорта и цвета бумаги, тестирует перьевые ручки, маркеры и фломастеры, но адрес все равно проступает под слоем чернил. Досадно. Она умудрилась войти в дом, смогла позвонить в дверь квартиры, но, судя по картинкам, которые выдали ей дверь, коврик и кнопка звонка, здесь давно никого не было – с тех пор как старушку, жившую тут, унесли двое санитаров. Лиза вглядывается в зеленое брезентовое полотно, растянутое между двух алюминиевых трубок. На секунду полотно пустеет, а затем на нем появляется знакомое тело с узкими плечами и взлохмаченным затылком. Саша.

На следующий вечер она выходит пораньше и успевает в два места за вечер. Там ее тоже ждет неудача. В обеих квартирах слыхом не слыхивали ни о каком Тиме.

В пятницу Лиза решает проверить четвертый адрес – и уже подходит к нужному дому, как вдруг замечает, что от него куда-то в сторону идет человек, похожий на Тима, точнее, на те размытые фотографии, которые отыскал где-то в Сети Костя, – худощавый, небольшого роста, весь в чем-то темном и мешковатом, длинные темные волосы свисают по обе стороны лица. Лиза мгновенно переполняется пузырьками – как стакан, в который налили теплую газировку. Вероятность такого везения – как в лотерею выиграть: ненулевая, но и не сказать чтоб высокая. Лиза идет за человеком долго-долго. Наконец они приходят к самому первому дому, и Лиза заходит за ним в подъезд.

Дойдя до площадки третьего этажа, он резко оборачивается к ней:

– Чё те надо?

Она такого не ожидала. Она полностью поглощена восторгом и совершенно не готова к разговору.

– Тим… – говорит она наконец, он хмурится, и она понимает, что это точно он. – Тим, это Лиза… – и замолкает надолго, и они стоят: он на последних ступеньках одного пролета, она на верхних ступеньках пролетом ниже. – Дервиент! – вдруг говорит она. Ей почему-то кажется, что фамилия Владимира Сергеевича послужит паролем. Пароль срабатывает, но открывает ей совершенно не то, чего она ждала.

Тим теряет человеческий облик.

– Пошла ты нахуй! Пошла! – Он идет прямо на нее, подносит свое лицо к ее лицу, кричит еще что-то, и Лиза вдруг понимает, что под ногой нет ступеньки – и не от кого увернуться, чтобы устоять, так что она падает, и падает, и падает.

Она лежит и чувствует, что кто-то дует ей в лицо, трясет ее за плечи. Она открывает глаза и не сразу соображает, что жирноватые черные космы до плеч и лицо с румянцем, больше подходящим блондину, из-за чего все время кажется, что волосы крашеные, – это Тим.

Лиза жива, это главное, теперь надо как-то его успокоить, чтобы он отпустил ее плечи и прекратил ее трясти.

– Бить нельзя, – сообщает она ему как можно более спокойно, но он все равно пугается – взвизгнув, резко отпускает ее и отпрыгивает, а она снова ударяется затылком об пол.

Переждав волны тошноты, она с трудом садится, прислоняется к стене. В носу что-то застряло, она пытается это выдуть, во все стороны летят горячие капли. Кровь.

Тим подходит к ней медленно, зачем-то прижавшись спиной к стене. Тоже боится упасть? Протягивает руку:

– Лучше встань… Наверное.

Лиза руку в ответ не протягивает, но встает, опираясь на стену, ощупывает голову. Нос распух (опять разбила!), волосы в неприятных твердых крупинках, на затылке набрякает шишка, кожу стянуло запекшейся кровью. Сколько же она провалялась?

– Я… Я не хотел, прости, – говорит Тим.

– Ничего, – отвечает Лиза – ничего себе, какой голос, надо попробовать еще раз. – Ничего. Ничего. Ничего, – повторяет она на разные лады, то громче, то тише, слушая, как подъезд возвращает ей особенно громкие звуки.

– Пойдем ко мне. Умоешься, – говорит Тим и зачем-то тычет пальцем в потолок.

– Квартира двенадцать. – Лиза подражает автоматическому голосу телефонной женщины, смеется, разрывая маску, стянувшую лицо, и тут же хватается за стену, потому что подъезд вдруг уезжает куда-то, увозя с собой Тима, а Лиза еще не спросила его о главном.

Спустя двадцать четыре минуты Лиза сидит в его квартире, на совершенно незнакомом пока диване. Кровь течь почти перестала, хотя теперь придется выстирать за собой четыре полотенца. Подошла бы и туалетная бумага, но оказалось, что у Тима нет ничего одноразового, и Лиза смирилась: ей вполне по силам отстирать ткань (много ледяной воды, перекись водорода и нашатырь, ничего сложного), а вот диван и ковер стирать бы не хотелось.

За эти двадцать четыре минуты Лиза так и не смогла втолковать Тиму, чего она от него хочет, но никак не теряет надежды, только бубнит и бубнит сквозь стремительно промокающие полотенца: помоги, помоги. Собственные аргументы кажутся ей железобетонными, неясно одно – отчего он упрямится, отчего не хочет помочь? Лиза злится:

– Сколько еще мальчиков должно пострадать?

– Ну ты дебилка. Почему я за всех впрягаться должен? – вспыхивает Тим – и тут же гаснет: – Не смогу я, да и все, поняла?

– Почему? – Лизе правда хочется понять.

– Как тебе объяснить? Даже не знаю. Ни с кем об этом не говорил. И не хочу. Но ты ведь не свалишь, пока я тебе не объясню.

Лиза молчит. Она бы и рада свалить, сил уже совсем не осталось, темнота за окном пугает даже сильнее, чем гора перепачканных полотенец, – но ее так штормит, что и с дивана-то встать страшно, не то что идти всеми этими бесконечными дворами до замка с дурной звукоизоляцией.

Тим садится на круглый табурет у синтезатора, крутится на нем туда-сюда: два круга по часовой, три круга против. Следить за этим вращением неприятно, и Лиза отводит глаза, осматривает комнату: старый коричневый диван с разодранными кожаными вертикалями (кот точит когти о кожу – кот удирает от летящего в него тапка) и грязными ободками вокруг деревянных ножек (Тим стоит на коленях и бессмысленно возит по полу тряпкой, глядя при этом на экран смартфона, зажатого в левой руке), желто-серая батарея под окном (на ней то лежат, то исчезают носки), коричневый застекленный шкаф с поцарапанной полировкой (чья-то морщинистая рука отодвигает стекло, бессистемно передвигает фарфоровые тарелки и хрустальные бокалы; чья-то молодая рука ставит рядом с тарелками и бокалами черно-белую фотографию красивой женщины и задвигает стекло).

– Сейчас расскажу тебе, как все было, и ты свалишь, окей? Типа, ты случайный попутчик, а я тебе на уши присел, потому что на терапевта денег нет. Короче…

Он надолго замолкает, и Лиза сидит, затаив дыхание, боясь, что он передумает. Наконец он вдыхает побольше воздуха, как-то по-детски трет кулаками глаза. Лиза понимает, что он очень устал и что он, наверное, так ничего и не скажет, и тут он начинает говорить:

– Владимир Сергеевич… Он хотел, чтобы я называл его Володей. Он говорил мне, что понимает меня. Сочувствовал. Он тогда работал в больнице. А я позвоночник сломал. Перелом был легкий, скорее даже трещина, чем перелом. Но когда он сросся, правая нога так и осталась парализованной, волочилась за мной, как сосиска. И Володя… – Тим нажимает на какие-то кнопки, и из колонок синтезатора вдруг начинает щелкать, постепенно ускоряясь, метроном. – Володя решил мне помочь. Он очень много со мной занимался. А еще он говорил, что очень важна психология, психологический комфорт… – Тим произносит это слово, будто сплевывает мошку. – Да, комфорт. И потому он сразу был со мной очень ласков. Включал мне разную музыку послушать. Я очень музыку любил. Не знаю даже, откуда это, в моей семье никто никогда никакой музыкой не интересовался. Батя после армейки устроился на теплое место, бабки заколачивал, мать их тратила, такой вот у нас был… комфорт. В общем, казалось, Володя меня понимает. Вникает в мои проблемы, интересуется. Заботится. Я ходил с костылем, как бабка какая. Батя говорил: “Ну чо ты хнычешь! После таких переломов люди овощами становятся, а у тебя всего-то нога, можно жить!” А Володя мне помогал. Постепенно сменили костыль на палку. Он какие-то методы применял, не вполне научные, как я понял. Клал меня на стол и резиновым молотком бил по мышцам спины, разрабатывал их. Много времени тратил на меня. Музыку со мной слушал сидел. Мне казалось, мы стали друзьями. Хотя мог бы подумать: что это вообще за дружба такая, взрослый мужик и пацан с костылем. А потом… Ну, в общем, у нас все было. Я поначалу испугался, но он мне объяснил, что в античности у каждого мальчика был старший наставник. Такой вот, как он. Чтоб любил мальчика и воспитывал заодно. И мне казалось, он меня… – Тим коротко, исподлобья взглядывает на Лизу. – Казалось, что любит. И я его, конечно, тоже. Поэтому терпел, хоть поначалу и больно было, и противно. А потом даже понравилось. А потом… Все как-то очень быстро закончилось. Он сказал, что больше ничем мне помочь не может… Что у меня уже волосы на лобке, что я больше не мальчик. И что у него нет времени. – Табурет Тима делает последний оборот, и Тим замирает, уставившись в окно. – В общем, он меня с одним своим… коллегой познакомил. Сказал, что теперь этот мужик, Михаил, будет мной заниматься. Мной – и моей ногой, если на ногу время останется. Сказал, много других пациентов, сложнее меня. Мне, типа, уже не так нужна его помощь. Надо и о других подумать. И что я уже из нее вырос. Что он мне уже все дал, что мог. Я… В общем, я понял, что он меня разлюбил. Бегал за ним. Писал ему письма. Стыдно. Он не отвечал. А потом Михаил… В общем, он меня… Я не знаю, как это назвать. Трахнул? Я любил Володю, я был готов, но только с ним… И из того, что этот Михаил мне наговорил, ну в процессе… Я понял, что… В общем, у них отработанная схема. Володя поиграет – с заей, они так это называют. Себя медведями, а нас – заями. Я, веришь, не могу мимо магазинов игрушек ходить. Блять. А потом зая чуть подрастет – и переходит кому-то еще, как эстафетная палочка. Михаил как раз постарше любит: чтоб не только он сам, но и его тоже. И мне в этот момент стало уже все равно с кем. Я понял, что Володя не вернется.

Тим оборачивается к синтезатору, что-то там нажимает, крутит – и вдруг начинает играть. Мелодия звучит очень тихо, в ней нет никакого ритма, некоторые ноты звучат, кажется, целую вечность, а потом пальцы Тима срываются с места, пробегают несколько тактов – и снова замирают в нерешительности. Лиза узнаёт эти звуки. Она их уже слышала, и слышала от многих: их играл ей ютьюб, потом орган, потом рояль. Ян.

Тим убирает руки с клавиш, выключает синтезатор, и Лиза произносит это имя вслух.

Тим смотрит на нее, просто смотрит, но как-то слишком долго. На диване совершенно некуда спрятаться.

– Так вот как ты меня нашла, – наконец говорит Тим. – Он тебе про меня рассказал, да? Ты, похоже, профессиональный попутчик.

Лиза некоторое время осмысливает сказанное, эта мысль ей даже нравится.

– Больно, – говорит Тим. – Надо же. Про всех этих тварей не больно. А тут…

– Как ты с ним познакомился?

– Прикинь, не помню. Где-то у Михаила пересеклись, кажется. Я тогда ни о ком, кроме Володи, думать не мог, поэтому и Яна не сразу заметил. Жалел потом, что никак вспомнить не могу, как это было. Ну, что я подумал, когда увидел его в первый раз. Скорее всего, конечно, вообще ничего не подумал – или что-то типа “неужели никогда больше не увижу Володю?”. – Тим хрипло смеется.

По верхней губе опять начинает струиться теплое, стекает на подбородок, щекочет шею. Лиза нашаривает полотенце, но оно уже так насосалось, что больше не возьмет, и Лиза отбрасывает его и хватает следующее – впрочем, с ним та же история. Лиза загораживает нос ладонями, пытаясь перекрыть каплям дорогу, но они все равно пробиваются, соединяются в ручей, катятся к локтям. Лиза наклоняется над низким журнальным столиком – лучше уж на него, чем на ковер.

– Погоди, сейчас. – Тим спрыгивает с табуретки и выбегает из комнаты.

Капли срываются с сомкнутых ладоней, ложатся знакомым ковшом. Лиза проводит между ними линии, соединяя капли в медведицу, превращая медведицу в странную систему планет, в которую то и дело добавляются новые небесные тела. Очень быстро в этом космосе становится слишком тесно, хорошо бы вылететь в другую галактику, но как? Лиза проводит окровавленной ладонью по черному стеклу, сметая жизнь на своем пути, а потом на разлинованной поверхности вдруг выводит треугольную спираль. Капель вокруг все больше, спирали получаются и из них.

Кровью рисовать гораздо приятнее, чем соусом, и остановиться невозможно: раскручиваешь из центра по часовой, бросаешь – и снова раскручиваешь из центра. Весело и легко. Только кровь быстро сворачиваться начинает, и палец прилипает к стеклу – противно и бесит, приходится чертить быстрее и быстрее, пока еще осталось чем.

Тим входит в комнату с новым полотенцем и каким-то стаканом в руках, смотрит на столешницу, измазанную кровью, и замирает. Потом бросается к столу, падает на колени, хватает пропитанные кровью полотенца, плюет в центр стола и остервенело трет.

– Давай, нос свой заткни и вали отсюда, слышь? – говорит он, задыхаясь. – Приходишь, рисуешь тут черт-те что. Я уже досыта говна наелся. Мне девять было, когда все началось. Тогда за меня никто не вписался. Мать не поверила. А потом, уже сильно позже, я отцу рассказал, ну, и он… – Полотенце вдруг расползается на нитки под его руками, он всхлипывает, хватает другое, окровавленное, плещет на стол из стакана – по комнате распространяется резкий запах спирта – и продолжает тереть – с силой, почти маниакально. – Он сказал, что лучше б я сдох, чем пидор. Я его не видел. Уже лет семь, наверное. Ну, шесть. А сейчас в клинике был. В общем, после передоза. Мать приходила. Говорит, он лечение оплатил. Он вечно так: плохо тебе? Баблишка кинет – на, утешься. Получшело? Но видеть меня все равно не хочет. Мать суетится, пытается нас помирить как-то, что ли, но чо там мирить, мы ж не ссорились. Просто он меня куском говна считает, и правильно, наверное. И я, в общем, просто, наверное, хотел бы забыть это все. И не чувствовать себя таким говном. Потому что иначе все зря, и все по новой, и опять передоз, и клиника, а я, короче, устал. Не вывожу больше. – Тим швыряет полотенце в дальний угол комнаты – влажный, хлюпающий звук, будто шлепок по голой коже, – садится на пол, обхватывает голову руками, держа окровавленные кисти над головой. На столе подсыхают белесые розоватые разводы.

– Пусть бы Ян! Почему не Ян, а? Он же знаменитый, – бормочет Тим, не убирая рук от лица.

– Ян отказался, – тихо говорит Лиза. – Угрожал. Велел не беспокоить.

– А, ну конечно. Весь из себя звезда. Не дай бог скандал. Нельзя! Карьере повредит! А мне можно, да? Я же переживу, да?

– Тим, пожалуйста.

– Кровь остановилась? Ну, тогда вали. Все, поговорили. И не приходи больше, поняла?

Лиза потихоньку встает с дивана и покидает эту пропитанную кровью комнату, эту заброшенную всеми квартиру.

– Лиза придет еще, – тихо говорит она на пороге.

– Похуй, больше не пущу, – отвечает Тим и захлопывает за ней дверь.

Кое-как, то и дело протирая лицо снегом, Лиза добирается до дома. Ночью ей совсем не спится – куда ни повернись, перед глазами возникают руки Тима, перекрывшие перекошенное лицо, и витрины магазинов, уставленные невозмутимыми зайцами и медведями. Но на следующий вечер, закончив дела, Лиза одевается и, даже не посоветовавшись сама с собой, идет к дому Тима и просто стоит у подъезда, ждет. Спустя сорок семь минут мимо нее проходит Тим и захлопывает за собой подъездную дверь. Когда в его окне зажигается свет, Лиза разворачивается и идет домой, хорошо понимая, что назавтра придет опять.

Эпизод 2275

Лиза извлекает ключ из скважины, привычно удивляясь – разве может быть у замка с башнями и рвами такой маленький ключ? – и придерживает дверь, чтоб не хлопнула.

Не зажигая света, она тихонько снимает ботинки, вешает куртку в шкаф. Дверцы шкафа чуть слышно стучат одна о другую.

– Лиза, это вы? Зайдите, пожалуйста.

Светится только проем кабинета. Лиза идет на свет. Прошмыгнуть незаметно не вышло.

Дверь приоткрыта, значит, можно, наверное, не стучать.

– Входите-входите, – говорит Стас. – Чего вы там топчетесь?

Приходится войти. Кабинет освещен во всех направлениях, Лиза щурится, чтобы глаза привыкли к свету. Стас стоит у стола. Синие брюки, голубая рубашка. Синий пиджак небрежно перекинут через спинку кресла. На столе деревянный полированный ящик. На крышке поблескивает перламутровая инкрустация. Ящик такой вызывающе гладкий, что эта гладкость передается пальцам – и Лизу невольно передергивает.

– Собираюсь встретиться с друзьями. – Стас откидывает крышку ящика, выдвигает небольшое отделение, что-то оттуда вынимает. Воздух беззвучно взрывается и разлетается яркими искрами – запонка! Та самая! – Каждую субботу встречаемся тесной компанией оттянуться немножко после тяжелой недели. – Стас ловко вдевает запонку в прорези левой манжеты.

Лиза крадется ближе, глядит в ящик – и взгляд ее спотыкается о точно такую же вторую. А чего ты ожидала-то, Лиза? Чего ты так удивилась?

Стас подталкивает к ней ящик:

– Не поможете? Неудобно левой рукой, никак не научусь сам обходиться.

Лиза берет вторую запонку – и ее внезапно выбрасывает из ярко освещенного кабинета в какую-то темную комнату. По стенам развешаны зеркала, так что понять, где комната начинается и где заканчивается, абсолютно невозможно. Густо пахнет чем-то странным. Пока глаза Лизы привыкают к темноте, она видит только поблескивающие тут и там фрагменты кожи, ловит странные звуки – будто тут и там ритмично падают на пол напившиеся крови, отяжелевшие полотенца. Краем глаза Лиза ловит тусклое мерцание знакомой запонки, прослеживает за ним.

По правую руку от Лизы в кресле сидит мужчина в распахнутой белоснежной рубашке. Кроме рубашки, на нем ничего больше нет, видны только коренастые бедра и небольшой живот, покрытые короткими светлыми волосками. Лиза не может заставить себя взглянуть в его лицо. Вместо этого она зачарованно наблюдает за худеньким мальчиком, стоящим на коленях у его ног. Мужчина держит мальчика за голову, двигает ею, направляет ее. Мальчик задыхается, тело его содрогается от рвотной конвульсии, и тогда мужчина отпускает его перехватить воздуха, а в полутьме между ними тускло блестит темный напряженный член.

“Что ты видела-то, Лиза?” – спрашивает в ее голове Митя. Она бы наплевала на эти слова, перевела бы взгляд, но в этой гигантской комнате, устеленной коврами, уставленной диванами и креслами, умноженной зеркалами, перевести его буквально не на что – повсюду только движущиеся в ленивом ритме тела лежащих, сидящих, стоящих мужчин – и детей. Лиза пытается и никак не может рассмотреть их лица. Как можно различить лица голых людей?

Стас вынимает из Лизиных рук запонку – выдергивает Лизу из темной комнаты.

– Ладно, давайте я все-таки сам попробую. Столько лет вдовец – и, видимо, теперь так и помру, пора как-то приспособиться уже, – будничным серебристым тоном говорит он ей, прилаживая запонку к правому манжету, – и как-то странно, исподлобья посматривает на Лизу, пока возится с рукавом.

Лиза совсем растерялась. Она не знает, что теперь делать. Та запонка, которую она нашла под диваном, показывала ей совершенно другого владельца. Лиза готова поклясться, что тот, сухощавый и черноволосый, и этот, коренастый блондин в одной только белоснежной рубашке, – это два разных человека. И оба они – не Стас. Как объяснить трех владельцев одной пары запонок?

Лиза-Лиза, ну что ты как маленькая. Доставай бритву Оккама, обрей свою фантазию налысо. Мало ли одинаковых украшений? У Евгении Николаевны, например, абсолютно такие же золотые серьги с рубинчиками, как у бабушки. В этом нет ничего странного.

Наконец Стас защелкивает запонку, подхватывает с кресла пиджак, на ходу надевает его, застегивает верхнюю пуговицу.

– Даже не ожидал от себя, что так убиваться стану, когда ее потерял, – вдруг говорит он, оглаживая крышку ящика. – Уникальная вещь, поразительной чистоты бриллианты, но дело даже не в чистоте. Мы с Олей из свадебного путешествия их привезли. Приспичило ей в Африку. – Стас снова смотрит на Лизу исподлобья и кривит рот в подобии улыбки. – Казалось бы, где Оля – и где Африка. Я, помню, удивлен был, не передать. – Стас с усилием подхватывает ящик – тяжелый! – и вталкивает его в сейф. – Но ни в чем ей отказать не мог. – Стас закрывает дверцу сейфа, Лиза слышит разнотональный писк комбинации и зачем-то запоминает его. – Почти месяц мотались, даже в Конго заехали. Камушков всяких накупили. Очень она камушки любила, часами зависала в разных лавчонках, только и разговоров было, что о Куллинане. А эти я сам ей купил, в подарок. – Стас отодвигает одну из стенных панелей, за ней обнаруживается крошечный бар – хрустальный графин и пара стаканов. – Ничего не понимал в камнях, попросил подобрать самые чистые, и чтоб каратность совпадала, и чтоб нестыдной была. В результате получил четыре каратника. Головокружительные деньги для меня тогда были. – Стас наливает в один из стаканов, отхлебывает, морщится. – Как вспомню… Вернулись, и я из одной пары ей серьги сделал, а из другой – себе запонки. Она, конечно, недовольна была. Хотела колечко к серьгам, а тут я со своими запонками. Разобиделась ужасно. – Стас почему-то смеется, вручает Лизе пустой стакан, направляется к выходу.

Лиза в панике. Бритва Оккама переламывается в проржавевшем хрупком сочленении, снова становится неудобно дышать. Если эти запонки уникальны, то она совершенно сошла с ума – или вещи врут ей, потому что запонка только что рассказала ей совершенно о другом, не о том, о чем рассказывала раньше. И носил ее совершенно другой человек. Запонки – как балеринки, тоже парный орган, но совершенно иным образом. Они не сидят дома, они то и дело выходят – и выходят всегда вдвоем. Как тогда они могут рассказывать разные истории про разных людей?

Если допустить, что это все время был Стас, получается, он дружит с Владимиром Сергеевичем? И потерял запонку именно он? Но Лиза никогда не считывала Стаса ни с одной вещи в доме Владимира Сергеевича. А как тогда быть с тем, что показала ей балеринка? Это была Яся! Все сходится, и сходится ужасно. Нужно немедленно бежать из этого дома, с его балеринками и запонками. Здесь повсюду ловушки.

– Вы знакомы с профессором Дервиентом? – Лиза слышит собственный голос будто со стороны, он прорывается к ней через толщу воды: гулко и издалека.

Стас останавливается у двери, оборачивается, повторяет за ней фамилию – будто напиток в тяжелом стакане смакует, даже морщится похоже:

– Нет, не припомню. Заметная фамилия, запомнил бы. А кто это, почему спрашиваете?

Вместо ответа Лиза трясет головой. Она не понимает, чему верить. Когда она нашла запонку, ее носил совершенно другой человек, не Стас. Стас утверждает, что Владимир Сергеевич ему незнаком. Но как это объяснить, если запонки уникальные?

Стас вдруг хлопает себя по лбу:

– Вот я дурень. Расчувствовался, забыл, зачем вас позвал, сейф запер. Запонки эти… Они мне очень дороги, сами понимаете. Эля принесла мне вторую, сказала, вы нашли. И – верите? – теперь я везде их ношу, приходится костюм надевать – сам по себе ужасно неудобный, но к ним очень подходит, вот и хожу в нем, расстаться не в силах. Не с джинсами же их носить. Благодаря вам в моем доме находятся вещи, которые я давно счел утерянными, оплакал уже. – Он снова как-то криво усмехается. – Спасибо, Лиза. И извините мне мои сомнения. Элька все дуется, что я вас нанял, а я решил, запонка – это знак. Вы нам подходите. Можете остаться – если мы вас не слишком загоняли, конечно. Это я и хотел вам сообщить. Испытательный срок пройден. И если вы остаетесь, попрошу вас об одном одолжении.

Лиза совсем теряется. Этих слов она ждала, ради них старалась изо всех сил. Но еще секунду назад она собиралась бежать, и немедленно. Однако, если вдуматься, неясно, чего она так переполошилась. Потрясающая загадка, крайне увлекательная! И разгадка появится вот-вот!

– С этой потерей вообще какая-то загадочная история, – Стас будто читает Лизины мысли, и она встряхивает руками, чтобы успокаивающий звон браслетов хоть чуть-чуть заглушил его слова. – У меня помощник был, Вадим. Я ему поручал всякое. Вот цацки в чистку отдавать. Уже не приходилось особо контролировать, не было необходимости, доверие сформировалось. В общем, он отдал, принес назад, а потом я сунулся надеть, смотрю – а там только одна. Я как-то очень резко отреагировал. Выгнал его, и выгнал некрасиво. И вот только теперь, благодаря вам, понял, что запонка все это время где-то дома валялась. В таком бардаке почку собственную потерять не удивишься, не то что запонку, сами понимаете. Получается, Вадим был ни при чем. Получается, он правду говорил.

Вадим! Вот же она, разгадка! Это именно Вадим надел их и пошел к Владимиру Сергеевичу. Если так, Стас выгнал Вадима не зря.

– Значит, теперь вы вернете ему работу? – спрашивает Лиза.

Хорошо бы, чтоб вернул. Тогда Лиза сможет наблюдать за Вадимом с близкого расстояния. Возможно, даже прочитает какие-то его вещи. И найдет нужные доказательства. И подберется к Владимиру Сергеевичу.

– Работу? Нет, боюсь, Вадику это давно неинтересно. Он сто лет уже где-то за границей работает, чуть ли не в Штатах. С полгода назад в мессенджер мне написал – хвалился безудержно. Но даже если все то, что он понарассказал, на три поделить, все равно место крутое нашел себе. Как вспомню, каким я его подобрал… Отмыл, приодел, выучил. Вроде и рассержен был на него, а горжусь теперь как сыном. Старею, сентиментальный становлюсь, сами понимаете. – Стас выуживает из кармана брюк смартфон, что-то там листает, подставляет экран Лизе.

Лиза смотрит и смотрит на экран смартфона. Запонку в доме Владимира Сергеевича потерял точно не Вадим. Может ли этот кудрявый накачанный блондин с отбеленными до синевы зубами быть тем человеком в рубашке из зеркальной комнаты? Лиза снимает с него пиджак и брюки, усаживает в темное кожаное кресло – и снова слышит, как тут и там шлепаются об пол мерзкие кровавые полотенца. Вот и ответ.

– И вот чего я это все вам рассказываю, наверняка спросите вы? А это потому, что хочу вас разжалобить и дополнительных обязанностей навесить. Не затруднит вас, надеюсь. Вот визитка. – Он роется в ящике стола, выдвигает его все дальше – вот-вот выпадет ящик. Наконец находит, выныривает с визиткой, другой рукой приглаживает разлохматившиеся волосы. – Возьмите, позвоните – только не завтра, да? Не надо человека в воскресенье беспокоить. Позвоните в понедельник, в приличное время, ну там около девяти утра, попросите, чтобы приехали забрали все эти дела на чистку. Я вам тогда в понедельник ящик и отдам. Кстати, в спальне часы мои валяются. Сходите принесите их, я их сюда же сложу, пусть уж все вместе к понедельнику лежит, чтоб вам по всему дому не собирать.

Надо же, как символично, думает Лиза, поднимаясь в спальню: один человек из-за этих запонок работу потерял, а она вот получила. Но теперь другой вопрос. Мозг продолжает сходить с ума. Сегодня не так страшно, как вчера, – подумаешь, множество рук лезет из-под кровати посреди ночи и щупает ее со всех сторон, это ерунда, но как объяснить этот тяжелый запах в зеркальной комнате? Раньше во время разговоров никаких запахов не было. И никаких звуков. Как же теперь отличить разговор от галлюцинации? Что если без таблеток вещи нарочно станут показывать ей всякую дичь?

Она входит в спальню Стаса, осматривает ее. Ни на туалетном столике, ни на тумбочке никаких часов нет. Может, под кровать упали. Высокий ворс ковра смягчил бы звук, можно было и не заметить.

Держась за обитую отвратительно мягкой тканью спинку кровати, Лиза опускается на колени и вдруг замечает на обивке странные следы – будто кто-то долго-долго вел по ней влажной и грязной рукой. Веером расходятся по ворсу едва заметные примятые полосы, а в одном месте, прямо у пола, даже что-то присохло – что-то типа помидорной кожурки. Лиза машинально пытается отскрести кожурку ногтем, но та никак не поддается, присохла намертво.

Лиза скребет и скребет, а потому не сразу понимает, что она больше не одна в комнате. На ковре возле кровати лежит маленькая девочка в помятом голубом платье и белой кофточке. Девочка съежилась, прижала ноги к животу, закрыла руками лицо. Что-то страшное надвигается на нее – и на Лизу – сверху. Лиза оборачивается – и едва успевает отшатнуться от ноги, которая летит прямо на нее, но, не встретив сопротивления, проносится мимо и пинает девочку в живот, а потом еще и еще. Что же ты, Лиза, смотришь?! Встань, останови его! Но Лиза будто присохла к своему месту – не отскрести.

Девочка пытается спастись, она ползет к спинке кровати – и вдруг ее рвет фонтаном – прямо на омерзительно мягкий ворс. Мужчина в пижаме – Стас! – хватает девочку в нарядном платье – Элю?! – за шиворот и выволакивает из комнаты. Лиза остается сидеть на полу и разглядывать медленно пропитывающие спинку кровати потеки рвоты. Лизу когда-то тоже били ногами в живот. Лиза помнит, как это больно. Стас не мог так поступить с ребенком. Этого просто не может быть. Лиза не верит. Вещи опять морочат ей голову. Белая женщина отравила все вокруг.

В дверь заглядывает Стас:

– Лиза, часы-то… Ой, а чего это вы тут на полу?

Лиза аккуратно встает с пола, оправляет платье. Этот Стас отличается от того, что был здесь минуту назад. Этот переоделся в костюм – и улыбается.

– А я зашел сказать, чтоб вы часы не искали. Я как тот профессор с Бассейной – надел и забыл. Вот они, представляете?

Стас вытягивает к ней руку, и кисть руки послушно выползает из рукава пиджака, из скрепленной эмалевой запонкой манжеты рубашки и наконец – все тянется и тянется! – обнажает металлический корпус часов. Этого зрелища Лиза вынести уже не в состоянии. Она проносится мимо Стаса, взлетает по ступенькам в свою комнату и запирается там на два оборота.

Владимир Сергеевич все это время был прав. Все эти видения – никакие не свидетельства. В лучшем случае это ее личные проекции, а никакая не информация. Вещи врут, они ничем не лучше людей. Один только Владимир Сергеевич говорил ей правду.

В грудной клетке Лизы разрастается огромная уродливая дыра. Вещи всегда раньше были на ее стороне. Люди могли предать, могли исчезнуть навсегда, но не вещи. Лиза всегда могла доверять им. А теперь… Теперь против Лизы весь мир. Что это значит, Лиза? Это значит, пора подсчитать активы. Митя. Как проверить, лжет ли он?

Лиза изо всех сил напрягает мышцы предплечий, резко расслабляет их – и напрягает снова. Когда руки перестают ходить ходуном, она лезет в рюкзак, достает оттуда поганый сверток, вдыхает поглубже, задерживает дыхание – и решительно разматывает рваную резиновую ленту, разъединяет балеринку и простыню.

Пора проверить, чего стоят Митины слова.

Эпизод 2276

На следующее утро Лиза просыпается, когда за окном уже установился тоскливый серый морок. День предстоит не легче, чем ночь. Может, правильней было бы провести его в постели? Лиза представляет, как спустится потихоньку на кухню, сварит себе какао и снова заберется под одеяло. А потом, может быть, даже отоспится.

Ночью опять штормило. На полу валяется скомканный влажный пододеяльник. Нужно его выстирать, следующей ночью тоже будет штормить, потому что вечером она снова пойдет к подъезду Тима, а Тим снова хлопнет дверью перед ее лицом. Лиза очень не любит это ощущение: щель стремительно сужается, из нее с силой вырывается воздух, а потом раздается резкий хлопок – будто пощечину отвесили.

Невыразимая тоска. Лиза снова чертит на истончившемся от постоянного стирания листочке график функции, расставляет случайные точки. Называть их случайными, конечно, большая натяжка – разве может Лизин мозг допустить хоть какую-нибудь случайность? Лиза терпеть не может ничего стохастического. Но тут метод Монте-Карло более чем оправдан. Нужно понять, насколько вообще эффективно и рационально придерживаться выбранной ею стратегии – таскаться к Тиму, мозолить ему глаза? Всякий раз формулы выдают цифру, отличную от нуля. Но настолько незначительно отличную…

Лизе вдруг становится весело. Древние люди тестировали свои гипотезы, кромсая птичек и зверюшек, а современные вот вероятностный анализ стохастических событий изобрели – и радуются сидят. Но так ли велика разница? Повод для радости можно найти лишь один – птичку больше не жалко, ни одна птичка больше не пострадает.

Таскаться к Тиму не выход. Тогда что если – теперь, когда Лиза знает про Яна и Тима то, что они предпочитали скрывать, – просто вынудить их играть на ее стороне?

Лиза-Лиза. Вот и ты превратилась в человека, готового угрожать, готового надавить покрепче на тех, кто заведомо уязвим. Чем ты теперь отличаешься от всех этих медведей, Лиза? Что им, что тебе лишь бы получить желаемое, а дальше хоть трава не расти.

Нет, неправда. Это другое. Она другая. Но в чем именно разница? Очень сложно объяснить. Не придумали еще современные люди таких моделей, чтобы раз – начертил график функции, расставил точки, начеркал формул – и доказал себе и другим, что не медведь. Да и бог с ним.

Лиза комкает и отбрасывает изодравшийся листочек и лезет в телефон. Необходимо переслушать ту мелодию заново. Не ошиблась ли она? Эффективно ли ее новое оружие? Лизе нужно стать сильнее, стать решительней. В конце концов, Яну и Тиму повезло выжить, они уже взрослые, а кто-то маленький прямо сейчас рискует не повзрослеть никогда.

Лиза ищет нужное видео – и вдруг натыкается на новость: обстановка в мире, трам-пам-пам, Ян Пахомов вынужден прервать свой тур, ля-ля-ля, выдающийся музыкант возвращается домой. Иногда козырь сам идет в руки. Лиза любит играть в карты, Лиза знает цену стохастическому козырю.

Когда на горизонте маячит новенький план, становится не до тоски. Лиза пишет Косте. Ей нужны цифры: когда прилетает? Каким рейсом? И пора уже вставать, через тридцать две минуты приедет Митя.

Сегодня Лиза не должна готовить завтрак, в воскресенье у нее выходной. Она чуточку ежится при мысли о том, какой увидит кухню вечером, но это приемлемая стоимость целого свободного дня, стоит ли обижаться?

Она выскальзывает из замка, доходит до парковки на Толмачева. Митя уже ждет у машины. Судя по раскрасневшимся щекам, ждет давно. Лиза уверена, что пришла минута в минуту, а он-то зачем приехал заранее?

Когда до Мити остается пятнадцать-семнадцать метров, Лиза замедляет шаг и ощупывает свои ощущения. Должны же они как-то подсказать ей, можно ли ему доверять? Лиза читала, некоторым подсказывают. Но ощущения ничего ей не говорят – кроме того, что она, кажется, рада его видеть, хотя они расстались совсем недавно, а Лиза вроде бы не склонна скучать по людям.

Лиза на ходу расстегивает рюкзак, вытаскивает простыню, и, когда она наконец подходит к Мите вплотную, простыня встает между ними.

– Вот. Сможешь?

– Смогу, раз ты просишь, – отвечает он и бережно укладывает простыню в полиэтиленовый пакет. – Но что это нам даст, я так и не уловил, извини.

Лиза сердится. Кому понравится раз за разом объяснять одно и то же? Важно понять, на самом ли деле за появлением этой простыни в комоде Евгении Николаевны стоит Владимир Сергеевич, или Лизе все показалось. Крайне важно. Как это понять? Ну, в лаборатории как-нибудь разберутся, наверное.

– Согласен, важно. По крайней мере, выясним, кровь ли это – или банальные пятна от вина, например. Чем не результат? Оля оборжет, конечно, или пошлет. Да и плевать. – Митя пытается поймать Лизин взгляд, и хотя ему отлично известно, как это сделать, Лизе удается ускользнуть. Пусть думает, что она проверяет себя. Пусть не догадается, что она проверяет его.

В кармане вибрирует телефон.

– Извини, – говорит Лиза и поворачивается к Мите спиной.

“Рейс из Домодедово, прибывает в 11:15”.

Костя. Он никогда не подводит. Никогда еще не подводил.

Пешком до аэропорта идти три часа и от пятьдесят трех до пятьдесят восьми минут. Нерационально. Минут у Лизы всего-то сорок, зато есть Митя с машиной. С другой стороны, раскрывать ему карты пока не с руки.

Лиза машет Мите и уходит: петляет дворами, убеждается, что он за ней не едет, и только тогда вызывает такси, чувствуя себя совсем взрослой и самостоятельной. Третье такси за последние две недели, подумать только.

Спустя двенадцать минут Лиза уже едет в сторону аэропорта. По прямой на машине до аэропорта тридцать две минуты, а у Лизы осталось еще тридцать три – получается, одна минута на всякие неожиданности. Лиза никогда не была в аэропорту, мало ли что там вообще.

– Спешим? – вдруг спрашивает таксист.

– Да, спешим, – отвечает Лиза, подумав и сообразив, что он имеет в виду.

– Принял. Поедем тогда в объезд, через Каму. Быстрей обернемся. По прямой жуткий стояк. – Таксист почему-то хихикает, хотя ничего смешного в этом довольно загадочном сообщении Лиза не видит.

Не без труда она расшифровывает “обернемся” и “стояк” – почему люди не могут говорить проще? – и весело думает о пригодившейся запасной минуте, но водитель переезжает через Каму один раз, потом второй, а времени все меньше.

– Встречаете?

Лиза отталкивается от взгляда таксиста в зеркале заднего вида и коротко кивает.

– Не волнуйтесь, приедем как раз вовремя. Пока самолет сядет, пока муж ваш багаж заберет – вы же мужа встречаете, угадал я? – Таксист розовато хохочет. – Ну, не пугайтесь так! Я как Шерлок Холмс, слышали про такого? Всегда все про пассажиров своих угадываю. – Таксист снова хохочет и оборачивается к ней, чтобы она получше уловила его хохот.

Лиза чувствует, как дорога уходит из-под машины, будто машина собралась взлететь. Жаль, что это восхитительное ощущение длится лишь доли секунды, зато сопровождается бешеными сигналами других машин. Таксист мгновенно мрачнеет, вцепляется в руль и отцепляется от Лизы.

Наверняка у Яна полно багажа. Она должна успеть. Сидеть и ждать просто так совершенно невмоготу. Лиза решается – и включает на телефоне навигацию, прокладывает на карте маршрут. Зря, конечно, она это делает, но ее больше никто не ищет, можно обойтись без лишних предосторожностей. Зато будет спокойнее. Очень уж тяжело зависеть от чужой воли. Несомненный недостаток такси. Не так уж и удобно, оказывается.

Наконец таксист ловко вписывается в крошечный промежуток парковки. Самолет сел двадцать семь минут назад, и Лизе очень страшно. Она мгновенно выскакивает из машины, несется по широкому тротуару, старательно уворачиваясь от чужих чемоданов и тележек, – и со всех сил врезается в кого-то. Уже падая, она понимает, что чуть не вылетела на проезжую часть и что человек, которого она чуть не сбила с ног, – Ян. Дважды повезло.

– Извините, – говорит он, помогая ей подняться. – Даже не знаю, как так выш… – Но вдруг отдергивает руку: – Ты?

На этот раз она точно знает, что сказать, успела подготовиться:

– Тим! Нужно помочь!

Имя срабатывает как надо – молодец, Лиза, научилась правильно подбирать пароли. Ян отступает, будто она его ударила, спотыкается об огромный чемодан, ловит его на полпути к луже, замирает на мгновение – а потом распахивает перед ней дверцу машины:

– Едем.

Лиза предпочитает сидеть позади водителя, но раз Ян настаивает, садится с другой стороны. На ее место устраивается Ян. Ну и ничего, ну и пусть. Он же не прогнал ее, все идет по плану.

С ума сойти! Четвертое такси! Только тут все иначе: и запах другой, и кожаные внутренности такие чистые, будто стерильные, и водитель одет в костюм и белоснежную рубашку, и истории у машины одинаковые, безликие: хорошо одетые люди сели в машину, молча сидели всю дорогу, вышли из машины, сменились другими хорошо одетыми людьми. Даже голова чуть кружится.

На мужчин в белоснежных рубашках Лизе смотреть неприятно, и она отворачивается к окну. Ян нажимает на кнопку, и между ними и водителем поднимается стеклянная перегородка. Вот это да! В таких машинах Лиза еще точно не ездила.

– Ты сказала, Тиму нужна помощь. Что случилось? Чем могу помочь? – резким шепотом спрашивает Ян.

Лиза никак не может сообразить, что ответить, поэтому просто молчит. Машины едут еле-еле. Сквозь перегородку видно, как ветровое стекло то и дело покрывается жидкой грязью. Ян совсем неправильно ее понял, и что теперь с этим делать, как объяснить, что на самом деле помощь нужна не Тиму, а ей? В салон врывается резкий запах подсвеченного какой-то дрянью спирта. Ян щелкает кнопкой, и с обеих сторон перегородки к центру сдвигаются плотные кожаные шторки. Удобно, можно не стирать, тряпочкой протер – и чистота.

– Как ты его нашла? – все тем же шепотом спрашивает Ян.

Хороший момент отвлечься от предыдущего вопроса. Самое время, Лиза, принести жертву доброй воли – или как там это бабушка называет? Лиза рассказывает Яну короткую историю своих поисков, только об их с Тимом разговоре решает умолчать. Почему она раньше ни о чем не умела умалчивать? Насколько легче была бы жизнь, управляй она тем, кому и какую информацию отдает.

– Что-то говорил, ну, про меня? – запинаясь, спрашивает Ян.

В принципе, не такая уж важная информация, решает Лиза, вдруг ощущая себя чуточку всемогущей.

– Жалеет, что не помнит, как вы познакомились.

Ян то ли смеется, то ли всхлипывает, отворачивается к окну и замолкает.

– Еще бы он помнил, – не поворачиваясь к Лизе, говорит он через какое-то время. – Я бы удивился. Нечего там помнить. Я и сам почти ничего не помню, а что помню, то любые деньги отдал бы забыть. Меня тогда мама только из детдома забрала. Потом, лет десять спустя, фотографии мне показывала, спрашивала, где на них я. И я ни разу, ни единого раза не угадал. Такие дела.

– Как так – из детдома?

– Ну вот так. Крутая инфа. Я скрывал. Продашь газеткам – кучу денег заплатят тебе.

Лиза представляет кучу денег, сваленную в комнате с лодкой, и ощущает растерянность.

– Купюры или монеты?

– Что, прости?

– Куча денег – купюры или монеты?

Лицо Яна вдруг дико искажается. Лиза вжимается в сиденье, но спустя секунду Ян принимается хохотать, и хохочет так заразительно, что она смеется вместе с ним – не понимая о чем, не из вежливости, а потому что нельзя не смеяться, когда смеется он.

– Пусть будут купюры! – глубоким фиолетовым тоном отвечает он – и снова смеется.

Лиза терпеливо ждет, пока он перестанет задыхаться и высморкается, и только потом спрашивает:

– Детдом – и мама? Это как?

Лиза никогда не была в детдоме, а мамы у нее нет как нет.

– Мама меня как раз спасла. Забрала оттуда. Усыновила.

– А, ненастоящая мама. Так понятнее.

– А какая настоящая? Которая в детдом сдала? Бросила?

На этот вопрос Лиза ответа не знает. Ее настоящая мама ее бросила, но в детдом не сдавала.

Лиза решает сконцентрироваться на информации. Для этого нужно задавать правильные вопросы:

– Ты сказал, мама тебя спасла. От чего?

– Ну, как сказать-то… Видишь ли, из нашего… заведения… постоянно все убегали.

Ян замолкает, будто это должно было все объяснить, но Лизе теперь совсем ничего не понятно.

– Убегали, и что?

– Я тоже убегал.

– Почему?

– Ну смотри. Общеизвестный факт же. Чем больше из детдома бегут – тем выше вероятность, что среди педагогов, ну.

– А, педофил!

Лиза вдруг ощущает благодарность. Спасибо, мама, что не сдала в детдом – тот, из которого постоянно бегут. Правда, спасибо.

– Именно. А когда ловят… Меня менты первый раз поймали, я думал, ну, расскажу все ментам, и тех накажут, а меня куда-то в безопасное место отвезут. Оказалось, зря рассказал. Меня вернули. Туда же, откуда я убежал. Ну, и… Оказалось, они мстят за побеги. Наказание – так они это называют. Я месяц отлеживался. И еще две с половиной недели потерял, пока смог снова убежать. И опять поймали.

– И снова вернули?

Ян кивает и отворачивается.

Лиза не может смотреть на его спину. Она решается:

– Ян?

Он передергивает плечами, не оборачивается.

– Ян, – снова говорит она. – Помощь нужна не Тиму.

– А кому тогда? Тебе?

– Нет. Тем, кто не может убежать. Их все время возвращают, понимаешь?

– Я уже тебе сказал: я против.

– И Тим против. Тебе придется его убедить.

– С чего ты решила, что мне это интересно?

– Тебе интересно про Тима.

– Между нами все давно в прошлом.

– Это неважно.

Ян вдруг отстегивается – и разворачивается к ней всем корпусом:

– А представляешь, какую кучу денег можешь получить, если расскажешь всем, что я педик?

Некоторые слова лучше кричать, тогда они выглядят не так страшно. Лиза смыкает губы, произносит про себя первый слог. Стоп, а как же тогда Анита? И к чему он это говорит?

– Хочешь меня уничтожить – расскажи всем. – Ян выплевывает слова, но, кажется, их все равно больше, чем он может выплюнуть. – Не про детдом, за это только пожалеют. Расскажи, что я… Что мы, он и я… – Ян сбивается, захлебывается.

Лиза не знает, как ему помочь. Она слушает и ждет.

– Это только в какой-нибудь Америке… А у нас – знаешь, что будет, если кто-то узнает? Агент сказал, не дай бог. Сразу все контракты разорвут. Реклама, концерты – всё псу под хвост. Он предупредил. Маме шагу не дадут сделать. И даже хуже. Знаешь, что еще он сказал? “За твою личную безопасность тоже не отвечаю”. Понимаешь, что это значит?

Лиза мотает головой.

– Меня! Это меня опять вернут! Туда, откуда мама меня забрала! Опять вернут и опять накажут, что убежал. У нас вся страна – такой детдом, понимаешь? Понимаешь ты или нет? Здесь нельзя быть таким, как я! И таким, как Тим.

Шторки вдруг раздвигаются, перегородка уползает в щель, а машина притормаживает у высоких ворот высоченного дома с зеркальным фасадом. Лизу прошибает холодный пот – зачем отвлеклась от дороги? Надо было следить и запомнить адрес! И тут же захлестывает осознание: надо же, как она поглупела. Есть же навигатор.

Дверь со стороны Яна распахивается, в машину врывается знакомый запах духов, вслед за ним Анита.

– Что она здесь делает? Ты потому запретил тебя встречать? Чтобы она встретила? Выгони ее немедленно! Ты не можешь так со мной – после всего, что между нами было!

Анита хватает Яна за рукав и вытаскивает из машины. Все пропало. И тогда Лиза делает то, чего делать не хотела, чем не сможет потом гордиться. Она выходит из машины вслед за Яном, огибает кузов и водителя, который извлекает из багажника неподъемный чемодан.

Карта соскальзывает по рукаву в ладонь. Этого козыря никто не ждал, и потому он такой сильный, и потому пользоваться им нельзя, но и не воспользоваться было бы глупо.

– Лиза знает про музыку, – бросает она в спину Яну и в лицо Аните. – Это музыка Тима, не твоя. Ты ее украл у него. Ты ее играешь, говоришь, что она принадлежит тебе. На афишах это пишут. Анита ее поет. Но это музыка Тима. Ты украл ее, ты всех обманул. И сейчас надо ехать к Тиму, а если ты не поедешь, Лиза расскажет всем.

– Ян, это правда? – очень тихо спрашивает Анита, но ее голос похож на визг. Она делает какое-то странное движение – и коротко, несильно бьет Яна по лицу. – Кто еще такой Тим?!

Придерживая себя за щеку, Ян разворачивается к Лизе. Просто стоит и молчит. Водитель замирает с чемоданом в руках. В тишине вдруг слышно, как тихонько гудит мотор машины, и Лиза понимает: все так и есть. Ее догадка верна. И об этом действительно никто не знает.

– Если это вскроется, будет скандал. И новый альбом, и деньги, и вся моя карьера – все пойдет по пизде, – говорит Анита Яну так же тихо, но совершенно другим тоном, без тени визга. – Езжай с ней. Делай все, что она скажет.

– Да пошла ты.

Пленка отматывается назад: Ян и Лиза садятся обратно в машину, водитель возвращает чемодан в багажник, Анита и дом с зеркальным фасадом исчезают за поворотом. Лиза называет водителю адрес.

Эпизод 2277

На улицах зажигаются фонари, их желтый свет дрожит и двоится в грязных лужах, смешивается с розовым светом фар. Мимо проплывает алая надпись про счастье, которое так близко – и все же никогда не наступит, так и останется не за горами. Почти два часа по пробкам, немного темных дворов, и машина наконец останавливается у подъезда. Дверь в подъезд приоткрыта. Так не должно быть, пружина слишком тугая.

Лиза выбирается из машины и идет к подъезду. Ян выскакивает за ней, бросает несколько слов водителю, тот кивает и глушит мотор. В безрадостном дворе Тима машина Яна выглядит до дрожи неуместно, и Лизе вдруг хочется то ли отмыть ее поскорей от всей этой декабрьской грязи, то ли, наоборот, набрать грязи в ведро и погуще заляпать серебристую глянцевую эмаль.

Оказывается, Ян очень хорошо воспитан: он догоняет Лизу, открывает перед ней дверь и придерживает ее, чтобы Лиза могла войти. Заодно отпинывает обломок кирпича, и дверь хлопает у них за спиной. Дойдя до почтовых ящиков, Лиза замирает, прислушивается: сверху доносятся какие-то странные звуки – кто-то бормочет, кто-то выбивает ковер, кто-то стонет. Лиза бежит по лестнице, Ян бесшумно летит следом.

На площадке между двумя последними этажами на подоконнике стоят горшки с геранью и алоэ, а в дальнем углу сгрудились трое в черном: шапки надвинуты на лицо, в прорези торчат сощуренные глаза – и у них Тим. Двое держат Тима под заведенные за спину локти, третий спокойно, даже как-то устало бьет его в живот и, склонившись над ним, что-то тихо приговаривает ему на ухо, скрытое слипшимися прядями волос.

В горле Лизы вырастает крик – жуткий, отчаянный, агрессивный. Он вырывается на волю, набрасывается на черных, теснит их к стенке. Глаза их больше не вмещаются в щели шапок. Они швыряют Тима на Лизу – Лиза тут же его роняет, он падает и лежит неподвижно – и сваливаются вниз по лестнице, отбросив Яна к стене. Высоченный Ян мгновенно съеживается, прикрывает голову руками, становится крошечным. Видеть это невыносимо. Но когда внизу хлопает дверь подъезда, Лиза зовет Яна по имени, и он расколдовывается, распрямляется, бросается к Тиму, подхватывает его под руки, вглядывается в его разбитое лицо, прислушивается к дыханию, затаив собственное, а потом бережно, то и дело останавливаясь, ведет его по лестнице к квартире.

У двери валяются ключи. Лиза поднимает их, Ян прислоняет Тима к стенке и, поддерживая его плечом, вынимает ключи из ее рук, и тут из квартиры напротив выглядывает соседка, кричит что-то про пьяные драки. В ответ Лиза выплескивает на нее собственный крик: неужели она не слышала, что человека убивают? Почему только сейчас вышла? Почему полицию не вызвала? – и соседка уползает обратно в свою нору, оставляя вместо себя сладковатый смрад давно не стиранного халата и сто лет не мытой плиты.

Яну приходится нелегко: в левой руке пляшут ключи, правой он не дает Тиму упасть, однако он как-то справляется: встряхивает связку, безошибочно вылавливает из нее нужный ключ и открывает дверь, чуть поддавливая ее ногой, чтоб замок не заело. Наконец Ян и Тим входят в квартиру. Лиза задерживается у открытой двери. Пена ярости успокаивается в ее крови, и сквозь запах заживо гниющей старости проступает другой, молодой и едкий. В подъезде пахнет краской.

Только теперь, когда с глаз спадает пелена, Лиза замечает, что на площадке валяются два баллончика, а стены готовы наброситься и накричать на нее, стоит только поймать их в фокус внимания. Тут и там взгляд выхватывает черные свастики и алые надписи: смерть пидарам, сдохни тварь, вас обслуживает управляющая компания пермская модель комфорта, гандоны, россия для русских, рвать гомосню, бог не фраер.

Лиза касается одной из кривых свастик – потек краски еще влажный, кончики пальцев становятся черными, как для дактилоскопии, – и вдруг снова видит тех троих. Скатанные и сдвинутые на затылок черные шапочки обнажают коротко стриженные круглые головы и беспомощные мальчишеские лица с маленькими шустрыми глазами. Видимо, такие глаза выглядят значительными только сквозь прорезь балаклавы.

Один из парней стоит у серо-зеленой стены, встряхивает баллончик с краской, примеряется, ведет по стене линию, изгибает ее, начинает вторую, но что-то не так. Лапы свастики выломаны в суставах. К нему подходит второй, забирает баллончик, пытается перерисовать, набрасывает еще и еще черных пауков, но половина из них никуда не ползет, потому что тот, кто их нарисовал, толком не знает, как они должны выглядеть.

Лиза растирает краску между пальцев. Вместо свастик по стенам разбегаются вспугнутые вопросы, на которые никак не выходит ответить. Могут ли нацисты вообще не знать, как рисовать собственный главный символ? Могут ли это быть начинающие нацисты? Нацисты-любители, нацисты-двоечники? Кто рассказал им, где живет Тим? Что было бы, если бы Лиза с Яном не приехали и не отбили Тима? Что будет, если снова оставить его одного?

Лиза входит в квартиру.

В ванной льется вода и тихо ахает Тим. Он сидит на краю ванны, Ян помогает ему умыться. Лиза не узнала бы Тима на улице. По его вспухшему лицу стекает розовая вода, из рассеченной брови и разбитых губ в капли воды красивыми завитками втекает кровь.

– Открой рот, – велит Тиму Ян, присаживается на корточки и внимательно осматривает его зубы.

– Кажется, все целы, – мычит Тим с открытым ртом.

– Все равно нужно в больницу! Вдруг у тебя ребра сломаны? Или внутреннее кровотечение?

– Насрать. Сказал – не поеду никуда, – так же невнятно, стараясь не шевелить разбитыми губами, говорит Тим.

Ян отводит прядь волос с его лба. Рассаженная бровь набрякает каплями крови, Ян собирает ее на пальцы, на ладонь, и вдруг Тим берет его руку и, глядя прямо ему в глаза, подносит его ладонь к губам и слизывает с нее собственную кровь. Лизу передергивает. Лучше переждать в комнате. Там батарея с мерцающими носками, знакомый диван, незнакомые призраки. Пусто и безопасно.

Лиза выключает в комнате свет и пристраивается в углу дивана. Нужно подумать, лучше в темноте. Но свет тут же вспыхивает снова, и в комнате появляется Ян. Он идет к синтезатору, усаживается на скамеечку, будто сидел здесь уже миллион раз, по-хозяйски нажимает на кнопку, проверяет ногой педаль, берет пару аккордов, перебирает несколько клавиш, чуть прибавляет звук и вдруг говорит, даже не глядя на Лизу и не прекращая играть, очень тихо:

– Уложил его. Поговорить надо. Говорит, они предупредить его приходили. Чтоб не болтал с тобой. И со мной. Назвали наши имена. Типа, из-за нас пришли. Сказали, еще раз с кем-то из них заговоришь – найдем и добьем. Менты решат, скинхеды с очередным пидором разобрались, даже искать их не станут. Откуда они знали про тебя?

Если перестать быть белковым телом, а стать, к примеру, водой – озером или речкой, то брошенные в тебя камни не разобьют лицо, не повредят зрению, а лишь проникнут сквозь тебя и лягут на твое дно, станут частью тебя. Лиза старается стать водой. Это очень сложно.

На пороге возникает Тим. Яна подбрасывает ему навстречу:

– Ну зачем ты встал! Договорились же, что полежишь!

– Услышал, ты играешь. – Во рту у Тима еще полным-полно камней.

Тим ковыляет к синтезатору, охнув, присаживается рядом с Яном, кладет пальцы на клавиши, наигрывает незнакомую Лизе мелодию. Ян продолжает ее, они переглядываются, улыбаются. Ян вдруг склоняется к Тиму и прислоняется лбом к его лбу. Тим чуть слышно смеется, играет что-то одним пальцем, не глядя на клавиатуру, не отстраняясь.

До Лизы долетают капли их разговора.

– Все загоняешься – или подотпустило? – спрашивает Ян.

– Интереснее стало, – отвечает Тим. – Азарт. Сложное выбрасываю, ищу простоту. И кайф. И красоту.

– Ты всегда хотел красоты.

– И кайфа. – Тим смеется покореженным ртом, стонет, прижимает к губам ладонь, замирает с закрытыми глазами. Ян наигрывает несколько нот, добавляет к ним мелодию другой руки.

– А я всегда хотел, как ты. Думал. Вспоминал. Как ты пальцы разминал, чтоб шевелились побыстрей. Как злился, когда не выходит, – незнакомым серым тоном говорит Ян.

– Много было безобразия.

– Уж точно. Помнишь, ты как-то сказал: не верю, что станет лучше.

– Да. Легче сдохнуть, когда чуешь разницу: вот оно звучит в голове, хрустальненькое, идеальное, а вот тупые дурацкие пальцы это играют, пытаются записать. И выходит…

– Жопа. Блин, да. Я думал: если смогу через это пройти, через ненависть к пальцам, к тому, что ничего не выходит, как надо, если сумею фигачить дальше, не спотыкаясь об эту неправильность, об весь этот тупой картон, о дурацкий плоский звук… А потом думал: сколько еще ползти до сносного-то звука – и доползешь ли? Ведь не факт, что доползешь? И каждый день кажется – еще ползти и ползти.

– Смотри, и ведь дополз, а?

– Да ну, какой там. Без тебя…

– Дополз, чего ты. Я только из рехаба. Там то же самое. Глупые пустые крошечные шажки – без всякого обещания, понимаешь? Шансы-то всем известны. Кое-кто дойдет. Некоторые. Кто-то отвалится. И отваливались, каждый божий день. Некоторые сбегали. Кто-то просто помер. А ты шагай давай. Утром встаешь – не знаешь, кто остался. Но это тоже перешагни – и дальше фигачь. Я в какой-то момент сообразил: выходят те, кто забил на всё и на всех и просто идет. Такие идут-идут – и выходят.

– И ты вышел, – тихо-тихо говорит Ян и играет что-то теплое.

Вся жизнь, чего ни коснись, думает Лиза, требует маленьких скрупулезных шажков безо всякого обещания успеха, без какой-либо надежды на взаимность. Перешагнул – и дальше фигачь. Звучит как девиз, хоть на гербе выбей.

– И я вышел, – повторяет за Яном Тим и наполняет его мелодию парой своих аккордов.

В кармане нервно дергается телефон. Лиза с трудом выволакивает его из узкого кармана. Митя.

Лиза сползает с дивана, хотя уходить совершенно не хочется, но и разговор этот Ян с Тимом слышать не должны.

На кухне темно. Лиза забирается на подоконник, поджимает колени к груди и отвечает на звонок.

– Привет, – говорит в трубку Митя. Запыхался, будто бежал куда-то. – Короче. На простыне действительно кровь. Но спорим, ты не угадаешь чья. – Хлопает дверца машины, заводится мотор.

– Чья, – говорит Лиза. Она чувствует себя как Илья – и теперь понимает, почему он избегает каких-либо интонаций. Вопросительные знаки – это бессмысленное расточительство богатых людей.

– Дервиента твоего. Нормально, а?

Лиза слышит щелчок ремня безопасности. Ей бы тоже сейчас не помешало пристегнуться. Она вдруг понимает, что от желто-черного провала двора ее отделяет только тонкое грязное стекло.

– И что, есть уверенность, – помолчав, говорит Лиза.

– Стопроцентная!

Ну, вот всё и выяснили.

Лиза-Лиза. Хотела информации – получай. А если это немножко не то, на что ты рассчитывала, так уж не обессудь. Зато теперь понятно, что Мите доверять нельзя. Каким образом он мог понять, кому принадлежит кровь? Да еще за такое короткое время? Воскресенье, на минуточку. В десять тридцать встретились, сейчас семь вечера с небольшим. Что, заявился к Владимиру Сергеевичу и отобрал у него немножко кровушки на анализ?

– Без дела не сижу, – отзывается Митя. – Поднял на уши знакомую лабораторию. Оля, лаборантка, мне должна была. Даже тесты ДНК делаются, если срочно, не больше восьми часов. Они подсуетились. Выяснили, что на простыне действительно кровь. Это вообще минутное дело.

– Но как поняли чья.

– Думали-думали. – Голос Мити искрится, как газировка “Буратино” в хрустальном стакане. – Наудачу решили пробить образцы по всем доступным медицинским базам. Он же врачом себя считает, все дела. Подумали: мало ли? И представляешь? Нашли совпадения в базе доноров костного мозга. А потом выяснили, что он еще и почетный донор, этого я вообще не понял, совершенно не вяжется, но зато мы теперь про его кровь знаем даже больше, чем хотели. Главная беда в том, что это нам никак не поможет.

Ну как же не поможет, думает Лиза. Еще как поможет.

Стекло продолжает стоять между ней и пятиэтажной бездной. По-видимому, иногда стёкла прочнее, чем кажутся.

Еще как поможет. Во-первых, Лиза теперь точно знает, что не сумасшедшая. Простыня нашлась в доме Евгении Николаевны. На простыне – кровь Владимира Сергеевича. И это все равно что оставить заявление с подписью: да, все обстоит именно так, как ты поняла, Лиза. Но возникает еще два вопроса: зачем Владимир Сергеевич подбросил Евгении Николаевне испачканную простыню? И главное, каким образом он это осуществил?

– Я тоже об этом подумал. Скорее всего, он хотел, чтобы ты засуетилась, психанула, в полицию побежала. Коллеги покрутили бы пальцем у виска, а у него нарисовалось бы еще одно доказательство, что ты ку-ку, и слова твои ничего не стоят, и слушать их не нужно. Он вряд ли рассчитывал, что у тебя такие связи. – Митя смеется. – А вот как подбросил – это вопрос, конечно.

Лиза спускает ноги с подоконника, говорит в трубку: “Погоди, пожалуйста”, – прерывает звонок и возвращается в комнату.

– Тима нужно защитить. Лиза знает, кто может помочь. Есть человек один. Но придется все ему рассказать.

– Что еще за человек? – одной бровью хмурится Тим. – Сказал, к ментам не пойду.

Технически Митя не мент, правильно? Нужно хотя бы попробовать отвезти их к нему. Пусть хоть поговорят. Даже если дальше ничего не выйдет.

– А может, стоило бы? Вдруг смогут помочь? – вдруг говорит Ян.

– А тебе они как помогли, когда ты к ним попал? – спрашивает Тим.

Ян разводит руками. В комиксах так делают, когда хотят сказать: “Никак”.

– Вы же понимаете, – стараясь не кричать, говорит Лиза, – что если они знают про Лизу, то это Дервиент их послал? И если его не остановить, он их снова пришлет? Ян, может, спрячешь Тима у себя? У тебя там охрана. Безопасней, чем здесь.

Повисает тишина. Ян сидит, опустив голову. Тим быстро говорит:

– Яну нельзя меня светить. Слишком многим рискует.

А так он рискует тобой, хочет сказать Лиза, но вместо этого велит им одеваться, набирает номер Мити и говорит в трубку:

– Ты уже дома? Лиза сейчас к тебе приедет, жди. Через семнадцать минут.

Эпизод 2278

Лиза давно запомнила Митин адрес, а вот повода применить эти знания раньше как-то не подворачивалось. Не дожидаясь просьбы, она садится рядом с водителем, хотя и опасается, что Ян поднимет перегородку и оставит ее наедине с незнакомым человеком в костюме. Она даже не знает, как его зовут, и подыскивает подходящую фразу, чтобы вежливо, но твердо дать понять, что знакомиться не склонна. Но Ян и Тим сидят молча, уткнувшись друг в друга плечами и глядя в разные стороны, перегородка между ними и Лизой так и не вырастает, а водитель даже не смотрит в ее сторону.

Машина останавливается у торца дома. Лиза сразу замечает Митю: он маячит у второго подъезда, к ним стоит почему-то спиной. Видимо, ждал, что они подъедут с другой стороны. Лиза не торопится ему навстречу, вначале хочется осмотреть дом. Обычная пятиэтажка из темного кирпича. Балконы завалены снегом, под снегом всякий хлам, смешать, но не взбалтывать. Даже непонятно, как выдерживает конструкция.

Лиза представляет, как по осени балконы бесшумно опадают с домов, и дома остаются стоять голенькие, с дверями, которые никуда не ведут, а дворники сгребают в кучу обломки лыж и великов, осколки банок и разноцветные рейки развалившихся детских санок и жгут по дворам огромные костры. А к весне на прогретых солнцем стенах домов проклевываются новые балкончики, непременно французские, с изящными гнутыми металлоконструкциями.

Ян и Тим топчутся рядом с ней. Лиза с трудом отрывается от мыслей о свежих весенних балконах – как они могут пахнуть? точно не тополиными почками, но не круассанами же? – и идет навстречу Мите.

– Егоров, Матвей… – Митя спотыкается на месте отчества, протягивает руку вначале Яну, потом, с секундной задержкой, Тиму.

В такие моменты Лиза особенно рада быть женщиной. Удачно сложилось, не приходится трогать руки незнакомых людей. Вдруг Тим оборачивается к ней:

– Ты к кому нас привезла? Я же ясно сказал: никаких ментов!

– Спокойно, просто поговорим. – Митя отступает на шаг, демонстрирует ладони и запястья. – Я не мент. Не вполне мент. И я правда хочу помочь.

– Не верю я. – Тон Тима густеет, наливается трупной зеленью. – Вы, менты, одним миром мазаны. Говорите одно, думаете другое, не успеешь оглянуться – и ты уже в глубокой ж…

– Лизе помог. – Смолчать в такой ситуации очень сложно. – Лизе Митя помог. От Владимира Сергеевича спас, из полиции забрал.

– То, что ты помог ей, еще не значит, что будешь помогать нам, – подает голос Ян.

– У вас что, есть получше варианты? – неожиданно ярко говорит Митя.

Все замирают. В тишине слышно, как трещит, подмаргивая, фонарь на углу. Лиза громко шмыгает носом, пристально смотрит на Яна, и наконец Ян пожимает плечами, а Тим бурчит:

– Ладно, пошли уж, раз приехали. Стоять неохота.

Митя поднимается первым, Лиза замыкает цепочку. В подъезде аккуратно: чистые коврики, свежая побелка, ухоженные цветы на площадках, кое-где красивые и яркие рисунки на стенах. На третьем этаже их настигает запах свежей выпечки, и Лиза вдруг осознает, что поразило ее сильнее всего. Почтовые ящики. Целые. Ни одной выжженной ячейки, ни одной выломанной или хотя бы выгнутой дверцы. Как в музее. Мучительно стыдно за грязные следы на ступеньках, интенсивно хочется разуться.

Тим вдруг спотыкается, чуть не падает, шипит негромко сквозь зубы:

– Интересно, у всех ментов такие подъезды нарядные?

Пока Митя достает ключи, Лиза недоверчиво разглядывает обшарпанную деревянную дверь – настолько она не вяжется ни с Митиным характером, ни с подъездом этим, ни со знакомыми ей пространствами его обитания – машиной и кабинетом. Лиза и представить себе не могла, что место, где он живет, может выглядеть так.

За убогой дверью – старая запущенная трешка, совсем небольшая, одни сплошные двери, узкие коридоры и низкие потолки. В прихожую всем не поместиться, и пока остальные разуваются, Лиза ждет снаружи, но ждать очень тяжело – ужасно хочется немедленно все осмотреть, а потом отмыть все начисто, а лучше еще и стены снести. Вместе с дверями. Дверей в прихожей целых пять, если не считать входной. Две распахнуты, одна приотворена, две закрыты, а судя по ключам в замках, и заперты.

– И ходить туда не стоит, – бросает Митя в Лизину сторону, хотя она даже не собиралась.

В прихожей несколько полок, на средней – старое вылинявшее фото: молоденький Митя с нелепыми усами обнимает какую-то красивую, незнакомую Лизе девушку. Девушка рассеянно улыбается кому-то за кадром, в кадр не смотрит. Полка такая пыльная, что от одного взгляда на нее хочется чихнуть, а рамка и стекло фотографии блестят как новые, причем на стекле ни единого развода от тряпки, хотя в пыли полки можно разглядеть прочерченные рамкой полосы. Лиза видит, как Митя снимает фотографию с полки, долго смотрит на нее, потом вытирает краешком свитера и ставит обратно. Смотреть на это так же неприятно, как на Яна с Тимом в ванной. Лиза ждет, пока Митя уйдет из прихожей, рукавом смахивает с полки пыль и кладет фото вниз лицом, кверху ножкой.

В конце коридора ярко светится проем в крохотную квадратную кухню с бодрыми коричневыми обоями в завитушку и лампой с тремя рожками, один из которых пуст, а из другого торчит перегоревшая мутная лампочка. Лиза лучше пошла бы туда, но Митя и Ян с Тимом идут в темноватую гостиную, и Лиза тащится за ними и усаживается рядом с Тимом на очень неприятный и очень мягкий серый диван с протертой бархатистой обивкой.

– Ну что, давайте думать. – Митя сидит напротив, в кресле, вцепившись пальцами в пышные подлокотники. – Понятно, что тебя нужно как-то обезопасить, нападение может повториться. То, что за нападением стоит ваш Дервиент, сомнений не вызывает, так? Значит, устранив его, мы…

– Устранив? – живо переспрашивает Тим. – Предлагаешь пристукнуть засранца? Если что, мы только за.

– Хорош ерничать, – обрывает его Ян. – Давай хоть послушаем. Может, он что толковое предложит.

Тим вздевает руки над головой, вдвигается поглубже в диван и обнимает себя, будто ему холодно.

– Убить его, конечно, можно. – Митя пропускает их перепалку мимо ушей. – Но обидно. Слишком легко отделается. Гораздо интереснее закрыть. Если доказать хотя бы несколько эпизодов, да с соучастием, это вплоть до пожизненного. Учитывая его возраст, может еще лет двадцать просидеть. Плюс с такой статьей на зоне… – Митя быстро взглядывает на Лизу.

– Да поняли мы, не дети. – Тим снова придвигается к краю дивана. – Возможно, это и правда лучше. Как представлю… – Тим улыбается краем рта, пальцами придерживая разбитую губу.

– Отлично. – Тон Митиного голоса становится все светлей. – Но вначале есть один момент, который необходимо прояснить. Задам тебе несколько вопросов, предупреждаю сразу: вопросы неприятные. Если некомфортно говорить при остальных, можем выйти.

– Спрашивай тут, – говорит Тим. – Они в курсе.

– Ок, начнем. Сколько тебе было лет, когда ты… когда вы с Дервиентом…

– Трахаться начали? – Тим усмехается.

– Сблизились, я хотел ска…

– Девять.

– А сейчас тебе…

– Двадцать девять.

– Ага, двадцать лет. А потом Дервиент тебя еще с кем-то познакомил? Сколько тебе было тогда?

– Да, с Михаилом. Двенадцать исполнилось.

– И ты пробыл с ним…

– Почти год, до моих тринадцати.

– Черт, все равно не сходится. Шестнадцать лет прошло. Срок давности по таким делам – пятнадцать. Даже если заявление примут, даже если возьмутся расследовать, что вообще уже фантастика, учитывая реалии, на суде его адвокаты немедленно все прекратят. Учитывая, что кроме твоих слов никаких доказательств, конечно же, нет – нет же? Ни фото, ни записок каких-нибудь?

– Нет ничего такого, да.

– Мне двадцать шесть, – встревает Ян. – Я к Михаилу в десять попал, высокий был, крупный, выглядел старше. И до двенадцати из рук в руки переходил. Пока волосы… Ну, короче. Выходит, у меня еще целый год…

– Значит… – говорит Митя, но договорить не успевает.

– Даже не думай, – перебивает Тим. – Тебе нельзя. Дурдом! Ты что, ебнулся? Засветиться в таком скандале – и але, придется из страны свалить. И пиздец тогда всему. Всё тогда зря! Мы, я – всё!

Ян ерзает на диване, быстро взглядывает на Тима и отводит глаза.

Лиза не выдерживает:

– Вы о чем вообще говорите-то, а? – Она пытается поймать взгляд Яна, краем глаза замечает, что Митя встает с кресла и направляется к ней, но если сейчас замолчать, Ян передумает. – Вы себя-то послушайте! Скандал. Вы вспомните себя маленьких-то, а? За вас некому было, теперь и вы за других каких-то не станете, да? Это, по-вашему, не скандал?

– Да что ты вообще понимаешь? А? – Тим корчит отвратительную рожу, и Лиза догадывается, что он пытается передразнить ее. – Гляди, какая правильная! – Он вскакивает с дивана, Митя быстро загораживает от него Лизу, и маленький Тим кричит из-за его плеча: – Ты в туман свалишь, а ему потом как-то жить!

Нужно договорить, додавить, сейчас самое время, Ян готов согласиться, но Митя вытесняет ее из комнаты и закрывает дверь за ее спиной. Они остаются вдвоем в темной прихожей. За дверью гостиной тишина.

– Спокойно, Лиза, – вполголоса говорит ей он. – С этими мальчиками мы в тупике, нужно это признать. Они оба не годятся: один не подходит, другому слишком дорого все это обойдется. Не психуй попусту. – Митя замечает перевернутую фотографию, берет ее с полки, всматривается в чужую красоту. Наблюдать за этим неохота. Лиза разворачивается и идет на кухню. За стеклом серый двор и желто-синие пятна от фонарей на снегу. В оконном стекле позади ее отражения появляется Митино лицо.

– Это Юлька моя. Показывал тебе?

Лиза разворачивается от окна, послушно смотрит на Юльку – любимая девушка? жена? кому она там улыбается, когда Митя ее обнимает?

Митя краешком свитера вытирает стекло и аккуратно ставит на стол.

– Вот же я говнюк. Сто лет на кладбище не был. Поди, заросло все по пояс. Весной съезжу. Хочешь со мной, а? Ну слушай, ну что ты. – Он подставляет ей табурет, садится на соседний. – Они же у нас не единственные. К сожалению, это факт. Найдем еще кого-нибудь. Кто-то согласится, слышишь?

Лиза молчит, смотрит на счастливую Юльку. Кладбище, во как. Ну да, конечно.

– Понимаю, – говорит Митя, помолчав. – Слов нет, обидно, что не выходит его прищемить. Ты столько всего сделала, и так досадно все обламывается. Но мы что-нибудь обязательно придумаем. А сейчас придется смириться. Облом. Нужно оставить их в покое, слышишь? Иначе они снова пострадают. Мы обязательно что-нибудь… Ты куда?

Лиза хватает с вешалки куртку, впрыгивает в ботинки.

Он не понимает, ни черта не понимает. Все пропало. Ничего уже не придумать.

Иногда замки открываются очень быстро.

Этажом ниже Лизу догоняет грохот захлопнувшейся двери.

Эпизод 2279

Во вторник Лизе довольно сложно вспомнить, что она делала накануне. Последовательность событий смялась, сплющилась между бесконечными стиркой и глажкой, беготней с этажа на этаж и полным домом рабочих, которые наконец пришли починить ступеньку и наладить фильтр в бассейне. Каждую свободную минуту Лиза куда-то торопится, что-то заказывает, кому-то звонит, с кем-то даже ругается – хорошо, что те, с кем она ругается, этого даже, кажется, не замечают. И постоянным фоном в голове стучит: думай, Лиза, думай.

Ночь выходит бессонной. К утру, отбросив разогревшийся до опасной температуры телефон, Лиза наконец вытягивается на кровати – прямо поверх одеяла, чтоб не уснуть, – и пытается сообразить, кто из них первым предложил эту идею, а кто просто подхватил и развил ее, но потом обрывает цепочку. Не так уж это и важно. Главное, что по итогам бесконечных обсуждений и переговоров у них, кажется, вырисовывается вариант, который должен сработать. Небезупречный, конечно. Все на свете может обвалиться в ад в любой момент. Но об этом лучше не думать, лучше катиться по проложенным наспех рельсам, не забегая вперед. Например, сейчас главное – уговорить Митю и Яна с Тимом. Без них ничего не выйдет.

Весь день Лиза гоняет в голове аргументы, готовится отстаивать свою шаткую точку зрения, но, когда входит в Митин кабинет, он даже не дает ей объяснить все как следует.

– Ты просто с ума сошла! – перебивает он. Выпуклую радужку его глаз со всех сторон обступает белок. – Окончательно долбанулась! И извиняться за эти слова не собираюсь, учти! Я против. Категорически. Как вообще ты – ты! – могла такое придумать? Ребенком рисковать!

– Ребенком?!

Даня выходит из-за Лизиной спины, лезет в карман, вытаскивает паспорт – размером больше собственной ладони, швыряет Мите на стол. Митя листает, всматривается в страницу с фотографией.

– Очевидно, поддельный.

– Сам ты поддельный, мудак.

Спустя двадцать минут дурацких пререканий и пару раз попусту закипевший чайник Даня устало говорит:

– Я бы легко без этого обошелся, честно. Мне двадцать пять, я хотел бы быть нормальным мужиком, но вместо этого вижу в зеркале пацана лет двенадцати – и ненавижу его. Он у меня жизнь крадет, понимаешь? Что будет, когда и если до восьмидесяти доживу? Все еще нужно будет предъявлять в барах паспорт?

Митя увлеченно гоняет по базам Данины паспортные данные. Наконец откидывается в кресле, смотрит на Даню в упор:

– М-да, приводов негусто, но есть. Воровство, наркотики…

Даня смеется:

– Негусто – не то слово. Мало кто решается заявить, когда у самого рыльце по локоть в пушку.

– Как так вышло-то, Дань? – спрашивает Митя очень спокойным серым тоном.

Вокруг него лежат какие-то бумаги, он то и дело в них что-то помечает. Лизе ужасно любопытно, что именно, но вмешиваться нельзя никак, разговор только начался, очень легко сейчас его спугнуть. Она сидит на своем диванчике и гоняет браслеты на запястьях, придерживая их, когда голоса Мити и Дани становятся совсем уж тихими.

– Долгая история, – отвечает Даня. – Если вкратце, я себя лет с девяти помню. До этого особо запоминать было нечего, а лет в девять начало болеть. Примерно все болело, от макушки до пяток. Как там говорят? Расплавленный металл в костях? Ну, вот что-то такое, да. И каждый день. И ночь. Я вначале думал, это потому, что меня все время колотят. Потом один из материнских хахалей вроде как пожалел, или надоело ему смотреть, как я корчусь. В общем, он мне выпить предложил. Ну, я выпил. Полегчало маленько. Потом мы шмаль покурили. Вообще стало хорошо. А потом еще всякое делали. – Даня ненадолго замолкает. Потом вздыхает: – Тут сократим. Потом детдом, там обследовали, какой-то диагноз даже поставили, и били не так часто, но болело все равно все на свете, плюс блевал беспрерывно. Был бы девкой, решил бы, что по залету. Жрать, кстати, до сих пор то получается, то нет. Зараза помогает, но ее же еще достать целая история. Ответил я на твой вопрос?

Митя неясно хмыкает, снова смотрит на Даню в упор. Даже наблюдать за таким неудобно.

– Тебе зачем вообще самому-то это все надо? – спрашивает он наконец. – Лиза понятно к чему стремится. А ты?

– Ну, Костян когда мне написал, я, честно говоря, вначале послать его собирался. Брат называется. Хоть и двоюродный, но как-то, знаешь ли. Мало ли чем я на жизнь зарабатываю, это ж еще не повод. Но потом прикинул. Гада на кукан посадить – если это не благодать… Я столько лет мечтал хотя бы одного из них… Таких тварей, как этот ваш, дихлофосом травить надо, и если помочь могу, то это просто блеск.

– А еще? – Митя снова придвигается к столу, перекладывает пару бумажек, бросает на Даню быстрый внимательный взгляд.

– А еще приодеться хочу. Совсем обтрепался в последнее время. Свои деньги на тряпки жалко переводить, а чужие, – Даня сидит к Лизе спиной, но ей слышно, как он ухмыляется, – не жалко. Плюс отпуск шикарный, сам посуди. Года два смогу не отсвечивать, на все должно хватить.

– А еще? – От вопроса к вопросу Митин тон густеет, уплотняется.

– А еще если этот гад меня потреплет как-то, то, может, там, куда вы меня сошлете, будет шанс попасть в больничку, подлечиться немножко. Меня не берут обычно, но иногда удается пробиться – может, ты словечко замолвишь как раз, – и когда прокапают, становится чуть лучше, не так сильно все болит. – Даня привстает со стула, наклоняется над столом и тихонько – наверное, чтобы Лиза не слышала – говорит Мите: – А еще, пока ты снова не спросил, я тебе сам скажу: должен будешь кое-что сверху.

Митя, не поднимая головы от бумаг, отвечает:

– Конечно. Сейчас закончу – и пойдем в магазин. Даня хихикает:

– Того, что мне нужно, в магазине не купишь. Но ты можешь достать.

Митя поднимает голову, чуть отъезжает от стола.

– Да не куксись ты так, – легко, совсем по-детски усмехается Даня. – Мне, сам понимаешь, запас нужен. Чтобы не светиться попусту потом, ну и чтоб гарантии какие. Я слышал, вы, менты, любую дурь из вещдоков можете добыть. Пацаны говорят, многие так промышляют, ну, из ваших.

– Никогда о таком не слышал. – Митя сплетает руки на груди, хмурится. Звон Лизиных браслетов становится все громче.

– Ой ли? Ни за что не поверю. Там усушка, тут утруска. Никто и не замечает. Или притворяется, что не замечает. Ты, кстати, удивишься, Митяй, какие у ваших иногда интересы экзотические.

Митя продолжает смотреть на Даню. Молчит. Даня хмыкает, мотает головой:

– Ты вот смотришь на меня и думаешь: чего не суициднется-то? Я б давно. Я даже пытался. Представляешь, кишка тонка оказалась. Каков каламбур, а? – Даня ржет. – Жопу мужикам-извращенцам подставлять – кишка не тонка, а сдохнуть – тонка. Даже такая говенная жизнь, а все равно.

Митя сжимает губы, морщится. Молчит. Конечно, сейчас откажет.

Но вдруг он отодвигает бумаги и встает:

– Сделаю, что смогу. Понятно? Не обещаю, но и не отказываю. Подожди тут. Лиза, пойдем.

Он берет Лизу за плечо – наверное, чтобы не слышать больше навязчивого звона, догадывается она, – выводит в коридор, набирает воздуха, чтобы что-то сказать, но она опережает его:

– Ты с ума сошел? Наркотики? Может, лучше с лечением помочь?

Митя стоит у окна, сумрак декабрьского дня совсем не освещает его лица. Он молчит, и Лиза молчит, ждет ответа. Наконец он отмирает:

– Есть случаи, когда никак не помочь.

Лиза тоже долго молчит. Некоторые негабаритные мысли тяжело уложить в голове, они слепо тычутся туда-сюда и, как их ни поверни, обрушивают то одну конструкцию, то другую. Это больно.

Спустя двести лет она отвечает:

– Лизе кажется, каждый раз нужно пытаться.

Ее хриплое карканье странно звучит в пустом коридоре.

Эпизод 2280

Дальше все происходит очень быстро.

На периферии сознания чуть слышно и очень недолго жужжит вопрос, каким таким чудом Мите удалось уложиться в несколько дней, когда обычно люди ждут своей очереди месяцами, но Лиза мгновенно отвлекается на другие мысли. Чтобы все организовать как следует (конечно, она не столько организует, сколько наблюдает, но наблюдает деятельно: бесконечно разговаривает с Даней и Тимом, спорит, когда требуется, с Митей, договаривается с Яном; раньше никакой склонности к переговорам она за собой не наблюдала, и теперь, в те редкие моменты, когда она остается одна, она думает о себе со все возрастающей нежностью), требуется масса сил и времени, а после работы что того, что другого у Лизы кот наплакал (она представляет плачущего от усталости кота, и от жалости – то ли к нему, то ли к себе – чуточку свербит в носу).

Утром пятницы все наконец готово. Люди расставлены по заранее определенным позициям. Тянутся и тянутся, но все же заканчиваются последние минуты. Девять пятьдесят восемь.

– Ну что, погнали?

Камеры начинают запись.

Лиза, Тим и два оперативника переглядываются и разом вдыхают побольше воздуха.

В помещении тепло, темно и тесно; пустые темнозеленые стены и высокий серый потолок создают постоянное ощущение, что кислород вот-вот закончится, а поверхность воды еще очень далеко, всплывать и всплывать. Из мебели тут только стол с десятком мониторов, кресла для них четверых и едва слышно бормочущий телевизор – чтобы оперативникам было не так скучно смотреть на экраны, на которых ничего не происходит. Но когда Митя привел сюда Лизу в прошлый раз – позавчера ночью, – она не задумывалась о неудобствах, ее целиком захватил восторг. Подобное везение иначе как сверхъестественным не назовешь: соседний дом, проверенные люди, неограниченные возможности. Как в плохом кино.

Лизе захватывающе тревожно. Она ерзает в неудобном кресле, ощущая, что летит по скользкому шоссе, лавирует между несущимися машинами и их гудки сливаются в дикий разноголосый вопль, вибрирующий в унисон с ее напряженными мышцами. Режиссером быть тяжелее всего, особенно когда требуется снять и смонтировать фильм прямо в момент премьеры.

Лизе крайне странно видеть этот дом вот так, через экраны, выстроенные в ряд, как стрип комикса. Почти все клетки пока пусты – кроме Владимира Сергеевича, в доме никого нет. Яся с детьми уехала час назад, их отсутствие было непременным условием Лизиного плана. Яся и дети должны были оставаться в стороне, так что пришлось заморочиться и организовать их отъезд, хотя Лиза знает о Ясе и ее желаниях столько, что все получилось даже проще, чем она рассчитывала.

Видео из кабинета выведено на два последних экрана. На левом Владимир Сергеевич сидит за столом и сосредоточенно разглядывает что-то в компьютере, то и дело щелкая мышкой, а на крайний правый Лиза старается без необходимости не смотреть – в центре кадра царит знакомый массажный стол. Его подголовник опущен вровень с остальной поверхностью, бежевая кожа равномерно освещена мертвящей лампой дневного света.

И вдруг на крайнем левом экране появляется Катюша. Откуда она взялась? Как ей удалось остаться? Лиза настаивала, чтобы камеры установили и в детских, почему Митя не послушал ее? Можно было обойтись без подобных неожиданностей!

Тем временем Катя открывает дверь в еще пустую приемную, быстро проходит через комнату, без стука входит в отцовский кабинет, что-то невнятно говорит отцу. Владимир Сергеевич поднимает на дочь глаза и тут же молниеносно – движение его размазывается по экрану – отворачивает от нее свой монитор; его лицо искажается. Катя мгновенно исчезает за дверью. Обратная перемотка: дверь закрывается, девочка шагает через приемную и исчезает на жилой половине. Кино, настоящее кино, говорит себе Лиза и на секунду замирает, пытаясь сообразить, чего больше в этих словах – напоминания или предостережения.

Что ж они тянут-то?

Лиза беспрерывно посматривает на браслет.

Наконец девять пятьдесят девять лениво соскальзывают в красивую единицу с тремя нулями, и – камера! мотор! – трещит звонок, щелкает, открываясь, замок, знакомо скрипит дверь. Надо бы смазать, машинально думает Лиза и тут же изумляется этой мысли.

“Здравствуйте, мы к Владимиру Сергеевичу, у нас назначено”.

Слабенький микрофон камеры перевирает теплый голос Лены, сушит и истончает его.

Лена невозмутимо притопывает на коврике, чтобы сбить с ботинок налипший снег, помогает Дане снять курточку и шапку, поправляет на нем свитер, приглаживает волосы.

Лиза очень хотела, чтобы с Даней был кто-то свой, проверенный – Митя или Ян, но никак нельзя было рисковать, Владимир Сергеевич, скорее всего, узнал бы что того, что другого. Так к их сговору присоединилась Лена, Митина сокурсница. Поначалу Лиза отнеслась к ней подозрительно, даже враждебно, но сейчас она смотрит, как Лена легонько вздергивает Дане кончик носа, как улыбается, подталкивая Даню впереди себя, и неуместное воспоминание о маме вдруг взрывается где-то в области средостения.

Владимир Сергеевич провожает их в кабинет, приглашает сесть, внимательно слушает сбивчивую историю Даниной болезни: затянувшиеся боли роста, обезболивающие не берут, ни один врач помочь не может, анализы все чистые – он бегло пролистывает протянутую ему медкарту, – одна надежда на вас, помогите, избавьте ребенка от боли, о вас же легенды ходят, какая удача была к вам попасть, вы не представляете, как мы уже отчаялись.

Лена умело перескакивает с пятого на десятое, добавляя к общей картине материнского замешательства и стеснения беспокойный шарф, который то сворачивается на ее коленях в узел, то расправляется во всю длину. Лиза гордится собой: это она придумала игры с шарфом. В комиксах нерешительные персонажи вечно что-то теребят.

Внезапно Даня перебивает Лену: “Чего ты заладила: помогите, помогите. Бесполезно все! Никто не поможет, ты еще не поняла?” Его слова звучат грубо даже в динамиках. Лиза холодеет – столько раз репетировали! нельзя нарушать идеально сбалансированный план! – но Тим почему-то улыбается.

– Импровизация – великая вещь, – говорит он, притопывая ногой, и добавляет: – Все время Янику об этом твержу.

Лиза отмечает это “Яник” и тихо улыбается Тиму в ответ. Именно она убедила Митю, что можно и нужно использовать Тима. Да, не на первых ролях, и, возможно, он вообще не сыграет, но иметь его на подхвате – бесценно. Митя согласился с ее доводами быстро, хотя и неохотно. С Яном было сложнее – он уперся насмерть, никак не хотел отпускать Тима от себя, спорил до хрипоты, а под конец даже заявил, что тоже пойдет, если они все не передумают, тут даже Лиза сдалась, но переспорить Тима он все же не сумел. Узнав подробности плана, Тим необычайно воодушевился, заявил, что чувствует себя отлично, и что спрашивать чьего-либо мнения не намерен, и что сделает все, что нужно, но с одним условием: ему разрешат присутствовать в комнате видеонаблюдения. Он даже просил отправить его камеры устанавливать. Дескать, хочет испытать себя, встретиться с Дервиентом лицом к лицу. Его чрезвычайно волновало, узнает ли его Владимир Сергеевич через столько лет, и, разглядев наконец это волнение, Ян мгновенно скис – и сдался.

Камеры все же установили без Тима, тут Митю было не убедить. Рисковать, что Дервиент таки его узнает, было нельзя никак. К тому же требовалась четкая и слаженная работа профессионалов. Они явились, когда Яси и детей не было дома, объяснив, что в интересах следствия – снова и на этот раз еще более тщательно осмотреть помещение и опросить хозяина (“Вы же понимаете, Владимир Сергеевич, ваше дело на особом контроле, мы очень стараемся!”). Пока один прижимал Владимира Сергеевича в гостиной, в тысячный раз выясняя – и скрупулезно фиксируя, – в каких помещениях убирала Лиза, когда пропала статуэтка; есть ли в доме и офисе помещения, в которые у нее не было доступа; есть ли в доме сейф и можно ли его осмотреть; уверены ли хозяева, что больше ничего не пропало; сколько посторонних и в какое время посещали дом; какое все эти люди отношение имеют к хозяевам и можно ли получить список визитеров и посещавших дом пациентов, разумеется, понадобятся также их телефонные номера и адреса; приходят ли к Ясе Васильевне посетители и нет ли среди них кого-то подозрительного – и так далее и тому подобное (“Вы же понимаете, Владимир Сергеевич, любая информация может помочь следствию!”), второй и третий затеяли заново снимать отпечатки со всех поверхностей подряд (“Вы же понимаете, Владимир Сергеевич, нужно исключить всех подозреваемых!”), и Владимир Сергеевич моментально отвлекся от их перемещений и даже слегка разозлился – вначале отвечал кратко, односложно, но постепенно все повышал тон, а подробностей наворачивал все больше. Тут-то они и установили камеры: две в кабинете, две в приемной и по одной на каждое значимое жилое помещение. Кроме детских.

Лиза спохватывается и снова переключается на мониторы. Катюши не видно. Даня снова импровизирует – плетет какую-то чушь, даже не разобрать, о чем он вообще. Лиза невольно отмечает, как здорово у него получается изображать подростка. Но от мысли, сколько лет и при каких обстоятельствах он это умение тренировал, все вдруг осыпается внутри.

Лиза с усилием переключает себя на волнение о Мите. Ситуация вообще-то опасная, и больше всех рискует именно он. Ночью, когда все расходились по позициям, один из оперативников вдруг сказал:

– Крыша у этого пидораса непробиваемая, это факт. Если облажаемся, нас всех попрут. Ты к этому готов?

– Скорей всего, закроют, – тихо ответил Митя, кашлянул и еще тише добавил: – Не попрут. Закроют. И срока максимальные.

Лиза замерла. Операцию следует остановить. Как она могла придумывать это все – и ни разу не сообразить, чем это грозит Мите? Такой риск неприемлем. Она уже собралась сообщить им об этом, но они глянули друг на друга еще раз и разошлись по местам – оперативник уперся в телевизор, а Митя ушел на улицу, в припаркованную накануне у двери офиса машину наблюдения, и момент был упущен.

Лена оставляет Даню в кабинете Дервиента и выходит в приемную, усаживается там на диванчик, лезет в карман за телефоном и быстро-быстро тычет в него, кажется, сразу всеми пальцами. Тихонько звякает телефон одного из оперативников. Лизе очень хочется вскочить и прочитать сообщение, но она сдерживается, только чуть выворачивает себе пальцы от досады: у нее и у Тима телефоны отобрали, да еще под каким-то смехотворным предлогом, а этим, значит, оставили?

Владимир Сергеевич выводит Даню из левого экрана в правый, к массажному столу, негромко командует:

– Раздеваешься до футболки и трусов, носки можешь пока оставить.

Даня стягивает свитер, путается в вороте, торопливо разрывает молнию джинсов.

– Подними футболку, – нейтральным синим тоном говорит ему Дервиент. – И спиной ко мне повернись.

Даня выполняет команды. Лизе видно, как он дергается и съеживается от каждого прикосновения, будто у руки у Дервиента ледяные.

Дервиент сажает его на край массажного стола, достает молоточек.

– Сколько, говоришь, тебе лет?

– Одиннадцать.

– А мать сказала – двенадцать.

Лиза шумно вбирает носом воздух.

– Почти двенадцать, – после секундного замешательства поправляется Даня. – Еще не исполнилось, семнадцатого декабря будет.

– Дрочишь уже? – спрашивает Владимир Сергеевич, поочередно обстукивая Данины колени.

Лизе кажется, что она ослышалась. Даня только коротко вздыхает.

– Ладно, понятно, можешь не отвечать. Снимай футболку и трусы, тут тепло. Носки можешь оставить.

Даня на секунду замирает, но потом спускается на пол и снимает с себя оставшуюся одежду. Лиза разглядывает его носки – высокие, почти до коленей, черные, а на левой голени какой-то маленький яркий рисунок, издалека не разобрать.

Владимир Сергеевич отступает на пару шагов, пристально осматривает Данино тело, и в этот момент Лиза вдруг слышит, как один из оперативников, чертыхаясь, тычет в кнопки пульта, прибавляя громкости на телевизоре.

Лиза оборачивается на звук. Там только что шел какой-то бессмысленный сериал, но теперь на экране маячит встревоженная телеведущая, а на стене позади нее всплывает огромная черно-красная надпись “Экстренное сообщение”.

“Прослушайте экстренное сообщение”, – слышит Лиза и тут же фыркает. Совершенно незачем дублировать голосом то, что уже написано. За такие вот штуки она и не терпит телевизор – вечно они к каким-то дебилам обращаются.

По экрану ползет линия субтитров: “сообщает пресс-служба ГСУ СК РФ по Пермской области. По словам очевидцев, злоумышленник напал на”, и в этот момент лицо телеведущей вдруг съеживается и уезжает в крайний левый угол, а экран заполняется увеличенным фотопортретом – черно-серые зерна, скошенный уголок.

Один из оперативников сдавленно ахает, будто в солнечное сплетение получил. Информация проникает в Лизу замедленно. Она будто смазывается, расплывается, как быстрое действие, снятое плохой камерой. Но наконец доходит и до нее. Лизе становится очень страшно. Она вдруг думает о бабушке. Что если бабушка смотрит сейчас телевизор? Что если и она видит это фото, то самое фото, которое Митя спрятал в сейф, перед тем как изменить пароль со сложного на элементарный?

Один из полицейских подъезжает поближе к телевизору, сплевывает что-то невнятное, смотрит на Лизу, потом снова на экран.

Страх перемещается в пальцы, и Лиза несколько раз с силой проводит ладонями по шершавым рукавам толстовки и по грубому льну брюк. Она внимательно смотрит на ведущую, следит за ее подрагивающими губами. Только бы не разрыдалась. Это было бы крайне неуместно и может стоить ей работы.

На всякий случай Лиза ощупывает карман. Паспорт на месте. Если бы только у нее был телефон. Лиза бросает взгляд на Тима и тут же отводит глаза. Он подходит и зачем-то хлопает ее по плечу.

– Бить нельзя, – бормочет она, отстраняется, и Тим, помедлив секунду, молча возвращается на свое место и снова смотрит на один из мониторов – тот, на котором Владимир Сергеевич медленно ощупывает полуголого Даню, развернув его к себе спиной.

Лизе очень не хватает света, воды и возможности убежать. Во что она впуталась – и зачем впутала в это остальных? Что теперь будет?

– Лиза, послушай меня. Это какая-то ошибка. Но мы давай не будем отвлекаться. Не могу я один…

Слова Тима звучат так нелепо, так непохоже на него, что Лиза послушно разворачивается к экранам. На крайнем правом Владимир Сергеевич наклоняет и укладывает стоящего перед ним Даню грудью на массажный стол. Одной рукой он ощупывает выпирающие кости Даниного таза, а другой поглаживает себя по встопорщившейся ширинке. Лиза изо всех сил вслушивается в еле слышный звон своих браслетов. Лишь бы не закричать. Страшный фильм всегда можно выключить, но она много раз обещала себе, что этот досмотрит до конца.

Ночью, валяясь без сна – кстати, когда она спала в последний раз? – Лиза вдруг подумала: а если они все ошибаются? Вдруг Владимир Сергеевич не делает ничего такого, в чем они собираются его обвинить? С одной стороны, смехотворно сомневаться, когда столько свидетельств и улик, но Лиза за это время разучилась верить не только словам, но и вещам. Чтобы удостовериться, она должна увидеть собственными глазами. Теперь она видит. Хочется ей или нет, но сомнений не остается.

Владимир Сергеевич укладывает Даню на кушетку животом вниз. Даня постанывает. Предполагалось, что это будут стоны боли, но Лизе кажется, ему нравится то, что происходит. Он чуть заметно приподнимает зад от кушетки, а затем слегка раздвигает ноги.

– Готов поклясться, у него самого стоит, – вдруг раздается голос Тима за ее спиной, и в этом голосе дрожит что-то такое, что подбрасывает ее и разрывает пополам.

Она вдруг осознает, что не станет досматривать. Что бы там ни произошло, ее план выполнен, видеозаписей хватит, чтобы обвинить Дервиента. Ее дело сделано. Можно уходить. Не пауза, нет. Стоп. И эскейп. Она заслужила.

Лиза хватает куртку и рюкзак и выскакивает за дверь. Догонять ее не станут, все очень заняты, но она все равно чуточку прислушивается, пока бежит по лестнице, и только выскочив на улицу и хлебнув ледяного воздуха, который лупит по мокрым щекам так, что они тут же становятся горячими, перестает ждать оклика и просто бежит по улице. Она все сделала правильно. Теперь все закончилось, и можно в больницу, к бабушке. Лиза сядет на пороге и будет сидеть там, пока ее не впустят.

Она снова оказалась слабачкой. А и плевать! А и пусть! Одно дело – заставить себя дочитать страшную книгу, из которой в любой момент может вывалиться какая-нибудь дрянь, другое дело – смотреть на подобную дрянь, понимая, что все происходит на самом деле и что ты никак это не контролируешь, не можешь вмешаться, никак не предотвратишь. Осознавать реальность полной потери контроля – вот что самое страшное.

Лиза бежит по улице, но вместо серых сугробов и черных деревьев видит встопорщенный Данин зад. Как это прекратить? Нужно отвлечься, срочно. Нужно… Да, нужно спросить Митю, что он имел в виду, когда сказал: “Это твое так называемое агентство” – и кавычки в воздухе пририсовал. Пусть он уже перестанет играть с ней в Льюиса Кэрролла. Пусть наконец вспомнит, что математик в их паре не он. Пусть объяснит, зачем передал ее фото журналистам. Зачем сказал им, что ее похитили.

Вот бы найти какое-нибудь убежище, затаиться там на время, никого не видеть, ни с кем не говорить, обдумать все как следует. Лиза будет думать, думать, думать, думать – и наконец разберется во всем сама.

Она бежит уже вдоль больничной ограды, когда навстречу ей из каких-то боковых ворот выходит женщина, поднимает на Лизу лицо, и под ее взглядом Лиза резко тормозит, чуть не падает, а в голове взрываются отчаянные гудки машин.

– А, это вы, Лиза, – бросает Жанна Петровна спокойно, даже равнодушно. – А Коля умирает. Его машина, когда вы к нам… А меня к нему даже…

И вдруг голос ее срывается, она зажимает свою гигантскую раззявившуюся пасть варежкой, огибает остолбеневшую Лизу и убегает – так же быстро и непоправимо, как убежал ее сын.

В окне больницы вдруг отражается небо – будто кто-то полоснул по тучам бритвой, и в гладкий серый разрез вывалился неприлично яркий кусок, не предназначенный для чужих. Он сияет так, что ломит глаза, но тучи стремительно летят навстречу друг другу, что вообще-то противоречит всяким научным представлениям, и разрез срастается и исчезает – так же внезапно, как и появился.

До больницы рукой подать, в одном из ее окон – бабушка, но Лиза больше не может двигаться. Мелкие ручейки лжи, подбиравшиеся к ней все это время, сливаются в невыносимо грязный поток вранья и затапливают ее с головой, и она охотно исчезает под ними, даже не пытаясь сопротивляться. У вещей, как и у неба, собственной воли нет, их можно заставить лгать, а вот люди – люди выбирают лгать сами.

Вокруг становится все темнее. Зимой сумерки приходят очень рано, иногда день даже начаться не успевает. Только что была ночь, следом за ним было утро, тоже совсем недавно, а сейчас Лизе кажется, что вокруг темно так, что вот-вот зажгутся фонари.

Вдруг что-то сильно толкает ее, она заваливается на больничную ограду, больно ударяется головой, и в этот момент свет заканчивается совсем, а спустя секунду заканчивается и воздух.

Удивиться Лиза не успевает.

Часть III

Вещь не есть ни один из ее признаков, ни все ее признаки, взятые вместе.

Алексей Федорович Лосев.

Самое само

Эпизод 2281

Лиза всегда находила убежище в каком-нибудь уголке тысячи двадцати четырех. Это было ее любимое число, маленький куб-килобайт, два в десятой степени, а в двоичной системе счисления – единица с десятью нулями. Килобайт выражал ее собственную сущность, как никакое другое число. Впрочем, думать об этом следовало осторожно, потому что от таких мыслей Лиза тут же оказывалась на неогороженной площадке высоченной башни и иногда теряла там сознание, а такое поведение удобно не везде.

Сейчас Лизе, может быть, и хотелось бы потерять сознание, но ощутить себя килобайтом никак не удается. Наверное, это потому, что она не чувствует больше ничего – ни высокой древней башни, из которой то и дело выпадают выщербленные камни, ни рук, ни ног. Однако, хотя тело куда-то делось, сознание остается на месте. Лиза мучительно подбирает происходящему объяснение. Очевидно, у килобайта отняли единицу, остались одни нули, да и те истаивают по одному, пока не исчезают без следа. Лиза еще существует, но теперь уже где-то в нигде.

Когда ей только исполнилось девять, в бабушке вдруг проснулась вера, необъятная и всепоглощающая, как у всякого неофита. Бабушка начала таскать Лизу по церквям, выстаивать с ней молебны и всенощные. Однако невыносимые часы в темной душной людской толще быстро превратились в любимое время удивительных и загадочных, не подлежащих расшифровке, но оттого еще более притягательных историй, стоило только Лизе разглядеть за чужими черными плечами и головами чьи-то обнесенные светом прожекторов неясные лица. Лиза быстро догадалась, что так изображают только тех, кто сумел стать символом самого себя, нулем, возведенным в нулевую степень, – именно степень-то и сияет над их головой, а никакой не нимб, это же ясно.

Лизе совершенно не улыбается очутиться на какой-нибудь иконе, но возвести единственный оставшийся за душой нуль в нулевую степень она бы сейчас не отказалась – так она станет больше, чем в любой другой степени, потому что перестанет быть определена и сможет быть равна чему угодно. Отличная вышла бы карьера – из килобайта-то. Хотя обычно Лиза мало что так ненавидит, как вонючую неопределенность, но в нынешней ситуации она могла бы означать надежду – и возможность самостоятельно определить, чему по итогу событий будет равна Лиза, если, конечно, ей удастся выбраться из этого внезапного ниоткуда.

Если, конечно, удастся выбраться.

Лиза вдруг вспоминает Жанну Петровну Полецкую, разрез в небе – и тот момент, когда ее лицо внезапно обтянула рыхлая колючая мешковина. Она сопротивлялась, билась изо всех сил, громко предупреждала, что бить ее нельзя, но выбранная стратегия явно оказалась неверной, потому что затем голову разнесло на маленькие кусочки и больше ничего припомнить не удается.

В ноздри проникает острый запах земли с примесью плесени. Лиза жадно втягивает его – еще и еще. Ее похоронили, взяли и похоронили, она читала про такое, Гоголя так же вот закопали, не разобравшись. Кислород скоро закончится. Никакая степень ей не светит, даже захудалая какая-нибудь, отличная от нуля.

Лиза пробует пошевелиться, но ничего не получается – чтобы шевелиться, нужно тело, а тела все нет, – но что же тогда похоронили?

Вдруг она слышит какие-то скрипы. Что и где именно скрипит, разобрать не получается, зато голос звучит отчетливо: “Да, отследили, как ты и сказал… От его дома вели… Да нет же, никто не видел… Упаковали и увезли, как договаривались. Могу и мочкануть. Слы, можт, она уже и сама. Она когда орать начала, я ей двинул как следует. Можт, перестарался. Со вчерашнего дня тихо. К вечеру пойду туда, если раньше не очухается и шуметь не начнет. Ну и там, ну, по ситуации. По темноте, если что, вывезу, как обычно. В подвале нельзя оставлять, весь дом протухнет. Ага, созвонимся”.

Эх, Лиза ты Лиза, зачем на телефоне навигацию включила, почему не сообразила выключить?

Запах плесени замещается острой болью в затылке – о, голова нашлась. Лиза давит собственный стон. Оказывается, ее еще не похоронили, но сейчас придут убивать. А потом и похоронят. Ну и слава богу, по крайней мере, последовательность не будет нарушена и голова, скорее всего, болеть перестанет. Интересно, как часто в новости просачиваются пророчества?

Лиза пробует открыть глаза – о, у нее остались глаза! На голове все еще мешок, но руки не связаны, так что разламывающаяся на части голова мигом оказывается на свободе, а вот глаза открыть оказывается не так-то просто: ресницы слеплены, никак не разодрать, и Лиза принимается отколупывать присохшие к ним крупинки – в цементный раствор ее окунули, что ли? – одновременно напрягая и расслабляя веки. Быстро становится смешно – Лиза представляет себе курс упражнений по развитию мышц ресниц. Под конец курса она смогла бы ведра с водой к ресницам привязывать и так ходить. Сколько пользы для работы! Смеяться очень больно, но не больнее, чем голова и глаза.

Наконец веки удается рассоединить. Правда, от этого никакого проку – все равно ничего не видно. Или она ослепла? После травмы головы такое бывает, Лиза читала.

Она ощупывает себя, как рыбку, начиная с головы – не торчат ли где кости. На затылке быстро отыскивается рассеченный участок кожи, Лиза засовывает палец под лоскут, ладонь становится горячей и мокрой, но кости, кажется, целы, а это уже хорошо.

Наскоро обтерев пальцы колючим мешком, Лиза продвигается по собственному телу – находит живот и спину, добирается до ног, руками подтягивает их к животу и разминает легонько, пока в них не просыпается адская электрическая боль, на время заглушающая даже боль в голове. Тело найдено, тело на месте, пора исследовать подвал.

Лиза подползает к стене. Стена ледяная и сырая, она будто дышит Лизе в лицо. Лиза проводит рукой по влажной поверхности, натыкается на неошкуренную деревянную полку. Пара заноз – невелика цена за ощущение живого дерева под пальцами, но удача быстро кончается: полка уставлена противными гладкими банками, и Лиза прекращает исследовать стену, мало ли что еще нащупаешь, так недолго и вскрикнуть, а отдавать жизнь за возглас отвращения было бы крайне непредусмотрительно.

Лиза ползет в другой угол, осторожно шаря руками перед собой. В ноздрях появляется какой-то новый запах – резкий, ясный, рыжий, но рыжина совершенно не такая, как у праздничного и лукавого запаха иностранной монетки с парадным женским профилем на аверсе, завалившейся за подкладку зимней куртки и позеленевшей там к следующей зиме. Монетки пахнут легкими шелковыми кудрями, а здесь скорее жесткая пакля с ссохшимися окровавленными волокнами. Совершенно иной рыжины запах, будничный и честный. Так пахнет от ножей в мясных рядах. Лиза хорошо знает этот запах.

Тот человек в туфлях из пупырчатой кожи, он учил ее различать цвета. Лиза оказалась в его власти, потому что не хотела разговаривать, а он должен был ее починить.

Говорить-то она не говорила, а понимать, конечно, все понимала и, когда он просил ее выбрать синюю карточку, послушно вытягивала ее из стопки. Правда, иногда все-таки ошибалась и выбирала зеленую – особенно когда он клал их рядом. И когда она ошибалась, он поступал с ней так, как взрослым с детьми поступать не положено.

Лиза быстро сообразила, как незаметно пометить карточки, чтобы путать их пореже. Однако синий был самим собой только у того человека на карточке, а каждая живая вещь обладала своим собственным, уникальным цветом, и Лиза понятия не имела, как определить цвета людей и вещей, не пытавшихся учить и наказывать ее. У них цвет, представлявшийся ей синим, мог называться как угодно.

Тот человек твердил ей, что она ошибается и цвета подобны людям – все одинаковые, какой ни возьми. Теперь, очутившись в месте, где нет вообще никакого цвета, Лиза вдруг чувствует, что потратила жизнь не зря. Она доказала, что все это время была права: сам на себя похож только мертвенно-белый – цвет человеческой кожи, отжившей свое. А если взять рыжий, окажется, что он постоянно разный и нет тут никакой константы, хоть убей.

Интересно, думает Лиза, теперь каждое желание будет вот так исполняться? Пожелала убежище, чтобы ни с кем не разговаривать и не видеться, – пожалуйста тебе, темный подвал. Зато теперь сколько угодно времени, чтобы все спокойно обдумать. Только нужно поаккуратней со словами, выражения типа “хоть убей” временно под запретом.

Боль в ногах стихает понемногу, и Лиза обнаруживает лестницу. Еще несколько заноз – вот и щелястая крышка. Лиза приспосабливает нос к одной из щелей, принюхивается. Надо же, свет сквозь крышку не проникает, а запах – сколько угодно. Зато выясняется, что переживать насчет того, что дом протухнет, не стоило бы – он уже протух. Запах отвратительный.

Сверху раздаются шаги. Кто-то проходит прямо над Лизиной головой, по крышке подвала. Деревяшки ощутимо дрожат, и вдруг на Лизино лицо срывается что-то живое и прохладное, скользит по подбородку, проворно огибает шею, проскальзывает за капюшон и скатывается по голому позвоночнику вниз.

Барьеры обрушиваются прямо Лизе на голову. Она кричит так, что у самой закладывает уши.

Резко вскочив, она снова ударяется затылком – видимо, об лестницу – и яростно вытряхивает из одежды то, что туда упало, а потом спотыкается обо что-то тяжелое и падает плашмя. Пальцы на ноге сворачивает невыносимая боль, и Лиза снова кричит, потому что уже все равно, пусть убьют, только пусть выпустят отсюда.

Не переставая кричать, она шарит по полу, пытаясь найти то, обо что она споткнулась, нащупывает тяжелый и острый железный клин с продолговатой прорезью в толстой части и, ухватив его поудобнее, лупасит им по глиняным стенам, по лестнице, по полке с ненавистными банками. Во все стороны летят щепки и осколки, врезаются в ее лицо и руки, но ей уже все равно, все равно, все равно.

Сверху раздаются какие-то крики. А поздно, чувак. Спускайся-ка лучше к Лизе. Лиза и тебя разнесет на щепки и соленые огурчики.

Тяжело дыша, она прислоняется спиной к сырой стене. Вокруг нее встает подвальная чернота, мертвая вода – тяжелая, горячая, черная. Лиза чувствует себя ядерным реактором. Возможно, она все же умерла – и за какие-то неясные заслуги удостоена чести сохранить в своем сознании память об умершей себе. Хорошо бы целиком превратиться в воду – самое слабое из существ, но и самое непобедимое одновременно. Непобедимость воды – это и есть идея нуля в нулевой степени, а ее символ – человек с неопределенным лицом и ярким кругом света вокруг головы. Хорошо бы такой круг света и Лизе сейчас. Но ненадолго, не навсегда.

Лизе вдруг очень хочется жить. Она приникает ртом к раненой руке, глотает кровь, как воду из Леты, и вспоминает, что уже когда-то пила ее – прямо так, из руки. И много, много всего еще вспоминает – того, что раньше выбирала не помнить.

Мама.

Тогда, в субботу, почти сразу после прихода бабушки, в дверь снова позвонили. Мама открыла. За дверью стояли двое мужчин в одинаковой одежде и кто-то из соседей. Мужчины подарили маме красивые браслеты с цепочкой и позвали ее кататься на машине. Лиза вспоминает, как остро позавидовала маме тогда, как обиделась, что мама не взяла ее с собой, и как ждала, что мама вот-вот вернется. Но мама так и не вернулась. Уехала в командировку, сказала бабушка.

А началось все с того, что Лиза рассказала маме про того человека и про все, чему он ее учил, и мама сначала сильно плакала и даже разбила две тарелки, а потом одела Лизу и повела куда-то, где было много людей в форме, но там они пробыли недолго, а потом мама снова плакала, а потом успокоилась, заулыбалась, позвонила тому человеку, и они пошли гулять все вместе к Лизиному любимому озеру, и мама заранее предупредила Лизу, чтобы Лиза зажмурилась, когда мама велит, и Лиза зажмурилась, но ей быстро стало скучно, и она подглядывала и видела, как мама обнимает того человека и уговаривает его немножко поплавать в озере – странноватое предложение, честно говоря, учитывая, что было уже очень холодно.

Мама в тюрьме, понимает Лиза.

Она его убила, убила его, убила, чтобы защитить Лизу. Она не бросила Лизу, все это время она ее защищала.

Лизина жизнь наконец укладывается в стройные схемы, обретает смысл, возвращает себе подлинность. Ячейки таблиц заполняются подтверждениями и доказательствами.

Вещи не врали Лизе. Все это время Лизе врала бабушка.

Лиза покрепче перехватывает ржавый топор, зажатый в руке, и тщательно обнюхивает его. Знакомый рыжий запах. Топор убивал, и не раз. Как минимум однажды он убил человека. Но Лиза каким-то образом знает, что он не против ей помочь.

Лиза находит разрубленную в щепки полку, ощупывает ее и обнаруживает торчащие из нее гвозди. Теперь можно расширить щели в крышке. Наконец у Лизы появляется несколько фотонов света.

Вещи в этом подвале выглядят очень честными. Хотя Лиза и повредила их, кажется, с ними все еще можно договориться. Каких-то пару секунд Лиза колеблется, но других вариантов нет – придется доверять незнакомым вещам.

Полка висит на одном гвозде, все ее банки разбиты, а осколки разбросаны по полу, но она торопливо, сбиваясь и задыхаясь, рассказывает Лизе о тех, кто жил тут раньше, и о том человеке, который запер тут Лизу. От этого разговора Лиза с удовольствием стала бы водой – хорошим честным дождем, чтобы выпасть сквозь доски подвальной крышки, чтобы обрушиться на его голову, чтобы он наконец прекратил быть тем, кто он есть.

Теперь Лиза знает, как нужно поступить.

Она откашливается, прочищая сорванные связки, и кричит что есть сил, чтобы он точно услышал ее:

– Какой сегодня день?

– Сиди молчи, не смей там орать! – тут же отзывается он.

Это хорошо. Он прямо здесь.

– День! День! День! – не останавливаясь вопит Лиза. – День-день! Какой день?

– Ща спущусь к тебе – и по башке. Ты совсем, что ли, дура? Совсем ума нет?

– Что мы назначим на роль ума? – радостно вопит она в ответ. – Способность к анализу происходящего и обнаружению скрытых взаимосвязей? Тонкую чувствительность в восприятии? Достоинство и смелость иметь и высказывать собственное мнение? Способность просчитывать других – и себя – на три хода вперед? – Голос ее крепнет, пробивает крышку подвала, ловит человека наверху. – Может ли Лиза назвать себя умной? Считать себя умной?

– Ты ненормальная, что ли?

– Интересный вопрос. Что сочтем нормой?

– Ты хоть понимаешь, что ты одна? – Он чем-то громыхает там, сверху. – Доходит, что никто тебя не спасет?

“Во всем важном, что тебе предстоит, ты все равно останешься одна, и никто тебе никогда не поможет, придется справляться самостоятельно”, – говорил Лизе тот человек в пупырчатых туфлях. Она слышала только “ты все равно останешься одна”, но можно было услышать и другое: “Что бы ни происходило, ты справишься сама”.

– Ты тоже один! Тебя тоже не спасет!

На секунду сверху становится тихо. Потом он отвечает:

– Заткнись, помолчи немного, башка от тебя трещит. Может, передумаю тебя убивать.

Лиза молчит. Может, он и правда передумает. Может, она напрасно его дразнит?

– Ты чего там затихла? Задумала чего? Да чего я жду-то. Сказано – мочкануть. Готовься, ща приду за тобой.

Она слышит, как его тон становится все светлее, на глазах выцветая из густо-фиолетового в нежнорозовый.

Он ее боится. Он боится спускаться!

– Приходи, Лиза ждет, – говорит она, прижавшись спиной к стене.

– И приду.

Но крышка все не открывается.

– Кишка тонка, ублюдок! – кричит она вдруг.

Нужные слова сами выкатываются Лизе на язык – и острое чувство благодарности к Дане омывает ее лицо.

– Ах ты ж дрянь такая!

Он откидывает крышку. Подвал заливает ярким светом. Лиза непроизвольно зажмуривается, но тут же распахивает глаза – а он уже стоит перед ней.

– Ну-ка, что ты там вякнула?

Лизе хватает секунды, чтобы его узнать. Тот самый, с запонкой! Он и правда очень похож на ворона – все такой же сухой, черный, с длинным носом и лоснящимися волосами.

– Кишка тонка! – кричит Лиза ему в лицо.

Он хватает ее, разворачивает от себя:

– День какой, говоришь? Воскресенье! – и накидывает ей на шею веревку.

– Бить нельзя, – кричит в ответ Лиза. – Но сейчас – можно.

Рука с топором выскальзывает из рукава худи, размахивается что есть силы, летит назад, врезается в теплую преграду.

Петля на шее Лизы ослабевает.

Лизу больше никто не держит.

Ворон валяется на полу. Внезапно он длинно, всем телом вздрагивает, а потом вдруг опирается на затылок и одну из пяток и крутится вокруг своей оси, загребая глиняный пол второй пяткой, подминая под себя осколки соленых помидоров, заливая огурцы томатным соусом из раскроенной головы.

Вдруг хочется встретиться с ним глазами. Это удается, но лишь на одно мгновение, а потом его взгляд, бессмысленный и безразличный, скользит дальше, успев поранить Лизу глубже, чем она в состоянии осознать.

Взвиться по лестнице, схватить с вешалки какое-то теплое старье и выскочить на воздух.

Эпизод 2282

Чтобы убежать, нужно знать, куда именно бежишь, а с этим-то как раз напряженка. Хотя вокруг какая-то деревня, в окнах домов ни единого огонька. На столбе горит фонарь, а где следующий и будет ли он, совершенно неясно. К вопросу “где” добавляется вопрос “когда”. Человек в подвале сказал, что сегодня воскресенье, но как это возможно, если буквально только что была пятница? Однако вариантов не слишком-то много, остается смахнуть с лица и рук окровавленный снег, проморгаться, а потом пойти от дома по расчищенной дороге налево, в направлении фонаря, или направо, в темноту, надеясь, что через какое-то время встретишь еще один фонарь.

Когда выбираешь темноту, пугают только первые шаги. Да и темнота не такая уж абсолютная, как в подвале. Хромаешь себе и хромаешь. Дорогу видно – и ладно. На морозе из руки быстро перестает течь кровь. Вот и повод для радости. Подумать только, а? Впрочем, какой уж есть.

Деревня кончается, толком даже не начавшись, а дорога идет дальше, хотя фонарей вдоль нее нет как нет. Но на горизонте, в серо-коричневом небе, все ясней видно мутное зарево города, еще через несколько шагов становится слышен отдаленный, но непрерывный шум шоссе, а ближе к шоссе на глаза попадается знак заправки. Нужно только дойти до нее, а там будет шанс встретить людей. Пусть бы только это оказался кто-то посторонний. Пожалуйста.

Пожилой дядька в сизом тулупе мехом внутрь лениво тычет в беззащитные натеки льда лопатой.

В залитом светом стеклянном павильоне никого, и у колонок ни одной машины.

– Разрешите позвонить, пожалуйста!

– Ты откуда такая взялась? Почему в крови вся? Убила, что ли, кого?

– Нет.

– Бля, надо же. Я ща ментов вызову. Или сразу скорую?

– Телефон отобрали. Можно от вас позвонить? В полицию?

– Звони, конечно. Ох, господи! Да погоди ты, салфетку возь… А, черт с тобой!

Знакомые цифры. Кажется, они хранятся на кончиках пальцев, толку-то было из телефона удалять.

Он снимает трубку после второго гудка. Голос усталый:

– Капитан Егоров, слушаю.

– Митя, привет! Это я! Забери меня отсюда!

– Кто это?

Не узнал.

От прижатой к лицу трубки вдруг становится больно.

– Я… Я на трассе, на заправке. Я убежала. Забери меня. Он запер меня в подвале каком-то, но я ударила его и сбежала. Я на какой-то заправке. Ты только забери меня отсюда.

– Лиза, ты?

– Да! Я же говорю, это я! Сейчас.

Заправщик, приоткрыв рот, внимательно слушает наш разговор. Я передаю ему трубку, он объясняет Мите, как доехать. Спустя миллион световых лет Митя наконец приезжает. И снова не узнает меня вначале. Нужно в больницу, говорит он решительно, сейчас поедем, но вначале давай чуть умоемся.

Он ведет меня в туалет, прямо на заправке, мы заходим в женский, оба, он и я, это никуда не годится, и все во мне всплескивается, чтобы это остановить, но волна спадает, не переливаясь через край.

Силы давно кончились, я совершенно не понимаю, каким чудом вообще стою на ногах. В зеркале отражается чье-то искромсанное лицо, и у меня уходит довольно много времени, чтобы понять, что оно мое собственное. Я прощаю Митю за то, что не узнал меня сразу. Он включает воду, я потихоньку умываюсь. Теперь из зеркала на меня смотрит Катька-паразитка.

Мы садимся в машину.

– Как ты, – без знака вопроса говорит он. – В больницу едем.

– Никак. Я никак. Только не в больницу.

– Ух ты. – Он хватает правой рукой лицо, пальцами сдавливает с двух сторон глазные яблоки – всегда так делает, когда растерян и сбит с толку. Смотреть на это невыносимо. – Ух ты. Ну ты даешь.

Я совершенно не понимаю, о чем он, но и выяснять нет сил. Силы надо экономить. Требуется расстановка приоритетов. Секундное дело.

– У меня есть к тебе один вопрос и одна новость, – сообщаю ему я. – Начну с вопроса: что это за танцы с агентством? – Я пытаюсь нарисовать в воздухе такие же кавычки, но выходит криво, а перерисовывать нет сил. – Что ты имел в виду?

Он заводит машину и уже как-то поживее отвечает:

– Удивлен, что ты спрашиваешь. Я думал, ты в курсе, что это ваше агентство собой… Слушай, раз вопросы возникли, значит, разговор долгий. – На меня он не смотрит совсем, даже искоса, внимательно следит за дорогой, хотя машину то и дело слегка ведет в стороны. – Но давай об этом позже, ладно? У нас ЧП. Дервиент. Погоди, еще новость какая-то была?

– Что с Дервиентом?

– Выглядит так, будто он знал о нашем плане. Его предупредили. Примерно представляю, кто мог это сделать, потому что этот человек после моего звонка застрелился у себя в кабинете, сразу после. – Тут машина останавливается на светофоре, и Митя впервые смотрит на меня, но тут же отдергивает взгляд. – Дервиент захватил заложников и скрылся.

– Кого?

– Ты только… Уф… Короче. Короче… Федю и Тима.

– Но…

– Все очень быстро произошло. Тим ворвался к нему, остановить не успели. Дервиент его чуть не убил, но потом передумал почему-то, забрал еще ребенка. Помешать ему не вышло. Во дворе машина была припаркована – с вечера еще. Наши молодцы, внимания на нее решили не обращать. А там, видимо, за рулем кто-то крутой сидел. Ушли они, в общем. Одно известно – за пределы области не выезжали. Ищем. Яся Васильевна там, в общем. Она просила, чтоб ты приехала.

– Откуда там вообще взялся Федя? – Мне никак не удается сложить картинку. От ощущения, будто в коробку пазла с парусником кто-то добавил элементов от котика и лошадки, нестерпимо зудит под кожей.

Митя долго молчит. Понимаю, такое не объяснишь моментально, нужно собраться с мыслями. Но он вдруг говорит:

– Ты сказала, у тебя новость. Выкладывай давай, пока едем. Что вообще произошло?

Я тоже думаю секунд двадцать – и решаю не говорить ему про труп в подвале. Если сказать сейчас, он отвлечется от Дервиента, ему придется арестовать меня за убийство, и это было бы правильно и нормально, но сейчас ужасно несвоевременно. Мне пока нельзя в тюрьму, сначала нужно понять, куда Дервиент увез Тима. И Федю. Федечку.

– Уже неважно, – отвечаю я. – Куда едем?

– Ты точно в порядке? – Второй быстрый взгляд. Киваю в ответ. – Тогда к Ясе.

Яся Васильевна бросается ко мне, цепляется за израненные руки, это чудовищно больно, но я не отнимаю рук, а она их не отпускает.

– Ты моя последняя надежда, – говорит она. В этом скрежете сложно признать ее голос, ничего не осталось от его красоты и глубины. – Прости, если сумеешь, – говорит она. – И даже если не сумеешь… Помоги.

Последняя надежда.

– Простить? За что?

Я правда не понимаю. Яся всегда была очень доброй, никогда меня не ругала, даже когда я случайно грохнула об пол подаренный ей на свадьбу салатник.

Она плачет – как-то сухо, почти без слез, давится и кашляет. Тихо говорит:

– Я… я не хотела, чтобы ты у нас работала. Он настаивал, а я считала… Думала, нам и так хватает ребенка-инвалида, можно же хоть уборщицу взять нормальную.

Из носа Яси к ее рукам тянутся струны соплей, смотреть на это неприятно. Я подаю ей салфетку и отвожу глаза.

Дервиент говорил, это Яся меня выбрала, Яся настаивала взять меня на работу, а он уступил. Но если это не так.

Она больше не давится, но снова цепляется за мои руки, присаживается на корточки рядом со стулом, на котором я сижу, заглядывает мне в глаза:

– Прости, Лиза. Мне так стыдно. – Голос ее становится все глуше. – Я не хотела тебя в нашем доме, это правда. Он настоял. А я не хотела. Но потом. Мы же отлично ладили, Лизуш, вспомни, а? Кроме тебя, некому больше помочь. Никто не собирается помогать, понимаешь? Мы теперь… Мы все теперь как Федечка. И как ты. Помоги, прошу. Прошу.

Кто же из них врет, муж или жена?

Входит Митя, едва заметно качает головой, опускает глаза. Не нашли. Не могут найти.

– Компьютер…

– Проверили. Отрабатываем найденные контакты. Много интересного, но пока все не то. Его нигде нет. За пределы области они не выехали пока, это точно, но машину найти не получается. Нигде не светилась.

Ситуация хуже некуда. Где я им его найду? Кем они меня считают? Волшебницей? Экстрасенсом? Велю им принести мне карту, стану водить над ней Ясиным обручальным кольцом, подвешенным на красную нитку.

Кстати, да, веселится мой мозг. Нитку можно из набора для вышивания взять. Из пиончикового. И оттенок такой подобрать, чтоб поярче и чтоб с твоей изрезанной мордой гармонировал.

И тут я вспоминаю о балеринках.

– Яся… Васильевна. Балеринка…

– Что “балеринка”? – вдруг подбирается она. – Это все была его идея. Я не могла ему помешать.

– Я не об этом. Что вы знаете о второй такой же? Была у вашей парная статуэтка?

Левая сторона Ясиного лица ползет куда-то в сторону, правая уплывает вниз. Ее тело съеживается, она отворачивается от нас, отходит к холодильнику. Маневр этот выглядит пугающе, будто она собралась юркнуть в сантиметровую щель между холодильником и стеной и скрыться в переплетении трубок и проводов.

Я давно уже знаю ответ, но зачем-то спрашиваю снова:

– Была вторая?

Через несколько мгновений Яся будто присобирается, отклеивается от холодильника, передумывает просачиваться и ускользать.

– У меня была подруга. Оля. Она погибла… десять лет назад. – Яся шумно дышит, я тоже так делаю, когда плакать нельзя. – Она разбилась. Ну, то есть в автокатастрофе погибла. С сыном. Левушкой. – Части Ясиного лица внезапно снова разъезжаются в разные стороны. – Это Оля меня с ним познакомила, – выкрикивает вдруг она – так внезапно, что я снова бьюсь затылком о стенку. – Она говорила, человек хороший! Обеспеченный!

– Яся, скажите Олину фамилию. Нужна фамилия.

– Ор-орлова-а-а.

Митя подает ей стакан воды. Слышно, как она пытается откусить кусок стекла.

– Ольга Игнатьевна Орлова, – повторяю за ней я.

– Откуда… Откуда ты знаешь?

Откуда я знаю? От списка остались одни ошметки, давно пора было вымести их вон, но на одном из ошметков, близко-близко к кнопке с красной головкой, еще можно прочитать имя: “Оль Игн лова. ын ев”.

В голове звучит голос Стаса: “Так хотел, чтобы кто-то мне сына родил. Снова назвал бы Львом. Или нет, зачем ему такую страшную судьбу наследовать”.

Разные фамилии, вот что. Просто разные фамилии. Эх, Лиза-Лиза…

Ясно одно: вещи в комнате Стаса тоже говорили правду.

Все это время правда была у меня прямо перед глазами, я просто-напросто отказывалась ее видеть.

Эпизод 2283

Я точно знаю, где найти Дервиента. Как теперь объяснить это Мите – и Ясе, которая продолжает цепляться за мою руку? Точно ведь ведьмой сочтут.

И ладно. Главное, пусть только с костром пока повременят.

Я прислоняюсь к стене. На светлых шелковых обоях от моей головы останется несмываемый след, но эта мысль, еще неделю назад напугавшая бы меня до дрожи, сейчас вызывает даже что-то вроде удовольствия.

– Тебе бы домой, Лиза, – говорит Митя. – Давай я тебя отвезу. Нужно обработать порезы. И поспать, хотя бы несколько часов.

– Сделайте все здесь. – Яся вскакивает, почему-то бежит к выходу из кухни. – Зачем куда-то ехать? Зачем терять время? Я помогу помыться, подберу одежду. Останьтесь!

Митя прав, нужно ехать. Но не домой.

– Я на работу. Меня наверняка там уже потеряли. Если еще не уволили, то приведу себя в порядок, сменю одежду. Ты прав, надо поспать. Посплю тоже там.

– Но… – говорит Митя.

– Прошу только об одном, – вдруг вспоминаю я фразу из какого-то бабушкиного сериала. Надо же, никогда не знаешь, где пригодится. – Доверяй мне!

– Э-э-э, хорошо, – неуверенно отзывается Митя и снова сжимает ладонью глазные яблоки.

У, чувак, не делай так больше.

К замку мы подъезжаем уже глубокой ночью. Мне совершенно не улыбается проверять сейчас, есть ли кто дома, так что мы с Митей по отремонтированной наконец лестнице на цыпочках поднимаемся в мою комнату. Я набираю в джакузи воды и погружаюсь в нее прямо в одежде. Когда одежда немного отмокает, а вода становится мерзотно розовой, я медленно, по сантиметру отлепляю от тела ткань и потихоньку выбираю из порезов оставшиеся стекла и занозы.

Дети, внимание. На этом объекте (см. рис. 1) показано, как выглядят ткани души и сердца, поврежденные в результате акта, который принято характеризовать выражением “твой поступок глубоко меня ранит”.

Скрутив тяжелые тряпки в тугой ком, я сую их в пустой мусорный пакет и некоторое время стою на полу ванной голая, в абсолютном ступоре. Из порезов на лице, шее и руках выступает кровь. Я как новогодняя елка – такая же зеленая и вся в алых шариках. Даже красиво. Но если надеть чистое белье, оно все перепачкается, а заклеить порезы совершенно нечем, аптечка осталась в кухонном шкафу, внизу. Мой план состоял в том, чтобы переодеться и затем немедленно разыскать Стаса, но теперь я даже не понимаю, как мне выйти из ванной.

Решаю пожертвовать одним из полотенец. Встаю перед зеркалом и методично залепляю один порез за другим кусочками туалетной бумаги. Теперь нужно дождаться, пока они присохнут хоть немного. За это время я успеваю перебрать в памяти все известные мне ужастики про мумий и скорчить пару страшных рож, а еще замерзнуть до судорог. Наконец я плотно закутываюсь в полотенце и выхожу в комнату.

Митя спит, сидя на полу, спиной прислонившись к моей кровати. Почему не лег? Места хватило бы обоим. Я выключаю свет и ныряю под одеяло. Пара часов не сделает никакой погоды.

Просыпаюсь от света. Если верить ворону, вчера было воскресенье, а значит, сегодня понедельник. Митя еще спит, свернувшись в плотный узел на полу. Я выбираюсь из постели, с облегчением думая о том, что отстирывать за мной белье будет уже кто-то другой, и тут же понимая, что я буду скучать по кровати-лодке. Надо и дома такую же смастерить. Бумажки отлепились почти со всех порезов, но ссадины подсохли. Я аккуратно смываю с кожи размазанную и засохшую кровь, наконец одеваюсь – и иду искать. Как там говорится? Кто не спрятался, я не виноват.

В комнате Стаса пусто, кровать нетронута, он явно не ночевал дома. Зато внизу, в кухне, как ни в чем не бывало сидит Эля. Отвратительный запах кофе чувствуется даже на лестнице.

Я думала, придется убеждать, доказывать, но нет.

– Конечно, я знаю, где можно его найти, – говорит она, выслушав мои объяснения так терпеливо и спокойно, будто все время ожидала от меня чего-то подобного и успела подготовиться. – Адреса не знаю, а место покажу.

Когда мы проезжаем мимо заправки, ничто во мне не отзывается. Широко известный факт – днем заправки выглядят совсем не так, как ночью.

Но когда мы подъезжаем по той самой дороге к тому самому дому, внутри меня поднимается многоголосый вой. Стоило мне свернуть вчера налево, под теплый свет фонаря, и они бы поймали меня и точно убили, сомневаться не приходится. Значит ли это, что всегда нужно выбирать темноту?

Митя останавливает машину у соседнего дома. Слева и справа встают две машины, доверху набитые спецназом.

Митя выходит из машины, Эля выскакивает за ним, я тоже потихоньку выползаю, все время думая о том, что мне больше не во что переодеться. Досадно, что теперь мне требуется гораздо больше усилий на элементарные движения. В глубине двора я вижу Стаса. Он нас тоже видит, но смотрит только на Элю, которая замерла за плечом Мити.

Я внимательно вглядываюсь в лицо Стаса. Мне до сих пор не верится, что мягкий голос этого человека, его манера постоянно смущаться могут принадлежать насильнику и убийце.

Спецназовцы быстро и бесшумно вышелушиваются из машин и замирают позади, ожидая сигнала.

– Ментов привела, дрянь, – вдруг выдыхает Стас.

Я не сразу понимаю, что происходит потом. Митя резко оборачивается к Эле, кидает ее в снег, но падает почему-то Стас.

Пока Митя отбирает у Эли пистолет, я вбегаю в дом.

Владимир Сергеевич приник к полу, его локоть давит Тиму на горло. В руке у Тима молоток, он слабо и беспорядочно машет им, но никак не может попасть. Далеко на досках валяется скальпель – я смаргиваю, и сталь скальпеля на миг сменяется синей полупрозрачной пластмассой игрушки из детского набора. Страшный синий скальпель вонзается прямо мне в роговицу, я смаргиваю еще раз, и возвращается спокойная безопасная сталь.

Свободной рукой Владимир Сергеевич тянется к скальпелю, напрягая все мышцы, стиснув зубы. На лбу и у залысин у него выступили крупные синие – точно такого же цвета, как мерзкий пластик, – вены. Он резко выдыхает – и вдруг, сменив направление усилия, выбивает из рук Тима молоток.

Молоток летит прямо мне под ноги. Тим хрипит:

– Убей!

Перед глазами встает человеческое тело, вставшее на затылок и пятку.

Владимир Сергеевич делает еще один рывок, пальцы скребут прямо у ручки молотка, прямо у моих ног, и я аккуратно, носком ботинка, отодвигаю рукоятку от его пальцев. Затем поднимаю молоток, перешагиваю через сплетенные на полу тела и подбираю с пола скальпель. Я еще не знаю, что со всем этим делать.

– Убей, – снова хрипит Тим. Из глаз его катятся слезы, он хватает ртом воздух.

– Мама сорвалась. Мама просто сорвалась. Она не хотела. – В руках моих молоток и скальпель. Можно ли мне держать их? – Мама сорвалась. А я… Я Лиза…

– Убей, чего ждешь! – Кровь вдруг разом заливает лицо Тима, и я забываю, что хотела сказать.

Владимир Сергеевич слишком занят уничтожением Тима, чтобы обращать на меня внимание. Он даже не смотрит на меня, а значит, он не успеет меня остановить.

Я вспоминаю худеньких кричащих мальчиков с синеватой кожей. Я вспоминаю мерные шлепки плоти о плоть. Я вспоминаю глаза Коли Полецкого.

Я приставляю скальпель к сухощавой голени, прямо под задравшейся брючиной, и, как следует размахнувшись молотком, за три – ВЕЩИ! – удара – НИКОГДА! – прибиваю – НЕ ВРУТ! – его ногу к полу.

Снаружи видна только крошечная полоска стали. Удивительно, насколько глубоко можно вбить в человека что-то острое.

Владимир Сергеевич соображает, что происходит, только когда все заканчивается. Дом заполняется чудовищным воплем.

Тим отползает подальше и поднимается на четвереньки, заливая пол кровью. Зажав нос рукой, он запрокидывает голову. Сидит на полу, смотрит на меня поверх руки и молчит.

– Не волнуйся, – говорю я ему почти спокойно. – Я хорошо знаю анатомию. Если пробить выше, можно повредить артерию, если чуть ниже – перебьешь сухожилие, а я вбила аккуратно, это не опасно.

В дом вбегают спецназовцы, за ними Митя.

Владимир Сергеевич извивается на полу, спиной кверху, не в силах перевернуться. Теперь он больше похож на ящерицу, чем на человека. И очень далек от любого крупного хищника. Даже смешно.

– Уберите от меня эту ненормальную, – кричит он, когда я поправляю его штанину, чтобы удобнее было наблюдать за раной.

Кожа вокруг скальпеля чуточку набрякла и посинела, одна за другой из ложбинки вокруг рукоятки выкатываются две капли крови, но в целом ситуация стабильная, хотя я бы предпочла, чтобы скальпель вынимал кто-то с медицинским образованием и опытом.

– Уберите ее от меня! – надрывается Владимир Сергеевич. Я поднимаюсь на ноги, оглядываю дом. Повсюду валяются стулья, кое-где книги. Я поднимаю “Преступление и наказание”, несу его показать Владимиру Сергеевичу, кладу на пол прямо у его лица.

– Ну дела, – наконец говорит один из спецназовцев.

– Этот, что ли, педофил? – спрашивает второй у Мити.

Митя кивает. Как-то очень медленно он переворачивает один из опрокинутых стульев и, нашаривая сиденье, будто старик, опускается на него. Тим куда-то делся. Я оглядываю комнату, но его нигде нет, остались только быстро темнеющие лужицы крови на полу.

– Арестуйте эту сумасшедшую! – надрывается Владимир Сергеевич, ерзая по полу. – Она ненормальная! Уберите ее отсюда!

– Кто бы говорил про ненормальность, – вдруг говорит один из спецназовцев. – Пошли посмотрим, может, скорая приехала уже.

– Ага, и покурим. Если что, – обращается второй к Мите, – мы ничего не видели.

Они выходят. Владимир Сергеевич захлебывается криком и вдруг зажмуривается, перестает дергаться и начинает плакать. Плечи его трясутся, из носа текут сопли. Он рыдает и стучит кулаком по полу. Что еще он может сделать?

– Медведь, – говорю ему я, – отгрыз бы ногу и убежал.

Я вдруг замечаю молоток в своих руках. Мне хочется отбросить его подальше. Владимир Сергеевич продолжает рыдать на полу. Он всхлипывает совсем как ребенок, совсем как Коля Полецкий, которому не поверила мама.

Медленно, осторожно я подбираюсь к Мите и протягиваю молоток ему.

Это оружие.

Так положено – убийцы и преступники сдают оружие представителю власти.

Я только что взяла скальпель и молоток и прибила ногу – ногу живого человека – к деревянному полу.

Сзади подходит Тим. Наверное, он выходил умыться, потому что его лицо, и рубашка, и руки, и волосы – все мокрое. К носу он прижимает маленькое окровавленное полотенце.

Мне очень хочется взорваться прямо здесь. Упасть на пол рядом с Владимиром Сергеевичем, и кричать, и плакать.

– Ничего, ничего, – сквозь полотенце глухо говорит Тим.

Его слова достают меня с самого дна, его пальцы тянутся к моему плечу, и я, невероятным усилием превозмогая себя, тихонько говорю ему:

– Бить нельзя.

Он послушно отводит руку, и тогда я сама делаю шаг ему навстречу – и обнимаю его (он ниже меня почти на голову), и немножко качаю его в своих руках, и чувствую, как его деревянное тело, в которое за его недолгую жизнь вонзалось множество скальпелей, вдруг разом обмякает. Я слышу, как снова упал на пол молоток – Митя едва успевает подхватить Тима, другой рукой он виртуозно подставляет Тиму стул, на котором сидел сам, и Тим падает на стул, а Митя обнимает его голову и стоит так, прижав к себе голову Тима, легонько гладя его по волосам.

Я снова поднимаю молоток – не стоит оставлять оружие валяться на полу – и тщательно обтираю его рукоятку своей курткой. Так положено. Не помню почему.

Дверь снова открывается. Вначале входит облачко пара и табачного дыма, за ним снова люди в шлемах, позади всех – человек в белом халате с чемоданчиком. Он присаживается на корточки у пришпиленной к полу ноги Владимира Сергеевича, тихо присвистывает.

– Она! Она воткнула в меня скальпель! Молотком! Молотком вбила! Размозжила кость! – визжит вдруг Владимир Сергеевич. – Грязный скальпель! У меня будет заражение крови! Столбняк!

– Не, ну я не смогу работать, если он будет так орать, – говорит человек в белом халате людям в шлемах.

– У него есть прививка от столбняка, у него есть все прививки. Я видела его медицинские документы, – говорю я человеку в халате.

Владимир Сергеевич визжит.

– Не, ну если все прививки, тогда… – Один из тех, кто в шлемах, тяжелым ботинком пинает Владимира Сергеевича по голове, и крик резко прерывается.

– Все прививки – это хорошо, – говорит человек в халате, ловко обрезает штанину и накладывает на черенок скальпеля щипцы. – Это предусмотрительно. Значит, до тюрьмы доживет. Это прекрасно.

Щипцы срываются один раз, другой.

– Хорошо прибила, качественно, – говорит человек в халате, поднимается на ноги. – Так я его не отдеру.

Люди в шлемах почему-то ржут.

– Ну, зайдем с другой стороны, – щерится один из них. – Для твоего удобства.

Они хватают прибитую ногу и тянут ее вверх, Владимир Сергеевич орет:

– Кровь! Тут повсюду кровь! Я истеку кровью!

– И гораздо быстрее, если орать не прекратишь, – отзывается человек в белом халате.

– Надо ж было так его приколотить, – шипит один из спецназовцев. – Полку можно повесить, и то выдержит.

Они тянут и тянут, и доски пола наконец отпускают лезвие скальпеля – так резко, что им едва удается удержаться на ногах. Они поднимают Владимира Сергеевича с пола. С торчащего из ноги лезвия капает кровь.

– Мне срочно нужен лед! Лед к ране приложить! Медицинская помощь! Не вытаскивайте скальпель! Я кровью истеку! – кричит Владимир Сергеевич, пока люди в шлемах заводят его руки за спину и затягивают на запястьях наручники.

– Льда ему, ага! Ты лучше скажи, где сын твой!

Федя. Я совсем забыла про Федю.

Человек в халате наклоняется к скальпелю и точным резким движением выдергивает его из ноги. Владимир Сергеевич визжит, вырывается.

– Не, ну ты бы предупредил хоть, – ругается один из спецназовцев. – Мы б его потуже зафиксировали.

– Да не о чем предупреждать. Разрез пустяковый, ничего не задето, нога действует, даже швов не нужно. Привезете в СИЗО – наклейте пластырь, у меня кончился, – отвечает человек в халате, защелкивая замки чемоданчика.

– Владимир Сергеевич, где Федя? – Митя подходит к нему, заглядывает в лицо.

Владимир Сергеевич отворачивается.

– Федя там… Я покажу, – говорит Тим.

Я выхожу из темноты дома на яркое декабрьское солнце. Кровь колотится в глазах – то ли изнутри, то ли снаружи. Вокруг все плывет. Я будто погружаюсь в кипящую кровавую реку.

Стаса уложили на носилки и теперь тоже пристегивают к ним наручниками. Дервиента запихивают в бобик.

Стас приподнимается на носилках и орет ему через весь двор:

– Ты говорил, она не опасна! Ты привел ее в мой дом! Зачем тебе это было нужно?! Ты разрушил мою семью!

Владимир Сергеевич пожимает плечами, даже не глядя в сторону Стаса, и исчезает в недрах бобика.

– Ты! Ты сам разрушил свою семью!

Эля. Я оборачиваюсь и натыкаюсь на ее взгляд. В глазах разом становится светлее, а лучше бы потемнело совсем. Что ей сказать? Ладно, подумаю об этом потом.

Как это часто бывает, одно неприятное дело заслоняется другим, менее неприятным. Нужно сказать про подвал соседнего дома. Мите придется спуститься туда, забрать труп ворона и позаботиться о нем. Человек может отвечать перед теми, кому навредил, только пока жив. Труп разом перестает быть виноват, он ждет заботы и заслуживает уважения – хотя бы потому, что каждый из нас знает: сравнительно скоро мы догоним его и разделим с ним его привилегию.

Митя никак не может понять, о чем я говорю, только невнятно моргает. Приходится повторить:

– Я убила человека, Митя. Вчера вечером. Он меня украл, стукнул по голове и увез сюда. Помнишь? В подвал посадил. С помидорками и огурцами. А я его убила. Я нашла на полу подвала топор без топорища. Он был очень ржавый. Но это неважно, потому что я ударила им того человека по голове. Обычно вероятность занести инфекцию в таких ситуациях исчезающе мала. Кровоток быстро прекращается. Я могу показать, где тело. Одного топором по голове, другого скальпелем в ногу. Я убийца, Митя, я тоже должна сесть в тюрьму. Только бабушке не говори, пожалуйста.

Я протягиваю ему руки. Или вначале нужно развернуться спиной? Но Митя не торопится доставать наручники. Вместо этого он вдруг говорит мне в спину:

– Ты с ума сошла. Даже если ты его убила, а потом расчленила и съела, никто не собирается тебя арестовывать, ты же защищалась. Они тебя убить собирались, на минуточку. Все будет нормально. Мы, – говорит Митя, – вообще можем забыть, что он там лежит.

– Нет, – как можно терпеливее отвечаю я. – Забыть мы об этом не можем. Он же человек. И он в подвале. Как можно забыть о мертвом человеке в подвале?

Вот о чем я хочу поговорить с Элей. О мертвых людях. Кое-что требует прояснения.

Из дома выходит Тим. Щурясь от яркого солнца, сияющего на снегу, он медленно шагает к нам.

– Проверил Федю. Спит. Матери позвонили, уже едет.

Он вдруг упирается в меня взглядом:

– Одного не пойму: почему ты его не убила?

Во мне поднимается ярость. Но на Тима сейчас совсем нельзя злиться, и я стараюсь говорить как можно тише:

– Убивать… крайне нерационально.

Митя оттесняет меня от него:

– Не волнуйся, Тим. Он сядет, а это в его ситуации даже хуже, чем смерть. Лиза, если вдруг хочешь поговорить с Элей, поторопись, ее тоже увозят.

Как это так – увозят? Кто?

Я разворачиваюсь – и вижу, как два огромных спецназовца с автоматами сопровождают Элю ко второй машине. Но почему? Почему он отказался арестовать меня, но забирает ее?

– Скажи им, пусть оставят ее в покое!

Митя устало качает головой:

– Она стреляла в отца. При свидетелях. Он ей не угрожал. А знаешь, где она взяла пистолет? – Митя отодвигает полу куртки, и я вижу пустую кобуру.

Хуже некуда.

– Останови их. Мне нужно поговорить с ней. Это срочно.

Митя идет к машине, возвращается с Элей.

– Пять минут. Идите в дом.

Как говорить, если даже мысль сформулировать некогда? Путаясь и запинаясь, я наконец выкладываю Эле все, что знаю. Тяжелее всего даются имена.

Ольга Игнатьевна Орлова. Лев Станиславович Лесневич.

Эля говорит:

– Я знаю. Давно. Вначале только подозревала, молчала, конечно, пока мелкая была. А потом как-то постепенно перестала бояться. Подросла, что ли. Начала грубить. И как-то ляпнула ему, типа, в лицо. Конечно, думала, он отнекиваться будет, переубеждать. А он вдруг озверел.

– Избил тебя? В своей спальне? – Я вдруг вспоминаю, как Стас пинает маленькую девочку, вжавшуюся в спинку кровати.

Эля прищуривается, смотрит на меня в упор.

– Бил, не без того. И в спальне, и еще много где. Угрожал, что, если я не заткнусь, друзьям своим отдаст, по рукам пойду. Я не понимала даже, что это значит. Погуглила потом.

Что и требовалось доказать. И запонка – запонка тоже говорила правду.

– Это вы о той запонке, которую я у вас нашла? Я решила, вы убирали и наткнулись на нее. Подумала, что вы ее сами не отдали, потому что испугались, что вас в краже обвинят. Забрала, принесла ему. Но он не обрадовался, а наоборот – снова дикий скандал мне закатил, даже ударить хотел, но в тот раз почему-то сдержался. Все выпытывал, откуда вы ее взяли, где могли найти. Он, когда ее потерял, все говорил: “Не успокоюсь, пока не найду”, все шкафы в доме перерыл. Думаете, почему вещи вывалены были? Но так и не нашел. А я… Ну, я сказала, что ничего не знаю. Чтоб он сам вас спросил, где вы ее нашли.

– Скажи, Эля… Кроме твоего отца, никто не носил эти запонки?

Эля задумывается на мгновение, потом уверенно отвечает:

– Нет, исключено. Он очень ими дорожил, очень. Они были связаны с мамой. – Я поражаюсь, как спокойно она произносит это слово. Эля некоторое время молчит, потом говорит: – Тело… – И тут она запинается, сжимает одну руку другой, но снова, с нажимом произносит это слово: – Тело… сильно обгорело. А голова почему-то осталась нетронутой. И он настоял, чтобы ее похоронили в открытом гробу. В серьгах, которые были к этим запонкам сделаны. Хотя мама никогда их не любила, толком не носила. Я когда подросла немного, все спрашивала себя: зачем такую ценную вещь класть в гроб – платина, редкие бриллианты, – если маме они даже не нравились, она совсем другие серьги обычно носила, а эти надевала едва ли пару раз. Но ему, наверное, не очень важно было, что любила она. Важнее было показать, как он любит ее. А я теперь думаю: хорошо, что он ее любимые сережки не закопал. Мне остались. – Она поворачивает голову, отводит от уха прядь волос: в ее ухе светится маленький бриллиантик, лежащий на кремовой жемчужине.

– Кстати, и сам знак – тот, что на запонках и на серьгах, – тоже ему очень важен был. У него даже тату в виде этого знака – ну, была. Прямо на груди, вот тут. – Эля тычет себе куда-то в левую подмышку. – Но когда он потерял одну из запонок, то сказал, что прошлое пора оставить в прошлом – что-то такое. Пошел куда-то и, как я понимаю, свести ее попытался. Но вышло как-то неудачно, остался шрам, довольно заметный. В общем, только хуже стало.

Бабушка долго пыталась объяснить мне, что такое цинизм. Ненавижу абстрактные понятия. Но теперь я, кажется, поняла. Цинизм – это заставить жену, которая уже не может сопротивляться, носить поганые треугольники, из-за которых она и погибла. Никакой любви не было в этом жесте. Он надел на нее эти серьги в наказание, теперь это очевидно. За что? За то, что посмела пойти против него? Ну конечно. И за то, что сына с собой забрала. А татуировку он свести решил не потому, что в знаки свыше уверовал, а потому, что жопой чуял: вот-вот поймают.

Когда знаешь, что хочешь сказать, хватит и пяти минут. Входит Митя, кивает в сторону двери. Эля обхватывает плечи руками. Я не пытаюсь ее успокоить. Все плохое, что могло с ней случиться, уже произошло, хуже быть не может.

Митя с Элей выходят, а я остаюсь сидеть, будто меня прибили к стулу. Вдруг становится ужасно смешно. Бабушка годами билась: комиксы, карточки, разбор фильмов. А оказывается, чтобы я средства языковой выразительности усвоила, требовалось меня саму в комикс впутать, всего-то. Роскошный метод обучения. Путем погружения. Искренне рекомендую.

Когда Митя возвращается, я смеюсь в голос. Он садится на стул, на котором только что сидела Эля, смотрит на меня в упор, но на его лице я не вижу ни тени улыбки. Это неприятно. Даже смеяться больше не хочется. Кто-то еще на меня так же внимательно смотрел. Как энтомолог на личинку.

Никита! Соцработник, который ходит к Евгении Николаевне и Павлику! Точно. Вот каким образом простыня, лента и ремень, а потом еще серебро оказались в их доме. Чудес-то не бывает. Других вариантов просто нет.

– Митя, Никита Голованов…

– Уже задержан, дает показания, – спокойно отзывается Митя, не отводя глаз.

– Отвези меня куда-нибудь, – говорю я в ответ. – Куда-то, где нет никого. Из этих.

И мы едем к нему.

На полочке в прихожей – ни пыли, ни Юльки. Интересно, почему.

Эх ты, Лиза-Лиза. Отдохнуть бы тебе, и в первую очередь – от мыслей.

Я осторожно усаживаюсь на диван в Митиной гостиной и прилежно пытаюсь не думать. Это сложно, учитывая, что в прошлый раз я не слишком хорошо рассмотрела обстановку, а теперь каждая вещь тут – как отличник за первой партой. Все кричат, перебивая друг друга, тянут руку, торопятся показать, чем живут. Я закрываю глаза, чтобы их не слышать, – и вдруг отчетливо понимаю: ну конечно, никакие это не галлюцинации, никакой не дар. Обычная работа мозга. Картинки, которые видит любой из нас, – сколько в них реальности, какая часть достроена нашим трудолюбивым серым веществом? Страшнее этого вопроса только тот, что о самосознании. Где среди этих мясных рядов затерялась наша личность?

Очевидно, вещи рассказывают только то, что можно умозаключить, а мозг достраивает остальное. В конце концов, ему привычно этим заниматься. Он только тем и занят всю свою – и нашу с ним общую, так совпало, – жизнь. Этакий кружок кройки и шитья, только в результате не часть вырезается из полотна, а наоборот, цельная реальность, как лоскутное одеяло, составляется из наших несовершенных картинок, полученных от наших несовершенных глаз. Так мой мозг достроил изображение Стаса, то есть человека, потерявшего запонку. Предугадать, как выглядит ворон, он, конечно же, не мог, но мог придать владельцу запонки максимально непривлекательные черты – потому что понимал, что ничего хорошего в нем нет. Остальное – обычное совпадение. Ненамеренное, и потому выглядит невероятным. Но если приглядеться, вокруг полно совпадений.

Главное, я могу доверять вещам. Всегда могла. А значит, и себе. Одно дело – подвергать сомнению собственные умозаключения. Святая обязанность любого мозгоносителя. А вот доверие к себе – базовая ценность. Нужно это запомнить.

Я пытаюсь запомнить что-то еще, а потом вдруг просыпаюсь на следующее утро – от облегчения, будто меня не стало. Не шевеля головой, чтобы не повредить это восхитительное чувство, осматриваюсь. Щека лежит на прохладной мягкой подушке, тело укрыто теплым одеялом. От вчерашних мыслей в голове осталась только тупая далекая боль, и теперь, когда она отступает, как позавчерашнее наводнение, наконец обнажается единственно важная мысль – бабушка. Как она?

Я осторожно осматриваюсь. Митя сидит в кресле у дивана, кажется, дремлет. Чего ему в кровати-то не спится? Может, у него тут и нет никакой кровати?

– Митя, – тихонько зову его я. – Митя, проснись.

Он вздрагивает, распахивает глаза, натыкается на меня взглядом – и тут же заметно расслабляется.

– Тьфу ты, – говорит он, зевая. – Думал, опять приснилась. Ты когда пропала…

– Митя, как там бабушка?

– Бабушка хорошо. Ей гораздо лучше, не волнуйся, – отвечает он. – Из ПИТа в обычную палату перевели.

– Нужно ехать к ней. Разрешат мне? – Я отбрасываю одеяло, вскакиваю, но сразу аккуратно присаживаюсь обратно: в голове темнеет, в глазах ломит, тело снова разбивается на кусочки. Кажется, мне нужно чуть больше времени.

– Стоит ли… Ну, тревожить ее. Лицо-то ты свое давно видела? Если только балаклаву на тебя надеть, да и то.

Балаклаву? А, опять эти его шуточки.

Я встаю еще раз, на сей раз аккуратнее, добираюсь до туалета, закрываюсь там, включаю воду и внимательно разглядываю собственное лицо. Вокруг многочисленных порезов разливается густая синева, кое-где переходящая в оттенки лилового.

Да, Митя прав, бабушку пугать не стоит. Тут даже балаклава не поможет.

– Какие у нас новости? – спрашиваю я, выходя из ванной.

– На кухню иди, – слышу я в ответ. – Тебе поесть нужно.

Оказывается, Митя иногда хуже бабушки.

Пока он кружит между раковиной, столом и плитой – режет, жарит, наливает, – я узнаю, что новости наши все как-то так себе. Данные с компа Дервиента помогли, но не слишком. Тех, кто все эти годы Дервиента крышевал, не удается нащупать даже близко. Однако Мите удалось кого-то там обскакать – он так и говорит: “обскакать”, и я представляю его гарцующим по коридорам в полной упряжи, – и подать документы в прокуратуру, так что ход делу дан.

– Чего ты ржешь-то? – спрашивает он, обернувшись от плиты. – Радоваться особо нечему. Будем допрашивать его сегодня. Хорошо бы, чтобы ты посидела на допросе, – вдруг говорит он, усаживаясь напротив. – Это против правил, конечно, но нам очень нужно расшатать его побыстрей.

– Я посижу, конечно, – отвечаю я, подбирая с тарелки последний кусочек омлета. – Нужно еще Тима позвать. Ян-то, наверное, не захочет. А Тим заслужил, мне кажется.

И тут я вдруг вспоминаю: есть еще одно дело, которое никак нельзя отложить.

– Стас. Он жив?

– Да жив, жив. Ну, пока что. Пулю достали, что-то там отрезать ему пришлось. – Митя очень красиво ест. Никогда раньше я не видела его с ножом и вилкой и сейчас остро жалею об этом. – Почему ты спрашиваешь?

– Нужно с ним поговорить. Срочно. Устроишь?

– Нет вопросов. Доесть-то можно? – почему-то снова смеется он. Будто я могу запретить ему есть и это его ужасно веселит.

Стас в другой больнице, не в той, где бабушка. От его тела к нескольким аппаратам тянутся разноцветные проводки, одно из запястий пристегнуто к кровати наручниками, из обеих рук торчат длинные прозрачные трубки. Я хорошо знаю, что на концах этих трубок – иголки, и они сейчас воткнуты в его плоть. Обычно от подобных мыслей меня тошнит, а сейчас даже приятно. Я очень изменилась за последнее время. Что ж, люди вообще часто меняются. Это хорошо. Нормально.

Увидев меня, Стас стонет и закрывает глаза. Вообще так даже лучше. Мне не терпится описать ему то, что я узнала от игрушек в комнате Левушки, и я, никуда не торопясь, рассказываю ему все по порядку, во всех подробностях. Митя стоит, отвернувшись к окну.

Когда я заканчиваю, Стас вдруг распахивает глаза и смотрит на меня. Явная атака. Но мне есть чем ответить, и помешать мне он не сможет – руки-то связаны. Я подхожу поближе, откидываю одеяло, отодвигаю край повязки с груди. Эля не преувеличивала, шрам действительно уродливый – белый, широкий, будто червяк, почти такой же безобразный, как те рубцы, которыми усеяны мои предплечья. Но он сохраняет форму треугольной спирали, а по краям даже сохранилось немного синей краски.

– Не вышло, да? – спрашиваю я его, не ожидая ответа. – Какая досада.

Риторический вопрос! Сарказм!

Пока я заслуженно горжусь собой, на крики Стаса сбегается медперсонал. Митя их отсылает. Я подхожу к Стасу вплотную. Мне нравится, как расширяются его зрачки. Я медленно веду пальцем по его шраму – и считываю его, как любую другую вещь. Шрам рассказывает мне все. Стас подстроил аварию, да. Но прикрывал он не Дервиента, а самого себя. Не устоял перед маленьким мальчиком. На какой-то миг забыл об осторожности. А потом запаниковал – жена пригрозила, что пойдет в полицию. Он сообразил, что потеряет все то, что ему действительно важно. Деньги.

– Убивая жену, он убивал свидетеля обвинения, – говорю я Мите. – А убивая сына, убирал улику.

По виску Стаса скатывается капля воды.

– Нет, – вдруг говорит он – и это так же неожиданно, как если бы заговорил стул. Или шкаф. Он повторяет: – Нет. Сына не собирался убивать. Не хотел ей его отдавать. Хотел только ее. Ну, чтобы она… Я ее любил, но она меня вынудила. Она уходила, мы ссорились. Я не видел, как он в машину пробрался. Он выбрал ее. Он всегда ее сильнее любил. Я даже не понял, что он с ней… Уехал. Я бы не позволил. Я бы не пустил! А когда я на опознание приехал, там… Там было две. Две простыни, одна рядом с другой. Две каталки. И я… Не смог даже на его лицо посмотреть. Не было лица. Только у нее было лицо. А у него… Там только кости… Они их сложили, и я… по росту догадался… Я любил их. Жену. И детей. Левушку. – Он наконец отворачивает от меня свое лицо и куда-то в подушку говорит: – Очень.

– Знаем мы, как ты их любил, – говорит ему Митя.

Тело Стаса странно подергивается под одеялом.

Один из аппаратов начинает резко верещать. В палату вбегает медсестра, нажимает какие-то кнопки, что-то нам кричит. Но нам еще рано уходить.

– Стас, слышите меня? – спрашиваю я его поверх плеча медсестры.

Он едва заметно кивает.

– Вам нужно выжить, – может быть, чуть громче, чем нужно, говорю я. – Вы должны быть живы. Иначе Элю посадят за убийство. А лучше бы посадили вас. Вы подпишете признательные показания?

Стас снова кивает. Митя достает бумаги, вкладывает в пальцы Стаса ручку.

Аппарат не перестает визжать. Палата заполняется людьми в белом. А нам наконец-то можно уйти.

Эпизод 2284

Остаток дня, пока Митя бегает по делам, что-то там улаживает, о чем-то договаривается, я болтаюсь по магазинам, пугая продавщиц заплывшей расцарапанной рожей. По официальной версии, мне нужно купить себе одежду, чтобы было во что переодеться. Проще, конечно, было бы поехать домой. Точнее, в бабушкину квартиру. Там есть еще пара комплектов, можно было бы сэкономить Митины деньги, которые потом нужно будет как-то отдавать (“Глупости какие, даже не думай! – говорит он и продолжает совать мне свою карточку. – Сколько ты там можешь потратить? Я вообще почти зарплату не расходую, там столько денег накопилось, я и не замечу”), а я меж тем снова без работы. Но мне почему-то сейчас невмоготу даже думать о той квартире. Я покрепче сжимаю в кармане крючок львенка. Хорошо, что он со мной.

Когда день наконец остается позади и я заставляю себя переодеться в новое, даже ни разу не стиранное белье, вдруг снова чувствую себя супергероиней. Старое, не разбирая, швыряю в стиралку. Выстирается – тогда и разберу. Отважная бунтарка.

Мы усаживаемся пить чай. Я очень жду этого момента – пока я слонялась по магазинам, успела сформулировать целый список вопросов к Мите. Надо выкладывать, пока на подъеме.

– Митя, а где Даня? – Я наливаю ему чай, как он любит: в большую чашку, не доливая ровно восемнадцать миллиметров до края. – Я тут с Костей списалась, он сказал, что понимает, конечно, что Даня должен был исчезнуть, но договор был такой, что они все равно будут обмениваться сообщениями, Костя даже систему кодов придумал для этого, а Даня который день молчит.

Митя встает из-за стола, идет к ящику с ложками и вилками, роется в нем, гремит чем-то. Мне вдруг становится тревожно.

– Митя, где Даня?

Митя никак не может найти то, что он там ищет. Надо, в конце концов, порядок у него навести, пока он на работе. Хоть как-то отблагодарить сумею.

– Митя, – говорю я терпеливо, но чуть громче – вдруг этот звон заглушает мой голос? – Мить, слышишь меня?

Он продолжает рыться в ящике – открывает теперь еще и соседний, что-то туда перекладывает.

– Ты понимаешь, Лиза, – говорит он, не оборачиваясь. – Ты скажи Косте… В общем, по идее, согласно первоначальному плану, мы должны были, конечно, отправить Даню туда, куда договаривались, но… В общем, я ему достал то, что он хотел, и поселил пока на одной нашей квартире. Пока он там ширяется в безопасности, мы ему программу реабилитации ищем. Ну, где-нибудь подальше отсюда, в каком-нибудь Саратове. И ему, конечно, не до Кости сейчас, очень занят, сама понимаешь.

Митя наконец извлекает откуда-то из глубины ящика чайную ложечку с ободранным эмалевым мишкой на черенке и усаживается обратно за стол.

Бог ты мой. Бог ты мой. Его лицо, жесты… Никаких сомнений.

– Мить, да ты врешь! – Наверное, это грубо, но я не знаю, как о таких вещах мягче сообщать.

Я в полном восторге. Вот так Лиза! Второго человека читаю за день! Если так дело пойдет…

Митя глубоко вдыхает. Выдыхает медленно, осторожно. Хлопает ладонями по коленям.

– Так, ладно. Не хотел тебе говорить. Но деваться некуда. Да и с какой стати скрывать от тебя.

Мне это предисловие ужасно не нравится. А хуже всего то, что он на меня совсем не смотрит.

– В общем. В общем, Дервиент собирался нас слить. Он как-то узнал, что Даня подставной. Его предупредили. А про камеры не предупредили. Но он точно знал, что за буйки нельзя заплывать. Будто дразнил нас. Раздел его, потерся, но ничего особо криминального. И велел ему одеваться. Не знаю, что дальше случилось. Но, в общем, Даня одеваться не стал, а вместо этого схватил из стакана с карандашами тот самый старый тупой скальпель, который ты потом Дервиенту в ногу вколотила, – и как был, голый, пошел с ним на Дервиента. Дервиент психанул, скальпель у него выхватил.

Митя останавливается, и вовремя – мне совершенно не хочется слушать дальше. Я каким-то образом знаю, что услышу.

– В общем, Дервиент отобрал у него скальпель, а Даня… Я никогда такого не видел, Лиза. И многое бы отдал, чтобы никогда не увидеть. Даня его руку развернул и прямо шеей на него… Мы медиков пока вызвали… Он почти сразу умер. Видимо, решил, что таким образом свяжет Дервиента, лишит его возможности вывернуться сухим из воды. Он такой актер оказался, Лиз. Умирал, а доиграл. Маму звал.

Митя снова шумно втягивает воздух через нос.

– Одного Даня не учел – смотрел прямо в камеру. И когда он упал, Дервиент умудрился по направлению его взгляда понять, где камера стоит. Та, которая над кушеткой. И тут он вообще озверел. Человеческий облик потерял. В кровище весь, морда перекошена, в руке скальпель. Короче, сказал, что услугу Дане оказал, от боли его избавил – при болезни Фабри, говорит, действительно боли чудовищные. Короче, высказался, а потом камеру выковырял и ногой раздавил.

Я слушаю его, и мне все хуже. Раньше я и представить себе не могла, сколько зла могу принести. А теперь не успеваю считать, сколько трупов за собой оставляю.

– А Тим? Тим-то там как оказался?

– Я ему тысячу раз говорил, что вмешаться он должен только в том случае, если наш план, который ничьих смертей вообще-то не предусматривал, каким-то образом сорвется. Его задача была – вывести Дервиента на эмоции при свидетелях, добиться хотя бы намека на признание вины или хотя бы факта знакомства. Но, видимо, просмотр этого чудовищного стрима и Данина гибель в прямом эфире так на него повлияли, что он на все планы наплевал, выскочил из квартиры наблюдения и рванул в приемную. Наши его не успели перехватить. Я рванул за ним, но тоже опоздал: они столкнулись с Дервиентом. Тот уже был совершенно спокоен, даже успел с лица кровь кое-как стереть. Сориентировался моментально: схватил Тима и приставил ему скальпель к горлу. Потрясающее хладнокровие. Прикинь, одежда вся в кровище. Только что человека убил. Тима держит в захвате. Обложен со всех сторон. И вдруг Лене вежливо так говорит: я, говорит, никого убивать не планировал. Что-то там такое – сейчас вспомню – а, вот: “Нет у меня такой привычки”, – цитирует Митя, и я поражаюсь, насколько похоже он передает интонацию Владимира Сергеевича.

Меня длинно, мучительно передергивает.

– Ну и все в этом роде. Лена пистолет достала, а он ей говорит: “Не советую. Убивать не так страшно оказалось”. Порезал шею Тиму – легонечко, чтоб кровь выступила. Чтобы, типа, понятно было, что он не шутит. Потом в квартиру повел его, велел забрать Федю. Тим ему очень удобен оказался. Сын был бы удобнее, сопротивляться бы не смог, но зато с сыном на руках Дервиента гораздо легче было бы взять. А так он себе руки развязал. Ну и два заложника – лучше, чем один. – Митя наконец поднимает на меня глаза и тут же добавляет: – Видимо, так он рассудил. В общем, он заставил Тима взять мальчика и вышел с ними с другой стороны. Тот выход тоже был под наблюдением, и его перехватили бы, но там была какая-то машинешка – она еще с вечера стояла под окнами. Неприметная такая, в говнище вся, наши лопухи даже внимания на нее не обратили. А Дервиент запихал в нее Федю и Тима, прыгнул сам – и поминай как звали. Причем мы ж гнались за ними, по колесам стреляли, но у этой помойки какие-то такие бешеные лошади под капотом оказались. Плюс, как мы потом уже поняли, за рулем профессионал был – найти бы его теперь. В результате мы их мигом потеряли. Дальше ты знаешь.

Мы долго сидим молча. Перед глазами стоит Даня. Я представляю его голос, слышу, как он говорит “мама”. Эх Митя-Митя, игра тут совсем ни при чем. Люди, когда умирают, всегда к маме хотят.

И тут я вспоминаю про свой следующий вопрос.

– Не понимаю еще вот чего, – говорю я тихо. – Как так вышло, что Тим с Дервиентом там столько времени вместе провели, и, видимо, в полном согласии, а сцепились только перед тем, как мы туда нагрянули? Почему один другого сразу не убил?

– Видимо, Дервиент действительно не собирался никого больше убивать. Надеялся еще как-то выпутаться. По идее, Данину смерть можно было бы списать на несчастный случай, тем более что мы видели, что Даня фактически самоубийство совершил руками Дервиента. А об остальном нужно Тима подробно расспросить, я пока не успел.

На следующее утро мы едем в СИЗО. В коридоре к нам бросается Яся Васильевна, что-то говорит мне про Катюшу и Федю, но я никак не могу сосредоточиться на ее словах, все жду, когда коридор заполнят шаги и он выйдет нам навстречу. Пережитое убийство должно менять человека безвозвратно. Изменился ли Владимир Сергеевич? Что с ним стало? Что стало со мной?

Ужасно потеют ладони, колени ходят ходуном, пол подо мной кажется стеклянным.

Мы долго сидим в коридоре, а Дервиента все не ведут. Потом нас зовут в кабинет, а он, оказывается, уже там. Руки скованы за спиной. На нас не смотрит, будто нас и нет. Мне никак не удается понять, что именно в нем изменилось.

Человек за столом дочитывает протокол:

– “При задержании и последующем обыске обнаружено видеооборудование, с помощью которого производилась видеосъемка актов насилия, в том числе сексуализированного, над несовершеннолетними от трех до десяти лет”.

Стоп, что же это получается, у него там еще и собственные камеры стояли? Даня погиб зря? Потому что они кабинет не обыскали как следует?!

– “В их числе Федор Владимирович Дервиент, несовершеннолетний две тысячи девятого года рождения, родной сын обвиняемого. Пользуясь инвалидностью ребенка, Владимир Сергеевич Дервиент систематически применял к нему сексуализированное насилие”. – Человек за столом поднимает глаза. – Владимир Сергеевич, вы подтверждаете вышеизложенное?

Когда в кино люди кричат и дерутся, я всегда отворачиваюсь, но сейчас отвернуться не в состоянии: маленькая Яся с воем лупит рослого мужа по лицу. Это мало похоже на кино.

Наконец второй полицейский бережно отсоединяет ее от Дервиента и усаживает обратно на стул.

– Продолжим, – полувопросительно говорит тот, что за столом. – Владимир Сергеевич, что можете показать по сути высказанных обвинений?

– Что я могу показать?.. – Дервиент шмыгает носом и улыбается уголком рта. – Смотрю, у вас тут целый зал зрителей набрался. И лица все знакомые. Здравствуй, Лиза. И все ждут, что я покажу. И суда вам не требуется, вы уже все про меня решили. Да и вряд ли я до суда доживу, кстати. Мужики в камере очень уж решительно настроены. Так что уговорили, сейчас все и покажу, включайте, что там у вас.

Человек за столом щелкает мышкой, загорается зеленая лампочка.

– Значит, так, – не глядя в камеру, говорит Владимир Сергеевич. – Во-первых, вам нужно уяснить вот что. С самого начала, еще когда я просто в поликлинике физиотерапевтом сидел, мне не приходилось искать детей, родители сами их приводили. Важно заметить, ни один ребенок не хотел уходить. Любые процедуры я делал для них приятными. Они сами хотели быть со мной. Ребенок может говорить что угодно, может все отрицать, но тело никогда не врет. Они сами хотели всего того, что я им давал. Никто ни разу не пожаловался. Я не урод, я люблю детей. А дети всегда чувствуют, если они кому-то важны. Придет такой – недолюбленный – при живых-то родителях. Такие очень тепла хотят, тянутся к тебе. Если бы вы их видели – так, как видел я. Вот я спрошу вас, кому более одиноко: ребенку богатых родителей или сироте из детдома, – что вы ответите? Потребности-то у всех детей одинаковые. Смотришь: на этом клейма ставить негде, сопли заскорузлые до пола, а у того личный водитель. Разница, казалось бы. А тепла обоим одинаково охота. Среди родителей почему-то не модно любить детей. Но кто-то же должен их любить? И это делал я.

Яся Васильевна тоненько, как-то очень жалобно вскрикивает и комом одежды сползает на пол.

– Я же тебе говорил: никаких посторонних! Безобразие! – Следователь выключает камеру и выскакивает из-за стола. Они с напарником пытаются поднять Ясю с пола, но она раз за разом выскальзывает из их рук. Наконец они поднимают ее – голова запрокинулась и безжизненно болтается на ходу – и выносят в коридор.

Владимир Сергеевич равнодушно провожает их взглядом. А я никак не могу перестать разглядывать его. Поразительно. Сидит в наручниках. Вместо привычного элегантного костюма – какая-то растянутая серая майка и чудовищные синие штаны, еще и в носки заправленные. В конце концов, ему только что чуть не выцарапали глаза. Его жена упала и, может, умерла. А кино про английского лорда с ним в главной роли можно хоть сейчас снимать. Даже без грима. Как ему это удается?

Но размышлять об этом больше некогда, подумаю потом. Они вот-вот вернутся.

– Я знаю: это вы хотели взять меня на работу, – быстро говорю я ему. – И не просто так. Тот человек, которого мама убила… Он был важен для вас.

– Честно говоря, ты меня удивляешь, Лиза. – Дервиент оборачивается ко мне, будто только что заметил. – Я думал, ты совсем деревяшечка. Ты права: тому, кто потерял родного человека, который никому не причинил никакого зла, никогда не будет достаточно того, что кто-то там потом сядет в тюрьму и там немножко посидит. – Он откидывается на стуле и кладет ногу за ногу. При скованных за спиной руках его поза выглядит до крайности нелепо. – Решили взяться за тебя, тем более что ты тоже несешь ответственность за произошедшее. Что такого он тебе сделал, что заслужил умереть за это? Как ты пострадала? Сидишь тут, считаешь себя вправе вопросы мне задавать, а он уже столько лет в могиле. Дочери его сиротами росли, между прочим. Я был уверен, что мне удастся заставить тебя выполнить то, что я для тебя приготовил. А потом, думал я, тебя запрут в психушке, и ты там тихо сдохнешь, а мать твоя быстро сдохнуть не сможет, помучается вначале как следует. Я тебя сильно недооценил, конечно, надо это признать.

– Никому никакого зла? – Мне так смешно, что желание смеяться перевешивает желание услышать, что еще мне может сказать Дервиент.

– На самом деле он правда был очень хорошим человеком, – говорит он, когда я утираю последние слезы. – Он так терпеливо со мной возился, столькому меня научил. Главная, конечно, наша задача – любить детей, помогать им встать на ноги, выбирать из них будущих соратников. Он мне всем помогал: связями, влиянием. Познакомил меня с кем надо. А какая-то сопливая безмозглая тварь и ее сука-мать у меня все это отняли, ты понимаешь? Если бы не он, я бы никогда не стал тем, кем стал. Не поднялся бы так высоко.

Я снова ржу. Никак не могу остановиться. Высоко поднялся? Так все люди, которые опускаются ниже некуда, про себя думают? Высоко поднялся?!

– Нет, все равно не понимаю. Есть миллион способов испортить мне жизнь, – наконец говорю я. – Зачем к себе так близко подпускать? Нерационально. Никак нельзя было иначе меня наказать, раз я так виновата? Если только… Ах, ну да. Федя. Вы хотели…

– Молодец, Лиза, молодец. – Он качает головой и прищелкивает языком. – Я чуть было не разочаровался в твоих аналитических способностях. Теперь ты понимаешь, почему я на самом деле взял тебя на работу, детка? Город у нас маленький. Тесный городишечко. Следить за тобой труда не составляло. Но мне очень нужно было придумать, как тебя извести. А тут такая возможность – сразу двоих, да еще чьими надо руками!

Мне снова становится ужасно смешно. Жил-был человек, который хотел руками своего врага убить собственного сына, а потом пришел другой человек, убил себя руками первого и свалил все на него. Современная интерпретация античного сюжета. Начали с воздаяния за грехи отцов, закончили божественным возмездием. Античная трагедия 2.о. Вот, значит, как. Чуть подождать – и можно будет увидеть, как появится хор. В роли хора – медиа и соцсеточки. Блестяще.

Пошатываясь от смеха, я встаю и выхожу из кабинета. Теперь я знаю все, что хотела знать, – и гораздо больше, чем могу вместить. Дервиент, убив Даню, не изменился никак.

Слава богу, мне никогда больше не понадобится его видеть.

Эпизод 2285

На следующее утро мы встречаемся с Яном. Ему зачем-то очень нужен Митя, ну так и пусть бы разговаривали без меня. Вообще-то я хотела остаться, разобраться с ложечками и вилочками, отмыть залитые многовековым жиром стенки позади плиты, побыть немного одна, но Мите почему-то не нравится эта идея, и мы едем к нему на работу вместе.

Ян опаздывает, приходит весь всклокоченный, с помутнелым каким-то лицом. Он явно не брился несколько дней и теперь все время скребет щеки пальцами, извлекая отвратительный звук, напоминающий шуршание гадючьей трещотки.

– Пришел спросить, что там у вас случилось.

– А Тим что говорит? – осторожно интересуется Митя.

Ага, вот сейчас мы все и выясним.

– Тим отмораживается, – чуть громче обычного отвечает Ян. – Даже встретиться отказался! Только один раз ответил. Написал, что не готов. А теперь вообще трубку не берет. Мне бы хотя бы понять…

И тут у Яна звонит телефон. Все люди как люди, а он ту самую мелодию звонком поставил. Я вспоминаю бабушкино любимое выражение про микроскоп и гвозди. Наконец-то мне становится ясна его выпуклая иллюстративность. Теплая нежность нот – и рингтон. Дельфин – и стиралка.

Ян подносит трубку к уху, некоторое время молча слушает, но по его виду совершенно ясно: что-то не так. Митя ловит его взгляд, вопросительно поднимает брови. Ян включает громкую связь. Я слышу голос Тима:

– …что не хочу быть один, понимаешь? Поговори со мной? Где ты сейчас?

Ян делает дикие глаза, подносит пальцы к губам и отвечает:

– Я дома. Я сейчас приеду. Ты подожди, пожалуйста, ты только подожди меня. – Он вскакивает и подгребает к себе воздух ладонью. Этот жест означает “Идем скорей со мной”. Но Митя не двигается, и я тоже. Хотелось бы понимать, что вообще происходит.

– Нет, слушай, не нужно, ты не приезжай, ладно? – говорит Тим, чуть помолчав. В трубке слышен какой-то плеск. – Не приезжай, пожалуйста. Ты приедешь, и тогда я не смогу. Ты просто поговори со мной, побудь просто рядом, ладно?

И тут Ян вздергивает рукав и, глядя на Митю в упор, резко рубит поперек обнажившейся руки ребром ладони другой, будто разрезает руку пополам.

– Тим, послушай, – говорит он, сбиваясь, поднося телефон поближе к губам, будто это улучшит слышимость. – Послушай меня, просто послушай. Не надо, слышишь? Ты не должен. Говори со мной. Я тебя удержу. Я не хочу, чтобы ты смог. Мы же только… Тим, слышишь, мы же только снова нашлись, а? Пожалуйста, не бросай меня.

Голос его срывается, в глазах встает вода, срывается вниз по щеке.

Митя наконец вскакивает, хватает куртку и свой телефон, и мы выбегаем в коридор.

– Послушай, – говорит Ян, на бегу переводя телефон с громкой связи в наушник. – Послушай, я сейчас приеду. Ничего не говори. Вылезай из этой ванны. Нечего тебе сидеть там одному. Десять минут, слышишь? Дай мне десять минут! Пожалуйста, прошу тебя!

Митя заводит машину. Но даже сквозь рокот мотора прорывается тихий звук – Тим прервал звонок.

– Трубку бросил, – не своим голосом говорит Ян. – Сказал: “Приехать все равно не успеешь, мог бы просто побыть рядом”. “Слишком тяжело, – говорит, – когда тебя так держат”. И трубку бросил. Гони! Гони!

Ян снова и снова набирает номер Тима, но Тима в трубке больше нет, только чужая равнодушная женщина рассказывает про недоступность абонента.

Митя старается как может: объезжает пробки по каким-то переулкам, беспрерывно сигналя, летит на красный, протискивается сквозь строй других машин, но в подъезд Тима мы попадаем только через двадцать шесть минут и семнадцать секунд.

Одним точным ударом Митя вышибает дверь, Ян несется мимо нас в ванную, мы вбегаем за ним.

В ванной тепло. Закрыв глаза, Тим спит, до обведенных чем-то синим глаз погруженный в ярко-алую, чернеющую у предплечий воду. Его волосы тихонько шевелятся, облепленные пузырьками воздуха. Вес Тима – примерно шестьдесят пять килограммов, получается, крови в нем от четырех целых двух десятых до пяти целых шести десятых литра. Около двадцати процентов от этого количества сейчас находится вне его тела.

Телефон лежит на его животе, в нескольких сантиметрах от поверхности воды. Его экран черен и пуст.

Митя отталкивает Яна, хватает Тима за руку, вытаскивает его на кафель – грубо, не боясь разбудить. Телефон падает рядом и разбивается. Предплечья Тима расчерчены вдоль, как по линейке. Руки падают на пол, разваливается глубоко прорезанная плоть.

Митя отпинывает телефон в угол, опускается в лужу рядом с Тимом, ищет на его шее пульс, подносит к лицу и груди ухо, потом вдруг яростно упирается ладонями в грудную клетку, несколько раз изо всех сил придавливает ее к полу. Слышится влажный хруст.

Тим не просыпается. Зато Ян, будто очнувшись, берет Митю за плечи и тянет на себя. Митя отбрасывает его руки, продолжает ритмично давить Тиму на грудь. При каждом толчке мокрая кожа Тиминой спины будто присасывается к кафелю, а потом отстает от него с ужасным хлюпающим звуком. Даже мне ясно, что Тима так не разбудишь.

Ян наматывает Митин свитер на кулаки и вздергивает Митю вверх. Очнувшись, Митя отходит, отряхивает колени, будто так их можно высушить. На его место садится Ян. Осторожно, опасаясь сделать больно, он берет Тима за руку и сплетает его пальцы со своими.

Митя выходит из ванной и бредет в прихожую. Очевидно, он решил уйти, и я пытаюсь понять, идти ли мне с ним или остаться с Тимом.

Пока я думаю об этом, Митя поднимает с пола дверь и кое-как заслоняет ею зияющий проход – словно пещеру камнем заваливает.

…Тима увозят ближе к обеду. Ян бродит по пустой квартире: то идет посмотреть на ванну, в которой так и стоит бурая остывшая вода (выпустить ее он не разрешает), то садится за пианино, включает его, играет несколько нот, но тут же выключает и продолжает мотаться из угла в угол. Мы ходим за ним как привязанные, только стараемся, чтобы не было слышно наших шагов.

В одну из таких прогулок Ян вдруг ложится на кровать Тима, подгребает под себя его подушку, сжимается в комок – но тут же вскакивает. Куда дальше? Снова в ванную? В кухню?

Но нет. Он зажигает свет. В его руках какой-то листок. Он внимательно смотрит на него пару минут, вертит его туда-сюда, потом комкает, отбрасывает – и выбегает из комнаты. Митя бежит за ним, а я поднимаю листок с пола, расправляю его на ладони. Он совсем маленький и какой-то желтый, с бахромой в том месте, где его оторвали от родного блокнота. Читать тяжело – написано очень неаккуратно. К тому же, чтобы уместить все слова, Тиму пришлось в каждую линейку втискивать по две строчки. Даже видеть такое невыносимо, но и глаза отводить нельзя.

“Здесь то, что я не смогу сказать тебе сам, – пишет Тим. – Мы встретились с ним после стольких лет, и вдруг оказалось, что мы все еще родные друг другу. Если он предал меня, почему это я чувствую себя предателем? Он мне сказал: «Помнишь, детка, как нам было хорошо? За что ты со мной так?» И я не знал, что ответить. Не придумал. Мне слишком больно, никогда такого не было, и наркота в этот раз не выход, я точно знаю. Да и не хочу больше туда. Проще и быстрее просто прекратить все. И честнее. Короче, не знаю, как написать, напишу как есть. Когда мы приехали в тот дом, мы поговорили, а потом он предложил мне развлечься. Предложил Федю. На сладкое, так он сказал. Начал его раздевать. И тогда у меня встал. Блять. Я стал таким же, понимаешь. Я захотел его убить, прямо там. Или чтобы он меня убил. И тут приехали вы. Я знаю, когда ты становишься таким, это не лечится. Я всегда считал, что таких сразу надо убивать, пока они кого-то не искалечили. На сладкое. Блять. Я эту его фразочку все время слышу. Не могу больше. Сколько было таких детей у него? А сколько их вообще – таких уродов, как он? Мы с тобой знаем. Мы знаем. И я не хочу вставать в их ряды. На них надо объявить охоту. Убивать их со всей возможной жестокостью. И я решил начать с себя. Я должен был понять еще тогда. Когда встретил тебя. Сколько тебе было? Двенадцать? Одиннадцать? Я не помню. Но знаешь что? – Приходится поворачивать листок против часовой стрелки: последняя фраза написана по его тонким полям. – Ян. Это очень важно. Если у тебя хоть раз вставал на мальчишку, ты тоже должен”. Записка обрывается, и я, как пару минут назад Ян, верчу листок в руках, но больше на нем нет ни слова. Это все.

– Вот ты баран, Тим. Я же тебе сто раз говорил, – сердито произносит Ян, нарушая так тщательно оберегаемую нами тишину. – Десять! Мне было десять.

Честно говоря, даже не знаю, что хуже: молчание – или такой вот разговор.

Ян вынимает из моих пальцев желтый листочек.

– Ты никому не сделал бы ничего плохого, – говорит он листочку. – Никогда.

Я ухожу. Им нужно побыть одним.

Эпизод 2286

Земля как время – жрет что ни дай. Чем мы ее кормим?

В воскресенье, в одиннадцать пятьдесят четыре – будто так спешат, что до двенадцати нельзя подождать, – гроб с телом Тима опускают в хрустящую от мороза землю, и поверх его теплой головы, поверх его неплотно сомкнутых век быстро вырастает тяжелая глиняная шапка, которую сразу же стыдливо прикрывают венками.

Высокий седой человек в военной форме, громко щелкнув бедренным суставом, присаживается на корточки и бережно расправляет черную атласную ленту на венке с надписью “Любимому сыну Тимуру от родителей”. Оказывается, венки – увлекательное чтение. Так бы и не узнала, как зовут Тима на самом деле. – Секретик из него сделали, – шепчу я Мите, вцепившись в букетик фиолетовых гвоздик. Их лепестки напоминают мне воланы маминого белья, а их теплый, пряный, живой запах чуть отгораживает меня от мороза и смерти. – Закопали и надпись написали. Нужно было еще стеклышко, знаешь. И фантик.

– Все шутишь.

Митя смотрит на меня как-то странно – прищурившись и приподняв брови. Наверное, ждет, что я засмеюсь. Но я и не думала шутить.

Военный распрямляется, смотрит на нас.

– Соболезную, – говорит ему Митя.

– Не стоит, – отвечает тот, помолчав. – Я даже не знаю, кто вы такие. Хотя вы, наверное, были ему ближе, чем я. Мы не общались. Много лет. Я никак не мог… А теперь поздно. Последнее, что я ему сказал: “Лучше бы ты сдох”. Он открылся. Доверился мне. Он был такой славный мальчик. Хороший… Хороший человек. Пришел к отцу. А отец… А теперь вот он…

Он отворачивается, прячет лицо в подклад фуражки.

– Родители не должны хоронить своих детей, – тихо, будто не ему говорит Митя.

– Родители не должны отказываться от своих детей, – не оборачиваясь, отвечает отец Тима. – А я отказался. От единственного сына. Это я его сюда положил.

Ян подходит незаметно. Я вздрагиваю, когда он кладет руку на мое плечо.

– Есть человек, который виноват гораздо больше, чем вы, – сипло говорит он.

Мне хотелось бы предупредить его, что бить меня нельзя, но я вдруг понимаю, что Яну теперь можно. Пусть бы вообще убил.

Я терплю, сколько могу, потом аккуратно отступаю и ухожу.

Именно я нашла Тима, вынудила Яна встретиться с ним, придумала весь этот безумный план. Ни на секунду не задумалась о том, что говорил мне Тим, игнорировала его нежелание во всем этом участвовать, его страх. Игнорировала то, что он живой человек. Был живой. Ян прав. Виновата именно я.

В этой части кладбища могилы совсем свежие. Кого-то похоронили только вчера, кого-то – неделю назад. Читать надписи на свежих могилах – не менее увлекательно, чем венки. Чего только и кому только не пишут, каких только ошибок при этом не делают. Я стараюсь не проваливаться в разговоры с могилами, потому что кино каждый раз одно и то же: разномастные заплаканные люди зарывают в землю что-то одинаково аккуратно упакованное – сразу ясно, что непостижимо дорогое.

Меня раньше ужасно пугала мысль о собственной смерти. Я бесконечно воображала себя лежащей на отвратительно гладкой атласной подушке. Вот дверь надо мной закрывается, защелкиваются замочки, закручиваются винты. Воздуха остается на пару вздохов. Лифт, покачиваясь, едет вниз. Вдыхая в последний раз, слышишь, как крышку забрасывают камнями… Теперь совсем не страшно. Возможно, полежав на земляном полу плотно запертого подвала, я больше не смогу так уж сильно бояться. Отличная получилась подготовка к смерти.

Но когда вдруг читаешь знакомое имя, видишь знакомое лицо… К такому не подготовишься.

Вначале я замечаю проломленную по центру яркую компьютерную клавиатуру и мышь с торчащим хвостом оборванного провода – и успеваю удивиться тому, что кто-то оставил здесь такие бессмысленные на кладбище предметы.

И только потом вижу фотографию – она вложена в пластиковый файл, степлером прибитый к желтому кресту. Под улыбающимся лицом надпись: Коля Полецкий, 10.05.2008-13.12.2019.

Тринадцатое декабря. Тот самый день, когда я встретила Жанну у больницы.

Я присаживаюсь у могилы, перебираю лежащие на заиндевелом холмике вещи, вызволяю из-под снега посверкивающий белоснежный гравий – никогда такого не видела. Лучшие друзья девушек – мелкие камушки. Выкладываю их в круг. Пусть сияет ярче снега, пусть из космоса будет видно. От этого блеска ломит глаза, остро хочется исчезнуть, провалиться под землю, стать мертвым озером слез под толстой коркой льда.

И тут я слышу, как скрипит под чьими-то ногами снег. Среди памятников мелькает знакомый силуэт. Саша.

– Вот уж не думала, что встречу тебя тут, подруга, – говорит она мне, будто мы виделись только вчера.

Кажется, она в полном порядке – в своем любимом замызганном понизу пуховике неопределимого цвета, я все хотела украсть его и в химчистку сдать, да так и не успела. На голове травянисто-зеленая шапочка, на руках – перчатки в тон.

– Мы тут маму хоронили, – говорит она и садится со мной рядом. – А ты кого?

Я вдруг ощущаю себя как во сне – ничего не могу сказать, только мотаю головой в сторону фотографии.

– “Ко-ля По…” – по слогам читает Саша. Она всегда плоховато чувствовала себя с буквами. – Сидишь винишь себя?

Я киваю и пожимаю плечами. Это должно означать: “Очевидно, ты права”.

– Не нашла ничего лучше, – неодобрительно цокает языком Саша. – Почему-то тебе не приходит в голову, что у этого ребенка, на минуточку, есть мать и эта мать довольно долго закрывала глаза – и уши, заметь, это важно, – на то, что происходит с ее сыном. Получается, мамаше на ребенка было наплевать, ее больше ухажер волновал – как там его, Роберт? Постой, нет, не Роберт. Не говори, я сама вспомню! Борис, во! Базара ноль, “Борис” звучит гораздо лучше, чем “Коля”. Выбор очевиден. А ты, значит, виновата. Так получается? Я все правильно излагаю?

Я киваю. В целом все верно.

– Лиза ты моя, Лиза. – Саша обнимает меня за плечи. Я знаю, что она меня не ударит, она много раз уже меня обнимала и никогда не делала больно. – Лиза, послушай. Каждый ребенок рано или поздно сталкивается с тщетностью бытия. Ну, чего ты морщишься. Считаешь, пафосно? Базара ноль. Но иначе не скажешь. Мы все с этим сталкиваемся, так положено. Столкнуться, и оплакать, и принять. Не все справляются, Лиз, понимаешь?

Саша выуживает из кармана зажигалку и протягивает мне. Сбивая пальцы, я кое-как высекаю из подржавевшего механизма огонечек. Он еле тлеет, то и дело съеживается до пианиссимо, и я до конца не верю, что у меня получится, но тем не менее ветка, поднесенная к огоньку, чуть обугливается на конце. Я вынимаю листочек и прямо над именем и датой, чуть отступив от улыбки, буква за буквой вывожу: я тебе верю.

– А как насчет Тима, Саш? – не оборачиваясь, спрашиваю я, онемевшими пальцами пытаясь всунуть листочек обратно в файл. – Оказывается, никакой он не Тим. Он, оказывается, Тимур. Два разных человека, да? Ты же не будешь спорить, что в его смерти виновата я?

– Буду, конечно, – раздается сзади голос Мити.

Я оборачиваюсь, но Саши нигде нет. Всегда она меня опережала. Пока я сидела и мечтала провалиться под землю, она взяла и провалилась. Что за любовь к театральным эффектам. Осталась только зажигалка. Я возвращаю ее к грязному стакану и пустой бутылке у могилы. Негоже воровать у мертвых.

– Лиза, почему ты должна отвечать за каждую смерть? И где границы твоей ответственности? А то смотри, может, за каждую смерть в пределах города Пермь ответственность хочешь нести? Или распространишь ее на всю Российскую Федерацию? Почему ты считаешь, что взрослый человек сам не может выбрать себе судьбу?

– Может, – неохотно говорю я.

– А если в результате его выбора наступит гибель?

Я молчу, возразить тут нечего. Митя прекрасно знает, что у меня на уме. Вот бы я умела так понимать людей.

– Почему ты отказываешь людям в праве самостоятельно принимать решения?

Я мотаю головой, тру нос – только не хватало снова разрыдаться.

– Почему ты отказываешься признать, что виноват только тот, кто реально лишил человека жизни?

Нос не срабатывает.

Как он не понимает?

– Помнишь, Даня сказал, что у него кишка тонка? – вдруг очень мягко говорит Митя. – Еще засмеялся потом, жутко так? Оказалось, он смелее всех нас. Не только Дервиента подставил, а еще и Тима с Яном защитил. Предумышленное убийство – а именно так это выглядит – гораздо легче доказать, чем все остальное. И теперь Дервиент сядет гарантированно, а учитывая захват заложников и снятые на видео сексуальные злоупотребления в адрес несовершеннолетнего, – Митя рисует в воздухе кавычки, – скорее всего, навсегда. А чего ты удивилась-то? Я уничтожил Данины документы. А видео – тот фрагмент, где Дервиент нас на чистую воду выводит, а Даня падает на скальпель, – подрезал. Теперь у нас на руках тело неопознанного двенадцатилетнего подростка, зверски изнасилованного и умышленно убитого Дервиентом. Естественно, Дервиент всем будет объяснять, что это не подросток, а взрослый мужчина в теле ребенка, и что он его не насиловал, а оно так и до него было, но, естественно, это будет выглядеть как бред, и максимум, чего он добьется, это психиатрической экспертизы, которая, кстати, покажет, что он абсолютно вменяем и полностью отвечает за свои действия.

Я вдруг ощущаю, как заледенели и онемели мои колени, как покалывает лицо. Очень хочется противопоставить морозу шерсть, но Митя мягко отводит мою руку от лица, снимает свою перчатку и прикладывает тыльную сторону ладони к моей щеке:

– Ну ничего себе ты ледышка! Пойдем-ка! Кстати, есть еще и получше новость: мне только что звонили из больницы. Стас в сознании, состояние перестало быть критическим. Жить будет, а значит, за все ответит.

– А что теперь с Элей? – спрашиваю я его чуть погодя, приноровившись к его быстрому шагу.

– Большой вопрос, – говорит Митя, вздыхая. – Ей восемнадцать через неделю. Ее в любом случае привлекут, несмотря на показания Стаса. Пистолет украла, значит, имела умысел. Выстрелила в отца при свидетелях. Никакой самообороны при этом ей не требовалось. Я так боялся, что он копыта отбросит. Тогда ее за умышленное убийство бы привлекли, вкатили бы сразу лет десять, а то и пятнашку. В общем, надо теперь думать, что вообще можно сделать.

– Отмажешь ее?

– Ты же знаешь, мои возможности ограничены, – говорит он – и вдруг оборачивается через плечо и подмигивает.

Как у него это получается – мигать только одним глазом?

– Не против еще чуточку прогуляться? – вдруг спрашивает он. – Тут и мои где-то лежат. Мама с папой – и Юлька. Давно не был, скотина. – Он пинает комок снега, и тот разлетается эффектным сверкающим веером. Как в кино. – Все придумываю себе, что очень занят. Мне тоже кажется, что я в ее смерти виноват. Все говорили, что она не от мира сего, а я все время думаю: что если бы я за ней повнимательнее приглядывал? Но куда там. Очень занят был. Преимущественно собой…

Мы бродим долго. Я успеваю согреться. Уже начинает темнеть, когда мы находим оградку с двумя памятниками. На одном – фото и имена Митиных родителей, на другом – Юлька.

– Ну, привет семье, – говорит им Митя.

Он стряхивает с оградки слоеное тесто мокрого снега, протаптывает к памятникам дорожку, перчаткой протирает эмалевые лица. Смерть поднимает людей до уровня вещей, а могилы помогают людям стать столь же славными и безопасными. Одинаково одинокими. Я не отрываясь гляжу на даты и фамилии. Никакая она ему не жена, никакая даже не девушка. Она его сестра.

– Ладно, ты был занят собой, – вдруг говорю я ему. – А мама с папой ваши чем были заняты?

Он вздыхает, пожимает плечами.

Я вдруг чувствую большое облегчение – и тут же спотыкаюсь об него. С чего вообще меня так мучила вся эта история с фотографией и Юлькой?

Когда мы приезжаем на поминки, почти все уже разошлись. В углу сидит отец Тима, напротив него Ян. Оба они пьяны, лица залиты слезами. Мы все пропустили, слава богу.

Ян вдруг просит мой телефон, зачем-то уходит с ним в туалет. Я терпеливо жду. Я отдам ему, что попросит. Пусть хоть утопит его там. Но через несколько минут Ян возвращается, отдает мне телефон и снова разливает по двум стаканам коньяк.

Делать тут больше нечего, и мы тихонечко уходим. С поминок Митя везет меня к Косте. Я знаю, что должна сообщить ему про Даню сама. Не знаю только, могу ли я просить его, чтобы он меня простил.

Костя на удивление спокоен. Когда я заканчиваю рассказывать, он молчит ровно семьдесят три секунды – все это время я бегаю внутри себя по стенкам, – а потом говорит:

– Мы знали, что такое может случиться, и никого не виним. Его гибель была вопросом времени. Кого-то мы можем защитить. Кого-то нет.

Да не может этого быть! Не могу поверить!

– “Мы”, “защитить”… Как же я раньше не догадалась. Агентство – это ты!

Костя молчит еще секунд пятнадцать, потом тяжело, с нажимом отвечает.

– Нет, Лиза, нет. Агентство – это мы. Все мы.

Ничего не понимаю. Молчу. Тяжело вместить в себя столько правды, особенно если она льется на тебя со всех сторон.

– Когда ты решила уйти из универа и зарабатывать уборкой, это нас встревожило. Когда ты влипла, тебя избили и ты попала в ментовку, Саша сказала, что надо тебя как-то защитить. Она придумала агентство. Потом мы написали программу, Илья заплатил юристу, Саша разработала рекламу и фасад, Макс подыскал первых клиентов – помнишь Трубачевых? Мы хотели, чтобы ты была в безопасности, потому что знаем, насколько ты ценна.

Все это время агентством был Костя. Я должна была догадаться – хотя бы по этому его “мы”. Я начинаю вспоминать, сколько знакомого было в любой реплике. Но я даже внимания не обращала. Тоже мне Шерлок Холмс.

– Кому может быть ценна уборщица?

– Кому может быть ценен друг?

– Ты обо мне?

– О ком еще?

– Тогда не друг. Подруга. Я женщина, поэтому надо говорить “подруга”.

– Да как скажешь. Ты одно пойми, Лиза. Для таких, как мы…

Удержаться сложно:

– “Мы” – это ты и ты?

– “Мы” – это все мы, – терпеливо поправляет Костя. – Для таких людей, как мы, очень важно держаться вместе. Объединяться. Мы вообще-то слабаки все, давай признаем это. Но многое можем вместе, понимаешь? Мы способны скомпенсировать слабости друг друга. И делаем это гораздо более эффективно, зная, что и нашу спину кто-то прикроет.

– Но почему было сразу не сказать мне?

– Мы как-то привыкли никому ничего не рассказывать.

– “Мы” – это все вы?

– Нет, “мы” – это мы и…

– Я поняла.

– И к тому же мы думали, ты догадаешься. Ты же умная.

– Ага. Умная. Обвели меня вокруг пальца. Каждый шаг контролировали.

– Мы не вмешивались в твою работу, – качает головой Костя. – Только извращенцев старались отсеивать. Как обычное нормальное агентство. В рамках договора. Ты же подписала договор, помнишь?

– Помню. В общем, я считаю…

– Что нужно это прекращать?

– Нет. Я считаю, нам надо расширяться.

– Нам?

– Нам.

– Приятно слышать. Но мы не можем с тобой согласиться. Мы решили иначе. Мы закрываем агентство. Хорошо бы теперь подумать о чем-то посерьезнее уборки.

Что может быть серьезнее уборки?!

Оставив меня возмущаться, Костя встает и уходит в туалет. А у меня вдруг вибрирует в кармане телефон. Ян Пахомов (синяя галочка рядом с именем) опубликовал новый пост в инстаграм. Так вот зачем ему понадобился мой телефон – на свой аккаунт меня подписать.

Я открываю уведомление.

Я и к уведомлению-то не была готова. А еще меньше – к тому, что увижу.

На фото Ян и Тим. Сидят на одной скамеечке за роялем, смотрят куда-то мимо объектива, смеются.

Господи.

“Знакомьтесь, – пишет Ян, – это Тим. Мы его похоронили сегодня. Он умер из-за меня. Из-за того, что я… Молчал. Кинул его. Продал. Думал, вся эта мишура важнее. А теперь. Не могу больше молчать. Тим, Тим, Тим. Мне много лет говорили, кого можно любить. Тебя было нельзя. И я слушал. Слушал и кивал. Прости. Я всем расскажу, каким ты был. Прекрасным. Невыносимым. Я буду играть твою музыку. Мой следующий тур.”

Я не дочитываю, потому что вижу под постом комментарий Аниты. “Я тоже жалею о многом, – пишет она. – Столько времени просрала! А потом еще тупила, пока не догадалась, что можно же просто заплатить и…”

Когда же он кончится, этот день, полный удивительных открытий. Не дожидаясь, пока вернется Костя, я мчусь к Яну.

Он открывает не сразу, долго стоит за дверью. Я слышу его сбивчивое дыхание. Потом замок щелкает, дверь распахивается. Он в том же костюме, что был на поминках, только носки почему-то снял. Из-под черных брючин выглядывают иссиня-бледные узкие ступни. Тим Бертон какой-то.

Он закрывает дверь и, не оборачиваясь на меня, пошатываясь, бредет в гостиную. Я видела его сто тридцать четыре минуты назад. Видимо, все это время он пил.

Вхожу в гостиную – и вижу Аниту. Вот уж кого не ожидала встретить. Но даже хорошо, что она здесь, хотя она, как видно, мне не рада.

– Удивительная наглость. Как ты вообще посмела прийти сюда? – шипит на меня она.

– Хочу спросить тебя о том же, – не задумываясь отвечаю я. – Причем выберу, пожалуй, те же выражения, что и ты. Ян, ты вообще в курсе, что она сделала?

Ян кое-как взбирается на высокий барный стул и, скособочившись на нем, пьяно качает опущенной ниже плеч головой.

– Послушай, это важно. Те, кто избил Тима. Помнишь, мы решили, что Дервиент прислал тех придурков. Мы ошиблись. Их прислала она. Просто заплатила кое-кому. – Я рисую в воздухе кавычки. В конце концов, почему им можно, а мне нет?

Ян поднимает на Аниту тяжелый взгляд. Только теперь я замечаю, каким кровавым стал белок его глаз.

Я жду, что Анита начнет отпираться, но снова ошибаюсь.

– А чего ты смотришь-то так на меня? – вдруг кричит она ему. – Думаешь, можно меня трахать, а самому бегать по мальчикам? Я действовала исключительно в твоих интересах, понятно?! Еще и отпраздную сегодня!

Ян слезает со своего стульчика, медленно, все так же пошатываясь, идет к ней через всю комнату, берет ее за предплечья, будто подушку, которую нужно взбить, – и она, как подушка, покорно замирает в его руках. Он долго, чуть откинув голову, вглядывается в ее лицо, будто картину рассматривает, – и вдруг отвешивает ей звонкую оплеуху. Я бы на ее месте, наверное, отлетела в противоположный угол комнаты, но она стоит как ни в чем не бывало на своих высоченных каблуках. Может, потому, что он продолжает крепко держать ее второй рукой.

Он снова замахивается.

– Ян, – тихо окликаю его я, – не надо, отпусти ее. Пусть лучше уйдет.

Ян упрямо мотает головой, но руку разжимает, и Анита исчезает из комнаты – молча, без дальнейшего скандала, даже не взглянув на меня.

Ян вытаскивает из кармана телефон и набирает чей-то номер.

– Михаил Николаевич? Ян Пахомов беспокоит, – говорит он совершенно трезвым голосом. – Звоню сообщить, что Анита со мной больше работать не будет. Выплачу все, что положено.

Несколько секунд он слушает, что отвечает ему невидимый Михаил Николаевич, а потом отвечает:

– Ну, ясно. Ничего другого и не ждал. Жду вас.

Он кладет телефон на барную стойку экраном вниз. Никогда не видела, чтобы люди так быстро трезвели. Минуту назад шатался, а теперь собранный, как пружина. Только глаза по-прежнему ярко-красные.

– Сейчас агент мой приедет, – говорит он мне и, элегантно вытянув босую ступню, присаживается на тот же стульчик, с которого только что с трудом сползал. – Думаю, с адвокатом. Будем договора расторгать. – Он смешно кривится, чуточку картавит, и я догадываюсь, что это он передразнивает незнакомого мне агента. – Побудешь со мной?

С полчаса мы увлеченно обсуждаем, кто чем займется теперь, когда наши карьеры накрылись. Хотя обсуждать тут особенно нечего. Ян планирует попутешествовать по Европе. Давно собирался, деньги есть, а вот время все никак выкроить не мог. Я, пожалуй, тоже попутешествую – в пределах Перми. Времени у меня тоже сколько угодно, а вот с деньгами теперь будет напряженка. Неясно даже, где теперь жить, а к мысли о работе я вообще не знаю, как подступиться.

Адреналин потихоньку выветривается, разговор угасает, и Ян перемещается за рояль. Впервые вижу, кстати, чтобы у кого-то дома был рояль. Кто знает, может, существуют люди, у которых в гостиной небольшой такой органчик в уголке? Найти бы таких и устроиться к ним – пыль с органчика стирать.

Откинув крышку, Ян ненадолго замирает, закрыв глаза, положив руки на клавиши, а потом начинает играть. Он то и дело ошибается, переигрывает, повторяет некоторые фрагменты, пока наконец я не узнаю в музыке ту самую фотографию, на которой они сидят у этого рояля, Ян и Тим, не смотрят друг на друга, кому-то о чем-то смеются…

Я вспоминаю, как отвратительно неловко было смотреть на них вместе. Я никак не могла понять, как можно так касаться друг друга, как они способны так долго терпеть чужое дыхание у своего лица. Нестерпимо. Как они смогли отказаться от этого?

– Тим знаешь как говорит? – Ян отрывается от клавиш, оборачивается ко мне. – “Если очень боишься что-то потерять, потеряй это и перестань уже бояться”. Сижу и понимаю: мне теперь абсолютно похуй. Тим прав. Я больше не боюсь. Что там этот скажет, что там он расторгнет. Тим постоянно прав. Аж бесит. Выпьем.

Ян встает из-за рояля, наливает виски себе и мне. Так положено – выпить, когда кто-то умер и ты его вспоминаешь.

Но выпить мы не успеваем. Трещит звонок. Пока Ян открывает агенту, я недоумеваю: неужто нельзя было поприятнее звук выбрать для звонка?

Понятия не имею, как быть. Наверное, нужно было бы исчезнуть, не привлекая к себе внимания. Однако пока я раздумываю, какое поведение будет сочтено приемлемым, Ян возвращается, за ним входит высокий мужчина – темно-синий костюм из тонкой шерсти, неправдоподобно вертикальный седой ежик. Я никак не могу уследить за смыслом его слов: слышу только его голос, глубокий и ясный, и замираю, вылавливая из воздуха его последние отзвуки.

Мужчина непринужденно усаживается по другую сторону барной стойки, достает из-за стеклянной створки бара третий стакан, наливает и себе, салютует по очереди нашим с Яном стаканам и выливает виски в рот. Вслед за ним выпивает Ян. Я подношу стакан к губам, позволяю жидкости коснуться губ и тут же отставляю стакан подальше. Как они могут лить такое в себя? Нужно быть без сознания, чтобы пить подобные вещи.

– Михаил, – вдруг говорит мужчина.

Ян называет мое имя раньше, чем я догадываюсь, что Михаил обращался ко мне.

После короткого молчания Ян говорит:

– Где документы-то, Михал Николаич? Не будем тянуть, а? В машине остались? Принести?

– Какие документы? – Ежик ползет вверх вместе с бровями, каким-то чудом сохраняя безупречную вертикальность. – Я чего-то не помню? Прости, замотался, наверное.

– Ну как же, – неуверенно говорит Ян. – Как же, как же. Договоры. Вы же приехали…

– Друга поддержать. Представляю, каково тебе. Никогда тебя таким не видел. А ты что подумал? Что я примчусь договора с тобой расторгать?

Я наконец замечаю в его речи ту едва уловимую картавость, на которую намекал Ян. Удивительно, как она расцвечивает его голос. Кажется, если бы ее не было, ему стоило бы ее выдумать.

– Но… Вы же говорили…

– Говорил, да? А мало ли чего я говорил, Янчик. Мало ли чего. Давай лучше еще по одной. Не надо тебе трезветь сегодня. Успеется.

Михаил приподнимается, придерживая расстегнутый пиджак, тянется за бутылкой. Каждое его движение выглядит как танец – тщательно отрепетированный, исполняемый на бис.

Ян вдруг решительно накрывает свой стакан ладонью.

– Погодите. Объясните вначале. Вы меня столько лет предупреждали, не выпускали, – он как-то то ли смеется, то ли всхлипывает, сразу и не поймешь, – из шкафа. А тут вдруг приезжаете – поддержку оказать? И это в тот момент, когда я. Что происходит?

– А я не знаю, что происходит, Янчик, веришь, нет? Только одно знаю. – Михаил лезет в карман пиджака, извлекает гигантский смартфон, что-то в нем ищет. – Никаких договоров я с тобой расторгать не собираюсь. Да если бы я знал, во что это выльется, я бы сам давно… – Он осекается, смотрит на Яна искоса и разворачивает смартфон к нему экраном. – Ты только глянь на свою инсту.

– Сколько-сколько? Еще утром было только сорок две тысячи с копейками. – Ян вытаскивает смартфон из рук Михаила, проматывает. – Тут комментариев одних…

– А я о чем? Ты, главное, посмотри, как растет – я такого в жизни не видел. И на ютьюбе та же картина.

Сколько мы с тобой кнопку ждали? Ну вот, заработали наконец. Я бы тебя поздравил, если б не обстоятельства.

– А как же Анита?

– Анита! Анит таких по пять копеек за пучок в базарный день. Найдем другую. Смотри, чего еще тебе покажу. – Михаил быстро перебирает пальцами по экрану. – И вы гляньте, Лиза. Стоит того.

Заголовок на странице новостного портала набран таким шрифтом, что можно даже не придвигаться: “Поклонники джазового пианиста-виртуоза Яна Пахомова сооружают у дома его погибшего друга спонтанный мемориал”. И коротенькое видео. Взгляд камеры скользит по двери в подъезд и задерживается на засыпанном снегом газоне. На нем вытоптан круг, на заднем плане – увеличенное и уже вставленное в рамку фото. Камера скользит дальше, вокруг горящих в снегу свечей.

Ян вдруг подхватывает смартфон со стойки, несколько раз прокручивает видео, потом вскакивает и возвращает смартфон агенту.

– Михал Николаевич, спасибо, что выбрали время. Мне нужно… – Ян вытаскивает из кармана носки и торопливо их натягивает. – Нужно отъехать. Лиза, ты со мной? Михал Николаевич…

– Понимаю и одобряю. Даже подвезу. – Агент встает, ловко застегивает две верхние пуговицы пиджака. – Поехали.

Одна я ничего не понимаю. Ненавижу эту их невербальную коммуникацию.

Когда машина притормаживает, Ян отщелкивает ремень и выскакивает, даже не дав водителю как следует остановиться.

Он делает пару шагов к дрожащему в снегу кругу света – и вдруг замирает и всматривается в лица на фотографии.

Михаил Николаевич выходит вслед за ним, вытаскивает из кармана фляжку, откручивает крышку и всовывает фляжку в длинные пальцы Яна. Пальцы сжимаются на темном металле. Не отрывая взгляда от смеющегося лица Тима, Ян подносит фляжку ко рту и делает длинный глоток, а потом возвращает фляжку и, будто решившись на что-то, быстро идет к фотографии. На секунду мне кажется, что он приехал забрать ее, но он останавливается за пару шагов, и я вдруг понимаю, за чем он приехал.

Среди бесчисленных мишек во фраках и дрожащих на морозе огоньков свечей, почти у самого края стоит совсем маленький горшок с чем-то живым. Ян берет его в руки, подносит поближе к глазам. В землю воткнута табличка, и он немного вытягивает ее из земли, чтобы прочитать надпись, а потом вдруг сжимает челюсти – так, что губы почти полностью исчезают.

– Смотри, это он! – Какие-то девицы подскакивают к Яну, одна из них протягивает ему диск и маркер. – Какая удача! В смысле, простите, можно автограф?

– Да вы в своем вообще уме, – рявкает Ян, но уже к концу предложения возмущение его сдувается, не успев разрастись. – Извините, – говорит он и бережно пристраивает горшочек под мышку. – Извините, пожалуйста. – Он берет протянутый диск и маркер. – Кому?

– Кате, – тихо отвечает девица, и он задумывается на мгновение, а девица включает фонарик на смартфоне и светит на диск, чтобы было видно, что писать.

И пока Ян пишет, я успеваю разобрать, что там на табличке.

Thymus citriodorus. Тимьян.

Вдруг сверкает вспышка. Девицы, которым он только что надписывал диск, фотографируют, как он плачет.

Я оттесняю их, легонько касаюсь руки Яна:

– Надо ехать. Иначе совсем замерзнет.

Ян вытирает лицо рукавом, вынимает горшок из-под мышки, и мы идем к машине.

– И тут разделили, – горько говорит он мне, усаживаясь в машину.

Я вообще не понимаю, о чем речь.

– Мягкий знак. Такая мелочь, казалось бы.

Он протяжно и судорожно вдыхает – и вдруг сует мне горшок:

– Подержи-ка! – а сам снова выскакивает к подъезду. Я вижу, как он сгребает игрушки.

– Тиму отвезу, – говорит он, ссыпая их в багажник. – Ему понравится.

Он возвращается в машину, вынимает горшочек из моих рук.

– И тимьян тоже ему отвезу. Если не угроблю до весны. Как-то не живут у меня цветы.

Он смотрит мимо горшочка, мимо круга света в снегу, мимо фотографии – на едва заметную в ледяной тьме дверь подъезда.

Михаил Николаевич кивает водителю, и машина плавно трогается с места.

Эпизод 2287

Четыре дня проходят как один. Кажется, впервые в жизни я остаюсь наедине сама с собой так надолго. Первые пару суток собираюсь с силами: сплю, лечу синяки и порезы, прикидываю объемы работы. Остальное время трачу на генеральную уборку – не торопясь, тщательно отмываю квартиру с пола до потолка. Многое приходится выбросить, и первыми летят в мусорный пакет упаковки таблеток: и синие, и молочные, и те, что со сладкой оранжевой глазурью. Избавление от них придает мне сил. Осмелев, я лезу на антресоли. Бабушка никогда не разрешала мне их трогать, но сейчас ее нет, а я только разогналась, требуется подкрепить мою победу мощным аккордом. Я выбрасываю старые сапоги и проеденные молью пальто. Бабушка даже не заметит, она уже много лет не забиралась сюда, а мне становится ощутимо легче. После уборки остается ощущение хорошо прочищенных слуховых проходов – в квартире свежо и гулко, все готово к бабушкиному возвращению.

Но перед тем как забрать бабушку из больницы, нужно пережить еще одни поминки. Девять дней. Мне всегда было интересно: как люди сумели вывести эти числа? Даже если поверить, что душа умершего действительно попадает на божий суд, почему это происходит именно на девятый день после смерти? Допустим, вычисления верны. Тогда сможем ли мы, приняв, что душа Тима есть волна света, и зная скорость ее передвижения в пространстве, высчитать местонахождение бога, а высчитав, наплевать на этикет, нагрянуть к нему без предупреждения и потребовать, чтобы он все-таки отправил Тима в рай?

Порезы и синяки на лице почти сошли, но перед выходом я все равно густо закрашиваю лицо бабушкиным столетним тональным кремом “Балет”. Тюбик ломается в нескольких местах, из трещин в металле лезут пахучие стружки крема. Лицо становится неестественно желтым, как хорошо оштукатуренная стена какой-нибудь тосканской виллы, зато цвет ровный, никаких сиреневых и зеленоватых пятен. Больше не похоже на новогоднюю елку, скорее на посмертную маску. Главное теперь – не плакать.

В этот раз людей совсем немного. Нам с Митей снова приходится объяснить неприятно трезвому и крайне въедливому отцу Тима, кто мы, собственно, такие. Ян, к встрече с которым я отдельно и тщательно себя готовила, не приходит совсем. Вырвавшись наконец из здания древней кафешки, я глубоко втягиваю свежий воздух и ругаю себя за неуместное и абсолютно неприличное облегчение. Все закончилось. Пора к бабушке. Скоро все станет как раньше.

– Все хочу спросить, – говорю я Мите, пристегиваясь, – сколько лошадиных сил у твоей машины?

Загорается зеленый, Митя жмет на газ, хмыкает в ответ:

– Судя по звукам, которые она издает, силы там вряд ли лошадиные. Скорее, какой-нибудь грифон. Сплошные хрипы из-под капота. Иногда еще вот вой.

– В грифоновых силах – парочка грифонов, так и запишем, – веселюсь я.

– Нет, вряд ли парочка. Думаю, он там один. Одинокий старый грифон. Еле тянет.

У меня есть еще один вопрос, очень важный. Но именно из-за его важности я который день избегаю любых серьезных разговоров с Митей – просто не знаю, как вообще его задать.

Мы уже сворачиваем на больничную парковку, когда я наконец решаюсь, наплевав на тщательно выстроенную схему:

– Мить, а что это вообще было?

Он паркуется, глушит мотор и смотрит на меня, подняв брови.

Информации недостаточно. Ну конечно.

– Экстренное сообщение, – наконец говорю я. – Помнишь? В новостях мое фото показали. Дескать, похитили женщину. Как это вообще получилось?

Митя хмурится. Я зажмуриваюсь. Что бы он ни сказал, я не стану смотреть, как он при этом будет выглядеть. Пусть бы соврал, а я сделаю вид, что не поняла, и будем жить дальше. Но он вдруг говорит:

– Не хочу об этом. Давай пока отложим разговор.

Ясно. Он боится, что, даже зажмурившись, я сумею распознать ложь.

Он выходит из машины и, не дожидаясь, пока выйду я, шагает к больнице.

Я не могу больше ждать. Слишком долго ждала – и теперь больше не могу, чувствую, что взорвусь, если не получу ответа. Если это он, если он все подстроил, пусть так и скажет. Да пусть скажет хотя бы что-то!

Надо вспомнить, почему я вообще решила, что ему можно доверять. Он ведет себя как человек, которому есть что скрывать. Если он причастен ко всей этой истории, значит, и ко всему остальному. Что если не было никаких людей, которые прикрывали Дервиента? Как проверить его слова о разветвленной сети? О высокопоставленных защитниках? Неужели все это время Дервиента прикрывал Митя?

Он идет быстро, но я догоняю его еще до крыльца. Он должен объяснить мне все. И он объяснит.

– Ты действительно хочешь говорить об этом сейчас? – спрашивает он меня, пропуская в двери каких-то людей.

Я вхожу за ним в фойе больницы. Мне не терпится взбежать по лестнице и наконец увидеть бабушку, но как потом спуститься с ней к нему?

– Другой возможности не будет. – Я стараюсь говорить спокойно и небрежно – и слышу, как собственный голос дрожит и выдает меня.

Митя протягивает ко мне руку, но она замирает на полпути от моей, а потом он разворачивается и идет к железной скамейке, садится – локти на колени, ладони на лицо.

Я сажусь рядом и молчу. Митя не любит, когда рядом молчат, он так долго не сможет.

– Тяжело говорить такое, – наконец говорит он. – Все и так всё время думают бог знает что.

В подвале мне совсем не было страшно. А теперь приходится зажать кисти рук между коленей, и все равно скамейка под нами дрожит и подпрыгивает.

Он снова молчит. Молчу и я. Слышно только ритмичное постукивание скамейки о каменный пол.

– Помнишь чувака, который тебя допрашивал? Некто Соколов Аркадий Семенович, еще смешной такой? Единственный честный мент из всего их гнезда оказался. Немедленно был отстранен тогда от следствия, что характерно. А потом пришел другой, Герман как его там. Все время фамилию забываю. Короче, Герман. И мы тут за него потянули, как за ниточку. И нам в руки такой вдруг клубок червивый вывалился, ты не представляешь. На данный момент доказательная база собрана на одиннадцать человек. А в общей сложности под следствием почти сорок, и не только наши, а еще и чиновники, и всякая другая шушера. И мне кажется, мы только начали.

Я ничего не понимаю. При чем тут клубок? При чем тут Герман как его там и честный Соколов? Какие еще чиновники?

– Мы когда с компьютером Дервиента поколдовали – представляешь, он так в своей неприкосновенности уверен был, что пароль от него на бумажке записал и преспокойно под стекло на собственном столе положил, под стойкой монитора! а пароли от форумов, где они тусовались, в файл аккуратно внес и в папочку “Мои документы” сохранил, аккуратист! очень облегчил работу, слов нет, – короче, мы поколдовали и выяснили, что этот самый Герман у него на побегушках был. Дервиент его держал крепко – сама понимаешь, за какое место. Помнишь, я тебе про Витька рассказывал? Был у нас дознаватель такой, на шикарном мерседесе. В основном тем занимался, что родителей отговаривал экспертизу проводить и вообще с подачей заявления связываться. Этакий ангел на посылках. Как поступает сигнал, человечки на местах время тянут, а Витёк летит на место, вмешивается и все разруливает, чтобы Дервиента и его дружков задницы прикрыть. Где отговаривал, где подкупал, где пугал. В общем, всякое приходилось делать. Когда все закрутилось, Витька сдвинули. Видимо, не угодил чем-то или опасность просвистел. Ищем теперь его, ищем, да, боюсь, так и не найдем. Короче, на его место Герман пришел. Что ж я фамилию-то его вспомнить не могу никак? Запало насмерть. Но неважно. Короче. Этот же Герман с дружками твое похищение организовывал. Но вся штука в том, что мы же очень хотим всегда перед начальством отличиться. Короче, те придурки, которым он реализацию поручил, отчитались в выполнении еще до того, как выполнили. А тем чертям, которые с журналистами связались, видимо, было просто поручено при наступлении ситуации икс передать инфу дальше. Ну, они вникать не стали и тупо передали. Никакой мистики, короче. Отбой. Простой обычный бардак. И тупость. Набрали по объявлению – любителей солсберецких шпилей и чужих трусов. Что характерно, чем ниже ранг, тем больше тупости и бардака. Теперь-то ты понимаешь, почему я с тобой не обсуждал все это? Стыдобища, понимаешь?

– Но… Но фото-то у них откуда взялось? Оно ж у тебя в сейфе было. А потом вдруг на стенде оказалось.

– А ты помнишь, я код сменил? Тогда-то его и забрали. Я одного коллегу заподозрил, сменил код на совсем простенький, чтоб ему задачу облегчить – и за руку потом поймать. Мы как раз над одним делом работали… Несущественно это сейчас. Я решил, что он придет протокол там один из сейфа изъять, чтобы еще одного утырка отмазать, а он, видишь, фото твое спер, и оказалось, что он тоже под Дервиентом ходит.

Митя молчит, я тоже молчу, пытаясь выплыть из затопивших меня эмоций. Когда настраиваешься на страшную правду, а правда оказывается глупой и стыдной, совершенно неясно, как вести себя дальше. Виноватой вдруг снова получаюсь я. Какие причины были подозревать Митю? Ну, кроме очевидных? Мне внезапно становится смешно. Митя тоже улыбается, но как-то криво:

– Если бы всех так легко было прищучить, как этого. Например, у твоих старичков соцработничек был, Голованов…

– Никита, – откликаюсь я.

– Верно, Никита Голованов. Он показания дал – и его отпустили. Он тут же ушел, растворился. Я уверен, что он со всей этой шоблой накрепко завязан. Уверен-то уверен, а вот доказать не удается.

Ха. У кого-то, может, и бардак, а у меня порядок.

– Что касается Никиты Голованова, – медленно говорю я, – тут, кажется, помочь смогу. В квартире Кузнецовых есть стиральная машинка. Там, где на задней стенке шланги всякие прикрепляются, я спрятала кое-что. Руками не трогала. На этой вещи должны быть отпечатки обоих: и Дервиента, и Голованова. Поможет?

Митя пялится на меня секунд двадцать, и от этого взгляда разом перестают трястись руки, хотя во рту все еще пустыня.

– Спрашиваешь! – Он улыбается все шире. – Конечно. Если все так, как ты говоришь, значит, мы сможем доказать не только связь Голованова и Дервиента, но и то, что Голованов был полностью в курсе дел и осознанно переправил вещи из квартиры Дервиента к Кузнецовым. Кстати, на статуэтке нашелся смазанный отпечаток, частично совпадающий с пальчиками Голованова. Я все никак сообразить не мог, как одно к другому припаять, да и недостаточно такой ерунды, а теперь-то ясно: он же соцработник, так что и к твоей бабушке приходить мог. Спросим у нее потом, когда она получше себя чувствовать будет. Будем надеяться, что она его опознает. Кстати, тебе за ней не пора?

Я смотрю на браслет. Скоро шесть. Пока выписку отдадут, пока бабушка соберется. Действительно, пора.

Митя остается ждать нас внизу – он не родственник, войти со мной ему нельзя. Плетусь оформлять посещение, кое-как, прямо поверх куртки, накидываю белый халат, а вот взбежать по ступенькам уже нет никаких сил. Бывает же: вроде выяснишь все, вроде все хорошо, а вместо радости какое-то странное ощущение бессилия и пустоты.

Палата четыреста восемьдесят четыре. Число-палиндром. Я уже берусь за ручку двери, когда ко мне подходит какой-то мужчина в белом халате. Только и успеваю, что отпустить ручку и съежиться.

– Вы к Лидии Матвеевне? Дочь, верно? – спрашивает он меня. – Я ее лечащий врач. Все никак не получалось с вами пересечься. Мне бы надо с вами поговорить. Пойдемте в мой кабинет.

Он разворачивается. Я не успеваю объяснить ему, что я никакая не дочь, а просто внучка, послушно захожу за ним, он жестом предлагает мне сесть, я сажусь.

– Хотелось бы мне вас обнадежить, – говорит он, усаживаясь и открывая желтоватую папку. – Но ситуация не очень-то хорошая. – Что-то внутри меня обрывается и ударяется о диафрагму. Неприятное начало. – Пришлось отменить каптоприл, давление критически падало. Сейчас пытаемся подобрать какой-то другой ингибитор, но нужно больше времени, они все так или иначе давление понижают, а у нас и так с низким давлением проблемы. Но вы не волнуйтесь, пожалуйста, Ольга, – я же ничего не перепутал? Лидия Матвеевна упоминала, что вас, кажется, Ольгой зовут. Я, кстати, Сергей Геннадьевич. Извините, замотался, забыл представиться. – Он говорит так гладко, блоки его слов так притерты друг к другу, что щепки не вставишь. – В общем, Ольга, не хотелось бы вас огорчать. Все понимаю: конечно, хочется забрать маму домой к Новому году, но вынужден оставить ее пока под наблюдением, хотя бы еще на пару недель, будем на старый Новый год ориентироваться для простоты. Надеюсь, за это время подберем наконец схему, и тогда уж все разом отпразднуете, да? Опять же, в стационаре у нас есть возможность оперативно отреагировать, если вдруг опять ваша матушка коллапс нам выдать вздумает. – Он широко улыбается, будто его вдруг ужасно радует перспектива коллапса, и встает, поправляя растрепавшийся халат. – Ну, хорошо, что я вас застал. Пятница, смена моя заканчивается, потом выходные. Хотел лично побеседовать. Если будут какие-то вопросы, передайте мне через Лидию Матвеевну. Не буду больше задерживать – вот-вот ужин, вы наверняка хотите успеть с мамой пообщаться. Кстати, она отличная у вас. Боец! Всего доброго. – И он снова садится и погружается в бумаги, а мне не остается ничего другого, как встать и выйти.

В коридоре я машинально возвращаюсь к четыреста восемьдесят четвертой. Поразительное число – квадрат числа-палиндрома и даже в троичной системе счисления все еще палиндром. Палиндром, палиндром, загорелся кошкин дом. Самый длинный палиндром в мире – saippuakivikauppias, “продавец мыльного камня”. Шило на мыло. Олым ан олиш. Нет, так это не работает. На то, чтобы повернуть ручку и войти в палату, совсем не осталось сил. И должна ли я постучать? Одна ли бабушка в палате? Или войти без стука? Вдруг там спят? Вдруг мой стук их разбудит?

Я прислоняюсь к стене и некоторое время обдумываю ситуацию. Уборка моя не пригодилась. Бабушку мы сегодня не заберем. Только к старому Новому году. Раньше меня от сочетания этих слов мгновенно передергивало, а теперь даже нравится его парадокс. “Вы, наверное, дочь”. Ольга. Знакомые звуки, потерявшие свой смысл на много лет. Как это вообще понимать.

Из палаты выходит женщина в белом халате, в руках у нее стойка с пустой капельницей.

– Вы сюда? К Лидии Матвеевне? – спрашивает она и придерживает для меня дверь.

Хорошо, что стучать не понадобилось. Я вхожу – и вношу в сумрак палаты яркий желтый свет коридора. Кроватей две, но вторая – та, что ближе к двери, – заправлена без белья, так что сразу понятно, что соседки у бабушки нет. Бабушка лежит, отвернувшись к окну.

– Бабушка, – тихо говорю я. – Бабушка.

Она поворачивается, с трудом садится, оправляя рукав ночной рубашки, смотрит на меня мутноватым взглядом:

– Лиза? Что с лицом? Поди сюда, сядь.

Она хлопает по краю кровати. Как она разглядела мое лицо в таком мраке?

Я иду к ее кровати, сажусь на краешек. Здесь очень жарко. По позвоночнику щекотно ползет капля пота. Нужно было снять куртку.

Она вглядывается в мое лицо, молчит.

– Тебя сегодня не выпишут, – тихо говорю я ей.

– Знаю. – Она тяжело вздыхает. – Что у тебя с телефоном? Я только Матвею Борисовичу смогла дозвониться, он сказал, милиция тебя больше не ищет, а остальное ты сама объяснишь.

– Да нечего объяснять, – говорю я. Как объяснить все, что случилось?

– Пока тебя искали, я больше всего волновалась, что ты без таблеток. Ты же у меня совсем неуправляемая без них. – Бабушка дергает за шнурок у изголовья, и позади ее подушек, шипя, зажигается длинная лампа.

– И хорошо, что неуправляемая. Приятно, когда никто не управляет.

Бабушка приближает свое лицо к моему:

– Все-таки никак не могу понять, что с лицом. Ты намазалась, что ли, чем-то?

– Намазалась. Мороз. Очень сушит, – вру я. – Намазалась твоим кремом.

– От ты дуремень, – беззлобно говорит бабушка. – Это ж не от мороза, это ж тональный. И тыща лет ему в обед. Все лицо в комках. Придешь домой – умойся как следует.

Я киваю. За это время я совсем отвыкла быть внучкой.

– Вернула таблетки-то? Схему помнишь? Нормально все?

– Нормально, – отвечаю я. Сил врать больше нет. – Таблетки выбросила. Все сама теперь.

– Да как ты сама-то? Что ты такое говоришь?

Бабушкино лицо темнеет, это очень страшно.

– Не волнуйся, пожалуйста, – поспешно говорю я. – Все хорошо, правда.

– Ох, помру я с тобой, – грозится она, но тень уходит с лица. – Пока хорошо, вижу, да: отвечаешь вроде бойко, не отворачиваешься. А вдруг резко хуже станет? Что будем делать?

– Станет хуже – всегда есть врач. Телефон у тебя записан. Но нужно, чтобы кто-то следил. Так что ты уж поправляйся поскорей, выписывайся, а то мало ли что.

Источник вранья – то ли небольшая цистерна, то ли аккумуляторная батарейка. Стоит соврать или покривить душой, и батарейка пустеет, но чем чаще ее опустошать, тем быстрее она наполняется снова.

– Ну, если все хорошо. Тогда… – Бабушка отгибает рукав, подносит к глазам часы. – Что-то видеть стала плоховато. Даже в очках не разгляжу. Ох ты батюшки. Совсем времени-то не осталось. Слушай внимательно, Лизок, не перебивай. Мать твоя объявилась. Сейчас придет сюда. Ходит и ходит. Каждый день тут, как на работу. Давай ты сейчас уйдешь. Тем более если у тебя все нормально. Еще не хватало нам срыва, а, Лизок? Понимаешь меня? Она прийти сегодня в шесть собиралась. Сейчас без семи. Вставай и иди домой. Не нужно вам видеться.

– Почему?

– Почему? – Бабушкин тон неприятно густеет. – А я скажу тебе почему. Ты уже большая девочка. Я костьми лягу, чтобы она к тебе больше не подошла. Она убийца. Зэчка. В тюрьме сидела. А когда вышла, я ей сразу сказала: пути назад нет, рядом с тобой ей не место. Столько лет… – Бабушка вдруг закашливается, слепо шарит по покрывалу, выуживает откуда-то платочек, сплевывает туда. – Доктор велит больше ходить, а я с кровати едва встать могу, – вдруг жалобно говорит она. – Так, ну, ты меня поняла? Давай, иди домой, Лизок. Если хочешь, приходи завтра, но лучше утром, чтобы с ней не встретиться. Она чаще по вечерам бывает. Чего сидишь-то, – вдруг хмурится она. – Иди давай! Эх, зря ты без таблеток. На таблетках-то получше слушалась.

Я не знаю, что сказать. Я настолько ей доверяла, что даже не пыталась раньше подвергать ее слова анализу. А теперь…

Бабушка пихает меня в бок, приходится встать, и тут щелкает ручка и вслед за ней – выключатель. Палату заливает яркий свет, заполняет забытый голос:

– Ну чего ты опять в темноте-то сидишь? Сколько раз я тебе говорила…

Я оборачиваюсь – и вижу маму.

Она стала гораздо ниже ростом, но все такая же худая. Она снимает шапочку, закрывает ею лицо, и я вижу ее макушку. Цвет ее волос тоже сильно изменился. А вот голос – ни чуточки. Интересный эксперимент: сколько тысяч человек потребовалось бы собрать, чтобы среди их голосов я не смогла узнать мамин?

Мама выныривает из шапки, будто поднимается с огромной глубины: дышит глубоко и часто, лицо залито водой.

– Где ты была, – стараясь, чтобы голос звучал безучастно, кричу я. – Где? Ты? Была?

Мама опускается на бесхозную кровать.

– В тюрьме, – просто отвечает она, будто говорит о том, как вышла на минуточку в магазин. – А потом.

– А потом я ей запретила к тебе приближаться! – сердито говорит бабушка.

– И ты согласилась? – Я правда не понимаю. – Как давно ты…

– Вышла? – подсказывает она. – Двенадцать лет, три месяца и девять дней.

– За восемь дней до моего двадцатилетия. Я уже не была ребенком. Я думала… Думала, ты умерла. Но где тогда могила? Должна была быть могила. Только потом догадалась, что ты меня бросила. Бросила, потому что я…

– Прости, – шепчет мама.

– Нечего тут сопли в сахаре разводить! – Бабушкин голос крепнет. – Устроили санта-барбару. Лиза, немедленно умойся и отправляйся домой. Ольга, ты принесла, что я просила?

– Нет, – говорю я. – Никуда я не пойду.

Стирать белье, не разобрав по цветам и типам ткани? С утра надеть вчерашнее? По три дня не мыться? Отказаться от лекарств? Никакой это был не бунт. Бунт начинается только сейчас.

– Посмотри, что ты натворила, Ольга. – Бабушка опускается на подушки. – Не успела появиться, и девчонка пошла вразнос. Лиза, слушай меня внимательно. По сути, твоя мать – я. Я тебя вырастила. С ней у тебя давно нет ничего обще…

Она не успевает договорить. Я перебиваю. Бунтовать – так по полной.

– У нас с мамой больше общего, чем ты можешь представить. Например, я тоже недавно кое-кого убила. А другого не убила, хотя он заслуживал, – и жалею теперь.

Бабушкины глаза расширяются, голова ползет к плечу.

– Ты чего вообще несешь, Лиза?

Я молчу, смотрю прямо ей в глаза. Годы тренировок. Сколько угодно могу смотреть.

– Что же это получается? Все мои усилия прахом пошли? Сколько возилась с тобой – и все впустую? Ну да, а чего я хотела… Правильно говорят, кровь не водица. Еще когда за тобой милицию прислали, а ты от них сбежала, еще тогда я сообразила, что ты по материным стопам пошла. Вот уж не думала…

– А она-то, она-то по чьим стопам пошла? – спрашиваю я.

Стоя посреди больничной палаты, в прилипшей к спине и груди куртке, с мокрой головой, глядя на двух женщин, каждая из которых однажды выбрала стать мне чужой, я пытаюсь понять, что же дальше в этом кино. Согласно законам жанра, мы должны сейчас зарыдать и перемириться. Но у меня нет никакого желания плакать. Где-то в глубине подвздошья растет сухая яркая ярость.

– Окстись, Елизавета! – наконец находит слова бабушка. – Твою мать не просто так в тюрьму посадили. Суд был! Судья – между прочим, хорошая очень женщина, честная, понимающая! – досконально во всем разобралась.

Она напрасно думает, что я не найду, что ответить.

– Почему ты так веришь всему, что скажет суд и полиция? Мама защищала меня! Как твоя понимающая судья могла посадить ее за это в тюрьму?

Мне хочется страшного. Я изо всех сил сопротивляюсь своим мыслям, но бабушка никак не может остановиться. Даже сейчас, на больничной койке, находясь в комнате с двумя убийцами, она считает, что сможет изменить ситуацию в свою пользу, выговорить себе победу.

– Вода близка, да гора склизка, Лиза. Разве можно было верить ребенку, да еще больному такому? Мало ли что ты там навыдумываешь? Ты тогда едва объясниться могла. А если она настолько в твоих словах уверена была, почему в милицию не обратилась? Там-то знают, как в такой ситуации быть. А она нет! Не разобравшись как следует, с бухты-барахты, взяла да хорошего человека убила, отца двоих детей между прочим! А что он сделал-то? Как тебе навредил, чтобы его за это убивать надо было?

Где-то я что-то подобное уже слышала.

– Тем более что ты, скорее всего, просто нафантазировала все это себе, – бесстрашно продолжает бабушка. – Я его тоже знала, водила тебя к нему, когда она в отъезде была. Не мог такой хороший человек ребенку навредить.

– А меня ты не знала, получается? И маму не знала? И для чего бы кому-то на подобные темы фантазировать? – медленно, стараясь говорить потише, спрашиваю я.

– Получается, не знала, – отвечает она. – Да мало ли для чего. Внимание привлечь. Для чего дети врут? Или что-то поняла не так.

– Поняла не так? – говорит мама. – Поняла не так?! Он ее наказывал.

– Ну, подумаешь. С детьми это даже полезно. Я вот, видимо, мало вас обеих наказывала, что вы такие выросли.

– А знаешь, как он ее наказывал? – Мама вдруг идет к бабушке, присаживается на ее кровать, ласково берет ее руку в свои. – Я как-то, помню, уже рассказывала. В твоем присутствии. Забыла, да? Забыла?! А я тебе напомню сейчас. – Мама растягивает губы в улыбке. – Он, мамочка, расстегивал свои штаны, доставал оттуда свой вонючий, пакостный член и заставлял шестилетнюю девочку..

– Не надо, не надо, – машет руками бабушка и вдруг сереет, хватается за сердце. – Это тебе Лиза такого наговорила? Как ты могла поверить-то ей?

– А что, нужно было не верить? Чего ты затыкаешь-то меня теперь? А если бы я тебе что-нибудь подобное рассказала? Взять хоть нашего физрука – любил девочек на козла подсаживать, а заодно сиськи щупать, да так, что потом неделями болели. Или учитель рисования в студии – помнишь, я ходить бросила? Ты еще никак понять не могла почему. А он к себе в студию девочек приглашал и там в трусики им лез, хотя жена могла войти в любой момент. Или вожатые в пионерлагерях, куда ты меня каждое лето спроваживала. Что бы ты подумала, если бы я все это тебе рассказала? Что я фантазирую? Пытаюсь к себе внимание привлечь? Ну вот, потому и не рассказывала.

– Но ты-то нормальным ребенком была, а Лиза…

– Ну да, Лиза ненормальная, – говорю я. – И поэтому несет всякую чушь. Правильно. Зачем верить Лизе. Ведь можно не верить. И тогда ничего не нужно делать. И не придется убивать приятных, хороших, нормальных людей. Да?

Бабушка съеживается в кровати, отворачивается к окну. Я подхожу поближе, заглядываю ей в глаза.

– Дети о таком не врут, бабушка. Даже… даже ненормальные. Один мой знакомый мальчик погиб недавно. Его машина сбила. Одиннадцать лет ему было всего. Его мама ему не верила, а потом стало поздно. Теперь она, может, и верит. Да некому уже, ты понимаешь?

Бабушка и мама молчат. Я пытаюсь понять, о чем они думают, но от обилия вариантов меня вдруг начинает тошнить, как на карусели.

Что было бы, если бы мама пропустила мои малопонятные слова мимо ушей? Я никогда больше не смогла бы довериться ей, это да. Но и она… Она осталась бы рядом со мной. Ей не пришлось бы никого убивать.

– Ты словеса-то красивые не разводи. – Я надеялась, разговор окончен, но бабушка вдруг разворачивается в мою сторону, снова садится. Слышно, как посвистывает в ее легких. – Я тебя вырастила, я знаю тебя лучше всех. И в последний раз тебя предупреждаю: держись от нее подальше. Убийцам доверия нет.

– Получается, теперь и мне доверия нет, – как можно спокойнее говорю я. – Получается, не знаешь.

– Да прекрати уже чушь нести! Ты-то! Кого ты там убить могла вообще? Ты же едва соображаешь!

Эх ты, бабушка-бабушка…

– Одного убила, – с внезапным удовольствием говорю я. – Топором ржавым в подвале раскроила бошку. Кровищи было! Второго не убила, но только потому, что хотела, чтобы он до суда дожил – и чтобы все узнали, какие мрази бывают и как высоко забраться могут. Скальпель ему в ногу…

Дверь в палату вдруг распахивается, медсестра вкатывает тяжелую тележку с аппаратурой.

– Потом дорасскажете свой сериал, девочки. Лидия Матвевна, пора давление мерить. ЭКГ еще снимем. Давайте, расходитесь, хватит на сегодня.

Сериал, точно.

Бабушка засучивает рукав рубашки, подставляет руку под манжету.

– Я побуду с мамой, – говорю я ей громко, будто она плохо слышит. – А ты скоро поправишься, и мы тебя заберем. Пойдем, мам.

Я выхожу из палаты. Мне хочется бежать, и я бегу – к лестнице, и вверх, и вниз, и еще вверх, пока не наталкиваюсь на какого-то мужчину. Это столкновение будто что-то во мне выключает. Потихоньку я спускаюсь в фойе. Митя сидит там, где я его оставила, – прислонился к стене, закрыл глаза. Наверное, уснул. Вот бы и мне.

Кто-то трогает меня за рукав. Я оборачиваюсь. Мама.

– Ты… Ты правда хочешь… Хотела бы… Побыть, ну, со мной? Да?

Я никогда не видела, чтобы взрослые плакали, как дети – задыхаясь, захлебываясь, не стесняясь никого вокруг, не пытаясь закрыть лицо руками.

За моей спиной вырастает Митя.

– Лиза, что тут у вас…

– Знакомься, – говорю я ему. – Это моя мама.

Через сорок семь минут восемнадцать секунд мы подъезжаем к дому на Компросе, который я столько лет обходила стороной, и я снова вхожу в квартиру, где когда-то жила. Дырочки от львенка обнаруживаются совсем не там, где я рассчитывала их найти. Чтобы привинтить крючок к стене, приходится опуститься на колени.

Я брожу по квартире, осматриваюсь. Все это время здесь будто никто не жил. В моей комнате на вещах лежит толстый, даже наглый какой-то слой пыли. Ванна заросла грязью, из кремовой стала коричневой и даже мерзко-розовой кое-где. Линолеум в коридоре изменил свой цвет до неузнаваемости. Кухня выдыхает мне в лицо какую-то гниль. Более-менее обитаемо только в гостиной. Диван разложен, по комнате разбросана одежда. Мне ужасно хочется спать, но живым людям тут спать пока нельзя. Очень, очень много работы. Я разыскиваю ведро, рву одну из найденных в шкафу дряхлых простыней на тряпки. Что бы я делала без работы?

Наутро, еще не проснувшись до конца, я вспоминаю, что сегодня суббота, а по субботам положены блинчики. И тут меня пронизывает вчерашний день. Я резко сажусь на кровати. Блинчики. Нашлась дитятя.

Но у двери меня встречает аромат – и правда, блинчики! – и мамин голос:

– Лиз, умывайся, не тяни! И давай за стол, а то сейчас остынет!

Привыкнуть к этому непросто, и, стоя у раковины, я немножко плачу – скорее профилактически, на вырост.

Вхожу в кухню и вижу, как мама наливает чай в мою любимую чашку с кроликами. Чай очень густой, цвета бабушкиного полированного шифоньера. Бабушка никогда не разрешала мне такой, всегда разбавляла водой или молоком – так, что он не только крепким быть переставал, но и горячим. Я сажусь в уголок – туда, где всегда сидела, – и некоторое время просто любуюсь полосами пара, гуляющими по сизоватой поверхности.

– Ты сможешь меня простить? – вдруг говорит мама.

– А ты меня? – вопросом на вопрос отвечаю я.

– Тебя-то за что?

– Я тебя не защитила, – говорю я наконец. – Бабушка права. Если бы я тебе ничего не сказала, ты осталась бы со мной. Я вообще очень во многом виновата.

– Маленькая, да что ты! – Мама садится рядом. – Что ты! Это я, я тебя не защитила. Убить на глазах у ребенка! Вот в чем права бабушка – после такого доверять мне нельзя.

– Еще она права, что склонность к убийствам по наследству передается. – Я подтягиваю к себе тарелку с блинчиками и сворачиваю из верхнего теплую разваливающуюся розочку. – Наверняка так и есть, потому что я тоже много кого убила.

– Подожди, так ты не шутила вчера? – Мама отстраняется.

Естественно. Узнав такое о человеке, вряд ли захочешь и дальше считать его родным.

– Если по-твоему рассуждать, – говорит вдруг она, – ты вообще во всех грехах мира виновата. Ты еще скажи, что это ты виновата в том, что я того гада утопила.

– Кстати, ты права. Конечно, я, а кто же. Это же я тебе пожаловалась на него.

– Ну ты даешь. – Мама вскакивает и начинает ходить по комнате. – Как у тебя все в голове перепуталось! Тебя послушать, виноваты не насильники, а люди, которые пытаются их остановить. Лиза! Он же в лицо мне смеялся! Выпендривался! Спокойненько так мне рассказывал, что делает с девочками, такими как ты. “А как докажешь-то?” – спрашивал меня. Он бы не остановился, понимаешь? Скольких девочек я спасла?

“Всех спасла, только меня бросила”, – думаю я, а вместо этого говорю:

– Ну хорошо, а Тим? Он бы жил и жил спокойно, если бы я его не нашла. А я нашла, и тогда он узнал о себе такое, с чем жить не смог.

– Покончил с собой? Господи, несчастный ребенок. Послушай, если было в нем что-то такое, с чем нельзя жить, он бы это о себе в любом случае узнал. И потом, когда происходит самоубийство, причина всегда одна.

– Какая?

– Да та же самая. Недоверие. Ты вдруг понимаешь, что тебе не верит самый важный для тебя человек.

– Ян? Ян верил.

– Нет, не Ян. Люди убивают себя, потому что боль сильнее и они не верят, что смогли бы справиться. Не верят, что достойны жить. Мне кажется, это самая частая причина. А знаешь, кто подорвал в твоем друге эту веру?

– Знаю, – медленно говорю я.

Нужно было все-таки убить Дервиента.

– Ты постоянно пытаешься меня оправдать, – говорю я маме. – Это неправильно.

Она сыплет себе в чашку сахар: одну ложку, две, три, четыре… Как можно пить такой сироп? В кого она вообще превратилась?

– Мою подругу бил муж, – говорит она, весело болтая в чашке ложкой – так, что во все стороны брызги летят. – Она пошла к ментам. Те поржали и сказали: нет состава преступления. Убьет – тогда приходите. Он и убил. Чуть позже. – Мама откладывает ложечку, отхлебывает. – Гадость какая! Чего я столько сахару-то набухторила? Как пить-то это теперь? – Она решительно встает и выплескивает чай в раковину.

Кажется, я начинаю понимать.

Мама ополаскивает кружку, снова наливает себе чаю, отставляет сахарницу подальше и подмигивает мне.

– Я тебя люблю, – просто говорит мне она, и я вспоминаю: миллион лет назад эти слова звучали миллиард раз за день и были совершенно обычными, а как на них правильно реагировать, я совсем-совсем не помню. И салфетка никак не оттирает блины с моих пальцев. – Но ты слишком много на себя берешь. А если сесть и трезво разобраться, окажется, что за каждой из этих смертей непременно стоит кто-то еще, кроме тебя.

– Когда ты это говоришь, звучит очень логично, – отвечаю я. – Но все-таки жаль, что я не генетик. Я бы этот ген, ген убийцы, выделила – и на помойку выбросила.

– Да при чем тут гены, Лиза. Дело совершенно не в них, понимаешь?

– Нет, если честно.

Она припадает к чашке, жадно пьет. Так блинчики будет нечем запивать!

– Вот в этом-то и разница между нами, Лиза. – Отставив чашку – там на донышке, я так и знала! придется новый чай заваривать! – она быстро сгребает разодранные блинчики на край тарелки, отделяет от стопки целый и протягивает мне: – Ешь и слушай. Меня мой поступок не мучает. Я убила, хоть жизни моей ничто не угрожало, и жалею только о том, что это видела ты. Что касается тебя… Тут все иначе. Ты могла погибнуть, ты защищалась. Но все равно будешь себя винить. Я видела таких в тюрьме. И знаешь что, Лиза? Это – нормально! Мучиться, убив человека, нормально! Ты гораздо более нормальная, чем я. Понимаешь?

Гипотеза о собственной нормальности бьет меня прямо по лицу. Я ищу в маминых глазах хоть намек на улыбку, на шутку – и не нахожу. Мертвая вода, заливавшая меня с головой в том подвале, вдруг обретает иное качество, становится легкой, певучей, искрящейся, становится прохладней и чище. Это уже не горячая вода ядерного реактора, но тонкая струйка тающего ледника. Живая.

Я долго сижу без движения, смотрю через коридор на свой детский столик, за которым целыми днями лепила из пластилина шарики. Все же любят шарики, да? Кажется, кто не любит шарики, у того нет сердца. Но это неверно. Сердце есть у всех – даже у тех, о ком так сразу и не подумаешь.

Я лепила их каждый день. Не только для того, чтобы ощущать в руках их прохладную тяжесть и рассматривать отпечатки собственных пальцев, которые на них остаются. Не проходило и дня, чтоб я не вглядывалась в их тень – длинную, когда солнце низко, и идеально круглую, когда над моим столом горела лампа. Иногда я гасила свет и сидела в темноте. Тогда у шариков не было никакой тени. Очень повезло тому, кто собственной волей может гасить или включать свет.

– Получается, мы разные?

– Да, доченька. Очень и очень.

– Все равно хорошо было бы уметь выделять такие гены. Выделил – раз, и стер, будто не было.

Мама молчит.

Я медленно расправляю цепочку своей ДНК – та унизана бусинами, и я хорошо знакома с каждой. Бусина за бусиной, я перебираю их и наконец нахожу ту, в которой заключена яростная борьба за жизнь, где длится и длится визг тормозов и пахнет мясом ржавое лезвие топора.

Перед тем как избавиться от нее, я оглядываюсь по сторонам – насколько хватает взгляда, в прохладной ночной тьме висят ряды точно таких же цепочек. Светящиеся линии уходят за горизонт и пропадают. Покой и гармонию этой системы нарушать нельзя, никакой бусине это не позволено. Я знаю, что нужно делать, я настроена решительно.

Покрепче хватаю порченую бусину и изо всех сил тяну. Мои руки превращаются в прочные безжалостные клещи. Нужно просто избавиться от гнили и неправильности – раз и навсегда.

Наконец бусина в моих руках. Она тускнеет, гаснет, умирает. Я быстро прощаюсь с ней и отбрасываю ее куда-то, где тень и темень. Я не учла только одного: оборвана вся цепочка. Остальные бусины медленно соскальзывают с нее и беззвучно разбиваются, оставляя далеко внизу сверкающие осколки и мешанину образов.

Ноги вдруг становятся легче воздуха, я взлетаю выше и выше – чтобы увидеть, как от моей цепочки не остается и следа. Вокруг темнеет. Рядом с хрустальным звоном обрываются и гаснут чужие цепочки, и я осознаю: моя цепочка и сама была бусиной – в иной, огромной цепи. Теперь же вместо ровного чистого света от нее исходят волны темноты. Они разбивают и гасят одну цепочку за другой, и вот уже вместо окружавшего меня океана света за горизонт уходит целая гряда тьмы.

– Или, может, не стоит стирать, – говорю я маме, и она вздрагивает от звука моего голоса. – Пусть все будут такими, какие есть. Только одно бы изменила. Пусть бы…

– …женщинам и детям не приходилось самим разбираться?

Я пристально смотрю на маму. Я совсем забыла, как это бывает, когда кто-то понимает тебя настолько хорошо. Мама тоже приглядывается ко мне.

– Я тебя совсем другой помню. Совсем-совсем другой, – говорит наконец она.

– Расскажи, – прошу я – и немножко группируюсь: бабушка говорит, в детстве я была невыносимой.

– Ты такая чудесная была, такая золотая девочка! – говорит мама, протягивая мне еще один блинчик. – Ты ешь, ешь. Как-то, помню, ты расстроилась – куда-то надо было идти внезапно, а ты не любила, когда планы меняются, и даже уже почти расплакалась, а я до кончика твоего носа дотронулась: “Выше нос!” – говорю, и ты вдруг задумалась надолго, даже расстраиваться забыла, а потом говоришь мне, серьезно так: “Прости, мама, я не могу”. Я уже забыть успела, о чем вообще речь. Удивилась: “Чего не можешь?” И ты мне говоришь: “Не могу выше нос! Могу только ноздри вот так, – и туда-сюда ими двигаешь сосредоточенно. – Видишь? Извини, мам”. Я не поняла вначале, говорю: “Но тебе и не нужно! Вон ты у меня какая красивая!” А ты мне, так серьезно: “Как же это – не нужно? Ты же меня попросила сделать нос выше, а я не могу, прости. Все могут, наверное, а у меня только ноздрями получается шевелить”. Тебе все время хотелось быть для меня самой лучшей. Я только тогда сообразила, что не успела объяснить тебе, что не все слова нужно на веру принимать.

– И объяснила? – спрашиваю я, обмирая от немыслимой дрожи под диафрагмой.

– Объяснила, конечно. Так хохотали с тобой потом. Ты помнишь, мы же постоянно с тобой хохотали!

И я вспоминаю.

А она продолжает, и мне хочется ее остановить – и смертельно хочется, чтобы она не останавливалась.

– А еще был момент, когда ты впервые догадалась, что я сказала что-то не всерьез. Тебе почти семь было. Смотрела на меня, смотрела, молчала, потом вдруг – с таким облегчением! – говоришь: “А-а-а! Пошутила!” Ох, ну и умора!

Ее слова проворачивают во мне какой-то жернов, и вдруг я проваливаюсь глубже глубокого. Я сижу у окна, за окном летний вечер. Через стекло я вижу, как золотится желтая штукатурка дома напротив, в форточку до меня долетает шуршание листьев. Я чувствую, как чист этот мир, как глубоко и полно мое доверие к нему, и вдруг за окном начинает падать снег, но это не выглядит ни неправильным, ни тревожным. Ветер подхватывает снежинки, и они светятся в закатном солнце.

– Да, точно, – говорит мама. – Очень на снег было похоже. Тополя цвели. Такие огромные тополя у нас во дворе были, помнишь? Выше пятиэтажек. Когда я вернулась, у дома только обкромсанные обрубки какие-то остались. А тогда мы каждое лето бегали с тобой пух поджигать…

Я снова вижу кино, но теперь оно не о вещах, а обо мне самой. Кажется, я все дальше отплываю от тех берегов, но это не грустно, совсем нет. Зато теперь я могу думать о них как об истории – и не только рассматривать ее, но и показывать кому захочу, чтобы помочь понять меня. Раньше я о таком только в книгах читала – там персонажи то и дело кому-нибудь себя объясняют. Получается, теперь и я так умею?

Мы стоим у того же окна, на улице идет почти такой же снег, и солнце вдруг прорывается сквозь тучи и золотит снежинки.

– Какой ты выросла прекрасной, – говорит мама и обнимает меня за плечи. Я знаю, она никогда меня не ударит. Не оборачиваясь, я нащупываю ее ладонь и вкладываю в нее морковку. Пусть пока побудет у мамы, ей нужнее.

Не так уж и далеко я отплыла. Еще можно повернуть назад.

А в понедельник утром, еще до завтрака, приезжает Митя. Очередной висяк, говорит он, очень нужна помощь. Не согласилась бы я съездить взглянуть?

Мама кивает, и я, быстро накинув куртку, выскакиваю за Митей.

Утренняя толкотня по пробкам, кажется, специально создана для разговоров ни о чем. Митя спрашивает, ела ли я сегодня, я в ответ интересуюсь, ел ли он – и что именно.

– Палец в рот тебе не клади, я смотрю, – улыбается он.

– Вот и не клади, а то я еще не завтракала, – отвечаю я.

Он улыбается. Я что, пошутила?

Теперь, когда мы обсудили то, что можно не обсуждать, можно поговорить о том, что действительно интересно.

– Ты знаешь, одного понять не могу, – говорю я Мите. – Отчего люди так хотели попасть к Дервиенту? Откуда такой ажиотаж? В чем была его сверхценность? К нему же только таких детей приводили, которых уже не вылечишь, я сама видела. Постоянно кто-то к нему просился, и разговор все время был в контексте “возьмите нас, от нас уже все отказались”.

– Так, а в чем вопрос-то?

– Ну, статистически гораздо вероятнее, что о нем пошла бы дурная слава, нежели хорошая.

– Ты о фуфломицинах когда-нибудь слышала? – спрашивает Митя.

– Слово ужасно смешное, – говорю я и несколько раз пробую его на язык: – Фуфломицины, фуфломицины. Щекотно. Какое-то лекарство, судя по морфологии. Но кто мог назвать так лекарство?

Митя довольно хохочет:

– Нет, это не одно какое-то лекарство. Ну-ка, погугли: список средств с недоказанной эффективностью.

Обычно я стараюсь не включать телефон в машине, но сейчас ужасно интересно. И чтение оказывается потрясающим, хотя меня, конечно, мгновенно укачивает – то ли оттого, что пялюсь в экран во время движения, то ли оттого, что вдруг встречаю хорошо знакомые названия бабушкиных лекарств. Это что же получается, из семи наименований четыре – средства с недоказанной эффективностью? Неужели врачи не в курсе? Нужно срочно в больницу, нужно их предупредить!

– Вижу, начинаешь понимать, да? – говорит Митя.

Я пока ничего не понимаю, но на всякий случай киваю.

– Но как это может… Я имею в виду, как это вообще работает?

– Ну, все довольно просто на самом деле. Фармацевтические компании платят врачам – в основном терапевтам, – чтобы те почаще прописывали эту дрянь. С другой стороны, люди, приходя к врачу, очень хотят получить магическую таблетку. Зачастую сложно бывает объяснить человеку старой закалки, что бронхит – это вирус и он сам пройдет, если бактериальная инфекция не присоединится. И все довольны: бабулечка идет домой с рецептиком, а доктору падает процентик от продаж. Знаешь, какие у наших врачей зарплаты? Ну вот. Бабулечка пьет таблеточки, считает, что все под контролем, а болячка тем временем в девяноста процентах случаев успешнейше излечивается самостоятельно. Понятно теперь?

Никогда не слышала, чтобы он с таким знанием предмета о медицине рассуждал. Это завораживает.

– Мама моя врачом была, я не говорил? – сообщает он, поймав мой взгляд.

Все-таки непостижимо, как люди умеют чужие мысли читать. Неужели я когда-нибудь тоже так смогу?

– Масштабы всего этого колоссальные, короче, – все более увлеченно продолжает он. – Настоящая мафия. И столько денег крутится, страшное дело. А к чему я? А к тому, что с Дервиентом точно так же получилось. Вся его известность и всемогущество – результат работы его сети, а работает она по тому же принципу – по принципу выписывания говнолекарств.

В моей голове вдруг вспыхивает идея – такой яркости, что, если я сейчас же не поделюсь ею, она испепелит меня изнутри.

– Оказывается, – медленно говорю я, прилаживая на язык непривычные слова, – я тут поняла… Вещи… Они никогда в жизни мне не лгали, знаешь? Всегда только правду говорили. Понимаешь меня? Но догадалась я об этом знаешь как? – Не так-то просто выговорить это вслух. – А я тебе скажу. Люди помогли. Люди – помогли мне, понимаешь?

– Оу, польщен, – говорит Митя. – Думал, никогда ничего подобного от тебя не услышу. Спасибо, Лиза, на добром слове.

– В данный момент я не испытываю к тебе благодарности, – сообщаю ему я. – Ты неверно истолковал мои слова. Просто я поняла: то, что говорят мне вещи, – это на самом деле я себе о них говорю. А раз эта информация всякий раз оказывается правдивой, какой мы можем сделать вывод? Что это значит?

Митя пожимает плечами, коротко мотает головой из стороны в сторону.

– Это значит, что нет никаких в мире причин, почему я не должна доверять сама себе. Вот что.

– Ух ты, – отзывается он и замолкает, качая головой.

Теперь, когда поговорили о главном, можно снова о ерунде.

– Хочу до весны разобраться, что делает фулстек-программист, – говорю я ему. – Костя рассказывал, что может запрограммировать для интернета вещей микроконтроллер: тот сможет общаться с веб-сервером, писать в базу данных, а данные потом где угодно просматривать можно. Хочешь – с компьютера, хочешь – с телефона. Здорово?

– Интернет вещей? То есть теперь все твои обожаемые вещи соберутся и у них будет свой интернет?

Я долго смотрю на Митю. Он поджимает губы, старательно хмурится, потом не выдерживает и смеется.

Я и не заметила, что он уже запарковал машину. Как-то далековато, гораздо дальше обычного.

– Забито все. Стоит хоть немножко позже приехать – и все, не встанешь.

Я осторожно выбираюсь из машины. Действительно, даже узкий проезд полностью заставлен машинами. Ничего, прогуляться даже приятно.

Вчера днем все растаяло. Вечером повсюду стояли лужи черной воды, а сейчас они побелели, затянулись чистым ясным льдом. Зимой всегда так: сегодня сыро, завтра скользко. И в скользкие дни я то и дело натыкаюсь среди себя на мысль о коньках, но, впрочем, тут же ее отодвигаю – еще не хватало лезвия к ногам приматывать. Можно просто ходить аккуратнее. Хотя это и небыстро…

Я внезапно оскальзываюсь, но Митя тут же подхватывает меня под локоть, не дает упасть.

– Спасибо, – рассеянно говорю ему я, не в силах выбросить из головы мысль о лезвиях, режущих новый глянцевый лед.

– Оу, а это уж точно слова благодарности! И ты больше не запрещаешь мне тебя бить! Прогресс.

Он смеется, и я смеюсь в ответ.

Мы выходим на чистый асфальт, и он отпускает мой локоть, но через пару метров снова начинается каток, и теперь уже мне приходится за него ухватиться, иначе упаду. Но не успеваю я покрепче сжать его за перчатку, как ощущаю пустоту – и слышу какой-то негромкий хлопок.

Мити в моей руке больше нет, осталась только перчатка, а сам Митя падает на спину, смешно подбрасывая вверх ноги, и лежит совершенно неподвижно.

Раньше я никогда не касалась его вещей – считала, что это неправильно: узнавать о друзьях то, чего, возможно, они не хотят раскрывать. И вдруг я проваливаюсь, да так глубоко, что не сразу понимаю, где оказалась.

Я вижу Митю: он стоит в дверях, уже совсем одет, даже одну из перчаток надел. В его руке – моя фотография. Он медленно проводит пальцами по моему лицу и сжимает ладонь в кулак, будто хочет, чтобы лицо осталось в его пригоршне, но тут же прячет фотографию в нагрудный карман и выходит.

Звонит его телефон. В перчатках отвечать на звонок неудобно, и он стаскивает эту самую перчатку зубами и торопливо жмет на зеленую трубку. Его зрачки расширяются, перчатка падает в лужу. Это звоню ему я. Я нашлась.

Я сплю на его диване – я что, всегда так выгляжу, когда сплю? – и Митя, не раздеваясь, как был, в перчатках, садится в кресло напротив и смотрит – долго-долго смотрит. Я улыбаюсь во сне – и вдруг он тоже улыбается.

Почему он до сих пор не встал? Неужели ушибся так сильно? Я подбегаю к нему и вижу, как вокруг его головы растекается кровь.

Так вот что это был за хлопок! Нет, не может быть. Не может этого быть!

Я толкаю его, тормошу: вставай, вставай скорее! Но он все лежит и лежит, мягкий, как кукла. Он совсем меня не слышит, и я кричу – вдруг до него долетит мой крик?

Проходит, кажется, полвека, пока он открывает глаза – и смотрит на меня так, будто видит впервые.

Я замолкаю, сил кричать больше нет, а он вдруг легонько отталкивает меня в сторону, поднимается на колени и, осторожно балансируя, встает на ноги, сходит со скользкого участка, оглядывается на него:

– Когда уже коммунальщики асфальт почистят! Вон, кровь во льду намерзла. Опять, поди, какой-нибудь ребенок нос расквасил – или еще чего похуже.

Я так и сижу в сугробе на обочине. Он подходит ко мне, протягивает руку:

– Тоже упала? Сильно зашиблась? Вставай скорей. Я встаю сама, но потом зубами – оказывается, это очень удобно! – стаскиваю перчатку и беру его за руку. Пусть только он больше не падает.

Я такая же, как Дервиент. Я убивала, убивали меня, но я, как и он, не изменилась, осталась сама собой. Изменился только мир остальных. Всю жизнь я наблюдала, как он мерцает за стеклянной стеной. И вот – хлопок! – и стены больше нет.

Эпизод две тысячи двести восемьдесят восемь, решаю я. Хорошее, честное число. Двойная бесконечность, а из первых двух цифр можно тайком извлечь еще одну бесконечность, запасную.

Начинается дождь. Не слишком типично для тридцатого декабря. Зато лед наконец растает. Никто больше не разобьется сегодня.

Эпизод 2288

Вместо эпилога

В сентябре мы едем в Ригу, навестить орган Домского собора.

Мне хотелось туда с тех пор, как я прочитала о нем. Я вообще много читаю об органах – мама говорит, нужно иногда отдыхать от учебы. Так вот. Среди органов есть настоящие монстры. Например, гигантский инструмент в Филадельфии – двадцать восемь тысяч семьсот пятьдесят труб. Он меня ужасно пугает. Даже тот, что в Пассау, – семнадцать тысяч семьсот семьдесят четыре трубы – довольно страшный. А у рижского четыре мануала, сто двадцать четыре регистра, а труб всего шесть тысяч семьсот шестьдесят восемь. Число выглядит смешно, будто строители никак не могли определиться, шестьдесят семь или шестьдесят восемь, спорили и ссорились, а потом плюнули и оставили как есть. Всю зиму и все лето я мысленно раскладывала в ряд, от самой маленькой к самой большой, эти непостижимо разные – от тринадцати миллиметров до десяти метров длиной – трубы, и всякий раз у меня перехватывало дыхание.

Мы покупаем билеты и попадаем в зал. Расписные фасадные трубы органа взлетают прямо над входом, напротив алтаря. Я читала, они давно не звучат, отслужили свое, но их оставили – наверное, из уважения. А новый орган выстроили позади. Бабушке бы это понравилось. Мне тоже приятно.

Ряды стульев расположены нерегулярно: одни параллельны алтарю, другие – центральному проходу. Если сложить собор по оси симметрии, получится красота.

В зале повсюду цветы. Стулья украшены маленькими белыми букетиками – персиковая роза в белоснежном облачке гипсофилы, атласная лента. Перед алтарем огромные сабли белых гладиолусов. Видимо, сегодня здесь свадьба.

С двух сторон от прохода висят небольшие экраны – чтобы было видно, кто играет и как справляется с этим. Пока что на экранах никого нет, видны только органные мануалы и пустая скамейка. Мы занимаем свободный ряд из трех стульев. Митя кладет на третий стул свой рюкзак, теперь рядом с нами никто не сядет. В программке с петушком по-английски и по-латышски написано, что сегодня у органа Илзе Рейне. Это имя ни о чем не говорит мне.

Какая-то дама трижды звонит в колокольчик у дальней стены, и тут же на экране появляется мадам Рейне. Не глядя в камеру, она садится на скамейку, раскладывает ноты. Правильно ли называть ее мадам? Она выглядит совсем девочкой: светлые, коротко стриженные волосы, простая белая футболка и белые джинсы. Будто это она сегодня невеста.

Илзе – наверное, можно и так, если не вслух, – заносит пальцы над клавиатурой, звучат первые ноты – и вдруг диафрагму перехватывает от удовольствия. Музыка кажется знакомой. Я несколько раз вдыхаю, чтобы немного расслабиться, пытаюсь отвлечься на программку – еще не хватало зареветь в соборе. В программке написано, это Trumpet Voluntary Джеремайи Кларка.

Я смотрю на двери – не то чтоб мне хотелось уйти, но если вдруг захочется, можно будет выйти очень быстро и совсем незаметно для Илзе – так, чтобы она не расстроилась. Вдруг двери распахиваются, и в дверях появляется высокая девушка в длинном и очень простом, гладком белом платье. В руках у нее розы. Стараясь следовать за музыкой, она медленно идет к гладиолусам у алтаря, сама похожая на гладиолус. Я вглядываюсь в алтарь – и вижу перед ним жениха. Кажется, он не такой высокий, как невеста, и поэтому не в белом, а в черном. Но он так смотрит на нее, что мне становится неловко, и я отворачиваюсь к экрану.

Получается, свадьба была вчера, раз не успели убрать цветы.

Орган берет особенно мощный аккорд и затихает. Я боялась, будут хлопать, но людей совсем мало, и они просто тихо сидят, некоторые с закрытыми глазами, одни спиной к органу, другие, как мы, вполоборота, чтобы впустить музыку в правое или левое ухо.

Илзе меняет ноты, ловко переключает регистры по обе стороны от мануалов. В программке написано, дальше будет Бах. Скучно. Я стараюсь зевнуть так, чтоб никто не заметил. Но пальцы Илзе быстро и уверенно касаются клавиш, клапаны второго мануала звонко прищелкивают, захлопываясь, – так и надо, или пора подрегулировать? – и я удивляюсь: как могла эта музыка казаться мне раньше выморочной и схематичной? Да, она легко раскладывается на формулы – а в какой музыке нет математики? – но это только уток, а поверх него, поблескивая, тянутся нити эмоций. Одни изначально вложены в значки на бумаге, другие появляются, когда музыкант эти значки воспроизводит, и тогда эмоции наслаиваются друг на друга, переплетаются в сложный узор. Ощущать его, прослеживать и расплетать эти нити чуть неудобно, немного бестактно – будто наблюдать за тем, как хорошо знакомый тебе человек читает вслух хорошо знакомую тебе, может быть, любимую тобой книгу, читает не для тебя – и совершенно по-своему читает, не так, как прочитал бы ты. Но ты вдруг хорошо понимаешь, почему он прочел именно так, и неожиданно для себя соглашаешься с ним, чувствуешь то же. Меняешь себя для него.

За Бахом следует Вивальди, потом Гайдн. Концерт маленький, всего двадцать минут. Мне это под силу. После финального аккорда, когда перестает вибрировать воздух, все встают, оборачиваются к органу и немного хлопают ему, и мы встаем – и немного, потихонечку, хлопаем тоже. Неожиданно я понимаю логику аплодисментов – приятно и правильно вернуть музыканту хотя бы немного тех колебаний, которые он посылал тебе. На балконе вдруг появляется малюсенькая Илзе, смущенно кивает и снова прячется за орган.

На улице яркое холодное солнце. С Даугавы дует плотный прохладный ветер. Под ногами, между камней мостовой, спрятаны коричневые и зеленые желуди. На небе два полупрозрачных облачка – дева догоняет дракона.

– Дракон, постой! Не улетай! Я люблю тебя! – смешным высоким голосом говорит Митя – и тут же отвечает мультяшным басом: – Отстань, прекрасная дева, мне некогда, я на работу опаздываю. За ночь опять туристов нанесло, неедены валяются. К обеду не жди.

Я смеюсь, он чуточку сжимает мои пальцы, и мы идем поглядеть на реку.

Благодарности

Все началось ясным утром седьмого сентября 2017 года в ванной флорентийского отеля. Я взглянула на себя в зеркало – за моей спиной возвышался купол Санта-Мария-дель-Фьоре – и вдруг подумала, что люди, которые приходят за нами убирать, неизбежно узнают о нас гораздо больше, чем мы хотели бы показать им. Так появилась Лиза.

Теперь, когда история Лизы рассказана, мне и в зеркало глядеться не надо – за моей спиной, словно купола собора, те удивительные люди, которые неустанно были рядом все пять лет моей работы, помогали мне и поддерживали меня. Самое меньшее, что я могу для них сделать, – это упомянуть здесь их имена, сопроводив словами моей глубочайшей признательности.

Алексей, мой любящий и невероятно терпеливый муж, моя всегдашняя опора и потрясающий друг, спасибо тебе за любовь и поддержку, за то, что гордишься мною. Если бы не ты, не то что этого текста – не было бы и меня самой.

Маша Сандлер, восхитительная писательница и моя полноправная соавторка, спасибо, что ты рядом. Тексты у нас разные, но мы всегда вместе, плечом к плечу. Что бы я делала без наших с тобой ежеутренних разговоров, без ощущения твоей руки в моей?

Галина Юзефович, вы подхватили и направили растерянную меня, приложили столько усилий и любви, чтобы эта книга состоялась, и моя благодарность вам безмерна.

Женя Лавут, мой прекрасный, терпеливый и бережный редактор, вы прошли со мной самый сложный отрезок пути, и я неизменно благодарна вам за любовь к Лизе и к моему тексту. Лучшего редактора и представить нельзя!

Не только подруги, но и коллеги – писательницы Яна Летт, Юлия Мазурова и Надежда Гребенникова, вы всегда находили время, чтобы выслушать меня, проконсультировать, утешить, подбодрить или дать совет. Вы – моя сила и моя опора. Очень хочу быть тем же для вас.

Мои драгоценные друзья – Валерия Семенская, Наталия Павлова, Юлия Башарина, Тимур Исанбаев, спасибо вам! Ваша вера в меня так сильна, что временами кажется иррациональной, но неизменно окрыляет. Люблю вас!

Женя Снежкина, Елизавета Лопатина – спасибо за дружбу и за магию встречи. Никогда бы не поверила в нашу историю, если бы она не произошла непосредственно со мной.

Любовь Шаханова, Дмитрий Казаков, Елена Ударцева, благодарю вас за бесценную профессиональную помощь! Вы не только помогли мне залить фундамент романа, но и заботливо подстраховали на строительных лесах. Спасибо!

Ирина Михайловская, Анна Роман, Ирина Ивонина, Юлия Сиромолот, Светлана Позднякова, Наталия Санникова, Лариса Головина, Елена Завьялова, Мила Евтушевская, Наталия Кочелаева, Светлана Гаридова, Елена Гершанова, Юлия Иванова, Корделия Кэллэхан, Надежда Шаповалова, Александра Стрижевская, Анна Логинова, Вера Кучина – мои драгоценные бета-ридеры, люди, которые читали роман по мере его написания и переживали за Лизу не меньше, а часто и больше моего. Спасибо вам за любовь и терпение!

Дина Крупская, Артем Ляхович, Саида Аршба, Елена Яковлева, Константин Рубинский, Игорь Меньшиков – благодарю вас за вашу потрясающую щедрость и за те удивительные слова, что вы нашли для меня и для Лизы, за одолженных мне духов гнева.

Когда я думаю о вас, меня переполняют любовь и благодарность. Вы невероятные.

Каждой и каждому – всем вам посвящаю этот роман.

Content

Алёна Алексина
Суть вещи

Эпизод 2280

Часть I

Часть II

Часть III

Эпизод 2288 Вместо эпилога

Благодарности