Аркадий Ровнер

ВЕЛИКИЙ ПОТОК

There is much which I have left out; much which I have not dared to tell.

Edgar Rice Burroughs[1]

Сны, которые несут освобождение

«Если хочешь уничтожить человека или культуру, уничтожь их сны. Именно это сейчас делается в глобальном масштабе».

Эти слова я услышал от пожилого американского писателя в день его рождения, который широко и шумно отмечался в одном из молодежных клубов даунтауна Манхеттена.

Две сотни подвыпивших и накуренных юношей и девушек резвились под оглушительную пульсирующую музыку в огромном зале, слепящем вспышками иллюминации. Чудовищные барабаны били с размаха в живот, а потом рассыпались дробью по телу, проникали в горло и в сердце, которое захлебывалось и замирало от ужаса.

Когда в дверях появилась сухая сутулая фигура пожилого писателя, а потом скользнула по лестнице на нависающий над залом балкон и скрылась за одной из дверей, ее никто не заметил. Все праздновали праздник забвения, окрашенный его именем, несущим в себе опьянение, бунт и свободу.

Нас было трое в маленькой комнате: пожилой писатель, мой друг, пригласивший меня на эту встречу и я, мучительно искавший в те годы ответ на неприличный вопрос: «ЗАЧЕМ ВСЁ?». Пока за стенами нашего убежища бесновалась каннибальская музыка, докатываясь к нам приглушенными стонами, ритмическим рокотом и дрожью, мы пили абсент, напиток его богемной молодости, и обменивались скупыми словами.

«Не путайте эти сны с шелухой видений, которые мы забываем каждое утро, со снами, которые приходят к нам через ворота из слоновой кости», — говорил пожилой писатель.

«Сны, которые приходят в нашу жизнь через роговые ворота, не оглушают и не обманывают, они несут не забвение, а свободу — ту, о которой учил мудрец из рода Сакья».

«Из таких снов рождаются великие подвиги и открытия, в них источник религиозных откровений и прекрасного искусства, ради них можно уверенно жить и радостно умирать».

Внезапно оборвалась дикая музыка, и в нашей комнате погас свет. Одновременно раздался оглушительный рев толпы, раздосадованной коротким замыканием и радующейся поводу выразить общее возмущение.

Через какое-то время крики стали слабеть, за дверью послышались озабоченные голоса, задающие вопросы, ищущие причину замыкания, требующие электрика.

Помню, что вспыхнувший свет и адский шум возобновившего веселья застали меня за мучительным размышлением над единственно занимавшим меня в те годы вопросом: «ЗАЧЕМ ВСЁ?».

Должен признаться, я до сих пор не сумел ответить на этот вопрос, но в тот вечер я понял, для чего я пишу прозу.

ТАМ И ЗДЕСЬ

Великий поток

1

Великий Поток! Никто не знает, где его начало и где — конец. В ясные дни бескрайняя водная гладь расстилается во все стороны горизонта. Ночью Поток ворочается, шуршит и вздыхает, как огромный невидимый зверь. В другие дни прохладный молочный туман съедает всю видимость, и, выглянув в круглое оконце над нашей постелью, Элеонора удивленно шепчет: «Ничего нет».

Обычно за окном иллюминатора мы видим великое множество лодок: гребных, парусных, моторных, рыболовецких, прогулочных, торговых, ремонтных, храмовых, сторожевых… И не одних только лодок, но и судов побольше и просто огромных. Тут и катера, и шхуны, и яхты всевозможных очертаний, суда на подводных крыльях, суда на воздушных подушках и огромные океанские лайнеры — целые плавучие города! Тут и промысловые суда, сейнеры, траулеры, буксиры, баржи, беляны, и военные корабли: крейсеры, эсминцы, авианосцы, ныряющие и выныривающие субмарины — все это находится в вечном движении, заполняя собой поверхность и глубины Великого Потока, так что среди их непрерывного тока о Потоке и вовсе забываешь.

Мы живем в городах, составленных из плавучих платформ, каналов, по которым ходят суда, и площадей, где каналы встречаются. Я читал, что в Старом Мире были города, стоявшие на воде, и люди там также передвигались на катерах и гондолах. Наш город почти такой же с той разницей, что дома стоят на плавучих платформах, а многие из нас вообще обитают в катерах, на шхунах, буксирах и других судах, выстроившихся в виде проспектов и улиц со своими названиями и номерами, так что мы можем легко находить тех, кто нам нужен. У нас даже есть карты наших городов и селений, мы образуем огромный мир, простирающийся в разные стороны, а за границами населенного мира Великий Поток продолжается в бесконечность, во всяком случае, никто еще не добирался до его пределов.

У нас есть и земля, и трава, и деревья — на островах, которые мы осваиваем, строим на них дома и разводим скот и пшеницу, и другие полезные вещи. Некоторые из этих островов естественные и довольно большие, другие искусственные, созданные людьми, но и те и другие — это плавучие острова, которые дрейфуют вместе со всем нашим миром и уносятся вместе с ним в неизвестность.

Иногда мимо нас проплывает «настоящий берег». Люди рассказывают, будто видели бухты и пристани, горы и равнины, города и села. Им не верят, потому что эти видения непредсказуемы. Когда на место, где кто-то увидел «берег», прибывают журналисты или спасатели, они не обнаруживают ничего, кроме водной поверхности до горизонта. Зато увидевший «берег» и поплывший в направлении миража подвергает себя серьезной опасности — такие люди чаще всего не возвращаются, и их нигде больше не находят. Власти предостерегают людей от обольщения обманными миражами, но любопытные плывут к этим призракам и гибнут.

Другой особенностью Великого Потока является отсутствие у него дна. Если бы мы могли обнаружить твердое дно, тогда можно было бы зацепиться за него якорем или вбить в него сваю, но никто никогда не находил дна. Поток существует сам по себе, он несется в космическом пространстве неизвестно откуда и куда. Это Поток то тихий, то бурный, куда-то несущийся, и мы — его обитатели — едва ли осознаем его необычность. Многие верят, как верили тысячи лет назад, что живут на плоской Земле, на огромном диске, плавающем в Мировом Океане. Другие убеждены, что ходят по поверхности шара, летящего в космической пустоте. Образ Великого Потока не удивительней этих древних представлений. Ну да, мы живем в Великом Потоке без берегов и без дна, в этом нет ничего особенного. Но у некоторых от этой мысли мурашки пробегают по коже!

* * *

Чем бы ни занимались населяющие Великий Поток люди, все мы движимы единодушным стремлением — держаться на плаву. Существовать, жить — это и есть держаться на плаву. Однако есть нечто, делающее наше существование в Великом Потоке зыбким и ненадежным. Дело в том, что Поток уносит и уничтожает все, что в нем и на нем живет: рыб, птиц, людей, корабли, плавучие платформы и целые города. Что-то быстрей, что-то медленней — все неудержимо гибнет, невозможно ни за что зацепиться, задержаться. Всех куда-то уносит, все уходит в небытие, и с этим нельзя ничего поделать.

Иногда это происходит внезапно: перед глазами всплескивает вода и возникает Водоворот, в него проваливаются люди на своих лодках, суда, плавучие острова и платформы, и никто не успевает прийти на помощь — мы можем лишь с ужасом наблюдать чужую гибель и ждать своей. Люди строят по этому поводу гипотезы, однако тайна подстерегающих нас Омутов остается неразгаданной и едва ли будет когда-нибудь раскрыта.

Но и это еще не все. Все мы, обитающие в Потоке люди, постоянно слышим нарастающий Рокот и знаем, что это Рокот ожидающего нас впереди Великого Водопада. Особенно громко и отчетливо этот Рокот слышен по ночам, когда затихает шум, создаваемый людьми и моторами, — тогда мы слышим этот ни на что не похожий и все перекрывающий шум и понимаем, что это голос надвигающегося Рока. Мы знаем, что где-то недалеко Великий Поток обрывается в Пропасть, которую древние люди называли Тартаром, и от этой ужасной участи нет спасения. Слишком страшно это знать и обо всем этом помнить, и потому большинство живет своими маленькими радостями и печалями, перекладывая тревогу на других. Меньшинство несет на себе тяжелое бремя общей заботы, обостренно чувствуя свою ответственность за остальных. Никогда еще в прошлом у людей не было такого острого ощущения нашей общности и зависимости друг от друга.

Мы с Элеонорой живем на катере, пришвартованном к большой плавучей платформе. Я — практикующий психотерапевт, и у меня всегда достаточно пациентов с их страхами и тревогами, а Элеонора работает в отделе продаж большой международной компании. Мой гонорар и ее зарплата дают нам возможность держаться на плаву. Лодки наших друзей также пришвартованы к плавучим платформам, а некоторые живут в домах или квартирах на самих платформах. Платформы также сносит Потоком, и они сползают по течению, как и все другие плавучие объекты.

* * *

Мы сидим в гостиной вокруг очага: Элеонора, я, Михаил, Константин и Ирина.

Константин старше меня, он высокий, с аккуратной серой бородкой. Когда Константин говорит, то задирает подбородок, так что клинышек его бородки упирается в собеседника. Не пробуйте уклониться, он все равно вас настигнет своей беспокойной мыслью. Он говорит:

— Есть два Потока — внешний и внутренний. Нас сносит снаружи и внутри. Внешний Поток несет нас к гибели в Великом Водопаде. Внутренний поток губит нас в нас самих. Мы должны что-то делать, иначе мы погибнем.

Ему возражает Михаил, юноша с веснушчатым носом и растопыренными ушами:

— Космос — это Поток. Жизнь — это Поток. И сознание — это тоже Поток. Когда-то Земля была диском, плавающим в Великом Океане. Потом люди открыли, что Земля — это шар, сплюснутый с полюсов. Позже обнаружилось, что наш мир — это Поток. Никто не знает, откуда и куда он течет, но ведь никто не знал, в каких морях плавал земной диск и куда летел шар.

Эти разговоры расстраивают большеглазую Ирину, и она начинает беззвучно плакать. Ей страшно — она боится страшных картин, которые рисует Константин, боится воронок, боится смерти. Ее отец недавно утонул в одном из таких Водоворотов. Мы с Элеонорой пробуем ее успокоить, но Ирина не хочет успокаиваться. Незаметно она и нас заражает своим беспокойством.

Константин продолжает:

— Наш Поток — это, прежде всего, Поток Времени. Механическое Время течет в Преисподнюю. Но поскольку Время обручено с Пространством, оно затягивает в Ад и Пространство, и всех, кто в нем расположился. Однако противостояние Потоку ведет туда же. — Оглянувшись на меня как бы за поддержкой, он говорит: Когда-то боги управляли людьми. Потом боги ушли, и люди пытались сами управлять собою. Сегодня никто не пытается управлять никем, все плывут по течению. Надо плыть против течения. Это наша единственная надежда.

Я пытаюсь увести разговор в другое русло:

— Древние люди провидели наш Поток. Гераклит говорил о том, что все вещи изменяются и превращаются в другие. А до Гераклита был Всемирный Потоп, который смыл человечество с лица Земли. Боги спасли только Утнапишти и его жену и поселили в разливе рек вдали от людей. Бог обещал не устраивать нового Потопа, но он обманул людей. А может быть, он просто не мог сдержать свое слово, потому что умер. Теперь мы живем на разливе рек и ждем знака.

Но и Михаил не сдается, он возражает:

— И диск, и шар, и Поток — это все иллюзии. Нельзя доверять тому, что мы видим. Реальность, какая она есть, нам никогда не откроется. Но глупо отчаиваться. Все равно мы не можем ничего изменить. Масштабы Великого Потока слишком велики.

Мы расходимся поздно. На небе ярко светит луна, зыбко отсверкивая в водной ряби. Михаил уплывает на своей весельной лодке, Константин и Ирина — на моторном такси. Мы остаемся с Элеонорой на нашем катере. Мы стоим с ней на палубе, опершись о перила, и смотрим на проплывающие по каналу суда.

Мы одни. Нас несет Великий Поток. С обгоняющей нас плавучей платформы доносится меланхолическая музыка. Эта музыка говорит: прекрасно иметь друзей, но еще прекраснее, проводив их, стоять на палубе с любимой женой и смотреть на воду. А может быть, это я говорю сам себе. Мне не хочется ни о чем думать: есть только вода, луна и Элеонора.

* * *

Я проснулся под утро и вышел из каюты, чтобы послушать Рокот Великого Водопада. По ночам он хорошо слышен, особенно на спокойных улицах, где нет суеты и шума. Было уже довольно светло, звезд и луны не было видно. По утрам на воде зябко даже в теплую погоду. Рядом с нами, готовясь к утреннему рейду, работали рыболовы, лязгали и скрипели бобинами и тросами, шумно переговаривались, а когда они, наконец, угомонились, жизнь на нашей улице уже била ключом. Дворники на моторках собирали с поверхности всякий мусор, проплывали почтальоны, ремонтники, разносчики, проносились фирменные катера, буксиры пыхтели и толкали баржи. Досадуя на соседей-рыболовов, я вернулся в каюту.

Элеонора уже проснулась и готовит завтрак. Мы пьем кофе на нашей крохотной кухоньке. Кроме кухни у нас еще есть гостиная, она же по ночам спальня. В гостиной я принимаю своих пациентов, тогда наша кровать превращается в удобный диван. Но на кухне помещается только столик и два стула под иллюминатором.

Элеонора знает, что по утрам я выхожу послушать Великий Рокот. Сегодня она серьезнее, чем обычно, и я догадываюсь, что это от затаенной мысли. Мне нужно заставить ее заговорить, иначе ее мысль уйдет в глубину, и я ее никогда не услышу. Я чувствую, что она хочет вернуться ко вчерашнему разговору, и осторожно продвигаю ее по этой тропке. Я рассказываю ей о шумных рыболовах.

Наконец, она начинает говорить. Как у многих женщин, ее мысль полна еле сдерживаемой страстью. Она говорит горячо и резко, как будто делает прыжок в воду, — иначе она не умеет.

— Я слушала вас вчера… Вы все как будто сговорились. Вы придумываете ужасы, которых вовсе нет. Кто сказал, что нас ждет гибель в Великом Водопаде?! Ничего подобного! Никто не видел Водопада! Кто сказал, что нас сносит Поток? Никто этого не видел. Это нельзя увидеть. Наш город и все другие города находятся там, где они всегда находились. Я не хочу больше слушать ваши разговоры. Ирина заболела от них. И я скоро стану истеричкой, как она.

Глаза ее наполняются слезами. Я знаю, если Элеонору не отвлечь, она будет плакать, и это ее совсем расстроит. Кроме того, ей нужно уже выезжать — фирменный автобус заедет за ней через пять минут. Я торопливо спрашиваю ее о запланированной нами завтрашней прогулке на остров Нечаянной Радости. Этот плавучий остров славился своими уютными бухтами и апельсиновыми рощами, и мы с Элеонорой давно собирались туда поехать. Да, мы не совсем подготовились, кое-что мы не учли. Мы начинаем обсуждать, кого мы пригласим и что возьмем с собой. Легкий звонок сообщает нам, что подъехал водный автобус. Элеонора надевает шляпку, и мы с ней выходим на палубу. Я смотрю на водную дорожку, которую оставляет уплывающий автобус. Вот ее уже и нет. Жизнь — это дорожка на воде, — думаю я и захожу в дом.

* * *

В те времена, когда человечество, жившее на Шаре, почувствовало приближение общей гибели, возникло два сценария конца: ядерная катастрофа или всемирное потепление. Развитие событий пошло по второму сценарию, но никто не думал, что дело зайдет так далеко. Когда растаяли ледники на двух полюсах, весь Шар покрылся водами океана и только высокие горы оставались на поверхности.

Второй Потоп был таким же страшным, как и первый, описанный в Библии. Вода падала сверху и била из-под земли, а океанские волны слизывали бегущие толпы. Погибло 9/10 населения, и жизнь сосредоточилась в горах. Там появились новые города, напоминавшие мегаполисы погибшего мира. Жизнь начала восстанавливаться, но скоро обнаружилось, что затопление продолжается, съедая метры и километры суши. На этот раз не вода наступала на сушу, а суша сползала в воду. И вода не схлынула. Напротив, случилось то, чему никто не может найти объяснение: вся суша ушла под воду, и пропало дно.

Некоторые ученые утверждают, что по какой-то непонятной причине, возможно, внезапного толчка от столкновения Шара с другим небесным телом, воды Океана, покрывавшие поверхность нашего Шара, выбросило в открытое пространство Космоса, и они создали Поток, который, подчиняясь силе инерции, несется по неизвестной орбите, так же как несутся в пространстве потоки газа, пыли и метеоров. Так возникла наша «плавучая цивилизация»? Великий Поток с людьми, уносимыми им в неизвестность. Мы не знаем, живем ли мы на прежней планете Земля, покрытой Океаном или же Океан, превратившийся в Великий Поток, стал нашим новым обиталищем. Между прочим, все попытки обнаружить Исток и Устье, начало и конец Великого Потока, не дали нам никаких результатов — разведочные экспедиции, снаряжаемые время от времени вверх и вниз по течению, никогда ничего не обнаруживали, кроме бескрайней водной глади во все стороны горизонта.

Новое значительно сокращенное человечество не разделяло себя больше на языки и страны, у него нет единого правительства и чиновничества. Нет стран, нет этносов, люди селятся вместе по профессиям, по диалектам, по темпераментам, по возрасту. Есть поселения музыкантов, ассириологов, аквологов, любителей древней философии, цветоводов. Люди живут городами и поселками на воде, не создавая громоздкую индустрию, как в прошлые времена. Жизнь стала проще, но люди не избавились от страхов и болезней. Ведь именно страх вынудил нас завести военные флотилии. Но над всеми нашими страхами довлеет Страх Потока и всеобщей гибели, и я как психиатр знаю об этих страхах лучше многих.

* * *

Сегодня у меня три пациента. У каждого свой псевдоним и две истории — та, которую рассказывает мне пациент, и другая, которую придумываю для него я. Совместными усилиями мы пробуем согласовать эти две непохожие истории — в этом и заключается моя работа. Я поддразниваю своих пациентов, им нравится спорить со мной, им хочется убедить меня в своей правоте, и таким образом они привязываются ко мне. Не было случая, чтобы пациент добровольно меня покинул — обычно, когда приходит время, я сам расстаюсь с пациентом.

Все мои пациенты, так или иначе, принадлежат к категории людей, которые известны в психиатрии как «обеспокоенные Потоком». Есть три разновидности «поточных» заболеваний. Больные первой группы состоят из тех, кто остро переживает неумолимость Потока и неотвратимость всеобщей и личной гибели. Вторая группа состоит из тех, кто все это знает, но находят недостаточно оснований для того, чтобы тревожиться. Страх разъедает таких людей изнутри. К последней наиболее серьезной группе принадлежат люди, отрицающие самую идею Потока как недоказанную.

* * *

Мою первую пациентку, густо раскрашенную даму средних лет, зовут Изидой. История Изиды трогательна и банальна. Ее брата и мужа Озириса разрывает на части злобный Тифон — Изида находит и склеивает эти части (аспекты), но Тифон его опять разрывает. Разорванные аспекты Озириса уносит Поток. «Представляете, все утекает, у него уже погибло множество прекрасных „я“, — рассказывает мне Изида, — очень редко мне удается найти и оживить их. Может быть, один раз в году, может быть — реже. Тогда я вижу прекрасного Озириса. Однако большей частью я одна. Его просто нет. Есть другие люди. Но мне не нужны другие люди. Я пробую ему объяснить, но как он может меня услышать — ведь он отсутствует!»

Изида развивает свою версию семейной истории, но при этом пользуется именами, которые я даю героям ее драмы — это непременное условие наших сеансов. Она в ужасе от того, что ее брак распадается:

«Мы с ним на грани разрыва!» — и ей нужна моя поддержка. «Он мне больше, чем муж. Я о нем забочусь как о брате. Но он ни во что меня не ставит. Он никого ни во что не ставит и живет одной минутой, не думая о будущем. Мне приходится думать за двоих».

«Представляете, он мне говорит: Изида, мы гибнем. Все прошлые цивилизации погибли, и наша на исходе. Это будет больше, чем гибель одной цивилизации — это будет окончательный Апокалипсис, полный Конец! Я не могу слышать такие разговоры. Я начинаю на него кричать. От моих криков он теряет голову, он становится совершенно сумасшедшим. Тогда я начинаю его жалеть. Я чувствую, какая я гадкая. Я его успокаиваю, глажу, целую. Все наши споры заканчиваются сексом».

«Озирис говорит, что люди хотят отвлечься от неизбежной гибели, однако помимо своей воли постоянно фиксируются на ней и из-за этого погибают. Он говорит, что большая часть его внутренних „я“ уже погибла. Он говорит, что Тифон — это внешние „я“, человеческое общество. Я его не понимаю, как общество может быть братом?»

Я заверяю Изиду, что общество может быть и братом, и сестрой, и всем на свете. Оно живет внутри каждого из нас. У большей части людей нет ничего внутри, кроме толпы с ее разрушительными инстинктами. Общество убивает в нас наши живые аспекты, а Изида должна собирать и воскрешать их — в этом ее миссия.

Изида смотрит на меня с доверием и благодарностью. Я даю ей смысл ее существования. Я делаю ее египетской богиней.

* * *

Нервического молодого человека зовут Алкивиадом по аналогии с греческим юношей, которым восхищался Сократ. Греческий Алкивиад был красавцем и героем. Мой Алкивиад маленького роста, у него нечистое лицо в оспинах и с жидкими пучками растительности возле ушей. Однако он говорит, что у него нет отбоя от женщин — они вешаются ему на шею. И мужчины также волочатся за ним и делают ему прозрачные намеки. Алкивиад уверен в своей неотразимости, в том, что он излучает притягивающие флюиды. Еще бы — ведь он в избытке обладает двумя главными мужскими достоинствами: он силен и умен, и все это чувствуют.

Я сажаю Алкивиада в мягкое кресло перед большим зеркалом. Его головка на тощей шее выглядывает из подушек. Я внушаю ему, что я Сократ и принадлежу к числу его поклонников. Я во всем поощряю моего Алкивиада, но даю ему понять, что кое-чего ему не хватает. Я говорю ему, что ему не хватает уверенности в себе. Алкивиад признается: ему, действительно, недостает настоящей уверенности. В глубине себя — мы с ним выяснили это после десятого сеанса — он сомневается во многом. Ему кажется, что он теряет свою неотразимость. Девушки теперь редко на него оглядываются. Мужчины обрывают его на полуслове. Он бодрится, но у него уже началась паника.

Получается, что, хотя на поверхности у Алкивиада все стабильно, он теряет устойчивость и его несет подводное течение. Оно швыряет его в разные стороны с ужасной силой. Он чувствует, что приближается к омуту, и у него по коже бегут мурашки. Недавно Поток поглотил его младшего брата. Тот сидел в лодке и ловил рыбу. Внезапно вода всплеснулась. От страха он подался назад, упал в воду и пошел ко дну. Никто не сумел ему помочь. Алкивиад истолковал это как предупреждение.

Медленно и осторожно я подготавливаю Алкивиада к принятию жизни и смерти. Жизнь, говорю я ему, это Поток, она не может остановиться. Смерть это трансформация, а не уничтожение. От нас зависит направление этой трансформации. Мы должны выбрать для себя образ и позаботиться о новом рождении. Алкивиад должен возродиться в образе героя.

Моему Алкивиаду мысль эта кажется заманчивой. Он озадачен, он задает вопросы. Да, действительно, в смерти нет той фатальности, которой все так страшатся. Это слово может означать совершенно разные вещи. Алкивиад уходит от меня обнадеженный, он не догадывается, сколько ему еще предстоит работы.

* * *

Куда уходит вода? Куда летят звезды и планеты? Куда несется наш мир? Куда нас несет? Каков смысл Потока? Когда-то морская раковина на вершине горы говорила нашим предкам, что в прошлом мире море было везде и все было Великим Потоком без берегов. Я думаю о греческом философе, сказавшем, что все произошло из воды и что все полно богов. Может быть, под водой он подразумевал Хаос, который создал богов. И — о другом философе, определившем жизнь как поток событий и как игру Зевса. У человеческой истории никогда не было никакой цели и никакого смысла. Во всяком случае, их не было до сих пор. Я устал от ненавистных вопросов, на которые нет ответа. Одного я никогда не пойму — как могут люди спокойно жить с завязанными глазами! Впрочем, иногда в самых неожиданных случаях появляется щель и мелькают смутные образы. Но что они значат?

* * *

Проводив Алкивиада, я устраиваю себе небольшой отдых: сажусь в весельную лодку и отправляюсь на ближайшую плавучую платформу. Мне нужно попасть в банк и продуктовый супермаркет, Я направляю мою лодку в направлении Бездны и плыву по течению. Дорога занимает 14 минут.

Возле банка я сталкиваюсь с Михаилом. Михаил как всегда благодушен и весел. Он делится со мной своими мыслями. Нужно следовать Дао так, как будто вы плывете по реке со своими друзьями. Ваша жизнь — это Дао развертывания событий. У вас могут быть свои представления о том, куда вы направляетесь, но Поток несет вас непостижимым путем. В этом по видимости неконтролируемом движении вниз по течению есть скрытый паттерн, лежащий в основе повседневного опыта, паттерн сновидений. Он проявляет себя в отношениях с друзьями, в телесных ощущениях, в потоке образов, слов и переживаний, в ночных снах и дневных фантазиях. Хотя поток сновидений содержит в себе общую схему событий, то, что лежит в основе его, в высшей степени загадочно. Итак, есть Поток наших жизней, есть наше представление о том, куда мы должны двигаться, и есть загадочная суммирующая нашего реального движения. Чтобы видеть реальную траекторию движения, нам нужна проницательность ученого, тщательно следящего за сигналами в самом себе и окружающем мире, и спонтанность даоса, который может входить в процесс сновидения и выходить из него, не обязательно зная направление движения.

Я говорю Михаилу о том, что меня привлекает Дао, которое не ищет словесного выражения, но несет в себе личный миф и возможности его развертывания. Истинное Дао состоит в способности постоянно соотноситься с потоком событий, осознанно вплетая его в наш поток сновидений.

Мы с Михаилом прощаемся, и я иду в супермаркет. Мне нужно купить продукты, и я стараюсь это делать, внимательно следя за Потоком и за своими снами.

Набирая в корзину водоросли и кальмаров, я думаю о том, как питались люди первого и второго миров, жившие на Земле, когда суша простиралась на целую треть поверхности планеты. Тогда столы людей ломились от разнообразия овощей и фруктов, мяса и вина. Сегодня мы тоже выращиваем плоды и разводим крупный и мелкий скот на наших плавучих платформах и островах, но прежняя культура земледелия и скотоводства большей частью утеряна. Зато у нас изобилие рыб, моллюсков и водорослей, которые мы добываем из нашего Потока.

Я отношу пакеты с едой в лодку и сажусь за весла. Я правлю лодку в направлении Истока и плыву против течения. Обратная дорога занимает 32 минуты.

Кстати, Солнце у нас традиционно восходит на Востоке и заходит на Западе, но то, что прежде было Севером, зовется у нас Истоком, а Юг, куда стремится Поток, стал у нас Бездной.

* * *

Ремесло терапевта заключается в том, чтобы определить сдвиг в потоке внутренней жизни пациента и дать ему стимул для возвращения в русло, обозначаемое нами как норма. На самом деле никто не может определить параметры этой нормы. Человек несет в себе много пластов реальности, но обычно ассоциирует себя с одним из них. Чаще всего это его социальный пласт и его отношения с другими людьми. Эти отношения — источник всевозможных слепых беспокойств и тревог. Если помочь пациенту взглянуть на свои установки, тогда чаще всего наступает облегчение. Тогда он перестает их мифологизировать и от них страдать. Но тогда проступают фоновые беспокойства… Поводов для таких беспокойств предостаточно, но главный — это неумолимый Поток, смывающий все на своем пути и грозящий загасить хрупкий огонек жизни. Особенно трудны случаи с людьми, отличающимися необычными способностями.

Некоторые люди обладают редкой способностью узнавать тот момент в нашем движении по Потоку, когда глубинное течение выходит на поверхность и производит мощной всплеск. Всплеск — это предзнаменование несчастья, он оборачивается огромной Воронкой на поверхности воды. Такая Воронка, закручиваясь спиралью, затягивает все, что оказывалось рядом.

Такой способностью обладает Европа, последняя сегодняшняя пациентка. Европе пятнадцать лет, и она бесконечно несчастна. Это худенькая девочка с мелкими прыщиками на висках и на лбу. Ее родители умерли, когда она была совсем маленькой, и потому она их не помнит. Она живет одна на плавучем острове, избегая общения с людьми. Европе хочется быть привлекательной и желанной, целоваться с мужчинами, как это делают героини в кино. Еще ей хочется покончить с собой, но она боится кармических последствий этого шага. Несмотря на свой юный возраст, она уже многое понимает и еще больше чувствует.

Иногда на Европу накатывает страх, она кричит о том, что слышит всплеск, видит Воронку и картину несчастья: тонут люди, лодки, корабли и целые селения. Предупредить несчастье ей ни разу не удалось гибнут те, кто не слышал о ее предсказаниях или не прислушался к ним. Предсказав несколько роковых всплесков Потока, унесших много жизней, Европа стала знаменитой. Ее осаждают журналисты, о ней пишут газеты, и это делает ее еще более безутешной. Слушая бедную девочку, я думал о том, что никогда провидцы не умели предотвращать несчастий — об их предсказаниях вспоминали тогда, когда помочь уже было невозможно.

Но как освободить Европу от разрывающих ее на части желаний и страхов, как дать ей почувствовать радость существования и хоть какой-то смысл? Сможет ли она найти равновесие и независимость? Как правило, удовлетворенность связана с делом, с призванием и с ремеслом. Я знаю, как несчастны люди, не нашедшие себя и уже отчаявшиеся найти. У Европы еще не все потеряно. Ее нужно терпеливо направлять и поддерживать, это дело ее родителей и друзей, а вовсе не терапевта. Кроме того, она постоянно уходит от прямого разговора, прячет от меня свои глаза и мысли.

На этот раз Европа пришла на сеанс с выражением решимости на лице, и я подумал, что сегодня смогу ее разговорить и, возможно, помочь ей. С места в карьер я навел разговор на Великий Потоп для того, чтобы уточнить ее симптомы и был поражен тем, что услышал от пятнадцатилетнего ребенка.

— Это вовсе не Великий Поток, а Великий Водоворот с множеством малых Водоворотов. Все разговоры об Истоке и Водопаде уводят нас в сторону. Поток не сносит наш Мир к Водопаду, он описывает огромные внешние круги Великого Водоворота. Потоки движутся большими и маленькими кругами, и потому не всегда можно определить направление движения. По мере приближения к Центру — к Воронке — движение воды становится быстрее, а в саму Воронку страшно смотреть: там вода стоит стеной, а на самом деле движется с ужасающей скоростью, и все уходит вниз, в Другую Вселенную.

— Ты говоришь так, как будто ты видела эту Воронку, — заметил я.

— Ну конечно, я видела ее. Я и сейчас ее отчетливо вижу и слышу. Но кроме того существуют подводные течения, их воды трутся о те, которые движутся на поверхности. От этого трения возникают малые Водовороты или Омуты. Я их тоже вижу и рассказываю тем, кто меня слушает. Но большей частью меня не слушают и мне не верят.

— А ты уверена в том, что ты отчетливо видишь Воронку? Может быть, она источник не центробежного, а центростремительного движения, может быть, Поток не вливается, а выливается из этой Воронки?

— Я уверена в этом, — говорит Европа, но в ее голосе нет уверенности.

— А как ты это видишь? Расскажи, — настаиваю я.

— Я это вижу с закрытыми глазами — так, как я вижу сны. Это только часть огромной картины. А весь Мир — это одно бесконечно большое существо.

— Какое оно? Опиши его.

— Желеобразное — как медуза. Ужасное.

И когда я задал следующий вопрос, то уже знал, какой ответ я от нее услышу. Я не знаю, откуда ко мне приходит это узнавание, но оно случается слишком часто для того, чтобы быть случайным. За секунду до ответа на мой вопрос я знаю, что я услышу, и именно это я услышал от Европы.

Я спросил ее:

— А теперь закрой глаза, посмотри и ответь: где и когда ты видишь следующий Всплеск и Воронку?

Европа закрыла глаза, помолчала и ответила:

— Здесь. Прямо на том месте, где мы сейчас находимся. Завтра в полдень.

Европа указала мне на конкретное место в Вечном Потоке. Что она имела в виду? Ведь Поток сносит любое место со скоростью одного километра в час. До полдня следующего дня должно пройти 24 часа, это значит, что катер, на котором мы с Элеонорой живем, снесет за оставшееся время на 24 километра. Если даже я и поверю Европе, а я, кажется, был готов это сделать, где произойдет Всплеск, предсказанный ею, — там, где мы находимся сейчас, или позади нас на расстоянии 24 километров? Это как раз то место, куда мы собирались завтра на прогулку — остров Нечаянной Радости — и куда мы пригласили наших друзей, Константина с Ириной, Михаила и еще одну девушку — нашу старую приятельницу Ольгу.

Конечно, услыхав ответ Европы, я немедленно задал ей уточняющий вопрос. Я спросил ее, учла ли она в своем ответе скорость Потока? Я повторил этот вопрос и задал его еще раз иначе: где она видит Всплеск — здесь или в 24 километрах позади нашего катера? Однако Европа не смогла ответить на этот вопрос — она просто не знала. Она смешалась и прикусила верхнюю губу. От напряжения на ее покрытом прыщиками лбу выступила легкая испарина. Действительно, много ли можно требовать от пятнадцатилетнего подростка. И когда, завершив сеанс, я отпустил ее домой и она поспешно уплыла на проходившем мимо водном моторе, на душе у меня было не совсем спокойно. Я не знал, отменять ли мне нашу завтрашнюю прогулку или наоборот — поехать туда с друзьями и провести там целый день до позднего вечера, купаясь в уютных бухтах и гуляя под апельсиновыми деревьями.

* * *

Я решил ни с кем не советоваться по той простой причине, что друзья подняли бы меня на смех за мою доверчивость, а Элеонора совсем потеряла бы голову. И никто бы не поверил тому, что всю эту бурю вызвали во мне предсказания пятнадцатилетней девчонки, моей пациентки. Решать нужно было мне одному, опираясь не на мой разум и не на мое сердце — ни разум, ни чувства не могли бы мне дать необходимую подсказку. Мне предстояло обратиться с вопросом к той своей глубине, на которую я редко заглядывал и мало о ней знал.

Разумеется, я доверял Европе. Доверие шло именно из этой моей глубины. Конечно, девочка могла ошибиться. Но то, что она черпала свои знания из того же источника, я не сомневался. И никому я не мог это ни объяснить, ни тем более доказать. Вскоре я окончательно отбросил мысли о «месте», так как для меня стало абсолютно ясно, что настоящим местом были не наш с Элеонорой катер и не плавучий остров Нечаянная Радость. Этим роковым «местом» был я, где бы я ни находился. И потому сразу же увяли мои трусливые мысли об изменении маршрута, о выборе нового «места», куда я мог бы сбежать от себя и от ожидающей меня участи.

Между тем вернулась с работы оживленная Элеонора, рассказывала о служебных происшествиях, смеялась. Мы с ней приготовили ужин, а после ужина Элеонора начала читать мне вслух моего любимого Гесиода. Дверь на палубу была полуоткрыта, и мы слушали, как за кормой мягко плещется Поток. Голос Элеоноры наполнял собой нашу квартиру, бархатно насыщая мой слух, делал меня счастливым и благодарным. Никогда еще наш катер не казался мне таким уютным, а моя жизнь — такой завершенной и наполненной. В предчувствии рокового дня я позволил себе ненадолго забыться. Я спал всю ночь, не просыпаясь и без снов — я ни о чем не хотел думать, ничего решать.

* * *

Рано утром, проснувшись, я вышел на палубу. Было холодно и еще довольно темно, но в полной тишине уже началось едва заметное отступление ночи. Потоки тьмы редели на моих глазах, и из них проступали контуры окружающего мира: лодки, причаленные к большому судну, мерно качались на воде, потом появились дома на плавучих платформах. Подул легкий западный ветер, плеснула хвостом большая рыбина, и снова стало тихо.

И вдруг я услышал ровный глухой шум и мгновенно узнал его — это был грозный Рокот Великого Водопада. А может быть, это был Рокот Великой Воронки в центре нашего Мира? Откуда бы он ни шел, но звук был отчетливым и страшным. Казалось, что-то величественное и грозное, касающееся моей личной судьбы, рождалось где-то близко, совсем рядом. Рокот рождал образ огромных движущихся масс, огромной мельницы и трущихся друг о друга гигантских жерновов и в то же время — картину открывшихся недр страшного Ничто — Семинедрия, как говорили древние. Перед лицом этого страшного Рокота, этой бесконечной силы мне не нужно было ничего решать, все уже было решено и должно было быть именно так, а не иначе. Перед моим мысленным взором мелькнули фигуры Изиды и Алкивиада, потом появилось лицо Европы, глаза ее смотрели на меня со страхом, не мигая. Я вернулся домой и начал собираться к прогулке.

* * *

Первыми в походном снаряжении цвета хаки приехали Константин и Ирина. За ними на корму из своей лодки поднялся веселый улыбающийся Михаил, на нем была голубая матросская блуза и фетровая шляпа. Последней появилась наша старая приятельница Ольга в огромном балахоне с капюшоном. Михаил непрерывно шутил и рассказывал смешные истории, Константин был настроен саркастически, Ольга казалась озабоченной предстоящей прогулкой. Мы с Элеонорой угощали гостей чаем в нашей гостиной, а на корме стояли готовые корзины с припасами для пикника.

К 10 часам, когда все напились чая и устали смеяться над анекдотами Михаила, мы решили тронуться в путь. Выйдя на корму, все обомлели: густой туман стелился над водой, закрывая всякую видимость. «Ничего нет», — растерянно объявила Элеонора. Такое явление было для нас не в новинку, однако Константин высказал опасение, что наша прогулка может быть испорчена этим туманом — даже если мы доберемся до острова Нечаянной Радости, мы там просто нечего не увидим: ни висячих садов, ни ажурных мостов, ни цветных павильонов, ни апельсиновых деревьев. Однако решили все же ехать в надежде, что туман быстро рассеется и наш пикник не будет совсем уж слепым. Тем более, что Константин и Ирина заранее заказали такси и даже приехали на нем — моторная лодка с длинным навесом ждала нас, пришвартованная к нашему катеру.

Осторожно, на ощупь, наша компания спустилась в моторку, туда же уложили корзины с припасами, Константин сел за руль, загудел мотор — мы поехали. Плыли медленно, направляя свой путь прямо против течения, внимательно прислушиваясь к сиренам с проплывающих мимо судов. Видимость была на расстоянии вытянутого весла, явно недостаточная, чтобы избежать столкновения с крупным пароходом, окажись он перед нами, но все же первую половину пути мы миновали без происшествий.

До цели нашего путешествия оставалось немногим больше десяти километров, когда Ольга заметила, что туман стал густеть. Действительно, теперь мы с трудом могли видеть друг друга, и наши голоса в тумане зазвучали гулко и отчужденно. Может быть, такими они теперь и были, и не от тумана, а от охватившей нас всех тревоги. У нашей лодки не было сирены, поэтому мы разговаривали преувеличенно громко, чтобы нас могли загодя услышать на встречных судах.

Внезапно мы налетели на плывущую перед нами весельную лодку без пассажиров — никто не мог нам сказать, как она здесь очутилась. Столкновение было безобидным, и все же наши женщины взвизгнули от страха. Зацепив лодку, мы решили воспользоваться ею, пустив ее перед нашей, чтобы уменьшить риск серьезного столкновения с большим кораблем. Я перебрался в найденную лодку, сел на весла и поплыл вперед, а наша моторка поплыла следом.

Плывя впереди, больше всего я боялся потерять нашу лодку с Элеонорой и друзьями, но именно это и произошло. Вскоре я потерял их из вида. Я долго кричал, звал Константина и других, но ответа не было. Мне оставалось одно — плыть самостоятельно 10 километров против течения к острову Нечаянной Радости. Пропустить остров было нельзя из-за его внушительных размеров и колоколов, которые в подобных случаях использовались как звуковые маяки для потерявшихся путешественников.

Я подналег на весла и через пару часов выбился из сил. Обливаясь потом, я остановился и как раз вовремя, потому что передо мной была стена, в которой я признал борт большого судна. Моя лодка закачалась возле этого судна, и тогда я закричал в надежде, что кто-то на судне меня услышит и бросит мне трап. Я просил о помощи, но ответа не было. Неожиданно я увидел висящий канат и, и прежде чем течение меня отнесло в сторону, успел схватить и привязать его к носу моей лодки. Канат натянулся, и лодка поплыла против течения на буксире неизвестного мне судна.

* * *

Прикорнув на дне лодки, я задремал. Лежать было неудобно, потому я часто просыпался, находил более удобное положение и снова засыпал. Мне снились сны. Я запомнил только последний сон.

Мне снилось, что наступила ночь, и я приплыл к острову Нечаянной Радости. Ночь была ясная, звездная. Тумана, омрачившего нашу поездку на остров, как не бывало. На причале меня встретила Европа, худая, в синем платьице и босоножках, и мы с ней пошли по дороге, ведущей к огромному бревенчатому зданию на вершине холма. Вокруг нас были выжженные солнцем кусты и сухая трава, но дом был окружен садом с множеством плодовых деревьев. Внутри непомерно большого, полутемного, заваленного рухлядью здания находился огромный телескоп, его обращенное в небо металлическое тело, подобное океанскому киту, уходило в раструб разборного купола. Европа усадила меня в кресло и показала, куда мне нужно смотреть и какие колесики двигать. Я начал смотреть, перемещаясь по небу по своему желанию.

Сначала я не видел ничего, кроме темноты, потом глаза мои разглядели крупные шары ближайших планет и острые искры ярких звезд, названия некоторых из них я даже смог припомнить. Мне показалось, что я увидел хвостатую комету на фоне необычайно густой черноты. Далее я начал различать светлые спиралевидные образования, догадываясь, что это галактики, отстоящие от нас на миллионы световых лет. Вообще пространство Космоса было густо заселено не только бесчисленными галактиками и туманностями, но еще и какими-то волокнистыми образованиями с выпуклостями и провалами. Иногда там, где ничего не было видно, происходила внезапная вспышка или возникала узнаваемая фигурка человека или животного, а потом все опять гасло и умирало. У меня было чувство, что меня нет и, может быть, никогда и не было, а есть только этот необъятный, немыслимый мир вне какого-либо смысла и понимания.

Не знаю, как долго я рассматривал небо. Оторвавшись от пугающего зрелища, я подумал, что же нам делать с этой огромной, необъятной, неохватной Вселенной, не согласующейся ни с понятиями, ни с масштабами людей? Что делать людям в этом безумном масштабе? Плюс ко всему мы, как мухи, запутались в социальной паутине, в своих микроскопических личных обстоятельствах. Как не впасть в отчаяние, в апатию, в полную тупость! Смешно что-то строить, что-то делать, что-то менять. Смешно мыслить и писать книги. Или не смешно? Ведь что-то делать можно, только забывая о Целом, иначе дело выпадет из рук до того, как мы к нему приступим.

Вчера, разговаривая с моими пациентами, я думал, что я приношу им пользу. Мне было интересно делать свою работу. Без ощущения, что я приношу кому-то пользу, и без интереса в своей работе я едва ли мог бы ее продолжать. Но кому мы, люди, приносим пользу? Кому в этом мире нужно наше существование и наша забота? Ответов нет. Остается только пустой интерес, азарт нашей жизни, с удручающими нас страданиями и сомнительными удовольствиями. Какую паутину плетет наш ум, обманывая себя и других на фоне этих нечеловеческих и даже небожеских масштабов? В какие игры мы играем с собой вот уже пять или десять тысячелетий, а может быть, миллионы лет? Откуда и для чего вся эта Вселенная и для чего мы?

Оказывается, я не просто думал, но говорил все это вслух, обращаясь к сидевшей передо мной на кушетке и смотревшей на меня большими внимательными глазами Европе. Я задавал вопросы подростку, пятнадцатилетней девочке в синеньком платье, на лбу которой звездочками краснели маленькие прыщики, и мне казалось, что она смотрит на меня заботливым взглядом сестры или матери. Мне было ясно, что у нее есть ответы на эти вопросы, но она не знает, как мне их бережно сообщить, чтобы не огорчить, не поранить меня.

Я спросил ее:

— Что я видел сейчас?

Она улыбнулась и сказала:

— Ты видел Большой Иллюзион. А Великий Поток — это Малый Иллюзион. Не тревожься, не бойся. Смысл — в тебе. Дай его мне.

2

Что же скрывается под покрывалом реальности? Этот вопрос я задавал себе каждый раз, когда смотрел на голубое небо, слышал плеск воды под ногами и видел, как Европа выходит из воды в сиреневом купальнике, и на ее плечах под солнечными лучами искрятся капельки влаги.

Прошло много времени с того дня, когда я приплыл на остров Нечаянной радости и Европа встретила меня на причале в синем платьице и босоножках, и мы пошли по тропинке, ведущей к бревенчатому зданию на вершине холма. Я поселился на острове, к которому прибило мою лодку и Европа осталась со мной. Мы жили в огромном запущенном здании с телескопом под куполом, мы купались и гуляли по острову, а ночи проводили у телескопа, разглядывая далекие и непостижимые миры. Мы питались фруктами и ягодами из сада, а молоко и хлеб нам приносила старая женщина из соседнего хутора.

Что же скрывается под покрывалом этого и всех других близких и далеких миров, которые нас окружают? Что есть та истинная реальность, которая скрыта от людей? И кто мы сами, живущие в тревожном недоумении относительно себя и всего, что нас окружает? С тех пор, как Европа задала мне свой вопрос, с того самого дня и часа я не мог думать ни о чем другом. Вся моя жизнь как будто остановилась — не стало прошлого и будущего, — все потеряло значение. Где-то в прошлом остался и Великий Поток — мы с Европой его не замечали и о нем не думали. Был только этот вопрос, и он оставался безответным.

Интуиция говорила мне, что последняя истина невыносима для человеческого ума и что тот, кто создал эту реальность, заботливо скрыл ее от людей, окружив их спасительной ложью. Я чувствовал ложь везде и во всем, мир вокруг меня был сшит белыми нитками. Ткань реальности была напряжена до предела и готова в любую минуту разорваться, а в прорехи и трещины лезли насмешливые демоны и голодные духи. Не только мир, но и сам я казался себе нарисованным и фальшивым, а моя осмотрительность и осторожность лишь прикрывали мою неуверенность, отсутствие во мне корня и основы. Все рассыпалось вокруг и внутри, и мне стоило огромного труда делать вид, что я существую.

Европа догадывалась о том, что со мной творится, и отвлекала от мрачных мыслей, водила на купания и прогулки. Рядом со мной она была самостоятельным взрослым человеком, я же постоянно спрашивал ее мнения и совета. Свой вопрос она больше не повторяла, но я знал, что она напряженно ждет на него ответа.

Наш день начинался рано, мы вставали и выходили в сад. Я находил тень под деревьями, садился и закрывал глаза, пробуя вернуть состояние еще не совсем покинувшего меня сна. Мне казалось, что во сне я нахожусь ближе к ответу, которого я мучительно ждал, потому что понимал, что мой ум не может мне помочь и что если помощь ко мне придет, то только самым неожиданным образом. Европа, напротив, сразу бежала к воде, плавала, ныряла, плескалась — блаженствовала. Потом выходила на берег, поднималась ко мне и садилась рядом, стараясь меня не тревожить. Ветерок трепал ее волосы, солнце и тень играли на ее девичьей фигурке. Время просачивалось в гальку и песок, а может быть, времени не было вовсе.

Иногда мы затевали долгие разговоры по поводу чаек, которые шумно хозяйничали в саду и на пляже, или о муравьях, шустро бегавших по нашим телам, или о крохотных пятнах на горизонте, которые росли, расширялись, принимали причудливые формы и, наконец, превращались в огромных страусов и медведей над нашими головами. И еще мы искали разноцветные камешки и создавали из них на песке мозаичные картины, а потом беспечно рассыпали их и бродили по берегу вдоль кромки воды, которая плескалась и ластилась у нас под ногами. Иллюзии забавляли нас, а их текучесть и призрачность приносили нам радость.

Когда солнце опускалось над водной гладью, мы отправлялись на прогулки в глубь острова, обходя стороной человеческие толпы, выбирая крутые тропинки и отвесные склоны, куда поленится залезть местный житель или приезжий, где им просто нечего делать. Мы бродили по острову до вечера, до темноты, в которой невозможно различить под ногами тропинку и отличить куст от олененка. Тогда мы возвращались домой, и начинались ночные часы чудодействия, когда я садился за телескоп и опускал руку на колесико управления.

И снова моим глазам открывался чудесный мир, отдаленный от меня невообразимыми расстояниями, мерцающий мириадами неразгаданных загадок. Подобно древним звездочетам, я различал среди небесных объектов неподвижные, восходящие и склоняющиеся вместе с небосводом звезды. Порядок не нарушали светила, закономерно перемещающиеся на фоне неподвижных звезд и созвездий, пугали лишь непредсказуемые, внезапно вспыхивающие и гаснущие объекты: кометы и астероиды, кольца и пояса, вихри и зловещие туманности. Завораживали странные фигурки людей и фантастических существ, возникающие и затем исчезающие на звездном небе. Однако главным было другое: настораживающее чувство причастности к открывшемуся миру, к его мощи и неохватной громадности, к красоте, для которой невозможно определить канон, постичь ее смысл, ритм и гармонию.

И одновременно во мне просыпалось два противоречивых чувства: гордости и величия и, с другой стороны, ущербности и уязвленного самолюбия. Этот мир был необъятен, и все же хотелось весь его принять в себя и одновременно — убежать от него, спрятаться, скрыться. От мысли, что это величие, эта неохватность — только завеса, только расписной покров, декоративное панно, скрывающее настоящую реальность, становилось радостно и жутко, так что я вскакивал со своего места и начинал метаться по залу, пугая испуганно сидевшую рядом со мной на кушетке девочку.

Было странно подумать, что всю свою прежнюю жизнь я занимался пустяками — работал, развлекался, болтал, — и только сейчас в первый раз я проснулся для того единственного дела, для которого я был предназначен и для которого создан каждый человек. Сколько лет я был в рабстве у того, что меня окружало, и на чем было зафиксировано мое внимание. Я тратил свое время так, как будто бы у меня его было несчитанно много, как будто я был богом, свободным от бренного тела и беспощадных сроков. А может быть, я и был таким богом?

* * *

С какого-то времени я стал замечать, как изменилась Европа. Наши прогулки, купания и разговоры изменили ее облик — теперь она выглядела не как подросток, а как юная девушка. Она вытянулась, и в ее походке и талии, в ее тонких и стройных конечностях появилась упругость и грация, заставлявшие меня невольно любоваться ею, когда во время наших прогулок она перепрыгивала с камня на камень или закрывала ладонью глаза от яркого света. В ней что-то замерцало, заструилось, хотя, возможно, она сама еще не понимала того, что с ней происходит. Вглядываясь в эту перемену, в глубине себя я уже слышал, что эта девушка могла бы плотно войти в мою жизнь и ее судьба — слиться с моей.

Мне казалось, что она теряет терпение. Я чувствовал текущие от нее флюиды, безмолвный зов существа из иного мира. Это был еще один бездонный мир наряду с необъятным небом, еще одна головокружительная тайна. Ее мир проникал в меня, и я ловил себя на том, что смотрю на окружающие меня предметы ее глазами и стремлюсь поделиться с ней тем, что я вижу и чувствую, и она это понимала и принимала, и впитывала в себя мои ощущения и мысли. Нас влекло и отталкивало, мягкая влага обволакивала нас, побеги внутри нас тянулись друг к другу, обещая чудесную встречу, но мы чувствовали таящуюся за этим опасность и боялись открыться себе и друг другу.

Мир, который несла в себе эта вчерашняя девочка, меня пугал. Он открывался мне не через ум, а через сокровенную глубину во мне как противоположный, чужой и влекущий. Ее движения и жесты имели иную основу, ее побуждения казались мне то наивными и прозрачными, а то, наоборот, необычайно сложными, таинственными. Вдруг в ней что-то срывалось и куда-то летело, а потом останавливалось и прислушивалось к себе или отдаленному запаху или звуку. Иногда я сомневался в том, что мы с Европой принадлежим к одному и тому же человеческому семейству. Иногда я сомневался в том, что мы вообще существуем.

Параллельно я вынашивал мысль о побеге из большого сумрачного дома с телескопом под куполом. Как ни странно, обдумывание этого заведомо безнадежного плана приносило мне облегчение и тайную радость. Я представлял себе, как ускользну из дома под утро, когда утомленная Европа заснет на кушетке рядом с моим креслом. Я мечтал начать новую жизнь, поселившись в заброшенной пещере вблизи незатейливого ручья, которую заприметил во время одной из наших прогулок. Сосредоточив всю свою волю, все силы души, я мог бы стряхнуть с себя липкую паутину сна и вырваться в ту реальность, к которой стремилось все мое существо. Там в этой новой жизни ничто не отвлекло бы меня от главного дела — ни телескоп, открывающий бесконечные чудеса в своем бездонном колодце, ни напряженные отношения с Европой, которые с каждым днем становились все более затягивающими и необратимыми.

Иногда мне виделось — это был еще один вариант побега из клетки, подобный многим другим, проносившимся в моем воспаленном воображении — что я уплываю с этого острова, плыву в неизвестность, а потом попадаю в водоворот и просыпаюсь из этого кошмара. Образ Потока, который уносит меня в неизвестность, был очень ярким: светило солнце и лодка скользила по водной глади, а потом переворачивалась, и начиналось нечто невообразимое — я просыпался от собственного крика. Успокоив воображение, я отбрасывал эти картинки одну за другой.

Иногда я думал, что, покончив с собой, например, бросившись вниз с обрыва, я стану свободен. Но я знал, что смерть не даст мне облегчения, я опять буду втянут в новый Иллюзион, и его клейкая субстанция снова сделает меня слепой марионеткой, статистом чужого сценария, который я буду считать своей жизнью. Я закрывал глаза, отключал ум и чувства, но кто-то внутри меня смеялся над моими попытками освободиться. Я не успокаивался, не сдавался, я знал, что мой противник — во мне, он не может меня одолеть, рано или поздно он должен будет уступить, и тогда я вырвусь из плена.

Я был в отчаянии. Меня снова затягивал этот омут. Меня окружал новый — который по счету? Иллюзион, и от этого наваждения нельзя было освободиться. В Европе проснулись ее старые страхи и суицидальные мысли. Я пробовал профессионально ей помочь, но прежде я должен был вылечить себя. Я знал, что должен сказать «нет» всем приманкам, всем бесчисленным обликам обмана, нитям, опутавшим меня, моим глазам, разглядывающим знакомые предметы, уму, создающему теории и ищущему причины явлений — реальности, которая принимает бесконечные обличия и неотвратимо ведет меня к гибели.

Я должен был объявить войну этой реальности, но вместо этого я упивался картинами всемирного катаклизма — я представлял себе взрыв, падение метеорита, извержение вулкана, гигантский пожар, мне казалось, что великая катастрофа обрушит подмостки, спалит декорации этого мира и откроет мне Бездну, которую я жаждал увидеть своими глазами. Я ждал какого-то внешнего драматизма, события, которое произойдет само собой и спасет меня от бесконечных кругов повторений. Я ждал помощи от неведомых сил. Запутавшись в своих ожиданиях и фантазиях, я чувствовал опустошенность и усталость и радовался присутствию рядом девочки Европы, ее вниманию и сочувствию.

* * *

Новый круг моей жизни замкнулся: я был затерян в бездонном ночном небе, и в унисон с моим сердцем билось измученное сердечко Европы. Время не двигалось, однообразные дни сменяли один другой. Я ни к чему не стремился, ни от чего не уходил. Ночное бездонное небо захватило меня и стало моим ближним миром, моим Иллюзионом. А недоступный мне подлинный мир сделался моим наваждением, моей болезнью. Я больше не пытался увидеть его своим воображением, понимая невозможность этого. Принимая навязанный мне ближний мир, я отрицал стоящий за ним мир реальный. Отвергая ближний мир, я ни на йоту не приближался к реальному. Я шел к гибели, и вместе со мной к гибели шла поверившая мне и доверившая мне свою судьбу Европа. Моя жизнь стала пунктирной линией, где больше пропусков, чем линий. Прочерки были нечеткими, обрывались и не возобновлялись, пустоты участились.

Как-то ночью я рассматривал в телескоп причудливое созвездие Ориона, его Пояс и Щит, почти человеческую фигуру с ногами, руками, газовой и даже детородными органами в нижнем квадрате. Мне показалось, что в нем появилось что-то непривычное. Сверившись с атласом, я обнаружил в верхней части созвездия бледное пятнышко с меняющимися на глазах контурами. Больше всего это пятнышко напоминало фигурку коня.

Испуганный, я попросил Европу подтвердить то, что я вижу, и она тоже отчетливо увидела маленькую лошадь. Однако ближе к рассвету фигурка пропала, а следующей ночью ее нигде больше не было. Следующей ночью на том же месте я обнаружил большую конскую голову, которая трансформировалась в фигуру бегущего человека. Вокруг этой бегущей фигурки полыхало оранжевое пламя. Человек отбивался от пламени, но оно все больше разгоралось, пока, наконец, человек не исчезал в этом пламени. Европа с ужасом наблюдала эту картинку.

* * *

Мне запомнилась последняя судорога Иллюзиона. Мы с Европой стояли в саду, окружавшем наш дом. Праздничный свет струился с неба и разливался по саду, смешиваясь со свежестью листвы и ароматом цветов. Бабочки порхали, шмели жужжали, цветы шевелили головками. Хотелось жить и безоглядно отдаваться обману! Хотелось верить раскинувшемуся перед глазами наивному миру: голубым холмам, бездонному голубому небу, искрящейся под ногами траве, извилистой тропке, ведущей к берегу. Хотелось петь, кружиться и говорить глупости. Вот он, единственный мир, полный благоухания и красок, почему я стремлюсь к каким-то призракам!

Почувствовав мое состояние, Европа начала петь:

— Да — да — да — да!

Она кружилась по берегу, широко раскинув руки, и пела:

— Да — да — да — да!

И я начал кружиться вместе с ней, и губы мои повторяли:

— Да — да — да — да!

И вдруг лицо девочки передернулось гримасой боли, руки ее бессильно опустились, и пронзительно, изо всех своих сил она закричала:

— Не — е — е — е — е — т!!!

На меня снова навалились отчаяние, боль, смерть, ночь. Опустошение было почти мгновенным. Мир померк. Полнота и пустота опять поменялись местами. Ближний мир оказался провалом, а дальний — реальностью. Мы вернулись в наш дом, в его безнадежный сумрак.

* * *

Дальнейшее произошло слишком быстро и неожиданно для того, чтобы я, уже давно находившийся в состоянии оцепенения, смог вмешаться и что-то сделать. Был вечер, мы только что закончили ужин. Я услышал едкий удушающий запах дыма. Европа нехотя ушла в глубину дома, чтобы взглянуть на источник запаха и, вернувшись, попросила меня сходить за водой. Очевидно, она хотела залить тлеющий мусор, оставшийся от прежних жильцов этого дома. Она вручила мне пустое ведро и вытолкала наружу. Помню, я стоял в саду и оглядывался, не понимая, почему Европа отправила меня одного, а сама осталась в доме. Все же я решил быстро сходить на берег и принести воду. Я не мог даже предположить, что произойдет.

Когда я вернулся с ведром воды, дом пылал, пламя рвалось наружу. Я открыл дверь и отпрянул — в прихожей бушевал огонь. Я выплеснул в него воду, но потушить пожар одним ведром воды было немыслимо. Тогда я начал кричать и звать Европу. Я звал ее снова и снова. В ответ я слышал шум разгорающегося пламени. Пройти в здание было невозможно. Тогда я вспомнил о маленьком окне в задней части дома и побежал туда. Всегда открытое, окно оказалось закрытым ставней.

Надеясь на чудо, я смотрел по сторонам, но чуда не происходило. Дом горел, густой дым валил из раструба для телескопа. Я всегда был нерасторопен и неловок в решительные минуты, здесь я тем более не мог ничего сделать. Снова я бежал к заднему окну, искал черный ход, метался. Откуда-то появилось двое молодых людей, они молча стояли на берегу и смотрели на горящее здание.

Дом горел недолго. Бревна старого дома были ветхими и сухими и они прогорали дотла, а когда внутри здания рухнул телескоп и вверх взметнулся высокий столб пламени, я понял, что все кончено. Я понял, что Европа искала и нашла свою гибель. Только почему она это сделала без меня? Зачем оставила одного меня в этом страшном мире?

* * *

Я провел ночь в бреду и беспамятстве возле воды. Молодые люди поставили палатку и развели костер. Они звали меня к костру, но я не откликнулся. Я лежал на песке и смотрел вверх, в звездное небо. Ночь длилась бесконечно долго. Мириады звезд кружились надо мной в гигантском Водовороте. Наконец, звезды погасли.

На рассвете ко мне подошла Европа и погладила мои волосы. Ее лицо было светлым и спокойным. Взяв меня за руку, она подвела меня к месту, где была привязана лодка — та самая лодка, на которой я приплыл к этому острову. Она отвязала лодку, и я ступил в нее, не отводя глаз от лица Европы. Я пробовал зацепиться за ее взгляд, но не смог — она смотрела на то, к чему у меня не было касательства.

Лодка, подрагивая, выбиралась из прибрежных водорослей. Наконец, она освободилась и мерно закачалась на воде. Течение сделало остальное — лодку отнесло от берега. Фигурка девочки растворилась в утреннем полумраке.

* * *

И снова я был во власти Великого Потока. Вёсел у меня не было, лодка двигалась туда, куда ее направляло течение. Я плыл с закрытыми глазами — все равно я не мог управлять своей судьбой. Я решал мысленную задачу: как выйти из Потока, из которого нельзя выйти. На какое-то время можно забыть о Потоке, так делали мы с Европой, так делают мужчины и женщины, лепясь друг к другу, прячась друг за друга. Но сейчас я был один. Поток сносил меня в темноту, в неизвестность, в смерть. Я думал: можно придумать миф, сказку, поставить оперу со счастливым исходом. Но нельзя выйти в мир целесообразности и смысла, потому что такой мир не существует.

Ушло то время, когда я верил в Добро, правящее миром. Мир — это ловушка для слепых душ, которые сами стремятся к тому, чтобы попасть в нее. Мир — это страдания, болезни и смерть, а также редкие минуты самообмана, на который так падки человеческие дети. Да, мы во власти Великого Потока, но этот Поток не властен над тем высоким, что находится в нас. И у этого высокого есть соответствие и опора там — по ту сторону всех нарисованных картинок. Что бы ни случилось с моей лодкой, куда бы ее ни занесло, где бы она ни утонула, я свободен и беспечален.

Европа, где ты?

3

Мою лодку сносило Потоком. Но Потоком сносило и весь окружающий меня мир. Моя лодка, отнесенная от берега острова Нечаянной радости, была без весел, и я не мог управлять ее движением. Я сидел на корме и смотрел на берег. Я видел, как догорало здание, в котором я жил несколько месяцев моей жизни и которое стало погребальным костром и могилой девочки Европы. В воображении вновь и вновь я оббегал дом, подбегал к заднему окну, искал запасную дверь, метался, кричал — и убеждался в тщетности моих метаний. Я звал: «Европа! Европа!» Из языков пламени и дыма на меня смотрело ее искаженное ужасом лицо, от ее крика «Не — е — е — е — е — т!!!» у меня темнело в глазах и останавливалось сердце. Я шептал: «Европа! Европа!» Я выходил из бреда и опять погружался в него.

Потом лодку закружило, и слепое течение отнесло ее в сторону. Мимо проплыло на буксире несколько тяжело нагруженных барж. Созданная ими волна вынесла меня на середину канала. Грозя столкнуться с моей лодкой и опрокинуть ее, по течению и против него, самостоятельным курсом проплывали большие и маленькие суда. Меня мучила жажда и томили бездействие и неопределенность.

Вечерняя прохлада принесла мне небольшое облегчение. Бред прекратился, но пришло понимание безнадежности моего положения. Я думал: я опять во власти Великого Потока со всеми его капризами, но этот Поток не властен над моей решимостью отвергать все его приманки и обольщения. И я знал: у этой решимости есть опора по ту сторону всех нарисованных картинок. Но что же мешает мне постичь истинную реальность и выйти из-под власти иллюзий — несовершенство мира или моя незрелость? Создаю ли я сам те миры, в которых я живу, или каждый раз я становлюсь пленником независимых от меня законов? Я заметил, что, еще не совсем освободившись от образов бреда, я уже был целиком во власти паутины моих мыслей.

Под вечер я очнулся от резкого толка — лодка ударилась о прибрежный камень. Я выпрыгнул из лодки и вытащил ее на берег. Оглядевшись, я увидел, что меня окружали грубые валуны и чахлые кусты между ними. Обстановка казалась незнакомой.

Я почувствовал сильную жажду и увидел струйку дыма, вьющуюся над пригорком. Я пошел в направлении дыма. Через какое-то время я уже подходил к двум молодым людям, разжигавшим костер на холме. Трещал хворост, в котелке бурно кипела вода, ее брызги попадали в огонь, добавляя к треску шипение.

Мое появление не вызвало у молодых людей ни удивления, ни какой-либо иной реакции. Один из них, с небольшими залысинами и живыми глазами, колдовал над котелком, засыпая в него чай и помешивая напиток деревянной палочкой. Второй, высокий с небольшой бородкой, подкидывал ветки в огонь. Когда я приблизился, они, оторвавшись от своих занятий, просто смотрели на меня. В их взгляде не было ни вопроса, ни беспокойства. Приблизившись к костру, я в нерешительности остановился.

— Кажется, я вас видел утром. Мою лодку весь день несло… — проговорив эти слова, я почувствовал страшную усталость и опустился на землю.

Меня усадили в походное кресло. Глоток горячего чая вернул меня к жизни. Очевидно, к чаю они добавили крепкого алкоголя.

— Я — Ким, а бородач — Максим, — улыбнувшись, сказал человек с залысиной.

— Вы путешественники? — спросил я больше для вежливости, чем из любопытства.

— Мы строим Перпендикуляр, — ответил мне бородач Максим.

— Перпендикуляр? — переспросил я.

— Перпендикуляр к Потоку.

— К какому потоку?

— Ко всем потокам.

— Получается?

— Не всегда. Но мы не отчаиваемся. Мы решаем задачу.

— Но каким образом?

Обменявшись едва заметными улыбками, приятели ничего не ответили. Я не стал повторять вопрос — я пил чай, и с каждым его глотком в меня вливались уверенность и спокойствие. И одновременно меня охватило удивление. Я удивлялся траве под ногами, небу в розовом оперении заката, водной глади, отражающей небесную красоту. За всем эти было что-то другое… Может быть, в чай был добавлен не алкоголь, а какой-нибудь наркотик, подумалось мне.

Как будто прочитав мою мысль, Ким сказал:

— Чай заварен малиной и мятой. То, что с нами происходит, это Перпендикуляр. Когда возникает Перпендикуляр, Поток теряет свою силу и перестает нас сносить.

Над водным зеркалом опускался светящийся шар. Не было больше того изматывающего напряжения и той тревоги, в которых я провел весь этот день. Не было прошлых жизней. Мне казалось, что время остановилось — мы всегда сидели вокруг костра, пили чай и провожали оранжевое светило. Мир отодвинулся, а за ним клубилась живая Бездна, полная мудрости и силы. Оттуда, из этой надмирной глубины, ко мне шла помощь.

— И все-таки — как вы это делаете? — с изумлением повторил я свой вопрос.

— Когда возникает нужда, нам посылается помощь. Вот и вы появились, потому что мы в вас нуждались.

* * *

Прошел месяц, и я привык к новой жизни и к новым спутникам. На самом деле обстановка непрерывно менялась. Мы жили то тут, то там, предпочитая острова, где мы могли разбить палатку и развести костер, или ставили палатку на широких платформах и ловили удочкой рыбу. Всю жизнь я мечтал о бродячей жизни без привязанностей и обязательной рутины, и вот моя мечта сбылась.

Ким и Максим были бесхитростными людьми. Ким был словоохотливый и расторопный, а Максим неторопливый, погруженный в созерцание. В них не было ничего от моих старых знакомых, которые вряд ли бы ими заинтересовались. Я также потерял былую искушенность и сложность. Вряд ли я был бы теперь нужен моим друзьям и пациентам. Моя старая личность постепенно отмирала, и взамен ее не возникала новая.

Мы строили Перпендикуляры везде, где можно, и оказывалось, что можно было везде. Мы создавали свой поток, свою вертикаль, и были счастливы, как дети. Как счастливые дети. Перпендикуляр возникал, когда, освободившись от галлюцинаций, мы погружались в прозрачную глубину себя — без дна, — теряя ориентиры поверхности и направления. И тогда возникала Воронка — мы узнавали о ее появлении по легкому покалыванию по всему телу и входили в грозовое облако, чреватое разрядами. Это было прелюдией к Перпендикуляру, освобождением от притяжения реальности. Этот Водоворот грозил засосать всего тебя без остатка. Он не имел никакого отношения к Потоку и к каждому из нас. Нам давалась возможность окунуться в Бездну по ту сторону Потока. Сознание исчезало. Мое «я» больше мне не принадлежало. Это была смерть и одновременно освобождение.

Нижний мир

1

История эта началась неправдоподобно. Вымысел правдоподобен, а правде всегда трудно поверить. Так вот, все это действительно случилось со мной и имело долгое и замысловатое продолжение, о чем и пойдет дальше речь.

Поздно вечером я возвращался домой после посиделок у Игоря. Может быть, я немного выпил, но только совсем немного. Уехал вовремя, успел на метро, доехал до своей станции без приключений. Обычно, выходя из метро, иду до перехода и поворачиваю направо. Но тут ноги сами повернули налево. Как это случилось — не знаю. Опомнился, только когда вышел на улицу и стеклянная дверь подтолкнула меня в спину. Этот выход с большой буквой «М» должен был вывести меня к торговому центру. Однако я оказался в незнакомом месте. На секунду я оторопел.

Очнувшись, увидел перед собой молодого человека в шапке-ушанке — лицо туповатое и нос шишечкой, — с распечаткой в руках: на листке стояло мое имя «АРКАДИЙ».

— Д-д-добро пож-ж-жаловать в Ниж-ж-жний мир, — сказал он, отчаянно борясь с неподдающимися звуками. Помолчав, он добавил:

— М-м-меня з-з-зовут Ж-ж-жора.

— Очень приятно, — отрезал я и отвернулся от Жоры. Я хотел спуститься в переход и перейти на правильную сторону, однако…. никакой стеклянной двери передо мной не оказалось. И никакой буквы «М». Я стоял на незнакомой улице незнакомого города.

2

Я стоял на незнакомой улице незнакомого города, освещенной тусклыми фонарями. Прочные дома довоенной постройки в 4–5 этажей, погашенные витрины, запертые подъезды с вензелями. И ни души — только мы с молодым человеком в шапке-ушанке. Шапке, кстати сказать, более подходящей к московским сугробам, чем подъездам с вензелями.

— Что всё это значит? — задал я ему вопрос только потому, что задать его было больше некому. Унылая внешность Жоры не располагала к разговорам. Мимо таких людей хочется пройти, не останавливаясь. Однако Жора сам не торопился чем-либо мне помочь. Может быть, он давал мне время прийти в себя от неожиданности. На его бесцветном лице не было ничего написано.

Я попытался восстановить ход событий. Перепутать станцию я не мог — это была моя станция, — в подземном переходе я повернул не в ту сторону — пошел налево, а не направо — вышел на незнакомую улицу и услышал слова, произнесенные заикой в ушанке: «Добро пож-ж-жаловать в Ниж-ж-жний мир!» Нижний мир? Что это за Нижний мир?! Может быть, я ослышался или мне почудилось? Но нет, я стою на незнакомой улице, и передо мной стоит Жора и чего-то ждет. Мне осталось повторить свой вопрос:

— Вы можете мне что-нибудь объяснить? Что это? Где я?

— Ниж-ж-жний мир, — повторяет Жора. — А еще есть Промеж-ж-жуточный и В-в-верхний. Мы в Ниж-ж-жнем. Поедем к ш-ш-шефу, он вам все рас-с-скажет. Здесь нед-д-далеко.

Заикался он мучительно, так что задавать ему вопросы больше мне не хотелось.

3

Оказалось — рядом стоит его припаркованная машина. Что мне оставалось делать? Сели — поехали.

Выехали на широкую улицу. Кафе, магазины, театры, оживленная шумная толпа. Что это — парижский бульвар? Может быть, но может быть и любой другой город: Мюнхен, Брюссель или даже Сеул. Надписи над ресторанами, магазинами, театрами во всех городах одни и те же. И пешеходы тоже.

— Что это за город? — решился я на еще один вопрос.

— Г-г-город Г-г-господ, — сообщил мне он и затормозил. — П-п-приехали.

Мы вышли из машины перед воротами с проходной. В проходной за конторкой сидел молодцеватый охранник, рядом с ним переминался невысокий юркий человек с внимательными глазами. Увидев нас с Жорой, невысокий человек вышел из конторки и не без изящества отрекомендовался:

— С прибытием! Я — Пал Палыч, ваш чичероне. Ну вот, мы вас и дождались?

Расписавшись в блокнотике Жоры, Пал Палыч махнул ему рукой и, открыв дверь во внутренние пространства, любезно предложил мне ступить в них первому. За дверью было темно и неприветливо, и мне не захотелось отвечать любезностью на его любезность. Я остался стоять там, куда меня привели, всем своим видом показывая, что в первую очередь мне должны дать объяснения. Меня нельзя перекидывать неизвестно куда и передавать из рук в руки как вещь. Моя молчаливая строптивость была Пал Палычем прекрасно понята.

— Глубокоуважаемый Аркадий, вы ведь предпочитаете, чтобы вас именно так называли, не так ли? Я предложил вам перейти в другое, более подходящее для объяснений помещение единственно из соображения удобства. Признаюсь, ваше перемещение в Нижний мир произошло без должного с вами согласования, однако причины этого события лежат за пределами моей компетенции. Их вам, очевидно, назовет мой шеф, как и все из этого вытекающее. Я же в качестве вашего чичероне — а вы, наверное, знаете, что слово «чичероне» происходит от имени Цицерона и что в прежние времена им обозначали ученого, умевшего объяснять всевозможные древности и показывать иностранцам местные достопримечательности, — в этом амплуа я буду рад ответить на все вопросы, которые вы соблаговолите мне задать. Посему прошу вас не требовать от меня большего, чем я могу, и спокойно вступить во внутренние пределы Города Господ, в котором я сам только маленький винтик. Уверяю вас, очень скоро ваше любопытство будет удовлетворено надлежащим образом, я же с вашего любезного согласия продолжу свою миссию в привычном для меня амплуа.

Выслушав эту речь Пал Палыча, я не нашел нужным далее сопротивляться и, показав ему жестом свое понимание и согласие, первым шагнул во внутреннюю зону, а мой Цицерон последовал за мною.

4

Мы вошли в холл большого здания в центре зоны.

Я еще не пришел в себя от цепочки странных событий, как случилось нечто и вовсе невообразимое. Войдя в большую, ярко освещенную комнату, я подумал, что иду навстречу своему отражению в зеркале — навстречу шел мой двойник! Я остановился в двух шагах от зеркала и поднял правую руку в знак шутливого приветствия, адресованного моему отражению. Однако левая рука моего двойника не повторила моего движения.

Передо мной стояло не мое отражение, а мой реальный двойник. Впрочем, что означает слово «реальный» и кто из нас был реальным — на эти вопросы я едва ли мог дать какой-нибудь ответ. Оставалось ждать развития событий, а пока я присматривался к своему визави, к его лицу и фигуре, улыбке и манерам. Должен признаться, вполне симпатичное существо, в меру самоуверенное и в меру уклончивое. Усы погуще и поухоженней, чем мои, и оправа очков посолиднее, плюс какая-то незнакомая ирония во взгляде и жестах.

— Здравствуй, дружище! — уверенно произнес двойник и заключил меня в свои объятия. — Надеюсь, для тебя встреча с параллельным миром, не слишком сильный шок. Ну да, Нижний мир, Средний мир и все такое, хотя не очень понятно, какой из них ниже, а какой наоборот. Обо всем этом мы с тобой успеем потолковать. Ужин я тебе не предлагаю, так как знаю, что ты из гостей, а вот рюмочка-другая на ночь нам не помешают, не так ли? — обнимая меня за плечи, он повел меня в свои апартаменты, коротким жестом отпустив Пал Палыча, рядом с нами вертевшегося. Тот испарился.

Мы шли по внутренним переходам здания, изящество и функциональность которого производили добротное впечатление. Незаметные консьержи, бесшумные лифты, неброские ковры, приглушенная живопись на стенах, кресла и столики в уютных холлах, а заодно кофейные машины со всеми приборами — за этим чувствовался порядок и уход, — жить в таком доме мне никогда не доводилось. Другой Аркадий уверенно вел меня по своему дому в свои апартаменты. В нем была твердая уверенность власть имущего. Легкий холодок, пробежавший по моему позвоночнику, подсказал мне — идущий рядом человек не был мною. Кем же он был?

5

Нам открыла немолодая опрятная горничная, проводила в столовую, поставила перед нами графин, два стакана, закуски и — так же, как Цицерон в холле, — испарилась. Мы остались одни.

— Вот мы и дома, — Аркадий налил нам по рюмке и положил на мою тарелку ложку икры. — Теперь можно внести во все полную ясность. Почему ты здесь? Где ты находишься? Как ты здесь оказался? Как устроена Вселенная? Есть ли Бог, свобода совести и жизнь после смерти? Ты ведь хочешь получить ответы на все эти вопросы, как это положено в романах Достоевского. Ну, давай выпьем за встречу, не так ли?

И опять что-то зябкое скользнуло у меня между лопатками. Коньяк был хорош, закуска — тоже. Выпили еще по одной, а потом еще. Коньяк делал свое дело — согревал, смягчал, успокаивал, развязывал языки. Впрочем, хозяин говорил, а я слушал. Говорил убедительно. Я так умею говорить, когда мне нужно чего-то добиться:

— Прежде всего, я хочу освободить тебя от терзаний, связанных с твоим поворотом налево в подземном переходе. Если бы ты повернул направо, все равно ты бы оказался здесь, в так называемом Нижнем мире. Все оказываются у нас, и ты не исключение. Собственно, я этого хотел, и я это устроил. Нужно же нам когда-нибудь встретиться и поговорить начистоту — душа в душу?

— Сразу же скажу насчет мироустройства. Честно говоря, я разбираюсь в этом не лучше тебя. Про Бога и про Вселенную ты знаешь больше, чем я. Практически все это сводится к простым вещам, нам обоим известным. Ну да, есть множество измерений. Это можно описать как параллельные миры или же — как множество «я». Эти миры редко пересекаются, разве что когда один мир наезжает на другой с тем, чтобы его поглотить. Мы с тобой живем в разных мирах: я живу в Городе Господ, а ты живешь в своем межеумочном, Среднем, ни-том-ни-сёмном. И я знаю, тебе в нем не слишком уютно живется.

— Я хочу дать тебе определение понятий «господа» и «рабы», имеющих в нашем мире специфические значения. Господа — это не мелкие или крупные промышленники и торговцы, не владельцы земли и недвижимости, и, тем более, не политики и банкиры. Все эти группы, являющиеся частями социальной пирамиды, скорее должны входить в категорию рабов, нежели господ. Господа составляют очень маленькую группу людей, и имена их тщательно зашифрованы. Это сверхбогатые и сверхвлиятельные люди, и существует мнение, что большинство их проживает в нашем городе, отчего и происходит его название — Город Господ. Соответственно, рабами являются все те, кто входит в систему обслуживания Господ и осуществляет их намерения и планы, то есть все остальное человечество. О богатстве и влиянии Господ достаточно сказать, что совокупный годовой доход этой маленькой группы превосходит общий бюджет всех стран земли вместе взятых. Причем это богатство не облагается налогами и не тратится на военные, управленческие и прочие нужды. На что же тратятся эти фантастические средства? Естественно, на контроль над остальным человечеством, на создание и поддержание структуры власти главным образом посредством наведения иллюзий, которыми живут различные группы и категории рабов. Основная иллюзия современных рабов состоит в том, что они не являются рабами, и это главная созданная для них ловушка. Но и у Господ есть своя роковая иллюзия — они думают, что вечные отношения господ и рабов, достигшие в нашем городе классической формы, могут продолжаться бесконечно. Они убеждены, что у каждого из нас есть свое место, определенное судьбой, и ничего не должно изменяться.

— И вот здесь зарыта собака. Мы веками растили эту систему, и за этим занятием мы утратили нечто, без чего невозможно никакое продолжение. Я не знаю, как называется это нечто, но я знаю, что оно дает силу и уверенность. Я знаю, в тебе это нечто есть, а во мне нет. Как его раздобыть, я не знаю.

— Ты видишь, я с тобой предельно откровенен. Потому что ты — это я, и наоборот. Зазор между нами ничтожно мал. Если мы его преодолеем, нам обоим будет хорошо. За это мы можем выпить нашу последнюю на сегодня рюмку.

6

Я бы спал до полудня, но меня разбудил Пал Палыч робким звоночком и веселой скороговоркой:

— Ну-ну-ну, а вы, оказывается, лежебока. Между тем и петушок уже давно пропел, и наша программа на сегодня насыщена до отказа. Да и Ж-ж-жора нас ж-ж-ждет у в-в-ворот со св-в-воим ав-в-вто. Даю вам двадцать минут на все утренние дела и не минутой больше.

Заикание Жоры получалось у него великолепно. Я чувствовал себя отдохнувшим и готовым к новым приключениям. От ночного разговора с Аркадием остался мутноватый осадок, но зато многое прояснилось. А прогулка по городу, предложенная им перед тем, как мы разошлись, вполне совпадала с моими желаниями. Итак, я мог провести целый день в согласии со своими капризами в сопровождении услужливого Пал Палыча и уже знакомого мне заики. Заодно я мог обдумать свое положение и узнать кое-что новое о Нижнем мире у моего Цицерона.

Мы отъехали от ворот и уже через пятнадцать минут были в одном из центров Города Господ. Мой Цицерон сообщил мне, что в городе около десятка Центров и что мы находимся в Центре Культуры, ознакомиться с которым — долг каждого цивилизованного путешественника. Пал Палыч был умеренно разговорчив и безукоризненно тактичен, а Жора, слава богу, всю дорогу молчал и остался сидеть в машине.

В начале нашей поездки я думал о том, чего от меня хочет Аркадий и чего в этой ситуации хочу я сам, но полной ясности у меня не было, и потому я отбросил эти мысли и с удовольствием отдался созерцанию открывшегося передо мной нового мира. Вскоре настроение мое окончательно выправилось, и я почувствовал себя свободным и беззаботным путешественником, эдаким Гулливером в стране Господ и рабов, и мне захотелось все запомнить и понять, чтобы, вернувшись домой, а в том, что мне предстоит вернуться, я почему-то не сомневался, рассказать моим соплеменникам обо всем, что я увидел и что уразумел.

7

Мы начали осмотр Центра Культуры с посещения Музея Современного Искусства. Мой Цицерон повел меня в залы, поражающие величием и помпезностью представленных произведений изобразительного искусства. Гуляя среди мраморных гибридов динозавров и крылатых ракет, храмов в виде нужников, скульптур инопланетян, саркофагов для насекомых, позолоченных клеток для умалишённых и прочих подобных артефактов, Пал Палыч начал свою необычную лекцию:

— Культура Нижнего мира — это нулевой итог всей культуры человечества. Писатели, художники, музыканты и архитекторы создают шедевры, синтезируя все существовавшие направления или же работая в одном из них в соответствии со своими склонностями и талантами. В нашей культуре есть все, однако нет единого принципа, существование которого признано главной ошибкой культур предшествующих эпох. Наши философы утверждают, что такие принципы извлекались художниками сначала из коллективного подсознания, а затем, начиная с эпохи Просвещения, — из рафинированного сознания гениев, однако все эти принципы обанкротились, и теперь нам остается жить среди обломков старых мифов и рассудочных схем, избегая каких-либо обобщений и заявок на самодостаточность. Любой выдвинутый художником принцип немедленно заносится критиками в одну из известных категорий и немедленно девальвируется и дисквалифицируется. Такой дисквалификации подвергаются все религиозные, этические, эстетические, формальные и прочие принципы, в результате чего культура Нижнего мира не имеет под собой никакого основания и, чтобы не стоять на месте, ходит по кругу. Как выйти из этого положения — не знает никто. Наивные или же расторопные художники не устают предлагать в качестве основополагающего принципа все те же старые изношенные фантомы, а честные представители цеха культуры создают произведения, полные диссонанса и отчаяния, чем хотя бы напоминают нам об отсутствии какой-либо опоры в нашей жизни и нашем внутреннем мире. В этой ситуации только циники, нашпигованные ядом иронии и сарказма, чувствуют себя вольготно, и встречают всеобщую поддержку как герои, борющиеся с пошлостью и разложением.

Мы остановились перед конусообразной кучей легко воспламеняющегося мусора, местами залитого техническими маслами и красителями. В кучу были навалены бумага, картон, фосфор, патроны, шнуры, порох, детонаторы, капсюли, лаки, петарды и прочее.

— Перед нами метафора самодержавной власти и могущества — куча мусора и одновременно Шапка Мономаха. В то же время по своему материалу это метафора Нижнего мира — прах и тлен и к тому же легко воспламеняемый и взрывоопасный. Эта мусорная куча получила Grand Prix за текущий год от главных художественных академий мира.

Следующим объектом, к которому Пал Палыч привлек мое внимание, был большой черный куб, внутри которого располагалась русская баня «по-черному», с шайками, которые раздавали при входе, со свистом веников и густыми клубами пара. Я долго не хотел входить во внутренности куба, а когда вошел, постарался поскорее выйти.

— Вы догадываетесь, что «черная» баня в «кубе Малевича» — это авангардистский призыв к очищению, которое предлагается обитателям Нижнего мира как путь к свободе. Это особый русский путь, отличающий нас от окаменевшего Востока и опустошенного Запада. На этот рецепт накладывается наша особая отрешенность, пророческая сила, причастность к метафизическим тайнам, наша великая литература и прочее — полный набор самолюбования и нарциссизма, который лишь усугубляет рабство и растерянность несчастного народа.

Мы прошли еще через десяток залов, изредка останавливаясь перед теми или другими произведениями, однако мой Цицерон больше их не комментировал, а я не задавал ему вопросов. Через пару часов мы решили двинуться дальше.

8

Из Центра Культуры мы переехали в Центр Нравственности — огромный особняк, в назидание детям и взрослым наполненный документами и произведениями искусств, дающими примеры высоких порывов и героических свершений, так же, как и безобразных и циничных преступлений, позорящих род человеческий. Мы с Пал Палычем оказались в зале, где с одной стороны были развешаны офорты, изображающие моменты триумфа человеческого духа над косностью, а с другой — ужасы и уродства войн, предательств, пыток и преследований, не в меньшей степени присущих обитателям Нижнего мира. На фоне этих красноречивых экспонатов мой Цицерон продолжил свою содержательную лекцию:

— Так же как и сфера культуры, область нравственности в Нижнем мире переживает тяжелый паралич. На протяжении последних веков атрофия нравственных принципов постепенно распространилась на все наше общество, и амнезия достигла такой глубины, что никто уже не помнит, что чувствовали и как вели себя люди во времена рыцарской или даже дворянской культуры. Никто не сокрушается по поводу утраты понятий совести, чести и достоинства. Нужно признаться, что и во времена Сократа и Платона не было ясности по поводу того, что означает «благородство» или «справедливость». Ведь то, что благородно и справедливо в одном случае, может быть несправедливо в другом. Так, например, во времена общественных смут, что благородно и справедливо — поддерживать бунт или существующий порядок? Справедливы старые или новые законы? Справедлива ли система неравенства во всем многообразии форм, и, если нет, то в чем люди равны, а в чем отличаются один от другого? И все-таки еще совсем недавно вопросы совести у большинства людей не вызывали сомнений, ибо люди в большинстве своем жили гомогенными группами и разделяли одну и ту же веру. Сегодня веры и полуверы перемешаны, и отдельно взятый человек несет в себе рудименты нескольких деградировавших традиций, так же как и осколки современных моральных систем. Как и в области искусства, здесь нет общего принципа. Никто не может ответить на вопрос, является ли таким принципом высшее благо, общее благо или какой-либо из видов частного блага, а о слиянии всех трех благ в одном нравственном акте мы не можем даже мечтать.

Внезапно раздался шум, крики, топот, свистки. В зал ввалилась толпа: полицейские ввели ошарашенного трясущегося человека в наручниках с перемазанными краской лицом и руками. Оказалось: поймали вандала, который замазывал краской картину Рембрандта. Полицейские составляли протокол, опрашивали свидетелей. Кто-то спросил преступника:

— Зачем ты это делал?

— Надоело! Мочи нет — все надоело!

— И что — отсидишь и снова будешь мазать?

— Нет, — ответил злоумышленник. — В следующий раз — взорву!

9

Под вечер Жора привез нас в величественный Центр Науки, состоящий из бесчисленных специализированных коллегий и лабораторий. Пал Палыч долго водил меня между чудными приборами и не менее чудными людьми, в остервенении спорящими друг с другом или погруженными в сомнамбулический транс, и, когда, наконец, устав, мы присели в буфете за чашечками кофе, продолжил свои рассуждения следующим образом:

— Что лежит в основании нашего знания: гипотезы, постулаты или принципы? Гипотезы — это гадания на кофейной гуще, постулаты — заведомо необоснованные аффирмации, принципы нуждаются в надежных верификациях, а где они? На что мы сегодня можем полагаться? Наше знание — ничтожная капля в океане нашего незнания. А между тем в большинстве уже поселилась мысль об отсутствии какого-либо смысла как человеческого существования, так и существования мира. Учение, по которому звезды и планеты обращались вокруг неподвижной Земли, когда-то сменилось картиной всеобщего обращения планет и комет вокруг центральной звезды, а затем — чудовищной картиной разбегающихся галактик в невообразимых пространственно-временных масштабах бессмысленной Вселенной. В такой Вселенной человеку нечего делать, разве что удовлетворять свои биологические и психологические потребности. Ради чего человек будет бороться и страдать? Смешно и нелепо расширять наши ничтожные знания и фиктивную мощь? Муравей, червяк могут столько же, сколько мы, а может быть, и больше. Ученые упоены своими открытиями, но каждое новое открытие опровергает вчерашнюю фундаментальную веру для того, чтобы завтра быть опровергнутым новыми транзитными гипотезами, постулатами или принципами. Давно уже никто не ждет мало-мальски вразумительного ответа на самые простые вопросы об устройстве и смысле существования. Это тупик, из которого нет никакого выхода.

Трудно было не согласиться с его обобщениями. Кроме того, за его словами чувствовались долго копившаяся усталость и нескрываемая горечь. Я подумал, что едва ли в его обязанности входило показывать мне изнанку Нижнего мира, скорее он должен был демонстрировать его мощные ресурсы и перспективы. Он рисковал, доверяя мне свои мысли. Может быть, он надеялся на что-то. Но на что?

Завершая круг наших дневных экскурсий, Пал Палыч предложил посвятить следующий день посещению Центров Истории, Музыки и Магии.

10

Поздно вечером мы снова сошлись с Аркадием за запотевшим графинчиком водки. У горничной был выходной, и мой хозяин сам вытащил из холодильника выпивку и закуску. Мы сидели в просторной столовой за дубовым столом под плетеным абажуром из крашеной соломки. Аркадий выглядел немного усталым и потому разговаривал резче, чем при первом свидании.

— Ну как впечатления от Города Господ? — спросил он меня после первой рюмки. — Пал Палыч, наверное, наговорил тебе сорок бочек арестантов? Но сам-то, сам ты что-нибудь понял? Не правда ли, в нашем городе колоссальная энергия? А все потому, что мы освободили людей от лишней рефлексии и направили все их внимание на то, что им нужно.

— Пал Палыча едва ли можно назвать интеллектуальным евнухом, — заметил я.

— Пал Палыч — моя находка, — не без гордости заявил мой альтер эго. — Я пользуюсь им для моих инспираций.

— А мной как ты хочешь воспользоваться?

— Ты мне можешь понадобиться для дела. А я тебе пригожусь в качестве трамплина для наших общих проектов.

Ледяная водка пилась намного лучше вчерашнего коньяка. Я постепенно выходил из затянувшегося ступора — соображал легче, легко находил нужные слова.

— Слушай, — весело сказал я братцу из Низшего мира, — а пошел ты на… три буквы!

Я — яростный противник ненормативной лексики. Не знаю, как такое у меня вырвалось. Но мой двойник и бровью не повел. Но предупредил:

— Помни про испытательный срок.

Мы выпили еще по одной рюмке. Вскоре нас сморил сон-примиритель.

11

На другое утро, гуляя перед домом, я любовался свежими кустами сирени и жимолости. Скамейки под тополями и акациями приглашали к отдыху и размышлениям. Фонтаны и бассейны навевали соразмерные фантазии. Когда мы с Пал Палычем вышли из ворот, Жора уже сидел в своей машине. Мы поехали в Центр Истории, а попросту в Главный Исторический музей.

— Что вы думаете, любезный мой Цицерон — ибо кто вы, как не римский всадник и слуга сената, — об Истории Нижнего Мира? — обратился я к моему провожатому, когда мы с ним оказались в просторных музейных залах среди крылатых ассирийских быков и барельефов, изображающих царскую охоту на тигров. — Как и когда эта история началась и куда она привела наши народы? И правда ли, что в истории Нижнего мира не было ничего, кроме кровавых войн, предательств и преступлений?

— Однажды шах, которому мудрец привез свой труд о смысле истории на караване верблюдов, попросил его сократить это произведение. То же самое он сказал, когда мудрец привез ему свой труд на одном верблюде, а потом — в одном толстом томе на спине ослика… Вы хотите получить выводы, сжатые до десяти минут. Мы сможем понять истоки, смысл и направление истории, только если вооружимся смирением и осознаем безграничное превосходство этих задач над нашими силами. Общий план и направление истории знает один лишь Режиссер, что же касается наших догадок об общем плане, то они могут быть более или менее удачными, а могут быть ошибочными. Однако нужно постоянно помнить, что истолкование истории неразрывно связано с нравственной волей, то есть, с проявлениями той же истории в человеческих поступках. И встает вопрос, чему служит или должна служить история — высшему благу, общему благу или частным благам? Кажется, никогда еще не было на земле такой дифференциации, какую мы видим сегодня, и никогда еще вопрос о единстве мира не стоял так актуально.

12

И вот мы опять в машине, везущей нас в Центр Музыки. Мы едем через кварталы, заполненные иностранцами, туристами, торговцами, богемой, проститутками… Приходится останавливаться через каждую минуту, пропуская возбужденные группы прохожих. С трудом припарковываемся.

Огромное старинное здание Консерватории. Кариатиды, арки, афиши, зеваки, студенты, студентки… Из окон несутся звуки скрипок, виолончелей, флейт, гобоев, труб, синтезаторов, органов… Мы поднимаемся в Большой Концертный Зал. Зал полон слушателями: шорох, шепот, листание программок… За кулисами шум настраиваемых инструментов… Поднимается занавес — концерт современной музыки.

Что может быть безнадежнее — говорить словами о музыке. Музыка выпадает из всех видов искусств. Она сделала все, чтобы избежать их участи, — быть изувеченной беспощадным временем, опустошенной пошлым рассудком. Она то уходила в тишину, то изливалась в радости и страдании, то плакала, то ликовала. Она пережила холеру, чуму, инквизицию, революции, войны, фашизм, коммунизм… Неужели ей что-то угрожает?

Я готов слушать музыку. В программе четыре произведения.

Первое произведение: скрипки, альты, виолончели и рояль. Музыканты выходят на сцену, садятся, вытаскивают из футляров инструменты. Юноша за роялем протирает тряпочкой клавиши и пюпитр для нот. Другие музыканты также протирают свои инструменты, сдувают с них пыль. Минут через пять все готовы играть. Пианист поднимает руки к клавиатуре. Струнные поднимают к инструментам смычки. Пальцы повисли над клавишами, смычки над струнами. Музыканты не двигаются. В зале покашливание, чихание, реплики, смех. Проходит еще пять минут. Музыканты встают и раскланиваются. Зал смеется и аплодирует.

Второе произведение: музыканты выходят на сцену, одни из них несут инструменты, другие — рулоны бумаги и клейкую ленту. Музыканты с инструментами садятся на места и начинают играть нечто бесформенное и энергичное. У них нет нот, их задача — создавать резкий, невыносимый шум. Музыканты прекрасно справляются с этой задачей. В это время другая группа начинает разрезать рулоны бумаги и обклеивать ею рояль, скрепляя ее по швам клейкой лентой. Работа спорится: рояль из черного постепенно становится серым, неровно наклеенные листы бумаги делают его похожим на забинтованного раненого. По мере того, как оклейка рояля приближается к завершению, шум, создаваемый разгоряченными музыкантами, нарастает. В момент окончания операции с роялем визг и скрип достигают апогея. Пытка заканчивается. Музыканты раскланиваются и под аплодисменты уходят. Объявляют антракт.

Мы с Пал Палычем крадемся к гардеробу. Одевшись, выходим на улицы Города Господ. О музыке мы не говорим. Заходим в кафе, заказываем кофе. В кафе тишина, полутьма, по углам однополые целующиеся парочки. За окнами слышно дыхание вечернего города. Постепенно приходим в себя, находим Жору и едем дальше.

13

По плану Цицерона нам еще предстоит побывать в Центре Магии. Магия, как известно, это сила, влияние, гипноз. А поскольку гипноз — это главный инструмент околпачивания людей в Нижнем мире, экскурсия в этот Центр мне особенно интересна. Вообще я заметил, что все Центры Города Господ, в которых я побывал, выполняли двусмысленную функцию. Полагалось, что созданные для туристов и любопытных иностранцев, они должны внушать им идею цветущей сложности и богатства Нижнего мира, однако при более внимательном взгляде они выдавали царящее в нем неблагополучие. Что же могло сказать мне то место, куда мы теперь направлялись?

Было уже темно. Мы выехали из города и долго петляли по проселочным дорогам среди заброшенных огородов и разрушенных строений. Нас трясло на ухабах и рытвинах немощеной дороги. Наконец, машина остановилась возле большого деревянного сарая с плоской крышей.

— Здесь находится Главный магический штаб Нижнего мира, — сообщил мне мой провожатый, открывая передо мной скрипучую дверь. Запахло гарью и острым варевом, послышалось прерывистое всхлипывающее пение.

Помещение сарая оказалось просторнее, чем можно было подумать, если стоять снаружи. Несколько круглых колонн поддерживали крышу. Пахло деревом, экзотическими травами и притираниями, в дальнем углу горел костер. Мы пошли к огню, тускло освещавшему внутренность сарая. У костра сидело три дикаря в набедренных повязках — больше никого в помещении не было. Над костром в чугунном котле варилось какое-то зелье, оттуда поднимались густые пары, издававшие острый травяной запах. Тела дикарей лоснились от жира, которым они были натерты. Приглядевшись, я увидел, что один из сидящих был азиатом монголоидного вида, другой был похож на японца, третий был негром. Прислонившись к колонне, я начал за ними наблюдать. Пал Палыч присел на широкую скамью возле стены.

Сидящие вокруг костра, покачиваясь, нестройно выкрикивали одну и ту же фразу, не особенно заботясь о синхронности и мелодии. Время от времени они подкидывали в костер дрова, поправляли огонь, отпивали из стеклянной банки какую-то мутноватую жидкость, иногда вскакивали, делали несколько резких прыжков и снова садились перед костром — каждый раз на новое место. Костер вспыхивал, разбрасывая трескучие искры и поднимая к потолку языки пламени и клубы дыма. Однообразные резкие выкрики и беспорядочные движения шаманов в колеблющемся свете костра, запахи притираний и трав от кипящего варева, окружающий мрак — все это вместе навеивало оцепенение и дурман. Несколько раз я впадал в забытье и с трудом возвращался в сознание. Перед закрытыми глазами возникали видения: сначала я увидел плетеный абажур из соломки в столовой Аркадия, который наплывал на меня, качаясь от сквозняка. Вслед за тем приплыл обклеенный бумагой рояль, и струнный ансамбль начал исполнять музыку под названием «Поедание мамонта». Пещерные люди в шкурах разрывали огромную звериную тушу и, залитые кровью и слизью, грызли ее части, захлебываясь от жадности и урча от упоения. Я почувствовал, что мне нужно выйти из сарая, чтобы не быть поглощенным навязчивыми ритмами и острыми запахами и не стать жертвой новых галлюцинаций.

Дав знак Пал Палычу, я на нетвердых ногах покинул сарай. Вид Жоры за рулем автомобиля перед дверью сарая вернул меня к реальности Нижнего мира. Вскоре мы уже ехали по многолюдным бульварам Города Господ, освещенным разноцветной рекламой и яркими фонарями.

14

— Как могут три дикаря держать в прострации весь Нижний мир? — спросил я моего Цицерона, когда, наконец, сумел отойти от навязчивых образов последнего посещения.

— Никак не могут, — охотно согласился со мной Пал Палыч. — Но Волновые Генераторы тысячекратно усиливают их воздействие. Больше того, создаваемые ими поля наполняются дифференцированным содержанием с соответствующими командами и посылаются адресно тем или иным группам людей. Шаманы, собственно, — это только деталь сложной схемы. Дикарей сменяют каждую неделю.

— Как работает эта схема?

— Схема дает сбои, и дело здесь не в технологии, а в принципе. Субъект, на который направлено воздействие, ведет себя непредсказуемо. И хотя учитывается все: уровень насыщенности субъекта, степень его противостояния воздействиям, даже взрывы иррационального своеволия — все же статистика говорит о том, что коэффициент влияния падает, субъект ускользает. Нужно искать новый принцип, изобретать новую антропологическую систему.

— И для этого понадобился я?

— Да, для этого привлекли вас. Для этого вас знакомят с Узлами, или Центрами, нашей системы. Если вы откажетесь от сотрудничества или не справитесь с задачей, вас нейтрализуют и поставят на более простую задачу. Так до вас поступили со мной. И со многими другими. Вы догадываетесь, что основная расстановка сил в Нижнем мире должна оставаться неизменной. Нужно только предложить новую формулу оптимизации влияния.

— А вы знаете, что случится с Нижним миром, если он не найдет такой формулы?

— Знаю: он опустится еще ниже. Или рассыплется на составные части. Или аннигилируется. Разрушится даже тот ничтожный смысл, который в нем есть.

— Нет, Нижний мир не может аннигилироваться, он, очевидно, нужен для общего баланса. И его смысл не разрушится. Конечно, если воспринимать его как единственный мир, тогда может возникнуть такая иллюзия. Ведь именно это внушают его обитателям ваши шаманы.

— А для чего он может быть нужен в общем балансе?

— Как слив отходов. Отходы ведь нужно сливать. Вы знаете сами: здесь ничего не решается, ничего не создается. Город Господ, да и сами ваши Господа — это тень тени. Хотя отсюда все другие планы кажутся тенями.

Пал Палыч не стал со мной спорить, к тому же мы оба вспомнили о нашем шофере и увели разговор в безопасную гавань. Тут и машина остановилась:

— П-п-приехали, г-г-господа хор-р-рошие,!

15

Мир человека — сложная вертикальная структура, ряд уровней высоты. Высший уровень не осознается, в редком случае он смутно ощутим. Его центр — совершенная тишина созерцания. Его эманация, пролитие в низшие миры — редкое чудо преображения. Отрешенность, беспристрастность, любовь — это внутренний стержень Верхнего уровня. Пока сохраняется центр отрешенности, помрачение, отрыв от целого невозможны. Для людей возможно только приближение к этому миру. Но люди, даже святые, даже гении, не застывают в том же состоянии: временами они поднимаются, временами отдаляются от центра. На среднем уровне возможно буйство страстей, игра творческих сил. Страсти оставляют после себя труху, пепел. Низший уровень — Низший мир — есть пепел и тлен. Пепел не может снова стать живым и плодоносящим. Страсти и метания Среднего мира опьяняют и захватывают людей Низшего мира, одержимость кажется им вдохновением и героизмом, а парадоксы дешевых демагогов — откровениями истины.

Эти мысли медленно собирались во мне по мере того, как я начинал понимать, чего от меня хочет мой двойник из Низшего мира. Он хотел получить рецепт спасения того мира, который он нес в себе. Он думал, что рецепт можно найти в поваренной книге, существующей в Высших измерениях реальности. Но до этих Высших измерений мне самому было далеко. И все же я знал, что рецепты там не работают. Что единственный путь решения всех вопросов — в беспристрастности, отрешенности и глубине созерцания. Я понимал, что мир един и все связано между собой и только в нашем воображении существуют разрозненные уровни и измерения.

16

Мой двойник встретил меня, раздраженный и саркастичный, — чувствовалось, что в нем созрело жесткое решение и что он готов объявить его мне нынче же вечером. Я вспомнил, как мы с ним воевали подростками. Горячность, которая была его яркой чертой с детства, с годами превратилась в нетерпеливость и резкость.

Мы прошли в столовую и сели за дубовый стол под плетеным абажуром.

— Я надеюсь, ты, наконец, что-то понял и сделал выводы, — Аркадий начал подводить меня к своему приговору.

— Тебе бы следовало понять, что на меня нельзя давить, — ответил ему я. — Человек должен сам определять свою линию в жизни.

Неожиданно дверь столовой открылась, и на пороге появился новый персонаж — в комнату вошел третий Аркадий. Мы оторопело уставились на нового гостя. Рука хозяина с наклоненной над стаканом бутылкой повисла в воздухе.

— Надеюсь, я не помешал? — осведомился гость и уверенно подошел к столу.

— Значит, на троих! — почему-то обрадовался мой визави и, пока второй Аркадий усаживался за стол и осматривался, ринулся к буфету за третьим стаканом.

— Извините, господа, но я вина не пью, — сказал гость с улыбкой, переводя взгляд с одного из нас на другого. — Я бы выпил чаю или сока.

Чай так чай — начали готовить чай с чабрецом и смородиновым вареньем, которое отыскали в буфете. Мы с моим первым двойником решили тоже присоединиться к чаепитию. Наш хозяин светился от возбуждения и опрокидывал рюмку за рюмкой. Гость вел себя скромно и непринужденно. Начал он исподволь и как будто издалека:

— А вы помните нашу бабушку и ее смородиновое варенье? — спросил он, и мы вдруг вспомнили, что у нас была одна общая на троих бабушка и одно общее на троих детство. Однако мы выросли и стали взрослыми, и бабушка с ее смородиновым вареньем не смогла убедить нас жить дружно.

— А мы здесь как раз спорили о том, каким должен быть человек, — сообщил нашему гостю хозяин.

— Человек должен быть зеркалом Верхнего мира, — провозгласил наш гость.

— Но не все знают о Верхнем мире, — заметил я.

— Вот именно, — поддержал меня наш хозяин. — У каждого из нас свои собственные задачи.

В трех словах определились позиции: те двое сверху и снизу, а я посередине, ни то, ни се.

— А подумали ли вы, господа, что у нас не только одна общая бабушка, но и одна жена, — огорошил нас наш гость.

— Какой ужас! — воскликнул наш хозяин.

— Как же она со всеми справляется? — искренне удивился я.

— Можно ее позвать и спросить, — предложил наш гость и добавил: Если, конечно, она не спит.

— Я сейчас за ней схожу, — засуетился хозяин и выскочил из столовой.

Мы остались вдвоем за дубовым столом под плетеным абажуром — я и мой двойник из Верхнего мира.

С уходом хозяина атмосфера в столовой изменилась, исчезло давление, появились другие ощущения и забытая легкость. Так я себя чувствовал всегда, когда появлялось мое «я» из Верхнего мира. Только, к сожалению, оно приходило очень редко.

Вообще мои отношения с Верхним миром были всегда строго регламентированы. Оттуда мне отпускалось скупо, но справедливо. Честно говоря, всегда больше, чем я заслужил. Вот и сейчас появление моего Верхнего «я» пришлось на минуту трудного выбора. И опять этот мир был верен себе: пробовал всех помирить, но при этом не отказывался от своей категоричности: «человек должен быть зеркалом Верхнего мира».

17

Открылась дверь, и в столовую стремительно вошла Наташа, за ней следовал мой растерянный двойник из Нижнего мира. Мгновенно оценив обстановку, Наташа уверенно направилась ко мне и обвила мою шею руками. В то же мгновение два моих независимых «я» прильнули к моей спине и вошли в мое тело. Шок воссоединения был похож на выздоровление от болезни. Я почувствовал наполненность и силу, которых мне во время этой болезни недоставало.

Все три моих «я» расположились в привычных местах и в обычной пропорции: среднее «я» заняло главное место в области груди, низшее нырнуло в область живота и паха и притаилось, верхнее скрылось совсем, хотя отдаленно оно напоминало о себе легким покалыванием в сердце.

Мы с Наташей поцеловались и прижались друг к другу.

— Ну, ты загулял, — с легким упреком заметила Наташа и спросила. — Голова не болит? Чаю хочешь?

— Очень хочу. И я бы еще выпил рюмочку.

И мы стали пить чай и обсуждать текущие дела.

Прекрасное безумие

«Прекрасное безумие и есть прекрасная жизнь»

Людвиг Тик

Картограф Константин Ветров

Житель подмосковного Павлова Посада Константин Ветров проводил все свое свободное время, склонившись над Картой, расстеленной на столе. Это была Карта с бесчисленным множеством пространственных и временных измерений. На Карте были изображены извивы фауны и флоры, многолюдные города и заброшенные хижины, желтые пустыни и зеленеющие оазисы, бездонное небо и подземные лабиринты — Вселенная с ее чудесами и уродствами, с ее нежностью и жестокостью, с ее грозным хаосом и хрупкой гармонией. Стоя над Картой, Константин либо вглядывался в ее замысловатые узоры, либо что-то поправлял, стирал или дорисовывал. Иногда он застывал в самой неожиданной позе, так что непонятно было, спит ли он или просто цепенеет, захваченный непонятной силой. Так проходили годы.

Приходили соседи смотреть на Карту, но ничего разобрать на ней не могли и уходили, качая головами. Был у Константина приятель Василий Иванович, учитель рисования из местной школы. Иногда Василий Иванович приводил к Константину школьников, и все вместе разглядывали Карту, пытаясь разгадать, что на ней нарисовано. На вопросы школьников Константин отвечал уклончиво, улыбаясь уголками глаз. Видно было, что никому ничего объяснять он и не стремился. Жил он себе и жил. И мир вокруг него тоже жил своей жизнью. Мир был сам по себе, а Константин — сам по себе.

А нарисованы были на Карте три матрешки одна в другой и много линий, кружков и зигзагов, и всякие надписи между ними и на них. Впрочем, линии обрывались, зигзаги щетинились, а надписи прочитать было невозможно.

Известно, что человек — это матрешка, кукла. Действительно, куклой мы рождаемся и куклой умираем. Внутри куклы еще одна кукла, но из другого материала, более тонкого, который можно было бы назвать летучей или сокровенной сущностью. У большинства людей она существует только как возможность, но на самом же деле ее нет. Есть какие-то сгустки, волокна, клочья, из которых может образоваться это существо. Само по себе оно не образуется, для этого требуется редкое сочетание условий и огромные усилия, на которые современный человек не способен. Наконец, есть последняя третья матрешка — наиболее таинственная. Та, которую древние называли Мировой Душой, а на Востоке — Атманом. Та, что оживляет Всё, но человеку не дается, напротив, человек — игрушка этого Я, которое выше и могущественней всего, что он думает и на что способен.

Людей, создавших в себе летучую сущность, на земле немного. Василий Иванович, учитель рисования, относил к таким людям Константина Ветрова. Были у него для этого веские основания. Дело в том, что он сам был наполовину летуном, и этой половинкой он видел то, чего другие не видят. И еще он думал так, потому что Константин делился с ним своими приключениями, а Василий Иванович эти откровения в дневнике у себя записывал. И, наконец, Карта — ее Василий Иванович — единственный кроме Константина — умел читать.

Константин был холостяком с запросами и интересами самыми непритязательными. Жил он в городе Павлов Посад в двухэтажном доме довоенной застройки. Высокий и худой, он двигался стремительной походкой, выпятив слегка подбородок. Казалось, он летит, не различая дороги и не в силах остановиться. Только над своим детищем — Картой Всего — он замирал и преображался: в эти часы сущность его ускользала из привычных тенет и возвращалась в нормальную среду его обитания — Мир Воображения.

Константин принадлежал к людям той старинной профессии, которые занимались созданием моделей пространства в виде плоских, рельефных и объёмных изображений, сделанных из твердых материалов или же выведенных на монитор. И хотя картография в наши дни ушла далеко вперед, используя новые программы и техники, Константин принадлежал к тем немногим картографам, которые работали по старинке, собирая необходимые для них данные в живых путешествиях. И если учесть, что в мыслях своих он пытался охватить всю Вселенную, постичь ее смысл, механизм или принцип, то понятным станет, как мало было людей, знания которых могли бы сравниться с его кругозором. Оставляя физическую куклу склоненной над разложенной Картой, Константин путешествовал своим летучим телом по всей Вселенной.

Равными ему по проникновению в земные и всяческие тайны были только два человека — прославленные картографы Джозеф Фицмайер из Милуоки и Зденек Янота из Пардубицы. Первый из них был известен как создатель теории Всего, а второй — как автор и разработчик концепции Оси Вселенной. С немолодым Джозефом Фицмайером Константин состоял в многолетней переписке, а Зденек Янота не раз прилетал к нему из Пардубицы, и они проводили часы, гуляя по городу и беседуя о своих путешествиях. Ходили слухи, что эти три джентльмена не раз встречались во время своих удивительных странствий, однако сам Константин эти слухи никогда не подтверждал, хотя, впрочем, и не опровергал их.

Наш позитивистский век свел Воображение к пустому фантазированию, а убогую иллюзию материальности сделал единственной опорой человеческого существования. Миллионы заснувших людей превратились в данников этой иллюзии, привязанных к условиям их повседневного быта. Та область, из которой тысячелетиями люди черпали образы и смыслы для своего существования, оказалась вне сферы их понимания и интереса, но, к счастью, не всех. Некоторые, благодаря счастливой наследственности и благоприятной судьбе, сумели отыскать и развить в себе зерно чудесного Воображения, которое не просто кружит их по миру иллюзий, но дает крылья для полетов в область Невообразимого. Считанные из них — визионеры и картографы — изредка достигают крайних границ этой заповеданной области, за пределами которых начинается Царство Хаоса Каталагосар, имя которого обычным людям неизвестно. А впрочем, для спящих и ближайшая Вселенная невообразима.

Что знает обычный человек о мире, в котором он живет? Ничего. Он то и дело натыкается на окружающие его предметы и набивает себе шишки, но он не может быть уверен в их смысле и назначении. После Иммануила Канта это утверждение стало общим местом, но понадобился гений Митчела Саллюста, чтобы убедить человечество в том, что наш мир не содержит устойчивых форм и качеств — устойчивость и предсказуемость функциональны и зависят больше от наших желаний и ожиданий, чем от законов природы. Впрочем, окончательной ясности в этом вопросе не достигли ни Кант, ни Саллюст.

Когда Константин развил свои визионерские способности, он задал себе вопрос о том, что же увидит человек, выбравшийся из пещеры Платона? Платон обещал, что человек, сумевший выбраться из ограниченного физиологическими и социальными рамками объема, увидит реальность такой, какая она есть. Но что это значит? Увидит ли он сверкающий радужный день, яркое солнце, ароматные травы и звенящие ручьи? Или он увидит многогранники, шары и другие совершенные геометрические фигуры? Или же он вступит в царство моральных или эстетических категорий, не имеющих чувственной очевидности и постигаемых только чистым разумом? Встретит ли он души умерших близких, героев и богов или иных необычных существ, которых нет на земле? Или же его встретят жестокие и кровожадные сущности, от которых наивно ожидать понимания и пощады?

Не найдя ответов на эти вопросы в мире рацио, Константин начал готовиться к такому путешествию, которое вывело бы его за границы Вселенной. Только на собственном опыте можно было надеяться познакомиться с истинной природой вещей, для постижения которой у обыкновенного человека, по-видимому, нет никаких физических и умственных возможностей.

Подземный лабиринт и огненное озеро

В тот вечер, выйдя из Пещеры, Константин обнаружил себя среди скал и пещерных лабиринтов. Перед ним открывались бездонные провалы в мальстримах огненных колодцев. Нельзя было двинуться с места, чтобы не оказаться в одном из них и не исчезнуть навсегда. Константин прятался к небольшой нише, казавшейся ему укрытием, но на самом деле открытой пламенным стихиям.

Спасение было в прыжке, который он должен был совершить и который мог преобразить его в огневика, умеющего гасить пламя своим холодным телом. У огневиков гибкие розовые тела, короткие мощные крылья и хвост змеи. Глаза у них большие, доверчивые, вопрошающие. Иногда они улыбаются своими розовыми мордочками.

Прыжок преобразил его в существо, стремящееся согреться, ищущее огненных ласк. Короткое беспамятство — и вот он стал опять видеть, слышать, чувствовать, ощущать. Страх позади — полет в водовороте пламени захватил его. Такое испытывает парашютист после прыжка — блаженство задержанного падения и свободное парение.

Скоро он обнаружил, что он летит не один — среди языков пламени мелькали похожие на него существа. Некоторые летели совсем близко и даже прикасались к нему легкими ласкающими прикосновениями. Глаза их смотрели дружелюбно, подбадривающе. Константин принял их вызов и вступил с ними в игру обтекания, убегания и легких касаний. Их было два огневика, которых он мог отличить от других, резвившихся поодаль. Он слышал идущую от них эмпатию и приглашение держаться вместе.

Между тем Константин в облике огневика и два его спутника медленно опускались в огненный колодец, который расширялся и изгибался и, наконец, втянул их в большое открытое пространство, напомнившее чашу земного озера с отвесными берегами. Это было озеро огня, а берега были темными и выглядели как скалы. Огонь не пугал его, напротив, его ласки напоминали ласки воды в чистых земных водоемах.

Какое-то время Константин слышал настойчиво повторяемые вопросы, но не догадывался, что эти вопросы обращены к нему. Вопросы звучали на языке, который просыпался в нем во время его путешествий, на этом языке умели общаться все живые существа, но многие из них — люди, например, — просто не знали, что они им владеют. Он слышал эти вопросы внутри самого себя, как будто он сам себя спрашивал. В переводе на человеческий язык это звучало примерно так:

— Мы живем в этом озере. Здесь живут наши братья и сестры и наши родители. Хочешь познакомиться с ними? Плыви за нами!

Он не успевает согласиться, и уже погружается в глубину в сопровождении двух друзей. Он видит вокруг себя оживленную суету огненного мира: проплывают существа, похожие на тюленей, моржей, лисиц, созданные из пламени, и немало других, напоминающих птиц и огромных панцирных черепах. Одни из них плывут стаями, другие в одиночку, деловито, задумчиво или игриво. В каком-то месте Константину и его друзьям приходится свернуть с пути и облететь группу сражающихся крокодилоподобных существ, чтобы не быть затянутыми в драку.

Вот и поселение огневиков, таких же, как он и его новые друзья. Его окружают, он слышит любопытствующие возгласы, растерянно смотрит на новых знакомых. Ему хочется расспросить их о том, как они здесь живут, о чем думают. Он спрашивает, и они рассказывают. Они говорят ему что огонь приходит к ним по подземным лабиринтам из глубин земли, а они дышат и питаются огнем. Главное в их жизни — это радость движения и общения друг с другом и с другими дружественными тварями. Однако в мире много враждебных стихий, которые они избегают насколько могут. Прежде всего, опасны стихии воды, ветра и вообще всего, что грозит огненной среде. Внутри земли есть могучие водные потоки, океаны воды, способные загасить огонь, и есть дикие ветры, иногда вырывающиеся на поверхность.

Друзья представили ему группу почтенных огневиков как своих родителей, и те приветствовали его круговым танцем, а сам он был в центре этого круга.

Константин начал задавать им вопросы, он хотел понять принцип Всего: простой он или сложный, или этих принципов много?

Он спрашивал: что это такое — то, что есть? Зачем оно? Игра ли это чьих-то сил? И каков смысл того, что есть? Может быть, его смысл в красоте? Но тогда зачем и откуда уродство?

Он спрашивал: говорят, что Творец создал мир из необходимости или от доброты, или от щедрости, или от преизбытка. Но откуда взялась сама идея Творца?

Он спрашивал: говорят, что Творец — художник, а Творение — плод его творчества. Может ли быть, что Всё было создано ради радости творчества?

Он спрашивал: что если ответы на эти вопросы выше того, что может быть постигнуто? Если это так, то возможно, раз вопросы эти все же задаются, у разумных существ есть надежда преодолеть ограниченность и пробиться к иному высшему пониманию или мудрости?

Почтенные огневики слушали Константина и улыбались ему своими розовыми мордочками.

Всё, которое есть он сам

Навигация в Мире Воображения начинается с овладения пластикой перемещений по этажам Всего. Большинство «жителей поверхности» не может выйти из окружающего их облака сиюминутных забот и переживаний. Наблюдая себя во сне, а жизнь такого человека и есть всегда сон, они видят перед собой примитивное существо, увлеченное потоком событий. Для такого персонажа физиологическая жизнь и психологические реакции на нее — единственно значимое содержание. Воли у него нет, и ему не на что опереться — с ним все случается. Его можно по праву называть куклой.

Может ли эта кукла стать живой? Одними своими силами — не может. Кукла не хочет знать своих глубин, инстинктивно чувствуя таящуюся в них опасность. Маленькая искорка может ее спалить. В результате человек опустошает свой резервуар, и тогда он должен терпеливо и медленно работать над его наполнением.

Наполнение индивидуального резервуара происходит из Большого Резервуара, с которым путешественник должен быть постоянно связан — тогда у него есть пружина, не дающая ему ни в каких ситуациях упасть. Кукла, реально связанная с Большим Резервуаром, перестает быть куклой и становится сокровенной самостью, подключенной к бесконечному Источнику. Такой сокровенной самостью и был мой друг Константин, однако и с ним, как мы увидим, случались досадные неприятности.

Большой Резервуар является важным объектом Мира Воображения. С ним связано Все, и потому на карте моего друга Резервуар занимает особое, хотя и не центральное место. В известном смысле центральной может считаться Ось Вселенной, на которой Все держится и вокруг которой Все вращается, однако Царство Хаоса Каталагосар, или предвечная Бездна, есть последнее и безусловное основание Всего. Таковы основные фигуры, изображенные на карте Константина Ветрова, однако наивным было бы полагать, что эта карта напоминает банальную карту автомобилиста или пилота. На карте Константина Ветрова изображены не пространственные объемы, а конфигурации внутреннего мира, главными чертами которого являются Воля и Самополагание.

Это меняет всю картину. У мира нет одного единственного смысла и одной структуры. Визионеры дают ему свой смысл и свою конфигурацию — заселяют его богами, эйдалонами, пустотой, звездами, бездной… Те, кто приходят за ними, принимают или отвергают предложенную им готовую карту. Приняв однажды, держатся за нее столетия и тысячелетия, боясь всего нового. Сколько оригинальных Карт было создано за всю историю человечества — пять или, может быть, семь?

Карта Константина — это нечто настолько неуловимое, что невозможно представить, как вообще она может существовать. Можно было бы сказать, что это карта океана без каких-либо фиксированных границ, который сам по своей воле создает свой объем, свою форму и свои течения. Об этом даже писать невозможно.

Вообразим многогранник с бесконечным количеством граней, то есть фактически шар. И представим в центре Ось Всего в виде точки. Из этой точки на внутреннюю поверхность многогранника проецируется все содержание или содержание Всего. Всё — это «кукла» внешнего Мира — камней, о которые мы спотыкаемся, воды, которую мы пьем, машин, которые мы используем. Всё существует как проекция на мои внутренние экраны. Ось таинственна. Но Царство Каталагосар еще таинственней. Концепция Трепетного Всего основывается на неприкосновенности тайны.

Кто может измерить неизмеримое? Кто может вообразить невообразимое? Наука отменяется. Фауст отменяется. В концепции моего друга нет места бесплодному беспокойству и любопытству неудовлетворенного духа. Что же остается тому, кто сумел отказаться от бесконечного стремления к знанию? Ему остается Всё, которое есть он сам.

Основанием Всего является Бездна. Ключом ко Всему является Воображение.

Город обезьяно-львов

Город, в котором оказался Константин, выйдя в очередной раз из Пещеры, напомнил ему город его детства: круто взбегающие улочки, осыпающиеся стены старых домов, зеленые скверы с раскидистыми скамейками, дребезжащие трамваи. Город назывался Дис, а его жители называли себя диситами. Диситы были похожи одновременно на львов и обезьян. От львов они заимствовали густую шевелюру и характерную верхнюю губу, от обезьян — легкую походку и жесты.

Константину хотелось найти того, кто бы мог ответить на его вопросы, но прохожие отмахивались от него и угрюмо молчали. Некоторые из них угрожающе скалили свои львиные зубы и с рычанием отходили. Наконец, нашелся приветливый, похожий на обезьянку джентльмен по имени Джон, который объяснил ему, что жители этого города общаются при помощи вибраций. Они считают, сказал ему Джон, что все можно передать при помощи вибраций: форму, свет, цвет, звуки и запахи. И эмоции — это тоже вибрации. Поэтому у диситов нет нужды в словах, к тому же большинство из них успело забыть, как пользоваться словами. Константин попросил Джона научить его языку вибрации. Тот привел его к себе домой и начал учить искусству вибрационного общения. Кроме того, он рассказал Константину о Коллегии Мудрецов, которая управляет этим городом.

Джон оказался застенчивым и сердечным человеком, и такой же была его жена Тиса. Оба они были скорее обезьянками, чем львами, то есть деловитыми, подвижными и веселыми. Их домик стоял на окраине Диса, и вся атмосфера этой окраины напомнила Константину его подмосковный Павлов Посад, в ней было так же неприютно и голо, но деревья в парке радовались солнцу и с надеждой тянулись к небу своими ветвями. Гуляя по парку с Джоном и Тисой, Константин совершенствовал свои вибрационные навыки. Он убедился, что на языке вибраций можно выразить больше и смыслов, и эмоций, чем на человеческом языке понятий и образов. Теперь ему предстояло перевести свои вопрошания на новый язык, и он потратил на это еще несколько дней.

Наконец, наступил день, когда Константин отправился на встречу в Коллегию Мудрецов. Он уже знал, что в городе имеется три сословия: мудрецы, стражи и ремесленники. Собственно, трудились одни только ремесленники, а мудрецы и стражники проводили свои дни, играя в дискобол — любимую игру всех диситов. Это был не тот дискобол, который изобрели древние греки, а дискобол, в который можно было играть, перебрасываясь дисками без всяких дисков при помощи одних вибраций.

За этой игрой Константин и застал всю Коллегию Мудрецов и предложил им свои вопросы. Мудрецы лежали на однотонных коврах, производивших успокоительные вибрации, а охранявшие их стражники лежали на цветистых коврах, которые своими беспокойными вибрациями не давали им заснуть. Те и другие были заняты игрой в дискобол.

Визит Константина не произвел на мудрецов никакого впечатления — их тяжелые веки захлопывались, а львиная верхняя губа закрывала нижнюю. Константину пришлось расталкивать мудрецов, чтобы добиться от них хоть какого-то внимания. Между Константином и разбуженными им двумя мудрецами состоялся вибродиалог следующего содержания:

Константин: Др-р-р-р-р-р-р?

1-ый мудрец: Дыр-дыр-дыр-дыр-дыр-дыр-дыр!

2-ой мудрец: Дур-дур-дур-дур-дур-дур-дур!

Пораженный ясностью и глубиной их вибромыслей, Константин предложил им более сложный вопрос, при этом он повторил его дважды:

Константин: Пр-р-р-р-р-р-р? Пр-р-р-р-р-р-р?

На этот вопрос он получил не менее тонкие и глубокомысленные ответы:

1-ый мудрец: Пур-пур-пур-пур-пур-пур-пур!

2-ой мудрец: Пыр-пыр-пыр-пыр-пыр-пыр-пыр!

Эти ответы были настолько исчерпывающими, что Константину больше нечего было делать в городе Дис, и, распрощавшись с мудрецами, он уже хотел вернуться в свой Павлов Посад. Однако выйдя из здания Коллегии, он увидел поджидавшего его на ступенях дворца Джона, обучившего его вибрационному искусству. Джон предложил ему совершить автомобильную прогулку. Они сели в большой бронированный автомобиль и поехали.

Ехать пришлось недолго, на соседней площади Джон припарковал машину, и они начали наблюдать за обычной городской жизнью. На площади было спокойно и даже сонно: мягко светило солнце, воробьи купались в лужах, котенок играл со своей тенью. Обезьяно-львов нигде не было видно.

Но вот невдалеке появилась маленькая стройная обезьянка и, испуганно оглядываясь, заспешила через дорогу. Огромный взъерошенный лев одним гигантским прыжком оказался перед ней, перерезав ей путь. Обезьянка заметалась, но понимая, что ей не уйти от встречи, и одолев свой страх, смело двинулась навстречу льву. Одним ударом могучей лапы лев переломил ей позвоночник, и вгрызся зубами в ее внутренности, шумно всасывая своей пастью ее сок.

Откуда ни возьмись, рядом с первым львом оказалось три других льва, которые начали вырывать у него его добычу. Пока львы сражались, отнимая друг у друга окровавленные части жертвы, из соседнего переулка вывалилась большая стая воинственных обезьян, которая, оскалив рты и издавая угрожающие крики, ринулась на львов. Львы испуганно попятились, оставив на земле растерзанную жертву, но увидев приближающееся подкрепление, состоящее из молодых и воинственных львов, начали наступать на своих противников.

Через некоторое время городская площадь превратилась в поле сражения: львы и обезьяны кидались друг на друга, оглушали ударами и рвали врагов на части. Оглушительный рев наполнил округу. На площади происходило нечто невообразимое, там уже не было ни львов, ни обезьян, шевелилась страшная окровавленная масса. Шерсть сцепившихся животных летела в воздухе, и острая вонь проникла в бронированный автомобиль, в котором сидели Джон и его пассажир в состоянии, близком к обморочному.

Видя состояние Константина, Джон повез его на соседнюю улочку, напоил кофе и помог успокоиться. Прошло довольно много времени, пока Константин смог что-то понимать. И тогда Джон начал ему рассказывать:

— Когда-то давно Дис был городом обезьян, где царили порядок и закон. Но в город пришли львы, которые сначала показались спокойными и рассудительными. Львы женились на обезьянах, и родилось обезьяно-львиное потомство. Однако в каждом из их детей преобладало либо львиное, либо обезьянье начало. И эти два начала оказались несовместимыми. Эта несовместимость проявляется в нашей неуравновешенности и в звериных инстинктах, с которыми мы не можем совладать. Наши правители не хотят этого признавать и бесконечно рассуждают о братстве и гармонии, которых у нас нет и в помине. Я не хотел, чтобы, уехав от нас, вы внесли в вашу Карту ложные сведения о нашем городе, и потому дал вам увидеть кусок нашей подлинной жизни, — так закончил Джон свои объяснения.

Константин слушал его и думал о том, сколько разнообразия несет в себе каждое существо и как все это трудно гармонизовать и как трудно согласовать свою жизнь с жизнью других. Джон же смотрел на все спокойно и не стремился ни к какой гармонии. Он привык к тому, что составляет будни города Диса, а тем более — к лицемерию правителей.

Пещера снаружи и внутри

Константин продолжал размышлять: почему снаружи платоновской Пещеры жизнь так же ужасна, как и в самой Пещере? Но ведь она бы не могла быть такой в Пещере, если бы вне Пещеры все было по-другому. Очевидно, что и снаружи и внутри мы видим Мир таким, какой он есть.

Согласно Платону, идеальный мир, существующий снаружи, отражаясь в представлениях обитателей Пещеры, искажается и уродуется до неузнаваемости. Единственным выходом из этого положения является побег из Пещеры. Константин развил в себе способность существовать и в ограниченном объеме Пещеры, и в Огромном Реальном Мире, и что же? Реальный Мир оказался единым для всех его частей, и феноменальные способности Константина не принесли ему радости.

Однако реален ли Реальный Мир? Можем ли мы на него положиться? Конечно же, не можем. Этот Мир тает на глазах, и недалек тот час, когда от Мира ничего не останется, и тогда Константин растает вместе с этим Миром. Сначала растает его кукла, а потом — его летучая сущность.

Но ведь и Великое Время тоже имеет конец. Оно ходит кругами, и круги его образуют спираль, и спираль сжимается в неподвижную массу, которая застывает в Вечности и Неподвижности. А Хаос Каталагосар, или Великая Миротворящая Бездна, поглощает и Время, и Вечность, и Всё, потому что Он царит над Всем, непостижимый в своем Безумии и своей ослепительной Тайне.

Тень и трон

Выйдя в очередной раз из Пещеры, Константин увидел мелькнувшую над его головой черную тень. Небо было покрыто грозными тучами, какие обычно накрывают его перед мощной грозой. Почувствовав опасность, он взмыл в воздух и полетел навстречу синеющему в облаках просвету. Было зябко и ветрено, но в быстром полете он согрелся и начал успокаиваться. Казалось, нет никакой опасности, однако вскоре он увидел, что его нагоняет существо, напоминающее летучую мышь огромного размера. Перепончатые крылья широкого размаха несли это существо с невероятной скоростью. Расстояние между ним и гигантской летучей мышью быстро сокращалось.

Едва ли встреча с этим существом могла бы принести что-нибудь доброе. Ощущение опасности не нуждалось в проверке и подтверждении. Опасность висела в воздухе, она была в быстрых и резких взмахах крыльев, в сильной шее, в остром вытянутом клюве, в блеске хищных глаз нагоняющего его существа. И тогда Константин решил задать гигантской птице вопрос.

— Что тебе нужно? — спросил он ее и услышал ответ:

— Ты вторгся в мой мир и должен быть уничтожен.

— Но что это за мир? — воскликнул он в отчаянии. Ответа не последовало.

Огромная летучая мышь уже висела над его спиной, он слышал ее хриплое дыхание и биение перепончатых крыльев. Нужно было что-то предпринять, и он мгновенно превратился из летучей сущности в неуклюжую куклу и камнем полетел вниз. Он летел до тех пор, пока не почувствовал, что оторвался от преследователя, после чего он снова обратился в летучую сущность и остановил падение.

Приземлившись на склоне высокой горы, Константин огляделся. То, что он увидел, ввергло его в изумление: вокруг него были тысячи существ, напоминающих собой небесное воинство — на их лицах читались мужество и отвага, — все они медленно поднимались в гору. Окружив его, они последовали за ним в восхождении на вершину. Константин шел впереди всех как их предводитель, а когда они достигли пика, Константина подвели к трону, стоявшему на возвышении, и усадили на него.

Константин увидел себя на вершине высочайшей горы — выше Джомолунгмы и Чогори, — насколько мог охватить глаз, окруженной другими заснеженными вершинами. Он сидел на троне, а вокруг стояли тысячи людей с обращенными к нему лицами. Лица их были воодушевлены объединявшим их всех порывом. Может быть, только треть этих людей была рождена на земле, остальные же принадлежали к небесной рати. Все ждали того, что он должен был совершить. За и против него боролись земные и небесные воинства, вдалеке слышались раскаты орудий и клики яростной битвы. Но исход битвы зависел от него.

Все зависит от решения великого мужа. Все великие дела совершаются в его душе. Предстоит поднять знамя, на котором написано кредо, и повести за собой собравшихся людей на борьбу за это кредо. Но есть другой путь: поднять знамя свободы от любой ограниченной идеи, за множественность принципов и смыслов. Если поднять это знамя, тогда откроется возможность согласного действия мудрецов и творцов новой жизни.

Таков был его выбор, и Константин уже знал, какое знамя он поднимет. Нет, он не поставит во главу угла даже самый прекрасный ограниченный принцип, но, опираясь на единодушие воль и устремления земных и небесных сил, он поднимет знамя высшей свободы, он откажется от простого согласия, может быть, в предчувствии такого единодушия, которое коренится в понимании сложности и неизреченности истины. И окружающие его люди со светлыми лицами понимали его выбор и поддерживали его решение, основанное на доверии к их ответственности и мудрости.

И тогда Константин встал и спустился со своего трона и обнял своих друзей. И замолк шум начинавшейся битвы, и зазвучала музыка, которая вошла в его сердце и наполнила до предела сердца его друзей.

Гоги и магоги

Выйдя в очередной раз из Пещеры, Константин обрел мощные крылья, чтобы одолеть Пустыню Ужасов и достичь поля Махшар и архипелага Ми-Го, расположенных в созвездии Трот на краю Вселенной. Было сумрачно и сыро, и на душе его было так же беспокойно.

Константин летел над Пустыней Ужасов под черными тучами. Под ним простиралась Пустыня Смерти, Разрушения и Распада, на дне которой в судорогах и стонах разлагалась живая жизнь — там в муках задыхались и гибли тысячи существ, стремившихся к Мудрости, Красоте и Совершенству Он видел их страдания, но не мог им помочь, потому что мука их была слишком велика, а его силы слишком малы. Он знал, что, как только он опустится к ним для того, чтобы протянуть руку помощи хотя бы одному созданию, он тут же станет одним из них и примет их судьбу.

С болью в сердце он решил оторвать свой взгляд от земли и подняться над тучами, чтобы сориентироваться по звездам и найти направление к полю Махшар и архипелагу Ми-Го. Там, по преданиям, обитали в пещерах гоги и магоги — жестокие и кровожадные народы, последняя битва которых с другими народами мира произойдет перед концом времен.

Говорилось: после нашествия племен гога и магога и их победы над всеми другими народами прозвучит страшный звук трубы, который умертвит все живые существа, и на земле произойдёт страшная буря и землетрясение. Рухнут не только постройки людей, но и разрушатся до основания все горы. Конец света коснётся не только Земли. Нарушится гармония всего мироздания, и в результате катаклизма произойдёт переустройство всей Вселенной.

Говорилось: по прошествии времени, отпущенного на такое переустройство, архангел Исрафил дунет в трубу Суур. После второго гласа Суур воскреснут все мёртвые и будут призваны на поле Махшар, где Создатель будет вершить свой справедливый суд. Каждому воскресшему будет вручен свиток с совершенными им делами, которые записывались при их жизни ангелами. Воскресшие ознакомятся со своими делами и будут по ним судимы.

Константин был знаком с этими и другими легендами, связанными с народами гога и магога. Однако земной шар был изучен и измерен вдоль и поперек, и на земле уже не было воинственных конгломератов людей, способных поработить остальное человечество. Человечество стало вялым и беспомощным, люди были погружены в свои сиюминутные нужды и заботы и разъединены настолько, что каждый и каждая не слушали больше голоса крови и не были связаны узами любви со своими братьями и сестрами. Кем же могут быть гоги и магоги, если древнее предание не лжет или не ошибается?

Он летел уже много часов, но просветов в тучах не было, а сама Пустыня была однообразной и страшной в своей безысходности. Тогда Константин решил пробить тучи к звездному небу. Он взмыл и погрузился во тьму и долго поднимался вверх, но выйти из туч ему не удавалось. Так продолжалось довольно долго, он устал и решил вернуться назад к поверхности Пустыни, но у него больше не было ориентира, где верх, а где низ.

Окончательно растерявшись, Константин подумал: что это за странная Вселенная, по которой он путешествует? Почему, выйдя из Пещеры, он сталкивается с таким непредсказуемым Миром? Если верить Платону, человек, вырвавшись из Пещеры, должен увидеть Такой-Мир-Какой-Он-Есть, он же оказывается во множестве неожиданных миров, имеющих самостоятельный, не зависящей от него характер. Получается, что человек, выбравшийся из Пещеры, оказывается в новой Пещере, и ему снова нужно искать из нее выход.

Неожиданно под ним появился просвет, и он увидел, что характер поверхности земли изменился. Поверхность Пустыни Ужасов напоминала собой похожий на стекло сплавившийся песчаник, в котором задыхались живые создания, теперь же он летел над полями с густой растительностью и многочисленными реками, а на горизонте поднималась гряда скалистых гор, которые вполне могли быть архипелагом Ми-Го. К ним он и направил свой путь, надеясь на лучшее.

В который раз Константин убеждался в том, что взаимодействие между ним и внешним миром нельзя описать каким-то правилом или законом, что каждый раз оно другое и что чаще всего все зависит от его состояния. Когда он летел над Пустыней Ужасов, он чувствовал тревогу и беспокойство, но когда он справился с этим состоянием, внешний мир дал ему подсказку и указал направление.

Горы Ми-Го приближались, и нужно было настроиться на встречу с опасностью — ведь его путешествия были не пустой фантазией, а реальным перемещением его летучей сущности по внутренней Вселенной. Кукла была внешней оболочкой его Я, летучая сущность — средней, за ней непосредственно находилось его подлинное Я, и эта близость его средней оболочки от Центра внутренней Вселенной внушала ему осторожность. Голое Я без двух своих тел было не в состоянии взаимодействовать ни с миром воображения, ни с миром объектов.

Между тем он уже кружил над цепью скалистых пиков, всматриваясь с рельеф и ища в складках гор признаки присутствия их обитателей. Спустившись ниже, он разглядел сеть дорог и множество движущихся точек. Казалось, это трудятся муравьи, движимые коллективным разумом роя. Да, только племена с роевым сознанием способны на серьезную экспансию и завоевания. Однако как общаться с таким сознанием, не имеющим индивидуального представительства? С кем он станет говорить? Кто его будет слушать и отвечать на его вопросы?

Вдруг он увидел, что с поверхности гор поднимается полупрозрачный полог, движущийся к нему. Полог образовал форму, подобную сети, он поднимался выше, выше и, наконец, достиг высоты, на которой он кружился над пиками Ma-Го. Еще немного, и полог оказался над его головой, а он был накрыт им и начал снижаться, принуждаемый к этому опускающейся сетью. Он пробовал выскользнуть из ловушки, но безуспешно. Через какое-то время ему пришлось приземлиться там, где его вынудил разум местных обитателей. Но и на земле он не мог никуда скрыться, удерживаемый сетью.

Ему предстояло встретиться с «гогом и магогом» — имена эти перекликались с названием горной гряды Ma-Го, на вершине которой он теперь стоял. Сеть сомкнулась над ним, и он остался один ждать решения своей незавидной участи.

Константин ждал долго, прошла ночь, наступило утро. Когда он очнулся, сетки уже не было, а перед ним стоял мягкий, вежливый человек средних лет с небольшой залысиной.

— Доброе утро, господин Ветров, — сказал он на хорошем русском. — Что привело вас в наши края?

— Здравствуйте, — ответил ему Константин. — Я путешественник, наслышанный о ваших народах. Хочу познакомиться с вашими поселениями и местностью и нанести их на свою Карту. Вообще же меня интересует прошлое и будущее Вселенной, и я хотел бы побеседовать на эти темы со знающими людьми. Думаю, у вас есть такие люди.

— У нас нет таких людей, — категорически возразил человек с залысинами, и, помолчав, добавил: Вы видите — мы вас больше не держим. Для всех будет лучше, если вы без промедления возвратитесь на родину.

Это предложение не обрадовало Константина, но он понимал, что возражать бесполезно, и решил пойти в обход официального запрета на контакт с местным населением. Он попрощался с вежливым представителем власти и взмыл в небо, однако, когда тот скрылся из виду, Константин снова опустился на землю вдали от первоначального места приземления.

На этот раз ему никто не помешал, и он легко затерялся в разношерстной толпе гогов, а может быть, и магогов. Толпа вывела его на рыночную площадь.

— Вы знаете, как готовят снаряд, которым собираются выстрелить, — сказал ему мудрый старик на рыночной площади. — Его нашпиговывают взрывчаткой и ему задают направление. Гоги и магоги — это снаряд дальнего действия. Сейчас они между собой воюют, но эта война нужна им как отвлекающий маневр. Кроме того, она держит их в постоянной боевой форме. Когда придет время, оба народа сольются и полетят, как один снаряд против настоящего врага.

Помолчав, он добавил:

— Взорвавшийся снаряд погибает, но погибают и те, кого он взорвал. Сегодня во Вселенной есть дюжина таких снарядов, ждущих своего часа. Они все полетят почти одновременно, и взрыв будет мощным. После него ничего не останется.

Они сидели на террасе постоялого двора и курили местный табак. До них доносился шум уличной толпы и звуки музыки. Старик был в большом пестром халате, его глаза были полузакрыты.

— Когда завершится этот цикл, наступит блаженная пауза. После нее на мир прольются новые формы, и родятся люди, которые поверят в них, как в единственную истину. Но пройдет тысяча лет, и опять будет много истин, и никто не будет знать, по какой из них жить. И тогда опять будет создан снаряд дальнего действия и опять произойдет взрыв.

Константин ловил каждое слово старика, а когда тот совсем замолчал, он спросил его:

— Зачем Всё?

Старик долго молчал. Наступила ночь, и приутих шум толпы, замолкла уличная музыка. Опустела терраса, на которой они сидели. Константин подумал, что старик спит, и решил незаметно уйти, чтобы его не тревожить. Едва он шевельнулся, как старик открыл глаза и сказал будничным голосом бодрствующего человека:

— На твой вопрос нет ответа для всех — каждый должен сам на него ответить.

— А каков твой ответ? — решился он спросить старика.

— Всё существует для того, чтоб возникло высшее.

Когда Константин летел назад над Пустыней Ужасов, на душе у него было спокойно и радостно. Он чувствовал неотвратимость того, что происходит, и того, что должно произойти. Его ждала его Карта. Ему предстояло внести в нее новые цвета и очертания.

Сердце Земли

Земля, живое существо, высокая материнская сущность, издревле влекла к себе души ее благодарных детей, восхищенных ее красотой, слышащих ее доброту и великодушие. Ее воспевали поэты и музыканты, ее рисовали художники, мудрецы мыслью проникали в ее глубокие тайны. Великий Мировой Океан покрывает большую часть земной поверхности, но проникает и вглубь, образуя подземные потоки, и выходит из-под земли ручьями и реками. Из этого Океана родилась и продолжает рождаться жизнь, он очищает землю и воздух, он дышит, он живет. Это кровь Земли, и она течет в Сердце Земли и снова выходит на поверхность.

Стремление прикоснуться к Сердцу Земли и приобщиться к ее силе овладело и Константином. Но как это сделать? Он знал, что в сердце можно попасть только одним путем — через артерию, несущую кровь Земли, став этой кровью.

«Мы мчимся прямо в обволакивающую мир белизну, перед нами разверзается бездна, приглашая нас в свои объятия…,» — так заканчиваются записки Артура Гордона Пима[2], книги, которую он с восторгом прочитал в юности. С тех пор желание побывать на Южном полюсе и убедиться в том, что там находится не мертвый ледяной материк, как об этом рассказывает слепая современная наука, а гигантская щель, засасывающая вглубь земли горячие, океанические воды, разогретые до кипения близостью огненных очагов, овладела им безраздельно.

И вот наступил день, когда, вынырнув из Пещеры, Константин увидел себя на борту небольшого катера, пробирающегося через облака белесых паров в кипящих водах Южного Океана. Вода бурлила за кормой, и была такой горячей, что в нее нельзя было опустить руку. Пары на южном горизонте создавали отчетливую форму и напоминали гигантский водопад, низвергающийся с крутого утеса, бесконечно уходящего в высоту. Скольжение судна было стремительным, а растущий гул втягиваемой в воронку воды оглушал и наводил ужас. Это движение продолжалось несколько дней, воронка сужалась, грохот становился непереносимым, брызги и туман застилали зрение.

Временами густая пелена перед его глазами разрывалась, открывая колоссальную картину дыры, затягивающей суденышко. Катер медленно двигался по внутреннему склону этой гигантской воронки, неотвратимо опускаясь по сужающейся спирали все ниже и ниже. Понимая бесполезность каких-либо попыток сопротивления потоку, Константин спустился в особый трюм и запер за собой герметическую дверь. Трюм был устроен в виде капсулы с грузом, которая должна была отделиться от катера и начать самостоятельное плавание после развала судна, что и произошло очень скоро.

Теперь его капсулу нес мощный поток земной крови, и ему предстояло проверить и узнать на себе, куда он его донесет. Значительный груз под его ногами удерживал капсулу в вертикальном положении относительно гравитационного центра планеты, однако бурлящий поток и пена в иллюминаторах закрывали ему зрение.

Так началось путешествие Константина вглубь земного лона в потоке, который втягивает океанские воды и пропускает их через Сердце Земли, чтобы, очистившись в нем, устремиться к Северному полюсу, где он, остывая, изливается наружу, вливаясь опять в Великий Мировой Океан. Он знал, что этот поток стороной обтекает раскаленное земное ядро, но встречает на своем пути и прорезает огненные подземные лабиринты, нередко вырываясь в виде гейзеров и горячих источников на поверхность. Он знал, что его путешествие может продлиться долгие месяцы или годы и что встреча с Сердцем Матери сулит ему много неожиданностей, но это не поколебало его решимости при подготовке к этой экспедиции, тем более, когда началась ее основная фаза.

По мере движения капсулы к центру Земного Яблока Константином овладевало странное беспокойство, природу которого он осознал только тогда, когда его капсула стала приближаться к Сердцу Земли и вошла в его область — это была любовь Земли к Солнцу, которую он теперь ощущал в самом себе как какую-то невыразимо прекрасную музыку. Восторг и безумие охватили его, когда он проходил через самое Сердце, он смеялся и плакал, ему хотелось разгерметизировать дверь и выпрыгнуть из капсулы, чтобы, став капелькой Крови, раствориться в ней до конца и утратить всякую индивидуальность. Он призвал все свое человеческое хладнокровие и твердость, чтобы этого не сделать. Скоро музыка стала тише — капсула стала выходить из Святого Сердца.

После выхода из Сердца Земли Константин обнаружил себя в прозрачной голубой воде и увидел в ней множество обитателей фауны подземного океана, которых никогда не видели «жители поверхности» — ни в глубинах, ни на поверхности земных океанов подобные существа не живут. Это были раки величиной с динозавров, драконы с шестью крыльями, змеи длиной в сто и больше метров с огромной пастью и круглыми глазами. Было и огромное количество обычных рыб и ракушек. Стены подземного потока были покрыты всевозможной невиданной растительностью и кораллами. Эта часть путешествия напомнила Константину другую его любимую книгу, героем которой был плававший на «Наутилусе» мужественный капитан Немо. Этот герой был бы счастлив оказаться на его месте.

Выход Потока на поверхность происходил подо льдами Северного Океана плавно и почти незаметно. Отсюда вода разливалась по всем океанам и морям Земного шара, неся с собой прохладу, и жизнь, и любовь. Константин благополучно вернулся в свой подмосковный городок и нашел своего приятеля Василия Ивановича уже некоторое время сидящим в кресле под стеклянным торшером и ожидающим его. Приятели решили попить вместе чай и поговорить о занимавшей их гипотезе Трепетного Всего.

Хочу родить высшее

Тонкие миры, которые посещал Константин Ветров в своих путешествиях, были не похожи друг на друга. Одни из них поражали добродушием и юмором, другие изумляли строгими формами, третьи насыщали экзотическим колоритом. Часто Константин оказывался свидетелем того, как полчища свирепых звероподобных существ пожирали друг друга.

На этот раз он плыл в гигантском облаке, которое возникло в результате столкновения двух галактик на краю Вселенной. Масштабы события его не удивляли, в своих путешествиях он привык к самым разным видам существования — от мира протонов и фотонов, до звездных скоплений и межгалактической пыли, простирающейся на бесконечных пространствах. К тому же он знал, что ни одна даже самая мелкая частика Вселенной не была мертва — она была либо самостоятельной сущностью, либо составной частью большего конгломерата, обладающего Волей, Разумом и Желаниями. Такой была и сама Вселенная, лишь слепым и невежественным существам кажущаяся скоплением косной материи.

Константин проплывал мимо останков разрушенных миров и наблюдал появление новых форм жизни и новых конфигураций смыслов. Две столкнувшиеся медузообразные галактики стали одним огромным шаром, окруженным невероятным облаком раскаленной космической пыли. Похоже было, что одна галактика, как сперматозоид, вошла в другую и оплодотворила ее. В других понятиях, она вошла, как Дух входит в Мировую Душу и преобразует ее, наполняя высшим содержанием и порождая стремления, которых прежде не было в ней. Две галактики слились воедино, как сливаются любящие существа, теряя себя и обретая Новое Тело и Новую Душу. Однако все эти слова едва ли могут выразить то, что видел и понимал Константин, будучи соизмеримым с наблюдаемым им событием, сочувствуя ему и участвуя в нем на равных.

— Кто Ты и чего Ты хочешь? — спросил он вновь возникшее Существо.

И Существо ответило ему музыкой и цветами, и запахами, которые, соединившись, породили небывалую гармонию, равной которой он никогда не знал. Внутри этой гармонии слышались резкие диссонансы и провалы, которые дополняли картину целого, как это происходит и в нашем земном опыте. И тогда он спросил Его снова:

— Чего Ты хочешь?

В музыке Сфер, в бликах Целого, в запахах звезд и межзвездной пыли он услышал ответ:

— Хочу родить Высшее.

Снова над картой всего

Я знал Константина еще со школы и любил его нежно и трепетно, но, конечно же, не был для него достойным собеседником. Из-за своей инертности я мало где за свою жизнь побывал и мало что знал о мире из собственного опыта. Мои познания географии были также крайне туманными, что же касается звездного неба, то на нем я мог различить одну лишь Большую Медведицу, а Полярную звезду, расположенную на расстоянии шести промежутков между двумя звездами этого созвездия, — это запомнилось мне из школьного курса астрономии — я уже был не в состоянии отыскать.

Согласно первоначальному замыслу я намеревался сначала подготовить моего читателя к рассказу о необыкновенных путешествиях Константина Ветрова по Миру Воображения, а потом уже рассказать о нем самом, но получилось все наоборот. Чем ближе я приближался к основному предмету повествования, тем сильнее чувствовал, что никакое предисловие не поможет мне объяснить все дальнейшее, если я не введу своего читателя в глубокий контекст жизненных устремлений моего единственного друга и не расскажу хотя бы коротко о некоторых из его путешествий.

Я уже говорил, что мы с Константином были приятелями с детства, учились в одной школе и в одном классе, и наши матери тоже дружили. Обе они были женами ненадежных мужей, обе были брошены нашими отцами и растили нас, отказывая себе во многом и прежде всего — в личной жизни. Из-за этого горечь наших матерей передалась и нам, их сыновьям, и мы, не зная еще, в чем мы виновны, с детства чувствовали себя ответственными за их несчастливые судьбы. Теперь, когда мы сами уже не молоды, когда его мать давно уже ушла в лучший мир, а моя по-прежнему живет в нашем городе, больная, одинокая и несчастная, пришло время для осознания того, чего же мы с Константином хотели от жизни и чего мы достигли.

В тот вечер дверь в квартиру моего приятеля была приоткрыта, но все же я постучал и слегка покашлял, прежде чем войти. В прихожей я увидел лежащую на раскладушке Матрену в свитере невообразимой расцветки, который служил ей ненадежной защитой от столь любимых Константином сквозняков. О Матрене нужно сказать, что она прибилась к Константину после смерти его матери и занималась его немудрящим хозяйством: покупала продукты, готовила еду, вытирала набегавшую пыль, а главное — умела быть незаметной. Она постоянно разговаривала сама с собой, что происходит со многими одинокими и не вполне здоровыми женщинами, но делала она это так миролюбиво, что мы с Константином давно уже не реагировали на ее бормотание.

Сам Константин стоял в синем облаке возле занавешенного окна и смотрел в стену. Вернее, его лицо было обращено в сторону стены, ноги были полусогнуты, кисти рук лежали на затылке, но куда он смотрел и что он в эту минуту видел, этого я, конечно, не знал. Меня он определенно не заметил, и потому, зная его привычки и обычаи, я прошел к креслу под торшером со стеклянным абажуром. Я успел кинуть взгляд на его жилище: тумбочку с телефонным аппаратом возле потертого дивана и узкий одежный шкаф — больше в комнате ничего не было. Окно, как я уже сказал, было завешено синей простыней. Карта была разложена на полу.

Константин был в бежевой футболке и джинсах и — босой. Он стоял боком ко мне, и я видел, что его глаза открыты и не мигают. Я впервые обратил внимание на то, какие у него худые и прямые плечи. Его острый подбородок казался при этом выпяченным даже больше, чем обычно, что делало его похожим на другого великого визионера — Дон Кихота.

Я начал задремывать под бормотание Матрены и вдруг вскочил от резкого крика: Константин бежал в сторону двери. Я не успел очнуться, как он вылетел в прихожую и растянулся на полу рядом с раскладушкой Матрены. Конечно же, он напугал Матрену и ушиб себе локти и колени. Матрена вскочила и залопотала громче обычного, но постепенно успокоилась и снова легла на свою раскладушку. Я помог Константину подняться, отвел в комнату и усадил в кресло. Пока я смазывал его раны йодом, Константин начал рассказывать мне, что с ним произошло. Это был тот случай, когда, спасаясь от гигантской летучей мыши, Константин вынужден был снова обратиться из летучей сущности в неуклюжую куклу и камнем полететь вниз — в физическом плане его кукла растянулась в прихожей.

Для читателя, незнакомого с внутренней жизнью моего друга, его слова, сказанные в тот необыкновенный вечер, едва ли имели бы какой-то смысл. Поэтому я начал свой рассказ с изложения наших более ранних бесед, которые, я надеюсь, пролили некоторый свет на тайны его путешествий.

Страна иноживущих

1

Эпидемия, получившая название Синдром Z, началась на острове Скапендр, но скоро вышла за его пределы. Власти спохватились слишком поздно — скапендряне заболевали тысячами, участились случаи заражения и на близлежащих островах.

Все имевшиеся местные ресурсы по борьбе с этой напастью были исчерпаны. Жителей вакцинировали, но никто не мог твердо сказать, что вакцина помогала. Речь шла о вакцине Е-12, расчеты на которую оказались преувеличены. Она как будто бы помогала. Она помогала одним и не помогала другим. Она помогала, но потом симптомы возобновлялись с новой силой. Случаев выздоровления и возвращения в норму практически не наблюдалось. Это случалось, но только один на миллион и независимо от казенной медицины.

Симптомы болезни вызывали недоумение. Больные в течение первой стадии болезни испытывали телесную оцепенелость и умственную вялость, после этого признаки расходились — так что невозможно было сделать описание типичного хода болезни. Симптомы расходились настолько, что у диагностиков ум заходил за разум, особенно когда начиналась заключительная стадия таинственной болезни, во время которой в человеке исчезала те драгоценные скрепы, которые официальная наука ставила превыше всего остального, но о которых в то же время она не могла сказать ничего определенного. В результате больные не умирали, однако их состояние было хуже смерти — заключительная фаза необратимо преображала людей в новые невиданные доселе существа и длилась неопределенно долго. Определить эту фазу было трудней всего: внешние проявления людей, переживших мутацию, тщательно камуфлировали действительную трагедию — мимикрию здоровья нельзя было отличить от здоровья. Только тщательный химический анализ и непостижимо причудливое поведение выдавали наличие у человека синдрома Z в заключительной стадии.

О новой болезни было написано и опубликовано большое количество историй. Беллетристы, философы и ученые рассуждали о ней в газетах и журналах. По телевизору показывали аналитические программы и диспуты, посвященные модной болезни. Мнений о ней было высказано множество, главным образом, банальных или абсурдных, например, о том, что эта болезнь послана людям в наказание за их неверие или что это вовсе не болезнь, а высшая стадия человеческого совершенства. Последняя точка зрения, конечно же, принадлежала анархистам.

Интересную точку зрения предложил немецкий психолог Эрих Нойман, утверждавший, что в основе понимания новой болезни лежит древний спор мудрецов о человеческой природе. Древние утверждали, что в человеке есть два начала: светлое — дневное и темное — ночное, его Тень. Считалось, что темное начало состоит из всего, что не вписывается в законы и постановления светлой личности. Оно, дескать, несет в себе неповиновение, разрушение и ниспровержение порядка, и потому его нужно изолировать, подавить или вовсе уничтожить.

В результате этих воззрений возникла альтернатива: либо оказаться во власти Тени, признать себя грешником и потом спасаться с помощью религии, либо начать героическую кампанию против Тени и победить или погибнуть в этой войне. Говорилось, что первым путем шли инертные массы, а вторым — мистики и святые всех религий. Однако, утверждал Эрих Нойман, и массы, и мистики сходились в одном — в завышенных требованиях к человеческой природе и в пагубной установке на низвержение Тени. Неисполнимые требования приводили человечество к состоянию поляризации и раскола — основе всех ужасов в человеческой истории, — к бесконечным войнам и прочим эксцессам. Никто не знал, как остановить поток преступлений, ибо не понимал их причину.

По мнению немецкого психолога, отважные просветители Скапендра первыми осознали опасность, которую таит в себе раскол между Тенью и светлым началом. Они стали энтузиастами проекта нового человечества — встали на сторону реального человека, а значит на сторону Тени. Они сказали: в результате чрезмерных требований, предъявляемых к человеческой природе, человечество вплотную подошло к грани самоуничтожения. А между тем именно в руках темной и неясной фигуры Тени находится ключ к позитивному развитию, которое, может быть, — обратите внимание на выделенное вводное словосочетание, — может быть, приведет человека к новой гармонии и устранит в нем гибельное расщепление. И тогда начнется новая история человечества без войн, без тюрем и прочих подобных злодеяний. Получалось, что единственным выходом из тупика является интеграция светлого начала и Тени.

Но как можно интегрировать день и ночь? Как можно дать темноте и обмороку равные права с ясностью и порядком — позволить бесформенному хаосу управлять нашей жизнью? Но он и так правит ею. Разве не об этом свидетельствует вся человеческая история? Разве наша задача не в том, чтобы смягчить и высветлить человеческую природу? Да, отвечали ученые Скапендра, именно в этом, но сначала нужно освободить раба, реабилитировать Тень, дать преступнику возможность стать свободным! И только после этого можно надеяться на какое-то изменение.

Нужно отпустить Тень — вот главный лозунг нового направления, восторжествовавшего на острове Скапендр, поддержанный вышеупомянутым ученым. Нужно ввести ее в мир. Нужно ликвидировать дурдома и тюрьмы, куда веками загоняли сумасшедших и преступников, — общество должно само справляться со своими сумасшедшими и преступниками, и каждый отдельный человек должен самостоятельно строить отношения со своей Тенью.

Откуда вообще эта болезнь человечества? (Заметьте, что значение слова «болезнь» в этой точке начало раздваиваться в зависимости от того, пользовались им скапендрянские просветители или их противники.) Может быть, это его изначальное нормальное состояние, изредка скрашиваемое сполохами сверхчеловеческого Света? Наконец, как и откуда возникло само человечество? Образовалось ли оно в результате тысячелетних мутаций неразумного человечества или же его создало намеренное воздействие извне — неважно, богов или инопланетного разума? Никто не знал ответов на эти вопросы, а, не решив их, как можно было разобраться в так называемой болезни скапендрян?

Пока обдумывались и обсуждались все эти гипотезы, на острове Скапендр стараниями местных просветителей Тень была реабилитирована и выпущена на свободу. Для начала были открыты двери всех дурдомов и тюрем, и обитатели этих заведений включились в общий поток жизни, нередко занимая в нем важные места и ответственные роли. Была осуществлена эмансипация домашних животных: кошки, собаки, куры, гуси, утки, грызуны и рептилии были объявлены равноправными соседями их прежних хозяев, и была создана особая служба, ответственная за соблюдение их прав и достоинства. Далее была проведена образовательная реформа, в результате которой детские сады, школы, колледжи и университеты начали работать по инновационным программам, направленным на преодоление внутреннего раскола в детях и юношестве. Особые школы по ликвидации анти-теневых установок были созданы для пенсионеров, домохозяек и инвалидов. Изменились общие интонации аналитических материалов: если раньше в рассуждениях о реабилитации Тени и благотворных последствиях этого нововведения непременно присутствовало словосочетание «может быть», то теперь редакторы всех островных изданий непременно вычеркивали его жирным маркером.

2

Огромная роль в истории Скапендра принадлежит адмиралу Скапендру, завоевавшему этот остров в позапрошлом столетии и давшему ему свое имя. Знакомясь с описаниями нравов и обычаев скапендрян, нужно отметить, что адмирал Скапендр, с одной стороны, был проницательным и дальновидным законодателем, своего рода Солоном, Ликургом или даже Конфуцием, обеспечившим устойчивость своих нововведений, но, с другой, он не забывал о высших устремлениях жизни, доступных немногим избранным индивидуумам. Он постоянно думал и говорил о той чудесной потенции, которой наделены некоторые люди, и именно ее он называл иножизнью. Дать более или менее точное определение этому понятию невозможно, но у него есть немало эквивалентов в других языках, особенно в трактатах некоторых средневековых ученых. С этой концепцией перекликаются такие понятия, как безучастность, беспристрастность, незаинтересованность, невовлеченность, отрешенность, а также благородство и одухотворенность. Исчерпать все его значения я не берусь.

Об адмирале написано множество исследований и даже романов, и все же фигура его продолжает вызывать удивление, смешанное с восторгом. О нем ходит множество историй, в которых миф стал неотделим от документальных свидетельств, а апокриф — от воспоминаний современников. С некоторыми забавными историями можно познакомиться, почитав путеводитель по Скапендру. Известно, что адмирал любил проводить свое время в глубоких медитациях. Есть версия, согласно которой он просто умел спать в соответствующей позе. Кроме того, он очень любил домашних животных, и при его правлении их развелось на острове великое множество. Рассказывают, что он ухитрился выиграть десяток сражений, не пролив ни своей, ни вражеской крови. Один случай особенно удивителен: адмиралу доложили — он в это время находился в глубокой медитации, — что враги высадились на острове и их колонна движется к центру города. Ждали его приказов, но приказов не было — адмирал даже не шевельнулся. Все готовились к самому худшему, но случилось непредвиденное: городские кошки, собаки и змеи с остервенением набросились на вражескую колонну и прогнали их с острова. Есть и другие еще менее правдоподобные истории.

Письменных трудов адмирал после себя не оставил, но его устные высказывания записывались его друзьями и были изданы его последователями. Вот некоторые из них, дающие благодатный материал для размышлений:

«Общество, которое калечит людей из поколения в поколение, должно стать для них спокойным и надежным домом. Жизнь человека — и без того неразрешимая трагедия, связанная с болезнями, старостью, смертью. Причина многих напастей в доставшихся нам от наших примитивных предков эгоизме и в дурных наклонностях. Что делать с животным эгоизмом? Что делать с дурными наклонностями? Эти качества вступают в конфликт с заложенными в нас высокими побуждениями. Откуда к нам пришли высокие побуждения? Какова их природа? Можно ли согласовать одно с другим? Можно ли доверить ограниченному человеческому разуму решение этих вопросов? Может ли человек, каким бы одаренным и ответственным он ни был, навязать другим формы жизни? Можно ли навязать людям просвещение, которого они не хотят? Или — строй, которого они не понимают, например, аристократический? Что может получиться из такого эксперимента? Но история — это всегда творчество, иначе бы она постоянно повторялась и в ней не было бы ничего нового.

Эти вопросы только кажутся неразрешимыми, но с ними можно справиться, если ограничить область их приложения и число людей, вовлеченных в эксперимент. Можно начать с одного города или лучше — острова, на котором в основном проживают молодые люди или даже дети. Добросовестные воспитатели могут изменить у небольшого количества людей их жизненные установки в течение двух-трех поколений. Главное, иметь четкий план и действовать последовательно. Я исхожу из простого наблюдения, зафиксированного житейской мудростью в пословице: в гробу все станут друг на друга похожи — будем же разнолики хотя бы при жизни. Потому главная цель воспитания выглядит двойственной: создать для людей общее культурное пространство, но при этом всячески стимулировать многообразие человеческих проявлений.

На первом месте нужно поставить вопрос о природных наклонностях людей. Эти наклонности должны выявляться и проявляться. В случае преобладания дурных или даже преступных наклонностей они либо исправляются, либо такие индивидуумы под разными предлогами высылаются с острова на большую землю. Работой по искоренению, а тем более подавлению дурных предрасположенностей наши воспитатели не должны заниматься».

3

Перед тем как обратиться к рассказу о миссии трех парамедиков на острове Скапендр, приведу несколько выдержек из книги Эриха Ноймана «Остров и Тень», которую я внимательно изучил еще до отъезда на остров. Книга действительно необычная, дающая подробное описание нравов и умонастроений обитателей острова, но она также вводит в актуальную проблематику, связанную с этим явлением. Вот что я в ней прочитал:

«Многие спрашивают, чем скапендряне отличаются от остальных обитателей нашего мира? Если судить по внешним признакам, то ничем. Образ жизни у них, правда, несколько иной. Например, скапендряне проводят значительно больше времени наедине с собой, часто ничем не занимаясь. Эта способность скапендрян часами и днями ничего не делать и сидеть или лежать с закрытыми глазами вызывает особое беспокойство соседей и считается главным симптомом вышеупомянутой болезни.

У скапендрян нет государства и чиновников, нет полиции и армии. Они прекрасно обходятся без этих, казалось бы, обязательных институтов. Большая часть их немногочисленных законов исполняется без всякого принуждения. Если возникает какое-либо недоразумение, собирается группа жителей и решает возникший вопрос к взаимному удовлетворению.

Напряжений и споров в их жизни очень мало. Дело в том, что у них отсутствует азарт конкуренции и потому нет желания выдвинуться, победить и опередить других во что бы то ни стало. Но не видно ни вялости, ни апатии, просто внимание каждого направлено на вещи, не связанные с общественными привилегиями, а скорее на внутренние задачи, решаемые каждым и каждой по собственному почину.

Большинство скапендрян нигде не служит, но есть и те, кто работает на нескольких службах, потому что им этого хочется. Есть среди них домоседы, а есть бродяги и путешественники. Очень много бездомных, живущих в лесах или городских скверах, и это тоже их собственный выбор.

Живут они поодиночке, семьями или коммунами — как кому нравится. Дети живут вместе с ними и воспитываются либо в школах, либо родителями и друзьями родителей. Избежавшие школьной муштры и обезлички, они, не в пример нашим детям, жизнерадостные и доброжелательные.

Умственно и душевно больных никто не запирает в сумасшедших домах. Они живут вместе со всеми, и каждый из них сходит с ума, как хочет. Преступлений там мало, и преступников тоже не запирают, а дают им возможность попробовать жить, никому не вредя. Тех, у кого дурные наклонности не искореняются, изгоняют из общества, и это самое суровое из имеющихся наказаний».

К этим выдержкам я хочу добавить несколько наблюдений, почерпнутых мной из других источников. Вот, например: скапендряне — большие любители чтения, ценители старинных бумажных изданий. При этом у них имеется правило: меньше читать, больше думать. Газеты и всякое бульварное чтиво — детективы, истории ужасов, любовные и сентиментальные романы — на острове практически отсутствуют. Телевидения у них тоже нет. Важные вещи они узнают по радио из репродукторов, а потом собираются группами и обсуждают.

Вообще они живут по принципу: чем меньше — тем лучше. Меньше собственности — меньше забот и беспокойства. Они мало едят, мало спят, некоторые ухитряются спать стоя минут по 20–30 за ночь, но есть среди них такие, кто спит по 12 и больше часов в сутки. И так во всем остальном: если большинство как-то себя проявляет, то обязательно имеется какое-то количество людей, проявляющих себя диаметрально противоположным образом.

Окружающий мир болезненно остро воспринимает то, что происходит на Скапендре. Близлежащие страны пытаются вмешаться, образумить, призвать к порядку, посылают к ним своих наблюдателей, чиновников, медиков с их рекомендациями, прививками и другими препаратами. Скапендряне этому не препятствуют, позволяют себя изучать, вакцинировать, лечить. Они понимают причины беспокойства соседей и пытаются их успокоить.

На Скапендре нет религий — одной, доминирующей над остальными, или множества конфликтующих между собой и переманивающих друг у друга прихожан. Религиозное чувство, или переживание тайны существования, проявляет себя в многообразных формах. Излюбленным занятием скапендрян является медитация — занятие, которое захватывает скапендрян в неожиданных местах, и тогда они садятся или ложатся на землю и закрывают глаза.

4

Комиссия Попечителей отправила на остров Скапендр отряд специалистов по основным медицинским профилям: терапевтов, вирусологов, генетиков, кардиологов, психиатров, аллергологов, дерматологов и других. Среди них было особое подразделение, состоявшее из трех парамедиков. Буддистский монах Ламаджи в неизменном оранжевом балахоне с выражением блаженства, застывшем на его широкоскулом лице, был из троих самым ярким и запоминающимся. Вторым был высокий тощий канадец Роджер Фрипп, жесткий взгляд, выступающий вперед подбородок и стремительная фигура которого говорили о решимости идти в любом деле до самого конца. Я был самым флегматичным и нерешительным из всей нашей тройки. Не знаю, кто подбирал нашу маленькую группу, но замысел режиссера был очевиден: сбалансировать прямолинейность Роджера и мою нерешительность блаженной невозмутимостью нашего буддиста.

Мы приплыли на остров Скапендр ранним сентябрьским утром. Дул порывистый ветер, было сыро и неуютно. В лодке, пока нас везли, мы промокли и продрогли. Провожавший матрос высадил нас на заброшенном пляже и уплыл, тарахтя мотором, к поджидавшему его в бухте парому. За пляжем начинались пригороды главного островного города, также названного Скапендр.

Первым делом Ламаджи определил подветренную сторону за бурым забором, собрал щепки и обрывки газет и затеплил костер. Роджер набрал в чайник воды из сломанного крана. Я подвесил над огнем походный чайник и нашел в рюкзаке чайную заварку. Скоро вода закипела. Пили чай, курили, вслушивались в настроение местности. За нашими спинами накатывали волны, кричали чайки, мокрая галька скрипела под ногами. Горечь крепкого чая и едкий дым табака нас приободрили.

Напившись чаю, мы подтянули ремни рюкзаков и отправились в город. Шли мимо тесно сдвинутых серых блочных домов с крохотными неуютными балконами. Такого же цвета были низенькие заборчики между домами, назначение которых было не разделять, а разгораживать территорию. Узкие улицы, покрыты неровным асфальтом, из трещин которого лезет трава. В скверах великое множество резвящихся бездомных собак и кошек. Из мусорных баков выглядывают любопытные мордочки крыс. Очевидно, ими питаются змеи, на одну из которых я едва не наступил.

На траве, а то и прямо на тротуаре лежат люди с отрешенными лицами и закрытыми глазами. Змеи и крысы их не замечают или просто сторонятся. Прохожие, коих на улице немало, их осторожно обходят. Непонятно, спят эти люди или медитируют. Но почему они не выберут для этих занятий укромное место?

Когда мы добрались до городского центра, выглянуло солнце и сразу же навалилась жара. Людей в центре города оказалось великое множество — прохожие торопятся и не смотрят по сторонам. Всем своим видом они говорят, что оказались здесь совершено случайно и к этому месту не имеют никакого отношения. У каждого своя жизнь и они не замечают, что живут в этом захлестнутом эпидемией городе. Они, конечно, не знают, где находится почта, — в ответ на вопрос впадают в прострацию, долго думают, а затем, опомнившись, бегут дальше.

Улица с густым потоком пешеходов и машин ведет на площадь со сквером и медным памятником основателю города адмиралу Скапендру. У адмирала колени полусогнуты, а шпага касается земли. Его фигурку окружают три медных зверька: кошка, собака и змея. Пешеходы обходят эту группу как физическую преграду, каковой она и является. В сквере можно увидеть множество сидящих и лежащих на траве и асфальте людей с закрытыми глазами.

На площади мы обнаружили почту, банк, гостиницу и похоронное бюро. Прежде всего мы зашли на почту и получили ожидавшее нас письмо от Комиссии. В нем сообщался адрес, по которому поселилась основная группа медиков, — для них арендовали большой загороженный дом в северной части города, нам предлагалось к ним присоединиться. Прочитав письмо, мы пошли устраиваться в гостиницу через дорогу.

Веселый администратор вручил нам ключи от трехместного номера. Единственное окно выходило на залитую солнцем площадь с памятником Скапендру с потоками людей вокруг него. В номере пахло чем-то кислым. Простыни на кроватях были подозрительного чайного цвета. Такого же цвета оказались и скатерти в баре, где нам подали испитой чай и остывшие тосты. После завтрака Роджер и Ламаджи вернулись в номер с намерением отдохнуть, а я отправился осматривать город. Уговорились собраться в номере, как только стемнеет, и сравнить впечатления.

5

Город при первом подробном осмотре показался мне малопримечательным. Наверное, это мнение сложилось у меня потому, что я был глубоко погружен в свои мысли. Я думал: что это за болезнь, поразившая скапендрян? Может быть, они больны именно тем, что они так пугающе нормальны, настолько нормальны и пригнаны к своим обстоятельствам, что в них не осталось ничего, кроме этой нормы и этих обстоятельств? Может быть, все дело в том, что в людях должно быть что-то помимо нормы, а у них ничего этого нет?

Я бродил по площадям, улицам и скверам Скапендра, пока жажда и усталость не привели меня в угловой бар на одном из перекрестков.

Он сидел лицом к двери и, когда я вошел, жестом пригласил меня к нему подсесть. Я сел и заказал апельсиновый сок. Он ел сэндвич, пил кофе и со мной не заговаривал. Принюхивался к окружавшему меня пространству. Я также пробовал понять, что он за птица. Допив кофе, вскинул на меня большие серые зрачки и доброжелательно улыбнулся.

— Моя жизнь — сплошное дерьмо, — проговорил он сокрушенным тоном.

Помолчав, добавил:

— Моему сердцу нанесен смертельный удар. О, этого я не предвидел!

— Когда-то, насколько я себя помню, — продолжал он, — моя жизнь была пиршеством, где все сердца раскрывались и струились всевозможные благовония.

Я никогда не творил зла. Дни мои будут легки, раскаянье меня не коснется.

Я превращаюсь в старую деву: у меня нет смелости полюбить смерть!

Прислушайся: ни единого звука. Осязание тоже исчезло. О, мой дом, о, мой ивовый лес! Вечер, утро, ночи и дни…

Я устал! Мой характер стал желчным.

В порыве отчаяния, как бы споря с самим собой, он произнес:

— Бог?! Этот господин не ведает, что творит. Посмотри, что он устроил. Вокруг сплошное дерьмо, одни собачьи выводки.

Он все говорил и говорил. Это было похоже на исповедь и на поэтический монолог — кажется, он говорил стихами из Артюра Рембо. Голос его вздрагивал, падал, взлетал, и паузы были не менее красноречивы, чем фразы. Наконец, поток самобичевания закончился.

Я не заметил, как мы оказались на улице с высокими густыми деревьями, сходившимися кронами. По аллее, образованной деревьями, нетерпеливо гудя, вереницей двигались машины. Он шел — я нерешительно двигался за ним. Впереди в проеме улицы возвышался шпиль Магистратуры.

Нас отвлекали хрупкие фигурки девочек в белых футболках, стоявшие вдоль дороги. Эти девочки работали на автомобилистов. Обычные пешеходы для них — не клиенты. На нас они смотрели недоброжелательно, как на людей, гуляющих по улицам, по которым положено ехать, и тем самым нарушающих принятый в этой части города этикет. Одна, забывшись, предложила нам с ней прогуляться. Мой спутник вывернул пустые карманы, и она отстала.

Я давно уже догадался, кто он такой, и, воспользовавшись паузой, решил припереть его к стенке.

— Слушай, — сказал я, — может быть, закончим притворяться. Я знаю, кто ты, и у меня к тебе один серьезный вопрос. Он касается пресловутой Свободы Воли. Когда ты создал эту Свободу, чего ты хотел добиться и чего добиваешься сейчас?

— Я давно уже на все махнул рукой. Мой проект не удался — это все знают.

— Но ты дал нам Свободу Воли, то есть удовольствие делать то, что мы хотим, и лишь слегка ограничил ее своими заповедями. Однако мы почувствовали вкус к Свободе и свели эту Свободу к стремлению получать как можно больше удовольствий. Признайся — Свобода Воли это ведь твоя, а не наша Свобода, хотя, как я понимаю, и ты тоже не властен над своими творениями. Кроме того, ты ведь знаешь, что Свобода Воли — это отрицание всех ограничений, то есть отказ и от тебя и твоих заповедей.

— Извини, но я не понимаю большую часть твоих вопросов. Что же касается противоречий, в которых ты хочешь меня уличить, я могу только предложить тебе научиться умеренности. Научись соразмерять свободу и несвободу, а также вовремя выпускать пар. Любовь к ближнему тоже помогает.

— Я припер тебя к стенке, а ты даже не оправдываешься. Ты действительно не ведаешь, что творишь!

— А пошел ты!

Я понял, что совершил бестактность и, чтобы загладить ее, сказал примирительно:

— Хорошо, а ты можешь сказать, где мы сейчас находимся?

— Это Страна Иноживущих. Для слепых и ограниченных людей все, кто живет по-другому — иноживущие. Эту жизнь вы называете болезнью, извращением или грехом, потому что не понимаете, что это такое.

— А разве жители Скапендра не больные?

— Конечно, нет. Они иноживые.

— Тогда, возможно, больные — мы?

— Я же сказал: нет болезней. Есть иножизнь.

Пошли дальше. До Магистратуры не дошли, увидели серебристую бабочку, порхавшую среди стволов. Свернули с пути, пошли за ней. Пробовали управлять бабочкой, но так, чтобы при этом не навредить ее крылышкам. На несколько секунд мы стали бабочками: три бабочки взлетели и закружились среди деревьев. Две бабочки улетели, а я вернулся назад в свой отель.

6

Не застав в номере Роджера и Ламаджи, я прилег на кровать и увидел хоровод кошек, которые, стоя на задних лапках, кружились по цветочному лугу. Ах, как заманчивы были их кружения, их фигурки таяли в легком тумане, а лапки мелькали, едва касаясь травы. Туман становился густым и тяжелым, кошки в нем пропали. Наступила ночь, небо закрыли густые облака. Я увидел поле, покрытое черными кустами. От куста к кусту перебегают крупные зловещие тени. Кто это — тигры, пантеры? Одна тень прыгнула мне на грудь, и я проснулся.

Когда я вышел из отеля, было уже темно. Площадь была запружена людьми. Из репродукторов лилась упругая, ритмичная музыка.

Люди стояли толпами, чего-то ожидая. Сквозила какая-то нервичность и неуверенность. Некоторые пританцовывали, другие возбужденно говорили. Столики кафе, вынесенные на тротуары, заняты оживленно спорящими людьми. Лица у людей лихорадочно разгоряченные. Где-то разговоры переходят в споры и даже драки. Девушки — в вызывающих ярких нарядах, юноши — в ярких жилетках и рубашках. Но главным было другое — то, что их всех объединяло и чего я не знал, не разделял. Все они участвовали в общем мифе, к которому я не был причастен.

Мне вдруг мучительно захотелось узнать, о чем говорят эти сидящие за столиками, эти гуляющие и танцующие люди. Но я знал, что если я к ним подойду, они мгновенно перестанут быть самими собой, станут напряженными, натянутыми, враждебными, а меня они просто прогонят или отсядут за другой столик.

У меня было ощущение, что я принадлежу другому роду существ, опасному для иноживуших. Какой-то человек с лицом, озаренным радостным волнением, подбежал ко мне, раскрыв для объятий руки, но вдруг испуганно отскочил, как будто увидел перед собой кобру или тигра. Девушка шла мимо и улыбалась своим мыслям, но случайно взглянула на меня, побледнела и свернула с дороги. Я не мог понять, чем я их так пугаю.

Ожидание на площади становилось напряженней, разговоры затихали, а потом возобновлялись с удвоенной силой. Неожиданно музыка смолкла, и в наступившей тишине голос из репродукторов сообщил, что сейчас будет говорить известный психолог Эрих Нойман.

Музыка смолкла. На лицах окружавших меня людей появилось выражение сосредоточенного внимания. Сначала слышно было только дыхание, а потом зазвучал очень знакомый усталый голос. Он говорил медленно, часто останавливался, чтобы подумать или подыскать точное выражение. Иногда голос понижался до неразборчивого шепота. В целом выступление Ноймана напоминало беседу в дружеском круге за бутылкой вина среди умных собеседников. В таком разговоре никто не предлагает глупых рецептов для спасения человечества, никто не притворяется, что знает ответы на все вопросы, и именно эта обыденность интонаций при необычности высказанных мыслей приковывала интерес к тому, что он говорил. А говорил он следующее:

— Друзья, я хочу предложить вашему суду мои размышления о необычном опыте жителей острова Скапендр. Много столетий мы внимательно слушали наших учителей, сообщавших нам свои великие истины. Мы стремились думать и жить в соответствии с этими истинами. Нас не удивляло, что эти истины давались всем сразу, как будто бы у нас у всех один ум и одна воля, как будто каждый из нас не имеет своего ума и своей воли.

Мы искренне соглашалась с учением и принимали его, но почему-то жили вопреки и наперекор учению, побуждаемые к этому нашей Тенью. Мы несли в себе противоречие и конфликт, который принимал разнообразные формы.

Мы боролись с врагами и искали поддержку у наших друзей. Мы забывали о том, что в каждом из нас живет своенравная Тень, которую нельзя свести к Тени другого человека и невозможно объяснить.

Нам говорят, что мы нездоровы, потому что несем в себе нашу Тень, мы нездоровы, потому что подавляем нашу Тень, но мы также нездоровы, потому что освободили нашу Тень. Нам говорят, что в нас живут страшные чудовища, ответственные за все преступления, которые совершались и совершаются в мире. Но нам не говорят, что нам с собой делать.

Признаемся: каждый из нас — это вместилище таинственной суверенной Тени. Каждый индивидуум — это первичная потенция действительности, над которой нет никакого высшего принципа. Во всяком случае, такой принцип нам пока неизвестен, а все известные высшие принципы и высшие сущности стали проблематичны и были нами отставлены. Причин для этого много, их все не перечислить. Достаточно сказать, что эти ветхие принципы и эти великие боги противоречат друг другу и не соотносятся с нашим опытом.

Наш реальный мир состоит из этих в самих себе укорененных и из самих себя произрастающих Теней. Противоречие между миром и интеллектом делает невозможным даже то частичное удовлетворение, которое Шопенгауэр обещает художнику, философу и святому. Мир непостижим для человеческого мышления, поэтому напрасны все наши усилия согласовать наше знание с нашей жизнью.

И с этим ничего не поделаешь. Противоречия между индивидуальными Тенями не могут быть разрешены. Искусство дает нам лишь видимость примирения противоречий. Нравственность предполагает действия индивида, который исходит из своей Воли, но одновременно согласуется с Волей других людей, что тоже невозможно.

Мы верим в нашу самостоятельность и отдельность каждого индивидуума, а также в то, что мир алогичен и непознаваем и потому не поддается усовершенствованию. На этих выводах нельзя построить никакое общезначимое учение, которое легло бы в основание разумного общественного устройства. Противоречие между «я хочу» одного и «я хочу» другого — нельзя разрешить логически.

Основатели Скапендра решили положить в фундамент нашей жизни самый свободный, самый невозмутимый, самый нелогичный, самый счастливый принцип, предложенный некогда старым дебоширом и пьяницей Франсуа Рабле: думай что хочешь, чувствуй что хочешь и делай что хочешь! Он сказал: мы пришли в этот мир, чтобы наслаждаться жизнью. Больше в этом мире нечего делать. Никто не мешает нам заниматься своими делами, но сначала будем счастливыми, а потом уже чем-то займемся и будем делать то, что хотим. Только если мы счастливы, наша жизнь приобретет смысл и наши дела имеют смысл. Мы живем по этому принципу, предоставив каждому определять границы своей свободы, а окружающим людям также свободно следовать своим желаниям, в меру своей утонченности и ответственности ограничивая себя и считаясь с другими.

И что же: внешний мир объявил нас рассадником эпидемии, грозящей всему человечеству! На наш остров посылают комиссии медиков — пока только медиков! — призванные классифицировать симптомы нашей болезни и лечить нас от нее. Они даже решили направить против нас своего древнего Бога и его законы, но, кажется, этот Бог не на их, а на нашей стороне. Остается ждать присылки к нам бригад особого назначения в камуфляжах и диверсантов с взрывными устройствами.

Мы живем не чужим, а своим опытом, и этот опыт мы никому не навязываем. Да, мы не создали идеального общества, но у нас есть право жить так, как мы хотим. Мы можем быть хорошими и плохими, талантливыми и бездарными, ленивыми и трудолюбивыми… не мешайте и не помогайте… предоставьте нам быть такими, какими…

Голос из репродуктора разразился долгим мучительным кашлем. Очевидно, оратор не смог с ним справиться, потому что репродуктор был отключен.

На площади возобновилось движение, споры. Я побрел по одной из тихих улочек, раздумывая над тем, что услышал.

7

Устав от долгого блуждания по улочкам Скапендра, Ламаджи увидел перед собой сверкающую под солнцем снежную вершину Кайласа. Сердце его встрепенулось — он получил помощь и центр для своей медитации. Так бывало не раз в его трудной монашеской судьбе. Незаметно он оказался среди карнавальной толпы, но Кайлас не переставал светиться и переливаться своими четырьмя снежными гранями. Не теряя ясного взгляда на окружающий его мир, Ламаджи увидел, как в глубокой пещере в центре священной горы медитирует Будда в инкарнации Самвара. Ламаджи начал совершать кару — обход Кайласа по часовой стрелке с востока. Перед его неторопливой походкой и оранжевым балахоном расступались торговцы наркотиками, проститутки, сутенёры, туристы и прочие оригиналы всех цветов радуги. Ламаджи двигался одновременно в двух плоскостях, и это придавало ему гибкость и силу, делало его неуязвимым. А может быть, его спасало то, что в эти утренние часы делирий еще не вошел в полную силу и трущобы еще не набрались своих обычных гибельных энергий.

— Ах, ты, мой оранжевый! Смотри, какой красавчик! Иди-ка сюда! — внезапно перед монахом материализовалась плотная женская фигура в чем-то красном с отчаянно раскрашенной физиономией. Из-за ее спины выглядывала пестрая компания спутников и спутниц с расплющенными на их возбужденных лицах улыбками. Женщины были одеты вызывающе, их наряд открывал то, что женщины обычно скрывают, и едва прикрывал остальное. В мужчинах бросался в глаза контраст между хрупким надломом одних и брутальностью других. Все кричали, не умолкая, громче всех — женщины. Все, казалось, только и ждали буддистского монаха и, встретив его, отпускать не собирались.

Ламаджи попытался обойти компанию, но женщина в красном взяла его под руку и, прильнув к нему своим горячим телом, увлекла его за собой, остальные двинулись следом. Впрочем, Ламаджи не сопротивлялся — обход Кайласа не может быть прерван, но может сочетаться с любыми, в особенности карнавальными событиями.

— Иди-иди! Тебе с нами хорошо, очень хорошо, — внушала ему размалеванная предводительница, не отпуская его от себя. — С нами всем хорошо: и беленьким, и сереньким, и оранжевым!

Компания с веселыми криками двигалась по узким и запруженным улочкам среди веселых кварталов Скапендра. Спутница Ламаджи не закрывала рта. С каждым новым поворотом градус компании поднимался, музыка становилась пронзительней, гримасы — болезненней, жесты — сомнамбуличней.

Не сбавляя скорости, компания свернула во двор, поднялась по крутой узкой лесенке и остановилась на площадке перед огромной дверью. Открылась широкая дверь — гора Кайлас повернулась к путнику северной стороной и открыла священный проход — трещину, ведущую в пещеру Самвары-Будды. Ламаджи ступил в этот священный проход. Будда, не шевельнувшись, вошел в последнюю высшую стадию медитации. Ламаджи утратил остатки связи с окружающим его миром страданий: больше не было города Скапендр. Он был Буддой, и он стоял перед Буддой. Самвара-Будда явился его внутреннему взору, чтобы передать ему новые наставления.

8

Роджер Фрипп шел по улице с палисадниками и цветами, с детьми, играющими в незнакомые ему игры, с гуляющими парами, с беседками посреди цветов и с людьми в этих беседках. Перекличка играющих детей, ароматы гелиотропов, пионов и флоксов, музыка, льющаяся из открытых окон — все это только усиливало его нервозность и беспокойство.

Роджер лихорадочно думал о болезни островитян, о неуловимости признаков эпидемии, о пугающей беспечности этого народа, не понимающего своего отчаянного положения. Мысли его мешались, образуя запутанный клубок, он чувствовал, что его затягивает бездна. Мир находится на грани коллапса. Эта идиллия ядовита и грозит полным распадом. Он думал о том, на что ему предстоит решиться, что предпринять, как остановить катастрофу. Роджер знал, что истоком расползающейся по миру эпидемии является скапендрийский дух. Этот дух следует одолеть.

Но что такое скапендрийский дух? Это то, что должно быть уничтожено. Он думал: люди не в состоянии вынести столько свободы, нельзя допустить такого плюрализма воль. Должны прийти диктаторы, воины, в крайнем случае, врачи, и сказать: всё, баста, теперь вы будете делать так, как мы скажем: лечиться, исправляться, подчиняться! Скапендрян нужно оградить от них же самих, ограничить жесткими законами, подчинить единой воле! Так всегда происходило в истории, и так должно быть. Приходили победители и диктовали свою волю. А побежденные сдавались или умирали.

Скапендрийский дух уже перекинулся на другие страны и расползается по миру. Пока не поздно, его нужно обрамить и дать ему направление. Это произойдет усилием извне или изнутри, это случится непременно. Все вернется на круги своя, и скапендряне будут жить, как остальное человечество. Это непременно будет так! Роджер Фрипп должен их остановить!!!

9

Было уже довольно поздно, когда я вернулся в гостиницу. Ламаджи и Роджера в номере не оказалось. Я спросил у администратора, с веселой искринкой в глазах, когда он их видел последний раз. Тот ответил, что не видел их с утра. Встревоженный их отсутствием, я вышел на площадь, не представляя, где их искать.

— Привет, старина. Какие прекрасные мысли роятся в твоем уме? Я вижу на твоем лице тревогу, — навстречу мне выступил мой знакомец из бара, на нем была широкополая соломенная шляпа и солнцезащитные очки, так что я не сразу его узнал в этом наряде. Для чего такой маскарад ночью, я также не мог понять.

— Да, меня беспокоит исчезновение друзей.

— О них не тревожься: Ламаджи уже вошел в центр священной горы Кайлас и стал Буддой.

Зная старого монаха, я успокоился. Да, он вполне мог стать кем угодно и жить в двух параллельных реальностях: абсолютной и относительной или в каждой из них поврозь.

— А Фрипп? Его тоже нет с утра дома.

— Фрипп зашел далеко и едва ли вернется. Это результат его внутренних неразрешимостей. Впрочем, беспокоиться о нем не нужно. Иножизнь предполагает спокойствие и невозмутимость в любых обстоятельствах.

— А что означают твои темные очки и шляпа?

— Правда, выглядит несуразно? Я вообще смотрюсь несуразно на этой планете. Каждый из вас смотрится так же нелепо или даже намного несуразней меня. Как и сама планета Земля. Кто-нибудь это замечает? А появись странно одетый человек, и сразу возникают вопросы: что да как да почему? Лучше скажи мне: разобрался ли ты в феномене Скапендра? Или тебя все еще мучают вопросы?

— Я понял, что это большой эксперимент в малом объеме острова — скапендряне решили выйти из потока и создать инопоток. Но выйти из инерции не просто. Для этого нужны сознательные усилия всех, кто участвует в игре. Можно ли рассчитывать на это? Можно ли на такое дело мотивировать все человечество? Религии этого не сумели — их импульс рано или поздно угасал. Аристократии были еще более кратковременными. Важно, что остров имеет ограниченную территорию — на это рассчитывали экспериментаторы. Начать с острова и распространиться на весь мир. Вопрос в том, как долго остальной мир будет мириться с тем, что происходит на Скапендре. Ты, наверное, знаешь ответ на этот вопрос.

— Знаю, ночью на острове высадится десант. Вас, медиков, прислали, чтобы усыпить бдительность аборигенов.

10

Заглянув в номер, я обнаружил в нем крепко спящего Ламаджи. Что это был за сон! Ламаджи в оранжевом балахоне лежал на своей постели под ярко светящей лампой, раскинув, как в полете, руки, с лицом, на котором было написано запредельное блаженство. Сам Будда не мог бы смотреться убедительней.

Я решил тоже освежиться сном, умылся и почистил зубы. Вернувшись из ванной, я с наслаждением вытянулся на кровати, закрыл глаза… и провалился в сон.

Послышались звуки, похожие на удары хлопушкой, какие-то потрескивания, бульканье, выкрики, свист. Потом зазвучал знакомый голос из репродуктора, произносивший слова «граждане», «братья», «единение», «битва». Я пробовал проснуться, но могучая сила затягивала и кружила меня в воронке сна. Я просыпался и опять погружался в сон. Внезапно наступившая тишина разбудила меня окончательно.

Я огляделся. Ламаджи в комнате не было. Посмотрел на часы — половина десятого утра. Какая странная ночь! Что это было — хлопушки, потрескивания, крики? Или мне все это приснилось? И куда опять пропал Ламаджи?

Я спустился к веселому администратору, но и того не было на месте. Долго звонил в колокольчик в надежде, что он появится и объяснит мне, что происходит и где я смогу получить свой завтрак. Наконец, появилась заспанная физиономия администратора:

— Что вам угодно?

В ответ на мои недоумения и жалобы администратор остолбенел от изумления:

— Как вы проспали всю ночь? Такую ночь!

— А что особенного было этой ночью? — спросил я его, уже не скрывая раздражения.

— Этой ночью решилась судьба Скапендра, — сверкнув глазами, ответил администратор. — На остров был высажен десант. Город был обстрелян артиллерией. Были созданы отряды добровольцев, в которые вступили все — и мужчины и женщины. Добровольцев разделили на бригады и раздали оружие. Ваш сосед по комнате, ну тот, в оранжевой юбке, записался в санитарный отряд. Эрих Нойман выступал перед людьми, он взял на себя роль народного трибуна и командование добровольческой армией. Всю ночь шла стрельба, били из гранатометов и пушек. Были жертвы с обеих сторон. И нашествие было остановлено — десантники покинули остров. Сотни из них перешли на нашу сторону, многие были взяты в плен. Скапендряне отстояли свою свободу! А вы проспали такую ночь! Но ничего, сегодня вы сможете увидеть праздник освобождения, который скоро начнется. Идите на площадь, Эрих Нойман опять будет говорить через репродуктор.

Теперь пришла моя очередь остолбенеть: действительно, как я мог спать в такую ночь — ведь мой знакомый предупредил меня заранее! Я думал: что будет с этим островом, как на него повлияют события этой короткой и ослепительной войны? Сможет ли он сохранить свое лицо, свою безмятежность, свои свободы?

Я поспешил на площадь, где уже стояли тысячи людей, ожидающих выступления главнокомандующего. Многие были с автоматами на плечах, чувствовалось, что они пришли сюда сразу же после битвы. Было много раненых, много женщин и детей. Казалось, люди были озарены сиянием, идущим от них самих. Разговоров было мало, никто не танцевал. Не было и следов вчерашней нервичности и неуверенности — на лицах была написана гордость и радость отвоеванной свободы.

Тут же на площади мне посчастливилось найти свободный столик и заказать кофе и круасаны. За соседним столиком сидела группа молодых людей, они держали друг друга за руки и пели незнакомые мне песни. Это были песни войны, которые я не ожидал услышать на этом острове, песни о потерях и о победе над врагом.

В репродукторе раздался знакомый голос, но в этом голосе не было прежней усталости, перепадов и раздумий. Он говорил:

— Друзья мои! Эта ночь нас многому научила. Мы поняли главное: чтобы быть свободными, мы должны уметь отказываться от свободы, а потом воскрешать ее снова. Помните: мы пришли в этот мир, чтобы наслаждаться жизнью. Только если мы счастливы, наша жизнь приобретет смысл и наши дела имеют смысл.

Человек ущербный несчастен и безутешен, он ищет врагов, воюет со своей Тенью и убивает каждую минуту своей жизни. Каждый миг, приходящий из Будущего в Настоящее и переходящий из Настоящего в Прошлое, становится его врагом, его Тенью. Он ходит по кругу, жизнь его превращается в ад.

У нас нет врагов в Прошлом, Настоящем и Будущем. Мы живем, предоставляя каждому определять свою собственную задачу и границы своей ответственности. Человек может увлекать других или быть увлеченным. Человек может преображать свою жизнь любовью и воображением. Человек может превозмогать притяжение и преодолевать границы. Эти принципы бессмертны, они живут в каждом из нас, и любой прогресс начинается с них. С них начинается подвиг и творчество, и с ними приходит победа. С победой вас, скапендряне!

Толпа на площади одобрительно загудела, впрочем, были слышны и упрямые свистки.

Я решил найти моего друга Ламаджи и вместе с ним вернуться домой.

ВРЕМЯ И МЕСТО

Музыка неба

1

Неопознанный металлический шар упал в Намибии во второй половине ноября; специалисты пока не могут установить его происхождение, но отвергают возможность того, что он был частью НЛО, и заявляют о безопасности находки для людей, сообщает интернет-издание The Namibians.

Шар с диаметром в 1,1 метра упал вблизи деревни Онаматунга между 15 и 20 ноября прошлого года. Его обнаружил местный фермер Лари Парк на своем маисовом поле. Окрестные жители утверждают, что слышали громкий взрыв в районе падения объекта.

Фермер Лари Парк также не делал из падения этого шара большого события, он был поглощен своими обычными заботами: свинофермой и принадлежащим ему маисовым полем. Свиньи у Лари Парка Норфельдской породы, большие и упитанные с удлиненными мордами, похожими на бараньи. Маисовое поле давало ему корм для свиней и еду для семьи.

Семья Лари состояла из слабоумной дочери Лизы и двух сыновей-подростков Гарри и Джона, которые нигде не учились, но и отцу не помогали. Лиза целыми днями смотрела телевизор или ходила вокруг дома и подбирала с земли разноцветные камешки, парни же неделями пропадали в соседнем селении, где жили аборигены овамбо, известные привязанностью к наркотикам, пьянством и развратом. Жена Лари ушла от него несколько лет назад с проезжим механиком из Аделаиды. Этим своим поступком она подарила ему застывшую на его лице и на всей фигуре печать растерянности и обиды.

Предки Лари Парка, выходцы из Шотландии, жили в Намибии с незапамятных времен. Отец его работал чиновником в Виндхуке и часто играл для своих друзей на волынке. От него тоже ушла жена, и он умер холостяком в 53 года, подхватив ВИЧ-инфекцию после посещения черного борделя.

Лари ушел от отца в 15 лет. Сначала он жил со смешанной компанией белых и аборигенов на окраине столицы, развлекаясь выпивкой и наркотиками и обучаясь африканскому сексу у немолодой бушменки из Уолфиш-Бея. Позже, когда эта жизнь ему порядком осточертела, он встретил парня из фермерской семьи, который много рассказывал ему о своем счастливом детстве вдали от городских трущоб на природе. Лари решил тоже стать фермером и выращивать маис.

Дальнейшая его жизнь была одной сплошной раной, а после ухода жены он утратил всякий к чему-либо интерес и выполнял свои житейские обязанности как машина. Было ли в нем еще что-то живое, теплилась ли надежда на лучшую жизнь? Никто никогда не видел в нем мягкой сердцевины, да и откуда она могла бы взяться. Главным для него было сводить из года в год концы с концами, выращивать маис, кормить свиней и напиваться в стельку каждый вечер, а на рассвете снова вставать и тянуть лямку. Иногда он себя спрашивал, есть ли на свете что-нибудь, ради чего он бы мог отдать свою никчемную жизнь, и отвечал: нет, конечно, нет! Женщины вызывали в нем отвращение, в бога он не верил, а с деньгами, появись они у него, он бы не знал что делать. Разве что купил больше свиней да подарил слабоумной дочке разноцветные бусы.

Когда на его поле упал шар и слух об этом происшествии разошелся по ближайшим фермам, сначала одни только ближайшие соседи приезжали к нему посмотреть и потрогать эту штуковину. С каждым из них он опрокидывал по стаканчику сидра и выкуривал по самокрутке. Приехало несколько журналистов из местных газет и один американец с застывшей на его лице гримасой превосходства над всеми. Позже, когда из Национального института судебной медицины в сопровождении местного шерифа и двух молчаливых спутников к Лари пожаловал Пол Лудик, чернокожий джентльмен солидной комплекции и с двумя подбородками, Лари впервые подумал о том, что из этого шара, который теперь, несомненно, является его собственностью, неплохо бы извлечь какую-нибудь выгоду.

Пол Лудик и его спутники долго пили сидр и курили городские сигареты, расспрашивая Лари о подробностях падения. Он повторил им то, что уже рассказывал соседям: да, он слышал громкий хлопок, хотя был в это время в свинарнике и возился в навозе, собирая его на удобрение. Удобрение он позже повез на свое поле и увидел шар рядом с дорогой. Шар был из светлого блестящего металла и лежал в ямке, образовавшейся при его падении. Лари попробовал откатить его ближе к зеленым зарослям, но не смог сдвинуть с места. Было видно, что он сделан из толстого тяжелого металла и что для того, чтобы его сдвинуть, нужен кран или экскаватор, а не его хилый пикап.

Тогда Пол Лудик предложил двум своим спутникам и шерифу столкнуть шар с места. Поднатужившись, они с большим трудом вытолкнули его из ямки и подкатили к дороге, но тут Лари заявил, что поскольку шар — это его собственность, он не хочет, чтобы его выкатывали с участка на дорогу, которая ему не принадлежит, а является общим достоянием. Шериф подтвердил законное право Лари на владение шаром, и Пол Лудик со спутниками и шерифом уехали восвояси, Перед тем как уехать, гости проделали с шаром какие-то научные манипуляции, поскребли его напильником и покапали на него кислотой. Лари не стал возражать против этих действий, потому что ему самому тоже хотелось узнать, из какого металла сделан упавший на его участок предмет.

Через день Пол Лудик приехал снова с двумя спутниками. На шар они поглядели только издали и трогать его не стали, но зато вызвали Лари из свинарника и, налив ему в пластиковый стакан до самого верха джина, начали расспрашивать его о его семье и хозяйстве. Все узнав и записав, Пол Лудик вынул из бумажника пятьдесят стодолларовых ассигнаций и предложил Лари тут же подписать договор о продаже упавшего с неба шара. Покупателем выступала какая-то неизвестная фирма, впрочем, Лари это было неважно. Таких денег у него никогда не бывало, но он смекнул, что может заработать больше, и не стал ничего подписывать. Пол спрятал деньги в свой бумажник, хлопнул дверцей джипа и уехал со своими дружками.

2

Ночью Лари не спалось, он встал, подбросил свиньям отрубей и пошел на свое поле к шару. Ночь была безлунная, жаркая. Звезд на небе тоже не было видно. Еще издали Лари заметил над дорогой какое-то свечение, будто жгли солому. Он ускорил шаг, потом начал бежать. Свет становился все ярче, он окружал шар холодным белесоватым облаком. Так светится экран телевизора, если в доме выключен свет. Такое свечение бывает иногда вокруг луны при чистом небе.

По мере того, как Лари приближался к шару, шаги его замедлялись. Он подошел совсем близко, и ему показалось, что он слышит какую-то музыку. Да, он не ошибался, из шара раздавались волнистые, кружевные звуки знакомой музыки, которую, Лари был уверен, он знал с раннего детства, с тех лет, когда отец играл для них на волынке, а он, босоногий мальчишка, танцевал под нее со своей сестренкой Клер. Лари уже вошел в облачко, окружавшее шар — изнутри оно казалось голубоватым паром, — и доверчиво слушал знакомые мелодии с необычайно живыми свежими оттенками, которые лучились и переливались, наполняя его неведомым прежде блаженством. Он начал двигаться в ритм с этой музыкой, и его натруженные руки и ноги были легкими в танце, как в молодости. Лари забыл о своих тревогах, которые держали его столько лет в непрерывном напряжении, он танцевал на дороге перед своим маисовым полем, и ему было спокойно и хорошо.

Бывает, человек всю свою жизнь ждет чуда, читает о пришельцах, мечтает вырваться из повседневности в выдуманный рай — ни о чем подобном Лари Парк никогда и не помышлял. И вдруг из зернышка, упавшего в его душу в далеком детстве, вырос цветок, и он понял, отчего он страдал все эти годы. Ему недоставало музыки — той, которую он сейчас слышал, которая наполняла его тело и душу. Больше ему не нужно было ничего. Он забыл обо всем на свете: ферма, свиньи его больше не интересовали, и даже шар, который упал на его поле и который мог принести ему неслыханное богатство, даже этот чудесный подарок неба он больше не связывал с наполнявшей его музыкой. Музыка, которую он слышал, жила и дышала сама по себе и ни в ком и ни в чем на земле не нуждалась. Он понял, наконец, для чего он живет — для того, чтобы музыка наполняла его до краев, а он отдавался и служил ей до последнего вздоха.

3

Когда на следующий день Пол Лудик со своими спутниками снова приехал к Лари с тем, чтобы предложить ему пятикратную цену и завершить сделку, он еще издали увидел его танцующим на дороге перед шаром. Глаза у Лари были закрыты, а на его лице отображалось идиотическое блаженство. Когда Пол Лудик спросил Лари, чего это он растанцевался в такой ранний час, тот остановился и посмотрел на Лудика, его не узнавая. Даже не танцуя, Лари подергивался и качался как в танце. Лудик трижды повторил свой вопрос, после чего сел в свой джип и поехал за шерифом.

Через час шериф увез Лари Парка в ближайший госпиталь, где, едва взглянув на него, врач велел санитарам отвести Лари в сарай с относительно спокойными больными. Лари больше не танцевал, а в ответ на обращенные к нему вопросы радостно улыбался. Сидя на куче соломы в отведенном ему углу он казался умиротворенным, почти счастливым. Жители спокойного барака, аборигены овамбо, числом до 15 особей, пившие местную самогонку до полной утраты сознания, появления среди них нового подселенца не заметили. Кстати, одно из правил этого заведения состояло в том, что его клиентам не предоставлялось никакого питания. Многие питались тем, что находили в выгребной яме.

4

Шериф проследил за тем, чтобы был подписан справедливый договор между Полом Лудиком и наследниками Лари Парка. Для этого ему пришлось найти сыновей Лари, даже по своему виду мало отличавшихся от аборигенов, и извлечь их из притона, расположенного в соседней деревне.

Через неделю после описанных событий Пол Лудик приехал в деревню Онаматунга с отрядом людей в камуфляже. С ними был самоходный кран с кузовом. С помощью крана они погрузили злополучный шар в закрытый транспортер и увезли в неизвестном направлении. На месте падения небесного шара они оставили другой, по своим размерам соответствующий первому.

После этого в прессе стали появляться сообщения о странном шаре, упавшем с неба в Намибии во второй половине ноября и о взрыве на месте падения. Директор Национального института судебной медицины Пол Лудик, слова которого цитировали практически все журналисты, утверждал, что никаких следов взрыва возле места падения не найдено и что хлопок, возможно, был вызван преодолением падающим шаром звукового барьера.

По словам Лудика, находка не представляет опасности для людей. Эксперты многократно исследовали шар и установили, что по-видимому, он был полым. Когда по шару стучат металлическим ключом, получается характерный глуховатый звук пустого горшка. «Мы все еще заняты подробной экспертизой объекта», — сказал он.

Он отметил, что шар, похоже, сделан из металлического сплава, «обычно используемого в космических кораблях», но отверг предположения, что этот шар был частью неопознанного летающего объекта.

Лудик считал, что волноваться по поводу этого происшествия не следует, поскольку сообщения о подобных находках в Африке, Южной Америке и Австралии появляются «относительно часто».

5

Между тем музыка, которая так радикально изменила жизнь Лари Парка, продолжала свою работу. Сидя на соломе в углу большого грязного сарая, он чувствовал себя огромной волынкой и, может быть, даже целым оркестром, внутри которого непрерывно рождались чудесные звуки. Эти звуки соединялись, расходились, кружились, танцевали, падали, взлетали. Казалось, он слышал призыв, предназначенный для него одного, и душа его откликалась в унисон, и теперь он уже не мог воспринимать себя отдельно от музыки, которая в нем звучала.

Лари смотрел на окружающих его людей так, как будто знал их всю жизнь. Все наполняло его любовью. У него не было ни страхов, ни забот, и он не помнил, что этому счастью должен наступить конец. Кажется, вся его грубая оболочка, напоенная сладостью музыки, сделалась вдруг прозрачной и, растянувшись далеко, засветилась так, что он мог бы теперь, как деревенский пьяница, запаливший крышу своего собственного дома, поджечь весь мир и испепелить его дотла. Такое состояние у обычных людей может продолжаться час или два, но у Лари оно не кончалось.

Перед ним открылся мир, полный гармонического звучания, которого он раньше не слышал. Пели человеческие голоса, пел ветер, пели над его головой светила. Скрип дверей, лай собак, пение птиц, визг обезьян — все прекрасно ложилось в эту музыку. Через каскады стройных звуков мир открывал ему свои пропорции, гармонические соотношения и фигуры. Иногда в музыке звучала мучительная грусть, даже боль, но он принимал и радость, и боль, потому что не мог отличить одно от другого. Он не оценивал происшедшее, как могли бы оценить посторонние. Лари Парк не знал, где он находится согласно человеческим понятиям, потому что он находился в огромном мире, которого никто кроме него не видел и не слышал. Он был частью необъятной Вселенной, и для него мало значили детали.

6

Когда чернокожие санитары нашли на соломе его неподвижное тело, на лице его не было следов страдания и разлада — это было лицо человека, обретшего наконец смысл своего существования. Правда, не было вокруг никого, кто бы мог разглядеть это на его лице и услышать тихую проникновенную музыку, звучавшую вокруг них в то время, когда они волокли его труп к выгребной яме за высоким забором.

Триамазикамнов

Род Константина Наоборотова (ныне Триамазикамнова) идет от греческих купцов и южных помещиков. Все его предки, насколько он знал, были упрямцами и однодумами, живущими наперекор судьбе. Его прадед Алексис Панагопулас — ударение на о — ездил из Халкидик в Одессу от фирмы, торговавшей оливковым маслом, орешками и прочими греческими артикулами, да замешкался, когда началась большевистская заварушка. Думал, что все войдет в колею и не спешил возвращаться домой еще и потому, что влюбился в красавицу и певунью Светлану Сикорскую, дочь директора знаменитой Одесской оперы. И восемнадцатилетняя Светлана отвечала ему взаимностью.

Шел 1918 год, время было бедовое, грозящее обернуться еще большими несчастьями. По улицам толпами шаталась пьяная босячня и биндюжники, а проститутки из портовых борделей визжали и размахивали плакатами с призывом поскорее делать мировую революцию и переворачивать все что можно с ног на голову. По ночам те же демонстранты врывались в квартиры, грабили и насиловали, а потом прогуливали награбленное и опять шли на улицы шуметь и требовать справедливости. Оперный театр тем не менее работал и рестораны на Дерибасовке были открыты круглые сутки. Там пели скрипки и плясали цыганки, но на Молдаванке и в Бугаёвке взрывались бомбы, а в Ланжероне и на Малом Фонтане хозяйничали контрабандисты.

В начале августа неожиданно для всех директор Оперного театра Илья Ильич Сикорский уехал из Одессы и увез с собой всю семью в неизвестном направлении. Светлана не могла ослушаться отца, зная, что если она откажется ехать вместе со всеми, без нее никто не уедет. Рассказать же дома о своей связи с Алексисом она тоже не могла, и для этого у нее были веские причины.

Оставшись один без Светланы, Алексис и не думал о том, чтобы вернуться в Грецию. Местные оптовики, крупно задолжавшие его фирме, откладывали платежи, ссылаясь на чрезвычайные обстоятельства, и это давало ему повод не торопиться с возвращением на родину. Он жил изо дня в день в ожидании вестей от своей возлюбленной, — кроме того, он был занят мистическими опытами, которые он проводил под опытным руководством оккультного наставника, именовавшего себя Г. О. М-ом. Проходили недели и месяцы, мистические опыты все сильнее захватывали Алексиса, а вестей от Светланы все не было и не было.

Только через четыре месяца он узнал от знакомой, что семья Светланы находится в Тифлисе. Не теряя ни дня, на сторожевом английском судне он добрался до Батума, а оттуда на поезде примчался в Тифлис. В поезде он заснул и проснулся без сумки, в которой хранились деньги и документы.

В Тифлисе Алексис совершенно случайно познакомился с греком из Каппадокии. Звали его Георгием Петровичем. Взгляд Георгия Петровича остановился на спящем на лавочке Алексисе — он разбудил его и заговорил с ним по-гречески. Первое, что Георгий Петрович сказал Алексису, удивлявшемуся чуду их спасительной встречи, было греческое изречение: «случайности существуют только для дураков». Накормив Алексиса и угостив местным самогоном — чачей, — он расспросил его о практиках, которыми тот в последние месяцы занимался в Одессе. Георгий Петрович сказал ему, что делал похожие вещи в Тибете, и обещал научить его более эффективным упражнениям.

Георгий Петрович оказался человеком необыкновенным. Его окружала кучка эмигрантов из Санкт-Петербурга и Москвы, с которыми он проводил необычную работу под видом репетиций балета «Борьба магов». Алексис включился в эту группу и проводил целые дни в доме, выделенном для них меньшевистским правительством Грузии. Кроме того, Георгий Петрович одолжил Алексису небольшие деньги, которые помогли ему связаться с фирмой в Халкидиках и открыть счет в местном банке. Он же подсказал Алексису фамилию Наоборотов, когда местные власти оформляли ему новые документы взамен украденных.

Два грека — Георгий и Алексис — стали неразлучными друзьями, вместе ходили по баням и дукханам, заглядывали в игорные дома и притоны. Алексис искал свою невесту, узнавал об ее отце — никто ничего не знал. Каково же было его изумление, когда в одном из ресторанов на Головинском проспекте, куда его привел Георгий Петрович, Алексис обнаружил Светлану Сикорскую, певшую там по ночам. Светлана увидела его за столиком вместе с Георгием Петровичем и потеряла сознание. А летом 1920 года вместе с Георгием Петровичем и его спутниками Алексис и Светлана уплыли на пароходе из Батума в Константинополь.

Историю своего прадеда Константин узнал из кожаной с блинтовым тиснением тетради с медными петельками для маленького замочка — дневника Светланы Наоборотовой, привезенного его троюродными тетушками Синтией и Розанной, приезжавшими в Москву из далекой Калифорнии. Калифорнийские родственницы оказались хлопотливыми щебетуньями, не знавшими ни слова по-русски, и потому дневник их российской прабабки был для них не больше чем старинной реликвией, ценимой ими главным образом за его необычный кожаный переплет с медными застежками. Родственницы привезли с собой пачки семейных фотографий, тыкали пальцами в фигурки незнакомых людей на фоне внушительных особняков, гигантских кактусов и необычайной длины автомобилей и называли имена их многочисленной родни, разобраться в которой Константину было не под силу. Константин попросил своих теть нарисовать для него генеалогическое древо Наоборотовых, начиная с прадеда Алексиса и Светланы Сикорской, что они попытались сделать, но скоро запутались, все же кое-что для него разъяснив.

Стало ясно, что у их прадеда Алексиса и прабабки Светланы родилась двойня, из которой только один ребенок, а именно дед Константина Василий остался в Тифлисе, в то время как все остальные добрались до Батума и сели на пароход, отправлявшийся в Константинополь. Годовалый Василий уехать со всеми не смог, так как болел в это время ветрянкой и был оставлен на попечении родителей Светланы, перебравшихся в город Грозный и вырастивших там ребенка. Уехал с родителями второй ребенок по имени Афанасий, будущий основатель калифорнийской династии Наоборотовых. Он долго путешествовал по Европе со своими родителями, следовавшими за Георгием Петровичем и его компанией, жил сначала в Стамбуле, потом в Германии, потом под Парижем и, наконец, в двадцатилетнем возрасте самостоятельно эмигрировал в Америку, когда в 1940 году Франция прогнулась под каблуком победителей.

Константин целый месяц упорно (недаром имя его означало постоянство) расшифровывал переплетенный дневник своей прабабки — кожа хорошо сохранилась, но бумага выцвела и была съедена по двум внешним углам, так что на их месте образовались полукружья лохмотьев. Потому и текст по углам страниц сохранился не полностью, некоторые слова оказались оборванными, а другие и вовсе отсутствовали. Почерк прабабки был с кокетливыми завиточками на концах букв «ц» и «щ» и с капризными выгибами верхних этажей у «б», «в» и «д». Старинная орфография и «лишние» буквы вовсе не мешали ему читать и понимать написанное. Особенно пикантными были сны, которые его прабабушка доверяла тетрадке, очевидно, полагаясь на надежность замочка (с тех пор давно уже закатившегося в щель времен), на который запирала эту тетрадку.

Медленно шаг за шагом возводил Константин вавилонскую башню своей семейной генеалогии. Башня начиналась с его прадеда Алексиса — и заканчивалась на нем и его бесчисленных московских, грозненских и калифорнийских родственниках. У башни было четыре этажа, и все эти этажи, все залы, веранды, балюстрады, лестницы, антресоли, кладовые и прочие комнаты и отсеки Константин восстановил в мельчайших подробностях. Единственной загадкой во всей этой сложной генеалогии был его прадед Алексис, основатель династии Наоборотовых. След его терялся в 1940 году — за полвека до его, Константина, рождения.

Дневник Светланы Сикорской, прабабки Константина Триамазикамнова

(август 1918 г. — июль 1920 г.)

20 августа 1918 г.

После долгих блужданий по южным провинциям, оберегаемые Ангелом-хранителем, мы всей нашей семьей, то есть папа, мама, Тома, Кока и я, приехали поездом в знойный Тифлис. Здесь нас никто не встречал, потому что мы в этом городе никого не знали. Справившись на вокзале у усатого полицмейстера относительно приличного и недорогого пристанища, мы наняли коляску и через час оказались в двухэтажной гостинице с громким названием «Сакартвело», что на местном языке означает Грузия. Служители помогли нам внести остатки наших вещей, половину которых мы потеряли в дороге, и приготовили горячую ванну, в которой мы мылись, смывая дорожную копоть. После этого нас накормили вкусными местными пирогами с яйцами, сыром и зеленью, называемыми хачапури, и оставили отдыхать на широких диванах с длинными валиками вместо подушек.

Мы поселились на первом этаже. Папа с мамой взяли себе комнату в глубине, нам же троим — Томе, Коке и мне, старшей из детей — досталась проходная комната с окнами прямо на улицу. На улице день и ночь цокают по камням копыта лошадей, громко сигналят авто, грохочут трамваи, а прохожие останавливаются под нашими окнами и часами ведут разговоры на местном гортанном языке. Что же касается детворы, то их крикливые игры начинаются с рассвета и заканчиваются далеко за полночь. Кошки, собаки и птицы добавляют к этой какофонии свои характерные партии, а нам предоставляется выбор: либо запирать окна, что невыносимо в такую жару, либо держать их открытыми, отгораживаясь от внешней жизни одними лишь легкими шторами, и терпеть шум.

Папа, всегда со всеми мягкий и обходительный, за долгую трудную дорогу, изобиловавшую множеством опасностей и невзгод, изменил свой прежний нрав, стал решительней и тверже, и в его речи появились нетерпеливые нотки. Мама, прежде всегда имевшая главный голос в нашем доме, напротив, стала намного покладистей и уступила командную роль папе. Тринадцатилетняя Тома резко повзрослела, у нее появилась маленькая грудь и начались женские дела, зато Кока как был задумчивым мальчиком, так им и остался, что, говорят, не совсем обычно в его 4 года. Мне в октябре должно исполниться 19, и я себя чувствую старой девой, потому что на лбу у себя я заметила первую морщину — вертикальную, — но мама говорит, что эта морщина не от старости, а от упрямства.

В Одессе с каждым днем становилось неспокойнее. В городе царило двоевластие и шли непрерывные демонстрации. В январе, когда город захватили анархисты и красные, вытеснив гайдамаков и юнкеров, по городу прокатилась волна грабежей и убийств. Весной, когда в город вошли немцы и австрийцы, все ждали, что наступит порядок, на самом же деле начались организованные грабежи и вывоз всего, что можно, в Германию, папа твердо решил, что надо уезжать.

Сначала мы все надеялись, что, когда красных прогонят, жизнь войдет в старое русло, но проходило время и все поворачивалось не так, как мы думали. Я и все мои подруги сочувствовали красным и болели за народ, для которого старый режим был невмоготу. Но мой папа, по своим убеждениям стоик и фаталист, считал, что революции, хотя и приносят обновление, однако слишком дорогой ценой, и что можно добиться многого путем реформ и постепенных улучшений. В молодости он увлекался марксизмом и мистикой, сочинял музыку и писал стихи, но после Февральской революции, когда царь отрекся от престола, он неожиданно стал монархистом и начал осуждать всякие перемены и новшества.

Помню, как я не хотела уезжать из Одессы, а папа настаивал на отъезде, утверждая, что красные снова захватят город и тогда все пути будут отрезаны. Он ничего не знал о наших встречах с Алексисом и о нашем решении никогда не расставаться. Раскрывать же ему правду было бессмысленно и бесполезно — он бы никогда не согласился на наш брак в обстановке, которая сложилась к этому времени в городе, да и во всей России. Нам с Алексисом приходилось скрывать от моих родителей наши встречи, которые продолжались больше года и проходили главным образом на его квартире, куда я приходила, как к себе домой. Я знала всех его друзей и даже самого Г.О. М-а и разделяла все его интересы. Иногда я оставалась у него на ночь, а дома думали, что я ночую у подруги Серафимы, посвященной в мои секреты. Алексис говорил мне, что родителей нужно любить и беречь и что с ними нужно вести себя «мягко, но твердо».

Между мной и Алексисом не было никаких преград, и наша с ним разлука отзывается болью в моем сердце, но здесь, в чужом городе, я должна хранить свою тайну от всех. Только эта подаренная мне Алексисом тетрадь, оберегаемая маленьким английским замочком и спрятанная на дне моего саквояжа, будет знать все мои секреты и будет помогать мне переносить нашу с Алексисом разлуку. Когда он приедет сюда и как он меня найдет — этого не знает никто, но я знаю: это неизбежно случится, и я буду верно ждать его столько, сколько придется.

22 августа, семь часов утра

Проснулась рано и, пока Тома и Кока спят, взялась за дневник. Мы все еще обживаемся, осматриваемся, привыкаем к новому городу, к новой обстановке. Тифлис — необычный, не похожий ни какой другой знакомый мне город. Народ, его населяющий, очень разный: русские, грузины, армяне, греки, турки, курды, айсоры, евреи, какие-то другие мелкие народности, — образуют ни на что не похожую пеструю толпу. По городу гуляют овцы, коровы, верблюды, прямо на тротуарах возвышаются горы дынь и арбузов, а детвора такая красивая, какой я нигде никогда не встречала. На улицах и в парках растут чинары, каштаны, пальмы всех видов, кусты мальвы, сирени, роз, дикого винограда, и все свежее, все цветет и благоухает. Девушки смотрятся очень строго, а молодые люди… Один из них уже стоит на другой стороне улицы напротив наших окон и ждет, когда я на него посмотрю.

Странный юноша! Он смотрит так, как будто бы я уже ему принадлежу. Он как будто говорит мне своим взглядом: никуда ты от меня не денешься, я тебя все равно получу, чего бы мне это ни стоило. Пугающая самоуверенность! А когда мы выходим из гостиницы — обычно я выхожу с папой или мамой, — он следует за нами по пятам иногда с несколькими своими товарищами, и я затылком чувствую их взгляды. Представляю, что было бы, если бы я оказалась на улице одна!

Вчера папа ходил на Головинский проспект и встретил там Черепнина — своего старого приятеля. Черепнин — известный композитор, человек общительный и осведомленный. Он предложил познакомить папу с местными музыкантами. Сообщил, что в Тифлисе собрались самые интересные люди из Санкт-Петербурга и Москвы, а также из Европы. Впрочем, сам он собирается в Вену, а оттуда — в Париж, но его удерживает здесь одно новое знакомство — какое, он не уточнил. Он сказал, что политическая ситуация в Закавказье крайне нестабильная. В Грузии у власти стоят меньшевики, но эта власть напоминает карточный домик, ветры с юга и с севера скоро его снесут.

Несмотря на мрачные прогнозы старинного приятеля, папа был удивлен царящей в городе легкой праздничной атмосферой. На Головинском круглые сутки открыты рестораны, кафе и дукханы, звучит музыка, люди танцуют, поют, читают стихи. По крайней мере такое впечатление вынес из этой прогулки папа.

Очень хочется побывать на Головинском проспекте, тем более, что это всего в трех кварталах от нашей гостиницы. Да, забыла написать, что наша гостиница находится в самом центре города напротив Александровского сада. Сад этот виден из наших окон, именно возле его решетки и стоит преследующий меня молодой человек со своими приятелями. Понятно, что я стараюсь не смотреть в эту сторону. И еще я заметила, что мы поселились на улице, где очень много книжных магазинов и киосков. Особенно много букинистов, продающих редкие книги. Некоторые из них раскладывают свой товар на столах или даже на коврах прямо на тротуаре, иные же — просто на подоконниках первого этажа. Я заметила тоненькие книжки стихотворений Фета, Случевского и Северянина, а также несколько книг Петра Успенского, среди них его знаменитую книгу «Четвертое измерение», которую я не успела купить в Одессе. Я попросила Алекса купить ее для меня, но он не успел это сделать перед нашим скоропалительным отъездом. Просто приехала коляска, и папа велел всем в нее садиться, сказав, что наши вещи соберет прислуга, и они догонят нас в Херсоне. Я хотела выскочить из коляски и остаться, но поняла, что тогда никто из них не уедет и все из-за меня погибнут. Догадается ли Алексис спросить у нашей прислуги, куда мы держали путь? Последует ли он за нами, чтобы защитить меня? Ведь имя Алексис значит по-гречески «защитник».

Наш путь из Одессы в Тифлис продолжался два с лишним месяца. Мы ехали через Николаев, Херсон, Новую Каховку, Мариуполь, Ростов, Ставрополь… Это была ужасная дорога! Трижды нас грабили и красные, и зеленые, и коричневые. Из вещей, вывезенных нами из Одессы, мы не сохранили почти ничего, кроме одежды, которая была на нас, да потрепанной куклы Мальвины, которую прижимала к себе Тома. Мы знали, что в эту куклу перед отъездом мама зашила свои драгоценности, а те, кто нас грабил, интересовались лишь добротными вещами и всем, что лежало у нас на поверхности. Благодаря этой кукле мы и смогли добраться до Тифлиса, обновив наш гардероб по дороге, но драгоценностей оставалось не Бог весть сколько, наши средства подходили к концу, и нам нужно было думать об источнике дохода.

22 августа, поздний вечер

Всю прошлую ночь мы спали с открытыми окнами, несмотря на ужасный шум на улице. Сегодня весь город праздновал какой-то местный праздник, и этот праздник все еще продолжается и, очевидно, не скоро закончится. Фейерверки, которые начались с наступлением темноты, не прекращаются ни на минуту. На улицы вынесли сотни низеньких столиков, за которыми восседали местные мужчины, пили вино и пели целый день и весь вечер. Папе тоже пришлось посидеть с соседями — отказаться означало их обидеть — и выпить несколько стаканов местного вина, после чего он лег спать с ужасной головной болью.

Молодой человек, пугающий меня своими настойчивыми взглядами, перешел на нашу сторону улицы и весь день стоял под нашими окнами. Ему ничего не стоило отодвинуть нашу занавеску и заглянуть в комнату, но он этого не делал. У меня сердце колотилось от такой его близости, особенно когда мне нужно было переодеваться. А когда мы с мамой выходили из гостиницы, я с ним почти столкнулась в дверях, но мама меня заслонила, и ему пришлось отойти в сторону.

Мы с мамой ходили делать визит на соседнюю улицу. Обнаружилось, что в Тифлисе находится наша близкая родня — семейство Сенкевичей. Павел Петрович, мамин кузен, писатель и человек общительный и энергичный, кстати, неравнодушный ко мне, узнал от Черепнина, что мы только что приехали в город и прислал нам приглашение навестить его и его жену Анну Леопольдовну. Папа, с Павлом Петровичем не ладивший, наотрез отказался его навещать, и было решено, что визит будем делать мама и я. В последние годы папа стал консерватором во всем и особенно в вопросах искусства и религии, а мамин кузен общался со странными людьми и увлекался теософией, которые в нашем доме не жаловали. По этой же причине я не могла привести в наш дом Алексиса — узнав его мысли, папа никогда бы не позволил нашему браку состояться. Алексис был человек не от мира сего. Он изучал Парацельса и Раймонда Луллия, а также занимался мистическими опытами, целиком его поглотившими. Алексис и меня заразил своими увлечениями, о которых, конечно, я должна была дома молчать.

Павел Петрович, как всегда искрящийся энергией и весельем, встретил нас так, как будто мы виделись вчера в театре или на вернисаже, как будто в России нет страшной революции, а есть только интересные люди, занятые важными делами, такими, как поэзия, музыка и вообще искусство. Зато Анна Леопольдовна выглядела осунувшейся и больной, а в глазах у нее появилось что-то детское и испуганное.

Они угощали нас в дукхане, что было для нас с мамой непривычно. Полутемное помещение, пахнущее терпким вином и острыми приправами, вмещало немного людей, главным образом местных жителей. Все сидели за простыми деревянными столами без скатертей и всем еще до обеда подавали тарелки с зеленью, сыр, лепешки и глиняные кувшины с вином. Мы тоже начали свой обед с сыра и зелени и выпили вино, оказавшееся приятным. Мама начала было длинный рассказ о наших злоключениях и финансовых заботах, но Павел Петрович умело перевел разговор на местные достопримечательности. Он сказал, что нам непременно нужно посетить серные бани и подняться на гору Мтацминду, возвышающуюся над городом. Потом он заговорил о двух типах людей, одни из которых постоянно сжигают свои старые «я» и трудно осваивают новые, а другие умеют держать в гармонии разные составляющие их личности, от старого не отказываются, нового не чураются, но ото дня ко дню становятся свободнее и раскованней. Первые всеми вокруг и самими собой недовольны, в то время как вторые всему радуются и распространяют вокруг себя устойчивость и покой. Рассуждая так, Павел Петрович явно намекал на моего отца, но имени его ни разу не произнес. Пока он говорил, я пыталась понять, к какому из этих двух типов я принадлежу, и пришла к выводу, что я ни от чего старого не отказываюсь и открыта всему новому, что входит в мою жизнь. Все же о некоторых беспокойных вещах я стараюсь не думать.

Между прочим, Павел Петрович вспомнил о моих занятиях вокалом и сказал, что может мне устроить прослушивание в одном приличном месте, только просил не переусложнять репертуар, а подобрать несколько легких романсов или песен. Я вспомнила, что в нашей гостинице имеется пианино, и сказала, что попытаюсь за неделю что-нибудь подготовить. Потом нам принесли большие сочные вареники с мясом, по-местному — хинкали, острые и вкусные, и курицу в ореховом соусе, называвшуюся сациви. Запили обед простым черным чаем из небольших стеклянных стаканов.

Анна Леопольдовна в ответ на расспросы мамы сказала, что ей этот город не по душе и что ей трудно жить без прислуги и привычных удобств. Еще она сказала, что перечитывает «Войну и мир» и находит в сегодняшней жизни много параллелей с прошлым веком. Ей кажется, что на людей нашло какое-то общее помешательство, и для того, чтобы этой болезнью не заразиться, нужно держаться отдельно ото всех, что она и делает. Впрочем, это ей не всегда удается из-за общительного характера Павла Петровича. Ее лицо, когда она говорила, покрывалось сетью морщин, а глаза заслонялись мутной поволокой, и я подумала, что бедному Павлу Петровичу она не может нравиться. Зато его взгляд теплел, когда он смотрел на меня. Павел Петрович и Анна Леопольдовна проводили нас полдороги домой.

Когда мы расстались, мама взяла меня под руку и сказала, что хочет со мной поговорить. Мы молча дошли до Александровского сада и, войдя в него, сели на одну из скамеек. Мама сморщила лоб, начала говорить и говорила долго и монотонно, так что через какое-то время я перестала ее слушать, потому что знала, что ничего интересного не услышу. Как случилось, спрашивала мама, но спрашивала не меня, а самую себя, потому что она не нуждались в моих ответах, она все уже знала заранее, как получилось, что я стала совсем чужим человеком, что я отделилась от нее и от отца и перестала думать и чувствовать, как они. Это произошло еще дома, в Одессе, и, конечно же, было результатом дурного влияния. Я стала скрытной, и они с папой не могут понять, кто так на меня повлиял и что вообще со мной происходит. Сейчас, когда наши семейные обстоятельства так тяжелы, когда все вокруг сошли с ума и вокруг творится что-то невообразимое, нам нужно крепко держаться друг за друга, нам нужно… Мама говорила двадцать минут. Я разглядывала двух воробьев, клевавших травинки у нас под ногами, и думала о том, когда же, наконец, приедет Алексис и избавит меня от таких разговоров. Выговорившись и как будто выполнив свой долг, мама поднялась со скамейки — и я тоже, мы пошли через дорогу в нашу гостиницу. Она и не хотела получить от меня ответы на свои вопросы, она уже знала все ответы.

Нет, я не бессердечная и не бессовестная Я знаю, сколько любви, забот и трудов взяли на себя мои родители. Но это было в прошлом, и тогда я была для них открыта, а сейчас все совсем другое. Сейчас они меня не видят и не могут увидеть. Дело в том, что они уже сделали дело своей жизни, мама должна была стать пианисткой и не стала ею из-за детей, из-за войны и революции, а папа не стал композитором, а стал директором оперы. Они опустошили себя, и им кажется, что я должна быть открыта для них, чтобы поделиться со мной своей безнадежностью и забрать у меня мои надежды. У меня есть дело, и это наше общее с Алексисом дело, дело преодоления ограничений и переплавки нас в нечто высшее. Эта работа уже началась, это не просто «любовь», как об этом пишут в романах, это больше, чем любовь. Ах, если бы здесь был Алексис, он бы меня мгновенно понял и выразил это лучше, чем я.

24 августа, вечер

Молчаливый молодой человек, упорно провожающий меня своим взглядом, теперь переместился в вестибюль нашей гостиницы. Он стоит возле окна рядом с пальмой в кадке и ждет. Когда мы проходим мимо, он не меняет своего места или позы, но его глаза под густыми сросшимися бровями загораются жутким блеском охотника, увидевшего свою жертву. Странно, но я начинаю чувствовать себя жертвой в когтях у тигра и не знаю, куда мне деться. Странно, что при этом я не испытываю страха.

Два дня были заняты настройкой фортепиано в нашем отеле. Инструмент старый, Bechstein середины прошлого века, но звук у него глубокий и чистый. По просьбе Павла Петровича я готовлю несколько песен для прослушивания. К счастью, нужные ноты я привезла с собой в саквояже, а кое-что я знаю без нот. Сегодня я весь день распевалась, привлекая внимание жильцов нашей гостиницы. Интересно, что это за место, куда Павел Петрович хочет меня отвести для прослушивания. Наверное, местная опера или консерватория.

Вчера папа посетил консерваторию и встречался с коллегами. Ему предложили читать курс истории оперы и, кроме того, включили в какую-то важную комиссию по культуре при Ное Жордания, возглавляющем местную власть. Если все это произойдет, мы сможем уехать из гостиницы и поселиться в собственной квартире. Господи, как я устала жить на перекладных, как хочется иметь свою отдельную комнату! Тома и Кока меня утомляют. Тома познакомилась с соседскими девочками, и они постоянно куда-то ее уводят и о чем-то секретничают. Когда они проходят мимо наших окон, иногда за их спинами я вижу местных парней, которые их эскортируют. Она поздно возвращается с улицы, и на вопросы, где и с кем она была, говорит что-то невнятное. Все это вызывает беспокойство и родителей, и мое тоже. Кока молчит, но от этого его молчания всем нам становится невмоготу.

И еще… мне снятся сумасшедшие сны. Каждую ночь мы встречаемся с моим Алексисом и занимаемся с ним любовью. Меня пугает то, с какими подробностями я все это вижу, пугает мои собственные бесстыдство и страсть, которые я с ним разделяю. Этой ночью мы с ним лежали на диване в нашей гостиничной комнате и делали что-то невообразимое. Я не могу это описать. Ночью, когда дети уснут, я попробую написать об этом подробнее. А пока нужно хорошенько прятать эту тетрадь. Не дай Бог, если она попадет кому-нибудь в руки.

24-ое, ночь

Ну вот, папа и мама спят, дети утихомирились. Я собралась с силами и хочу записать то, что меня так тревожит. Речь идет о снах последней недели, которыми я не могу ни с кем поделиться. Ни одной из моих прежних подруг и даже Серафиме я не могла бы рассказать о том, что мы делаем с Алексисом. Мы никогда с ним ничего подобного не делали. Мы с Алексисом вели себя относительно целомудренно. Алексис как будто бы даже стеснялся меня. Мы с ним раздевались в темноте и не зажигали света до тех пор, пока не были одеты. Тут же горел яркий свет, и в движениях его была какая-то ярость, постепенно захватывающая и меня. Мы менялись местами, мы куда-то проваливались и возвращались, и так много раз. Было в этом какое-то бесстыдство, от которого захватывало дух. Я пишу это, и у меня голова идет кругом. Я чувствую себя искушенной и испорченной, и в то же время мне ничего не страшно. В то же время я понимаю, что та Светлана, которой я являюсь во сне, это не я, а другое существо, и мне интересно за ней наблюдать. В ней нет моей усложненности и моих страхов. Она умеет отдаваться ощущениям, а я себя вечно контролирую. Я задаю вопрос: кто я и кто она? Я живу головой, а она ощущениями. Она свободнее, а значит истиннее меня.

25 августа

Мы постепенно осваиваемся в Тифлисе. Город замечательный — если бы не было так жарко и если бы Тома и Кока меня не донимали. Тома задает мне тысячу вопросов о мужчинах и женщинах и интимных отношениях между ними. Маму она спрашивать стесняется, вот мне и приходится отдуваться. Она спрашивает меня как взрослая и решительная женщина, так что порой мне за нее страшно. По-прежнему она целый день пропадает на улице, и я могу представить, чего она там набирается. Маленький Кока сидит постоянно дома, о чем-то думает и молчит, и от его молчания мне становится неспокойно. Ему скоро пять лет, а он ведет себя как философ, да и выглядит тоже так: у него на лице мудрая улыбка человека, уставшего от тщеты этого мира. Я пробую его разговорить, но у меня ничего не получается. Папа считает, что это его характер, а характер не нужно пытаться переделывать. Я с папой не спорю, но я ни в чем с ним не согласна. Человек должен себя изменять, пробуждать в себе скрытые силы. Нам с Алексисом это абсолютно ясно. Нужно бороться с собой, бороться с инерцией. В этом назначение человека, и об этом говорят все мудрецы.

Я занята подготовкой к прослушиванию. Мама мне аккомпанирует, когда у нее есть время, так как на ней все наше хозяйство и все заботы о доме.

26 августа

Павел Петрович велел мне одеться поизряднее и встречать его сегодня на ближайшем к нам углу сада в пять часов пополудни. Он собирается отвести меня на прослушивание. Я пытаюсь вообразить себе тех, кто будет меня прослушивать. Наверное, это будут сухие строгие старушки из консерватории, и они меня непременно раскритикуют, скажут, что мне нужна школа, что я должна поучиться у них или их коллег. То, что я училась пению с одиннадцати лет и не раз уже пела перед публикой, для них не будет ничего значить. А как я могу продолжать учиться, если у нас совсем нет средств. Папе, конечно, предложили курс в университете, но когда еще это будет! Я знаю, что за настройку фортепиано и мое новое платье он отдал наши последние деньги, и теперь ломает голову, как нам жить дальше. Ах, если бы я могла ему помочь! А вдруг мне предложат петь в хоре и будут за это платить. Тогда я могла бы получать немного денег и приносить их домой.

Почти неделю мы с мамой репетировали по пять часов ежедневно, она мне аккомпанировала и меня поправляла. Конечно, я ужасно волнуюсь еще и потому, что мамы там со мной не будет. Мне будет аккомпанировать незнакомый человек. К счастью, там будет Павел Петрович, это хорошо, он дает мне уверенность. Ах, Боже мой, уже 4 часа, а я еще не готова.

Для прослушивания я выбрала цыганскую песню из «Кармен» — и одну веселую современную пьеску, однако боюсь, что она старичкам не понравится — ее нужно петь, притаптывая и слегка крутя бедрами. Я ее пела в гимназии на выпускном вечере. В тот день мы встретились с Алексисом, он пришел на гимназический концерт и влюбился в меня по уши. Боже, какая я была легкомысленная! Я мучила его целый месяц, отказываясь с ним знакомиться. Между прочим, мои ужасные сны продолжаются, но становятся немного другими. Алексис стал другим, если это все еще он. Я часто его узнаю. Но об этом я напишу в другой раз, сейчас я слишком волнуюсь.

27 августа

Вчера все было ужасно, но… закончилось хорошо. Павел Петрович привел меня в большой ресторан на Головинском проспекте. Он называется «Риони» по одной из главных Кавказских рек. Стены его расписаны рыцарскими сюжетами, а в центре картина с рыцарем в тигровой шкуре. Большой зал со столиками полукругом обращен к сцене, на которой стоял белый «Стенвей».

За роялем сидел галантный пожилой господин в бабочке и жилетке, который назвал себя Аветом и спросил меня, что я собираюсь петь. Я сказала и дала ему ноты. Он взял аккорд, и мы с ним все прорепетировали.

После этого появился маленький лысый упругий человек в пенсне и с бородкой, как у папы. Господин в пенсне и с бородкой представился господином Гогуа и присел за один из столиков. Я нисколько не волновалась, напротив, чувствовала себя уверенно и пела с удовольствием. Песенку с притопыванием господин Гогуа попросил меня спеть два раза. После этого мы с Павлом Петровичем прошли в его кабинет, и улыбчивая девушка принесла нам бутылку шампанского и конфеты. Господин Гогуа предложил мне контракт на полгода. «Неизвестно, что с нами будет через полгода», — грустно заметил он, разливая шампанское. Он назвал цифру моего гонорара, показавшуюся мне астрономической, однако мы с Павлом Петровичем не подали вида, и Павел Петрович попросил господина Гогуа удвоить мой гонорар. Господин Гогуа не стал возражать и предложил мне тут же подписать договор, который через несколько минут нам принесла та же девушка. Мы допили шампанское и раскланялись, договорившись начать мой ангажемент через три дня.

Все случилось так быстро, что я не успела подумать о родителях и о том, что я должна была спросить их согласия или хотя бы совета. Что ж, я была уже совершеннолетней и могла сама принимать решения, касающиеся меня. Кроме того, я подумала, что смогу помочь папе, нуждающемуся в деньгах, а когда Алексис приедет, на первых порах я смогу быть для него опорой. Шампанское ударило мне в голову, и я крепко держалась за локоть Павла Петровича, когда мы выходили на улицу.

По пути домой мы с Павлом Петровичем зашли в кофейню, и он заказал для нас турецкий кофе. Меня он посадил на широкий цветистый диван, а сам сел напротив на стул. Мы легко говорили о разном. Павел Петрович расспрашивал меня о нашей семье, о моих интересах и планах. Я решилась рассказать ему об Алексисе, которого я назвала своим женихом, и сказала, что жду его, хотя ничего о нем не знаю. Сказала, что папа и мама не знают об Алексисе и что папа никогда не примирится с мыслью, что я полюбила человека, главным стремлением жизни которого является духовное совершенствование. Потом, спохватившись, что я, как избалованный ребенок, говорю об одной лишь себе, спросила его, как себя чувствует Анна Леопольдовна и почему у нее такой грустный вид?

После этого Павел Петрович сел со мной рядом, и голос его стал другим — вкрадчивым и дрожащим.

Он сказал:

— Дорогая моя Светлана. Есть такие люди, для которых вся жизнь — смерть и весь мир — это море печали. В них нельзя вдохнуть бодрость и радость, для них все горько на вкус. Преданности и любви в них, может быть, много, но той напряженности жизненных струн, которая так изумительна в тебе, этого в ней нет. Такая моя Анна, но я ее люблю несмотря ни на что.

Говоря это, Павел Петрович держал в своих руках мою ладонь, и глаза его говорили о том, что если бы я захотела, он расстался бы с Анной Леопольдовной и стал бы моим верным спутником и слугой, но он не может на это надеяться. Мне было его очень жаль, мне хотелось его поцеловать и погладить, но помочь ему я действительно не могла.

Павел Петрович проводил меня до нашей гостиницы, но зайти к нам отказался. В ответ на мамин вопросительный взгляд я сказала ей, что прослушивание прошло удачно, что я переволновалась и устала и обещала рассказать все подробности за ужином. В детской я вытащила из саквояжа свой дневник и поделилась с ним всем, что со мной сегодня случилось. Я еще не знаю, как я буду отчитываться перед папой и мамой, как я им все представлю и какова будет их реакция. Папа не может запретить мне петь в ресторане, я теперь самостоятельный человек и могу настоять на своем, да и Павел Петрович меня поддержит. Скоро ужин, и мне нужно держать себя с родителями «мягко, но твердо».

27 августа. Поздний вечер

Был ранний ужин или поздний обед. Мы ели гороховый суп и тефтели с рисом, которые нам принесли из гостиничной кухни. Мне повезло: на ужин к нам был приглашен папин приятель Николай Николаевич, и это отсрочило взрыв. Николай Николаевич был чем-то озабочен и первую половину ужина казался отсутствующим и вялым. За кофе он разговорился и говорил о круговороте событий и безнадежности наших жизней, пока каждый из нас не поднимется на новую ступень, а для этого требуется воля, которой у нас нет. Искусство так же безнадежно, как и все остальное, пока оно остается искусством грезящих и усыпляет вместо того, чтобы будить ото сна. После этих слов он опять замолчал и ушел в себя.

Когда я сказала, что подписала контракт на полгода с хозяином ресторана «Риони» и буду петь там каждый вечер, кроме понедельников, за столом воцарилось напряженная тишина. Кока, не совсем понимавший, что происходит, смотрел на меня с интересом. Даже Тома, обычно вертевшаяся за столом, ожидая с нетерпением, когда ее отпустят во двор к ее новым друзьям, сидела тихо и испуганно посматривала на родителей.

Вопреки моим ожиданиям взрыва не случилось. Мама от моих слов как-то вдруг осунулась, ее лоб покрылся морщинами, и она всем своим видом дала мне понять, что оскорблена в своих лучших ожиданиях. Она выглядела так, будто ей сказали, что ее дочь стала проституткой. Побледневшее папино лицо ничего не выражало, он был стоиком и фаталистом, и не терять самообладания ни при каких обстоятельствах было одним из его главных принципов. Он только заметил, что, решив самостоятельно такой важный вопрос, я должна буду и во всем остальном проявлять ответственность и зрелость. Я ответила, что готова, на что папа усмехнулся, после чего перевел разговор на другую тему и стал расспрашивать Николая Николаевича о местной политической ситуации. Николай Николаевич опять оживился и начал рассказывать.

Он рассказал нам, что год назад грузинские меньшевики Чхеидзе, Церетели и Ной Жордания, нынешний глава правительства, объявили Грузию «независимой республикой». Однако сразу вслед за этим турки заняли Батуми, Озургети, Ахалцихе и ряд других городов, а турецкие эмиссары начали открыто разъезжать по Закавказью и агитировали за присоединение к Турции. Сначала грузинские меньшевики рассчитывали на Германию: между Германией и Турцией был договор, по которому местности, контролируемые немцами, не могли быть заняты турками. Грузия интересовала немцев прежде всего как единственная возможная тогда артерия для транспортировки нефти из Баку. Когда Германия проиграла войну и подписала Версальский договор, в игру вступили англичане. Тридцатитысячный английский экспедиционный корпус охраняет трассу нефтепровода Баку — Батум и идущую параллельно нефтепроводу железную дорогу. Сегодня «независимую» Грузию называют «грузинской нефтепроводной республикой». Ной Жордания заключил соглашение с Деникиным о совместной борьбе против большевиков, однако он уже готов заключить мирный договор и с большевиками, и тогда карточный домик сдует порывом ветра.

Папа слушал Николая Николаевича, не перебивая, вбирая в себя каждое слово и осмысливая его своим критическим умом. Казалось, он полностью забыл о том, что сообщила ему я. Однако когда наш гость раскланялся и ушел, я увидала, что папа стоит лицом к стене и плачет. Я сделала вид, что этого не заметила, и отдала маме толстую пачку денег — аванс, полученный мною от господина Гогуа.

25 октября

Два месяца я не прикасалась к этой тетрадке, а кажется, прошло два года. За это время случилось столько событий, что не хватило бы и месяца, чтобы все описать. Я стала совершенно другим человеком, взрослой и самостоятельной. И в то же время я перестала себя узнавать. Из страха совсем потеряться в суете я вспомнила про тетрадку. Сегодня понедельник, единственный день, когда я не пою. Я сижу в своей комнате — мы уже живем не в гостинице, а квартире, снятой на деньги из моего первого аванса, и у меня своя отдельная комната — без грима, без каблуков, без улыбок, которые я должна посылать публике, одна со своей тетрадкой и с мыслями об Алексисе, от которого по-прежнему ни слуха ни духа.

Теперь, когда судьба бросила меня в сложный и непонятный водоворот, в котором легко утонуть или совершить непоправимый поступок, у меня осталась одна лишь опора, одна пристань, куда я буду причаливать мою лодку хотя бы раз в неделю — эта тетрадь, и тогда я не утону и не потеряюсь. Правда, у меня появилось и другое серьезное занятие: вместе с моей новой подругой Ламарой я провожу много времени в Городской библиотеке, где много прекрасных книг и прежде всего тех, о которых мне рассказывал мой Алексис. Это книги Сент-Ив Д’Альвейдра, Сен-Мартена, Елены Блаватской и особенно Петра Успенского. Я хочу все их прочитать, чтобы быть достойной моего Алексиса.

Попробую вспомнить и рассказать по порядку, как складывалась моя жизнь в эти месяцы. С того самого дня, когда Павел Петрович привел меня в ресторан «Риони» на Головинском проспекте, у меня началась новая жизнь. Мне пришлось составить для себя репертуар, который мне помог подобрать милейший и галантнейший Авет, аккомпанирующий мне на рояле. Этот репертуар включает много современных пьес для моего голоса, часто легкомысленных, изредка грустных песен и романсов. Кроме репертуара мне пришлось продумать свой костюм, и здесь опять понадобились такт и вкус Авета, который обошел со мной модные магазины и ателье Головинского проспекта, терпеливо помогая и подсказывая мне, когда я становилась нерешительной и робкой. Одновременно Авет много рассказывал мне о городе, об его истории и об отдельных людях, многие из которых были посетителями нашего ресторана. О себе он рассказывает мало, только сказал, что живет со старенькой мамой и ее больной сестрой.

Отдыхая от наших трудов, мы с ним часто заходили в кофейни, которых на Головинском проспекте видимо-невидимо, знакомились с множеством людей — коммерсантов, военных, а также музыкантов, поэтов или просто щеголей и гуляк, коими проспект этот славится. Из новых знакомых особенно мне полюбилась красивая и отзывчивая девушка по имени Ламара, дочь городского почтмейстера, и мы с ней стали очень близки. Я подружилась со всем ее семейством, ее отца зовут Лаврентием, он большой книголюб, и у них дома прекрасная библиотека, а ее мама — виолончелистка из оперного оркестра. Кроме того, у Ламары есть брат Автандил, студент-филолог, пишущий декадентские стихи. Одно из них он посвятил мне, и я запомнила его наизусть, вот оно:

Пусть кто-нибудь другой поет и веселится,

Скептически смеясь, меня осудит пусть,

Я разве виноват, что каждый день мне снится

Один и тот же сон, одна и та же грусть.

Я разве виноват, что, осенью рожденный,

Несу в себе я скорбь рыдающих дождей,

Я разве виноват, что черный цвет — не белый,

Что осень не весна, а лишь обратна ей[3].

Авет положил эти стихи на музыку, и я их уже спела. Это замечательное семейство! Я уже дважды нанесла им визит и ходила с ними в оперу на «Травиату». А молодой человек, который преследовал меня первую неделю и пугал молчаливыми взглядами, оказался другом Автандила, и теперь я изредка встречаю его, когда навещаю друзей. Его зовут Гиви, он художник-футурист. Теперь он избегает меня, и когда я где-нибудь появляюсь, он уходит.

Я не могу вспомнить и перечислить всех, с кем я познакомилась и подружилась за эти два месяца, потому что их слишком много. И я продолжаю знакомиться с новыми людьми каждый вечер, когда я пою в ресторане. Я уже привыкла к тому, что после моего выступления различные люди приглашают меня присесть за их столик и угощают вином и другими напитками. Некоторые из них признаются мне в любви, это обычно очень молодые люди, и я их не боюсь, зная, что у них мало денег и едва ли они будут часто появляться в нашем дорогом ресторане. Другие, самоуверенные, наглые и обычно немолодые люди, пытаются меня купить, думая, что в ресторане все продается. С этих я сбиваю спесь насмешкой, а когда они настаивают, я прячусь за влюбленных в меня молодых людей или за моего защитника Авета. Третьи заводят со мной философские разговоры и рассуждают о нашем злосчастном времени, о революции и гибели нашего отечества. Этим просто приятно мое общество, и, разговаривая со мной, они воображают себя красивыми и умными. Мне нравится, когда меня приглашают к столику, где сидят грузинские поэты. Они вежливо переходят со мной на русский язык и читают свои стихи в переводах известных русских поэтов. Я познакомилась с Тицианом Табидзе и Паоло Яшвили, первый очень шумный и горячий, а второй — очень бледный, манерный и томный, и с ними всегда красивые девушки с осиными талиями и целая толпа почитателей.

Каждый вечер я провожу среди подвыпивших людей, которые хотят одного — обмануть себя и забыться, отвлечься от окружающей жизни и от ненадежности временного пристанища, в котором мы все оказались. Меня уже ничто не удивляет и не огорчает — мне весело и смешно, но с окружающими меня людьми я не забываю ни на миг, что нахожусь в клетке со львами. Если я покажу им свой страх — я пропала, меня растерзают на части. И потому я осторожна и внимательна, а когда меня угощают вином, я его только пригубляю, и, если я оживлена и приветлива, мое оживление поверхностное и только для виду, оно не касается той настоящей Светланы, которая ждет встречи с Алексисом — этой Светланой я ни с кем не делюсь, и никто о ней не знает. Я хорошо представляю, как мой Алексис входит в ресторан посреди моего пения, и я первая замечаю его, но сначала заканчиваю петь свой номер и только тогда бегу ему навстречу. Поэтому, когда я пою, я всегда смотрю на дверь и на входящих людей. Среди ресторанной толчеи и взвинченности я чувствую присутствие Алексиса больше, чем в спокойные часы, когда я одна или с Ламарой. Так проходит неделя за неделей, и каждой ночью, когда закрывается ресторан, мой верный покровитель Авет провожает меня домой.

Когда я возвращаюсь, дома обычно все спят, и я стараюсь их не будить. Мои отношения с домашними практически не изменились. Я отдаю маме все деньги, которые получаю от господина Гогуа, и на это мы живем. Кроме того, я стараюсь быть внимательной и даже ласковой в отношениях с домашними. Но при этом существует четкая граница моей внутренней жизни, которую никто не переступает.

Папа начал читать свой курс в консерватории, Тома пошла в местную школу, ее постригли, на нее одели форму, и она, кажется, немного остепенилась. Кока научился читать, и все дни проводит, читая волшебные сказки, нас всех едва ли замечая. Мама смирилась со своей судьбой быть матерью ресторанной певицы, но в рестораны они с папой не ходят, а в тот, где я пою, и подавно. Мы теперь живем недалеко от нашей старой гостиницы, у меня есть моя собственная комната, куда я могу попасть через веранду, не заходя в гостиную и никого не тревожа. Я целыми днями гуляю по городу с новыми друзьями, репетирую или сижу в Городской библиотеке. Павел Петрович с Анной Леопольдовной на прошлой неделе уехали в Париж, а Николай Николаевич, со слов мамы, увлекся новым Магом, который, спасаясь от большевиков, переправился через Великий Кавказский хребет со своими учениками и живет теперь в Тифлисе. Интересно было бы взглянуть на этого Мага хоть одним глазом.

2 ноября

Ночи становятся прохладнее — приближается осень. Сегодня понедельник, я достала свою тетрадку, но долго не могла найти ключ от английского замочка. Слава Богу, ключ оказался у меня в шкатулке. Я становлюсь рассеянной, и это меня тревожит. Вчера в ресторане невысокий человек в феске, за столик которого меня пригласил один из его друзей, посмотрел на меня долгим пронзительным взглядом и сказал на ломаном русском языке: «Вспоминай меня, и не забудешь себя». Его все называют Георгием Петровичем, у него открытое лицо и обветренная кожа, как у тех, кто живет не в городе, а на природе. Я спросила его: «Почему так?», и тогда он помолчал и сказал: «Я буду твой будильник». Потом он добавил: «И сны у тебя успокоятся». Интересно, откуда он знает о моих снах? Никто, кроме этой тетрадки, о них не знает.

Мои ужасные сны с Алексисом продолжались три месяца. Они были уже не такими, как вначале, постепенно в них стало что-то меняться, и Алексиса я стала видеть уже не отчетливо, а в тумане. Утром проснувшись, я не могла вспомнить, с кем я была, хотя очень старалась. И вот вчера ночью я поняла, что со мной был не Алексис, а тот художник по имени Гиви, который молча смотрел на меня в первое время, а потом непонятно почему начал меня избегать. Боже, какая я испорченная! Неужели всем девушкам снятся такие сны, но они об этом не рассказывают? Если бы я набралась смелости и спросила об этом мою подругу Ламару.

Мы с Ламарой неразлучны. Она влюблена в художника Гиви, того самого, который когда-то интересовался мною. Я рассказала Ламаре об Алексисе, и она обещала попробовать навести о нем справки через кузину, живущую в Одессе. Господи, когда он, наконец, меня найдет!

Человек в феске часто бывает в ресторане, но он никогда на меня не смотрит и мне не аплодирует. Вокруг него всегда много людей, среди них и Николай Николаевич, и художник Гиви, и даже мой Авет пользуется каждой свободной минутой, чтобы подойти к его столику. Георгий Петрович и есть тот Маг, из-за которого Николай Николаевич не торопится уезжать из Тифлиса. Интересно, умеет ли он предсказывать будущее? Может быть, он мне скажет, где сейчас мой Алексис. Непременно задам ему этот вопрос.

Алексису, наверное, не понравится, что я провожу каждый вечер в ресторане среди разношерстной толпы актеров, поэтов, художников и коммерсантов. Кстати, среди посетителей ресторана немало иностранцев: поляки, греки и один англичанин по имени Чарлз, с которым я практикую мой английский. Чарлз также принадлежит к свите Георгия Петровича: я слышала, что они вместе посещают дукханы и серные бани. Кроме того, Чарлз сказал мне, что знаком с Петром Успенским, знаменитым писателем-теософом. Как бы я хотела познакомиться с Успенским, книги которого так любит мой Алексис, но сейчас это, конечно, неосуществимо.

Основную массу посетителей ресторана составляют грузины. Среди них много поэтов и художников, но немало и жуликов. Есть и наглые приставалы, так что иногда и покровительства Авета бывает недостаточно. Тогда приходится просить вступиться за меня нашего сторожа и вышибалу Тиграна. Гиви, когда он бывает в ресторане, не смотрит на меня, и это меня немного задевает, однако я постоянно окружена поклонниками из людей интересных и галантных, дарящих мне цветы и конфеты. Мои поклонники делятся на юных и пожилых, первые очень напористы, вторые очень любезны. Говорят, что многие приходят в наш ресторан, чтобы послушать меня. Столики заказывают за неделю, а то и больше. Господин Гогуа, кажется, мною доволен. Авет говорит, что я привлекла в ресторан очень многих своей молодостью и талантом. Счастлива ли я? Я была бы счастлива вполне, если бы со мной был мой Алексис.

9 ноября

Вчера меня чуть не похитил горбоносый горец из Сванетии, одетый во все белое и с круглой войлочной шапочкой на голове. В перерыве между номерами мне сказали, что меня хочет видеть какая-то женщина, которая не решается войти в ресторан и ждет меня на улице. Я накинула на плечи меховую жилетку и выглянула из дверей ресторана. Никакой женщины там не оказалось, а поджидавший меня молодой сван подхватил меня под руку и повлек к коляске, в которой сидело несколько его друзей. Однако я вывернулась и подбежала к дверям, где стоял наш вышибала Тигран и растерянно улыбался. Я поняла, что Тигран этой компанией подкуплен, и уже собралась звать на помощь прохожих, но тут, откуда ни возьмись, появился художник Гиви. Он обхватил свана обеими руками и начал с ним бороться, а я успела открыть дверь и вбежать в зал.

Мне хотелось бы поблагодарить Гиви, но я его больше не видела. Я поняла, что мне нужно быть осторожной, не гулять одной, а всегда быть в компании нескольких моих поклонников. Особенно внимательной мне нужно быть, когда я возвращаюсь домой в 3-ем часу ночи. К этому времени из ресторана выпроваживают последних посетителей и ресторан закрывается. Обычно меня провожает до моих дверей мой любезный аккомпаниатор Авет, но что он сможет сделать, если на нас нападет несколько дюжих молодцов? Я рассказала о происшествии господину Гогуа, и тот выделил мне провожатого с оружием, который отвозит меня домой в автомобиле и ждет, пока я не закрою за собой дверь.

Ресторан «Риони» расположен напротив оперного театра между двумя дорогими ювелирными магазинами. За столиками слева от сцены обычно сидят артисты, художники, поэты и иностранцы, там же нередко бывает Георгий Петрович со своими учениками. Здесь часто звучат экзотические языки: персидский, турецкий, греческий и другие. Столики справа занимает именитая и богатая местная публика, сплошь графы и князья, политики и бизнесмены, и говорят справа только по-грузински, зато так громко, что перед каждым номером мне приходится ждать, когда они успокоятся. Несколько раз в ресторан в окружении свиты приходил Ной Жордания. Это высокий седой мужчина лет пятидесяти. С ним я тоже познакомилась, когда после моего номера меня подвели к его столику. Он спросил меня, каких грузинских поэтов я знаю, и, когда я назвала имя сидевшего слева Тициана Табидзе, он улыбнулся и посоветовал мне почитать Шота Руставели.

Ресторан открывается в шесть часов вечера, но публика в это время случайная и незначительная: студенты, чиновники, дамы и тому подобное. В это время в ресторане играет зурна или кларнет, исполняя что-то тягучее, меланхолическое. К 10 часам вечера приходит настоящая публика и остается до 2 часов ночи. Обычно я пою в начале программы и иногда в конце, если публика требует меня снова. После меня выступают танцоры, акробаты, мимы, в программу включают номера заезжих артистов всех мыслимых и немыслимых жанров, а иногда поэты читают свои стихи. К полуночи я обычно оказываюсь за одним из столиков, куда меня приглашают знакомые или знакомые знакомых — за столики к незнакомым людям я не сажусь. Где-то после часа атмосфера в зале накаляется до предела, посетители начинают петь или танцевать, знакомятся, разговаривают, кричат, спорят друг с другом, садятся за соседние столики или посылают друг другу бутылки с вином и шампанским — шум в зале становится невообразимым. Экзальтация обычно исчерпывается к двум часам ночи, и официанты — юноши из провинции — разносят турецкий кофе и фрукты. В половине третьего трижды звучит колокол, призывающий гостей расходиться, и так каждый день, кроме понедельника, когда заведение закрыто.

По утрам мы проводим время с Ламарой, сидим за книгами в читальном зале Городской библиотеки или гуляем по Александровскому саду или по Головинскому проспекту. У Ламары каштановые волосы и коса до пояса. Она влюблена в Гиви и думает о нем днем и ночью. В библиотеке мы делимся с Ламарой прочитанным, обсуждаем людей, с которыми сталкиваемся. У Ламары изысканный литературный вкус: кроме грузинских поэтов ей нравятся Бодлер и Малларме, а из русских поэтов — Блок и Михаил Кузмин. Я же читаю книги Елены Блаватской и Петра Успенского и пробую ответить на вопрос: кто я? Книги говорят мне, что мое «Я» пребывает за всеми моими личностями, или в том, что я воспринимаю как пустоту, потому что, погружаясь в нее, не могу ничего увидеть. Очень часто я не читаю, а сижу, закрыв глаза, и вслушиваюсь, вглядываюсь в себя. Я люблю эти состояния, их глубина освежает меня и дает мне силы ни от кого не зависеть. Ламара читает мне стихи, отзывающиеся в моем сердце болью и радостью одновременно. Я счастлива, что у меня такая подруга.

Днем, после двух, мы с Аветом обычно репетируем: разучиваем новый репертуар — «Астры осенние» Харито, «Новогреческие песни» на стихи Сафо Артура Лурье и «Фейные сказки» Николая Черепнина — и проверяем старый, пользующийся успехом. Авет продолжает меня просвещать, и я ему за это бесконечно благодарна. Вчера он рассказывал мне о Георгии Петровиче, которого он называет Учителем. Я узнала от Авета, что Георгий Петрович появился в Москве пять лет тому назад, а до этого он долго путешествовал по Востоку и привез необыкновенное учение о самовспоминании. При этом я вспомнила, что во время нашего единственного разговора он сказал мне «Помни меня, и ты не забудешь себя», а потом добавил «Я буду твой будильник». Суть учения сводится к тому, что люди себя не помнят и живут так, как будто бы их жизнь ничего не значит или как будто бы ее нет. Слушая Авета, я думаю о том, как было бы прекрасно жить осознанно, чтобы каждый миг был предельно наполненным и настоящим. У меня такие минуты были только с Алексисом. Не значит ли это, что я сама без него ничего не стою?

Развратные сны теперь возвращаются не каждую ночь, а через две-три ночи. Они приносят такие же острые ощущения, но моим любовником теперь стал художник Гиви, спасший меня вчера от похитителей. Причем картинки физической близости с Гиви приходят теперь ко мне не только в моих сновидениях. А сегодня под утро я начала представлять, что бы со мной произошло, если бы высокий сван похитил и увез меня из ресторана. Картинки были такими ужасными, что, когда я очнулась, мне стало страшно. Даже дневнику я не решаюсь рассказать то, что я навоображала. Одна Светлана стыдится другой Светланы, и какая из них настоящая — я не знаю. Ведь «я» — это и та, и другая, и еще Бог знает какая! Как себя не презирать!

16 января 1919 г.

На прошлой неделе Ламара пригласила меня на пикник за город. Мы с группой незнакомых мне людей выехали на поезде в 10 часов утра и провели целый день за городом в горах. Ехали три часа и вышли на полустанке у самого подножья гор. Горы почти вертикально поднимались перед нами и тонули в облаках.

Пахло дымом селения, через которое мы прошли, овцы несколько раз пересекали нашу дорогу. Мы вошли в лес и пошли по хрусткой тропинке. К полудню мы достигли старинного монастыря, где шла служба в часовне, и мы ее отстояли вместе с монахами. После этого монахи пригласили нас в трапезную и угостили острым монастырским сыром, лепешками и вином. Разговоры за столом велись на местном языке, который я пока еще не освоила.

Выйдя из монастыря, мы вошли во двор, где в окружении высоких тополей стоял длинный стол, накрытый белой суконной скатертью. На столе стояла глиняная посуда и лежали горки зелени, без которой не обходится ни одно местное застолье. Нас было около десяти человек, но когда из дома вышли новые люди, наше число удвоилось и хозяин предложил нам всем садиться за стол. Последним из дома вышел Георгий Петрович вместе с художником Гиви, спасшим меня от похитителя, и молодой решительной женщиной. Георгию Петровичу немногим больше сорока лет, он в сапогах и темно-синем пальто, пуговицы которого застегнуты под самым подбородком. Голова его пострижена наголо, а его черные усы растут очень густо и свободно. Гиви — в кожаной жилетке и серой толстовке. У него тоже усы, но не такие широкие. Глаза его опущены, и он с большим вниманием слушает каждое слово Георгия Петровича.

Я разглядывала их обоих, пока они не видели меня, но когда Георгий Петрович меня заметил, он заговорил со мной на своем особом неправильном русском и предложил мне сесть за стал рядом с ним. Взгляд Георгия Петровича буквально меня парализовал, я сказала в ответ что-то неразборчивое и села, куда мне указали. Так я оказалась за столом рядом с Учителем, а точнее, между Георгием Петровичем и Гиви. Ламара сидела далеко от меня, так что я ее практически не видела. Никого из собравшихся людей я не знала, кроме Георгия Петровича и Гиви, однако с Гиви мы не были знакомы, и никто не собирался нас друг с другом знакомить. Естественно, сначала я не знала, куда мне деться и куда деть свои руки. Сердце мое колотилось, и мне казалось, что все вокруг слышат, как оно стучит. Только через какое-то время я смогла слегка справиться со своим волнением.

Принесли шашлык и кукурузную кашу, и началось застолье. Тамадой, или мастером стола, был назначен самый старший из присутствующих, пожилой человек в бурке по имени Мераб. Сидящие за столом говорили на русском и грузинском. Георгий Иванович легко переходил с языка на язык и скоро взял инициативу застолья в свои руки. Гиви следил, чтобы мой стакан и моя тарелка регулярно наполнялись. Через некоторое время слово взял Учитель. Он встал и сказал так:

— Братья и сестры нашего Общего Отца. Я приветствую вас на этой благословенной Земле, куда мы с вами посланы не случайно. Среди бурь и тревог, раздирающих нашу Землю и нашу страну, у нас есть негасимый маяк — наша миссия в этом Мире. Эта миссия — освободиться от слепоты и прозреть для великих дел, которых от нас ожидают наши предки и наша планета. Вместе с другими разумными существами Вселенной мы обязаны нести ответственность за наш Дом. Но для этого мы должны стать зрячими и ответственными существами, мы должны выйти из летаргии, в которую нас вгоняют силы сна и отождествления. Я предлагаю выпить этот тост за нашу Землю, перед которой мы все находимся в неоплатном долгу, и за Небо, которое является нашим истинным Домом.

Мы все встали и выпили стоя, после чего Мераб затянул величественную песню, которую все дружно подхватили: «Мравалжамиер». Я никогда раньше не слышала эту песню, этот мужественный призыв к верности Небу и Земле. Здесь, под открытым небом, среди высоких тополей в окружении теряющихся в облаках горных вершин, этот гимн Земле прозвучал торжественно и прекрасно.

Дальше застолье пошло своей чередой, разговоры перемежались тостами и песнями. Я сидела между двух огней, боясь взглянуть на своих соседей, не зная, как мне себя вести.

— Продолжают ли вас беспокоить ваши сны? — повернувшись ко мне, спросил меня Учитель.

— Откуда вы знаете о них? — удивилась я.

— Вы сами мне о них рассказали, — ответил Учитель и добавил. — Если вы мне не верите, я могу вам их сейчас пересказать.

— Нет, пожалуйста, не надо, — испуганно прошептала я, чувствуя, как краснею.

Очевидно, было видно, как я испугалась, потому что Учитель усмехнулся и, качнув головой в сторону сидевшего справа от меня Гиви, сказал:

— Есть вещи, которые не должны знать наши соседи, но мы должны дружить со своими «Я». Для этого нужно помнить себя. Всегда бодрствовать.

— Как — и во сне тоже?

— Если вы будете бодрствовать наяву, ваши сны будут также вам послушны.

Напротив нас за столом сидела замечательная пара: мужчина с горящими глазами, какой-то ломкий и улетающий из своего тела, и его жена, светловолосая, с открытым лицом, сильная и уверенная в себе женщина лет тридцати. Они представились — де Зальцманы, Александр и Жанна. Александр, оперный художник, сказал, что слышал мое пение в ресторане и рад нашей встрече в обществе Георгия Петровича. Жанна, изучавшая дирижирование и композицию в Женевской консерватории, — я видела ее выходящей из дома вместе с Георгием Петровичем — сказала, что занимается «новым балетом» и пригласила меня прийти на ее занятия. Мы договорились встретиться. Оказалось, что художник Гиви, молчаливо сидящий справа от меня, также участвует в ее танцевальной студии.

Между тем Георгий Петрович вступил в разговор сразу с несколькими людьми, и этот разговор привлек внимание всех. Кто-то спросил его, что он думает о переселении душ? Еще кто-то попросил его дать определение совести. Потом начался длинный спор о мировых циклах, однако Георгий Петрович в этом споре не участвовал.

О совести он сказал, что она является представителем Бога на земле и что для того, чтобы душа могла переселяться, человеку нужно сначала обрести душу. Я заметила, что он мало ест и пьет и что, участвуя в общем оживлении и даже руководя им, он в то же время с улыбкой поглядывает на меня, как бы говоря мне: мы с тобой к этой суете непричастны. Было ощущение, что мы с ним качаемся на качелях, и они то взлетают, то падают, а голоса, звуки музыки и пения звучат далеко от нас неразборчивым фоном.

Это ощущение погасло, когда подошла Ламара и подсела на нашу скамью между мной и художником Гиви. Между ними завязался разговор на местном языке, а я впервые услышала голос Гиви и удивилась его необычному тембру. На время, слушая их разговор, в котором я ничего не могла понять, я отвлеклась от застолья, а когда я очнулась, все уже начали расходиться. Задержавшись на одну минуту, Георгий Петрович сказал мне, но так, чтобы нас не слышали остальные, что я должна прийти к нему завтра днем для серьезного разговора, и назвал мне свой адрес. Я кивнула, но к нему не пошла, догадываясь, чем это может закончиться.

Быть самостоятельной нелегко. Нужно делать не то, что тебе предлагают, а то, что тебе диктует совесть. Алексис, мой защитник, где ты?

30 февраля

Сегодня исполняется полгода месяца моей новой жизни. Два месяца я не брала в руки тетрадку. Все это время я жила, захваченная потоком, и поток этот был сильнее меня. За эти месяцы я повзрослела на десять лет. Я очень устала и стала всего бояться. Друзья говорят мне: тебе нужен покровитель, тебе нужна опора, но я не готова уступить и покориться чужой воле. Я одна, и моя единственная опора — это моя тетрадка. Больше мне не на что положиться.

Случилась ужасная вещь: нашу тринадцатилетнюю Тому изнасиловал ее школьный учитель. Мама ходит совершенно раздавленная, а обезумевший папа хочет убить этого учителя, которому столько же лет, сколько ему. Тома, которую забрали из школы, целыми днями лежит в постели и плачет, а я не знаю, как им всем помочь, тем более что я сама живу в постоянном напряжении после случая, когда меня обманом вызвали из ресторана и пытались похитить.

Я уже писала, что шесть месяцев назад мы с родителями переехали из гостиницы в квартиру, снятую на мой первый аванс. У меня отдельная комната, в которую можно входить независимо через веранду. В комнатах родителей и детей я бываю очень редко. Утром я ухожу из дома и возвращаюсь домой в 3 часа ночи. На прошлой неделе, когда при свете луны я отпирала дверь своей веранды, меня схватили сильные руки все того же свана и прижали к себе. К счастью, мой провожатый еще не успел отъехать на своей машине — он выстрелил в воздух и, когда сван исчез, помог мне отпереть дверь, потому что руки не слушали меня и мой ключ не попадал в замочную скважину.

Сегодня я впервые ощутила усталость, отменила все встречи и дела — я сижу дома в халате и думаю о том, как я буду жить дальше. Я не чувствую под ногами твердой земли. Ощущение эфемерности, непрочности всего, что нас здесь окружает, стало всеобщим и захватило также и меня. Много месяцев все мы жили надеждой, что большевиков разобьют и прогонят и мы вернемся домой. Теперь всем ясно: у нас нет дома и больше никогда не будет. Мы — листья, и нас несет ветер. Нас крутит вихрь и засыпает снегом. Хаос.

Три дня тому назад закончился мой контракт с рестораном «Риони». Мой гонорар, казавшийся вначале астрономическим, по мере того как быстро росли цены, уменьшался как шагреневая кожа. Господин Гогуа молчит о продлении договора, хотя Авет напоминал ему об этом уже дважды. Я продолжаю работать по инерции, но уже только три вечера в неделю. Мое будущее туманно и не исключено, что скоро я опять стану зависеть от моих родителей.

Один только Учитель деятелен и невозмутим. Он не захвачен всеобщим разложением. От него идет сила. Он как будто говорит: есть высшая мудрость, которой нипочем все наши тревоги. Но эта мудрость не для всех — она для тех, кто за нее борется. Чем он только не занят! У него сотни обличий. Одни видят в нем человека, просиживающего в кафе и дукханах с поэтами и красивыми женщинами и наслаждающегося жизнью. Другие говорят о нем как об успешном торговце коврами. Третьи знают его как учителя танцев: он фактически сам ведет занятия в студии эвритмии, созданной Жанной де Зальцман, учившейся в школе Далькроза, а потом вместе с мужем Александром приехавшей в Тифлис. Кроме того, он работает над постановкой балета «Борьба магов», пишет музыку, шьет для балета костюмы, а Александр де Зальцман готовит для него декорации.

Я расспросила Жанну о том, в чем состоит учение Георгия Петровича, и вот что она мне рассказала. Георгий Петрович учит «самовспоминанию», что близко к древнегреческой идее «софрониса». Это слово имеет несколько значений, главные из которых «трезвиться», «прийти в себя», «очнуться», «опомниться». Эта идея использовалась в школе Сократа и Платона, у старцев Афона, в различных эзотерических школах Запада и Востока. «Софронис» также перекликается с понятием «суфий», обозначающим мусульманского мистика, искателя высшей жизни.

Очнуться, опомниться, стряхнуть с себя мару — это стремление мне очень близко, это именно то, чего я хочу больше всего. Но как это сделать? Я уже давно думаю о том, чтобы обратиться к Георгию Петровичу, но для этого мне нужно преодолеть нерешительность и страх. Чего я боюсь? Разве что самой себя? Алексис, друг мой, на помощь!

3 апреля

Вчера в нашем ресторане была стрельба и приходила полиция. Стрелявшие скрылись, а человек, в которого они стреляли, был Ной Жордания, глава меньшевистского правительства Грузии. Ноя Жорданию увезли в госпиталь с небольшим ранением. Полиция потребовала от господина Гогуа закрытия ресторана, но ее удалось подкупить, и ресторан продолжал работать. Распространились слухи, что стрелял большевик, желавший отомстить президенту за подписание договора с Деникиным.

Я слышала от Авета, что дела у господина Гогуа из рук вон плохи: наш ресторан дышит на ладан. Вчера я пришла на работу к 6 часам и обнаружила на двери ресторана замок. Сторож сказал мне, что, возможно, завтра его снова откроют. Нет уверенности ни в чем.

Каждый день в наш город приходят слухи о налетах, грабежах и убийствах. Неужели война придет и сюда? Многие мечтают об отъезде в Европу. Путь в Европу лежит через Константинополь. Интересно, что об этом думают де Зальцманы и Николай Николаевич. Папа при помощи своих старых знакомых хлопочет об эвакуации нашей семьи в Константинополь и рассчитывает, что я поеду вместе с ними. А я, как всегда, в нерешительности.

7 апреля

Я жду Ламару и Автандила. Сегодня мы приглашены в гости к де Зальцманам по случаю их семейного юбилея. Постоянно размышляю об этой странной паре. Жанна уверена в себе, и можно было бы сказать, что она полностью управляет своим мужем, но это не так, потому что Александр, постоянно занятый своими делами и проектами, также постоянно ускользает из общения в свои внутренние пространства. Кажется, он так простодушен и так тесно соприкасается с душевным пространством окружающих, но через секунду он уходит в себя, а ты для него больше не существуешь. Жанна, напротив, — это сосуд, ищущий и ждущий наполнения. Александр ее заполнить не в состоянии, слишком он поглощен самим собой, слишком порывист и замкнут. Как это бывает с художниками, кажется, что он постоянно ощупью бредет в темноте, не зная, куда сделать следующий шаг, и боясь оступиться и полететь в пропасть, и это лунатическое хождение поглощает все его силы и все его внимание.

У де Зальцманов, кроме нас, будут де Гартманы и сын Черепнина Александр. Фома Александрович де Гартман очарователен, тонок, учтив и прекрасный композитор. Говорят, что император присутствовал на его балете. Возможно, к де Зальцманам также придет Георгий Петрович, которому я давно собираюсь задать несколько вопросов. К сожалению, он все настойчивее требует, чтобы я пришла к нему одна поздно ночью. Я соглашаюсь, но, конечно же, этого не делаю. И вообще я стараюсь не оставаться с ним наедине.

Я хочу спросить Георгия Петровича, в чем смысл человеческого существования. Наверное, это очень наивный вопрос, но я не знаю на него ответа. Надеюсь, что он мне сможет помочь. Больше спросить мне некого.

7 апреля. Ночь

Дописываю после визита к де Зальцманам. У меня дрожат руки, когда я это пишу. Едва мы вошли, как Ламара бросилась ко мне и с волнением показала мне письмо от ее кузины, живущей в Одессе. Она сказала, что получила это письмо от человека, приехавшего из Одессы и отыскавшего ее по просьбе ее кузины. В письме было написано, что ее кузина разыскала Алексиса и передала ему все, что знала обо мне — что я нахожусь в Тифлисе и что жду его здесь. Кузина написала, что он собирается в Тифлис и надеется на нашу скорую встречу. От этой новости у меня случился нервный припадок, и я на минуту потеряла сознание. Когда я очнулась, я увидела себя окруженной заботливыми друзьями и испытала ощущение щемящего блаженства и слабости. Мне хотелось плакать и одновременно петь, смеяться и обнимать друзей. Александр принес мне коньяк, и я выпила его, отчего мне стало еще радостней, зато мне стало стыдно своей радости посреди всеобщего беспокойства. Для меня теперь ясно, что я из Тифлиса ни за что на свете никуда не поеду!

13 апреля

Боже мой, мне трудно в это поверить, но Алексис здесь, со мною, в Тифлисе, в моей комнате, в моей душе, в моей жизни! Он здесь! Здесь! Здесь! И он меня по-прежнему любит. Этого не может быть, но это правда! Я умру от счастья! Не могу писать. Мы идем в оперу. Он ждет меня. Допишу когда-нибудь позже.

18 апреля

Меня приглашают петь в оперу, правда, пока на небольшие роли и в хорах. Меня рекомендовал Александр де Зальцман, работающий в оперном театре художником. Меня все поздравляют, и я радуюсь открывшейся возможности. Папа купил к ужину бутылку вина и цветы, чтобы отметить это событие.

25 апреля

Прошло двенадцать дней с той минуты, когда в мою комнату вошел Алексис, и теперь я могу сказать: раньше я была как сухой лист на ветру, теперь же я зеленый лист на родном дереве. Нас двое, и я в миллион раз сильнее, чем была раньше. Мы постоянно вместе и не можем наговориться, нацеловаться. Родители к нам даже не стучатся — боятся нас потревожить. Только Тома не изменила своей привычки врываться ко мне в любое время. Алексису пришлось поставить на дверь задвижку. И все же через неделю Алексис и я переезжаем в новую квартиру, так он решил.

Через неделю я начинаю работать в оперном театре. В Одессе я не могла бы об этом даже мечтать, хотя папа был директором оперного театра. Я начинаю с двух скромных ролей: Аннины, горничной Виолетты, в «Травиате» и Марты, соседки Маргариты, в «Фаусте». Я учу партии и репетирую на сцене оперного театра. Мне только 19 лет, а я уже пою в опере — пусть и на второстепенных ролях. А что будет через год-два? Голова кружится от надежд и ожиданий. Папа и мама искренне за меня радуются в связи с моей новой работой.

Оказалось, что мой Алексис хорошо знает Георгия Петровича. Они познакомились, когда Алексис без денег и документов приехал в Тифлис. Георгий Петрович одолжил ему крупную сумму и ввел в круг своих последователей. Алексис уже вернул ему долг и в свою очередь помогает ему с проектом балета «Борьба магов». В этом спектакле будет участвовать несколько десятков человек: музыканты, танцоры, художники, осветители. Георгий Петрович руководит всем и диктует к балету музыку, а Фома Александрович ее аранжирует и записывает. Кроме того, Георгий Петрович занимается с танцорами, учит их особой пластике, не имеющей аналогов в западном балете. Но самое главное это мое (конечно, вместе с Алексисом) участие во встречах внутренней группы Георгия Петровича. Рядом с этими людьми я чувствую себя такой неразвитой. Я часто не понимаю, что там у них происходит и о чем они говорят, а мой Алексис меня постоянно успокаивает и говорит, что всему свое время. Георгий Петрович ведет себя вовсе не так, как ведут себя люди общества. Он называет Фому Александровича «балбесом» и «идиотом», а его отношения с Жанной де Зальцман заставляют меня краснеть. Слава Богу, с приездом Алексиса он перестал приглашать меня к себе домой, а раньше он это делал при каждой встрече и каждый раз все настойчивей и нетерпеливей.

17 мая

Все вокруг стремительно меняется. Мы с Алексисом сняли квартиру на Головинском проспекте, и я ее обживаю, покупаю посуду и мебель. И мы уже приглашаем гостей. Из окна нашей спальни видна гора Мтацминда, а гостиная выходит на широкую веранду и маленький дворик с вьющейся по стене виноградной лозой.

Я уже две недели как пою в опере. Меня все хвалят и прочат большую карьеру. Говорят, что у меня объемный, выразительный голос, в котором сочетаются мягкость, кантилена и спинто. Однако все это нужно развивать. Алексис обещает, что пошлет меня в Италию учиться, когда мы окажемся у него дома в Афинах. Однако уезжать из Тифлиса он пока не хочет.

Ресторан «Риони» закрыт. Авет оказался без работы и без средств к существованию. Он живет с больной матерью и ее сестрой. Я ломаю голову, как ему помочь. Последний раз, когда он к нам приходил, я пыталась передать ему небольшую сумму денег, но он наотрез отказался ее принять. Вчера я отправила Авету домой корзину с сырами и фруктами. Посыльный сообщил, что оставил корзину его матери.

Я замечаю, что мои дневниковые записи стали обрывистыми и торопливыми и что я стала реже делиться мыслями и наблюдениями со своей тетрадкой. У меня очень много дел, и я постоянно спешу. Все свободное от репетиций и спектаклей время мы с Алексисом проводим с Георгием Петровичем и его учениками. Он продолжает работать над своим балетом. Власти выделили ему и его ученикам отдельный дом, там проходят занятия танцоров, а Фома Александрович играет для них необычные мелодии сочинения Георгия Петровича на рояле. Александр де Зальцман рисует эскизы сцен, по которым делаются декорации. Мы с Алексисом помогаем в этой работе, чем можем. Алексис считает, что это Георгий Петрович ему помогает, и он все глубже привязывается к этому человеку.

Я чувствую, что помимо всего, что лежит на поверхности, за всем этим прячется тайна. Георгия Петровича окружает какой-то особый магнетизм, все во мне напрягается, когда он оказывается рядом. Дважды я видела его во сне, очень похожем на сны, которые мне снились в прошлом году, когда мы только приехали в Тифлис. Мы с ним были вдвоем в постели, и я была не я, а какая-то вакханка. Проснулась, а рядом со мной мирно спит Алексис. Ужас!

2 июня

Сегодня главная моя новость — я несу в себе ребенка, у меня будет ребенок от Алексиса! Мне радостно и почему-то страшно. Не могу себе представить, как все это будет. Не представляю себя мамой крошечного создания, но, кажется, я уже его люблю. Как его назвать? Будет это девочка или мальчик? Тысяча новых вопросов! Главное, что и Алексис радуется этой новости и еще больше меня любит.

26 июля 1919 г.

Большой компанией во главе с Георгием Петровичем мы уже неделю живем в Кахетии, центре грузинского виноделия. Городок Телави находится в красивейшей Алазанской долине, на склоне Гомборского хребта. Пейзажи Телави и его окрестностей очень красивы, здесь можно одновременно наслаждаться зеленью речных долин, склонами гор Большого Кавказа, увенчанного снежными пиками, грабовыми и дубовыми лесами, переходящими в альпийские луга. Вина здесь, действительно, разнообразные и вкусные, а то, которое раздобыл для нашей компании Георгий Петрович, отличается тонкостью и необыкновенным ароматом.

С нами отдыхают де Гартманы, де Зальцманы, Николай Николаевич, англичанин Чарлз, Автандил, Гиви и Ламара. Мы сняли большой двухэтажный дом с длинной открытой верандой, на которой мы проводим все наше время, когда мы дома и когда она в тени. Однако большую часть времени мы гуляем по окрестностям, купаемся в реке, находим прелестные поляны, где местный дукханщик раскладывает для нас костер, жарит барашка, а два музыканта играют на дудуке и пандури. Играют очаровательно, перекликаются, спорят, а потом сливают свои мелодии воедино, и кажется, что им вторят горы.

Такую жизнь можно было бы назвать райской, но Георгий Петрович заставляет нас выполнять трудные упражнения, связанные со вниманием и движениями. Он приучает нас к постоянным усилиям, не давая ни на минуту забыться. Он говорит: только тот, кто ставит перед собой постоянные задачи и преодолевает трудности, достоин называться человеком. Каждую минуту жизни человек должен помнить себя и владеть собой — им не должны управлять его страсти, фантазии, лень и тем более окружающие его люди. Эти мысли я слышу и разделяю, но как же тяжело быть постоянно начеку, наблюдать за своими чувствами, настроениями, страхами, ленью и не позволять им брать верх. Алексис намного уравновешенней и собранней меня, а я постоянно на что-то отвлекаюсь. Сегодня посреди упражнения на внимание я вдруг живо представила себе, как я буду жить в Италии и учиться бельканто в «Ла Скала». Я вообразила себя окруженной певцами из разных стран, из Франции, Америки, даже из Японии. Целый день мы поем, а вечерами гуляем по морскому берегу, я и мой Алексис и другие. Потом я вспомнила, что Милан совсем не приморский город. И вообще это был не Милан, а Одесса…

Алексис вслед за Георгием Петровичем стал торговать коврами. Вся наша квартира в персидских коврах, они и на полу и на стенах, среди них есть такие, которые стоят целое состояние. Иногда Алексис приводит покупателей, но они редко что-нибудь покупают. Деньги дешевеют с каждым днем, и их нужно побыстрее тратить, потому что завтра на ту же сумму не купишь и половину того, что купишь сегодня.

26 сентября

Открылся оперный сезон, и я опять на малых ролях, которые мне порядком надоели. Мне все неинтересно, скучно, все меня раздражает. Боюсь, что, когда у меня испортится фигура, я уже не смогу выходить на сцену, стану тяжелой и некрасивой. Будет ли мой Алексис любить меня так же, как теперь?

На прошлой неделе мы с Алексисом зарегистрировали наш брак в Городской мэрии, теперь мы с ним муж и жена, и мы оба носим обручальные кольца. Я взяла себе его фамилию и стала Светланой Наоборотовой. Мне кажется это намного убедительней, чем моя старая фамилия Сикорская, связанная с какими-то польскими шляхтичами. В новой фамилии есть упругость и упрямство — такая я по сути и есть. И мой ребенок будет носить эту фамилию, и дети моих детей.

12 декабря

Ну вот, я уже не пою в опере. Ко мне ходит мать Авета по имени Сираник, которая оказалась опытной акушеркой. Сегодня утром она водила меня к врачу, который посмотрел меня и сказал, что моя беременность протекает нормально и что у меня будет двойня. Услышав об этом, я сначала смутилась и испугалась, но потом испуг прошел, и теперь я жду этого события с нетерпением и без страха. Я чувствую себя за Алексисом как за каменной стеной. Может быть, это произойдет еще до Нового 1919 года.

7 января 1920 г.

Это случилось в канун Нового года — у меня родились, один за другим, два здоровеньких и красивых мальчугана — и совпало с ужасным событием, о котором мне рассказали только тогда, когда я окрепла и встала на ноги, со смертью моего вернейшего и деликатнейшего друга Авета. Бедная Сираник рано утром принимала мои роды и, вернувшись домой, нашла Авета лежащим на тахте с открытыми глазами и уже остывшим. Сердце Авета остановилось внезапно. Он почувствовал легкое головокружение, и сестра Сираник, бывшая в это время у них, уложила его на тахту и накрыла пледом. Говорят, лицо Авета было спокойным и даже счастливым. Мне стыдно, что я почти не виделась с ним в последние месяцы и не знала, как он живет. Нет, я знала, что после того, как закрылся наш ресторан, он жил очень плохо и очень нуждался.

28 июня

Пишу на палубе корабля, только что отчалившего от порта Батуми и идущего в Стамбул. Ветрено, и все море покрыто белыми барашками. В сторону берега бегут облака, окрашенные оранжевыми бликами закатившегося солнца.

Мы уезжаем вместе с большой группой учеников и последователей Георгия Петровича. Георгий Петрович везет с собой все свои ковры, надеясь, что, продав их, он сможет выручить какие-то средства для того, чтобы мы могли начать новую жизнь на новом месте.

Маленького Афанасия, завернутого в кулек, держит на руках привязавшаяся к нам и поехавшая вместе с нам Сираник, а заболевший перед отъездом ветрянкой Васенька остался с моими родителями. Мы не могли больше ждать, все уже было готово к отъезду. Папа обещал привезти его к нам через месяц или два.

Георгий Петрович и Алексис стоят на корме и смотрят на оставленный берег. В Батуми остались провожавшие нас папа, мама, Ламара, Гиви и многие, многие другие близкие нам люди. Прощайте, друзья, прощай, Грузия, прощай, моя большая Родина! Увижу ли я вас снова?

Испытание солью и сахаром

Духовные испытания, через которые проходят неофиты, достойны самого серьезного рассмотрения. Тема эта безгранична по своему объему, ибо безгранично многообразие путей, так же как и ступеней, на которых находятся стремящиеся к высшим достижениям. Мне хочется вспомнить некоторые истории, связанные с испытаниями, которых я был участником, или же рассказанные мне моими друзьями.

Большинство людей живут, задавленные безрадостными трудами, поглощенные сиюминутными заботами, не имея сил взглянуть на себя со стороны. Человек живет в подножии огромной горы, которой он является сам, но он не видит этой горы и думает, что ее нет, а есть только его дом или квартира, его жена или любовница, его сосед и дерево под окном. Религия рассказывает ему о вершине горы, напоминая каждый раз, что она для него недостижима. Жизнь является для него испытанием, но он этого не видит, не понимает и проходит мимо нее. Многие не выдерживают и гибнут от бессмысленности и отчаяния, от обиды на судьбу.

Испытания дают человеку урок, учат его видеть себя, чего он обычно не умеет. Когда мне было 23 года и я жил с родителями в Симферополе в их большом новом доме с садом, ко мне приехал мой друг Степан. Купив в Симферополе дом, мои родители потратили на него все свои сбережения и жили в нужде, а я разделял их заботы и старался им помочь. Степан же был философом, и когда он мыслил, он забывал обо всем на свете. Мои родственники, и в особенности сестра, никогда ни о чем не забывали, кроме того, они знали, что именно Степан увел меня с прямой дороги, намеченной ими для меня. Степан был мыслящим и свободным человеком, они же были раздавлены миллионом забот по дому и по саду, а я находился посредине, сочувствуя и родителям, и Степану.

Как-то я предложил Степану пособирать ягод с вишневого дерева, а потом попить чай с вишнями. Степан охотно принял мое предложение. Захватив стремянку, мы с ним вышли в сад. Степан залез на стремянку и начал громко рассуждать, а я стоял внизу и думал о том, что рассуждения Степана с неодобрением слушают мои родители. Я поймал себя на том, что сам слушаю его с раздражением. Мне хотелось, чтобы собирание вишен поскорее закончилось, тем более, что Степан, увлекшись своими мыслями, вовсе забыл о вишнях. Через час, так и не сорвав ни одной вишни, Степан спустился со стремянки и широким жестом пригласил меня на кухню пить чай. В саду, стоя на стремянке, он разобрал очень трудный вопрос и был доволен, я же был раздавлен своей раздвоенностью, но странное дело — я себя не видел. Я видел причину своего раздражения в Степане.

Я считаю Степана своим первым и главным наставником, при этом он был в моей жизни источником самых сильных страданий. Когда через несколько лет после памятного сбора вишен в родительском саду я вместе с моим новым другом В.С. приехал к Степану в южный город, в котором прошла моя юность, Степан настоял на том, чтобы мы поселились с ним в его однокомнатной квартире. Это означало, что мы должны были жить в его ритме, то есть вести разговоры ночи напролет, а на следующий день — спать до вечера. В.С. легко перенял расписание Степана, я же очень долго не мог к нему привыкнуть, просыпался по утрам от яркого света, а в ночные часы очень хотел спать. Однако больше всего меня огорчало то, что Степан по ночам вел долгие разговоры с В.С., а на меня не обращал никакого внимания. Я пробовал переключить его внимание на себя, но у меня ничего не получалось. Как-то обидевшись на своего старого друга, я ушел из его дома посреди ночи с намерением больше к нему не возвращаться. Степан и В.С. меня не удерживали.

Я провел незабываемую ночь на улицах города, в котором я знал каждый дом и каждый двор. В летние ночи этот город дышит совсем не так, как другие города. Небо в нем темное и очень низкое с множеством ярких звезд — от их сияния светло даже и без луны. Ослепительно пахнут цветы каштанов, магнолий, лип, акаций, мальвы, роз и тысячи других растений. Пахнет мятой, острым сыром и молодым вином. Временами с гор налетает порыв теплого ветра, потом начинается дождик, но тут же заканчивается. После легкого дождичка город начинает дышать каждой веткой и каждым листком.

Я бродил по взбегающим вверх или уходящим под гору улочкам, проспектам и мостам, скверам и набережным. Я нес в себе боль и обиду и не собирался им прощать. Я думал о том, что утром пойду на вокзал, куплю билет и уеду навсегда из этого города. Мои друзья оказались жестокими неблагодарными людьми, я не хотел их больше видеть.

На рассвете я забрался через щель в закрытый сад в центре города, с которым в моей юности было так много связано, и провел в беседке около двух часов. Кажется, я так и не заснул, но при этом видел яркие сны, а когда я очнулся, было уже совсем светло. Начинался новый день, солнце играло на окнах и крышах домов, пели птицы, из пекарен пахло свежим лавашем — все было новым, другим, и от моих ночных настроений не осталось ни одной паутинки. Я понял, что не сержусь на друзей, что они были правы, а моя обида не имеет оснований. И тогда я пошел назад к друзьям, не зная, как они меня примут и поймут ли причину моего возвращения. Оказалось, что мои друзья не ложились спать и провели ночь, раскаиваясь в своем бессердечии и тревожась обо мне. Они тут же начали готовить для меня завтрак, а после завтрака заботливо уложили меня в постель. Через полчаса я заснул, обласканный друзьями, и спал до вечера без снов, не просыпаясь, самым сладким и счастливым сном в моей жизни.

Испытание — это проверка на пригодность, экзамен на зрелость, пропускной тест для нового, более высокого положения. Люди проходят испытание воли, находчивости или терпения каждый день, что же мешает им это видеть? Мешает то, что большинство из нас воспринимает свою жизнь как не имеющую никакого смысла и не ставит перед собой никакой цели.

О моем втором наставнике В.С. рассказывали, что он дал Борису Кердимуну, когда тот ходил у него в учениках, задание носить целый месяц два разных туфля. Тот выдержал испытание, но проникся к В.С. неприязнью, от которой так и не смог избавиться.

Кердимун в свою очередь изощрялся в жестокости испытаний, которым он подвергал своих учеников. От них требовался полный отказ от своей воли и передача этой воли Борису. Те ценности и привилегии, которые эти ученики имели — средства, квартиру, жену, — все должно было быть пожертвовано ему как доказательство серьезности их намерений. Борис считал своим долгом отобрать у ученика квартиру и деньги, переспать с его женой, воспользоваться в своих собственных интересах его связями и связями его друзей и родных. Мише Мейлаху, издателю поэтов-обэриутов, Борис положил в качестве испытания пытку, на которую тот добровольно согласился для того, чтобы вступить в его «школу». Своего друга художника Володю Ковенацкого, рисовавшего крокодилов и грифонов на улицах Москвы, он сделал образцовым испытуемым, вырвал его из круга старых друзей, отнял у него жену и квартиру, подчинил своим прихотям, и все это ради высокой цели пробуждения его от сна жизни. И затем последовало самое жестокое испытание: когда Володя уже не мог жить без Бориса, тот бросил его и со всеми его картинами эмигрировал в Америку. В Интернете можно прочитать, что у него в Сохо открыта постоянно действующая выставка работ русского художника Владимира Ковенацкого, изобразившего крокодилов и грифонов на улицах российской столицы. Был ли Борис виноват в последовавшей вслед за этим смерти Володи — об этом может знать только его совесть. Терзает ли она его душу? Нет, он уверен в своем праве и в своей правоте. Что же касается нас, нам надлежит заботиться о наших собственных делах и плодах наших дел.

Одно дело испытания, которые наложены на ученика учителем, и совсем другое — испытания, которые посылает человеку жизнь. В сказках таких немало: то герой должен сразиться с драконом, то прыгнуть в кипящий котел, то построить за ночь дворец рядом с дворцом султана. Кто и что поможет герою справиться с испытанием — амулет, царевна-лягушка или волшебная лампа? Бывают разные испытания: испытания едой или голодом, испытание молчанием или послушанием, испытание терпением или мягкостью…

Есть чудесная аварская сказка о знаменитом воре, к которому многие молодые люди напрашивались в ученики. Он всем отказывал, пока, наконец, его не уговорил один юноша. Но опытный вор поставил ему условие:

— Сначала я тебя испытаю. Ведь в нашем ремесле новичок может испортить все дело.

Пошли они вместе на дело, стали закоулками пробираться к ханскому дворцу. Вдруг раздался петушиный крик.

— Что это? — спросил старый вор.

— Всего-навсего петух, — ответил молодой.

— Иди-ка ты от меня прочь! — воскликнул старый. — Ты не умеешь держать язык за зубами.

Прогнанный ученик, однако, не смутился. Он пробрался на двор, где был петух, придушил его, вернулся к старому вору и тихо шел позади него. Старый вор был удивлен, но не подал виду, а ждал второго крика петуха — был рассвет. Однако петух молчал. Так они прошагали еще полчаса, но петуха не было слышно. Старый вор обернулся и поглядел на ученика. Тот как ни в чем не бывало шел позади. Тогда старый вор сказал:

— Если ты придушил петуха, то мог бы, по крайней мере, захватить его с собой. Пошел вон!..

Есть тибетская притча о силе медитации и об ученике, блестяще справившемся с трудным испытанием.

Учитель велел своему ученику, жившему в хижине на соседней горе, постоянно думать о белом олене. Через год он навестил ученика и, увидев, что тот его не встречает, подошел к его хижине. Он увидел, что его ученик стоит в дверях, вертит головой и не сходит с места.

— Почему ты не выходишь встретить меня? — спросил его учитель.

— Извини, я запутался в дверях рогами, — отвечал ему ученик.

А вот история, приключившаяся с моим другом Ником. Ник был человеком ярких талантов, а такие люди часто раздражают окружающих. Он принадлежал к движению, захватившему в наше время много стран, и сам возглавлял множество групп.

Во главе всего движения стоял человек по имени Майк, который был сыном основателя движения. У Майка была «соленая» немецкая фамилия — Салтсман. Это была фамилия мужа его матери, но отцом его был не этот муж, а учитель и основатель традиции, который был не щепетилен в вопросах супружеской морали.

Майк много лет ждал своей очереди стать во главе движения, потому что его мать, сменившая отца, оказалась долгожительницей. Госпожа Салтсман, немка по происхождению и деятельная дама, после смерти учителя долго держала своего сына в тени. Майку было за 50, когда его мать умерла и уступила ему место главного. Это место вскружило ему голову, он почувствовал себя в роли вершителя человеческих судеб.

Что случается с людьми, которые долго и страстно ждут и, наконец, дожидаются своего часа? Хочется ли им наверстать упущенное? Мучает ли их горечь? Не бросаются ли они в крайности самоупоения и неуверенности? А может быть, они чувствуют, но боятся в этом себе признаться, что роль, к которой они так долго стремились, им не по плечу и что у них нет нужных для нее качеств?

Все эти терзания едва ли коснулись Майка, который был абсолютно уверен в своих талантах и в своем праве на трон. Будучи сыном великого человека и энергичной матери, он был обласкан судьбой, которая сводила его с самыми значительными людьми его времени и дала ему уникальный жизненный опыт. Он пил чай с Далай-ламой, играл в шашки с Кришнамурти, жил в горных ретритах Чили, охотился на черных рысей в Гималаях, путешествовал по пустыне Гоби, совершал восхождения на Эльбрус и Килиманджаро… Мало кто прожил такую удивительную жизнь, но ведь и не у всякого был такой отец! Он чувствовал себя сыном и наследником небывалого богатства, наконец, вступившим по праву в законное наследие. И ему хотелось сделать так, чтобы все окружавшие его люди это понимали и чувствовали.

Однако эти люди, десятилетиями привычно пасовавшие перед его матерью, оказались не такими послушными, какими он хотел бы их видеть. По каждому поводу у них были свои мнения, а его мнение далеко не всегда выглядело убедительным. Он чувствовал, что, говоря с ним, они что-то недоговаривают и за его спиной ведутся какие-то частные разговоры. Майк решил создать свой кружок, состоящий из людей, на которых он мог бы положиться, и отстранить от управления людей ненадежных, неясных. И такой кружок был его стараниями создан. В нем он был почти абсолютным самодержцем, приближенные его слушались и боялись, хотя все они изображали из себя просто друзей и общались с ним подчеркнуто непринужденно.

Ник понравился Майку, когда они встретились, и Майк стал его приглашать с собой повсюду. И вел он себя по-приятельски, делил с ним номера в дорогих отелях, угощал в барах. Ник был простодушен и искренен, в этих его качествах Майк не сомневался. А вот пойдет ли Ник против себя, если этого потребует дело, в этом Майк далеко не был уверен. Майк чувствовал, что за мягкостью и искренностью Ника кроется непокорность.

Между тем Ника, человека с ярким живым воображением, давно занимали некоторые образы, которые, поселившись в его уме, не давали ему покоя. Он просыпался на рассвете и лежал по нескольку часов кряду в тусклом свете утра, сочившемся из окна его спальни, прислушиваясь к странным словам немецкой песенки, которая засела в его голове и много лет подряд его не отпускала.

Эти слова он обнаружил в 36-ой главе главной книги учителя, посвященной особенностям германцев, причем в куплет была вложена загадка, которую любопытному читателю предлагалось разгадать. Учитель утверждал, что «у существ этой современной европейской группировки, в какой бы части своего, как они его называют, „фатерланда“ они ни находились, имеется один невинный обычай, согласно которому, когда они собираются по нескольку существ вместе для какого-либо „торжества“ или просто для обыкновенного так называемого „кутежа“, они непременно всегда поют одну, ими же самими сочиненную, в высшей степени оригинальную песенку, состоящую из следующих слов:

Blödsinn, Blödsinn

Du mein Vergnügen,

Stümpfsinn, Stümpfsinn

Du meine Lust.»

По-русски слова этой песенки переводятся примерно так:

Глупость, глупость,

Ты моя забава,

Тупость, тупость,

Ты моя услада.

Но еще более любопытной оказалась предшествующая 35-ая глава, в которой описывается разговор Вельзевула с капитаном корабля «Карнак». Вельзевул просит капитана отклониться от пути следования и заглянуть на планету Вескальдино, где обитает его наставник Саруну-ришан. На это капитан отвечает: это будет нелегко сделать, так как между планетой Чистилище и планетой Вескальдино находится звездная система Салтсманино, окруженная ядовитыми излучениями «цильнотраго», газа, подобного цианистому калию, потому ему придется поломать голову, как обходным путем добраться до планеты Вескальдино, так как прямой путь через звездную систему Салтсманино едва ли возможен. Эта короткая глава обрывается неожиданно, а следом за ней идет уже упоминавшаяся 36-ая глава, также коротенькая, в которой приводится упомянутая песенка-загадка.

Что имел в виду автор, предупреждая читателя об опасности, таящейся в звездной системе Салтсманино, и что за загадка спрятана в глуповатой немецкой песенке? Возможно, он предвидел, что в течение полувека после его смерти его наследием будет распоряжаться именно эта «звездная система» с немецкой родословной и что его последователям придется идти обходным путем? И все же что означает глупая песенка с нелепыми повторяющимися словами: Blödsinn, Blödsinn, Stömpfsinn, Stömpfsinn, которую учитель приписал немцам?

Случилось, что Ника оговорили его друзья, а Майк поддержал оклеветавших его людей. Однако вскоре эти люди покаялись и объяснили свои наговоры гордыней и обидой на Ника, который не уделил им должного внимания и не оценил их заслуг перед движением. Теперь же, раскаявшись, друзья пришли к нему с повинной.

И тогда Ник попросил встречи с Майком. Он хотел лично убедиться, что у Майка против него нет никаких предубеждений и что его репутация чиста. Встреча с Майком была ему обещана. Приехав в город, где находилось руководство движения, Ник позвонил секретарше Майка, и ему было назначено время встречи.

В назначенный час Майк принял Ника у себя в квартире. Они сели за стол в кабинете Майка, и тот попросил секретаршу принести им кофе. Предстоял серьезный разговор, который должен был внести ясность в их отношения. Через несколько минут секретарша принесла на подносе серебряный кофейный прибор: кофейник, сахарницу и две чашки. Очень красивый современный прибор с оправленными серебром стеклянными ложечками. Майк налил себе кофе из кофейника, и Ник налил себе кофе из кофейника. Майк положил себе в чашку сахар из сахарницы, и Ник положил себе в чашку сахар из сахарницы. Оба одновременно поднесли чашки с кофе ко рту и отпили глоток.

Напиток Ника оказался гадостью, от которой тот оторопел. Однако было видно, что Майк доволен своим напитком. Ник отодвинул от себя чашку и сообщил Майку, что его напиток оказался дрянью. Майк выглядел ошарашенным. Не поверив, он сделал глоток из чашки Ника и выплюнул напиток.

Двое мужчин попробовали восстановить порядок событий. Секретарша внесла кофейный прибор. Они налили себе кофе из одного кофейника. Они положили по ложечке сахара из той же сахарницы. Как могло случиться, что в чашках оказались разные напитки? И снова, не доверяя своей логике, они повторяли: кофе был налит из того же кофейника, сахар взят из той же сахарницы. И что?

Майк потребовал привести из кухни людей, готовивших кофе. Привели бледную испуганную женщину, которая не смогла ничего объяснить. Да, она приготовила кофе, но кофе тут не при чем. Дело в сахаре, а сахарницу она даже не видела. Проверили сахарницу, которая была засыпана одинаковыми белыми кристаллами. Попробовали на вкус, и оказалось, что сторона, обращенная к Майку, содержала в себе сахар, а другая половина сахарницы, из которой зачерпывал Ник, была заполнена солью, абсолютно неотличимой по виду от сахара. Но кто мог это подстроить, так и осталось загадкой.

Странная история, может быть, случайность, может быть, умысел. Кто знает! Что на месте Ника сделал бы другой человек? Проглотил бы кофе с солью — и дело с концом! Но Нику такое даже в голову не могло прийти.

После этого происшествия осталось множество неотвеченных вопросов, но главным было то, что разговор не состоялся. Ник уехал домой с тем же, с чем приехал. Отношения с Майком были навсегда разорваны.

После смерти Майка Ник еще раз попробовал наладить связь с верхушкой движения. Но ему передали слова нового лидера движения: сломанная ветка не может снова стать частью дерева.

НАДЕЖДЫ И ОЖИДАНИЯ

Диана

Девочку звали Диана, и нам обоим было по тринадцати лет. Эта девочка, этот гибкий стебелек, этот трепетный цветок — ни до, ни после нее я не встречал никого прекраснее. Как передать ее красоту? Нет, я даже не буду пытаться. Она была красива той южной красотой, которая наступает несвоевременно рано и длится очень недолго, страшно недолго. Девочка созревает к десяти, к одиннадцати годам, а в пятнадцать она уже старуха — шершавая кожа, морщины, круги под глазами, пятна на шее…. У Дианы помимо набора природных совершенств был совершенный магнетизм слабости, которым так сильны умные или одаренные им женщины. Она так доверчиво, так бесстыдно целовалась, что я улетал из окружавшего меня мира, а когда возвращался, она уже убегала, и я опять искал ее, ждал, когда, возвращаясь из школы, она будет проходить по большому каменному мосту, разделявшему наш город на две неравные части. Там я ее ловил, и мы бежали в Александровский сад, где мы знали глухую спрятанную в кустах скамейку и, добравшись до нее, теряли голову, теряли ощущение времени, теряли весь мир. Что это было — поэзия, любовь, восторг, омут, безумие? Это было все это вместе, мы сходили с ней с ума, и до последнего шага был один только шаг, и от него нас удерживали не моя робость, не ее благоразумие, а скорее незнание того, как это просто и легко.

В то время в городе происходили массовые волнения, толпы возбужденных людей пытались захватить телеграф и сообщить всему миру об отделении этого города от большой страны, тяжелые бронетранспортеры ездили по проспектам, а на улицах и площадях группками молча стояли усталые солдаты и смотрели по сторонам, не зная, чем им заняться. По ночам делались очередные попытки захвата каких-то важных зданий, раздавались короткие автоматные очереди, крики, топот бегущих людей. В такие часы улицы становились действительно опасными.

В одну из таких ночей я повел Диану в Русский драматический театр смотреть «Горе от ума» с известным в нашем городе актером Русиновым в роли Чацкого. Помню, мы стояли с ней в ложе над сценой за спиной сидевших в ней иностранцев, я обнимал ее за ее тоненькую гибкую талию и пробовал целовать, а она боялась, что сидевшие в ложе незнакомые люди могут увидеть, что мы целуемся, и я сердился на нее за ее страхи. Я был так сердит, что после спектакля не стал ее провожать, а просто посадил ее на троллейбус и ушел домой. Я ушел еще и потому, что знал, что мои родители волнуются, и хотел, вернувшись, их успокоить. Мог ли я предположить, что долго не увижу эту девочку и что все так изменится! Кстати, в тот вечер волнения в моем доме были связаны не со мной, а с моим отцом — он ушел на телеграф сделать важный междугородний звонок. Всю ночь его и еще несколько человек не выпускали из здания телеграфа, потому что на улице была перестрелка. Отец вернулся домой утром, перепуганный и усталый, но живой и здоровый.

А Диана со своими родителями переехала в другой город, и вернулась назад только года через два. Я встретил ее на главном проспекте. Она хотела незаметно пройти мимо меня, но я ее окликнул и остановил. Эта девочка, этот гибкий стебелек, этот трепетный цветок — она стала угловатой и шершавой женщиной, у нее из туловища ненужно торчали большие руки и ноги — она была сморщенным пожухлым лимоном с навеки погубленной красотой. Мы поговорили с ней несколько минут и расстались. Больше я ее никогда не встречал.

Илларион Платонов

1

Когда Иллариону Платонову стукнуло шестьдесят, он начал прикидывать, не рвануть ли ему на Тибет. Нет, в самом деле, почему этого не сделать?

Так случилось, что к этому времени Илларион освободился практически ото всех отвлекавших его обстоятельств. Илларион обладал среднестатистическим здоровьем, то есть всеми приличествующими для его возраста болезнями, которые ему, честно говоря, не слишком докучали. Хуже было то, что вокруг него все чаще стали образовываться лакуны общения. Уходили близкие и друзья, но ведь это тоже было закономерно.

Прежде всего, ушла его жена Вера, ушла неожиданно от неизвестной стремительной болезни. Похоронив ее, он думал, что не сможет дальше жить, разговаривал с умершей, просыпался по ночам и плакал от одиночества, а через несколько месяцев так же неожиданно успокоился и просто начал жить. Уходили от него и друзья, кто от инсульта, кто от рака, а кто от желудочных язв — результата чрезмерного употребления алкоголя.

У самого Иллариона шел постепенный процесс избавления от излишеств. Теперь у него уже не было никакого интереса ни к вину, ни к женщинам. Даже кофе перестал его взбадривать, а ведь в молодости друзья называли его Мистер Кофе. Курить он давно бросил и безо всякого труда. Работу тем более оставил, как только подошел пенсионный возраст. Отошли и подработки. Знакомые стали редко ему звонить, и ему стало не к кому зайти. Москва опустела для него.

Он чувствовал себя умершим, ходил по квартире, как тень. Он где-то слышал: умершие живут, не зная о том, что они мертвые. Так в снах мы часто не знаем о том, что это сновидение, принимая вымышленную череду ситуаций и поступков за обычную жизнь.

Его уже не беспокоила собственная бездеятельность. Ну и что, что его дни один за другим уходили коту под хвост. Все чаще он включал телевизор, хотя раньше брезговал им, называл его ящиком для дураков. И не чувствовал себя дураком, а просто появились в нем покорность и смирение, о которых он мечтал в прошлые годы.

Раньше он был горячим, вспыльчивым, нетерпеливым. Считал себя причастным к мудрости, вернее, готовящимся ступить на тропу мудрости, и потому презирал живущих просто ради того, чтобы жить. Раздражался, когда ему говорили: «жизнь — это святое», и отвечал говорящим: только святая жизнь свята, а живые существа — птицы, рыбы, пресмыкающиеся, млекопитающие и человеки — безжалостно перемалываются мясорубкой существования и ни на что большее не имеют права претендовать. Не подпускал близко к себе пошляков и мерзавцев и под конец остался в гордом одиночестве, без перспектив, без друзей.

Илларион принадлежал к редкой, теперь уже вымершей породе «литераторов». Что это слово означает, он едва ли мог определить. Он не был журналистом, хотя в какой-то период писал статьи и печатал их в журналах. Не был он и писателем, хотя написал несколько рассказов, потому что не владел систематичной способностью писать. Ему либо писалось, либо не писалось. Материал либо шел, либо не шел, а он мог лишь фиксировать его в благодатные периоды, и только. Не был он и исследователем-буквоедом, хотя написал несколько серьезных исследований о том о сем. Был чересчур требователен к опусам друзей, за что стяжал славу критика и забияки. Одним словом, он был типичным «литератором» в худшем смысле этого неопределенного слова.

Теперь, кажется, он мог бы посвятить всего себя любимому призванию, но, как назло, ему не писалось. Материал не шел вообще, и ему нечего было фиксировать.

Повод для решения отправиться в далекое путешествие возник сам собою. Дело в том, что на него вдруг свалилось наследство от двоюродной сестры, которая была в него влюблена сорок лет тому назад. Наследство не ахти какое, но он смог определить его куда нужно под приличный процент и почувствовал себя человеком независимым. Однако когда дело дошло до выбора маршрута путешествия, Илларион обнаружил, что на Восток ему ехать не хочется и, что еще забавнее, на Запад тоже ехать ему было абсолютно незачем.

«Это еще что за обломовщина!» — удивленно воскликнул Илларион и решил разобраться, что же такое с ним происходит. А как, скажите на милость, разбираться? Конечно, исследуя свою жизнь, свое прошлое. И свое настоящее.

Нельзя сказать, что он раньше об этом не думал и этим не занимался. Думал, и думал немало.

И никогда ни до чего не додумывался.

Было у него, как у всех, слепое детство, юность с провалами и взлетами, а потом целая жизнь размышлений и надежд. Потому ему и не хотелось никуда ехать, что обманываться впечатлениями он больше не собирался. Не является ли это пределом человеческих желаний, когда желания одно за другим отпадают, и все, что человеку нужно, он находит в самом себе? Многое, слишком многое он в своей жизни проморгал, и все из-за того, что постоянно размышлял о том, что было и что будет. Много о чем ему мечталось, и что? И отказавшись от нудной задачи анализировать свою жизнь, Илларион начал наблюдать за окружающим его миром.

Мимо чахлого сквера перед домом, где он присел на скамейку, проносятся трамваи, поднимая пыль и наполняя грохотом окружающее пространство. Идут прохожие с тяжелыми сумками, с портфелями, с бутылками пива, мамы ведут коляски. Илларион сидит на скамейке, а перед ним, на каждом шаге толкая вперед свои сизые головки, расхаживают голуби.

Странная птица — голубь! Таинственная, красноглазая! Маленький сгусток жизни. Квинтэссенция жизни, как и любое живое существо.

Жизнь, смерть…

Как давно он не навещал на кладбище Веру?

Давно-недавно. Будущее-прошлое. Время, текущее с потоком событий и увлекающее их за собой.

Нет, на Восток ему абсолютно незачем. И в Европу тоже. Илларион вспомнил свои ощущения за границей, непричастность к тому, что происходило вокруг, толпы туристов, в которых ему было стыдно находиться. Потом он задумался об изжитых им иллюзиях и надеждах.

Дороже всего он заплатил желаниям славы и успеха. Эти две потаскушки, долго морочившие его, таскались вместе, а он бегал за ними и долговязым юнцом, и молодым олухом, и нисколько не поумневшим седеющим балбесом. Слава Богу, когда время пришло, они сами от него отвязались.

Следующей была мечта о влиянии на современников. Ему хотелось, чтобы его слушали, чтобы книги его читали тысячи, миллионы читателей, и чтобы его не просто читали, но понимали и ценили. А «они», его читатели, — в его воображении это были не те обычные люди, которые ходят по улицам, служат в конторах и пьют пиво и водку, а блестящие умы, высокие души, гении такие же, как он и его немногие друзья.

Следующей иллюзией был навязанный самому себе долг бороться с тупой инерцией жизни, которую он считал своим главным противником. Ах, как страстно хотелось ему изменить все вокруг, построить жизнь по лучшим созданным на земле образцам, по Конфуцию, по Платону, по Ницше, но закосневшие души не хотели ничего, кроме грызни из-за лакомых кусков и примитивных удовольствий.

Самой сильной и до конца не изжитой была в нем надежда пробиться к роднику, скрытому в нем самом, открыть в себе сокровищницу Алладина и стать повелителем джиннов, хозяином времени и пространства, победителем смерти.

Забавно, что идея Бога, милостивого и заботливого или, напротив, злобного и мстительного, никогда не захватывала Иллариона, так же как и гностические гадания об устройстве космоса и о человеческой судьбе. Илларион был реалист, и остерегался бесконтрольных полетов воображения. Он, конечно, понимал, что и Космос, и люди на крохотной планете Земля, летающей неизвестно где и зачем, представляют собой непростую шараду, но он также понимал и то, что умом решить эту шараду невозможно. И потому он смотрел на себя и на мир непривязанным взором, готовым принять все, что пошлет ему судьба: жизнь или смерть, сверкающее открытие или монотонную скучную бесконечность.

«Я вам не помешаю?» — услышал он над собой учтивый бархатный голос и, подняв глаза, увидел стоящего перед ним вычурно одетого человека средних лет. Глаза у него были влажные и немного навыкате, но во всем остальном он вполне вписывался в ожиданный городской образ жителя без определенных занятий, в прошлом, возможно, художника или музыканта. Вычурность была скорее связана с небрежностью его наряда, с просторным балахоном, белоснежной рубашкой и бабочкой в красную крапинку, съехавшей, впрочем, набок.

Илларион еще только собрался ответить на заданный ему вопрос, а человек уже успел пристроиться рядом с ним и вытащить из кармана своей широкой бежевой куртки сигареты неизвестной марки и зажигалку.

«Я заметил, вы погружены в созерцание окружающего мира, — продолжал незнакомец, прикуривая и ладонью отодвигая дым от своего соседа, — и мне пришла в голову мысль: мы могли бы поболтать о том о сем, если, конечно, у вас на это время нет более привлекательных планов».

«Располагайтесь», — отвечал ему Илларион, что было совершенно излишним, так как его собеседник чувствовал и вел себя более чем свободно. Проявилось это и в том, что сидевший с ним на одной скамейке человек не спешил развлекать его своей занимательной беседой, а, казалось, о чем-то задумался и курил молча, лишь изредка кидая на него спокойные взгляды.

Время шло, и Илларион начал беспокоиться и подумал, не должен ли он заговорить с незнакомцем первый. Все-таки этот человек явно отличался от тех, кого он обычно видел в своем затрапезном районе: продавцов из продовольственных магазинов, парикмахеров парикмахерских эконом-класса, сапожников, занятых ремонтом прохудившейся обуви, испуганных девушек-секретарш, студентов муниципального вуза, охранников с утюжными лицами, а также многочисленных бездомных, проводящих все свое свободное время на скамейках скверов. Илларион задумался о том, что на свете становится все меньше необычных людей, жизнь унифицируется, люди теряют уникальность и становятся предсказуемыми.

«Да, — как бы подтверждая его мысль, сказал сидящий рядом с ним незнакомец, — пустыня растет. Нет больше оазисов, которыми славились прежние времена. Нет контрастов, добавлявших остроту к жизни. Скажите, когда последний раз вы встречали интересного человека?»

Сосед Иллариона опять замолчал. С грохотом проехал трамвай, оставив за собой оседающее облако пыли. Шумно опустилась на дорожку черная ворона, заставив голубей недовольно перед ней расступиться.

«Да, давно не встречал, — согласился Илларион. — Все стало одномерным, и люди стали такими же».

«Может быть, все дело в том, что нам не нужно никакого разнообразия? Ведь неудобно жить в непредсказуемом мире, как вы думаете?» Собеседник теперь говорил, развернувшись к нему лицом, так что Иллариону стало неловко оттого, что он разговаривает с человеком, сидя к нему боком. Ему было неловко еще и потому, что незнакомец, сам не торопясь раскрыться, находил интерес в том, чтобы угадывать его мысли и настроения.

«Вы случайно не литератор?» — спросил он Иллариона в упор. Илларион немного опешил от такого вопроса, но решил отвечать не лукавя, хотя первым его побуждением было ответить вопросом на вопрос: «А почему вы так решили?». Он сказал: «Да, так я определял себя долгое время». — Помолчав, он все-таки спросил: «А почему вы так подумали?»

«Есть на вашем лбу складка, говорящая о том, что вы мыслите умом, — проговорил незнакомец и погасил сигарету. — Большинство мыслит ощущениями или вовсе не мыслит. Как эти голуби перед нами».

«Вы, наверное, художник?» — в свою очередь хотел задать вопрос Илларион, чтобы перехватить инициативу, но спросил совсем о другом: «Когда последний раз вы читали интересную книгу?»

«Я не читаю книг, которые стоят на полках в книжных магазинах. У меня есть несколько книг, которые я читаю постоянно».

«А о чем эти книги, если не секрет?»

Собеседник задумался, снова вытащил пачку сигарет, повертел ее в руках.

Опять прогромыхал трамвай. Потом прошла шумная группа студентов и студенток.

Солнце выглянуло из-за ветвей, подул ветерок и зашевелил листву над их головами и негустую траву перед ними.

Илларион подумал о том, что, когда дует ветер, то хорошо дышится и неторопливо идет беседа.

«Секрета нет, но и поспешная откровенность едва ли уместна, — задумчиво проговорил собеседник. — Впрочем, если вы также чувствуете такую же расположенность, как и я, мы могли бы сойтись на неделе, попить у меня чайку. Я здесь обитаю неподалеку как и вы, я полагаю? Вон видите парикмахерскую? Моя квартира над нею, подъезд рядом. Как насчет четверга в 4 пополудни?»

Не видя основания отказываться, Илларион наклонил голову.

Они встали, пожали друг другу руки. Рука собеседника была сухая и горячая. Взгляд его глаз независим и спокоен.

«Илларион Платонов», — представился Илларион.

«Геннадий Прайс», — с улыбкой отрекомендовался его собеседник.

2

Илларион Платонов родился после Войны… Впрочем, какая разница, когда он родился. Важно, что никогда в жизни он не был собой. Зажатый тисками судьбы, он всегда принимал неизбежные для себя решения. Даже когда он в юности ушел из дома, оставив своих родителей, в этом не было никакой свободы — он сделал это потому, что не мог поступить иначе. Перед ним не было обычного выбора между карьерой и маргинальной жизнью. Карьера, которая происходит в ординарной системе рангов и чинов, его никогда не интересовала. Он прожил жизнь маргинала, даже не догадываясь, что это была героическая жизнь, полная борьбы и преодоления препятствий. Он никогда не был собой.

Дело в том, что он не ломал самого себя и потому сберег свою внутреннюю пластику. Когда требовалось сделать что-то неприятное, он растягивал это насколько мог. И оно само потихоньку делалось. И жизнь его также берегла, не захлестывала поверх головы, а давала ему нагрузку по возрасту. Кроме того, он готовил себя ко всему на свете. Он любил вспоминать Петрарку: «Что ж такого, если внезапно вторгнется смерть или мученье, или тюрьма, или изгнание, или нищета? Это обычные удары судьбы. Главное, чтобы они не достигли высшей крепости души».

Об этой крепости была его главная забота, хотя вход в нее был для него закрыт.

Но и благосклонности судьбы нужно опасаться…

«Как вам сегодня спалось?» — таким вопросом Геннадий встретил Иллариона на пороге своей квартиры. Тщательно выбрит, но уже без балахона и бабочки, и шлепанцы на босу ногу.

Илларион действительно спал очень плохо. Он проснулся в половине четвертого ночи и потом просыпался еще три раза. Его мучили сны, тягучие, подробные, не несущие в себе разрешения повторяющихся ситуаций и мучительных вопросов. Эти сны были отголоском его прошлого, с которым, ему казалось, он уже давно рассчитался, но прошлое догоняло и загоняло в его угол. Он куда-то бежал, но так медленно, так неуклюже, а его догоняли и уже почти догнали! Потом он заблудился в бесконечном лабиринте, в темных сырых подвалах разрушающегося здания. Лампы на потолке гасли одна за другой. В ужасе он проснулся. Часы показывали 9 утра.

Илларион приводил себя в порядок, умывался, причесывался. Потом уселся в кресле с дневником на коленях. Записывал мысли об изменчивости фортуны. Не думал о визите к Геннадию, но к четырем часам пополудни собрался и пошел.

Геннадий, хотя и одетый по-домашнему, был собран и внимателен. Вот и про мучительную ночь прочитал на его лице. Признаваться не хотелось, но Илларион все же не стал отпираться:

«Да, тени прошлого, сны».

Прошли на кухню, сели за стол. Геннадий вытащил трубку, набил ее табаком. Разлил густой красный чай по стаканам. Ром к чаю. Лимон. Геннадий как всегда не спешил с разговором. Пыхтел трубкой, раскуривал. За окнами — на кухне два больших арочных окна — пели птицы. Не чудо ли — птичьи трели посредине города! И ароматный чай с ромом и лимоном.

«…».

«Благодарю».

«…».

«Да, спасибо».

«…».

«Нет, благодарю».

«…».

«Отменно».

Ни одного лишнего слова не было сказано, ни одного неуместного вопроса не было задано.

Допили чай, перешли в кабинет. В кабинете кожаный диван, письменный стол, кресло, паркет — отменная чистота и ничего лишнего. Гость сел на диван, хозяин — за стол.

«Я обещал показать вам мои книги, — воскрешая вчерашние бархатные интонации, заговорил Геннадий. — Это дело нуждается в небольшом предисловии. Готовы ли вы выслушать меня?»

Иллариону не оставалось ничего, как заверить хозяина в своей полной готовности его слушать. Церемонность нового знакомого начала его забавлять, но он не подал виду.

«Я вижу, вас занимают мои манеры, — улыбнулся Геннадий. — Так вот слушайте».

Илларион родился после Войны, и Геннадий родился в те же годы. Обоих долго прикрывали от суровой жизни любящие родители. Оба вырвались из-под родительской опеки, когда им еще не было 20. Больше того, почти одновременно их обоих нашли необычные индивидуумы, выбившие их из колеи механической жизни. Илларион встретил Степана, и у него начался героический период, растянувшийся практически на всю его зрелую жизнь. Лишь совсем недавно он спустился на землю. Геннадий в ранней молодости встретил художника Вазана и также начал геройствовать, едва не убил себя, живя впроголодь, работая день и ночь. И он также недавно завязал с живописью. До этого места все у них было похожим. Только до этой точки.

Это случилось год тому назад. Геннадий возвращался домой поздно вечером. Было ветрено, и слегка накрапывал дождь. Редкие, замкнутые в себе прохожие, угрюмо глядя себе под ноги, проходили мимо. В такие вечера кажется, что весь мир от тебя отвернулся. И именно тогда больше чем обычно хочется человеческого внимания.

Геннадий ездил за город на пленэры и возвращался в свою одинокую квартиру усталый, как собака. День был потерян, эскизы ему не удались. Вдобавок он промок под дождем и чувствовал подступающую к сердцу простуду.

Он чуть не налетел на неожиданно возникшую перед ним фигуру. Человек высокого роста с большими детскими глазами стоял перед ним и доверчиво смотрел ему в лицо. В руке он мял какую-то брошюру.

«Вот эту», — сказал Геннадий и взял со стола толстую тетрадь в твердом переплете. На переплете не было никаких надписей. Геннадий открыл ее: внутри тетрадки оказался печатный текст. Илларион выхватил заголовок «О завершенной жизни». Больше он не успел ничего прочитать, потому что Геннадий закрыл тетрадь и опустил ее на стол.

Человек этот показался Геннадию знакомым. Во всяком случае, он повел себя как очень застенчивый человек. Улыбнувшись, незнакомец заговорил. Говорил, слегка заикаясь, возможно, от волнения. Пытался сказать очень много в нескольких словах. Сбивался и начинал заново.

«У меня мало времени, а я должен сказать вам что-то очень важное. Да, очень важное. И отдать вам эту тетрадь. Вы будете читать ее всю вашу оставшуюся жизнь. Так, как это делал я. А потом передадите ее тому, кому она будет нужна. Не беспокойтесь, такой человек найдется. Вы встретите его перед уходом. Я ухожу, потому что моя жизнь завершена. Ухожу с радостью. Вы все увидите сами. Прощайте! Прощайте!»

Высокий застенчивый человек с большими доверчивыми глазами вручил ему тетрадку и быстрым шагом ушел туда, откуда пришел Геннадий. Геннадий не оглядывался, дожидаясь, когда шаги смолкнут. Потом он пошел домой.

Дома, не раздеваясь, он прошел на кухню, включил свет и сел с тетрадкой за стол. Он читал, читал, читал, не отрываясь, до рассвета. Не помнил о времени, об усталости, о сне. Забыл о своем прошлом и настоящем. Когда наступающий день высветил и согрел за его окном кусок городского неба, Геннадий вышел на балкон и оглядел знакомые окрестности: башни, крыши, трубы, деревья — знакомый городской пейзаж. Окрестности были те же, но он уже был другим человеком.

3

Илларион выслушал историю Геннадия с должным скептицизмом. Давно уже в нем живет недоверие к любому тексту. Он знает, что никакой текст не может нести в себе истину, потому что истина тает от прикосновения слов. В свое время он читал герметические и апокрифические писания, упанишады и буддийские сутры, читал и современных мистиков… Однако обнаруживать свое отношение к рассказу нового знакомого он не стал. Выказал себя заинтересованным, удивленным и ушел с тетрадкой в руке, однако домой не вернулся, а пришел на знакомую скамейку в сквер перед домом.

Вечер, прохожие, голуби, трамваи. Сидел ссутулившись, ни на что не надеясь, ничего не ожидая. Тетрадь лежала рядом с ним на скамейке.

Неожиданно Илларион задремал. Увидел себя студентом, сдающим экзамен. Вот он берет билет, читает вопросы, ничего не понимает. Профессор смотрит на него с любопытством. От страха у него начинается паника. Чтобы избежать полного и окончательного провала, он подходит к окну и открывает створки. Залезает на подоконник, садится, свесив ноги наружу. Ему не страшно, потому что он знает, что умеет летать. Берет в руку тетрадку и, оттолкнувшись от подоконника, начинает парить над улицей. Поворачивается на спину и, подложив ладонь под затылок, раскрывает тетрадь.

Илларион забывает о том, что он парит над землей. Ему кажется, что он лежит на своем диване и читает. На первой странице написано: «Завершенная жизнь». Илларион листает и читает: «Завершенность — это освобождение от страхов и надежд, от тела и мыслей, от жизни и смерти. Наше „я“ не имеет начала и конца, не имеет формы. Форму имеют только наше тело и наши мысли». Голос профессора шепчет ему в ухо: «Что может быть прекраснее свободы? Тебе ничего не надо. Ты свободен!»

С грохотом проползает трамвай. Илларион просыпается. Он сидит на скамейке в сквере перед своим домом. Он видит удаляющегося прохожего. Илларион шарит рядом с собой на скамейке. Тетрадь должна лежать здесь, он ее сюда положил. Но ее нет. Вскакивает и бежит за прохожим. Догоняет его в самом конце аллеи. Прохожий оказывается его новым знакомым Геннадием. Без балахона и бабочки, в шлепанцах на босу ногу. В руке у Геннадия тетрадь. Та самая. Илларион останавливается, тяжело дыша. Геннадий уходит.

Гранатовый смерч

Нет разницы между видениями и плаванием…

«Плавание святого Брентана»

1

События, которые произошли в Дуракине за последние месяцы, не прошли, да и не могли пройти бесследно для компании друзей, называвших себя охнебартами. Несколько месяцев подряд их надежды сменялись разочарованиями, а разочарования надеждами. Казалось, то, к чему они стремились всю свою жизнь и что смутно маячило на их горизонте, обрело в лице их нового друга Никлича простую и ослепительную конкретность. Он был прост и доступен, он ходил на их встречи и щедро делился всем, чем владел, и вдруг он исчез, пропал, растворился вместе с Ольгой, не сказав им ни слова, не объяснив, не попрощавшись. Каждый из охнебартов глубоко и в одиночку переживал случившееся. Не хотелось встречаться и видеть горечь в глазах друзей, не хотелось выдавать свою собственную боль. Так продолжалось без малого две недели. Наконец, инициативный Глеб сделал первый шаг и назначил встречу.

Однако читатель вправе спросить, кто такие охнебарты и что с ними произошло? Отвечу цитатой из дневника Никлича, внушительные размеры которой оправданы тем, что она отвечает на заданный вопрос максимально коротко и точно. Ниже выдержка из дневника Никлича, наблюдения которого отмечены особой остротой и свежестью по причине новизны всего, с чем он — человек, «упавший с Неба», — встретился в Дуракине:

«Если бы меня спросили, кто такие дуракинские охнебарты, я бы ответил так: это очень разные люди, объединенные одним стремлением. Убежденные в том, что оправданием земли является Небо, а Небо с Солнцем, Луной, звездами, облаками, ветрами, ангелами и всем, чем оно богато, находится внутри нас, они обратились к самим себе и полюбили себя, потому что Небо и „Я“ — это одно и то же. Перед Небом все равны, и потому среди охнебартов нет лучших и худших, главных и второстепенных. Они любят друг друга, потому что, прежде всего, видят в другом Небо и потому, что они — охотники за небесными артефактами, или охнебарты.

Что такое небесные артефакты? Это не только объекты, которые падают с Неба, но это и воздух, который все обнимает, и ветер, который есть дыхание или дух, и огонь, который есть в каждом из нас, и все, что видит глаз и слышит ухо: горы, море, деревья, трава, тишина, шепот, гром, и тончайшие движения души, и могучие порывы духа — все это также небесные артефакты.

Единственное, чего охнебарты избегают, — это мертвых наименований, которые, как удав, окольцовывают душу и ум, лишают человека свободы и инициативы. Таким давно уже стало слово, звучащее по-разному на разных языках и обозначающее Хозяина Неба. Это слово стало тесным, душным, безнадежным, оправдывающим все что угодно и претендующим на объяснение всего. Любое событие, большое или маленькое, прекрасное или безобразное, дуракинцы объясняют одним этим понятием, предполагая, что стоящее за ним существо является Целью и Причиной Вселенной. Они назойливо и бесцеремонно выпрашивают у него милости, превозносят его, льстят ему, раболепствуют перед ним, и таких половина Дуракина, а вторая половина не знает ни Неба, ни его Хозяина, считая все это домыслом слабых и интересуясь только дурманом и комфортом.

Что из того, что в древности приходили высокие духом мужи и свидетельствовали о Едином Хозяине? В других странах приходили другие мужи и не менее убедительно свидетельствовали о множестве Хозяев. Охнебарты знают, что и те и другие были правы: каждый мудрец видел Небо своими глазами, и любому истинному свидетелю Небо открывалось по-своему. Охнебарты стремятся увидеть Небо своими глазами и в собственном сердце, а не через проекции древних мудрецов.

Любой дуракинец расценил бы такую позицию как дерзость и вступил бы с охнебартами в спор, отстаивая то, чего он не знает, но охнебартов не так легко найти и еще труднее заставить их с кем-то спорить.

В некотором смысле об охнебартах можно сказать, что они освободились из капкана заезженных идей: все они были людьми свободных профессий, относились к своим занятиям как к призванию, и никто из них не был жертвой обстоятельств. Жалобы на обстоятельства, столь типичные для дуракинского обывателя, были им вообще не свойственны. Они видели обстоятельства как проекцию своего „Я“ и в какой-то мере умели их контролировать.

Вот что я узнал и записал в дневнике о каждом и каждой из моих новых друзей в конце первого дня общения. Их было шестеро, и каждый из них был красив особой неповторимой красотой человека, причастного к внутренней тайне, к глубинным водам, в которые они были погружены. Отсвет этой причастности сглаживал угловатость одних и порывистость других, их обычные для молодых людей разногласия и споры. Каждого я полюбил по-особому и нес в себе его или ее облик и состояние, встречая взаимную симпатию и понимание.

Глеб был главой охнебартов, человеком инициативным и отважным, дважды побывавшим в высокогорных экспедициях в Гималаях, подолгу жившим в буддийских монастырях Монголии и Бурятии. Он объединил дуракинскую группу охнебартов и очистил ее от того показного и внешнего, что среди любителей популярного чтива зовется „эзотерическим“. Он был невысок, худощав и рыжеволос, слегка заикался и среди патентованных духовных искателей и их наставников считался человеком несерьезным, ставящим практику выше интеллекта. Его птичий нос с горбинкой и острый подбородок делали его похожим на Дон Кихота, а глаза были проказливыми, как у Сальвадора Дали. За счет интенсивных самопогружений и постов он излучал сухую бодрящую энергию типа Альфа и был признанным мастером состояний и опорой созданной им группы.

Кондрат был деловым человеком, занятым в промышленных и финансовых сферах, но прежде всего он был основательным человеком, и когда его интересы переместились из области экономики в область метафизики и мистики, он вложил в это увлечение всю свою силу. Это стало его единственной страстью, а прежние занятия отодвинулись на второй или даже еще более дальний план и вошли в область ежедневных автоматизмов. По роду своей деятельности Кондрат часто и подолгу уезжал из Дуракина и жил в экзотических местах Востока и Запада, что служило, прежде всего, его основным интересам: контакты, установленные им с охнебартами других городов и стран, немало способствовали внутренней устойчивости дуракинской группы.

Невысокая, легкая, с золотистым отливом волос, Ольга оказалась пианисткой, выступавшей с различными камерными ансамблями, она же являла собой редкий случай глубокой погруженности в свой сущностный тип. В этом смысле древний греческий царь был Зевсом, древний воин — Арием, а ремесленник — Гефестом. В наши дни довольно трудно сохранить чистый тип и соответствовать небесному оригиналу — люди обычно играют социально-культурные роли, состоящие из клише и автоматизмов. Соответствие своему типу требует от человека постоянного пребывания на значительной глубине, что приводит к некоторой замедленности внешних реакций. Ольга была „собой“ и когда она сидела за роялем, вся отдавшись стихии звуков, извлекаемых ею из инструмента, и когда, склонив голову, внимательно готовила завтрак или участвовала в каком-либо разговоре умными реакциями глаз и пробегающими по ее лицу сильными мыслями и чувствами. Она предпочитала не рассуждать на абстрактные темы, и ее трудно было заставить высказаться по какому-нибудь теоретическому вопросу, что не мешало ей постоянно мне противоречить. Но зато на нее можно было всегда положиться, зная, что она сделает все возможное и невозможное для своих друзей, и часто в тех случаях, когда они не знают, кто это для них сделал.

Тимофей — молодой человек со спадающей набок черной волной волос и острым взглядом близко посаженных карих глаз — был метафизиком и полемистом, автором нашумевшего философского трактата „Парадоксы Неба“. Он участвовал в конференциях, круглых столах и дискуссиях по широчайшему кругу проблем: от проблемы времени до проблемы зла, от сравнительного языкознания до нейролингвистического программирования, от буддизма тхеравады до антропософии. Когда он говорил, он невольно вызывал у своих слушателей желание ему противоречить, однако не пытался сгладить это впечатление, напротив, ему льстила слава неутомимого спорщика и нравилось раздражать собеседников. Охота за небесными артефактами была одной из областей его интересов и фоном для его метафизических разработок. В узком круге охнебартов Тимофей был мил и покладист, но стоило появиться постороннему человеку как он, закусив удила, обрушивал на него всю свою эрудицию, и остановить его было невозможно.

Жора был человеком таинственным и в то же время чрезвычайно привлекательным. Он был невысок, строен и вкрадчив до чрезвычайности. Темно-русые волосы, густо покрывавшие его голову щеки, подбородок и шею, делали его похожим на какого-то лесного зверька, а его умные и насмешливые глаза излучали океан доброты и света. Непонятно, что лежало в основе его магнетизма — мягкий матовый взгляд его маленьких прищуренных глаз или его бесконечные охнебартовские истории.

Последняя, о ком я хочу сказать несколько слов, — это Кэт, девушка необычайно яркая и талантливая. Помимо прочего, она носила на цепочке полупрозрачный камень симгард, какие обычно носят на острове Кудрат, он менял цвет независимо от освещения места, но в унисон с состоянием хозяйки. Кэт была языковедом и знала пять восточных языков, так что, кроме английского, я мог объясняться с нею на языке дари, который она знала достаточно хорошо. Она говорила быстрым захлебывающимся шепотом с доверительной интонацией, и слушать ее многоязыкий лепет было необычайно приятно. С охнебартами ее объединял общий энтузиазм, связанный с небесными объектами».

Приведенной выдержки, наверное, достаточно, чтобы представить героев этой повести как группу в целом и каждого в отдельности с тем, чтоб, отталкиваясь от беглого первоначального впечатления, двигаться к раскрытию персонажей в их судьбах. Разве не так должно строиться повествование, если автор хочет следовать классическому правилу: ничего в сюжете, чего нет в характерах? Автору нужно только размотать клубок и убедиться вместе с читателем, что каждый из нас несет в себе свое будущее. Что же касается бесчисленных пересечений встречных событий и судеб, они только служат поводом для раскрытия нас самих — ведь каждого из нас притягивают именно эти, а не другие перекрестки. Но иногда герой возьми да и выкинь какое-нибудь неожиданно коленце, выявляя тем самым потаенную черту, которую автор в нем не разглядел.

Что же произошло в Дуракине в последние месяцы, что сначала буквально окрылило друзей, но затем погрузило в глубокое отчаяние? Для непосвященных читателей мне придется восстановить канву недавних событий, те же, кто в курсе этих происшествий, могут смело обратиться к третьей и последующим главам, чтобы узнать о том, что же случилось дальше.

2

За несколько месяцев до появления в Дуракине «упавшего с неба» Никлича, группа охнебартов переживала острый кризис, связанный с усталостью от длительных, не приносящих никаких ощутимых результатов усилий. Всем казалось, что жизненная среда без остатка поглощает их силы, что их сплоченность и самоотверженность ничего не дают, что они топчутся на одном месте и только обманывают себя и других относительно какого-то и куда-то продвижения. Да и куда им было двигаться, если по самым важным вопросам у них не только не было единодушия, но у каждого из них не было уверенности и ясности относительно собственного мировоззрения и направления.

Прежде всего у них возникло разногласие относительно «личности» как временного поверенного «сущности». Трое из них, а именно Глеб, Кондрат и Ольга считали, что личность нужно укреплять и дисциплинировать, ибо только сильная и гармонизованная личность может быть сосудом Духа. Если три аспекта личности — кучер, лошадь и карета — не будут готовы служить Господину, то он едва ли будет пользоваться услугами экипажа.

Трем друзьям возражали тоже трое — Жора, видевший в этом деле иные грани, Тимофей, не желавший вводить себя в жесткие рамки самодисциплины, а также из присущего ему чувства противоречия, а вместе с ними и Кэт, внутренне колеблющаяся, но все же чувствующая больше созвучия с установками Жоры.

Своенравный Жора отмечал, что в истории человечества Небо часто открывалось как раз слабым несгармонизованным людям, полагающимся не на себя, а на милость этого Неба. Таким были, по многим свидетельствам, Моисей и Конфуций, Иоанн Предтеча и Мухаммед, блаженный Августин и Рамакришна и многие-многие другие. Иные мудрецы просто шли навстречу гибели, не пользуясь возможностью мобилизовать свои личностные ресурсы и избежать неприятностей. Примерами такого подхода могут служить Иона, Иисус, аль-Халладж и их последователи во всех частях света.

Две разные стратегии духовного продвижения, два пути — усиления или ослабления личности (продолжал свои рассуждения Жора) — связаны с различной оценкой принципов, управляющих Космосом. Если в Космосе идет напряженная борьба сил, нужно готовить себя для брани и выбирать путь воина. Если в нем преобладают силы Добра или Зла, тогда следует выбирать соответственно путь покорности или путь сопротивления. Однако в любом случае следует избегать чрезмерной фиксированности на личности, используя ее силу и слабости для скорейшего достижения сверхличностной цели.

На эти мысли от своей тройки возражал Глеб. Он говорил: нельзя пройти темный участок пути без необходимых внимания и ответственности, нужна прочная сплавка аспектов личности, иначе беда — карета может опрокинуться на полном ходу или разлететься на части.

Нужно сказать, что расхождения в круге охнебартов никогда не принимали форму дискуссии и тем более спора, они проявлялись исподволь в их поступках и репликах и в том, как каждый строил себя и влиял на другого. Однако это разногласие оказалось настолько фундаментальным, что стало грозить их проверенной временем дружбе. Охнебартам начало казаться, что их содружество это просто «заслонка» от внешнего мира, с которым у каждого были совсем не простые и не легкие отношения.

У многих были конфликты с родителями и прежними друзьями. Каждый нес в себе не до конца распутанный клубок собственных ошибок и слабостей. Кроме того материальное положение охнебартов оставляло желать лучшего. Среди них один только Кондрат мог считаться обеспеченным человеком, и в этом качестве он незаметно помогал тем, кто нуждался. Тимофей подрабатывал редактурой и переводами и едва сводил концы с концами. Глеб и Жора и вовсе нигде не работали и не имели источника доходов. Жора вдобавок не имел крыши над головой и ютился у друзей за городом. Кэт работала в краеведческом музее, а Ольга давала частные уроки на фортепиано. Дело, конечно, было вовсе не в шаткости их материального положения, хотя это также влияло на их состояние. Но больше всего беспокойств вызывало у них периодически обострявшееся ощущение, связанное со спутанностью их представлений по самым важным мировоззренческим вопросам и отсутствием ощутимых плодов их общей деятельности и личных усилий.

Уже отмечалось, что незадолго до появления в Дуракине Никлича группа переживала очередной кризис. Всем казалось, что атмосфера вокруг них сгущается, что их регулярные встречи вызывают подозрение и что местные власти скоро за них возьмутся, и это беспокойство нарастало с каждым часом. Надвигалось событие, очертания которого вселяли в них то тревогу, то экзальтацию. Каждый вечер они собирались и долго молча сидели на циновках в квартире Глеба, не выносившего никакой мебели в своем жилище.

3

В те дни за городом горели торфяные болота, и едкий дым наползал на город, усиливая ощущение общей тревоги.

Как-то вечером — дело было в конце лета после дня опрокинутого над городом солнца, когда люди, животные и растения одинаково задыхались от дыма, зноя и безнадежности, — группа друзей, собравшаяся у Глеба, медитировала перед большой сине-голубой янтрой, пытаясь разгадать по ней причудливый узор происходящего.

Неожиданно Глеб поднялся со своего места и покинул квартиру. Хлопнула дверь, и почти одновременно загремел гром, загудел ветер, в форточку дохнул свежий воздух, застучал по асфальту дождь, и быстрые струйки побежали по стеклам. Через десять минут мощный ливень разыгрался на улице, гул которого перекрывался раскатами грома. Вода, ветер, молнии, гром создавали невиданное буйство. Такого ливня Дуракин еще не знал — казалось, начался новый Всемирный Потоп, казалось, город будет смыт потоками воды, разнесен ударами грома, сожжен стрелами молний.

Гроза продолжалась больше часа. Наконец, ветер начал относить ее на восток. Ливень стих, громовые раскаты стали глуше и отдаленней, хотя зарницы еще вспыхивали где-то поблизости. Вместе с окончанием грозы к друзьям пришло посланное небом освобождение. Захотелось встать, открыть форточку, поговорить. Каждый чувствовал, что придавившая их безнадежность отступила, что начинается новая полоса их общей жизни, которая принесет им новый смысл и поддержку.

Щелкнул в прихожей замок, вернулся Глеб, но не один, а с кем-то в насквозь промокшем пестром балахоне. Сам он тоже был мокрым с головы до ног. Они прошли в ванную, где вымылись и переоделись, и через десять минут Глеб пригласил в комнату молодого человека с большими удивленными глазами и открытым лицом, говорившего на никогда не слышанном ими старо-английском. Других известных им языков он не знал. По словам Глеба, молодой человек не был англичанином, а был «человеком, упавшим с неба», что бы эти слова ни означали. Звали его Никлич.

Охнебарты снова уселись в круг, разглядывая гостя и ожидая дальнейших объяснений от Глеба. Однако никаких объяснений не последовало. Он даже не смог толком рассказать, как он узнал о том, где искать Никлича и как того зовут, какой голос подсказал ему время и направление. Голос возник в нем, когда он, медитируя, сидел в круге с другими, и Глеб просто ему поверил. Он встал, вышел на улицу и пошел под дождем, сворачивая направо и налево по наитию. Скоро он оказался за городом, и тогда разразилась гроза. Он увидел человека посреди поля и побежал к нему. Они стояли под проливным дождем друг против друга, когда среди раскатов грома он услышал имя «Никлич», и произнес это имя вслух. Никлич откликнулся, и они побежали домой.

Никлич подтвердил сказанное о нем Глебом, что он «упал с неба» и что для него это было не меньшей загадкой, чем для дуракинских охнебартов. Охватившее друзей чувство недоумения выразил Тимофей, сказав следующее: известна категория людей, «посланных Небом», которых справедливо называют небесными посланниками. С другой стороны, не менее известно выражение «свалиться с Луны», которое относится к людям, не ориентирующимся в обстановке и не знающих самых ординарных вещей. «Упавший с неба» Никлич не принадлежал ни к одной из этих двух категорий, а представлял собой нечто уникальное.

Особенно это стало ясным, когда он начал свои подробные рассказы об островах небесного архипелага Макам, в которых раскрылись его такт и внутренняя пластика, — настолько убедительными в деталях и красках были его истории, напоминавшие собой арабески «Тысячи и одной ночи». Архипелаг Макам был настоящим Небом — то есть страной, в которой ничего не повторялось, а значит — не было времени. Обитатели этого Неба не знали нужды и болезней, они были радостны и беспечны и счастливы тем, что им давало их существование в благодатном краю на берегах Небесного Потока. По словам Никлича, архипелагом Макам управляли Три Голых Старца, мудрость которых не ставилась им под сомнение. Рассказам Никлича не было конца, но все равно любопытство слушателей оставалась неутоленным.

Относительно того, как он оказался в Дуракине, Никлич ничего не знал и не понимал. В ответ на вопросы своих новых знакомых, касающиеся причины его «падения на Землю», он с искренним удивлением смотрел на небольшую блестящую коробочку с одной единственной кнопкой, которую он держал в своей руке, когда в тот достопамятный грозовой вечер Глеб привел его в компанию охнебартов.

Этот странный прибор, названный им вентотроном, был, по его словам, в какой-то степени причиной его «падения». Из слов Никлича можно было заключить, что вентотрон порождает Гранатовый смерч, который способен переносить человека с одного плана Вселенной на другой, однако многое зависит от истинного стремления тех, кто им пользуется, и, конечно же, от судьбы. Включить вентотрон можно простым нажатием кнопки, но загадочным был тот факт, что Никлич, по его словам, никогда эту кнопку не нажимал. Как же он перенесся из архипелага Макам в город Дуракин? На этот вопрос он не знал ответа.

4

С этого дня Никлич стал седьмым членом их компании, куда едва ли мог так легко и просто войти кто-нибудь другой. Охнебарты примирились с мыслью о том, что он не был послан к ним с каким-то определенным посланием и что даже, если и был, то смысл этого послания не был ему известен и вообще не лежал на поверхности.

Поселившись у Кондрата, Никлич начал с большой энергией осваивать язык, на котором говорили дуракинцы, изучал их историю и нравы. Воспитанный в семье филолога и с детства знавший несколько языков, он легко заговорил на родном языке своего отца и уже через месяц смог обходиться без переводчика. Его друзья чувствовали идущую от него энергию ясности, столь не похожую на все, что они знали прежде. Казалось, в его присутствии все преображалось, вещи начинали жить новой, свежей, спонтанной и радостной жизнью, может быть, потому, что его поведение и реакции не несли в себе ничего привычного, известного им по тысячам повторений. Можно было видеть, как в нем зарождаются мысли и образы, как он их уточняет, достраивает, бережно несет и, наконец, раскрывает перед собеседниками без лишней усложненности и тумана.

Друзья в ответ дарили ему свою симпатию и заботу. Каждый старался что-нибудь для него сделать, помочь ему освоиться в новом месте. Кондрат предоставил ему свою квартиру и старался редко в ней бывать, чтобы не стеснять гостя. Кроме того, он консультировал Никлича по вопросам деловой конъюнктуры в Дуракине, так как тот начал вскоре задумываться о собственном деле. Никлич в свою очередь рассказал ему об организации жизни на островах Макама, где не было дефицита, также как и серьезного переизбытка в средствах поддержания жизнедеятельности. Достигалось это как за счет скромных запросов жителей этих островов, так и из-за смещения их интересов в сторону иной смыслонесущей сферы. Можно было понять, что жители этих таинственных островов осознают себя обитателями значительно большего мира, чем наша земная обитель, и их видение реальности не затемнено конфликтами, нуждой и болезнями, что обычно в Дуракине и на других меридианах нашего Шарика.

Глеб просвещал Никлича в отношении земной цивилизации, однако он не мог ответить на простые вопросы последнего об ее истоках и назначении.

— Ученые и философы строят на этот счет одни только гипотезы, — сказал ему Глеб.

— А охнебарты? — допытывался Никлич.

— У них нет общего языка, — признался Глеб. — Каждый говорит на своем собственном языке. Мы до сих пор спорим о том, что же сказали нам великие посланники Неба Иисус, Лао-Цзы и Будда.

— Выходит, что реальность дана вам как загадка, для бесконечного разгадывания? — заключал Никлич.

— Да, выходит так…, а для вас?

— Обитателям Макама она дана как радостный дар.

— Чей дар?

— Неба Неба.

— ???!!!

Дружественные отношения сложились у Никлича и с остальными участниками группы. Тимофей разъяснял ему принципы августиновского учения о благодати и буддийскую концепцию взаимного поддержания. Жора рассказывал ему о чудесных происшествиях в Дуракине и его окрестностях. С Кэт его сближали общие филологические интересы. Что же касается Ольги, друзья-охнебарты скоро поняли, что Никлич и Ольга нашли друг друга и что их влечение и внутренняя связь с каждым часом становятся все императивнее. Медленно рождался андрогин, неполяризованное состояние энергии, равновесие противоположных принципов — горячего и холодного, сухого и влажного, мужского и женского. И созданное двумя единое существо, не затемненное общим эгоизмом, легко и радостно овеивало их друзей.

В мире нет ничего случайного, случайности существуют только для невнимательных — эти аксиомы давно уже были общим местом для охнебартов, стремившихся распознавать сакральный смысл каждой простой вещи, каждого даже незначительного события. И при этом никто из них не имел даже отдаленного понимания того, что происходило с ними с момента появления среди них Никлича. Уже несколько месяцев рядом с ними находился «человек Неба» — что бы это выражение ни означало, — и все они испытывали особую приподнятость, им казалось, что у них выросли невидимые крылья, они чувствовали взволнованное движение воздуха, волны света и непонятной радости.

И все же каждый понимал, что этого недостаточно, что никто из них ни на шаг сам не приблизился к собственному Небу и не освободился от дуракинской гравитации, что было главной их задачей и, может быть, смыслом существования, что их просто-напросто несет сила, созданная Никличем и Ольгой, просто они поднимаются на чужой волне, но волна эта их не отнесет на желанный берег, потому что только собственные усилия и собственные результаты имеют реальное значение. Но больше всего их тревожил разрыв между усилиями и результатами — одно вовсе не вело ко второму, результаты зависели не от человека, а от неведомых сил. Это обезоруживало их и ввергало в пучину сомнений и тревог.

И вот — это произошло три дня тому назад — Никлич исчез из Дуракина так же неожиданно, как он в нем появился. Никто не мог сказать, откуда Никлич явился, и никто не знал, куда он исчез. Вместе с Никличем растворилась и Ольга.

5

Ах, Дуракин, Дуракин!

Сколько сильных и красивых людей приезжало в него из разных концов света, и где они? Растворились, пропали, сгинули в безнадежных снегах и хлябях дуракинских. Сколько ярких людей рождалось в тебе, и все как один спешили тебя покинуть. А ради чего? Ради несбыточной идеи, потому что идеи сбываются в других городах, а в Дуракине нет им дороги. А иных приносил в Дуракин или уносил из него Гранатовый смерч. Вот и Никлича этот ветер унес, а заодно и умную девушку Ольгу. Сиротливо стало без них в компании охнебартов. Все, что мучило охнебартов до Никлича, теперь после его исчезновения вернулось с утроенной силой.

Кондрат весь ушел в дела и его теперь редко кто видел. В своей квартире он не появлялся. Там жил бездомный Жора, старательно поливая и опрыскивая фикусы и замиакулкасы. Тимофей с головой ушел во всевозможные ученые проекты. Вот и сейчас он с утра и до вечера пропадал на конференции, посвященной скромному библиотекарю, «русскому Сократу» Николаю Федорову.

Только Кэт продолжала каждый вечер приходить к Глебу и долго молча сидела на циновке, размышляя о своей личной и общей охнебартовской судьбе. Иногда ей казалось, что появление Никлича и его необыкновенные рассказы о небесных островах ей только приснились. Она пробовала размышлять, откуда все-таки он появился и о каком Небе рассказывал? Небо внутри неба? Но что означает «внутри» и «снаружи», что значит «небо неба»? Ее сиреневая фигурка тонула в сгущающихся сумерках, а камень симгард ярко вспыхивал, мигая, как маяк, для теряющего надежду Глеба.

Своим присутствием Кэт слегка успокаивала Глеба, который после исчезновения Никлича и Ольги совсем было потерялся, ближе всех принимая случившееся к сердцу. Это ведь он привел Никлича к друзьям в тот грозовой вечер. Он поверил голосу, позвавшему его в грозу, и он больше всех других ждал чего-то от Никлича, и что ж, Никлич их покинул и увел с собой Ольгу, и без них круг охнебартов потерял опору. Горько было Глебу. Он собрался уже отправиться автостопом в Бурятию к буддийским монахам, но удержался, понимая, что от охнебартовской судьбы не уйдешь. А какой была его судьба, ему было неясно.

Его, двадцатитрехлетнего юношу, серьезно занимал вопрос о том, как и почему звездные судьбы отличаются от судеб дуракинских и можно ли заменить одну судьбу на другую. Глеб понимал, что на звездную судьбу нужно отважиться, а затем дорого платить за свою отвагу. Никлич получил все авансом и пока еще получал все даром, но что делать ему, Глебу, родившемуся и выросшему в Дуракине и впитавшему в себя все отчаяние этого Богом оставленного места?

Так сидели они вдвоем, Глеб и Кэт, слушая себя и обмениваясь волнами тепла и сочувствия. В комнате было тихо, а на улице шуршали машины, изредка бросая в окно свет своих фар, и позванивали на повороте трамваи.

Как-то вечером раздался звонок. Кэт пошла открыть дверь, предполагая, что пришел кто-то из охнебартов. Однако это оказался почтальон с заказным письмом, которое она, вернувшись, положила перед Глебом на циновку. Глеб медленно взял конверт и, открыв его, начал читать вслух, делая паузы после каждого предложения:

Дорогие мои друзья.

У меня осталось мало времени, но я не могу покинуть Дуракин просто так, ничего вам не объяснив. Встретиться с вами я уже не успею, поэтому я решил доверить это прощальные слова городской почте, которая доставит вам его через несколько дней, когда нас с Ольгой уже не будет в Дуракине.

Ошибка открылась: выяснилось, что я прилетел в Дуракин не по своей воле, и через полчаса за мной и Ольгой прибудет вестник, с которым я должен буду вернуться туда, где меня ждут Клич и Калам. И я не противлюсь решению Экзальтированной Коллегии Трех Голых Старцев, предполагая за ними неизменную мудрость и отеческую заботу. Этим, наверное, я отличаюсь от вас, кто всегда полагается только на себя, а не на внешнее решение.

Я счастлив, что я оказался в Дуракине и встретился с вами. Таких сильных и цельных людей, как вы, я никогда раньше не встречал. Люди в мире Макама кажутся мне теперь аморфными, наверное, еще и потому, что в их жизни значительно меньше борьбы и преодоления. Многое там дается без усилий и без страдания. Как и в Дуракине, там господствуют сон и инерция. Ветры уносят слабые души на периферию архипелага Макам, и они оседают там, утешаясь иллюзиями, или бывают выброшены навсегда во внешний космос. Но там, на архипелаге Макам, я родился и там мое место реализации. Ольга согласилась отправиться со мной и разделить мою судьбу, за что я ей неизменно благодарен. Уверен, что и она найдет там много для себя в плане музыки и гармонии.

Мысленно обращаюсь к каждому из вас с чувством глубокой благодарности за вашу дружбу и братскую заботу. Я думаю о Кондрате, который взял на себя трудную миссию погружения в тревожные сферы финансов и бизнеса. Как мне хотелось быть вместе с ним и посвятить себя умной организации дуракинского космоса и скромному служению обществу охнебартов. К сожалению, этого не получилось. Ведь мы с вами знаем, что Дуракин — это не столько город, сколько состояние душ, его породивших и в нем живущих. Шлю свой привет Тимофею, отважному диалектику и испытателю доводов pro et contra, Жоре, создающему чарующую дуракинскую мифологию, Кэт, синтезирующей языки, Глебу, соединяющему высокие импульсы в единую силу.

Что из того, что вас только пятеро. Пятеро образуют совершенный пентакль силы. Скоро все у вас должно измениться, потому что вы близки к важному событию — рождению вашей единой сущности, или эгрегора, природа которого космична. Эта сущность своенравна, свободна и живет по своим законам. Будьте с ней внимательны, не невольте ее, не бойтесь ее расширения и сужения, бессилия или переизбытка сил. На нее как в голубятню слетятся птицы. Глеб, помните, за вами первый шаг!

Вы не можете сказать, что я обманул ваши ожидания. С самой нашей первой встречи я сказал вам, что я не был послан к вам и не несу вам никакого сообщения. Я откровенно рассказал вам свою историю и поделился с вами своим скромным опытом и своим истолкованием смысла и назначения человека на земле и на небе, какими я их вижу. Прошу вас, не чувствуйте себя оставленными мною. Что же касается решения Ольги быть со мной, об этом, надеюсь, она напишет вам сама.

Прощаясь, я светло смотрю на наше будущее. Мне кажется, мы расстаемся только на время. Я буду ждать наших новых встреч, и стремиться к ним всеми силами души.

Оставляю вам вентотрон и имеющиеся в моем распоряжении средства. Думаю, то и другое может вам пригодиться, нам же с Ольгой они будут больше не нужны после того, как я нажму на нем кнопку.

Остаюсь вашим благодарным другом, Никлич.

Глеб закончил читать, и они с Кэт опять погрузились в тишину. Через некоторое время, он еще раз заглянув в конверт, вытащил оттуда маленький белый листок — письмо Ольги. Не читая, он протянул его Кэт, она пробежала глазами две короткие строчки, написанные Ольгой, и вернула листок Глебу. На листке было написано стремительным почерком с глубоким наклоном и съезжающими строчками:

Милые мои, Кондрат, Глеб, Тимофей, Жора, Кэт. Мне многое пока еще непонятно, но я не могу оставить Никлича. Простите меня. Ваша Ольга.

6

Через день была назначена общая встреча у Глеба. Вечер выдался беспокойный, нервный. На улице бесновался ветер, терзал деревья. Тревожно тормозили на перекрестке машины, звенел трамвай, отчаянно лаяли собаки.

В комнате стоял полумрак. Входили, молча садились, ждали, пока подойдут другие. У охнебартов было правило: в любой затруднительной ситуации не пробовать разбираться в ней голым умом, нет, они садились в круг, запускали по кругу поток энергии и ждали подсказки — импульса, толчка и вспышки понимания. Вот и сейчас наступила напряженная, глубокая тишина. Энергия самопогружения сплавила их, сгенерировав общее поле доверия и взаимной опоры. Это было особенно важно сейчас, когда все понимали, что их жизнь не может быть больше такой, какой была прежде, и остро чувствовали печать приближающихся перемен. Казалось, в них проснулись ответственность и решимость.

На циновке, поблескивая, лежал маленький круглый «вентотрон» — приборчик с экраном и одной черной клавишей — и рядом пухлый конверт с ассигнациями, оставленные Никличем.

Наконец, все собрались, сидели, погруженные в себя, ждали первого слова.

Слово это сказал Глеб. Он говорил, как всегда, коротко, стремительно. Слова и их смысл падали, как падают с дерева созревшие плоды. Глеба слушали, затаив дыхание, пили скупые слова, звук его голоса.

— То, что в последнее время случилось, не может не иметь последствий, — сказал Глеб, слегка заикаясь. — Все зависит от нашей оценки и истолкования события. Для этого мы и собрались. Я могу только поделиться своим пониманием. Мы знаем: в Дуракине у нас нет будущего, нам не с кем здесь работать. Город погружен в беспросветный сон, мы в нем — инопланетяне. До Никлича мы были в тупике, а когда он возник, мы решили: появился посланник. Теперь ясно, что мы ошибались, но, хотел он или нет, он создал перспективу, указал выход и дал средство. Я хочу последовать за ним и за Ольгой, во всяком случае, попытаться.

Он замолк. Снова наступила тишина. Слышно было дыхание Жоры. Видно было, как у бледного Тимофея шевелятся скулы. Кэт сидела бледная, и только ее камень симгард на серебряной цепочке подмигивал ярко-сиреневым блеском. Кондрат, казалось, оживился, он оглядывался на друзей так, будто узнал что-то важное.

И опять наступило ожидание — после вызова, брошенного Глебом. Каждому предстояло сказать свое слово. Не решить — решение было принято каждым давно, — а именно сказать, произнести, выговорить и тем самым поставить себя в положение внутри или снаружи открывшейся сумасшедшей перспективы. Ну, кто первый ответит на вызов Глеба? Слишком долго этот рыжий паренек сплавлял их воедино, был их центром, пересечением силовых линий. И его будничная речь была им больше по душе, чем витиеватое красноречие Тимофея.

— Я хочу рассказать историю об одном дуракинском чудаке из недавнего прошлого, — начал издали лукавый Жора, и все заулыбались, почувствовав облегчение после слишком большой серьезности. — Как-то этот чудак собрал у себя друзей на предмет угощения. Выставил им вина и долго возился с дичью. Гости изрядно проголодались, а когда жареная дичь появилась на столе, все увидели, что это голуби, которых он переловил на улице. Всем сразу расхотелось есть. Гости загалдели, что голубь — птица вредная и несъедобная, и вообще нельзя убивать ни в чем не повинных птиц. Короче, все как один отказались от угощения. «Не хотите — как хотите», — сказал им чудак, и на глазах у гостей жареные голуби покрылись перьями и, вспорхнув, вылетели в открытую форточку. То были голуби, а мы что — хуже?

История Жоры сняла висевшее в воздухе напряжение. Все оживились, и даже Глеб не смог сохранить строгую мину. Кондрат встал, за ним поднялись все остальные, появились бутылки с вином, зазвенело стекло. Разливал вино Жора.

— Друзья, — возбужденно говорил Кондрат, стоя посреди друзей, чокаясь по очереди с каждым, — я предлагаю тост за Дуракин — колыбель человечества! Но как сказал мудрый Циолковский, не вечно же нам оставаться в колыбели! Птенцы должны покидать гнезда и учиться летать. Мне нравится риск, и я готов подумать о своем участии в авантюре. Подумайте, без Никлича мы бы вряд ли на такое отважились.

— Но ведь мы ничего не знаем о внутреннем Космосе, мы как несмышленыши, топчемся в прихожей, и если мы отважимся на риск, кто скажет, что из этого выйдет, — дрожащим голосом заговорил Тимофей. — Кто из нас знает, что значит отрыв и полет? Это смерть? Кто из вас может мне ответить?

— Нет, это не смерть, это новая, более осмысленная жизнь, — спокойно отвечал Глеб. — Николай, отец Никлича, побывал на островах и вернулся. Никлич путешествует взад-вперед, и он не сомневается в благополучном исходе путешествия. Переход этот создан для живых. Мы знаем бесчисленные подобные случаи из истории и мифологии. Секрет, как обычно, прост: все решает прямое действие и отвага.

— Это удивительно, — тихо и взволнованно говорила Кэт, — нет, вы только подумайте. Это замечательно, что мы все решились!

— Нет, не все, — нервически отрезал Тимофей, впервые полностью раскрываясь. Голос Тимофея дрожал, временами пропадал. Он стоял бледный и прямой и не мог сказать то, что хотел. Наконец, нашел в себе силы закончить фразу. — Я в этой авантюре, как удачно выразился Кондрат, участвовать не хочу… Слишком много неизвестных, и прежде всего, неизвестно, где ты окажешься, если все сработает. На такое можно решиться только от полного отчаяния. И я вам этого тоже не позволю сделать!

Последнюю фразу Тимофей проговорил громким одеревеневшим голосом уже из прихожей. Оставшиеся замерли. Безмолвно слушали, как он одевается, топчется, открывает дверь. Нельзя было ничего поправить — Тимофей сделал выбор. Ему было трудно уходить, но невозможно оставаться. Наконец, хлопнула дверь — Тимофей ушел.

— Ну вот, определились и… разделились, — спокойно подытожил Глеб.

Круг снова сомкнулся. Их было четверо: Глеб, Кондрат, Кэт и Жора. Уселись в кружок из циновке, собрали общее поле. Казалось, друзья обрели покой, но этот покой пропитала острая горечь.

За окном бесновался ветер, лаяли собаки.

7

Тимофей шел мимо продмага и клумбы с чахлой растительностью. В горле у него стоял ком, а в груди бушевала буря. Снова и снова он повторял слова, которые произнес перед уходом от друзей: «И я вам этого не позволю сделать!» Поняли ли они, что он хотел этими словами сказать? Ясно ли им, как дороги они ему и сколько боли было в этом его выкрике? Выкрикнуть что-то и уйти — он так никогда в жизни не поступал. Он был ироническим спорщиком и провокатором беспомощных реакций своих собеседников — и вдруг что-то в нем сорвалось, он не мог ничего им объяснить, и он не мог с ними остаться!

Почему он так поступил? Почему? Почему? Почему? Тимофей заметил, что он без конца повторяет вопрос «Почему?», даже не пробуя на него ответить. Кроме того, он увидел, что идет не по прямой, а обходит один и тот же квартал, снова и снова возвращается к дому, в котором только что был, где остались его тревога и недосказанная мысль. Кажется, первый раз он заметил продовольственный магазин на углу и самодельную клумбу из чахлых кустов перед подъездом Глеба. Вошел в подъезд и остановился. Стоял, не решаясь ни позвонить, ни уйти. Позвонил.

Ему открыл Глеб, проговорив с будничной скороговоркой, как будто ничего не случилось:

— Входи-входи.

Тимофей стоял перед дверью, как будто бы робея войти.

— Да входи ты, черт лысый! — засмеялся Глеб и толкнул его в грудь. Это помогло: Тимофей также сделал попытку улыбнуться и шагнул в прихожую.

— Я хочу объясниться, — дрожащим голосом сказал Тимофей, входя в комнату. Из-за плеча его радостно выглядывал Глеб. Сидевшие на циновках обратили к нему обрадованные лица. Одолевая смущение, Тимофей сел в круг и закрыл глаза. Охнебарты замкнули круг. По кругу привычно потекла свободная легкая энергия.

Собравшись с духом, Тимофей заговорил:

— Мне стыдно за мою мальчишескую выходку. Я хочу объяснить свои слова и должен начать издалека, — собираясь с мыслями, он опять замолчал.

— Помните, — снова начал Тимофей, — помните, как у Шекспира Гамлет, издеваясь над Полонием, сравнивает облако с разными животными, и Полоний с ним соглашается, не желая спорить с «больным на голову» Гамлетом. Но заметил ли кто-нибудь, что Полоний был прав по существу: облако может предстать и китом, и слоном, и верблюдом. — Тимофей остановился, подумал и продолжил, — Леонардо предлагал своим ученикам нарисовать то, что они видят на старой стене в трещинах и пятнах, и каждый рисовал что-то другое. А в толпе людей бывает, что смутный, настойчивый гул доносит до нас единственное слово или фразу, которые мы хотим услышать. В жизни каждого из нас, если мы внимательны, есть сцепление фактов, образующих рисунок, по которому он может прочитать все, что хочет. Все, что человек хочет и должен знать, светится на его экране отчетливыми буквами, которые ему только нужно разглядеть. Этот рисунок проявится при упорном созерцании, которое открывает максимальное, практически бесконечное число оптических возможностей. В одном и том же облаке, трещинке и голосе каждый человек прочитает свое сообщение. Больше того, один человек может заставить другого увидеть или услышать то, что он видит или слышит сам. Однако эта способность созерцания у большинства людей находится в неразвитом состоянии. Большинство охотно принимает интерпретацию, которую ему предлагает другой, как это сделал Полоний. При известных условиях принимающий может при этом испытать эстетическое и нравственное наслаждение. Проходит время, и эти образы при повторении воспринимаются нами как нечто само собой разумеющееся, как окончательная и бесповоротная истина. Речь идет о большинстве, но единицы разбивают себе голову о твердые преграды коллективных истин, освобождаясь от магии окаменелых образов и понятий.

Справившись с этой частью своего построения, Тимофей победно осмотрелся. Но торжествовать было рано, нужно было идти дальше, достраивая свою аргументацию:

— Мир есть то, что мы в нем видим. Если все видят одно и то же, надо искать источник, наложивший на всех свою тираническую печать, и взорвать его к чертовой матери! А что видят в нем те, кто сохранил свежесть восприятия, кто создает новые образы для себя и для других? Андре Бретон говорит: «Человек видит свои желания, а красота должна быть конвульсивной». Платон считал, что мудрый видит идеи, а глупый — отдельные объекты. Парменид видел неподвижное сущее, а Гераклит — становление, движение, огонь. Святой Антоний вел борьбу с похотливыми видениями, а Ницше проклинал христианство и прозревал Вечное Возвращение и Вечное Теперь. Быки видят в мире одних быков, а овцы — овец. Сегодняшние бараны видят в телевизорах то, что им показывают их хозяева, — их самих в ореоле власти. Этот ряд можно продолжить до бесконечности, и потому зададим обобщающий вопрос: что видят те, кто сохранил остроту и независимость взгляда? Чуткие люди видят и узнают в том, что их окружает, свое собственное состояние. Для людей камня, воды, дерева, воздуха и огня мир, соответственно, твердый, жидкий, деревянный, газообразный и горящий. Чуткий человек сможет управлять своей судьбой, если он научится читать то, что возникает на экране его воображения, а не телевизора. Для спящих мир заснул, для прозревших он живой и радостный. Для дураков он Дуракин, а для просветленных он Халь. Для воинов он Тахарат, для вайшьев и неприкасаемых есть два разных Кудрата. Мир — Небо, по которому плывут облака архипелага Макам. Это Небо вокруг нас и в нас! Именно это нам рассказывал Никлич. Нам не нужен никакой вентотрон, нам некуда уходить. Друзья мои, когда мы вместе, мы дома!

Он снова замолк, немного стесняясь своей экзальтации и собираясь с силами, чтобы довести до конца свою мысль:

— Мы говорим: просветление, расширенное сознание, блаженство… Но что такое просветление? Нет, это не блаженство — никакое из мыслимых блаженств, — и это не знание, например, знание о том, как работает всемирная фабрика-кухня, и это не узнавание, понимание и прочее. Просветление — это выход из темноты, это сброшенное наваждение, это свобода! Но сначала нужно почувствовать, что обычная жизнь обычного человека — это наваждение, иллюзия, издевка, насилие. Мы все дорого заплатили за это понимание, этот опыт. Куда же вы хотите уйти? И откуда? Из Дуракина? Но что такое Дуракин? О каком Дуракине мы сейчас говорим? Мы должны не убегать от себя, а привести сюда Халь, Кудрат и Тахарат! В Дуракине уже все это есть! Везде есть Небо, всё есть Небо! Вы говорите: Дуракин душит, убивает! Здесь беспросветный сон души! Я отвечу: главный враг — не Дуракин, а преграды, которые мы создаем внутри себя, того не сознавая. Но главное препятствие — это невозможность видеть и понимать смысл и назначение Целого и свое место в нем. Есть четыре честных ответа на вопрос о смысле и назначении Космоса. Вот они: первый, Космос — это Большой Иллюзион, Игра Богов, лила; второй, у Космоса есть Задача, и мы призваны участвовать в ее осуществлении и платить за это страданием. Третий, у Космоса есть Первопричина, с которой начинается цепочка причин. И, наконец, четвертый: смысл и назначение Космоса нам неизвестны. К сожалению, четвертый ответ есть самый честный, самый исчерпывающий ответ на поставленный вопрос. Главного мы не знаем, но мы знаем о преградах, о перегородках. Они не прозрачны, но они не могут ограничить решившихся, отчаянных, отважных! И все-таки мы ответственны за Дуракин, мы посланы не в Халь, не в Кудрат-Тахарат, не в Преисподнюю, а сюда — в Дуракин! Каждый из нас прибыл на свое место, не на чужое. Возьмите стеклянную банку с разными камешками, встряхните ее хорошенько, и вы увидите: крупные, средние и мелкие камешки лягут слоями на свои места. У каждого камешка свое предназначение. Люди рождаются с заданным предназначением в смысле той или иной среды и задачи. Изменив себя, мы можем изменить свое предназначение.

Не перебиваемый никем из друзей, Тимофей замолчал, задумался. Опять стало тихо.

— Закончил? — спросил его через несколько минут Глеб.

— Ах, да, я сказал все, что хотел, — очнулся Тимофей и огляделся. Со всех сторон на него смотрели внимательные дружелюбные глаза. Видно было и то, что каждый из друзей не раз проверял и испытывал эти идеи и умом, и своей жизнью, и также то, что у каждого был целый арсенал сомнений и возражений. Но друзья молчали, давая чувствам улечься, а мыслям отстояться.

Первым заговорил Жора:

— Я хочу спросить тебя, брат Тимофей, что, по-твоему, случилось с Никличем и с Ольгой? Что ты думаешь о рассказах Никлича? Ты считаешь, что все это — острова, путешествия, архипелаг Макам, Гранитовый смерч и Три Голых Старца — галлюцинации?

— Нет, это правда, — спокойно отвечал Тимофей. — Это один из двух модусов нераздельной Реальности, которую мы разорвали на внутреннюю и внешнюю. Я предлагаю преодолеть это разделение, отказаться от непроницаемых перегородок, которые мы создали. Вспомните, что у Гермеса: как наверху, так и внизу, как внутри, так и снаружи.

— И какая вытекает из этого задача? — спросила Кэт.

— Создавать двуединую Реальность.

— Но как???

Но Глеб не дал разгореться дискуссии. Он предложил все обдумать и обсудить на другой вечер.

Так и порешили. Разошлись задумчиво, молча.

8

Замечали вы, что великие горизонты гор оглушают людей, в них обитающих, делают их неуклюжими в мире городской жизни. Людям, привыкшим к просторам, трудно жить в суете малых дел и забот.

Рыжий веснущатый Глеб был человеком гор. По ночам Глебу снились бескрайние горные кряжи, вздыбленная поверхность земли и неохватные просторы неба. Он слышал напряжение сходящихся плит, вывороченных и громоздящих друг на друга пласты обнаженной породы. Он слышал, как ветер шлифовал и обтачивал непокрытые снегом зубья вершин, а глаза его неотрывно смотрели туда, где за горными пиками раскрывались видения, доступные немногим.

Но в Дуракине не было гор и не было воздуха. Он не мог соразмерить с дуракинскими масштабами и свою речь. Когда он говорил, ему казалось, что слова не схватывают сути — ощущения несоизмеримости реального мира и человеческих схем. Чтобы не кричать, он говорил очень тихо и слегка заикался.

Каждую ночь в связке с двумя друзьями альпинистами Глеб поднимался по крутому склону на безымянную вершину. Шли вслепую навстречу густому потоку снега, рискуя быть унесенными порывами ветра. Потом копали пещеру, врубались в плотный снег, как в породу. И вот пещера готова. Глоток коньяка и спать, а наутро последний бросок. Глеб проваливается в сон и просыпается в новом сне.

Он гуляет в дуракинском парке по берегу реки Дурки. В сетке деревьев видит подсвеченное малиновое небо. В мареве заката среди облачных перьев сверкают островерхие контуры елей. Еще он видит: маленькая быстрая ласточка, настойчиво облетает его. Пролетела, едва его не задев, потом вернулась. Кружилась, взмывала в небо, и опять возвращалась. Сердце его забилось: он понял, что эта птица здесь неспроста. Но кто послал ему ее?

Действительно, маленькая ласточка вела себя необычно. Она облетала Глеба, но не кругами, а длинными полосами, так что когда она пролетала справа, она двигалась в том же направлении, что и он, а когда стремительно летела обратно, где-то впереди возникая и так же стремительно исчезая за его спиной, то летела слева от него. Так она носилась некоторое время как будто бы для того, чтобы обратить на себя внимание Глеба, после чего круто взмыла в небо и там под облаками маленькой черной точкой начала описывать круги, парить, взвиваться и падать, и снова взмывать и кружить.

Заглядевшись на ласточку, Глеб не заметил, как сошел с аллеи, по которой он шел, и направился тропинкой к трем вязам — там стояла под вязами одинокая скамья со сломанной спинкой, — за которыми начинался обрыв к речке Дурке, главной реке Дуракина. Именно туда сломя голову летела ласточка-посланница, за полетом которой оторопело следил Глеб, пытающийся угадать скрытый смысл ее маневров. Полет ее был уже похож на падение снаряда, метеорита, стрелы, дрота. Казалось, падающая птица метила в скамейку, ее падение было беззвучным, снаряд не взорвался, дрот не вонзился — птица превратилась в стройную девушку с двумя разлетающимися косичками, удивленными глазами и носом с горбинкой. На шее у нее была нитка бус из голубых камешков.

Встав со скамейки, девушка пошла навстречу Глебу. В то же мгновение таинственная струя воздуха пронеслась от ее плеч к плечам Глеба, и между ними возникла таинственная тонкая связь, говорящая о том, что судьба этого юного существа может в один прекрасный день стать частью его судьбы.

Тонкая, изящная фигурка девушки начала властвовать над расступившимся пейзажем и наконец поглотила его — ничего, кроме нее, не было: среди бела дня исчезла поляна, пропали птицы, куда-то испарились вязы, осталась только эта девушка, которая шла ему навстречу.

Глеб не стал менять направление, хотя сначала у него возникло побуждение отклониться в сторону и пройти мимо нее, но он все же от этого трусливого намерения отказался, решив идти ей навстречу через поляну. И вот они уже друг перед другом: маленький рыжеватый охотник за небесными артефактами и тоненькая девушка с косичками-крылышками и живыми искорками в глазах — они стояли так близко, что он видел голубую жилку, бившуюся у нее на шее, — ее открытое смуглое лицо было обращено к Глебу. Она смотрела на него долгим ласковым взглядом, от которого ему стало радостно.

— Вы идете туда? — спросила его девушка — голос у нее был доверчивый и детский с легким захлебом — и, не дожидаясь ответа, пошла в направлении, противоположном тому, по которому шел Глеб. — Я вышла погулять в парк, а потом заблудилась. Вас ведь не затруднит вывести меня отсюда?

— Туда? Нет, не затруднит, — отвечал Глеб, пробуя понять неопределенный смысл произнесенного ею слова, и пошел за ней, привлеченный непонятным ему внезапно возникшим магнетизмом. Он все еще не понимал, откуда эта девушка появилась и какая связь между ней и упавшей ласточкой, но ему хотелось слушать ее голос и быть ей полезным. Девушка между тем легко и непринужденно щебетала, при этом выражение ее лица менялось каждую секунду:

— Меня зовут Ласточка. Немного необычное имя, но мне оно идет. Так меня назвали родители, а мне объяснили, что это имя имеет прямое отношение к моей судьбе. Я очень рано вылетала из гнезда и стала летать самостоятельно. Мне восемнадцать лет, но я уже прожила три полные жизни. А вас зовут Глеб, не так ли, и вас тоже интересуют полеты? Особенно полеты над горными пиками. Только не спрашивайте, откуда я это знаю, потому что я не смогу на этот вопрос ответить. Просто я сразу знаю, когда встречаю человека-птицу. Вы летаете во сне? Что-то подсказывает мне, что мы сможем полетать вместе. А у вас бывают такие предчувствия?

Чем больше она говорила своим детским говорком с легким заглатыванием слов, тем больше изумлялся Глеб: Откуда она? Кто она? Ребенок? Женщина? Фея?

— Скажите, кто вы? Откуда вы появились такая? — задал он ей вопрос, в котором было столько неподдельного изумления и восхищения, что Ласточка остановилась и, глядя на его оторопелое лицо, легко и открыто засмеялась.

— Какая? Стремительная, взбалмошная, проницательная? — она оглянулась на скамейку, от которой они успели отойти всего на несколько шагов. — Хорошо, давайте вернемся и, если вам интересно, я вам все расскажу и про то, как и где я росла и как очутилась здесь на вашем пути, и откуда я знаю про полеты. Только вы не будете против, если я закурю?

И вот они сидят на скамейке под вязами, Ласточка мнет в руках пачку сигарет, вынимает одну, роняет зажигалку и быстрым движением белочки поднимает ее. Наконец, она прикуривает, виновато оглядывается на Глеба.

— Ну вот, — начала свой рассказ Ласточка, затягиваясь дымом крепчайших сигарет, закрывая при этом глаза и задерживая перед выдохом дыхание. — Ну вот. Ровно восемнадцать лет тому назад, в такой же сентябрьский день, мои родители нашли на крыльце своего дома под Таганрогом ребенка — девочку, завернутую в цветастую шаль, на тельце которой была снизка зелено-голубых бус. Да-да, та самая, которую я ношу на шее. Только полтора года тому назад я, наконец, узнала, что моей настоящей матерью была цыганка, бросившая меня на пороге чужого дома, — так, по крайней мере, считали мои приемные родители Андрей и Светлана, — потому что за день до этого через наш городок прошел цыганский табор. Чтобы понять, кем я стала за эти годы, вам нужно знать, кем были Андрей и Светлана, но прежде всего вы должны знать моего учителя и благодетеля Дениса Кашкарова. Начну с приемных родителей. В школу с другими детьми я не ходила, всему училась дома. Андрей был лозоходцем. Вы ведь знаете, что это такое? Считается, что лозоходцы могут находить под землей воду, показать, где следует рыть колодец. Кроме того лозоходцы могут искать различные предметы, полезные ископаемые и даже людей, находящихся за сотни и тысячи километров. Андрей научил меня пользоваться рамой, которая делается из ивы, орешника, вяза, клена или сирени. Еще можно делать раму из проволоки, согнутой в виде буквы Г. Такую раму нужно держать в руке за тонкий конец, а второй конец указывает направление. Андрей рассказал мне о гиблых и хороших местах, научил работать на местности, обнаруживать признаки. Он умел делать и многое другое, например, слушать траву, деревья, животных, воду, ветер. Я была восьмилетней девочкой, когда он научил меня отрываться от своего тела и входить в тело летящей птицы. Он обучил меня и другим вещам, я вам потом кое-что покажу.

Глеб смотрел на странную девушку и слушал ее не перебивая, так, как будто не он ее слушал, а все, что с ним происходило, происходило для кого-то третьего, кто-то смотрел на них со стороны и слышал, как дрожал голос Ласточки и как гулко билось его, Глеба, сердце. У него было яркое ощущение, что они вместе с Ласточкой образовали живой пульсирующий кокон из сверкающего воздушного кристалла. Реальность стала видением, а видение — реальностью: снова он видел, как голубая жилка билась у нее на шее, как влажно отблескивали Ласточкины глаза. Ему хотелось, чтобы все это никогда не кончалось, чтобы эта встреча длилась весь вечер, целый день, всегда. Собственно, не имело значения, что она ему говорила, дело было совсем в другом — в том, что говорили ее глаза и как искрилось окружавшее их пространство.

Ласточка вдруг встрепенулась:

— Вам не надоело меня слушать? Вам интересно? Ну, тогда я вам расскажу о маме. Светлана была врачевателем, врачом. И, действительно, врачебное ремесло она знала прекрасно, но дело не в этом. В молодости она жила в Монголии и училась у одного старого лекаря, умевшего видеть в человеке его радужные тела и каналы. И Светлана меня многому в этом смысле научила и под конец начала доверять мне своих самых трудных пациентов. Сначала я лечила больных руками, потом взглядом, потом — присутствием, потом — своим отсутствием, то есть на расстоянии. Возникала связь и отдача, остальное получалось без меня. Светлана говорила: «Помни, ты не лечишь, ты приносишь облегчение», — и я это понимала и ничего себе самой не приписывала. С Андреем и Светланой я прожила 16 лет, а моя новая жизнь началась два года тому назад, когда меня нашел юродивый Денис Кашкаров, или просто Дениска. С ним я бродяжничала полтора года. Он-то и направил меня сюда, в этот парк на встречу с вами. Сказал: «Иди, поговори с Глебом, он тебе скажет, что дальше». Но вы, наверное, хотите расспросить меня подробнее, особенно о юродивом Дениске. И, может быть, захотите с ним встретиться, самому на него посмотреть и его послушать? Но его сейчас нет в Дуракине, а когда появится, я не знаю.

Ласточка продолжала:

— Мне было 16, когда я почувствовала, что старая жизнь закончилась, и, попрощавшись с родителями, поехала в столицу. Почему уехала от родителей, почему приехала в Москву? Не спрашивайте, я не могу это объяснить. Многое в моей жизни происходит именно так — я встаю и иду, а потом понимаю, куда и зачем я пришла. Так было и в тот день. Утром я приехала в Москву, вышла на Садовое кольцо и пошла от Курского вокзала по Земляному валу. Дошла до Покровки, свернула на Старую Басманную и стала кружить по переулкам Гороховский, Денисовский, Аптекарский, Токмаков, Елизаветинский, раз пять обошла все кругом, наконец, вышла к Демидовскому переулку и остановилась возле старых гаражей за пятиэтажным домом. От усталости села на какой-то ящик и закрыла глаза. А когда открыла, увидела: бежит по улице старичок в ушанке и издали машет мне рукой. Подбежал, запыхавшись, и говорит: «Все утро ищу тебя по этим переулкам — вконец забегался, Слава Богу, нашел». «Кто вы? — спросила я его. — И откуда вы меня знаете?» «Я — Дениска-пограничник, — отвечал он. — Я плаваю между видимым и невидимым». «А как вы видите невидимое?». «Нет никакой разницы между видениями и плаванием». «А меня зачем вы искали?» «Ты тоже, — говорит, — пограничница. Мы будем вместе плавать». «И куда же поведет наше плавание?» — спросила я его полушутя-полусерьезно. «Наш путь по пути нам скажет, куда идти». Тогда я решила проверить его и спрашиваю: «А вы знаете, как меня зовут?». А он мне отвечает снова скороговоркой: «Ты птичка касаточка, негромко щебечешь, в скалах гнездышко лепишь, перьями лоток выстилаешь, к дождю низко летаешь». «И тогда я ему доверилась и не обманулась. С того дня вот уже два года как мы с Денисом вместе плаваем. Но он быстрей меня плавает, я не всегда за ним поспеваю. Вот и сейчас он меня обогнал, а я отстала», — призналась Ласточка и улыбнулась.

— Как обогнал? — уточнил Глеб. Он чувствовал, что чем больше она рассказывала о себе и своей жизни, тем больше у него рождалось недоумения. Однако в нем уже созрело решение — привести эту девушку к друзьям в охнебартовский кристалл.

За разговорами — не совсем понятно, как, — они оказались в квартире Глеба.

9

Дома все уже были в сборе, сидели на циновках и пили чай, слушая рассказ человека, сидящего на его, Глеба, месте.

Это был немолодой человек с юношеским лицом и улыбчивыми глазами. Форма черепа у него была необычная: благодаря несколько выдвинутым лбу и подбородку профиль его напоминал по своей форме полумесяц. Впрочем, фас у него был вполне приятный, лицо широкое и глаза ясные. Голос гостя был уверенным и мягким, не давящим слушателей, но ведущим их за собой спокойно и властно. Он как раз заканчивал свой рассказ, когда в комнату вошли Глеб и Ласточка. Видя, что внимание группы поглощено рассказчиком, и не желая разрушать ситуацию, вошедшие опустились на циновку за спинами друзей. Нисколько не удивляясь их появлению и помахав им рукой, Денис Кашкаров (а это был именно он) продолжал:

— И когда я спустился в овраг, небо вдруг закрыли густые облака, туман сгустился, и тропинка стала почти неразличимой. Зябко было очень, но я продолжал идти вперед, следуя указаниям, полученным от «академика». Дошел до дна оврага, перепрыгнул через ручей и в зарослях увидел сторожку с плоской крышей. Дверь держалась на согнутом гвозде. Отогнул гвоздь, заглянул вовнутрь, а там темно. Шагнул внутрь, вот тут и началось! Шум-гром, иллюминация и парад животных! Представьте: огромная ярко освещенная зала, бассейны с прозрачной водой, десятки зверей, а посредине гора, оказавшаяся огромной рептилией с разинутой пастью, откуда валом валил дым и лилась горящая магма. Рыча, взад-вперед вышагивали ягуары, ползали и извивались возле воды гибкие змеи, носились шакалы и лисы всех расцветок, по кругу бегала барсучья и заячья мелочь. Это была Страна Грез, о которой я знал и которую мечтал увидеть. Но где Господин этой страны, мелькнула у меня мысль, где он? Не успел я об этом подумать, как из дальнего угла вышел высокий грузный человек и, по всем признакам, Господин этого зверинца. Не обращая внимания на ягуаров, змей и шакалов, он подошел ко мне, вынул из кармана белоснежный платок и взмахнул им…

И вновь у Глеба возникает беспокойство. Слушая рассказчика, Глеб замечает черту, общую у него с Ласточкой: что бы они ни говорили и ни делали, это делается с такой абсолютной отдачей, с таким искренним упоением, что слушатели только спустя какое-то время обнаруживают свою полную поглощенность этим рассказом. Так и сейчас: заинтересованность друзей рассказом Дениса показалась Глебу нездоровой, то есть связанной не с тем, что он рассказывал, а с тем, что не зависело от рассказа. Рассказчик явно нес крутую околесицу, рассчитанную на затуманенное восприятие. Что же это такое, спрашивает себя Глеб. Кто эта странная девушка и ее наставник? Что они с собой несут? И как стало возможным, что он привел в герметичный круг своих друзей случайную девушку, встреченную им в Городском парке, а его друзья в то же самое время впустили в их пристанище этого странного человека? Этого умом не понять…

Как будто отвечая на его мысль, странный гость прервал свой рассказ и посмотрел на Глеба долгим ласковым взглядом, от которого на душе у него стало тепло и надежно. Глеб вспомнил, что таким же взглядом посмотрела на него при их встрече Ласточка, и услышал слова, продолжающие его несмелую мысль:

— Умом, милое сердце, ничего понять нельзя, и вера тоже ненадежный помощник. Остается сердце, ему и доверяй.

«Что он называет сердцем — орган тонкого различения», — подумал Глеб, однако решил промолчать.

Однако гость как будто только и ждал от него этого вопроса и с такой радостной готовностью повернулся к Глебу, что в его словах нельзя было заподозрить скрытую иронию:

— Правильно, милое сердце, ты абсолютно верно рассуждаешь.

Убедившись, что Глеб клюнул на его одобрение, Денис продолжал:

— А теперь позвольте, я закончу свою историю. Итак, Господин Страны Грез подошел ко мне, вынул из кармана белоснежный платок и взмахнул им. И случилось то, что бывает только в сказках: погас на секунду свет, а когда он снова вспыхнул, звери превратились в чернокожих, одетых в пестрые костюмы. Их было несколько сотен, и все они разговаривали одновременно и при этом отчаянно жестикулировали и переходили с места на место. Пока я изумленно оглядывался, Господин Грез еще раз взмахнул белым платком, и таким же образом двести чернокожих превратились в китайцев, одетых так, как одеваются китайцы.

— А что стало с рептилией, изрыгающей пламя? — очнувшись, уточнил Глеб.

— Рептилию — а это был большой иппотозавр — употребили китайцы. Они отсекли ему голову, затем освежевали его и разрубили мясо на тонкие полоски, которые приготовили вместе с лапшой и бамбуком в сладком соусе. Ласточка, не угостишь ли ты наших друзей китайским блюдом из иппотозавра.

Ласточка вышла в прихожую и вернулась с большим овальным блюдом, на котором возвышалась горка аппетитных и ослепительно пахнущих кусочков мяса в прозрачной лапше и кисло-сладком соусе. Блюдо она поставила перед Денисом, который, положив фарфоровой лопаточкой на блюдце (лопаточка и блюдца также лежали на блюде) небольшую порцию угощения, галантно предложил его Кэт. Остальные охотно присоединились к угощавшимся.

— Скажите, уважаемый Денис, — поинтересовался Тимофей, — нет ли в вашем рукаве пушистого белого кролика?

— И снова, милое сердце, ты угадал, — улыбнулся Денис, откладывая в сторону блюдце с китайским угощением. После этого он встряхнул рукавами своего балахона и…

Глеб открыл глаза и взглянул на дрожащий будильник с большим голосистым колокольчиком. Было без десяти восемь. Глеб оставался без движений, пока не прокрутил в памяти весь сон до мельчайших подробностей. После этого упруго выскочил из спального мешка, в котором по привычке спал и дома.

Холодный душ и получасовая пробежка, после этого стакан молока и полтора часа йоги, потом привычная прогулка по парку вдоль реки — непрерывная медитация на тему: в мире нет ничего постоянного — ничего нельзя удержать — все поток.

В парке из-за праздников и хорошей погоды было многолюдно. Гуляли в основном пожилые пары и одиночки, но были и велосипедисты, и маленькие дети с бабушками и нянями, и молодые мамы с колясками. Аллея вывела Глеба к поляне, за которой над обрывом над речкой Дуркой вытянулись к небу три вяза, а под ними стояла знакомая скамейка. На ней расположилась группа из трех апатичных старух, похожая на советскую скульптуру. Казалось, они заснули на солнышке: ни одна из них и глазом не повела на проходившего мимо них Глеба.

10

Вечером у Глеба снова собрались охнебарты. Сидели на циновках, посылали по кругу поток любви, купались в этом потоке. Дышалось легко и свободно, вернулось охнебартовское чувство радости и полета. Сколько раз они успокаивали так волнения внешней жизни и ума, создавали приют спокойствия и доверия — основу их внутренней силы. Включили свет, приготовились к разговору.

Начал Жора, напомнив свой вчерашний вопрос, обращенный к Тимофею:

— Я спросил вчера: Тимофей, что случилось с Никличем и с Ольгой? Что ты думаешь о рассказах Никлича? Ты считаешь, что это — галлюцинации? Ты ответил: это один из модусов нераздельной реальности. Что ты имел в виду?

Все повернулись к Тимофею и ждали его ответа. Тимофей долго молчал. Казалось, этот парадоксалист и краснобай потерял дар речи. Вдруг он улыбнулся мальчишеской улыбкой заговорщика и спросил:

— Вы знаете, как кричат петухи по-грузински? Кик-ли-ко! А как по-английски? Кока-дудл-ду! А по-испански? Кака-рео! А по-гречески? По-китайски? А как на самом деле, то есть в реальности, они кричат? Что вы думаете о реальности петушиного крика? У кого есть версия? У меня ее нет.

— Ты хочешь сказать…, — начал Кондрат, но не закончил и замолчал.

— Да, что рассказы Никлича, — заключил вместо него Тимофей, — это один из модусов того, что мы считаем реальностью, одно из возможных описаний. В других семантических системах реальность кричит петухом совсем по-другому. Острова небесного архипелага Макам могут быть увидены как разные стоянки на пути альпинистов или же различные состояния… Человек может не выходя из дому вознестись, как апостол Павел, на третье небо или, как Мухаммед, улететь из Мекки на крыло иерусалимского храма. Никлич также мог не выходить из дому и пережить все, что он нам сообщил. И при этом ни на йоту не погрешить против истины.

— А вентотрон, а Гранатовый смерч? — воскликнула Кэт.

— Вентотрон еще предстоит испытать, — веско сказал Глеб, и все испуганно замолчали.

11

В полночь охнебарты — все как один: Глеб, Кондрат, Жора, Кэт, Тимофей — собрались за городом на том самом поле, где несколькими месяцами ранее Глеб встретил Никлича.

Легкий ветерок овевал лица, пахло полынью и ромашкой. Ночь была ясная и безоблачная, высоко в небе сиял яркий лунный серп. Стали в круг, ушли глубоко в себя, при этом каждым нервом, каждой волосинкой на коже ощущая пьянящую силу общего поля.

Предстояло испытать вентотрон — так определил задачу Глеб, — но едва ли это не было конечным испытанием их судьбы. Чего ждали друзья от этой ночи? Какие надежды им грезились, какие тревоги сжимали каждое сердце? Казалось, над всеми довлела страшная неизвестность, никто не понимал, на что они решились. Но они твердо решили дать шанс судьбе, понимая, что это может для каждого значить. Готовы ли они были на любой исход из острого осознания безвыходности? Или не верили, что вообще что-нибудь случится?

Они чувствовали, что произойдет что-то ужасное, не вмещающее в человеческие понятия. Но именно жажда решительного разрыва с монотонной повседневностью, их усталость от бесконечных маленьких усилий и от неверных, еле заметных результатов, их максимализм, наконец. — все это вместе собрало друзей в эту ясную ночь за городом, в чистом поле, где ничего не могло помешать решению их судьбы.

Возможно, Тимофей был прав — только отчаяние могло толкнуть их на этот шаг. Ну а может быть, не только отчаяние? Разве от отчаяния маги и волшебники собирались в полях, на перекрестках дорог, разве не «астральные путешествия» были целью и содержанием их сборищ? Тимофей решил вместе со всеми участвовать в этом безрассудном эксперименте.

Alea jacta est — жребий брошен. Пятеро образовали пентакль и ждали определения своей судьбы. Вентотрон, едва заметной коробочкой с большой круглой кнопкой, неподвижно лежал на траве в центре их круга. Сработает ли он и как? Что значит Гранатовый смерч? Как он действует? Чем закончится эта ночь? Вопросы теснились в голове Глеба.

Глеб нагнулся, чтобы подобрать вентотрон, но он не успел это сделать — за его спиной раздался испуганный голос Ласточки:

— Я успела! Как хорошо, что я успела! Погодите, послушайте, что я вам скажу?

Ласточка начала ходить вокруг них, убеждая, внушая, распевая, пританцовывая, плача. Видно было, что она торопилась, бежала, искала их в поле, боялась опоздать, и теперь от пережитого напряжения не владела собой. Ласточка ходила кругами и все говорила-говорила:

— Вы не должны этого делать! Мой учитель сказал, что вы все должны остаться и отправиться с ним в Гималаи. Там вас ждут. Мы все туда поедем. Мы будем жить в горах, мы будем летать над горами! Юродивый Дениска вас всему научит. Честное слово!

Неожиданно непонятная сила сбила его с ног, и когда он поднялся и огляделся, он увидел, что Ласточки рядом с ними нет. Но не было и вентотрона — трава перед ним была пуста.

Друзья недоуменно оглядывались, не понимая, что произошло. Все смотрели на Глеба в надежде получить объяснения. Но Глеб был слишком подавлен и раздосадован, чтобы быть в состоянии что-то объяснять.

Вентотрон был у них похищен — это Глеб точно знал. Юродивый Денис научил Ласточку, как это сделать, и она выполнила его поручение. Как он сможет объяснить друзьям то, что случилось, — никто, кроме него, ничего не видел и не слышал. Вся ответственность лежала на нем, и он один должен был принимать решение.

Коротко, в нескольких жестких словах, Глеб попросил друзей ждать его на месте, а сам бросился бежать в направлении Дуракина. Четверка друзей недоуменно следила за его торопливым бегом, пока он не исчез из вида.

Глеб вернулся через час — его лоб прорезала глубокая морщина, — в руке он держал вентотрон. И снова они образовали пентакль, вентотрон был в руке у Глеба. И вдруг улыбка осветила его лицо и, размахнувшись, он изо всех сил швырнул вентотрон в небо.

Последовав взглядом за полетом блестящей коробочки, друзья обнаружили, что вокруг них беснуется мощный ветер, что небо покрыто тяжелыми тучами, что среди туч вспыхивают ослепительные молнии, услышали мощные раскаты грома и увидели, что с востока на них движется гигантский смерч, окрашенный в гранат, похожий на огромного змея, вытянувшегося между небом и землей, и что он уже совсем рядом. Друзья взялись за руки.

Злопамятный верблюд, или поминки по одной эпистеме

Вступление. Хочется рассмотреть начала и принципы мутологии, изложенной в «Серо-белой книге», и дать ей отпор по всей линии фронта. И вот почему. Потому что, раскидав тут и там шаловливых аллюзий и закрутив воронки невнятиц, автор создал мозаику из витиеватых туманов, в результате чего его занесло в горделивую классику, чуть ли не в ницшеанство, чего он всегда боялся пуще огня и в чем бы он ни себе, ни нам никогда не признался, ибо нет для него ничего ненавистнее догматизма. А что находится на другом полюсе от догматизма, как не горькая ирония или абсурд?

Признаюсь, автор мне симпатичен. Встречаясь, приветлив, прост, и входим мы без особых усилий в пространство один другого, так что я «у него» как у себя дома, а он «у меня» тем более желанный гость. И Лена его мила и умна, а ведь у меня с женами друзей совсем непросто: большинство из них вызывает у меня страх (за друзей) и острое к ним (друзьям) сочувствие. А тут нормальное муто, без напрягов и хитростей, что великая редкость и благо на земле. И проза его мне симпатична: с языком он не церемонится, пишет черновиком набело без причесываний и приглаживаний, не суетясь и иногда даже видя то, о чем пишет. Перефразируя великого шлифовальщика стекол, скажу: нормальная проза — вещь насколько прекрасная, настолько и редкая.

Итак, рассказ мой пойдет по двум тропам попеременно. Первая тропа — дружеская и пристрастная, ведет она к самому автору, то есть к истоку вышеназванной мутологии, к его мягкой незащищенности и так и не наработанной уклончивости, проявленной скорее в убегании и прятании, нежели в вилянии и заслонках. Вторая тропа — холодная и беспристрастная, направленная на его суетливую и в основе своей такую жалостливую концепцию, что хоть стой хоть падай. Не без радости вижу вдали и сквозь магическую призму, как обе эти тропинки таинственным манером сольются, а что на свете прекраснее соединения, когда ничего не остается за скобками, когда нет никаких скоб, когда вообще ничего нет снаружи, а все внутри, все одно, и к черту все остальное! И чтобы окончательно отпугнуть читателя, у которого уже от одного моего Вступления по спине бегают мурашки, я начну свой рассказ даже не с мутологических идей моего друга, а с отступления под названием:

О вирусах. «Вокруг нас кишмя кишат разноцветные вирусы, и некоторые из них очень милы», — замечает наш наблюдательный мутолог. Вирусы вползают в плоть авторской речи, в ее хрупкие перепонки и хрящики, ввинчиваются в трепетный кончик языка, свисают гроздьями у него под нёбом, прячутся за щеками, в гнилых деснах, в ущельях между зубами. Вытащить их оттуда невозможно, как нельзя отделить власть от коррупции и грех от монаха. Вот несколько милых зверят, гуляющих по широким проспектам и кривоколенным закоулкам прозы нашего друга: «однозначно» (в значении «определенно», «несомненно»); «комфортно» (в смысле «удобно», «уютно» или «приятно»); «да?» и «так?» (в качестве довесок к вопросам); «как бы» (в смысле подобия чего-то чему-то) и «похоже» («кажется», «по-видимому»). «Боже ж ты мой!», — как любит восклицать наш автор, пародируя колоритных бабелевских героинь, а ведь это только ажурные облачка на фоне обложных туч этих словесных паразитов. Видели ли вы, как тучами летит саранча на застывшие от ужаса злаки? Я не видел, но могу вообразить. Вот так и эти «как бы», «похоже», «комфортно» и «однозначно» скоро сожрут нас всех подчистую. Мы «как бы» стали их объектом. «Похоже», им у нас «однозначно» «комфортно». И если даже положить, что автор горстями подсыпает в прозу этих насекомых, чтобы пошутить над ними и над нами (а может быть, и над собой), то чем же объяснить его страсть к провинциальным культяпам, таким, например, как «фотка»? Фотография, видите ли, слишком перегруженное слово, и его надо торопливо обрезать, как иудея из зрелых атеистов при его обращении в веру предков. «Боже ж ты мой!»

Очерк мутологии. Но обратимся к мутологии нашего друга. Форма авторского повествования традиционная: руководство по самообороне и времяпровождениям (?), однако не для людей, а для существ, которым автор явно симпатизирует и которых называет «муто», то есть mute, — неговорящие, немые. Человеческий язык для этих муто слишком прямолинеен и зубодробителен, он «оккупирован людьми и сильно ими истоптан»; и с людьми вообще лучше разговаривать, когда последние выведены из своей привычной машинности и бьются в истерике или вовсе потеряли разум. Своего отдельного языка у бедненьких муто нет, а наш язык для них «как оберточная бумага, на которой напечатаны клеточки и точки, от которых муто дуреют». Люди и муто друг друга никогда не поймут, люди еще и обидятся, решив, что над ними насмехаются, а обижать их негуманно и опасно.

Настоящее место муто в полутора сантиметрах за спиной у людей, имеющих тело (куклу) и отправляющих различные социальные функции (эта кукла временами может быть убрана в шкаф). Для муто же самое главное твердо усвоить, что они не люди. Люди на них наступают, а муто по мягкотелости своей им уступают, позволяют себе в людях без остатка растворяться.

Как же это происходит? Очень просто. Сидит, например, муто у себя дома в сырую слякотную погоду и пьет чай; и нет у него в голове ни одной мысли, кроме той, что ему хорошо и спокойно, а за окном красные листья под проливным дождем и всякая другая благодать. И внутри такая же благодать, рай и благорастворение воздухов! И вдруг — звонок, возвещающий о приходе человека-гостя! Хорошо, если муто умеет легко включать-выключать свою куклу, а то ведь и инфаркт можно схлопотать, особенно если принимать эту куклу за себя самого. Вообще некоторые ситуации чреваты для муто склейкой с обстоятельствами и саморастворением в человеческом мире. Потому-то речь идет о самообороне, т. е. об обороне себя от не-себя (человека).

Человек, по мнению муто, о многих вещах не имеет понятия. Например, он и не подозревает, что его голова — диспетчерский пульт с многочисленными лампочками — ничего не решает, а за ней чуть подальше находится другая невидимая голова, в которой на самом деле принимаются все серьезные решения. А вот муто ничего не стоит взять бумажку, написать на ней нужное слово и, скомкав, зашвырнуть в эту потаенную голову, в результате чего через минуту включится нужная лампочка.

Далее, люди не знают, что ходят внутри надутого матерчатого шара, перебирая его оболочку ногами, и перед их глазами все время мотаются стенки этого шара, а муто это знают, и им ничего не стоит мысленным усилием выходить наружу или возвращаться в этот шар.

Далее, человек постоянно исчезает и становится кем-то еще без всякой памяти о себе прежнем: шофером, садовником, мальчиком, девочкой, старухой, любовником, покупателем; а муто, напротив, никогда не исчезает, оно продолжается, оно «любую свою бредятину помнит», а если забыло, стоит только ему произнести простейшее заклинание вроде ме-е-е-е или му-у-у-у, и оно из любого положения снова возвращается к себе.

Для этого муто наш автор создает необычный регулятор поведения, или кодекс чести, согласно которому муто должен: а) знать все о встречном, едва на него взглянув, б) утром знать, что произойдет вечером, в) уметь вставлять себя в любое состояние, г) никогда не обижать зверушек. Иными словами, муто не должен выказывать своего над людьми превосходства, «хотя, конечно, как не понять грустную печаль муто», глядящего на «группы хлопающих ушей», то есть на человеков. Муто грустят, а люди несчастливы. «Даже полное отсутствие умственных способностей не гарантирует им счастья». Муто может им сочувствовать, но не должно учить их жить (как уже отмечалось, это негуманно и опасно).

Ограниченный с одной стороны человеком, а с другой стороны — «духовной бездной», муто призвано укрепляться в своей мутовости, чаще пускать в ход заклинания вроде ме-е-е-е и му-у-у-у и не терять ощущения мировой гармонии. Таково в общих чертах учение моего приятеля о м-м-муто.

Первая встреча с автором, или Голливуд на Литейном. Теперь разговор пойдет об авторе всех этих занимательных наблюдений, точнее, об обстоятельствах нашей первой встречи. Не помню, когда мы с ним познакомились. Для меня первая встреча обозначилась 92-м или 93-м годом и случилась в одной подпольной питерской галерее. Представьте себе, вы спускаетесь с Литейного в подземелье и входите — нагнувшись, чтобы не расшибить голову, — в сводчатый подвальный отсек. Там при самом ярком освещении ощущение полутьмы. Там можно наступить на мышь или попасть в лужу. Там можно войти в толстую сырую кирпичную стену и пройти ее насквозь, даже не заметив этого. Однако нет, перед вами оказывается прилавок, где разложены всякие произведения ремесел: альбомы, кулоны, шкатулки, колечки — все, что нужно туристам, буде они сюда невзначай заглянут. За прилавком незаметная девочка перебирает товар или читает книжку, все чин чином. Комната слева заставлена холстами в скороспелых рамах и гигантскими рулонами и обвешана всевозможным иным худматериалом. Справа от прилавка тоннель, который можно преодолеть, сложившись вдвое или на корточках, чтобы не сбить себе голову нависающим сводом. И опять темно в глазах буквально и фигурально. Выбравшись из тоннеля, посетитель, отважившийся так далеко зайти, попадает, наконец, в самую галерею. Теперь он может идти вперед по анфиладе комнат с нависающими потолками. На стенах висит что-то невнятное и тусклое, из-за чего не обязательно останавливаться — это искусство для муто, — но и идти вперед особенно незачем: там впереди стена.

Сюда осенью 92-го года я привез графику запозднившегося русского авангардиста Виктора Молла, которого за год до того посетил на его последней земной стоянке экзотическом кладбище под Лос-Анджелесом. Пластинка с его именем лежала на земле, как и другие вкопанные в землю пластинки, а кладбище было зеленым лугом без памятников и монументов с редкими прекрасными деревьями. Когда-то в Витебске он учился у Шагала и Малевича, а потом через Сибирь и Шанхай попал в Лос-Анджелес. Голливуд, слепящий свет вечновесеннего солнца и отвесный сползающий к океану склон городской мусорки — это и стало его судьбой. Он был удачлив и разбогател, потому что стремился к удаче и богатству. Он женился в Шанхае на заботливой русской девушке, отец которой делал на своем заводе в Китае любимые русскими эмигрантами овощные консервы. Виктор несколько лет питался этими консервами, не зная, что в них запечатана его судьба. Когда двадцатилетним парнем он оказался в Лос-Анджелесе и пришел в дизайнерскую фирму устраиваться на работу, ему предложили нарисовать мужскую рубашку. «Да это же настоящий русский авангард!» — воскликнул его будущий босс, когда тот протянул ему листок с эскизом. С этого дня каждое утро Виктор принимал душ, наскоро съедал обязательные для янки эгс-энд-бекон и уезжал на работу. Вечерами у себя дома он делал скетчи и писал портреты. Все же художник был не до конца проглочен удачливым дизайнером. Так он прожил много лет, прикупая дома и островные лоты, а потом на этих островах находили редкие руды, и он опять богател. Он был счастлив, а если и тосковал, то лишь по несбывшейся жизни вольного художника да еще по небесной родине художников и посвященных. Вдовствующей миссис М. было около 96-ти, когда она упросила меня помочь её Виктору выйти из забвения — к тому времени он был уже несколько лет обитателем лугового кладбища, — и я привез из Калифорнии в Питер любительскую графику профессионала, зарабатывавшего деньги на дизайне модной одежды и создававшего разностильные ностальгические шедевры в свободное от работы время.

И вот Питер, Литейный, мелкий безнадежный дождь и богемная галерея, которая в день открытия выставки вдруг наполнилась ершистым питерским народом. Угощал обитатель лосанжелевского кладбища, и веселилась душа его, глядя на всю эту богемную публику и на то, как резво поглощались коньяки и бутерброды. Радовался и я, глядя на Виктора Молла, эдаким незаметным муто устроившегося за одним из столиков между Драгомощенкой и Лапицким. Те не замечали его, занятые тем, чтобы не замечать друг друга. Других гостей, кроме посолидневшего Кривулина, я видел впервые. От московских и нью-йоркских тусовок это сборище отличалось привкусом какой-то сиротской исключительности и гордыни. Вот тут-то я и почувствовал волну отталкивания из угла. Отталкивание шло от молодого человека с белесым лицом и живыми глазами. Ясно было, что у него свое представление обо всем на свете, в частности, о муто.

Что же такое муто и с чем его едят? Вопрос не риторический. Муто явно не по себе среди людей. Им неуютно в человеческой среде. Хорошо еще, что в России она такая благоприятная и что в обстановке всяческих нестыковок и у нас изредка появляется возможность ускользнуть от социальной мясорубки. Ну да, муто — саботажники, но саботажники чего? Саботажники «склейки» нашей функции, воплощенной в человеке, и нашей природы, которая есть муто. Функция хочет «сожрать» нашу природу, а мы хотим, чтобы наша природа определяла нашу функцию, чтобы человек не «склеился» со своей (или чужой) человеческой куклой, чтобы муто вело за собой человека, — да что человека!? — человечество и вообще весь космос… Для этого нужны вихрь, смерч, сумасшествие. Нужен ураган. Или — упрямство камня, упорство потока. Таким ураганом были Александр, Бонапарт, Аттила… Таким камнем были Мухаммед, Лютер, Чаадаев… Это те случаи, когда муто выходит из состояния вялой самозащиты и созревает до мощных решений и акций. И, может быть, это самое прекрасное из всего, что происходит на земле.

Однако, сколькие из муто убереглись, не «склеились», не попали в капкан? Путь муто выложен трупами неудачников. Да и то сказать, как спастись, когда всякое понимание, всякая программа и всякое профсоюзное объединение угрожают неизбежной обратной трансформацией муто в примитивное чучело. «Как не понять грустную печаль муто». Как не понять его коровью тоску. Он червь, недотыкомка, недовоплощенная тля. Вот и приходится разрабатывать для этой тли руководство по самообороне и времяпровождениям. Кстати, давно уже хочется спросить автора, что это еще за такие времяпровождения?

Вообще муто понять нелегко. Ведь муто — это монады без окон и дверей. Говорить по-человечески — до этого муто не снисходят. У муто афазическая речь — только для муто, только между муто. А впрочем, и между самими муто очень мало общего — почти ничего, кроме самообороны и времяпровождений. Того, что муто знает, другому не передать. Самому ему тоже ничего не понять и не выразить, разве что при помощи особого «мутового» языка, например:

— Со ме пхерав, шип ю пи пхерав, со ме пи и буп пхерав, ю и шип — пук. М-м-м-е-е-е!

Понятно — нет?

Значит вы не муто, а только притворяетесь.

Вторая встреча с автором, или Парщиков на излете. Моя вторая встреча с автором (а может быть, третья) произошла после большого интервала в Москве на ул. Правды в квартире Алеши Парщикова, которая практически больше уже не была его квартирой, ибо Алеша, не успев отойти после стенфордского кампуса, в очередной раз отчаливал, отдавал концы, рвал когти — самоизгонялся в Неметчину. Представьте: совейские хоромы напротив Белорусского вокзала, трехкомнатный рай на 17-ом этаже, готовый вот-вот перейти в лапы безымянного покупателя, усатый кубанский прозаик Саша Давыдов, знойная казашка (или узбечка) из злачных редакционных закулис, наш гениальный мутолог и ваш покорнейший слуга за разнокалиберными бутылками вокруг овального столика посреди просторной кухни. Над всеми возвышался пьяный (дружбой) Алеша с мануальной турецкой кофемолкой, ручку которой нужно было прокрутить 666 раз, чтобы получить чашечку ароматного кофе. Мануализм был тогда коронной темой его рассуждений, а кручение ручки — демонстрацией мануализма и доминирующим времяпровождением любезного хозяина. Алеша уезжал широко и безоглядно, пируя с друзьями и подругами, заочно всех знакомя и сдруживая, радуясь каждому и каждой, ценя в мужчинах дружбу, в женщинах — ноги. («Какие ноги!» — раздавался его восторженный возглас при виде каждой проходящей коровницы, а о своих экс-женах и женщинах он неизменно говорил: «У нее были божественные ноги».) Он буквально купался в московской эпистеме, заныривал в лингвистические аналогии и литературные реминисценции, был безвинно пьян, открыт для деловых проектов и дружеских пирушек. Москва — не Калифорния, не Стенфорд и даже не Базель. В Москве моряк сходит, наконец, с шаткой палубы на твердую землю.

Кстати, вспомнилась Алешина история про мстительного верблюда. Какой-то практикант в зоопарке решил покрутить хвосты спарившимся верблюдам. Когда через неделю, забыв об этом случае, он проходил мимо верблюда-самца, тот внезапно откусил ему голову.

Крутилась ручка турецкой кофемолки, а над чашечками возникали полтавские, питерские, стэндфордские силуэты… И тут я почувствовал волну отталкивания из угла. Отталкивание шло от молодого человека с белесым лицом и живыми глазами. Отталкивание муто от человека, новой эпистемы — от старой…

Дистанция между муто и диалектиком. «В Платоне диалектик целиком поглотил человека» — эта фраза из незамысловатой книжки по античной философии, изданной сто лет тому назад, попалась мне на глаза месяц тому назад. Поглощенный ею, я спрашивал каждого встречного-поперечного о том, что бы она могла означать, что такое человек, что такое диалектик, и что это значит, когда одно поглощается другим? Что происходит, когда человек оказывается целиком или частично поглощен его призванием — музыканта, архитектора, поэта или строителя, семьей или войной, обогащением или уборкой. Что представляет собой то, что мы называем человеком и что так часто оказывается поглощенным чем-то другим? Выходит, что этот так называемый человек только потому человек, что его постоянно кто-то или что-то поглощает. А когда его не заглатывают, — что, он больше не человек?

Спросим себя: что такое человек? Каков диапазон того, что мы называем этим словом? Включает ли в себя человек диалектика? Если верить книжке по античной философии, нет, не включает. Диалектик, музыкант, воин, строитель или любовник — это что-то большее, чем человек, это порыв, вихрь, стихия, а человек — это что-то ожиданное, стремящееся к малым радостям и покою. Диалектик может забыть об обеде, которым человек никогда не пренебрежет. Человек — это всегда только человек. Человек предсказуем и смертен. А диалектик в известном смысле бессмертен. Диалектик, музыкант, воин, строитель, любовник делают человека своим орудием, он становится их производной, их функцией.

Любопытно, что в своих отношениях с муто человек играет иную роль: бедное муто живет под постоянной угрозой отождествления с человеком и растворения в нем. Потому-то наш автор и предлагает муто инструкцию по самообороне. Но, может быть, муто — это потенциальный диалектик, музыкант, воин, любовник? Однако ни о какой такой возможности для муто наш автор не упоминает. Муто занят либо самообороной, либо своими излюбленными времяпровождениями.

Седьмая (одиннадцатая) встреча с автором, или Барышня и Хулиган. Самоуверенный и наглый хулиган с густыми висячими усами в лихо надвинутой кепке и барышня в соломенной шляпке на кончике стула где-то на подмосковной даче лет, эдак, пятнадцать тому назад. Фотография за стеклом в книжном шкафу, можете сами полюбоваться. Лица, какие бывают, когда тебе чуть больше двадцати, но меньше двадцати пяти, когда воздух наполнен звоном, слепящий солнечный блеск, отсвеченный водной поверхностью, дышит в прибрежной листве, и от избытка сил и ожиданий вот-вот произойдет что-то невозможно и неприлично желанное.

Хозяин квартиры — усатый хулиган двадцатью годами позже, он же сын достойного поэта ушедшей эпохи — сидит на видавшем виды антикварном диване. На нем при жизни отца явно сиживали выдающиеся зады. Сейчас fin de siècle, и зады уже не те. Мой, парщиковский, автора мутологии, а также женщин и детей, расположились на прилегающих к антикварному дивану стульях и в креслах, тоже, возможно, исторических. На столе водка, баклажаны, шашлык. И опять трезвый Парщиков всех возбужденней и пьяней. Хулиган безостановочно разливал охлажденный в морозилке напиток из запотевшей бутыли, а гости регулярно его поглощали. Перламутром переливались стены, и старинный буфет приветствовал всех, поблескивая своим мудрым фасадом. Кто-то многозначительный и непонятый наезжал на Ницше. Кто-то попробовал его защищать. Снова вспомнилась история про мстительного верблюда. Хозяин напомнил гостям о самоценности момента дружеской пирушки. Автор мутологической идеи расстегнул портфель и одарил гостей своей «Серо-белой книгой». Каждому досталось по книжке.

И тут я почувствовал идущую от него волну отталкивания. Вполне возможно, что никакого отталкивания и не было, просто сложился стереотип ожидания отталкивания. Это было отталкивание муто от диалектика, музыканта, поэта, зодчего и, возможно, любой другой перспективы. Ситуация приняла форму, которую ей задало модное поветрие, пришедшее с Запада, похожее на новое вероучение, поветрие, которое успело уже порядком выветриться, однако некоторых муто оно еще цепляло. Распространилась мысль о том, что будто бы (а мы, неучи, всему верим) закончилась человеческая история, и начинается нечто новое и невиданное: история вне истории, современность без современности, время без времени. Тем самым перелицовывалась вся карта прошлого, настоящего и будущего. Древнейшая эра, которая началась с пещерных людей и закончилась в конце 19-го столетия, была дикой и постыдной. Потом наступила так называемая «новая древность», время тирании разума и воли, называемое modernity. Но и эта эпоха для муто, слава Богу, позади. Что же произошло? А вот что: означающее (речь, язык) оторвалось от означаемого (вещь, реальность) и начало скользить, не соединяясь с означаемым, и в результате этого соскальзывания стали выпадать целые блоки означаемого. Теперь означающее безраздельно главенствует над означаемым. И что же получается в результате? В результате получается, что язык обозначает не вещь, а ее значение, значение же отсылает не к вещи, а к другому значению, и т. д. Было окончательно установлено, что язык — это не совокупность почек и ростков, выбрасываемых вещью, что слово — это не головка спаржи, торчащая из вещи, а язык — это скорее сеть, накинутая на совокупность вещей. И что только язык способен произнести правду, вернее, десять тысяч правд.

Произошло решительное размежевание с трансцендентализмом любого вида. Классическая эпистема модерна — мера, порядок, нумерация и интуиция — окончательно рухнула, а новая эпистема обращена не на сознание, а на бессознательное. В старой эпистеме человек сопричастен Богу. В новой — человеку отводится более скромное место. Она возвещает не только о смерти Бога, но и о смерти его убийцы — человека. В новой эпистеме Бог не отрицается, а вытесняется. (Кстати, эпистема, если вы этого до сих пор не знали, — это совокупность отношений, которые могут объединять дискурсивные практики, а метафора, метонимия и трансферт — элементы нового дискурса.) Нет больше сильного и властного героя, знающего, куда он идет: перед нами сплошные воронки от свежих вытеснений.

Итак, мера, порядок, нумерация и интуиция, оказывается, больше не нужны. Ведь именно они питали предрассудок о том, что мир имеет некоторый смысл и что постижение этого смысла является главной человеческой задачей. Соответственно, у человека нет врожденной, встроенной в его персональный код метафизики, как нет и параллелизма между субъектом и миром, разве что аналогия, предложенная все тем же коварным мистификатором — языком. Язык это не инструмент и не орудие в руках человека, и не беспрекословное средство мышления. Скорее сам язык «мыслит» человека и его мир. Именно язык разрушает нашу веру в существование ясного однозначного смысла, ибо он содержит в себе возможность освобождения от привилегированной, узурпирующей все иные варианты, системы описания реальности. Такие оппозиции, как Бог и Сатана, добро и зло, сознание и бессознательное, плюс и минус, метафизика и нигилизм, хозяин и паразит, способны бесконечно меняться местами и заменять одна другую, ибо каждая несет в себе другую, каждая чревата своей противоположностью, и ни одна не может претендовать на исключительное место в системе языка. И — какова ирония — именно муто заявляет претензию на причастность к «веселой науке», за самую возможность говорить о которой так дорого заплатил дерзкий безумец, возвестивший о рождении трагедии из духа музыки.

И вот наш любезный автор, привлекший для мутотворчества весь свой арсенал иронических поз, намеков и придыханий, в силу обстоятельств — места и времени своего рождения и среды — оказался поглощенным новой эпистемой. Он вошел в ее контекст и закрутился на шестеренках новых дискурсивных практик, и в результате сам стал метафорой, метонимией и трансфертом в едином лице. Но все эти новые средства не смогли ему помочь. И хотя в пароксизме скромности он продолжал всем доказывать, что муто — лучший друг деревьев, бабочек и цветов, Сфинкс все же остался неразгаданным, а Изида неразоблаченной. А порожденная им новая личина, поупражнявшись в самообороне и времяпровождениях, исчезла, растворилась в том, из чего пришла, — т. е. в жерле небытия. Так Чарли Чаплин, попав на волне бурного индустриального прогресса в «желудок» новых технологий, описал траекторию движения муто по маршрутам глобального конвейера. У нашего автора нет никаких надежд уйти с этой траектории и спрятаться в полутора сантиметрах за спиной своей куклы. Сказав «м-у-у-у», он тут же перестает быть муто, как это случилось с Чаплиным, вступившим в гонки с его деловыми конкурентами и, естественно, ими проглоченным. Можно предположить, что сложные отношения нашего мутолога к человечеству связаны с работающими в нем механизмами вытеснения. Не исключено, что отсюда его стремление прятаться за муто и строить сложные системы самообороны посреди своих унылых компьютерных времяпровождений в злачных идеологических катакомбах системы.

P.S. К сведению бесчисленных будущих мутологов остается добавить, что психея принадлежит миру сна и тайны, что ее нельзя ни понять, ни потрогать — потрогать можно разве что горчащие в разные стороны носы или усы. Из нее все рождается, и в нее все возвращается, однако сама она находится в точке слепоты: в том месте, куда обращен наш взгляд, ее по определению нет. Наш же взгляд, на нее обращенный, прячет ее от нас. Гераклит выколол себе глаза, чтобы увидеть психею. Только потеряв душу, можно ее обрести. Только у забывшего о ней может появиться надежда вспомнить себя. Бога нет, пока мы рассуждаем о Боге. Его тем более нет, если мы не думаем о нем.

Ночные ветры

Телеграмма дрожала в ее руке. Нина еще раз пробежала глазами неровную строчку. Это были те самые слова, которые она ждала каждый день, каждый час, ждала уже много месяцев, изнуряя себя наплывами отчаяния и нетерпения, и, наконец, дождалась — Виктор звал ее в Москву.

Нина села на краешек стула, потрогала горячие щеки и, испуганно поглядев в зеркало, быстро провела рукой во волосам. Потом схватила сумочку — хватит ли денег. Денег на дорогу хватало. Стала звонить на вокзал, никак не могла дозвониться. Наконец в трубке раздались долгожданные спокойные гудки. Усталый голос дежурной ответил ей, когда отходит московский поезд. Быстро нашла дорожную сумку, бросила в нее пару платьев, свитер, чулки, начала писать записку, но так и не дописав, побежала в парикмахерскую через дорогу. Забежала домой за сумкой, огляделась, не забыла ли чего.

И вот тут вдруг сердце упало, силы сразу оставили ее, и она, сидя за столом, положив тяжелую голову на руки, не могла ни о чем подумать, ничего предположить. Не было никаких мыслей, а было просто страшно, страшно, что все это вдруг пропадет, растает, как всплеск, замрет, как круги на воде.

В сумерках поезд подвозил ее уже к Москве. За окном шел снег, мелькали платформы, убегали дороги и провода. И когда объявили Москву, когда Нина поняла, что сейчас она увидит Виктора, ей вдруг захотелось куда-нибудь спрятаться.

Нина вышла на перрон и сразу увидела Виктора. Он не успел еще подойти к ней, не успел еще взять ее сумку, а она уже была во власти его спокойной улыбки, его уверенных и усталых движений. Голос и взгляд его обволакивали Нину тревожный теплом, от которого громко стучало сердце.

В машине Виктор грел ее руки и неторопливо рассказывал о каком-то Коке, а Нина думала о том, что у Виктора на лице очень много морщин и что он совсем некрасивый. Он говорил тихо, почти шепотом, тянул гласные и картавил. Нине вдруг почему-то стало обидно, что Виктор ни о чем не расспрашивает ее, хотя ей не хотелось, да и нечего было о себе рассказывать. Ей не нравилась эта манера разговаривать после долгой разлуки неторопливо и о мелочах, как будто не было никакой разлуки и нет никакой встречи.

В машине слегка покачивало, и Нине казалось, что она сидит в гамаке. Это полузабытое ощущение детства примешивалось к тревоге о том, что должно было непременно случиться с ней в этот вечер. Виктор должен был ей что-то сказать, что-то важное, она была уверена в этом, и ей не хотелось слышать ничего другого. Но она слушала, улыбалась и казалась себе беспечной и очень хорошенькой.

— Ты его сегодня увидишь, — говорил Виктор, кажется все о том же своем приятеле. — Он тебе сначала покажется паинькой. Но это будет недолго. Рано или поздно он распустит павлиний хвост, и у тебя зарябит в глазах от красок. Самое главное для него — казаться очень сложным. Весь он какой-то уязвимый, самолюбивый, задиристый. О нем кто-то сказал «вывернутый». Откровенный бабник, и, кажется, даже гордится этим. Но иногда у него вдруг вырастают крылья…

Машина взвизгнула и остановилась. Нина вышла из машины и, пока Виктор расплачивался, оглядываясь, пыталась догадаться, куда они приехали.

Это был один на новых кварталов города: большие, серые, похожие один на другой дома, а меж ними холодный ветер, посвистывая, гнал и кружил снежинки. На стене Нина разглядывала афишу «Вечер органной музыки», чуть подальше в доме с двумя высокими арками прочитала «Продовольственный магазин».

Виктор хлопнул дверцей машины и подошел к Нине.

— Ты ведь у меня впервые, — сказал он ей не слишком уверенно. Нина подняла ему воротник пальто, и они пошли против ветра к одной из арок. В подъезде у лифта он вдруг почему-то замешкался, потом обернулся к Нине, взял ее руку и тут же опустил. У нее больше не было сил улыбаться. Опять остановилось сердце, и, чувствуя, что она не в силах удержать падающую на нее тяжесть, Нина шагнула назад, оперлась спиной о стальную сетку лифта, и теперь голос Виктора казался ей очень далеким, как будто пойманным по радио на короткой волне.

— Я не говорил тебе об этом раньше. Думал, будет сюрприз… Дело в том, что я… в общем я женюсь, и сегодня свадьба.

За спиною Виктора медленно спустился лифт.

Когда Нина вошла в комнату, у нее лишь немного дрожали руки. Гости суетились вокруг рояля, который только что внесли из соседней комнаты, не определив ему еще места. Нину с кем-то знакомили, протягивая ладонь, она не слышала имен и не называла своего. Чуть поскрипывая пленкой, негромко играл магнитофон, на диване одиноко сидела большая розовощекая кукла, в глубине комнаты стоял накрытый стол.

Виктор что-то объяснял невысокой блондинке, она слушала его серьезно, и хотя на ней было не белое, а зеленовато-серое платье, но может потому, что она слишком серьезно, почти строго смотрела на Виктора, Нина вдруг догадалась, что это и есть его невеста. Она удивилась, не почувствовав к ней нечего, даже любопытства.

Нину посадили на диван рядом с куклой. Высокий скуластый юноша, поправляя очки указательным пальцем, протянул ей рюмку с вином. Рядом с ней устроился плотный мужчина, с лица которого не сходила улыбка. Виктор что-то наигрывал на рояле, украдкой поглядывая на нее. Едва Виктор кончил играть, как оба ее соседа заговорили вдруг вместе, и Нине пришлось кивать им одновременно, вставляя в редкие паузы вопросы и междометия. Потом из разговора Нина поняла, что юноша в очках и есть тот самый Кока, о котором ей рассказывал Виктор. Кока принес еще вина и стал читать стихи «своего друга», стихи очень искренние и невеселые.

К ней подсела маленькая хрупкая девушка и, перебив Коку, заговорила о каких-то незнакомых Нине знаменитостях, и ее было очень скучно слушать, но все слушали в молчали. У нее были редкие рыжеватые волосы и усталое худое лицо.

Нина выпила еще одну рюмку вина и подумала, что теперь она сможет легко перенести все, что произошло и что может еще произойти. И она пригласила на танец Коку.

Потом сели за стол, всего шесть человек, говорили короткие тосты, пели, потом Виктор снова играл на рояле, а его невеста, горячась, доказывала всем, что Шекспир — это вовсе не автор сонетов в драм, в всего-навсего заурядный актер, именем которого кто-то воспользовался с целью сохранить инкогнито, а Виктор улыбался Нине, но как-то жалко и неуверенно.

Когда начали танцевать, всем стало очень жарко, и было решено пойти погулять на улицу.

Из подъезда все вышли вместе, но на улице разбрелись по двое. Кока взял Нину под руку. Он был пьян и просто держался за Нину. Резкий ветер и холодные иглы снежинок освежили его очень скоро, и теперь он шел, не шатаясь, но понуро и молча. А потом, глядя Нине прямо в глаза, он сказал ей неожиданно просто:

— Расскажите. Все с самого начала. Это помогает лучше вина.

«Расскажите…» Разве можно что-либо рассказать? Все, что было. Все с самого начала. Где оно, это начало? Не было никакого начала, ничего. Не было терпких коротких ночей, не было боли разлук, ожидания, встреч и опять ожидания.

Для чего всему этому быть? Что толку думать, что она бесчеловечно обманута, что толку называть подлецом того, кого по-прежнему отчаянно любишь? Но она вспоминала, и ее воспоминания становились словами и от того, что она говорила все это почти незнакомому человеку, ей становилось сначала невыносимо больно, а потом постепенно легче и легче.

Кока, закутанный в шарф, с поднятым воротником пальто, молча шел с нею рядом, поблескивая стеклышками очков. Ей вдруг стало совсем легко с ним, и тогда она сама взяла его под руку, и они пошли назад к теплу, к роялю, к недопитым рюмкам, и ветер теперь уж подгонял их в спину.

Под аркой не было ветра и снега, там стояли тишина и темень. Кока притянул к себе Нину и холодными губами чмокнул ее в щеку. И когда Нина приложила ладонь к его губам, он поцеловал и ладонь.

В квартиру они пришли первые. В углу тихонько гудел магнитофон, который забыли выключить перед уходом. Кока сел рядом с Ниной и стал целовать ее лицо, пытаясь найти ее губы. Она досадливо отворачивалась, а потом вдруг насмешливо глянула ему прямо в глаза и отчетливо, громким шепотом подсказала:

— Снимите очки.

Он улыбнулся, снял очки и вложил их в наружный карман пиджака. Но целовать ее больше не стал. Весь как-то сник и тихо попросил:

— Пойдем ко мне.

Когда они вышли на площадку, там уже стояли Виктор с невестой, рыжеватая девушка и ее улыбчивый спутник.

Постояли у лифта, перекидываясь какими-то вымученными шутками, потом, посторонившись, пропустили Нину и Коку в лифт, и никто не спросил их, куда они и надолго ли, и Виктор смущенно смотрел себе под ноги, но зато его жена разглядывала теперь Нину внимательно и вызывающе. Нина вспомнила вдруг, что ее зовут Леля.

На улице Нине стало очень холодно и нестерпимо жалко себя, и она заплакала навзрыд, а Кока вытирал ей платком лицо и говорил с ней, как с маленькой, терпеливо и ласково. А потом он ушел за машиной, и его долго не было, а Нина все стояла и плакала, плакала скорее от холода, чем от обиды.

Вся в слезах, она вышла, наконец, из-под арки. Улица была пустой и холодной, в окнах почти нигде не было света, и от того, что улица была широкой и без единого деревца, она казалась совсем вымершей.

Ветер понес ее к серой афише «Вечер органной музыки», к перекрестку с пустыми витринами и огоньками светофоров. Потом она вышла на какой-то проспект и пошла по заснеженным тротуарам. Пальцы ног ее окоченели, и идти было очень трудно. Бешеный ветер набрасывался на нее из-за каждого угла, рвал полы пальто, пронизывая ее всю. Он гнал и кружил ее по пустым переулкам и скверам, площадям и местам.

Ее подобрал на Шаболовке учтивый шофер, угрюмый и сонный, и повез через город в тряской кабине грузовика. Нина попросила у него закурить, он протянул папиросы и спички, а потом долго косился на нее недобрым взглядом.

На вокзале она выпила кофе, согрелась и задремала. Ей снилось, что она все еще идет по заснеженным улицам, а вокруг нее беснуется ветер и взлетают, кружатся, мечутся снежинки…

Утренним поездом Нина уехала домой.

Коротко об авторе

Аркадий Ровнер — поэт, писатель и исследователь духовных традиций — сформировался в московском литературно-художественном и мистическом андеграунде 1960-х годов.

С 1973 по 1994 годы преподавал в университетах Нью-Йорка восточные религии, христианское богословие, современный мистицизм. Его курс «Дураки мира» в New School for Social Research в Нью-Йорке неизменно собирал многочисленную аудиторию.

Редактор издававшегося в Нью-Йорке, и в Москве двуязычного литературного и религиозно-философского журнала «Гнозис» (1978–2006) и «Антологии Гнозиса» (1982–1983, 1994), которые образовали своего рода мост между метафизическим искусством России и США. Один из авторов энциклопедий «Мистики XX века», «Энциклопедия символов, знаков и эмблем». Редактор серии раннехристианской литературы «Учители неразделенной церкви». Совместно с Викторией Андреевой (1942–2002) — редактор-составитель серии звучащей поэзии на дисках «Антология современной русской поэзии» (руководитель проекта Александр Бабушкин). Создатель Института культуры состояний (www.sostoyanie.ru) и Гурджиевского клуба (www.gurdjieffclub.ru).

КНИГИ АРКАДИЯ РОВНЕРА

Гости из области. Проза. Вашингтон, США, 1975; М. Московский рабочий, 1991.

Калалацы. Роман. Париж — Нью-Йорк, Ковчег, 1980; М., МАДК, 1990.

Ход королём. Роман. Нью-Йорк, Гнозис пресс, 1988.

П. Я. Чаадаев (в соавторстве с Викторией Андреевой). Пьеса. Нью-Йорк, Гнозис пресс, 1989.

Этажи Гадеса. Стихотворения. М., Миф, 1992.

Третья культура. Эссе. С.-Пб., Медуза, 1996.

Веселые сумасшедшие, или Зарасайские беседы. Эссе. Каунас, Gera Diena, 1997; С.-Пб., Фонд Лики культур, 2001.

Будда и Дегтярёв. Проза, т. 1. М. Миф, 1998.

Ход королём. Проза, т. 2. М. Миф, 1998.

Школа состояний (совместно с Антоном Ровнером). Эссе. М. Миф, 1999.

Успенский до Гурджиева. Каунас, P. I. F. Agentura, 1999.

Рим и лев. Стихотворения. М., Библиотека журнала «Комментарий», 2002.

Путешествие Муто по Руси. Беседы. М., Профит стайл, 2002.

Гурджиев и Успенский М. София 2002 г.; М., Старклайт, 2006 г.

Пеленание предка. Собрание из четырех сборников Прозы. М., Номос, 2005.

Небесные селения. Роман. М., Номос, 2006.

Легкая субстанция состояний. Эссе. Пенза, Золотое сечение, 2009.

Вспоминая себя. Мемуары. Пенза, Золотое сечение, 2010.

Энциклопедия символов, знаков, эмблем (в соавторстве с В. Андреевой и В. Куклевым), М., Ad Marginem, 2008.

Linksmieji beprociai ir kiri Arkadijaus Rovnerio projekrai. Vilnius, Sofia, 2007.

Nebeske pribytky. Alchymisticky roman. Praha, Malvern, 2013.

Новый Гильгамеш, или Наука бессмертия. Эпос. М., Русский Гулливер, 2013.

* * *

Я бы отнес Аркадия Ровнера к восточноевропейским авторам, таким, как Бруно Шульц или Ян Шванкмайер, Милорад Павич, Тадеуш Кантор, я перечисляю почти наугад и тут же запинаюсь, потому что эта группа блестящих имен не столько обширна, сколько малоизвестна русской аудитории. Я говорю об авторах, работавших в разных сферах и жанрах в XX веке и предложивших совершенно непохожие миры, но так или иначе привязанных к единому, скажем, геоэстетическому полю и — у́же — к использованию миракля в структуре произведения. Мягкий вариант славянского сюрреализма в отличие от западного, систематического, использует антропоморфные абстракции, кукольные и рисованные образы, знаковую эстетику художественного плаката, нефункциональный дизайн, когда обыденность не обязательно без остатка вдет в жертву только синтезированному сюрреалистическому образу, а документирует невероятную реальность.

Алексей Парщиков. Эйфель Нового Вавилона.

Профессорская биоутопия Аркадия Ровнера.

Независимая газета 14.10.1999.

О толстом томе прозы А. Ровнера, вышедшем в Москве, мне приходилось писать в «Новом журнале». Теперь он издал воспоминания. Книга замечательная, и не потому, что я знаю автора очень давно. Это воспоминания о нашем общем времени. Наконец, вот мой портрет: интересно посмотреть, что он во мне увидел — несомненно, доброжелательным взглядом, не принимая в то же время некоторых моих поступков. Эта свобода автора не может не импонировать.

Николай Боков.

Новый журнал № 263, Нью-Йорк, 2011.

Поэма «Новый Гильгамеш, или Наука бессмертия» Аркадия Роннера, бережно сохраняя ткань месопотамских сказаний, раздвигает горизонты происходящего до поистине вселенских масштабов. В его ощущении эпического материала возникает некая новая парадигма сознания, когда линейное время сменяется иным — Священным временем, дающим возможность комфортного сосуществования разновекторных культурных систем.

Б. А. Якубович. Дельфис № 2 (70), Москва, 2012.

Примечания

1

Много того, что я упустил; много того, что я не осмелился рассказать.

Эдгар Райс Бёрроуз (англ.).

2

Эдгар Алан По. Повесть о приключениях Артура Гордона Пима.

3

Стихотворение Николая Гварамадзе.

Content

Аркадий Ровнер
ВЕЛИКИЙ ПОТОК

Сны, которые несут освобождение

ТАМ И ЗДЕСЬ

Великий поток

Нижний мир

Прекрасное безумие

Страна иноживущих

ВРЕМЯ И МЕСТО

Музыка неба

Триамазикамнов

Испытание солью и сахаром

НАДЕЖДЫ И ОЖИДАНИЯ

Диана

Илларион Платонов

Гранатовый смерч

Злопамятный верблюд, или поминки по одной эпистеме

Ночные ветры

Коротко об авторе

Примечания