Фелиция Берлинер

Шмуц

Felicia Berliner

Shmutz

© 2022 by Felicia Berliner

© Хараз М., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

В оформлении обложки использована фотография: © nano / iStock / Getty Images Plus / Gettyimages.ru

* * *

Посвящается маме

Спасибо, что научила меня и столько других детей читать

Благославен Ты, Г-сподь Б-г наш, Владыка вселенной, по Чьему слову возникло все.

– Еврейское благословение

Бинарность нормативного/трансгрессивного несостоятельна, как и требование от каждого жить одностороннюю жизнь.

– Мэгги Нельсон, «Аргонавты»

:םירמוא יאמש תיב?הלכה ינפל ןידקרמ דציכ:ןנב ר ונת

הדוסחו האנ הלכ:םירמוא ל ה תיבו איהש תומכ הלכ

Раввины учили: как восхваляют невесту? Бейт Шамай говорит восхвалять невесту как она есть, бейт Гилель говорит, что невеста красивая и щедрая.

– Вавилонский Талмуд (Кетубот, 17а)

Дочь Израиля

Пальцы доктора, с накрашенными блестящими ногтями, обхватывают ручку, направленную на Рейзл.

– Так ты не хочешь замуж? – спрашивает доктор Подгорец.

Рейзл качает головой.

– Хочу, – поправляет она. – Но не могу. Меня к вам отправила мами, потому что я сказала ей и свахе: никаких встреч. Никаких башоу[1].

Она сказала матери, что боится секса, и это правда. Боится, что не сможет найти мужа. И это правда! Но не вся правда.

– Не можешь? – На лбу доктора появляются морщинки. – Почему?

Бедра Рейзл напрягаются, крупные ноги тесно сжимаются под длинной шерстяной юбкой, будто их сшили между собой – вдруг даже под таким слоем ткани частичка Рейзл будет видна. Но чтобы найти мужа, она скажет.

– Слишком много смотрю, – говорит Рейзл, но доктор не реагирует. – На компьютере, – добавляет Рейзл, краснея. Жар от этих слов поднимается к вискам, к кончикам ушей.

– А, ты имеешь в виду порнографию?

Рейзл слегка кивает, едва заметное «да». Вот что она смотрит. Порно. Шмуц. Грязь.

– Ясно, – кивает доктор Подгорец, будто это совершенно нормально. – Давай поговорим об этом. Что тебе нравится смотреть?

Нравится смотреть? Зачем доктор об этом спрашивает? Рейзл поднимает глаза к потолку, где, вероятно, летает ответ, и бормочет себе под нос:

– Их вайс нихт.

«Я не знаю». Она не понимает, что с ней происходит по ночам, когда она смотрит порно. Рейзл думала, что доктор Подгорец объяснит ей, в чем дело и как это остановить. Пока не объяснила.

Но вопрос доктора напомнил Рейзл о видео, которое она посмотрела вчера – «Игра студенток». Три девушки лежат на кровати на животах в рубашках на голое тело. Видны их голые тухесы. Двое играли в какую-то глупую видеоигру, смеясь и болтая, а мужчина штупал девушку посередине. Они ведь взрослые, почему они играли в эту игру? И неужели они не видели, что происходило рядом с ними, неужели не замечали штупания? Девушка посередине молчала, но время от времени протягивала руку за спину и хватала себя за тухас. Рейзл вспомнила красивый ярко-розовый маникюр девушки.

Рейзл еще крепче сжимает ноги: воспоминание о видео вызвало ощущение там, внизу. Она слабо улыбается – интересно, догадывается ли доктор Подгорец?

Но доктор лишь склоняет голову набок и спрашивает:

– Можешь рассказать подробнее? Лучше на английском. Прошу прощения, идиш я знаю не так хорошо.

Судя по тону, прощения доктор не просит, но Рейзл делает вдох, готовясь. Это кажется невозможным. Сказать, что она знает.

Не важно, что все ее знания теоретические. Что никакие руки, кроме собственных, ее не трогали. Но видео впечатались у нее в памяти, их не убрать и не забыть. Никакой ангел не спустится, чтобы стереть ее знания, как ангел, что учит Талмуду каждое дитя в утробе, а затем перед рождением касается верхней губы младенца, оставляя маленькую ямочку в качестве напоминания: дитя должно заново изучить Талмуд с новым сознанием, по своей воле. Вот бы Рейзл могла оказаться такой на брачном ложе – совершенно невинной, чистой, незнающей, жаждущей познать сексуальное удовольствие, будто она не имела о нем ни малейшего представления.

Но уже поздно мечтать о такой чистоте. Рейзл ерзает, устраиваясь в кресле поглубже, и кожа цвета вина безжалостно скрипит от каждого ее движения. Рейзл боится, что не сможет смириться с сексом, который ее ждет: с омовением после ритуала, пятничными ночами. Сможет ли она снять платье невесты, остаться голой? Сможет ли она убедить своего хосна, будущего мужа, ласкать ее языком там? Насмотревшись на девушек в видео, Рейзл уверена, что не сможет без этого жить, и она боится, что ее хосн решит, что она прост, грубая девчонка с грязными желаниями. Она смеет надеяться, что, если она хоть раз возьмет пенис-член хосна в рот, он тоже не сможет без этого жить. Порно ее в этом убедило.

Если ей удастся перестать смотреть порно сейчас, может, ей еще удастся найти хосна. Выйти замуж.

– Вы поможете мне перестать смотреть? – спрашивает Рейзл.

– Ты хочешь перестать? – Доктор опускает голову и смотрит над Рейзл поверх очков, говоря тем же спокойным тоном, которым спрашивала имя Рейзл («роза» на идише), возраст (восемнадцать с половиной) и «порядковый номер» в семье (третья из пяти братьев и сестер).

«Всего пять детей? Почему так мало?» – спросила доктор. Рейзл было больно говорить о выкидышах мами, она будто выдавала какую-то семейную тайну. Но как сказала мами, не страшно, что доктор не из их круга, она уже работала с хасидскими семьями. Наверняка она сталкивалась со всевозможными бедами и цурисами: мать, которую не оторвать от шнапса, отец, который швыряется тарелками, сын, обмочивший постель перед бар-мицвой[2]. Иногда – невеста, которая не кровоточила в брачную ночь, а к лошадям при этом никогда близко не подходила.

А теперь перед ней Рейзл, дочь Израиля, порнозависимая.

– Я не могу перестать, – говорит Рейзл. – Смотрю каждую ночь.

Быстрые движения ручки доктора Подгорец заставляют Рейзл забыть, о чем она говорит.

– Каждую ночь? – уточняет доктор. – У вас дома есть интернет?

– Да, – говорит Рейзл, и пальцы ее ног поджимаются внутри черных ботинок на плоской подошве. Еще один секрет выдан.

– Тати – менеджер в магазине электроники, у него больная спина, поэтому ему можно иногда работать из дома. Ему нужен интернет для электронной почты. Он не знает, что у меня есть пароль и что я захожу туда со своего ноутбука, который у меня вообще только для учебы. Я учусь на бухгалтера в колледже Коэна по программе для отличников. Мне дали грант.

Это все вылетает из нее моментально, об этом говорить проще, чем о видео.

– А еще я несколько часов в неделю работаю на сорок седьмой улице, – продолжает Рейзл. – Когда я закончу учебу, пойду работать на полную ставку, все по договоренности.

– По договоренности? – спрашивает доктор Подгорец. – Как брак по договоренности?

– У меня есть ноутбук, – нетерпеливо говорит Рейзл. Доктор не видит сути. – Мне это можно, потому что это для парнусы, чтобы зарабатывать на жизнь. Я даю деньги мами, она откладывает их мне на свадьбу. А сейчас, пока я не замужем, деньги для заботы о братьях – через несколько лет они пойдут работать, как тати, чтобы зарабатывать, но пока они целыми днями изучают Тору. Я могу брать компьютер куда хочу. В школу. Домой. В кровать, – щеки Рейзл снова заливаются краской, но у доктора остается абсолютно спокойное выражение лица. – Дома никому больше нельзя компьютер: ни братьям, ни сестре, ни друзьям, – говорит Рейзл. – Им запрещено.

– Необычно, не так ли? – говорит доктор. – Что девушка вроде тебя сначала получает образование, а не выходит замуж.

Рейзл кивает. Тати чуть ей не запретил.

* * *

Прошлой весной, почти год назад, когда Рейзл показала тати письмо из колледжа, где говорилось, что ее зачислили, он от него отмахнулся. Как от чего-то неприличного. Он сказал: «Колледж – тума!»

Мами вмешалась в попытке защитить ее интересы, сказала, что учиться на бухгалтера – весьма пристойно, а Рейзл всегда хорошо ладила с математикой. Напомнила тати, какая у бухгалтеров зарплата. Да и стоит это горништ. Рейзл ведь получила грант!

– Горништ мит горништ, – отмахнулся тати, не отрывая взгляда от Гемары[3]. Ничего не стоит и ничего не дает.

– Тати, пожалуйста, – сказала Рейзл.

Он прервал чтение, поджал губы и посмотрел на Рейзл. Снял кипу с затылка, пригладил почти лысую голову, не считая нескольких рядов густых волос сзади, и вернул кипу на прежнее место.

Он посмотрел на нее не моргая, будто отдавая приказ.

– Рааайзл, – он произнес ее имя традиционным способом, сильно его растягивая, превращая в целое предложение. – Ништ кан науку. Никакой биологии, никаких обезьян. Ты уже знаешь, откуда взялась. Только бухгалтерия.

Рейзл согласилась на условия тати. Про «требования к распределению» и «элективные курсы» она умолчала. Не сказала, что по правилам гранта ей выделяется компьютер. То была весна 2012 года по гойскому[4] календарю, и Великие раввины только что запретили интернет. В Сити-филд в присутствии примерно сорока свидетелей раввины провозгласили, что интернетом – с ограничениями – можно пользоваться только на работе. А иешивы[5] не должны принимать учеников, у которых дома есть интернет. Рейзл узнала это от кого-то в школе (школе для девочек), потому что кто-то смотрел прямую онлайн-трансляцию этого заявления. О том, что нельзя пользоваться интернетом, некоторые узнали через интернет.

Рейзл втайне радовалась, что намерение пользоваться интернетом никак не мешало ее братьям поступить в иешиву. Ее старшие братья, Шлойми и Мойше, уже много лет изучали священные писания. И младший брат, Йосси, у которого недавно была бар-мицва, тоже успешно прошел проверку раввинов и поступил в иешиву.

В конце концов тати согласился. Когда кончилось лето и начался первый семестр Рейзл в колледже, она получила обещанный грантом ноутбук. Он был гладким, серебряным, с изображением надкусанного яблока в середине крышки. Он казался ей теплым, даже когда не был включен в розетку, будто от него исходила некая радиация, пока он просто лежал в сумке с книгами. По дороге домой Рейзл всегда держит руку над сумкой, боится, что на нагруженном людьми тротуаре они – женщины с колясками, куда-то спешащие мужчины с пластиковыми пакетами – каким-то образом заметят очертания ноутбука. Почувствуют исходящий от него жар.

Но чего она не знала до прихода домой, так это как включить ноутбук. Как открыть, установить и использовать бесплатную программу колледжа. Как вообще что-то делать с ноутбуком, кроме как держать его.

* * *

– Что же ты сделала? – восклицает доктор Подгорец. – Как научилась?

Рейзл пожимает плечами. Библиотекарша помогла ей подать заявление в колледж, а наставница научила пользоваться Гуглом, искать все необходимое в интернете. «Можешь зарегистрироваться онлайн, – сказала наставница. – Выбрать курсы, какие хочешь».

«Какие хочу?»

«Ну, в пределах разумного. Ты же первокурсница, так что вариантов у тебя не так-то много. Но они есть. Смотри, – сказала она, поворачивая монитор компьютера, чтобы Рейзл было видно, и принялась печатать. – Три «дабл ю», точка, колледж Коэн, точка, и-ди-ю. Учебники есть онлайн. Подержанные можно купить на Амазоне. А приветственное слово президента колледжа есть на Ютубе».

Все, что наставница вводила в строку Гугла, все запросы и желания, исполнялось невидимой силой внутри компьютера. И появлялось на экране.

Рейзл отвечает доктору:

– Кое-что я узнала от наставницы. Программе научилась через Ютуб.

– Всему научилась сама? Тебе никто не помогал?

– Да, – кивает Рейзл.

Доктор склоняет голову набок, мысленно обрабатывая эту информацию.

– Но почему ты пришла ко мне, Рейзл? Почему решила просить помощи сейчас?

– Так вы не можете помочь?

– Я этого не говорила. Но ты ведь могла обсудить это с раввином. С женой раввина. Возможно, говорить об этом на идише было бы проще.

У Рейзл круглое лицо, но, когда она злится, ее щеки втягиваются. Веснушки становятся краснее, как и кожа в целом.

– Если я пойду к кому-то из общины, не будет шидуха, не будет жениха! Или мне достанется какой-то неббиш, жалкий мальчик, который никому не нужен!

– Ты никому не говорила?..

– Конечно нет!

– …И ты все еще соблюдаешь все правила иудаизма?

Рейзл опускает глаза на свой свитер с горлом и кардиган и проводит рукой по воздуху вдоль своего тела – мол, тут и без слов все ясно. Возможно, дело в том, что сейчас январь и все остальные пациенты доктора Подгорец носят свитеры, но ей понадобилось уточнить, соблюдает ли Рейзл все правила. Но подсказок было много. Плотные бежевые колготы Рейзл, заметные между голенью и лодыжкой, выглядят как вторая кожа, но совершенно не похожи на плоть. Шов взбегает вверх по обеим ногам, как побледневший шрам. И длинные рукава поверх длинных рукавов. Рейзл надеется, что многочисленные слои одежды сработают как противоядие, уничтожат в ней тягу к порно или, по крайней мере, будут служить доспехами от ее привычки.

Даже без подобных слухов ей было бы сложно найти жениха, недостатков у нее хватает. Хотя самый старший брат, Шлойми, женился два года назад и теперь стал отцом; второй брат, Мойше – любимый брат Рейзл, – еще никого не нашел, хотя ему уже двадцать. Рейзл подозревает, что не она одна заставала его с сигаретой, которая в итоге оказалась не сигаретой.

Еще проблема – ее волосы, медные, цвета паприки. Рейзл собирает их в хвост, чтобы уменьшить видимость кудряшек и чтобы цвет казался темнее. Семьи юноши в поисках невесты могут избегать рыжих девушек, если только у них в семье уже нет рыжих.

Мами настаивала, что волосы не рыжие.

«Ништ ройт! – спорила она со свахой. – Коричные».

Предлагала альтернативу, натягивая одну из прядей Рейзл, будто надеясь, что так ей будет намного легче найти мужа – если выпрямить одну кудряшку, сделать ее мягкой. Менее рыжей.

– Что ж, – говорит доктор Подгорец. – Сейчас ты здесь, со мной.

Она опускает голову, улыбаясь своему утверждению, но приподнимая брови, будто все же задает вопрос. Лицо, движущееся в двух направлениях. Рейзл разглядывает совершенно гладкие темные волосы психолога, собранные в аккуратный пучок – явно ее собственные, не парик. Ее шелковая блузка кремового цвета с длинными рукавами и бантом на шее могла бы быть скромной, но нет, она слишком облегает тело. Хотя у нее есть обручальное и бриллиантовое помолвочное кольца, она совсем не похожа на замужних женщин, знакомых Рейзл. В ее шкафах полно книг, все с названиями на английском. На стене висит картина – золотистые цветы в вазе. В кабинете пахнет синтетическим цитрусом, масляным очистителем и тем не менее пылью, а на столике рядом с креслом психолога стоит остывающий кофе. У нее за спиной стол, заваленный книгами, а внизу скрывается пара коричневых балеток на низком каблуке – родственники обуви, которая на ней сейчас.

Красивые ногти психолога, покрытые прозрачным лаком с белыми кончиками, снова напоминают Рейзл о девушке из вчерашнего видео. Перед началом штупания, когда туш девушки была в воздухе, Рейзл все там разглядела: овал розовой плоти, блестящие складки, отходящие от темного лоха, дырки в фиолетовой тени. И еще одно лох, маленькое и сморщенное, более темная дырка. Когда одна дырка так близко к другой, куда пойдет шванц[6]? Рейзл посмотрела видео, чтобы узнать. Она переживала за девушку, чувствовала облегчение, когда шванц попадал в нужную дырку, но все-таки не до конца – почему не в другую дырку? В некоторых видео мужчины штупают тухасы. Как шванц выбирает? В том видео лица мужчины не было видно, и нельзя было угадать, чего он хочет, что он сделает дальше. Может, поэтому девушка держала туш, указывая розовыми ногтями на шмунди. Подавала сигнал шванцу: иди сюда.

Рейзл ежится в кресле. Молчит. Как вообще можно такое объяснить на любом языке? На идише точно было бы не проще. То, что она видела, никто до нее на идише не произносил. Она ни разу не слышала ни «тухас», ни «шмунди»! Но нашла их в интернете, как и другие шмуциге слова про штупание.

Но доктор непреклонна.

– Продолжим, – она снова указывает ручкой на Рейзл. – Как ты начала смотреть порно?

– Я загуглила.

– Загуглила порнографию?

Рейзл качает головой.

– Я загуглила «дер Башефер», чтобы посмотреть, что в интернете говорят о Создателе, потом загуглила… – Она не может произнести священные имена, печатать их было проще. – Я загуглила «а-Шем»[7].

Сейчас это кажется глупым – что она когда-то думала, что компьютер сможет объяснить Б-га, раскрыть для нее новую сторону священного. В первые недели и месяцы с компьютером, когда она поняла, сколько всего он может объяснить, она хотела узнать все. Но виртуальный мир ее разочаровал. Относительно ха-Шема интернет выдал причины, по которым говорят «а-Шем» – Имя – вместо самого имени Б-га, а их Рейзл и так знала.

– Потом я написала на английском «б-о-г» и увидела столько картинок с мужчинами!

Хотя Рейзл и знала, что гои поклоняются мужчине, эти изображения все равно глубоко ее поразили. На одном был мужчина с развевающимися волосами и бородой, он был на облаке и протягивал руку вниз, к руке обнаженного мужчины.

– Потом я кое-что придумала. Я напечатала «поцелуй». Потому что в интернете есть картинки с чем угодно. Даешь интернету слово – он дает тебе картинки. Столько целующихся людей. Мужчины с длинными волосами и мешигене макияжем, мужчины целуются с мужчинами, и женщины целуются.

– И тебе это понравилось, – говорит доктор Подгорец.

Возможно, это вопрос, но Рейзл не отвечает.

– Мне хотелось больше картинок. Картинок, которые больше нигде нельзя было найти. Я напечатала «секс» и нашла видео. Когда ищешь секс, находишь секс. Не слова о сексе.

А в видео столько английских слов, которых она не знает, и она просит интернет научить ее, что это значит на идише. Хер – это шванц, а киска – шмунди. Вместе они штупаются. Названия на английском такие незнакомые и грубые. «Пизда»? Гойское слово для гойского места, только вот у нее тоже такая есть. Она гуглит весь шмуциге словарь, чтобы выяснить, что все это значит на идише. Хорошо, что киска – шмушка, это даже звучит как-то правильно; и лох – дырка. То, где и происходит вся история, гаанса маасе, «дело». Интернет дает ей картинки и видео, и когда они ей нужны, слова, означающие другие слова. Незнакомые слова на идише, который все еще ее родной язык, мамалушен, хотя мами никогда ничего такого не произносила.

– Ладно, – говорит доктор Подгорец. – Я поняла, как ты начала смотреть порнографию. Но разве никто в твоей семье не догадывается, что ты смотришь? Они не знают, что ты пользуешься интернетом?

Ладони Рейзл вспотели, она вытирает их о юбку, будто стараясь с холодным потом избавиться от чувства вины. Ее сестра, Гитти, знает. Потому что Рейзл показала Гитти интернет.

* * *

Месяц назад, когда была Ханука[8], кто-то рассказал Гитти о музыкальном клипе, который сняли The Maccabeats[9]. Рассказали, какие они талантливые и красивые, эти поющие студенты иешивы.

Каждый ханукальный вечер Гитти умоляла тати посмотреть это видео на его телефоне, который ему нужен для работы. И каждый вечер тати отказывал – «Нет, это не по-хасидски. Это запрещено».

– Это просто ханукальная песня, – сказала Рейзл за ужином на восьмую ночь, и тати так сильно ударил кулаком по столу, что сбил на пол фанкен, целую тарелку ханукальных пончиков.

– У нас есть Тора! И ханукальные молитвы, их и надо петь! – Он встал, крича, пока мами полотенцем вытирала пятна от варенья и сахарную пудру. – Что эти студенты песни сочиняют? Им надо заниматься, а не песни петь, – продолжал он. – А ты… – Он с грохотом подошел к Рейзл, тряся пальцем. – Думаешь, раз ты ходишь в колледж с гоями, теперь не надо никого уважать?!

– Залман, хватит! – Мами подскочила и подбежала к тати; он резко отвернулся от Рейзл и стал кричать на мами:

– Ша! Не перебивай меня, когда я их учу! Видишь, до чего доводит твоя доброта! – тати махнул рукой в сторону Рейзл.

– Твой отец часто так злится? – спрашивает доктор Подгорец. – Он тебя не ударил?

– Найн, – говорит Рейзл. – Никогда не бил.

Но она почувствовала гнев тати на себе и на мами. Почему? Неужели The Maccabeats настолько плохи? С чего вдруг дер Бешеферу, всемогущему, беспокоиться о группе студентов и их музыкальных клипах?

Позднее тем же вечером Рейзл позвала Гитти к себе на кровать и включила Ютуб.

– Это интернет, – сказала она Гитти.

– Без ограничений? – удивилась Гитти. Рейзл пожала плечами. Она сначала тоже удивилась, что тати не установил никаких ограничений, но потом решила, что это добрый знак – везение или судьба, – что дер Бешефер почему-то хотел, чтобы она пошла в колледж и чтобы у нее был доступ к интернету.

Она сделала Гитти подарок на Хануку – показала музыкальный клип на очень низкой громкости. Рейзл поющие парни в кипах особо не впечатлили, а вот Гитти осталась от них в восторге. Ей четырнадцать, что с нее возьмешь? Гитти каждый новый певец казался краше предыдущего.

– Этот тебе не нравится? – сказала она, указывая на одного из парней. – Как думаешь, сколько ему лет? – указывая на другого. Она умоляла включить видео еще раз, а потом еще раз. – Рейзи, ну пожалуйста! – Она хотела еще раз, но Рейзл отказала – мами придет узнать, в чем дело, да и вообще ей надо заниматься.

– Значит, ты показала Гитти видео. И ей понравилось, – говорит доктор Подгорец.

Рейзл кивает.

– И тебе тоже нравится смотреть видео, – говорит доктор. – Верно?

Рейзл чувствует сухость во рту. Ей удается выдавить из себя:

– Не музыкальные.

Как и Гитти, Рейзл шепчет Шма, молитву, перед сном и выключает свет. Но не засыпает.

– Да? Ты смотришь что-то другое?

Вопрос психолога создает картинку в голове Рейзл. Она в своей комнате. Рейзл видит свое тело, то, что раньше было личным, о чем не надо было думать. Но теперь доктор Подгорец хочет, чтобы Рейзл смотрела на себя и описывала, что видит. Значит, вот она, терапия – порно себя.

* * *

Рейзл лежит в узкой кровати, под одеялом, поставив ноутбук на ночную рубашку. Он открыт, но под углом, чтобы можно было быстро захлопнуть, а звук выключен; единственный звук – сопение Гитти в такой же узкой кровати в другом конце комнаты.

На экране женщина вытягивается на огромной кровати, изгибает спину, ее голова на подушках, и Рейзл видит ее открытый рот, темные круги ее раздутых ноздрей. Мужчина поднимает ее бедра и прижимается быстро и резко к ее лысой шмунди, и еще раз, и еще. Поскольку звука нет, Рейзл остается только представлять стон женщины. Ей приятно? Больно? Женщина плюет себе на пальцы и трет себя, как бы вторя ритму мужчины. Даже без звука Рейзл понимает, что произошло нечто все меняющее: лицо женщины становится мягче, она на секунду открывает глаза и снова закрывает, ее бедра крепче охватывают мужчину.

Он резко останавливается, поднимается вдоль ее тела и направляет шванц к ее губам. С улыбкой она его глотает.

Так вот что делают женщины! Бреют шмунди, берут мужчин в рот, глотают, не говоря благословения.

* * *

Подгорец ждет, ее непоколебимое молчание служит вторым слоем стены, давит на Рейзл, душит ее. Рейзл не может выдавить и слова.

– Понимаю, тяжело об этом говорить, – говорит Подгорец. – Но я могу тебе помочь.

Рейзл вдруг становится страшно. Обещание психолога весьма соблазнительно, но вдруг сеансы не помогут? Даже если Рейзл удастся описать все это словами, она не верит в доктора.

– Тебе кажется, что это безнадежно, – говорит Подгорец, будто прочитав мысли Рейзл. – Ты волнуешься, что никогда не выйдешь замуж. Но Рейзл, ты ведь даже не пробовала сходить на свидание. Ты не знаешь, что может случиться, – доктор захлопывает блокнот. – На сегодня наше время вышло, но я хочу, чтобы ты кое над чем подумала. Почему бы не сходить на свидание? Ты не обязана выходить за первого юношу, с которым ты встретишься. У некоторых девушек это так, я знаю, но ведь не у всех, правда?

Рейзл кивает, вспоминая девушек, у которых было несколько свиданий, прежде чем они нашли зивуг, предназначенного Всевышним спутника.

– Одно свидание. Как это у вас называется, шоу? Можно попробовать один раз. Хотя бы подумай об этом, и мы в следующий раз обсудим.

Доктор больше ничего не говорит, так что Рейзл встает и медленно, неуверенно двигается к двери, чувствуя давление всего несказанного. В узком коридоре она надевает пальто и укутывается в большой шерстяной шарф, готовясь к холоду. Подгорец хочет, чтобы она согласилась на башоу, но ведь Рейзл столько ей не сказала.

* * *

Вот что произошло ночью и что происходит каждую ночь, когда она смотрит порно.

Когда она смотрит на тела на экране, ее собственное тело исчезает, но стоит видео кончиться, как ее бедра и ляжки снова существуют, налитые, с натянутой кожей. Самая напряженная точка – то, где сходится ее тело, где кровь из одной половины переливается в другую. Рейзл убирает компьютер с живота и под одеялом задирает ночную рубашку. Повторяя за женщиной в видео, Рейзл плюет себе на пальцы и проводит рукой по грубым волосам, чтобы найти то, что открыто в интернете и скрыто на ее теле. Рейзл водит палец по кругу, по орбите странного ощущения, стараясь быть как можно тише, в конце прикусывая губы, когда ее тело начинает трястись – конвульсия, колени поднимаются почти до груди, чувствуя волны по всему телу. Безголосое пение, почти молитва.

Рассказчик снов

На следующее утро после сеанса терапии Рейзл бежит по коридору, чтобы не опоздать на пары, но зейде[10] внезапно подзывает ее к себе в комнату. Братья и сестры всегда делили комнаты – трое братьев в одной спальне, Рейзл и Гитти в другой, – а у зейде отдельная комната. Тати говорит, что это так, потому что старших надо уважать, мами – потому что он храпит, Шлойми – потому что от него несет пишем, но Рейзл знает правду: это потому, что утром он может пересказать тебе твой сон, а тати и мами это не нравится, и они не хотят такое поощрять. И не важно, что зейде носит цицит[11] поверх рубашек, как все остальные, не важно, что он не терпит сплетен и гневно кричит: «Шмаисраэль!»[12] – превращая молитву в брань, будто он услышал, как кто-то из его внуков сказал что-то плохое; тати и мами считают, что способность зейде видеть сны в головах других людей – ересь.

Мами сказала, что это у него уже давно и что бабэ[13] вышла за него именно из-за этого: когда бабэ было восемнадцать, зейде сказал ей, что ей приснилось, будто она вышла за него замуж, и в шутку ее пожурил: «Хотя бы предложения дождись!»

Он правда прочел ее мысли или просто выразил свое желание? Этого уже не узнать, но бабэ согласилась, так что благодаря своей дерзости он заполучил невесту.

Наличие отдельной спальни не мешает зейде рассказывать сны. Этим утром зейде указывает ей на стул у своей кровати, и Рейзл нехотя на него опускается. Опаздывать на пары ей не хочется, но она бы не посмела проигнорировать призыв зейде. Он рассказывает следующий сон: ранним утром, пока еще не ходят школьные автобусы, а небо еще черное, с точками уличных фонарей, по авеню идет лошадь. Она останавливается у их жилого комплекса, ржет и ржет, и снег тает от горячего дыхания огромного животного. Тати и другие мужчины-соседи пытаются отогнать лошадь, она принимается топать и лягаться, пока ее не оставляют в покое. Лишь когда Рейзл появляется в металлически-стеклянных дверях в своей старой школьной форме, лошадь успокаивается. Рейзл запрыгивает на лошадь. В длинной юбке! На огромную лошадь! Это ее не останавливает, она летит! И скачет. Лошадиная грива развевается. Никто не пытается ее снять – они не могут, они слышат смех и галоп лошади. Потом Рейзл снова оказывается у кирпичного здания, но уже день и улица непривычно пуста. Дети в школе, мужчины изучают Тору или работают, ниже по улице несколько женщин направляются в продуктовый, толкая коляски. Рейзл стоит одна, лошади нет, только лошадиное дерьмо с соломой на заснеженной земле.

После пересказа зейде забытый сон так ярко встает перед Рейзл, словно воспоминание. Зейде спрашивает:

– Рейзеле, когда ты запрыгиваешь на лошадь, куда ты скачешь?

Зейде поглаживает ее по щеке. От его пальцев исходит волшебное тепло. Его дар знать чужие сны, вытаскивать их из темных глубин ночи на дневной свет… Как это возможно? Вдруг зейде выдумал этот сон и отдал его ей, как когда-то бабэ?

Но Рейзл ему верит, тепло стекает с ее шеи по спине, вместе с чувством, что зейде знает, куда Рейзл уносится на лошади.

Так же, как Рейзл всегда знала, где он прячет для нее конфеты. Они так играли с тех пор, как она была крошкой: он говорит ей угадать, она сверлит глазами все его карманы, пока не появляется уверенность, твердая, как сама конфета, и тычет пальцем: вот! Она всегда выбирает правильный карман, и зейде вручает ей конфету «Паскесц»[14]. Она не ждет окончания ужина, как велит мами, а разворачивает фантик и съедает конфету быстрее, чем можно сказать благословение, сладко-горькая шипучка тает на языке. Зейде улыбается и не журит ее. Он все равно ее любит.

Знаки

Наконец оказавшись в метро, Рейзл достает из сумки сидур[15]. Она держит карманный молитвенник с изысканной серебряной обложкой прямо перед лицом, как щит или оберег, читая псалмы, хотя она знает каждое слово наизусть.

Псалмы не останавливают вторжение порно в ее жизнь.

Женщина перед Рейзл – она готовится к танцу? Она так обхватывает металлический поручень, будто вот-вот обогнет ногой тонкий серебряный столб. Может, она расстегнет деловую блузку, заметную под расстегнутой курткой, жар поезда породит другой жар, физическую близость с каким-то незнакомцем. Рейзл теперь живет в системе знаков, но это, как ни странно, ей не в новинку. Религиозная жизнь тоже система знаков. Любая вещь, будь то яблоко, новая юбка или хорошая оценка, представлялась Рейзл как доказательство, что все делается дланью Б-жьей. Возможность сказать молитву или благословение. Если она споткнулась и упала – это тоже предупреждение от дер Башефера. Порнография работает не совсем так, но параллельно. Каждая вещь – сексуальный объект, каждый жест – приглашение что-то почувствовать. Яблоко – нечто, что нужно есть сексуально, на случай, если это видит мужчина; красный рот, красные губы; юбка существует, чтобы ее расстегнуть.

Неужели секс всегда за всем скрывался, а она просто не замечала? Как не религиозные люди не замечают во всем Б-га. Для кого-то яблоко – просто яблоко, а поручень в метро – что-то, за что можно схватиться, чтобы не упасть.

Меня зовут О’Донован

Математика и бухгалтерия даются Рейзл легко, и она набрала столько этих курсов, сколько было дозволено, но избежать обязательного английского не удалось.

Входит профессор, бородатый мужчина.

– Меня зовут О’Донован, – представляется он в первый день весеннего семестра. Он в джинсах и галстуке. Вешает куртку на спинку стула, но не садится. Он ходит по аудитории, красуясь и одним профилем, и другим. Его челюсть очаровывает Рейзл. И его кожа, бледная, как у всех мальчиков в иешиве, но с маленькими темными точками. Наконец он усаживается, выбрав самый профессиональный угол профессорского стола. Он угрожающе наклоняется вперед к студентам в первом ряду и говорит:

– Я хочу слушать ваши голоса, а не только свой.

Это первый дурной знак. В программе на семестр мелким шрифтом написано, что участие в обсуждении обязательно, и дан ряд других правил; надо не только учиться, но и вписываться в коллектив. Рейзл готова распрощаться с отличной оценкой. Она учила английский, но это не ее родной язык. Сначала родной идиш, потом священный иврит, на котором молятся, и только потом уже английский. Она начала учить его в первом классе. Чтобы заменить одобренные школой учебники и разрешенные хасидские романы, она поглощала порочный английский втайне – через любовные романы, найденные на улице, журналы в приемных врачей. Школьницей Рейзл говорила, что идет к друзьям, а сама шла в библиотеку.

Сколько слов она читала и ни разу не произносила!

Дома она скрывает, что знает больше, чем ей положено. В колледже она боится показать, что у нее есть пробелы, что она знает меньше других студентов, которые носят джинсы и футболки и не выпускают из рук телефоны. У нее телефон кошерный – раскладушка без интернета, без сообщений и с заблокированной камерой. В колледже она его скрывает. На семинарах всем слышны ее чересчур четкие согласные и легкая мелодичность речи, присущая идишу, и на нее иногда поглядывают с интересом. Как бы хорошо этот О’Донован ее ни учил, она никогда не будет выглядеть и звучать как другие студенты.

Он ослабляет галстук, и тот повисает чуть криво. Его жесты выглядят фальшиво. Рейзл куда больше нравились ее религиозные учителя, раввины и их жены, ребецин, которые выше всего ставят уважение и учат, не притворяясь друзьями.

– Это ваш первый курс английского в колледже, – говорит О’Донован. – Основа вашего студенческого будущего. Меня не интересует, какой у вас профиль, что еще вы изучаете, вы должны уметь критически мыслить, анализировать текст и убедительно писать.

Он указывает на свою голову, затем на глаза. Машет рукой, будто пишет невидимой ручкой. Можно подумать, кто-то пишет свои работы от руки.

Затем он спрыгивает со стола и говорит внезапно серьезным тоном.

– Работа, которую вы проделаете на этом курсе, подготовит вас не только к университету, но и к жизни.

Рейзл слишком поздно понимает, что выбрала неудачное место, что прямо перед ней находится ширинка джинсов О’Донована. Она не поднимает глаз, изучая программу на семестр, стараясь не принимать в поле зрения ничего выше его колен, и думает, правду ли он предсказывает – обещает, – сможет ли она использовать то, что прочитает и напишет, вне колледжа.

– Найти меня очень просто, – продолжает профессор. – Мне всегда можно написать в «Фейсбуке»[16].

Теперь Рейзл волнуется. У нее нет никакого «бука». Пойти в колледж, прятать ноутбук в рюкзаке и втайне от всех ходить на английский – это одно… но «Фейсбук» будет опасен. Ее могут найти на «Фейсбуке» и рассказать комитету целомудрия.

Профессор О’Донован просит студентов представиться. После того как кто-то называет свое имя, профессор с акцентом спрашивает: «И откуда вы?» С такой доброй и приветливой улыбкой.

Обычно Рейзл не стесняется говорить по-английски, но теперь волнуется, заметен ли идиш в ее речи.

– Я Рейзл из Бруклина, – говорит она так быстро, как только может, чтобы профессор не успел задать этот вопрос.

Одну ужасную секунду она чувствует на себе глаза профессора и однокурсников. Они изучают ее. Длинную юбку, доходящую до лодыжек, блузку, застегнутую до горла, рукава, скрывающие запястья. Затем переходят к следующему студенту.

Ей хочется говорить с профессором, используя привычный порядок слов идиша. Хочется забрать его английский, оставить его без языка, без места. Хочется изучать только цифры, никаких слов.

Попробуй один раз

– Рейзеле, что ты уткнулась в свою книгу! Надо готовиться!

Мами вбегает в комнату. Рейзл захлопывает компьютер и прикрывает его бумагами.

– Фарвус готовиться?

– Сваха звонила, она кого-то нашла. Хосн придет знакомиться завтра вечером.

– Цыц, – тати, стоявший в проходе, подходит к мами. – Не говори «хосн», еще рано.

– Ты же у меня был первым, – говорит мами. – Иногда первый – это тот самый.

Мами заглядывает в шкаф и достает оттуда три платья Рейзл. Времени на покупку нового перед башоу нет, так что придется довольствоваться лучшим субботним платьем.

– Залман, закрой дверь, пусть она померяет. Хочу взглянуть, какой красавицей она будет для хосна!

– Бли айнара, – говорит тати на выходе, отгоняя сглазы.

Мами пританцовывает с одним из платьев, с белым.

– Эта Подгорец – настоящее благословение. Просто чудесница, – говорит она.

Рейзл смотрит на платье в руках мами, потом на остальные на кровати. Иллюзия выбора – столько платьев, но на деле они одинаковые. Почему она не радуется, как мами? После того как Подгорец сказала ей «попробовать один раз», Рейзл согласилась на знакомство, но она не хотела так быстро. Не завтра.

– Все так быстро получилось! – смеется мами.

Рейзл становится не по себе. Откуда мами знать, что она думает? Она тоже начнет рассказывать Рейзл ее сны, она унаследовала дар зейде?

– Хотя я не удивлена, – добавляет мами, подходя к сидящей за столом Рейзл. – Надень это, белое, на мазаль[17], – говорит она, мечтательно глядя на Рейзл, представляя, что ее ждет. – Шейне мейделе. Идише коп. Красавица и умница!

Она кладет платье на стол и ласково поглаживает волосы Рейзл, на этот раз не пытаясь выпрямить кудряшки. Вдруг она хватает Рейзл за руку и сжимает, будто хочет куда-то ее утянуть.

– Я не хочу, чтобы ты была одна, – она упорно смотрит на Рейзл. – Я хочу, чтобы ты была счастлива, Рейзеле. Хочешь учиться – хорошо, пожалуйста, учись. Твой сейхел – дар Всевышнего! И сейчас ума тебе достаточно. Но так будет не всегда. Я хочу, чтобы у тебя было больше.

Она сжимает руку так сильно, что у Рейзл болят костяшки.

Рейзл освобождает руку и наклоняется вперед, чтобы обнять маму. Она опускает голову на мамину грудь, и это освобождает ее от ужасного взгляда, полного любви и ожиданий, которым, Рейзл уверена, она никогда не будет соответствовать. Ее наполняет боль. Боль того, что она – одна из пяти, кого ее мать смогла родить и столько лет растила, но теперь она не может осуществить мечту мами, она бессильна, как ее потерянные братья и сестры, никогда не сделавшие первого вдоха.

– Мами, я не одна.

– Сейчас да, Рейзеле. Но когда нас с тати не станет…

– Ой, мами, – инстинктивно говорит Рейзл, ей не хочется, чтобы мами говорила о своей смерти, чтобы она словами приближала это будущее. – Я и тогда не буду одна!

Рейзел не говорит, кто составит ей компанию. Не говорит о секретном мире в интернете. Вместо этого она говорит:

– У меня же есть семья.

– Конечно! Ты любишь сестру с братьями. И они тебя любят! Но не надо быть старой девой. У них будут свои семьи, а ты останешься альте мойд в их доме!

Рейзл крепче обнимает маму, стараясь уменьшить расстояние между ними, но оно остается даже при такой близости.

– Уф, Рейзеле. Перестань. Надевай платье, я дам тебе ожерелье к нему. А это убери, – мами нервно указывает на компьютер, лишь наполовину скрытый бумагами.

В сентябре, когда мами впервые увидела открытый компьютер на столе Рейзл, на ее лице застыл глубокий ужас.

– Тума, – сказала она, указывая на запретный аппарат, оскверняющий весь дом.

Рейзл приложила палец к маминым губам.

– Ш-ш-ш, мами. Он нужен мне для учебы. Тут моя домашняя работа, смотри, – она повернула экран к мами; тогда еще скрывать было нечего, на экране – яркая зеленая таблица Excel, с цифрами в ячейках. Но мами вся побелела. Она прикрыла глаза правой рукой, будто готовясь произнести Шма для защиты.

Рейзл отняла мамину руку от лица.

– И он нужен для работы. Так я смогу помогать с деньгами, пока Шлойми и Мойше изучают Тору. Я смогу купить себе свадебное платье.

В конце концов мами согласилась оставить компьютер.

– Только закрывай шторы, когда пользуешься им, – предупредила она.

Теперь Рейзл торопливо убирает компьютер в сумку, где он пролежит до конца башоу. Конечно же, молодого человека в любом случае и близко не подпустят к их с Гитти спальне, как и куда-либо еще без сопровождения родителей. Но нехорошо оставлять его так, в открытую, пока у них дома этот юноша, возможно, ее хосн.

Платье в ванне

– Красивое, – говорит Мойше, прикладывая к себе белое платье так, что его длинное черное пальто теряется из виду. – Но на тебе оно будет смотреться лучше.

Башоу вот-вот начнется, но Рейзл и Мойше стоят в ванной комнате, где Рейзл спряталась от всех два часа назад. Хотя она согласилась на встречу, согласилась на платье, выбранное мами, теперь ей страшно. Она даже мами дверь не открыла. Но когда постучался Мойше, она сдалась, и вот он, ее любимый брат, шутит и приглаживает платье у себя на груди. Он прижимает верх платья подбородком к груди, опуская руки вдоль белой шерстяной юбки. Ванная узкая, подол платья приходится положить в ванну.

– Перестань, – сдавленно говорит Рейзл. Она с ногами забралась на крышку унитаза, подняла колени и уткнулась в них лицом. На ней ее обычная одежда, длинный темный свитер и длинная темная юбка. Шутки Мойше сейчас ей не помогают.

– Помоги мне, – говорит она.

Одной рукой придерживая платье за талию, Мойше засовывает другую в карман пальто.

– Выкури, – говорит он, поднося зажигалку к тонкой самодельной сигарете на шкафу над раковиной.

– Ты что, там же мами! – Рейзл коленками указывает на дверь.

Он пожимает плечами.

– Разве дым от травки в ванной хуже скандала: девушка не хочет одеваться на башоу? Возьми и расслабься. И вообще, ты сделаешь мицву: спасешь мами от позора, если ей придется разворачивать хосна.

Мойше старше Рейзл на полтора года. В детстве они были неразлучны и остались близки, даже когда он поступил в иешиву. Ему всегда удавалось ее рассмешить.

Но сигарету-которая-не-сигарета она не трогает.

– Не бойся, Рейзи.

– Я не боюсь, – говорит она, все еще уткнувшись лицом в колени. – Я правда хочу замуж. Но я не могу. Их кен ништ.

Мойше поднимает заглушку.

– Подожги мне, – говорит он, и Рейзл наконец поднимает голову. Она делает, что он говорит. Щелкает зажигалкой, когда он зажимает между губами скрученную бумажку. Он вдыхает, прищуривается и выдыхает, глядя на Рейзл. Она кашляет и отгоняет дым рукой.

Когда красное свечение оказывается у его губ, Мойше стряхивает остаток с пеплом в раковину и смывает.

– Раз ты не боишься, почему не выйдешь замуж?

Рейзл почти готова ответить. Она хочет ему рассказать. Рассказать Мойше, что ее беспокоит. Сейчас подходящий момент.

Но что ей сказать?

Перед Рейзл предстает картинка: длинный угловой диван из видео. На диване шесть голых женщин, перед каждой мужчина, в каждой шванц, в мойле или в шмунди. Женщины тянутся друг к другу, поглаживают волосы или, если рты свободны, тянутся за поцелуями. Это хаотичная сцена, изгибы женщин сливаются с изгибами мужчин, тела извиваются, Рейзл не знает, кто какую позу примет в следующую секунду. Все это придется сказать Мойше, если она начнет объяснять, почему не может выйти замуж. Придется объяснить выборы, изменяющиеся конфигурации шмуца. Беспорядок и бесконечные возможности. Возможность узнать что-то, чего она не знала раньше. Разве ей не придется отказаться от удовольствия, которое она уже нашла, от новых изображений тела и изучения своего собственного, от того – и она знает, что оно есть, – чего она еще не нашла, если у нее будет муж?

Мойше принимает ее молчание за застенчивость.

– Насчет спальни не переживай, – говорит он. – Хосн должен делать невесте приятно. Это не только ради детей, как в старые времена.

От таких слов, добрых и при этом горьких, Рейзл только больше хочется плакать. Разве много хасидов думает так же, как ее брат? Для некоторых сейчас все как в старые времена.

Мойше неожиданно вздыхает.

– Знаешь, мами скажет, что это я виноват, если у тебя ничего не получится.

Это правда. Свадьбу Мойше отменили, что поставило перспективы Рейзл под сомнение.

– Не хочу, чтобы мами разочаровалась во мне дважды, так что Рейзи, прошу тебя. Оденься. Дай этому хосну шанс.

Башоу

Спрятав последствия слез под макияжем, Рейзл сидит за столом в общей комнате и ждет Ицика, ее может-быть-жениха. Услышав звонок, она не идет открывать ему дверь, как другу или как если бы он уже был ее мужем. Так его встретить нельзя; так не делается.

Это странное время – лимбо[18] перед башоу. Еще больше правил, чем обычно, больше указаний, чего делать нельзя. Рейзл садится, не проходя вдоль длинных рядов священных книг, шкафов, полных сфурим, библиотеки тати, растянутой от гостиной вдоль всего дома по коридору и до входной двери, а от нее – до спальни тати и мами. Книги повсюду. Книги всех сопровождают. Книги говорят, что скуки не существует, как и свободного времени. Каждая секунда проходит для чего-то. И вот Рейзл слушает шаги, представляет тело потенциального жениха, пришельца: с одной стороны, просто мужчины, с другой – ее будущего супруга. Она не обязана выходить замуж за первого, с кем познакомится. Но если она согласится? Они тут же обручатся, сегодня! По скрипу пола в коридоре Рейзл понимает, где именно находится это трио – мами и гости. Рейзл мысленно, если не сердцем, следует за мужчиной, принимая его и при этом сомневаясь в нем – до того, как они увиделись. Рейзл кажется, что этот возможно-хосн как-то очень уж долго идет по коридору, что его обувь, наверное, сделана из свинца или – что более вероятно – он не хочет с ней знакомиться. А если он хочет с ней познакомиться и еще стоит в коридоре, то сразу передумает, как только ее найдет.

– Рейзеле, – говорит мами. – Миссис Каган здесь. Ицик здесь.

Так говорит, будто она не встретила их у двери, а материализовала гостей из воздуха.

Рейзл встает, но продолжает смотреть в пол, видя силуэты гостей, но не лица. На миссис Каган – темная юбка и неожиданно яркая шелковая блузка, белая в черную крапинку. Ицик будет высоким хосном – его мать едва ли выше пуговиц на его рекеле, – а длинное пальто жесткое, будто его надели впервые, возможно, приобрели именно по этому случаю. От новизны у Рейзл внутри будто все поет. Она чуть кивает в сторону миссис Каган.

– Шкоах, – выпаливает она и тут же краснеет, не понимая, чему она говорит спасибо. Спасибо, что предоставили потенциального мужа? Что согласились на знакомство? Она не знает, что сказать женщине, к которой будет обращаться «швигер», как жена Шлойми называет мами, как почти жена Мойше могла бы ее называть, если бы Мойше не разорвал помолвку, передвинув Рейзл вперед, на чужое место, впереди ее старшего брата.

Мами вертит головой, глядя то на Рейзл, то на гостей. Мами улыбается, но как будто немного беспокоится, что знакомство уже не удалось. Ицик ведь просто молча стоит. Рейзл теперь тоже. В любой момент что-то может пойти не так. Разумеется, что-то скорее пойдет не так, чем так. Даже с правилами, о чем им можно говорить (не о многом) и что им можно делать (еще меньше), произойти может все что угодно – ведь этот юноша не говорил с девочками с детского сада, а у этой девушки есть свои мечты. У девушки есть секреты.

Мами взволнованно хлопает и снова обращается к гостям:

– Барух а-ба.

Теперь игра, на которую согласилась Рейзл, как будто выдавила ее в сторонку и продолжится без нее, хоть она и осталась главной героиней. Она совершенно не чувствует себя ни женой, ни невестой, ни даже девушкой, которой предстоит помолвка. Наверняка она знает только одно – она должна что-то сказать.

– Йа, барух а-ба, – бормочет она, надеясь, что мами даст ей еще подсказку. Ей хочется, чтобы мами тут немного задержалась, и в то же время, чтобы мами и миссис Каган ушли, ушли сейчас же.

Мами поспешно приглашает миссис Каган в гостиную, они проходят, не закрывая дверей, и тут же оказываются на диване, болтают, широко улыбаясь, не бросая взгляд на столовую. Они даже похожи на сестер, думает Рейзл, только вот шляпка миссис Каган сдвинута на затылок шейтеля, а мамина – на макушку.

– Шалом алейхем! – кричит только подошедший тати.

– Алейхем шалом, – говорит Ицик, протягивая руку.

Тати усаживается в кресло в гостиной чуть в стороне, единственный без «пары» на этой встрече.

В квартире жарковато, и Рейзл уже искренне хочется, чтобы наконец началось башоу. Пока их мамы знакомятся, они с Ициком стоят молча и теряют драгоценное время. Она разглядывает его краем глаза. Он высокий и длинный, как бобовый росток, настолько высокий, что аж удивительно. Он сядет? Он заговорит? Он должен заговорить первым! Вдруг их взгляды встречаются, и Рейзл, сама того не желая, ахает и пытается замаскировать этот «ах» под «чих». Шок от вида мужчины, который может стать ее мужем. Она любит и ненавидит его за это. Он красив, у него большие темные глаза, шляпа сидит чуть набекрень. И немного уродлив. Руки свисают вдоль тела, как листья растения, которое много лет не видело солнца, но не перестало расти. Кожа белее рубашки. Самое странное в его внешности – это то, что он не носит очков. Все мужчины, которых она знает, носят очки. Он что-то видит без очков? Но он уже заметил коробку салфеток на буфете и поставил ее на обеденный стол.

– Асиса, – говорит Ицик – его первые слова ей – и садится напротив Рейзл. Не приветствие, а реакция на ее притворный чих. Он желает ей здоровья и подает салфетки, потому что ее карие глаза еще красны от слез и чих показался ему настоящим? Или он знает, что он не настоящий, что она блефует? Или так он показывает, что не выдаст ее блеф?

Рейзл опускается обратно в кресло – наконец-то – и благодарит Ицика за салфетки.

– Шкоах, – говорит она.

Хотя они не одни и не окажутся наедине до свадьбы, эта секунда единения, поблескивающая намеком на уединение, пьянит ее. Ицик со своим длинным телом наклоняется над столом, будто перед ним лежит гемара, но гемары там нет; сефер[19] – это Рейзл, он наклоняется, чтобы изучить ее.

Находиться так близко к мужчине страшно, волнительно. Рейзл вдруг представляет Ицика голым рядом с ней, этот бобовый росток без рубашки и штанов, очертания ребер над вытянутым животом, шванц, направленный на нее. Шмуциг мысли! Они даже не разговаривали, а она уже его раздевает!

Конечно, на самом деле они не близко; как бы он ни наклонялся, их все равно разделяет столик. И пачка салфеток посреди стола, авгур их будущего ребенка или какая-то другая эмблема, связывющая их и одновременно разделяющая. Рейзл все равно остро чувствует его тело, углы его широких плеч в элегантном темном пальто.

– Ты приболела? – спрашивает он.

– Не приболела, нет. Вовсе нет.

– Барух а-Шем, – говорит он, благодаря Б-га за ее здоровье. – Я рад за нас. Что мы встретились.

«Нас»? Это слово будто бьет ее током. Это звучит ужасно неприлично, но ей это нравится. Как в математике: Рейзл + Ицик = мы. Она находится одновременно внутри и вне этого примера, принимая его, принимая неизбежные элементы сводничества, превращающие их сиденья в доме ее родителей в их собственные, которые будут уже в их доме. Электрический шок от слова может превратиться в постоянный поток от прикосновения. Она пытается понять, нравится ли он ей. Ничего плохого он не сказал. Проявил заботу, подав ей салфетки. Да, наверное, она могла бы за него выйти. Интересно, что ее мама слышала о нем как о потенциально хорошем женихе.

– Барух а-Шем, – соглашается она.

И тут же краснеет. Сначала повторяла за мами, теперь за Ициком. Ей что, самой нечего сказать? В голове одни алгоритмы с сокращенными формулами, будто ее разум – одна огромная таблица с пустыми ячейками, которые только и ждут, чтобы в них появились цифры. Если бы существовала формула для разговоров на шидухе, если бы Рейзл могла вычислить слова, необходимые, чтобы они стали парой.

Обогреватель за Ициком лязгает и наполняет комнату теплом, разбавляя неловкую тишину шумным диалогом, трубы задают вопросы, а вентиль отвечает шипением. Высокий бледный Ицик краснеет. Он тает быстрее свечи. Капельки пота скатываются с висков к аккуратно подстриженной бороде.

Он оглядывается, будто желая пересесть, но переходить на другую сторону нельзя. Нельзя менять место. Он вытаскивает из упаковки пару салфеток, приподнимает шляпу и промокает брови и щеки. Очевидно, этого недостаточно – он снимает шляпу и кладет ее на стол, промокает лоб и волосы.

Вид его головы поражает Рейзл. Примятые шляпой каштановые волосы на макушке, пострижены очень коротко. Над ушами волосы более мягкие, там они завиваются в пейсы. Обычно до свадьбы невеста такого не видит.

Ицик не надевает шляпу поверх кипы, как полагается. Вместо этого он расстегивает верхнюю пуговицу рубашки. Воротник от этого не расслабляется, насколько видно Рейзл. Но она все равно нервно поглядывает в сторону гостиной. К счастью, все родители заняты: миссис Каган и мами увлечены беседой, тати – чтением сефера.

Ицик собирает промокшие салфетки и убирает руку под стол.

Он убрал их в карман? Бросил на пол? Рейзл сдерживает смешок, представляя, что он избавился от них, как мальчик, который не хочет есть горох на ужин, – бросил на пол.

Скрыть улыбку ей не удается, и Ицик улыбается в ответ. Воодушевившись, он спрашивает:

– Что ты изучаешь?

Рейзл легче от того, что он знает, что она в колледже. Она не знает, что еще ему о ней рассказали, какую правду приукрасили, чтобы выставить ее самой выгодной невестой.

– Бухгалтерское дело, – говорит она. – И не только, – смело добавляет.

Она вспоминает, что ей рассказывали об Ицике: что он высокий, это правда, и красивый, это не неправда. Ему как будто что-то мешает при каждом движении. Хотя она и не смотрела ему прямо в глаза, старалась не поднимать взгляда, когда Ицик к ней подходил, ей показалось, будто что-то не так. Он хромает? Шатается? Одна нога длиннее другой? Умолчать о чем-то – не значит соврать, особенно когда речь идет о браке по расчету. Умолчать – это значит дать факту раскрыться в свое время.

– А что еще? – спрашивает Ицик.

Оглушительно громкие шаги сообщают о приходе тати. Он возникает в дверном проходе и так гневно дышит, что у него раздувается живот.

– Он раздевается перед майн тохтер?[20] Как мальчишка, в кипе! – кричит тати, стуча кулаком по столу. – Почему он раздевается перед моей дочерью?!

Мами врывается в комнату и видит полную картину: шляпа на столе, где ей не место, расстегнутая пуговица, пылающие красным лица тати и Ицика.

– Давайте я открою окно, – говорит она, пытаясь уладить ситуацию.

– Заа мир мойхел, – говорит Ицик, прося прощения, поспешно надевая шляпу. Он встает и чуть склоняется перед тати. – Я не хотел оскорбить вас и вашу дочь.

Но тати его не прощает.

– Каким вильде хайе надо быть, чтобы так снимать шляпу?

* * *

После ухода Ицика, после того как мами проводила их с миссис Каган по коридору с пожеланиями всего наилучшего, коль тив, и дверь в будущее Рейзл захлопнулась, она не уходит из столовой. Она отчаянно хочет уйти в свою комнату. Там ее ждет облегчение одиночества – Гитти из-за башоу отправили погостить у кузины Рахи, – но Рейзл не может двинуться с места. Она парализована, обездвижена, как полудрагоценный камень в оправе кольца, будто из кресла вырастают золотые шипы и прочно ее охватывают. Одна золотая преграда на правом бедре, одна – на левом, золотая преграда перед правым плечом и еще одна перед левым. Она не алмаз, не блестящая и прочная. Скорее жемчужина, круглая, мягкая: чем дольше сидит, тем тусклее сияет. В компании воспоминаний об Ицике. Его мужской запах все еще чувствуется в комнате, его силуэт – в кресле напротив нее.

Она думает, о чем они с Ициком могли бы поговорить те несколько минут, до того как тати прекратил башоу. Рейзл могла бы спросить, почему он согласился на встречу с ней, ходил ли он на другие башоу, или это его первое, всегда ли он верит в дер Башефера или иногда сомневается, помнит ли он своего отца, который, как сказала сваха, умер, когда Ицику было шесть.

По крайней мере, тати не станет новым отцом Ицика.

* * *

– Фравус? – спрашивает мами у тати громким шепотом. – Зачем ты его прогнал?

– Защищаю нашу тохтер! Если такое не пресечь, если он уже снимает шляпу, дальше он нас только опозорит!

– Позор? Позор – это прогнать хорошего мальчика. Она с твоей защитой останется старой девой! Мало того что Мойше не женат, теперь еще и она? Люди поймут, если у нее свадьба будет раньше Мойше. Это не так страшно. Но если ее не будет вообще, Гитти тоже останется непристроенная.

– Мами, успокойся. Пойдем выпьем чаю, – тати двигается к кухне.

– Найн! – гневно шепчет мами. И направляется к Рейзл, которая по-прежнему неподвижно сидит за столом.

Рейзл никогда не выйдет замуж, теперь она в этом уверена. Она решила. Больше никаких башоу. Никаких знакомств. И этот ужас она не будет обсуждать ни с Подгорец, ни с матерью.

Но мами смотрит на нее уверенно, чуть прищурившись. Как всегда, она каким-то жутковатым образом знает, что чувствует Рейзл, видит ее отчаяние и отгоняет его прочь.

– Значит, сегодня не судьба. В следующий раз не будем приглашать хосна домой. Обычно вне дома не встречаются, но тут, с тати, сойтись будет невозможно. В следующий раз пойдешь ты.

– Правда? – Рейзл не верится, что тати на это согласится. Не верится, что она так сможет найти хосна. – Мне можно будет пойти?

– Еще как! – восклицает мами и уверенно кивает. Убежденно и убедительно.

В завязку

– Ты когда-нибудь пробовала бросить? – спрашивает доктор Подгорец на сеансе неделю спустя.

– Конечно, – говорит Рейзл.

Раз в семь дней Рейзл должна отказываться от своей зависимости. Это самый длинный день в неделе, Шаббат[21] без порно.

Перед закатом по пятницам, пока Гитти моется, а мами хлопочет в кухне, Рейзл уединяется с сине-зеленым закатом, купается в лучах ноутбука. Крышка опущена, звук выключен, чтобы, если кто войдет, никто не услышал ни писка, ни стона. Но Рейзл очень внимательна. Даже склонив голову под неестественным углом, видя лишь небольшую полоску, Рейзл знает, на что смотрит, и знает, что чувствует. У нее под рукой нет ни настоящего шванца, ни пластикового, как у женщин в видео, но у нее есть пальцы, и те пальцы, что не прикрывают компьютер, – в ней, изучают внутреннюю анатомию, пытаются найти все то, что ей показали на экране. Она вводит самый длинный палец, вводит глубже, быстро и тихо, в вильде лох, мокрую дикую дырку. Скорее, Рейзл, уже почти Шаббат!

Гитти возвращается из ванной, и Рейзл убирает компьютер под кровать. Шаббатняя царица больше ждать не может. Рейзл уже мылась, но сейчас снова моет руки и лицо. Она в тумане наблюдает за тем, как мами зажигает свечи, как пляшут огоньки. Да, Шаббат, да. Ее тело по-прежнему чуть пульсирует.

Когда мами тихонько договаривает благословение, наступает Шаббат, и Рейзл с мамой и сестрой идут на кухню готовить ужин. Вскоре – слишком скоро – пульсация прекращается. Рейзл раскладывает еду по тарелкам, разливает суп по мискам, посыпает свежим укропом бульон, пахнущий луком и морковью, с тонкой вермишелью и кусочками курицы. Собственные пальцы кажутся Рейзл такими странными, когда делают обычные дела, будто теперь каким-то образом стало заметно и другое их назначение. Будто теперь удовольствие ее тела может внезапно открыться. Послевкусие от порно растворяется – как и ожидание Шаббатней царицы, оно превращается в двадцать пять длинных часов подчинения ее приказам. Никаких электрических переключателей. Никаких таблиц. Никаких нулей и единиц, никакой возможности ни включить выключенное, ни выключить включенное.

* * *

– И как ты себя чувствовала? – интересуется доктор Подгорец. – Когда попыталась уйти в завязку.

– Куда?

– Это такое выражение. Значит резко и полностью от чего-то отказаться, вместо того чтобы делать это постепенно.

Рейзл взвешивает альтернативы. Обе кажутся ей дурацкими. И невозможными.

– Иногда в Шаббат я говорю, что мне плохо, чтобы утром остаться дома, не идти со всеми в шул.

И дома в шаббатной тишине она представляет, как сейчас звучали бы шлепок, сосание, стоны из порновидео. Как можно было бы включить синий свет, только его, больше ничего.

Но она никогда этого не делает. Хоть она и одна в квартире, ее все равно окружает Шаббат.

– Я не включаю компьютер. Я соблюдаю Шаббат. Тогда мне правда плохо.

Бросить порно – для Рейзл значит надеть хорошее субботнее платье и пройтись до шула с мамой, тихо и печально, как будто в муках влюбленности. Компьютер разъедает ее. С каждым шагом к синагоге за Рейзл тянется невидимый провод, ее мозг остается подключенным к компьютеру в сумке, сокрытой в темноте под ее кроватью.

– А в синагоге тебе лучше?

– Не лучше. Просто по-другому… Я делаю вид, что я – как все остальные.

Она молится и целует сидур, перешептывается с Гитти и кузиной Рахи на галерке женской секции, как раньше, будто она по-прежнему школьница. После ленивого субботнего обеда Рейзл нравится громко петь земирот[22], слишком громко, и слишком сильно бить кулаком по столу во время благословений. Мама стреляет в нее глазами, Гитти велит вести себя тише, но Рейзл не повинуется.

– Мне говорят быть тише, а я стучу еще сильнее. Гитти говорит, я громкая, как мужчина.

– Значит, ты не вписываешься, даже когда не смотришь порнографию, – говорит доктор Подгорец.

Удивленная Рейзл вглядывается в лицо психолога в поисках ухмылки или гневно сдвинутых бровей, в поисках жестокости, необходимой, чтобы произнести такие слова, и ничего не находит. Но слова ее колют, весь воздух, что был в Рейзл, пока она говорила, вылетает, и она устало и бессильно расплывается в кресле. Рейзл и правда всегда была «другой». Всегда отличалась от остальных девочек. И рыжей копной, и скрытыми под ней мозгами. И хорошими оценками. В начальной школе она заняла первое место в конкурсе, где надо было запомнить названия всех недельных глав Торы в правильном порядке, и в конкурсе, где надо было выучить все благословения разной еде. Старшую школу окончили и некоторые ее одноклассницы, но в колледж пошла только Рейзл. Раньше ей не приходилось скрывать, что она другая. Это началось, когда она стала смотреть шмуц.

Доктор будто ждет, чтобы она что-то сказала, но что? Разве сеанс не окончен? Поскорее бы, пожалуйста; Рейзл закрывает глаза, чтобы не смотреть на часы. Пустое ощущение ожидания знакомо ей по Шаббату. После долгого обеда родители Рейзл устраивают себе тихий час. Зейде, который раньше составлял Рейзл компанию для субботнего чтения, теперь слишком болен, слишком слаб, чтобы открыть книгу. Измотанная, но не способная уснуть, Рейзл ворочается в кровати, с живота на спину, со спины на живот. Шаббатний сон обходит ее стороной.

В полном спокойствии седьмого дня Рейзл не смеет открыть ноутбук. Но компьютер есть у нее в голове, где все играет на повторе – воображаемая история недавно посещенных сайтов. Хотя в своей голове она видит порно, ее тело не двигается. На кровати в паре метров ерзает Гитти, она читает и мычит себе под нос шаббатние песенки. Приглушенного дневного света, просачивающегося сквозь закрытые занавески, все равно слишком много, чтобы Рейзл могла себя трогать.

И так проходит Шаббат, минута за минутой, секунда за секундой, в порочном цикле осознанности и отрицания, уверенности, что она может отказаться когда угодно – сейчас ведь у нее получается, – и отчаяния, потому что она понимает, что у нее не получится никогда. Она не чувствует себя живой, не чувствует себя человеком без компьютера. Послепорнографический закатный свет начала Шаббата уходит, уступая место ожиданию его окончания, нервному, растянутому, сопровожденному тиканьем секундной стрелки.

– На сегодня наше время вышло, – говорит доктор Подгорец.

Благословение на трейф[23]

Идя по Лексингтон-авеню в сторону кампуса, Рейзл обдумывает слова психолога со вчерашнего сеанса: она не вписывается – ни на Манхэттене, ни в Бруклине. Ни в колледже, ни в общине. А вот порно ее принимает. Порно ей радуется, порно ее хочет. Женщины всех форм и размеров, живущие просто в своей коже. Они улыбаются Рейзл, они рады, что она здесь.

Рейзл копается в воспоминаниях, надеясь найти момент, когда она вписывалась бы, надеясь доказать Подгорец, что она не права – вы не правы! Но Подгорец поняла, что «чужой» Рейзл делает не только порно.

Перед главным входом в кампус стоит фургончик, который наполняет всю улицу дурманящим ароматом. Каждый день, проходя мимо, Рейзл чуть замедляется, чтобы его вдохнуть: дальний родственник пастрами, но теплее и богаче, полный специй – мясной рулетик, только-только из духовки, пахнет так сильно, что аромат полностью заполняет нос и горло Рейзл.

Сегодня она встает в очередь за другими студентами в джинсах и джемперах с эмблемой колледжа, и когда очередь доходит до нее, она указывает на жарящееся мясо в крошечном окошке фургона.

– Бекон-яйцо? – спрашивает мужчина.

– Бейкон-ейцо, – повторяет она, надеясь, что это не было похоже на идиш.

Рейзл тут же, не заходя в кампус, разворачивает пакет и моментально влюбляется в горячий мясной парок, вырывающийся из-под фольги. Она откусывает кусок и облизывает губы, собирая соленый вкус, и дер Башефер не поражает ее молнией, и она глотает, чтобы освободить место еще куску. Яйцо мягкое, почти как крем, а хазер хрустящий. Ей не положено знать, что это такое, но Гугл показал: розовый курносый зверь с большими ушами. Йиден умирали, чтобы не есть свинью, а она живет! Сэндвич приправлен перцем и маслом, вкус наполняет не только ее рот, но и ее нос, ее уши, растекается из горла и живота по всему ее телу, поглощая Рейзл, пока она поглощает сэндвич.

Сэндвич быстро заканчивается. Сытость снова сменяется пустотой – некошерная еда съедена, и нет благодарности, которую надо было бы произнести. Хотя она, конечно, не произносила благословения и перед началом «трапезы». Жаль, что нет благословения на трейф: «Благословен ты, Г-сподь Б-г наш, сотворивший плод свиньи. Подаривший нам бекон».

У стеклянной двери, ведущей в колледж, Рейзл копается в сумке в поисках пропуска и еще одной салфетки, уверенная, что жир на подбородке ее выдаст. Она роется в сумке, сначала вылавливает запасные гигиенические прокладки и сидур, карманный молитвенник, и тут же роняет его обратно, на дно сумки.

* * *

После занятий Рейзл идет в кафетерий, где другие студенты едят бургеры, картошку и ланчи, купленные в автоматах. Рейзл всегда берет с собой кошерный ланч из дома. Она изучает столики в поисках свободного места, где можно присесть с термосом и книжкой. Найдя идеальное местечко в дальнем углу зала, Рейзл кладет на стул рюкзак и вдруг замечает, что на нее смотрит девушка, вся в черном: от волос и свитера до ботинок с огромными черными подошвами. На девушке длинная черная юбка – даже длиннее, чем у Рейзл.

Рейзл делает глубокий вдох и кивает ей.

– Я могу тут сесть? – спрашивает она.

– В свободной стране живем, – говорит другая девушка. Или это парень? У них у всех глаза накрашены черным.

Рейзл балансирует на краешке пустого стула, не чувствуя себя достаточно комфортно, чтобы достать обед из дома, но стесняясь уйти.

– Почему вы все в черном? – спрашивает Рейзл, внезапно почувствовав прилив уверенности.

– Как мило, – говорит девушка своей компании, закатывая глаза. – Она не знает, кто такие готы, – и снова поворачивается к Рейзл. – Точняк. Да?

Рейзл кивает, не до конца понимая, с чем соглашается. Это какое-то новое слово, вместо «гойты»? Гойты знают, что они гойты? И зачем нееврейке так себя называть?

– Черная одежда – это не главное. По ней мы друг друга находим, – говорит девушка. – Как ты находишь своих, – она указывает на длинную темную юбку Рейзл.

– Я не гойта, я хасидиш, – говорит Рейзл. Все смеются, щеки Рейзл наливаются красным.

– Мы про тебя знаем, – говорит гойта-гот. – Вы, считай, главные в Бруклине. И на шоу Опры были хасидим. Опра ваших любит.

Рейзл молчит. Она не собирается спрашивать, что такое «Опра» и что у нее за шоу.

– Я Сэм, – говорит гойта-гот. – А это – Спарк и Курт, – она указывает на людей за столом.

Оба что-то бормочут. Новые знакомства всегда тревожны для Рейзл, потому что она не пожимает руки парням. Но эти не протягивают рук, а делают какой-то жест пальцами, так что Рейзл вообще не приходится их трогать; ее не ставят перед выбором.

На столе между ребятами лежит телефон. Из него выходит белый раздвоенный провод, один конец которого входит в ухо Курта, другой – в ухо Спарка. Их тела пульсируют, они опираются плечами друг на друга, будто вот-вот упадут.

Сэм водружает на стол большую поношенную сумку. Сумка обвешена металлическими цепями, на застежке – большой серебряный крест. При его виде Рейзл инстинктивно ежится. Сэм этого не замечает, продолжая внимательно и безрезультатно копаться в сумке.

– Как жрать-то хочется, – говорит Сэм.

Рейзл достает свой обед и предлагает Сэм свою ложку.

– А что там у тебя? – спрашивает Сэм, указывая на термос.

– Чолнт[24], – говорит Рейзл.

Оказывается, гойты-готы обожают чолнт.

– Чили по-еврейски, – говорит Спарк.

– Смотри, там картошка. Это ирландско-еврейское рагу, – говорит Курт.

Сэм усердно работает стальной ложкой Рейзл, принесенной из дома. Остальные находят пластиковые приборы и присоединяются к пиру.

– Что это за сосиски? – спрашивает Курт.

Этого Рейзл не знает. Просто мамины кишке[25]: мука, жир, перец, паприка.

Они уплетают кусок за куском, нежное мясо с ребрышек, фасоль и ячменные семена, блестящие после готовки с мозговыми костями и золотистой картошкой, приправленные луком, чесноком и паприкой.

– А ты сама не будешь? – спрашивает Сэм.

Рейзл кивает, но она не уверена. Ей можно есть с ними? Можно при них произносить браху?[26] Разве это не то же, что молиться в метро, по дороге на учебу, анонимный давенер в окружении гойим? Нет, они все заметят, что она шевелит губами, может, решат, что она сумасшедшая, если она начнет читать благословение при них.

Так что Рейзл просто смотрит – пока они поедают ее обед, она поедает их глазами. На Сэм висит тяжелая цепь с ключами. Ее глаза обведены черным карандашом, но они сами мягкие, карие, светящиеся голодом. Ее волосы, выкрашенные в смелый иссиня-черный, гладко лежат на одном плече, другая часть головы коротко острижена. Под белой пудрой на щеках проглядывают веснушки, из-за которых она выглядит довольно невинно, а не как призрак.

В левой ноздре Сэм блестит сережка-гвоздик, а внизу по центру носа – колечко. В брови тоже металлические колечки, как шов в волосках, будто их слишком старательно выщипали. Когда Сэм открывает рот, чтобы проглотить еще одну ложку чолнта, Рейзл видит, что язык у нее тоже проколот.

В мире Рейзл есть только один вид прокола – в мочке уха, для бриллианта или жемчужины.

– Это больно? – спрашивает Рейзл, указывая на прокол в щеке Сэм.

– Не, – говорит Сэм. – Даже если больно, это не важно. Жить тоже больно. – Боль для Сэм не проблема. Может, это цель. – Бога же тоже прокололи, – говорит она, приглядываясь к Рейзл.

– Ты веришь в?.. – Сказать «Йойзла» Рейзл не может, потому что Сэм не поймет, но другое его имя, запрещенное, она тоже не смеет произнести.

– В Иисуса? Ну да, – говорит Сэм. – Нормальный парень. – И добавляет: – Хочешь, я тебя проколю?

– Ты сделаешь это для меня?

– Конечно, зай. Кроме клитора, – добавляет она. – Тут лучше найти профессионала.

Рейзл видела такие проколы. В интернете.

Ни в детстве, ни в подростковом возрасте Рейзл не знала слова, обозначающего часть, находящуюся в центре ее тела, – только «там». Дортн. Или «это место». Йене платц. Целая территория, источающая запахи и жидкости, – и без названия. А в интернете много-много названий, много-много мест. Там еще есть клитор. А на кожаной бусинке клитора иногда есть металлическая бусина.

– Будет больно? – спрашивает Рейзл как можно более спокойным голосом.

– Чутка, – непринужденно отвечает Сэм. – Зато потом тако-о-ой кайф. Оно того стоит.

– Ой, – слово вырывается изо рта Рейзл, Сэм смеется.

– Ты не сказала, как тебя зовут, девочка-ой.

– Рейзл.

Сэм снова окидывает взглядом Рейзл, на этот раз более внимательно.

– Вау. Это очень готское имя.

– Правда? – удивленно спрашивает Рейзл.

– А то. Бритва?[27] Да ты угроза обществу.

Рейзл не поправляет ее.

Рейзл принимает новое имя, а Сэм принимает ее – в длинной юбке, с длинными рукавами, явно отличающуюся от других студентов.

Впоследствии Рейзл часто садится с Сэм и ее друзьями в кафетерии, где они ничего не едят или, по крайней мере, ничего не покупают, потому что у них нет денег, а иногда – потому что кто-то приносит на обед риталин[28], а Рейзл – потому что у нее с собой кошерная еда из дома.

– Эй, Бритва, не осталось вчерашней грудинки?

Ее новые друзья принимают ее еду за доброту и не задают вопросов, когда Рейзл засыпает, положа голову на руки на столике в кафетерии. Они красят глаза черным в туалете перед началом пар и смывают макияж, прежде чем идти домой. Они знают, каково это – не вписываться.

Ребецин

Начальница Рейзл в офисе на Сорок седьмой улице – женщина с угольно-черным шейтелем, достаточно старая, чтобы иметь правнуков, но, насколько известно Рейзл, бездетная. У ребецин нет семейных фотографий, только одна – с усопшим мужем, на большом столе в дальнем офисе. Рядом с ним есть стол поменьше – вероятно, она сама за ним работала, когда ее муж был жив, а теперь за ним сидит ее молодая ассистентка. До Рейзл доходили сплетни, лушен ора, что на самом деле муж ребецин не был раввином, но он умер так давно, что никто в офисе не может ни подтвердить, ни опровергнуть эти слухи. Поэтому ребецин остается ребецин.

Рабочий стол Рейзл находится в коридоре, недалеко от женского туалета. Иногда ребецин проходит мимо, кивая Рейзл, но всегда молча. Однако сегодня Рейзл сказали отнести еженедельный отчет по инвойсам лично ребецин.

По дороге в кабинет Рейзл проходит через длинный коридор, полный мужчин и женщин, занятых установкой или починкой драгоценных камней. Стойки продавцов целиком занимают один из этажей здания. За рядами покрытых стеклом витрин, где располагаются готовые товары, за обыкновенными столами сидят продавцы. Свет ламп на тонких ножках льется на пальцы женщин, нанизывающих жемчуг на нити, и мужчин, вставляющих в оправу бриллианты, – мужчин, носящих исключительно белые рубашки и черные костюмы, хотя в их портфелях можно найти камни самых разных цветов: рубины, изумруды, сапфиры, опалы. Полудрагоценные мужчины никогда не работают с бриллиантами, а торговцы бриллиантами никогда не трогают жемчуг – это как разделение мясного и молочного. Бриллиантовый бизнес почти целиком переехал в Индию, и из всей принадлежащей ребецин недвижимости это здание – последнее, наполненное богоизбранным народом и драгоценными камнями.

Раз в неделю вооруженный охранник сопровождает ее по дороге в банк. Она сутулится, плечо оттягивает сумка, которую ребецин крепко прижимает к себе, стараясь укрыть от охранника. Даже ему она не доверяет.

Единственная драгоценность в сумке Рейзл – ноутбук, приятно и волнительно тяжелый. Она опасается оставлять его на рабочем месте, даже когда идет в туалет или выполняет какое-то поручение ребецин. Она быстро проходит мимо продавцов, всегда вежлива, с неизменным ответом на все вопросы.

– Вус махсти, Рейзл?

– Барух а-Шем.

Слава Б-гу.

– Как мама поживает?

– Барух а-Шем.

– А папа как?

– Барух а-Шем.

– А братья?

– Барух а-Шем.

– А сестра?

– Барух а-Шем.

Возможно, муж ребецин и правда не был раввином. Может, он и вовсе не был праведником. Единственное его наследие, в котором можно не сомневаться, – его амбиции. Рейзл слышала, что, когда они много лет назад начали свое дело, ребецин сама нанизывала жемчуг на нить, но потом ее муж сдал каморку, рядом с ее, субарендатору, потом сделал то же самое с каморкой с другой стороны и так далее, пока они не заняли весь этаж, а вскоре и все здание. К чему беспокоиться о международной торговле, революции в Южной Африке, шахтах в странах, в которые они никогда не поедут, колебаниях валюты, о том, что носить на себе драгоценные камни опасно? Зачем, когда можно собирать аренду? Старые кирпичные здания Манхэттена – вот бриллианты ребецин.

Дверь в офис открыта, но Рейзл все равно стучится и ждет, чтобы ее пригласили войти. Ребецин молча принимает ее отчет, слегка прищуриваясь, и небрежно кидает его на стол.

Ребецин очень строго и хорошо одета. У нее на шее жемчужные бусы в три нити, с самыми большими жемчужинами, что Рейзл доводилось видеть. Пусть они и красивы, ребецин они не украшают – от их блеска ее зубы кажутся еще желтее, чем есть на самом деле.

Она вечно щурится. Даже глядя прямо на Рейзл. Рейзл чувствует себя как под лупой, сырой и неотполированной, как жемчужины, которые когда-то нанизывала ребецин.

– Покрутись, – говорит она.

– Вус?

Ребецин – строгая начальница. Это всем известно. Что Рейзл сделала не так? Что она упустила? За что ее ругают?

– Покрутись, шейне мейделе, – снова говорит ребецин, на этот раз ласковее.

Медленно, не отрывая взгляда от своих носков, делающих круг по ковру, как стрелки часов, Рейзл разворачивается.

– Хорошо, – говорит ребецин, когда Рейзл снова встает лицом к ней. – Все инвойсы выплачены?

– Йа, ребецин.

– Тебе показывали дебиторскую задолженность? Бухгалтерские книги? Ты читала выписку из банка?

Это ловушка? Она провинилась, что-то сделала не так?

– Найн, – отвечает Рейзл.

Ребецин с отвращением качает головой.

– Сихер ништ! – говорит она и повторяет по-английски: – Конечно, нет! С чего бы это им учить тебя чему-то полезному?

Она протягивает бумаги Рейзл, будто бумаги – это продолжение ее руки, зовущей Рейзл. Она держит их двумя пальцами, указательным и большим с блестящим бриллиантовым кольцом. Рейзл никогда не видела кольца на большом пальце.

– Я тебя научу. Ты быстро все поймешь. Бери стул, садись, – она кивает в сторону небольшого деревянного стола в углу и стоящего рядом пластикового раскладного стула. Сегодня у ассистентки выходной.

Хлипкий стул с легкостью переносится к большому столу, и, когда Рейзл его опускает, ребецин пододвигает его как можно ближе к собственному, тонкий пластик оказывается рядом с темным деревом. Рейзл садится, куда ей говорят, убирает сумку под стул. От ребецин пахнет розовой водой, как от пожилых женщин в шуле, и чем-то еще, терпким и мятным. Кожа на шее немного обвисла, но подбородок все еще боевой. Что же это за запах?

Рейзл никогда не находилась так близко к кому-то, кроме родных; так близко к ней садилась только мами много лет назад, когда читала ей истории из Торы для девочек. И потом Гитти, когда Рейзл читала ей эту же книгу. Рейзл уже выучила ее наизусть, но все равно указывала пальцем на каждое слово, как мами.

Ребецин тоже указывает пальцем, объясняет ей, как ориентироваться в колонках дебета и кредита. Показывает, как месячный доход с аренд превращается во вложения, дебиторская задолженность превращается в капитал, в первый взнос за ее новое здание. Объясняет ей движение денег, словно главу из Торы. Дает словам из лекций новые значения. Ребецин неожиданно терпелива, она не злится, когда Рейзл спрашивает:

– Раз вы все время в долгах, как у вас получается заработать?

– А ты посмотри на это с другой стороны, – говорит она, откидываясь в кресле. По широкой улыбке нежемчужных зубов Рейзл догадывается, что этот вопрос ей понравился. – Я всегда получаю деньги, так почему бы не одолжить немного, если так я смогу еще больше заработать?

Она приглаживает волосы Рейзл, заправляя особо непослушную прядь за ухо. У Рейзл бегут мурашки от прикосновения ногтей ребецин к ее уху. Но та убирает руку, и момент проходит – так быстро, будто его никогда и не было.

Они продолжают изучать документы, и когда Рейзл во всем разберется, она будет получать не только записи инвойсов и чеки. Теперь она будет разбираться и с задолженностями.

– Молодец, – говорит ребецин, когда урок подходит к концу. – Мне нужна умная девочка вроде тебя. Девочка с сейхель, – одобряюще добавляет она.

Рейзл решает, что теперь надо убрать стул, и поднимается.

– Постой, – ребецин кладет руку на бедро Рейзл и неожиданно сильно его сжимает, не давая ей встать. – Это еще не все.

Рейзл импульсивно хочется спихнуть ее руку и поставить стул обратно ко второму столу, где он и должен быть. Но она этого не делает. Конечно, такое странное поведение – это ненадолго. Да и Рейзл хочется узнать больше, хочется стать такой же успешной, как ребецин. На занятиях им не рассказывают и половины того, что нужно. Деньги, которые она изучает в колледже, эфемерны, они исчезают, стоит ей закрыть учебник или экран ноутбука с таблицей. Деньги ребецин настоящие, бесконечные. Они живут, даже когда закрываются бухгалтерские книги и в офисе гаснет свет.

После каждой главы из Торы мами крепко обнимала Рейзл. Так Рейзл понимала, что они дочитали, и мами могла отложить книгу в сторону. На секунду Рейзл волнуется, что ребецин ее обнимет. Но она лишь держит руку на ноге Рейзл, чуть надавливая, будто деньги и отчеты, которые они обсуждают, живут в теле ребецин, и теперь вся эта информация должна перейти к Рейзл.

Запах оттуда

– Ты иди занимайся, Рейзеле, – говорит мами тем вечером после ужина. – Гитти и Йосси мне помогут.

Рейзл идет к себе в комнату, наслаждается одиночеством и возможностью залезть с ноутбуком в постель, а не сидеть за столом. Она убавляет громкость до минимума, чтобы слышать, что происходит в квартире: тати ворчит, что Йосси слишком много времени проводит в кухне, что он уже слишком большой, чтобы так помогать мами. Он ругает Йосси за то, что тот витает в облаках в школе.

– Пора повзрослеть! Твои уроки – не шутка! Почему не можешь как сестра? Она делает уроки, получает пятерки. Где ты парнусу возьмешь, а? Какой калле ты такой нужен?

Рейзл кажется, что Йосси вряд ли найдет невесту, и не из-за плохих оценок. Рейзл подозревает, кто он, даже если он сам не подозревает. В колледже есть клуб, со встреч которого мальчики выходят, держась за руки. Она видела, что мальчики там целуются, и в интернете видела. Она не думала, что так бывает, и Йосси уж точно не думал, что так может быть у него. Тати называет его слабым. Тому, что делает Йосси другим, нет места в их мире. Нет места в их семье, нет места в их обществе. Крики отца отвлекают Рейзл от видео, теперь все, что она чувствует, глядя на голых людей, – печаль от того, что Йосси не может быть свободным, как они, что он будет вынужден скрывать свое нутро. Ему придется бороться с самим собой, со своими кишкес, чтобы быть тем, кем отец хочет его видеть. Или он будет таиться, как скрывается Рейзл.

Кухонный ящик захлопывается, вздрагивает фляйшиг фарфор. Пластиковая посуда для молочной пищи дрожит совсем по-другому, когда хлопает другой ящик. Ужин – всегда фляйшиг. И ссора всегда одна и та же: тати кричит и стучит кулаком, мами пытается его успокоить, говорит тати, что Йосси будет больше стараться, говорит Йосси и Гитти, что тати это не всерьез. Забудьте, говорит мами, все, что он сказал.

Но вдруг привычный сценарий меняется. Гитти кричит:

– Оставь Йосси в покое!

Тонкий вскрик, которого Рейзл раньше не слышала. Тати обходит стол, стены дрожат от его крика:

– Хуцпадик мейделе!

Гитти стремительно пробегает по коридору и распахивает дверь перед Рейзл и «Секси Супермоделью» на экране. Но Гитти ее не замечает. Она кидается на кровать Рейзл и рыдает в одеяло. Рейзл левой рукой кликает на крестик на вкладке с порно и открывает таблицу Excel.

– Гитти, пожалуйста, не плачь! – Рейзл хочется сжать ноги вместе под одеялом, но это невозможно. Жалкое трясущееся тело Гитти оказывается ровно между ее ног.

– Тати такой злой, – плачет она. – Ненавижу его.

Она ударяет кулаком по матрасу. Трясущаяся кровать именно то, что нужно Рейзл. Медленно и незаметно она вытаскивает правую руку из-под одеяла.

Гитти замолкает и, окинув Рейзл цепким взглядом, садится на кровати. Чуть морщит нос и спрашивает, как Рейзл себя чувствует. Дотрагивается до ее щеки.

– Хайс! – восклицает она, отдернув руку, будто лоб Рейзл настолько горячий, что может обжечь. – Я зову мами.

– Найн! – Рейзл хватает ее за руку, не давая ей уйти.

Гитти принюхивается будто неуверенно. Снова принюхивается. Это запах оттуда. Как запах селедки и немного дрожжей из маленького пакетика, которые мами смешивает с водой и сахаром, чтобы сделать халу[29]. Запах всей кухни на ее пальцах! Запах выдает Рейзл.

Гитти снова принюхивается. Рейзл с Гитти всегда были близки. Они единственные девочки в семье, после первых двух мальчиков и перед последним. Они много лет носили одинаковые платья, да и Гитти высока не по годам, так что их можно было бы принять за близнецов, если бы – к счастью для Гитти – не светло-каштановые волосы младшей, лишь слегка отдающие рыжиной.

Рейзл кладет руку себе на лоб, поднося запах оттуда прямо к лицу.

– И правда, Гитти, у меня температура. Я приму аспирин, он поможет.

Гитти задирает подбородок. Она указывает на компьютер:

– Это из-за него ты болеешь.

– Найн, – говорит Рейзл. – От работы не болеют.

Но она все равно тут же захлопывает ноутбук, будто закручивая крышку банки, будто чтобы запереть свой запах внутри, между клавиатурой и экраном.

– Йа, – говорит Гитти. – Ты слишком много работаешь, – она тянется к ноутбуку. – Давай я тебе помогу.

Тут у Рейзл будто и правда подскакивает температура – от осознания, что Гитти может увидеть порно.

Она представляет это всего на полсекунды. Может, она могла бы рассказать Гитти? Может, это так же просто, как показать ей The Maccabeats, эту глупую песню, один раз показать, и все?

– Ты принесешь аспирин? – поторапливает она сестру. Даже в таком состоянии Рейзл все равно старшая сестра, Рейзл все равно раздает приказы. – Шкоах, – кричит она с кровати и с благодарностью выдыхает, когда Гитти скрывается в ванной.

Разбитое время

Когда тати получил травму на работе, всем показалось, что пострадала не только его спина. Будто сломалась часть из жизни, сломалось само время, и все пошло в неправильном порядке. Что болеет старенький зейде, было ожидаемо. Но не тати.

Это случилось три года назад, когда Рейзл была в десятом классе. Мами позвонила Рейзл, когда та работала – помогала матери шести детей, старшему из которых не было и восьми. Мами вручила ей кошерный телефон, чтобы звонить насчет продуктов, которые нужно докупить, или когда надо было срочно связаться. В тот вечер мами попросила Рейзл зайти за таблетками для зейде – у него проблемы с почками.

Когда Рейзл пришла домой, в кухне никого не было, стол пустовал, лишь громко свистел чайник на плите. Затем к свисту присоединился стон из коридора, глубокий стон, намного ниже свиста, давящий. Рейзл быстро заварила чай, чтобы отнести зейде вместе с лекарствами, но обнаружила его безмятежно храпящим в своей комнате. Его разбудил стук подноса, опустившегося на комод.

– Ты принесла чай! Шкоах, Рейзеле, – поблагодарил он. – Какая ты добрая. – Зейде снова закрыл глаза, но продолжил говорить: – Это цхис твоей мами, ее великая заслуга, что у нее такая дочь. Ты даже знаешь, когда я хочу пить!

– А где мами? Это ведь она поставила тебе чайник?

– Ай, нет, – сказал зейде.

Из спальни родителей снова раздался стон. Рейзл подскочила к двери, но зейде ее окликнул:

– Чай!

Рейзл вернулась, захватив еще подушку, и торопливо взбила те, что уже лежали, чтобы зейде мог сидеть прямо. Поднос она поставила на стул у кровати, расплескав впопыхах немного чая из чашки.

– Ништ геферлех, – сказал зейде. – Ничего страшного. Иди, – он махнул ей рукой.

Стоны стали более пронзительными. Боль в крике тати, совершенно не похожем на его обычные крики, напугала Рейзл. Тати всегда был строгим, но иногда приправлял ее мягкостью. Он постоянно что-то ей запрещал, но потом приносил им с Гитти игрушки. Врывался в их комнату, держа руки за спиной, и предлагал угадать, что он принес, чтобы их порадовать. Он заходил в кошерный магазин игрушек по дороге с работы и приносил им семью мицва-куколок, закрывающих глаза руками за произнесением вечерней Шма, или куколку шаббатней мами с игрушечными свечками и маленькими пластмассовыми халами.

Сейчас в нем не было ни намека на эту мягкость. Низкий болезненный стон напомнил Рейзл уверенный голос тати, проговаривающего благословение после еды. Даже после субботнего обеда, когда ему не терпелось поскорее оказаться в кровати и отдохнуть, он четко произносил каждое слово молитвы. Вот и сейчас он как будто спешил – отчасти из желания поскорее покончить с этим, как с шаббатним благословением, отчасти от отчаяния. Рейзл почувствовала, что он не знает, как положить конец этим страданиям.

Мами сидит у кровати, напуганная. Кажется, она тоже не знает.

– Ты не принесла чай? – упрекнул ее тати.

– Я отнесла его зейде.

– Зейде? Почему? А мне что, чай не нужен?

Лоб тати прорезала морщина разочарования. Уголки его губ опустились, будто он только что попробовал еду, которая должна была быть вкусной, но оказалась гнилой, и ему не терпелось ее выплюнуть.

– Да, тати. – Рейзл отвернулась, чтобы не смотреть на горькое выражение лица, которое не узнавала. – Сейчас принесу тебе чай, – сказала она и вышла из комнаты.

К счастью, когда она вернулась с чаем, свет был выключен. Она поставила поднос на комод, но не осталась, чтобы помочь. Мами сама принялась кормить тати с ложечки.

Мами много дней ходила между комнатами зейде и тати, делала чаи и компрессы, приносила им лекарства, молоко или воду и еду, если таблетки надо было принимать с едой. Останавливалась она, лишь когда Рейзл возвращалась с учебы или работы, тогда Рейзл отчасти перенимала у нее эстафету и шла помогать зейде. Если она заходила к тати, он кричал: «Позови мами!»

Голос тати эхом раздавался у нее в голове, даже когда она уходила из комнаты.

Рейзл вышла из комнаты тати, полной злобы и боли, и обнаружила мами на диване в гостиной. Рейзл удивило, что мами закинула ноги на подлокотник.

– Я уволюсь, – сказала Рейзл. – Тебе тяжело одной.

Мами это не одобрила.

– Найн, найн. Работай дальше. Это ничего. Я просто сегодня устала.

– Я могу снова выйти в следующем году. Помощь все равно будет нужна.

Но Рейзл не уволилась. Это тати на какое-то время ушел с работы, а Рейзл стала работать больше, чтобы самой платить за проезд и помогать семье. Когда тати вернулся на работу, он больше не поднимал тяжелых коробок с товаром – никаких пятидесятидюймовых телевизоров («Ну зачем он поднял этот телевизор? Двадцать пять лет там проработал! Он же менеджер! А до сих пор коробки таскает, как шаббес гой!» – сетовала мами, качая головой. Конечно, тати она этого не сказала. Он бы разозлился, а разве оно того стоило?) Тати нашел обезболивающее, от которого его не рвало и не было запора, по крайней мере такого, с которым не справился бы чернослив. Постепенно он начал выходить из комнаты, передвигаться, ходить в шул, ездить в магазин на Манхэттене в специальном фургоне – в дни, когда боль немного отступала. Но грубость в его голосе никуда не исчезла, а терпение только уменьшалось. Злить тати никому не хотелось. Когда он кричал, из комнаты будто исчезал воздух, будто она должна треснуть, чтобы гром голоса тати вылетел, а кислород вернулся. Когда он кричал, морщины у него на лбу становились глубже, на лице выступали капли пота. К его ударам по столу все привыкли. Просто тихо ждали, пока он закончит. И молчали, надеясь не просто на то, что его гнев пройдет, а на то, что, если не подливать масла в огонь, прежний тати вернется.

V-образный вырез

В туалете колледжа Рейзл снимает кардиган, расстегивает блузку и убирает вещи в рюкзак. На секунду она обнажена, огромный бежевый лифчик на белой коже. Даже без одежды она остается хасидкой. Будто скромность – неотъемлемая ее часть, будто она никогда не сможет раздеться до конца, сколько бы слоев одежды она ни сняла. Этот лифчик явно предназначен для сокрытия.

Из рюкзака Рейзл достает черный свитер с V-образным вырезом. Чтобы добыть на него деньги, пришлось соврать мами – она сказала, что потеряла проездной на метро, и купила свитер в магазине рядом с кампусом. Натянув свитер, она выходит из кабинки посмотреться в зеркало; ткань оказалась более прозрачной, чем она предполагала, – из-под нее просвечивает ее бледная кожа. Линия между грудями тоже заметна, она спускается прямо в центр выреза. Рейзл чувствует, как по телу бегут мурашки. Те, кто не обращал на нее внимания, теперь смогут ее заметить. Она-то уж точно видит больше, чем раньше.

Подходя к аудитории, Рейзл вдруг чувствует прилив страха. Лицо пышет жаром, но пальцы, вцепившиеся в лямки рюкзака, ледяные, она их не чувствует. Верхняя часть ее туловища, обтянутая свитером, кажется частью чужого тела. На нижней по-прежнему длинная юбка. Ее можно было бы разрезать пополам; что-то из этого точно не ее: ноги или, наоборот, перед – то, что в интернете называется сиськами.

Рейзл приходит на пару заранее и садится подальше. Заходят остальные студенты, в том числе примечательно высокий парень. Он проходит мимо стульев с приделанными к ним столиками. У него на кофте большая цифра «десять», Рейзл знает: это значит, что он спортсмен. Рейзл чувствует на себе его взгляд, скользящий к вырезу. Или ей только кажется? Как только парень оказывается у нее за спиной, она начинает сомневаться. Раньше у нее такого не было. Страшно чувствовать себя выставленной напоказ, но при этом так волнительно быть заметной, возможно даже желанной для мужчины с такими большими руками, что ноутбук в них кажется детской игрушкой. Своими длинными белыми пальцами он мог бы подбросить ноутбук и с легкостью и грацией поймать, спасти от падения. Рубашка плотно прилегает к его плечам и груди, как свитер Рейзл плотно прилегает к ней. Что будет, если он снимет рубашку? Если она снимет свитер?

Уперев взгляд в стол, Рейзл занимает себя тетрадью и текстом, который им задали прочитать: «Супермен и я» Шермана Алекси[30]. Алекси описывает, как научился читать в три года, представляя, что написано в облачках с текстом в комиксах о Супермене, опираясь на картинки. Рейзл волнуется – вдруг и у нее над головой висит такое облачко, вдруг остальные студенты чувствуют, как она мысленно их раздевает, на мгновение представляет каждого без книг, рюкзака и куртки. Кто из них хотел бы обнять другого студента или ее? С кого упали бы джинсы? Порноролики вселили в Рейзл искаженное убеждение в том, что любому одетому человеку нужно лишь подмигнуть, слегка до него дотронуться, чтобы он тут же разделся.

Собственная «нагота» настолько отвлекает Рейзл, что она ни на чем не может сосредоточиться. Как можно о чем-то думать, когда на ней этот черный (но каким-то образом прозрачный) свитер с V-образным вырезом? Она надевает куртку и застегивается, будто снег внезапно пошел и в аудитории. Ей все равно, что она запарится, что пот уже стекает по ее позвоночнику струйкой позора, впитываясь в плотный свитер.

Профессор О’Донован просит студентов прочесть эссе вслух и выводит на доске вопросы для обсуждения. Вопрос 1. Когда вы научились читать? Вопрос 2. Можете рассказать о первой книге, которую прочитали? О’Доновану интересно. Все ему интересно! Но, к счастью, на этот раз он не спрашивает Рейзл.

После занятий Рейзл идет в библиотеку, чтобы узнать у интернета, как выглядит Шерман Алекси. Он называет себя индейцем, но Рейзл не до конца понимает, что это значит. Интернет показывает ей его фотографии, и этого достаточно, чтобы она могла представить трехлетнюю себя рядом с трехлетним Шерманом Алекси, как они вместе учатся читать. Только в руках Рейзл – не комиксы о Супермене. Это вообще не книга. Это карточка-указатель, три на пять дюймов, единственный текст в их доме с погнутыми уголками, покрытый мукой и не священный, – часть картотеки, хранящейся в коробке на кухне, коллекции рецептов, которые бабэ передала мами. Рядом с коробкой стоят яйца, мука и маргарин, сахар, дрожжи и шоколад. Рейзл знает порядок ингредиентов, так что она просто указывает на слова в рецепте и зачитывает, что написано на карточке. Разбить яйца. Добавить муку. Мами делает шаббес булочки, а Рейзл читает. Выучив рецепты, Рейзл переходит к молитвеннику, затем – к маленьким буклетам с шаббатними песнями и благословениями после еды. Следовать звучанию песен и молитв, следя за словами на бумаге, не так-то сложно.

В библиотеке, когда Рейзл наконец-то остается одна в небольшой кабинке для занятий, она снимает тяжелую куртку – не важно, что она остается в свитере с вырезом, тут никто ее не видит – и перечитывает эссе. Ей приходится спросить у интернета, что такое «индейская резервация Спокан», что такое «католическая школа», но она и без того понимает, каково быть ребенком, который хочет учиться, когда взрослые вокруг не хотят, чтобы ребенок что-то узнавал. Не хотят, чтобы он знал слишком много. И она знает, каково это – все равно не переставать учиться.

Брахес-bee

Вечером, после того как Гитти выключает свет, Рейзл накрывается одеялом с головой, соорудив персональную интернет-палатку. Едва она успевает войти во Всемирную паутину, как палатка рушится под тяжестью прыгнувшей к ней на кровать Гитти.

– Что делаешь, Рейзи? Будешь заниматься всю ночь, чтобы получить Тору?

Рейзл резко захлопывает ноутбук.

– Гитти, не будь такой цадейкес, твоя праведность уже достала. Иди спать.

– Но я не хочу спать! – заявляет Гитти.

– Ладно, можешь не спать, но сиди у себя. Меня не трогай, – Рейзл пытается говорить буднично, не агрессивно.

Гитти топает обратно в свою кровать и начинает нарочито громко похрапывать, чтобы Рейзл знала, что она не спит.

Рейзл дожидается, пока сестра сдастся и уснет. Она не сомневается, что ее собственное желание – интересно, какие видео она сегодня найдет? – не даст ей заснуть еще не один час. Слушая, как дыхание Гитти выравнивается и постепенно сменяется тихим сопением, Рейзл вспоминает, что раньше ей не давала спать по ночам только учеба.

* * *

Вооружившись фонариком, Рейзл занималась днем и ночью, изучала карточки под одеялом. «Мами не говори», – предупреждает она Гитти.

Брахес-bee – масштабное соревнование в начальной школе Рейзл, как spelling bee[31], только вместо произнесения слов по буквам участники должны были назвать верные благословения, которые нужно произносить до и после приема той или иной еды. Это соревнование – нетипичное явление в хасидских школах для девочек, но директриса, ребецин Фрид, посчитала, что ученицам не помешает научиться произносить благословения еще четче. Рейзл изучала длинные списки еды, всевозможные категории благословений, всяческие исключения. Каждую ночь, прячась под одеялом, она шептала названия еды и соответствующие брахи, направляя слова тому, кто слушает и всегда слышит, – дер Башеферу.

Неделю в каждом классе проводились тренировки. Потом победители разных классов соревновались друг с другом перед всей школой. Каждый раз, как очередь доходила до Рейзл, ее сердце колотилось так громко, что она едва могла расслышать голос ребецин Фрид, называющей еду, – после чего надо было назвать благословение. Она не произносила его полностью, только сокращение, называла главное слово: а-эц[32] – благословение на все фрукты, растущие на одном гигантском дереве в ее воображении, а-адама[33] – благословение на еду, растущую в темной плодотворной почве, как на берегу озера в Катскильских горах. Мэзонойс – благословение наподобие посыпки мукой для всевозможной выпечки, за исключением хлеба, для которого существует отдельное благословение, а-мойци – призывающее его из недр земли. Ше-а-коль – благословение на все остальное, оно содержит в себе еду, не подходящую к остальным благословениям, подобно магазинной тележке. И, наконец, благословение после еды. Все это Рейзл уместила у себя в голове. Стоя на сцене, она представляла вкус еды, которую называли, даже если она никогда ее не пробовала, и сглатывала, прежде чем назвать благословение.

Рейзл поставила себе четкую цель: на все дать правильный ответ. Не допустить ошибки, которую допустила, тренируясь с кузиной Рахи, – не сказать «а-эц», благословение на плоды дерева, когда ее спросили про арахис и надо было сказать «а-адама», благословение на плоды земли. «Неправильно!» – пропела кузина, радуясь ошибке Рейзл. Она не проиграет из-за какого-то там арахиса! Она займет первое место и принесет домой приз: красивую карманную книжку с молитвами. Обрамляла ее серебряная обложка с двумя львами, стоящими на задних лапах и держащими в передних камень с десятью заповедями. Завершала картину парящая над ними корона. Школа отправит им домой письмо, чтобы оповестить родителей. Мама откроет письмо, папа будет так гордиться. Зейде подмигнет ей, как бы говоря: «Я знал, что у тебя все получится».

Вот о чем она молилась, стоя на сцене, поднимающей ее чуть ближе к гимелю, усиливающей ощущение, что дер Башефер не просто слушает ее на небесах, но может с ней говорить, может вложить ей в уста верное благословение. Создатель поможет ей одолеть остальных учениц, включая ее соперницу, Двору, которая, по собственному заявлению, изучала благословения днями напролет. Она была из семьи почтенных ребе, никто не сомневался в ее победе.

Ребецин Фрид называла еду и поджимала губы, по очереди глядя на каждую девочку. Когда она называла еду, Рейзл мысленно себя спрашивала:

Булочка-крендель – больше булочка или больше крендель?

Кныш[34] с картофелем – больше картофель или больше кныш?

Банановый сплит – больше банан или больше «сплит»?

Чем дольше шел конкурс, тем сложнее становились блюда, и девочки, знающие только базовые благословения, постепенно выбывали. Но ученицы, выучившие все списки, знали, что банан и мороженое имеют равный вес, поэтому надо было произнести два благословения.

От жаркого света прожектора у Рейзл закружилась голова. Она осмотрела море лиц, девочек из всех классов. Рассаженные рядами, они ерзали и перешептывались от скуки. Учителя не могли уследить за всеми. На столе ребецин Фрид поблескивал красивый серебряный сидур, словно призом была не сама книга, а звезда.

Конкурсантки постепенно выбывали. Ривка выбыла, потому что по ошибке сказала, что перед поеданием карамельного попкорна надо говорить а-адама, а не ше-а-коль. Лия каким-то образом забыла браху на грибной суп с ячменем. Оставалась только Двора, но она забыла, что главное в сырных блинчиках – не сыр.

– Мазел-тов! – Ребецин Фрид поздравила Рейзл, подписывая ее сидур. – Желаю тебе и дальше приносить нахес семье и почет школе!

И последняя браха Рейзл: «Благословен Ты, Г-сподь Б-г наш, сделавший так, чтобы я запомнила благословения».

Слишком

С тех пор как Рейзл нашла группу студентов в черном, их пути стали часто пересекаться.

Сэм на четвертом курсе. У них с Рейзл нет совместных пар. Но по расписанию их занятия всегда стоят в один день, в одних и тех же зданиях. В коридоре Рейзл замечает иссиня-черные волосы Сэм.

Рейзл прибавляет шаг и нагоняет девушку.

– Здоро́во, Бритва, – говорит Сэм. От того, что ее заметили, у Рейзл на секунду замирает сердце, пусть ее и назвали не тем именем. – Хорошо выглядишь. Классная юбка.

На Рейзл простая шерстяная юбка, но черная, поэтому Сэм нравится. Надо будет как-нибудь опять ее надеть.

Рейзл осознает, что, когда она идет рядом с Сэм, она становится практически невидимой, настолько нормальной, насколько она может быть в колледже. Обычно люди таращатся на Рейзл, на ее необычную одежду, интересуются легким акцентом. Но длинная юбка и колготы Рейзл – ничто по сравнению с длинным готическим платьем Сэм, с метровыми черными шнурками, окутывающими черные ботинки с толстой резиновой подошвой и стальными вставками на мысках. Сэм постоянно звенит: с каждым ее шагом свисающая с шеи цепь ударяется о покрытый шипами ремень.

– Я ухожу. Увидимся в обед, – говорит Сэм, толкая дверь аварийного выхода. Срабатывает сигнализация, и Рейзл приходится решать: последовать за Сэм и быть в глазах окружающих той, кто включила сигнализацию, или смешаться с толпой, будто она никак не связана с Сэм. Рейзл выбирает смешаться с толпой. Зачем Сэм это сделала? Рэйзл вспыхивает, но злость моментально сменяется грустью, ощущением, что она плохая подруга, что она предала Сэм, не оставшись с ней.

* * *

Во время обеда Сэм ничего не говорит о произошедшем. Вместе со Спарком и Куртом она съедает домашнюю грудинку Рейзл. Потом, когда они идут по кафетерию, Сэм кивает Рейзл, молча предлагая ей выйти на улицу.

Рейзл хочется проводить время с Сэм. Это предложение сладко ее будоражит, особенно потому что и у Курта, и у Спарка сейчас пары, то есть они с Сэм останутся вдвоем – первый раз Рейзл и Сэм вместе выйдут за пределы кампуса. Но на улице мороз, и даже несмотря на солнце, с неба срывается снег. А в библиотеке, куда собиралась Рейзл, ее ждет тепло ноутбука.

– Слишком холодно, – говорит Рейзл.

– Слишком холодно – это хорошо, – настаивает Сэм. – Как слишком жарко, слишком сексуально, слишком громко. «Слишком» значит, что ты жива. Идем. Отморозим пальцы, пока не онемеют, а потом вернемся внутрь, кровь польется обратно в замерзшие клетки и начнет колоться, и это будет офиге-е-е-енно, – говорит она, почти что пританцовывая от предвкушения.

Рейзл останавливается. Такая перспектива не особенно ее прельщает.

– Ты же не умрешь, – умасливает ее Сэм. – Мы не в Антарктиде. Если и правда замерзнем, сразу вернемся.

Они идут и идут.

– Куда мы идем? – спрашивает Рейзл.

– Туда, где нас не будут дергать.

Сэм знает укромное местечко – маленький, уединенный парк, где никто им не помешает. Где она может закурить небольшую не сигарету. Они устраиваются на лавочке, и Рейзл видит, какое это наслаждение для Сэм – держать горячую сигарету в замерзших пальцах и перенимать ее тепло. Тепло уже исчезает, когда пряно-сладкий дым долетает до Рейзл; становится очередным облачком в городе, полном таких облачков. И хоть Рейзл ужасно холодно, уходить она не собирается. Ей нравится, как глаза Сэм лениво скользят вокруг, как ее толстые бежевые колготки смотрятся рядом с высокими кожаными ботинками Сэм, как Сэм непринужденно постукивает своим коленом о ее, отгоняя холод, показывая, какая у них беззаботная дружба.

– Тебя правда никогда не плющило?

«Плющило»? Это напоминает Рейзл об одной каре из Торы, забрасывании камнями, которая применяется к тем, кто ведет себя как хуцпадик в отношении родителей, нарушает Шаббат или, хас вшулем, имеет связи с кем-либо помимо мужа. Или за это наказывают обжиганием?

– Меня пока никто не сплющил, – говорит Рейзл, и Сэм смеется.

– Серьезно, ты никогда не пробовала?

– Мой брат это делает, – тихо говорит Рейзл, будто кто-то может их услышать.

– Да? – Сэм выглядит заинтересованной. – Он учится в колледже?

– В иешиве.

– Если он такой же смешной, как ты, и курит травку, с ним должно быть весело.

Новая перспектива: курение Мойше как плюс, как положительная рекомендация.

– Эй, видишь того парня?

Рейзл видит мужчину с бородой. Не хасидской.

– Спроси, может ли он достать нам травы. Скажи, что мы завтра принесем деньги.

– Завтра?

– Просто спроси. У меня кончилась. – Сэм разжимает кулак, показывая лишь небольшую дорожку пепла на ладони.

Рейзл отрицательно качает головой.

– Черт! – Сэм фыркает. На секунду на ее лице мелькает гнев. – Ладно, я сама спрошу.

Сэм исчезает за дальней стеной гаража, и Рейзл начинает переживать, что она не вернется. Сидя в одиночестве, Рейзл злится на Сэм за предложение и на себя – за отказ. Что, если бы она подошла к нему, неужели это было бы так плохо?

Но Сэм возвращается. Стоит ей затянуться, сморщиться, как пальцы после долгой ванны, – как она тут же перестает злиться.

Рейзл узнает запах – так пахнет одежда Мойше, сладко, без удушающего привкуса обычного табака. Она дышит все глубже, пока Сэм делает быстрые, глубокие затяжки, а затем выдыхает, откидывая голову назад, в то время как весь дым облаков собирается вокруг Рейзл.

– Я не злюсь, что ты не пошла. Зачем я вообще тебя попросила? Ты ведь не хочешь, да? – Сэм машет рукой, как бы обводя Рейзл.

Рейзл качает головой. Не хочет.

Сэм затягивается, как будто сигарета – соломинка в стакане, вдыхает в себя огонь. Но она не вспыхивает, а лишь улыбается, склонив голову.

– Везет тебе, Бритва, – говорит она, выдыхая дым. – Тебе эта херня не нужна. Я бы так и дня не прожила. И вечера не протянула бы. Даже пять минут.

Сэм аккуратно потирает горящий кончик сигареты о лавочку рядом с собой, пока огонек не погаснет.

– В твоем ланчбоксе что-то осталось?

– Ты хочешь есть? – спрашивает Рейзл. Тут она может помочь. Она поспешно расстегивает сумку, достает завернутый в фольгу кусок шоколадной бабки[35] и протягивает его Сэм.

В ее руках изящные завитки теста расплетаются, как расслабленная коса, плоть теста будто отваливается от вен, наполненных вязким шоколадом. Кусок за куском бабка отправляется в рот Сэм.

– Господи, Рейзл, это дико вкусно. Ты просто супер. Ты всегда знаешь, что мне нужно!

Наблюдая, как Сэм поедает бабку, Рейзл чувствует, как ее переполняет радость. Да, она всегда знает, что нужно Сэм.

Расправившись с рулетом, Сэм протягивает Рейзл руку.

– Прости, у меня больше нет. Я завтра еще принесу, – обещает Рейзл.

Сэм не убирает руку. Раскрытая ладонь с вытянутыми пальцами, под ногтями которых застряло немного шоколада, не двигается с места. Она тянется не за рулетом, а за Рейзл.

Это не запрещено – трогать гойту. Да и она уже до нее дотронулась, когда передавала бабку, и дотронулась бы еще раз, если бы передавала ее снова. Это все равно что дотронуться до нее, чтобы дать еду, только без еды. Рейзл резко хватает руку Сэм и чуть сжимает ее.

– Ты хорошая, Бритва, – говорит Сэм.

Девушки внутри нее

Изысканный канделябр не может не привлекать внимание; широкая основа полированного серебра, по форме похожая на какой-то волшебный сапожок, из которого вырастает прочное серебрянное тело, держащее семь горящих белых свечей. Свечи горят. Каждый Шаббат один и тот же свет.

– Мы зажигаем свечи не только за себя, – объясняла мами, когда Рейзл была еще маленькой. – Мы зажигаем их за шесть миллионов других людей. За всех евреек, мам и дочек, убитых нацистами. Твой свет – их свет. Твоя сила – их сила. Твоя жизнь – их жизнь.

Закончив зажигать свечи, мами крепко обнимает Рейзл, прижимая к шелковому шаббатнему платью, и долго-долго не отпускает. Вся прошедшая неделя растворяется, неделя, когда мами только и делала, что готовила и убиралась. Стоит Шаббату начаться, как ход времени во всем мире будто замедляется. Живот мами вздымается у щеки Рейзл, сильные руки мами сжимают ее плечи. Рейзл хочется всегда чувствовать себя так уверенно. Мама прижимает Рейзл к своему телу, укрепляя дочь в ее собственном теле, напоминая, что энергия мами протекает через плечи Рейзл по позвоночнику, по ногам, до самых пяток. Она вспоминает, что ее любят. Любовь мами заставляет Рейзл чувствовать, что она правда любима, и напряжение прошедшей недели испаряется.

– Ты понимаешь?

– Йа, мами.

– Йа? Ты плачешь, фарвус?

Рейзл чувствует их тела, локти и колени тех девушек, внутри ее собственного. Обнимая мами, она чувствует в ее теле тела других мами. Они занимают, заполняют собой ее тело. Ей хочется, чтобы они вышли из мами, а девушки – из нее. Это ужасно эгоистично, что она не хочет делить с ними даже часть пространства, которое в ней есть. Но тем не менее она не хочет. Она представляет, как они вырываются из ее кожи. Как они, танцуя, выходят из комнаты, какую легкость она испытывает, когда они исчезают. Она крепче сжимает мами, поторапливая этих йиден, чтобы они поскорее ушли, и ей так тепло, когда мами сжимает ее в ответ.

Мятный шнапс

Рейзл собирает вещи, она перебирается за маленький стол в кабинет ребецин. Ее ассистентка объявила, что выходит замуж, и уволилась.

В своем уголке Рейзл ведет учет финансов ребецин: доходов (всегда больше) и расходов (всегда меньше). Череда черных цифр, не прерываемая потоками плоти. Рейзл не посмела бы смотреть порно на работе. У ребецин глаза на затылке, ее глаза есть даже там, где нет ее тела. Сидя за огромным столом, на своем тяжелом деревянном троне, обитом потертой кожей, ребецин знает обо всем, что творится в ее бизнесе: у кого есть клиенты, у кого нет, какой ювелир рыдает от разбитого сердца и за слезами не может разглядеть жемчужины, какой ювелир вставляет в обручальные кольца бриллианты подешевле. Конечно, раз она все это знает, она узнает, и если Рейзл хоть на секундочку откроет порно на компьютере.

Когда ребецин ее подзывает, Рейзл нерешительно направляется к ее столу. Сегодня пятница, короткий зимний день, все уходят из офиса в два, чтобы успеть подготовиться к Шаббату. Но ребецин, у которой, по слухам, была помощница, готовящая ей субботний ужин, задерживается и просит Рейзл тоже ненадолго задержаться.

– Ким ду, – она машет рукой, показывая, чтобы Рейзл принесла и поставила стул рядом с ней, как она всегда делает для разбора еженедельных отчетов.

– Отчет еще не готов, – говорит Рейзл, но ребецин все равно ее зовет.

Рейзл садится. Ребецин окидывает ее строгим взглядом, и она начинает беспокоиться, что забыла о каком-то поручении, что ребецин нашла какую-то ошибку.

Ребецин наклоняется к Рейзл, обдавая ее зловонным дыханием, одновременно терпким и приторно-сладким.

– Хаб ништ хассене, – говорит ребецин. И цокает языком, как бы подчеркивая сказанное.

Слова заставляют Рейзл поежиться. Она не ослышалась? Обычно ее полушутя подбадривают, когда получают вести о чьей-то помолвке. Мирцешем бай дир! «Будь на то воля а-Шема, будет и у тебя свадьба!» Но ребецин говорит совсем другое. Над самым ухом Рейзл шипят самые неромантичные слова – пророчество? проклятье? – которые только можно сказать на идише: не выходи замуж.

– Ты умная девушка, используй свой ум, – наставляет ребецин. – Пусть другие рожают.

Она машет рукой, желая подчеркнуть бесполезность этих других девушек.

Затем, возможно, осознав, что это может причинить боль родителям Рейзл, ребецин спрашивает:

– Дан швестер[36], Гитти, тоже пойдет в колледж?

– Найн, – отвечает Рейзл.

– Хорошо. Пусть она подарит внуков вашей матери. – Ребецин делает глоток из чайного стакана, на четверть наполненного прозрачной жидкостью. От него исходит резкий медицинский запах мятного шнапса. – Дети сына принадлежат мехатуним, родне его жены. Но дети дочки – это твои дети.

«Вам-то откуда знать», – думает Рейзл.

Ребецин неловко приобнимает Рейзл за плечи, сильно сжимая ладонь. Она прищуривается, внимательно разглядывая Рейзл, будто перепроверяя чек.

– Ты умная. А идише коп. – Рейзл кивает, соглашаясь с похвалой. – Одна стоишь трех бухгалтеров.

Ее рука спадает с плеча Рейзл, она криво наклоняется. Губы ребецин оставляют след на щеке Рейзл, вместе с тоненькой дорожкой слюны из уголка рта.

Рейзл инстинктивно вскакивает. Она молча и торопливо возвращается к своему столу, вытирает щеку салфеткой, хватает тетрадь и сумку, чтобы пойти домой. И ей все равно, что работа еще не окончена.

Но ребецин мгновенно оказывается рядом и кладет руку на закрытый ноутбук на столе Рейзл.

– Куда ты это берешь? Там мой учет. Нельзя выносить его без моего разрешения.

Рейзл в панике. Она не может уйти без компьютера.

– Я закончу работу дома. И там мои уроки, – говорит она, запинаясь.

– Какое грустное лицо. – Ребецин отрывает руку от компьютера, чтобы погладить Рейзл по щеке.

Рейзл не смеет шевельнуться, ее лицо точно приклеилось к сухой ладони ребецин.

– Не переживай. У меня для тебя хорошая новость, Рейзеле. Я повышаю тебе зарплату. Хочешь прибавку? – Ребецин приподнимает брови, следом за которыми почему-то немного поднимается и ее шейтель.

От вида приподнявшегося парика и от облака шнапса у Рейзл немного кружится голова. В желудке поднимается волна, смесь тошноты и желания уйти. Но ее ноги словно налились свинцом и покалывают, как иголками, – предупреждают, что, возможно, не помогут ей, когда она будет в них нуждаться.

– Тебе нечего сказать? Смотри, шейфеле, а то я ведь и передумать могу. Не заставляй меня сомневаться.

– Шкоах, ребецин, – говорит Рейзл, даже шепчет. – Спасибо.

– Гит. – Брови ребецин опускаются, шейтель опускается за ними. Она наконец-то отрывает руку от лица Рейзл, прекращая свои поглаживания. – Хорошо. Значит, решено. Но это все – между нами, Рейзеле. В смысле прибавка. Она не для твоих родителей. Я знаю, твоя зарплата идет к ним, но разве такая трудолюбивая дочка не заслуживает чего-то своего?

– Йа, – говорит Рейзл, пытаясь не дышать, пытаясь вдыхать как можно меньше запаха ребецин. В этот момент Рейзл чувствует его – будущее, когда ей понадобятся собственные деньги. – Между нами, – соглашается она.

– Гут шаббес, – ребецин отворачивается от Рейзл.

Скорее, скорее, пока ребецин не назначила условия или не попросила ее вернуться, или не сделала так, чтобы солнце в небе перестало опускаться ниже. Рейзл прижимает компьютер к себе и заставляет ноги вынести ее из офиса, бежать мимо пустых каморок, мимо стеклянных витрин с пустыми бархатными подушечками и маленькими овальными зеркальцами, в которых не отражаются украшенные уши и шеи, прямиком к выходу.

Умерла, потому что забыла

Рейзл садится на кровати. Утро окатывает ее ледяной волной и отбрасывает обратно на подушку. Она забыла прочитать Шма перед сном! Она проснулась по-настоящему? Или ей снится, что она очнулась, а на самом деле умерла, потому что забыла Б-га?

Она произносила Шма каждый вечер – с тех пор как ей исполнилось четыре, даже когда у нее был жар, даже когда у нее был бронхит и она заходилась кашлем после каждого слова. Она верила, с тех пор как ей было четыре, что, если она не прочитает Шма перед сном, она умрет.

Рейзл отбрасывает одеяло, в панике выпрыгивает из кровати. Чтобы убедиться. Вокруг темно, она дрожит. Ей холодно, значит, она не мертва, но это не до конца ее убеждает. Она по привычке встает лицом к востоку, молится по направлению к Иерусалиму, а также – кровати Гитти. Рейзл слышит глубокое, ровное дыхание сестры. Как можно было забыть про Шма? Ночью она смотрела одно видео за другим, трогала себя, пока не… уснула. Кожа там все еще мягкая, между складками будто раздается слабый гул. Она вспоминает, что увидела: одна красивая девушка целует другую. Они на улице, у бассейна, их шезлонги сдвинуты вместе, одна снимает майку с подруги и трогает ее золотистые титес. Рейзл не нравится это шмуциге слово, которое она услышала, когда была одна и сделала звук чуть громче – сиська, сиськи, титьки, – но других слов в ее мамалушен нет, насколько ей известно, так что пришлось выдумать свое слово: титте. Не идиш и не английский. Новое слово на рейзлском. Титте – одна, титтес – две. Она смотрит целое видео троганий и поцелуев титтес, совершенно не похожих на ее собственные, болезненно белые. У девушки на видео титтес будто залиты солнцем. Цвета меда.

Вот! Вот почему она забыла произнести Шма!

– Прости меня, – шепчет она, закрывая глаза перед молитвой. Рейзл сжимает правый кулак и подносит его к груди, стучит в дверь грудной клетки. Ашамну, багадну, газальну. Она начинает читать серьезную исповедь, произносимую в Йом-Кипур[37], но от стыда останавливается. Разве она имеет право произносить эту исповедь от лица всех – «Мы предавали! Мы крали!», – когда ночной грех принадлежит ей и только ей? «Я смотрела» – бьет по груди. «Я видела девушек» – бьет по груди. «Я смотрела, я трогала, я нашла, я смотрела еще». Удар, удар, удар. «Я забыла прочитать Шма» – еще удар. «Я забыла Тебя». Все это она проделывает с дрожью – тонкая ночная рубашка не спасает от холода.

Как сделать, чтобы она больше так случайно не засыпала? Может, следует произносить Шма не после порно, а перед? Сложная дилемма. Если произнести ее перед порно, это будет все равно что укутать дер Башефера в одеяло и отправить спать, чтобы никто (даже дер Башефер!) не видел, чем она занимается после молитвы и слов «спокойной ночи». Если произнести Шма сначала, дер Башефер защитит ее ночью, несмотря на ее прегрешения… Но вдруг порно отменяет Шма? Вдруг, поворачиваясь от Шма к экрану, она рискует всем, о чем молилась: безопасностью родителей, и Йосси, и Гитти, и Мойше, и даже Шлойми, уверенностью, что на следующий день они все проснутся? Нет, она и дальше будет читать Шма после порно. Тогда запах глубоко внутри нее смешается с сильными словами, будто у молитвы тоже есть свой запах. Ее глаза закрыты, но в ноздри проникает ее собственный запах, губы раскрываются в молитве.

Она еще раз бьет себя в грудь, ставя печать на обещании не засыпать до Шма.

– Что случилось, Рейзи?

Рейзл открывает глаза. Еще слишком темно, и она не видит лица Гитти, но видит силуэт сестры. Она сидит на кровати, в ее сонном голосе звучит тревога.

– Почему ты бьешь себя в грудь? Тебе снился кошмар?

– Найн, – шикает Рейзл. – Я молюсь. Спи.

Гитти что-то услышала? Несмотря на холод, Рейзл накрывает горячая волна стыда. Недостаточно не засыпать до Шма. Надо перестать смотреть.

Рейзл поворачивается спиной к Гитти и продолжает молиться. Она стоит лицом к собственной кровати и беззвучно шевелит губами.

«Я больше не буду смотреть».

«Больше не буду. Хватит».

Она не умерла этой ночью: дер Башефер дал ей второй шанс. Если она искупит свой грех, то заслужит жизнь. Она не отрывает кулак от груди, но не бьет, чтобы не беспокоить Гитти, – только сильно давит, прижимает костяшки к плоти, будто хочет продавить грудь кулаком, дотянуться до самого сердца, вдавить эти слова в тело и сделать их правдой.

Кулак опускается. Она знает, что ее молитва неискренна, что дер Башефер тоже это знает. В ее животе разрастается дыра, внутренности переворачиваются, накатывает диарея. Она хватает халат и бежит по коридору в туалет.

«Борсалино»[38]

В колледже Коэн учится много евреев и евреек. Девушки в джинсовых юбках и парни в вязаных кипах. Они сидят вместе на диванчиках в зале Гилеля[39]. Они и на занятиях держатся вместе, обмениваются заданиями, чтобы быстрее их сделать. Некоторые ей кивают, но никто не заговаривает. Они современные ортодоксы, не хасиды, и она довольна, что они не считают ее «своей». Она согласна – она не такая, как они. Они все живут в смартфонах, для них интернет – просто часть жизни, такая же естественная, как воздух и бейглы. Она даже видела, как некоторые пары держались за руки. Учеба в колледже, получение диплома – для них это все само собой разумеется. Они не ходят на пары в Шаббат, но сами выбирают, что изучать и кого любить.

В кампусе есть юноша в шляпе, он более религиозный, чем другие йиден. Они вместе ходят на математический анализ. Рейзл сразу обращает внимание на смелый головной убор – он ей нравится. Не черная кипа, сливающаяся с волосами и не бархатная. А черная шляпа «борсалино», закрывающая весь обзор сидящему сзади, – поэтому он всегда занимает место в последнем ряду.

Хотя мужчины в ее семье таких шляп не носят, Рейзл все равно чувствует с ним некое родство. Может, он и есть ее зивег, ее родственная душа, ее коллеж сиддух? Ей нельзя самой выбирать себе пару, но их будто тянет друг к другу каким-то магнитом. Они всегда оказываются в коридоре в одно и то же время. Или всем в коридоре тоже так кажется, потому что он такой потрясающий?

Сегодня – о чудо! – Рейзл входит в лифт вслед за ним и замечает, что он нажал нужный ей этаж. Он тоже собрался в библиотеку. При других обстоятельствах Рейзл не стала бы с ним говорить, но на этой неделе Пурим[40], и у нее есть два небольших подарка – из горы подарков, которые они с Гитти подготовили для семьи и друзей. Рейзл принесла их для Сэм и голодных готов, но теперь у нее появился повод заговорить с «Борсалино».

Как только он усаживается за стол, она подходит, чтобы представиться.

– Их хайс Рейзл.

Он едва ли поднимает на нее взгляд.

– Матанализ, – говорит он, узнав ее. – Азой.

И возвращается к своим делам: расстегивает рюкзак, достает стопку книг и – наконец – снимает «борсалино» и аккуратно кладет шляпу на стол.

Других девушек могла бы отпугнуть эта холодность, это «вот как». Но Рейзл достаточно и такой реакции. Она не против, что он на нее не смотрит, что он резок. Это стандартное поведение студента иешивы, показывающее, что он – именно тот, кем должен быть.

– Шалах мунес, – говорит она и кладет на стол подарок – два оменташен и миниатюрную бутылочку вина. Это привлекает его внимание.

– Неплохо, – говорит он с куда большим энтузиазмом. – Вот как!

Он развязывает ленточку и раскрывает обертку. Вино он сразу убирает в рюкзак, а два треугольных печенья со сливовым джемом оставляет на столе. Возвращается к учебнику. Только когда Рейзл собирается уходить, уверенная, что ничего больше не добьется, он говорит:

– Шкоах.

Она кивает в ответ на его благодарность.

– А фрейлехен Пурим, – говорит она, надеясь, что он ответит тем же, пожелает ей счастливого праздника. Почувствовав прилив храбрости, она спрашивает, не ищет ли он пару: – Ты слушаешь шиддихем?

Тут он все-таки отрывает глаза от книги.

– Йа. Шадхен подбирает мне домашнюю девушку. Которая не учится и не работает. Только следит за домом.

Рейзл заливается краской. Эти слова больнее любой пощечины.

Он заметил, как она поморщилась? Он продолжает, чуть мягче, но ненамного:

– Зачем моей калле работать? Я учусь, чтобы ей не надо было.

Она тут же жалеет, что дала ему шалах мунес. Рейзл очень хочется забрать подарок, но уже поздно, он пробормотал благословение и закинул оменташ в рот, несколько крошек сладкого печенья мами падают в его бороду. Он действительно именно тот, кем должен быть. А вот она – нет, и в этом вся проблема; она хочет, чтобы этот парень был тем, кто он есть, и вместе с тем кем-то другим.

Копилка

Сэм терпеть не может большинство студентов, которые, как она говорит, там «только ради бабок».

– Ты не хочешь зарабатывать? – спрашивает Рейзл.

– Чтобы съехать от отца и жить отдельно – да, хочу. Но деньги никогда не будут мной управлять. Такие люди, они же просто большие свинки-копилки, хотят, чтобы их набили деньгами, и все.

– Свинки-копилки?

Сэм смотрит на нее.

– Серьезно? Хочешь сказать, у тебя в детстве не было свинки-копилки?

Рейзл качает головой.

– Свиньи не кошерные, – объясняет она.

– Так копилки и не едят. Так детей учат копить деньги. Она просто в форме свиньи, но внутри пустая, а сверху есть отверстие, как в автомате для монет. Поняла?

Рейзл кивает.

– Ты складываешь туда монетки, а когда копилка наполняется, относишь ее в банк и меняешь на купюры. Если свинка достаточно большая, можно получить несколько десяток или двадцаток. У меня такой большой не было. Короче, я перестала класть деньги в свинку, потому что мама вечно ее грабила, чтобы покупать штучные сиги. Этот банк пожирал мои деньги. Выкуривал.

– Штучные сиги? – спрашивает Рейзл.

– Господи, подруга, тебе и слова без словаря не скажешь.

Рейзл краснеет. Сэм права. С ней Рейзл узнает больше, чем на всех парах вместе. Если только Сэм от нее не отвернется. Если не решит, что ее раздражает все время что-то переводить.

– Это сигареты, которые продаются поштучно, не целой пачкой. Ты курила?

Рейзл бормочет, что курила, и надеется, что Сэм не станет задавать вопросов. Потому что целую сигарету она не выкурила. Шлойми как-то оставил зажженную бумажную трубочку на пепельнице рядом с открытой гемарой на обеденном столе, до того как мами запретила курить в доме, и Рейзл, увидев, что она осталась без присмотра, решила отодвинуть пепельницу с сигаретой подальше от книги. Но как только тонкая палочка оказалась между ее пальцами, она почувствовала себя старше, изысканнее; хотя девушкам нельзя курить, Рейзл зажала сигарету губами и вдохнула через нее. От пламени в горле ее чуть не стошнило – горький, ужасный вкус. Она положила сигарету обратно, на край пепельницы.

Один вдох считается? Для Рейзл – да.

– Ну тогда ты знаешь. Если денег много, покупаешь пачку. Если ты на мели – одну штуку. Минус пятьдесят центов из свинки.

Рейзл представляет банк в форме свиньи. Настоящий банк на улице, розовый, с приплюснутым носом спереди и ушами по бокам, похожими на крылья.

– Я не понимаю, – говорит Сэм. – Ты учишься на бухгалтера, с математикой проблем нет. Ты никогда не прятала деньги в детстве? Не было такого места? – Сэм сжимает большой и указательный пальцы, опуская монетку в воображаемое отверстие.

Жест напоминает Рейзл опускание денег в цдаку[41], только эти деньги идут не на благотворительность, а от свинки к банку. Или от свинки к сигам.

Зачем кому-то класть деньги в свинью, пусть даже в игрушечную? Странно. Хотя, может, не более странно, чем прятать деньги в лифчиках, в ящике с бельем, в носках, в книгах на полке.

Убрать «не»

Следующим утром Рейзл встает в темной и холодной комнате, чтобы произнести утреннюю молитву.

«Благословен Ты, Г-сподь Б-г наш, Царь Вселенной, одевающий нагих, открывающий глаза слепым, освобождающий узников».

Без этих благословений зимний день начаться не может. Это настолько глубокая привычка. Молитва нужна не только а-Шему, но и ей самой. Неважно, что она делала ночью, и неважно, сколько часов в день она будет поглощать порно, а затем скрывать это, – она верит, что а-Шем слышит ее молитвы.

Даже если то, о чем она молится, пока не происходит, Рейзл молится страстно. Она верит, что может прибавить свое рвение к воле а-Шема, сделать их ближе.

Но благословить а-Шема за то, что Он сотворил ее по Своему желанию, – сегодня она не может этого сделать.

А-Шем не мог желать, чтобы она была зависимой от порнографии.

Она никогда раньше не слышала этого слова – «зависимая», – пока его не произнесла доктор Подгорец. Она его загуглила и, как всегда, получила от интернета нужную информацию – и не только. Она узнала о людях, которые хотят чего-то так сильно, что делают больно себе, делают больно другим, даже убивают ради этого. Люди бывают зависимы от денег, азартных игр, одежды, обуви. От домов, машин и сумочек. От наркотиков, алкоголя, еды, сигарет. От того, что иногда бывает полезно, и от того, что всегда вредно. Люди бывают зависимы от настоящего секса, не от видео с сексом, как она. Если верить интернету, люди зависимы от всего на свете. Есть лекарства, по крайней мере способы лечения, но если посчитать всех, кто не хочет помощи, и всех, кому лечение не помогает, – зависимых намного больше, чем исцеленных.

Так какой она должна быть, по задумке а-Шема?

Если а-Шем хочет, чтобы она была такой, как сейчас, зависимой, это довольно жестоко. А стать такой, какой она была раньше, до порно, кажется уже невозможным, слишком большое чудо даже для а-Шема.

Грешно так думать! Один грех за другим! Смотреть порно и потом думать, что а-Шем не может уничтожить порно! Ведь это она не следовала правилам, не оберегала себя от собственных слабостей. Надо было слушать раввинов, которые запретили интернет.

Рейзл опускает глаза на молитвенник, перечитывает слова, которые давно выучила наизусть.

Намного проще понять, чего а-Шем хочет для мужчины: просто не быть женщиной. В отличие от женского благословения, напечатанного мелким шрифтом, мужское благословение выведено в молитвеннике крупными буквами. «Благословен Ты, а-Шем, – говорят мужчины каждое утро, – за то, что не создал меня женщиной». Это говорят ее братья, тати и зейде.

Будь она мужчиной, она могла бы сидеть в первых рядах в шуле. Могла бы держать Тору, вести молитву остальных. Могла бы стать раввином, целыми днями изучать Гемару. А по ночам Рейзл-мужчина могла бы ездить в метро!

Но Рейзл не хочет быть «не женщиной». Жизнь мужчины более открытая, но не более свободная. Все мужчины, которых она знает, будто зажаты со всех сторон. «Борсалино» учится в колледже, и у него есть власть ее отвергнуть, но ему все равно придется выбрать какую-то из девушек, подобранных свахой. Братья Рейзл могут обсуждать, в какую иешиву пойти, но решение все равно принимает тати. Когда мужчины ведут молитву – это потому что они хотят или потому что должны? А женщинам не нужно десять других человек, чтобы помолиться! Рейзл нравится, что она может делать это сама, говорить с а-Шемом один на один. К тому же женщины иногда могут выходить в город, совершенно не привлекая внимания, как это делает Рейзл. На работу или по делам. Рейзл видит свой островок свободы и совершенно не собирается от него отказываться.

«Прошу тебя, а-Шем. Скажи, какой мне быть».

Ответ приходит то ли от а-Шема, то ли от нее самой: мужское благословение, измененное специально для нее – надо просто убрать «не». «Благословен Ты, Г-сподь, наш Б-г, Царь Вселенной, за то, что создал меня женщиной».

Пуримская шутка

– Ему нужно платье, – объявляет Мойше, затаскивая Йосси в комнату Рейзл. Она не говорит, не дышит, Мойше исчезает в ее шкафу, и она тихо и быстро закрывает ноутбук и убирает его под кипу бумаг, которую положила на стол именно для этой цели. Сегодня Пурим, скоро все уйдут в шул на чтение Свитка Эстер[42], и Рейзл надеется, что во всей этой суете ей удастся остаться дома одной. Она раньше никогда не пропускала Мегилат[43] Эстер.

– Рейзи, не хочешь помочь? – зовет Мойше из глубины шкафа приглушенным голосом.

Рейзл заглядывает в шкаф, где сладковатый запах уже заполнил все небольшое пространство – вино на праздник, так рано? – и ее платья беспорядочно валяются, сдернутые с вешалок. Рейзл внезапно чувствует раздражение. Почему Мойше так себя ведет, разбрасывает вещи, как ребенок? Но тут он выносит лиловое сатиновое платье в пол, которое она надевала на свадьбу Мойше, и помогает Йосси натянуть его поверх штанов и цицита. Йосси выглядит великолепно. Мойше застегивает платье сзади, в верхней части ткань свободно свисает с узкой груди Йосси, но это неважно. Его улыбка сверкает, а бледная кожа будто светится от удовольствия.

– А шейне мейделе, – восклицает Мойше, театрально указывая на Йосси обеими руками.

Раздражение Рейзл уходит. Его заменяет волна печали, встает ком в горле – Йосси так деликатно берет сатиновую юбку обеими руками, чуть приподнимая ткань, чтобы она не касалась пола, – но она не плачет. Рейзл смеется и хлопает в ладоши, она понимает эту магию Пурима, когда все вверх тормашками, когда дети носят костюмы; так, ведомый духом праздника, когда надо притворяться кем-то другим, Йосси на мгновение может стать самим собой.

Она достает из комода замотанные колготки.

– Мейделе, – говорит она. – Вот, засунь их, где грудь.

Она видит, что по лицу мальчиков пробегает тень сомнения, и чувствует укол страха в животе. Пуримская шутка заходит слишком далеко? Но тут Мойше – ах, Мойше, для которого веселье выше закона, веселье и есть закон! – берет одну нейлоновую ногу, поднимает ее над головой, разматывает и принимается танцевать. Рейзл хватает вторую ногу, Мойше кружится под натянутой тканью. Рейзл тоже кружится под колготами, они танцуют вместе, не касаясь друг друга, под растянутыми в разные стороны «ногами». Йосси садится на кровать Гитти, расправляя складки сатина, и радостно притопывает, пока Рейзл и Мойше кружатся перед ним.

– Кайтцад меракдин лифней хакале, – поет Мойше. «Как танцуют перед невестой!» Йосси хлопает в ладоши, Рейзл присоединяется к пению, к празднованию свадьбы с тремя героями: они с Мойше в роли гордящихся родителей, Йосси – наконец-то счастливого мальчика-невесты. И Рейзл тоже что-то вроде невесты, невесты собственной семьи.

Открывается дверь, вбегает Гитти.

– Что это вы танцуете? Мы опоздаем на Мегилат Эстер!

Тут она видит Йосси.

– Ой! – восклицает она и требует: – Сними его! – Поворачивается к Мойше: – Скажи ему снять!

– Гитти, Пурим же! Он – Пурим мейделе! – Мойше выпускает из рук колготки и продолжает кружиться по комнате, длинные черные концы его пиджака приподнимаются у него за спиной. Он подносит палец к голове и крутит им.

– Ты шихур! – говорит Гитти. Ее голос дрожит от обвинения.

Поскольку Мойше слишком пьян, чтобы навести порядок, Гитти обращается к Рейзл.

– Мами сейчас придет, скажи, чтобы он снял!

Рейзл этого делать не собирается.

– Пройдите в мой кабинет, – говорит она Йосси, и они уходят в ее шкаф. Она хватает пару носков, толстых, которые надевает под сапоги, когда идет снег.

– Положи их спереди.

Йосси хихикает и дергает левый рукав платья.

Рейзл выходит, чтобы не мешать ему переодеваться, и встает перед дверями шкафа сторожем. Гитти ходит по комнате туда-сюда.

– Ништ гит, – говорит она, качая головой. – Это не хорошо!

Тут Рейзл приходит идея.

– Ты можешь его накрасить, – говорит она.

Гитти перестает беспокойно маршировать. Она обожает косметику, так что предложение соблазнительно, но, конечно же, так нельзя. Гитти неуверенно морщит лицо.

– Можешь взять мой новый набор.

Рейзл кладет косметику на стол и позволяет Гитти открыть его. Два ряда пудр и блесков, все золотистых и розовых оттенков, ряды особых кисточек разных размеров и зеркало на внутренней стороне крышки. Это мами подарила Рейзл перед башоу. К набору прилагались салфетки, ватные шарики и небольшая бутылочка жидкости для снятия макияжа.

Гитти округляет глаза, сомнения ее покидают. Она садится за стол и начинает жадно намазывать тенями собственные веки.

– Это для Йосси, помнишь?

– Ничего, когда он выйдет из шкафа, я ему сделаю.

Пока Гитти самозабвенно возится с макияжем, а Мойше любуется звездами, открыв окно, чтобы видеть небо во всей красе, Рейзл убирает свои учебники и тетради вместе с ноутбуком в узкое пространство между столом и стеной.

Из шкафа выходит Йосси, довольный, в платье «по фигуре».

– Так хорошо, Рейзи? – спрашивает он.

Мойше с кашлем разворачивается.

– Что это? – принюхивается Гитти.

Рейзл знает, что это за запах, откуда в Мойше столько праздничного духа. Она подбегает к окну и свитером прогоняет дым в ночь.

– Прекращай, – шипит она и отталкивает Мойше от окна. Затем подзывает младшего брата: – Йосси, моя пуримская невеста, присаживайся, – Рейзл похлопывает по краю кровати рядом со столом, где его уже ждет Гитти. – Вашим макияжем займется наша замечательная Гитти.

Лицо Йосси внезапно теряет все краски. Теперь он не просто бледный, как обычно, а белый, как шаббатняя свеча. Он опускается на кровать, ставя руку позади себя, будто он внезапно постарел и не может сидеть прямо без поддержки.

Он смотрит на Мойше.

– Это можно?

Мойше протягивает руку вперед, широко растопыривая пальцы, будто хочет погладить огромную струящуюся бороду, хотя его борода реденькая, неряшливая и не очень-то длинная. Он приглаживает ту бороду, что у него есть, и закрывает глаза, пытаясь вспомнить авторитетный ответ.

– Можно, да! Как говорит Рав Моше Исерлис, свято Рамо[44]: поскольку единственная суть маскарада – радость, не должно видеть в нем нарушение законов о мужской и женской одежде.

Мойше открывает заплывшие, покрасневшие глаза и кивает Йосси.

– Ты красив, – говорит он. – Красоте не запрещено быть красотой.

Гитти и Йосси выглядят неуверенно. Если это цитата раввина – они ее раньше не слышали.

– Это значит, что ты приносишь мицве еще больше красоты, – успокаивает их Рейзл. – Только поскорее, – она смотрит на Гитти. – Скоро уже начнут читать Свиток.

Гитти принимается за работу. Делает ресницы брата длинными и густыми, как у девочки, покрывает веки нежно-розовым цветом заката. Подчеркивает скулы на розовой коже.

– А зис кинд, – говорит Рейзл Йосси. – Милый, милый ребенок.

Ей хочется его обнять, но вместо этого она обнимает Гитти.

– Осторожно! – говорит Гитти деловым тоном. – Твой рукав залез в пудру.

Рейзл снова чувствует дымок где-то рядом с Мойше, стоящим у окна.

Она подскакивает к нему и шипит:

– Здесь нельзя курить!

– Вус фар курить? – Мойше шаловливо улыбается.

Рейзл снова чувствует раздражение, даже скорее смесь силы и гнева. Он накурит в ее комнате, чтобы ее потом ругали! Немного вина в Пурим – это одно, а курение – совсем другое. Вдруг она задумывается, не опасно ли давать Йосси женскую одежду и красить его. Где граница?

– «Вас фар курить», – передразнивает она. – То, чем ты сейчас поперхнулся!

– Ты ругаешься, как тати.

– А ты шикур, как сказала Гитти! Это добром не кончится. Сегодня Йосси порадуется, а завтра будет грустить. Это все неправда: платья и макияж. Он будет думать, что это правда, но это неправда!

Мойше стреляет в нее глазами.

– Ты мишигене! Даже хуже, чем тати!

– Да, мишигене, – злобно шепчет она. Минуту назад ей ведь тоже было весело. – Но это жестоко. Делать Йосси такой подарок, давать ему надежду, что он может носить платье и быть таким красивым. Ты думаешь, это просто останется в его памяти как кусочек Пурима и больше ничего? Думаешь, он снимет платье, повесит его в шкаф и забудет, больше не захочет его надевать?

– Это всего один раз, Рейзл! Он не может каждый день наряжаться, как на Пурим!

– Он не может, – соглашается Рейзл. – Но если захочет? – Рейзл не смеет сказать, что она думает о младшем брате, даже Мойше. Неужели Мойше сам этого не видит? Они наблюдают, как Йосси закрывает глаза, Гитти накладывает третий слой теней. Его удовольствие ощущается физически. Он в нетерпении улыбается, чуть откинув голову назад. – Он будет в агонии, пока снова этого не почувствует, – говорит Рейзл. – А этого не будет никогда.

Мойше пожимает плечами.

– Сейчас он счастлив, пусть будет счастлив. Не так уж это и плохо.

Рейзл впервые чувствует к Мойше ненависть. И жалость. Обычно эти чувства она испытывает исключительно к старшему брату, Шлойми.

– От тебя пахнет куревом и вином, – говорит она. – Прополощи рот шаббатней смесью.

* * *

– Сиз гит? – спрашивает Йосси. – Хорошо?

Он надевает очки и прищуривается, глядя в зеркало, которое держит Гитти. Он аккуратно придерживает пейсы, чтобы они не касались лица, и поворачивается сначала чуть влево, затем чуть вправо, разглядывая себя в образе невесты. Он удовлетворенно улыбается.

– Хорошо, – одобряет он.

– Да, очень хорошо, – говорит Рейзл. – Дай их мне.

Она снимает с него очки и кладет их на стол. Пока все внимательно разглядывают Йосси, Рейзл капает на платок немного жидкости для снятия макияжа. И быстро проводит ею по лицу Йосси.

– Что одни разрешают, – говорит она. – Другие запрещают.

Несколькими беспощадными движениями она снимает оставшийся макияж. Слезы Йосси ускоряют этот процесс.

– Сними платье, – говорит она, указывая на шкаф.

Пуримская шутка окончена. Гитти молча смывает нанесенные тени, Мойше ждет, пока Йосси переоденется.

– Так-то лучше, – говорит Рейзл, когда Йосси возвращается к ним снова в своих штанах. – А теперь идем. Пора слушать Мегилат Эстер.

Огонь

Компьютер у Рейзл в руках. Она в потайном углу библиотеки, где сейчас особенно пусто, потому что еще утро и почти все студенты на парах. У Рейзл тоже сейчас идет пара. Английский. Сегодня надо сдать работу. Которую она не написала. Пальцы дрожат, она сильнее вцепляется в ноутбук, чтобы унять дрожь. Открывает ноутбук. Закрывает. Открывает.

Создатель не помешает ей смотреть порно. Ни за что.

Рейзл теперь понимает, что такое склонность к злу, йецер хара, и почему раввины и ребецин всегда так этого боялись. С этим злом, внутренним, а-Шем не борется или не старается его побороть.

Почему а-Шем не встанет, не стукнет кулаком по столу, не крикнет: «Довольно!» Как тати кричит, когда теряет терпение – на протяжении всего года, не только в Песах[45] – «Дайену!». А-Шем мог бы сломать ее компьютер или вообще сломать интернет, чтобы не оставить ей даже возможности смотреть. А-Шем мог бы лишить ее зрения – ненадолго. А-Шем мог бы сделать так, чтобы шмуца вообще не существовало! У а-Шема столько возможностей помешать ей смотреть порно, но он ничего не делает.

Значит, не так уж это и плохо каждый день обжигать глаза этими телами. Не настолько плохо, чтобы а-Шем решил вмешаться.

Или же это очень плохо, но а-Шему все равно. Может, для а-Шема ее горе и проблемы не более чем жужжание мухи вдалеке.

Но в глубине души Рейзл знает, что а-Шему не все равно. Он просто ждет отклика Рейзл. Ей самой не хватает силы воли, тяги к добру. Рейзл откладывает ноутбук, отчаянно впивается руками в края столика и начинает молиться. «А-Шем, отведи мои глаза от этого, убери это из моих мыслей. Направь мое сердце к Тебе».

В этот день она ничего не смотрит. Убирает ноутбук в сумку и идет на занятия. Обещает профессору О’Доновану сдать работу завтра. Потом она возвращается в библиотеку, садится у входа, там, где больше всего народу. Рейзл намеренно позволяет глазам других студентов скользить по ней, изучать ее и принимает их осуждение – это жертвоприношение, чтобы не заходить в тайный интернет. Она достает из сумки архаичные приспособления: ручки и стопку тетрадных листов. Когда надо что-то печатать в ноутбуке, она отключает вай-фай. Дома за ужином она чувствует себя настоящим победителем. А-Шем с ней! Ее сердце облекает ее тело, защищая Рейзл снаружи, а а-Шем наполняет ее изнутри.

– Приляг, – говорит она мами после ужина. Мами пытается возразить, но Рейзл выводит ее из кухни, после чего перемывает всю посуду в мясной и молочной раковинах[46], чистит духовку, протирает холодильник. Все это – насвистывая: «В’таир либейну л’овдеху бэ-эмес». Очисть наши сердца, чтобы мы могли служить Тебе во правде.

Когда на кухне не остается ни пятнышка, Рейзл принимается за уроки – не за своим столом или на кровати, а прямо в кухне. Ноутбук она оставляет в сумке и пишет от руки. Для математических задач она берет калькулятор и бумагу в клетку. После полуночи, когда все уроки сделаны, Рейзл достает из шкафа Пятикнижие. В историях о великих раввинах, терзаемых склонностями ко злу, они боролись со своими помыслами не с помощью математики – они боролись словом а-Шема. Для того Моше Рабейну, наш великий учитель Моисей, и принес Тору с горы Синай – не только чтобы изучать ее днем, в иешиве, в паре с кем-то, или чтобы соревноваться, кто выучил больше названий всех частей Торы. Первая буква каждой недельной главы – цифра, огромное число, которое Рейзл выучила в начальной школе. Девочкой она была погружена в дневную Тору. Но Тора нужна и ночью. Книга-амулет, отгоняющая соблазны. Она открывает главу, где говорится о горящем кусте, странном диком растении, которое было объято пламенем, но не сгорало. Голос, зовущий Моше, зовет и Рейзл.

«Рейзл, Рейзл!»

«Я здесь».

Она перечитывает абзац и представляет, будто О’Донован читает его с ней, наводя ее на размышления своими профессорскими вопросами. «Итак, зачем Моисей снимает обувь, прежде чем подойти к кусту? – спрашивает О’Донован у нее в голове. – Что это говорит нам о культуре того времени? О чем нам говорит опыт Моисея, выросшего с дефектом речи, и что это говорит нам о необходимости поддержки людей с инвалидностью?»

Эти вопросы ей не помогают. Рейзл читает, чтобы получить более глубокие знания, ищет в Священном Писании нечто, способное исцелить ее больную душу. Вопросы, раскрывающие не контекст, а мотивацию, рвение человека – то, что должно помочь ей понять, как самой двигаться дальше. Где тот момент, в который Моше Рабейну прекращает бежать от своего народа и от а-Шема? Когда он решает, что больше не может быть пастырем в бегах, и становится Моше Рабейну?

Рейзл еще раз перечитывает главу, затем углубляется в Исход[47], пока совсем не выдыхается. Она скрещивает руки на столе и кладет на них голову.

– Шма Исраэль, – шепчет она, чувствуя, как на нее волной накатывает сон. Иногда она резко просыпается, чувствуя боль в шее и не чувствуя рук, к которым перестала поступать кровь, но это не важно, она не ощущает слабости. В пять утра Рейзл слышит, что мами идет в туалет. Ночь кончилась. Куст объят пламенем, но не сгорает.

Кокош

Рейзл много раз повторяла мами после того ужасного башоу: больше их не будет. Вообще. Ни одного.

Но на следующий день после ее победы над порно Рейзл соглашается. Только она умоляет мами отпустить их на шидух-свидание – в публичном месте, где будет много народу, где они с потенциальным женихом точно не останутся наедине. Можно даже с сопровождающим! Только не башоу. Только не встреча дома.

Так что теперь мами пытается убедить тати отпустить Рейзл на свидание.

– Пурим кончился, – говорит мами, убираясь на кухне после ужина. – Через месяц уже Песах, Рейзл будет девятнадцать. Пора уже ей сходить на шидух-свидание!

Но тати против.

– Так не делается! – кричит он. – Жениха выбирают родители, башоу проводят дома. Так ей же будет лучше!

Рейзл слушает их спор из своей комнаты. Гитти наверняка тоже все слышит, но она избегает смотреть на Рейзл, закрывая лицо Танахом. Рейзл не может сосредоточиться на домашнем задании. Она откладывает бухгалтерские дела и прокрадывается в коридор, чтобы послушать. Рейзл даже дышать боится, она не представляет, как мами победить в этих дебатах.

Но мами так легко не сдается.

– Да что ты говоришь? «Башоу проводят дома», «ей же будет лучше». Раскрой глаза! Она и так боится, а тут еще ты приходишь и пугаешь хосна!

Пока мами вытирает тарелки, тати сидит за столом, помешивая свой чай. Мами подает ему кусочек кокоша – с чаем, чтобы не всухомятку. Пытается задобрить.

– Не надо сдерживать молодежь, – мягко, но уверенно говорит она.

Заинтересованный десертом тати пододвигает тарелку ближе. Он втыкает вилку в плотный рулет, воронку из теста и шоколада, откусывает и противоположным концом вилки собирает шоколад, капнувший на тарелку.

– Так не делается, – рассеянно повторяет он.

– Залман, ты бы ослушался раввина? – Мами использует козырь в рукаве. – Раввин учит, что главное – чтобы мейделе вышла замуж!

Тати вздыхает и опускает вилку. Он приподнимает кипу и снова опускает на место – микро-жест, означающий смирение.

– Не могу сказать ни да, ни нет.

А мами больше и не нужно. Она возвращается на кухню с улыбкой и убирает столовые приборы в фляйшиг ящик.

Шидух-свидание

Мами помогает Рейзл подготовиться. Выпрямляет ей волосы и снова завивает. Будто на самом деле у Рейзл прямые волосы и их надо специально завивать.

Рейзл сдерживает слово: она согласна на свидание, согласна попробовать еще раз, только не дома.

Она с наслаждением рассматривает свое отражение в наряде для шидух-свидания. Ключицы и запястья закрыты, на виду только лицо и ладони. Что это было бы за порно – видео с полностью одетой женщиной, в блузке с длинным рукавом под хлопковым свитером, не обтягивающим, в юбке до пят, в сапогах без каблуков? Самое скромное порно. Она ходит, юбка колышется, плечи понимают, где кончается тело и начинается пространство вокруг него. Все порно в ее лице.

* * *

Дувид достаточно симпатичный.

Сваха и мами постарались на славу. Он высокий, но не слишком. Борода причесана. Брови над очками сначала кажутся чересчур пушистыми, но он так мило улыбается, здороваясь с ней, что брови совершенно ее не беспокоят.

Шидух-свидание проходит в публичном месте, не на улице: они гуляют по элегантным лобби и залам «Уолдорфа-Астории»[48]. Глаза Дувида не просто карие, но она не хочет показаться грубой, поэтому не всматривается в их цвет. Они более зеленые? Более серые? Дувид напоминает Рейзл Мойше, любителя подшутить над друзьями. В конце длинного коридора с мраморным полом они заглядывают в витрину сувенирного магазина, который уже закрылся, и Дувид указывает на маленькую золотистую копию отеля.

– Посмотри, – с улыбкой говорит Дувид, стоя, пожалуй, слишком близко к ней. – Много багажа не занесешь, – шутит он, Рейзл смеется, он опускает руку, и его рукав слегка касается ее руки.

Это происходит так внезапно. Она дергается, он тут же от нее отходит.

– Ой, прости, извини меня, – говорит он. – Я случайно…

Благодаря порно она выучила, что мужчина не трогает, если не хочет. Она тоже отступает от него на шаг, но, уже не стесняясь, смотрит ему в лицо, пытаясь понять, чего именно он хочет.

– Прости, – повторяет Дувид. Улыбка сходит с его лица, он опускает голову, будто кланяясь ей. – Ты хочешь уйти?

– Уйти? – переспрашивает она. – Почему?

Он не поднимает головы.

– Зачем уходить? Мы ведь только пришли.

Они садятся за столик у барной стойки, Дувид заказывает две газировки. Он рассказывает Рейзл о своей семье, состоящей из семи сестер. Пять старших продолжили обучение после школы и стали учительницами. Он говорит, его сестры очень умные.

– Йа, – говорит Рейзл. Она говорит спокойно и внимательно за ним наблюдает. Зачем он ей это говорит?

– Я слышал, что ты другая, – наконец говорит он.

Рейзл слишком торопливо глотает газировку, и пузырьки бьют в нос. Пока она кашляет и сплевывает в салфетку, в ней стучит безумный страх: вдруг он знает про порно?

– Мне говорили, – продолжает он с вопросительной интонацией. – Что ты не такая, как другие девушки?

– Правда? А какие другие девушки?

Он пожимает плечами.

– У меня было не много свиданий.

– Это сколько? – спрашивает Рейзл. Такое запрещено спрашивать на шидухе, но они и так не следуют правилам, правда же?

– Всего на три-четыре. Может, на пять.

– Так какие другие девушки?

Он снова пожимает плечами.

– Нервные, наверное. Слишком много смеются, потому что боятся.

Рейзл засмеялась, когда он пошутил. Не притворно, потому что ей велели улыбаться и быть дружелюбной. Смех был настоящий.

– Они боятся тебя?

– Хас вшулем! – восклицает он, поднимая брови. Упаси Б-г! – Нет, конечно, они меня не боятся!

– Что ж, – говорит она, помешивая газировку трубочкой, будто там кофе, а не вода. – Может, стоило бы.

Его обижают ее слова. Рейзл тут же о них жалеет, хочет взять их назад.

– Я не боюсь, – говорит она.

Дувид расплывается в улыбке.

– Это хорошо, – говорит он. – Мне сказали, ты учишься в колледже. Не всем парням такое нравится, но мне кажется, это хорошо, – он выпрямляется, явно гордясь своими современными взглядами, – когда жена не боится работы и может помогать с парнусой.

Они допивают газировку, Дувид расплачивается, они проходят через лобби к выходу. Но Рейзл не готова идти домой.

– Давай еще походим, – говорит она.

– После тебя, – отвечает он.

Они идут к бальному залу с толпой гостей, пришедших на какое-то важное мероприятие. Длинные шифоновые юбки и стильные прически, мужчины в костюмах – от всего этого у Рейзл сбивается дыхание, будто этот банкет – для них с Дувидом.

У входа в зал, где приглашенные гости смотрят таблицу, чтобы найти свои места, Рейзл и Дувид разворачиваются и идут обратно к магазину сувениров. В холле почти никого не осталось. Рейзл и Дувиду тоже скоро надо будет уйти, чтобы не остаться одним в зале. Им нельзя оставаться наедине. Но Рейзл останавливается у витрины сувенирного магазина, изучая открытки с красочными изображениями бального зала, мимо которого они только что прошли.

Рейзл хочет дотронуться до него в ответ.

Но как? Как дотронуться, не глядя на него, так, чтобы никто этого не увидел? Как дотронуться, не дотрагиваясь? Она резко разворачивается, так, чтобы кончики ее волос задели его пальто, а юбка – штаны. Ее ветер, ее энергия, прикосновение без плоти. Она прислоняется спиной к стеклу и сводит лопатки. Будь она в порновидео, голая, ее грудь была бы прямо у лица Дувида.

Несмотря на то что она одета, для него это уже слишком. Дувид отходит в сторону, задрав плечи чуть ли не до ушей. Сваха звонит на следующий день и сообщает, что второй встречи не будет.

Шванц-фрессер

Рейзл зевает, опускаясь в привычное кресло.

– Ты устала, – отмечает очевидное доктор Под. – Бессонная ночь?

Рейзл кивает, подтверждая ее предположение. После провального свидания у нее было свидание с ноутбуком, продлившееся всю ночь – она не боролась со своими склонностями. С тех пор она не спит как минимум две-три ночи в неделю и смотрит порно вместо сна. Она заставляет себя выйти из дома, доезжает до кампуса и спит в библиотеке. Голова на закрытом ноутбуке, в тихой комнате для занятий, где легко следовать правилам «не говорить» и «не пользоваться телефоном», потому что она засыпает, как только открывает книгу.

– Я ходила на свидание с Дувидом.

– И? – интересуется доктор Подгорец.

– Не будет второго свидания с Дувидом.

– Ну и ладно, – говорит доктор Под и делает вид, что отмахивается от него. – На нем свет клином не сошелся.

Рейзл это игнорирует. При чем тут какой-то клин?

– Я не спала всю ночь. После Дувида.

– Смотрела порно?

– Я не знала, сколько времени прошло, пока не услышала тати в коридоре, он собирался на миньян[49]. Это молитва на рассвете. На улице еще было темно. Тогда я закрыла ноутбук и переоделась.

– И пошла на пары? Как прошло?

– Как прошло? – повторяет Рейзл. – Когда профессор спросил меня, у меня будто язык прилип к небу, а в голове было пусто. – Рейзл казалось, будто все ее лицо стянуто и кожа на щеках и носу вот-вот треснет. Сейчас хуже, кожа натянулась еще сильнее.

– Это звучит неприятно. – Доктор Под выдерживает паузу, затем говорит: – Давай вернемся к вечеру после свидания с Дувидом. Расскажи о нем. Что заставило тебя не спать всю ночь?

Рейзл не отвечает. Пусть Подгорец пока что-то начеркает в своем блокноте или повертит ручкой.

В тишине Рейзл вспоминает видео, в котором женщина сосет шванц мужчины, облизывает его, заглатывает. Ест и ест, фрессинг, будто шванц – самое вкусное, что она когда-либо пробовала. Потом в комнату входит другая женщина, но первая ее не замечает – она изгибается перед мужчиной, обхватывает его бедра, она занята и ничего больше не видит. Вторая женщина подходит к первой сзади и обнимает ее, поглаживает ее спину своими титтес, и на лице шванц-фрессера мелькает новая мысль. Тут Рейзл чувствует покалывание в своих титтес, начинает мокнуть внизу, тело Рейзл соединяется с телами в видео, они все испытывают одинаковое удовольствие. Шванц-фрессер доставляет удовольствие мужчине, он постанывает и сильнее прижимает ее голову к шванцу. Вторая женщина отпускает титтес и опускается сама, оказываясь между ног первой. Рейзл почти не видит, что она делает, потому что ее длинные волосы заслоняют лицо, но, когда она их убирает, Рейзл видит, как ее язык двигается между пурпурными складками. Когда вторая женщина отодвигается, чтобы сделать вдох, Рейзл видит все. И из нее выходит влага. Компьютер плоский, а мир в нем виртуальный, но ее влажность настоящая и совершенно объемная, и Рейзл отправляет туда пальцы. Сок уже разлит по ее бедрам, и она не понимает, это что, пиш, а она не заметила? Но оно более липкое, чем пиш, и похоже на пленку. Она такая же мокрая, как если бы сама была в видео, и из всей четверки она одна не притворяется, она чувствует каждую каплю удовольствия, но никто ей не платит, и никто на нее не смотрит.

Так оно и было, видео за видео, до самого рассвета.

Что она может сказать доктору П?

– Я хотела смотреть, – наконец говорит Рейзл.

– Наша сессия подошла к концу, – говорит Подгорец.

Рейзл встает, застегивает плащ в ступоре от воспоминания, но оцепенение быстро сменяется раздражением. Почему то, что должно помочь ей больше не смотреть, только заставляет ее об этом думать? Она поворачивается к двери, из которой должна выйти исправленной, починенной или хотя бы идущей на поправку, но она по-прежнему сломана, даже хуже, чем была на первом сеансе. Доктор Под тоже встает, чего она не делает никогда, идет к двери, чего она тоже не делает никогда, и кладет руку на плечо Рейзл.

– Не сдавайся, – говорит доктор Под. – Сходи еще на одно на свидание.

Сливовый пирог

Рейзл снится, что мами делает сливовый пирог. Бледное тесто лежит на блюде с плоским дном и приподнятыми боками в ожидании фруктов. Мами уже вымыла сливы, вытащила косточки и теперь нарезает мякоть и раскладывает ее на тесте.

Внезапно в кухне появляется зейде, он кричит, предупреждает дочь об опасности:

– Стой! Стой!

Мами тут же бежит в коридор за чемоданом, лежащим на шкафу, но зейде качает головой и спрашивает:

– Зачем чемодан?

Мами отпускает ручку чемодана и с удивлением смотрит на зейде.

– Ты же пришел меня предупредить! Что нам надо все собрать и бежать, нет?

Зейде цокает языком и машет рукой в сторону столешницы:

– Не надо бежать, иди сюда, – говорит он мами. – Вот, смотри!

Мами наклоняется над столешницей, ее лицо всего в нескольких сантиметрах от пирога, будто это зеркало, в которое ей надо посмотреться.

Она выпрямляется, совершенно ничего не понимая:

– Что такое? Что не так?

– Сливы плоские! Ты разложила их вбок, а не вверх! – Он недоверчиво качает головой.

Мами вся белеет.

– За мир мойхель, – говорит она. – Прости.

Когда мами начинает поднимать темно-фиолетовые сливы за кожицу и ставить на тесте вертикально, он расплывается в улыбке. Пальцы мами работают быстро, выстраивают плотную спираль из слив вокруг одинокой сливы в центре.

* * *

Рейзл в ужасе распахивает глаза. Плоские сливы лежат в пироге-могиле! Она быстро одевается, молится, натягивая одежду и выбегает в коридор. Она останавливается у двери зейде. Еще темно, утро пока не наступило. Рейзл не хочет будить зейде, если он еще спит. Но зайти к нему надо. Она медленно и осторожно поворачивает ручку, приоткрывает дверь на пару сантиметров и прислушивается.

Сначала из темной комнаты доносится только жужжание обогревателя. Но, когда ее глаза привыкают к темноте, она замечает сидящего на кровати зейде.

– Гит морген, – говорит зейде.

Рейзл чувствует такое облегчение, что едва ли не падает, и хватается на дверную ручку.

– Гит морген, гит йур, – говорит она, всей душой желая этого для зейде: доброго утра и доброго года.

– Я тебя ждал, посиди со мной.

Рейзл садится на кровать рядом с ним и принимается читать ему газету на идише. Он закрывает глаза, и она останавливается, но он тут же просит ее продолжать. Про ее сон он ничего не говорит.

Купленные джинсы

– В смысле ты не можешь?

– Я не могу.

– А что будет? – Сэм дергает одну из петель на запрещенных джинсах Рейзл. Джинсы настолько узкие, что от прикосновения Сэм Рейзл чувствует волну удовольствия там, где сходится шов, между ног.

Но приятное ощущение быстро превращается в стыд, и Рейзл делает шаг в сторону, изучая отражение Сэм в зеркале. Они заперлись в женском туалете на третьем этаже, чтобы Рейзл могла спокойно примерить джинсы.

– И вообще, – говорит Сэм. – Какое им дело, что ты носишь?

Сэм задает этот вопрос совершенно серьезно, и это забавно, потому что ее собственный внешний вид беспокоит ее так же, как любую религиозную девушку. Если не больше. У Сэм четыре оттенка черного лака для ногтей и еще больше черных теней. Рейзл ни разу не слышала, чтобы хасидская девушка жаловалась, что ее черная кофта и черная юбка не сочетаются, но для Сэм несочетающаяся черная одежда – страшный грех.

– Если тати это увидит… – Рейзл указывает на штаны, подчеркивающие все ее изгибы. – Он выгонит меня из дома.

– Ну и что?

Сэм глядит сурово. Ее брат ушел из дома в пятнадцать лет. Сэм и сама с тринадцати жила то в доме родителей отца, то где-то еще.

Бывают дни, когда Рейзл чувствует, что она готова. Что она может быть как Сэм – свободной. Надо взять три пары трусов – это минимум, говорит Сэм, чтобы можно было одну пару носить, когда другую надо постирать, и иметь в запасе еще пару на случай неожиданных месячных, и три – максимальный предел, потому что в рюкзаке должно быть место на футболки и толстовку плюс лифчик, и можно идти.

Она может жить на работе, пока не найдет другое жилье. Будет ждать в туалете, пока все не уйдут, а после ухода ребецин вернется в офис. Она может быть свободной. Может втыкать зарядку в розетку у стола, и пусть видео всю ночь льются на нее, как вода. Может смотреть что хочет на полной громкости.

Но она не уверена. Свобода – не шоколадный кокош или корица. Свобода – не рука сестры в ее руке. Свобода – не запах уваренного джема и не три уголочка из теста. Свобода – это не вещь. У нее нет свободы, чтобы ее выбрать или от нее отказаться. Освобожденная девушка входит в море скорби и неопределенности и никогда не причалит к земле. Никогда.

Но, возможно, она могла бы это сделать. Могла бы уйти. Некоторые уходили – все знают, как это бывает. Пропадает чемодан. Мать рыдает один раз и больше никогда. Имена сбежавших никогда больше не произносятся. Их имена исчезают, как пламя, залитое виноградным соком в Шаббат, – пш-ш, и все.

Родные больше никогда с ней не заговорят.

– Это не так трудно, как тебе кажется, – Сэм пожимает плечами. – Да и вообще, ты же сама купила эти джинсы.

Но Рейзл уже торопливо стягивает их, стряхивает с лодыжек. Джинса слезает с нее, как кожура, ноги чешутся, от соприкосновения с воздухом по коже бегут мурашки. Она хотела эти джинсы! Но она не может, не может надеть эти узкие синие ноги. Надо надеть что-то другое. Длинная шерстяная юбка свисает с двери кабинки – бесформенное воплощение ее прежней, – рядом висят плотные колготки, персиковые в свете ламп. Новая обтягивающая джинсовая кожа комом лежит на полу. Почему есть бекон проще, чем носить джинсы? Штаны ведь снаружи, а бекон внутри. Но именно от джинсов ее едва ли не тошнит.

Сэм смотрит, ждет, что увидит ее в джинсах. Даже молча Сэм может многое сказать Рейзл. Сейчас, например, Рейзл чудесным образом слышит ее голос у себя в голове: «Ты не будешь их носить?» – и понимает, что будет. Пусть и не сегодня. Рейзл чувствует себя голой, хотя обнажены только ее ноги. Ей стыдно, что Сэм увидит ее в колготах цвета плоти и простеньком нижнем белье. И ей стыдно разочаровывать Сэм. Рейзл застегивает молнию юбки и натягивает колготки. Аккуратно складывает джинсы и убирает их в рюкзак с ноутбуком.

Дверца туалета распахивается, входят три девушки, сетуя, как грубо было закрыться в туалете. Рейзл не успевает ничего сказать – Сэм уже ушла.

По Чьему слову все возникло

Профессор Старр объявляет, что для задания студентам надо будет объединиться в небольшие группы, и сердце Рейзл леденеет. Оценка будет зависеть не только от участия в обсуждении, но и от работы в группе. Как это относится к математике? Зачем это нужно бухгалтеру? Почему нельзя просто работать с цифрами, с друзьями в голове? Похоже, что самостоятельная работа – лишь малая часть пазла, который нужно собрать, чтобы освоить колледж.

Рейзл в группе с Брайаном Джонсоном и Джейсоном Ли. Поскольку группы студентов уже разбрелись по аудитории, профессор Старр просит их выйти и обсудить задание в коридоре. Рейзл выходит в коридор и становится частью странного треугольника: азиат, чернокожий и хасидка. В колледже довольно много студентов-азиатов и довольно мало чернокожих. Хасидов почти нет. Помимо «Борсалино», Рейзл видела всего двух парней в шляпах, цицитах, темных костюмах, с бородой – скорее всего, любавические[50]. Плюс она сама.

Рейзл не представляет, что сказать своей новой группе. Джейсон читает задание на своем ноутбуке, Брайан смотрит на нее. У Рейзл чешется обратная сторона коленок, спрятанных под колготами, но она не поправляет одежду, чтобы лишний раз не привлекать внимание к закрытым ногам. Она смотрит вниз, на свои черные ботинки и белые кроссовки однокурсников, у Брайана они высокие. Рейзл ждет, пока кто-то нарушит тишину.

Джейсон здоровается с ней и протягивает руку. Рейзл чуть отодвигается – нельзя касаться его мужской руки, – но останавливается, не зная, что делать. Ей не хочется его обижать.

Джейсон сам спасает положение. Он передвигает руку к Брайану, тот хлопает его по ладони. Рейзл видела в кампусе разные хлопки, когда один хлопает ладонь другого, поднимая или опуская руку, и много других жестов, которые она не умеет трактовать.

Брайан смеется, Джейсон преувеличенно трясет рукой, будто его пальцам больно. Рейзл улыбается их шутке, но собственные руки держит при себе.

Брайан засовывает руку в рюкзак и, покопавшись там, достает шоколадный батончик. Протягивает его товарищам по команде, спрашивая:

– Хотите?

Рейзл застывает, глядя на шоколадку, которую Брайан направляет на них с Джейсоном. Шоколадка в коричневой обертке с серебряными буквами поблескивает под флуоресцентными лампами. Она всматривается в лицо Брайана, чтобы решить, что делать. Он улыбается ей, дружелюбно, но как будто со знанием, едва ли не с насмешкой. Он смеется над ней? Может быть. Она чувствует, что над ней можно посмеяться – натянутое, напуганное лицо, будто она сейчас отпрыгнет от какой-то шоколадки.

Это кошерный батончик. Она знает его вкус. Джейсон не хочет шоколадку, и Рейзл, конечно, тоже откажется. Вежливо. Скромно. «Нет, спасибо». И отвернется. Нет, спасибо, и никаких прикосновений.

Но она не отводит взгляд. Ей не хочется обижать его. Один выдох, ее плечи опускаются. Лицо расслабляется.

А что, если сказать «да»?

Она протягивает руку, Брайан передает ей батончик. Каким-то чудесным образом их пальцы не касаются друг друга, только шоколадки. Рейзл раскрывает упаковку и отламывает кусочек. Она тихонько шепчет маленькое благословение: шеаколь нихъя бидворой. По Чьему слову возникло все. Батончик Брайана входит в это «все».

Знакомый, чересчур сладкий вкус. Надо сказать «спасибо», но из-за клейкой текстуры шоколада она не может оторвать язык от неба.

– Круто, – говорит Брайан. – Думал, ты откажешься.

Рейзл кивает, все еще со ртом, полным шоколада.

– Был уверен, что откажешься, – продолжает он. – И что ты не стала бы говорить со мной, если бы нас не объединили в группу. Потому что евреи расисты, – добавляет он.

Рейзл проглатывает.

– Ра-систы? – запинается она. Она знает это слово. Оно есть в студенческом справочнике, об этом говорил профессор. За это их могут исключить из колледжа.

– Да, расисты, – повторяет он. – Резко против черных.

Рейзл думает над его словами. Она никогда не спрашивала себя, почему у нее нет черных знакомых, просто принимала это как данность. Но сейчас она вспоминает, как много лет назад они в Песах всей семьей пошли в зоопарк в Бронксе[51], и мами схватила сумочку, висевшую на ручке двойной коляски Гитти и Йосси, и убрала ее в корзину внизу, под детское одеяло и бутылочки, когда мимо них прошла черная семья. Вспоминает, что мами всегда стоит в метро, никогда не объясняя почему, когда единственное свободное место – в ряду с черным мужчиной.

Шоколадка переворачивается в ее желудке. Она угрожает выйти наружу, как эти старые воспоминания.

– Йа, – признает Рейзл. Ей хотелось бы сказать, что это неправда, но, судя по всему, Брайан прав, во всяком случае относительно ее семьи. От этого осознания ее щеки наливаются красным, огонь пробегает по лбу, по скальпу. Это так же постыдно, как сказать, что она его любит, – сказать то, что является противоположностью любви.

– Это факт, – говорит он, чуть выдвигая подбородок. Рейзл опускает глаза на надломленную шоколадку, будто спасение от этого стыда находится где-то в обертке, еще не до конца снятой. Евреи против черных, она еврейка, значит, она должна быть против черных? Но при этом она не против Брайана? Может ли быть так, что Брайан против евреев, но не против Рейзл?

– Держи, шпа-спасибо большое, – говорит Рейзл, произнося слова с идишским акцентом, чуть более четко, чем ей хотелось бы, и протягивает шоколадку обратно. На этот раз их пальцы соприкасаются, Рейзл будто ударяет током. Кончики пальцев Брайана каким-то образом залезают в ее тело и выдавливают воздух из легких. Его расслабленная поза, то, как свитер растягивается вдоль плеч, когда он тянется за шоколадкой, – теперь это все внутри нее вместо воздуха.

Брайан будто и не заметил, что они соприкоснулись. Когда батончик возвращается к нему, он снимает обертку и доедает то, что осталось.

Рейзл за ним наблюдает. На его щеках и губах еще остается след улыбки-смешка. Борода двигается вместе с челюстью. Она не похожа на клочковатую бороду ее братьев, длинную бороду зейде, аккуратную бороду тати или буйные бороды многих раввинов, к которым она привыкла. Борода Брайана пострижена очень коротко, вдоль челюсти. Так задумано. Его борода подобрана с той же тщательностью, с какой подбирают нарядную одежду.

Джейсон чуть постукивает ручкой по ноутбуку, давая понять, что пора приниматься за работу. Брайан достает из рюкзака свой. Рейзл тоже принимается рыться в рюкзаке, будто в поисках компьютера, хотя она прекрасно видит, где он лежит.

Она уверена, что закрыла все окошки с порно, но вдруг нет? Она не хочет, чтобы Джейсон увидел. И уж точно не хочет, чтобы увидел Брайан. От одной мысли она снова вся краснеет. Рейзл отодвигается, опираясь одной ногой о стену сзади, ставит ноутбук на колено. Длинная юбка свисает, прикрывая все, что нужно. Когда она открывает ноутбук, порно там нет. Она в безопасности. Она уверенно держит ноутбук, пытаясь придать уверенности и самой себе.

Голем между ног каждого мужчины

Этой ночью Рейзл откладывает интернет на потом, чтобы доделать свою часть группового задания. Она не рискнет не выполнить задание и тем самым разочаровать Брайана. Но делать работу по английскому, готовиться к экзамену? Найн. На это времени нет. Отправив задание профессору Старр, она возвращается в интернет.

Даже после стольких месяцев она все еще на полминуты теряет дыхание от приятной неожиданности, когда видит голого мужчину. Видит его шванц: огромный, невероятный, шокирующий, как электрический разряд, похожий на ощущение, когда втыкаешь старую лампу зейде в розетку, а потом тишина, ее тело снова принадлежит ей. Рейзл напоминает себе, что это всего лишь то, что живет в штанах и возвращается в штаны после. Но ей все равно нужно к этому привыкнуть: к тому, как он становится больше, самостоятельно двигается, словно какой-то голем между ног каждого мужчины. Интернет говорит, что самые большие у черных мужчин. У других мужчин цвет кожи не указывает на размер шванца. Рейзл пытается найти причину или хотя бы какое-то объяснение, почему в интернетшмуце черный мужчина самый мужественный. Почему темные тела называют шоколадными, кофейными, цвета мокка, но белые не называют молочными или кремовыми. Почему названия повторяются: большой, гигантский, монстр. Почему монстр? Мужчина в этом видео делает то же, что мужчины во многих других видео. Он грубоват; белая женщина лежит на спине на краю кровати, он бесцеремонно снимает с нее всю одежду и вдавливается в ее лох. Женщина приподнимает бедра ему навстречу, обхватывает ногами его талию, всем телом поглощая каждый толчок. Она не пытается его оттолкнуть. Нет, она ногами прижимает его к себе, принимая его в себя глазами не меньше, чем телом.

Рейзл всем телом жаждет до него дотронуться. Почувствовать, как его мышцы напрягаются под кожей, погладить его плечи и бедра, где сияет вечный свет интернета, шмуцлехт. В своем воображении Рейзл одалживает его грубость, выталкивает белую женщину из кадра и сама занимает ее место. Пусть он все снимет, пусть войдет глубже. Глядя на этого мужчину, она не узнает больше ни о Брайане, ни о том, смогут ли они когда-нибудь подружиться. Но, наблюдая за мужчиной, Рейзл больше узнает о себе.

Мужчина переворачивает женщину на живот, продолжает ее штупать, и это Рейзл никак не может симулировать, она просто прижимает к себе ладонь, надавливает, направляя силу мужского тела своей рукой, ее бедра приподнимаются, жаждая встречи с ним.

Восемнадцать и один

День рождения в эрев[52] Песах – почти то же, что никакого дня рождения. Никакого праздничного торта: накануне Песаха все обычные печенья и булки необходимо убрать из дома, как и всю сдобу, но есть особый ореховый торт и бисквит, которые мами приготовила к седеру, еще рано. Этот день – загвоздка во времени, не йонтиф[53], но и не обычный день. «Помните Песах, когда Рейзл родилась?» – говорят ее братья каждый седер после четвертого бокала, когда пророк Элиягу уже пришел и ушел, а женщины моют посуду, которую Элиягу, к сожалению, с собой не захватил; когда в ночном опьянении невозможно удержаться от колкостей. «Тот Песах, когда нам пришлось идти к миме Фрейди?»

Еда мимы Фрейди похожа на смесь картона и клея; она любое блюдо превращает в глину, не только харосет[54]. Кузены всегда просят, чтобы седер был у мами и тати, но в год, когда родилась Рейзл, миме Фрейди наконец-то пришлось взять ответственность за седер на себя, потому что мами только-только вернулась из роддома – ей пришлось умолять врачей отпустить ее домой перед праздником. Шлойми и Мойше обвиняют Рейзл в том, что их лишили Песаха; тогда не только эта ночь отличалась от остальных, отличался весь год. Из-за нее. «И нормально поела тогда только крошка Рейзл», – шутят ее братья.

– Мазел тов! – кричит Гитти рано утром в девятнадцатый день рождения Рейзл. Рейзл еще не успела проснуться, но Гитти уже кидается к ней с объятиями. Ноутбук под одеялом оказывается неловко зажат между ними. – Мэ зол херн гите бесерес! – говорит она.

«Пусть придут хорошие новости».

– Так хочешь выдать меня замуж? – говорит Рейзл, шутливо похлопывая Гитти по бедру за то, что разбудила ее, и за такие слова.

Но она благодарна Гитти за объятия, за энтузиазм, заглушающий звуки с кухни, где возится мами, – полные кастрюльки перемещаются от передних конфорок к задним. Сестры знают, что мами не спала всю ночь, но не потому, что рожала, а потому, что готовила, убиралась и снова готовила. Для мами ночь, когда родилась Рейзл, не сильно отличалась от других ночей накануне Песаха: каждый раз она не спит, рожает либо дочь, либо йонтиф, погрязшая в труде.

Вскоре Рейзл присоединится к ней на кухне и пробудет там весь день, и неважно, что у нее день рождения; она остановится лишь на секунду, чтобы посмотреть, как тати сжигает последние крошки[55] в переулке за домом. Так что Рейзл отодвигает ноутбук и крепко обнимает Гитти, сестра обнимает ее в ответ, так же крепко, стараясь отложить неминуемое хотя бы ненадолго.

Как правило, мами делает паузу в готовке, чтобы обнять Рейзл и торопливо пообещать ей хремзлах, ее любимую пасхальную сладость – картофельные оладушки, посыпанные сахаром. Это скромное празднование будет потом, не сегодня. Сегодня ничего такого. Только быстрый поцелуй в щеку.

Зато Гитти напевает и скачет по кухне:

– Мазаль тов! Мазаль тов! Девятнадцать!

– Раз ты тут танцуешь, хотя бы принеси мне ту картошку!

Длинный половник мами, достающий до самого дна огромной кастрюли супа, с клацанием опускается на покрытую фольгой столешницу. Ей сейчас не до Гитти с ее энтузиазмом – до седера ведь осталось всего несколько часов.

– Ахцен мит айнс, – говорит мами. Восемнадцать и один. Призывает удачу числа «восемнадцать», которое в буквенной расшифровке на иврите означает «жизнь». – Да приведет тебя мазаль под хупу.

Мами все-таки обнимает Рейзл, та вдыхает запах кухни, впитавшийся в ее кожу, – горячий куриный бульон с луком и петрушкой.

Когда мами отпускает ее, Рейзл чувствует ужасную тяжесть. Она вспоминает свой восемнадцатый день рождения, который, кажется, был так давно, а не всего год назад. Порно будто добавило времени в год. Часы, которые можно было бы посвятить занятиям, бухгалтерским делам или изучению Торы, даже просто сну, она провела, тихо смотря видео, и это сделало ее старше, чем мами думает.

Если бы она могла вернуться в то древнее прошлое, на год назад, в свой день рождения, она прошептала бы себе на ухо предупреждение: «Не начинай. Не включай».

По щеке Рейзл скатывается слеза. Она быстро ее утирает, чтобы никто не заметил. Она знает – предупреждение не остановило бы ее.

* * *

Когда готовка наконец завершается, на столе в честь седера появляется особый фарфор, который вытаскивают из шкафа два раза в год, и серебряные стаканы для киддуша[56], предварительно опущенные в кипяток, и огромный кубок для пророка Элиягу[57], и круглая маца ручной работы, похожая на круги обожженного папируса. Мами говорит Гитти надеть какое-нибудь новое платье в честь праздника. А Рейзл она просит задержаться.

– Скорее, поставь еще свечку, уже почти йонтиф, – говорит она Рейзл.

На серебряном подносе уже стоит огромный серебряный канделябр с семью свечами – для тати, мами и каждого из детей – плюс несколько свечек, которые мами зажигает в йонтиф не только за свою мать и родителей тати, которые скончались много лет назад, но и еще шесть – по одной за каждый выкидыш.

От маленьких свечек у основы канделябра исходит мощный жар, и Рейзл это не нравится – неправильно, что эти нерожденные, которые никогда не были живыми, получают по свечке, по такому же месту в сердце и душе мами, как Рейзл, которая жива и нуждается в мами, как может нуждаться только живой ребенок.

– Поставь еще одну, – повторяет мами.

– Я поставила шесть…

– Еще одну.

– Зачем еще?

Мами раздражают вопросы Рейзл, так что она ставит свечку сама.

– Был еще один, – говорит она.

– Еще один выкидыш?

– Нет.

Рейзл хмурится.

– Еще один ребенок?

– Нет.

– Вус? – Иногда загадки мами так раздражают. Тати раздражается, а мами – раздражает.

– Аборт.

Рейзл на секунду перестает дышать. Ей хочется то ли выбежать из комнаты, то ли броситься к мами за успокоением. Но под строгим взглядом мами она не может сдвинуться с места.

– После Гитти. Я снова забеременела. Выкидыша не было. Но доктор сказал, что ребенок болен и умирает внутри меня. И что я тоже умру. – Мами вздыхает, уголки ее рта опускаются.

– Это разрешили? – спрашивает Рейзл. Она не смеет повторить это слово.

– Конечно! – Мами цокает языком. – Разрешили, чтобы спасти мне жизнь. Я истекала кровью, она не останавливалась, даже когда мне делали переливание, я теряла только больше крови. Я бы умерла. Даже вопроса такого не стояло. Раввин сказал, чтобы это сделали как можно скорее! – Мами чиркает спичкой и принимается зажигать свечи. Пламя танцует под ее быстрыми руками.

– Поэтому я сейчас жива. Врачи говорили, что еще одно зачатие будет опасно, но мы поговорили с раввином и на этот шайле не получили ясного ответа. Тати был расстроен – всего четверо детей. Но, барух а-Шем, у нас родился еще один, Йосси, от него у меня не было никаких проблем внутри. Мне было уже зекс ин драсиг, тридцать шесть, но этот малыш, Йосси, он ждал меня.

Мами машет спичкой, пламя гаснет, она бросает спичку на поднос. Все свечи зажжены.

Рейзл будто пригвоздили к месту. Ее шокирует не столько сам аборт, сколько то, что мами так спокойно рассказывает ей то, о чем молчала столько лет. Она представляет себя, когда это случилось, – она была совсем ребенком, Гитти тогда была младшей. Рейзл сложно определить нахлынувшие на нее чувства. Сколько лет она пребывала в неведении, не представляла, что произошло, хотя сама она уже в этом мире была? Неприятное ощущение переползает в ноги, колет, как иголками. Рейзл переминается с ноги на ногу.

– Так что ты не жди, Рейзеле. Начни, пока молодая, на случай, если у тебя это пойдет трудно. Если с детьми случится цорес. Если начнешь молодой и нескольких потеряешь, ты успеешь родить еще. Начни пораньше, чтобы успеть создать семью, которую ты хочешь.

Рейзл поглядывает на новую свечу, на синее пламя вокруг фитиля, желтое вокруг синего. Она отворачивается, и оранжевые огоньки танцуют всюду, куда она ни бросит взгляд: на зеленом шелковом платье мами, на окне за ней, выходящем на кирпичную стену и окно соседей. Рейзл снова смотрит на странную лишнюю свечку, аборт, оживший в огне. Семья, которую она хочет, – какая это семья? Она пытается ее представить: пять-шесть девочек, в одинаковых фартучках, с веснушчатыми щеками, как у нее, и с буйными рыжими волосами. Пять-шесть мальчиков с рыжими пейсами, обрамляющими бледные лица. Она не уверена, что хочет такую семью. Но вдруг мами права, вдруг может случиться так, что у нее вообще не будет семьи?

– Фарштейт?

– Йа, мами.

– А теперь быстренько задуй свечу, пока братья или сестра не увидели. А ты – не говори им.

Рейзл задувает новую свечу, убирает ее в мусорное ведро и возвращается к мами, произносящей благословение над остальными свечами.

Кримпай на день рождения

Той ночью, после седера, когда подносы с едой, покрытые фольгой, убраны в холодильник, полки которого тоже покрыты фольгой, когда все поверхности покрыты и все домочадцы, наполненные должным количеством мацы и вина, засыпают, Рейзл нарушает йонтиф. Она лежит над одеялом с ноутбуком, звук выключен. Красное вино мурлычет у нее внутри. Еще не поздно отметить день рождения в интернете. Рейзл не хочет спать, не хочет отказываться от возможности найти подарок на экране, и она принимается искать видео с днем рождения.

Но «Кримпай на день рождения» оказывается совсем не тем, чего она ожидала. Никаких взбитых сливок, никакого безе, никакого безлактозного торта-мороженого. Только видео, в которых мужчины шприцают на лица девушек, иногда в рот, иногда в нос или в глаз. Какая девушка захочет в свой день рождения получить эти брызги в лицо? Но тут Рейзл понимает: наверное, это день рождения мужчины.

Рейзл не сдается. И интернет ей подчиняется. Всегда находится еще одно видео и еще одно. Рейзл находит «Девушка парень секс на день рождения»; видео начинается с девушки, она сидит одна на краю кровати, улыбается, – своему парню? где он? – а у нее за спиной гелиевый шарик, на нем красными буквами написано «С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ». Они отмечают день рождения в постели! На прикроватной тумбочке – пустая бутылка, недоеденный кусок шоколадного торта и белая сгоревшая (задутая) свеча. На стене танцуют серебряные блики от шарика. В приглушенном свете большие глаза девушки, щедро украшенные черным карандашом, и ярко-красные губы выделяются на фоне бледной кожи, отчего она выглядит совсем не идеально, а скорее неспокойно и даже немного нервно. Она чуть покачивается вперед-назад, будто сидит в кресле-качалке, а не на матрасе, в ожидании. Рейзл ждет с ней.

Внезапно парень прыгает на кровать и валит девушку. Он уже голый, его длинная белая спина склоняется вперед, когда он стягивает джинсы с ее бедер, спускаясь к ногам. Девушка опять садится на кровати и поднимает руки, чтобы парень мог снять с нее футболку, обнажая ее тело – живот, титтес, шею. На секунду ее головы не видно, видно только тело, но она освобождается от вывернутой футболки и целует парня.

Парень кладет ее на кровать и накрывает их покрывалом так, что на виду остаются только головы и плечи. Девушка кладет руку ему на шею, и они целуются глубоко, долго, будто они хотят быть вместе, будто они настоящие парень и девушка. Их движения настолько медленны и незаметны, что Рейзл проверяет, не кончилось ли видео. Но нет, это просто странное видео, где пары не видно, скромное, как ее будущее. Вот что у нее будет, если она найдет хосна!

Но ее раздражает, что она не видит происходящего. Что происходит под покрывалом? Что парень делает руками и девушка одной рукой? Рейзл не может понять, кто получает удовольствие, чей это день рождения?

Рейзл смотрит внимательно, вглядывается в экран, словно, если придвинется поближе, сможет увидеть, что происходит под покрывалом. Под своим одеялом Рейзл скрещивает лодыжки и крепко сжимает ноги. Каждый раз, как рука девушки обхватывает голову парня, прижимает ее для более глубокого поцелуя, Рейзл чувствует, как внизу что-то тянет, как напрягается лох.

Затем рука парня начинает двигаться, двигаются его ключицы, и Рейзл рисует в своем воображении невидимую линию от его плеча до того места на теле девушки, где должна быть его рука. Вот бы ее увидеть.

Наконец показывается его колено, парень резко сбрасывает покрывало. Да, вот она, его рука, опускается в тень под бедром девушки, его пальцы делают что-то, чего Рейзл раньше не видела – он как будто настойчиво пытается разгладить какую-то складку. Запястье парня в паре сантиметров над лохом девушки, он поднимает его и затем запускает глубже.

Нога девушки приподнимается, когда парень это замечает, он на секунду останавливает свои движения, чтобы опустить ее ногу. Значит, парень не так сильно отличается от мужчин в других видео, кладущих тела так, как им хочется, но и Рейзл тоже хочет, чтобы нога девушки опустилась, чтобы она могла увидеть, что происходит там, между ног, где упорно двигаются пальцы парня, будто он ищет что-то у нее внутри, находит, аккуратно достает, но оно соскальзывает обратно. Тело девушки выгибается.

Затем они неожиданно меняются местами. Девушка садится на парня, ее колени по бокам его бедер.

Рейзл в замешательстве останавливает видео. Почему они поменялись местами? Она пропустила какой-то сигнал?

Рейзл возвращается к началу видео. Смотрит его еще раз. Еще раз выдерживает пытку покрывалом. Смотреть и не видеть! Но видео не показывает, как следовать за скрытой формой желания к цели. Пальцы Рейзл проходят по той же траектории, что и скрытая рука парня, находят то же самое место на ее теле. Держа пальцы, как он, она вытягивает наружу то, что у нее внутри. Она повторяет движения пары, улавливает ритм парня рукой, ритм девушки бедрами. Ее тело беззвучно изгибается, повторяя изгиб девушки на видео, компьютер наклоняется и падает. С днем рождения, парень, с днем рождения, девушка, с днем рождения, Рейзл!

Шмуцвельт

Уже почти утро, Рейзл просыпается, ноутбук под одеялом упирается ей в бедро. Легкий гул в шмунди напоминает Рейзл, что ей еще есть что посмотреть, и она ставит компьютер себе на живот. Девушка сидит на парне, колени смотрят в разные стороны. Веревочка от шарика маячит перед лицом девушки, как непослушный волос. Девушка отмахивается, но веревочка путается в ее волосах, и парень помогает ей от него избавиться. Он затыкает веревочку под матрас, чтобы она больше им не мешала. Затем он собирает волосы девушки – длинные волосы, падающие на лицо, – в кулак, и она склоняется, облизывает его шванц, заглатывает его глубоко, но не жадно. Заглатывает, не чтобы его отнять, а чтобы открыть – спрятать и вернуть ему обратно. Будто шванц начинается не на его теле, а у нее во рту, и каждый раз он выходит все больше.

В приглушенном свете золотистое тело девушки подобно параллелограмму, линия ее спины сходится с линией бледных бедер парня на кровати. Ее конечности образуют диагонали: линия ее правого бедра от тухас до коленки с одной стороны, линия руки от плеча до локтя с другой. Такую математику Рейзл понимает. Полностью открытая форма. И Рейзл чувствует, впервые за все время в этом шмуцвельте, что видит не просто людей, не просто девушку и парня. Как они прекрасны, как красиво свисают титтес девушки, перевернутые купола, падающие с крыши параллелограмма; и силуэт шванца парня, когда девушка касается губами одной его стороны снизу и потом сверху, с другой стороны снизу и сверху…

Видео кончается, и, хотя штупание в нем не окончено, Рейзл закрывает ноутбук с чувством удовлетворения. Сквозь жалюзи начинает просачиваться свет, так что времени на третий просмотр видео уже нет, компьютер надо убрать, пока не проснулась Гитти, но Рейзл чувствует себя по-настоящему дома, чувствует, что у нее есть место в параллельной вселенной порно. Когда снова наступит ночь, после второго седера, выполненного в соответствии всем правилам, Рейзл снова посмотрит это видео.

Шлойми

Шлойми, самый старший брат Рейзл, строгий, набожный и женатый, приезжает на Песах в гости с женой, Сури, и их малышом. Рейзл удивляется, видя его в дверях. Обычно он слишком занят, чтобы проводить время с ней. Однако сегодня, в средний день праздника, он не в синагоге, не в своем кабинете. Он здесь, ходит между ее кроватью и кроватью Гитти, с ровной, будто выглаженной утюгом, бородой, оставляя за собой шлейф сигаретного дыма.

Шлойми подходит к столу Рейзл и поднимает обложку учебника по матанализу. Покачивает головой и цокает языком.

– Ой, Рейзеле, фарвус?

Рейзл уже пыталась объяснить Шлойми всю красоту математики, но это плохо кончилось. Еще будучи школьницей, она сказала: «Алгебра – это как гематрия[58]. Буквы – это значения. Вместо цифр у нас иксы и игреки, и надо найти их значение».

Он с отвращением смахнул учебник математики со стола. «Мамеш кфире! – кричал он, обвиняя ее в ереси. – Как ты смеешь сравнивать свою математику со священными тайнами гематрии. Дер Башефер придумал эти значения! Мы их не придумывали!»

В его голосе сквозило презрение. «Думаешь, ты такая умная, потому что у тебя в голове скачут цифры? Они там, потому что того захотел дер Башефер! Они не твои, можешь быть уверена. Когда Он захочет отнять их у тебя, Он это сделает, не сомневайся!»

Это заставило Рейзл содрогнуться. Что за Создатель он тогда будет, если заберет цифры из ее головы?

Шлойми в клочья разорвал салфетку, на которой Рейзл написала небольшое уравнение. Оно вышло в ноль, «икс» и «игрек» сократились.

«Будь осторожна, Рейзл. Не поклоняйся ложному идолу. Твои цифры, оценки, будущее – без Торы они не значат ничего!» Шлойми так злился даже после того, как разорвал салфетку, клочки разлетелись во все стороны, какие-то приземлились на его рубашку, как самая жуткая перхоть. Он плюнул. Во время его тирады Рейзл будто окаменела, но после плевка брата словно очнулась. При виде этого маленького белесого пятна на полу мами она испытала такое отвращение, что даже чуть отодвинула ноги.

«Будь осторожна», – снова предупредил он. Потряс пальцем, как семидесятилетний старик, а не как подросток. Затем встал прямо перед ней, и Рейзл зажмурилась, молясь, чтобы он в нее не плюнул, но из его рта вырвалась не слюна, а обжигающее шипение: «От математики у тебя детей не будет».

* * *

Рейзл прекрасно понимает брата, его взгляд на мир. В глубине души она знает, что он прав. В цифрах нет Б-га, Б-га почти не осталось в ней самой. Сначала она променяла Тору на математику, потом променяла бухгалтерию на порно. Что еще у нее осталось?

Но сегодня Шлойми пришел не объяснять ей, что Тора ценнее математики. Руки Шлойми оставляют учебник матанализа и перемещаются к стопке бумаг, под которой скрывается компьютер. Рейзл старается не выдать своего волнения. Сначала нужно выяснить, чего Шлойми от нее хочет.

– Все нормально, Шлойми? Что-то случилось с Лазаром? – Рейзл вспоминает, каким крошечным был ее племянник на обрезании в прошлом году – он весил чуть больше двух килограмм; он все еще маленький и постоянно плачет. – Или с Сури? Они не заболели?

– Нет, нет, у них все хорошо, барух а-Шем. – Он делает вид, что плюет через плечо, как суеверный старик. – Не сглазь, Рейзл.

Она вздыхает.

– Хочешь чай?

– Нет, нет, – снова говорит он.

Она никак не может угадать, в чем дело, но тут приходит подсказка.

– В общем, Рейзеле, с Лазаром в целом все нормально, но у нас уходит много денег. Ребенок – дорогое удовольствие! – Он выдает глухой смешок. – Я подумал, может, ты захочешь сделать небольшой подарок своему первому племяннику.

– Да, конечно, – соглашается Рейзл, радуясь, что цель визита Шлойми теперь прояснилась. – Что ему нужно? Одежда?

– Ну, вообще-то нужно не только это. Нужно несколько сотен, Рейзл, еще лучше – тысяча. Если ты можешь, – он улыбается, обнажая желтоватые зубы. Он начал курить, когда учился в иешиве, мами не удалось уговорить его бросить. Судя по всему, Сури тоже в этом не преуспела.

Надо было догадаться, что ему нужны деньги – что еще? Когда кому-то из братьев была нужна пара долларов, они сразу шли к Рейзл. Деньги на баскетбольные карточки, которые тати запретил, на конфеты, даже на цдаку (благотворительность, которой они хотели сделать пожертвование, чтобы впечатлить одноклассника или раввина); все знали, что Рейзл – девчонка, у которой есть гельт.

– Знаешь, Рейзл, – продолжает Шлойми, – я бы что угодно сделал, чтобы тебе помочь. О, придумал! – Он щелкает пальцами, подчеркивая, насколько внезапно ему в голову пришла эта идея. – У Сури есть кузен, очень красивый. Он чуть старше и, честно говоря, разведен, но красивый. Его семья живет на Сорок седьмой улице, ты получишь очень хорошее кольцо.

Рейзл подпирает стол бедром. Она все прекрасно знает про Сорок седьмую улицу. Он предлагает то, чего она совершенно не хочет, чтобы получить то, что очень нужно ему самому.

– У меня нет тысячи долларов, Шлойми. Могу дать тридцать, может, сорок, – это все, что у меня есть. – Она лезет в сумку, расстегивает кошелек. – Держи, – говорит она.

– Нет, нет, – он отмахивается от ее кошелька. – Убери. Я не за этим пришел.

– Не за этим? – говорит Рейзл, кидая сумку на кровать.

– Ты же понимаешь, – он будто оскорбился. – Тати рассказал мне, сколько ты получаешь. Неплохая парнуса. Особенно для девушки, у которой нет детей, нет ответственности, – очень хорошая зарплата.

Он думает, что она зажимает деньги? Что ж, пусть думает.

Можно попытаться что-то из этого извлечь.

– Вы с Сури приехали на машине, да? – Она прекрасно знает, что они приехали на машине, потому что как иначе привезти коляску, чемоданы и всевозможные пеклех, набитые полиэтиленовые пакеты, будто они приехали не на неделю, а на месяц.

– Да. Родители Сури ее нам одолжили.

– Научишь меня водить?

Лицо Шлойми искривляется в отвращении.

– Сури бы в голову не пришло о таком просить! – плюется он. – Вождение не для женщин, уж точно не для молодых и незамужних. Но ты думаешь, раз ты учишься и работаешь, то надо и водить? Вот к чему оно все приводит! – Шлойми гневно постукивает костяшками по ее бумагам. Вдруг он начинает в них копаться, у Рейзл перехватывает дыхание. Если он найдет компьютер и откроет его, если там загрузится последняя страница, если «Парень трахает красотку с большими сиськами» откроется на весь экран, что ей делать тогда?

К счастью, он не заметил алюминия под бумагами. Он решает сменить тактику.

– Раз ты бухгалтер, почему у тебя так мало наличных? – требовательно спрашивает он.

– Мами забирает мою зарплату, – говорит Рейзл.

– Всю зарплату? – Он сомневается, хотя это в его же интересах, ведь ее деньги уходят на счет, с которого оплачивается его квартира. Она не знает, возможно, он покупает хлеб, еду за ее деньги. – Сколько у тебя наличных?

Шлойми начинает копаться в папке на железных кольцах. Рейзл, уверенная, что сейчас он обнаружит ноутбук, прыгает за сумкой в качестве отвлекающего маневра. Там живет парочка Бенов Франклинов[59], ее тайная заначка, которую она потратит на… что? Пожизненный запас чизбургеров и не бежевого нижнего белья?

– На, возьми.

Она кладет деньги на стол перед ним. Шлойми тут же выпускает папку из рук, Рейзл хватает ее и кипу бумаг, тетрадь и ноутбук и запихивает все в свой рюкзак, пока Шлойми рассматривает подарок.

Он ничего не говорит и направляется к выходу. Как только деньги исчезают в его кармане, они перестают принадлежать ей, делать здесь ему больше нечего.

Рейзл испытывает невероятное облегчение и вместе с тем тут же начинает жалеть. Зря она дала ему так много. Это было ошибкой. Он скоро вернется. Но оно того стоило, чтобы он не обнаружил компьютер.

Теперь она благодарна себе за то, что столько лет подрабатывала няней и никогда не тратила «зарплату». Со временем она смогла обменять Джорджей Вашингтонов[60] на Бенов Франклинов. История, претворенная в жизнь.

А теперь у нее есть еще и бонусы от ребецин.

Все это хранится в «Первом Банке имени Рейзл» – в карманах. В лифчике. В двойном дне ящика комода. В постоянно меняющихся коробках от обуви и носках. В старых молитвенниках с оторванными обложками, которые надо будет закопать в землю, когда они покинут ее ящик, потому что в них имя Б-га. Это лучше свинки-копилки.

Теперь она боится, что Шлойми вернется за добавкой. На протяжении всех этих лет ей ни разу не пришло в голову, что она «прячет» деньги в банке-туфле, банке-мешочке, банке-лифчике, банке – ящике для белья. Она просто их там хранила. Если бы они были у всех на виду, она не смогла бы их скопить. Но в этом не было никакого секрета. И братья, и сестра знали, что у нее есть наличные деньги. Поэтому Шлойми к ней и пришел.

– Заботься о мами, – бросает Шлойми, выходя из комнаты. – Фарштейст?

Ну-ну. Мало того что Рейзл должна зарабатывать, она должна еще и оберегать мами, защищать ее от гнева тати?

– Йа, – говорит Рейзл. Он не может уйти просто так, получив деньги, ему нужно обещание, обещание, которое невозможно сдержать. Но Рейзл говорит: – Их фарштей.

Он останавливается у двери, чтобы поцеловать мезузу[61], и говорит:

– Барух а-Шем, что ты используешь свой сейхел на благо семьи.

Это лучшее «спасибо», которое от него можно услышать.

Еда выпадает у него изо рта

В последний день Песаха зейде перестает говорить, но остальные его части остаются живыми – еда, сон, пиш. Рейзл сидит за столом рядом с ним и кормит его. Сначала она берет вилку, но зейде забывает смыкать губы, и еда выпадает у него изо рта. Тогда Рейзл использует пальцы как щипцы и кладет вареную курицу и бисквит прямо ему на язык, как младенцу, затем быстро обеими руками смыкает ему губы. Она держит его челюсть, чтобы не выпали ни кусочки еды, ни ее сны.

После этого он перестает приходить к столу. Рейзл сама ходит к нему в спальню, подносит к его губам ложки воды и супа, направляет на него вентилятор. У него пустой взгляд, он не смотрит на нее, когда она передвигается по комнате. Лодыжки опухли, плоть вздулась вокруг костяных узлов, суставы, созданные для движения, будто окаменели, неспособные двигаться даже на башне из подушек. Каждый вечер Рейзл, придя домой, делает ему массаж лодыжек. Кожа настолько загрубела, что как бы сильно она ни давила, она не может заставить кровь и ощущения циркулировать вновь.

До 120 лет

Уродство интернета обрушивается на Рейзл. На экране девочка, наверное, возраста Гитти, если не младше. Она выпячивает подбородок над узкой грудью, Рейзл мутит от ее улыбки. Улыбки, которая одновременно знает и не знает, почему она существует.

Рейзл мгновенно захлопывает интернет.

– Найн, – шипит она крышке ноутбука. – Тума! – ругает она кусок металла. – «Грязь!» Ты знаешь, что это плохо, – говорит она интернету.

Улыбка девочки не покидает ее мыслей. Она улыбается так же, как Гитти, когда та примеряет мамины туфли на низком каблуке и успешно преодолевает расстояние от гостиной до входной двери, а потом говорит, что будет носить их весь день. Так же, как когда Гитти объявляет, что уже готова выйти замуж, что она сделает это раньше Мойше и Рейзл и что никто ее не остановит.

У Рейзл горит лицо, но от осознания, что, когда она откроет ноутбук, там будет девочка, по телу бегут мурашки. Потому что она просто захлопнула машину, а не закрыла окно. Как открыть ноутбук и не увидеть той улыбки?

Рейзл не нажимает на видео, где написано «подросток», но подростки без подписей все равно неприятно ее удивляют, попадают в видео, хотя Рейзл видеть их не хочет. Они обвиняют Рейзл: если бы ее вообще там не было, она бы их и не видела.

Она приподнимает крышку совсем чуть-чуть. Девочка все еще там, как противная младшая сестра, которая не уходит, когда ее прогоняют.

– Гей ахайм! – шепчет Рейзл девочке. Иди домой!

Девочка не уходит со шмуциге постели, не оставляет шмуциге игрушки. На секунду Рейзл представляет, каково было бы удержать зрительный контакт с девочкой не на несколько секунд, а навсегда. До 120 лет[62]. Девочке в видео, с блестящими розовыми щеками, никогда не исполнится 120 лет. Она растет вниз, а не вверх, становясь младше с каждой минутой. Если бы только Рейзл могла ее спасти. Если бы Рейзл могла сделать так, чтобы, пока она на нее смотрит, никто больше не смог ее увидеть. Но это невозможно. Рейзл знает: сейчас, когда она смотрит на девочку в упор, ругает ее – «Иди домой!», – есть другие, которые тоже смотрят на нее, которые искали девочку специально, а не случайно наткнулись.

Милая улыбка маленькой сестренки как насмешка над ней. Рейзл нажимает на крестик и выходит из интернета. Только так она может отправить девочку домой.

Сэм и Спарк

Первый учебный день после каникул совпадает с первым днем после Песаха. За обедом Рейзл делится с Сэм, Спарк и Куртом остатками мацы. Все соглашаются, что вкуса у нее нет, зато хрустит отлично.

Сэм кладет кусочек мацы в рот Спарк. А через минуту страстно ее целует.

У Рейзл внутри будто все падает. Сначала она резко отворачивается, будто увидев что-то личное, не предназначенное для ее глаз. Курт будто не замечает, что происходит, как всегда погруженный в свой мир, с наушниками в ушах и закрытыми глазами. Но Рейзл украдкой поглядывает на Сэм и Спарк и вскоре уже не может отвести от них глаз, зачарованная едва видимым языком Сэм, кусочком красного рядом с черными губами. Этого не может быть. Но это происходит.

Когда Спарк отходит, чтобы купить диетическую колу, Рейзл, больше не способная сдерживаться, спрашивает Сэм:

– Тебе нравятся девушки?

– Конечно, – говорит Сэм.

– Парни больше не нравятся?

– Лапочка, – смеется Сэм. – Не обязательно выбирать либо одно, либо другое.

Рейзл несколько раз видела порно, где не надо выбирать. Две девушки целуются, поглаживают друг друга там, а потом приходит мужчина, и девушки целуют и его. Они перестают поглаживать друг друга. Вместо этого они вместе едят его шванц. Если мужчина штупает одну, другая может поцеловать подругу или снова начать поглаживать ее там. Зависит от того, что делает мужчина.

Но это другое. Это Сэм и Спарк. Раньше Сэм иногда держала за руку Курта, когда они уходили из кафетерия.

Сэм «не выбирает» не случайно, а специально. Один раз Рейзл случайно задела рукой титте кузины Эсти. Ощущение пробежалось по ее пальцам и ушло в позвоночник – по ней будто разлилось тепло, как если бы она проглотила ложку супа.

Это было в августе, несколько лет назад, когда Рейзл и Гитти гостили у кузенов в Катскильских горах. Семь кузин, все в одной спальне с тремя двухъярусными кроватями и надувным матрасом на полу. Рейзл спала на нижнем ярусе, под кузиной Эсти, цафтиг девочкой с круглыми щеками и блестящими светлыми волосами. Рейзл казалось, что ее рыжие волосы не так сильно выделялись на фоне золотых кудрей Эсти, поэтому она старалась держаться рядом с кузиной. Ей нравилось, как кузина Эсти поет, ее звонкий смех, который могла вызвать любая мелочь вроде приземления стрекозы на песок, когда они ездили отдыхать у озера, которое все называли Хасидским озером, с огороженной зоной для женщин. Девочкам запрещалось уходить далеко, но даже со всеми правилами, даже без возможности поплавать они ужасно радовались и громко кричали. Было так приятно помочить ноги, охладиться на несколько секунд. Когда настало время уходить, девочки надели ботинки на мокрые ноги и пошли, оставляя за собой мокрые пятна. В общей комнате, где все девочки жили вместе, Эсти напевала себе под нос песни с утренних молитв, и, когда она стащила мокрую кофту через голову, Рейзл, повернувшаяся, чтобы взять полотенце, коснулась титте Эсти. Это было случайно, но случайность не сделала прикосновение ненастоящим: ощущение чего-то круглого, небольшой узелок соска. Рейзл ничего не сказала, просто сделала вид, что этого не было, но в тот момент она лишилась дыхания. Чувствуя головокружение, она опустилась на пол на корточки, молясь, чтобы Эсти не разозлилась, и открыла чемодан, лежавший под кроватью, будто чтобы что-то оттуда достать, хотя чемодан был пустой.

Рейзл снизу искоса посмотрела на Эсти. На тяжелую пару ее титтес.

Эсти не разозлилась, не перестала дышать. Она напевала «Ми кимойху?» – «Кто подобен Тебе, а-Шем?»[63] – и готовилась идти в душ как ни в чем не бывало. Наконец она обернулась в халат и собрала спутавшиеся, потемневшие от воды волосы. С кончиков капала озерная вода.

Вдруг Эсти перестала петь.

– Чего ты ищешь? – спросила она у Рейзл. – Почему не переодеваешься? От тебя пол мокнет.

Эсти подняла одну ногу, потом другую. С них капала вода.

Вокруг Рейзл образовалась лужа – вода стекла с ее юбки. Она поспешно захлопнула чемодан и встала.

– Одежду, – пробормотала она.

– Ты же все сюда разложила, – сказала Эсти, засмеявшись, указывая на комод.

– Их хоб фаргессен, – сказала Рейзл. И это не ложь, что она забыла, потому что, стоя рядом с Эсти, она забыла, где она, забыла все на свете, кроме Эсти.

* * *

Это было последнее лето, когда Рейзл спала в одной комнате с Эсти. В следующем году Эсти уехала в семинарию, а потом – вышла замуж. Сейчас она живет с мужем в Монси. Рейзл почти не думает об Эсти, только изредка, когда мами сообщает им счастливые новости о том, что у нее родился ребенок. Таких случаев было уже три.

* * *

Спарк вернулась со своей колой. Рейзл представляет, как Сэм трогает титтес Спарк, как она дотронулась до Эсти, но не случайно, и они не делают вид, что этого не было. Сэм что-то шепчет, мягко дыша, ее губы всего в паре сантиметров от лица Спарк; это даже более лично, чем поцелуй, и происходит это посреди кафетерия, где десятки людей разговаривают и гремят пластиковыми подносами. Рейзл не отрывает взгляда от губ Сэм. Рейзл никогда никому ничего не шептала, не считая молитв, когда она шепчет целенаправленно, чтобы ее услышал один а-Шем. Кто подобен Тебе? Ей хочется, чтобы а-Шем чувствовал, что в ее сердце, ей хочется, чтобы Он мог ей ответить. Но а-Шем не отвечает.

Видеть, как Сэм и Спарк обнимаются и что-то шепчут друг другу, – все равно что смотреть порно. Рейзл с тем же успехом могла бы быть где-то далеко, в другой комнате, в другом здании, могла бы смотреть на них через экран, потому что они сейчас в своем отдельном мире; в отличие от людей в порно они забыли, что она здесь.

Какой сегодня день

Просыпаясь, Рейзл не понимает, какой сегодня день. Она толком не спала. Несколько раз она проваливалась в сон, пока видео все еще играло. Ее веки отказывались отзываться, даже несмотря на то что в ее клиторе еще оставалось какое-то напряжение и она знала, что сразу же взмокнет, если потрогает себя. Но ее пальцы отказывались работать, тяжелые, как ее веки. Так она проспала час, может, два. Звонит будильник, хотя она не помнит, чтобы его заводила. Она опускает пятки на пол, по привычке благодарит а-Шема за то, что вернул ее душу, и произносит молитву после туалета, тоже по привычке. Утренние молитвы она произносит только губами, вместе с Гитти, пока они одеваются. Рейзл крепко себя обнимает, чтобы не упасть во время Шмонэ-Эсрэ[64], но в конце молитвы она не может сказать псалом на день – потому что не знает, какой сегодня день.

Гитти говорит Рейзл, что она выглядит ужасно.

– Я готовилась к экзамену, – говорит она сестре и спрашивает, какой сегодня день.

Гитти закатывает глаза.

– Откуда ты знаешь, что у тебя экзамен, если не знаешь, что сегодня за день?

– У меня все время экзамены. Не строй из себя ребецин.

* * *

Рейзл решает, что знает, какой сегодня за день. Это тот самый день. С утрамбованными в сумку джинсами и компьютером она едет в метро, чувствуя жар от обоих предметов – сумка запрещенки!

В пекарне Au Bon Pain рядом с кампусом весьма bon туалет. Она может зайти туда бат Исраэль, дочерью Израиля, – я за водой, только за водой, – и выйти кем-то другим.

Она будто одевается на поле боя. Для нее надеть штаны – все равно что облачиться в боевое снаряжение, надеть камуфляж, который поможет ей раствориться на фоне других манхэттенских женщин, носящих джинсы. Даже не видя себя в зеркале, она чувствует, как выделяется ее тухас. Как беременный живот. Нечто скрытое внезапно открывается всем. Джинсы как вторая кожа поверх ее собственной, ткань плотно облегает ее тухас и то, что между бедрами. Все девушки в джинсах так себя чувствуют? Они не ведут себя как в порно, будто их тухас постоянно подпрыгивают в воздухе. Может, со временем это сексуальное ощущение пропадет. Так странно, как вещь, делающая ее незаметной, похожей на всех остальных, простой, кажется ей такой необычной.

И ей это нравится. Сегодня от штанов ей не становится плохо, наоборот, она чувствует себя сильной и трайф. Она чувствует превосходство над тати – ха! – но тут же представляет, как расстроится мами, если увидит ее. Рейзл прогоняет эти мысли. Она покусывает губы, чтобы они выглядели ярче и пухлее, как будто она только что целовалась, как будто она собирается целоваться прямо сейчас. Сегодня будет день для жизни; день, когда у нее будет две ноги и будут ощущения между ними. Сегодня будет день чизбургера с беконом и картошки фри.

Она репетирует заказ перед зеркалом.

– Чизбургер-р-р с беконом, – говорит она. – Картошка фр-р-ри. – Она старается говорить быстро, избавиться от любого намека на идишский акцент.

У нее с собой гель. Она смазывает волосы. Превращает пух в кудри. Надевает большие солнцезащитные очки. На дворе апрель, тепло, 26 градусов. Если закатать рукава, ее рук коснется солнце!

Штаны – бегед иш, мужская одежда, поэтому женщинам нельзя их носить. Но, надев штаны, Рейзл не чувствует себя мужчиной. Она лишь еще сильнее чувствует себя женщиной: ноги, бедра, шов, проходящий через тухас прямо в ойсе-мукем. И вообще, мужчины, которых она знает, не носят джинсы. Может, если бы она надела черный рекель, длинное пальто ниже голеней и черные штаны, тогда она почувствовала бы себя как мужчина.

Она выводит новые ноги в новой коже на прогулку. Это потрясающее, пьянящее чувство: смесь усталости после бессонной ночи, страха и восторга от ношения джинсов. Она не может идти в колледж. В этой одежде она чувствует себя другим человеком, ей нельзя быть там, где ее знают. Она идет быстро, стараясь не смотреть никому в глаза. В Мидтауне всегда полно людей из Бруклина – они ездят по делам или за покупками. Но Рейзл отгоняет эту мысль прочь. Если ни на кого не смотреть, никто ее не увидит.

Хотя – ну и что, если увидят? Пусть увидят! Пусть выгонят ее! Когда ее выгонят, она уйдет.

Первая двойка

Получив проверенную работу по английскому, Рейзл пробегает ногтем, потом подушечкой пальца по бумаге. Двойка совершенно гладкая. Иногда профессор, который просит все распечатывать, ставит оценки шариковой ручкой, которая оставляет ощутимый след. Но на этот раз он использовал очень тонкую ручку, и двойка впечатана в бумагу, будто кровь, – без вмятины, но с несмываемым следом.

Первая двойка. У нее никогда не было двоек, ни в начальной школе, ни в старшей. Ни на секулярных уроках, ни на лимидей кодеш.

Если ее средний балл упадет ниже трех с половиной, ее исключат из программы, по которой она поступила.

– Не знаю, что с вами случилось, мисс… – О’Донован пробегает глазами по старомодному журналу с оценками.

– Рейзл, – напоминает она.

– Мисс Рейзл, – говорит он, будто это ее фамилия.

– Со мной ничего не случилось.

– Я в этом сомневаюсь. Не бывает, что у студента резко падают оценки посреди семестра просто так, без всяких причин. Стимул и реакция.

Не только английскому учит, еще и науке.

– Пожалуйста, можно исправить эту работу? – умоляет она. – Можно ее переписать?

Он хмурится.

– Переписывать уже поздно. Если вы хотите успешно пройти этот курс…

– Еще как! – восклицает Рейзл и краснеет, потому что звучит прямо как мами, полная решимости. – Конечно, хочу.

– Не переживайте, до конца семестра я дам еще одно задание. Не волнуйтесь. – Он захлопывает журнал. – Главное – напишите хорошую последнюю работу.

– Но эта? Можно ее переписать?

О’Донован нехотя открывает журнал.

– Тест вы написали неплохо, – кивает он, пробегая пальцем по ряду оценок Рейзл. – И первые два эссе были хорошие, – добавляет он, хотя она не просила подробного описания всех ее оценок. – Но вы не выполнили предыдущее задание. Могли бы сдать хотя бы черновик работы, но вы этого не сделали. Так что… – он поднимает глаза на Рейзл. – Нет.

Она не поняла логику. Если она все сделала, то ей не надо писать эту работу. Только кто-то совсем недалекий стал бы об этом просить.

* * *

– Бритва, у тебя лицо грустное, – Сэм дергает Рейзл за длинную плиссированную юбку. Сейчас обед, но они не едят. У Рейзл с собой есть еда, но нет аппетита; Сэм голодная, но забыла попросить еду. – Мама умерла, что ли?

– Хас ве шалом! – инстинктивно восклицает Рейзл и прикусывает язык, смущенная. Когда она расстраивается – звучит совсем как зейде. – Ничего такого, – наконец выдавливает она.

Хотя если мами узнает о двойке, она вполне может умереть от ужаса.

– Тогда что случилось? Не делай вид, что все нормально, ты без пяти минут готова рыть могилу.

Рейзл не может сдержать улыбки.

– Я получила двойку, – говорит она.

– И?

– Я получила двойку, – повторяет Рейзл. – По английскому.

– Ты расстраиваешься из-за двойки? – Проколотая и закрашенная карандашом бровь Сэм поднимается почти до линии роста волос.

– Я никогда не получала двоек, – произнося эти слова, Рейзл понимает, что они никак ей не помогут.

– И поэтому ты расстроена? – Сэм откидывает голову назад и заходится таким громким смехом, что на них оглядывается половина обедающих. – Никогда не получала двоек! – Сэм хватается за живот – так сильно она смеется. – Ну, Бритва, теперь ты знаешь, каково это, когда тебя имеют, хоть и образно, – говорит она. – Бритва, если никогда не получать двоек, как по достоинству ценить пятерки? У тебя была тысяча этих пятерок. Ты этими пятерками задницу подтираешь. Если милю пробежишь – все равно конца своим пятеркам не увидишь.

Сэм вытаскивает все салфетки из салфетницы и принимается раскладывать их в ряд вдоль стола.

– Вот пятерка, вот пятерка, вот пятерка, – где-то после десятой салфетки ей это надоедает, она отметает их в сторону, оставляя на столе дорожку размякших салфеток. – Поживи немного, Бритва. Оторвись! – Она кладет руки на голову Рейзл и треплет кудри. Тот факт, что глаза Сэм не знают, что делают ее руки, подсказывает Рейзл, что Сэм, скорее всего, курила.

– Бритва, я хочу, чтобы ты отпраздновала свою двойку и повеселилась!

– Я и веселюсь, – тихо говорит Рейзл. – Мне весело.

– Неправда. Раз у тебя двойка, тебе должно быть в два раза веселее. Надо это отметить. Устроим пикник. Пойдем на пляж, и ты забудешь об этой двойке!

Чего никто не может у тебя отнять

Раньше, когда Рейзл вечером возвращалась домой, зейде всегда звал ее к себе. Еще с начальной школы. Зейде хотел посмотреть, что она делала в школе, все тесты, все контрольные. Но когда она поступила в колледж, он стал отмахиваться от этих бумажек. Он все равно любил ее и гордился ею, но даже в глазах зейде колледж сделал Рейзл немного другой. Отдалил ее.

«Рейзл, учись для себя, не для меня, – говорил он, когда еще мог говорить. – Это все можно потерять. – Он махнул рукой в сторону своей кровати и комода, но в этот жест входило все за пределами комнаты, квартиры, вся материальная собственность всех евреев в мире. – Вещи у тебя всегда могут отнять. Но твои занятия, ум – этого не отнимет никто».

Рейзл хочется, чтобы кто-нибудь забрал у нее двойку. Двойка прожигает ее книги и тетради. Прожигает ее кожу. Не важно, что она застегнута в нейлоновом рюкзаке, зажата между страницами Шекспира, что ее от «Барда», как его называет О’Донован, отделяют миллионы жизней. Не важно, что «Тора» Шекспира никогда не будет интересовать ее так, как интересует профессора. Двойка всегда будет двойкой, она никогда не умрет, не будет стерта. Двойка – огромная трещина на пути, который она так старательно себе прокладывала ежедневными походами в колледж и еженощным просмотром порно. Пропасть, глубже той, что разделяет рассвет и закат.

Двойка означает, что теперь Рейзл придется выбирать – выбирать, какую жизнь она для себя хочет. На двойку нельзя закрыть глаза.

Она заходит в квартиру с облегчением – зейде ведь никогда не интересовался, как она пишет работы в колледже. Но, может быть, она могла бы рассказать ему о двойке. Если и есть кто-то, кому она может рассказать, кто сможет ее утешить, не отругать, а обнадежить, – это зейде. Она стряхнет рюкзак, сделает зейде массаж лодыжек – дар прикосновения, на который она не спрашивала разрешения, прикосновение, о котором она никому не говорит, но знает, безо всяких текстов и учений, что это прикосновение правильно и позволительно. Не просто позволительно! Это была ее личная заповедь, которую надо соблюдать. Через несколько минут грудь зейде поднимается, он делает более глубокий вдох, и его губы расслабляются с каждым ее движением все больше, не совсем до конца, не до улыбки, но немного, выпуская боль наружу. Ей так хочется, чтобы вся его боль вышла.

Последние несколько ночей ей не удавалось спасти его от боли. Не хватало никакого массажа, никаких слов. Он не открывал глаза, чтобы посмотреть на Рейзл, лишь слегка кивал, когда она дотрагивалась до его ног. Кожа его пяток на ощупь была грубой и шершавой, как и по бокам мизинца и большого пальца, а сами ступни оказались неожиданно мягкими, и Рейзл сначала глубоко массировала изгибы его стоп, а потом переходила к шершавым пяткам, борясь с мурашками, потирая шершавые пятки и плоть, одеялом обнимающую его лодыжки. Она положила бутылочку лосьона у подножья его кровати, чтобы увлажнять его кожу и облегчить собственное отвращение.

Сегодня в комнате зейде горит верхний свет, освещая его дремоту. Рейзл ставит свой рюкзак в углу комнаты – там она может спокойно его оставить, потому что зейде не сможет его поднять. Она выключает свет и идет на кухню. Сегодня четверг, мами готовит особое шаббатнее блюдо – в одной кастрюле исходит паром томатный соус для фаршированной капусты, а в другой – фарш с рисом, приправленный солью, сахаром и перцем. Она пробует еду на вкус – эта обязанность на кухне мами нравится ей больше всего. Все как и должно быть. Очень вкусно.

Когда она возвращается в спальню, там тихо. Не слышно ни храпа, ни дыхания.

– Зейде? Зейде!

Он не отвечает, он отказывается просыпаться. Мами бросается на зейде, Рейзл кричит. Соседи вызывают хевра кадиша, чтобы они подготовили тело зейде к похоронам. Гитти тянет Рейзл за руку, но она не уходит из спальни. Она прижимается к книжному шкафу, наблюдая, как приходят мужчины из похоронного сообщества, со своими псалмами и высокомерием, с правом проведения ритуала, более весомым, чем ее право на скорбь. Она должна выйти.

Уже позже, рыдая в своей комнате, Рейзл вспоминает, что ее рюкзак с двойкой, которую, к сожалению, не похоронить, так и остался там.

Ей никогда не придется рассказывать зейде об этой двойке или о двойках, которые она получит после, о двойках будущего. Он умер до того, как они появились, оставил ее с ними одну. Теперь нет смысла принимать решение – держать их втайне от него или нет. Нет спасения в его мудрости, его утешении. Нет, он похоронил все это в ней, не оставив выбора.

Привычки

– Сочувствую твоей утрате. Как ты себя чувствуешь на этой неделе? Сейчас время шивы? – говорит доктор Подгорец.

– Что?

– Ты отменила сеанс на прошлой неделе. Я правильно понимаю, что это было из-за дедушки?

Подгорец, такая аккуратная, даже строгая, без макияжа или с макияжем, который выглядит так, будто его нет, скромно скрещивает лодыжки. Она не обвинит Рейзл во лжи. Но намекнет, чтобы посмотреть, признается Рейзл или нет.

– Йа, – говорит Рейзл, радуясь возможности не объясняться. – Я даже экзамен пропустила.

И это правда, она действительно пропустила экзамен. И она не чувствует вины за то, что пропустила еще и сеанс с доктором Подгорец, пусть это и было еще до кончины зейде. Что такое терапия, если не сорок пять минут, о которых никто ее не спросит? Занятия, встречи с психоаналитиком, экзамены – ее мать знает, зачем все это нужно, и одобряет. Это одобренное матерью время – ее единственная возможность пойти в библиотеку и поспать, положив голову на стол, чтобы компенсировать длительные тайные порносеансы.

– Как часто ты смотришь порнографию, Рейзл? В твоих привычках что-то изменилось?

Привычки. Как будто речь идет о чистке зубов или молитвах.

– Каждую ночь, – говорит Рейзл. Ей нравится такая сухая, медицинская речь. Ночью, по ночам. Как прием лекарства – таблетка, чтобы расслабиться после трудного дня и подготовиться ко сну. Если бы она спала.

– А как все остальное? Как учеба?

Вечно Подгорец лезет куда не надо.

– Нормально, – говорит Рейзл.

Двойка – это нормально. Но она не говорит об этой двойке. Вместо этого она устраивает диверсию.

– Когда я сидела в кафетерии с готами, мимо нас прошла группа гилельских девушек, они смотрели на меня. Это было так неловко, особенно потому, что их самих как раз ничего не смутило. – Рейзл закатывает глаза.

– Почему они на тебя смотрели? – спрашивает Подгорец.

– Никто не хочет, чтобы человек покинул племя. Когда они видят меня с такими изгоями, они думают, что все, я его покинула, я больше не вернусь. Как будто я не возвращаюсь домой в Бруклин каждый вечер!

Доктор Подгорец что-то черкает у себя, не глядя на бумагу, что-то, что она хочет запомнить.

– Почему они не благодарны мне? – продолжает Рейзл. – Им же выгоднее, если меня не будет, так ведь? Если посмотреть, сколько вокруг гилельских парней. Но они смотрят так, будто я их оскорбила. Будто я им что-то должна. Должна оставить хасидизм, прозреть и стать другой еврейкой, как они, хотя они вообще ничего не знают. Они даже хуже гойим, они ничего не знают.

– По твоему тону кажется, что ты злишься, – говорит доктор Подгорец.

Рейзл не отвечает.

– Кажется, эти гилельские девушки тебе не по душе. Но интересно, что ты проводишь время с готами. Почему они тебе так нравятся? – спрашивает Подгорец.

Рейзл берет прядь волос, заправленную за ухо, подносит ко рту и жует кончик.

Моментально, не успев почувствовать соломенно-солоноватый вкус волос на языке, Рейзл замечает мысль, мелькнувшую на лице Подгорец: новая привычка, когда она появилась, что это значит?

Это так изнурительно – быть объектом изучения. Рейзл хочется сказать, что это ничего не значит, что она уже это делала, только теперь это заметила и Подгорец.

– Нравятся? Нет, – говорит она. – Но с ними мне не скучно. Их можно спросить о чем угодно. У Сэм двадцать девять пирсингов. Ну, это она мне сказала, их все снаружи не видно.

Рейзл заливается румянцем, а затем и вовсе вспыхивает, – от злости, что смутилась перед доктором П, которая сделает из этого свои выводы: «В смысле снаружи? А ты хочешь оказаться внутри? Ты для этого сюда ходишь, Рейзл, чтобы найти путь внутрь?»

Но доктор Под ничего такого не говорит.

– Двадцать девять? Это много. Разве это не больно? – спрашивает практичная доктор Под.

– Вот именно! – говорит Рейзл. – Я тоже об этом подумала. Я спросила ее, не больно ли это.

– И что Сэм сказала?

Рейзл показалось или доктор Подгорец наклонилась чуть вперед?

– Она сказала, что не больно, и предложила сделать прокол и мне.

Но это неправда. Сэм не ответила ей напрямую. Даже если для Сэм это было не хуже щипка, для Рейзл это может оказаться дикой болью. Единственное из сказанного Сэм, что точно истинно для Рейзл, – жить больно.

Готам известна некая правда, и они не убегают от нее. Они не прячут свои чувства под длинными рукавами. Рейзл тоже так хочет. Она хочет правду на поверхности, как у них. Но делает ли это ее готом? В конце концов, готы не ее народ, как, например, отличники-азиаты не были ее народом, когда она получала одни пятерки. Фанаты аниме? Привычка смотреть порно не делает ее одной из них. Какие бы оценки она ни получала, с кем бы ни общалась, она все равно остается Рейзл из Бруклина. Она все равно работает, чтобы братья могли весь день изучать Тору, а она – всю ночь изучать порно. Все равно работает, чтобы оплатить свадьбу, которой у нее, возможно, и не будет.

– Я получила двойку по английскому, – говорит Рейзл. – Я пыталась содрать ее с бумаги, сцарапать ногтем.

– Ты правда пыталась ее содрать? – спрашивает доктор, Рейзл знает, что Подгорец ей не верит. Она знает, они обе знают: Рейзл прекрасно понимала, что получит двойку еще до того, как профессор ее поставил. Но даже если знаешь о чем-то заранее, это еще не значит, что тебя это не удивит.

– Представляю, как это было неприятно. Ты ведь всю жизнь получала одни пятерки, так? – говорит Подгорец.

Рейзл пожимает плечами.

– Это не важно, – говорит она. – Это не главный предмет. Кого волнует «Король Лир»? – Вдруг она заливается смехом, не только для вида, а с настоящей легкостью. В ее библиотечном экземпляре пьесы, маленькой книжке в мягком переплете, явно бывшей в употреблении, кто-то аккуратно добавил несколько завитков, превратив буквы «л» и «и» в «д» и «ы». Порноверсия классики, полубезумный старый король должен отодрать дочек, прежде чем его прикончат.

– Над чем ты смеешься? – спрашивает доктор Под.

– «Король дыр», – говорит Рейзл, так заливаясь смехом, что у нее начинается икота.

Серьезная Под выжидает, пока Рейзл насмеется.

– Тебя больше не волнуют твои оценки?

– Волнуют, – говорит Рейзл. – Все будет хорошо, – она икает. – По важным предметам. Бухгалтерия. Математика. Экономика.

– Хорошо, – говорит Под успокаивающим тоном. – Я не сомневаюсь, что, если ты решишь получать хорошие оценки, ты их получишь. Но что с тем эссе? Ты сама решила получить двойку?

Рейзл икает так громко, что в кабинете раздается эхо.

– Как это так? Как можно решить получить двойку?

– Если ты получаешь пятерки, когда хочешь, почему бы не попробовать получить пятерку по английскому?

Рейзл помнит, как писала то эссе. Как слова плавали вместе, близко, но не в гармонии в ее уставшем мозгу. Она пыталась. Но она так устала.

Кровать зейде

Рейзл втихаря уходит от гостей и относит складной стул, которых на шиве[65] много, в комнату зейде. В квартире собирается столько людей, что они забивают собой память о нем, а Рейзл просто хочется побыть с ним наедине.

Но им надо вытеснить скорбь толпой, и Рейзл порадовалась, что к ним приехало столько кузенов, что мима Фрейди сидела на шиве рядом с мами.

– Что это ты тут? – удивляется Мойше, обнаружив Рейзл.

– А что такого?

Мойше откидывает подол длинного пальто назад и садится на кровать зейде. Рейзл это не нравится. Мойше должен проявить уважение. Зейде, считай, еще лежит в этой кровати.

– В чем дело, Рейзи? Что случилось?

Как вообще можно сейчас такое спрашивать?

– Я сейчас не про зейде, благословенна его память. С тобой было что-то не так и до этого.

– Все нормально, – говорит Рейзл. – Мне просто грустно.

* * *

Ночью после окончания шивы Рейзл юркает в кровать зейде и накрывается одеялом с головой, чтобы вдохнуть запах зейде: старый табак, сливовица, пиш.

– Зейде, – шепчет она. – Расскажи, что мне сейчас снится.

Она крепко зажмуривается и представляет зейде на оранжевом фоне век.

Позже Рейзл просит мами не волноваться. Она собирает всю одежду зейде и сдает на благотворительность, выбрасывает его постельное белье и клеенку с матраса, вычищает шкаф и комод, насколько это возможно.

Прежде чем кто-то успевает предложить что-то еще, Рейзл раскладывает свои вещи в ящики комода зейде и переезжает в его комнату.

Лодок тут нет

Третье свидание. Третий возможно-хосн. Это похоже на третий вопрос или третий бокал вина на Песах – Рейзл заранее чувствует вкус свидания с Аврумом. Но он ее удивляет.

– Я хочу показать тебе лодку, – говорит Аврум, когда они покидают ее квартиру и садятся в вагон метро, оставляя свободное место посередине. – Большую лодку, как круизный лайнер, но не для сотни людей, – объясняет он. – Всего для нескольких. Или для одного, очень богатого.

От Мемориального музея Холокоста они двигаются к северу, гуляют по Баттери-парку, между ними проносятся мишигене люди на роликах, люди на пробежках с собаками, все – в майках и шортах, которые для Рейзл выглядят как одежда из порно, только других цветов: неоново-оранжевый, фиолетовый, синий. Стоит солнечный весенний день, конец апреля, маленький праздник Лаг ба-Омер[66], находящийся ровно посередине между Песахом и Швуэсом[67]. В окружении такого количества почти голых людей Рейзл тяжело сосредоточиться на Авруме.

Но он такой оживленный, рассказывает о радаре, похожем на оружие, о странных лопастях и белых шарах, которые они увидят на огромных лодках на пристани, о сложной навигации и информационных системах, показывающих погоду. Устройство поглощает сигналы, передаваемые сверху, с небес, где есть не только Создатель, но и спутники. Аврум объясняет, как магнетронный радар посылает пульсацию и получает в ответ эхо, таким образом узнавая, что его окружает.

Сначала это кажется ей странной темой разговора для первого свидания, но у Аврума милая улыбка, и когда он рассказывает, много жестикулирует – пульсацию он каким-то образом может подбросить и поймать в ладони, будто эхо отскакивает к нему от Рейзл.

Никто не водил ее посмотреть на огромную лодку.

Когда они доходят до пристани, Рейзл узнает все, о чем он говорил: стена, уходящая в реку, создающая на воде квадрат, что-то вроде клетки для лодок…

– Это оно? – Она перебивает Аврума, машущего рукой, изображая лопасть радара.

Он поворачивается, все еще держа вытянутый палец над головой.

– Где они? – удивляется он. – Их тут нет.

Будто он назначил встречу с лодками, и кто-то сейчас должен появиться и объяснить, что пошло не так. Они стоят у ограды. Он снимает шляпу, поправляет кипу и надевает шляпу обратно, и теперь вместо полукруга черного бархата у него на затылке на потрепанных волосах выписана лишь четверть месяца.

– Лодок тут нет, – уверенно говорит он, будто принимая решение, а не констатируя факт.

Рейзл держится за перила, смотрит на пустую пристань, вдыхает запах лосьона после бритья, который, она уверена, Авруму посоветовали использовать перед свиданием. Кто-то сказал: «Аврум, перед шидух-свиданием – два прихлопа лосьона по лицу. Девушки не хотят нюхать твой пот».

И она уверена, она интуитивно чувствует, что она – не первая девушка, которая стояла с Аврумом у перил пристани. Он уже был тут, на другом свидании, с другой девушкой.

Или на свиданиях. С девушками.

У его лосьона такой сильный запах, что обволакивает ее облаком, но не маскирует запах пота. Не такого, как у спортсменов, как в спортзале в кампусе. Это тягучий пот иешивы, который выделяется в результате многочасового корпения над книгами. Ее братья тоже так пахнут.

Они молча стоят перед пустой пристанью. Вечернее солнце низко нависает над островом Эллис, над Нью-Джерси.

– Хочешь вернуться в Музей Холокоста? – спрашивает он.

– Музей уже закрыт.

Аврум смотрит на наручные часы. Привычным движением встряхивает запястье, чтобы сдвинуть металлические сцепки. Каким-то образом он не замечает огромные часы Нью-Джерси на противоположном берегу, сообщающие время жителям Манхэттена.

– Ой, ты права, – говорит он. – Нам пора домой.

На ее лице застыла улыбка, которая не сойдет, пока она не вернется в Бруклин. Потому что свахи, которые советуют всем Аврумам наносить лосьон, всем Рейзл советуют улыбаться. Что бы он ни делал, надо улыбаться, показывать свое расположение, но иногда надо смеяться, чтобы он видел, что у тебя есть чувство юмора. Потому что, если ты будешь казаться счастливой, твой спутник решит, что ты и вправду счастлива, и захочет на тебе жениться. И тогда ты будешь счастлива.

И Рейзл так и делает. Она улыбается для Аврума. Исполняет свою роль. Улыбается, даже когда чувствует унижение, потому что, кто знает, скольких девушек он водил взглянуть на огромные лодки? Конечно, она не виновата, что пристань оказалась пустой, но как будто отчасти и виновата. Она ненавидит его за то, что он привел ее сюда, за то, что оставил на ней метку еще одного провалившегося свидания.

Семьдесят процентов

– Вы меня обманули, – говорит Рейзл.

На лице Подгорец – безвинный, спокойный интерес.

– Каким образом?

– Не отрицайте. Вы уговорили меня пойти на другое свидание. Вы меня убедили.

– И ты пошла! Поздравляю, – говорит Подгорец. – Мазел тофф, – она произносит «тофф», не как надо на идише.

– Оно было ужасное!

– Да, но ты на него пошла. Это самое главное. Ты не позволила своей тревоге тебя остановить.

Рейзл хочется ее ударить. По гладким, напудренным щекам. На психологе библиотекарские очки и персиковая блузка с бантиком на горле, а волосы туго стянуты в пучок. Она могла бы сниматься в порно. Хоть сейчас. Не хватает только мужчины. Он бы ворвался в кабинет, безо всяких объяснений, а доктор Под игриво коснулась бы своего воротничка. Мужчина убрал бы ее руку в сторону и сорвал бы с нее блузку. Пока-пока, бантик на горле. Они занялись бы сексом на диване напротив Рейзл, самом большом и кожаном из всех, что она видела в реальной жизни. На котором Рейзл никогда не сидит.

– Я должна встретить своего цивег! Суженого! Должна выйти замуж! В свиданиях нет смысла, если они ни к чему не приводят.

Слеза скатывается по носу Рейзл, она ненавидит себя за то, что плачет, что так глупо попалась в ловушку Подгорец. Рейзл приходит на каждый сеанс полная ужаса и надежды, уверенная, что доктор не сможет помочь, и при этом молясь, что у нее получится. Вновь обманутая, Рейзл беспомощно размякает в кресле, раскидывает руки в стороны, наваливается на подушки всем весом, но кресло все равно не поддается. Кресло огромное, но, несмотря на размер, неудобное.

Подгорец закрывает блокнот. Она берет пачку салфеток со своего стола и протягивает ее Рейзл, хотя на столике рядом с ее креслом салфетки тоже есть. Подгорец стоит рядом, пока Рейзл сморкается.

После этого наступает тишина.

– Расскажи мне о свидании, – наконец говорит Подгорец.

Рейзл вынуждена отдать ей должное – Подгорец не ходит вокруг да около.

Только Рейзл не знает, что сказать. Это ведь не мать спрашивает. Мами задала тот же вопрос, как только Рейзл вернулась с шидух-свидания, как только за ней закрылась дверь. «Как все прошло?» Рейзл знала, что мама имеет в виду. Ты понравилась Авруму? Он на тебе женится? Маме было интересно, что спутник Рейзл подумал о свидании, о ней.

Но что интересно доктору П? Явно же не это. Этот кабинет для Рейзл – настоящая загадка. Тут нет правил, как в иешиве, как в колледже. Это скорее похоже на Тору ше-бэ-аль-пэ[68], на Устную Тору, которую еще не записали. Кто-то должен ее знать и рассказать тебе, чтобы ты тоже ее узнал. Ее нельзя прочитать или загуглить – это слишком личное; перед тобой должен быть мудрый человек, знающий эту Тору, и только тогда она тебе откроется.

Только доктор Подгорец не говорит, когда что-то знает. Она не говорит Рейзл, какие тут правила, не говорит, что ей известно, даже не говорит, что именно хочет узнать.

Если так подумать, Рейзл не очень-то нравится Подгорец.

Но она терпелива. Ждет рассказа о свидании. Заманивает Рейзл своим умением слушать.

И Рейзл рассказывает: набережная, полная бегунов и скейтеров, обещание показать огромные лодки. Пустая пристань.

– Как ты думаешь, кто-то, кто столько всего знает о лодках, знает о сексе?

Вот что Подгорец говорит о свидании. Когда Подгорец довольна собой, она несколько секунд крутит ручкой между двумя пальцами.

С этой крутящейся ручкой и уверенностью, что она делает благое дело, Подгорец напоминает раввина, поднимающего палец в воздух и вытаскивающего из Торы идеальную цитату для любой ситуации.

Подгорец приводит свой аргумент.

– Вполне возможно, твой спутник тоже смотрит порно, – говорит она. – Это делает более семидесяти процентов мужчин.

– Семьдесят процентов студентов иешивы?

– Мне не попадалась статистика конкретно о них, – говорит Подгорец. – Но студенты иешивы входят в категорию мужчин.

Рейзл обдумывает такую возможность. Действительно ли Аврум смотрит порно? Информацию о лодках он, скорее всего, нашел в интернете, потому что на уроках в иешиве о таком не рассказывают. Возможно, как намекает Подгорец, любой человек, у которого есть доступ к интернету, рано или поздно найдет порно.

– Так у тебя было бы с ним что-то общее, – говорит Подгорец. – Если бы он смотрел порно.

«Нет, – думает Рейзл. – Нет, нет, нет». Но она представляет, как Аврум, в черном пальто, но без штанов, близоруко вглядывается в экран, держится за себя и при этом пытается не разлить свое семя – из-за строгого запрета ребе… Рейзл не объясняет Подгорец, что порно было бы бесполезно для Аврума, оно было бы для него пыткой, даже худшей, чем для нее. Он может увидеть то, что принесет ему удовольствие, а потом будет вынужден его подавлять. Лучше верить, что он не смотрит, не знает.

– Когда у тебя следующее свидание? – спрашивает Подгорец.

– С Аврумом? Никогда.

– Тогда с кем-то другим.

– Если этот кто-то еще найдется, – отвечает Рейзл.

Кто там

День, конец весны. Из спальни тати и мами доносятся голоса. Рейзл на секунду останавливается у закрытой двери и прислушивается. Иногда тати звонит на горячую лини гемары, чтобы изучать талмуд по телефону. Но он делает это за обеденным столом, с огромной книгой, прижимая к уху серебряные крылья телефона-раскладушки, из которого доносится слабый шум. Она не может разобрать приглушенные звуки из-за двери – это не идиш, не арамейский, не лашон кодеш. Это другой язык, похожий на английский, только более грубый.

Мами на кухне, заранее начинает трудиться над шаббатней выпечкой.

– Кто там с тати? – спрашивает ее Рейзл.

– Ша! Что это ты говоришь? Никого там нет! – фыркает она. – У него сегодня болит спина, очень болит, таблетки не помогают. Не трогай его. – Мами боковым зрением следит за Рейзл, вымешивая тесто. – Не создавай ему лишние цурис, – добавляет она, кивая на Рейзл.

Кивает, как бы говоря: ты знаешь, что я имею в виду. Рейзл обижают ее слова. И нет, она не знает, что мами имеет в виду. Не считая постоянного цурис из-за двух взрослых детей, которые все никак не найдут мужа и жену, цурис из-за всего одного внука (пока что), цурис из-за больной спины, цурис из-за непришествия Мошиаха, неуловимого мессии, твердо намеренного разочаровать это поколение, как и все предыдущие. Тати ничего не знает про ее цурис – секреты, занятия по английскому, порно в интернете. Его цурис открыт всему миру, чтобы все могли вздыхать и сочувствовать, а ее – скрыт, и нести его тяжелее, потому что делать это приходится в одиночестве. И почему мами считает, что Рейзл только и думает, какую бы проблему подкинуть тати? Ей всего лишь интересно, кто с ним в спальне.

Рейзл возвращается к дверному проему. Хоть дверь и заглушает звуки, это явно резкий, гавкающий английский. Есть некий ритм, голос одного мужчины говорит спокойно, время от времени внезапно ускоряясь. А потом – рев толпы.

– И-и-и-и-и «Метс» побеждают с отрывом в одно очко!

Рейзл знает, кто такие «Метс». Они играют в бейсбол на поле, где раввины запретили интернет. Открыть дверь она не смеет. Бейсбол – тума. Но она может представить, как тати слушает – или смотрит? – его, пытаясь отвлечься от боли и найти хоть какое-то удовольствие.

Исключение из правил

Сегодня во время обеда в кафетерии за их столом появляется новый мальчик. У него черные волосы, возможно, они такие и есть, некрашеные. У него темные глаза и брови, так что кто знает. И странная борода, которую не носят хасидские мужчины, – щеки бритые, на подбородке небольшой треугольник волос, указывающий вниз. На нем белая рубашка с длинными рукавами и странным воротником, пристегнутым к рубашке на пуговицы, будто рубашка боится, что воротник улетит, если его не пристегнуть, и то, чего Рейзл никогда не видела за этим столиком: он в галстуке.

Рейзл ждет, чтобы Сэм сказала парню, этому Соло, чтобы он ушел. Но она не говорит. Она отдает ему свою диетическую колу, а Спарк делится с ним своей картошкой фри с острым соусом. Он выпустился в декабре и пришел в кампус, чтобы поговорить с рекрутерами, белая рубашка – его камуфляж.

– Терпеть не могу эти интервью, – говорит он. Дергает галстук. Закатывает рукава, и тут показываются цветные вкрапления – странная череда красных капель, вытатуированных на внутренней стороне его левого предплечья. Снаружи, на правом предплечье, – несколько перьев, возможно, чтобы помочь ему улететь.

Ему нужно съехать от родителей, но грядущая работа приводит его в ужас.

– Они насквозь меня видят, они знают, что не хочу я на них работать. Да и я им не нужен.

Рейзл никогда не видела, чтобы лицо Сэм настолько смягчалось.

– Ты не обязан этого делать, Соло.

Но Соло сам довольно жесткий.

– Не говори мне, что я обязан и не обязан, – говорит он, отталкивая утешительные колу с картошкой. – Это способ вырваться, забыла? Ты и сама это делаешь. Хочешь заработать, чтобы съехать от отца. Иначе зачем еще учиться в колледже, заниматься этой херней? – Он обводит рукой студентов в очереди за бургерами, с рюкзаками наперевес, и кампус за ними.

Сэм кивает, хотя она не согласна.

– Можно получать деньги, не работая на Большую четверку[69], – говорит она. – Можно уйти от родителей, не становясь рабом.

– Через год у меня будет квартира. Тогда и поговорим. И попробуй тогда начать рассказывать мне, чего я не обязан делать, когда будешь проситься пожить у меня.

Рейзл знает, что Сэм иногда уходила из дома, когда все становилось «совсем плохо». И что колледж Сэм не очень нравится. Работа поможет Сэм сбежать, как она хочет? Или это будет как работа на ребецин – путь к тому, что Рейзл хочет, при этом заводящий ее в тупик?

Сэм подносит указательный палец ко рту и облизывает его, как иногда делают женщины, когда страницы молитвенника склеиваются и их трудно переворачивать, только Сэм никаких страниц не переворачивает. Она проводит влажным пальцем по каплям крови, вытатуированным на руке Соло, словно пытаясь их стереть и в то же время притянуть его кожу к себе.

Сэм все равно, что Рейзл смотрит. И что Спарк тоже смотрит. Молча. По ее лицу ясно, что ей больно это видеть.

– Перестань, – говорит Соло. Он стряхивает палец Сэм. – Ты прекрасно знаешь, что этого не будет.

Он встает, чтобы уйти, и добавляет:

– Потом поговорим.

Но по лицу Сэм Рейзл понимает, что это неправда, что никакого «потом» не будет.

Некоторое время после его ухода все сидят молча. Потом Сэм неожиданно щелкает пальцами прямо перед носом Рейзл.

– Чего загрустила, зайка?

Рейзл не умеет щелкать. Она как-то тренировалась, пыталась научиться, но мами сказала прекратить, потому что это неприлично.

Сэм делает это с такой легкостью. Щелчок как мелкий раскат грома или хруст сырой морковки, разломленной пополам. Звук повисает в воздухе, а Сэм уже кладет руку обратно.

– Ты все из-за двойки?

Рейзл кивает.

– Прости, я тогда повела себя как стерва. – Сэм делает паузу. – Я же была стервой, да?

Рейзл не кивает, но и не качает головой. Как правильно ответить на такой вопрос?

– Я тогда была немножко не в себе, – говорит Сэм. – Но сегодня я в норме, а ты все еще выглядишь как мокрые колготки. – Сэм щиплет Рейзл, приподнимая ткань, облегающую ее ногу, и резко отпуская. – Все ноешь из-за этой двойки.

Спарк склоняется к Рейзл над столом.

– У Сэм средний балл – четыре, – говорит она приглушенным тоном, будто Сэм не хотелось бы услышать такое о себе.

– Йа? – удивляется Рейзл, как-то слишком сильно удивляется, и Сэм ей подмигивает.

– Держись меня и тоже сможешь получать пятерки, не занимаясь.

– Мне надо заниматься. Просто так мне пятерки никто не поставит.

– Будешь больше веселиться – будешь получать больше пятерок, – не соглашается Сэм.

Сэм берет прядь волос – с длинной стороны, невыбритой стороны, – и пожевывает кончик. Это неосознанное действие удивляет Рейзл – она сама так делала и часто видела, как так делают другие хасидки. Но Сэм – никогда.

– Ну правда. Ты слишком умная, чтобы получать двойки. Что у тебя происходит?

В особом освещении глаза Сэм выглядят скорее зелеными, чем карими. Густые черные ресницы и черная подводка подчеркивают цвет радужки. Редкое зрелище: в глазах Сэм нет осуждения, но есть любопытство, даже доброта.

Рейзл прикидывает, что будет, если сказать правду. Рассказать о том, в чем она никогда не сможет признаться ни мами, ни кому-то еще из родственников. Доктор Подгорец знает, что она смотрит порно, но не знает, как страдает ее учеба. Сэм знает про учебу, но не знает про порно. Можно ли сказать Сэм? Может ли Сэм стать единственным человеком, знающим ее с обеих сторон?

Идея признаться ей кажется очень соблазнительной. Уж Сэм-то наверняка видела все, что можно найти в интернете. Но Рейзл не может произнести слова вслух.

– Вообще, что такого в одной двойке? Все хоть раз в жизни получают двойку.

Возможно, это правда. Сама Рейзл уж точно больше не исключение из правила, так что ей нечего возразить Сэм.

– А два раза? – мрачно говорит Рейзл.

– Где у тебя еще двойки? Да и вообще, ты не знаешь, что случится дальше! Просто зубри. Зубри, зубри, зубри…

– Со статистикой не получится. Слишком сложно.

– Статистика? Там студентов двести на потоке, да? Не парься, Рэй-Рэй. Я все за тебя напишу. Я там получила пятерку и тебе организую.

Списать?

– Найн! – Рейзл настолько обескуражена, что слово вырывается на идише.

– Не изображай невинность, Рейзл. Ты знаешь, как тут дела делаются. Ты сама все видела.

Это правда. Рейзл видела, как студенты на больших и серьезных экзаменах показывают карточки других студентов и занимают их места.

А еще Рейзл видела, как их на этом ловили.

– Нет, – настаивает она. – Нас исключат!

Сэм кладет руку на спину Рейзл.

– Зайка, успокойся. Чего ты так разволновалась? Дыши, все нормально. Никто никого не исключит.

Это правда. Успокоительная тяжесть руки проникает сквозь жилетку и переходит к позвоночнику, грудь наполняется воздухом будто навстречу руке Сэм. Она медленно выдыхает, надеясь, что рука Сэм на ней задержится. Сэм никогда не была к ней так добра, даже когда помогала примерять джинсы. Она ждала этого, ждала подтверждения их дружбы. И вот оно. Сэм пойдет на это, чтобы помочь Рейзл, чтобы освободить ее от пытки подготовки к экзамену, который она ни за что не сдаст, чтобы освободить ее от очередной двойки. Это дружба, это любовь. Это все, на что Рейзл так надеялась всю жизнь. Но она должна отказаться. Так нельзя. Она не может принять этот пугающий подарок.

– Никто ничего не узнает, правда. Все будет хорошо. – Сэм похлопывает ее по спине, один раз, два раза. Рейзл чувствует тепло и нежность ее пальцев, чувствует, что может принять ее предложение, может сказать «да».

Сэм отстраняется от Рейзл и убирает руку.

– Все будет хорошо, – повторяет она. – Честное слово. Все списывают.

Рейзл качает головой.

– Все – нет. Ты – нет.

Ей почти что больно отказывать Сэм. Ей хочется, чтобы между ними была эта связь. Чтобы их связывало это бесчестие.

– Мы не можем.

– Тебе и не нужно ничего делать, – говорит Сэм. – Я все сделаю сама. Я хочу это сделать.

Рейзл молчит.

– Ну как хочешь, – Сэм пожимает плечами. – Ну, получишь двойку, я не помру.

Она запихивает трубочку в диетическую колу, агрессивно тыкая оставшийся на дне лед. Доброта моментально улетучивается из ее глаз, черные врата закрываются.

Глаза к горам

Завтра экзамен по статистике. Он должен пройти легко, как сказала Сэм. Рейзл слишком умная, чтобы его не сдать, но шмуц еще умнее. Рейзл чувствует себя потерянной. У нее не получается заниматься, не получается усваивать информацию. Слова и даже цифры на странице учебника куда-то уплывают от нее.

Рейзл закрывает три окна с заметками и учебниками и открывает порно. Но она слишком устала – глаза слезятся, голова болит, – так что она закрывает и его. Закрывает ноутбук, закрывает учебник. В своем темном отчаянии она слышит Теилим, псалмы, в которых нет места математике. Эса эйнай эль э-арим… «Возвожу очи мои к горам, откуда придет помощь моя?»

Она откидывается назад, разминает шею, выглядывает из окна комнаты зейде, ставшей теперь ее собственной. Она убрала его одежду из шкафа и комода и заменила своей. Но смена комнаты приносит лишь другой воздух из окна и другой вид: желтые кирпичи другой стены, на которую это окно выходит. Никаких гор и никакой помощи.

«Мне помогает а-Шем, – допевает Рейзл. – Создатель неба и земли, небес и почвы».

За псалмом следует громкая, постыдная отрыжка. Напоминание о ланче, рефлюкс от чизбургера с беконом. Рейзл краснеет, хотя она одна и никто не слышал ее отрыжки, и быстро выключает свет. Она ложится на кровать, слишком уставшая, чтобы раздеваться. Закрыв глаза, Рейзл мысленно продолжает напевать псалом. Какому а-Шему она молится после того, как пошла Ему наперекор? А-Шему известно и про бекон, и про порно, и про джинсы. А-Шем сотворил и бекон, и порно, и штаны. А она молится, совершает мини-искуплене, будто принимает противоядие. Как девочка, которую она знала в школе, которая, «садясь на диету», закусывала чизкейк головкой брокколи.

Псалом приносит если не прощение, то облегчение. Она повторяет: «Я поднимаю глаза, я поднимаю глаза, я поднимаю глаза». Поток слов, мягко вытекающий из ее головы, – своеобразный стоп-сигнал для всех остальных мыслей, песенка, которую не нужно вспоминать. Бормотание слов как транспорт. Путь, выложенный из ее мыслей.

Псалом – крик сердца.

А-Шем ее слушает. А-Шем на нее смотрит. Пусть а-Шем знает, что будет дальше, он все равно смотрит. Она обнажена перед а-Шемом, ее одежда ничего не значит. Ее мыслям не укрыться от него в тени черепа. А раз а-Шем уже все знает, чего ей стыдиться?

«Я поднимаю глаза, я поднимаю глаза» – в момент чтения псалма а-Шем все еще ее любит. Вне зависимости от ее возможности или желания следовать заповедям. А-Шем – сила, отдельная от ее прегрешений, не уменьшаемая ими. А-Шем подчиняется, как удовольствие, живущее во вселенной, ждущее всего одной искорки, чтобы разгореться. Сила, которая покажется, если ты покаешься ей. Порно где-то там – выжидает. И а-Шем тоже – все это время.

Всю жизнь она молилась а-Шему, просила его исправить все в ее жизни. Она молилась: «Прошу, а-Шем, исцели спину тати. Прошу, а-Шем, не дай зейде умереть. Прошу, а-Шем, пошли нам Машиаха». Призывала а-Шема, Создателя, исправить все неправильное.

Сейчас она впервые молится, чтобы он ее услышал. Чтобы она услышала. «Прошу, а-Шем, дай мне ответ. Как мне выйти замуж? Как мне остаться в колледже? Обнажи меня перед собой, как я обнажена перед Тобой».

Статистически

– Рейзл, похоже, в этом семестре вы проваливаете три предмета.

Декан ненадолго замолкает, отстукивая что-то на клавиатуре. Пока он смотрит в экран, Рейзл изучает книги за его столом. Она с удивлением обнаруживает не только работы по экономике, которые он написал и которые, вероятно, читал, но и книги об африканском искусстве, французском кино, холокосте. «Пока шесть миллионов погибали» и «Отрицание Холокоста»[70]. Она бы предположила, что декан – еврей, но не факт, что это сыграет ей на руку. Как-то раз профессор всю лекцию на нее пялился, а после пары сказал ей, что она похожа на его бабушку – точь-в-точь как на единственной сохранившейся фотографии матриарха, сделанной в Лодзе, когда она была еще юной. Она умерла в концлагере. В Освенциме. А ее родители, сказал он, погибли в другом лагере, как он назывался? Треблинка?[71] После этого Рейзл перестала посещать его курс.

Но встречи с деканом не избежишь. Семестр подходит к концу. Если она завалит предметы сейчас, статистически, она завалит весь семестр.

Всю стену за деканом занимают книги. Целая стена, возвышающаяся до потолка. Никакой лестницы рядом не видно. На столе у декана два монитора, один рядом с другим, и открытый ноутбук, водруженный на кипу документов на боковом столике. Сколько мониторов нужно одному декану? В его бороде хватает серебристых – да что уж там, седых – волос, прямо по центру, но по бокам она еще рыжая. На голове все наоборот: белое по бокам, рыжее пятно в центре редеющей линии роста волос. У его мешков под глазами свои мешки, складки из-за очков продавлены глубже и окрашены синим. Почему декан не высыпается? Наверное, потому что он всю ночь пишет книги по экономике. Или потому что он, как сказала Подгорец, входит в семьдесят процентов мужчин. Сидит в интернете. И смотрит.

– И зачем вам шесть предметов? – говорит он, по-прежнему глядя в компьютер. – Кто сказал, что так можно? Знаете, – говорит он, не дожидаясь ответа. – Вы еле-еле проходите.

Еще несколько щелчков, плохие новости на экране заканчиваются, и он поворачивается к Рейзл. Вздыхает. Слегка склоняет голову влево.

– Все в порядке? Может, дома что-то случилось? В прошлом семестре у вас были одни пятерки, а теперь…

Рейзл хочется убедить его, что все нормально, но она не знает, что сказать. Иногда в разговоре с мужчинами, особенно с разочарованными в тебе, лучше промолчать.

– Придется срочно пометить вас на испытательный срок. И если вы не сдадите эти дисциплины, вам придется уйти в академический отпуск. Или – хотя, конечно, не хотелось бы – можно отчислиться из колледжа. Может, вы знаете, чем еще хотели бы заняться?

Что-то еще, кроме возможности каждый день свободно перемещаться по городу и иметь собственный компьютер? Нет, ничего другого она не хочет.

– Пожалуйста, не выгоняйте меня, – умоляет она декана. – Я должна получить диплом. Мне надо помогать семье. Я уже им помогаю.

Декан кивает.

– Я понимаю.

Рейзл тоже кивает, будто он и правда понимает ее ситуацию.

– До конца семестра две недели. Вы должны закрыть все долги. Постарайтесь подтянуть оценки.

Она снова кивает, будто бы точно это сделает. Будто она может.

Убила ее

Как Гитти смогла так тихо зайти в комнату? Она будто не открывала двери. Как?

Но она здесь. Материализовалась рядом с Рейзл и заглянула в компьютер.

– Что это? – Гитти влезает лицом прямо в экран, как мами им в горло, когда хочет проверить, нет ли у них ангины. Мужчина голый, не считая маски на лице, шлепает женщину по тухасу. Звук выключен, поэтому шлепок беззвучный, но само движение точное и резкое. В руке, которой мужчина не шлепает, он держит поводок, прицепленный к кожаному ошейнику на шее женщины. Женщина стоит на четвереньках, спиной к мужчине. Волосы спадают ей на лицо, скрывая его. Титтес тоже свисают вниз.

– Вус из дус? – повторяет Гитти.

Рейзл тянется, чтобы захлопнуть компьютер, но Гитти кладет пальцы на экран, будто проверяя, может ли она дотронуться до этих тел.

– Тума, – говорит Гитти глухо и твердо. – «Грязное».

Жар поднимается от плеч Рейзл к шее и щекам. Если захлопнуть крышку, она зажмет пальцы Гитти между экраном и клавиатурой и раздавит их. Так что она сдерживается, чувствуя, как щеки пылают от стыда.

Гитти требовательно указывает на экран.

– Убери это. Убери сейчас же. Открой свои уроки.

Рейзл снова пытается закрыть ноутбук, но Гитти не намерена убирать руку.

– Нет, – говорит она. – Не закрывай. Тебе надо делать уроки, – у Гитти дрожит губа. – Там должны быть цифры. Покажи мне цифры, – говорит она твердым голосом, несмотря на слезы в глазах.

Рейзл чуть не выгоняет Гитти из комнаты – ведь теперь это ее комната. Но что-то в голосе сестры заставляет ее подчиниться. Она открывает таблицу и принимается за работу. Вообще-то это даже приятно – наконец-то поработать. Но странно решать задачи под присмотром Гитти.

А Гитти не уходит. Даже когда Рейзл заканчивает задание. Она хочет увидеть, что Рейзл сделает дальше, охраняет ее, будто она – старшая сестра, а Рейзл – маленькая хулиганка.

Если Гитти хочет посмотреть – пожалуйста! Пусть смотрит! Рейзл словно молнией ударяет бунтарское отчаяние – внезапная уверенность, что она вылетит из колледжа, несмотря на то что сделала сегодня одно задание, как и требовала Гитти. Даже если Гитти будет сидеть тут всю ночь и Рейзл сделает больше дел, этого не хватит. Рейзл переключает вкладку. Возвращается к видео. Женщина все еще там, на коленях, мужчина снова ее шлепает и прижимается к ее тухас, снова и снова. Теперь-то Гитти точно уйдет, она не станет смотреть. Но тут мужчина дергает поводок, и голова женщины резко дергается вверх, открывая тощее, бледное лицо. Ее глаза вытаращены от боли. Рот открыт, словно она кричит или стонет, от боли или от удовольствия – этого Рейзл и Гитти не слышат.

Гитти ахает, и за женщину, и за себя. Но не уходит, а прищурившись наклоняется к компьютеру, будто узнает кого-то на видео. Пододвигается ближе, но уже не чтобы лучше разглядеть или понять, что перед ней. Она беззвучно плачет, слезы стекают, капают с подбородка, но она их не утирает. Она околдована видео, не может пошевелиться, прямо как женщина на поводке.

Рейзл тоже смотрит, вздрагивая каждый раз, как мужчина шлепает женщину. Моргнув, Рейзл приглядывается внимательнее, ищет признаки желания на лице женщины, пусть их и скрывает (или же увеличивает?) боль. Смотрит, чтобы понять, в какой момент боль превращается в удовольствие.

Но Рейзл не чувствует удовольствия – ни женщины, ни своего собственного. Невозможно сосредоточиться, когда рядом сидит Гитти, невозможно понять, что происходит на видео. Одним глазом она все равно с тревогой наблюдает за сестрой, смотрит, как смотрит Гитти. Рейзл закрывает вкладку, Гитти выпрямляется. Ее впалые щеки настолько бледны, что отливают синевой, словно она впитала свет компьютера, заразилась его волнами.

Гитти смотрит на Рейзл блестящими от слез глазами и приказывает сестре:

– Больше никогда это не смотри, – говорит она, дотрагиваясь пальцем до экрана. – Поклянись, что не будешь.

– Бли недер, – говорит Рейзл, не давая обета, потому что клясться запрещено, а Гитти, конечно, не хотела бы, чтобы она согрешила.

Но Гитти вертит головой, как зверушка, трясет волосами и кричит:

– Найн! Найн! Обещай, что больше не будешь!

Гитти выглядит мишиге, глаза вот-вот вылезут из орбит.

– Поклянись, поклянись своей жизнью! Поклянись, что не будешь смотреть!

Она вся трясется, тыкает пальцем в экран.

Напуганная силой, вселившейся в Гитти, Рейзл тоже трясется.

– Клянусь!

Она выпаливает это слово так быстро, что его звук долетает до нее как будто снаружи, словно эти слова произнес кто-то другой. Неужели она пообещала больше не смотреть порно? Она пытается пошевелить губами, но они совершенно онемели.

Наконец Гитти успокаивается. Она опускает руку, и Рейзл закрывает компьютер.

* * *

На следующий день Подгорец спрашивает:

– Ты посмотрела видео с кем-то? Тебе понравилось? – И добавляет: – Значит, ты была не одна.

Рейзл накрывает волна стыда. Это было так эгоистично с ее стороны – втянуть в это Гитти. Она ведь должна защищать младшую сестру.

– Йа, – говорит Рейзл. – Я была не одна. Со мной была Гитти, и я ее убила.

– Ты ее не убила, – убеждает ее Подгорец. – От просмотра порно не умирают. Ты ведь не умерла, так?

– Я не знаю. Может, часть меня – да. А теперь и часть Гитти тоже. Из-за меня.

– Почему ты так считаешь? Что заставляет тебя так думать?

Рейзл вспомнила застывшую полуулыбку на лице зейде, когда вошла в его комнату и обнаружила, что он мертв. Вчера она увидела ее на лице Гитти, уголки губ подняты, щеки неподвижные, будто каменные. Гитти ничего не сказала, не издала ни звука, когда мужчина был в туше женщины, когда он тянул за поводок. Гитти плакала и улыбалась, сидела тихо, пока все не кончилось. Улыбка рефлексивная – остатки радости человека, которым она была до того, как увидела порно.

– Я ее разрушила.

– Мне не показалось, что она разрушена, – говорит Подгорец. – Совершенно. Судя по твоему рассказу, Гитти полна силы.

Рейзл вспоминает целеустремленный взгляд Гитти, ее глаза, блестящие от слез, но уверенные. Подгорец права. Гитти сильная.

– В конце Гитти так расстроилась, что заставила мне поклясться, что я больше никогда не буду смотреть. Я боялась, что она громко закричит или сразу побежит звать мами и тати.

– И что ты сделала?

– Поклялась.

– Что не будешь смотреть порно? Ты дала обет?

– Да, как она хотела. Настоящий обет. Его не отменить, даже если произнести коль нидрей[72] в Йом-Кипур. Как назир, мужчина, обещанный а-Шему, клянется не стричь волос и не пить до конца жизни – так и я поклялась.

Получив от сестры обет, Гитти наконец ушла, и Рейзл осталась наедине со своей клятвой. Она заполнила комнату, давила на Рейзл, как давило бы тело лежащего сверху, не давала ей дотянуться до компьютера и снова включить видео. Она не могла уснуть. Она ворочалась, пытаясь найти наиболее удобную позу, и с каждым движением говорила себе, что, если взять ноутбук, она просто посмотрит одно видео, и это не будет нарушением клятвы; она поклялась отказаться не от одного видео, а от всех навсегда. А может, она поклялась не смотреть именно это видео, ужасное, с тухас-потчингом и дерганием поводка? Она может сдержать такое обещание, может не смотреть это видео. Она все равно не хотела смотреть, как женщину душат. Нет, она хотела, потому что, если бы не хотела, зачем бы она это делала? Может, это не так ужасно, как кажется со стороны? Единственный способ узнать – посмотреть видео еще раз. Но каждый раз, когда Рейзл опускала ноги на пол, собираясь встать за компьютером, она заставляла себя лечь обратно. «Надо сдержать слово, – твердил голос в ее голове. – Хотя бы на эту ночь».

У Подгорец странное выражение лица. Она пытается сомкнуть губы, но ее рот открыт, челюсть отвисает. Кожа бледнее обычного.

– Ты поклялась никогда не смотреть порно? – переспрашивает она.

– Да, – нетерпеливо отвечает Рейзл. – Когда Гитти попросила, я поклялась.

– И ты перестанешь?

– Я поклялась. Я должна.

– Это не то, о чем я спрашиваю, Рейзл. Я понимаю, что ты дала ей слово, но ты ведь уже пыталась бросить. Что ты сделаешь на этот раз, чем этот раз отличается?

Рейзл смотрит на туфли Подгорец. Простые, коричневые с плоской подошвой. Почему Подгорец не носит каблуки, раз может?

– Я перестану, – говорит Рейзл. – Я могу.

– Можешь? – спрашивает Подгорец.

Мима Шпринца

Вернувшись вечером домой, Рейзл обнаруживает Гитти у себя комнате, уже в постели. Уже тепло, но она зачем-то накрылась одеялом до подбородка.

– Шпринца, – бормочет Гитти, когда Рейзл садится рядом с ней на одеяло. – Мима Шпринца ойф де компьютер.

Гитти будто увидела призрака, смотрит сквозь пространство, не на что-то в комнате. Так иногда смотрел зейде, когда видел чей-то сон.

– Что ты говоришь? – раздраженно спрашивает Рейзл.

– Мима Шпринца, – повторяет Рейзл.

– На твоем компьютере, она там! Шпринца! Шпринца! Шпринца! – повторяет Гитти.

– Ша! – обрывает ее Рейзл, чувствуя подкатывающую тошноту. Мима Шпринца – сестра дедушки тати, Шмиля. Их обоих депортировали в Освенцим в 1944 году.

На шум прибегает мами.

– Вы тут болтаете в кровати, пока я делаю ужин? – Она устало, но строго машет рукой, чтобы они вставали и шли за ней. – Обе, ну-ка вставайте, накрывайте на стол.

– Гитти устала, – говорит Рейзл, стараясь делать это как можно спокойнее, но мами прищуривается.

– Что такое? От чего это она устала?

Мишигене Гитти повторяет:

– Мами, посмотри в компьютер! Там мима Шпринца!

– Вус? – Мами заходит в комнату и закрывает за собой дверь. – Компьютер тебя не касается! Он нужен Рейзл для учебы и помощи нам, вот и все. Нечего тут обсуждать. Я ничего не хочу слышать. И тати… ни слова ему об этом!

У Гитти дрожит подбородок, в глазах сверкает боль. Уже мягче мами добавляет:

– И я не хочу ничего видеть. Знаешь почему?

Гитти кивает.

– Во-первых, мима Шпринца, благословенна ее память, не в каком-то компьютере. Она в моем сердце, – мами кладет руку на грудь, которая чуть вздымается, будто мима Шпринца и правда там, колышет платье мами, чтобы это доказать. – Во-вторых, мне есть чем заняться, так что я не буду искать мертвых там, где им не место. – Она плюет через плечо, как старушка. – Пусть Шпринца покоится с миром.

Она убирает руку с груди и снимает с Гитти одеяло.

– Ты такая сильная девочка. Тебе надо поесть. – Мами пощипывает щеки Гитти, чтобы вернуть им здоровый румянец. – У меня для тебя есть суп, – она мягко, но уверенно берет Гитти за руку и поднимает ее с кровати, с любовью, не оставляя ей выбора.

Гитти встает. Она идет медленно, едва переставляя ноги, но в ее глазах все еще зияет пустота, будто она увидела обратный ход времени и теперь не может вернуться в привычное русло.

Рейзл вслед за мами и Гитти идет к кухонному столу. Гитти возит ложкой по тарелке, отказывается есть. В отличие от Рейзл. От одного запаха курицы с паприкой у нее слюнки текут. Собственный голод вызывает у нее отвращение. Как она может быть голодной? Почему она не чувствует себя плохо от этих видео, как Гитти, почему они не высасывают из нее всю жизнь? Дело в том, что она старше или – что ближе к правде – она просто стала жестче из-за того, что уже столько посмотрела? Она хочет золотисто-оранжевые пулькес.

Но доедать за сестрой нет времени. Мами молча подзывает ее на кухню и, гневно прищурившись, заглядывает ей в лицо.

– Ты показала Гитти компьютер, фарвус? Почему?

Прежде чем Рейзл успевает ответить, мами поднимает указательный палец и тыкает им Рейзл в нос.

– Найн! – шипит она. – Ничего не говори! Если она еще раз его увидит – ароас фин фенстер! Сразу в окно! Фарштейст?

Рейзл кивает. Она понимает. Но мами было не обязательно все это говорить, потому что сестра и без того держится от нее на расстоянии. Когда они убирают тарелки и Рейзл шутит, Гитти не смеется. Когда Рейзл предлагает помочь с уроками, Гитти отказывается. Она не заходит в комнату Рейзл. Гитти если и не расстроена, то просто мысленно находится где-то далеко.

Рейзл как никто другой знает – то, что увидено, нельзя развидеть.

Но для Гитти это видео значило нечто другое, не то, что для Рейзл. Компьютер – пламя, к которому Гитти больше никогда не прикоснется. Рейзл один раз обожглась, и теперь ее тянет к жару. Это чувство для нее важнее покоя.

Вечером после ужина Рейзл закрывает дверь в свою комнату и достает ноутбук, пытается поскорее снова найти то видео. Конечно, женщина в видео – не мима Шпринца, ну конечно! Это же невозможно! Но убежденность Гитти все равно пугает. Теперь Рейзл вглядывается в экран, склоняется, прищурившись, как Гитти.

Один раз ведь можно нарушить обещание, всего один раз.

И да, они будто немного похожи. У Шпринцы и женщины на видео темные волосы и большие глаза. У женщины на видео волосы длинные, распущенные, бесформенные, а у Шпринцы, на фото на шкафчике тати, волосы заколоты высоко, красиво, как темный венок. Фотография – все, что от нее осталось. Фотография в куртке ее брата, которого выбрали работать в лагере, а ее – нет. Шпринца, Шпринца.

Рейзл внимательно разглядывает женщину на видео. У нее впалые щеки и тонкая шея, как на фотографиях холокоста, которые Рейзл видела еще в детстве. Рейзл не помнит времени, когда в ее голове не было этих картин – женщин, раздетых и дрожащих, женщин и мужчин, голых и мертвых в ямах, вывернутых конечностей, огромных и пустых глаз. Глаза! Глаза, с мольбой смотрящие в объектив. Вот почему Гитти увидела Шпринцу в порновидео.

Конечно же, эта женщина – не Шпринца.

– Найн, – говорит Рейзл сама себе, закрывая этот вопрос. Но теперь, когда она нарушила – уничтожила – свое обещание, ею овладевает неодолимое любопытство, оно ведет ее пальцы вдоль маленьких картинок с изображениями пыток – маски, шарики во рту, цепи, намекающие на то, что будет в самом видео.

На одной из картинок женщина в большом черном ошейнике. Ошейник прикреплен к столбу толстой металлической цепью, Рейзл никогда ничего подобного не видела на настоящих людях, только на рисунках, показывающих, как израильтяне страдали в рабстве в Древнем Египте. Это изображение заставляет ее остановиться. Заставляет нажать на видео.

Когда видео разворачивается на весь экран, Рейзл видит, что женщина лежит на животе на голой деревянной платформе. Цепь натянута, поэтому спина женщины изогнута, а голова держится прямо. Ее запястья и лодыжки тоже связаны сзади, той же цепью привязаны к столбу за платформой.

Какая же она худая! Ярко выраженная ключица над скромными титтес сразу бросается в глаза. У нее узкие плечи, как у ребенка. Другая женщина, более цафтиг, стоит рядом в черных сапогах на высоком каблуке и в облегающем черном костюме – ее большие титтес и широкие бедра будто обтягивает вторая кожа. Она ходит вокруг платформы и бьет хлыстом тухас рабыни, которая от каждого удара вздрагивает, позвякивая цепью. Но рабыня улыбается иногда, когда женщина с хлыстом перестает хлестать и нежно поглаживает рукой в перчатке то место, по которому только что ударила. Похоже, это важно; Рейзл вглядывается в лицо женщины, чтобы найти зависимость, зацепку, заставляющую губы изогнуться в готовности или желании.

Женщина с хлыстом останавливается, отстегивает вторую от столба, помогает ей сойти с платформы и за цепь ведет к задней стене комнаты. Где они? Что это за стена? Там нет мебели, нет ничего для спальни, кухни, кабинета. Они существуют вне пространства, вне времени. Без этих стандартных маркеров порноместа и порновремени Рейзл становится не по себе. Чем все это кончится? А вдруг не кончится? Женщина с хлыстом прикрепляет связанные запястья рабыни к крюку над ее головой. Она болтается, ее тонкое голое тело растянуто, и Рейзл вся напрягается от страха. Это не Шпринца. До Освенцима у Шпринцы было круглое лицо, полное тело. У этой женщины огромные глаза, впалые щеки, взгляд рассеянный. Какие же у нее крошечные титтес! Два почти плоских круга с темными пятнами сосков. Пустой пупик. Ее тазовые кости сильно выпирают, голая кожа под ними испещрена красными полосами.

Что бы ни произошло дальше, это будет ужасно. Настолько ужасно, что Рейзл не может представить, и она смотрит, чтобы узнать, что же это будет.

Хлыст ударяет титтес рабыни, Рейзл зажмуривается. Она непроизвольно сжимается, обхватывая собственные титтес.

Теперь она понимает, что за клятву она дала. Вот что заполнит ее жизнь, если она не прекратит смотреть. Глядя на клавиатуру и стараясь избегать экрана, Рейзл закрывает видео. Больше никаких пыток! В интернете тоже могут быть стены. Некоторые видео останутся за пределами этих стен. Она печатает слова, то, что хочет увидеть, нежный шмуц, и находит: женщина с длинными каштановыми волосами и темными глазами в прозрачной цветочной блузке, ее титтес тоже будто цветы под блузкой; мужчина снимает с нее блузку и дотрагивается до ее титтес, словно это драгоценности, хрупкие, как стекло. Он целует их, женщина закрывает глаза, а Рейзл расслабляется на кровати, отпуская компьютер. Видео играет само по себе рядом с ней, так что Рейзл не нарушает обещание – она ничего не смотрит, ее глаза закрыты, ее руки внизу, правый средний палец ходит по кругу, слегка надавливает, будто она хочет стереть клитор в плоскость, но он упрямый маленький штейнделе, хочет больше, хочет быстрее и посылает волны к ее липпен, они образуют букву «О», вытянутую «О», длинную «О», ой-ой-ой. Она входит в ойсе-мукем левым средним пальцем, глубоко в лох обводя мягкие края – мит фингер снаружи, мит фингер внутри, – давит сильнее, штупая, будто пытаясь сделать кольцо, пройти сквозь кость и плоть – и ойййййййй.

Декан зейде

Другой потной ночью Рейзл снится, что она снова идет в кабинет декана. Она застенчиво стучится в дверь, не представляя, что может сказать, чтобы изменить ситуацию. Что убедит его забыть про ее двойку, восстановить ее на курс? Ей нечего сказать. Но она в отчаянии, она хочет восстановиться больше всего на свете, хочет снова чувствовать себя собой. Занять место студентки в колледже, то есть свое место в мире. Он должен пустить ее обратно.

Рейзл толкает дверь – она была чуть приоткрыта, значит, он внутри, готовый принимать студентов, – и входит. В кресле декана сидит зейде. Похоже, он только что проснулся. Она тут же извиняется и порывается уйти, ведь она его разбудила! Но он машет рукой, чтобы она вошла. Он слишком стар, слишком близок к смерти для этих любезностей. Он улыбается и рад ее видеть! За его головой возвышаются шкафы с полками сфурим, с двумя комплектами Талмуда, Бавли и Йерушалми, и книгами-комментариями. Шкафы со священными текстами не просто простираются от пола до конца стены, они заходят выше, на потолок, корешки висят над зейде, чтобы он мог с легкостью вытащить нужную книгу. «Что удерживает их на потолке?» – Этот вопрос висит между строк в воображении Рейзл. «Эмине, – молча отвечает зейде, передавая ей свои мысли. – Вера».

Рейзл садится. Она чувствует, что книг становится больше, над головой зейде появляются новые ряды. Книги поглощают огромное количество кислорода, из-за них в кабинете тепло и пыльно. Рейзл не боится, что книги на нее упадут, но нос из-за них чешется.

– Азиза, – говорит зейде.

Рейзл накрывает облегчение: декан зейде сейчас все исправит, исправит это недоразумение, опустившее ее до двоечницы. Зейде снимет с нее наказание, конечно, снимет! Но стоит зейде на нее взглянуть, как ее уверенность улетучивается. У него трясутся руки, и ей страшно видеть его дрожащие пальцы. Как же он может ей помочь? Это ему нужна помощь. Это она должна о нем заботиться, оставить свои дела в стороне и помогать ему, ухаживать за ним. Ему нужно, чтобы она оставила шмуц. Тогда его руки перестанут дрожать, тогда он не умрет!

– Ну, Рейзеле? – говорит зейде. У него мало времени.

Тут Рейзл думает: а знает ли он вообще о ее ситуации? Вдруг эти вести обошли декана-зейде стороной? Неужели ей придется рассказать ему эту ужасную историю и про двойку, и про все почти двойки? Ей придется рассказать, что ей временно нельзя посещать занятия, и попросить его это исправить? Придется пообещать ему, как Гитти, что она бросит смотреть порно? И нарушить этот обет, как она нарушила данный Гитти, как забросила учебу? Она совсем теряет дух.

– Шейфеле, – говорит декан-зейде. Смотрит на нее с любовью выше любой другой любви. На его маленькую овечку.

Гониф

Однажды вечером Рейзл возвращается домой – в такое время, в которое вернулась бы с пар, хотя на самом деле она просто отсыпалась в библиотеке.

– Раййййзл! – Тати потрясает в воздухе письмом, перед ним на столе лежит открытый конверт. Это странно. Это плохой знак. Тати обычно не читает письма. Мама забирает всю почту из коридора, запихивая погнутый ключ в почти сломанный замок, чтобы их отсортировать: предложения сделать пожертвование, письма от правительства, письма из синагог, иешив и комитетов скромности – настоящего правительства. Приглашения на благотворительные ужины и смихи. Мама платит, выбрасывает, переживает, защищает, протестует. Раз письмо оказалось настолько плохим, что она решила показать его отцу, значит, все и вправду очень плохо.

– Ты не ходила в колледж? Ты все завалила? – Он будто сомневается, но, когда она не отвечает, не опровергает обвинение, начинает злиться.

– Воровка! – кричит он. – Гониф!

Письмо, как злой голубь, хлопает белыми крыльями. Вот бы оно улетело, вырвалось через окно и поднялось к небу! Но тати вцепился в него мертвой хваткой.

– Ты крадешь наши деньги, наше время. Думаешь, можно просто не ходить туда, когда не хочется? – он тыкает в письмо пальцем. – Ты все нам вернешь. За каждый день, – он наклоняется, обдавая ее горячим дыханием. – Посмотрим, как ты хорошо считаешь. Скажи, сколько ты мне должна за полгода потерянных зарплат, когда ты могла работать полный день.

Он ждет ответа, и по его молчанию Рейзл понимает: он это совершенно серьезно.

– Мне надо посчитать, – говорит она.

– Пожалуйста, – он вытягивает руку, будто приглашая ее в собственный дом. – Но сначала… – указывает на ее рюкзак, – оставь это здесь. Подсчеты теперь будешь делать в голове.

Рейзл совершенно не собирается снимать рюкзак, она не двигается, но тати срывает лямки с ее плеч. Она совершенно не двигается, не помогает ему, не пытается его остановить. Он ставит ноутбук на стол и хлопает по крышке.

– Теперь это мое!

Рейзл отчаянно надеется, что сейчас из кухни покажется мами и поможет ей, защитит ее, заберет ноутбук у тати. Но после беды с Гитти с чего это мами хотеть, чтобы у Рейзл был компьютер? Мами стоит к ней спиной и что-то напевает себе под нос, занятая готовкой.

Почему

Неделю Рейзл живет, чувствуя постоянный зуд из-за отсутствия компьютера. На работе она сказала, что поймала вирус и ноутбук пришлось отдать в ремонт, так что ребецин дала ей «рабочий» компьютер, но брать его домой строго-настрого запретила. Дома Рейзл ищет свой. В шкафу с зимней одеждой. В картонных коробках с тарелками для Песаха. В ванной, за квадратиками туалетной бумаги для Шаббата. Ищет втайне от всех. Ищет, делая вид, что не ищет.

Она уверена – ноутбук где-то дома. Если бы отец его продал или просто выбросил, кто-то узнал бы, что у него дома был компьютер. Или хуже – кто-то бы как-то узнал, что у его тохтер был компьютер. Нет, он где-то в квартире, она уверена.

– Мне интересно, – говорит доктор Под. – Отец спросил, почему ты перестала делать уроки?

Рейзл не понимает вопроса. Можно подумать, ее отец хоть капельку похож на доктора П, можно подумать, его интересует, почему Рейзл что-то делает или не делает. Глупо со стороны доктора П так думать. Рейзл должна что-то делать, потому что Г-сподь велел, или раввин, или отец. Других «почему» быть не может.

– Твой отец может обнаружить порно на компьютере?

Рейзл вздрагивает. «Отец» и «порно» в одном предложении.

– Нет! – выкрикивает она. Пытается прогнать мысль, которую призвала доктор Под. Нельзя позволять психологу что-то представлять. Теперь благодаря ее ужасным словам Рейзл понимает, что все могло бы быть намного хуже. Пока ее секрет остается ее секретом. Ее и доктора Подгорец. Их секретом.

– Но что случилось бы, если бы он это сделал? – напирает доктор Под. – Что он сказал бы?

Рейзл представляет, как гремит голос тати. Она поднимает указательный палец и «протыкает» воздух перед собой, как он, и кричит:

– Раййййзл! Тума!

Выплевывает ее имя и осуждение. Вердикт, что не только колледж – тума, не только компьютер, но и сама Рейзл.

Подгорец удивляется.

– Он говорит «Райзл»? Как «рай»?

Рейзл кивает. Она слышит свое имя новыми ушами, ушами психолога.

– Тебя зовут так? Не «Рейзл», через «е»?

Рейзл пожимает плечами.

– И так тоже.

Дома – Райзл, в колледже – Рейзл, и все это она.

– А тебе самой как больше нравится? – не успокаивается доктор Под.

– Рейзл, – отвечает она. – Как вы всегда и говорили.

«Рейзи» ей тоже нравится, но она не может представить, чтобы доктор Подгорец так ее называла – мило и нараспев, как Гитти.

– Хорошо, – кивает доктор Подгорец и ненадолго замолкает, прежде чем продолжить. – Итак, Рейзл. Если твой отец обнаружит порно, он будет кричать. И угрожать тебе? Но что он сделает?

– Заберет. Заберет ноутбук… – Рейзл понимает, к чему она ведет. – Он уже его забрал.

– Именно! – говорит доктор Под. – Есть ли что-то, что он может сделать, чего уже не сделал?

Он может пригрозить, что выгонит ее из дома, возможно, он захочет это сделать, но мами ему не позволит. Да и вообще, это будет слишком громкий скандал, и как тогда Мойше и Гитти найдут себе пару? Нет, тати ее не выгонит. Но и компьютер он не вернет. Как же ей его получить?

Рейзл и так знает, как редко она остается дома одна. Это было ее главной проблемой, пока у нее был компьютер, а теперь, когда от компьютера остались лишь воспоминания, постоянное присутствие семьи снова давит на нее.

Единственное время, когда она одна, – по пятницам, эрев шаббес – мать покупает продукты, отец в микве совершает ритуальное омовение, брат занимается в шиуре. Это ее шанс поискать. Она копается в комоде родителей, и в стороне мами (справа), и в стороне тати (слева). Никаких трусиков вперемешку с рубашками. И никакого компьютера.

Ноутбук как будто живой, будто он был частью ее тела, которую отрезали. Это не ее ребенок, но она беспокоится о компьютере, когда его с ней нет. Она думает о нем больше, чем когда он был при ней.

– Знаете, – говорит Рейзл. – Я думала, мне это поможет. Если заберут компьютер.

Губы доктора П подрагивают, складываясь в улыбку.

Поразительно, как быстро вопрос растворяется в чаше понимания. Потому что как только Рейзл спрашивает себя, почему, ну почему доктор Подгорец так улыбается этим словам, она понимает: доктор Под хочет, чтобы у нее была зависимость.

– Вы больная, – говорит Рейзл. – Хуже, чем быть мишигене и зависимой, только быть доктором, который хочет, чтобы люди были такими. Вы не хотите, чтобы я выздоровела. Хотите, чтобы я приходила сюда каждую неделю, каждый раз – все более больная. Ненавижу вас! Это вы – гониф! Крадете деньги моей матери, крадете время и у меня, и у нее!

– Я понимаю твои чувства, – невозмутимо произносит Подгорец. – Но ответь мне на один вопрос: после того, как отец отнял у тебя компьютер, ты почувствовала, что исцелилась? Ты избавилась от желания после того, как у тебя отняли средство удовлетворения твоего желания? – Док отвечает сама: – Нет. Измениться можно только изнутри. Ты станешь свободна, только когда сама решишь больше не смотреть. Когда ты откроешь ноутбук, чтобы посмотреть фильм или даже чтобы зайти на сайт еврейских знакомств – чтобы жить полной жизнью, а не одним компульсивным действием, – тогда ты поправишься. Я не сомневаюсь, что ты найдешь компьютер, что он каким-то образом к тебе вернется. Или ты раздобудешь новый. Пока ты хочешь, чтобы у тебя был компьютер, ты сможешь его найти. Он сам тебя найдет. – Ручка в руках психолога крутится все быстрее и быстрее, как лопасти вертолета, будто вот-вот взлетит и врежется в потолок. – Но я убеждена, что ты можешь принять сознательное решение не смотреть порно. Ты можешь вырасти. Ты можешь сделать выбор. Ты злишься на отца и на меня. Но то, что у тебя нет компьютера, тот факт, что твой отец его забрал, не освобождает тебя от зависимости.

– Время кончилось, – говорит Рейзл.

Доктор Под смотрит на часы на столе, затем на те, что висят на стене слева от Рейзл, и говорит:

– И правда. Хорошо. – Она тепло улыбается и почему-то элегантно поднимает руку и чуть машет, как королева. Будто это она сейчас уйдет, а не Рейзл.

«Глупая Подди», – думает Рейзл, и внезапно ее охватывает печаль, настолько глубокая и острая, что она не может даже встать с кресла. Объявив окончание сессии, Рейзл чувствует внезапный порыв раскрыться. Если верить ее электронным часам, от всей сорокапятиминутной сессии остается еще тридцать секунд, уже двадцать девять, двадцать восемь. Она хочет секса с мужчиной и, может быть, с женщиной. Она хочет быть хасидкой, целиком и полностью, без тени сомнений, как ее кузины, которых никогда, никогда не будет мучить порно, чьи жизни кажутся ей прекрасными в своей чистоте и при том недосягаемыми. Ей хочется плакать все оставшиеся двенадцать секунд. Ей хочется, чтобы доктор ее обняла, чтобы оставила свои попытки настроить ход ее мыслей на должный лад, успокоила ее внезапно уставшее тело, ей хочется, чтобы доктор ее обняла, хочется поплакаться в ее геометрическое плечо в костюме, хочется плакать, как маленькой, хочется вырваться – если не из зависимости, то хотя бы из тюрьмы собственных мыслей. «Вы можете меня обнять?» Осталось три секунды, она не уверена, сказала она это вслух или только подумала, когда осталась всего. Одна. Секунда.

– Рейзл, прости, теперь нам правда надо заканчивать.

– Вы можете?

– Могу что?

– Обнять меня.

– Ты хочешь, чтобы я тебя обняла?

Уголки губ Подгорец опускаются. Она не хмурится и не говорит «нет». Конечно, она скажет «нет», но что-то остановило Подгорец, она не черкнула ручкой. Она бросает взгляд на стену, Рейзл следует за ее взглядом, смотрит на стену доказательств профессионализма Подгорец. Дипломы в рамках из Сити-колледжа и Нью-Йоркского университета.

– Рейзл, мы можем делать все, что угодно, но только на словах. Физический контакт в нашей ситуации противоречит этике.

Рейзл знакома такая близость. Как свидание до свадьбы – трогать друг друга запрещается.

Рейзл встает, но вместо того, чтобы направиться к двери, она идет к креслу Подгорец.

– Наш сеанс окончен, – повторяет доктор Подгорец. – Прости, – говорит она, но голос звучит фальшиво. Ее губа чуть вздрагивает – «подская» тревога.

Рейзл опускается на пол и кладет голову на колени доктора П. Она шмыгает, вдыхая запах лаванды, запах шерсти, которую намочили и затем высушили, запах хлеба, утыкается лбом между ног доктора, а доктор, ох, доктор, она сжимает ноги вместе, будто пытаясь оттолкнуть Рейзл, но на деле, наоборот, заключает ее.

– Рейзл! – резко говорит она. – Немедленно вставай.

Но она не стряхивает Рейзл, как та ожидала, и Рейзл глубже зарывает лицо в шерстяную юбку доктора П, в запах травяных смесей и бархатных вешалок, на которых в шкафу доктора П висят брючные костюмы и красивые блузки и юбки, по которым она явно проходится липким роликом, потому что на них ни пылинки. Тело доктора П мягче, чем Рейзл думала, похожее на подушку, она глубоко дышит, в унисон со вздымающимся животом доктора, потому что теперь док наклоняется вперед, но по-прежнему не трогает ее, ничего не делает, противостоит лишь словом, но не делом.

Доктор Под отклоняется назад, расслабляя бедра. Рейзл поднимает взгляд и видит, что руки дока болтаются по обеим сторонам кресла, безжизненные, будто отделенные от тела, даже ее ноги сейчас кажутся чем-то отдельным. Это какой-то трюк, чтобы создать иллюзию, что ее голова и торс не соединены с конечностями – что заплаканная Рейзл уткнулась не в ее колени.

От демонстративной сдержанности доктора П Рейзл становится еще грустнее. Она не может перестать плакать. На юбке доктора П осталось пятнышко от слез и соплей Рейзл. Рейзл инстинктивно дергается, чтобы вытереть след своей печали, а доктор Подгорец уже ничего не может с собой поделать и тянется, чтобы ее утешить, и вот Рейзл получает долгожданные объятия.

Доктор Под пытается замаскировать объятия, вставая и поднимая Рейзл за собой, почти вытягивая ее за плечи.

– Психологи не обнимают пациентов, Рейзл. Так не делается.

Затем она выходит в коридор и исчезает в туалете. Рейзл слышит щелчок замка. Она сама не раз его защелкивала перед встречей с доктором П, стараясь отложить разговор с ней, и после встречи, чтобы отложить возвращение в мир, где все ее секреты должны оставаться секретами, где их надо прятать и копить, пока она снова не окажется в этом маленьком кабинете. Рейзл никогда раньше не оставалась в кабинете одна. Ей это не нравится. Из коридора доносится звук льющейся из крана воды, или это доктор Под пишает – какой ужас. Рейзл про себя напевает «Адон олам», но молитва не заглушает звук пиши, тогда она поспешно надевает пальто и выбегает из кабинета.

Каждая ночь – борьба

Каждая ночь – борьба. У матери вечно вытянутое лицо, отец плюется каждый раз, как ее видит. Когда мами за ужином раскладывает еду на тарелки, тати перехватывает тарелку Рейзл и кладет ее еду себе. Когда мами встает из-за стола, чтобы налить воды, Рейзл тянется за своей тарелкой, но тати хватает ее и не отпускает. В одну секунду они оба держат тарелку, в другую – она, разбитая, лежит на полу.

– Вильде хайе! – кричит отец. – Сначала из колледжа вылетела, теперь рушит весь дом!

– Я не разбивала тарелку, ты разбил! – кричит Рейзл. – И я не вылетела, это временное наказание. Предупреждение. Я вернусь в следующем семестре.

– Найн, – говорит отец.

– Найн, – говорит мать.

Хоть в чем-то они согласны – больше в колледж она не пойдет.

– Отправь ее нормально работать, – гремит отец.

– Дай ей выйти замуж, – умоляет мать.

– Ладно, – отец выносит приговор. – Пока пусть выходит на работу, а свахе скажи, что нам нужна свадьба поскорее.

Работающая

Деревянный стол ребецин настолько огромный, что, сидя по центру, никому не по силам дотянуться до передних углов. Но ребецин тянуться и не нужно; для этого у нее есть Рейзл, которая теперь работает полный день. Той женщине, Басе, так и не нашли замену. Ребецин с жутковатой улыбкой говорит, что Рейзл настолько хорошо работает, что вторая девушка ей не нужна.

– Рейзеле, принеси мне банковские выписки за прошлый месяц.

На столе ребецин почти ничего не лежит, только стеклянное покрытие, а под ним – десятки черно-белых фотографий. На них – далекое прошлое, когда ребе был еще жив и ребецин стояла рядом с ним, сдержанно улыбаясь на разных благотворительных вечерах. Ребецин в белом почти на всех фотографиях, с нитью огромного жемчуга на шее, темный только ее шейтель – каштановый или черный.

Игры за столом

Достань, Рейзл

Ребецин кладет стопку инвойсов на самый край правой стороны стола и просит Рейзл их изучить. Ребецин не двигает свой стул, не позволяет Рейзл пройти за ней или вокруг стола. Нет, Рейзл должна тянуться за бумагами через весь стол, так, чтобы ее титтес парили над рукой ребецин. Те несколько секунд, что она задерживается в этой позе, потому что это, в конце концов, ее работа, Рейзл размышляет о программе QuickBooks, которая сделает печатные йнвойсы совершенно бессмысленными. Тогда не надо будет переписывать с бумаги в Excel.

Подними, Рейзл

– Айн минит, – ребецин прерывает Рейзл, поправляющую стопку бумаг, выравнивающую все края. – Их хаб фаргессен…

Ребецин копается в счетах, чтобы найти то, что она забыла, – инвойс, который, если его оплатить сейчас, прекратит все страдания на свете; если бы его могли оплатить сотню лет назад, сколько жизней удалось бы спасти. Ребецин ищет лихорадочно, старательно, как никто другой, смачивая указательный палец языком, чтобы искать быстрее, хватать и поднимать листочки, пока все они непременно не полетят на пол во все стороны, и Рейзл придется опуститься, чтобы их собрать.

На четвереньки, Рейзл

Теперь Рейзл на четвереньках за столом, где ее не видно от двери, в которую может войти какой-нибудь ювелир или курьер. Бумаги разлетелись во все стороны – где же законы гравитации, которые могли бы собрать их все в одну сторону? Почему она находится во власти законов ребецин, трость которой внезапно оказывается в выемке тухас Рейзл, обнаружив ее даже сквозь слой шерстяной юбки. Что она делает? Рейзл останавливается, роняет бумаги, которые успела собрать, вообще не двигается, осознавая прикосновение.

Вставай, Рейзл

Клюка падает на пол.

– Ай, – ребецин фыркает, стукая ладонью по столу. – Клотц! Какая неуклюжая! Вставай, Рейзл, помоги мне, наконец. Дай мне трость.

Любимый брат

По коридору кто-то идет. Дверь распахивается, в комнату Рейзл впархивает Мойше. Откидывая полы длинного черного пальто, чтобы они располагались по обеим сторонам, он, как обычно, плюхается на кровать зейде – теперь ее кровать.

– Ну, как дела, студентка?

Рейзл сидит на единственном в комнате стуле и кусает ногти. Даже Мойше не в силах поднять ей настроение. Он легко смеется собственным неудачам, и обычно ему не составляет труда рассмешить Рейзл, но его вопрос сразу портит ей настроение. Рейзл признается Мойше, что она больше не студентка.

– Я отчислилась, – говорит она. Отчасти это правда. – Тати хочет, чтобы я работала полный день.

– Ой-ой-ой! – Мойше хлопает по кровати. – Зачем это? – Его борода, с недавних пор ставшая чуть пышнее, трясется вместе с его головой. – Я знаю, знаю, – печально говорит он. – Это чтобы учиться могли мы…

Рейзл чувствует вину за его вину. Мойше думает, что будущее Рейзл принесено в жертву, чтобы ее братья могли весь день изучать Тору, что ее интеллектуальное развитие должно прерваться, чтобы могло продолжаться их собственное. Когда на самом деле ее будущее украло порно, заполонило ее разум множеством голых тел.

– Я поговорю с тати. Это неправильно.

– Не переживай, – слабо говорит Рейзл. – Это к лучшему.

– Что ты такое говоришь? – резко возражает он. Его толстые очки сейчас кажутся еще толще, наделенные увеличительной силой. Он будто может видеть сквозь нее. – Почему ты сдаешься? Так нельзя!

– Это не навсегда. Я вернусь в колледж. Это просто перерыв, вот и все, – объясняет она, но Мойше ей не верит. Она думает, что могло бы его убедить: – Так я смогу больше работать, копить на свадьбу. Может, я выйду замуж, – бормочет она.

– А-а! – улыбается Мойше. – Мазаль тов! Кто он?

– Ну, не сейчас, – поправляет себя Рейзл. – То есть я пока никого не нашла. Просто сходила на пару шидух-свиданий.

– Это хорошо, – говорит он. – Это еще случится…

Он внезапно встает и принимается ходить по комнате. Из-за ее размеров ему приходится разворачиваться после каждого третьего шага.

– Думаешь, мне попробовать еще? – спрашивает он. – Или еще слишком рано после?.. – Он не договаривает, но Рейзл понимает. Слишком рано после расторгнутой помолвки просить башоу. Какая калле поверит, что он уже готов? – Я думал подождать смихи. Так я могу пока сосредоточиться на обучении.

– Да, – говорит Рейзл. – Еще слишком рано. Дождись, пока не станешь раввином, тогда ты точно будешь готов. Так ты найдешь лучшую невесту. Серьезную, которой нужен ученый муж.

Рейзл улыбается ему, потому что это правда: такого мужа хотели все девочки в ее школе, кроме – теперь – нее самой. У нее есть свой тайный список требований к будущему мужу, не имеющих отношения ни к его духовности, ни к интеллекту. Если мужчина со смихой захочет облизать все ее тело, то, пожалуйста, пусть у него будет смиха. На секунду она позволяет себе помечтать о таком мужчине, который удовлетворил бы и ее родителей, и ее саму. Идеальный мужчина. Нереальный мужчина.

Рейзл нехотя вздыхает и тут же об этом жалеет. Мойше оставляет тему своих перспектив и возвращается к допросу Рейзл.

– Не понимаю, – говорит он. – Почему тебе нельзя в колледж, пока ты не выйдешь замуж. Я поговорю с тати.

– Прошу тебя, Мойше, не надо. Я не хочу сейчас учиться.

– Ты всегда хотела учиться! Ты говорила это, когда тебе было десять! – Мойше присматривается, будто не узнавая сестру. – Почему теперь не хочешь?

Перед Рейзл открывается дыра, и туда падает все, от чего она отказалась. Ицик и Дувид, Аврум, его яхты, Музей Холокоста, фотографии убежища Анны Франк и самой Анны Франк, трупы, сваленные в холодную землю, профессор О’Донован и декан, тати и мами, и Гитти, и теперь Мойше поглощены огромной дырой вместе со всем остальным, что она бросила, а поверх всего – ее тело, ее прежнее тело. Тело Рейзл, которое раньше служило вместилищем ее разума и домом ее души, с помощью которого она раньше добиралась до колледжа и впитывала знания, сдавала экзамены, чтобы перейти с одного уровня на другой, кланялась, молясь Г-споду. Прежняя Рейзл хочет сказать Мойше, что он прав. У нее на глазах выступают слезы. Это правда, она хочет в колледж.

Но она не может учиться без компьютера. А с компьютером она все завалила.

Она не может сказать Мойше, что, если бы у нее сейчас был компьютер, она сидела бы в интернете! Смотрела бы видео. На экране ее воображения появляется порнокартинка: женщина без одежды, но в черной сеточке по всему телу, камера наклонена, направлена на пространство между ее ногами, на блестящую темно-розовую шмунди посреди черных ромбиков сетки. Пальцы растягивают сеточку, расширяют дырки в форме ромбиков, пока тонкая ткань не порвется и не появится такое же широкое и длинное отверстие, как шмунди, но чьи это пальцы – женщины, мужчины? – камера в голове Рейзл не передает. Ей хотелось бы взять компьютер и снова посмотреть. Посмотреть, как эта женщина, попавшая в сети, получает удовольствие.

– Я хочу, – говорит она Мойше. – Я хочу в колледж, и я снова туда пойду. В мазельдиге шо, – говорит она, в добрый час. Желает себе удачи, как желала бы беременной, которая вот-вот разродится. – Но сейчас я не хочу. Перестань из-за этого волноваться. Лучше уйди.

Рейзл говорит бесстрастно, как робот, но это срабатывает. Мойше встает с кровати и подходит к двери, обида свисает с него, как нити цицита.

– Я не понимаю, – говорит он.

– Ты не обязан, – говорит Рейзл. – Это ведь моя жизнь.

– Тати тебя заставляет? – спрашивает он. – Если так, ты должна сказать.

Его взгляд сильнее любого прикосновения. Ему нельзя до нее дотрагиваться, нельзя ее обнимать. Было можно, пока они были детьми – они играли в прятки, он хватал ее и щекотал, когда она скрывалась за зимними пальто; она всегда там пряталась вне зависимости от времени года. Она помнит, как-то раз он так ее защекотал, что от смеха у нее началась икота. Тогда тати сказал Мойше: «Хватит! Ты уже не ребенок! У тебя скоро бар-мицва!» Хотя Мойше было всего десять. Тогда их обоих накрыла волна стыда. Им было так стыдно, что отец их отругал, что заставил их подумать о прикосновении так, как они раньше не думали. После этого они не говорили друг с другом – не только в тот день, но и на протяжении нескольких недель.

Но Мойше не сдерживается.

– Это неправильно, Рейзи. Ты ведь так старалась, чтобы учиться в колледже, – говорит он. – Я хочу, чтобы ты его окончила. Я не позволю тебе бросить то, что ты начала.

Слова Мойше звучат как пророчество – будто их произнес зейде, будто он сказал то, о чем она и так уже думала, но в чем пока не могла признаться себе. Она и правда бросила то, что начала. И этот позор переносит ее в новое, суровое место. Мойше никак не может ее защитить, никакие слова брата отцу ей не помогут. Она одна.

– Иди, – говорит Рейзл. – Иди обратно в иешиву, больше учись, меньше кури, добейся смихи. Иди.

Топлес

На следующий день, в пятницу, эрев шаббес – и в день летнего солнцестояния, как говорит Сэм, самый длинный день, который можно провести на пляже, – Рейзл собирает сумку. Она кладет больше трусов, чем советовала Сэм, потому что они у нее есть, все постиранные. Мами все стирает по четвергам, чтобы на Шаббат у всех была чистая одежда, а Гитти раскладывает – это ее задача. Поэтому Рейзл складывает восемь пар трусов, тайные джинсы, тайный черный свитер с V-образным вырезом. Она слышала – Сэм ей сказала, – что ее туш выглядит в джинсах сексуально. У нее нет помады, но Сэм сказала, что можно покусать губы, чтобы они стали красными. Краснее. Она убирает в рюкзак все, что только может. Она достает наличку из своих банков-ботинок и банков-лифчиков, хватает две горячие халы, только из печки, с подноса у окна, и уходит из дома, как будто на работу, но на самом деле идет в библиотеку, где привычно видеть людей, сидящих перед компьютерами с огромными сумками на протяжении нескольких часов. Она не может смотреть там порно, но ее все равно ждет другой мир. Она находит фотографии пляжа, куда днем пойдет с Сэм – она никогда не была в этой части Куинса или вообще на пляже, только на озере за городом, – а затем находит онлайн-курс по бухгалтерии, пройдя который, она сможет получить диплом, не посещая никакого колледжа, не участвуя в дискуссиях.

В четыре ее уже ждет Сэм, они едут на метро, затем пересаживаются на автобус и от остановки идут на пляж пешком, а на прогулке к ним присоединяются Курт и Соло. Борода Соло стала длиннее, и у обоих парней – мужчин? – в мочках ушей большие черные кружки. Сэм и Курт распивают банку пива; когда оно заканчивается, останавливаются посреди тротуара, чтобы поцеловаться, значит, сегодня Сэм больше по душе шванц, а не шмунди. С плеч Курта и Соло свисают пляжные полотенца, на Сэм – раздельный купальник, и Рейзл чувствует себя еще более одетой, чем обычно, без купальника, без полотенца.

– Не переживай, Рей-Рей, – говорит Сэм, громко смеясь. – Этот пляж – топлес. Хватит одних трусов. Я взяла нам полотенце на двоих и еще водку, так что все вообще отлично.

Сэм откручивает красную крышку, отпивает и передает бутылку Рейзл. Жидкость пахнет ужасно, как медицинский спирт или тряпка, которую она прикладывает к груди и лбу Йосси, когда у него высокая температура. Пахнет хуже шнапса ребецин. Но Рейзл задерживает дыхание и пьет, пьет, пьет.

– Эй, Рейзл, оставь нам хоть пару глотков, – говорит Курт, выхватывая у нее бутылку.

Водка в горле Рейзл бьет по двум фронтам: поднимается к черепу и опускается на дно желудка. Ей хочется откусить кусок халы, избавиться от пропитанного водкой вкуса у нее во рту, но она слишком стесняется, она не может достать хлеб из рюкзака. Что остальные скажут про халу с водкой? От водки ей внезапно хочется присесть, рюкзак кажется все тяжелее и тяжелее, но Сэм указывает на ядовитый плющ сбоку от дорожки, так что Рейзл продолжает идти вперед, вышагивая в черных ботинках на плоской подошве. Дорожка из-за песка зернистая и скользкая, и Рейзл кажется, будто она идет по крошкам стекла, а голова уже погружена в воды океана – ей трудно держать ее в равновесии. И это всего от трех глотков? Или это из-за того, что она на пляже? Почему-то тут они вчетвером не такие, какими были бы в любом другом месте в городе. Она уже явно не та Рейзл, которой была, потому что семестр кончился, и, хотя Рейзл не говорила Сэм, что не вернется на учебу в следующем году, ей кажется, что Сэм и так знает, да и вообще изменилось не только это; теперь на ней висит рюкзак, в котором есть все, что ей нужно для свободы. Теперь рюкзак – ее дом. После пляжа Сэм отведет ее туда, где она может какое-то время пожить столько, сколько ей нужно, говорит Сэм, в квартиру девушки брата Сэм в Бушвике[73]. Ее рюкзак – ее палатка, холодильник, шкаф, стол. И последний кусочек Шаббата – две халы, которые она стащила, пока мами не видела, а потом сразу ушла из дома. Не поцеловав мезузу. Захлопнула дверь, заперла старую жизнь.

В конце дороги Сэм, Курт и Соло сбрасывают обувь и идут по песку босиком. Рейзл тоже скидывает ботинки – не похожие на остальные пары в горке шлепанцев и сандалий, черные, кожаные, закрывающие все пальцы ботинки, пригодные для Восточной Европы XVIII века, и даже после того, как она их снимает, остается проблема колгот. Она опускает тяжелый рюкзак на землю, но снимать колготки так неловко – стягивать ткань сначала с одной ноги, потом с другой, пока ветер колышет ее длинную юбку вокруг ноги, пытаться не упасть, стягивать ткань щипком сначала с одной ноги, потом с другой, скакать. Колготки приземляются на песке, два персиково-бежевых круга, соединенных между собой, почему-то напоминающих наручники, только для стоп и ног, и Рейзл перешагивает через них – пусть песок их проглотит, – хватает рюкзак и бежит вслед за остальными.

– Эй, иди сюда! – Сэм машет ей рукой, Рейзл спешит, чуть не спотыкается, будто ноги не до конца понимают, как нормально двигаться по песку без постоянного присмотра, но Рейзл должна смотреть не вниз, а вперед, на лицо той, что ее зовет, и на титтес Сэм, двигающиеся, будто машущие вместе с рукой. Оттуда, из пространства, о котором Рейзл никогда не думала как об отдельном месте, между титтес и пупком Сэм, на Рейзл смотрит татуированный череп, под которым располагаются черные и рубиновые капельки, как ожерелье, опускающиеся в кружевные трусики Сэм. Если подумать, конечно, у Сэм есть титтес, и конечно, у нее есть татуировки, и вот они, такие же открытые, как лицо Сэм, новое лицо, от которого Рейзл не может оторваться.

– Иди сюда! – говорит Сэм, обхватывая Рейзл одной рукой. Она чуть не падает от объятия, от тяжести рюкзака и тяжести всего ее тела, наполненного водкой, больше не способного соблюдать баланс. Как только Сэм ее отпускает, она ставит рюкзак на край полотенца, которое постелила Сэм.

– Снимай его, – Сэм тянет ее свитер. – Мы хотим сиськи во всей красе!

– Сись-ки! Сись-ки! – скандируют и смеются парни. Они тоже топлес. Насколько Рейзл понимает, мужчины без верха на этом пляже не считаются «топлес», но она никогда не видела мужскую грудь, не покрытую несколькими слоями – нижняя майка, белая рубашка с воротником, рубашка без рукавов, с бахромой цицита, и длинное пальто сверху. Такова скромность мужчин в ее семье. У этих же кожа покрыта лишь татуировками. Так можно быть одетым и без одежды. Длинные золотистые волосы Курта спадают на худую и почти безволосую грудь, а сине-зеленая татуировка на левом бицепсе и плече, переходящая на грудь, точно щит для сердца, лишь подчеркивает его бледность. У Соло на груди расправил черные крылья огромный ястреб, кончики его перьев отмечают линию ключиц. Ключ в когтях ястреба указывает вниз, на чуть выпирающий живот.

Рейзл расстегивает кардиган, стараясь сделать это побыстрее, но как будто попадает в замедленное действие. Пальцы несколько секунд неловко вертят каждую пуговицу-жемчужину, затем – белые пуговицы белой блузки под кардиганом. Секунду она стоит в них расстегнутых (они бесполезно свисают с ее плеч, как простыня, снятая с кровати), затем вздергивает плечами и стряхивает с себя одежду, и ее тут же обдает лучами солнца и морским бризом – потрясающая смесь горячего и прохладного. По позвоночнику пробегают мурашки, она чувствует в них саму жизнь. Быстро, прежде чем это чувство уйдет, она убирает руки за спину – привычный кривой жест, – чтобы расстегнуть лифчик, превращается в театральный поклон хору Сэм, Курта и Соло, присвистывающих и кричащих: «Давай, Рейзл!» Она наклоняется – с ее титтес спадают кремовые чашки с косточками – и выпрямляется, встает так прямо, как не стояла никогда, и крутит лифчик над головой, как тати, когда совершает капарот – вертит курицу над головой накануне Йом-Кипура, чтобы избавиться от их грехов. Но она не убивает лифчик, а освобождает его, отправляет в полет, и он приземляется где-то на песке у них за спиной.

– Давай еще! Раздевайся! – кричат они.

Рейзл стоит, голая сверху и одетая снизу. Она мысленно повторяет: «Еще еще еще», расстегивая юбку, и тут же паникует, вспомнив, какие на ней трусы – не черные, как у Сэм, не сексуальные. Слава Б-гу, у нее не месячные, поэтому на ней прокладка не для месячных, но трусы скучные белые, с толстой резинкой и скучными швами снизу, никаких кружев, и они закрывают ее туш не как у Сэм, совсем открытые, просто черная полоска, разделяющая тухас на две половинки. Все трое смеются, а Рейзл краснеет: и почему она не догадалась купить другие трусы? Но тогда их тоже пришлось бы прятать, проще уж носить то, что мами покупает им с Гитти, просто носить их, и все. Но теперь мами больше не будет покупать ей белья, теперь у нее будут эти скромные трусы – будут, пока тяжелая ткань не износится. А потом она сама купит им замену, и от этой мысли ей одновременно радостно и тревожно, и она опускает глаза на переднюю сторону трусов, где они немножко выпирают из-за волос там, и снова краснеет. Теперь все узнают, что она их не сбривает. Она видит, что трусики Сэм плотно прилегают к гладкой коже, и по бокам не торчит ни одной кудрявой волосинки.

Но Сэм совершенно счастлива, она хлопает в ладоши.

– Ууу, – кричит она. – Рейзл в белом! Она точно победит в конкурсе мокрого белья!

Сэм хватает Рейзл за руку, и они вместе бегут к воде.

Через секунду их накрывает холодная волна. Сэм тянет ее дальше, ниже, и Рейзл крутится в волнах, глотает соленую воду. В ней просыпается тошнотный страх – она не умеет плавать, – но Сэм вытягивает ее наверх, и ей становится лучше. Сэм с ней. Сэм крепко ее держит. Они обхватывают друг друга, руки на плечах, они становятся одним телом, сосудом с четырьмя мокрыми сосками, полным смеха, вода капает с кончиков волос Рейзл на спину и на грудь, такая холодная и приятная, и они, пошатываясь, идут обратно на пляж, все еще обнимаясь. И снова – они сидят, пьют водку, пошатываясь бегут к воде, и тело Рейзл выглядит более голым, чем тела остальных, потому что у нее нет татуировок. Она как младенец, который никогда не делал выбора, никогда не решал, как поступать со своей кожей.

Вечером, когда солнце стекает к горизонту, настолько кроваво-оранжевое, что, будь оно яйцом, мами выкинула бы его как не кошерное. Они передают бутылку по кругу, и постепенно ее нагота перестает так сильно тревожить Рейзл. Ее тело – просто тело. Без одежды оно более свободное, но при этом менее важное, чем когда-либо раньше. Это так нормально – сидеть на пляже, пить, курить сигареты, которые они сами скрутили, забив туда толченые сушеные листья. Бриз разносит сладкий запах сигарет. Рейзл впервые чувствует, каково это – быть просто человеком, не кем-то (еврейкой, хасидкой, мейделе), а чем-то простым, голым, более существенным.

Водка снова идет по кругу, бутылка с красной наклейкой со зданиями с куполами, похожими на луковицы, вскоре пустеет, Курт и Соло смеются, шутят, указывая на титтес других женщин на пляже. Сэм не обращает на них внимания. Она надевает солнцезащитные очки и ложится на свое полотенце, похлопывая рядом с собой, призывая Рейзл погреться на солнышке рядом с ней. У Рейзл нет очков. Она смотрит на небо. От купания в море ей все еще холодно, но от Сэм идет тепло. Небо над головой кружится, она чувствует, что не сможет ни встать, ни пошевелиться.

Когда она открывает глаза, света в небе уже меньше, зубы стучат, голова болит. На нее смотрит Соло. Она вдруг снова чувствует себя по-настоящему голой. Мокрые белые трусы прилипают к бедрам. Сэм не слышно и не видно, голова слишком тяжелая, ее не поднять.

Соло ложится к ней на полотенце Сэм.

– Черт, да ты вся дрожишь, – говорит он и принимается тереть ее руки. – Сейчас тебя согреем, – тут он ложится на нее, упирается руками в песок рядом с ее головой.

Сначала его тело ее пугает, он тяжелый – слишком тяжелый! она задохнется! – но он одаряет ее теплом. Тепло обволакивает ее, страх отступает. Она ерзает, чтобы оказаться ближе, чтобы прогнать остатки холода.

– Сэм? – спрашивает Рейзл.

– Она с Куртом.

– Йа, – говорит Рейзл, хотя знает, что Соло наверняка не знает ни слова на ее языке. Следовало бы использовать английский. Она думает: Сэм и Курт, наверное, сейчас лежат на полотенце Курта, как они с Соло лежат на полотенце Сэм.

– Ты такая красивая, Рейзл.

– Йа, – повторяет она.

Он накрывает их обоих полотенцем, и внезапно он оказывается полностью голым, не просто топлес – голый шванц. В голове мелькает мысль: это вообще неважно, потому что она все еще в трусах. Его шванц не видит ее лох; как один человек с глазами, а другой без. Еще одна мысль: его шванц настоящий, он не на видео.

Он тесно прижимается к ней, ей это очень нравится. От шванца исходит дополнительное тепло, гладкий слиток между ними, трущийся о ее трусики, в ее голове расцветают оранжевые солнца, и они тают, тают, разливая тепло по ее черепной коробке, которая каким-то образом соединяется с йене платц, потому что она чувствует его и снаружи, где ее трет его шванц, и внутри, где проливаются оранжевые солнца. Он целует ее, снимает стоны с ее губ своими губами. Он запускает пальцы под резинку, находит клитор, и ее трусы не помеха, хотя шванц по-прежнему снаружи, трется о белую ткань, будто стучится. Соло целует ее так настойчиво, что она не может дышать, оранжевые солнца взрываются, она выгибает спину, направляя его ниже, он опускается на колени, чтобы снять с нее трусы, и без тепла его тела сверху ее обдает холодный воздух. Она свободная, холодная и свободная, но если сейчас она это сделает, то никогда не сможет вернуться назад, отказаться от этой свободы, она вечно будет парить над песочным островком и голубыми волнами. Теперь он трется шванцем прямо о нее, его вершина стремится в ее лох. Он нависает над ней, опираясь на ладони. В исчезающем свете ястреб расправляет крылья и отправляется в свободный полет на груди Соло, обхватив ее длинными перьями, ключ из когтей вот-вот упадет прямо на Рейзл.

– Найн! – кричит она. – Найн!

Она не хочет, чтобы ключ с ястреба упал на нее. Она уклоняется, ныряя под его руку, и перекатывается в сторону, оказываясь на песке, прохладном, влажном, липнущем к ней, а Соло хватает ее и тащит обратно. Он встает на колени над ней, говорит:

– Тогда пососи.

…И тыкает свой шванц ей в губы, твердую плоть, на вкус как океан и пиш, смесь аммиака и соли. Она пытается сделать рот больше, открыть его шире, чтобы вместить шванц, как женщины в видео, но там ведь не показывают, как это делать, как раскрывать челюсть, игнорировать запах и вкус, как превратить рот в пространство. Соло прерывисто дышит и кряхтит, он обхватывает ее голову руками и резко заталкивает шванц ей в горло. Ее тут же начинает тошнить. Водка возвращается на поверхность – густое кислое послевкусие алкоголя; она быстро сглатывает. От сокращения горла из Соло вырывается шпритц, и она глотает, снова глотает.

Он ее отпускает.

– Пойду поссу, – говорит Соло и уходит к воде.

Рейзл в панике. Рядом никого нет, только силуэты далеко на пляже. Она отчаянно шарит вокруг полотенца, почти полностью ушедшего в песок, в поисках рюкзака. Чистого белья, ключей. Халы. С неба исчезают последние солнечные лучи, воздух холодеет. Она опоздала на Шаббат.

Вот что она скажет мами, когда вернется домой завтра вечером, когда мами будет плакать, ругать и обнимать ее: она пошла в гости к подруге, но там уснула, а проснулась уже после заката, и домой ехать было уже поздно, ведь наступил Шаббат. Нет, она не сбежала из дома, она просто ждала окончания Шаббата, чтобы вернуться.

Рейзл находит свою юбку в куче влажной одежды, встряхивает ее, оборачивает вокруг плеч, как шаль, и принимается копаться в песке, пока не натыкается на лямку. Рейзл быстро расстегивает рюкзак, достает постиранные трусы, чистую кофту и одевается, тихонько напевая приветствие шаббатней невесты: «Приди же с миром, суббота – царский венец мужа своего, приди с радостью и ликованием… Приди, невеста!» После этого Рейзл садится на песок, отрывает кусочек халы, не задумываясь, произносит благословение. Она откусывает большие куски, набивает рот халой. Заедает плотным хлебом горький вкус шпритца Соло.

Серебряное сокровище

Поздно вечером в субботу, когда тати и все остальные точно спят, Рейзл пробирается по квартире к себе в комнату. Дверь открывается, и Рейзл пугается – там дух зейде! он ее ждал! – но это мами. Она держит ее серебряное сокровище.

– Ты вернулась, – говорит мами.

– Йа, мами, – Рейзл осторожно забирает у матери компьютер. – А гройсен шкоах, – шепчет она, благодарная за привычную тяжесть в руках. Ее охватывает такая сильная тяга, что она едва ли не дрожит, едва ли не роняет машину. Она кладет ноутбук на стол, где он в безопасности, ей не хочется открывать его при мами, показать излишнее рвение. Она отворачивается от него и крепко обнимает маму, чувствуя облегчение и при этом волнение – что будет теперь, когда ей его вернули?

– Уф, Рейзеле, не так крепко, – мама хихикает, вдруг похожая на взволнованную девочку. – Турнишцуген фар тати.

– Не бойся, я ему не скажу.

Мама обнимает ее за плечи.

– Дай взглянуть на твой счастливый пуним.

Что ты смотришь?

– Ты была так близка к тому, чтобы покинуть дом, – говорит Подгорец. – И ты ушла. Но, кажется, ты этого не хотела. Почему же?

– Вы думаете, мне надо уйти? – спрашивает Рейзл.

– Нет, вовсе нет. – Подгорец недолго молчит. – Ну… – Она ставит ноги в скромных туфельках на низком каблуке рядом и выпрямляет спину, расправляет плечи. – Неважно, что я думаю. Главное – что думаешь ты.

Очередной вдох, щеки доктора Подгорец надуваются, затем выдох – втягиваются обратно. Эта Подгорец всегда задает вопросы исподтишка.

Итак: почему она не уходит?

Рейзл вдруг понимает, что не раз задавала себе этот вопрос, но по отношению к мами: как она может с ним оставаться? Гнев тати, его перепады настроения от меланхолии до страшной бури – он как тигр, вырвавшийся из клетки.

Но у многих женщин трудные мужья. Больные мужья. Сколько женщин играют роль жены, даже когда мужчина не играет роль мужа? Сколько женщин остаются, заботятся, никогда не уходят?

Но это не объясняет, почему Рейзл не уходит.

– Ради мами, – говорит Рейзл. – И Гитти, и Мойше. Ради Шаббата. Ради Песаха.

Как она будет слышать а-Шема, если уйдет? Ведь а-Шем знает, что она там, он будет искать ее там, там звать ее, даже если она съест то, чего есть не должна. Это сад правил и запретов, сад с непротоптанными дорожками.

– Иногда я хочу поговорить с а-Шемом, – говорит Рейзл. – Не молиться, не просить помощи, не восхвалять Его, когда он так далеко. Я хочу, чтобы а-Шем был прямо здесь… – Рейзл проводит рукой по комнате, по пространству между ней и психологом.

Рейзл видит, что это не показалось Подгорец чем-то важным.

– М-м, – отзывается доктор и кладет одну ногу на другую. – И что бог говорит, когда ты его зовешь?

Затем Подгорец краснеет.

– Тебе неприятно, когда я говорю «бог»? Тебе будет комфортнее, если я буду говорить «ха-шем»?

Рейзл приподнимает бровь, но ничего не говорит. Можно подумать, ей или а-Шему есть дело, как Подгорец называет вещь, в существование которой не верит.

– Ладно, – снова начинает Подгорец. – Если бы бог был здесь, если бы ты его позвала и он пришел, что бы ты ему сказала?

Рейзл представляет, как комната наполняется матовым светом, как облако над скинией, когда евреи скитались по пустыне. Ее вопросы не выживут. Его Присутствие заполнит все пространство, отменит ее вопросы.

Подгорец меняет тему:

– С тех пор, как ты снова получила компьютер, как тебе?

– В каком смысле?

– Порно такое же, как и раньше? – спрашивает доктор Под.

В Рейзл закипает гнев. Потому что ответ – нет. Порно вообще не такое, как было раньше. Первую ночь, когда она получила компьютер, она вообще не спала, а смотрела и смотрела до самого утра. Все видео были ужасные, просто ужасные, несексуальные. Неинтересные, некрасивые.

– Ненавижу порно, – говорит Рейзл. – И вас ненавижу.

Доктор Подгорец кивает. Подбородок медленно опускается и поднимается.

– Вы испортили порно, но не вылечили меня. Даже на пять минут, вообще не вылечили. Я не могу найти видео, которые мне нравятся. Включаю одно, оно скучное, и мне просто хочется включить следующее.

– А что ты там ищешь?

– Ничего не ищу. Просто хочу смотреть следующее, дальше и дальше.

Рейзл смотрит не меньше прежнего. Возможно, она смотрит даже больше, потому что теперь не пытается делать уроки, а о работе думать не хочет. Она смотрит все больше и больше, но ей кажется, что смотреть нечего. Мужчины делают все, что обычно делают, женщины реагируют, как обычно реагируют. Одинаковые движения, одинаковые звуки, одинаковые выражения лица, с каждым просмотром кажущиеся все более фальшивыми.

Но она все равно не может заставить себя остановиться. Каждый раз в первую секунду ее щекочет надежда. Каждый раз, как она заходит в интернет, в ожидании первой сцены в ней теплится надежда, что она увидит что-то другое, что-то такое же новое, как когда она увидела порно в первый раз, и что сегодня она снова сможет почувствовать то электричество.

– Мне нужно найти то, что меня удивит. Я должна смотреть больше, чтобы найти что-то настоящее. – Рейзл замолкает. А потом добавляет: – Сука.

Подгорец чуть вздрагивает, но комментарий ее не задевает.

Слово повисает в воздухе. Рейзл никогда не произносила его вслух. Это слово из злого порно, видео, где мужчина бьет женщину, бросает ее на кровать, на пол. Но как только Рейзл его произносит, она понимает – это правда. Подгорец – гадкая сука. Рейзл хочется ее ударить. Встряхнуть, растрепать ее волосы, растрепать ее мысли. Дать ей отведать собственного лекарства.

– То, что ты описываешь, называется выдержкой. Это происходит, когда сталкиваются аппетит и апатия. Тебе требуется больше порно, чтобы подпитывать зависимость.

Рейзл молчит.

– Ты еще хочешь прекратить?

– Хочу прекратить ходить сюда.

– Я задала другой вопрос.

– Вообще, это вас не касается, хочу я прекратить или не хочу. Это уже не ваше дело.

Рейзл неосознанно кладет ногу на ногу, но потом замечает – она копирует доктора Подгорец, которая все еще хочет помочь девчонке, пришедшей в ее кабинет полгода назад. Рейзл распрямляет ноги и пинает воздух.

В кабинете пахнет прощанием. Какой-то особый аромат мозгоправов.

– Ты не хочешь сюда возвращаться.

– Вы хотите, чтобы я ушла?

– Я хочу, чтобы ты осталась, но выбор за тобой. Никто не заставляет тебя сюда ходить.

– Мами хочет, чтобы я ходила.

Тск. Подгорец снова цокает языком. Тск.

– Как только ты скажешь ей, что больше не хочешь ходить, она вытрет руки и поцелует тебя. Одним счетом меньше для женщины, которая платит за все.

Рейзл молчит, потому что, по крайней мере, тут Подди совершенно права.

– Итак. Почему ты здесь, Рейзл?

Очередной вопрос-ловушка, ярко освещающий решетку, из-за которой не выбраться. С кем бы Рейзл ни говорила в течение дня – сестра, мать, отец, профессор-другой, студенты, когда она еще ходила в колледж, мясник или кассир в кошерном магазине – никто, никто из них ее не знает. Сэм немножко ее знает, но она не знает всего. Никто не должен знать всего.

Поэтому Рейзл по своей воле приходит в эту комнату мрака. Кабинет доктора Подгорец куда более элегантный, чем гостиные всех квартир, в которых она была. Это Слоуп[74]. Кожаные кресла, персидские ковры, роскошная мебель. Евреи, которые не верят в Б-га, спасают тех, которые верят.

Подгорец хуже порно. Подгорец – предательница веры, предательница слова Б-га. Рейзл надо было пойти к раввину, как сама док сказала ей вначале. Раввин просто сказал бы ей не смотреть. Раввин спас бы ее от нее самой. Как ее отец, бьющий по столу, насаждающий закон и порядок. Конфискация компьютера. На том все и кончилось бы.

* * *

– Меня предки тоже к мозгоправу отправили, – рассказала Спарк Рейзл пару месяцев назад, когда ей пришлось объяснить им с Сэм, куда она убегает после пар. – Родители так делают, когда ничего лучше придумать не могут. Но не парься, ему можно просто набрехать.

И Рейзл «набрехала». Сначала даже было весело. Теперь стало слишком тяжело. Невыносимо тяжело.

Самое ужасное в том, что мами отправила ее туда, чтобы ей помогли. Мами обманули, она верила, что это исцелит ее от страха остаться незамужней. И она сама тоже оказалась обманута.

Каждый вопрос тянет за собой следующий, и еще, и еще.

* * *

– А вы, доктор Под? – Рейзл делает ход конем. Теперь она будет задавать вопросы. – Что вы смотрите?

Подгорец не дергается, взгляд не отводит.

– Девушек с девушками? Или молодых парней с женщинами постарше, вроде вас?

Подгорец замирает, как ящерица, но потом начинает шевелить губами:

– Почему ты думаешь, что я смотрю?

Рейзл жалеет, что у нее в руках нет ручки и блокнота. А это весело. Она понимает, почему люди идут на такую работу.

– Вы смотрите, чтобы понимать, как это видят другие. – Рейзл так злится, что почти переходит на идиш: – Все, что я вижу, шванцес мит шмундис, вы тоже это видите. – Ее гнев силен, она впивается ногтями в скрипучую кожу кресла, набивка вылезает наружу. – Вы смотрите порно, потому что это проще, чем с кем-то встречаться, и так не надо покупать туфли получше. – Рейзл носком указывает на дешевые туфли Подгорец. – Вы смотрите порно, потому что вам кажется, что так вы меня поймете.

– Тебе не кажется, что ты спешишь с выводами?

Рейзл фыркает.

– Все смотрят порно. Вы сами говорили.

Подгорец приподнимает бровь.

– Правда? Разве ты здесь не потому, что просмотр порно – то, что отличает тебя от всех? Разве ты здесь не потому, что большинство людей в твоем окружении не смотрят порно, а теперь, с тех пор как ты начала его смотреть – и смотришь все время, – ты не вписываешься в родной район, родную семью?

– Вы не религиозная. Почему вы не стали бы смотреть?

– Я делаю выбор не смотреть. Я решаю, как проводить свое время, что я хочу читать и слушать и что я хочу видеть в своем воображении. Я сама выбираю, что делать.

– Я вам не верю.

– Тебя это беспокоит, Рейзл? Тот факт, что я делаю выбор не смотреть? Что у меня есть выбор?

– Выбор? – Рейзл чуть не захлебывается слюной. – Думаете, что вы свободная? Вы из кожи вон лезете, чтобы показать, какая вы свободная. Но единственное, что вы контролируете, ваш единственный выбор – вести себя как сука.

На этот раз Подгорец дергается.

Рейзл встает и направляется к двери. Но не выходит. Она выключает свет. Стоит в тени, в полутьме. Свет исходит лишь от настольной лампы с зеленым плафоном. В ее свете блузка Подгорец почти прозрачная; Рейзл видит очертание ее правой руки под тонкой тканью. Лицо Подгорец темное, Рейзл чувствует, что она сама темная, она чувствует свое тело, но не видит его. Пока не включается свет.

Взмах ее руки – и в комнате снова светло.

Она дергает выключатель вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз, вверх…

Улитка в костюме

Сваха, должно быть, почуяла страх, исходящий от матери, потому что следующий парень, которого она им отправила, – просто скользкая улитка в костюме.

– Я хотел бы увидеть тебя еще раз, – говорит он, хотя они только что увиделись в первый раз и едва успели приняться за свою газировку. У него дергается губа, но не от какого-то плотского желания. От чего же? От жуткой стеснительности. До этого момента он старался не смотреть ей в глаза, и она уже решила сказать мами, что свидание прошло неудачно, что она совсем ему не понравилась.

Но тут Хаим Лейб говорит:

– А ты бы этого хотела?

Этого у нее никто раньше не спрашивал, ни мужчина, ни женщина. Она наблюдает за его полными, подвижными, бледными губами, проглядывающими сквозь тонкую бороду, которые задали этот вопрос. Ты бы этого хотела? Вопрос прозвучал так, будто у нее за спиной камера, будто кто-то наблюдает, чтобы узнать, чего она хочет.

Но вокруг никого нет. Только этот тощий парень в пальто, которое явно ему велико.

Его вопрос открывает дверь в ее сознание: чего она бы вообще хотела? Перед ней столько вариантов в этом огромном мире, имитирующем интернет, со всеми его фантазиями и возможностями, положениями и приспособлениями, музыкой и картинами, книгами без Б-га, книгами, которые не являются ни словом а-Шема, ни его интерпретациями. Мир предлагает бесконечное множество вариантов – но не ей. Ей предлагается лишь этот конкретный мальчик, его трясущаяся губа, его заляпанный воротник и нелепый костюм. В ответ на вопрос: «Ты бы этого хотела?» – она опускает глаза, но говорит: «Да».

– Да, я бы очень этого хотела.

– Барух а-Шем, – уголки его губ поднимаются. Улыбка насквозь прожигает ее сомнения. Она дала этот ответ, чтобы его спасти.

* * *

Рейзл ерзает в кресле. Места, которые она в прошлый раз расковыряла, заклеены небольшими каштановыми заплатками. Это кресло никогда не казалось ей особенно удобным, но сегодня оно даже хуже обычного. Жесткое, бугристое, угловатое, уже отслужившее миллиону тухасов, прежде чем Рейзл впервые в него опустилась. Тухасов, отчаянно скачущих на нем в поисках забвения. Тухасов, вдавленных в это кресло под гнетом печалью.

Она думала, что больше никогда здесь не окажется. Была уверена, что не вернется! Но она совершила колоссальную ошибку – сказала «да» Хаиму Лейбу, и теперь он будет чего-то ожидать, но ей нечего ему дать. Кто-то должен помочь ей выбраться из этой ситуации.

Бросить терапию так же сложно, как бросить порно.

– Что-то не так, Рейзл?

– Нет, – говорит она. Все нормально. Плотный бугорок, пространство между ногами других людей, сидевших в кресле, будто бы дразнит Рейзл. Она сжимает бедра вокруг него.

– Хаим Лейб, – наконец говорит Рейзл. – Я ему не понравлюсь.

– Почему ты так считаешь? – спрашивает доктор Под, ласково, будто давит на синяк, но не хочет сделать слишком больно, только чуть-чуть, чтобы показать – синяк есть.

– Ну правда. Точно не понравлюсь. Он такой хасид, слишком хасид для меня. Я не смогу притворяться…

Она замолкает.

Ей на глаза попадаются дипломы доктора П. Постер в раме, на котором изображены вянущие и выпадающие из вазы желтые цветы. Всякие цацки, на которые она уже смотрела сотни и сотни минут. Тысячи.

– Он увидит меня насквозь.

– Постой, Рейзл, что ты хотела сказать? Что ты не сможешь? «Притворяться»? Ты думаешь, он захочет, чтобы ты притворялась в постели?

Когда Рейзл впервые заметила, что женщина в порно притворяется – она посмотрела прямо на Рейзл, а не на мужчину, стоная «о-о-о», – Рейзл инстинктивно захлопнула ноутбук. Женщина ее увидела. Ее поймали с поличным. Рейзл понадобилась минута, чтобы успокоиться, чтобы убедить себя, что женщина никак не могла ее видеть. Она снова открыла ноутбук, и женщина была там, с застывшей улыбкой, с немигающим взглядом. Тогда Рейзл поняла, что секс – притворство, или, по крайней мере, это можно сказать об удовольствии. Оно специально создается в видео – для зрителей. После этого осознания, видя женщину или женщин, которым будто бы хорошо, Рейзл всегда чувствовала сомнение.

Ты этого хочешь?

Нельзя дать точный ответ – она все-таки не знает ни что нравится ей, ни что нравится женщинам в видео.

Люди в браке тоже притворяются? Сколько женщин вышли за своих Хаимов Лейбов и теперь говорят: «О-о-о-о-о»? Или ничего не говорят, но втайне желают чего-то другого. Жалеют, что сказали «да», когда хотели сказать «нет».

Рейзл накрывает волна глубокой печали. Она не знает, как объяснить все это Подгорец, да даже если бы и могла, это не имеет значения; она и без того все знала или делала вид, что знала. Дверь открылась, пролился свет на все фальшивое, полезли сомнения, что оно когда-нибудь может стать настоящим. Доктору П платят, как и красивым женщинам в порновидео, и даже некрасивым платят – деньгами, славой, чем-то еще, о чем Рейзл может только догадываться.

Хаим Лейб обхитрил ее этим своим вопросом: «Ты бы этого хотела?» Она вошла в эту дверь как дура, дура, полная надежды, но быстро поняла, что, даже если его вопрос был задан искренне, ее ответ таковым не был. Это хуже всего – сомневаться в себе. Если она выйдет за Хаима Лейба, он получит свое, как люди в порно. Он получит подарки, ее приданое – чемодан, полный скатертей и полотенец, и оплату первых шести месяцев на новой квартире, – ее родители убедят его родителей, а его родители убедят ее родителей, как и полагается.

Выбери за меня

– Ты отказываешься от второго свидания с Хаимом Лейбом? Но мы уже на него согласились!

– А теперь мы говорим «нет». – «Нет» подавленному улиточному выражению лица Хаима Лейба, которое появится, как только он получит эту новость. – Я не пойду.

– Ох, Рейзеле, – мами тяжко вздыхает.

– Может, ты выберешь за меня? – говорит Рейзл. – Пойди к шадхен, посмотри фотографии, кого выберешь – тот и будет. Кто угодно, только не Хаим Лейб.

– Что? Ты не хочешь сама посмотреть на хосна? Ты же такая модернише, – мами цокает языком. – Будет плохо, если я выберу.

– Нет, мами, я хочу, чтобы ты выбрала. Не заставляй меня. Пожалуйста.

– Что ты такое говоришь? Впервые слышу, чтобы девушке не нравилось ходить на шидух-свидание! Сколько их было у тебя, три? И ты уже сдаешься? Тебе с этим парнем всю жизнь жить, а ты не хочешь даже нормально с ним познакомиться, посмотреть, что тебе нравится, что не нравится? Тати наконец-то согласился отпустить тебя на шидух-свидание, а ты отказываешься?

– Пожалуйста, я тебя умоляю, выбери мне кого-то, чтобы это уже кончилось.

– Наришкайт, – бормочет мама. – Сходи еще раз, один раз. Этот мальчик и будет тот самый.

Свиданный Мойше

Это свидание отличается от предыдущих. Борода аккуратно подстрижена, усы тоже, губы под ними не теряются и вообще выглядят прилично. Пейсы спускаются вниз идеальными волнистыми локонами – хотелось бы Рейзл, чтобы ее волосы так завивались, – два элегантных каштановых локона, чуть отдающих рыжиной. Если у него в семье есть рыжие, то волосы Рейзл не препятствие. Над длинным и красивым носом – огромные карие глаза, они светятся, когда он здоровается с Рейзл, слегка ей кланяясь. Его зовут Мойше, как ее брата. Немного странно, но, возможно, это добрый знак. Может, это ее родственная душа, ее зивег.

Свиданный Мойше придерживает перед ней дверь в отель и задает ей вопросы, пока они идут по лобби, будто пытается разгадать загадку – если получить достаточно ответов, он сможет собрать Рейзл-пазл.

– Что ты изучаешь?

– Бухгалтерское дело. Это для работы.

– Где ты работаешь?

– На Сорок седьмой улице.

– Но не с бриллиантами?

– Нет, в бухгалтерии.

– Наверное, в бухгалтерии ты настоящий бриллиант, – говорит он, совершенно не слащаво, улыбаясь, зная, что без улыбки это прозвучало бы слащаво. Рейзл тоже отвечает ему улыбкой.

Магазинчики в лобби их совершенно не привлекают, они проходят мимо, не заходя ни в один. Она обращает внимание на походку свиданного Мойше. Она ее узнает, но не потому, что так ходят другие парни из иешивы. Он идет так, будто у него тяжесть между ног. Этой тяжести откликается пульсирование между ее ног.

Рейзл вспоминает, что говорила Подгорец – что парни из иешивы тоже смотрят порно. Он смотрит или нет? Она ведь не может просто спросить. А по взгляду или жесту не поймешь – по крайней мере, Рейзл на это надеется, не дай Б-г он смотрит на нее и видит, что она делает по ночам. Он думает, что днем она изучает бухгалтерское дело, а ночью – Тору. И она не хочет рушить этот образ. Нет, она хочет играть роль религиозной девушки, бат Исраэль, играть так убедительно, чтобы ложь впиталась в нее и стала правдой.

Он высокий и симпатичный. Даже больше, чем «симпатичный». Рейзл видит отражение его профиля в зеркальной стене и хочет остановиться, рассмотреть его поближе, как если бы они с отражением остались наедине. Но тогда она начнет представлять порно, а этого делать нельзя. Не здесь, не сейчас. Не в три часа дня в воскресенье. Тут люди вокруг.

– Я где-то тебя видел, – говорит он, когда они усаживаются в ресторане лобби.

– Вряд ли.

– Нет, я уверен, что видел.

– Наверное, я бы об этом знала, разве нет?

– Ты узнаешь. Скоро поймешь, – уверенно говорит он.

* * *

Подходит официант, юноша в длинном белом фартуке, спрашивает, что им принести, уходит и возвращается с двумя стаканами на подносе. Он опускает стакан перед Рейзл элегантным жестом, будто это роскошное блюдо, а не скучная, определенно кошерная газировка, и Рейзл с улыбкой кивает. Когда перед Мойше ставят такой же стакан, он смотрит на официанта и говорит «пасиибо» совершенно четко, не бормоча, не пытаясь скрыть идишский акцент, потому что он явно его не стесняется. Возможно, он никогда не пытался от него избавиться.

Когда официант разворачивается, чтобы уйти, Рейзл тоже решает подать голос:

– Пасиибо!

Официант слегка вздрагивает. Возможно, она сказала это слишком громко, но не сказать было нельзя. Она хотела услышать, как звучит этот ее голос.

– От всей души – пожалуйста, – говорит официант, чуть склонив голову, и покрепче прижимает к себе поднос…

Дальше происходит самое поразительное: прежде чем сделать первый глоток, когда стакан уже у него в руке, в сантиметре от губ, Мойше закрывает глаза. Благословение шепотом ее не удивляет. Но закрытые глаза, чуть нахмуренные брови, серьезное лицо – а сейчас ведь даже не Шаббат. Более того, это не трапеза! Тати и братья благословляют все, что едят, как и мами и остальные женщины, но все – с открытыми глазами. Иногда они делают это, не отрываясь от занятия: готовки, чтения, разговора по телефону – благословение вставляется, как любая обычная реплика.

Ше-а-коль нийе бидваро. Рейзл тоже произносит браху, но ее благословение кажется пустым по сравнению с благословением Мойше. Он продолжает медитировать, медленно выпуская а-Шема из стакана газировки. А она уже пьет, пузырьки щекочут ее горло, будто она проглатывает само благословение. Наконец Мойше открывает глаза и, придерживая шляпу рукой, откидывается на спинку стула и делает большой глоток.

После этого он устремляет взгляд на нее.

Он спрашивает о ее семье, она рассказывает о братьях и сестре. Он не против, что ее брата тоже зовут Мойше? Нисколечко, он смеется, когда она говорит, что Мойше ее любимый брат.

– А ты будешь против, если у меня окажется сестра Рейзл?

Вопрос застает ее врасплох. Такой вариант она не рассматривала.

Он снова смеется, но уже мягче.

– Ты не переживай, я шучу. У меня есть кузина Гитти, но ты моя единственная Рейзл.

Она становится той, кем должна быть? Если он видит ее своей калле, прекрасной и доброй невестой, значит, так оно и есть. Его намерение пробуждает в ней невесту.

Он говорит, что хочет большую семью. Их десять, и он молится, чтобы у каждого его ребенка тоже было девять человек, которые любят его так же сильно, как Мойше любит братьев и сестер. Десять детей, которые могут позаботиться о старых родителях, как они все сейчас заботятся о его овдовевшем отце.

Когда он так говорит, у нее перед глазами встает странная картина: они, старые и слабые, идут рядышком, опираясь на ходунки – восемь колес и четыре слабые ноги, – а вокруг десять крепких танцующих детей. Свадьба двух стариков в окружении их взрослых детей. Это представить проще, чем то, как эту семью создать – десять беременностей, десять родов, десять младенцев. От таких цифр у Рейзл начинает кружиться голова.

– Ты тоже хочешь большую семью?

В его голосе чувствуется надежда. Он будто бы приглашает ее присоединиться к этой его семье, к этому будущему, и приглашение придает ей храбрости.

Она улыбается ему. Если а-Шем того пожелает – да. Она не замечает, как начинает рассказывать, что мами не смогла родить больше пяти – у нее должно было быть всего четверо, но потом появился Йосси, подарок Создателя.

– Количество выбирали не мами и тати.

– Как ты мудра, раз знаешь, что количество выбирает только дер Башефер. Мудра и очаровательна.

Он правда так считает? Она краснеет, но и не до конца верит его словам. Сомневается в нем. Не верит в свое очарование и не верит, что он его видит.

– Я не всегда мудрая, – говорит она. – Ништ эйбиг клиг.

– Да?

– Да.

Она делает глубокий вдох и наклоняется вперед.

– Как-то раз я посмотрела музыкальный клип. С Гитти.

– Гойше музыку?

– Найн! – восклицает Рейзл. – Песня была про Хануку, но не хасидская. Не хаймиш.

Она смотрит, как он впитывает услышанное.

– А сейчас, не когда Ханука, ты еще смотришь эту музыку?

– Сейчас нет, – говорит она, и это правда, она не смотрела ни одного клипа в эти месяцы.

– Значит, это все в прошлом. Разве есть человек, который всегда поступает мудро? Такого нет. Для ребенка не порок быть ребенком.

В этот момент Рейзл начинает его любить. Конечно, она не прощает себя, не считает себя ребенком и не думает, что он будет так о ней думать, когда она включит порновидео. Глупый ребенок, заслуживающий прощения. К такому легкому прощению ей давно заказан путь. Но перед ней мужчина, готовый прощать. Ищущий повода посочувствовать. Мужчина, говорящий не о законах, а о снисхождении.

– Йа, – соглашается она. Для ребенка не порок быть ребенком. Но и взрослый тоже может измениться. Может совершить тшуву, раскаяться, вернуться. В его глазах она видит возможность, видит невесту, которой может стать. Вся в белом, прошлое – длинный подол, струящийся за ней, и несут его другие люди, чтобы она могла идти вперед с их помощью.

Мойше заказывает еще две газировки, они продолжают общаться. Рейзл уже слышала от мами, которой рассказала сваха, что Мойше стремительно изучает Талмуд – «быстрее большинства», сказала сваха, подчеркивая его интеллект.

Мойше рассказывает, что изучает брачные законы. Он уже их изучал много лет назад, как полагается в иешиве, но теперь он делает это самостоятельно, более углубленно, с бо́льшим количеством комментариев.

– Чтобы подготовиться, – он опускает глаза на столик, чтобы не смотреть на Рейзл, произнося это.

Рейзл размышляет о его словах. Мужчина, изучающий тему, чтобы ею жить. Что делают мужчины, которые женятся без подобной подготовки? И что Мойше, по собственному мнению, знает о браке, о том, каково быть мужем, из всего прочитанного? Ей хочется прогнать мысль о том, что Талмуд якобы мог предсказать какую-то личную истину в диспутах раввинов, приходящих к решениям, которым тысячи лет спустя последуют они с Мойше.

«Там есть все». Вот что Талмуд говорит о Талмуде – помимо тех обрывков, что Рейзл слышала из разговоров тати с братьями. Они в это верят. Они верят, что из этих занятий черпают мудрость, необходимую для жизни. Это инструкция, примеры предков вне зависимости от того, чем кончилась их история – казнен римлянами, крюками сорвавшими с него кожу, как Рабби Акива[75], или погиб от слабого здоровья или старости, как Ребе Нахман[76], чья душа была вытянута из тела, «как волос из чаши молока».

Но в Талмуде есть не все. Там нет Рейзл. Нет ее страха и желания – и страха перед желанием. Как бы тщательно Мойше ни изучал текст, он не найдет там предупреждения, что она знает больше об их телах, о том, что их тела могут делать друг с другом. Книга не предполагает сюрпризов. Их предполагает тело, ее тело.

Мойше думает, что уже ее знает? Или он готов изучать ее точно так же, будто открывая новую страницу? Когда Мойше начал изучать брачные законы и углублять свои познания, примерно тогда же начались ее привычки. Все ночи, что он провел за чтением, за подготовкой к свадьбе, она провела за просмотром шмуца.

– Почему тебе смешно? – спрашивает Мойше, склоняя голову в сторону, глядя на нее добрыми и заинтересованными глазами.

Рейзл не смеялась, но выражение лица ее выдало. Как она может объяснить ему, что ситуация не смешная, а она смеется от отчаяния?

– Я боюсь тебе сказать, – говорит она. Это единственная правда, которую она может сказать без страха.

Он ненадолго задумывается.

– Нормально, чтобы калле немного боялась. Как и хосн, – добавляет он, и, хотя его щеки покрыты бородой, Рейзл знает, что кожа там сейчас красная – от намека на их потенциальный статус, от того, что он назвал их женихом и невестой, прежде чем они о чем-то договорились. Он опускает взгляд и прижимает подушечки пальцев к деревянному столу, будто пытаясь разгладить несуществующую скатерть, будто перед ним лежит страница гемары, ткань, бумага – что-то сморщенное, что необходимо выпрямить.

Когда официант возвращается, Мойше просит счет. Потом он снова говорит, что они точно где-то встречались.

Рейзл сразу говорит, что она на такое не ведется.

– Я во все это не верю.

– Ты и не обязана в это верить, – говорит он, поднимаясь. Кажется, он готов уходить. Она чувствует некое облегчение.

Но тут он говорит:

– Это не важно, веришь ты или нет. Пары сходятся на небесах…

– Значит, у нас нет свободы выбора? – перебивает она.

Кажется, ее слова его задевают, но всего на секунду. Он выпрямляется, становясь еще выше, не разрывая зрительного контакта, не направляясь к двери. Он не уходит.

– Это может быть правдой, даже если ты этого не понимаешь, – говорит он. Садится обратно и внимательно на нее смотрит. – Верить, как ты говоришь, совершенно не обязательно. Значение имеет лишь твое согласие.

Согласие? Уже? Она чувствует укол волнения в животе.

– Если завтра сваха позвонит твоим родителям и спросит, хотят ли они, чтобы мы стали парой, как ты думаешь, что они скажут?

Теперь настает очередь Рейзл смотреть в стол от стеснения. Никто так не поступает, никто не делает предложение самой девушке.

– Конечно, ты не знаешь, что они скажут. Согласятся ли они. Но, если ты не против, поделись со мной своими предположениями.

Рейзл отворачивается, все еще чувствуя неловкость от того, что он предложил ей такую лазейку, но при этом радуясь, что у него есть возможность спросить, а у нее есть возможность ответить, обойти правила и при этом ничего не нарушить. Она поднимает взгляд и видит, что он все это время не сводил с нее своих темных глаз. Он смотрит терпеливо, вопросительно, уверенно.

Она кивает.

* * *

– Ты сказала «да»?

Рейзл смотрит на дока Подгорец, лицо которой полно вопросов. Она сказала «да»? Под пристальным взглядом психолога Рейзл почти что начинает сомневаться.

– Я не сказала. Само слово не сказала. Я не могла говорить, не знала, что сказать на такое. Он позвонил родителям, они позвонили шадхен, она позвонила моим родителям. Вот и все.

– Так, Рейзл, постой, – Подгорец машет рукой у себя над головой, нетерпеливо отгоняя ненужные детали, чтобы перейти к главному. – Ты выходишь за него замуж?

– Да? – отвечает Рейзл с вопросительной интонацией. Ответ кажется неверным, хотя это правда. – Выхожу.

– Как быстро, – говорит доктор Подгорец, удивленная. А что, она думала, произойдет, если свидание Рейзл все-таки удастся? Зачем так ее уговаривала?

Ерзая на долине тушей, Рейзл решает сменить тактику.

– Не хотите узнать про свидание?

– Хочу.

– Мы сидели за столиком почти два часа, но я не чувствовала, что это было долго. Официант несколько раз подходил, спрашивал, принести ли что-то еще. Мойше попросил счет, но потом стал такой серьезный, сказал, что мы уже встречались. «Я знаю… – Рейзл нарочито изображает его низкий голос, выпучивает глаза. – …Что наши души встречались раньше». Вы верите в этот наришкайт? – говорит она. – В ерунду, – поясняет в ответ на поднятые брови Подгорец. – Это глупо.

– Не имеет значения, верю ли я, Рейзл. Ты веришь?

– Конечно, нет, – фыркает Рейзл. Хотя она вынуждена признаться, пусть только себе, что и правда чувствует, будто они знакомы дольше этого одного свидания. Загадочность Мойше ее привлекает. Может, все дело в магии. Может, странная каббала души Мойше сотворит с ней то, чего не могло сделать все остальное: Тора, порно, терапия.

– Кажется, он интригующий молодой человек, – говорит Подгорец, как всегда удачно подмечая очевидное. – Зачем говорить, что он тебя знает, если это неправда?

Рейзл пожимает плечами.

– Мы выпили газировку, и он заказал еще, чтобы мы могли дальше говорить. Спросил про мою учебу…

– Ты не сказала ему, что перестала учиться?

– Зачем это?

– Просто спрашиваю.

– Я вернусь в колледж, – фыркает Рейзл.

– Я рада это слышать. Ты раньше не говорила.

– Ну, не сейчас. Я сейчас не могу. Я выхожу замуж.

– Да, разумеется, – быстро находится док Под. – Мазель тофф!

Подгорец натягивает улыбку, и Рейзл становится стыдно за нее. Но собой она гордится.

* * *

Помолвка происходит через неделю в доме Рейзл. Как только приходят Мойше с отцом, братьями и сестрами, Гитти просто взрывается гиперболами:

– Ой, Рейзи, он самый красивый, он самый умный. – Гитти больше не избегает Рейзл, наоборот, она не отходит от сестры ни на секунду. – У него самый лучший костюм, и он самый добрый!

– Перестань, Гитти, он ведь не может быть «самым» во всем.

– Может, – настаивает она. – Должен, он ведь для тебя!

После ухода гостей Гитти кружится вдоль и вокруг стола, еще полного еды. Каждый раз, когда кто-то из гостей что-то откусывал, мами приносила больше еды, чтобы на столе никогда не было пустого места. Гитти накладывает на огромную тарелку фаршированную капусту и три разных кугеля – праздничную еду, которую мами приготовила специально по такому поводу. Затем Гитти берет еще одну тарелку, с печеньем и куском торта, восполняя недели недоедания – к ней наконец-то вернулся аппетит.

Самотерапия

Это как учиться заплетать французскую косу на собственной голове. Нет, даже сложнее. Это как учиться плести косу «рыбий хвост» из четырех – не из трех – прядей. Нужно столько пальцев, но их не видно – надо полагаться лишь на память и свои ощущения. Но это реально. После долгих тренировок можно заплести себе косу.

Так почему бы не расплести себя? Облегчить ношу, развязать узлы внутри головы.

Сейчас, пока она не вышла замуж.

Вот что решает сделать Рейзл после стольких тяжелых месяцев порно в сочетании с терапией. Она исцелит себя. Одну прядь вверх, несколько прядей вниз. В «смотреть порно» прядей больше, чем четыре. Но она готова. Она задает себе вопросы, как доктор Под, самым подским тоном: «Итак, что происходит, когда ты смотришь? Что ты чувствуешь?»

Рейзл открывает ноутбук, твердо намеренная провести собственный анализ, составить отчет о себе. Она будет смотреть не только само видео, но и бегунок времени внизу, чтобы поймать тот самый момент, в который что-то происходит, что-то включается – включается ее зависимость. Она уверена, если ей удастся поймать этот момент, она точно сможет все изменить. Она сможет выключить видео за секунду до того, когда уже не сможет.

Таков ее план. Обхитрить этот критический момент. Чтобы ничто не подорвало ее план, она пролистывает видео с пытками, которые она терпеть не может и которые не смотрит, поклялась не смотреть. Их же будет проще использовать для исцеления, да?

Ее внимание привлекает видео со странным превью – две женщины, связанные веревками, то ли на столах, то ли на каком-то сооружении, смотрящие друг другу в лицо. Они смотрят друг на друга, не отводя глаз, но говорить не могут, им не дают кляпы – красные шарики превращают их рты в круглые буквы «о». Ноги женщин подвешены в воздухе, лодыжки заключены в металлические оковы с цепями, прикрепленными к черным ошейникам на их шеях. Они обе голые, но никто никого не штупит. Одну бьет хлыстом третья женщина, в сапогах на высоком каблуке. Рейзл обхватывает ноутбук обеими руками, зачарованная ужасом, не в силах оторваться. Она вглядывается в их лица: лицо женщины, которую бьют; женщины, раз за разом опускающей хлыст; женщины, которую пощадили, по крайней мере, пока она наблюдает за агонией другой пленницы. Длинный черный хлыст завораживает Рейзл. Он похож на гартель, который носят ее отец и братья, черный пояс с бахромой внизу, хотя хлыст в видео, конечно же, сделан из скрученной кожи, не из шелка. Ритуальный пояс, который носят мужчины-хасиды, отделяет сердце от нижней части тела, он необходим для произнесения имени Б-жьего, для подготовки к молитве, а гартель-хлыст подтверждает власть тела, объединяет плоть в одно целое с каждым искренним стоном связанной женщины. Она стонет и дергается, натягивая сковавшие ее цепи, и Рейзл молча молится, чтобы они порвались, но они, конечно же, не рвутся, но и это приносит своего рода удовлетворение – чем дольше пленница находится в цепях, тем больше Рейзл кажется, что пленница хочет там быть. Хлыст столь же необходим для удовольствия женщины, как и временное затишье между ударами, когда ее лицо расслабляется. А женщина с хлыстом ходит вокруг пленницы, дразня ее своей свободой, поглаживая то одну связанную, то другую. Вдруг она меняет угол ударов, опуская хлыст не на тухас пленницы, а между ее раздвинутых ног, и Рейзл инстинктивно вздрагивает.

Только тут, на секунду закрыв глаза, Рейзл понимает, что упустила тот момент, в котором перестала следить за собой и стала просто смотреть. Она ведь уже какое-то время просто смотрит, никак не наблюдая за собой, не отвлекаясь от видео. В смысле самотерапии эта сессия оказалась абсолютным провалом, но как порнография, как желание переместиться в другой мир или стать частью чужого желания, чтобы обнаружить собственное, этот эксперимент полностью ее удовлетворил.

Она открывает глаза и не закрывает видео. Она включает его сначала, чтобы увидеть все еще раз, не упустить ни секунды. Она могла бы себя потрогать – мелькает такая мысль, – но ее внутренности против. Она сжимает бедра, чувствуя новое волнение. Живот будто завязывается в узелок, смесь страха и желания, страх, подпитываемый желанием, жуткое смятение, война внутри. Она не хочет на это смотреть, но не может выключить, охваченная вихрем отвращения и интереса, обездвиженная и дрожащая, будто машина на ее бедрах не издает тепло, а заключает ее в ледяную тюрьму.

Исцелена

Ее родители вносят депозит за помещение, выбранное для свадьбы. Можно ли организовать свадьбу меньше чем за три месяца? Да, уверена мами. Почему нет, говорит сваха. Свадьбу сыграют до Рош ха-Шаны[77], и еврейский Новый год они встретят вместе в новом доме.

Семь жарких летних недель проходят именно так, как предсказала сваха, – в вихре примерки свадебных платьев и других приготовлений. Рейзл ни не секунду не остается одна, она ходит по магазинам одежды, по мебельным магазинам. Ее маленькая спальня и комната, которую она раньше делила с Гитти, набиты шляпными коробками и картонными коробками с ее приданым. Рейзл чувствует фантомное присутствие своего суженого Мойше.

И она по нему скучает! Как можно так тянуться к человеку, которого видела всего дважды? Она мечется между тягой и сомнением, волнуется, что передумает, боится, что он ей не подходит, что она сама передумает. Она знает, что видеть его до свадьбы не положено, но умоляет мами устроить им встречу. Ну пожалуйста, мами, может, тебе нужно, чтобы он принес что-то из магазина? После непродолжительных слез и увещеваний мами соглашается.

Он несколько секунд стоит в коридоре у двери в ее комнату, пока Рейзл сидит, окруженная коробками, и собирает вещи.

– Вус из дус? – Мойше указывает на предмет в дальнем конце комнаты, его палец нацелен на ее стол подобно стреле.

– Ман компьютер.

Внутренности Рейзл затягиваются в узелок. До этого он был спрятан как обычно, под бумагами и старыми школьными тетрадями, но она их то ли сложила, чтобы увезти, то ли выбросила, и ноутбук остался без защиты.

– Фарвус? – спрашивает Мойше.

– В колледже на нем дают задания.

– Мазель тов, – говорит он. – Что ты больше не ходишь в колледж.

– Он нужен мне и для работы, – говорит Рейзл.

– Работу ты делаешь на работе. Дом – для нашей семьи.

– Но…

– В нашем доме не будет компьютера.

И так прекращаются ее просмотры порно. Ноутбук отправляется в коробку с ее детскими цацками, которая не переезжает в новую квартиру Рейзл и Мойше.

* * *

Вернется ли она в колледж? Захочет ли когда-нибудь снова смотреть видео? Кажется, что ответы на эти вопросы находятся в далеком будущем, и Рейзл вспоминает, что когда-то Подгорец уверенно сказала, что, если Рейзл захочет компьютер, она его добудет. Но пока что Рейзл откладывает эту мысль в долгий ящик; это внезапное исцеление стало для нее подарком. Рейзл обещает себя дому, который они с Мойше будут создавать вместе. Она одалживает у него уверенности и с головой уходит в подготовку к свадьбе. Вот бы рассказать Подгорец обо всем этом. Но терапии тоже настал конец. Траты Рейзл теперь будут тратами ее мужа, а ее нельзя передать ему с лишними расходами. Конечно, ее мать даже не заикнулась семье жениха, что Рейзл ходила к психологу, – с тем же успехом она могла бы сказать им, что у Рейзл две головы или три груди, какая-то генетическая мутация. Нет, они скрыли это из скромности, ради народа Израиля, скрыли, потому что так сказала сваха, как только мами об этом заикнулась.

– Это уже в прошлом, – сказала сваха. – Не надо говорить. Вы же не будете говорить хосну, что Рейзл удалили гланды, когда ей было три? Ему не надо такое знать. Он увидит настоящую Рейзл, которая есть сегодня, не Рейзл из прошлого. Оставь девичьи проблемы позади. – Сваха взяла Рейзл за подбородок и внимательно на нее посмотрела, с полной уверенностью в исцелении, чего никогда не могла предложить ей Подгорец. – Теперь ты невеста.

* * *

По ночам ей снится новое порно, главные актеры – она и ее жених; Рейзл в одном из новых платьев, Мойше ее раздевает. Медленно стягивает с ее тела сначала один длинный рукав, затем другой, пока платье не падает у ее ног и она не остается голой. Во сне Мойше пугающе молчит, строго смотрит на нее, показывая, что недоволен ею. На нем элегантная, идеально сидящая бекеша[78]; тонкая ткань образует складки вдоль его широких плеч, вдоль бедер. Он одет, но она знает, что под его одеждой.

Утром Рейзл просыпается от фантазии, где она жена, в фантазию, где она скоро ей станет. Ночные страхи растворяются в дневной суете и предвкушении; с утра до ночи она только делает, она не думает. Рейзл уже почти кажется, что она никогда и не ходила к психологу. Раз их сеансы так быстро улетучились из ее памяти, значит, никакого значения они, по большему счету, и не имели. Она согласна со свахой – нет нужды рассказывать об этом суженому. Как вообще терапия ей помогла? Помогла ли? Ни капельки. От нее вопросы становились только глубже, ее желание – только хуже. Терапия была не полезнее сновидения и нескольких секунд облегчения после пробуждения.

Но ей хочется рассказать Подгорец о подготовке к свадьбе, рассказать, что она чувствует. Отчасти чтобы психолог порадовалась за нее, вместе с ней. Но еще Рейзл хочется утереть ей нос: «Ха! Вы не смогли меня исцелить, но я исцелюсь. Я уже исцелилась! Не благодаря вам, а вопреки».

Однако Рейзл знает, что Подгорец не доставит ей такого удовольствия. Доктор будет сидеть в своем кресле, держать ручку. Она слишком большой профессионал, чтобы улыбнуться, кивнуть, приподнять бровь или издать пытливое, слегка осуждающее: «Хмм?» Рейзл представляет, какую победу чувствовала бы доктор. «А кто сказал тебе сходить еще на свидание, Рейзл? Кто, Рейзл, убеждал тебя не сдаваться?»

Покупка шейтеля

Мами ведет Рейзл к шейтель-махеру, чтобы купить парики, которые она будет носить, когда станет замужней женщиной. При первом посещении Рейзл должна выбрать цвета париков и примерить разные виды – искусственные и из настоящих волос. Когда она придет второй раз, ее парикам сделают стрижку, а совсем перед свадьбой – укладку. Сначала головы манекенов в париках ужасают Рейзл. Белые пластмассовые глаза, скулы и носы – все имеют идеальную форму, но они совершенно пустые, и Рейзл становится страшно оттого, что что-то настолько красивое может быть напрочь лишено чувств. Когда она наденет парик, она наденет и такое лицо?

Все парики длиной до плеч, темно-каштановые, светло-каштановые и совсем светло-каштановые.

Завидев рыжие волосы Рейзл, шейтель-махер прищуривается, поджав губы.

– Что-то потемнее, да? – говорит она.

Мами и Рейзл тут же кивают. Наконец-то она не будет рыжей!

– Какой тебе нравится? – спрашивает мами.

Рейзл не успевает ответить, как шейтель-махер указывает на один из париков.

– Вот очень красивый, очень достойный. – Она снимает парик с манекена и надевает его на сжатую в кулак левую руку. Свободной рукой она поглаживает парик. – Потрогай, какой приятный, – говорит она, поднося его ближе к Рейзл.

Парик странный. Волосы мягкие, и это нравится Рейзл, но в то же время какие-то жесткие. Похожи на кукольные. Она чувствует, будто задыхается, будто время накладывается само на себя – она взрослеет, вырастает, выходит замуж, но при этом становится младше, уменьшается, будто превращается в крупную версию куклы, с которой играла в детстве. Парик не должен быть таким или все-таки должен? Рейзл дотрагивается до шейтеля мами – сзади, где он выглядывает из-под шляпки, которую она носит поверх шейтеля, и спереди, где челка. Шейтель мами мягкий, челка обрамляет ее лицо, и она совсем не жесткая.

– Йа, – механически отвечает Рейзл. – Красивый. Хочу этот.

Но она на него не смотрит.

– Потрогайте, – снова говорит шейтель-махер, обращаясь к мами. – Потрогайте, какой приятный! – настаивает она.

Мама проводит пальцами по волосам, оценивая парик:

– Ви филь?

– А тоазнт финеф хиндерт, – говорит шейтель-махер.

Мами фыркает:

– А тоазнт!

Рейзл знает, что это синтетический парик. За тысячу долларов или даже за полторы тысячи, как просит шейтель-махер, они могут купить только синтетику. Парик из настоящих волос, как у мами, стоит три тысячи, а то и больше.

Шейтель-махер отказывается продавать дешевле, чем за тысячу триста.

Рейзл стоит у парика из настоящих волос. Не дожидаясь разрешения, она протягивает руку и поглаживает длинные светло-каштановые, почти золотистые волосы.

– Ей можно? – спрашивает шейтель-махер у мами.

– Конечно! – говорит мами, оскорбляясь, будто они и так все это время планировали купить парик из настоящих волос.

Чтобы начать замужнюю жизнь, Рейзл понадобится как минимум три парика. Мами снимает резинку со свернутых купюр, готовясь отстегнуть несколько двадцаток и договориться о залоге.

Пока мами ханделит с шейтель-махером, чтобы купить парик по самой низкой цене, Рейзл тихо надевает роскошный парик на свои волосы – длинные, прямые, золотисто-каштановые поверх ее импульсивных рыжих кудряшек. Она выглядит глупо, как клоун с двумя прическами. Так не поймешь, как она будет выглядеть после свадьбы. Рейзл копошится в своих волосах, пытается скрыть их под париком, но они не слушаются. После того как мами ее обреет на следующий день после свадьбы, таких проблем не будет. Не будет своих волос. Внезапно лицо в зеркале белеет, как у манекена. Рейзл представляет свои виски и скальп – полностью белые. Жужжание бритвы, как комара, когда мами убирает одну кудряшку за другой. Как она будет выглядеть не рыжей? Кем она будет не кудрявой?

К ним присоединяется Гитти, и Рейзл вздыхает с облегчением. Гитти не терпится помочь. Она придерживает края парика, пока Рейзл старательно закручивает свои волосы в жгут и убирает их под основу, странную кожу из волокон поверх ее собственной.

Запах настоящих волос Рейзл, цветочный от шампуня, чуть отдающего маслом, пропадает под мертвым запахом волос парика – легко, будто пыль сдули. Одна рыжая прядь отказывается оставаться в жгуте, и Рейзл так нравится эта бунтарская кудряшка. Может, хотя бы ее можно оставить? Нет, это все испортит. Твердо намеренная выяснить, как прямые волосы выглядят без вкрапления рыжего и кудрявого, Рейзл выуживает из своей сумки маникюрные ножницы и отрезает упрямую кудряшку. Ей все равно, если она теперь будет выглядеть странно, до свадьбы остается так мало времени.

Все. Зеркало показывает, кем она станет – замужней женщиной.

– Барух а-Шем, – говорит Гитти, обходя Рейзл по кругу, разглядывая ее со всех сторон. – Красота!

В зеркале то, чего никто никогда раньше не видел: Рейзл с прямыми, струящимися каштановыми волосами. С такими, как у ее кузин, как у одноклассниц, у которых были прямые каштановые волосы и до того, как они вышли замуж и стали носить парики прямых каштановых волос. Вот как это ощущается – иметь прямые волосы. Рейзл поворачивается в профиль, волосы поворачиваются вместе с ней. Теперь это часть ее, но она – другой человек. Она снова мотает головой, чтобы посмотреть, как волосы танцуют. Она видела, как это делают женщины на видео – встряхивают головой так, что волосы взлетают и элегантно ложатся обратно. Этот шейтель падает ровно на плечи Рейзл. Все еще скромная, но в шейтеле – новая Рейзл, возможно, красивая Рейзл. Шейтель наглядно показывает – даже больше, чем порно, – что можно все изменить.

Подарок Мойше

Шаббат кончился. Рейзл все еще в шаббатнем платье, только с фартуком сверху, чтобы не запачкать его жидкостью. На столе перед ней стоят серебряные винные бокалы и подсвечник – она должна начистить их до блеска. В следующий Шаббат, прямо перед свадьбой, у них будут гости, и все должно сиять. Гитти делает уроки за другим концом стола, морщась от запаха средства. Мами на кухне начищает длинные подносы, где недавно лежал кугель[79]. Тати сидит за обеденным столом с чаем и открытой Гемарой.

Один скромный стук в дверь, затем еще один, более уверенный.

– Ой, Элиягу а-Нави! – говорит тати (конечно, кто еще мог прийти, как не пророк Элиягу?) и идет открывать дверь.

– А гитте вох, швер.

– А гитте вох, Мойше.

Услышав голос Мойше, Рейзл подпрыгивает и срывает с себя фартук. Сбегать к зеркалу в туалет и привести себя в порядок времени нет. Она руками приглаживает волосы, что не дает никакого эффекта – кудряшки моментально возвращаются на прежнее место, – и поочереди прикусывает губы, чтобы они стали краснее, как ее учила Сэм.

– Зачем это ты пришел? – спрашивает тати.

Рейзл морщится. Почему они говорят на пороге? Почему тати его не впускает? А вдруг тати вообще его не пустит? Им нельзя видеться до свадьбы!

Мойше откашливается.

– Я принес Рейзл подарок, – уверенно говорит он.

– И его надо было нести самому? Во всей иешиве не нашлось человека с парой здоровых ног, который мог бы его принести?

Рейзл опускается на стул, чувствуя полное отчаяние. Конечно, он должен был попросить кого-то другого отнести подарок. Но раз уж он здесь, почему нельзя его пустить!

– Простите, – говорит Мойше. – Это Теилим. – Пластиковый пакет хрустит, и Рейзл представляет эту маленькую книжечку псалмов, которая лежит там специально для нее. – Я не хотел давать ее кому-то другому, чтобы он отнес. Это был Теилим моей матери, благословенна ее память… – Голос Мойше надрывается, сердце Рейзл накрывает волной. – Он был у меня с тех пор, как она скончалась. Я не мог передать его кому-то другому.

– Теилим! – восклицает тати, мгновенно смягчаясь. – Принести Теилим – это всегда можно, Мойше.

Их шаги раздаются в коридоре.

– Рейзеле, пришел твой хосн, – провозглашает тати.

Что бы Мойше ни задумал, делать это придется при всей семье. Тати возвращается к Гемаре, Гитти продолжает заниматься, мами берет тряпку и средство, оставленные Рейзл.

Мойше и Рейзл стоят в гостиной, под ярким светом субботней ночи, когда включается каждая лампа. Они стоят в метре друг от друга, достаточно близко, чтобы говорить тихо, но недостаточно близко, чтобы случайно друг друга коснуться. Мами даже не предлагает ему чай. У них максимум две-три минуты, потом тати положит их встрече конец.

Мойше быстро и тихо, почти шепотом, говорит:

– Я хочу, чтобы в день нашей свадьбы у тебя было что-то от меня.

Когда он говорит, Рейзл смотрит на его губы. Его жесткие усы и борода двигаются с каждым словом и почти скрывают губы, но она все равно их находит, красные, мягкие, чарующие. Кто этот Мойше? На свидании он был расслабленным, веселым, как ее брат Мойше. Теперь он стоит здесь с круглыми глазами, не очень-то ухоженный, в мятой рубашке с перекошенным воротником. Это новая сторона Мойше, напряженная, наполненная послешаббатним желанием. Оно всегда было в его сердце, просто сейчас вырвалось на свободу благодаря запаху гвоздики, пламени сливовицы?

Мойше держит книжечку между ними, зажимает ее двумя пальцами. Она кажется такой маленькой в его большой руке.

– Он был у моей мамы в день ее свадьбы, я хочу, чтобы он был у тебя в день нашей.

Рейзл чувствует боль Мойше, хочет его утешить. Так жаль, что он потерял маму, что у их детей будет на одну бабушку меньше. Хотя, если верить мами, это отчасти подарок, потому что не надо будет угождать свекрови. Но это и проклятье, потому что тяжело тягаться с призраком.

Они стоят молча, молекулы летают между ними, искрят, как электричество, поток энергии выливается из них и собирается вокруг маленького сефера в его руках. На обложке розовые розы в овальной рамке, золотыми буквами написано «Теилим».

– Шкоах, – шепчет Рейзл, серьезно кивая.

– Пусть Теилим придаст тебе сил, – говорит он. – Скоро моя сила будет в тебе.

От его слов у нее бегут мурашки, необычные мурашки. Между ее ног зарождается история, обещание его сил в ней пробуждает желание. Складывается особое «О», специально для него.

Там, где он войдет, ее место. Он смотрит на нее, не отводит взгляд, даже не моргает. Куда бы она ни хотела влиться, где бы ни хотела казаться своей, но у нее не получалось, – это все теперь не важно, потому что ее место рядом с Мойше. Краснея, Рейзл опускает взгляд и видит, что его пальцы побелели – так сильно он сжимал маленькую книжку. Ее он будет сжимать так же? Так крепко, чтобы было больно, но совсем чуть-чуть? Она хочет, чтобы ее так обнимали, после стольких месяцев скольжения руки, после того как она чуть не исчезла. Она привязана к нему взглядом, а через неделю она будет привязана к нему словом и делом. Она хочет быть привязанной – не к кровати или стене, но к его телу. Ждать целую неделю так долго. Ей невыносима мысль, что теперь, после этого краткого визита, они не увидятся вплоть до брачной ночи, что для того, чтобы скрепить вечный союз, им нужно так долго быть в разлуке.

Тати громко захлопывает Гемару и отодвигает стул. Время вышло.

Мойше убирает Теилим обратно в пакет и кладет его на диван.

– А гитте вох, – тихо говорит он.

– А гитте вох, – откликается она.

Псалмы – ее. Мойше – ее.

Платье

Хотя всю эту длинную неделю она далеко от Мойше, Рейзл никогда не остается одна. По традиции, к невесте должны относиться по-королевски, всюду ее сопровождать, как придворные сопровождают принцессу до коронации. А еще, если оставить невесту одну, злые духи могут помешать свадьбе. Поэтому для Рейзл собирается небольшая группа: мами, Гитти и мима Фрейди; тетя – третья спутница, чтобы Рейзл не осталась одна, даже если мами и Гитти понадобится уйти.

Платье Рейзл в магазине свисает с крючка в потолке. Оно настолько прекрасно, что Рейзл не может дышать. Платье немного колышется от сквозняка, будто его уже кто-то надел. В магазине много стульев, чтобы вся группа могла присесть, и огромное тройное зеркало в центре с небольшим возвышением для невесты.

Рейзл поспешно раздевается, сначала недовольная, что приходится делать это перед целой толпой, а не перед одним Мойше, но ее настрой быстро меняется. Мами и швея придерживают платье с обеих сторон, Рейзл в него вступает, просовывая руки в длинные рукава из сатина и кружева, закрывающие ее запястья до самых косточек. Мами ловко застегивает ряд жемчужных пуговиц вдоль ее позвоночника, а швея возится спереди, сглаживая верхнюю часть и расправляя юбку.

Как она будет выглядеть? Кем она будет? В этом платье она будет такой Рейзл, какую раньше никто не видел. Рейзл, которая никогда не ходила, никогда не дышала. Неизвестная Рейзл наконец увидит свет. Наконец швея отходит. Мами отходит в сторону, Гитти радостно хлопает в ладоши.

– А шейне калле, кенайнара! – восклицает мима Фрейди.

Платье потрясающее, Рейзл смотрит на себя в зеркало и чувствует бурлящую в ней силу, будто белые сатин и кружева теперь находятся внутри нее, будто они стали жидкостью, белой кровью, от которой она ярко засветилась, а небольшой подиум поднял ее настолько, что свет от платья – от нее самой – заливает каждый угол комнаты.

Рейзл сходит со ступеньки и начинает было идти, но мами выглядит недовольной. Она указывает на излишки ткани на бедрах Рейзл, ставшей особенно заметной, когда она пошла.

– Как будто казенное платье!

– Найн, – говорит швея, качая головой. – Она выглядит прекрасно! Почти слишком прекрасно!

Мами смотрит, и в конце концов швея вздыхает, берет подушечку с булавками и помогает Рейзл подняться обратно на ступеньку. Женщина опускается на колени и втыкает булавки в плотную ткань, там, где надо будет немного ушить. Когда она запускает руку под юбки, поднимая платье, и слегка касается бедра Рейзл, Рейзл вспоминает порновидео, где шафер штупает невесту перед свадьбой. Даже у порноневесты красивое платье, но, конечно, платье шмуц-калле с глубоким вырезом и совсем без рукавов. Когда шафер целует ее, это шок, но при этом его можно понять, ведь она так красива, и шмуц-калле дает ему пощечину, что тоже понятно – хуцпа! – но потом она хватает его лицо и целует в ответ! Потом титтес шмуц-калле – оп! – выскакивают из платья, шафер сжимает и облизывает их, а потом хосн стучится в дверь, с белым цветочком в нагрудном кармане, и калле прячет хуцпадик шафера под вздымающейся юбкой. Пока шмуц-хосн просит калле поторопиться, шафер штупает ее пальцем и лижет ее клитор! Вот что вспоминает Рейзл, когда швея засовывает руку под юбку и случайно касается бедра Рейзл. Она вздрагивает.

– Ой! – восклицает мами. – Что такое? Вы ее укололи! – обвиняет она швею.

Швея моментально отходит.

– Найн!

– Сиз гит, – говорит Рейзл, совладав с собой. Выпрямившись. Когда платье чуть ушьют, оно будет идеальным. Ей хочется поскорее уйти из магазина, но она не может оторвать взгляда от зеркала. Фантазия: что, если бы Мойше был у нее под юбкой, был спрятан в складках сатина, Мойше запускал пальцы глубоко в ее шмунди, прижимал губы к розовому листочку клитора? Это могло бы произойти? Если бы она никогда не смотрела порно, такое не пришло бы ей в голову, но она смотрела, и этого не изменить. Она и не хочет.

Теперь, когда до свадьбы осталось меньше недели и у Рейзл нет ни компьютера, ни Мойше, она как никогда дорожит воспоминаниями о порно. Ничего больше у нее не осталось. Она наслаждается этими картинками в своем воображении, это семена нового желания – персонажи видео становятся ролями, которые они с Мойше будут исполнять. Что, если она поднимет юбку, бросит вызов Мойше, чтобы он залез под нее? Она может спрятать его в своей фантазии.

– Рейзеле, – говорит мима Фрейди. – Чтобы швея закончила платье, тебе надо его снять. Дай зеркалу отдохнуть.

Рейзл дает снять с себя платье, надевает свою обычную, не королевскую одежду. А в голове у нее – шмуциге картинки, поток невест, которых штупают: невеста в белом платье наедине с отцом жениха, внезапно они начинают штупаться. Или невеста наедине с одной из подружек, и внезапно их сатиновые платья поднимаются, обнажая две гладкие шмунди.

– Ты какая-то красная, – говорит мима Фрейди. Мами соглашается: Рейзл надо пойти домой и отдохнуть, но мами нужно расплатиться, а потом пойти с Гитти в пекарню.

– Я отведу ее домой, – говорит мима Фрейди. Когда тетя берет ее за плечо и ведет домой, Рейзл не чувствует себя королевой, скорее пленницей.

Последний рабочий день

Рейзл удается уговорить мами отпустить ее на работу без сопроводителя, потому что в кабинете ребецин она будет не одна. А пропустить работу никак нельзя. Сегодня зарплата.

Рейзл не хочется говорить ребецин, что сегодня ее последний день, пока она не получит деньги в руки, но – и вот в чем дело, – хоть она и скоро выходит замуж, хоть она и уволилась в своем воображении уже сотни раз, уже сотни раз представляла, как раз и навсегда уходит из офиса и идет по Сорок седьмой улице, на самом деле ее голова лежит на столе ребецин.

Ребецин никогда не была такой требовательной, такой резкой. Что теперь не так?

Рейзл хочется уйти. Но она не уходит. Она говорит себе: «Это все в последний раз».

Ребецин словно чувствует, что работа Рейзл подходит к концу, и поэтому особенно растягивает ритуал. Отказывается давать Рейзл работать. Делать бухгалтерские дела.

– Оставь на столе, – говорит она, указывая на гроссбух. – Ты нужна мне здесь.

Она подзывает Рейзл к своему столу.

В порно есть целый отдельный жанр – штупание в офисе. Декорации – моргающие мониторы, проводные телефоны, доски с объявлениями, крутящиеся стулья и, конечно же, в центре внимания – столы, заменяющие кровати. Лакированная мебель, к которой каким-то образом не липнет тухас. Женщины с раздвинутыми ногами и кто-то орудующий там языком.

Ребецин просит Рейзл дотянуться до другого конца стола, до папок, лежащих на фотографии с какого-то банкета. Для Рейзл, глаза которой находятся над самым стеклом, лица мужчин растянуты, размыты – бледный водоворот из темных шляп и темных бород. Интересно, кто из них раввин и что произошло с ними, что ребецин теперь хочется такого?

Ребецин ведет себя все более и более странно. Когда Рейзл начинает выпрямляться, чтобы передать папку, та говорит ей замереть и кладет клюку на спину Рейзл. Не чтобы ударить ее, просто чтобы – почти нежно – ее там удержать, и Рейзл лежит на животе, клюка прижимается к ее позвоночнику, ее тухас.

Что ребецин делает у нее за спиной? Если бы Рейзл смотрела на это со стороны, как на видео, она бы знала: камера переместилась бы с лица Рейзл на ребецин.

Но это жизнь, а не видео, поэтому все наоборот: Рейзл не видит ничего и пытается ничего не чувствовать, перекрыть свое воображение, перекрыть все ощущения. Рейзл отвлекает себя шумными мыслями.

Рейзл, лежа на столе, старается думать о том, что у нее есть собственные деньги. Перед работой она проверила все свои банки: под стелькой одного из ботинок; в чехле на молнии, где висит белое платье, которое Рейзл надевает только на Йом-Кипур; в корешке старого потрепанного молитвенника; также она прошлась по всем заначкам в комнате зейде, теперь ее комнате, – Рейзл хранила там три тысячи сто семьдесят два доллара, все, что накопилось за годы присмотра за чужими детьми и работы на ребецин. Работы, которая не вписывается ни в какую категорию. Это не порно – нет камеры, нет зрителей. Никто не узнает об этом, кроме них. И это не секс, конечно же, не такой, какой, будь на то воля а-Шема, случится у них с Мойше через несколько дней. Это не порно, не секс, не бухгалтерия. Просто работа. За которую ей платят. Она уже достаточно заработала.

Рейзл хочет, чтобы работа кончилась. Она начинает считать в уме. Считать не доллары, а секунды. Против воли Рейзл издает стон. Клюка исчезает, но Рейзл не двигается, ждет, что произойдет дальше.

Когда Рейзл наконец решает встать, ребецин передает ей конверт.

– Шкоах, Рейзл, – говорит она.

* * *

Вечером после работы Рейзл плачет в туалете. Она заперлась, но мами пытается ее выманить.

– Нет, мами, нет. Я не могу выйти замуж.

– Ой, мамале, ну не плачь. А то на фотографиях пятнами пойдешь.

– Скажи Мойше, что хассене не будет. Я не могу.

– Ты просто боишься, как и любая калле. Скоро ты все поймешь. Твое стекло разобьется.

Но Рейзл боится не как любая другая невеста. Она не уволилась. Сегодня был не последний рабочий день. Она не смогла сказать ребецин, что больше не вернется. Как она объяснила бы семье, хосну, что ушла? Он рассчитывает на ее зарплату, она нужна им. Для новой квартиры. Для его образования. Для их будущей семьи.

Последние дни перед свадьбой, когда ей совершенно нельзя видеться с Мойше, его образ ее не покидает. Самый мрачный образ: она лежит под мужем и не может дышать, она не выдерживает его веса, его движений, его толчков. В ее кошмаре Мойше держит трость. Он прижимает ее к кровати и не дает встать.

Наставница калле

– Важно знать, – говорит наставница кал- ле. – Как делать хосна счастливым. Ты умеешь готовить?

Рейзл немного раздумывает.

– Я знаю несколько рецептов, – говорит она. Она умеет делать лапшу и раскладывать ее в сковородке для кугеля. Она умеет заворачивать приправленное мясо и рис в большой капустный лист и так убирать кончики, чтобы ничего не вывалилось, а мами говорит, что это самое трудное. Но рецептов-то еще много!

– Чолнт?

– Не так хорошо, как мами.

– Кокош?

– Я ведь могу купить его в пекарне.

Цок-цок. Наставница калле качает головой.

– Если ты пока что не умеешь, это не так уж и страшно. Научись вскоре после свадьбы.

Наставница калле глубоко вдыхает, ее большая грудь вздымается и опускается. Она вытаскивает из рукава платочек и промокает влажные щеки и брови, затем убирает платок обратно.

– Итак, – говорит она, строго глядя на Рейзл. – Ты понимаешь, что должна делать калле?

– Йа, – кивает Рейзл. Но тут же осекается, вспоминая, что ей нельзя ничего знать, и качает головой. – Их вайс ништ. Вы расскажете мне, что делать?

На столе стоит стакан. Наставница калле попросила воду, как только пришла; дневная жара вошла в комнату вместе с ней. Рейзл принесла ей воду со льдом, она тут же осушила стакан, оставив на дне тающие кубики льда. Но теперь не осталось и их.

Наставница калле проглатывает последние капли на дне стакана, затем поворачивает стакан горизонтально. Она вводит указательный палец в стакан, затем выводит, снова вводит, выводит, снова вводит. Крошечная последняя капля падает из стакана на пол.

– Я стакан? – спрашивает Рейзл. Наставница калле резко ставит стакан обратно, заканчивая демонстрацию.

– Не стакан, – протестует она, маша Рейзл указательным пальцем-шванцем. – Ты сосуд. Барух а-Шем, сначала ты станешь невестой, потом матерью. Будешь заботиться о муже и семье.

Наставница калле на секунду замолкает, разглядывая Рейзл. Оценивая ее.

– Мне кажется, ты уже достаточно знаешь. Я вижу, ты девочка умная. Я тебе больше не нужна.

– Шкоах, – говорит Рейзл. К счастью, больше не надо притворяться, что она не знает.

У Рейзл есть несколько идей, как сделать хосна счастливым. Уж в том, как доставить удовольствие мужчине, на интернет положиться можно. Мойше, может, не знает, что это сделает его счастливым, но Рейзл в этом уверена. Она покажет ему, что видела в интернете. Как можно по-разному двигать руками, будто отжимаешь полотенце, а ртом…

Вдруг она пугается, вспомнив способы сделать его счастливым, от которых ей точно будет больно. «Давай в жопу», – так было сказано в видео. «Подставь ему свои сладкие булочки». Про эти видео она говорить не будет.

– У меня вопрос, – говорит Рейзл. – Если то, что сделает его счастливым, мне не понравится, я должна буду это делать?

– Не понимаю. Как что-то приятное твоему хосну может тебе не нравиться?

Как же ей сказать?

– Если мне будет больно, – начинает Рейзл. – Но ему будет нравиться, я мехаэв… я обязана это сделать?

Наставница калле теряет терпение.

– Никакой хосн не хочет делать невесте больно, – фыркает она. – Он не будет этого делать, – ее голос снова смягчается. – Первый раз – ну, мо-о-о-ожет быть чуть-чуть, как комарик, вот так, – она щелкает. – А потом все, больше так не будет. Хосн не станет делать тебе больно. Не переживай.

Наставница калле заглядывает в свой блокнот и хватается за сумку. Она готова уходить.

– Шкоах, – говорит Рейзл.

Цок-цок. Наставница калле закрывает глаза и качает головой.

– Не благодари меня. Это для шолом байис, для мира в твоем доме. Рейзл, ты говоришь, что не знаешь, но на самом деле ты все знаешь. Поверь. Ты знаешь все, что тебе нужно знать. Большего не проси. Хосн тебя поведет, и ты пойдешь за ним. Это – твое будущее, счастье, которое ты искала. – Наставница калле спрашивает: – Ты готова к радости лешем шамаим? К настоящему счастью, ради рая?

Почему-то теперь наставница задает ей вопросы. И на все один ответ – да, ее счастье ради рая, да.

– А теперь, Рейзл, мне пора уходить. Мазель тов!

Силы зла

– Пойти одной? Хас вшулем! – восклицает мима Фрейди и плюет через плечо. Для своего возраста она невероятно суеверна. – Пойти одной – пригласить силы зла на прогулку. Я не позволю.

Но Рейзл твердо намерена сходить по делам за два дня до свадьбы в одиночестве.

– Свадьбу можно спланировать, а роды происходят тогда, когда происходят, – говорит Рейзл. Ее кузина Хайя, по татиной стороне, вот-вот должна родить, и Рейзл пообещала купить ей радионяню. Рейзл стоит в плаще и с сумкой, готовая к выходу.

– Йа, йа, знаю их семью, – говорит мима Фрейди. – Хорошая семья. Разве никто не может одолжить ей радионяню?

Рейзл согласна, это странно, что среди всех друзей и родственников с маленькими детьми ни у кого нет неиспользуемой радионяни. Кто покупает новое! Но, судя по всему, все радионяни в их широком кругу сейчас при деле или же сломались и отправились на свалку перед последним Песахом. Таким образом, это благое дело свалилось на Рейзл, и сделать его надо именно сегодня.

– А если ребенок родится сегодня? – говорит Рейзл.

– Ты права, такая мицва ждать не может. Я пойду с тобой, – говорит тетя.

– Мима Фрейди, я хочу, чтобы ты пошла со мной. Мицва для нас обеих! Но я ведь забочусь о тебе, а сегодня обещали страшный ливень. Я слышала, будет гроза. Уже такая жара! А у тебя артрит!

– Да, воздух влажный, – кивает тетя, вытирая щеки тыльной стороной ладони. – Ладно, если ты будешь делать мицву, силы зла не смогут тебе помешать. А я отдохну, пока тебя нет.

Тетя опускается на диван. Рейзл приносит ей из спальни подушку, чтобы подпереть голову.

– Поторопись, – говорит мима Фрейди. – Как купишь – сразу домой.

– Йа, – говорит Рейзл и пускается вперед, по делам.

Прощай

Рейзл не знает, как попрощаться с Сэм, знает только, что они будут есть мороженое. Может, мороженое с маршмэллоу – последний кусочек трайфа перед ее свадьбой. Помимо мороженого-отвлечения, Рейзл надеется, что там будет музыка, которую любит Сэм – она всегда недовольно ворчит, когда музыка ей не нравится («Ебаные-капиталистические-свиньи-с-чартов-и-Грэмми» – так она говорила, и Рейзл пришлось искать значение всех этих слов, кроме «ебаные», которое она услышала еще до знакомства с Сэм).

– Выходишь замуж, значит? Круто, – говорит Сэм, сидя напротив нее в «Данкин донатс», объединенном с «Баскин-Роббинс». Зачерпывает ложку из ведерка «Роки-роуд»[80], которую купила Рейзл. Сэм сегодня почти что в хорошем настроении, ее стандартную черную форму рушит футболка, превращенная в майку, с криво обрезанными рукавами, на черном фоне много ярко-розовых поцелуев, будто Сэм поцеловали сто раз.

– Йа, – соглашается Рейзл. – Круто.

– Кто женишок? – спрашивает Сэм, выкапывая ров по периметру ведерка. Она передает мороженое Рейзл. В центре возвышается островок мороженого, из него, точно копье, торчит пластиковая ложка. Рейзл выкапывает на острове кратер.

– Его зовут Мойше, как моего брата. Он мой единственный, – она краснеет.

Тут любая другая девушка из окружения Рейзл запищала бы и спросила, когда свадьба, потребовала внимательно рассмотреть кольцо.

– Можно мороженое? – спрашивает Сэм.

Отчасти это все упрощает. Рейзл передает Сэм липкое картонное ведерко с шоколадными отпечатками – их дружбу в сахаре и стабилизаторах, какао и миндальных лепестках. В липком маршмэллоу. Рейзл может ни слова не говорить о свадьбе, о том, что Сэм нельзя на нее пригласить, что нельзя познакомить их с Мойше, может не просить прощения, что выбрала этот слишком яркий «Данкин донатс» в качестве последнего места встречи – на время или навсегда. Это еще неизвестно, так что Рейзл решила об этом не говорить – не говорить, что на этом они расстаются.

– Ты еще с Куртом? – спрашивает Рейзл.

– С кем?

– Ты была с ним на пляже, – говорит Рейзл.

– А, – говорит Сэм. – Не-а. Не видела его. Давно уже.

Когда Сэм снова тянется через столик за мороженым, Рейзл замечает у нее на предплечье пятно, ярко-красную кожу.

– Что это? – спрашивает Рейзл, еще не готовая отдать пинту, когда Сэм протягивает руку чуть дальше, ближе к ней, обнажая нечто похожее на «Билли», написанное странным синим шрифтом.

– Что? А, ничего, – говорит Сэм. – Познакомились пару недель назад, думала, будет что-то серьезное. – Сэм убирает руки и обхватывает себя, пряча буквы на коже. – Доедай мороженое, – говорит она.

Сэм надувает губы. Закатывает глаза.

– Как только найду деньги – сведу. Это решение приняла я – дура. Некоторые пьяные садятся за руль, я – в кресло тату-мастера.

Рейзл пододвигает мороженое к Сэм. Чтобы той не приходилось тянуться.

– Блин, ты слышишь эту брехню? – Сэм тыкает ложкой в воздух у них над головами, указывая на музыку, как на ощутимый предмет, который можно проткнуть. – «Мы можем делать что хотим», – передразнивает она певицу. – Ебучая Майли Сайрус. Конечно, она богатая, вот и может делать что хочет.

– Сколько нужно? – спрашивает Рейзл. – Чтобы убрать?

– Татуху? – Сэм задумывается, и из того, сколько времени она молчит, становится ясно, будь то один доллар или тысяча, это слишком много для Сэм. – Не знаю. Лазер дорогой, но хотя бы татушка маленькая. Может, долларов двести?

Под столом, стараясь двигаться как можно менее заметно, Рейзл открывает сумку и достает из кошелька десять двадцатидолларовых купюр. У нее остается достаточно на второе сегодняшнее дело. Уж это-то она может сделать для Сэм.

– Вот, – говорит Рейзл, легонько тыкая руку Сэм свернутыми купюрами. Подарок на прощание – возможность что-то убрать.

Сэм кладет ложку на стол и берет деньги. Она искренне удивлена. Но на ее лице быстро появляется улыбка, и она убирает деньги в лифчик.

– Офигеть, Бритва! Спасибо! Богатенькая невеста!

Рейзл улыбается – она так любит радовать Сэм. Нет ничего лучше, чем когда оскал Сэм исчезает, уголки фиолетово-черных губ приподнимаются, в глазах со смелыми черными стрелками появляется огонек. Но внутри Рейзл будто морщится. Думает о работе, которую проделала, которую еще придется делать – ради пачек денег, на которые можно купить некое облегчение, пространство для маневров.

Сэм игриво смотрит на нее.

– Значит, ты покидаешь ряды девственниц? – Сэм кладет в рот ложку мороженого, на ее губах остается шоколадный след. – Соло сказал, ты с ним отказалась, – пластиковая ложка скрипит, Сэм наклоняет ведерко, чтобы собрать остатки мороженого под более удобным углом. – Берегла себя для… как ты сказала? Мойше?

– Йа, – говорит Рейзл. – Мойше. Как компания грузоперевозок.

Сэм наверняка видела их грузовики.

– А почему не стала с Соло?

– С ним я не хотела, – говорит Рейзл.

– А с этим Мойше будешь, получается? Ты должна, да, раз замуж выходишь?

Должна. Хочет. Должна.

– Йа, – говорит Рейзл.

– Это надо через дырку в простыне делать?

– Через дырку? – переспрашивает Рейзл.

– Я на шоу Опры слышала, что хасиды трахаются через простыню с дыркой, но хасидские женщины, которые там были, сказали, что это неправда. Это был бы пиздец, так что надеюсь, что это неправда. Короче, поздравляю.

– Спасибо, – смущенно отвечает Рейзл, не зная, что сказать дальше. Они молчат, и Рейзл слышит, как Сэм ложкой выскребает остатки мороженого.

– Какие курсы берешь в этом семестре? – спрашивает Сэм.

– Я ничего не беру. Я работаю на полную ставку.

– Что? Я думала, ты увольняешься. Хотя откуда бы у тебя еще взялись деньги?

– Я хотела уволиться. Но не уволилась. Нам нужны деньги, чтобы платить за квартиру.

– Как и всем, – тихо говорит Сэм.

– Ты не живешь у родственников?

– Нет, – Сэм отводит взгляд в сторону. – Хочешь еще мороженого?

– Мне нельзя, – говорит Рейзл. – Ну, понимаешь, платье.

– Точно, платье. Оно узкое? Сексуальное?

Рейзл снова краснеет. Свадебное платье, пожалуй, не узкое, но больше «по фигуре», чем остальная ее одежда. Она надеется, что Мойше посчитает ее сексуальной. И что Сэм, если бы она могла его увидеть, тоже бы так подумала.

Внутри у Рейзл все переворачивается, желудок опускается, и дело не в мороженом. Как она будет без Сэм? Когда никто не спросит про сексуальность платья?

– Все будет хорошо, Бритва, – говорит Сэм. – Этого парня я, конечно, не знаю, но ты сильная. Очень сильная.

Щеки Рейзл так полыхают, что кажется, будто с них сейчас слезет кожа. Возможно, это их самый долгий разговор; кажется, они могут сидеть за этим маленьким столиком под светом и гулом флуоресцентных ламп бесконечно. Кажется, что их разговор может длиться вечность.

Но внезапно он кончается.

– Пойдем, – вскакивает Сэм. – Черт, я без зонта.

Теплый влажный воздух наконец разродился дождем.

– Возьмем мой, – предлагает Рейзл. – Пойдем вместе.

Она толкает дверь, напирая всем телом, чтобы сильный ветер не загнал их обратно.

Они на минуту останавливаются, понимая, насколько сильный сейчас дождь и что они точно промокнут насквозь. Тут, под двойным небом зонтика и навеса над входом в магазин, Сэм целует Рейзл. Это не случайный, не легкий прощальный поцелуй. Настоящий поцелуй в губы, влажный от желания. Сладко-соленый, со вкусом миндаля и маршмэллоу, шоколадный, липкий, и Рейзл хочет еще, хочет больше, хочет еще немного этого мороженого, хочет, чтобы прощание не заканчивалось. Но Сэм берет ее под руку и тянет вперед по тротуару – автобус отходит.

Конец свиданиям

Хотя профессор О’Донован и завалил Рейзл, он рассказал ей важное правило: если пьеса кончается свадьбой, это комедия, а не трагедия. Но под свадебным навесом Рейзл страшно. Она весь день постилась, а сейчас, после заката, ее лицо закрыто, мать ведет ее к жениху, затем проводит семь раз вокруг него. У Рейзл чуть кружится голова от поста и поворотов, она вцепляется в Теилим, подаренный Мойше, но не смотрит на него. Скрытая полупрозрачной вуалью, шепчет выученный наизусть Теилим, псалмы Давида поднимаются под тяжелой тканью, как второй слой колыхающегося кружева. Наконец хождение кругами прекращается, но, остановившись, она чувствует себя только более шатко. После благословения на вино она слышит, как Мойше его глотает, затем шаркание обуви – это ее мать подходит, чтобы приподнять вуаль, и вот бокал у ее губ. Эта комедия – танец тех, кто может трогать невесту и кто не может, – для того, чтобы все законы были соблюдены, бокал вина наклоняется слишком быстро, вино капает с ее подбородка, будто она пьяница, и она чувствует себя шикером, пьяной, полной безумных идей. Она может сбежать! Выбежать в холл и никогда не вернуться! Изменить фамилию, и не на фамилию Мойше, а на что-то, чего никто (из хасидов) никогда не слышал – Рози О’Мэлли, Роза Санчес, Роуз, кто угодно, только не Рейзл, дочь Фейги и Залмена, девушка, чье имя прописано в свадебном контракте, не она!

Вино ударяет в голову, пробуждает страх, который она никогда раньше не испытывала. Она страстно молится, но псалмы ее не успокаивают.

Она так долго боялась того, что знает, но сегодня ее охватывает куда более ужасный страх: она трясется от ужаса, потому что не знает ничего. Все, что она смотрела, не подготовило ее к этой слепоте, к бескрайней неизвестности, заключенной в мужчине рядом с ней. Тяжесть, которая скоро нависнет над ней, – она ее боится. Она чувствует себя маленькой, слабой, боится, что ее тело не справится с задачей жены. Это будет не как с Соло на пляже – она не сможет откатиться, не сможет изо всех сил закричать «найн!». Вдруг Мойше как-то почувствует, что она его опередила – порно, страшная клюка ребецин, Соло у нее во рту? Вдруг Мойше может видеть ее воспоминания, как зейде мог видеть ее сны? Стыд мешается с головокружением, она чуть не падает в обморок. Ей хочется поговорить с Подгорец, прямо здесь, под хупой, под тяжелой вуалью, и к ней приходят слова – не слова молитвы, не обеты из брачного контракта, не благословения, не служебные слова – вопросы. Ей хочется разговора, не того, который открыл бы ей решение, но подарил бы возможности, дал подсказки, разгадки ее самой. Если бы тут была Подгорец, Рейзл не сдерживалась бы, не хитрила, не вынуждала Подгорец угадывать. Она наконец-то рассказала бы ей все. Что она не видит Мойше, но чувствует его всем телом, что от его силуэта исходит тепло, что его запах, теплый и мускусный, прорывается через запах горячего воска от свечи, как и – хоть и слабее – запах роз, которые она когда-то, возможно много лет назад, выбрала из фотографий цветочных композиций. Она рассказала бы Подгорец, какой у него низкий голос по ту сторону ткани, мелодичный, но не мягкий, а уверенный и четкий, когда он объявляет, что она теперь священна для него по вере Моисея и Израиля. Что ей нравится, как его пальцы надевают на нее кольцо – его первое маленькое прикосновение к ее телу.

Но он тут же убирает руку. У него теперь другое дело – разбить стакан. Мгновение стоит тишина, и Рейзл представляет Мойше, его поднятое колено, как он готовится опустить ногу.

Ты чувствуешь себя этим стаканом, Рейзл?

Ее зубы стучат, хоть ей и не холодно, пот скапливается в подмышках под сатином и шифоном, слезы стекают по щекам, оставляя мокрые дорожки. Завернутая в белое платье, как в белый платок, она вот-вот окажется под пяткой мужества и традиции, она желает этого сама: пусть его вес ее раздавит. Пусть она разобьется, пусть ее осколки режут острее стекла, пусть сосуд, проносивший ее через прошлое, уничтожится, пусть ее никто никогда не сможет собрать и склеить, как раньше, пусть ее уничтожение будет полным, псалом порноневесты, пусть она сломается и станет новой.

Стакан разбивается, раздается оглушительное: «Мазаль тов!» Она замужем. Теперь пути назад нет, все эти люди слишком счастливы, вуаль поднимают, но не слишком быстро, ее подталкивают, куда она не видит, и наконец вуаль снята, перед ней мелькают лица ее родителей, братьев, размытого прошлого, сестра целует ее и толкает вперед, вперед, к комнате, в которой стоят два блюда с едой, шнапс, два стула – приглашение для них побыть наедине, приглашение попробовать то, чего они никогда не пробовали.

«Кажется, ты счастлива, Рейзл. И немного напугана».

Подгорец никогда не умела подбадривать. Подгорец не верила в ложные обещания. Она никогда не говорила: «Все будет хорошо» или «Ты с этим справишься». Наверное, для работы дока лучше, если кто-то с чем-то не справляется.

Но что будет в этот раз?

«Смотрите, – сказала бы она Подгорец. – Лечение сработало. Я замужем!»

Но Подгорец, как всегда, растворяется в тишине. Сеанс окончен. Как всегда, после терапии остается истина под истиной. Остается то место в ее голове, которое она скрывает от доктора Подгорец, которое сама едва ли знает. Мысль, которой нет. Есть только факт: смартфон, вшитый в гигиеническую прокладку, одну из многих в коробке, интернет в целости и сохранности в ее коробочке гигиенических принадлежностей – там, куда не полезет ее новый муж; там, где Подгорец не подумала бы посмотреть. Сейхелфон – ее. Оплачен наличными.

Рейзл делает глубокий вдох и опускает подол платья по обеим сторонам стула, пока Мойше разливает шнапс.

* * *

Рейзл улыбается ему и берет стакан.

– Ше-а-коль! – говорят они одновременно, и от обжигающего шнапса Рейзл чувствует себя живой. После целого дня поста у нее чуть кружится голова. Мойше произносит ха-моци и протягивает ей хлеб, и они, голодные, недолго едят в тишине. У них мало времени. Вскоре в дверь стучат – напоминают, что сотни гостей ждут, когда можно будет станцевать перед невестой.

– Айн минит, – кричит Мойше.

Он достает маленький легкий платок из кармана пальто и промокает бровь, затем надевает штраймл. Он такой красивый, соболиный мех переливается у него на голове, такой высокий и величественный.

Но его прекрасная шляпа сидит криво, и Рейзл хочется ее поправить.

– Можно? – спрашивает она, указывая на нее.

Не дожидаясь полноценного ответа, она подходит к нему, чтобы поправить штраймл, как его всегда поправляет тати. Она прижимается к Мойше всем телом, чувствует его удивление – вдох, приподнятые плечи, легкая дрожь, видная даже по бороде. Но она не отходит, и он не двигается. Когда она чуть приподнимает голову, он находит ее губы и целует. Рейзл чувствует напряжение под его длинным шелковым пиджаком и штанами, чувствует силу, которую он ей обещал. Его язык у нее во рту словно пламя в костре.

Глоссарий

А гитте вох – хорошая неделя; как правило, это говорят в субботу вечером, после окончания Шаббата, обозначая начало новой недели еврейского календаря.

А гройсен шкоах – большое спасибо.

А зиссе кинд – сладкий (милый) ребенок.

А идише коп – «еврейская голова», от немецкого kopf (букв.); умный/умная (сленг).

А фрейлехен Пурим – счастливого Пурима.

А шейне калле – красивая невеста.

А шейне мейделе – красивая девушка.

Адон олам – «Господь мира» (буквально); еврейская молитва.

Азиза – от арамейского, пожелание здоровья («будь здоров/а»).

Азой – неужели.

Айн минит – одна минута.

Альте мойд – старая дева.

Ашамну, багадну, газальну – мы виновны, мы предавали, мы грабили; начало исповедальной молитвы, произносимой в Йом-Кипур.

а-Шем – имя (буквально); так религиозные евреи называют Б-га, уважая запрет произнесения имени Г-спода всуе.

Бли недер – без обета.

Барух а-Шем – слава Б-гу.

Башоу – традиционное хасидское свидание; проходит дома, родители находятся в другой комнате.

Б-г – способ избегать написания имени Б-га и, таким образом, не грешить, произнося его всуе.

Браха/с – благословение/-ния.

Вас ис дас – что это.

Вас махсти – как дела.

Ви филь – сколько стоит.

Вильде лох – дикая дыра (буквально); киска (сленг).

Вильде хайе – дикое животное (буквально); буйный или дикий человек (сленг).

Гартель – черная повязка или пояс, которые носят хасидские мужчины.

Гельт – деньги.

Гемара – классический иудейский текст религиозных законов с комментариями раввинов, как правило, издается в крупных форматах, в обтянутых кожей обложках. Вместе Мишна и Гемара составляют Талмуд (200–500 гг. до н. э.).

Гематрия – в еврейском мистицизме – нумерологическая система соответствия букв иврита числам.

Гойим – неевреи.

Гойише колледж: – нееврейский колледж.

Гойта – нееврейка (также гойя).

Гониф – вор.

Горништ мит горништ – ничто с ничем (буквально); что-то бессмысленное; получает ничто за ничего.

Горништ – ничто, ничего.

Давенинг – молиться.

Дай дайену – нам и этого было бы достаточно (дословно); песня из пасхальной «Агады».

Дан швестер – твоя сестра.

Ди ма’аше – дело (буквально), история; секс (сленг).

Дортн – там (буквально); киска (сленг).

Заа мир мойшел – прости меня.

Зекс ин драсиг – тридцать шесть.

Зец – удар.

Зивег – родственная душа, супруг/а.

Иешива бухер: подросток или неженатый юноша, учащийся в иешиве.

Иешива – религиозная школа для мальчиков и юношей, где изучают классические иудейские тексты.

Интершмуц – интернет-порно.

Их вайс ништ – я не знаю.

Их кен ништ – я не могу.

Их хоб фаргессен – я забыл/а.

Йене плац – это место (буквально); имеется в виду вульва.

Йецер хара – склонность ко злу (совершать зло), дурное начало.

Йиден – евреи.

Йонтиф – праздник.

Йошка – уменьшительная форма имени Иисус (на иврите) в идише, используется теми, кто не хочет произносить само имя (также Йойзл).

Калле – невеста.

Кенайнара – никакого сглаза (выражение используется, чтобы отогнать сглаз).

Кипа – круглый мужской головной убор, который по традиции носят религиозные еврейские мужчины и мальчики (мужчины-хасиды носят их под шляпой).

Кишкес – кишки.

Клоппинг – бить себя кулаком по груди, традициональный жест искупления.

Клуц – неуклюжий человек.

Кокош – рулет, плоская и плотная венгерская вариация бабки.

Лашон ара – злой язык (буквально); сплетни.

Лашон кодеш – священный язык (буквально); иврит.

Лимидей кодеш – изучение иудейских текстов и законов (буквально – священное изучение).

Лох – дырка (буквально); киска (сленг).

Маан тохтер – моя дочь.

Мазел – удача.

Мегила – книга Эстер, ее читают в Пурим.

Мезуза – свиток со шмой (молитвой), традиционно прибивается к дверным проемам в еврейских домах.

Миква – ритуальное омовение.

Мирцешем бей дир – будь на то воля Б-га, и ты скоро выйдешь замуж (в таком контексте).

Мирцешем – идишская версия «Им йирца а-Шем» на иврите, что значит «Будь на то воля Б-га» (буквально).

Мицва – доброе дело; ритуальная заповедь в иудаизме.

Мишигене, мишиге – сумасшедший.

Мойл – рот.

Моше-рабейну – наш учитель Моисей; традиционное уважительное обращение.

Мошиах – мессия.

Найт – нет.

Наришкейт – глупость.

Неббиш – тихий, застенчивый человек, вызывающий жалость.

Ништ геферле – не срочно, не ужасно.

Ништ – не.

Ойсе мукем – это место (букв.); когда речь идет о вульве.

Парнуса – заработок, доход.

Пеклех – упаковки, сумки.

Пиш – моча; пишен – мочиться, писать.

Прост – грубый/-ая, вульгарный/-ая.

Пулькес – ляжки; куриные ножки.

Пуним – лицо.

Ребецин – жена раввина.

Рекель – длинные плащи, которые носят мужчины-хасиды.

Сейхел – ум, разум, интеллект.

Смиха – обряд рукоположения раввина.

Смихас – радостное событие, как свадьба или бар-мицва.

Сфурим – классические иудейские тексты с комментариями.

Талмуд – классический текст еврейского религиозного закона, составленный в V веке.

Теилим – псалмы.

Тора – еврейская библия (Пятикнижие Моисея).

Трейф – не кошерный.

Тума – нечистое духовно, грубое.

Турнишцуген фар тати – не говори тати.

Тухас – задница.

Тухас-потчинг – шлепать.

Туш – зад, задница (американизированная версия «тухас»).

Фарштейт – понимаешь.

Фляйшиг – относящееся к мясу; в кошерных домах, где приборы для мяса и молочных продуктов нужно держать раздельно, «фляйшиг» – приборы и посуда, использующиеся для мяса.

Хаб ништ хасене – не выходи замуж/женись.

Хазир – свинья.

Хандель – выгодная сделка, покупка по более низкой цене.

Хас вешалом – упаси Б-г, не дай Б-г.

Хасене – свадьба.

Хевра кадиша – еврейское погребальное сообщество.

Хеймиш – уютное, домашнее; следуя хасидской традиции.

Хилуль а-Шем – осквернение имени Б-га.

Химеш – Пятикнижие Моисея; Ветхий Завет.

Хоменташ (ен) – треугольное печенье с начинкой из варенья (чаще всего), традиционно готовящееся на праздник Пурим.

Хосн – жених.

Хумец – хлеб и продукты из пшеницы, не кошерные во время Песаха, которые необходимо убрать из здания на время праздника.

Хупа – навес, под которым на свадьбе стоят молодожены.

Хуцпа – наглость, грубость.

Хуцпадик мейделе – наглая девчонка.

Цадейкес – праведная женщина.

Цафтиг – фигуристая, пухлая.

Цацки – штучки, украшения (амер. произношение – чочки).

Цедака – благотворительность (акт).

Цицит – веревочки, завязанные на четырех углах предмета одежды, традиционно носимые еврейскими мужчинами.

Цунойфштойс – столкновение.

Цурис – проблемы, беды.

Цхис – достоинство, честь, должное.

Чува – покаяние.

Шадхен – сваха.

Шайле – вопрос об иудейском законе.

Шалах мунес – вкусные подарки, которыми обмениваются в Пурим.

Шалом алейхем – мир тебе (буквально); добро пожаловать.

Шванц – хвост (буквально); пенис (сленг).

Шванц-фрессер – та, которая ест пенис (буквально); фрессер – чревоугодец, человек, который ест с жадностью.

Швер – тесть.

Швигер – теща.

Ше-а-коль нийе бидваро – по слову Которого появилось все; часть благословения, произносимого перед некоторой едой.

Шейтель – парик, который носят религиозные еврейки после замужества.

Шейфеле – барашек/овечка (ласковое обращение).

Шидух – брак по расчету или образование пары для вступления в брак.

Шихур – пьяный.

Шкоах – спасибо.

Шма (Шема) – слушать (буквально); первое слово важнейшей еврейской молитвы, произносимой каждое утро, каждый вечер, каждый раз перед сном. Шма утверждает монотеистическую веру (Шма Исраэль Слушай, Израиль! Господь – Б-г наш, Господь – один).

Шмунди – киска.

Шмуц – грязь, пятно (буквально); порнография; нечто непристойное (сленг).

Шмуцвельт – порномир.

Шмуциг – грязное.

Шмуц-калле – порноневеста.

Шмуцлехт – порносвет.

Шприц – спрей.

Штейнделе – камешек.

Штик – кусок (буквально); прикол, розыгрыш, шутка.

Штуп: – толкать (буквально); заниматься сексом (сленг).

Шул – синагога.

Эрев Песах – канун Песаха.

Примечания

1

Здесь и далее – выражения на идише, выделенные курсивом, можно найти в «Глоссарии». См. стр. 370.

2

Бар-мицва (иврит) – достижение еврейским мальчиком религиозного совершеннолетия (Здесь и далее прим. ред.).

3

Гемара – свод дискуссий и анализов текста Мишны, проводившихся амораями, включающий их постановления и уточнения Закона. В обиходе термином Гемара часто обозначают Талмуд в целом, а также каждый из составляющих его трактатов в отдельности.

4

Гой (иврит) – в иудаизме так называют неевреев (иноверцев).

5

Иешива (ешива) – институт, высшее религиозное учебное заведение в иудаизме; предназначено для изучения священных текстов, Талмуда (Прим. переводчика).

6

Шванц (идиш, вульгар.) – член.

7

Ха-Шем (иврит) – имя. Имя Бога в иудаизме не произносится.

8

Еврейский праздник свечей, которые зажигают в честь чуда, происшедшего при освящении Храма после победы войска Иегуды Маккавея над войсками царя Антиоха в 164 году до нашей эры.

9

Американская ортодоксальная еврейская мужская группа.

10

Дедушка (идиш).

11

Пучок нитей, выполняющий, согласно Галахе, определенную ритуальную функцию.

12

«Слушай, Израиль» (древ. иврит) – начало молитвы Шма.

13

Бабушка (идиш).

14

Paskesz Candies & Confectioner – международная кондитерская компания.

15

Традиционный еврейский молитвенник. Слово «сидур» означает «порядок», поскольку в молитвеннике все молитвы приводятся в надлежащем и фиксированном порядке.

16

Принадлежит компании Meta, деятельность которой запрещена в РФ (Здесь и далее).

17

Удача (иврит).

18

Термин, обозначающий состояние или место пребывания не попавших в рай душ, не являющееся адом или чистилищем.

19

Книга (иврит).

20

Моей дочерью (идиш).

21

Суббота, седьмой день недели, в который предписано воздерживаться от работы.

22

Субботние затрапезные гимны.

23

Некошерный.

24

Традиционное еврейское субботнее горячее блюдо, то есть блюдо на Шаббат, приготовленное из мяса, овощей, крупы и фасоли.

25

На идише означает «кишка, оболочка», которая дала название блюду.

26

Благословение.

27

Здесь игра слов: имя Рейзл созвучно со словом razor (англ. «бритва»).

28

Таблетки, относящиеся к категории психостимуляторов неамфетаминового типа.

29

Еврейский традиционный праздничный хлеб, который готовят из сдобного дрожжевого теста с яйцами. Хлеб-халу едят в Шаббат и на праздники.

30

Шерман Алекси (род. 1966) – американский писатель, поэт и сценарист. Самое известное его произведение – автобиографический роман «Абсолютно правдивый дневник индейца на полставки» (The Absolutely True Diary of a Part-Time Indian, 2007). (Прим. переводчика).

31

Spelling bee – конкурс, на котором участники должны правильно по буквам произнести то или иное слово. Конкурс появился и пользуется наибольшей популярностью в Америке (Прим. переводчика).

32

Дерево (ивр.).

33

Земля (ивр.).

34

Небольшой круглый пирожок с запеченным внутри творогом или другой начинкой, например с вареньем или кашей с пассерованным луком со шкварками.

35

Сладкий плетеный хлеб, который появился в еврейских общинах Польши и Украины. Он популярен в Израиле и в еврейской диаспоре.

36

Твоя сестра (идиш).

37

В иудаизме это один из самых важных праздников, день поста, покаяния и отпущения грехов. Согласно Талмуду, в этот день Бог выносит свой вердикт, оценивая деятельность человека за весь прошедший год.

38

Итальянская фирма, с середины XIX века выпускающая шляпы. Название «борсалино» стало нарицательным, и так начали называть шляпы федора, хотя метка «Борсалино» может стоять на федоре, трильби или даже на соломенной шляпке.

39

Всемирное студенческое движение, крупнейшая молодежная еврейская организация в мире, способствующая возрождению еврейской жизни: ознакомлению с историей, культурой и традициями еврейского народа. Цель движения – становление нового поколения образованных и просвещенных евреев, гордящихся своим наследием. Студенческое движение названо по имени мудреца рабби Гилеля.

40

Еврейский праздник, установленный, согласно библейской Книге Есфири, в память о спасении евреев, проживавших на территории Древней Персии, от истребления Аманом-амаликитянином, любимцем царя Артаксеркса.

41

В нерелигиозных кругах принято обозначать словом «благотворительность» – одна из заповедей в иудаизме. Обязательное дело в пользу бедных, нуждающихся, а также на развитие проектов, способствующих распространению иудаизма и истинных знаний о нем и так далее.

42

Одна из книг, входящих в состав Танаха, а именно восьмая книга раздела Ктувим («Писания»).

43

Мегилат (иврит) – свиток.

44

Раби Моше бар Исраэль Исерлис (Рамо; ок. 5290–5332 (ок. 1530–1572) гг.) – один из величайших законоучителей, автор книги Мапа (Скатерть), ставшей интегральной частью кодекса Шульхан арух.

45

Иудейский праздник в память об Исходе из Египта, один из трех паломнических праздников.

46

По законам Кашрута запрещено смешивать мясную и молочную пищу. Для них предусмотрена отдельная посуда, а в некоторых домах и отдельные раковины.

47

Вторая книга Пятикнижия (Торы).

48

«Уолдорф-Астория» – фешенебельный многоэтажный отель на Манхэттене, открытый в 1931 году (Прим. переводчика).

49

Община из не менее чем десяти взрослых евреев-мужчин старше тринадцати лет и одного дня, собирающаяся для общественного богослужения и для ряда религиозных обрядов в иудаизме.

50

Село в Рудянском районе Смоленской области в Российской Федерации. С 1772 г. – в составе Российской империи. С 1840 г. местечко Оршанского уезда Могилевской губернии. Первое упоминание о евреях в Любавичах относится к XVII в. Здесь тогда существовало еврейское кладбище. По переписи 1939 г., в Любавичах проживало 1069 евреев. Части евреев удалось эвакуироваться в глубь Советского Союза перед оккупацией. В конце 1980-х гг. московская община хасидов Хабада приобрела в Любавичах дом, предназначенный для нужд паломников. В 2001 г. в Любавичах был открыт музей истории хасидизма.

51

Самый большой городской зоопарк в США, расположенный в Бронксе, к югу от Нью-Йоркского ботанического сада.

52

Дословно – вечер (иврит). В данном контексте – канун.

53

Йонтиф (йонтеф) – благой/добрый день (идиш), обозначение праздничного дня; на иврите «йом тов».

54

Каждый элемент основного блюда на Песах что-то символизирует, например горькая зелень символизирует горечь еврейского народа, соленая вода – слезы, а харосет, смесь яблок, орехов и вина, символизирует глину, с которой работали рабы в Египте (Прим. переводчика).

55

Перед Песахом необходимо избавиться от хлеба и любых продуктов из зерновых, прошедших закваску, – нельзя не только употреблять их в пищу в это время, но и вовсе держать в доме. Иногда верующие евреи выбрасывают и сжигают остатки хлеба, иногда на время праздника отдают друзьям или соседям, не соблюдающим заповеди (Прим. переводчика).

56

Благословение в иудаизме, которое произносят в праздник и субботу.

57

Величайший праведник и пророк. Согласно сокровенной традиции, Элиягу стал новым воплощением души первосвященника Пинхаса.

58

Один из методов анализа смысла слов и фраз на основе числовых значений, входящих в них букв. «Гематрией слова» называется сумма числовых значений, входящих в него букв. У слов с одинаковой гематрией предполагается символическая смысловая связь.

59

Отец-основатель Бенджамин Франклин изображен на стодолларовой купюре США (Прим. переводчика).

60

Первый президент США Джордж Вашингтон изображен на однодолларовой купюре (Прим. переводчика).

61

Прикрепляемый к косяку двери в еврейском доме свиток пергамента, содержащий часть текста молитвы «Шма». Пергамент сворачивают и помещают в специальный футляр, который затем прикрепляют к дверному косяку жилого помещения еврейского дома.

62

Согласно Торе, 120 лет – предел жизни человека (Берешит, гл. 6, ст. 3). (Прим. переводчика).

63

Иудейская песня. Также слово Маккаби (Маккавеи) складывается из первых букв этой строчки: ми кимойха баэлим а-Шем (последняя буква «и» – первая буква имени Господа). (Прим. переводчика).

64

«Восемнадцать славословий» – вариант молитвы амида будней, основной литургической молитвы в иудаизме, за которой ввиду ее исключительного положения в богослужении установилось название «молитва par excellence».

65

Шива начинается в тот момент, когда скорбящие уходят с кладбища. В эти дни скорбящим нельзя работать, их освобождают от повседневных забот, чтобы они могли полностью посвятить себя памяти об умершем. Все 7 дней (кроме субботы) они не выходят из дома.

66

Один из самых древних праздников у иудеев. Он называется так по сочетанию слова «лаг», обозначающего число 33, и «омер», обозначающего сноп пшеницы или ее количество, которого хватает на пропитание человека в сутки.

67

Швуэс (Швиес) – ашкеназское произношение праздника Шавуот. В Шавуот празднуется дарование евреям Торы на горе Синай при Исходе из Египта, хотя изначально это был праздник первой жатвы (Прим. переводчика).

68

Законы и объяснения заповедей Торы и стихов Танаха, полученные Моше от Всевышнего для передачи в устной форме из поколения в поколение.

69

Большая четверка (англ. big four accounting firms) – четыре крупнейших сети компаний, оказывающих аудиторские и консалтинговые услуги: Deloitte, PricewaterhouseCoopers, Ernst & Young и KPMG (Прим. переводчика).

70

While Six Million Died и Denying the Holocaust – исторические книги Артура Д. Морса и Деборы Липштадт соответственно. Морс рассматривает апатию американцев в годы Второй мировой войны (отказ принимать беженцев), Липштадт – движение отрицания холокоста (Прим. переводчика).

71

Два концентрационных лагеря: Треблинка-1 и Треблинка-2. Лагеря были организованы нацистами на территории Генерал-губернаторства, недалеко от деревни Треблинка, расположенной в 80 км к северо-востоку от Варшавы. Лагерь смерти Треблинка-2 существовал с 22 июля 1942 года по октябрь 1943-го.

72

Молитва, читаемая в синагоге в начале вечерней службы праздника Йом-Кипур.

73

Бушвик – район на севере Бруклина (Прим. переводчика).

74

Парк-Слоуп – зажиточный район в Бруклине (Прим. переводчика).

75

Иудейский богослов, законоучитель эпохи Мишны, один из значительных таннаев, один из основоположников раввинистического иудаизма и систематизации Устной Торы, его называли «отцом Мишны».

76

Основатель брацлавского хасидизма.

77

Еврейский Новый год, который празднуют два дня подряд в новолуние осеннего месяца тишрей по еврейскому календарю. С этого дня начинается отсчет дней нового еврейского года.

78

Верхняя одежда по типу пальто.

79

Традиционное блюдо еврейской кухни, напоминающее запеканку или пудинг.

80

Популярный в США вкус шоколадного мороженого с орехами.

Content

Фелиция Берлинер
Шмуц

Дочь Израиля

Рассказчик снов

Знаки

Меня зовут О’Донован

Попробуй один раз

Платье в ванне

В завязку

Благословение на трейф

Запах оттуда

Разбитое время

V-образный вырез

Брахес-bee

Слишком

Девушки внутри нее

Мятный шнапс

Умерла, потому что забыла

«Борсалино»

Копилка

Убрать «не»

Пуримская шутка

Огонь

Кокош

Шидух-свидание

Сливовый пирог

Купленные джинсы

По Чьему слову все возникло

Голем между ног каждого мужчины

Восемнадцать и один

Кримпай на день рождения

Шлойми

Еда выпадает у него изо рта

До 120 лет

Сэм и Спарк

Какой сегодня день

Первая двойка

Чего никто не может у тебя отнять

Привычки

Кровать зейде

Лодок тут нет

Семьдесят процентов

Кто там

Исключение из правил

Глаза к горам

Статистически

Убила ее

Мима Шпринца

Декан зейде

Гониф

Почему

Каждая ночь – борьба

Работающая

Топлес

Серебряное сокровище

Что ты смотришь?

Улитка в костюме

Выбери за меня

Свиданный Мойше

Самотерапия

Исцелена

Покупка шейтеля

Подарок Мойше

Платье

Последний рабочий день

Наставница калле

Силы зла

Прощай

Конец свиданиям

Глоссарий

Примечания