Коллин Кембридж

Искусство французского убийства

Colleen Cambridge

MASTERING THE ART OF FRENCH MURDER

© 2023 by Colleen Gleason

© Капустюк Ю., перевод, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Предисловие автора

Хотя в 1949 году Джулия и Пол Чайлд, а также сестра Джулии Дор жили в Париже в двухуровневой квартире на Университетской улице, 81, Табита Найт, ее дедушки и описанные в данной книге трагические события являются художественным вымыслом, плодом воображения автора.

Глава первая

Париж, декабрь 1949

У Джулии Чайлд были проблемы с приготовлением майонеза.

Я знала об этом все, все мельчайшие подробности, потому что, во-первых, я была одной из ее самых близких подруг в Париже, а во-вторых… Не удивлюсь, если все в Седьмом округе, от Бурбонского дворца до Эйфелевой башни, были наслышаны о проблеме с майонезом. Такой уж была Джулия: общительной, энергичной, легкомысленной и полной энтузиазма.

И я очень ее любила – возможно, потому, что в чем-то мы были похожи, а в чем-то я хотела быть похожей на нее. Если бы я могла вытворять на кухне хоть половину того, что вытворяла она, или хотя бы треть!

Джулия уже несколько недель жаловалась на свою проблему с майонезом и с беспокойством думала о том, что это будет значить для меня. В конце концов, если у Джулии, которая брала уроки в «Лё Кордон Блё», вдруг возникли проблемы с приготовлением майонеза – соуса, который она на протяжении многих месяцев готовила с легкостью и совершенством, что это значило для меня, человека, который едва умел варить яйца?

Последствия казались зловещими.

– Я просто не понимаю, в чем дело! – в сердцах произнесла она, когда мы шли по Университетской улице, на которой мы обе жили. Укутавшись от лютого декабрьского холода, мы направлялись на рынок. Я несла корзинку с пучками свежего шалфея и розмарина из теплицы моего дедушки для нескольких продавцов, но я собиралась сделать и некоторые покупки. Я надеялась, что Джулия поможет мне выбрать подходящую курицу для запекания.

– У тебя всегда получался такой вкусный майонез! – с завистью произнесла я. Мне еще ни разу не удалось приготовить нормальный майонез. – Такой красивый, с изумительной кремовой текстурой! Поверить не могу, что у тебя не получается.

– Это необъяснимо, – согласилась Джулия. – Соус вдруг просто перестал меня слушаться! Яйца и масло не эмульгируются, сколько бы я их ни взбивала. Вчера вечером я хотела приготовить майонез с травами, чтобы добавить его в спагетти. Но соус растекался и так и не загустел. Я пробовала три раза, пока у меня не закончились яйца. Бедняге Полу пришлось есть спагетти с черным перцем, пармезаном и маслом, – добавила она и ласково хохотнула. – Он слушал, как я стучу, взбиваю, ругаюсь, и снова стучу, бряцаю, и наконец проголодался до такой степени, что ему уже было неважно, что есть.

Пол был мужем Джулии, и именно из-за его дипломатической работы в Информационном агентстве Соединенных Штатов Чайлды год назад переехали в Париж. По словам Джулии, первое же блюдо, которое она попробовала здесь, во Франции, переключило что-то у нее внутри, как будто внезапно щелкнул выключатель или загорелась лампочка. Никогда в жизни она не получала такого удовольствия от еды. О той первой порции sole meunière[1] она всегда говорила тихим, благоговейным тоном человека, входящего в церковь.

Как она впоследствии с восторгом рассказывала всем, кто был готов ее слушать, именно тот первый ужин, за которым последовало бесчисленное множество не менее восхитительных блюд, помог Джулии найти свое призвание, свою музу, свой рай: французскую кухню, ее историю и традиции. Все это стало ее новым миром. Выросшая на простых, унылых и однообразных американских блюдах, она, приехав во Францию и познакомившись с местной кухней, испытала то, что можно назвать великим, даже духовным пробуждением.

С тех пор Джулия наслаждалась поглощением блюд французской кухни, а затем, совсем недавно, поддалась очарованию ее истории и стала учиться готовить.

Вот почему тайна майонеза так беспокоила и ее, и меня, поскольку последние несколько месяцев Джулия являлась моей наставницей и помогала мне совершенствовать свои кулинарные способности.

А что мне еще оставалось? Либо учиться готовить, либо сидеть с дедушкой и дядей Рафом на консервах, сыре, багете и вине.

Зато я хотя бы умела выбирать вино.

Прошлой весной, прямо перед Пасхой, я переехала в «город света» из пригорода Детройта, но совсем по иной причине, чем супруги Чайлд.

Недавно я разорвала четырехлетнюю помолвку с Генри Маккинноном, и мне вот-вот должно было исполниться двадцать девять лет. С тех пор как закончилась война и все солдаты вернулись домой и занялись работой, которую мы, женщины, выполняли, пока мужчин не было дома, я ощущала внутреннее беспокойство и порой не находила себе места. А тут еще в январе после продолжительной болезни умерла моя бабушка-француженка, которая помогла растить меня в Штатах.

После этого меня позвали жить к моему дедушке, в Париж.

Моя мама, которую я очень люблю и с которой мы довольно хорошо ладим, учитывая то, насколько мы разные, убедила меня поехать в Париж и остаться там так долго, как мне захочется.

Возможно, она не меньше меня устала от моей хандры и скуки. Я знаю, что мои сестры не могли дождаться, когда я выпорхну из гнезда, но полагаю, это потому, что они боролись за мою спальню.

Во время войны я направила всю свою энергию на работу на заводе по производству бомбардировщиков в Уиллоу-Ран, в том числе B-24 Liberator. Я даже научилась работать с их двигателями. Я всегда была немного сорванцом, к ужасу моих женственных француженок, мамы и бабушки. И хотя в сумочке я носила губную помаду и расческу, в кармане у меня всегда лежал многофункциональный швейцарский нож.

Мне нравилось возиться с механизмами и двигателями; мне всегда было любопытно, как устроены машины и люди – отчасти поэтому мы с Джулией так сдружились. Однажды прошлым летом, когда мы столкнулись на рынке, она упомянула, что у них барахлит радио.

Разумеется, у меня был при себе мой армейский чудо-нож, поэтому я предложила ей свою помощь. Она была безумно благодарна, когда я починила им радио, а после того, как я отказалась принять какую-либо плату за работу, она настояла, чтобы я осталась на ужин. Такой вкусной домашней еды я еще никогда не ела, и тогда я поняла, что мне нужно научиться готовить. Если я в состоянии починить двигатель самолета, то и курицу смогу зажарить. Вряд ли это такая уж сложная наука.

Хотя нет, это сложная наука.

Тот факт, что мы с Джулией жили в одном квартале и обе недавно переехали в Париж из Штатов, способствовал тому, чтобы наша дружба состоялась.

С тем, чтобы завести новых друзей, у Джулии Чайлд проблем не было; напротив, я была менее общительной, чем моя энергичная и шумная подруга. И поскольку в то время я в Париже не знала никого, кроме моего дедушки и дяди Рафа, мне было приятно познакомиться с Джулией, ее мужем Полом и младшей сестрой Дороти, которая приехала к ним жить несколько месяцев назад.

– Я беспокоюсь, что это предвестник того, что потом будет еще хуже! – восклицала в своей драматической манере Джулия, пока мы шли по извилистой дорожке от Бурбонского дворца к рынку. – Вдруг коржи для пирога не получатся слоенными? Или глазурь на торте начнет растекаться? А что, если мои суфле падут, как Римская империя? Что я буду делать? Кулинария – моя жизнь!

– Может быть, тебе стоит начать с самого начала, – предложила я, глядя на нее снизу вверх. Джулия была крепкой и высоченной, почти сто девяносто сантиметров, а я всего сто шестьдесят пять. Мое худощавое телосложение и невысокий рост всегда вызывали шквал комментариев, когда я упоминала, что работала на заводе по производству самолетов, хотя я и не понимаю, почему. Мне ведь не нужно было их поднимать или таскать. – Когда я хочу выяснить, что именно не работает, я разбираю весь механизм на части и проверяю по очереди каждую деталь. Убедившись в том, что каждая деталь работает должным образом и не повреждена, я собираю механизм обратно. Может, и тебе так попробовать?

– А что, в этом есть смысл, Табита! – сказала Джулия, резко остановившись на тротуаре. Она говорила так, словно я только что вручила ей ключ к бессмертию. – Именно этому нас учил в «Лё Кордон Блё» шеф-повар Буньяр – начинать с самого начала и осваивать каждый шаг, прежде чем двигаться дальше. Так я и сделаю. Я вернусь к самым основам приготовления майонеза. Я буду делать заметки. Буду экспериментировать. Я буду делать порцию за порцией майонеза, пока не выясню, что не так, и не исправлю это!

– Главное не забыть кое о чем, – заметила я, когда в поле зрения появился рынок на улице де Бургонь.

– О чем же? – нахмурившись, спросила она.

– Тебе понадобится гораздо больше яиц.

Мы обе громко расхохотались и, шатаясь, как пьяные, побрели по улице.

* * *

Во время войны парижане жаловались в первую очередь на немецкую оккупацию, потом на невыносимый, пронизывающий до костей холод, а лишь потом на отсутствие еды. Тот факт, что для людей, привыкших к хорошей кухне, отсутствие еды стало меньшим испытанием, чем холод, свидетельствует о жестокости зимы в «городе света».

Недавно я убедилась в правильности этого мнения. Весна, лето и осень в Париже были великолепны, и я влюбилась в этот город. Я исследовала улицы пешком или на велосипеде и не могла насытиться: ароматами, достопримечательностями, вкусной едой и прекрасными красочными парками, которые веками вдохновляли художников.

Но с наступлением зимы мы чувства к Парижу слегка поостыли (какой удачный каламбур).

Несмотря на холодный декабрь, мне нравилось, что по улицам Парижа так легко передвигаться пешком или на велосипеде. Мне нравились и люди, и ароматы, и даже неприятные запахи казались мне чудесными лишь потому, что они были парижскими. Мне нравились широкие бульвары и великолепные кирпичные здания медового или кремового оттенка, построенные бароном Османом сто лет назад.

Парижане жаловались на большое количество машин, заполонивших их улицы в связи с наплывом американских туристов, но я себя туристкой не считала. В конце концов, я же наполовину француженка! Я – часть этого места.

Повсюду были кошки, столько кошек, что они казались такой же неотъемлемой частью города, как знаменитые огни и Эйфелева башня, возвышавшаяся всего в нескольких кварталах от Университетской улицы.

И конечно же, всюду была еда, приготовленная кем-то другим, и вино!

Все просто: Париж – это рай.

Рынок на улице де Бургонь был ближайшим к кварталу, где жили мы с Джулией. Я с интересом обнаружила, что, делая покупки на парижском рынке, вы автоматически знакомитесь со всеми владельцами магазинов и продавцами. Другого выхода просто нет. Все дружелюбны и затягивают вас в свои сплетни и болтовню.

Совсем другое дело в Штатах: там человек несется как сумасшедший в продуктовый магазин, хватает все, что ему необходимо, мгновенно проходит очередь в кассу и не сбавляя темпа мчится домой. «Наш» же рынок был маленьким сообществом, и именно здесь я познакомилась со своими соседями, включая Джулию, и узнала о всевозможных интересных продуктах и о том, где их лучше покупать.

А вот приготовление блюд из моих покупок – которые я всегда совершала с величайшим удовольствием – совсем другое дело. Я уже не помню, сколько раз портила курицу или пережаривала жаркое.

Несмотря на то, что я француженка, ни моя мама, ни бабушка не увлекались готовкой, а если и готовили, то незамысловатые американские блюда, потому что такая пища нравилась моему отцу – и потому что так готовила его мать. Поэтому я выросла на той же еде, что и Джулия: обычная скучная яичная лапша или макароны из коробки, говяжье жаркое с жидким безвкусным соусом, пересушенные жареные цыплята, картофель с картофелем поверх картофеля, много кукурузы и зеленой фасоли. Тонко нарезанный белый хлеб в полиэтиленовом пакете; хлеб, который был таким пористым, что весь кусочек, с коркой и всем остальным, можно было сплющить в шарик размером с вишню. И конечно же жареная свинина. На шикарных званых вечерах в нашем мире часто подавали ломтики жареной свинины, увенчанные кусочками ананаса. Соусами служил густой суп из банок «Кэмпбелл», который выливали на мясо или картофель.

Кофе, который я пила, – это разбавленный кипятком «Фолджерс», и я любила рассказывать Джулии, что момент чувственного просветления наступил у меня с первой чашкой французского café.

К сожалению, в конце тысяча девятьсот сорок девятого года кофе оставался единственным продуктом питания, который все еще продавался по карточкам, поэтому я не мог баловать себя в кафе так часто, как мне бы хотелось. Тем не менее мой дедушка умудрялся хранить дома более чем достаточный запас кофе. Я подумала, что лучше не задавать слишком много вопросов на эту тему, хотя все открыто говорили о черном рынке.

– Bonjour, мадам Мари! – радостно произнесла Джулия, когда мы остановились посмотреть на лук-шалот и репчатый лук, предлагаемые морщинистой круглолицей продавщицей овощей.

– Bonjour, мадам Чайлд, – ответила пожилая торговка, закутанная в теплое пальто и шерстяное одеяло. В маленькой металлической кастрюльке горел огонек, чтобы она могла согреть свои узловатые руки. – Bonjour, мадемуазель Найт. Как поживаете в это холодное утро четверга?

– Bonjour, мадам, – ответила я. – Я чувствую себя отлично, за исключением того, что у меня окоченели нос и пальцы на ногах! – Для пущей убедительности я плотнее закуталась в шерстяной шарф и спрятала нос в его теплых складках.

Благодаря маме и бабушке мой французский был безупречен, но Джулия выучила этот язык только после переезда сюда. Она до сих пор испытывала трудности, когда люди говорили слишком быстро или перебивали друг друга. Я много раз сидела за столом в ее крошечной кухне на третьем этаже и практиковала с ней французский, уплетая приготовленную ею вкусную еду. Это были взаимовыгодные отношения.

Благодаря этим посиделкам я начала обучать французскому языку детей и жен американских дипломатов. По инициативе Джулии Пол Чайлд с энтузиазмом предложил мои услуги нескольким своим коллегам в посольстве США.

Мне повезло, и у меня появились четыре американских студента и один француз (последнему я помогала с английским), а это означало, что я проводила по одному уроку в день, обычно утром. Нагрузка была небольшая, и было довольно скучно. Естественно, я взяла бы больше студентов, если бы представилась такая возможность. Но на данный момент это занятие приносило мне достаточно денег, чтобы покупать себе в магазинах на Елисейских Полях стильные туфли и шляпки, от которых я никак не могла отказаться. Хотя мне и нравилось лазать по деревьям и разбирать радиоприемники, я унаследовала любовь мамы и бабушки к красивой одежде и модным аксессуарам.

В то время как Джулия тратила деньги на кухонную утварь – кастрюли, сковородки, ножи и множество других предметов, о предназначении которых я даже не догадывалась, я тратилась на обувь, шляпки, сумочки и потрясающие платья. Я оправдывала эти расходы тем, что дедушка и слышать не хотел о том, чтобы я платила за свою комнату или вносила свою лепту в расходы на питание в нашем доме на Университетской улице.

Пока Джулия копалась в корзинке с луком-шалотом, я протянула свои замерзшие в перчатках руки к огню маленького очага мадам Мари. Эта приземистая продавщица была известна как Мари-Четыре-Сезона, потому что у нее всегда были лучшие продукты на любой сезон.

Пока я не познакомилась с Мари-Четыре-Сезона, я не глядя хватала из корзины картошку или первый попавшийся кабачок, и даже – quelle horreur![2] – покупала редиску уже по окончании сезона, увядшую, сухую и безвкусную. Но в самый первый раз, когда я зашла на этот рынок, Джулия и мадам Мари взяли меня под свое крыло и наставили на путь истинный.

Как-то так получилось, что они обе сунули носы в мою сумку, чтобы посмотреть, что я выбрала в другом продуктовом киоске, которым владел месье Бланш.

– Нет-нет-нет-нет! – воскликнула мадам, увидев сморщенную редиску с увядшей ботвой. – Нет, мадемуазель, такое нельзя подавать! – Не успела я среагировать, как она схватила невзрачные овощи и швырнула их на землю, бросив свирепый взгляд в сторону тележки месье Бланша. – Никому! Даже уличной собаке!

– Но это всего лишь редиска, – возразила я, с трудом сдерживая смех. Судя по всему, это была очень серьезная ситуация, раз старушка так возмущалась.

– Я тоже думала, что это просто редиска, – искренне произнесла Джулия. В то время она говорила на медленном французском, но я легко ее понимала. – Пока мадам не заверила меня в обратном!

– Вы никогда не найдете себе мужчину, если будете подавать ему сморщенную редиску или увядшую зелень, мадемуазель! – Мадам подсунула мне три своих редиски, и я была вынуждена признать, что выглядят гораздо лучше тех, что она швырнула на землю.

– Да, это верно, – заразительно смеясь, согласилась Джулия. – Мужчинам не нравится, когда им напоминают о чем-то увядающем, морщинистом или обвисшем!

Меня так поразил ее комментарий, особенно в присутствии пожилой женщины, что я разразилась смехом, наполненным и ужасом, и умилением.

Но мадам Мари глубокомысленно кивнула и похлопала меня по ладони.

– Oui, oui[3], – сказала она. – Мадам Чайлд, – фамилию Джулии она произносила как «Шеельд», – знает, что говорит, non?[4] Мужчинам нравятся длинные, прямые и очень, очень твердые продукты, потому что они напоминают им о том, какие они есть – или какими хотят быть.

Я рассмеялась еще громче, но мне не хватило духу сказать им, что мне вполне хватает двух мужчин, которые сейчас присутствуют в моей жизни и каждый из которых старше меня на несколько десятилетий. Кроме того, мне и так стоило огромного труда готовить для дедушки и дяди Рафа.

И все же, возможно, они оценили бы хрустящую и твердую редиску и не стали бы размазывать по тарелке блюдо, которое я для них приготовила.

Инцидент с редиской, если вдуматься, не только познакомил меня с Джулией Чайлд и мадам Мари, но и положил начало общерыночной инициативе: найти мне, Табите Найт, мужчину, хотела я того или нет.

Я ничуть не сокрушалась о нашем разрыве с Генри. Порвать помолвку было моим решением, я и так с ним слишком затянула. Кто был потрясен, так это моя мама. Думаю, она с нетерпением ждала, когда я, наконец, уеду из дома.

Война изменила и Генри, и меня, как и почти всех, кого я знала. Хотя мы встречались с двадцати двух лет и все предполагали, что мы поженимся (не исключено, что поэтому мне потребовалось так много времени, чтобы расстаться), мне становилось дурно при мысли, что я свяжу себя узами брака, остепенюсь, стану растить детей и работать учительницей. От этого веяло скукой и безнадежностью, как от опавшего суфле, особенно после моей работы в стиле Клепальщицы Роузи во время войны.

Когда все закончилось и мы остались хорошими друзьями, Генри наверняка испытал такое же облегчение, что и я. Так все и началось: мы были учениками на кафедре химии в Мичиганском университете. Когда я решила испортить стол нашего преподавателя уксусом и пищевой содой за то, что он поставил нам четверку, хотя мы явно заслуживали пятерки, Генри меня прикрыл.

А через две недели его призвали в армию.

И вот сегодня, когда мадам Мари спросила, как у меня дела, на самом деле она спрашивала, ходила ли я на свидания и встречалась ли с интересными мужчинами. Поэтому я нырнула под свой шарф и притворилась, что не понимаю, что она имеет в виду. Тем не менее продавщица овощей окинула меня понимающим взглядом.

– Для вас сегодня не будет сморщенной редьки или картошки, non, мадемуазель? – спросила она с огоньком в глазах.

– Нет, пожалуй, я возьму немного лука-шалота, – ответила я.

Джулия достала из корзины три луковицы и протянула их мне. Плотные, они буквально распирали свою рыжую кожицу, и я заметила, что паутинистые корешки на закругленных кончиках еще гибкие и влажные.

– Как насчет этих, Таб? О, у Табиты вчера вечером было свидание, – сказала она мадам, и мне захотелось ее пнуть.

Джулию, а не мадам Мари.

– О, так вы ходили на свидание? Правда? – Продавщица с интересом смотрела на меня.

– Это было не свидание. – Я бросила на Джулию мрачный взгляд. Она лишь рассмеялась и принялась рыться в корзине с красной картошкой. – Я тебя убью, – пробормотала я ей по-английски.

– Это было свидание вслепую, – весело произнесла Джулия, очевидно, не обеспокоенная моей пустой угрозой. – Дор ее подставила.

Дор – прозвище сестры Джулии. Мне показалось забавным, что оно звучит почти так же, как шоссе к северу от Детройта, недалеко от того места, где я жила, когда работала на заводе по производству бомбардировщиков.

– О, она действительно сходила на свидание? – Мадам была очень заинтересована. – Эта молодая женщина, Дороти, она очень высокая – даже выше вас, мадам Чайлд, и поэтому ей нужен высокий и крепкий мужчина, non?

Мне нравилось говорить о том, каким будет будущий муж Дор, а не мой, и я охотно следовала за ходом ее мысли.

– Хороший рост означает, что он уверен в себе и не побоится выйти в люди с высокой женщиной. Естественно, не выше себя. – Я улыбнулась Джулии: ее муж Пол был на десяток сантиметров ниже ее, и они безумно друг друга любили. Он обожал ее, а она – его, и хотя найти мужчину я не стремилась, их отношениям я слегка завидовала. Вероятно, это было одной из причин, по которой Джулия была полна решимости меня пристроить.

– Не увиливай от темы, Табс, – усмехнулась Джулия. – Ты избегала говорить об этом на протяжении всего нашего пути сюда, так что теперь ты просто обязана посвятить и мадам Мари, и меня во все подробности.

Я вздохнула. Лучше ответить на все вопросы сейчас, а не когда мы пойдем дальше по рынку и Джулия станет привлекать всех остальных к обсуждению моей несуществующей личной жизни.

– Итак, мадемуазель, вы расскажете мне об этом свидании вслепую, – потребовала продавщица овощей, и это было утверждение, а не вопрос.

– Вчера вечером Дор пригласила в дом Джулии нескольких своих друзей, и она позвала меня, чтобы я познакомилась с одним из мужчин из театра, в котором она работает, – объяснила я. – Вот и все.

Дор работала в офисе в коммерческом отделе Американского театра, который выступал на сцене Театра Монсо. У нее появилось много друзей как на сцене, так и вне ее, и большинство из них были американцами. После спектакля они часто заходили в квартиру Джулии и Пола и нередко засиживались до самого утра.

По словам Джулии, она и Пол не слишком возражали против таких посиделок, за исключением того, что молодые люди употребляли много спиртного. А шум мешал пожилой паре вовремя засыпать. Пол больше ворчал по этому поводу, чем его жена и взял с Джулии обещание поговорить об этом с Дор, тем более, что вчерашняя вечеринка было уже третьей на этой неделе.

– Ну и как, вы с этим мужчиной познакомились? – Мадам не собиралась оставлять эту тему. Рыночные сплетни были одной из составляющих их интереса к жизни ее и остальных продавцов.

– Да, познакомилась. Он оказался очень милым, – ответила я.

Это было правдой. Марк Джастис из Бостона, которому представила меня Дор, был милым, симпатичным и внимательным. Мы немного поговорили за бокалом виски и вина. Но он не пробудил во мне той искры, которую хочется ощутить при встрече с потенциальным партнером. По правде говоря, я не думала, что меня заинтересует американец, раз уж я переехала в Париж. Американские мужчины выглядели на фоне французов какими-то блеклыми.

– О, кстати, Джулия, я кое-что вспомнила! Возможно, я забыла у тебя дома свои перчатки.

– Я их не видела, но давай зайдем ко мне на обратном пути и проверим.

– Отлично. А теперь, – произнесла я, резко меняя тему, – мне нужно купить картофель, чтобы приготовить дедушке и дяде обед. У вас найдется что-нибудь подходящее, мадам Мари?

Старуха рассмеялась хриплым от курения смехом, и ее глаза весело сверкнули. Она поняла, что на этом разговоры о мужчинах закончены.

– Как вы знаете, мой картофель – лучший в Париже. И что же вы собираетесь приготовить сегодня вечером, мадемуазель?

– Я хотела бы зажарить курицу, – призналась я. Это было одно из немногих блюд, которое, как мне казалось, я начала неплохо готовить, и одно из нескольких блюд, которые дедушка и дядя Раф действительно съели. Как жаль, что их экономка-кухарка уехала присматривать за своей матерью вскоре после моего приезда в Париж!

– Ах, bien[5]. А для poulet rôti[6] вам понадобится немного моркови, non, мадемуазель? – уточнила Мари с блеском в глазах и указала на свою корзину с морковью.

К этому времени старушка меня уже хорошо натренировала, поэтому я внимательно осмотрела длинные корнеплоды.

– Сейчас конец сезона, так что внутри морковь жесткая и твердая, – медленно произнесла я и искоса взглянула на Джулию, которая ободряюще кивнула. – Мне придется удалить сердцевины, не так ли?

– Oui[7], зато вы оставите внешнюю часть, rouges des carrotte, и она будет сладкой и хрустящей, – согласилась Мари.

– Да, конечно.

– Какая репа у вас есть? – вмешалась Джулия. – О, Табита, ты сделаешь пюре из чеснока, репы и картофеля. О, боги, подлива к курице будет великолепна! – Ее глаза загорелись, и я догадалась, что она представляет себе всю эту красоту: кружочки масла, мерцающие на поверхности посыпанной травами подливки… по крайней мере, так было бы, если бы ее приготовила она.

При этой мысли у меня слюнки потекли. Вот бы я могла позволить себе нанять Джулию Чайлд, чтобы она готовила для нас каждый вечер!

– О, я не уверена, что у меня получится, – с грустью произнесла я.

– О, нет-нет! Пюре из репы – это легко! – возразила Джулия, и обе женщины принялись обсуждать мое меню. У меня не хватило духу сказать им, что будет не блюдо, а сплошное разочарование.

– Oui, пюре из репы и картофеля было бы magnifique[8]. А розмарин и тимьян вы возьмете свежими, из теплицы вашего дедушки, non? – Мари уже начала копаться в другой корзинке в поисках подходящей репы. – И шалфей, – добавила она не терпящим возражений тоном.

– Да. Я принесла немного для вас, мадам, и для тебя, Джулия. – Я указала на пучки трав в моей сумке.

– О, merci! – Мадам Мари обрадовалась и с благодарностью взяла предложенные мной травы. Я не знала, воспользуется она ими сама или продаст, но для меня это не имело значения.

Теперь, когда тема моей личной жизни была закрыта, мы втроем поболтали еще несколько минут, в основном о других продавцах и жителях района. Все друг друга знали, потому что они или чаще всего их служанки посещали рынок едва ли не каждый день.

– Pauvre[9] мадемуазель Кларисса так рыдала сегодня утром, – сообщила Мари, когда я укладывала свои покупки в большую матерчатую сумку.

– О, нет! А из-за чего, неизвестно? – осведомилась Джулия.

Кларисса была горничной, или femme de menáge, у богатой пары, которая жила по соседству. Молодая женщина обладала жизнерадостным характером и всегда была очень вежлива, хотя и слегка сдержанна в разговорах с нами, соседями или продавцами. Кларисса носила мрачную темную одежду, но на ней всегда были новые модные туфли – любопытная деталь, на которую я обратила внимание еще в самом начале. Я не выдержала и спросила ее об этом.

Она объяснила, что ее сестра работает в мастерской по изготовлению обуви на заказ и передает ей все туфли, которые получились с дефектами или не соответствуют требованиям заказчика. Я в шутку сказала ей, что если в продаже появятся некачественные туфли тридцать шестого размера, я с благодарностью приму их из рук ее сестры, а Джулия добавила, что она уверена, что для женщин с сорок вторым размером ноги у них вряд ли что-то найдется. Мы от души посмеялись втроем, и однажды, вскоре после этого, Кларисса действительно принесла мне пару элегантных туфель «Мэри Джейнс» от Godot & Block. Заказчик забраковал их из-за крошечной зазубрины на одной стороне ботинка. Я их очень полюбила.

– О, oui, – произнесла Мари, как будто это само собой разумеется, что она была в курсе всех деталей жизни жителей района. – Кларисса расстроилась из-за того, что собака ее хозяйки сбежала прошлой ночью и они не могут ее найти.

– О, нет! – воскликнула Джулия. – Это ужасно. Надеюсь, они скоро ее найдут! Сейчас так холодно и промозгло. Даже страшно представить, если бы что-то подобное случилось с нашей крошкой Минетт[10]. – Она говорила о кошке, которую они с Полом приютили.

Я много раз видела, как Кларисса выгуливала по рыночной площади питомца своей хозяйки. До приезда в Париж я никогда не видела собак, одетых в зимнее пальто или свитер, но потом я познакомилась с песиком дядюшки Рафа по кличке Оскар Уайльд, у которого был целый гардероб модной собачьей одежды.

Поэтому я не удивилась, увидев, что у мадам Флуф, четвероногой подопечной Клариссы, казалось, бесконечное количество собачьих нарядов. Мадам Флуф была пуделем среднего размера цвета шампанского, с голубым ошейником со сверкающими камнями. Я не знала, настоящие это камни или подделка, но хозяйка Клариссы выглядела достаточно богатой, так что это могли быть настоящие драгоценности.

– Oui, – кивнула Мари, убирая монеты, которые Джулия положила на маленький грубый столик, использовавшийся продавщицей в качестве прилавка. – Бедная Кларисса. А вы видели, что Марсель сам соорудил новую крышу для своего ларька?

– Нет, не видела, – ответила Джулия, с улыбкой протягивая руки к котелку с огнем. – Мы еще не были на том конце рынка.

– А все потому, мадам Мари, что сначала мы обратились к вам, поскольку у вас все новости, а также лучшие овощи на улице де Бургонь! Но теперь нам пора. Джулии нужно больше яиц, – с усмешкой пояснила я. – И мои пальцы на ногах уже превратились в сосульки!

– Значит, приготовление майонеза все еще доставляет вам проблемы, мадам? – вскинув бровь, спросила продавщица овощей. – Ах, ах, какой позор. А что, если мадемуазель Табита поможет вам решить эту проблему, а?

Мы все от души посмеялись над этим нарочито нелепым предложением и распрощались. К тому времени, как мы прошли через рынок к тележке Фиделии с яйцами, моя сумка отяжелела от бутылки «Бордо-Медок» и курицы, которую Джулия помогла мне выбрать из того, что она назвала mesdames gras poulardes[11].

– Мадам курочка получится magnifique![12] – заверила меня Джулия, когда я убирала курицу в сумку.

Я была не настолько уверена в себе. В последний раз, когда я пыталась зажарить курицу, а перед этим опалить остатки перьев на ее шероховатой коже, она загорелась. Я держала ту самую madame poulet[13] над газовой плитой, и чертова курица вспыхнула. В результате у нас получилась курица, черная с одной стороны и недожаренная с другой. Я до сих пор не понимаю, как это произошло.

– Ах, мадам, как дела с майонезом? – поинтересовалась у Джулии Фиделия после того, как поприветствовала нас обеих.

Казалось, в Седьмом округе не осталось человека, который бы не знал о проблемах Джулии с майонезом. Возможно, новость долетела даже до Монпарнаса и остальной части Левого берега.

– Я вернулась за яйцами, – со страдальческой улыбкой ответила Джулия и драматично пожала плечами. – Так что догадайтесь сами!

– Ах, мадам, я так сожалею. Но я совсем не сожалею о том, что продам вам еще больше моих яиц! – улыбнулась Фиделия, глядя на нас обеих. Миниатюрная, похожая на птичку женщина хлопотала над яйцами так, словно сама их снесла. Каждое яйцо было тщательно вымыто, помечено карандашом с указанием даты и разложено по корзинкам красивыми гроздьями, напоминающими цветы.

Я осмотрела яйца, цвет которых варьировался от бледно-зеленого до желтовато-коричневого, кремового и светло-ржавого с крапинками, и выбрала себе несколько штук. Омлет у меня получался вполне съедобным, но дядюшка Раф выразил желание съедать по утрам сваренное вкрутую яйцо. Эта задача вызывала у меня беспокойство.

– Как ты думаешь, цвет скорлупы имеет значение? – вдруг спросила Джулия, показывая мне бледно-зеленое яйцо.

– Для майонеза? – уточнила я и нахмурилась. Я не понимала, какое это могло иметь значение, но кто я такая, чтобы что-то утверждать?

– О, возможно, мадам, – подмигнула мне Фиделия. – И поэтому попробуйте купить все яйца одного цвета. Чтобы не перепутать их при приготовлении соуса.

Джулия принялась сосредоточенно выбирать еще несколько зеленоватых яиц.

– Я подойду к этому как ученый, Табс. Я стану средневековым алхимиком на кухне! Шерлоком Холмсом в приготовлении пищи и буду учитывать каждую деталь!

– Вы слышали о собаке хозяйки бедной Клариссы? – спросила Фиделия, аккуратно заворачивая выбранные нами яйца в газету и укладывая их в картонные коробки. Несмотря на толстые варежки, ее пальцы двигались очень ловко.

– Мадам Мари нам рассказала, – ответила я, доставая деньги. – Это так очень печально.

– Надеюсь, они скоро ее найдут, – произнесла Фиделия. – Кларисса сегодня дважды приходила на рынок, искала собачку и спрашивала, не видел ли кто мадам Флуф. Она сказала, что искала и звала ее всю ночь.

– Какая трагедия для нее и ее хозяйки, – посочувствовала Джулия. – А бедная мадам Флуф оказалась на улице в такой ужасный мороз! Вот бы сегодня ночью не было ни снега, ни льда.

– Я внесла для нее пожертвование в церкви Святой Клотильды. – Фиделия бросила взгляд в сторону церкви, готические шпили-близнецы которой торчали из-за крыши на противоположной стороне улицы.

– Как благородно с вашей стороны, – искренне заметила я. Пока я не переехала к дедушке и дяде Рафу, я не понимала, как много может значить для человека домашнее животное. Моя мать отказывалась заводить в доме какого бы то ни было питомца – кошку, собаку, кролика, черепаху или даже золотую рыбку, а мой папа благоразумно решил с ней не спорить.

– А вы слышали о месье Перу? – спросила Фиделия, захлопывая крышку картонной коробочки.

– Нет, а в чем дело? – Джулия вся обратилась в слух. Как, впрочем, и я.

– Жена застукала его с любовницей и вылила все его вино в сточную канаву! – объяснила Фиделия. В ее блестящих маленьких глазках светились веселье и ужас.

– О, нет! – воскликнула я, подумав об этом прекрасном вине, зря потраченном, вылитом в обледеневшие водосточные желоба. Месье Перу на всю округу славился драгоценной коллекцией вин, часть которой ему удалось спрятать от немцев во время оккупации. – Неужели никто не мог ее остановить и спасти хоть что-то?

Фиделия звонко рассмеялась:

– Я уверена, что месье Перу пытался… после того, как натянул штаны. А вы как считаете?

Мы с Джулией расхохотались.

– Бедняга. Впрочем, так ему и надо, – смеясь, ответила я.

– Действительно. Большинство французов умеют хорошо прятать любовниц от жен, – мудро напомнила Фиделия.

– А лучше вообще их не заводить, особенно если у тебя есть отмеченная наградами коллекция вин. – Джулия подмигнула Фиделии.

– Ах, мужчины! – Торговка яйцами перевела взгляд на меня. – Иногда они не стоят тех проблем, которые из-за них возникают, non[14], мадемуазель Табита?

Я лишь покачала головой и улыбнулась, не желая втягиваться в очередной разговор о потенциальных мужьях.

– В жизни Табиты уже сейчас присутствуют два самых эффектных господина, – улыбнулась Джулия. – Понятно, почему ее никто больше не интересует, ведь разве кто-то может сравниться с Морисом Сен-Леже и этим лихим Рафом Фотрие?

– И правда, – подтвердила я. – Поэтому мне лучше вернуться домой и позаботиться о них, пока они не бросили меня ради другой женщины! Это бы разбило мне сердце.

Мы все посмеялись, после чего мы с Джулией сказали продавщице яиц au revoir[15].

– Ты же хотела зайти ко мне и поискать свои перчатки, – напомнила Джулия, когда мы подошли к двери ее дома на Университетской улице, восемьдесят один и я собралась идти дальше.

– Да, у меня сейчас есть время, – кивнула я, хотя знала, что беглым осмотром дело не ограничится. Мы с Джулией посидим, поболтаем, возможно, выпьем чашку шоколада или кофе. А если Дор не ушла на работу, то она присоединится к нам и мы посудачим о вчерашней вечеринке.

Дедушка и дядя Раф не испытывали во мне острой необходимости и ждали моего возвращения не раньше чем через час, поэтому я спокойно последовала за Джулией в маленький холл ее дома.

И вдруг услышала чей-то истошный крик.

Глава вторая

– Что за… – пробормотала Джулия и посмотрела на меня, словно чтобы убедиться, что я слышу то же самое.

Крик был приглушенным и доносился из-за неприметной двери в дальнем левом углу холла. Я бросилась к двери, сумка с продуктами тяжело билась о мое бедро. Я с опозданием вспомнила о яйцах и понадеялась, что они не разобьются.

У Джулии ноги были длиннее, поэтому она первой добежала до двери, а когда широко ее распахнула, на нее налетел какой-то человек.

Высоченная и крепко сложенная Джулия от удара почти не пошатнулась. Когда она схватила упавшую на нее женщину, я узнал в ней Матильду, горничную Чайлдов.

– Что стряслось? В чем дело? – взахлеб спрашивали мы, а молодая женщина смотрела на нас вытаращенными глазами и попыталась отдышаться. Бедняжка с трудом подбирала слова. Наконец Джулия опустила на пол свою сумку, крепко взяла служанку за руки и посмотрела на нее сверху вниз.

– Матильда. Сделай глубокий вдох, закрой глаза, и…

– Там труп, мадам! – выпалила Матильда и всхлипнула.

Мой французский был превосходен, но даже я не была уверена, что правильно ее поняла.

– Труп? Какой труп?

Я представила себе мертвую змею, крысу, может быть, даже кошку…

– Тело женщины! Она мертва, мадам! – Слова посыпались из Матильды, словно прорвало огромную плотину. – Она лежит и не шевелится и вся в крови! Ее кто-то убил! О, кругом столько крови! Это ужасно, это ужасно, ее так много!

– О, господи, – глядя на меня, выдохнула Джулия.

У меня закружилась голова. Мертвая женщина, здесь? Убита? Неужели это правда? Наверняка это какая-то ошибка…

– Где она? – поинтересовалась я. Может, Матильда слишком остро отреагировала, и женщина не умерла, а лишь тяжело ранена и нуждается в медицинской помощи. – Покажи нам… нет, сначала нужно позвонить в полицию. И вызвать врача.

– Oui, oui, – пролепетала Матильда, дико озираясь по сторонам, как будто ожидая, что тут волшебным образом появится либо телефон, либо полицейский.

В этот момент отворилась дверь одной из квартир на первом этаже.

– Что это значит? – осведомилась мадам Перье, хозяйка квартиры по улице Университетской, восемьдесят один. Эксцентричная – самое мягкое слово, которое я могла бы подобрать для ее описания. Мадам была одета как серое пугало, в длинное, струящееся платье с рваными краями, которое развевалось, когда она жестикулировала. – Что за шум? У нас тихий дом, мадам Чайлд, мадемуазель, – и Матильда! Вы лучше, чем кто-либо…

– Мадам Перье, пожалуйста, нужно срочно вызвать полицию, – попросила ее Джулия.

– С какой стати…

– По-видимому, в доме находится труп женщины… Где именно, Матильда? – обратилась к ней Джулия.

Глаза мадам Перье расширились, а Матильда бессвязно заговорила.

– Не могли бы вы вызвать полицейского, мадам? – прервала я ее. Не знаю почему, но я словно оцепенела. Хотя это и не так уж удивительно, учитывая ситуацию. Мертвое тело.

– Я пойду с Матильдой, чтобы убедиться, что женщине не нужен врач. Она… она… внизу, возле мусорных баков. – Джулия указала на узкую темную лестницу, которая, по-видимому, вела вниз. Ее голубые глаза были широко распахнуты, а на смену бьющей через край энергии пришла сдержанность. Я не сомневалась, что выгляжу такой же потрясенной, как и она.

Мадам Перье поспешила в свою квартиру, чтобы позвонить, а мы с Джулией последовали за Матильдой вниз по темной узкой лестнице.

Потолок был до того низким, что Джулии пришлось пригнуться, зато я сумела быстро соскользнуть по ступенькам и спустилась первой.

Помещение было маленьким, темным и тесным и освещалось лишь одной тусклой лампой, висевшей над пятой ступенькой. Я оказалась на небольшой площадке, где, судя по всему, стояли мусорные баки и куда жильцы каждой из квартир, а скорее, их горничные по необходимости приносили мусор. Со второго этажа сюда спускалась лестница, и была еще одна дверь, которая вела на улицу: через нее забирали мусорные баки. У нас в доме имелось похожее помещение, хотя наша дверь для мусора была намного меньше, поскольку это был не многоквартирный дом, а дом для нас троих.

Первое, что я увидела – это ряд мусорных баков. Затем – чьи-то обутые ноги, повернутые как-то неестественно, и я поняла, что женщина вряд ли жива. Пальто и платье задрались почти до бёдер. Но мое внимание привлекли темные пятна: намокший перед лифа, брызги на ногах и руках, лужицы крови на полу. Матильда не преувеличила: кровь была повсюду.

Здесь, под землей, пахло сыростью, затхлостью и мусором… но теперь здесь отчетливо ощущался запах крови и смерти.

Лужи крови, темные и мутные, очевидно, появились задолго до нашего прихода. Женщину оставили за мусорными баками, прислонив к темной кирпичной стене, в углу, где ее не так легко заметить. Ее лицо частично закрывала прядь темно-русых волос, а руки были раскинуты в стороны, как будто ее бросили, как мешок с мукой.

– Какой ужас, – пробормотала стоявшая позади меня Джулия. Тусклая лампа за ее спиной отбрасывала длинную широкую тень, скрывая в темноте то немногое, что я могла разглядеть в жалкой фигуре.

Мне захотелось что-нибудь сделать, помочь бедной женщине принять более удобное положение или по крайней мере проявить уважение, прикрыть ее или поправить руки, чтобы ее поза не казалась такой неестественной. Но полиция предпочла бы, чтобы место преступления осталось нетронутым.

Так что мы с Джулией просто стояли, наше дыхание было хриплым и прерывистым. Сзади я слышала тихие всхлипывания и судорожные вздохи Матильды.

– Зачем кто-то так с ней поступил… просто бросил ее? – пробормотала Джулия.

– Не знаю, – пробурчала я. Других слов у меня не нашлось. – Кто мог такое сотворить?

Я прочитала множество детективных романов об убийствах, где было огромное число трупов, а ножи, пистолеты и яд встречались в повседневной жизни персонажей так же часто, как карандаши или кастрюли… Но столкнуться с подобным в реальной жизни было ужасно. Я ущипнула себя, чтобы убедиться, что мне не приснился кошмар.

Когда Джулия сдвинулась с места, ее тень переместилась, и я смогла лучше рассмотреть мертвую женщину. Я разглядела синий узор на задравшемся платье, узор на туфлях, и нахмурилась, глядя на то, как спадают на ее лицо спутанные светлые волосы.

У меня перехватило дыхание, и я невольно шагнула вперед. Теперь я видела ее еще четче. Мой желудок резко скрутило. О, небеса.

Мне стало нечем дышать. Не потому, что меня затошнило – по крайней мере я так не думала, а потому, что я ее узнала.

Мое внимание привлекли быстрые звуки приближающихся шагов. Матильда, которая до этого стояла как можно дальше, опустив плечи и закрыв лицо руками так, что на виду оставались одни широко распахнутые глаза, тихонько пискнула и встала прямо, словно вытянувшись по стойке смирно.

Мы обернулись и увидели, как с лестницы спускается серая фигура мадам Перье. За ней следовали еще двое человек, которых я не узнала, но они не были одеты в униформу и не несли медицинскую сумку.

Видимо, слухи уже разошлись.

Новоприбывшие уже достигли последней ступени, когда сверху донесся свист, от которого по кирпичной лестнице прокатилось резкое, оглушительное эхо.

– Отойди! – крикнул голос, и по ступеням загремели еще более тяжелые шаги.

Очевидно, прибыли полицейские.

– С дороги! – приказал полицейский и снова дунул в свисток. На этот раз он был совсем рядом, и все закрыли уши, защищаясь от пронзительного звука.

– Все на выход! – повторил полицейский и посветил фонариком в лица собравшихся. – Это место преступления, и вам следует уйти.

– Я… по-моему, я ее знаю, – пролепетала я. В ушах звенело от резкого свиста, эхом прокатившегося по маленькому помещению с каменными стенами, но в остальном я ощущала лишь пустоту и оцепенение.

– Что? – воскликнула Джулия, стоявшая прямо позади меня. – Ты ее знаешь?!

– По-моему, знаю, – повторила я, на этот раз громче, и второй полицейский обратил на меня внимание. – Ее зовут Тереза.

– Хорошо, мадемуазель, – сказал полицейский. – Подождите наверху, мы с вами поговорим.

Я на дрожащих ногах начала подниматься по ступеням. Я была рада выбраться из тесного пространства, уйти подальше от запаха крови… и от сцены насилия.

– Так ты ее знаешь? – громко и резко проговорила Джулия прямо над моим ухом.

– А ты разве нет? – спросила я через плечо.

Прежде чем она успела ответить, нам пришлось уступить дорогу еще одному мужчине. Он спускался по лестнице и был одет не в униформу, как полицейские; поскольку он выглядел солидно и ему никто не свистнул, я предположила, что он из police judiciaire[16].

На нем была фетровая шляпа, а его длинное шерстяное пальто развевалось и хлопнуло подолом по моему, когда он торопливо прошел мимо, даже не взглянув на нас. Я была не настолько француженка, чтобы обидеться на отсутствие bonjour[17] или pardonnez-moi[18]. К тому же, на мой взгляд, на время расследования убийства о светских приличиях можно и забыть.

В холле толпились люди, и я узнала среди них многих соседей. В вестибюле с высокими потолками был слышен гул, все говорили и охали одновременно. Матильда как «первооткрывательница», была в центре разговора и, ясное дело, притягивала к себе всеобщее внимание.

Джулия, казалось, знала всех. Она ко всем подходила, со всеми здоровалась, а я шагала за ней все еще в шоке от того, что знала жертву.

Хотя «знала» – не совсем подходящее слово. Это было минутное знакомство, и наше общение было недолгим. Тем не менее так ужасно видеть кого-то, кого ты едва знал, убитым и лежащим на земле.

– Я ее не узнала. Она не… не из наших соседей, не так ли? – осведомилась Джулия и подняла с пола свою сумку с продуктами. Две бутылки вина внутри звякнули. – Я ее никогда не видела.

– Нет, – подтвердила я. – Но она была здесь прошлой ночью.

– Она была? Здесь? – Джулия в недоумении уставилась на меня. – Ты имеешь в виду здесь, на Рю-де-Лу?.. – Рю-де-Лу – так Джулия и Пол называли Университетскую улицу, на которой располагалась их квартира.

– Я имею в виду там, наверху, в твоей квартире, – пояснила я. – Она приходила прошлым вечером с друзьями Дор. Вот ужас!

– Дор будет вне себя, – пробормотала Джулия и сжала мою ладонь. Я вся продрогла, и не только из-за погоды. Промозглый воздух проникал даже под мое тяжелое пальто и шарф. – Это так ужасно.

– Но кто на такое способен? И вообще, что она делала там, внизу, возле мусорных баков? – Я стала растирать себе плечи, чтобы хоть немного согреться. – Я даже не знала, что здесь есть такой подвал.

– Туда не за чем спускаться, разве только чтобы вынести мусор. – Голос Джулии звучал так же тревожно и тонко, как и мой. – Даже я туда не спускаюсь, хотя живу в этом доме! И как она узнала об этом месте? О боги! Я вот думаю, может, стоит позвонить Полу и ему рассказать?

– Уверена, это может подождать, – возразила я, все еще пытаясь согреться. – Да и что он сделает в таком случае?

– Не так много, но он работает в Службе расследований. Интересно, нужно ли им об этом знать; понимаешь, они всюду суют свой нос. Полиция, очевидно, захочет задать тебе много вопросов, – предположила Джулия, и в этот момент я заметила, как с лестницы сошел представительный мужчина в фетровой шляпе. – И Дор тоже.

Мужчина огляделся, и когда его взгляд упал на нас, у меня едва не остановилось сердце.

– Он идет сюда, – зачем-то произнесла я.

Этот детектив или следователь решительно направлялся к нам, и я вдруг занервничала. Полы его длинного пальто развивались, а перчатки он снял. В руках он держал блокнот и карандаш, что придавало ему еще более официальный вид.

– Bonjour, mesdemoiselles, – произнес он. – Я инспектор Мервель, и мне нужно задать вам несколько вопросов.

На вид Мервелю было около тридцати, что меня немного удивило. Не слишком ли он молодой для полицейского детектива? Либо он очень хорош в своем деле, либо выглядит моложе своих лет. Инспектор был ростом с Джулию, и его манера поведения выдавала в нем компетентного специалиста. Он был гладко выбрит, а из-под полей шляпы виднелись темные волосы.

– Да, конечно, – кивнула я, заметив, что один из полицейских вывел Матильду из толпы жадных слушателей. Ее тоже собирались допросить.

– Насколько я понимаю, одна из вас знала эту девушку, – напомнил он, записав наши имена и адреса.

– Я ее не знала. Я встретила ее прошлым вечером, – объяснила я. – Ее звали Тереза. Ее фамилии я не помню.

Мервель кивнул, но промолчал. Его серые глаза пристально смотрели на меня, но в них я видела лишь интерес, а не обвинение.

Хотя какие у него были причины меня обвинять?

Я тяжело сглотнула и вдруг почувствовав не холод, а жар. Почему я так нервничала? Ведь я не сделала ничего дурного.

– Вчера вечером Тереза пришла со своей подругой в квартиру Джулии, – продолжила я и рассказала о Дор, ее работе в Американском театре и о том, что некоторые актеры, съемочная группа и офисные работники часто собирались в квартире ее сестры после спектаклей.

– Значит, до вчерашнего вечера вы с этой мадемуазель Терезой не встречались, – подвел итог Мервель.

– Нет, – подтвердила я.

– И вы не знали, что она будет присутствовать на этой маленькой… ммм… вечеринке?

У меня сложилось впечатление, что Мервель вечеринки не любит.

– Нет. Откуда я могла знать, если я не была с ней знакома? – удивилась я.

Вместо того чтобы согласиться с моей логикой, Мервель переключил внимание на Джулию:

– А вы, мадам?

– Нет, – ответила Джулия.

– Но эта женщина была у вас дома, – настаивал инспектор. – И вы с ней не встречались?

Я заметила: Джулия разволновалась, когда темные, проницательные глаза инспектора остановились на ней, потому что она стала тут же путаться во французском языке:

– Она была в гостях у моей сестры. Я легла спать в полночь, потому что привыкла вставать очень рано на уроки в «Лё Кордон Блё», хотя в школе до января каникулы. Как бы то ни было, я легла спать рано и почти не видела гостей Дор… э-э, гостей моей сестры.

– И вас это не встревожило? То, что к вам в дом пришла незнакомая женщина? – осведомился инспектор.

– Нет, – пожала плечами Джулия. – Это в том числе и дом моей сестры.

Хотя детектив и сжимал в руках блокнот и карандаш, он туда еще ничего не записал, кроме наших имен.

С чем это связано? С тем, что я до сих пор не сказала ничего важного, или с тем, что он все запоминает, не записывая, или не хочет ни на мгновение отвлекаться от разговора?

– Понимаю. – Он снова посмотрел на меня своими холодными глазами. – Но вы были на вечеринке и встретили ее.

– Совсем недолго.

– Вы видели, во сколько она вышла из квартиры мадам Чайлд?

– Да. Это было сразу после двух часов.

Он кивнул.

– А вы не заметили, с кем она ушла?

Этого вопроса я опасалась больше всего, хотя у меня не было для этого причин.

– Мы ушли одновременно, – пролепетала я.

Брови Мервеля удивленно поднялись вверх.

– Только вы – вдвоем?

– Да. Мы вместе спускались на лифте.

– А когда вы спустились сюда, в холл, что произошло?

– Я ушла, – ответила я. – Я вышла на улицу и направилась к своему дому. И… и Тереза вышла на улицу, чтобы дождаться такси. Когда я с ней попрощалась, она была жива, – добавила я. – Стояла за дверью и ждала такси.

– Она стояла у этого дома, на улице?

– Да.

– И никого рядом не было.

– Нет, инспектор. Я никого не видела.

– Даже на улице? В автомобиле, например?

– Я не заметила вокруг ни людей, ни машин. – Я продолжала отвечать на его вопросы. – Было очень поздно.

– А как насчет других гостей? Они еще были наверху или вы ушли последними?

– Наверху еще оставались люди. Больше никто не собирался уходить.

Мервель, казалось, хотел что-то добавить, но тут подошел один из полицейских и привлек его внимание. Полицейский держал что-то завернутое в полиэтиленовый пакет и, отведя инспектора в сторону, негромко с ним заговорил.

Мы с Джулией переглянулись. Казалось, она трезво оценивала эту жуткую ситуацию, но, судя по всему, ее не накрыло то странное предчувствие, от которого я не могла избавиться.

Когда Мервель обернулся, он держал завернутый в полиэтилен предмет, и я увидела, что это был нож. Темный от крови, он предположительно являлся орудием убийства. Я не могла оторвать от него взгляд.

Какой ужас. Как ужасно, что этим предметом человека лишили жизни.

Инспектор повертел сверток в руках, чтобы рассмотреть нож поближе, и я услышала, как у Джулии перехватило дыхание.

Мервель резко поднял на нее глаза.

– Да, мадам?

– О, ничего. – Она тихо засмеялась. – Просто… крови много.

– Но вы, мадам, как ученица «Лё Кордон Блё» наверняка привыкли к виду крови, – заметил сыщик, внимательно наблюдая за ней. – Иначе вы бы не стали великим поваром, non?

– Человеческая кровь – это вам не кровь из говядины, – возразила она.

Дурное предчувствие охватило меня. Мервель еще не раскрыл рот, а я уже знала, что он скажет.

– А может быть, вас расстраивает, мадам Чайлд, не кровь, а то, что вы узнали этот нож? – Инспектор пригвоздил ее холодным взглядом. – Это ваш нож, не так ли, мадам Чайлд? Это ваш нож, из вашей кухни был использован для убийства pauvre[19] мадемуазель Терезы… сегодня рано утром.

Глава третья

– Никто в здравом уме не поверит, что Джулия в состоянии кого-то убить! – с дикой яростью выпалила я, гневно расхаживая по гостиной и возмущенно жестикулируя. Я даже не сняла пальто, зато стянула шарф и использовала его как знамя, размахивая в такт своим словам. – Это смешно!

– Ну-ну, ma mie[20], может, не стоит так бунтовать, – сказал дедушка, взглянув на стоявший у стены сервант. От моих шагов пол сотрясался так, что тонкие чеканные бокалы для аперитива и вина, соприкасаясь, звенели. Вероятно, его беспокоил и мой развевающийся шарф, поскольку на столах в гостиной стояло много хрупких предметов. – Давай ты сядешь и… выпьешь чего-нибудь для успокоения нервов. – Он указал на голубой парчовый диван в стиле Людовика XV. – Как насчет арманьяка?

– По-моему, такое безобразие требует виски, а не простого бренди, – возразил дядюшка Раф и встал, чтобы за всем проследить. При этом он сунул под мышку крошечную пушистую коричнево-белую собачку, сидевшую у него на коленях, и подошел к серванту. – И с каких это пор ты не позволяешь бунтовать, а, Морис? – Он искоса, ласково взглянул на моего деда и улыбнулся мне. – Помочь тебе снять пальто, ma chére?[21]

Мой дед небрежно и коротко махнул рукой в сторону Рафа, как бы отказываясь от его замечания, но я увидела, что его губы дернулись в улыбке.

Я не знала его точного возраста, но, по моим оценкам, дедушке было под семьдесят. Хотя его тело исхудало, у него сохранилась густая копна темных волос и идеальные зубы. Я не сомневалась, что это протезы. В одной покрытой возрастными пятнами руке он держал сигарету, в другой – бокал с коньяком. На его коленях сидела гладкошерстная черная кошка в широком ошейнике с настоящими бриллиантами.

– Прости меня, что не помог тебе раздеться, Табита, но мадам Икс будет очень обеспокоена, – и дедушка указал на кошку, которую назвали в честь знаменитой картины Сарджента – отсюда и украшенный драгоценностями ошейник.

– Нет-нет- нет… мы не хотим расстраивать мадам, а то она опять раздерет когтями ситцевый диван, – с цинизмом произнес Раф и подмигнул мне.

Я стянула с плеч пальто, бросила его на диван и наклонилась поцеловать дедушку в гладкую влажную щеку.

– Ты прав. Здесь хорошо и тепло, и пальто мне не нужно.

Когда я вернулась домой и ворвалась в гостиную, охваченная тревогой и праведным гневом, я обнаружила обоих мужчин в их привычных позах, сидящих возле большой батареи. И хотя в гостиной было тепло, их колени с сидящими на них питомцами были прикрыты пледами, а на узкие плечи дедушки была накинута серая шаль.

Раф был лысым, зато с густыми седыми бровями, и носил черную вязаную шапочку, натянутую до самых мочек ушей. Если мой дед был очень высоким для француза, то Раф был среднего роста. У него была оливковая кожа и аккуратно подстриженные борода и усы, которые, по его словам, согревали голову, поскольку на макушке волос не осталось. Он тоже затянулся сигаретой, но другого сорта, чем у дедушки. Это была тонкая темная сигарета с запахом, который показался мне особенно приятным, потому что в нем был намек на экзотические пряности, которые отсутствовали в американских сигаретах. Возможно, кориандр. Или анис? Я уже успела узнать кое-что о специях от Джулии, но до эксперта мне было еще далеко.

Мужчины дружат более сорока лет. Когда моя бабушка в тысяча девятьсот девятнадцатом году переехала в Америку с моей мамой, оказалось, что брак моей бабушки с Морисом Сен-Леже фактически распался.

У меня сложилось впечатление, что это было обоюдное и дружеское решение, поскольку бабушка и мама всегда с любовью отзывались о дедушке. У меня были письма, которые они писали друг другу на протяжении многих лет, с обеих сторон океана, и я не торопилась их читать.

С момента моего приезда я также узнала, что во время немецкой оккупации Парижа Дедушка и Раф были участниками Сопротивления, помогали ввозить и вывозить из города солдат Джедбурга и выполняли другие задания, чтобы поддержать соотечественников.

Раф, художник из семьи виноделов, помогал издавать подпольную газету, содержавшую закодированные послания для участников Сопротивления, а мой богатый дед способствовал этому, используя свои связи через банк, в котором он был партнером. Меня восхищает то, что в таком возрасте они шли на огромный риск и совершали так много смелых поступков.

– Ну вот, держи, petite[22], – и дядюшка Раф протянул мне маленький бокал в форме лампочки. Медно-коричневая жидкость заполняла лишь четверть. – Садись, и мы все обсудим.

– Merci, oncle[23]. – Я поцеловала его в короткую седую бороду, а затем села на голубой диван и продолжила свои разглагольствования: – Это неправильно, что инспектор подозревает Джулию. Нож из ее кухни мог взять кто угодно!

– Верно, – согласился дедушка. Несмотря на хрупкое телосложение, его глаза по-прежнему были острыми, а зрение ясным. – И ты была там вчера вечером, non? Ты не видела, чтобы кто-нибудь заходил на кухню?

– Не видела, но я особо и не следила. – Я глотнула виски. Оно обожгло горло, но когда спустилось в желудок, я почувствовала, как тепло растекается по всему телу. Я была рада, что Раф не добавил содовой, как обычно делал для меня. – Кроме того, кухня находится наверху, над гостиной. Кто угодно мог туда подняться, и я сомневаюсь, что мы бы заметили. – Я нахмурилась и покачала головой. – Детектив так пристально смотрел на Джулию, будто был готов надеть на нее наручники и утащить в тюрьму. Дядя Раф, вы слышали о детективе? Об этом Мервеле? Он показался мне слишком молодым. Я уверена, что он понятия не имеет, что делает.

Глаза Рафа весело сверкнули.

– А зачем ты задаешь этот вопрос такому старику, как я? Я никого не знаю. Я сижу здесь, в этом прекрасном старом доме, ухаживаю за превосходным мистером Уайльдом, и за привередливой мадам Икс, когда мне позволяет Морис, а еще решаю головоломки и ем слишком много овощей для француза. – Он бросил на меня многозначительный взгляд, потому что зеленые салаты и тушеные овощи были одними из немногих блюд, которые я не могла испортить. – И это вся моя жизнь! Видишь? Сплошная скука и однообразие.

Я похлопала его по руке.

– Да, и ты никогда не видел тюрьму изнутри, не пробирался в германский офис, не приглашал в этот дом никого, у кого был бы спрятан нож или пистолет. Конечно нет. Ты невинен, как девственница в брачную ночь. – Я сделала еще глоток виски.

– А-ха-ха! – радостно воскликнул дедушка и погладил мадам Икс по ее изящной головке. – Вот женщина и раскусила твой трюк с невинностью! Я же говорил, что наша девочка умница!

– Не было надобности об этом говорить, – заметил Раф, снисходительно взглянув на дедушку. – В конце концов, она твоя внучка.

– Чертовски верно, – кивнул дедушка, и я могла поклясться, что его щеки порозовели.

– Что ж, возможно, я мог бы вспомнить кого-нибудь, кого можно расспросить об этом инспекторе Мервеле. – Раф лукаво ухмыльнулся. – Может быть, пара человек до сих пор помнят меня в доме номер тридцать шесть.

– Я абсолютно уверен, что их не пара человек, а гораздо больше, – сухо возразил дедушка.

– Тридцать шесть?

– Штаб-квартира police judiciaire уже много лет находится по адресу набережная Орфевр, тридцать шесть, и ее часто называют по адресу – дом номер тридцать шесть, – пояснил дедушка.

– Ах, понимаю. Как в Скотленд-Ярде, – догадалась я. Но не успела я спросить, почему кто-то в доме номер тридцать шесть должен помнить дядю Рафа, как в дверь постучали.

Поскольку вскоре после моего приезда в Париж их экономка-кухарка уехала ухаживать за больной матерью, дедушка и дядя Раф наняли двух горничных, сестер-близнецов по имени Бет и Блайт, которые приходили к нам каждое утро. Чаще всего они готовили для нас сытный обед и только для меня оставляли что-то на ужин. Но сейчас было уже далеко за полдень, и они ушли, а значит, кому-то из нас следовало открыть дверь. Я была рада, что находилась дома и могла сделать это вместо одного из старичков.

Дядюшка Раф попытался встать, но я оказалась шустрее.

– Нет-нет, я открою. Я все равно слишком взволнованна, чтобы сидеть на месте.

Гостиная находился в одном лестничном пролете от вестибюля, а входная дверь располагалась, разумеется, на первом этаже. Это был один из моментов, к которым мне пришлось привыкнуть: дома мы называли первым этажом тот этаж, что идет первым от земли, но парижане называли первым тот, что располагался над ним.

Величественный трехэтажный дом, в котором проживали дедушка и дядя Раф, по любым меркам можно было бы считать особняком. Если бы кто-нибудь решил превратить его в апартаменты, как дом, где жила Джулия, здесь легко уместились бы три отдельные просторные квартиры. Это была одна из причин, по которой горничные приходили к нам каждый день, хотя дедушка и дядя Раф редко отваживались покидать пределы второго этажа, где располагались гостиная, большая ванная комната и спальни. Кухня и еще одна гостиная находились на первом этаже, а моя спальня и ванная комната – на верхнем, где когда-то жил целый штат прислуги.

В доме были высокие потолки, то есть каждый лестничный пролет состоял из двадцати ступенек, а также много высоких узких окон, в том числе ряд мансардных, которые делали мои комнаты на третьем этаже просторными и светлыми. Из одного окна я даже видела Эйфелеву башню, и мне нравилось, что это было последнее, на что я смотрела каждый вечер перед тем, как уснуть: ее изящные, словно бы сплетенные очертания купались в золотистом свете.

Небольшой балкончик на портике с плоской крышей застеклили несколько лет назад, чтобы создать восхитительную маленькую оранжерею, в которую можно было попасть из комнаты рядом с гостиной на втором этаже. Оранжерея выходила во внутренний двор, и именно там дедушка держал растения, за которыми я теперь помогала ему ухаживать.

Все еще держа в руках бокал с виски, я поспешила вниз по лестнице в вестибюль – и едва не выронила свой напиток.

У парадной двери стоял инспектор Мервель в темном тяжелом пальто и низко надвинутой на лоб шляпе. Но не слишком низко, и я поймала на себе его холодный взгляд, встретившийся с моим через окно.

Что он здесь делает?

Я засомневалась, стоит ли ему вообще открывать, но он меня уже увидел, и делать вид, будто дома никого нет, было бессмысленно.

– Bonjour, monsieur le inspecteur[24]. – Я открыла дверь.

Порыва зимнего воздуха хватило, чтобы я поспешно вернулась в относительное тепло дома. Я неохотно придержала дверь, молча приглашая Мервеля войти.

– Мадемуазель Найт, – сказал он, снимая шляпу рукой в перчатке. Его густые темные волосы были идеально разделены на пробор и гладко причесаны. – Я считаю необходимым поговорить с вами еще раз.

– Необходимым? – пробормотала я, но он меня услышал.

– Да, именно так, мадемуазель. Расследование убийства включает в себя ряд неприятных моментов.

– Разумеется. – Я чувствовала себя наказанной – и поделом. В конце концов, не меня и не кого-то из моих близких бросили умирать за мусорными баками. – Да, прошу прощения. Конечно. Позволите взять ваше пальто и шляпу?

Мервель оглядел вестибюль, и я вспомнила, как была потрясена, когда впервые переступила порог этого величественного дома с широкой лестницей, витиеватой лепниной и массивной люстрой, свисающей из центра гипсового медальона. Под круглым персидским ковром пол был выложен полированным мрамором, белым с прожилками красного, а черный мрамор создавал рамку, очерчивающую пол. И это был только вестибюль.

– Это ваш дом? – уточнил инспектор. Он протянул мне шляпу и перчатки, но остался в пальто.

– Я живу здесь с дедушкой и дядей, – ровно ответила я. По ряду причин я сразу же почувствовала себя защитницей двух пожилых людей наверху и решила, что мы с инспектором проведем наш столь «необходимый» разговор здесь, в комнате для отдыха экономки возле кухни.

Но не успела я заговорить, как сверху донесся шум – резкий отрывистый лай Оскара Уайльда, означавший, что он заметил незнакомца. Его миниатюрная фигурка, на этот раз облаченная в элегантный черный пиджак с жилетом и галстуком, появилась на верхней ступеньке лестницы. У него были большие уши в форме крыльев бабочки – из-за этих великолепных ушей породу и называли папильонами, и он навострил их, глядя на нас с большим интересом. Он был в основном белым, если не считать пары пятен коричневого и черного. Длинные пряди каштановой шерсти с черными кончиками, которые мой дядя расчесывал ежедневно, шелковистыми водопадами ниспадали на лапы. Оскар снова залаял, на этот раз резче и громче, и нетерпеливо завилял длинным пушистым хвостом.

Лай мистера Уайльда звучал не как предупреждение или предостережение. Это было больше похоже на ожидание, ведь появление нового человека означало, что можно рассчитывать на угощение, ласку, восхищение своей внешностью или на все это сразу.

Это не значит, что мадам Икс меньше интересовалась гостями. Просто она не так явно демонстрировала свой энтузиазм и предвкушение.

Сквозь перила я видела только кончик ее подергивающегося черного хвостика. Она тоже покинула уютные колени хозяина, чтобы заняться расследованием, но, как и положено, милостиво позволила возбужденному мистеру Уайльду идти впереди.

– Кто там, Табита? – Следующим наверху лестницы появился дядя Раф, и я осознала, что мои надежды сохранить визит инспектора в тайне были обречены с самого начала.

– Я инспектор Этьен Мервель из police judiciaire, – ответил посетитель, прежде чем я успела увести его в гостиную.

– Ах. Вы расследуете смерть на противоположной стороне улицы? – уточнил Раф таким же безразличным тоном, как если бы говорил о свисающих с карниза сосульках. – Что ж, тогда пройдемте в гостиную, inspecteur, там гораздо удобнее, и у нас есть виски.

Мервель взглянул на меня, словно оценивая мою реакцию на это приглашение, но я ответила вежливой улыбкой и повела его вверх по лестнице.

Тем не менее, если бы я почувствовала хоть малейшую враждебность, снисходительность или отвращение со стороны детектива к моим любимым дедушкам, я бы немедленно выпроводила инспектора за дверь, и неважно, расследует он убийство или нет..

Как и следовало ожидать, всем понадобилось время, чтобы рассесться, и все это время я никак не могла подавить нервное щекотание в животе.

– Морис Сен-Леже? – повторил Мервель имя моего дедушки, удивленный и как будто даже потрясенный масштабом его личности. – Очень приятно с вами познакомиться, месье. – Он говорил искренне, но я заметила, насколько хрупкой и уязвимой выглядела ладонь деда в крепкой хватке инспектора, когда они обменивались рукопожатием. – А вы, месье?

– Рафаэль Фотрие. – Когда мой почтенный дядюшка назвал свое имя, я уловила в его голосе скрытый вызов – или, возможно, это была гордость.

Мервель ненадолго растерялся, но быстро овладел собой и пожал руку Рафу.

– Мне тоже очень приятно, – пробормотал инспектор.

Мадам Икс вернулась на свое место на коленях у дедушки. Она с презрением посмотрела на Оскара Уайльда, когда собачонка положила лапу на ногу Мервеля, с надеждой глядя на него и виляя пушистым хвостом.

– Merci[25], но нет, я вынужден отказаться, – ответил детектив. – Мне предстоят еще много часов работы, прежде чем я смогу себя побаловать.

– Отстань от человека, Оскар, звереныш, – сказал Раф, отвернувшись от столика и увидев, как его питомец танцует на задних лапах перед коленом инспектора.

Мадам Икс усмехнулась.

Я рассердилась.

Это был не светский прием, а мужчины вели себя так, как будто так оно и есть – по крайней мере мужчины постарше. Инспектор тем временем внимательно осматривал комнату с того места, которое он занял на диване рядом с моим помятым пальто. Мне это не нравилось. Мне не нравилось, что он озирается по сторонам и подмечает все детали.

– Тогда, может, горячего кофе, inspecteur? – спросил Раф.

– Было бы очень приятно, спасибо, – ответил Мервель, снял пальто и вместо того, чтобы бросить его на диван, как сделала я, повесил на вешалку у двери.

Я встала, чтобы приготовить горячий напиток – это заняло бы всего минуту, так как мы всегда держали в чайнике кипяток, и хотела, чтобы детектив последовал за мной. Мне было тревожно оставлять его наедине с моими дедушкой и дядюшкой.

Но, разумеется, он этого не сделал, и когда через несколько минут я вернулась с его кофе, то застала мужчин за непринужденной беседой.

Неужели они говорили о погоде? Или о плане Маршалла? Или даже о настойчивости Оскара Уайльда, который растянулся на полу и выглядел просто очаровательно. Он надеялся получить лакомство.

Нет. Они говорили обо мне.

– …переехала к нам после смерти бабушки, – объяснял дед. – Моей жены. В апреле. Не так ли, Раф?

– Да, – язвительно подхватила я. – Я переехала сюда как раз перед Пасхой.

– Меня поразил ваш превосходный французский, – похвалил меня Мервель, забирая у меня кофе.

– Мама и бабушка меня научили, – хладнокровно объяснила я.

Почему бы нам не перейти к делу?!

– Но вы же родились в Америке, – продолжал детектив так же настойчиво, как и Оскар Уайлд.

Теперь пушистый песик катался по полу перед инспектором, игриво болтая четырьмя лапками и извиваясь из стороны в сторону на спине.

– Избавь бедное животное от страданий, Раф! – Дедушка хрипло рассмеялся.

– А по-моему, он очень забавный, – заметил Мервель. – Интересно, что он будет делать дальше?

– Инспектор, о чем вы хотели со мной поговорить? – вмешалась я, пытаясь направить разговор в нужное русло.

Раф подхватил мистера Уайльда на руки и скормил маленькой собачке два печенья размером с ноготок, которые он хранил в банке рядом со своим креслом. Затем, вздохнув, он предложил одно угощение мадам Икс, которая понюхала его, как будто никогда прежде не видела ничего подобного – а она видела! – а затем соблаговолила взять.

– Ах да, мадемуазель Найт, – произнес детектив и вытащил из внутреннего кармана блокнот и карандаш. – Я хотел обсудить некоторые сведения, которые вы предоставили мне ранее. – Он пролистал исписанные страницы: должно быть, он сделал заметки после разговора со мной и Джулией.

– Хорошо, я готова. – Мой желудок сжался, и я вспомнила, что оставила виски на кухне, когда варила кофе.

– Вы и мадемуазель Тереза Лоньон вместе вышли из квартиры Чайлдов в… во сколько, вы сказали? – Он заглянул в свой блокнот.

– В два часа, – ответила я, пытаясь не обращать внимания на заинтересованные взгляды всех присутствующих.

– И никого поблизости не было, когда вы оставили ее у входной двери.

– Нет, инспектор. Я больше никого не видела.

– А как насчет других гостей вечеринки? Они оставались наверху, или вы ушли последней?

– Наверху оставалось несколько человек. Кажется, они не собирались расходиться.

Мервель покрутил в руке карандаш, но вместо того, чтобы писать что-либо в блокноте, засунул карандаш между двумя страницами и достал из кармана небольшой конверт.

– Итак, вы никогда не встречали мадемуазель Терезу Лоньон и никогда не слышали о ней до вчерашнего вечера. И разговаривали с ней, только когда вместе спускались в лифте. Верно, мадемуазель Найт?

– Да, я так и сказала. – Я наблюдала, как его ловкие пальцы извлекают содержимое конверта. – Я увидела ее впервые прошлой ночью, и мы почти не говорили.

– Тогда, мадемуазель, может быть, объясните мне, почему в кармане у Терезы Лоньон было это?

Я посмотрела на бумажку и почувствовала, как кровь отхлынула от моего лица. Это был канцелярский бланк с тисненым логотипом дедушкиного банка. Кто-то написал на нем мое имя и адрес.

Но самым шокирующим и необъяснимым было то, что это был мой почерк.

Глава четвертая

– Я не знаю, – пробормотала я, ненавидя себя за то, что заикаюсь, но еще больше ненавидя то, что Мервель загнал меня в тупик.

Я отчаянно желала хлебнуть виски, которое по-прежнему стояло на кухне.

Инспектор смотрел на меня. Его глаза цвета морской волны были холодными и бесстрастными. Мне казалось, что его взгляд пригвоздил меня к стулу.

– Вы не можете отрицать, что это довольно странно: в кармане мертвой женщины находился листок с вашим именем и адресом. На канцелярском бланке «Лё Банк Мэн-Сен-Лежер» – банка, носящего имя вашего дедушки.

– Это странно, я не отрицаю, – пролепетала я. Мое беспокойство немного улеглось, когда я поняла, что Мервель не знает, что это мой почерк. – Но я не представляю, зачем Тереза носила это в кармане. Как я уже сказала, я никогда ее не встречала и даже не слышала ее имени до прошлой ночи.

– Какое совпадение, что она ушла с вечеринки вместе с вами, – заметил инспектор, по-прежнему приковывая меня взглядом к стулу.

– Скорее неудача, чем совпадение, – возразила я. – Я не имею к ее убийству никакого отношения, инспектор, даже если у нее в кармане были мое имя и адрес.

– Вы не знаете, кто мог написать это или передать мадемуазель Лоньон? – поинтересовался Мервель.

Проклятие. Я попала впросак. У меня не было намерения лгать полиции, но и уличать себя дальше я не хотела.

– Позвольте мне, monsieur le inspecteur? – К счастью, дедушка спросил прежде, чем я успела ответить. Его тонкая, покрытая венами рука была твердой, когда он протянул ее за бумагой.

Не сводя с меня взгляда, Мервель передал ему лист:

– Почерк явно не французский.

Я сглотнула. Он был прав. Европейское чистописание – с его аккуратными засечками, орнаментальными завитками и скрещенными семерками – стилистически отличалось от того, чему нас учили в Америке.

– Да. Потому что это написала я.

Мервель кивнул, как будто другого ответа и не ожидал.

– И ты это кому-то отдала, – констатировал дедушка как раз в тот момент, когда инспектор собирался сделать очередное важное замечание. Или выдвинуть обвинение. Тем не менее Мервель почтительно молчал, пока мой дедушка говорил: – Табита, кому ты передала эту бумагу?

Я покачала головой:

– Не помню, дедушка. Мне жаль. Видите ли, – я посмотрела на Мервеля, – я занимаюсь репетиторством, преподаю французский язык нескольким американским семьям здесь, в Париже. Я пару раз записала свои данные для этих потенциальных клиентов, и я не знаю, кому предназначалась именно эта бумага.

Мервель кивнул, но я не понимала, поверил он мне или нет. Не то чтобы у него была какая-то причина мне не верить, но он казался таким… непреклонным. Таким подозрительным.

Я сжала руки на коленях и спрятала их в складках шерстяной юбки в надежде, что он не заметит. Оказаться на допросе у полицейского после того, как я увидела окровавленное тело убитой женщины было гораздо неприятнее, чем я себе представляла.

– Будьте добры, назовите фамилии семей, которым вы передали свои данные, – попросил Мервель.

– Видите ли, я записала свое имя и адрес на шести или семи разных бумагах и передала их Полу Чайлду, чтобы он отнес их в офис. Я уверена, вы в курсе, что он работает в посольстве в Службе безопасности США. Мы условились, что он передаст их тем, кому интересны мои услуги. У меня нет никакой возможности узнать, откуда взялась эта конкретная бумага или как она попала к Терезе.

Мервель выглядел неудовлетворенным.

– Понимаю. Но по крайней мере вы могли бы назвать имена тех, кого вы сейчас обучаете, или тех, кому вы предлагали свои услуги.

– Разумеется. – Меня охватил ужас при мысли о том, как почувствуют себя семьи, которых я обучала, когда их начнет допрашивать полицейский инспектор. Наверняка они не захотят заниматься французским с молодой особой, замешанной в расследовании убийства. Дядя Раф похлопал меня по руке, я вздохнула и немного успокоилась.

– Прости, ma petite. – Он сжал мои пальцы и посмотрел на Мервеля. – Вдруг существует какой-то другой способ решить этот вопрос, кроме как вовлечь в это дело клиентов Табиты, инспектор? Наверняка вы понимаете, что это ввергнет их в шок.

– Другого способа не существует, если только мадемуазель Найт каким-нибудь образом не идентифицирует эту бумагу, – ответил Мервель. – Или, по крайней мере, не объяснит, зачем мадемуазель Лоньон хранила ее у себя.

Я поморщилась:

– Дайте-ка я еще раз на нее взгляну.

Дедушка протянул мне бумагу. Когда инспектор Мервель впервые мне ее вручил, я на нее едва взглянула, настолько я была потрясена и обескуражена.

– Что это? – удивилась я. Я вертела лист в руках в надежде найти хоть какую-нибудь зацепку, чтобы понять, кто передал записку Терезе: пятно от вина или кофе, остатки лака для ногтей или губной помады… – Тут что-то написано на обороте. «Детройт». – Я посмотрела на инспектора Мервеля. – Вы не заметили эту надпись на оборотной стороне? – возмутилась я, даже не пытаясь скрыть раздражение.

– Естественно, заметил, – ответил он в той беззаботной французской манере, которая могла как привлекать, так и раздражать. В данном случае она раздражала. – Это ведь так, мадемуазель, non? Вы из Детройта?

Он произносил название города как «Де-труа», как сказал бы любой истинный француз вместо англизированного «Дии-тройт», на котором говорили коренные жители Мичигана.

– Да… ну, я из маленького городка неподалёку. Бельвиль.

– Значит, мадемуазель Лоньон, вероятно, отметила для себя город вашего происхождения, – продолжал инспектор. – Или кто-то, кто рассматривал возможность брать у вас уроки.

– Да, – согласилась я.

– Было бы очень полезно составить список имен тех, кто проявил интерес к вашим услугам, мадемуазель, – решительно заявил Мервель.

– Тереза могла забрать этот листок прошлой ночью в квартире Чайлдов, – проговорила я в последней отчаянной попытке отговорить его от получения имен моих клиентов.

– Вы предполагаете, что эта бумага с написанными вами данными вчера вечером все еще находилась у месье Чайлда? Вы сказали, что он отнес все бумаги в свой офис для распространения, – напомнил Мервель.

Меня стало раздражать, что столько времени и внимания уделяется бумаге с моим именем и адресом; это казалось таким неуместным, когда убили женщину. По крайней мере, я точно знала, что не имела к этому убийству никакого отношения, как и Джулия, Пол и Дор.

Таким образом, главными подозреваемыми оставались те, кто вчера вечером находился в квартире Чайлдов. Мое сердце дрогнуло. Неужели я развлекалась в одной компании с убийцей? Или какой-то прохожий или другой житель дома подкараулил Терезу, пока она ждала такси, и заманил ее в подвал?

– Не могу сказать наверняка, инспектор. Но, возможно, эта бумага все еще находилась в квартире супругов Чайлд, потому что вчера вечером я написала еще несколько записок со своими данными, чтобы у Пола Чайлда был их запас для раздачи в посольстве. Полагаю, мне следует заказать визитные карточки. – Я пожала плечами.

Мервель мрачно посмотрел на меня, но кивнул:

– Понимаю. Но не могли бы вы назвать имена тех, кто получил ваши данные до прошлой ночи, мадемуазель Найт. В интересах тщательного расследования, как вы понимаете.

Ощущая на себе тяжесть всеобщего внимания, я неохотно встала, взяла бумагу и карандаш, нацарапала имена и передала список Мервелю:

– Вот. Я считаю, это все, с кем я говорила о своих уроках или кому преподавала. Я указала, кто является клиентом, а кто нет – по крайней мере на данный момент. Гм… Был один человек, который со мной связался, некая мадам Коулман. Хотя я с ней не говорила. Я ответила на ее звонок и оставила сообщение горничной, но мне так никто и не перезвонил. Поэтому в список я ее не внесла.

– Возможно, чтобы соблюсти точность и аккуратность, вам следует внести в список и эту мадам Коулман, – заметил Мервель. Я со вздохом забрала листок, дописала внизу имя Коулман и передала ему. – Спасибо, мадемуазель. Я буду максимально осторожен в общении с ними.

Он встал, собираясь уходить.

– Это все, что вы хотели у меня спросить? – осведомилась я.

– Я должен спросить вас о чем-то еще, мадемуазель?

Я чувствовала, как вспыхнули мои щеки.

– Нет-нет, конечно нет.

– Но если вспомните что-то важное, свяжитесь со мной, – сказал он, и его слова прозвучали скорее как приказ, нежели как просьба. Он положил на стол белоснежную визитку.

– Да, хорошо, – ответила я. Я понимала, что бесполезно даже надеяться, что он поступит так же.

Я проводила Мервеля вниз, в холл, и взяла его шляпу и перчатки. Когда я открыла дверь навстречу пронизывающему холоду, у меня на мгновение возникло сочувствие к детективу, которого от безжалостной погоды защищали только фетровая шляпа, перчатки и шерстяное пальто. Я представила себе, как он проведет остаток дня, слоняясь по пронизывающему холоду, входя и выходя из зданий, поднимаясь и спускаясь по улицам, пытаясь восстановить важные моменты жизни Терезы Лоньон.

Но он, выйдя из дома, казалось, ничуть не сожалел и даже не страдал от стужи.

– Au revoir, mademoiselle[26], – попрощался он и отважно зашагал по дорожке.

Я закрыла за ним дверь, радуясь, что он ушел, но тут зазвонил телефон. Этот звук – пронзительный, дребезжащий звук настолько отличался от звонка нашего телефона дома, в Мичигане, что до сих пор заставил меня врасплох, даже после шести месяцев жизни здесь. Не то чтобы нам часто звонили; возможно, именно поэтому я к нему так и не привыкла.

– Резиденция Сен-Леже, – представилась я.

– О, слава богу, ты здесь! – В трубке прогремел голос Джулии.

– Все в порядке? – Я внезапно испугалась, что Мервель вышел из нашего дома, перешел через улицу и арестовал – или просто допрашивал – Джулию, Пола или Дор.

– Да, да… ну, настолько хорошо, насколько возможно, учитывая, что в нашем подвале лежит мертвая женщина, заколотая моим несчастным поварским ножом, – ответила Джулия и болезненно усмехнулась. – Ну и дела! Бедная, бедная девочка. Мне до сих пор в это не верится! – Ее голос стал тише.

– Это ужасно, – дрожа, произнесла я.

– Но, Табита, я звоню потому, что ты забыла здесь мадам курочку вместе с прекрасной репой и всем остальным, что было в твоей сумке, – продолжала Джулия, едва переводя дыхание. Ее звонкий голос всегда был наполнен энергией и радостью, и она говорила взахлеб, словно слегка запыхавшись, особенно когда болтала по-английски, как сейчас, и ей было легче подбирать слова.

– О, господи! Ну, конечно, я забыла! Я сейчас зайду.

Неудивительно, что из-за всего происходящего я забыла свою сумку, а еще меня взбесили подозрения Мервеля в отношении Джулии.

– Надеюсь, что зайдешь, – проговорила Джулия. – Иначе твои бедные дедушки останутся без ужина, а я выпью великолепное «Бордо-Медок», которое ты выбрала!

Мне пришлось поспешить наверх в гостиную сообщить, куда я направляюсь.

– Жареная курочка? – Глаза дедушки расширились от восторга. – А пюре из репы? Мадам Чайлд приготовит это для нас?

– Э…нет, приготовлю я сама, но под ее руководством, – поспешно добавила я, и выражение надежды на его лице угасло. – Я обещаю, что получится лучше, чем в прошлый раз.

– Конечно, так и будет, ma petite, – сказал дядя Раф с некоторой настороженностью.

– Принести вам кофе перед уходом? Немного хлеба и сыра? Вы же знаете, как это бывает с Джулией: мы начнем разговаривать, вернее, она начнет, и пройдет битый час, прежде чем я от нее уйду.

– Ну, если ты пробудешь там так долго, то почему бы вам не пожарить курицу у мадам Чайлд? – жизнерадостно предложил дедушка. – Э-э… сэкономите время, так сказать.

– Морис, – оборвал его дядя Раф, улыбаясь. – Оставь бедную девушку в покое. Если курица не получится, у нас будут тосты с холодной ветчиной и вареными яйцами.

– Да, да, конечно, – согласился дедушка, наказанный должным образом. Мое сердце сжалось, и я была полна решимости добиться успеха с этой madame poulet[27], даже если мне придется уговорить Джулию поджарить ее для меня. – Тогда беги, ma petite Табита, и передай нашу любовь – и благодарность – мадам Чайлд. И внимательно слушай все, что она рассказывает о цыпленке! А еще лучше записывай!

Я рассмеялась и наклонилась, чтобы поцеловать его в щеку.

– Я обещаю, что курочка получится восхитительная, дедушка.

Я подхватила с дивана пальто и подошла, чтобы поцеловать в щеку дядю Рафа. Потом похлопала Оскара Уайльда между ушками, и он быстро лизнул меня в знак признательности крошечным язычком, но мадам Икс нисколько не заинтересовалась моим скорым уходом. Она сидела на подоконнике и разглядывала меня со свойственным ей кошачьим высокомерием, подергивая кончиком хвоста.

Хотя мне предстояло лишь перейти Университетскую улицу, я накинула на шею толстый шарф и натянула самую теплую шапку, какую смогла найти, – одну из шапок дяди Рафа, меховую и квадратной формы. Наверное, закутанная в тяжелое пальто, шапку и шарф, я выглядела как русская кукла.

Не в первый раз после приезда в Париж я скучала по легкости и удовольствию от ношения брюк, в которых ногам было бы теплее, чем в юбке до колен и шерстяных колготках.

К брюкам я привыкла, когда работала на заводе по производству бомбардировщиков. Мы, женщины, каждый день, прежде чем забраться на самолеты, крылья и в турбины, надевали комбинезоны. Я даже стала иногда носить брюки дома – к обоюдному ужасу мамы и бабушки. Но здесь, в Париже, женщине запрещалось носить брюки, не получив разрешения от полиции! Насколько я понимала, для женщины считалось приемлемым надевать брюки, если она ехала на велосипеде или скакала на лошади, но она не могла просто ходить в них по улице или отправиться в магазин.

Ожидая, пока замедлится поток машин и я смогу пересечь улицу, я подумала о том, что французы представляют собой странную смесь формальности и bon homie[28], ограниченности и эпатажа, грубости и обаяния. Но я обожала французов со всеми их причудами и полюбила их «город света».

Когда я вошла на первый этаж дома Джулии, мое внимание сразу привлекла дверь в подвал. В большом вестибюле было пусто, если не считать одинокого жандарма, стоявшего на страже у входа на место преступления. Вид у него был скучающий, но решительный, и как только он убедился, что я не собираюсь к нему подходить, он отвернулся.

Я вздрогнула, вспомнив о том, что видела внизу, в подвале, возле мусорных баков, и посмотрела на похожий на клетку лифт, который должен был доставить меня в квартиру Джулии на втором и третьем этажах. Заходя в лифт, я подумала, что стояла в нем прошлой ночью, когда мы с Терезой Лоньон спускались вместе.

Догадывалась ли она, что ее жизнь в опасности? Что она оборвется через несколько мгновений после того, как мы выйдем из лифта?

Конечно, если бы она боялась за свою безопасность, то бы подала знак… Она бы попросила меня подождать с ней или что-нибудь в этом роде. Разве нет?

Я попробовала вспомнить, говорили ли мы о чем-нибудь важном; было поздно, я устала и немного выпила, потому что в квартире Чайлдов вино и виски лились рекой, а коктейль помогал мне меньше стесняться незнакомых людей.

Тереза и я стояли бок о бок в клетке без крыши, лицом вперед. Я произнесла что-то вроде:

– Я так рада, что мне достаточно перейти улицу – и я дома. На улице так холодно и темно.

Она ответила:

– Вам повезло. Так удобно, что вы живете прямо здесь. А мне понадобится такси.

По крайней мере, мне показалось, что именно это она сказала. Мне стало стыдно, что я не обратила внимания на слова женщины, которые стали для нее последними.

Хотя какая разница, как бедной женщине предстояло добираться домой. Однако я предположила, что наш короткий разговор означал, что она пришла на вечеринку одна или, по крайней мере, она не рассчитывала, что кто-нибудь из друзей Дор отвезет ее домой.

Интересно, важная ли это информация? Когда лифт остановился, я задумчиво прищурилась, пытаясь вспомнить, замечала ли я вообще Терезу Лоньон до того, как мы вместе вошли в лифт.

Когда двери открылись, она отступила назад, а я вышла первой; почему-то этот момент я запомнила. Но когда я начала отходить от лифта, она поспешила меня догнать. Она подошла ко мне вплотную, оглянулась…

Тогда я не придала этому значения, но теперь задумалась: а не хотела ли она что-нибудь мне сказать, не пыталась ли понять, с какой стороны ко мне подойти… или просто боялась остаться одна после того, как я уйду.

Но я не остановилась, а она не произнесла ни слова и не сделала никакого жеста, пока мы шли к парадным дверям. Я помахала ей:

– Спокойной ночи! Надеюсь, ваше такси скоро приедет, – и поспешила выйти в холодную ночь.

– Спасибо, – ответила она.

Я вдруг вспомнила, как она произнесла это спасибо. Это слово прозвучало… тоскливо.

А может, я это выдумала. Было поздно, я немного выпила, и, конечно, на мою память влияло осознание того, что Тереза была зверски убита всего через несколько минут после нашего расставания.

Двери лифта открылись на втором этаже, и это отвлекло меня от мрачных мыслей.

Я вышла из лифта в гостиную квартиры Джулии и Пола. Сейчас там никого не было, но прошлой ночью мы в восьмером заняли тут все свободные места: стулья, диван и даже подушки на полу. Комната была очень похожа на покои в доме дедушки: просторная, с высоким потолком и множеством больших окон, пропускавших не только свет, но и прохладу.

В комнате стоял газовый радиатор, который Джулия и Пол купили от отчаяния месяц или около того назад, вспомнив, какой ужасной была их первая зима в Париже. Только благодаря этому прибору в их квартире не было невыносимых сквозняков и холода. Джулия рассказывала, что в первую зиму они сидели у маленькой угольной печки и кутались в какую только можно одежду. Газовый радиатор значительно улучшил условия их жизни по сравнению с прошлой зимой.

В гостиной сохранились некоторые свидетельства вчерашнего разгула: откупоренная бутылка с виски, разбросанные диванные подушки, раскиданная стопка глянцевых журналов и две полные окурков пепельницы. На одном из столиков возле лифта лежали портсигар, маленькая сумочка и пара перчаток – моих! В комнате витали запахи застоявшегося сигаретного дыма, виски и духов.

Неудивительно, что у Матильды не хватило ни сил, ни желания производить уборку после того, что она обнаружила в подвале.

Минетт лежала, свернувшись калачиком в цветочном горшке, как она часто делала по какой-то непонятной кошачьей причине, и когда я позвала Джулию, посмотрела на меня с легким интересом. Было почти четыре часа, я знала, что Дор на работе, поэтому и не боялась ее побеспокоить.

Джулия не ответила, зато наверху я услышала шум и догадалась, что она на кухне. Неудивительно. Пол шутил, что если ему хочется увидеть свою жену, ему приходится заседать на кухне.

Я поднялась по лестнице и увидела, что моя подруга энергично, грациозно и громко вышагивает туда-сюда.

– Ох, вот и ты, Табита, – сказала она, помешивая что-то в двух кастрюлях на плите, в то время как третья стояла на конфорке. Из-за своего роста ей приходилось сгибаться под неудобным углом над низкими газовыми конфорками, но это, казалось, ее не стесняло. Поверх юбки и блузки на ней был надет джинсовый фартук, а за пояс заткнуто кухонное полотенце. – Нашла свои перчатки на столике в гостиной? И сумочка на столе тоже твоя?

– Да, перчатки я забрала. Нет, сумочка не моя. Чем это так вкусно пахнет? – Я оценивающе принюхалась и ощутила укол сожаления о том, что мне не удавалось создавать такие удивительные ароматы – не говоря уже о вкусах – на моей собственной кухне для моей семьи.

Cuisine[29] Джулии представляла собой небольшое помещение с окнами во всю стену, которые освещали унылое пространство, но также пропускали холодный воздух. К счастью, когда работали духовка и плита, как сейчас, здесь было комфортно и тепло. Я сразу же заняла место за столом, потому что пока моя подруга металась от плиты к столешнице из мыльного камня, к раковине и обратно, стоять там было негде. Плиту она купила сама, вскоре после переезда сюда, на Рю-де-Лу, и я знала, что горячая вода на кухне есть лишь потому, что Джулия с самого начала установила собственную систему: ванну с водой над газовым гейзером. Пойдет ли вода в раковину, зависело от погоды: если было холодно, трубы, идущие по зданию снаружи, замерзали, и когда она открывала кран, из него ничего не текло.

На крючках под длинными полками висели многочисленные кастрюли и сковородки, а на верхних полках стояло еще больше кастрюль, сковородок, мерных приборов и банок. Две длинные столешницы, которые тянулись рядом с плитой, также были заставлены банками, посудой и приспособлениями, большинство из которых я не могла идентифицировать, а также такими хитроумными приборами, как мясорубка, ступки, пестики и многое другое. Пол называл свою жену Галкой Жюли за ее одержимость кухонными принадлежностями и склонности приобретать все блестящие новинки.

Я наблюдала, как одна из ложек перестала помешивать, дверца духовки открылась, Джулия наклонилась, сунула внутрь руку с третьей ложкой, которую она где-то раздобыла, затем выпрямилась, с грохотом захлопнула дверцу и вернулась к помешиванию дуэта кастрюль на плите. Она двигалась плавно, как балерина, но до того быстро, что я едва улавливала некоторые движения.

Такой была Джулия Чайлд на кухне.

– Чесночный суп, креветки и гребешки с тушеным рисом – в Италии это называется ризотто, но это то же самое, что плов, и зависит только от того, что в него добавишь, сливки или сыр, и jambon braisé[30] Morvandelle. Это ветчина, обжаренная в вине на закрытой сковороде со сливочно-грибным соусом. Я возьму немного тимьяна и петрушки твоего дедушки. Это будет божественно.

– Боже правый, неужели ты собираешься съесть все это сегодня вечером? – воскликнула я.

Джулия заливисто рассмеялась.

– Нет, jambon[31] я приберегу на завтра – он еще вкуснее, если его разогреть. Я должна была что-то приготовить. – Она подлила в кастрюлю с рисом какую-то жидкость и помешала. Я даже не заметила, как ее рука переместилась к половнику.

– Я думала, ты будешь готовить майонез, – с усмешкой произнесла я. – Миску за миской!

Она взглянула на меня и хохотнула.

– Завтра! Завтра начнутся эксперименты. А сегодня, чтобы отвлечься, мне пришлось заняться чем-то бездумным, над чем не нужно ломать голову.

Приготовление восхитительной запеченной ветчины, тушеного риса с морепродуктами и супа было бездумным? Святые небеса, сколькому же мне еще предстояло научиться!

– Мне было необходимо отвлечься. Ты хоть представляешь, Табита? Кто-то убил женщину в этом доме – моим ножом! Это значит, что они были у меня на кухне! На этой кухне!

Она повернулась и посмотрела на меня. Ее голубые глаза расширились от ужаса, а на щеках появились два ярко-красных пятна, пока она продолжала помешивать, приправлять и пробовать рис и суп, стоявшие на плите вместе с третьей кастрюлей, в которой кипел бульон. Окорок запекался в духовке, но каждые несколько минут она открывала дверцу, снимала крышку с формы для запекания и смазывала мясо подливой.

От невероятно насыщенных ароматов чеснока, лука и бог знает чего еще у меня потекли слюнки. До этого мне казалось, что на какое-то время я потеряла аппетит, но в ту минуту, когда я вошла на кухню Джулии, все изменилось.

– В это невозможно поверить! Я пока просто в ужасе и не знаю, что и думать обо всем этом. Но я не стану тебя задерживать. – Я оглянулась в поисках своей сумки. Я предположила, что поскольку Джулия знала, что я забыла ее здесь, она принесла ее сюда. – Я вижу, ты занята, а мне пора ставить курицу в духовку. Дедушка и дядя Раф очень оживились, узнав о перспективе поесть на ужин жареного цыпленка.

– И пюре из репы. Не забудь про пюре из репы, Табс! – Джулия, крутясь, вертясь, за что-то дергая, гремела тарелками, столовыми приборами и кастрюлями. – Я подпалила для тебя оставшиеся перья у мадам Пуле. – Она кивнула на завернутый в бумагу сверток на столешнице.

– Спасибо! – Я догадалась, что в свертке моя курица, очевидно, теперь окончательно ощипанная. – По крайней мере, сегодня я не ошибусь.

– О, не уходи пока, – спохватилась Джулия и поставила на стол передо мной чашку горячего шоколада – угощение, от которого, как она знала, я не в силах отказаться. Если французский кофе был потрясающим, то французский горячий шоколад – это вообще нечто божественное.

– Мы обязаны об этом поговорить, Табс! Как могло совершиться убийство в моем доме, моим собственным ножом? Мы не можем это игнорировать!

– Это невозможно игнорировать, – согласилась я и макнула ложку в горячий шоколад, чтобы попробовать. – Особенно когда детектив-инспектор считает, что ты или я имеем к этому отношение. В первую очередь подозрение падает на меня, – уныло добавила я.

– На тебя? – Джулия схватила с крючка на стене маленькую сковородку. Сковородка звякнула, когда она поставила ее на плиту, а потом Джулия потянулась за висевшим на стене венчиком и за горшочком с маслом на столешнице. – С чего бы ему думать, что ты имеешь к этому какое-то отношение? В конце концов, это мой нож! – Она нервно рассмеялась. – Хорошо еще, что он меня не арестовал!

– Я спускалась в лифте вместе с Терезой Лоньон. И у нее в кармане один из листков, которые я написала для Пола, – с моим адресом и номером телефона. Судя по всему, это делает меня главной подозреваемой. – Горячий шоколад был превосходным, и на этот раз я позволила себе сделать большой глоток. Я едва не застонала от восторга. День выдался ужасный, и я оценила это простое удовольствие.

– Это смешно, – сказала Джулия, подчеркивая свои слова взмахом сковородки. – Ты и мухи не обидишь. Мало того, ты такая тщедушная! Ума не приложу, как ты смогла бы заколоть женщину, даже если бы у тебя была на то причина. А у тебя этого не было – мотива, я имею в виду.

Такой уж крошечной и тщедушной я не была, по крайней мере по сравнению с моей бабушкой метр пятьдесят ростом и весом всего около сорока пяти килограммов. Однако Джулия была права. Разве для того, чтобы расправиться с Терезой Лоньон подобным образом, убийца не должен был обладать недюжинной силой?

– Ты права. Это наверняка мужчина. – Я уловила аромат тающего сливочного масла, и у меня потекли слюнки. А я вообще ела что-нибудь после утреннего кофе с круассаном?

– Или такая великанша, как я, или Дор, – заметила Джулия.

– Не говори так, – предостерегла ее я. – Не стоит подкидывать инспектору Мервелю лишние идеи.

– Но его же нет рядом, не так ли? Кроме того, у него есть глаза – я уверена, он заметил, как я над ним нависала.

– Джулия, давай серьезно.

– Я серьезно. Я смотрю на ситуацию практично и серьезно – а что мне еще остается? Кто-то воспользовался моим ножом, и он – между прочим, я твердо уверена, что это был мужчина, – каким-то образом взял его отсюда прошлой ночью. – Продолжая помешивать рис, она одной рукой разбила в маленькую миску два яйца, затем добавила щепотку соли, что-то зеленое, что нарезала незаметно для меня, и перестала все это перемешивать, чтобы добавить в яйца несколько щепоток перца.

– О, и еще я поговорила с Полом по телефону, – продолжила она, выливая в рис еще один ковш бульона из третьей кастрюли. – Он позвонил из офиса и спросил, хочу ли я, чтобы он вернулся домой. Я ответила, что он все равно никак не поможет, но что сегодня вечером он вполне может рассчитывать на разговор с инспектором и великолепный ужин. Я очень надеюсь, что инспектор в посольстве устоит перед искушением загнать Пола в угол.

Я вздрогнула. Будет совсем некстати, если Пола навестят в его офисе по поводу убийства, совершенного кухонным ножом его жены. Но Джулию это, похоже, не слишком беспокоило.

– Хорошо, – пробурчала я, уткнувшись в свой шоколад, пока Джулия продолжала сновать по кухне. Теперь она взбивала яйца – для этого ей понадобилось две руки – и внимательно разглядывала рис. – Давай попробуем разобраться, – продолжала я. – Мы умные женщины. Это кто-то, кто имел доступ к вашей кухне, чтобы взять орудие убийства. Когда ты в последний раз видел этот нож?

– Вчера после того, как вернулась домой с рынка, – не раздумывая ответила Джулия. – Это мой любимый поварской нож, и я использовала его, чтобы нарезать зеленый лук и кервель для омлета, который я приготовила на обед для Пола (кстати, тот, который я делаю для тебя, будет скоро готов). Затем я вымыла нож и положила у раковины сушиться. Когда я готовила ужин, то использовала другой нож, потому что того не было на его обычном месте, и я взяла нож среднего размера. Я рассказала это Мервелю, но кто знает, поверил ли он мне. У него такие глазищи, ты заметила?

– Да, – с чувством промолвила я. – Они как кинжалы. Страшные, злые кинжалы.

Джулия от души рассмеялась.

– Я имела в виду цвет. Ты обратила внимание? Они темно-серые, но с оттенком темно-синего.

– О, да. Темно-серые, как разъяренный океан, – сухо произнесла я. – Подходящее сравнение. Ты сказала, что приготовишь мне омлет?

– Ты выглядишь голодной, – заметила она, вылила взбитые яйца в маленькую сковородку и одарила меня широкой улыбкой. Не прошло и нескольких секунд, как она начала резко двигать сковороду с омлетом над конфоркой, одновременно взяв ложку, чтобы размешать рис.

Я наблюдала за ней с изумлением и предвкушением. Омлеты Джулии, приготовленные менее чем за минуту при перемещении сковороды способом, который я пока не освоила, получались вкуснейшими. От такого лакомства я отказываться не собиралась.

– У кого была возможность прийти сюда прошлой ночью и взять нож? – задумалась я. – Это должен был быть кто-то из гостей Дор, тебе не кажется? Никто другой не мог его взять.

– Никто. Точно никто. – Джулия пристально смотрела на сковородку, продолжая держать ее над конфоркой и время от времени помешивать рис другой рукой.

– Подожди… ты сказала, что взяла другой нож, потому что твоего на месте не было. Но когда ты в последний раз видела нож? Ты вымыла его и оставила у раковины, и?…

Впервые с тех пор, как я пришла на кухню, Джулия остановилась, повернулась и взглянула на меня.

– Черт… я не помню. Я вымыла его, отложила в сторону и не знаю, видела ли я его снова, по крайней мере до тех пор, пока monsieur le inspecteur, – она произнесла французскую фразу с преувеличенным придыханием, – не показал мне его испачканный кровью. – Она нахмурилась и нервно захихикала. – Этот нож и прежде знавал кровь, но уж точно не человеческую.

Я сдержала смешок. Поверьте, юмор у Джулии был грубоват.

– Я хочу знать, как инспектор Мервель узнал, что это твой нож. А ты как узнала, Джулия?

– Матильда, я полагаю. Скорее всего, она его узнала или, по крайней мере, подумала, что это мой нож. Не у всех есть великолепный поварской нож из углеродистой стали от Dehillerin. – Она отвернулась от плиты, сняла со сковороды и положила на маленькую тарелку пышный омлет и поставила его передо мной. Я встала, чтобы не утруждать Джулию и самой взять вилку, и заметила, что ручка ящика расшатана. Я бы воспользовалась моментом, чтобы ее затянуть, но не хотела мешать Джулии: на кухне она была настоящим торнадо.

– Верно. Логично, что Матильда узнала твой нож. Значит… его могли взять в любое время после обеда, – задумчиво произнесла я, садясь обратно за стол.

– Я не понимаю, как это могло произойти. Кто-то должен был прийти сюда и украсть его – но зачем? Приходить с улицы и искать орудие убийства? Мы на третьем этаже. Нет! – Подав мне мой омлет, она снова вернулась к своему кухонному танцу. – Я уверена, что это кто-то, кто был здесь прошлой ночью. Один из так называемых друзей Дор. Ты можешь в это поверить? Моя сестра дружит с убийцей!

Глава пятая

– Да, это кто-то, кто был здесь прошлой ночью и имел возможность взять нож, – согласилась я, поддевая вилкой первый кусочек омлета, очень приятный на вкус, с солью, маслом и пряными травами… – Но это указывает нам на один важный факт.

– И что это за факт, мисс Шерлок?

– Убийство не было преднамеренным. Убийца пришел без оружия.

Джулия ковырялась в духовке с ложкой в одной руке и вилкой в другой. Она со стуком закрыла дверцу и посмотрела на меня, ее щеки раскраснелись от жара.

– Отличное замечание, Табс. Значит, прошлой ночью здесь произошло что-то такое, что заставило кого-то захотеть убить Терезу Лоньон.

– Скорее всего.

– Если честно, я ни с кем из гостей Дор не разговаривала, – призналась Джулия. – Я лишь мельком увидела некоторых из них, потому что Пол хотел, чтобы я поскорее нырнула в постель. – Она хитро улыбнулась. – Но ты наверняка с ними общалась. Расскажи мне все подробно, и вдруг мы изобличим убийцу прямо здесь, в La Maison Scheeld, – радостно произнесла она, используя прозвище, которое ее муж дал этой кухне. Она швырнула комок теста на стол рядом со мной. – Начни с того очаровательного Марка Джастиса, с которым тебя пытается свести Дор.

К счастью, у меня был полный рот сочного, приправленного травами омлета, так что мне не пришлось отвечать сразу.

– Ты считаешь его очаровательным? – произнесла я, как только проглотила очередной кусок.

– О, да! Эти светлые волосы, тонкие запястья и длинные пальцы! Какое сочетание! Жаль, что Дор не хочет встречаться с ним сама.

– Кажется, ей нравится Иван, – заметила я, имея в виду одного из актеров Американского театра. Иван Кузинс был веселым, интересным и почти на целую голову ниже Дор.

– Хм. Иван. Что ж, будем надеяться, что он не убийца, иначе сердце Дор будет разбито. Кстати, – Джулия сняла наконец с плиты кастрюлю с тушеным рисом, – тебе Марк не показался симпатичным? Или, по крайней мере, достаточно интересным, чтобы сходить с ним куда-нибудь? Чёрт возьми, я надеюсь, что он не убийца. – Она накрыла рис и повернулась к маленькой миске с сырыми гребешками, креветками и кусочками моллюсков. Они отправились в кастрюлю с растопленным маслом и зеленью – шнитт-луком, петрушкой и укропом.

Я положила в рот еще кусочек омлета и попробовала вспомнить, как я вчера общалась с Марком Джастисом:

– Он был довольно мил. Такой соседский мальчишка. И ты права насчет его рук – они красивые, а пальцы у него длинные, почти как у хирурга. Но не важно, понравился мне Марк или нет; важно то, у кого мог быть мотив и возможность убить Терезу. И украсть твой нож.

– И у кого же? – Джулия задумалась. – Мы должны это выяснить. Я не успела допросить Дор до ее ухода на работу, она так разволновалась после разговора с инспектором. И я ее вовсе не виню! Допрос – это не весело.

– Я в самом деле не знаю, у кого была возможность прокрасться сюда и взять твой нож. Хорошо, дай подумать. – Она бросила на меня недовольный взгляд. – Когда я уходила вчера ночью, нас там было восемь человек: я, Дор, Иван, Тереза, Марк и еще трое мужчин. Гм… – Я с трудом вспоминала их имена, ведь я познакомилась с ними только прошлой ночью. – Джонни… У него борода и усы, по-моему, он работает за кулисами, занимается ремонтом декораций и тому подобное. Может быть, он даже режиссер сцены. И там был Нил, один из главных актеров, и… хм… о, да, Тед. Я не знаю, что он делает в театре. Что-то со светом?

– Я знаю Нила Кингсли. Он высокий, темноволосый и симпатичный – и я думаю, что он гей, поэтому Дор вас и не знакомила. По-моему, у него главная роль в спектакле «Десять негритят». Или, по крайней мере, он один из последних, кто умер, и самый интригующий мужской персонаж. Романтический герой… такие вообще бывают в детективных пьесах об убийстве?

– Итак… Тед – он такой тонкий, верно? Чем-то напоминает мне хороший крекер.

Я рассмеялась. Я точно знала, о ком она говорит. У Теда Уайтинга были светлые волосы, сухие и ломкие на вид, и он был до того худощавым и долговязым, что казалось, что он сломается, если наклонится.

– Крекер! Отличное описание Теда. И да, Нил красавчик.

– Джонни я не знаю. – Джулия энергично раскатывала тесто для пирожков – я понятия не имела, для чего оно нужно, – и остановилась, чтобы перемешать морепродукты на сковороде. Запах был просто божественный. – Так что случилось?

– Все в порядке. – Я положила в рот последний кусочек омлета и вернулась к воспоминаниям о прошлой ночи в гостиной. – Мы сидели и разговаривали. Все сидели на диване, стульях или на подушках на полу. Мы с Марком стояли у окна и болтали, потом кто-то попросил прикурить, и он отошел, после чего нас прервали Дор и Иван.

– Что Тереза делала вечером? Она с кем-нибудь говорила? Наверняка! Дор мне сказала, что она работает в театре, в гардеробной или что-то в этом роде.

– Она почти все время просидела в зеленом парчовом кресле в углу. Я ее не видела, потому что Джонни и Тед сидели за барной стойкой и перекрывали мне обзор.

– Похоже на то, – кивнула Джулия. – Пола раздражает количество вина и виски, которое поглощают эти парни, когда приходят сюда. Он хотел вчера выйти и разогнать их всех по домам в полночь, когда они только пришли. Я его остановила, но пообещала поговорить об этом с Дор. Сейчас я чертовски жалею, что он их не разогнал – тогда, возможно, Тереза Лоньон была бы жива.

Она перевернула тесто и продолжила с остервенением его раскатывать, а потом резко остановилась и посмотрела на творение рук своих.

– Я совершаю здесь свое собственное убийство, – пробормотала она. – Придется снова охладить, а то будет как резина. – Она собрала тесто в комок и завернула в полотенце. Все это отправилось в ящик для продуктов, который был выставлен в окно и подвешен над двором, так как холодильника на кухне не было.

Я замолчала, обдумывая слова Джулии о том, что Пол мог предотвратить убийство, выгнав всех из квартиры. Что он чувствует, понимая это? Я покачала головой. Нет смысла сожалеть, ведь никто не мог знать, как все сложится. Даже убийца ничего не планировал заранее. Я выдохнула и помолилась за Терезу. И вдруг кое-что вспомнила:

– Она какое-то время разговаривала с Нилом. Тереза, я имею в виду. И я думаю, что Тед сделал ей коктейль. Она немного флиртовала с Джонни, и я видела, что он к ней неравнодушен. Она выглядела жизнерадостной и приветливой. Ты, наверное, этого не заметила, когда мы… э-э… увидели ее… в подвале… Но Тереза была красавицей, она хорошо сложена, а на лице идеальный макияж: накладные ресницы, помада в тон. Она была очень привлекательна и, казалось, любила общаться со всеми, но английский не был ее родным языком. Так что она переходила с французского на английский.

– Несколько человек – Дор, я, Тереза, Нил, а может быть и Джонни – оживленно обсуждали, действительно ли Кларк Гейбл хороший актер или просто красивый мужчина, которому повезло попасть на экран, и Тереза сказал, что это неважно, мы ведь все равно на него смотрели, не так ли? Все рассмеялись. Она нередко вставляла такие короткие комментарии. В другой раз она сказала что-то о том, что люди иногда оказываются не теми, за кого ты их принимаешь. Я не поняла, что она имела в виду; я подумала, что она пошутила насчет Кларка Гейбла. Но теперь… возможно, она сказала это намеренно.

Я вдруг осознала, как она изменилась, оказавшись со мной в лифте. Она стала тихой, замкнутой, даже нерешительной. Может быть, она знала, что что-то не так. Возможно, она сделала нелицеприятное замечание, и из-за него ее кто-то убил. Возможно, она хотела что-то сказать мне по этому поводу, когда мы спускались на лифте, но я была слишком резка и погружена в себя, и она не решилась. Я поморщилась.

– Хорошо, значит, она участвовала в вечеринке, – подытожила Джулия. Она выключила конфорку под морепродуктами. Теперь она поставила блюдо с рисом вместе с противнем в форме кольца на стол, где раскатывала тесто. – С кем-нибудь из мужчин она заигрывала? С Марком, Тедом?

– Я не заметила. Она весь вечер была в толпе и не отвлекалась на приватные беседы. – Я допила остатки горячего шоколада. – Попробую вспомнить, выходил ли кто-нибудь из гостиной.

– Кто-то должен был это сделать, чтобы заполучить мой нож, – мрачно произнесла Джулия и начала выкладывать клейкий, кремообразный рис в форму для запекания. – О, боги, это будет объедение, – пробормотала она.

– Ну, рано или поздно все выходили. – Я задумалась. – В ванную комнату. Которая находится здесь, на третьем этаже. – Я вздохнула и пожала плечами. – Все как в тумане. Честно говоря, у меня ни о ком не осталось ярких воспоминаний. Мы сидели и говорили о фильмах, погоде и сезоне в кинотеатре. Из меня вряд ли выйдет хороший сыщик.

– Не говори глупостей, – возразила Джулия, глядя на меня снизу вверх. Рис прилип к ее рукам, два зернышка даже оказались на подбородке, а еще одно украшало каштановый локон. – Во-первых, у тебя гены, не так ли?

Я удивленно посмотрела на нее.

– То, что мой отец – полицейский, не означает, что из меня получится хороший коп.

– Почему нет? Ты с этим выросла – ты сама говорила, как заставляла его рассказывать тебе о том, как прошел его день. Все равно это в тебе есть. Кроме того, ты одна из самых умных людей, которых я знаю – после Пола, и, кажется, отлично разбираешься в людях. Помнишь, как ты заметила карманника на улице де Клер? Он казался таким милым и вежливым, когда мы переходили улицу, но ты раскусила его? А когда я торговалась в магазине из-за кресла, которое купила для Пола? Было видно, что владелец магазина собирается уступить, хотя я готовилась заплатить более высокую цену. Кажется, у меня до сих пор синяк в том месте, куда ты толкнула меня локтем. – Она счастливо хихикнула.

Я пожала плечами.

– Да ничего особенного, я просто за ним наблюдала, а ты отвлекалась на разговоры.

– Нет-нет, Табс, я права. У тебя талант, ты разбираешься в людях. Прямо как твой отец. Начни восстанавливать события прошлой ночи, и тебя непременно озарит.

Я неуверенно покачала головой, но Джулия продолжала:

– Мы должны за себя постоять. Если этот инспектор Мервель все вынюхивает и считает тебя подозреваемой, он зря тратит время. И кто знает, может быть, в следующий момент он заподозрит Дор. Или даже Пола! Вот почему я считаю, что тебе следует провести собственное небольшое расследование.

– Мне?

– Почему нет? Чем быстрее ты найдешь кого-то, более подходящего подозреваемого, на которого можно будет указать инспектору Мервелю, желательно, конечно, чтобы это не был кто-то из нас, тем скорее он оставит тебя в покое.

Я была не так уверена. Но в то же время и не могла отрицать, что эта идея вызвала у меня интерес. Мало того, что мой отец работал детективом, я с двенадцати лет зачитывалась детективными романами, когда открыла для себя Нэнси Дрю. Или, вероятно, как раз из-за профессии отца я находила детективные романы увлекательными. Начиная с подросткового возраста, я погружалась во все виды криминальной и приключенческой литературы, какие только могла найти, от Шерлока Холмса до Томми и Таппенс, от Эркюля Пуаро до произведений Джозефины Тэй и Патриции Вентворт. Я читала рассказы Тома Свифта и даже окунулась в нуар-фантастику с Рэймондом Чандлером после того, как отец посоветовал мне «Мальтийского сокола».

Если считать наличие отца-следователя и чтение детективных романов основой для получения опыта расследования в реальной жизни, то я была подготовлена как никто другой.

Вдруг меня осенило.

– Кровь! – выпалила я.

– Да?.. – Джулия приподняла брови.

– Тот, кто убил Терезу, должно быть, запачкался кровью, – нахмурившись, объяснила я. – Убийца не мог остаться чистым – крови было много.

– Значит, если бы кто-то вышел отсюда и убил ее, а потом вернулся наверх на вечеринку, он был бы весь в крови! – воскликнула Джулия. – Ты права, Табс. Так что… кто бы это ни сделал, он к гостям не вернулся, иначе кто-нибудь заметил бы пятна, какими бы пьяными все ни были.

– И кто бы это ни был, он, скорее всего, ушел вскоре после нас с Терезой, чтобы перехватить ее до того, как она сядет в такси, – продолжала я. – Должно быть, убийца следовал за нами по пятам. Может быть, он даже ушел одновременно с нами и спустился по лестнице. – Я нахмурилась. – Нужно выяснить, кто ушел сразу после нас. Дор вспомнит, не так ли?

– Вспомнила бы, если бы не была слишком пьяна и не целовалась в углу с Иваном, – сухо произнесла Джулия.

Зазвонил телефон. Джулия вытерла руки заткнутым за пояс полотенцем и поспешила выйти из комнаты, чтобы ответить на звонок. Я слышала историю о том, как Чайлдам после переезда на Рю-де-Лу потребовались месяцы, чтобы установить телефон. Джулия утверждала, что ее продолжительные беседы с женщинами в телефонной конторе, куда ей приходилось регулярно наведываться, помогли ей овладеть французским.

Пока ее не было, я достала свой армейский ножик и закрутила расшатанную ручку на ящике. Джулия вернулась, когда я уже взялась за ручку третьего ящика. Их все не мешало бы подтянуть.

При виде меня она рассмеялась:

– О, Табс, ты и твой швейцарский армейский нож! Спасибо, что ты это сделала. Когда я открываю ящик, чертова ручка через раз отваливается. Я могла бы и сама их починить, но, похоже, у меня никогда не находилось ни времени, ни желания.

– А Пол не может добраться до шкафчиков, потому что ты всегда торчишь у него на пути, – поддразнила я. – Это самое малое, что я могу сделать в благодарность за омлет и горячий шоколад. Надеюсь, звонил не инспектор?

– Нет. – Она вернулась к приготовлению рисового кольца. – Это была моя сестра. Ты не окажешь мне небольшую услугу? Вообще-то, это для Дор, а не для меня. Уходя на работу, она забыла свою сумочку, и нужно, чтобы кто-нибудь принес ее ей, если это возможно, потому что сестре нужно заправить машину. Она говорит, что в театре все на нервах из-за Терезы и она не может уйти, менеджер труппы – нервная, злая и властная женщина, и шоу должно продолжаться, и все такое. Но я тоже не могу выйти из дома – ты только посмотри на меня! – Она обвела взглядом кухню. – Не могла бы ты передать ей сумочку? А заодно спросишь у нее, когда все ушли. Посмотрим, вдруг у нее есть какие-то версии, кто это мог сделать.

– Конечно. – Я прикинула: было уже половина пятого; я должна буду вернуться не позднее пяти тридцати или шести часов, даже с учетом времени, которое потрачу на болтовню с Дор, которая была такой же общительной, как и ее сестра. Ужин в «Сен-Леже» подавали гораздо позже, чем в Америке, обычно в восемь, а не в половине седьмого, когда мой отец возвращался домой с работы вовремя. Что случалось не так часто, как хотелось бы моей маме.

– Сколько времени мне понадобится, чтобы зажарить курицу? – спросила я.

– Она весит всего два с половиной килограмма, так что семьдесят пять минут, может быть, чуть больше, – объяснила Джулия. – Но ты можешь зажарить мадам Пуле завтра – видит бог, сейчас достаточно холодно, и она не испортится, а я пока отправлю месье Жамбон[32] и magnifique соус Морвандель прямиком твоим дедушкам. В конце концов, предстоит расследовать убийство, – с усмешкой добавила она.

– Но я не рассле…

– Никогда не знаешь, что можешь узнать в театре, – многозначительно заметила Джулия, легко отмахнувшись от моего слабого протеста. – Там ведь работают все, кто был здесь вчера вечером, верно? Кто-то наверняка что-то знает.

Я улыбнулась и покачала головой:

– Как я могу отказаться от свинины à la Morvandelle? – Я подумала о том, как дедушке и Рафу понравится приготовленное Джулией блюдо. Я знала их всего полгода, но уже очень полюбила обоих своих дедушек и ради любого из них была готова пройти босиком по раскаленным углям. Доставить им удовольствие от хорошо приготовленной еды было простым способом продемонстрировать свою привязанность.

– Именно так я и думала! – сияя, воскликнула Джулия. – Дор полагает, что она забыла свою сумочку в спальне – пусть тебя не пугает беспорядок. Вряд ли здесь водятся мыши или пауки, но никогда не знаешь наверняка…

Я рассмеялась:

– Спасибо за предупреждение. Единственное, от чего я не в восторге, так это от змей, так что я уверена, что со мной все будет в порядке, даже если я и наткнусь на мышь. На столике в гостиной я видела какую-то сумочку. Это ее? Она темно-синяя.

Джулия покачала головой.

– Нет, сумочка Дор ярко-красная. Она говорит, что этот цвет подчеркивает ее яркую и смелую индивидуальность. – Она рассмеялась и, закончив делать рисовое кольцо, вытерла липкие руки о полотенце.

Осознание поразило нас одновременно, и мы в изумлении уставились друг на друга.

Если сумочка в гостиной принадлежит не Дор… возможно, она принадлежала Терезе Лоньон!

Глава шестая

Я поспешила в гостиной, забрала сумочку и портсигар и понесла их наверх, на кухню.

Джулия ждала меня с еле сдерживаемым волнением, но работу не прекращала. Когда я вошла, она как раз опускала сковороду с кремообразным тушеным рисом, теперь уже закрытую, в большую кастрюлю с кипящей водой.

– Ну вот, готово. Осталось дать блюду настояться. Моллюски попадут в центр кольца, как только я переверну их на тарелку. А ну, показывай! – Она подошла ко мне вплотную, и я открыла сумочку.

Сразу стало ясно, что сумочка принадлежит Терезе Лоньон. Первое, что указывало на это, была губная помада цвета фуксии, которую она использовала накануне и которая оставила след на краю бокала. Вторым оказался адресованный ей конверт.

– О! Теперь у нас есть ее адрес! – обрадовалась Джулия. – Можешь пойти и проверить.

Я посмотрела на нее.

Я еще до конца не понимала, хочу ли расследовать это убийство, но возникшую у меня вспышку интереса отрицать не могла. Внутри меня жил маленький бесенок, которому всегда хотелось делать что-то удивительное и необычное, а иногда даже то, чего делать не стоило. Например, подложить взрывающийся «сюрприз» на письменный стол моего учителя. Или залезть на дерево в расшитом вручную белом платье для первого причастия. Или украдкой выпить в возрасте десяти лет отцовское пиво «Пабст», а потом еще одно, и еще, и еще. От запаха пива меня мутило до сих пор.

Я старалась не обращать внимания на этого чертенка внутри меня, но он настоял, чтобы я устроилась на завод по производству бомбардировщиков, и все обошлось. Именно из-за этого дерзкого чертенка я загнала любимый «Форд Тандербёрд» Генри тысяча девятьсот сорок шестого года на замерзшее озеро Бельвиль. Предварительно я измерила толщину льда и произвела расчеты, так что я знала, что лед выдержит вес двух «Тандербёрдов», но он все равно был в бешенстве. Я поцеловала его и помирилась с ним, но он от этого стресса так и не оправился.

Так что с Джулией и подстрекавшим меня бесенком было трудно отказаться от затеи провести небольшое расследование в стиле Нэнси Дрю. Я решила немного покопаться и, если обнаружу что-то интересное, сразу передать это инспектору Мервелю.

Если бы я знала тогда, чем все обернется, я бы закрыла сумочку и доставила ее в его кабинет – и держалась подальше от следствия.

Наверное.

– Что там еще? – Джулия практически дышала мне в затылок, так что я перевернула сумку и вывалила ее содержимое на стол.

В детективных романах герой всегда находит важную улику в сумке или карманах жертвы. Признаюсь, я надеялась на что-то подобное, когда просматривала содержимое сумочки Терезы, – что-то, что укажет на убийцу или, по крайней мере, на мотив ее убийства.

Но меня ждало горькое разочарование. Кроме конверта, в котором оказалось письмо от матери, и губной помады внутри ничего интересного не было: горсть монет, чековый билет из Театра Монсо, желтый спичечный коробок с красным солнышком, косметичка, кольцо с двумя ключами и маленькая расческа.

Я даже ощупала внутреннюю часть сумочки в надежде, что что-то вшито в подкладку. Но там ничего не оказалось. Сумка была пуста.

– Ну, это скучно, – протянула Джулия. – Женщину убивают, и ты ожидаешь, что ее сумка хранит какие-то секреты. Или хотя бы что-то интересное. Гм-м. «Ла Соль». Никогда не слышала об этом месте. – Она посмотрела на желтый спичечный коробок и бросила его обратно на стол. – Наверное, какое-то кафе.

Мне было любопытно, и я прочитала письмо от матери Терезы – в конце концов, Терезе было уже все равно – она умерла. Вдруг там окажется что-то важное? Письмо было коротким и содержало описания кота по имени Бруно, который имел склонность разматывать клубки пряжи мадам Лоньон и дремать среди спутанных мотков.

Я разочарованно сложила письмо и сунула обратно в конверт. Монеты были франками и сантимами – всего пять франков, билет был из театра, где работали Тереза, Дор и другие, а пудреница ничем не отличалась от других, если не считать мозаичных рисунков из перламутра на крышке. Я решила, что ключи, вероятно, от ее квартиры.

– Ну вот и все. – Я убрала все обратно в сумочку.

– Что это? Ты начала курить, Табс? – Джулия взяла портсигар, который я нашла рядом с сумочкой Терезы в гостиной.

– Нет, но я хотела спросить, не знаешь ли ты, чей он. – Я объяснила, где я его нашла. Он был серебряный, с замысловатой гравировкой в виде виноградных лоз, а судя по его весу, это был вовсе не дешевый аксессуар из магазина. Сигареты внутри были обычными Gitanes.

– Вероятно, кто-то из мужчин оставил его прошлой ночью. Женщина носила бы его в сумочке, не так ли? – задумалась Джулия.

– Да. – Я нахмурилась. Разве не странно, что в сумочке Терезы не было сигарет, зато лежал спичечный коробок? Прошлой ночью она курила; почти все курили, поэтому почти все принесли с собой свои запасы. Может быть, она была из тех, кто вечно просит сигареты у мужчин, чтобы с ними пофлиртовать.

У меня дома была подруга, которая использовала это как способ знакомства с парнями. «Эй, красавчик, есть закурить?» – спрашивала Сэнди и хлопала ресницами.

Излишне упоминать, что Сэнди была намного смелее меня. К тому же я не курила.

– Ну, я уверена, что хозяин объявится. – Джулия повернулась к плите. Когда она открыла дверцу духовки, из нее хлынула смесь восхитительных ароматов, которые напомнили мне, что я должна отнести сумочку Дор, чтобы мои дедушка и дядя могли поужинать.

– Портсигар я возьму с собой в театр. – Я встала. – А на обратном пути занесу его в дом номер тридцать шесть для инспектора Мервеля.

* * *

В самом деле, твердила я себе, вполне разумно, что раз уж по пути в театр Монсо мне придется проехать через район… ну, вблизи района… где жила Тереза Лоньон, то можно сделать небольшой крюк.

Просто чтобы увидеть ее дом.

Это не означало, что я и впрямь собиралась расследовать преступление; я лишь хотела удовлетворить любопытство, заглянув по адресу – мне было почти по пути туда, куда я направлялась.

Хотя вообще-то этот дом располагался на Правом берегу, на северной стороне реки, где находился и театр, однако же на приличном расстоянии от него. Квартира Терезы была на Монмартре, в районе, где на большом холме возвышалась красивая базилика Сакре-Кёр с белым куполом и откуда открывался вид на город. Улицы здесь были узкими, зигзагообразными, а кое-где и очень крутыми. Недалеко от знаменитой церкви были танцевальные залы и кабаре, в том числе печально известный «Черный кот», а также квартал красных фонарей. Здесь проживали художники и музыканты, которые вели богемный образ жизни.

Я поехала на велосипеде, что, как я позже поняла, было ошибкой. Сумочки Дор и Терезы были надежно пристегнуты в маленькой корзинке, прикрепленной к рулю, а портсигар я спрятала в большой карман шерстяного пальто. Я крутила педали и чувствовала тяжесть серебряного футляра, упирающегося мне в правое бедро.

Как хорошо, что в течение последних двух дней не выпало ни снега, ни каких-либо осадков, которые покрыли бы слякотью улицы. Было холодно, но, по крайней мере, в мою спину не летела грязь с шин велосипеда. Я заскочила домой и помчалась вверх по лестнице, чтобы рассказать дедушке и дяде Рафу о своем походе в театр – и о том, что они получат в результате этой сделки.

В какой восторг они пришли от того, что их ужин приготовится на кухне мадам Чайлд, а не на их собственной, хотя я видела, что они старались скрыть свой энтузиазм. Учитывая это, я испытала еще большую решимость научиться, наконец, готовить, с помощью Джулии. Я знала, как сильно мой дед и уважаемый дядя – а также все парижане – страдали от нехватки продовольствия во время оккупации. Это было самое малое, что я могла сделать в благодарность за то, что они позволили мне проживать в их доме бесплатно.

Хуже всего было, когда я переезжала на велосипеде через Сену с Левого берега на север, на Правый берег. Здесь не было зданий, которые могли бы защитить от холодного ветра, дувшего с широкой реки, и я пожалела о своем решении ехать на велосипеде. Мне было бы удобнее идти пешком, и порывы ветра не проникали бы под юбку и не хлестали лицо, а еще комфортнее было бы в такси. Конечно, только когда я крутила педали на мосту, мне пришло в голову, что я могла «на законных основаниях» надеть для этой маленькой экспедиции брюки!

Я подумывала обзавестись здесь, в Париже, собственной машиной – у Джулии и Дор было по одной, и им удавалось относительно безопасно передвигаться по городу; правда, Дор вскоре после приезда слегка ударилась бампером. Может быть, мне стоило перестать покупать красивые туфли и блузки и накопить на маленький «Рено» или что-нибудь в этом роде. Я была уверена, что сумею припарковаться под портиком, который вел на задний двор дома.

По мере того, как я продвигалась от бульвара Клиши к улице Лепик, улицы становились все более крутыми и узкими и напоминали зигзаги молний. Кроме того, они становились все темнее, так как солнце стояло низко, а выстроившиеся вдоль дороги высокие здания не пропускали его лучи. К тому времени, как я свернула на улицу де ла Мир, мои ноги бунтовали и требовали передышки. Я взмокла от напряжения и молча проклинала себя за то, что лезу не в свое дело, но в основном за то, что поехала на велосипеде, а не села в такси.

Но раз уж я сюда добралась, нужно было, по крайней мере, найти адрес Терезы. Интересно, увижу ли я инспектора Мервеля или он уже приходил сюда и ушел?

Что я скажу, если с ним встречусь… а самое главное – что скажет он? Сочтет ли он мое присутствие доказательством вины?

Я решила, что если столкнусь здесь с Мервелем, то объясню, что знала, что он будет здесь, поэтому приехала передать ему сумочку Терезы.

Стиснув зубы от этой мысли, я притормозила перед домом Терезы под номером пятнадцать.

Это был знаменитый на весь город дом: бежевое кирпичное здание Османа с витиеватой отделкой, высотой в четыре-пять этажей, выстроенный почти вплотную к соседним домам. Я предполагала, что на каждом этаже было по две-три крошечные квартирки, а в некоторых из них могли даже иметься собственные ванные комнаты, хотя это, конечно, не было обязательным. Дом Терезы и соседние дома образовывали небольшой общий внутренний дворик. По узким переулкам между зданиями можно было проехать к крошечному участку двора, который предназначался не для автомобилистов, а для велосипедистов и пешеходов, а также для множества населявших город кошек.

Из-за погоды пешеходов было немного, да и те кутались в шарфы и пальто и шли быстро, опустив головы. Не было видно ни жандармов, ни полицейских машин, ни даже припаркованных поблизости велосипедов. Стоящие здесь машины никто не трогал по меньшей мере несколько дней; все они были покрыты снегом, на котором виднелись редкие отпечатки кошачьих лап.

Я вздохнула, уперлась ногами в землю и посмотрела на занавешенные окна дома Терезы. Неужели я проделала весь этот путь напрасно, лишь для того, чтобы взглянуть на здание снаружи? О чем я только думала?!

Прежде чем я успела сообразить, что делаю, мой внутренний чертенок заставил меня слезть с велосипеда. Я закатила велосипед в один из узких проходов между зданиями и прислонила к дереву, подальше от глаз прохожих. После этого я поспешила обратно к главному входу дома номер пятнадцать. Колени дрожали от того, что я нервничала, а не от того, что я двадцать пять минут ехала на велосипеде, но я смело направилась к входной двери. Она либо окажется заперта, либо не заперта, и тогда я пойму, действительно ли я потратила время зря. Хотя в кармане, как всегда, лежал швейцарский армейский нож, и один из инструментов мог пригодиться, чтобы вскрыть замок.

Я резко затихла и закатила глаза, осознав собственную глупость. В сумочке Терезы были ключи! Я могла без труда проникнуть в ее квартиру! Хотела ли я этого?

Я же знаю Нэнси Дрю больше пятнадцати лет, исследовала потайные лестницы, читала загадочные письма и изучала сломанные замки.

Черт возьми, да! Я хотела попасть внутрь.

С ключами в руке, охваченная волнением и трепетом, я направилась к входной двери. Мне потребовалось всего мгновение, чтобы определить, который из двух ключей подходит для входной двери, и я скользнула внутрь, радуясь возможности укрыться от холода. В холле здания было тихо, пусто и тесновато. Лифта не было, только лестница с перилами из кованого железа.

Мой нос замерз, и, поднимаясь по лестнице, я вытерла его носовым платком. Судя по адресу на конверте, квартира Терезы была под номером двадцать один, так что я предположила, что она находилась на три пролета выше, учитывая то, как европейцы считают этажи.

К счастью, я не встретила никого, кто мог бы задать мне вопросы. Вероятно, все были умнее меня и сидели у своих угольных печей или газовых радиаторов, попивая кофе или бренди.

«Зато им было не так весело, как мне», – с легкой улыбкой подумала я.

Безобидная забава, полагала я в тот момент.

Коридор был узким и темным, в нем пахло пережаренным луком и сигаретным дымом. Единственная лампочка нехотя отбрасывала круг света, который почти не освещал пространство и не позволял мне разглядеть в конце коридора того, кто, как я слышала, тихо удалялся.

Ковра под ногами не было, а старый дощатый пол был потертым и неровным. Местами он скрипел и стонал, и я вздрагивала при каждом шаге, хотя вряд ли кто-то мог услышать меня из-за рева радио в квартире номер двадцать. Номера квартир были написаны на маленьких керамических табличках, висевших рядом с каждой дверью на грубой серовато-коричневой стене. Квартира номер двадцать один находилась с правой стороны, а значит, ее окна выходили во внутренний дворик. Это хорошо; никто с улицы не увидел бы ни света, ни меня.

При этой мысли по спине пробежала легкая дрожь, но я успокоила себя. Наверняка Мервель и его люди уже побывали здесь и ушли. Какой смысл кому-то следить за квартирой Терезы, зная, что полиция там уже побывала? И вообще, зачем кому-то следить за квартирой мертвой женщины? Она ведь умерла.

Я подошла к двери и оглядела коридор. Там никого не было, ни одна дверь не открылась, и я не слышала никаких звуков, кроме нарочито драматичных голосов участников радиопрограммы. Я приложила ухо к двери и прислушалась. Но внутри было тихо.

Что ж, подумала я, была не была.

Я вставила ключ в замок, повернула, осторожно нажала на ручку и вошла в квартиру.

Ничего страшного не произошло, и я выдохнула и закрыла за собой дверь. Пальцы покалывало, колени дрожали. В последний раз я совершала нечто безумное, когда первого марта тысяча девятьсот сорок второго года добровольно явилась в отдел кадров на заводе бомбардировщиков. Даже сесть на корабль и отправиться в Париж было не так захватывающе и страшно, как попроситься на работу, связанную с изготовлением военных машин.

Что это? Взлом с проникновением? У меня был ключ – значит, это не взлом. Я проникла в чужую квартиру, но Терезе Лоньон было уже все равно.

Я с запозданием задалась вопросом, жила ли она здесь одна и не побеспокою ли я ее соседку по комнате.

Я постояла в нерешительности, прислушиваясь к своему неровному дыханию. Не услышав никаких звуков, я рукой в перчатке нажала на выключатель у двери. Был уже шестой час, и тени становились длиннее – особенно здесь, в квартире, с зашторенными окнами, выходящими на северную сторону. Я нажала на похожий на кнопку другой выключатель, и со щелчком зажглась еще одна одинокая, скупая лампочка, но света от нее оказалось достаточно, чтобы осмотреть небольшое помещение.

Я с изумлением обнаружила, что в прямоугольной комнате почти нет мебели. Здесь стоял один потрепанный и продавленный диван, который выглядел так, будто он развалится, если на него кто-то сядет. Один маленький коврик, на котором стояла настольная лампа, и дорожный сундук, который одновременно мог служить столом. Все это было расставлено перед камином, в котором стояла небольшая печурка. Рядом – ведро с углем, немного хвороста для растопки и коробок спичек.

Кухня представляла собой столешницу с автономной газовой горелкой, и я знала, что лучше не открывать кран и не проверять, потечет ли вода в маленькую раковину из мыльного камня. Но в квартире это был единственный источник воды; там не было даже туалета. Рядом с раковиной стояли три короткие полки и один шкафчик. На полках— только тарелка, чашка и миска. И никаких следов еды, если не считать коробки крекеров. Даже в коробке для еды за окном не было ничего, кроме крошечной сырной корки.

В углу на полу я разглядела матрас, а рядом с ним еще одну лампу. Кровать была застелена неряшливо, как будто кто-то приподнял покрывало и откинул его в сторону, чтобы было где присесть и натянуть чулки. На нем была разбросана одежда, а рядом стояла пара изящных туфель на каблуках. Одежда выглядела так, словно принадлежала Терезе, и это были, безусловно, самые красивые вещи во всей квартире: модные, яркие и дорогие на вид.

На стене висело зеркало, а на голом деревянном полу рядом с ним в маленьких картонных коробочках лежала вся косметика и принадлежности, которые обычно хранятся на туалетном столике женщины: губная помада, лак для ногтей, косметика для глаз, блестящие расчески и заколки, пудра, кисти для волос и макияжа, лак для волос, духи и многое другое.

Я стояла, оглядывая эту грязную, мрачную и убогую комнату, и мне не верилось, что здесь жила яркая, жизнерадостная и привлекательная Тереза Лоньон, с которой я познакомилась накануне вечером. Она либо жила здесь совсем недолго, либо тратила все свои деньги только на то, чтобы выглядеть красиво.

На двух высоких узких окнах висели занавески, и я заметила, что шторы выглядели новыми – гораздо новее, чем все остальное в квартире, за исключением губной помады, сохранившей острый скошенный кончик. Тяжелые и темные шторы не пропускали свет и зимний холод. Оба окна были плотно зашторены. Воздух в комнате был душный и затхлый, а к слабому аромату пудры и духов Терезы примешивался запах плесени и гнили.

Меня почему-то потянуло к окнам, и через узкую щель между занавесками я выглянула в крошечный внутренний дворик. Испещренный длинными тенями снег блестел, буграми покрывая скамейки, разлапистые кусты и все вокруг. Не было никакого движения, разве что птица перепорхнула с балкона на ветку дерева, и хотя в окнах напротив мигали огоньки, пейзаж был безрадостный.

Безрадостный пейзаж, безрадостная, мрачная квартира. Как же сильно она отличалась от впечатления, которое сложилось у меня о жившей здесь жизнерадостной женщине.

Я отошла от окна, задернула шторы и повернулась еще раз оглядеть комнату. Ничто не указывало на то, что Мервель и его люди здесь побывали, но я не понимала, какие следы они могли оставить, ведь тут не было почти ничего такого, что можно было бы нарушить.

Возможно, они пришли и забрали письма, бумаги, книги, папки и фотографии – поэтому я ничего такого не нашла. Наверное, поэтому квартира казалась такой пустой и безликой. Стены были голыми, за исключением потрепанного плаката кабаре «Черный кот», приколотого рядом с кроватью. У меня возникло ощущение, что эта картинка живет здесь гораздо дольше, чем Тереза.

Поколебавшись, я убедилась, что шторы задернуты, и включила одну из стоявших на полу ламп. Эта лампа была установлена так, чтобы освещать зеркало, перед которым Тереза приводила себя в порядок, а также для чтения в постели.

Я внимательнее присмотрелась к ее вещам, точно не зная, что ищу. Если полицейские здесь и побывали, то они унесли с собой все, что представляло интерес. Косметика была хорошего качества, но украшения были дешевыми, а некоторые даже безвкусными. Было несколько шляп, а также пара перчаток, сбоку на левой ладони я заметила пятно. Будучи левшой, я поняла, что это означало. На моих руках и на многих парах перчаток оставались такие же следы от чернил.

Пронзительный телефонный звонок оказался таким неожиданным, что я испуганно вскрикнула. Зажав рот рукой, чувствуя, как учащается пульс и внезапно слабеют колени, я посмотрела в сторону, откуда доносился звук.

Телефон стоял на полу рядом с матрасом, частично скрытый грудой одежды и покрывалами. Он был в тени, поэтому я его и не заметила. Я уставилась на блестящий черный аппарат, который продолжал звонить в тишине так, что мои нервы натянулись как струны.

Сам факт наличия телефона в этой маленькой лачуге, где не было никаких других удобств и даже туалета, вызывал недоумение. Терезе установили телефон, хотя у нее не было даже стула?

И в то же время мои руки так и тянулись, чтобы снять трубку.

Телефон звонил, казалось, целую вечность, а я смотрела на него, и мое сердце бешено колотилось. Брать или не брать?

Наконец звон прекратился.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь звуком моего прерывистого дыхания и биением пульса в ушах.

Я несколько минут пялилась на телефон, пока не заметила за ним уголок книги, зажатой между краем матраса и стеной. Когда я ее подняла, что-то с тихим звяканьем упало на пол за матрас.

Пистолет.

Я широко разинула рот и молча смотрела на тусклый металл пистолетного ствола.

Зачем Терезе Лоньон был нужен пистолет?

Я пыталась решить, что делать с пистолетом (если с ним вообще что-то нужно было делать), когда услышала в коридоре ритмичный скрип. Развернувшись, я посмотрела на дверь, и мое сердце ушло в пятки. Скрип стих прямо за дверью.

Я быстро выключила лампу и обвела комнату испуганным взглядом. Единственное место, где можно было спрятаться, находилось за длинными тяжелыми шторами, и я на цыпочках направилась туда. Дверь мягко поддалась, и я с очередным приступом ужаса осознала, что забыла ее запереть.

Я сумела добраться до самого дальнего от кровати окна и спряталась за длинной, доходящей до пола, шторой. Мне стало дурно, когда я поняла, что свет у двери все еще горит, а дверь не заперта, но я надеялась, что это не вызовет подозрений. Люди часто оставляли свет включенным, чтобы было приятнее заходить в темный дом.

Однако вряд ли кто-то оставлял свою дверь незапертой.

Я с трудом выровняла дыхание и заставила себя успокоиться, что было почти нереально, учитывая, как колотилось сердце и как быстро я сюда бежала, и как можно плотнее прижалась к окну. Тут я заметила, что все еще держу в руке книгу, которую вытащила из-за матраса Терезы.

Когда дверь открылась, меня накрыла новая волна ужаса. Хотя я не видела, кто вошел в квартиру, тот факт, что он двигался крадучись, подчеркивал, что у него было не больше прав находиться здесь, чем у меня… Разумеется, это не предвещало ничего хорошего.

Кто бы здесь ни был, он дождался темноты. Он не постучал и никак не заявил о себе… а это означало, что он не ожидал, что здесь кто-то окажется. Возможно, именно он или она звонили несколько минут назад, чтобы убедиться, что дома никого нет. Через дорогу от того места, где я оставила велосипед, находилась телефонная будка.

Кем бы ни был незваный гость, он двигался так же медленно и осторожно, как и я.

От мысли, что рядом со мной убийца, меня бросило в дрожь.

Я давно не молилась, но теперь настал подходящий момент.

Я молилась и слушала.

У человека был с собой фонарик; я видела, как из-под шторы пробивался свет.

Я ничего не могла сказать о незваном госте: даже не понимала, мужчина это или женщина. Я слышала только звуки осторожных шагов, которые становились все увереннее по мере того, как злоумышленник убеждался, что он в квартире один. Как бы мне ни хотелось выглянуть из-за края портьер, я не осмеливалась даже пошевелиться. Но я прислушивалась изо всех сил, стараясь унять шум в ушах.

Шарканье, возня и шорохи подсказали мне, что человек что-то ищет. Тихое позвякивание указывало на то, что он копался в коробках с косметикой Терезы. Я услышала глухой стук, когда он обнаружил телефон и с раздражением отодвинул его – возможно, даже пнул ногой. Я старалась дышать бесшумно.

Если вы когда-нибудь пытались сдержать испуганное дыхание, когда ваше сердце бешено колотится, а нервы натянуты до предела, то вы знаете, что это невозможно.

Но, вероятно, мне это удалось. По прошествии времени, показавшегося мне вечностью, хотя, несомненно, миновало не более десяти-пятнадцати минут, незваный гость еще раз резко и раздраженно вскрикнул, разбил что-то стеклянное… и направился к выходу.

Я закрыла глаза и еще раз прочитала молитву. Затаив дыхание, я ждала, пока скрипнет дверная ручка и задвижка с щелчком вернется на свое место.

Как только это произошло и шаги стихли, напряжение разом покинуло мое тело, и у меня едва не подогнулись колени. Чтобы не упасть, я ухватилась за тяжелую ткань штор, еще не готовая покинуть их безопасные складки.

Подождав немного, я выглянула из-за штор и увидела, что в квартире снова пусто и тихо. Ритмичный скрип шагов стих.

Тишину нарушали только доносившиеся из коридора голоса радиоприемника.

Глава седьмая

Выскользнув из-за штор, я ощутила, что в комнате новый запах. Кто бы тут ни побывал, он оставил после себя некий аромат, слабую эссенцию, которая могла бы послужить ключом к разгадке его личности. Это было легкое дуновение чего-то сладкого и дымного. Не наркотики, но запах, в котором присутствовал какой-то землистый оттенок. Я принюхивалась, пытаясь определить, что это, но уж слишком я была напугана. Мне хотелось как можно скорее убраться из этой квартиры… но что-то заставило меня вернуться к матрасу и телефону.

Почему-то я не удивилась, увидев, что застрявший между матрасом и стеной пистолет исчез.

Это до смерти меня напугало.

Я взглянула на книгу, которую продолжала держать в руках. Это был небольшой роман в твердой обложке, но название я не разобрала. Я быстро пролистала страницы в тусклом свете и убедилась в том, что это действительно роман и что Тереза пометила одну страницу сложенным листком бумаги, но в темноте я не разобрала, на каком языке написана книга. Я решила не оставлять ее в квартире на случай, если незваный гость вернется и заметит ее внезапное появление, поэтому сунула ее в карман пальто, где уже лежал портсигар.

Я пулей вылетела из квартиры, спустилась по лестнице и выбежала из здания.

Как и прежде, я не встретила ни души и вышла через парадную дверь на улицу, где увидела проезжающую машину. Я села на велосипед и поймала себя на том, что украдкой оглядываюсь. Только через три квартала сердце перестало трепыхаться в груди. К счастью, теперь я ехала в основном под гору.

За те полчаса, что я пробыла в крошечной квартирке, солнце совсем скрылось. Небо потемнело, и здания по обеим сторонам улицы отбрасывали длинные тяжелые тени. Согнувшись над рулем, я крутила педали, и из моего рта вырывались белые облачка пара.

При других обстоятельствах я, возможно, наслаждалась бы велосипедной прогулкой под звездным небом по красивым улочкам, освещенным фонарями, которые светили гораздо ярче, чем лампы накаливания в доме Терезы. Париж всегда был по-своему прекрасен, даже в самую слякотную зиму… но ночью он поражал своими кремовыми изящными зданиями с витиеватыми черными перилами, отражавшимися в лужах живописных улиц.

Я яростно жала на педали, стараясь увеличить расстояние между собой и квартирой, и почти не замечала красоты полюбившегося мне города. Мне уже давно полагалось быть в театре Монсо, но, по крайней мере, я была цела и невредима. Я напрягала мозг, пытаясь вспомнить какие-нибудь детали визита невидимого незваного гостя, но в голову не приходило ничего, кроме оставленного им легкого аромата. Это были не духи и не табак, и запах был довольно приятный, но что это было, я пока не знала. Но не сомневалась, что определю это запах, если почувствую его снова.

* * *

Американский театр, в котором работала Дор, выступал на сцене театра Монсо, который находился в богатом и респектабельном Восьмом округе, в нескольких кварталах от лачуги Терезы Лоньон на улице де ла Мир. Это был другой мир.

Прошло больше двадцати минут, когда я наконец добралась до своего первоначального пункта назначения. Я вкатила переднее колесо велосипеда в велосипедную стойку перед домом и закрепила его навесным замком. Я не хотела оставлять сумочку Терезы в корзине велосипеда и не хотела, чтобы кто-нибудь заметил ее у меня в руках. Я сняла пальто, перекинула лямку сумки через плечо – и снова надела пальто.

Парадные двери театра, вероятно, еще не были открыты; было чуть больше шести часов, а я знала, что спектакль начнется не раньше восьми. Я сомневалась, состоится ли вообще спектакль, учитывая то, что произошло с Терезой. Я подошла к выходящей на аллею задней двери, как меня проинструктировала через Джулию Дор, и обнаружила, что дверь приоткрыта.

Проскользнув внутрь, я оказалась в огромном закулисном пространстве. Оно было высотой по меньшей мере в три этажа и напоминало самолетный ангар; всюду были сложены декорации. Очевидно, они предназначались не для постановки «Десяти негритят» Агаты Кристи, а, скорее, для «Ромео и Джульетты» (среди декораций был балкон), или «Микадо» (японский сад).

Гомон голосов на английском (большую часть труппы составляли американцы) сопровождался стуком молотков и другими звуками – судя по всему, происходила проверка сценического освещения. Пахло сигаретным дымом и свежей краской.

Не успела я задуматься о том, как найти офис, где работала Дор, как услышала свое имя.

– О, привет… э-э, Табита, верно?

Я повернулась и увидела Нила Кингсли, одного из гостей на вчерашней вечеринке Дор. Даже без пары бокалов вина он показался мне таким же смуглым и красивым, каким я его запомнила. Он играл Филиппа Ломбарда, то есть исполнял одну из главных ролей в текущей постановке, и я заметила, что он уже был в сценическом гриме. Значит, спектакль все-таки состоится.

Шоу должно продолжаться.

Нил был не выше ста восьмидесяти сантиметров ростом, но его манеры и взгляд придавали ему мужественности. Безусловно, он обладал достаточной силой, чтобы легко одолеть женщину и нанести ей удар ножом. И был довольно привлекателен, чтобы заманить ее в темный угол…

Подавив приступ паники, я ответила:

– Да, Табита. Я ищу Дор – ты ее не видел?

– В последнее время нет. Но она вряд ли где-то далеко – Марибель в ярости, а бедняжка Дор обычно разруливает все проблемы, в чем бы они ни заключались. В этом-то все и дело. Она принимает удар на себя, за всех нас. Особенно за Теда. Марибель доводит его до белого каления. Иногда он просто уходит и прячется, лишь бы быть от нее подальше.

Он зажег сигарету и резко затянулся, а я полезла в карман и достала серебряный портсигар.

– Его забыли у Дор прошлой ночью – он твой? – спросила я.

Он покачал головой.

– Нет. Скорее всего, Джастиса. – Я кивнула и собралась спросить, где искать Дор, когда Нил заговорил снова: – Какой ужас случился с Терезой, не так ли? – Под слоем грима его красивое лицо выглядело изможденным. – Просто жуть. Говорят, ее зарезали в подвале дома – прямо там.

– Ее могли убить где угодно, – возразила я. – Но нашли в подвале. Я вышла вместе с ней. Мы вдвоем спустились на лифте.

– Она ушла с тобой? – Он нахмурился и еще раз затянулся. – Я думал, она поедет с Джонни. Прошлая ночь как в тумане. – Он потер лоб рукой, в которой держал сигарету. – Она что-нибудь говорила… ну, знаешь… хоть что-нибудь?

Я поняла, что он спрашивал, не намекала ли она на то, что ее жизнь в опасности.

– Она сказала, что будет ждать такси. Может быть, Джонни не был готов уходить, когда ей захотелось, и она ушла одна.

– Значит, ты спустилась с ней на лифте. – Он пристально посмотрел на меня и выпустил струю дыма. – Ты что-нибудь видела? Кого-нибудь?

Я покачала головой.

– Я живу через дорогу, так что не стала задерживаться и пошла домой. А она вернулась в вестибюль, чтобы дождаться такси. Насколько я видела, вокруг никого не было.

– Наверное, кто-то зашел с улицы, какой-то бродяга или типа того, поймал ее и… сделал это.

– В разговоре с детективом у меня сложилось впечатление, что, по их мнению, ее убил знакомый, – возразила я. Не было надобности рассказывать ему о ноже Джулии – либо он был убийцей и уже об этом знал, либо скоро узнал бы.

Он удивленно округлил глаза:

– Хочешь сказать, что Терезу убил кто-то со вчерашней вечеринки? Это смешно.

– Я ничего не утверждаю. Я лишь делюсь впечатлением, которое сложилось у меня от разговора с инспектором Мервелем.

Нил бросил на меня оценивающий взгляд.

– Ух ты, – вот и все, что он сказал, и снова затянулся сигаретой.

Я хотела спросить, разговаривал ли он с детективом, но в этот момент к нам подбежала молодая женщина:

– Вот ты где! Нил, нам нужно закончить твой грим. Твой костюм отглажен, а туфли были в пятнах, так что я хорошенько их отполировала. До звонка меньше часа. – Ее глаза покраснели, и я подумала, не плакала ли она. Из-за Терезы, или из-за тяжелого характера руководителя труппы, или по какой-то другой причине. А может, просто от пыли?

– Извини, – пробормотал Нил. – Долг зовет. – И он исчез в облаке сигаретного дыма. Женщина ринулась за ним следом, и я даже не успела ничего ей сказать.

Я постояла и направилась в ту сторону, откуда доносились шум и голоса. Я прошла мимо стола для реквизита, костюмерной и стола режиссера, но Дор нигде не было.

– Табита? Что ты здесь делаешь?

Я повернулась и увидела Марка Джастиса. На его губах блуждала довольная, но смущенная улыбка. Густые светлые волосы были растрепаны, и по золотистому блеску щетины на подбородке я догадалась, что этим утром он не брился. Однако своему наряду он уделил гораздо больше внимания: на нем были аккуратный пиджак, жилет, рубашка, а также блестящие черные туфли и идеально завязанный галстук. В одной руке он держал потрепанную аптечку, а в другой – шляпу. Насколько я поняла, он оказывал первую медицинскую помощь труппе театра и его посетителям, а при необходимости помогал за кулисами. Я не знала, имелась ли у него другая работа или он болтался по Парижу, растрачивая деньги своих родителей.

Даже если так, я не могла его упрекнуть, ведь я делала то же самое. Хотя в моем случае это были в основном деньги моего деда.

– Привет, Марк. Рада тебя видеть. Я ищу Дор. Ты ее видел?

– Она на левой сцене с горгоной, – ответил он, все еще улыбаясь, как будто был удивлен и рад меня видеть. Он указал на сцену, которая для меня была справа, но, по-видимому, я понимала все наоборот.

– С горгоной? – переспросила я.

– Марибель. Ты знаешь, это она основала труппу, – приглушенным голосом пояснил он, наклоняясь ближе. – Она настоящая сама-знаешь-кто. Дор хотела, чтобы она отменила сегодняшний спектакль, из-за Терезы, понятное дело, но Марибель и слышать ничего не желала. «Шоу должно продолжаться, – сказала она. – Сама Тереза хотела бы, чтобы все было так». – Он раздраженно шикнул и отступил назад. – Как и каждого порядочного американского капиталиста, Марибель волнует только одно: как заработать деньги.

– О. Может, мне не стоит вмешиваться в их разговор?

– Да, не стоит. Дай им еще минутку. – Марк посерьезнел. – Мы все очень расстроены тем, что случилось с Терезой. Джонни сказал, что должен был подвезти ее до дома, но она ушла раньше. Это правда, что ты ее нашла?

– Нет, я ее не нашла… но я ее видела, – объяснила я. – Это было ужасно. Так ужасно. – Я не могла сдержать дрожь, и рука Марка дернулась вверх и снова опустилась, как будто он хотел меня утешить, но передумал. Мне это почему-то показалось милым.

– У них есть предположения, кто мог такое сотворить? Какой-то бродяга с улицы? Так все говорят.

– Вряд ли. – Я понимала, что, возможно, разговариваю с одним из подозреваемых. – Хотя я мало что знаю, кроме того, что ее зарезали.

– Разве вы не ушли вместе прошлой ночью? – заметил Марк. – Было около двух, не так ли?

Я посмотрела на него с удивлением.

– Да.

Он застенчиво улыбнулся и пожал плечами.

– Я расстроился, когда ты ушла, поэтому и запомнил время. И я видел, как Тереза вошла с тобой в лифт. Ты хорошо ее знала?

– Э-э… нет. Я ее вообще не знала. – Я вдруг почувствовала себя так, будто меня опять допрашивают. Я прищурилась: неужели он считает меня подозреваемой?

Он все еще улыбался, но мне показалось, что его взгляд стал острее. У него были золотисто-коричневые глаза, как у тигра.

– Я ее тоже толком не знал. Она работала на входе, в гардеробной.

– А когда ты ушел? – спросила я. Допрашивать я тоже умею.

Он подавил улыбку:

– Вскоре после тебя. Вечеринка вдруг показалась мне скучной.

– Следовательно, ты не в курсе, когда ушли Нил, Джонни или Тед. – Я почувствовала, как жар залил мои щеки. Он явно флиртовал, и я поняла, что не возражаю, хотя он был американцем, а я была уверена, что ни один американец меня больше не заинтересует.

– В любом случае, праздник закончился в половине третьего. Нил и Тед допили виски, а Джонни ворчал, что проголодался. Иван и Дор занимались своими делами. – Он криво ухмыльнулся и пожал плечами.

– А когда ты уходил, ты что-нибудь видел? – поинтересовалась я. – Или кого-нибудь?

Он покачал головой:

– Инспектор спросил меня о том же.

Мервель уже был здесь и всех расспросил. Услышав это, я даже не удивилась.

– Он со всеми говорил? – спросила я.

– Насколько мне известно, со всеми, кто присутствовал там прошлой ночью, и со всеми, кто работал здесь с Терезой. Я слышал, как он спросил у Дор ее адрес, и ей пришлось поискать его в бумагах, – рассказал Марк.

Я кивнула, но подумала: интересно, что Дор не знала, где жила Тереза. У меня сложилось впечатление, что все члены труппы Американского театра были закадычными друзьями.

– Ох, вот ты где, Табс! – Громкий голос Дор прервал наш разговор. – Слава богу, ты пришла, иначе я бы сегодня не смогла вернуться домой. Бензин почти закончился. Даже не верится, что Марибель настаивает на том, чтобы спектакль состоялся! – Она выглядела усталой и расстроенной.

Я отдала ей сумочку и вспомнила о портсигаре. Когда я сунула руку в карман, мои пальцы коснулись книги, которую я захватила из квартиры Терезы.

– Кстати, это твой, Марк? – Я вытащила портсигар, протянула ему и спросила Дор: – Неужели, когда ты отсюда уедешь, заправочная станция еще будет открыта? Ведь будет поздно.

– О, я собираюсь туда через пару минут заправиться. У меня есть время, ведь горгона со мной уже разобралась. – Она взглянула на Марка и закатила глаза. – Лучше спрячься – ты можешь оказаться следующим. Она уже атаковала Теда в связи со светофильтрами. Думаю, с тех пор он прячется.

При упоминании Марибель Марк поморщился и посмотрел на меня.

– Да, это мой, – кивнул он и махнул портсигаром. – Я знал, что, скорее всего, забыл его там прошлой ночью. Я сдуру отдал его Теду, а он, должно быть, где-то оставил его и забыл. Я собирался зайти и посмотреть, есть ли он там, но… – Выражение его лица говорило само за себя.

– Что ж, рада, что избавила тебя от этого посещения, – произнесла я. – Мне все равно нужно было отнести Дор ее сумочку.

Он сунул портсигар во внутренний карман пальто.

– Я бы не стал возражать против предлога, чтобы зайти. У нас почти не было возможности поговорить, Табита. – Дор широко раскрыла глаза, изогнула бровь и толкнула меня локтем. Тактичность не была ее сильной стороной. К счастью, Марк, похоже, этого не заметил, потому что продолжил: – Прошлой ночью было шумно и многолюдно.

И кто-то планировал убийство.

Словно прочитав мои мысли, Дор сказала:

– Это настоящее безумие, то, что случилось с Терезой, не правда ли? Мы все так переживаем! Все, кроме Марибель. – Она наклонилась и пробормотала мне на ухо. – Они ведь не беспокоят Джулию по этому поводу? Это ее нож, но… – Она выпрямилась и покачала головой.

Я не знала, осознавала ли Дор, что ее подозревают больше, чем ее сестру, поскольку она, по крайней мере, знала эту женщину.

– Это ужасно.

– Бедняжка Матильда, – продолжала Дор. – Увидеть такую сцену… – Она вздрогнула и покачала головой, и я хмыкнула в знак согласия. – Она и так немного не в себе и очень рассеянная, а этот случай только усугубит ее состояние. Бедная женщина.

Мне хотелось поговорить с ней о том, что мы с Джулией обсуждали, но Марк стоял рядом и не уходил.

Прежде чем я успела придумать, как нам остаться наедине, Дор вдруг посмотрела на меня так, словно впервые увидела.

– О, Таб! Ты нам не поможешь?

– Что ты имеешь в виду?

– Терезы нет, и некому принимать одежду, – умоляюще посмотрела на меня Дор. – Ты не могла бы остаться и помочь нам сегодня вечером?

Я растерянно заморгала.

– Эм… конечно. – Все мое предвкушение восхитительного, божественного ужина от Джулии Чайлд испарилось в мгновение ока.

– О, спасибо! А… как насчет завтра и субботы? – с надеждой спросила она.

– Конечно. Мне все равно больше нечем заняться. – Я поняла, как это должно было прозвучать для Марка – то ли намек, то ли жалоба, хотя я не имела в виду ни то, ни другое, и снова почувствовала, как мои щеки порозовели. На Марка я старалась не смотреть.

– О, спасибо! – Дор крепко меня обняла. От нее пахло сигаретами, лаком для волос и духами с ароматом розы. – Это был самый ужасный день, но он уже почти позади. Давай я покажу тебе, где находится гардеробная и все остальное.

– До скорого, Табита, – сказал Марк, когда Дор потащила меня через лабиринт за кулисами.

Я была рада уйти с Дор, потому что так у нас появилось бы несколько минут, чтобы поговорить наедине. Мне очень хотелось узнать ее впечатления обо всех, кто был на вечеринке прошлой ночью и кто мог украсть нож Джулии.

Освоить правила гардероба было не так сложно, как стрелять заклепками в металлический барабан, поэтому Дор потребовалось всего три минуты, чтобы показать мне, что к чему, и большую часть этого времени она пыталась найти стопку неиспользованных номерков.

Передав их мне, она рухнула на стул в гардеробной.

– Поверить не могу! – Она с несчастным видом посмотрела на меня. – Бедная Тереза.

– Да! – с жаром подхватила я. – Я тоже не могу в это поверить. – Я знала, что уже произносила эту фразу бесчисленное количество раз, но это не делало ее менее актуальной.

– По-моему, этот парень из полиции считает, что к этому причастна я, или Джулия, – произнесла она. – Просто потому, что это ее нож. Ну и дела.

Я знала, что у нас мало времени и вскоре Дор придется вернуться к работе или поехать заправлять свою машину, поэтому я не стала ходить вокруг да около:

– Кто бы это ни сделал, вчера вечером он присутствовал на вечеринке. Нож взяли с кухни – он лежал на столе возле раковины. Ты ничего не заметила?

– Знаю, – простонала Дор. – Я весь день старалась вспомнить, не видела ли я что-нибудь важное. Но все как в тумане, и кроме того, мы с Иваном большую часть времени обнимались в углу. Я почти не обращала внимания на происходящее. Я знаю, что Джонни удивился – или расстроился – когда Тереза уехала.

– У тебя есть предположения, кто мог желать смерти Терезе? Она с кем-нибудь встречалась? Или рассталась? Должна же быть причина и какой бы они ни была, убийство не было запланированным. – Я объяснила, что мы с Джулией пришли к выводу, что это непреднамеренное убийство. – Он решил это сделать и пошел искать оружие.

Дор нахмурилась.

– Ненавижу эту мысль. Что кто-то решил найти нож и убить ее! Жуть какая-то. – Она покачала головой, ее лицо стало серьезным. – Некоторое время назад у нее был парень, – продолжила она и нахмурилась. – Я не знаю, как его зовут, и вообще ничего о нем не знаю, но он никогда сюда не приходил. Не удивлюсь, если он был женат – она о нем не распространялась, а обычно так поступают, если парень женат. Но они расстались примерно пару недель назад.

– Она была расстроена? Ты знаешь, кто кого бросил? – осведомилась я.

– Не знаю. Да, она выглядела немного… так сказать… потрясенной? Напряженной, нервной.

– Может быть, она боялась, что бывший станет ее преследовать? – предположила я.

– Не исключено. Но я знаю, что вчера вечером его у меня дома не было. Я бы знала, если бы она встречалась с кем-нибудь из наших парней. Они с Нилом были знакомы еще до того, как она начала здесь работать – он рекомендовал ее на эту работу, потому что она неплохо говорит по-английски и свободно владеет французским. Но у меня никогда не возникало впечатления, что они встречались или что между ними были какие-то трения.

– Сколько она здесь проработала?

– О, она начала задолго до меня. Не меньше полугода, – ответила Дор.

Я наклонилась вперед и прошептала:

– Сегодня вечером по пути сюда я пробралась в ее квартиру.

Ее глаза расширились от восхищения и любопытства.

– Что-что ты сделала?!

Я объяснила, откуда у меня ключи, и похлопала под спрятанной под пальто сумочке.

– Квартира у нее почти пустая. По-моему, это странно.

– Я удивлена, что ты не наткнулась там на инспектора Мервеля, – сказала Дор. – Я дала ему ее адрес и слышала, как он сказал, что отправится прямиком туда. Это было незадолго до того, как ты здесь появилась.

Я пожала плечами.

– Его там не было. Зато был кто-то другой. – Я описала, что произошло, и ее глаза округлились еще больше.

– Господи, Табс, а вдруг он бы тебя увидел?

– Он не увидел. Или она. Я не знаю, кто это был, мужчина или женщина.

– И он взял пистолет? – театрально прошептала Дор. – О, святые небеса!

Я кивнула, и меня вдруг осенило:

– А Джонни и Тед здесь?

Не считая Ивана, которого я не подозревала, потому что он все время целовался с Дор, Джонни и Тед были единственными, кто был там прошлой ночью… и кого можно было считать подозреваемыми. Любой из них мог быть в квартире Терезы, пока я там находилась.

– Джонни был здесь некоторое время назад. Потом куда-то пропал, но в этом нет ничего необычного. У него перед спектаклем дел невпроворот, поэтому он предпочитает пробежаться по списку где-нибудь в тишине. В последний раз, когда я видела Теда, он стоял на сцене, чинил один из светофильтров и заменял несколько лампочек. У одного прожектора оборвался провод. Он был занят, – подчеркнула Дор, словно зная, о чем я думаю. – Но что делал Джонни… или кто-то еще, я не знаю, если честно. Я была в кабинете.

– Полагаю, у Джонни было достаточно времени, чтобы сходить на улицу де ла Мир. – Я представила, как невысокий, мускулистый Джонни уверенно ходит по квартире Терезы. Это было более чем вероятно. И я вспомнила, как Нил говорил, что Теду иногда нравилось прятаться от Марибель. – Пешком туда не более двадцати минут, но ведь у него есть машина, да? Он мог обернуться за десять минут.

– Автомобиль есть у всех, – подтвердила Дор. – У всех нас. А что за улица де ла Мир? Что там находится?

– Дом Терезы. Улица де ла Мир, дом пятнадцать, комната двадцать один.

Дор уставилась на меня.

– Это не тот адрес, который указан в ее деле.

Я моргнула.

– Отлично. Как интересно.

– Еще как!

– Теперь понятно, почему я не встретила там инспектора Мервеля. Какой адрес ты ему дала?

– Это где-то на Монпарнасе, недалеко от того места, где мы живем, – пояснила Дор. Мне почему-то захотелось его записать. Не то чтобы я собиралась пойти по тому адресу и все разузнать… по крайней мере, я себя в этом убеждала. Хотя и подозревала, что лгу.

Мне не терпелось узнать, почему у Терезы два разных адреса. Опасалась ли она, что ее отыщет бывший любовник, и потому переехала?

Дор вздохнула, в ее глазах снова отразилось страдание.

– Поверить не могу, что кто-то из наших парней прошлой ночью убил Терезу. Это невозможно.

– Тот, кто это сделал, скорее всего, ушел сразу после нее и меня и успел схватить ее до того, как приехало такси, – предположила я. – Вероятно, он спустился по лестнице и подождал, пока я выйду из здания. Но кто это был?

– Остальные ребята просидели почти до трех часов, – сообщила Дор. – Я это запомнила, потому что Иван сделал замечание по поводу колдовского часа, а я ответила, что, насколько я знаю, колдовской, или ведьмин, час – это полночь, а не три часа ночи, и мы все посмеялись. Все еще были на месте.

– Даже Марк? – уточнила я. – Он сказал, что ушел вскоре после меня. Но, возможно, он просто хотел сделать мне приятное.

Не то чтобы меня это волновало.

А если он засиделся там допоздна, он не был убийцей.

– Думаю, да… Я почти уверена. Да, он был с нами. – Дор кивнула. – Все четверо были в квартире – Марк, Нил, Тед и Джонни. И Иван тоже, но мы с ним всю ночь были вместе. Уж поверь. – Она улыбнулась.

– Вероятно, убийце потребовалось не так много времени, чтобы это сделать. Спуститься по лестнице – три-четыре минуты. Поговорить с Терезой, потом, возможно, заманить ее в темный угол…

– Тогда это не Нил! – выпалила Дор. – Все знают, что он не из тех, кто зажимает девушек по углам, если ты понимаешь, о чем я.

Я понимала, но не была уверена, что это довольно веская причина, чтобы исключить Нила из числа подозреваемых. Как и любого другого, включая Марка.

– В любом случае, кто бы это ни был, он должен был затащить ее в темную часть вестибюля, подальше от входа и лифта, или куда-нибудь еще. Туда, где никто не ходит. А потом… – Я поморщилась. Договаривать не было необходимости. – Должно быть, убийца перепачкался кровью, – через мгновение продолжила я. Сцена разворачивалась в моем сознании, как фильм. – Следы остались на одежде и, возможно, на обуви. Даже если бы он ушел, спустился и напал на Терезу до того, как приехало ее такси, а потом вернулся на вечеринку, он был бы весь в крови.

– Что, если он был в пальто, когда убивал ее, а когда вернулся, его снял? – предположила Дор. – Или наоборот – надел пальто после того, как ее убил, и вернулся, скрывая под ним кровь?

Я тяжело вздохнула.

– Вот почему в реальной жизни намного сложнее быть детективом, чем в книгах. Ты права. Это мог быть любой из них.

– Но, – заметила Дор, – это должен быть один из них.

Я кивнула. Это должен быть один из них.

Глава восьмая

В тот вечер я узнала, что работа в гардеробной предполагает, что ты либо очень занят, либо помираешь от скуки. И никакой середины.

Наплыв посетителей начинался в семь тридцать и продолжался до восьми, когда все приходили одновременно, а в течение следующих двух часов мне было совершенно нечем заняться.

Завсегдатаями театра были в основном американцы; многие из них были эмигрантами. Мне было интересно, встречу ли я кого-нибудь из знакомых, ведь сообщество эмигрантов было довольно узким. У меня как у репетитора были свои клиенты, а еще я через Джулию и Пола познакомилась с несколькими другими американскими парами, также связанными с посольством.

Посмотреть спектакль пришло и множество англичан, а также несколько представителей других европейских национальностей. Однако все они были здесь, чтобы увидеть американскую театральную труппу, ставящую в основном американские пьесы. Все пришли с холода и пахли табаком, духами или одеколоном, а также свежим зимним воздухом. Они были веселы и очень общительны друг с другом, пока стояли в очереди в гардероб.

Я подумала, не является ли причиной такого праздничного настроения то, что здесь они могли погрузиться в атмосферу привычного родного языка.

Я быстро освоилась: здоровалась с посетителями и осторожно принимала их длинные, тяжелые пальто, шляпу и/или шарф через отделявшую меня от них приоткрытую дверцу.

После одной катастрофы, закончившейся пролитой чашкой кофе, которая едва не задела мою юбку, я узнала, что главное в приеме верхней одежды заключается в том, чтобы не опрокинуть стоящий на стойке напиток, банку для чаевых (это был бонус, которого я не ожидала, но оценила), дырокол или стопку квитанций-номерков, которая лежала на узкой столешнице, служившей прилавком.

После того как верхняя одежда была благополучно переправлена через гардеробную стойку, я должна была повесить пальто и сопутствующие предметы одежды на вешалку, пробить квитанцию о получении, чтобы можно было прикрепить ее к вешалке, и оторвать нижнюю часть листочка для посетителя.

Мне удалось сделать это несколько раз без происшествий, пока один джентльмен не улыбнулся мне, протягивая свое пальто и шляпу:

– Вы здесь новенькая, не так ли? Давайте я вам помогу. Мы, завсегдатаи, обычно помогаем, потому что здесь и так много народу. – Он сам пробил свою квитанцию и оторвал нижнюю часть, а мне осталось только прикрепить квитанцию к вешалке после того, как я забрала и повесила его пальто.

Этот прием, похоже, пришелся по душе длинной очереди ожидающих, и не успела я оглянуться, как работа пошла веселее.

Некоторые посетители так торопились, что дважды пробили свой билет, но это было не страшно, потому что мне удалось прикрепить его к вешалке, и они остались довольны, поскольку успели занять свои места до начала спектакля. Несмотря на очередь, все пребывали в хорошем настроении, когда замигал свет, сигнализируя о том, что до начала спектакля осталось пять минут.

Я была удовлетворена своими успехами и найденным ритмом, когда подняла взгляд и увидела знакомое лицо.

– О, здравствуйте, мистер Хейс! – с радостной улыбкой произнесла я. – Как хорошо, что у вас есть возможность провести вечер вне дома. – Он был из Балтимора, а его пятнадцатилетняя дочь Бетти была одной из студенток-француженок, которых я нашла благодаря связям Пола Чайлда. Вешая на вешалку его пальто, я заглянула за его спину. – Миссис Хейс с вами? Я хотела ей сказать, как отлично Бетти справляется со спряжением глаголов на этой неделе.

– О, э-э… нет, миссис Хейс не смогла прийти сегодня вечером, – ответил отец моей ученицы. Он был так поражен, увидев меня, что случайно трижды пробил свой талон.

– Ну что ж, я все равно увижу ее завтра утром на уроке Бетти, – улыбнулась я. – Приятного просмотра!

– Да-да, спасибо, – пробормотал мистер Хейс и ушел. Я заметила, что, в отличие от большинства остальных, он не бросил в банку чаевые.

– А где другая девушка? – спросил следующий человек в очереди. – Та, что была здесь раньше? – Казалось, он очень расстроился из-за того, что его пальто забрала не Тереза.

– Ее сегодня нет, – сказала я, забирая его тяжелое пальто и перетаскивая его через стойку, неуверенная, каким количеством информации поделиться.

– А где она? Она вернется? Уж больно она симпатичная, – добавил он, словно осознав, что это прозвучало невежливо.

Очевидно, меня красавицей не считали.

– Она… э-э… она мертва, – выпалила я. – Так что нет… она не вернется.

Его глаза расширились.

– Она мертва? – Эта информация, казалось, слегка умерила его пыл, но он все равно пробил в своем билете лишнюю дырку. Так поступили уже многие посетители, и я стала сомневаться в своей организованности и аккуратности.

Но посетитель оторвал свою половинку квитанции и ушел молча, а я повернулась к следующему человеку в очереди.

Некоторые люди такие странные!

* * *

Как только суета улеглась и начался спектакль, я опустилась на стул и расслабилась. Я воспользовалась возможностью внимательнее рассмотреть книгу Терезы и обнаружила, что это американский экземпляр романа Агаты Кристи «Десять негритят», постановка которого в настоящее время шла в театре Монсо. Она дочитала роман до половины, и это место было заложено листком бумаги. Я ощутила легкий укол грусти из-за того, что Тереза никогда не узнает, чем все закончилось, и что развязка была дьявольски хитроумной и отличалось от пьесы. Я где-то читала, что миссис Кристи слышала от выжившей узницы концентрационного лагеря Бухенвальд, что во время войны группа заключенных поставила свою версию ее пьесы, чтобы как-то поддержать себя в то страшное время.

Поскольку я эту книгу уже читала, я сунула ее обратно в карман пальто. Вряд ли это была важная улика, но я могла отдать ее инспектору Мервелю вместе с сумочкой Терезы, не сообщая, откуда она у меня взялась.

Сразу после начала спектакля я позвонила домой, чтобы сообщить дедушке и дяде Рафу, что помогаю в театре, они были заняты ужином, который принесла Матильда, горничная Джулии.

Они с жаром говорили о том, как хорошо, что я помогаю, и о том, что надо быть осторожной, возвращаясь домой, но, честно говоря, я не думаю, что они по мне скучали. Им не терпелось вернуться к их блюду – jambon braisé Morvandelle. И я их не винила. Если бы не тот восхитительный омлет от Джулии несколько часов назад, я бы уже умирала с голоду.

– Привет, – произнес чей-то голос.

Я оторвалась от французского журнала, который читала; вероятно, его оставила там Тереза, а не кто-либо из сотрудников, поскольку все они были американцами и, скорее всего, предпочитали английские издания. Из нашего краткого разговора прошлой ночью я поняла, что французским Тереза владела намного лучше, чем английским.

Там стоял Марк, и я улыбнулась.

– Привет.

– Как твой первый вечер? – спросил он, облокачиваясь на стойку.

– Пока все отлично. – Я махнула в сторону банки для чаевых, в которой накопилось приличное количество монет и купюр: – Неожиданный бонус.

– Еще какой! – Он выпрямился. – Полагаю, этих денег тебе хватит, чтобы купить бутылку хорошего вина. В любом случае, это действительно мило с твоей стороны – то, что ты согласилась помочь.

– Ну, кто-то же должен принимать пальто в середине декабря, – улыбнулась я. – Иначе в театре не останется места, если все рассядутся в своих толстых пальто.

– Да, знаю… Я боялся, что они попросят меня. – Он скорчил смешную рожицу и указал на банку с чаевыми: – Сомневаюсь, что она была бы такая полная, если бы посетителям приходилось смотреть на мою уродливую физиономию.

– Так чем ты здесь занимаешься? – спросила я.

Он криво ухмыльнулся.

– Чаще всего я исполняю роль врача-волонтера труппы – и под этим предлогом стараюсь как можно больше ознакомиться с театральной жизнью. Я неплохо играю на сцене, но не умею ни петь, ни танцевать, – продолжал он, пожав плечами. – Что ограничивает мои возможности. Поэтому я пытаюсь хотя бы так чувствовать атмосферу театра, околачиваясь в подсобке, когда есть возможность ежедневной рутинной работы. Я делаю все: от наложения швов – на прошлой неделе мне пришлось зашивать в антракте Джеральда Крэя – и заканчивая лечением ушибов головы, вправлением вывихнутых лодыжек и раздачей аспирина. Мне нравится тусоваться с артистами. У них всегда что-нибудь да происходит.

Его улыбка померкла, как будто он вспомнил, что вчера вечером произошло самое страшное.

– Я думаю, что со стороны Марибель было неправильно не согласиться отменить сегодняшний вечер, – укоризненно произнес он.

– Ну, по крайней мере, они собираются сделать в антракте объявление и посвятить этот спектакль ей, – возразила я. Но я была согласна с Марком: этого было недостаточно.

– Я не знаю, сказала ли тебе Дор, но если захочешь пойти в заднюю часть театра и посмотреть пьесу, никто не станет возражать. Закрой дверь в гардероб и постарайся вернуться до антракта. Это было одной из причин, по которой Тереза устроилась сюда работать, – объяснил Марк. – Ей нравилось бесплатно смотреть спектакли, и это помогло ей с английским.

– О, спасибо, – поблагодарила я. Дор об этом не упоминала, но я ничего не имела против возможности просто сидеть и листать журналы. Но как любительница тайн я была заинтригована этой пьесой, особенно потому, что концовку в ней изменили по сравнению с книгой. – Очень мило с твоей стороны работать здесь волонтером. Тебе нравится быть врачом?

Марк пожал плечами.

– Мой дед был врачом, и отец, и, следовательно, я тоже врач. Я бы предпочел стоять на сцене, но, как я уже сказал, вероятности мало. Я бы весь вечер уворачивался от помидоров и баклажанов, и на сцене царил бы полный хаос!

Я рассмеялась вместе с ним, но заметила, что в его лице веселья мало. Мне стало интересно, чем вызвано это самоуничижение – любовью к театру и отсутствием необходимого таланта или тем, что он пошел по стопам отца. Тут двери зала распахнулись, избавив меня от необходимости придумывать ответ, и зрители стали выходить во время антракта.

– Мне лучше пойти за кулисы и проверить, не нужна ли кому-нибудь моя помощь, – заметил Марк. – Увидимся позже. О, Табита, хочешь, после спектакля я подвезу тебя домой? – На мгновение он стушевался, а затем продолжил: – Учитывая то, что произошло с Терезой прошлой ночью, мне было бы спокойнее, если бы я не позволил женщине идти пешком или возвращаться домой на метро так поздно.

– Со мной все будет в порядке – я поеду на велосипеде, – объяснила я. – В любом случае, спасибо. – Но мне не удалось унять легкую дрожь при мысли, что придется добираться домой ночью – на велосипеде или пешком. На велосипеде это займет минут двадцать-тридцать.

– Можно положить его на заднее сиденье моей машины, – предложил он, снова бросив на меня застенчивый взгляд.

– Я очень ценю твое предложение… но разве это тебя не обременит? – Я не знала, где он живет.

– Даже если и так, я бы не возражал. И это от меня недалеко. Но если ты не хочешь, я пойму… ну, если ты предпочитаешь физическую нагрузку. – Он улыбнулся, но я заметила его смущение. Он застенчиво отсалютовал мне и уже готов был уйти.

– Ну, раз ты предлагаешь, – поспешно произнесла я. Я не горела желанием ехать по холодному и темному городу обратно на Университетскую улицу. – Я буду рада, если ты меня подвезешь. Спасибо, Марк.

– Не за что. И очень рекомендую посмотреть второй акт. Нил в нем великолепен. У него удивительная химия с девушкой, которая играет Веру. – Он скользнул в толпы людей, которые теперь сыпали из всех выходов, а я осталась размышлять о том, что, возможно, только что согласилась прокатиться с убийцей.

Я видела, как из зала вышел мистер Хейс, и вздрогнула, осознав, что женщина с ним – не миссис Хейс. Должно быть, поэтому он выглядел таким смущенным, когда увидел меня в гардеробе и я осведомилась о его жене.

Мистер Хейс и его спутница повернули в противоположном от меня направлении и направились по галерее к одному из двух баров. Я вздохнула, сочувствуя миссис Хейс. Меня их жизнь не касалась, но они были моими клиентами, и я была знакома с их семьей, поэтому не могла не испытывать неудобство.

– Здравствуйте! – произнес мужской голос и отвлек мое внимание от удаляющейся спины мистера Хейса и женщины, которую он сопровождал.

Я повернулась и увидела Джонни Кантрелла; он стоял и недоуменно улыбался. Дор рассказала, что он был художником-постановщиком и одним из немногих штатных сотрудников театра. Я прикинула его возможности как убийцы и решила, что нанести женщине несколько ножевых ранений для него – раз плюнуть. Ростом он был около ста семидесяти сантиметров, зато коренастый и мускулистый и примерно того же возраста, что и другие молодые люди, присутствовавшие на вечеринке Дор. У Джонни была короткая вьющаяся борода и усы того же светло-каштанового оттенка, что и его кудрявая шевелюра, и он был одет в брюки и рубашку с расстегнутым воротом.

– Вижу, Дор завербовала тебя на сегодняшний вечер, – произнес он. – Большое тебе спасибо… гм… Тамара, верно? – Он поморщился. – Нет… Табита. Извини. Прошлая ночь слегка расплывается в памяти, но тебя я помню.

«Меня, но не мое имя», – с легкой улыбкой подумала я.

– Да, я согласилась помочь Дор. Это наименьшее, что я могу сделать после всего, что случилось. – Я была рада возможности поговорить с третьим из четырех подозреваемых, поэтому искала способ поддержать разговор.

– В голове не укладывается. Просто ужас. – Я пыталась придумать, как задать несколько вопросов и не показаться при этом чрезмерно любопытной. По сравнению с двумя другими мужчинами, с которыми я разговаривала, Нилом и Марком, Джонни казался более отстраненным и почти задумчивым.

– Я на минуту забыл, что ее, Терезы, больше нет, – признался он, глядя мимо меня куда-то в гардеробную. – Я подошел поздороваться, как делаю это каждый вечер в антракте… а вместо нее здесь ты, – с грустью добавил он. – Говорят, это ты ее обнаружила?

Я отрицательно покачала головой.

– Не я, а горничная Дор, но я ее… видела. Как думаешь, кто мог совершить такое?

– Какой-то злодей, – уверенно заявил он. – Кто-то, кто… – Он замолчал. От яда в его голосе у меня по спине побежали мурашки.

– Я должен был отвезти ее домой, – сдавленным голосом продолжал Джонни. – Если бы я это сделал, ничего бы не случилось.

– Где она жила? – спросила я как можно более непринужденно.

Он, кажется, не понял, что я проявляю любопытство.

– Монпарнас, недалеко от дома Дор. – Он энергично потер бороду. – Я сказал ей, что ей следует переехать после того, что случилось.

– А что случилось?

– Убили мужчину. Его нашли на боковой лестнице ее дома. На него мог наткнуться кто угодно – он просто лежал. Застрелен. Кровь повсюду. – Он передернулся от отвращения. – Вот почему я хотел отвезти ее домой. Я думал, что смогу ее убедить… – Его голос затих, он взглянул на меня, а потом отвернулся. – Не ходи домой одна.

Я кивнула. Дор не замечала никаких отношений или любовных проблем у Терезы Лоньон с кем-либо из сотрудников театра, но даже из этого короткого разговора я поняла, что Джонни Кантрелл определенно питал к Терезе симпатию. Взаимно или нет – другой вопрос. Но поскольку он считал, что она живет на Левом берегу, а я знала, что она жила за рекой на улице де ла Мир – более чем в пяти милях от того места, то, вероятно, следовало ответить: нет. Любовь Джонни к Терезе взаимной не была.

– Я думаю, она боялась, – сказал он больше себе, чем мне.

– Боялась, потому что в ее доме убили мужчину? Или по другой причине? – полюбопытствовала я.

– Потому что убили человека, – несколько резковато ответил Джонни. – А ты как думаешь? – Он вздохнул. – Вряд ли то, что произошло прошлой ночью, как-то связано с мужчиной, которого нашли в ее доме. Но все равно это какая-то чертовщина.

– Тереза знала убитого? – Я думала, сколько еще вопросов мне удастся задать, прежде чем он догадается. Или он был настолько поглощен своим горем – горем, которое казалось искренним, что ничего не замечал.

Иногда убийцы горевали о своих жертвах, особенно если их любили, напомнила я себе.

– Я не знаю. Но она была из-за этого расстроена. – Он глубоко вдохнул, словно собираясь что-то добавить, но резко выдохнул. – Прошлой ночью… это наверняка был бродяга или кто-то, кто зашел с улицы…

– Полиция так не считает, – заметила я.

– Что?! – Внимание Джонни переключилось на меня. – Что ты имеешь в виду?

– Нож взяли из квартиры Дор, – сказала я. – Значит, это не был человек с улицы.

Выражение его лица менялось медленно, как будто он тщательно обдумывал то, что я только что произнесла.

– Кто-то из прошлой ночи. Кто-то, кого она знала. Один из них.

Я кивнула, внимательно наблюдая за его реакцией. В нем была ярость. Ярость, ужас и печаль были в его глазах.

Я воспользовалась его состоянием и продолжила:

– Кто мог совершить подобное? Вы ведь все дружите, не так ли?

– Любой из них. Они все хотели ее. Наверное, она его оттолкнула, а он разозлился и пошел за ней. – Он поднес ко лбу дрожащую ладонь.

– Кто? – настаивала я. – Кто это сделал?

Но он отвернулся и пробормотал:

– Я должен вернуться. Мне пора идти.

Он слился с толпой. Я подумала, что если Джонни Кантрелл убил Терезу, то он гораздо более талантливый актер, чем Кларк Гейбл. И если он ее убил, то его беспокоил ход расследования. Очень беспокоил.

Я также задавалась вопросом, кем был тот «он», о котором говорил Джонни. Неужели Нил, Тед или Марк преследовали Терезу? По общему мнению, Нил не испытывал интереса к женщинам, но кто знал?

– Как дела? – Дор протискивалась сквозь толпу, ее голова была на десяток сантиметров выше всех посетителей, будь то мужчины или женщины. Ее зычный голос донесся до меня сквозь шум в вестибюле.

– У меня все хорошо, – ответила я, продолжая думать о Джонни.

– Молодец. Можешь посидеть в театре и отдохнуть, когда спектакль продолжится. – Дор подошел ко мне и остановилась у разделявшей нас стойки. – Просто вернись сюда минут на десять-пятнадцать раньше, чтобы обслужить тех, кто решит уйти до окончания спектакля.

– Думаю, я так и сделаю. Спасибо.

– Я бы предложила отвезти тебя домой сегодня вечером, но слышала, что такая честь уже выпала Марку. – Дор искоса взглянула на меня.

– Повезло ему, – усмехнулась я. – Кстати, послушай… Я только что разговаривала с Джонни, и он вчера вечером собирался отвезти Терезу домой, но по тому адресу, который у тебя в документах, а не по адресу на улице де ла Мир. Как ты думаешь, могла она жить сразу в двух местах?

– Понятия не имею, – ответила Дор. – Как ты узнала о том месте?

– В ее сумочке было адресованное ей письмо. По крайней мере, ее мать знала, что она там живет. – Я покачала головой, и вспыхнули огни, предупреждая всех, что пора занимать свои места. – Видимо, у Терезы было много секретов.

Вероятно, из-за одного из них она и погибла.

Глава девятая

На следующее утро, в пятницу, я встала с легким трепетом. Мне предстояла наша еженедельная встреча с Бетти Хейс, и впервые после моего первого разговора с ее родителями я нервничала и чувствовала себя неуверенно.

Я знала, что у ее отца, по всей вероятности, интрижка, но должна вести себя так, будто ничего не произошло, или, по крайней мере, вести себя как обычно. А это была та еще задачка.

Джулия была права – вообще-то я неплохо разбиралась в людях. Но и меня было легко считать. Я была задумчивой и гораздо более сдержанной, чем моя яркая и энергичная подруга, и не всегда умела скрыть свои эмоции.

Я успокаивала себя тем, что вряд ли пересекусь с мистером Хейсом. Скорее всего, он на работе в посольстве, и мне будет не так неловко.

Было уже около семи, когда я спустилась в гостиную и обнаружила, что там нет ни людей, ни домашних животных, за исключением сидящей на подоконнике мадам Икс. Она высокомерно посмотрела на меня, подняла заднюю ногу и принялась мыться, пока я пыталась угадать, какое смутное кошачье ожидание мне не удалось исполнить – возможно, я не поднесла ей блюдце со сливками.

Тот факт, что я спустилась с верхнего этажа, а не пришла из кухни, мадам в качестве оправдания не принимала.

Дедушка и дядя Раф еще не встали, и как бы я их ни любила, мне нравилось, когда утром в доме было тихо. Поскольку обычно они вставали не раньше девяти, у меня вошло в привычку спускаться на кухню и варить себе кофе. Затем я с чашкой кофе и круассаном перебиралась в маленькую оранжерею и таким образом начинала свой день.

Так я поступила и сегодня утром, принеся туда свой завтрак вместе с блюдцем для кошечки.

Маленькая дедушкина оранжерея с куполом была построена на плоской крыше портика. Чудо, что она, такая хрупкая, уцелела во время оккупации. Но в отличие от Лондона Париж не подвергался бомбардировкам, и почти все здания и мосты остались невредимы, если не считать пробоин от пулеметных снарядов и немногочисленных следов от взрывов «коктейля Молотова» во время борьбы за освобождение.

Однако немцы оставили свой след в другом отношении. Помимо того, что между парижанами, помогавшими оккупантам или сотрудничавшими с ними (иногда с целью просто остаться в живых), и теми, кто сопротивлялся немцам, были разногласия, город и страну в целом постигли и другие беды.

Было украдено бесчисленное количество произведений искусства и драгоценностей, многие из которых до сих пор не найдены, а также редкие дорогие вина и коньяки. Дядюшка Раф, семья которого состояла из знаменитых виноделов Фотрие, рассказал мне о немецких вайнфюрерах, которые командовали солдатами, врывавшимися в частные погреба, рестораны и кладовые, чтобы украсть самое ценное, что было у Франции: ее вина. Самое печальное, что Гитлер ненавидел вино и не признавал его. Он просто не хотел, чтобы оно было у французов, и хранил украденное в тайнике.

Поэтому моя благодарность за то, что теплица деда уцелела в те четыре страшных года, усилилась, когда я открыла плотно прилегающую деревянную дверь, ведущую из гостиной в помещение со стеклянными стенами.

Несмотря на суровую декабрьскую зиму, оранжерею заполнял солнечный свет, а со стен стекал конденсат. Камин и радиатор, которые согревали гостиную, примыкали к той же стене, что и оранжерея, добавляя в залитое солнцем пространство дополнительное тепло.

В оранжерее стояли ряды кашпо – длинные, похожие на траншеи сосуды на ножках до пояса для удобства ухода за растениями. В них росли такие травы, как эстрагон, кервель, розмарин, тимьян, базилик и, конечно же, кошачья мята. Дедушка приходил сюда каждое утро после кофе и возился со своими délicieux bébés[33], как он их называл. Он садился на табуретку с колесиками и двигалась вдоль всей линии саженцев, подрезая, поливая и опрыскивая душистые травы. Однажды я даже услышала, как он говорит с растениями; эта сцена заставила меня улыбнуться, как он уговаривал их расти, несмотря на «сопливую» зиму.

Однажды дядюшка Раф признался мне, что именно забота о растениях помогла дедушке выжить в условиях оккупации.

Помимо заполненных травами кашпо здесь имелись несколько кустиков клубники в высоких терракотовых горшках с небольшими отверстиями по бокам, похожими на кармашки, чтобы растения оставались вместе с побегами, из которых рождались детки. Рядом с небольшим кованым столиком с двумя стульями было несколько больших цитрусовых деревьев в горшках – один лимон и один апельсин размером со сливу.

Возле стола стояла большая ванна, наполненная бурлящей водой, и в ней несколько больших золотых рыбок, которые, как я узнала, назывались карпы кои. Вода помогала поддерживать в теплице необходимую влажность воздуха, а ее тихое журчание меня успокаивало.

Заметив, что мадам Икс последовала за мной в оранжерею, я налила сливки в ее блюдце и поставила его на пол. Ей разрешалось греться в оранжерее или валяться среди кошачьей мяты. Подразумевалось, что карпов кои она при этом беспокоить не будет.

Мадам не удосужилась меня поблагодарить или хотя бы отметить мои старания; она неторопливо прогуливалась и нюхала кусты клубники; ее усыпанный драгоценностями воротник сверкал на солнце. Затем ее бархатисто-черное тело покружило вокруг горшка с лимонным деревом, после чего, не торопясь и притворяясь незаинтересованной, она соизволила приблизиться к своему угощению.

Я наслаждалась круассаном и café, когда с досадой вспомнила, что так и не занесла сумочку Терезы Лоньон в кабинет инспектора Мервеля. Я заработалась в гардеробе и напрочь об этом забыла, а к тому времени, когда спектакль закончился и мы с Марком собрались уходить, было уже слишком поздно.

Я была рассеянной и нервничала из-за предстоящей поездки в машине с Марком, но путешествие получилось коротким и прошло без происшествий. Он, как и обещал, положил мой велосипед на заднее сиденье и спокойно довез меня до Университетской улицы. Движения на улице почти не было – ни машин, ни пешеходов, поэтому мы добрались быстро и успели поговорить лишь о том, как прошел вечер на сцене и за кулисами.

– Если не считать возможного перелома пальца ноги, когда Тед проехался одной из декораций по ноге реквизитора, вечер обошелся без травм, – произнес он. – А у тебя? Все забрали свои пальто и шляпы?

– Почти все. Осталось несколько штук, которые никто не забрал. – Я не понимала, как можно забыть пальто в холодную декабрьскую ночь, но, похоже, такое случалось. А может, их оставили в другой день или они принадлежали сотрудникам театра.

Марк спросил, не хочу ли я зайти в кафе или ресторан, чтобы перекусить или выпить бокал вина, но я отказалась, а он не настаивал.

– Это был долгий и ужасный день. – Он подавил зевок тыльной стороной ладони. – Мне не стыдно признаться, что я готов лечь спать.

– Так и есть. К тому же, мы вчера все не выспались, – напомнила я.

– Надеюсь, ты позволишь мне заехать за тобой завтра вечером и отвезти в театр. Дор уже будет там. – Он остановился перед домом Джулии и посмотрел на меня. – Как здорово, что ты нам помогаешь.

– Это было бы чудесно. Спасибо, – ответила я и пожелала ему спокойной ночи прежде, чем он попытался меня поцеловать (я еще не была к этому готова) и поспешила через улицу к дедушкиному особняку.

Сейчас, потягивая кофе, я слегка улыбнулась. Марк был вежлив и, похоже, обладал чувством юмора. Возможно, теперь я считала его более интересным, чем вначале, и, наверное, поцеловала бы его, представься мне опять такая возможность.

Мне было любопытно, почему он стал врачом, если его так интересует театр. Тратить столько времени на учебу, когда хочется заняться чем-то другим, казалось мне слишком большой жертвой. И пустой тратой времени, не говоря уже о деньгах.

Зазвонил телефон и отвлек меня от размышлений. К счастью, в гостиной, как и на первом этаже, была трубка, так что я добралась до аппарата, пропустив всего три звонка.

– Резиденция Сен-Леже, – представилась я.

– Мисс Найт? Это вы?

– Да, – ответила я. Женский голос говорил по-английски и был мне знаком, но я не сразу его узнала.

– Это Ребекка Хейс. Простите, что звоню так рано и по такому поводу, но, к сожалению, сегодня нам придется отменить урок французского для Бетти.

У меня неприятно засосало под ложечкой.

– Мне жаль это слышать. Надеюсь, все в порядке.

– О, ну да, это так… но… что ж, мне очень жаль говорить вам об этом, но мистер Хейс решил, что Бетти больше не нужны уроки французского. Так что в ваших услугах мы больше не нуждаемся.

Я чувствовала, какого труда миссис Хейс стоило произнести эту фразу.

– Хорошо, – медленно произнесла я, пытаясь скрыть свое потрясение. – Спасибо, что позвонили и предупредили.

– Мисс Найт, – поспешно пробормотала она, словно хотела удержать меня до того, как я положу трубку, – если вы придете сегодня утром, я буду счастлива заплатить вам за сегодняшний урок. Поскольку мы отменяем мероприятие в столь сжатые сроки, я думаю, так будет справедливо.

Я поймала себя на том, что киваю в знак согласия, хотя она не могла меня видеть. Я находилась под таким впечатлением, что не осознавала, что делаю, пока она снова не произнесла мое имя.

– О, да, спасибо вам, миссис Хейс. Я к вам зайду.

– Мне действительно очень жаль, мисс Найт, – повторила она. – Я оставлю конверт у горничной на случай, если меня не окажется дома. Приходите в любое время до часа дня. – Она попрощалась и отключилась.

Я мягко опустила трубку на рычаг и слепо уставилась на нее.

Было очевидно, что мистер Хейс нервничал из-за того, что я бываю у него дома и могу проболтаться о том, что видела его вчера вечером. Похоже, его действия подтверждали мои подозрения: у него affaire de coeur[34]. Жаль, что он вымещал это на Бетти, ведь у нее именно сейчас наметился прогресс во французском. А миссис Хейс явно хотела скрыть от мужа, что я приду за деньгами, поскольку пригласила меня к себе до часа дня, то есть до того времени, когда он, возможно, придет домой обедать.

Я была благодарна ей за то, что она хотела мне заплатить – не то чтобы я так уж отчаянно нуждалась в деньгах, но еще больше я злилась на мистера Хейса за то, что он был таким мелочным.

Я продолжала злиться и все еще продолжала возмущаться, когда дверь из гостиной открылась.

– Доброе утро, ma chérie[35], – поприветствовал меня дядя Раф. Он был одет в стеганый халат цвета баклажана с широкими манжетами поверх черной фланелевой пижамы, на нем были тапочки на толстой подошве. Вязаной шапочки на нем не было, и его лысая голова блестела в теплых лучах солнца, а борода выглядела взъерошенной – вероятно, он только что встал с постели и еще ее не расчесал и не натер воском. Мне это показалось очаровательным.

Следом за ним вбежал Оскар Уайльд. Сегодня на маленькой собачке с ушками-бабочками был только большой красный галстук-бабочка, зато с блестками, что придавало ему нарядный вид. Он сразу же подошел понюхать блюдце мадам, но там было пусто. Мадам пристроилась среди кустов лука и смотрела на своего заклятого врага холодными зелеными глазами.

Убедившись, что блюдце пусто, мистер Уайльд поспешил ко мне. Он начал легонько стучать передними лапками по моей одетой в чулок ноге и смотрел на меня снизу вверх карими глазками. Я знала, что он надеялся заполучить кусочек круассана; не в силах удержаться, отломила кусочек размером с ноготь и угостила его. Он взял его крошечными зубками, но проглотил, не прожевав.

– Кто-то нашел легкую добычу, – со снисходительной улыбкой заметил дядя Раф, усаживаясь за стол рядом со мной. Он принес свой кофе, и я пожалела, что не догадалась принести кофейник, чтобы ему не пришлось спускаться на кухню самому.

Он был крепче и проворнее дедушки, но мне все равно не хотелось бы, чтобы они пользовались лестницей без лишней необходимости. В большинстве случаев им незачем было покидать первый этаж: гостиная, спальни, оранжерея и ванная комната располагались на этом уровне. В гостиной находились их домашние животные и бар, а Бет или Блайт всегда приносили обед и послеобеденный чай.

В хорошую погоду большие окна можно было открывать и впускать свежий воздух, и из них всегда открывался приятный вид на частный двор нашего дома внизу, а также на улицу.

Именно падение в спальне почти два года назад в конечном счете привело к смерти моей бабушки. Я не понаслышке знала, как быстро может ухудшиться состояние пожилого человека после такого несчастного случая, и не хотела, чтобы подобное случилось с кем-то из моих дедушек.

– А теперь, chère[36], расскажи мне, что ты узнала о бедной мадемуазель Терезе, когда работала вчера вечером в театре, – произнес дядя Раф с блеском в глазах, подкручивая свои аккуратные усы и бородку. – А я расскажу, что удалось выведать мне.

– Что ты имеешь в виду? – Мне было интересно, что он мог узнать, но также мне было любопытно, с чего он взял, что я что-то узнала о Терезе Лоньон.

Разумеется, я узнала, но ему-то это откуда известно?

– Не ты одна суешь нос в расследование убийства. – Он подмигнул мне, поднял Оскара Уайльда и усадил его к себе на колени. Песик пришел в восторг, оказавшись в такой непосредственной близости к круассану. Его маленькие глазки-бусинки всеми силами пытались определить, как лучше добраться до лакомых крошек.

– С чего ты взял, что я вмешиваюсь в расследование убийства? – невинно спросила я. Рафа было не провести. Он приподнял черную бровь и изящно глотнул кофе.

– Ну, ладно, – пробормотала я, не в силах скрыть ухмылку. – Вообще-то я не шныряю вокруг и ничего не вынюхиваю, но…

Дверь в гостиную открылась, и на пороге появился дедушка. Он был одет так же, как и Раф: поверх теплой пижамы был накинут тяжелый стеганый халат винно-красного цвета, отделанный черным атласом, на ногах были носки и тяжелые тапочки из шерсти.

– Я вижу, ты начал веселье без меня, – произнес он, бросив на Рафа понимающий взгляд.

– Ты так приятно храпел, – с улыбкой ответил мой почтенный дядюшка. – А еще громко. Я не хотел тебя беспокоить.

Дедушка бросил на него мрачный взгляд, пробормотал что-то, что рассмешило Рафа, и направился к нам. Я встала, чтобы уступить ему свой стул за маленьким столиком. Я испытала небольшое облегчение от того, что он почти не опирался на трость, хотя на ногах держался по-прежнему нетвердо.

– Пытаешься подкупить мою внучку, да? – усмехнулся дедушка.

– О, нет, chère, я думаю, ты делаешь это сам, – хитро посмотрел на него Раф. Я заметила, что он пристально наблюдает за дедушкой.

Видимо, дедушка тоже это заметил, потому что остановился в нескольких шагах от стола и бросил на нас раздраженный взгляд.

– Я не собираюсь по доброй воле падать на задницу! – прорычал он. – А даже если и упаду, я не чертово яйцо Фаберже.

Мы с Рафом переглянулись, но промолчали. Вместо этого я подкатила к столу дедушкин рабочий стул – для себя.

– Итак, что я пропустил? – осведомился дедушка и начал опускаться на освобожденный мною стул. Но на полпути он остановился, пробурчал что-то себе под нос и, покопавшись в кармане халата, достал кофейную чашку и с грохотом поставил ее на стол. – Ну? Вам не надоело на меня пялиться? – Он неуверенно сел на стул, опершись тростью о край стола. – Даже пришлось взять собственную чашку.

У меня защемило сердце при мысли о том, как дедушка спускался на кухню и поднимался обратно по всем этим ступенькам. Почему я не подумала поухаживать сразу за всеми?

Я этого не сделала, потому что они редко вставали так рано, а к тому времени, когда вставали, Бет и Блайт были уже на месте и готовили завтрак. Теперь я решила, что с завтрашнего дня все изменится.

– Merde[37], не смотри так испуганно, Табита, – обратился он ко мне, доставая из другого кармана сигареты. – Я взял чашку из-под вчерашнего кофе в гостиной, а не на кухне. А теперь расскажи, что известно об этой мадемуазель Терезе и о том, кто мог ее убить.

– Хорошо. – Я внезапно ощутила желание поделиться тем, что мне удалось выяснить. Я знала, что сегодня мне придется передать сумочку Терезы инспектору Мервелю, и как только я это сделаю, у меня больше не будет к ней доступа. И это правильно. Я – преподавательница французского, клепальщица по металлу и, возможно, будущий повар (пока только в мечтах), а не детектив.

– Поскольку жертва зарезана ножом Джулии, есть только четыре человека, которые могли его взять и использовать для убийства…

– Attendez[38], пожалуйста, – перебил меня дедушка. – Откуда ты знаешь, что это был нож мадам Чайлд, а не чей-либо еще?

– Потому что это нож из углеродистой стали, очень качественный кухонный нож, и потому что он пропал с ее кухни, – объяснила я. Дедушка кивнул в знак согласия, и я продолжила: – Подозреваемых четверо. Это Марк Джастис, врач из Салема, штат Массачусетс, и у него безответная страсть к театру. Он работает за кулисами и оказывает посильную медицинскую помощь.

Еще есть Нил Регаладо (раньше он был Кингсли), родом из Нью-Йорка. Он играет главную роль в пьесе в театре Монсо. Он смуглый, красивый и хорошо сложен – отличный исполнитель главной роли.

Следующий – Тед, и его фамилии я не помню. Насколько я понимаю, он из Детройта, но у меня не было возможности с ним пообщаться. Он отвечает за освещение и звук в спектакле, так что вчера он был на сцене и чинил освещение. Тед из них самый низкорослый, но он передвигает и поднимает тяжелые колонки и светильники, так что я думаю, у него достаточно сил, чтобы заколоть человека.

И последний – Джонни Кантрелл. Он больше других расстроился из-за смерти Терезы хотя расстроились все, и он особенно переживает из-за того, что должен был подвезти ее вчера вечером домой, но она уехала раньше. Он сказал, что к ней приставал кто-то из мужчин, но имени не назвал, а лишь использовал местоимение «он». Джонни, похоже, думает, что Терезу убил тот, чьи ухаживания она отвергла.

Мои дедушки с серьезным видом слушали, пока я рассказывала им, что обнаружила в сумочке Терезы.

О том, что я наведалась в ее квартиру, я решила им не говорить. Мало того, что это было незаконно, так они еще будут беспокоиться о моей безопасности.

– Самое странное, – продолжала я, – что никто в театре, где она работала, не знал ее верного адреса. Даже Джонни, который должен был подвезти ее домой вчера вечером, думал, что она до сих пор живет на Монпарнасе.

– Загадка, да и только. – Глаза дяди Рафа восторженно заблестели. – Она явно была леди с секретами – секретами, которые, вероятно, и послужили причиной ее жестокой смерти. – Блеск в его глазах сменился печалью.

– Полагаю, ты можешь рассказать нам и о ее квартире, а, ma mie? – спросил дедушка. – Что ты там нашла?

Я удивленно посмотрела на него, а они обменялись снисходительными взглядами.

– Естественно, ты должна была там порыться, – заметил Раф. – Как я уже отмечал, ты – внучка Мориса.

– Надеюсь, ты была осторожна. – Дедушка закурил сигарету. – В конце концов, ты моя внучка – и внучка твоей бабушки.

Они оба расхохотались, и хотя раскатистый смех дедушки закончился хрипом, я тоже усмехнулась и принялась рассказывать о своем приключении на улице де ла Мир.

– И ты не поняла, кто вошел? – Дедушка перегнулся через стол, словно побуждая меня вспомнить больше. – Кто прокрался в квартиру?

– Не знаю. Хотя я почти уверена, что это был мужчина. Потому что женские туфли издают другой звук.

– Oui bien sûr[39] – из-за каблуков, – кивнул Раф. – Отличное наблюдение, ma petite.

– И ты утверждаешь, что этот человек забрал с собой пистолет? – продолжал расспрашивать дедушка. – Тогда мы знаем, что будет дальше, non?

Дядюшка Раф согласно цокнул и кивнул.

– Нет, мы не знаем, что будет дальше, – с легким раздражением возразила я. – А что?

– Кто-то получит пулю в голову, – произнес дедушка так, будто это самая естественная вещь на свете. К его чести, он при этом не улыбался.

– Или в сердце, – так же хладнокровно добавил дядя Раф.

– С чего вы взяли? – Мое сердце внезапно забилось сильнее, когда я поняла, что могла стать тем, кто получил бы пулю в голову, если бы злоумышленник обнаружил меня за шторами.

– C’est logique[40], – пожал плечами дядя. – Зачем еще красть оружие, как не для того, чтобы его использовать? Особенно такое, которое нельзя отследить.

– Может быть, он взял его для защиты, – предположила я.

– Peut-être[41], – кивнул он.

– Но чего я не понимаю – зачем кто-то убил Терезу, вломился в ее квартиру и… и вообще это все! И почему у Терезы в кармане были мои имя и адрес! – Этот факт по-прежнему не давал мне покоя, хотя я уже стала считать его совпадением.

– Да, ma chère. Важно именно «зачем». – Внимание Рафа переключилось на меня. – Зачем ее убили? Это вопрос мотива! Тот милый инспектор, похоже, не жалует мотивы, раз подозревает тебя и мадам Чайлд. – Он усмехнулся.

– Это все проклятые шпионы! – прорычал дедушка. – Помяни мое слово – они шныряют по всему городу!

– Шпионы? – усмехнулась я. – Но война закончилась, немцев больше нет. Кому за кем шпионить?

– Не немцы, – более серьезным тоном промолвил Раф. – Русские. Теперь нам всем стоит опасаться русских.

Я замолчала. Он был прав. Я слышала, как Пол Чайлд упомянул, хоть и вскользь, как наше правительство очень обеспокоено, как бы русские не получили ядерную бомбу. Я слышала, как один политик в своей речи произнес, что у нас с Россией «холодная война».

Пол, должно быть, много чего слышал в посольстве, хотя он и не работал в сфере шпионажа. По крайней мере, насколько мне было известно.

По спине пробежала легкая дрожь. Ведь не могло быть и речи о том, чтобы Пол оказался шпионом, не так ли? О его работе я знала лишь то, что он здесь, в Париже, помогает знакомить французов с американской культурой в рамках финансирования плана Маршалла.

В рамках плана Маршалла правительство США выделило миллионы долларов, чтобы помочь Европе восстановиться после войны, и частью замысла было сближение западных европейцев, в частности французов, со своими американскими союзниками путем ознакомления их с нашей культурой. Это была попытка улучшить дипломатические отношения между нашими странами. Пол занимался такими приятными проектами, как организация выставок американского искусства, ярмарок и концертов с участием наших музыкантов.

По правде говоря, мне казалось странным тратить на это деньги, но правительство США делало много того, чего я не понимала и с чем не могла согласиться. Наверное, цель заключалась в том, чтобы помочь европейским странам (во многих из которых, включая Францию, были сильные коммунистические движения) увидеть, что капитализм является лучшим вариантом, чем коммунистическое общество, которое пропагандировала Россия.

Некоторым парижанам не нравилась концепция и реализация плана Маршалла. Коммунистическая партия Франции утверждала, что интеграция американской поп-культуры и продуктов питания – даже таких обыденных, как кока-кола, – свидетельствует о попытках Соединенных Штатов колонизировать Францию и остальную Европу.

В стране развернулось активное движение против строительства заводов по розливу кока-колы, а для обозначения предполагаемой стратегии компании и ее попытки обогнать французские напитки на рынке был придуман термин «кока-колонизация». Даже виноделы видели в газировке прямого конкурента своим винам и коньякам.

– Есть ли в Париже русские шпионы или нет, – сказала я, – я не понимаю, как они связаны с убийством Терезы. Единственные люди, которые могли ее убить, – это американцы. Ни одного русского среди них нет.

– Насколько тебе известно, – заметил дедушка, – эти русские – хитрые лисы. – Его глаза горели, и я подавила смешок, наблюдая за его бурными эмоциями.

– Кроме того, – добавила я, – даже если в Америке и России существуют шпионские сети, то мы-то в Париже. – По моему мнению, если бы были шпионы, то они бы сосредоточились в местах, где могли бы собирать информацию, например рядом с государственными служащими в Вашингтоне или Москве. Или в посольствах по всей Европе.

Дядя Раф и дедушка кивнули.

– Вот видишь? Шпионы всюду, – проговорил Раф. – Американцы шпионят за русскими, русские шпионят за американцами, американцы шпионят за американцами для России, русские шпионят за русскими для американцев…

– Русские шпионят за американцами, которые шпионят за французами, – подхватил дедушка, – или французы шпионят за русскими для американцев… это настоящая клоака! Все шпионят за всеми!

Я покачала головой, забавляясь их пылкостью, в то же время шокированная, что шпионаж опутал весь мир. Как в таких условиях кому-то доверять?

– Тем не менее я не понимаю, как это связано с убийством Терезы. Это театральная труппа. Скорее всего это связано с историей любви. Джонни казался влюбленным в Терезу или, по крайней мере, она была ему очень дорога.

– Этот мотив кажется самым логичным. – Раф понимающе кивнул. – Любовь толкает на многое и порой неожиданное – иногда это хорошие, благородные поступки, а иногда – ужасные и отвратительные.

– Так и есть, – пробормотал дедушка.

Наступила тишина, и мне казалось – что-то осталось недосказанным. А потом мой почетный дядюшка хитро улыбнулся:

– А теперь, ma chére, соизволь нам рассказать, что ты узнала об этой истории.

Я прищурилась.

– Как вам удалось шпионить за мной? Вы ведь не выходили прошлым вечером, не так ли?

Мои дедушки громко расхохотались.

– Думаешь, мы рискнули бы пропустить ужин мадам Чайлд? Когда его доставили прямо в наш дом, с пылу с жару? – воскликнул дедушка и махнул рукой, разгоняя дым от сигареты. – Естественно, мы не выходили. Мы открыли очень старую, превосходную бутылку бордо, которую нам удалось уберечь от жадных лап немецких ублюдков, и великолепно поужинали.

От этого мне стало лучше, хотя тот факт, что я пропустила восхитительную жареную свинину, по-прежнему меня мучил. Вернувшись домой вечером, я съела кусок сыра и холодную колбасу, которая осталась от обеда.

Тем не менее их ликование по поводу ужина Джулии меня ничуть не оскорбило. И тут мне пришло в голову, что если сегодня вечером я буду работать в театре в гардеробе, то опять не смогу поджарить для них мадам Пуле. Проклятие.

– Но, поверь, мы скучали по тебе за ужином, ma chère, – поспешно добавил Раф.

Я бросила на него испепеляющий взгляд.

– Очень в этом сомневаюсь. Без меня вам досталось больше jambon braisé.

Это вызвало новый приступ хохота, на этот раз вперемешку с энергичными возражениями. Я поддержала их веселье, когда вдруг зазвонил телефон.

Все еще улыбаясь моим соседям по дому, я сняла трубку.

– Табита! – В трубке прогрохотал бодрый голос Джулии. – Ты проснулась? Я должна знать все! Дор пришла вчера поздно вечером и сказала, что ты проводила какое-то расследование, но она сразу завалилась спать, ничего мне не объяснив!

– У меня и, по-видимому, у дедушки и дяди Рафа есть кое-какая информация, – призналась я.

– Я сейчас приду!

Не успела я ответить, как она повесила трубку.

Я заглянула в гостиную, чтобы предупредить дедушек о приходе Джулии.

– Так что сможете ей во всех красках описать, как вы вчера великолепно поужинали. – Я изобразила досаду. – Я спущусь и сварю еще кофе. И принесу еще чашек. – Я бросила на дедушку многозначительный взгляд. Я говорила горничным, чтобы они каждый день перед уходом оставляли в гостиной лишний набор чашек и столовых приборов. – Вместе с круассанами и тостами.

– Bonne fille[42], – похвалил меня дедушка. – А я пока оденусь, чтобы не соблазнять мадам Чайлд. – Он улыбнулся, и его красивое лицо стало почти юношеским.

Раф поднялся, но не стал помогать дедушке, хотя, как я подозревала, ему этого хотелось. Убедившись, что им обоим понадобится не менее пятнадцати минут, чтобы одеться, я направилась на первый этаж приготовить кофе.

Я как раз ставила чайник, когда услышала стук дверного молотка, извещавшего о прибытии Джулии.

Едва я открыла дверь, как она ворвалась внутрь, требуя информации, на ходу избавляясь от шарфа и пальто.

– Я варю кофе, – объяснила я и жестом пригласила ее следовать за мной на кухню.

– О боги! Будь у меня такая огромная кухня, сколько всего я могла бы в ней натворить! – воскликнула Джулия, обводя взглядом пространство.

Кухня была в два раза больше, чем La Maison Scheeld, с гораздо более высокими потолками, и водопровод здесь работал не только зимой, но и летом. Был даже кран для горячей воды, которая была действительно горячей, на что я ей и указала.

– Холодильник?! – воскликнула она, открыла дверцу одной из последних прихотей дедушки и стала рыться внутри.

Я не сомневалась, что дедушка купил этот прибор в надежде иметь больше места для остатков вкусной еды с кухни Джулии или еще откуда-то, поскольку на его собственной кухне было шаром покати.

– Сделаем омлет, – вдруг решила Джулия, доставая из холодильника кусок сыра и миску с яйцами. – А ты пока расскажи мне все о квартире Терезы. А вообще-то нет! Ты приготовишь омлет для твоих дедушек, а я буду слушать твой рассказ и одним глазом следить за твоими действиями.

Я уже упоминала, что Джулия умела быть властной и импульсивной?

Единственная причина, по которой я не стала спорить, заключалась в том, что я знала: дедушка и дядя Раф будут в восторге от тостов и омлета с ароматом эстрагона, а пока они одевались, у меня было время готовить. А возможно, к этому примешивалось немного уязвленной гордости.

Я хотела готовить так, чтобы у моих дедушек блестели глаза и текли слюнки. Я хотела, чтобы они были в восторге от моих блюд, а не размазывали их по тарелке, прежде чем тайком передать Оскару Уайльду или мадам Икс.

Дело не в том, что я ревновала их к блюдам Джулии; я лишь хотела внести свой вклад в домашнее хозяйство, где я проживала бесплатно, а также продемонстрировать свою любовь. Экономия во время оккупации, не говоря уже о строгом нормировании продуктов, которое должно было вскоре завершиться, были еще слишком свежи в памяти каждого, и мне хотелось побаловать любимых людей.

Я приступила к приготовлению омлета.

– Да, – командовала Джулия, нарезая эстрагон, когда я встала у плиты, – тебе нужна целая столовая ложка сливочного масла. Прямо на сковородку. – Я была благодарна, что она не предлагала мне отмерить продукты в граммах – это было бы слишком сложно.

У меня была маленькая сковорода для омлета, и Джулия ворчала:

– Лучше всего медная, но в крайнем случае чугунная тоже подойдет. Покрути ее, чтобы масло покрыло дно и стенки. Тогда яйца будут скользить по сковороде!

Я зачерпнула столовую ложку масла, выложила ее на сковороду и поставила на пламя газовой горелки.

– Не больше трех яиц, – подсказала Джулия. – Теперь добавь соль, перец и этот эстрагон и взбивай все, пока они не смешаются, двадцать, тридцать раз. Только не переусердствуй, иначе ты все испортишь. Я натру сыр, но в следующий раз приготовь его заранее. Как только ты выльешь яйца в сковородку, у тебя ни на что времени не останется.

Она была права. Как только масло растопилось и начало пениться – Джулия следила за мной орлиным взором, я вылила на сковороду взбитые яйца с травами. От аромата эстрагона во мне проснулся голод, и я решила приготовить три омлета вместо двух.

– Всё, а теперь… оставь в покое сковородку и посчитай до двадцати или типа того. А потом начинай ее двигать, – инструктировала меня Джулия.

Нервничая, я наблюдала, как ярко-желтые яйца начинают поджариваться, превращаясь в густую массу.

– Сейчас! – воскликнула Джулия с таким чувством, словно от этого зависела моя жизнь. – Двигай сковороду!

Поначалу мои движения были неловкими, но через некоторое время с помощью Джулии я освоилась. Насколько я поняла, идея заключалась в том, чтобы дернуть сковороду к себе под небольшим углом, чтобы яйца как бы скользили и перекатывались. Это постоянное движение не позволяло им слипнуться или пережариться.

– Теперь сыр. – Джулия посыпала немного твердого белого сыра на яйца, которые все еще были мягкими и рыхлыми, но на глазах загустевали. – Продолжай дергать сковородку; видишь, как омлет переворачивается и скручивается? В Америке мы всегда пережариваем яйца. А французы готовят правильно – яйца остаются мягкими, даже слегка влажными – ну вот! Готово! А теперь дерни в последний раз, чтобы омлет немного свернулся, а потом вывали его на тарелку.

К счастью, она поставила тарелку передо мной, иначе я потратила бы несколько драгоценных секунд на ее поиски.

Я смотрела на омлет, аккуратно перекатывающийся на тарелку. Он выглядел восхитительно. И его приготовила я!

– Тебе следует преподавать кулинарию, Джулия! – выразила свое восхищение я, с любовью глядя на свой яичный шедевр.

– Сначала я должна окончить «Лё Кордон Блё», – сказала она, уже нарезая эстрагон. – Мне еще столькому предстоит научиться! Не могу дождаться января, когда возобновятся занятия. Ты будешь приходить на дневные показы. Это все равно что сидеть в операционной и наблюдать за операцией.

Под ее пристальным взглядом я приготовила еще два омлета, и когда взбивала яйца для третьего, почувствовала себя достаточно уверенно, чтобы рассказать о том, что я обнаружила в квартире Терезы, а также о злоумышленнике.

– Так у того, кто прокрался внутрь, есть пистолет? А ты не видела, кто это был? Ты ничего не заметила? – засыпала она меня вопросами, пока мы расставляли на подносы три тарелки, покрытые серебряными куполами, а также тосты, варенье и кофейный сервиз.

– Я не увидела ничего. – Я пожала плечами и взяла один из подносов, – зато почувствовала стойкий запах, но я смогу его определить. Это был не одеколон и не духи, но что именно, я пока не понимаю.

Мы как раз выходили из кухни, когда послышался стук в заднюю дверь. То ли Бет, то ли Блайт – мне еще предстояло научиться их различать – вошла в дверь, следом за ней ее сестра. Я остановилась и извинилась за беспорядок на кухне, но горничные лишь улыбнулись и отмахнулись, покачав головой.

Возможно, они были даже рады, что я приготовила на кухне что-то съедобное.

– Mon Dieu![43] – воскликнул дедушка, когда мы с Джулией церемонно сняли крышки с двух тарелок. – В жизни не видел более красивого омлета. Merci, merci, мадам Чайлд.

– Нет-нет- нет, это все Табита! – возразила своим мелодичным голосом Джулия. – И еще ваш свежий эстрагон, месье Сен-Леже.

– Mes délicieux bébés[44] вы можете отведать в любой момент, мадам Чайлд, – галантно предложил дедушка. – Табита, это magnifique[45].

– Oui, ma chère[46], вкус просто восхитительный, – подхватил дядя Раф и ласково похлопал меня по руке, когда дедушка еще раз меня поблагодарил.

Я была рада, что мужчины не выразили шока или удивления по поводу того, что я приготовила съедобное блюдо. Это было прекрасным свидетельством их доверия мне, и я это оценила.

Пока дедушки уплетали омлеты, я рассказала Джулии о своем разговоре с Джонни о Терезе.

– Значит, никто не знал, что она переехала, – подытожила Джулия. Она потягивала кофе, в то время как остальные поглощали нежный, сливочный омлет и тосты.

– Если только она не жила в двух местах одновременно, – возразила я. Эта идея осенила меня только что. – Если убитый в ее доме человек ее пугал, возможно, она не подавала виду, чтобы никто не знал, что она переехала. Вдруг она боялась, что станет следующей?

К несчастью, она и впрямь стала следующей.

Дядя Раф деликатно вытер бороду и усы, которые успел расчесать и натереть воском во время моего пребывания на кухне, и кивнул.

– Это вполне возможно, chère. А теперь… могу я, наконец, поделиться тем, что мне удалось узнать?

– Да! – воскликнула я. – Разве ты не понял? Я подкупила тебя завтраком, чтобы вытянуть все подробности!

Он усмехнулся и поднял Оскара Уайльда к себе на колени, усадив собаку подальше от маленького столика, вокруг которого мы собрались.

– Ты можешь подкупить меня в любое время, Табита, и я выложу все подробности, которые знаю, и даже те, что выдумал.

– Полагаю, ты позвонил кому-то из своих знакомых в дом номер тридцать шесть, – со смехом произнесла я. – Раз уж ты утверждаешь, что из дома не выходил.

– Он также утверждает, что никого не «знает». – Дедушка хрипло рассмеялся, предложив крошечный кусочек омлета Оскару Уайльду, – но это совершеннейшая ложь.

– Ну-ну, – улыбнулся Раф, и его темные глаза задорно блеснули. – Да, я случайно позвонил своему старому другу…

– Ты не смеешь говорить «коллеге», non? – со смешком вставил дедушка.

Раф искоса взглянул на него и усмехнулся.

– Определенно не коллеге, но точно другу. У бывшего инспектора Гийома Девре из Ла-Сюрете – это старое название la police judiciaire – есть внучатый племянник, который работает сыщиком в доме номер тридцать шесть. Наверное, ты о нем слышала, ma chère. Это Этьен Мервель.

Глава десятая

От изумления я округлила глаза, а Джулия даже вскрикнула.

– Твой старый друг, этот инспектор в отставке – дядя Мервеля? – спросила я.

Раф выглядел чрезвычайно довольным собой.

– Oui, bien sûr[47], – произнес он так, как будто это совпадение едва ли стоило упоминания. – Мервель близок со своим дядей, который в свое время был весьма известным сыщиком. Сейчас Девре почти восемьдесят, и все свое время он тратит на то, чтобы согреться, пьет лучшие вина и старается есть каждое блюдо так, как будто оно для него последнее – как и мы, non? – кивнул он дедушке с печальной улыбкой. – Мне не составило большого труда выяснить, что известно об этом деле твоему инспектору Мервелю.

– И?.. – спросила я, когда дядюшка сделал паузу, чтобы закурить сигарету – и, конечно же, чтобы придать больше драматизма своему сообщению.

– Вот что мне известно. Мадемуазель Лоньон нанесли шесть ножевых ранений, от которых она скончалась. Под ногтями у нее немного кожи и крови и несколько синяков на лице и руках, что указывает на то, что она оказывала нападавшему сопротивление – возможно, когда он заставлял ее спускаться в подвал, где она и была убита. Так что у него наверняка остались какие-то следы, возможно, на руках. Убийца правша и выше мадемуазель, но насколько выше, они точно не знают, поскольку речь шла о лестнице в подвал и один из них мог находиться во время нападения на ступеньке, понимаешь?

Я кивнула, но промолчала, надеясь услышать продолжение.

– Однако маловероятно, чтобы кто-либо из них стоял во время нападения на лестнице – это усложнило бы задачу. Предполагается, что он был на десять-пятнадцать сантиметров выше ее. То есть его рост – около ста восьмидесяти сантиметров. На ней было пальто, но не было сумочки… теперь мы знаем почему. – Раф бросил на меня озорной взгляд. – Тебе придется передать ее Мервелю, chèr.

– Да. Я сделаю это сегодня, после того, как получу свой последний гонорар у миссис Хейс.

Дедушка и Раф посмотрели на меня с любопытством, и я объяснила, что Хейсы меня уволили.

– Я уверена, что это не совпадение: вчера вечером в театре я видела мистера Хейса с женщиной, которая не была его женой, – печально произнесла я, – а сегодня они вдруг больше не нуждаются в моих услугах.

– А-а, – протянул дедушка. – Какая жалость!

– Я уверена, что найду другую студентку на замену Бетти.

– Разумеется, найдешь. Пол мне сказал, что несколько человек в посольстве спрашивали твои данные, – бодро произнесла Джулия, которая большую часть разговора вела себя необычно тихо. Затем она посмотрела на дядю Рафа. – Что еще вам удалось узнать? Что с отпечатками пальцев? – Взгляд Джулии пылал надеждой и энтузиазмом.

– Ах, да. Они ищут отпечатки пальцев на ноже, но никаких очевидных следов нет. Конечно, сейчас зима, и убийца, вероятнее всего, был в перчатках.

– Мадемуазель Лоньон только наполовину француженка. Очевидно, ее мать была из Польши или откуда-то еще, – сообщил Раф. – По словам Девре, его племянник точно не знает, как долго молодая женщина жила в Париже. Больше информации нет – по крайней мере пока. Но я пообещал Девре, что если он будет держать меня в курсе, я в свою очередь как-нибудь вечером приглашу его на самый великолепный ужин. – Он с надеждой посмотрел на Джулию, которая громко рассмеялась и с готовностью согласилась.

– Для меня это честь, – призналась она.

– Я хотела бы узнать о том мужчине, которого убили на лестнице бывшего дома Терезы. – Я вернулась к теме разговора. – Вдруг между убийствами есть связь? Не мог бы ты попросить этого бывшего инспектора Девре что-нибудь выяснить?

Джулия усмехнулась, глядя на моих дедушек, и ткнула большим пальцем в мою сторону:

– И она утверждает, что не лезет в расследование!

Все по-доброму посмеялись, и я встала.

– Полагаю, мне лучше уйти. Я должна отнести сумочку Мервелю в дом номер тридцать шесть и забрать свои деньги у миссис Хейс. А еще нужно заехать на рынок за яйцами и молоком, – объяснила я и улыбнулась, вспомнив успех моих омлетов и то, почему у нас закончились яйца.

Кому-то это могло показаться мелочью, но для меня это было очень важно.

– О, отлично! Я схожу с тобой на рынок, – обрадовалась Джулия.

– А как же обещанная жареная курица? – обрадованно произнес дедушка. – Будет ли у нас сегодня на ужин эта мадам Пуле и ее спутники?

Я взглянула на Джулию и тут же скисла.

– Вечером я работаю в театре, – неуверенно произнесла я.

– О, это не проблема! Мы можем приготовить мадам и поджарить ее до твоего ухода, – сказала она, и я увидела, как дедушка и дядя Раф вздохнули с заметным облегчением. Оба.

– Мы сядем есть, когда она будет готова, – обрадованно произнес дядя. – Даже если это будет в четыре часа пополудни, за чаем!

Я поцеловала дядю и дедушку в их гладкие щеки и попрощалась с Оскаром Уайльдом, который едва ли обратил на меня внимание, так как на столе остался кусочек омлета, до которого он не терял надежды дотянуться. Я подозревала, что когда выйду из гостиной, дядя Раф приподнимет маленького песика и позволит ему съесть со стола. Раф утверждал, что это справедливо, поскольку мадам Икс могла запрыгнуть ради лакомых кусочков на любую поверхность, в то время как Оскара Уайльда приходилось приподнимать.

– Я вернусь сразу, как только смогу, – пообещала я. – Сидите в тепле и не впутывайтесь ни в какие неприятности.

– Ну, разумеется. А в какие неприятности мы можем впутаться? – удивился дедушка. – Мы старые и неинтересные, никуда не ходим, и, что еще более печально, нас никто не навещает.

Я уверена, он слышал наш взрыв хохота, когда мы с Джулией сбежали вниз по лестнице и выскочили за дверь.

– А я вот о чем подумала, – проговорила Джулия, когда мы выскочили на Университетскую улицу. – Кровь могла быть не только на одежде убийцы, но и на обуви. Брызги ведь летят во все стороны, верно? Он мог снять пальто или надеть его, чтобы скрыть кровь, но он не мог снять носки – особенно в декабре!

– Превосходное замечание, – согласилась я. – Если он вернулся в вашу квартиру после убийства Терезы, он мог перепачкать кровью даже пол. Не наступить в нее он не мог – вокруг все было залито кровью. – Я содрогнулась. Бедная Тереза.

– Полиция, вероятно, уже все проверила, но может, нам пойти осмотреть подвал? Вдруг мы что-нибудь найдем? – предложила Джулия, напрочь забыв о походе на рынок. – Вперед, Нэнси Дрю!

Вместо того чтобы войти в свой дом через парадный вход, Джулия потащила меня в обход по узкой дорожке между ее домом и соседним. Узкая, утоптанная в снегу тропинка привела нас к ступенькам, которые вели вниз к маленькой подвальной двери с задней стороны здания.

– Здесь ставят мусорные баки, – объяснила Джулия. – Возможно, убийца вышел тут, чтобы его не увидели всего в крови. О… посмотри на эти следы. – В ее голосе слышалось разочарование.

За последние два дня не было ни снега, ни дождя, так что все было сухо. Снег образовал ледяную корку, которая трескалась под тяжестью шагов.

– Не вижу ничего похожего на кровь, – призналась я, изучая множество следов, которые, вероятно, принадлежали полиции, убийце и даже сборщикам мусора. Здесь виднелись и следы животных – кошек и собак, которые подбирали выпавший из баков мусор, или искали место, где спрятаться от непогоды. Но всем отпечаткам недоставало деталей; это были бесформенные углубления в снегу – по крайней мере, на мой нетренированный взгляд.

– Что это?! – Джулия наклонилась и что-то подняла с земли. – Где я это видела? – Она держала в руках треугольный кусочек ярко-желтого картона. – Похоже на часть почтовой открытки или посылки.

Она протянула его мне, и потребовалось всего мгновение, чтобы в моей голове мелькнуло воспоминание.

– Это часть спичечного коробка! – выпалила я. – В сумочке Терезы лежал коробок со спичками – помнишь? Кажется, на нем было написано «Ла Соль». Солнце. Видишь, тут нарисовано маленькое солнышко.

– Значит ли это, что Тереза была здесь, во дворе, и у нее был еще один коробок спичек, взятый из того же места? И она его выронила?

– Может быть. Или у ее убийцы был такой же спичечный коробок.

– Потому что они оба ходили в «Ла Соль»! – воскликнула Джулия.

– Может быть, – повторила я. Это был настоящий прорыв – то, что мы установили такую связь. Но я тут же себя одернула: это реальная жизнь, а не детективный роман, где каждая мелочь становились важной уликой.

Джулия попыталась открыть дверь в подвал, но она была заперта изнутри на засов. Даже мой верный армейский нож оказался бы бессилен.

– Что ж, по крайней мере, нам не нужно беспокоиться о том, что через эту дверь проникнет убийца, – сказала она. – Наверное, ее отпирают только по утрам, когда приходит мусорщик.

Оказавшись в тупике, мы вернулись к фасаду здания, и вошли в подвал через вестибюль и спустились по той же лестнице, что и вчера.

Неужели только вчера?!

Казалось, прошли годы.

Джулия забыла пригнуться и ударилась лбом о верхнюю балку. Я стояла за ее спиной и услышала, как она произнесла нецензурное слово.

Внизу мы, не сговариваясь, на мгновение остановились и осмотрели помещение.

Подвал был таким же сырым, тусклым и вонючим, как и вчера. Тело Терезы увезли. Мусорные баки передвинули, а с пола подобрали все, что могло бы дать ключ к разгадке. Значит, полиция исследовала это место со всей тщательностью.

Но впитавшиеся в бетонный пол пятна крови остались.

Интересно, сколько бедная Тереза пролежала здесь, прежде чем потеряла сознание? Я надеялась, что смерть наступила быстро, потому что она определенно не была безболезненной.

– Нам нужно больше света, – произнесла Джулия. – Почему мы не взяли с собой фонарики?

Она подошла к двери на улицу, которую мы только что пытались открыть. Как и ожидалось, она была заперта изнутри на засов, и когда Джулия открыла дверь, в темное промозглое помещение пробился слабый луч солнечного света.

Но нам этого хватило, чтобы разглядеть на неровном бетоне возле дверного проема отпечаток ноги.

– Это кровь, – определила Джулия, нависая надо мной, когда я присела на корточки. – Разве не так?

– Я не эксперт, но похоже на кровь. – След был того же цвета, что и пятна на теле Терезы.

– Это след убийцы, – решительно заявила Джулия. – Кто еще стал бы ходить по свежей крови? И он, похоже, вышел через эту дверь.

Я поднялась.

– И что потом? Он обошел здание спереди и вернулся на вечеринку весь в крови? – Я в этом сомневалась… Но разве было какое-то другое объяснение? – Почему он не поднялся обратно по той же лестнице в подвал, если собирался вернуться в вашу квартиру?

От Дор мы знали, что остальные гости – Нил, Тед, Джонни и Марк – разошлись по домам около трех часов ночи. Прошло слишком много времени после того, как мы с Терезой вышли, чтобы она все еще ждала такси… не так ли?

А вызвала ли она такси на самом деле? Кто-нибудь видел, что она воспользовалась телефоном? Знали ли мы наверняка, что ее кто-то подвезет, кроме Джонни? Или это была просто история? В разговоре со мной она упомянула, что будет ждать такси…

Я смотрела на кровавый след, и эти мысли вихрем проносились в моей голове.

Если бы все мужчины ушли почти в то же время, а она все ждала такси, они наверняка увидели бы Терезу – и у убийцы не было бы шансов ее убить.

Итак… единственное возможное объяснение заключалось в том, что тот, кто убил Терезу, спустился в вестибюль – вероятно, по лестнице – сразу после того, как мы с ней вошли в лифт. Он подождал, пока я благополучно перейду улицу, а потом подошел к ней, заманил в темный угол и затащил в подвал. После этого вернулся на вечеринку и ушел вместе с остальными.

Я прикинула в уме время – две-три минуты на то, чтобы преодолеть два лестничных пролета. Я в вестибюле не задержалась, так что к тому времени, когда он спустился, Тереза уже стояла одна. Схватить ее, утащить в подвал, вонзить нож…

Вероятно, все это заняло не более десяти минут, от силы пятнадцать. Если бы кто-то заметил его отсутствие, он бы мог запросто ответить, что отлучался в туалет. Или мог все отрицать и утверждать, что никуда не выходил.

Тот, кто это сделал, обладал невероятной выдержкой, раз спокойно вернулся на вечеринку после того, как убил женщину. Но он не мог не запыхаться, не мог не ощутить прилив адреналина. Возможно, кто-то из гостей вечеринки заметил такие перемены.

Как бы то ни было, факт оставался фактом: тот, кто зарезал Терезу, был бы весь в крови. Значит, он вышел на задний двор и подошел к парадному входу? Зачем ему это понадобилось?

– Может быть, он пытался там привести себя в порядок, – задумчиво произнесла я. – Где ему было удобнее себя осмотреть? В свете луны?

– Вытереть руки можно было снегом, – заметила Джулия. – Или надеть перчатки.

Я посмотрела на нее.

– В этом есть смысл. А потом он либо снял свое испачканное кровью пальто, либо надел его поверх одежды в пятнах крови, чтобы ее скрыть.

– И он обошел вокруг дома, так что снег стер кровь с его подошв, – добавила Джулия. – Но на ботинках капли, скорее всего, остались. Поэтому нужно искать на подозреваемых грязную обувь – или чересчур чистую!

Мы направились к двери. Вдруг нам повезет обнаружить что-нибудь во дворе? Джулия отодвинула засов, и мы вышли наружу.

Я шла вдоль стены, высматривая неизвестно что, когда Джулия вдруг закричала.

Она отошла в дальний угол двора в поисках улик и теперь держала в руках что-то, похожее на обрывок ткани.

Мы направились друг к другу, и она сунула мне в руки тряпку:

– Он и мой фартук украл!

Этот фартук я видела на ней много раз, а теперь он был забрызган кровью.

– Это объясняет, почему на его одежде не было крови, – поняла я, разглядывая темно-коричневые пятна.

– Значит, он украл мой нож и фартук…

– С явной целью убить Терезу Лоньон, – пробормотала я, все еще глядя на фартук. Нужно было передать его инспектору Мервелю. – Интересно, как полиция это упустила.

– Скорее всего, плохо осмотрели двор, – предположила Джулия. – Они шли по следам. А фартук лежал под кустом. Теперь понятно, что убийца делал здесь, во дворе.

– Это, безусловно, было продуктивно. – Я свернула фартук в комок. – Я отнесу его детективу вместе с сумочкой. – Мне не терпелось указать ему на то, что он или его люди упустили из виду важную улику. Ненавязчиво, разумеется.

– И это не забудь! – Джулия протянула мне кусочек желтого спичечного коробка. – Теперь, когда мы нашли для инспектора Мервеля две улики, думаю, пора отправляться на рынок!

* * *

– И вы видели тело? – спросила Мари-Четыре-Сезона. Ее темные глаза светились одновременно интересом и печалью. – La pauvre mademoiselle[48]. Конечно, весь рынок на улице де Бургонь был полон слухов об убийстве. – Такое нападение, да еще и в нашем районе, – продолжала мадам Мари, прикуривая сигарету. – Я думала, что с уходом проклятых немцев все проблемы закончатся.

– Это было ужасно, – сказала Джулия, роясь в корзинке с красной картошкой с гладкой кожурой. – Бедняжка. Но Табита ведет собственное расследование.

Я ахнула от дерзости подруги и резко толкнула ее локтем.

– Не занимаюсь я никаким расследованием, – заверила я мадам Мари. – Это задача police judiciaire[49].

Джулия цокнула языком, открывая сумочку, чтобы заплатить за выбранные ею картофель и лук-шалот, но, к моему облегчению, больше об этом не упоминала.

– Но вы ведь говорили с этой девушкой, non? – спросила мадам Мари. – Мадемуазель Найт, вы с ней встречались?

– Да, я с ней пересеклась. Совсем ненадолго. – Я внезапно пожалела, что вообще пришла на рынок. – Мадемуазель Кларисса уже нашла мадам Флуф? – спросила я в отчаянной попытке сменить тему.

– О, oui, – кивнула мадам Мари. – Бедная собачка чуть не замерзла, с ее шерсти свисали сосульки, но вчера поздно вечером ее нашли целой и невредимой.

– Хоть какие-то хорошие новости на улице де Бургонь, – заметила я. И прежде, чем мадам Мари успела вернуться к теме моего так называемого расследования, я сказала: – Извините, мадам, а вот и мадемуазель Кларисса. Хочу с ней поговорить и поздравить с благополучным возвращением мадам Флуф.

Тут у меня в голове, как рисуют в комиксах, словно вспыхнула лампочка, от которой во все стороны пошли электрические линии. Я должна была поговорить с Клариссой не только для того, чтобы выразить свою радость по поводу возвращения собаки ее хозяйке, но и для того, чтобы кое-что разузнать. Если она в течение двух последних дней искала собаку по ночам, как сказала нам вчера мадам Мари, то существовал шанс – призрачный, но все-таки шанс – что Кларисса находилась на Университетской лице во время убийства Терезы.

Я подумала, что об этом стоило спросить. А еще больше стоило уклониться от дальнейших расспросов мадам Мари относительно моего так называемого расследования. Я не так уж сильно сердилась на Джулию за то, что она об этом заговорила, поскольку я действительно вроде как в этом копалась… но мне не хотелось, чтобы об этом услышал инспектор Мервель. Я даже не представляла, как бы он отреагировал.

Я стиснула зубы, увидев перед собой эти холодные и мрачные, как океан, глаза, и поспешила к Клариссе:

– Bonjour, Кларисса! Я так рада, что вы нашли мадам Флуф! С ней все в порядке?

– Да, и вам спасибо, мадемуазель Найт. Но сегодня я оставила эту непослушную мадам дома. Она до сих пор приходит в себя. Подумать только – два дня и две ночи на улице – и без пальто! Ужас! А мадам и месье завалили ее лакомствами. Они даже устроили ей постель у батареи. Бедняжке уделяется очень много внимания, – продолжала Кларисса, очаровательно закатив глазки под загнутыми полями коричневой шляпки. – Но мадам Флуф поступила так своенравно, когда убежала. У нее расстегнулся ошейник, и я уже много раз за это ругала. – Она вздохнула. – Как же я рада, что ее нашли!

Кларисса была моложе меня, ей было чуть за двадцать, и в такой холод она надела сапоги, а не изящные туфли из магазина, где работала ее сестра. Ее усыпанные веснушками щечки порозовели от холода, и, несмотря на резкие слова, по ее глазам я видела, что она искренне привязана к мадам Флуф.

– Я тоже рада, – призналась я. – Мадам Мари сказала, что в среду вы искали мадам Флуф всю ночь. Это правда?

– О, да, правда! – энергично закивала Кларисса. – Я пыталась уснуть, но не смогла. Я представляла себе несчастную мадам на улице, как она дрожит, как ей холодно и страшно, вот и не могла сидеть дома, пока она где-то блуждает. Я ходила-ходила по улицам и по кругу… но ее не нашла. Я так рыдала! И вот вчера наконец я ее нашла. Полагаю, ее выманила из переулка колбаса, которую я несла. – Она улыбнулась.

– Колбаса кого угодно выманит из переулка, – усмехнулась я. – Вы случайно не были в среду вечером на Университетской улице? После полуночи? Ранним утром?

– Да, я… о! – Глаза Клариссы расширились. – О, да! Я слышала о страшном убийстве в доме мадам Чайлд. Женщину зарезали. Подумать только! Кто-то мог такое сотворить… затаиться в тени, а потом утащить человека в темноту и убить! На меня ведь тоже могли напасть! Я услышала об этом на следующее утро и подумала: merde[50], это могла быть я.

– Похоже, Терезу убил ее знакомый, – возразила я. – Убийство было спланировано. То есть убийца напал не случайно.

– О, – выдохнула Кларисса, продолжая смотреть на меня широко распахнутыми глазами. – Наверное, это еще хуже.

Я кивнула.

– Да, я тоже так думаю. – Я поколебалась и продолжила: – Того, кто это сделал, могли видеть на Университетской улице в начале третьего ночи. Вы не были там в это время? Вы случайно не заметили что-нибудь… или кого-нибудь?

– О! – Порозовевшие от холода щеки Клариссы внезапно побледнели. – Что… вы хотите сказать, что я могла видеть убийцу?

– Если вы были там в то время и заметили кого-нибудь или что-нибудь, я уверена, полиции будет интересно это узнать, – твердо заявила я, делая все возможное, чтобы дистанцироваться от расследования. Я не имела никакого права в него вмешиваться, и мне не терпелось отдать сумочку Терезы инспектору Мервелю.

Глаза Клариссы стали еще шире, и теперь я видела белки ее глаз.

– Но я не хочу говорить с полицией, – пролепетала она и сделала шаг назад. – Я… я вообще не хочу с ними разговаривать.

– Так вы что-то видели? – настаивала я, не заботясь о том, почему она так противилась разговору с представителями власти. Это было не удивительно, учитывая тот факт, что Париж в течение четырех лет находился под авторитарным контролем немцев и значительная часть полиции с ними сотрудничала. Парижане привыкли, так сказать, не высовываться и не привлекать к себе внимания властей.

А еще я знала, что в Париже существует мощное движение Коммунистической партии, которая пользовалась этим настороженным отношением к правительству и авторитетам. В следующем году должны были состояться выборы, и до меня доходили тревожные слухи о том, что коммунисты могут победить или, по крайней мере, показать хорошие результаты.

Эти мысли заставили меня задуматься о том, был ли Мервель коллаборационистом, участником Сопротивления, или же он служил в FFI[51] вместе с де Голлем и не был здесь во время оккупации. Я отогнала эту мысль. Какое мне до этого дело?

– Вы что-то видели? – повторила я свой вопрос.

– Я… не знаю, – пробормотала она. – Возможно… Дайте подумать… О, дайте мне вспомнить.

Я ее не торопила и терпеливо ждала, потихоньку направляя ее мысли в нужное русло.

– Может быть, вы слышали звон колоколов базилики Святой Клотильды, пока искали мадам Флуф?

– Ой. Да. Да, слышала… но в котором часу это было? – Между ее бровями пролегли морщинки, а губы напряженно сжались. Вдруг ее лицо расслабилось. – Да! Я услышала два удара колокола, когда проходила мимо Святой Клотильды. Звук был таким громким, глубоким и внезапным, что я вздрогнула. Я прошла мимо Бурбонского дворца, а через пару минут свернула на Университетскую улицу. Так что я и правда была там в начале третьего. В ее лице не осталось ни кровинки – не от холода, а от страшного осознания.

– Вы кого-нибудь видели? – спросила я.

Она покачала головой.

– Нет-нет, я не… Подождите. Может быть, видела. Может быть… – Она снова нахмурилась.

– Кто-то шел со стороны дома? – подсказала я. – Или вошел в парадную дверь дома мадам Чайлд? Было поздно и холодно… конечно, людей на улицах было мало, и вы бы наверняка заметили, если бы кто-то прошел мимо. Или… такси? Вы видели такси? Если бы Тереза вызвала машину и такси подъехало, а Терезы на месте не оказалось, как долго стал бы ждать водитель?

– Да! Я… я видела, как кто-то входил в здание… Я не уверена, что это был дом мадам Чайлд, но там был мужчина и он торопился. Я это вспомнила! Да, точно! – Пальцы Клариссы ползли к передней части ее пальто и сжали его прямо над сердцем. Она в ужасе смотрела на меня. – Это был он? Я видела убийцу? – Ее голос стал громче, и я увидела, как из-за своего прилавка выглядывает торговец господин Бланш.

Я шикнула на Клариссу. Вряд ли убийца Терезы слонялся по рынку на улице де Бургонь и подслушивал чужие разговоры, но свидетельнице определенно не стоило объявлять во всеуслышание, что она видела убийцу. Я прочитала много детективов и знала, что такое никогда не заканчивалось добром.

– Не исключено, – заметила я. – Можете рассказать, как он выглядел? Что он делал?

– О… дайте подумать. – Веснушки выделялись на ее белоснежном как мел лице, словно брызги кленового сиропа. – На нем была шляпа и пальто. Длинное пальто. Я это заметила, потому что полы пальто разметались от быстрых шагов.

– Вы запомнили какие-нибудь особые приметы? Рост или цвет волос? Он был бородатым или гладко выбритым? – Я понимала, что засыпаю ее вопросами, но меня это не останавливало. Если она не расскажет Мервелю, это сделаю я.

– Он… Его волосы скрывала шляпа. Пальто у него было черное, а может быть, синее – в темноте непонятно. Полагаю, он был обычного, среднего роста. Бороды вроде бы не было. Но я помню, что он подошел к дому сбоку и вошел через парадную дверь, поэтому я его и заметила. Обычно по ночам люди ходят по тротуарам и сразу заходят в свои дома.

Я кивнула.

– Что-нибудь еще? Больше вы ничего не заметили?

Кларисса покачала головой:

– Нет, мадемуазель. Было темно, и я продрогла, и прежде всего я искала мадам Флуф.

– Вы должны сообщить об этом в полицию, – посоветовала я. – Инспектору Мервелю будет полезно знать. – Я не стала ее уговаривать и говорить, что инспектор добрый и мягкий – я чувствовала, что он далеко не такой.

– О, non-non![52] – воскликнула она, качая головой. – Если я свяжусь с полицией и мадам с месье узнают, они дадут мне от ворот поворот. Нет-нет, я не могу!

Я кивнула. По крайней мере, у меня были сведения – пусть и неопределенные, – и я могла доложить об этом Мервелю. Если он решит связаться с Клариссой, это будет его решение.

Глава одиннадцатая

Я убедила Джулию, что ей нет необходимости подвозить меня к дому миссис Хейс, чтобы я забрала деньги. Подруга предложила мне свою помощь, но я знала, как она занята на кухне и насколько больше ей нравится находиться там, чем где-либо еще. Кроме того, как бы я ни любила Джулию и ее неуемную натуру, я жаждала побыть в тишине и спокойно все обдумать.

– Тебе еще нужно приготовить майонез. Не забыла? – напомнила я подруге, когда мы на Университетской улице уже уходили, каждый со своей сумкой с продуктами. Ее сумка была намного тяжелее моей.

– О, да. Это верно, – рассмеялась она. – Но ты ведь вернешься, чтобы я помогла тебе с мадам Пуле, да?

– Да, конечно. Скажем, в три часа?

Марк должен был заехать за мной в шесть, и нам должно было хватить времени, чтобы поджарить мадам.

– Мы воспользуемся твоей громадной кухней! – Джулия была в восторге от этой идеи.

Я помахала ей рукой и поспешила к себе домой. Я решила, что раз уж собираюсь снова ехать на велосипеде, то воспользуюсь своим правом, предусмотренным парижским законом, и надену брюки. Так ногам будет гораздо теплее, да и крутить педали легче, когда юбка закручивается вокруг икр. А поскольку я направлялась в полицейский участок, то могла получить там так называемое разрешение на ношение брюк.

Я закатила глаза, усмехаясь над этой идеей, и занесла свою сумку на кухню. Там стояла Бет (или Блайт) и готовила небольшой ланч для моих дедушек, и с радостью приняла у меня яйца, молоко и крошечную картошку.

Я взбежала по лестнице, чтобы переодеться, и решила не заходить в гостиную и не разговаривать с дедушкой или дядюшкой Рафом – не хотела задерживаться. Был уже двенадцатый час, и, честно говоря, я не знала, как они отреагируют, увидев меня в штанах.

Когда я села на велосипед и положила в корзинку сумочку Терезы, ее книгу, обрывок спичечного коробка и окровавленный фартук, я заметила, что выглянуло солнце и день обещает быть приятным.

За исключением того, что убийца был на свободе.

Жаль, что Кларисса не заметила особых примет мужчины, заходившего в дом Джулии. Лично я не сомневалась, что она видела убийцу, но у нас не было ничего, что позволило бы его опознать.

Я рассмеялась. Не было никакого «мы», и я обманывала себя, если думала, что есть. Предоставь расследование специалистам, твердо сказала я себе.

Семейство Хейс проживало в таунхаусе на Правом берегу, сразу за рекой, всего в нескольких кварталах от посольства. Когда я подъехала к их дому, раскрасневшаяся от поездки, выглянуло яркое и теплое солнце – несомненный предвестник весны, ведь на дворе была только середина декабря, и впереди нас ожидали два месяца холодов, а может быть и больше.

Я слезла с велосипеда и прислонила его к ступенькам, ведущим к входной двери.

Я позвонила, и дверь открыла горничная. Я представилась, и, хотя ее глаза расширились, когда она увидела что я в брюках, она немедленно пригласила меня войти.

– Боюсь, мадам Хейс еще не успела завершить свой туалет, мадемуазель. Не могли бы вы подождать здесь? – Она указала на прихожую, небольшую, но красиво обставленную.

Напротив двери стоял полукруглый стол с зеркалом над ним, и я увидела себя в отражении. Мои унаследованные от отца пышные каштановые кудри никогда не выглядели гладкими или опрятными и выбивались из-под шляпки. Кончик тонкого носа покраснел, а щеки порозовели от физической нагрузки и ветра. Однако помада кораллового цвета, которую я нанесла, не стерлась, а тушь для ресниц не размазалась.

Я подавила желание снять шляпку, но все-таки расправила поля и убрала за ухо непослушный локон. Закончив, я посмотрела на стол и увидела вазу с очень реалистичными шелковыми подсолнухами. Рядом стояла пустая пепельница и декоративное блюдце, на котором лежала коллекция спичечных коробков.

Когда я увидела среди них ярко-желтый коробок из «Ла Соль», у меня перехватило дыхание.

Я продолжала таращиться на коробок с солнышком, гадая, а вдруг неспроста я вижу его уже в третий раз, когда услышала приближающийся деловой стук каблуков.

– О, мисс Найт, спасибо, что зашли, – входя в холл, поприветствовала меня миссис Хейс.

Это была женщина лет сорока пяти, одетая в изящный жакет цвета барвинка и юбку в тон. Туфли были на тон темнее и сочетались с перчатками и сумочкой, которые она несла в руках. Ее волосы, в отличие от моих, были гладкими и блестящими. Я всегда считала свою работодательницу привлекательной и уважаемой женщиной, хотя и немного рассеянной, и вновь ощутила тревогу из-за предполагаемого романа мистера Хейса.

Она с неуверенной улыбкой протянула мне конверт.

– Надеюсь, все в порядке. Это в долларах, а не во франках, – объяснила она.

– Не проблема, – ответила я.

– Мне так жаль, что у нас не сложилось – я имею в виду, конечно, не то, что вы сделали что-то, что привело к… э-э… увольнению, – это не имеет к вам никакого отношения. И я хочу, чтобы вы это помнили. Я знаю, что Бетти будет по вам скучать. Она очень расстроилась сегодня утром, когда отец сообщил ей о прекращении занятий. – Миссис Хейс тоже выглядела разочарованной и расстроенной.

– Спасибо, – с чувством произнесла я. – Если что-то изменится, пожалуйста, не стесняйтесь позвонить. В моем расписании всегда найдется место для Бетти.

– Я так и сделаю. – Миссис Хейс, казалось, собиралась сказать что-то еще, но остановилась и одарила меня вежливой улыбкой.

Если она ожидала услышать от меня au revoirs[53], ее постигло разочарование. Вместо прощания я воспользовалась случаем продолжить беседу.

– О! «Ла Соль»! – воскликнула я и небрежно подняла коробок спичек. – Я слышала об этом месте. Там хорошо?

Она нахмурилась, затем догадалась, что я говорю о спичечном коробке.

– О, небеса, я понятия не имею! Месье… э-э, я имею в виду мистер Хейс… – Она рассмеялась и добавила: – Это так сбивает – постоянно переключаться с одного языка на другой. Не представляю, как вы это делаете, да еще так бегло. Разве это вас не путает?

Я с улыбкой покачала головой.

– Не особенно.

Она улыбнулась в ответ и прищелкнула языком.

– У меня нет способностей к языкам. Я надеялась, что у Бетти их окажется больше, чем у меня. – Она рассмеялась. – Но, полагаю, с этим придется немного повременить, пока мистер Хейс… В любом случае что я хотела сказать… Ах, да: я никогда не бывала в… как это называется?

– «Ла Соль».

– Да, там. Полагаю, это место, куда мистер Хейс ходил со своими коллегами. Иногда встречи у него затягиваются до ночи – какие-то развлечения для клиентов, какие-то затянувшиеся совещания. А вы знаете, как долго и допоздна едят эти французы! Согласитесь, трехчасовой ужин, начинающийся в восемь вечера, – это довольно необычно? Почему на то, чтобы просто поесть, уходит так много времени?

– По-моему, французы просто любят свою еду и вино, – с улыбкой объяснила я. – Я вот тоже люблю.

– О! – Миссис Хейс выглядела пораженной. – Я не хотела… То есть… я знаю, что вы наполовину француженка, и я, конечно, не хотела оскорбить вас или вашу семью, или…

– Разумеется, нет. – Я махнула рукой. – Вы часто ходите в театр, когда находитесь здесь, миссис Хейс?

– В театр? О нет, я бы так не сказала. Я бы не поняла и половины из того, что они говорят. Может, это мне следует брать уроки французского?

– Есть несколько постановок на английском языке, – объяснила я. – Например, в Американском театре на улице Монсо.

Наверное, мне не следовало поднимать этот вопрос. Я практически указывала ей на неверность мужа. Но моя внутренняя фея была за справедливость, и я не могла не посочувствовать миссис Хейс, остававшейся одной дома в чужом городе, где она чувствовала себя не совсем комфортно, в то время как ее муж ухаживал за другой женщиной.

– Никогда о нем не слышала, – сказала она. – Наверное, стоит спросить Роджера, мистера Хейса. Было бы неплохо куда-то ходить… туда, где я бы все понимала. – Она усмехнулась. – По радио даже трудно найти английскую программу. В основном я слушаю музыку.

– Интересно, когда мистер Хейс в последний раз был в «Ла Соль»? – произнесла я. Я уж не знаю, почему решила идти до конца, и по сей день удивляюсь, что она не возражала против моего настойчивого любопытства. Может быть, она так переживала из-за увольнения, что не хотела показаться невежливой. В любом случае, ее словно не беспокоили мои непрерывные вопросы.

– Ну, возможно… Я помню, что впервые обратила внимание на коробок спичек на днях. Вероятно, во вторник, так что он достал его из кармана, когда вернулся домой в понедельник вечером. Он обычно так делает – вываливает все из карманов прямо сюда, на стол. Чего только он здесь не оставляет – монеты, обрывки бумаги, спичечные коробки… Я обратила на него внимание, потому что он ярко-желтый. – Она усмехнулась. – Он отлично сочетается с шелковыми подсолнухами и зеленой пепельницей, и мне показалось, что вся композиция выглядит весьма гармоничной. У меня наметанный глаз на подобные вещи! – гордо продолжила она.

С этим я была склонна согласиться: чего стоят ее собственный образ, а также обстановка дома.

– Он и мое внимание привлек, – призналась я.

– Что ж, – сказала она и сделала вежливый, но решительный жест в сторону двери, – еще раз огромное вам спасибо, мисс Найт. Надеюсь, мы с вами еще увидимся перед отъездом.

– Я тоже, – ответила я. – Пожалуйста, передайте Бетти мои наилучшие пожелания и скажите ей, чтобы она продолжала практиковаться. И еще раз спасибо.

Едва я переступила порог, как дверь за мной закрылась, оставив меня гадать, навела ли я миссис Хейс на мысль поинтересоваться у мужа Американским театром.

К моему облегчению, корзина с вещами Терезы осталась нетронутой, а конверт с деньгами я надежно спрятала в карман. Я как раз садилась на велосипед, когда кто-то меня окликнул:

– Мисс Найт!

Я оглянулась и увидела Бетти Хейс, выбегающую из задней части дома. Должно быть, она выскочила через дверь для прислуги и торопилась меня поймать, а ее мама этого не заметила. Ее пальто было распахнуто, и на ней не было ни шляпы, ни перчаток. Ее волосы медового оттенка рассыпались по плечам.

– Bonjour, Бетти. – Надо ли говорить, что я чувствовала себя немного неуверенно, заговаривая с ней, но все равно говорила по-французски. Раз уж я назвалась учительницей, то таковой и останусь. – Как у тебя дела?

– Поверит не могу, что они вас уволили! – воскликнула девушка на несовершенном, но все-таки понятном французском. Ей было пятнадцать, как бывало со мной в этом возрасте, ее захлестывала ярость в отношении действий ее родителей, с которыми она была не согласна. – Это так глупо! Вы ничего не сделали!

Я колебалась, не зная, что ответить, а она продолжала:

– Я хочу по-прежнему брать уроки! Пожалуйста, мадемуазель Найт, – сказала она, немного запинаясь и борясь со своими эмоциями. – Я буду платить сама, из своих карманных денег. Или возьму деньги у бабушки и дедушки. Иногда они присылают мне немного. – Два последних предложения она произнесла по-английски.

– Твой отец объяснил, почему он не хочет, чтобы ты продолжала заниматься? – Я решила говорить по-английски, чтобы ей было легче выражать свои мысли. Мне было важно полностью понимать суть разговора.

– Только то, что мы не можем себе этого позволить, – ответила она, но в ее глазах вспыхнул упрямый огонек. – Это не настоящая причина, мадемуазель. Денег у нас хватает, я точно знаю. Мы только что купили новую машину, а мама всегда покупает новую одежду. А я и правда хочу учиться.

– Не думаю, что идти против воли отца – хорошая идея, – заметила я.

– Мне все равно! Мне нужно научиться говорить по-французски. Я здесь ни с кем не могу поговорить, разве только с теми, кто из США, а американцы такие скучные.

Я подавила улыбку. Я точно знала, о чем она недоговаривала, поскольку на наших уроках не раз упоминался молодой парижанин по имени Жак. Насколько я поняла, он был сыном местного лавочника, что, возможно, было проблемой для родителей Бетти, а возможно и нет, и отчасти послужило причиной для того, что мистер Хейс меня уволил.

– Даже не знаю, как нам встречаться на уроках, если твой отец их запретил, – заметила я.

– Вы можете заниматься со мной в школе, например в обеденный перерыв. Папа ни о чем не узнает. Я буду вам платить. Сколько это стоит?

Во мне происходила внутренняя борьба. Деньги мне были не нужны – хотя я подумывала о покупке машины, не так ли? – и я была уверена, что в любом случае найду вместо нее другого ученика. Но в то же время мне не хотелось препятствовать ее дальнейшему образованию – или стоять на пути юношеской любви.

Если бы я согласилась, то скорее ради нее, чем ради себя.

– Послушай. Почему бы тебе не обсудить это с мамой и не послушать, что она скажет? Если она согласится, то я уверена, что мы сумеем что-нибудь придумать. Бесплатный урок у тебя уже в кармане, – добавила я с улыбкой и похлопала по карману, куда положила конверт миссис Хейс.

Бетти заколебалась, и я приготовилась выслушать дальнейшие возражения, но, к моему удивлению, она кивнула:

– Думаю, мама согласится. Особенно если я буду оплачивать уроки самостоятельно.

Я назвала ей сумму, и она снова кивнула. Я не видела причин делать ей скидку; в конце концов, миссис Хейс могла сама заплатить за уроки или даже убедить мужа сделать это.

На этом разговор следовало завершить, но мое любопытство взяло верх:

– Не исключено, что твоя мама тоже хотела бы брать уроки. Похоже, она нечасто выходит из дома, и изучение французского позволило бы ей чувствовать себя более уверенно.

– С чего вы взяли, мадемуазель? Мама очень занята, – сказала Бетти медленно, но на правильном французском. – Она вечно где-то пропадает: то на вечеринках по игре в бридж, то в магазинах, то на обедах и… и в других местах. – Она скорчила недовольную гримасу. – А я сижу дома со своими книгами, котом и горничной.

– О, – удивилась я. – Должно быть, я неправильно ее поняла.

– Мама хорошо говорит по-французски, – продолжала Бетти. – Хотя и не так хорошо, как вы. – Она просияла, глядя на меня. – Я спрошу, не возражает ли она против продолжения занятий.

– Хорошо, – кивнула я. – Позвони мне или попроси об этом маму. – Я нащупала ногой одну из велосипедных педалей, но прежде, чем тронуться в путь, задала еще один вопрос: – Ты слышала о месте под названием «Ла Соль»? Полагаю, это клуб или ресторан. Кто-нибудь из твоих родителей туда ходит?

– Нет, – ответила Бетти. – Никогда о таком не слышала. Но я особо не обращаю внимания на то, чем они занимаются.

– Хорошо. Надеюсь, скоро увидимся. – Я помахала ей и тронулась с места.

Пока я ехала на велосипеде, я прокручивала в голове разговоры с женщинами из семейства Хейс. У меня сложилось впечатление, что миссис Хейс не очень хорошо владеет французским – разве она не говорила, что не сильна в языках? Но, по словам ее дочери, мамин французский был очень хорош – и она все время была занята, что полностью противоречило тому, что говорила мне сама миссис Хейс.

Конечно, у Бетти могло сложиться впечатление, что ее мама говорит по-французски очень хорошо – по крайней мере по сравнению с ее собственными возможностями. К тому же Бетти призналась, что не интересуется жизнью своих родителей… так что она могла и не знать, чем занимаются ее мать и отец. Похоже, ее это не слишком волновало, что неудивительно для влюбленной в юношу пятнадцатилетней девушки.

Но все же. Странно получить два столь разных впечатления.

Я усмехнулась и покачала головой, сворачивая на набережную Межиссери, которая тянулась вдоль северного берега Сены. Да и какая мне разница? Если миссис Хейс каждый вечер пропадала в танцевальных клубах, меня это не касалось. И если ее муж ходил по театрам без нее, что ж, для меня это тоже не имело значения.

Я выбросила это из головы, пока ехала вперед, ощущая на лице тепло солнечных лучей. Я улыбнулась, вдруг преисполнившись радости жизни в этот необычайно теплый день. Несмотря ни на что. Я была в Париже.

Время от времени меня настигало такое чувство: я жила в Париже, «городе света», центре кулинарии, культуры и моды. В одном из самых знаковых и красивых городов мира.

Париж. С его кварталами зданий в стиле Османа с фасадами из светлого мрамора, оконными решетками из кованого железа и балконами, наличниками, фонарными столбами и указателями. И мансардные крыши, которые, как я узнала, наклонены под углом в сорок пять градусов, чтобы на улицы вниз попадало как можно больше солнечного света. В зависимости от времени суток и количества солнечного света здания меняли цвет – от кремового до бледно-желтого и медового.

В зданиях были ряды двойных окон, точно расположенных друг над другом в виде приятной глазу решетки, включая мансардные окна на чердаке, как в моей спальне. У многих из них даже были собственные миниатюрные балкончики, а еще несколько рядов замысловатых украшений из кованого железа. С крыш через равные промежутки поднимались широкие и узкие дымовые трубы, а на каменных фасадах над дверями и арками красовались рельефные витиеватые узоры.

Широкие бульвары, рассчитанные на проезд четырех автомобилей, и выложенные булыжником узкие, угловатые улицы находились в центре города, а за его пределами был лабиринт переулков и улочек. В каждом квартале располагались многочисленные кафе с придвинутыми к окнам столиками, и более крупные, модные рестораны, а также магазины и рыночные лавки. Boulangeries, patisseries, fromageries, brasseries, bistrots[54] и многое другое.

В воздухе витали ароматы кофе, выпечки и сигарет в сочетании с выхлопными газами автомобилей. Улицы заполняли машины, а люди толпились на тротуарах, теснясь у магазинов и ларьков вдоль верхнего берега реки. Встречались и велосипедисты, но теперь, когда отменили последние пайки на бензин, мы были в меньшинстве.

И кошки. О, кошки были повсюду! Даже зимой, куда бы я ни бросила взгляд, я видела кошку: в окне, оглядывающую свои владения; проворно передвигающуюся по переулку в разгар охоты; сидящую на одном из кованых балконов и следящую за воробьем; украдкой наблюдающую возле двери продовольственного магазина за покупателями в надежде получить кусочек съестного. Кошки казались такой же неотъемлемой частью Парижа, как кухня и свет.

Я прибыла в этот город восемь месяцев назад, в Страстную пятницу. Через два дня, в Пасхальное воскресенье тысяча девятьсот сорок девятого года, все огни, которыми славился Париж, наконец-то снова зажглись, впервые за почти десять лет после жесткой экономии и депрессии войны.

Эйфелева башня, собор Нотр-Дам, Триумфальная арка и многие другие достопримечательности вдруг озарились золотым сиянием уличных фонарей и прожекторов. Темный город я видела всего две ночи, после чего он снова засиял, а вот парижане прожили в мрачной темноте военного времени целых десять лет. Неудивительно, что они праздновали и веселились всю ночь.

Теперь, двигаясь на велосипеде по quai haut – дороге, проходящей по более высокому уровню берега Сены, или quai, набережной, я ощутила прохладу от реки. По обеим сторонам улицы располагались рыночные прилавки, а внизу, у реки, тянулась пешеходная дорожка нижнего уровня, berge. Там было пустынно, если не считать нескольких пешеходов и небольшой стаи уток.

Я приближалась к мосту Менял[55], по которому можно было попасть на Сите[56], остров в форме каноэ на Сене. К нему вели восемь мостов, по четыре с Левого и Правого берега. На île[57] располагались не только полицейская префектура, или дом номер тридцать шесть, как его называл дядя Раф, но и Дворец правосудия – Министерство юстиции, – а также одна из любимейших достопримечательностей города: собор Парижской Богоматери.

Собор Парижской Богоматери был одним из первых мест, которые я посетила, приехав в «город света» (само собой, после Эйфелевой башни). Но тогда я не задумывалась о том, что штаб-квартира полиции находится на открытой городской площади вдали от знаменитой, украшенной горгульями церкви с двумя башнями. Я вспомнила, как меня очаровали патрулирующие gendarmes[58] в их характерных черных кепи.

Я и представить себе не могла, что однажды снова побываю на острове Сите не для того, чтобы увидеть великий Нотр-Дам или даже капеллу Сент-Шапель, неф которой украшали самые невероятные и захватывающие дух витражи, а для того, чтобы подняться по ступенькам к гораздо более обыденному и величественному зданию полицейского управления. Я как раз собиралась свернуть на мост Менял, испытывая удовольствие и радости, мчась по краю улицы, озираясь по сторонам и впитывая в себя все, что видела вокруг. Я знала, что разговаривать с инспектором Мервелем будет непросто, но все равно пребывала в отличном настроении.

Да и кто бы ни ехал в такой солнечный декабрьский день на велосипеде, вдыхая свежий речной воздух, чувствовал бы себя превосходно.

Кот спас мне жизнь.

Он был похож на тощего тигра и сидел возле дерева на обочине улицы. Я увидела его впереди себя, но когда разглядела, что его бедный хвост сломан, а кончик болтается, как приспущенный флаг, я резко затормозила.

В этот момент кто-то врезался в меня сзади.

Велосипед отлетел в глубокую канаву, а меня подбросило вверх.

Глава двенадцатая

Ударившись о землю, я испытала ужас и шок.

Мне было больно. О, да…очень больно.

Оттолкнувшись от мощеного тротуара, я пролетела по воздуху и приземлилась неподалеку от дерева, у которого сидел мой кот-спаситель. Тогда я еще не знала, что похожий на тигра кот со сломанным хвостом спас мне жизнь. Это понимание пришло позже.

В ушах звенело, но сквозь звон все чаще проникали звуки: взволнованные голоса, крики, рев двигателей, гудки клаксонов, лязг металла… но все было как в тумане.

Я смутно осознавала, что вокруг меня люди, которые помогают мне сесть, в то время как я отчаянно пытаюсь сдержать рвоту. Тело ныло, ладони в перчатках и обтянутые брюками колени жгло от боли. К счастью, я не ударилась головой и не зацепилась при падении за велосипед, что привело бы к более серьезным травмам.

– Merci, merci, – повторяла я заботливым прохожим, пытаясь отдышаться и отогнать боль. – Oui, je vais bien[59], – соврала я.

Кто-то поднял мой велосипед, а остальные стали собирать выпавшие из корзинки сумки и вещи и складывать их рядом со мной.

– Эта машина, – произнесла высокая стройная женщина лет пятидесяти. Она присела рядом со мной на корточки и похлопала по руке в знак поддержки. – Она пронеслась рядом с вами на полной скорости. Если бы вы не затормозили, автомобиль бы вас переехал, а когда вы затормозили, он все равно в вас врезался, но уже не с такой силой. Но я уж думала, что вы погибли!

В то мгновение я почти жалела, что не погибла. Боль пронизывала все тело. Но ее слова пробились сквозь туман моего сознания, и мне удалось сосредоточиться.

– Машина? – спросила я.

Она кивнула.

– Когда она влетела в ваш велосипед, я глазам своим не поверила! Водитель даже не вышел! Просто взял и уехал!

К этому времени я уже сидела. Кто-то вложил мне в ладонь носовой платок, и я вытерла им лицо. На нем остались разводы крови и грязи.

– Меня сбила машина? – Я понимала, что это звучит глупо, но я до сих пор не могла прийти в себя, и, очевидно, этот факт вызывал у меня шок.

– Oui![60] – возмущенно подтвердила женщина. – Она пролетела в метре от вас! Если бы вы так резко не остановились… – Ее лицо было мрачным.

– Что… что это была за машина? – Кто-то сунул мне в руку какие-то бумаги, и я убрала их в карман. Другой человек протянул мне сумочку Терезы, а третий положил передо мной свернутый фартук. Книга перепачкалась, смялась и порвалась, но ее еще можно было читать. Моя шляпа, скомканная и грязная, оказалась рядом вместе с моей сумочкой и швейцарским армейским ножом, который каким-то образом вывалился из кармана брюк.

– Я не помню. Я не обратила внимания. Какая-то темная: черная или синяя, – объяснила женщина. Ее голос дрожал от пережитого ужаса. – Думаю, вам следует обратиться в больницу.

– Нет-нет! – отказалась я, полагая, что смогу подняться на ноги. Для опоры я могла бы использовать велосипед. – Просто пара ссадин.

Я не глядя запихнула сумочку Терезы и окровавленный фартук во вместительные карманы пальто вместе со всеми остальными вещами, которые мне помогли собрать. Высокая женщина помогла мне встать. Я пошатнулась, и мне удалось сдержать приступ тошноты. Однако колено пронзила боль, и я почувствовала, как сквозь брюки просачивается влажная кровь.

– Возьмите такси до дома, – посоветовала другая женщина, стоявшая недалеко от нас.

– Нет-нет, спасибо, я справлюсь, – Я хотела, чтобы все разошлись и оставили меня в покое, позволив собраться с мыслями и силами.

Когда толпа неожиданно растаяла, я подумала, что мое желание вот-вот осуществится… но тут передо мной мелькнуло лицо, которое я ожидала увидеть меньше всего.

Из-под полей низко надвинутой фетровой шляпы на меня смотрели холодные глаза цвета океана.

– Мадемуазель Найт? – В голосе инспектора Мервеля звучали одновременно и удивление, и тревога. – Похоже, с вами произошел несчастный случай.

За спиной инспектора маячили два полицейских – вероятно, именно по этой причине толпа начала расходиться. Очередной пример неискоренимого недоверия к властям, сохранившегося со времен оккупации.

– Я упала, – ровным голосом произнесла я. Это стоило мне огромных усилий, потому что снова закружилась голова. Но будь я проклята, если сяду обратно на тротуар, особенно в присутствии инспектора. И уж тем более я не хотела, чтобы меня сейчас стошнило, хотя внутри чувствовала характерные позывы.

– Она не упала, – возразила помогавшая мне женщина. – Машина сбила ее и уехала, не остановившись! Вы должны поймать этого водителя! – Она разговаривала с полицейскими, которые переводили взгляд с нее на инспектора, потом на меня и обратно.

– Мадемуазель Найт, вы позволите отвести вас куда-нибудь, где вы могли бы присесть и рассказать, что произошло? – произнес Мервель. – Я так понимаю, вы ехали ко мне, non?

Оставалось лишь догадываться, откуда он узнал.

– Да, – мрачно ответила я.

Следующее, что я помню, – это как меня вели к полицейскому автомобилю. Он был припаркован прямо на краю quai[61].

– Мой велосипед, – пролепетала я, внезапно остановившись перед тем, как сесть в машину.

Инспектор Мервель цокнул языком и оглянулся. Я проследила за его взглядом. Мой велосипед лежал на месте, но было ясно, что какое-то время я не смогу им пользоваться, если вообще когда-нибудь смогу. Заднее колесо было смято, а рама погнулась.

– Вам очень повезло, мадемуазель Найт, – заверил меня Мервель. Он жестом предложил мне забраться в машину, подставив для опоры руку.

Я отпустила его пальцы, как только устроилась на пассажирском сиденье, радуясь, что мы оба в перчатках. Мервель поговорил с полицейскими, обошел вокруг и сел на место водителя.

– Куда вас отвезти, чтобы вы… умылись? – спросил он.

– У меня для вас кое-что есть, – сказала я. – Это принадлежало Терезе Лоньон.

– Понимаю. Это может подождать, пока вы… э-э-э… не приведете себя в порядок, – настаивал он. – Вы уверены, что не хотите в больницу, мадемуазель?

– Нет, – твердо заявила я. Я не знала, почему для меня было так важно не создавать вокруг себя суету и не выглядеть слабой. У меня также сложилось впечатление, что инспектор не слишком доверял женщинам.

А может, это было потому, что я знала, что сую нос не в свое дело. Я и без того находилась в невыгодном положении; не нужно было подрывать доверие инспектора еще больше.

Мы добрались до дома номер тридцать шесть, не проронив ни слова. Всю дорогу я старалась преодолеть неловкость от того, что еду наедине с таким суровым и неприступным мужчиной, как инспектор, и в то же время пыталась не обращать внимания на свое паршивое самочувствие, на раздираемые болью колени и ладони, на ломоту в теле – и предвкушение того, что упомянутый неприступный инспектор, скорее всего, останется мной недоволен.

Может быть, мне стоило притвориться? Но это был не вариант. Я взялась за работу клепальщицы Рози не потому, что была из тех, кто поддается давлению или остается на месте. Если бы я только знала, где мое место теперь, когда война закончилась и все вернулось на круги своя.

Я поморщилась, вылезая из машины. Колено распухло так, что я едва могла двигаться.

– Сюда, мадемуазель, – направил меня Мервель. – Если позволите, мы могли бы переговорить в моем кабинете. Но сначала, возможно, вы захотите… э-э-э… посетить дамскую комнату отдыха, чтобы вымыть свои… э-э… царапины. – Он даже предложил мне руку, когда мы подходили к ступеням префектуры полиции, и у меня не было иного выбора, кроме как воспользоваться его помощью. Или так, или рискнуть, что из-за больного колена я упаду на землю.

Место, которое Мервель называл дамской комнатой отдыха (это оказался не более чем эвфемизм), представляло собой крошечное помещение со стенами из серого кирпича, стрельчатым окном и двумя кабинками. Но обо всем этом я забыла в тот момент, когда взглянула на себя в зеркало.

Зрелище было ужасным. Лицо перепачкано кровью и грязью. Царапина на подбородке, ссадина на щеке. Тушь размазалась вокруг глаз. А волосы выглядели так, словно я не расчесывала их неделями. Простая заколка, удерживавшая непослушные локоны подальше от лица, сбилась набок, и волосы лезли мне в глаза и липли к шее и вискам.

Неудивительно, что инспектор Мервель настаивал на том, чтобы я привела себя в порядок. Я бы тоже не хотела, чтобы меня видели такой. Я мылом промыла царапины на предплечье и щеке, было больно и щипало. Брюки и перчатки защитили меня от серьезных порезов, хотя правое колено болезненно пульсировало.

Я даже боялась на него взглянуть; спереди на брюках растеклось кровавое пятно размером в пол-ладони. Но я мужественно задрала штанину и промокнула кровь. Это лучше, чем если бы шерстяные брюки прилипли к ране, когда кровь засохнет.

Я свернула пачку бумажных салфеток и сделала временную повязку, закрепив ее шелковым платком, который положила в сумочку.

Тело ломило, колено отказывалось выдерживать мой вес, но, завершив все процедуры, я с удовлетворением отметила, что выгляжу уже не так страшно. К счастью, сумочка и ее содержимое были при мне. Она не раскрылась во время падения, и я воспользовалась помадой и щеткой. Щетка мои волосы не очень-то пригладила, зато я сумела освободить заколку и сделать аккуратный боковой пробор. Я смочила бумажные салфетки и очистила царапины от крови и грязи.

Немного розовой помады на губы – и я почувствовала себя увереннее. Я подавила желание сбрызнуть себя духами, которые хранила в сумочке. Вдруг инспектор решит, что я прихорашивалась для него?

Я вышла в так называемую зону отдыха и была поражена, обнаружив, что Мервель все это время меня ждал.

Мне удалось скрыть свое удивление, когда его взгляд скользнул по мне, словно определяя, достаточно ли тщательно я «привела себя в порядок». Я думала, что он оставит здесь какого-нибудь подчиненного, и тот отведет меня в холодную и пустую комнату для допросов. А он пятнадцать минут прождал меня у входа в дамскую комнату.

– Сюда, мадемуазель, если позволите, – пригласил он и указал на уходящий вдаль коридор.

Он провел меня в свой кабинет, который оказался на удивление просторным. В нем стояла тяжелая деревянная мебель: письменный стол, два стула, небольшая книжная полка, забитая толстыми фолиантами, и низкий комод вдоль одной стены. На другой стене имелись два высоких окна, которые пропускали тусклый свет.

Очевидно, Мервель делил кабинет с другим детективом, поскольку у противоположной стены стояли второй письменный стол и пара стульев. Стол был завален бумагами, заставлен кофейными кружками (и покрыт соответствующими пятнами), карандашами и множеством других предметов, включая половинку круассана. Судя по всему, тот, кто за ним сидел, не знал о назначении и местонахождении мусорного ведра под столом, так как скомканные бумажки и обертки от еды валялись вокруг ведра.

Я сразу поняла, что письменный стол с одной фотографией в рамке, аккуратными стопками бумаг и папок, пачкой жевательной резинки, чистой и пустой кофейной чашкой и промокательной бумагой, выровненной точно по центру, принадлежал Мервелю. Даже если бы я не сделала этого логического вывода, примыкающая к письменному столу стена послужила бы мне подсказкой: ее покрывал коллаж из фотографий, прикрепленных к обшивке.

На нескольких из них была изображена Тереза Лоньон, и живая, и мертвая. Там была карта, на которой булавками были отмечены связанные с преступлением места, а также изображения орудия убийства, следов ног, внешний вид Рю-де-Лу, театра Монсо и еще какого-то здания, которое я не узнала.

Разглядев фотографии, на которых были запечатлены я, Джулия, Пол и Дор, я резко повернулась к инспектору. И зря, так как от этого движения мое колено прострелила боль. Мне удалось подавить вздох и выразить негодование.

– Вы же не считаете, что Джулия и Дор – подозреваемые! – вскричала я. – А уж тем более Пол Чайлд!

Я даже не задумалась о том, где Мервель раздобыл наши фотографии. Моя выглядела как в паспорте, с кудрявыми волосами в стиле горгоны-Медузы. Справедливости ради стоит отметить: на стене были и снимки моих подозреваемых: Джонни, Марка, Теда и Нила.

Мервель жестом пригласил меня сесть на стул рядом с его столом:

– Пожалуйста, садитесь, мадемуазель.

Я с благодарностью повиновалась, но облегчения не показала. Тот резкий поворот дорого мне обошелся, и теперь я сидела, стиснув зубы от боли. Нужно было приложить к колену лед, но, черт побери, я не собиралась просить об этом его.

– Как вы узнали, что я ехала сюда? – спросила я, снимая пальто. От ярости и боли меня бросило в жар.

– Когда я разговаривал с мадам Чайлд, она указала, что у вас сумочка мадемуазель Лоньон, – объяснил инспектор. Он снял пальто и бросил на меня тот самый отчужденный взгляд, который я ожидала увидеть. Он снял фетровую шляпу и обнажил голову с гладкими темными волосами, разделенными на аккуратный пробор. Я понятия не имела, как возможно сохранить такую идеальную укладку под шляпой, но пришла к выводу, что Мервель из тех людей, в жизни которых нет места хаосу.

Ни вечеринок, ни беспорядка, ни чувства юмора.

Он повесил верхнюю одежду на вешалку рядом с дверью. Свое пальто я положила на спинку стула, на который я села. Моя шляпа была безнадежно испорчена, а перчатки после мытья рук я больше не надевала. Я не могла устоять перед искушением бросить вызов его перфекционизму.

– Не можете же вы всерьез подозревать, что Джулия или Дор убили Терезу! – с негодованием произнесла я. – Это нелепо!

– Что вы мне принесли, мадемуазель? – спросил он, усаживаясь за стол напротив меня. Фотография в рамке стояла под таким углом, что ее мог видеть только сидящий на его стуле. Меня вдруг охватило жгучее любопытство: кто или что изображено на снимке? Это был единственный личный предмет в его кабинете. – И как эти вещи оказались у вас?

– Вы хотя бы понимаете, что Пол Чайлд не мог этого сделать? – продолжала я, игнорируя его вопрос. – У него бы роста не хватило.

Мервель бросил на меня пронзительный взгляд.

– Почему вы так решили, мадемуазель Найт?

Я нервно сглотнула. Как объяснить, что убийца был на десять-пятнадцать сантиметров выше Терезы, которая была немного выше меня, не раскрывая связи дядюшки Рафа с двоюродным дедом Мервеля?

Вдруг я вспомнила об одной спасительной возможности.

– Потому что кое-кто видел убийцу. – Полагаю, излишний драматизм этой фразы был мне простителен.

Я была вознаграждена тем, что его глаза изумленно распахнулись, а затем подозрительно сузились.

– Откуда вам это известно, мадемуазель?

– В ту ночь живущая с нами по соседству молодая женщина искала собаку своей хозяйки и увидела, как мужчина обошел здание с задней стороны, после чего вошел в парадный вход, – объяснила я чуть менее пафосно. – Это было в третьем часу ночи. К сожалению, никаких особых примет она не запомнила, только то, что это мужчина в шляпе и длинном пальто. И точно не Пол Чайлд – тот недостаточно высок. А раз уж это был мужчина, значит, убийца не Джулия, не Дор и не я. – Я бросила на Мервеля многозначительный взгляд.

Инспектор издал тихий звук, который мог означать либо насмешку, либо недоверие. А возможно, вдумчивый интерес.

Затем, устремив острый взгляд на мою нижнюю часть тела и приподняв в ухмылке уголки губ, он заявил:

– Если только, мадемуазель, на вас не было шляпы… и брюк.

Я понятия не имела, как реагировать на такое высказывание. К счастью, в косяк открытой двери постучал молодой человек в форме полицейского.

– Инспектор, как вы просили. – В руках он держал небольшой сверток.

Мервель встал и взял сверток, пробормотав слова благодарности молодому человеку, который выглядел так, словно только что окончил среднюю школу. К моему изумлению, он протянул сверток мне, и я с удивлением и радостью поняла, что это пакет со льдом.

– Спасибо, – пробормотала я, и мое негодование немного смягчилось. Я все еще была ошеломлена тем фактом, что кто-то считал супругов Чайлд и меня потенциальными убийцами. – Но у нас нет мотива, – возразила я. – Да, кто-то из нас – Джулия, Пол, Дор или я – могли это сделать. Но зачем?

Мервель окинул меня оценивающим взглядом.

– Именно это я и намерен выяснить. Зачем кому-то было убивать Терезу Лоньон, почему этот кто-то вдруг решил совершить убийство, достал нож и жестоко ее заколол? Так вот, мадемуазель: если бы вы передали мне вещи, принадлежавшие Терезе Лоньон, возможно, я бы это узнал. – Хотя его слова прозвучали как просьба, в тоне слышался приказ. И жгучее нетерпение.

– Да, естественно. – ответила я. Боль в колене немного утихла от холода. Я порылась в карманах пальто и достала сумочку Терезы и окровавленный фартук. Я знала, что, как бы он ни искал, он не сможет найти мотив для убийства Терезы ни у одного из нас.

При виде окровавленного фартука Мервель издал тот же непонятный возглас, выражая то ли удивление, то ли интерес, зато на находящиеся в сумочке предметы никак не отреагировал. К сожалению, я чувствовала себя не в своей тарелке и не могла отпустить ехидный комментарий по поводу профессионализма его людей в проведении поисков на месте убийства.

Если Мервель и заметил, что книга Терезы не поместилась бы в ее сумочке, он никак это не прокомментировал и не спросил, откуда она у меня. Он извлек письмо от ее матери, коробок спичек, ключи (взяв их, он метнул на меня подозрительный взгляд), губную помаду и пудреницу. Я смотрела на эти предметы и понимала, что чего-то не хватает, но чего именно – не знала. Ключи и письмо были из них самыми важными, и они были на месте.

– Это не тот адрес, который вам вчера дала Дор. – Я указала на письмо. – Похоже, Тереза переехала после того, как в ее доме застрелили мужчину, и не потрудилась сообщить об этом никому в театре.

Он проигнорировал мои слова. Я уже ожидала, что он велит мне уйти и не мешать ему продолжать расследование, но, осмотрев вещи из сумочки, он поднял на меня глаза.

– А та молодая женщина, ваша знакомая, которая считает, что видела убийцу… вы не скажете, как ее зовут?

Я подумала и решила быть откровенной.

– Когда я с ней разговаривала, она боялась, что если свяжется с полицией, то потеряет свою должность. Я не хочу причинить ей вред.

– Мадемуазель, женщину убили. – Его стальные глаза остановились на мне. – Не исключено, что это не последняя жертва.

– Если бы я была уверена, что у нее есть какая-то полезная информация, я бы вам сказала, инспектор, клянусь. Но я ее подробно расспросила и понимаю, что она и правда ничего не видела.

– Вы ее расспрашивали. – Мервель подался вперед, и я уловила запах влажной шерсти и гвоздики. – Какую игру вы затеяли, мадемуазель Найт? Вас это дело не касается.

– Касается! – взорвалась я. – Если вы подозреваете меня или моих друзей в преступлении, которое никто из нас не совершал, то это меня касается!

– Но вы только что мне объяснили, почему это не могли быть вы или кто-либо из ваших друзей, – рассудительно произнес он.

– Верно! Никто из нас не мог зарезать Терезу Лоньон, потому что у нас не было мотива! – Я знала, что должна говорить спокойно и ровно, но у меня не получалось. До чего же он был невыносим!

Мервель откинулся на спинку стула.

– Говорите, никаких мотивов? А я могу вам их назвать, мадемуазель. Их даже несколько. Что, если месье Чайлд хотел избавиться от отвергнутой и разгневанной возлюбленной? Мадемуазель Лоньон была красивой и жизнерадостной, одной из тех женщин, которые легко привлекают внимание мужчин. Или же сама мадам Чайлд могла пожелать убрать любовницу своего мужа… даже если и потенциальную любовницу.

Я не сдержалась и захохотала.

– Вы лаете не на то дерево, инспектор. Пол и Джулия без ума друг от друга. Пол Чайлд не крутит роман на стороне, и Джулия его ни в чем не подозревает. Знаете, – добавила я, наклонилась вперед и слегка понизила голос, – каждый день, когда он приходит из посольства домой пообедать, они после этого ненадолго ложатся в постель? – Я приподняла бровь в надежде, что до него дойдет смысл сказанного.

Если я надеялась отчитать его или смутить, мне это не удалось. В его лице не дрогнул ни один мускул. Вероятно, потому, что он был французом, а его соотечественники в целом спокойно относились к теме секса.

– А как насчет вас, мадемуазель? Вдруг вы приревновали мадемуазель Лоньон к мужчине, который нравился вам самим? К этому месье Джастис?

Я растерянно заморгала.

– Я познакомилась с Марком Джастисом только в ту ночь, – пролепетала я, пораженная больше, чем хотела признать, что он уловил возможность нашей с Марком связи, хотя и преждевременно. – И это docteur[62], а не месье. Так что предполагать, что я затеяла убийство из-за мужчины, с которым только что познакомилась, нелепо. И, предвосхищая вашу следующую гипотезу: нет, Дор тоже не стала бы этого делать.

Мгновение он пристально смотрел на меня холодными стальным глазами, после чего едва заметно кивнул. Было ли это подтверждением моих слов или подтверждением его мыслей?

Вдруг меня осенило:

– Хочу, чтобы вы знали: сегодня утром одна из семей из списка, который я вам дала, меня уволила. Они больше не нуждаются в услугах репетитора. – Я смерила его, как я надеялась, обвиняющим и раздраженным взглядом. – Я так и предполагала: как только полиция начнет задавать вопросы, у людей возникнут подозрения. И они не захотят, чтобы такие, как я, учили их детей. Я прекрасно понимаю свою знакомую: она видела убийцу, но в полицию не пойдет, потому что за это ее тоже лишат работы.

Мервель покачал головой и прищелкнул языком.

– Non, mademoiselle[63], ни с кем из вашего списка я еще не говорил. Так что вы не можете свалить это на плечи police judiciaire. – Он поднял темную бровь и откинулся на спинку стула. – Но мне любопытно, что это за семья и по какой причине они вас уволили?

Я смягчилась, но не сильно (в конце концов, Хейсы меня все-таки уволили), все объяснила и со вздохом добавила:

– Полагаю, Хейс решил меня уволить, потому что прошлым вечером я видела его с женщиной. Не с миссис Хейс.

– Ах. Возможно. – Мервель кивнул.

Я решила сменить тему. Я не хотела, чтобы он вернулся к прежнему разговору и начал давить на меня по поводу Клариссы.

– Инспектор, есть еще кое-что, что может вас заинтересовать. Тот спичечный коробок из «Ла Соль»… Фрагмент точно такого же коробка я нашла во дворе, за домом, где была убита Тереза. Возможно, его обронил убийца. Вдруг это зацепка? – Я не видела причин упоминать, что такой же коробок лежит в доме Хейсов. Наверняка это совпадение.

Хотя будь это история о Нэнси Дрю или мисс Марпл, это было бы точно не совпадение.

Он кивнул, но прежде, чем успел что-то сказать, в дверной косяк снова постучали. На этот раз Мервель не стал подзывать к себе полицейского (уже не того, юного, а другого), а произнес:

– Простите, мадемуазель. Я на минутку.

Он вышел из кабинета, оставив меня наедине с моим любопытством по поводу скрытой от моего взгляда фотографии на его столе.

Едва Мервель переступил порог, как я вскочила на ноги и подошла к столу, не спуская глаз с двери.

Как я и подозревала, это оказалась фотография молодой женщины. Она выглядела моложе меня, чуть за двадцать, а может, даже моложе. Ее одежда и прическа устарели как минимум на пять лет, так что снимок был сделан либо до, либо во время войны.

Светлые волосы и светлая кожа позволяли предположить, что она не была ни сестрой, ни матерью, ни тетей темноволосого смуглого Мервеля. Единственный вывод, который я могла сделать, глядя на этот личный предмет на его столе, заключался в следующем: это его жена. Или невеста, поскольку обручального кольца Мервель не носил. Я невольно задалась вопросом, какая женщина захочет быть с таким чопорным, строгим, неулыбчивым мужчиной.

Она не была красивой и даже хорошенькой. Обыкновенная девушка. Но ее глаза задорно блестели, а на губах играла дерзкая улыбка, и я не представляла, как такая девушка, с огоньком внутри, могла влюбиться в Этьена Мервеля.

Тихий шорох шагов я услышала за долю секунды до того, как Мервель вернулся в кабинет.

Несмотря на травмированное колено, которое чувствовало себя намного лучше благодаря льду, я быстро отошла от стола. Когда он вошел, я не сидела, а стояла у стены с фотографиями с места преступления и открыто их рассматривала.

Фотографию второго мертвого тела я поначалу не заметила, уж больно меня возмущали снимки подозреваемых Мервеля, из которых по крайней мере четверо были совершенно невиновны. Но затем мое внимание привлекла фотография мужчины, распростертого на лестнице. Он лежал в луже крови, с огромным пятном на рубашке. Я быстро сообразила, что это тот человек, которого убили в прежнем доме Терезы.

– Кто это? – Я указала на труп.

Я понимала, что Мервель связывает убийство в доме Терезы с ее собственным убийством, как интуитивно хотелось сделать и мне.

– Есть ли еще какая-нибудь информация, которую вы хотите мне сообщить? – спросил он, проигнорировав мой вопрос. – Что-нибудь еще, что вам удалось найти, кроме этого спичечного коробка?

– Нет, – ответила я. Я не ожидала получить ответ на свой вопрос, но все равно надеялась.

– Хорошо, мадемуазель. Благодарю за то, что передали мне личные вещи мадемуазель Лоньон. – Он взял мое мятое пальто и приготовился помочь мне его надеть, давая понять, что мое время в его кабинете истекло.

– Как его звали? – спросила я, все еще глядя на фотографию мертвеца, и стала надевать пальто.

Мервель отрицательно покачал головой.

– Как вы думаете, его смерть как-то связана с убийством Терезы? – осведомилась я и подняла свою помятую шляпу. И услышала тихий болезненный вздох – первый признак человечности со стороны этого мужчины.

– Мадемуазель Найт, я скажу это один раз и не стану повторять: предоставьте вести расследование соответствующим органам. Не надо больше допрашивать людей. Не надо рыться в сумках, квартирах и дворах. Умоляю вас, не занимайтесь тем, что вас не касается. Иначе в следующий раз парой царапин и опухшим коленом вы вряд ли отделаетесь.

Глава тринадцатая

К моему удивлению, инспектор Мервель распорядился, чтобы один из полицейских отвез меня обратно на Университетскую улицу. Возможно, он сделал это из вежливости, но, скорее всего, просто хотел убедиться, что я отправлюсь прямиком домой и не буду «заниматься тем, что меня не касается».

Мне было жаль выбросить свой испорченный велосипед, но полицейский – дружелюбный мужчина с красным носом, круглыми щеками, крошечной бородкой и вонючей темной сигаретой – убедил меня, что починке он не подлежит.

– Ему место на кладбище велосипедов, – трезво рассудил он.

Я забралась в ожидавшую меня машину и вытащила из кармана перчатки. В этот момент что-то шлепнулось на пол. Я наклонилась, чтобы поднять предмет, и обнаружила, что это квитанция из гардероба. Я удивилась: свое пальто я накануне вечером квитанцией не отмечала. Потом до меня дошло, что, скорее всего, этот талон выпал из сумочки Терезы, когда я попала в аварию. Собравшиеся вокруг люди возвращали мне упавшие предметы, и я не глядя рассовывала их по карманам.

Я подумала, не отдать ли его инспектору Мервелю. Потом отбросила эту мысль; мне не хотелось, чтобы меня снова отчитывали. Я положила квитанцию обратно в карман и решила, что если мне доведется снова увидеть инспектора – в чем я сильно сомневалась и искренне надеялась, что в этом не будет необходимости, то я ее ему отдам.

И тогда он, разумеется, опять бросит на меня этот холодный и подозрительный взгляд, словно я что-то от него утаила.

Когда я вернулась домой, было почти два часа. Я ждала Джулию к трем, чтобы она научила меня поджаривать великолепную мадам Пуле.

Поскольку всю дорогу с острова Сите я держала лед на колене, я поднялась по лестнице в гостиную, почти не прихрамывая.

Однако увидев мое исцарапанное лицо, дедушка вскочил с кресла так быстро, что мадам Икс пришлось спасаться от позорного падения на пол. Она аккуратно приземлилась на все четыре лапы, бросив на меня разъяренный взгляд.

– Табита! Ma chèr![64] Что с тобой случилось, черт возьми?

– А что это на тебе надето? – осведомился Раф, в изумлении глядя на мои брюки.

– Ах, – ответила я, перекрикивая какофонию возбужденного лая и прыжков Оскара Уайльда. Его не волновала моя хромота или царапины; он хотел печенье. – Я ехала на велосипеде, и, боюсь, его больше нет. Произошел несчастный случай.

– Но ты хромаешь! И твое прекрасное лицо! – Дедушка нажал на кнопку на стене рядом со своим креслом, чтобы вызвать одну из горничных.

– Я в порядке, – заверила его я и погладила шелковистого пса в попытке заглушить его тявканье. Во время особенно высокого прыжка мистер Уайльд ударился о мое колено, но он был таким крошечным, что даже не причинил мне боль. – Лед на колено, немного косметики, чтобы скрыть царапины, – и я буду как новенькая.

– Садись, садись, cherie[65]. – Дядя Раф подозрительно смотрел на меня темными глазами. – Выпей немного бренди и расскажи нам все.

Выбора у меня не было; если бы я начала спорить, они отнеслись бы к инциденту с еще большим подозрением, а я не хотела их волновать. Сама я не волновалась, несмотря на мрачное предостережение инспектора Мервеля. Не думал же он в самом деле, что кто-то пытался меня сбить из-за того, что я нашла сумочку Терезы Лоньон? Нелепость какая-то.

Бет (или Блайт) вошла в гостиную, запыхавшись от стремительного подъема по лестнице. На ней были пальто и шляпка, свидетельствующие о том, что они с сестрой собирались уйти на весь день. Я чувствовала себя неловко из-за того, что пришлось их задержать, но дедушка решительно отправил горничную вниз за льдом и таблеткой аспирина.

Мадам Икс с недовольным видом устроилась на оттоманке напротив меня. Ее янтарные глаза продолжали метать яростные искры в мою сторону.

Зато Оскар Уайльд был в восторге от моего присутствия, и я посадила его к себе на колени, едва сдерживаясь от желания показать язык высокомерной мадам Икс. Надо было принести домой бродячего кота с перебитым хвостом, который спас мне жизнь, – тогда ей было бы из-за чего шипеть.

Оскар Уайльд съел печенье, я получила свой лед, две таблетки аспирина и немного бренди, а мадам Икс продолжала наблюдать за мной. К тому времени она уже устроилась на коленях у дедушки, где он угостил ее крошечным кусочком сыра.

Я вкратце рассказала о происшествии, намеренно уделив больше времени разговору с Мервелем и передав его во всех подробностях.

– Хорошо, что хотя бы наших фотографий на его стене нет, – заметил дядя Раф, когда я закончила. Его глаза задорно поблескивали.

Дедушка хрипло усмехнулся.

– Девре бы его разубедил, не так ли?

Раф улыбнулся.

– Сомневаюсь, что Девре был бы настолько убежден в нашей невиновности в чем бы то ни было. Он слишком хорошо нас знает.

– Ах, он слишком хорошо знает тебя, chèr, – возразил дедушка. – Не втягивай меня в свое грязное прошлое.

Я захихикала. Мне отчаянно хотелось узнать больше о грязном прошлом Рафа. Но не успела я попросить дедушку рассказать подробнее, как в дверь позвонили.

– Это Джулия, – объяснила я и неохотно поднялась, когда Оскар Уайльд с диким тявканьем бросился к лестнице.

Дедушка и дядя Раф заметно оживились и проводили меня с большим энтузиазмом – почему-то больше не переживая из-за моих шишек, синяков и царапин, и уж точно не беспокоясь о шпионах и шпионаже.

Как настоящие французы, они беспокоились только об одном: о своем предстоящем великолепном ужине.

* * *

– Сначала высушиваешь ее до предела. Она должно быть абсолютно сухая. Потом хорошенько промазываешь ее сливочным маслом, – восторженно напевала Джулия. – Сейчас не время экономить или испытывать брезгливость, Табс. Смажь ее всю – каждый уголок, каждую складочку, а потом еще немного.

Я злобно посмотрела на мадам Пуле, которая, как и обещала вчера Джулия, была полностью очищена. Мадам пребывала в полном своем великолепии: бледно-розовая, с морщинистой, шероховатой кожей.

– Убедись, что она совершенно сухая, – продолжила Джулия, и я послушно взяла полотенце и еще раз протерла кожу. – Теперь посоли ее внутри. Фаршировать ее мы не будем, она слишком маленькая.

– Сколько сливочного масла? – спросила я, посолив птицу.

– Очень много! Будь щедрой!

Прежде чем я успела возразить или хотя бы поторговаться, Джулия взяла меня за руку и выложила мне на ладонь большую ложку сливочного масла.

– Теперь массируй! – приказала она. – Сначала загляни внутрь – засунь пальцы прямо внутрь мадам. И не забудь залезть ей под мышки. Сейчас же! Не стесняйся!

Так я и сделала. Я натерла маслом всю курицу изнутри, затем снаружи. И когда решила, что закончила, и нетерпеливо потянулась за полотенцем, чтобы вытереть руки, Джулия цокнула языком, вложила мне в руку еще ложку сливочного масла и заставила повторить весь процесс сначала.

В это время я рассказала ей о своей велосипедной аварии и передала разговор с Мервелем… И втирала, втирала, втирала… Клянусь, на эту маленькую птичку ушло полстакана сливочного масла. Хорошо, что продовольственные ограничения были сняты! А не то это был бы расход масла на всю семью за месяц.

В итоге мадам Пуле стала скользкой и жирной. Я радовалась, что Джулия стоит рядом, поскольку боялась, что при попытке переложить курицу в форму для запекания она выскользнет у меня из рук и шлепнется на пол. Пока я делала масляный массаж, Джулия отправила в духовку картофель и репу.

– Теперь ее нужно аккуратно перевязать, – и она протянула мне большую иглу с продетой в нее длинной белой ниткой.

– О, нет! Тебе лучше сделать это…

– Чепуха! Ты справишься, Табс. Это просто. И делается не только для того, чтобы она выглядела прилично и не раздвигала ножки и не раскрывала крылышки, как нетерпеливая невеста, но и для того, чтобы она более равномерно готовилась. А теперь приступай.

Она показала, как воткнуть иглу под коленку мадам рядом с хвостиком, а затем провести ее по всему периметру, прижав ножки к туловищу. Втыкая иглу в мягкую, мясистую кожу, я почувствовала легкую тошноту, но напомнила себе, что Марк Джастис тоже регулярно зашивает кожу.

– Теперь верхний край, – инструктировала меня Джулия и показала, как подвернуть крылышки так, чтобы их кончики оказались на одном уровне с туловищем. Я пришила их ровно, по пути проткнув лоскут кожи на шее, чтобы все оставалось закрытым и не сползало.

– Идеально! Она связана крепче, чем Полина в своих опасных похождениях[66] на железнодорожных путях, – с удовлетворением отметила Джулия. – А теперь в раскаленную духовку. – Она проверила, разогрелась ли духовка до двухсот двадцати градусов (что, как я знала, равнялось четыремстам двадцати пяти градусам по Фаренгейту; из-за перевода метрических показателей мне было еще труднее учиться здесь готовить), и стала наблюдать, как я осторожно перекладываю мадам на решетку для запекания грудкой вверх.

– Ждем… десять минут – и переворачиваем.

– Переворачиваем? Ты имеешь в виду в духовке? – Святые небеса… это будет катастрофа! Если я не обожгусь, то наверняка уроню бедного цыпленка на пол.

– Да-да! Через десять минут ты положишь ее на бок, а еще через десять минут на другой бок. Затем понизишь температуру до ста семидесяти пяти – это примерно триста пятьдесят по Фаренгейту – и польешь жиром! И так каждые десять минут, – с большим удовлетворением произнесла она, – на протяжении всего процесса запекания. А потом еще раз… – Она продолжала и продолжала.

Вот это да!

– Я понятия не имела, что зажарить курицу так сложно, – уныло пробормотала я.

– Ах, но прекрасная золотистая мадам с подрумянившейся хрустящей кожицей – это совершенство! И не так уж это и сложно, правда? – Она с беспокойством посмотрела на меня..

– Не совсем…просто я уверена, что опрокину ее в недра духовки, и она загорится, и это будет катастрофа.

Она уперла руки в обтянутые фартуком бедра.

– Не говори глупостей, Табита. Любая женщина, умеющая обращаться с заклепочным пистолетом, способна перевернуть чертову курицу в своей духовке.

Я неуверенно рассмеялась. Возможно, она была права.

– Итак, Джулия. – Я старалась, чтобы это прозвучало непринужденно. Я пыталась найти способ затронуть тему, которая не давала мне покоя все утро. – Пол когда-нибудь говорил о… эм… ну, ты знаешь… шпионах? – Вопреки моей воле мой голос понизился до шепота, хотя вокруг не было ни души.

– Что ты имеешь в виду?

Я пожала плечами.

– Не знаю. Дедушка говорит, что по городу шастают шпионы. Вот я и решила, что если кто-то что-нибудь об этом знает, так это Пол. Потому что работает в посольстве.

Джулия подбоченилась и хитро улыбнулась.

– А ты знаешь, что мы с Полом познакомились, работая в Управлении стратегических служб на Цейлоне?

Я была в курсе, что они оба работали в Управлении стратегических служб, разведывательном управлении США во время войны. Поэтому я и затронула данную тему.

Если кто-то и имел представление о том, как работают шпионы, так это Джулия. Однажды она сказала мне, что знает все данные о каждом американском шпионе в Японии и Индии, поскольку именно она занималась ведением и организацией базы данных по персоналу. Я была уверена, что она не сможет (или не захочет) рассказать мне очень много. Все было засекречено.

Тем не менее я должна была хотя бы спросить.

– Знаю. Я просто хотела уточнить… – Я замолчала, сомневаясь, что хочу знать, не работал ли Пол Чайлд (а может быть, даже сама Джулия) шпионом здесь, в Париже. Я в это не верила, но кто знал?

– Те дни в Управлении стратегических служб остались далеко позади, – сказала Джулия, и так и было в буквальном смысле слова: Париж находился далеко от Индокитая.

– Понимаю. – Я чувствовала, что она не горит желанием раскрывать информацию. – Я спрашиваю в теории – как ты думаешь, действительно ли повсюду в городе шпионы?

– Определенно нет, – заявила она, но блеск в ее глазах противоречил сказанному. – Но если бы шпионы и были, то это точно были бы русские и американцы, которые бы шпионили друг за другом. – Вздрогнув, она воскликнула: – Пора переворачивать курицу!

В следующий миг мадам Пуле была перевернута на бок внутри горячей духовки.

– О, Табс, ты ни за что не догадаешься! – выпалила Джулия, когда я захлопнула дверцу, вспотев и от жара, и от напряжения.

– Что?!

– Мой майонез сегодня получился! – От волнения ее голос еще больше, чем обычно, напоминал птичьи трели. – Я взяла волю в кулак и пошла на кухню. Я готовила бульон из кости окорока, а металлическая миска просто стояла рядом, и я подумала: «Черт побери, попробуй еще разок!» Я разбила эти проклятые яйца в миску и велела им вести себя хорошо… потом взбила их с маслом – et voila! Майонез, как сказал бы шеф-повар Буньяр, родился! И получился великолепным!

– Поздравляю! – воскликнула я, соглашаясь с тем, что тема шпионажа закрыта. – Думаешь, это получилось потому, что ты их об этом попросила?

– Понятия не имею! – Джулия оглушительно расхохоталась. – Но мы надеемся, что проклятие дурного майонеза снято!

* * *

Как мы и договаривались, Марк заехал за мной незадолго до шести часов. Я ждала его внизу и выскочила прежде, чем он успел позвонить и встревожить Оскара Уайльда.

Встреча Марка с моими дедушками открыла бы ящик Пандоры, хотя дедушка и дядя Раф сидели довольные, как два толстых кота, и поглощали мягкую poulet rôti с идеальной золотистой корочкой. Я не сомневалась, что их упитанная кошка и требовательный мистер Уайлд вскоре тоже получат по кусочку аппетитной курочки.

– Ух ты! – увидев меня, воскликнул Марк. – Что с тобой случилось?

Я думала, что неплохо скрыла свои раны с помощью макияжа, а также красной помады, но, видимо, моих навыков не хватило. Либо так, либо Марк был особенно наблюдателен, когда дело касалось моей внешности.

Я заверила его, что все в порядке, и мы сели в его машину. Благодаря льду и очередной дозе аспирина я почти не хромала и готовилась воспользоваться правом сотрудницы гардероба сидеть, когда не было работы.

Марк припарковался в переулке рядом со зданием театра Монсо. Я почти сразу увидела Нила Кингсли, потому что он стоял сзади у служебного входа и докуривал на холоде сигарету. Солнце село, и единственным источником света служил фонарь на стене рядом с дверью.

– Привет, – сказала я, когда мы с Марком подошли. – Что ты здесь делаешь?

– Дышу свежим воздухом, – ответил Нил. Он еще не был загримирован для спектакля, и его красивое лицо казалось осунувшимся и бледным. Когда он закурил вторую сигарету, я заметила в его руках ярко-желтую крышку спичечного коробка.

Любопытно.

– Это из «Ла Соль». – Я притворилась, что знаю об этом месте все – что бы это ни было за место.

– Ага, – пробурчал Нил и сунул коробок обратно в карман.

– Ты там был? – осведомилась я.

Я чувствовала, что Марк недоумевает, почему я стою снаружи на холоде и веду этот странный разговор, но мне было все равно. Я уже не верила, что спичечные коробки из «Ла Соль» всплывают в этом расследовании случайно, и решила найти это место и проверить его самостоятельно. Даже если это было не мое расследование.

– Ага, – повторил Нил.

Он был необычайно сдержан, почти рассеян. Я не очень хорошо его знала, но в иные дни, когда с ним общалась, он казался общительным и обаятельным. Даже вчера его горе и шок от потери Терезы скрашивались его общительностью.

– Все в порядке? – поинтересовалась я.

– Конечно, – ответил он и выбросил сигарету. Она миниатюрной кометой пролетела по дуге и приземлилась на кучу покрытого серой коркой снега. – Мне пора. Скоро звонок.

Мы с Марком последовали за ним. Общая атмосфера за кулисами театра была чуть менее угрюмой, чем накануне, но все равно чувствовалось какое-то напряжение.

– Ты был в «Ла Соль»? – спросила я Марка, пока он провожал меня в гардеробную. Закулисное пространство заполняли декорации, тележки с одеждой, столы с реквизитом, и еще там было множество пересекающихся коридоров, так что я была благодарна ему за то, что он указывал путь.

– Конечно, – пожал плечами он. – Ничего особенного. Правда, у них есть кальяны, но это совсем другое дело. А почему ты спрашиваешь? Хочешь туда сходить?

Я все еще оставалась в полном неведении относительно того, что же это за заведение «Ла Соль» – танцевальный клуб? Мюзик-холл? Ресторан или кафе? И что такое кальян?

– Возможно, – коротко ответила я.

– Ну, дай знать. Буду рад взять тебя с собой. – Он улыбнулся.

– Ты что-нибудь знаешь о человеке, которого убили в доме Терезы? – спросила я.

От неожиданности он моргнул, и его улыбка погасла, но он быстро взял себя в руки.

– Почти ничего. Я только знаю, что его нашли там на лестнице. Ты же не думаешь, что между этими убийствами есть связь?

Я пожала плечами. Марк остановился, взял меня за руку, и я тоже остановилась.

– Табита, ты же не копаешься в этом деле? – Его пристальный взгляд впился в мои глаза.

– Конечно, нет, – солгала я. – Нет, правда, но тебе ведь тоже интересно, не так ли?

– Не интересно, – ровным тоном произнес он. – И ты тоже не должна этим интересоваться. Оставь это дело полиции.

– Как ты не понимаешь?! Это был… один из нас, – прошептала я. – Кто-то, кто был на вечеринке в тот вечер. Кто-то из наших.

Его взгляд стал пронзительным.

– Да. Знаю. Поэтому и не стоит ворошить это дело. Тот, кто убил Терезу, без колебаний сделает это снова.

– Но разве ты не знаешь, кто и зачем? – продолжала давить я. – Ты знаешь всех этих людей лучше, чем я.

– Табита. – В его голосе прозвучало раздражение. Он взял меня за плечи, остановился и едва не встряхнул. – Пожалуйста, не вмешивайся. Пусть полицейские делают свою работу. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. После сегодняшнего инцидента, этой велосипедной аварии… – Он покачал головой, вздохнул и криво улыбнулся. – Я только начинаю тебя узнавать, и мне бы очень не хотелось, чтобы это прервалось. Понимаешь? – Он поднял руку и коснулся одного из моих локонов.

Я неожиданно ощутила прилив эмоций: легкий шок от того, что он искренне мной интересовался, немного удивления от того, что я тоже им заинтересована, и легкий укол беспокойства.

Думал ли он, как и Мервель, что моя велосипедная авария связана с убийством Терезы? Я в это не верила; это казалось таким нелогичным и надуманным.

Внезапно я вспомнила, что говорила женщина, которая мне помогла. Машина въехала прямо на тротуар. Не остановилась и поехала дальше. Если бы вы так резко не затормозили…

Я покачала головой, и Марк убрал руку. Я не отрицала, я просто не могла понять, почему кто-то решил, что из-за того, что у меня появилась сумочка Терезы, я сую свой нос в чужие дела.

Хотя именно это я и делала. Я проникла в ее квартиру и все там осмотрела. Но на этом все. Да, я обыскала двор за домом Джулии. И я расспросила Клариссу о том, не видела ли она кого-нибудь на улице той ночью…

Но больше об этом никто не знал.

Как кто-то узнал, что у меня вообще появилась сумочка?

Об этом знали только Джулия и Дор. Но мало ли кому Дор могла разболтать об этом здесь, в театре… где околачивались все подозреваемые.

Живот скрутило, и я почувствовала легкую дурноту.

А еще Джулия знала, что я побывала в новой квартире Терезы. И, вероятно, сообщила об этом Дор.

И Джулия знала, что я пойду в дом номер тридцать шесть отдать инспектору сумочку после того, как утром зайду в дом Хейсов… Значит, это было известно и Дор.

– Верно, – пробормотала я. Шепот беспокойства внутри меня перерос в крики страха.

Марк все еще смотрел на меня, и я улыбнулась.

– Я ни во что не вмешиваюсь. – По крайней мере, больше не вмешиваюсь.

– Хорошо. – Он бросил на меня последний долгий взгляд и произнес: – Схожу за своей аптечкой, забыл ее в машине. Потом проверю, не страдает ли кто похмельем и не нуждается ли в моей помощи.

Я рассмеялась и, начав ориентироваться в лабиринте за кулисами, отправилась на поиски Дор – чтобы спросить, не рассказывала ли она кому о моем так называемом расследовании.

По пути я увидела Теда Уайтинга. Он нес что-то большое и круглое, похожее на сценический фонарь. Несмотря на худощавое телосложение, он, казалось, с легкостью управлялся с тяжелым и громоздким предметом.

– Привет, Тед, – поздоровалась я. – Как дела?

Он был единственным подозреваемым, с которым я вчера не поговорила. Я напомнила себе, что ничего не расследую, но дерзкий бесенок в моей голове подсказал, что я приветствую его из вежливости, и что любой разговор станет естественным развитием событий.

– Привет, Табита. – Он приветливо улыбнулся.

Я вспомнила, что Джулия сравнила его с крекером, и ухмыльнулась. Тед был худой, с острыми чертами лица и резкими движениями. Его кожа была сухой, а руки мозолистыми и огрубевшими от работы.

Он поставил фонарь на стол, и столешница скрипнула под его весом.

– Дор сказала, что ты и сегодня подменяешь Терезу. Это так мило! О, боже… Я до сих пор не могу прийти в себя. – Его улыбка потухла.

– Это так ужасно. Ты хорошо знал Терезу?

– Думаю, довольно хорошо. Я работаю здесь около трех недель, а она проработала дольше. Эй! – Его лицо просветлело, а улыбка сделала его гораздо привлекательнее, чем я думала вначале. – Дор сказала, что ты из Детройта. Я тоже. Родился там и вырос.

– Вообще-то я из пригорода. Во время войны я работала на заводе по производству бомбардировщиков Уиллоу-Ран, – объяснила я. Тоски по дому я при этом не почувствовала – да и кто может тосковать по дому, находясь в Париже? – Но я испытала прилив нежности при мысли о маленьком городке Бельвиль, в котором я выросла. – Откуда именно ты родом?

– Я из самого Детройта. Жил прямо у реки, мы в любой момент могли увидеть Канаду. Мой отец работал на Генри Форда, на штамповочном заводе в Дирборне. Господи, ты знаешь, чего мне здесь не хватает? – Тед прислонился к стойке и скрестил руки на талии. – Газировки Faygo. Rock-n-rye – мой любимый напиток, но я обожаю их все, особенно рут-бир[67]. Кока-кола мне не по вкусу, ведь я вырос на Faygo.

– О, – простонала я, искренне его поддерживая. – Я знаю. Rock-n-rye тоже мой любимый. Кока-кола хороша, – продолжала я, – и мне кажется забавным, что все во Франции боятся, что она заменит вино и минеральную воду… но будь у меня выбор, я бы пила только Faygo.

– Или Vernor’s. – Он все еще ухмылялся. – О, господи, как приятно встретить кого-то своего! Я с нетерпением жду возвращения.

– Ты поедешь домой? – спросила я.

– Ага. Где-то через неделю. Как только починю для них эти фонари. Сыну моей сестры исполняется семь, и я хочу быть дома, чтобы свозить его на остров Буа-Блан покататься на американских горках. Он настоящий сорвиголова. Ему там понравится. Не пойми меня неправильно, я люблю Париж, но не очень хорошо говорю на этом языке и скучаю по своим родным. А вот ты прекрасно говоришь по-французски. Как так получилось?

– Моя мать француженка, – пояснила я и рассмеялась, потому что поняла кое-что из того, что он сказал. – Остров Буа-Блан? Ты имеешь в виду Бобло? Должно быть, ты все-таки немного офранцузился, раз так его называешь. В апреле они официально изменили название на Бобло, так что когда вернешься, можешь забыть все эти французские штучки.

Он покачал головой, все еще улыбаясь.

– Ты не будешь против, если я скажу, что не могу этого дождаться! Пить газировку типа кока-колы, да так, чтобы над этим не смеялись, как делают здесь.

– Табита!

Я обернулась и увидела, что ко мне мчится Дор.

– По-моему, мне стоит пройти в гардероб, прежде, чем начнут прибывать посетители, – сказала я. Чего я хотела на самом деле, так это узнать, что Дор рассказывала тут о моей деятельности.

Оставив Теда и дальше мучиться с тяжелым сценическим фонарем, я осознала, что не получила от него почти никакой информации о Терезе. А точнее, совсем никакой. Он отвлек меня беседой о нашем родном городе.

Сделал ли он это намеренно?

– Я слышала о твоем несчастном случае! – закричала Дор еще издалека. Отлично. Теперь об этом знали все за кулисами. – С тобой все в порядке? Спасибо, что пришла сегодня вечером. Может, тебе стоило отдохнуть дома?

– Я в порядке, – тихо ответила я в надежде, что она последует моему примеру и убавит громкость. – Ты кому-нибудь говорила, что я сегодня утром собиралась в полицейский участок?

– Не знаю. Возможно. А что? О, боже! – Потрясенное выражение ее лица свидетельствовало о том, что она сложила все фрагменты головоломки. – Думаешь, кто-то намеренно тебе навредил?

Я пожала плечами:

– Не исключено. Кому ты рассказала и кто мог подслушать?

Она выглядела подавленной.

– Ну, почти всем. Я не думала – сегодня утром все стояли вокруг и говорили о Терезе и о том, как их допрашивали копы и все такое, и я просто не удержала язык за зубами. Прости!

– Здесь были все? Даже Марк? – спросила я.

– Да, сегодня утром мы все были здесь. Честно говоря, я удивилась, увидев здесь Марка, потому что обычно он раньше обеда не появляется. Но я предполагаю, что он снимал кому-то швы или что-то в этом роде. Мне очень жаль, Табс. Я больше никому ничего не скажу.

– Ты… э… упоминала, что я заходила в квартиру Терезы? И что это не та квартира?

Дор прикусила губу.

– Вероятно. Я говорила об этом Ивану, и подслушать мог кто угодно. – С выражением ужаса на лице она взяла меня за руку. – Я не подумала. Мне очень жаль. Я рада, что ты в порядке.

– Да, все хорошо, – подтвердила я. – Никакого вреда, кроме раздавленной шляпы, окровавленных штанов и сломанного велосипеда. По сравнению с Терезой мне крупно повезло! – Я говорила искренне и думаю, она это почувствовала. А еще я была уверена, что она больше ничего не скажет.

Хотя что тут было рассказывать, раз я больше ничего не вынюхивала. Я собиралась взять себя в руки и отработать сегодня вечером в гардеробе, а потом пойти домой и насладиться остатками poulet rôti.

Глава четырнадцатая

Прием одежды и раздача квитанций на этот раз чуть меньше напоминали сумасшедший дом. Вероятно, потому, что сегодня я была более уверена в себе, но мне все равно приходилось позволять клиентам самим пробивать свои талоны, чтобы я успевала развешивать их вещи.

Я могла поклясться, что заметила в толпе мистера Хейса, но если у него и имелось пальто, он его не сдал, и я могла ошибаться. Я обслуживала собравшуюся прямо перед началом спектакля длинную очередь, когда ко мне подбежала женщина:

– Там в туалете женщина – думаю, ей нужна медицинская помощь. Не могли бы туда подойти?

Я недолго сомневалась: здоровье и благополучие, безусловно, важнее развешивания пальто. Я приподнялась на цыпочки, чтобы объявить, что прием вещей временно прекращается, но в тот момент, когда собиралась перекричать рев толпы, я увидела Марка.

– Ты не мог бы тут на секунду задержаться? И вообще, доктор, мне может понадобиться твоя помощь, – с легкой улыбкой произнесла я. – Женщине стало плохо в туалете.

Он смутился, но потом проговорил:

– Ах, конечно, но только если чаевые достанутся мне. – Он улыбнулся, но тут же посерьезнел. – Дай знать, если понадобится помощь. Я буду рядом.

Не тратя время на объяснение сути работы гардеробной, я выскочила из приоткрытой двери, протиснулась мимо очереди ожидающих и поспешила сквозь толпу в галерее. Вызвавшая меня женщина указала в направлении туалета и ушла искать свое место в зрительном зале, потому что лампочки сигнализировали о том, что через три минуты начнется представление.

Добравшись до туалета, я обнаружила там женщину, сидящую у зеркала и подкрашивающую губы. Больше никого там не было.

– Мне сказали, кому-то стало плохо? – Я стала заглядывать под дверцы трех кабинок.

– Да, было плохо одной женщине, но она уже ушла. Она издавала неприятные звуки и лежала на полу, – женщина указала на одну из кабинок, – но через несколько минут вышла. Помощь ей не понадобилась. Судя по всему, с ней все было в порядке.

– Хорошо, – облегченно вздохнула я. – Спасибо.

Вернувшись в гардероб, я обнаружила, что Марк очень старается не задерживать очередь.

– С ней все в порядке, – объяснила я, когда он вопросительно посмотрел на меня. Он подвинулся и позволил мне занять место за стойкой. – Когда я подошла, ее уже не было. Как ты справлялся?

– Только один раз опрокинул банку с чаевыми, – ухмыльнулся он. – Слава богу, это не стекло. Но я рад, что мне не приходится работать здесь постоянно. Это сумасшедший дом.

Он с облегчением вышел из-за стойки, и я произнесла:

– Не мог бы ты попросить Джонни задержать начало спектакля на минуту или две? – Я указала на длинную очередь.

Он быстро кивнул, и я повернулась к следующему зрителю, который громко жаловался, что людям приходится долго стоять в очереди и целую вечность ждать, пока у них заберут пальто.

Я спокойно объяснила ему, что произошло, и быстро приняла у него пальто и шляпу.

После этого остальной вечер прошел гладко. Я даже заскочила в зал и увидела фрагмент постановки.

Наблюдать за игрой Нила Кингсли и Ивана Казинса было одно удовольствие. Они играли даже лучше, чем прошлым вечером, что вполне объяснимо.

Иван исполнял роль сэра Лоуренса Уоргрейва, и я понимала, чем он привлек Дор – у него было неподражаемое сценическое обаяние. Нил в роли молодого и очаровательного Филипа Ломбарда был до того грациозен и элегантен (не говоря уже о красоте), что напоминал Кэри Гранта. Мне было интересно сравнить его персонажа с человеком, которого я знала за кулисами. Я подумала, а не использовал ли он эту грацию и привлекательность, чтобы заманить Терезу Лоньон в смертельную ловушку. Но даже если и так, я не имела ни малейшего представления, зачем ему это понадобилось. Зачем это вообще кому-то понадобилось.

Либо у Терезы был какой-то секрет, который стал причиной ее смерти, либо она знала чей-то секрет, и поэтому ее убили.

Я покачала головой и прогнала эти мысли. Я не собиралась вмешиваться в это дело. Пусть с этой головоломкой разбирается инспектор Мервель.

Я едва успела вернуться в гардероб перед началом антракта. Вряд ли многим могла понадобиться верхняя одежда, но всегда существовала вероятность, что кто-то забыл в карманах сигареты, носовой платок или что-нибудь еще.

К концу спектакля мое колено пульсировало, а все тело болело. Это был долгий, насыщенный день, и мне не терпелось поехать домой.

– Я закончу через десять минут, – предупредила я Марка, когда его голова выглянула из-за угла моей стойки. – Я тут наведу порядок. Кроме того, несколько человек еще не забрали свои вещи.

Он радостно мне отсалютовал и исчез в редеющей толпе, его неизменная медицинская сумка-аптечка задевала его ногу. Через десять минут я, как и обещала, была готова ехать. К тому времени театр опустел.

Когда я закрывала за собой дверь гардероба, кто-то выключил свет. В галерее стало темно, если не считать фонарей рампы, которые освещали пол. Мое сердце дрогнуло, но мрак не был пугающим, и я, разумеется, была не одна. За кулисами раздавались голоса людей.

Тем не менее, признаюсь, я стремительно вылетела из темной галереи и пробежала по коридору за кулисы. Там тоже царил полумрак. Казалось, сегодня вечером все спешили покинуть театр.

– О, прости, – сказала я, когда зашла за угол одного из столов с реквизитом и едва не столкнулась с Нилом. Он на секунду задержался, извинился и пронесся мимо меня, оставив после себя запах сигаретного дыма, грима и пота. Я даже не успела сказать ему, в каком восторге я от спектакля.

Через несколько минут я с трудом, но все-таки отыскала в лабиринтах закулисья Марка. Все остальные ушли, и вокруг было тихо и темно.

– Вот ты где, – обрадовалась я, когда наконец нашла его возле стола режиссера.

– Я искал Джонни, – запыхавшись, объяснил он. – Ты его видела?

– Нет. Я уже давно никого не видел.

– Посмотрю в мастерской, – решил Марк, – и если его там не будет, перехвачу его завтра.

Я стала ждать у задней двери, на душе у меня было тревожно.

– Так и не нашел, – объяснил Марк несколько минут спустя. – Пойдем… Эй, ты же хотела сходить в «Ла Соль»? Я бы не отказался что-нибудь выпить.

– Конечно. – Я забыла о том, что больше не занимаюсь расследованием и что у меня болит колено. Может быть, коктейль снимет напряжение. Кроме того, я подумала, что если в «Ла Соль» все пройдет гладко, я, возможно, захочу поцеловать Марка на прощание.

Он толкнул дверь, и я вышла на холодный ночной воздух, прямо в вихрь кружащихся в переулке снежинок. Днем было тепло и солнечно, а к ночи резко похолодало, и меня охватила дрожь. Марк обнял меня за плечи, и мы направились к его машине.

Заметив в тени какую-то кучу, я решила, что кто-то оставил в переулке мусорные пакеты.

Но мне потребовалось всего два шага, чтобы понять, что темный сверток – это не мусор, а человек.

И что темная лужа на снегу рядом с ним – кровь.

Глава пятнадцатая

Кричала я или нет, я не помню. Наверное, да, но хотелось бы думать, что это был скорее сдавленный вздох, чем громкий крик. Но, к моей чести, я не отвернулась и даже не спрятала глаза. Я бросилась на помощь.

Мы с Марком подошли к телу одновременно.

Он поспешил меня отстранить, но я успела узнать неподвижное белое лицо с густой бородой.

Джонни.

Марк пробормотал что-то короткое и жесткое, а его ловкие руки врача уже оттягивали воротник рубашки Джонни, чтобы проверить пульс на шее. Но даже я понимала, что надежды нет.

– Иди внутрь, там есть телефон на столе Джонни, то есть режиссера, – приказал Марк. – Я пока посмотрю, что можно…

Я резко повернулась, поскользнулась на снегу, но, несмотря на острую боль в колене, бросилась к задней двери в надежде, что она за нами не захлопнулась.

Она осталась открыта, и я влетела в царивший за кулисами полумрак.

– Э-эй! – прокричала я в темноту, пытаясь вспомнить, где стол режиссера. – Есть здесь кто-нибудь?

Мой голос эхом разносился по похожему на ангар помещению, и ему вторило шлепание ботинок, когда я металась в попытках найти телефон.

О том, что в тени может скрываться убийца, я даже не думала. По крайней мере сначала.

Наконец я увидела небольшой ночник на нужном мне столе. Руки дрожали, пока я возилась с трубкой и набирала номер оператора, требуя соединить меня с police judiciaire[68]. Я даже помнила, что нужно говорить по-французски, и надеюсь, внятно объяснила, что произошло.

Диспетчер повторила то, что я ей передала, и подтвердила, что полицейский будет отправлен немедленно. Тут я вспомнила, что нужно попросить уведомить инспектора Мервеля.

К тому времени, как я повесила трубку, мои руки перестали дрожать.

Я без проблем вернулась к наружной двери, поскольку забыла плотно закрыть ее за собой, и лунный свет и уличные фонари просачивались в помещение и вели меня сквозь мрак.

Марк все еще был на улице. Он снял пальто и накрыл им лицо Джонни, но не отошел от тела и стоял рядом с ним на коленях.

Когда я подошла, он взглянул на меня и поднялся на ноги.

– Ты в порядке? – Он обнял меня за плечи. Даже сквозь пальто я чувствовала холод его тела. Температура на улице продолжала падать.

– Да, – выдавила я. – А ты?

– Я повидал мертвецов на своем веку, – мрачно усмехнулся он. – Работа такая.

Я прижалась к нему, гадая, не был ли он медиком на передовой. Он предложил пойти внутрь погреться, но я не сдвинулась с места.

– Что случилось? – поинтересовалась я. – Как он умер?

– Выстрел. Прямо в сердце, – кратко ответил он. Я вздрогнула, и он сжал мою ладонь. – Он не страдал, Табита. Он умер мгновенно.

Я кивнула и всхлипнула. Я плохо знала Джонни, но он казался мне хорошим человеком. И он был неравнодушен к Терезе.

Не знаю, сколько времени мы стояли и ждали. Может, час, а может, пять минут, но мы молчали, а снег все падал и начал заметать пальто, которое положил Марк.

Наконец мы услышали сирены и рев автомобильного двигателя. Хлопнули двери, по переулку загрохотали шаги, и в поле зрения возникли два полицейских; их головные уборы отбрасывали длинные тени.

– Тебе нужно пойти внутрь, – настаивал Марк. – Я пойду за тобой.

Он замерз сильнее меня, но я не видела смысла спорить. Я знала, что полиция захочет поговорить с нами обоими. И я была рада снять нагрузку с травмированного колена.

* * *

Не знаю, сколько времени я прождала в темноте. Я заняла место в первом ряду зала и невидящим взглядом смотрела на темные декорации к спектаклю «Десять негритят», когда из-за кулис выступила фигура. Мужчина прошелся перед диваном на сцене, низко надвинув на голову фетровую шляпу. Заметив меня, он резко изменил направление движения.

– Мадемуазель Найт.

– Инспектор. – Я не знала, что еще сказать. Меня все еще трясло.

Он облегчил мне задачу, спустившись со сцены, и деликатно начал то ли разговор, то ли допрос.

– Пожалуйста, расскажите, что случилось, мадемуазель. – Он внимательно посмотрел на меня, и у меня возникло ощущение, что он оценивает мое психическое и эмоциональное состояние. Должно быть, увиденное его успокоило, потому что он сел в кресло, оставив между нами одно пустое.

Я по возможности четко и ясно объяснила, как я ждала Марка, и мы вместе вышли на улицу и нашли Джонни.

– Когда вы в последний раз видели месье… Кантрелла, если не ошибаюсь? – уточнил он.

– Да, верно. Перед началом спектакля я видела его за кулисами.

– А после вы его не видели?

– Нет. Я работала в гардеробе и провела там все время, лишь ненадолго отлучившись в зал, чтобы взглянуть на спектакль.

Мервель снял шляпу и положил ее на свободное кресло между нами. Несмотря на то, что была почти полночь, его волосы были так же безупречно причесаны, как и несколько часов назад, а одежда выглядела опрятно.

– Я не знал, что вы работаете в театре, мадемуазель Найт. – Он произнес это мягко, но я уловила в его тоне скрытый намек на подозрение или раздражение.

– Я там не работаю, – хладнокровно ответила я. – Я согласилась помочь в гардеробе, так как Тереза умерла.

Он удовлетворенно кивнул.

– Я правильно понимаю, что вы и доктор Джастис ушли вместе? Вы кого-нибудь еще видели?

– Нет. Марк сказал, что искал за кулисами Джонни… И вот мы его нашли, – грустно произнесла я.

– Вы слышали что-нибудь необычное?

– Например, выстрел? Нет. Но я почти все время находилась в другой части театра, а в здании хорошая звукоизоляция. Потом я искала выход за кулисы, а там целый лабиринт.

– Мадемуазель, у вас есть идеи, зачем кому-то понадобилось убивать месье Кантрелла? – спросил он.

Я покачала головой:

– Он казался хорошим человеком. Я думаю… – Я прервалась.

Мервель молчал. Я чувствовала на себе его взгляд и знала, что он хочет услышать продолжение.

В конце концов я сдалась. Не под его давлением, а от понимания того, что мои впечатления могут помочь ему найти убийцу.

– Как я говорила вам вчера, я не очень хорошо знаю этих людей, но у меня сложилось впечатление, что Джонни зациклился на Терезе. Он выглядел жутко расстроенным. Не только из-за ее смерти, но из-за того, что винил себя: он должен был отвезти ее той ночью домой. В ту ночь, когда ее убили.

Мервель кивнул, продолжая молча смотреть на меня.

Я снова смутилась. Вот черт.

– Ну… и есть еще кое-что.

– Я так и думал, – ответил он.

– Наверное, вы уже в курсе, – поспешно продолжила я. – Но здесь никто, похоже, не понял, что Тереза переехала. Или, по крайней мере, что она временно остановилась в другом месте. Даже Джонни, который должен был отвезти ее той ночью домой. Он не знал.

– С чего вы взяли, что она временно остановилась в другом месте, мадемуазель?

Я открыла рот, чтобы придумать какое-нибудь оправдание, но слова иссякли. Он смотрел на меня так, словно знал – знал, что я была там, рылась в квартире Терезы. Мои щеки вспыхнули под его проницательным взглядом. Проклятие.

– Мадемуазель Найт, вы были в квартире Терезы Лоньон?

– Вы же и сами уже догадались, – кивнула я.

– Да, мадемуазель, догадался. Я заметил, что вам потребовалось больше суток, чтобы доставить мне ее сумочку с ключами от квартиры. И книгу, которая не поместилась бы в сумочку. Теперь вы готовы это подтвердить, non?

Я молча смотрела на него, но, опять же, он уже знал. Он не сводил с меня взгляд, пока я не сдалась.

– Ладно. Да. Я там была. Мне стало любопытно. Я ничего не трогала. Но…

Он ждал, терпеливо и расслабленно, но в его глазах я читала раздражение.

Я залепетала, спеша с этим покончить. Я знала, что он рассердится.

– Пока я там была, в квартиру вошел кто-то еще. Тихо прокрался. Я успела спрятаться. Он меня не заметил и… забрал ее пистолет. Я видела пистолет, а после его ухода он пропал.

Да. Он злился. Я увидела вспышку ярости, но он ее быстро подавил.

– Вам очень повезло, мадемуазель. Действительно повезло. Мне нет нужды еще раз повторять, что в следующий раз так не повезет. – Наполненные гневом глаза цвета океана так уставились в меня, что я почувствовала в животе холодок.

Не в силах говорить, я кивнула. Я ждала, что меня еще раз отчитают, но этого не произошло. Инспектор встал и почти мягко проговорил:

– Позволите вызвать машину, чтобы вас отвезли домой, мадемуазель?

Я не знала, где сейчас Марк и сможет ли он уйти со мной, и кивнула.

Я подозревала, что увиденное в переулке я забуду не скоро, но мне все равно не терпелось отсюда уехать, оказаться дома и лечь спать. Долгий и напряженный день закончился самым ужасным событием, какое только можно себе представить. Мне больше не хотелось никого видеть и ни с кем разговаривать.

И только когда моя голова коснулась подушки, я вспомнила слова дедушки и дяди Рафа: кто-то получит пулю в голову.

Или в сердце.

Глава шестнадцатая

Я пыталась убедить себя, что не делаю ничего плохого, разыскивая «Ла Соль» в телефонном справочнике.

Тогда зачем я притащила справочник к себе в спальню, чтобы сделать это… тайком?

Мне было любопытно, что это за место. Это заведение посещали не только молодая француженка и полька, но и американский врач, талантливый актер и сотрудник посольства – и кто знает, кто еще из всей этой тусовки.

А еще я не знала, что такое кальян, и была заинтригована. Вряд ли это было жаргонное слово для обозначения проститутки.

Я нашла «Ла Соль» рядом с площадью Пигаль на Монмартре, недалеко от квартиры Терезы, в которой я побывала. Если бы я решила не тратиться на такси, то рядом находилась станция метро.

Я собиралась отправиться в «Ла Соль» сегодня днем и посмотреть, что это за заведение и как оно выглядит снаружи. О моих планах никто не знал, даже Джулия, так что не было нужды опасаться, что кто-то снова попытается меня сбить.

Я пообещала себе, что просто пройдусь по той улице, а если воспользуюсь такси, то и вовсе обернусь за час.

По субботам учеников у меня не было. Выходные Джулия обычно проводила с Полом, так что идти на рынок мы сегодня не договаривались. Еще не было и полудня – я спала беспокойно и рано встала, потом попробовала еще немного поспать, прежде чем мои дедушки встанут и начнут задавать вопросы о том, что произошло ночью.

Я не знала, как сообщить им о том, что убили еще одного человека, имеющего отношение к театру. Я боялась, что дедушка попросит меня остаться дома и не работать сегодня в гардеробе, а если бы он это сделал, я вряд ли смогла бы его ослушаться.

Поэтому я решила, что будет лучше, если дедушка и дядя Раф не увидят меня до тех пор, пока я не вернусь с площади Пигаль. Я взглянула на часы у своей кровати и увидела, что как раз около полудня. Я могла вернуться к двум часам – даже раньше, если взять такси.

Я надела пальто, а когда достала перчатки – по одной из каждого кармана, на пол выпали какие-то бумажки. Я наклонилась их поднять, слегка поморщившись из-за больного колена, и нахмурилась. У меня в руках оказался сложенный листок бумаги, а также квитанция о получении пальто из театра, которая, как я знала, лежала в сумочке Терезы. Но что это за бумажка?

Мне потребовалось всего мгновение, чтобы осознать, что произошло. Когда вчера я попала на велосипеде в аварию, мои вещи разлетелись во все стороны. Люди собирали их и передавали мне, а я не глядя запихивала в карманы, в том числе квитанцию и эту бумагу, которая сильно помялась в кармане. Я догадалась, что это закладка из книги Терезы «Десять негритят». Других вариантов просто не было.

Я могла бы ее выбросить, даже не взглянув. Но, конечно, я этого не сделала: я ее развернула и от удивления перестала дышать.

Это была написанная от руки записка. Я не сомневалась, что написана она по-русски.

Записку на русском языке Тереза Лоньон использовала в качестве закладки… из чего следовало, что она умела читать и, возможно, писать на этом языке. Тем не менее я не знала, как тот факт, что она знала русский, мог быть связан с ее смертью.

Однако в моей памяти всплыло все, что дедушка и дядя Раф говорили о шпионах. И хотя казалось, что связывать Терезу Лоньон со шпионажем времен холодной войны или любым другим шпионажем – слишком резкий шаг, я не могла избавиться от этой мысли. Я чувствовала, что мой мозг вот-вот взорвется от всех этих гипотез.

Что, если она была шпионкой? Общение с группой американцев – отличный способ получать нужные сведения.

Но она работала в гардеробе в театре, а это совсем не то место, где можно получить секретную информацию. Люди приходили, молча сидели в зрительном зале и смотрели спектакль. Они не сидели и не беседовали, разглашая государственные тайны, как это происходило бы в ночном клубе или кафе.

Но уже тогда мне пришло в голову, что между сотрудником посольства США (мистером Хейсом), который мог обладать секретной информацией, и Терезой Лоньон есть связь, хотя и очень слабая. Мало того, что они оба, похоже, бывали в «Ла Соль», так он еще и посещал театр…

Тут я поняла, что видела его в театре после убийства Терезы. Конечно, он не стал бы смотреть спектакль дважды, так что возможно, когда она была жива, его там не было. Не исключено, что никакой связи и нет. И все же… у меня никак не получалось отмахнуться от этой идеи. В конце концов, мне показалось, что я видела его на спектакле и во второй вечер, когда работала в гардеробе. Но зачем ему приходить и смотреть пьесу больше одного раза, если только он не большой поклонник Агаты Кристи?

Если только это не было прикрытием для встречи с любовницей…

Я внимательнее пригляделась к незнакомым буквам кириллицы и увидела на некоторых из них мельчайшие помарки, кляксы – такие обычно оставляет на бумаге левша, размазывая рукой свежие чернила. Я почувствовала себя настоящим Шерлоком Холмсом и удовлетворенно кивнула. Я знала, что Тереза – левша, и могла смело предположить, что записку написала она.

Было ясно одно: мой внутренний бесенок не оставит меня в покое, пока я не выясню, что написано в этой записке. Текст напоминал список продуктов. Но вдруг это ключ к разгадке и укажет на того, кто ее убил?

К сожалению, я не знала никого, кто говорил бы по-русски.

Я сунула записку в карман и едва не выбросила квитанцию на пальто, но что-то меня остановило. Если она лежала в сумочке Терезы, то она, должно быть, оставила пальто в театре. Хотя для меня было загадкой, зачем ей понадобился такой талон – она-то точно знала, какое пальто ее. Если только это талон не на ее пальто, а на пальто другого человека. Я вспомнила, что когда работала в гардеробе, к концу вечера там оставалось по меньшей мере три или четыре пальто. Возможно, это были даже одни и те же пальто; честно говоря, я к ним не присматривалась. Когда я взглянула на талон, по моей спине пробежал холодок: номер тридцать пять. Такое я запомню.

Я сунула квитанцию в карман юбки, где уже лежал мой швейцарский нож. Я собиралась как можно скорее просмотреть оставшиеся пальто в поисках тридцать пятого номера. Может быть, я зайду в театр после того, как съезжу в «Ла Соль». Вдруг там окажется кто-то, кто меня впустит, хотя была суббота и никто не должен был появляться там до пяти часов.

Меня вдруг осенило. Какая же я глупая! Джонни Кантрелл – режиссер-постановщик и сценограф – был убит прошлой ночью там же, в театре. Наверняка сегодняшний спектакль отменят, и даже Горгона не станет возражать. А значит, я не увижу эти оставленные пальто в течение нескольких дней.

Гм-м. Интересно, у Дор есть ключ от кинотеатра? Возможно, стоит позвонить ей и спросить.

Я намеревалась проскользнуть вниз по лестнице мимо гостиной в надежде, что дедушка и дядя Раф меня не заметят. У них был не самый острый слух, и я подумала, что смогу использовать эту особенность в своих интересах. Я могла бы подойти к телефону на кухне и позвонить Джулии.

Но когда я на цыпочках спускалась по лестнице и уже собиралась пройти мимо гостиной и спуститься на первый этаж, меня засек Оскар Уайльд. У этого пса был исключительный слух.

Он выскочил из гостиной, тявкая, подпрыгивая и пританцовывая передо мной, требуя внимания и угощений и одновременно предупреждая дедушек, что их подстерегает опасность – в виде moi[69]. И неважно, что я жила в этом доме и он видел меня каждый день. Мистер Уайльд лаял на всех подряд.

Он наверняка решил, что если он поднимет шум, его успокоят с помощью угощения. Он был отлично выдрессирован.

– Табита? Это ты? – окликнул меня дедушка. – Не могла бы ты сюда зайти, ma petite[70].

– Доброе утро! – бодро поздоровалась я и вошла в гостиную. – Простите, что не позавтракала с вами сегодня утром. Я устала.

– Ты куда-то собралась? – осведомился дядя Раф.

– Немного прогуляюсь. – Я ответила и попробовала отвлечь внимание, взяв из банки печенье мистера Уайльда. Я произнесла команду «сидеть!», но его зад лишь на мгновение коснулся пола, после чего он вскочил и начал прыгать на задних лапках, выпрашивая награду.

– Ты такой избалованный. – Я отдала ему лакомство. – Полагаю, ты считаешь, что тоже заслужила вкусняшку. – Я обратилась я к мадам Икс, которая как бы невзначай появилась тут же, как только я открыла коробку с лакомством. Она старательно избегала на меня смотреть, наверняка еще возмущённая тем, как ее вчера скинули на пол.

– Сегодня утром звонил телефон, – сообщил дедушка, пока я кормила его кошечку. – Надеюсь, звонок тебя не разбудил.

– Я ничего не слышала. – Я пошла к лестнице.

– Это был Девре, – объявил Раф.

Я остановилась.

– Что он сказал? Появилась новая информация по делу?

– Похоже, еще один труп. – Дед бросил на меня многозначительный взгляд и закурил сигарету.

Я сглотнула и кивнула.

– К сожалению, все произошло именно так, как я и предполагал, – добавил он.

– Тебе следовало нам сказать, – обратился ко мне Раф.

Я не понимала, беспокоился ли он за меня или был разочарован тем, что я не держала их в курсе событий.

– У меня… не было возможности, – оправдывалась я. Поняв, что мой план выскользнуть из дома придется пока отменить, я, не снимая пальто, села на диван. По крайней мере, я хотя бы узнаю, что сказал бывший инспектор Девре.

– С тобой все в порядке, ma mie? – осведомился дедушка, потянулся и похлопал меня по руке.

– Это был шок. Но я в порядке. – Я скромно скрестила ноги и наклонилась вперед. – Что сказал Девре?

– Это был тот же пистолет, из которого застрелили мужчину в бывшем многоквартирном доме Терезы Лоньон, – заговорил Раф. – Им убили человека в театре прошлой ночью.

Я порывисто выдохнула.

– Alors, cher[71]. – Взгляд дедушки был слишком ясным и острым для его возраста. – Ты понимаешь, что это значит.

– Тот, кто находился в квартире Терезы одновременно со мной, и есть тот человек, который прошлой ночью убил Джонни Кантрелла, – сделала вывод я.

– И-и?.. – протянул Раф.

Мне потребовалось полсекунды, чтобы поймать его мысль.

– Таким образом, мужчину в своем бывшем доме могла застрелить Тереза, поскольку пистолет был у нее.

Двое мужчин кивнули.

– Oui. Именно так считает Мервель, – покивал головой Раф. – Они знают, что мужчина, которого застрелили в доме мадемуазель Лоньон, был убит не на лестнице, на которой его нашли. Его перетащили туда уже потом, и там он истек кровью.

– Тереза могла застрелить его в своей квартире, а потом переместить, чтобы отвести от себя подозрения, – вслух размышляла я.

Эта информация выставляла Терезу в совершенно новом свете. Кто она? Хладнокровная убийца, или ей пришлось защищаться?

– Как его зовут? Знает ли Девре, кем был покойник? – спросила я.

– Это был Артур Коулман, – ответил дедушка, глядя на Рафа в поисках подтверждения. Затем снова посмотрел на меня. – Он работал в посольстве США.

– Это… интересно, – пролепетала я. У меня голова шла кругом. Как я уже говорила Мервелю, несколько недель назад со мной связалась некая миссис Коулман по поводу возможного обучения ее и ее дочери французскому языку. Я оставила горничной сообщение, но мне так никто и не перезвонил.

Если бы мужа миссис Коулман застрелили, это была бы веская причина.

– Все слишком запутано. – Я поняла, что говорю вслух.

– Что ты имеешь в виду, chère? – спросил дядя Раф.

Я рассказала им о сложенном листе бумаги.

– Мне безумно хочется знать, что написано в этой записке. – Я продемонстрировала им эту бумажку. – Полагаю, вы не знаете никого, кто говорит по-русски?

Дедушка затянулся сигаретой и ухмыльнулся, глядя на Рафа.

– Она спрашивает, знаем ли мы кого-нибудь, кто говорит по-русски, chéri. Что мы ответим этой девушке?

Дядюшка одарил меня очаровательной улыбкой.

– Естественно, мы знаем кое-кого, кто говорит по-русски. Мы знаем всех. – Он протянул руку, и я в изумлении отдала ему листок.

– Вы же понимаете, что я плохо говорю на этом языке. – Раф потянулся за парой очков, которые держал рядом с креслом. – Но я могу попробовать… Гм-м… – Он задумчиво промычал, рассматривая текст и кивая. – Да, я потом все проверю, чтобы быть уверенным, ma petite. Но пока могу сказать следующее: это похоже на список имен с короткими пометками напротив каждого из них.

Мне стало еще интереснее.

– И что это за имена? – нетерпеливо спросила я.

Раф бросил на меня поверх очков уничижительный взгляд:

– Откуда в одном человеке столько нетерпения, а, cher? – Он возмущенно посмотрел на дедушку.

– Уж точно не от меня. – Дедушка хрипло рассмеялся. – Я самый терпеливый мужчина на свете! Знаешь сколько терпения требуется, чтобы тебя выносить?

Отчасти забавляясь их выходками, отчасти изнемогая от любопытства и нетерпения, я была рада отвлечься, когда зазвонил телефон. Я сидела ближе всех к аппарату и поэтому сняла трубу.

– Табита? Это я! – услышала я голос Джулии. – Ты не поверишь. Просто не повершишь!!!

– Что стряслось? – Мое сердце учащенно забилось.

– Произошло еще одно убийство! – выпалила она. – На этот раз в театре.

– Правда? И кого убили? – Мое сердце упало. Неужели у нас третья жертва?

– Джонни Кантрелла! Того бородача…

– О! – с облегчением выдохнула я. – Я знаю. Мы с Марком обнаружили его прошлой ночью.

– И ты мне ничего не сказала? – Джулия кричала так громко, что мне пришлось отодвинуть трубку от уха.

Я рассмеялась.

– Не думала, что тебе понравится, если я позвоню в два часа ночи, Джулс. – Но я тут же посерьезнела. – Я была в шоке. Это так страшно! Бедный Джонни. Марк уже ничего не мог сделать.

– Знаю. Дор в отчаянии. Сегодня мы должны были поехать в Версаль, но никто из нас не хочет покидать город. Я планирую запереться на кухне и приготовить что-нибудь поесть. Дор говорит, что сегодняшний спектакль определенно отменят, – добавила Джулия. – Даже если владелец откажется его отменять, актеры взбунтуются. Как можно показывать спектакль без режиссера-постановщика?

– Рада это слышать, – произнесла я. – Ты не знаешь, есть ли у Дор ключ от театра? Кажется, я забыла там перчатки.

– Вечно ты со своими перчатками, Табита, – проворчала Джулия. – Уверена, что ключи у нее есть. Я спрошу.

– Спасибо. Ты не хочешь ко мне зайти? Дедушки просматривают записку на русском языке, которую я нашла в книге Терезы.

– На русском? Я сейчас… – Связь прервалась прежде, чем она завершила фразу.

В этот момент в дверях гостиной появилась одна из горничных. Она несла поднос с кофе, сыром и выпечкой.

– Спасибо, Блайт. – Дедушка указал на круглый стол из инкрустированного дерева в центре комнаты. – И нам понадобится еще одна чашка для мадам Чайлд.

– Конечно, месье. – Блайт присела в реверансе.

Пользуясь случаем, я присмотрелась к Блайт внимательнее, пытаясь понять, как отличить от ее сестры. Но в ней не было ничего особенного – ни характерных веснушек или отметин на лице, та же одежда, те же аккуратно зачесанные назад каштановые волосы, никаких украшений…

– Как ты их различаешь? – тихо спросила я после того, как она ушла.

– А? Ох, я не различаю, – ответил дедушка и потушил сигарету. – Это невозможно. Но они откликаются на любое имя, и я им отменно плачу, так что… – Он пожал плечами, и я рассмеялась.

– Итак. – Раф посмотрел на нас поверх очков в темной оправе. – Я расшифровал несколько слов, но мне нужен эксперт, чтобы все проверить и заполнить пробелы. По-моему, в этом списке фигурирует слово Детройт. – Как и Мервель, он произнес название города на французский манер, а не на американский. – И я уверен, что здесь есть имя из трех букв, которое начинается на Н.

– Нил? – предположила я. – Это имя значится в списке вместе с Детройтом?

Дядя Раф поморщился от моего варварского произношения, но тем не менее храбро продолжил:

– Нет, я полагаю, это другая строка, petite[72]. – Он отложил газету. – Другое имя. Может быть, с буквой Т?

– Тед. Он из Детройта. Значит, она составила список людей с пометками – и указала, откуда они родом? – подытожила я. – С чего бы ей это делать? А мое имя в списке есть?

– Нет, твоего имени я здесь не вижу, – ответил он. – Но ты же понимаешь, я не знаю наверняка. – Дядя Раф пристально посмотрел на меня. – Отдай эту записку доброму инспектору, Табита.

– О, да, конечно, – пробубнила я. Я собиралась это сделать и без его подсказки. – Но…

– Но сначала мы снимем копию, – улыбнулся он.

Раздался громкий стук в дверь, возвещая о прибытии Джулии. Я спустилась вниз по лестнице ее встречать.

– И угадай, что еще произошло, – выпалила она, как только я распахнула дверь.

– Что? – Я отступила, впуская в дом вихрь в обличье моей подруги. Сегодня было намного холоднее, чем вчера, и я сразу решила, что поеду на Монмартр на такси вместо того, чтобы идти пешком до метро и обратно.

– Мой майонез! Опять полный провал! – Джулия стянула с себя пальто и перекинула его через руку, одновременно жестикулируя другой. На ней до сих пор был фартук, в котором она, вероятно, готовила свой злополучный майонез. – Ничего не понимаю. Вчера это было прекрасно – сливочное совершенство! А сегодня он опять такой непокорный и непослушный!

– Непокорный? – хихикнула я.

– Это слово Пола. Этот человек настолько чертовски грамотен, что мне хочется впитывать все, что он говорит. И его самого, разумеется. В общем, он высказал этому отказывающемуся эмульгироваться, неподатливому майонезу все, что он о нем думает, потому что я пообещала ему немного оставшейся у нас ветчины, и он был очень недоволен, что ничего не получилось. – Она расхохоталась и направилась в гостиную. – Месье! – воскликнула она, врываясь в комнату.

Ее появление было встречено безумным лаем Оскара Уайльда. Зная распорядок дня, Джулия достала для пса лакомство. Удивительно, как он умудрялся не растолстеть от такого количества пищи, которым его пичкали.

Несмотря на тявканье, дядюшке Рафу как-то удавалось вести телефонный разговор, и он улыбнулся Джулии.

– Мадам Чайлд! Как мило, что вы к нам присоединились. – Широким жестом дедушка пригласил ее сесть. – Мы пьем кофе.

– Вы оба превосходно выглядите сегодня утром, – сделала она комплимент и села. – Как вам понравилась Madame Poulet rôti[73] Табиты прошлой ночью?

– Это было magnifique[74]. Вы еще сделаете ma fille chérie[75] шеф-поваром! – Дедушка ласково мне улыбнулся.

– Это входит в мои планы, – улыбнулась Джулия. – А теперь расскажите мне об этом русском деле.

Я коротко рассказала ей о найденной записке и о том немногом, что мы знали о русских заметках Терезы.

Как только я закончила, дядя Раф повесил трубку и удовлетворенно улыбнулся.

– Совсем скоро у нас появится больше информации об этом русском деле. – Когда я открыла рот, чтобы задать вопрос, он поднял палец. – Тише, тише, chère. Здесь нужны терпение и осмотрительность. Итак, мадам Чайлд, что вы можете рассказать нам об Артуре Коулмане?

– Артуре Коулмане? А что… – Джулия удивленно распахнула глаза, а потом задумчиво прищурилась. – Он работал в посольстве. Погиб в результате уличного ограбления пару недель назад, может быть, дней десять? Пол пришел домой и рассказал мне об этом. Все были в шоке. Мне до сих пор не верится. Париж кажется таким безопасным! – Она обвела взглядом всех нас. – Почему вы спрашиваете?

Вопрос дяди Рафа застал меня врасплох, но не было ничего удивительного в том, что Джулия знала об Артуре Коулмане, тем более что он был убит. Подобные сплетни распространялись со скоростью лесного пожара даже в такой крупной и сложной структуре, как посольство. Кроме того, очевидно, Пол его знал, поскольку он порекомендовал мистеру Коулману меня как репетитора по французскому языку.

– Артур Коулман был убит не во время ограбления, – возразила я. – Он – тот самый человек, которого застрелили в другой квартире Терезы Лоньон. Вероятно, это сделала сама Тереза.

Джулия уставилась на меня разинув рот, а потом произнесла крайне вульгарное слово. Я сочувственно кивнула:

– Знаю. В это трудно поверить. – Я рассказала ей все, что нам было известно на тот момент. – Но как он был связан с Терезой Лоньон? Ты знаешь, чем занимался в посольстве мистер Коулман? И зачем посольству понадобилось распространить информацию о том, что его застрелили во время ограбления?

– Ну, я знаю, что в тесном контакте с Полом он не работал. Он работал в другом отделе. Он был сотрудником консульства, помогал американским гражданам, которые находятся здесь или собираются сюда приехать, оформлять паспорта, проездные, визы и все остальное.

Так какое отношение сотрудник консульства мог иметь к Терезе Лоньон? И почему Тереза указала после него имя Теда и его родной город? И зачем она записала мое имя и адрес вместе с тем же обозначением, «Детройт»?

– Может быть, Тереза хотела приехать в США, – предположила я, – и он ей помогал. И, возможно, она подумывала о переезде в Детройт. – В моей голове вдруг словно включилась электрическая лампочка. – Вероятно, именно поэтому у нее в кармане были мои имя и адрес – она хотела поговорить со мной о жизни в Детройте. Дор наверняка сказала ей, что я оттуда, или кто-то другой упомянул в разговоре и дал ей мой контакт. Может, это даже Артур Коулман передал ей листок с данными, которые я сама же и написала.

В этом был смысл. Впервые хоть что-то обрело смысл. Но мне не давало покоя кое-что еще. Почему Тереза не поговорила с Тедом о Детройте, ведь он тоже оттуда родом?

Если бы я знала, что Тед из Детройта, я бы, наверное, поговорила с ним на вечеринке у Дор. Ничто так не оживляло светскую беседу, как общие интересы и предпочтения, особенно такие, как Faygo и Rock-n-Rye. Мне показалось забавным, что парк развлечений на острове Бобло он называл островом Бо Блан. Никто не называл его официальным именем.

Возможно, Терезе не нравился Тед, или она нервничала в его присутствии. Разве Джонни не упоминал о том, что Тереза кого-то отвергла? Может быть, как раз Теда.

– В этом есть смысл… только вот зачем ей убивать Артура Коулмана, если он ей помогал? – задумалась Джулия.

На этот вопрос у меня не было ответа.

– Ах, вы забываете l’affair de coeur[76]. – Дедушка поднял скрюченный палец. – Всегда найдется достаточно причин для гнева и ярости, когда речь идет о любви – или сексе.

– Если у Артура Коулмана возник роман с Терезой и посольство об этом знало, возможно, поэтому они распространили историю о том, что его убили во время ограбления. Чтобы защитить миссис Коулман от позора и огласки, – предположила я. Я не могла не вспомнить о мистере Хейсе и женщине, которую видела с ним в театре. – Тереза была чрезвычайно привлекательной женщиной.

– И что-то с их романом пошло не так, и она его убила? Тереза, я имею в виду, – со скепсисом в голосе произнесла Джулия. – А потом переехала?

– Может быть, она хотела с ним порвать, а он разозлился и на нее напал, а она защищалась, – как вариант, предложила я. Почему-то мне не хотелось думать о Терезе как о хладнокровной убийце. Что было глупо, поскольку я ее совсем не знала. Но именно эта мрачная, безликая, унылая квартира заставила меня ей посочувствовать – помимо того факта, что она была убита.

– Дор сказала, что она рассталась с кем-то всего несколько недель назад и казалась напряженной и расстроенной. Но опять же, если раньше она защищалась, а теперь угрозы больше не было, зачем понадобилось переезжать? – недоумевала я.

– Она была напугана, – рассуждал дядя Раф. – Несомненно, так оно и было. Она была чем-то напугана и хотела спрятаться.

Я кивнула. Это и правда казалось лучшим объяснением.

– Что ж, все это довольно интересно, – сказала Джулия. – Я спрошу Пола, знает ли он что-нибудь еще об Артуре Коулмане. – Она встала. – Мне пора возвращаться. О, Дор тебе кое-что передала, Табс. – Она порылась в кармане пальто и достала связку из трех ключей. – От театра. Пойди и забери свои перчатки. Спектакль отменили, так что там никого не будет.

Я без колебаний взяла ключи.

– Спасибо.

– И если наткнешься там еще на какой-нибудь труп, Табс, сразу сообщи мне. – Она, обняла меня и чмокнула в обе щеки. – Немедленно. Даже если на часах два часа ночи.

– Будет сделано, – пообещала я и взяла свое пальто. – Я провожу Джулию, а потом зайду в театр поискать свои перчатки, – объяснила я дедушкам.

К моему облегчению, они не пытались меня отговорить.

Через пять минут я уже садилась в такси.

– Площадь Пигаль, – сказала я водителю и откинулась на спинку сиденья.

Тайна «Ла Соль» вот-вот будет раскрыта.

Глава семнадцатая

Поездка в «Ла Соль» оказалась провальной.

Не знаю, с чего я взяла, что если съезжу туда, найду это место и его осмотрю – и даже загляну внутрь, то непременно разгадаю тайну того, кто убил Терезу и Джонни.

Вернее, я знаю, почему так думала. Я начиталась детективных романов, в которых подобное то и дело происходило с главным героем. Следите за подсказкой, идите по следу – и вы раскроете преступление или, по крайней мере, подойдете вплотную к разгадке. Но «Ла Соль» в этом плане стал полным разочарованием.

Это место оказалось обшарпанным ночным клубом. Самым ярким пятном в нем были жизнерадостные желтые спичечные коробки, которые постоянно всплывали в расследовании убийства. Даже вывеска «Ла Соль» была тускло-желтого цвета. Единственное окно не мыли со времен оккупации, и когда я в него заглянула и сложила ладони, то разглядела сквозь грязь и сажу лишь несколько столов внутри.

Было слишком рано, и клуб еще не открылся, но, движимая любопытством, я толкнула дверь, и она поддалась.

Я вошла внутрь, осторожно ступая на случай, если кто-нибудь подойдет ко мне и захочет узнать, что я здесь делаю. Внутри было немного теплее, чем на холодном ветру.

Темноту рассеивали лишь несколько настенных бра с неяркими лампочками. В помещении витал затхлый запах пива и вина, дешевых духов и дыма. Дымное облако словно постоянно висело в баре, даже когда там никого не было.

Был и еще какой-то запах…

Я фыркнула, ощутив тот же странный, почти сладковатый запах брожения, который почуяла в квартире Терезы после ухода незваного гостя. Я так и не поняла, чем именно пахло, зато по крайней мере определила источник.

Сразу за дверью стояла складная меловая доска, вероятно, для того, чтобы при открытии выносить ее на тротуар. Кто-то написал СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ: Шериз ЛаКорт, а в углу пририсовал вульгарную картинку, которая вряд ли имела отношение к Шериз – по крайней мере, если та была женщиной.

Круглые крошечные столы были поставлены вплотную друг к другу. Я не представляла, как официанты пробираются между ними, да еще и с напитками. Вдоль одной стороны зала располагалась стойка, где бармен разливал напитки и наполнял маленькие пиалы арахисом или попкорном. Судя по бутылкам на полках за стойкой, там же разливали дешевое вино и водку.

Сцена была размером с почтовую марку и находилась всего в одной ступени от пола. Чтобы разглядеть, что на ней происходит, нужно было либо сидеть очень близко, либо быть очень высоким.

– Bonjour, mademoiselle[77], – раздался веселый голос.

Ах, хозяин-француз. У него всегда наготове приветствие даже для незваного гостя.

Я обернулась и увидела за барной стойкой высокого и очень худого мужчину. Должно быть, когда я вошла, он сидел за ней на корточках, а может, был настолько худым, что я его поначалу не заметила. Похоже, он расставлял на полках стаканы.

Я ответила на его приветствие и пробралась к бару сквозь скопление столов и стульев. Я не знала, что должна сказать или сделать, чтобы узнать важное, или чтобы меня осенило, но я была полна решимости попытаться.

– Мы закрыты, мадемуазель, – сказал мужчина. – Приходите в семь.

– Прошу прощения. Дверь была открыта, и мне захотелось посмотреть, что это за место, – объяснила я. – Некоторые, ну… мои друзья сюда приходят.

– Да. Но до семи мы закрыты, – повторил он, на этот раз жестче.

Я заметила странный предмет, напоминающий высокую вазу. Из верхней части выходила небольшая, похожая на шланг трубка. Это напомнило мне иллюстрации к книге «Алиса в Стране чудес», где гусеница курила что-то похожее. И незнакомый запах, казалось, исходил от этого необычного, похожего на вазу предмета.

– Что это такое? – поинтересовалась я.

Мужчина за прилавком уставился на меня в недоумении.

– Кальян.

Я хотела расспросить подробнее, но он, похоже, был не расположен отвечать.

– Эм… а у вас можно купить кока-колу? – спросила я, полагая, что он станет любезнее, если я куплю у него что-нибудь.

– Мы этот яд не продаем, – резко бросил он.

Ух ты!

– Вы правы. Простите. Вы работаете здесь каждую ночь? – не унималась я.

– Каждую чертову ночь. Двадцать два года подряд.

– Тогда вы, наверное, знаете всех, кто сюда заходит. – Я дружелюбно и, как я надеялась, ободряюще улыбнулась.

– Нет, – отрезал он. – Они для меня все на одно лицо. Никого не знаю. И не хочу знать. Просто подаю им напитки и беру деньги.

И то верно.

– Думаю, сюда приходит много американцев.

– Не знаю. Мы открываемся только в семь, – напомнил он, на этот раз приподняв брови и многозначительно глядя на дверь.

– Хорошо, – покорно пробормотала я. – Прошу прощения за беспокойство.

Так внезапно закончилось мое знакомство с «Ла Соль». Едва я вышла на тротуар, как дверь за мной захлопнулась, и я услышала щелчок замка.

Что ж, подумала я. Если я хочу больше узнать об этом месте, хотя и не знаю, что важного я могу узнать, мне придется вернуться сюда после семи. Может быть, Марк захочет составить мне компанию.

Я с удивлением поняла, что мне нравится идея посидеть с ним за маленьким столиком и посмотреть, как женщины танцуют канкан или что-то еще, что они танцуют в «Ла Соль».

Однако формально он все еще был подозреваемым, так что, возможно, это была не лучшая идея.

Но я не представляла, зачем Марку убивать Терезу или Джонни.

Проблема заключалась в том, что я не могла придумать ни одной причины, по которой кто-либо из подозреваемых решил бы это сделать. Перефразируя дядюшку Рафа, мотивы у меня были так себе.

Быть детективом-любителем оказалось намного сложнее, чем я думала.

Я вздохнула и плотнее запахнула пальто. Было холодно, и ветер усилился, но мне вдруг захотелось куда-нибудь сходить и выпить.

Я отправилась по улице в поисках такси и прошла мимо любопытного здания на углу с большой красной ветряной мельницей. «Мулен Руж» – провозглашала вывеска, – очевидно, это было какое-то кабаре. В разгар дня оно тоже было закрыто, а то я бы зашла внутрь только из-за этой ветряной мельницы.

Пройдя еще квартал, я увидела маленькое кафе, где продавали кока-колу (к сожалению, Faygo в наличии не было), и купила бутылку, чтобы взять с собой. Я вышла, попивая напиток, и наконец поймала такси.

Я чуть было не назвала таксисту адрес – дом номер тридцать шесть, поскольку собиралась занести инспектору Мервелю русскую записку. Но в последнюю секунду передумала и решила заехать сначала в театр.

Я находилась на Правом берегу, и поскольку уже побывала в «Ла Соль», я хотела воспользоваться случаем и проверить пальто с квитанцией номер тридцать пять. И если мне удастся что-то выяснить, то к Мервелю я заявлюсь с еще бóльшим объемом информации.

Кроме того, это было самое подходящее время для похода в театр. Там не было ни души, если только Мервель и его люди не искали того, кто убил Джонни.

От отца я знала, что сыщики часто не раз возвращаются на место преступления – не только в поисках улик, но и в попытке оценить обстановку и представить себе, что и как произошло. Вдруг и меня осенит, когда я там окажусь. Тот, кто убил Джонни, сделал это, когда в переулке никого не было, то есть уложился в предельно короткий промежуток времени между тем, как все ушли за кулисы, и тем, когда Марк и я последними вышли на улицу.

Я вспомнила, что Марк искал Джонни. Он сказал, что режиссер хочет с ним поговорить.

Я догадалась, и меня охватила дрожь. Джонни хотел поговорить с Марком, а теперь он мертв. Вероятно, он что-то знал о Терезе.

Почему он хотел обсудить это с Марком? Чтобы сравнить записи? Чтобы задать вопрос? Обвинить?

Может быть, кто-то другой подслушал, как Джонни сказал Марку, что ему нужно с ним поговорить, догадался о причине, и это побудило убийцу его застрелить?

Как же повезло убийце оба раза. Сначала он смог незаметно выскользнуть из квартиры Чайлдов, заколоть Терезу, вернуться на вечеринку… а потом застрелить Джонни прямо за зданием театра, когда в любой момент мог появиться кто угодно. Или услышать выстрел.

Я выстрела не слышала, но я находилась в другой части здания, на максимальном удалении от переулка. Если Марк что-то и слышал, то ни словом об этом не обмолвился. Но одиночный выстрел можно было принять за звук автомобильного двигателя, что было обычным явлением.

Я допивала остатки кока-колы, когда мне в голову пришло кое-что еще. Я и по сей день не знаю, почему столь незначительная деталь засела у меня в голове… За исключением того, что она оказалась важной.

Полагаю, именно потому, что я пила кока-колу – и жалела, что это не Faygo Red Pop или Rock-n-Rye, я вспомнила о своем вчерашнем разговоре с Тедом.

Мы сожалели о том, что здесь, во Франции, нам не хватает родного детройтского Faygo Pop. Меня это поразило, поскольку Тед сказал: «Rock-n-rye – мой любимый напиток, но мне нравятся все их газировки…» А в Детройте и на Среднем Западе мы называем кока-колу и Faygo «содовой», а не «газировкой».

Жители большинства других регионов страны – Западного побережья, откуда была родом Джулия, и Восточного побережья – называли шипучие напитки «газировкой». А жители юга, близ Атланты, называли все эти напитки «колой», даже если это была и не кока-кола.

Наверное, я бы не стала ломать над этим голову, если бы не вспомнила, что Тед назвал остров Бобло островом Бо Блан.

Я выросла в пригороде Детройта и никогда не слышала, чтобы кто-нибудь называл этот островок с парком развлечений иначе, чем Бобло. И Тед сказал мне, что он «родился и вырос» в Детройте – фактически в самом городе. Так почему же он использовал название, которое никто не употреблял? Особенно в разговоре со мной, коренной жительницей?

Это было странно.

Я продолжала размышлять об этом, когда такси остановилось перед театром Монсо. Я расплатилась с водителем и вылезла из машины.

Еще не было и двух часов, и я впервые увидела это здание при свете дня. На дверях и окне кассы висели таблички: СЕГОДНЯШНИЙ СПЕКТАКЛЬ ОТМЕНЯЕТСЯ.

На связке, которую мне передала Дор, висели три ключа, и я могла бы войти через одну из общественных дверей, но я ничего не могла с собой поделать… Я обошла дом сзади, со стороны переулка. Я хотела увидеть все это при дневном свете.

Переулок был пуст. Я почти ожидала увидеть там кого-нибудь из police judiciaire, но никаких признаков их присутствия не обнаружила. Машин тоже не было.

На земле, где Джонни истек кровью, осталось пятно, но помимо этого пятна ничто не указывало на то, что здесь кого-то убили. Не знай я, что это такое, я решила бы, что это пятно от масла или мусора. Я остановилась, опустила взгляд и пожелала Джонни, чтобы земля была ему пухом. Я не помнила, сделала ли я это прошлым вечером, до того я была потрясена и напугана.

Второй ключ, который я попробовала, позволил мне войти через дверь в переулок, и я снова оказалась в темном и мрачном закулисье. Я нащупала выключатель, в очередной раз пожалев о том, что у меня нет с собой фонарика.

Единственная тусклая лампа освещала мне путь всего на несколько шагов, но я помнила, где находится рабочее место режиссера. Я знала, что там лежит фонарик, потому что опрокинула его прошлой ночью, когда звонила в полицию.

Мне удалось самостоятельно сориентироваться и раздобыть фонарь, отделавшись лишь ушибом плеча и ударом по пальцу. Освещать дорогу фонариком было проще, чем пытаться найти источники света на протяжении всего пути через лабиринт кулис к передней части зала.

Я посветила вокруг. Вокруг царили мрак и тишина. Мертвая тишина.

Чувствуя, как покалывает кожу, я вышла из-за кулис и направилась к передней части зала. Даже с примыкающей к улице стороны я из-за толстых каменных стен не слышала звуков автомобильных двигателей или гудков. Тишина была гробовая.

Гардероб оказался заперт, об этом-то я и не подумала. Свои ключи от гардероба я положила в кабинете Дор, как мне было велено. Но один из ключей на связке подошел, и я вошла внутрь, оставив дверь в галерею открытой.

В театре не было окон, которые пропускали бы солнечный свет, даже вдоль галереи, и с закрытой дверью гардероб казался слишком тесным и неуютным. Это было замкнутое пространство.

Почти все вешалки были пусты. Только четыре пальто висели в глубине под маленькой табличкой с надписью «Утерянные вещи».

Одно из пальто было помечено номером тридцать пять. Оно висело позади других оставленных вещей, и талон был только на нем. Я едва не упустила это из виду, потому что вешалка была обмотана толстым шарфом, скрывавшим талон.

У меня сложилось впечатление, что кто-то пытался замаскировать либо талон, либо само пальто.

Как ни странно, это было мужское пальто, а не женское, как я предполагала. Когда я сравнила бирку на вешалке с квитанцией из сумочки Терезы, то заметила на бирке лишнюю дырку от дырокола.

Я нахмурилась. Это было странно. У меня было несколько клиентов, которые по разным причинам оставляли на талонах дополнительные отметки: у них не хватало навыка? Они нервничали? Или спешили?

Возможно, это ничего не значило, но я все равно обратила на это внимание, и это заставило меня задуматься.

В пальто под номером тридцать пять не было ничего особенного: обычное шерстяное пальто, которое мог надеть любой мужчина. Оно не было особенно элегантным или дорогим, но было модным и тяжелым. Оно не было поношенным или грязным; пуговицы застегивались плотно.

Другими словами, это было красивое пальто, и странно, что владелец его здесь оставил. Почему у Терезы в сумочке лежала квитанция на мужское пальто?

Я порылась в карманах в надежде найти удостоверение личности или бумажник, которые позволили бы определить владельца. Из нагрудного кармана я извлекла визитную карточку. Я посветила на нее фонариком и ахнула, когда прочитала имя. Артур Коулман, и адрес – посольство США.

Это не могло быть совпадением. Вот дерьмо, подумала я. Дерьмо.

Вопрос в том, принадлежало ли это пальто мистеру Коулману, или кто-то носил в нагрудном кармане его визитку, как Тереза носила с собой мои данные?

Я порылась в других карманах. Во внешних ничего не обнаружила, кроме пары перчаток, которые Артуру Коулману больше не понадобятся.

Но когда я нащупала что-то сквозь подкладку, я распахнула пальто и проверила внутренний карман… И извлекла оттуда толстую пачку наличных.

Я растерянно смотрела на пачку банкнот – сплошь американские пятидесятидолларовые, скрепленные резинкой. Я никогда прежде не видела столько денег в одном месте. Я пересчитала их дрожащими руками и поняла, что у меня в руках тысяча долларов.

Тысяча долларов.

И эта пачка денег пролежала здесь, в гардеробе, по меньшей мере неделю или две. Примечателен был и тот факт, что это были американские деньги, а не франки.

Знала ли Тереза? Конечно, знала; квитанция была у нее, а кто еще мог спрятать пальто так, чтобы его не заметили? Только девушка из гардероба.

Это напомнило мне рассказ «Похищенное письмо»[78]: лучше всего спрятано то, что на виду.

Может, поэтому ее и убили? Но почему она так долго держала здесь деньги? Чтобы иметь их под рукой или чтобы спрятать их от кого-то?

Похоже, ей было что скрывать – она и сама пряталась в новой квартире. Дядя Раф был прав: Тереза кого-то до смерти боялась.

Голова шла кругом. Сплошная бессмыслица. Я даже не знала, принадлежали эти деньги Артуру Коулману или кому-то еще.

С этими мыслями я вернулась к пальто. Может быть, я найду что-то еще, что подскажет, кому оно принадлежит. Написать чернилами имя на талоне – это было бы слишком по-детски для взрослого мужчины, хотя и удобным для меня. Но, возможно, там было что-то еще…

Я обшарила другую сторону пальто, противоположную внутреннему карману, где нашла наличные. И что-то нащупала.

Что бы это ни было, оно было вшито под подкладку, ближе к низу. Предметов было несколько. Я достала свой швейцарский армейский нож и воспользовалась его крошечными ножницами, чтобы обрезать нитки и вскрыть подкладку.

Я начала вытаскивать спрятанные внутри предметы… маленькие и похожие на буклеты. Я выругалась, когда догадалась, что это такое: американские паспорта. Их было около дюжины. Все с разными именами и разными фотографиями. Несколько мужчин, несколько женщин. И даже пятилетняя девочка и десятилетний мальчик. К каждому паспорту крепились соответствующие водительские права, карточка социального страхования и свидетельство о рождении.

Я внимательно изучила один из пакетов, чтобы убедиться, что зрение меня не подводит.

Мистер Дэрин Кук из Сент-Луиса, штат Миссури, родился в Хьюстоне в 1919 году. У него было водительское удостоверение штата Миссури, а его карточка социального страхования выглядела подозрительно новой для того, кто владел ею более десяти лет.

Паспорт выскользнул у меня из рук, и я поняла, что вся дрожу. Это была действительно серьезная находка.

Я не понимала, что все это значит, но было ясно одно: каждая пачка документов – это был полный набор для создания личности в Америке. А их было двенадцать. У трех совпадали адреса и фамилии, они были оформлены на мужа и жену с пятилетней дочерью. Были и другие люди с одинаковой фамилией – супружеские пары или мужчина постарше и мужчина помоложе, которые могли быть отцом и сыном.

Я еще раз внимательно просмотрела паспорта, но ни один из них не был оформлен на женщину, похожую на Терезу.

Теперь я была озадачена еще больше, зато у меня появились разные теории. Может быть, она продавала эти документы людям, которые хотели жить в США? Может быть, так она зарабатывала деньги. Она продала часть своего товара, но не весь…

А может быть, она получала товар от Артура Коулмана, который, работая в консульстве США, имел в своем распоряжении всевозможные официальные документы, такие как паспорта и свидетельства о рождении. Никто бы не задумался, если бы он заказал замену паспорта для американца, у которого его украли. И, возможно, его убили из-за неудачной сделки.

Все начинало обретать смысл.

Я попробовала вспомнить фотографию покойного мистера Коулмана в кабинете инспектора Мервеля… Было ли на нем пальто, когда его нашли на лестнице? Если нет, то это могло быть его пальто. Это было логично – если Тереза его убила, она могла забрать и пальто. Скорее всего, она знала, что в нем спрятано… а может, и сама вшила документы в подкладку.

Следов крови я не увидела. Если это пальто Коулмана, то он не был в нем, когда в него стреляли. Но как ни старалась, я не могла вспомнить эту деталь на фотографии.

Нужно было позвонить Мервелю и рассказать ему обо всем… в том числе и о записке на русском, выпавшей из книги Терезы.

Я замерла. На русской записке было имя Нила и Теда… И пометка «Детройт» стояла рядом с именем Теда. А в кармане убитой Терезы обнаружили листок с моей контактной информацией.

Я решила, что она, возможно, хотела поговорить со мной о переезде в Детройт… Но что, если…

Я почувствовала, как по телу побежали мурашки, меня бросило в холод, а кожа покрылась липким потом. В голове постепенно складывались фрагменты головоломки. Что, если она хотела спросить меня о Детройте по другой причине… потому что кто-то другой, кого она знала, был оттуда – или сказал, что он оттуда… и у нее были причины ему не верить.

Вот это да!

Я чувствовала себя так, будто на меня только что вывалили тонну кирпичей.

Тед лгал о том, что он из Детройта? Если да, то почему? И какое до этого дело Терезе? И было ли это как-то связано с поддельными американскими паспортами?

Мои нервы были натянуты до предела. Мне нужно было немедленно поговорить с Мервелем.

Я уже собиралась уйти, решив, что позвоню ему с места режиссера или даже из кабинета Дор, но вдруг остановилась.

Я не хотела бросать находку здесь, но и брать с собой тысячу долларов наличными не решилась. Я начала запихивать все обратно в пальто, убеждая себя, что в таком виде деньги пролежали здесь несколько недель, значит, пролежат и дольше.

Я повесила пальто там же, как и нашла, – в заднем ряду, спрятав за остальными вещами. Я начала наматывать на вешалку шарф, чтобы спрятать талон, в последний момент сдернула его и повесила на другую вешалку с другим пальто, а пальто-обманку перенесла на другую вешалку, подальше от таблички «Утерянные вещи». Если бы кто-то стал искать тридцать пятый номер, он бы настоящее пальто не тронул.

Хотя никто не знал, что у меня есть квитанция из сумочки Терезы, я подумала, что осторожность не помешает. Происходило что-то странное, и хотя я не понимала, что именно, я не сомневалась, что ключ к разгадке таится в этом гардеробе и, возможно, связан с Тедом Уайтингом.

Я подумала, не перепрятать ли деньги и документы, например, в кабинет Дор и запереть дверь, но вдруг услышала шум.

Звук доносился издалека и сам по себе не был тревожным… но с тех пор, как я вошла в театр, здесь царила напряженная мертвая тишина, так что любой шум вызывал недоумение.

Я осторожно вышла из гардероба и бесшумно закрыла за собой дверь. Выключила фонарик и прислушалась.

Да. Снова он – тихий стук шагов. Здесь определенно кто-то был.

Это мог быть кто угодно. По разным причинам. Это не обязательно убийца.

Но было трудно заставить себя в это поверить, учитывая то, что я только что обнаружила в гардеробе… не говоря уж о том, что когда я работала здесь в последний раз, то нашла в переулке тело.

К тому же в криминальных романах, которые я глотала пачками, одинокого главного героя постоянно где-то ловил убийца.

Я замерла и стала ждать, прислушиваясь к своему дыханию и к тому непонятному звуку. Я была рада, что помедлила с решением перепрятать документы, иначе я бы уже находилась где-то за кулисами и обозначила свое присутствие фонариком, шагами и телефонным звонком. А так я сидела в другой стороне здания, и ни у кого не было причин подозревать, что в театре присутствует кто-то еще.

За исключением того, что я оставила заднюю дверь незапертой и включила свет.

Мое сердце болезненно сжалось. Если убийца умный, он догадается, что я здесь.

Я решила, что лучше всего дождать и смотреть, что произойдет. Если я правильно догадалась, что искать отгадку ко всему происходящему следует в гардеробе, то мне не хотелось, чтобы меня там нашли – в месте, где я могла оказаться в ловушке.

В помещении была только одна дверь.

Я говорила себе, что нет никаких оснований полагать, что тот, кто пришел в театр, имеет какое-то отношение к Терезе, но я в это не верила.

Кожу покалывало, словно интуиция подсказывала мне, что я права, а сердце бешено колотилось.

Мне следовало уйти уже тогда. Я должна была выйти через парадную дверь, поспешить в ближайший полицейский участок и позвонить Мервелю. Но меня одолело любопытство.

Двигаясь очень медленно и тихо, я схватила тяжелый фонарик – надежное оружие, если оно понадобится, – и направилась к коридору, по которому актеры и съемочная группа перемещались между авансценой и кулисами.

Кто бы здесь ни был, он, очевидно, вошел через дверь, ведущую в переулок, и я видела, как из противоположного конца коридора лился слабый свет. Скорее всего, это Марибель, сказала я себе, проверяет обстановку, поскольку театр был закрыт, а полиции не было.

Но потом я услышала голоса. Они спорили, и звук эхом отражался от стен огромного пространства с высоким потолком и просачивался через холл ко мне.

Тогда я поняла, что они говорят по-русски.

Глава восемнадцатая

Может быть, из-за того, что это был другой язык, я не сразу узнала голоса, хотя старательно прислушивалась.

Оба голоса принадлежали мужчинам. Казалось, они не чувствовали необходимости говорить приглушенно – что, я полагаю, служило для меня хорошим знаком: они не сомневались, что они здесь одни.

Не знаю, зачем я подкралась ближе – я бы не разобрала, о чем они говорят, как бы близко ни подошла. Но я хотела посмотреть, кто это был.

К тому времени мне уже казалось очевидным, что Тед Уайтинг каким-то образом причастен к убийству Терезы. Теперь я надеялась опознать и второго.

Я стояла в конце коридора, который вел из-за кулис в переднюю часть здания, где находились касса, залы, бар и гардероб. Вдоль одной стороны коридора располагалось несколько кабинетов, включая кабинет Дор, а напротив – единственная дверь, которая вела в боковую часть зрительного зала. Было очень темно, если не считать пробивающегося из-за кулис тусклого света, и я подумала, что мне удастся добраться до кабинета Дор и телефона, пока двое мужчин заняты разговором. Так я могла бы известить о происходящем инспектора Мервеля.

Я внимательно прислушалась, чтобы убедиться, что эти люди не приближаются, и заставила себя подождать пару мгновений. Когда мне показалось, что эти люди остаются на месте, я глубоко вздохнула и помчалась по коридору. Я бежала на цыпочках и заметила, что спор с каждой минутой становился все более напряженным.

Это было мне на руку – они были увлечены разговором и не слышали меня.

Я добралась до кабинета Дор и молила Бога о том, чтобы третий ключ в связке подошел к двери. Наощупь вставила ключ в замок. В темноте я ничего не видела и так нервничала, что с трудом нашла замочную скважину.

Наконец я забилась в дверной проем так глубоко, что вряд ли меня кто-то мог заметить. Зажав в зубах связку с ключами, я направила на замок фонарик, прикрыв его ладонью, включила его свободной рукой и взяла ключи.

Нужный ключ я подобрала со второй попытки. К этому времени пот тек с меня ручьем, а пальцы онемели от напряжения. Я не забывала прислушиваться, чтобы убедиться, что в мою сторону никто не приближается.

Когда я наконец повернула ключ и услышала тихий щелчок, то вздохнула с облегчением и случайно выпустила из рук фонарик. Я едва успела его подхватить.

Взмокнув от пота и тяжело дыша, я проскользнула в кабинет Дор и закрыла за собой дверь. По пути к письменному столу я наткнулась на стул – там было очень темно, но шум получился не очень громким.

Мне удалось без дальнейших происшествий найти телефон, и я набрала номер оператора. Пригнувшись к полу, я с трубкой в руке забилась под стол.

Я тихо, но отчетливо назвала свое имя и попросила соединить с инспектором Мервелем. Я не удивилась, узнав, что его нет в офисе, поэтому попросила его приехать в театр Монсо.

Положив трубку, я ощутила прилив облегчения. Возможно, мое сообщение он получит не сразу, но в конце концов он здесь появится.

Я решила остаться в кабинете. Или я могла вернуться к главному входу и выйти на улицу. Или, напомнил мне мой внутренний бесенок, я могла бы прокрасться по коридору и попытаться выяснить, кто говорит по-русски за кулисами. Я пообещала себе быть очень осторожной и вести себя тихо.

Я на цыпочках вернулась к двери, продолжая убеждать себя, что лучше всего оставаться на месте. Но уже в следующее мгновение я открыла дверь и выглянула за угол.

Я все еще слышала голоса, но они звучали спокойнее. Они либо не оставались на месте, либо переместились еще дальше от меня.

Я выскользнула из кабинета и бесшумно закрыла за собой дверь. Я все еще сжимала в руке фонарик, но не стала его включать в темном коридоре. Сердце глухо стучало, а ладони стали скользкими, и я крепче сжала фонарь.

По мере моего приближения голоса становились более отчетливыми. Они больше не говорили по-русски и перешли на английский. И к ним добавился третий голос.

Я была почти уверена, что это женщина.

Изумленная, я замерла на месте. Мне стало по-настоящему любопытно.

Я прошла примерно полкоридора, но с той стороны, куда я шла, лился свет, и я не знала, насколько близко смогу подобраться незамеченной. Кроме того, я путалась за кулисами и не хотела заблудиться или оказаться в ловушке с убийцей… или двумя.

Вместо этого я бросилась к двери, которая вела в зрительный зал. Затаив дыхание, я надавила на ручку и чуть приоткрыла дверь. Петли не издали ни звука, пространство за дверью было погружено в кромешную тьму.

Идеально. Я скользнула в проем и, держась ближе к стене, начала пробираться по проходу, который тянулся вдоль стены зрительного зала от задних кресел к оркестру. Было так темно, что я с трудом различала очертания декораций, зато видела слабый свет за кулисами. Я не слышала ничего, кроме гула голосов, пока не подошла к краю сцены.

Мне предстояло принять решение. Я могла либо забраться на сцену и оттуда подсмотреть за незваными гостями, либо оставаться на месте.

Естественно, оставаться на месте я не собиралась.

Я умирала от желания узнать, кто там разговаривает. Особенно меня интересовала женщина, поскольку в моем списке подозреваемых женщин не было.

Когда я пробиралась к лестнице справа от сцены, мне пришло в голову, что вероятнее всего это Марибель – владелица театра и руководительница труппы. Но также это могла быть любая актриса женского пола или вообще кто угодно.

Пригнувшись, я прокралась вверх по ступенькам справа, радуясь, что здесь нет скрипучих половиц, которые выдавали бы мое присутствие. Темнота в театре была несомненным благом для такого любопытного сыщика-любителя, как я. Когда я немного продвинулась в глубь сцены, держась справа, голоса стали отчетливее.

Теперь, когда они говорили по-английски, я знала, что мне будет легче их узнать.

У меня еще не было никаких реальных доказательств, что убийца Терезы и Джонни здесь… за исключением того факта, что они говорили по-русски, что, конечно, само по себе преступлением не являлось. Но меня не покидало ощущение, что мои предположения верны.

Я стояла близко и расслышала обрывки разговора.

– Она этого не делала, – произнес мужской голос. Я сразу его узнала – это был Тед Уайтинг. – Я с ней поговорил и…

– Ты не знаешь наверняка, – отрезала женщина. Голос действительно показался мне знакомым, но я пока не могла вспомнить, кому он мог принадлежать.

– Нет причин менять план, – возразил Тед. В его голосе звучало отчаяние. – У меня есть билеты…

– Это слишком рискованно, – категорично ответила женщина. Было очевидно, что она здесь главная. – Мы не знаем, успела ли она кому-нибудь рассказать.

Я нахмурилась. Женский голос был мне знаком. Оставалось подойти поближе и посмотреть, кто это такая.

Как и на большинстве театральных сцен, здесь висел красный бархатный занавес, но с каждой стороны было по два ряда черных занавесей, уходящих под небольшим углом за кулисы, так что ожидающие своей реплики актеры могли стоять прямо за сценой, но зритель их не видел. Я надеялась добраться до ближайшей из этих черных штор с правой стороны.

Сделав глубокий вдох, я метнулась от переднего края сцены к ближайшему боковому занавесу, стараясь его не задеть и не вызвать рябь, которая выдала бы мое присутствие. К счастью, он был сшит из такого тяжелого материала, что не колыхался от движения воздуха или от прикосновения.

Мое сердце бешено колотилось, пока я ждала и старалась дышать как можно тише и медленнее.

Потребовалось некоторое время, чтобы нервный гул в ушах стих, и я снова услышала разговор.

– Вы их уже нашли? – требовательно произнесла женщина, и по моей спине пробежала легкая дрожь. Почему я никак не узнаю ее голос?

Я стояла так близко, что, наверное, могла заглянуть за край занавеса и увидеть…

– Черт возьми, я все обыскал, Ребекка. Если они и были у Терезы, то она их хорошенько припрятала.

Мое тело превратилось в лед. Я узнала голос мужчины. Это был Марк Джастис.

Глава девятнадцатая

Я с трудом сдержала вздох. Закружилась голова, уши снова наполнил рев. Я не могла поверить своим глазам. Марк замешан в…

В чем он мог быть замешан?… Продаже фальшивых американских паспортов? И… он говорил по-русски? Он и Тед. Неужели они русские шпионы?

– Мы должны их найти, – настаивала женщина, которую Марк назвал Ребеккой. – Теперь, когда Артур мертв, все приостановлено до тех пор, пока мы не найдем документы.

Наконец, меня озарило. С Тедом и Марком разговаривала Ребекка Хейс. Мать моей ученицы и жена мужчины, которого я видела здесь, в театре, с – как мне показалось – другой женщиной. Сказать, что я была ошеломлена, – значило ничего не сказать.

Марк и миссис Хейс не только знали друг друга, но и работали вместе? Более того, они еще работали и с Артуром Коулманом.

Нужно было встать так, чтобы я за ними наблюдала. Мне нужно было увидеть все своими глазами, чтобы убедиться, что это правда.

– А гардероб ты обыскал? Она проводила там много времени – ха-ха, – безрадостно рассмеялась миссис Хейс. – Ты туда хоть заглянул?

– У меня не было возможности тщательно все проверить, – ответил Марк. – Табита не хотела смотреть спектакль, и мне удалось избавиться от нее только на несколько минут. Мне пришлось использовать это время, чтобы разместить сообщения.

– Табита Найт. Как она вообще оказалась втянутой в это дело? – поинтересовалась миссис Хейс. Мне не понравился тон, каким она произнесла мое имя. От него у меня на затылке волосы встали дыбом.

– Она всего лишь помогает Дор, – объяснил Марк. – Она тут ни при чем.

– Ты так считаешь? – произнесла миссис Хейс таким тоном, что я сразу поняла, что она обо мне думает. – Я бы не была в этом настолько уверена. Она спросила меня о «Ла Соль». Она что-то вынюхивает.

– «Ла Соль»? Ерунда, – отмахнулся Марк. – Это никак не связано с нашей деятельностью. Нил тоже туда ходит, да и некоторые другие.

– Факт остается фактом, – резко отчеканила миссис Хейс. – Своими необдуманными действиями ты поставил под угрозу все. У нас тут судебная полиция что-то разнюхивает, и этот, – я не видела, но почему-то знала, что она указывает на Теда, – вынужден приостановить или даже отменить…

– Нет-нет! – поспешно выпалил Тэд. – Не отменить. Я могу получить новое удостоверение личности.

– И как ты собираешься это сделать, если Артура больше нет? – огрызнулась миссис Хейс. – И эта Табита Найт с тобой болтала, задавала разные вопросы? Она знает Пола Чайлда, и поверьте мне, он в людях разбирается. Кто-нибудь из вас хоть иногда думает?

– Ребекка, дорогая, – вкрадчивым голосом произнес Марк, и я догадалась, что они больше, чем сообщники. – Пожалуйста, не волнуйся. Все будет хорошо. Никто не догадывается о том, что здесь происходит.

– Даже Марибель и Дор – все происходит прямо у них под носом уже несколько месяцев, а они ни сном ни духом. Табита намного умнее Терезы, но даже она не имеет ни малейшего представления о том, что творилось в гардеробе, и вряд ли она сюда вернется, когда театр откроется. Она просто временно помогала.

– Мне удалось обвести Табиту вокруг пальца, – заявил Тед. Мне показалось, что он слегка встревожен. – Если я могу одурачить ее, значит, могу одурачить кого угодно, тебе не кажется?

– Тереза наверняка что-то подозревала. Поэтому она хотела поговорить с Табитой, – заявила Ребекка. – Она не знала, кто в этом замешан, и заподозрила тебя. Она собиралась погубить все наше дело.

– Поэтому я с ней и разделался. – Марк говорил таким тоном, что я вся похолодела. – Да. В тот вечер у Дор она сказала что-то вроде «Люди не всегда такие, какими кажутся». И смотрела прямо на меня. Я понял, что она знает, и решил, что не позволю ей помешать нам.

До этого момента я не допускала мысли, что Марк совершил нечто предосудительное. Он даже меня защищал. Но услышав его признание…

У меня заболел живот. Подумать только, я действительно собиралась его поцеловать. Убийцу.

– Но обязательно ли тебе было делать это здесь? Так, чтобы практически написать свое имя на неоновой вывеске? И… как его звали? Того, другого? – произнесла мисси Хейс. В голосе мисс Хейс клокотала ярость.

– Джонни.

– Да. Его. Что, черт возьми, заставило тебя совершить это здесь? И так уже инспектор сует свой нос куда не следует после того, как вы разделались с Терезой.

– Инспектор меня не беспокоит, – пренебрежительным тоном произнес Марк. – Насколько я понимаю, он полный лопух.

– А я в этом не уверена. Вчера он пришел к нам домой и начал задавать вопросы, – сказала миссис Хейс. – Вопросы об Артуре Коулмане. Так как же ему удалось связать Коулмана с Терезой, раз он такой лопух?

Во время этого увлекательного, поучительного (и пугающего) обмена мнениями я осторожно двигалась вдоль черного занавеса. Я аккуратно дошла до конца и, оставаясь в темноте, выглянула из-за шторы.

Мое сердце забилось сильнее, когда я увидела, что они ближе, чем я предполагала, хотя и достаточно далеко, чтобы меня заметить.

Все трое находились рядом со столом режиссера, где была включена маленькая лампа с абажуром. Света хватало ровно настолько, чтобы увидеть лицо миссис Хейс. Марк и Тед стояли ко мне спиной, но я разглядела их светлые волосы и фигуры: у Марка плечи шире, а Тед более худощавый.

Миссис Хейс была одета так же элегантно и модно, как и всегда, когда я ее видела: – васильково-синяя шляпка, перчатки и сумочка в тон, идеально гладкие уложенные волосы и зимнее пальто А-силуэта цвета морской волны. Она выглядела как уважаемая светская дама, а не как убийца.

– Тело Артура было найдено рядом с квартирой Терезы, – пояснил Марк. – Не такой уж трудно связать оба случая.

– Этого недостаточно, чтобы установить связь. Людей постоянно грабят на улице, и это никак не касается тех, кто живет поблизости. Кроме того, Терезы даже дома не было, когда его убили, – возразила миссис Хейс.

– По крайней мере, все так считают, – сухо ответил Марк. – Надо отдать ей должное, она хотя бы обеспечила себе алиби.

Миссис Хейс усмехнулась и махнула рукой.

– Конечно, инспектор просто хватается за соломинку, – подхватил Тед. Теперь, когда я знала, что он говорит по-русски, я поняла, что у него был небольшой акцент. Едва различимый, если не знать, к чему прислушиваться, но теперь я его слышала и поражалась тому, как не замечала раньше. Или, может быть, акцент проявился из-за того, что он нервничал. – Он не мог так легко собрать все в одну картину.

– Она убила Артура, потому что он не мог удержать кое-что в штанах и держать язык за зубами, – отрезала миссис Хейс. – И она попыталась обставить это как ограбление. Даже идиот уловил бы связь. – Она вздохнула. – Пора нам во всем этом разобраться.

Мне не понравилось, как это прозвучало.

– Что ты имеешь в виду? – уточнил Марк.

– Убрать всех, кто бы скомпрометирован, – объяснила миссис Хейс и опустила ладонь в свою сумочку. – Или кто привлек к себе хоть какое-то внимание, включая моего любимого мужа. Но на этот раз мы сделаем это по-моему, а не твоим бессистемным, кровавым, грязным способом. Тогда нам придется перенести наши операции в другое место.

– Ладно, ладно, – согласился Марк, поднимая руки. – Ты права. Мы должны двигаться дальше.

– Вот именно. – Миссис Хейс выглядела так, словно собиралась что-то сказать, но потом застыла. – Что это? – спросила она, сосредоточенно вглядываясь в темноту.

Мое сердце ушло в пятки. Неужели она меня увидела? Но она смотрела не в мою сторону… ее внимание привлекло что-то другое.

– Я ничего не слышал. – Тед повернулся и стал вглядываться в тень. Я закрыла глаза (как будто это помешало бы кому-нибудь меня увидеть) и застыла на месте, как статуя.

– Вон там. Марк, Тед… – Голос миссис Хейс звучал настороженно и нервно. Я открыла глаза, гадая, что же она увидела. – В углу. Мне показалось, я слышала…

Тед сделал несколько шагов в сторону мрака.

– Где? Я…

Все произошло за долю секунды.

Миссис Хейс выдернула руку из недр своей сумочки. В руке сверкнул металл. Я увидела пистолет и отметила про себя, что он направлен в спину Теда.

Я не удержалась и закричала:

– Берегись!

Глава двадцатая

Мой крик отозвался эхом, смешавшись с резким треском пистолета.

Тед покачнулся и рухнул на пол – она стояла слишком близко, чтобы промахнуться, – но я больше ничего не видела, потому что после мгновенного оцепенения я развернулась и побежала через темную сцену.

Но перед этим увидела потрясенные лица Марка и миссис Хейс, которые смотрели в мою сторону.

– Табита! – вскричал Марк. – Это ты?

Я слышала за спиной топот шагов – стук мужских ботинок, а не туфель, которые были на миссис Хейс, и у меня перехватило дыхание, когда я нырнула в тень с левой стороны сцены.

Здесь было темнее, и я забилась в угол, гадая, что, черт возьми, мне теперь делать.

Тед наверняка истекал кровью. А, возможно, уже умер. Миссис Хейс все еще держала в руке пистолет. А Марк преследовал меня.

У меня не было иллюзий на его счет. Он убил двоих человек. Каким бы милым и приветливым он ни казался, как бы услужливо ни подвозил меня в театр и обратно, как бы шутливо и самоуничижительно он себя ни вел… он намеревался меня убить.

Ирония жизни, учитывая, что он был врачом. По крайней мере, он так говорил.

– Табита, все в порядке. Выходи, – сладким голосом пропел он.

Как будто я могла его послушать. Я закатила глаза, но заметила, что пальцы дрожат. Однако я по-прежнему сжимала фонарик, и его вес придавал мне смелости. Колено слегка ныло, но я знала, что не позволю ему меня подвести.

– Включи чертов свет! – рявкнула Ребекка, и послышалось цоканье ее каблуков. – Марк, нам нужен свет. Здесь слишком много мест, где она могла бы спрятаться. Как это произошло? Ты с ней тоже спал? – Ее голос был высоким и напряженным.

Я вздрогнула и отошла дальше от сцены. Интересно, догадывалась ли Бетти, кто на самом деле ее мать?

Внезапно тьму прорвал круг света – слишком близко, и я почувствовала себя загнанной в ловушку.

– Его кровь залила весь пол, – заметил Марк с другой стороны сцены. Еще один светлый ореол возник за кулисами, в стороне от меня. – Кстати, о необдуманных поступках! О чем ты думала, совершая это здесь?

– Не беспокойся, у меня есть план. Только найди эту суку, сейчас же!

Мое сердце бешено колотилось, я стояла, съежившись в темноте, где-то на левой стороне сцены. Голова разрывалась от мыслей: что мне делать? Бежать или оставаться здесь, а если бежать, то куда, в каком направлении, о боже, она выстрелила в Теда, о господи, у нее пистолет.

Я слышала, как приближался ко мне Марк. Он не ждал, когда Ребекка включит свет.

– Все в порядке, Табита, – произнес он тихим, спокойным голосом. – Никто не причинит тебе вреда. Обещаю.

Я мысленно усмехнулась. Он что, думает, я ему поверю? Ребекка говорила о тех, кого нужно прикончить. Я не сомневалась, что вхожу в эту категорию.

Вспыхнул еще один круг света, но далеко от того места, где я пряталась. Хорошо, что Ребекка включила лампы; она не понимала, что делает.

Но я не могла оставаться на месте, в надежде, что меня не заметят. Я должна была совершить решительный шаг. Нужно было бежать из театра – бежать тогда, когда еще была возможность… но если бы я убежала, я не узнала бы всего, что знала сейчас.

Я надеялась, что успею кому-нибудь об этом рассказать. И выяснить, что не так с майонезом Джули. Боже правый. Вокруг такое творится, а я думаю о маойнезе!

Что-то прошуршало по полу, и этот звук вернул меня в реальность. Я слышала дыхание Марка. Он приближался. Если я шевельнусь, он поймет, где я.

Я крепко стиснула фонарик и обдумывала варианты. Их было мало, но они были.

Марк приближался, и у меня оставалось все меньше времени.

Я напряглась, собралась с мыслями, с духом… и намеренно ударила по стене позади себя.

Это сработало, и Марк бросился в мою сторону. Стоять и ждать, пока он до меня доберется, было труднее всего, что я когда-либо делала. Но я выдержала, и когда он подобрался ближе, я нажала выключатель и направила луч фонарика прямо ему в лицо.

Свет ослепил его, и я воспользовалась моментом и ударила его фонариком по лицу.

Он взвыл и отшатнулся. Я побежала.

Я еще немного посветила фонариком, чтобы видеть путь впереди себя, потом снова выключила его и доверилась своей памяти и удаче, направляясь туда, куда мне было нужно.

За спиной слышались крики и топот ног. За кулисами замигало еще больше света, а Ребекка кричала, что меня надо выследить и убить меня, приказы, которые, я была уверена, Марк игнорировал.

У меня было смутное представление о том, где я нахожусь, но я знала, куда хочу попасть, и побежала. Марк следовал за мной по пятам, но мне удалось здорово оторваться, и он не знал, в какую сторону я держу путь.

Я каким-то чудом добежала до задней двери, не споткнувшись и ни во что не врезавшись. Свет от фонарика позволял мне нестись на максимальной скорости.

Я бросилась к двери, распахнула ее и вырвалась в переулок и угасающий дневной свет.

Но вместо того чтобы бежать дальше, я толкнула дверь, выронила фонарик и полезла в карман за швейцарским армейским ножом.

Мои движения на удивление были уверенными, когда я открыла штопор. Я услышала крик Марка по ту сторону двери и, не раздумывая, сунула штопор под дверь, создав импровизированный дверной стопор со спиралью и корпусом ножа.

Когда Марк врезался в дверь, я почувствовала, как она качнулась, но не открылась, зажатая моим ножом.

Я не сомневалась, что это задержит его там хотя бы на несколько минут, а у меня появится шанс оторваться. Даже если он побежит к другой части театра и выскочит через одну из тех дверей, у него на этой уйдет пара минут. К тому времени меня уже здесь не будет.

В этот момент я услышала шум автомобиля, ехавшего по узкому переулку. Мое сердце подскочило, я повернулась лицом к этой новой потенциальной угрозе… и с облегчением прислонилась к стене. Мои колени подкосились.

Водитель вышел из машины как раз в тот момент, когда за ним подъехали еще два автомобиля.

– Инспектор Мервель, – произнесла я относительно спокойным голосом. – Почему так долго?

Глава двадцать первая

– Итак, добрый инспектор… не оценил в полной мере твою помощь, ma mie? – Дедушка хрипло рассмеялся прокуренным голосом.

Это было ближе к вечеру того же дня. Мы, как обычно, сидели в гостиной в окружении кофейных чашек, пепельниц и подносов с выпечкой. Естественно, Оскар Уайльд и мадам Икс проводили время с нами, уютно устроившись на коленях своих хозяев.

Меня еще немного трясло от преследования убийцы, и я прижимала к больному колену пакет со льдом. Дядя Раф налил мне щедрую порцию бренди, и мне это очень понравилось.

– Он посмотрел на меня и сказал: «Мадемуазель, раз вы в состоянии стоять прямо и на вид целы и невредимы, не могли бы вы мне объяснить, что там происходит». И он сделал какой-то ваш французский жест, типа лениво указал на дверь. Марк Джастис все еще пытался выбраться. – Я глотнула бренди, вспоминая, как стальные глаза Мервеля скользнули по мне.

Дядя Раф подавил смех, перешедший в кашель, и поднял свой бокал бренди в форме луковицы. Оскар Уайльд спокойно устроился на коленях у хозяина после того, как я проигнорировала его просьбы об угощении. Однако пес продолжал таращить на меня свои глазки-бусинки, очевидно, надеясь, что рядом с ним случайно материализуется какой-нибудь лакомый кусочек.

– Понятно. – В темных глазах дяди плясали веселые искорки… – Поэтому я уверен, что ты без промедления объяснила ему, как тебе удалось избежать неминуемой смерти и в то же время поймать преступников в ловушку.

– Конечно, я все объяснила. А потом он развернулся и отправил меня домой на такси! Вернул меня сюда – так что теперь я ничего не знаю о том, что происходит в театре, и поймали ли они Марка и миссис… Хейс, и умер ли Тед… И я до сих пор точно не знаю, что происходило в гардеробе!

Такое положение вещей раздражало меня больше всего.

Это я вызвала Мервеля в театр, это я предоставила ему все важные улики – сумочку, новый адрес, информацию о «Ла Соль» (хотя я все еще не была уверена, как это связано), сенсацию о пистолете, а он просто отправил меня домой. Вдобавок ко всему я забыла там свой швейцарский нож!

Я все еще кипела от злости, когда мои дедушки заставили меня снова рассказать историю о том, как я ударила Марка фонариком по лицу, убежала, а затем заклинила дверь. Им обоим казалось очень забавным, что мне удалось ударить его по лицу, а потом заманить в ловушку.

– Вот было бы хорошо, если бы ты сломала ему нос, – проговорил довольный дядя Раф.

– Но надежды, что мы увидим причиненный ущерб, все-таки мало, не так ли, ma petite? – печально произнес дедушка.

– Если только я не навещу его в тюрьме, – кисло произнесла я.

Когда кто-то постучал в дверь, я вскочила со стула и спустилась вниз по лестнице, не обращая внимания на боль в колене. Но моя надежда на то, что это Мервель явился уточнить детали, рухнула, когда я увидела стоящую на пороге Джулию.

– С тобой все в порядке? – Она ворвалась в прихожую, держа в руках коробку, из которой доносились какие-то невероятные запахи и слышался тихий звон бутылки. – Дор позвонила Марибель и сообщила, что в театре что-то случилось. Ты там была? Что произошло? В качестве взятки я принесла суфле из лосося.

Я рассмеялась и жестом пригласила ее подняться в гостиную, а сама пошла в противоположном направлении за тарелками.

Дедушка и дядя Раф пришли в восторг, как и Оскар Уайльд. Я слышала восторженные приветствия – тявканье вперемешку с радостными восклицаниями и охами по поводу восхитительных запахов – с нижнего этажа кухни, где я загружала тарелки, столовые приборы, подносы и многое другое в кухонный лифт.

К тому времени, когда я вкатила в гостиную тележку с посудой и приборами, которые выудила из лифта, суфле уже было открыто и лежало, как драгоценный камень в короне, на круглом столе в центре.

Я буквально ощущала, как пускают слюнки мистер Уайльд, дедушка, дядя Раф и – в более изысканной манере – мадам Икс, когда они смотрели на золотистый пуф, поднимающийся из формы для запекания. Мадам Икс питала к лососю особую слабость.

– Мадам Чайлд, пожалуйста, позвольте мне открыть для этого прекрасного блюда особое марочное вино, – с улыбкой сказал дядя Раф. Он держал в руках бутылку очень дорогого вина из виноградника своей семьи. Единственный раз, когда я попробовала его вино, было в день моего приезда в Париж. – Сядьте и выпейте этот восхитительный «Сансер» с нашими закусками, а также позвольте нам насладиться плодами вашего труда, пока наша Табита объясняет, как она выслеживала преступников.

Джулия с радостью приняла его предложение. Продемонстрировав свое творение с наилучшей стороны, она устроилась на маленьком диванчике, налив в изящный бокал нежнейшее вино. Она сунула нос внутрь, понюхала и закатила глаза.

– Оно великолепно! – восторженно произнесла она.

– Это вы его еще не пробовали, – с довольной улыбкой заметил дядя Раф.

Как только мы все разложили по тарелкам похожее на облако суфле из лосося, политое соусом пиперада из красного и зеленого перца и лука, на меня уставились три пары глаз, и я принялась еще раз рассказывать историю для Джулии.

– Как вы думаете, они могут быть русскими шпионами? – спросила я в конце, задавая вопрос, который не могла задать раньше. – Тед и Марк говорят по-русски, а еще все эти поддельные удостоверения личности.

– Думаю, это наиболее вероятно, – признался дедушка. Веселые искорки, которые я привыкла видеть в его глазах, исчезли, сменившись серьезным, трезвым взглядом. – Меня бы не удивило, если бы театр – а возможно, вместе с ним и «Ла Соль» – использовался как своего рода центр связи между этими русскими шпионами. Им нужны американские документы, если они хотят, чтобы их принимали за американцев и верили им, non?

Версия казалась разумной.

– Но Марк что-то говорил о гардеробе. Я не понимаю, как это связано и какое отношение ко всему этому имела Тереза, – произнесла я, снова потягивая бренди. – Он не знал, что она спрятала там пальто Артура Коулмана.

– Это настоящая загадка, – согласился дядя Раф и хмыкнул от удовольствия, подцепив последний кусочек суфле. – Мадам Чайлд, вы готовы убежать со мной и готовить для меня до конца моих дней? – Он одарил Джулию преувеличенно мечтательным взглядом. – Я обещаю относиться к вам как к королеве, коей вы и являетесь.

Джулия рассмеялась.

– Естественно, я согласна, если вы пообещаете, что мы останемся в Париже навсегда.

Я уже подумывала о том, чтобы взять вторую порцию суфле, когда услышала стук в дверь.

Оскар Уайльд проводил меня до верха лестницы, но остался лаять на площадке, пока я спешила вниз.

Мое сердце екнуло в груди, когда я посмотрела в боковой отражатель и увидела инспектора Мервеля.

– Bonjour, monsieur le inspecteur[79], – сказала я, открывая дверь.

– Bonjour, мадемуазель. – Он вошел внутрь, снял шляпу и замешкался, в то время как мистер Уайльд продолжал восторженно возвещать о прибытии еще одного потенциального дарителя угощений.

Я как раз собиралась заговорить, когда Мервель произнес:

– Я хотел убедиться, что вы не пострадали, мадемуазель. – Его голос звучал неестественно и официально. – Я видел, что вы целы, но…

– Да, – изумленно ответила я. – Мои единственные травмы – это последствия вчерашней аварии на велосипеде.

– Я так понимаю, что в том мероприятии участвовала э-э… кошка, – напомнил он. Мы стояли в прихожей, и мистер Уайльд все еще лаял – хотя и не так громко.

– Очевидно, когда я резко затормозила, машина, которая могла бы меня задавить, врезалась в меня сзади, – ответила я, озадаченная этим разговором. Инспектор Мервель, которого я знала прежде, не тратил время на пустую болтовню. – Видите ли, я заметила кошку со сломанным хвостом и остановилась. – Я понимала, что несу чушь – инспектора детали не интересовали.

– Ах, да, уличный тигр, – кивнул он. – На острове о нем все знают. Но обычно он ведет довольно замкнутый образ жизни и редко отваживается переправляться через реку.

– Когда я его увидела, он сидел прямо там, на набережной Мажиссери. Как раз перед мостом Менял, – объяснила я, озадаченная ходом разговора. – Инспектор, могу я пригласить вас в гостиную на суфле из лосося? Его приготовила мадам Чайлд, и оно божественно. А дядя Раф открыл бутылку «Фотрие Сансер».

– Итак, нас ждут суфле, редкое и превосходное марочное вино… И, надо полагать, ответы, non, мадемуазель?

Если бы я не была так внимательна, то не заметила бы мимолетную ухмылку. Но она быстро исчезла, так что мне, возможно, почудилось.

– А как же иначе?! – с лучезарной улыбкой ответила я. – Я не прочь пойти на подкуп, лишь бы получить информацию. Пожалуйста, поднимитесь наверх – вы знаете дорогу, – а я принесу вам тарелку.

– Весьма любезно с вашей стороны, мадемуазель, – с легкой иронией ответил он.

Глава двадцать вторая

Я вела себя вежливо и позволила инспектору отведать его порцию суфле (которая стала бы моей добавкой, если бы я с ним не поделилась) и пригубить «Сансер», прежде чем начала засыпать его вопросами.

– Тед Уайтинг мертв? – первым делом спросила я.

– Боюсь, что так, мадемуазель. Ему было уже не помочь – выстрел был произведен с близкого расстояния и попал в область сердца. Однако не думаю, что он долго страдал, – добавил он.

Я поморщилась и кивнула.

– Ребекка Хейс и Марк Джастис находятся под стражей?

– Мадам Хейс, конечно. Доктор Джастис… к сожалению, ему пришлось лечь в больницу… но его сопровождали два моих полицейских, и вскоре его доставят в префектуру. У него почему-то оказался сломан нос, – объяснил Мервель, зачерпывая очередную ложку суфле. – Полагаю, это справедливо, учитывая, что он признался: за рулем автомобиля, который испортил ваш велосипед, был он. Он едва вас не убил, мадемуазель.

– Браво! – воскликнул дедушка и восторженно поднял бокал. – Браво, ma mie!

Мервель бросил на меня взгляд и вернулся к своей еде.

– Просто великолепно, – похвалил он, глядя на Джулию.

– Спасибо. Для меня огромная честь поделиться этим блюдом с таким трудолюбивым государственным служащим, как вы, инспектор. – При этом она царственно наклонила голову, а затем лукаво мне подмигнула.

Я знала, о чем она думает, и закатила глаза, пряча улыбку. У Джулии было правило, позволявшее управлять мужчинами: кормить их, хвалить и… заниматься с ними любовью.

По-видимому, первые два глагола применялись и к сотрудникам полицейского управления.

– А как насчет… – начала я.

– Мадемуазель, вы должны понимать, что я явился сюда не на допрос, – подчеркнул Мервель, ставя на стол пустую тарелку. Быстро он управился с суфле! – Также вам следует понимать, что дела полиции не предназначены для обсуждения с… э-э… гражданскими лицами.

Я бросила на него мрачный взгляд.

– Вы бы не узнали о пальто со всеми деньгами и документами, если бы я вам не рассказала. Я думаю, мне позволено получить хотя бы несколько ответов.

– Неужели? – Он сделал глоток вина. Серые, как океан, глаза были бесстрастными. – Commissionaire[80] может не согласиться.

Мне надоело, что меня водят за нос. Я пригласила его в дом, пожертвовала второй порцией суфле, выпила с ним потрясающую бутылку вина – нет, две бутылки, потому что дядя Раф открыл вторую! – и теперь, когда инспектор покончил с великолепным ужином, он собирался начать эту игру?

– Ну же, инспектор, – успокаивающим тоном произнес дедушка. – Вы должны знать, что в течение последних трех дней мы все находились в очень, очень тревожной обстановке. Позвольте, по крайней мере, нашей Табите изложить вам свои теории… и тогда вы их либо подтвердите, либо опровергнете. Это ведь допустимо, non?

Мервель не согласился, но и не отверг это предложение. Он просто сидел и потягивал «Сансер», как будто собирался просидеть в нашей гостиной весь день.

Мне показалось немного странным, что он словно не спешил уходить, но потом я подумала, что, возможно, у него выходной, если миссис Хейс и Марк находились под стражей. Ему все равно нужно было дождаться возвращения Марка из больницы, а было уже почти четыре часа. В субботу даже у инспектора полиции может выдастся свободный вечер – особенно если он раскрыл дело. И в конце концов, он пил марочное вино и поглощал суфле от Джулии Чайлд. С чего бы ему торопиться уходить?

– Ну, поехали. Вот что я думаю, – по-деловому произнесла я. – Артур Коулман предоставлял поддельные американские документы, как я полагаю, Ребекке Хейс и Марку Джастису. Мне не совсем ясна цель, но, наверное, они продавали документы тем, кто хотел их купить и уехать жить в Америку. – Я пожала плечами.

Мервель даже бровью не повел. Я восприняла это как согласие и продолжила:

– Тереза каким-то образом об этом узнала – или, возможно, она была замешана – О! – Меня осенила мысль, и она показалась мне настолько точной, что все тело покрылось мурашками. – Для продажи документов они использовали гардероб, верно? Им удавалось его использовать в качестве центрального пункта операций… но я не уверена… подождите. Подождите! – воскликнула я, хотя никто и не пытался меня перебить.

Оба дедушки наблюдали за мной с ласковым снисхождением, Джулия, подвинувшись на краешек дивана, смотрела на меня широко раскрытыми от волнения глазами… А Мервель сидел, потягивая вино, как будто мы говорили о погоде, а не о заговорах и убийствах.

– Они клали эти поддельные документы в свои пальто! Наверное, прятали в карманах; вшивать в подкладку не было времени. И когда клиент сдавал свое пальто в гардеробную, Тереза как-то образом вынимала все, что было в карманах, – вероятно, деньги за паспорта. И взамен денег клала в пальто документы, et voilà!

Я нахмурилась. Это звучало логично. Почти. Но не совсем.

– Но как Тереза узнавала, в какое пальто поместить информацию? И какую информацию? Она не могла заглянуть в каждое пальто, – заметила Джулия.

Я взглянула на Мервеля, выражение лица которого, черт побери, оставалось бесстрастным. Я задавалась вопросом, потому ли это, что я была на правильном пути, или потому, что он сидел и посмеивался про себя над моими дикими, безрассудными версиями.

Или, может быть, он не знал, что происходит, и хотел, чтобы я ему рассказала?

Как бы мне ни нравился последний вариант, я была уверена, что это не так. А значит, был велик шанс того, что я со своими предположениями на правильном пути, и он это знал. Мне нужно было продолжать. Тут меня осенило.

– Гардеробные квитанции – те, которые я продевала через вешалки… в некоторых из них имелись дополнительные дыры, – медленно и задумчиво произнесла я. Кожа покрылась мурашками, что свидетельствовало о том, что я на верном пути. – Я-то думала, что это просто люди неуклюжие или торопятся. А что, если это был сигнал: «загляни в это пальто», или что-то в этом роде?

Мервель мне едва заметно кивнул – или мне это почудилось?

– Итак… хорошо, давайте остановимся на этом. – Я говорила как за себя, так и за остальных. – Кто-то приходит в театр. Проделывает дополнительное отверстие в квитанции на пальто… думаю, это был отлаженный процесс, так что люди, у которых в пальто что-то было, знали, что действовать нужно под видом того, чтобы помочь девушке в гардеробе работать быстрее.

Я вспомнила свой первый вечер, когда приятный мужчина мне сказал: «Вы здесь новенькая, не так ли? Завсегдатаи знают, что нужно самостоятельно пробивать свои талоны». Должно быть, он был одним из постоянных посетителей. И любому, кто пришел бы в надежде передать деньги и принять документы, было бы предложено дважды пробить талон.

Я сделала глоток вина и продолжила:

– Итак, когда в талоне на вешалке появлялась дополнительная дырочка, Тереза понимала, что в кармане пальто что-то есть – скорее всего, деньги. И вот она достает деньги и кладет в карман поддельные документы. А потом, в конце вечера, человек забирает свое пальто и идет домой с новым удостоверением личности. И никто ничего не знает.

– Блестяще, – пробормотал дедушка.

– Действительно, – согласился Раф. – Жаль, что мы не додумались использовать талоны на пальто для распространения информации во время нашего недовольства …немецкой оккупацией. Связать людей друг с другом просто и в то же время почти невозможно. – Он искоса бросил лукавый взгляд на Мервеля, поднял бокал с вином и сделал глоток.

– Но, – произнесла я, понимая, что в моем предположении что-то не так. – Как Тереза узнавала, какой паспорт в какое пальто положить? Фотографии и пол в документах должны были соответствовать человеку, который платил, так что у нее должен был иметься какой-то способ узнать, какое пальто какому человеку принадлежало.

– Возможно… – произнес Мервель и поднял бокал, чтобы сделать глоток. Он знал, что держит всех нас в напряжении, и решал, продолжать ему или нет. – Возможно, в кармане лежала какая-нибудь… о, возможно, визитная карточка или записка с именем.

– Конечно! – В пальто Артура Коулмана, или по крайней мере в том пальто, которое предположительно принадлежало ему, прямо в нагрудном кармане лежала визитная карточка. – Это отличный вариант. Тереза доставала деньги и карточку с указанным на ней именем, а затем клала в карман нужный пакет поддельных документов.

– Вот и все, – сказала Джулия. – Ты раскрыла круг изготовителей и продавцов поддельных удостоверений личности, Табита. А вы, инспектор, наверняка уже напали на след. – Она улыбнулась ему, явно отрабатывая второй пункт своего свода правил. – И мы уже знаем, что Марк Джастис убил Терезу – и, я полагаю, Джонни?

Я кивнула.

– Да, он признался в этом во время разговора с Ребеккой Хейс. Она разозлилась на него за то, что он сделал это и привлек внимание к театру (теперь-то я понимаю, что для раздачи товаров они использовали гардероб), но с какой стати она застрелила Теда прямо там, в театре?

– И еще, – подхватила Джулия, – зачем Марк убил Терезу и Джонни? Если Тереза активно участвовала в деле, почему он ее убил?

Хороший вопрос.

– И правда: почему он убил Терезу? – Я посмотрела на Мервеля.

Инспектор хранил молчание, и у меня сложилось впечатление, что он подзадоривал меня продолжать.

Я раздраженно вздохнула.

– Ладно, дайте подумать. Ребекка Хейс заметила, что Артур Коулман не мог удержать в штанах… и мы знаем, что Тереза была связана с мужчиной, а после того, как Коулман был найден мертвым в ее доме, сразу переехала жить в другое место. Значит, она убила Коулмана, потому что их роман не удался? И в итоге у нее оказалось набитое деньгами пальто? И… – Я покачала головой. – Я не знаю. Я в тупике. Почему Марк ее убил?

Я с мольбой посмотрела на Мервеля. Я знала, что он знает ответ, а он просто сидел и смотрел, как я барахтаюсь в своих догадках из-за какого-то дурацкого правила, что полицейские не должны обсуждать свои дела с гражданскими.

Инспектор тяжело вздохнул и поставил пустой бокал.

– Было восхитительно. Спасибо.

Он что, собирался уйти? Оставить нас, не дав никаких объяснений?

Джулия не стерпела:

– Надеюсь, вы не собираетесь уйти, не дав никаких объяснений? Это было бы крайне несправедливо. Особенно после того, как Табита отказалась от второй порции суфле в вашу пользу.

– Это так? – Мне опять показалось, что у него дрогнули губы. – В таком случае я полагаю, будет уместно дать вам некоторые ответы. Или, по крайней мере, какие-то предположения – поскольку как следователь полиции я не могу говорить о таких вещах с гражданскими лицами. Надеюсь, вы понимаете.

Я немного расслабилась. Что бы он ни говорил в свое оправдание, я бы не возражала, если бы он прокомментировал какие-то эпизоды.

В отличие от меня Мервель говорил прямолинейно, четко и сжато:

– Терезу Лоньон, скорее всего, убили из-за того, что она слишком много знала. Вероятно, она до конца не понимала, что происходило в гардеробе. Разве она не просиживала часто в зрительном зале и не смотрела спектакль, чтобы улучшить свой английский? Так вот, пока она там сидела, доктор Джастис заходил в гардероб и раскладывал вещи по карманам пальто с дополнительным штампом в талонах. Но, – продолжал Мервель, – и это лишь предположение, вы понимаете, мадемуазель… Возможно, гардероб представлял собой не только офис продаж поддельных документов, но и сеть коммуникаций. Вместе с паспортами и удостоверениями личности там, возможно, обменивались сообщениями и деньгами. Это была хорошо развитая шпионская сеть.

– Шпионы! Я так и знал! – размахивая сигаретой, воскликнул дедушка. – Всюду эти русские!

– Так и есть. – Мервиль, по-видимому, слегка опешил от эмоциональной вспышки. – Русские, которых отправляют – или, точнее, внедряют в Америку в качестве американцев, должны не только иметь надлежащие документы, но и быть хорошо обученными и вести себя как американцы, не так ли?

– Это правда, – подтвердил дядя Раф. – В России есть небольшой город (ради бога, не спрашивайте, откуда я об этом знаю), – сказал он, бросив на нас с Мервелем уничижительные взгляды, – где живут шпионы, которых учат тому, как быть и как вести себя как американец. Так что, когда они попадают в Соединенные Штаты, у них уже есть большая практика в исполнении этой роли.

– Так вот в чем дело! – воскликнула я. – Вот почему Тереза хотела со мной поговорить! О Детройте. Потому что Тед Уайтинг был одним из тех шпионов – предположительно родом из Детройта. Вот почему он говорил о том, что его миссия была прервана.

– Должно быть, Тереза заподозрила его или кого-то другого в том, что он не тот, за кого себя выдает. И она подумала, что я могла бы точно определить, и если бы я это сделала, ее подозрения бы подтвердились. Что-то в нем было не так, но я этого не осознавала до сегодняшнего дня. Этот остров Бобло… я должна была догадаться с самого начала.

Когда я поняла, что все как-то странно на меня смотрят, я объяснила этот эпизод, а также ошибку Теда, когда он использовал слово «газировка» вместо «содовая».

– Значит, Теда собирались отправить в Детройт в качестве шпиона в пользу России? – уточнила Джулия.

– Нет-нет, – покачал головой Раф. – Я полагаю, что его прикрытие состояло в том, что он из Детройта, но, конечно, его отправили бы в Вашингтон или куда-нибудь еще, где можно узнать военные или правительственные секреты. Но ведь никогда не знаешь, когда твое прикрытие раскроют, non, cher?[81] – Он взглянул на дедушку. – Если бы мистер Уайтинг, работая под прикрытием, столкнулся с кем-то еще из Детройта, его легко могли бы разоблачить.

– И Ребекка Хейс убила его, потому что он оказался не у дел. Потому что его прикрытие раскрыли – или почти раскрыли, – пояснила я. – Но зачем убивать его в театре? Она сказала, что у нее есть план. И я подумала о том, как к этому причастен мистер Хейс. За время моей работы он приходил в театр по крайней мере один раз, а может быть, и два – и в его талоне на пальто было пробито дополнительное отверстие. Он тоже русский шпион? Или он просто работает в посольстве и помогает с поддельными документами?

– Роджер Хейс мертв, – тихо произнес Мервель. – Его тело было найдено в багажнике машины мадам Хейс. Нам только остается предположить, что она намеревалась устроить сцену в театре – и весьма кстати, non? – в которой мистер Уайтинг и мистер Хейс ссорятся и убивают друг друга… таким образом закрыв дело о Терезе Лоньон. Мы бы решили, что мистер Уайтинг, партнер мистера Хейса, виновен, что между ними возникли разногласия, которые привели к гибели их обоих.

– Конечно, маловероятно, что им удалось бы нас одурачить, но… – Он развел руками в той беззаботной манере, которую я в зависимости от случая находила либо очаровательной, либо раздражающей. Я решила, что в данном случае это очаровательно, поскольку он действительно ответил на вопрос.

Все выстроилось в логичную цепочку. Бедный мистер Хейс – его обманула жена. А их бедная дочь… Я почувствовала прилив жалости к Бетти. Как ужасно для нее потерять по разным причинам обоих родителей!

– Но как он догадался дважды пробить дырку в своем талоне? – задумчиво произнесла я, но тут же сама ответила на свой вопрос: – Его жена наверняка наплела ему что-то о том, что два отверстия позволяет ему быстрее получить обратно свое пальто или что-то в этом роде. Привилегия, типа как сидеть в театре первом ряду. – Я нахмурилась, подумав кое о чем другом… – Во второй вечер в театре произошел инцидент. Меня вызвали в дамскую комнату, чтобы я помогла женщине, которой неожиданно стало плохо, но когда я туда пришла, ее уже и след простыл. Так совпало, что когда меня позвали, рядом с гардеробом оказался Марк Джастис, и он согласился поработать эти пару минут за меня.

– Скорее всего, он отчаянно пытался что-то там разнюхать – или, возможно, ему нужно было передать какую-то информацию в некоторых из этих пальто, – но ты никогда не покидала гардероб во время спектакля, как обычно делала Тереза, – подметила Джулия. – Вот ему и потребовался предлог, чтобы выманить тебя оттуда на несколько минут.

Я кивнула. Я и сама пришла к такому выводу.

К этому времени я чувствовала удовлетворение. Все вопросы получили ответы, а все мелкие, беспокоившие меня эпизоды были объяснены.

Артур Коулман был любовником Терезы, и она, должно быть, заподозрила неладное и сложила два и два только после того, как нашла то, что было в его пальто.

Марк, должно быть, искал пальто Артура Коулмана, потому что знал, что Тереза и Коулман были любовниками… А после смерти Коулмана пальто исчезло. Вот почему Марк обыскал ее квартиру; в тот день он, должно быть, приехал туда из «Ла Соль», и от него пахло кальяном.

– Последний вопрос: что насчет кабаре «Ла Соль»? – спросила я.

Мервель взял стакан, который только что наполнил Раф, и сделал глоток.

– Это, несомненно, место встречи. Возможно, там проходили первые встречи, а затем они получили инструкции по посещению театра. И, возможно, в целях конфиденциальности они даже встречались там в нерабочее время. Владельцу, конечно, хорошо платили за то, чтобы он держал рот на замке.

Я кивнула. Хозяин действительно ничего мне не сказал.

– Вы понимаете, что все это лишь предположения, – строго произнес инспектор.

– Конечно, – так же серьезно подтвердила я.

– Так зачем Марк убил Терезу? – спросила Джулия. – Я никак в толк не возьму.

– Я думаю… Я могу поделиться только своим мнением. – Я взглянула на Мервеля. – Мне показалось, что на вечеринке у Дор Тереза сделала резкое замечание о том, что люди бывают не теми, за кого себя выдают. Возможно, она имела в виду Теда, но Марк не мог рисковать и испугался, что она их разоблачит. Или, возможно, она поняла, что происходит – и что Марк тоже в этом замешан, – и попыталась шантажом заставить его замолчать. В любом случае, это, вероятно, прозвучало как прямая угроза, поэтому ему пришлось избавиться от нее до того, как она проболтается, в том числе и мне, специалисту по жизни в районе Детройта. – Я взглянула на Мервеля в поисках подтверждения.

Он выглядел заинтересованным, что и я восприняла это как согласие.

– А этот доктор Джастис… он самый ужасный человек из всех. – Раф скривился от отвращения. – Он американец и все же работает с русскими и шпионит за своей собственной страной. Предатель. Я очень рад, что он тебе не понравился, Табита.

Все повернули головы в мою сторону, и я почувствовала, как у меня вспыхнули щеки.

– Я должна была догадаться, что с ним что-то не так, когда он сделал замечание о том, что Марибель – обычная американская капиталистка, – объяснила я. – То, как он это сказал, должно было подсказать мне, что он коммунист.

– Он правда врач? – спросила Джулия. – А как он выучил русский? И почему решил шпионить за нашей страной?

– Я не знаю, – ответила я. – Возможно, он связался во время войны с какими-то русскими коммунистами и стал поддерживать их убеждения.

– Действительно, – проговорил Раф. – Война порой заставляет мужчин совершать невероятные поступки.

– Думаю, это все объясняет, – с порывистым вздохом произнесла Джулия. – Прямо как в романе Агаты Кристи – в конце даны ответы на все вопросы, злодей пойман, а остальные счастливы…

– И все они закончили свой день восхитительным ужином и бокалом превосходного вина, – торжественно заявил дедушка. – Чего еще можно желать?

– У меня есть одно желание, – заявила я, глядя на Мервеля. – Я бы очень хотела, чтобы мне вернули мой швейцарский армейский нож, когда полиция закончит с этим делом.

Больше мне добавить было нечего.

Глава двадцать третья

– Как жаль, что Марк Джастис оказался шпионом, – вздохнула Джулия.

– И убийцей, – напомнила я.

– И убийцей, – повторила она.

В понедельник днем мы возвращались с рынка, где большую часть времени сплетничали об убийствах и делились известной нам информацией.

– Но это означает, что нам придется расширить поиски мужчины для Табиты, – весело произнесла Джулия. – Мадам Мари, знаете ли, весьма в этом заинтересована. Она говорит, что у нее есть внучатый племянник…

Я рассмеялась и покачала головой:

– Нет, Джулия, правда. Я не желаю ни с кем сейчас встречаться.

– Но ты же в Париже! В городе любви, – игриво напомнила Джулия. – Тебе нужен мужчина, с которым можно общаться у Сены… смотреть на бокал бордо… слизывать с пальцев шоколадный крем, а затем дождь поцелуев проливается на твою руку… и еще куда-нибудь!

Я все смеялась и не могла остановиться.

– Нет-нет, правда. Мне хватает моих прекрасных дедушек. Они держат меня в тонусе и не дают расслабиться.

Она усмехнулась, когда мы свернули на Университетскую улицу.

– А еще есть добрый инспектор, – сладко пропела она.

– Вот уж точно нет, – нахмурилась я. – Для меня он слишком чопорный и строгий.

– Но эти глаза! – выпалила она.

– Нет, спасибо. Кроме того, я думаю, что у него есть женщина. На его столе стоит фотография.

– Ладно, если настаиваешь… но я так легко не сдамся! – пообещала она и вздохнула. – Я так рада, что все закончилось. Теперь мы можем сосредоточиться на твоих кулинарных навыках!

– Да, пожалуйста! – взмолилась я.

Мы расстались, обняв друг друга и расцеловавшись в обе щеки, и я поспешила со своей сумкой в дом.

– Табите! Ты вернулась! – окликнул меня дедушка.

– Да. Буду через минуту. Тебе что-нибудь нужно?

– Вовсе нет. Но когда поднимешься, мы хотим с тобой поговорить.

Я ощутила легкое беспокойство; его голос звучал серьезно. Я поспешила убрать купленное под острым орлиным взглядом Джулии филе лосося. Ей удалось убедить меня в том, что «рыбу испортить» сложно, хотя я не была в этом так уверена. Зато всегда могла позвать ее на помощь.

– Да, дедушка? – Я вошла в гостиную.

Оба дедушки сидели прямо в своих креслах. На их коленях лежали пледы, а на пледах – их свернувшиеся калачиком домашние животные. Оскар Уайльд почему-то не залаял, когда я вошла в дом, и я задавалась вопросом, являлось ли это предзнаменованием грядущих событий.

Вдруг дедушка собирался мягко предложить мне вернуться в Штаты? В конце концов, я оказалась замешана в расследовании убийства и едва не погибла. Дважды.

Меня захлестнула волна страдания, внутри все сжалось. Я не хотела возвращаться домой.

– Пожалуйста, садись, cherie, – пригласил меня дядя Раф. В его глазах мелькнул слабый огонек, и это немного успокоило мои нервы.

– Мы обсуждали тот факт, что твоего велосипеда с нами больше нет, – серьезно начал дедушка. – И что в том ужасном происшествии ты едва не лишилась жизни, petite[82].

Я тяжело сглотнула.

– Да. Мне очень жаль. Я сам куплю себе новый…

– Замолчи! – прервал меня дядюшка Раф, подняв палец. – Дай дедушке закончить.

Я закрыла рот и кивнула.

– Возможно, мы просто слишком старые, – заметил дедушка, – но нас поразило, что ты решила носить для езды на велосипеде такие вещи, как брюки.

Уфф. Я кивнула, но, помня о протесте дяди Рафа, промолчала.

– Кататься на велосипеде в брюках, заниматься расследованием убийств… – Дедушка издал свой характерный цокающий звук, а я еще больше погрузилась в унылое настроение. – Со всем этим нужно что-то делать.

Ошеломленная, я почувствовала, как к глазам подкатывают слезы. Я не смогла бы ничего сказать, даже если бы захотела; в горле стоял ком. Я все испортила. Испортила. Этого следовало ожидать.

– Итак, мы приняли решение, – объявил дядя Раф.

– Понятно, – выдавила я.

– Пожалуйста, Табит, посмотри туда. – Дедушка лениво указал на окно.

Озадаченная, я встала и отправилась выполнять его указание. Окно выходило во двор, в котором были узкая каменная дорожка и сад, летом он был полон цветов. На небольшой каменной дорожке стоял вишнево-красный «Рено».

Я смотрела на него, не в состоянии поверить в то, что видела… не в состоянии понять, было ли то, что я думала, что вижу, тем, что я должна была увидеть.

– Там внизу машина, – как можно небрежнее произнесла я. – У нас гости?

Дядя Раф и дедушка расхохотались.

– О, а она хитрющая, твоя petite fille, не так ли, Морис? – Раф, рассмеялся и закурил сигарету.

– Ma cherie, это машина не гостей, это твоя машина. Мы не можем допустить, чтобы ты каталась по городу на велосипеде и в штанах! Это слишком опасно и… довольно рискованно, – усмехнулся дедушка.

– Вы купили мне машину? – Я разрыдалась. Я оторвалась от окна и стала обнимать каждого из них по очереди, не обращая внимания на кошку и собаку на их коленях. По щекам текли слезы облегчения и восторга. – Как мне вас отблагодарить? Как? Вы самые замечательные люди на свете, и вы избаловали меня до такой степени, что с вами не сравнится никакой другой мужчина, которого я когда-либо встречу.

– Ну, конечно, – фыркнул Раф. – Это наш главный план – отвлечь всех женщин от всех остальных мужчин! – Его щеки порозовели от удовольствия и, возможно, легкого смущения. – Ах, и некоторых мужчин, конечно, тоже.

– Но ты спросила, как нас можно отблагодарить, – напомнил дедушка после восторженных восклицаний. Его глаза мерцали. – Мы только просим тебя оставаться очень, очень близкой подругой мадам Чайлд и проводить с ней как можно больше времени, d’accord?[83]

– Для меня это удовольствие, – призналась я. – Она уже пригласила меня походить с ней в январе в «Лё Кордон Блё» на дневные демонстрации.

Их глаза округлились от восторга.

– Отличная идея! – серьезно произнес дедушка. – Теперь ты сможешь самостоятельно ездить на такие мероприятия и обратно.

Естественно, я выскочила во двор, и стала любоваться машиной и даже уговорила Рафа прокатиться со мной вокруг квартала до Марсова поля, где мы смотрели на Эйфелеву башню с сидений моего вишнево-красного Renault.

Это был замечательный день.

Около пяти часов, когда я собиралась с духом перед тем, как заняться лососем, зазвонил телефон. Обрадовавшись возможности отвлечься, я сняла трубку.

– Табита! – На другом конце провода была Джулия, и она казалась еще более запыхавшейся и взволнованной, чем обычно. – Ты должна сюда прийти! Прямо сейчас!

– Прийти? Зачем? Что…

– Нет-нет, пожалуйста, приходи! Ты должна это увидеть! – Она отключилась до того, как я успела продолжить спор, так что я пожала плечами и временно засунула мистера лосося обратно в его упаковку.

Я натянула пальто и шляпу и, поправляя перчатки, открыла входную дверь. И остановилась, увидев шагающего по дорожке инспектора Мервеля.

– О, мадемуазель, – сказал он, удивленный не меньше моего.

– Добрый день, инспектор! – поздоровалась я. – Вам… э… что-нибудь нужно? Меня только что позвала к себе Джулия, она казалась крайне взволнованной.

– Давайте я схожу с вами, – предложил он и тревожно прищурился. – Чтобы убедиться, что все в порядке. А также вернуть это. – Он поднял пластиковый пакет с любимым поварским ножом Джулии из углеродистой стали.

– Уверена, она это оценит. – Я сделала паузу. – Но вы пришли сюда… У вас ко мне какое-то дело?

– Нет. Я пришел, чтобы… э-э… дать вам это. – Он порылся в кармане и протянул мне на ладони маленькую коробочку.

Я растерянно взяла коробочку и, бросив на него недоуменный взгляд, открыла ее. Внутри лежал новенький швейцарский армейский нож.

– С сожалением сообщаю вам, что, как и ваш велосипед, ваш рабочий нож погиб под той дверью, – объявил Мервель. – Я подумал, что вы согласитесь принять замену, учитывая… ну, учитывая все.

Потрясенная всем происходящим, я тупо уставилась на нож.

– Спасибо. Очень любезно с вашей стороны. – Я улыбнулась, и, хотя он в ответ не улыбнулся, мне показалось, что его взгляд слегка потеплел.

Когда мы пошли по улице, он сказал:

– Невольно удивляешься, мадемуазель, откуда у вас под рукой оказался такой инструмент. Большинство женщин – ну, они носят с собой другие инструменты, такие как губная помада, пудреницы, расчески… но точно не ножи.

– Ну, инспектор, скажем так: я не такая, как большинство женщин.

– Да, мадемуазель. Конечно, не такая.

К этому времени мы достигли дома восемьдесят один по Университетской улице, дома Джулии. Я сунула нож в карман и повела инспектора внутрь к лифту, на котором мы поднялись на третий этаж, где находилась кухня.

Я предполагала, что Джулия на кухне.

– Джулия! – позвала я, когда мы вошли. – Это я, и со мной инспектор.

– Это потрясающе! – вскричала Джулия, увидев меня. На ней был фартук, она размахивала венчиком, и в кухне пахло чем-то восхитительным – как всегда в La Maison Scheeld. Пол и Дор тоже были там и уже сидели за маленьким обеденным столом с пустыми тарелками и бокалами вина.

В знак приветствия я поцеловала их в щеку, а Мервель вежливо кивнул и протянул Полю руку для рукопожатия. Когда формальности были соблюдены, инспектор повернулся к Джулии:

– Мадам Чайлд, полагаю, это принадлежит вам. – Мервель протянул ей пластиковый пакет, и Джулия выхватила его у него и прижала к груди, как давно потерянного ребенка.

– О, слава небесам! Как же я соскучилась по тебе, милый, милый поварской нож! Какой ужасный опыт он получил, не так ли! – Она в последний раз обняла пакет и положила его на столешницу.

– Ради чего такого срочного я понадобилась тебе прямо сейчас? – осведомилась я, обводя взглядом кухню.

Вокруг стояли чашки и миски, наполненные сливочно-белым соусом.

– Это… это майонез? – спросила я, глядя на ближайшую ко мне миску. Это был густой сливочный соус, к которому примешивалась тончайшая щепотка зелени.

– Да! Табита, я раскрыла секрет проблемы с майонезом! Садитесь, садитесь, вы оба! Я так рада, что вы тоже здесь, инспектор, потому что майонеза у нас больше, чем кто-либо сумеет съесть.

Пол издал тихий смешок, нежно улыбнулся жене и похлопал ее по попе.

– Хорошо сказано, котенок.

Мервель и я сделали, как нам велели – да и кто не послушается Джулии Чайлд, когда она приказала вам сесть на кухню? – и присоединились к Полу и Дор за крошечным столиком.

– Так что же это было? В чем заключается хитрость? – поинтересовалась я, когда Джулия поставила тарелку на стол.

На тарелке лежали нарезанные вареные яйца с рукколой и нарезанным кервелем. За ней последовала вторая тарелка с нарезанным холодным мясом – я не знала точно, курица это, гусь или какая-то другая птица, и не собиралась спрашивать, потому что это не имело значения. За ней последовала третья тарелка, на этот раз с яичной лапшой.

– Вы должны попробовать их все! – Джулия последовательно поливала майонезом верх каждой тарелки, используя разные варианты сливочно-яичного соуса.

– Ущипните меня! – с большим чувством пробормотала я. – А теперь скажи: в чем была проблема и как ты ее решила?

Остальные начали угощаться щедрыми порциями каждого блюда.

– Мне все стало ясно, когда я поняла, что в пятницу без проблем приготовила майонез, а ни до, ни после у меня не получалось. И я спросила себя, чем отличается пятница от остальных дней. – Она продолжала суетиться на кухне.

В духовке готовилось что-то, пахнувшее шоколадом, и я надеялась, что это торт. Я неравнодушна к миндально-шоколадному торту Джулии.

– И?.. – Я вопросительно посмотрела на нее. У меня не было причин повторять снова, потому что я погрузилась в великолепие свежего mayonnaise aux fines herbs[84], любовно струившимися по вареным яйцам, каперсам и зелени.

– Я проанализировала все свои действия, шаг за шагом… Помнишь, я готовила бульон из бедренной кости? Миска стояла рядом с плитой, и я ее оттуда взяла. А сегодня вспомнила, что металлическая миска была немного теплой. – Ее глаза горели, а руки двигались, и на кухне она выглядела истинной богиней. – Я вспомнила, что в пятницу был не по сезону теплый день… и вспомнила, что все мои проблемы с майонезом начались еще в декабре! Когда стало чертовски холодно.

Я кивнула, переходя к залитой майонезом порции птицы.

– Тогда я поняла, что, возможно, все дело в температуре, а не в цвете яиц, или в том, как трудно их взбивать, или в чем-то еще! И вот сегодня я попыталась сначала нагреть миску – налила в нее горячую воду. Все остальное было теплым. Масло и яйца я поставила на столешницу возле духовки – я, знаете ли, пеку торт «Царица Савская».

Я обменялась восхищенными взглядами с Дор, потому что знала, что в моем будущем непременно будет присутствовать кусочек этого роскошного десерта. А задержавшийся с нами Мервель даже не представлял, какое гастрономическое удовольствие его ждет.

– Итак, яйца и масло не были охлажденными. Они были комнатной температуры, может быть, даже чуть теплее. И это сработало! – ликовала Джулия. – Сработало! Я использовала дюжину яиц и приготовила шесть порций соуса, и каждый раз получалось великолепно!

– Браво! – воскликнула я, перекладывая ложкой лапшу и соус на свою тарелку, чтобы они составили компанию другим деликатесам. – Браво, Джулия! – Остальные с ликованием присоединились к поздравлениям.

– Спасибо, спасибо, – сказала она, комично кланяясь всему залу.

– Итак, – я подняла бокал с вином, – на этой неделе мы сорвали покров с двух тайн: убийство поварским ножом и проблему плохого майонеза!

Даже Мервелю пришлось поднять свой бокал выпить за это.

– И правда! – воскликнула Джулия. – У нас получилось! А теперь… всем… bon appetit![85]

Историческое примечание

1950-е годы стали для послевоенного Парижа удивительным временем. Осажденный город словно вырвался из кокона, в котором был заключен почти десять лет, и превратился в прекрасную бабочку, которой когда-то был. Многие молодые американцы приезжали в город жить, играть и работать. Парижане сожалели о возросшем количестве автомобилей и людей, привезенных туристами, потому что они засоряли город, который они только что вернули себе.

Джулия и Пол Чайлд пришли в восторг, когда узнали, что Пола направят в Париж на работу в посольстве в связи с планом Маршалла. Пол жил в Париже, когда был намного моложе – и беднее – и с нетерпением ждал возможности показать своей новой жене все интересное и насладиться всеми прелестями жизни.

Приехав в Париж, Джулия впала в отчаяние. Ей было нечем себя занять. Она пробовала посещать шляпные классы, играть в бридж и участвовать в общественных мероприятиях, но ничего не получалось, пока Пол не подарил ей огромный том французской кулинарии (разумеется, на французском языке). Ее намерение готовить по этой книге привела к решению пройти курсы в «Лё Кордон Блё»… И в конце концов, как мы знаем, она стала соавтором поваренной книги о французской кухне для американских женщин и прославилась на телевидении.

Табита Найт, полностью вымышленный персонаж, после войны оказалась в таком же положении, как и многие молодые женщины. Она выполняла всевозможную мужскую работу, но стали возвращаться войска, и женщины на этих работах были уже не нужны. Она, как и многие ее сверстницы, чувствовала себя потерянной, ненужной и неуверенной в своем будущем. Война полностью изменила почти всех, и неудивительно, что кто-то вроде Табиты воспользовался возможностью навестить своих родственников в одном из самых красивых городов мира.

Работа Табиты на заводе по производству бомбардировщиков «Уиллоу-ран» в качестве «клепальщицы Рози» очень мне близка, поскольку я выросла в двух милях от завода и аэропорта. Моя двоюродная бабушка Рози была настоящей «клепальщицей Рози», и история этого аэропорта всегда интересовала меня. Я с нетерпением жду возможности рассказать больше о работе Табиты по созданию бомбардировщиков в будущем таинственном романе «Американец в Париже».

Коллин Кембридж, май 2023 г.

Примечания

1

Соль меньер – классическое французское рыбное блюдо, состоящее из камбалы, предпочтительно цельной, или филе, которое обваливают в муке, обжаривают на сковороде в сливочном масле и подают с коричнево-сливочным соусом, петрушкой и лимоном (фр.) (здесь и далее прим. пер.).

2

Вот ужас! (фр.)

3

Да, да. (фр.)

4

Не так ли? (фр.)

5

Хорошо (фр.).

6

Жареный цыпленок (фр.).

7

Да (фр.).

8

Великолепно (фр.).

9

Бедная (фр.).

10

Minette (фр.) – кошечка, киска.

11

Жирные дамы-курочки (фр.).

12

Восхитительный (фр.).

13

Мадам курочка (фр.).

14

Не так ли? (фр.)

15

До встречи! (фр.)

16

Судебная полиция (фр.).

17

Здравствуйте (фр.).

18

Прошу прощения (фр.).

19

Бедная (фр.).

20

Девочка моя (фр.).

21

Дорогая (фр.).

22

Малышка (фр.).

23

Спасибо, дядя (фр.).

24

Здравствуйте, месье инспектор (фр.).

25

Спасибо (фр.).

26

До встречи, мадемуазель (фр.).

27

Мадам курицей (фр.).

28

Дружелюбие, добродушие (фр.).

29

Кухня (фр.).

30

Свиной жареный окорок (фр.).

31

Ветчина, окорок (фр.).

32

Свинина, ветчина (фр. jambon).

33

Очаровательные детки (фр.).

34

Любовная связь, роман на стороне (фр.).

35

Моя дорогая (фр.).

36

Дорогая (фр.).

37

Черт побери (фр.).

38

Подождите; одну минутку (фр.).

39

Ну, разумеется (фр.).

40

Это логично (фр.)

41

Возможно (фр.)

42

Хорошая девочка (фр.).

43

Бог мой! (фр.).

44

Моих восхитительных деток (фр.).

45

Великолепно.

46

Да, моя дорогая (фр.).

47

Да, конечно (фр.).

48

Бедная мадемуазель (фр.).

49

Судебной полиции (фр.).

50

Черт (фр.)

51

Fédération des Forces Intérieures – Федерация внутренних войск (фр.)

52

Нет-нет! (фр.)

53

До свидания (фр.).

54

Булочные, кондитерские, сырные лавки, пивные магазины, бистро… (фр.)

55

Pont au Change (фр.)

56

Île de la Cité (фр.)

57

Остров (фр.)

58

Жандармы (фр.)

59

Да, со мной все в порядке. (фр.)

60

Да! (фр.)

61

Набережная (фр.).

62

Врач (фр.).

63

Нет, мадемуазель (фр.).

64

Моя дорогая (фр.).

65

Дорогая (фр.).

66

«Опасные похождения Полины» – многосерийный фильм (20 эпизодов), снятый в 1914 году Доналдом Маккензи.

67

Шипучий напиток из корнеплодов, приправленный мускатным маслом (англ.).

68

Судебная полиция (фр.).

69

Меня (фр.).

70

Малышка (фр.).

71

Итак, дорогая (фр.).

72

Малышка (фр.)

73

Жареная курочка (фр.).

74

Великолепно (фр.).

75

Мою дорогую девочку (фр.)

76

Сердечные дела (фр.).

77

Здравствуйте, мадемуазель (фр.).

78

Рассказ Эдгара Аллана По, впервые опубликованный в 1844 году.

79

Здравствуйте, господин инспектор. (фр.)

80

Комиссар. (фр.)

81

Не так ли, дорогой? (фр.)

82

Малышка (фр.)

83

Хорошо? Договорились? (фр.)

84

Сливочный майонез со свежими травами (фр.).

85

Приятного аппетита (фр.).

Content

Коллин Кембридж
Искусство французского убийства

Предисловие автора

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Историческое примечание

Примечания