В. Е. Кисилевский

Аритмия

© В. Е. Кисилевский, 2023

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2023

* * *

Жене Татьяне

Снайпер

Выбор у Векшина был невелик: в пределах области на Западной Украине, где жил он и закончил медицинский институт, или Восточно-Сибирская железная дорога. С той существенной разницей, что в первом случае место будущей работы назначила бы ему институтская распределительная комиссия, а во втором ждал бы его один из небольших городов огромной сибирской магистрали, именуемых в этом ведомстве станциями. И не в том лишь дело, что были у него весомые причины предпочесть далёкий, холодный, неведомый и непредсказуемый край какому-нибудь дальнему гуцульскому селению. Молод был, куражлив, семьёй не обременён, крепко веровал в свою удачу – отчего бы не рискнуть, мир поглядеть, себя показать. В конце концов, не все и не навсегда же концы обрубал – через два-три года, а то и раньше, если там не сложится, домой, даже не отработав положенный срок, вернётся. Не по закону, конечно, было бы, но и не такой уж криминал, многие этим грешили, всем с рук сходило.

В одном мог не сомневаться, знал по опыту своих предшественников: за эти пару-тройку лет столько будет там у него хирургической практики, сколько в здешней захудалой поселковой больничке – а на что-либо другое рассчитывать не приходилось – за десяток лет не наберётся. И вернётся он в свой город не подмастерьем, обучившимся лишь крючки держать да зашивать, если доверят, кожу в конце операции. Другие там возможности, другие перспективы. Поискал на карте город между Красноярском и Иркутском, заглянул в железнодорожный справочник, выбрал глянувшийся названием Боготол и стал собираться в дорогу. Вооружённый свежеиспечённым дипломом, в котором значилось, что он, Векшин Михаил Аркадьевич, закончил в 1966-ом году лечебно-профилактический факультет мединститута и решением Государственной экзаменационной комиссии имеет право заниматься врачебной деятельностью. Потом оказалось, что в Боготоле хирурги не нужны, предложили ему другую, подальше на Восток, станцию с не менее достойной, на полтораста коек больницей и, главное, с опытным, умелым – справки навёл – завом хирургического отделения. Что вполне его устраивало.

И началась у Векшина новая, несравнимая с прежней жизнь. Готов был к тому, что многим придётся пожертвовать, ко многому, нравится или не нравится, приспосабливаться, ножки по одёжке протягивать, но давалось ему всё это очень непросто. Не однажды, особенно в первое время, довелось ему пожалеть об опрометчивом своём решении, хотелось бросить всё, бежать от чуждых, неприемлемых порой для него нравов, обычаев, отношений. Не привыкал к обитанию в общежитии локомотивного депо, куда поселили его, к неприглядной комнате с пятью машинистами и их помощниками, большими любителями выпить и поорать, которые вставали и спать ложились согласно графику движения поездов, в любое время дня и ночи, покоя не было. Лишали сна и зычные неумолчные голоса диспетчеров, доносившиеся с близкой станции. Пугала неожиданно быстро наступившая зима, к лютости и нескончаемости которой не готов он был в своём семисезонном пальтишке и ботиночках. При зарплате, едва хватавшей на пропитание. А ещё не ожидал он, что так сильно тосковать будет по невообразимо далеко оказавшимся маме, подруге, по весёлым, остроумным друзьям-приятелям, несравнимым с новыми знакомцами, по большому, красивому, залитому огнями городу. Хватило бы и одной пятичасовой разницы во времени, чтобы долго ещё чувствовать себя живущим с ними не только в разных часовых поясах, но и словно бы в разных мирах. Обрыдлая столовская еда, удручающе скудные, полупустые магазинные прилавки…

Но если бы только это. Думал он, что встретят его здесь если не с распростёртыми объятиями, то уж по крайней мере приветливо, радушно, с хвалёным сибирским гостеприимством. Само ведь собой разумелось: приехал к ним новый молодой врач, которых тут нехватка, вроде бы симпатичный, неглупый, добровольно сменивший благодатные украинские земли на их суровое, бедное, плохо обустроенное бытие. К тому же холостой и к алкоголю равнодушный – царский подарок для местных девиц на выданье и озабоченных их мамаш, тоже ведь не в минус. Однако же. Нет, какой-либо неприязни или, тем более, враждебности не ощутил, но и значимым событием его появление здесь не стало. Сближения с ним не искали и к себе близко не подпускали. Более того, давали, случалось, понять, что это он, невесть кто и откуда взявшийся, должен ценить терпимое отношение к себе, заслужить его. Вскоре понял, что не вызвано это его личными достоинствами или недостатками. Тут такие, как он, залётки менялись едва ли не каждый год, не приживались. В то же хирургическое отделение он, Векшин, за четыре последних года прибыл уже третьим. В довершение ко всему пользы от него было с гулькин нос – хирург он пока никакой, проку от него не скоро дождёшься, возиться с ним нужно, хоть и занимался он на старших курсах в хирургическом кружке, кое-чему научился. Зав отделением, в самом деле хороший хирург, но, как нередко это бывает, дубоватый и с нелёгким характером, в один из первых же дней отрезвил его. Сказал, что много их здесь таких перебывало, и он, Векшин, судя по всему, тоже долго не задержится, поэтому нянькой он быть ему не намерен, время и нервы на него тратить. Пусть, если желание быть хирургом не пропадёт, сам смотрит, вникает, учится. Себе дороже. Об этом ему никто из вернувшихся в город из этих краёв не рассказывал. Просто, думал, не повезло ему, такая больница и такой начальник достались.

Но со временем всё более или менее образовывалось. Через три месяца перебрался он в «элитную» общежитскую комнату на двоих, делил её с терапевтом Геной, парнем из Белоруссии, приехавшим сюда в тот же год. Взявшая шефство над ними комендантша старалась по возможности скрасить их быт, появились у них радиоприёмник, настольная лампа, электрическая плитка, кое-какая посуда, шторы на окнах. Ещё и приёмничек – старенький, правда, плохонький, трескучий, вот только Китай ловил он громко, чисто. Одно из немногих здешних для него развлечений: слушать их потешные, примитивные, рассчитанные на каких-то недоумков передачи. Даже плохо верилось, что наверняка готовят их там грамотные, подготовленные агитаторы-пропагандисты, а не случайные люди. Начинались они словами «Здравствуйте, дорогие сибиряки и дальневосточники, временно проживающие на территории великого Китая». В деповской столовой их уже знали, хотели накормить повкусней, привечали магазинные продавщицы, что немало значило в те голодные, дефицитные чего ни коснись, особенно в сибирской глубинке, годы. Преимущество врачей в небольшом городке, где почти все друг друга знают и на всякий случай сводят с медиками знакомства. Жизнь постепенно налаживалась, делалась привычной, да и профессионально он созревал: грыжи и аппендициты оперировал уже не только ассистируя, иногда и самолично, лишь под присмотром операционной сестры. Вёл приём в поликлинике, тоже вроде бы неплохо получалось. Чуть потеплел к нему и зав отделением, удостоверившись, что новенький не «отбывает номер» – учится, старается, фортелей не выкидывает.

Избрав для себя такую стезю, Векшин даже вообразить себе не мог, с какими встретится здесь проблемами. С тем, например, что среди местных жителей окажется так много бывших заключённых, со всеми отголосками мышления и поведения, обретёнными за решёткой. В подавляющем большинстве были это, как узнал он потом, люди, по каким-либо причинам побоявшиеся или не пожелавшие, отбыв срок, возвращаться на родину. Женились на местных, обживались тут, обзаводились хозяйством. Все, как правило, – охотники, у каждого ружьё, за которое нередко хватались они в пьяных разборках, не опьянев даже, а одурев от немыслимой дозы выпитого отвратительного местного свекольного самогона, который гнали тут чуть ли не в каждом доме. А почти у каждого парня стоял во дворе мотоцикл – не имевший его считался каким-то неполноценным, уважения, особенно девического, не заслуживал. И гоняли они вечерами на этих ревущих, со снятыми глушителями железных колымагах с визжащими девчонками за спиной, нетрезвые, безбашенные, по тёмным, ухабистым улицам, бились, калечились нещадно. Так что работа у хирургов, а было их в больнице, Векшина считая, четверо, не переводилась и днем, и ночью. Из-за ужасной, ржавой здешней воды – оставшаяся вечером в стакане, утром приобретала она буроватый цвет, на дне осадок с палец толщиной – страдали печени и почки, воспалялись и плодили камни. А уж болезни щитовидной железы вообще не переводились. Вот уж к чему совершенно не был готов Векшин, пересекая на поезде более двух третей страны и дивясь гигантским необжитым просторам, дико заросших тёмными лесами, жёсткими кустарниками, скудными травами, первобытными каменистыми грядами. Зато надежды его на щедрую хирургическую практику оправдались с лихвой. Было к кому и к чему приложить руки.

Но менее всего ожидал Векшин, какой ещё, кроме стационарно-поликлинической, деятельностью придётся ему заниматься. Давно перестал удивляться такому множеству здесь бывших зэков. Не зря расположенная неподалёку станция называлась Решоты – одно из первых российских селений, куда свозились каторжники, осуждённые на длительные сроки заточения. Те самые места «столь отдалённые». Не знал он, что почти весь Енисей вплоть до самого Ледовитого океана – в колючей проволоке: владения скорбно знаменитого Краслага. Как и не знал, не мог знать, сколько в его узилищах болеет и гибнет заключённых. То есть понимал, конечно, что в тюрьмах, в лагерях, в условиях далеко не курортных, люди должны и хворать, и уходить в мир иной в количествах заметно превышающих минздравовские среднестатистические данные, само собой это разумелось. Но когда пришлось ему вплотную столкнуться с этой напастью, ужаснулся всему увиденному да услышанному.

А столкнуться пришлось потому, что начали включать его во врачебные спецбригады для консультативного приёма в зонах Краслага. В бригаду входили обычно три врача, состав менялся в соответствии с возможностями и запросами. К примеру, хирург, терапевт и дерматолог, или хирург, гинеколог и окулист. Их приезд загодя согласовывали, встречали, сопровождали, выделяли помещение для осмотра. Заходили к ним на приём по терпеливой очереди, некоторые в сопровождении конвоиров, иногда на носилках. Проблема отягощалась тем, что своих врачей там вообще зачастую не было, или куролесил какой-нибудь спившийся лекарь, давно позабывший все азы медицины. Поэтому оказать кому-нибудь при надобности квалифицированную, тем паче неотложную врачебную помощь было попросту некому. А по неведомо кем писаному закону получившие срок доктора не имели права заниматься там лечением, в лучшем случае назначали их санитарами. Врачей в такую выездную бригаду выделяла, конечно, не только векшинская отделенческая больница, но и другие близлежащие, по разнарядке. К счастью, врачей из «железки» вызывали реже, чем «городских», меньше доставалось.

К счастью – потому что каждая такая поездка была для докторов, особенно молодых, непривычных, тягостным испытанием. Прежде всего – из-за скудных, а чаще вообще отсутствующих возможностей кому-то действительно помочь, хотя бы более или менее подлечить, если уж не вылечить. В большинстве случаев помощь ограничивалась постановкой диагноза, выпиской медикаментов и рекомендациями. При том, что знали, хорошо знали: почти нет шансов, что бедолагам этим станут приобретать назначенные ими лекарства, проводить необходимый курс лечения. Разве что переведут на работу полегче, дадут отдохнуть несколько дней, подкормят. Удачей было переправить его в тюремную «больничку», и большим везением – в больницу немилицейскую, если начальство снизойдет, посодействует. Когда требовалось неотложное хирургическое вмешательство, невозможное без технически оснащённой операционной и последующего выхаживания.

Сложности там возникали на каждом шагу, самые неожиданные, об одной из них Векшина заранее предупредили.

Среди зэков немало было умельцев высочайшего класса, талантливых актёров, умевших симулировать какое-нибудь заболевание до того убедительно, что разоблачить их вряд ли сумели бы даже очень опытные не только врачи, но и психологи. Не говоря уже о том, что порой кое-кто их них прозрачно давал понять доктору, что лучше бы тому не очень-то усердствовать, может потом нарваться на большие неприятности. И вообще вся эта жуткая атмосфера, исковерканные людские судьбы, все эти лица, голоса, запахи впечатление производили донельзя гнетущее, долго не выветривались из памяти и сознания.

Когда Векшин впервые оказался в этом замкнутом инопланетном пространстве, когда впервые лязгнул за его спиной тяжёлый засов и вдохнул он в себя эти лагерные миазмы, явственно ощутил он, как тесно вдруг стало в груди и противно заныло под ложечкой. Сам себе не смог бы объяснить, что это было: не испуг, не тревога, не отвращение или отчуждение – скорей всего, неодолимое желание оказаться сейчас подальше, не касаться, не знать. Потом худо-бедно приспособился, так остро не реагировал, научился созерцать эту ущербную лагерную жизнь всего лишь с опасливым любопытством. Ужасны были женские лагеря. Навсегда запомнилось первое посещение. Тогда в бригаде с ним был ещё один мужчина, терапевт Гена. Двор, который они пересекали, пустовал, но на всякий случай сопровождали их три женщины из охраны. А за окнами, забранными толстыми железными прутьями, бесновались женщины. Отталкивая друг дружку, липли к решёткам, тянули руки, орали, звали, смеялись, улюлюкали, грязно матерились.

Но была одна зона, куда Векшин ездил если не с удовольствием, то по меньшей мере без обычного нежелания. Знаменитая «девятка». Знаменитая тем, что в большинстве сидели там осуждённые на длительные сроки за тяжкие преступления, и славилась она жёстким режимом. Начальствовал там подполковник Володя, с которым Векшин свёл знакомство. И с ним, и с его женой Катей, имевшей к медицине косвенное отношение. Когда-то в педагогическом институте, где училась на филфаке, прослушала она курс лекций по медицинской подготовке. Там парням на случай войны отводились часы для обучения военному делу, а девчонкам прививали сестринские навыки. И даже вручали потом какие-то проштампованные справки. Польза от такой подготовки была аховая, разве что научились девочки накладывать жгут при кровотечениях, делать повязки и пользоваться одноразовыми шприц-тюбиками. Понятие о врачевании Катя имела самое отдалённое, но в её кабинете стоял шкафчик с медикаментами, где на разных полочках, чтобы не путались, хранились таблетки «от головы», «от живота», «от сердца» и прочее в том же духе. Всё ж лучше, чем ничего.

Знакомство с Володей состоялось в первое же посещение Векшиным этой зоны. Во дворе увидел он идущего навстречу худого, заросшего неряшливой полуседой щетиной мужчину в замызганном ватнике, с помойными ведрами в руках. Маломальской опрятностью немногие здесь отличались, но этот больно уж был непригляден. Взглянув на него, Векшин сначала не поверил своим глазам, присмотрелся внимательней – и понял, что не заблуждается, не мерещится ему. Это действительно был Грач. Профессор Грач, Богдан Романович, завкафедрой нервных болезней. Бывший.

Векшину не довелось у него поучиться, потому что был он тогда на четвёртом курсе, а цикл неврологии проходили на пятом. Но, конечно же, прекрасно знал профессора Грача. Как и все студенты, с первокурсников начиная. Богдан Романович несомненно был самой колоритной личностью, и не только в студенческой среде. Самый молодой в институте доктор наук, получивший кафедру в тридцать с небольшим лет, что в медицинских кругах уникальное явление, знаменит он был не только этим. Внешностью тоже обладал незаурядной: высокий, спортивный, хорош той неотразимой мужской красотой, что более всего пленяет женщин, – волевое, крупной лепки лицо, чёрные, без блеска, глаза, белые изящные руки. Но едва ли не главной его достопримечательностью была роскошная, до плеч, волнистая чёрная грива, какой во всём городе похвастать могли единицы, а уж в чопорном медицинском профессиональном клане – вряд ли один-другой на весь город. Надо ли говорить, что почти все институтские девчонки, особенно пятикурсницы, проходившие у него цикл нервных болезней, кстати сказать, одну из труднейших для изучения дисциплин, тайно или откровенно были влюблены в него. Чем – большой тайной ни для кого это не было – профессор Грач иногда не пренебрегал.

Но это ещё не всё. Был Богдан Романович бесконкурентным законодателем мод. Способствовало этому и то, что имел он возможность, редчайшую даже для самых заслуженных, именитых деятелей той поры, бывать за рубежом на различных конференциях и симпозиумах, включая туманные, недосягаемые капстраны. И, соответственно, покупать там вещи, какие даже в самых дорогих комиссионках чудом сыщешь. На Грача глядя, можно было постичь, что сейчас модно в Европах, каких цветов и кроев носят пиджаки, какой ширины и длины брюки, какой расцветки и формы галстуки, толщины подошвы, вплоть до самых мелких аксессуаров мужской современности и неотразимости. И не только постичь, но и стараться в меру сил и возможностей этому соответствовать, оправдывая давнюю русскую поговорку о хитрой на выдумку голи. Не тайной для всех было и кое-что посущественней. Жил профессор Грач в красивом особняке в престижном районе, чем тоже похвастать могли лишь избранные, и собирались там у него развесёлые компании таких же избранных друзей. Об этих лукулловых пиршествах ходили легенды, пусть и никто не смог бы с уверенностью сказать, насколько они достоверны. Ничего, вообще-то, такого уж зазорного – Грач был не женат, обязательств ни перед кем не имел, тем более что многие блюстители нравов сочли бы за честь быть туда приглашёнными. Но прежде всего, говоря о Романе Богдановиче, надо бы сказать, что был он специалистом высочайшего класса, работы его печатали крупнейшие зарубежные журналы, нередко вызывали его для участия в консилиуме в Киев, случалось, что и в Москву.

И вдруг рухнуло для него всё, в одночасье скатилось в пропасть. Кто-то позвонил в милицию и сообщил, что в особняке по такому-то адресу творится разнузданная оргия, участвуют в ней малолетки. Концовка этого анонимного звонка сыграла решающую роль. Попала в самую сердцевину. Как раз в это время разгоралась в прессе бурная кампания по борьбе с совращением малолетних, вызванная недавним громким уголовным процессом. Посланный туда милицейский наряд обнаружил там не малолеток, конечно, но одну девчонку, не достигшую совершеннолетия. Влип Богдан Романович крепко, угодил, что называется, под раздачу. Не помогли ему ни медицинские заслуги, ни знакомства заоблачного уровня, ни влиятельнейшие пациенты, кое-кто из которых обязан ему был не только здоровьем, но и жизнью, не смогли защитить именитые коллеги. А может быть, об этом тоже поговаривали, и не хотели защитить его – молодого, даровитого, успешного, кумира институтской молодёжи. Дело получило широкую огласку и в центральной прессе, обратного хода уже не имело. Был взбаламутивший весь город показательный судебный процесс, Богдану Романовичу дали десять лет.

И вот увидел его Векшин посреди лагерного двора, едва узнаваемо преобразившегося, в таком непотребном виде, с этими погаными вёдрами. Поспешил он встретиться со здешним начальством, спросил у подполковника, которого не знал ещё и не называл Володей, зачем он приглашает к себе каких-то местных врачей, когда есть тут у него знаменитый профессор, учёный с мировым именем, о чьей консультации лишь мечтать могли простые смертные. Может быть, товарищ подполковник просто не знает об этом?

Товарищ подполковник знал. Знал и то, о чём понятия не имел Векшин. О том, что неведомыми путями заключённые всегда узнают, какое приходит к ним пополнение. Досконально о каждом. Информация эта нередко поступает раньше его появления здесь, в соответствии с ней привечают и определяют ему место согласно незыблемой лагерной иерархии. И что-то изменить потом невозможно, не докажешь ничего и не поправишь. С Романом Богдановичем случилась беда. Прилетела сюда молва, что он «сука» – за какие-нибудь блага работает на ментов, закладывает своих. Жизни таких здесь не позавидуешь. Володя даже не знал, насколько это достоверно, не было ли здесь какой-то чудовищной ошибки, но всё равно изменить что-либо не в его было власти. А Грач ни на что больше не мог уже претендовать, со всеми проблемами заполученной репутации, с пресловутым «местом у параши», презрительным отношением к себе и всеми обидами, большими и маленькими. Само собой, ни о каком врачевании тут он и во сне помышлять не мог, даже санитарское поприще было для него недостижимо.

Вскоре, однако, Векшину удалось сотворить невозможное. И то лишь потому, что Катин отец был крупным милицейским чиновником, посодействовал. Грача в виде исключения перевели внештатным ординатором в тюремную больницу, жизнь его преобразилась. Векшин же настолько сдружился с Володей и Катей, что наведывался к ним уже по собственной инициативе. А те ждали его всегда с нетерпением. Дело в том, что Володя с Катей были большими любителями преферанса, а нужного для игры третьего здесь не находилось. Векшин и сам любил поиграть, к тому же скрашивал этим свою небогатую событиями нынешнюю жизнь.

Привлекала его не только игра. Не менее занятными были Володины рассказы о лагерной жизни, зачастую просто с фантастическими сюжетами, в правдивости которых усомнился бы, если бы рассказывал ему кто-то другой. А рассказчик Володя был отменный, Векшин несколько раз предлагал ему записывать эти истории, книгу издать. Бестселлер получился бы ломовой, но Володя лишь посмеивался да отшучивался. Подогретый его интересом, Володя иногда припасал для него ещё и встречи с самыми интересными своими подопечными – знаменитыми аферистами и мошенниками, известными деятелями науки и культуры, маньяками и убийцами, было даже несколько людоедов. Приглашал их к Векшину якобы для осмотра или навещали в бараках. Поражало Векшина, что немало среди них было женщин, в большинстве своём молодых и привлекательных. Однажды видел там Векшин девушку просто неземной красоты. Она, как он догадывался, была тут на особом положении, потому что дозволено ей было носить длинные, почти до пояса волосы. Она, когда они с Володей вошли, глядела в окно, стояла к ним спиной. Векшин подивился золотистому, не жёлтому, не рыжеватому, именно золотистому цвету её волос. А когда она обернулась, увидел глаза, каких никогда прежде не встречал и не подозревал, что такое вообще возможно – длиннющие, чуть ли не от самых висков, и чистой, беспримесной синевы.

Не таких прелестниц, конечно, но просто красивых девушек было там почему-то необъяснимо много. Векшин даже подтрунивал над Володей, что тот не без умысла собирает у себя столько симпатичных девиц. И не менее удивлён был Володиной отповедью. Как-то раньше не приходило это ему в голову. Впрочем, никогда и не задумывался над этим. Многие из этих девушек рождались и росли на убогих, заброшенных городских окраинах, где, как водится, заправляет кучка местных хулиганов, во главе с ушлым вожачком. Хорошенькую девчонку замечали, когда она ещё только начинала созревать, и её судьба, если не в девяти случаях из десяти, то уж в пяти точно, была предрешена. Вожачок «клал на неё глаз» – и дальше сюжет развивался по одному и тому же сценарию. У чужаков – мальчишек, а потом и ребят постарше – быстро пропадала охота не только поухаживать за ней, но и просто погулять, домой проводить. Лупили их со знанием дела, обычно хватало одного такого внушения, чтобы дорогу сюда позабыли. Каких-либо шансов сопротивляться, управу на обидчиков искать у девчонки практически не было. Разве что защитник у неё находился этой шайке не по зубам. Ставили её перед выбором: или в дружки тебе вожачок, или вообще никого.

И вот тут-то самое казалось бы нелогичное и вершилось. Девочке начинал нравиться вожачок – удалой, рисковый, бывалый, верховодящий всеми остальными. Льстило ей, что выбрал он её среди других, подружки завидовали. Везло, если были это всего лишь дворовые хулиганы – неизбежные издержки времени, места и возраста. Но нередко эти маленькие подонки, начиная с чужих карманов, ларьков и киосков, быстро докатывались до бандитских налётов и грабежей, а потом, обнаглев и озверев от безнаказанности, и до чего пострашней. А девочка, которую вожачок потехи ради взял однажды с собой, чтобы постояла «на атасе», пока взламывают они табачный ларёк, незаметно втягивалась в эту опасную, шампански пенящую кровь и нервы игру, дивясь своей отчаянности, своей причастности к этой таинственной, не каждой девчонке даденной жизни. Отравлялась искушением за какой-то час-другой заполучить столько, сколько её захиревшим полунищим родителям за месяцы не светит, иной жизни уже не представляла себе. С предсказуемым и неотвратимым раньше или позже возмездием, во что не верилось тогда ей и верить не хотелось.

Говорил это Володя явно в отместку за игривые векшинские намёки, ёрничал, что не учат их в институте основе основ – некнижной, житейской психологии, без которой хвалёной их медицине грош цена. Потому-де и столько вокруг бездарных врачей, ничего, кроме нескольких зазубренных симптомов и рецептурных прописей не знающих и не желающих знать, насмотрелся он на этих эскулапов. И что с характером проблемы у них по той же причине: когда по-настоящему проявить его нужно, кишка оказывается тонка, пасуют. А затем вдруг, в сомнении потеребив кончик носа, спросил вдруг, хочет ли Векшин поглядеть, как приводится в исполнение приговор.

– В каком смысле? – не понял Векшин.

– В том самом, – ответил Володя. – Сегодня как раз у нас день такой, подгадал ты.

– К стенке, что ли, ставят? – догадался Векшин.

– Не к стенке. Если желание такое есть, можешь сам увидеть. Тебе, как врачу, дозволено.

– Ну… я, вообще-то, не против, – не сразу согласился Векшин. И даже рискнул пошутить: – Для восполнения твоего психологического практикума. – А как это – не к стенке?

– Увидишь, – пообещал Володя. – Между прочим, система у нас гуманная, не то что вы, хирурги, живодёры…

Он потом тысячу раз пожалел об этом своем согласии. Он, с первого курса кромсавший трупы, изучая анатомию, не однажды сталкивавшийся со смертью за годы учебы в институтских клиниках, успевший встретиться с нею и за время своей недолгой работы хирургом.

Володя всё же по дороге счёл нужным подготовить Векшина к предстоявшему испытанию. Система, просвещал его Володя, в самом деле была гуманная, если, конечно, уместно тут было это слово. Во всяком случае, человек, приговорённый к смерти, не ведал, когда, в какой момент оборвётся его жизнь. Хоть и знал он, что смертной кары ему не избежать, поневоле готов был к ней, если, опять же, возможно к этому быть готовым. Та же, доказывал Володя, психология. Вот только ждать этого рокового дня приходится месяцами, а то и годами, кому-то ожидание это пострашней, невыносимей любой казни, люди сходят с ума, накладывают на себя руки, кому-то дорога каждая секунда длящейся жизни, надеются неизвестно на что…

Это был длинный узкий коридор, в дальнем конце которого – дверь в обычную комнату. Приговорённого несколько раз водили по этому коридору в эту комнату, где нужно ему было то дать какие-нибудь дополнительные показания, то подписать какую-нибудь бумажку. И вели всегда вдоль стеночки, ни на шаг от неё не отступая. Он привыкал к таким хождениям, никакой опасности для себя в них не чуял. И в один из дней в этом коридоре жизнь его обрывалась. За колонной поджидал его снайпер, у которого было там пристреленное место. И когда смертник подходил к нему, снайпер спускал курок…

Векшин, томившийся, обливавшийся омерзительным липким потом в ожидании развязки, увидел, как швырнуло казнённого на стену, услышал, как треснул череп и выплеснулась из него на крашеную зелёной масляной краской стену кровянистая мозговая слизь, медленно поползла вниз. Смертник рухнул на пол, тут же подбежали двое с ведром и носилками, быстро смыли тряпкой со стены шевелившую жуткими щупальцами кровавую медузу, засунули труп в брезентовый мешок, бросили на носилки и унесли.

Он знал, что казнили изверга, на чёрной совести которого было больше десятка изнасилованных им и жестоко потом убитых мальчишек, сам недрогнувшей рукой подписался бы под смертным приговором этой нелюди. И никакой жалости до последнего мгновения не испытывал к немолодому уже мужчине, шедшему по коридору, опустив голову, с заложенными за спину руками. Поражался его обыкновенному, без каких-либо порочных следов лицу, неожиданным очкам на вислом носу, словно бы недостоин тот был даже этого. Но то, как просто и страшно, в один миг оборвалась на его глазах человеческая жизнь, этот прилипавший к стене кровянистый человеческий студень…

Он с трудом сумел погасить рвавшийся наружу приступ тошноты, облокотился на стенку, не надеясь на ослабевшие ноги. И выглядел, судя по всему, плоховато, потому что Володя поддержал его за плечо, тревожно спросил:

– Ты как, Миша?

– Ничего, нормально, – пересилил себя Векшин. – Давай уйдём отсюда, дышится тут как-то…

Сразило его не только зрелище состоявшейся казни. Не меньше – что снайпером была женщина. Молодая ещё, чуть за сорок по виду, симпатичная женщина, чернявая и темноглазая, с открытым, чуть скуластым лицом. Та же логика – будто она, занимаясь таким жестоким, тем более для женщины, ремеслом, обязательно должна быть какой-нибудь образиной.

Уже потом, когда сидели они в Володином кабинете и пили – никогда ещё Векшин не поглощал его с таким желанием – коньяк, разузнал он об этой женщине. Зоряна – так романтично, оказалось, звали её – в самом деле женщиной была необычной. И знаменитой.

– Ты бы видел её при полном параде, – говорил Володя. – У неё столько орденов и медалей, что не всякому вояке сравниться. О ней газеты писали, фотографии в газетах печатали. Она снайпером на войне была, столько немчуры ухайдакала, что даже фильм о ней хотели снимать. А она отказалась, наотрез. Вообще скромности она редчайшей – никогда о своих боевых заслугах не рассказывает, награды в праздничные дни не цепляет, журналистов, рвущихся к ней, близко не подпускает.

– Исполать ей, – пожимал плечами Векшин, – но неужто никакую другую работу для себя подыскать не могла? Не настрелялась? Больше двадцати лет уже, как война закончилась.

– Это не ко мне, – сморщился от кислятины лимонной дольки Володя, – это ты у неё спроси. Чем-то, значит, она руководствуется, неспроста же.

– Спросил бы непременно, – Векшин уже заметно охмелел. – Про твою психологию. – Загорелся: – Слышь, Вова, а позови её сюда, будь другом. Страсть как хочется покалякать с ней, интересно же.

Володя помедлил, затем поднялся, отодвинул стул.

– Не обещаю, но попробую. Покалякать с ней тебе вряд ли удастся, из неё лишнего слова не вытянешь. И приказать ей нельзя, только попросить, кремень-баба. И если не ушла ещё.

Оставшись в одиночестве, Векшин уронил голову на брошенные на стол руки, закрыл глаза. Выпитый коньяк спасительно сгладил кошмарность недавних впечатлений, хранилось лишь, не пропадало муторное нытье в глубинах желудка. Раскрылась дверь, Володя вернулся с Зоряной.

– Знакомься, Зоряна, – сказал ей Володя, – это доктор Векшин, о котором я говорил тебе.

Векшин вышел из-за стола, шагнул вперед, замешкался, не зная, протягивать ей руку или дождаться, пока сделает это Зоряна. Мелькнула даже мысль, что эта непостижимая женщина вообще может не посчитать нужным делать это, – кто он, мальчишка, пусть и врач, в сравнении с ней. А ещё о том, что придётся ему коснуться руки, сжимавшей недавно тяжелую винтовку, целясь в человеческую голову. И только сейчас, вблизи, заметил, что лицо её тоже чем-то необычно, есть в нём что-то странное, чуднόе. И вдруг, когда очутились они глаза в глаза, понял это. Они у неё были разного цвета. Левый – тёмно-лиловый, почти черный, а правый чуть посветлей, с карим оттенком. От неё, похоже, не укрылось его замешательство, уголки её бледных, не накрашенных губ слегка дрогнули, протянула ему руку, спросила:

– Вы в самом деле приехали сюда с Украины?

Этот говор не слышал он с того дня, как приехал сюда. Спутать его с каким-либо другим было невозможно, не выветривался он за долгие годы, а скорей всего вообще никогда, как бы обладатель его ни старался. Говор уроженца Западной Украины, так хорошо ему знакомый. Говор, в который вносили свою лепту, нередко возвращаясь, повторяясь, сменявшие друг друга власти – польская, русская, австро-венгерская, советская, образовав за истекшие века ни с чем не сравнимую языковую смесь.

– Оттуда, – подтвердил он после не по-женски крепкого её рукопожатия. И предвосхищая её неминуемый следующий вопрос, назвал свой город.

Зоряна продлила улыбку, сказала, что рада встретить здесь земляка, давно не приходилось. А сама она, сказала, из Яворова, это ж совсем рядом, и во Львове у неё дочь, тоже учится в медицинском институте, заканчивает четвертый курс, Терещук Марийка, может быть, знает он её. Огорчилась, что не знаком он с ней, но всё равно надо бы им поговорить, жаль, сейчас времени нет, ждут её, надеется она, что вскоре они увидятся…

– Ты сделал невозможное, – покрутил головой Володя, когда Зоряна, выяснив, в какой больнице он работает и где живёт, распрощалась. – Не припомню, когда видел её улыбавшейся. У неё и мужик такой же, бирюк бирюком.

А увидеться с ней довелось Векшину в самом деле вскоре, чего уж никак он не ожидал. На следующий же день. В воскресенье. И не по добру. Поздним вечером заглянула к нему общежитская сторожиха, сказала, что звонили ему из больницы, просили срочно прибыть. Обычное дело, наверняка звали его на какую-нибудь большую операцию, где одному не управиться и требовался ассистент, потому что дежурство на дому в этот день было не его, а Сапеева, того бы и вызвали. Или, об этом Векшин тоже не мог не подумать, Сапеев сейчас не в том состоянии, чтобы работать, что, увы, было не редкостью. Опасения эти оправдались, когда через четверть часа, благо жил неподалёку, пришел в отделение. Куда больше удивило его, даже больше чем удивило, когда дежурившая сестра сказала ему, что дело не только в «болезни» Сапеева. Женщина, не местная, которую муж привёз с линии, настаивает, чтобы принял её обязательно он, Векшин. Вот уж не предполагал Михаил Аркадьевич, что удостоится он такой чести. Спросил, на что она жалуется, услышал, что мается животом, похоже на аппендицит, и пошел в смотровую, где находилась та женщина.

В коридоре поджидал его рослый, бородатый и густобровый, похожий на цыгана мужчина – муж её, как догадался Векшин. Протянул он Векшину какой-то сверток и смущённо пробасил:

– Возьмите, доктор, уважьте. Она вам только одному и доверяет, потому что вы свой.

Почему он свой, Векшин не понял, но о содержимом свёртка догадаться несложно было и не развернув его.

– Вот это лишнее, уберите, – отодвинул он руку бородача, – и давайте не будем терять понапрасну время.

– Ну пожалуйста, доктор, – прижал тот к груди огромный кулак, – соболёк там для вас, из уважения, охотники мы, велела она…

Векшин молча обогнул его, вошёл в смотровую комнату, закрыл за собой дверь – и замер, уставившись на лежавшую на топчане Зоряну.

– Вы? – изумился.

– Як бачитэ, – блекло усмехнулась она, и дальше тоже говорила с ним по-украински. Чтобы извинил он её, что потревожила его в такое позднее время, в выходной день ещё, что устала она терпеть эти боли, никакие таблетки не помогали. Муж настоял, что в больницу ей надо, упросил соседа, чтобы тот отвёз их сюда, повезло ей, что успела познакомиться с Векшиным, тут такой народ, никому доверять нельзя.

О таком народе Векшин дискутировать с ней не стал, расспросил её о подробностях заболевания, старательно пропальпировал живот. И отдал ей должное: при этих, уж он-то знал, болезненных манипуляциях Зоряна не только не застонала ни разу – не поморщилась. Сомнений у Векшина не было: диагноз такой называют студенческим, все классические признаки воспаления аппендикса были отчётливо выражены. Поручил он сестре сделать анализ крови, затем попросил её вызвать операционную сестру. Украинским, даже с «мисцэвым» акцентом языком владел он не хуже русского, на нём с Зоряной и общался, если так ей было удобней. Так же невозмутимо отнеслась она к тому, что предстоит операция. «Ну шо ж, панэ Мыхайло, якщо трэба, то трэба». Но с первой же секунды знал он, что сам оперировать её не станет, не рискнёт. По закону подлости, о справедливости которого знает каждый медик, высок был вариант какого-нибудь непредвиденного осложнения, с которым ему не справиться. Вышел, сказал топтавшемуся там мужу, что жене его необходимо удалить аппендикс, слоняться здесь нет ему смысла и не положено, тем более поздно уже, пусть он не держит машину, уезжает домой, раньше завтрашнего утра всё равно ничего не будет известно. И поспешил в ординаторскую звонить заведующему отделением. Мельком успел заметить, что свёртка в руках мужа-охотника теперь не было, хоть с этой морокой разделался.

Уже набирая на диске телефонный номер зава, вспомнил Векшин, что приехал к тому какой-то давний армейский дружок, подосадовал. Худшие опасения оправдались, лишь только услышал его голос: зав явно был уже крепко поддатый. А выслушав Векшина, проскрипел, что надоели ему все эти туристы, не дадут спокойно отдохнуть, ничего сами не умеют, от аппендицита и то шарахаются. Выпустив пар, смягчился немного, сказал, чтобы Векшин не заморачивался, сам приступал, ежели что не так будет, он подъедет. После чего огорошил Векшина:

−Да ты ж смотри, наркоз давать некому, оперировать будешь под местной, Юра в Красноярск укатил.

Одно к одному. Векшин в сердцах пристукнул трубкой о рычаг. Юра, четвёртый больничный хирург, работал ещё по совместительству единственным здесь анестезиологом. Суеверно подумал, что, как правило, дело, плохо начавшись, благополучно не завершается. И не в том лишь проблема, что под местной анестезией, к тому же с небольшим его в этой дисциплине опытом, не избежать Зоряне, какой бы ни была она терпеливой, сильных болевых ощущений. Если операция затянется, долго или вообще не сможет он отыскать или выделить отросток, ни ей, ни ему мало не покажется. По нестареющему присловью, что аппендэктомия – одна из самых простых и самых сложных хирургических операций. Оставался, конечно, путь к спасению: звать на помощь зава, но от одной мысли, каким пьяно недобрым, раздражённым появится тот в операционной, жить не хотелось.

Пришла Лида, операционная сестра, тоже недовольная, что нет ей покоя даже в воскресный вечер, откровенно давала понять это Векшину. Он с обидой подумал, что будь на его месте кто-либо другой из врачей, она бы себе такого не позволила. Но молча это проглотил: кроме всего прочего, на Лиду он крепко рассчитывал: опытная, умелая сестра, проследит она, предупредит, подскажет – не раз, особенно в первое время, выручала его на операции. Лида, ворча что-то себе под нос, отправилась готовиться к работе, время пошло.

Векшин направлялся мыть руки в предоперационную, когда провезли на каталке прикрытую простыней Зоряну. Он вдруг поймал себя на том, что не то чтобы стесняется, но как-то неловко почувствует себя, увидев её на столе обнажённой. Будто и этим должна была отличаться она от прочих женщин. Когда вошёл в операционную, санитарка пристёгивала ремнями к столу уже вторую, левую руку Зоряны. И он, бросив на неё взгляд, снова получил возможность удивиться. И вовсе не тому, что умудрилась Зоряна сохранить на пятом десятке такое молодое, сильное тело. Под левой мышкой синел у неё вытатуированный трезубец. Вряд ли сказал бы он о чём-нибудь санитарке или Лиде, но Векшину хорошо знаком был этот бандеровский символ. И снова удивился – теперь тому, что она с таким опасным клеймом могла воевать в Красной Армии, получать награды, потом работать в местах заключения, а не находиться в них совсем в ином качестве. В конце концов, можно ведь было избавиться от него, подстраховаться, но она, однако, этого почему-то не сделала. Было Векшину, правда, сейчас не до того.

И ещё одна, расхожая не в медицине только примета: когда готовишь себя к тому, что ничего у тебя не получится, чаще всего худшее не сбывается. А это была чуть ли не самая удачная аппендэктомия в недолгой хирургической жизни Векшина. Может быть, не так уж безупречно проводил он обезболивание – выяснить это было трудно, потому что на вопросы, не больно ли ей, Зоряна неизменно отвечала «дякую, всэ гаразд», – но протекала операция просто замечательно. Впрочем, новокаина он не жалел. Всё у него складывалось как нельзя лучше: отросток искать не пришлось, кровотечение было пустяковым, даже кожный шов получился на загляденье, красивым, ровненьким. Лишь потом, когда Зоряну увезли, а Векшин размывался, некстати вспомнилась ему, самоеду, нехорошая история. Месяца два назад одну женщину после такого вмешательства пришлось оперировать повторно: из-за ненадежно перевязанной брыжейки началось внутреннее кровотечение, надо было раскрывать рану, вмешиваться. Оперировал тогда, правда, не он, а Сапеев, но тем не менее. Сплюнув мысленно три раза, Векшин отправился навестить Зоряну, так же суеверно решил сразу не уходить, понаблюдать за ней. По пути заглянул в ординаторскую, увидел на столе знакомый ему свёрток – поспособствовал, значит, мужу кто-то из персонала.

В отделении была всего одна двухместная палата, куда на пустовавшую койку положили Зоряну. Вторая, редкий случай, тоже была свободна. Векшин сел рядом с Зоряной, проверил пульс, давление, спросил, как она себя чувствует, услышал в ответ знакомое «всэ гаразд». Знал он, что скоро, когда начнет отходить новокаин, не всё будет гаразд, предупредил сестру, чтобы минут через двадцать ввела ей обезболивающее. А сейчас выслушал, стараясь не выказать, до чего это ему приятно, Зорянины комплименты, как хорошо и быстро сделал он операцию, благодарила она судьбу, что познакомилась с ним, вовремя вспомнила о нём и приехала сюда. И повторила, что от этих клятых москалей ничего хорошего ждать не приходится. Особенно, когда узнают её украинскую фамилию. Не время сейчас было возражать ей, что-то доказывать, сказал лишь, что она не права, украинских фамилий здесь пруд пруди и какое вообще это может иметь значение. Но тема эта, видать, была для Зоряны очень чувствительной, потому что она, всегда такая скупая на эмоции, вдруг сильно возбудилась, завелась, на скулах проступили красные пятна. Поразилась его, «пусть не обижается доктор», слепоте и наивности. Неужели не разумеет он, что не от хорошей жизни появилось тут столько носителей украинских фамилий, что москали ссылали их сюда с незапамятных времен, а уж сталинские выродки просто задались целью истребить. Неужели не знает, не помнит он об устроенном ими в Украине смертельном голодоморе, о том, сколько ещё миллионов сгинуло в вагонах для перевозки скота от голода и болезней, как выбрасывали их потом в этих гиблых, диких, негожих для нормальной человеческой жизни краях, женщин, детей, стариков. Лютой зимой, в чистом поле, за сотни километров от ближайшего человеческого жилья, обрекая на медленную и мучительную смерть. Как сделали они из Украины свою прислужницу, унижая где и как только можно, высасывают из неё все соки, грабят без зазрения совести. Даже во время войны, и она тому свидетель, старались они, чтобы погибло как можно больше украинцев, прятались, сволочи, за их спинами…

Векшин растерялся. И от неожиданности, и от опасной её откровенности, пусть и приняла она его за «своего», и от очевидной несправедливости её обвинений, и, более всего, от безудержной, выплескивавшейся наружу ненависти, звучавшей в каждом её слове. Ему и раньше доводилось встречать оголтелых националистов, да и было их, вообще-то, во Львове не так уж мало, но столь яростного, непримиримого, видел впервые. Ближе всего была мысль, что это какая-то неадекватная послеоперационная реакция, хоть и не вводили Зоряну в общий наркоз. Если бы. Если бы не бандеровский тризуб под левым её плечом. Слишком долго прожил он на украинском западе, и не только нагляделся и наслушался, всякого хватало, чтобы не понять, откуда и куда дует ветер. А если и были у него какие-либо иллюзии – наивность, как посчитала Зоряна, – то шесть лет институтской учёбы позаботились, чтобы от них следа не осталось. Одна из не последних причин, отчего предпочел он Восточно-Сибирскую дорогу. И был он не маленьким мальчиком, в шестой или седьмой класс уже ходил, когда последние оуновцы, ратники Степана Бандеры покинули свои схроны.

Ощутил он к ней после пламенного этого монолога чувство неприязни, настроился почти враждебно? Если и так, то самую малость. Потому ещё, может, что слышал сейчас её оговоры в такой дали от этих схронов. И как вообще относиться к этой непостижимой разноглазой женщине, в которой столько всего сплелось? К женщине, которая геройски воевала с гитлеровцами. И которая хладнокровно целилась в голову идущему по коридору человеку с заложенными за спину руками. Которую он только что оперировал. Не жизнь ей, конечно, спасал, но всё-таки. Как сейчас должен был себя повести? И почему вообще должен он к ней как-то относиться вне связки врач-больная, кто и какой бы она ни была. Решение напрашивалось самое разумное. В конце концов, человек она для него случайный, через неделю снимет он ей швы, выпишется она – и никогда они больше не пересекутся. У неё своя жизнь, у него своя. А если хочет он ещё немного понаблюдать за ней, чтобы убедиться в успешности операции, не обязательно сидеть возле неё. Встал, сказал, что нельзя ей волноваться, нужно отдохнуть, это для неё сейчас важней всего остального. Скоро придёт сестра, сделает ей укол, чтобы боли не донимали и быстрей она заснула.

Зоряна потускнела, спросила, уходит ли он сейчас домой. Векшин ответил, что немного побудет – надо пройтись по палатам, сделать запись в операционном журнале. Она, того заметней краснея, попросила, чтобы он, если такая возможность есть у него, побыл ещё немного, что-то ей не по себе. Векшин успокоил её, сказал, что сегодня ночью дежурит хорошая, внимательная постовая сестра, и если, упаси Господь, появится в том надобность, его сразу же к ней позовут. А затем произошло совсем уж для него неожиданное: спросила она, не презирает ли он её из-за работы, которой она занимается. Векшин задержался у двери, уклончиво ответил, что не ему её судить, к тому же должен ведь кто-то и эту работу выполнять, пол её тут ни при чём.

– Но я ведь вижу, – хмурилась она. – Вы ко мне вдруг переменились. Если не из-за этого, тогда из-за чего? Вам не нравится, что я не люблю москалей?

Векшин, хоть и решил, что не станет затевать с ней дискуссии, всё-таки не удержался, сказал, что да, не нравится, тут же добавил, что никак это не влияет на их нынешние отношения, равно как и то, где и кем она работает.

– Но я ведь вижу, – повторила она. – Значит, вы против того, о чём я говорила. – И после недолгой паузы: – Значит, извините, вы не настоящий украинец.

– Значит, не настоящий, – завершил эту никому не нужную полемику Векшин, открывая дверь.

– Да погодите вы! – приподнялась она. – Ну ещё пять минут, пожалуйста, вы ж ничего не знаете!

– Хорошо, пять минут. – Векшин вернулся на свой стул. – Слушаю вас.

И слушал. И снова поверилось ему, что всё-таки произошли у неё психические сдвиги, наваждение какое-то. Заговорила она быстро, страстно, то ли от нахлынувшего возбуждения, то ли боялась, что не успеет высказаться. Чтобы не верил он лживой советской пропаганде, что воевал Степан Бандера не за немцев, а за Украину, вольную, независимую Украину. Раньше не давал он гнобить её полякам, а потом, когда в тридцать девятом оккупировали Западную Украину москали, бился с ними. А знает ли Векшин, что созданная Бандерой Организация Украинских Националистов, её Украинская Повстанческая Армия сражалась и против немцев, отстаивая независимость Украины? Не знает? И вспомнит он ещё её слова, когда Герою Украины Бандере памятники в Украине будут ставить, улицы его именем назовут. А его красно-чёрное знамя будет развеваться над киевской ратушей. Если не суждено ей будет дожить до той счастливой поры, то уж дочери её – наверняка, в чём она абсолютно уверена. И долг каждого настоящего украинца делать всё, где, что и как он может, чтобы приблизить день, когда нэнька Украина будет для украинцев, а не для всякого москальского и жидовского сброда.

Она задохнулась, теперь уже всё лицо её полыхало. Векшин ещё крепче подосадовал, что дал втянуть себя в этот ненужный и глупый разговор, довёл послеоперационную больную, которой сейчас прежде всего покой нужен, до такого состояния, речи её бредовые слушал. Не требовалось ведь врачебного диплома, чтобы с самого начала усомниться в её полной вменяемости. Ещё когда только заявила она ему, что боится обратиться за помощью к москальским врачам. Осторожно взял её за руку, начал тихо уговаривать, чтобы успокоилась, что вредно ей волноваться, что, конечно же, поговорят они ещё обо всём этом, но не сейчас, будет у них для этого время. Очень вовремя появилась сестра с подготовленными шприцами на крышке стерилизатора, Векшин шепнул ей, чтобы добавила Зоряне пару кубиков димедрола.

Он сразу не ушёл, дождался, пока она уснёт. Теперь, с опущенными веками, выглядела Зоряна иначе – безмятежной, умиротворённой. Оттого ещё, подумал, что как-то непривычно чувствовал он себя, когда глядели на него её темные, разного цвета глаза. Подумал и о том, что не может быть нормальной психика у человека, женщины тем более, хладнокровно убивающего людей. А вслед за тем – совсем уже безумная мысль о личном вкладе каждого настоящего украинца «где, что и как он может», который вносит Зоряна.

Утром следующего дня, перед планёркой, заглянул он к ней в палату. Зоряна была уже не одна, на соседней койке лежала женщина – отпрашивалась, оказалось, у зава домой на воскресенье. Векшин этому порадовался – при той любые разговоры, кроме касавшихся здоровья, исключались. И минимум в ближайшие три дня не возобновятся, потому что по нынешним хирургическим канонам раньше этого срока Зоряне покидать койку и ходить не рекомендуется. Порадовался и тому, что чувствовала она себя хорошо, показатели все были нормальные. Как и нормально, и даже по-русски, общалась она с ним, ни словом, ни взглядом не напоминая о вчерашней беседе. Так он до конца и не понял, была она тогда предельно откровенна с ним или проявились всё-таки симптомы послеоперационного психоза.

Обошлось и с мужем. Неминуемой встречи с ним Векшин ждал чуть ли не обречённо. С первого же дня посчитав для себя невозможным принимать какие-либо подношения от больных и их родичей, не однажды уже оказывался он в дурацких ситуациях, когда перепихивали они друг другу «благодарственные» пакеты или конверты. Случалось ему и бежать за кем-нибудь, догонять, чтобы вернуть. Впрочем, хорошо ли, плохо ли, бывало это очень редко – для местного люда не набрал он ещё нужных кондиций. А тут этот мрачный, бородатый, в самом деле бирюк, со своим собольком и присказкой «велела она». Но к поединку с ним Векшин подготовился. К тому же удачно увидел его в окно. Выхватил из ящика стола сунутый туда минувшим вечером свёрток, заторопился к выходу. Встретил его на крыльце, отдал ему свёрток с заготовленной фразой, что у «своих» ничего брать нельзя, это плохая примета, даст Бог, ещё свидятся они, не последний день живут. Сработало. Бородач, пошевелив беззвучно губами, затем понимающе кивнул и забрал соболька. Возвращался Векшин довольный своей придумкой в ординаторскую и даже помыслить не мог, что вскоре ждёт его встреча с ещё одним членом Зоряниной семьи. Да какая…

Вечером третьего после операции дня в дверь его комнаты кто-то постучал. Генки не было – появилась у него тут зазноба, остался у неё ночевать. Векшин, в одних трусах, лежал на кровати, читал монографию об операциях на желудке. Завтра предстояло ему ассистировать заву на резекции, следовало подготовиться. Вставать не хотелось – наверняка был это кто-то из общежитских ребят, крикнул, чтобы входили.

Дверь приоткрылась, показалась темноволосая девичья голова:

– К вам можно? – И не дожидаясь ответа, девушка вошла, закрыла за собой дверь.

Вряд ли жила она в общежитии, потому что пришла к нему в куртке, с большой сумкой через плечо. Девушка показалась ему смутно знакомой, определённо с ней раньше встречался, не припоминал только, где и когда. Её появлению в позднее уже время не удивился: иногда к ним с Генкой и ночью наведывались обитатели не только общежития, но и близлежащих домов, когда срочно нужен им был врач. Смутило только, что предстал перед ней в одних трусах. Секунду поколебавшись, как лучше поступить: попросить её выйти, чтобы одеться, или, особо не церемонясь, прикрыться простынёй – могла бы она и сама догадаться сразу же скрыться за дверью, увидев его неодетым, чучело неотёсанное, – остановился на втором варианте. Выжидательно уставился на неё.

– Так вот как вы живёте, – сказала девушка, остановившись посреди комнаты и озираясь. – Для врача не очень-то. Вы Векшин, я не ошиблась?

Взглянула на него – и он узнал её. Верней, не её, а кто она. Так, мог не сомневаться, выглядела Зоряна в двадцать лет. И что совсем уж сразило его, были у неё такие же неодинаковые глаза: один тёмно-лиловый, другой тёмно-коричневый. Генетическая прихоть.

– А вы Марийка? – вспомнил её имя.

– Марийка, – удивлённо вскинула брови. – А как вы… – Не договорила, заулыбалась: – Уже догадалась, можете не отвечать. Ничего, что я к вам так поздно? Пока до Красноярска через Москву долетела, пока сюда на поезде, с мамой побыла. И не могла же уехать, не поблагодарив вас. Тем более что мы из одной альма матер. Папа как позвонил мне, как всё рассказал, как я засобиралась, как забегала, ужас! А о вас он мне всё рассказал, я вам подарок маленький привезла. Только вы не сопротивляйтесь, это я не покупала, это я сама. – Сняла с плеча сумку, вытащила из неё какую-то белую сложенную ткань, развернула, встряхнула, показала: – Нравится?

Это была мужская сорочка. Не обыкновенная – так называемая вышиванка, с вышитым посредине затейливым, гуцульских мотивов, узором.

Всё это было настолько неожидаемо, застало врасплох, что Векшин лишь глазами хлопал. Не придумал ничего лучшего, чем сострить:

– Это вы успели вышить, пока добирались сюда?

– Естественно, – хохотнула она, – разве по мне не видно? И не только вышить, но и сшить, и прострочить, я швейную машинку в камере хранения оставила, чтобы не таскать с собой.

Марийка понравилась ему. И ничуть не портили её разноцветные глаза, скорей даже придавали её смуглому, с высокими скулами лицу какую-то редкостную, необъяснимую прелесть. Но не меньше по сердцу ему был этот её лёгкий, не на каждого рассчитанный клановый трёп, от которого уже почти отвык он здесь. Не понять лишь было, почему заговорила она с ним по-русски – не мог ведь отец не рассказать ей, как и почему мать оказалась в этой больнице. И вышиванку, собираясь сюда, неспроста же надумала подарить ему. Что-то прочувствовала, побывав сейчас у матери?

– Но вы мне ответите за манишку, – куражилась Марийка, – таких манишек теперь в продаже нет. – Вынула из сумки винную бутылку, поставила на стол. – Откажетесь – вышвырну её в окно. Не исключено, что и сама последую за ней. Но сначала вы должны взглянуть на этикетку. Вы хорошо видите, или поднести её поближе?

В том не было надобности. Сразу же узнал «Высокий замок», с его же изображением на этикетке. Высокий замок, место, заветное для львовянина, как тот же Арбат для москвича.

– Ну что, искусила? – щурилась Марийка. – По чуть-чуть, за здравие моей матушки. Святое дело. Для вас же везла, разбить боялась, ночью глаз не смыкала.

– Искусила, – якобы безысходно вздохнул Векшин. – Вы отвернитесь, пожалуйста, я сейчас, к сожалению, не при галстуке, мне одеться надо. Только, боюсь, имеющаяся у меня в наличии закуска плохо соответствует букету этого ностальгического напитка.

– Да вы что? – очень правдоподобно испугалась Марийка. – Как вы могли подумать, что этот реликт мы станем чем-то закусывать? Пить его надо, забыли, что ли, пэр сэ, как говаривал наш латинист доцент Безверхий, вы, надеюсь, помните ещё его?

Через пять минут Векшин в спортивном костюме и Марийка, снявшая куртку, сидели за столом, потягивали из стаканов кисловатое вино, болтали. Повспоминали институт, нашли общих знакомых.

– А где ты, – были уже на «ты» – собираешься ночевать? – спохватился Векшин.

– На вокзале, где ж ещё, – пожала она плечами. – Ближайший поезд только завтра днём, я узнавала. Не беспокойся, высплюсь там отлично, в дороге со всеми этими пересадками, ожидалками и трясучками намаялась под завязку. А утром приедет отец, маму проведает и меня заберёт. Притомилась я что-то, моченька не та уже! – Сладко, всем телом потянулась, туго натянув на груди тонкий чёрный свитерок.

И Векшин, с трудом отведя взгляд от этого впечатляющего зрелища, скомканным голосом сказал:

– Зачем же на вокзале? Это тебе не львовский вокзал, тут публичка та ещё, вполне можешь отца не дождаться. Сожитель мой сегодня здесь не ночует, кровать его свободная. Свежее бельё, увы, предложить не могу, но всё ж не на вокзальной скамейке.

– Звучит завлекательно, – хмыкнула Марийка. – А ты не боишься скомпрометировать себя? Вахтёрша знает, что я к тебе пошла, спрашивала у неё, в какой ты комнате.

– Я, Марийка,− в тон ей хмыкнул Векшин, – достиг уже такой степени святости, что скомпрометировать меня невозможно.

– Тогда я с твоего позволения сейчас и лягу, – сказала она. – Правду сказать, здорово вымоталась, две ночи толком не спала, глаза слипаются.

Векшин и сам не знал, только ли из гуманных соображений пригласил он Марийку ночевать с ним в одной комнате. Забавным приключением, игрой случая здесь и не пахло – не забывал, чья Марийка дочь. И не стал ничего загадывать, положился на провидение, пусть всё будет как будет. Случайно ли так совпало, что именно на эту ночь Генка ушёл?..

Он наблюдал, как Марийка перевернула на другую сторону Генкину простыню, накрыла подушку извлечённым из сумки полотенцем. Подошла к зеркалу, погляделась в него, поправила волосы. Затем, не оглянувшись на Векшина, нисколько не комплексуя, принялась она стягивать через голову свитерок. Показался лифчик, тоже черного цвета, но не он заставил Векшина обомлеть. Марийкиного лица, скрытого сейчас под снимавшимся свитером, он не видел, но увидел под оголившейся левой мышкой её поднятой руки отчётливый синий трезубец…

Хренотень

Юрка позвонил ночью, около двенадцати, мы уже спать легли. Я сразу встревожился, услышав его голос, – не тот Юрка человек, чтобы без крайней надобности побеспокоить нас в столь позднее время. Познакомился, а потом и сдружился я с ним ещё на вступительных экзаменах в медицинский институт, шесть лет проучились в одной группе, и оба расстроились, не сумев распределиться в одну больницу. Юрка укатил вообще к чёрту на кулички, я − в небольшой районный городок в сотне километров от альма-матер. Рассчитывали мы, отработав три положенных года, а если удастся, то и пораньше, вернуться в родной город, но судьба распорядилась иначе. Юрка там женился, оброс бытом, прикипел к тем краям, вскоре заведовал уже хирургическим отделением и вообще пришёлся ко двору – от добра, как говорится, добра не ищут. У меня и личная, и врачебная жизнь сложилась не так удачно, а домой я вернулся спустя четверть века. Но речь сейчас не обо мне. Да и не о Юрке тоже.

Юркина мама, Ирина Семёновна, теперь уже в годах серьёзных, ближе к восьмидесяти. Раньше заведовала она кафедрой органической химии, большинство здешних врачей когда-то учились у неё. Лет десять тому отошла уже от дел, похоронила мужа, жила с незамужней дочкой, Юркиной старшей сестрой, тоже врачом. Но три года назад, я уже вернулся, дочь её погибла, осталась Ирина Семёновна одна. Юрка звал её к себе, но отказалась она уехать от мужниной и дочкиной могил. Вот о ней и речь.

Даже если б Юрка не попросил меня приглядывать за мамой, я бы не забывал о ней. Была она для меня не Ириной Семёновной, а тетей Ирой, потому что, с того же первого курса начиная, не просто часто бывал я у них – чуть ли не как к себе домой заявлялся, все шесть институтских лет. И потом, когда Юрка уехал, старался навещать её. Или звонил, если не успевал забежать. Не только потому, что Юркина мама. Мы, можно сказать, дружили, мне всегда было с ней интересно.

Случалось, чаёвничали мы и болтали, даже когда не заставал я Юрку дома, возрастная разница нам не мешала. В институте тоже любили её, не припомню никого, кто бы плохо о ней отозвался. И это при том, что преподавала она нудноватую и, как нам, первокурсникам, казалось, ненужную и далёкую от медицины науку. Больше того, сумела она так читать свои лекции, что почти никто с них не сачковал, хотя перекличек не делала. И ни с кем не сюсюкала, не заигрывала, предпочтений никому не отдавала, на зачётах и экзаменах спуску никому не давала, даже мне с Юркой.

Но, как уж водится, нет правил без исключений. Всяко, конечно, бывало, а я из-за Ирины Семёновны даже полез однажды в драку. С Никитой Петровым. Кличка у него была – Хренотень. Откуда он выкопал это несуразное словцо, ранее мною вообще не слыханное, почему так полюбилось оно ему, что вставлял его где надо и где не надо, сказать не берусь. Заменяло оно ему любое другое, говорившее о том, что чего-то он недопонял или не нравится ему что-то. «Это что за хрено-тень?» – сплошь и рядом. Все мы – не школяры ведь, студенты уже – сразу отказались от былых школьных привычек звать друг друга короткими, производными в основном от фамилий прозвищами, и только к Никите Петрову едва ли не с первых же дней приклеилась эта Хренотень. И он, что удивительно, не обижался, не возражал, ему, похоже, это даже почему-то нравилось, словно какой-то особости, значимости, что ли, прибавляло.

Хотя и того и другого ему не занимать было. В институт он пришёл после армии, был постарше многих из нас, а главное – один из немногих на курсе членов партии, что ценилось в те поры ни с чем не сравнимо, вскоре заделался он парторгом курса, членом факультетского бюро. Парень к тому же был видный, рослый, на́шивал, единственный на курсе, мужественные рыжеватые усы. Он и в студенческом общежитии входил в какой-то руководящий совет, везде поспевал. При таких-то достижениях вполне мог бы не особенно напрягаться в учёбе, у кого из преподавателей рука поднялась бы посягнуть на такой авторитет. Напрягаться, однако, приходилось.

Из какого-то дальнего селения, где и школы-то приличной не было, потом ещё два года оттрубивший в железнодорожных войсках, познаниями обладал он хилыми. Только удивляться оставалось, как умудрился он при таком жёстком конкурсе, пусть и при всех своих периферийных, партийных, армейских и прочих льготах, поступить в медицинский. На «блатного» он уж никак не тянул, по всему было видать. Это потом уже, начиная с третьего курса, пообтёрся он немного, приспособился, более или менее соответствовал какому-то приемлемому уровню, на первых же двух, особенно на первом – совершенная дремучесть, словно вообще никогда ничему не учился, азов не знал. Органическая химия для него – тайна за семью печатями, лишь посочувствовать ему оставалось. Любого другого сходу вытурили бы после первой же сессии, но всё-таки, это понимали все, заслуживал он снисхождения, выборочного к себе отношения. К тому же весь первый курс красноречиво проходил он в вылинявшей солдатской форме со споротыми погонами. Помогали, шли ему навстречу. Кстати сказать, отнюдь он не бедствовал, не нуждался, как большинство таких же общежитских, сельских в основном ребят: отец его, узнали мы позже, был председателем колхоза, добротная кормёжка у него не переводилась, мог бы не прибедняться. Но было бы несправедливо не отметить, что мужичок он настырный, усидчивый, зубрил старательно.

А подрался я с ним прямо на кафедре, в коридоре, когда на первой нашей сессии сдавали мы экзамен по органической химии. Принимала сама Ирина Семёновна. Петров из своих каких-то соображений сдавать пошёл самым последним, застрял надолго. В нашей группе тогда уже зарождалась традиция не расходиться пока все не пройдут через экзаменационное горнило, болели друг за друга. Дождались и Никиту. Наконец он появился, красный, взмокший, злющий. О том, как сдал, можно было не спрашивать.

– Ну как ты? – спросил я.

– Завалила, – хмыкнул. – А чего от неё другого ждать?

– Не понравилось ей, как отвечал?

– Ей, кажись, другое не понравилось, не понятно разве?

– Что другое? – не понял я.

– Фамилия моя ей, видать, не понравилась! – насмешливо дернул усами. – Русская моя фамилия! А может, и ещё что, почище! Жидовка пархатая!

Злость, известно, плохой советчик. В том случае – не только для него, но и для меня. В Ирине Семёновне, смуглой и темноглазой, не было, я знал, ни капли еврейской крови. Во мне – была, дедушкина четвертинка. Но не потому вскипел я, накрыло вдруг меня. Всегда противны были эти фашистские мерзости, это его «пархатая», и вообще как-то всё тут совпало, одно к одному. Впрочем, это и дракой-то назвать было нельзя, просто двинул я ему по глумливой роже. Не изо всей силы, но тем не менее. Я раньше боксом занимался, разряд имел, но шансов у меня, если бы бросился он на меня, было маловато – он намного выше меня и килограммов на двадцать тяжелей. Но он не бросился. Причин тому, скорей всего, две. Рядом со мной мгновенно вырос Юрка, Никита отчётливо понимал, что подраться один на один у него сейчас не получится. Но более вероятно, что он, не мне, мальчишке, чета, сразу же просчитал, во что может вылиться для него эта драка в институтских стенах. Да и не только драка, повод к ней тоже, дальше меня вперёд смотрел. Поквитаться со мной мог бы и попозже, в более подходящих условиях.

Все застыли, уставившись на нас. Никита, выгадывая время, медленно вытер ладонью губы, сумел презрительно усмехнуться:

– А ты, гадёныш, тоже, значит, один из них? Твоё счастье, что руки о такое как ты дерьмо марать не хочется. Ничего-ничего, я тебе эту хренотень ещё припомню, пожалеешь, что на свет народился, сучонок…

Следующие несколько дней ожидал я, что где-нибудь подловит он меня, а Юрка, я видел, старался меня одного не оставлять, после занятий, как я ни сопротивлялся, до самого дома провожал. Никита, однако, должок мне не вернул, понял, наверное, что себе дороже. Но злопамятен был, долго ещё старался он при каждом удобном случае зацепить, уязвить меня, а на третьем курсе, он тогда уже в хорошем фаворе был, подгадил мне так, что я едва из института не вылетел, вспоминать не хочется. К слову сказать, Юрка после той стычки разузнал у мамы, как принимала она у Петрова экзамен. Ирина Семёновна тоже учитывала, кто перед ней, старалась хоть как-то вытянуть его на трояк, долго с ним возилась, но, удостоверившись в полнейшей бесперспективности этого, отправила ещё подучить. Потом всё-таки не стала его топить, приняла, тем паче что приходили к ней попросить об этом из партбюро. И где мытьём, где катаньем добрался таки Никита до четвёртого курса. Ну а там изменила ему удача, почему, собственно, так подробно я об этом и рассказываю.

Проходил тогда наш курс цикл на кафедре психиатрии и наркологии. Возглавлял её профессор Загурский, личность совершенно уникальная. Он и внешностью обладал незаурядной: артистическая полуседая грива, усы роскошные, голос – Левитана не надо. А лекции как читал! – с других факультетов приходили послушать. И в жизни моей он сыграл определяющую роль: увлёкся я этой специальностью, на последних курсах медбратом в его клинике подрабатывал, и что я, получив диплом, стал психиатром, несомненная его заслуга. Он же заинтересовал меня гипнозом. По тем временам в лечебной практике он редко применялся, настоящие умельцы, профессионалы, в городе наперечёт были.

Об искусстве Загурского ходили легенды. Удавалось ему вытаскивать из бездны людей, считавшихся обречёнными. Слава его перешагнула областные рубежи, стекались к нему пациенты из других городов, случалось даже, столичных. Свидетелями одной из самых блестящих его побед стала на четвертом курсе наша группа, обучавшаяся в то время на кафедре Загурского.

Это была очень привлекательная девушка, доставили её сюда из Ленинграда. Было ей восемнадцать лет, и это одна из самых трагических историй, какие мне, немолодому сейчас и немало повидавшему уже врачу, доводилось встречать. Дина её звали, имя до сих пор в памяти сохранилось. Историю эту рассказал нам её палатный лечащий врач. Тогда ни в какое сравнение не шла Дина с той, какой её мы потом увидели. О том, что привлекательна она и даже очень, догадаться можно было лишь по её густым каштановым волосам и редкостного василькового цвета глазам. Есть такое расхожее выражение – «кожа да кости», когда говорят о сильно исхудавшем человеке. О Дине сказать это можно было в прямом, не переносном смысле слова. Скелет, обтянутый кожей, удивляться оставалось, как и чем она ещё живёт, в чём держится её изувеченная душа. И как сумела перенести неблизкую дорогу из Ленинграда…

В Ленинграде, нынешнем Санкт-Петербурге, коренные жители, объяснять почему не нужно, составляют незначительное, увы, меньшинство. И того меньше, опять же увы, осталось тех родовитых, славных традициями домов, где свято хранятся, не выветрились ещё светские, не в современном звучании этого слова, обычаи. Где ещё не позабылось, например, правило выходить к столу соответственно одетыми, а стол этот должен быть соответственно сервирован. Их, конечно же, и в те мои давние студенческие годы было уже совсем мало, но тем не менее. В одном таком довелось мне однажды волею случая побывать, впечатлился на всю оставшуюся жизнь. А те званые ужины, изысканные приёмы с тщательным отбором приглашённых – это даже не повод для каких-либо сравнений, отдельная песня. И не о том речь благо это или не благо, надобно или нет и вообще рационально ли – это не более чем констатация факта, просто легче будет дальше рассказ вести. Потому что на приём в такой как раз питерский дом и попала Дина. Попала тоже случайно, пригласила школьная подруга. А был это к тому же не обычный приём – хозяин дома, маститый композитор и дирижёр, принимал своего французского коллегу с мировым именем, прибывшего на гастроли. Проводилось всё уже не по высокому, а высочайшему уровню, на карту в некотором роде поставлен был престиж не только одного хозяина дома.

Дина тоже не из простецкой семьи, дочь влиятельного городского начальника, в доме том бывала и раньше, разве что за пределы подружкиной комнаты не выходила. И была совершенно ошеломлена, оказавшись в обществе блистательных гостей – богемная элита, дамы почти все в длинных вечерних платьях, многие мужчины во фраках. Хорошо ещё, что не просто заглянула она случайно в тот вечер к подруге, – заранее была предупреждена, надела лучшее своё платье, голубое, туфельки красивые, попросила у мамы на вечер изящные бирюзовые сережки. Так что Золушкой среди них не выглядела, не очень-то комплексовала. Но сражена была, когда пригласили всех в столовую, к накрытому уже столу, сверкавшему, как новогодняя ёлка. Не видела она никогда ни такой роскошной, чуть ли не музейной посуды, ни таких вычурных фужеров, белейших, охваченных сановитыми медными кольцами туго накрахмаленных салфеток. Но более всего смутило её обилие столовых приборов, всех этих окаймлявших тарелки неясного назначения ложек-ложечек, вилок-вилочек, ножей-ножичков. Тут же решила, что ни к чему не притронется, пока не увидит, как обходятся с этим остальные. И вообще не станет есть какое-нибудь незнакомое яство, поостережется. А того лучше – вообще не есть, сослаться на отсутствие аппетита.

Но если бы только это. Среди приглашённых оказался молодой человек, очень талантливый и уже известный, как шепнула ей подружка, пианист. И был он к тому же хорош собой, высок, строен, с романтичными длинными прядями. На Дину он обратил внимание, едва та появилась в гостиной. Подошёл, красиво склонил голову, попросил Динину подругу представить его «очаровательной синьоре», и потом уже не отходил от неё. В довершение ко всему оказался он приятным, остроумным собеседником. Играла тихая музыка, плавилось её сердечко. Очарованная Дина сразу влюбилась в него, чувствовала, что тоже понравилась ему и пребывала от счастья на пресловутом седьмом небе.

За столом он, конечно же, сел рядом с ней, ухаживал, развлекал. Дина, польщённая вниманием такого кавалера, расцвела, вполне уже освоилась, ни бокал её, ни тарелка его заботами не пустовали. А пианист, то ли в настроении мажорном был, то ли посчитал, что лучший способ расположить к себе девушку – смешить её, шутил, рассказывал анекдоты. Очередная шутка была особенно удачной, на ту беду рот в это время у Дины был несвободен, она, расхохотавшись, поперхнулась, закашлялась – и стошнило её прямо на стол, во рвотных массах извивались мелкие белые аскариды…

Очнулась она на диване в комнате подруги, возле неё сидела мама. Дина сообразила, что это подруга позвонила, вызвала маму, но сколько пролежала так, без сознания, сказать не смогла бы. В памяти всплыло ужасное недавнее происшествие, её снова стошнило…

Дома она легла, отвернулась лицом к стене – и с этого момента ни единого слова от неё не услышали, а от одного лишь вида какой-нибудь еды сразу начинало её тошнить. И чем дальше, тем хуже…

Началась битва за её жизнь. За жизнь, без преувеличений. Ленинград, северная столица, город, понятно, с огромными возможностями, а у Дининого отца была возможность привлекать к спасению дочери самых известных медицинских светил, класть её в самые престижные больницы, испробованы были самые современные методы и препараты, гипноз, кстати, тоже, и неоднократно, но всё без толку. Иногда удавалось влить в неё несколько ложечек подкисленной воды. Но так она и не заговорила, и не реагировала ни на что. Дина быстро угасала, это становилось очевидным.

Кто-то посоветовал отцу обратиться за помощью к Загурскому, якобы чуть ли не единственный он, кто способен ещё помочь. Отец созвонился с профессором, получил его согласие заняться дочерью. Одолев все трудности и проблемы такого перелёта, Дину доставили в клинику Загурского.

Такого прецедента клиника ещё не знала. Загурский две недели подряд ни чем и ни кем другим почти не занимался, всё свое время посвящал Дине, которой отведена была отдельная палата. Словно на карту была поставлена его профессиональная честь. Впрочем, так оно, скорей всего, и было, кто более или менее знаком с затейливым врачебным миром, поймёт, что не одно только желание помочь несчастной девушке двигало Загурским.

И чудо свершилось. Дина уже к концу второй недели начала понемногу разговаривать, затем проглотила столовую ложку молока с медом, сама попросила пить. День за днём, шажок за шажком отвоёвывал её Загурский у вечности, с начала третьей недели она быстро, точно навёрстывая упущенное, пошла на поправку. Общалась уже не только с Загурским, с аппетитом ела, заметно прибавляя в весе, и когда мы впервые увидели её, была уже очень худенькой, конечно, но миловидной и вовсе не вызывавшей сострадания девушкой. Профессор готовил её к выписке.

И произошло ещё одно чудо, не сравнимое с этим, конечно, но событие в наших масштабах значительное. Наш удалой Никита Петров, не дававший в общежитии проходу ни одной крупной, дородной девахе – других он просто не замечал, – влюбился в Дину. Да как ещё. Каждый день, при первой же выпадавшей возможности, и в выходные дни тоже, просиживал, пока не выгоняли его, в её палате, цветы даже приносил – это Никита-то! Нас очень забавляло это больничное ухажёрство. Сестрички доносили нам, что никакого впечатления он на Дину не произвёл и хоть какая-то взаимность нисколько ему не светит, просто терпит она его присутствие – в белом халате, почти врача уже, – не позволяет себе запретить ему околачиваться здесь. Не мог Никита не чувствовать это, но, настырный и самолюбивый, не сдавался, неведомо на что всё-таки надеялся.

А затем произошло непоправимое. В тот роковой день Никита, рисуясь, рассказывал ей, каких немыслимых высот достигла современная медицина. Ну вот взять, к примеру, её случай. Она небось думает, что свершилось нечто невероятное, милостив оказался к ней Господь, не дал сгинуть, а ничего тут нет невероятного, никакого Господа, обыкновенный медицинский гипноз. Он, Никита, пусть она знает, тоже интересуется гипнозом, есть уже определённые успехи. Вот, к примеру, как её вылечил Загурский? А он сумел внушить ей, что никакого вычурного сборища гостей в её жизни не было, не вырвала она тогда при всех прямо себе в тарелку на ужине, не устраивала истерики. Сумел Загурский начисто вытряхнуть это у неё из мозгов, дело мастера боится…

Договорить не успел. С Диной случился сильнейший припадок, забилась в судорогах, открылась неукротимая рвота. К счастью, Загурский ещё не ушел. Хотя, к какому уж тут счастью… Теперь и он был бессилен. Дина снова отвернулась к стене, замолчала, отказывалась даже от воды. Усугубляло катастрофу, что почти невозможно было не только подкормить её через зонд или внутривенно – от любого к себе прикосновения сотрясал её очередной приступ, рвать уже могла лишь чёрной желчью. К концу недели она умерла.

Никиту Петрова исключили из института. Никто не смог его спасти, даже сам ректор, к которому не зарастала тропа разномастных ходатаев за Никиту. Свершить такое в нашем институте мог, пожалуй, только один человек – профессор Загурский, с его авторитетом, мировым именем и влиянием. Но добился профессор не только этого – настоял на том, чтобы в записи была уникальная формулировка «исключён за кретинизм». Уверен, что ни до того, ни после никому такое не выпадало, и не только в нашем институте. И уж наверняка слух о столь редкостном событии разлетелся по всем медвузам страны. Вот такая хренотень.

С того дня ничего я о Петрове не слыхал. Куда он делся, чем занимался – неведомо. В одном можно было не сомневаться: с таким клеймом была заказана ему дорога в любой медицинский вуз. Разве что сварганил себе другие документы. Но вряд ли – это сейчас раз плюнуть, всякие аферисты и махинаторы занимаются подобным бизнесом совершенно не таясь, только заплати. А в те поры о таком никто даже помыслить не мог, государственное преступление, со всеми вытекавшими последствиями. Но, думалось мне, при таком папаше Никита всё-таки не пропал, где-нибудь хлебно, а то и масляно пристроился. Впрочем, дальнейшая судьба его мало меня беспокоила…

Дела давно минувших дней. Встревожил меня этот поздний Юркин звонок, сразу же заподозрил я неладное. И не заблуждался. Юрке позвонила мамина соседка, сказала, что Ирина Семёновна в больнице. Уже третий, оказывается, день. Случилась с ней та гадкая и нередкая беда, не минуют которой многие старики. Упала она и сломала шейку бедра.

А Юрка прямо сейчас никак не может прилететь, потому что дочь его со дня на день должна родить, выявили у неё неправильное положение плода, была угроза самых нежелательных осложнений. Еще и в больнице у него завал, в отделении много тяжёлых больных, вот только-только вернулся домой после операции, попробует хоть пару часов поспать до работы. Я прикинул, что там у него уже скоро светать начнет, посочувствовал Юрке. И, конечно же, пообещал ему завтра же навестить Ирину Семёновну, позаботиться о ней.

Правду сказать, в последнее время названивал я Ирине Семёновне не часто. А не заходил к ней уже больше месяца. К тому же договаривались мы с ней, что она тут же даст мне знать, если потребуется моя помощь. Для своего преклонного возраста была она достаточно ещё крепкой и выносливой, в чьей-либо плотной опеке не нуждалась. По характеру своему вообще никого не любила загружать своими проблемами, в том числе и меня. Возмутилась, когда я однажды предложил ей взять себе в помощь социального работника. За кого, мол, я её принимаю, она вполне ещё в состоянии сама о себе позаботиться. Делала по утрам какую-то специальную зарядку, в любую погоду перед сном гуляла. Ногу, я потом узнал, она сломала как раз во время этой хитрой зарядки, но это так, к слову. А той соседке, с которой дружила, запретила сообщать о случившемся сыну, та сама проявила инициативу, нашла в её записной книжке Юркин номер телефона. Меня Ирина Семёновна тоже не сочла нужным, как она выразилась, обременять.

К удаче моей, лежала Ирина Семёновна в травматологическом отделении больницы недалеко от моего дома, куда привезла её скоропомощная машина. Ей повезло меньше – репутация у этой больницы была неважнецкая. И не в том только дело, что состояла она из убогих, основательно траченых временем корпусов, а палаты в них были в большинстве своём огромные, несуразные, человек на шесть-восемь каждая, с одним на всех туалетом в конце длинного коридора. Не однажды мне доводилось там бывать, впечатление оставалось тягостное. А уж травматологическое отделение, где большинство больных неходячие, лечатся долго, а санитарок днём с огнем не сыщешь – самое там захудалое и запущенное. Как-то исторически так сложилось, что сильными, знающими профессионалами никогда эта больница похвастать не могла, не приживались они в ней и не стремились попасть туда больные. Не гоже и не принято хаять коллег, не порядочно это, но, как говорится, из песни слова не выкинешь. Не повезло, одним словом, Ирине Семёновне.

Я навестил её следующим днём, благо принимал во вторую смену и первая половина дня была у меня свободна. Описывать прелести её палаты теперь уже нет надобности, куда сильней обескуражило меня другое – замурована она была в чудовищный гипсовый корсет, переходящий в так называемый «сапожок». Я не травматолог, особыми знаниями в этой сфере не владею, могу лишь сказать, что такой примитивный способ иммобилизации применяли ещё при царе Горохе. Встретился с её лечащим врачом, молодым, но отяжелевшим уже парнем в измятом халате. Я, заглянув в ординаторскую, извинился, представился, давая понять, что не обычный я посетитель и как его коллега вправе рассчитывать на соответствующее к себе отношение. Нисколько, однако, этим его не колыхнул, велел он мне подождать, и проторчал я за дверью, дожидаясь, пока позволит он мне приблизиться к его столу, не меньше получаса. Хотя никого, кроме него, в кабинете не было, мог бы он на несколько минут оторваться от своей писанины или чем он там занимался. И разговаривать со мной мог бы полюбезней, хотя бы потому ещё, что по возрасту в сыновья мне годился.

Но он в этой истории особой роли не играет, могу лишь дополнить, что и познаниями своими он меня тоже не впечатлил. Тем не менее всё интересовавшее меня я у него выведал, а обсуждать ситуацию с ним не имело смысла, нужен был по крайне мере уровень заведовавшего отделением. С ним повезло мне больше, к тому же узнал он меня, где-то мы с ним пересекались, легче и проще было общаться. К тому же во всех отношениях не чета он был тому своему быдловатому ординатору. Речь я, естественно, завёл об этом злополучном «сапожке», в котором Ирине Семёновне наверняка туго придётся. Я, повторюсь, знаком с травматологией лишь постольку поскольку, но есть вещи очевидные, известные даже не медику. Переломы шейки бедра, особенно в пожилом возрасте, грозны прежде всего осложнениями. Страдалец этот вынужден длительное время лежать пластом, в таком корсете вообще без вариантов, порой месяцами. И ещё не самая большая беда, что это мучительно, жизнь делается невыносимой. Для немощных стариков это вообще почти всегда приговор. Уже потому, что из-за плохого кровоснабжения сращение костей у них более чем проблематично. И быстро погибают они от тяжких и неминуемых бед – застойной пневмонии, переходящей в отёк легких, острой сердечной недостаточности, с которыми не в состоянии порой справиться никакая медицина. И совершенно иные, несопоставимые перспективы у тех, кому проводят эндопротезирование. Такие операции нынче сплошь и рядом делают даже в не самых цивилизованных странах, давно позабыли об этих пыточных корсетах и сапожках.

Это я не сомнительную свою эрудицию демонстрирую, это я поясняю, зачем искал зава отделением и чего от него хотел добиться. Не говоря уж о том, что Ирина Семёновна, профессор медицинского института, обучавшая не одно поколение врачей, вправе была рассчитывать на другое к себе отношение. И что, как выяснилось, этот зав отделением не поинтересовался, какая поступила к нему пациентка, а Ирина Семёновна не афишировала себя, решающей роли не играло.

В беседе с ним многое для меня прояснилось. Главная причина – самая банальная: нет в отделении этих эндопротезов, тут даже при всем желании ничего изменить было нельзя. Я возразил, что можно ведь занять у кого-нибудь, такое у нас в порядке вещей, и сейчас ещё не поздно. Ответил он, что дело это проигрышное, их давно нет ни у кого в городе, уж ему-то хорошо известно, все в таком же положении. К тому же конец года, все лимиты исчерпаны. Я сказал, что не те сейчас времена, чтобы невозможно было чего-то достать. Я, в конце концов, куплю этот протез. Он остудил мой пыл, сказав, что сомневается, способен ли я выложить за качественный импортный, а говорить можно лишь о таком, протез почти четверть миллиона. Рассчитывать приходится на государственную подмогу. И надо ещё быть уверенным, что досталось тебе именно то, что нужно. Он, а печальный опыт такой имелся, не советовал бы вставлять протез, купленный где-нибудь на стороне и неизвестно у кого. Того и гляди нарвёшься на контрафактный. Я не поверил, что нет в городе человека, способного решить этот вопрос, опять же не то сейчас время, перестройке уже почти два десятка лет.

– Почему нет? – пожал он плечами, – есть. Но слишком высоко он сидит и не так-то просто до него достучаться. Там против лома нет приема.

– Наш министр, что ли? – предположил я.

– Не министр, зам его, этими вопросами ведающий. Вы просто, я вижу, в этих делах не в курсе, иначе знали бы, как и, главное, кем это делается. Не на всякой кобыле к нему подъедешь – абсолютная монополия, мэр города отдыхает.

– Так научите меня, если вы в курсе, какая нужна кобыла, – попросил я. – Разве Ирина Семёновна не заслужила?

– Тут разве чему-то учить надо? – снова усмехнулся он. – Вы, между нами, знаете, сколько стоит его подпись?

Я начал заводиться. Послушать его, так ни на кого управы нет. В конце концов, вовремя я вспомнил, у меня когда-то лечилась тёща мэра. Посмотрим ещё, отдыхает наш мэр или не отдыхает.

– Как его фамилия? – спросил.

– Неужели в самом деле не знаете? – удивился зав. – Он, правда, у нас недавно, с год всего, но репутацию обрёл железную. Из Москвы засланец. Как у нас тут все полагают, прислан с прицелом на министерское кресло. А фамилия у него самая простая. Петров его фамилия.

Распрощавшись, стал я думать, как быть дальше. И придумал. Я позвонил Андрею. Андрей, институтский мой товарищ, из нашей же группы, преуспел больше любого из нас – защитился, главный врач крупной ведомственной больницы. За время, что отсутствовал я в городе, связи с бывшими моими однокашниками оскудели, почти ни с кем из них тесно не общался, встречался только от случая к случаю. Я и с Андреем недавно встретился случайно, в магазине. Он, надо отдать ему должное, вовсе не забронзовел, потрепались мы, по кружке пива выпили, телефонами обменялись. У нашей профессии много издержек, но есть и бесспорные преимущества. «Агентурная» сеть наша, особенно когда долго на одном месте врачуешь, велика и неизбывна, в той или иной мере полезные знакомства сыщутся во всех приходах нашей скорбной обители. Бывшие и нынешние пациенты при какой-нибудь надобности редко откажутся посодействовать. Сейчас, конечно, не те уже времена, когда знакомства с каким-нибудь, к примеру, мясником или билетным кассиром за большую удачу почитались, но система ещё не изжила себя, исправно функционирует, просто дефицит теперь иной, масштабы другие. И чем выше эскулап к небожителям, тем полновесней возможности. У Андрея, соответственно, несравнимые с моими, тёща мэра не в счёт, это просто выпало так мне однажды негаданно, да и не уверен я, что взялась бы она мне помогать. И кто их знает, тёща эта, может, зятю поперек горла стоит. Да и обратиться к ней, даже ради Ирины Семёновны, было бы для меня неподъёмным испытанием.

Андрей, к счастью, не оказался, как опасался я, «временно недоступен» и «мог говорить». Рассказал я ему о случившемся с Ириной Семёновной, спросил, есть ли у него выход на этого Петрова из министерства. И услышал в ответ:

– Какого Петрова? Никиту Мефодьевича?

У меня чуть мобильник из руки не вывалился:

– Это что, Никита Петров, который с нами когда-то учился, усатый такой прохиндей?

Андрей, видать, тоже опешил, потому что заговорил снова не сразу.

– Во, блин! Мне и в голову не приходило! А ведь точно он, Хренотень! И ведь не узнаешь его: животастый стал, очкастый, облысел и усы куда-то подевались!

– Так его же погнали из института без права восстановления! Он что, без врачебного диплома обходится?

– Мне откуда знать, извернулся, значит, как-то, не пропал! Только как же он без диплома-то: доктор наук, между прочим, он и в Москве не в задах ошивался!

– Охренеть! А ты мог бы выйти на него?

Андрей сомнительно гмыкнул.

– Мог бы, вообще-то, Хотя, честно говоря, особого желания не испытываю, как-то у меня с ним не очень. Разве что ради Ирины Семёновны. Но я же сейчас в Москве, совещание тут у нас, ещё недельку дело потерпит?

– Не потерпит, – вздохнул я, – разве ты не понимаешь?

– Тогда вот что. Слушай внимательно. Секретарь там Анна Николаевна, старая моя приятельница. Не последний человек. Скажешь, что от меня, объяснишь, она тебя к нему проведёт, пособит. Я ей сейчас позвоню.

Я поехал в министерство. Было над чем поразмыслить. Я для Никиты не самый удачный, мягко выражаясь, проситель, а Ирина Семёновна не лучший объект для его благодеяний. Потому что, уверен был я, вряд ли забыл он ту историю на первом курсе, не таков Хренотень, чтобы и через тридцать лет не поквитаться. Андрей его не узнал, а он, интересно, узнал Андрея? И узнает ли меня? Я теперь в отличие от Никиты обзавёлся не только усами, но и бородкой, поседел изрядно. А если не узнает, не вспомнит, надо ли говорить ему, что хлопочу за Ирину Семёновну? Уж её-то он наверняка не забыл. Сказать, что радею за какую-нибудь свою родственницу? Чем сможет пособить мне эта Анна Николаевна? И как чаще всего в подобных случаях поступал, решил ничего наперёд не загадывать, действовать в зависимости от того, как станут разворачиваться события. Предполагал, однако, что если всё-таки вспомнит Никита меня, то повести себя может диаметрально противоположно. В первом варианте сначала, конечно, покуражится всласть, отведёт душеньку – покажет кто теперь он и кто для него я. А перед тем как всё-таки снизойдет до такой мелюзги, так на мне потопчется, что день и час этот проклянёшь. И ради удовольствия поизгаляться надо мной никакого протеза может не пожалеть, с барского-то плеча. Я же ради Ирины Семёновны вынужден буду молча сносить эту фанаберию, желчь глотать. Но был и другой вариант, не менее вероятный: дальше порога меня не пустит, больше минуты слушать не станет – слишком занятой он человек, чтобы на такое фуфло время своё драгоценное тратить. Тогда что? – на венценосную тёщу уповать? Да и рекомендованная Андреем пособница не казалась мне надёжной – какая-то секретарша всего лишь, не более того.

Но Анна Николаевна оказалась не «какой-то» секретаршей, об этом судить можно было уже по тому, как выглядела она – благородно лилово-седовласая, прямоспинная, с тем выражением посвящённости на лице, что сразу даёт понять, какого полёта птица. Но прежде всего по тому, как она, по-свойски тукнув согнутым пальцем в дверь, вошла в петровский кабинет не дождавшись разрешения. Меня же она встретила приветливо, сказала, что Андрей Ильич ей звонил, а Ирину Семёновну, оказывается, знает она, посетовала, что такая беда с ней приключилась. И что повезло нам, у Никиты Мефодьевича сейчас как раз никого нет, можно спокойно поговорить. Вышла от него через пару минут, сказала, что Никита Мефодьевич ждёт меня.

Прав был Андрей, в самом деле непросто было узнать в этом грузном, оплешивевшем, в сильных очках человеке былого бравого, поджарого усача. Зато меня он узнал, растительность на лице меня не спасла, глаз у него был по-прежнему зоркий, цепкий, толстые стёкла очков не помеха. Он даже – вот уж память! – трудную фамилию мою умудрился вспомнить. И что поразило меня – улыбнулся мне радушно, пригласил к столу, предложил сесть поближе.

– Ну, привет, привет, Номоконов, целую вечность не виделись, давай, рассказывай кто ты, где ты, как живёшьможешь!

Откровенно сказать, приятно мне стало, что так хорошо он меня встретил, честь оказал, не корчил из себя никого. Я вкратце поведал ему, где, когда и кем работал, чем сейчас занимаюсь. Никита, слушая, ритмично кивал головой, не понять вот только было, удовлетворённо или просто фиксируя мною сказанное. Затем, сокрушено вздохнув, изрёк:

– Я, вообще-то, думал, что ты далеко пойдешь, парень, помнится, был с характером. Но ничего, работёнка у тебя не хуже любой другой, стараешься, молодец. Меня, признаться, другое удивляет. Мне Анна Николаевна доложила, зачем ты пожаловал, обо всей этой хренотени. Удивил ты меня здорово, Номоконов, не ожидал, признаться, от тебя. Такой ведь принципиальный парень был, комсорг группы, куда что подевалось…

Он говорил, говорил, а я сидел перед ним и лишь удивлялся, что безропотно выслушиваю всю эту бодягу, не ухожу, бросив ему на прощанье парочку не самых ласковых слов. Вот же, оказывается, сволочь я какая: спекулирую своими знакомствами, ловчу, выгадываю. Разве у этой бывшей химички есть какие-либо преимущества перед, к примеру, простым трудягой с комбайнового завода или труженицей полей? Они что, своим трудом меньше заслужили у государства чуткого к себе отношения? Мы что, в безвоздушном пространстве живём, не видят ничего наши люди, не понимают? Не стыдно мне заниматься этой хренотенью? А его, руководителя, в какое положение сейчас я ставлю?..

Сам себе противен я был, что, ни слова больше не сказав, покинул его кабинет, разве что дверью за собой посильней хлопнул. Не бросил в его самодовольную рожу то слово, которым заклеймил его когда-то профессор Загурский. Нет, не забоялся я, чего, в конце концов, было бояться мне, рядовому поликлиническому психиатру, плевать мне на него. А ведь не плюнул. Потому, может, что противно было связываться с ним, доказывать что-то ему, подонку? Или атавистично подействовал на меня несокрушимый, громадный, с несколькими телефонами на нём стол, а не его хозяин? Или это я уговариваю так себя, самолюбие своё щажу, слабак? Да что там, слабак ведь, слабак, я, без раздумий давший ему когда-то по морде… И я ли один такой? Быть, быть Никите министром…

А эндопротез Ирине Семёновне всё-таки вставили, и без тёщи обошлось. Кстати сказать, не моя это заслуга. Но это уже другая история, не про меня и не про Никиту-Хренотеня. Главное, что Ирина Семёновна ходит уже сейчас, с палочкой, правда, но уверен я, зная её характер, что скоро и палочка ей не понадобится…

Шавка

Мне, врачу с почти четвертьвековым стажем, как-то ни разу не доводилось раньше сталкиваться с эпилептическим припадком. Ни в стационаре, ни вне его. И поэтому растерялся поначалу, увидев рядом со своим подъездом забившегося в судорогах бородатого, немолодого уже мужчину. А зрелище это – кто видел когда-либо, знает – просто кошмарное, оторопь берёт. Возле него, беспомощно озираясь, топтался в нерешительности мужичок бомжеватого вида. Воскресенье было, раннее утро, я налегке выскочил в магазин, хлеба дома не оказалось. Секунду-другую помедлил, заполошно глядя, как корёжит поверженное тело эта напасть, прозванная в народе падучей, всматривался в искажённое мукой посиневшее бородатое лицо…

В голове моей что-то наконец прояснилось, вспомнил, что главная забота сейчас – не дать ему погибнуть от асфиксии, задушив себя собственным запавшим языком. Всплыло в памяти, что надо просунуть между зубами, чтобы тот заодно и не откусил его, какой-нибудь предмет, ложку, например, или краешек пальто. Ни пальто в это в июньское утро, ни тем более ложки у меня не было, лихорадочно огляделся, ничего подходящего вокруг не приметил.

– Чё это с ним? – плачуще скривился мужичок. – Помирать что ль собрался?

Я ухватил взглядом авоську с двумя пустыми бутылками в его руке, включился. Содрал с себя рубашку, скомкал, подложил бородачу под голову, чтобы не билась об асфальт, забрал у мужичка авоську, освободил её от посудин, сообразив, что сгодится она для дела. Подозревал я, что разомкнуть челюсти, разжать его намертво стиснутые зубы будет очень непросто, но не ожидал, что вообще не сумею, как бы ни старался.

– Может, этим попробовать? – спросил присевший рядом на корточки мужичок. И удивил меня, достал вдруг из кармана потрепанного пиджака ложку. Лучшего не придумать было, требовалось лишь быть очень осторожным, не поранить страдальцу лицо. Мужичок активно включился в процесс, нам всё-таки удалось просунуть обмотанный носовым платком черенок ложки между зубами, умудрились втиснуть в образовавшуюся щель авоськину лямку. Я повернул голову страдальца набок, уселся ему на ноги, мужичок придерживал за плечи. Минуты через три он затих, из-под век сползли закатившиеся кверху зрачки, медленно прояснился взгляд. Сумел он вымученно улыбнуться:

– Задал я вам хлопот, вы уж простите меня, пожалуйста.

С нашей помощью тяжело поднялся, перевёл взгляд с меня, полуголого, на лежащую на земле скомканную рубашку с расплывшимся посредине красным пятном. Я только сейчас заметил этот кровавый след. Упав, повредил он, значит, затылок. Хорошо ещё, что сотрясение мозга, похоже, не получил, всё могло и похуже обойтись. Или всё-таки не обошлось ещё, просто клиника сотрясения пока не проявилась?

– Рубашка-то ваша… – виновато пробормотал он. – Вы уж простите меня великодушно… я сейчас это… новую куплю… здесь, помнится, где-то магазин неподалёку…

– Да чего там! – повеселел мужичок, запихивая в авоську бутылки. – Рубашка – это тьфу! Живой, мозги не отшибло, чего ещё человеку нужно? Ты ж напугал меня как! Думал, вообще сканаешь! – Поднял с земли рубашку, встряхнул, вдруг озорно подмигнул: – А чего новую покупать, эта ещё хоть куда сгодится! У меня тут недалеко подружка обитает, я мигом смотаюсь, простирнёт её, отутюжит, куда что денется! А мне бы за труды на скляночку, чтобы нервы после всего утешить, оклематься!

– Вы не суетитесь, – остудил я мужичка, – никуда мотаться вам не потребуется, я здесь рядом живу, никаких проблем. А за помощь спасибо, даже не знаю, как без вас управился бы.

– Ну почему же, – возразил бородач. – Каждый труд должен быть оплачен. Тем паче для утешения его расстроенной нервной системы. – Вытащил тощий бумажник, извлёк оттуда желтую сторублёвку, протянул мужичку. – Увы, сударь, я сейчас не очень-то кредитоспсобен, больше никак не смогу.

Тот восхищённо хекнул, ловко выхватил её, сунул мне рубашку и чуть ли не бегом, забыв ложку, устремился прочь от нас, словно опасался, что бородач передумает. А тот мне:

– Вы действительно здесь живёте? У меня, извините, ум сейчас от всего этого нараскоряку.

– Живу, – успокоил его, – в самом деле нет проблем, не комплексуйте. – Отметил про себя, что, судя по говору и облику, человек он с нехилым интеллектом, но и джинсы его, и блеклая ковбойка сильно изношены, под стать им расхлябанные кроссовки. То ли не придает он тому, как одет, значения, то ли в самом деле «сейчас не очень-то кредитоспособен». А ещё заметил я, что он вдруг как-то странно начал вглядываться в меня, лоб его ещё отчетливей выморщился, будто силился он припомнить что-то. И неожиданно спросил:

– Вас, извините, случайно не Борисом зовут?

– Случайно Борисом, – хмыкнул я, однако не очень-то удивился. При моей профессии само собой разумелось. Столько людей в той или иной мере имели ко мне отношение, этот бородач, скорей всего, кто-то из моих бывших пациентов или их родичей. Слегка царапнуло лишь, что фамильярно назвал меня по имени, не присовокупив отчества. Но волновало меня сейчас другое: не знал я, как теперь повести себя. Уйти, оставив его с разбитой в кровь головой, нельзя. И неизвестно ещё, завершилось ли всё лишь этим повреждением. Вызвать «Скорую» и побыть с ним, пока она увезёт его? Жаль, мобильник с собой не захватил. У него спросить? Но как побыть? Таким, как сейчас, полуголым? Попробовать натянуть на себя эту мятую измаранную рубашку? Дёрнул же меня чёрт в запарке стаскивать её с себя, ничего другого не мог придумать! Лучше бы, – нехорошо подумал, – с мужичка того пиджак стащил, небось замызганней не стал бы… Какая, однако, дребедень в голову лезет… Отвести его к себе домой, обработать рану, а уже потом, в зависимости от..? Вот уж сюрприз будет Томе с утра пораньше…

В считанные мгновенья проскакали в голове все эти одна другую исключавшие мысли, но остановиться на какой-нибудь из них помешал его следующий вопрос:

– А вы меня не помните? Может быть, вот так? – прикрыл ладонью бороду. – Теперь мне показалось, что в самом деле где-то раньше определённо встречал его, но что это меняло? – Я Костя, с Лермонтовской. – Заулыбался. – Сырой. Ну, теперь вспомнили?

Сырой! Теперь, конечно же, вспомнил. Костик Сыромятников с улицы, на которой я жил когда-то, в футбол в одной команде играли. Толковый, симпатичный был пацан, близко мы с ним не дружили, но встречались часто. Если б не эти его усы с бородой, наверняка сразу узнал бы, хоть и столько лет прошло. Кто-то, не помню уже, рассказывал мне, будто бы писателем он заделался. Неужто? Вот разве что постарел он сильно, мы ведь с ним ровесники, а он явно старше выглядит. И что-то не помнилось мне, чтобы страдал он эпилепсией, такое ведь не утаишь, мы бы точно раньше или позже прознали об этом. Повезло или не повезло, зато сомнений никаких больше не осталось, сволочью был бы последней, если бы не привел его сейчас к себе домой, не помог, не приветил.

– Попробуй теперь узнать тебя, Костик! – тоже разулыбался я. – Бородищу вон какую отрастил! Надо же, как довелось нам свидеться! А чего мы тут стоим? Пошли, – потянул я его за рукав.

– Куда пошли?

– Ко мне, куда ж ещё, в божеский вид себя приведём.

Он смущался, отнекивался, повторял, что неудобно это, и без того столько хлопот мне доставил, но я и слушать не хотел, упирал на то, что я же врач, не могу оставить его с разбитой головой, к тому же должен ещё понаблюдать за ним, мало ли что. В ущербную рубашку свою я всё-таки облачился, чтобы не совсем уж шокировать своим неприглядным видом повстречавшихся вдруг соседей. Лишь попросил его подождать немного на лестничной площадке, опасаясь, что Тома в это раннее утро выйдет в не предназначенном для посторонних взглядов виде. Так оно и случилось, я в двух словах ввёл ее в курс событий, она, изумлённо похлопав ресницами и не преминув бросить мне на прощанье «вечно ты!», поспешила в спальню, а я провёл Костю на кухню, осмотрел ранку в его поредевших пегих волосах. К счастью, оказалась она небольшой, даже странно, что так много крови вытекло. И ехать в травмпункт зашивать её не пришлось, вполне можно было обойтись простейшей обработкой и бактерицидным пластырем, чем я и занялся.

Вошла к нам Тома, уже причёсанная и в халате, участливо повздыхала, поохала, сказала, что сама сходит за хлебом и чтобы я никуда гостя не отпускал, вернётся она – будем завтракать. Мы, дожидаясь её, поговорили. Костя, оказалось, жил в посёлке в ста с небольшим километрах от города, в самом деле занимался писательством, издал семь прозаических книг. Я незаметно наблюдал за ним, порадовался, что симптомы сотрясения не проявляются. Посудачили, конечно, и о его хвори. Удивил он меня тем, что приступы эти начались у него всего три года назад, каких-либо провоцирующих заболеваний головного мозга или травм перед тем не было. И в роду его, насколько он знает, никто эпилепсией не страдал. По совету знакомого врача сделал он МРТ – исследование мозга, чтобы исключить опухоль, – тоже не подтвердилось. Я терапевт, плохо разбираюсь в тонкостях неврологии, но всегда полагал, что такие припадки вряд ли могут начаться в зрелом возрасте и ни с того ни с сего.

Вернулась Тома, сели мы завтракать. Костя томился, старался пореже встречаться с Томой взглядом, снова и снова пространно благодарил меня, извинялся за причинённые нам хлопоты. Я видел, что не терпится ему уйти, к тому же сказал он, что может не застать нужного ему человека, к которому приехал. Не стал я его задерживать, обменялись мы телефонами, пообещали обязательно повидаться, не терять друг друга из виду.

Я вышел его проводить, он звал меня приехать погостить к нему, прельщал своими книжками, которые мне подарит, и умудрившимся сохранить в наши дни чуть ли не первозданную чистоту озером, классной рыбалкой, тишиной и покоем. Я тоже благодарил его, посетовал, что вообще забыл уже, когда в последний раз на берегу с удочкой посиживал, рада бы, как говорится, душа в рай, да грехи, то бишь заботы не пускают. Мечтательно вздыхал, говорил, что обязательно как-нибудь выберусь к нему, хоть и сомневался в глубине души, что этой радужной перспективе в обозримое время суждено сбыться, как бы ни хотелось мне. Тем более поехать к нему одному, без Томы, не с ней же там рыбачить.

– Так я жду, звони! – Костя пожал мне на прощанье руку и неожиданно спросил: – Ты собак не боишься?

– Нисколько, – пожал я плечами, – а при чем тут они?

– Ну, собаки у меня, – пояснил он, – некоторые, знаешь, не любят или боятся, хотел на всякий случай предупредить.

Я снова заверил его, что собак не боюсь, на том и расстались.

Человек, известно, предполагает, а Господь располагает. Вот не верил я, что вырвусь из города в Костин озёрный заповедник, однако и месяца не прошло, как это свершилось, звёзды так удачно совпали. Тома с дочкой улетели на выходные дни в Москву на свадьбу племянника, остался я в негаданном одиночестве, сменился в пятницу с ночного дежурства, до понедельника вольным соколом. Позвонил Косте, выяснилось, что есть электричка, приходящая к нему вечером. Всё удачно складывалось: вечерком посидим с ним, повспоминаем, потреплемся – тогда ведь и поговорить-то толком не удалось, – а утречком уже и разохочусь я вволюшку. У меня и удочки, и все нужные причиндалы уже столько лет в чулане пылятся, думал я, там и пропадать им, пока вообще у Томы до них руки не дойдут.

Но не понадобились они мне, Костя обрадовался моему звонку, сказал, чтобы я ничего с собой не брал, не загружал себя, он обо всём позаботится, и в половине седьмого, точно по расписанию, встречал он меня на своем полустанке. А ещё через полчаса добрались мы до его жилья.

И только тут понял, почему он спрашивал меня, боюсь ли я собак. Зрелище, надо сказать, было впечатляющим. В большущем дворе разноголосым лаем приветствовала нас целая собачья свора. Я их не пересчитывал, навскидку не меньше полутора десятков. Первой мыслью моей было, что Костя, скорей всего, имеет какое-то отношение к собаководству, о чём свидетельствовали низкие, длинные, с отсеками пристройки вдоль забора. Я такие видел в документальных фильмах о собачьих питомниках или приютах для бездомных животин. Что разводит он их с коммерческими целями, сразу отметалось, потому что ни одной достойной, породистой среди них я не высмотрел. Обычные дворняги всех мастей, величин и форм, от совсем маленьких и несуразных до огромных мосластых псов. Я всегда, кстати сказать, поражался, насколько разнятся между собой собаки, порой трудно поверить, что вообще принадлежат они к одному роду-племени, нет больше ни одного представителя фауны с такими крайностями.

И уж совсем смехотворно было бы предполагать, что держит он их в таком количестве для охраны дома. Невозможно было поверить, что сто́ит того эта неказистая изба, сработанная из потемневших, траченых временем брёвен. В чём и удостоверился, когда вошли мы внутрь. Аскетичная обстановка, непритязательная мебель, в большинстве своём представленная топорно сработанными книжными полками до самого потолка. Вариант, что кто-то позарится на эти книжные залежи был не менее фантастичен, чем предположение, что кто-то захочет купить какого-нибудь из заполонивших двор пустобрехов.

– Зачем тебе эта собачья ферма? – искренне удивился я.

– Нужна, – коротко ответил Костя. И чуть помедлив, добавил: – Потом, может быть, расскажу.

Заинтриговал меня. Но я не стал приставать к нему с расспросами. Решил подождать, пока выполнит он, если захочет, своё обещание. Знал я, что писатели, вообще творческие люди, нередко бывают не от мира сего, чудачат. Всякого начитался, наслышался. Некоторые-де считают обязательным и внешним видом своим, и повадками отличаться от простых смертных. По высшему разряду ценится отрешение от прогнившей цивилизации – сменить загаженные городские кварталы на сермяжные непорочные веси, особо почиталось это у истых страдальцев за обездоленный народ, озабоченных «почвенников». Дабы творить там могли беспримесно и самозабвенно, на городскую скверну не отвлекаясь. Если не перевелись ещё таковые и вообще не легенды это ими же сочиняемые. Вот и Костя Сырой – может, и псевдоним себе такой взял? – бороду отрастил, одевается скудно, хоть и в чужеземных вытертых джинсах. Но более склонялся я к тому, что он, судя по всему, просто живёт бедновато, а не выпендривается. Что, вообще-то, логично, если учесть, сколько надо тратить чтобы прокормить эту прожорливую собачью братию. А что живут они не впроголодь, я успел заметить – изможденными они у него уж никак не выглядели. И зачуханными тоже.

Но больше всего моё любопытство подогревало другое: кто та сподвижница, святая или, наоборот, в пару ему свихнутая, согласившаяся делить с ним такую замысловатую жизнь. Или нет её? Последняя версия казалась мне предпочтительней, всё-таки чувствовалось, что женская рука давненько ничего здесь не касалась, хоть и прибрано было, пол вымытый.

Я похвалил себя, что сообразил приехать сюда не с пустыми руками, пусть и не принято заявляться в гости со своим угощением, не складчина же. Удочки я по его совету не взял, но запасся бутылкой хорошего сухого вина, салями прикупил. Кто ж его знает, как сейчас живут все эти небольшие российские селенья, я в них уже целую вечность не бывал. Только что из поговорочного утюга не вещают, как всё там нищает и разваливается.

А Костя успел подготовиться к моему приезду, стол был заранее накрыт, выставлен неприхотливый холостяцкий набор – сыр с колбасой и огурцы с помидорами вокруг бутылки водки. И всего два стакана, что подтвердило моё предположение об отсутствии в доме хозяйки. Выговаривать мне за самодеятельность Костя не стал, буркнул лишь, что ни к чему это было. А я втайне порадовался своей предусмотрительности ещё и потому, что водку не люблю, от одного запаха её меня воротит. Не сомневался ведь, собираясь к нему, что без возлияний наша встреча не обойдётся, не тот случай.

– Совсем водку не принимаешь? – поинтересовался Костя, когда уселись мы за стол.

Я признался, что почти трезвенник, могу разве что в хорошей компании выпить несколько рюмок вина.

– Вольному воля, – не стал, чего я опасался, прессовать меня Костя, наполняя до половины водкой свой стакан, – пей свой сухарь. Я, вообще-то, раньше тоже не увлекался, это сейчас не обхожусь, заснуть без неё не могу, вроде лекарства.

– И давно? – осторожно полюбопытствовал я.

– Как беда в дом пришла, – не сразу ответил Костя. – Ну, а потом… – не договорил, лишь рукой махнул.

Мы долго сидели в тот вечер. Костя, прикончив первую водочную бутылку, открыл вторую, которую я опустошил вместе с ним. И не пьянел я, во всяком случае, не было у меня ощущения, что перебрал. И вообще не очень прислушивался к своим ощущениям. С той самой минуты, как он, слегка захмелев, начал рассказывать о сыне, жене, о собаках. Тогда и попросил я его налить и мне водки…

Беда. Беда… Короткое страшное слово. Мы выбираем судьбу, она ли нас выбирает…

* * *

Когда-то грех ему было пенять на судьбу. Все путём шло, без обломов. Ещё не закончив университет, увидел свой рассказ опубликованным в толстом журнале. Вскоре первая книжка вышла, затем в Москве издали – это вообще Эверест для провинциального нераскрученного автора, редкостная удача. И женился удачно – Света умница была и красавица. И друзьями Господь не обидел, особенно Гариком – с ним они с первого же курса так сдружились, как не с каждым братом сблизишься. Костя после диплома в аспирантуру подался, а Гарика сразу на радио взяли, тоже не каждый похвастать может. В одном лишь везения не было: не получалось у Светы сохранить до положенного срока беременность, почти десять лет прожили бездетными, прошли все мыслимые и немыслимые круги от знаменитых профессоров до сомнительных знахарей, знакомые собратьям по несчастью, не помогало. Печалился Костя, а Света просто зациклилась на этом, белый свет не мил. Когда Вовка родился, счастливей их никого на свете не было. И словно воздалось им за все былые мучения, мальчик получился замечательный. Хватило бы уже одного того, что по большому счету не захворал ни разу, здоровенький рос и разумный, никогда горя с ним не знали. Плаваньем занимался, за городскую сборную выступал, по-английски шпарил как по-русски, учился отлично. Утеха родительская. Ко всему ещё – откуда что взялось, сам Костя похвастать этим не мог – рукастый был, с техникой в ладу.

И снова жить бы да радоваться, если бы Гарик не учудил. Женился он на девчонке тоже с их филологического факультета, пристроились оба неплохо, она на кафедре, обосновались прочно, тоже сынишку родили. Хиловатого, правда, ребёнка, с лёгкими у него большие проблемы были. И вдруг похерили они всё, уехали в деревню, откуда жена его родом, осели там, оба в школе преподавали, Гарик ещё клубом заведовал. Костя так и не понял до конца: то ли из-за слабого здоровьем сынишки, то ли внезапное помешательство на них нашло, в народничество ударились, то ли Гарикова тёща тут какую-то роль сыграла. Гарик отшучивался, именовал Костю урбанистическим лишенцем, говорил, что это не его, а Костино семейство пожалеть надо. Уехал Гарик – и сразу жизнь без него потускнела, продырявилась. Виделись, конечно, время от времени, Гарик в город по каким-нибудь надобностям приезжал, Костя изредка к нему наведывался, но всё не то было. Никак не мог Костя привыкнуть, приспособиться к его отсутствию, к невозможности в любой нужный момент повидаться с ним, пообщаться. Не то чтобы на Гарике у него свет клином сошёлся, приятелей хватало, но разве с Гариком сравнить?

Каждый приезд к Гарику был маленьким праздником. Порой Костя ему в самом деле завидовал. Его просторному дому с садиком на тихой околице, подступавшему близко лесочку. И сынишка его здесь поздоровел, впервые румянец на щеках проступил, тут Гарик точно не прогадал. Одно лишь там немного напрягало Костю. Бегал по двору пёс, громадный, черный, кудлатый, по кличке Пахан – это Гарик так позабавился. Костю Пахан сразу же невзлюбил, заходился свирепым лаем и рвался с цепи, когда тот заходил во двор. Гарику приходилось загонять его в будку, чтобы Костя мог войти в дом. И выйти из дома без Гарика тоже было не просто. Костя отвечал псу взаимностью. Он вообще с детства не любил и откровенно побаивался собак. Пахан, наверное, как-то чуял это, становился агрессивным. Собаки, говорят, нападают в основном на тех, кто их боится, будто бы раздражает их запах испугавшегося человека. Гарик, впрочем, выдвигал другую теорию – у Кости жил кот, с рук не слезал, именно этот запах улавливал ненавидящий кошачье племя Пахан. Трудно сказать, верна ли была Гарикова версия, но что Костю, завзятого кошатника,− сколько помнил себя, в доме у него жили кошки – всегда не жаловали собаки, факт неоспоримый. Да он и сам к ним старался не приближаться, обходил стороной.

Было, правда, одно исключение. В том же Гариковом дворе. Однажды, приехав к нему, Костя увидел там маленькую рыжую собачонку. Узрев Костю, она подбежала, приветливо помахивая хвостом, ластясь к нему. Известно, что ни одно, исключая человека, животное не способно улыбаться. Эта захудалая собачонка была, значит, исключением. Одарив застывшего Костю лучезарным взглядом – коктейль из умиления, счастья и обещания любить вечно, – упала на спину, задрав кверху лапки, надеясь, судя по всему, что гость разделит с ней блаженство встречи, почешет ей животик. Или, тоже вариант, демонстрировала таким образом, что полностью отдает себя в его руки.

Чесать ей живот Костя не стал, но тронут был таким неожиданным дружелюбием. Поинтересовался, откуда взялась тут эта шавка, Гарик рассказал ему, что откуда взялась – неизвестно, но сюда она стала наведываться частенько и сдружились они с Паханом так, что водой не разольешь. Пахан, когда она появляется, просто балдеет от радости, ждёт её не дождётся, даже к миске своей подпускает. А ещё Гарик подивился тому, как Костя вдруг догадался – они тоже решили её Шавкой назвать, уж больно она неприглядная. А псинка эта, что не менее удивительно, на это имя откликается. Но пусть он, Костя, не тешит себя мыслью, что Шавка с первого взгляда его полюбила, она так относится и к хозяевам, и ко всем, кто появляется во дворе, прямо неиссякаемый источник обожания какой-то. Косте трудно было вообразить, какие могут быть дела у громадного пса и такой маленькой собачонки, но их проблемы его мало волновали, хватало своих.

А жизнь продолжалась, хорошая жизнь, Вовка закончил школу, был у него выпускной бал, Костя со Светой прослезились, когда их Вовке, единственному в классе, вручали золотую медаль, тихо любовались, какой высокий, красивый, удачный вырос у них сын. Уже под утро, когда после ритуального ночного гулянья Вовка провожал домой свою школьную подружку, сбил их пьяный водитель грузовика. Вовка погиб сразу. Одно утешение, если можно назвать это утешением, что не мучился. И всё.

Вот она, беда. Страшней, непоправимей не бывает. И ведь не зря считается, что приходит она не одна. Косте самому жить расхотелось, хоть в петлю лезь, но что творилось со Светой – словами не передать. Костя не без оснований опасался, что она действительно наложит на себя руки, старался даже по возможности не оставлять её одну.

Нет, в петлю она не полезла, но беда с нею стряслась не многим меньшая. Света начала пить. Сначала тайно, чтобы Костя не видел, потом уже открыто, не считая нужным прятаться. Все Костины попытки вразумить её ни к чему не приводили, разговаривать с нею стало невозможно. Потом стала пропадать из дому, не приходила ночевать. Иногда по нескольку дней. Где была, что делала – выяснить не удавалось. Костя разыскивал её, обзванивал, стыдясь, знакомых, обходил окрестные пивные. Однажды случайно встретил её в компании двух таких же нетрезвых, сомнительного вида мужиков, чуть ли не бомжей, еле удалось затащить её, плохо соображавшую, домой.

Вечером того дня и случился с ним первый припадок. Он плохо помнил, как всё началось. Качнулся вдруг под ногами пол, обрушилась на него чернота – и очень удивился, обнаружив и себя лежащим на диване, и сидящему возле него соседу из квартиры напротив. Света потом рассказала ему, как рухнул он на пол – хорошо, палас немного смягчил удар, – бился в судорогах, закатились глаза и пена на губах выступила; испугалась она, думала, умирает он, побежала звать на помощь. Сосед помог ей перенести его на диван, обошлось.

Когда, через неделю, припадок повторился, Костя и сам испугался, обратился к врачу, благо был у него знакомый невропатолог, бывший одноклассник. Тот отнёсся участливо, дал необходимые рекомендации и выписал лекарства. Довольно долго эти приступы не прихватывали его, затем случился очередной, уже на улице, среди дня. Пришёл в себя в окружении зевак, торчал во рту какой-то мешавший дышать кляп, оказавшийся козырьком чьей-то кепки. Снова пошел к тому однокласснику, снова советы, снова лекарства, но твёрдо знал уже, что избавиться от этой напасти не удастся. И не ошибался – приступы эти повторялись, причём невозможно было понять, чем они вызываются и когда в очередной раз накроет. То трясли чуть ли не каждую неделю, то месяцами не тревожили. Света, конечно же, всё понимала, на какое-то время утихомирилась, но всё-таки опять сорвалась, покатилась по той же наклонной, сначала пряталась, врала Косте, истерики закатывала, потом вообще перестала с ним считаться, опустилась донельзя. Тот же врач-одноклассник сказал ему, что женский алкоголизм не лечится.

Длился этот кошмар больше года. И однажды Костя, вернувшись домой, увидел на столе записку. Света сообщала ему, что покидает город, сюда больше не вернётся, просила как можно быстрей разменять их двухкомнатную квартиру, деньги же за одну комнату отдать человеку, которого она к нему пришлёт.

К счастью, был на свете Гарик. Костя, отдышавшись, поехал к нему, единственному человеку, во всех подробностях знавшему о всех его бедах. К единственному, с кем можно было и с кем сейчас в состоянии он был общаться, не тащить этот непосильный груз в одиночку. Не позвонил ему, не предупредил, поспешил на автовокзал. Добрался уже ближе к вечеру, поджидал его ещё один сюрприз: дома никого не оказалось. Лишь Пахан, учуяв его, захлёбывался лаем и гремел цепью. Кто-то ткнулся сзади в его ногу, Костя обернулся, увидел Шавку. Радостно повизгивая и восхищенно жмурясь, привычно упала на спину, замлела. Ждать под забором, только Пахана злить, Костя не хотел, зашагал к лесочку, побрёл наугад, вороша ногами пожухшие листья. Осень как-то незаметно подкралась, ощутимо похолодало, он пожалел, что не сообразил надеть хотя бы плащ, выбрался из дому в легкой ветровке. Не сразу обратил внимание, что Шавка увязалась за ним, не до того было. А она и не претендовала на это, ей, похоже, хватало одного наслаждения трусить рядом с ним. Панически вскрикнула над головой какая-то птица, он поднял голову – и хлестанула вдруг по глазам черная молния…

Потом ощутил что-то горячее и влажное на своем лице, промелькнула даже бредовая мысль, что кто-то целует его. Прояснившимся сознанием и зрением выявил, что это лижет его Шавка. В следующую секунду осознал, что оказался в большой, глубокой яме. Рассуждать уже мог вполне отчетливо, догадался, как в неё угодил. Вряд ли была она перед ним, когда сразил его припадок – такую заметил бы. По прошлому своему печальному опыту знал, что может он, уже в бессознательном состоянии, сделать ещё несколько шагов, как курица без головы. А упал почему-то спиной вперёд: полулежал согнувшись, с задранными выше головы, упиравшимися в край ямы ногами. Шавка, значит, или провалилась вместе с ним, или самоотверженно вслед за ним прыгнула. Он оценил её альтруистический порыв, если верна была вторая версия, но не настолько, чтобы позволять ей лизать своё лицо.

Убрал её с груди, огляделся. Совершенно дурацкая история. Сначала он возмутился, что в этом лесочке, недалеко от человеческого жилья – наверняка тут люди ходят, дети, сам однажды с Гариком прогуливался – есть такая опасная ловушка, никого это не заботило. И вообще непонятно, как здесь могла образоваться такая ямища. Не стал же кто-то специально рыть её здесь – для чего? Старая воронка от жахнувшей когда-то сюда бомбы? Оставалось только порадоваться, что так ещё удачно он упал, вполне мог не только ногу сломать, но и шею себе свернуть.

Попробовал привстать – и не смог, ноги не повиновались. Решил, что затекли они, наверное, от неудобной позы, усердно потёр одну – и не на шутку встревожился. Отказываясь поверить в самое худшее, изо всех сил ущипнул её, затем другую. Обречённо закрыл глаза, погодил так недолго, не давая себе запаниковать, потом яростно заколотил по ним обоими кулаками, до последнего не желая верить своей страшной догадке. Но в глубине души не сомневался уже, что случилось с ним то, хуже чего с человеком редко бывает. Потому ещё, что знал об этом побольше кого-либо не имевшего отношения к медицине. По странному, мистическому совпадению писал он недавно о человеке, сломавшем в дорожной аварии позвоночник, навсегда обездвиженном. И чтобы получилось у него достоверно, сходил в библиотеку, почитал нужную литературу.

Оставалось лишь уповать, что это всё-таки не повреждение спинного мозга, только сильный ушиб, сотрясение, всё ещё может наладиться. Снова накрепко сомкнул веки, заставил себя не поддаваться разраставшемуся ужасу. И почти удалось это, суметь бы ещё хоть чуть отодвинуть спину от пронизывавшей могильным холодом стенки…

Заворочалась, заскулила рядом Шавка. Он погладил её, с нарочитой бодростью, скорей себе, чем ей, сказал:

– Не боись, обойдётся, не в тайге же заплутали, не пропадём.

И как-то вроде бы полегчало от звуков собственного голоса. Действительно, ведь не чёрт те где соскользнул он в эту проклятую яму, посёлок совсем рядом, люди. Долго ли шёл он сюда, максимум минут пятнадцать-двадцать, докричаться наверняка удастся, или кто-нибудь поблизости окажется. Но если… Эту мысль сразу же погнал от себя – тоже врач выискался, диагнозы ставит! У страха, известно, глаза велики. Уже потому ничего такого не должно было с ним случиться, что не мог он настолько провиниться перед судьбой, чтобы так жестоко она его карала, неужели не натешилась ещё, не наизгалялась над ним…

Шавка перебралась к нему на колени, но лучше бы не делала этого, не обескураживала его: не почувствовал он ни тяжести ее тела, ни тепла. Но всё равно и в этом немного повезло, какое-то живое существо рядом, пусть и бессловесное.

Чтобы чем-то хоть ненадолго отвлечь себя, начал смотреть на часы, на мерно дёргавшуюся секундную стрелку, суеверно зарёкся девять – именно девять, его, скорпиона по гороскопу, число – минут выждать, потом проверить, не появилась ли в ногах чувствительность. И старался не думать о том, что быстро темнеет, циферблат уже плохо различим, – с приближавшейся ночью все его проблемы неизмеримо возрастали…

Через десять минут он стал звать на помощь. Кричать громко, истошно. Сразу же выяснилось, что его голосовые связки плохо для этого приспособлены – вскоре сорвал голос, натужные вопли превратились в жалкое, едва слышное хрипение…

И снова, снова находила себе подтверждение вековая истина о не приходящей одной беде – взялся накрапывать дождик. Слабыми ещё, реденькими каплями. Но грозившими, судя по набухавшим чернотой тучам, вскоре превратиться в проливной дождь. Гибельное приложение ко всё более немилосердно изводящему его холоду. И чётко осознал, что никто ему на помощь не придёт, эту студёную ночь под дождём ему не вынести, не пережить.

Завыла Шавка. От этого жуткого воя сделалось ему совсем невмоготу, такая смертная тоска придавила – разве что с Вовкиным уходом сравнимая.

– Замолчи, дрянь! – ткнул её в бок кулаком.

Но она завыла того громче. Словно вымещая на ней всю досаду, всё свое отчаяние, прибавил ещё несколько тумаков. Она, наверное, могла бы попытаться выбраться из ямы, вдруг удастся, но почему-то не делала этого и выть не переставала. Выла, выла, выла, словно хоронила его… И вдруг совсем уже накрыло его, припадку сродни, схватил он её за горло. А она, чему потом уже, вспоминая, изумился он, не сопротивлялась, не дёргалась, не извивалась, не отбивалась лапами, только смотрела на него…

* * *

– Ты понимаешь это? – с маху стукнул себя по колену Костя. – Только смотрела! Мне этот её взгляд в страшных снах снится! Что угодно отдал бы, лишь бы забыть его!

– И что потом? – тихо спросил я.

– А что потом было, мне Гарик поведал. Вернулись они домой, а Пахан, всегда этому бурно радовавшийся, даже внимания на них не обратил, жалобно скулил, рвался с цепи. Никогда раньше с ним такого не бывало, Гарик обеспокоился, заговорил с ним, снял с цепи, хотел приласкать, но тот вырвался, проскочил в незапертую калитку, умчался. Гарик побежал за ним, звал, но Пахан даже не оглянулся.

Костя с огорчением посмотрел на опустевшие бутылки, досадливо поморщился и продолжил:

– А я, когда Шавка уже не дышала, услыхал вдруг над собой чьё-то шумное частое дыхание. Поглядел вверх – и увидел чёрную голову Пахана. Обрадовался ему так, что слёзы брызнули. Был один шанс из тысячи, из миллиона, и он мне выпал. Если здесь Пахан – значит, и Гарик где-то поблизости. Или сын его, к примеру, значения не имело. Пахан уставился на всё ещё лежавшую у меня на коленях Шавку, затем голова его исчезла. И я, уверовавший было в чудо, понял, что он уже не вернётся, снова взялся, как способен был, кричать, звать. Но никто не откликнулся. Шанс оказался не моим. Может, жутко подумалось, вовсе не Пахан это был? Померещилось мне в жутком отчаянии, что это черная смерть за мной приходила, или гонца своего присылала. А Гарик потом рассказывал, что так же неожиданно, как убежал, вскорости Пахан объявился, принялся умоляюще лаять, скрестись в дверь. Когда Гарик открыл, Пахан схватил его за штанину, потянул. Гарик догадался, что явно тот куда-то зовёт его, решил на всякий случай проверить…

– И что потом? – повторил я.

– Известно что, – невесело усмехнулся Костя. – Иначе не сидел бы сейчас перед тобой. Три недели в больнице отлежал, самого непоправимого не произошло, живу, как видишь, хожу нормально. Квартиру свою продал, купил две однокомнатные. Одну из них тоже продал, деньги Светке отдал. В свою пустил квартирантов, на эти деньги здесь и живу, собак держу. Я, к слову, в то утро, когда с тобой так не по-хорошему встретился, и приезжал, чтобы заплатили они мне. А дом этот завалящий чуть ли не даром приобрёл, зато двор большой, для меня это важней…

Всё остальное не трудно мне было додумать. Пахан даже на таком расстоянии однако же услышал голос попавшей в беду подружки, бросился спасать её. Непонятно мне лишь было, где Костя таких никчемных дворняг берёт, неужели где-то покупает?

– А собаки как же? – полюбопытствовал я.

– Собаки почти все приблудные, – понял он мой вопрос. – Тут меня все знают, приводят мне бродячих, бездомных. Ребятня, конечно, в основном, они пожалостливей. Кропаю здесь помаленьку.

Я помолчал, подавленный всем услышанным, и всё же зачем-то спросил:

– В прощение веришь?

Костя тоже ответил не сразу:

– Ничто, Борька, в этой жизни не прощается. И не забывается. Не верь тому, что время будто бы лечит. Ничего оно не лечит. – И по слогам добавил: – Ни-че-го. – Подозрительно хлюпнул носом. – Ты понимаешь, она меня спасала, а я её душил, а она на меня смотрела. Только смотрела, ничего больше. – И теперь уже заплакал, обильными пьяными слезами…

Суд идет

С того дня, когда достал Танеев из своего почтового ящика это извещение, он дважды принимал участие в судебных процессах. Первый раз – почти сорок лет тому назад, в бытность молодым врачом в далёком сибирском городишке, куда распределился после окончания института. Участвовал в качестве обвиняемого. История та была ужасная, хоть и начиналась обыденно, даже как-то нелепо.

В хирургическом отделении небольшой ведомственной больницы, где начинал он постигать премудрости врачевания, работало, с ним считая, четыре доктора. И на стационар, и на поликлинику, сменяя друг друга. Когда Танеев немного поднаторел, пустили его в одиночное плаванье – самостоятельно вести приём в поликлинике. Что поначалу сильно его напрягало. Не только потому, что пришлось теперь самому ставить диагнозы и назначать лечение, выписывать больничные листы, проводить какие-никакие оперативные вмешательства, всё на свой страх и риск, и некому подсказать, поправить. А ещё это неизбывное опасение, что, выписывая рецепт, ошибётся в названии или в лекарственной дозе. Предпринимал, конечно, спасительные меры, держал в чуть выдвинутом ящике письменного стола рецептурный справочник незабвенного Мошковского и, для ближнего боя, выписанные на отдельном листочке самые ходовые прописи.

Первый же свой поликлинический день запомнит он на всю оставшуюся жизнь. Утром нянечка из родильного отделения принесла спелёнатого младенца, попросила подрезать ему язычок. В детстве Танеев довольно сильно заикался, с годами этот дефект сделался почти незаметным, лишь изредка напоминал о себе в минуты сильного волнения. Еле сумел произнести:

– К-как это – п-подрезать?

– Обыкновенно, – пожала плечами нянечка, – чтобы мог он мамочке грудь сосать нормально.

– Я-язычок? – совсем уже плохо соображал, уставясь на крошечный слюнявый ротик человечка, безмятежно спавшего, не подозревавшего, какие тёмные тучи сгущаются над его красноватым сморщенным личиком.

– Ну да, язычок, – хмыкнула нянечка, – Зачем бы тогда пришла?

Будь это в иное время и в ином месте, впору было подумать, что кто-то вздумал настолько зло подшутить над ним. Заполошно оглянулся на свою медсестру, та, конечно же, всё прекрасно поняла, ободряюще улыбнулась, протянула ему ножницы:

−Там под язычком такая уздечка есть, увидите, она, случается, прирастает, мешает нормально сосать. Чикнуть по ней – и все дела. Это совсем просто, Владимир Евгеньевич, и вовсе не больно, он даже ничего не почувствует.

Танеев со страхом поглядел на холодно поблескивавшие стальные бранши, гигантские в сравнении с тонюсенькими младенческими губками, обречённо спросил, нет ли ножниц поменьше. Ответила, что и такие сгодятся, ещё разок глянула на него, ничего больше не сказала, попросила нянечку зажать ребенку носик, и когда тот обиженно закричал, ухватилась за его розовый язычок, приподняла, ловко сунула кончики ножниц в образовавшийся просвет и чикнула.

– И все дела, Владимир Евгеньевич, – подмигнула обескураженному Танееву, начавшему уже привыкать, что обращаются к нему с добавлением отчества.

За нянечкой закрылась дверь, Танеев разжал в карманах халата вспотевшие ладони, справился с дыханием, опасливо спросил:

– А если з-закровит?

И покорно снёс вторую чувствительную оплеуху, услышав в ответ:

– Так там же сосудов нет, кровить неоткуда, неужто не знаете?..

Запомнить-то, может, и запомнит, до конца жизни или не до конца, но разве сравнима та незатейливая историйка с поджидавшей его вскоре бедою, хуже которой не бывает? Так, разминочка, не более чем первый звоночек в начале лежащей перед ним дальней дороги. Штопанная фраза о времени, которое лучший лекарь, в равной мере применима и к лекарям. Танеев постепенно втягивался в затейливую хирургическую работу, день ото дня чему-то учась, что-то вспоминая, запоминая, обжигаясь и дуя на воду, досадуя на себя и радуясь, обычное дело. И не только для медиков. Вот разве что ошибки, на которых те учатся, кому-то дорого обходятся. Ко второму году своей врачебной жизни уже более или менее освоился, обретал необходимую в общении с больными уверенность или, что в медицине плохо различимо, умению скрывать свою неуверенность. Больше того, даже предпочитал иногда часы работы в поликлинике стационарным – не очень-то складывались у него отношения с заведующим отделением. Осмелел до того, что позволял уже себе на приёме пошучивать, поругивать, поучивать.

И не стал скрывать возмущения, когда вдруг не открылась, а разлетелась, ногой, что ли, распахнутая дверь, вслед за тем ворвалась в кабинет распаренная грузная женщина, волоча за руку мальчика лет десяти-одиннадцати. Но и слова произнести не успел. Верней сказать, не дали ему. В маленьком городишке, известно, «все друг друга знают», опознал он и эту даму, заведовавшую столовой, тем более что кормился там. Сразу обрушилась на него лавина зычных, яростных слов, угроз и проклятий, обещаний поквитаться с этими сволочами так, что надолго запомнят.

Немалых трудов ему стоило чуть угомонить её, усадить, заставить более или менее внятно рассказать что приключилось. Думал, нечто несусветное, способное довести её до такого каления, но причина оказалась пустяковой, несоизмеримой с такими бурными эмоциями. Сына её, рыхловатого белобрысого, всё это время стоявшего с ничего не выражавшим постным лицом – привык, видать, к материнским воплям, – в школе побили. И она это так не оставит, всех этих мразей пересажает, плохо знают они с кем связались, они ещё у неё все попляшут. Наконец-то Танееву удалось выяснить, что ей от него нужно. В такой больнице, естественно, не было судмедэксперта, заключения о тяжести повреждений давали хирурги. Что и надлежало сейчас Танееву сделать, после чего она, как грозилась, отправится в прокуратуру и «найдёт управу».

Вообще-то, описывать Танееву было почти нечего. Под левым глазом у мальчишки виднелась едва наметившаяся гематома, на скуле царапина около двух сантиметров длиной, ничего более существенного не обнаружил.

– Вы ещё ногу посмотрите, у него лодыжка болит, – велела женщина.

Посмотрел Танеев и лодыжку, немного отечную, – кто-то изрядно пнул. После чего сказал женщине, что он, конечно, может всё это документально зафиксировать, но овчинка явно не стоит выделки, не тянет это на достойное внимания прокурора расстройство здоровья, пустяки. После чего вся эта сомнительная история приобрела вовсе уже мутный оборот: просила его написать «так, как надо», намекала, что в долгу не останется, он лишь досадливо морщился и со значением поглядывал на часы, давая понять, что время дорого.

– Так вы, – снова завелась, – и лечить эти ваши пустяки не собираетесь, врачебную помощь ребёнку не окажете? – мстительно сузила глаза. – Ему же чуть глаз не выбили!

Он, дивясь своему спокойствию, ответил, что лечить тут нечего, ну разве что не повредит первые сутки холод класть на ушибленные места, чтобы отёк спал. И облегчённо выдохнул, когда, одарив его на прощанье презрительным взглядом и бросив, что и без него уж как-нибудь обойдётся, покинула она кабинет.

Утром следующего дня она с сыном опять пришла, заявила, что нога мальчика всё равно беспокоит, ночью просыпался. Выяснив, клала ли она вчера холод, посоветовал теперь греть, даже на всякий случай выписал направление в физиотерапевтический кабинет. Она сказала, что надо сделать рентген, там, может, трещина или даже перелом. Он ответил, что нет такой надобности, там самый обыкновенный ушиб, видит же она, что сын нормально ходит, ничто ему не мешает.

Через день вновь пришла, сказала, что парафин делает, а нога всё равно у сына ноет и дёргает, надо обязательно сделать рентген. Возмущалась: да что это за отношение такое? Она вот сейчас к главному врачу пойдёт, кое-кому тогда не поздоровится.

Он бы направил сына этой фурии на рентгенографию, хоть и не сомневался, что нужды такой действительно нет. Уже потому лишь, дабы поскорей отделаться от неё, – не очень-то испугался её угроз. Но проблема в том, что рентгеновские плёнки были в жесточайшем дефиците, на самые крайние случаи, об этом даже думать не приходилось. Как сумел убедительно объяснял ей это, но нисколько не преуспел, она предупредила, что после визита к главному врачу сразу же отправится в райком партии, сразу плёнка найдётся.

Беззвучно произнеся несколько нехороших слов, пошёл в рентгеновский кабинет, взялся упрашивать Ивана Николаевича, ворчливого старика, с которым однако приятельствовал – сошлись на любви к шахматам, – сделать мальчишке снимок, рассказал тому об этой глупейшей истории. Но Иван Николаевич даже дослушивать не стал. Да, знает он эту Остапенко, баба та ещё и муж её в милиции старшиной, да, сочувствует он и рад бы помочь, но плёнок у него почти не осталось. Сейчас, упаси господь, привезут кого-нибудь с черепной травмой, нечем будет работать, а когда новая партия поступит, и самому господу неведомо.

Но удалось Танееву уломать старика. И скорей всего, как подозревал он, решающую роль тут всё-таки сыграли не танеевские просьбы, а тоже нежелание Ивана Николаевича связываться с этой Остапенко. Мальчик был доставлен в рентгеновский кабинет, через двадцать минут туда позвали Танеева.

– Посмотри, – ткнул Иван Николаевич карандашом в изображение на мокрой ещё плёнке. – Видишь, как надкостница отслоилась, козырёк как чётко выражен?

– Так это же… – промямлил Танеев.

– Да, Володенька, да, это острый остеомиелит, во всей своей красе, прими мои соболезнования…

Можно было бы, конечно, описать, как объяснялся потом Владимир Евгеньевич с мамой Остапенко, какими словами обвиняла она его в невежестве и безделье, прежде всего в том, что, если бы послушал он её, сделал сразу рентген, не запустилась бы так болезнь. Но что это изменило бы или поправило?

– Холод кладите, грейте, парафиньте! – зло передразнивала Остапенко. – Где вы только берётесь такие, перекати-поле, на нашу голову!

На подмогу Танееву, вызванный сообразительным Иваном Николаевичем, прибыл зав отделением Рудаков. Ему как-то удалось немного остудить разбушевавшуюся женщину, пообещать ей, что беда не так уж велика, могло ведь и хуже быть, сейчас мальчика положат в больницу, назначат хорошее интенсивное лечение, через пару дней от хвори следа не останется.

– Что, обязательно в больницу? – хмуро спросила Остапенко.

Рудаков снова терпеливо объяснил ей, что так, пожалуй, будет лучше для всех, пусть останется под врачебным присмотром.

В тот день Танеев с утра принимал в поликлинике, после обеда его сменяли, возвращался он в стационар. Мальчик, Толиком его звали, лежал в отведенной Танееву палате. Мама, к счастью, незадолго да этого ушла из больницы. Ещё раз посмотрел его ногу. Повыше щиколотки выделялась небольшая красноватая припухлость, при пальпации не очень болезненная. Посмотрел сделанные Рудаковым назначения. Мальчик вёл себя спокойно, ни на что не жаловался. Перед тем как уйти, Танеев ещё раз наведался к нему, никаких изменений не выявил. Рудаков ушёл из отделения раньше, напоследок сказал Танееву, что уезжает сегодня в соседний район на свадьбу, если возникнут какие-нибудь проблемы, пусть обращается к Антону Михайловичу.

Антон Михайлович был немолодым уже, достаточно опытным хирургом. Бывший минчанин, обосновался здесь давно, не в пример подавляющему большинству прочих молодых специалистов, отрабатывавших здесь институтскую «обязаловку» – три последипломных года, а затем уезжавшим, чтобы не сказать бежавшим с этой неприглядной железнодорожной станции. Что, кстати говоря, собирался сделать и Танеев, доктора здесь менялись с удручающей частотой. Четвертый из больничных хирургов, Федотов, прибыл сюда на год раньше Танеева, особым рвением к работе не отличался и вообще говорил Танееву, что собирается с хирургией завязывать, не по нраву она ему.

Обитал Танеев в железнодорожном общежитии, делил комнату с терапевтом Генкой, прибывшим сюда одновременно с ним. Поздним вечером, около десяти, когда собирались они поужинать, разложили уже на столе нехитрую холостяцкую снедь, заглянула к ним вахтёрша, сказала, что Танееву звонят из больницы. Спустился он к единственному в общежитии телефону. Звонила дежурная сестра. Доложила, что у Толика Остапенко до сорока поднялась температура, рвота у него была и бредил.

Танеев помчался в больницу, благо недалеко была, поспешил, халата даже не надев, к Толику. Открывшаяся ему картина ужаснула. Поставить диагноз не составляло труда, достаточно было лишь взглянуть на его ногу. Пошло стремительное обострение процесса, септикопиемия, самый грозный враг хирургии. И отчетливо понимал он, что если не дать сейчас гною отток…

Бросился в ординаторскую, позвонил Антону Михайловичу. Трубку взяла его жена, сказала, что он уже спит.

– Лида, это я, – затараторил он. – Я из отделения звоню, тут пацан сильно отяжелел, срочно оперировать надо! Разбуди его!

– Он не может сейчас оперировать, – не сразу ответила Лида. – Ну, ты же знаешь, Володя.

Танеев знал. Антон Михайлович был симпатичный неглупый мужик и специалист не последний, но крепко страдал извечным российским пороком.

– Что, совсем плох? – упавшим голосом спросил Танеев. – Рудакова, ты же в курсе, нет, неизвестно когда появится. Тянуть нельзя.

– А сам никак не управишься? Такая сложная операция?

– Да нет, не очень-то сложная, – вздохнул. – Только самому как-то… К тому же, как назло, там такая история нехорошая, всё одно к одному…

– Погоди, сейчас попробую,− пообещала Лида.

Минут через пять в трубке послышался скомканный голос Антона Михайловича:

– Ну, чо там у тебя? – Выслушал, хмыкнул: – Всего-то? Морочишь мне голову всякой ерундой! Без рук, что ли? – И бросил трубку.

Операция в самом деле была несложная, не на желудке же. Сам Танеев никогда её не делал, но однажды ассистировал Рудакову, ход операции представлял себе. И вариантов всё равно не было, звать на подмогу Федотова не имело смысла. В одном мог не сомневаться: скопившийся гной необходимо выпустить, непреложный закон хирургии, быть иначе непоправимой беде. Позвонил Лиде, операционной сестре. Уж с ней-то никаких проблем возникнуть не могло, ни о чём расспрашивать не стала и минуты лишней не помедлила. Дежурная машина в больнице отсутствовала, но в ней и нужды не было, Лида тоже жила в минутах десяти ходу от больницы, преимущество небольших селений.

Через сорок минут операционная была развёрнута, Толика, впавшего в полузабытье, привезли на каталке. Операция действительно большого труда не составляла, нужна лишь была особая аккуратность и тщательность, как всегда в работе с гнойным процессом. И удостовериться потом, что затаиться гною негде, ни одного кармашка не осталось.

Танеев, стараясь не думать, какую реакцию выдаст Толикова мама, узнав, что он всё-таки довёл сына до операции, а затем, молоко на губах не обсохло, взялся ещё самостоятельно оперировать его, сделал первый разрез. И как только сделал это, от всего остального сразу же отрешился, сосредоточился. И, к удивлению своему, почти не мандражировал. Да и не один на один с Толиком остался – Лида, операционная сестра знающая и умелая, толково ему ассистировала. Управились за те же сорок минут. Нормально обезболили, бережно вскрыли косточку, почистили всё хорошенько, антибиотиками щедро промыли, резиночку для оттока надёжно вставили, зашили, никаких проблем. В общежитие Танеев не пошел, остался в отделении, наблюдал. Вскоре температура у Толика упала, он заснул. Танеев тоже покемарил немного на диване в ординаторской. Едва рассвело, снова наведался к Толику. Мальчик безмятежно спал, пульс был спокойным, турундочка для оттока работала исправно. Он вернулся в ординаторскую, взялся заполнять операционный журнал. И часа не прошло, как влетела с выпученными глазами дежурная сестра, разносившая по палатам градусники. Толика разбудить не смогла, он был мёртв.

Сначала он не поверил, не мог и не хотел этому верить. Плохо уже соображая, повёл себя как случайный человек – принялся трясти его, хлопать по щекам, орать, чтобы тот открыл глаза. Затем, опомнившись, начал делать Толику искусственное дыхание. Впервые в жизни, лихорадочно вспоминая, что в какой последовательности нужно делать.

Знал, теперь точно знал, что все его потуги бессмысленны, но страшно было оторваться от мальчика, не делать что-нибудь, не занимать себя, потому что после этого не будет уже ничего, совсем ничего. Наконец распрямился, одышливо сказал застывшей рядом с прижатыми к груди кулаками сестре:

– Я ж не виноват… Только недавно заходил к нему… Это… это… – Не договорил, хлюпнул носом, и на ослабевших ногах побрёл в ординаторскую. Подошёл к окну – и увидел маму Остапенко, идущую по улице к больнице с раздутой авоськой в руке. Дальше действовал уже не доктор Владимир Евгеньевич Танеев, и даже не Вован Таняк, бывший дворовой баламут, – вообще неизвестно кто. Этот Неизвестно Кто поспешно натянул на себя куртку, метнулся к двери, выскочил в больничный двор, промчался в дальний его конец, перемахнул через забор и побежал к светлевшему в сторонке березняку. Толком опомнился уже, когда обнаружил себя бредущим среди пятнистых деревьев неведомо куда, тупо пинающим ранние облетевшие листья, вестники скорой недолгой сибирской осени. Дотащился до замшелого поваленного ствола, сел на него, вытер мокрое лицо и просидел так до самой темноты. Надо было как-то жить дальше, знать бы только – как жить? Или лучше вообще не жить?..

Когда совсем уже стемнело, прокрался к общежитию. На его удачу – какую удачу? – вахтёрша куда-то отлучилась, незаметно прошмыгнул на свой второй этаж. От кого прятался, зачем прятался, сам себе ответить не смог бы. Казалось почему-то, что так легче будет существовать в этом отторгавшем его, несправедливом мире.

Обо всём случившемся в его отсутствие поведал ему Генка. Почти всё так, как Танеев и предполагал. Только в процесс теперь активно включился и глава семьи Остапенко, милицейский старшина, ещё, говорят, фору дававший своей нахрапистой половине. Многие думают, что Танеев вообще сбежал куда-нибудь. Вернувшийся Рудаков сказал Генке, чтобы Танеев, если появится, никуда из общежития не выходил. Завтра приедет вызванный из Красноярска патологоанатом, произведёт вскрытие. Обычно трупы вскрывали сами хирурги, так уж было тут заведено. Диагноз – молниеносная форма жировой эмболии, в самом беспощадном своём проявлении, ясен был на девяносто девять процентов, но тем не менее.

Жировая эмболия… Жировая эмболия, закупорка кровеносных сосудов каплями жира из поврежденной костной ткани, проклятье и бич травматологов… Танеев и сам всё время думал об этом, маясь в лесу, вспомнил даже, что летальность от неё после операций на костях настигает чуть ли не каждого сотого, особенно детей. Только разве легче от того, что знаешь и помнишь?..

Генка был на связи. В полдень прибыл красноярский патологоанатом. На вскрытии собрались не только хирурги, но и вся больничная администрация. Диагноз жировой эмболии не вызвал сомнений. Тот самый несчастный случай, не зависевший от вмешательства врача. Днём в общежитие пришел Рудаков. Этой неизбежной встречи Танеев всё время ждал и опасался, пусть и винить его было не в чем, разве что за самовольный уход с работы. Но не однажды уже получал возможность убедиться, что Рудаков всегда находит повод к чему-нибудь придраться, покуражиться, такой уж человек. И был удивлён, даже растроган, что тот отнёсся к нему настолько участливо, посетовал на такое его невезение, припомнил грустную поговорку о том, что почти у каждого врача, хирурга особенно, есть, увы, своё маленькое персональное кладбище, никуда не денешься. Убеждал не падать духом, держать удар, вся жизни впереди, хлебнуть ещё придётся. Больше того, успел оказать Танееву неоценимую услугу. Тоже лишь удивляться оставалось, как умудрился он провернуть это всего за несколько часов. Подключив главного врача, договорились с врачебно-санитарной службой прямо с завтрашнего дня направить Танеева на трёхмесячные курсы специализации при Красноярской дорожной больнице, хоть и начались они уже две недели назад. Приказ уже отдан, все отправные документы подготовлены.

– Спасибо, – всего одно слово сумел выдавить из себя Танеев. – Потом нескладно добавил: – Это из-за этих Остапенко?

– Почти, – туманно пояснил Рудаков, потрепав его на прощанье по плечу. – Давай, собирайся.

Мог бы, вообще-то, и не спрашивать Рудакова, Генка донёс уже, что вся больница гудит, жалеет Танеева и боится за него. Не стоило, конечно, один к одному воспринимать слова разъярённой мамы Остапенко, что прибьёт его, но всё-таки – семейка Остапенко всем хорошо была известна.

Ночью донельзя измотанному Танееву не удалось заснуть. Больше других изводила, покоя не давала мысль: случилось бы это, если бы оперировал Толика не он, а Антон Михайлович? Ведь тот делал бы всё то же самое. Или это он, Танеев, такой фатально невезучий? Наказание ему за что-то? Предостережение? Что занимается он не своим делом, не для него, такого нескладного, хирургия, следует подумать о какой-либо иной специальности?

Утром следующего дня он был уже в Красноярске. За почти три месяца учёбы постепенно отмяк, расслабился, повеселел – чуть ли не возврат к былым студенческим временам, никаких забот, ребята славные попались, девчонки. Но, конечно же, не мог он время от времени не вспоминать о случившемся. И многое виделось уже в несколько ином свете. Отчётливо теперь понимал, что с такой скоростью отправили его на переподготовку не только чтобы защитить от неминуемого выяснения отношений с Остапенками, скорей всего от самого себя его спасали, дал он для этого повод. Чего, признаться, не ожидал он, прежде всего от непостижимого Рудакова. Начал жалеть Толикову маму, при одном воспоминании о которой не так ещё давно ненавистно стискивались у него зубы. Какая бы ни была, но потерять сына… И наверняка оставшуюся в твёрдом убеждении, что мальчика её просто-напросто убили. Но переносилось всё не так уже остро, болезненно, сживался он с этим, оправдывал себя, невозвратное счастье молодости и здоровья.

Кто-то из древних сказал, что у всего есть конец, даже у печали. Заблуждался? Лукавил? Не каждому так повезёт?..

Тем не менее, когда приблизилось время возвращения, Танеев занервничал. И не мог избавиться от крепнущего желания раз и навсегда распрощаться и с этим замызганным холодным городишком, с которым так и не сжился. Тосковал по далёкому родному городу, даже по пятичасовой разнице во времени, и с этим обрыдлым общежитием, и с этой больницей, где не было ему счастья. С палатой, где всегда для него будет лежать Толик Остапенко. Созрела мысль податься в Иркутск, во врачебно-санитарную службу, выпросить разрешение уехать, не отработав полностью весь положенный срок. Сослаться, например, на болезнь матери. Бессовестно врать, кстати сказать, не придётся – у мамы в самом деле серьёзные проблемы с сердцем, он в доказательство, ежели потребуется, и документы нужные предоставит. В конце концов, можно и куда проще сделать – сесть на поезд и укатить. Не судить же его за это будут. Да и станет ли его вообще кто-нибудь разыскивать? Что, все его однокурсники поехали туда, куда их распределили? Он сам может назвать не меньше десятка фамилий тех, кто после окончания всеми правдами и неправдами пристроились в городе. А он, не в пример им, почти два года уже оттрубил, ему зачтётся.

Укрепившись в этой мысли, Танеев уже в куда лучшем настроении, прибыв на немилую станцию, вышел из вагона. Стемнело, и он, поотвыкнув от здешнего бытия, как впервые удручён был деревенской теменью затихших улиц, чуть отойдя от вокзала. А когда подходил к общежитию, почти уверился, что жить ему здесь осталось недолго, повеселел.

Но все эти светлые чаяния, как чисто вымытое окошко кирпичом с улицы, сходу вышиб Генка. Тот как всегда был в курсе всех событий. Танеева тут с нетерпением ждали. И речь не о больнице и даже не об Остапенках – уже дважды наведывался следователь из прокуратуры, оставил свой телефон, по которому Танеев должен был позвонить ему как только появится. Фамилия ему – Басманов. Генке удалось узнать в чём причина – на Танеева заведено уголовное дело по обвинению в действиях, повлекших за собой смерть ребёнка.

– Они что, с ума там посходили? – изумился Танеев. – Было ведь вскрытие, нет на мне никакой вины, несчастный случай! Рудаков знает об этом?

– Знает, – пожал плечами Генка. – Он даже беседовал с этим следователем. Новый какой-то, в прошлом году прибыл. Из Иркутска. Наверняка сюда за крупную промашку какую-нибудь сослали, потому что с понижением. Он о тебе с Рудаковым и разговаривать не захотел. Весь из себя такой. Предупредил только, что если ты вдруг вздумаешь кочевряжиться или слинять, всесоюзный розыск объявят, не поздоровится тогда. Но самая большая лажа – ходят в больнице слухи, будто он какой-то дальний родич Остапенок, точно выяснить не удалось.

Расстроился, конечно, Танеев, но не очень-то испугался. Нечего и некого было пугаться. Муторно лишь стало, что эта кошмарная история ещё, оказалось, не закончилась. Смутило, правда, что этот следователь, какой бы из себя ни был, будто бы отказался разговаривать с Рудаковым. Не вчера же Басманов приехал, а Рудаков, как и всякий ведущий хирург в вотчине, был тут если не царь и бог, то уж незыблемый авторитет наверняка – все под богом ходим, пригодится воды напиться.

Худшие опасения начали сбываться с утра. Рудаков, расспросив, чем и как он в Красноярске занимался, сказал, что надо сразу же, не откладывая, сходить к следователю, чтобы не висело дамокловым мечом, неизвестность хуже. К тому же такая была у него с Басмановым договорённость.

Мир, известно, тесен, в столь малом жизненном пространстве того более, мог это быть и очередной несчастный случай, но скорей всего Толикова мама знала о дне его возвращения, поджидала здесь. Внезапно столкнувшись с ней лицом к лицу у больничных ворот, Танеев растерялся. Вспыхнула мысль, что добром эта их встреча точно не закончится – в лучшем случае она сейчас разорётся на всю округу, скандал устроит, а в худшем – что будет в худшем, даже вообразить было страшно. И что тогда? Как-то защищаться? Спасаться бегством? Но ни того, ни другого не случилось. Она улыбнулась. Ласково так улыбнулась, чуть ли не влюбленно, и тихо, медленно, растягивая каждое слово, произнесла:

– Ты у меня, гадёныш, в тюрьме сгниёшь, не я буду. – И пошла от него, тяжело ступая…

В этой новой девятиэтажке, каких в городе совсем немного, Танееву раньше бывать не доводилось. Судя по множеству добротных, внушительных табличек на ней, сосредоточены тут были все местные так называемые силовые структуры. Звонить перед тем Басманову Танеев почему-то не захотел, по-ребячески отдаляя тягостный разговор. Подошел в вестибюле к караулившему сержанту, сказал, что явился по вызову к следователю Басманову.

– Паспорт, – велел сержант.

– Не взял с собой. – И зачем-то похлопал себя по карманам. – Я ж не знал. Я Танеев, хирург, мне назначено.

Безысходно вздохнув, давая понять, как устал он от этой непроходимой человеческой тупости, сержант снял телефонную трубку, прокрутил три цифры, сказал:

– Сергей Сергеевич, к вам хирург Танеев. Без документов. – Послушал, затем кивнул Танееву: – Четвертый этаж, там табличка с фамилией, увидишь.

Дверь с нужной табличкой оказалась в самом конце коридора. Басманов оказался не многим старше него, но уже лысоватым и полноватым, с невзрачным лицом, весь какой-то серенький – в сером костюме, сером галстуке. Пригласил Танеева сесть, но потом долго, не меньше пяти минут, словно не замечал его, перебирал листочки в лежавшей перед ним папке. Наконец захлопнул её, перевёл на Танеева припухшие, серенького цвета глаза, снова помолчал немного, затем сказал:

– Я Сергей Сергеевич. Вы, Владимир Евгеньевич, знаете, почему вы здесь? – И когда тот кивнул, продолжил: – Вам передали, что нужно предварительно позвонить? Вы всегда поступаете так, как вздумается?

Всё это Танееву активно не нравилось. Много этот Басманов себе позволяет, ведёт себя с ним как с нашкодившим школяром. Врач он тут или кто? Надо бы сразу же всё расставить по местам, чтобы много о себе не мнил. Но ответил сдержанно, стерпел:

– Чего вы от меня хотите? Вы меня в чём-то обвиняете?

– А вы разве никакой вины за собой не чувствуете? – вопросом на вопрос ответил он.

– За собой, – выделил эти слова, – нет. И давайте сразу договоримся: – О смерти мальчика я с вами разговаривать не стану.

– Это почему ещё? – изобразил искреннее недоумение Басманов.

– Потому что вы не компетентны.

– В чём, позвольте узнать?

– В медицине. И говорить я буду только в присутствии врача, специалиста, которому смогу объяснить что произошло. Хотя, мне и объяснять-то что-либо нет надобности: есть история болезни, есть описание операции, заключение патологоанатома. Не сомневаюсь, впрочем, что вы со всем этим уже ознакомились, добавить мне нечего.

Басманов вышел из-за стола, подошёл к окну, постоял так недолго спиной к Танееву, словно высматривая что-то на улице, затем резко повернулся и недобро, еле размыкая губы, процедил:

– Добавите, ещё как добавите. Пока вам самому не добавили.

– Пугаете меня? – сердито засопел Танеев.

Басманов вернулся, сел, слегка пристукнул кулаком по столу:

– Вы тут не геройствуйте. И не стройте из себя невинную овечку. Вы преступник. А в компетенции моей можете не сомневаться, никакой консультант мне не понадобится. Тем более что картина мне абсолютна ясна. Я, вы правы, хорошо ознакомился с делом.

Танеев, непроизвольно вздрогнувший при слове «преступник», слушал его, не веря своим ушам. Что заключение патологоанатома – это ещё не истина в последней инстанции. Что бумага всё стерпит, накатать можно что угодно, все врачи одним миром мазаны, ворон ворону ока не выклюет. Что фактов, на которых строится обвинение, более чем достаточно. Поразительно, что он, Танеев, врач, держится так, будто не чувствует за собой никакой вины, ещё и выделывается тут. И пусть не валит он на всего лишь несчастный случай, потому что у каждого случая, несчастного или счастливого, растут свои ноги.

– Какие ещё ноги? – даже головой в недоумении тряхнул Танеев.

– Те самые, вам-то лучше знать какие. Только ради бога, не надо мне долдонить про эту вашу жировую эмболию. Этот ваш хвалёный патологоанатом, он что, все сосуды вскрывал? Видел жировые капли? Что-то я ничего такого в каракулях его не вычитал.

– Какие капли? – Танеев повторил вздох караульного сержанта. – Вы вообще понимаете, какую, извините, чушь несете? – Сильней начал заводиться. – Повторяю, пока моим делом не займётся специалист, человек с медицинским образованием, я участвовать в этом деле отказываюсь.

Басманов захохотал. Очень правдоподобно.

– Посмотрите на него, отказывается он участвовать! Кто-то его спрашивать будет! – Вдруг, в одно мгновение, скулы его окаменели, потемнели глаза. Куда только девалась недавняя округлость, вялость. Сейчас перед ним сидел совсем другой человек, жёсткий, нацеленный. Человек этот выбросил перед собой на стол второй стиснутый кулак, заговорил на тональность выше, и от этого ещё почему-то опасней. Голос его, казалось, может в любую секунду сорваться, взмыть до безумных, гибельных высот, просто физически хлестануть наотмашь по лицу, изничтожить. И страшно было воспротивиться этому яростному напору, да что там воспротивиться – всего лишь неосторожно коснуться его собственным слабым, ненадёжным голосом. И Танеев замолчал, ни единого словечка, восклицания даже, способного покачнуть возводимую на его глазах Басмановым чудовищную конструкцию, не вставлял. И не мог уже понять, он ли разума лишается, или это весь мир вокруг него свихнулся. Верилось уже, что возможно то, чего не может быть никогда.

А Басманов упрямо нанизывал одно слово на другое, сопровождая каждое крепким пристуком то одного, то другого кулака, швырял на стол перед Танеевым свои припасённые карты, все из другой колоды, но все козырные. Он, Танеев, вообще не имел права оперировать мальчика, потому что не проходил ещё специализации по хирургии, тем паче по ортопедии, не имел документального подтверждения, что имеет право оперировать самостоятельно, без надзора. Он, Танеев, никогда подобные операции не делал, не имел необходимого опыта. Он, Танеев, если по какой-либо причине не оказалось рядом более опытного врача, мог бы обратиться за помощью к хирургу городской больницы, время позволяло, но не сделал этого. Он, Танеев, запись о ходе операции в операционном журнале сделал не сразу же после неё, а на следующий день, что противоречит регламенту. Было у него достаточно времени после кончины мальчика, чтобы обдумать, как написать всё выгодно для себя. Не менее преступно, что он, Танеев, некомпетентностью своей, и это ещё мягко выражаясь, халатностью своей довел практически здорового ребенка сначала до необходимости оперативного вмешательства, а потом до летального исхода. Не внял просьбам матери сразу же произвести рентгеновское исследование, вводя её в заблуждение тем, что в больнице якобы нет рентгеновских пленок, что несомненно способствовало утяжелению процесса. Вот он, Танеев, сейчас геройствует, супермена из себя корчит, обвиняет работника прокуратуры в некомпетентности, а не помешало бы ему сначала ознакомиться со вторым разделом сто девятой статьи Уголовного Кодекса, карающей за действия, приводящие к смерти потерпевшего из-за ненадлежащего исполнения своих служебных обязанностей, на срок до пятнадцати лет.

– Вы это серьезно? – очнулся наконец, как после гипноза, Танеев.

– Нет, это я шучу, – дёрнул Басманов верхней губой. – Да ведь вы, Владимир Евгеньевич, сами себя выдали с головой, никакого Шерлока Холмса не потребуется. Чем выдал? Тем, что сбежали, нашкодив, прятались потом весь день неведомо где. На воре шапка горит. – И выставил перед собой ладонь, не давая Танееву что-либо возразить. – Всё. Не могу вам сегодня уделить больше времени. Пока свободны. Я вас вызову. И не делайте глупостей, не советую.

Танеев медленно спускался по лестнице, не покидало его странное ощущение, что этой ведущей всё время вниз, вниз, проваливавшейся с каждым шагом узкой дороге конца не будет. Выбрался на улицу, прислонился спиной к стене. До пятнадцати лет… Но этого просто не может быть, действительно чушь какая-то! Продышался, мог уже более или менее спокойно, без мелькания перед глазами упрямых басмановских кулаков, соображать. Крепко провел ладонью по лбу, высвобождаясь от наваждения. Одно не вызывало сомнений: родич или не родич этот Сергей Сергеевич Остапенкам, но с ними он в одной связке, что ничего хорошего не сулит. Не зря же улыбалась ему мама Остапенко. И потрудился он, пока Танеев отсутствовал, отменно, нарыл немало. Но ведь чушь, чушь всё это, чушь несусветная. Слушал, развесив уши, как Басманов несёт её, покорно заглатывал. Что значит не имел права оперировать не пройдя специализации? Враньё же на каждом слове! Где это записано? Специализацию вообще редко кому удаётся заполучить в первые год-два после окончания. Чем же тогда должен заниматься дипломированный врач, распределённый хирургом? Судна больным таскать? И откуда он, интересно, знает, что запись в операционном журнале делалась утром следующего дня? В окно подсматривал? Никого ведь, кроме него, Танеева, в ординаторской не было. На понт ведь брал, блефовал, как же сразу не высказал ему это? И много ли сыщется хирургов, особенно в большой, трудный операционный день и тем более ночью, которые, завершив операцию, тут же хватаются за операционный журнал, строчат, какой здесь криминал? Но более всего уязвило, что якобы выдал он себя, сбежав после такой беды. Вот же гад какой, нашёл же чем пакостить напоследок! Нужно было побыстрей добраться до больницы, обсудить это, прежде всего с Рудаковым, только бы не отсутствовал тот на операции, терпения не хватит.

Рудаков был в отделении. Антон Михайлович тоже – в поликлинике вёл приём Федотов. Антон Михайлович старался не встречаться с Танеевым взглядом. Присоединилась к ним старшая сестра Петровна, давно работавшая здесь, перевидавшая на своём веку великое множество хирургов, таких и сяких, властная хозяйка отделения, позволявшая себе держаться с врачами на равных и даже выговаривать им, если надобность такая возникала. Ни разу Танеев не слышал, чтобы перечил ей в чём-нибудь даже строптивый Рудаков.

Танеев, немного оклемавшийся уже по дороге, старался почему-то передать свою беседу с Басмановым в юмористических тонах, самого себя лишний раз убеждая, что все басмановские выверты не более чем провокация, яйца выеденного не стоят, так легче было. Как-то так вышло, что нити разговора взяла в свои руки Петровна, досконально знавшая здесь всё и вся, всё видевшая и слышавшая. Рудаков ей в основном поддакивал, а Антон Михайлович больше помалкивал, лишь изредка вставляя какие-нибудь замечания. Сошлись на том, что напрасно Танеев подтрунивает и хорохорится, плохо понимает он, с кем связался, не та контора. А что за гусь этот Басманов, сразу стало понятным, когда вертелся он тут, вычитывал, выспрашивал, вынюхивал. С первого же дня ясно стало, что настроен он к Танееву негативно, отделаться от него будет очень непросто. И то, что родня он или не родня, но точно имеет какое-то отношение к Остапенкам, бегавшим к нему, тоже сомнений не вызывало. Разумеется, всё, что наплел он Танееву, воистину бред, но для шапкозакидательского настроения нет причин – если дело доведёт он до суда, а всё к тому идёт, то обернуться может непредсказуемо. Удовлетворит суд ходатайство следователя – и попробуй потом отмыться, мало ли примеров.

Чуть подсластила пилюлю всегда к Танееву благоволившая та же Петровна: припомнила присказку, что страшнее кошки зверя нет, после чего добавила, что мир не без добрых людей, найдётся кому на ту кошку управу найти. К тому же задета репутация главного патологоанатома дороги.

– Ильич? – спросил Рудаков.

– И он тоже, – уклончиво ответила Петровна.

– Какой Ильич? – удивился Танеев. Немыслимо почудилось вдруг ему, что вступится за него, всё-таки комсомольца, партийная организация, говорят они сейчас намёками. – Владимир Ильич?

– Почти, – хохотнула Петровна, – только он Вадим Ильич, транспортный прокурор. Эта кошка небось пострашней будет.

Больше обнадёжили Танеева не слова Петровны, а тон, каким были они сказаны. Непонятно лишь было, почему берётся за это Петровна, а не влиятельный Рудаков. Разве что Ильич этот ей какой-нибудь кум, брат или сват, все они тут так или иначе повязаны, чужакам не протиснуться. Но когда уже возвращался он в общежитие, вновь заискрила идея одним ударом разрубить этот туго стягивавшийся узел – просто-напросто сбежать отсюда. Чёрт, в конце концов, с трудовой книжкой, новой обзаведётся, диплом и паспорт у него при себе, остальное не существенно. Подписки о невыезде он Басманову не давал. И блефует Басманов, ёжику ясно, что могут объявить всесоюзный розыск. Как же, больше дела нет у страны, как ловить какого-то никому не нужного Вовку Танеева.

Но не сбежал. Неожиданно оказалось, о чём и не подозревал прежде, что постепенно если не своей, то во всяком случае для чего-то нужной ему становилась эта далёкая непрестижная больница, первая больница в его врачебной жизни. По крайней мере не заслуживала она, чтобы поступить с нею так нечестно. Ещё, может, и потому, что запомнились слова Рудакова об умении держать удар. Принципиально, чтобы не торжествовал Басманов. Мужик он или не мужик, хоть и уязвимо это присловье? Не сбежал, но последующие три месяца были такими, что лучше не вспоминать.

Первым обломом было, что всесильный Ильич, непосредственный начальник Басманова, не захотел тем не менее с ним связываться. Почему – лишь догадываться оставалось. Вмешивалась и врачебно-санитарная служба, приезжал оттуда зам по кадрам, беседовал с Басмановым – и тоже уехал ни с чем. Подключался и Красноярск, защищали, права была Петровна, честь мундира своего главного специалиста – безрезультатно. Будто бы звонили в местную прокуратуру даже из Москвы, из Главсанупра. Танееву казалось порой, что это какой-то дурной сон. Все всё знали, говорили, что никакой вины на нём нет, что этот затеянный Басмановым судебный процесс попросту смехотворен, недоразумение какое-то, но ничего не менялось. Сергей Сергеевич по-прежнему вызывал его, не скрывал своего неприязненного отношения. Что ещё интересно, оказалось, что действительно такие сугубо медицинские, требующие недюжинных профильных знаний вопросы могут решать следственные органы. Верилось уже Танееву, что вцепился в него мёртвой хваткой Басманов не из-за Остапенков, – мстит за то, что назвал его некомпетентным, ничего другого в голову не приходило. Как бы ни относиться к Басманову, но не дурак же он, не маньяк, не может не понимать, что это в самом деле несчастный случай, и для Танеева смерть мальчика была и всегда будет жесточайшим ударом, пусть и не от него зависела. Свою версию выдвинул и Генка, вовсе причудливую: Басманов, явно сосланный сюда из Иркутска за какие-то грехи, хочет реабилитироваться, хватку свою показать, выслуживается. Сказала же Петровна, что не было тут ещё такого, чтобы врача засудили, и наверняка не только в этой больнице…

А потом был суд. Выездной, не здесь, в Ачинске. Почему там – тоже выяснить толком не удалось. Были для того у Басманова основания или без него по каким-то соображениям это решалось, даже Петровна не знала. Народу собралось немало. Остапенки со своей свитой, хмурые, набыченные, главный хирург из врачебной службы, начмед из Красноярска, от больницы главный врач, Рудаков, Петровна, ещё несколько человек, Танеев не запомнил. Он вообще плохо воспринимал всё происходящее.

Его защитник, тоже не случайный, деверь Петровны, был речист, напорист, тщательно, видать было, подготовился к процессу. Убедительно выступали и красноярский патологоанатом, и Рудаков, удалось последнее слово тоже хорошо подготовившемуся, сумевшему неплохо при всём при том держаться Танееву. Заметно было, что и судья, молодая симпатичная женщина, и народные заседатели, оба неожиданно затрапезного почему-то вида, всё правильно понимают, сочувствуют ему. Судья даже резковато осаживала обвинителя, нередко делавшегося чересчур агрессивным. Но конца-края, казалось, этому не будет. Пришёл, однако. Когда судьи удалились на совещание, защитник шепнул Танееву, что дело в шляпе, в полном успехе можно не сомневаться. И Танеев тоже в этом неожиданно уверился, вспомнились слова Петровны о том, что страшнее кошки зверя нет. Вскоре судья с заседателями появились, она объявила приговор. Когда произнесла слова «три года», у Танеева сердце оборвалось, но от последовавшего вслед за тем «условно» сразу же полегчало. Хорошо ещё, прáва врачевания не лишили. Это потом уже изводился он тем, как несправедливо с ним обошлись, покарали ни за что, ведь признали всё-таки виновным, такое клеймо на всю оставшуюся жизнь поставили, судимость припаяли, а в те минуты счастлив был, что худшим всё не завершилось. И даже сразу же раздавшиеся возмущенные крики Остапенко и угрозы так это дело не оставить, до генерального прокурора дойти мало затронули его…

Довелось побывать заседателем и ему. Узнал он об этом, распечатав извлечённый из домового почтового ящика конверт со штампом. Через без малого тридцать лет после того, как судили его самого. Танеева В.Е. на фирменном бланке приглашали поучаствовать в этой роли, в приписке сообщалось, что в этот недельный срок за ним сохраняется средняя заработная плата. Можно было не удивляться, почему выбрали именно его и чем там руководствовались – знал он, что никаких заслуг для этого не требуется, найден он методом компьютерного, наверное, тыка. И сразу же решил отказаться, телефон для такого сообщения был в письме приведен. Не только потому, что проблемно было на столь длительный срок оставить работу. Были у него и другие причины хоть каким-то боком не касаться всего, что связано с судом. И, опять же, не только потому, что ранее, уже после собственного печального опыта, доводилось ему принимать участие в таких процессах. Несколько раз в пассивной роли слушателя, была такая потребность, а однажды и непосредственно, свидетелем. Впечатления от этого остались далеко не самые приятные. К тому же с избытком хватало того, что доводилось ему слышать и читать. А та история, когда побывал он в суде свидетелем, буквально потрясла его. Тем более что там уж никак нельзя было говорить о каких-то местнических или корыстных мотивах – подозревать, что соседка по коммунальной квартире, пенсионерка, бывшая проводница, подкупила судью, было попросту нереально.

Давненько уже это было, но помнилось хорошо. К тому времени женившийся уже Танеев пятый год жил в Красноярске. Сын был тогда совсем ещё маленьким, обитали они в большой, старой добротной постройки квартире с двумя соседями, у каждого по комнате, с общей кухней, ванной и туалетом. Одним соседом, верней, соседкой, была молодая женщина, Люба, работавшая в каком-то НИИ, с полгода назад к ним подселившаяся. Другой – та самая бывшая проводница, Роза Петровна, на редкость противная склочная бабка. Танеевскую семью доставала она не очень, докторская всё-таки, остерегалась, разве что сына дёргала всё время, чтобы не шумел, не докучал. Зато бедную Любу буквально терроризировала. Готовила ли себе Люба на кухне, стирала ли в ванной или просто мимо проходила – обязательно цеплялась к ней, выражений причём не выбирая, всячески отравляя ей жизнь. Специально, похоже, её подкарауливала, чтобы сказануть какую-нибудь гадость. Впечатление было, что поставила себе целью выжить её.

Жила Люба замкнуто, гостей принимала редко. Потому ещё, возможно, что побаивалась прилюдных бабкиных выпадов. И было чего опасаться. Та могла пристроиться за дверью, подслушивать, кричала в замочную скважину что-нибудь похабное. Чуть ли не праздником для неё было, если кто-либо из гостей выходил в туалет. Был в её убогом лексиконе перл, слыша который даже Танеевы едва сдерживались. Орала, что сифилис они тут разбрасывают, санэпидстанцию придется потом вызывать. Танеев поражался Любиному терпению. Сам порой готов был собственными руками придушить поганую старуху. Впрочем, Роза Петровна только тогда казалась ему старухой – женщина немногим за шестьдесят, крепкая ещё и оборотистая. Люба же защищалась в основном тем, что старалась не попадаться ей на глаза, на общей кухне никогда не ела, при бабкином появлении быстро скрывалась в своей комнате. Не однажды и Танеев, и жена его не выдерживали, пробовали защитить Любу, вступали с Розой Петровной в перепалку, но лучше бы этого не делали, Любе потом только больше доставалось.

И никогда, Танеевы во всяком случае такого ни разу не видели, не приводила Люба к себе мужчин. Можно было не сомневаться, что тоже из-за Розы Петровны, не рисковала. Хотя, у Любы, молодой привлекательной женщины, какая-то личная жизнь, конечно же, была: видел он её, при полном параде выходившей и поздно возвращавшейся, встречался ему возле дома и Любин кавалер – невысокий очкастый парень с хорошим умным лицом потомственного интеллигента.

Но однажды, совпало так, встретил Танеев его в коридоре – Люба как раз открывала ему входную дверь. Не хватало только сейчас, чтобы бабка появилась, успел лишь подумать Танеев, как Роза Петровна, обладавшая сверхъестественным чутьём, тут же высунулась из своей комнаты. Люба, комната её к счастью была ближайшей ко входной двери, поспешно втянула гостя за свою дверь, не дав Розе Петровне проявить себя.

Но худшего, чего ожидал Танеев, не случилось. В коридоре было тихо, Роза Петровна Любину крепость не атаковала. Он даже подумал было, что не такая уж она законченная дрянь, какие-то клочки совести у неё всё-таки остались. Как же. Бенефис Розы Петровны был впереди. Пробил её звездный час, дождалась-таки она, когда Люба вышла проводить гостя. Слово «шлюха» в её страстном монологе было самым умеренным, а фраза о разбрасывании сифилиса самой безобидной. Парень наверняка знал о норове Любиной соседки, изумлён не был, только носом задышал часто и шумно. Люба же метнулась ко входной двери, на беду свою не смогла быстро справиться с капризным замком и с цепочкой, вытолкала парня наружу, захлопнула за ним дверь и бессильно прислонилась к ней спиной, закрыв лицо руками. Танеев, выходивший в это время из кухни, остолбенел при виде этой отвратительной сцены. Застыл на месте, боясь за себя, – что сейчас не выдержит, подбежит к этой старой ведьме и сотворит что-нибудь такое, о чём потом придется пожалеть.

Но успел лишь подумать об этом. Люба вдруг сорвалась с места, подбежала к Розе Петровне, затрясла перед её лицом кулачками, выплеснулась наконец, завопила. Та с на диво спокойным лицом её слушала, даже, казалось, удовольствие получала, что добилась-таки своего. Потом, с тем же невозмутимым выражением лица, матерно послала её по известному адресу. И взбешенная, зарёванная Люба налетела на неё, толкнула на стенку, неумело хлопнула по щеке. Тут уж Танеев бросился к ним. У миниатюрной Любы не было никаких шансов, если крупная, костистая, почти на голову возвышавшаяся над ней Роза Петровна полезет в драку. Схватил Любу за плечи, оттащил, уговаривая не связываться с этой мегерой, в её комнату. Там с Любой началась истерика, одним стаканом воды не обошлось, подоспела жена Танеева, долго не удавалось успокоить Любу. Бабка же больше не выступала, из логова своего не появлялась.

Последовавшие несколько дней в квартире было тихо. Роза Петровна, если встречалась ей Люба, демонстративно не обращала на неё внимания, ходила с загадочным лицом, бормоча что-то под нос. А потом Танеев получил повестку: его вызывали в районный суд в качестве свидетеля. По какому поводу, догадаться было нетрудно. Но, как выяснилось, это не Люба подала в суд на бабку за оскорбления, это Роза Петровна судилась с Любой за полученные от нее побои.

Этот процесс нисколько не походил на тот, когда судили самого Танеева, в небольшой комнате они сидели вчетвером: судья за столом, Роза Петровна у одной стены и Танеев с Любой у другой. Сходство заключалось лишь в том, что была судья такой же моложавой миловидной женщиной.

Танеев, когда пришёл его черёд, позаботился о том, чтобы сильно не заводиться, понимал, что надёжней будет, если говорить станет спокойно, веско. Но уж слов не пожалел, высказал всё, что накипело за годы совместного с Розой Петровной проживания. Рассказал, как издевается та над Любой, как оскорбляет, унижает её, о причине их стычки, официально заявлял, что он, врач, абсолютно уверен в психическом расстройстве её здоровья, что таким как она вообще нельзя проживать в одной квартире с нормальными людьми. Больше того, признался, что, если следовать поговорке о замахе, что хуже удара, его бы тоже следовало сейчас судить – сам он не раз испытывал неодолимое желание прикончить эту невыносимую женщину, еле сдерживал себя. А Люба, он тому свидетель, никаких побоев не наносила, лишь один раз не сильно хлопнула по щеке, не о чем говорить.

Неизвестно, с кем судья хотела после всего совещаться, но попросила их выйти из кабинета, подождать. Минут через десять – Роза Петровна в это время сидела в коридоре, повернувшись к ним спиной, – выглянула, позвала. Вердикт был таков: Розе Петровне двадцать пять рублей штрафа (по тем временам цена непритязательных женских туфелек), Любе – год условно.

– Да вы что?! – не обомлевшая Люба вскричала, а Танеев. – Это же нечестно! Зачем же вы ни за что ни про что калечите жизнь девушке?

– Умерьте тон,− ровным голосом ответила судья. – Ваше право обжаловать моё решение в вышестоящей инстанции. А сейчас освободите мой рабочий кабинет, у меня нет времени объясняться с вами.

Ликующая Роза Петровна с завидной для её возраста резвостью ускакала, Танеев успокаивал плачущую Любу.

Это долго потом не давало ему покоя. Почему всё-таки судья так несправедливо поступила, чем руководствовалась? Должны ведь быть какие-то мотивы, ею двигавшие. Ну, положим, не знаком он с соответствующими статьями уголовного катехизиса, но должна же быть какая-то логика, разумность в решениях. Ну да, да, не раз приходилось ему слышать о странных приговорах, о продажности судейской, сам, в конце концов, пострадал когда-то, но какая в том корысть была этой, например, судье, практически защитившей наглую, безобразную тётку и так жестоко покаравшей девушку? И что срок Люба получила условный, решающей роли не играло, срок есть срок, на собственной шкуре однажды испытал. Судимый человек уже скомпрометирован. Была в этом какая-то вселенская непостижимость, нечто даже потустороннее, мистическое…

Стоя внизу возле синей вереницы почтовых ящиков, Танеев припомнил все подробности той неприглядной истории. И вдруг надумал всё-таки пойти в народные заседатели, изнутри, если удастся, хоть одним глазком, поглядеть, как и что варится в котле таинственной судебной кухни. Для себя просто, никаких конкретных целей не преследуя. Любопытный такой расклад: побывав сначала подсудимым, затем свидетелем, теперь вдруг заседателем. И в назначенное время шёл уже по коридору, отыскивая на втором этаже нужный ему кабинет. Навстречу ему, оживлённо беседуя, шли четверо мужчин в судейском одеянии, все как-то неуловимо схожие, плечом к плечу, во всю ширину коридора. И хоть и не было ни в лицах их, ни в походке ничего зловещего, почудились они издалека Танееву четверкой чёрных всадников Апокалипсиса. И как-то неспокойно стало на душе, появилось даже нелепое желание пройти мимо них как-то незаметно, бочком, с самым, каким сумеет, невинным видом, чтобы ничего плохого вдруг не подумали. Сразу же устыдился этой трусливой, подлой мысли, разозлился на себя. И в дверь под нужным ему номером постучал нарочито громко, настойчиво, пусть не думают.

Там уже сидела его будущая коллега, высокая бледная женщина, бухгалтер с комбайнового завода, беседовала с судьей. Тот, средних лет дородный мужчина, с первых же минут, однако, расположил его к себе – и широким простонародным лицом, и негромким хрипловатым голосом. Вот разве что масличные глаза его, холодные и влажные, как нос у собаки, несколько ослабляли впечатление. Впрочем, холодными они были в первые секунды, когда вошел Танеев в комнату. Надо полагать, не понравился ему бесцеремонный танеевский стук. Потом они, когда узнал тот, кто и зачем пришел, потеплели, странно оставшись лишь сентиментально, по-девичьи влажными.

Судья ознакомил их с делом. Было оно столь же незамысловатым, сколь и не поддававшимся здравому смыслу. Два мужика, двадцати семи и сорока двух лет, с простецкими фамилиями Сидоров и Кузнецов, пришли в гости к не обладавшей, судя по всему, высокими моральными устоями женщине. Выпивали. И в это время по какой-то надобности зашёл знакомый её, живший рядом двадцатилетний парень, который тоже был приглашен к столу. Затем гости, в крепком уже подпитии, поссорились, вышли из квартиры разобраться. Драка началась на лестничный пролёт выше, у мусоропровода. Во время драки старший, Кузнецов, вытащил нож, парня зарезали. После чего Сидоров с Кузнецовым, затолкав его за трубу, вернулись к столу, продолжили банкет. Но вернулись не налегке – сняли с парня кожаную куртку.

Ведущий это дело судья, представившийся Анатолием Мироновичем, всё это не рассказывал им, а зачитывал. Долго, подробно. Танеев обратил внимание, как часто повторялось слово «куртка», порой даже создавалось впечатление, что снятие с мёртвого парня куртки чуть ли равноценно убийству. Полюбопытствовавшему Танееву Анатолий Миронович объяснил, что наряду с убийством имело место ещё и ограбление, отягощавшее преступление.

Чтения и разборы продолжались даже не каждый день, и занимали обычно не более двух-трёх часов, так что в свободном времени за те же деньги народные заседатели очевидно выигрывали. Пару раз Танеев заметил двух сидевших в коридоре возле их двери девушек. Совсем молоденькие, обе, как на подбор, красивые, ухоженные, стильно одетые. И всегда они говорили о чём-то смешном, потому что хихикали. Впервые увидев их, Танеев удивился, посчитав, что эти барышни имеют какое-то отношение к тем двум убийцам, – уж никак не вязалось. Выяснилось, что это адвокаты, защитники, выделяемые, как положено, подсудимым, которые сами таковых нанять не имеют возможности. Понятно было, что они недавние выпускницы юрфака или на стажировке тут, не доросшие ещё до настоящей работы, держат их на подхвате.

Наступил и судный день. В небольшой зал ввели подсудимых, засадили в охраняемую милиционером клетку. Анатолий Миронович облачился в строгую чёрную мантию, сразу заметно прибавив и в серьёзности, и в значительности, глаза утратили былую негу. Убийцы оказались низкорослыми неказистыми мужичками, одетыми в замызганные рабочие спецовки, с тёмными загрубевшими лицами. Танеев знал, что прежде трудились они подсобниками в магазине, но если бы даже не знал, сразу предположил бы это – какие-то очень уж характерные типажи. За отдельным столиком сидели две барышни-защитницы. Больше в зале никого не было, что удивило Танеева. Кто и какими ни были бы эти два потрёпанных жизнью мужичка, но должны ведь быть у них какие-то родственники, друзья, которым их судьба не безразлична.

Поймал вдруг себя Танеев на том, что сидит он справа от судьи излишне прямо, отражает на лице важность порученной ему миссии, расслабился. Было неинтересно. Анатолий Миронович скучно, зачастую не совсем внятно проборматывал тексты хранившихся в папке листков. Барышни откровенно нудились, слушали в пол-уха, перешёптывались. Мужички же – Танеев часто поглядывал на них – слушали с напряжёнными лицами, заметно было, как силятся они вникнуть в смысл судейских слов, как трудно им это даётся. Но более всего поразили его выступления защитниц. Что сидоровская, что кузнецовская отделались безликой фразой, что их подзащитные находились в состоянии сильного алкогольного опьянения, не ведали что творили, раскаиваются в содеянном и просят суд, учитывая это, смягчить наказание. Выступление каждой заняло вряд ли больше одной-двух минут, после чего они садились с чувством исполненного долга. Впечатление это произвело удручающее. Сказали своё последнее слово и мужички. Тяжко подбирая слова, оба доказывали, что «тот первым начал».

Потом высокий суд – Анатолий Миронович и народные заседатели – удалился в соседнюю комнату для совещания. Судья, перечислив несколько неведомых Танееву статей уголовного кодекса, постановил, что оба они приговариваются к девятнадцати с половиной годам лишения свободы с отбыванием наказания в местах заключения общего режима.

– Оба? – не понял Танеев.

– Оба, – подтвердил судья. – Вам что-то непонятно?

– Но ведь, – развёл Танеев руками, – нож был один, значит, и убивал кто-то один. Если даже владелец ножа Кузнецов передал потом нож Сидорову и тот тоже наносил удары, всё равно ведь вина их не одинакова. И кто первым предложил стащить с убитого парня куртку, тоже ведь не выяснено. По крайней мере, я не слышал этого в вашем обвинении.

Анатолий Миронович с неподдельным интересом, как воспитательница в детском саду на смышлёного пацанчика, поглядел на него, спросил:

– Вы полагаете, что это имеет принципиальное значение для хоть какого-то оправдания убийства и грабежа?

– Разумеется, – ответил Танеев.

– Вы тоже так считаете? – обратился он к молчаливой, за все дни и нескольких десятков слов не произнесшей женщине.

– Не знаю, – ответила та, – вместе же убивали, вместе раздевали, одна шайка-лейка. Поглядеть только на них! А парнишки теперь нет в живых, молоденький совсем. – Вдруг шумно, ненавистно выдохнула: – Ублюдки! Как таких земля только носит!

– Интересно девки пляшут, по четыре в ряд! – хмыкнул судья. – Ну что ж, пора делом заниматься. – И вышел из-за стола. Заседатели последовали за ним.

Анатолий Миронович встал, и будничным, невыразительным голосом объявил приговор. Оба подсудимых приговаривались к девятнадцати с половиной годам тюрьмы. Надсадно крякнул и выматерился старший, Кузнецов, у Сидорова сильно качнулась вниз голова, словно сзади кто-то сильно ударил его по шее.

Танеев не знал, как себя повести – не затевать же было диспут в присутствии приговорённых, барышни никак не отреагировали. Может быть потом, не здесь, постараться как-то повлиять на исход процесса, не всё ещё потеряно? Потребовать дополнительного расследования? Что там говорить, эти смолоду спившиеся туповатые мужички, годные лишь на бездумную подсобную работу, почтения к себе не вызывали. Но должна ведь быть какая-то справедливость, и закон, коль на то пошло, один для всех писан, как бы там ни рядить.

Они возвращались в судейский кабинет – Анатолий Миронович скорыми шагами впереди, заседатели поспешали за ним. Танеев размышлял об этом изящном полугоде, добавленном к девятнадцати годам. Поступил так судья, чтобы показать, насколько дотошно, детально изучил он все подробности дела? Просто сплюсовал все цифры из этих статей уголовного кодекса?

В кабинете Анатолий Миронович дал им подписать листки с вынесенным приговором.

– Я обязан подписывать если и не согласен? – спросил Танеев.

– Ну конечно, – сказал Анатолий Миронович. – Вы же участник судебного процесса, это ваша обязанность.

– Но я могу вписать свое особое мнение?

– Разумеется. Только, естественно, не здесь, вот, пожалуйста. – И вынул из папки чистый листок.

– Я пойду? – спросила женщина. – Мне тут в одно место ещё успеть надо.

– Да, пожалуйста, – ответил судья и поблагодарил её за работу.

Танеев, стараясь делать это по возможности кратко и конкретно, написал всё, о чём говорил недавно судье. Поставил дату, расписался и спросил:

– Я могу быть уверенным, что этой бумаге будет дан ход?

– Абсолютно, – заверил его Анатолий Миронович и дружески протянул руку для прощального рукопожатия.

Уже выходя на улицу, Танеев подумал, что не спросил у него, как узнает он, повлияло ли на приговор его особое мнение. Ужасно не хотелось снова входить в тот кабинет, объясняться с ним, но всё-таки заставил себя вернуться. Кабинет был закрыт. Огляделся. Судьи нигде не было видно. Пропади оно всё пропадом. Чертыхнулся и ушёл.

На улице возле входа курили барышни-защитницы. Досадуя больше на себя, чем на них, подошёл к ним, язвительно поинтересовался, спокойно ли они сегодня будут спать, зная, что пальцем даже не пошевелили, чтобы разобраться в существе дела, хоть как-то облегчить участь своих подопечных. Диалога не получилось. Барышни одарили его туманным взглядом, молча бросили в стоявшую рядом урну недокуренные сигареты и вошли в здание. Танеев постоял, поморщился, плюнул, махнул рукой и пошел в другую сторону.

Бессонница

Спится мне плохо. Просыпаюсь среди ночи, лежу, думаю о чём-то, вспоминаю. Порой такая дребедень в голову лезет – диву даёшься. Но всё чаще почему-то, годы, видать, подошли, вспоминаются неправедные, назову их осторожно так, поступки, мною когда-то содеянные. Хотя, если уж называть вещи своими именами, были это всё-таки подлости. Подлости большие, подлости маленькие, поправимые, непоправимые, вне зависимости от того, что творились они без умысла, но всё равно ведь подлости. А самое подлое (бездарная тавтология, но точней не скажешь) в них – что ничего уже изменить нельзя, ничего нельзя поправить. Забыть – тоже не получится, как бы ни старался, давно убедился в этом. И как дорого дал бы я сейчас, чтобы навсегда распроститься с ними, и без того ведь хватает мыслей невесёлых, гонящих сон…

Понять бы ещё, отчего таятся в памяти, возникают вдруг из небытия те давние истории, о которых я многие годы, если не десятки лет и не вспомнил ни разу. Какие непостижимые механизмы срабатывают во мне бессонными ночами? Совсем недавно, чтобы далеко не ходить, вспомнилось мне, как загубил я воробышка. Наш старый двухэтажный дом во Львове, где прошли мои детство и юность, венчался высоким и просторным чердаком, где жильцы сушили бельё. А детвора с наступлением тепла бегала туда, если ключ удавалось раздобыть, чтобы через люк выбраться на крышу, позагорать. В то летнее утро, было мне тогда лет десять, я, оказавшись на чердаке, услышал какое-то слабое попискиванье. Сначала подумал, не мыши ли это или, того хуже, крысы, насторожился. Пригляделся, высмотрел на брусе под крышей растрёпанное гнездышко, из которого выглядывали головки птенцов. Впервые увидел их так близко, подошёл. Три птенчика, крошечные, ещё голенькие, с непропорционально большими головками и разинутыми клювиками. Я бережно взял одного, чтобы разглядеть получше. Он трепыхнулся, я, сам не понял, как это случилось, выронил его. Он упал на бетонный чердачный пол. Я торопливо поднял его, испугался: тёмные бусинки глаз, только что бессмысленно таращившиеся на меня, затягивались мутной серой плёнкой. Вернул его в гнездо и убежал. Никому об этом не рассказал, весь день томился, уговаривал себя, что самого худшего не произошло, не решался вернуться, чтобы удостовериться в этом. Ближе к вечеру всё-таки поднялся на чердак. Один из трёх птенчиков был мёртв, не вызывало сомнений, что тот самый.

Счастливо детство тем, что способно быстро забывать обиды и печали. Да и не так уж велика была та печаль, чтобы долго ею мучиться, бывали напасти с этой несравнимые. И всё же время от времени всплывали в моей памяти подёрнутые мутной плёнкой глазки птенца, тонюсенькие скрюченные лапки, безжизненно прижатые к утлому серому тельцу. А потом, уж не помню через какой срок, но уж точно не очень долгий, напрочь забылось это, вплоть до недавней ночи. И почему-то вспомнилось вдруг со всей отчётливостью, словно вчера было. Постичь это невозможно…

Уже не с птенцом, а с котёнком связана ещё одна неприглядная история. Уже врачом был, работал хирургом в Иланской железнодорожной больнице, дальний Красноярский край. Жил я один, жена моя доучивалась в Красноярском университете. Появился у меня котёнок, совершенно очаровательный, пушистый, светло-серый, с белой манишкой и персидскими зелёными глазами. Очень милое и доброе существо, тёплое и ласковое. Возвращаюсь я однажды с работы – и вижу на кроватном покрывале, в самом центре, небольшую лужицу. Приучал я его к ящичку с песком, не всегда ещё получалось, но чтобы вот так, на кровати, чего никогда не бывало… Отругал его, носиком в лужицу потыкал и даже легонько шлёпнул для острастки, чтобы впредь неповадно было. На следующий день прихожу – та же лужица на прежнем месте. Словно бы отомстил мне, специально набезобразничал. Теперь ему похлеще досталось: и носом его потыкал сильней, и парочку шлепков повнушительней он заполучил. Всё повторилось в точности и на третий день. Тут уж я осерчал по-настоящему. В довершение ко всему день у меня тогда выдался нехороший, одно к одному. Схватил его за шиворот, ткнул бессовестным носом в преступную лужицу и, сопровождая экзекуцию самыми нелестными выражениями, наподдал ему под настроение разок, другой – и в это время что-то капнуло мне на шею. Поднял я голову, увидел на потолке мокрое пятнышко – у верхних соседей что-то там днём протекало…

Что было делать? Если бы понимал мой котёнок человеческие слова, если бы мог я ему всё объяснить, загладить свою вину… Отпустил его, он метнулся под шкаф, а я поспешил на кухню, налил ему в блюдце молоко. Вернулся в комнату, на коленях стоя, заглядывал под шкаф, просил прощения, упрашивал выйти, блюдце подсовывал. Но он лишь глубже забивался в дальний угол, страхом полнились округлившиеся зелёные глаза…

Господи, какой птенец, какой котёнок? Ни в какое сравнение не идущие с обломами, случавшимися в моей полувековой только врачебной жизни, иную уже не трогая. И по большому счёту вовсе не подлость это, а так, не более чем неприятные воспоминания? Что-то изменится, если назвать это другими словами? Поговорка есть такая, тоже сомнительная: у каждого, мол, врача имеется своё собственное маленькое кладбище. Из того ряда, что в каждой шутке есть доля шутки. Бытует она в основном во врачебной среде, для, так сказать, посвящённых. Сводится всё к тому, что пострадали эти люди только из-за оплошности – опять щадяще выражаюсь – лечивших их врачей. Речь тут, естественно, не идёт и не может идти о каком-то намеренном злодеянии. По неопытности, по незнанию, по заблуждению, по, наконец, неведомой причине, по несчастному случаю, да мало ли. Никто не застрахован, даже самый опытный, самый умелый и добросовестный лекарь. Не менее же естественно, что не стану я говорить, имеется ли у меня такой собственный печальный опыт. Да и оправдать себя всегда можно, сославшись на обстоятельства. Вот жил бы, например, тот мальчишка со всего лишь начинавшимся остеомиелитом лодыжки, если бы в той Иланской больнице в то дефицитное, чего ни коснись, время нашлась у рентгенолога плёнка, чтобы сделать снимок. Если бы не оторвался после операции сволочной тромб, не перекрыл артерию – причина, не от врача зависящая. Не было в том моей вины? Почему же вспоминается и вспоминается мне тот мальчишка почти полвека? Не мог же я требовать или выпрашивать у больничного рентгенолога плёнку, зная, что осталось их у него совсем мало, и придерживает он их для самых тяжелых случаев, травм черепа, к примеру, или тяжёлых переломов. Но ведь если бы требовал или выпросил, легко бы я с этим диагнозом разобрался, вылечить пацана большого труда не составило бы, никакая операция не потребовалась, тромб не оторвался бы… Обстоятельства такие были, обстоятельства…

И почему, как и этот мальчишка, не забывается крик девчонки в тот промозглый ноябрьский питерский вечер? Я стажировался в Ленинградской военно-медицинской академии, непривычно ходил в шинели, в сапогах. Выпала мне случайная удача познакомиться с Юрием Сенкевичем, вернувшимся после плаванья с Туром Хейердалом на камышовой лодке «Ра». Пригласил он меня в дом, где будет рассказывать приятелям о своём путешествии. Конечно же, я с радостью принял его приглашение. Закавыка была лишь в том, что порядки в казарме-общежитии, где жил я во время учёбы, были необъяснимо суровые, хоть и собрались там не какие-то стриженые солдатики, а врачи, все, согласно диплому своему, офицеры, многие уже в зрелом возрасте и с немалыми заслугами. Потому, может быть, что властвовал там хамоватый и малограмотный майор с запомнившейся мне чудной фамилией Скоробогатько, куражился. Появление там после десяти вечера, не получив на то всемилостивейшего разрешения майора Скоробогатько, неминуемо каралось. Мера наказания зависела от его настроения и расположения. Встреча с Сенкевичем затянулась, спешил я к метро, надеясь прибыть пораньше, хоть и понимал, что всё равно не успеваю. Торопливо шёл по скудно освещённому проулку, услышал истошные женские вопли. Именно истошные, другого слова не подобрать, так кричат в минуты самого жуткого, безысходного отчаяния. На другой стороне улицы два парня втаскивали девчонку в парадное. Она мотала головой, кричала. Она увидела меня. Возможно, я бы смог ей помочь. Как – не знаю, один против двоих молодых здоровых парней, на пустынной ночной улице. Возможно, помогло бы мне, что был я в военной форме, повлияло бы это как-то на них. Возможно, появился бы вдруг ещё кто-то, на моё и девчоночье везение, мне в помощь. Возможно, возможно… Я поспешил дальше, я опаздывал. Убеждал себя, что не струсил я, просто я опаздывал. Десятки лет прошли с того вечера, не однажды довелось мне побывать в передрягах не этой чета, но помнится, не забывается крик той девчонки, наваждение просто. К слову сказать, напрасно я спешил, всё равно влепил мне Скоробогатько, с первых же дней отчего-то невзлюбивший меня, пять суток гарнизонной тюрьмы, не отказал он себе в удовольствии. В ней, опять же к слову, встретил я своё тридцатилетие.

Как забыть о том, сколько раз, вольно или невольно, бывал я несправедлив и в поступках своих, и в помыслах? Замах ведь, не зря говорится, хуже удара. Не сравнить же того котёнка с хорошей подругой моей Зоей, главным врачом железнодорожной больницы в сочинском пригороде Лоо. Прелестная молодая женщина, красавица и умница, любительница и знаток поэзии, превосходный кардиолог. А ведь та же была напраслина, что и с котёнком.

Я тогда уже в Ростове жил, работал в медицине Северо-Кавказской железной дороги. Близился мой отпуск, позвонил я Зое, не пристроит ли она меня с женой и сыном в какой-нибудь путный и недорогой пансионат недалеко от моря. Зоя была человеком в тех краях очень известным, знакомства и, соответственно, возможности у неё были не абы какие. Через пару дней она мне позвонила, сказала, что договорилась с директором базы отдыха в Якорной Щели, условились мы, что она встретит нас на вокзале и отвезёт туда. Приехали мы в Лоо, сопроводила нас Зоя в Якорную Щель. Всё нам там понравилось, и база, и условия, и пляж, вот только директора на месте не оказалось. И, как узнали мы от женщины-завхоза, сегодня он уже не появится. У Зои мы остановиться не могли – приехал к ней младший брат, курсант, с ним куча его друзей, повернуться там было негде, спали вповалку. Порешили мы, что как-нибудь переночуем здесь, а завтра рано утром Зоя приедет и обо всем позаботится. Это «как-нибудь» оказалось подобием курятника, во всяком случае, для чего-либо другого оно мало было приспособлено: тесная, низкая, не выпрямиться мне, конура, помещался в ней только один топчан. Ничего другого эта женщина предложить нам не могла: лето, народу привалило тьма, ни один закуток не пустовал. Да и курятник этот свободен был лишь до утра, кому-то уже предназначен.

Мы не печалились – велика ли беда, одну ночь перекантоваться, какая-никакая, а крыша над головой имеется, у нас матрас надувной с собой, не пропадём. Теплынь, пальмы, море неподалёку плещется, истинный парадиз после недавней Сибири. Утром мы даже на море не пошли, сидели на чемоданах, чтобы не разминуться с Зоей. Час прошёл, другой – она не появлялась. Я сбегал, купил чего-нибудь нам поесть, прождали без толку ещё час. Я отыскал директора, назвался, сказал, что Зоя Михайловна с ним договаривалась. Тот, помятый и мутноглазый, наверняка вчера крепко бражничал, ответил, что ничего такого не припомнит, вот прибудет Зоя Михайловна, тогда и поговорим. Вернулся я обескураженный, раздражённый, время уже к двенадцати, жарища, сын и жена измаялись. Досада на Зою росла с каждой минутой, и слова, ей адресованные, рождались у меня далеко не лестные. Ну, накручивал я себя, пусть не смогла она по какой-либо причине приехать, разве трудно было позвонить директору? В конце концов, прислать кого-нибудь вместо себя, машина всегда под рукой, ехать-то минут пятнадцать-двадцать. Не удастся нам обосноваться здесь – отвезти пока к себе, хоть чемоданы оставить, не бросать нас тут на произвол судьбы, тем более с маленьким ребёнком. Хороша подружка, нечего сказать. Около часа дня я чётко понял, что ждать дальше бесполезно. Изнывая от жары, поплелись мы на вокзал, увидели хвост только что отбывшей электрички, следующая отправлялась через полтора часа. Я чертыхался, проклинал тот день, когда позвонил Зое.

Доехали мы в душном, переполненном вагоне до Лоо, дотащились до больницы. У больницы собралась толпа. Многие плакали. Зои больше не было. Вчера вечером погибла она в автомобильной аварии. Язык бы мне оторвать за те подлые мои слова и мысли. Когда была уже она мертва.

Подлость. Липкое, даже фонетически гадкое слово. Оттого, что можно при желании подыскать к нему менее жёсткий, щадящий синоним, ничего не изменится. Я, хоть и негоже самому о себе судить, подлецом себя всё-таки не считаю. В меру сил своих стараюсь никому не пакостить и всякой грязи сторониться. И назови меня кто-нибудь человеком бесчестным и бессовестным, сочту себя несправедливо оскорблённым. Но Бог ты мой, сколько раз за долгую свою жизнь смолчал я, когда нужно было сказать, говорил, когда нужно было молчать, оставался, когда нужно было уйти, хлопнув дверью, хлопал дверью, когда нужно было остаться, жал руку человеку, которого бы видеть в упор не следовало, и длить этот ряд, увы, можно было бы ещё долго. И самое во всём этом подлое, что всегда ведь можно поискать себе оправдание, почему вынужден был поступать так, а не иначе, и плавает в этой мутной водице скользкий, захватанный, латанный-перелатанный спасательный круг с лукавой надписью «обстоятельства» на нём…

Да только ли это? Хватило бы одного того, сколько раз, опять же вольно или невольно, несправедлив я был к жене, к сыновьям, к друзьям, характер выказывал, когда проще и даже выгодней было не выяснять отношения, вообще не обращать внимания на всякую ерунду, дурь какая-то. И хуже всего не то, что портил и себе, и другим настроение, а что зная порой о неправоте своей, признаваться в том не хотел, кочевряжился. А с мамой? Пусть и, ещё раз рискну о себе судить, был я не самым худшим сыном. Тоже ведь всякое у меня с ней бывало. Как быть с замечательной моей мамой, которой давно уже нет, и нельзя теперь ничего изменить, поправить, прощения попросить?..

Вот уже больше четверти века ношу я в себе неизбывный грех, на первый взгляд эфемерный, яйца выеденного не стоящий. И вспоминаю о той давней истории едва ли не чаще, чем о многом другом, куда существенней. И казню себя не меньше.

Того солдата и солдатом-то назвать было трудно. Разве что принимая во внимание, что военная форма на нём, сапоги, погоны. Но всё это больше походило на пародию или, не исключено, на провокацию. Будто намеренно злопыхатель или недоумок какой-то вздумал поиздеваться над «нашим доблестным защитником Родины», выставил его на обозрение в таком скоморошном виде. Низкорослый, щуплый юнец в донельзя заношенной, измятой, точно на помойке найденной гимнастерке, мешком висевшей на нём, в таких же замызганных обвисших штанах и пыльных, разваливавшихся сапогах. В довершение ко всему на его маленьком бледном лице красовался синяк под глазом. Увидев его, подивился я больше не тому, что не постыдился он появиться таким в городе, а что вообще выпустили его из части и не расправился с ним первый же встретившийся офицер или патруль. Знал я, конечно, что не лучшие времена переживает сейчас армия, но в любом случае можно было привести себя в более или менее пристойный вид – форму выстирать, погладить, сапоги почистить. Ещё и этот фонарь под глазом. Может, напился он или дряни какой-нибудь накурился? Поравнявшись со мной, он остановился и тихо, запинаясь, попросил у меня сигарету. Я хмуро буркнул, что не курю, и прошёл мимо…

Были это первые перестроечные годы, судорожные и безбашенные. Да, живя в это свихнутое время, сам наглотался под завязку, но и представления не имел об ужасах, творившихся в войсках, об издевательствах «дедов» над новобранцами – «духами», так они, кажется, называются, о жестоких побоях, изнасилованиях, об изуверской травле, доводивших ребят до самоубийства. Что отбирают у них деньги, еду, вещи, вынуждая ходить в обносках, превращают их в бесправных и безответных рабов. Не знал я, что вершится этот кошмар при полном безразличии, если даже не попустительстве офицеров, таких же униженных, опустившихся, спивавшихся, махнувших рукой на себя, на службу свою, на возможность что-либо изменить, а зачастую и побаивавшихся тех же «дедов». Привычно молчали об этом советские газеты, телевидение, не было ещё Интернета, а я к тому же далёк был от армейских дел, близко сталкиваться не доводилось. Как и не мог я знать, что этих загнанных, бесправных пацанов «деды» выгоняют в город за сигаретами, и если не принесут те требуемого количества, избивают. А я не дал сигареты, хотя почти полная пачка в кармане лежала, этому несчастному мальчику, солдатику. Да ещё такому маленькому, слабосильному. Подлость такую совершил…

Но вот эту подлость я целиком на себя не беру, делю её с нашим аршином общим неизмеряемым государством, со всеми его бывшими и нынешними властителями. И доля тут моя несравнимая. Нет и не будет им ни оправдания, ни прощения, как бы туго стране ни приходилось, какие бы беззакония ни творились, сколько бы ни врали, ни воровали, ни пропивали. Ни при каких обстоятельствах. Допустить, чтобы так калечили этих несчастных мальчишек! Чтобы калечили не только физически, но и, что, пожалуй, ещё страшней, духовно ребят, лишь начавших свой путь во взрослую жизнь. Не находить управы на мерзавцев, садистов, превращавших их казарменную жизнь в беспредельную лагерную зону, с её бандитскими, уголовными нравами! И ничего ведь тут по большому счёту не меняется, хоть и меняются времена, не одним уже зомбоящиком народ окучивается. Ну да, да, старается докричаться до людей хилое племя правозащитников, известными становятся какие-то вопиющие случаи казарменного беспредела, какие-то комитеты создаются, комиссии, даже уголовные дела заводятся. Толку-то. И оттого, что всё-таки не перевелись ещё нормальные люди, человеки с офицерскими погонами, на которых молятся отцы и матери призывников, существуют части, где ребята нормально служат, а не выживают, легче не делается. А эти «духи» сплошь и рядом превращаются в таких же «дедов», потом в «дембелей», потом возвращаются в повседневную нашу жизнь. И сколько их, изуродованных прежними унижениями, сначала в одном, затем в другом качестве, с извращёнными понятиями о долге, чести, достоинстве. О жалости, сострадании. Наши дети, наши внуки. Подлость в самом неприкрытом, самом совершенном виде. Это не говоря уже о том, какие из них будут защитники, кого и как будут они защищать. У моего товарища, эмигрировавшего в Израиль, внучка служит в армии. Хочет она вообще связать с нею свою дальнейшую жизнь. Боится, что не удастся – слишком большой там конкурс и строгий отбор, особенно в боевые войска. А сейчас она, приезжая домой на выходные, сразу же, едва переодевшись, заваливается спать, и проспать порой может чуть ли не сутки. До того устаёт, выматывается. Домашняя девчонка, смышлёная, смешливая…

Или вот ещё. Те три щенка, которых увидел я, проезжая мимо болотистой заводи лет тридцать тому назад. Три чёрных мохнатых головы, торчавших над водой. Близко друг к другу, швырнули их сюда одного за другим. Недалеко, метрах в трёх всего от берега. Причём не только родившихся, по виду наверняка не моложе трёхмесячных. Но всё равно, несмышлёные ещё, не плыли они к нему, беспомощно барахтались на одном месте. Неведомо сколько времени прошло, но в любом случае жить им оставалось недолго, погибать тяжёлой, мучительной смертью. Даже помыслить нельзя было о том, чтобы спасти их. И не по одной причине. Ну, допустим, разулся бы я, брючины закатал – кстати, ранней весной всё случилось, вода холодная, – подобрался бы к ним, вытащил. Куда бы их, мокрых, закоченевших, дел потом? К тому же ехал я по делу, встреча у меня была назначена, какие варианты? Немало, повторюсь, было у меня поводов жалеть о содеянном или не содеянном. Опять же сопоставляя с обломами, бывавшими в моей жизни, но почему-то именно эти три щенячьи головы над водой всё не забываются. Вспоминаются чаще всего, когда вижу такую собаку. Возможную. Чёрную. Мохнатую. Весёлую. А собак таких в городе…

Спится мне плохо. Просыпаюсь среди ночи, думается о чём-то, вспоминается…

Мобильник

Дежурство было трудным. Иногда одного больного в отделении бывает достаточно, чтобы ни разу за ночь не только не прилечь, но и не присесть. А в эту ночь таких было у меня трое. Порой, признаваться стыдно, даже злиться на них, докучливых, начинаешь. И жалеть, что выбрала для себя эту дёрганую, в довершение ко всему ещё и скудно оплачиваемую профессию медицинской сестры. Ещё и в хирургическом отделении, да когда сестёр не хватает. От одних этих ночных дежурств, изнуряюще копившихся месяцами, когда путаться начинает время суток, и жить перестаёшь нормальной человеческой жизнью, муторно делается. У меня эта жизнь длится уже второй год. Все – и девчонки, и давно уже не девчонки нашего отделения брюзжат об этом, никто, однако, в мою, по крайней мере, бытность, не уволился, не норовил пристроиться где-нибудь полегче и посытней. Я, кстати, тоже. Громких слов говорить не хочется, но тем не менее. Потому, наверно, что повезло мне, в хороший, путный коллектив угодила, а зав у нас вообще золотой мужик. Это я о себе, за других, конечно же, не ручаюсь.

Но это так, лирическое отступление. Просто к тому, что к утру сильно устала, вымоталась. Ноги гудели, и войдя в автобус, мечтая поскорей оказаться дома, посетовала я, что все сиденья заняты. Но всё же рефлекторно успела заметить, что сидевший с краю чуть поодаль парень довольно привлекателен, из тех, что обычно нравятся девушкам, – чернявый, поджарый, романтично длинноволосый, свитерок на нём стильный. Перехватила его почти такой же оценивающий взгляд, сразу же с безразличным видом отвернулась, только этих гляделок мне сейчас не хватало. А он удивил меня – встал, улыбнулся:

– Садитесь, пожалуйста.

Потому удивил, что не припомню я, когда в последний раз такое обхождение мне выпадало, уступали мне место. Голос у него был приятным и улыбка хорошая, впрочем, особого значения это не имело, сейчас не меньше была бы признательна, окажись он каким-либо другим. Тоже изобразила улыбку и с удовольствием плюхнулась на доставшееся мне сиденье. То ли поспешила я, то ли он не в лад со мной попал, но на какое-то мгновенье мы с ним соприкоснулись, чему я, впрочем, не придала никакого значения. И на него больше, пока не доехала до своей остановки, ни разу не взглянула.

Перед самым моим уходом из больницы позвонила мама, просила купить по дороге хлеб, молоко и ещё что-то, чего не смогла я вспомнить. Возле гастронома полезла в карман за телефоном, чтобы позвонить ей, спросить, но там его не оказалось. Ношу я его всегда в левом заднем кармане джинсов, искать где-либо в другом месте не имело смысла, но я на всякий случай проверила все остальные, неведомо на что ещё надеясь. Другие варианты исключались – сумки у меня с собой не было.

Расстроилась ужасно, даже всплакнула. Не потому только, что был это дорогой, ещё и памятный, подаренный мне родителями на восемнадцатилетие мобильник. Не представляла себе, как теперь обойдусь без него, лишившись всех в симке хранившихся номеров, словно бы частицу самой себя утратила. И не вызывало сомнений, что не забыла его где-нибудь, а потеряла. Потому что, выйдя уже из больницы, на автобусной остановке, звонила по нему Светке.

Мама, увидев меня, сразу поняла, что случилась какая-то беда, утешала меня, когда рассказала ей о пропаже, своим с детства мне памятным плацебо «пусть больше горя не будет», но легче мне от этого не делалось.

Завалилась я спать, проспала на удивление долго, на кухне встретила меня сияющая мама. Не хотела, сказала, меня будить, дала отдохнуть, есть у неё для меня хорошая новость. Звонил ей какой-то мужчина, обрадовал, что нашёл мой мобильник. Отыскал он контактную запись «мама», созвонился с ней, сообщил об этом, оставил свой номер телефона, чтобы условиться, где и когда сможет он вернуть мне пропажу. Новость была не хорошая – замечательная. Я, ни секунды не медля, набрала записанный мамой номер моего спасителя, слово это сейчас не казалось мне выспренним.

Ответил мне спокойный, мягкий, я бы даже сказала, вальяжный голос. Я, конечно же, сразу зачастила о том, как безмерно благодарна ему, как выручил он меня. Спросила его, где и когда удобно ему со мной встретиться, он сказал, что это на моё усмотрение, его любой вариант устроит, вообще сразив меня своей любезностью. Спросила я, где он теперь, я бы могла, чтобы не затруднять его, туда подъехать. Он предложил, если это недалеко и устроит меня, встретиться возле памятника Пушкину, через час. Всё меня, конечно, устраивало, спросила, как я его узнаю. Он сказал, что будет на нём серый костюм, а в руках… Тут он помедлил, уверена я была, что скажет он, само собой это разумелось, «ваш телефон», но он вдруг почти беззвучно рассмеялся и, другим уже, ироничным тоном произнес:

– Три жёлтых цветка.

Такого оборота я уж никак не ожидала. Ну, Пушкин – это понятно, застолблённое место, но цветы, мне, случайному, незнакомому человеку? Это я, по идее, должна была дарить ему цветы. Верней даже, не цветы, мы с мамой потолковали об этом, а деньги. Ведь скорей всего вряд ли он настолько бескорыстен и великодушен, чтобы тратить на какую-то раззяву время, беспокоиться, загружать себя, оно ему надо? Хороший ведь мобильник – запросто мог бы он если не себе его взять, то продать, скупочные машины да лавочки повсюду натыканы. А то и, кто понаглей и хабалистей, элементарно самому же хозяину и загнать, наслышаны мы о подобных историях. Тогда проблема лишь в том, о какой сумме заведёт он речь, решили мы, что я на этот случай возьму с собой три тысячи, больше просто денег в доме не было. И вдруг – цветы. От него – мне. В голове не укладывалось.

– Почему цветы? – нескладно спросила я.

– Ну как же, – в голосе его по-прежнему таилась улыбка, – встречать женщину без цветов непростительно.

Чем ещё больше смутил меня. Подыграла вдруг ему:

– А если я стара и некрасива?

Он в ответ:

– Старых и некрасивых женщин не бывает. А уж недостойных цветов тем более.

−Тогда ещё раз спасибо, – того нелепей пробормотала я. Глянула на часы. – Сейчас почти пять. Буду в шесть. Хорошо?

Он сказал, что хорошо.

Мне добираться до памятника Пушкину минут двадцать. Время подпирало. Я наскоро поела и поспешила к зеркалу наводить на себя красоту. Хотела ему для чего-то понравиться? Это что-то меняло бы? Заинтриговал он меня этими своими цветами? Или всего лишь потому, что предстояло встретиться с мужчиной, который так необычно, достойно отнёсся ко мне? Попыталась по одному только голосу вообразить, как он выглядит. Голос, правда, ни о чём ещё не говорит, разве что нередко явного дурака распознать по нему всё-таки можно. У Чехова в «Степи», правда, – не по голосу, а по смеху. Ближе всего, что не молод он, парни сейчас редко в костюмах ходят, к тому же такого скучного цвета. Хотя, если он где-нибудь в офисе трудится или в чиновниках, – вполне возможно.

Размышляла об этом, когда шла к нему. Имело для меня сейчас какое-то значение кто он и что? Казалось, имело. Но что звонивший, если б не эта история с пропажей телефона, даром мне не нужен, кем и каким бы он ни был, это уж точно. Все особи мужского пола, кроме Павлика моего, вот уже более полугода для меня вообще не существовали. А денег, конечно, жалко было. Кстати о деньгах: а что если потребует он больше трех тысяч? Сколько мой мобильник стоил, я не знала, но что далеко не из дешёвых он, была уверена. К тому же и Светка подтвердила, а она в этом разбирается.

Увидела его издалека. В сером костюме и с тремя желтыми тюльпанами. Тут же возникло смутное ощущение, что где-то я его раньше видела, память на лица у меня хорошая. Ближе подошла – и вспомнила: тот длинноволосый парень, что уступил мне утром место. Никакое не странное совпадение – мобильник ведь наверняка вывалился у меня из кармана в автобусе, а он, рядом стоявший, потом заметил его, удивляться тут было нечему. Зато у него, когда я подошла к нему, брови на лоб полезли:

– Это, оказывается, вы? Вот уж приятный сюрприз!

Я усмехнулась, сказала ему, что вряд ли сюрприз, потому что на сиденье, когда я встала, мог остаться только мой, выпавший из кармана телефон.

– Вовсе нет, – возразил он, – я нашёл его на полу, наступил на него. Повезло, что не раздавил, исправный он, я проверял. – Улыбнулся своей обаятельной улыбкой. – И вам повезло, и мне.

Это его «и мне» тут же вернуло меня к действительности. Речь, значит, пойдёт сейчас о выкупе. Улыбки – бесплатное приложение.

– Держите. – Вынул из кармана и вручил мне телефон. – В целости и сохранности. – И это, – протянул мне букетик. – Они, увы, не достойны вашей красоты, уж не обессудьте.

Я была польщена. И, чего уж там, очень это было приятно. Поотвыкла я не только от того, что кто-то уступит мне место. От обхождения такого не меньше. И не цветами одними тронул он меня. Это его «уж не обессудьте» значило для меня немало. Лучше моего Павлика, конечно, быть никого не может, и Павлик тоже не с печки слез, медицинский заканчивает, но до «уж не обессудьте» всё-таки не дотягивает. Никаких я сравнений не делала, просто подумала вдруг. А он, отдав мне цветы, как-то непонятно повёл головой – в равной мере можно было подумать, что и поглядел он просто в сторону, и что подставил мне щёку для поцелуя. Если хотя бы мелькнула у него шальная мысль о втором варианте, то слишком много он на себя брал, пусть даже речь шла о цветочно-ритуальном, ничего не значащем чмоканье в щёчку. Но пора уже было и мне, и ему определяться, не торчать же нам бесконечно друг перед другом, улыбки раздаривать. Сразу, дабы, как любит говорить Павлик, не тянуть студента за хвост, перешла к делу. Поблагодарив за цветы, сказала:

– Ещё раз огромное спасибо, что выручили меня. И простите, что задала вам столько хлопот. Я вам что-то должна?

– Должна.

Опять в его голосе уловила я ироничные нотки. Однако нужная определённость начала теперь явственней проступать. Цветочки цветочками, а он на меня столько времени впустую потратил, ещё и на цветы потратился, вот такой каламбур получается.

– Должна, – повторил он. – Попить со мной кофе. Тогда будем в расчёте.

Думала я, удивить меня ничем он больше не сможет; выходит, зря. И принимать решение следовало в считанные секунды, что-то отвечать ему. Если попытаться придать моим заметавшимся мыслям какую-то словесную форму, то выглядело бы это приблизительно так:

Почему бы, в конце концов, и не попить с ним кофе, какая здесь проблема? Времени свободного у меня много, и парень этот вполне заслуживает, пока во всяком случае, нормального, не выпендрёжного к себе отношения. Понравилась я ему, иначе не пригласил бы? Но ведь не исключался опять же вариант, что это такой вычурный способ получить с меня выкуп натурой, зазорно ему брать у меня деньги. В том смысле натурой, что одним лишь кофе наше застолье может не обойтись, мне потом придётся по счёту расплачиваться, тогда вроде бы и квиты мы с ним будем, два флакона в одном, как в той рекламе. Но – мысли уже вскачь понеслись – кофе этот может лишь первым шажком оказаться, посидим мы с ним, пообщаемся, затем пойдёт он, рыцарь, меня провожать, а то и просто погулять пригласит, неудобно будет после всего отказываться, потом он попросит меня о новой встрече, обязательно ведь попросит, вон как пялится на меня, я уже давно не ребёночек, распознать могу, придётся плести ему что-то, выкручиваться, к тому же Павлик может по закону подлости нас засечь или кто-нибудь из его знакомых, а Павлик ведь ревнивый до абсурда, оправдываться надо будет, доказывать что-то…

– Кофе? – Я посмотрела на стрелки. – Вообще-то, часик свободного времени у меня есть, но, к сожалению, не больше, свидание у меня. Я не против.

Вот же дурёха, – сразу выругала себя, – зачем надо было говорить «к сожалению», аванс какой-то, получается, ему выдавать? Подумает ещё невесть что…

– А уж как я не против! – Фирменная белозубая улыбка. – Тут неподалёку, кстати, есть одно очень неплохое заведеньице, вам там наверняка понравится.

Заведеньице мне в самом деле понравилось. Ещё и тем, что была это кофейня, а не, например, кафе или ресторан, чего я опасалась, – денежный вопрос ни на секунду не угасал, а тут на много он меня не расколет. Несколько столиков, всего два из них заняты парочками, свидальное время ещё не подошло. И дальше в этом направлении всё продвигалось успешно. Подошла к нам девушка, он спросил меня, какой я люблю кофе, я сказала, что обыкновенный черный, без всяких наворотов, кстати сказать, это действительно так. А на вопрос, хочу ли я к нему ещё что-нибудь, может быть, я проголодалась, ответила, что сыта, дома перед уходом поела. Он сказал, что тоже тогда последует моему примеру. Одна гора с плеч свалилась. Я даже попеняла на себя: неужели сразу не видать было, что не тот это человек, который будет вымогательством заниматься? Порядочных людей, что ли, в стране не осталось?

И вообще этот Геннадий – мы, конечно, познакомились – всё больше нравился мне. Не как мужчина – хотя, лукавить не стану, парень он симпатичный, я ведь ещё в автобусе это заметила, – а вообще нравился. Прежде всего тем, как хорошо, чисто он говорил, с ударениями был в ладу, что редкость сейчас немалая. Для меня это просто больное место. Родители мои оба филологи, педагоги, в доме всегда был культ книги, и для меня чтение с первых же лет жизни было столь же насущным как еда или сон. Мама моя стихи могла наизусть километрами читать. А правильность речи – мама за этим ревностно следила – мерилом чуть ли не всего остального. Почти физически страдала, когда кто-либо, особенно нынешняя элита наша, культуртрегеры или, тем более, дикторы телевидения коверкали речь.

Я, увы, такого уровня святости не достигала, но значило это для меня тоже очень много. С тем же Павликом порой возникали у меня сложности. Павлик замечательный парень, умница, и врачом наверняка будет отличным, но как ляпнет иногда что-нибудь, меня аж передёргивает. До «хочем» и «ложим» он, конечно, не скатывался, но всяко бывало. С этим его злосчастным «как бы» воюю не покладая рук, но безуспешно. Я, к слову, тоже хотела стать врачом, немного недобрала по конкурсу, пошла, чтобы год не терять, в медучилище, а потом пошло-поехало. И учиться дальше буду обязательно, даже если не хотелось бы мне этого – мама с папой дырку мне в голове делают, по их разумению человек без высшего образования неполноценный какой-то.

Всё это, минуя, конечно, Павлика, рассказала я, потихоньку кофеёк попивая, Геннадию, сама себе поражаясь, насколько с ним откровенна. Он удивительно сумел расположить меня к себе, как-то отмякла я с ним, расслабилась. И слушатель он был хороший, понятливый. Но – не сразу обратила на это внимание – интересно ему было узнать побольше обо мне, о себе же говорил очень скупо. Когда я спросила, работает он или учится, отшутился он, что ведёт, как Васисуалий Лоханкин, интеллектуальный образ жизни, что-то вроде пролетария умственного труда. Я глубже копать не стала, ни к чему мне это было, но могла не сомневаться, что выучился он не худо и на ногах стоит крепко. Достаточно было взглянуть на его костюм. Светка, не мне чета, запросто определила бы и качество его, и цену, но и я видела, что это не какой-нибудь ширпотреб. И галстук был ему под стать. Кстати о костюме. Я призналась Геннадию, что тоже запомнила его по автобусу, только был он тогда в свитере. Тоже рискованно пошутила: не для встречи ли со мной вырядился он в костюм. Ответил, что я угадала, интуиция подсказывала ему, с какой замечательной девушкой познакомится, впечатление хотел произвести, но потом засмеялся, сказал, что сегодня вечером предстоит ему гостевание в таком доме, где не в костюме чувствовал бы он себя неловко, переоделся.

В «таком» доме… И я, стыдно признаться, немного позавидовала ему. Вообразила вдруг себе какой-то киношный, из иной жизни дом, соответствующих обстановке дам и господ, тихая музыка, умные разговоры. Люстры, хрусталь, салфетки в кольцах, вощёные полы. Начиталась, жалела нередко, что не выпало мне жить где-нибудь в конце девятнадцатого века, балы, приёмы, блестящие кавалеры… О-хо-хо, пожалела вдруг себя, а что я вижу из дня в день, где бываю? Эти бесконечные ночные дежурства, капельницы, лекарства, стоны, боль, кровь, безденежье, Светка, гуляние с Павликом в парке, визиты в его общежитие… Даже всего лишь вот так посидеть где-нибудь, кофейку попить – событие. Нет, не то чтобы сочла я свою жизнь такой уж незадавшейся, хватало ведь и хорошего, просто вдруг пожалела себя, бывает со мной иногда.

А ещё немного пожалела, что наплела ему о своём свидании через час. Ни в каком-таком продолжении этой встречи вовсе я не нуждалась, но так приятно было сидеть беззаботно в этом маленьком уютном кафе, никуда не спешить, болтать о всякой всячине с Геннадием, симпатичным, остроумным парнем…

Я не сразу заметила, что у него разные глаза: один светло-серый, другой заметно темней. И этим тоже отличался он от всех других, будто два разных человека в нем уживалось. Выпытывать у него что-либо я бы в любом случае не стала, но обиняком всё же попробовала разузнать о доме, в котором негоже появляться в свитере, любопытства своего не укротила. Что, например, не в театр или в концерт он собрался, ясно было по сказанному им слову «гостевание». Сказала я ему, что вот уж не думала, будто в наши дни существуют ещё визиты в дома, куда не принято являться без костюма и галстука.

И снова сумел он меня удивить. Никакой это, оказалось, не визит, а поэтический вечер. Соберутся интересные, одарённые люди, будут читать стихи, дискутировать, эдакий, можно сказать, артефакт Волошинского прибежища. Маме моей – блеснула его фирменная улыбка – наверняка понравилось бы. Я начала потихоньку прозревать. Возможно, как-то поспособствовали тому его длинные, почти до плеч волосы.

– Вы поэт?

– Поэт, – усмехнулся он, – это Пушкин. Бродский. А я, если позволительно так выразиться, всего лишь хомо рифмиенс, человек рифмующий. А вы, судя по вашей родословной, тоже, надо думать, виршей не чураетесь. Что сродни сейчас увлечению альпинизмом.

– Не чураюсь, – подтвердила я.

– И кто же, разрешите полюбопытствовать, ваш любимый поэт? – прицельно сощурил он тёмный глаз.

– Мандельштам.

Мандельштам не был моим любимым поэтом, нравился он мне, конечно, но в равной мере могла бы я назвать и с десяток других фамилий. Решила я, что Мандельштам сейчас прозвучит наиболее кстати, нечто вроде отзыва на пароль. А застать меня врасплох он не смог бы – если бы захотел вдруг провоцировать меня, попросил почитать что-нибудь из Мандельштама, я бы в грязь лицом не ударила, сумела бы. Пусть не думает.

Своего я добилась, взглянул на меня с хорошим удивлением.

– Это хорошо, что Мандельштам. Не обижайтесь на меня, но, признаться, не ожидал. Вас надо в Красную Книгу заносить. – Затуманился. – Какие корифеи ушли, какие гиганты! Некоторые вообще в небытие канули, даже их фамилии мало кто уже помнит. Вот мой любимый Антокольский хотя бы. – Мечтательно прикрыл глаза, тихонько, словно бы даже не мне, а самому себе, прочитал:

Среди миров, в мерцании светил

Одной звезды я повторяю имя,

Не потому, чтоб я ее любил,

А потому что я томлюсь с другими.

И если мне сомненье тяжело,

Я у неё одной ищу ответа,

Не потому, что от неё светло,

А потому, что с ней не надо света…

Помолчал, ещё тише, проникновенней сказал:

– Впору лишь повторить хрестоматийное «умри, Павел, лучше не напишешь». – И окончательно добил меня: – А знаете, мне жаль, что спешите вы на свидание. Мне вдруг захотелось пригласить вас с собой. Там бы не только вашей маме понравилось. Но, как говорится, не судьба.

Змей-искуситель, погубитель праматери нашей. Первая же мысль, пришедшая мне в голову после этих его слов: я, в джинсах и кроссовках, отказалась бы туда пойти, жди бы меня там даже сам Мандельштам. А если бы вдруг и согласилась – сначала забежала бы домой переодеться. Быстро прикинула, в чём бы не выглядела бедной родственницей. Особо наряжаться было не во что, но мой бежевый брючный костюм вполне смог бы сгодиться, да и красные мои лодочки к нему в самый раз. Вторая мысль – не покажется ли это капитуляцией перед Геннадием. Он, во всяком случае, так моё согласие наверняка расценит, если пожертвовала я ради него свиданием. Впрочем, каким свиданием? Не обязательно же с кавалером – может быть, со Светкой, подружкой, он же не знает. Такое свидание отменить – никого не предать. Я, коль на то пошло, и Павлика, согласившись, не предам: не в ресторан же или в какую-нибудь сомнительную компанию с Геннадием иду. Иду на поэтический вечер, абсолютно духовное действо, за что и перед кем оправдываться?

Поймала себя на том, что мысленно говорю «иду», словно приняла уже его приглашение. Или уже приняла? Но что-то ещё, где-то совсем глубоко, свербило, копошилось во мне, через красную черту перешагнуть мешало. Собралась, распознала. Одним духовным поэтическим вечером всё может и не закончиться. Как говорится, коготок увяз и всё дальнейшее. Геннадий, хоть и молодой он ещё, – не Павлик, волк он матёрый, в этом я не заблуждалась. И что стихи он пишет и в каких-то неведомых мне эмпиреях вращается, ни о чём ещё не говорит. Чёрт его знает, чем там у них эти интеллектуальные сборища завершаются, варианты могут быть такие, что проклянёшь потом себя за легкомыслие…

И тут вдруг я заметила, что говорю ему что-то. Поднатужилась, вникла: говорю ему, что свиданием это, вообще-то, назвать трудно, просто договорилась я с подружкой сегодня вечером податься в кино. И в принципе могла бы я с ним, если ненадолго, туда сходить. Никогда в жизни не была на поэтических вечерах, любопытно было бы посмотреть, послушать.

– Браво, – беззвучно поаплодировал он. – А то мне показалось, что вы отчего-то сильно комплексуете.

Я вытащила мобильник, вызвала Светку:

– Свет, я к тебе сегодня зайти не смогу, так обстоятельства складываются, потом расскажу. Мы с тобой в другой раз сходим. – И сразу же отключилась, чтобы он вдруг не расслышал изумлённый голос ничего не понявшей Светки. И вообще отключилась, чтобы ни с кем, прежде всего с Павликом, не соединяться, если позвонит он мне.

– Свет – это по теме, – заулыбался он. И повторил: – а потому, что с ней не надо света.

– Только мне надо зайти домой переодеться, – сказала я.

– Зачем? – пожал он плечами. – Вы и в этих доспехах превосходно выглядите. Нет надобности.

– Но-о… – неуверенно протянула я.

– А-а, понял! – постучал он себя по темечку. – Смутило вас, что я-то облачился в костюмчик, в галстучек, а вы будете непрезентабельно смотреться? Напрасно. Там у них, знаете, свои заморочки. И что заявитесь вы туда, так сказать, пер сэ, лишь принесёт вам дополнительные очки, поверьте мне. Вы там быстро в этом убедитесь. Неужели думаете, что я способен поставить вас в неловкое положение?

Поразительный это был человек, вообразить нельзя было, чего ждать от него в следующую секунду. У меня от всего этого голова пошла кругом. А настроение заметно потускнело. Как-то плохо вязалось это со светскими салонами, зваными гостями, люстрами-хрусталями – и я там в клетчатой ковбойке и джинсах. Или зачем-то навыдумывала я себе всё это, блажь какая-то на меня нашла? И вдруг снова дало о себе знать то неприятное ощущение где-то под желудком. Ну какой в нашем городе салонный поэтический вечер? Какие тут у нас поэты? И чего вообще мне захотелось: на этом мифическом светском рауте побывать или стихи местных поэтов послушать?

– Не надо, – тронул он меня за руку, – не накручивайте понапрасну себя, я ведь вижу. Повторяю: как вы могли подумать, что я могу причинить вам даже самые малые неудобства? Всё будет нормально. И обещанное мною удовольствие от вечера вы обязательно получите. Чего вы испугались?

Этого только не хватало. Вот уж не думала, что на лице у меня так запросто можно прочитать мои сомнения, – давно ведь уже не наивная девчонка, кое-чему в этой жизни научилась. Или это он такой сверхъестественной проницательностью наделен? Неожиданно разозлилась на себя:

– Да ничего я не испугалась, с чего вы взяли? Пошли.

Геннадий подозвал официантку, вынул из внутреннего кармана пиджака бумажник.

– Вы позволите мне… – начала я, но он не дал мне договорить:

– Да вы что?!

И мы пошли. Пешком. Он сказал, что нет смысла пользоваться транспортом, идти не больше четверти часа. Я держала его под руку. Сама бы ни за что не проявила инициативы. Это он предложил мне руку, сказав, что неудобно ему сопровождать даму на отдалении. И посоветовал мне не медлить, потому что там все уже собрались. Идти мне с ним было удобно, почти как с Павликом. Проходя мимо гастронома, сказал он, что забежит туда, обернётся мигом. Это тоже нимало меня озадачило: что там за приём такой, куда нужно со своей провизией являться? Или это не на стол, другие здесь какие-то соображения? Но не спрашивать же. И тут же другая мысль по ассоциации прискакала: вспомнила, что забыла в кафе на столе цветы. Не понос, так золотуха,− любимая Павликова присказка. Не возвращаться ж теперь. Впрочем – мамина уже поговорка, – что ни делается, всё к лучшему. Хороша бы я была, заявившись туда, не играло уже роли куда, с этим букетом. Да ещё с каким букетом – с тремя хилыми тюльпанчиками, осчастливили-де меня…

Обернулся он действительно быстро. В руке держал полиэтиленовый пакет, через полупрозрачную боковину просматривались бутылки. Час от часу не легче.

– Не комплексуйте, это не водка, надо было подкупить по дороге. На всякий случай.

Опять ничего не поняла. На какой всякий? Не водка, а что? Ладно, – мысленно махнула рукой, – последую его совету, не стану комплексовать.

– А я цветы забыла.

– Надо же! И как же я прошляпил? – С простецким видом почесал затылок. – Ну, пусть больше горя не будет. – Я вздрогнула. – Возвращаться плохая примета. Да это они сами забылись. Я ж говорил, что недостойны они вас, лишнее тому подтверждение.

Вскоре подошли мы к большому, прочной старой кладки дому, из тех старинных добротных строений исторического центра города, со щедрой лепниной по фасаду, античными ликами и замысловатыми орнаментами. Смотрелся же он, увы, весьма неказисто, видать было, что давненько не касались его руки штукатуров и маляров. Неухоженный, с застарелыми язвами и увечьями, но все ещё молча, упорно сопротивлявшийся лихим временам и людям. Я с детства любила эти старые, величественные здания. Воображала, какие там, с нашими несравнимые, высоченные потолки, исполинские стены, широченные, ложиться можно, подоконники и, главное, хранившаяся там дивная аура чьего-то неповторимого бытия, таинственного и недостижимо прекрасного. Внутри таких домов ни разу не довелось мне побывать, и сейчас я с замиравшим сердцем поднималась по такой, какой и ожидала там увидеть, величественной каменной лестнице со стёртыми, вековой давности ступенями. И начинало уже мне казаться, что недавние придумки мои о не канувших в Лету блестящих, для избранных, приёмах не так уж далеки от истины.

В одном, впрочем, не позавидовала бы я жильцам этого дома – нужный нам пятый, последний этаж был уж никак не ниже моего восьмого в девятиэтажке. Темпа мы не сбавляли, я чуть подустала и запыхалась, хоть и меньше тратила сил благодаря руке Геннадия. Тренирован он был отменно, лишь дыхание немного участилось. И мне, врать не стану, приятно было ощущать под своей ладонью литую, надёжную крепость его бицепса.

Наконец остановились мы перед крашеной в вылинявший коричневый цвет высокой дверью. Номер квартиры – двадцать семь. Ещё одна странность: Геннадий не позвонил и не постучал – уверенно толкнул оказавшуюся незапертой дверь, мы вошли. В просторной прихожей никто нас не встретил, из-за ведущей в комнату прикрытой двери доносился чей-то хрипловатый голос. Восторженность моя начала угасать. Прихожая эта соответствовала внешности дома – ремонт тут не делали много лет, в глаза бросались запущенность, небрежность. Мысли о вощёных паркетах и хрусталях можно было сразу же выбросить из головы. Геннадий потянул на себя дверную ручку, пропустил меня вперёд.

В большой, такой же неприглядной комнате с выцветшими обоями за то ли очень длинным, то ли из двух составленных столом, крытым, похоже, простынёй, сидело, навскидку, человек пятнадцать. Во главе стола – на него я прежде всего обратила внимание – пожилой уже, высокий и худой, с вислыми усами мужчина. Что особенно меня поразило – в стародавнем пенсне, вот уж чего вживую никогда не видела. Сразу пришёл на память бывший предводитель дворянства Киса Воробьянинов. Быстро обежав глазами гостей, удостоверилась, что Золушкой тут однозначно выглядеть не буду. Публика подобралась самая разномастная, и по виду, и по возрасту. Достаточно сказать, что Геннадий тут был единственным мужчиной, повязавшим галстук.

Наше появление встречено было громкими приветственными возгласами. Я просто физически ощутила, как вонзилось в меня множество любопытных, оценивающих взглядов. Геннадий подвёл меня к столу, голосом захолустного конферансье произнёс:

−Апогей сезона, очаровательная девушка Полиночка, прошу любить и жаловать! А это, – сунул руку в пакет, – апогей застолья. – И выставил на стол три бутылки айрана. – На всякий случай.

Я знала, что айран этот пьют для протрезвления, удивилась. Неужели Геннадий предполагал, что здесь они так наклюкаются, придется кого-то отхаживать? Печальный опыт уже имелся? Кому-то на что-то намёк? Или это юмор такой, чтоб народ позабавить? Последнее вполне было вероятно, потому что все засмеялись, загалдели, кто-то свистнул. Если Геннадий хотел произвести впечатление, то преуспел в этом. Сели они поплотней, нас усадили. Я придирчиво оглядела стол: посуда разномастная, бокалы и рюмки перемежались прозаическими стаканами. Судя по тому, что выпивки в бутылках заметно поубавилось, собрались они довольно давно. Публика соответствовала сервировке – по возрасту, внешности, одеянию. Теперь я окончательно удостоверилась, что ни о каком светском рауте и речи быть не может. Оставалось надеяться, что всё-таки они здесь поэты или любители поэзии. Иначе вообще вся эта затея превращалась в какой-то глупейший фарс.

Геннадий вёл себя раскованно, видно было, что здесь не впервые и со всеми хорошо знаком. Средних лет мужчина, абсолютно лысый, но с окладистой бородой, стоял, держа в руке стакан. Мы, очевидно, прервали его тост. Когда мы уселись, он сказал:

– Давай, Гена, соображай хутчей, а то мысля испаряется.

– Это мы мигом,− прищелкнул пальцами Геннадий.

Передо мной возникли бокал, тарелка с огурцом, лимонной долькой, двумя кружочками колбасы и ломтиком сыра. Такой же натюрморт появился перед Геннадием, только вместо бокала – стакан. Затем в руках у него оказались две бутылки – одна водочная, другая с красным вином.

– Мадмуазель? – склонился он надо мной. – Что предпочитаете?

Вот уж беда моя. Или не беда, благо, как посмотреть. Не люблю спиртное. Никакое. От одного запаха воротит. Даже пива не люблю. И поэтому в компаниях почти всегда я как белая ворона. Не только потому, что приходится выкручиваться, объяснять что-то, а то и просто отбиваться от чересчур приставучих доброхотов, уговаривавших меня. В общежитие к Павлику хоть не заходи. Я, единственная трезвая, ещё и некомфортно чувствовала себя в окружении захмелевших, развеселившихся и раскрепостившихся людей. Несколько раз я заставляла себя выпить, вроде как лекарство глотала, но последствия потом были гадкие. Я, похоже, генетически – и папа, и мама убежденные трезвенники – не приспособлена была для приёма алкоголя. Восставал мой желудок, тошнило. Боязно было ложиться – сразу начиналось это отвратительное муторное вращение, жить не хотелось. Страдания в туалете да головная боль – вот и всё моё от выпивки удовольствие. К тому же я быстро пьянела, иногда совсем немного выпитого для этого хватало. А уж здесь-то вообще следовало быть начеку.

– Извините, я не пью, – сказала я Геннадию.− И чтобы сразу же со всем этим покончить, добавила: – Совсем не пью. Никогда.

За столом было тихо, все смотрели на меня. Геннадий завис с этими своими двумя бутылками, не садился. Идиотская ситуация, впору было подумать, что все они никогда не видели непьющего человека, как на редкостное явление на меня пялились.

– Даже самую малость? – ласково спросил он.

– Ну не надо, Геннадий, пожалуйста, – попросила я. Только этого спектакля мне сейчас для полного счастья не доставало.

А затем произошло нечто совсем уж повергшее меня в замешательство. С другого конца стола послышался царственный, густо смазанный бас хозяина:

– Не дело, Полиночка, на Руси ведь живём!

Не знаю, почему это так сильно на меня подействовало, затравленно глянула на блеснувшие стеклышки его пенсне, сказала Геннадию:

– Хорошо, вина, пожалуйста, только немного.

Сидевшая рядом со мной девушка в красном платье заговорщицки подмигнула мне, и я сразу же поняла, что на доброе, может быть даже дружеское отношение по крайней мере одного человека могу здесь рассчитывать.

Спасибо лысому бородачу, отвлёк от меня внимание. Он театрально откашлялся, качнул стаканом:

– Вернемся, други, к нашим овнам. О чем это я? А, ну да! Припадём, значит, к источникам. Источник мудрости, это даже любой овен знает, – опыт. А источник опыта – глупость человеческая. Получается, что учимся у глупцов!

– Ставлю диагноз, – вмешался парень в пёстрой куртке. – Психических отклонений у него нет. Просто дурак.

– Бедный мой Вовчик, – сокрушённо вздохнул бородач, – я всегда знал, что чего-то очень нужного тебе явно недостаёт.

– И совершенно напрасно знал, – парировал Вовчик. – Я-то как раз живу в достатке. Меня всё уже достало.

– Не возникай, Вовчик, – вмешалась девушка в красном. – У меня уже рука устала за бокал держаться. Выпьем мы когда-нибудь или нет?

И я по голосу её поняла, что она порядком уже захмелела.

– У тебя в роду беременные были? – не угомонился Вовчик.

– За женщин надо выпить немедленно, – сказал бородач и, я подметила, не выпил, а как-то ловко, плавно влил в себя, не глотая, водку из своего стакана.

Я тоже немного выпила. Трудно, глоток за глотком, чтобы не цеплялись ко мне больше. Ничего, нормально, не поперхнулась, чего опасалась. И тут снова подал голос хозяин. Обратился причём ко мне, далась же я ему. Сказал, что я, как новичок, обязана провозгласить тост, таков обычай. Геннадий под столом ободряюще тронул меня коленкой, подлил мне в бокал. Я растерялась. Понимала, что произнести какую-нибудь банальность – нельзя. Нескольких услышанных мною реплик хватило, чтобы понять, какие краснобаи здесь собрались, балбеской выглядеть не хотелось. И с той же отчётливостью понимала, что отказываться тоже нельзя, придётся говорить. Напряглась и – пофартило – удачно вспомнила анекдот, услышанный недавно от одного нашего доктора. Встала с бокалом в руке, выдохнула.

– Тост мой будет банальным. Предлагаю выпить за счастье. Которое, говорят, не в деньгах. Я хочу пожелать вам всем убедиться в этом на собственном опыте. – Отважно выпила почти полбокала, никакого вкуса не ощутив, и облегчённо села, словно тяжкую повинность отбыла. Не знала, от чего сразу в голове зашумело – от выпитого или оттого, что переволновалась.

– Лепо, – тихо похвалил меня Геннадий и положил руку на мою коленку.

А я его руку не сбросила. Мне вдруг как-то хорошо, умиротворённо стало и ко всем вдруг прониклась если не симпатией, то по меньшей мере расположенностью: да они тут всего лишь выпендриваются друг перед другом, ёрничают, слова в простоте не скажут, принято у них так наверно. И уже благодарна была Геннадию, что привел меня сюда. К таким интересным, неординарным людям. Не сравнить же с теми незатейливыми посиделками, на которых доводилось мне раньше побывать, уровень, класс не тот. Как не сравнить Геннадия с парнями, с которыми зналась раньше. И с Павликом тоже. Да, с Павликом тоже, кого я хочу обмануть? Не однажды получала я возможность убедиться, что какая-нибудь неудача может потом обернуться большим везением. Которое, если проследить всю цепочку событий, не выпало бы, не случись той неудачи. Как горевала я, обнаружив, что потеряла свой мобильник! Разве, если б не это, появился бы в моей жизни Геннадий? Господи, какая бредятина лезет мне в голову! Я пьяная дурёха?

Геннадий шепнул мне на ухо:

– Вы так же умны, Полиночка, как хороши собой. Я уразумел это в первые же минуты нашего свидания. И что свёл нас незрячий случай – одна из самых больших удач в моей жизни. Вы не откажетесь выпить со мной за нашу встречу? Ну хотя бы пригубить.

– Не откажусь, – ответила я, глядя в его редкостные глаза.

А у них тут конвейер работал, уже возвысилась над столом с бокалом в руке худющая моложавая, очень коротко, как мальчишка, остриженная женщина, все пальцы в разномастных перстнях, провозглашала очередной тост. Говорила она что-то о родстве душ, но я её не слушала – я смотрела на Геннадия. Он коснулся легонько своим бокалом моего, и я не пригубила – несправедливо это было бы – до дна опустошила свой бокал.

И ничуть, к изумлению своему, не опьянела я, наоборот, проступило всё чётко и откровенно. Я теперь точно знала то, о чём перед тем лишь догадывалась. Это не ему, это мне повезло. Не чаяно, не гаданно.

С другой стороны склонилась ко мне девушка в красном, тоже шепнула:

– Сходим покурим?

Я один раз в жизни, давно уже, попробовала закурить. И до того это противно было, что до сих пор вспоминаю с содроганием. Дыма табачного вообще не переношу. Еще одно преимущество Геннадия – не курил он. Во всяком случае, ни разу не закурил с той минуты как свиделись мы с ним. Да я бы сразу почувствовала, обоняние у меня острое. Лучше бы оно не было таким: Павлик курит, причём дешёвые сигареты, иногда не только целоваться – рядом стоять непросто было. А сейчас пожалела, что некурящая. Мне, знала уже почти наверняка, предстоит теперь жить новой, разительно отличавшейся от прежней жизнью. И полезно, чего ни коснись, заиметь тут подругу, с помощью которой легче было бы вживаться.

– Давай, – сказала ей. А потом Геннадию: – Я схожу покурю, вы не против?

Был он не против, хотя брови его чуть шевельнулись, следом за девушкой в красном выбралась я из-за стола, и вдруг меня качнуло. Неслабо качнуло, успела, к счастью, сохранить равновесие. А потом, когда шла за ней, ощущала, какими неверными, ненадежными сделались ноги. Пока сидела, ничего такого за собой не замечала. Обеспокоило другое: заметил ли Геннадий или кто-либо из сидевших за столом, что не совсем твёрдо держусь я на ногах.

Мы вышли на лестничную площадку, девушка в красном достала пачку, извлекла из неё две невиданные мною раньше, длинные и тонкие, сигареты, одну протянула мне, сказала:

– Наташа.

– Полина, – сказала я, храбро вставив сигарету в рот, и прислонилась для надёжности плечом к стенке.

Наташа щёлкнула зажигалкой, я, прикуривая, осторожно втянула в себя воздух. Самым главным сейчас было не закашляться, иначе вся моя задумка во многом утратила бы смысл. И снова повезло, сумела. Мелькнула даже мысль, что, встретив Геннадия, как-то преобразилась я, по-другому стала проявлять себя. Выпустила дым, улыбнулась Наташе.

Хорошо всё складывалось, смущало лишь немного, что возможная подруга моя – теперь, лицом к лицу, виделось это отчётливо – заметно перебрала. Глаза у неё поплыли и речь не совсем внятной сделалась.

– Давно с Генкой? – спросила.

– Не очень, – уклончиво ответила.

– Не боишься?

– Чего? – заморгала я.

Она сосредоточилась, внимательней поглядела на меня, усмехнулась левой половиной губ:

– Так, ничего.

– А ты давно его знаешь?

– Да уж, – так же невразумительно сказала.

И тут я задала ей вопрос, не имевший для меня особого значения, но всё это время не вылетавший из головы:

– А ты знаешь, почему он сюда в костюме и галстуке заявился?

– Да уж, – повторила Наташа. – Выпендриваются они здесь друг перед другом, каждый со своими закидонами.

Генка, например, обязательно при полном параде припрётся, реноме у него такое. – Глубоко затянулась, шумно выдохнула из себя дым и вдруг зло, ненавистно сказала: – Сволочь!

– Почему сволочь? – обиделась я, словно это меня она обозвала.

– Почему, почему… Да потому что все ворюги сволочи.

Она замолчала, глядя куда-то в сторону, молчала и я, забыв о своей сигарете. Поняла я, что промахнулась: злющая пьяная девка она, задружить с ней всякое желание пропало. А она, всё так же улыбаясь одной половиной лица, хмыкнула: – Балдей, балдей, я когда-то от него тоже балдела.

– И что? – ревниво спросила я.

– А ничего. – Швырнула на пол недокуренную сигарету, в сердцах растоптала её. – Пошли.

Теперь я уже не хотела уходить, придержала её за руку:

– Расскажи, Наташа. Пожалуйста.

– Что тебе рассказать? – раздражённо дёрнула она плечами. – Как он украл у меня из кармана мобильник? Весь из себя такой, стихи читал! – Передразнила: – «Среди миров, в мерцании светил одной звезды я повторяю имя»! Как он когда-то привёл меня сюда, к этим чокнутым, непризнанным гениям? Хомо рифмиенс хренов! Ну, ты идёшь? – Повернулась – и пошла от меня.

Теперь главным было – твёрдо держаться на ногах. И ещё, как солёной волной вдруг окатило – те стихи написал ведь не Антокольский, как же сразу тогда не вспомнила? «Мой любимый»… И вообще у Анненского слова там несколько иные, так Вертинский пел… Может быть, если бы вспомнила… Если бы я… И наконец заплакала…

Бедная девочка

Климов сразу обратил внимание на эту странную троицу – девушку и двух парней. Как это чаще всего и бывает на пляжах, люди предпочитают потом места, выбранные ещё при первом своём здесь появлении. Особенно в условно замкнутом пространстве пансионата или базы отдыха. И по-детски досадуют, обнаружив утром своё облюбованное место уже занятым кем-то другим. Привыкать много проще, чем отвыкать, к соседям, например, с которыми волею случая оказались за одним столом или в одном купе. А эта троица, обитавшая к тому же на базе в соседнем домике, каждый день загорала с ним рядышком. Наблюдал он за ними не только на пляже – в столовой, на волейбольной площадке, иногда вечером на танцевальной. И не сразу сообразил, кто из них кем кому приходится.

Она была хороша. В той прелестной поре девичьей спелости, когда каждый взгляд, каждое движение предвещает скорый расцвет неотразимой женской силы и красоты. Едва ли старше восемнадцати, тоненькая, гибкая, но с крепкими уже бёдрами и налитыми грудками. А парни сильно разнились. Один, повыше и побелей, был девушке в пару – такой же лёгкий и светлоглазый. Другой – плотный, мосластый, с чубом до бровей и обильно для его юных лет поросшей тёмными волосами грудью, с вычурно подбритыми усиками, выглядел лет на пять постарше.

Обращали на себя внимание прежде всего потому, что больно уж непостижимо все трое себя вели. Светловолосый – Климов знал уже, что зовут его Сева – по уши влюблён был в девушку, Люсю. Чтобы не засомневаться в этом, хватало лишь пару раз взглянуть, как преданно смотрит он на неё, как во всём старается угодить. Люся же, что тоже было очевидно, не очень-то его жаловала и, соответственно, никаких ответных знаков внимания не выказывала, просто владела и царствовала. Она верой и правдой служила другому, Алику. И слово «служила» здесь не случайное, иное трудно подобрать, разве что ещё более хлёсткое «прислуживала». Тот буквально помыкал ею, откровенно, нагловато, не считая нужным хоть как-то затушевать это. Звал не иначе как Люськой, мог, развалившись на подстилке, погнать её за пивом или сигаретами, наорать на неё. Однажды Климов заметил, как, недовольный чем-то, шлёпнул её прилюдно по заднице. И что всего удивительней, и она, и верный её рыцарь Сева мирились с этим, не возмущались и, судя по всему, принимали как должное.

Наконец-то Климов сообразил, что Алик – Люсин брат, хоть и настолько они друг от друга отличались внешне. Причём из тех дрянных братьев, которые младших сестёр своих, даже повзрослевших уже, всерьёз не воспринимают, ни во что не ставят, а частенько и просто третируют. Те же, с малых лет ими в восхищении пребывавшие, покорно всё сносят и не ропщут.

Этот Алик заинтересовал Климова и тем, что определённо где-то раньше встречался ему. Память на лица у Климова была слабовата, что всегда осложняло его врачебную работу. Тем паче для него – дерматовенеролога: знал ведь, как обидно больному, если врач не запомнил его. Впрочем, и у того же Климова не однажды могли бы возникнуть причины для обиды, когда лечившийся у него пациент где-нибудь в людном месте, что называется, в упор его не видел, даже не здоровался. Но Климов, как и все его коллеги по специальности, относился к этому с ироничным пониманием, тем бо́льшим, чем дальше практиковал. Потому что был не только «дермато», но и венерологом.

Он вообще как-то иначе воспринимал сейчас всё его окружавшее, смотрел словно бы иными, другого постижения глазами. В таком качестве ему на отдыхе, к тому же на жарком, бездельном, беспечном июльском море, раньше пребывать не доводилось. Почти как в былой холостяцкой своей жизни вольным молодцем, но стреноженным теперь доверенной ему дочкой. Впервые после женитьбы в отпуске без жены.

Так решено было на семейном совете. Супругу угораздило сломать ногу, с трудом передвигалась в гипсовой повязке. В таком виде, само собой, о море и думать не приходилось. А Сонечке осенью в первый класс, ей, часто и легко простужавшейся, с её ненадёжным горлышком, полезно было бы побывать перед школьными трудами на целительном море. И удачно подвернулась путёвка на базу отдыха под Новороссийском, оборотистая тёща расстаралась. Одним словом, ни два, ни полтора. Верней, всё-таки полтора.

Из развлечений, кроме моря и столования, волейбол и, через день, танцы. С танцами были проблемы. Всё-таки зазорно было при дочке, большой уже девочке, кавалерствовать, да и небольшой охотник был Климов по этой части. К тому же начинались они поздновато, когда Сонечке нужно уже было почивать. Оставить же её одну, а самому уйти, Климов не мог себе позволить. Зато на волейбольной площадке гостевал он часто. Играл неплохо, когда-то входил даже в институтскую сборную. Навыки вернулись быстро, и радостно было после длительного перерыва вновь почувствовать себя молодым, сильным, умелым. Тем более что игры тут были не курортно-любительские, подбирались в команды неслучайные игроки с трёх близлежащих баз отдыха, собирались зрители. И Климова тешило, что выигрышно смотрится он здесь не только в глазах Сонечки, самой преданной его болельщицы.

Для особей женского пола вход в игру не закрывали, но одного их желания было мало, они тоже должны были соответствовать. Таковые находились редко. И Светлана тут была вне конкуренции. Чувствовалось, что в недалёком прошлом, а, возможно, и поныне, тренировалась она, толк в игре знала. И по всему видать было, что ей тоже льстит, как любуются ею что игроки, что зрители, как привлекательна она, прыгучая, звонкоголосая, с победно реющим над высокой загорелой шеей белым хвостиком, прихваченным аптекарской резинкой. На её правом безымянном пальце красовалось обручальное кольцо, но мужа здесь не было точно – Климов знал это наверняка, потому что в столовой сидела она за соседним столиком, а на пляже загорала неподалёку от него. Он ещё поудивлялся её мужу, отпустившему одну на юг такую симпатичную молодую жену. Она понравилась ему, и в той же столовой или на пляже украдкой поглядывал на неё и ревниво, словно имел какие-то права, следил, не зафлиртует ли она с кем-нибудь из ушлых здешних мужичков.

Они уже были знакомы – поспособствовала волейбольная площадка. Задружила она с Сонечкой, о чём-то шепталась с ней, шутила, иногда звала с собой в море, что тоже подкупало Климова. У неё, оказалось, дома тоже осталась дочка, скучала по ней. А затем случилась история, сблизившая их, – до этого лишь здоровались и перекидывались случайными несколькими словами, общалась она в основном с Сонечкой. Принимая подачу, Светлана поскользнулась, неловко упала, сильно ушибла плечо. Было ей очень больно, едва сдерживала слёзы. С травматологией Климов знаком был постольку-поскольку, со студенческих лет практически не встречался, но тут диагноз поставить труда не составляло, ясно было и непосвящённому – вывих плечевого сустава. Все заохали, заахали, кто-то побежал искать машину, чтобы везти Светлану в город, Климов же решил вмешаться в процесс, тем более что кое-кому, Светлане в том числе, известно было о его врачебной ипостаси, положение обязывало, да и время.

Самому ему такой вывих никогда в жизни вправлять не доводилось, но не однажды видел и помнил, как это делается. Была к тому же опасность, что там в довершение ко всему может быть ещё и перелом, что даже специалисту порой трудно определить без рентгена. Знал и то, что без предварительной анестезии вмешательство может быть не только безуспешным, но и очень болезненным, вплоть до болевого шока. Чуть успокаивало, правда, что смещение головки плечевой кости, насколько мог он судить, выражено незначительно, можно было рискнуть. И, чего уж там, было, всё-таки было сомнительное желание чуть покрасоваться своим врачебным бдением. И перед Светланой, и перед всеми остальными, хоть и пытался уговорить себя, что просто время сейчас дорого и, если он не вмешается, слишком много его будет упущено, пока найдут машину, доедут до неблизкого города, разыщут больницу.

Сделал всё, как в памяти сохранилось. Уложил Светлану на скамейку вниз лицом, со спущенной рукой, чтобы расслабились связки, выждал с четверть часа, затем уперся босой пяткой в подмышку Светлане – и резко дёрнул её руку на себя и вверх. Она громко вскрикнула, но на мгновение раньше услышал он сладостный для уха щелчок – головка кости вошла в предназначенную для неё лопаточную впадину. Климов перевёл дыхание – самое страшное осталось позади, осталось только позаботиться о косыночной повязке, мобилизовать сустав. Кто-то предложил свое полотенце, по длине оно сгодилось, булавка тоже нашлась.

На следующий день Светлана перетащила свою подстилку к климовской и выглядеть они стали, оба с обручальными кольцами и с девочкой, одной семьёй. Держались теперь вместе – на море и с моря, в столовую и на волейбольную площадку, где, увы, Светлане отведена была ныне лишь роль болельщицы. Светлана оказалась москвичкой, журналисткой, были у неё с мужем две путевки на эту базу отдыха, но мужа перед самым отъездом срочно отправили в командировку, а дочка с бабушкой уже отдыхали у родни в деревне. Сначала ехать одна не хотела, но супруг пообещал быстро уладить дела и присоединиться к ней, что-то там у него не срослось, по задуманному не вышло. Неожиданно быстро и крепко привязалась к ней Сонечка. Вплоть до того, что иногда, забывшись, называла тетю Свету мамой. Сонечка даже просила Светлану укладывать её спать, чтобы послушать очередную сказку, коих знала Светлана великое множество или сочиняла на ходу, да так, что и Климов порой слушал с интересом.

Зато у него самого отношения со Светланой складывались куда как непросто. Взрослый уже мужчина, не мог он не чувствовать, что тоже Светлане не безразличен, не в одной её признательности тут дело, и прояви он настойчивость, шансов у него могло быть немало. Хоть и не вызывало сомнений, что устоев Светлана нехилых, для скоропостижных курортных романов не годится. К тому же обстановка не благоприятствовала, не было возможности уединиться – куда Сонечку девать? О том, чтобы попытаться оставить Светлану у себя после того, как Сонечка заснёт, и речи быть не могло. Но всё это так, теоретически, не более чем его досужие размышления и если не выдавал желаемое за действительное.

А ещё – и смех, и грех – висела между ними в прямом и переносном смысле слова её подвешенная в косынке рука. Светлана спрашивала, долго ли ей эдак «инвалидно» ходить, весь отпуск насмарку, не поплавать даже. Он точно не помнил, спросить было не у кого, но предполагал, что, дабы не навредить, нужна хотя бы неделя. Ограничивался тем, что, провожая Светлану вечером к её домику, дружески бесплотно чмокал в щёчку.

Как уж водится при длящемся знакомстве, доверили они друг другу какой-то минимум сведений о своей жизни. Одно её признание было для Климова крайне неприятным. Светлана сказала, что нет худа без добра: благодаря этому её злосчастному падению она не только скрасила своё пребывание здесь, задружив и с ним, и с Сонечкой. Ни с соседками по комнате, ни с кем-либо другим поближе сойтись как-то не удалось, да и не хотелось, никто по душе не пришёлся. Но главное – она теперь, якобы «состоя» при докторе Климове, наблюдавшим за её выздоровлением, избавилась от приставаний Алика. Забредя впервые с соседками на танцы, еле потом избавилась от него, спасалась бегством. Пакостник редкий, он сразу же, пригласив её танцевать, столько стал позволять себе, что она чуть со стыда не сгорела, едва отбилась. И потом ещё все три дня, оставшихся до падения на волейбольной площадке, боялась оказаться где-нибудь в одиночестве. Накануне же вечером, подловив её на отшибе возле туалетов, он, крепко выпивший, схватил сзади за шею и потащил куда-то в темноту, зажав ей рот. А затем крикнул ей, сумевшей вырваться, вслед, что всё равно она, сука, никуда не денется от него, пусть не надеется. Повезло тогда: послышались невдалеке мужские голоса, не погнался он за ней. Она и загорать-то на пляже поспешила вместе с Климовым и Сонечкой, чтобы Алик это видел, принял к сведению. Слушая её, Климов закипал от злости, как если бы речь шла действительно о его жене. И, в тот же вечер, вспомнил вдруг Климов, где он видел этого Алика. Не сразу удалось это ещё и потому, что тот был тогда коротко стрижен и без усов. Земляком оказался. Выявил Климов у него цветущий сифилис, направил в стационар, но Алик сбежал, и разыскать его, тем более принимая во внимание ущербность имевшихся для этого возможностей, не удалось. И хорошо бы, если лечился он потом у подпольного врача, а не у какого-нибудь шарлатана, загонявшего острый процесс в хронический, дело не редкое…

Тем недобрым утром Климов, проснувшись непривычно рано, увидел просунутый снаружи под дверь сложенный листок бумаги. Поднял, развернул, прочитал. Всего несколько слов, написанных неровными, скачущими буквами, видно было, что второпях. Светлана прощалась с ним. Благодарила за доставленное ей удовольствие в эти совместно проведённые дни. Извинялась, что не смогла проститься лично, нет у неё такой возможности – сейчас в город уходит машина, подбросят её в Новороссийск. Желала им приятно провести отпуск и всего хорошего.

Ничего не понимал. Вчера вечером расстались как обычно, ничего она ему о скором своем отъезде не говорила. Знал он, что отдыхать ей здесь ещё десять дней. С кем вдруг уехала она в ночь и почему? Приехал за ней муж, забрал? Получила извещение, что дома что-то стряслось, поспешила в Москву? Была какая-то иная, неведомая ему причина? Но почему не написала ему о ней, не придумала что-нибудь, в конце концов, если не хотела откровенничать? Он, коль на то пошло, не заслужил такого бесцеремонного к себе отношения. Но в одном мог не сомневаться: и его, и Сонечкина жизнь тут без неё сильно оскудеет. И ещё знал, что смиренно проглотить этот её недружественный выверт у него не получится. Он обязан выяснить, что всё-таки приключилось, должны ведь были остаться какие-то следы, не в глухом лесу живут.

Он пошел к её жилищу. Зарождалось южное утро, свежевыпеченное сплющенное солнце едва лишь выкатилось из-за темневших вдали щетинистых гор, народ ещё только просыпался, возле столовой, ожидая открытия, позёвывали две местные собаки. Было рассветно розово и свежо. Но Климову теперь было не до всего этого.

На верандочке Светланиного сборного щитового домика, выкрашенного в позитивный зелёный цвет, дородная женщина снимала сохнувший на верёвке купальник. Климов опознал в ней Зину, её соседку, подошёл, поздоровался, не зная, как половчей подступить к этой щекотливой теме. Но та, умильно ему улыбнувшись, словно осчастливил он её своим приходом, сама завела разговор. Спросила, уж не Светочку ли он здесь ищет. А когда Климов молча кивнул, затараторила, что ку-ку его Светочка, давно и след простыл. Собралась быстренько и укатила на ночь глядя, неужто даже не попрощалась с ним? Или не захотела, чтобы видел он её в таком неприглядном виде? Перед сном отлучилась Светочка, пусть уж извинит он за такие подробности, по нужде, не было её долго, они с другой соседкой заволновались даже, хотели пойти искать, а тут она сама объявилась. Да такая страхолюдная, что обомлели они. Блузка на ней разорвана, волосы чёрт те как растрёпаны, лицо всё распухшее, точно комарами покусано, а под глазом фонарь светится, дурной кровью наливается. Всполошились они, стали расспрашивать её что да как, а та ни слова не отвечает, только колотит её всю, будто из моря холоднющего выбралась. Новое на себя натянула, вещички свои в чемодан как попало побросала – и вон бежать. А потом слышат они: мотор за окошком затарахтел. Тут, он тоже, наверное, видел, мужик один вчера на своей сюда приехал. И как только уломала она его, в ночь-то, чем, интересно, купила. Вышли они поглядеть – точно, на нём Светка уехала, потому что больше не показывалась тут, куда б иначе делась…

Она рассказывала, Климов слушал, каждое слово колом по голове. О том, как сначала подумали они, будто это он, Климов, так её разукрасил, не угодила, видать, чем-то ему. Потом решили, что быть того не может, интеллигентный ведь человек, доктор, не способен он на такое, хотя, конечно, всякое бывает. А ежели не он, тогда…

Климов не дослушал её, развернулся, пошел к себе. Он уже всё про Светлану знал. Так, будто на его глазах происходило. В одном Зина была права: не хотела Светлана показываться ему такой. Верней, показываться такой после всего. И не только ему – вообще жить тут с этим дальше. Ещё и, подумалось вдруг, выручала она его? Тоже ведь не исключалось. Понимала, в каком непростом положении он сейчас окажется, должен ведь будет как-то отреагировать, постоять за неё. Впрочем, известно как, потому что иного мужского решения не существует, а последствия могли быть самыми непредсказуемыми, во всех смыслах. Но каков же мерзавец! Мразь какая!

Заставлял себя хоть немного поостыть, более или менее спокойно обдумать, как быть дальше. Что Светлана потеряна для него навсегда, сомнению не подлежало. И не в том лишь причина, что не знал он ни адреса её, ни номера телефона. При всём при том нелепо даже подумать было, что поедет он в Москву её разыскивать. Но и безропотно проглотить такое скотство нельзя было. Жить после этого стало бы противно, в зеркало на себя глядеть. А если не подраться с ним, лишить себя счастья хотя бы разок врезать ему по наглой усатой роже, чем бы потом всё ни завершилось, что ещё можно придумать, какие есть другие варианты? Но подраться с ним в качестве кого? И за что? Разве есть у него какие-то неопровержимые доказательства, что это именно Алик надругался над Светланой, разве не сыщется здесь и кроме Алика какого-нибудь пьяного подонка? Это ведь только он, Климов, наверняка знает, как всё было, но какие у него доказательства? Светлана укатила, рассказать некому. Алик наверняка сочтёт себя безвинно оскорблённым, глаза выпучит, с такого станется. Но что и как доказывать? Свидетелей искать, экспертизу проводить? Почему он вообще должен какие-то доводы и поводы выискивать? Да просто придраться к чему угодно – на подстилку, мол, грязной ногой наступил или водой брызнул – и сразу по морде, ничего не объясняя. А там уж как пойдёт. Но вот при Сонечке… Подловить его где-нибудь потом, когда Сонечки рядом не будет? Вызвать по-рыцарски на дуэль, назначить место и время, ночью уже, когда Сонечка заснёт? Дешёвое кино…

Климов стоял перед своим домиком, не решаясь войти. Казалось почему-то, что если здесь, прямо сейчас, не примет какое-то решение, потом всё уже не заладится, вкривь и вкось пойдёт. Поступил однако так, как нередко делал, когда не находился выход из затруднительного положения, – пустил дело на самотёк, уповая, что кривая сама куда-нибудь да вывезет.

Сонечка ещё спала. С ней было проще. Придумать, например, что у тёти Светы заболела дочка, и она срочно поехала домой. Так и поступил. Сонечка зашмыгала носом, едва сдерживая подступившие к глазам слёзы.

Климов торопил её. Поскорей хотелось оказаться на пляже, Алику в глаза поглядеть. И не только. Светлана, очень даже вероятно, пусть и с одной рукой, наверняка отчаянно сопротивлялась, женщина она молодая, спортивная. Уж лицо-то сволочи этой расцарапать сумела бы. Сразу же кольнула и другая мысль, тревожная, о чём не подумал раньше: слишком мало времени прошло, чтобы её травмированный сустав окреп, уж не пострадал ли он снова, того хуже. Впрочем, не имело решающего значения, какое у Алика лицо, взглянуть бы только на это животное, дальше всё своим чередом пойдет.

В столовой троицы не было. Что ни о чём не говорило: они почти всегда опаздывали, долго, видать, спали. Они и на море приходили обычно много позже, но в этот раз не было их особенно долго, Климов маялся. Наконец появились. Вдвоём – Люся и Сева. Алика с ними не было. Как всегда расположились они рядом с Климовым, прошло ещё полчаса, Алик не появлялся. Климов не выдержал, спросил, куда тот делся. И ошарашен был услышанным: Алик на рассвете убыл, за ним приехали друзья, сюда уже не вернётся. Вот и вся кривая. Нагадил напоследок и скрылся. Климов и сам с удовольствием уехал бы отсюда, опостылело ему сразу и море это, и вообще всё. Но вариант этот сразу же отпадал, хотя бы потому уже, что нужно ведь было оздоравливать Сонечку…

Сонечка скучала по тёте Свете, надеялась, что та вдруг ещё вернётся, может быть даже, со своей дочкой. Но через пару дней познакомилась с приехавшим в их домик мальчиком, оказавшимся большим придумщиком и способным художником. Очень похоже нарисовал её портрет, чем сразу же и покорил её, о тёте Свете уже почти не вспоминала, чему Климов порадовался.

Сонечка, Сонечка… Сонечка вообще всегда была плохо постижимой для Климова девочкой. Тихоня и домоседка, способная часами занимать себя чем-нибудь, рисовать или кукол лечить, никого не беспокоя, могла она вдруг даже из-за кого-нибудь пустяка взбелениться, заупрямиться, да так, что сладить с ней подчас было невозможно. Случалось такое, к счастью, крайне редко, особых проблем не создавало. Годы шли, и Климов, сам из семейства, в котором девочки не водились, с любопытством наблюдал, как его ненаглядная беленькая доченька постепенно превращается в маленькую женщину. Хлопот с ней – мог он сравнивать её с девочками из других знакомых ему семей – по-прежнему было не много, почти всегда можно было по уму договориться, совсем редко капризничала. Она рано выучила буквы, пристрастилась к чтению. Смышлёная, красивая девочка, затем девушка, училась хорошо, на медаль шла, папина радость. Порадовало Климова и то, что нравилось ей врачевание, собиралась поступать в медицинский, династию продолжать. Одно лишь немного если не смущало, то чуть настораживало Климова: не было у Сонечки друзей. Нет, с какими-то девочками и мальчиками в школе, одноклассниками, общалась, конечно, как без того, но за редкими исключениями никто из них в доме не появлялся, так же редко звали её к телефону, вечера просиживала дома, даже в праздники, всё книжки почитывала. Из дома в школу, из школы домой.

Глядя на неё не только отцовскими, но и мужскими глазами, понимал Климов, что такая девушка, симпатичная и толковая, не может не нравиться парням. Наверняка, в школе-то уж точно, кто-нибудь из них пытался поухаживать за ней, звал на свидание. И быть того не могло, чтобы никто ей тоже хоть немного не понравился, против голоса природы не попрёшь. Как это чаще всего бывает, не очень-то и хотелось Климову, чтобы вмешался кто-нибудь другой, чужой в их благополучное семейное бытие, но тем не менее. Говорил он об этом с женой. Та сначала отмахивалась: вот и слава богу, такие эти молодые нынче прыткие и бестормозные, глаза б не смотрели. Сонечка ведь девчушка совсем, успеется, пусть лучше над учебниками больше сидит, ей поступать в этом году, а в медицинский конкурс такой – не пробиться. Но однажды – тоже, наверное, что-то насторожило её – поговорила она с Сонечкой на тему, которая никогда прежде не затрагивалась. Не в лоб, конечно, обиняками да намёками, с шуточками-прибауточками, чтобы не обидеть ненароком дочку, не навредить.

Потом рассказала Климову. Сонечка разговор этот восприняла спокойно, не замыкалась, тоже отшучивалась. Просто никто из ребят не нравился, ей вообще не по душе класс достался, ни с кем сближаться охоты не было. А чему-то в угоду, абы с кем дружить – только время зря тратить, не заставлять же себя. Так и не разобрались они, к добру такое или не к добру, порешили не касаться больше этого, к тому же не время сейчас, экзамены на носу. Сонечка девочка умненькая, сама разберётся, да и какие там у неё годы, в самом деле успеется.

А весна в том году роскошная выдалась, солнечная, с крепким ранним теплом, к концу марта уже заголубевшая и зазеленевшая, самые нетерпеливые уже не только плащи да куртки – свитера с себя поснимали. В четверг двадцать седьмого марта, день этот Климов хорошо запомнил, Сонечки вечером, когда пришел он с работы, дома не оказалось. И по всему судя, дома после школы она не появлялась. Супруга тоже недоумевала. Утром та ушла как обычно, не предупредила, что, ещё и так надолго, задержится, не позвонила. Случись это не с их примерной Сонечкой, и внимания обращать не стоило бы. В семь часов Климовы занервничали, в восемь всполошились, в девять испугались. Сотового телефона у неё не было. Верней, был, купили ей в подарок ко дню рождения, но Сонечка им почти не пользовалась, редко брала с собой. Всё-таки об одной её однокласснице, с которой Сонечка общалась вне школы, они знали. Жила та в соседнем доме, жена была знакома с её матерью.

Поспешили туда. Девочка сказала, что Сонечка в школе была, ушла вместе с остальными, всё как всегда. Побежали домой – почудилось вдруг, что за время их отсутствия дочь могла вернуться. Не было её. И пошли они по валидольному кругу, известному всем, оказавшимся в подобном положении. Обзванивали приемные покои больниц, милицию, потом, шалея от всего происходящего, морг. Разговор с дежурным полицейским вообще добил Климова. Тот, услышав о пропаже дочери, спросил, сколько ей лет. Узнав, что семнадцать, не сдержался, прыснул в телефонную трубку. Да вы что? – искренне удивился, – ещё и одиннадцати часов нет, и себе и нам голову морочите, делать вам больше нечего! Следить надо лучше за дочерью, чтобы не шлялась! И отсоединился, не дав Климову слова больше сказать.

Сонечка пришла в начале двенадцатого. Климовы к тому времени состарились на десяток лет, о чём только не передумали. И совсем она сразила их, ответив на вопрос, где была, одним словом «гуляла».

– Как гуляла? – осевшим голосом спросила жена.

– Обыкновенно, – опять одним словом.

– Где ты обыкновенно гуляла? – включился Климов.

– Нигде, просто гуляла. – А потом тем же отстранённым, невыразительным голосом: – Я очень устала, спать хочу. – Прошла в свою комнату и плотно затворила за собой дверь.

Климовы остались смотреть друг на друга. Наконец жена спросила:

– Ты что-нибудь понимаешь?

– Понимаю. – Даже сумел пошутить: – Она обыкновенно гуляла, что же тут непонятного?

Сонечка пришла, живая, слава богу, невредимая, всё остальное сейчас было несущественно. Всё остальное потом. Жена была настроена агрессивней:

– Это что ещё такое? Что она себе позволяет? Родителей чуть до инфаркта не довела, ведёт себя как… как… – Не нашла нужного сравнения, решительно направилась к двери в дочкину комнату.

Климов попытался её задержать, но она лишь молча вырвала локоть. Он за ней не пошёл. Добрался ослабевшими вдруг ногами до дивана, сел, откинулся на его спинку, прикрыл глаза. Только сейчас полностью осознал, чего стоили ему эти несколько часов. Из той комнаты невнятно доносились голоса, слов не разобрать. В основном голос жены, Сонечка, если не отмалчивалась, отвечала едва слышно. На крик, чего опасался он, жена не переходила, обошлось. Наконец она вышла, раскрасневшаяся, шумно дышавшая.

– Нет, ты только посмотри на неё, даже есть она отказывается! Много берёт на себя! Целый день неизвестно где проболталась – и ни в одном глазу!

Климов, как ни измотан был всем этим, не смог сдержать улыбки. Взял жену за руку и повел на кухню, чтобы успокоить её и поговорить свободней.

Информацию жена выдала скудную. Нигде Сонечка, конечно, не гуляла, придумала это, чтобы отвязаться, сказала, что после школы зашла-де к какой-то однокласснице, заговорилась там, не заметила, как быстро время пролетело. И всё время, главное, к стенке отворачивается, то ли мать видеть не хочет, то ли в глаза глядеть стыдно.

– Но это же бред какой-то, – передёрнул плечами Климов, – даже соврать что-либо правдоподобное не удосужилась.

– Вот и я о том же, – завздыхала жена. И взялась перечислять, сколько несуразиц выдала ей Сонечка. Не позвонила потому, что у этой подруги нет телефона. Есть не хочет, потому что там её покормили. Сама удивлялась, что почему-то ни разу не вспомнила о маме с папой, не подумала, как они волнуются, не представляла себе, что так уже поздно. Но подозрительней всего не это. Отказалась почему-то сообщить, как зовут подругу и где она живёт, не играет, сказала, роли.

– И что ты обо всём этом думаешь? – спросил Климов.

– А чего тут думать, – вздохнула, – ясно ведь как божий день. Ухажёр у нее какой-то появился, теперь другая жизнь пойдёт.

– Не самая большая беда, – тоже вздохнул Климов, – этого же всё равно рано или поздно ждать следовало. Другое в толк взять не могу, отчего она из этого детективный роман делает, врёт нам? Ну повстречалась с парнем, ну задержалась, чего-то там влюблённые не наблюдают, почему прямо не сказать нам об этом, преступление что ли?

– В том-то и дело.

– В чём том-то? – не понял Климов.

– А в том, – округлила глаза, – что явно тут что-то не чисто, с чего бы это вдруг повела она себя как идиотка?

– Например?

– Ну, не знаю. Только чует моё сердце, что добром это всё не кончится. И нашла же время, перед самыми выпускными. И ты знаешь, мне даже почудилось, что от неё спиртным попахивает. Не потому ли отворачивалась? Я, правда, близко к ней не подходила, но всё-таки… И глаза у неё какие-то… Ты не заметил?

– Ну уж, – махнул он рукой, – не нагнетай. Делаешь из девочки чёрт те кого, ещё и алкоголичку. Всё, на сегодня отбой. Давай почаёвничаем да спать ляжем, у меня и без того день замотанный был, голова кру́гом. Утро вечера мудреней.

Заснуть долго не удавалось. Запретил он жене говорить больше о Сонечкиной выходке, но у самого из головы это не выходило. Прикидывал различные варианты, остановился на самом логичном. Сонечка явно не хочет, чтобы родители узнали, с кем она встречалась. Почему не хочет? Боится, что он им сразу же не понравится, настаивать будут, чтобы прекратила она с ним общаться? Что же он тогда за монстр такой? Отморозок, беспредельщик какой-нибудь? Дефективный? И неужели сумел так сильно приворожить её, чтобы буквально за несколько часов позабыла она обо всём на свете, мать с отцом безразличными сделались? Это Сонечка-то, золотая девочка, умница-разумница. И с нетерпением стал ждать следующего дня – авось прояснится что-то.

Распорядок дня был у них таким: утром первым уходил на работу он, вскоре после него жена, разбудив перед тем Сонечку в школу и, если успевала, покормив её. Плохо это сегодня было тем, что повидаться с дочкой ему не удалось. Позвонил жене на работу. Та ответила, что Сонечка утром не встала, сказала, что нет у них сегодня первого урока. Весь этот день чувствовал он себя как-то неуютно, сам не мог понять, что ему так покоя не давало. Да что, в конце-то концов, произошло? Подумаешь, трагедия какая, дочь пришла поздно, не захотела рассказать, где и с кем была! Другим бы его заботы. В семнадцать лет, пусть даже она не самая обычная для своего возраста девочка. И разве один несуразный день способен затмить все предыдущие годы, заставить усомниться в Сонечкиной совестливости и чистоте? Отчего ж тогда так муторно ему, засела под желудком зелёная болотная жаба, ворочается там, лапами скребёт.

Уроки у Сонечки, Климов знал, заканчивались где-то в два-полтретьего. Чем вызвано было это решение, на чём основывалось, сказать трудно. В начале второго он вдруг затосковал, прямо места себе не находил, отпросился с работы и поехал к Сонечкиной школе. Выбрал удобную позицию в подъезде, откуда хорошо просматривалась школьная дверь, принялся ждать. Входила и выходила ребятня, поодиночке, парами и группками, были и такие, о которых и не скажешь даже, что школьники, особенно девочки – вполне уже созревшие, броско одетые и подмалёванные молодые женщины. Климов отметил, как зримо отличается от них Сонечка – в младшие неприхотливые сестрёнки им годится и по виду, и по всему прочему. Осложнялось всё тем, что никого из её одноклассников он не знал в лицо, не уверен был, что опознает вчерашнюю девочку-соседку, поэтому не сможет определить, что выходят ученики её класса. Особенно когда появлялись они сразу гурьбой. Затея вообще была сомнительная. Кроме того, что легко было проглядеть Сонечку, могла она выйти и до его появления здесь, и много позже, не торчать же ему в этом подъезде бесконечно. Решил подождать до трёх, а потом, если не удастся её высмотреть, удалиться.

Но удача сопутствовала ему. Дочка вышла, причём одна, не заметить её было нельзя. Постояла немного, часто поглядывая на часы, потом, к удивлению Климова, направилась в противоположную дому сторону. Он, снова стараясь делать это незаметно, двинулся следом по другой стороне улицы. Завернув за угол, Сонечка остановилась. Что ждала кого-то, сомнений не вызывало. Климов похвалил себя за надёжно сработавшую интуицию. Ощутил, как покалывают кожу наэлектризованные мурашки нетерпения. Сейчас он увидит его. Того, ради кого дочь так непонятно и неприглядно себя повела. Текли минуты, никто не появлялся. Сонечка ждала, не уходила. Подонок какой! – злился Климов, – он ещё в довершение ко всему позволяет себе опаздывать, заставляет девушку ждать! Но Сонечка, Сонечка, уму непостижимо! Покорно стоит, не уходит! Теперь Климову того сильней захотелось его увидеть: кто он, ради кого она самолюбие своё ни во что не ставит. Который сумел за один вечер – наверняка ведь за один, вчерашний, ранее на всю эту блажь и намёка не было – так приворожить её.

Недалеко от Сонечки остановилась чёрные «ауди», выбрался из неё коренастый темноволосый мужчина в сером костюме. Сонечка устремилась к нему. Они поцеловались, она села на сиденье рядом с ним – и укатили. У Климова потемнело в глазах. Узнал его сразу же, хоть и прошёл десяток лет, не подвела сейчас память. Это был Алик. Это с ним целовалась Сонечка. На второй уже день. Не на второй?

Он пошёл домой, лёг на диван и мгновенно уснул, как бывало с ним иногда после сильного стресса. Разбудила его жена. Он не поделился с ней увиденным возле школы. Пришлось бы тогда рассказывать о тех событиях десятилетней давности, чего совсем не хотелось. Ждали Сонечкиного возвращения. Её мобильного телефона дома не было, что несколько обнадёживало: появлялась возможность связаться с ней. В четверть седьмого Сонечка позвонила сама. Сказала, что пусть они не беспокоятся, у неё всё нормально, она сегодня задержится, потом всё объяснит. И тут же, предвосхищая неминуемые расспросы, отключилась. Климов несколько раз пытался её вызвать, но безуспешно, телефон её был недоступен. Опять они ждали. Ни чем не занимали себя, ни к чему душа не лежала, просто ждали. Сидели рядышком на диване, уставившись на телевизионный экран. Жена попыталась завести с ним речь о переменах в Сонечке, но он снова заявил, что не желает говорить об этом. Таким тоном, что она лишь отодвинулась от него. Хватило его ещё, чтобы вспомнить, подивиться тому, что Алик тогда, в пансионате, расположился на пляже рядом с ним. Ну, он, Климов, допустим, его не узнал – память на лица плохая и слишком много этих лиц перед ним каждый день мелькает, но неужели Алик не опознал врача, выявившего у него венерическое заболевание, не постарался не попадаться ему на глаза? Алик ещё забывчивей, чем он или попросту наплевать ему было, демонстративно даже? И со Светланой потом…

Сонечка вернулась чуть раньше вчерашнего, в одиннадцать. Климов заранее предупредил жену, что сначала сам побеседует с ней, один на один. Времени до этой беседы оставалась у него много, но так до конца и не решил, насколько может быть с дочерью откровенен. Подробностями истории со Светланой делиться с ней было не то чтобы стыдновато, но как-то по-отцовски неловко, пусть и взрослая уже Сонечка девушка, давно не та, какой была в ту пору. Сначала требовалось выяснить, что могло быть общего между нею и вдвое старшим её мужчиной, где и как вообще могли они пересечься, а потом уже, в зависимости от сказанного, действовать дальше.

Она пришла нарочито независимой, замкнутой, явно приготовилась к выяснению отношений. Климов, закрывшись с Сонечкой на кухне, сказал, что избавит её от необходимости врать, выдумывать причину её задержек. Так выпало, что он, выехав на консультацию, случайно увидел её в машине с каким-то мужчиной. И очень бы хотелось ему услышать откровенный, правдивый ответ, что всё это значит.

– Ладно, – не сразу отозвалась Сонечка, – откровенно так откровенно. Я что, не имею права?

– Права на что? – сузил глаза Климов. Разговор с самого начала ему не понравился. Услышал в ответ:

– На свою личную жизнь.

– На любую, даже если она нелогична и непристойна? – возразил он.

– А кто об этом должен судить, кроме меня? Моё мнение тут должно учитываться, или как?

– Надо же, какая умненькая доченька у меня выросла, – головой лишь покачал Климов. – И всё-то она понимает, всё-то разумеет. Излагает так хорошо.

Не столько слова её не понравились, сколько тон, каким были сказаны. Никогда раньше такого у Сонечки не слышал – напористого, непререкаемого. Сразу стало очевидным, что лёгким разговор не будет. Иного он, впрочем, не ожидал. Но в одном уверился окончательно: сидящая сейчас напротив него на другом краю стола девушка – уже не прежняя Сонечка, тихая, ласковая, домашняя. Что-то с нею даже не за дни – за считанные часы стряслось, лишь удивляться оставалось, что вообще такое с ней возможно. Но более всего поражало другое. Да, Сонечка, увы, не первая и не последняя, для кого чужой, посторонний человек делается вдруг дороже отца с матерью, такова реальность, никуда не деться. Но у неё человек этот – Алик. Алик, на котором, за версту видать, пробы негде ставить. И что разъезжает он сейчас на шикарной иномарке для такой, как Сонечка, девушки не велико искушение. Что намного старше он, тоже не событие, не счесть ведь девчонок, которые как раз и западают нередко на таких мужиков – взрослыми уже себя считают, выделываются друг перед дружкой, не интересны, мол, им сопливые ровесники. Но Алик, Алик! Ему, Климову, возможно, и трудно судить о его мужской привлекательности, но рожа ведь у него не только похабная, но и жлобская ещё, неандертальская, неужели не разглядела? Чем, чем мог он, да ещё так скоропалительно, увлечь её? Ну не машиной же…

– Хорошо, ты не хочешь, чтобы вмешивались в твою личную жизнь, но имею право я, твой отец, узнать, с кем встречается моя дочь? Или это мне тоже заказано? – Втянул поглубже носом воздух, оторопел: – Ты что, пила? Запах от тебя…

Сонечка покраснела, опустила глаза:

– Совсем немного… я… для аппетита…

– Какого аппетита? – вообще уже ничего не понимал Климов. – Где ты ела?

– Ну… – замялась, – мы с ним пообедали…

– Где пообедали? – снова эхом отозвался Климов.

– Ну, в ресторане… А что здесь такого? Преступление что ли?

Час от часу не легче. Она, соплячка, уже с ним по ресторанам шастает. А то не понимает она, овечка, что здесь такого. И ещё одно уяснил отчётливо. С ней сейчас разговаривать бесполезно. Нужно на более или менее холодную голову. Потому что сегодня всё завершится, чуял он, грандиозным скандалом, с последствиями самыми непредсказуемыми, после чего всё только ещё хуже, непоправимей станет. Отдышался, спросил:

– Где и как ты с этим типом познакомилась? Хоть это ты можешь мне доверить? Или я вообще никто и ничто уже для тебя? Пыль под ногами?

Сонечка хлюпнула носом:

– Папочка, ну зачем ты так? Ты ж его совсем не знаешь. Он не тип. Он хороший. Если б не он, со мною не знаю бы что приключилось…

И теперь заплакала, по-детски вытирая слёзы кулачками. Размазанные чёрные следы на белой коже. Лишь сейчас он разглядел, что реснички и бровки она подчернила, губы слегка подмазала, чего раньше с ней никогда не бывало. Воспользовалась, значит, утром маминой косметикой, прихорашивалась.

И как прорвало её. Она рассказывала, сбивчиво, взахлёб, он слушал, ни разу не перебил. И жалел её, жалел всем своим отцовским сердцем. Романтическая история, не потускневшая за бездны веков: благородный рыцарь спасает попавшую в беду деву, и та пылко влюбляется в него. А уж такие, как его Сонечка, домашние, неискушённые девушки, книгочеи-мечтательницы, которые и не поцеловались-то толком ни разу, – самые уязвимые персоналии…

Она шла после школы домой, переходила дорогу, и проносившийся мимо автомобиль обрызгал её грязной водой из лужи после недавнего дождя. Забежала в подъезд ближней девятиэтажки почиститься, благо не было там кодового замка. Он зашёл следом за ней – длинный худой парень в низко натянутой черной вязаной шапочке. Что-то щёлкнуло в его руке, и на свободу выпорхнул страшно блеснувший клинок. Он приставил его к её шее, пообещал зарезать, если та пикнет. Подтащил её, безумевшую от страха, к лифту, нажал кнопку вызова. И тут, на её счастье, в подъезд вошел Он.

Заслышав шаги, бандюга выжидательно замер, лифтовая кабина всё ещё не опустилась. И Сонечка, очнувшись от ступора, во весь голос заорала, зовя на помощь. Парень, зло выматерившись, бросился наутёк, не успев или намеренно не захотев спрятать нож. Но это был неудачный для него день. Поднявшийся уже на лифтовую площадку мужчина среагировал мгновенно – ударил его ногой в пах. Тот, глухо замычав, согнулся пополам и тут же, получив сильный удар ребром ладони по шее, рухнул под ноги Сонечкиного спасителя. Нож выпал из его руки, спаситель поднял его, разглядел, со знанием дела вернул лезвие в рукоятку, сунул себе в карман, после чего с маху пнул поверженного врага ногой в бок. И тут произошло неожиданное: утративший, казалось, сознание парень вдруг резво вскочил и с удивительной скоростью метнулся к входной двери. Ещё секунда – и как не бывало его здесь. И лишь сейчас вжавшуюся в стену Сонечку доконало. Всё поплыло перед глазами, подкосились ноги, и она медленно начала оседать. Спаситель успел подхватить её, удержать.

Всё дальнейшее запечатлелось в её памяти плохо. Не могла даже толком вспомнить, как очутилась в его машине – сама дошла или он ее отнёс. Обнаружила себя лежащей на заднем сиденье, спаситель чем-то трогал её губы, на чём-то настаивал. Это что-то оказалось горлышком плоской металлической фляжки, он просил отпить из неё. Сделала первый, обжигающий, глоток, затем другой, третий, из глаз полились слёзы, но не было это мучением, доставляло даже странное, неведомое ранее удовольствие. Проснулась потом на диване в большой светлой комнате, одетая, рядом никого не было. Спаситель оказался на кухне – отпаривал застиранную полу её плаща. Хотела забрать у него утюг, но он не позволил. Сидела, смотрела на его смуглые, мужественно поросшие тёмными волосами сильные руки, оголившиеся из-под закатанных выше локтя рукавов белой рубашки. Затем он сказал, что проголодался, и ей тоже не мешало бы подкрепиться. Есть ей не хотелось, но поехала вместе с ним. Оказалось, в ресторан. В маленьком зале, кроме них и ещё одной парочки за дальним столиком, никого не было. Она впервые побывала в ресторане, озиралась с любопытством. Ей всё там понравилось – и оформление, и вкусная еда, и что важный седовласый официант, почтительно склонив голову, поздоровался с ним, назвал по имени-отчеству, Алексеем Геннадьевичем. Старалась не комплексовать, соответствовать. На столе был коньяк, он и ей налил, она отказывалась, он, что тоже подкупило её, не настаивал. Потом они гуляли по набережной. Уже стемнело. Он её поцеловал, ей это было приятно. Затем вернулись в ту же квартиру, она вдруг заметила, как поздно уже, заторопилась домой. Договорились, что завтра он заедет за ней после школы, условились где, чтобы на глаза другим не попадаться…

Климов слушал, сжимал под столом кулаки, молчал. Не спрашивать же было, зачем они после гулянья на набережной вернулись к нему домой, что делали там до одиннадцати. Что снова сегодня подозрительно попахивало от неё, на мажорный лад тоже не настраивало. Но одно и в Сонечкиных словах, и в том, как говорила она, сомнений не оставляло: дочь его влюблена. Нет, не влюблена даже – ослеплена. Одурманена. Снова заворочалась внутри гадкая жаба, разболелся правый висок. Что-то объяснять, доказывать ей сейчас бесполезно. Он вдруг почувствовал, как сильно устал, словно долго изводил себя изнурительной тяжёлой работой. Хотелось, чтобы разговор этот поскорей завершился, стереть, содрать его с себя как присохшую масляную краску. Спросил только, встречаются ли они завтра тоже. И как ни выпотрошен был увиденным всем и услышанным, до того изумился, что на какое-то время всё остальное отшатнулось. Да, они завтра встречаются, но это не обычное свидание. В пять часов у Алексея Геннадьевича встреча с избирателями. Да ещё, зазеркалье какое-то, в актовом зале Сонечкиной школы. Алексей Геннадьевич – депутат городской думы, переизбирается на второй срок. Алик – депутат… Меньше бы, наверное, удивился, окажись он космонавтом.

В пять часов, только утра, а не вечера, Климов уже знал, как разберётся с Аликом. Тяжелей всего было дожить до пяти вечера. Без четверти пять Климов стоял недалеко от школьных дверей. Без десяти пять появилась Сонечка – успел высмотреть её раньше, схоронился. Без пяти пять подъехала чёрная «ауди», но вышел из неё Алик не один, с ним ещё трое – двое мужчин и женщина. Климов быстро, пока тот не скрылся, приблизился к нему, заслонил путь и спросил, узнаёт ли тот его. Алик, судя по тому, как досадливо дёрнулась у него щека, наверняка узнал.

– Допустим, – сказал. – И что с того? Извините, я спешу.

– Я хочу представиться, – продолжил Климов, – я Сонечкин отец.

Такого зигзага Алик явно не ожидал. Но мгновенно собрался, повторил, что нет у него сейчас времени, он пообщается с ним как-нибудь в другой раз. Мужчины и женщина стояли рядом, прислушивались.

– Нет, – сказал Климов, – другого раза не будет, будет только этот, последний. Если вы не оставите в покое мою школьницу-дочь, то горько пожалеете.

– Вы мне угрожаете? – Алик уже полностью владел собой.

– Угрожаю. Если вы сейчас же, вот при них, – кивнул на его спутников, – не пообещаете это, я вынужден буду войти сюда вслед за вами, подняться на сцену, представиться всем с упоминанием моей врачебной специальности и рассказать при каких обстоятельствах познакомился с вами. Не думаю, что это прибавит вам избирательских голосов.

Алик напрягся, заёрзал шеей, словно тесным вдруг стал воротник. Один из сопровождавших его мужчин, крепко сбитый, бритоголовый, какими зачастую изображают в фильмах быдловатых телохранителей, шевельнул литыми плечами:

– Алексей Геннадьевич, чего он к вам привязался? Убрать его?

– Погоди, – сказал ему Алик. А потом, недобро улыбаясь, Климову: – Только попробуй. Мало ли чего с каждым из нас не случалось по глупой молодости, всё давно быльём-мохом поросло, не криминал. Но ты не имеешь права нарушать врачебную тайну, клятву Гиппократа небось давал. Не только диплома за это лишишься, но и под статью угодишь, уж я позабочусь. Так позабочусь, что проклянёшь тот день, когда приплёлся сюда.

Климов тоже усмехнулся:

– Ну, раз уж мы перешли на «ты». Ты, оказывается, не такой долбак, каким кажешься. И книжки, похоже, иногда почитываешь, вот уж не ожидал. Я, пожалуй, иначе поступлю. Не потому, что каких-то статей твоих испугался, просто доставлю себе ещё большее удовольствие. Давно должок за тобой. Два в одном, как в рекламе говорится. Поднимусь на сцену и при всём честном народе нет, не ударю, слишком много чести для тебя – влеплю тебе, депутату говёному, пощечину. Как один мой великий коллега советовал. И твой мордоворот не спасёт. А уже потом, если не струхнёшь, и судиться будем, и всё прочее. Я тоже позабочусь. О том, чтобы журналюги наши такой лакомый кусок заполучили. Кое-какие возможности у меня тоже имеются.

Алик не отвечал, лишь ноздри его ненавистно подрагивали. Они стояли, смотрели друг на друга. Алик первым отвёл глаза.

– Дайте пройти.

Климов смотрел в его неестественно выпрямленную спину, удовлетворённо жмурился. И снова пожалел сидевшую сейчас в зале Сонечку, трепетно ждущую своего кумира. Бедная девочка, как справится она с тем, что вскоре предстоит ей? И не вскоре… С такой прелюдией… А вслед за этой ещё одна мысль: и бедные мы…

Глотов и Кузька

Глотов любил своего кота. Полюбил с первого взгляда. Точней сказать, с первого взгляда полюбил он не кота, а котёнка, совсем ещё тогда маленького, глазки недавно открылись. Приобрёл у девочки-подростка, топтавшейся у входа на городской рынок. Холодно было, конец ноября. Девочка с коробкой из-под обуви, в которой жались друг к другу два слабо попискивавших комочка живой плоти, просительно заглядывала в глаза всем проходившим мимо неё. Мордочка третьего котёнка (грела их на себе по очереди?) выглядывала из отворота курточки. Мёрзла она в этой короткой и легкой курточке, в туфельках, нетрудно было вообразить, как достаётся котятам. Девочка часто, Глотов издалека приметил, склонялась к коробке, пыталась согреть их дыханием. Время от времени она, высмотрев в людском потоке кого-нибудь, способного, по её мнению, взять у неё котенка, что-то лепетала. Приблизившегося Глотова сочла, видать, таковым, тоненько сказала:

– Вы не думайте, я не продаю, я так отдаю, девать их некуда. Возьмите, пожалуйста, они хорошие, здоровые, от моей кошки. Она у меня красивая, пушистая, и умница она, котята на неё похожими будут, вот увидите. – Зябко поёжилась: – Им ведь холодно, и проголодались уже, смотрите, какие они ещё маленькие.

Пожалел Глотов и девочку, и, того больше, её несчастных котят. Его бы воля, взял бы себе всех троих. Да разве только этих и только сейчас? Всегда ведь с тоской смотрел на бездомных городских собак или кошек, сострадал их незавидной доле. Особенно с наступлением холодов и тем паче в последние годы, когда входные двери домов обзавелись кодовыми замками и сделались недоступными для них. Кошкам сочувствовал даже больше, чем собакам, потому что, сколько себя помнил, был убежденным кошатником. Дома у него всегда жили кошки. И с годами любовь эта нисколько не поблекла, осталась такой же неотъемлемой частицей его жизни, как семья, друзья. Повезло ещё в том, что тягу его к кошкам разделяли с ним сначала родители, потом жена и дети. А это далеко не последнее в семье дело, кто понимает.

Всегда у него кошки жили, но не тогда. Почти три месяца уже никто не мяукнул в его квартире. С того дня, как не стало Кузи. Глотов любил всех своих усатых питомцев, за долгие годы жизни сменилось их несколько, всяких и разных, но никого из них не сравнить было с Кузей. Иногда Глотову суеверно казалось, что Кузя не совсем кот, каким-то немыслимым образом проникли в него человеческие гены, понятлив и смышлён был невероятно, разве что разговаривать не умел. К тому же нравом обладал прелестным, никогда никаких забот с ним не было.

Расхожая фраза «член семьи» по отношению к Кузе ни малейшей натяжки не имела, прожил он у них без малого двадцать лет, что для кошек редкостное явление. Под конец начались у него тяжеленные проблемы с желудком и кишечником, изводили его неукротимые рвоты и диарея, неподвластные уже никакому лечению, чего только ни перепробовали. Прихватывало его зачастую в самых неожиданных местах, не успевал добежать он до туалета, со всеми вытекавшими в прямом и переносном смысле этого слова последствиями, обитать с ним в одном жилище становилось очень непросто. Умница Кузя понимал, как отравляет он теперь жизнь своим хозяевам, страдал от этого ещё сильней, смотрел виноватыми человеческими глазами и старался поменьше попадаться им на глаза. Первой не выдержала жена, которой, естественно, больше всех от Кузиной хвори доставалось, предложила усыпить Кузю, дабы ни он, ни они так не мучились. Умом Глотов понимал её правоту, но сердце противилось. Терпели до последнего. А потом, когда Кузи не стало, хоронили его поздним вечером в дальнем конце двора в обувной коробке, выстланной белой салфеткой. Жена и дети – Юрке тогда пятнадцать было, а Катюше десять – рыдали. Прослезился и Глотов, чего с ним давненько уже не бывало.

И тогда же, стоя над едва различимым земляным холмиком, Глотов бесповоротно решил, что больше кошки в его квартире жить не будут. Во всяком случае, что ещё очень и очень долго – наверняка. Потому что, казалось, предательством это будет. Всё равно ведь никто им Кузю не заменит, пусть память о нём останется незамутнённой. Нехорошо, кощунственно сравнивать, конечно, но словно бы похоронив родного человека. Сразу же сказал об этом ребятам, чтобы не вздумали принести в дом кого-нибудь с улицы, такие поползновения и раньше случались не однажды.

И вот, почти три месяца спустя, возникла эта девочка с такой же коробкой из-под обуви и выглядывавшим у неё из-за пазухи третьим котёнком, лишь одна его усатая мордочка виднелась. Но какая мордочка… Точь-в-точь Кузина: чёрно-белая, идеально симметричная, пополам делящая её от кончиков ушей до розового носика, с ровной белой дорожкой посреди лба и двумя круглыми жёлтыми глазами. Кошек, похожих на Кузю, он и раньше встречал немало, но уж больно разительным было сходство. К тому же отлично помнил он Кузю таким же маленьким котёнком. Впору подумать было о реинкарнации или какой-нибудь сходной напраслине о переселении душ. И будто бы проникшись этими его сомнениями, котёнок жалобно глянул на него, пискнул. Чем и предопределил свою судьбу. Но окончательно сражён был Глотов, когда, взяв котёнка в руки, удостоверился, что у того одна лапка белая, а другая чёрная, как у Кузи. Что это возможный Кузин отпрыск, исключалось совершенно, и не только потому, что время не совпадало. Кузя был выхолощен и никогда не покидал квартиры – вынужденное изуверство, когда живешь в большом шумном городе на восьмом этаже да ещё с такими дверями. Разве что какое-нибудь давнее родство проявилось.

– Я этого беру, – сказал просиявшей девочке. Достал сторублевку, протянул ей. И предвосхищая её реакцию, добавил: – Это не тебе, купишь им какой-нибудь еды. Иди домой, сама закоченеешь и их простудишь. Надо придумывать что-нибудь другое.

– Что другое? – хлюпнула она покрасневшим носом.

– Ну, в школе, во дворе поговори, объявления развесь. В конце концов, если не удастся, сама оденься потеплей и о малышах позаботься.

– Я уже пробовала… – начала было девочка, но он не дослушал, пристроил котёнка теперь у себя за пазухой и поспешил к автобусной остановке. Пока добирался домой, размышлял, следует ли назвать его тоже Кузей – в память о его предшественнике, что будто бы само собой напрашивалось. Кузя Второй? Как-нибудь символично – Кузькин, Кузен, Кузнечик? Ни к одному варианту не склонился, решил определиться с именем на семейном совете. А ещё пытался представить себе, как дома воспримут это его приобретение после категорического заявления на Кузиных похоронах. В одном мог не сомневаться: уж дети-то наверняка обрадуются, заменой или не заменой сочтут они это прибавление в семействе.

Заглянул себе за пазуху; пригревшийся котенок спал. И шло от его маленького тельца такое сладкое младенческое тепло, что Глотов не удержался, тихонько, чтобы не разбудить, погладил его пальцем по черно-белой лобастой головёнке.

Воскресенье было, время предобеденное, тот нечастый случай, когда вся семья в сборе. Дверь Глотов открыл своим ключом, никто встречать его не вышел. По доносившимся голосам определил, что все собрались в гостиной, играют в подкидного дурака. С месяц назад, Юрка инициатором был, вдруг пристрастились к этой заводной игре, иногда и мама к ним подсаживалась, развлекалась. Сейчас, по всему судя, кого-то заподозрили в мухлеже, выясняли отношения. Разделся и с проснувшимся, недовольным, что побеспокоили его, котёнком на вытянутой ладони вошёл в комнату.

– Не туда смотрите! – громко сказал им. – Вы сюда поглядите.

– Ой, котёночек! – взвизгнула Катюша.

– На нашего Кузю как похож! – удивился Юрка.

– Откуда дровишки? – вскинула брови Света.

– С базара, вестимо, – ответил он. – Если кто-нибудь бросит эти дурацкие карты, – расскажу.

Сел на диван, удобно пристроил котёнка на коленях, рассказал. Отреагировало семейство тоже по-разному. Дочь умилялась, сын приглядывался, жена выжидательно помалкивала.

– Па, дай подержать! – потянулась к котёнку Катюша.

– Погоди, – отвел её руку Глотов, – сначала с именем надо определиться.

– Сначала надо покормить его, – вздохнула жена, – куда ж такого… Хорошо, молоко в холодильнике есть, пойду согрею.

Глотов отдал котёнка Катюше, пошел за женой, спросил:

– Ты недовольна, что я его принёс?

– Не знаю, – ответила.

– То есть как не знаешь?

– Не знаю, что тебе сказать. Я, признаться, ещё от Кузиных художеств не отошла толком. И вообще… Катюша! – крикнула в комнату, – неси это несчастье сюда!

Потом все четверо стояли над котёнком, смотрели, как жадно, захлёбываясь, лакает он молоко.

– Маленький какой, – пожалела Катюша, – ещё и пить толком не умеет, Кузька, перемазался весь.

И вопрос с именем сразу решился. Кузька. Лучше, пожалуй, не придумать.

Так снова пополнилось глотовское семейство. А Кузька, к счастью, оправдывал их надежды, словно действительно сказывалась в нём славная Кузина порода. Хотя, по правде сказать, участь ему досталась незавидная: долго ещё, что бы ни делал он, сравнивали его с Кузей. Но со временем и это, как всегда почти бывает, минуло. Всё реже вспоминали о Кузе, а когда вспоминали, не вздыхали уже так обречённо, не представляли себе уже свою жизнь без Кузьки.

Кузька из хиленького котёнка превращался в добротного взрослого кота, прошёл, увы, через горнила своего предтечи – тоже был выхолощен и лишён возможности отлучаться из дому. Тут уж никуда не денешься, если, как и у Кузи было, квартира в полном его распоряжении – разгуливал и почивал где вздумается, спал на постели, выбирая чаще всего родительскую, с хозяйкиной стороны. Чем-то приходилось жертвовать. А хозяйке дома он явно отдавал предпочтение, всегда норовил забраться к ней на колени, приласкаться, что, вообще-то, естественно – кормила-то его в основном она, а желудок, известно, поводырь ума. Но и других членов семьи вниманием не обделял, нрава был спокойного и дружелюбного. Больше того, даже превзошёл Кузю сообразительностью. Кузя тоже отличался чистоплотностью, смолоду приучен был справлять нужду в пристроенный в туалете лоток, для чего дверь туда всегда оставляли слегка приоткрытой. Кузька же – и никто ведь не учил его этому, сам непонятно как додумался – оправлялся прямо в унитаз, лишь дивиться такой виртуозности оставалось. Но и причуды у него водились: пить, например, любил не из блюдца, а из крана в ванной комнате. Мяукал перед дверью, чтобы ему открыли, запрыгивал на умывальник, ждал, когда пустят ему водяную струйку. Причиняло это порой хозяевам некоторые неудобства, но не более того.

Текли дни, недели, месяцы, сливаясь в годы, со всеми своими, уж как водится, радостями и невзгодами, удачами и неудачами, когда-то больше везло, когда-то меньше, нормальная человеческая жизнь. Глотовым же грех было на судьбу жаловаться – крепкая, здоровая, благополучная семья. Жили ладно, друг за дружку держались, тоже многим на зависть. Заодно и Кузьке повезло, как не многим его сородичам выпадает, – всегда сыт, всегда обихожен, в тепле да ласке, самым большим испытанием было для него, что любила Катюша потискать его в порыве нежности, с трудом терпел. И платил он хозяевам такой же сильной и ровной любовью, иной, казалось, жизни попросту быть не могло.

Казалось, казалось… Первым из этой хорошей жизни выпал Юрка. На последнем курсе университета женился на однокурснице, странноватой девушке, рассорились, разбежались, ожесточился он, завербовался, сбежал в даль такую, куда, как в песне поётся, только самолётом можно долететь. Что там с ним, как там с ним не всегда и догадаться можно было, весточками баловал лишь по большим праздникам. И уж совсем негаданная участь выпала вскоре Катюше – та вообще в чужой стране очутилась, сразила родителей наповал, девчонка ведь совсем ещё, куда ей. На первые свои университетские каникулы поехала с подружкой в Германию, познакомилась там случайно в кафе с каким-то забредшим туда смуглым ливанцем, по Интернету потом друг дружке ещё больше глянулись – и привет семье. Глотовы-старшие только охали да за сердце хватались. Пытались вразумить девчонку, умоляли погодить немного, выучиться сначала, никуда в конце концов этот с неба свалившийся ливанец не денется, подождёт, если любит её и добра желает, нельзя же первому порыву поддаваться, разве ж они, родители, зла ей желают, да куда там, горохом о стенку, всё без толку. Куда только девалась прежняя милая Катюша Глотова: больше всех она знает, больше всех разумеет… Отягощалось всё и тем, что ливанец этот, когда приехал, очень Глотовым-старшим не понравился. Разболтанный какой-то, дёрганый, заросший, в довершение ко всему ещё и тощий, гнусавый, и что только Катюша в нём нашла, точно ослепла и разумом помутилась. И одно к одному – сами, как говорится, «не из графьёв» и предрассудками будто бы не заражены, однако же хотелось бы, чтобы избранник дочери не из тех чужеродных краёв был да не торговал, как этот ливанец, овощами…

И опустела глотовская квартира, затихла и обмелела словно речушка знойным летом. В один год сразу всё обрушилось, как сглазил кто. Затосковали Глотовы. Затосковал и Кузька, и не оттого лишь, что по ребятам, прежде всего по Катюше, заскучал – каким-то космическим, непостижимым для людей знанием постиг он, как прохудилось, потемнело хозяйское житьё, не стало вокруг былого света, былые краски потускнели, предвестие новых бед неминуемых…

Беда ж не приходит одна. А тут беда такая пришла, что хуже не бывает. Заболела Светлана. Сначала не понять было, что с ней происходит. Как-то поблекла она, осунулась, уставать быстро стала, аппетит пропал. Глотов думал, просто тоска по детям гложет её, изводит. Старался поддержать её, развлечь, заставлял есть, почаще выводить из дому, но мало в этом преуспел. Света, вернувшись с работы или в выходные дни, каждую незанятую минуту использовала, чтобы прилечь. Кузька обычно сразу же прибегал к ней, пристраивался рядышком, но более всего стал привлекать его хозяйкин живот – норовил, едва лишь переворачивалась Света на спину, завладеть им, свернуться там калачиком, и недовольствовал, когда тревожили его или вообще сгоняли. Глотов даже подшучивал над женой, чтобы набирала она вес, Кузьке удобней дрыхнуть будет.

Потом Глотов заметил, что Света часто втайне от него пьёт какие-то таблетки. Какие-то – потому что, судя по незнакомой коробочке, не было это привычным средством от гипертонии, которым пользовалась она последние годы. Заинтересовался. Название, когда прочитал он надпись на коробке, было ему знакомо: сильное болеутоляющее. Того больше смутило его, когда заглянул внутрь, что таблеток там почти не осталось – пила их, значит, не впервые. Сначала Света уклонялась от откровенного разговора, заверяла его, будто пустяки это, не о чём беспокоиться, но затем вынудил её всё-таки признаться, что досаждают ей боли в подреберье, причём довольно уже давно, несколько месяцев. Раньше не хотела говорить ему, чтобы понапрасну не расстраивать.

К медицине Глотов не имел никакого отношения, работал в конструкторском бюро, но вырос во врачебной семье, кое-какими расхожими познаниями обладал. Заставил жену лечь, дать ему посмотреть живот. И вовсе не обязательно быть специалистом, чтобы нащупать в треугольнике между расходящимися нижними ребрами какое-то плотное малоподвижное образование, и сразу же от этого запаниковать…

Ну а потом всё покатилось, понеслось по извечному кругу: поликлиника, анализы, стационар, операция, страхи и надежды, врачи, сёстры, санитарки, еда, лекарства, отчаяние, снова надежда и опять отчаяние, врать, уговаривать, ждать, платить, расплачиваться – тому, кто прошёл через это, объяснять не нужно, только вряд ли сыщется счастливец, которого бы это так или иначе никогда не коснулось…

Глотову не до кота было. Взял отпуск, почти всё световое время проводил в больнице. Нередко до самого вечера и покормить Кузьку не мог или забывал, и попоить. Кузька тоже похудел, маялся, голос почему-то охрип. Ночами он укладывался рядом с Глотовым, затихал. Сон у Глотова разладился, долго перед тем как заснуть лежал с открытыми глазами, согревал сердце и ладонь на тёплой Кузькиной шкурке. Иногда разговаривал с ним. Как-то так вдруг случилось, что никого ближе этого чёрно-белого кота рядом не оказалось. Ни Юрка, ни Катюша, которым сообщил он о болезни мамы, не приехали, не было у них, оправдывались, такой возможности. Катюшу хоть немного оправдывало, что беременна уже была, но Юрка, Юрка… Глотова, как ни пытался он убедить себя, что в самом деле бывают обстоятельства, когда отлучиться нет никакой возможности, это вообще доканывало.

– Возможности у них, видите ли, нет, – обиженно говорил ночью Кузьке. – Когда с матерью такое. А ты тоже хорош. Прознал ведь как-то, что гадость эта в животе у неё завелась, я ж теперь понимаю, отчего ты к месту этому тянулся, не сочиняют, видать, про эту вашу кошачью медицину. Почему же мне знать об этом не давал, не нашёл способа как-нибудь потолковей намекнуть мне? Если бы я раньше… Может, как-то и обошлось бы, успели бы…

Через три недели Свету выписали домой. Лечащий врач, стараясь не встречаться с Глотовым взглядом, сказал, что процесс зашел слишком далеко, падали одно на другое тяжелые, отшлифованные временем как галька морская слова: «всё, что в наших силах», «отдаленные метастазы», «только хороший уход», ещё какие-то, той же цены, такие же безликие и бесполезные…

Света прожила ещё полгода. Страшные полгода. Невыносимые. Саркома, самая злющая из опухолей. Под конец, уже безумея от отчаяния, Глотов порой желал Свете смерти, чтобы кончились её страдания, взывал он, человек неверующий, к Господу. Писано, что шлёт Всевышний человеку испытания по делам и силам его. Если есть в этом хоть доля правды, трудно было Глотову уразуметь, чем провинилась так перед Ним Света, отчего так ожесточился Он против неё. И всё это время почти не отходил от неё Кузька. Загнанный Глотов, хоть и не до кота ему было, всё-таки не мог не заметить, как оскудел, отощал Кузька, как посмурнел он, мало и неохотно ест, только пьёт очень много. Иногда Глотову казалось, что в самом деле наделён кот какими-то человеческими способностями. И даже не представлял себе, как обходился бы сейчас без Кузьки, один на один с пожиравшим Свету чудовищем.

А потом были похороны. И все повязанные с ними кошмары. Если бы не слетевшиеся дети, не Люба, Глотов попросту не осилил бы эту неподъёмную для растерянного и непривычного человека ношу. В довершение ко всему – Катюша с Любой так решили – поминки справляли дома, не где-нибудь, как уже привычно это нынче сделалось, в кафе, избегая мучительных забот и оскорбительной суеты. Тоже, кстати сказать, не понятен был Глотову этот обряд, зачем и кому это нужно – вернувшись с кладбища, возиться с едой, обустройством гостей, пить, закусывать, бесполезные слова штамповать. Этого только для полного несчастья и не хватало. Что бы там кто из посвященных ни объяснял и ни доказывал. Собралось за столом тринадцать, Глотов посчитал, человек: кое-кто из Светиной бухгалтерии, из глотовского кабэ. Может, и больше пришло бы, Глотов на это рассчитывал, но очень холодно было, вьюжно, побереглись люди. Заправляла всем соседка Люба, которой Глотов безмерно признателен был, что не только, когда Света болела, выручала не однажды, но и самоотверженно взвалила на себя все ритуальные посмертные хлопоты. Впрочем, и сами эти похороны, и последовавшие за ним поминки Глотов запомнил плохо, урывками, фрагментами, как если бы он то долго плыл под мутной водой, то выныривал…

А утром следующего дня оказалось, что пропал Кузька. Глотов даже не смог вспомнить, когда видел его последний раз. Скорей всего, сбежал он, когда появилось в доме столько чужих людей, без конца открывалась и закрывалась входная дверь. Горевал сейчас где-то в одиночестве по хозяйке, ни с кем беду свою делить не хотел? Чересчур, однако, для всего лишь кота, пусть и такого смышлёного. Глотов несколько раз выходил во двор, на улицу, искал, звал его, но всё напрасно. Пропал Кузька. Да ещё в такую лихую, ненастную пору. И Глотов, донельзя уже измученный, воспринял это почти как должное – очередная обрушившаяся на него напасть, впору удостовериться было и чуть ли не смириться с тем, что наверняка пало на него какое-то проклятье и конца-краю теперь не будет всем этим невзгодам.

Катюша убыла через день, ливанский муж и без того еле отпустил её, к тому же там ждал её уже ребёнок. Вслед за ней Юрка – того работа неотложная требовала. Глотов всё это молча проглотил, остался один, теперь совсем один, даже без Кузьки. Лишь соседка Люба вечерами наведывалась к нему, приносила какую-нибудь горячую еду, заставляла его поесть, соболезнующе вздыхала.

Но ведь не бывает так, чтобы всё всегда было только плохо и беспросветно, неправильно это. На третий день объявился Кузька. Глотов, вернувшись с работы, застал его сидящим под квартирной дверью. Где он всё это время пропадал и как сумел проникнуть в дом, а затем на восьмой этаж, вообразить было сложно.

Чуть повеселел с его появлением Глотов, если, конечно, здесь уместно слово «повеселел». Словно бы это не чаянное уже Кузькино возвращение намекало на что-то позитивное, придавало нынешней его жизни хоть какую-то осмысленность. И, можно было не сомневаться, вносила в это свою лепту, совсем захиреть ему не давала Люба.

Любу из соседней квартиры Глотов знал давно. Опять же трудно сказать, правомочно ли здесь слово «знал». Ну, знал, что это – Люба, соседка, здоровался при встрече, не более того. Случалось, заходила она к ним по-соседски, посиживала с женой на кухне, иногда и чаёвничала. Глотов, вообще-то, плохо представлял себе, какие у неё со Светой могут быть общие интересы. И не в том лишь дело, что Люба одинока, лет на двадцать моложе и, с первого взгляда видать было, интеллектом не обременена, зато самомнения выше крыши. А она ещё и невыносимо громко разговаривала и смеялась, и раскрашивала себя как папуаска, там всего хватало. Пару раз довелось раньше Глотову и посидеть с ней за одним столом, наелся ею досыта, и анекдотами её, и, особенно, длиннющими, ведьмински загибавшимися книзу ногтями.

Свете соседка тоже не очень-то по душе была, но ей-то деваться было некуда: не гнать, же, когда заявлялась та, из дому. Глотову она говорила, что Люба забавляет её, иногда пересказывала, потешаясь, мужу свои беседы с ней, почти все о незадавшихся соседкиных амурах. Не везло ей, бедолаге, удачи не было ни с кавалерами, ни с мужьями. Два раза побывала она замужем, но никакого тебе семейного счастья, одни скоты и предатели вокруг. Попадались случайно Глотову на глаза и некоторые Любины ухажеры, обычно ей соответствовавшие, но более всего досаждали ему гремевшая в позднее время за стеной музыка и зычные голоса развесёлых компаний. Тоже ведь никуда не денешься, соседей не выбирают, а Россия не какая-нибудь пендитная Германия. Однако тронут был, что Люба оказалась вдруг вовсе не такой уж примитивной и безбашенной – столько участия, столько милосердия проявила, когда так тяжко ему пришлось. А в самую гиблую последнюю Светину неделю чуть ли не переселилась к Глотовым, помогала чем могла, выручала.

Вот только с Кузькой отношения у неё не сложились. Тут уж иная судьба – взаимная нелюбовь с первого взгляда.

Когда Люба появлялась в их квартире, старался он схорониться где-нибудь, не появляться. Однажды Глотов заметил, как отшвырнула Люба попавшегося ей на дороге Кузьку ногой. Пусть не ударила, отшвырнула, но тем не менее, и он еле сдержался, чтобы не вмешаться, по меньшей мере не сказать ей, что право каждого любить или не любить кошек, но зачем же…

Так подгадало, что набежало Глотову к этому времени шесть десятков. Не стал он, конечно же, отмечать юбилей, не та ситуация, не то настроение, да и не до праздников было, и все отнеслись к этому с пониманием. И вообще тогда всех заводчан вкупе с глотовским конструкторским бюро меньше всего заботили чьи-либо личные интересы. Огромный, некогда мощный и могущественный комбайновый завод находился в предагональном состоянии. Ни у кого уже не вызывало сомнений, что если не дни, то месяцы его наверняка сочтены. Весь просторный заводской двор, ещё и немалый участок рядом прихватили, был плотно заставлен новёхонькими комбайнами, которых никто не хотел покупать. Причин тому было множество, никому их тоже объяснять не нужно, разве что тем, кто через поколение-другое родятся и временем, верней, безвременьем этим заинтересуются. Сокращения начались, укороченные рабочие недели, задержки зарплаты – обычным, увы, ставшее дело. Единственное добро в этом худе – появилась у Глотова возможность, когда занемогла жена, частенько отлучаться с работы, ни производству, ни коллегам не в ущерб.

Впрочем, выбирать, как дальше быть, Глотову не пришлось, за него всё в отделе кадров решили, оказался новоиспечённый пенсионер по ту сторону заводской проходной вольным соколом. И была у него теперь одна проблема: как заработать на сносную дальнейшую жизнь. Усугублялось тем, что весь имевшийся загашник – так и не осуществилась мечта заиметь автомобиль – был истрачен сначала на Светино лечение, потом на её проводы. А ведь предстояло ещё ставить памятник, ни на дочь с её неудачливым мужем-ларёчником, ни на ставшего отрезанными ломтем сына рассчитывать не приходилось. Но если бы только это. Мысль, что придётся целыми днями с утра до вечера маяться в опустевшей квартире, покоя не давала.

И опять выручила Люба. Позаботилась о том, чтобы пристроить куда-нибудь безработного теперь соседа. В парикмахерской, где она работала, увольнялся ночной сторож. Глотова её предложение смутило – не чувствовал он себя настолько старым и никчёмным, чтобы довольствоваться убогим статусом парикмахерского сторожа, да и стыдновато было. Но Люба переубедила его. Упирала на то, что никто его там силой держать не будет, подыщет он что-либо более подходящее – сразу уволится. Многие о такой работе лишь мечтать могут. Велик ли труд через ночь не дома покемарить, а в чистой, уютной парикмахерской, где и тепло, и телевизор, и топчан мягкий имеется. Зарплата там, понятно, не ахти какая, но всё ж таки не на одну тощую пенсию куковать.

Сдался Глотов, решился. Слабым утешением послужило, что Любина парикмахерская находилась далековато и от дома, и от завода, минимальным был риск встретиться там с кем-нибудь из знакомых. Да и польза выявилась немалая. Топчан там действительно имелся подходящий, но заснуть на нём Глотов, и дома у себя плохо спавший, приспособиться не мог, разве что подремать немного. Впрочем, даже этого он старался не позволять себе, совестно было получать деньги, пусть и небольшие, за то, что просто поспал не дома, хоть и некому было это доказывать. Зато времени для чтения было предостаточно, в первый же месяц прочитал книг столько, сколько за минувший год не сумел. Записался в библиотеку, там его, менявшего книги одну за другой, вскоре все узнавать начали – редкостного читателя, коих не много уже осталось.

И всё бы ничего, человек ко всему привыкает, к любой жизни, даже самой постылой, но напрягать его начали отношения с Любой. Да, да, обязан он ей был многим и благодарен за участие, но вовсе не означало это, что должны они перейти в нечто большее, нежели соседские или, с натяжкой, дружеские. А что Люба откровенно старается приклеиться к нему, сомнений не вызывало. Просечь это не составило бы труда и юному школяру. Что претило Глотову даже помыслить о такой скорой, пусть и нет Светы, измене жене – одна сторона медали. Была тут и другая: как женщина, да и как человек, Люба его совершенно не привлекала. Даже вообразить было невозможно себя с ней в интимной обстановке. И тут уж никакой роли не играло, что у Глотова очень давно не было близости с женщиной.

Но не так-то всё было просто. Если когда-то Свете нельзя было не впустить в квартиру заявившуюся соседку, то уж ему теперь и подавно. А приходила Люба чуть ли не каждый свободный вечер. Заботилась ведь о нём, как лучше хотела, время и даже деньги свои на него переводила. То пирожки, «пока тёпленькие», несла, то домашний «борщец» наваристый, то просто так, по-дружески проведать, как он там, горемычный, чтобы не заскучал, не закис. В кокетливом халатике, позволявшем выгодно подать ее несомненные женские достижения. И немалых трудов Глотову стоило не дать ей прибрать у него, постирать или полы помыть. Тряпку у неё отбирал, до смешного доходило.

Надо отдать Любе должное, она не наглела, палку не перегибала, хватало у неё тяму соображать, в каком состоянии сейчас Глотов, осаду вела планомерную, с дальним прицелом – приручить овдовевшего соседа, приучить к мысли, что без неё не обойтись, всё равно ему без неё никуда не деться, нет смысла привередничать.

Глотов, как мог, сопротивлялся. Прозрачно давал Любе понять, что не надо бы ей так утруждать себя, ему самому не в тягость и прибрать, и сварить, позаботиться о себе, что благодарен он ей, разумеется, за радение, но должна же она понимать… Что именно понимать – словами не называл, но питал всё-таки надежду, что протрезвеет она, угомонится.

Надо ли говорить, что Кузьке Любины визиты досаждали не меньше, чем Глотову. И Глотов, конечно же, не мог не заметить, что Кузька, едва Люба появлялась, сразу куда-то исчезал. А догадливая Люба, увидев, как привязан Глотов к своему коту, попыталась задружить с Кузькой. Однажды, когда дверь из кухни, где обычно общались Глотов с Любой, оказалась закрытой и не мог Кузька улизнуть, Люба надумала воспользоваться этим, засюсюкала, протянула к Кузьке руку, норовя погладить. Тот прижал уши, недобро зашипел и цапнул её. В следующую секунду она, вскрикнув, так наподдала ему ногой, что Кузька шмякнулся о стенку. Глотов тут же вмешался, выпустил его из кухни, а Любе, с трудом сдерживаясь, сказал, что не ожидал от неё такой жестокости. Она возразила ему, что всего лишь защищалась от оборзевшего кота, продемонстрировала поцарапанную руку. Коль на то пошло, она всего лишь хотела погладить его, сделать ему приятное, разобраться ещё нужно, кто из них проявил жестокость…

Так прошёл ещё месяц, другой, а шестое число третьего оказалось не абы каким – днём Любиного рождения. Сюрприз был для Глотова – узнал об этом, когда вечером вплыла к нему Люба не как обычно, в халатике по-домашнему, а в нарядном платье, пригласила в гости отметить торжество. Подсказывало Глотову сердце, что не следовало бы ему идти к ней, ничем хорошим это не кончится. Он никогда даже к дверям её квартиры близко не подходил, на своей территории чувствовал себя уверенней. Попробовал сыграть на том, что неудобно ему без подарка, но это был тот самый случай, когда деваться некуда и сопротивляться бесполезно. Единственное что придумал, дабы хоть ненадолго вызволиться, – сказал, что ради такого случая тоже должен переодеться, не в стареньком же спортивном костюме идти к имениннице. Люба понимающе улыбнулась, нежно проворковала «так я жду» и удалилась, грациозно покачивая литыми бёдрами. А Глотов надел белую рубашку, брюки, сменил тапочки на туфли, придумал подарить ей альбом с репродукциями картин Айвазовского, сунул под мышку тяжеленный фолиант, постоял перед зеркалом, глубоко вдохнул, выдохнул – и пошёл.

Люба к его приходу готовилась. Придумывать что-либо ей не было нужды – воспроизвела, как сумела, антураж интимного ужина для двоих. Возвышалась в центре журнального столика бутылка над двумя бокалами, мерцали, тревожа сумрак в комнате, две романтичные свечи. Она, приняв Айвазовского, очень правдоподобно изобразила мление от счастья и расчувствовалась так, что, по-девчоночьи взвизгнув, потянулась к нему, чмокнула в щеку, ненароком теранувшись о него выпуклым бюстом. Впору было подумать, что никогда в жизни более ценного и желанного подарка не дарили ей. Начало было положено, Глотов затосковал. Мог, мог он, конечно, сразу же удрать. Просто сразу взять и удрать, ничего не объясняя; он, в конце концов, не обязан перед нею отчитываться, оправдываться, пусть думает о нём что ей вздумается, ему пофиг. Он рубашку белую надел, подарок ей вручил, щекой своей рассчитался – никаких к нему претензий, всё честь по чести. Он, коль на то пошло, не получил заранее приглашения, не подготовился, а вдруг у него назначена неотложная встреча или ждёт он важного телефонного звонка, при желании придумать несложно. А то и не спасаться бегством, как нашкодивший мальчишка, попросту всё развести по своим местам: мухи отдельно, котлеты или селёдку под шубой отдельно. И тут же, с первой минуты дать понять этой восторженной мадам Грицацуевой, что не ей решать, как и с кем проводить ему этот вечер, тут одного её хотения или нехотения маловато. А она уже тянула его за руку к накрытому столику, щебетала. И он, проклиная всё на свете, поплёлся за ней, уверяя себя, что всего лишь отбудет номер, выпьет рюмку за здоровье именинницы, посидит приличия ради несколько минут – и распрощается, сославшись на неотложные дела…

История эта такая скучная и банальная, что даже описывать её не хочется. Никуда он после первой рюмки не ушёл – сделал было такое поползновение, но снова не устоял перед Любиным прессингом, куда ему против неё. К тому же не мог не выпить и вторую рюмку за предложенный Любой тост – за детей, чтобы были они здоровы и счастливы. Потом третью – за всё хорошее.

Захмелел он быстро, потому что питок был неважнецкий, привычки не имел. Тем более к водке, не жаловал её. И вообще давно уже не доводилось ему вкушать чего-либо покрепче трехдневного кефира. А тут ещё рюмки Люба выставила какие-то пузатенькие, наверняка вместительней полусотни граммов, ещё и приговаривала, что пить надобно до дна, иначе не сбудется. Когда опустошил третью, с необыкновенно трезвой ясностью вспомнил вдруг, что как-то шли они со Светой с базара, заодно прикупила она флакончик духов, сказала, что у Любы день рождения, подарит – соседка, мол, её в прошлый раз зашла поздравить, должница теперь вроде бы. Отчетливо вспомнилось, что было тогда лето, солнце яркое, Света загорелая, в цветастом сарафанчике. Уж никак не стыковалось это с сегодняшним хмурым февральским днём. Обманула, значит, аферистка, нет у неё никакого дня рождения. Вот сейчас он для куражу выпьет четвёртую и потребует показать ему паспорт. Да, потребует. Пусть не держит его за лоха, которого лажануть можно запросто. Фраза эта очень понравилась Глотову. Именно так, этими словами ей сейчас и скажет. От нахлынувшей обиды даже в пот бросило. Люба, взглянув на него, заподозрила, видать, что-то неладное, озабоченно выморщила лоб под вытравленной чёлкой:

– Вам что, нехорошо? Вот, выпейте холодненького, полегчает.

Протянутый ею бокал в самом деле приятно охладил Глотову руку. Жадными глотками, не разбирая вкуса, опустошал его, и лишь когда донышко уже показалось, сообразил, что пьёт пиво. Не надо бы, – вяло колыхнулось в загудевшей голове, – бежать надо отсюда, срочно бежать, потом поздно будет. Или всё-таки высказать ей сначала, жаль загубить без пользы такие роскошные слова? Пришлёпнул бокалом о стол, встал, его качнуло. Люба с завидной для её комплекции резвостью метнулась к нему, поддержала.

– За лохом… – уплывая в туман, сказал ей Глотов, – за лохом… держишь меня…

– Я держу, держу, – заверила его Люба, – вы не беспокойтесь. Это пустое, с каждым бывает, просто вам прилечь немного надо, отдохнуть. Ходить можете? Крепче за меня держитесь…

Он разлепил, именно разлепил, а не раскрыл глаза. К горлу сразу же подступила вязкая тошнота. Ещё не рассвело толком, едва развиднелось. Над ним чуть качнулся потолок. На потолке висела люстра. Разглядел на ней висюльки. Удивился. Соображал туговато, но не настолько же, чтобы не помнить, что нет у него никакой люстры с висюльками, в спальне вообще плафон под потолком. Шевельнул пальцами ног. Носков нет. Втянул носом воздух. Насторожился, повернул голову. Рядом лежит… Медленно, но отчётливо всплывали в памяти события минувшего вечера. Вплоть до той минуты, когда выводила его Люба из-за стола. Что-то было потом? Или не было? И могло ли быть? На что он вообще был способен в том бессознательном состоянии? На всякий случай осторожненько, дабы не выказать, что проснулся, скользнул под одеялом вниз ладонью. И еле удержался, чтобы в голос не застонать. Трусов на нём тоже не было. Умудрилась она раздеть его, перенести на диван, успев ещё постелить перед тем? Или не переносила, он сам расстарался? Неужели настолько опьянел, что всё начисто из головы повылетало? Сроду такого никогда с ним не было. Подмешала ему что-то? В пиво?

Более всего заботило, совершил ли он с Любой половой акт. Ничего значимей сейчас не существовало. Как ни был потрясен всем случившимся, не мог всё-таки не подивиться тому, что, похоже, оказался он всё-таки способен на какие-то подвиги даже в отключке. Или не способен – морочит ему голову Люба как со своим фальшивым днём рождения? Для чего морочит? Ёжику ясно, для чего. Хочет его захомутать, не зря же весь этот свечной заводик придумывала. Захомутать – это как? Не девочка же она, чтобы предъявить ему претензии в совращении, содрать с него что-нибудь в виде компенсации. Он и раньше нравился ей, не просто по-соседски столько делала для него? Добилась теперь своего, хочет жить с ним? Как жить, в каком качестве? Если нужен ей был мужчина, то он наверняка не самый удачный выбор, без труда могла бы найти себе кого-нибудь посвежей, вон их сколько шлялось к ней, возможно, что и сейчас шляются. Или… О, Господи, неужто вознамерилась женить его на себе, устроить, как принято говорить, свою личную жизнь? Ну уж нет, не бывать такому, разбежалась! Да и чего такого, в конце-то концов, произошло? Даже если и было что-то между ними. Зачем накручивает он себя, проблему из ничего делает? Выеденного яйца ведь не стоит. Было, не было, какая разница? Сейчас он встанет, по-джентльменски извинится перед ней, если что не так – и как в море корабли. Ещё вот только пару минуточек помедлит, чтобы успокоиться, силёнок поднабраться. И нахлынула вдруг невесть откуда новая, не являвшаяся прежде мысль: Люба что, тоже голая с ним под одним одеялом лежит? Снова затравленно оглянулся на Любу, увидел, что та смотрит на него. Не спит. Давно не спит? Наблюдает за ним?

– Пробудился? – ласково спросила. – Ну, ты вчера и дал! – Сладко зевнула, потянулась всем телом, выпростав из-под одеяла полные белые руки. – Благодать, что во вторую смену мне сегодня, можно в постельке понежиться!

– Что я вчера дал? – очень правдоподобно удивился Глотов, мгновенно оценив это её «ты».

– Глупенький ты, – как дитю несмышлёному, улыбнулась. Невесомо провела ладонью по его щеке. – Солнышко ты моё. Как же хорошо мне с тобой, если б ты только знал!

Тесно прижалась, плюща свои тяжёлые груди, слóва Глотову сказать не дала, сразу же заткнув его рот долгим поцелуем. И дрожь пробежала по глотовскому телу, и ощутил он, как просыпается в нём давно позабытое желание, и не казалось оно ему постыдным и предательским…

Потом они умиротворенно лежали рядышком, Любина голова покоилась на его груди, и он тихонько гладил её спутанные волосы. Пытался сплести воедино разбегавшиеся по мозговым закоулкам мысли. Ни обманутым себя не чувствовал, ни подлецом. Никуда не денешься, такова жизнь. Он мужчина, ему нужна женщина. С тех пор как Света заболела, он и думать забыл об этом. Слишком мало времени прошло со дня её ухода? Мало, много, кто что может об этом знать? И разве, согрешив телесно с Любой, загасил он в себе неизбывную память о жене, что-то изменилось в этой светлой памяти о ней? Не тот Люба человек, на которого сменил он Свету, оскорбилась бы жена, узнав о его выборе? Тот, не тот, но ведь хорошо ему было с Любой, себе-то лгать зачем? И что значит «не тот человек»? Интеллектом не вышла? Ему нужен её интеллект, чтобы заниматься с ней любовью? Порадоваться бы, что дарит ему себя такая молодая, привлекательная женщина. В его-то сомнительные лета! Опять же не в жёны он её себе берет, девяносто девять из ста его ровесников обзавидовались бы. И живёт она в двух шагах, за стенкой, сказочный вариант…

Не самая достойная история? Глотов нехорош, Люба нехороша? И чем такая история обернуться может? Да чем угодно, и всегда она будет логична, и всегда нелогична. Сначала Люба навещала Глотова, потом переселилась к нему. Комнату свою сдавала, причём, на всякий случай, чтобы не промахнуться, лишь посуточно, объявления расклеила, слухи об этом пустила, работа её этому способствовала. Деньжат прибавилось, кому плохо? И уже планировала разменять две их квартиры, его двухкомнатную и свою однокомнатную, на трёхкомнатную с доплатой, на дачку выкроить. Глотов никак на это не отреагировал, промолчал, хоть и ёкнуло подозрительно сердечко: наслушался вдоволь про эти хитромудрые размены, потом не выпутаешься. Но в квартире чисто, готовит Люба вкусно, гулянки её прекратились. Жизнь? А чем не жизнь?

Привыкал Глотов к Любе, к её голосу, к её взбалмошности и перепадам настроения, к её болтовне. Притерпелся. Жить бы да радоваться? Ну, если не радоваться, то по крайней мере на судьбу не пенять? Можно бы и так сказать, если бы не вражда между Любой и Кузькой. Когда Люба вообще переселилась к Глотову, обострилась она до предела. Только позиции теперь круто изменились. Люба из гостьи превратилась в хозяйку, со всеми вытекавшими отсюда последствиями. А Глотов переживал раздрай этот так, словно душу ему на части рвали. У Кузьки не было никаких шансов. Потому что у Любы была швабра. Швабра, которая не только сводила на нет любое Кузькино поползновение, но и запросто доставала его, где бы ни пытался он скрыться, уберечься. И больно доставала.

Глотов пытался примирить их. Верней, не примирить, ни о каком примирении тут и речь не могла идти, но хотя бы по разным углам ринга их развести, и пусть они в упор друг друга не видят, нигде не пересекаются. Увещевал Любу, объяснял ей, как дорог ему этот кот, их семейный глотовский кот, столько лет с ними проживший, и мытьем Глотов пробовал, и катаньем, но ничего не добился. Порой до тяжелых ссор у них доходило, не раз просил её хотя бы из уважения к нему оставить Кузьку в покое. Особенно переживал он, отправляясь на дежурство, оставляя их наедине до самого утра. А Люба, иная теперь, отвечала ему, что он тоже мог бы из уважения к ней избавиться от этой твари, одна вонища от которой, кто ему в конце концов дороже, пусть выбирает. Ей ведь даже рассказать кому-то об этом совестно, из-за какого-то сраного кота…

Прошёл первый их совместный месяц, если что-то и менялось, то не в лучшую сторону. Люба уже не просила, а требовала избавиться от Кузьки. Глотов же до последнего надеялся, что со временем всё как-нибудь образуется, не настолько же Люба без понятия, чтобы пожертвовать семейным ладом из-за ненавистного ей кота. Разве просит он её о чём-то невозможном? Не любит кота – и не надо, тот же не лезет к ней на колени или, такое уже и представить себе невозможно, в постель, как в бытность со Светой. Пусть она просто не обращает на Кузьку внимания, не замечает его, ничего другого от неё не требуется.

Однажды под вечер ссора едва не переросла в нечто большее. Услышал Глотов из другой комнаты Любины вопли и Кузькин рёв, примчался, увидел, как Люба, матерясь и стоя на коленях, с силой тычет шваброй в щель под диваном. Подбежал, выхватил у неё швабру, заорал:

– Когда это кончится? Что ты себе позволяешь? Ты же искалечишь его! Я ведь тебя просил!

Люба поднялась, красная, запыхавшаяся, злющая:

– А чего он!

– Что чего он?

– Я иду, его не трогаю, гляжу, а он, сволочь такая, животом к полу припал и хвостом крутит, туда-сюда, туда-сюда, вот-вот набросится на меня! Я ему наброшусь! Я ему так наброшусь, что до последнего дня запомнит! Почему я должна всё это терпеть, бояться ходить в своём доме? Мало я ему дала! – Вырвала из его рук швабру и выскочила из комнаты, грохнув за собой дверью.

Глотов тоже нагнулся, попытался разглядеть Кузьку в под-диванном полумраке, звал его, уговаривал. Кузька вылез не сразу, один глаз прикрыт, приволакивал заднюю лапу. Глотов вернулся в кухню, где у окна, спиной к нему, стояла Люба, и медленно, чеканя каждое слово, сказал:

– Если я ещё раз увижу, как ты издеваешься над котом, пеняй на себя.

Она резко повернулась, сощурилась, подбоченилась:

– Пеняй – это как понимать?

– Узнаешь.

– Смотри, как бы ты чего-нибудь не узнал, – криво усмехнулась, – Дался ты мне, старый мерин!

Хватило у него выдержки не ответить ей, вышел из кухни, закрылся в ванной комнате, долго умывался холодной водой, посидел на краешке ванны, восстанавливая дыхание. Этот день был рабочий, времени оставалось лишь на дорогу до парикмахерской. Люба закрылась в спальне. Он оделся и ушёл, не попрощавшись с ней.

Всю ночь он промаялся, но под утро всё-таки решил ещё раз спустить дело на тормозах, проглотить этого «старого мерина», не уподобляться Любе. Вздорная бабёнка, сказала гадость в запале, не казнить же её теперь. Но как быть с Кузькой? Он и мысли не допускал отречься от него, но как оградить его от Любиных нападок? Утром тревожно было на душе, спешил скорей оказаться дома. Неужели в его отсутствие разберётся-таки она с Кузькой, одной ушибленной лапой не отделается он?

Кузька всегда выходил его встречать. На этот раз не появился, отчего сразу же всполошился Глотов. Люба тоже не вышла, но к ней вопросов не возникало – обиженную из себя строит, а то и просто не проснулась ещё, не сочла нужным. И ещё что-то насторожило Глотова, когда раздевался он в коридоре. Втянул носом воздух. Подгорело, что ли, у Любы какое-нибудь варево на кухне? Да нет, какое тут к чёрту варево, конечно же пахло сигаретным дымом, причём сигаретами дешёвыми, вонючими. Как большинство некурящих, Глотов улавливал этот запах даже в самых малых дозах. В кухне не было ни Любы, ни Кузьки. В первой комнате тоже. Глотов на всякий случай заглянул под диван, излюбленное место Кузьки, когда хотел тот укрыться. Дверь в спальню закрыта. Но не там же он, вместе с Любой.

Люба лежала к нему спиной, не повернулась при его появлении.

– Где Кузька? – спросил, не поздоровавшись.

– Я что, слежу за ним? – буркнула.

– Сюда кто-нибудь приходил?

Теперь повернулась, изумлённо вскинула брови:

– С чего ты взял?

−Так приходил или не приходил?

– Нет, конечно, что за вопросы у тебя дурацкие!

Что курила не Люба, можно было не сомневаться. Она тоже табачного дыма не любила, это Глотов хорошо знал. И до того тошно ему от всего этого сделалось – скрипнуло даже что-то внутри. Но сначала – Кузька. Что нет его дома, тоже сомнений не осталось. Какие могли быть варианты? Сбежал сам, как было уже однажды? Это вряд ли. Открыла Люба входную дверь и гоняла его по дому шваброй пока не выгнала? Попросила занести Кузьку подальше от дома того, кто курил здесь? Поражаясь собственному спокойствию, голос даже не дрогнул, сказал:

– Люба, Кузьки, и ты это прекрасно знаешь, нет дома. И я убеждён, что это твоя работа. Давай по-хорошему. Ты мне расскажешь всё как было, чтобы я знал, где его искать, а потом я, возможно, постараюсь найти ему нового хозяина. Кузьке нельзя оставаться на улице. Он старый уже кот, от рождения не покидал человеческого жилья, не сможет ни прокормиться, ни защитить себя. Два дня, случилось так, пропадал он где-то – такой измученный вернулся, что глядеть было страшно. И наверняка не ел ничего всё это время. Тем более сейчас, зима ведь. Пожалуйста, Люба. А уже потом всё остальное.

Люба отшвырнула одеяло, села, придерживая рукой у горла сползавшую сорочку, стукнула себя кулаком по бедру, заголосила:

– Да что ты пристал ко мне с этим своим сраным котом? Нервы мне все повымотал! Откуда мне знать, куда он делся? Может, из кухни в открытую форточку сиганул!

– С восьмого этажа?

– А почему нет, он, может, такой же малохольный, как его хозяин!

– Тогда вот что, – всё ещё умудряясь не сорваться, произнес Глотов: – Я выйду, поищу его. К моему возвращению чтобы тебя, дрянь, здесь не было, слышишь? И проветри квартиру, здесь накурено.

И Люба отчётливо поняла, что не стоит сейчас огрызаться, что-то объяснять или доказывать ему, себе дороже обойдётся, потом разберётся, не на ту напал! Придумала лишь, дабы потянуть, пока он остынет, время:

– А мне же идти некуда!

– Есть куда. Квартира твоя сейчас, я знаю, свободна. – И, сам поразившись, тому, что сказал, добавил: – Не то сама полетишь у меня с восьмого этажа. Ты меня знаешь, я слов на ветер не бросаю.

– Из-за какого-то кота… – запричитала было Люба. – И взглянув на него пристальней, сразу вдруг замолчала, съёжилась.

Но не стал он слушать и дверью, уходя, не грохнул, демонстративно настежь распахнул…

* * *

Я давно знал Глотова, мы с ним в одном доме жили, был он таким же большим любителем шахмат, на чём мы и сошлись. Особой дружбы у нас не водилось, но дома у них я бывал, и жену его Светлану знал, и детей, и Кузьку знал от самого его котёночного возраста. После того, как Светы не стало, долго с Глотовым не виделся. Но как-то встретились мы с ним в магазине, разговорились, спросил он меня, смогу ли помочь ему с работой. А в нашей больнице как раз зама по административно-хозяйственной части подыскивали, предложил ему, он согласился. Однажды, договорились, зашёл к нему вечерком поиграть. Жил он один, верней, вдвоём со своим котом. И что-то, когда взглянул я на Кузьку, зацепило мой взгляд, сразу разобрать не сумел. Спросил у Глотова, как Кузькино здоровье – сильно исхудавшим он мне показался, да и годков ему немало уже. Слышал где-то, что для сравнения кошачьего возраста с человечьим надо умножить число лет на шесть. На шесть, по-моему, многовато, но в любом случае за семьдесят коту уже набежало, возраст почтенный. Глотов сказал, что молодцом ещё Кузька, держится прилично.

Рассказал он мне, какая история с Кузькой приключилась. Так выпало, что пропал Кузька, где только ни искал его Глотов, все окрестные дворы облазил, у всех, кто видеть его мог, спрашивал, объявления расклеил, вознаграждение обещал. И так изо дня в день, упорно, стараясь не терять надежды. Погоды были мерзкие, ветрено и морозно, беда бездомным животным, а уж такому домашнему и неприспособленному, как Кузька – просто погибель. Понимал это Глотов, оттого изводился ещё больше. Неделя так минула, вторая – и перестал уже Глотов надеяться, что отыщется Кузька, если вообще жив ещё.

И вдруг – увидел его. Сначала даже глазам своим не поверил, такой удаче. Возле соседнего дома баки мусорные стояли, в одном из них, ковыряясь в смерзшейся куче, сидел Кузька. Встречались прежде Глотову коты такой расцветки, но тут не мог он ошибиться, сердце, что называется, подсказывало. Выжил, значит! Броситься к нему он забоялся, чтобы не спугнуть наверняка одичавшего уже и боявшегося всего и вся в нынешнем чужом и враждебном мире кота. Убежит сейчас – и где потом сыщешь?

– Кузька, – ласково позвал он, медленно приближаясь, – Кузенька, это я, папа, не бойся меня.

Кот не убегал, недоверчиво смотрел на него, напрягшийся, изготовившийся в любую секунду сорваться с места.

– Кузька, Кузенька, – уговаривал Глотов, подойдя уже вплотную к баку и осторожно протягивая руку, – это я, не бойся, хороший мой, ну иди ко мне, иди.

Кот всё не сводил с него круглых жёлтых глаз, и крепло в Глотове ощущение, что всё тот понимает, узнаёт его. И наконец кот сделал робкий шажочек вперёд, и ткнулся носом в глотовскую руку. Глотов провёл ладонью по заиндевевшей кошачьей спинке, потом осторожно взял его, сунул за отворот дубленки. Как когда-то, много лет назад, с ним за пазухой поспешил к дому…

Поглаживая дремавшего у него на коленях кота, Глотов рассказывал мне:

– Ты даже не представляешь себе, какое паршивое тогда у меня было время, какое настроение. И через что пришлось пройти, от какого дерьма отмываться! Чем жертвовать. От невезения, от ужасного одиночества своего выть порой хотелось. От мысли, что Кузька где-то вдали от дома пропадает от голода и холода или, вполне могло быть, собаки его порвали, жизнь вообще не мила была. Вдобавок ко всему вбил себе суеверно в голову, что если не найдётся он, никогда уже не будет мне удачи. И видел бы ты, как изменился он за дни своих скитаний! Всю прошлую жизнь из него этим студёным ветром выдуло, заново, как маленького, приучал его к былым повадкам. Но ничего, он парень способный, всё припомнил, вот разве что в унитаз ходить перестал, до сих пор толком к лотку своему привыкнуть не может, время требуется.

Кот спрыгнул на пол, потянулся всем телом, далеко вперёд вытянув передние лапы, и я понял, что с самого начала показалось мне необычным. Левая лапа у него была черная, а на правой лишь белый носочек. Но ведь у Кузьки, я это хорошо помнил, вся правая лапа была белая. Неужели Глотов этого не заметил? Или не хотел замечать?..

Фотографии

У нас с Ниной много общих фотографий. И тех, где мы с ней вдвоём, и где не только вдвоём. Мы с Ниной, можно сказать, обречены были дружить, потому что с детства жили в одном доме, она этажом выше. Мы и по возрасту подходили друг другу, она всего на пару месяцев старше меня. Вместе в первый класс пошли, за одной партой сидели. Первая фотография – в декабре 1947 года. На школьном новогоднем костюмированном утреннике. Нина – Снегурочка, я – зайчик. Платье Нине сшила настоящая портниха, белейшее, гипюровое, неописуемой красоты, дорогущее. Мой костюм смастерила мне мама. Если, конечно, можно это было назвать костюмом – ушки из обшитой ситцем картонки и хвостик из ваты. Нинина мама сфотографировала нас. Этот снимок у меня до сих пор хранится. Мы, две подружки, стоим, взявшись за руки. Нина уже тогда заметно возвышалась надо мной. Дивная было Снегурочка – хорошенькая, беленькая, ладненькая, зубки в улыбке один к одному. Я рядом с ней – как антипод: в тогда уже ненавистных мне тёмных кудряшках, тощая, на спичечных ножках. И ещё эти два больших, словно из другого рта мне доставшихся, передних зуба, между ними заметная расщелинка. Вот уж точно зайчик из мультика, разве что захудалый, заморенный.

Впрочем, среди других наших девочек не очень-то я выделялась. Совсем недавно закончилась война и, так подобралось, больше половины в классе остались, как и я, без отцов, вернулись из эвакуации, бедность и неустроенность отчаянная. Нине повезло: её отец выжил. И не просто выжил – вернулся с полковничьими погонами, затем директор завода, у него, единственного во всём, наверное, районе, был собственный автомобиль, трофейный «опель». Квартира у Нины была такая же, как у нас, трёхкомнатная, но они, Бережные, жили там одни, а в нашей – три семьи. О мебели и прочем уже не говорю. Все девчонки глазели на её Снегурочкино платье и атласные туфельки как завороженные.

И не только девчонки. Я случайно услышала, как одна из мам сказала другой, что напрасно родители Нину так вырядили, нехорошо это и нечестно, лишь настроение в праздник всем портят. Но будь у меня такое роскошное платье, я бы тоже его надела, да с какой ещё радостью, кто бы там что ни подумал…

Если бы не Нина, вся моя жизнь могла бы сложиться иначе. Уж детство-то – тут мне повезло – наверняка. Разве смогла бы я поиграть такими куклами, в такие игры, почитать такие замечательные книжки? Покататься на велосипеде, потренькать на пианино, посмотреть диафильмы, перечислять можно долго. Но пуще всего – отведать вкуснятину, какую мало кому из наших девочек даже видеть доводилось. Нинина мама не работала, часто пекла обалденные пирожки, пироги, торты, от одного запаха голова начинала кружиться. Она – трудно кому-нибудь было в это поверить – делала домашнее мороженое. Надо отдать должное и Нине, и её маме – никогда, ни разу за все годы не дали они почувствовать, что я или мама моя, библиотекарь, им не ровня, привечали и угощали без какого-либо снисхождения. А я – самое сильное впечатление детства – всегда была голодна, сколько и как бы ни ела. Словно никак не могла насытиться после наших с мамой бедствий эвакуации в Казахстане. Сладкое любила до умопомрачения. Таких, как её мама делала, тортов я запросто, казалось, могла бы съесть штуки три, только б дали.

Мы с мамой жили скудно, из долгов не вылезали. Убогой маминой зарплаты и мизерной пенсии за погибшего моего отца, сержанта, едва хватало на самую неприглядную жизнь. Мама никогда не ходила в отпуск, брала компенсацию и снова выходила на работу. Покупка очередной пары обуви превращалась в немалую проблему. И много хуже пришлось бы нам, не выручай нас соседи и друзья наши Бережные. Занимали маме деньги, когда совсем подпирало, нередко я донашивала Нинины одежду и обувку, не первой уже, как говорится, свежести, но достаточно ещё крепкие и надёжные. Удручало меня, конечно, что её платьица и пальтишки висели на мне, как на вешалке, пальцы из рукавов едва виднелись, а в носки туфелек или сапожек приходилось запихивать скомканную газету, но ведь как выручало. И старалась я не замечать, как преображается моя бедная мама, разговаривая с Нининой, как улыбается и моргает. Чем-то напоминала она мне тогда нашу кошку Муську, крутившуюся у стола, когда садились мы обедать.

А вот ещё одна фотография – на ней меня нет, подарила Нина. 14 августа 1950 года. Дату я не запомнила, есть надпись на ней. И город – Ялта. Бережные, все трое, на море. Лежат, Нина посредине, на песке, в воде только ноги. Цветная фотография. Пенистая волна накатывает на них, солнце сверху льётся, глаза им слепит, море такое синее, сравнить не с чем, волосы мокрые, ко лбу прилипли, смеются. На Нине – вот уж чего не ожидала – узенький голубой лифчик. Мне лифчик понадобился года через три-четыре, и то скорей символично.

Море… Почему я так мечтала хоть разок окунуться в море, изнывала просто? Ну, допустим, лето было жаркое, искупаться хотелось. Но я ведь никогда не бывала на море, никаких с ним связанных ощущений не испытывала, плавать вообще не умела, можно ли хотеть того, о чём понаслышке лишь ведаешь? Ещё как можно, уж я-то знаю. И не о синей манящей воде или прохладе тут речь. Море – воплощение успешности, возможностей, другой, недостижимой жизни. Сравнимо, к примеру, с тем, как полетать на самолете, что, кстати сказать, из всех девчонок нашего класса и двора удалось одной Нине Бережной. А она в Ялту каждый год летала, обычное дело.

Взять тот же велосипед. Вот мы на фотографии – Нина держится за один рог руля, я за другой. Лет нам по двенадцать. Велосипед был не только у Нины, не все же как мы с мамой жили, но такого, как у неё, не было ни у кого. И ни в одном магазине я такого не видела. Нинин папа привёз откуда-то. С по-особому изогнутым рулём, не тонкий, а какой-то утончённый, посверкивающий, ненашенский.

Назывался такой велосипед «дамским», потому что горизонтальная перекладина на раме у него отсутствовала, а в Нинином вдобавок ко всему заднее колесо покрывала разноцветная ажурная сетка. Красотища. Не припомню случая, когда бы Нина отказалась дать мне покататься. А каких мучений мне это поначалу стоило! Нина, вот уж кому всё с неба падало, поехала на нём чуть ли не в первый же день. У меня же никак не получалось это и на десятый. Падала, расшибала колени и локти, плакала не столько от боли, сколько от обиды. Знала ведь: для того, чтобы не упасть, нужно поворачивать в ту же строну, куда заносит, но ничего не могла с собой поделать, заполошно выворачивала руль в другую сторону, с очевидным и неминуемым результатом. Нина, страховавшая меня, бегавшая за мной, придерживая велосипед за седло и помогавшая затем ему и мне подняться, молча терпела, ни словечка мне в укор не сказала. Даже тут легко давалось ей то, что с таким трудом и такими потерями доставалось мне. И это, если откровенно, досаждало не меньше, чем желание заиметь собственный велосипед, пусть и не такой, как у Нины, красивый. Всю прелесть обладания им поняла я, когда всё-таки научилась уверенно держаться в седле. Чтобы заполучить возможность покататься на нём когда и куда захочется мне, а не ей. Хотя, повторюсь, ничего ведь не стоило подняться всего лишь на этаж выше, попросить у Нины велосипед, она бы никогда не отказала.

А когда мы перешли в седьмой класс, Нине на день рождения подарили часы. Ни у кого в классе ещё не было. По тем временам – роскошь. Это мы с ней на фотографии в парке, едим мороженое, они красуются на её запястье. Нина обрела счастливую возможность знать, сколько минут осталось до звонка, извещавшего о конце урока. Она и без того была примой класса, хотя никаких усилий для этого не прикладывала, само собой получалось. Начать с того, что была она в классе самой красивой, что никем из девчонок не оспаривалось. Одни глаза чего стоили – не голубоватые или сероватые, как у большинства, а светло-светло-серые, беспримесной чистоты, как родниковая вода. К тому же была она отличницей, старостой класса. Я до отличницы не дотягивала, но училась хорошо, пятерки пополам с четверками. Разница тут между нами была ещё и в том, что я для того и времени, и сил тратила неизмеримо больше. У Нины была завидная память, ей хватало одного раза прочитать текст, чтобы надёжно его запомнить. Стихов знала много, хотя специально не заучивала, сами запоминались.

Я, не скрою, гордилась тем, что я лучшая Нинина подруга, отблеск её славы, казалось, падал и на меня, придавал мне значительности. И я очень хотела такие же, как у неё, маленькие изящные часики. Не только потому, что это украшает руку и свидетельствует о переходе в другое возрастное и благое качество. Пусть бы меня, так же как Нину, дёргали на уроках и слали записки, спрашивая, скоро ли прозвучит звонок, чтобы так же была я нужна, чтобы могла и имела я то, что не каждому в нашем классе было дано. Словно бы от меня зависело, когда ему прозвенеть. Комплексовала я, чего уж там. Не то – Нина. Жалела она, что вообще пришла в школу в часах, покоя теперь на уроках нет. Но когда я сказала ей, что нет ничего проще, пусть не надевает их больше, ответила она, что теперь уже сделать это нельзя, на неё рассчитывают, нехорошо получится. И не выделывалась ведь она, в самом деле так считала, иначе я бы почувствовала.

Но всё это не шло ни в какое сравнение с тем, как преобразилась наша школьная и не только школьная, жизнь, когда перешли мы в восьмой класс. Школы перестали делиться на женские и мужские, объединились. Из тридцати двух человек нашего класса перевели в мужскую школу пятнадцать девочек, вместо них пришли к нам тринадцать мальчиков. Для нашего в ту пору возраста точно подгадало, самое время пришло влюбляться.

И, как уж почему-то водится, почти все девочки, кто тайно, кто явно, сразу же влюбились в одного мальчика, а мальчики, соответственно, в одну девочку. Кто была эта девочка, пояснять, надеюсь, нет надобности. А мальчик – Владик Борисов. Здесь далеко не последнюю роль сыграло, что был он мальчик высокий, спортивный, выше всех в классе. Это потом уже, через год-два, мальчишки сначала догнали, а потом и обошли нас в росте, а тогда редко кому из них так повезло – мелюзга, пискуны. Тем более что вообще эти дети войны были в большинстве своём худосочными, невзрачными, чему способствовала ещё неказистая их одежда. Но только ростом и статью Владикова привлекательность не ограничивалась: имелась у него, видать, сильная примесь какой-то южной крови, потому что был он не по-здешнему смуглым, черноглазым, а под носом у него, другие мальчишки лишь мечтать могли об этом, явственно проступали уже нежнейшие тёмные усики. С таким парнем не только дружить, даже просто по улице рядышком пройти – уже в радость.

Но была в классе девочка, которая Владика в упор, что называется, не видела. Причем не лукавила она, не притворялась. Нина вообще на наших мальчишек внимания не обращала, я завидовала ей. Завидовала, потому что сама-то я обращала, из-за этого Владика Борисова, как в книжках пишут, покой и сон утратила, в прямом и переносном смысле слова. Учиться стала хуже – какая тут учёба, когда ни на чём другом сосредоточиться не могла, строчки порой перед глазами расплывались. Тем хуже это было, что так же отчётливо понимала я, что шансов на взаимность нет у меня никаких. Достаточно было взглянуть на себя в зеркало, чтобы не обольщаться. Особенно в сравнении с Ниной. С Ниной, в которую Владик, весь класс об этом знал, да он и не скрывал это, влюбился.

Иные были времена, тогда для мальчиков и девочек всего лишь за руки подержаться было немалым достижением, а о том, чтобы целоваться, даже мечтать страшновато было, но влюблялись – возможно, как раз поэтому – так, что нынешние ребята позавидовать могут. Чего я хотела? Словами передать разве? Чтобы Владик тоже полюбил меня? Чтобы я хотя бы понравилась ему? Чтобы куда-нибудь шли мы с ним вместе или в кино рядышком сидели? Чтобы ждал он где-нибудь меня? Встречал, провожал? И чтобы все девчонки в классе непременно знали об этом? Погрешила бы против истины, сказав, что ни о чём большем ни разу не подумала даже, но тем не менее. Восьмой класс, мне пятнадцать лет. У одной нашей девочки, Зойки Величко, был дружок из десятого класса, она, собрав доверенных в кучку, рассказывала, как целовалась-миловалась с ним. Мы слушали с обмиравшими сердцами. Нина, помнится, никогда в этом участия не принимала. Неинтересно ей было. От того, может, что знала она: стоит ей пожелать – и все мальчишки как на верёвочке за ней ходить будут? Она со мной об этом не заговаривала, а мне трудно было даже мысленно побыть такой красивой, самодостаточной девчонкой, лишь вообразить могла.

Она не заговаривала, но заговорила я. У меня другой характер, темперамент, мне всё время в себе носить тяжело, необходимо выплеснуться. Я ей про Владика рассказала, ничего не утаила. И крутили тогда у нас, я запомнила, фильм «Господин 420», индийский, с Раджем Капуром в главной роли. Популярен он был необычайно, билетов не достать, размышляли мы с Ниной, как бы нам сходить на него, очередину такую у кассы выстоять. И я вдруг возьми да ляпни, что можно было бы попросить кого-нибудь взять нам билеты.

– Кого попросить? – удивилась Нина.

– Ну, Владика, например, – предложила я, чувствуя, что краснею. И заставила себя добавить: − Ты скажи ему, он тебе не откажет…

Она, не сводя с меня глаз, покусала нижнюю губу, была у неё такая привычка, потом сказала:

– Ладно, скажу. Только надо сначала деньги на билеты ему дать, не будет же он за свои покупать.

Был у меня один шанс из ста, из тысячи, что Нина – Нина! – сама – сама! – подойдёт к нему просить, чтобы пошёл он с ней, я тут не в счёт, в кино, деньги ему даст, – и шанс этот выпал, она это сделала. Для меня. И я не могла не знать, не оценить, чего ей это стоило. Бездна лет прошла с того дня, но я это хорошо помню. А ещё помню, как она сказала мне:

– Зачем он тебе? Он же самодовольный дурак.

А я ответила, обидевшись за него:

– Никакой он не дурак, нормальный пацан.

Мы сидели втроём, Владик посредине, в тёмном зале, я так близко от него, я была счастлива. Даже фильм смотрела невнимательно. Краешком глаза посматривала на Владика. Замечала, что он точно так же украдкой посматривает на Нину. А потом, я это тоже засекла, хоть и темно было, Нина шевельнула плечом и чуть отодвинулась от него. Можно было не сомневаться: он попробовал взять её за руку, а она не далась. Как же я позавидовала ей…

Мы потом ещё несколько раз гуляли втроём, а однажды ещё разок сходили в кино. Видела я, как дорого дал бы Владик, чтобы остаться с Ниной наедине, но терпел, знал ведь, что без меня Нина с ним встречаться не станет. Да она и не очень-то скрывала это, почти не разговаривала с ним, тоже терпела. Ради меня терпела. Трудно сказать, чем бы это всё закончилось, судьба распорядилась по-своему. Отец Владика был офицером, перевели его по службе куда-то в Забайкалье, больше я Владика никогда не видела. Но не забыла его, первую свою любовь. И не забыла, как выручала меня Нина. Впрочем, иногда мне казалось, что, если бы не я, Нина повела бы себя с Владиком иначе, что намеренно держала она себя с ним так отчуждённо, чтобы все концы сразу отрубить, не позволила себе. Сохранился у меня снимок – сфотографировал одноклассник, случайно встретивший нас в парке. Владик не между нами, с Нининой стороны. Лесенка такая получилась: слева Владик, улыбается, пониже ростом Нина, улыбается, затем, ещё ниже, я, насупленная…

Фотографий этих у меня много, Нинина мама постаралась. Вот с нашего школьного выпускного вечера. Такого красивого платья у меня никогда не было, мама костьми легла, чтобы я выглядела «не хуже других». И я в нём, на звонких каблучках, лёгкая, воздушная, на пороге новой, неведомой ещё, но обязательно светлой, удавшейся взрослой жизни, казалась себе неотразимой и всесильной. Тот редкий случай, когда даже ослепительная Нина не оставляла меня в своей тени. Я, во всяком случае, этого не ощущала. Или старалась не ощущать. А она в самом деле была ослепительна. Уж у неё-то платье было… Не люблю это слово, но точней не скажешь – сногсшибательное. Затейливую причёску сделала себе в парикмахерской. Королева бала. Одна из двух всего золотых медалистов класса. Будь у меня золотая медаль, я бы не ходила, а летала. Не только потому, что было бы чем по-настоящему гордиться, ловить на себе восхищённые и завистливые взгляды всех собравшихся в зале пап и мам. Ещё и потому, что золотые медалисты принимались в институты без экзаменов.

Балам длиться не вечно, нужно было жить дальше. Выбирать профессию. Мама хотела, чтобы я стала врачом. Мне медицина тоже нравилась, но не последнюю роль сыграло, что в медицинский институт собиралась поступать и Нина. Для Нины слово «собиралась» было всего лишь обозначением, ей, чтобы стать студенткой медицинского института, достаточно было отнести туда документы. Мне же – успешно сдать вступительные экзамены. Верней, не успешно – блистательно сдать, набрать если не максимальные двадцать баллов, то по крайней мере восемнадцать, лучше бы девятнадцать. Конкурсы в медицинский были страшенные. К тому же не было у меня преимуществ многих конкурентов: медали, службы в армии, направления из колхоза или производства, спортивных регалий, медицинского стажа, и вообще я была женского пола – предпочтение, все это знали, отдавалось парням. Для таких, как я, оставалось не более двадцати, а то и меньше процентов. Ко дню, когда начались экзамены, было уже известно, что конкурс на нашем лечебном факультете двадцать пять человек на место.

1957 год, рубежный в моей жизни. Я к вступительным экзаменам готовилась с небывалым усердием, из дому почти не выходила. На карту было поставлено очень много. Не потому только, что, не поступив, должна была искать какой-то другой, неразличимый ещё в тумане, но сильно уже напрягавший меня жизненный путь. Нина уходила, я оставалась. Все соображения, что грош цена была бы нашей многолетней дружбе, если бы Нина, заделавшись студенткой, иначе стала ко мне относиться, были манной кашей на воде. Все иные соображение меркли перед одним: Нина уходила, я – оставалась. Эту фотографию сделала Нина, вернувшись с моря, где отдыхала, набиралась сил для грядущего студенчества. Я на ней заморенная, несуразная какая-то, тёмные круги под глазами…

Один из самых трепетных моментов моей жизни: мы с Ниной в толпе других абитуриентов читаем вывешенные списки зачисленных на первый курс лечебного факультета. Я набрала семнадцать баллов, кое-какие шансы всё-таки имелись. Меня в списках не было. Потом я плакала в глубине двора, Нина утешала меня, что-то говорила. Но какое уже значение имело, что она мне говорила…

Вечером мы втроём, мама, Нина и я, обсуждали, как быть мне дальше. Уже понятно было, что без медицинского стажа не видать мне института. Заполучить такой стаж можно было, отработав два года санитаркой, – чем ещё могла я заняться в медицине? Не самая завидная перспектива, к тому же с грошовой зарплатой. Хотелось, раз уж так вышло, помочь маме, подрабатывавшей перепечаткой рукописей, до поздней ночи горбившейся над пишущей машинкой, если удавалось найти заказчика, перестать считать каждую копейку. Был ещё один вариант: поступить в медицинское училище, отучиться там два года, получить диплом с отличием, позволявший затем вне конкурса поступить в институт. И не надо было в училище сдавать вступительные экзамены, хватало баллов, полученных мною в институте. Но – нищенская стипендия и того большее отдаление от дороги, по которой пойдет Нина. К тому же не было гарантии, что обязательно получу я диплом с отличием. А не получу, тогда, если не передумаю стать врачом, нужно будет сначала три года отработать по специальности. Было над чем поломать голову. В конце концов остановились всё-таки на втором варианте. Я стала студенткой медицинского училища. Памятная фотография: я возле здания училища, в кадр попала вывеска с названием. Снимала меня Нина, с которой ходили мы подавать документы…

Еще одна фотография – на новогоднем вечере в клубе медицинского института, Нина позвала меня с собой. Вернувшись домой, проплакала полночи. Я там была чужая. Не своя. Хотя никто из новых, институтских Нининых друзей не дал мне почувствовать, что я не из их клана. Но мне достаточно было послушать их разговоры, незнакомые мне словечки, латынь, анекдоты, смысл которых не всегда удавалось мне уловить. Разве сравнить с моими училищными простушками? Самое же главное – другой стала Нина, я уже тогда, полгода всего прошло, это чётко поняла. Не смогла бы сказать, в чём именно другой, внешне будто бы ничего не менялось, однако же.

С тех пор наших с Ниной фотографий стало значительно меньше. И виделись мы реже, хоть и жили по-прежнему всего лишь на разных этажах. Перестали мы совпадать. Совпадать по времени, возможностям, настроениям. Правду сказать, много больше виновата в том была я. Обиделась. Опять же неведомо на что. К ней без крайней надобности не заходила, нужно мне было, чтобы она сама проявляла инициативу, каждый раз доказывала мне, что я по-прежнему нужна ей, что давняя дружба наша нисколько не потускнела. Перегибала я, конечно, палку, нередко ссорилась с ней по пустякам, претензии какие-то нелепые выдвигала, понимала, как неумно себя веду, но ничего не могла с собой поделать. Несколько раз я перехватывала её удивлённые, настороженные взгляды, дивилась ангельскому её терпению: я бы на её месте так однажды себя за все эти выдрыги повела, мало не показалось бы, – и от этого страдала ещё сильней. Какие уж тут фотографии…

Жизнь, понятно, не заполнялась лишь моими с Ниной отношениями, хватало других забот и событий. Надо было учиться, сдавать зачёты, экзамены, завелись новые друзья, компании, но прежде всего – амурные дела. Появился и у меня поклонник, Юра, случайно познакомилась с ним в маминой библиотеке. Мама мой выбор одобрила, Юра ей нравился ещё и потому, что был одним из самых активных её читателей. Первая моя с ним фотография: возле библиотеки, кто снимал, уже не помнится. Я на ней даже нравлюсь себе – как-то вдруг неожиданно похорошела, вес набрала, ножки стройные. Появился Юра и у Нины, парень с её курса, так получилось, что имена совпали. Есть фотография, где мы вчетвером, на Нинином дне рождения. Мой Юра был славным мальчиком, умненьким, внимательным, из хорошей семьи, но, увы, куда ему, худенькому, очкастому, простенько одетому, до избранного Ниной его тёзки, здоровенного волейболиста, весёлого и шумного красавца, профессорского сынка. Чести мне, конечно, не делает, тем более что мой Юра был мне по душе, но лучше бы я с ним к Нине на день рождения не приходила. Нине, кстати сказать, мой Юра глянулся, похвалила мне его, но лучше бы этого не делала, словно бы, казалось, пилюлю мне подслащивала. Не берусь утверждать, что вскоре мы с Юрой рассорились и сказала я ему, что знать его больше не желаю, из-за каких-либо сравнений с Нининым Юрой, однако прошло с того дня рождения до нашего с ним разрыва меньше недели…

Но стряслась со мной вскоре беда, несравнимая со всеми прежними. Косвенно поучаствовала в этом Нина, хоть и винить её в чём-нибудь по меньшей мере глупо. И всё же…

Встретилась я с Ниной возле дома, поболтали немного, и предложила она мне сходить на каток. Когда-то мы частенько туда бегали, потом всё реже случалось. Коньки с ботинками у меня были, причём бывшие Нинины, она ещё в восьмом классе мне их отдала, когда купили ей настоящие канадские «дутыши», по тем временам настоящий шик. Моя ступня была меньше Нининой, но я надевала два-три лишних носка, годилось. Зима тогда задержалась, даже на март с избытком её хватило, а тот воскресный день выдался чудесным – мороз и солнце, – и так мне вдруг захотелось снова лихо прокатиться по льду, как раньше беспечной, резвой, и чтобы огни цветные, чтобы музыка играла, люди вокруг были красивые, радостные, а мы с Ниной прежние, никем и ничем не разлучённые. И вдвоём, без никого…

До стадиона, где зимой заливали каток, удобно было добираться на троллейбусе, остановка в десяти минутах от нашего дома. Я побежала переодеться в спортивный, они тогда лыжными звались, костюм, разыскала в чулане давно не надёванные ботинки с кое-где тронутыми уже ржавчиной коньками. Нина зашла за мной не в таком, как у меня и какие минимум семь из десяти ребят обоего пола зимой носили, ворсистом фланелевом, обычно тускло синем или зелёном костюме, быстро вытиравшемся на локтях и коленках, а в ярком двухцветном свитере. Но я обратила внимание лишь на то, какая она всё-таки красивая и как выгодно оттеняет этот свитерок её точёную фигуру. Мы, весело болтая, зашагали к остановке, увидели приближавшийся нужный нам троллейбус, метров тридцать нас разделяло.

– Успеем! – крикнула я и, увлекая за собой Нину за руку, понеслась к нему через дорогу.

– Не успеем, – засомневалась Нина, но руку не выдернула.

Скользко было, эту вынырнувшую из-за троллейбуса синюю «победу» мы заметили слишком поздно. Нина родилась под счастливой звездой, весь удар достался мне…

Больше месяца я пролежала в больнице, лечили доктора, лечило время, зажили ссадины и синяки, реже стала болеть голова после полученного сотрясения мозга, вот только с левой ногой ладу не было. Одна операция, вторая, постылая, изнуряющая ходьба на костылях, все несчётные с этим связанные проблемы. И убийственный результат: нога стала на четыре сантиметра короче правой. Да, понемногу приспособилась, научилась я ходить так, чтобы по возможности скрадывалась моя хромота. Нина убеждала меня, что почти ничего не заметно, но я-то всё про себя знала, знала, чего лишена уже сейчас и какие радости уготованы мне из-за этого в будущем.

Единственное везение: учебный год не пропал, в училище шли мне навстречу, от однокурсниц своих я не отстала, справилась со всеми задолженностями, худо-бедно одолела весеннюю сессию. В чём немалая Нинина заслуга: часто навещала меня в больнице, развлекала, помогала, заботилась.

Приходила цветущая, свежая, само олицетворение весны, в палате с её появлением светлей делалось, а я чувствовала себя маленьким убогим заморышем. Бездарным и неудачливым. И трудно сказать, чему больше радовалась: приходу её или уходу. Если вообще не утратила ещё способности радоваться. Проклинала тот день, когда случайно встретились мы с ней и возникла вдруг эта сомнительная идея пойти на каток. Мне это, если бы не Нина, и в голову не пришло бы. Ни одной фотографии, где я с костылями, а затем с палочкой у меня, конечно, нет, даже вспоминать об этом тяжко.

Наступили летние каникулы, провели мы их по-разному, долго не виделись. Я − в деревне у дальних родственников, отращивала хвост, ногу тренировала и походку. Нине родители достали путёвку в Болгарию, по тем временам большое везение – какая-никакая, а всё же заграница, оказаться там простому смертному было почти невозможно. Потом она со своим Юрой и ещё несколькими ребятами с их курса поехали с палатками на Бугаз, под Одессу, тогдашнюю студенческую Мекку. На тех фотографиях – ни на благостных с болгарских Золотых Песков, ни на студенческих шальных бугазских – меня, естественно, нет.

В большой коробке из-под обуви, где храню я фотографии и которую изредка, под настроение, достаю из шкафа, потом, с того лета, совсем мало снимков, так или иначе связанных с Ниной. Ещё и потому, что Нинин отец перешел на партийную работу, и Бережные, соответственно, поменяли квартиру, выехали из нашего дома. И не было у меня телефона, чтобы могли мы с Ниной созваниваться. Пересекались теперь редко, по воле случая. Но почти всегда, надо отдать ей должное, по Нининой инициативе.

Я, закончив училище, диплом с отличием, как задумывалось когда-то, не получила. Мало кому из девчонок моего выпуска удалось остаться в городе, в большинстве своём получали мы распределение в районные или сельские больницы. Отказаться поехать – значило сильно рисковать, тогда с этим было строго. Мне вообще досталось направление к чёрту на кулички, в самое захолустье. Я не хотела ехать туда ещё и потому, что боялась оставлять маму одну – сердце у неё было больное, нередко приходилось вызывать к ней скоропомощную бригаду. И снова выручила Нина. Верней, не Нина, а её отец, к тому времени уже крупный работник областного комитета партии. Одного его телефонного звонка хватило, чтобы я заполучила место в кардиологическом отделении клиники медицинского института, о чём не имевшие практического опыта выпускницы училища лишь мечтать могли.

Вот фотография, где мы с Ниной в отделении, обе в белых халатах. Я на рабочем месте, она, студентка, здесь на практических занятиях. В тот период мы с ней виделись почти каждый день, когда выпадало у меня дневное дежурство, но общались мало, так, перекидывались при встрече словечком-другим – ипостаси разные.

И вот опять мы вдвоём, чуть ли не на том же месте, в белых халатах. Я по-прежнему палатная сестра, она – аспирантка, оставлена на кафедре. Тоже, понимать надо, не с неба ей свалилось. Теперь, когда мы с ней на работе не одни, я демонстративно обращаюсь к ней с прибавлением отчества и на «вы». Она иронично улыбается при этом, укоризненно покачивает головой, тоже делает вид, будто подыгрывает мне.

А это я на Нининой свадьбе. Не знаю, зачем это было мне нужно, самоедство какое-то, но очень хотелось мне быть в загсе Нининой свидетельницей, всё-таки ближе меня у неё никого не было, мы ведь с ней когда-то чуть ли не рядышком на горшках сидели. Но она мне это не предложила, я, конечно, не напрашивалась. А Нининым мужем стал не Юра, с которым давно уже она раздружилась, и не кто-либо из других парней, с которыми встречалась она после него, все как на подбор орёлики-соколики. Набежало ей уже зрелых двадцать три и была она одной из самых завидных в городе невест. А объявился жених этот вдруг, неведомо – для меня, во всяком случае, – откуда, вряд ли встречались они больше месяца. Я и видела-то его всего однажды, на улице случайно встретились. Он не был так хорош собой, как тот же Юра – ничего особенного, во всех отношениях, зато оказался сыном второго секретаря горкома, практически небожитель. Это была не свадьба, это было нечто из другой, киношной, сказочной жизни. Если бы я сама не побывала на ней, не поверила бы, что такое вообще возможно. 1964 год, конец хрущевского владычества в заморенной стране…

Я не пожалела, что побывала на этой свадьбе, хоть и чувствовала себя там даже не гадким утёнком – мухой, угодившей в сметану. Когда бы ещё в своей жизни такого насмотрелась и наслушалась! Завидовала ли я Нине? Ну конечно же, завидовала, какая девушка на моём месте такой свадьбе не позавидовала бы! Сказка ведь. Но не меньше позавидовала я и другому: Нина выходила замуж не по расчёту или по сговору, хотя убеждена я, что так почти все и думали. Нина была влюблена в своего молодого мужа, по уши влюблена. Я в этом ни секунды не засомневалась, никто здесь не знал и не мог знать Нину лучше меня. Немыслимое везение, только Нине такое могло выпасть. А ещё я тихо ненавидела там себя, как по-холуйски польщена, что тоже здесь, среди них, не всякая такой чести удостоится.

А это фотографии с моей свадьбы. Я вышла замуж через три месяца после Нины. И мелко, опять же по-холуйски «отомстила» ей – тоже не сделала её своей свидетельницей, выбрала девочку из нашего отделения. Впрочем, вряд ли Нина обратила на это внимание, она искренне, я видела, радовалась за меня, нахваливала моего жениха, подарила мне кулон с цепочкой. Смешно сравнивать мою свадьбу с Нининой, но и моя была не захудалой, не хуже, как говорится, чем у других. Со всеми положенными прибамбасами, в приличном кафе, пусть и влетело это и нам с мамой, и небогатой родне моего жениха в увесистую копеечку. Мама, как я тогда подумала, к будущей моей свадьбе давно втайне от меня готовилась, копила денежку, и лишь потом уже, через несколько лет нечаянно проговорилась она мне, что, оказывается, вложилась в мою свадьбу и Нина, взяв с мамы честное слово, что та ничего мне не скажет. Я, помнится, тогда напустилась на маму, зачем брала она у Нины деньги, мы не нищие, ну, в конце концов, было бы гостей, понтов, еды и питья чуть поменьше, кто бы заметил это? В такой день зависеть от чужих!

– Какая же Нина чужая? – оправдывалась мама. – Я, вообще-то, отказывалась сначала, так она обиделась, ещё и пристыдила меня. – Вы же с ней с детства, – сказала мне, как сёстры. Разве ты, если б на её месте была и возможность такую имела, поступила иначе? Хотела она, чтобы свадьба твоя красивой была, запомнилась.

– Как же ты не понимаешь? – начала было я, но не договорила, махнула рукой. Мама не смогла бы это понять. Да я и сама не очень-то понимала, всё те же комплексы. И этот въедливый, не поддающийся разумению моему вопрос: почему Нина не хотела, чтобы я об этом узнала, если мы как сёстры?

Замуж я вышла за инженера. Представителя того неисчислимого сонма выпускников наших технических вузов, у которых всё, кроме образования, среднее или ниже среднего. Стандартно завод, участок, друзья, футбол, пиво, преферанс, Ремарк, сто двадцать в месяц с отдаленной перспективой ста сорока, двухкомнатная квартира с бабушкой, мамой и младшей сестрой. Но от многих своих соплеменников отличался мой Валера тем, что обладал врождённым сердечным пороком, нередко доводилось ему лечиться в стационарах, в нашей кардиологии тоже, где мы с ним и познакомились, начал он ухаживать за мной.

И вовсе не ухватилась я за этого Валеру – тоже по известному стандарту: мне уже двадцать четвертый, вдруг второго такого случая не будет, кому скоро вообще нужна буду. Валера понравился мне. Понравился настолько, чтобы захотеть жить с ним вместе. Инженер Валера, кстати сказать, был далеко не худший вариант: нормальный, неглупый, не вредный человек, мне могли бы позавидовать многие женщины. Вполне хватило бы одного того, что не был он выпивохой и не шлялся. А что его здоровье оставляло желать лучшего… Не вина ж его это, а беда, жалела я его, на Руси говорят, что любви это сродни. Не знаю, сравнивать мне не с чем, к тому же, если откровенно, я ведь тоже не приз победителю. Не Нина Бережная. Тогда уже не Бережная. Мне возможность сменить свою фамилию на такую, какая теперь у Нины, ни в одно окошко не светила. Как если бы курица вдруг об орле размечталась. А Нине и мечтать не надо было, она с этим родилась.

Нина радовалась, что успела побывать на моей свадьбе. Через неделю она с мужем улетала. В Японию. Ему предстояло работать там в нашем торгпредстве. И тоже по праву рождения. Не знаю, почему так потрясло меня, что жить она будет именно в Японии. Не в Польше, например, не в Финляндии, даже не в Штатах. Япония казалась мне чем-то совершенно недостижимым, нереальным, словно бы улетали они на Марс. И почему я тайно, чтобы никто не увидел, всплакнула, узнав об этом? Вот фотография, Валера снял: мы с Ниной целуемся, прощаясь в аэропорту.

Её фотографии из Японии… Без комментариев…

Через год – фотография рождённой там девочки. Алисы. Алиса в стране чудес, как пошутил Валера. У нашего сына Витюши в это время начали уже зубки резаться. Тут я Нину обошла. Аплодисменты. Нина писала, что родила моему Витюше невесту. Я сразу почему-то вспомнила свою дурацкую придумку о курице и орле. Разве что местами, точней, полом их поменять.

Отработав там пять лет, Нина с семьей в наш город уже не вернулась, обосновались они в Москве. При всех, естественно, регалиях, с пропиской, квартирой, машиной, работой, как же иначе. Он – в министерстве, мотается по заграницам, она – в кардиологическом Чазовском центре. Пребывая в Японии умудрилась она защитить кандидатскую диссертацию, у меня это в голове не укладывалось…

Почему я без восторга, скажем так, всё это воспринимала? Не однажды пыталась разобраться в этом. Разве я когда-нибудь желала Нине зла? Хотела, чтобы ей было плохо? Нет ведь, не такая же я сволочь неблагодарная. Больше того, это не моя, это её заслуга, что столько лет несмотря ни на что не угасала наша дружба, все инициативы от неё исходили, а я ещё и кочевряжилась, губы надувала. Да, я примитивно завидовала ей, но разве не грешили бы этим на моём месте чуть ли не девяносто девять девчонок из ста, обыкновенной человеческой, не обязательно, кстати, чёрной, завистью? Разве обязательно считать это комплексом неполноценности? И я, что тоже немаловажно, всегда ведь гордилась, какая у меня замечательная подруга, что всем другим девчонкам предпочла она меня, значит, и я чего-то стоила. И те же девяносто девять из ста, я и это прекрасно знала, что если бы не дружила я с Ниной, то и в характере, и в интеллекте, и вообще в жизни много проиграла бы. Почему вообще так часто думала я об этом? Столько лет прошло, давно мы живём далеко друг от друга, видимся раз в несколько лет, свои семьи, проблемы, заботы, до того ли? Потому, может, что есть у меня привычка время от времени доставать из шкафа обувную коробку с фотографиями, разглядывать?

Нина изредка наведывалась в наш город, навещала родителей, привозила Алису. Обычно всего на два-три дня. Но всегда звонила мне в больницу – заполучить домашний телефон мне так и не удалось, – договаривалась о встрече. Не забывала привозить Витюше подарки, потрафляла ему.

Вот фотография, на которой Витюша с изумлённо-восторженно приоткрытым ртом прижимает к животу огромную коробку с игрушечной железной дорогой – видел он такую в Детском мире, с трудом оттащила его от неё. Рядом с ним Алиса, вылитая Нина в детстве, снисходительно улыбается. Тут же и мы с Ниной. 1970 год, нам с Ниной по тридцать лет. Она выглядит лет на пять моложе, я лет на пять постарше. У меня это были трудные годы – мама болела, муж болел, сын болел, разменяли свою коммуналку в центре на двухкомнатную на окраине, с большой доплатой, из долгов не вылезали.

А на этой фотографии нам по сорок. Мы с Витюшей в Москве. Привезла сына в весенние каникулы столицу показать, подарок ему на пятнадцатилетие сделала. Жили, конечно, у Нины. У Витюши, когда он в их квартиру вошёл, было такое же лицо, как на той фотографии с железной дорогой. После наших-то хоромов. И точно так же поглядывал незаметно он на белокурую красавицу Алису. «Невесту». На полголовы возвышавшуюся над ним. Худенький, малорослый, с жёсткими черными волосами, моя порода. Как хорошо я его понимала и как жалела его всем своим материнским сердцем…

Принимали они нас как самых дорогих гостей. Основная нагрузка легла на Алису, у родителей свободного времени было мало. Она, надо отдать ей должное, много уделяла нам времени и внимания, всюду сопровождала, показывала, рассказывала. Но если бы только это! Алисин папа несколько раз отдавал нам свою служебную «волгу», чтобы успели мы побольше увидеть, меньше уставали. Достались нам билеты в Большой театр и в Никулинский цирк, что не каждому москвичу за всю жизнь удавалось.

Нина уже заведовала отделением, писала докторскую. Я тоже сделала карьеру – работала старшей сестрой. Имениннику Витюше подарили они легендарные джинсы, «вранглер мустанг», таких тогда в нашем городе и десятка штук не сыскалось бы. Когда возвращались мы домой, он сказал:

– А мы не можем переехать в Москву? Они там все так живут, что после этого наш город и нашу квартиру видеть даже не хочется.

– Не все, – возразила я. – Далеко не все, уж поверь мне. Считай, будто мы с тобой побывали на той стороне луны, которую с земли не разглядеть.

Он потом долго ещё был каким-то заторможенным, рассеянным, замыкался в себе. И я знала отчего, не требовалось для этого большой проницательности. Он влюбился в Алису. Которая, не мог он не понимать, была для него так же недостижима, как обратная сторона луны. Ни Алисиной, ни Нининой вины в том не было, больше того, я безмерно была им благодарна за такой сердечный приём, за любовь да за ласку. Но порой мне казалось, что лучше бы мы с Витюшей в Москву не ездили. Верней, лучше бы к ним не заезжали. Пусть бы без Большого театра, без цирка и всего прочего. А фотографий тех московских осталось много, хоть Москву по ним изучай. Алиса – только на одной из них, потому что аппарат был у неё и снимала она. На этой одной, у знаменитого фонтана на ВДНХ, они вдвоём с Витюшей, я фотографировала. Намеренно снимала их сидящими, чтобы сын не комплексовал из-за разницы в росте. Но этой фотографии в коробке нет. Где её Витюша хранил, куда потом девал, я так и не узнала…

Ещё десяток лет прошёл, да какой, с каким во второй своей половине финалом! Это не только присниться − сомневаюсь, впрочем, что кому-нибудь из вменяемых людей мог привидеться такой фантастический сон, − вообразить даже было невозможно. Стремительно пошла вдруг страна вразнос, Горбачёв, перестройка, Ельцин, в один день распался союз нерушимый республик свободных. И вместе с ним обрушилась вся былая, привычная – да, порой ущербная, несуразная, однако ж привычная, совместимая с тем, что, казалось бы, совместить невозможно, диковинная наша жизнь. Нормальная жизнь.

Одна большая жизнь разменялась на множество разных маленьких, а мы с Ниной, как принято говорить, разменяли к тому времени полтинник. Нина последний раз приезжала в наш город на похороны матери. Через полгода всего после смерти отца. Удивительное дело, и я по профессии своей встречалась с этим много раз: уходили вдруг из жизни вполне крепкие, редко или даже никогда не болевшие толком люди – и до глубокой старости доживали не вылезавшие из хворей, порой чуть ли не на ладан дышавшие. Нинины отец и мать, основательные, благополучные, вовсе ещё не старые, имевшие возможность наблюдаться и лечиться у лучших врачей, быстротечно ушли друг за другом, сражённые обширными инфарктами, моя, дай ей Бог здоровья, мама, на таблетках и уколах все эти годы жившая, провожала их.

Я тогда искренне Нине сочувствовала, не отходила от неё, как и чем могла старалась утешить, помочь. Нина, когда справили мы поминки по её матери и остались потом вдвоём в опустевшей квартире, сказала, что если бы не я, вряд ли вынесла бы она свалившиеся на неё беды. И как благодарна она судьбе, пославшей ей такую любящую, верную и преданную подругу как я.

Любопытно, что вместе с ней на похороны ни муж, ни дочь её не приехали. Алиса, я знала, перебравшаяся к литовцу мужу в Каунас, была беременна уже вторым ребёнком. Что, по мне, не служило неодолимой преградой, мешавшей проводить бабушку и поддержать маму, тем более что срок беременности был небольшой. Потому, возможно, что супруг Алисы, хоть и женился на русской, был ярым русофобом. Не то с Нининым мужем. Она, всегда откровенная со мной, в эти подробности меня не посвящала, но сильно подозревала я, что лада у них давно уже нет и он, похоже, вообще живёт на две семьи. Фотографии… С одних похорон, с других, Нина уже не та… Валера снимал.

18 августа 1991 года я была в Москве. Привозила Валеру на консультацию, решался вопрос о вживлении ему кардиостимулятора. Нина настояла, чтобы делали мы это в её Центре, к местным эскулапам относилась она скептически. Обо всём договорилась, всё устроила. Жила она уже в другой квартире, небольшой, в которую вселилась, разменяв прежнюю после развода. Думается мне, позвала нас она ещё и потому, что невмоготу вдруг стало одиночество, живого тепла захотелось, обо мне вспомнила. Приехали мы не в добрый час. Дату эту забыть невозможно – начался августовский путч. Горбачев в Форосе, танки в Москве, все у телевизоров, три угарных дня, до моего ли Валеры кому-то было. Мы даже вернуться домой не могли, ни на поезд, ни на самолёт билеты не достать было. И впервые мы с Ниной по-настоящему рассорились. Мы – это прежде всего Валера. Если бы не он, до такой крайности у нас не дошло бы.

Хиревшая империя раскалывалась на два непримиримых, озлобленных, ничего не прощавших друг другу враждебных лагеря, по живому резалось. Гражданская, без преувеличения, война, когда за одни только слова друг другу в глотку вцепиться готовы. Не так уж много времени с той поры прошло, а ведь кажется это сейчас чем-то неправдоподобным, раздутым, не судьбоносным. Кто б мог подумать… А тогда… Валера был ярым сторонником Ельцина, Нина, папина дочь, таким же убежденным коммунистом. Завелись они поздним уже вечером так, что боялась я, хватит мужа сердечный приступ, утихомирить не могла. И Нину такой агрессивной, неукротимой я никогда не видела, не знала, что может она быть такой; наверняка сказались тут ещё и семейная трагедия, и крутой облом её такой успешной, задавшейся жизни, нервы истрепались. В довершение ко всему у неё, насколько я могла понять, и на работе не всё ладилось, судя хотя бы по тому, что она, далеко не последний в Центре человек, должна была просить кого-то порадеть за Валеру, без этого не обошлась.

Кончилось у них тем, что Валера, не стерпев очередной её язвительной реплики, с криком «да я тебя после этого знать больше не желаю» убежал в ночь, оглушительно хлопнув на прощанье дверью.

– Ну и скатертью лестница! – прокричала ему вслед пунцовая Нина.

Я побежала за ним, не сразу нашла его, сидевшего в сквере на скамейке. Он наотрез отказался вернуться в дом. Я попыталась доказать ему, что вся эта сволочная, будь она проклята, политика не стоит того, чтобы рвать отношения с Ниной, но ничего не добилась. До рассвета просидели мы на этой скамейке, благо ночь была летняя, теплая. Вернулась я одна. Дверь была не заперта. Нины дома не было. На столе лежали ключи и записка, чтобы мы, уходя, оставили их у соседки. Намёк был слишком прозрачен. Я обиделась. Всё-таки мы у неё в гостях, она позвала нас, деваться нам некуда, зависим от неё. Да, Валера повёл себя несдержанно, а я не могла оставить его ночью одного, но в любом случае это не повод со мной – прежде всего со мной, не с Валерой – так бесцеремонно обойтись. Я собрала наши вещи, мы поехали на вокзал. Хоть там повезло: удалось купить на руках билеты на нужный нам поезд.

Больше года после этого она не звонила мне и не писала, я, естественно, первой на сближение не шла. Потом получила от неё большое, в несколько страниц послание. Она писала, что сожалеет о той глупейшей истории, что наша с ней давняя, временем испытанная дружба должна быть выше всяких идейных дрязг. И что – вот уж чего я не ожидала – не держит она зла на меня за то, что мы уехали, не пожелав даже попрощаться с ней, хотя обиду эту, призналась, долго не могла проглотить. Она, значит, историю с ключами расценила так, что это мы не захотели с ней больше знаться. Мне такое и в голову не приходило. Я написала ей ответное письмо. Объяснилась. Валере ничего на всякий случай не сказала. Порадовалась, что возобновились наши с ней отношения. И – мелко − тому, что вот всё-таки она мне первая написала.

А ещё, читая Нинино письмо, ловила себя на том, что прежнего пиетета к ней уже не испытываю. Куда что девалось. Нет, не злорадствовала я, но, если взвешивать, кто она сейчас такая? Одинокая, всеми брошенная, даже дочь, иностранка теперь, с ней почти не общается. Алиса, к слову сказать, шустрой оказалась, продала под шумок бывшую дедушки с бабушкой квартиру, Нине и рубля не досталось. И здоровье у Нины никудышным стало, полиартрит замучил, суставы болят, обострение за обострением, и с работой проблемы. Боится она, что из-за грядущей реорганизации Центра неизбежны сокращения, и ей, всего лишь кандидату наук, которых там, молодых и пробивных, пруд пруди, непросто будет удержаться. На последнее обратила я особое внимание: докторскую она, значит, не защитила, не всё коту масленица. Тем более кошке. А мой правдоискатель Валера к оборзевшей новой жизни на диво быстро приспособился, неожиданно оказался предприимчивым мужиком, на пару с Витюшей, закончившим юридический, организовали они кооператив по обмену жилья, дело хорошо пошло, доходно. Настолько, что выгадали мы трёхкомнатную квартиру, обустроили её, планируем приобрести ещё одну – Витюша скоро женится. Я уже не старшая сестра – главная медицинская сестра больницы, власти и возможностей у меня побольше, чем у многих докторов. Пришло, жаль, поздно, наше время, зажили мы наконец путной человеческой жизнью, многое теперь можем себе позволить. А Москва её мне даром не нужна, начитались и наслушались…

Мы когда-то, особенно по молодости, судачили о том, что ведь, вполне возможно, встретить нам придётся двухтысячный новый год. Вообще-то, если педантично, не начало нового века, а конец старого, но эта гипнотическая двойка впереди вместо единицы… Казалось это чем-то фантастическим, хотя нам с Ниной, например, сравняется всего шестьдесят, не такая уж старость. Трудно было представить себе, что можно встать за праздничным столом с бокалом шампанского в руке и под бой курантов сказать: «С новым веком!» А что в двадцать первом – звучит-то как! – веке совсем иная будет жизнь, никакому сомнению не подлежало. Чем конкретно иная, вообразить было сложно, но уж что будет она умней, справедливей, достойней – непременно. А иначе зачем, как пел Окуджава, на земле этой вечной живу…

После нашей последней, той «путчевской» встречи с Ниной до нового века прошло чуть больше восьми лет. И фотографий общих за этот период у меня, само собой, быть не могло. Но были её письма. Я наблюдала, как раз от раза прежний каллиграфический Нинин почерк делается всё менее разборчивым, в последнее время вообще превратился в каракули – поражённые суставы пальцев всё хуже служили ей. Работать она уже не могла, из дому выходила в основном в магазин да в поликлинику, жила на скудную пенсию. Я начала высылать ей деньги, понемногу, но всё-таки, дома никто об этом не знал. И каждый раз, заполняя на почте переводной бланк, испытывала не то чтобы удовлетворение, а какое-то смутное чувство торжества справедливости. Какой – тоже сказать не смогла бы, просто какой-то справедливости.

А приход нового века, вот уж чего меньше всего могла ожидать, я встречала вместе с Ниной. За три дня до этого она позвонила – домашний телефон у меня, конечно, уже имелся, сотовый, кстати, тоже, чем тогда не многие могли похвастать. Я с трудом узнала её голос, она скорей рыдала чем говорила, что совсем ей плохо, сердце изводит, умоляла меня приехать.

И я вдруг решила, что смотаюсь в Москву, повидаюсь с ней. Валера об этом и слышать не хотел – нашла время! – называл меня сумасбродкой, даже скандалил, но я упорно стояла на своём. Тот самый случай, когда я самой себе не смогла бы объяснить, зачем это мне нужно, просто знала, что зачем-то нужно. Предусмотрительно купила сразу и обратный билет на самолёт, на утро 31 декабря, домой к торжеству успевала. Ещё купила я Нине в подарок шерстяной шотландский плед, чтобы она не мёрзла, и полетела. Лёту-то всего два с половиной часа.

В Москве из аэропорта я взяла такси, в полдень 30 декабря звонила в Нинину дверь. Нина долго не открывала, я терпеливо ждала, понимала, как теперь непросто Нине с её артритными ногами добраться до двери.

Если бы не знала я, что это она, на какое-то время могла бы засомневаться. Передо мной, ровесница моя, стояла худенькая, с увядшим лицом и космами седых волос на голове женщина в задрипанном халате и стоптанных шлёпанцах. Она прильнула ко мне, и мы долго стояли так, обнявшись, молча. Я старалась реже и поверхностней дышать, чтобы не так донимал меня несвежий запах её тела.

Я помогла ей добраться до дивана, застланного таким же затхлым бельем, уложила, села рядом. Она плакала, я держала её за руку. Потом она, всхлипывая, рассказывала мне, как трудно ей живётся, что лишь благодаря прикреплённой к ней социальной работнице вообще как-то существует, я слушала. Просила она прощения, что позвала меня, показалось вдруг ей, что конец её близок, страшно стало, захотелось, чтобы какой-нибудь родной человек рядом был, позвонила мне, не сообразила, дурёха, что новый год ведь скоро, все дни давно уже у неё смешались, не различает… Я сказала, что мне это не в тягость, что сама рада возможности побыть вместе, так ведь долго не виделись. И, конечно же, отметила про себя, что позвонила она, испугавшись смерти, не дочери, а мне, решила я, чтобы не расстраивать её, об Алисе вообще не заговаривать.

Моему ли появлению благодаря или совпало так, но почувствовала себя Нина получше, взбодрилась. Я искупала её под душем, переодела, причесала. Сходила в магазин, накупила всего, даже бутылку сухого красного вина, приготовила обед. Ела она с отменным аппетитом, отвыкла, наверное, от нормальной домашней еды. Я старалась не смотреть на её скрюченные артритом пальцы – когда-то прелестные, изящные пальцы роскошных белых рук, которым я так завидовала.

После обеда она прилегла отдохнуть, быстро уснула, снова не выпуская моей руки. Я сидела рядом, глядела на её так разительно изменившееся лицо, прислушивалась к её дыханию. Хотела, чтобы поспала она подольше, хоть и начинала уже затекать от неудобного сидения моя спина, не убирала руки, боясь разбудить Нину. Не жалела, что прилетела к ней, сидела, вспоминала, вспоминала, словно перебирала фотографии из обувной коробки. Всплыло почему-то, как пропасть лет назад она, счастливая первокурсница, повела меня в клуб медицинского института на новогодний бал, как чувствовала я себя там, среди её таких же удачливых новых друзей чужой и никому не нужной, проплакала потом дома полночи. Непонятно, что на меня вдруг нашло, тихонько сказала ей, мирно заснувшей:

– А знаешь, я ведь, если откровенно, тебя всегда не любила. Всегда. Ты же мне всю жизнь отравляла, сколько помню себя…

Вслед за тем произошло невообразимое.

– Ты врёшь, – почти неслышно прошелестела она, из-под опущенных тёмных век её покатились слёзы. – Зачем ты мне врёшь? И вдруг закричала неожиданно сильным, звучным голосом: − Зачем ты мне врёшь, зачем?!

Потом охнула, мученически оскалилась, и страшный надсадный хрип выдавился из её груди. Я перепугалась насмерть, дрожащими пальцами пыталась уловить биение Нининого пульса, не могла, хлопала её по щекам, звала, она была без сознания. Слишком долго проработала я в кардиологии, чтобы не понять, какая произошла катастрофа. Бросилась к телефону, набрала 03, орала в трубку, чтобы приезжали скорей, для большей убедительности объясняла, что умирает от инфаркта коллега, заслуженный врач, хорошо ещё, что не вылетел из памяти её адрес. Дожидаясь «скорую», пыталась разыскать какие-нибудь пригодные сейчас лекарства, ничего в шкафчике, кроме бесполезного валокордина не нашла, к тому же припомнилось некстати, что наследственность у неё плохая, как и почему ушли из жизни и отец её, и мать.

«Скорая» приехала на удивление быстро, молодой врач, толстый, усатый, весёлый, даже не воспользовался своим портативным электрокардиографом, хватило ему лишь взглянуть на Нину и пошарить по её запястью. Я сбегала за водителем, вернулись мы с носилками, я дала врачу пятьдесят рублей, попросила отвезти её в Чазовский Центр, где Нина раньше работала и где наверняка должны помнить её и отнестись потому соответственно. Деньги он взял, сказал, что Центр неургентный, но он отвезёт её в очень хорошую дежурящую больницу, разрешил мне поехать с ними…

Ночь с тридцатого на тридцать первое декабря 1999 года я провела в больнице, не могла оставить Нину одну. В сознание она так и не пришла, но врачи говорили мне, что кое-какая надежда есть. И весь день тридцать первого декабря я не отлучалась, да и некуда мне было отлучаться. Нина лежала в палате интенсивной терапии, мне, как медику и в виде исключения, позволили находиться там. Я на всякий случай – Москва же! – взяла с собой немало денег, пригодились, платила всем: врачам, сестрам, санитаркам. В двенадцать часов ночи Нина была ещё жива, успела встретить новый век, через двадцать минут её не стало…

Я вернулась в Нинину квартиру, нашла в её записной книжке номер телефона Алисы, позвонила…

И два с половиной часа в самолёте, возвращавшем меня домой. В начавшемся новом веке. И, бывает со мной такое, привязалась вдруг ко мне, этого сейчас только не хватало, песня, никак избавиться от неё не могла. Та песня Окуджавы, всё время повторявшаяся строчка. «А иначе зачем…» Зачем, зачем… Сам-то он знал, зачем?..

Ёлочка, зажгись!

Папа опять уехал. Папа у Вовки журналист, у него работа такая, на которой часто нужно куда-то уезжать. Называется это, Вовка знал, командировкой. Эти папины отлучки с одной стороны очень не нравились Вовке, пусть и длились они обычно не больше двух-трёх дней. Без папы, с одной только мамой, жить было хуже. Даже те сказки, что папа перед сном рассказывал, с мамиными не сравнить. Но Вовка никогда об этом маме не говорил, чтобы не обидеть её. Не то чтобы мама делала всё как-то не так, не хотела она или не умела, но вот не было с ней той, как с папой, тайны, небывальщины, смешинки какой-то не было. И вообще, идти, держась за большую, крепкую папину руку, совсем не то, что за мамину, хотя, конечно, лучше всего было идти посредине, держась за обе их руки, как и шли они всегда втроём по улице. Одним словом, хуже было Вовке без папы, всегда дождаться не мог его возвращения.

Почему ж тогда не нравились ему папины отъезды лишь с одной стороны, а не со всех сторон? А потому, что папа обязательно возвращался с каким-нибудь подарком, всегда неожиданным, радостным. И нельзя было угадать, чем папа удивит, сразит его в очередной раз. Вовке и без того не так уж редко что-нибудь дарили: игрушки, игры – ко дню рождения, к праздникам, да и просто так, для его и папы с мамой удовольствия, а бабушка вообще никогда без них не приходила. Так что подарки таким уж событием в Вовкиной жизни не были. Но разве сравнить их с теми, что привозил из командировки папа? Потому что каждая эта его поездка непременно связана была с каким-нибудь чудесным, сказочным приключением. Чего только не было! То заплутал он ночью в лесу, выручил его волшебный фонарик, подаренный ему королевой светлячков. А папа за это подарил королеве красивую блестящую пуговицу со своей куртки. Маме, кажется, это не понравилось, другой такой же пуговицы не нашлось, пришлось ей и все остальные перешивать, зато Вовка этим фонариком очень дорожит, даже на улицу с ним не выходит, чтобы не потерять.

То принёс папа орешки, подаренные белкой, которой помог он найти и вернуть в дупло выпавшего оттуда её маленького бельчонка. То разноцветные фломастеры, что подарил папе знакомый художник, который живёт на высоком, до самого облака дереве и рисует радуги. Или, например, кочерыжку с мёдом, выменянную папой у медвежонка за банку сгущёнки, всего не перечислить. Но более всего удружил он Вовке, привезя замечательного хомячка, которого спас от охотившейся за ним лисы. Мама, кстати сказать, в восторге от этого тоже не была, что очень удивило Вовку: неужели не жаль ей было бедного хомячка, не говоря уж о том, что лиса ведь могла покусать папу, всё-таки зверь, хищница. Только завидовать оставалось папе, уезжавшему в такие замечательные, со всякими приключениями командировки. И мечтать поскорей вырасти, чтобы ездить туда вместе с ним. А всего интересней, наверно, – в новогоднюю ночь, когда, папа рассказывал, происходят самые удивительные чудеса. И, конечно, маму с собой взять, не оставаться же ей дома одной.

Но всё-таки, кто ж не знает, в Новый год дома лучше всего, это ведь не только для Вовки самый любимый праздник, для всех тоже. И даже, может быть, не столько сам Новый год, сколько приготовления к нему. Папа заранее приносил морозную, таинственным далёким лесом пахнувшую зелёную ёлку, ставил её на балконе. И Вовка с нетерпением ждал, когда папа внесёт её в дом и станут они наряжать её. Наряжать немыслимой красоты шарами, затейливыми игрушками, яркими дождиками и прочими ёлочными роскошествами, хранившимися с прошлого года в большой картонной коробке на антресолях. А потом – это главней всего− опутать её сверху донизу гирляндами с маленькими разноцветными лампочками. Папа произнесёт волшебные слова «ёлочка, зажгись!», хлопнет в ладоши – и вся она чудодейственно преобразится, заискрится, засияет, и начнётся тогда самый радостный в году праздник.

Вовке шесть лет, он неплохо умел уже читать, он и цифры запомнил, узнавал их в большом настенном календаре, висевшем в кухне. И не стоило ему большого труда посчитать, сколько дней осталось до того, как закончатся все эти цифры в последнем уже календарном листке. Теперь каждое утро проверял. Вчера этих дней оставалось пять, совсем немного, но ёлочку папа ещё почему-то не принёс. А когда намекнул он папе, что пора бы уже покупать – вдруг их раскупят или разберут самые красивые, папа как-то рассеянно, словно мало это его занимает, ответил «да-да, конечно», и Вовка не мог не заметить, как далеки сейчас от ёлок папины мысли. Замечал причём не впервые, вот уже несколько дней, и что наверняка это связано как-то с мамой. Папа с мамой, случалось, и раньше ссорились, редко, правда, но всё же. И почти всегда так, чтобы он, Вовка, не услышал. Закрывшись от него в спальне или за закрытой дверью на кухне, приглушая голос, отчего делалось только хуже: будто шипели друг на друга. Вовке, когда слышал он это шипение, сразу тоскливо делалось, уж лучше бы они кричали. Нападала обычно мама, папа больше отмалчивался. А Вовка тогда чувствовал себя несчастным и никому не нужным. Долго не выдерживал, вбегал к ним, видел их нехорошие, недобрые лица, пугался, начинал реветь. Они спохватывались, пытались улыбаться, уговаривали его, что ничего плохого не происходит, просто разговаривают они так, показалось это ему. Вовка верил им, потому что очень хотел верить, сладко плакал сначала на маминых, потом на папиных коленях. К счастью, раньше такое бывало редко. Больше того, после этого папа с мамой, если только не казалось это Вовке, были особенно нежны и с ним, и друг с другом. Теперь же эти шипения слышались едва ли не каждый день, точней было бы сказать не день, а вечер или ночь. И Вовка иногда хотел даже, чтобы папу на работе опять послали в командировку. Тогда мама с папой так же, как и он, соскучатся, потом обрадуются встрече и обо всём плохом забудут. К тому же Новый год скоро, забыли они, что ли?

И папа уехал. Уехал ночью, когда Вовка спал. Такое случалось и раньше, зависело от того, когда нужный ему автобус или поезд отправляется. Удивило только, что следующим днём была суббота, не припомнит Вовка, чтобы папа когда-нибудь уезжал в субботу. В субботу никто, даже его детский сад не работает. Узнал Вовка, что папа уехал, когда, проснувшись, побежал в их спальню. Даже тапки не надел, так торопился. Очень уж сон плохой приснился, страшный: собаки за ним гнались, большие, чёрные, злые, а у него ноги точно из ваты сделаны, еле шевелятся. Пробудился он, обрадовался, что всё это только во сне было, но всё-таки захотелось у мамы с папой спрятаться – вдруг снова заснёт, а те страшные собаки опять появятся.

Было ещё совсем темно, мама лежала одна – разглядел он это в скудном фонарном свете, просачивавшемся с улицы в окно. Вовка юркнул к маме под одеяло, прижался к ней, мама сонно обняла его, пробормотала, что рано ещё, нужно дальше спать. До чего же, не впервые подумал он, несправедливо устроен мир. Скажи она ему это в любое другое утро – очень бы обрадовался. Но в такое вот субботнее или воскресное, когда спать можно сколько захочется, а сна почему-то ни в одном глазу… Ещё и в туалет захотел. Выбрался из-под одеяла, сунул ноги в мамины тапочки, зашлёпал в коридор. Потом захотел пить. Отправился на кухню, включил свет. И сразу увидел на столе пепельницу, забитую окурками.

Такого никогда прежде не было. По теплу папа курил на балконе, а когда приходили холода – на лестничной площадке или, если мама не возражала, у раскрытой кухонной форточки, пепельницу пристраивал на подоконнике. И не припомнит Вовка, чтобы папа ушёл, оставив такую пепельницу до утра. Да мама и не позволила бы ему, если бы вдруг даже забыл он. Тут Вовка с мамой был согласен: старые окурки пахли вонючей, чем недавно выкуренные. Но ведь и не курил папа вечером так много, чтобы всю пепельницу завалить, ну, одну-две обычно. Можно было подумать, что он всю ночь тут на кухне просидел, курил одну сигарету за другой. И зажигалка его рядом лежит – неужели тоже забыл, уехал без неё? У папы очень красивая зажигалка, мама, Вовка знал, подарила ему на день рождения. Не из золота, конечно, сделана, но на золотую очень цветом похожа, гладенькая, тяжеленькая, ею не только пользоваться – просто в руке подержать приятно.

Ничего, казалось бы, особенного: подумаешь, оставил папа грязной пепельницу и зажигалку в дорогу взять забыл – может быть, опаздывал он, спешил, но очень уж всё это Вовке не понравилось. Того большее удивление поджидало его впереди. Вернулся он в коридор, тоже включил там свет – и увидел на тумбе возле входной двери, на привычном его месте, чемоданчик, с которым папа ездил в командировки. Постоял возле него Вовка, пытаясь собраться с мыслями, затем поспешил в комнату, поглядел на верхушку шкафа. Самые худшие подозрения оправдались: большого, с которым только в отпуск ездили, тоже всегда там лежавшего чемодана на шкафу не было. Теряя на бегу великоватые мамины тапочки, побежал он в спальню, щёлкнул выключателем, мама прикрылась локтем от хлынувшего в глаза света.

– Где папа? – спросил Вовка.

– Папа уехал, – не сразу ответила мама. – И выключи свет, глаза режет.

– Куда уехал? – не отставал Вовка. И забоявшись, что мама уклонится от прямого ответа, добавил: – Он с другим, большим чемоданом уехал, я видел.

– Значит, так нужно было, – сказала мама, снова помедлив.

– Уехать с таким большим чемоданом?

– Да, с таким большим.

– А он скоро вернётся? – Не понравились Вовке ни мамины слова, ни тон, каким они говорились. И тут же новая мысль подоспела, тревожная: – А до Нового года он успеет вернуться? И ёлочки у нас нет.

– Будет у нас ёлочка, не волнуйся, – обнадёжила мама, уже другим, привычным голосом. А потом улыбнулась, заговорщицки подмигнула: – И ещё кое-что у нас будет, не хуже. Мы с тобой, Вовка, сегодня в цирк идём.

Вовка цирк любил, и так обрадовался – не заметил даже, что мама на первый его вопрос не ответила. Зато догадался, почему мама хмурая такая была сначала и разговаривала неохотно. Конечно же, она тоже переживает, что папа ночью, даже ёлочки не купив, уехал, может не успеть к Новому году вернуться, потому что большой чемодан взял, а какой без папы Новый год! Но не бывает ведь так, чтобы всё только плохо было. Вот в цирк они пойдут, не так им сегодня без папы одиноко будет. А в цирке – Гоша там недавно был, рассказывал, – классная новая программа, и слоны там, и фокусник, и клоуны очень смешные. Вовка слонов раньше только на картинке видел или в телевизоре. Плохо, что папы нет, Вовка наверняка с ним пошёл бы. Потому что мама, Вовка это знает, не любит в цирк ходить. Там, говорит она, конским потом сильно пахнет, от этого тошнит её, жалко маму.

– Беги умывайся, раз уж поднялся в такую рань, – сказала мама. – Зубы не забудь почистить. Я сейчас встану.

Время всегда долго тянется, если чего-нибудь сильно ждёшь. И думаешь всё время об этом. О том, что папа надолго, может быть, уехал и к Новому году не успеет вернуться, Вовка тоже не забывал, но всё же полегче стало. Уговорил себя, что просто быть того не может, чтобы Новый год был без папы, всё будет хорошо, всё должно быть хорошо, и сегодня вечером они с мамой пойдут в цирк, где новая программа, слоны. Гоша говорил, что такие они большущие и такое умеют делать – трудно поверить. Скорей бы самому посмотреть.

Представление начиналось в шесть часов, Вовка торопил маму – пока доберутся, пока в гардеробе разденутся, а там всегда, Вовка помнил, очередь, опоздать можно к началу. Но всё обошлось, никуда они не опоздали, даже с запасом пришли – в зале не все расселись. И места им достались замечательные, в четвёртом ряду, отлично будет видно. А тут ещё такая вдруг неожиданность: рядом с Вовкиным оказалось место дяденьки, которого Вовка знал – видел его, когда однажды приходил к маме на работу. И ещё раз видел, в троллейбусное окошко, когда с папой из парка ехал: мама шла с ним по улице. Вовка показал на них папе, а тот ничего не сказал, отвернулся. Знал даже Вовка, что зовут его Николай Иванович и он мамин начальник.

Мама, завидев тут Николая Ивановича, до того удивилась, что и руками разводила, и головой, будто бы глазам своим не веря, мотала. Вовка же больше подивился другому: что такой взрослый дяденька один, без никого, пришел в цирк. Но заиграла музыка, вышел в красивом цветастом костюме тот, кто всех объявляет, начался парад – и о чём-либо другом Вовка и думать забыл.

А Николай Иванович оказался очень простым, никого из себя не строил. Он так всему радовался, так громко хлопал и хохотал над проделками клоунов, то и дело подталкивая Вовку локтем в бок, чтобы тот разделил с ним веселье, – впору было подумать, что рядом сидит не толстый, усатый, с лысиной на макушке мамин начальник, а какой-нибудь пацан из Вовкиного садика. И очень этим Николай Иванович Вовке понравился. В перерыве Николай Иванович купил всем мороженое, и мама не отказалась, что тоже было необычно. Вовка знал, что мороженое мама никогда не ест, потому что у неё горло слабое и сразу оно от мороженого разболеться может. Но стоило ли обращать внимание на все эти мелочи? Не обманул Гоша, новая программа в самом деле была замечательная, а слоны, на вид такие тяжёлые и неуклюжие, оказались на диво смышлёными и ловкими. Завершился этот праздник тем, что Николай Иванович повёл Вовку за кулисы, где того сфотографировали верхом на слоне, до того вблизи огромном, высоченном, что у Вовки, когда на спине его уселся, даже голова немного закружилась. Классная получилась фотка. Столько хорошего в один день Вовке не часто выпадало.

Вышли они на улицу – темно, снег сыплет, ветер дует, после тёплого нарядного цирка ещё холодней и нестерпимей кажется, на трамвайной остановке толпа уже собралась, сутулятся, лица в воротники прячут. А Николая Ивановича, оказывается, недалеко, за углом, машина дожидалась. Вовка в этих машинах плохо разбирается, но сразу видно, что иностранная она – длинная, плавная. Забрались в неё, и Николай Иванович – верней, теперь уже дядя Коля, так попросил он Вовку называть себя – повёз их домой. Вовке в таких классных машинах ездить прежде не доводилось, и вообще, что там говорить, приятно было прокатиться в ней мимо ёжившихся на остановке бедолаг. Когда подъехали они к дому, мама сказала:

– А что, Вовка, позовём Николая Ивановича к нам чайку попить?

– Позовём, – обрадовался Вовка. В самом деле не хотелось ему расставаться со всё больше нравившимся ему дядей Колей.

– Тогда приглашай его, – засмеялась мама, – вдруг он меня не послушает.

– Пойдёмте к нам, дядя Коля, – сказал Вовка, – я вам хомячка своего покажу, Хомку! Он смешной такой!

Николай Иванович посмотрел на часы, хохотнул:

– Ну, если хомячка покажешь, какие ж тогда могут быть сомнения! Да и горячего чайку сейчас попить дело хорошее. Как говаривал когда-то мой старшина, вперёд и с песней!

Чай пили по-семейному, на кухне. Чудеса не кончались. У мамы к чаю припасена была не только красивая коробка с шоколадными конфетами, но и маленькие такие, все разные, очень вкусные пирожные. Вовка точно знал, что утром их в шкафчике не было. Значит, мама купила это днём, когда ходила в магазин. Папы дома нет, сама она сладкое, чтобы не толстеть, почти не ест, неужели купила всё это для него, Вовки? Но ведь не для Николая Ивановича же – откуда ей было знать, что встретит его в цирке, что отвезёт он их домой, а потом Вовка пригласит его чай пить? Всё это потом следовало хорошо обдумать, чудеса чудесами, но всё-таки. Впрочем, не так уж сейчас это было важно, когда такая вкуснятина на столе. И что ещё поразило – мама не запрещала ему «объедаться», как любила она говорить, конфетами, будто не замечала, что он таскает их одну за одной из коробки. А дядя Коля всё больше и больше делался ему по душе. Вовка даже в цирке, когда клоуны зрителей потешали, столько не смеялся. И мама вместе с ним. Дядя Коля знал много всяких историй, и так забавно их рассказывал, что мог бы выступать не хуже артистов, которые в телевизоре людей смешат. Больше всего было у него всяких смешных историй про службу в армии. Солдаты там всегда были умней и находчивей своих командиров, а генералы вообще дураки какие-то. И после каждой такой истории Николай Иванович довольно, сыто похохатывал. Папа тоже любил рассказывать анекдоты, но с ним мама никогда так не веселилась, таким смехом не заливалась. А ещё папа сам над своими анекдотами никогда не смеялся.

С дядей Колей вообще всё было не так, как с папой. Мама не обращала внимания, что курит он не на лестничной площадке и не у форточки, а прямо за столом, даже пепельницу перед ним поставила. К тому же папе запрещалось курить при Вовке, чтобы не отравлял его лёгкие вредным дымом. Но, наверно, так и полагалось вести себя с гостем – не делать же ему замечания, тем более что Николай Иванович её начальник. Случилась, правда, одна история, в которой ничего уж такого будто бы не было, но Вовку зацепило. У дяди Коли не нашлось зажигалки – в машине оставил. Мама дала ему папину, дядя Коля ею попользовался, а затем, собравшись уходить, сунул её вместе с сигаретной пачкой в карман. Конечно же, Вовка понимал, не присвоил он её себе, взял по рассеянности. Мама, от Вовки не укрылось, тоже это заметила, но ничего не сказала. И Вовка, поглядев на неё, промолчал. Никуда эта зажигалка не денется, и ничего с ней не случится, если побудет она немного у дяди Коли, однако же зацепило. Папина ведь.

А время так незаметно быстро пролетело. Вовка удивился, когда оказалось, что уже почти одиннадцать часов, ночь скоро. И благодарен был маме, что позволила ему так долго сидеть с ними за столом, пусть и воскресенье завтра.

Дядя Коля попрощался с ним серьёзно, как со взрослым, за руку, сказал, что рад был с ним познакомиться и надеется, что ещё повидаются они, но потом снова, как в цирке, пихнул его шутливо локтем в бок, ещё и щелбана дал напоследок. Не больно, конечно, а так, по-дружески. Мама велела Вовке умываться и ложиться спать, а сама пошла проводить дядю Колю. Когда Вовка вышел из ванной, она ещё не вернулась. Вовка вдруг забеспокоился – уверен ведь был, что доведёт она его, как всегда гостей, только до входной двери или, в крайнем случае, до лифта, на лестничную площадку. Куда ж тогда подевалась? Собрался уже бежать искать её, но тут она вошла. Тоже не очень-то понятно: хоть и набросила себе на плечи шубку, но не до самой же машины она его провожала, быть того не могло! И казалось, что она сейчас бежала или испугалась чего-то: дышала тяжело, волосы растрепались, а лицо вообще какое-то не такое – в красных пятнах. Но зря Вовка волновался, ничего плохого не случилось, просто встретила она соседку, у той большие неприятности, мама слушала её, успокаивала, потому и задержалась.

Заснул Вовка быстро, едва лишь закрыл глаза, даже не вспоминал, как всегда это делал, события минувшего дня. И выспался отменно, проснулся поздно, благо снова в садик не нужно было идти, мама не будила. А когда кормила его завтраком, сказала:

– Между прочим, в краеведческом музее открылась выставка старинного оружия, Николай Иванович говорит, что очень интересная, собирается сегодня пойти туда, поглядеть. Если хочешь, мы с тобой тоже можем сходить.

Ещё бы он не хотел, кто ж от такого откажется!

– Дядя Коля с нами пойдет? – Спросил ещё и потому, что не забыл о папиной зажигалке, кстати пришлось бы.

– Вовсе не обязательно, – пожала плечами мама. – Но если хочешь, позвони ему, попроси. Он, думаю, заодно и подвезти нас мог бы, удобно.

Это хорошо бы, – подумал Вовка. Погода, видел он в окно, была ещё хуже, чем вчера, ветер срывал клочья снега со вздрагивавших заледеневших веток, подгоняла редких прохожих злая снежная пурга. Вовка бывал уже в краеведческом музее, знал, что добираться туда надо двумя троллейбусами, а потом ещё идти порядочно. Дядиколина машина тут очень пригодилась бы. Странно вот только, что мама считает, будто звонить ему должен он, а не она. Сама не хочет, потому что дядя Коля её начальник, неудобно ей?

– Могу и я позвонить, – сказал ей. – Чего тут такого?

Мама набрал номер,− от Вовки не укрылось, что в записную книжку свою она не заглянула, помнила, значит, – и протянула ему трубку. Забыла только научить, как быть, если ответит ему кто-нибудь другой, не дядя Коля. Подумал об этом, вслушиваясь в зазвучавшие длинные гудки. Но ответил ему Николай Иванович.

– Здравствуйте, дядя Коля, – осипшим вдруг голосом сказал Вовка, – это я. Вы нас возьмёте с собой в музей, где старинное оружие?

– Возьму, если пообещаешь мне, что на саблях там драться ни с кем не будешь, – хохотнул Николай Иванович.

– Я не буду драться, – тоже счёл нужным хихикнуть сейчас Вовка.

– Ну, поверю тебе на слово. Через часок заеду. Так что свистать всех наверх, форма одежды походная.

– Что он тебе сказал? – спросила мама, когда Вовка положил трубку.

– Сказал, что заедет через час, а пока всем свистеть и одеваться в поход.

Мама с сомнением глянула на него, но снова лишь плечами молча пожала.

Почти весь этот час мама просидела перед зеркалом. Верней, сначала перебирала свою одежду в шкафу, то одно откладывала, то другое, хмурилась. Вовка посчитал, что это никак она не подыщет форму походной одежды. По его мнению, выбранный ею розовый костюм с подкладными плечами и узкой юбкой не очень-то годился для похода, но маме, наверно, видней. Зато не впервые убедился Вовка, какая у него мама красивая, особенно когда вот так подкрасится и приоденется. А дядя Коля через час не приехал. Не было его и через полтора часа. Мама нервничала, часто выглядывала в окно. Вовка предложил ещё раз позвонить – вдруг у него случилось что-нибудь, не сможет он приехать, нет смысла его дожидаться, но мама не захотела. Ещё Вовка подумал, что дядя Коля, вообще-то, мог бы и сам позвонить, объяснить – он на его месте так и сделал бы, – но маме это не сказал, чтобы ещё больше не расстраивать её. А когда он решил, что дядя Коля точно уже не приедет, зря они с мамой только время теряют, давно бы уже сами до музея добрались, зазвонил мамин мобильный телефон.

– Да, спасибо, мы уже спускаемся, – сказала мама таким тёплым голосом, словно никакого значения не имело, что ждали они его почти два часа.

А потом, в лифте уже, вспомнил, что Николай Иванович знает номер маминого мобильника. Впрочем, удивляться тут было нечему: вдруг мама срочно понадобится начальнику по работе, когда она отлучится куда-нибудь. Но снова, уже покрепче, зацепило его, что Николай Иванович и не подумал извиниться за такое своё опоздание, сказал только, привычно хохотнув, что танки грязи не боятся. Вовка не понял, при чём тут танки, но снова получил возможность удостовериться, как хорошо, особенно холодной зимой, иметь свою машину, да ещё такую удобную, быструю. А когда пришли они в зал, откуда начиналась выставка, обо всём остальном и думать позабыл. И порадовался, что здесь они с дядей Колей, без него не так интересно было бы. Он, оказалось, здорово разбирается в оружии – и как какое называется, и как им пользоваться, и чем знаменито. Словно бы сам владел когда-то всеми эти саблями, шпагами, палашами, тесаками. Он и кавказское оружие знал не хуже русского – а в том, кавказском зале, кроме сабель, шашек и кинжалов были ещё ружья и пистолеты. Очень старые, конечно, сейчас никчёмные, но такие сказочно красивые – получше всяких новых.

Теперь дядя Коля, на которого Вовка раньше обиделся, снова начал ему нравиться, потому что умел тот не только солдатские анекдоты рассказывать и похохатывать, но и знал так много всего разного. Хотя, – догадался Вовка, – чему ж тут удивляться: был бы он дураком, разве сделали бы его начальником в таком большом управлении, где мама работает? Только – подумал вслед за тем – для этого, наверно, ещё что-то нужно. Вот папа, например, не глупей же дяди Коли, папины статьи даже в Москве печатались, но ведь не сделали папу начальником. Был бы папа начальником, не ездил бы по этим командировкам, тем более перед самым Новым годом. Потому, может, что папа ещё молодой, к дядиколиным годам тоже начальником станет, такую же машину себе купит? Все ведь не могут быть начальниками, кто ж тогда работать будет?

И тут Вовка вспомнил, что давно не думал об уехавшем папе. Очень этому удивился. И мама с ним о папе со вчерашнего дня тоже не заговорила ни разу. А ведь до Нового года так мало осталось. Чемодан большой вместо маленького взял зачем-то, не к добру это. Как же они тогда в Новый год без папы? И папа без них. Мама не говорит об этом, чтобы настроение ему не портить, в себе это носит? Но что-то не похоже, чтобы она так уж сильно переживала, за это дяде Коле тоже нужно спасибо сказать. Повезло, что в цирке он им встретился, отвлекает, развлекает их, на машине возит. Или мама просто вид такой делает?

У Вовки развязался шнурок, нагнулся он, чтобы завязать его, мама с дядей Колей вперёд ушли. Он выпрямился, сзади поглядел на них – и обомлел. Они держались за руки. Как ребята в садике, когда ведут их на прогулку. Или как папа с мамой. Стоял он, ноги словно приросли к полу. И всё уже знал. И что не случайно этот Николай Иванович в цирке рядом с ними оказался, и про чай, и про эту выставку, и про всё остальное. Но мама, мама… Неужели не противно ей держаться за руки с этим старым, толстым, с лысиной хохотунчиком?

Мама закрутила головой – потеряла его. Встретилась с ним взглядом, порозовела, убрала руку. Николай Иванович тоже обернулся, с прищуром посмотрел на него, шевельнул усами:

– Ты чего, дружок, там застрял?

Мама подошла к нему, тихо сказала:

– Ну чего ты?

– Ничего, – буркнул он. – Я домой хочу.

Подошёл и Николай Иванович:

– Что-то случилось?

– Он домой хочет, – ответила мама.

– Устал, что ли, боец? – противно, и как только Вовка не замечал это раньше, хохотнул Николай Иванович. – А мы ж ещё турецких оружейных мастеров не поглядели, там красотища такая! Чеканка обалденная!

– Я домой хочу, – повторил Вовка.

Николай Иванович, переглянулся с мамой, та едва заметно кивнула ему.

– Ну, домой, так домой, – шутливо отдал честь Николай Иванович. – Приказ начальника – закон для подчинённого.

Когда вышли они на улицу, Николай Иванович закурил. Вовка высмотрел, что щёлкнул он папиной зажигалкой. Или не папиной, похожей на папину? А потом, в машине уже, ещё одно встревожило: вдруг мама опять захочет пригласить Николая Ивановича в гости? Теперь уже не на чай, получится, а на обед. Вспомнились появившиеся вдруг в кухонном шкафчике конфеты и пирожные. Что-нибудь снова для него приготовила? Хуже того, придумает мама, как в прошлый раз, чтобы не она, а он, Вовка, его в гости позвал, не понять вот только, для чего она так делает, зачем это ей нужно. И твёрдо решил, что звать его ни за что не станет, как бы мама ни просила. К счастью, обошлось – Николай Иванович, высадив их, попрощался и уехал…

– Ты чего такой насупленный? – спросила мама, наливая ему борщ. А потом – точно как Николай Иванович недавно: – Что-то случилось?

Вовка без всякого желания отправлял в рот ложку за ложкой, не отрывая глаз от тарелки, не знал, что и как маме ответить. Неужели забыла мама, как встретились они тогда в музее взглядами, как сразу покраснела она и быстро высвободила свою руку? Считает она, что ничего не случилось? Или… Эта мысль вдруг ошеломила его не меньше. Или показалось ему, привиделось? Но нет, не могло такое показаться, отчётливо помнит он, как всё было. Может быть, просто совпало так: ну, как бывает, когда вежливый мужчина подаёт женщине руку, помогает ей. А он, Вовка, как раз в это время и увидел. Может быть, там перед ними ступенька, например, была, которую Вовка не разглядел? Не очень-то на это похоже было, но всё-таки… И ответил маме уклончиво:

– У него папина зажигалка, почему он не отдал её, разве у него своей нет?

– Я и не заметила, – хмыкнула мама. – Не приглядывалась.

– Скажи ему, чтобы вернул, – не отступал Вовка.

– Можно, конечно, – замялась мама, но… как-то нехорошо это получится, мелочно. Он, наверное, и внимания на это не обратил, подумаешь, зажигалка какая-то.

– Не какая-то…− начал Вовка, и сам себя прервал, заговорил о другом: – Папа скоро приедет?

– Не знаю.

– Но разве нельзя папе позвонить, узнать? У него же есть мобильный телефон. Новый год скоро.

Мама ответила не сразу и непонятно:

– Позвонить можно, но сейчас нельзя.

Вдумываться в эту загадочную фразу Вовка не стал, предложил:

– Если ты не хочешь, давай я позвоню. Ты только покажи мне, как вызывать папу по мобильному, я ж не умею. – Отодвинул тарелку и вышел из-за стола.

Мама тяжело, словно безмерно устала она уже от всего этого, вздохнула и сказала:

– Сядь, мне надо с тобой поговорить.

Он вернулся за стол, выжидательно уставился на неё. Мама потерла лоб – то ли время выгадывая, то ли подыскивая нужные слова.

– Давай не будем друг друга в чём-то нехорошем подозревать, обманывать. Договорились? И не задавай мне, пожалуйста, лишних вопросов, я всё равно ответить тебе на них не смогу. Ты уже взрослый мальчик, и я с тобой разговаривать буду как со взрослым. До Нового года папа не вернётся, так получилось.

– А после Нового года?

– Об этом мы поговорим с тобой после Нового года. Мы ж договорились, что ты не будешь задавать лишних вопросов. – Снова провела по лбу ладонью. – И у меня страшно болит голова.

– А про чемодан тоже лишний вопрос? Почему он большой чемодан взял?

– Не знаю, – поморщилась мама. И внятно, по слогам повторила: – Я-не-зна-ю! Можешь ты это понять? – Достала из шкафа коробку с лекарствами, вынула из одной пачки таблетку, так же морщась, выпила. – Я пойду прилягу, займись пока чем-нибудь.

Мама ушла в спальню, закрыла за собой дверь. Вовка ничем заниматься не захотел, включил телевизор, сел на диван, нашёл свою любимую программу «Планета животных», но смотрел недолго, потому что незаметно для себя заснул. И сколько проспал, сказать не смог бы, разбудил его телефонный звонок. Верней, не звонок, а музыка из маминого мобильного телефона, хоть и еле слышна была она из-за работавшего телевизора. Показалось вдруг ему, что звонит папа, осторожно приблизился к маминой двери, прижался к ней ухом. Мама говорила тихо, ни слова разобрать не удалось. Но вряд ли это был папа, потому что мама рассмеялась несколько раз.

Вовка вернулся на диван, хмуро уставился на экран телевизора. Мама вышла из спальни, села рядышком, обняла его.

– Вовка, ты только не заводись сразу, выслушай меня внимательно. Скоро к нам приедет Николай Иванович. Привезёт ёлку. Я его об этом не просила, он себе покупал, решил и нам заодно, потому что папы, он знает, сейчас нет, чтобы мы на себе не таскали, а ему на машине как раз по дороге и не трудно. Не делай из этого никаких поспешных выводов. Николай Иванович хороший и добрый человек, мы с ним вместе работаем, а ты ему, между прочим, очень понравился. И не мне же он эту ёлку привезёт, а тебе.

– Так что я должен делать? – спросил Вовка, толком не поняв, к чему мама клонит.

– Ничего не должен. Просто веди себя достойно, как положено хозяину, когда в дом приходит гость. И поблагодарить Николая Ивановича не забудь, иначе невежливо получится. – Помолчала и добавила: – Очень тебя прошу.

Мама вернулась в спальню, а у Вовки в голове вообще всё перемешалось. Понравилось ему, что мама назвала его хозяином, и понимал, что в самом деле нужно быть благодарным Николаю Ивановичу, что заботится о них, помогает. Но от одной мысли, что он, а не папа, принесёт в дом ёлку, что вообще снова появится он здесь с этими своими шуточками и хохотками, в животе заныло.

Задели однако Вовку мамины слова о том, что она с Николаем Ивановичем вместе работает. Как-то раньше он этому особого значения не придавал. А ведь они не просто вместе работают, он мамин начальник. Вовка часто слышал мамины и папины разговоры о работе, знал, что много у них зависит от того, как относится начальник. Вплоть до того, что не только нормально работать не даст, но и уволить может. Вот, например, разве он не видит, как все в его детском саду, и воспитательницы, и нянечки, боятся начальницы, как ведут себя с ней? А ещё Вовка понимал, что наверняка зависит от этого, сколько на работе будут платить денег. И пожалел теперь, что не прислушивался обычно к этим разговорам, не уловил, как они отзываются о своих начальниках. Папа, кажется, не любит, а мама будто бы не жаловалась. Или наоборот? Но ведь не каждый начальник будет своих подчинённых на машине возить и ёлки им покупать. Говорила мама, что Николай Иванович хороший и добрый. Может, он не только с мамой такой, с остальными тоже? И мама вместе со всеми остальными дорожит его хорошим отношением, поэтому и сказала «очень тебя прошу»? Вовка бывал на маминой работе, там у неё целых три этажа, комнат много, а в каждой столько людей, и в большинстве женщины. Если хороший и добрый Николай Иванович станет всех на своей машине возить и ёлки им покупать… Тут Вовка вообще в своих мыслях запутался, и если бы попытался их распутать, то всё равно не успел бы – тренькнул дверной звонок. Мама вышла из спальни уже не в домашнем халате, и не в розовом костюме, в котором в музей ходила, а в синем с белым воротничком платье, тапочки сменила на туфли.

Вовка встречать его не вышел, слышал, как в коридоре Николай Иванович пыхтит, втаскивая в дверь ёлку, шаркает ногами и похохатывает. Потом он внес ёлку в комнату. Замечательную ёлочку, густую, ладную, с остренькой верхушкой. Вовка думал, что ёлочку вынесут сейчас на балкон, тем всё на сегодня и закончится, но ошибался. Николай Иванович вызвался самолично поставить её, чтобы мама не возилась. Мама не соглашалась, говорила, что и сама прекрасно управится, неудобно ей, но тот и слушать её не стал, даже, хохотнув, повторил, как в музее, что приказ начальника закон для подчинённого.

Николай Иванович снял пиджак, повесил его на спинку стула, засучил рукава рубашки – Вовка поразился тому, какие волосатые у него руки, – закурил, примеряясь, как половчей ему пристроить ёлочку в углу. Прикурил не от своей – от папиной зажигалки. Значит, по-прежнему пользуется ею, отдавать не собирается. Как мама сказала, он на это и внимания не обратил. После увиденного в музее всё в Николае Ивановиче раздражало Вовку, что бы тот ни говорил и ни делал. И ещё возмутило, что он, не спросив разрешения, курит в комнате. Да если бы мама и разрешила ему, всё равно ведь нахально это, тем более в чужой квартире. Вышел бы уж по крайней мере на кухню. Привык, видать, там у себя в кабинете, начальник. А мама, конечно же, не решилась попросить его об этом, хоть и дыма, и запаха сигаретного терпеть не может. Папе уж точно влетело бы так, что надолго запомнил бы. Мама сбегала на кухню, принесла пепельницу. Расплющив окурок в ней коротким толстым пальцем, Николай Иванович приступил к работе, мама ему помогала.

Но работал Николай Иванович, тут Вовке крыть было нечем, умело, основательно. Обстругал внизу ёлочкин ствол, чтобы плотно входил он в снятый мамой с антресолей стояк, закрепил через дырки в нём винтами. Ещё и для надежности подстраховал ёлочку от падения, привязав шпагатом к отопительной трубе. Спросил, хватает ли игрушек, не надо ли подкупить, есть ли у них лампочковая гирлянда. Мама сказала, что такая гирлянда есть, только очень капризная, папа с ней каждый раз мучится, чтобы все лампочки загорелись.

– Не велика беда, сделаем всё в лучшем виде, – хохотнул Николай Иванович, надевая пиджак. – Жаль, у меня сейчас времени маловато, потом заскочу, разберусь.

Вовка порадовался словам, что мало у него времени. Значит, скоро уйдёт. До последнего надеялся, что Николай Иванович вспомнит, что зажигалка это папина, но напрасно: зажигалку тот снова положил в карман пиджака.

Мама, рассыпаясь в благодарностях, пошла его провожать, Вовка забоялся, что снова выйдет она вместе с ним и не сразу вернется, но этого не случилось, уже хорошо. Мама всё это время была весёлая, смеялась над шутками Николая Ивановича, голова у неё перестала, наверно, болеть. И не пожурила Вовку, что тот не поблагодарил Николая Ивановича.

– А давай, – вдруг придумала мама, – мы с тобой ёлочку сейчас нарядим! Раз уж поселилась она тут, чего ж ей у нас голенькой, обиженной стоять!

– Давай! – повеселел и Вовка. Пусть и без папы, но всё равно ведь здорово это, удовольствие такое. Тем более что ёлочка в самом деле может обидеться, никому тут будто бы не нужная.

Мама опять встала на стул, достала с высокой антресоли и передала Вовке коробку с игрушками, деда Мороза с посохом, мешочек с ватой. Украшали ёлочку тоже весело, затейливо, понарошку ссорились из-за того, где какую игрушку подвесить, окружили потом деда Мороза и стояк ватным снегом. О зажигалке Вовка ничего маме не сказал, не хотел сейчас ни ей, ни себе настроение портить. Если бы ещё не вспоминать, как наряжали они ёлку с папой… Вот только не вспоминать это не получалось…

С лампочковой гирляндой, чего и боялась мама, не повезло. Мама перед тем, как повесить, включила её в розетку, лампочки не загорелись. Покрутила она, подёргала проводки, по-всякому несколько раз попробовала, всё без толку.

– Так я и думала, – с досадой сказала мама, – но ничего, Николай Иванович обещал починить. Ладно, поздно уже, завтра тебе в садик. Идём, покормлю тебя и будем ложиться.

Заснуть Вовке долго не удавалось. Может, потому ещё, что задремал перед телевизором, – так нередко с ним бывало, если поспал он днём, и не только дома, в детском саду тоже. К тому же впечатлений за этот день хватало с избытком, расслабиться не давали. Ворочался с боку на бок, о многом думалось, но чаще всего вспоминалось, как шли мама с Николаем Ивановичем, взявшись за руки, как покраснела мама, когда заметил он это. Да если бы даже и была там ступенька – у них же руки внизу цеплялись, разве никогда не видел он, как женщине подают руку, чтобы помочь? Папа, например. Папа… Новый год будет без папы, теперь уж надеяться не на что. А мама, чтобы встретить Николая Ивановича, сменила халат на красивое платье. Не потому же, что неудобно ей было в халате ему показываться. Будто Николай Иванович не знает, что женщины дома в нарядном платье и в туфлях не ходят! Это она понравиться ему хотела… И вдруг ясно, отчётливо понял, что папа уехал из-за этого Николая Ивановича. И уехал надолго, поэтому и чемодан большой взял. И все последние дни ссорились они поэтому. И зажигалку, которую мама ему подарила, может быть, не забыл взять, а намеренно оставил. И новогодние лампочки починит теперь не он, а этот жирный и усатый Николай Иванович. И не скажет папа, хлопнув в ладоши, «ёлочка, зажгись!» И не будет, значит, настоящего Нового года, всей прежней жизни не будет, вообще ничего не будет… А потом вдруг о таком страшном подумал, что сердце похолодело. Мама – предатель! Да, предатель! И предала она не только папу, но и его, Вовку. Но разве можно любить предателя? Он теперь не любит маму? Не замечал, что всё лицо его залито слезами, и даже заснув уже, всхлипывал…

Всегда самым нехорошим утром было понедельничное, больше всего рано вставать не хотелось, идти в детский сад. Обычно будил его и в садик отводил папа, потому что ему на работу надо было раньше, чем маме, а мама позже просыпалась и долго собиралась. Но в это утро Вовка сам рано проснулся, хоть и заснул поздно. Мама удивилась этому, похвалила его. Потом заметила, что не такой он какой-то, каждое слово из него нужно вытаскивать, забеспокоилась, не заболел ли он. Вовка ответил, что ничего у него не болит, изо всех сил старался не заговорить с мамой о папе. А когда вышли на улицу, вспомнил он, что гирлянду с лапочками мама не взяла, дома оставила. Разве Николай Иванович, если пообещал, не может починить её на работе, обязательно должен для этого приходить к ним домой?

От этой мысли настроение у Вовки ещё хуже стало, и хватило этого плохого настроения на весь день. Даже от Гоши, лучшего друга своего, старался держаться подальше, хотелось побыть одному, ни к чему и ни к кому душа не лежала. Но когда Гошу пришла забирать из садика бабушка, родилась у Вовки неплохая идея.

Дождался маму и сказал ей, что хочет пойти к бабушке, давно не видел её, соскучился. Тут всё было очень непросто. Бабушка была не мамина, а папина мама. И знал Вовка, что мама с бабушкой не в самых лучших отношениях. Нет, они не ругались, не ссорились никогда, но Вовка не однажды замечал, как не любит мама ходить к бабушке в гости, как вообще старается поменьше с ней общаться даже по телефону, находит всякие причины, чтобы он, Вовка, пореже бывал у неё и, тем более, ночевать оставался. Вовка же бабушку любил и жалел. Жалел, потому что дедушка умер, и жила она совсем одна, если не считать кошку Фроську. А ещё он гордился бабушкой, потому что бабушка была врачом, и не просто врачом, а хирургом. Многие ли ребята могут похвастать, что у них бабушки хирурги? Вообще-то, мама за это бабушку тоже ценила: если кто-нибудь дома заболевал, особенно Вовка, бабушка сразу была тут как тут. Когда Вовка осенью ногу сломал и в садик не ходил, мама бабушке даже ключ от квартиры дала, чтобы та в любое время могла Вовку навещать. Шансов, что мама отведёт его сейчас к бабушке, почти не было. Но если вдруг удастся ему упросить маму, то убьёт, как говорят, двух зайцев: и не встретится он с Николаем Ивановичем, и, возможно, узнает что-нибудь о папе: где он и когда вернётся.

Мама очень внимательно посмотрела на него, и Вовка отвёл в сторону взгляд. Потом она медленно спросила:

– Ты хочешь с ночёвкой?

Тяжеленный вопрос. Изредка бабушке удавалось всё-таки уговорить маму – папа почему-то в это никогда не вмешивался – отдать ей Вовку на весь день с ночёвкой. Но всегда в субботу, перед воскресеньем. Запроситься к бабушке с ночёвкой в понедельник – выдать маме себя с головой.

– Да, – буркнул Вовка, глядя себе под ноги.

Ответное мамино молчание длилось невыносимо долго, а прочесть что-либо в маминых глазах он не мог и боялся сделать это.

– Я позвоню, – сказала мама.

Он слушал, как мама другим уже, с доброй усмешкой голосом, точно не устаёт она дивиться Вовкиным причудам, говорит бабушке, что Вовка просится к ней с ночёвкой, потому что очень соскучился. Что бабушка отвечает маме, до Вовки не доносилось, но догадаться было несложно, потому что мама после этого сказала ему:

– Ну что с тобой поделаешь, ладно, поехали к бабушке.

Всё у Вовки с бабушкой шло как обычно: поболтали, поиграли – дома это запрещалось ему, а Вовка любил – в карты, в подкидного дурачка, повозился он с Фроськой. О папе бабушка ничего не спрашивала, обеспокоенной не выглядела, и Вовка понял, что ничего она о случившемся у них дома не знает, сам же заговорить об этом не решался. Но едва успели они поужинать, зазвонил телефон. Бабушка сняла трубку, слушала, и лицо её всё больше мрачнело. Потом сказала Вовке, что звонили из больницы, случилась беда с одним её больным, за ней уже выехала машина, времени в обрез. Сейчас позвонит она домой, предупредит, что привезёт Вовку, а он пусть пока одевается. Набрала номер, долго не отнимала трубку от уха, обескураженно сказала:

– Папа с мамой ушли куда-то, не отвечают. И мобильники свои, что ли, выключили? Ну надо же! – Покусала в нерешительности нижнюю губу, шлёпнула кулаком по ладони. – Выбора нет, Вовка, я ведь могу и до утра не вернуться. Придётся отвезти тебя домой, ключ у меня есть. Ты не будешь бояться один, пока они придут?

– Не буду, – пообещал Вовка. И подосадовал, как же не везёт ему теперь, одно за одним.

Машина с красным крестом на стекле уже стояла возле подъезда. Бабушка предупредила водителя, что сначала нужно завезти внука, сказала адрес. Вовка видел, как она нервничает, чувствовал себя виноватым – из-за него кто-то даже умереть может, подумать страшно. Приехали, поспешили в подъезд. Никогда ещё не казалось Вовке, что лифт так долго ползёт к нему на девятый этаж. Бабушка открыла ключом дверь, ввела Вовку в коридор, включила свет, торопливо чмокнула его в щеку и убежала.

Первое, что сразу бросилось в глаза, – синяя меховая куртка Николая Ивановича на вешалке. Вовка, не раздеваясь, вошёл в комнату. Люстра на потолке не горела, светил лишь невыключенный торшер возле журнального столика. На столике – пустая шампанская бутылка, конфетная коробка, пепельница с окурками, зажигалка папина. Дверь в спальню была закрыта. Он застыл, совершенно не представляя себе, что делать ему дальше. И вдруг за дверью в спальню послышался знакомый сытый хохоток. Вовка, словно ища опоры, обвёл глазами комнату. Под ёлкой улыбался ему румяный дед Мороз в синей шубе. Показалось даже, что как-то хитро тот улыбается, словно знает нечто такое, что ему, Вовке знать не положено. Тускло поблескивала шарами ёлка. Лампочковой гирлянды на ней не было. Всё, что было с ним потом, Вовка сознавал плохо. Точно и не с ним всё это происходило. Сначала он вытащил из клетки Хомку, сунул его за пазуху. Затем взял зажигалку, щёлкнул ею, долго смотрел на вспыхнувший голубоватый огонек туманившимися глазами. Подкрался к ёлке, прошептал «ёлочка, зажгись!», тихонько хлопнул в ладоши и поднёс огонек к окружавшей её комковатой, ссохшейся прошлогодней вате. И сразу маленьких огоньков стало больше, только другого цвета. Сунул папину зажигалку в карман и бросился к выходу. Лифта дожидаться не стал, помчался вниз по тёмным, навсегда исчезавшим за его спиной бесконечным ступенькам…

Модест

Случайно познакомился с человеком по имени Модест, ровесником моим. Имя редкостное, я, во всяком случае, могу вспомнить лишь троих: Мусоргского, Чайковского и – выплыло из тайников памяти – мальчика, которого оперировал почти полвека назад. Впрочем, не троих, а четверых, но о том позднее. Мальчика – не только из-за его уникального имени, очень трудно он мне достался. Острый гангренозный аппендицит, полыхающий перитонит, очень поздно привезли, время к ночи, зав отделением до утра не вернётся… И нынче, с несравнимо продвинувшейся фармацевтикой, такой перитонит – одно из самых грозных хирургических осложнений, тогда же – на краю гибели. Обречён он был ещё и потому, что запущен донельзя. И что грязнущего его привезли, в одних вонючих рваных трусах, – ещё не самая большая беда. Но был он, что называется, кожа да кости, со слабеньким сердцем, пульс катастрофический, нечем за жизнь цепляться. А на бескровном, с запавшими щеками личике – удивительные глаза. Не голубые, не синие – яркого, беспримесно василькового цвета. Опасно было, не отмыв его, в таком жутком виде, сразу брать в операционную, но счёт времени шёл уже на минуты.

Очень ему повезло. Когда бы соседка по лестничной площадке не услышала его с ночи не умолкавшие стоны и крики, не вызвала бы она милицию, потому что дверь заперта была изнутри, а на стуки и призывы никто не отзывался, тем бы всё для него и завершилось. Прибыла милиция, вскрыли замок, ужаснулись увиденному, вызвали «скорую». Соседка же и рассказала о жизни этой семьи, состоявшей из семилетнего мальчика Модеста и его непутёвой мамы. Когда-то нормальной женщины, бухгалтером работала, опустившейся, часто бывавшей навеселе, водившей в дом всякий мужской сброд, потом совсем, до безобразия спившейся. С соседями не общалась, на порог никого из них не пускала. Сын её, с таким затейливым именем, редко выходил, гулявшего одного, без матери, вообще она его не припомнит. Поражалась, какой он тощий, неухоженный. Ещё тому, как часто, что ни день, лупцует его мать, плачет он, жалела мальчишку. В последний же год вообще ни разу его не видела, если бы не плакал он, не знала бы, есть ли он там. Но в этот раз до того громко плакал, даже выл, что решила вмешаться. Когда вместе с милиционером вошла к ним, обомлела. Бардак страшенный, вещи где и как попало разбросаны, на столе объедки, пустые бутылки. Сын на крытом каким-то тряпьём топчане корчится, мать до невменяемости упившаяся, на драном диване валяется, подумали сначала, уж не померла ли. Всё это поведала соседка нашим охавшим да ахавшим сёстрам и нянечкам, от них и я узнал.

Выжить у него, похоже, не было и одного шанса. Но он – непостижимость не только медицины, но и всей нелогичной жизни нашей, чему столько лет не перестаю дивиться, – не погиб. Вопреки всему. Словно кто-то там наверху, одаривший его такой красоты глазами, пожалел его, маленького мученика. Неделю не верилось в такую удачу, не однажды, случалось, трудно было определить жив ли он сейчас, но настал день, когда он открыл глаза, осмысленно поглядел, попросил пить. Праздник был для всего отделения – и нас, и всех больных, сострадавших мальчонке. И ни разу за эту неделю не появилась его мать. Дважды наведывалась соседка. Рассказала, что пьянки не прекращаются, что на следующий день встретила её возле дома, попробовала поговорить с ней о сыне, но та и слушать не стала. Посоветовала не совать нос в чужие дела.

Едва ли не первым его словом было «мама», звал её. Имелась у нас одна маленькая, на две койки, палата, мальчик, требовавший особого наблюдения и выхаживания, лежал в ней один, благо не пропадала такая возможность. Я сказал ему, чтобы не тревожился, мама завтра обязательно придёт, надо ещё немного подождать, скорей выздоравливать. И попросил Петровну, нашу старшую сестру, сходить к ней. Была Петровна женщиной властной и с твёрдым характером, лучшей кандидатуры, чтобы образумить маму не сыскать. Пообещала Петровна, уходя, что эта стерва будет завтра здесь как миленькая. Вернулась, однако же, слегка обескураженная. Сообщила, что дрянь та несусветная, таких бы вообще кастрировать надо, чтобы не рожали, но, будто бы, всё-таки должна завтра прибыть.

Вести мальчика поручено было мне. И всё своё свободное от безотложных дел время отдавал я ему. В тот вечер долго сидел у него, старался поднять ему настроение, шутил, анекдоты рассказывал. Но получалось у меня не очень-то, раз за разом спрашивал он, почему не приходит мама, придёт ли завтра. Я снова обещал ему, боялся, если не случится этого, завтрашнего дня. И удивлялся его неизбывной тяге к ней, словно ни о чём и ни о ком другом думать не способен, закрадывалась даже мысль, не насочиняла ли соседка. Хоть и то, как и в каком виде привезли его сюда, не должно было оставлять сомнений.

Утром она не пришла. Не пришла и к обеду. Он безутешно плакал. Я сказал ему, что наверняка были у мамы какие-нибудь неотлучные дела на работе, на что возразил он мне, что мама давно не работает. Я пообещал, что вечером она точно придёт. И пошёл к ней домой, моля бога, чтобы никуда она не делась. Повезло. Дверной звонок не работал, но на нетерпеливые мои стуки она откликнулась. Приоткрыла дверь, сумрачно поглядела на меня, спросила, чего надо. В образовавшуюся щель приметил я угол накрытого стола и оголённое мужское плечо с лямкой вылинявшей майки. Поспешил представиться ей, сказал, что нам обязательно нужно поговорить. Она, помедлив немного, всё же вышла, прикрыла за собой дверь. Молодая, темноволосая и темноглазая женщина, миловидное лицо которой заметно уже опорочено было стойкой алкогольной зависимостью, нездорового цвета, отёчное, с набрякшими веками. Заметно было, что и сейчас не трезвая она, но в состоянии ещё достаточно вменяемом. Я, опасаясь, что, недослушав меня, скроется она, хлопнув перед моим носом дверью, принялся торопливо рассказывать ей всё, скорей упрашивал, чем просил, навестить сына. Добавил для вящей убедительности, что состояние его всё ещё угрожающее, возможны непредсказуемые осложнения, её приход наверняка благотворно скажется на дальнейшей его участи. Она ни разу не перебила меня, не переспросила, ни одна мышца на её лице не шелохнулась. Потом буркнула: сегодня не могу, завтра. И закрыла за собой дверь. Я знал, что завтра она тоже не придёт. В голове не укладывалось: ну такая она рассякая, какой бы ни была, но не может ведь быть, не бывает ведь так, чтобы у женщины, девять месяцев вынашивавшей своего ребёнка, в муках его рожавшей, к груди своей прикладывавшей, ничего к нему не осталось. Даже когда в такой он страшной беде, просто из обычного человеческого сострадания. Что, что такое мог сделать этот мальчик с чудными васильковыми глазами, чтобы стать ненужным ей? Её сын, первым словом которого, вернувшегося из небытия, было «мама». Пропадающего от любви к ней, от тоски по ней. Может быть, я, по молодости своей или полу другому, не способен постичь это или не дано мне, всё тут много сложней, чем представляется мне? Не связано ли как-то это с отцом мальчика, о котором никому здесь ничего не известно?

Я снова боялся. Боялся вернуться, встретиться с ним глазами. Позвонил в дверь напротив, рассказал соседке о состоявшемся разговоре. Она заплакала. Спросила, может ли чем-нибудь помочь, побудет с мальчиком. Я ответил, что это способно лишь навредить, поинтересовался, не знает ли она, есть ли у матери здесь какие-нибудь родственники или просто близкие люди. Не знала, но придумала, что сходит на фабрику, где та работала, вдруг что-либо удастся выяснить. На том и порешили. Я вернулся, зашёл к Модику, как называли мы его. Кстати сказать, мы уже знали, почему так затейливо назвала она сына. В честь её отца, его дедушки.

Не решился признаться ему, что виделся с мамой, и сегодня она прийти не сможет, обещала завтра. Солгал, что мама обязательно придёт вечером, но, наверное, попозже, какие-то у неё сейчас проблемы, раньше вряд ли получится. В семь часов сделал ему нужную инъекцию, поручил дежурной сестре ночью повторить, до завтрашнего утра ему не проснуться.

Обрадовала соседка. Одна из сотрудниц, работавшая с матерью Модика в бухгалтерии, вспомнила, что в Свердловске живут у той родители, замужем не была, девичья фамилия её – Ковальская. Уже немало.

Не стану загружать читающих этими подробностями, ничего они не убавят и не прибавят. У врачей, при всех издержках этой профессии, есть и неоспоримые преимущества. Зав нашим отделением связался с начальником городской милиции, чью тёщу избавил он от жёлчного пузыря, через полтора часа стали известны свердловский адрес и номер телефона Модеста Ковальского (вот, опять же кстати, доказательство тому, что и это редчайшее имя давалось, значит, не случайно, мало ли в громадном Свердловске Ковальских, кто-то на что-то уповал?). Ещё через час я разговаривал с ним. Вечером следующего дня старший Модест прилетел. Быстро, без нередкой волокиты, на самом высоком уровне была задействована санитарная авиация, вскоре Модик с дедушкой, сопровождаемые выделенным врачом, улетели в Свердловск…

Мог бы рассказать, как непросто далось это Модику, да и нам всем, как до последнего ждал он маму, но не хочу и вам, и себе портить настроение, пусть уж завершится этот рассказ хэппиэндом. Достаточно того, что мне выпало не только вспомнить, но и, когда писал это, вновь пережить те тревожные события. Приятного, как нетрудно догадаться, мало.

Ангелина

Глаза у неё отцовские – ртутно-светлые, едва окрашенные. Когда Лина сильно разозлится, не владеет уже собой, они вдруг слепо белеют. Точь-в-точь как у Юры. И я иногда пугаюсь этих двух нацеленных на меня маленьких шаровых молний, грозящих взорваться непредсказуемой, ярой необузданностью. Боюсь, подумать только, собственную дочь, маленькую, тоненькую четырнадцатилетнюю девочку. Надеюсь, она не знает об этом и никогда не узнает. Беда в том, что вспыхивают эти молнии всё чаще и чаще, Лина всё откровенней делается своевольной, неуправляемой, и страшно представить, чем наше противостояние может однажды завершиться. Не дожить бы мне до этого дня.

Но сейчас я сама так разъярена, что лучше бы Лине держаться от меня подальше. А мне от неё. Я в жизни пальцем её не тронула, хотя порой ловила себя на том, что не только стукнула, но своими руками придушила бы. Это, конечно, не более чем расхожие, ничего не значащие слова, но маленькая фурия, названная когда-то мною Ангелиной, умудрялась доводить меня просто до чёрного, беспросветного отчаяния.

С Линой мне всегда было нелегко, трудный, что называется, ребёнок, однако худо-бедно ладили и вожжи из своих рук я не выпускала. То натягивала их, то ослабляла, договориться, во всяком случае, удавалось почти всегда. Но в последний месяц Лина стала попросту невыносимой – дерзкой, враждебной, будто напрашивалась на очередной скандал. И даже мама моя, не в пример мне терпеливая и снисходительная к внучкиным выкрутасам, великая мастерица всяческих компромиссов, терялась и пугалась.

Я догадывалась, откуда ветер дует. Лина разительно изменилась, когда задружила с Машей, стервозной девицей из соседнего подъезда. Не зря говорят, с кем поведёшься, того и наберёшься. А у Маши, законченной, несмотря на юный возраст её, дряни, было чего набраться. Знала я это не понаслышке – мама общалась с Машиной бабушкой.

Я вообще не в состоянии была постичь, что у них может быть общего. Маша на три года старше, выглядит вполне зрелой женщиной и ведёт себя соответственно. Точней, соответственно женщине нехорошей, вульгарной. Мы с мамой из кожи вон лезли, чтобы отвадить Лину от Маши, использовали все мыслимые и немыслимые доводы и средства, но ничего не добились.

Грешила я не только на Машу. Всё-таки до последнего надеялась, что победит в дочке здоровое начало, не скатится она в помойную яму, где барахтается уже Маша. В конце концов, Лина ещё ребёнок, она даже на свои четырнадцать не тянет, хилая тростиночка. И не только на пресловутый переходный возраст, когда все подростки порой невыносимыми становятся, грешила. А ещё, не меньше, грешила я на гены, доставшиеся Лине по наследству, Юркины гены. Смесь, одним словом, получалась гремучая. Потому многое, чересчур многое старалась я ей прощать, но то, как безобразно поступила она с бабушкой, простить не могла. Не могла и не должна была простить.

Началась эта гадкая история два дня назад. Лина заявила, что поедет в субботу праздновать день рождения на дачу к каким-то Машиным приятелям. С ночёвкой. Меня чуть удар не хватил. И бабушку тоже. Я сразу же сказала, чтобы и думать не смела, сначала ей придётся перешагнуть через мой труп. Сценка разыгралась не для слабонервных. Лина настаивала на своём, сначала просила, умоляла, рыдала, потом перешла на крик, доказывала, что уже взрослая и не нуждается ни в чьей опеке. И что всё равно поедет, как бы мы ни сопротивлялись. Разве что про мой труп не вспоминала. Бабушка, нередко потакавшая внучке и вступавшаяся за неё, на этот раз была настроена ещё решительней меня.

Вскоре нам с мамой надоело выслушивать несомый Линой вздор, и я прекратила диспут. Предупредила, что просто-напросто запру дверь на ключ, пусть, если так уж ей невтерпёж, прыгает с нашего пятого этажа.

Дело осложнялось тем, что у меня выпавшая суббота была рабочей, приходилось оставлять Лину один на один с бабушкой. Но сейчас меня это не особенно тревожило – в том, что мама костьми ляжет, но не выпустит Лину, что бы та ей ни тарахтела, за порог, я не сомневалась.

Лина всё-таки улизнула из дома. И для этого ей не пришлось прыгать с пятого этажа. Она поступила иначе. Хитроумно и подло. Бабушка, как мы условились, закрыла дверь на ключ, положил его в карман халата. Эта маленькая чертовка подкараулила, когда бабушка пойдёт в туалет, в самый последний момент ловко выхватила ключ из кармана, втолкнула внутрь бабушку и молниеносно закрыла снаружи дверь на задвижку. Потом, не обращая внимания на бабушкины крики и стуки, намарафетилась, принарядилась и убежала.

Было это около четырёх часов дня. Я вернулась домой в половине шестого. У мамы случился сильнейший сердечный приступ. Я нашла её в состоянии тяжеленном, думала, вообще потеряю. Вызвала «скорую», прибыла она, к счастью, быстро. Врач хотел маму госпитализировать, но та наотрез отказалась. Мне тоже не удалось её уговорить. Накачал доктор маму лекарствами, привёл немного в чувство, велел, если состояние ухудшится, сразу же вызывать кардиологическую бригаду. Слава Богу, обошлось, самого страшного не случилось…

Лина вернулась домой в воскресенье вечером. И вот настрадавшаяся мама лежит в своей комнате, а я, чтобы поберечь её, затаскиваю Лину в кухню, плотно прикрываю дверь. Дочь стоит передо мной, слушает, глаза её слепо белеют…

Я и в этот раз не смогла отхлестать ей по щекам, рука не поднималась, но уж слов не выбирала. И вещи называла своими именами, не церемонилась. А ещё сказала ей, что завтра же отведу её, малолетнюю потаскушку, на гинекологическую экспертизу и обращусь к прокурору, кое-кому сильно не поздоровится.

– Давай, иди, обращайся, с тебя станется! – зло процедила Лина. – Ты же только на это и способна!

Как ни была я взвинчена, как ни клокотала, всё-таки резанула слух её последняя фраза. Спросила таким же недобрым голосом:

– Ни на что другое, по-твоему, не способна?

И тут она, закусившая удила, выдала мне. У меня и прежде бывали с ней яростные перепалки, и дерзила она мне, случалось, напропалую. Но никогда не позволяла себе такого хамства, никогда не била так сильно, наотмашь. Причём била по-женски, в худшем значении этого слова, целя в самые чувствительные, самые уязвимые места…

Она, дрянь, не постыдилась ляпнуть, что не дано мне понять её, потому что я вообще уже не женщина. Что-то плохо она помнит, когда в последний раз интересовался мною какой-нибудь, даже самый завалящий мужичонка. И вряд ли заинтересуется, потому что зануда я и ханжа. Почему, она уверена, и сбежал от меня её отец.

И пока я, задыхаясь, хватала ртом воздух, не в силах и слова произнести, продолжала меня казнить. Говорила, что вся жизнь у неё сложилась бы по-иному, будь у неё, как у других, отец. Отец, которого она даже на фотографии никогда не видела. И даже имени его не знает. Почему, пытала меня, у неё отчество деда и его фамилия? Ведь знает она, уверена, что отец её не умер, как дед, а жив-здоров и, может быть, не подозревает о том, что есть у него дочь. Может быть, он известный и богатый человек, а я, из-за вздорного своего характера, лишила её радости общения с ним. И не ходила бы она сейчас одетая и обутая в такую дешёвку, что стыдно в приличной компании на глаза показываться. А потом добила меня окончательно. Сказала, что вообще не следовало мне заводить ребёнка, обрекая его на такую убогую жизнь…

Я не могла видеть себя со стороны, но до того, наверное, изменилось моё лицо, что Лина вдруг запнулась на полуслове, попятилась от меня. Скорей всего испугалась, что брошусь на неё с кулаками. Вылетела за дверь и закрылась в ванной комнате. А я в изнеможении рухнула на стул, ткнулась лбом в холодный пластик кухонного стола и заревела так горько и безысходно, как давно уже не доводилось. И всё звучали, множились в безвоздушной кухонной тишине эти разящие слова: не следовало заводить ребёнка, не следовало, не следовало…

Мы с Юрой прожили шесть лет. Он никогда не был ангелом, но первые год-два жизнь с ним была ещё терпимой. Затем начался подлинный кошмар. И чем дальше, тем хуже. Я почти не видела его трезвым, пьяным же был он не только отвратителен, но и страшен. Его неправдоподобно светлые, белеющие от ярости глаза до сих пор видятся мне в бредовых снах. Я ни разу не оскорбила побоями Лину, потому что знаю, как это ужасно и унизительно, когда тебя бьют. Бьют женщину. Пусть даже не бьют, шлёпают – маленькую женщину, даже собственного ребёнка, заслуживающего наказания. Унижал он меня не только побоями. Я знала о его бесчисленных и неразборчивых связях с женщинами, зачастую не ночевал он дома и даже не считал нужным придумывать какие-нибудь приемлемые оправдания.

В редкие дни, часы, когда принимал он человеческий облик и могли мы нормально общаться, и я плакала, пеняла ему на скотское к себе отношение, Юра неизменно защищался тем, что вёл бы себя иначе, будь у него ребёнок. Если бы я, томно вздыхал, родила ему сына, он бы преобразился и зажили бы мы дружно и счастливо. Он-то и пьёт-гуляет потому, что нет у него наследника, нет смысла в жизни.

Понимала я, что всё это не более чем краснобайские фразы, дешёвые отговорки, однако в душу они мне западали крепко. Смешно и стыдно сказать, но какие-то остатки былой любви не иссякли ещё во мне, даже к такому, наглому, бессердечному, и теплилась в глубине души надежда, что в самом деле, роди я ему сына, жизнь наша как-то наладилась бы.

Я обходила всех, каких только можно врачей. Потом докатилась до бабок, вешавших мне лапшу на уши, знахарок, наговорщиц и чёрт ещё знает кого. И всё без пользы, чуда не случилось. Я, сама себе поражаясь, терпела Юркины гадости и подлости, не порывала с ним. То ли оттого, что всё-таки надеялась на перемену его ко мне, то ли действительно чувствовала себя виноватой перед ним. А ещё этот непостижимый русский маразм, что лучше уж такой негожий муж, чем бабье одиночество. Не я, мол, первая, не я последняя, такая, видать судьбинушка выпала.

Но потом произошла история, доконавшая меня, после которой дальнейшая совместная с ним жизнь сделалась невозможной. Он заявился поздно вечером пьяный в хлам, с такой же нетрезвой, грубо раскрашенной девкой и предложил мне, подонок, часок погулять на свежем воздухе, потому что у них срочная работа и я буду им мешать.

Я ушла к родителям, через неделю Юрка, опять крепко выпивший, встретил меня, предложил вернуться. Невыносимо хотелось плюнуть в его бесстыжие глаза, но ограничилась тем, что лишь молча поглядела на него и чуть ли не бегом поспешила прочь. Больше он не показывался, и я наконец-то зажила нормальной человеческой жизнью. Спасибо маме с папой, без их поддержки, без их тепла и участия неизвестно в кого превратилась бы. Одного только не могла себе простить – что так долго позволяла этому ублюдку измываться над собой. И былое чувство к нему сменилось глухой, неизбывной, тёмной ненавистью, понять которую способна лишь нахлебавшаяся мужниного дерьма женщина.

Минуло с той поры больше месяца, наступили холода, надо было взять из прежнего дома кое-какие тёплые вещи. Чтобы не пересечься, упаси Господь, с ним, отпросилась днём с работы. И, от греха подальше, позвонила предварительно по телефону, дабы удостовериться, что никого там нет.

Замок он не сменил, я открыла дверь оставшимся у меня ключом. Со странным ощущением вошла в бывшую когда-то моей квартиру, где всё было до мелочей знакомо и памятно, где всё вдруг стало чужим, враждебным. Словно в другой мир вернулась. Раскрыла шкаф, взялась перебирать в нём вещи, неожиданно услышала звук отворявшейся входной двери. У меня почему-то не возникла мысль, что Юра мог вернуться в столь неурочное время. И даже не подумала о появлении какой-нибудь женщины, занявшей освобождённое мною место. Решила – нервы, наверное, были на пределе, – что прокрались в дом грабители. От страха все поджилки затряслись.

Не женщина это была и не воры, это был Юра. Что заставило его прийти, до сих пор не знаю и знать не хочу…

Он изумлённо пялился на меня, я − на него. Потом уголки его губ медленно поползли кверху, глаза насмешливо сузились.

– Что, пташечка, соскучилась по родимому гнёздышку?

Я торопливо и злясь на себя, что недостойно суечусь, затараторила о том, почему здесь оказалась. Но он не дослушал меня, махнул рукой, сказал, чтобы перестала выпендриваться и возвращалась домой.

Отчего-то ни его самодовольная ухмылка, ни снисходительный взгляд не уязвили меня так сильно, как этот пренебрежительный, хозяйский взмах рукой. Он по-прежнему не сомневался, что я в очередной раз всё проглочу и никуда, корова дойная, от него не денусь. Покорячилась для виду немного – и опять в стойло своё вернулась. Тут главное было не заводиться, не ввязываться в разборки с ним или, того хуже, устраивать истерики. И у меня, кажется, получилось. Кое-чему выучилась. Тоже сумела улыбнуться и недрогнувшим голосом сказать ему, чтобы не раскатывал губы, я с ним, ублюдком, не то что общаться – одним воздухом дышать не хочу.

Знала, что за эти слова жестоко могу поплатиться, знала, с кем дело имею, но сейчас я его не боялась. Или почти не боялась. Более того. Рядом на столике журнальном стояла высокая, тяжёлого стекла ваза, и заискрилась безумная мысль долбануть его этой вазой по башке, если попрёт на меня. Улыбка его продлилась, обнажая сомкнутые зубы:

– Это кто, я ублюдок?

– Сам раньше не догадывался? – отступила я к журнальному столику.

– Ишь, как сама-то губу раскатала, – хохотнул. – Возомнила о себе. Я тебе так сейчас раскатаю, мало не покажется. Давно, кстати, не раскатывал. – И шагнул ко мне.

– Не подходи, – предупредила я, кладя руку на вазу, – пожалеешь.

Он верно оценил ситуацию, метнулся ко мне, а я, на беду свою, не успела осуществить задуманное. Пальцы мои лишь скользнули по гладкому краю, в следующее мгновение Юра обхватил меня, стиснул, не давая выпростать руки. Я думала, драться он станет, произошло однако же совершенно мною непредвиденное. Он впился своими губами в мои, присосался жадно, ненасытно. Я утробно замычала, замотала головой, силясь отстраниться от него, но тут же повалил он меня на пол, принялся срывать с меня одежду.

Я защищалась так, словно от этого зависела моя жизнь. У меня есть подруга, медичка, рассказывала как-то мне, что женщину изнасиловать невозможно. Даже хиленькую женщину крепкому мужику. Есть-де такие приводящие мышцы бедра, которые выдерживают нагрузку до трёхсот килограммов. И никаким рукам, самым сильным, такое усилие неподвластно, развести бёдра не удастся. Не знаю, может, оно и так, меня ни до того, ни после никто не насиловал. Хотя об изнасилованных женщинах слышать приходится едва ли не каждый день. В одном уверилась: ужас это непередаваемый, остаётся лишь всем сердцем посочувствовать тем, кто его испытал. А ведь насиловал меня не страхолюдный маньяк – собственный муженёк, пусть и ненавистный, несравнимо всё-таки.

Сказать, что был он со мной жесток – ничего не сказать. И чем упорней я сопротивлялась, тем больше он зверел. Наконец руки его сошлись на моём горле, перед глазами моими всё поплыло…

Что я беременна, заподозрила через полтора месяца. Не поверила, пошла к врачу. Опасения мои подтвердились. Если бы не мамины увещевания, Ангелины никогда бы не было. Я не хотела рожать от этого ублюдка. Даже что не использую единственный, возможно, шанс обрести материнство, меня не останавливало. И вообще засомневалась я, что существует или, по крайней мере, встретится мне мужчина, близости с которым я захочу, от которого захочу родить. Уповая уже на силы высшие, неземные, решила дочь, если родится, назвать Ангелиной. Лине уже четырнадцать лет, мне – сорок один…

Лёша

Умер наш кот Лёша. Не следовало бы, наверное, называть его человеческим именем, как-то нехорошо это. Хотя, чем лучше или хуже оно всех этих Васек, Борек и прочих Машек да Мусек хвостатых, вряд ли какому-нибудь их тёзке придёт в голову обидеться. Однако же котов, названных Лёшами, я никогда прежде не встречал, а нарекла его так моя внучка Ксюша. Когда он, совсем ещё крошечным котёнком, появился у нас и стали мы подбирать ему имя, сказала она, что пусть будет он Лёшей. И пояснила нам, удивлённым, что очень похож он на её детсадовского дружка Лёшу, у того такие же круглые жёлтые глаза. Возражать никто не стал. Так пятнадцать лет назад стал жить с нами желтоглазый кот Лёша.

Об умерших, как гласит известное латинское изречение, говорить нужно хорошо или ничего. Уж не знаю, соотносимо ли это с теми же хвостатыми, но тем не менее. И напомнил я сейчас об этом не для того, чтобы оправдать все те хорошие слова, которые скажу о нём. Лёша в самом деле был замечательный, удивительный кот. Умница, сообразителен был до того, что иногда просто пугал меня, вызывая впечатление, будто способен он читать наши мысли и разуметь человеческую речь. В довершение ко всему был очень красив, с почти идеальной симметрией разместив на своей мягкой шкурке чёрный и белый цвета. Вся правая лапка была у него безупречно белая, левая – чёрная, незапятнанный белый животик под атласной чёрной спинкой, а поперёк желтоглазой чёрной мордочки белела точнейшая копия московского кремля.

Он вообще был не совсем обычным котом, с причудами. Так, например, отказывался пить из посудинки, наполнявшейся для него водой. Мяукал перед дверью в ванную комнату, затем, когда открывали ему, запрыгивал на умывальник и ждал, когда пустят из крана холодную воду. И если бы только пил её, подставляя под струйку свой взад-вперёд снующий розовый язычок, – ещё бы куда ни шло. Он сначала долго смачивал лапку, а потом лизал её, мокрую. Почему выбрал он столь сложный и неудобный способ утоления жажды, постичь было невозможно. Пил он только воду, к молоку даже близко не подходил. Или эта его привычка не по-кошачьи спать на спине, «зайчиком» сложив на груди передние лапки. А ещё обладал он поразительным свойством вдруг исчезать. Не из дома исчезать – в квартире. Ни в одном, даже самом укромном месте, где мог бы он схорониться, его не оказывалось. Невольно приходила порой в голову мысль, не обладает ли он какими-то сверхъестественными свойствами, чуть ли не способностью проникать в параллельные миры.

Член семьи. Расхожая фраза, которую можно услышать от подавляющего большинства тех, у кого в доме обитают животные, кошки – чаще всего. Фраза не только расхожая, но ведь и достоверная, без всякого преувеличения: был для нас Лёша членом семьи, больше того – с претензией на главенство. Во всяком случае, чаще мы под него подстраивались, а не он под нас. И любили мы его как родного, тоже без преувеличения.

Он прожил у нас пятнадцать лет, и это были пятнадцать лет не счастья, конечно, слишком громко было бы сказано, но домашнего тепла, добра, уюта, всего того, без чего нет настоящего Дома, настоящей Семьи. И то и другое с большой буквы, без надобности что-либо пояснять. Но разве, легко возразить, хуже, ущербней жизнь в тех многих и многих домах, семьях, где нет животных? Разве менее достойны многие и многие люди, которые равнодушны к ним или вообще не любят? Нет, конечно же, и примеров тому несчётно. У них не худшая – у них другая жизнь. Просто они не знают, не могут знать, чего лишены. Как дальтоник понятия не имеет, какой радости лишён он, не различая красок окружающего мира, а человек с плохим музыкальным слухом поёт в своё удовольствие, не ведая, что перевирает мелодию. Скажете, утрирую я, навязываю кому-то своё далеко не бесспорное мнение? Не без того, возможно, только никому ничего я тут не пытаюсь навязывать, всего лишь, как и любой другой, имею право на собственное мнение. Полагает кто-то иначе – исполать ему. К тому же не могу я сейчас быть полностью беспристрастным, вспоминая Лёшу. Вспоминая Лёшу, тяжко умиравшего на моих глазах. А я ничем не мог ему помочь, облегчить его страдания. Единственное, хоть и слабое утешение и для него, и для нас, что мучился он недолго…

Мы похоронили его. Когда стемнело, чтобы не привлекать чьего-либо внимания. Положили Лёшу в коробку из-под обуви, выстланную мягкой белой тканью, выкопали в чахленьком палисаднике недалеко от дома ямку…

Пищей с нашего стола мы его давно уже не кормили. Покупали ему прочно обосновавшийся на российских магазинных полках кошачий корм «вискас». Лёша, распробовав, предпочитал его потом любой другой еде, разве что не угасала в нём неистребимая первозданная тяга к сырому мясу.

Этих фиолетовых пакетиков с запечатлённой на них очаровательной кошачьей мордочкой появилось тогда великое множество, в самых разнообразных видах и сочетаниях, подчас совершенно экзотических – креветки с лососем, к примеру. И всё там будто бы по науке. Учитывался в рекомендациях не только кошачий возраст, но даже пол, витаминная полноценность. Особенно полюбились Лёше так называемые «сочные кусочки», баловали мы его, покупали. Совершенно невозможно было поверить, да и быть того не могло, чтобы всё это соответствовало действительности, чтобы столь изощрённым и вычурным был кошачий корм, однако же и Лёша, и все известные мне его соплеменники, жившие у моих знакомых, с большим удовольствием поглощали содержимое этих пакетиков. К тому же им благодаря, многие заботы отпадали. Дороговато, конечно, не всякий может себе позволить, но чем не пожертвуешь ради своего любимца, даже себе в урон.

А речь о корме этом, ещё и с такими подробностями, завёл я сейчас не случайно. Так получилось, что как раз утром того дня, когда не стало Лёши, купили мы ему еду на всю предстоявшую неделю. Мы всегда так делали, чтобы потом не беспокоиться. Сначала решили – не пропадать же добру – отдать этот запас кому-нибудь из приятелей или соседей, у кого есть кошка. Но потом осенила нас другая идея. Надумали мы на семейном совете учредить, если уместен такой словесный оборот, фонд имени Лёши. Иными словами, в память о нём подкармливать бездомных кисок нашего двора. Впрочем, двора как такового у нашей девятиэтажки нет, правильней сказать – кисок, обитающих с той стороны дома, где входные подъезды. Обязанность кормильца взял я на себя.

И вот впервые вышел я, чтобы осуществить задуманное. С двумя Лёшиными пиалками (в одну клали мы ему «сочные кусочки» из пакетиков, в другую – сухой корм из большой вискасной коробки) и, соответственно, с одним из тех купленных пакетиков и не начатой ещё коробкой. Место на крыльце, чтобы и не мешать никому и чтобы издалека видать было, выбрал удобное – на пятачке между входной дверью и дверью мусоропровода. Утром, как и следовало ожидать, обе пиалки оказались пустыми, я вновь их наполнил. И так день за днём, деля каждый пакетик на две-три порции и понемногу отсыпая из коробки, уже в привычку вошло. Пакетики заканчивались, в дальнейшем собирался я давать им только сухой коробочный корм, того надолго хватило бы. Всё-таки покупать быстро пустевшие маленькие пакетики было слишком накладно, как бы ни чтили мы Лёшину память.

В условном нашем дворе – между четырьмя домовыми подъездами и гаражами через дорогу – кошки встречались мне часто. Некоторые уже примелькались мне, узнавал их. Не знал, конечно, у кого из них были хозяева, кто бродяжничал, да и не имело это для нашей задумки принципиального значения. Лёша, кстати сказать, за все эти пятнадцать лет ни разу не покидал квартиры. В первый же год нашей совместной жизни взяли мы грех на душу, выхолостили его. И не только потому, что в полном его владении было всё наше жильё, гулял и валялся он где хотел, в кухне и комнатах, а ночью спать привык в нашей постели. Это вообще большая проблема для котов и кошек, живущих, как наш Лёша, в больших многоэтажных домах, ещё и без двора, с кодовыми замками на входных дверях. А мы живём на восьмом этаже: выбежит он по длинной лестнице на улицу – вряд ли потом дорогу домой отыщет, не на лифте же. Это не говоря уж о том, какие проблемы возникали с Кузей – котом, жившим у нас до Лёши и тоже не знавшим уличной жизни. Кузю мы пожалели, мужского достоинства не лишили. О чём потом не раз по понятным причинам горько жалели – и его, мучившегося, жаль было, и нас.

Но ни разу за все эти дни не довелось мне увидеть, как ест какой-нибудь кот из Лёшиных пиалок. Я, впрочем, и не заморачивался этим – обнаруживал их пустыми и вновь наполнял. Намеченная цель была достигнута: старания мои были не напрасными.

Это был первый день, когда я спустился вниз с одной коробкой – пакетики со вкуснятиной закончились. Несомненное разочарование для моих подопечных, наверняка уже начавших привыкать к таким деликатесам. Впрочем, не велика беда для беспризорных скитальцев. Обычно в это время никого поблизости не было, сейчас же рядом оказался соседский мальчишка. Лет десяти, знаком я с ним не был, даже не знал, с какого он этажа и как его зовут – здоровались при встрече, не более того. Он молча наблюдал, как, присев на корточки, сыплю я корм из дырки в коробке, затем спросил:

– Дядя, а почему вы мышей любите?

– Каких мышей? – удивился я.

– Ну, которым вы кормёжку всё время носите.

Страшная догадка сразила меня. И тут же сообразил я, о каких мышах он говорит. Пару раз довелось мне случайно увидеть, как шмыгнула одна из них в щель под дверью, за которой находился выпускной люк мусоропровода. Нарочно не придумаешь: память о Лёше, выходит, чтил я тем, что подкармливал ещё и этих злосчастных маленьких серых грызунов, больше того – тех, кого, как и любой кот, уж никак не мог любить и жаловать Лёша. Я выпрямился, спросил:

– Ты что, сам видел, как они едят то, что я приношу?

– А то, – невнятно, однако недвусмысленно ответил он.

Я был вконец обескуражен. Не столько тем, что кормил, оказалось, этих никчёмных мусорных приживал, время и деньги на них тратил, сколько оттого, что в пародию, в анекдот превратилась пусть и смешная, нелепая для кого-то, но искренняя наша затея. Ухватился за соломинку:

– Но не одни же мышки этим здесь питаются, разве что самую малость подворовывают. Возле третьего подъезда тоже кормушки кто-то поставил, позаботился, не для мышей же. И я не однажды видел, как из них дворовые кошки едят и пьют.

– Не знаю, – пожал он плечами, – из ваших кормушек, я видел, только одни мыши ели…

В конце концов, ничего такого уж обломного не произошло. Подумаешь, немного и мышкам досталось, тоже ведь живые существа, есть хотят. Просто узнай я об этом раньше – отнёс бы, как сейчас это сделаю, Лёшины плошки в другое место, подальше от мусоропровода. И для Лёши это – вслед за тем иная мысль подоспела – не велика обида. Любить и жаловать их он, конечно, не мог бы, но ведь и уничтожать вряд ли стал бы. Как и миллионы других нынешних городских котов и кошек, живущих в домах у хозяев. Да и не живущих тоже – давно, наверное, утратили навыки, забыли, как это делается, почти никто из них вообще в глаза мышей никогда не видел. Разве что совсем уж одичавшие, одним содержимым уличных мусорных баков кормящиеся. Или азартные, прирождённые охотники, как и у людей это бывает. Вот интересно, как повёл бы себя Лёша, вдруг увидев мышку? В нашей квартире такого никогда не случалось. Один шанс из тысячи, что воспринял бы её как потенциальную еду. Извечный охотничий инстинкт наверняка сработал бы, погнался бы за ней, как гонялся он за привязанной к нитке бумажкой, которой играла с ним внучка. Да и нынешние мышки, скорей всего, не те уже, приспособились к новой жизни.

Хотя… Может быть, это не более чем мои предположения, природу не обманешь? И в мышках это сидит так же крепко и неизбывно, как в котах, извечных их гонителях? Не меркнет генетическая память несчётных мышиных поколений, загубленных кошачьими когтями и зубами? Виновных лишь тем, что, как в той крыловской басне, кому-то хочется кушать? И Лёша теперь, так получается, за всё своё кошачье племя в ответе, его вину моими руками искупает?

Мне вдруг сделалось смешно. Ну надо же, целую философию развёл из-за этой пустяковой истории. Мышек, что ли, стало жалко? Чего вдруг? Или не вдруг? Пожалел Божьих тварей, которых ненавидит почти весь род людской? Ненавидит за то, что вредят они ему, на пищу людскую посягают? Так разве они только посягают, нет у человека врагов и вредителей куда злей и опасней, не вызывающих однако желания сразу же покарать, убить их, едва завидев? За то, что нередко внушают они почти всем, женщинам прежде всего, панический ужас? Поразительное, к слову сказать, явление, никому ещё не удалось объяснить, отчего так боятся, визжат и чуть ли сознание не теряют женщины, завидев обыкновенную маленькую мышку. Причём не какие-нибудь истерички – в равной мере и те, что и с конями на скаку, и с горящими избами управились бы. Ну какой и в чём ущерб способна причинить им эта маленькая мышка, даже при самом буйном воображении? Собака, к примеру, хоть укусить может, а чем грозит им это крошечное пугливое существо, само живущее в вечном страхе, чем настолько их запугало? Так никем и не разгаданная тайна, сравнимая чуть ли не с тайной Атлантиды…

– Вы разве не станете переносить свои кормушки в другое место? – спросил мальчишка, маленький психолог, внимательно наблюдавший за мной.

– Ты знаешь, пожалуй что не стану, – сказал я ему. И почему-то уверен был, что умница наш Лёша поддержал бы меня в этом решении…

Душа

Намучилась я с ним. Точней – вместе с ним, родились же вместе. Досталось ему. С первого же дня, едва свету Божьему явился. Чудом оживили, расстарались врачи. И пошло-поехало. Болячка за болячкой, беда за бедой. Ровесники его уже яблоки грызли и мячики гоняли, а у него головёнка ещё толком на немощной шейке не держалась, ротик беззубый слюнявился. И всё-то он маялся, бедолага, маялся: то животиком, то горлом, то лёгкими, то всякими иными воспалениями неисчислимыми. А диатез, по щекам особенно, такими безобразными цветами разросся, что во дворе к нему детей не подпускали, остерегались. Не оттого ли и рос он замкнуто, в себя погрузившийся, задумчивый? Это только сказано так – «рос» – у него и с этим совсем худо было, от одногодков своих заметно отставал. Семилетнего уже, в школу сначала брать не хотели: куда, мол, такого, мелкого да хлипкого. Я и сама опасалась – дети, известно, жестокими бывают, увечности, инакости другим не прощают.

Зато смышлёным был. К четырём годкам все буквы изучил, запомнил, слова из кубиков выстраивал. Что примечательно, никто его, малышонка такого, намеренно не учил; бабушка так, для интереса, разочек-другой просветила. И больше всего любил он, чтобы читали ему, бесконечно мог слушать. А когда сам грамоте подучился, днями напролёт от книжек не отрывался, всем иным утехам предпочитал. До того доходило, едва ли не силком книжки у него отбирали, на свежий воздух вываживали или, если время позднее, спать заставляли. И я вместе с ним за книжками этими волновалась, веселилась, печалилась, сопереживала ему. Для того и предназначена. Все детские обиды его наравне глотала, сомнения делила, одолениями гордилась.

День за днём, год за годом, стал он понемногу выправляться. Подрос, окреп, доходягой никто не дразнил уже. Большинству, конечно, статью уступал ещё, но вполне даже терпимо. Не одной только природе благодаря – сам тоже потрудился. Томил себя гантелями, по утрам во всякую погоду километры наматывал. Настырный он был, себя не щадил. К пятнадцати подтянулся, отладился – не узнать. От былого, прежнего, лишь задумчивость осталась да к книжкам любовь. И забот с ним в семье, здоровье исключая, не много было. Учился с охотой, зла не держал, грубиянство-хамство мальчишеское не приставало к нему.

И всё бы уже ничего, всё бы путём, но одну беду, с детства длившуюся, так и не изжил он, не перерос. Впрочем, не от него это зависело, стараниям его неподвластно было. Не везло ему. Вот не везло и не везло. Что всего обидней – даже в самом малом, пустячном порой не везло. То ненароком разобьёт что-нибудь, то потеряет, то в дурацкую историю какую-нибудь по недоразумению вляпается. Там, где другой проскочит козликом беспечным, не обернётся, для него сплошь валуны да ямы. Даже, случалось, грешила я, что изгаляется над ним лукавый, куражится. Но, за что крепче всего любила его, не ожесточался мальчик мой, мраком себя и меня не окутывал.

Ну а как повзрослел он, то это невезение ещё в одном проявилось. Влюбчивым оказался, привязчивым, и каждый ведь раз безответно, каждый раз обломно. Изводился так, что мне самой впору было отчаяться. И выбирал-то, лопушок, будто сдуру да сослепу, не слушал меня, себе же в ущерб. Что более всего удручало меня, влюблялся он в каких-то негожих, сволочных каких-то особ. В девятом классе в такую девчонку непотребную – приличному парню рядом с ней показаться совестно, пробы ставить негде. Караулил часами, цветочки дарил, стишками завлекал. Нужны ей были эти его цветочки-стишочки, как слепому зеркало. К тому же измывалась над ним, придурка из него на потеху всему классу делала. Настрадались мы с ним. Потом, через год, уж такая редкостная дрянь его одурманила, в такой мутный омут втянула – думала я, сгинет он. А тут экзамены выпускные, едва без аттестата не остался. И не только без аттестата. Вспоминать страшно. А ведь, повторюсь, не последним парнем уже заделался, не одной славной девчонке мог понравиться.

Умудрился он всё-таки, головушка светлая, не готовясь почитай совсем, в университет поступить, на журналистику, как давно мечтал. Конкурс там был суровый, хоть тут пофартило. В себя пришёл, отдалился немного от той дряни, новая жизнь началась, интересная ему – я нарадоваться не могла. И снова влюбился. В сокурсницу свою. И опять безоглядно, напропалую. Тут бы я с ним спорить не стала: завидная девчонка, не придерёшься. Симпатична, смышлёна, в хорошей семье воспитана. Только не нужен он ей был, другого любила. И чем больше не нужен, тем невыносимей он мучился. Выследил, как она к его счастливому сопернику домой наведалась и до утра не выходила, всю осеннюю ночь под чужими окнами прострадал. Домой вернувшись, вообще никакой, невменяемый, разыскал в чулане верёвку, узел вывязал, в туалете к трубе приспособил. Что со мной в это время творилось – никакими словами не передать. Но не нужна я, видать, тогда стала ему, так же как он в ту ночь своей избраннице…

Моими ли молитвами или удача сказочная всё-таки выпала, вернулся в неурочный час с работы отец, дома ему что-то понадобилось, отвёл беду…

Молодость неодолима, миновала и эта напасть. Полгода прожил, верней сказать, просуществовал он в тоске и безразличии, а затем опять влюбился. И для него и для меня случайно, на улице вместе с ней от хлынувшего вдруг ливня под навесом прятались, разговорились. У неё зубы очень были красивые, она смеялась всё время, забавляло её, что вымокнуть, пока до укрытия добежала, успела. Завороженно глядел он на эту слепящуюулыбку, на прилипшую ко лбу светлую прядку, на всю неё, туго облепленную влажным платьем, тоже улыбался, таял. И домой, осмелился, проводил её, будто бы по дороге им было. Какой-то книжкой, ею не читанной, заинтересовал, принести ей вызвался, попросил, умирая от страха, номер её телефона…

Она была старше него на семь лет, и была у неё пятилетняя дочь. А мужа не было. А ещё она стала первой в его жизни женщиной. Очень быстро стала, когда он на следующий день позвонил ей и помчался с книжечкой под мышкой.

Я была счастлив вместе с ним. Потому ещё, что случилось это и для меня, и для него, непорочного, сердечно и нежно, без губительной обыденности и, того хуже, пугавшей меня пошлости. Когда уложила она в другой комнате девочку спать и они долго сидели и говорили, говорили, говорили, вдруг проникшись друг к другу теплом и доверием, чего ни с ним, ни с нею давненько не случалось. И никто из них не смог бы объяснить, как вышло, что оказались они совсем рядом и обнялись. Муж бросил её почти год назад, с того дня мужчин не знала она и знать не желала. Не однажды потом, вспоминая тот вечер, смеялась, что попросту ненормальным сочла бы того, кто сказал бы, что способна она сотворить это в первую же встречу с едва знакомым мальчишкой. И он тоже смелся и целовал ей нежные руки…

Он был счастлив – и я была счастлива. Не потому только, что отвеку так предназначено и повязаны мы с ним той незримой божественной цепью, разорвать которую одной лишь смерти подвластно. Счастлива я была, что ему, мальчику моему, после всех злоключений и невезений, после стольких мытарств и обид тоже наконец-то засветило ласковое солнышко удачи, расцветилась жизнь его весёлыми майскими красками. Другою, красивою стала она, эта новая жизнь, и он стал другим – обрёл ту молодую, упругую, радостную мужскую силу, что ни страха, ни сомнений не ведает, себе и миру всему во благо. Не ходил, а летал, и всё у него, за что бы ни брался, ладилось, и доброго, сердечного света столько в нём было, что не ему одному – многим ещё с избытком хватало. А сколько мы с ним стихов сочинили, таких же добрых и светлых, какое небо, огромное и чистое, над нами раскинулось, какая дивная музыка зазвучала…

Дочь её звали Маришкой. Прелестная девчушка, и так он полюбил её, до того к ней привязался, что возлюбленная его порой, шутливо вроде, пеняла ему, будто дочке он больше, чем ей самой, внимания уделяет. Малышка ему той же монетой платила, родитель иной позавидует. И выпало так, что как раз Маришка всей непоправимой беды началом и послужила…

Она акушеркой в родильном доме работала, и когда выпадали у неё ночные дежурства, Маришку бабушке на попечение оставляла. Тот чёрный день у неё вообще свободный был; он зашёл к ней после занятий, и вдруг позвонили ей с работы, кто-то там из напарниц заболел, просили выйти в неурочную смену. Кинулась она матери звонить, чтобы забрала та Маришку из садика и к себе отвела, да он воспрепятствовал. Сам, сказал, дочку возьмёт, побудет с ней, ужином накормит, спать уложит – и её, пока домой вернётся, дождётся здесь. Она поначалу не соглашалась, нескладным ей это показалось, но уговорил он её. Убедил, что лишь в радость ему будет, пусть она ни о чём не волнуется. Тем более что и прежде доводилось ему, с нею, правда, вдвоём, брать Маришку из детского сада и обихаживать.

Её-то он уговорил, а я сразу же встревожилась. Сама не поняла отчего. Вроде бы ничего уж такого не произошло, а я прямо места себе не находила. Как знала, что добром эта затея не кончится. И чем ближе подходило время к пяти часам, когда за Маришкой ему идти следовало, тем сумрачней я становилась. А тут ещё погода испортилась, тучки хмурые наползли, дождик посеял – одно к одному…

Побаивался он немного, что Маришка расстроится, увидев его одного, без мамы, капризничать станет, но обошлось. Девочка не маленькая уже, объяснил он ей что к чему, посулил в Снежную королеву из любимой сказки поиграть – и пошли они, оба довольные, беспечно о всякой всячине болтая. Дождик уже к тому времени поиссяк, можно было под зонтом не прятаться, следить только, чтобы в лужицу по оплошности не угодить.

На этого долговязого парня, идущего навстречу, я издалека обратила внимание. Ничего в нём вроде бы примечательного не виделось, самый обыкновенный, разве что лицо красней обычного и походка нетвёрдая – наверняка одной бутылкой пива не обошёлся. Эка невидаль, казалось бы, у нас тут едва ли не всякий второй-третий к вечеру ближе нагружает себя, а этот вдруг нехорошим показался, опасным, словно бы протянулась между нами какая-то тугая, звенящая нить и неумолимо сокращалась она с каждым сближавшим нас шагом. А они его, беседой увлечённые, вовсе не замечали, пока нос к носу не столкнулись. Парень вдруг ахнул, подхватил Маришку на руки, вскинул высоко, затряс, забасил со смехом:

– Вот где я тебя поймал! Ну, теперь не вырвешься, стрекоза!

И взялся целовать её в обе щеки, а Маришка тоже смехом заливается, «папка», говорит, «папка». Парень её на землю опускает, удивлённо оглядывается и спрашивает:

– А мама где? – Затем на моего таращится: – А ты откуда взялся?

Мой, всем этим обескураженный, отвечает, что мама на работе и поручила ему забрать Маришку из садика и домой отвести.

– А почему тебя попросила? – лоб морщит. – Ты кто вообще такой?

– Я… – не сразу ответил, – я друг её.

Парень – он над моим чуть ли не на голову возвышался – поглядел на него с кривой ухмылкой, процедил сквозь зубы:

– Слушай, ты, друг, вали-ка подобру отсюда, я Маришку сам отведу. Видали мы таких друзей!

– Нет, – на своём стоит мой, – мне доверили, не отдам я вам девочку.

А я от этого разговора в зябкий комок превратилась, ни жива ни мертва, чую – не разойдутся миром. Стоят они на краю тротуара – мой Маришку за одну ручонку держит, отец за другую. Каждый в свою сторону тянет.

– Пусти её. – Лицо у парня не красным уже, а бурым сделалось. – Не то я тебе, сопливый, руки с корнем пообрываю.

– Сам пусти. – Мой, наоборот, побелел, но говорит спокойно, голосом не дрогнет. – Я ведь…

Досказать не успел. Парень, хоть и крепко подвыпивший был, ловок оказался. В секунду руку моего выхватил, за спину ему заломил, а потом наподдал коленом ниже спины так, что тот едва носом асфальт не пропахал, зачастил ногами, чтобы равновесие удержать, а тут ещё скользко после дождя, а дорога проезжая – вот она…

Всё так быстро произошло – я даже испугаться толком не успела. Вмиг всё обрушилось, на куски раскололось, обратилось в один дикий, зловещий вой – завизжали чьи-то тормоза, завопил кто-то истошно, может быть, это я сама вопила… Тьма кромешная накрыла, придавила чугунной тяжестью, потом швырнула меня куда-то вверх, не удержалась я, отлетела – и увидела его… Верней, то, во что превратился он… Сверху… С такой отчётливостью увидела, с такой пронзительной, нечеловеческой ясностью…

И ещё помнится мне, что холодно вдруг очень стало, просто нестерпимо холодно, словно из тёплого дома в морозную стужу вытолкнули…

Хоронили его на третий день. А как я, расставшись с ним, эти дни, часы, минуты провела, как изводилась я, словами передать разве? Господи, взывала, зачем ты отнял его у меня? Зачем не оставил мне хоть каким – увечным, бессловесным, обезноженным – любым? Я бы и таким любила его не меньше, а может, и более даже, потому что нужна бы ему тогда была того больше, смыслом его обездоленную жизнь наполняла. Только бы жил, только бы не расставаться навсегда…

На третий же день предстала я перед Тем, Чьё имя всуе не произносится, и водил он меня до девятого дня по эдемским владеньям своим. И снизошла на меня Его благодать, умилилась я рощами тенистыми и водами прозрачными, всею той красой неземной, что вообразить ещё возможно, но описать не дано. А потом, от девятого до того рубежного сорокового дня, открыл Он мне то, что к безмерному счастью людей, во грехах погрязших, до поры мраком неведения покрыто. Ибо нестерпимо им стало бы жить в ожидании этого неотвратимого воздаяния. И суждено обитать всем там, где каждому предназначится, до второго пришествия, а срок тот смертным неведом…

Знала, и прежде знала я всё это, равно как и то знала, что неминуема эта стезя для всякого смертного, праведника и грешника, и никто не избежит уготованного. Никто. И чем ближе становился разлучный сороковой день, тем сильней я печалилась. А к последнему часу до того, затосковав люто, довела себя, что решилась на невообразимое – поведала Ему, что не стану я с мальчиком моим навсегда расставаться…

Понимала ведь, на что посягаю, кару за дерзость свою ждала неминучую, но не смогла, не сумела удержать себя, пересилить. Долгим было Его молчание, затем спросил Он, соизмеряю ли я побуждения свои с непреложной тленностью праха земного, разумею ли, что кесарю определяется кесарево, как отличен сотворённый Им день от ночи. И на что уповаю, святотатствуя, в безмерной слепоте и глухоте своей…

Что могла я возразить ему, чем оправдаться? О каком молить снисхождении? Я ли одна тело своё любила, я ли единственная разлукой с ним сражена была? И разве не было на Земле многих тысяч поцелованных Им людей, людей величайших, несравнимо достойней мальчика моего, – тех, чья кончина сотрясла, обездолила мир? И на что уповать я могла? Разве что на милость Его бесконечную…

Он родился в муках, но задышал сразу же, закричал, и я, голос его услышав, снова заплакала, но иными теперь слезами, лёгкими и светлыми…

Сказка

Памяти Максима Горького

Она сидела на старом трухлявом пне и плакала. Давно сидела и давно плакала. Потому что отчётливо понимала: из этого бескрайнего леса ей одной не выбраться. В чём убедилась она, проплутав по нему с самого утра. И не осталось уже сил даже ругать себя за безрассудство. Хотела попугать своих подружек, а напугала себя. Да так напугала, что сердце холодеет. Пошли они с рассветом по грибы да ягоды, веселились, аукались, и вздумалось же ей прятаться – пусть девчонки всполошатся, поищут её, то-то потеха будет. Допряталась. Поначалу резвилась, меж деревьев мотыльком порхала, а затем, когда голоса их не слышны стали, куда что девалось. И хуже всего – не знала теперь, в какой стороне дом находится, куда идти. Из сил выбилась, изголодалась, голову совсем потеряла. Хватило всё же остатков рассудка понять, что чем дольше будет она брести по этому неотступному лесу, тем дальше от дома окажется. Надёжней сидеть на одном месте, ждать, пока отыщут её, пропавшую, обязательно ведь искать будут. Более всего страшило, что смеркаться начало. Мысли, что придётся ей на ночь тут остаться, как ледяной водой окатывали.

Сидела, закрыв глаза и раскачиваясь взад-вперёд, так, казалось, легче было не впадать в отчаяние, вся в слух обратилась. И вдруг почувствовала: изменилось что-то, не таким стало. Словно бы воздух вокруг неё сгустился. Сердце скакнуло: уж не зверь ли какой поблизости? Приоткрыла боязливо глаза – и увидела стоящего перед ней юношу. Молча глядел на неё. В первое мгновение подумала, что привиделось ей это – откуда бы взяться тут незнакомцу? В её племени такого не было, уж это она точно знала, а чужих здесь быть не могло. Быть не могло, потому что в степи, за лесом простиравшейся, никто, кроме людей её племени, не появится, стражники зорко стерегут, день и ночь. А с трёх других сторон окружена степь лесами неприступными, надёжней всякой стражи. Но нет, быстро поняла, не привиделось ей это. Заметались, всполошились в голове мысли. Кто ж он тогда? Дикий лесной обитатель, о которых смутные слухи ходили? И чего ждать от него? Может, на того бо́льшую беду повстречался он ей, хуже зверя лютого станется? И как сумел он так неслышно подойти к ней, зачем таился? Давно следит за ней или случайно наткнулся? И почему молчит? Слов человеческих не знает?..

Она тоже ни звука не издавала, но по другой причине: тело вдруг онемело, горло судорогой перехватило. Лишь взгляда от него не отрывала. Нет, решила, не дикарь он – иначе носил бы разве одежду человеческую? Хоть и поношенную изрядно, драную, но всё ж таки. И ещё заметила в прорехе рубахи кривой багровый шрам на его груди. При виде этого страшного рубца совсем нехорошо ей сделалось, пролепетать лишь сумела:

– Ты кто?

Он не отвечал, всё так же неотрывно глядел на неё, словно удостовериться в чём-то хотел. И когда подумала она, что он вообще уже не заговорит, одно слово обронил:

– Человек. – Потом, ещё немного помедлив, спросил: – А ты кто здесь?

Как-то странно позвучал его вопрос – то ли речью он плохо владел, то ли каждое слово ему с трудом давалось. Или так давно ни с кем не общался, что слова начал путать? Но что хотел узнать у неё, догадаться было несложно. Уже немного пришла в себя, первая оторопь прошла. Ещё не обрадовалась толком, что надежда на спасение появилась, но, когда заговорил он, прежнего страха поубавилось. И открылась она ему, что заблудилась в лесу, дорогу домой найти не может. На всякий случай добавила, что девушка она непростая, дочь вождя племени. Конечно же ищут её по всему лесу, не поздоровится тому, кто её обидит.

– Это плохо, – сказал он.

– Что плохо? – не поняла она. – Что заблудилась я или что ищут меня?

И услышала в ответ неожиданное:

– Что ты дочь вождя племени.

Но не до того ей сейчас было, чтобы загадки его разгадывать, скоро ведь совсем стемнеет. Не спросила она, почему это плохо, вытерла ладонью зарёванное лицо, постаралась не всхлипнуть:

– Ты поможешь мне? Тебя отец за это отблагодарит, наградит щедро, не пожалеешь.

И он впервые улыбнулся. Верней сказать, не улыбнулся, просто уголки его губ шевельнулись:

– Знаю я людскую благодарность. – Посмотрел на темнеющее небо, поморщился: – Будь по-твоему. Не найдут ведь тебя до ночи, а мне всё равно идти.

Повернулся – и пошел от неё. Она поспешила за ним. И не боялась теперь, отчего-то знала, что ничего плохого он ей не сделает, радовалась, как немыслимо повезло ей, когда уже всякую надежду утратила. Захотелось расположить его к себе, чтобы не пожалел он, что связался с ней. И вообще до того на душе теперь посветлело, что ни о чём плохом думать не хотелось. Попыталась разговорить его:

– Меня Лолой зовут. А тебя как?

Характер у него, что ли, такой – каждое слово из себя чуть ли не силком вытаскивает? Или просто слова на неё тратить не хочет, не нуждается в этом? По глазам его ничего не разобрать, какие-то пустые они, не выражают ничего. И по-прежнему изводил всё тот же вопрос: кто он такой, что в лесу делает? Живёт он тут или пришёл откуда-то издалека?

Снова ответил он странно – то ли не захотел назвать себя, то ли не счёл нужным:

– Зови по любому, мне всё равно.

Как хочешь, так и понимай. Хотя, что уж тут непонятного, не желает он с ней знаться, не скрывает даже. Сначала обиделась: не желает – и не надо, обойдётся. Пусть только из леса выведет, ничего ей больше не нужно. Но затем подосадовала на себя. Нельзя же быть такой неблагодарной. Забыла разве, как на замшелом пне страхом изводилась, что угодно отдать была готова, лишь бы выбраться из этого проклятущего леса? Ему, может, и всё равно, а ей не всё равно. А люди всякие бывают, нельзя же ко всем с одной меркой. У него – только сейчас в голову пришло – могла и причина быть не называть себя, всякому доверяться. Ещё и пострадал он, да как ещё пострадал, вон у него шрамище какой на груди. То ли в битве увечье такое жестокое получил, то ли, того хуже, пытали его, мучили. Может, всё-таки удастся ей хоть немного расшевелить его, показать, как признательна ему. Пусть не думает, что неблагодарная, бесчувственная она.

И взялась рассказывать, чтобы заодно и дорогу ему скрасить, как блуждала одна в лесных дебрях, как страшилась приближения ночи, как счастлива теперь и благодарна ему, своему спасителю. Если б не знала, что он не глухой, могла бы подумать, что он её не слышит. Никак на её слова не откликался, не посочувствовал ни разу, жилка ни одна на лице не дрогнула.

Ещё не совсем стемнело, могла она хорошо рассмотреть его. Лишь сейчас, когда схлынули первые страхи, увидела, что чудной этот юноша хорош собой: статен, хоть и тонок в кости, с высокими скулами и широко расставленными светлыми глазами. И волосы прямые, длинные до плеч, каких у её коренастых, смуглых и жёстко курчавых соплеменников не бывает. А приглядевшись, поняла, чем ещё он так напугал её, внезапно появившись из ниоткуда. Лицо у него было очень бледное, как у неживого. Словно ни кровинки в нём не осталось. Никогда и ни у кого такого не видела. Некстати вспомнились вдруг страшилки об оживших мертвецах, которыми пугали они в детстве друг друга. Снова тревожный холодок по телу пробежал, недавний страх к сердцу подкрался. Но сумела чуть успокоить себя прежней мыслью, что всего лишь он не такой, как люди её племени, оттого и выглядит иначе.

И вдруг он снова заговорил. Спросил, давно ли появилось её племя на этом краю леса. Рассказала она, что раньше, полгода всего назад, жили они далеко отсюда, среди скудных песков и топких болот. Голодали часто, от многих болезней страдали. Но мужчины племени были отважны, закалены в сражениях. Прознали они, что в этих краях лежит степь плодородная, река полноводная течёт, и жизнь тут сытная и здоровая. И решил отец её, мудрый вождь, повести сюда своё племя, чтобы лучше зажил его народ.

– А понимал твой мудрый вождь, что для того, чтобы лучше зажил его народ, нужно сначала прогнать или перебить живший там народ?

Вот уж не ожидала она, что способен он говорить не одними лишь отрывистыми словами. Даже не сообразила сразу, что ему на это ответить. Но быстро нашлась:

– У нас такое присловье есть: одно добро на всех не делится. А ещё говорят, что добра без силы не бывает.

– А дальше что? – Голос его зазвучал теперь как прежде – невыразительно, тускло.

– А дальше обыкновенно. Племя там жившее трусливым оказалось, защищаться не стало, убежало в лес, ничего с тех пор не слыхать о нём.

Замолчала в ожидании, что продолжит он беседу, но юноша снова замолчал, только брови его хмурились да губы беззвучно шевелились. И она уже пожалела, что завела об этом речь. Явно не по душе пришлась она её спасителю. Потом он всё-таки спросил:

– И никого из прежних жителей там не осталось?

– Почти не осталось, – порадовалась Лола возобновившемуся общению. – Старуха одна. Она со всеми в лес не ушла, болела очень, не хотела обузой быть, помирать собралась. Но выжила, куда ж ей теперь деваться? – И посчитала необходимым добавить: – Мы её не обижаем, ты не думай. Да она ни с кем из наших и не водится, поселилась в глиняном домишке на отшибе, мы её почти не видим.

– А зовут её как? – быстро спросил.

– Имя у неё такое, сразу и не выговоришь. Изергиль.

– Жива, значит, – едва слышно прошептал он.

– Жива, конечно, – пожала плечами Лола. – Я ж о ней и говорю.

Он внезапно остановился, замер, прислушиваясь. Затем сказал:

– Люди сюда идут. Это тебя ищут. Иди на голоса. – Повернулся, чтобы уйти, но она придержала его за рукав:

– Не уходи. Почему ты не хочешь, чтобы мой отец одарил тебя? Ты чего-то боишься?

– Я ничего не боюсь, – ответил он. – Мне всё равно. Просто не хочу встречаться с людьми твоего племени. Вот только… – В глазах его Лола впервые заметила живые проблески. – Хотелось бы мне повидаться с Изергиль. На каком отшибе, ты сказала, она живёт?

– Тебе самому не найти, – сказала она. И поняла вдруг, что не хочет расставаться с этим странным светлоглазым юношей. Воспользовалась возможностью снова, хоть ненадолго, побыть с ним вместе. – Я могу тебя к ней проводить. Если не хочешь, чтобы тебя увидели, отведу к ней, как стемнеет, никто не заметит.

Он снова молча, неотрывно глядел на неё, как раньше, когда сидела она перед ним на пне. Видно было, что решение дается ему непросто.

– Хорошо, – сказал. – Только не сегодня. Знаешь высокий дуб с расщеплённой молнией верхушкой на излучине реки?

– Знаю, конечно.

– Завтра, как стемнеет, жди меня там. Изергиль предупреди. И никому, кроме неё, обо мне не говори.

– Не скажу,− пообещала.

Вскоре спина его в выцветшей, зелёной когда-то рубахе скрылась за деревьями, а Лола пошла навстречу хорошо различимым уже голосам и мелькавшим среди деревьев горящим факелам.

День этот завершился так, как всегда в таких случаях бывает. Сначала её обнимали и целовали, радуясь, что жива она и здорова, потом ругали за безрассудство, кормили, ужасались её рассказам. Обещание своё она сдержала, ни словечком о встрече в лесу не обмолвилась. И только сейчас, когда всё уже осталось позади, ощутила, как невыносимо устала. Рухнула в постель и провалилась в бездонный, без видений сон. А утром отправилась к Изергиль. Впервые как следует её разглядела. Раньше вообще внимания на неё не обращала, как, наверняка, и все остальные. Кому нужна эта никчёмная старуха, к тому же чужая и ни с кем не желавшая знаться? Из-под дряблых коричневых век глянули на Лолу – вот уж чего раньше не замечала и не ожидала – светлые, как у того лесного юноши, глаза. Только не такие бесстрастные, а живые, пытливые.

Изергиль встретила её настороженно. Не посмела, конечно, в дом не пустить, но и радушия особого не выказала. Ничего хорошего, чувствовалось, от появления незваной гостьи не ждала. И Лола сразу же, едва поздоровавшись, сообщила, чтобы успокоить её, зачем пришла. Рассказала о встрече в лесу, о том, что спаситель её захотел с ней повидаться. Ещё сказала, что он, кажется, из её племени, во всяком случае бывал здесь раньше, потому что знает о приметном дубе у реки. Вот только имя своё утаил.

Старуху рассказ её очень заинтересовал – глядеть стала приветливей, усадила на скамейку возле такого же ветхого стола, попросила только разрешения говорить с Лолой лёжа в постели – нездоровилось ей. Улеглась на застланный каким-то тряпьём низкий топчан, прежде всего поинтересовалась, как выглядит тот юноша. А когда Лола описала его и спросила, догадывается ли она о ком речь, схватилась Изергиль за сердце, головой седой затрясла, ответила, что, по всему, это внук её Данко. И горько заплакала, прикрыв лицо тёмными морщинистыми руками.

Никак не хотела она отпускать Лолу, заставляла вновь и вновь рассказывать о Данко, не упускать любую подробность. А Лола пожалела её, умолчала о страшном шраме на его груди – пусть лучше не от неё узнает. И в свою очередь попросила её побольше рассказать о внуке – отчего-то сразу же поверила она, что Данко действительно внук старухи Изергиль. Но чем дольше слушала её, тем больше в этом сомневалась. Потому что тот Данко, о котором говорила Изергиль, весёлый, озорной, жизнерадостный, уж никак не походил на того хмурого молчуна, с кем повстречалась она в лесу. Но об этом старухе тоже не сказала – заранее огорчать не стала.

Был у Лолы ещё один интерес в разговоре с Изергиль. Хотелось теперь ей побольше узнать о племени, в котором жили раньше и она, и тот юноша. Многое, возможно, тогда прояснилось бы. Но так и не поняла: не захотела почему-то Изергиль вспоминать об этом, или говорить ей уже трудно стало. Но одно, самое, может быть, главное, всё-таки прознала. Не оттого только их племя бежало, спасаясь от врага, что защитить себя не сумело бы. Знали они, что враг этот жесток и беспощаден, никого из них в живых не оставит. Они не должны были, не имели права погибнуть. Потому что были они хранителями заветов, утратив которые, род людской оскудеет и духом, и помыслами, низойдёт до варварского невежества. И жить ему тогда в рабстве и ничтожестве от рождения до смерти. Но подсказывало ей сердце, что никого из них в живых не осталось, беда какая-то страшная в пути с ними приключилась, и по звёздам она гадала, и по голосам птичьим, всегда одно и то же выпадало, надеяться не на что было.

Безмерно тосковала Изергиль, что осталась она, старая и немощная, последней хранительницей заветов, передать которые некому, и сейчас, заполучив эту весточку от внука, как в живую воду окунулась…

Лола с нетерпением ждала вечера, свидания с Данко. Почему-то уверена была, что странный лесной юноша обязательно носит это прекрасное имя. Сама себе удивлялась. Отчего всё время думает о нём? Из чувства благодарности за спасение? Оттого, может быть, что жизнью ему обязана? Этого, конечно же, не отнять, но ведь, коль на то пошло, спасли бы и без него: искали её, шли к ней, разве что прождала бы дольше. Понравился он ей? Но разве может понравиться человек с такими пустыми, безжизненными глазами, которому всё равно? Почему ж тогда думает она о нём неотступно, вспоминает каждый его взгляд, каждое сказанное им слово? И этот рассказ старухи Изергиль о заветах…

Едва лишь солнце сползло к мохнатым верхушкам задремавшего леса, Лола была уже у реки, спешила к битому молнией дубу. Прижалась спиной к нагревшемуся за день шершавому стволу, огляделась. Как она и предполагала, Данко ещё не пришёл – и вряд ли рискнет он появиться здесь, пока совсем не стемнеет. Томилась ожиданием, ленивое солнце торопила.

Вчера в лесу она не услышала его приближения, сегодня не услышала и не увидела. В самом деле впору было подумать, что способен он на большее, чем дано человеку. Взялся неизвестно откуда в набиравшей силу тьме, спросил:

– Тебя никто не видел?

– Никто.

– Обо мне никто тут не прознал?

– Никто. – Поймала себя на том, что начала вдруг говорить так же, как он, обходясь самым малым количеством слов. – Твоя бабушка ждёт тебя, я у неё побывала.

Напрягая зрение, всматривалась в его лицо: как воспримет он, что назвала Изергиль его бабушкой. Никак он не воспринял, вообще, казалось, ничто не способно было его затронуть – всё равно ему.

– Нам вдвоём показываться нельзя, – сказал он. – Иди такой дорогой, чтобы меньше людей могло встретиться. И не оборачивайся. Я пойду за тобой.

Она шла, не уставала дивиться тому, что ни разу не услышала его шагов за своей спиной. У входа в старухину лачугу остановилась, повернулась, не увидела его, бросила в темноту:

– Это здесь.

И вошла. Изергиль сидела, ссутулившись, на топчане, сжав руками колени.

– Он не придёт? – вся подалась вперёд, увидев Лолу одну.

Но следом за нею появился он. На столе неярко горел фитиль в масляной плошке, силившийся развеять затаившуюся в углах тьму. Но и этого скудного света хватило, чтобы старуха сразу же узнала его. Тихо застонала, заковыляла к нему, обняла его, маленькая, едва достававшая ему до груди, запричитала:

– Данко, дитятко мое, уж не чаяла на этом свете с тобою свидеться, теперь и помереть не страшно!

Никак не могла оторваться от него, всхлипывала, гладила, нежные слова ему говорила. Лола во все глаза смотрела на них. Что этот юноша – старухин внук Данко, никаких сомнений уже не вызывало. Поразило другое. Он никак не отозвался на её чувства, недвижимо стоял, будто обязанность какую-то выполнял. И вдруг Изергиль плохо стало, еле успел он подхватить её. Отнёс на топчан, уложил. Лола сорвала с крючка полотенце, намочила в ведре, приложила к её груди.

– Она не умрёт? – спросила она Данко, точно от него сейчас что-то зависело.

– Не должна, – ответил он.

– Может быть, лекаря позвать?

– Не надо. Ты иди, я с ней побуду.

Лола возвращалась домой в смятении. Не потому лишь, что о старухе Изергиль беспокоилась, – злилась на Данко. Идол бесчувственный, неужели ничто не способно тронуть его, всё равно ему?

Это был нехороший день. Когда вернулась она домой, не выбежал, как всегда, встречать её любимый пёс Дружок. На него она тоже обиделась: никогда прежде такого не бывало. Но утром его тоже не оказалось. Лола заволновалась. Звала – не откликнулся. Пошла искать его – и нашла в овраге мёртвого, вся голова в крови. Плакала над ним безутешней, чем в лесу, когда заблудилась. А потом вспомнила о старухе Изергиль, подумалось вдруг, уж не одна ли смерть другую к себе притянула. И там ли ещё Данко? Забежала домой, прихватила испечённые матерью лепёшки, кувшин с молоком – и поспешила к стоявшему в отдалении покосившемуся глиняному домишке.

Данко не ушёл. Изергиль была жива, только слаба очень. Данко внимательно посмотрел на Лолу, спросил, отчего такая она грустная. Рассказала она о смерти Дружка. Изергиль, не вставшая с топчана, сочувственно повздыхала, а Данко равнодушно шевельнул плечами: к чему так переживать из-за какого-то пса.

– Не какого-то пса! – возмутилась Лола. – Он мне дружок не только по имени был! Можешь ты это понять?

– Не могу, – спокойно ответил. – И не хочу. Это твой пёс. Мне всё равно.

И ещё одно покоробило Лолу. Изергиль сердечно поблагодарила её за гостинцы. В доме, сказала, еды почти никакой, одни сваренные коренья, печалилась она, что нечем внука покормить. Данко же и не взглянул потеплей, это тоже всё равно ему было. Ещё более осунувшаяся, потемневшая Изергиль к столу не встала, а он и ел как-то безразлично, явно вкуса даже не различая, словно еда ему тоже никакого удовольствия не доставляла. Но удивительней всего было не это. Казалось бы, должно её оттолкнуть от Данко его бессердечное ко всему отношение, но этого почему-то не происходило. Пожалела вдруг его. Почти так же, как убитого каким-то мерзавцем её любимого Дружка. Но сразу ещё одна мысль подивила её. Как же не вспомнила она рассказ Изергиль о своём весёлом, озорном внуке? Не всегда, значит, был он таким. И вряд ли шрам на его груди тому причиной – от страданий не черствеет человек. Как же раньше ей в голову не пришло? Может быть, злой чародей заколдовал Данко, превратил его в бездушного истукана? Об этом страшном лесном колдуне тоже девчонки шептались, и не только девчонки, боялись его. Но, видать, мало этого злодею было – заставил он Данко жить в лесу, одного, без людского тепла и участия. За что покарал его так?

Ощутила, как увлажняются её глаза, не хотела она заплакать при нём, вышла наружу. Лишь недавно рассвело. Стояла, глядела, как лучится над просыпавшимся лесом умытое утренней свежестью молодое солнце, как в свете этом из тёмно-синего в голубое переливается высоченное небо и невесомо плывут по нему облака, словно сотканные из тихого дыхания степи. Вышел Данко, остановился рядом, тоже поднял голову кверху:

– Что ты там увидела?

– Посмотри, как красиво.

– Что красиво? – не понял он.

– Всё красиво. Солнце, небо, облака, весна. Неужели не видишь?

– А что надо видеть?

И тут она не смогла уже сдержать слёзы. Не заплакала даже – зарыдала. И что-то, похоже, шевельнулось в изувеченной груди Данко. Заморгал, спросил:

– Отчего ты плачешь?

– Оттого что жаль мне тебя, – призналась.

– Тебе жаль меня? – Зачем-то повторил: – Жаль меня? – Медленно провёл по лбу ладонью, словно силясь вспомнить что-то. Потом осторожно дотронулся до её плеча: – Ты не плачь. Не хочу, чтобы ты плакала. Мне тоже тебя… – не сразу выговорил, – жаль.

– Ты останешься? – спросила она.

– Мне оставаться тут нельзя, – снова коснулся её плеча. – А бабушка очень слаба. Ей нужно долго жить. Ты присмотришь за ней?

– Конечно, – кивнула она. – А ты будешь приходить?

– Буду, – сказал он. – Ты меня жди.

Опять она, как тогда в лесу, глядела в его быстро отдалявшуюся худую спину в выгоревшей зелёной рубахе, пыталась вообразить, что может делать он там, один, среди безмолвных деревьев и неразумных зверей, сам как затравленный лесной зверь. Вот и ходит он так неслышно, как люди неспособны, может ниоткуда браться и неведомо куда пропадать. Кем и за что так проклят он? И чувствовала, как всё ещё хранится тепло в том месте на её плече, которого коснулись его холодные пальцы…

Она вернулась в лачугу. Изергиль недвижимо лежала, с закрытыми глазами, скрестив на груди руки. Испугалась, что умерла она, подбежала, затормошила её. И облегченно выдохнула, когда старуха приоткрыла глаза. Но столько в глазах этих было скорби, столько страдания, что содрогнулась Лола.

– Тебе плохо? – спросила.

– Плохо мне, – еле слышно сказала Изергиль.

– Из-за Данко?

Она не ответила, снова бессильно опустила веки.

И Лола догадалась, отчего так нехорошо сейчас этой старой женщине. Она бы на месте Изергиль не меньше расстроилась. Счастье такое к ней в дом пришло, внук нашёлся, с которым встретиться надежду уже потеряла, а тот, видела же Лола, даже тени радости не выказал, всё равно ему было. Ушёл, не остался с нею. Боится он, что выследят его, схватят? Но кому в голову придёт искать его тут, в убогой лачуге никчемной старухи? Тем более что далеко отсюда до ближнего жилья, вряд ли кто забредёт. Догадалась ли тоже Изергиль, что внука её наверняка заколдовали, оттого и так изменился он? Или не догадалась – знает уже теперь, потому и горюет так? О чём говорили они, когда её с ними не было?

Лола села на краешек топчана, взяла Изергиль за слабую руку, рискнула:

– Бабушка, я все о нём знаю.

– Он рассказал тебе? – приоткрыла глаза Изергиль.

– Нет, – ответила, – просто знаю и всё.

– Ну да, – вздохнула Изергиль, – ты же рубец на его груди могла увидеть.

Вдруг её глаза мстительно блеснули, сжались сухонькие кулачки. Нисколько не походила сейчас на ту дряхлую старуху, какой лишь недавно была. И голос окреп:

– Это позор! Это проклятье нашего племени! И не будет ему прощения! Ни веры не будет, ни надежды, ни любви! Пала на них кровь Данко, не отмыться им никогда! Сгинула честь их, и сгинуло вместе с нею завещанное нам Всеблагим! Где бы и как они сейчас ни жили, если живы ещё!

Этого Лола не ожидала. И того, что способна немощная старуха на такой неистовый порыв, и, чего вообразить раньше не могла, что никто Данко не заколдовывал, это соплеменники его покарали. Но за что покарали его так жестоко, чем мог он так озлобить их? Почему пала на них его кровь? Спросила:

– Он рассказал тебе, почему они хотели убить его?

Изергиль не угасала:

– Потому что самая гнусная людская подлость, когда убеждены они, что в бедах их всегда виноват кто-то другой. Оправдание себе в том ищут. Невыносимей всего для них, если другой этот в чём-то превосходит их, обделёнными себя чувствуют, не прощают. Порой даже сами о себе того не знают, пока беда не грянет. Тогда уж всё черное, зловонное сразу наружу выползает, как гадкая жаба из болота. И не было, не было тогда меня с ними…

– И этот ваш Всеблагой, – вспомнила Лола, – тоже мог не знать, пока беда не пришла?

– Не нам о том судить, – посуровела Изергиль. – Помыслы его смертным не ведомы.

– А если теперь он всё узнал, то пропали, значит, его заветы?

– Пропадают, – непонятно ответила Изергиль.

– А без них нельзя?

– Если по совести – нельзя.

– Но ведь у моего, например, племени нет никаких заветов. Не по совести, выходит, мы живём?

– Беда придёт – скажется, – туманно пояснила Изергиль.

– Но ты сказала «пропадают», а не «пропали»? Потому что эти заветы ещё у кого-то остались? Ты вот тоже из этого племени. И Данко.

– Сколько мне осталось – одному Всеблагому известно, – вздохнула Изергиль. – А Данко… Он теперь последний хранитель заветов. Не было счастливей меня, когда ты привела его ко мне. Не знала вот только, что не прежний, другой он пришел.

– А он знает о себе, что теперь другой?

– Для знания человеку одного ума мало, – не сразу ответила Изергиль.

– Что-то ещё нужно?

– Неужто не понять? Сердце ещё нужно. – И теперь заплакала, скудными старческими слезами.

– А у Данко, что ли, нет сердца? – испугалась Лола. И обомлела, услышав в ответ:

– Нет. Нет у него, девочка, сердца.

– Разве может человек жить без сердца?

Изергиль не ответила, попросила:

– Помоги мне сесть. – И когда Лола сделала это, сказала: – Тяжёлая у меня была ночь. Самая тяжёлая и страшная в моей жизни. Увидела я рану на его груди, допыталась всё-таки отчего она, хоть и долго не хотел он открыться мне. Одной тебе о том скажу. Потому что больше надеяться не на кого. Ты слушай меня, девочка, хорошо слушай.

Лола слушала. О том, как напали на их племя злые враги. Бежали они в лес, ища спасения. Не могли выбраться из него, многих на пути своём от голода и болезней теряли, в отчаяние впали. И пообещал им Данко, что спасёт их, впереди пошёл. Поверили они ему, последовали за ним. Снова долго шли они, но всё сумрачней и непроходимей становился лес, не видать ему было ни конца, ни края. Когда совсем сгустилась тьма и лучи света не пробивались уже сквозь сомкнутые ветви, зароптали они. В мстительном бессилии своём набросились на Данко, обвиняли его, что это он во всём виновен, завёл их сюда на неминуемую гибель, убить хотели. И тогда разорвал Данко свою грудь, выхватил из неё сердце, вознёс его, ярко пылавшее, высоко над собой, как факел. И от сияния этого светло стало в лесу, как в ясный день, высветилась перед ними торная дорога, а в конце её распахнулось им вольное голубое небо. Упал Данко, выронил из ослабевших рук своё сердце. Последнее что видел он: кто-то, осторожный, затоптал его не погасшее сердце ногами…

– И смог он остаться жить без сердца? – ошеломлённо спросила Лола. – Такое разве возможно? И зачем?

– Я сама всю ночь об этом думала, – сказала Изергиль. – А потом вдруг поняла. Для того, может, чтобы ты ему повстречалась. А с ним бы и я ожила.

– Почему я?

– Не дано нам об этом знать.

Обе они замолчали, глядели друг на друга. Лола заговорила первой:

– Но у него же нет сердца, всё равно ему.

– Потому и надежда вся на тебя. Больше не на кого и не на что. Может, вовсе и не случай то был… – Не договорила, лишь погладила Лолу по руке.

Уже подходя к дому, Лола вспомнила, что не условилась с Данко, как им свидеться. Сказал он, что придёт, но не сказал, когда и куда. И как быть ей теперь – снова повстречаться у дуба, чтобы проводить его к Изергиль? Или он, дорогу теперь зная, без неё обойдется? Решила, что отправится, как темнеть начнёт, к реке, а уж потом, не дождавшись, пойдёт к Изергиль. Непросто ей было дожить до вечера. И держаться так, чтобы не заподозрил никто о таком крутом повороте в её жизни.

С первыми сумерками была она у заветного дуба. Ждать приготовилась долго – наверняка Данко не даст о себе знать, пока совсем не стемнеет. И вдруг голос сверху:

– Я хотел тебя видеть, Лола.

Вздрогнув от неожиданности и подумав о невероятном, подняла она голову – и высмотрела сидящего на высокой ветке Данко, почти неразличимого в густой листве. Улыбнулась ему и сказала:

– Я тоже хотела тебя видеть, Данко. Тебя так долго не было, что ты делал весь этот день?

– Жалел тебя.

– Ты – меня? – удивилась она. – За что меня жалеть?

– Думал, как страшно тебе было одной в лесу. И ещё о том, какое у тебя тёплое плечо. А сейчас ты улыбнулась мне. Раньше не видел. Ты ещё красивей, когда улыбаешься. – Спрыгнул на землю, остановился перед ней. – И зовут тебя красиво. Как музыка. Лола.

– Ты… – Лола с трудом подбирала слова. – Ты увидел, что я красивая? Ты можешь это видеть?

– Я пришёл за тобой, – не ответил он.

– Это я, Данко, пришла за тобой.

– Нет, – упрямо мотнул головой. – Это я пришел за тобой. Идём, – протянул ей руку.

– Куда идём? – плохо поняла она. – К твоей бабушке?

– Нет. Мы далеко пойдём. И путь туда нелёгкий. Но там ждёт нас иная, заветная жизнь. Дороже не бывает. И я теперь знаю дорогу к ней. Ты пойдёшь со мной? Не побоишься?

– Прямо сейчас? – засомневалась она. – Вот так, без ничего?

– Нам отсюда нечего брать, тут ничего нашего нет.

– А Изергиль? Как же она без нас?

– О ней не печалься. Она будет с нами. Для этого не обязательно быть вместе. И жить она будет долго, я и это теперь знаю. И ещё встретится ей человек с трудной судьбой и жадный до жизни, расскажет она ему о том, во что поверить трудно. Чтобы помнилось.

Стоял он совсем близко.

– Ты пойдёшь со мной?

Прильнула она к нему, голову на грудь его склонила. И замерла в изумлении, себе не веря. Почудилось ей – или в самом деле послышалось едва различимое биение жизни в том месте, где алел безобразящий шрам…

Вместо послесловия

Попросила меня сотрудница детской областной библиотеки написать пьесу для созданного ею театрального кружка. Я написал. Когда, через неделю, позвонил, спросил, подошла ли им эта пьеса, она как-то непонятно замялась, нетрудно было догадаться, что не хочет меня огорчать.

Потом объяснила. Этого я никак не ожидал. Пьесу эту, сказала, нельзя ставить, потому что одним из главных её героев был Данко. Ни юные актёры, ни зрители не поняли бы, о ком и о чём речь. Вскоре после этого была у меня встреча с читателями, собрались ребята лет двенадцати-тринадцати, человек тридцать. Я попросил поднять руки тем, кому знакомо имя горьковского Данко. Поднялась лишь одна рука… И сколько, подумалось вдруг, увидел бы рук, окажись тут взрослая аудитория? Зачем и для кого взялся я писать эту сказку о заветах? Кому-то вдруг захочется прочитать или перечитать прелестные сказки Горького, ту же «Старуху Изергиль»? Если бы…

Первое свидание

Попалось на глаза, перечитал несколько стихотворений из «Первого свидания» Андрея Белого. С неменьшим удовольствием. Проникся вдруг. Первое свидание… Какие всё-таки два сердечных, сказал бы даже заветных слова, особенно когда лет уже с той поры набежало удручающе много, а скудеющая память всё хранит его в своих закоулках с непостижимой ясностью. Каким бы оно ни было, чем бы ни завершилось. Помнится оно и мне, да и забудется такое разве? Учился тогда в девятом классе, событием было грандиозным, потому как варианты, что захочет Нина, в которую влюблена едва ли не половина наших ребят, встретиться со мной, заикой, самым маленьким в классе, вообще исключались. Опыт общения с девочками у всех нас мизерный был – когда объединили мужские и женские школы, мы уже в восьмом учились. И вот он, счастливый случай. Шёл я мимо парка, стояла она возле афиши нового фильма «Карнавальная ночь». С этого моё везение и началось: Нина, вдруг, не в школе, одна, рядом никого, запросто можно подойти, заговорить, повод искать не нужно, на колкость какую-нибудь, а то и насмешку не нарваться. И подошёл я, спросил, смотрела ли она его. Ответила, что не смогла, пыталась, но очереди непомерные, все билеты чуть ли на неделю вперёд проданы. А я возьми и ляпни, что могу достать, как раз собираюсь. Даже два. Если хочет она, могли бы сходить. Немного помедлив, спросила, могу ли на воскресенье днём. Заверил её, что не проблема. Было это, не забыл, в пятницу, потому что полтора дня оставалось. Донельзя хотелось мне, раз уж так фартило, проводить её, куда шла, собирался с духом предложить это, но она сразу же развеяла все мои поползновения: хлопнув по плечу, сказала «ладно, давай» – и спиной ко мне. Глядел ей вслед, порывался, было мне в ту же сторону, но счёл за лучшее не испытывать дальше судьбу, уже достигнутого хватало с лихвой. И так хорошо стало, словами не передать. И меньше всего заботило, где и как сумею достать билеты, к тому же на воскресенье днём. Но знал, что или умереть должен, или сотворить это, иного не дано.

Наверняка нынешним ровесникам тех моих лет трудно постичь в чём, собственно, была проблема. Даже каким-то недоумком и недотёпой покажусь им: делов-то, в кино с одноклассницей сходить, есть от чего балдеть, не пацанёнок ведь уже, в девятом всё-таки классе. Лишь соболезнования могу им выразить. Не понять им, бедолагам, сколько утратили, какой это было радостью – сходить с нравящейся девчонкой в кино, сидеть там рядом с ней в темноте и, если позволит, за руку подержать. Но это так, лирическое отступление, к слову пришлось.

Вскоре, однако, протрезвел я, спустился на землю. Точней, никуда не спускался, а зашёл в парк, вблизи которого это эпохальное событие происходило, посидел на скамейке, отдышался. Кинотеатр, куда приглашала афиша, в этом же парке и находился. Потом, с умом на раскоряку, поспешил к нему, но, издали ещё, сильно заскучал. Увидел хвост очереди, тянувшейся от касс, – лишь на улице не меньше двух десятков человек, да сколько ещё внутри.

Вернусь на минутку к воображаемым ровесникам, не поверите, но было время, когда, чтобы побывать в кино, приходилось порой томиться в таких длиннющих очередях, охотиться за билетами.

Побродив недолго по хилым тропинкам своих возможностей, удостоверился я, что есть у меня единственный шанс заполучить вожделенные билеты, и если не сбудется он, теряла дальнейшая жизнь всякую ценность и надобность. Это не говоря уже о том, что предстояло ещё раздобыть деньги на билеты, сумма для меня, да и для мамы тоже, неслабая, безотцовщина ведь, жили голодно.

И пошёл я к дяде Коле. Дядя Коля был, наверное, самым известным в городе человеком. Герой Советского Союза. Ещё и писатель, книгу о войне написал. Я гордился своим знакомством с ним. Не раз доводилось бывать у него дома. Лет пять перед тем в пионерском лагере подружился я с его сыном, тоже Колей. Продолжилась эта дружба и потом, сблизила нас тяга к сочинительству и рисованию. Вот фамилию точно сейчас не припомню: что-то вроде Лаврущенко или Лавроненко. Дяде Коле нравилась наша дружба, привечал он меня. А работал он начальником, не уверен, что тогда это тоже так называлось, общества «Знание». Я там с Колей по каким-то надобностям пару раз побывал. Пришёл туда, опять везение, встретил дядю Колю в коридоре. Заподозрил он, вероятно, взглянув на меня, что случилось что-то, повёл в свой кабинет. Усадил, спросил, зачем пожаловал. И я, заикаясь сильней обычного, без каких-либо предисловий сказал ему, что мне очень-очень нужны два таких билета. Он пошевелил бровями, наверняка дивясь, что пришёл я сюда за этим, спросил:

– С Колькой моим, что ли, надумали?

– Не с Колькой, – ответил я, отведя в сторону взгляд.

– Ясненько, – ухмыльнулся он. – Два, значит, без Кольки. А что, такие с билетами проблемы?

– Все билеты чуть ли не на неделю вперёд проданы, – повторил я Нинины слова.

– Очень-очень, говоришь?

– Очень-очень, – шмыгнул носом.

– Ну, если очень-очень, попробуем.

Снял телефонную трубку, кому-то позвонил, сказал, что возникла надобность в двух таких билетах. Несколько минут, иронично поглядывая на меня, дожидался ответа, услышал, хмыкнул, затем спросил у меня, обязательно ли днём в воскресенье. Я обречённо кивнул, он пояснил собеседнику это, вздохнул:

– Неужели никак? Очень-очень, понимаешь, нужно. – Снова послушал, вернул трубку на рычаг. И мне: – Извини, дружочек, не выручу.

– А нельзя ещё… кому-нибудь… – цепляясь за соломинку, выдавил я из себя, явственно ощущая, как раскаляются щёки.

– Увы, – сочувственно цокнул он языком. – Там, знаешь, такой человек, если уж он не может, значит, никому в городе не под силу…

Всю дорогу до дома брёл я в настроении самом пакостном. Пусть бы, как мама любила говорить, больше горя у меня не было, но и этого хватило, чтобы черно на душе сделалось. И не в том лишь горе, что не пойти мне теперь с Ниной в кино, о чём прежде мечтать даже не смел, но каким болваном себя выказал: я того могу, я сего могу, трепло. Хуже, чем раньше Нина ко мне относиться не станет, я для неё вообще не существую. Как не замечала, так и не будет замечать, но ведь разболтает кому-нибудь, даже догадывался, кому, потом весь класс прознает, вот уж позабавятся, хоть в школу потом не приходи…

Тётя Аня, соседка наша, вышла из своей двери с ведром, взглянула на меня, спросила:

– Ты чего такой смурной? Пару, что ли, схватил?

– Ничего я не хватал, – хмуро ответил, отыскивая в кармане ключ.

– Может, заболел ты? – обеспокоилась. – Вид у тебя какой-то…

– Лучше бы заболел, – под настроение буркнул я, отвернувшись, и подумал, что в самом деле неплохо бы заболеть, в школе не появляться.

– У-тю-тю, – подразнила тётя Аня, – какие мы гордые-неприступные, какие мы никого знать не желаем. – И другим уже, хорошим голосом: – Случилось чего? Я ведь вижу. Ты скажи, чего в себе таскать? Может, чем пособить смогу.

С тётей Аней мы дружили. Если, конечно, можно назвать дружбой отношения взрослой женщины с мальчишкой, которого знала она с детства. Но всё-таки. С такой соседкой нам с мамой повезло. Работала мама швеёй в какой-то захудалой артели, получала гроши, и тётя Аня частенько выручала нас. И не только деньгами, и с отдачей долга не торопила, могла, например, приготовить какую-нибудь вкуснятину, зайти к нам, угостить, или к себе позвать. Ко мне же с некоторых пор относиться стала с неким даже почтением. Мама однажды похвасталась ей, что сочиняю я стихи, дала втайне от меня почитать мою тетрадку, тётя Аня впечатлилась. Всегда спрашивала, не написал ли чего новенького, просила почитать. А уж когда, в пятом классе ещё учился, напечатали мой стишок в самой «Пионерской правде», того больше ко мне расположилась. Мне она тоже нравилась, но тут столько всего. Знал я, что женщина она при всём при том нехорошая. Верней сказать, неправедная, что ли. Дело прошлое, никого из них давно на свете нет, возьму грех нас душу, поведаю это, иначе сюжет не сложится. Жили мы на одной лестничной площадке, двери напротив, это как шило в мешке. Была тётя Аня спекулянткой, что виделось мне занятием более чем недостойным, торговала всяким барахлом, ходили к ней какие-то подозрительного вида люди. Но если бы только это. Она изменяла мужу, дяде Саше, человеку хорошему, приветливому, очень, по всему было видать, любящему её. И я знал с кем – с милиционером. Частенько наведывался он к ней, днём, когда дядя Саша был на работе. Я даже имя его, Олег, знал, сержантом он был, две лычки на погоне. Как-то случайно подслушал её с мамой разговор, узнал то, о чём и сам догадывался. Тётя Аня не просто так с ним развлеклась, сейчас называется это крышей. Такой торговлей заниматься – как по лезвию ножа ходить, в те поры особенно, каралось нещадно. Нужным Олег был человеком.

– Ладно, – сказала тётя Аня, – не хочешь – не говори. А я как раз пирожки с капустой испекла, тёпленькие ещё, пойдём, поешь. – Увидела, как протестующе дёрнул я плечом, засмеялась. – Да пойдём, пойдём, не выделывайся. – Взяла меня, как маленького, за руку, потянула за собой.

Поплёлся я за ней, не вырываться же. К тёте Ане цепляться можно было за многое, но кулинарка была отменная, в чём не раз получал я возможность удостовериться. Услышал об этих тёплых пирожках с капустой, сразу рот слюной переполнился.

Сидел в её кухне, пил чай с обалденными пирожками, тем более что с утра ничего, кроме того же чая, только с куском смазанного маргарином хлеба, не ел. Тётя Аня сидела напротив, улыбалась:

– Ну вот, теперь на человека похож, а то напустил на себя, глядеть тошно. Что хоть такое стряслось у тебя?

И я, то ли в благодарность за пирожки, то ли просто захотелось вдруг выплеснуться, не таскать, как она сказала, в себе, поведал ей всё. Ну, не всё, конечно же, не признался, что влюбился в Нину и какой радостью было бы для меня сходить с ней в кино. Я ей только главное сказал: как расхвастался девчонке, что запросто смогу эти чёртовы билеты достать, а та наверняка всем растрезвонит, стыдно будет в глаза ей смотреть, вообще в классе появляться.

– И только-то? – подивилась тётя Аня. – Я-то думала, а это фу, тоже мне беда. А ну погоди-ка, я сейчас. – Прошла в комнату, дверь за собой не закрыла, позвонила: – Олежка, ты на месте? Слушай, мне нужны два билета на воскресенье днём на этот, как его… – крикнула мне: – как это кино в парке называется? – Услышала, добавила: – Карнавальная ночь. Что значит времени нет такой ерундой заниматься? Я что, часто тебя о чём-нибудь прошу? Да, значит, надо, иначе не просила бы. Короче, чтоб сегодня же принёс, не пожалеешь.

Вернулась ко мне, обнадёжила:

– Не психуй, будет тебе эта ночь.

Поблагодарил я её, знал, что туфта это всё, если уж тот всесильный, кому дядя Коля звонил, не смог, а тут какой-то милицейский сержантишка, но всё-таки отпустило немного. Благотворно подействовали на меня не только её пирожки, вообще как бы её глазами на всю эту чехарду посмотрел. Чего, в самом деле, распсиховался? Ну, пообещал, ну, не получилось, пусть больше горя не будет. Да если бы даже и сходил я с Ниной в кино, что изменилось бы? Задружила бы тогда со мной? Руку свою, что ли, дала бы в кино подержать? Размечтался! Может, и лучше, что так оно вышло, потом бы только хуже для меня было, воздушные замки не строил бы.

Вечером, мама уже пришла, ужинали, пришла тётя Аня, сказала, чтобы заглянул к ней. Когда пришёл, вручила мне два билета:

– Держи, как тебе надо, в парке на это воскресенье, на четыре часа.

Глазам своим не веря, пялился я на две соединённые голубые бумажки, дурел.

– Тут вот ещё, – продолжила, – билеты эти, вижу, по три рубля, два за шесть, отработаешь. Вот тебе десятка, бери, бери, не дёргайся, вот ещё тебе записка с адресом. Полина Петровна её зовут, не перепутаешь? Отдашь вот это, – кивнула на стоявший у двери небольшой чемодан, скажешь, что от меня. Если она чего передаст мне, потом передашь. На остальные себе и крале своей мороженое купишь. И никому о том ни слова, особенно маме, что посылала я тебя. Спросит мама зачем тебя позвала, скажешь… ну, к примеру, этикетку на немецком языке просила прочитать, ты же в школе немецкий учишь?..

Рассказываю конспективно, не полагая нужным описывать, что при всём этом и в голове, и внутри творилось, не о том речь. Сказал я маме, что выйду ненадолго погулять, сходил к Полине Петровне, толстой размалёванной тётке в пёстром халате, недалеко оказалось, имя перепутать не мог, Полиной мою маму зовут, отдал чемодан, ничего она тёте Ане не передала, даже спасибо мне не сказала.

В субботу утром поговорить с Ниной не сумел, пришла она перед самым звонком. Сидела она на три парты впереди меня и в другом ряду, ждал я, когда обернётся ко мне, а она всё не оборачивалась, лишь уже в конце урока соизволила. Я, перехватив её взгляд, кивнул и незаметно показал заветные голубые бумажки. Нина глаза распахнула, недоумённо головой туда-сюда повела, тоже кивнула. На перемене я отошёл к окну в конце коридора, вскоре она подошла ко мне. Оба мы по разным причинам не хотели, чтобы увидели все, как мы уединились тут, быстро обменялись несколькими словами.

– Достал?

– Достал.

– Там? На когда?

– Там, на четыре.

– Молоток. Я минут за десять подойду.

– Договорились.

Больше мы до конца уроков ни разу не переглянулись. Верней сказать, это она ни разу на меня не поглядела, я-то, как всегда, украдкой на неё поглядывал, на её две туго заплетённых светлых косы, а если больше удавалось – на целую подаренную мне половину её лица: на плавно стекавшую линию гладкого лба, на нежную матово-белую щеку, чуть вздёрнутый нос, краешек розовых губ. Один раз, чего обычно дожидался, вызвали её отвечать к доске, можно было долго и не таясь видеть её всю. На тех же переменах тоже, конечно, но ведь всегда в какой-нибудь галдящей кучке, совсем не то. Оставалось дожить до завтрашних без десяти минут четырёх часов.

В воскресенье утром сказал я маме, что сегодня идём мы с Колей в кино, он билеты взял. Мама посетовала, что денег сейчас нет, отдам Коле через три дня с получки.

Как бы ни старался я сейчас, всё равно штампов и банальностей не избежать. Как плохо спалось мне ночью, как изводился, дожидаясь нужного времени, как готовился, собирался. Это я после тёти-Аниных увещеваний уговаривал себя, что зря себя накручивал, теперь же час от часу больше волновался. Очередное везение: в тот осенний день было по-летнему тепло, можно было обойтись одной нормальной рубашкой. И была у меня одна нормальная рубашка, в такую красную и чёрную клетку, разве что немного великоватая мне, перешла от двоюродного брата Гарика, на полтора года старшего и намного переросшего меня. Единственная моя куртка, линялая, с вытертыми локтями, вовсе уже стала неприглядной. Брюки нагладил так, что о стрелки пораниться можно было. И туфли годились, мало ещё ношенные, слегка, правда, каблуки скосились, но допустимо, и если хорошо их погуталинить, а потом бархаткой блеск навести – за новые сойдут. До бритья ещё не дожил, оставалось только управиться с шевелюрой – впереди у меня, как и по сей день, клочок волос упрямился, корова, как говорили тогда, языком лизнула. Ну, о том, чтобы опоздать, и говорить нечего, прибыл в парк с получасовым запасом. День выдался погожий, солнечный, было время немного погулять там, расслабиться, но не рискнул: вдруг, пусть и один шанс из тысячи, придёт Нина раньше, а меня не будет. Стоял недалеко от входа в кинотеатр, держался особняком, чтобы не затеряться среди оптимистов, надеявшихся обрести «лишний билетик».

Опять же не стану шаблонно описывать, как я маялся, а минуты тащились возмутительно медленно. Да, забыл сказать, на руке моей красовались часы. Замечательные часы, о которых большинство ребят нашего класса, такая же безотцовщина, и мечтать не смели. Я одолжил их на этот день у Коли. Отразил все его попытки узнать, для чего мне они понадобились, обещал вечером рассказать. Без пятнадцати четыре нетерпение моё достигало апогея, и вдруг возникло ощущение, сильно встревожившее меня. Захотелось помочиться, этого только сейчас не хватало. Общественного туалета здесь, знал я это, не было. Да если бы и был, разве мог я отлучиться? Мелькнул вариант попроситься у билетёрши на входе, билеты ей показать, но очень сомнительный: наверняка разорвёт она билет, да пока разыщу я туалет, да там и очереди всегда бывают, пока дождусь, пока вернусь, а обратно не впустят. Столько времени займёт, не увидит меня Нина, повернётся, уйдёт, подумает, что разыграл её… Все эти думки метались в моей голове как застигнутые врасплох тараканы, но знал уже, что в любом случае с места не двинусь, придётся терпеть. Вариант дождаться Нину, вместе войти, и чтобы затем ждала она меня, пока торчу в туалете, сразу же отверг. Не мог я так облажаться, лучше пусть лопнет мой мочевой пузырь. И, тем же концом по тому же месту: не упустит ведь она возможность растрепаться потом об этом, весь класс, девчонки прежде всего, со смеху покатываться станут, обсуждая, как я, встретив её, на радостях обмочился, а то не знаю я наших зубоскалов.

Без десяти четыре, Нины нет. Не счесть же сколько раз в жизни приходилось мне терпеть, когда хотелось в туалет. На уроке, например, или ещё где, если возможности не было. Иногда подолгу, всякое случалось. Но такого никогда со мною раньше не бывало: не с каждой минутой – с каждой секундой делалось невмоготу. По́том зябким покрывался, тихонько взад-вперёд покачивался, тесно скрестив ноги, – так легче казалось терпеть. Без пяти четыре, Нины нет. Удачней расхожей фразы о белом свете, который стал не мил, тут не подберёшь. Вдруг страшная мысль сразила меня: она не придёт! Попросту не захочет идти со мной: узнают все об этом, похихикают, при её-то гоноре, никакое кино того не стоит. Как же я, дурачина, раньше об этом не подумал, повёлся, что подошла она тогда к окну, время назначила? Чтобы потом рассказать подружкам, позабавиться. И новая мысль, вообще убийственная: не исключено, что сейчас прячется она неподалёку с кем-нибудь из них, наблюдают, как я тут маюсь, рожи корчу и ножками сучу, ухахатываются. И вот она, последняя верблюжья соломинка: почувствовал, что если срочно не опорожнюсь, мокрыми станут мои отутюженные брюки. И тут я увидел Нину – спешила сюда, метров двадцать-тридцать разделяли нас. Она тоже увидела меня, помахала рукой. Подбежала, запыхавшись, глянула на меня, всполошилась:

– Ты чего? Лицо у тебя какое-то…

Я лишь догадываться мог, какое оно у меня. Кажется, без слезинок тоже не обошлось. Вытащил из кармана билеты, сунул ей, простонал:

– Иди сама… Иди, иди, не могу я! Совсем не могу, понимаешь? – И помчался от неё со скоростью невозможной. Воскресенье было, середина дня, в парке людей полно, с детишками, укромного местечка не сыщешь, добежал до какого-то дерева потолще в сторонке, тоже, вообще-то, на виду, но не очень, да не до того уже было, как бы ни осрамился…

Имелось, само собой, у этой истории продолжение, как и у всех прочих в нашей жизни, но, как принято в таких случаях изрекать, это сюжет для какого-нибудь другого рассказа…

Максим и Надежда

У Максима была репутация бабника. Никто этому не удивлялся. Более того, подивились, если бы не соответствовало это молве. Кому ж, как не ему? Не многим за тридцать, толковый врач, далеко не бедствует и, главное, свободен. Можно даже сказать, красив, а не всего лишь симпатичен. Мужчина видный, сероглазый, одевается со вкусом, приятен в общении, с таким просто вместе показаться – уже немало. А лёгкая, едва наметившаяся полнота и столь же незначительные височные залысины вовсе не убавляли его привлекательности, придавали, наоборот, значимости, опытности. Добавить к этому, что обладал он даром особо ценимым женщинами: остроумен был, не мелочен, ухаживал красиво – чего ещё желать. И, конечно же, не обходили его вниманием особи прекрасного пола в возрастном диапазоне от юного до небезнадёжного. Не последнюю опять же роль играло небеспочвенное суждение, что не может ведь не быть бабником неженатый мужчина с такими достоинствами. К тому же не однажды случалось видеть его с женщинами – тоже самыми разными, неизменно красивыми, ухоженными.

А свободен Максим был уже почти два года, расставшись с Верой, побывав перед тем в браке с ней те же два года. Причём хороших, благодатных года. Порушила всё беда, испоганившая жизнь немереному числу людей любого пола, возраста и ума. Бороться с ней кому-то сложно, кому-то трудно, кому-то невозможно, как бы ни пытался, ни силился. Зовётся этот жупел ревностью, обличья у него всякие, описанию не подвластные, травмы, увечья наносит порой неизлечимые. И чем живописней, ярче воображение у жертв его, тем тяжелей, нетерпимей страдания. Максиму не повезло, оно у него было едва ли не запредельным. И вряд ли нужны тут подробности, тем более что неведомо, изменяла ли ему тогда Вера. Если разуметь под этим словом крайнюю степень близости. Вдруг узнал он, что встречается она с бывшим одноклассником, первой своей, прознал Максим, любовью. Уезжал тот учиться в Москву, вернулся, женился, дочка у него. Довелось и познакомиться с ним – Вера же, как-то в одной с ним компании оказались, с тем Олегом и познакомила. Максим с неудовольствием обозрел его широченные плечи и нахальные глаза. Кстати сказать, досталась Вера Максиму непорочной, в двадцать два её годика случай нечастый и о многом свидетельствующий. И что здесь очень даже существенно, иначе на ней не женился бы, одна, если не первейшая, из его причуд, но о том позднее.

Увидел их Максим из автобусного окна, мимо проезжая. Выходили из какого-то подъезда, Олег приобнимал её, Вера, припав к нему, хохотала, запрокинув голову. Проку-то, что уверяла его потом, будто бы попросил её Олег посмотреть захворавшую маму, сходили к ней. И вовсе не обнимал, не лапал он её, привиделось ему чёрт те что. Подумаешь, смеялась, что значит «как-то не так», какой тут криминал? Да, мама его заболела, а они, выходя, смеялись, не ржали, пусть он слова выбирает, а смеялись, была, значит, для того причина, не припомнит уже какая. В конце концов, не кажется ли ему, что оскорбляет её этими нелепыми подозрениями, почему она должна оправдываться, никакой вины за собой не чувствуя? Дурью мается, устроил тут какое-то судилище, постыдился бы. Всё, хватит с неё, и дверью ванной за собой хлопнула, закрылась, долго не выходила…

Они редко ссорились, так, по пустякам, иногда даже без видимой причины, чтобы подначивать друг друга, покуражиться, но в тот вечер – непримиримо, зло, чего раньше не бывало. Да и не давала ему прежде Вера повода приревновать её. Спал он теперь на кухне, на раскладушке. Но это лишь говорится так: спал, какой уж тут сон. Живо представлял себе, как жадно впивается этот здоровенный, мосластый Олег в её губы, как по-хозяйски тискает её, мнёт её своими лапищами, а она, запрокинув голову, хохочет, хохочет, льнёт к нему. Изводился, задыхался, зубами скрипел от муки, от невозможности что-либо изменить уже, поправить, от тоски, что предстоит ему теперь жить с этим дальше, носить в себе, не избыть. Дрянь, дрянь, сука похотливая, как же раньше не разглядел, не разгадал её?..

С того всё и началось, куда что девалось. День за днём, день ото дня хуже. После очередной разборки, когда Максим повёл себя совсем уже нехорошо, Вера сдалась. Сказала, что устала донельзя, сил не осталось терпеть его дурацкие обвинения и оскорбления, жить невмоготу стало, надо им расстаться. И он в запале ответил, что сам хотел заговорить с ней об этом, и чем скорей это случится, тем лучше.

Врал он, ничего подобного не хотел, мысль, что Вера может уйти, вообще в голову не приходила. И трудно сказать, любил ли он Веру меньше сейчас, когда не убывала ещё, не тратилась обида, всякий раз, когда вновь нахлынет, тошно ему делалось. И потом, когда ушла Вера «к маме», места себе, протрезвев, не находил, маялся, но в самое худшее всё же не верилось. Мысли не допускал, что тем всё у них и завершится. Знал себя, знал, что никогда рана эта не затянется, и знал, что жизнь без Веры ещё хуже. Пытался иногда уговаривать себя, что, может ведь быть, в самом деле ничего такого у неё с Олегом не было, не очень-то у него получалось, но всё-таки. Конечно же, накручивал он себя, смириться с этим долго ещё не удастся, но в одном не засомневался: инициатором их примирения должна быть она, он первым шага навстречу не сделает. Он-то перед ней ни в чём не провинился, повод она дала.

И снова один день сменял другой, подошла новая неделя, Вера не возвращалась. Та, миновавшая неделя, была отвратительной, чего ни коснись, от муторных бытовых забот до неотвязных гадких мыслей, особенно длинными, обрыдлыми вечерами, тоскливыми ночами. Да и, одно к одному, по службе не всё ладилось, с завом поцапался, больных тяжёлых много привалило. Работал Максим терапевтом в ведомственой больнице, кстати сказать, с Верой познакомился, когда она, студенткой ещё, практиковалась в его отделении.

В одну из таких недобрых ночей решился Максим на полумеру, чтобы как-то сдвинуть с места эту застрявшую посреди дороги громоздкую телегу, но и себя не уронить. Словно бы случайно где-нибудь встретиться с Верой. Проблемой это «где-нибудь» не являлось: работала Вера в поликлинике, оставалось только узнать утренний или вечерний у неё приём в нужный ему день. Что легко решалось одним звонком в регистратуру. Нужным оказался завтрашний день, удачно получалось, что совпало с приёмом вечерним.

Готовился основательно. Выбирал одежду, выбирал выражение лица, соответствовавшее столь неожиданной и негаданной встрече, первую сказанную фразу. Заканчивала Вера в семь, начало сентября, светло ещё долго будет. Все эти дни вообще погожими, тёплыми выдались – и погулять в удовольствие можно, и посидеть, как уж там получится, загадывать не стал. А нужный день – четверг, почитал он удачным для себя.

Но, как говорится, человек лишь предполагает. Утро проснулось ясное, небо безмятежное, настроение у Максима, забыл, когда было такое, ему под стать. К обеду же набежала вдруг откуда-то хмарь, обратила невесомые, лёгкие облачка в брюхастые угрюмые тучи, зашлёпали по земле первые капли-разведчицы, минута-другая – и хлынуло сверху обильно и шумно. Ещё и заметно похолодало. Что сильно подпортило настроение суеверному Максиму, не раз убедившемуся, что если уж с начала не заладится, везения потом не будет. Судя по всему, дождь этот вряд ли до вечера угомонится, какое тогда гулянье, какое сиденье.

Не совсем отвернулась удача, ближе к вечеру небо проморгалось, но изредка срывались ещё с неба затаившиеся дождевые последыши, угрожали. И повсюду эти лужи-ловушки, неукротимые, наглые потоки вдоль дорог, на другую сторону улицы перебраться проблема подчас неразрешимая. В подъезде, что ли, с Верой прятаться, чтобы пообщаться? Конечно, разумней и надёжней всего посидеть с ней в кафе, но плохо верилось, что согласится она, не тот случай. Кроме того, получится тогда, что первый шаг навстречу всё-таки он сделает, чего не хотелось бы. Сначала решил перенести случайную встречу на более благоприятный день, затем так же суеверно подумал, что, изменив первую задумку, спугнёт удачу. Кое-что из начального замысла пришлось теперь изменить: вместо уместной бы сейчас легкомысленной ковбойки с джинсами и кроссовками облачиться в пиджак и туфли. Ну и, тоже не радость, оснаститься зонтом.

Без десяти семь Максим занял наблюдательный пост, очень удобный, под навесом у магазина. И от очередного вдруг дождевого приступа там сбережётся, и люди туда-сюда снуют, не будет маячить, если Вера, выйдя, сразу поглядит в его сторону. Главное же – отчётливо виден оттуда поликлинический вход-выход. И настроение чуть похорошело: дождь, как по заказу, прекратился, зонт не понадобится. Мнилось это ему добрым знаком, уверенности придавало и оптимизма, всё дальнейшее представлялось не таким уж сложным. Вера выйдет, он двинется ей навстречу, глядя куда угодно, только не на неё, но держа в поле зрения, не дойдя трёх-четырёх шагов, поглядит на часы, будто не гуляет тут он, а по делу куда-то следует, затем поднимет глаза, увидит её, вскинет удивлённо брови, усмехнётся: ба, какая встреча, после дождичка в четверг! А дальше – по обстоятельствам. И почему-то думалось ему, что обстоятельства эти будут не худшими.

Вера вышла в шесть минут восьмого. Разделяло их шагов тридцать, Максим сумел одолеть лишь десяток из них. Подкатил к ней автомобиль, притормозил, Вера открыла переднюю дверцу, села, хлопнула ею – и укатила. Всё это произошло так неожиданно и быстро, что опешивший Максим не только не успел разглядеть и запомнить, какой была машина и с каким номером, но даже какого она цвета, какого-то тёмного, если вообще не чёрного. Но это что – не заметил, кто сидел за рулём.

Потом, немного поостыв, дома уже, вытянувшись на диване и закрыв, чтобы отрешиться от всего, глаза, размышлял он, как быть дальше. Прежде всего, выяснить, Олегова ли это машина. Да, ничего о ней не запомнил, но не так уж велика проблема: что Олег – Верин одноклассник, облегчало поиски. Не знает он, кто и где Олег сейчас, но знает, например, Люсю, тоже Верину одноклассницу, есть ниточка. А если не Олег, то кто? Кто-нибудь другой? Лучше это или хуже? Чего лучше-хуже? И внезапная мысль: а если та машина вообще ничья, заказала Вера такси, куда-то опаздывала, спешила? Может ведь такое быть, почему нет? Впрочем, на такси не похожа была, шашечки эти наверняка разглядел бы, приметные они. Но какие сейчас шашечки? – многие на своих личных машинах подрабатывают или арендуют, столько тут вариантов…

Не покоило и другое, не ведал он, как отнестись к этому. Для чего затевать, выяснять? Если хочет он, а ведь хочет же, помириться с Верой, жить с ней дальше, надо ли копаться в этом, растравливать себя? Ну, допустим, Олег, тогда что? Не Олег, кто-то другой, что тогда? Печальный опыт уже приобрёл, добром не кончилось. Да, села в машину, да, хоть к тому же Олегу, и что? Виновата, скажет она, что мерещится ему всякая гнусь, что в патологической ревности своей в маньяка уже превращается?

Но вот не отпускало, знал, что всё равно не удастся ему смириться, что должен он распутать этот дьявольский клубок, иначе ни днём, ни ночью покоя не будет. Нужно было с чего-то начинать, и он, прикинув, решил, что грамотней всего – с Люси. Лечил раньше её маму, перезванивались, в телефоне хранился её номер. Не прояснилось только, как вывести её на разговор об Олеге. Чего вдруг? А если доверила Вера подружке о нынешних своих отношениях с Олегом, тем более Люся не разоткровенничается, сомневаться в том не приходилось. А если знает Люся о его разладе с Верой – тем паче.

Повод позвонить ей, однако же, сыскался, пусть и весьма сомнительный. Разбирал-де истории болезней, увидел мамину, пожурил себя, что до сих пор не поинтересовался её здоровьем, не чужая ведь. Нашёл её номер, очень постарался, чтобы голос звучал непринуждённо, спросил, как живётся-можется, выслушал, что помаленьку, осведомился о мамином здоровье. Здоровье, к счастью, не внушало опасений, не пришлось ещё и на это растрачиваться. Удачно сумел переключиться на суматошную, разобщённую нынешнюю жизнь, посетовал, что не только видеться – позвонить друг другу не удосужимся. А кое-кто вообще занёсся высоко, былых друзей в упор не видят, зажирели, хоромы себе понастроили, машин престижных понакупали. Недавно, к примеру, случайно увидел, как Олег в такой по городу катил. Ну какая же она престижная? – хмыкнула Люся, – обыкновенная «девятка», ещё и подержанная. Может, обознался я? – предположил Максим, – какого она у него цвета? Оказалось, коричневого. Ни туда, ни сюда, уточнил: – Такая тёмно-коричневая? Сказала Люся, что, скорей, светло-коричневого, бежевая…

Вот такая информация к размышлению. Машина, значит, у него есть, но не тёмная. Хотя… Не стемнело ещё тогда, но сумерки всё-таки подступали, обознаться вполне было возможно, к тому же в таком он был состоянии, что угодно могло померещиться…

От раздумий этих отвлёк его телефонный звонок. Меньше всего сейчас хотел с кем-либо общаться, вознамерился уже не откликнуться – и вдруг увидел, что звонит ему Вера. Сама, сама первая ему позвонила, неспроста же! Теперь только не оплошать, каждое слово выверять, от какой-нибудь ерунды, невнятицы многое может зависеть.

– Слушаю, – сказал ровным, неокрашенным голосом.

Сразу насторожило, что Вера не поздоровалась, но и неприязни в её голосе не ощутил. Следовало лишь чётко разобраться: выдумала она причину этого своего звонка, чтобы встретиться, или в самом деле необходимость такая возникла. Сказала Вера, что хочет взять кое-что из своих вещей. В прошлый раз не всё нужное сумела, а теперь ключи куда-то запропастились, найти не может. Спросил он, придёт ли сейчас, ответила, что сегодня не получится, хорошо бы, если ему удобно, завтра вечером. Ему было удобно. Спасибо не сказала, не попрощалась, обошлась одним «договорились».

Все прежние заморочки меркли перед обретённой информацией. Тут столько всего – голова пухнет. Первый сюрприз: Вера, оказывается, бывает тут в его отсутствие, о чём он понятия не имел, и в голову не приходило заглянуть в ту половину шкафа, где хранилась её одёжка. Хотя напрашивалось: не ходила же она столько времени в одном и том же. И если бы хотела увидеться, историю с пропавшим ключом придумала уже тогда. Возможно, дозревала, готовила себя? В равной мере и не возможно. Но если бы уже дозрела, разговаривала бы сейчас иначе, поздоровалась бы по крайней мере – не один день вместе прожили, знает же, как внимателен, придирчив он не только к сказанным словам, но и как сказанным. Оставалось только ждать завтрашнего вечера. И он ждал. И дождался. И эти миновавшие сутки были далеко не лучшими в его жизни.

Открыв ей дверь, обратил внимание, что накрасилась Вера явно сильней, ярче обычного. Очередная заморочка: хотела получше для встречи с ним выглядеть, или это теперь для неё привычная боевая раскраска? Что понравилось: сказала «привет», и голосом обычным.

Привычно сняла туфли, переобулась в свои стоявшие под вешалкой тапки. Бальзам ему на все раны. Как же раньше не обратил на это внимание? Уж тапки-то, если не собиралась возвращаться, наверняка должна была забрать, не в первый раз, так во второй. И вслед за тем, рикошетом: приобрела новые, зачем теперь эти? Разозлился на себя. Всё, хватит дурью маяться, пора наконец чётко выяснить отношения, так ведь и свихнуться недолго. Молчал, ждал, что и как скажет Вера, от этого многое зависело.

Вера вошла в комнату, огляделась, осуждающе качнула головой:

– Прибрал бы тут, что ли, пыль, небось, ни разу вытереть не удосужился?

Молчал, не ответил. Подошла к шкафу, раскрыла, взялась складывать отобранное в сумку. Не оборачиваясь:

– Ты, между прочим, и выглядишь плоховато. Ешь хоть нормально?

Ответил удачно:

– Тебе это надо?

– Было бы не надо, не спрашивала бы.

Ну вот. Состоялось. Теперь только не промахнуться бы нигде. Но и счёт сравнять напоследок не повредило бы, на будущее. Усмехнулся:

– Сумку тащить не тяжеловато будет? Или он тебя внизу ждёт, подвезёт?

– Какой он? – Повернулась к нему, нахмурилась.

– Ну, тебе лучше знать. Который возит тебя туда-сюда. Неужели думаешь, что ничего о тебе не знаю?

– Следишь за мной, что ли?

– Слухами земля полнится. А чего это ты завелась вдруг с пол-оборота? Шило мешок проткнуло?

Вера шумно выдохнула, медленно, каждое слово отдельно, сказала:

– Знаешь, тебе лечиться нужно. Совсем уже свихнулся, слушать тебя противно.

Надо же. Противно ей. А ему не противно было видеть, когда вела она себя как шлюха какая-нибудь? Пародийно, ещё громче, выдохнул, заговорил так же скандируя:

– Неизвестно, кто из нас и на чём свихнулся. Думаешь, мне не противно было видеть, когда ты вела себя как… как…

– Ну же, давай, давай, договаривай, как я себя вела.

– Как шлюха какая-нибудь! – выпалил он, ужаснувшись сказанному.

Держала она в руках синюю кофту, швырнула в него. Он, кофтой этой, – в неё, в лицо угодил. Ахнула она, заполыхала:

– Подонок!..

И до сих пор не может постичь, как мог он ударить Веру. Однако же смог. Ударил. По лицу. Ну, не ударил, шлёпнул слегка, велика ли разница. И рука после этого не отвалилась. Лучше бы отвалилась…

Потом ещё много чего случилось. Сюжет не только для небольшого рассказа. И вообще для другого, не этого. В этом лишь то существенно, что ни о каких былых расчётах кто первым должен начать мириться, и речи быть не могло. Все Максимовы старания загладить свою вину, все покаяния, все просьбы о прощении были тщетными. Вне зависимости от того, грешна ли была Вера, выдумала или не выдумала историю с затерявшимися ключами…

С Максимом я познакомился, когда Веры уже не было в России, через полгода после того злопамятного вечера переселилась она в другую страну. Довелось мне пять дней прожить с ним в одном номере минераловодской гостиницы. Подружились мы, и был он со мной откровенным. Спросил у него, могу ли я написать обо всём этом, он не возражал, попросил только изменить имена. Наверняка решающую роль сыграло здесь, что жил он далеко, в моём городе никогда не бывал и бывать не собирался…

Пойдём по кругу. Была у Максима репутация бабника и никто этому не удивлялся. Но бабником он, говорил я уже, не был, ни до женитьбы, ни после. И вовсе не потому, что не нравились ему женщины. А потому, что нравились редко. Верней сказать, сначала могли понравиться, но быстро разонравиться. Случается это и с другими мужчинами, очень уж переборчивыми, придирчивыми к своим избранницам. Но у Максима достигало это уровня едва ли не патологического. Не лишним будет сказать, что очень ведь мешало это его врачебной деятельности, пусть и никогда не пересекалось с его сугубо личными, неслужебными интересами. И вывертов таких было немыслимо много. Начать хотя бы с запахов. Любые духи донимали его, никаких иных запахов от женщин, кроме чистого тела и свежего белья, не жаловал. С руками, особенно с ногтями, просто беда. Идеальными для него были бы ногти вообще неразличимые. Чем ярче, вычурней раскрашены, тем противней. Но прежде всего их длина: отросшие мнились ему подобием когтей, если коснутся его, казалось, – непременно оцарапают. И ещё эти мизинцы, будь они неладны: как увидит их оттопыренными – тошно делается. И когда матерились они. Да это ли только. Понимал, что порой за пределами это разумного и как осложняет это его жизнь, пытался примириться с их не самыми принципиальными для него «дефектами», даже кое в чём с годами преуспел, но всё равно женщины нравились ему редко. Но в одном был непреклонен и знал, что никогда этим не поступится: женится он только на невинной девушке. И судьба снизошла к этим его причудам, послала ему в утешение Веру, будто рождённую для него, понял он это в первые же дни знакомства с ней, и не обманулся. Прихотливая судьба же – кто, если не она? – и отняла её у него. Подарив перед тем два года счастья. Ранее не то чтобы не сознавал он это – просто жил с Верой хорошей, нормальной человеческой жизнью, само собой разумелось. И вдруг – всё. Всё из ничего. Из-за ничего. И надо было как-то жить дальше. И он жил. Те же два года…

В знаменитой троице после веры и перед любовью следует надежда. Судьба или не судьба, но выпало ему испытать и это. Звали её Надежда.

Знакомство было хуже не придумать. Надя легла в его палату утром в понедельник. С обострением язвенной болезни желудка. И в первый же день не засомневался он, что проблем у него с ней будет немерено. А первый звоночек прозвучал, когда, войдя в палату, сразу же ощутил дымный запах, увидел её курившей у раскрытой форточки. В больнице с этой напастью было строго, главный врач карал недобдивших завов отделениями безжалостно. Самых злостных курильщиков, партизанивших в туалетах, отлавливали, грозили, если не угомонятся, выписать. Но чтобы курили в палате, да не в одиночной для избранных, там иные нравы, а как в этой, где ещё трое, такого доселе не бывало. Лица её Максим ещё не видел – когда вошёл, стояла к нему спиной. Машинально отметил, что высока она и хорошо сложена, сразу же бросилась в глаза густейшая грива разбросанных по плечам чернющих волос, но это сейчас менее всего его тронуло. Увидел тянувшуюся к форточке дымную струйку, ошеломлённо спросил:

– Вы что, курите тут, что ли?

К не меньшему его удивлению, она, застигнутая врасплох, не выбросила поспешно сигарету в окно. Повернулась к нему, держа её между двумя пальцами с длинными кроваво-красными ногтями, чарующе улыбнулась:

– Грешна, доктор, вы уж, пожалуйста, строго меня не судите.

– Я вас судить не буду, – предупредил, – я вас, если ещё раз увижу с сигаретой, в ту же минуту отправлю домой.

– Ой, – очень правдоподобно изобразил она испуг, и тоненьким голоском нашкодившей маленькой девочки затараторила: – Я больше не буду, уже бегу-бегу-бегу! – Поспешила к открытой двери, Максим, застрявший там, еле успел посторониться.

В палате, кроме неё, лежали три немолодые женщины. Одна из них – бывшая мелкая чиновница, перманентно лечившаяся здесь минимум дважды в году и достававшая всех бесконечными своими претензиями. К ней и воззвал обескураженный Максим:

– Ну хоть вы-то, Галина Петровна, могли же не допустить такое безобразие!

– Да сказала я ей, – усмехнулась, – так разве ж на такую управу сыщешь? В щеку меня чмокнула, бабулечка, говорит, красотулечка, я пару затяжечек всего, нервишки поправлю. Ладно, думаю, пусть ей, стрекозе будет…

Вторая встреча с Надей состоялась в коридоре – сидела на топчане с каким-то парнем из отделения, смеялись.

– Идите в палату, – велел ей Максим, – готовьтесь, я скоро приду.

– Слушаю и повинуюсь, – козырнула. Пушинкой для своего нехилого тела поднялась, так же легко, играючи пошла от него, плавно покачивая бёдрами. Пёстрый халатик на ней был по-девчачьи коротковат, волю давая красивым ногам. Если хотела произвести на него впечатление, то зря старалась: вслед ей глядел он с неудовольствием. Тот неподвластный разумению случай, когда не к чему будто бы придраться, воздаёшь должное творению, но не по сердцу оно, отторгается.

Кстати сказать, извечной теме амурных отношений между врачом и пациентом столько посвящено писаний и говорений – даже касаться её неприлично. Разве что свидетельствовать, что в подавляющем большинстве случаев влюбляются лечимые, а лечащие в том же большинстве позволяют себя любить или всё-таки берут порой грех на душу, не пренебрегают удобной возможностью возыметь удовольствие. Что, однако же, не исключает случаев искренней взаимной любви, примеров чему тоже не счесть.

Конечно же, Максиму, как всякому нормальному мужчине, не чужды были возникавшие иногда симпатии к своим захворавшим подопечным, но о том, чтобы хотя бы до известных пределов пофлиртовать с ними, не помыслил ни разу. Но и ни разу, вдруг поймал он себя на этом, направляясь к ней в палату, не подумал, что вот будет сейчас лежать перед ним молодая оголённая женщина, которую должен он трогать руками. Подумал с тем же неудовольствием и раздражением. Словно никогда прежде не доводилось ему осматривать больных всяких и разных, а к иным из них даже близко подойти непросто было, не то что дотронуться.

Сначала, естественно, расспрашивал. Оказалось, не так уж она юна, четверть века уже пробыла. Снова подосадовал, теперь – что духами орошала она себя удручающе крепкими, хлёсткими.

Проблемы во время осмотра этой вертлявой стрекозы всё-таки возникли. Попросил её расстегнуть халат, увидел, что она, без надобности на то, сняла лифчик, буркнул, кивнув:

– В этом сейчас не было необходимости.

– Но вы же велели готовиться, – будто бы удивилась, – я выполняю.

– Как знаете, – пожал он плечами, не желая продлять этот никчемный разговор. – Лежите спокойно, ноги чуть согните в коленях.

Началась его столь же обычная, рутинная, сколь и с любыми прежними несхожая и всегда непредсказуемая работа, всё прочее сделалось несущественным. Исполнял её сейчас Максим так же привычно, где осторожно, вопросительно, где настойчивей, придирчивей пальпируя её мягкий живот, и почувствовал вдруг: мешает ему что-то, не даёт толком сосредоточиться. Не сразу дошло: навязчиво лезли в поле его зрения её дерзко торчащие груди. Поразился. Это ему-то, перевидевшему и перетрогавшему на своём лекарском веку столько этих вторичных женских половых признаков – не сосчитать ведь. И таких, которым эта наглая девица могла бы позавидовать, тоже. Наваждение какое-то. Но тут же всё это исчезло, улетучилось, озаботился он, весь обратился в осторожные подушечки своих пальцев, ещё настырней, требовательней погружая их в её межрёберное треуголье. И то, что нащупали они, озадачило. Похоже, опухоль. Очень похоже.

– Что-то не так? – спросила она. – Не дождавшись ответа, продолжила: – И я, кажется, знаю, что́ вам не так, давно заметила.

– Что заметили? – Неужели, подосадовал, выдал себя?

– Что именно вам не понравилось. И не ошиблась, могу поспорить. Духи мои слишком крепкие для вашего эскулапского обоняния, раздражают.

Впервые Максим внимательней посмотрел на неё. Раньше, сейчас только осознал, почему-то избегал этого, лишь скользил по её лицу взглядом. Явно с сильной примесью какой-то восточной крови. Армянской, скорей всего, или еврейской. Даже арабской. Всё слишком яркое, крупное: смоляные брови, с горбинкой нос, губастый рот – и неожиданно светлые глаза и не смуглая – очень белая кожа. И такая же мало подходящая всему фамилия. Сидорова. Надежда Аркадьевна. Детсадовская работница. Очевидное невероятное. Как там держат её, такую? Красива? Пожалуй. Со всеми вариантами этого «пожалуй».

– Вы меня не раздражаете. Удивляете. Но давайте о другом. Вам необходимо широко, всесторонне обследоваться, все назначения я распишу. И пожалуйста, не курите больше. Ни здесь, ни вообще. Для вашего желудка это самоубийственно.

– А вы заспорить побоялись. Проиграть боитесь.

– С вами не соскучишься, – усмехнулся Максим.

– Ура, вы, оказывается, и улыбаться умеете. А зачем вам соскучиваться? И мне зачем? Много ли в нашей жизни такого, чему можно порадоваться?

– Верно, Максим Глебович, она говорит, – неожиданно вмешалась заглянувшая Петровна. – Чему радоваться? При нашей-то жизни.

– Ну, – развёл он руками, – если уж такая союзница у вас объявилась, мне остаётся только ретироваться. – Взявшись уже за дверную ручку, задержался, обернулся: – А духи ваши в самом деле тяжеловаты. При нашей-то жизни.

Обычный рабочий день. Утренний обход, двое выписываются, один поступивший. Двое тяжёлых, консультация. Сам консультировал в хирургии. Чёртова эта писанина, пропади она пропадом. До конца дня с Сидоровой нигде ни разу не пересёкся. В её палату не наведывался. Когда проходил мимо, вспоминалась. Потому лишь, предположил, что такую напасть у неё заподозрил, совсем ведь ещё молодая, жалко? Поймал себя на мысли: потому лишь, не более? Не верилось, что вероятна какая-либо другая причина, с чего бы. Возвращаясь домой, оглянулся в дверях, не появилась ли в коридоре. Почему обязательно из-за неё? Может быть, всегда, уходя, напоследок оглядывается, сам того прежде не замечая, в привычку вошло?

За два года без Веры привык Максим к возвратившейся холостяцкой жизни. Готовить не любил, да и не умел толком, но тоже не проблема. В еде был неприхотлив, без принуждения довольствовался пищей самой даже незатейливой, благо добра этого в любом магазине навалом. Время от времени ужинал в ресторанах, не один, конечно, вообще посещения эти мало его привлекали, женщин приглашал. После Веры были у него более или менее достойные романы с тремя женщинами, один, самый долгий, больше месяца длился. Будто бы славная была эта женщина, Лариса. Собой хороша, умница, не зануда. Чем-то Веру ему напоминала. Всё обломалось за один вечер. Был с ней на дне рождения её школьной подруги, выпила она крепко, повела себя нехорошо. Тоже проблема: почти трезвенник, пивший при необходимости лишь рюмку-другую вина, старавшийся держаться подальше от выпивох и разухабистых компаний, увидел Ларису, какой раньше вообразить не мог. Шумной, развязной, громко хохочущей над жлобскими, ещё и с матерными перлами, анекдотами. Предложил ей уйти, она не захотела. Ушёл один. Остальные – так, время убивал, чтобы дома не засиживаться, чаще платонические. Случалось, ночевали у него. Но никогда не оставлял пожить, хотя бы день-другой, было это для него принципиально. К тому же не стоила овчинка выделки. Последние три месяца вообще ни с кем не встречался.

Со сном было хуже, чем с едой. Трудно засыпал, мог проснуться среди ночи. Как, например, этой ночью. Пятый час, ни туда ни сюда. В голове сумятица, выплыла вдруг откуда-то Сидорова. Вспомнилось, что в детском садике работает. Чего вдруг? Не похоже, чтобы нравилось ей возиться с детьми, закваска не та. Не от хорошей жизни, выбирать не приходилось? Интересно, где и с кем она живёт. Замужем вряд ли, обручальное кольцо во всяком случае не носит. А чего это вдруг ему интересно? Далась ему эта Сидорова. Так уж впечатлило, что онкология ей грозит? Первая разве она в его практике с подобной историей, раньше не случалось? С такими же молодыми. И всё у неё как-то с вывертами. Зачем она сиськи свои напоказ выставила? Чтобы впечатлить его, относиться к ней станет он не шаблонно? В самом деле посчитала, что необходимо это для врачебного осмотра? Приходилось ей раньше лечить свой желудок в другом стационаре или поликлинике, где так полагалось? Врачевал какой-нибудь прыткий мужичок, разохотился… Ещё и эта чёртова жара, решил август напоследок отыграться…

Заворочался, стараясь устроиться поудобней, может, удастся ещё пару часов поспать? Зачем она такими резкими духами пользуется? Южная кровь сказывается? И эти ногти ужасные, как она с такими руками детишек обихаживает, кормит, одевает?..

Не заметил, как заснул. Вера повернулась к нему, обняла, прижалась гладким горячим телом. Таким знакомым, родным. Охнул, прильнул к нему, жадно, ненасытно. Но этот запах… Зачем ты так сильно надушилась? Думала я, тебе понравится, не надо было? Не знаю, только не пропадай, пожалуйста, люби меня. А ты мне так и не признался, верно ли я угадала. Верно, солнышко моё, всё верно, о чём ты сейчас? Какой ты сильный, как хорошо мне с тобой. Зарыться лицом в эту буйную чёрную гриву, отрешиться от всего вздорного, ненужного…

Проснулся взмокший, задыхаясь. Обалдевший. Что это было? Наваждение… Давно не было женщины, привиделось? Почему она? И почему с Верой? Не с Верой, вместо Веры? Просто дошёл вдруг до состояния, когда желанна любая женщина? Но почему любой оказалась эта Сидорова, никакой другой, кто там снами нашими ведает, не нашлось для меня?

– Всё, хватит дурью маяться! – Сказал – и подивился не меньше. Не бывало ещё, чтобы сам с собой вслух разговаривал. Спрыгнул на пол, помахал руками, попрыгал, поприседал, побежал в ванную. Жёсткий контрастный душ, холодную воду терпел дольше обычного, крепко растёрся. Яйца в холодильнике ещё не перевелись, надумал сотворить яичницу, как любил, глазунью. Постоял над сковородкой, отстранённо глядя, как пялятся на него оттуда два подрагивавших жёлтых глаза, подкралась вдруг какая-то смутная, тревожная мысль. Словно напомнило ему о себе что-то очень нужное, неотложное, но не даётся, ускользает. Всё-таки сладил с ней, ухватил, и так поразила она его, что всё прочее сразу же сгинуло. К действительности вернул его запах подгоравшей яичницы. Выключил газ, вернулся в комнату, повалился на диван, уставился в потолок…

Всяко бывало. У него ли одного− каждый лекарь, даже самый старательный, самый маститый, может припомнить непростительные свои ляпы. По неосторожности, по случайности, по неведению, по множеству каких-либо иных причин, по глупости, наконец. Но есть в лечебной работе такие ситуации, когда ни ума большого, ни сообразительности не требуется: привычные, механически производимые действия, как, например, измерение температуры, если у больного жар, или давления у гипертоника. Врачу ли, тем более не первый год практикующему, не знать, что, если заподозрил злокачественную опухоль, необходимо как минимум проверить на включение в процесс региональных лимфатических узлов, не плодятся ли метастазы…

Не сделал этого. Даже не подумал, не вспомнил. Где-то за пределами сознания, в тайниках неприятия шевельнулась у него тогда мысль, что придётся сейчас ощупывать её подмышки, паховые узлы? Как-то отторгало это его естество, напрочь заблокировало не только врачебную ипостась, но и обычный здравый смысл? Да так, что лишь случайно вспомнил только сейчас, через сутки? Стыдобище… Уже за одно это можно было невзлюбить Сидорову, пусть и не было в том её вины…

Делая утренний обход, к ней в палате подошёл последней, четвёртой, дежурно поинтересовался самочувствием. Самоедски, приблизившись, обратил внимание, что африканскими своими духами не воспользовалась она и лак с ногтей смыла. Неужто намеренно? Ну, допустим, душиться не стала, прочувствовав непостижимой своей, в чём получил уже возможность убедиться, интуицией, что не нравятся они ему. Но её пожарный лак здесь причём: уж о том, что это его тоже раздражает, знать никак не могла, к тому же, насколько успел вчера заметить, был он у неё вполне пригодным, в ликвидации не нуждался. Тоже проинтуичила? Господи, на кой хрен всё это ему сдалось? Лак, не лак, проинтуичила, не проинтуичила, какое ему до всего этого дело? Опять наваждение, опять дурью мается? И – когда вышел уже – поймал себя на том, что всё-таки приятно ему это её преображение. Увы или не увы.

Второй и последний в тот день раз зашёл к ней, поинтересовался, какие назначения успела сделать. Оказалось, немало для одного дня – кроме всех стандартных кровяных, биохимию сделала, эндоскопию, на УЗИ сходила. Вот и хорошо, чем меньше пробудет она здесь, тем лучше. Во всех отношениях. Повторно осматривать её не стал.

– Максим Глебович, – спросила, – узнала, что вы назначили мне консультацию онколога. Была в том необходимость?

Ответил, что рядовая это процедура, назначается обычно всем больным язвенной болезнью желудка. Заметил, как сразу же, услышав это, подивилась, насторожилась язвенница Галина Петровна, но воробей уже вылетел.

Ближе к концу дня позвал его зав отделением. Поручение было негаданным. В небольшой районной поликлинике заболел единственный терапевт. Надо будет завтра на один день подменить его. Тащиться туда Максиму не хотелось, можно было, конечно, осведомиться, почему выбор пал именно на него, но разумел, что ехать всё равно придётся, смысла нет заводиться. Вспомнил, что как раз на завтра выпало по графику его ночное дежурство, сослался на это, пусть тогда хоть дежурство ему отменят, но и тут не преуспел. Вышел из начальственного кабинета удручённый. Прикинул: завтра электричка в семь утра, больше часа на дорогу, да пока до вокзала доберётся, затем обратно, дежурство потом с восьми, неизвестно ещё, какой ночь выдастся, приятного мало. И вдруг: теперь до послезавтра Сидорову не увидит. Впрочем, завтра вечером можно ведь к ней наведаться. До того ошарашила его эта мысль – остановился посреди коридора, точно на невидимую стену наткнулся. Зачем ему к ней наведываться? Почему вообще подумал об этом? Ему это нужно? Если бы не нужно было, не подумал бы?..

К несуразным этим размышлизмам возвращался потом не однажды. Поздним вечером, опасаясь нескорой возможности заснуть, сделал очередную попытку всё-таки как-то разобраться в своём отношении к ней. Исходя из того хотя бы, что априори уж никак понравиться она ему не могла.

Не просто была, что называется, не в его вкусе – абсолютно не соответствовала его симпатиям, предпочтениям, всему. Начиная с внешности: антипод тоненькой светловолосой Веры, лучше, привлекательней которой не было в его жизни женщины ни до Веры, ни после неё. Так и не изжил в себе привычку всех прочих сравнивать с ней. Из-за одних этих, как у Сидоровой, когтей, общаться не стал бы. И − эта вчерашняя ночь, когда занимался с ней любовью. С ней ведь, с ней, не с кем-либо, например, из женщин, ночевавших здесь прежде. Все, кстати сказать, светловолосые, иные не привлекали. И – а вдруг снова сегодня придёт она к нему во сне? Нет, не с Верой и не вместо Веры, о таком даже подумать скверно. Кто так искушает, наказывает его? Или не наказывает? Вовремя счастливо вспомнил: где-то в ящике стола должен заваляться феназепам. Несколько раз принимал, когда расстался с Верой. Поискал, нашёл. Быстро заснул, спал крепко, ничего не снилось. Или не помнил, чтобы снилось. Ещё раз повезло, что не забыл настроить будильник и услышал сигнал…

Но в больницу потом на полчаса опоздал, пусть и прямо с вокзала поспешил, не заходя домой. Проблемных вызовов не было, закрылся в ординаторской, вскипятил чай, поужинал купленными в дороге бутербродами. Дежурила в отделении Марина, давно с ним работавшая сестра, сказал ей, что вымотался сегодня и, наверное, покемарит сейчас немного, пусть разбудит его при надобности. Удобно пристроился на кушетке, но едва закрыл глаза, в дверь постучали. Подошёл, открыл, увидел стоящую перед ним Сидорову. Спросила, сможет ли он уделить ей несколько минут. Сел за стол, ей предложил стул напротив.

– Слушаю вас.

Она говорила, он глядел на неё. Глаза у неё оказались не голубые, а зеленоватые. Губы, не накрашенные сейчас, не такие обильные. Лучше она такая, хуже? Одёрнул себя, сосредоточился. Она уже закончила извиняться, что побеспокоила его, заговорила о причине. Причина была неожиданная. Приходил к ней онколог, долго, подробно опрашивал и осматривал. Ничего конкретно не сообщил, но сказал, что посоветует лечащему врачу направить её в профильную больницу, где больше возможностей для обследования и лечения. И сразила Максима тем, что и раньше не засомневалась она в этом диагнозе и скорой своей кончине.

– Ну нельзя же так! – возразил он, пододвигая к себе папку с историями болезней. Нашёл нужную, раскрыл, пробежался взглядом по сделанной записи. Фамилия консультанта была ему хорошо знакома: Никитин, врач старый, опытный. Написал он, что выражены симптомы новообразования, рекомендовал, учитывая возраст и анамнез больной, перевод в клинику онкоинститута. Закрыл историю, вернул в папку, изготовился. Разговоры об этом и с больными, и родственниками их доводилось ему вести не редко, требовали они единственных, точных слов. Сказал ей, что никогда не следует отчаиваться, всегда уповать на лучшее и вообще не будить лихо пока оно тихо. Сейчас необходимо дальнейшее тщательное обследование, биопсия, да, есть основания для беспокойства, но…

– Не надо «но», – не дала ему договорить. – У меня уже метастазы в подмышечных лимфатических узлах, биопсия ничего не изменит.

– Вы считаете себя компетентной в этом? – отдаляя неизбежное продолжение – что надёжней всего дальше лечиться в онкоинституте.

– Более чем, – усмехнулась. – У меня в этом опыт, которым не каждый врач может похвастать. Да и догадаться не сложно, достаточно было поглядеть на его лицо, когда проверял он эти мои лимфоузлы.

– У вас в роду цыган случайно не было? – попробовал спустить на тормозах.

– Не знаю, может, и были, – пожала плечами. – Я отца своего не знаю и никогда не видела.

– Мама не сказала? – Ужасался тому, какую несёт околесицу, подосадовал на себя.

– Мама никогда об этом со мной не заговаривала. Ждала, наверное, когда я подрасту для этого. Не успела. И, кстати, о моей компетентности. Мама умерла от переродившегося из язвы рака желудка, когда была не многим старше нынешней меня. И моя бабушка, её мама, в том же возрасте и по той же причине. Я, Максим Глебович, плотно этим интересовалась, нужную литературу читала. Нет достоверных сведений, что рак желудка наследственная болезнь, но разве моя семейная напасть не свидетельство тому?

Замолчала, он тоже медлил, размышляя, как сподручней ответить ей, она вдруг улыбнулась:

– И знаете, что ещё любопытно? Бабушка была директором детского сада. И мама была, и я туда же, педагогический закончила. Вот такая династия. Как думаете, это тоже способствовало? Вот уж об этом никто нигде, уверена, не писал, дарю вам как тему для диссертации.

– Зачем же тогда и вы в садик вслед за ними? – Спросил, не удержался.

Улыбку не убрала:

– Хотела обмануть судьбу. Вот возьму и не заболею. И дочку рожу, которая долго будет жить, а я ещё внучку понянчу. Не обманула. Ни дочки не будет, ни внучки…

Выступили слёзы, смахнула их ладонью. Он поймал её руку, задержал, заговорил торопливо, сбивчиво. Что любой, самый страшный диагноз не приговор, странно, что так рано ушли из жизни и бабушка, и мама, миллионы людей, кто ж того не знает, лечатся, оперируются, живут потом долго и счастливо, не только внучек – правнучек нянчат. Не тот теперь уровень медицины, чтобы так задёшево умирали люди. Что метастазы, тем более на ранних этапах развития опухоли, тоже не приговор…

– Максим Глебович, – снова прервала его, – я ведь зачем к вам пришла, завтрашнего дня не дожидаясь. Просить, чтобы вы никуда меня не отдавали, даже в ваше хирургическое отделение. Только не спрашивайте, почему. Просто сделайте, пожалуйста, как я прошу.

Он лишь сейчас заметил, что так и не выпустил её руки. Разомкнул пальцы, сразу же мелькнула мысль, что она, с этой непостижимой своей интуицией, наверняка заметила, как он смутился. Разве что как-то оправдать это реакцией на ею сказанное.

– Но-о, – протянул он, – это же не в ваших интересах. – Взялся доказывать ей преимущества специализированного лечения, да и в любом случае, если потребуется операция, перевод в хирургию даже не тема для обсуждения. В конце концов, не от него это зависит, не он здесь решает подобные вопросы.

Она поднялась, снова, теперь уже пасмурно улыбнулась:

– Я попросила, вам виднее. – Протянула через стол руку. – До свидания.

– До завтра, – ответил, – спокойной ночи.

– И вам, – пожелала ему. Ещё одна улыбка, ироничная, забирая руку. – Вы так сейчас на неё глянули… Я знаю, многие врачи не любят, когда ногти длинные, вы, наверное, особенно, я ещё вчера заметила. Я уберу.

Быстро повернулась, пошла к двери. Хорошо, что быстро, не должна была успеть заметить, какое у него сейчас лицо…

Докладывая на утренней планёрке о делах в отделении, сказал о консультации онкологом больной Сидоровой и его рекомендации. Попросил у зава разрешения задержаться после планёрки, обсудить возникшую в связи с этим проблему. Предчувствовал, что разговор будет нелёгкий. В последнее время отношения с ним у Максима не ладились. Тот, семь лет уже после пенсионного возраста отработавший, уходить не хотел и почему-то уверился, что зарится Максим на его место, подсиживает. Недавно, выдался удобный случай, поговорили откровенно, сказал ему Максим, что и не помышлял никогда об этом, но, судя по всему, не убедил. Предполагал и сейчас, что на просьбу его тот вряд ли откликнется, хоть и придумал, что Сидорова дочь его давних друзей. И не заблуждался. Сказал тот, что не видит оснований игнорировать рекомендацию консультанта, тянуть не следует, он сам этим переводом займётся, пусть Максим подготовит документы.

Не хотел он говорить с ней об этом при палатных соседках, сказал, что, как освободится, позовёт её. Была в отделении комнатка рядом со столовой, где обычно ели сотрудники и куда приглашались для приватной беседы больные и родичи. В ней и уединились. Поведал ей Максим о беседе с завом, напомнил, что не от него решение зависело. Сидорова молча всё это выслушала, заметно было, как сильно огорчилась. Повторил ей, что не сравнима их больница с онкоинститутом, где возможности другие, специалисты, оснащение, повезло ей попасть туда, думать сейчас надо о преимуществах лечения, всё остальное мало значимо. Вообще трудно понять, почему она так упорно отказывается уходить отсюда, пошутил, чтобы поднять ей настроение:

– Не из-за меня же.

Голосом ответила ровным, бесцветным:

– Из-вас, Максим Глебович.

Гмыкнул он, якобы оценив шутку, сказал:

– Это потому, Сидорова, что вы совсем меня не знаете. Я, может, человек несносный, вредный.

– Надя. Меня Надя зовут, что ж вы даже имени своей больной не запомнили? – И тем же блеклым голосом: – А знаю я вас хорошо. И давно.

– Быть того не может, – насторожился. – Извините, не имел чести. И что вы знаете?

– Много. Ну, например, чтобы вы поверили, где и как вы живёте, номер телефона, как выглядит ваша квартира, что душ у вас капризничает, над диваном портрет висит, вы, маленький, с мамой. А ещё, что была у вас любимая кошка Муся, куда-то потом пропала, вы очень переживали. Могу продолжить, но, думаю, и этого достаточно.

– Это как же? – обомлел.

– Ну, вот, – усмехнулась, – а вы не верили, что знаю.

– У меня, Надя, не очень хорошая память на лица, но уверен, что никогда вас прежде не видел. А увидев, не забыл бы. Но давайте всё же о другом. Почему вы не хотите уйти отсюда? Неужели решили, что я – тот единственный человек, тот врач, который может помочь вам? Мне, конечно, лестно, если вы обо мне такого мнения, но это, увы, далеко от действительности. Не говоря уже о том, что в онкологии, а речь ведь сейчас о ней, специалист совсем небольшой. Только не говорите, что полюбили вдруг меня, я ведь и здесь цену себе знаю. Что происходит?

Она встала, провела ладонью по лицу, словно стирая с него какую-то ненужную мысль, устало поморщилась.

– Полюбила – не то слово. Тут, Максим Глебович, другое. Это и сказать сложно, и понять. Может, когда-нибудь скажу. Или не скажу. Прощайте. Или не прощайте. Не знаю.

И ушла, бережно, беззвучно прикрыв за собой дверь. А он остался сидеть, с умом на раскоряку. Затем пошёл в ординаторскую готовить выписку Сидоровой. Нади Сидоровой. Вновь зашёл в её палату часа через два. Надина койка пустовала. Спросил у Галины Петровны. И услышал:

– Так ведь ушла она.

– Как ушла?

– Обыкновенно. Вещички свои собрала, с нами попрощалась, пожелала выздоравливать – и ушла.

– Мне ничего просить не передала? – нескладно выстроил фразу.

– Про вас ничего не сказала. А вы разве не знаете?

Вышел в коридор, спросил у постовой сестры куда девалась Сидорова. Та сказала, что видела, как она, в платье уже и с сумкой, шла к выходу, подумала, что выписалась она, будто бы перевели её куда-то. Поспешил в ординаторскую, удостоверился, что есть в истории и адрес её, и номер телефона. Позвонил ей, абонент был недоступен. Адрес записал, поехал туда сразу после работы.

Жила Надя недалеко, в старой пятиэтажке. На несколько, с паузами, звонков никто не откликнулся. Позвонил в дверь рядом, пообщался с соседкой, женщиной пожилой и словоохотливой. Надя приходила, потом уехала, когда вернётся, не сказала, вряд ли скоро, потому что оставила ей ключ, поливать цветы. Велела, если будут её спрашивать, никому ничего не объяснять.

С тем и уехал. На следующий день позвонил Никитину, поинтересовался. Тот ответил, что очень ему не понравились её уплотнения и в эпигастрии, и в лимфоузлах, резонно подумал, что лучше перевести её к ним в институт, благо проблем с местами сейчас нет. Спросил Максим, сколько, по опыту его, шансов на благополучный исход. Услышал ожидаемое: толком ещё не обследована, биопсия даже не сделана, не о чём пока говорить.

В следующий день и два затем по нескольку раз названивал ей. С тем же результатом. И, конечно же, эти неотступные размышлизмы, зачем ему это всё, что, кто ему эта Надя Сидорова. Была у Веры поговорка, частенько ему повторяемая, что своей смертью он не умрёт. Нелепая для непосвящённых, ему понятная. Знал за собой эту привязчивую особенность: загружать себя вовсе ему ненужными проблемами, тратить зачем-то на них время, мысли, настроение, воплощённое легендарным «оно тебе нужно?». Но сейчас не тот был случай. Оказалось, нужно. Надя вдруг оказалась нужна ему. Чтобы видеть её, говорить с ней. Нужна, как женщина. И никто, кроме неё и как она. Она, воплощавшая в себе едва ли не все свойства, качества, не нравившиеся ему. Вздор, что противоположности сходятся. Просто нравится у кого-то то, чего сам лишён. Даже позавидовать. Но тут чему завидовать? А ещё – злился на неё. Не за то, что ворвалась непрошено в его жизнь, сделала её досадной, неспокойной. Дура. Вот же дура! Что натворила! Ну, пусть рак, мама там, бабушка, ну и что? Верно ведь ей сказал, не приговор же. Тоже виноват, не сумел убедить? Про операцию на желудке, какую прилично сделает обыкновенный аккуратный, не обязательно маститый, хирург. Что химиотерапия, лучевая, такого нынче уровня, с такими результатами – раньше лишь мечтать можно было. Неужели не ведает об этом, с глухого хутора приехала?..

Куда, дурёха, девалась, зачем? Каждый день может стать если не роковым, так упущенным: стрельнет куда-нибудь – гоняйся потом за этими метастазами. Но если б только это. И доставало не меньше. Тут уж не интуиция, не цыгане в роду, не бесовщина даже. Душ у него капризничает, фотография над диваном, Муськи не стало! Проникла сюда в его отсутствие? Пользовалась душем? Привёл однажды её домой, а затем выпроводил, не приходя в сознание? Потому и думает так часто о ней, что напрочь с панталыку его сбила, покоя лишила?

День, второй, третий. На четвёртый увидел её. Нет, не в эротическом сне и вообще не во сне – сидела на скамейке возле его дома. С сумкой. Подошёл, заморгал:

– Что вы здесь делаете?

– Вас жду, Максим Глебович.

Срывалось с языка «зачем?», но вовремя спохватился.

– Дождались. Пошли. – Взял за руку, ввёл в подъезд, потом в лифт. И пока шли, ехали до его пятого этажа, ни слова друг другу не сказали, только смотрели. Усадил её на диван, сам на стуле напротив.

– Вам тут всё знакомо? Вы ведь раньше бывали здесь?

– Не бывала, вы же знаете.

– Тогда… Тогда как же?

– Лариса рассказывала.

– Какая Лариса? – Догадался какая. – Даже про Муську?

– И про Муську тоже. Я могу вас о чём-то попросить?

– Конечно.

– Я очень голодна. Можете меня чем-нибудь покормить?

– Могу.

Пошли на кухню. В холодильнике тот же джентльменский набор: яйца, кефир, разве что пельмени прибавились. Хлеб забыл купить, зато масло не перевелось ещё, в шкафчике сахар, печенье к чаю. Приемлемо.

Сказала:

– Позволите, я сама яичницу сделаю? – И не дожидаясь ответа: – Глазунью, как вы любите.

– Тоже Лариса?

– Тоже.

– Вы мне потом всё расскажете?

– Я не знаю, сколько это – «всё». Вы разрешите сходить в ванную руки помыть?

– Даже воспользоваться моим капризным душем.

Ляпнул – и оторопел, сразу же уразумел, как двусмысленно могла она воспринять эти его слова. И убедился, что опасения его не напрасны: помедлила с ответом, щёки её порозовели.

– Спасибо. Я эти дни… Если откровенно, сейчас очень бы кстати. – И тоже смутилась, поглядела тревожно.

– Вот и хорошо, – заторопился, чтобы избежать этих их гляделок. – Побудьте здесь, пожалуйста, я всё приготовлю, я быстро.

Поспешил в комнату за полотенцем, потом в ванную, проверил, не отключили ли, с них станется, горячую воду, сполоснул ванну, вернувшись, доложил:

– Мыться подано.

Обратил внимание, что её дорожная сумка так и осталась в прихожей. Домой, значит, не заходила, прямо откуда-то к нему. Откуда-то, где провела эти три дня. Наверняка не у той же Ларисы или у кого-нибудь из близких, где могла бы искупаться под душем. И ни полотенца, ни смены белья с собой не взяла, иначе не осталась бы сумка нетронутой. Стоит сейчас под душем, тешится. Какая стоит, вообразить не трудно, имел удовольствие лицезреть. Есть ли у неё сейчас мужчина? Не здесь он, ездила к нему? Зачем? Советоваться, как быть дальше? Струится вода по роскошным её волосам, по налитой груди, по бёдрам… Ему, вообще-то, тоже не мешало бы принять душ, к тому же день сегодня выдался хлопотливый. Вслед за ней? Шальная, безумная мысль: а вот зайти бы сейчас к ней, сказать, что тоже хочет освежиться… Наваждение… Зачем пришла к нему, сидела, ждала? Кто она ему сейчас? Не пациентка же, не его больная, и не в больнице они. Может ведь повести себя с ней, как с любой другой женщиной, никакими должностными отношениями с ним не связанной. Думала ли она, идя к нему, что останется один на один с мужчиной, который ей нравится? Разве нет? Каждое слово её помнится… Из-за вас, Максим Глебович… Может, когда-нибудь и скажу…

– А вот и я. Большущее спасибо, прямо как вновь на свет родилась…

Волосы под полотенечной чалмой, лёгкое платье липнет к влажному ещё телу. Умытое, светлое, первозданной прелести лицо…

– Я теперь ваша должница.

Во как. Только не пороть горячку, всему своё время. Чему всему? Какое время?

– Вы сказали, будто я видел вас раньше, но не узнал. Заинтриговали, однако. Будет первый ваш долг, отдавайте. Не было же этого, придумали вы зачем-то, признавайтесь.

Остолоп, зачем сказал «первый»?

– А как же глазунья, Максим Глебович? Может, после неё?

Не желает признаваться. Но зачем-то же сочинила это. Не поддался:

– А мы совместим приятное с полезным…

Совмещали. Сначала выясняли, кто всё-таки будет жарить яичницу. Победила она, применив сомнительный приём: мужчинам-де положено уступать дамам. Согласилась на компромисс: творить под неусыпным его надзором. Сюрпризы начались, когда разбивала яйцо. Наверняка плохую услугу сослужило ей желание не ошибиться, не давать повода ему, «стоявшему над душой», подтрунивать над ней. Чуть сильней нужного тюкнула ножом по яйцу, развалилось оно, потёк из него желток. Панически оглянулась, он импульсивно подался вперёд, угодили лицом в лицо, пугливо отпрянули, то ли секунды, то ли целую вечность пялились друг на друга, потом он притянул её к себе, припал к её губам, звякнул упавший нож, руки её сомкнулись на его шее, он подхватил её, неожиданно лёгкую, на руки, понёс в комнату…

Давно стемнело, тусклого света уличного фонаря едва хватало, чтобы различить её лицо. Лежали рядом, приходили в себя, молчали.

– О чём ты думаешь? – спросил.

– О том, чего не хватает мне сейчас для полного счастья.

– И чего же? – повернулся к ней.

– Боюсь говорить.

– А ты рискни.

– Вдруг не простишь мне этого.

– Всё же попробуй, там видно будет.

– Умираю, хочу покурить. С утра ни одной сигареты, боялась, уловишь ты запах, неприятно тебе будет.

– Я уже говорил тебе, помнится, что с тобой не соскучишься.

– А я ответила: а зачем вам соскучиваться? И мне зачем? Много ли в нашей жизни такого, чему можно порадоваться?

– Ты уже второй раз сегодня умираешь. Сначала от голода, теперь без курева.

– Боюсь умереть в третий раз.

– От чего опять?

– От любви. К тебе, жестокому, безжалостному человеку. Какой же ты врач после этого? Зачем ты напомнил мне о голоде? Теперь я не знаю, отчего раньше стану умирать.

– Давай от третьего, иди ко мне…

В полночь яичницу жарил он. Она стояла у раскрытого окна, вожделенно докуривала выпрошенную сигарету.

– Ты так и не рассказала, где я тебя раньше видел, а потом не узнал, – не забыл Максим.

– А ведь мы с тобой за одним столом сидели. На дне рождения. Ты пришёл с Ларисой.

– И я тебя после этого не узнал? Быть того не может.

– Может. Я тогда была Мэрилин Монро.

– Это как это?

– Потом расскажу, сначала желудки ублажим. Да передохнём немного.

– С тобой передохнёшь, как же.

– Тебе завтра на работу.

– А тебе?

– Завтра будет день…

Рассказала. Он слушал, сопереживал. Как затеяла когда-то с ребятишками своими игру на узнавание. Они это сами придумали. Маски, оставшиеся после маскарадного спектакля, путали, надо было опознавать, кто под какой. У неё начались проблемы с желудком, предполагала худшее, ещё и рассорилась тогда с близким ей человеком, настроение поганилось. Из дома не выходила, маялась. Вздумалось ей развлекать спектаклями одного зрителя – себя. Представлять себя кем-то, жить чьей-нибудь другой жизнью, хоть на время расставаясь с опостылевшей своей. Какие-то нелепые зароки себе давала, суеверной сделалась до абсурдного. Ему, наверное, смешно это слушать, но обещала ведь всё рассказать…

С Ларисой подружки они со школы, Лариса и девчонкой была бесшабашной, и девицей безбашенной. Парни у неё как в калейдоскопе менялись, за три года дважды умудрилась замуж сбегать. А потом – бац! – и влюбилась, в доктора одного, лет на десять её старше. Столько и так о нём рассказывала ей, что даже ревновать Ларису начала. На тот день рождения не пошла бы – настроения не было и чувствовала себя плоховато, но узнала, что придёт Лариса со своим доктором, захотелось поглядеть на него поближе. И заявиться вдруг решила эдакой Душечкой из «В джазе только девушки». Поспособствовал тому попавшийся на глаза белый парик. Душечки, правда, из неё не получилось, желудок разболелся, не до того стало. Пробыла там недолго и ушла бы раньше, если бы не Ларисин доктор. И не в том лишь дело, что понравился он ей, хотя понравился и очень. Случилось необъяснимое. Поверила вдруг ему. Верней, не ему, а в него. Возникло вдруг ощущение, что рядом с ним преобразится её жизнь, чуть ли не провидением ей послан. Всё расспрашивала о нём Ларису, каждой мелочью интересовалась. И когда пришлось ложиться в ту, где работал он, больницу, вновь сочла это не случайностью. Когда же оказалось, что ещё и угодила к нему в палату, вообще уверилась, что если суждено ей переломить незадавшуюся судьбу, то лишь рядом с ним. И так же отчётливо поняла, что всё это рушится, пропадает, узнав, о переводе в другую лечебницу. А доктор этот уговаривал её расстаться с ним, даже после того, как пришла к нему просить, чтобы не отдавал её. Тоже знак ей, чтобы не ждала, не надеялась, ничего не сбудется. Затем уже всё остальное, он знает…

– А почему ты такой заявилась в больницу, тоже во что-то играла? – спросил, чтобы сказать что-нибудь, не отмалчиваться.

– А. это… – усмехнулась. – Не знаю, нашло на меня. Эдакая роковая женщина-вамп, всех сразить, всех взбудоражить. Тебя изумить. Наваждение какое-то, ты не поймёшь. Только не спрашивай, где я эти дни была, – опередила его следующий вопрос.

– Потом расскажешь?

– Нет. Может быть совсем потом-потом. Если будет у меня это потом-потом.

– Будет, я тебе обещаю.

– Но в одном признаюсь. Я ведь всё время думала о тебе. И все твои обещания, что болезнь моя – не приговор, нисколько не разуверили меня. Но вот зациклилась на том, что обречена, если ты от меня откажешься. И тогда уж точно ни меня никогда не будет, ни дочки моей. А ещё – что люблю тебя, и зачем мне жить или не жить, если не нужна тебе. Вдруг проснулась среди ночи, быстро собралась и помчалась на вокзал. Знала зачем. Сяду на скамейку возле твоего дома и стану ждать тебя. Если не позовёшь, так и буду сидеть пока… Пока не знаю что…

В Минеральных Водах оказался я по служебной надобности. Он приехал туда с Надей по рекомендации наблюдавшего её гинеколога. Завершался седьмой месяц Надиной беременности, ни её, ни ребёнка состояние каких-либо опасений для такого вояжа не вызывали. И вдруг, в последний уже день, отъезда, начались у неё схватки, повезло, что не случилось это в дороге. Обошлось. Родила мальчишку, здоровенького, слава Богу, теперь ждал он, когда её выпишут…

Красавица

Даша Рабинович – моя единственная подруга. Мы с ней знакомы пропасть лет, в школе за одной партой сидели. С тех пор много прошло через мою жизнь людей, мужского пола и женского, дружила, любила, без некоторых уже и жизни своей не представляла себе. Двор, школа, университет, работа, отдых, сюда же случайные знакомства, да мало ли всего. Но как-то так получилось, что теперь, когда маячит передо мной рубежный для женщины тридцатник, друзей у меня, кроме Дашки, по большому счёту не осталось. Нет, я не страдаю от недостатка общения, скорее, наоборот, тягощусь подчас необходимостью общаться с людьми, которые не нужны мне и не интересны. Приятели, знакомые не перевелись, друзей, кроме Дашки, нет.

Комплекс неполноценности мне не ведом. Это естественно, если женщина хороша собой, а я ведь не просто хороша, я красива. Даже очень красива. И всегда была красивой. Была самой красивой девочкой в детском саду и на утренниках изображала всяких там снегурочек и принцесс. Была самой красивой девочкой в школе, и мальчики осаждали меня с первого класса. Была самой красивой девушкой в университете с подобающим отношением ко мне преподавателей и студенческой братии. А ещё я престижная женщина. То бишь такая женщина, появиться с которой «на людях» льстит мужскому самолюбию. Ибо очевидно, что мужчина должен обладать несомненными достоинствами, дабы заслужить право на общество красивой женщины. Или, что одно и то же, обскакать на этом выпендрёжном поприще ушлых конкурентов. Не говоря уже о том, что, кто бы спорил, и поласкать красивую женщину наверняка приятней, чем рядовую гражданку.

Я не только красива, но и умна. Из хорошей, интеллигентской семьи, достаточно по нашим меркам образована, начитана. Со вкусом у меня тоже всё в порядке – и одеться, и подать себя умею. И вредных привычек у меня нет. К спиртному я равнодушна, разве что покурю иногда с Дашкой.

Я, наконец, как писывали когда-то в характеристиках, морально устойчива. Уже хотя бы потому, что брезглива и воротит меня от жлобства, разнузданности в любом проявлении. Потом, я врач, и не самый, надеюсь, плохой. Заветная мечта едва ли не каждого мужика – иметь под боком собственную докторицу. Очень удобно.

Был когда-то очень симпатичный фильм, литовца Подниекса, если не изменяет мне память, с интригующим названием «Легко ли быть молодым?». Так вот, легко ли быть красивой? В моём случае не только красивой, но и со всеми нескромно перечисленными выше довесками. Не могу и не хочу судить о других и за других. Зато всё о себе я знаю. Мне двадцать девять, живу с родителями в двухкомнатной «хрущёвке», работаю рядовым кардиологом в захудалой поликлинике, если бы не папа с мамой, на одни колготки, а они у меня рвутся удручающе быстро, зарабатывала бы. Замужем не была, жениха нет. В том смысле, что нет мужчины, за которого хотела бы выйти замуж. Из друзей – одна Дашка. И на том спасибо, без Дашки я вообще зачахла бы. Дашку я люблю.

Красотой Даша не блещет, но очень привлекательна. Настоящий русский тип. Верней, тот тип, который повелось называть русским. Русоволоса, круглолица, курноса. Худосочностью и в детстве не отличалась, теперь же налилась, округлилась, перетекла в комплекцию, уважительно или щадяще именуемую дородностью. Впрочем, Дашу это мало волнует. Её, счастливицу, вообще мало что волнует. Она восхитительно, неподражаемо ленива. Не ленью бездельника и захребетника, а неистребимой тягой к вальяжному, созерцательному покою. И очаровательно медлительна. В словах, в движениях, в улыбке. Даша, с кошачьей грацией сидящая с ногами на диване и глядящая умиротворёнными, с чуть приспущенными веками зеленоватыми глазами, – олицетворение уюта, домашнего покоя и тепла. С ней молчать так же хорошо, как и разговаривать. У Дашки в сравнении со мной есть одно немаловажное преимущество: у неё есть своя квартира. Несравненное благо для женщины.

Дашкина фамилия у всех вызывает изумление. Это не её фамилия, мужа. Мишка Рабинович был хорошим парнем и хорошим мужем. Это я их, кстати, познакомила. Нет, он не умер и не пропал, они развелись. Из-за преферанса. К нему друзья приходили играть в преферанс, другой квартиры у них не было. Курили, спорили, засиживались допоздна. Однажды Дашкино терпение лопнуло. Сказала Мишке, что ещё одни посиделки – и она ему больше не жена. Тот сопротивлялся, уговаривал её, что не велика беда, если раз в неделю соберутся ребята. И ведь не может он им заявить, что жена-де запрещает ему водить в дом друзей. Дашка считала, что может. Коса на камень, при всей Дашкиной уживчивости, психанули вдруг оба, чего только в жизни не бывает. Дальше – больше, со слонами и мухами. Пыталась я пресечь это безумство, но безуспешно. Не лишним будет сказать, что женились они по обоюдной любви, я тому свидетель. Рассказать кому-то, из-за чего расстались два умных, любящих человека – не поверят же! И, тем не менее, как анекдот можно рассказывать. Мишка в довершение ко всему классный программист, хорошо зарабатывает. Он уже полтора года женат, у него годовалая дочь. К Дашке изредка забегает чайку попить и покалякать, денежек ей подбрасывает. Без них Даша со своей нищенской зарплатой лаборанта давно бы ноги протянула.

Фамилия Даше, сами понимаете, жить не помогает. Даже при её очевидной славянской внешности. Порой очень-очень не помогает. Я, помнится. советовала ей не брать после замужества Мишкину не просто семитскую, а ставшую почему-то анекдотической фамилию. Не из антисемитских, боже упаси, побуждений советовала. Чтобы не усложнять жизнь. И ей, Даше, и, если Мишка согласится, будущим детям. Не она, увы, первая, и не она последняя, жизнь такая. Дашка тогда на меня обиделась. Но ведь девичью свою фамилию и после развода не вернула. Не потому, что сохранила к Мишке такие уж симпатии. И не из принципа. Всего-навсего избавила себя от муторной суеты со всякими хождениями, бумажной волокитой, очередями. Не по нутру ей. В этом вся Дашка, и за это я её тоже люблю.

У меня и фамилия безупречная – Орлова. А с дискриминацией я столкнулась один раз в жизни. Пострадала из-за своей внешности. Чем была просто ошарашена. Университетская приятельница моя работает в добротной областной больнице, узнала, что в реанимационном отделении возникла вакансия. В стационар, тем более такой, попасть очень непросто, и перейти туда из моей замороченной поликлиники лишь мечтать можно было. Приятельница позаботилась обо мне. К тому же заведующий отделением доводился ей каким-то дальним родственником. Она договорилась о встрече, и я, суеверно натощак, точно в назначенное время предстала перед своим будущим, как надеялась, начальством. К визиту, разумеется, подготовилась. Строгий костюм, минимум косметики, взгляд смышлёной собаки.

Он мне сразу понравился. Будь он лет на пятнадцать-двадцать помоложе, я бы, пожалуй, могла и увлечься им. Хотя принципиально никаких амурных и даже с намёком на таковые дел с женатыми мужчинами стараюсь не иметь. Мне вообще такой тип мужчин по душе – поджарый, с просторным лбом и твёрдыми, резко очерченными губами. А седой ёжик на голове не старил, придавал, наоборот, ему шарма и мужественности. Но более всего привлекли меня его глаза. Внимательные светло-карие глаза умного, много повидавшего и знающего себе цену человека.

Я села напротив, по-ученически сложила руки на коленях. Он долго, откровенно разглядывал меня, потом негромко сказал:

– К сожалению, я не смогу предложить вам работу.

– Почему? – огорчилась я. – Уже кого-нибудь взяли?

Он снова помолчал, а когда заговорил, я вконец растерялась. Нет, сказал, не взяли, и приятельница отрекомендовала меня ему с самой лучшей стороны. Да он и сам видит, что человек я достойный, глаз у него намётанный. Но есть у меня один дефект, подсказывающий ему, что мы не сработаемся.

– Какой дефект? – захлопала я ресницами.

– Вы очень красивы. Слишком красивы. У меня с вами будут проблемы.

И я прозрела. Господи, примитивщина какая! А я-то, дурёха, сказки начала сочинять – лоб такой, глаза такие… Обыкновенный старый похотливый козёл. Нашёл дефективную! И даже не считает нужным хоть как-то завуалировать предлагаемую сделку. Сейчас мне, чтобы заполучить работу, требуется лишь загадочно улыбнуться и так же прозрачно намекнуть, что проблем может и не быть. Вот уж этого он, наглец, не дождётся. Надо было, конечно, уходя, сказануть ему на прощанье пару нелестных слов. Чтобы счёт сравнять. И чтобы не думал он, что любая пакость остаётся безнаказанной. Или, по крайней мере, взглядом хлестануть, чтобы удостоверился, что не все такие дешёвки, как он. Но ни того, ни другого я делать не стала. Противно было. Тем более противно, что он мне в самом деле понравился, поверила ему вдруг.

– Жаль, – сказала я, вставая, – видать, не судьба. – И всё-таки не удержалась, добавила: – Буду, значит, жить дальше со своими дефектами, а вы со своими.

Тут и он прозрел. Оказалось, он умеет краснеть. Вот уж не подозревала, что такие хваткие, циничные люди не разучились ещё краснеть.

– Фу, – досадливо поморщился он. – Ерунда какая-то получается! Да погодите вы, сначала выслушайте меня!

Я выслушала. Стоя, не присаживаясь. И поведал он мне, что у него в отделении работают в основном молодые мужчины. И у них сложился хороший, дружный, работящий коллектив. А моё появление наверняка внесёт, не может не внести, большую смуту. Начнутся неминуемые влюблённости, ухаживания, ревности, выяснения отношений. Что поделать, такова, увы, мужская природа. Вне зависимости от того, буду или не буду я отвечать кому-нибудь взаимностью. Он такие ситуации не раз уже в жизни претерпевал, так что сомневаться не приходится. А ему всего год до пенсии, потом откажется от заведования, и хочет он этот год прожить по возможности без лишних проблем. И не может он допустить, чтобы развалился с таким трудом подобранный и вышколенный им коллектив. Тем паче, что реанимационное – не чета любому другому отделение, они должны быть единой, спаянной командой. Я должна понять это и не обижаться.

– Значит, мне, чтобы стать членом вашей работящей и спаянной команды, пришлось бы делать пластическую операцию? – съязвила я. – Нос, например, свернуть, или зубы повыдирать?

– Гениальная идея, – впервые улыбнулся он. – Хотя, боюсь, даже это не очень-то испоганило бы вашу внешность. Вы, доложу вам, редкостно красивый экземпляр.

– Спасибо за комплимент, – не вернула я ему улыбку. – Всего доброго вам и вашему спаянному коллективу.

Шла к двери, и почему-то до последнего надеялась, что он остановит меня, возобновит разговор. Но не остановил и не возобновил. Я, экземпляр, шагала к выходу по длинному больничному коридору и не знала, плакать мне или смеяться.

А в нашем бабьем царстве, поликлинике, и мужчин-то почитай не было, разве что дружок мой хирург Гоша. Мужик весёлый, неглупый, животастый, выпивоха и бабник, успевший трижды жениться и заиметь, соответственно, троих дочерей, называл их спиногрызами. Мне Гоша нравился, не в чувственном, понятно, смысле. Знал он бесчисленное множество анекдотов, смешно их рассказывал и вообще мужиком был лёгким, незанудливым. Единственный мужчина, которому «дозволялось» изредка поприставать ко мне, эдакий дружеский «производственный», на грани фола, флирт. Ну, конечно же, «возмущалась» я, по рукам его шлёпала. Но по рукам, не по щекам. Правила игры соблюдала. И он тоже соблюдал, грань эту не переходил.

С друзьями мужского пола у меня проблемы с девчоночьих лет. Ведь все или почти все выбирают партнёра не только для себя. Хоть и стыдятся самим себе в этом признаваться. Нечто вроде показателя собственной качественности. Партнёр должен соответствовать. И невольно смотрим мы на него или неё оценивающими глазами других. Вплоть до того, что зачастую не решаемся встречаться с понравившимся человеком, способным вызвать иронические усмешки окружения. Самое смешное, что происходит это не только в школярском возрасте. У меня, признанной красавицы, эта дурацкая проблема вырастала до гигантских размеров. Не могла себе позволить выбрать «обыкновенного» парня. Требовался принц. А где они, принцы? Боялась я разочаровать подруг, и не только подруг, смотревших на меня восхищёнными и завистливыми глазами.

То же самое и с замужеством. Все уверены были, что уж я-то отхвачу себе такого муженька, какой другим не снился. Рассчитаюсь я своей красотой за земные и неземные блага. Так долго и упорно вдалбливали в меня эту мысль, что я и сама поверила. Но возникла и обратная связь. Далеко не каждый парень, а затем и мужчина решался покорять меня, даже просто знакомиться. Считали, что нет у них шансов, а быть пренебрежительно отвергнутым самолюбие не позволяло. Не однажды случалось такое с ребятами, которые понравились мне.

Впрочем, особи мужского пола нравились мне редко. Всё-таки планку держала высоко, не разменивалась. Это уже не для окружения, для себя. Невинной в свои двадцать девять, конечно же, не осталась. Девственность я потеряла в пятнадцать лет. И отдалась не по любви, даже не по симпатии. Меня изнасиловали на новогоднем школьном вечере. Три пьяных гадёныша из выпускного класса. Заманили, затащили в дальний пустой класс, поиздевались. Я потом хотела покончить с собой, если бы не Дашка, наверняка руки на себя наложила бы.

Жить я осталась, однако история эта бесследно для меня не прошла. Нет, мужененавистницей не стала, но долго ещё даже случайное прикосновение мужской руки вызывало опасливо-гадливую дрожь. Спасибо Глебу, исцелившему меня. Глеб был тем самым принцем, которого ждут девушки и которого ждала и дождалась я. С ним я поняла, какая это радость – любить и быть любимой. Но он уехал. В другую страну. Звал меня с собой, а я не рискнула. В основном из-за мамы с папой. Никогда себе не прощу. Теперь уже ничего не поправить. Он женился, новости о нём узнаю от общих знакомых.

Были у меня потом ещё две интимных связи. Без любви. Нравились они мне, конечно, иначе не соглашалась бы, но не более того. И физиология давала о себе знать, куда ж от этого денешься. Что хуже всего, после первой же близости нравились они несравнимо меньше, Глеб ли тому причиной, или сломалось что-то во мне. А уж о том, чтобы соединить жизнь с кем-либо из них, и мысли не возникало. Восставало что-то во мне, как тисками держало. Счастливая Дашка, она никогда не комплексовала.

Даша Мишке не изменяла, но после развода кое-какие мужички у неё водились. Я всех их знала, тайн у нас друг от друга не было. И удивлялась её невзыскательности. Создавалось порой впечатление, что ей попросту лень сопротивляться. Особенно нравилась она южным мужчинам. Беленькая, округлая Даша сражала их наповал. Опять же боюсь показаться националистской, но я к этой братве, особенно к приезжей, залётной, отношусь с немалым предубеждением, больно уж много негожего о них наслышана и навидана, в поликлинике ведь работаю. Живу в страхе, что может Дашка влипнуть в какую-нибудь скверную историю. Застав у неё однажды залётного такого джигита, наглого и вида бандитского, устроила ей потом настоящий скандал. Дашка обещала мне, что впредь будет осмотрительней, хотелось бы в это верить.

Сама же я сейчас пребывала в довольно длительной лирической паузе. Ни с кем не встречалась. Ни настроения не было, ни желания. Но прежде всего – не было того, с кем хотелось бы встретиться. И совсем испортилось настроение после визита в это реанимационное отделение. Прошла уже неделя, а я всё переваривала в себе тот злополучный разговор с Дегтярём. У него и фамилия, накручивала я себя, была какая-то мажущая. И звали тоже вычурно: Матвей Самсонович. Как его, интересно, жена, близкие зовут? Мотя? Очаровательное имя для такого мужика.

Неожиданно поймала себя на том, что думаю об этом Моте подозрительно часто. И не только подробности нашей беседы вспоминаю. Вспоминаю его узкое лицо со светло-карими, устало-насмешливыми глазами, алюминиевый ёжик на голове. Вспоминаю, а это для меня в мужчинах едва ли не самое значимое, его крупные, белые, прекрасной лепки руки, которыми безостановочно вертел он – привычка такая? нервничал из-за того, что отказывал мне? – синий фломастер. И безмерно удивилась, когда вдруг поняла, что хочется мне подержать эту руку в своей руке. А ещё – провести ладонью по его седому ёжику – колючий ли, мягкий?

Попытаться объяснить это словами невозможно. Это не было даже намёком на мимолётную влюблённость, увлечение. Да и не могла я увлечься и тем более влюбиться в старого, старше моего отца, мужчину, наверняка деда уже. Тут было что-то другое. Какое-то навязчивое, патологическое желание снова увидеть его, услышать его голос и, самое необъяснимое, коснуться его руки, волос. Казалось почему-то, что лишь таким сомнительным способом смогу избавиться от наваждения.

Но вызревала ещё одна идея, достойная лукавого, от Евы длящегося, роду-племени, – поквитаться с ним. Нет, не отомстить – не настолько я пакостная женщина. Просто заставить его побывать в моей шкуре. В шкуре отторгнутого человека. Пусть бы он влюбился в меня, а я бы до него, экземпляра, не снизошла. Не по Сеньке, мол, шапка. У него свой спаянный коллектив, а у меня свой. Правда, несколько подмочена была эта увлекательная забава тем, что мне вдруг в самом деле захотелось, чтобы он в меня всё-таки влюбился. Чертовщина какая-то.

И я созрела, начала вынашивать планы нашей случайной встречи. Здесь особых проблем не было, ведь в одном с ним здании, только этажом ниже, работает та моя приятельница. В поликлинике я принимала в первую смену, заканчивала в три, он же наверняка оставался в своём проблемном отделении дольше, тем более в операционные дни. При большом желании пересечься с ним труда не составляло.

Ну, ладно, – размышляла я, – допустим, пересеклись, даже, если повезёт, перекинулись парой слов. Дальше что? Не назначать же ему свидание. Устраивать новую случайную встречу? Мне нужны были хотя бы четверть часа, чтобы спокойно, не наспех, пообщаться с ним. И обязательно наедине, что в больнице сделать непросто. И вообще желательно не в больничной обстановке, когда он в халате и «при исполнении». Оптимальный вариант – чтобы он, допустим, немного проводил меня. Поговорили бы о том-сём – и, убеждена была, закончилась бы эта чертовщина. Никаких прикосновений не понадобилось бы. Но не поджидать же его, прячась за углом. Причём неизвестно сколько времени – он ведь может и до ночи там торчать. Во-первых, я уже не в том возрасте и положении, чтобы опускаться до столь унизительных приёмов. А во-вторых, он, скорей всего, приезжает и уезжает на машине, не под колёса же мне бросаться.

И я решила положиться на удачу. Съезжу в больницу, покручусь немного, а там как получится. Сделать это решила не откладывая, следующим же днём, но, по поговорке, человек предполагает, а Господь располагает. Вечером зазвонил телефон. Ольга Петровна? – спросил мужской голос.

– Да, кто это? – ответила я, пытаясь припомнить, кому он принадлежит.

– Некто Матвей Самсонович, если не забыли ещё такого.

Теперь узнала. А насчёт того, не забыла ли, много могла бы ему интересного рассказать. Изумилась так, что едва трубку не выронила. И, конечно же, задала, растерявшись, глупый вопрос:

– Как вы узнали мой номер?

Будто так уж трудно было сообразить, что он родственник приятельницы, сватавшей меня ему.

– Сердце подсказало, – хмыкнул он, и я сразу же явственно вспомнила, как он улыбается.

– Что оно вам ещё подсказало? – Я понемногу приходила в себя.

– Знаете, – уже, судя по голосу, не улыбался, – у меня после нашего разговора остался неприятный осадок. Откровенно сказать, всю неделю покоя не даёт. Боюсь, вёл себя, мягко выражаясь, не по-джентльменски.

– Вы передумали и хотите взять меня со всеми моими дефектами? – Я уже способна была острить, но тут же подосадовала о двусмысленно прозвучавшем «взять меня».

– Я по случаю оказался недалеко от вашего дома, – уклонился он от ответа. – Если вас не затруднит минут через десять-пятнадцать выйти, мы могли бы продолжить наш диспут. Совсем ненадолго.

Я ответила не сразу. И не только для того, чтобы, соблюдая неписаные правила вековой игры, не соглашаться сразу на мужское предложение встретиться. В самом деле творилась какая-то чертовщина. Всё мною придуманное необъяснимо сбывалось, вплоть до прогулки вдвоём. Зато в одном сомневаться не приходилось: он мною заинтересовался. И наверняка не только как потенциальным сотрудником. Стал бы он иначе телефон мой разыскивать и по случаю возле дома околачиваться. Уйти из поликлиники мне очень хотелось, но желание пообщаться с ним было не меньшим.

– Разве что ненадолго, – сдержанно произнесла я и деловито закончила: – Через двадцать минут.

Девятнадцать из двадцати провела у зеркала. Вышла красивая и задумчивая. Он уже ждал. Без белого халата, в тёмном костюме, выглядел стройней и моложавей.

Я протянула ему руку, и первый номер концертной программы – прикосновение – состоялся. Ладонь у него оказалась тёплой и сухой. Чему я порадовалась – со школьной поры питаю отвращение к потным рукам. Ничего, однако, не почувствовала. Сердце не дрогнуло, но и разочарования не ощутила. Просто поздоровались. Вот и голос его, теперь нетронутый телефоном, услышала. Тоже не событие.

Сказал он, что счёл неудобным приглашать меня в больницу, выбрал этот, нейтральный вариант. Благо, погода хорошая и надеется он, что не очень побеспокоил меня своим внезапным появлением. Я слушала вполуха и удостоверялась, что интуиция не подвела меня: дабы развеялось моё наваждение, достаточно было ещё раз повидаться с Мотей. А каков на ощупь его серебристый ёжик, не принципиально уже. Теперь меня больше занимала практическая сторона – захочет ли он принять меня в своё отделение. Вот ради этого стоило понравиться ему. И если попытается сейчас кадрить меня – а для чего тогда припёрся сюда? – не намекать ему на Сенькину шапку. Но и никаких авансов не выдавать, пусть проникнется, что ни о какой сделке и речи быть не может.

Октябрь в этом году выдался погожий, но день заметно сократился. Сейчас, в начале восьмого, быстро темнело, я уже с трудом различала его лицо. А он, соответственно, моё. Что не в мою пользу. Хорошо бы ему пригласить меня, например, в кафе – вот, кстати, на углу светится, – посидели бы, кофейку попили, веселей говорилось бы и слушалось. И удобней, чем бродить взад-вперёд по плохо освещённой улице.

В кафе он меня не пригласил, прошли мимо. И говорить пришлось не ему, а мне. Обрёл он волею обстоятельств право, какое прежде ни одному мужчине без моего на то желания не выпадало: получать информацию о моей сугубо личной жизни. Сделал он это элементарно, всего-навсего сказал:

– Не сочтите меня невежливым, но мне бы хотелось узнать о вас побольше. Вы же понимаете, Ольга Петровна, это не праздное любопытство.

– О личной жизни тоже? – с намеренным смешком ответила. Хоть и не сомневалась, что стержневые данные – замужем ли, дети, как и с кем живу, узнал он у своей родственницы.

– Разумеется, не на уровне свечки, – тоже рассмеялся он. Даже не рассмеялся, а как-то несолидно, по-мальчишески хохотнул. Работодатель ведь, пришлось откровенничать. Когда и что закончила, где и кем работала, чему научилась. О личном – что ему профессионально следовало знать: мужа и детей нет, поэтому любые дежурства для меня не проблема. И в обозримое время обзаводиться семьёй и, соответственно, беременеть не собираюсь. Иными словами: не сбегу в декретный отпуск, поставив его перед необходимостью снова искать и учить другого врача. Извечная головная боль всех руководителей, кстати.

– Не зарекайтесь, – покачал он выцветшим бобриком. Помолчав, прибавил: – Но верно и то, что ваши приснопамятные дефекты всё-таки способны попортить жизнь и вам, и моим драгоценным однополчанам.

Чтобы сменить не доставлявшую мне удовольствия тему, дерзко спросила:

– Надеюсь, и мне полезно будет узнать, чем занимается влюбчивый коллектив реанимационного отделения во главе с бдящим о его нравственности шефом?

Уже совсем стемнело, мы поравнялись с Дашкиным домом, на третьем этаже светилось её окно. И мне вдруг пришла в голову лихая мысль. Затащить его к Дашке, попить вместе кофейку, может, и винцо у неё сыщется, потрепаться, расслабиться – и никуда от меня этот Мотя Самсонович не денется, я очень постараюсь. И вообще вряд ли сыщется человек, если он не дремучий бирюк, который бы не проникся симпатией к сотрапезникам, не захотел понравиться гостеприимным хозяевам. А за Дашкой дело не станет. Заодно почти наверняка смогу определить, вызвал он меня только по «морально-производственным» соображениям или всё же приглянулась ему как женщина. Зябко повела плечами, вздохнула:

– Что-то стало холодать, Матвей Самсонович. Слушайте, есть хорошая идея. Здесь моя подруга живёт. Давайте заглянем на пару минут, кофеёк горячий сообразим.

Он остановился, вытянул шею, силясь разглядеть в надвигавшейся тьме моё лицо. Я его понимала. Ведь это уже классика: женщина приглашает мужчину зайти выпить чашечку кофе. Что не к себе домой, а к подруге – не существенно. Почти равносильно тому, что предлагает многообещающее продолжение встречи. Кстати сказать, вызревавшую мыслишку влюбить старикана в себя, а потом щёлкнуть по носу, я ещё не похоронила, держала про запас. Опасалась, что задаст он такой же классический барашкин вопрос «а это удобно?», но Матвей Самсонович лишь беспроблемно плечами пожал:

– Что ж, идея зрелая. Но с одним небольшим дополнением: кофе соображать буду я.

Подивилась я этому дополнению, но большого значения не придала. Вдавливая кнопку Дашкиного звонка, тревожилась я, что подружка может быть дома не одна, с каким-нибудь кавалером. Самый нежелательный вариант: с таким, кого за один стол с Мотей сажать нельзя, печальный опыт имелся. Но везение не покидало меня, Дашка пребывала в одиночестве. В своём игривом халатике, преступно являвшем миру львиную долю белейшей спелой груди, валялась на диване с очередным детективом.

Я всегда завидовала Дашкиной невозмутимости. Моё неожиданное появление с незнакомым пожилым господином нисколько её не смутило. Я, чтобы сразу же внести ясность, выпалила, едва переступив порог:

– Дашенька, это Матвей Самсонович, заведующий реанимационным отделением, я тебе рассказывала. А это, Матвей Самсонович, бесценная моя подруга. Мы, Даша, всего на несколько минут, кофейком согреться. Кофе у тебя, надеюсь, не перевёлся?

– Не перевёлся, – разулыбалась Даша, протягивая ему руку. – Рада познакомиться, доктор. Между прочим, у меня для согревания что-нибудь и покрепче кофейка найдётся. Если, конечно, вы не убеждённый трезвенник.

Умница Дашка, палочка моя выручалочка, мгновенно оценила ситуацию. Оставалось выяснить, как Мотя отреагирует на напиток «покрепче».

Он и здесь не стал чиниться, посетовал лишь на то, что невольно попал впросак, заявившись в гости с пустыми руками, пообещал не остаться в должниках. После чего попросил у Даши позволения самому приготовить кофе и направился в ванную мыть руки.

Воспользовавшись его отсутствием, я быстренько посвятила Дашку в причину нашего с Мотей появления и в план дальнейших действий. Всё сводилось к тому, что мы – почему-то я говорила о нас двоих – должны растопить Матвея Самсоновича до восковой мягкости, чтобы лепить затем из него нужные нам фигуры. Прежде всего для того, чтобы решился вопрос о моей дальнейшей работе. Есть у меня, сказала я Дашке, ещё одна хитрая задумка, но пока говорить о ней преждевременно. Дашка озаботилась тем, что в холодильнике у неё всего одна, и то початая, бутылка вина, маловатая для растопления такого мужика. Я возразила, что сила не в количестве, а в качестве сопровождения.

Проявить себя во всём желаемом блеске великого умельца по сотворению кофе Моте, к его искреннему огорчению, не удалось. Кофе у Дашки был растворимый. Но посидели мы славно. Приемлемых съестных припасов у Дашки отродясь не водилось, поэтому закуска была выставлена более чем скромная и причудливая. Малосольные огурчики из мною же подаренной Даше банки маминой заготовки, мамино же клубничное варенье, художественно нарезанные мною ломтики колбасы, два бумажных стаканчика йогурта и обречённо затвердевшее в битве с быстротечным временем бисквитное печенье. Зато кофе вдоволь и оформление затейливое. Мы-то с Дашкой ко всему этому были привычные, молодые наши желудки не роптали, но и опасения, что великовозрастный доктор спасует перед таким экзотическим ассорти, оказались напрасными.

Приторно-тягучий Дашкин кагор пили мы маленькими глотками, чтобы подольше хватило. Стоило это делать хотя бы для того, чтобы послушать хотя бы очередной Мотин тост. Доводилось мне бывать в компаниях очень высокого интеллектуального уровня, слушать людей остроумнейших, великолепных рассказчиков, признанных корифеев застолья. Но вряд ли кто из них мог бы потягаться с Матвеем Самсоновичем.

Мотя был бесподобен. Вот уж не ожидала от степенного, убелённого классическими сединами доктора такого юного задора и темперамента. И не только байками нас развлекал, анекдотами смешил. Обладал он уникальным даром о самых, на первый взгляд, обыденных вещах и событиях рассказывать так, что глаз от него отвести было невозможно. Казалось, говори он с нами ночь напролёт – до утра бы ему с тем же пылом внимали. И как-то незаметно перестала я замечать сокрушительную возрастную разницу между нами, давно не бывало мне так легко и хорошо.

Говорят, женщина любит ушами. И немало тому примеров, когда редкостные красавицы выбирают себе в любовники и мужья неприметных внешне, но ярких, умных и, особенно, остроумных мужчин. Эзоп – хрестоматийный пример. Матвей Самсонович, убеждена, мог бы при желании очаровать любую женщину одними своими речами. Но я только сейчас разглядела, насколько он хорош. Той нечастой мужской красотой, которую неспособны загубить ни время, ни печали. Которая с годами лишь набирает крепости как, расхожее сравнение, благородное вино. И я бы, наверное, уже не хотела повстречать его былым юным и чернявым – такой, с упрямым седым ёжиком на лобастой голове, был он мне милей. Как же я раньше не заметила, что и тяжёлые веки, и кинжальные продольные складки на его щеках не следы увядания, а олицетворение неколебимой мужественности, прочного, надёжного мужского характера. Рядом с ним все мои прежние молодые и прыткие избранники – вода на киселе.

Вряд ли тут дело в выпитом вине, хотя питок я никудышный и легко пьянею. И сколько я того вина выпила? – неполная бутылка на троих. Но сомнение во мне зародилось просто немыслимое, даже крамольное. Пришлось бы мне сейчас выбирать между навсегда, казалось, полонившим моё сердце Глебом и нынешним Матвеем Самсоновичем – призадумалась бы. Фантастичней всего, что революция эта во мне свершилась за какие-то час-полтора.

Не избежала его магнетической притягательности и Дашка. Очень любопытно было за нею наблюдать. Кокетничала с ним напропалую, зеленоватые глаза её заискрились отмытым, изумрудной чистоты блеском. Уж наверняка не по моему заданию.

Но Даша была мне не соперница. Я уже знала, что всё больше и больше нравлюсь Матвею Самсоновичу. Не играло роли, что он ни взглядом, ни словом не отдавал мне перед Дашей предпочтения. И вообще держался так, словно мы все трое бесполые существа. Но какой была бы я женщиной, если бы не почувствовала, что желанна глядящему на меня мужчине?

Бутылка опустела, кофе уже душа не принимала. Я заметила, что Матвей Самсонович тайком поглядывает на часы. И тут огорошила меня Дашка. Включила свой старенький магнитофон, нашла какую-то восточную, протяжную музыку, сделала перед Матвеем Самсоновичем дурашливый книксен. Тот, естественно, изобразил радостную готовность. Я смотрела, как они танцуют – медленно, едва переступая ногами. Дашка, не укрылось от меня, незаметно старалась приобщиться к нему своей выдающейся грудью, но партнёр своевременно и ловко разворачивал подружку, сохраняя целомудренную дистанцию и что-то улыбчиво ей нашёптывая. А я поймала себя на том, что завидую. Дождалась, пока закончится мелодия и, всякие условности презрев, сменила Дашу. Прижиматься к нему я, наученная нескладным Дашкиным опытом, не стала, да и никогда не позволила бы себе, как бы мужчина мне ни нравился. Но хотелось, очень хотелось, чего тысячу лет со мной не случалось.

Танцевальные объятья далеки от любовных, однако и этих для меня хватило, чтобы получать едва ли не сексуальное наслаждение. Ощущать на своём теле его красивые руки, слушать его колдовской голос. Он говорил, что давно так чудесно не проводил время и, будь на то его воля, ни за что бы отсюда не ушёл. Но не предполагал, что столь долго здесь задержится, время уже позднее, а ему необходимо ещё сделать сегодня несколько важных для него звонков. Я поняла, высвободилась из его рук и сказала:

– Дашенька, Матвей Самсонович спешит, нам надо уходить.

Она как-то неопределённо повела плечами и туманно улыбнулась:

– Вольному воля.

От Дашкиного дома до моего десять минут ходу. Мы, словно сговорившись, прошли это расстояние молча, лишь изредка перебрасываясь короткими, мало значившими фразами. Достигли моего тускло освещённого подъезда, вошли, сказать не берусь, я ли к нему первой потянулась, он ли ко мне. Целовались мы страстно, исступлённо, терзая, мучая друг друга. То самое наваждение. Я дошла до такого невменяемого состояния, что, страшно сказать, готова была отдаться ему тут же, в этой замызганной парадной. Со стоном оторвалась от него и, задыхаясь, прошептала:

– Матвей Самсонович, я хочу, чтобы вы знали. Я ваша, ваша и только ваша. И буду ждать вас. Всегда буду ждать.

Он, не выпуская моей руки, снова приблизив ко мне лицо и вглядываясь в меня, как тогда, возле Дашкиного дома, когда предложила ему зайти выпить кофе, так же тихо ответил:

– Вы, Оленька, само совершенство. И невозможно, удручающе красивы. Такая красота создана на погибель мужскую. Понимаете? – на погибель.

– Моя красота тоже ваша, – повторила я…

Долго не могла заснуть, лишь перед самым рассветом забылась ненадолго. Раскрыла глаза, опять с головой погрузилась в коварный омут томительных воспоминаний и грёз. Сердце отчаянно колотилось, вдруг ощутила я, что не выдержу это испытание, если не выплеснусь, не разрешусь от этого мучительно сладкого бремени. И какое счастье, что есть у меня Дашка, единственный в мире человек, способный выслушать и понять.

Тихонько, чтобы не разбудить родителей, выскользнула из дома, побежала по тёмной ещё, непроснувшейся улице к спасительной Дашкиной пристани.

Звонить теперь не было надобности, ключ от Дашкиной двери у меня имелся.

Ни клацанья замка, ни моих шагов они не услыхали. Измаялись, наверное, так, что мертвецким заснули сном. Горел ночник. Покрывало сползло, меня почему-то особенно поразило, какие у Матвея Самсоновича волосатые ноги…

Дорохов

Шварц сидел на коврике перед дверью и всеми доступными ему средствами выказывал радость, вызванную появлением Дорохова, – стучал хвостом, нетерпеливо перебирал лапами, преданно выгибался. Дорохов ритуально покрутил пальцами его мохнатое ухо, затем потряс жёсткую лапу, тихонько приговаривая:

– Что, дружочек, что? Заждался? Работы, понимаешь, много, никак раньше нельзя было. Что, не впускает тебя хозяйка, не жалует? Ну, ничего, сейчас всё устроим. Позвоним, поприветствуем, всё как положено сделаем.

Зина открыла дверь, посмотрела сначала вниз, на пса, потом на мужа. Ничего не сказала, лишь безнадёжно вздохнула, круто повернулась и пошла на кухню раздражённо греметь посудой. Дорохов снял пальто, переобулся в тапочки и пошёл за ней. Подошёл сзади, обнял, ткнулся носом в её шею.

– Ну чего ты, Зинуля?

Зина непримиримо дёрнула плечом, высвобождаясь, не сразу ответила:

– Сам знаешь, чего.

– Опять… Давай, Зин, поговорим спокойно. Что ты предлагаешь?

– Я предлагаю, чтобы этой собаки не было в доме.

– Так он тебе мешает?

– Да, так он мне мешает.

– Не понимаю я тебя.

– Не понимаешь? – изобразила удивление Зина. – А то, что у нас однокомнатная квартира, ты понимаешь? А то, что Вовочка скоро ходить начнёт, ты понимаешь? А что в квартиру уже войти нельзя, вся псиной провонялась – это ты, надеюсь, понимаешь? А что прокормить этого телёнка нужно, тебе тоже, наверное, ясно? А что я изо дня в день…

– Ну хорошо, хорошо, – поспешно перебил её Дорохов, – пусть даже всё так, как ты говоришь. Я спрашиваю, что ты предлагаешь? Убить Шварца? Повесить его? Повесить, да?

– И кличку выдумал дурацкую какую-то!

– Почему же дурацкую? Шварц – это значит чёрный. Он ведь чёрный.

– Уж куда черней! У нас, между прочим, завотделом Шварц. Очень мило получится, если он вдруг к нам зайдёт. И вообще… Думать надо, понимаешь ты? Думать!

Шварц, услышав своё имя, осторожно вошёл из коридора в кухню. Приблизился, вопросительно переводя взгляд с хозяина на хозяйку, а ещё на большую кастрюлю, стоящую на плите.

−Пшёл отсюда, – двинула его ногой Зина. – Только твоей шерсти тут ещё не хватало!

– Место, Шварц! – с деланной суровостью в голосе сказал Дорохов и, дождавшись, когда тот удалится, заговорил, чуть понизив голос, словно опасаясь, что Шварц услышит: – Я ещё раз тебя спрашиваю, что ты предлагаешь? Это же не птичка: вылетела в форточку – и поминай, как звали. Это же умный, породистый пёс…

– Ой, не смеши меня, – замахала, словно обожглась, руками Зина. – Породистый! Дворняга это! А уж ума-то…

– Хорошо, – не стал спорить Дорохов. – Допустим на минуту, что дворняга. Так что же, повесить его теперь?

– Да что ты заладил как попугай, повесить, повесить! Заведи куда-нибудь подальше – и дело с концом!

– Интересно, как ты себе это представляешь? Завести, а потом спасаться бегством?

– Зачем спасаться? Сядь, например, в автобус – и вся недолга!

– Прекрасная идея! А он будет мчаться за автобусом, смотреть в окно и лаять?

– Смотри ты, какая проблема неразрешимая! Что ты из себя недоумка строишь? Привяжи его за поводок да уходи. Кто-нибудь возьмёт.

– Да кто ж его возьмёт?

– Наконец-то! Единственное путное слово от тебя сегодня услышала. Я только одного такого знаю, который привёл в дом этого урода с обрывком верёвки на шее. Второго уже не сыскать, наверное.

– Но зима ведь скоро, холодина какая! – завздыхал Дорохов. – Домашняя собака, пропадет ведь! Ну хоть до тепла потерпи, Зинуля, пожалуйста. Доживём до весны, а там… А там я что-нибудь придумаю. Обещаю тебе.

Зина, не дослушав, открыла дверцу холодильника, постояла перед ним, точно забыла, что хотела взять, потом в сердцах хлопнула ею, повернулась к Дорохову и медленно, раздельно сказала:

– Короче говоря, вот что: так дальше продолжаться не может. Если завтра это животное будет ещё в нашем доме, то меня с Вовочкой здесь не будет. Вот тебе моё последнее слово. Больше на эту тему я говорить не намерена…

Полчаса спустя Дорохов сидел на скамейке во дворе, хмуро курил, пряча зябнувшую руку в рукав пальто, смотрел на всегда радовавшегося этой вечерней прогулке с хозяином Шварца. Уже совсем стемнело, погода всё больше портилась. Ветер разбежался до того верткий и пронизывающий, что не было от него спасения даже в глубине двора, и воздух так пропитался влагой, что понять невозможно – накрапывает дождь или нет. Ноябрь, печаль года.

Шварц развеселился вдруг, зарезвился словно шалопай щенок. Лихо помчался по кругу двора, резко затормозил, поравнявшись с хозяином, всеми четырьмя лапами, и Дорохов не столько увидел, сколько почувствовал, как хлестнула по ногам грязевая шрапнель. Подошёл к подъезду, над которым горела тусклая лампочка, посмотрел на свои забрызганные брюки, чертыхнулся. Подобрал щепочку, принялся счищать ею налипшие комки грязи.

– Нескладный ты какой, – выговаривал тыкавшемуся виновато в него носом Шварцу. – Ну чего ты носишься как угорелый, дурака валяешь? Радоваться-то нечему. Скажи лучше, что мне делать с тобой. Не знаешь? Вот и я не знаю. Только делать ведь что-то обязательно нужно. Видишь, как всё оборачивается.

Дорохов отбросил щепочку, взялся оттирать пятна ладонью. Во двор вошел Григорий Павлович, сосед, остановился:

– Ты куда это, Боря, прихорашиваешься на ночь глядя?

– Куда мне прихорашиваться? Брюки вот Шварц забрызгал, – распрямился Дорохов.

– Что ж он так невежливо с хозяином обходится? Кобелёк-то у тебя смышлёный, морда вон какая, глядит ровно человек, – сказал сосед, поглаживая пса по голове.

– Шварц – золотой пёс, точно ты подметил, Палыч. Разве что говорить не умеет. И породистый. – Вдруг оживился: – Слушай, сосед, может, возьмёшь его себе? Возьми, не пожалеешь. Если тебя вопрос питания смущает, так это не проблема, на себя беру. Я и выгуливать его утром могу, не в тягость. Возьми, Палыч, а?

– Да на кой он мне? – пожал тот плечами. – Будь у меня дом свой, ещё б куда ни шло. А здесь куда же? И так полным полна коробочка.

– А ты случаем не знаешь, кому пёс нужен? Толковый пёс, ласковый. И к порядку приученный.

– Что же ты его отдать хочешь, если он такой хороший? Или хозяйка возражает? Зина у тебя характерная!

– Да не в Зине дело, – смутился Дорохов. – Сынишка мой ходить начинает. Квартира у нас – сам знаешь, какая, не разбежишься. В том-то и закавыка вся.

– Тоже верно. Только, боюсь я, не возьмёт его у тебя никто. Здоров больно. Сейчас таких заводят, чтобы в тазу для мытья помещались. Поспрашивать, конечно, могу.

– Ждать никак невозможно, – признался Дорохов. – Дома такое творится, хоть не появляйся. Пристроить куда-то Шварца нужно. И ведь смешно сказать – вся душа о нём изболелась. Как подумаю, что останется он посреди зимы бездомный – жить не хочется. Возьми, Палыч, выручи. Хоть на время, пока я что-нибудь придумаю.

– Никак не смогу, Боря, – развел руками сосед, – ты уж не серчай на меня. Если б что другое… По чести сказать, куда ж такого в наши пятиэтажки? Хочешь совет хороший? Ты только сразу не беленись, выслушай меня спокойно, не мы эту сволочную жизнь придумали. Сведи ты его завтра к ветеринару. У них там, я слышал, установка такая есть, неизлечимых животных током забивают. В момент, не мучается животина.

Договорись, заплати. Никто его у тебя не возьмёт, не надейся, а по мне уж лучше так, чем пропадать псу на бездомье, к тому же зима на носу, со дня на день. Околеет в муках, если раньше не прибьёт его кто-нибудь или другие псы чужака не порвут. А то сам разве не знаешь. Подумай.

Дорохов думал. Думал долго, потому что всё равно не шёл к нему сон. В несчитанный раз припоминал соседовы слова, изводился. Плохо спал и Шварц. Дорохов слышал, как ворочается тот в коридоре на своей подстилке, вздыхает и исступленно, во всю пасть, нервно зевает. Неужели чувствует? – удивлялся Дорохов, и настроение портилось ещё больше. Додумался в конце концов до того, что в самом деле сходит завтра к ветеринару, просто так, поговорить, вдруг тот что-нибудь посоветует, опыт такой небось имеет. И уговаривал, уговаривал себя, что всего лишь для этого.

На следующий день работал Дорохов во вторую смену, удачно складывалось. Ветлечебницу разыскал с трудом. В пустовавшей приёмной сидел низкорослый неопрятный мужичок с мутноватыми глазами на привычно небритом лице. Из-за отворота его засаленной телогрейки выглядывала взлохмаченная собачья мордочка, потешная, словно из отдела мягкой игрушки.

– Собачку лечить пришел? – подсел он к Дорохову.

– Допустим, – неохотно ответил Дорохов, чуть отдалившись от его кислого алкогольного дыхания.

– Любишь, выходит, собачек этих, – опять, словно не заметив этого движения, близко наклонился к нему мужичок.

– Тебе-то что до этого? – буркнул Дорохов и отвернулся. К его настроению только недоставало ещё этого пьяного забулдыги. Но смущён был крепко. Такой опустившийся, никчемный, сразу видать, тип, а ведь заботится о своей собаке, жалеет. Лечить принес. А тут вот…

Мужичок, однако, будто и не чувствуя дороховской неприязни, вытащил из-за пазухи собачонку, повертел в руках.

−Что, хороша псинка?

Собачонка была в самом деле хороша. Прелестная мордочка в живописных космах пепельно-серых волос, сердитые стариковские брови над удивлёнными детскими глазамипуговками.

– Захворала?− спросил Дорохов, залюбовавшись ею.

– Да ты что? – возмутился мужичок. – Здоровенькая она. Это она сейчас притихла, робеет просто. А так она резвая, не угонишься за ней. Люблю её, в натуре скажу, как ребенка своего. Да вот, видишь, подпёрло меня. Деньги, понимаешь, нужны. Как от сердца отрываю. И отдам задёшево, по дружбе.

– Так ты что, – не понял Дорохов, – продавать её сюда принес?

– Говорю ж тебе – подпёрло. А то бы ни в жизнь. Я тоже их любитель.

– Не по адресу ты, любитель, попал, – криво усмехнулся Дорохов. – Здесь лечебница, а не…− И вдруг разозлился, словно этот пьянчужка повинен был в том, что сидит он здесь сейчас со Шварцем, ждёт чего-то, вообще пришёл сюда. – И собака не твоя! Украл ведь её, любитель? Ведь украл же! Ты хоть как зовут её, знаешь?

– Стану я ещё перед тобой ответ держать! – презрительно хмыкнул мужичок. – Не твоя забота! Тем более что даже ошейника у неё не имеется. Сказал моя – значит, моя. Что хочу, то с ней и делаю! Могу продать, могу и в помойку выбросить, в моей власти! – Встал, снова сунул собачонку за пазуху. – Ты видел, как я крал её? Видел? Ты, фраерок, за слова свои отвечай!

Дорохов, под настроение, вознамерился уже сказануть ему парочку нужных слов, но, приподнявшись, встретился взглядом с глазами собачонки, обиженными глазами ребёнка под седыми кустиками бровей.

– Погоди ты, – тронул его за рукав. – Ладно, на бутылку тебе дам. А ты давай собачку и вали отсюда.

Дорохов вышел на треплемую прытким утренним ветром улицу, почувствовал, как оттаивает, приходит в себя от живого тепла маленького косматого существа, притихшего у него на груди. Несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, точно желая до конца вытеснить оставшийся в лёгких затхлый воздух лечебницы, сказал Шварцу:

– Пойдём, дружочек, сдаваться…

Ворожба

Мила для меня непостижимый человек. Знаю Милу почти столько же, сколько саму себя, с детского ещё сада. В одной школе учились, потом в медицинском училище. И не наскучили друг другу, не надоели. Всегда мне с ней интересно, всегда было нам о чём поговорить и чем заняться, хоть и ссорились нередко. Мирились, правда, быстро, долго друг без дружки не обходились. А ссорились обычно потому, что характер у Милы взрывной, темперамента на троих, и никогда не знаешь, чего ждать от неё в следующую секунду.

Мила умница, соображает крепко, в практичности мне ещё сто очков форы даст, но поразительно была не приспособлена к учёбе, еле из класса в класс переползала. Особенно с грамматикой были у неё проблемы, ошибки делала несусветные. Если бы не я, школу мы с ней в один год вряд ли закончили бы. И это при том, что расстройством памяти она не страдала, особой леностью не отличалась. Вот не давалась ей учёба – и всё тут. Какая-то необъяснимая патология. Да, были уникумы, люди выдающиеся, даже гениальные, ходившие когда-то в безнадёжных двоечниках. У каждого из них свои на то были причины, но тем не менее. Милу при всём желании выдающейся не назовёшь, однако странного такого порока избежать ей не удалось. Справедливости ради должна сказать, что Милу плохие оценки заботили мало, не комплексовала она, что худшая в классе ученица, достаётся ей за это и в школе, и дома. Как-то легко, не трагично к этому относилась, хотя самолюбива была, в обиду себя не давала. То ли с первого же класса смирилась со своими плохими отметками, то ли отчего-то непринципиальным это для неё сделалось, то ли – совсем уже бредовая мысль – едва ли не в демонстрацию какую-то превратилось, я так и не поняла. Она, если бы не я, и в училище не поступила бы, срезалась бы на первом же экзамене, сочинении. И как-то непостижимо, я это потом уже поняла, связано это было с неожиданностью её суждений, поступков, верований. В училище, однако же, студенткой была вовсе не худшей, а на практических занятиях вообще многим не сравниться с ней было. Руки у неё ловкие, умелые, в такие, например, вены попадала, которые зачастую и опытным медицинским сёстрам с трудом давались.

А после училища разошлись наши пути-дорожки, не удалось нам не только в одном отделении – даже в одной больнице вместе работать. Она в детской клинике оказалась, я – в хирургии областной больницы. Но дружить мы не перестали, виделись часто, а уж перезванивались почти каждый день. Разве что времени свободного друг для дружки намного стало меньше, дежурства редко совпадали. К тому же амурное время подоспело, куда ж без этого, влюблённости, свидания, то, ради чего встречей с лучшей подругой пожертвуешь. Я в хорошее отделение попала. Прежде всего потому, что с завом там всем повезло. Не только хирург классный, но и человек замечательный, чего ни коснись. Никто не только грубого слова от него не слышал – голос никогда не повысил. Со всеми он, от врачей до санитарок, на «вы», поможет, подскажет, уважит. И все мы не гнева его боялись, если в работе нагрешили, – огорчить его, разочаровать. Он только посмотрит так, головой покачает, вздохнёт – и хочется сквозь землю провалиться. Но больше того боялись мы, что скоро покинет нас Леонид Михайлович – всё-таки под семьдесят уже, здоровье подводить начало, большие операции уже с трудом выстаивал. Ходили слухи, что главный врач потихоньку замену ему подыскивает.

И всё же не одного лишь Леонида Михайловича заслуга, что коллектив у нас подобрался завидный, в котором быть и работать приятно. Здесь тоже везение нужно. Порой хватает одной затесавшейся сволочи, чтобы любой родник замутить, раздор посеять, примеров тому не счесть. Но и на солнце есть пятна. Или должны быть. Где-то через год после моего прихода появился в нашем отделении новый доктор. Немолодой уже, за сорок, из городской больницы перебрался. Разведка быстро сработала, дознались мы, что там у него конфликт какой-то вышел, чуть ли не судился с кем-то, не добром, короче, расстался. Но просочилась и другая версия, похуже – что пригласил его наш главный врач с прицелом на замену Леониду Михайловичу. Хрен редьки не слаще, было отчего встретить пришельца настороженно, присматриваться к нему придирчиво. К тому же источником этих слухов был человек знающий, нетрепливый.

Вскоре, однако, должны мы были признать, что новый доктор – вариант далеко не худший. В деле своём толк знает, не склочник, не строит из себя никого и к больным внимателен. И врачи наши, не один год вместе проработавшие и в одну команду сплотившиеся – их, кроме зава, было ещё трое, – пусть и не сразу, но приняли чужака. Выявилась, правда, у новенького, Вадимом Петровичем его звали, досаждавшая нам черта: чересчур он игривым оказался, особенно молоденьких сестричек донимал. Нет, ничего совсем уж крамольного не позволял себе, запретной грани не переходил, но то, как бы дружески, по щёчке погладит, то, будто бы благодаря за хорошо сделанную работу, в ту же щёчку чмокнет, обязательно нужно ему дотронуться, подержаться. И всё это с безгрешным таким смешком, вроде как подшучивает любящий приколы дядечка над озорными девицами и обижаться на него за это попросту глупо.

Наши доктора, если откровенно, тоже не ангелы с крылышками были, тем более что кое-кто из наших сестричек, случалось, провоцировал их, но дозу и границу знали, как и знали, с кем можно повольничать, а с кем нельзя. Неугомонный же Вадим Петрович не в меру прилипчивый был, избегали девчонки оставаться с ним наедине. Все, даже самые разбитные. Уж больно непривлекателен он был – приземистый, лысоватый, животастый, мокрогубый. А ещё, что тоже симпатий к нему не прибавляло, быстро и тяжело потел, летом прямо кошмар, руки всегда влажные, липкие. Больше всех я его не терпела. До того не нравился он мне, что даже лишний раз в сторону его не глядеть старалась, чтобы настроение не портилось. И внешность его тут ни при чём – то, что индивидуальной несовместимостью называется. Порой неодолимую антипатию испытываешь к людям вообще без каких-либо причин: вот не по душе человек и всё тут. Но у меня причина была. Я, видать, глянулась ему, мне он усиленное внимание оказывал, заигрывал. Сразу же дала ему понять, чтобы ничего себе не позволял, а однажды, когда он легонько по попке меня шлёпнул, предупредила сквозь зубы, что схлопочет он, если ещё раз прикоснётся ко мне. Так и сказала, открытым текстом – не девчушка уже была и кое-чему в этой жизни подучилась. А он защитился этой невинной своей улыбочкой, плечами недоуменно пожал: вот уж, мол, не ожидал, что такая реакция будет, он же по-дружески, отечески. Был он женат, детей двое, но ничего не изменилось бы, будь он холостой. Ни для меня, ни для, уверена, всех остальных наших сестричек.

Я бы, возможно, столь резко – врач всё же, вместе работать – с ним не обошлась, если бы тогда не в такой хандре была. С парнем, с которым встречалась и который очень нравился мне, трудно отношения складывались. Характер у него был тяжёленький, непредсказуемый – то нежней его человека не сыщешь, то мрачнел вдруг, куксился, всё ему не так, всем недоволен. Без конца ссорились, мирились, доказывали что-то друг другу, нервишки он мне мотал по полной. Но в одном не заблуждалась я: мне без него много хуже, чем с ним, места себе не находила, когда мы в ссоре. Мила, жилетка моя, уговаривала порвать с ним, не изводить себя, всё равно ведь толку не будет, ни к чему продлять мучения. Свет-де на нём клином не сошёлся, такие ребята на меня заглядываются, не этому выпендрёжнику чета, незачем понапрасну себя гробить. И одними словами не ограничивалась, пыталась клин клином вышибить, знакомила, будто бы случайно, с разными парнями, в компании тянула, на дискотеки. Я всё это и без неё прекрасно понимала, да только поделать с собой ничего не могла, словно захворала неизлечимо.

А Миле лишь позавидовать можно было. Вот уж у кого в так называемой личной жизни проблем не возникало. Словно в те незадавшиеся школьные годы иммунитет к обломам заполучила. Легко сходилась, легко расходилась, ухажёры у неё не переводились, два раза уже замуж собиралась, в последний момент передумывала, не обременяла себя и не комплексовала. Но, по старой поговорке, и на старуху бывает проруха. Влюбилась вдруг моя Мила, да как ещё! Впервые в жизни, даже не знала она, что на такую блажь способна. Прежде, не раз мне жаловалась, никогда ни к кому сильных чувств не испытывала – кто-то больше нравился, кто-то меньше, думала она, что просто не суждено ей, из какого-то другого теста вылеплена. Вообще-то, избранник её – сразу я оценила, специально ходила посмотреть – стоил того, чтобы в него влюбиться. Тоже, между прочим, новый доктор, появившийся не так давно в её больнице, только молодой и пригожий. Хорош, хорош был, впору не детишек лечить, а в кино героев-любовников играть. И красив был не слащаво, карамельно, а по-мужски сильно, надёжно. Из тех, что по ночам томным девчонкам грезятся. Мила говорила, что к тому же и умница он, и человек славный, но ему бы одной внешности хватило, чтобы у многих, и не только молоденьких сестричек, головы закружились.

Он, увы, женат был, но не это в отчаяние Милу приводило. Он на Милу внимания не обращал, хоть и – это Мила-то! – из кожи вон она лезла, чтобы ему понравиться, чуть ли не навязывалась. Мы дружили почти двадцать лет, всяко бывало, но такой я Милу никогда не знала. И о чём-либо другом разговаривать с ней было уже невозможно. Только о нём и талдычила мне, всё остальное перестало Милу интересовать, даже мои сердечные нелады, что, по правде говоря, обижало меня. До того дошло, что уставать я начала от её любовного блеяния, раз-другой соврала, что не могу по какой-нибудь причине с ней встретиться или долго по телефону разговаривать.

Стыдно признаться, но я мелко, по-ребячьи мстила ей. Верней, не мстила, а давала понять, что проще всего «чужую беду руками разводить». Пока сама с этой бедой не встретишься. Поменялись мы с ней ролями. Теперь я уже советовала ей не изводить себя понапрасну, не унижаться, гордость свою иметь. Показать характер, перестрадать, отсечь раз и навсегда, ей же во благо. Втолковывала ей, что насильно мил не будешь и вообще заставить кого-то полюбить себя невозможно. И чем откровенней будет вешаться ему на шею, тем меньше у неё шансов, что ответят ей взаимностью, азбучная истина. Мне, кстати говоря, философствования эти к тому времени куда легче давались – с тем парнем своим уже рассталась, почти успокоилась, во всяком случае примирилась я с тем, что больше его в моей жизни не будет. Но все увещевания мои уходили как вода в песок, Мила, похоже, готова была посвятить жизнь тому, чтобы завоевать сердце своего кумира. И, должна сказать, одними вздохами и хныканьем на моём плече не ограничивалась, а однажды начудила так, что и рассказать не решусь, подруга мне всё-таки. Следа не осталось от прежней несокрушимой Милы.

Я тот день навсегда запомню, тот понедельник, когда вечером пришла она ко мне. Оживлённая пришла, деятельная, какой её давненько уже не видела. И огорошила меня тем, что завтра у неё свободный день и едет она в соседний городок, где живёт какая-то уникальная гадалка, ворожея. Рано утром туда автобусом выедет, к ночи вернётся. Умелица та чудеса творит: и завлечь может, и отвадить, семьи сохраняет, пропащих алкоголиков излечивает, редкостная сила ей дана. Мила недавно беседовала с одной женщиной, которой та мужа вернула. А подруге этой женщины мужа нашла. Так что не сказки это, не блеф, живые свидетели имеются. Причём ещё не каждого ворожея эта привечает, к ней запросто, с улицы не попадёшь, рекомендация нужна. Она, Мила, упросила ту женщину, к которой муж вернулся, чтобы адрес дала и поспособствовала. Повезло, дочка её в Милином отделении лежала, хотела Миле угодить. Я так глаза и выпучила. Всё, подумала, совсем у подружки крыша поехала. Если уж трезвейшая Мила до того докатилась, что надумала к какой-то ворожее податься, да ещё в другом городе – мало ей местных шарлатанок, все газеты и завлекалки клеенные их бредятиной пестрят, – совсем, значит, дело худо. К тому же, можно не сомневаться, в копеечку ей вся эта авантюра влетит, а Миле и без того несладко живётся – вдвоём с матерью, тоже медсестрой, не пожируешь.

– Ты что, рехнулась? – постучала пальцем по лбу. – Как ты могла поверить в эту ахинею?

– Но ведь мужа-то она действительно вернула, – стояла Мила на своём, – крыть нечем. Тот два года назад к другой ушёл, все концы оборвал, и тени надежды никакой не было. А вернулся буквально через три дня, как сходила она к той ворожее.

– И ты, значит, надеешься, что та гадалка-ворожея доктора твоего от жены отвадит, а он в твои объятья кинется?

– Да, надеюсь, – не отступает Мила. – Поверила я.

Ещё недолго пыталась я вразумить её, а затем, поняв, что не слышит Мила меня, привела самый, на мой взгляд, убедительный довод. Ну вот, допустим, мой Вадим Петрович – я о нём рассказывала Миле – поедет к этой гадалке просить, чтобы я полюбила его, любые деньги заплатит. Есть один шанс из тысячи, из миллиона, что я хотя бы нейтрально начну к нему относиться? Какая бы та ворожея всемогущая ни была и если чудеса вообще бывают. Не сдержалась, брякнула напоследок:

– Ну и дурища же ты! По тебе психушка давно плачет.

Обиделась Мила, поквиталась:

– Сама ты дурища. Вот возьму и попрошу её, чтобы приворожила тебя к твоему лысому борову, сама в психушку запросишься.

– Всё, – безнадёжно махнула я рукой, – ты уже невменяемая. Чтобы диагноз поставить, консилиум собирать нет надобности.

Мила ушла, дверью хлопнув, а у меня настроение вконец испортилось. И жаль её было до невозможности, и зла на неё не хватало. Всё-таки про давно-психушку не следовало ей говорить, нехорошо получилось. Видела же, что обиделась Мила, как никогда прежде не бывало.

Через день позвонила я Миле, узнать хоть вернулась ли живой-здоровой, размолвку нашу загладить. А Мила восторженно защебетала мне, с какой обалденной женщиной она повидалась, просто неземной, какая редкостная удача ей выпала. И что верит, верит она: не напрасно туда моталась, всё у неё сбудется. Я теперь подначивать её не стала, да и смысла уже не было, порадовалась только, что не дуется на меня, чёрная кошка между нами не пробежала. И чтобы последние головешки загасить, пошутила:

– Надеюсь, ты и про меня там не забыла? Обещала ведь.

А Мила, в мажорном настроении пребывавшая, ответила:

– Не забыла, конечно. Так что начинай, подружка, галоши шнуровать, спеклась ты.

Я как раз перед тем маленькую карьеру сделала. Наша перевязочная сестра в декретный отпуск ушла, меня на её место из палатных перевели. Утром после разговора с окрылённой Милой привезли мне больного из палаты Вадима Петровича. Тяжёлого, после большой операции на кишечнике, к тому же полупарализованного после инсульта, с ужасными пролежнями, несчастный старик. В довершение ко всему был тот дедушка очень нетерпеливый, малейшей боли не выносил, криком исходил на каждой перевязке – и он мучился, и с ним мучились. Одним словом, не подарок ни мне, ни Вадиму Петровичу. Ему особенно, потому что основная работа ему досталась, я помогала только. Как бы ни относилась я к нему, но не могла не оценить, до чего умело, виртуозно он работает, каждое движение выверяет, чтобы лишних страданий не причинить старику. И как хорошо, сердечно общается с ним, утешает, подбадривает – тоже искусство немалое. Я впервые обратила внимание на его руки. Верней сказать, впервые вдруг заметила, какие они у него красивые, искусные, будто для другого человека предназначены. Раньше помнились они мне лишь холодными и влажными – с первого же раза, когда он по щеке меня погладил.

Я для него словно не существовала, обращался он теперь ко мне, если без слов обойтись уже невозможно было. После того случая, когда пообещала я пощёчину ему влепить, он демонстративно безразлично ко мне относился, порой до смешного доходило: встретившись, например, в коридоре, показушно далеко, у самой стенки обходил меня, будто бы опасаясь ненароком коснуться.

Самая тягостная часть перевязки, снятие прилипших к пролежням и швам бинтов, осталась позади, можно было немного расслабиться, отвлечься. Руки Вадима Петровича по-прежнему привлекали мое внимание. Вдруг, взбредёт же такое в голову, захотелось взглянуть на его жену, попавшую в эти руки. Какая она, полюбившая его, детей ему родившая. Сама такая же невзрачная, выбирать ей особенно не приходилось? Или в молодости Вадим Петрович не чета нынешнему был, уж наверняка без лысины и пуза? Присловье есть, что на каждый товар находится покупатель, но к любви это вряд ли имеет отношение. Да, мужику, шутят, достаточно быть не страшней обезьяны, но разве можно, к примеру, влюбиться в такого Вадима Петровича? Непостижимого в жизни много, знаменитые красавицы влюблялись в совершенных уродов, немало о том говорено и писано, но всё-таки нужно тогда, наверное, обладать каким-то особым складом ума, души, ненормальностью какой-то. Даже если исключить сексуальную извращённость и вообще всякую патологию. Согласна, внешность не имеет определяющего значения, но должен ведь твой партнёр быть тебе зрительно и физически хоть немного приятен, по крайней мере не противен. Спорить можно до хрипоты, но для меня это непреложная истина, иного представить себе не могу. Самый абсурдный вариант – есть в природе нечто здравому смыслу неподвластное, и человек с феноменальными способностями, та же Милина ворожея, всё-таки чудодейственно способна, например, заставить меня полюбить Вадима Петровича. Смогу ли, не под гипнозом же, в ясном сознании, поцеловать эти слюнявые губы, обнимать это разжиревшее потное тело, ласковые слова говорить, глядя в его поросячьи глаза? Представила себе на секунду – и аж вздрогнула. От него это не укрылось, вопросительно поглядел на меня:

– Что не так?

– Нет, всё нормально, – ответила.

И сама себе поразилась. Господи, нашла о чём думать, что воображать себе. Наваждение какое-то.

– Если нормально, то теперь уже справишься без меня, – распрямился он. – Заканчивай, я скоро каталку за ним пришлю. – Потрепал старика по плечу, пообещал ему, что всё хорошо будет, и вышел из перевязочной.

Я в тот день снова видела его лишь однажды, зайдя в ординаторскую. Сидел он там один, что-то писал. И я почему-то опять обратила внимание на его руки. Ничего вроде бы не произошло, ничего не изменилось, но всё же была я как-то смущена, стронулось что-то во мне. Ничего понять не могла: зачем вообще думаю о нём, на кой он мне сдался, с руками и без рук, хоть без головы.

Ночью долго не могла заснуть. Со мной это нередко бывает, приходится даже иногда снотворное принимать, если невмоготу становится. Лежала в темноте, думала о всякой всячине. Тоже, кстати говоря, недоступная разуму штуковина: порой такие дурацкие мысли в голову забредают, диву даёшься. Знать бы ещё, откуда и почему они возникают, днём подобная чушь никогда в голову не пришла бы. И объявился вдруг Вадим Петрович, незваный-непрошеный. Вспомнила, какое лицо у него было, когда пригрозила поквитаться с ним, если руки будет распускать. Улыбался он, плечами пожимал, но – сейчас только отчётливо высветилось – безнадёга какая-то в глазах у него промелькнула. Ну конечно же не испугался он, что в самом деле рискну ударить его, да и не посмела бы я. Так я ему понравилась, что затосковал он, столкнувшись с моей неприкрытой враждебностью, что-то значу я для него? И почему вообще липнет он, взрослый, зрелый мужик, ко всем девчонкам, что за удовольствие потрогать, чмокнуть? Это для какого-нибудь прыщавого юнца вожделенная мечта, ему-то, женатому и, соответственно, сексуально не обделённому, что за радость? С женой проблемы? Наивно полагает, что потрафляет он нам, приставая, заигрывая, скрашивает будничную замотанность? Вынес эту привычку из больницы, где раньше работал, там это в порядке вещей?

И вслед за тем другая мысль, неожиданная: может быть, просто комплексует он, доказывает что-то? Печалится, что внешность у него такая никудышная, не нравится он девушкам, а хочется, самолюбие страдает? Чересчур активничать не решается, зная, что шансы у него призрачные, но на всякий случай закидывает удочку – а вдруг кто-то клюнет, отзовётся? Возможно, даже не ответные чувства ему нужны, а ощущение, что не старый он ещё, не пропащий, кому-то его мужское внимание приятно? И – самая скользкая мысль: он импотент? Влечение к женщинам, особенно к молоденьким, осталось, а возможности нет, хоть так свою негожую плоть ублажает? Нет, – усомнилась, – что импотент, вряд ли. Чем руководствовалась, не знаю, но убеждена была, что с потенцией у него всё в порядке. И тут же одёрнула себя: что, больше нечем себе голову забивать? Дался мне этот пузатый Вадим Петрович, сто лет бы его не видела! Но самое непонятное было в том, что – словно куражился надо мной кто-то – напрочь изгнать его не могла, ещё не раз потом, пока сон не сморил, вспоминался мне этот клятый Вадим Петрович, ничего поделать с собой не могла. Так нередко бывало, когда привяжется вдруг какая-нибудь мелодия, не избавишься от неё.

А утром, по дороге на работу, увидела его в трамвае. Не впервые увидела, жил он где-то на одной линии со мной, одним транспортом добирались. Этим номером, возле больницы останавливавшимся, немало других наших сотрудников ехало, ничего удивительного. В том смысле, что вот вчера ночью я о нём подумала, а утром уже и встретила, случайное ли совпадение.

Стоял он метрах в пяти передо мной, людей в вагоне было много, то заслонялся, то открывался мне его лобастый профиль. Сосредоточенно глядел в окно, лицо хмурое, с плотно сжатыми губами. Таким в отделении он редко бывал. Не контролировал себя сейчас, погружённый в свои какие-то наверняка безрадостные утренние мысли? Ночь не задалась? Может быть, некомфортно ему дома живётся, с женой проблемы, с детьми? И ещё вспомнила, что мы ведь почти ничего о его внебольничном бытии не знаем и почему-то никогда к нему на работу, как к большинству из нас, кто-нибудь из домашних не заявлялся. Несчастлив он, неприкаян, одинок, хорохорится для виду?

И снова разозлилась на себя. Чего привязалась к нему? Какое мне до него дело? А он вдруг, словно почувствовав мой взгляд, повернул ко мне голову, я едва успела потупиться. И ощутила, как потеплели щёки, будто застигли меня за чем-то предосудительным. Уставилась в окно, с грустью отмечала, как всё напористей вытесняет летнюю благодать рановато в этом году подоспевшая осень. Как заметно оскудели, пожелтели, подрастеряли свой зелёный покров деревья, как много бездомных гибнущих ржавых листьев на тротуарах, ниже сдвинулось посмурневшее, заволоченное небо. И этот настырный, без милого летнего озорства ветер, гоняющий по улицам всякий мусор. Пробудились мысли поважней, чем настроение Вадима Петровича: мои осенние сапоги уже никудышные, а впереди зима, к ней я готова ещё хуже, надо что-то придумывать, времени уже в обрез. Обременённая этими заботами, вышла из трамвая, двинулась в веренице прочего больничного люда к входным воротам, шагов через двадцать заметила, что иду рядом с Вадимом Петровичем.

– Дбрутро, – скупо поздоровался он.

Я ответила, поймала себя на том, что теперь придётся шествовать плечом к плечу с ним до самого хирургического корпуса, в дальний конец двора, иначе нехорошо получится, вздорно. И молчание становилось тягостным. Он заговорил первым, сказал, что напрасно зонт не взял, скоро дождь, похоже, соберётся. Заговорил на отвлечённую тему впервые после той нашей стычки. Я сочла нужным поддержать беседу, предположила, что обойдётся – ветер вон как дует, должен разогнать облака.

– Вон как дует, вон как дует… – пробормотал Вадим Петрович, а затем напрочь сразил меня: начал вдруг стихи читать:

Дует ветер однолучный

Из дали, дали степной,

Ветер сильный, однозвучный,

Постоянный, затяжной.

Этот ветер обдувает

Город с ног до головы,

Этот ветер навевает

Пыль земли и пыль травы…

На меня он не глядел, будто самому себе, забывшись, читал, да так оно, скорей всего и было – бубнил себе под нос, я с трудом улавливала слова. Неужели он стихи пишет? – изумилась я. – Вот уж действительно сюрприз. Рискнула:

– Это… это вы сочинили?

Он насмешливо покачал головой:

– Если бы… Это, девочка, стихи нашего великого поэта. Боюсь, его имя ничего тебе не скажет. И не только тебе. А жаль.

– Почему вы так уверены? – обиделась. Я в самом деле не большая любительница поэзии, не припомню, когда последний раз книжку со стихами открывала, но не настолько же дремучая, чтобы не знать хотя бы имени поэта, которого он назвал великим. Засопротивлялась: – А вдруг мне-то как раз и скажет, откуда вам знать?

– Надо же, – хмыкнул он. – Ну, будь по-твоему. Давид Самойлов. Сказало?

Дорого бы я сейчас дала, чтобы сказало. Уж не знаю почему, но очень захотелось, чтобы не виделась я ему убогой серенькой мышкой. Заявить ему, что да, знаю такого? Боязно – вдруг он спросит, что у него читала, того хуже получится. Ответила нейтрально: нет, Давида Самойлова я не читала, но фамилию такую, конечно же, слышала.

– И то хлеб, – буркнул он. – Беда у нас, неумолимо вымирает племя читателей. Поэзии – особенно. Ты хоть фамилию слышала, а уже твои дети, боюсь, даже фамилии не припомнят, и не только Самойлова. – И повторил: – А жаль.

Мы уже входили в двери хирургического корпуса, поднимались на наш второй этаж, продлиться этому разговору было не суждено. И я не то чтобы пожалела об этом, а такое ощущение возникло, словно вдруг забыла что-то нужное или потеряла. Вскоре не до того стало, работы с самого утра навалилось много, но время от времени вспоминался мне этот Вадим Петрович, неожиданно оказавшийся любителем поэзии. Может, он и сам стихи пишет? Почему бы нет? Разве поэт должен быть обязательно худым, патлатым, с томным взором? Чаще, насколько судить могу, как раз наоборот бывает. Но хуже другое, хоть и не смогла бы сказать себе, почему хуже. Ждала, не заявится ли он ко мне на перевязку со своим больным. Шансов, правда, было маловато: кроме вчерашнего старика, больных, нуждавшихся во врачебном вмешательстве при перевязках, в его палатах, похоже, не было, а тот старик в каждодневных не нуждался. Освободившись, я дважды, словно бы по какой-то надобности, заглядывала в ординаторскую, несколько раз прошлась по коридору, потрепалась с дежурной сестрой, но встретиться с Вадимом Петровичем не удалось. Зачем ходила, чего хотела? Зачем, ненормальная, после работы пропустила один трамвай – в надежде, что вдруг ко второму подоспеет Вадим Петрович?

Нет, так это продолжаться не могло, необходимо было разобраться с этой творившейся во мне сумятицей. Придя домой, бухнулась на диван, закрыла глаза, принялась вгрызаться в себя. Мне что, понравился Вадим Петрович? Не понравился. Потребовалось чем-то, кем-то заполнить пустоту, образовавшуюся после разрыва со своим парнем? Вовсе нет. А если бы и потребовалось, обратила бы внимание на кого-нибудь более подходящего, да хоть, чтобы далеко не ходить, на одного из наших докторов, которому, знала, я симпатична. Да и хватало у меня путных знакомых ребят и вне больницы, только позвони. Зловредный вирус во мне завёлся, парадоксальность какая-то выявилась, вроде того, как хочется вдруг конфету селёдкой заесть или манит хлеб обильно горчицей намазать, ешь его потом, обжигая рот и заливаясь слезами, эдакое извращённое удовольствие? Но и это не про меня, я-то себя знаю. Не напрасно Мила, бывало, подтрунивала надо мной, что я уж такая правильная, такая образцово-показательная, впору мои портреты в «Пионерской правде» печатать. Хорошо ли, плохо ли, но тут Мила не далека от истины. Тогда что же?

И тут зазвонил телефон. Мила, легка на помине. Она не раз уже ставила меня в тупик своими причудами, могла бы, я, кажется, привыкнуть, но сейчас вконец ошеломила. Начало было будничным – спросила, сколько я могу занять ей денег. Я, лишь сегодня утром повздыхавшая, как плохо готова и к осени, и к зиме, сказала, что, увы, кредитор из меня никакой, потом забеспокоилась, не случилось ли с ней чего плохого. А она ликующим голосом изрекла, что да, случилось, только не плохое, а очень хорошее, просто замечательное. Сбывается ворожба той гадалки, не напрасно Мила сразу в неё поверила, ездила к ней. У этого несравненного её доктора, оказывается, проблемы с желудком (вот уж не похож он был на желудочника), и он послезавтра отбывает в железноводский санаторий подлечиться. Один, без жены. Уникальная возможность взять его там живьём. И такое везение – у Милы в Железноводске живёт двоюродная тётка, есть у кого остановиться. Она уже всё предусмотрела: сумела договориться о двухнедельном отпуске за свой счёт по якобы тяжёлым семейным обстоятельствам, созвонилась с тёткой, купила билет, собирает чемодан, осталось только «случайно» встретиться там с ним, всё дальнейшее в скучном, девать себя некуда осеннем городишке дело техники. Вот лишь с деньжатами у неё туговато, спонсор требуется.

– Ну ты даёшь, подружка,− только и смогла я произнести. – Но из меня спонсор… Разве что тысчонку смогу наскрести, сама на бобах. – Не удержалась, поддела: – Так ты, значит, поверила, что доктор твой едет в Железноводск, где тётка твоя, потому что гадалка ему это наворожила? Не занимался раньше доставанием путёвки, не планировал?

– А то! – не совсем внятно ответила Мила. – Ведь едет он именно в Железноводск, где у меня тётка, не куда-нибудь ещё.

– Убойная логика. – И вдруг спросила, хмуро глядя на себя в зеркало: – А обо мне, подружка, ты своей гадалке ничего не натрепала? Ну, может быть, к слову пришлось или шутки ради.

– Не припомню, мы много о чём беседовали. – И сразу же зацепилась: – Тебе-то зачем? Тоже совпало что-то?

– Ничего у меня не совпало, просто не устаю удивляться тебе, – вывернулась я.

Договорились мы, что Мила завтра забежит ко мне, на том и распрощались. А я валялась на диване с умом на раскоряку. Действительно впору речь о психушке заводить, если гадалка могла повлиять как-то на то, что заинтересовалась я Вадимом Петровичем. Тем более что я к Милиным амурным делам никакого отношения не имею, денег ворожее не платила и вообще нигде и никак тут не стыкуюсь. Мила привела ей мой пример с Вадимом Петровичем, когда я доказывала ей, что нельзя полюбить нелюбимого, в гадалке профессиональная гордость взыграла, покуражилась? Не приворожила меня, конечно, к Вадиму Петровичу, ещё чего не хватало, но смуту в душу внесла? Почему-то думаю о нём, подсматриваю, присматриваюсь. Первый шажок к дальнейшему развитию процесса? Какого процесса? Нет, это даже вообразить невозможно: я – и Вадим Петрович, будь он хоть сам Давид Самойлов или даже Лев Толстой. Тогда какого же чёрта? Что за напасть?

Утром на трамвайной остановке я загадала: если и сегодня окажемся мы с ним в одном трамвае, значит, в самом деле здесь что-то не чисто, не просто совпадение. Но самое смешное, если было в этом что-то смешное, – не могла я разобраться в себе, надо или не надо мне, чтобы сели мы в один трамвай. Накрапывал мелкий дождик, я сутулилась под зонтом, ни на кого вокруг не обращала внимания, погружённая в свои взлохмаченные мысли. Чего, даже принимая самый фантастический – нет, не фантастический, сумасшедший вариант, я могу от него хотеть? Что воспылает он ко мне, забудет ради меня жену и детей? Боже упаси. Что поладим мы с ним, станем тайком встречаться? Оно мне надо? Он почти на четверть века старше меня, у нас ничего общего нет и быть не может, он толстый, некрасивый, непривлекательный, с ним вдвоём где-нибудь показаться стыдно, хорош кавалер! Он, в конце концов, ниже меня ростом, когда я на каблуках, что для меня всегда было принципиально. Что, что, что мне от него нужно? Почему из головы не выходит, душу бередит? Неужели, пришло вдруг на ум, остаётся лишь, дабы избавиться от бесовщины этой, клин клином вышибать? Самое, говорят, надёжное, испытанное средство. В самом деле, встретиться с ним один на один, желательно не в больнице, спокойно, трезво – и убедиться, что прежнее негативное чувство к нему самое верное, настоящее, а всё прочее блажь, помрачение рассудка, задурила мне Мила голову этой своей ворожеей. И никаких уже вымыслов и домыслов тогда не останется, всё окрасится в свои естественные цвета.

Он жил дальше, садился раньше меня, так что увидеть или не увидеть его должна была сразу, как только окажусь в трамвае. Вошла, зашарила глазами. Вадима Петровича не было. Вот и славно. Пусть и смехотворное, школярское придумала я на остановке загадывание, но всё равно отмякла немного, перестала дурью маяться. И порадовалась этому. Вряд ли, конечно, что-то кардинально изменилось бы, окажись он сейчас со мной в одном вагоне, но всё-таки. Ехать мне было четыре остановки. И между третьей и четвертой, когда к больнице уже подъезжала, вдруг подосадовала, что разминулись мы с ним. До того поразилась такому в себе зигзагу – аж головой тряхнула. Впору крикнуть было «чур меня, чур»…

А рабочий день мой начался с визита в перевязочную Вадима Петровича. Привёз женщину, которой после вчерашней операции предстояло до перевязки сначала промыть брюшную полость растворами, антибиотиками, задействовать все эти капризные вводящие и отводящие трубки. Работа кропотливая, требующая хорошей согласованности между ним и мною. Я очень старалась. Не то чтобы меньше я старалась, будь на месте Вадима Петровича другой врач, но тем не менее. Хотелось, чтобы похвалил он меня?

Получала удовольствие оттого, что полезна ему? Что просто вместе мы, одним делом заняты? И в очередной раз получила возможность убедиться, какие замечательные, умелые у него руки.

Вот в чём, наверное, дело, – прозрела вдруг. – Я по-другому увидела его, потому что он профи хороший, мастер. Никакой тут нет ворожбы, ларчик просто открывается. Ведь когда человек умеет что-то лучше других, способностями своими выделяется, то не так уж существенно, какова его внешность. Сравнение, может, не самое корректное, но самые любимые актёры в большинстве своём отнюдь не красавцы и меньше всего заботит нас, хороши ли собой были, к примеру, Пушкин или Гоголь. Да и не эти классики, тот же Евгений Леонов или Евстигнеев, если речь вести об артистах. И раньше, до моего перевода в перевязочную, видела я Вадима Петровича лишь с одной плоской стороны, как луну в небе?

Спасительная мысль эта со многим меня примирила бы, если бы сразу же не затмила её другая: разве остальные наши доктора такие уж неумехи в сравнении с ним, не говоря уже о Леониде Михайловиче, который царь и бог? Однако ни к кому из них ничего похожего я не испытывала, голову себе не морочила. Нет, тут что-то иное, знать бы ещё из чего и в каком котле это иное варится. Неужели всё-таки?..

Мы уже закончили перевязку, руки вымыли, и я, ненавидя себя, сказала ему:

– Хотела вас попросить, Вадим Петрович. Вы меня заинтриговали этим вашим Давидом Самойловым. Дайте почитать, если его книги есть у вас, хоть на пару дней.

Он во все глаза уставился на меня, а я словно обрела способность читать его мысли. «Наверняка даром ей этот Самойлов не нужен, зачем попросила? Повод нашла, чтобы захороводить со мной? Для чего? И какие у нас вообще могут быть хороводы? Чувствует свою вину передо мной, что так нахамила, когда подурачился с ней? Нужен ей для чего-то, подлизывается?».

Вошли палатная сестра с санитаркой, больную увезли на каталке, мы остались вдвоём. И я – сейчас, подумала, или уже никогда, – отчаянно замолотила по застрявшему клину:

– Вы были правы, я не большая любительница поэзии, но мне… Но мне надо поговорить с вами.

– Говорите, я слушаю, – изобразил предельное внимание.

– Лучше не здесь.

– А где? – Явно не готов был к такому повороту, заморгал.

– Ну, например, мы могли бы после работы немного пройтись, если вы не против и временем располагаете, а я… ну да, а я взяла бы потом у вас Самойлова…

Боже ж ты мой! – тихо ужасалась, – это что же такое творится? Я открытым текстом назначаю ему свидание, навязываюсь. И кому? Человеку, с которым вчера ещё посчитала бы зазорным рядом показаться. Нет, это не ворожба. Это даже не блажь – самый настоящий сдвиг, как Мила любит говорить, по фазе. Чем иным объяснить, с каким напрягом жду сейчас его ответа, как важно это для меня. Да, важно, теперь уже не сомневалась…

И снова будто обрела я чудодейственную способность проникать в его мысли. Как лихорадочно заметались, заскакали они у него, налетая друг на дружку, сталкиваясь и разлетаясь, как силится он постичь, что всё-таки мне от него нужно, не промахнуться бы ему, не продешевить. Не продешевить, если вздумала я вдруг пофлиртовать с ним, Самойлов только предлог. И тут-то вся чехарда для него и начинается, потому как не может он не понимать, что нет у него шансов понравиться мне, и я ему это не так уж давно наглядно продемонстрировала. Или, чего в жизни не бывает, всё-таки есть они? Что знает он обо мне, кто я, какая? Сумасбродка, авантюристка, тайная нимфоманка? Или того похлеще – решила я, дрянь такая, покуражиться над ним, проучить, чтобы руки при себе держал? Спровоцировать – а потом с девчонками со смеху покатываться. С этих нынешних молодых выжиг станется…

Наконец заговорил он – тихо, взвешивая каждое слово:

– Ты хочешь просто погулять со мной, поболтать?

– Да, – выдохнула я.

– И только? – ступил осторожно на тонкий ледок.

Что я могла ему на это ответить? Тоже ресницами захлопала.

– И только? – уже настойчивей повторил он. Опять ответа не дождавшись, засопел, заговорщицки улыбнулся и взял меня за руку, легонько потянул на себя: – Так о чём это мы?..

И я поняла, какого бесценного стёклышка всё время не хватало в этой моей бредовой мозаике. От какой маеты вызволил бы меня Вадим Петрович, случись это раньше. И как мало нужно было, чтобы в один миг избавилась я от наваждения. Ему достаточно было лишь прикоснуться ко мне. Всё сразу встало на свои места. Я выдернула руку из его вспотевшей ладони, досадливо поморщилась:

– Ну зачем же вы так, Вадим Петрович? Вот взяли всё и испортили. У меня проблемы возникли, в самом деле хотела посоветоваться с вами, показалось вдруг, что вы как раз тот человек, который поймёт меня. Эти ваши стихи… А вы… Эх, вы… – Обескураженно махнула рукой и вышла из комнаты.

Шла по коридору, и так хорошо мне было, так легко, как давненько уже не бывало. Словно, вернувшись после дискотеки домой, сбросила наконец измучившие меня ненавистные тесные туфли. А ещё вспомнила о завороженной Миле, уезжавшей сегодня вечером в Железноводск. Не знала только, желать или не желать ей удачи…

Нелюбовь

Сегодняшнее дежурство доктора Мигдалёва удачно совпало с дежурством доктора Ореховой, что всегда скрашивало предстоявшую ночь. Любитель всласть, удобно выспаться, он и в былые годы не очень-то жаловал эти ночные хирургические бдения, а теперь, за полтинник перевалив, откровенно тяготился ими. Даже когда дежурство выпадало спокойным и появлялась возможность поспать на диване в ординаторской, весь следующий день чувствовал он себя вялым, разобранным, не скоро ещё полностью восстанавливался. Да и Таня Орехова, давняя его подружка и бывшая однокурсница, тоже рада была. Если, конечно, совпадали у них не только дежурства, но и время, когда и у неё, и у него не было тяжёлых, требовавших неотлучного внимания больных. Прежде всего у Тани, в её палате интенсивной терапии. Тогда она звонила, приглашала его в гости. И он, предупредив дежурную сестру, где его искать, поднимался со своего третьего этажа на её четвёртый, в кардиологию.

Таня варила кофе, угощала своими фирменными пирожками, заранее припасёнными, они сидели, общались, пока кого-нибудь из них не вызовут. Иногда удавалось им это на полчаса, а то и более, иногда всего на несколько минут, нередко вообще не удавалось. Вне этих дежурных посиделок они, исключая случайные встречи где-нибудь на больничной лестнице или когда кого-либо из них звали на консультацию, виделись не часто, тоже в большинстве по случаю. И за многие уже годы работы в одной больнице эти гостевания сделались у них едва ли не ритуальными.

Для обоих сегодняшнее дежурство выдалось удачным. Ни у него, ни у неё тяжелых больных не оказалось, можно было вечером, после обхода, спокойно, в своё удовольствие покофейничать, поболтать.

– Кстати, – сказала Таня, наполняя его чашку, – посмотри одну мою больную, что-то мне живот её не нравится. Между прочим, моя бывшая учительница, ещё и наша классная руководительница была. Воспользовалась, так сказать, своим служебным положением.

– Кто воспользовался? Она? – не понял Мигдалёв.

– Не она, а я. Еле сумела убедить. Постарела она сильно, изменилась, едва узнала её.

И рассказала Мигдалёву, как увидела прислонившуюся к стене, державшуюся за сердце пожилую женщину, подошла, взглянула на её серое лицо и посиневшие губы, спросила, как она себя чувствует. Та, приоткрыв глаза, тихо ответила, что уже лучше, прихватило вдруг сердце, с ней такое бывает, ничего, сейчас она постоит немного, полегчает. А потом она внимательней в Таню вгляделась, неожиданно добавила:

– Спасибо, Гладышева, за участие, ты, должно быть, хороший врач, если не прошла мимо.

– А я, – продолжила Таня, – оторопела, когда назвала она мою девичью фамилию. Которую скоро уже тридцать лет, как не ношу. Хотела спросить её, откуда она меня знает, и вдруг прозрела. Батюшки, дошло до меня, да это же Ада Моисеевна, русский язык и литературу у нас вела, классная дама наша!

– Какой, однако, полновесный комплимент она твоей внешности отпустила! – усмехнулся Мигдалёв. – Я и сам уже позабыл, что ты когда-то Гладышевой была. И что дальше?

А дальше, рассказывала Таня, с трудом нащупала она её пульс, ужаснулась, вытащила телефон, чтобы вызвать «скорую», но Ада Моисеевна уговорила не делать это, попросила лишь проводить её домой, живёт она недалеко, всего через квартал. Примет, сказала, дома лекарство, полежит немного, пусть Таня не волнуется, обойдётся. Решила бывшая Гладышева посмотреть, что там у неё дома за лекарства, побыть с ней и, если самочувствие не улучшится, всё-таки вызвать кардиологическую бригаду. И пока плелись они эти несколько десятков метров, ругала себя, что вот ведь за столько лет ни разу не поинтересовалась, как живётся ей и вообще жива ли ещё их классная, которую так когда-то любила, благодаря которой пристрастилась к чтению. И не только она – все в классе, кроме одной сволочи, тоже ведь Аду Моисеевну любили, даже отпетые двоечники и хулиганы. Не забылось, как возмущались они, когда Аду Моисеевну попросту выгнали из школы, как собирались они воевать за неё, письма куда-то писать. Но одной трепотней всё в итоге и закончилось, отшумел выпускной вечер, началась новая, другая жизнь, с другими заботами, разве что какое-то время ещё, встречаясь потом где-нибудь с одноклассниками, вспоминали, как подло обошлись с их «русичкой», вздыхали. Впрочем, кто-то вскоре сказал, что Ада Моисеевна будто бы уехала из города, сама Таня ни разу больше не встречала её и ничего о ней не слышала.

– А за что её выгнали? – поинтересовался Мигдалёв.

– Так из-за той же сволочи. Ты, между прочим, его знаешь.

– Я? – поразился Мигдалёв.

– Вася Бережной.

– Ты училась в одном классе с Бережным? Вот уж не думал!

– Не думал, потому что я все шесть лет в институте старалась даже близко к нему не подходить. Благо мы с ним в разных группах учились, проблемы не возникали. Сволочью был, сволочью и остался.

– За что и был наказан, – хмыкнул Мигдалёв.

– Это Бережной-то?! Наказан?! – возмутилась Таня. – Да ему по справедливости в тюрьме бы гнить, а то ты не знаешь!

И знал это Мигдалёв, и полностью с Таней был согласен.

Вася Бережной личностью не только на курсе, но и в институте был заметной, хоть и знаниями особо не блистал. С первого же курса. Когда они, свежеиспечённые первокурсники, на первом комсомольском собрании выбирали комсорга, сразу предложена было его кандидатура, словно бы само собой это разумелось. Подайся Вася после окончания школы не в медицинский, а в какой-нибудь кино-театральный, наверняка были бы у него неплохие шансы отобраться.

Совершенно плакатная внешность, что отнюдь не помешало бы – наоборот, по достоинству оценилось бы. Ясное, беспримесное, светлоокое лицо, волевой подбородок, гагаринская улыбка. А ещё высок, ладно скроен, звонкоголос, русый чуб ниспадает на целомудренно гладкий лоб. Диапазон широчайший – от Павки Корчагина до молодогвардейца, отважного партизана или бравого целинника, эдакий всегда юный и всегда положительный строитель прекрасного будущего. Не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодым.

А далее – по нарастающей. Комсорг курса, факультета, институтское бюро комсомола, глава студсовета, единственный, кому ещё в студенческую бытность удалось заделаться кандидатом в члены партии. Кто бы сомневался, что впереди у Бережного блестящая карьера, вплоть до самых немыслимых высот. Все знали, что отец у него не абы кто – всесильный городской прокурор. Но следовало отдать Бережному-сыну должное: он бы и без него далеко пошёл – напора не меряно, массовик затейливый, дар вожака, лидера был у него, что называется, в крови, ошибиться невозможно. К тому же ловок был, расчётлив, ну и, конечно же, лизнуть где и кого надо большой был умелец. Без чего не очень-то пробьёшься, будь ты хоть семи пядей во лбу, конкурентов, куда ни сунься, навалом. Достоинств, одним словом, с избытком, а что мог он – тоже все знали, как бы он ни таился – и похабно себя повести, и выпить был не дурак, так ведь и на солнце есть пятна, да и когда и кому это за большой грех у нас почиталось, скорей за доблесть, не живые люди мы что ли.

И ничьих ожиданий Вася не обманул, остался, врачебный диплом получив, на кафедре организации здравоохранения, за кандидатскую взялся. Что-то там об идеологическом воспитании молодого врача. И наверняка защитился бы и в доценты вскоре вышел, очень ему зав кафедрой благоволил, ставку для него выбил, но тут крупно не повезло Васе. Девчонку какую-то, пьяный, хотел изнасиловать, руку ей вывихнул. Не бог весть какой криминал, да при таком Васином папаше. Но оказалась девчонка дочкой крупного партийного работника, был её папенька не по зубам даже Васиному, и скандал учинился такой, что даже прокурорские стены задрожали. Однако же как-то удалось Васе, тогда уже Василию Петровичу, не угодить на нары и даже сохранить партийный билет, лишь строгим выговором отделаться. Но из института пришлось уйти, и вообще на время скрыться из города. Не пропал, конечно, пристроился главным врачом небольшой больницы в районном городке, где отец его раньше правил балом. Но уже через два года вернулся, уже не на кафедру, но тоже главным врачом, теперь областного онкологического диспансера – папа был ещё на коне. Досталось ему во владение место хлопотное, но, кто разумеет, хлебное, ежели умеючи, – через недолгое время стал Василий Петрович одним из немногих, кто раскатывал по городу на своей черной «Волге» с блатными номерами, и вообще, как говорится, крепко ухватил бога за бороду. Поговаривали, что зовут Бережного в Москву, но что-то там у него не заладилось, а скорей всего он и сам не захотел, от добра добра не ищут, к тому же под надёжным папиным крылышком. Или, вариант, по известной присказке, где лучше быть первым.

А тут Горбачёв, перестройка, всё с ног на голову, с головы на ноги, не разобрать, все против всех, раздрай полный, с медициной вообще беда, всё разваливается, не то что лекарств – простыней в больницах не осталось, больных даже жидким супом не накормить. Но, известно, кому война, а кому мать родна. Перестроился Василий Петрович не худо. Каким-то остроумцем придуманный лозунг «куй железо, пока Горбачев» воплотил в жизнь. С прежним комсомольским задором ввинтился в это лихое бытие, все несомненные таланты его и тут оказались востребованными. Вскоре, тоже чуть ли не первым в городе, сварганил себе платную поликлинику, зажил лучше прежнего, домик себе устроил. Довелось Мигдалёву и поликлинику эту видеть, и домик трёхэтажный, подивился. Но, видать, то ли не может везти бесконечно, то ли бывает порой, что не всегда коту масленица, опять не пофартило Бережному. Упился, наверное, вседозволенностью, инстинкт самосохранения утратил. Подробностей Мигдалёв не знал, слухи ходили разные, но всё сводилось к тому, что затеял Бережной какие-то махинации с наркотой, перешёл дорогу какому-то матёрому зверю, за что и поплатился. Поплатился при чём всем – и поликлиникой, и домиком, и всем прочим. Тут уж и папа не помог бы ему при всех своих регалиях и возможностях, тем более что другие уже люди балом в городе правили. Былое везение не отказало Бережному лишь в том, что остался он в этих разборках живым и успел смыться из города. Вновь объявился вдруг года через три, не в Советском Союзе уже, а в ельцинской России. Где пропадал всё это время и чем занимался, никому, во всяком случае Мигдалёву, было не ведомо.

И что всех знавших его поразило, снова обосновался в бывшей своей резиденции, которая после всех передряг стала обычной бюджетной районной поликлиникой. Всего лишь рядовым врачом, онкологом, с соответствующей мизерной врачебной оплатой, которую и выдавали-то не всегда. Как он, не только без необходимой специализации, но и никогда прежде практикующим врачом не работавший, сумел такое провернуть, было не меньшим дивом, скорей всего кое-какие былые связи ещё остались. Это не говоря уже о том, что к больным, тем паче онкологическим, его нельзя было на пушечный выстрел подпускать. Те, кто знакомы были с этой подозрительной историей, полагали, что было это лишь первым шагом в задуманной Бережным какой-то многоходовой комбинации, ждали продолжения. И дождались. Правильней сказать, не продолжения, а окончания. И полугода не проработав, снова Бережной куда-то делся. И с тех пор в городе не появлялся. Доходили до Мигдалёва слухи, что фиктивно женился он на еврейке, эмигрировал по вызову израильских родичей, но на землю обетованную не прибыл, вынырнул в Соединенных Штатах. Будто бы там его кто-то видел. Так это или не так, достоверно известно не было, да и не очень-то Мигдалёва интересовало…

– Не пойму, – сказал Мигдалёв, – Вася Бережной ещё школьником способен был выгнать из школы своего классного руководителя?

– Не он, конечно, но из-за него. Он, вообще-то, всего один год у нас проучился, в последнем, десятом классе, и то неполный, со второй четверти. Отца его перевели сюда из района главным прокурором, Вася в нашей школе доучивался. Как издевался он над Адой Моисеевной, словами не передать.

– А ты попробуй, – усмехнулся Мигдалёв, – вдруг получится. Пирожки у тебя, подружка, как всегда обалденные. Ты почему сама не ешь, я ведь такой, что и один всё слопаю, потом вместо пирожков локти кусать будешь.

– Ты знаешь, – поморщилась, – вот вспомнилось сейчас всё это, до того тошно стало, всякий аппетит пропал.

– У меня не пропадёт, – ответил, – готов слушать. Наверняка нечто фантастическое.

И послушал. О том, как появился в Танином классе новый ученик, Вася Бережной, какое сильное впечатление сразу же произвёл, девчонки вообще замлели. И учителя были к новичку благосклонны, даже более чем, потому что оценки ему откровенно завышали. И привлекательность Васина была тут далеко не на первом месте – при таком-то, как у него, отце. В школе что-то утаить невозможно, вскоре все уже знали, что тянут Бережного на золотую медаль, и не только директор школы, но и городской отдел народного образования контролируют это. Девять предыдущих классов в том своём городке закончил он круглым отличником, и последний год должен быть решающим, без каких-либо осечек. Так же быстро в классе поняли, что или плохо готовится Вася к урокам, или способностей у него маловато, но на отличника он уж никак не тянет. Самые большие проблемы были у него с русским языком. Выявилось это после первого же классного сочинения. Ада Моисеевна поставила ему двойку. Да, знали все, что Ада Моисеевна учитель взыскательный, с кондачка у неё не проскочишь и ни для кого исключений она не делает, но чтобы двойку, Бережному… Проведали и о том, что её после этого вызывал к себе директор, воспитывал. Секретарша подслушивала, проболталась.

Ада Моисеевна тоже появилась в школе не так давно, всего два года назад, и тоже сразу же произвела впечатление. Рыжая, зеленоглазая, улыбчивая, больше на студентку, чем на учителя похожая. Нельзя сказать, что радостно приветствовали её приход в школу все учителя, но что пришлась она по сердцу ребятам – уж точно. И не только потому, что интересно, нешаблонно вела уроки. Не меньше и тем, что не выделывалась, по мелочам не придиралась, разумную границу с ними ни в одну, ни в другую сторону не переходила. А ещё, как и надлежит это путному преподавателю словесности, крепко была начитана, много стихов помнила. Немного грассировала на букве «р», но это, когда читала стихи, ничуть их не портило, привносило даже какой-то особый, изящный оттенок. Главное же, что сумела она: многие в классе, как и Таня, больше ей благодаря стали читать, увлеклись поэзией, а для школьного литературного кружка, который та создала, не всегда в классе хватало мест.

И тут этот Вася Бережной, эта его двойка за сочинение. Все, учителя более учеников, взбудоражились, с нетерпением принялись ждать, как после визита Ады Моисеевны к директору станут разворачиваться события. Долго ждать не пришлось. Через пару дней вызвала она Бережного читать заданное на дом стихотворение. Таня даже умудрилась вспомнить, что был это Маяковский, отрывок из поэмы «Хорошо». Вася часто сбивался, потом окончательно запутался, замолчал, Ада Моисеевна поставила ему вторую двойку. Из чего следовало, что после этого четвертная оценка по литературе больше тройки ему не светит. И, соответственно, опасно подвисала пятёрка за учебный год, а с нею и виды на вожделенную медаль.

Безнадёжным всё-таки Васино положение ещё не было. Если две оставшиеся четверти завершит он на отлично и в годовом сочинении ошибок не найдут, никто придираться к нему не станет. Но это «если» целиком зависело от Ады Моисеевны. Ни за одним приключенческим сериалом не следили с таким истовым любопытством, как за развитием этого противостояния. С Адой Моисеевной снова беседовал директор школы, и секретарша по секрету всему свету рассказала, какая полыхающая, со слезами на глазах выскочила от него Ада Моисеевна. Через день она вызвала Васю отвечать урок. Отвечал он плохо, чего уж никак от него не ожидали – по всем раскладам должен ведь был приналечь на литературу, слишком высока была ставка. Ада Моисеевна поставила ему тройку. И всем стало ясно: она приняла бой.

Но бой этот принял и Вася. Он, похоже, вообще утратил чувство реальности, все другие соображения не имели теперь для него значения, заточен был только на одно: мстить Аде Моисеевне. Не боялся. Хуже того, знал, что может не бояться.

Мстил грязно, подло. Таня рассказала лишь о нескольких его выходках. Как, например, поджидал у приоткрытых дверей класса идущую по коридору на урок Аду Моисеевну и кричал так, чтобы она услышала: «Атас, Ада! Исчадие ада тащится!». Разговаривал в её присутствии, пародийно картавя. Особенно любил он это представление, когда она его вызывала. Тогда это нарочитое «х» вместо «р» звучало оскорбительней всего. Глумился, по-детски виновато оправдывался: «Извините, я же говорю так, как вы нас учите». И эта его постоянная отговорка с оглядкой на Аду Моисеевну, о чем бы ни заходила речь: «что я, рыжий?». Дошло и до того, что масляной краской нарисовал на входной двери её квартиры шестиконечную звезду. Девочка из параллельного класса жила с Адой Моисеевной в одном подъезде, увидела. Впрочем, для Ады Моисеевны с лихвой достало бы уже одного того, чтобы услышать, как презрительно, растянуто произносит он её отчество.

– А она что на это? – тоже забыл про пирожки Мигдалёв.

– А она предпочла спорный и самый, наверное, уязвимый способ защиты, даже вообразить было трудно, чего ей это стоило. Выдавало лишь то, как легко и быстро заливалась она краской, как сумрачно темнели глаза. Но с ним держалась так, словно ничего этого не замечала, словно бы и не касались, не могли коснуться её Васины мерзости. Ни разу ни голос не повысила, ни даже не воспользовалась испытанным оружием, ставящим на место наглеца, – высмеять при всех, придурка из него сделать. Высший класс – лажануть так, будто и не о нём речь, будто вовсе не он имеется ввиду. И Ада Моисеевна, знали они, превосходно это умела, счёт бы, захоти она, сравняла быстро. Но упрямо «в упор его не видела», только методично ставила ему за ответы и письменные работы двойки или тройки.

– Но ты же сказала, что в классе любили её! – удивился Мигдалёв. – Неужели не нашлось никого, кто заступился бы за неё, рыло ему элементарно начистил? Ты, в конце концов.

– Да говорили мы с ребятами об этом, – досадливо поморщилась Таня. – Но Ада Моисеевна предупредила нас. Точней, одну меня, я была старостой и класса, и нашего литературного кружка, передала это всем. Если вы хоть немного меня уважаете, сказала она, пожалуйста, не сводите с ним счёты, не унижайте себя, пусть он живёт с этим, не марайте руки.

– И всё-таки, – не сдавался Мигдалёв. – Что, ни учителя, ни директор не знали об этом? Их-то она вряд ли предупреждала.

– Мы об этом тоже говорили. Конечно же, знали, не могли не знать. Но почему-то никто за неё не заступился. Может, кто-то и захотел бы, но побоялся.

– Где же логика? Она ведь ему двойки ставила, медаль его уплывала, можно было по крайней мере разлучить их. Перевести Бережного в другой класс, а того лучше – в другую школу, чего проще.

Такого оборота событий никто не ожидал: отказался от этого Васин отец, та же секретарша подслушала его разговор с директором. Самолично прибыл. Что им двигало, трудно было сказать. Ближе всего, не хотел, чтобы эта неприглядная история выползла за пределы школы. Не исключался и вариант, что кто-нибудь вмешался в это дело, дал Бережному-старшему понять, что если сын его после всего получит медаль, проблемы могут возникнуть не только у директора школы. Всё-таки здесь не тот городок, где Вася учился раньше. Так или иначе, но сказал он директору, что на медали этой свет клином не сошёлся, проживут без неё, пусть эта жидовка потешится, она своё ещё получит сполна.

– Мне и спрашивать у тебя не нужно, получил ли он медаль, – сказал Мигдалёв, – он же с нами, я сейчас вспомнил, вступительные экзамены сдавал. И вообще не понять, зачем столько шума было из-за этой медали. Можно подумать, что у Бережного, сына городского прокурора, возникнут какие-либо трудности при поступлении в институт, будь там конкурс хоть сто человек на одно место. Просто и тот директор ваш, и чиновнички из Гороно потрафить папеньке хотели, ёжику ясно.

– Может, и так, – согласилась Таня. – А медаль он, конечно же, не получил, с годовой-то тройкой по русской литературе. Только лучше бы он заимел её, не пострадала бы так Ада Моисеевна.

– Сильно пострадала?

– Не то слово.

Таня, до этой встречи с Адой Моисеевной, знала лишь, что ту, когда закончился учебный год, вынудили уйти из школы – опять же, поступившая от секретарши информация. Подробности того, чем угрожал ей директор, как заставил написать заявление об увольнении по собственному желанию, остались неизвестными. Но больше Ада Моисеевна в школе не появилась. Как оказалось, не только в этой школе. А из города она никуда не уезжала, натрепал кто-то. Да и не могла она уехать от мужа и сына.

Таня впервые побывала в её квартире. Поразилась убогости, запущенности всего там увиденного. Едва вошла, обратила внимание на портреты двух молодых мужчин над её кроватью, застланной вылинявшим покрывалом. А ещё – на фотографию, которая и у неё хранилась: выпускная их десятого «Б». Легко было догадаться, что один из этих мужчин – её сын, очень похож был на мать. Второй, очевидно, её муж.

Но сейчас было не до этих размышлений. Уложила Аду Моисеевну в постель, такую же ветхую, посмотрела, какие на тумбочке возле кровати есть лекарства. Выбор был скуден, копеечный: корвалол, цитрамон, бесалол – на что Ада Моисеевна рассчитывала, просясь домой за лекарством, оставалось загадкой. Спросила Таня, есть ли у неё какие-нибудь, кроме корвалола, сердечные препараты, услышала в ответ, что был ещё нитроглицерин, но вчера, сейчас только вспомнила, последнюю таблетку использовала. Таня, за неимением чего-либо лучшего, накапала в стакан корвалол. Когда ходила за ним и за водой на кухню, заглянула в холодильник – маленький допотопный «Саратов», как только умудрился он так долго прожить. В нём, кроме начатого пакета молока, полпачки творога, капустного вилка и каких-то суповых костей, ничего больше не обнаружила.

Вернулась, помогла ей выпить, присела рядом, тоскливо поглядела на неё – худую, морщинистую, с реденькими белыми волосами; вряд ли нашёлся бы кто, опознавший в ней былую яркую, статную, огненно-рыжую молодую женщину. Снова с трудом отыскала на её запястье хиленькую ниточку пульса. Но все же поживей, поотчетливей, чем на улице. Колебалась, вызвать всё же «скорую», или понаблюдать ещё немного. Ада Моисеевна блекло улыбнулась:

– Да не волнуйся ты, всё обойдется, со мной такое бывает, мне уже от одного того, что ты сидишь рядом, полегчало. Вот полежу ещё чуть – и встану, чайку с тобой попьём, у меня варенье есть, сливовое. Засахарилось, правда, немного, но вполне ещё приемлемое. Любишь сливовое?

– Люблю, – тоже сумела улыбнуться Таня.

– Ты извини, забыла, как тебя звать. Что Гладышева ты, помню, а имя никак не даётся. Погоди-погоди… Тома, да?

– Таня. Как же вы умудрились через столько лет фамилию мою вспомнить? Вас надо в книгу рекордов Гиннеса заносить. И откуда вы знаете, что врачом я стала?

– Так вот же, – кивнула на фотографию, – мой первый и последний выпускной класс, разглядываю, вспоминаю. Кое о ком из вас иногда узнавать что-нибудь удавалось. О тебе, например, что врачом ты стала, порадовалась за тебя. Да и, ты ж это лучше меня знаешь, свойство такое дряхлеющей памяти: помнить что давно было, и долго искать запропастившиеся куда-то очки. Одинокая старость, ничего хуже, Танечка, не бывает.

– А-а… – протянула Таня, не решаясь у неё спросить, лишь глянув на мужские портреты.

– Мужчины мои, – чуть приспустила веки. – Правда, красивые? Юра, муж мой. Альпинистом был. Вся группа их под лавину попала, живым никто не вернулся. Павлику ещё года не было. Ну, а Павлик… Павлик в Афганистане, будь тот навеки проклят. Больше четверти века уже, как… Ладно, не будем сейчас об этом, и без того…

Таня пробыла у неё до темноты, отлучилась ненадолго в аптеку, купить лекарство, чтобы она приняла его, если вдруг снова забарахлит сердце. Взяла честное слово, что Ада Моисеевна тут же позвонит ей в случае чего, потом сама ей несколько раз позвонила. И всё-таки уговорила лечь к ней в больницу, что далось непросто. Обследоваться, подлечиться, когда-то ж надо. Поговорили, повспоминали. Ушла от неё до того обескураженная всем услышанным, что полночи заснуть не могла.

Ада Моисеевна, уволившись, не смогла получить работу по специальности ни в одной школе. Даже там, где, точно знала, нужны преподаватели языка и литературы. И не только по специальности – вообще никакую работу. Быстро поняла она, что продолжать поиски не имеет смысла – директора всех школ, можно было не сомневаться, предупреждены о возможном её появлении. Надо было как-то жить дальше, Павлика кормить. Удалось попасть воспитательницей в его детский сад. Всё же родственная работа, и диплом её тут годился. Переждать, а потом, через год, снова попытаться вернуться в какую-нибудь школу. Но и в садике долго проработать не получилось. Уже через две недели директор, с которой сложились у неё самые добрые отношения, пригласила её в кабинет, вздыхала, мялась, отводя взгляд, потом сказала, что Аде Моисеевне здесь больше оставаться нельзя, пусть пишет заявление по собственному желанию. Спрашивать о чём-либо, сопротивляться смысла не имело, попросила у неё лист бумаги и ручку. Дальше – того хуже. И в другом, и в третьем садике ей тоже отказали.

Ада Моисеевна долго отказывалась в это верить. Как бы широко ни была закинута сеть Бережного-старшего, не могла же она покрыть весь громадный город. Было это просто технически невозможно, всем законам логики противоречило. Словно прокаженная она. И добита была, когда отказали в отделе кадров поликлиники, в регистратуру которой взялась её пристроить садиковская медсестра, там искали сотрудника. А когда та же история повторилась в городской библиотеке, отчётливо поняла, что по меньшей мере в учреждениях образования, здравоохранения и культуры, где могла бы она по разумению Бережного искать себе работу, места ей не сыщется. Можно, конечно, было ещё походить, поискать, не у всех же в городе коленки ватные, но не было ни сил уже, ни желания. К тому же боялась, что попросту не хватит её, когда, если даже найдётся такое место, снова не попросят её, как в том детском саду, писать заявление.

Закончив после школы педагогический институт, она, кроме преподавания любимого предмета, ничего больше не умела. К физическому труду вообще была плохо приспособлена. И плохо представляла себе, чем могла бы заработать себе и сыну на жизнь. Выручила соседка, с которой случайно разговорилась. На заводе, в цеху, где та работала, нужны были сборщики термопар. Трудилась там до пенсии, потом тяжело заболела. В такие годы, к тому же получив инвалидность, найти более или менее приемлемую работу невозможно. Павлика тогда уже не было. Существовала на пенсию, приспособилась…

– Я на следующее утро поговорила с Мариной, попросила положить мою бывшую учительницу к нам в отделение. В виде исключения – без предварительных анализов. Место нашлось ей, сбегала только в поликлинику сделать Аде Моисеевне направление, потом съездила за ней. Второй день уже здесь лежит, сопалатницам стихи читает. Да, хорошо, что не забыла. Я к ней заходила недавно, смотрю: временами как-то морщится она. Спросила её, что не так,− пустяки, ответила, живот немного побаливает, пройдёт. Ты, раз уж здесь, посмотри на всякий случай. Только лучше не в палате, я её тебе сейчас подошлю. А я пока схожу с больной одной повожусь.

Таня Орехова вышла из ординаторской, а Мигдалёву невыносимо захотелось покурить. Больше двух лет, как бросил, совсем уже редко возвращалась эта тяга, да и с силой несравнимой, а тут до того разохотилось – точно в первый же день. Стоял у окна, хмуро глядел на скупо освещённый безлюдный больничный двор. Скрипнула дверь, Мигдалёв повернулся. Он, послушав Таню, представлял себе, как выглядит Ада Моисеевна, но не ожидал, что у неё в такие годы и после всех злоключений останутся такие непотускневшие зелёные глаза. Странно, что Таня уже по ним не сразу узнала её. Или просто Ада Моисеевна здесь оттаяла, повеселела немного? Расспросив, что и как её беспокоит, Мигдалёв уложил Аду Моисеевну на диван, пропальпировал ей живот. То, что удалось обнаружить его пальцам, очень ему не понравилось. Вспомнив Танин рассказ, он спросил у неё с каким диагнозом дали ей когда-то инвалидность.

– Рак желудка у меня был, запущенный, – без выражения, словно речь шла о чём-то мало существенном, ответила она.

– И что? – поразился Мигдалёв, не увидевший послеоперационного шрама на её животе.

– И ничего, – усмехнулась, – я его сама вылечила. Или сам он излечился, не знаю, как правильней сказать.

– Чем излечился?

– Опять же затрудняюсь дать точное определение. Я так думаю, что нелюбовью.

– Нелюбовью? – даже головой тряхнул Мигдалёв. – Как это?

Её бесцветные губы снова шевельнулись в улыбке:

– Хотите, расскажу? Татьяна Дмитриевна сказала мне, что вы не только врач, но и писательством занимаетесь. Думаю, вам это будет вдвойне интересно. Если, конечно, несколько свободных минут у вас найдётся.

– Найдётся, – кивнул донельзя заинтригованный Мигдалёв. И чем дольше длился её рассказ, тем больше росло у него это чувство.

У Ады Моисеевны начались боли в животе. Месяц, другой, никак не отпускало. Оттого, полагала она, что столько лет приходилось таскать тяжёлые железные термопары. Присоединились тошноты, слабость, пожелтела она, заметила, как теряет вес. К врачам обращаться не хотела, пила обезболивающие таблетки, ждала, когда полегчает. К тому же конец года близился, на заводе, где она работала, горел план, о том, чтобы уйти на больничный лист, и речи быть не могло. Тем паче что к пенсии дело подошло, знала, как не приветствует это начальство. Но всё же, когда невмоготу стало, записалась на прием к терапевту. Терапевт отослал её к хирургу. Тот, осмотрев её, велел срочно ложиться в больницу, выписал направление. И слушать её возражения не стал, сказал, что каждый день дорог, напугал. Направление было в онкологический диспансер, поняла она, что дело худо. Там обследовал её палатный врач, затем зав отделением, сделали анализы, рентген. Но оперировать её, к чему уже готова она была, насмотревшись на своих соседок по палате и наслушавшись их, однако же не стали. Подержав неделю, выписали домой под надзор поликлинического онколога. Сочли они, сомнений не осталось, что оперативное лечение бесполезно, потому что злокачественный процесс безнадёжно запущен, выявились отдаленные метастазы. Дали ей выписку из истории болезни с рекомендациями, все термины там по-латыни были, но никакого ей труда не составило перевести их на русский язык. Теперь оставалось только навещать своего участкового онколога, брать у него рецепты.

Сначала не хотела идти к нему, понимала ведь, что никакие пилюли помочь ей не смогут, только без толку в очередях просиживать. Смерти, на всём белом свете одна и не нужная никому, не боялась. Об одном лишь сердце болело: что некому будет ухаживать за могилами мужа и сына. Потом всё-таки пошла – знала, что теперь её в покое, конечно же, не оставят, извещение о ней, как то положено, передано по месту жительства. И будут ей из поликлиники названивать, участковую присылать, чтобы галочки свои в нужные клеточки ставить, бумажки заполнять. Как и ожидала, долго пришлось ей в коридоре томиться, пока очередь придвинулась. Вошла в кабинет – и оторопела: за столом сидел Бережной. Узнала его в первую же секунду, хоть и времени прошло немало. Впрочем, изменился он не очень, разве что залысины появились да потолще стал. И он её тоже сразу же узнал, расплылся в улыбке:

– Ада Моисеевна, какой приятный сюрприз! Присаживайтесь, пожалуйста, ужасно рад вас видеть! С чем к нам пожаловали?

Она почему-то не захлопнула тут же за собой дверь – настолько ошарашена была, что, как сомнамбула, подошла к его столу, села напротив, протянула ему выписку из диспансера.

– Та-ак, – скорбно протянул он, быстро пробежав листок глазами. – Рачок, значит, у нас, рачок-с. Неоперабельный. И с метастазиками… Вот же беда-то у нас какая, Ада Моисеевна! Кто б мог подумать!

– Зачем вы ёрничаете? – выдавила из себя она. – Вы же врач, я ваша больная. Как не стыдно?

– Так в том-то и дело, что врач, – ещё горестней вздохнул. – Поэтому знаю то, что вы, может быть, ещё не знаете. Жить-то вам осталось всего ничего, да как страдать, мучиться вы будете, думаете мне, как вашему врачу, не больно это знать? Вот ведь как обернулось-то всё, Ада Моисеевна, и за что вам только наказание такое послано, даже вообразить не могу…

Она встала, выхватила у него из рук листок, скомкала, бросила на пол.

– А я вот не умру, не надейся! Такого удовольствия тебе не доставлю! Тебе назло не умру, жить буду! А я ещё идти сюда не хотела! – И добавила перед тем, как громыхнуть дверью: – Сволочь!

И с того дня порог поликлиники больше не переступила, никакие рекомендованные препараты не принимала, о какой-либо лучевой или химиотерапиии и мысли не держала. Лишь когда очень уж боли донимали, анальгин пачками глотала. Одной мыслью жила, с нею засыпала, с нею просыпалась: доказать этому гаду, доказать его чудовищу-отцу, если тот ещё жив, что всё равно не будет по-ихнему, пусть даже у неё один шанс из миллиона. Пусть и появился у них теперь ещё один союзник, страшней которого не бывает…

– Святочный рассказ получается, да? – прежняя слабая улыбка. – Если вдруг вздумаете написать об этом, вряд ли поверит кто, разве что в жанре фантастики. Хотя известно мне, что такие случаи в вашей профессии всё же бывают. Я даже знаю, как это у вас называется. Инволюция. Я с таким названием рассказ читала в нашем региональном журнале. Между прочим, не последнюю роль он в этой моей истории сыграл, надежду какую-то подарил.

– И чем всё кончилось? – глупо спросил Мигдалёв.

– Неужели не видите? Жаль вот только, не узнал благодетель мой, что слово своё я всё-таки сдержала, в глаза ему не посмотрела. Делся он куда-то. Будто бы даже, слыхала, вообще из страны укатил…

Сестричка

Мысль сейчас выскажу банальнейшую. И в той же мере бесспорную, столетьями выверенную. Старым быть плохо. Во всём плохо, чего ни коснись. Нет у старости ни единого, что бы там ни вещали всякие радетели и доброхоты, преимущества. Ну не считать же таковым вероятность, к тому же, кстати сказать, всё менее реальную, что тебе в трамвае место уступят. Вот разве что возможность, долго прожив, увидеть внуков своих взрослыми. Впрочем, о такой удаче тоже однозначно судить не берусь, не в эмпиреях витаю, насмотрелся и наслушался вдоволь, затруднишься порой сказать, удача ли это. Мне, может быть, просто больше чем другим повезло.

Перечислить, хотя бы бегло, навскидку, самые подлые напасти, отравляющие жизнь старикам, – труд непосильный, да и бессмысленный. Что хрен, что редька. Но, конечно же, конкурентов себе здесь не знает здоровье. Верней, нездоровье. Беседуя о том – а куда ж от этих разговоров денешься, у кого что болит, как говорится, – с приятелями своими, такими же стариками, в одном мы всегда сходимся, два Божьих дара считаем самыми ценными, с любыми другими несравнимыми. Чтобы миновали нас две самых страшных человеческих беды: до последних дней ясный разум не утратить и никому в тягость не быть, не зависеть от чьей-то милости. Остальное, мол, пережить, перетерпеть можно.

Что тут скажешь? Можно, конечно, да не от тебя это зависит, выбирать-то не приходится, но когда вцепилась, ест тебя поедом какая-нибудь боль, лекарствам мало или вообще неподвластная, света белого невзвидишь. Какие уж тут дары, что угодно отдашь, лишь бы от неё избавиться. Сказал о боли «какая-нибудь» не случайно, потому что столько их, самых изощрённых, разнообразных, человеку в наказание дадено, что и сравнить не с чем. Старые болячки, новые болячки, ве́домые и неве́домые, «привычные» и «сюрпризные»… Пережить, перетерпеть…

А ещё – одиночество. С физической болью никакого будто бы сравнения, а достаёт ведь порой не меньше. У одиночества тоже всяких видов и подвидов, как кольев негодных в прохудившемся заборе. Тут многим на зависть мне повезло: и сын у меня есть, и дочь, и внуков двое. Не зачах мой род, и погрешил бы я против истины, сказав, что забросили они меня, не надобен им стал. Но живу, если кота не считать, одинёшенек, так уж выпало. Дочь с внучкой далече, в другой стране, зато сын с внуком при мне, и недалеко совсем – три остановки всего, пешим ходом меньше получаса. Видимся мы, правда, нечасто, навещают они меня совсем редко, перезваниваемся в основном. Верней сказать, это я им звоню, интересуюсь. Что, в принципе, логично: у меня времени свободного навалом, не в ущерб чему-либо, а они люди занятые, себе не принадлежащие, работают, учатся. Блажь как-то в голову мне пришла, настроение плохое было: а вот если не стану им звонить пока сам звонка от них не дождусь, сколько времени пройдёт, пока они обеспокоятся, сами инициативу проявят? Но не рискнул. Не то чтобы себе дороже, просто не раз уже в долгой жизни своей получил возможность убедиться в справедливости поговорки «меньше знаешь – крепче спишь». Сплю я, правда, в последнее время особенно, совсем худо, но речь сейчас не об этом.

Другая у меня жизнь теперь. Уже полтора года другая. С того дня, как не стало Поленьки моей. Если говорить об удаче, то человек я скорей удачливый. Как и у каждого, всяко в жизни моей бывало, когда больше везло, когда меньше, горького тоже хлебнул немало, но всё-таки совсем уже непоправимых, гибельных обломов не случалось, обошлось, более или менее ровно стезя моя шла, без крутых загибов. Раньше об этом как-то не думалось, это сейчас, долго пожив, убедился я, сколько и каких страшных бед может обрушиться на человека. Есть с кем и с чем сравнивать. Но один раз повезло мне редкостно, самая большая удача моей жизни. Встретилась мне Поленька, без малого полвека вместе прожили, и не было дня, когда бы хоть на долю секунды пожалел я об этом…

Нет теперь со мной моей Поленьки. Оказалось, что способен я жить и без неё, о чём прежде и помыслить не мог. Скажи мне кто тогда, полтора года назад, что когда-нибудь смогу, сумею не то что засмеяться – улыбнуться просто, святотатством показалось бы. Что буду я обыкновенно есть, пить, гулять, с кем-то общаться, чему-то радоваться, футбол по телевизору смотреть, из-за ерунды такой переживать… Но это другая теперь жизнь, совсем другая. Плохая. Очень плохая. И очень непростая. Во всех смыслах. Кое-как приспособиться к ней можно, вот только примириться с ней нельзя. А ещё когда не спится, когда хворобы цепляются, один на один ты с ночью… Утром порой глаза раскрывать не хочется, до того тошно делается, такие крамольные мысли в голову лезут – сам себя боишься. Уж лучше не думать об этом, не вспоминать…

Мне семьдесят семь. Много? Внукам, да и детям тоже, моим и не моим, наверняка видимся мы зажившимися стариканами, этакими Мафусаилами, дедами Ноевыми, существами едва ли не растительными. И потребности у нас, я не исключение, должны быть, соответственно, такими же вегетативными: ноги ещё носят, желудок еду приемлет, мочевой пузырь и кишечник худо-бедно с обязанностями своими справляются – чего ещё такому одру для счастья надобно? О том, чего нам ещё надобно и чего не надобно, мог бы я немало порассказать, но, повторюсь, не о том сейчас речь. И жаловаться не хочу. Не хочу и не люблю. К тому же по большому счёту жаловаться мне, если Поленьку за скобки вынести, грешно, многие позавидовали бы. Кабы не треклятые камни в почке, колик этих я донельзя страшусь, существовал бы я (хорошее слово отыскал: «существовал») вполне сносно. И жить мне всё ещё интересно. Точней сказать, интереса к жизни ещё не утратил.

Согласен, пусть не тот уже интерес, на подъём я стал тяжеловат, всё сильней диван к себе притягивает, от людей быстро устаю, круг общения сужается, всё чаще заставлять себя приходится из дому выйти. Не последнюю роль тут играет, что затворничество нынче уже не былая проблема, скукой не изведёшься: в телевизоре не счесть программ, чего только душенька пожелает, одних любезных мне спортивных каналов у меня четыре, одного Интернета хватило бы, чтобы круглыми сутками ни на что другое не отвлекаться. К хорошему ведь привыкаешь быстро – не ввязываясь сейчас в бесполезную дискуссию, насколько всё это хорошо.

И, конечно же, книги, о них разговор особый. Книгочей я давний и преданный, бытия своего без чтения себе не представляю, к тому же читать с планшетного экрана так и не приспособился. Ну, какую-нибудь статью или рассказ небольшой без большого труда осилю, но чтобы повесть или, тем более, роман там вычитывать – не для меня это. Утомляюсь быстро, внимание рассеивается, ход мысли теряется. К тому же с детства привык читать лёжа. И вообще сам этот процесс, не процесс даже, а ритуал: держать, чувствовать книгу, перелистывать страницы – удовольствие несравнимое. Но если бы только это. Разве сравнить нынешнее чтение с былым? Господи, каких трудов, какой изобретательности раньше стоило заполучить, «достать» желанную, дефицитную книгу или толстый журнал с «громкой» публикацией хоть на день-другой, знакомство в книжном магазине или библиотеке за большое везение почиталось. Причем книгу заполучить-достать, естественно, «легальную», то бишь изданную в советском издательстве, о каких-либо других и не помышлялось, лишь по забугорному «Голосу» что-то смутно сквозь треск с пятого на десятое доходило. Самым ушлым подпольный «самиздат» изредка перепадал, уголовное, кстати сказать, преступление, можно было и срок схлопотать. Сейчас, кстати сказать, вообще мало кто поймёт, что такое «самиздат». Подписными изданиями в шкафу гордились наравне с хрустальными вазами. А сейчас зайди в любой книжный магазин – глаза разбегаются, весь книжный мир в прямом и переносном смысле слова тебе принадлежит. От одних названий на обложках и фамилий авторов голова закружиться может. Но я книги покупаю очень редко, что называется, по большим праздникам. Дорогие они, не по мою пенсию. Я в библиотеке книги беру. В книжный магазин зайдёшь – почти никого там, кроме продавщиц не встретишь. Но ведь и в библиотеке, когда заходишь, людей не многим больше, молодых вообще по пальцам одной руки сосчитать. Скудеет, увы, читательское племя, впору Красную книгу для них заводить. И чем дальше, тем хуже будет, с достоверностью могу по внукам своим судить, а они ребята далеко не глупые, способные.

Боюсь я впасть в самый затхлый стариковский грех: брюзжать, поучать, нынешнее молодое поколение хаять, с непременным запевом «вот в наше время». И, того хуже, доказывать (кому доказывать?), что мы и в наши седые годы на многое ещё сгодимся, не колодцы мы высохшие, не склеротики безнадёжные, кое-кому из этих молодых да прытких ещё фору дадим. Тем более что благодарных слушателей найду лишь среди своих ровесников плюс-минус десяток лет. Пусть и есть на что, если потребуется, сослаться. Я даже кое-что себе в записную книжку для памяти выписал. Самому с трудом верилось. Марк Катон, римский сенатор, например, выучил греческий язык в 80 лет. Сократ только в возрасте 70 лет научился играть на многих музыкальных инструментах, и овладел в совершенстве. Микеланджело создал свои самые значительные полотна в 80 лет. В 80 лет Гёте закончил «Фауста», а немецкий историк Леопольд Ранке свою «Мировую историю» – в 91 год. Не слабо, да? Скажете, что ставить это себе в заслугу всё равно что похваляться победой своей футбольной команды, «мы пахали»? Но тем не менее.

И напоследок (на какой последок?) – общение. Возможность общаться с близкими, интересными, нужными тебе людьми, в оптимальном варианте – дружить. Тут тоже особое везение нужно, не как в выборе спутника жизни, конечно, но около того. Убеждён я, что если не всему (вариант подзабывшейся горьковской цитаты), то уж в немалой мере всего, что есть во мне хорошего, обязан я везению с обретением хороших друзей. Друзей детства, юности прежде всего – дворовых, школьных, институтских. На ещё одну поговорку сошлюсь: с кем поведешься, того и наберёшься (Боже, избавь меня от искушения продлять эту тему, не заговорить о детях своих и внуках). И ещё одна прописная истина: чем старше делаешься, тем меньше вероятность найти хорошего, сердечного друга, особенно такому как я, давно уехавшему из родного города, где рос и учился. А не повезло мне, верней сказать, в последние годы растаяло это везение, потому что, снова цитируя классика, одних уж нет, а те далече. Но об этом тоже не хочу распространяться, настроение себе портить…

А вот о хорошем. Раз уж вольно или невольно банальности изрекать приходится, скажу ещё, что не только приятно, но и во всех отношениях полезно в такие зрелые (перезрелые) годы задружить с молодым, неглупым и, словечко это сейчас расхожим стало, креативным человеком. И таковой у меня паче чаяния недавно появился. Мой сосед, на одной лестничной площадке живём, Миша. Он журналист, работает на телевидении, хороший парень. Раньше мы всего лишь по-соседски с ним здоровались, повстречавшись, но как-то он случайно заглянул ко мне, стульев ему для гостей не хватило, увидел, какая у меня библиотека, завосторгался, попросил разрешения позже наведаться, разглядеть поближе.

С того всё и началось. Оказался Миша к вящей радости моей таким же завзятым книголюбом, к тому же эрудитом, остроумцем, ещё и большим оригиналом и выдумщиком, общаться с ним одно удовольствие. И что такая пропасть лет между нами, и что я генетический технарь и реалист, а он чистой воды гуманитарий и авторитетов для него не существует, нисколько нашему общению не мешало.

В тот вечер, когда прихватило меня, он как раз у меня сидел. Обсуждали мы с ним вопросы, с которыми будет он обращаться к прохожим на улице, а потом ответы эти он скомпонует, телерепортаж сделает. Идея, конечно, оригинальностью не блещет, не с бородой даже, а с бородищей, но зато беспроигрышная, в нынешней транскрипции – рейтинговая. И что тему он выбрал такую же бородатую, несчётно обыгранную, интереса к ней не убавляло. А если повезёт ему встретить и разговорить каких-нибудь совсем уж отмороженных недоумков или маргиналов, успех передаче обеспечен. Собирался Миша развеять в тот же несчётный уже раз миф о том, что мы-де самый читающий в мире народ. Позлословить. Это у нас сейчас прямо пиршество мазохистское какое-то: хаять себя, идолов своих пинать да болячки расковыривать, чуть ли не профессией для некоторых самых ретивых или непримиримых сделалось. Короче, идея Мишина была незатейлива: задавать вопросы, ответы на которые не знать зазорно даже совсем уж дремучим особям, изумляя их несусветными ляпами будущих зрителей и слушателей.

Дабы упростить эксперимент и повыгодней товар лицом показать, оселком своим Миша выбрал Пушкина, ну куда ж без него, нашего всего, тем смешней будет и наглядней. В придачу к Пушкину – тех, чьи хрестоматийные опусы не знать просто неприлично: Толстого, Чехова. Для более продвинутых – Булгакова, например, или Ильфа с Петровым. И тот же испытанный метод: напропалую путать корифеев друг с другом, перевирать названия книг, литературных героев, эпохи, биографические факты. А попавшиеся на крючок, не замечая подвоха, по недомыслию своему или вообще не понимая о чём речь, должны были потешать публику. Не исключалось, впрочем, что скудость интеллекта тут не всегда первенствовала, не каждый, вот так застигнутый врасплох, способен быстро сориентироваться, сообразить. Больше того, не каждому могло прийти в голову, что приличный с виду молодой человек с камерой, трезвый и вежливый, решил поиздеваться над ним, выставить посмешищем на всеобщее обозрение.

Подобные сценки видать мне доводилось, некоторые были действительно уморительны. Не смущало и не настораживало подопытных кроликов, что, например, того же Пушкина называли Александром Ивановичем, приписывали ему авторство «Мёртвых душ», амурную связь с Екатериной Великой, убивали его на дуэли с Лермонтовым. Но меня это скорей не смешило, а удручало, порой даже пугало.

Откровенно сказать, мне эта Мишина затея не очень-то понравилась, пусть и не так уж была она плоха с педагогической точки зрения. Потому что если хоть одному из десятка или даже из сотни тех, кто посмотрит такой сюжет, неуютно, а в оптимальном варианте стыдновато станет, что забыл, когда в последний раз в книжку заглядывал, – дело по идее благое. Но ведь была у этой медали и другая сторона. Тем бедолагам, над чьей тупостью потешались телезрители, надо ж потом как-то дальше жить, работать или учиться, смотреть в глаза людям близким и не близким, будут их узнавать на улице, пальцами в их сторону тыкать, хихикать. Жестокая забава. Эти свои сомнения я Мише и высказал, но он сходу их отверг. Во-первых, возразил мне, потом станет он тщательно отбирать, сортировать заготовленный материал, дабы незаслуженно кому-нибудь не навредить. А во-вторых, не надо и не собирается он щадить наглых и много мнящих о себе придурков, едва ли не в заслугу себе ставящих своё вопиющее невежество, проучить таких даже необходимо. Не говоря уж о тех, кто распоследними чучелами счастливы будут выглядеть, лишь бы их показали по телевизору. И уговорил меня всё-таки Миша, к тому же самому любопытно было попридумывать вопросы посмешней, позанозистей.

Но вскоре не до всех этих игрищ и вообще не до Миши мне стало, случилось то, чего я больше всего боялся. С самого утра расслабиться не давало. Уж мне-то все эти ощущения давно и хорошо знакомы были: ноющая такая, тянущая боль в пояснице справа, несильная, вполне терпимая, но пугающая, грозящая в любой момент разохотиться, вгрызться в меня как собака бешеная. Пытался я обмануть судьбу, надеялся, что авось обойдётся как-то, бывало ведь так уже, таблетки глотал, в ванне горячей полежал, двигаться меньше старался. А она, боль эта, то затихала, то вновь напоминала о себе, то милостивей, то настырней делалась, в кошки-мышки со мной играла, резвилась.

Кто переживал когда-нибудь почечную колику, тому ничего объяснять не нужно, а кто лишь понаслышке о ней знает, всё равно не поймёт. К Мишиному приходу окончательно проснулся, зашевелился камешек мой сволочной, но запредельной яри пока не обрёл, сомневался он будто, и я всё ещё надежды на избавление не терял, крепился, Миша по крайней мере не замечал, что не по себе мне. А потом началось – вдруг, сразу, словно нож в спину вогнали. И теперь ─ никаких уже «авось», нужно звать «скорую», и очень повезёт, если одной «скорой» всё обойдётся. Ещё и поздним вечером, на ночь глядя. Почему, хотел бы я знать, большинство напастей обрушивается на человека по ночам? Кто этим ведает? Дурак я и трус, отказался от операции, когда в больнице прошлой весной лежал, уже ведь ясно было, что раздробить камень не удастся и сам он не выйдет, неизвестно на что понадеялся. Сейчас бы горя не знал…

Миша перепугался, от растерянности не сразу вспомнил номер телефона «скорой», звонил, орал в трубку, я стоял на четвереньках, казалось, что в такой позе боль терзает меньше, старался громко не стонать. «Скорая», надо отдать ей должное, приехала быстро, получаса не прошло, но тут, правда, как для кого считать каждую из этих минут, секунд. Врач, пожилой хмурый мужчина в измятом халате (это меня несколько утешило, с подозрением отношусь к нынешним молодым эскулапам), осматривал меня, недовольно морщился. Службу свою, по всему было видать, знал он хорошо. Впрочем, диагноз не вызвал бы затруднений даже у нерадивого студента. Сделал он мне обезболивающий укол и сказал, чтобы я собирался, отвезёт в больницу, дома оставаться для меня небезопасно. Я противиться не стал, поверил ему безоговорочно, хотя больничную муть органически не переношу. Миша порывался сопровождать меня, еле я от него отбился. В одном повезло – не заявись ко мне Миша, не знал бы, куда девать своего кота…

Сказанное мною чуть раньше об отсутствии смысла объяснять все прелести почечной колики человеку, её на себе не испытавшему, в той же мере могу отнести к мытарствам оформления в приёмном покое больного, доставленного «скорой». Особенно если никого из близких рядом, некому за бедолагу похлопотать, а всё это ещё и усугубляются, как у меня было, «ненавязчивым сервисом» отвозившей меня в палату недовольно бурчавшей санитарки, называвшей меня «дедом» и на «ты».

И снова о везении. Мне действительно повезло, отлично знаю, какими тягостными могли быть варианты. Начать с того, что в урологическом отделении, по счастью, отыскалось свободное место, не пришлось мне лежать в коридоре. Палата была на четверых, и все трое «сокамерников» моих, как вскоре выяснилось, оказались людьми симпатичными и без выкрутасов, что, кто на себе испытал, знает: дело далеко не последнее, тем паче в урологии. Необходимо также отметить, что по какому-то удивительному совпадению попал я в палату, в которой лежал в прошлом году, что посчитал я хорошим предзнаменованием. Но главное везение: дежурил врач, который вёл меня тогда, вспомнивший меня и вниманием не обделивший, не секрет ведь, как стариков у нас в больницах жалуют. И специалист он классный, мой болевой приступ удалось ему сравнительно быстро купировать, за ночь дважды, что врачебному подвигу сродни, наведывался ко мне, наблюдал.

И ещё обратил я внимание на дежурившую в ту ночь расторопную сестричку, из новеньких, раньше её в отделении не было, я бы запомнил. Танечка. Не Таня, а Танечка, из тех, кого звать хочется только ласковым, уменьшительным именем, и не обязательно сочетается это с юным возрастом, миловидностью или весёлым нравом. И не сестрой звать, а сестричкой. Я пролежал в отделении три недели – сначала доводили меня до кондиций, готовили к операции, потом операция, послеоперационный период, проходивший, увы, не так гладко, как хотелось бы. Но об этом я тоже долдонить не стану, потому что вовсе не для того взялся рассказывать эту историю. Потому что посвящается она сестричке Танечке, и всё, что говорилось тут мною раньше, не более чем прелюдия к ней.

Многие сейчас, возможно, подумали, что ждёт их слюнявая историйка о том, как влюбился великовозрастный, чтобы не сказать «старикашка», тип в юную обольстительную деву. Неувядающий сюжет, тысячно перепетая ария о любви, которой все возрасты покорны, тем более что имена героинь совпадают. Нет, не влюбился я в Танечку, хотя, отрицать не стану, глянулась она мне и как представительница прекрасного пола тоже – тоненькая, ладненькая, улыбчивая. Не то чтобы так уж внешне была хороша, придраться при желании было к чему: бровки хиленькие, носик уточкой, подбородок вяловат. Зато глаза – на загляденье, простите за невольный каламбур. Глаза чисто серого, неразбавленного цвета встречаются совсем редко. И это очень красиво, завораживающе, а уж такие как у Танечки, светло-серые – вообще подарок судьбы. Но не в цвете только прелесть была. У неё были спокойные глаза, если правомерно такое для них определение. Точней сказать, не они были спокойными, а как-то сразу успокаивали, утешали глядевших в них. Рождали надежду, что ничего плохого, самого страшного не должно случиться, всё ещё, даст Бог, образуется, сбудется. При таких глазах да при такой как у Танечки улыбке всё остальное не так уже существенно. И конечно же нравилась, а кое-кому и больше чем нравилась, она всему мужскому сословию нашего отделения, от мала до велика. Впрочем, «от мала» – это я лишь для красного словца сказал, урология ведь, я там ещё не самый старый был. Верно и то, что к таким как эта Танечка ничто сомнительное, двусмысленное не липнет, даже просто слово нехорошее произнести язык не повернётся.

Соседом моим по палате был, очередное везение, немолодой, почти ровесник мне, профессор, филолог, очень скрасивший моё больничное бытие, эрудит и юморист, рассказчик замечательный. Как-то завёлся у нас разговор о превратностях любви, спросил он, помню ли я картину Василия Пукирева «Неравный брак». Я вспомнил, она ещё, если не изменяет мне память, у нас в школьной литературной хрестоматии красовалась. Как свидетельство тяжкой и бесправной женской доли в жестокие царские времена. Изображено было венчание совсем юной, очаровательной, горестно понурившейся девицы со старым, самодовольно ухмылявшимся расфуфыренным вельможей. Сразу делалась понятной задумка художника: наглядно показать, как деньжищи похотливого старца способны уничтожить, растоптать любые нравственные ростки, а купить-де в те жуткие времена можно было что и кого угодно, девица-красавица не исключение.

– И о чём, признавайтесь, вы бы подумали, попадись эта картина вам на глаза сейчас? – лукаво сощурился он.

– Скорей всего о том же, что и раньше, – пожал я плечами. – Посочувствовал бы девчонке.

– Боюсь, не только об этом, – ухмыльнулся он. – Более чем вероятно, что втайне позавидовали бы старому повесе. И не только тому, что вскоре ожидает его брачная ночь с юной красавицей.

– А чему ж ещё, по-вашему? – не понял я к чему он клонит.

– А тому, что старикан этот, а на вид ему не меньше семидесяти, ещё способен заниматься любовью с такой кралей, не оскудел ещё, зачем бы иначе на ней женился. И о всяких там аденомах простаты наверняка понятия не имеет. Станете отрицать?

Я отшутился, вообще развивать эту тему не испытывал желания. И по странной какой-то ассоциации, потому, может быть, что недавно вышла она из нашей палаты, попытался вдруг представить себе на месте этой пукиревской невесты светлоглазую Танечку. А если уж говорить о зависти, то тайно завидовал я самому профессору. Нет, не тому, что живчик он и оптимист, и не тому, что хвороба его с моею была несравнима, меньше досаждала и излечивалась кардинально. Завидовал тому, какая большая и дружная у него семья, любящая, в чём ни на секунду нельзя было усомниться, жена, разве что с ложечки его не кормившая и которую чуть ли не силой приходилось ему выпроваживать из палаты, ей под стать дети и внуки, каждый день навещавшие его, целовавшие при встрече и на прощанье. Палата наша могла бы при желании в столовую не ходить, всякой всячины приносилось ему столько, что холодильник не вмещал. И как ни упрашивал их профессор не таскать ему столько всего, пропадает ведь, портится зазря – всё впустую. Не мог он лишить их удовольствия чем-нибудь одарить, порадовать его. И цветы в палате не переводились.

Мне было с чем сравнивать. Сын за эти три недели навестил меня трижды, жаловался, что работы навалилось невпроворот, света белого не видит, побаловал апельсинами.

Внук – лишь однажды, томился, не знал, как себя вести, о чём говорить, брезгливо принюхивался, больничная обстановка угнетала его. Но не забывал меня Миша, приносил в термосе сваренные женой ещё горячие супы и бульоны. Не моей невестке чета, к тому же так у меня и не побывавшей. Я в еде стал непривередлив, приспособился, когда без Поленьки остался, не воротило меня от бездарной больничной пищи, да и какой там аппетит, не до того было. А о том, какие от всего этого мысли невесёлые, особенно по ночам, когда не спалось, в голову лезли, тоже лучше умолчу, вот только стыдно немного было перед тем же профессором. Словно уличён был в чём-то предосудительном…

У меня, сколько помню себя, всегда были нелады со сном. Когда на пенсию вышел, проблемы эти того больше возросли, а уж после ухода Поленьки – и подавно. Но одно дело маяться бессонницей дома, и совсем другое – в больнице. К тому же обязательно кто-нибудь из моих менявшихся палатных соседей надсадно храпел. Нередко выходил я ночью в коридор, сидел на диванчике, думал о своём, вспоминал, наблюдал за ночной жизнью отделения. На весь этаж, девять палат, оставалась всего одна сестра. Бывали ночи поспокойней, когда и прикорнуть ей удавалось, случались такие, что не присесть. Одних этих капельниц хватало, чтобы с ног сбиться. Танечка ночами дежурила чаще всех, иногда по нескольку ночей подряд. Я потом узнал, что сама об этом просила. Дома у неё оставались полупарализованная после тяжёлого инсульта мама и две младшие сестрёнки тринадцати и восьми лет, которых нужно было кормить, обихаживать, помогать с уроками, проследить, чтобы не натворили чего; маме вместо няньки, сёстрам вместо мамы. Узнал я об этом однажды ночью, когда она, нечастый случай, посидела недолго, набегавшись, со мной в коридоре, разговорились мы.

Не раз доводилось мне слышать фразу «врач от Бога», но никогда – «медсестра от Бога». А сестричка Танечка была медсестра от Бога, и удивляться лишь оставалось, как у неё, такой хрупкой, достаёт сил ночь напролёт не давать себе отдыха, как её одной хватает на всех. Даже когда в отделении особо тяжёлых, требовавших неусыпного внимания больных не было, не пользовалась она возможностью подремать, наведывалась к тем, кому не спится или страшившимся завтрашней операции, шепталась о чём-то с ними. И руки у неё тоже были от Бога – ловкие, умелые, в самые безнадёжные вены умудрялась попадать. Танечка не просто скрашивала нашу постылую больничную жизнь – ей благодаря, не по себе одному сужу, легче справлялись мы с нашими недугами, скорей шли на поправку. Не надо, снова повторюсь, объяснять вкусившим прелести больничной жизни, чего стоит путная, добросердечная медицинская сестра, а прочим это ни к чему. Как и то, что Танечки такие в наших лечебницах встречаются, увы опять же, удручающе редко. Все мы радовались, когда Танечка дежурила, ждали её с нетерпением.

Вот и мне перепало несколько раз побыть с ней наедине, пообщаться, скрашивала она и мою ночную бессонницу. И я, перед самой выпиской уже, упомянул как-то в разговоре с ней, к слову пришлось, Акакия Акакиевича.

– Это из какой палаты? – удивилась она. – Что-то не припомню такого.

– Вы действительно не знаете, кто такой Акакий Акакиевич? – осторожно спросил я. – Не читали?

– Да когда ж мне читать? – вздохнула Танечка. – Мне бы успевать со всеми делами своими управиться. Даже телевизор дома посмотреть некогда, ни одного сериала толком не видела. – Потом добавила: – А по правде сказать, читать меня сроду не тянуло, забыла, когда в последний раз книжку открывала. Даже про Гарри Поттера этого, которого все читали, не поманило, сестра моя книжку про него приносила, взяла у кого-то. – Засмеялась: – Я уж лучше, если возможность есть, посплю, это любой книжки полезней…

Забирал меня из больницы Миша. Пока ехали, рассказывал мне, какой роскошный, сам не ожидал, получился у него клип, каких, повезло ему, великолепных дебилов удалось найти и раскрутить. Вчера как раз всё смонтировал, ребятам показал, все со смеху попадали. Не терпелось ему и меня потешить, позабавить. До того не терпелось, что сразу повёл меня к себе, усадил, включил компьютер.

Потешиться в самом деле было чем. А того больше – подивиться, какими воистину дебильными могут быть люди, впору было подумать, что вообще никогда ни чему-нибудь, ни как-нибудь не учились, за партой даже не сидели. Причём выглядели все они нормально, впечатления умственно отсталых уж никак не производили. Некоторые ответы на его вопросы были просто уникальными по своей анекдотичности. К примеру, один весёлый парень с «интеллигентской» бородкой согласился с Мишей, что Лев Толстой был женат на Наташе Ростовой. А ухоженная дама с собачкой не засомневалась, что Пушкин стрелялся на дуэли с Онегиным. Я смотрел, слушал, головой покачивал.

И вдруг увидел на экране сестричку Танечку. Миша остановил её, попросил уделить ему пару минут, у него всего несколько вопросов, та ответила, что спешит, нет у неё сейчас времени. Миша скорбно посетовал на людскую неотзывчивость, срывается-де у него ответственное редакционное задание, по головке за это не погладят, трогательно пролепетал выручальное «ну пожалуйста».

– Ладно, – сдалась Танечка, – начинайте задавать свои вопросы, только не очень долго, пожалуйста.

И он начал задавать. Да как ещё… Незаметно, умело втягивал беседу с ней в нужное ему русло. Не хочу я повторять ни вопросы эти, ни Танечкины ответы на них, беда просто. Впору лишь вспомнить классическое «всё это было бы смешно, когда бы не было так грустно». А уж Миша покуражился всласть, благо для задумки своей собеседницу нашёл отменную. И компонуя потом этот свой репортаж, диалог с Танечкой сделал он завершающим, апофеозом всего этого театра абсурда. Дискуссией о том, надо ли было Лермонтову участвовать в революционном движении, чтобы из-за своих убеждений погибнуть, таким молодым, от белогвардейской пули…

– Вы в какой отрасли трудитесь? – полюбопытствовал Миша.

– В медицине, – ответила она, взглянула на часы, охнула, убежала.

– Поздравляю вас, болящие и скорбящие, – беспросветно вздохнул Миша, глядя ей вслед, – ваше здоровье в надёжных медицинских руках…

– Вам не понравилось? – заметил он, как изменилось вдруг моё лицо.

Я досадливо поморщился, не зная, как вразумительно, необидно объясниться с ним. Знал только, что в любом случае не уйду отсюда, пока не уговорю его убрать разговор с Танечкой, не предам я её.

– Да не в том дело, понравилось мне или не понравилось… – нащупывал я понадёжней тропку, чтобы не запутаться в словах. – Тут столько всего… – И понёс затем сущую околесицу: – Не нужно это… То есть нужно, наверное, но не так это нужно…

Проще всего было бы прямо сказать ему, кто и какая эта девушка, что она значит для меня и не только для меня, попросить его сделать мне по дружбе одолжение. Хоть и не мог я не понимать, в какое тяжеленное положение поставлю его: уберёт он Танечку, главный его козырь, – вся работа пойдёт насмарку. Или всё-таки попытаться переубедить его? Как переубедить? Доказывать, что литературное Танечкино убожество уж никак не мешает ей быть хорошим человеком и прекрасным работником? И – о чём сразу не подумалось – одной ли Танечке не мешает? Той же даме с собачкой тоже? Вообще не принципиально это? Что же тогда принципиально? И за что, как говорится, боролись, за что ратуем? И кто, кстати сказать, ратует? И для кого? Не касаясь уже этической стороны его фильма.

– Ничего не понял! – в недоумении пожимал он плечами. – Что значит «нужно, но не так это нужно»? А как нужно?

Кабы знать… Любую мысль можно ведь довести до абсурда. И не все у нас Танечки. И не все Миши… Разве что жизнь абсурдная…

Котёнок

(странный какой-то рассказ, вдруг со скобками)

История, каких не счесть. Срабатывает безотказно. И героя характеризует ярче, нежели пространные описания. А сюжет незамысловат. Промозглая осень, дождь, а того лучше (верней, хуже) вообще зима студёная – и погибающий на улице котёнок. Сердце человека, увидевшего его, преисполняется жалостью к маленькому бездомному страдальцу; человек приносит его домой, в тепло, в уют, в сытость. Спасено от лютой кончины крохотное живое творенье Божье, ангелы на небесах прослезились. Поступок. И, конечно же, человек этот (который с сердцем), – безусловно человек хороший. Добрый он, отзывчивый, сострадательный. Иначе зачем бы. А этот измученный, продрогший, у которого сил едва осталось на жалобное мяуканье, котёнок может даже фору слезинке ребёнка дать. Кто-нибудь, не исключено, возразит, что вовсе, мол, это не обязательно, человек такой сущим монстром способен оказаться, желчным мизантропом, любящим тем не менее животных, жалеющим их. Такой ближнего своего в угаре пьяном или злобном ножичком пырнет, рука не дрогнет, а курицу зарезать та же рука не поднимется. А то и на классика сошлются, который тем сильней любил собак, чем больше узнавал людей (собака же тут не обязательно собака, вплоть до козла, это правильно понимать нужно). Если опрос поголовный произвести, то, боюсь, девять из десяти под этими словами наверняка подпишутся.

И всё-таки. Всё-таки. Идёт человек, предпочтительней поздним вечером, когда страшная долгая ночь впереди, а погода до того пакостная, что скорей бы только домой добраться, а тут этот вымокший, от холода дрожащий котёнок. Человек подобрал его, капли с тощей спинки стряхнул, за пазухой укрыл, с собой взял. Хороший человек? Хороший. Добрый, отзывчивый, сострадательный? Те же девять из десяти. Лукавы все эти классики, а опросы тем более.

Шёл по улице Боря Груздев. В сорок три года. Шёл с ростом сто семьдесят сантиметров и с весом шестьдесят пять килограммов, женившийся семнадцать лет назад на Зине Сапрыкиной, двадцати восьми лет, сто семьдесят – восемьдесят один, отец дочери Веры шестнадцати лет и сына Дениса – двенадцати. Ко всему этому работал Боря Груздев фельдшером на «скорой помощи», родителей уже не имел. А Зина Груздева, бывшая Сапрыкина, имела: вполне ещё бодрых мать с отцом и даже девяностолетнюю бабушку, на диво способную ещё бутерброд себе соорудить и половину героев телесериала в лицо запомнить, – крепкая порода, основательная. Но если б только это. Зина-то была не просто Зина, а Зинаида Тимофеевна, потому что трудилась в городской больнице гинекологом. Не худо, правда? Врачи, даже самые захудалые, всегда с отчеством именуются. А фельдшер Груздев так до своих сорока трёх лет Борей, без отчества, и остался (что любопытно, не только на работе), со всеми отсюда вытекавшими, а также туда втекавшими следствиями и последствиями. Тому, кто хоть немного разбирается в этих деонтологических (во как!) медицинских заморочках, ничего объяснять не нужно.

Так вот, шёл, значит, по улице Боря Груздев с зарплатой такой, что озвучивать стыдно, шёл в поганом месяце ноябре и в таком же поганом настроении – дежурство не задалось и зонт забыл взять. Как и обещали утром в прогнозе, выпадали осадки в виде дождя и мокрого снега, а ветер был с порывами, временами до сильных. Пяти ещё не натикало, а уже быстро надвигалась ночь, ранняя, хмурая, ноябрь же. Улица почти обезлюдела. А тут этот котёнок. Сидел под фонарем в тусклом световом пятне: то ли по наивности своей согреться в нём пытался, то ли темноты боялся, то ли чтоб увидели его, а верней всего – в совокупности. Маленькое такое, куцехвостое, он и в сухом-то виде жалкое впечатление производил, а уж такой донельзя вымокший, дрожащий… Боря, приблизившись, поглядел на него, а тот – на Борю, да так поглядел, с такой тоскливой надеждой, что у Бори внутри заныло. А ведь он, фельдшер Груздев, без малого четверть века на «скорой», такой жути насмотрелся, что иным на сотню жизней хватило бы. Да под настроение ещё. Прошёл он мимо несколько шагов, оглянулся, а котёнок всё смотрит и смотрит, глаза на полмордочки.

Это был не первый котёнок, и не только котёнок, вообще встречавшаяся ему животинка бездомная, которая осталась один на один с голодом и холодом бесприютной жизни. В городе таких бедолаг несчётно, и мы тут, пожалуй, впереди планеты всей. Жалел их Груздев, конечно, соболезновал, но о том, чтобы взять кого-нибудь из них себе, и подумать не мог. Верней, не так: себе взял бы наверняка и даже, возможно, не одного, потому что с детства сердечную любовь к ним испытывал, и всегда дома у него кто-нибудь из них жил-поживал. Но то раньше, дома у него. А сейчас обитал он в чужом доме. Правильней сказать, не в чужом доме, а в квартире, купленной на деньги клана Сапрыкиных, двухкомнатной, при всех удобствах, седьмой этаж и в хорошем районе, о чём ему при случае могли прозрачно намекнуть. Как и о многом другом, если вдруг что-то возомнит о себе, тут уж за Зиной Груздевой, бывшей Сапрыкиной, не заржавеет. Он, Боря, за долгие уже годы совместной жизни много интересного узнал о своей половине. В том числе и то, что ни кошек, ни собак, ни вообще каких-либо хвостатых на дух она не переносит, а в доме своём тем более не потерпит. Так что не трудно было вообразить, какая реакция последует, заявись он на порог с какой-нибудь, например, бездомной кошкой. Правда, в последний год помягчела немного Зинаида Тимофеевна, характер попридерживала.

Тут в самый раз не мешало бы расставить точки над нужными буквами. Для полной ясности и правдивости дальнейшего изложения. Дабы не создалось впечатление, что жертва мезальянса, непрезентабельный фельдшер, оказавшийся в тени профессионально возвысившейся супруги, основной добытчицы и кормилицы семейства, ни права голоса, ни права деяния иметь не может и не должен. И что образовательно-должностная разница между ними, неукоснительно соблюдаемая в медицине, так или иначе всё-таки сказывается на семейном укладе. Как если бы прапорщик женился на майоре. Ничего подобного не наблюдалось или почти не наблюдалось в семействе Груздевых. Особенно в последний год. Хотя, конечно, всякое бывало. Был Боря Груздев человеком покладистым, конфликтов старался избегать и вообще считал, что во всех отношениях это попросту выгодней, себе, как говорится, дороже. Если, конечно, речь не шла о чём-то принципиально важном, существенном. Тут уж характера у него хватало вполне, порой даже с избытком. Случалось такое совсем редко, но Зина всегда, особенно в последний год, помнила об этом и, безусловно солируя в их супружеском дуэте, за пресловутую красную черту старалась не переступать. Тем более что печальный опыт поимела она в первом своём, до Груздева, браке.

Помнить-то помнила, но, при характере своём переменчивом и раздражительном (гинеколог всё-таки), нередко забывалась она, да так, случалось, забывалась, что сама потом жалела. Потому, может, что знала она: есть на её чаше весов такая гиря, какую ничем не перевесить? Но правильней бы тут сказать не «знала», а «предполагала» (сомнения порой, особенно в последний год, всё чаще одолевали). Тоже история в супружеской жизни, каким счёта нет, и Груздев здесь далеко не исключение. Очень любил Боря своих ребятишек, жизни своей без них не представлял себе. Из великого множества тех отцов (женщин, кстати, тоже), кто ради детей на самую негожую жизнь согласятся. Не последнюю, надо сказать, роль частенько играет тут и квартирный вопрос, многих стопорящий (чтобы уйти, надо ведь иметь ещё куда уйти), но как раз это для Бори Груздева неодолимой преградой вряд ли стало бы, не тот был человек (или всё же тот, просто раньше случая экстремального чтобы проверить это, не выпадало? Что знаем мы о себе?).

Но. Был у Бори Груздева один такой взгляд, который Зина всего несколько раз за семнадцать лет наблюдала и которого по-настоящему опасалась. Сам Боря, кстати сказать, даже не подозревал, что обладает таковым. А Зина как раз не подозревала, а знала. Знала, что если в ту же секунду не нажмёт на тормоза, последствия могут быть самыми плачевными: Боря ни перед чем не остановится, до любой крайности дойдёт (ну, может дойти, это мало что в принципе меняет).

Ну вот, самая тягостная и неудобоваримая часть рассказа позади осталась, почти со всеми главными героями читатель познакомился, можно переходить непосредственно к сути повествования. А ведь не сказано ещё было о самом (возможно) главном. О самом сокровенном. И не знаю даже, как бы половчей к этому подступиться, больно уж тема деликатная (во всяком случае, для этой истории). Хотя, с другой стороны, ситуаций таких – сплошь и рядом, мало кому избежать их удавалось.

Короче, была у Бори любовница. Хорошо ли это, плохо ли, но была. Впрочем, тот это случай, когда слова «хорошо» и «плохо» первозданные значения свои утрачивают. Зависят они от такого множества подлежащих, сказуемых, прилагательных и прочих главных и второстепенных членов предложения, что разобраться в этом никакому Фрейду не под силу. И это ещё с какой (чьей) стороны поглядеть. Кому-то, может, хорошо, кому-то плохо, а вообще-то для всех почти – судьба или не судьба. Как повезёт или куда вывезет.

Опять заблудился. Господи, помоги же мне приступить наконец к рассказу, не надоедать и самому себе, и воображаемому (почему-то сразу это слово забыл сказать, можно подумать, что непременно будет он у меня, как же, разбежался!) читателю зудением прописных истин. Кому и для чего зужу? Истинами этими нынче полки всех книжных магазинов (киосков, лотков, прилавков) под завязку забиты, издательско-сексуальная, можно сказать, революция. К тому же сериалы все самозабвенно смотрят, очень способствует. Но если б только это. Ведь сколько же лет (столетий) полчища всякого рода литературных и окололитературных деятелей долдонят неугомонным сочинителям, что читатель наш не дурак, разжёвывать ему ничего не надо, он сам во всём прекрасно разберётся. Да вот же беда – ну никак не избавиться от этой подлой мыслишки: а вдруг не разберётся или не так разберётся? Вот мне, к примеру, со всякими читателями встречаться доводилось, понасмотрелся и понаслышался (ну вот, доигрался, теперь те же девять из десяти обидятся, дальше читать не станут). И все мои авторские притязания коту (или псу, не помню уже, как правильно) под хвост, а ведь не для себя же пишешь, в конце-то концов, для него (воображаемого) стараешься, как лучше ведь хочешь.

И как тут быть (или не быть)? Написал вот: «была у Бори любовница». Это же очень сильный посыл, на любовных треугольниках (многоугольниках) девять романов из десяти (имеются в виду эти романы, а не те) зиждятся. Что значит «была»? Давно ли была, почему была, зачем была, какой была, как была – ну разве можно одним этим словом ограничиться, читатель-де сам по ходу разберётся, ты только накропай как следует? А если, повторюсь, не так разберётся? Взять, к примеру, хоть этот случай. Ведь почти уверен я, что большинство тех воображаемых уверились уже, что Боря Груздев не только человек хороший (котёнок), достойный (характер, взгляд), детишек своих самозабвенно любит. Положительный герой. Зина же – плохая. Герой отрицательный. Причем, плохая не только характером и повадками, но и параметрами (170 на 81), да и гинеколог она, это, откровенно сказать, на большого любителя. Может такая Зина, тем более в неудачном браке уже побывавшая и в преддверии климакса находящаяся, так уж любить своего мужа Борю, тем более после семнадцати лет? По всем читательским раскладам – едва ли. А фельдшер Боря гинеколога Зинаиду Тимофеевну после стольких же лет? И что вообще такое любовь, в том числе и между многолетними супругами? Мне что же, опять варианты расписывать, скобки множить, подозревать воображаемого читателя в неполной (сомнительной) осведомленности? Да, была у меня чуть раньше наводящая мысль, что Боря Груздев не из тех, кто может предать детей. И вовсе не обязательно, что любовница – любимая женщина. Сможет ли он, положительный герой, наступить себе на горло или на что-нибудь другое? Детям его: Вере – шестнадцать, Денису – двенадцать. Много это или мало? Для чего много или мало?

Сейчас взывать начну (потакать). Читатель мой воображаемый, ты где? Не сбежал ещё? Хватает ли ещё у тебя терпения вязнуть в этом многословии? Не удручает, не раздражает ли тебя, что автор умудряется ничего толком ни объяснить, ни прояснить, истратив уже столько слов? Может, остался ещё со мной ты лишь потому, что заинтригован появлением в начале повествования несчастного котёнка (зачем-то же понадобилось это автору)? Или захотел всё-таки разузнать побольше о Бориной любовнице, любопытно ведь. Хотелось бы мне из писательского любопытства разделить всех не сбежавших на, условно говоря, «животнолюбов» и «адюльтерщиков», поглядеть, каким будет читательское соотношение, но пересилю себя, не доставлю себе (им) такого удовольствия (почему удовольствия? Какое тут может быть удовольствие? Блажь какая-то). Разве что повод задуматься, кому из них отдать предпочтение в дальнейшем изложении? Но вовремя вспомнил, что рассказ мой всё-таки называется «Котёнок», а не «Любовница». Не исключено, вообще-то, что и прогадал – второе наверняка привлекло бы побольше воображаемых читателей, но коней на переправе не меняют (каких коней, на какой переправе, причём вообще тут кони – не понять, зато звучит красиво, а от красоты любое творение несомненно выигрывает).

Так на чём мы остановились? Ах, да, Боря оглянулся, а котёнок всё смотрит, смотрит, глаза на полмордочки. И тут внутренний голос (есть, есть такой, по собственному опыту знаю) говорит ему:

– Если ты, Боря Груздев, сейчас уйдёшь, бросив на погибель это несчастное беззащитное существо, гадом ты будешь и сволочью.

Вернулся Боря, взял невесомое мокрое тельце в ладони, постоял так несколько секунд (не в раздумье, как принято говорить, а просто так, бездумно постоял, словно импульса какого-то дожидаясь). И наверняка чего-то дождался, потому что стащил с шеи мохеровый шарф, завернул в него мокрого котёнка и поспешил домой. Идти, к счастью, уже недалеко было, минут пять ходу.

Все были дома (Зина уже пришла с работы, а школяры Вера с Денисом в такую мерзкую погоду предпочли из дома не высовываться), но встретить Борю никто не вышел. Боря разделся, переобулся в караулившие у дверей тапки, прошёл с котёнком (что примечательно, ни разу с той секунды, как оказался в Бориных руках, не пискнувшим) в ванную комнату. Там умылся сам и насухо вытер котенка. Теперь, при ярком свете, Боря смог хорошо его разглядеть. До чего он худющий определить можно было с первого же взгляда ещё на улице, шерстка же, прежде видевшаяся в сырой полутьме однотонно тёмной, выявилась разноцветной. Причем трёх цветов: белого, серого и рыжего. Слышал где-то Боря, будто трёхцветные кошки приносят счастье, но утешило это его самую малость, отчётливо представлял себе, что ждёт его через считанные минуты.

Миновав коридор, Боря Груздев попал в большую (т. н.) комнату, задержался в дверях. Все трое сидели к нему спиной – в рядок на одном диване, мама посредине. И никто при его появлении не обернулся, потому что в это время на телевизионном экране энергичный молодой человек добивался известно чего от разоблачённой (в том самом смысле) грудастой девицы (ох! Сколько уже писано и говорено, что не надо бы показывать фильмы с откровенной эротикой в «детское» время – всё без толку. Это я, отец и дедушка уже, писательской своей вседозволенностью и голосом героя своего спекулируя, возмущение выражаю. С наивной надеждой, что вдруг эта моя соломинка того самого верблюда найдёт, ну нельзя же так. Простите великодушно за непрофессиональное, к тому же недопустимо длинное отступление, просто достало уже. Больше не буду). Ладно, проехали. Должен был, вообще-то, Боря (герой положительный) подойти сейчас и демонстративно выключить (переключить) телевизор, раз уж Зина, родительница и гинеколог (кому ж, как не ей?), считает это допустимым, сидит посредине. Но не сделал этого. По многим причинам не сделал. Одна из них – разумел он тщетность этого демарша (от себя отрываю, очень уж хочется посудачить о том, почему это тщетно). Другая же причина – принёс ведь он котёнка, событие для семьи экстремальное.

Он смотрел на стебельковые шеи сына и дочери, на небрежно собранные в узел на затылке обесцвеченные волосы жены. Потом негромко сказал:

– Смотрите, чего я принёс.

Самая сильная, самая действенная фраза, какую только может произнести отец семейства. Все три головы моментально повернулись к нему. Котёнок в его протянутых к ним ладонях впервые после обретения Груздевым подал голос – тоненько пискнул. Похоже, интуитивно проникся значимостью момента.

– Что это такое? – не сразу спросила Зина.

Можно было подумать, что она никогда прежде котят не видела.

– Это котёнок, – терпеливо объяснил Боря.

– Зачем? – всего лишь одним, но ёмким словом обошлась Зина.

– Он будет у нас жить, – довёл до её сведения Боря. И счёл нужным добавить: – Дождь на улице, холодрыга, пропадал он.

– Он не будет у нас жить, – спокойно сказала Зина.

– Почему? – удивился Боря, будто уж никак не ожидал подобного заявления.

– Потому что ты немедленно возьмёшь и вынесешь его за дверь, – спокойно сказала Зина.

– Ну ма-а, он же такой хорошенький, – жалобно протянула дочь.

И тут Зина совершила ошибку. Да, она и раньше, случалось, не всегда выбирала выражения, порой в запале недопустимую в семейных отношениях грань переступала, но такие слова и, главное, таким тоном, тем паче при детях, себе не позволяла. То ли день у неё в больнице не задался, то ли сдвинули что-то в ней сексуальные игрища на экране телевизора, то ли настолько негативные эмоции вызвал у неё этот котёнок, что не полностью отчёт себе отдавала, то ли ещё что – много чего может вдруг статься с женщиной не очень уже молодой, не очень уже здоровой, с пообтрепавшимися уже нервами (вам бы гинекологом поработать!).

– Я кому сказала?!

Дети притихли. Какой уж тут телевизор. Прониклись всей драматичностью момента. Уставились на отца. Ожидали чего угодно. А он всего лишь ответил:

– Ты мне сказала.

Теперь они обратили взоры на маму. И много потеряли. Или, наоборот, не потеряли – выиграли, потому что лучше бы не видеть им, как папа посмотрел на маму. А Зина увидела. Тот самый взгляд. Было у неё в запасе всего несколько секунд чтобы не околеть в этом холодном пламени, покинуть поле боя с наименьшими потерями. И, похоже, вариант нашла не самый худший. Встала, безысходно махнула рукой:

– А, делайте что хотите, вообще в зверинец квартиру превращайте, у меня уже сил нет! – Всхлипнула, закрыла лицо руками и выбежала из комнаты.

Дети подивились не только тому, как легко, почти не оказав сопротивления, сдалась мама, что прежде нечасто бывало. Тем более что знали они о почти патологической её неприязни к животным, особенно к кошкам. Причём знали не понаслышке. Как-то, лет пять назад, Денис принёс со двора приблудного котёнка. Описывать её реакцию не имеет смысла, достаточно сказать, что с того дня и он, и Вера даже слово «котёнок» старались при маме не произносить. Но дивились они ещё и тому, как повёл себя после этой короткой стычки с мамой отец. Опустился в кресло, прикрыл глаза, задышал так часто и глубоко, словно бегом поднялся только что к себе на седьмой этаж. И руки его, державшие котёнка, мелко вздрагивали. Таким отца, обычно сдержанного, ироничного, видеть им не доводилось. Им даже в голову не приходило, свидетелями какого можно сказать революционного события они только что были – подумаешь, всего лишь котёнка отец принес, а мама расстроилась, бывали проблемы и покруче. Но отца, пусть и не терпелось им поскорей добраться до котёнка, подержать его в руках, рассмотреть получше, сейчас потревожить отчего-то не решались.

Длилось это недолго. Груздев-старший открыл глаза, улыбнулся. Погладил тоже притихшего котёнка:

– Ну как, нравится?

Теперь можно было дать волю чувствам. Вера успела первой, прижала котёнка к себе, тискала, Денис наконец-то выпросил, поскакал с ним по комнате. Предстояло самое ответственное – дать котёнку имя. Денис предложил назвать его Мурзиком. Романтичная Вера – Тимой (ей, чему безмерно поражался Груздев, нравился кошмарный рэпер Тимати).

– Мимо, – хмыкнул Груздев, – ни то, ни другое. Потому что это не котик, а кошечка. Предлагаю назвать её Дусей. В память о любимой кошке, которая когда-то была у меня, такая же трёхцветная. Возражения будут?

Возражений не было. После чего Груздев сказал, что надо с Дусей не хороводы водить, а покормить её, и чем скорей, тем лучше. Все втроём отправились на кухню. Зина, застывшая там у окна, при их появлении демонстративно ушла. Молча. В холодильнике было молоко, они слегка его подогрели, потом до краёв наполнили блюдце. Дуся жадно припала к нему и не оторвалась, пока не опорожнила до донышка. После чего подошла к Груздеву и благодарно потёрлась о его ногу.

Так в семье Груздевых появился котёнок Дуся. К вящей радости троих Груздевых и досаде четвёртой. Зина, надо отдать ей должное, Дусю, что называется, в упор не видела, но счёты с ней не сводила, не третировала, настроение на ней не срывала. Даже когда оставалась с ней в квартире наедине, никто бы не увидел. Приучала себя. От греха подальше. Как и надлежит мудрой женщине (а хоть бы и глупой. Если замужеством своим дорожишь – и не таким пожертвуешь, на это ума хватит). А Зина женщина была очень неглупая. Гинеколог. Она, к слову сказать, и так уже многим большим, чем стоил того котёнок, жертвовала, но об этом не сейчас. Дуся же в доме прижилась основательно. Расцвела, округлилась. Хорошенькая стала до невозможности. А уж до чего ласкова, игрива – поискать ещё. И смышлёна была необычайно, казалось порой, что человеческую речь разумеет. С хозяйкой же отношения у неё складывались не просто. Немилость её к себе ощутила с первого же дня. И правила игры усвоила быстро и чётко. Не ластилась к Зине, как к остальным, покормить не просила, но и на глаза ей старалась лишний раз не попадаться (тоже, хоть и маленькая, но уже мудрая женщина. Одного роду-племени.)

Ну что? С котёнком более или менее разобрались, судьбу его на первое время определили, можем переходить к любовнице?

Любовницу звали Маша Кузина, было ей двадцать семь лет, работала на той же «скорой помощи» медсестрой. Тут, вообще-то, тех, кто в таких тонкостях не очень-то разбирается, надобно просветить для прояснения сюжета. Фельдшер, хоть и такое же, в принципе, среднее медицинское образование получил, от медсестры отличается тем, что имеет там право работать самостоятельно, а медсестра – только под надзором врача. Рангом она, стало быть, пониже. Врачей на «скорой» хронически не хватает (желающих мало), поэтому фельдшер почти всегда, если, конечно, случай не терминальный (а нередко и терминальный, если врача нет, куда деваться?), на вызов выезжает самостоятельно. По этой причине Боря с Машей (фельдшер с медсестрой) в одной «неотложке» не окажутся, пообщаться могут лишь в случайно совпавших недолгих перерывах, если в одну смену трудятся. Ну и, понятно, в нерабочее время. Если захотят. А они хотели.

К своим двадцати семи годам русая Маша Кузина при росте в сто шестьдесят сантиметров и весе в пятьдесят килограммов тоже успела побывать замужем, три года назад развестись, оставшись после всего вдвоём с шестилетним (шестилетним сейчас, не тогда) Вадиком в коммуналке, где, кроме них, жили ещё две семьи. Радоваться тут нечему (кто-нибудь из вас жил в коммуналке, радовался?), но, учитывая своеобразие Машиной работы (сменные дежурства, путаница дней с ночами), можно это посчитать даже везением. Было ей на кого, особенно вечерами, ночами, оставить Вадика. Соседи, и одни, и другие были людьми нормальными (такое везение), входили в Машино положение, выручали, а Вадик давно уже привык, приспособился к такой неустроенной жизни. В детский садик бы его, в идеале круглосуточный, да разве туда пробиться?

Такие, как у Бори с Машей, работы тоже не мармелад, но есть и в них одно преимущество (для тех, естественно, кто в таком преимуществе заинтересован) – возможность в любое время и почти на любое время не бывать дома, сославшись на вдруг или не вдруг выпавшее дежурство. Тут Машу в моральном аспекте (выражение-то какое) с Борей не сравнить: незамужняя, вольная в своих поступках женщина, кто её осудит (немало таких, кто и позавидует)? Да, у Маши Кузиной, таить не станем, были мужчины и до Груздева. И все эти мужчины (исключая внезапный, но бурный роман, когда съездила с Вадиком к морю) были (угадали, да?) врачами той же «скорой». И в большинстве своём были они молодые (на «скорой» мало кто до солидных лет дорабатывает), ретивые, бренной жизнью, в том числе и половой, не очень-то заморачивались, так уж повелось (не подумайте Бога ради, что это везде у них так, разве я такое позволил бы себе?). Стресс ненадолго скинули, всем хорошо, никто никому не обязан, ничего не должен.

А Маша хотела замуж, хорошей, семейной, обеспеченной жизни хотела (кто ж не захочет, в коммуналке с ребенком, из долгов не вылезая). Поначалу мнилось ей, что вдруг не только слюбится, но и сладится с кем-нибудь из врачей, потому что были они в том же большинстве своём не только молодыми, но и холостыми. Однако же в скором времени убедилась она, что таких шансов у неё один на ещё одну единицу, но не с одним нулём. Мог бы я объяснить, почему так, но по той же причине делать это не стану, чтобы никого не обидеть. И как Маше быть? Искать потенциального мужа на стороне? Где искать, как искать, когда искать (на полторы ставки пашет), в чём искать, на что искать? Устала она, смирилась. Ну, почти смирилась. Двадцать семь лет, вроде бы и не так уж много, но, как скорбно вздохнул когда-то один хороший поэт, всё же, всё же, всё же… Что, плохая Маша? Не плохая? А какая? Чего достойна и чего не достойна? Мало вы помыкались, продираясь сквозь словесные заросли начала этого рассказа? В конце концов, оно вам надо?

Но напрашивается у воображаемого читателя вопрос: почему Маша стала любовницей Бори Груздева? Где тут логика? Уж он-то ей меньше всего в сожители годился, с какого боку ни подступись. На шестнадцать (для сравнительно молодой ещё женщины многовато) лет старше, женат, при двух детях (с этого, вообще-то, следовало бы начинать), внешности самой обыкновенной (170 – 65), всего лишь фельдшер, в карманах сквозняки. К тому же (как-то негоже говорить об этом, но всё-таки) потенцией ему, стареющему, с теми же молодыми врачами не сравниться.

Девять из десяти (просто наваждение, прицепились ко мне эти злосчастные девять из десяти, не могу отделаться!) ответят: полюбила она Борю Груздева. Вот такого взяла и полюбила. За что полюбила? Рассказывать вам, за что один человек может полюбить другого? Даже когда логики в этом будто бы нет никакой? Ответом на ответ: значит, всё-таки есть в этом какая-то логика, просто не каждому дано её постичь (к слову сказать, к нелюбви это в той же мере относится). Ко всему прочему уединиться им, да ещё так, чтобы от каждого шороха не вздрагивать, за временем не следить, в прятки ни с кем не играть, трудно было. Проблема на проблеме, что плодотворному развитию отношений способствует мало. А ведь длилось это у них почти год уже, для их возрастной категории срок немалый. Короче, в Машиной любви нет причин сомневаться, потому как выгоды от этого она никакой не имела (аргумент неслабый). Можно ещё к этому присовокупить, что, сойдясь с Борей Груздевым, Маша никого мужеска пола к себе не подпускала, что в тех обстоятельствах (см. выше) тоже было непросто.

У Маши комната в коммуналке, в комнате Вадик, не отводить же его, когда Боря приходит, к нормальным соседям – как потом в глаза им смотреть? Дожидаться, пока Вадик заснёт? – а вдруг в самый ненужный момент проснётся, большой уже мальчик? Опять же соседи глазастые да ушастые. Благоприятствует ли это любви? А с другой стороны, зачем бы Маше такая головная боль, если бы не любила Груздева? Ведь в хороших ещё летах и формах была, чтобы завлечь, если приспичит, мужика, и не абы какого. Хоть на работе, хоть не на работе. Однако же (справедливости ради должен сказать) есть у этой версии, то бишь у любви бескорыстной, один достойный если не соперник, то оппонент (во сказанул!). Женщины знают об этом несравнимо больше, чем мужчины, девять из десяти. И название тому имеется: привязанность. Она нередко любви ещё фору даст. Причём не только к мужчинам привязанность, а и к детям, животным, еде, одеждам, цветам, сериалам, всего не перечислить. Может, просто привязалась Маша к Боре, потому что хорошо ей с ним было, спокойно, по нраву? Из-за Вадика? Но разве это что-то кардинально меняет? Не более чем теоретические выкладки.

А Боря? Ему Маша зачем? То есть, понятно зачем, но зачем? Тоже любовь? А ведь работали они вместе больше пяти лет, прекрасно друг друга знали, но отношения у них были не более чем приятельские, никакой лирики. Тут столько всего… Напрашивавшийся вопрос: нравилась ли ему Маша раньше? Как женщина и вообще. Ответ: нравилась. Но даже мысль не возникала, что может он рассчитывать на ответную симпатию. Не только из-за безвариантно проигрышной для него конкуренции. Да и опыта в таких делах не было у него никакого. Достаточно сказать, что Зина Сапрыкина была первой и последней женщиной, с которой он, дожив до сорока трёх лет, близок был (многие ли женатые мужчины этим похвастать могут? Или не похвастать?)

Началось же с того, что побывал Боря в Машиной коммуналке. Заболел Вадик. Температура у него поднялась, живот прихватило, стошнило. К ночи дело шло. Маша испугалась. Медсестра она была опытная, толковая, но, факт известный, когда своих близких, особенно детей, касается, даже медицинские светила теряются, к другим врачам обращаются за помощью. Маша позвонила к себе на «скорую», и так выпало, что ни одного свободного врача там не оказалось. Лишь фельдшер Груздев. Боря приехал, осмотрел мальчика. Явных симптомов аппендицита, чего больше всего боялась Маша, не выявил. Склонялся к тому, что это пищевое отравление. Тем более что ужинали они рыбными консервами (килька в томате). Что в таких случаях делать надо, Маша не хуже него знала, но сомнения в этом диагнозе у неё не пропали. И на всякий случай попросила Борю побыть ещё немного, понаблюдать, забоялась одна на ночь с Вадиком оставаться. Позвонил Боря на станцию, объяснил, где он и почему, сказал, чтобы без крайней нужды его пока не звали, отпустил машину (хорошо всё-таки, когда медики свои, немалая выгода).

Как нередко это бывает (объяснению не поддаётся), страдальцу с приходом доктора вдруг легчает, если даже тот всего лишь руки успел помыть. Вадик повеселел, жаловаться перестал. А ещё приметила Маша, что как-то сразу он Груздеву доверился, не капризничал, на шутки его откликался. Чему нимало Маша подивилась: Вадик, хоть и жил необычной для ребёнка жизнью, часто вынужден был с чужими людьми, пусть и соседями, проводить много времени, тем не менее с незнакомыми сходился плохо, сторонился.

Вскоре он задремал, а Маша, чтобы скрасить время, вскипятила чай, нашлось у неё к чаю печенье, хорошо так, посемейному, они посидели, поговорили. Раньше как-то не доводилось им: привет – привет, как дела? – нормально, обычное дело. То ли успокоившийся Вадик их расслабил, то ли это неспешное ночное чаепитие друг к другу расположило, то ли неожиданно интересными они друг другу оказались, но оба втайне очень не хотели, чтобы зазвонил телефон, позвали Груздева. Случилось то, что в обыденной жизни редко встречается: два давно знакомых человека словно впервые разглядели один другого, поразились, что прежде никакого интереса не проявляли, не замечали. Впрочем, это в основном Маши касалось – Боря, говорилось уже, Машу замечал. Сказать, что за это недолгое ночное бдение Маша тоже стала Груздева замечать, было бы сильным преувеличением, но что симпатия у неё к нему возникла – никакого сомнения. Продолжение следовало.

Судьба (приблизительное, обобщающее слово) позаботилась о том, чтобы появилась у них возможность снова остаться наедине (Вадик в прошлый раз не в счёт). Роль судьбы сыграла Вадикова бабушка, мать его отца. Для полноты информации следует сказать, что родитель Вадика сильно пил, из-за чего и развелась с ним Маша, потом он вообще куда-то делся, сыну ни копейки не платил. Бабушка жила в посёлке, бывшую невестку не жаловала, считая, что это Маша виновата в бедах её сына, пала эта тень и на внука. Но иногда что-то в ней шевелилось, приезжала она, забирала Вадика к себе на несколько дней. Маше это не нравилось, но отказывать ей считала несправедливым. Сама же сиротой была, в детском доме росла.

Приехала, значит, бабушка, увезла внука. А у Маши и Бори в одно время закончилась смена, вместе вышли на улицу. И пошёл Боря её провожать. И пригласила она его почаёвничать. И снова было им друг с другом хорошо. И это «хорошо» одним чаем не ограничилось. И Боря ушёл через полтора часа радостный. И никаких угрызений совести он не испытывал. И домой вернулся, как ни в чём не бывало, словно бы ничего в его жизни не изменилось.

А изменилось многое. Как у каждого женатого мужчины, у которого, да ещё впервые, появилась любовница. Не просто какое-нибудь увлечение на стороне, интрижка выпавшая, а полноценная, со всеми правами на избранника любовница. А нормальные Машины соседи приняли Борю в свой ареал и даже (во всяком случае, так Маше казалось) порадовались за неё. Вот только с возвращением Вадика сложней стало им заниматься любовью (но ничего, ищущий да обрящет, не думаете же вы, что я варианты начну расписывать).

Кто ж не знает, что путная мать-одиночка не столько хорошего мужа себе ищет, сколько хорошего отца ребенку, и во имя этого согласна многим пожертвовать. Уж в чём-чём, но в том, что Груздев был бы Вадику хорошим отцом, Маша могла не сомневаться. Ясно это стало в первый же день: Груздев сразу же понравился Вадику (вполне, кстати, возможно, что не последнюю роль тут сыграло, что с его приходом чудодейственно перестал у Вадика болеть живот). Быстро они сдружились, вплоть до того, что Вадик называл его без «дяди», просто Боря. А Груздев точно так же привязался к нему.

Почти год уже Боря жил, как принято говорить, на две семьи. Причём настолько втянулся в эту непростую жизнь, что, не имея, повторюсь, до зрелых уже лет подобного опыта, умудрялся не вызывать у Зины никаких подозрений (почувствовал бы в ту же секунду, если бы вызвал, за Зиной не заржавело бы). Конечно же, не мог он, совестливый человек, не понимать, что так бесконечно длиться не может. Хотя бы потому, что нечестно это было по отношению к Маше, которая не могла теперь устроить (ёмкое какое слово, до чего же всё-таки богат русский язык!) свою личную жизнь. И Маша явно на него (это он тоже понимал) рассчитывает, надеется и тоже имеет такое же право на полноценную, не ворованную семейную жизнь. Не однажды, особенно после каких-либо удручающих Зининых вывертов, порывался он уйти к Маше с Вадиком, но хватало его ненадолго. Та самая гиря (две гири), на которые Зина рассчитывала – сын с дочерью. Но ведь и от одной только мысли, что может он расстаться с Машей, на душе у него черно делалось. Так и тянулось это изо дня в день, из месяца в месяц, с шараханьями из одной стороны в другую. Не виделось Груздеву выхода из этого коварного лабиринта, оставалось полагаться лишь на замечательное, точно ни на один другой язык не переводимое русское слово «образуется». В извечной связке с сомнительным «как-нибудь».

А где же котёнок Дуся? Почему о нём (о ней) забыли? Никто о нём (о ней) не забывал, живёт он (она) уже третий месяц в семействе Груздевых, и очень неплохо там ему (ей) живётся. Сомнительно даже, что снится Дусе когда-либо жуткий сон, как пропадала она в ту лихую (тоже любопытное слово, с двумя плохо совместимыми значениями) годину (часину?) под уличным фонарём. Давно уже пришла зима, холодная, снежная, беда для бездомных, но видела Дуся её, только запрыгнув на подоконник и глядя в окно. Так что могла бы назвать свою жизнь полностью удавшейся, если бы ещё хозяйка хоть чуть потеплей к ней была, но и к этому быстро приспособилась, считала неотъемлемой частью нынешнего своего бытия. Хватало ей любви и заботы остальных домочадцев. Играл с ней, развлекал её мальчик, ласкова была с ней, из рук не выпускала девочка, но больше всех любила Дуся Борю, хотя дома он бывал редко и нежностей особых не проявлял. Скучала, когда долго его не было, невероятным образом угадывала его появление, когда ещё только из лифта выходил, бежала встречать его, о ноги блаженно тёрлась, мешая раздеться-разуться, на что хозяин притворно сердился. Помнила, кому обязана спасением своим? Вряд ли. Память, говорят (кто об этом знать может?), у кошек короткая, это, ближе всего, тот же необъяснимый феномен симпатий и антипатий.

Любить-то её любили, но и доставалось (ещё одно неоднозначное слово) ей нередко. Потому что шкода и баловница была она несусветная. И шлёпнуть ее за провинности тоже могли (Денис никогда, Вера изредка, Зинаида Тимофеевна чаще). Чтобы обивку не царапала, за шторы не цеплялась, нос свой не совала, куда не просят – прегрешений хватало.

Тут снова надо отдать должное Зине. Ей, органически не терпящей беспорядка, фанатичной чистюле (наверняка внесла в это свою лепту и профессия), появление в квартире Дуси, оказавшейся к тому же такой неугомонной, причиняло просто физическое страдание. Не зря же сопротивлялась она, когда появился вдруг Груздев с этим лупоглазым котёнком. И лишь она одна знала, чего стоило ей, увидев, например, Дусю на столе, не схватить её за шкирку и не вышвырнуть за дверь. Терпела, стиснув зубы, её присутствие в доме. Даже шлёпала её, когда никто видеть этого не мог, не сильно, больше для острастки, воли рукам не давала. Не только потому, что помнился тот взгляд мужа. Тут столько всего сплелось, на сердце пало… Вплоть до того, что порой виделся ей этот котёнок посланным кем-то свыше в наказание за что-то…

И продолжая бесконечный монолог о людях хороших и нехороших. Зинаида Тимофеевна – человек, скажем так, не совсем хороший. Хватило бы уже одного того, что (см. выше) не любит братьев наших меньших. Так если б только это. И характер у неё не подарок, и нервы слабые (неизвестно, кстати, отчего у неё с первым мужем не сложилось), и спекулирует на любви Груздева к детям (гири), да много к чему можно при желании с подачи автора придраться, по делу и не по делу: вес избыточный, волосы никакие, детям (а ещё гинеколог!) позволяет непотребные фильмы смотреть, да мало ли. Что всем уже теперь известно. А вот неизвестное. Зина знала о Маше, давно знала. Напрасно Боря думал, что он такой смекалистый да изворотливый, не подкопаться к нему. И он в этом не одинок: девять из десяти (опять…) жён знают, догадываются о неверности своих мужей. И те же, наверное, девять из десяти не то чтобы мирятся с этим, но почитают за лучшее такую жизнь жизни незамужней (по многим причинам, это вообще тема для другого рассказа, чтобы не наспех, первыми попавшимися словами).

Но есть одно слово, перед которым все остальные слова пасуют. Любовь. Любовь, ради которой женщины (сейчас только о них речь) всем пожертвуют, вплоть до жизни – не семейной жизни – человеческой (трескуче, выспренно сказано, однако же). Знает ли кто, каково это – жить с любимым человеком, зная, что у него другая женщина? Такие вопросы, вообще-то, именуются риторическими. Ещё как знает, потому что этими «кто» Земля полнится. Необходимое уточнение: с любимым человеком, иначе вопрос перестаёт быть риторическим. Так вот: Зина любила своего мужа Груздева (а что вас тут удивило, странным показалось? Не похожа она на Джульетту, не из того теста слеплена?) Любила, все семнадцать лет. Узнала Зина, что у Бори любовница, уже через пару недель после его первого свидания с Машей. Как, откуда узнала, не играет роли. И опять же одна она только знает, чего стоило ей стерпеть это, не устроить грандиозный скандал, проучить его так, чтобы на всю оставшуюся жизнь отбить охоту шляться. А того лучше – сразу же подать на развод, не опустившись до разборок с предателем. Удар тем сильней был, что уж никак не ожидала она от своего Бори такой подлянки – за семнадцать лет получила возможность удостовериться в его несомненной порядочности (тут без обсуждения нюансов того, что есть порядочность). И вдруг такое. Мудрая (см. выше) женщина, прочувствовала Зина, что, пусть и стоить ей это будет не одного года жизни, лучше сделать вид, что ни о чём она не догадывается. Прочувствовала это уже под утро, после бессонной ночи. Сумела заставить себя примириться с мыслью, что это всего лишь гормональный брык, которого не избежит почти каждый мужчина, тот самый пресловутый кризис среднего возраста (одна из самых удачных придумок мужчин среднего возраста). Слишком много было поставлено на карту, не хотела, боялась рисковать. Знать бы Груздеву, на что ради него пошла его перегруженная самолюбием жена, то, возможно, события у него с Машей развивались бы иначе. Хотя, вряд ли, девять из десяти, что расстаться с Машей не смог бы, по крайней мере в обозримое время. Не менее удивительно другое: как Зине удавалось столько времени изображать своё неведение, не терять надежды на спасительное «как-нибудь образуется». Но на то, что притупится эта каждодневная боль, свыкнется она с ней (другие же ничего, свыкаются, мало, что ли, она сама таких знает), надежды у Зины не было. А жизни своей без Груздева она себе не представляла (интересно, какой я по счёту, написавший эту фразу?).

Груздев же не только этого не знал. Не знал он и того, что Маша (кто упрекнёт ее за это?) давно уже готовится к кардинальному выяснению отношений. Сделать это, знала она, будет не так-то просто, одно неверное или не так сказанное слово могло разрушить столь долго и столь тщательно возводимое здание. Кстати, не мешало бы ещё разобраться, мудрей ли в таких вопросах зрелый гинеколог Зинаида Тимофеевна молодой медсестры Маши. К тому же на чаше Машиных весов тоже лежала гиря, гиря, с какой Зине трудно было тягаться. Маша намного моложе, сексапильней и, что так умиляет мужчин, неприкаянней, незащищённей. Но уводить-то Груздева надо было не от жены, а от жены и детей, причём достаточно взрослых уже детей, которые, в чём Маша тоже не заблуждалась, не простят отцу предательства. Ждала она какого-то сильного, убедительного посыла, чтобы начать с Груздевым этот тяжеленный разговор, грозящий, если окажется бесплодным, лишить её всех надежд. А этого Маша очень не хотела. Маша хотела замуж. За Груздева. Она плохо представляла себе, каким должен быть этот посыл, но что каким-нибудь особым, знаменательным – всенепременно, иначе быть не могло, ведь судьба её и Вадика решалась. Ждала его, ждала, а он, посыл этот, оказался мелкого, кухонного масштаба.

Кухонного в прямом, не переносном смысле слова. Маша варила Вадику кашу, а одна из нормальных соседок, в летах уже, мыла посуду. Спросила соседка Машу, придёт ли к ней сегодня Боря. Маша ответила, что не знает, получится ли у него. Соседка хмыкнула, что Боря, вообще-то, неплохо устроился, две лошадки его возят. Маша обиделась, сказала, что шутки у неё дурацкие. Соседка обиделась и сказала, что удивляется она на Машу. Вот, например, она, соседка, пусть Маша не обижается, ни за что на свете не позволила бы так себя унижать. Да, унижать, пусть Маша не обижается.

Она, соседка, давно бы поставила вопрос ребром: или пусть он оформит отношения, или пусть катится ко всем чертям. Впрочем, если Машу устраивает такая секондхэндная (так и сказала) жизнь, то, пусть Маша не обижается, так ей, дурёхе, и надо, того, значит, она и стоит (как же сглупила Маша, не надо было ей называть соседкины шутки дурацкими, опять же себе дороже).

На это Маша ничего не ответила, потому что ответ наверняка был бы таким, что горько пожалела бы она потом об этом, а соседка и того больше. Укротила себя. Правда, слова, которые Маша про себя (не про себя, конечно, а про себя) сказала, были из тех, что деликатно именовались непечатными (до н. э.). Сорвала с плиты кастрюлю с кашей и выбежала из кухни, глотая слёзы. Боря в тот вечер не пришёл. Маша чуть ли не всю ночь проплакала. Утром дала себе слово при первой же встрече поговорить с ним начистоту. Как сказала эта гадюка соседка, или – или. И уже не изменит она своего решения, что бы ни случилось. В конце концов, распаляла она себя, свет на нём клином не сошёлся, пусть не думает (эта мысль была новорождённой, раньше подобная Машу не осеняла).

Решения своего она действительно не изменила, разговор этот состоялся на следующий же день. На работе, в скоропомощной машине, когда водитель отлучился поесть. Воспроизводить их диалог (верней сказать, монолог, выступала в основном Маша) не имеет смысла, и без того всё ясно (туманно). Главное же, что Боря отчётливо уяснил: если он прямо сейчас, в этой машине, не даст Маше ответ, который она ждёт от него, Машу он потеряет. Единственное, чего сумел он добиться, – дать ему один день для созревания. Взвинченная Маша снизошла лишь до того, что согласилась подождать до вечера. Если он до вечера не созреет, дозревать потом будет уже без неё.

Разговор этот состоялся утром – у Бори заканчивалось ночное дежурство, Маша приступала к дневной смене. Боря вернулся в опустевшую, не считая Дуси, квартиру (дети в школе, жена в больнице), лёг на диван и пролежал недвижимо два с половиной часа, глядя в потолок. Дуся, воспользовавшись таким везением, пристроилась на его плече, умиротворённо мурлыча. Потом Боря пошел в ванную комнату и долго стоял (не мылся, стоял) под душем, пуская то холодную воду, то очень горячую. Потом стоял у окна, глядя на заснеженную улицу. Потом вытащил из кладовки чемодан и сложил в него вещи. Потом сел за стол, взял лист бумаги и ручку, и просидел так тоже довольно долго. Каждое слово, которое он сейчас напишет, имело немыслимую цену. Знал он, что попросту не сможет завести этот разговор с Зиной, в глаза ей глядя. Рано или поздно этого всё равно не избежать, но только не сейчас, не сейчас – не по силам ему будет. Да и Зине тоже. Осложнялось всё и тем, что первыми это послание прочитают дети, Зина ведь приходит позже. Самой первой – Вера. Но и уйти из дома просто так, не посчитав даже нужным что-то объяснить, тоже было нельзя. Мучительно отбирал каждое слово. Потом поцеловал Дусю, оделся, взял чемодан и закрыл за собой дверь. Начало второго, скоро вернётся из школы Вера.

Он шёл с чемоданом по улице, странно ощущая себя чужим, затерянным в этом мире, в этом городе. Было холодно. Он сел в автобус и поехал на вокзал. Сидел в зале ожидания, смотрел на людей, слушал объявления. Потом вдруг заснул. Проснулся, посмотрел на часы: без десяти пять. Маша уже дома. И вся его семья тоже дома. Теперь не его семья, и не в его доме. Письмо уже прочитано. Он тихо застонал, схватил чемодан и побежал к автобусной остановке. В дороге не отыскивал слова, которые скажет им, мучился изжогой. Да и какие тут могли быть слова, шелуха одна. Открыл дверь своим ключом. Никто, кроме Дуси, встречать его не вышел (теперь-то чего уж). Оставил у двери чемодан, вошёл в комнату.

Все трое сидели к нему спиной – в рядок на одном диване, мама в центре. Две стебельковых детских шеи и небрежно собранные в узел на затылке белые волосы жены. И никто при его появлении не обернулся, уставились на экран телевизора. Дежавю (фр.), всё, как тыщу лет назад, когда принёс он котёнка, только не разглядеть сейчас было, что там на экране – в глазах мутилось. Всё, как тогда и всё иначе. Но обернулась вдруг жена и сказала:

– Почему ты не поел, в холодильнике всё нетронутым осталось?

Обыкновенно так сказала, обыкновенным голосом. А потом обернулся к нему Денис и сказал:

– Па, тебе с работы звонили, просили, чтобы ты позвонил, когда вернёшься.

А потом снова Зина:

– Тебя покормить, или сам управишься?

Он молчал. С умом на раскоряку (тоже перл). Понимал, что ведётся с ним какая-то сложная, путаная игра, но не мог сообразить, как должен повести себя. Листка на столе не было. Неизвестно чем руководствуясь, на автопилоте, вернулся в коридор, спрятал чемодан в кладовку. Вернулся, выдавил из себя:

– Вы ничего мне больше не хотите сказать?

– О чём? – выморщила лоб Зина. Посмотрела на него внимательней: – Какой-то ты сегодня… У тебя неприятности?

– Ну, если можно это назвать неприятностями… – совсем уже ничего не соображал Груздев.

– Я же вижу, – сказала Зина. – Пойдём, покормлю тебя. – Поднялась, прошла мимо него.

– Я тоже хочу, сказал Денис и последовал за ней.

– Тогда и я тоже, – сказала Вера.

Груздев остался в комнате один. Медленно опустился в кресло, силясь хоть как-то собрать воедино разбегавшиеся в разные стороны мысли. Что происходит? Они, посовещавшись, решили повести себя так, будто ничего не произошло, посмотреть, как он откликнется? Вера, первой прочитавшая письмо, спрятала его, никому о нём не рассказала? Дождалась Дениса, надумали это они вдвоём, одна Зина ничего не знает?

Дуся запрыгнула к нему на колени, пристроилась поудобней, зажмурилась, зажурчала. Груздев машинально водил кончиками пальцев по её тёплой трёхцветной шерстке, изводился. Взгляд его упал на что-то белевшее в щели под диваном. Пригляделся, распознал едва заметно выглядывавший уголок белой бумаги. Отказываясь верить своей догадке, вскочил, стряхнув Дусю на пол, бросился к дивану, вытащил листок. Как и ожидал, тот самый. И новая догадка тут же ошеломила его, и знал он уже, что догадка эта верна. Давно ли разыскал он под диваном ручку, закатанную туда шкодливой Дусей? Её любимое развлечение – гонять по полу всё, что под лапку попадётся. Оглянувшись на дверь, скомкал, сунул в карман исписанный листок, подхватил с пола Дусю, затряс её, отругал, давясь нервным смехом:

– Тебе сколько раз говорено, что нельзя лазить по столам? Гоняешь по квартире что ни попадя, ищи потом за тобой! Тоже мне футболистка нашлась!

Слышу голос воображаемого читателя:

– А что, собственно говоря, автор хотел этим сказать, какую цель преследовал?

– Да никакую цель я не преследовал, просто рассказал эту историю.

– А почему вдруг со скобками? Читать же неудобно, раздражает!

– Не знаю, захотелось вдруг.

Воплощение

Я сидел во дворе за гаражом, место выбрал удачное: отсюда хорошо были видны и подъезд, и все в него входившие. Почти всех, кого увидел, я знал. Но не ожидал, что придут всего шесть человек. Дядя Игорь с тётей Верой, тётя Лариса, школьный дружок Серёга, двое с маминой работы. Дома, само собой, мама с Вадиком и, наверняка, в помощь маме, тётя Лида, соседка мамина и подруга. Мечталось, чтобы пришла и Зоя, но вряд ли сбудется. Мама Зою не жаловала, и что не пригласила бы её сейчас на поминки, мог не сомневаться.

Чуть позже, увидев приближавшуюся ко входу девочку, увлёкся я пусть и сомнительной, но пленительной затеей. Подбежал, сел у дверей, жалобно поглядел на неё. Девочка присела, погладила меня, сказала:

– Ты откуда взялся? Хочешь войти? Ну, давай, – и, открыв, пропустила меня вперёд.

Вошли мы вместе, она – к лифту, а я побежал по ступенькам на привычный второй этаж. Опять же не разумея толком зачем: подслушивать что там да как у них будет? Но вряд ли что-либо донесётся до меня из-за закрытой двери. Лифт остановился рядом, но вышла из него не та девочка, а Зоя. Прижался я к стене, замер, уставившись на неё, сердце заскакало. Платье надела она раньше мною не виденное – тёмное, глухое, для июльской теплыни мало пригодное. И, похоже, чужое чьё-то, ей великоватое. Но и в нём очень была хороша, во чтобы ни рядилась. Жадно вглядывался в неё, ни одной, самой мелкой подробности не упуская. Что хотел узреть? Что изменилась она за эти сорок дней? Может быть, немного поблекла она, осунулась, не прошло это время для неё бесследно? Кажется, что-то такое всё же было. Или просто это платье тому способствовало? Выдавал я желаемое за действительное? В руке пакет. Что она могла принести? Какую-нибудь еду к столу, выпивку? Жаль, не узнать мне теперь, но, надо думать, что-то значимое для былой нашей жизни, иначе зачем бы.

Она тоже, сначала мельком, затем повнимательней глянула на меня, даже, почудилось мне, словно бы силясь что-то припомнить. Усмехнулась:

– Глазёнки-то у тебя какие… Знакомые… Смотришь так… Ты чей?

Я вдруг заморгал. Она хмыкнула, шагнула к двери, придавила кнопку дверного звонка. Дверь открылась, на пороге Вадик.

– Всё-таки пришла?

– Как видишь.

– Из-за мамы?

– Думаешь, из-за тебя?

– А чего так вырядилась?

– Не знаю, настроение было. Это мамино ритуальное платье, держит его для всяких скорбных случаев.

– Скорбишь?

– Скорблю.

– Винишь себя?

– Не знаю. Всё так глупо случилось…

Я, что называется, весь обратился в слух, ждал продолжения, но Вадик заговорил о другом.

– А что это ты притащила?

– Алика свитер, забыл у меня.

– Мне, что ли, его носить?

– Не мне же. Тебе другое носить. Ритуальное.

Вышла к ним мама.

– Кто там, Вадик? – Увидела. Чуть замешкавшись, хмуро сказала: – Что же ты её за порогом держишь, раз пришла?

Вадик пропустил Зою, махнул, закрывая, дверь, не обернулся, не поглядел, плотно ли она пришлась. Зато я сразу это заметил, порадовался ещё одной удаче. Как уж там дальше будет, меня не страшило, не простил бы себе, если бы не воспользовался такой негаданной возможностью. Скользнул в образовавшуюся щель, затаился в коридоре под вешалкой, за мамиными сапогами. Теперь я мог слышать всё, что говорят в комнате за столом. Поманила мысль как-нибудь изловчиться, проникнуть и туда, чтобы ещё и видеть их, но не рискнул. Впрочем, отсюда под прицелом была у меня не только комната, но и, по другую сторону, кухня.

Слышал, какими возгласами встретили Зою, как усаживали её. Верней, лишь один голос – дяди Игоря, усатого, животастого полковника, Ритиного отца, пробасившего, что нашего полку прибыло. Он же произносил тост. Судя по этому голосу, успел он уже неслабо зарядить себя. Печалился он о нелепой безвременной кончине Алика, как им всем будет его не хватать.

– Да что там нелепая! – вмешалась тётя Вера. – Такая ведь глупая смерть! Погиб мальчик ни за что ни про что! – Заплакала.

– Золотой был мальчик, – поддержала её, тоже зашмыгав носом, тётя Лариса. – Такой молоденький, такой славный, жить бы ему да жить.

Какой Алик хороший и как ужасно погиб, говорили и другие, все хвалили Алика, замечательного мальчика, редкостно одарённого, чего ни коснись. Даже те с маминой работы, и видевшие-то Алика мельком. Серёга сказал, что другого такого прекрасного друга у него не было и никогда не будет. Чёрный юмор, конечно, но стоило умереть, чтобы услышать о себе столько лестного. Видел я заплаканных маму и соседку, сновавших на кухню и обратно отнести что-либо или принести. Выходили на кухню покурить Вадик с Серёгой. С ними Зоя, хотя и не курила. Удручило меня, что обсуждали вчерашний футбольный матч, Вадик рассказал анекдот. Не стоило обижаться, редкость ли, когда даже на похоронах и посмеиваются, и несут всякую неподобающую чушь, сам был тому свидетелем, а уж тем более через сорок дней. Но всё равно слышать такое досадно было. Зоя, правда, помалкивала, и пары слов не сказала.

Но Вадик… О нём речь особая, не Серёга же он и не Зоя. Я, случись беда такая с ним, до конца дней своих, наверное, не улыбнулся бы ни разу. Не более чем вычурная фраза, конечно, но тем не менее. От него не ожидал.

Начались поминки часа два назад, темнеть уже начало, скоро будут расходиться. Подумывал я, как бы половчей убраться отсюда, не прятаться же здесь неведомо сколько. Незаметно выскочить, когда кто-нибудь, уходя, откроет дверь, не так-то просто. Не велика морока, если и заметят – надо же, какой-то кот приблудный сумел сюда пробраться! – но не хотелось. Впрочем, не большой проблемой станет выпрыгнуть в кухонную форточку, для кота второй этаж не высота. Не сравнить же с тем четвёртым…

С тем четвёртым… Прятаться тут дальше смысла уже не имело, дождался момента, когда опустеет кухня, чтобы добежать до форточки или незакрытого окна. Немного смутился, глянув с подоконника вниз, но приземлился без проблем. Теперь надо было дождаться Зою. Проводить её сколько и как возможно будет, глядеть на неё.

Но вышла она не одна, с Серёгой. И никуда не пошла, остановились они возле дома. Как и предположил я, заказали такси, вскоре оно подъехало, увезло их. Больше мне тут делать было нечего, вернулся в своё удачно подысканное утром прибежище, подвал в девятиэтажке. Дверь в него запиралась, но щели под ней хватало, чтобы протиснуться внутрь. Странно, что никто до меня не отыскал его раньше, следов чьего-либо проживания не обнаружил. Пристроился на облюбованном местечке под тёплой трубой, взялся переваривать недавние события. Вспомнились курившие на кухне Зоя с парнями. Отчётливей всего – как удручил меня рассказанный Вадиком анекдот. И что вообще вздумал он сейчас, на поминках, травить анекдоты, и что анекдот этот был бездарным, к тому же с матерными словами, при Зое мог бы и поостеречься. Того непонятней было, отчего выбрал такой несмешной и похабный, это Вадик-то, с отменным чувством юмора и таким же умением достойно вести себя при любых обстоятельствах.

Если говорить о везении, то более всего повезло мне иметь такого брата. Банально прозвучит, что всему хорошему во мне я обязан Вадику, но близко к тому. Отца я от рождения не знал, Вадик как бы заменил мне его, хотя старше меня только на три года. Возьмись я перечислять, сколько приобрёл в жизни своей благодаря ему, со счёта сбился бы. Это его радениями узнал я буквы и научился складывать из этих кубиков слова. Это ему благодаря и в школе, и во дворе никто не рискнул бы обидеть меня – знали, что разбираться придётся с Вадиком. Он научил меня плавать и играть на гитаре, пристрастил к чтению и, подражая ему, к сочинительству стихов, вслед за ним стал я учиться на врача, да только ли. И будь он тогда рядом со мной, той роковой беды не случилось бы…

С Зоей я познакомился ещё абитуриентом, сдавали в одной группе вступительные экзамены. И, будто ворожил нам кто-то, снова оказались мы в одной группе, став первокурсниками. Трудно сказать, почему, но до этого ни с одной девушкой близко я не задружил. Была у меня, конечно, своя школьная компания, встречались, праздники вместе отмечали, девчонки с нами, но с какой-либо одной амурных отношений никогда у меня не было. Уж не знаю, нормально это или ненормально, Серёга, школьный мой дружок, подтрунивал надо мной, что никогда я не поцеловался даже. Таким, видать, уродился: если не нравится мне девчонка, миловаться с ней не стану, не заставлять же себя. А никто, чтобы так уж, не понравился. Глянулась, было, мне одна, но встречалась она с Серёгой, без вариантов. Потому, может, и сразила меня наповал Зоя, с первого же, что называется, взгляда, сказался, наверное, весь нерастраченный прежде любовный пыл. Неодолимое желание видеть, слышать её не иссякало, думалось о ней в любое время, урочное и неурочное.

Трудно строились наши отношения. Поначалу было всё у нас лучше не придумать, потом вдруг выверты какие-то начались. Казалось мне порой, что она по необъяснимой какой-то прихоти измывается надо мной. Словно бы ставила на мне ей одной постижимые эксперименты. Держала меня, как Серёга выразился, на поводке. То была со мной ласкова, нежна – сердце моё таяло, а то вдруг находило на неё, всё ей плохо, всё ей не так, к каждому слову цеплялась. Стоило мне это дорого, иногда сосем невмоготу делалось, не раз, до крайности доведённый, вознамеривался порвать с ней, убеждал себя, что, в конце концов, свет на ней клином не сошёлся. Оказалось, сошёлся. Обладала она каким-то сверхъестественным чутьём: когда самолюбие моё зашкаливало уже и терпение лопалось, Зоя вдруг преображалась, потакала во всём, ластилась ко мне до изумления моего. И надо отдать ей должное: при всём при том не предавала меня, шашнями на стороне не унижала, ни разу не дала мне повода приревновать её. Появись у неё какой-либо ухажёр, прочувствовал бы я это сразу.

И длилось это не дни, не недели – почти девять месяцев, до начала летней сессии. Самой страшной для первокурсников. От одной анатомии, с унылым зазубриванием вычурных названий всего этого скопища мышц и костей свихнуться можно было. К предыдущей сессии, зимней, мы с Зоей готовились вместе. Часто у меня – Зоины родители конфликтовали, старалась она поменьше бывать дома. Тогда, зимой, никаких завихрений у неё не случалось – первые студенческие экзамены, до того ли. Тревоги сравнимые, но сравнить разве хмурую январскую холодрыгу с солнечным июнем. И угораздило же нас за неделю до этой сессии так рассориться: не то чтобы вместе заниматься – видеть друг друга не желали. И причина-то была ерундовая, не в пример многим иным, но тут и я взбеленился, достало. Вышел фильм, о котором все судачили, решили мы сходить, инициатором причём была Зоя. Приобрёл заранее билеты, договорились, что вечером зайду я за ней. Расстались перед тем нормально, ни единой тучки над головой. Прихожу – она в маечке, шортах, шлёпанцах. Что, спрашиваю, так и пойдёшь? Вообще не пойду, – отвечает. Почему? – удивляюсь. Не хочу, – отворачивается. Почему не хочешь, сама же хотела? Раньше хотела, теперь не хочу. Но есть же какая-то причина? Тебя это не касается, сказала не хочу – значит, не хочу. Если кому-то не нравится, пусть проваливает отсюда. Почему ты со мной так разговариваешь? Как хочу, так и разговариваю, не обязана пред тобой отчитываться…

И до того, ещё и под настроение, заело тогда меня – всё, решил, больше помыкать она мною не будет, всему есть пределы.

В кино я один не пошёл, вернулся домой. Вадик, знавший мои планы на вечер, удивлялся.

Конечно же, хорошо Вадик знал Зою, часто бывавшую у нас, понравилась она ему, одобрил мой выбор. Знал и что случаются у нас раздоры, посмеивался над этим. Здесь до конца откровенным я с ним не был, в подробности наших ссор не посвящал. Не хотел я, чтобы посчитал он меня бесхарактерным слабаком, старался отнекиваться, отшучиваться. Он, когда Зоя впервые у нас появилась, даже, показалось мне, заинтересовался ею, пофорсил немного. Пошутил, что не будь она моей девчонкой, закадрил бы её.

В этом я мог не сомневаться. Сколько помнил себя, старался я походить на Вадика, подражал ему, но в одном была у нас существенная разница. Не от меня это зависело, извилина какая-то иначе легла. Не в пример мне, до встречи с Зоей девчонок чуравшемуся, был Вадик избыточно любвеобильным. Причём с лет совсем ещё мальчишеских. Трудно сказать, завидовал или не завидовал я этому, но не нравилось мне, как часто менял он своих подружек и, того больше, как нехорошо трепался о своих подвигах. Не мне, конечно, дружкам своим, мне только слышать не раз доводилось. Однажды вообще напрочь сокрушил меня: изнасиловал – во всяком случае, рассказывал дружкам, как отчаянно сопротивлялась она – Риту, дочку маминого двоюродного брата дяди Игоря. Учился Вадик тогда в девятом классе, та, как и я, в шестом. До того я тогда был ошарашен – в голове помутилось. Кроме всего прочего, страшно вообразить было, чем всё завершится, прознай о том шумный, с пол-оборота заводившийся дядя Игорь. Обошлось, не выдала его Рита.

Риту я пожалел безмерно. Были мы с ней с детства дружны, я, кажется, даже нравился ей. Но тогда перестала она со мной общаться, словно бы имел я к этой гадкой истории какое-то отношение. Несколько раз пытался объясниться с ней, делал вид, будто вообще ни о чём таком понятия не имею, но изменить что-либо не сумел. Изредка доводилось мне встречаться с ней, когда избежать ей этого невозможно было, – родичи ведь, семейная надобность возникала, никуда Рите не деться. Но лёд этот растопить не удалось. Знал я, конечно, как ей живётся, что хворала часто, нелюдимой росла, стихи писала, даже напечатали их в газете, олимпиады какие-то выигрывала, потом на филфак поступила, но всё это так, урывками, от мамы в основном, теперь один на один никогда мы с Ритой не оставались…

Вадику вообще все эти блудни сходили с рук, не припомню, чтобы когда-нибудь были у него из-за этого проблемы. Правда, в последний год умерил он свой пыл, невеста у него появилась. Да не абы какая – дочь нашего проректора, дело чуть ли не к свадьбе шло, себе дороже. Был Вадик далеко не ангелочек, зачастую не по нутру мне были его проделки, и не только интимные, но всегда любил я его сильно и незыблемо. Ему всё прощалось, потому что Вадик – это Вадик, другая планета…

Когда вернулся я домой после той дурацкой истории с кино, спросил он у меня, расстроенного, что приключилось. Не стал я ничего от него скрывать, раскололся, выслушал он меня внимательно, посочувствовал. И сказал, что нет худа без добра, повезло мне, что первая моя любовь такой пакостной оказалась. Для дальнейшей жизни мне, лопоухому, пригодится, ради этого многим можно пожертвовать. Возразил ему, что не хочу я Зоей жертвовать, что никто мне, кроме неё, не нужен. Помолчал он, потом сказал:

– С тобой сейчас трудно разговаривать, ты весь на эмоциях. Ничего, всё проходит и это пройдёт. А жизнь свою не продешеви, когда-нибудь, может, совсем уже скоро, улыбнёшься ты, вспомнив, как убивался из-за неё. Ни одна баба того не стоит, все они, уж поверь мне, одним миром мазаны, и Зойка твоя не исключение.

Не стал я продлять этот тягостный разговор, ушёл, допоздна бродил по городу, погано мне было до невозможности.

Более всего бередили душу его слова, что Зоя не исключение. Попытался вспомнить, были ли случаи, когда бы усомнился я в её верности мне, – не удалось. Что на неё сегодня вдруг нашло? Может быть, подумалось, дома у неё что-то такое случилось, что не до меня и не до кино стало? Неохотно и скупо рассказывала она мне об этом, но знал я, что родители её крепко не ладят. Но сразу же забраковал эту мысль: вспомнил, что как раз сегодня дома их не будет, уехали куда-то, Зоя вчера что-то об этом говорила.

И тут же – новая мысль, внезапная. Пожалел её. Вот сидит она сейчас дома одна, жалеет, может быть, что так скверно со мной обошлась, в кино не пошли. Не раз ведь говорила, когда мирились мы, как потом огорчается, переживает, повздорив со мной. И вдруг заметил, что не бреду куда попало, а слоняюсь возле Зоиного дома. Приблизился – и увидел, что на четвёртом этаже горит её окно. Тоже не спится ей, значит…

Стоял, пасмурно глядел на него – и вдруг оцепенел: мелькнули в нём две тени. Сразу пропали, но что не привиделись они мне, сомнений не было. Захлестнуло меня: пойду сейчас к ней, этого так не оставлю. Вовремя остудил себя: могли же вернуться её родители, хорош я буду, затрезвонив в их дверь заполночь. Но и уйти, не выяснив, не мог, изведусь ведь потом. И родилась безумная идея заглянуть в это окно. Ночь была ясная, окно рядом с трубой, можно было рискнуть взобраться по ней. Хотя бы попытаться. Снял кроссовки, носки, ухватился за трубу, сделал несколько перехватов – не так уж оказалось сложно. Решил продолжить, и если не заладится, дальше не продвигаться, спуститься. То ли в самом деле нехитрым было дело, то ли придавала сил вспыхнувшая во мне ярь, но на удивление легко добрался до цели. Оставалось лишь осторожно дотянуться до подоконника, заглянуть в оконный краешек. Последнее что помнилось – торкнувший сердце холодок, когда соскользнула ступня, и вдруг удивление, что падаю почему-то вниз головой…

Поворочался я под этой трубой в подвале, повздыхал, совсем тоскливо сделалось, и надумал вдруг, как тогда, податься к Зоиному дому. Не надеялся увидеть её, время уже позднее, разве что очень повезёт. Добрался с приключениями – попалась на пути осатаневшая какая-то псина, спасался. И показалось это мне плохим предвестием, тревожно стало. Но всё как раз наоборот вышло, сказочно мне повезло: только приблизился – вышла Зоя из подъезда. Не понял только, куда на ночь глядя собралась. Я – за ней. Обогнула она дом, направилась к расположенной неподалёку детской площадке, подошла к беседке. Лунного света хватало, чтобы разглядеть, кто там её поджидает. Чего угодно ожидал, но не этого. Вадик. Вошла она, не села, спросила:

– Зачем ты мне звонил?

Сумел я, хорошо, что чёрный, пробраться незаметно под скамейку, опасался только, что выдаст меня громко заколотившееся сердце…

* * *

Тяжело дались мне эти поминки. Знал, что ничему хорошему там не быть, но всё оказалось ещё муторней. Потому, наверное, что неожиданно заявилась к нам Зойка. Слушал, как жалеют все по очереди Алика, хвалят его, сам осанну ему пел. А чего ж не петь её, замечательный был у меня брат, жил бы сейчас и здравствовал, если бы… Если бы… Да не вернуть уже ничего. Настроение с каждой минутой портилось. Пил много, не пьянел. На Зойку старался не глядеть. Но когда вышел на кухню покурить, увязалась она за мной. Благо, Серёга ко мне присоседился, наедине мы с ней не остались. Покуражился я от досады, анекдот рассказал похабный, знал, что мата не терпит она, слиняет из кухни, а ведь нет, проглотила, только заполыхала вся. Опасался, что подловит меня, когда расходиться будут, попросил Серёгу отвезти её, такси вызвал и деньги заплатить дал ему.

Не раз потом к этому возвращался. Зачем приходила? Знала ведь, что мама ей не обрадуется. Хватало уже одного того, что Алик с её окна свалился, была в том её вина или не была.

Непреложным для себя посчитала, дань Алику воздавала? Свитер этот придумала. С трудом верится, пусть и чего угодно можно от этой психопатки ожидать. Из-за меня? Не могла для этого лучшего времени сыскать? Кому и что доказать хотела? Вину свою на меня перекинуть? Ну, допустим, в первый раз повёл я себя с ней, мягко выражаясь, не по-джентльменски, и что крепко поддал перед тем, отговорка убогая. Но я же не лопушок, не вчера на свет народился: а то не ведаю я, что бабёнку, если не захочет она, заставить невозможно, разве что придушить её, в прямом или переносном смысле. Посопротивлялась, конечно, лихо, побрыкалась, но ведь сдалась. Так это ж только ягодки, цветочки куда девать? Потом-то зачем трахалась со мной, и не раз ведь, не два, сколько их, разов этих, было? Если так уж любила Алика своего ненаглядного. Даже в тот страшный день, когда позвонил я, сказал, что загляну к ней, и в кино с ним не пошла.

Дома не сиделось, вышел, встретил Толяна, в бар сходили, бутылку красного оприходовали, по паре пива. Денег у него занял. Вернулся, ноги дурные, голова смурная, спать завалился – сна ни в одном глазу. Со мной так бывает, парадоксальная какая-то реакция, когда переберу: всё мутится, дохлый весь, а заснуть ни в какую. Курил одну за одной. Разумел, однако же, что сегодня не одна выпивка тому причиной, сошлось всё: и поминки, и Зойка, и мысли эти паскудные. И надумал вдруг клин клином вышибить. Взял мобилу, позвонил ей, сказал, что через полчаса буду ждать её в нашей беседке, ответа дожидаться не стал, отключился. Удачно левака поймал, через четверть часа доехал. Время ещё было, не знаю зачем наведался в ближний дежурный магазин, бутылку того же красного прикупил. Сижу, гадаю: придёт Зойка или не придёт. Пришла. Не садится, спрашивает:

– Ты зачем звонил?

Не стал я выделываться, всё простыми словами объяснил. Сказал, что надо нам раз и навсегда котлеты от мух отделить, точки над ё расставить. Алика не вернуть, а нам как-то нужно дальше жить. И если считает она, что это я жизнь ему загубил, а ей сломал, то зря. Как и зря думает она, что если возьму я грех на себя, ей потом легче жить станет. Я, может, тоже хочу, чтобы мне легче жилось. Коль на то пошло, Алик ей никто, а мне брат, родная кровь. Да, гад я последний, позарился на девку младшего брата, знал же, как запал он на неё. Но давай вещи своими именами называть, если сучка не захочет, кобель не вскочит. А теперь делить нам нечего, оба замазаны. Бутылка у меня с собой, давай выпьем за упокой души Алика, земля ему пухом, врагами не расстанемся. Ух, как взбеленилась она, как разоралась. Да что я знаю о ней? Знаю ли я, во что превратил её жизнь и с Аликом, и после него? Во что превратилась она благодаря мне? Стала такой же подлюкой и сволочью. Это из-за меня всякий раз после наших свиданок ссорилась она с ним, ничего поделать с собой не могла, на нём, неповинном, злую досаду свою срывала, мучила его, сама мучилась. Алик, может, единственная радость, какая в её жизни была и никогда уже не будет. А я, подонок, отравил, испоганил эту жизнь, поизгалялся над ней, кобель говённый. Это она-то сучка? Это он-то не знает, что девушкой до него была? Забыл, как он, мурло пьяное, когда пришла она к Алику, а того дома не было, схватил её, повалил, руки ей ломал, рот затыкал, чтобы не вопила, по лицу бил, до ошаления довёл её? Заорал тут и я, что пусть даже так, ответ мне за то держать перед Аликом на том свете и богом. А чего ж тогда она, святоша, дальше со мной трахалась, если не в косяк ей было? Кто ей чего ломал и затыкал? Сникла она, с ответом не сразу нашлась, потом сказала медленно:

– Вот за это я тебя и ненавижу. А себя ещё больше. – И заплакала.

Говорю ей:

– Чего ж ты теперь от меня хочешь? Чего тебе от меня надо?

А она, каждое слово отдельно, сквозь зубы мне:

– Хочу, чтобы ты сдох. И чтобы никогда тебе счастья в жизни не было. Надо мне было сказать тебе это. – Повернулась и ушла в темень.

А я не ушёл. Сидел, курил, дурью маялся. Вспомнил, что бутылка у меня припасена, наполовину опорожнил её, и тут вывернуло меня, блевотиной извёлся. И будто чуть полегчало. Бутылка свалилась, закатилась под скамейку. Нагнулся взять её, равновесия не удержал, ляпнулся. Руку протянул, на что-то мягкое, живое вроде бы, наткнулся. Сначала испугался, передёрнуло меня, но, тяму хватило, сообразил: живность там какая-то, похоже, кошка. Почему-то обрадовался этому, всё ж не одному тут маяться. Я вообще кошек люблю. Кис-кис, позвал её, кис-кис, иди ко мне. Потянул её на себя, а она даётся, не сопротивляется. Вытащил, она квёлая какая-то, обвисшая. Говорю ей:

– Чего нам тут бедовать? Пойдём, киса, домой, изголодалась ты, видать, совсем, молока тебе налью.

Как сумел, на ноги поднялся. Мотануло меня – хорошо, стеночка под боком, удержала. Потерпел немного, шаг сделал, другой, вроде передвигаться способен ещё, ноги держат. Облажался я, не надо было после всего ещё красного добавлять, теперь чего уж. Плетусь как могу, заносит меня то в одну сторону, то в другую, кошку, однако же, не теряю. А она, что интересно, никуда не девается, притихла у меня в руках, и не понять уже было, она за меня держится или я за неё. Выбрался на дорогу, ночь кругом, ни людей, ни машин, всё как вымерло, словно на другой планете я. И вдруг как выскочит что-то из-за угла, как секанёт по глазам светом, ничего понять не успел, почувствовал только, как закричала приблуда моя, рванулась у меня из рук, а вслед за тем ещё что-то заголосило, завизжало, сильно ткнулось в меня. Свалился я. Успел всё же дотумкать, что машина меня сбила. Выскочил из неё мужик, бросился ко мне, заохал.

– Ну, как ты, живой?

– Живой, – отвечаю. Руками-ногами пошевелил, будто бы работают.

Помогает он мне подняться, спрашивает, не болит ли где что, может, в больницу меня отвезти. Говорю ему, что не надобно мне никакой больницы, пусть домой меня отвезёт. И тут вспомнил.

– А кошка моя где?

– Так это, что ли, твоя кошка была? – хмыкает. – Выгуливал её здесь, что ли? Ты ж ей по гроб жизни обязан, кабы не она, уж не знаю, чем бы всё обернулось.

– Чего ж она такого сделала? – интересуюсь.

Рассказал он, как не сразу заметил меня, посреди дороги возникшего, как вылетел навстречу с истошным воплем какой-то клубок, метнулся под колёса, слегка тряхануло его, дал он по тормозам. Доли секунды какие-то выгадал, жизни мне, может, стоившие. А из кабины выбираясь, заметить успел, что кошка это была, откуда только взялась.

Уже оклемался он немного, отдышался, напустился на меня: зачем так напиваться, зачем пьяным посреди дороги шляться, если мне своей жизни не жалко, другую бы пожалел. Ещё и кошка эта. Нечем больше ночью в воскресный день занять себя было? Я сначала не понял, какую другую жизнь имеет он в виду, подумал, кошкину, но выяснять охоты не было, сказал ему, чтобы понапрасну слов не тратил, вёз меня домой. Кошку вот только пожалел…

* * *

Я ещё девчушкой совсем была, когда приобрели мы этот садовый участок. Домик построили, деревья сажали. Яблоневых саженцев четыре штуки было. Один из них я посадила, ухаживала за ним. Очень старалась, поливала, удобрениями подкармливала. И ведь что обидней всего: те три хорошо прижились, расцветали в положенный срок и яблочками обзаводились, а мой никудышным оказался, тощим, недорослым. Раньше хоть веточки его хиленькими листиками покрывались, а потом вообще оголился, из одних прутиков сделался. Папа сказал, что никакой моей вины в том нет, просто бракованный саженец мне достался, такое нередко встречается, и надо его убрать, чтобы зря только место не занимал. А я не давала, заступалась за него, жалела. Говорит он мне:

– Это, Рита, неразумно. От него всё равно никакого толка, а на его месте могло бы вырасти другое дерево, и всем от этого польза.

А я всё на своём стояла. Папу нашего переубедить трудно, привык он у себя в армии командовать, но всё-таки удалось мне уговорить его. Зачем так сражалась я за этого бракованного, сама толком объяснить не могла бы. И все эти годы не теряла надежды вернуть его к жизни, поила, кормила. Я даже разговаривала с ним. Узнал бы кто об этом, засмеяли бы. Откровенно сказать, мне и поговорить-то, если по душам, не с кем было. Как-то плохо сходилась я с людьми, с ребятами и во дворе, и в школе, не знаю, отчего это зависело. Была у меня любимая подпруга, Сонечка, мне её одной для приемлемой жизни хватало, но в девятом ещё классе увезли ей в другую страну, такая дыра в моей жизни образовалась – ничем и никем не залатать. Не сказать, чтобы очень уж страдала я от одиночества, было чем занять себя: книги, интернет, стихи мои, суток порой не хватало. Но такая порой хандра накрывала, ни что не в радость, уходила, бродила весь день по городу, плакала вдруг.

Девчонки наши влюбляться начали, в кучки сбивались, болтали об этом, у меня и тут не как у всех. Хотя, если б захотела, за кавалерами дело не стало бы. Я мальчишкам нравилась, некоторые, случалось, осаждали даже, но ни разу не завлекло, не затронуло меня. Разве что Алик когда-то, давно уже, привлекал, но об этом и вспоминать жутко. После того, как братец его, тварь, поизмывался надо мной, шестиклашкой, и я, если бы не Сонечка, жить потом не стала бы, всё это семейство существовать для меня перестало. Пусть и не было в том Аликовой прямой вины. Лишь однажды, перед выпускными уже, понравился мне один парень, познакомились на литературном вечере. Постарше меня был, на физфаке учился. Что любопытно, очень на Алика был похож, такой же лохматый, смуглый, глазастый. Домой меня проводил, встретиться договорились. Гуляли мы с ним, мороженое ели, стихи друг другу читали, интересно мне с ним было.

Но потом, когда расставались, притянул он меня к себе, целовать взялся. И до того сразу же тошно, до рвоты, мне стало, словами не передать. Вырвалась я, скотиной его обозвала, с такой силой оттолкнула – едва на ногах удержался. Оторопел он, глаза выпучил, ты чего, говорит, взбесилась? Ничего я ему не ответила, убежала, долго в себя прийти не могла. На том свидания мои и завершились, никакого другого потом не было.

И так случилось, что снова встретила его. Больше года прошло, я уже первый курс одолела, на дачу переселилась. Мне там, одной, как-то сподручней было. Читала, писала, мечтала. В воскресенье поехала домой душ принять, постирать, с родителями побыть, если вернулись уже после Аликовых сороковин. История какая жуткая, вспомнить страшно. Они и меня с собой звали, но отказалась я. Надо бы, конечно, память же, ещё и родич ведь, но как подумала, что этого ублюдка там увижу, сразу жить расхотелось. Выхожу из автобуса, вижу: стоит на остановке. Не один, с девушкой. И что сразило меня – целуются. Не то сразило, что целуются, а что люди ведь вокруг, а им плевать на всех. Что так им, разве что слепой не заметил бы, хорошо вдвоём, что не могут они оторваться друг от друга, что весь мир для них – космос безлюдный. И до того мне вдруг тоскливо сделалось, такая чернота к сердцу подступила – никого видеть не захотелось, вернулась на дачу. Со сном у меня с детства проблемы, снотворное, когда совсем уже невмоготу, принимаю. Проглотила двойную дозу и вырубилась. И сон приснился мне чудной. Да так отчётливо, словно наяву всё было. Из каких-то тайников памяти вдруг выплыл. В каком я тогда классе училась? В четвёртом? В пятом? Алик тоже в таком же, только в другой школе. Вспомнила даже, как того обалдуя звали, Колька Бобылёв, второгодником был, потом делся куда-то. Приставал ко мне: то пихнёт, то ущипнёт, то подножку сделает. В тот день так он позабавился, что я упала, ушиблась сильно, коленку разбила. Это уже не в школе было, возле моего дома. Не припомню только, как Алик там оказался, завопил, бросился на него, кулаками замолотил. Колька на голову выше, Алик перед ним вообще никакой. Но так яростно налетел, что оторопел Колька, не стал с ним драться, убежал. Но перед тем отмахнулся, у Алика кровь из носа потекла, я ему потом своим платочком вытирала. Что тут ещё интересно, Алик ведь и драться-то не умел, да и не дрался никогда, Вадька, помнится, насмехался, что не мужиком он растёт, постоять за себя, если понадобится, не сможет…

Проснулась я – и долго ещё лежала, сон этот вспоминала. И ничего вроде бы такого уж не было в нём, а так вдруг легко, светло сердцу сделалось, диву давалась. Во двор вышла – и остолбенела. Яблонька моя увечная ожила. Вчера ведь ещё намёка даже не было. Да как ожила! Да за одну всего ночь! Сплошь покрылась цветками красы невообразимой, ажурными, бело-розовыми, почудилось мне даже, что запах медовый сочится от них. И что не менее сразило: лето же в разгаре, те, другие, давно в зелени густой, яблоки в них уже налились. А эта моя – как невеста. Весенняя, канонам всем и времени вопреки…

День как день

Я сказал ей:

– Когда сподоблюсь я предстать перед тем, кто вершит нашу судьбу после кончины, и шуганёт он меня к тем вратам, за которыми чугунные котлы кипят и черти, скаля зубы, вилами тычут, и я взмолюсь: «За что, Господи?» – знаешь, что он мне ответит?

– Что? – не сразу откликнулась Рита.

– Да хотя бы за этот день, одного его с избытком.

Она снова немного помолчала, прежде чем заговорить. Уже стемнело, и я плохо различал её лицо. Но отчётливо представлял себе, как туго сдвинулась кожа на её непорочно гладком лбу, вздёрнулась в деланной улыбке короткая верхняя губа. За два месяца изучил это лицо до мельчайших подробностей, каждую гримаску, каждую тень. И знал, как она сейчас, предваряя свою отповедь, снисходительно хмыкнет.

– И чем так уж плох был этот день, что кары Господней заслуживает?

– Да ничем, – вяло пожал я плечами. – День как день.

– Странный ты какой-то сегодня, – сказала она. – И шуточки твои странные. У тебя всё в порядке?

– Порядочней не бывает. – И тоже хмыкнул.

Друг на друга мы не глядели – глядели на её окна. Два из них были освещены. Муж Ритин был уже дома. И если только не забыл погасить в кухне свет, возился, скорей всего, у плиты. Восхищал он меня тем, что, явление для мужиков редкостное, любил кулинарничать, знал в этом деле толк и, когда выпадало ему вернуться с работы раньше супруги, норовил удивить её самолично приготовленным ужином, обязательно каким-нибудь нерядовым, прихотливым.

– Ну, я пошла? – спросила Рита.

– Давай, – кивнул я.

– Звони.

– Позвоню.

Мы привычно поцеловались. Рита выбралась из машины, аккуратно хлопнув дверцей. Я смотрел ей вслед, она не сомневалась, что смотрю, – вышагивала красиво, соблазнительно покачивая бёдрами. Вышагивала неспешно, давая мне возможность лишний раз убедиться в совершенстве её фигуры. Ноги у неё были такие же редкостные, как поварская страсть её благоверного. Не оглядывалась. Я дождался, пока скроется она в подъезде, покатил к своему дому. Всё как обычно.

У меня хорошая работа. Раньше это называлось «ненормированный рабочий день». Могу вообще до утра не заявляться домой. Ни оправдываться перед женой, ни выдумывать что-либо нет надобности. Где был, почему задержался, почему не позвонил. Да и не стал бы, наверное, вешать ей лапшу на уши и при другом раскладе. Как и не стала бы Инна дознаваться, где, с кем и как проводил я неурочное время. Не оттого, что самоуверенная такая или доверяет мне безоговорочно. И не потому, что, как большинство женщин, предпочитает не знать о сомнительных проделках мужа, руководствуясь незыблемым принципом «себе дороже». Инна слишком высоко ценит себя, чтобы снизойти до банального статуса обманутой супруги. Впрочем, это не более чем мои предположения. Мы никогда с ней на эту тему не заговаривали. Но, если честно, прелюбопытно было бы узнать, догадывается ли она, что зачастую причины моих отлучек отнюдь не безгрешны, особенно в последние два месяца. Хотя бы с профессиональной точки зрения. Неужели так безупречно владеет она собой?

У меня хорошая работа. Не только потому, разумеется, что даёт мне возможность полностью располагать своим временем и ни от кого не зависеть. Она неплохо кормит меня, а это дорогого стоит после многих лет унизительного, почти нищенского лекарского существования. Именно существования, точней не скажешь. Ей благодаря общаюсь я теперь с людьми недостижимого прежде для меня круга. И уровня. А ещё она интересна мне, даже завлекательна. И необременительна, что для меня, человека мало приспособленного к длительном активному труду, не последнее дело.

Мне повезло. Оказался удачливей сотен моих коллег, таких же, как и я в прошлом, затюканных психиатров. Не стану лукавить, вряд ли я был способней, грамотней, предприимчивей многих из них. Может быть, рискованней. Одним из первых в городе решился порвать со своей поликлинической богадельней и пустился в свободное плаванье. Раньше люд советский вычурное слово «психоаналитик» знал лишь по забугорным книжкам да фильмам. И бытие наше было иным, и, что повесомей, не было столько тузов и королей всех мастей, готовых платить нехилые деньги за возможность потрепаться с вникающим в их мнимые и немнимые проблемы врачевателем. А того больше – жён и наложниц этих тузов и королей. Хоть и вспоминать не хочется, чего стоило мне продраться к зелёной полянке среди непролазного леса, заполучить на этой благодатной полянке достойный офис-теремок, нужный антураж и, главное, какую-никакую городскую славу, известность. Без чего рассчитывать на что-либо путное невозможно. Не однажды руки опускались, казалось, не выбраться уже – сгину безвестно в этой дикой чащобе, и если бы не Инна, вечный двигатель, верившая в меня, не зароптавшая, когда месяцами копейки в дом не приносил, а долги росли снежным комом, добром бы не кончилось. Теперь, чтобы стать моим пациентом, нужно очень постараться. И раскошелиться соответственно.

Если бы не Инна, я бы наверняка пропал. В лучшем случае спился, а в худшем – превратился бы в остервенелого неудачника, желчного и завистливого, противного и себе, и всем, кто в зоне досягаемости. Прежде всего, как водится, самым близким – жене, сыну. Я вообще не представляю себе жизни своей без Инны. Вне зависимости от того, успешно или неуспешно сложилась бы она, моя жизнь. Тоже ведь удача, везение. Счастливый случай. Когда-то, почти два десятка лет назад, выбрал среди прочих её. Нравилась мне, конечно, достоинства её видел, но любовью не пылал, не осчастливила она меня супружеством, так уж обстоятельства сложились. Не последнюю роль сыграло, что та, которую любил, предпочла мне другого, словно бы отомстил ей. Но никогда, ни единого дня не пожалел, что связал я свою судьбу с Инниной. Пусть и случалось за эти годы всякое, гожее и негожее, как в любой, даже самой благополучной семье.

Если бы сейчас мне, не приведи Господь, довелось жениться, я бы опять женился на Инне. Постаревшей, отяжелевшей, со всеми прицепившимися к ней за эти годы болячками и заморочками. Рядить бы только по внешности, то Инна, почти не пользующаяся косметикой, в сравнении с Ритой – неброская тётка на трамвайной остановке. Справедливости ради должен признать, что не только Инне моей, не многим женщинам в городе удалось бы посоперничать с молодой, холеной, посвятившей себя культу собственного тела Ритой. Рита – престижная женщина. Появление с ней «на людях» – демонстрация мужской успешности и состоятельности. Эдакая визитная карточка. И мне лестно, что соблазнилась она мною, хотя, сомневаться не приходится, любой мужик, захоти она, пал бы к её балетным ногам. И помоложе меня, и с превосходящими мои, во всех отношениях, возможностями. Лестно мне, что именно я заполучил хозяйское право владеть и ногами этими, и всем прочим, каждым сантиметром её глянцевой белой кожи. В первые дни сам себе завидовал. Вот уж тут, увы, ровеснице моей жене, умнице-разумнице, с Ритой не тягаться. Впрочем, тешить своё самолюбие «на людях» мне не светит. Более того, мы в четыре глаза должны следить, чтобы наши с ней свидания остались незамеченными. Она – примерная жена, я – примерный муж.

Рита, опять же увы, не единственная женщина, с которой изменял я Инне. Чёрт знает почему так получалось. Вроде бы и не влюблялся, головы не терял, я вообще по природе своей не охотник, не волокита, человек семейный. Правда, все эти приключения на стороне, да и не много их набралось, были скоротечными, продолжения не имели. Какие-то случаи, какие-то совпадения, наваждения. И усилия, прилагаемые потом, дабы миром, без существенных потерь разойтись с объектом такого случая (каверзная, кстати сказать, омофония) зачастую с лихвой перевешивали плотские утехи. Не говоря уже о том, что всякий раз пакостно себя чувствовал, возвращаясь домой, с Инной на пороге встречаясь.

Мишка, студенческий мой дружок, записной гулёна, сомнений не ведает и кондовым постулатом, что мужчинам генетически свойственна полигамия, оправдывает любой блуд. А я, когда выпадает потрепаться с ним об этом, отстаиваю убеждение, что супружеская измена не безнравственна лишь, когда вершится она по неодолимому влечению. Иначе – всё тот же блуд, не физиология даже, а зоология. При условии, конечно, что половину свою любишь и уважаешь. «Уважаешь», пожалуй, следовало бы здесь поставить впереди «любишь». Непонятней всего, что я в самом деле так думаю, не выпендриваюсь перед тем же Мишкой, и всё-таки позволяю себе заводить интрижки, прельщаясь в основном быстро минующим желанием удовлетворить вспыхнувшее вдруг мужское любопытство или, того хуже, не разочаровать какую-нибудь смазливую дурёху. Пресловутое яблоко в чужом саду. А удовлетворив его, любопытство, так же быстро теряешь интерес, нередко уже несколько минут спустя (что-то меня сегодня опасные словесные заморочки преследуют). Поневоле начнёшь думать, что вертопрах Мишка почестней будет, он по крайней мере не выделывается, не корчит из себя моралиста.

Может, у других это как-то не так, по-другому, сужу только по себе. Женщины мне быстро приедаются, связь эта тяготит, не радует, вплоть до того, что опасаешься, отправляясь на свидание, состоятельным ли окажешься. Кураж пропадает. Всегда восхищался мужчинами, способными проявить себя с любыми женщинами, вне зависимости от того, нравится партнёрша или не нравится. Но речь сейчас о другом – у меня ни с одной из «бывших» интрига дольше недели-другой не продлилась. Рита – исключение. Размышляю над этим не только потому, что самоед я, должен признаться, неисправимый. И растиражированного Фрейда я не большой поклонник. Это прежде всего незыблемый стержень моей профессиональной деятельности. Львиная доля общения с нынешними моими пациентами так или иначе связана с их интимной жизнью. Они откровенны со мной, и чем больше узнаю о превратностях, порой запредельных, их альковных отношений, тем непостижимей для меня делается особь человеческая. А уж непривлекательней – точно. Счастье моё, что не ведают они об этом, а я умудряюсь выглядеть всеразумеющим и проницательным. Иначе прогорел бы. Знаменитое «врачу, исцелися прежде сам» древних. Правда, и клиентура у меня соответствующая, нормальных, неущербных среди них почти не сыщешь. С Ритой, между прочим, я тоже познакомился на врачебном приёме, где бы с ней ещё пересёкся. У неё другая заморочка, сексуально заморочена не была. Поначалу я заподозрил, что просто дурью мается, скучно девушке.

Банальная, если не вникать, история. Мне с такими, как Рита, встречаться доводилось не единожды. Красивые девочки, в большинстве своём незакомплексованные, хваткие, устраивали свою жизнь, выходя замуж за денежных мужиков. Как правило, у тех это были повторные браки. О любви, само собой, речь не шла, сугубо практическое действо. Новобрачная обретала материальный достаток, возможность не заботиться о хлебе насущном, а богатенький Буратино тешил своё самолюбие, мог пощеголять перед своими друзьями и недругами престижной, о чём говорилось уже, спутницей жизни. Но у Риты – я это потом уже понял – случай был нетипичный. То есть с её стороны – всё будто бы по схеме. Особо нежных чувств к жениху не питала, замуж шла всё-таки по расчёту. Стандартные атрибуты успешности у претендента на её руку наличествовали – квартира в элитном доме, классный лимузин, бунгало (Ритино авторство) в пригороде, крепкая долларовая база и прочий новорусский джентльменский набор, коего вожделеют юные прелестницы. Избранник же Ритин в схему не вписывался. Начать с того, что был достаточно молод, немногим за тридцать, спортивен, образован, женат прежде не был и, самое главное, в Рите души не чаял. И разбогател он без каких-либо криминальных вывертов – талантливым оказался программистом, к услугам его прибегали не только городские, даже зарубежные фирмы. К тому же, стереотипам вопреки, не заставлял красавицу-жену чахнуть в тереме, способствовал тому, чтобы Рита выучилась чему-нибудь путному, к делу интересному прибилась. Это ей самой – доверилась мне – возиться было «облом», посещала то одни какие-то курсы, то другие, начинала, бросала, наскучивало всё быстро. И так почти три года. Нелишним будет добавить, что была Рита далеко не глупа, здравым смыслом обладала отменным и, что немаловажно, выросла в семье интеллигентной и трудовой, с образцовым скромным достатком.

Доверила мне Рита и секрет, прознав о котором супруг её в отчаяние пришёл бы. Он маниакально хотел ребёнка, печалился, что Рита не беременеет, даже намекал ей осторожно, что неплохо бы сходить к специалистам, проверить, нет ли у них каких-либо проблем. Знал бы он, что Рита втайне от него пользуется противозачаточными средствами! На вопрос мой, почему отказывается рожать, заявила, что сама толком не знает, решила на всякий случай погодить. Когда я спросил, какой «всякий», неопределённо пожала плечами и защитилась белозубой улыбкой. Рот у неё очень красивый, и она, как большинство женщин, обладающих столь ценным даром, чарующе улыбается, если затрудняется с ответом или попросту не желает отвечать. Срабатывает безотказно.

Я так и не сумел постичь, зачем понадобился ей психоаналитик, для чего пришла ко мне. Ни в первый, ни по сей день. Некуда было время девать? Дань моде отдавала? Из любопытства? Какие-то свои, неведомые мне, цели преследовала? И зачем, уже при второй нашей встрече, заигрывала со мной, глазки строила? Я ведь не лопоухий мальчик, различаю, когда женщина привычно кокетничает, а когда откровенно флиртует. Самообольщением я не страдаю, о своих достоинствах судить способен трезво. Ни внешность моя, ни возраст, ни тем паче финансовый потолок впечатления на Риту произвести не могли. Привлёк её витийством своим? И это вряд ли. Во-первых, не так уж я красноречив, а во-вторых – в основном не говорил, а слушал, особенно на первых, оценочных приёмах.

Решила она, что понравилась мне, захотела поощрить? Тоже отпадает. Отметил я, конечно, что породиста, привлекательна она, но не более того. И вообще чтил всегда непреложный врачебный закон, что пациент половой принадлежности не имеет. Да, пациентки нередко влюбляются в своих лекарей, примеров тому не счесть. Но по меньшей мере нечестно и неумно отвечать им взаимностью. Это как, пусть и хромает такое сравнение, вышеупомянутая измена жене, безнравственная без вспыхнувшей любви к другой женщине, ну хотя бы неодолимого увлечения. Для меня же, многие годы лечившего душевнобольных и насмотревшегося такого, что простому смертному в дурном сне не приснится, это тем более неприемлемо. А уж когда новую, нынешнюю врачебную борозду вспахивать начал, ещё явственней понимал, чего может стоить мне такого рода вольность. С моими-то вычурными клиентами!

Короче говоря, даже видимости мужского интереса я к Рите не проявил, ручаюсь. Она была активным началом, она, можно сказать, совратила меня. Я, допустим, не очень-то сопротивлялся, не становился, во всяком случае, в третью позицию – «ах-ах, как вы можете, я не такой», – но тем не менее. И вообще хотел бы я поглядеть на мужчину, который спасался бы бегством, когда целует его молодая красивая женщина. А Рита не просто молода и красива, она удивительно хороша. Слабым утешением послужит мне разве что одно – любовью мы занялись не на моём рабочем месте, а в том самом бунгало. Неказистом деревенском домишке снаружи и качественно отделанном внутри, на берегу светлой, не загаженной ещё речушки…

Я катил к своему дому и вспоминал, как прошло наше первое свидание. Начать с того, как согласился я поехать с ней. За пределы города. После третьего визита Риты ко мне. И, конечно же, видел я, видел, что всё она подстроила, белыми нитками шито было. Заявилась в мой кабинет поздно, я уже собирался уходить. Наплела о каких-то странных шумах, вздохах, чуть ли не стонах, которые преследуют, пугают её в деревенском доме, где сейчас она, пока муж в отъезде, отдыхает. Призвала меня, засомневавшегося, самолично удостовериться в злодействах неведомого барабашки…

И вздохи, и стоны мне там действительно довелось услышать. Только источником их была вполне осязаемая, непридуманная Рита. Прелюдией послужило распитие шотландского виски из мужниной коллекции, которым она предложила освежить горло после гаревой пыльной дороги. Робкие возражения мои, что я за рулём, успеха не возымели. От пары капель – одарила меня солнечной улыбкой – вреда никакого не будет. Парой капель дело, естественно, не ограничилось. Да и понимал уже я, что в белых одеждах отсюда не выпорхну. И не хотел выпорхнуть. Разгорячился, завёлся, не терпелось взглянуть, как выглядит литая Ритина грудь под легкомысленным топиком, преступно обнажившим узкую полоску живота.

И не только взглянул. И много ещё раз после того доводилось мне созерцать Ритины прелести. Сначала, пока муж не вернулся, мотались в бунгало, потом – где удавалось нам уединиться: в Мишкиной квартире, в моём кабинете, чего я особенно страшился. Даже – сподобился в зрелые мои лета – пару раз в машине, загнанной куда-нибудь в укромное местечко. Утром, днём, вечером – в зависимости от возможностей и обстоятельств. Только домой к себе Рита никогда меня не приглашала, даже когда супруга не было в городе.

И все эти два месяца не давал мне покоя один вопрос, для чего Рите эти свидания. Вздохами и стонами освящена была лишь первая наша любовная встреча. Последующие носили – не знаю, как точней выразиться, – деловитый, что ли, характер. Сродни пункту в распорядке дня. Рита, и вряд ли я заблуждался, питала ко мне симпатии, но влюблённость даже не пыталась имитировать. Эротоманкой она не была, это уж точно. А уж о том, чтобы какую-то необычность в играх любовных проявить, и речи быть не могло. Интимная сторона её жизни, интересовавшая меня не только с профессиональной точки зрения, так и осталась тайной за семью печатями. Были ли у неё мужчины до брака, и какие, если были? Изменяла ли раньше мужу, и если изменяла, то почему и с кем? Почему выбор её пал на меня, причём соблазнять начала едва ли не с первого знакомства? Зачем вообще рисковала удачным во всех смыслах замужеством, наставляла рога хорошему, любящему супругу? А ведь он, насколько смог я почерпнуть из её скупых рассказов, очень ревнив и вспыльчив, к тому же строгих правил. Поведал он ей как-то, что не женился долго, потому что не встретил достойной спутницы жизни, среди окружавших его «вертихвосток», неприятных ему просто гигиенически. Не простил бы он Рите.

Изменилось вскоре и моё отношение к ней. Восторги её великолепным телом поутихли. Обладание им сделалось если не привычным, то, во всяком случае, не событием, не даром Божьим, ниспосланным вдруг мне. Оказалось, что одной физической близости, даже с такой прекрасной женщиной, маловато для обожания. Никаких Америк я не открываю, всё это прописные истины, но истины, прописные и непрописные, имеют несравнимую ценность, если затрагивают не человечество вообще, а лишь тебя одного, любимого. Хотя, врать не стану, не заставлял себя миловаться с Ритой, желание не иссякало. И всё-таки грело, грело пацанское сознание, что это я, я, не Бог, не царь и не герой, смогу заполучить такую обалденную женщину когда пожелаю. Нужно всего лишь позвонить ей. А она, расставаясь, просит, чтобы звонил.

Но не покидает меня ощущение, что встречается Рита со мной не для того, дабы пасть в мои объятья. Верней, не только для того. В некий ритуал это превратилось – раз уж встретились, надо раздеться? Для чего ж тогда встречаемся? И когда по каким-либо причинам не было у нас возможности заняться любовью, Рита не огорчалась. Ну нет, так нет. Почти до такой же спелости дозревал и я: ну нет, так нет, не велика беда. Что так же удивительно, мы мало разговариваем. Не то чтобы не хочется или не о чем, а как-то так получается. Пока любимся – ни слова не произносим. Я, признаться, никогда не мог понять, как можно в это время о чём-либо разглагольствовать, хотя, как настоятельно рекомендуют спецы, чуть ли не обязательный компонент совокупления. Я «в процессе» и глаза-то большей частью не раскрываю. Рита здесь моя единомышленница. Но мы и вне постели беседуем мало, о пустяках всяких. Как, например, сегодня, в воскресенье: Ритин муж с утра пропадал на какой-то конференции, потом у них банкет намечался, а мы с ней, в полдень ещё, отправились в бунгало и пробыли там долго. Тоже плохо объяснимо. Как бы спокойно, даже демонстративно спокойно ни относилась Инна к моим отлучкам, я всегда старался выходной проводить дома. Да, моим своенравным пациентам я могу понадобиться в любое время суток, выбирать не приходится, но всё-таки больно уж подозрительно, за уши притянуто. Не стоило испытывать Иннино терпение. И потом, у меня сын есть, непростой парнишка и в годах самых проблемных, а мы с ним так мало общаемся…

Длился ещё сентябрь, очаровательная в наших благодатных краях пора. Лето ещё в нерастраченной силе, тепла и зелени вдоволь, и лишь воздух на закате отчётливей свежеет и синеет. Да грусть какая-то, невесомая и незримая, подступает к сердцу вечерами – предчувствие неотвратимой осени, дождливой и стылой. После сорока – теперь постигаю – ощущаешь это не сознанием даже, не памятью – одним дыханием, томлением. Мы с Ритой сидели на берегу скромной речушки, имени которой не знаю, и не уверен, что названа как-то она на географической карте, смотрели, как лениво колышутся тронутые неуловимым течением серые мохнатые водоросли. Солнце уже скатывалось к нечастым деревцам ближней рощи, где-то далеко, нам не видимые, призывно мычали коровы; возвращались, наверное, в хозяйские дворы. На этот сокрытый от остального мира травянистый речной закоулок, обрамлённый разросшимися кустами, Рита привела меня уже во второй наш приезд сюда. Место было привлекательным во всех отношениях. Прежде всего тем, что надёжно хоронило нас от посторонних взоров. Бунгало стояло на отшибе, ни с кем из соседей Рита не контачила, и не было среди них общих с её мужем знакомых, но, известно, бережёного Бог бережёт. К тому же, поговорке следуя, навещали мы этот райский закуток считанные разы – когда очень уж сильно припекало и не терпелось погрузиться в прохладную тишину безымянной речки. Несколько шагов от берега – и по грудь будет, хватало для счастья.

День сегодня выдался жаркий, мы приехали в самый солнцепёк. Раньше, на заре амурных отношений, нас менее всего заботило, что творится за окнами. Хотя, бывало, воздух в длительно запертом, непроветриваемом помещении был таким горячим, удушливо плотным, что мы, переступив порог, сразу испариной покрывались и рты разевали, как выброшенные на берег рыбины. Однако не мешало нам это, разве что форточки перед тем распахнув, поспешно сдирать с себя одёжку и валиться, тиская друг друга, на широченный, будто специально для любовных утех предназначенный диван. Уже через минуту-другую мы были мокрыми как мыши (никогда, кстати, не мог понять, причём тут сплошь покрытая шёрсткой мышь) и скользкими, как те же рыбины, но сие не отвращало нас, не убавляло пыла – моего, во всяком случае. Рискнул бы даже предположить, что придавало нашим забавам некую экзотическую, африканскую страстность. Хорошего здоровья, правда, всё это требовало. И неукротимого желания.

Теперь – не то. Мы, добравшись до бунгало, тоже первым делом распахнули не только форточки – все окна, двери настежь, разделись и пали на диван. Но друг к дружке не притронулись. Больше того, словно бы ненароком постарались лечь так, чтобы наши вспотевшие после часовой езды в раскалённой машине по отвратительным дорогам тела не соприкоснулись.

−Жарища, – выдохнул я.

– Жарища, – эхом откликнулась Рита.

Полежав с четверть часа, она поплелась принять душ. Хвала её мужу, сумел оснастить неказистое деревенское обиталище достижениями цивилизации. Жаль, о кондиционерах не позаботился. Минут через пять я последовал за ней. Рита, запрокинув голову и сомкнув веки, стояла под шипящими водяными струями. Я в несчётный уже раз залюбовался её совершенным телом. Протянул руку, коснулся её груди. Она открыла глаза, туманно улыбнулась:

– Выхожу, выхожу. – Прихватила с вешалки полотенце и, проходя мимо меня, сказала: – Ты тут не разнеживайся очень, я проголодалась.

Прежде мы утоляли голод после любовных игрищ. Рита никогда ничего здесь не готовила – привозила кофе в термосе и несколько разномастных бутербродов. Я – дежурную бутылку вина. Нынче и этот ритуал претерпел изменения. То есть и кофе, и бутерброды, и вино остались, но потреблялись «до того». Мы сидели в кухоньке. Рита, одетая лишь в полотенечную чалму на мокрых волосах, я – в трусах, ели, пили. Пили без тостов – я подливал в бокалы по мере надобности. За время трапезы обменялись двумя соображениями. Рита сказала, что вино кисловато, я посетовал, что забыли мы его сразу сунуть в холодильник. Затем Рита споласкивала посуду, а я, уничтожая губительные улики, складывал в пакет опустошённую бутылку и прочие остатки трапезы. Свежую простыню Рита тоже привозила из дому и, соответственно, увозила, возвращаясь.

Вытерев руки, она достала из сумки эту сложенную простыню и, обмахиваясь ею, пошла впереди меня в комнату. Застелила диван, легла посредине на спину, раскинула руки, отдавая себя в полное моё распоряжение. Я навалился сверху, принялся мять и целовать её, дожидаясь, пока проснётся во мне желание. Дистанция эта, к недовольству моему, подозрительно затянулась, а потом, когда система заработала, дольше обычного не мог почему-то облегчиться, достойно завершить свой любовнический долг. Подосадовал даже – и самому захотелось уже покоя, и Рита, чувствовал, маялась. Очень жарко было, душно, мокро.

Я отвалился, мы лежали рядышком, глядели в потолок. Мерным ножничным щёлканьем секундная стрелка часов, висящих над диваном, стригла время. Не заметил, как заснул. Проспал недолго, едва ли полчаса. Рита посапывала рядом. Рот её чуть приоткрылся, в уголке его проступила, как у ребёнка, тоненькая слюнная струйка. Я впервые увидел её спящей. Сейчас она, с этой своей детской струйкой, казалась совсем юной и невинной, кольнула вдруг бредовая мысль, что я, старый греховодник, совращаю чистую, доверившуюся мне девочку. Она, будто почувствовав мой взгляд, раскрыла глаза, усмехнулась:

– Пока ты дрыхнул, я всё время икала. Ветчина была какая-то жирная. И лень было встать, сходить на кухню воды попить.

– Принести тебе воды? – спросил я.

– Уже не надо. Ты ко мне не приставай, я ещё немного покемарю. – Повернулась ко мне спиной и тут же, пяти секунд не прошло, снова засопела.

И скучно мне вдруг стало. Скучно. Слушал её сопение, тупо пялился на лёгкие крылышки её лопаток, на прилипшие к затылку светлые прядки, мысли в голове двигались тяжело, неразворотливо. Зачем я здесь, для чего тащился с ней сюда битый час, изнывая в душной железной коробке, в воскресный день? Верней, понятно для чего, но зачем? Если бы ещё Рите это очень было нужно, куда ни шло, так ведь нет же, к чему обольщаться. В моей воле повернуть её сейчас к себе, заполучить её телесные прелести, и она, знаю, не станет противиться, отдастся мне с тою же джокондовской улыбкой, но ведь не хочется мне. Нет, не опостылела мне Рита. Просто не хочется. Ничего не хочется, Не в потенции тут дело.

И постепенно укреплялся в мысли, что пора с этим завязывать. Смысла уже нет. Лгать жене, лгать самому себе. Не долго уже виться этой верёвочке, стоит ли неразумно рисковать – и мне, и тем более Рите. Последствия могли быть непредсказуемыми. Разбужу её – и уедем отсюда. Ещё не поздно, к трём вернусь домой. Пообедаю с женой, с сыном, как пристало в нормальной семье. А вечером… А вечером схожу куда-нибудь с Инной. Давненько вдвоём никуда не выбирались. В кино, например, или в театр, сто лет не были. Да просто погулять, в конце концов, можно, к тому же вечера сейчас такие славные, погожие. Пусть Инна прихорошится, приоденется, женой и женщиной себя почувствует. И вообще… С тех пор как появилась в моей жизни Рита, с Инной близки мы почти не бываем. «Нездоровится» мне, на работе устаю «как проклятый»…

А с Ритой… С Ритой, если пожелает она, будем изредка встречаться. Не то чтобы «давай друзьями останемся», а так, вспоминать станем «молодость», не чужие ведь…

Эта мысль наткнулась на другую: а если Риту не устроят мои «изредка», откажется от меня? Или, того хуже, променяет на другого? Ей же только свистнуть. Даже не свистнуть, всего лишь бровью повести. Толпы набегут. И какой-нибудь ухарь из этой толпы будет лежать вместо меня на этом диване и вытворять с её нежным, радостным телом что ему вздумается. Чужой, посторонний, никаких прав на Риту не имеющий самец. Не исключено, что грубый, необузданный. Я вдруг ощутил к этому мифическому Ритиному хахалю такую жгучую ненависть, что дыхание сбилось. Полежал немного, удалось даже поиронизировать над собой, придумщиком. Но проблема тем не менее остроты не утратила: смогу ли я разлучиться с Ритой, в крайнем варианте резко, без щадящего перманентного отрубания хвоста, может быть, прямо сегодня? Вне зависимости от того, появится или не появится у неё кто-нибудь вместо меня. И чётко себе ответил: да, смогу. Должен и обязан смочь. Удовольствия мне это, ясное дело, не доставит, но слезами не обольюсь. Потому что в любом случае та чаша весов, на которой жена с сыном, перевешивает.

Она невнятно пробормотала что-то во сне, перевернулась на спину. Теперь я видел её в профиль. Победно вздёрнутый нос, короткую верхнюю губу, обнажавшую ровную полоску зубов, – очень походила Рита на польскую актрису Барбару Брыльску, нравившуюся мне в юности. Да, хороша, хороша Рита, ничего не скажешь. Даже имя у неё роковое, булгаковское – Маргарита. Только вот скучно мне стало, не хочется ничего. Ничего не хочется. Покопался в себе ещё немного, стараясь выкристаллизовать из мутного варева моих размышлизмов самый главный, стержневой компонент. А, вот он! Всё-таки заклинило на том, что Рита достанется кому-то после меня! Привет от собачки, зарывшейся в сено. Но ведь я не единственный Ритин мужчина, не ревновал же её к мужу, с которым она каждую ночь ложится в постель. Или тут нечто другое, иная заморочка? Вплоть до ощущения превосходства над мужем, это ж я наставляю ему рога, не он мне? А тот, после меня который, мне, получается, рога привесит? Но разве это возможно, если распрощаюсь я с Ритой, никакого уже отношения иметь к ней не буду? Тот же сено-собачий комплекс? Запутался вконец, разозлился на себя. Зачем всю эту клиническую дребедень устраивать? Диагноз ясен и прост: у меня хорошая семья, жена, сын, расставаться с ними и в помыслах никогда не было, да и не предполагался с Ритой такой вариант. А что было? Была хрестоматийная плотская связь на стороне с красивой женщиной, доставлявшая мне, конечно, удовольствие и самолюбие тешившая, но ничего более не значившая. И начал я теперь этой связью тяготиться. Ну если не тяготиться, то всё чаще полагать, что не стоит овчинка выделки. И это – Мишкин прикол – не отношение к сношению после сношения, а достоверность. Хвост собаке, на сене она или не на сене, путный хозяин должен рубить одним махом. Это честней и не так мучительно и для собаки, и для хозяина. Вот разбужу сейчас Риту, скажу, чтобы собиралась: мы немедленно уезжаем. Ничего объяснять не стану. Едем – и всё. Так надо. Кому надо? Мне надо, этого вполне достаточно и комментариев не требует.

Веки у Риты дрогнули, глянули на меня серо-зелёные, затуманенные ещё недавним сном глаза. Истомно потянулась, пролепетала сквозь непогашенный зевок:

– Ты не спишь? Душно как… Может, нам на речку сходить?

– Нет, мы сейчас уезжаем, – вылез я из окопа. – Собирайся.

Она посмотрела на часы, снова зевнула:

– Успеется, время ещё есть. Окунёмся сначала разок.

– Не успеется, – настаивал я. – Мне срочно надо.

– Ничего тебе не надо. – Рита надела на голое тело халат, широкополую соломенную шляпу на голову, перебросила через плечо полотенце и зашлёпала босыми ногами к выходу. – Не валяй дурака, пошли.

Я вобрал в себя побольше воздуха, перевёл его на «строгий» окрик:

– Рита!

Но она, будто не слышала, скрылась за дверью. Я помедлил немного, соображая, как надлежит теперь повести себя, чуть поостыл, справедливо решил, что не разбираться же с ней на улице. И потом действительно в комнате душно, не помешает освежиться перед дорогой. В конце концов, четверть часа погоды не сделают. Оно даже к лучшему – если придётся выяснять отношения, разумно это в спокойной обстановке, не за рулём. Речушка близко, в сотне шагов от нас, по дороге ни одного дома с гляделками-окошками. Риту я принципиально не догонял, шествовал позади. Добравшись до облюбованного нами местечка, Рита бросила на траву халат, вошла нагая в застывшую воду, поёживаясь и покряхтывая. Шляпу, однако, не сняла. Очень белокожая, она береглась от солнца, панически боялась веснушек и умудрилась даже в знойное нынешнее лето остаться нетронутой загаром. Я, помедлив немного, двинулся за ней. Плавать, кстати сказать, она не умела, да и не удалось бы здесь поплавать при всём желании – глубина не та. Но окунуться, освежиться, забредя чуть подальше, можно было. Чем мы и занялись. Я, сам толком не поняв для чего, нырнул, легонько дёрнул Риту за ногу. Как все, не умеющие плавать, она страшилась не ощутить под собой дна; заверещала, отчаянно замолотила по воде руками. Кричать вообще-то здесь, голой, не следовало, не топил же её, в самом-то деле, поостереглась бы. Может быть, хлебнула от неожиданности, завелась поэтому?

Она выбралась на берег, облачилась в халат, раздражённо бросила мне:

– Идиот.

– Зато ты очень умная, – парировал я. – Заголосила на всю деревню. Шуток не понимаешь.

Она не ответила; сидела, демонстративно повернувшись ко мне спиной. И я уже пожалел, что так неумно повёл себя, но выпрыгнула вдруг мыслишка, что нет худа без добра, самое время сейчас топать к машине и возвращаться в город. Безропотно глотать «идиота», даже сказанного в запале, я не должен был. Я ей не мальчишка-одноклассник. Но, тоже справедливо, нехорошо было оставлять её здесь разобиженной, не попытаться загладить свою пусть и копеечную, но всё-таки вину. Способ этот известен от сотворения мира. Подсел к ней, обнял, поцеловал. Рита, как водится, сначала подёргалась, поотворачивалась, затем отмякла, тоже в знак примирения чмокнула меня.

Теперь мы сидели двумя голубками, тесно друг к другу, Рита отрешённо кусала травинку, я другой травинкой водил по её бедру. Изредка лениво перебрасывались словами. Посудачили о том, водится ли в речке рыба – мальки ведь какие-то суетятся, могут вырасти. Я поразмышлял над тем, что к домашнему обеду в любом случае уже не поспеваю, но идея сходить куда-нибудь с Инной ещё вполне осуществима.

Рита подобрала веточку, на пятачке возле наших ног начертила решётку, поставила в правом верхнем углу крестик:

– В крестики-нолики умеешь?

Я снисходительно улыбнулся, вписал в центр нолик. Игра эта простецкая, обладая интеллектом чуть выше дебильного, не проиграешь. И не выиграешь, если противник твой хоть что-то соображает. Но очень хотелось мне утереть ей нос, доказать, что даже в таком примитивном поединке верх будет мой. Сыграли мы конов несчётно, где-то в двадцатом удалось обхитрить её. Рита воспылала жаждой реванша, заставила меня, нудившегося, продолжить состязание, подловила-таки меня, утратившего бдительность, тогда я уже во что бы то ни стало, захотел отыграться… Чушь какая-то…

Намаявшись, решили искупаться, зарезвились, Рита принялась брызгать на меня, я – на неё, сошлись в «рукопашной», я прижался к ней, вдруг, наваждение просто, возбудился, вытащил её на берег, распластал на траве. Должен признаться, «на природе» заниматься любовью мне довелось впервые. Удовольствие оказалось сомнительным: трава неожиданно сделалась жёсткой, натирала колени, липла к мокрому телу и коварно кусала спину такой же мокрой Риты, отчего та ёрзала и недовольно скрипела, мухи какие-то жужжали, кто-то ползал по мне… К тому же не угасал страх, что вздумается какому-нибудь местному ротозею припереться вдруг сюда. К счастью, всё быстро завершилось, мы снова полезли в воду – отмыться; подсобило это мало, поспешили в бунгало принять душ. Потом доели два оставшихся бутерброда, допили кофе. На столе валялась какая-то старая газета с кроссвордом, я лёг на диван, взялся разгадывать. Рита достала пилочку, примостилась рядом, занялась своими ногтями. Кроссворд оказался заковыристым, трудно давался. Рита здесь мне была плохой помощницей. Сухо, отчётливо пощёлкивали над диваном часы. Одолевала тяжёлая, дремотная лень, пеленала, словно кокон гусеницу. Одна радость, жара спадала, живительные сквознячки загуляли по комнате. Что это, интересно, за рассказ Алексея Толстого из шести букв? Вторая «а», последняя «а»… Четвёртая, если верно отгадал по вертикали, – «ю»…

– Сходим, посидим ещё немного у речки? – предложила Рита. – Прохладней стало.

– Давай, – равнодушно согласился я.

День иссякал, мы глядели на зыбкие солнечные отблески в темнеющей воде. Рита спросила:

– У пацана твоего есть уже девчонка?

– Не знаю, – пожал я плечами. – Есть, наверное, они нынче вызревают рано.

– А в городе сейчас дышать нечем. – Меня всегда поражало её обыкновение без какой-либо видимой связи менять разговорную тему. – Камень кругом, асфальт…

– Да уж, – поддакнул я. – Только деваться некуда, нужно возвращаться…

Мы подъехали к её дому, когда уже стемнело. И я, накатило вдруг, сказал ей, что стану клиентом ада за этот прожитый день. Подивилась она моему настроению, спросила, чем этот день до того уж плох был, что такими карами мне грозит. Ответил ей нехотя, что вроде бы ничем, день как день. Сказала она, прощаясь, чтобы звонил ей. Я пообещал…

Тринадцать

Сегодня я увидел её во второй раз. Впервые – недели две назад, на трамвайной остановке. Такая она была красивая, что дышать трудно стало. Вот приходилось читать, что были у какой-то девушки золотые волосы. Понимал я, что гипербола это, чтобы восхитить читателя, а на самом деле желтоватые они были или рыжеватые, если, конечно не крашенные. Или глаза фиалковые, каких в природе не бывает. А у неё всё это было – и волосы, и глаза. И вообще всё у неё было такое, чтобы смотреть на неё и радоваться. Может быть, солнце как-то так светило или у меня со зрением что-то вдруг приключилось, но всё равно. Подъехал не мой номер трамвая, но я сел в него вслед за ней. Верней, села только она, а я встал немного сбоку, чтобы её хорошо видеть, а к себе внимания не привлекать. Мечтал, чтобы ехала она долго, но не повезло, вышла через две всего остановки. А я не вышел, почему, сам не знал. Потому, может, что она, кажется, всё-таки заметила, как я на неё таращусь, и то ли почудилось мне, то ли в самом деле чуть приподнялись краешки её губ, растерялся я.

А сейчас была она не одна, с каким-то хлыщом, в такси с ним к ресторану подкатила. Видел я, как помогает он ей выбраться из машины, что-то говорит ей, а она смеётся. Отчего-то возмутило меня, что лысина у него просвечивала. Такая она – и такой вдруг он, с лысиной. Я там случайно недалеко от входа оказался, застыл, словно пригвоздили меня, а она, мимо проходя, взглянула на меня и – тут уж точно не почудилось – снова едва заметно улыбнулась. Неужели узнала, запомнила? Она и в трамвае, в простеньком, в горошек, платьице и каких-то босоножках прекрасна была, а уж теперь, в обалденном голубом, с вырезом, и в туфельках на шпильках, вовсе неотразима. Они вошли, а я ушёл, сел в ближнем сквере на скамейку, переваривал. Не помню, сколько просидел, затем поднялся, зашагал к ресторану, словно магнитом притягивало. И уже знал, как всё дальше будет.

Вхожу я в зал, вижу их за столиком в углу. Уже одного того, первого, взгляда хватило, чтобы уразуметь, что у этого лысого денег куры не клюют: как одет он, как держится, какая морда у него самодовольная. На столике у них столько всего наставлено, и шампанское, и всё прочее к нему, – кому другому месяц работать не хватит, чтобы заплатить. Только напрасно думает он, что всё в этом мире продаётся и покупается, есть ещё кое-что деньгам не подвластное. Одет я сейчас обыкновенно, но мне и надобности нет принаряжаться, пыль в глаза пускать, меня и без того все знают, должное воздают. Столик рядом с ними пустует, сажусь я за него, официант ко мне подлетает, узнал, конечно, рад меня видеть, по имени-отчеству называет, интересуется, что пить буду, чем закусывать. Я небрежно ему киваю, говорю, что буду как всегда. Он понимающе улыбается, убегает. Я этот столик с умыслом выбрал: она-то ко мне лицом, а лысый спиной. Вид делаю, что в упор её не вижу, смотрю куда угодно, только не на неё, закуриваю, в глубокие мысли свои погружённый. Возвращается официант, всё, чего требуется, приносит: и то же шампанское, само собой, и всё к нему полагающееся, ананасы там, креветки, патиссоны. Откупоривает бутылку, мне в бокал наливает. Я бокал чуть приподнимаю, и вместе с ним – глаза на неё. И взглядом с ней встречаюсь. А она уже отличается от той, какой перед тем была, – не белая, а вся розовая. И я легко догадываюсь, почему. Бокал повыше возношу и едва заметно ей киваю, понять давая, что пью за её здоровье. Она того пуще краснеет и свой приподнимает, и пьём мы, глаза друг от друга не отводя. А тут музыка заиграла, все танцевать пошли, я медленно встаю, направляюсь к их столику. И чувствую, многие, не только она, любуются мной, какой я высокий, статный, спортивный. Подхожу, спрашиваю, как у воспитанных людей положено, у лысого хлыща, можно ли пригласить его даму. А он мне – что нельзя, сам с ней танцевать будет. А она ему – что я первый пригласил, и стул свой отодвигает. Он её за руку хватает, а я ему: не протягивай руки, а то протянешь ноги. Он мне: чиво-о? А я ему: таво-о, и добавил, на какое своё место пусть приключения не ищет. Сам её за руку беру, веду, танцевать с ней начинаю. Медленное такое танго, «брызги шампанского» называется. И все нами любуются, некоторые даже танцевать перестают, чтобы нам больше свободного места было и позавидовать, какая мы красивая пара, как льнёт она ко мне и какая грудь у неё упругая. И говорит она мне:

– Ты чего тут околачиваешься? – Бац, а это швейцар ресторанный рядом. – Давно за тобой наблюдаю. Ты чего тут потерял?

Ничего не ответил я ему, побрёл в быстро наступившие сумерки. Мне тринадцать лет, и несчастней меня не было тогда человека…

Мама

Мама хотела, чтобы я стал врачом. Не потому только, что профессия эта спокон веку считалась престижной, почитаемой и жизнь вроде бы обещала безбедную. И не потому, что полагала мама, будто обладаю я всеми нужными для этого достоинствами. Тут, думается мне, срабатывало ещё интуитивное желание обрести «своего», не знаю, как точней выразиться, врача, и не для себя лишь – среди многочисленной нашей родни врачеватели никогда не водились. Её же здоровье было никудышным, что неудивительно при выпавшей маме тяжеленной неустроенной жизни. К тому же страдала она серьёзным врождённым пороком сердца.

Я эти её чаяния не разделял. И дело даже не в том, нравилась или не нравилась мне врачебная профессия. Начать хотя бы с того, что были у меня качества, плохо совместимые с лекарской деятельностью. Я слишком брезглив – рыбалка, например, не привлекала меня уже потому, что не смог бы я даже коснуться извивавшегося скользкого червяка. Или тех же лягушек, которых, я знал, нужно будет резать во время учебы. Да и не смог бы я резать их, живых, если бы и не был так брезглив, рука не поднялась бы. О необходимом препарировании трупов – на первом уже курсе в анатомичке – лучше вообще умолчу. Я плохо переношу запахи – в переполненном транспорте, летом особенно, от миазмов чьего-нибудь близкого немытого, вспотевшего тела или крепких духов меня мутить начинало. И вообще очень тягостен был для меня вид крови, голова могла закружиться. Это лишь по большому счету, были и некоторые другие особенности моего организма, о которых нет надобности распространяться, делавшие меня попросту профнепригодным для работы с больными. Одного заикания хватило бы.

Но если бы только это. Мои шансы поступить в наш львовский, и тогда уже откровенно «самостийный», медицинский институт были скорей даже не минимальными, а нулевыми. Конкурсы в те времена были убийственные, для таких, как я, не льготников – до тридцати человек на место доходило, а у меня уязвимыми были не только физиологические особенности, но и кое-какие автобиографические подробности. Как принято было тогда шутить, плохие были анализы. Дабы завершить все эти причинно-следственные соображения, могу лишь добавить, что связывал я свою будущую жизнь с совсем иной профессией.

Но мама хотела, чтобы я стал врачом. И, помаявшись раздумьями, решил я всё-таки подать документы в медицинский. Достоверности ради должен сказать, что не последнюю роль тут сыграло, что собралась туда поступать одна небезразличная мне, скажем так, особа. Ну и, куда ж без этого, мальчишеское желание рискнуть, испытать свою неведомую удачу, вопреки всему и всем.

На лечебный факультет львовского медицинского института я всё-таки поступил. Пусть и не с первого раза, но тем не менее. Мама училась вместе со мной. С первого до последнего курса. И все эти шесть лет она панически боялась, что случится вдруг какая-нибудь беда, нечто невообразимое и оттого ещё более страшное, и не суждено мне будет получить заветный диплом. Столько жестоких ударов нанесла ей судьба, что давно приучила маму всегда ожидать от неё какого-нибудь коварного, подлого удара. Я, потом уже, случайно узнал, что мама всё время давала себе всякие мыслимые и немыслимые зароки, стараясь ублажить её. Ничего, например, не ела в день экзамена, пока я сдавал очередную сессию. Вся её жизнь сконцентрировалась теперь на том, что сын её, как мечтала она, учится на доктора. Сбывалась её вторая мечта. Первая – что старший её сын стал архитектором, причём не рядовым, очень востребованным. Чем ещё было жить ей, потерявшей на войне любимого мужа, оставшейся одной с двумя детьми, мне тогда было полгода, брату шесть, малограмотной, проучившейся лишь два года в захолустной поселковой школе, без специальности, маленькой, едва ли полутораметровой, худенькой и малосильной? Письма и нечастые, недолгие приезды во Львов моего брата Миши сначала из Ачинска, затем из Красноярска, да моя учёба – весь свет в окне. Замуж она, хоть и была у неё такая возможность, не вышла, хранила верность нашему отцу. Это не мои предположения, об этом рассказала мне через много лет моя тётя Дора, её младшая сестра.

Мама училась вместе со мной. Иногда я заставал её за листанием моих учебников или разглядыванием картинок в анатомическом атласе. Слушала разговоры с приходившими ко мне друзьями-однокурсниками, расспрашивала, вникала. Вот уж из неё точно, сложись иначе её жизнь, вышел бы превосходный врач. Толковый, внимательный, отзывчивый. От природы дарованы ей были светлый, пытливый ум и добросовестность в любом, чего бы ни коснулось, деле. В начальных классах у меня были проблемы с математикой, и она, со своим сомнительным местечковым, двухгодичным образованием, помогала мне решать задачи уже и в четвёртом классе.

Жили мы бедно, бывало, что и впроголодь. Иначе и быть не могло – мы с братом учились, за погибшего отца выплачивали нам, несовершеннолетним, гроши, мама работала в каком-то маленьком полукустарном швейном цехе, вручную, иголкой, что-то подшивала, штопала. К концу дня разламывалась у неё спина, немели пальцы. За эту неквалифицированную, мелкую работу ей и платили соответственно. Она никогда не уходила в отпуск, чтобы получить за это месячную компенсацию – хоть какой-то приработок, пусть и раз в году. Не лишним будет добавить, что до войны, в Киеве, мама вообще не работала, занималась детьми и мужем, заработка отца хватало не только на это, но и на содержание женщины, помогавшей маме по хозяйству. К хорошему, известно, привыкаешь быстро, отвыкать во стократ тяжелей.

Во Львове у нас были родственники – её старший брат, родичи его жены. Собственно, мы и перебрались-то во Львов из Киева, куда вернулись из эвакуации, по решению этого брата. В нашей бывшей довоенной киевской квартире места нам не нашлось, другую не давали, обитали мы в восьмиметровой комнате коммунальной, на четыре семьи, квартиры тёти Доры. У неё, тоже потерявшей на войне мужа, был сын. Пятеро на восьми квадратных метрах, даже не разминуться толком, трое детей, нужда, беспросветная жизнь. А у львовского маминого брата была неплохая квартира, но была у него и жена, не приветствовавшая, мягко выражаясь, наше прибытие. Мама очень старалась не быть приживалкой и обузой, взвалив на себя всю работу по дому. Стала, по сути, домработницей, отрабатывала. Спали мы с ней в закутке на кухне, мама уговаривала меня, голосистого и непоседливого, не шуметь, не беспокоить всегда недовольную чем-то тётю, вообще стараться как можно реже показываться ей на глаза. Получалось у меня не очень-то.

Длилось это, к счастью, недолго – и года не прошло, как мы, опять же родичи помогли, обрели собственное жильё. Без удобств, с печкой, которую топить надо было дровами, зато своё, отдельное, большую комнату в два окна. После всех мытарств – один из самых счастливых дней в жизни нашей семьи. Из этой квартиры Миша, закончив институт, уехал по распределению в Сибирь, потом туда же, по его стопам, отправился, получив диплом, и я. Во Львов мы уже не вернулись. Нынче, к слову сказать, в ту квартиру нам уже и не вернуться – львовский товарищ недавно рассказал мне, что весь первый, где мы жили, этаж нашего дома на улице Гастелло переоборудовали под кафе. Впрочем, и улицу эту теперь переименовали.

Мама любила принимать гостей. Теперь, став полноправной хозяйкой, могла не отказывать себе в таком удовольствии. И гости у нас не переводились – родственники, соседи, знакомые, полузнакомые. Угощать их так, как хотелось бы, возможности у неё, понятно, не было, но не напоить их чаем попросту не могла себе позволить. К чаю всенепременно полагалось варенье, и сахар тоже, почему-то обязательно рафинад. Предназначенная только для гостей банка с вареньем неприкосновенно хранилась в шкафу, мама следила, чтобы и приемлемый запас сахара не переводился на тот случай, если гости вдруг нагрянут к нам неожиданно. Мы с братом всегда должны были помнить об этом, как бы ни хотелось нам поублажать себя. И дело тут не в одном мамином желании по возможности достойно принять гостей. Пресловутая бедняцкая гордость, лишённая подчас всякой логики. Не хотела выглядеть жалкой бедной родственницей, не способной своих гостей даже чаем напоить.

Заговорил я сейчас об этом ещё и потому, что с этим угощением нередко связаны были мои ссоры с мамой. В детстве я патологически любил сладкое. И слово «патологически» сказано здесь не фигуры речи ради. Что-то, видать, неладное творилось в моём организме, буквально страдавшем, долго не пополняясь глюкозой. Какие-либо иные, кроме сахара, сладости в доме водились по большим праздникам, так что выбирать мне не приходилось. Знал же я, как рассердится мама, обнаружив, что в доме из-за меня не осталось ни кусочка сахара, но, наваждение просто, ничего не мог с собой поделать. И проблема была не в том лишь, что нечем будет маме привечать гостей. Сахар надо было покупать, платить деньги, которых вечно нам не хватало, мама и без того из долгов не вылезала. После каждого такого нагоняя давал я маме и себе слово, что впредь это не повторится, но раз за разом не получалось у меня сдержать его. Происходило это всегда по одному и тому же обыкновению. Рано пристрастившись к чтению, брал я, на топчан свой с книжкой ложась, начатую пачку сахара. Продавались в те поры такие упакованные в плотную сиреневую бумагу и перекрещенные бечёвкой высокие сахарные параллелепипеды, помнят сейчас о них разве что мои ровесники. У меня и в мыслях не было опустошать эту пачку, всего-навсего хотелось, когда очень уж подопрёт, взять из нее один-два, ну три, в крайнем случае, кусочка, червячка заморить. И, зачитавшись, к ужасу своему убеждался вдруг, что в пачке, ещё недавно наполовину полной, осталась уже самая малость, а бывало, что и дно показывалось. Мама, обнаружив это, хваталась за сердце, что пугало меня больше, чем любой её разнос…

Мне было тогда лет восемь, а брату, соответственно, четырнадцать. У мамы случился очередной сердечный приступ, в тот раз особенно сильный. Мы перепугались, побежали к соседке, у которой был телефон, вызывать неотложку. Приехала врач, молодая, симпатичная женщина, не забыл её и поныне, прошла в комнату к маме, мы ждали на кухне. Не было её невыносимо долго. Наконец вышла, поглядела на нас, замерших, на убогую нашу кухонную мебель, спросила, одни ли мы здесь живем, есть ли отец. Получив ответ, вздохнула, попросила нас выслушать её очень внимательно. Сказала, что у мамы нашей тяжёлый порок сердца, в любую минуту может случиться с ней непоправимое. И мы никогда не должны забывать об этом, не расстраивать её, помогать во всём, не давать ей переутомляться. Потому что даже какой-нибудь не самый значительный повод может спровоцировать опасное осложнение. Меня более всего испугало слово «порок». Послышалось оно мне как «порог»: то есть мамино сердце находится уже на пороге этого непоправимого. Много лет прошло с того дня, конечно же старались мы в меру сил своих и возможностей беречь маму. Негоже самому себя хвалить, но был я, думаю, не самым плохим сыном. Но Боже мой, сколько раз вольно или невольно доводилось мне огорчать её, да ещё как порой огорчать, даже забывал, случалось и такое, поздравить её с днем рождения, да только ли это… И не изменить уже ничего, не поправить… Обычная, увы, но от этого не менее прискорбная история, и я, давно уже и отец, и дед, с каждым годом ощущаю эту извечную «отцово-детскую» несправедливость всё пронзительней…

И снова о той пресловутой гордыне. Один наш львовский родич был преуспевающим зубным врачом, семья его жила в хорошем достатке. По тем нашим представлениям – богатеи. Жена его не работала, была большой любительницей и умелицей готовить всякие вкусности – торты, пироги, пирожные, даже мороженое. Время от времени устраивала она званые приёмы, украшая стол произведениями своего кулинарного искусства. И мама, когда мы шли к ним, всю дорогу уговаривала меня вести себя за столом достойно, не набрасываться на все эти объедения, руками не хватать и не просить добавки даже взглядом. Пусть не думают. Эту безличную последнюю фразу мама до конца не оформляла, однако же мне и без того всё было ясно. Я старался. Изо всех сил. Но знал бы кто, чего мне это стоило. Красовавшийся передо мной большущий роскошный торт я, уверен был, один запросто оприходовал бы за считанные минуты, глазом бы не моргнул. Мама сидела рядом, изредка улыбалась мне, и трудно было понять, чего в этой улыбке больше – сочувствия, сожаления или благодарности, что не подвожу её.

Была у мамы ещё одна улыбка, постичь которую было не просто. К маме частенько хаживали соседки по дому, не только посидеть, пообщаться. Мама, кстати сказать, была великолепной слушательницей, дар завидный и редкий, мне бы такой. Просили они маму погадать им. Мама гадала на картах. Кто и когда научил её этому, осталось для меня тайной. В детстве я любил послушать, как мама вещает жадно ловившим её каждое слово женщинам, молодым и немолодым. И когда спрашивал я маму, в самом ли деле может она узнать будущее по картам, она лишь улыбалась той же непонятной улыбкой. Потом я заметил, что мама никогда никому не нагадала какой-нибудь неприятности, неудачи. Карты им предсказывали, что ничего плохого не случится, а если и возникнут какие-либо проблемы, то всё в итоге завершится благополучно. Уходили они от неё просветлённые. С годами, повзрослев уже, видел я, как мама откровенно, да и не очень-то умело блефует, старается, например, под разными предлогами удалить зловредную пиковую масть, по-разному толкует одну и ту же комбинацию карт в раскладе. Блажен, кто верует? Забавно, что не раз, когда очень уж не ладилось у меня что-то, я тоже просил маму погадать.

Помню, как удивился я, когда однажды в разговоре мама назвала себя везучей. Вот уж чего я меньше всего от неё ожидал, прекрасно зная, как тяжко, порой обломно складывалась её жизнь. Заметив, как, не сдержавшись, я с сомнением гмыкнул, сказала она, что подтверждений тому немало, хватает уже одного того, что я каким-то чудом остался жить.

– Где остался? – несуразно спросил я.

– В Красноярске, – ответила она. – Во время войны.

Видать было, что говорить об этом ей не хочется. Я знал, что эвакуировались мы из Киева едва ли не последним эшелоном, немцы уже входили в город. Папа велел маме ехать с детьми в Красноярск, где жила его сестра. Знал я и то, что длилась эта поездка больше двух недель. Даже вообразить невозможно, что претерпела мама, добираясь так долго и в такую даль в ужасах и кошмарах начала войны по забитым, загаженным вокзалам и поездам, с двумя маленькими детьми, один совсем ещё крохотный. Знал и то, как трудна, неустроенна была её красноярская жизнь. Причём не только из маминых рассказов – по непостижимым прихотям судьбы вернулся я через много лет в Красноярск, встречался с той папиной сестрой, бывал в том неказистом деревянном доме на бывшей улице Сталина. Знал, что невзгоды того первого в моей жизни путешествия не прошли бесследно – хиленьким был, рахитичным, часто и подолгу хворал. Но что каким-то чудом остался жив, раньше я не слышал.

А история оказалась в самом деле сказочная. Заболел я, как теперь уже разумею, тяжелым видом аллергического экссудативного диатеза, мама называла его золотухой. Моя облысевшая голова, рассказывала мама, сплошь покрылась гнойной коркой, я начал терять зрение. Врач, к которому понесла меня мама, откровенно сказал ей, что вряд ли что-то сможет меня спасти, если в ближайшее же время не смогу я получать хотя бы три ложки рыбьего жира в день. С тем же успехом мог он посоветовать маме три раза в день кормить меня паюсной икрой. В пропащем холодном Красноярске, где даже продуктовые карточки не всегда спасали от голода. Мама вышла со мной из поликлиники, бессильно опустилась на скамейку, заплакала. Проходивший мимо молодой, в неведомой маме форменной одежде мужчина остановился, спросил, почему она плачет. Мама, сама не зная зачем, поделилась с ним своей бедой. Помолчав немного, он спросил, где она живет, как её фамилия. Вечером того же дня в их дверь кто-то постучал, папина сестра пошла открывать. Вернулась растерянная, с двухлитровым бидончиком, принёс его какой-то незнакомый ей мужчина. В бидончике был рыбий жир. По тем временам – целое состояние. Мама выбежала из дома, заметалась, но мужчину того разыскать не удалось. Кто он был, почему так поступил, неизвестно. Впору было подумать о самом невероятном.

Я потом, живя уже в Красноярске, нередко вспоминал о нём. Человек, которому я обязан жизнью, мог и сейчас жить в одном со мной городе, состарившийся уже, нуждавшийся, возможно, в помощи… И я догадывался, отчего мама раньше не рассказывала мне об этом. Скорей всего, был это один из её сокровенных зароков.

И возвращаясь к тому разговору с мамой о везении. Очень гордилась она своими сыновьями, которых удалось ей в одиночку, несмотря ни на что, вырастить. О брате моём, ушедшем восемь лет тому назад, должен я сказать, что был он уникальным человеком, людей с такими дарованиями и с таким интеллектом встречал я крайне редко. Отдельного и не беглого рассказа он заслуживает, но не о том сейчас речь. Себя по той же причине не стану я ни оправдывать, ни осуждать. Долго ведь живу, чего только ни бывало. Как огорчилась бы мама, проведав о кое-каких – это я осторожно выбираю выражения – моих прегрешениях. Впрочем, я уже повторяюсь. Но что всему, что есть во мне хорошего, во многом обязан я ей, ни малейших нет сомнений.

Я, об этом говорил уже, распределён был, закончив институт, в Красноярский край, хирургом в железнодорожную больницу станции Иланская. Уехал в такую даль, опять же вопреки всему. И профессия хирурга, казалось бы, менее всего подходила мне, принимая во внимание всё, что говорил я о своих причудах в начале этого рассказа. Конечно же, за годы учёбы ко многому сумел я привыкнуть, где-то заставлял, пересиливал себя, что-то само собой со временем изживалось. Привыкал, как моряк с плохим вестибулярным аппаратом к морской качке. Более всего способствовало этому, что после третьего курса – мама уже вышла на пенсию, мизерную, – работал я медбратом в онкологическом диспансере, где про все мои физиологические выверты поневоле забудешь. К тому же два последних студенческих года занимался в кружке на кафедре факультетской хирургии. Хуже всего привыкал я, да так и не смог, не сумел привыкнуть, к запахам, отравляет мне это жизнь до сих пор. Но тут уж, как говорится, никуда не денешься. И ещё к одному – к чему, впрочем, и привыкать не хотел, и не привыкну уже, видать, никогда.

Это поразило всех маминых соседей, когда я в отпуск приехал домой. А в том нашем старом двухэтажном доме все соседи знали друг друга, скрыть что-либо было невозможно, двери не закрывались. И по такому случаю мама купила на базаре курицу. Живую. Объяснила мне, озадаченному, что живая стоит дешевле, чем куриная тушка. Я знал, что мама курицу не зарежет, сказал ей сразу, что я тоже не смогу. С детства осталось у меня в памяти, что такие услуги, и не только маме, но и другим соседям, оказывает дворничиха. Причём делает это с большой охотой. И я, когда она, держа в одной руке за связанные лапки вниз головой заполошно кудахтавшую курицу, а в другой большущий нож, выходила во двор, мгновенно убегал подальше. Но оказалось, что она заболела, мама пошла по соседям искать ей замену. Дело происходило днём, мужчины были на работе. И все, к кому мама обращалась, дивились, что не поможет ей в этом приехавший сын, хирург, о чём, разумеется, прекрасно знали. Что, вообще-то, не удивительно, учитывая репутацию, какой пользуются в народе врачи такой специальности, «которым только бы резать». Проблема эта в конце концов разрешилась, а я случайно услышал разговор мамы с одной из этих соседок. Та обиняками, чтобы не обидеть маму, дала ей понять, что или со мной что-то не в порядке, или зачем-то морочу я голову и маме, и всем остальным, выдавая себя за хирурга. Вспомнил сейчас об этой истории потому, что не забылся мне мамин ответ. Принципиального значения он не имеет и вообще более чем спорный, но всё же. Мама возразила ей, что всё как раз наоборот: врач, не желающий причинять мучения не только курице, любому живому существу, уж к человеку-то наверняка отнесётся со всем, на какое способен, состраданием. Защитила меня. А я потом прикидывал, откажется ли зарезать курицу кто-либо из тех, каких я знаю, врачей, прежде всего уже опытных, маститых, не мне чета хирургов. Счёт получался явно не в мою пользу и преференций никаких мне не давал, хоть и вовсе не обязательно мои предположения соответствовали истине, потому что никогда и ни с кем я об этом не заговаривал. Правда, подавляющее большинство этих хирургов были мужского пола, что нарушало чистоту эксперимента. Но всё это не более чем досужие размышления, просто связаны они с мамой. Тем более что знавал я врачей, и тоже не обязательно хирургов, которые нежно, даже любовно относились к животным, но больные старались к ним не попадать. Всего лишь, как стали все повторять после выхода знаменитого телесериала, информация к размышлению.

Способность на поступок, вообще рискнуть, отчётливей всего проявляется в экстремальных ситуациях, это прописная истина. Мама была трусиха. Слово, может быть, не самоё удачное, в той же мере отнести его можно к большинству, думаю, женщин, и тоже из области физиологических особенностей организма, тем паче организма женского. Во всяком случае, боялась мама мышей, пауков, тараканов, собак, темноты, хулиганов, пьяных, дальше перечислять не имеет смысла – стандартный джентльменский, пусть и парадоксально звучит это, относясь к женщине, набор. Разве что у мамы выражено это было очень уж рельефно. Военкомат отрядил меня на двухмесячную стажировку в Ленинградскую военно-медицинскую академию – я тогда жил уже в Красноярске. Сопротивлялся я этому как мог, поскольку, кроме всего прочего, старший мой сын был тогда совсем ещё маленьким, к тому же постоянно и тяжело болел, страшно было оставлять с ним без себя жену на такой долгий срок. Но отвертеться не удалось, на помощь приехала мама.

О том, как всё это было, мне потом рассказала жена. Мы жили на втором этаже большого дома «сталинского» образца, с толстенными стенами, высоченными потолками и окнами. Наш второй этаж не многим уступал по высоте третьему в новостройках. Говорю так подробно потому, что существенно это для случившегося. Рядом с нашей была комната соседки, незамужней привлекательной девушки. Той ночью мама с женой проснулись оттого, что кто-то лез к ним в окно. Скупого уличного света хватало, чтобы разглядеть, что это какой-то мужчина. Тепло было, спали они с распахнутым окном, что позволительно при таком расстоянии окон от земли. У смертельно испугавшейся жены достало сил метнуться к выключателю, зажечь свет. В проёме окна стоял здоровенный парень с каким-то странным, застывшим лицом и выпученными глазами.

– Что вы здесь делаете? – нелепо спросила жена.

Он молчал, по-прежнему диковато озираясь.

И тут вмешалась мама. Поднялась, встала рядом с женой, тронула её за плечо:

– Спокойно, доця, спокойно. – А потом решительно, воинственно ему: – А ну убирайтесь отсюда обратно, негодяй! Иначе сейчас здесь будет милиция!

И тут он, наконец, заговорил, сказал:

– Как обратно? Я же не могу, я разобьюсь.

– Ничего, – несколько осмелела жена, приободрённая и маминой поддержкой, и тем, что не выказывает тот агрессивных намерений. – Как забрались, так и выберетесь! Вы зачем сюда влезли?

– Я-а… – затянул тот, – я… – И назвал имя той соседки.

Похоже было, что не врёт. По крайней мере, делалось понятным, как могла возникнуть эта дурацкая ситуация: перепутал он, вскарабкавшись по трубе в темноте, окна. К тому же видно было, как сам он ошарашен, сбит с толку всем происходящим. Если, конечно, не обладал отменными актёрскими способностями. На несколько секунд зависла выжидательная тишина, первой нарушила её мама. Пошла на него, маленькая, с растрёпанными седыми волосами, в длинной ночной рубашке. Он, вероятно, подумал, что она вознамерилась столкнуть его вниз с подоконника, спрыгнул на пол. Мама, не достигавшая макушкой верзиле до груди, взяла его за рукав и потянула к выходу:

– Убирайтесь отсюда!

Он молча поплёлся за ней, жена замыкала шествие. Мама вывела его в коридор, сняла цепочку с входной двери, провернула в замке ключ, открыла её, выпихнула незваного гостя на лестничную площадку, захлопнула за ним дверь и стала медленно оседать на пол, жена едва успела её подхватить. Всё утром прояснилось, в самом деле парень этот, соседкин знакомец, подвыпив ещё, решил таким необычным способом нанести ей визит. И перепугался, наверное, не меньше жены и мамы, обнаружив себя в чужой квартире. Нет надобности описывать, как приводила потом жена маму в чувство, отпаивала лекарствами. А я, когда супруга рассказывала мне об этом, начинал понимать, как смогла мама вынести все жизненные невзгоды, выпавшие на её долю. И чего ей это стоило. Удивительно и то, что сын, всегда плохо спавший, пробуждавшийся от каждого шороха, в те минуты почему-то не проснулся.

Маялась мама не только сердцем. В числе прочих одолевавших её напастей была небольшая опухоль на бедре. Еще-ёникакого к медицине отношения не имея, подозревал я, что опухоль эта связана с каким-то нервом, такие вдруг вызывала она сильные, жгучие боли. Слово «вдруг» употребил я сейчас потому, что ничем они не провоцировались, неведомо отчего возникали, длились и проходили, то неделями, даже месяцами её не тревожа, то атакуя день за днём. И отчего-то почти всегда ночами. С малых лет помню, как просыпался я оттого, что мама, тихо постанывая, бегала по комнате вокруг стола. Казалось ей, что от этого боль немного притупляется. Очередной такой приступ случился с ней, когда гостила она у нас в Иланске. И я сказал, что хватит ей мучиться, завтра же уберу эту дрянь ко всем чертям, избавлю раз и навсегда.

Прооперировал я её не завтра, а послезавтра. И, естественно, готовился к этой операции основательно, мама ведь. Предусмотрел все, какие только могут быть, случайности. Операционную тщательно прокварцевали вечером накануне и утром. Операционная сестра простерилизовала весь необходимый для работы материал в новом, не бывшем ещё в употреблении биксе, инструменты приготовила тоже новые, ранее не пользуемые. Руки перед операцией тёр я щётками со всей старательностью. Не оставил инфекции ни малейшего шанса. И операция протекала гладко, опухоль удалил без особых проблем, с минимальной кровопотерей, ткани сшил надёжно, аккуратно. Лучшего и желать не мог. Осталось только дождаться седьмого дня, чтобы снять швы. Времени вполне достаточно, потому что до отхода поезда, на который заранее взяты были у мамы билеты, было ещё почти две недели.

На следующий день я, делая маме перевязку, удостоверился, что всё идёт нормально. Через день заметил в области шва легкое покраснение. Тревожиться особо не стал, но всё же от греха подальше покрыл его мазью с антибиотиком. Вечером у мамы поднялась температура. Утром, сняв повязку, я увидел, что рана сильно воспалилась. Пришлось снимать швы, разводить её края, чистить, бороться с гнойным процессом, самым страшным и плохо поддающимся лечению осложнением в хирургии, надеяться, что рана заживет вторичным натяжением…

Нужны ли все эти медицинские подробности? От обиды и досады изводился я, места себе не находил. Мама успокаивала меня, уговаривала не переживать, уверяла, что пустяки это, с кем не бывает, всего лишь маленькая неприятность, всё обязательно, она точно знает, будет хорошо. И от этих её слов тосковал я ещё сильней. Знал ведь, знал я, что существует неписаный закон подлости, согласно которому можно ждать от судьбы любой каверзы, когда врач берётся лечить, тем более оперировать кого-нибудь из своих близких. О том, что даже самые опытные, умелые доктора умудряются неверно ставить диагноз и получать немалые проблемы после оперативных вмешательств, особенно когда заболевают их дети. Слышал я об этом несчётно и примеров тому тьма. Хуже того, зачастую не только у самих врачей, но и у близких им людей болезни протекают как-то нелогично, с самыми неожиданными выкрутасами. Не зря ведь бытует в медицинской среде поговорка, что быть родственником медика – это отягощённый анамнез.

Знал, знал, почему же тогда решился на это? Почему не попросил прооперировать маму своего заведующего отделением, очень хорошего хирурга? Инстинктивно не желал отдавать маму в чужие руки? Хотел самолично «отомстить» болячке, терзавшей маму столько лет? Показать маме, что не напрасно верила она в меня, не обманул я её ожиданий, куражился? Просто по недомыслию? Какое это уже имеет значение?..

Перед отъездом мама сказала мне, что даже рада тому, как неладно завершилась история с операцией. Что взяла мама на себя все мои будущие, какие могут произойти, невезения в работе, и теперь мне всегда будет сопутствовать удача. Один из её мистических зароков?

Давно уже нет мамы, не увидит она, как выросла моя внучка, не прочитает моих новых книжек, не узнает и не увидит много того, чего хотелось бы мне, чем мог бы её порадовать. Но всякий раз, когда, порой совсем нежданно-негаданно, очень вдруг мне везло, казалось, что это мама помогает мне, её молитвами…

Content

В. Е. Кисилевский
Аритмия

Снайпер

Хренотень

Шавка

Суд идет

Бессонница

Мобильник

Бедная девочка

Глотов и Кузька

Фотографии

Ёлочка, зажгись!

Модест

Ангелина

Лёша

Душа

Сказка

Первое свидание

Максим и Надежда

Красавица

Дорохов

Ворожба

Нелюбовь

Сестричка

Котёнок (странный какой-то рассказ, вдруг со скобками)

Воплощение

День как день

Тринадцать

Мама