Ребекка Кэмпбелл, Энтони Макгоуэн

Как натаскать вашу собаку по экономике и разложить по полочкам основные идеи и понятия науки о рынках

Уловить смысл экономических концепций часто непросто, но авторы провели работу, достойную восхищения, и объяснили их простым языком. Одна из немногих популярных книг по экономике, которую можно назвать понятной от начала до конца!

Терри Фридман, Teach Secondary

Доставляет удовольствие! Эта непринужденная презентация прекрасно подойдет для тех, кто желает узнать основы экономики или повторить когда-то пройденное. Особенно она придется по душе тем читателям, которым нравится, когда материал подан слегка эксцентрично.

Booklist

Rebecca Campbell and Anthony McGowan

HOW TO TEACH ECONOMICS TO YOUR DOG

A Quirky Introduction

Перевод с английского Светланы Торы

Публикуется с согласия Oneworld Publications и литературного агентства «Синопсис».

В книге имеются упоминания социальной сети Facebook (Фейсбук). Деятельность американской транснациональной холдинговой компании Meta Platforms Inc. по реализации продуктов – социальных сетей Facebook и Instagram запрещена на территории Российской Федерации.

© Rebecca Campbell and Anthony McGowan, 2022

© Тора С., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2023

КоЛибри®

Вступление

Читатель, позволь представить тебе Монти, который в этой книге сыграет важную роль. Пусть он не суперзвезда, однако на звание лучшего актера второго плана претендовать точно может. Монти – мальтийская болонка. Иногда я по ошибке называю его мальтийским терьером, что, разумеется, неверно. Хотя мальтийская болонка походит на терьера упрямством и склонностью к вспышкам агрессии, она принадлежит к другой группе пород, и ей место скорее на коленях у хозяина, чем на охоте. Мне всегда казалось странным, что таких болонок называют по-английски «мальтийскими собаками». Это совершенно излишне, ведь никто не перепутает Монти с мальтийским кроликом или мальтийской морской свинкой. Порой его можно принять за мальтийскую муфту: он белый, пушистый и после мытья напоминает одуванчик. Однако в другое время Монти выглядит болезненным и унылым, словно оживший чих. Вдобавок у мальтийских болонок нередко появляются темные слезные дорожки у глаз, из-за чего Монти похож на альбиноса-рокера в разгар душевной драмы. Хотя среди особенностей породы не значится высокий интеллект, Монти с виду кажется любознательным, а еще он любит вопросительно склонять набок свою маленькую головку, благодаря чему он, по крайней мере, кажется хорошим слушателем.

Все сказанное выше касается внешности Монти, но его характер интересует нас гораздо больше. Если у вас есть собака, то вы наверняка с ней разговариваете. Скорее всего, ваше общение ограничено словами похвалы и ласки вперемежку с требованиями подойти, сесть или прекратить гоняться по двору за курьером. По крайней мере на некоторые ваши реплики, думаю, собака отвечает. Вероятно, она использует традиционные собачьи методы: лай, рычание, вой и виляние хвостом. И, вероятно, бывало, что собака выражалась весьма выразительно и вы могли с легкостью сформулировать ее желание словами: «Что такое? Хочешь печенья? И поскорее?»

Монти – собака необычная, поскольку ему очень хорошо удается донести свои мысли. Этот навык он развил во время прогулок, описанных в книге «Как натаскать вашу собаку по философии» и научивших его диалектике, то есть познанию через беседу.

Читатель, естественно, может скептически относиться к способности домашнего питомца участвовать в относительно интеллектуальных дебатах на сложные темы (кстати, этот вопрос подробно рассматривается в вышеупомянутой книге). В таком случае я предложу вам альтернативную точку зрения. В романе «Третий полицейский» великий ирландский писатель-юморист Флэнн О’Брайен описывает процесс, при котором человек и велосипед в силу одной научной истины – броуновского движения, то есть колебания молекул в веществе – и тесного контакта человеческого зада и седла настолько крепко соединяются друг с другом, что между ними невозможно провести четкую границу. В результате велосипеды зачастую начинают проявлять человеческие черты – например, в холода любят прислоняться к радиаторам отопления. Нечто подобное, несомненно, происходит с собаками и их хозяевами. Много часов Монти провел у меня на коленях (этим он занят, к слову, и прямо сейчас – спит после ужина), и неудивительно, что пес в какой-то степени стал мной, а я – им. Итак, пока мы будем гулять, вы вольны представлять в качестве младшего собеседника в наших дискуссиях либо Монти, на которого оказал влияние Энтони Макгоуэн, либо Энтони Макгоуэна, на которого повлиял Монти.

После философских прогулок стало ясно, что Монти хочет продолжения. Философия – это много всего: способ наточить затупившийся клинок вашей рациональности; увлекательная серия историй о том, какова природа реальности; руководство по более этичному образу жизни. Однако можно возразить, что философия упускает из виду большую часть существования в современном мире: от нашей повседневной борьбы за заработок до устройства общества с максимальной пользой для наибольшего количества людей. Дыра немаленькая с любой точки зрения – и человеческой, и собачьей. Заполнить этот пробел должна экономика, отсюда и название классической книги Роберта Хайлбронера по истории экономики – «Философы от мира сего»[1]. Именно экономика спускает нас, философов, с небес на землю.

Многие из нас давно запутались в хитросплетениях экономических сил, порожденных тем, как товары производятся, покупаются и продаются. Однако эти силы определяют то, как мы живем. Конечно, в основе всех нас лежит человеческая натура, но на бесконечно сложное устройство современной жизни – на то, как мы работаем, где живем, что носим и едим, как, наконец, проводим время после выхода на пенсию, – на все влияют огромные силы, несопоставимые с человеческими. Экономика – лучший из возможных инструментов для понимания этих сил (что мне как философу действительно больно признавать).

Далее последует серия прогулок, в ходе которых Ребекка Кэмпбелл, появлявшаяся и в книге «Как натаскать вашу собаку по философии», старается объяснить основные принципы экономики Монти, а через него и мне. И вам. Хотя книга «Как натаскать вашу собаку по экономике» задумана как ненавязчивое дружеское разъяснение, на самом деле она почти в точности соответствует структуре стандартного вводного курса для студентов, только что начавших обучаться экономической специальности. И, как и подобный курс, книга делится на две половины: сначала речь идет о микроэкономике, а затем о макроэкономике. Не волнуйтесь, термины будут вскоре объяснены, а пока микроэкономикой будем считать мелочи вроде причин и последствий экономических решений, принимаемых людьми, а макроэкономикой – масштабные понятия, например политику правительства и национальных банков в отношении процентных ставок и государственных расходов.

Экономика и политика, очевидно, тесно переплетены. Решения в экономике имеют политические последствия, а решения в политике – экономические. Поэтому я должен отметить, что, как и любой успешный брак, наш основан на разногласиях. Доктор Кэмпбелл – большая поклонница рынков и капиталистической системы, которые, по ее мнению и не без эмпирического обоснования, изменили к лучшему жизнь миллиардов людей. Я же выгляжу безответственным анархо-синдикалистом с марксистскими наклонностями. На прошлое Рождество я просил берет Че Гевары и наклейку для гитары с надписью «Эта машина против фашистов». (Раз уж вы спрашиваете, что я получил в итоге, так это сифон для содовой и пачку нижнего белья M&S.) Монти, вобравший в себя молекулы Макгоуэна-бунтаря, бросит вызов некоторым рыночным постулатам доктора Кэмпбелл, но факт остается фактом: экономика изучает работу рынков, которые и будут в центре внимания этой книги.

Пожалуй, надо сказать еще несколько слов о домашнем хозяйстве семьи Макгоуэн-Кэмпбелл. Экономисты любят объяснять сложные концепции на примерах из жизни. Самый известный такой пример (в том смысле, что о нем слышали даже не экономисты вроде меня) привел Адам Смит в начале своего шедевра «Исследование о природе и причинах богатства народов» (1776). Создание булавки на первый взгляд может показаться вам относительно несложным процессом. И тут вы будете неправы: «Один рабочий тянет проволоку, другой выпрямляет ее, третий обрезает, четвертый заостряет конец…» – говорится в главе «О разделении труда»[2]. Список продолжится до тех пор, пока не наберется восемнадцать различных операций, каждую из которых выполняет какой-нибудь бедняга, занимающийся только ею одной и ничем больше.

Разделение труда, хотя и лишает удовольствия от изготовления булавок, значительно увеличивает производительность. Смит считает, что десять человек, работая вместе, могут производить более 48 000 булавок в день. Один человек изготовит только двадцать. Какой дурак встанет на пути такого прогресса?

Маргарет Тэтчер (к которой, как вы, наверное, понимаете, мы с доктором Кэмпбелл относимся по-разному) любила сравнивать управление национальной экономикой с семейным бюджетом: нужно найти баланс расходов и доходов, экономя здесь, чтобы потратить там. Спойлер: это чушь. Управление национальной экономикой не похоже на ведение домашнего хозяйства. Тем не менее в обоих случаях важна специализация.

Вот почему в нашем доме каждому назначена своя роль. Наша дочь Рози обеспечивает радость и энтузиазм. Наш немногословный сын Гейб остужает всем пыл. Ребекка (она же доктор Кэмпбелл) обустраивает быт, оплачивает счета и следит за тем, чтобы домашнее хозяйство не погрузилось в хаос. Монти одаривает всех любовью, как умеет только собака. Моя же работа обычно заключалась в том, чтобы бродить по дому, выключая за остальными свет, а также вынимать грязные тарелки из посудомоечной машины и складывать их заново, руководствуясь строго научными принципами (читайте – собственными странными теориями). Да, и еще водить Монти на долгие прогулки, которые легли в основу книги «Как натаскать вашу собаку по философии». Впрочем, теперь Ребекка берет эту обязанность на себя, а я отступаю в тень, хотя вы можете представить, что я волшебным образом проявляюсь через Монти. И, как сказал или, может, не сказал Маркс (тот, что Граучо[3]), без собаки лучший друг человека – это книга, а вот с собакой особо не почитаешь.

Энтони Макгоуэн

Прогулка первая

Тостер

Поговорим о том, что попытка собрать тостер может поведать нам о рынках и, в более широком смысле, об экономике.

Вся семья в тот день была не в настроении, и завтрак вышел сумбурным. Философ (то есть мой муж Энтони Макгоуэн) умеет вносить хаос, как никто другой. Сам он, похоже, думает, что хаос помогает творчеству и что, если метнуть на кухне гранату, в результате взрыва действительно получится торт. Рози и Гейб ссорились из-за того, кто будет сидеть на сломанном стуле, – битву, как всегда, выиграла Рози. Гейб ворча поплелся к тостеру и засунул в прорезь слишком толстые ломтики хлеба. Через несколько секунд тостер начал дымиться, затем что-то хлопнуло и свет погас.

– Без паники! – закричал Философ с нотками паники в голосе.

У него есть кое-какие таланты из разряда «умелые ручки», и один из них – способность найти нужный тумблер на электрощите с предохранителями (для этого необходимо рыться в шкафу для верхней одежды и бормотать проклятия). Но сегодняшняя проблема переключением тумблера не решилась.

– Все из-за тостера! Кристаллы дилития загрязнены обугленными фрагментами ионизированных дисахаридов, – сказал Философ. (Ну или что-то в этом духе.) Потом он произнес слова, от которых наша семья пришла в ужас: – Пойду принесу ящик с инструментами.

Гейб испустил горестный вздох, Рози застонала, я закрыла лицо руками. Монти побежал в спальню и спрятался под подушку.

Полчаса спустя тостер был разбит, а кухня выглядела, как свалка из фильма «Безумный Макс».

– Ладно, Монти, – сказала я. – Идем отсюда.

Мы решили не отправляться на долгую прогулку, а неспешно пройтись по тихим переулкам Вест-Хэмпстеда в лучах осеннего солнца. Наш Философ придумал игру для этого времени года под названием «Русская рулетка с куста». Правила просты: нужно есть все без разбора фрукты и ягоды с кустов, которые растут у домов соседей и в парках. Его логика заключается в том, что пара ягод или один кусочек вряд ли окажутся смертельной дозой, а по вкусу часто можно понять, ядовиты плоды или нет, и в случае чего выплюнуть. Хуже всего было, когда он съел мякоть зеленого грецкого ореха, приняв его за незрелый персик. Начались спазмы, потом его вырвало, и Философ изрек, что вкус отвратительный, зато никто не умер. Я, разумеется, участия в игре не принимаю, однако считаю ее довольно поучительной – она снова демонстрирует очевидное превосходство экономики над философией.

– Так, Монти, – заговорила я. – Давай-ка побеседуем о тостерах.

Монти поднял брови. У него определенно есть брови и, если уж на то пошло, что-то вроде усов, причем и усы, и брови на удивление выразительны.

– Полагаю, меня ждет какая-нибудь поучительная история или пример, а не просто рассуждения о том, кто виноват во взрыве тостера?

– Угадал. Будем считать это ненавязчивым введением в экономику.

– Хитро!

– Прежде чем возьмемся за тостер, обсудим краткое определение. В широком смысле экономику можно считать наукой о том, как люди делают выбор и как их выбор влияет на общество. Сюда относится и принцип компромисса, и понимание человеческой реакции на стимулы. Большая часть экономики связана с тем, как работают рынки. А когда их нет…

– Видимо, речь идет не только о Камден-маркете, где Рози покупает модную обувь, а Философ – редкие виниловые пластинки в маленьком киоске?

– Да, я говорю не только о магазинах. Рынок – это любое место в сети или в реальном мире, где люди взаимодействуют, чтобы покупать и продавать, то есть обменивать товары или услуги на деньги. Наш торговый центр можно считать одним из примеров. Важно, что рыночный обмен возможен только благодаря более крупным учреждениям и инфраструктуре, которые обеспечивают торговлю. Эти крупные структуры смазывают колеса коммерции, а также помогают взглянуть на рынки со всех сторон, и мы посвятим им большую часть времени на следующих прогулках.

– Может, намекнешь, что за структуры ты имеешь в виду?

– Деньги и правовую систему, которая помогает регулировать коммерческие сделки и не позволяет брать вещи без оплаты.

– Мы же договорились забыть про тот чизкейк!

– Да, извини, чизкейк в прошлом. К тому же остатки я отдала Философу… Итак, позже мы обсудим это гораздо подробнее, а пока давай считать экономику наукой, изучающей рынки, их успехи и провалы.

– Не слишком ли узкий взгляд?

– Так кажется, потому что ты еще плохо представляешь значимость рынков. Вот почему я хочу поговорить о тостере.

– Хорошо, я заинтригован.

– Несколько лет назад британский дизайнер Томас Туэйтс попытался собрать тостер с нуля[4]. Тостер – это ведь не андроид и не суперкомпьютер, рассудил Туэйтс. Да это пара пустяков!

– Дай угадаю. Ничего не вышло?

– Попытка Туэйтса обернулась трагикомедией. Он начал с покупки самого дешевого (3,99 фунта стерлингов) тостера, который смог найти, а затем попробовал его переделать. Разобрав тостер, Туэйтс обнаружил, что такой простой прибор состоит из четырехсот отдельных частей, сделанных более чем из сотни различных материалов. Не имея возможности раздобыть столько сырья, он решил использовать всего пять: сталь, слюду, пластик, медь и никель. Напрашивается предположение, что Туэйтс, одаренный дизайнер, понимающий в технике больше любого из нас, должен был по крайней мере приблизиться к успеху.

– Хе-хе, нет. Чувствую, его ждало фиаско.

– Именно. Тостер Туэйтса выглядел, как морское чудовище, и после включения проработал секунд пять, прежде чем один из элементов расплавился. Его изготовление стоило 1187,54 фунта. Мораль: работая в одиночку, ни один человек, каким бы гениальным он ни был, не в состоянии сделать тостер или, как следствие, другой бытовой прибор, который мы считаем само собой разумеющимся. Тем не менее рынок – сложная, хитрая машина для выполнения практических задач – может произвести любое устройство, причем с незначительными затратами. И так не только с тостерами. Вся современная жизнь представляет собой калейдоскоп рыночных чудес. Например, мы сейчас можем зайти в любое кафе в Вест-Хэмпстеде и заказать чашку кофе. Никто не знал заранее, что мы захотим выпить кофе, однако в кафе все готово. Кофейные зерна выращены в Колумбии; молоко дают коровы в Девоне; вода доходит до нас очищенной по сотням километров подземных тоннелей; сахар получают из свеклы, выращенной в Восточной Англии; шоколад для капучино сделан из какао-бобов, доставленных из Западной Африки.

– Подожди минутку. Ты же знаешь, что сказал бы Философ, будь он здесь. Мол, все приятные вещи – тостеры, кофе, шоколад и прочие – имеют скрытую стоимость. Может, они так дешевы для нас, потому что людям мало платят за работу на плантациях. Может, кто-то разбогател за счет тяжелого труда и бедности других людей. И как насчет огромного ущерба экологии?

– Как всегда, он оказался бы прав. Мы, разумеется, не станем закрывать глаза на недостатки рыночной системы и международной торговли. Рынки позволяют организовать масштабное сотрудничество и намного улучшить благосостояние людей. Хотя система явно не идеальна, нужно прежде всего понять ее удивительно сложное устройство. Только тогда мы сможем исправить недочеты. Эксперимент Туэйтса показал, что он не может сделать тостер, а вот починить наш, не оставив дом без электричества, – вполне.

Некоторые утверждают, что рынки настолько важны для нашего процветания, что правительство должно иметь как можно меньший вес и не мешать[5]. Я предпочитаю другую интерпретацию: все мы являемся частью коллектива (рыночной системы) и поэтому обязаны работать над устранением недостатков этой системы, которые возникают неизбежно. Думаю, рыночная система – это как завести собаку…

– Ну, началось…

– Преимущества несомненны. Все владельцы собак отмечают, что их жизнь стала лучше, счастливее, полнее, богаче. Но есть и минусы…

– Незначительные!

– Приходится гулять даже под дождем, за собакой нужно убирать, иногда она устраивает дома кавардак или приносит блох.

– Никто не идеален.

– Вот почему надо сделать так, чтобы радостей от жизни с собакой было как можно больше и чтобы тяготы не ложились на плечи одного безропотного трудяги вроде меня.

– Слегка надуманно, хотя и справедливо. Впрочем, если учишь экономике собаку, таких сравнений, видимо, не избежать.

– Я хочу сказать, что мы не станем обожествлять или демонизировать рынки, наша задача – понять их принципы. Порой, чтобы продвинуться вперед, нужно сделать шаг назад, поэтому на первых прогулках мы углубимся в историю экономики и познакомимся с несколькими выдающимися личностями, отцами-основателями. К сожалению, среди них действительно одни отцы – все они мужчины, ведь до XX века известных женщин-экономистов не было. Хотя работы этих ученых весьма известны, их часто неправильно понимают, их учения упрощают или искажают, чтобы они соответствовали более поздним идеологическим убеждениям. После урока истории мы обсудим микроэкономику, которая изучает то, как люди – и в качестве примера мы сможем взять конкретных людей, домохозяйства или фирмы – принимают решения и взаимодействуют на рынке. Затем поговорим о макроэкономике – она рассматривает экономическую политику, исследуя такие вопросы, как безработица, экономический рост и международная торговля, а также способы, которыми правительства могут помочь или помешать экономике.

Хорошо, а как насчет того, чтобы зайти в кафе и попробовать продукцию тех самых сетей, из которых сплетена международная торговля?

Прогулка вторая

Часть первая

Краткая история почти чего угодно

В первой части этой прогулки мы дадим определение экономики и обсудим историческое развитие рыночных отношений, а во второй поговорим о крупных ученых, чьи идеи, собственно, и сформировали предмет нашей беседы.

Мы намеревались прогуляться по знакомой тропинке через лес вокруг Голдерс-Хилл, красивого парка, примыкающего к лесопарковой зоне Хэмпстед-Хит. Обычно мы идем по величественным аллеям, а потом по тропинкам, вьющимся между деревьями. Если бы с нами был Философ, он бы хвастал умением определять птиц по голосам («Это самец пеночки… два года, только что вернулся с зимовки… да, судя по акценту, из Чада»), или грибы по внешнему виду («Это вонючая бледная поганка, вкус жженого миндаля, вызывает немедленное удушье и смерть, если только не применять в качестве суппозитория, – тогда ощущается только легкое покалывание»), или животных по экскрементам («Эти принадлежат ласке – легко отличить от горностая по меньшему размеру и запаху жженого миндаля»). Но его нет, так что на прогулке будем только Монти, я и экономика.

Шел небольшой дождь – не настолько сильный, чтобы дать нам повод остаться дома. Я хорошо подготовила нас обоих, на Монти надела непромокаемый плащ, который он, видимо, считает ударом по своей мужественности («Он розовый!» – «Нет, вишневый!»), и мы пошли.

– Ну, Монти, – сказала я, когда мы достигли леса, оказавшись в безопасности и уединении, – философия тебя неплохо развлекла, но не пора ли узнать что-нибудь полезное?

Монти бросил на меня красноречивый взгляд. Этим его умением восхищаются все в нашей семье. Удивительно, как много может выразить поднятая собачья бровь или изгиб собачьей губы.

– Зависит от того, что ты имеешь в виду под «полезным».

– Кажется, философия тебя испортила.

– Полезное может быть для меня, а может – для тебя.

– Справедливо. Что ж, польза в основном для меня. Впрочем, это не игра с нулевой суммой.

– Какая игра?

– Игра с нулевой суммой означает, что ты либо все выигрываешь, либо все проигрываешь. Когда лев встречает зебру, это игра с нулевой суммой. А в нашем случае извлечь выгоду может каждый.

– Намекаешь на то, что я не потрачу время зря?

– Я сама об этом позабочусь.

– Чизкейк?

– Даже не мечтай. Собачье печенье.

– Философ намного щедрее.

– Хочешь сказать, податливее? Ну, теперь играем по моим правилам.

– Три?

– Чего?

– Три печенья.

– Ты выбрал хорошую тактику для ведения переговоров. Начал с большого запроса, зная, что в итоге пойдешь на уступки. Получишь два.

– Согласен. Хм, только напомни, чем мы планируем заниматься…

– Экономикой.

– Ну ладно. А что такое экономика?

– На этот вопрос ответить сложнее, чем ты думаешь. Даже экономисты не всегда сходятся во мнениях.

– Почему-то я знал, что ты так скажешь!

– Дай мне шанс, мы только начали, и я еще не успела войти во вкус. Итак, профессор Лондонской школы экономики Лайонел Роббинс (1898–1984) дал известное определение экономики как «науки, изучающей человеческое поведение с точки зрения соотношения между целями и ограниченными средствами, которые могут иметь другое применение».

– Что, прости?

– Да, мне оно тоже не нравится. У нормальных людей – и собак – от такой формулировки зубы сводит. Но давай все же разберемся, что Роббинс хотел сказать. У нас есть некое количество денег (это ограниченные средства), и мы должны решить, на что их потратить (это цели). Значит, мы всегда делаем выбор в пользу одной вещи, а не другой, – например, покупаем яхту, а не «феррари».

– Ага, конечно.

– Шучу. Допустим, я покупаю туфли, а не сумку.

– Больше похоже на правду.

– Кроме того, мы будем реагировать на различные стимулы. Если увидим товар по низкой цене – к примеру, чизкейк, который теперь не идет у меня из головы, – вероятность, что мы купим его, больше.

– Не возражаю.

– В определении заложена идея о том, что экономика – это наука, под которой автор подразумевает надежный способ докопаться до истины, используя доказательства и проверяемые гипотезы.

– Какие?

– Еще один непростой вопрос. Очень трудно проводить контролируемые эксперименты в экономике, ведь тогда потребуется разделить огромное количество людей на две группы и на первой половине испытывать одну экономическую политику, а на второй – другую. Впрочем, сама история предоставила нам реальные примеры вроде разделения Германии или Кореи после Второй мировой войны, а еще мы можем проводить мысленные эксперименты, чтобы увидеть логику в тех или иных аргументах. Лучше не зацикливаться на том, в какой степени экономика является наукой, а рассматривать ее как метод, или способ, позволяющий анализировать то, как люди совершают рациональный выбор, связанный с тратой ограниченных ресурсов. И конечно же в экономике часто применяют математику, что дополнительно создает впечатление научности.

– Ррр! Слушай, я умею считать – по крайней мере, вижу, когда ты жульничаешь с печеньем. Но если мы всю прогулку будем говорить об алгебре и математических задачках, то пойдем лучше домой прямо сейчас.

– Не волнуйся, Монти, мы будем придерживаться плана. Никаких уравнений…

– Уф!

– Думаю, самый простой шаг к пониманию экономики – изучить ее происхождение и историю.

– А поточнее?

– Нас интересует не история королей, сражений или великих людей, совершающих великие подвиги, а изменение способов, при помощи которых общества организовывали производство, распределение и оплату продуктов питания, товаров и услуг. Ты не хочешь сначала побегать, чтобы выплеснуть избыток энергии?

Мы добрались до излюбленного места – заросшего высокими строгими буками, с хрустящим слоем старых буковых орешков на земле. Монти метался между деревьями и сопел, а я просто брела, мысленно составляя план рассказа. Через некоторое время Монти остановился у скамейки на небольшом возвышении, откуда открывался красивый вид на верхушки деревьев. Я села и помогла Монти устроиться рядом.

– Готов?

– Насколько это возможно. Обещаешь, что не будет уравнений?

– Обещаю. Итак, экономическая мысль традиционно связана с одной проблемой: как производить все, что нужно, и доставлять продукт людям, которые в нем нуждаются или хотят его приобрести. На протяжении большей части истории этот вопрос оставался наиболее важным и вместе с тем не слишком сложным. Важным, потому что борьба за существование раньше была куда более жестокой. Не слишком сложным, поскольку и люди были более самодостаточными. В течение первых двухсот тысяч лет человеческой истории семьи и небольшие группы людей получали почти все, что им требовалось для выживания, с помощью охоты и собирательства. Однако по мере развития поселений общества начали расслаиваться, количество ролей для разных групп внутри этих обществ росло, а с ним возрастала и потребность в более сложных системах взаимодействия.

Оглянувшись назад, мы увидим, что общество решало проблему тремя основными подходами: традициями, приказами и рынками.

Вероятно, самым древним способом решения экономической проблемы общества – кто что делает (и кто что получает) – была традиция. Вы делаете то, что делаете, потому что всегда так делали. Сыновья шли по стопам отцов, и преемственность гарантировала передачу важных навыков. Например, индийская кастовая система устанавливала род занятий человека в момент его рождения. Традиционные системы работали, потому что они сохраняли стабильность и помогали поддерживать общественный порядок. Зато они отличались малой гибкостью (если не назвать это несправедливостью). Коль уж твой папа выгребал навоз, ты тоже выгребаешь навоз.

Второй способ решения – управленческий. Кто-то говорит людям, что делать.

– Как у нас дома – ты говоришь всем, что делать.

– Да, Философу нужна твердая рука. Вспомним про древнеегипетские пирамиды. Они строились не потому, что какой-то ушлый предприниматель увидел выгодное дело. Они появились потому, что фараон сказал: «Стройте!»

А в СССР большую часть XX века преобладала плановая, или командная, экономика. Несмотря на ограниченность рынков, большинство решений о том, кто что делает, сколько за это получает и что может купить в магазинах, принимал Госплан.

– Судя по твоему тону, идея неудачная?

– В периоды кризисов, войн или, скажем, голода централизованное управление может стать единственным выходом из положения. И, как мы обсудим позже, бывают случаи, когда рынки работают плохо и мы можем предпочесть, чтобы центр планирования принимал рациональные решения от нашего имени. Как показали недавние события, ничто так не побуждает правительство вмешаться и взять экономику под контроль, как угроза глобальной пандемии. Однако в подобной системе есть как минимум две проблемы. Первая – этическая: при командной экономике люди не имеют права решать, что производить, продавать или покупать, – значит, в огромной части жизни они лишены свободы.

Вторая дилемма заключается в том, что командная экономика – чрезвычайно неэффективный способ управления невероятно сложными ситуациями. Этот аргумент выдвинул австрийский экономист и философ Фридрих Хайек (1899–1992). Но к нему и его тезисам мы вернемся позже.

– Жду не дождусь!

– Сарказм – низшая форма юмора, знаешь ли.

– Дай мне передышку, я же собака. Вообще-то ты должна радоваться, что я не ем всякую дрянь и не рву подушки.

– Передышка не за горами. На чем мы остановились? Ах да, третий способ экономической организации, которым пользуются сейчас почти везде, – рыночная система. Решения о ресурсах – что мы делаем и что получаем – не принимаются централизованно какой-то властью и не унаследованы от предыдущего поколения. Все решает рынок.

– Тебе придется объяснить, что значит «решает рынок». Сейчас для меня это просто слова.

– Хорошо. Но пока нам нужно лишь увидеть общую картину – так же, как мы сейчас видим этот пейзаж. – Я взмахнула рукой, однако Монти – все-таки он собака – смотрел на мою ладонь, а не на красоты природы. – Сейчас просто запомни, что рынки – ключевой элемент. То, как ловко рынки координируют экономическую деятельность, большинство людей воспринимает как должное. Помнишь историю про тостер? А про кофе? Множество вещей, делающих нашу жизнь сносной, существуют только благодаря рынкам. Именно поэтому экономика фокусируется на рынках: когда они процветают и когда, как и почему терпят неудачу.

– Ладно. И все же, если рыночная система так хороша, почему потребовалось так много времени, чтобы ее придумать?

– Потому что история далеко не всегда представляет собой логичное и неуклонное движение к идеалу. В древних обществах люди по большей части вели сельский образ жизни, почти не пользуясь деньгами. Путь к богатству лежал через религиозную или военную власть. Если люди думали о деньгах и коммерции, они часто сосредоточивались на моральных аспектах, стараясь выразить идею «справедливой цены».

– Справедливой цены?

– Эта концепция появилась в работах средневекового философа Фомы Аквинского, однако восходит она еще к древнегреческим мыслителям. Идея заключалась в том, что вещи имеют естественную ценность и торговец должен назначать именно такую цену за свой товар. Фома Аквинский приводит в пример строительные материалы: есть «правильная» цена на камень и раствор, и нельзя просить за них больше, скажем, после землетрясения, когда все хотят восстановить дома, а жадный каменщик может поднять цену. Такой подход максимально далек от рыночного, при котором цена товара возникает в результате бесчисленных взаимодействий продавцов и покупателей.

Хозяйственная деятельность и торговля в древности считались чуть ли не постыдными занятиями. Цицерон резюмировал преобладающее мнение: «Презренными людьми надо считать и тех, кто покупает товары у торговцев, чтобы их тотчас же перепродать; ибо они получают доход только в том случае, если сильно обманывают покупателя, а ведь нет ничего более постыдного, чем обман»[6].

В Средние века экономика во многих отношениях сделала шаг назад. Падение Рима привело к утрате политической стабильности. Старые торговые пути пришли в упадок, так как Европа раскололась на воюющие государства. Феодальный строй также ограничивал развитие рынков.

– Подожди! Что за феодальный строй?

– Очень краткий и упрощенный исторический очерк. Если говорить только о Европе, Северной Африке и Ближнем Востоке, то начать надо с Римской империи – стабильность, проверенные торговые пути, верховенство закона, крупные города и прочее. Но все летит в тартарары, и наступают Темные века. Хаос, война, безумие. Постепенно жизнь снова идет на лад, и мы оказываемся в Средневековье. Достаточно стабильные королевства, однако к сложной римской системе международной торговли вернуться не удалось. И политическая раздробленность проявляется намного больше. Следовательно, люди снова стали полагаться на собственные силы. Большой дом – поместье – стал основной единицей хозяйственной организации.

В древнем обществе повсеместно существовало рабство, к Средним векам оно превратилось в понятие крепостного права. Крепостной тоже был (более или менее) собственностью господина, но их связывали еще и взаимные узы и обязательства. Хозяин давал покровительство, крепостные – свой труд. Крепостным разрешалось обрабатывать небольшой участок земли для пропитания своей семьи, а взамен они предоставляли рабочую силу или отдавали часть продукции. Появились гильдии ремесленников, которым платили за труд, слишком специализированный, чтобы работника могло содержать даже самое большое поместье. Однако в целом товары и услуги производились и распределялись в соответствии с законом и обычаями, а не покупались по рыночной цене. Господствующим идеалом было следование традициям, а не прогресс.

– И что же вдруг изменилось?

– Следующий период экономической истории, примерно с середины XV века до середины XVIII, иногда называют «торговым капитализмом», или «меркантилизмом». Странствующие торговцы привозили из все более отдаленных мест все более экзотические товары, торговля процветала, рынки расширялись. Росли торговые города: Венеция, Флоренция, Брюгге. Торговцы становились влиятельными и (немного) более респектабельными. Также росли и национальные государства. Разрозненные политические образования Европы медленно превращались в более крупные структуры. Примечательно, что Англия обладала единым внутренним рынком, что, помимо прочего, помогло ей стать одной из первых великих промышленных держав. В то же время происходило разрушение поместной системы. По мере роста городов за еду все чаще платили деньгами. Постепенно старые феодальные повинности монетизировались. Там, где раньше платили натурой – работой, цыплятами или яйцами, – теперь требовались деньги. Все большему количеству людей платили за труд, и это стимулировало расширение рынка, на котором торговцы могли продавать свои товары. Наконец, произошли изменения и в религиозном климате.

– При чем тут религия? Разве она не противоречит экономике?

– Сегодня их полагают совершенно отдельными областями. Однако пришли мы к этому совсем недавно. Христианская мысль до Реформации презирала мирские заботы – хотя, конечно, неприлично огромное богатство церкви с таким подходом не вязалось. Земное существование считалось преходящим, а ценной – следующая, вечная жизнь. Следовательно, погоня за деньгами и имуществом – не более чем суета. Согласно Максу Веберу, все изменилось с приходом протестантизма[7]. Усердие и трудолюбие стали мерилом духовной ценности. Не менее важно и то, что богатство следовало не растрачивать на греховную роскошь, а копить и вкладывать.

– Значит, этих изменений хватило?

– Не совсем. Произошел еще один интеллектуальный сдвиг, который стоит нашего внимания. Отношение к конкуренции. Торговцы не только обладали собственной властью, но еще и поддерживали вмешательство государства для ограничения конкуренции. Они призывали к монополиям и ограничениям торговли везде, где возможно, и были категорически против импорта. Современный принцип невмешательства им бы не понравился.

– Вот и я говорю – в собачьи дела лучше не вмешиваться.

– Этот принцип в основе своей позволяет людям делать то, что им нравится. Он стал одной из самых влиятельных и спорных идей в экономике и подразумевает, что правительства должны воздерживаться от вмешательства в частные сделки, например посредством регулирования, субсидий или любых налогов, кроме самых минимальных. Термин впервые использовали в XVIII веке физиократы, группа радикальных французских мыслителей. Они верили, что единственным источником богатства является сельское хозяйство, однако больше всего на экономическую мысль повлияла их идея свободного обмена. Своими основными принципами они считали защиту частной собственности и свободу торговли. Их главным лозунгом было невмешательство – оставьте рынок в покое. Физиократы требовали от правительства выйти из экономической сферы и ограничиться охраной правопорядка и национальной обороной, что привело к конфликту с меркантилистами.

К концу XVIII века мир выглядел гораздо более узнаваемо – капиталистическим. Тем не менее даже в развитых странах вроде Франции все-таки возникали любопытные аномалии. В эту эпоху продавать приготовленную еду разрешалось только тем, кто имел королевскую хартию, – так круг торговцев ограничивался маленькой привилегированной группкой, которая могла устанавливать весьма высокие цены. Впрочем, хитрые французские рестораторы нашли способ обойти запрет. Мясные бульоны (и разные гарниры) стали продавать как «лечебные» или «тонизирующие» средства. Само французское слово «ресторан» происходит от слова «укрепляющий»! Итак, коммерция находит выход, и мы видим, как традиции и приказы заменяются «невидимой рукой рынка». А человек, придумавший этот термин, наш друг Адам Смит, дал первое авторитетное объяснение устройства нового мира.

– Кажется, наступило время для перерыва. Давай я быстро улажу свои дела, а потом пойдем домой? По дороге сможешь рассказать мне про старикашку Смита.

Я позволила Монти заняться делами и демократично оросить как величественный ясень, так и крохотный кустарник.

Часть вторая

Крупные фигуры

– Ты готов?

– Вполне!

– Тогда нам пора поговорить о крупных фигурах в экономической теории.

Монти угрожающе зарычал. Единственный его недостаток… Хорошо, не единственный, но один из немногих… Ох, ладно, у него много недостатков, и один из них в том, что Монти считает себя очень грозным и больше всего на свете любит рычать и огрызаться на любых крупных собак, которые попадаются на пути. Он никогда не вступает в драку, да и в силу почтенного возраста ему уже не хватает зубов, чтобы причинить кому-то вред. Однако Монти это не смущает, и при упоминании о чем-то очень крупном он ощетинился и приготовился лаять. Оглядевшись вокруг и не найдя достойных противников, он расслабился.

– Могу я продолжить?

– Да, пожалуйста.

– Я кратко расскажу о трех классиках экономической мысли, которые вместе заложили основы современной экономики: об Адаме Смите, Томасе Мальтусе и Давиде Рикардо. Адам Смит считается основоположником экономики. Он написал две великие книги: «Теория нравственных чувств» (1759) и «Богатство народов» (1776). Первая – об этике, а вторая, которая его и прославила, – о политической экономии.

– Что такое политическая экономия?

– Хороший вопрос. Многие часто используют этот термин, не понимая, что он означает. По мере своего развития экономика углубляла связи с математикой. Другими словами, она стала гораздо более абстрактной и, возможно, потеряла связь с реальностью. Политическая экономия, напротив, фокусируется на том, как экономические проблемы проявляются в реальном мире. Она рассматривает не только рынки сами по себе, но и то, как они взаимодействуют с правительством, законом и культурой.

В «Богатстве народов» Смит выясняет, как нации добиться процветания. Едва ли был более насущный вопрос в мире Смита, где маленькие дети работали по четырнадцать часов в день, беременных женщин использовали как вьючных животных, чтобы таскать тележки с углем, а банды голодающих бедняков бродили по городам и селам в поисках работы. Книга получилась внушительных размеров, однако в ней можно найти как минимум четыре ключевые идеи.

Первая идея: скрытым механизмом, который мог увеличить производительность, а значит, и богатство нации, было разделение труда. Помнишь пример про булавочную фабрику?

– Нет…

– Ох, прости, ты тогда еще не присоединился к разговору. Вкратце перескажу: гораздо эффективнее разделить производство каких-нибудь булавок, или машин, или…

– Тостеров?

– …на множество небольших действий или заданий, каждое из которых выполняется разными людьми.

– Я понял, ты тоже, когда устаешь от уборки, начинаешь бродить по дому и говорить всем, чтобы навели порядок в другой части дома?

– Ну да, примерно так. Будет эффективнее, если я займусь кухней, Философ – ванной, Рози – своей спальней, а Гейб пропылесосит в прихожей. Хотя проще взять в качестве примера создание вещей. Всякий раз, когда большую работу разбивают на более мелкие отдельные задачи, производительность возрастает.

Вторая ключевая идея «Богатства народов» заключается в том, что такой способ самоорганизации обусловлен нашей естественной склонностью «к торговле, к обмену одного предмета на другой»[8]. Разделение труда и специализация (а значит, и рост благосостояния) возможны, только если существует какой-то способ обмена товарами, – следовательно, нужны рынки. Чем больше рынок, тем больше возможностей для специализации. И тут великий экономист приводит в пример тебя, Монти.

– Меня? Всегда знал, что я особенный.

– Не именно тебя, Монти, а вообще собак. Смит отмечает, что люди уникальны: «Никому не приходилось видеть, чтобы одна собака сознательно менялась костью с другой»[9].

– Не смеши! Зачем мне отдавать свою кость другой собаке? Зато, когда я одарю тебя жалобным и преданным взглядом, ты мигом дашь мне кусочки бекона. Это считается?

– Что ж, Смит может тебе возразить. Он пишет, что животное, желая получить что-то от хозяина, всегда будет ластиться. Люди, как он справедливо отмечает, часто поступают так же. У каждого среди знакомых найдется парочка подхалимов. Смит указывает, что это ограниченный и ненадежный способ принудить людей к сотрудничеству, а для сложного общества, основанного на разделении труда, требуется система, с помощью которой можно осуществлять миллионы сделок.

Третья, несколько противоречивая, идея состоит в том, что система, основанная на личном интересе, с гораздо большей вероятностью даст результат. Когда мы усердно трудимся в погоне за собственными интересами, мы неосознанно и ненамеренно работаем на благо общества в целом. Здесь следует привести еще одно известное высказывание Смита: «Не от благожелательности мясника, пивовара или булочника ожидаем мы получить свой обед, а от соблюдения ими своих собственных интересов. Мы обращаемся не к гуманности, а к их эгоизму и никогда не говорим им о наших нуждах, а лишь об их выгодах»[10].

Наконец, четвертая великая идея – невидимая рука рынка. Смит описывает, как рынок естественным образом регулирует сам себя, без управления извне. Если продавцы приносят на рынок меньше, чем хотят покупатели, в силу закона свободной конкуренции покупатели будут повышать цену. Если продавцы приносят на рынок больше, чем хотят покупатели, цена упадет. Цена становится результатом действия спроса и предложения. Кроме того, конкуренция служит своеобразным ограничителем. Если попытаешься назначить слишком большую плату за товары, то останешься без покупателей. Если будешь слишком мало платить работникам, то останешься и без них.

Смит также описывает, как рыночная цена будет в дальнейшем регулировать предложение. По мере изменения цены продавцы и производители естественным образом склонны уделять внимание изготовлению более дорогих товаров и отказываться от дешевых. Поскольку цена повышается из-за возникшего дефицита, такой механизм поможет регулировать спрос и предложение без вмешательства извне. Никакой чиновник не должен приказывать людям производить больше того или меньше этого – все решает рынок. Смит, вслед за физиократами, ясно дает понять, что главная задача правителя – установить верховенство закона и посторониться.

Вот так и выглядит свободная рыночная экономическая система, подпитываемая личными интересами и регулируемая невидимой рукой рынка.

– Итак, Адам Смит считал, что эгоизм – это хорошо, рынки – тоже хорошо, а правительство должно просто стоять в сторонке. Верно?

– Именно так карикатурно его идеи формулировали правые идеологи, однако все гораздо сложнее.

– Я знал, что ты это скажешь.

– Смит определенно не считал жадность достоинством и с презрением относился к жажде денег и власти. В «Теории нравственных чувств» есть прекрасный раздел, где он описывает человека, который всю свою жизнь проводит в неустанной погоне за богатством только для того, чтобы понять: он впустую растратил свою молодость. Гениальность Смита раскрывается в конце обличительной истории, когда он вдруг добавляет: «И хорошо, что сама природа обманывает нас в этом отношении: производимая ею в нас иллюзия возбуждает творческую деятельность человека и постоянно поддерживает ее»[11]. Постыдный эгоизм, как ни парадоксально, побуждает нас «создавать науки и искусства, которые облагораживают и облегчают наше существование»[12]. Порок одного человека может стать добродетелью для общества.

И уж точно Смит не считал рынки по умолчанию справедливыми. Говоря об оплате труда, он указывает на то, что в переговорах между землевладельцем и рабочим существует большой перевес сил. Рабочие бедны, а помещики богаты. В споре один может занять выжидательную позицию, другому нужно прямо сейчас кормить семью.

Это чрезвычайно важный пункт. Современные сторонники экономической теории невмешательства часто основывают ее моральную легитимность на идее о том, что свободный и честный обмен по определению является благом. Если бы сделка, заключенная добровольно, не улучшала положение обеих сторон, то она бы просто не состоялась. Логика кажется несокрушимой. Если обе стороны обмена не рассчитывают получить выгоду, зачем его совершать? Конечно, сторона с большей переговорной силой, скорее всего, выиграет, но, если другая сторона тоже получит выгоду, пусть и меньшую, – почему бы и нет? Однако Смит осознавал, что на дисбаланс сил и неравенство результатов нельзя закрывать глаза.

Смит также не считал, что правительства никогда не должны вмешиваться в работу рынков. Тем не менее государство, по его словам, должно обеспечивать социальные блага, такие как образование для простых людей, и подобные противоречия смущают его современных сторонников, рыночных фундаменталистов.

Адам Смит верил в способность рынка сделать нашу жизнь лучше, но не был слепым приверженцем политики невмешательства. Он не выступал против любого государственного влияния и не называл эгоизм добродетелью. В его объемных трудах можно найти и тезисы в поддержку невмешательства, и высказывания в пользу регуляции со стороны правительства.

Я так долго говорила о Смите отчасти потому, что его часто толкуют превратно. Однако он – не единственный важный мыслитель тех времен. Хочу быстро рассказать о Томасе Мальтусе (1766–1834) и Давиде Рикардо (1772–1823). Закончим, как раз когда подойдем к дому.

– Отлично. Только давай покороче.

– Адам Смит мыслил позитивно. Он смотрел на мир и видел возможности для улучшения. Его преемники Мальтус и, в меньшей степени, Рикардо были настроены более мрачно. Мальтус, священник, заметил, что он гораздо чаще крестит юных, чем отпевает стариков. И он увидел, сколько бедняков в его приходе. Он связал два наблюдения и написал о них «Опыт закона о народонаселении: как он влияет на будущее улучшение общества» (1798). В книге он пришел к удручающим выводам. Во-первых, население ограничено средствами к существованию. Как он выразился, «именно количество пищи регулирует численность человеческого вида». Во-вторых, население будет увеличиваться вместе с увеличением средств к существованию. Только вот темпы роста у них очень разные. Население растет в геометрической прогрессии, а его благосостояние – в арифметической (или линейной, как мы сказали бы сейчас).

– Подозрительно похоже на математику…

– Попробую упростить. Представь мужчину и женщину, счастливо женатых, живущих на ферме с полем, которое они возделывают. У нашей пары четверо здоровых детей. Эти четверо детей, если у них, в свою очередь, будет по четыре ребенка, произведут на свет шестнадцать детей. Если у каждого из шестнадцати детей родится еще по четыре, получится уже шестьдесят четыре. Население увеличилось с двух до шестидесяти четырех за четыре поколения. Это геометрическая прогрессия. Мальтус считал, что производство продуктов питания никогда не сможет угнаться за таким ростом, в лучшем случае увеличиваясь линейно. Чтобы прокормить первоначальных двух человек, требуется одно поле, и каждое новое поколение может возделывать еще одно поле. За четыре поколения мы переходим от одного поля к четырем, и если вначале один человек кормился за счет половины поля, то теперь каждому достанется всего лишь 6,25 % поля для выращивания картофеля или моркови. И это еще оптимистичный прогноз. Мальтус видел убывающую отдачу от каждого нового возделываемого поля. Лучшие земли всегда обрабатываются в первую очередь, а любые новые поля почти всегда будут менее урожайными, чем уже используемые. Это привело Мальтуса к третьему печальному заключению: если население не уменьшится из-за болезней или войн, неизбежно наступит голод.

– Что ж, тут я согласен. Ничто так не угнетает, как пустая миска…

– И это еще не самое худшее. Мальтус также утверждал, что попытки помочь бессмысленны. По его мнению, если улучшить жизнь людей, они будут заводить больше детей и неминуемо вернутся в прежнее отчаянное положение. Милосердие стало бы лишь замаскированной жестокостью.

– И он оказался прав?

– Если коротко – нет. Большая часть современного мира избежала предсказанной Мальтусом опасности. Общий уровень жизни не улучшается, если население страны растет быстрее, чем объем производства, и за два века, прошедшие с выхода в свет книги Мальтуса, время от времени случался ужасный голод, однако сейчас в мире не больше голодающих, чем в его время, несмотря на массовый рост населения. Свою роль сыграл контроль над рождаемостью (запретная тема во времена Мальтуса) и прогресс в сельскохозяйственной практике (например улучшенные удобрения), благодаря чему производство продуктов питания увеличилось так, как Мальтус не мог представить. Не менее важны экономические и политические изменения. В аграрной экономике дети – актив, каждая пара рук полезна. Все изменилось в индустриальной экономике, и теперь, чтобы преуспеть, нужно быть образованным. Это дорого, и количество детей в семьях естественным образом уменьшилось.

– Ну, не так уж все и мрачно…

– Мы почти дома, Монти, но успеем поговорить еще об одной видной фигуре до окончания прогулки. Идеи Мальтуса могут казаться мрачными, но их легко объяснить. С Давидом Рикардо сложнее, и все же давай попробуем. Рикардо и Мальтус были хорошими друзьями, хотя жили совершенно по-разному. Мальтусу всегда не хватало денег, и ему приходилось внимательно следить за своими тратами. Рикардо, напротив, разбогател благодаря бизнесу и ушел на пенсию в сорок два года, имея достаточно сбережений для безбедной жизни до конца дней. В центре внимания Рикардо находилась земля – источник всех богатств и всегда ограниченный ресурс. Адама Смита интересовал вопрос о том, как создается богатство. Рикардо сосредоточился на том, как распределить это богатство между тремя классами: рабочими, землевладельцами и капиталистами.

– Кто такие рабочие и землевладельцы, я понимаю. А капиталисты?

– Давай пока не будем усложнять и назовем их хозяевами заводов. Рикардо пришел к выводу, что разные классы, как правило, получают совершенно разные куски пирога. Неравномерное распределение богатства логически следовало (как он считал) из разработанной им теории ренты. По мнению Рикардо, земля имеет ценность только потому, что ее площадь ограничена и она разнообразна по качеству. Кроме того, как выяснил его приятель Мальтус, над нами по-прежнему довлеет рост населения. Как говорит Рикардо, если бы земля была подобна воздуху или воде, «если бы пространство ее было безгранично, а качество однородно, нельзя было бы ничего требовать за пользование ею»[13].

– Хорошо, я понимаю: никто не станет платить за то, что есть у всех и везде. А при чем тут разница в качестве?

– Хороший вопрос. И снова Рикардо опирается на работы Мальтуса. По мере того как растущее население станет требовать все больше пропитания, придется обрабатывать не лучшие сельскохозяйственные угодья. Тогда стоимость их возрастет, потому что фермеры всегда предпочтут более плодородную землю менее плодородной и будут готовы доплатить за эту разницу. Рента вырастет из-за разницы в качестве почвы, поскольку земли в мире никогда не бывает достаточно.

Участь рабочего, по Рикардо, всегда печальна. Если бы оплата труда росла, то повышался бы уровень жизни и росло население. Однако это неизбежно приведет к тому, что на одно и то же количество работы будет приходиться все больше исполнителей и плата за труд снова упадет. Как будто у рабочего на шее не столько цепь, сколько резиновый шнур. Его можно растянуть до определенного предела, но рано или поздно человека снова отшвырнет назад.

Предприимчивый класс – те самые капиталисты – хотя и подталкивает общество в сторону прогресса, будет ограничен конкуренцией: рост населения неизбежно приведет к росту цен на продукты питания, поскольку необходимо возделывать все менее плодородные земли. Значит, нужно все больше платить рабочим, чтобы обеспечить их все более дорогое (хотя и не более богатое) пропитание. А оплата труда изымается из прибыли капиталистов.

– Ты уж прости, но, узнав о том, что рабочие будут голодать, я не испытываю сочувствия к владельцам заводов.

– Справедливо. Впрочем, Рикардо считает и капиталиста, и рабочего в конечном счете проигравшими. Победителем становится класс помещиков, старая аристократия с ее почти чистой монополией на владение землей. Владельцы дефицитного и необходимого ресурса, они могли просто сидеть сложа руки и собирать постоянно растущую ренту, как толстый паук в середине паутины, высасывающий сок из любой мухи, которая попадет в его сеть. Нужно отдать должное Рикардо: несмотря на то, что он сам был крупным землевладельцем, он смог посмотреть на проблему беспристрастно.

– Неужели все экономисты такие несчастные? Можно пару веселых историй, пожалуйста?

– Ну, Рикардо прославился своей способностью видеть логику в сложной, запутанной системе. Однако позже выяснилось, что его предсказания ошибочны, как и выводы Мальтуса. Индустриализация не только затормозила рост населения, но и чрезвычайно увеличила нашу способность выращивать продовольствие на имеющейся земле. Итак, у истории счастливый конец. Или, скорее, не случилось того ужаса, который нам предрекал Рикардо, и все хорошее в мире досталось не только землевладельцам.

– Ты весьма критично настроена по отношению к Мальтусу и Рикардо. Выходит, ты мне зачем-то рассказала о двух провальных теориях.

– В общем, так и есть. Адам Смит по-прежнему «в строю», в отличие от Мальтуса и Рикардо, – это не означает, что их работы не стоят внимания и не имеют никакого веса, однако на факультетах экономики не так много мальтузианцев или рикардианцев. Возможно, они наиболее интересны тем, что рационально подходили к изучению экономики и общества, ключевую роль в котором она играет, и пытались найти законы как для объяснения чрезвычайно сложных процессов, так и для предсказания будущего. На них повлияла ньютоновская научная революция, и оба хотели стать Ньютонами в экономике. Интересно, что их неудачная попытка описать борьбу за выживание в человеческом обществе оказала огромное влияние на науку. Чарлз Дарвин вернулся из кругосветного путешествия на корабле «Бигль» в 1836 году и вскоре начал работать над теорией о том, как один вид может превращаться в другой. Ему отчаянно не хватало представления о силах, которые управляют процессом трансформации. Затем в 1838 году он прочитал «Опыт» Мальтуса и увидел именно такую силу – слишком много ртов и слишком мало пищи. Неустанная борьба за существование в сочетании со случайными изменениями в популяции приводит к тому, что любое небольшое преимущество позволяет индивидууму выжить и передать это преимущество следующему поколению. Таким образом, идеи Мальтуса, возможно, не заложили основу экономики, зато отразились в эволюционной биологии.

Смотри, Монти, мы почти дома. Давай проверим, внимательно ли ты меня слушал. Что такое экономика?

– Ох, ты не говорила, что будет контрольная… Рынки. Они как-то влияют. И деньги… И нужно делать и продавать вещи. А еще… Что-то еще…

– Неплохо. А вот красивое определение от другого великого экономиста, Роберта Хайлбронера (1919–2005): «Экономика – это исследование того, как работает общество, управляемое рынком».

– Проще простого! А что дальше?

– Еще немного истории. Адам Смит, Мальтус и Рикардо – очень разные мыслители, но, как указывает Хайлбронер, все трое считали рабочих пассивными жертвами. В их трудах нет и намека на то, что кому-то может прийти в голову бороться за перемены. Во время следующей прогулки мы поговорим о промышленной революции и о том, что о ней думал Карл Маркс и другие.

Вот мы и на своей улице. Какое облегчение! Говорить на ходу – тяжелый труд.

– Уж мне ли не знать!

– Ты заслужил печенье. А я – чашку чая.

Прогулка третья

Часть первая

Промышленная революция

Поговорим о промышленной революции и небывалом росте производительности. Почему мы производим электричество в 500 000 раз лучше, чем наши предки? Также мы посмотрим на темную сторону промышленной революции: человеческие потери и семилетние дети, работающие по пятнадцать часов в день. Во второй части мы посетим могилу Карла Маркса и узнаем, почему он считал революцию не только желательной, но и неизбежной. Наконец, мы обсудим, как экономика перешла от моральной философии к науке.

Новый день – следующая прогулка. Светит солнце, и уже хорошо!

– Какие интеллектуальные удовольствия ты приготовила для меня сегодня? – спросил Монти, пока я пыталась прицепить поводок к ошейнику.

– Две основные темы: промышленная революция и Карл Маркс. Было бы неплохо навестить его, здесь недалеко.

– Что?

– Маркс похоронен на Хайгейтском кладбище. Надо сесть на автобус…

– Я люблю автобусы!

Чистая правда. Несмотря на свой возраст, Монти все еще приходит в восторг от видов из окна и разных запахов и любит, когда вокруг него суетятся старушки, которые находят Монти неотразимым. Конечно, разговор мы смогли начать, только когда вышли из автобуса. По негласному правилу на публике можно говорить со своим псом только о том, какой он хороший или непослушный мальчик, или командовать «апорт» (хотя Монти не склонен выполнять команды), а вот обсуждать средства производства считается… несколько эксцентричным. В конце концов мы остались одни на окраине кладбища, и наш диалог прерывали только редкие встречи с бегунами.

– Начнем с промышленной революции, которая со скрипом началась примерно в середине XVIII века, и экономика, основанная на сельском хозяйстве и торговле, стала превращаться в экономику, в которой доминирует промышленное производство. От лошадиной тяги к лошадиной силе.

– А?

– Сейчас объясню. Промышленная революция привела к беспрецедентному росту производительности, и в конечном счете мы достигли уровня жизни, какого мир никогда не видел. Но также она привела к значительной деградации и нищете, поскольку городская беднота часто жила и работала в ужасных условиях.

Промышленная революция и вызванные ею демографические изменения – вот почему мрачные предсказания Мальтуса не сбылись. Представь график, отображающий уровень жизни с 1000 года по сегодняшний день. Получится длинная пологая линия с внезапным подъемом на конце – похоже на очертания хоккейной клюшки. На самом деле, мне эта аналогия никогда не нравилась, для меня она звучит слишком по-американски. Видимо, график сравнивают с хоккейной клюшкой, потому что у нее есть такая штучка на конце, как бы она ни называлась. А я всегда представляла мертвого клоуна.

– Кого?!

– Ну, клоуна. У него ботинки с длинными носами… Он лежит на спине, ботинки торчат… Ладно, пусть не мертвого. Он просто спит. А линия более-менее ровная, с резким подъемом в конце. Понятно?

– Конечно. Только клоунов больше не убивай.

– Хорошо. Начиная с 1000 года уровень жизни оставался неизменным на протяжении семисот лет. Затем в Великобритании, примерно с 1750 года, начались изменения. Производительность резко возросла, возможности коммуникации (скорость и легкость, с которой информация передается по всему миру) взлетели до небес. Сегодня уровень жизни в Великобритании примерно в двадцать пять раз выше, чем триста лет назад.

– И как же так вышло?

– Благодаря волне новых идей, новых открытий и новых методов, которые позволили создавать больше вещей с меньшими усилиями. Важные прорывы были сделаны прежде всего в текстильной промышленности: механический челнок для ткацкого станка Джона Кея (1733) и прялка «Дженни» Джеймса Харгривса (1764) ускорили производство тканей. С конца 1770-х годов Джеймс Уатт создавал паровые двигатели, которые приводили в действие ткацкие станки и водяные насосы, предохранявшие угольные шахты от затопления. Каждое из нововведений было ценным и само по себе, но вместе они привели к колоссальным изменениям. Еще один блестящий пример – освещение.

– Я оценил игру слов!

– На протяжении большей части нашей истории ночь освещалась только луной, звездами и мерцанием костра. Первый прорыв – масляные лампы. Затем появились свечи, сделанные из животного жира или, у зажиточных людей, из пчелиного воска, – последние горели чище и не пахли. Значительный прогресс наступил, когда в XIX веке появилось газовое освещение. Однако самым большим скачком вперед стало электрическое освещение, вошедшее в нашу жизнь в последней четверти XIX века.

Каждый этап делал освещение немного эффективнее, хотя оно оставалось недоступным для многих простых рабочих. Час с зажженными свечами в 1800 году стоил обычному рабочему пятидесяти часов труда. Разумеется, они в основном предпочитали сидеть в темноте. К 1880 году эта цифра сократилась до трех часов работы за один световой час – но для многих даже это было слишком дорого. Теперь, как думаешь, сколько обычный человек (в развитом мире) работает, чтобы позволить себе один час электрического света?

– Терпеть не могу такие вопросы. Скажи сама.

– Одну секунду.

– Безусловно, это здорово. Но если электричество так дешево, почему Философ вечно недоволен, когда кто-то не выключает свет?

– Он любит ворчать. Еще он заботится об экологии. Но поворчать – это святое.

То же самое произошло и во многих других областях. Только подумай, как мало времени теперь уходит на отправку информации. В 1860 году, когда Авраам Линкольн был избран президентом США, потребовалось почти восемь дней, чтобы новости дошли из Вашингтона до Калифорнии. Или можно вспомнить, насколько проще стало перевозить вещи с места на место – в конце концов, это и есть торговля. Изобретение контейнерных перевозок невероятно удешевило перемещение товаров из пункта А в пункт Б, даже если А – это Китай, а Б – Перу.

– Хорошо, я вроде бы понимаю, что случилось, но мне интересно – как так вышло? Откуда вдруг промышленная революция, я имею в виду. Мир до нее существовал тысячи лет – почему все изменилось?

– В конечном счете повлияли разделение труда и новые изобретения. И то и другое зависит от рынков. Когда люди и фабрики обретают специализацию, им нужен какой-то способ обмена производимыми товарами. Вернемся к булавочной фабрике Адама Смита: специализация, как мы уже знаем, повышает производительность. Тем не менее огромное увеличение производительности бессмысленно, если в итоге остаются непроданные излишки (кому нужны 4800 булавок в день?). А распродать товар возможно только при наличии рынков. Учитель или медсестра могут заниматься своим делом только в том случае, если существуют системы, обеспечивающие их материальными благами: едой, одеждой, транспортом до работы. И бокалом вина, чтобы расслабиться после возвращения домой.

– Ах, вот как ты это называешь.

– Теоретически можно делать все то же самое с помощью команд сверху. Правительство могло бы приказать мне быть учителем, а другим людям – шахтерами или строителями. Можно было бы контролировать, какие овощи выращивают фермеры и какую одежду шьют на текстильных производствах. Однако история уже научила нас тому, что такие методы не очень эффективны. С другой стороны, можно создать систему, при которой вещи обмениваются через семьи и сообщества посредством подарков и сделок. В определенной мере это присутствует в нашей жизни – скажем, когда родители доверяют уход за детьми родственникам и знакомым и делают им что-то хорошее взамен. Но специализация дает свои плоды и способствует сотрудничеству в глобальном масштабе только в том случае, если развиваются рынки и фирмы. Люди, которые сделали мой телефон, ничего не знают обо мне и работали не ради меня. Никакой чиновник не принял решение, что мне нужен именно этот телефон. Те, кто его собрал, занимаются такой работой потому, что они лучше меня делают телефоны. Я же пользуюсь телефоном, потому что заплатила за него, а значит, те самые люди смогут в свою очередь тоже покупать товары, которые им нужны.

– Ладно, я понял, зачем нужен обмен при разделении труда, но как от обмена зависят изобретения?

– Никто не будет вкладывать средства и усилия в разработку чего-то нового только для личного использования. Изобретателям нужны рынки – чтобы вознаграждать их труд и предоставлять все необходимое для жизни. Но инновации и обмен – не единственная движущая сила огромного роста производительности и последовавшего за ним процветания. Еще повлиял так называемый демографический переход. Помнишь Мальтуса?

– Чем больше людей, тем больше страданий и голода, так?

– Да, его. Увеличить производительность – хорошо, только общий уровень жизни не улучшится, если население страны будет расти быстрее, чем объем производства. А на ранних стадиях промышленной революции численность населения резко возросла. В Англии 1810 года женщина детородного возраста могла иметь пять-шесть детей. Но к концу XIX века рождаемость упала, и к 1930 году у каждой женщины в среднем было по двое детей. С тех пор произошло несколько скачков рождаемости, но в наши дни детей в семье в среднем меньше двух.

– Почему? Растить детей дорого, но тогда напрашивается вывод: чем люди богаче, тем больше должно быть потомства.

– Объяснений много. На ферме детям всегда найдется занятие: кормить цыплят, прогонять ворон с поля. В городской среде дети уже не так полезны. По мере того как улучшаются условия жизни, родители все меньше беспокоятся о том, что дети могут умереть от болезней и голода, поэтому рождаемость снижается. Все выше ценится образование, как следствие – воспитание ребенка становится еще дороже. Кроме того, статус женщин тоже меняется, их все больше ценят как работников, и у них меньше времени остается на воспитание детей.

– И это ведь хорошо, правда?

– В целом да. Однако возникают новые задачи. Меньше детей – значит, меньше будущих работников. Люди живут дольше, и о стариках нужно заботиться. В настоящее время почти во всех развитых странах уровень рождаемости упал значительно ниже уровня воспроизводства. Эти проблемы, безусловно, нельзя назвать неразрешимыми, но потребуется некоторая изобретательность, и решение, вероятно, будет связано с миграцией населения из развивающихся стран в развитые. Я по-прежнему убеждена, что рынок будет ключом к решению, поскольку он позволяет создать рабочие места для тех, кто готов работать. Об этом мы поговорим позже, когда речь пойдет о глобализации.

– Итак, можем ли мы без твоих обычных оговорок назвать промышленную революцию благом?

– Можем. Хотя на увеличение доходов у простых людей потребовалось время. В течение двух-трех поколений ситуация не улучшалась, а для некоторых, возможно, значительно усугубилась. Переходный период стал для многих жестоким испытанием. Историк экономики Арнольд Тойнби (1852–1883) подсчитал, что в 1840 году заработная плата рабочего составляла восемь шиллингов в неделю, – на шесть шиллингов меньше, чем необходимо на удовлетворение самых важных жизненных потребностей. Разницу обычно компенсировали, отправляя на работу жену и детей. К 1870 году условия труда стали улучшаться. Заработная плата подскочила настолько, что могла покрыть и даже превысить затраты на питание и проживание. Количество рабочих часов, пусть и медленно, тоже начало сокращаться. Увы, эффект ни в коем случае не был равномерным. Появление паровых ткацких станков, о которых мы говорили, довело до нищеты ткачей, работавших вручную. В конце концов, однако, цель была достигнута.

Мы уже довольно долго бродили по кладбищу, то и дело останавливаясь, чтобы полюбоваться памятником или мрачно-готическим мавзолеем. Монти, похоже, начал уставать.

– Нельзя ли и нам поскорее достичь цели?

– Можно. Сейчас мы повернем назад, но по дороге увидим одну из самых известных в мире могил.

Часть вторая

Маркс и революция, которой не было

В начале нашей прогулки я описала промышленную революцию как переход от сельского хозяйства к промышленному производству, и здесь нужно добавить, что для участвовавших в ней людей это означало переход от поля к фабрике. Условия труда на фабриках были тяжелыми, а работникам приходилось долго осваиваться в новых условиях. Многие яростно сопротивлялись изменениям – ломали машины, сжигали ненавистные фабрики и мастерские.

Впрочем, в трущобах, где жили люди, было еще хуже, чем на фабриках. Средняя продолжительность жизни в Манчестере в начале XIX века составляла семнадцать лет. Нищета достигла невообразимых масштабов. В отчете об условиях в Глазго в 1839 году описывались узкие улочки, вьющиеся вокруг вонючих навозных куч, голые комнаты, в которых ютились пятнадцать, а то и двадцать человек, и далеко не все из них могли позволить себе одежду. Историки утверждают, что нищета в городе была не более жестокой, чем раньше в деревне, просто она стала более заметной. Общественность проявляла к беднякам все больше сочувствия. Благодаря этому, а также профсоюзам и другим массовым движениям политики начали принимать законы, ограничивающие рабочее время и детский труд. Оба фактора уменьшили предложение рабочей силы, что, в свою очередь, привело к росту заработной платы. Постепенно развивалось и избирательное право, хотя мужчины старше двадцати одного года получили возможность голосовать только в 1918 году (а женщины – в 1928-м).

Однако многим поэтапных реформ было недостаточно – они хотели революции. Авторы «Манифеста Коммунистической партии» (1848) провозглашали: «Пусть господствующие классы содрогаются перед Коммунистической Революцией. Пролетариям нечего в ней терять, кроме своих цепей. Приобретут же они весь мир».

Как раз в это время мы подошли к могиле Маркса (1818–1883) и увидели его величественный бюст, установленный высоко на мраморном постаменте.

– Вот он, Монти. Ну, хотя бы памятник ему. Не совсем экономист, скорее философ, вот только его идеи повлияли на XX век сильнее, чем мысли любого другого экономиста. От его имени порой творились величайшие преступления, хотя трагическая ирония в том, что экономическая философия Маркса основана на вере в лучшие человеческие черты и на самых благих намерениях. В то же время рыночная система, которая принимает как должное людские жадность и эгоизм, привела к гораздо более позитивным результатам. Видишь, что написано на постаменте?

– Нет, я собака. Я не умею читать.

– Да, точно. Ты такой смышленый, что я все время забываю. Здесь цитата Маркса: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его»[14]. И в изменениях он как раз очень преуспел. На протяжении большей части XX века по крайней мере четверо из каждых десяти человек в нашем мире жили при правительствах, которые считали себя марксистскими. На прошлой прогулке мы говорили об Адаме Смите, Мальтусе и Рикардо – все они по-своему заботились о бедственном положении рабочего человека. Однако, даже несмотря на итоги Великой французской революции, они не допускали и мысли о том, что страдающие классы могут дать отпор. Что ж, Маркс собирался это изменить[15].

– Хорошо, расскажи мне подробнее. Когда он жил?

– Маркс родился в Германии в 1818 году, но большую часть своей жизни провел в изгнании в Англии. Двумя его самыми известными работами были «Манифест Коммунистической партии» (1848), написанный вместе с давним другом и соавтором Фридрихом Энгельсом, и «Капитал» (1867–1894). Маркс поставил под сомнение экономическую «науку», которая, как он утверждал, лишь предполагает наличие таких понятий, как частная собственность и система конкурентных рынков, а не подвергает их сомнению. Он видел в капиталистической системе конфликт, присущий ей по природе, – конфликт, неизбежно ведущий к революции. С точки зрения Маркса, современное общество делилось по классовому признаку, каждый класс определялся его отношением к средствам производства. Класс капиталистов владел фабриками, мельницами, рудниками и кузницами. Рабочий владел только своим трудом. Капиталисты этот труд покупали. Богатство их, в свою очередь, возникало из разницы между оплатой наемного труда и стоимостью того, что производят рабочие. Давай представим, что я владелец фабрики по производству цепей для наказания непослушных собак.

– А ты подкручиваешь воображаемые усы?

– Вероятно.

– Значит, ты превратилась в Злого Капиталиста, да?

– Попробую призвать на помощь Философа – это больше его область, чем моя. Итак, попробуем добавить конкретики. Естественно, я хочу получить приличную прибыль от продажи цепей. Я так или иначе несу издержки на материалы. Я мало что могу с этим поделать – разве что поощрять политиков, представляющих мой класс, к расширению Империи, чтобы мы получили доступ к резине, железу и прочим ресурсам. Помимо материалов, другие затраты – заработная плата тех, кто трудится в моих мастерских. Чем меньше я им плачу, тем больше моя прибыль. А еще я применю один метод, идею которого Маркс позаимствовал у Смита и Рикардо. Стоимость материалов для цепи составляет 1 фунт стерлингов. Мой рабочий делает десять цепей в час, так что мне пришлось потратить 10 фунтов на материалы. Допустим, я щедрая и люблю простоту в расчетах, так что плачу работнику 10 фунтов в час. Цепи я продаю по 10 фунтов за штуку. Итак, за час я заплатила 20 фунтов и заработала 100 фунтов. Значит, прибыль составила 80 фунтов стерлингов.

– Неплохо.

– Есть подводные камни. Маркс – сложный мыслитель, чьи работы охватывают историю, философию и психологию, а также экономику, так что наш пример очень упрощенный. Можно запросто провести целую серию прогулок на тему «Как натаскать вашу собаку по марксизму». Однако мы должны обсудить гораздо больше тем. Даже тот, кто ни в малейшей степени не считает себя марксистом, может понять, насколько ценны труды Маркса, показывающие реальность капитализма в XIX веке. В своих работах он подробно описывал ужасы, происходящие на фабриках, а сами описания по большей части брал из правительственных публикаций. Самая впечатляющая часть «Капитала» – описание «рабочего дня», которое ярко демонстрирует цену суровых условий труда не только для взрослых, но и маленьких детей.

Маркс утверждал, что капитализм порабощает рабочих. Единственным существенным различием между капитализмом и рабовладельческим обществом он называл способ извлечения прибавочной стоимости из рабочего. Рабочие считались свободными людьми, но на самом деле вынуждены были принять условия, предлагаемые капиталистом, или умереть с голоду. Другого выбора им не оставалось. Не потому, что капиталисты жестоки или жадны (хотя некоторые такими и были), а потому, что законы конкуренции сковывают капиталистов не меньше, чем рабочих.

– Хм… Что ж, убедительно. Думаю, я мог бы стать марксистом… Или… знаешь кем? Гавксистом!

– Ну и шуточки у тебя.

– Так Маркс придумал выход из плена страданий и эксплуатации?

– Он отверг идею постепенных реформ и не считал, что участь рабочих можно облегчить за счет высокой заработной платы или постепенного улучшения условий, которые, по его мнению, будут «не чем иным, как чуть более щедрой подачкой рабам». Он предлагал радикальное преобразование, начиная с общего владения землей и средствами производства. Маркс считал, что по иронии судьбы капитализм облегчит переход к новой формации: богатства уже сосредоточены в руках немногих, поэтому рабочему классу нужно лишь забрать все у тех, кто на рабочих и нажился. Впрочем, Маркс почти не пишет о том, как мог бы выглядеть коммунизм на практике. Однако он ясно дает понять: частная собственность унизительна, а цель всей нашей истории – освобождение человечества. По его мнению, если заменить частную собственность на общественную и по-новому организовать средства производства, то жадность и зависть исчезнут. А так как индивидуальные интересы тогда приравнялись бы к интересам общества, люди добровольно сотрудничали бы друг с другом, и отпала бы необходимость в государстве, каким мы его знаем.

– Не слишком ли оптимистично?

– Возможно. Неспособность Маркса даже набросать новую форму общества создала большие проблемы для его последователей. Если мы больше не будем использовать рынки, как выполнять сложную работу? Кто будет чистить канализацию, добывать уголь или собирать мусор? Получится ли заменить чрезвычайно сложную сеть торговли, благодаря которой мы получаем еду, одежду и другие предметы первой необходимости, какой-то спонтанной организацией местных жителей без принуждения, без денежных стимулов, без иерархии?

Тем не менее Маркс блестяще разбирался в аспектах безжалостной капиталистической системы, в том числе в худших. Он продемонстрировал, что «свободный труд» гораздо менее свободен, чем кажется; что частная собственность и рынки – это не естественный порядок вещей, а созданная людьми система и что мы должны задаться вопросом: кто в итоге выигрывает, а кто проигрывает?

– Почему же не произошла революция, предсказанная Марксом?

– Она произошла – хоть и не там и не тогда, когда он предполагал. Маркс считал, что революция наиболее вероятна в развитом капиталистическом обществе, где капитализм находится в упадке и требует перемен, но также и там, где рабочие достигнут определенной степени просвещения и осознания собственной силы. А на самом деле революция случилась сначала в наименее развитой части Европы. Есть много предположений, почему так произошло. Сыграл свою роль колониализм: западные экономики эксплуатировали развивающиеся страны, поэтому могли позволить себе немного лучше относиться к наемным работникам в пределах собственных государств. Конкуренция во многих отраслях, особенно в тех, где на рынках доминирует несколько крупных фирм, оказалась менее жестока, чем ожидал Маркс, – крупные фирмы могут использовать свою власть, чтобы лучше платить работникам. Возможно, наиболее важным фактором стало то, что государство, которое Маркс отвергал как представителя интересов только правящего класса, все чаще проводило реформы, дающие больше прав рабочим. Таким образом капиталистические демократии смогли найти стабильный компромисс между прибылью и благосостоянием[16]. Следовательно, никакой революции и никакого берета Че Гевары для Философа.

– Мы закончили с Марксом и революцией?

– Да, остался лишь еще один нюанс. Маркс твердо верил, что его система научна, что он открывает законы человеческой истории, которые позволят предсказать будущее мира. На самом деле наиболее актуальная часть его работ – ранние гуманистические сочинения, в которых он не искал научных законов, а с осуждением описывал несправедливость и жестокость капиталистического государства и его деспотического правительства. Другие экономисты – возможно, с большим успехом – тоже пытались поставить этот вопрос на научную основу. Ключевой фигурой здесь стал Альфред Маршалл (1842–1924), один из основателей школы неоклассической экономики. Его цель состояла в том, чтобы привить экономике любовь к точным цифрам; использовать чистый, яркий свет математики, чтобы пробиться сквозь густой мрак экономической деятельности человека.

– Ну вот, а ты говорила, что экономика – это про людей, принимающих решения. Судя по моему опыту, наукой там и не пахнет. Сколько раз ты отправляла Философа за хлебом и молоком, а он возвращался с пивом и чипсами? Ни малейшего проблеска «чистого, яркого света математики».

– Маршалл признавал, что не существует экономических законов таких же точных, как в физике и химии. Экономика изучает человеческое поведение, а мы никогда не можем точно предсказать поступки людей. Тем не менее он утверждал, что нам следует, по крайней мере, стараться подходить к экономическим вопросам с максимальной строгостью. С этой целью экономическая наука служит для «составления предельно продуманных оценок тенденций человеческого поведения или предварительных его законов»[17][18].

– Значит, вы не можете точно предсказать поведение людей, поэтому пытаетесь хотя бы сделать оценки того, как люди будут себя вести с большей или меньшей вероятностью?

– Верно. Маршалл приводил в пример приливы. Мы знаем, что прилив и отлив случаются дважды в день. Что в новолуние и полнолуние будут сильные приливы. Мы можем заранее рассчитать, когда прилив будет самым высоким и где примерно достигнет максимума. Однако никто не в силах предсказать с точностью до дюйма, как высоко вода поднимется на Брайтон-Бич в определенный час в определенный день. Вот чего Маршалл ожидал от экономистов – установить законы или формулировки, которые позволят с какой-то вероятностью прогнозировать поступки людей в различных ситуациях.

Маршалл радикально изменил изучение экономики. Его «Принципы экономической науки» (1890) в течение многих лет были образцовым учебником для первокурсников. Книга, полная диаграмм и уравнений, производит впечатление научной строгости. Именно Маршалл придумал всем известный график спроса и предложения. А кроме того, он ввел ключевые принципы маржинализма и эластичности, о которых мы побеседуем позже.

Тем не менее Маршалл не хотел, чтобы идеи утонули в цифрах, и очень старался сделать свою книгу понятной для неспециалиста (или даже собаки). Он остроумно резюмировал свой подход в шести пунктах:

1. Используй математику как средство записи, а не как двигатель исследования.

2. Держись за нее до конца.

3. Изложи простыми словами.

4. Затем проиллюстрируй примерами из реальной жизни.

5. Убери всю математику.

6. Если не получается п. 4, пропусти п. 3. Я так часто делаю[19].

– И в итоге он преуспел? Является ли экономика наукой?

– Экономика изучает человеческое поведение, а люди, как и сказал Маршалл, непостоянны и непредсказуемы. Они не следуют простым законам, как падающие яблоки. Значит, есть основания утверждать, что экономика научна, и вместе с тем можно сделать вывод, что научной она не может быть никогда. Несомненно, время от времени экономисты сыплют градом уравнений, которые больше напускают тумана, чем проливают свет. Для этого торжественного надевания белого лабораторного халата даже появился термин – «зависть к физике»[20]. Впрочем, я поддерживаю убеждение Маршалла в том, что расчеты не бесполезны и что трудности в поиске объективных законов стоят затраченных усилий. Как выразился Оруэлл, лучше полбуханки хлеба, чем ничего, а то, что мы не все понимаем, не означает, что мы не понимаем ничего.

Я посмотрела на Монти. Он едва держался на своих маленьких лапках. Я нагнулась и подхватила его на руки.

– Поедем-ка домой на этом автобусе. На сегодня истории достаточно. Дальше мы сосредоточимся на том, как сейчас на практике используют экономику, как она влияет на нашу жизнь и как числа, столь любимые Маршаллом, помогают понять силы, формирующие наше общество.

Прогулка четвертая

Рынки: кто отвечает за снабжение Лондона хлебом?

Поговорим о пользе рынков. Как экономисты создают упрощенную модель (хорошего) рынка. Когда в работе рынков появляются сбои (пузыри, биткойн, паника с туалетной бумагой). Как рынки уравновешивают спрос и предложение. Когда результаты работы рынков считаются хорошими. И в каких случаях все может пойти наперекосяк.

На этот раз было решено не идти в парк, а прогуляться по улочкам Вест-Хэмпстеда. Когда мы только сюда переехали, почти тридцать лет назад, главная улица представляла собой череду полезных, хоть и довольно старомодных магазинчиков: мясной, рыбный, бакалейный и даже небольшой музыкальный. Теперь здесь одни кафе и секонд-хенды, не считая пары маникюрных салонов и парикмахерской для разнообразия. Зато появился книжный магазин, так что мы должны благодарить судьбу за небольшие подарки. К тому же тут все равно очень красиво, особенно под яркими лучами солнца. Интересный факт: до появления метро этот район назывался Вест-Энд, и главная улица до сих пор называется Вест-Энд-лейн. Когда была построена станция новой линии Метропо́литен, стало ясно, что многие пассажиры будут путать этот Вест-Энд с тем, где сосредоточены лондонские театры, и название изменили на Вест-Хэмпстед.

– Ладно, Монти, – заговорила я, когда он начал с интересом и тревогой поглядывать на черные мешки с мусором, лежащие у дороги, – думаю, мы наконец готовы побеседовать о свеженькой и хрустящей современной экономике. Но прежде давай быстро подведем итоги. Мы обсудили три основных способа, которыми общество решает экономические проблемы: традиции, командное управление и рынки. Еще мы говорили о том, как развитие рыночной системы, при которой возможна специализация труда и товарный обмен, привело к огромному росту производительности и инновациям. И во время прошлой прогулки речь шла о промышленной революции, приведшей к небывалому ранее скачку уровня жизни (вспомни мертвого клоуна). Тем не менее, как писал Маркс, эти приобретения стоили дорого, а оплачивались исключительно бедняками. Темная сторона промышленной революции породила коммунизм, который в конечном итоге оказался неудачным экономическим экспериментом. Однако реакцией на него стало, кроме прочего, «изобретение» экономики как науки о рынках. Мы с тобой видели, как экономика перешла от моральной философии (Адам Смит) к более формализованной науке о том, как работают рынки (Маршалл).

– Что же будет сегодня? (Монти наконец отвлекся от блаженного вдыхания мусорных ароматов.)

– В качестве аперитива – разговор о том, как экономисты моделируют рыночное поведение, а затем основное блюдо – мы выясним, как объединенные силы спроса и предложения определяют цену и количество товара.

– Ты уже не в первый раз упоминаешь какое-то моделирование. Я так понимаю, речь не о фигурках персонажей из игр, которые собирал Габриэль…

– Экономисты под моделированием имеют в виду упрощение реальности, устранение отвлекающих факторов, чтобы оставить только значимое ядро. Иногда упрощают все до того, что кажется, будто теряется связь с действительностью. Однако отсутствие реализма не обязательно плохо. То, что происходит в экономике, чрезвычайно запутанно и сложно и является результатом миллионов действий и взаимодействий. Чтобы хотя бы начать понимать общую картину, нужно каким-то образом все упростить. Можешь считать экономические модели картой лондонского метро. Реальность – сотни километров извилистых путей – упрощена, чтобы дать тебе лишь необходимую информацию: количество остановок между станциями и примерное направление.

– Понял. Наверное…

– Теперь давай представим: экономист пытается узнать, как работает рынок в отношении определенного товара или продукта. Скажем, это…

– Милые песики вроде меня?

– Хорошо. Желая исследовать рынок милых песиков, экономисты строят гипотетическую модель того, что они называют рынком совершенной конкуренции. Она демонстрирует поведение рынка, на котором свободной конкуренции ничто не мешает. Они также предполагают, что все товары, которые продаются и покупаются, одинаковы. Итак, в нашем примере все собаки будут такими же милыми и симпатичными, как ты.

– Это же невозможно!

– Не забывай, мы лишь строим гипотезу. Еще экономисты предполагают, что есть много покупателей и много продавцов и что ни один из них не настолько влиятелен, чтобы в одиночку определять спрос и предложение. В рамках модели люди действуют рационально и выбирают то, что принесет наибольшую выгоду. Также будем считать, что внешних эффектов нет.

– В каком смысле?

– Я имею в виду отсутствие положительного или отрицательного влияния на людей, которые не участвуют в обмене. Не волнуйся, мы чуть позже разберемся во всех деталях. Наконец, последнее допущение – покупатели и продавцы отчетливо понимают, что они получат и сколько это стоит.

– Не много ли предположений? Я слышал, как ты говорила Гейбу и Рози, что надо не предполагать, а предлагать и располагать.

– Такое количество предположений, кажется, уводит нас далеко от реальности. Однако на расстоянии мы обретаем перспективу и ясность. Помнишь про карту метро? Если бы на ней изображалась реальность в виде сотен извилистых беспорядочных линий, ориентироваться стало бы куда сложнее.

– Хорошо, пусть так. И что же говорит нам упрощенная модель совершенного конкурентного рынка милых песиков?

– Сначала давай взглянем на рынок с точки зрения покупателя или, как говорят экономисты, со стороны спроса. Центральная идея экономики состоит в том, что люди реагируют на финансовые стимулы. Если цена упадет, покупатели захотят приобрести больше. По мере того как милые щенки дешевеют, люди больше склонны их покупать.

С точки зрения продавца или со стороны предложения логично, что по мере роста цены желание продавать увеличивается. Получая за щенка сто фунтов, я, скорее всего, не захочу работать на износ, чтобы доставить его на рынок. А вот за тысячу я буду лезть из кожи вон.

– Пока никаких откровений я не услышал.

– Нет, но я лишь сделала вступление. Сейчас перейду к важному выводу – надеюсь, ты ничего не пропустишь.

– Я весь внимание!

– Итак, барабанная дробь: экономика предсказывает, что цена товара – в данном случае милого маленького щенка – склонна устанавливаться в точке, где спрос равен предложению. Это называется равновесием.

– Не уверен, что это достойно барабанной дроби. Объяснишь подробнее?

– Да уж, на некоторых трудно произвести впечатление. В общем, тенденция говорит о том, что существует динамическая связь между объемом спроса, объемом предложения и ценой. Если спрос на щенков возрастет, на то же самое количество щенков станет больше покупателей и, при прочих равных условиях, цена вырастет. Так и случилось во время пандемии. Многие застряли дома и решили, что им нужны собаки-компаньоны, спрос резко вырос, а цена на желанных щенков увеличилась более чем в два раза.

– Меня не радует идея наживы за счет моих собратьев. Можно не травить мне душу и взять другой пример?

– Хорошо, давай возьмем вместо щенков корм для собак. Представь, что по какой-то причине цена на корм временно превысила точку равновесия, в которой спрос равен предложению. При такой высокой цене продавцов больше, чем покупателей. Тогда на рынке будет избыток собачьего корма, склады переполнятся. В конце концов продавцы начнут устанавливать цены ниже, чем у конкурентов, лишь бы избавиться от избытка пачек и банок. Цена будет падать до тех пор, пока, как ты уже наверняка догадался, не достигнет равновесия, при котором объем спроса равен объему предложения.

А теперь представь обратное. Цена находится ниже точки, в которой объем спроса равен объему предложения. Корм стоит дешево, поэтому владельцы собак спешат им запастись. Теперь слишком много людей набрасываются на слишком маленькие запасы товара. Возникнет нехватка, и продавцы начнут…

– Повышать цены.

– До каких пор?

– Пока не достигнут точки равновесия.

– Отлично! Теперь ты настоящий экономист. Главная прелесть в том, что система регулируется сама собой. Если цены растут, увеличивая прибыль, то со временем продавцы начнут производить больше этого товара. Если цены упадут, то продавцам будет выгоднее переключиться на другие товары. Это и есть модель естественной саморегулирующейся системы спроса и предложения Адама Смита, знакомая любому первокурснику с экономического факультета.

Еще важно заметить, что экономисты описывают такие рынки как эффективные. Если рынки эффективны, покупателям не приходится стоять в очереди за желанной вещью, а у продавцов не возникает излишков, лежащих на полках. Тем не менее мы не ожидаем, что результат будет всегда справедливым, а экономисты, разумеется, не считают неприемлемым или невозможным какое-либо вмешательство.

Описанный нами принцип часто называют законом спроса и предложения, хотя на самом деле это два отдельных закона: закон спроса, который гласит, что при более высоких ценах покупатели будут приобретать меньше экономических благ; и закон предложения, который гласит, что при более высоких ценах продавцы будут предлагать больше экономических благ.

Адам Смит, как известно, боролся с немного непонятной на первый взгляд идеей, согласно которой цена возникает не из действительной стоимости вещи, а из взаимодействия спроса и предложения. Он приводил в пример бриллианты. Почему мы так высоко ценим бриллианты, а не воду? Здравый смысл подсказывает обратную логику. Вода необходима для жизни, а драгоценные камни – лишь красивые побрякушки. Если очень упростить, то ответ заключается в том, что есть много людей, готовых платить большие деньги за бриллианты, а предложение очень ограниченно. Напротив, вода жизненно необходима, однако предложение (на данный момент) намного превышает спрос и вода чрезвычайно дешева. Для экономиста цена товара является функцией спроса на него (сколько мы готовы заплатить) и его предложения (насколько широким и по какой цене оно может быть). Здесь стоит подчеркнуть, что экономика не занимается моральной стороной вопроса. Для экономистов действительная стоимость товара не имеет значения. Цена товара – это его меновая стоимость.

– А у меня есть шанс получить ошейник с бриллиантами?

– Не слишком ли вычурно для тебя, старичок?

– Кто сказал, что он для меня? Недалеко от нас поселилась семья с пекинесом…

– Ты про Пенелопу?

– Возможно. Я не расслышал, как ее зовут…

– Вряд ли бриллиантовые ожерелья – или ошейники – будут хорошим примером. Давай возьмем что-нибудь другое. Посмотрим, как работают два разных рынка такси. Лондон славится черными кебами. Они безопасны, удобны, и водители знают весь Лондон так же хорошо, как ты знаешь фонарные столбы на нашей улице. Однако стоимость поездки не гибкая. Есть установленный тариф, и платить в любом случае приходится по нему. Это пример рынка, который мало похож на модель совершенной конкуренции. Черные кебы стоят чуть больше в выходные, праздничные дни и по вечерам, а в остальном цена фиксированная. Значит, часто бывает нехватка машин, а иногда поймать черное такси почти невозможно. До пандемии COVID-19 поймать машину, выйдя из паба поздно ночью, было равносильно выигрышу в лотерею. А в другое время такси со скучающими водителями стояли вдоль улиц рядами, потому что их оказывалось намного больше, чем пассажиров.

А вот Uber устроен совершенно по-другому. В приложении действует сложный алгоритм, который позволяет повышать стоимость поездки в случае нехватки водителей. Цель их ценообразования – найти «равновесную» цену, которая связывает спрос пассажиров с предложением водителей. Такой принцип прекрасно работает. Одним из последствий становятся большие скачки цен. Когда спрос на такси растет, растут и цены. Это (редкий) пример реального рынка, очень похожего на гипотетическую модель совершенной конкуренции.

– Кажется, Философ говорил про Uber что-то плохое – вроде бы там эксплуатировали работников…

– Верно подметил, Монти. Философ на этот раз не ошибался. Uber и в самом деле есть за что критиковать. Пассажиры могли бы дешевле добираться из паба домой, а для водителей картина менее радужная. Долгое время в Uber утверждали, что водители работают не по найму. Компания таким образом минимизировала налоги, зато водители не получали отпускных выплат, больничных или пенсий[21]. Однако я повторю: предлагая модель совершенной конкуренции, экономисты вовсе не утверждают, что именно так должны выглядеть все рынки. Вполне возможно, в каких-то случаях схема окажется вообще не жизнеспособной. Они только задаются вопросом: помогает ли эта модель понять что-нибудь о силах спроса и предложения, лежащих в основе экономики?

– Хм… Кажется, я понимаю. И все же вы, люди, существа непостоянные, разве вы не требуете перемен постоянно? Помнишь, как Философ сел на какую-то странную диету и месяц питался одними кукурузными хлопьями? И когда вы оба устраиваете «сухой январь», полагаю, тем самым наносите удар по винным магазинам в Вест-Хэмпстеде.

– Да ты нахал! Если спрос (или предложение) изменится, то мы увидим – на рынке с гибкими ценами – изменение цены и количества. Весной 2020 года, во время пандемии COVID-19, наблюдалось множество примеров. Внезапно по какой-то причине люди решили запасаться туалетной бумагой.

– Неужели они думали, что во время апокалипсиса главной проблемой станет грязный зад?

– Да, история с туалетной бумагой вышла странная. Однако пандемия вызвала неожиданный рост спроса на различные товары. На маски для лица, гель для рук, лекарства, продукты длительного хранения и даже собак. В некоторых случаях продавцы значительно подняли цены. Людям это не понравилось, и власти иногда вмешивались, чтобы предотвратить «взвинчивание цен». В Нью-Йорке оштрафовали магазины, завысившие цены на дезинфицирующие и моющие средства для рук. В других случаях цены не менялись, а товара попросту не хватало, и многие магазины ввели карточную систему. Обе эти реакции (повышение цен или нормирование, чтобы справиться с нехваткой) в точности демонстрируют работу упрощенной модели рынка.

И последний термин, с которым я хочу тебя познакомить, – эластичность. Помнишь, с чего мы начали? Мы ожидаем, что товар с высокой ценой люди будут покупать меньше, а дешевый товар – больше. Вопрос в том, насколько покупатели чувствительны к изменениям цен. Чтобы описать эту чувствительность к цене, Маршалл придумал термин «эластичность». Мы называем спрос эластичным, когда он очень чувствителен к изменениям цены, и неэластичным, когда спрос мало реагирует на изменения цены. Мы еще поговорим об этом во время следующей прогулки, которая будет посвящена тому, как люди реагируют на стимулы, а пока просто запомни, что эластичность – это норма: если цена растет, спрос падает.

– Ладно, запомнил – вроде бы. Рынки хитро устроены. Цена чаще всего устанавливается в точке, где спрос равен предложению. Вслед за спросом или предложением меняются и цены или доступность товара, а эластичность покажет, насколько изменится цена. Всегда ли рынки так работают?

– Все, что мы обсуждали раньше, касается, так сказать, хорошего рынка. Однако, как и в случае с собаками, детьми и философами, не все рынки работают хорошо. В частности, рынки активов могут быть… странными.

– Активов?

– Это вещи, которые мы покупаем не для потребления, как мороженое, а для того, чтобы сохранить или перепродать, или же в качестве инвестиции.

– Понятно. Как кость, которую я не грызу, а закапываю.

– Вроде того. Если ты покупаешь вещь для собственного использования, то рост цен, как правило, снижает спрос. С другой стороны, если покупаешь что-то в качестве актива, ситуация иная. Если ты решишь, что высокая цена сегодня сигнализирует о еще большем повышении цены завтра, это может стать самосбывающимся пророчеством, и ты окажешься в пузыре. По крайней мере, на время. Но в конце концов пузырь лопнет.

– Пузырь? Кому не угодили мыльные пузыри?

– Пузырь – это когда рынок сходит с ума не из-за действительно ценного товара, а потому, что покупатели поддаются ажиотажу и отчаянно пытаются запрыгнуть в последний вагон поезда.

– Теперь вагоны? Я уже запутался в метафорах…

– Хорошо, приведу пару примеров. Первым пузырем в истории стало повальное увлечение тюльпанами в Голландии в начале XVII века. Некоторые редкие тюльпаны продавались дороже особняка в Амстердаме[22]. Совсем недавно, в конце 1990-х, мы наблюдали так называемый пузырь доткомов, когда акции технологических компаний резко выросли в цене, а затем в 2000 году почти так же внезапно рухнули. Такова суть пузыря – рано или поздно он лопается. Еще один пример – пузырь на рынке жилья в США в 2007 году: экспоненциальный рост, за которым последовал резкий обвал. Многие думают, что следующим пузырем будет биткойн (хотя сейчас хватает и других виртуальных валют). Роберт Джеймс Шиллер, лауреат Нобелевской премии по экономике, прославившийся предсказанием новых пузырей, считает биткойн не более чем примером коллективной иррациональности. Шиллер сравнивает пузыри с массовым психозом и утверждает, что их, как и психическое заболевание, лучше всего определять по списку симптомов. Его контрольный список для пузыря включает в себя такие этапы:

• цены стремительно растут;

• люди делятся доводами, оправдывая повышение цен;

• люди рассказывают друг другу о том, сколько они зарабатывают;

• люди завидуют тем, кто оказался «в деле», и жалеют о том, что не сделали этого сами.

– Ничего себе! Еще недавно ты говорила, что благодаря рынкам мы все такие богатые, рассказывала об идеальных рынках и все такое. А потом вдруг – пузыри. Я, конечно, собака, и деньги в моей жизни не играют большой роли, но история про тюльпаны совсем уж невероятная. Рынки все-таки великие мудрецы или идиоты?

– Иногда рынки работают хорошо, иногда плохо. Хитрость в том, чтобы понять, как именно они работают, и улучшить экономическую систему. Однако на рынках активов бывают периоды массового заблуждения.

– Значит, иногда рынок сходит с ума. Разве не напрашивается вывод, что лучше придумать какую-то другую систему? Что-то разумное и рациональное?

– Главный альтернативный вариант уже опробован – централизованное планирование.

– О, мы же его обсуждали на второй прогулке, да?

– Верно.

– Я как раз думал о нем. Разве не будет лучше назначить кого-то умного и ответственного за планирование такой важной штуки, как экономика?

– В некотором смысле звучит заманчиво. На первый взгляд рынки кажутся очень анархичным способом организации. И не очевидно, почему система, основанная на том, что каждый пытается заключить выгодную для себя сделку, удачнее централизованного планирования. Есть хорошая история о советском чиновнике, посетившем Лондон в 1960-х годах. Он спросил: «Кто отвечает за снабжение Лондона хлебом?» Ему, конечно, ответили, что никто не отвечает.

Должно ли это нас беспокоить? В общем, нет. С хлебом в Лондоне проблем нет. Во время пандемии был период, когда система действительно дала сбой, и в дело вмешалось правительство. Однако магазины довольно быстро наладили поставки. Думаю, на примерах будет понятнее.

Едва ли существует страна, которая использует рынки меньше, чем Северная Корея. И поскольку Северная Корея отделилась в 1945 году от Южной, у нас перед глазами есть образец, с которым ее можно сравнивать. До Второй мировой войны оба региона были схожи по экономическому развитию. Но к 2017 году ВВП на душу населения составлял около 32 000 долларов США в Южной Корее и менее 2000 долларов США в Северной Корее. (Насчет ВВП не волнуйся, мы подробно о нем поговорим на другой прогулке… А пока просто считай его критерием для оценки благосостояния.) Хотя деньги – еще не вся экономика, ВВП, по крайней мере до определенного уровня, соотносится с качеством жизни.

Еще можно вспомнить про Восточную и Западную Германию. После Второй мировой войны Германия разделилась на две различные экономические системы: капитализм в Западной и централизованное управление в Восточной. Раньше в двух странах был примерно одинаковый уровень жизни и общий язык, культура и капиталистическая экономика. Снова естественным образом получился эксперимент по сравнению централизованного планирования с экономикой, которая гораздо больше использовала рынки. В 1989 году, когда пала Берлинская стена, ВВП Восточной Германии на душу населения составлял менее половины ВВП Западной Германии.

– Хорошо, допустим, что ты права и свободные рынки ведут к более быстрому экономическому росту, чем плановая экономика. Как это объяснить?

– Одним из самых известных поборников свободного рынка был австрийский экономист Фридрих Хайек. Я его уже упоминала. Как правило, люди утверждают, что плановая экономика не работает из-за проблем с мотивацией. Зачем напрягаться, если все в любом случае получают примерно одинаково на закрытие основных потребностей? Хайек указал на менее очевидную проблему командной экономики. Он утверждал, что цена – это сигнал, сообщающий, насколько товар редок. По мнению Хайека, именно эта информация теряется в централизованной системе. Он приводит в пример мелкого предпринимателя, размышляющего, использовать ли ему олово на своей фабрике. Предположим, по какой-то причине олова не хватает. Предпринимателю не нужно знать, почему возникла нехватка; ему достаточно знать, что олово немного подорожало и что он сэкономит деньги, если найдет материал на замену. И это маленькое решение быстро распространится по всей экономической системе, влияя не только на то, как люди используют олово, но и на то, как люди используют его заменитель или заменитель заменителя.

Даже если забыть об эффективности рынков, есть еще и моральный аспект. Рынки – это свобода. Экономисты вроде Хайека и Милтона Фридмана ценили то, что рынки дают людям возможность добровольно сотрудничать, а не диктуют голосом государственного бюрократа, как они могут или не могут действовать[23]. Свободные рынки сокращают область нашей жизни, подчиненную политической власти.

– Что ж, звучит очень красиво. А если у человека попросту не хватает денег, чтобы купить товар на рынке? Не такая уж это и свобода, я думаю.

– Ты хорошо подметил. Адам Смит прекрасно осознавал: разница в переговорной силе между землевладельцами и рабочими означает, что одна сторона получит больше выгоды от любой сделки. Такой обширной (и важной) теме мы в свое время уделим особое внимание. Давай пока остановимся на рынках.

– Буду ждать с нетерпением. Судя по твоим словам, рынки – это сплошь бабочки и цветочки. Неужели они всегда лучше других вариантов?

– Полное избавление от рынков сказалось бы весьма скверно (даже Северной Корее не удалось это сделать), хотя и они не идеальны. Во многих сферах жизни рынки не используются по уважительным причинам. Большинство взаимодействий между членами семьи и друзьями не связаны с рынком. Габриэлю и Рози не нужно покупать родительские услуги у нас с Философом. В некоторых случаях рынки вообще запрещены – например, когда дело касается незаконного оборота наркотиков и торговли человеческими органами. Наконец, даже самые ярые сторонники свободного рынка признают, что правительство играет очень важную роль в установлении системы правил, без которых рынки не могли бы существовать.

Рынки подходят не для всех ситуаций, здесь играют роль два фактора: вопрос справедливости и вопрос о том, удовлетворяются ли допущения, которые мы делали при моделировании рынка. О справедливости и неравенстве мы поговорим на другой прогулке. А вот если сделанные ранее предположения не совпадают с реальностью, то рынки будут работать хуже. Итак, Монти, ты можешь вспомнить, какие были допущения для совершенно конкурентного рынка?

– Да, без сомнений. Я внимательно слушал. Итак, первое предположение… Э-э… извини, но я все забыл.

– Не волнуйся. Мы уже почти у дома, давай посидим пять минут на этой скамейке, и я повторю основные пункты. Мы условились исходить из того, что люди сами определяют, в чем для них бо́льшая выгода. Всегда ли это так? Если люди не в состоянии делать «правильный» выбор в отношении покупок, то рынки не могут увеличить их благосостояние. Мы должны задаться главным вопросом: если не доверять людям принимать важные решения относительно своей жизни, то кому вообще это доверять? Я бы ответила так: даже если люди не всегда делают правильный выбор, альтернатива – выбранная чиновниками – может оказаться еще хуже. Как бы рационально ни действовало правительство, насаждая, к примеру, здоровое питание, следует ли принуждать человека делать то, чего он не хочет, пусть и для его же блага?

Еще одно предположение заключалось в том, что отдельные покупатели и продавцы малы по сравнению с размером рынка. И это важно, потому что ни один покупатель или продавец не может напрямую повлиять на рыночную цену. Однако в реальности часто бывает иначе. Одна из крайностей – монополия, когда одна компания полностью доминирует на рынке и может устанавливать любые цены, какие захочет. Например, уже упоминавшийся Uber обвиняют в использовании очень агрессивной тактики для вытеснения конкурентов с рынка. Еще одна компания, выбирающая жесткие методы, – Amazon. На заре интернета два школьных друга, Марк Лор и Винит Бхарара, создали сайт, через который продавали подгузники и другие детские товары молодым родителям, вечно страдающим от нехватки времени. Компании Amazon понравилась их бизнес-идея, и основателям поступило предложение купить у них сайт. Но они хотели остаться независимыми и продавать бизнес отказались. Затем Amazon снизила у себя цены на подгузники на 30 %. Каждый раз, когда менялись цены на Diapers.com, Amazon отвечала тем же. Крупная компания может позволить себе терять большие суммы денег в течение длительного времени. Победитель был определен еще до начала игры. В результате мучительных переговоров Amazon в конце концов купила Diapers.com[24].

– Как подло!

– Также я говорила, что идеальный рынок предполагает отсутствие внешних эффектов.

– Напомни мне, что за внешние эффекты?

– Это когда чья-то коммерческая или промышленная деятельность оказывает влияние на третьи стороны, но не отражается на рыночной цене. Классический пример – загрязнение природы. Думаю, ему мы посвятим отдельную прогулку. (См. восьмую прогулку.)

Последним нашим допущением была идеальная информированность: покупатели и продавцы знают цену и качество товара. Рынок, как правило, не дает должного эффекта, если информация недостоверна. Опять же, об этом поговорим позже. (См. девятую прогулку.)

Как видишь, Монти, все пункты можно подвергнуть сомнению. Вероятно, в реальном мире нет ни одного рынка, похожего на модель совершенной конкуренции из учебника. Впрочем, модель создается не ради реализма. Смысл ее в том, чтобы помочь нам изучить силы спроса и предложения, сосредоточить наше внимание на том, где рынки работают хорошо, где могут возникнуть проблемы и как их решить.

Бывает и более глубокая критика рынков. Есть мнение, что сами рынки нас развращают. Майкл Сэндел утверждает, что рынки плохи, поскольку из-за них люди воспринимают себя как отдельное «явление», в отрыве от остального общества, и не думают о последствиях своих действий. Экономика, построенная по принципу невмешательства, рассматривает каждого из нас как экономическую единицу, которая стремится только к достижению выгоды, – иными словами, как своего рода эгоистичного робота.

Кроме того, мы должны задать себе вопрос, является ли материальное богатство единственным мерилом благосостояния. Любовь, дружба, семья – все важнейшие части наших жизней трудно вписать в паутину коммерческих операций, из которой состоит рынок.

Тем не менее сейчас ключевая для нас идея заключается в том, что материальное богатство хоть и не полностью определяет нашу жизнь, но значительно влияет на многие другие вещи, которые мы ценим. Трудно быть счастливым, когда единственным источником тепла и света ночью становится костер из высушенного навоза, а ведь так по сей день живут миллионы людей во всем мире. И если рынки могут это исправить, то наш долг – изучить их и выгоды, которые они потенциально могут принести.

– Подожди, костры из навоза? Ты поэтому всегда берешь на прогулку пакетик?

– Нет, но Философу ничего не говори, иначе он точно попробует так сэкономить на электричестве.

Прогулка пятая

Бытовое поведение: не всегда можно получить желаемое, но если очень постараться…

Поговорим о том, как люди реагируют на стимулы. В мире ограниченных ресурсов нужно идти на компромиссы. Обсудим исключения из правил: товары Гиффена и товары Веблена. Исследуем, как увеличение дохода влияет на спрос на различные виды товаров (и Монти поймет, что он – предмет роскоши). И наконец обсудим, возможно, самое главное – как мы делаем выбор, когда дело касается самого ценного ресурса, то есть времени? Прав был Кейнс или нет?

Моросил дождь – хорошо для сада, но не для прогулок, так что мы с Монти расположились на диване. В силу почтенного возраста он, вероятно, и сам не жалует прогулки по лужам, хотя никогда в этом не признается.

– В чем не признается?

– Ни в чем. Я снова разговаривала сама с собой?

– Видимо, да. Итак, какая сегодня тема?

– Помнишь, вчера мы говорили о том, как работают рынки?

– Мм… Гм…

– Я сказала, что обычно, если цена на товар падает, люди покупают его больше. Иногда это называют законом спроса.

– Да, помню. У него еще есть лучший помощник – закон предложения.

– Да, но сегодня мы сосредоточимся на спросе. Как ни печально для экономистов, эти законы работают не так безошибочно, как законы физики, однако если обобщить, то закон спроса довольно надежен. Сегодня я хочу подробнее поговорить о двух важнейших идеях. Во-первых, о том, что мы реагируем на стимулы. Во-вторых, о необходимости компромиссов. Говоря словами из бессмертной песни Мика Джаггера, «не всегда можно получить желаемое» (он, кстати, учился в Лондонской школе экономики). Экономисты называют это альтернативными издержками, то есть неизбежными компромиссами, на которые приходится идти в условиях дефицита.

Как говорил Стивен Ландсбург, большую часть экономической теории можно описать четырьмя словами: «люди реагируют на стимулы», – остальное просто комментарий. Тут прослеживается связь и с выводом Хайека о том, что свободные рынки работают благодаря тому, что в цене заключена не только информация, но и причина, по которой мы реагируем на нее.

– Я собака. Я реагирую на угощения, прогулки, поглаживание живота. По поводу цен тебе придется дать пару примеров.

– В 2015 году правительство Великобритании ввело плату в размере 5 пенсов за полиэтиленовые пакеты. В результате их стали использовать примерно на 80 % меньше. В 2003 году стал платным въезд в Лондон. Через десять лет трафик сократился на 10 %. В Мексике в 2014 году был введен налог на сладкие напитки, и всего за год продажи упали почти на 10 %. Иногда такой налог на то, чему общество хочет воспрепятствовать, называют «налогом на грехи». Эти налоги считаются двойной победой, поскольку они позволяют не только собрать деньги в казну, но и, например, улучшить здоровье населения. Нам важно не то, правильно ли вводить подобные налоги (некоторые утверждают, что «налоги за грехи» сильнее всего бьют по беднейшим слоям населения), а то, что они эффективны и демонстрируют нашу реакцию на ценовые сигналы. Если цена на некий товар растет, мы покупаем меньше.

– Допустим, когда растет цена на газировку, от нее можно и вовсе отказаться. Кола – далеко не предмет первой необходимости. А как насчет других вещей, без которых действительно не обойтись?

– Хороший вопрос, Монти. Нам важно также понимать, насколько сильно люди реагируют на стимулы. Иногда покупатели весьма чувствительны к изменениям цен, иногда не очень. Помнишь про эластичность?

– Да, точно. Если цена растет, а спрос падает, он эластичный. Вот и Философ надевает штаны на эластичной резинке, когда ты уходишь повидаться с подругами, а он заказывает огромную пиццу.

– Очень яркий образ, спасибо. Как ты верно заметил, спрос на безалкогольные напитки может сильно зависеть от цены. Выбор на рынке большой, и без конкретного напитка вполне можно обойтись. Поэтому, если один производитель повысит цену, люди просто перейдут на другие бренды. Но допустим, у человека есть работа, на которую нужно ездить каждый день, тогда он будет менее чувствителен к изменениям цен на бензин, а спрос – относительно неэластичным.

– А теперь мне интересно, эластичен ли рынок эластичных резинок или неэластичен? Неэластичен, наверное. Я хочу сказать, иначе Философ потерял бы свои штаны, так ведь?

– Идем дальше… Отвечая на твой вопрос, Монти, я скажу так: хотя заливать в бак меньше бензина труднее, чем пить другую газировку, люди приспосабливаются. Они могут попросить знакомых довезти их до работы, пересесть на более экономичный автомобиль или купить велосипед. Как следствие, продавцы всегда прекрасно осознают, насколько эластичен спрос на их товары. Netflix тратит огромные деньги на разработку нового контента и постепенно повышает на него цены. Ставка делается на то, что спрос относительно неэластичен, значит, рост цен не приведет к потере слишком большого числа подписчиков.

Правительства также должны учитывать эластичность. Если повышение налогов должно привлечь деньги (а не изменить поведение людей), нет смысла нацеливаться на то, что очень чувствительно к цене. Иначе в конечном итоге можно снизить спрос настолько, что и дохода не получится. Хороший пример – налог на окна, введенный в Англии в 1696 году.

– Подожди, налог на окна в доме? Мол, чем больше окно, тем больше ты платишь?

– Именно так. В теории налог на окна кажется отличной затеей. Его трудно избежать, ведь почти невозможно скрыть, сколько у тебя окон. Он даже на первый взгляд справедлив: в просторных домах с множеством окон живут, как правило, самые богатые люди. Тем не менее для экономиста результат был предсказуем. Люди начали замуровывать окна. Жизнь бедняков в доходных домах, где помещики убирали окна с целых этажей, стала еще невыносимей. Налог сделал окна дорогими, поэтому люди «требовали» меньше окон. Чарльз Диккенс выступал против, утверждая, что налог, предназначенный для богатых, лишает самых бедных и воздуха, и света. В конце концов налог отменили в 1851 году.

– То есть в окнах этого налога погас свет.

– Остроумно. Мы также реагируем на то, как нам платят. Когда оплата зависит от результатов труда, мы часто работаем усерднее. Один из особенно циничных примеров – перевозка осужденных в Австралию. Первоначально правительство Великобритании платило частным судам за перевозку осужденных фиксированную ставку, и с 1790 по 1792 год 12 % арестантов погибли в пути. Поскольку капитаны кораблей могли в Австралии продать неиспользованную провизию, им было выгодно позволить осужденным умереть, причем как можно раньше. На одном корабле число погибших достигло 37 %. Как решить эту проблему? Английское правительство решило воспользоваться корыстью капитанов и назначило премию за каждого осужденного, добравшегося до Австралии живым. В результате смертность упала почти до нуля[25].

– Хорошо, про стимулы и закон спроса я все понял. Но ты, кажется, упоминала исключения?

– Закон спроса – пожалуй, самое железное правило в экономике. И все же есть пара интересных исключений. Например, товар Гиффена (названный в честь британского государственного деятеля XIX века сэра Роберта Гиффена). У таких товаров увеличение цены парадоксальным образом увеличивает спрос.

Почему так происходит? Представь, что ты очень беден и можешь позволить себе только два вида пищи: какой-нибудь основной продукт вроде риса, который дает большую часть калорий, плюс немного мяса. Теперь представь, что цена на рис растет. Если покупать еще и мясо, то придется сократить количество риса в рационе. Но тогда твоя еда будет недостаточно питательной для выживания. Единственный вариант – перестать покупать мясо и купить больше риса, хотя сейчас он дороже.

Другая ситуация, в которой спрос увеличивается по мере роста цены, связана с так называемым товаром Веблена. Хотя причина здесь другая. Кое-кто может заявить, что ты хороший пример для товара Веблена, Монти.

– Не знаю, что это значит, но мне нравится, как звучит. Товар Веблена ведь классный, да? Потому что, если честно, быть товаром Гиффена мне совсем не хочется, учитывая обстоятельства.

– Позволю тебе решить самому. Товары Веблена названы в честь экономиста Торстейна Веблена (1857–1929), который ввел термин «демонстративное потребление». Примером может служить дорогая сумка… или даже ты, Монти, ведь ты действительно чудесная собака.

– Ты говоришь подозрительно правильные вещи. А что такое демонстративное потребление?

– Покупка вещей, чтобы похвастаться. У товара Гиффена спрос увеличивается вместе с ценой из-за ловушки бедности. А здесь все ровно наоборот. Товары Веблена покупают, чтобы продемонстрировать высокий статус. Люди хотят эти товары не вопреки дороговизне, а именно благодаря ей, и, что особенно важно, другие люди о цене знают. Сумки Hermès могут стоить более 10 000 фунтов, и их намеренно производят очень мало. Ты не можешь просто зайти в магазин и купить сумку Birkin. Ее придется заказывать, и лист ожидания довольно длинный. А если бы они стоили в десять или даже в сто раз меньше и стояли бы на каждой полке в супермаркете, спрос, вероятнее всего, упал бы.

– Значит, вот что я такое? Символ статуса?

– Ну, некоторые собаки уж точно. В любом случае примеры, надеюсь, убедили тебя в том, что, за редким исключением, мы реагируем на ценовые стимулы предсказуемым образом.

Вторая же ключевая концепция в том, что потребители должны идти на компромисс. У большинства людей ограниченные ресурсы как времени, так и денег. Мы должны сделать выбор, как использовать эти ресурсы. А делать что-то одно означает упустить возможность делать что-то другое. Экономисты называют эти упущенные возможности альтернативными издержками. Альтернативные издержки легко и не заметить. Когда люди рассматривают стоимость, скажем, учебы в университете, они складывают плату за обучение и расходы на проживание. Однако они чаще всего забывают сравнить сумму с тем, сколько могли бы заработать, если бы вместо учебы решили устроиться на работу. Это и есть альтернативные издержки. Если я решу пойти с тобой гулять, то альтернативные издержки для меня – это деньги, которые я могла бы заработать за время прогулки.

– Хорошо, я понял.

– У всех есть определенный бюджет, и в его рамках мы стараемся найти комбинацию различных товаров и услуг, которая наиболее соответствует нашим предпочтениям. Возникает вопрос: что происходит со спросом, когда бюджет увеличивается и мы становимся богаче? Экономисты ищут ответ, рассматривая, как спрос на разные виды товаров реагирует на увеличение дохода. Они классифицируют блага на низшие и нормальные.

– Звучит как-то осуждающе…

– Так и есть! На товары низшего качества по мере роста дохода спрос будет падать. Это, допустим, дешевая еда, товары из супермаркетов низких цен или, по крайней мере раньше, велосипеды. Еще, к примеру, небольшие кредиты до зарплаты, когда человек не может взять кредит из более надежного источника. Все эти вещи люди покупают, потому что не могут позволить себе то, что действительно хотят.

В то же время спрос на нормальные товары растет вместе с доходом. Нормальными они называются потому, что спрос на них ведет себя предсказуемо: если человек становится немного богаче, он, как правило, покупает больше вещей. Нормальные блага делятся также на предметы первой необходимости и предметы роскоши.

Предметы роскоши – это вещи, на которые люди тратят большую часть своего дохода по мере того, как становятся богаче. Примером могут служить спортивные автомобили, часы, дорогие развлечения или модные собаки вроде тебя, Монти. Если ты беден, у тебя на все это просто нет денег. Если же ты можешь позволить себе такие покупки, то, скорее всего, будешь их совершать.

Когда дело доходит до товаров первой необходимости, спрос также будет расти по мере роста дохода, но не теми же темпами. В качестве примера можно привести еду или коммунальные услуги.

– Можешь объяснить, почему спрос растет не так сильно, как доход?

– Конечно. Поговорим про еду. Как правило, чем богаче люди, тем больше они тратят на еду. Они приобретают больше (и больше выбрасывают) и, как правило, покупают более дорогие продукты. Однако они увеличивают расходы на еду не на столько, на сколько вырос доход, потому что такое количество еды человеку не нужно.

– Раз уж речь зашла о еде, не пойти ли нам в кафе, чтобы разделить на двоих бутерброд с беконом?

Монти любит бекон больше, чем экономист любит, скажем, таблицу с данными о производстве бекона за третий квартал текущего налогового года. Он резво добежал до прихожей и схватил со стула поводок. Вообще-то он считает ниже своего достоинства исполнять собачьи трюки, но поводок приносить умеет. Я пристегнула поводок к ошейнику, и мы пошли на главную улицу.

Сложные взаимодействия арендной платы, налоговых ставок, спроса и предложения, как я уже говорила, превратили ряды полезных магазинов в если не монокультуру, то в трикультуру, где доминируют кафе, секонд-хенды и парикмахерские. Наверное, так же крысы, тараканы и голуби захватят мир, как только наступит апокалипсис. Мы зашли в приличное несетевое кафе и сели в укромном уголке.

– Итак, Монти, мы остановились на том, что экономисты называют «принятием решений в условиях дефицита». А какой ресурс самый дефицитный?

– Собачье печенье?

– Нет, время.

– Точно! Знаешь, с собачьей точки зрения вы, люди, странные. Все сидите и сидите, сгорбившись, перед своими компьютерами, чтобы заработать деньги, а ведь могли бы сходить со мной на прогулку. Я уж не говорю про тех, кто нанимает специального человека для выгула собак. Все равно что платить за то, чтобы кто-то съел твой ужин.

– Ты мудрец, мой друг. Однако баланс между работой и личной жизнью, который мы, ответственные взрослые, должны найти, – не такая уж простая задача. Представь, что ты работаешь 40 часов в неделю и тебе платят 10 фунтов в час. Значит, ты зарабатываешь 400 фунтов в неделю, чтобы потратить их на всякие нужды.

– А как же подоходный налог?

– Что?

– На самом деле я не знаю, что это такое, но Философ считает, что все должны платить его больше, а ты думаешь, что все должны платить меньше.

– Ясно. Давай притворимся, что налогов не существует. А теперь представь, что по счастливой случайности твоя заработная плата увеличилась в шесть раз, до 60 фунтов. Ты бы продолжал работать сорок часов и наслаждался бы дополнительной покупательной способностью – теперь в твоих лапках оказывается целых 2400 фунтов в неделю? Или же ты решишь, что не хочешь столько денег и предпочитаешь иметь свободное время? Тогда ты можешь работать меньше семи часов в неделю. Что бы ты выбрал?

– Ну, я собака, так что без колебаний выбрал бы время. А еще я вот думаю, насколько это правдоподобно? Увеличение зарплаты в шесть раз вообще бывает?

– Я не случайно назвала такую цифру – именно вшестеро вырос средний почасовой заработок американцев в XX веке. В 1930 году Джон Мейнард Кейнс написал статью «Экономические возможности для наших внуков»[26]. Тогда было время Великой депрессии, глубокого экономического пессимизма. Но Кейнсу удавалось сохранять оптимизм – по его признанию, жалел он в жизни только о том, что пил мало шампанского. В статье он сделал два смелых предсказания о том, как будут жить его внуки через сто лет, то есть примерно сейчас. Во-первых, Кейнс считал, что благодаря техническому прогрессу мы увеличим свои доходы в четыре-восемь раз. А во-вторых, в результате нам нужно будет работать всего пятнадцать часов в неделю.

– Не то чтобы я подсчитывал, но вы, люди, вроде бы работаете больше пятнадцати часов…

– В первом случае Кейнс почти угадал. Доходы в США, как я уже сказала, выросли за XX век более чем в шесть раз. Но во втором предсказании Кейнс явно ошибся. Один журналист попытался разыскать его внуков, чтобы узнать, сколько часов они работают[27].

– Получилось?

– Не совсем – внуков у Кейнса не оказалось. Зато нашли внука его сестры, примерно подходящего возраста. Внучатый племянник Кейнса, Николас Хамфри, сейчас на пенсии, а раньше был профессором эволюционной психологии. По его оценкам, работал он и правда по пятнадцать часов в день.

– Почему же Кейнс так ошибся?

– Ричард Фриман, экономист Гарвардского университета, утверждал, что Кейнс допустил промах, считая досуг предметом роскоши. Помнишь, мы говорили, что на предметы роскоши люди тратят тем больше денег, чем больше имеют? Значит, если досуг – предмет роскоши…

– Чем богаче мы становимся, тем больше «покупаем».

– Точно. Кейнс предвидел, что по мере увеличения зарплаты у нас будет все больше свободного времени. Экономисты называют это эффектом дохода: чем богаче мы становимся, тем больше мы покупаем разных товаров. Хотя чаще всего сами того не замечаем. Взять, к примеру, известных киноактеров или звезд спорта. Арнольд Шварценеггер получил 29 миллионов долларов за третий фильм «Терминатор». Баскетболист Леброн Джеймс зарабатывает в год более 100 миллионов долларов[28]. Почему бы им обоим не уйти на покой и не вести праздную жизнь?

– Может, им нравится то, что они делают?

– Наверняка это одна из причин. И нет сомнения, что Кейнс игнорировал такую возможность. Некоторые люди находят цель и смысл жизни в своей карьере. Кейнс, вероятно, рассматривал в статье только рабочего человека, вкалывающего на фабрике или смертельно скучающего в какой-нибудь конторе. Кстати, он не последовал собственному совету. Хотя он шутил про недостаток шампанского и вел довольно яркую личную жизнь, Кейнс много работал до самой смерти.

Впрочем, здесь действует еще один экономический эффект, тянущий в противоположную сторону, – эффект замещения. Его определение гласит: по мере того, как что-то становится относительно более дорогим (отдых в нашем примере), люди будут от этого отказываться. Еще один гипотетический вопрос. Представь, что твоя дневная ставка – 500 фунтов, и в один прекрасный солнечный день ты встаешь перед выбором: работать (и заработать 500 фунтов) или отправиться в парк. Что бы ты предпочел?

– Что ж, в парке мне нравится, но 500 фунтов – большие деньги. Мне вдруг стало казаться, что ходить в парк дорого…

– Точно, именно так действует эффект замещения. При поиске компромисса между работой и отдыхом, когда ты много зарабатываешь, отдых может казаться пустой тратой денег. Конечно, никто не берет плату за свое свободное время в буквальном смысле, но помнишь про альтернативные издержки? Альтернативная стоимость твоего свободного времени увеличивается вместе с твоей заработной платой. Рост заработной платы приводит к двум эффектам. Ты получаешь больше денег за каждый час работы. Это эффект дохода. При том же количестве свободного времени ты можешь потреблять больше. Однако твое свободное время теперь стало дороже, поэтому у тебя появляется стимул работать больше, а выходных брать меньше. Это эффект замещения.

– И что же произойдет? Что победит: эффект дохода или эффект замещения?

– На твой вопрос можно ответить, оглянувшись назад и посмотрев, как сложилось на самом деле. Промышленная революция привела к резкому увеличению заработной платы. Люди использовали деньги, чтобы покупать больше свободного времени или больше вещей? Если коротко – и то и другое.

Во время промышленной революции люди стали работать больше. Рабочий день запросто мог длиться восемнадцать часов. В Англии парламентский комитет, созданный в 1832 году для изучения условий на фабриках, писал о детях, работающих по девятнадцать часов в день почти без перерывов. Затем, примерно с 1870 по 1950 год, рабочее время во всех развитых странах резко сократилось. С 1950-х годов тенденции становятся интереснее. В Европе продолжительность рабочего дня сокращалась, а в США этот процесс приостановился. В настоящее время американцы, хотя они в среднем богаче, работают дольше, чем жители многих других развитых стран. Фактически за последнюю половину XX века рабочее время в Америке даже немного увеличилось.

– Итак, если я правильно понял, в основном люди выбирали и то и другое, но в Америке люди предпочитали покупать вещи, а в Европе – время.

– Точно. По приблизительным подсчетам, в США на протяжении XX века почасовая заработная плата выросла примерно в шесть раз, а рабочее время сократилось примерно на треть. Хотя Кейнс ошибался, говоря, что мы будем работать по пятнадцать часов в неделю, мы частично обратили рост производительности при современном капитализме в большее количество досуга. Предсказание Кейнса выглядит оптимистичнее, если подсчитать рабочие часы не за неделю или год, а за всю нашу жизнь. По сравнению с прежними временами мы тратим гораздо больше времени на образование. Мы также дольше живем и дольше получаем пенсию. До XX века позволить себе выйти на пенсию могли только богачи. Большинство людей работали до упаду.

– Итак, некоторые в течение жизни работают меньше, а другие продолжают трудиться много и упорно. Почему?

– Во-первых, надо задаться вопросом, есть ли у нас выбор в отношении рабочего времени, как иногда предполагают экономисты. Во-вторых, существует различие между нашими потребностями (которые довольно легко удовлетворить) и желаниями (которые могут быть почти непомерными). Что касается первого, то рабочее время зависит от расстановки сил между работником и работодателем. Когда у начальника больше власти, когда работу найти труднее, когда профсоюзы или законы слабы, – устанавливать часы работы будет скорее работодатель. А мы обычно можем выбирать работу, но не количество рабочих часов.

Другой важный фактор – человеческая склонность сравнивать себя с другими, что может привести к соревнованию по конкурентному потреблению. Как однажды выразился сатирик Генри Луис Менкен, богат тот, кто зарабатывает на сто долларов больше, чем его свояк (муж сестры жены). Эта гонка зарплат часто выходит из-под контроля. Экономист Джульет Шор утверждает, что средний класс раньше пытался не отставать от Джонсов, а теперь хочет угнаться за Кардашьянами. Приводит такое поведение только к порочной дарвиновской конкуренции и, как следствие, к долгам[29].

Когда Кейнс делал предсказания, он тоже обращал внимание на эту проблему (которую он называл стремлением к превосходству над другими). Однако он явно недооценил ее влияние. Он верил, что люди, удовлетворив свои абсолютные потребности, займутся решением задачи, которую он назвал настоящей и вечной: как использовать экономическую свободу, чтобы «жить мудро, радостно и хорошо».

– Удачный момент, чтобы закончить прогулку.

– Хорошо, мальчик. Идем домой. Думаю, нам обоим можно остаток дня отдыхать!

Прогулка шестая

Фирмы: монополии, олигополии, сговоры и конкуренция

Поговорим об одном из ключевых игроков в экономике – фирме. Что это такое и какие силы на нее действуют? Как фирмы устанавливают цены? Как обеспечить надлежащую конкуренцию и избежать монополий и олигополий?

– Во время прошлой прогулки мы говорили о спросе. Ты что-нибудь запомнил, Монти?

– Вот что я запомнил: если у нас больше денег, мы покупаем больше вещей. Не обычные вещи вроде колбасы, а предметы роскоши, например дорогие сумки. И бриллиантовые ошейники. И я вроде бы припоминаю, что там пригождается эластичность, причем не для того, чтобы штаны у Философа не спадали. Предполагалось, что люди будут покупать больше свободного времени, но не тут-то было. И все по-прежнему слишком много работают из-за альтернативных поддержек.

– Издержек, альтернативных издержек! Иногда я задаюсь вопросом, зачем я вообще… Ну ладно, ты более или менее прав. На сегодняшней прогулке я хочу поговорить об одном из основных игроков в экономике – о фирме.

– Погоди минутку. Можешь дать краткое определение слова «фирма»?

– Хороший мальчик! Я вечно боюсь что-нибудь упустить. Фирма – это организация, которая стремится получать прибыль, производя или продавая товары или услуги потребителям. Вариаций много: от индивидуального торговца, продающего сланцы на местном рынке, до многонациональной компании, снабжающей смартфонами половину населения мира. Во времена Адама Смита большинство фирм были небольшими, а рынки – локальными. Однако находились и исключения. К началу XIX века на Британскую Ост-Индскую компанию приходилась половина мировой торговли. Впрочем, обычно рынки, знакомые Смиту, состояли из множества мелких продавцов, ни один из которых не обладал достаточной властью, чтобы контролировать цены. Такой тип рынка напоминает модель, которую экономисты теперь называют совершенной конкуренцией.

Времена изменились. Сегодня на многих рынках доминируют очень крупные фирмы. Иногда можно увидеть рынок, где есть только один поставщик, – монополию. Чаще встречаются рынки, где все контролируют несколько крупных поставщиков, – олигополии. Иногда фирмы внутри олигополии жестко конкурируют, как в случае с Coca-Cola и Pepsi. Иногда они вступают в сговор, как, например, аукционные компании Christie’s и Sotheby’s[30].

– В сговор? Звучит неприятно…

– Как заметил Адам Смит, «представители одного и того же вида торговли или ремесла редко собираются вместе даже для развлечений и веселья без того, чтобы их разговор не кончился заговором против публики или каким-либо соглашением о повышении цен»[31][32].

Именно так случилось с Christie’s и Sotheby’s в начале 2000-х годов. История о лжи, Пикассо, частных самолетах и классовой борьбе закончилась тем, что владельца Sotheby’s посадили в тюрьму (жалеть его не обязательно – он прилетел туда со своим дворецким на собственном самолете). К 1990-м годам Christie’s и Sotheby’s создали уютную и эффективную олигополию: 90 % аукционных продаж проходило через них. Затем рынок пережил трудный период, и две компании ожесточенно боролись за место под солнцем, предлагая продавцам все более низкие комиссионные. Однажды кто-то из них (до сих пор неизвестно, кто именно) подумал, что обеим будет лучше установить фиксированную комиссию. Американские власти заподозрили сговор, и Кристофер Дэвидж, генеральный директор Christie’s, продал своего коллегу из Sotheby’s в обмен на неприкосновенность.

– Больше похоже на политическую драму, чем на экономику…

– Так и есть, Монти, но я начала с середины. Давай решим, куда идти, и я начну заново.

– Мы давно не были в Примроуз-Хилл. Там много красивых пуделей. И деревья отличные…

Еще одна короткая поездка на автобусе – и мы уже сидели на скамейке в Примроуз-Хилл, откуда открывался вид на Риджентс-парк и зоопарк, а еще на башни и зиккураты деловой части Лондона.

– Готов?

– Я весь внимание.

– Традиционно наука была сосредоточена на рынках и на том, как продавцы и покупатели взаимодействуют в условиях свободной экономики. То, что на самом деле происходит внутри фирм, никого особенно не интересовало. Но дело в том, что многие наиболее важные для общества экономические решения принимаются не отдельными людьми, решившими купить или продать, и даже не правительствами, если на то пошло, а внутри крупных организаций со сложными бюрократическими структурами для принятия решений.

– Хорошо бы привести наглядный пример.

– Конечно. Очки, которые я ношу, произведены компанией Specsavers, в ней работают около 33 000 человек. В фирме John Lewis, в которой я купила тебе ошейник и поводок, работают почти 100 000 человек. Кофе у меня в руке – из сети кофеен Starbucks, в которой работают 349 000 человек[33]. В американской сети магазинов Walmart работают 2,2 миллиона человек, в McDonald’s – 1,9 миллиона. В этих и в сотнях других крупных компаний ведется масштабная коммерческая деятельность, на которую экономика не обращает внимания. Даже в международной торговле значительная часть операций состоит из действий, происходящих внутри фирмы, а не рыночных обменов между фирмами. Производители автомобилей и самолетов отправляют колеса и крылья с одного завода в Европе на другой в США. И все эти важные многомиллиардные сделки управляются не невидимой рукой рынка, а вполне видимой рукой менеджера.

– Но если эти менеджеры напортачат, то их автомобили, самолеты или что-то еще получатся некачественными, и тогда рынок решит их не покупать. Значит, рынок таким образом «заметит» фирму, верно?

– Да, Монти, но все равно возникает вопрос: как фирмы устроены внутри и есть ли что-нибудь полезное для неоклассической экономики? Или эту область лучше оставить психологам, социологам или даже политологам?

– Или Философам?

– Не будем перегибать палку. На самом деле я считаю, что экономическая наука может сделать по крайней мере два полезных вывода о поведении фирм. Первый касается издержек и ценообразования, второй – структуры различных рынков.

Начнем с традиционной экономической точки зрения на то, как фирмы устанавливают цены. Неоклассическая история выглядела бы примерно так: потребители имеют четкое представление о своих нуждах, и после сравнения цен и своего бюджета они выбирают набор товаров и услуг, которые принесут максимум счастья. Фирмы существуют исключительно для получения прибыли. Каждая фирма стремится максимизировать прибыль одинаковым образом: производя ровно такой объем продукции, при котором затраты на производство еще одной единицы (предельные издержки) равны увеличению дохода от продажи еще одной единицы (предельной выручке).

– Не торопись. Что ты имеешь в виду под предельными издержками и предельной выручкой и что значит «максимизировать прибыль»?

– Сначала следует упомянуть, что экономисты делят издержки на постоянные и переменные. Постоянные издержки приходится нести, даже если фирма ничего не производит. Если открываешь груминг-салон, нужно платить арендную плату за помещение, независимо от того, оказал ты услугу одной или сотне собак. Переменные издержки изменяются в зависимости от объема производства. Для владельца груминг-салона это может быть зарплата работников или стоимость шампуня для мытья собак. Теперь мы подошли к еще двум важным понятиям: средние издержки и предельные издержки.

Средние издержки – это, в общем, средние расходы (общие затраты, разделенные на общее количество подстриженных собак). Предельные издержки показывают, насколько увеличиваются общие издержки, когда ты производишь еще одну единицу подстриженной собаки. Оба вида издержек будут меняться в зависимости от объема бизнеса.

С затратами разобрались. Что касается дохода, то предельная выручка – это дополнительный доход, который ты получаешь от продажи еще одной единицы товара. И если сложить их вместе, выйдет замечательно простая и логичная формула: прибыль максимизируется, когда предельный доход равен предельным издержкам.

– Нет, я потерял нить.

– Подумай, Монти. Если производство и продажа еще одного продукта приносят больше денег, чем добавляют затрат, ты его делаешь. А если нет, то он тебе ни к чему.

– Хорошо, я вроде бы понял. Изготовление вещей требует затрат. Пока затраты меньше прибыли, можно зарабатывать больше.

– Да, все верно. Добавь к этому множество графиков и возню с вычислениями – и получишь неоклассический взгляд на фирму.

– А он близок к реальности?

– Согласна, эта теория – гротескное упрощение. Но опять же, в упрощении вся суть теоретических моделей. Экономика исследует важную часть человеческого поведения, и, поскольку человеческое поведение чрезвычайно сложно, необходимы упрощения, если мы хотим иметь хоть какую-то надежду понять, что происходит. Какие бы этические или иные обязательства ни были у фирмы, если она не получает прибыль, то разоряется. Это относится и к издателям книг, и к разработчикам приложений для смартфонов. Каждый бизнесмен думает о затратах и доходах. А если нет – остается без работы.

– Какой суровый закон…

– Ранее я говорила, что экономисты сосредоточены на рынках, и для фирм чрезвычайно важно, на каком рынке они работают. Со сколькими другими фирмами приходится конкурировать? И еще важнее то, насколько они свободны устанавливать собственные цены. Экономисты называют это структурой рынка. Вначале я упоминала монополии, олигополии, совершенную конкуренцию…

– Да, но лучше повторить еще разок.

– Начнем с совершенной конкуренции. Мы уже обсуждали такой тип рынка: один и тот же продукт продают множество фирм, каждая из которых слишком мала, чтобы напрямую влиять на цену. Если одна фирма пытается установить цену выше рыночной, потребитель делает покупки в другом месте. Существует также свободный вход и выход на рынок, так что невозможно предотвратить появление новых конкурентоспособных игроков. Как следствие, цена снижается почти до себестоимости, а прибыль будет низкой. Это скорее теоретический идеал, чем реальность, – конкуренция редко такой бывает. Но некоторые рынки к идеалу довольно близки – например рынки товаров, таких как пшеница или золото. Или старомодные продуктовые рынки, которые хорошо изучил Смит, – рынок в маленьком городке, куда в базарный день приходят фермеры продавать капусту, сыр или что-то еще. Если фермер Джайлс продает капусту за шиллинг, то, если фермер Боб попытается назначить цену в два шиллинга, к закрытию у него останется полная тележка капусты.

– Для скромного покупателя звучит многообещающе.

– Так и есть. Потребитель сможет заключать выгодные сделки, поскольку цены будут снижены до минимального уровня, чтобы позволить фирме остаться в бизнесе.

– А недостатки?

– Хорошо для потребителей, но тяжело для работников. Производители стараются снизить заработную плату и затраты на условия труда, чтобы повысить свою конкурентоспособность.

– Ой. Вот тебе и честное соревнование. А как насчет монополий и олигополий?

– Мы уже немного о них говорили, давай подведем итог: монополия – это когда только одна фирма контролирует рынок, а олигополия – когда на рынке или в отрасли доминирует небольшое количество фирм. Иногда они действительно будут конкурировать друг с другом, а иногда устроят сговор, как Sotheby’s и Christie’s до того, как поссорились. В мире спортивной одежды и экипировки существует виртуальная дуополия: доминируют Nike и Adidas, и ни одна другая фирма к ним не может даже близко подойти. Почти все пассажирские самолеты в мире производятся либо европейской компанией Airbus, либо американской Boeing.

Если приглядимся повнимательнее, то сможем найти примеры совершенной конкуренции, монополий и олигополий, хотя наиболее часто встречающийся вид рыночного устройства называется монополистической конкуренцией. В условиях монополистической конкуренции фирмы могут не продавать одно и то же, а как-то разнообразить свою продукцию. Это дает определенную рыночную власть: можно немного поднять цены и не потерять всех клиентов. Пример – рестораны в нашем районе. У них разное меню, и каждый выбирает то, что ему по душе. Цена здесь далеко не главное. Кому-то нравится индийская кухня, кому-то – пицца или суши, и предпочтения помогут сделать выбор. Хотя и на стоимость ты тоже наверняка будешь смотреть: если любимая пиццерия вдруг взвинтит цену на «Маргариту», ты просто пойдешь в другое заведение.

Монополистическая конкуренция дает большой простор для создания брендов. Когда компании тратят много денег на логотипы, слоганы, рекламу или на то, чтобы знаменитости носили их одежду или часы, они пытаются создать своего рода монополию, убеждая покупателей, что их продукция не похожа ни на какую другую. Chanel – не просто парфюм, а тот самый, которым пользовалась Мэрилин Монро. Adidas делает не просто футбольные бутсы, а бутсы, которые носил Лионель Месси, величайший футболист мира.

– Ого, неожиданный пример!

– Ну, он довольно милый…

– Сосредоточься! Как я вижу, мы вернулись к монополиям. Значит, это святой Грааль для любой фирмы? Все хотят стать единственным хищником в джунглях?

– Если получается, то да. Как правило, монополии используют рыночную власть для того, чтобы производить меньше и продавать дороже, чем в случае более конкурентного рынка.

На протяжении большей части XX века корпорация De Beers обладала почти полной монополией на алмазном рынке. До конца XIX века алмазы считались редкостью, что наряду с красотой и долговечностью делало их весьма ценными. Но в 1870 году в Южной Африке были открыты крупные алмазные рудники. Инвесторы поняли: чтобы контролировать производство и сохранить иллюзию дефицита, надо объединиться. Так появилась корпорация De Beers, и ей удавалось контролировать цены до конца XX века. В знаменитой рекламной кампании («Бриллианты – это навсегда») De Beers закрепила идею о том, что бриллианты – дар любви, которая тем сильнее, чем крупнее бриллиант. В 1950-х годах, когда обнаружились алмазные рудники в Сибири, De Beers сделала их частью картеля. Сибирские алмазы были намного мельче африканских, поэтому, чтобы создать рынок для мелких драгоценных камней, изобрели «кольцо вечности» – теперь уже традиционный подарок на годовщину отношений. Исследование De Beers показало, что женщины противоречивы. С одной стороны, они признавали вульгарность демонстративного потребления. Однако бриллиант по-прежнему воспринимался как универсальный символ богатства и успеха, и желание им обладать манило с огромной силой. Получая подарок-сюрприз, женщина могла сделать вид, что не принимала решение о покупке, – так она сохраняет и лицо, и кольцо. Последняя часть головоломки заключалась в том, чтобы убедить людей не перепродавать бриллианты. Покупателей нужно было приучать держаться за свои драгоценности, иначе иллюзия дефицита снова развеялась бы[34].

– Ловко!

– И все ради того, чтобы установить и поддерживать монополию. В конце концов De Beers потеряла хватку, поскольку производители в Австралии и Канаде откололись от корпорации, и среди покупателей росло беспокойство по поводу происхождения камней (многие из них поступали из раздираемых войной африканских государств – печально известные «кровавые алмазы»), зато у фирмы был необычайно долгий период расцвета. Многие сейчас утверждают, что современные технологические гиганты вроде Microsoft, Google и Amazon последовали сценарию De Beers и стали опасно близки к монополиям.

– Значит, монопольная птичка очень хороша, если сможешь ее поймать. Кстати, а как именно это сделать? И как ее сберечь, если поймал?

– Вообще, чтобы монополия существовала, нужен какой-то барьер для входа. Для этого можно оформить патент на свой продукт или вступить в сговор (вроде алмазного у De Beers), а еще государство может намеренно создавать монополии. Или, как бывает чаще всего, можно добиться естественной монополии за счет масштаба бизнеса.

– Что такое естественная монополия?

– Естественная монополия возникает, когда одной фирме эффективнее обслуживать весь рынок. Ярким примером может служить компания по водоснабжению. Постоянные издержки на создание инфраструктуры для доставки воды огромны, но стоит это сделать, предельные издержки (стоимость доставки одной дополнительной единицы воды) станут крошечными. Для другой компании прокладывать дублирующие водопроводы очень сложно (и неблагоразумно). В общем, большая экономия получается за счет масштаба.

– Объясни, пожалуйста, подробнее.

– Крупные фирмы могут работать эффективнее просто потому, что им дешевле производить товары. Например, из-за больших постоянных затрат, которые приходится нести независимо от того, маленькое или большое у тебя предприятие, как в случае с водопроводными трубами. Другими примерами могут стать расходы на исследования и разработки или затраты на маркетинг. Представь авиастроительную компанию. Спроектировать и построить первый гигантский реактивный самолет – это очень дорого. Но как только ты наладишь и запустишь сборочную линию, каждый последующий самолет будет обходиться намного дешевле. Основная идея в том, что отрасль, в которой наблюдается возрастающая отдача от масштаба, будет склонна к олигополии или монополии. И тогда совершенно конкурентного рынка не получится.

– Я не совсем понимаю почему.

– Потому что растущая отдача означает, что крупные фирмы по сравнению с мелкими имеют огромное преимущество в издержках. Если обобщить, то структура рынка очень зависит от технологии в конкретной отрасли. Уход за собаками – низкотехнологичное занятие с низкими постоянными издержками, поэтому возрастающей отдачи от масштаба ждать не стоит. В этом случае, скорее всего, возникнет рынок с множеством мелких конкурирующих фирм. В отрасли с огромными постоянными издержками фирмы будут крупнее, а их количество меньше.

– Хорошо, я понял.

– У масштабирования есть и другие преимущества. Люди склонны покупать продукт у крупной фирмы благодаря репутации или сетевому эффекту. Пример – технологические гиганты. Я завела аккаунты в Facebook и Twitter, потому что ими пользуются многие люди, с которыми я хочу общаться. Чем больше людей используют Google, тем эффективнее становится его поисковая система, а значит, еще больше людей ее используют. Другими словами, при сетевом эффекте ценность товара возрастает с увеличением числа людей, которые его используют.

Преимущества как в цене, так и в спросе могут привести к тому, что победитель завладеет всем рынком. Кроме того, компании иногда готовы терять деньги в течение очень долгого времени, чтобы «купить» перспективу для будущей монополии. Этот путь прошли Amazon и Uber. Компания Amazon очень эффективно использовала отдачу от масштаба, связанную с логистикой и доставкой товаров, чтобы вытеснить более мелких конкурентов. Каждая поездка в Uber приводит к убыткам у компании, но ее стратегия состоит в том, чтобы вытеснить конкурентов с рынка и в конечном итоге стать практически монополистом.

– Так всегда ли монополия – это плохо?

– Чаще всего – да. Представь, насколько плохо можно относиться к клиентам, если им больше некуда идти за таким же товаром. Основная проблема заключается в том, что в условиях совершенной конкуренции цена очень близка к издержкам производства, а на всех других рынках цены растут. Значит, при монополии цена будет самой высокой. Вот, к примеру, айфон. Вряд ли кто-то назовет Apple монополистом, ведь много и других мобильных телефонов. Тем не менее компания обладает огромной рыночной властью. Когда Рози и Габриэль учились в школе, тот, кому родители не купили айфон, считался среди подростков последним неудачником. Благодаря этой власти Apple может также устанавливать очень высокие наценки. Например, iPhone 11 Pro Max, выпущенный в 2019 году, продавался в Великобритании примерно за 1000 фунтов стерлингов, а его производство стоило около 385 фунтов стерлингов. На совершенно конкурентном рынке розничная цена была бы намного ближе к себестоимости[35].

Государственные монополии часто приобретают еще худшую репутацию. В конце 1970-х мои родители открыли небольшой бизнес, и им потребовалась телефонная линия. В те годы компания British Telecom была государственной монополией, поэтому не особенно утруждалась обслуживанием клиентов. Моим родителям сказали, что ждать новой телефонной линии нужно целый год. Вот почему многие считают, что правительство не должно быть единственным поставщиком каких-либо товаров или услуг, если нет веских причин, по которым частный сектор с этой ролью не справится.

– У меня такое чувство, что сейчас всплывет «но»…

– Ты хорошо меня знаешь, Монти! Монополии получают плохую репутацию из-за взвинчивания цен или плохого обслуживания. Но бывают случаи, когда выгоды от монополий перевешивают их недостатки. Например, в монополиях поощряют инновации. Никто не хочет потратить уйму времени или денег на изобретение, чтобы кто-то другой пришел и скопировал результат тяжелого труда. Патенты дают инвесторам время, в течение которого они имеют исключительные права на продажу своего изобретения. Патенты раньше даже назывались патентными монополиями.

Еще одна проблема монополий – состязательность. Монополии не идеальны, но пока существует потенциальная конкуренция, которая держит монополистов в напряжении, они все же могут приносить пользу потребителям. А вдруг кто-то возьмет и придумает новый превосходный смартфон?

Наконец, при естественных монополиях, когда один крупный производитель может поставлять товар гораздо дешевле, чем несколько мелких, можно достичь высокой эффективности, допустив на рынок только одного поставщика. Бессмысленно проводить к дому несколько газовых труб. Будет дорого (и странно) позволять разным компаниям забирать мусор в одном и том же районе. В таких случаях государство обычно разрешает работать только одной фирме.

– Итак, монополии – обычно плохо. И что нам с ними делать?

– В конечном счете власти сами определяют, когда поддерживать, а когда подавлять монополию. Если есть веские основания полагать, что лучше дать зеленый свет единственному производителю (как в случае с естественной монополией), то остается два варианта. Первый – государственная собственность. Смысл в том, что естественной монополией должны управлять люди и для людей, чтобы не возникло эксплуатации клиентов – например через завышенные цены.

– Звучит разумно.

– Более чем. Долгое время считалось, что государственные компании, как правило, неэффективны и убыточны. Обычная стратегия заключалась в том, чтобы позволить частному сектору управлять естественными монополиями, но регулировать их, например, устанавливая ограничения на цены. Так обстоит дело в Великобритании с коммунальными услугами, такими как вода, электричество и газ.

Однако недавно политический маятник качнулся в другую сторону, и сейчас многие утверждают, что монополии нужно вернуть в государственную собственность. Например, есть разумные доводы в пользу возвращения в государственную собственность железных дорог, приватизированных в 1993 году. Сейчас они разделены на две части. Инфраструктура (пути, сигнальные огни, мосты и станции) находится в собственности у некоммерческой компании. Однако железнодорожные перевозки обслуживаются частными компаниями, как правило, на условиях франшизы. А вот большая часть европейских железных дорог находятся в государственной собственности. Неудивительно, что билеты на поезд в Великобритании стоят дороже, чем в других странах Европы. Кроме того, из-за большого количества разных перевозчиков бывает сложно разобраться в ценах или расписании. Очевидно, что государство могло бы более продуманно подходить к вопросу о том, как управлять железными дорогами. Железнодорожная сеть является естественной монополией, и хорошо функционирующая (и доступная) транспортная система приносит больше экономических и социальных выгод. Государство, вероятно, будет мыслить на более долгую перспективу, чем частные фирмы. Кроме того, ренационализация необязательно будет разорительно дорогой; ее можно проводить постепенно, по мере того, как потребуется обновлять отдельные договоры с существующими железнодорожными перевозчиками.

Там, где монопольная структура не имеет смысла, государство может вмешаться, чтобы сделать отрасли более конкурентоспособными. Порой приходится даже разрушать монополию. Джон Дэвисон Рокфеллер создал Standard Oil в 1870 году, и к 1890-му компания контролировала почти 90 % нефтяного рынка США. В правительстве заявляли, что Standard Oil искусственно занижает цены, чтобы вывести конкурентов из бизнеса, а как только соперников не осталось, цены взлетели до небес. В 1911 году она была объявлена незаконной монополией и разделена на 34 компании. Сейчас крупные IT-компании явно обеспокоены тем, что с ними может случиться то же самое.

Существуют и менее экстремальные способы поощрения конкуренции. Обычно государства следят за отраслями, чтобы фирмы не злоупотребляли рыночной властью. Они будут препятствовать сговорам, когда все участники рынка соглашаются устанавливать более высокие цены, или хищническому ценообразованию, когда фирмы устанавливают низкие цены, чтобы вытеснить конкурентов. Иногда компании, участвующие в торгах, договариваются друг с другом по очереди выигрывать контракты, что тоже незаконно. В одной из южноазиатских стран четыре фармацевтические компании сговорились по очереди поставлять медикаменты для проектов, щедро финансируемых международными спонсорами. Они встречались четыре раза в год, чтобы договориться о том, чья наступает очередь. Фармацевтическая компания из США заметила их уловку и подала заявку с низкими ценами. Тогда четыре фирмы пригласили нового игрока вступить в клуб, что он и сделал[36].

– Значит, вот почему идет постоянная борьба между властями и крупными фирмами. Кто выигрывает?

– Есть опасения, что рынки стали намного более сконцентрированными и нуждаются в лучшем регулировании. По мнению Элизабет Уоррен, вся экономика США сфальсифицирована. Ленивые продавцы получают монопольную прибыль за счет потребителя. Объяснить это можно по-разному. Сторонники одного лагеря утверждают, что сверхконкурентные фирмы естественным образом оттесняют неподходящих конкурентов, и беспокоиться тут не о чем. Согласно другой точке зрения, дело не в лучшей приспособленности к рынку, а в том, что слабые власти позволяют крупнейшим фирмам избежать наказания за антиконкурентное поведение.

– А какое объяснение правильное?

– Сложный вопрос. Безусловно, нельзя ожидать, что рынки будут работать сами по себе. Контролирующие службы должны очень внимательно следить за происходящим. Как тебе известно, Монти, я преподаю на факультете бизнеса. Часто вижу, как в одной аудитории студентов-экономистов учат эффективности совершенно конкурентных рынков, а в другой учат стратегиям, маркетингу и тому, как не конкурировать вообще. Как сказал венчурный капиталист Питер Тиль, конкуренция – для проигравших[37].

– И на этой ноте…

– Да, я вижу, ты дрожишь. Идем домой.

Прогулка седьмая

Победители и проигравшие: капитализм, рынки и неравенство

Поговорим о том, как рынки могут привести к неравенству в благосостоянии и власти. Можно ли с этим бороться или эффективность рынка – единственная цель, к которой стоит стремиться? Необходимо ли капитализму неравенство?

Лучи яркого осеннего солнца красиво падали в окна – значит, предстоит долгая прогулка. А долгая прогулка означает обширную тему.

– Как насчет того, чтобы сегодня сделать большой круг у нашей пустоши, Монти?

– Меня устраивает.

Идя по улице, ведущей к пустоши, я снова не могла не поражаться роскоши и элегантности. В других районах Лондона большие старые дома давно переделаны в многоквартирные, но здесь большинство из них сохранили первоначальное единство. На обочинах – внедорожники с тонированными стеклами, у одного стоял, прислонившись к кузову, крепкий охранник в темных очках и с сигаретой в руке. Дома на этих улицах недоступны даже для врачей и юристов. Здесь царствуют олигархи и руководители хедж-фондов. Будь с нами Философ, он бы поминутно наклонялся, поднимал камень и делал вид, что швыряет его в окно. «Эти люди вряд ли знают о существовании налогов. Если разбить окно, они вызовут местную фирму и хотя бы НДС за новое стекло заплатят». Впрочем, камень неизменно оказывался в его кармане, потом – на газоне среди деревьев, а Философ становился поникшим и грустным. Староват он для того, чтобы бить окна и устраивать революции.

– Итак, Монти, даже те, кто верит в систему свободных рынков, должны признать, что капитализм порождает неравенство. Другими словами, есть победители и проигравшие.

– То есть богатые и бедные?

– Да, хотя нам лучше уточнить термины. Во-первых, неравенство – не то же самое, что бедность. Неравенство – это разрыв между богатыми и бедными. Бедность наступает, когда человек располагает доходом ниже определенного уровня, и ее можно измерить как в абсолютном, так и в относительном выражении. Бедность называется абсолютной, когда человеку приходится искать деньги даже на предметы первой необходимости. Если твой доход ниже этого уровня, ты объективно беден. Относительной бедность считается, когда у кого-либо благосостояние меньше, чем у всех остальных. В Великобритании, например, относительно бедными считают семьи, доход которых меньше 60 % от медианного. Поскольку взгляды общества на приемлемый минимальный доход со временем меняются, предпочтение обычно отдают показателям относительной бедности. И удовлетворенность жизнью зависит в какой-то степени от того, как мы чувствуем себя по отношению к окружающим. Доказано, что в обществе, где доходы более равномерные, люди, как правило, счастливее.

Также я хочу пояснить, чем отличаются доход и богатство.

Богатство (его еще называют капиталом) – это совокупность всех активов, которыми владеет частное лицо. Другими словами, любое имущество, которым ты владеешь, считается богатством: дом, акции и другие активы. Доход – это поток поступающих денег: заработная плата, государственные пособия, проценты от банковских вкладов. Богатство и доход явно связаны – иногда напрямую, как в случае с доходом от сдачи в аренду недвижимости. Можно провести аналогию с ванной. Вода, текущая из-под крана, – это доход, а набравшаяся в ванне вода – богатство. А пробка – это расходы[38]. Как правило, богатство распределяется гораздо более неравномерно, чем доход.

– Почему же?

– Для накопления богатства требуется время. Оно часто передается в семье по наследству, поскольку каждое поколение опирается на богатство предыдущего.

Теперь можем поговорить о том, как экономисты измеряют неравенство. Один метод, который проще всего понять, состоит в том, чтобы разделить население на группы в соответствии с их доходом, а затем вычислить, какая доля общего дохода приходится на каждую из этих групп.

– Думаю, я понял суть. Вроде бы.

– Представь, что мы выстроили всех людей в ряд, от самых бедных до самых богатых, а затем поделили их на десять равных групп, или децилей. В первом дециле будут 10 % самых бедных, в последнем – 10 % самых богатых.

– Допустим.

– Тогда мы увидим, сколько дохода выпадает на каждый дециль. Очевидно, что в абсолютно справедливом и равноправном мире каждый дециль будет получать одинаковую сумму дохода. Реальность несколько иная…

– И не говори.

– Французский экономист Томас Пикетти использовал этот подход, чтобы посмотреть, как модели богатства (и неравенства) изменились за последнее столетие. В своем исследовании он сосредоточил внимание на достижениях тех, кто находится на самом верху. В 1970-х годах 1 % богатейших людей в Великобритании и США получал около 8 % от общего дохода в стране, но к 2010 году доля дохода, приходящаяся на ту же группу людей, выросла примерно вдвое.

Данные Пикетти действительно помогают осветить и, следовательно, привязать к политике проблему неравенства. Исследование весьма красноречиво. С последних десятилетий XIX века вплоть до 1914 года неравенство, то есть разрыв между самыми богатыми и самыми бедными, было велико. Затем произошли различные экономические потрясения: Первая мировая война, Великая депрессия и Вторая мировая война, – они ударили по богатым, в то время как многие западные правительства внедряли политику помощи бедным. Таким образом, к 1970-м годам неравенство достигло исторического минимума. Затем в Великобритании и Америке, а также во многих других западных странах процесс уравнивания преднамеренно обратили вспять. Была введена экономическая политика, которая поощряла массовое накопление богатства теми, кто наверху, и ограничивала заработную плату и льготы для тех, кто на дне и в середине. В результате начиная с 1980-х годов мы вернулись примерно к тому уровню неравенства, который существовал в начале XX века.

– Неожиданная перемена! Почему же неравенство процветает?

– Из-за дисбаланса сил. Милтон Фридман, один из самых преданных идеологов неограниченного капитализма, утверждал: самым важным показателем свободного рынка нужно считать то, что обмен не происходит, если выгоду не получают обе стороны.

– Ага, помню его. Никто не обязан участвовать в сделке, поэтому она заключается, только если всем выгодна. Ты щекочешь мой животик, что радует меня, а я забавно катаюсь по полу, что радует тебя.

– Ты заслужил бесплатное щекотание! Работы Фридмана действительно помогают прояснить, что происходит в рыночной сделке, однако он упустил из виду факт, что на практике именно сторона с наибольшей переговорной силой получает завидную долю прибыли.

Позволь мне привести пример из времен промышленной революции. На рынке труда власть, как правило, принадлежит тому, кто владеет предприятием и предлагает работу. Работник может только принять или отклонить предложение. А единственной альтернативой труду по найму в XIX веке был работный дом. Таким образом, хотя производительность труда в Британии начала расти примерно в середине XVII века, только к середине XIX столетия рабочие приобрели переговорную силу для повышения заработной платы – благодаря изменениям в спросе и предложении на рынке труда, объединению в профсоюзы и появлению новых законов. И подобный дисбаланс сил имеет место во многих рыночных сделках.

– Можно ли это исправить? Можно ли сделать рынки справедливыми? Или мы застряли в неравенстве?

– Один из способов решения – разбить задачу на две…

– На две? Я думал, они всегда ходят по трое. Ну, один бац, два бац, три бац. Готово.

– Нам явно нужна книга «Как натаскать вашу собаку по риторике». На чем мы остановились?

– Надо разбить задачу.

– Спасибо. Первый вопрос: эффективен ли результат? Второй: справедлив ли результат? Сначала подумаем об эффективности. Хороший подход к этому вопросу предложил Вильфредо Парето (1848–1923). Его формулировка: распределение эффективно, если невозможно внести такие изменения, чтобы хотя бы один человек стал жить лучше, не ухудшив положение других.

– Не укладывается в голове… Самое время для яркого примера.

– Что ты больше всего и меньше всего любишь есть?

– Все просто. Я не люблю овощи. И не думай, что я не замечаю кусочки брокколи, спрятанные в еде. Самое любимое – еще проще. Бекон. Я люблю бекон.

– Прекрасно. Теперь представь, что у тебя есть десять кочанов брокколи, а у меня десять ломтиков бекона. А я…

– Подожди, я представляю… Ммм, бекон.

– Закончил пускать слюни? Предположим, я вегетарианка, поэтому бекон мне не нужен. А ты, как мы уже установили, не любишь брокколи. Существующее распределение явно неэффективно. Мы можем легко улучшить положение с помощью обмена и достичь результата, который нравится нам обоим. Как только мы обменяемся, наш мир станет эффективным по Парето. Так выглядит, по Парето, оптимальное функционирование рынка. Если мы можем свободно торговать, то неэффективности вроде нашей – у меня бекон, а у тебя брокколи – решаются одной сделкой.

– На первый взгляд неплохо. В чем подвох?

– Подвох, Монти, в том, что эффективность по Парето не учитывает вопрос справедливости. Да, критерий Парето полезен – думаю, почти все согласятся с тем, что обществу следует избегать ситуаций, которые неэффективны по Парето. Когда можно улучшить положение хотя бы одного человека, не ухудшив положение других, тогда мы должны попробовать. Проблема в том, что это довольно низкая планка для оценки различных результатов. Чтобы понять, как различия в силе приводят к неравенству, сыграем в воображаемую игру.

– Предполагается ли погоня за воображаемой палкой?

– Нет.

– Хорошо. Мне даже настоящие палки надоели.

– Игра называется «ультиматум». Один из нас выбирается «предлагающим», а другой – «ответчиком». Предлагающему – допустим, мне – дается сто фунтов, и он может предложить тебе, как их поделить. Загвоздка в том, что ты обязан согласиться. Если ты не согласишься на предложенный мной дележ, мы оба ничего не получим. В общем, все или ничего. Например, если бы я предложила тебе пятьдесят фунтов, ты бы согласился?

– Конечно. Слушай, а мы можем вместо денег использовать печенье? Мне так легче сосредоточиться.

– Хорошо. Теперь представь, что я предложила тебе двадцать штук из ста. Ты бы опять согласился?

– Ну, это несправедливо, но двадцать лучше, чем ничего. Если я откажусь, мы оба останемся без печенья, верно?

– Да.

– Тогда беру двадцать штук, хоть и с недовольным ворчанием.

– Значит, мне восемьдесят. А если я предложу всего пять штучек?

– А тебе девяносто пять? Возмутительно!

– Может быть. Но согласишься ли ты на сделку?

– Без печенья перед глазами тут сложно что-то утверждать. Но точно наступит момент, когда я брошу играть, просто чтобы наказать тебя за жадность.

– Веди ты себя экономически рационально, если бы я предложила тебе одно печенье, взяв себе девяносто девять, ты бы его принял, поскольку единственная альтернатива – не получить ничего. И будь ты по-настоящему голоден, согласился бы и на одно печенье, чтобы хоть чем-то пообедать. В этой игре любой дележ, о котором мы сможем договориться, – даже одно печенье тебе и девяносто девять мне – эффективен по Парето в том смысле, что по крайней мере один из нас выигрывает и никому не становится хуже. А вот кто выигрывает больше – совсем другой вопрос. И Парето его не рассматривает. Зато мы можем спрашивать себя – справедлива ли сделка?

– Если ты получишь девяносто девять, а я лишь одно, то нет.

– И это кажется интуитивно правильным. Любой нормальный человек счел бы дележ несправедливым. Теперь давай усложним. Новое условие: у человека, предложившего тебе одно печенье, четверо голодных детей, и он живет в нищете, а ты, в рамках примера, ведешь жизнь изнеженной болонки и в печенье не очень-то и нуждаешься.

– Хм… Я понял твою уловку.

– А если кто-то предложил тебе ровно половину, это всегда будет справедливо?

– Чую, вопрос с подвохом…

– Вполне вероятно. Если бы человек предложил тебе половину только потому, что кто-то приставил к его горлу нож, ты бы тоже счел договоренность не очень справедливой. Я пытаюсь доказать, что справедливость сложна. Это не единая сущность, а набор идей, и всякий раз, используя этот термин, нужно четко понимать, что именно под ним подразумевается. Говоришь ли ты о справедливости некоего процесса или о справедливости результата? И как ты измеряешь результат? В деньгах (или в печенье)? В счастье? Или даже в свободе?

– Хорошо, я понял, что термин сложный. А вообще все это подозрительно похоже на одну из прогулок с Философом. Надеюсь, ты сможешь прояснить ситуацию…

– Попробую. Давай начнем с двух совершенно противоположных точек зрения на справедливость распределения, то есть с идей о том, как мы должны делить торт или печенье, выдвинутых Джоном Ролзом (1921–2002) и Робертом Нозиком (1938–2002).

Позиция Нозика, изложенная в его классическом либертарианском труде «Анархия, государство и утопия» (1974), предельно понятна. Мои вещи есть мои вещи, и государство не имеет права, кроме как в нескольких крайних случаях, тянуть к ним свои липкие руки ни напрямую, ни через налогообложение. Не важно, действует ли государство в своих гнусных целях или ради моего же блага: когда дело касается моей собственности, государство должно отступить. Мое право распоряжаться своим законно приобретенным личным имуществом важнее любых представлений о справедливости. Для Нозика, когда люди вступают в добровольный обмен, никто другой не имеет права насильственно вмешиваться, даже если в результате одни люди становятся чрезмерно богатыми, а другие бедными.

– Хардкор.

– Согласна. Хотя эта идея бросает вызов тем, у кого более коллективистское мышление.

– Ты про Философа?

– Да, и про центристов вроде меня. Прекрасно владея стилем и умея увлечь читателей, Нозик заставляет читателей задуматься о том, что все мы склонны считать само собой разумеющимся: о праве государства конфисковать наши деньги и использовать их на цели, с которыми мы не согласны. Он четко формулирует вопрос: почему государство может так поступать?

Ролз принимает вызов. Там, где Нозик поклоняется свободе, Ролз отдает приоритет равенству. Его важнейший аргумент касается «принципа различия», который гласит, что «все социальные ценности… должны распределяться поровну, если только неравное распределение какой-либо из них… не идет на пользу всем».

– А?

– Ролз признал, что экономическое неравенство до определенной степени может оказаться полезным. Если бы работники получали одинаковую сумму денег независимо от усердия, то в проигрыше оказалось бы все общество. Однако, по его мнению, неравенство следует терпеть только в том случае, когда оно делает наихудших членов общества настолько богатыми, насколько это возможно. Забудьте о богатых, говорит он нам, они выкрутятся и сами, – лучше сосредоточьтесь на помощи бедным. Ролз обосновал этот аргумент, используя мысленный эксперимент с так называемой завесой неведения.

– Звучит интригующе…

– Именно. Скажем, ты ударился головой и очнулся в больнице, не понимая, кто ты такой. Другими словами, ты не знаешь, богат ты или беден, родился больным или здоровым, умным или глупым, ленивым или трудолюбивым. Это завеса неведения. В такой ситуации, говорит Ролз, любой разумный человек выбрал бы для общества правила, которые максимально улучшат положение наименее обеспеченного человека.

– Почему?

– Ну, потому что ты бы не желал себе невыносимой мучительной участи. Если окажется, что ты богат и талантлив, – отлично. А если нет, ты бы хотел, чтобы общество протянуло тебе руку помощи. И поскольку твоя личность неизвестна, придется выбрать безопасный вариант.

– Пожалуй. Хотя эта завеса неведения кажется слегка… надуманной. Кто-нибудь вообще просыпался с полной потерей памяти? Такого же не бывает.

– Смысл в том, чтобы попытаться найти какой-то способ для объективной оценки справедливости. Любой, кто может представить себя в подобном положении, придет к такому же выводу, основанному на рациональном эгоизме.

– Итак, Нозик говорит, что если я законно получил печенье, то могу оставить его себе, даже когда у тебя печенья нет. А если ты попробуешь его отобрать, это, по сути, воровство. А Ролз утверждает, что государство должно взять часть моего печенья и отдать его тебе, – мол, если бы ни один из нас не знал заранее, сколько печенья мы получим, то мы оба, вероятно, выбрали бы систему, которая забрала бы печенье у богатого человека (или собаки) и отдала их другой собаке (или человеку). Я правильно понял?

– Ну, в целом да.

– Только мы еще не решили, сколько печенья ты заберешь у одного и отдашь другому. Столько, чтобы не дать ему умереть с голоду? Или ты стремишься уравнять позиции?

– Отличное замечание. Одна точка зрения, иногда называемая (не всегда неуместно) эффективизмом, – нужно забыть о неравенстве и сосредоточиться на том, чтобы у всех был достаточный минимум. Какая разница, что у тебя дешевый ошейник, а у избалованной дворняжки Пенелопы ошейник от «Тиффани»? Главное, чтобы все члены общества имели довольно для жизни. Таким образом, общество должно перераспределить богатство и удовлетворить основные потребности каждого человека, а затем отойти в сторонку.

– Слишком много нужно учитывать. С одной стороны, у нас эффективность, которой свободные рынки достигают, уравнивая покупателей и продавцов, а еще есть справедливость, которая, если мы принимаем аргумент Ролза или даже идеи эффективизма, тянет в противоположном направлении… Можно ли сделать так, чтобы было и эффективно, и честно?

– Было бы идеально, Монти, но в жизни все не так просто. Зачастую очень трудно сделать жизнь одного человека лучше, не ухудшив положение другого. Кроме того, между эффективностью и справедливостью существует компромисс.

– Хочешь сказать, решение более справедливое и по умолчанию менее эффективное? Зачем оно нам?

– В капиталистических странах основной способ сделать экономические результаты более справедливыми – использовать распределительное налогообложение, и многие верят, что оно стимулирует к усердному труду и изобретательству. А бюрократия, занимающаяся перераспределением, то есть государственные служащие и законодатели, решающие, как переправить деньги от одной группы к другой, обходится дорого. Когда же государства предоставляют услуги напрямую, обычно возникают монополии, которые, как мы видели, могут работать неэффективно и заключать невыгодные для своих клиентов сделки. Поэтому найти баланс между справедливостью и эффективностью – настоящая проблема.

– Но вы-то, экономисты, умные ребята, верно? Должен же быть способ, иначе ты бы мне все это не рассказывала.

– Всеведущий экономист мог бы сказать так: надо продвигать равенство до такой степени, чтобы дополнительные преимущества от большего равенства уравновешивались дополнительными затратами на большую неэффективность. В действительности, конечно, это никак не вычислить. Реальные последствия неясны и спорны, и, вероятно, на них сильно влияла бы политика. Чтобы проверить чье-либо отношение к компромиссу, экономист Артур Оукен (1928–1980) предложил мысленный эксперимент, который он назвал «дырявое ведро»[39].

Представь, что самые бедные 20 % семей имеют доход менее 14 000 фунтов стерлингов (в среднем 10 000 фунтов). И что богатейшие 5 % семей имеют доход более 56 000 фунтов (в среднем около 90 000 фунтов). Вносится предложение обложить налогом 5 % богатых, в среднем на 8000 фунтов. Поскольку семей в беднейшей группе в четыре раза больше, то после распределения денег каждая бедная семья должна получить около 2000 фунтов[40].

– Вроде бы все честно. Возьми немного печенья у тех, у кого много, и раздай тем, у кого мало.

– Однако возникает проблема. Деньги доставляют от богатых к бедным при помощи того, что Оукен называет дырявым ведром. В итоге не все деньги попадают туда, куда задумано. Итак, с какой потерей ты бы смирился и поддержал перераспределение? Скажем, если бы утекло 10 % денег, как бы ты отреагировал? Тогда одна бедная семья получила бы всего 1800 фунтов.

– Да, я бы поддержал. Потеря 10 % не так страшна, и бедные семьи все равно получают большую выгоду.

– А если теряется половина? Или 75 или даже 90 %? Где бы ты провел стоп-линию? На этот вопрос нет правильных или неправильных ответов, как (по словам самого Оукена) не может быть правильным или неправильным выбор любимого мороженого. Потеря денег как раз и демонстрирует экономическую неэффективность.

Оукен ярко проиллюстрировал позицию Ролза: она подразумевает, что ты должен складывать деньги в ведро до тех пор, пока не пропадет 99 % из них. Для Ролза главное – равенство. Фридман, напротив, уделял внимание в основном эффективности, и, полагаю, он остановил бы передачу денег при очень маленькой утечке из ведра. А кто-то вроде Нозика, считая любое перераспределение незаконным, сразу остановил бы программу из принципа – независимо от размера потерь.

– А что думаешь ты?

– Непростой вопрос. Тот, кто считает его простым, пусть еще поразмышляет. Я все-таки думаю, что решение сводится к политическому выбору, как выразился наш друг Оукен. А экономисты могут прояснить нюансы и изложить последствия любого выбора.

– Так нечестно! Слезай со своего высокого постамента!

– Но мне нравится на постаменте. Отсюда вид лучше.

– Это все отговорки.

– До сих пор мы относились к дилемме философски. Мы видели, что эффективные по Парето результаты могут оказаться весьма несправедливыми. И что различия во власти и силе могут определить, кто получит экономический излишек. Но есть и другая сторона – возвращаясь к вопросу о том, всегда ли неравенство плохо. В Китае после 1990 года существовала огромная пропасть между самыми богатыми и самыми бедными, и в то же время совершался переход от ужасной бедности к относительному комфорту для большей части населения. Можно ли было обойтись без увеличения неравенства, вызванного переходом к капиталистической системе?

– Судя по твоему тону, я предполагаю, что нет.

– Поскольку мы упомянули Китай, давай подумаем о неравенстве не только внутри развитых государств, но и между разными странами. Экономист Бранко Миланович попытался подсчитать, насколько в среднем преуспели те, кто находится в разных частях глобального распределения доходов. Понятно, что богатые богатеют, а бедные беднеют. Миланович пришел к поразительному выводу: стали еще богаче и так богатые 10 %, а в их числе – 1 % богатейших людей мира. В последние десятилетия добились успеха еще и те, кто находился внизу, но на ступеньку выше самых бедных. Это в основном люди из Китая, Малайзии и Индии, которых подняла волна экономического роста.

– Хорошо, ты назвала победителей, а кто проиграл?

– Снова выделяются две группы. Столь же предсказуемо, как и успех богатых, потерпели неудачу самые бедные. В основном – люди, живущие в несостоявшихся государствах вроде Афганистана, Гаити или Сомали. Другая группа, которая не особенно преуспела в плане роста доходов, – средний класс в развитых странах. К нему относится примерно от 70 до 80 % населения в мире. Хотя эти группы отнюдь не бедны по сравнению с остальными, их доходы остались на прежнем уровне или, в некоторых случаях, упали. С такой потерей статуса вполне может быть связан подъем правых популистских движений, от трампизма до выхода Великобритании из ЕС. То, что раньше средний класс считал само собой разумеющимся, – университетское образование для детей, дом, новая машина – становилось все более труднодоступным.

Вернемся к победителям: хотя люди в Китае и Индии добились хороших результатов с точки зрения процентного увеличения дохода, в абсолютном выражении рост менее впечатляющий.

– Не совсем понимаю… Можешь привести пример?

– Представь, что у тебя годовой доход в 100 фунтов, и он вырос на 100 %. Здорово – доход удвоился, ура! Но в абсолютном выражении прибавка составила всего 100 фунтов. Теперь представь, что ты зарабатываешь 100 000 фунтов и твой доход вырос только на 50 %. Зато в абсолютном выражении ты получил дополнительно 50 000 фунтов. Так, Миланович подсчитал, что в период с 1988 по 2008 год более половины общего прироста богатства приходилось на верхние 5 % распределения доходов. То есть на каждый дополнительный фунт, произведенный в мире, 27 пенсов досталось одному проценту самых богатых людей, а 25 пенсов – следующим самым богатым 4 % населения[41]. Многие люди, узнав эти факты, хотят разрушить экономическую систему, порождающую такое неравенство.

– Ну, я понимаю их недовольство. Может, вопрос глупый, но знают ли экономисты, почему неравенство так растет?

– Изучив данные, можно понять, что неравенство начало расти во многих странах примерно в конце 1970-х годов. Существует ряд теорий. Некоторые утверждают, что из-за изменений в технологиях и растущей глобализации рынки превратились в соревнования по принципу «победитель получает все». Люди и компании, которые считаются лучшими в своем деле, получают львиную долю прибыли.

Позволь привести пример. До того как международные футбольные матчи стали транслироваться по телевизору, гораздо больше людей ходили смотреть игры своих местных команд. Даже если многие предпочитали смотреть на более известных игроков, на стадион могло попасть ограниченное количество людей, и, следовательно, заработок футболистов тоже был ограничен. Теперь есть спутниковое телевидение, каждый может смотреть лучшие матчи – и платить за это. Вот почему большую часть денег получат самые успешные команды.

Другие исследователи указывают на то, что во многих странах снизилось налогообложение самых богатых. В 1970-х годах в США и Великобритании богатые платили налог в размере более 80 % от своего дохода. С тех пор налоги сократились практически вдвое. И конечно же, богатые стали ловко скрывать свои доходы, поэтому большая их часть вообще ничего государству не отдает. Налоги на наследство во многих странах также снизились.

В то же время законодательство и институты, защищающие беднейшие слои населения, – например профсоюзы, которые отстаивают минимальную заработную плату и правила найма – во многих странах стали утрачивать влияние.

Также появлению сверхбогачей способствовало и финансовое дерегулирование. Многие из тех, кто принадлежит к одному проценту самых богатых, работают либо в сфере финансов, либо в отраслях, связанных с финансами[42].

Наконец, Пикетти утверждал, что накопление богатства (то есть капитала) обрело более важную роль. Во времена высокой инфляции ценность богатства может снижаться – это, по мнению Пикетти, стало одной из причин резкого выравнивания благосостояния людей после 1945 года. Но с 1980-х годов в результате политики, направленной на сдерживание инфляции, стоимость активов вроде недвижимости снова возросла. Доход по своей природе изменчив, но собственность хорошо «прилипает». К семьям или к экономическим классам.

– Как-то удручающе. Богатые и дальше будут богатеть?

– Историк Вальтер Шайдель не испытывает оптимизма[43]. По его словам, если судить по последнему тысячелетию истории, только четыре события могут значительно уменьшить неравенство: война, революция, крах государства и пандемия.

– Не очень веселые эти события. А можно как-то уменьшить неравенство, и чтобы при этом не гибло много людей?

– Очевидное решение – обложить налогом богатых. Но значительно увеличить поступления в казну будет непросто. Самые богатые уже платят большой подоходный налог – дальше его увеличивать уже невозможно. Например, в Великобритании 1 % самых богатых людей уже платит государству 29 % от своего дохода[44]. Некоторые страны задумались о налогообложении не дохода, а богатства. Пикетти, например, выступает за увеличение налога на наследство и введение глобального налога на богатство. Другие склоняются к тому, что следует укреплять институты рынка труда, и многие страны вводят или повышают минимальную заработную плату. И всем очевидно, что необходимо бороться с гендерной и расовой дискриминацией, которая напрямую связана с неравенством.

Одна из радикальных идей, привлекающая все большее внимание, – внедрить универсальный базовый доход, в рамках которого государства ежемесячно будут выделять каждому человеку определенную сумму денег, независимо от того, работает он или нет. Так, после пандемии богатые страны начали экспериментировать, вводя разные меры по поддержке доходов. Возможно, Шайдель прав, и для кардинальных перемен нужен шок от события вроде пандемии.

О, смотри, мы почти дома. Ты сегодня хорошо держался. Надеюсь, ты действительно следил за моим рассказом…

– Следить положено собакам-ищейкам. Но, кажется, я довольно многое усвоил.

– Хочешь подвести итоги?

– Не веришь на слово, да? Ладно, я попробую. Ты говорила, что рыночные результаты могут быть эффективными, но не обязательно справедливыми. С помощью рынков можно увеличить размер экономического пирога (то есть эффективность), а вот как мы этот пирог поделим (то есть справедливость), будет зависеть от переговорной силы сторон. Например, в твоей жестокой игре той стороне, которая имела право навязывать свои условия, достаточно было предложить что-то чуточку лучше, чем ничего, чтобы заполучить львиную долю. А без справедливости неравенство все растет и растет, если только не случится какая-нибудь катастрофа, которая все перевернет с ног на голову.

– Молодец, Монти. Дело в том, что свободные рынки всегда порождают неравенство, и если мы хотим с ним бороться, придется вставать перед суровым политическим выбором. А пока у тебя выбор такой: погладить тебе живот или почесать за ухом?

– Можно все сразу?

– В экономике – чаще всего нельзя. Повезло тебе, что я не цепляюсь за догмы.

Прогулка восьмая

Когда рынки терпят неудачу: внешние эффекты, общественные блага и общие ресурсы

Поговорим о внешних эффектах обмена – положительных и отрицательных. Почему оба приносят проблемы и что с этим делать. Мы обсудим общественные блага (например безопасность) и общие ресурсы (например рыбалку). В обоих случаях рынки не помогут. Мораль? Мы должны понять, как нам объединиться, чтобы обеспечить эти блага либо ограничить их чрезмерное потребление, иначе станет хуже всем.

Осень, как добрый казначей, любит строгие расчеты, и за каждый солнечный день мы расплачиваемся днем слякоти. Дул ветер, и темные облака неслись по небу цвета выброшенного на берег кита. День годился только для самой короткой прогулки: до крошечной лужайки в конце нашей улицы, называемой по понятным причинам Отброс-парком. Конечно, Монти радовался унылому грязному Отброс-парку не меньше, чем загородной прогулке, хотя вокруг валялись пластиковые бутылки, коробки и окурки и кто-то даже оставил висеть на кусте пакетик с «подарками» от своего питомца. Монти энергично обрызгал все в пределах досягаемости, а затем метнулся к чему-то напоминающему кебаб.

– Нельзя, Монти! Не смей!

Мы и раньше переживали последствия его неразборчивости в уличной еде – забавно, ведь в отношении того, какой собачий корм ему грызть, Монти весьма и весьма привередлив.

– Не порти удовольствие.

– Ты мне еще спасибо скажешь. В любом случае нам пора поговорить о том, что экономисты называют внешними факторами. Кажется, я уже упоминала, что рынки… прекрасны.

– Да, кажется, что-то такое проскальзывало в диалоге…

– Что ж, все так и есть. Рынки – чрезвычайно эффективный способ координировать сложные человеческие взаимодействия. Но иногда рынки не работают должным образом. Происходит фиаско рынка, как сказали бы экономисты.

– Подожди. В каком смысле «фиаско»? Оно приводит к неравенству, о котором мы говорили на прошлой прогулке?

– Нет, тут другое. Когда экономисты используют термин «фиаско рынка», они имеют в виду, что по той или иной причине рынки не работают так, как должны в идеале. Одна из причин, по которой они терпят неудачу, – внешние эффекты.

– Напомни еще раз, что это такое.

– Внешние эффекты, или экстерналии, – это влияние обмена между покупателем и продавцом на третью сторону, которая в обмене не участвует. Они имеют большое значение, так как один из основных аргументов в поддержку свободного рынка заключается в том, что сделка совершается, только если покупатель и продавец участвуют в ней добровольно, а обе стороны получают выгоду. Очевидно, что правило не выполняется, если затронута третья сторона, не имевшая права голоса, то есть внешняя по отношению к сделке. Именно это имеют в виду экономисты под внешними эффектами.

– Думаю, не помешают примеры…

– Очевидный пример – загрязнение окружающей среды. Вот я покупаю бензин на заправочной станции – я счастлива, владелец заправки счастлив, но моя машина выбрасывает в воздух ядовитые газы, загрязняющие атмосферу для всех. Кстати, то же самое произошло бы, позволь я тебе съесть кебаб. Еще можно вспомнить ночной клуб, в котором всю ночь играет громкая музыка, лишая тишины и покоя целый район. Любитель фастфуда, который после трапезы в парке оставляет кучу мусора. Владелец собаки, который якобы забывает убирать за своей собакой на улице. Во всех случаях пострадали третьи стороны.

– Ладно, понял. Когда мы что-то покупаем и продаем на рынке, порой можем причинять вред людям, не участвующим в сделке. Неужели это означает, что рынок потерпел фиаско?

– Рынки эффективно работают, когда цена товара отражает все затраты и выгоды, а не только затраты и выгоды для конкретного человека. Отправляясь в путешествие, ты подсчитываешь свои личные расходы. Однако учесть нужно не только их. Есть затраты, которые ложатся на других, – загрязнение, шум, пробки на дорогах, – и если эти затраты не включены каким-то образом в рыночную цену, то рынок неэффективен в формальном смысле, с точки зрения экономистов.

– Хочу уточнить: речь идет не о справедливости, а об эффективности, которую рынки должны иметь по умолчанию?

– Верно. Разговаривая о неравенстве, мы изучали результаты сделки и спрашивали, справедливы ли они, что сводится к этике, а затем к политике. Теперь в центре нашего внимания то, насколько хорошо рынок работает на своих же условиях. Когда появляются внешние эффекты, не говоря уже о справедливости, рынки могут даже оказаться неэффективными.

– Но ведь ты упомянула еще и выгоды? Я думал, мы обсуждаем только плохое.

– Молодец, Монти! Внешние эффекты могут быть как положительными, так и отрицательными. Если эффект отрицательный, то вреда получается много. А если положительный, то пользы от него совсем чуть-чуть. В общем, когда внешние эффекты приводят к фиаско рынка, исходя из соображений эффективности, может потребоваться вмешательство. О положительных внешних эффектах поговорим позже, а сначала давай рассмотрим вполне реальный пример отрицательных внешних эффектов. Запрыгивай на скамейку рядом со мной – чтобы держался подальше от протухшего кебаба.

– Знаешь, если бы тебе приходилось есть собачий корм, ты бы тоже не упускала возможности полакомиться неплохим холодным кебабом.

– Один-ноль в твою пользу. Как я уже сказала, Монти, загрязнение воздуха – классический пример отрицательного внешнего эффекта. В 1980-х годах французские власти разрешили использовать особенно опасный пестицид под названием хлордекон на карибских островах Мартиника и Гваделупа[45]. Хлордекон помогал плантаторам бороться с вредителем – банановым долгоносиком – и увеличивать урожай. Они получали более высокую прибыль, а покупатели бананов – низкие цены. В выигрыше и покупатель, и продавец. Только вот пестицид, смываясь дождями с земли, загрязнял питьевую воду в близлежащих рыбацких поселках.

– А владельцы плантаций об этом знали?

– Конечно, знали и они, и французское правительство, давшее разрешение применять пестицид. Производство хлордекона в США было прекращено в 1975 году, когда установили его связь с возникновением неврологических расстройств у людей. Но только в 1990 году французские власти окончательно его запретили, и даже после этого они все еще позволяли фермерам использовать запасы пестицида до 1993 года, а возможно, и дольше[46]. Хлордекон относится к стойким органическим загрязнителям, также известным как «вечные химикаты», и его разложение может длиться столетиями. В результате большая часть земель на Мартинике поколениями будет непригодна для выращивания сельскохозяйственных культур. Именно с пестицидом связывают высокий уровень заболеваемости раком на островах.

– Ничего себе! Внешние эффекты могут сказываться очень плохо. И что же делать?

– В принципе, с негативными внешними эффектами можно бороться тремя основными способами. Первый – уточнить право собственности. Этот подход очень популярен среди энтузиастов свободного рынка. К примеру, сторонники права собственности говорят, что загрязнение воздуха стало проблемой, потому что никто воздухом не владеет. Если бы у воздуха был собственник, он бы не позволил его загрязнять – допустим, выбросами ядовитых газов, которые непременно случились бы, пусти я тебя к тому кебабу.

– Я не удостою ответом твой выпад.

– Поскольку никто не владеет воздухом над этим парком, мужчина на той скамейке имеет право курить и загрязнять этот воздух. А я, в свою очередь, не могу его остановить. Представь, что воздух был бы как твой сад или гостиная – они принадлежат тебе, поэтому никто не может там мусорить без твоего разрешения.

Изначально такую идею высказал Рональд Коуз (1910–2013). Он считал, что внешние эффекты были следствием плохо определенных прав собственности. По его мнению, необходимо прояснить права собственности, чтобы каждый человек точно знал, кому что принадлежит, – и тогда люди смогут найти решение без вмешательства государства. Он приводил в пример двух соседей: шумного кондитера и тихого доктора. Если бы кондитер имел право шуметь, то доктору пришлось бы предложить ему деньги за тишину. Если бы покой оказался для доктора дороже, чем возможность шуметь для кондитера, тогда они бы сумели найти выход из положения.

– Как это поможет в случае с банановой плантацией?

– В примере с хлордеконом представь, что жители рыбацких поселков имели право на чистую воду. Тогда владельцам плантаций пришлось бы компенсировать рыбакам загрязнение окружающей среды. Будь штраф по-настоящему большим, фермеры, вероятно, нашли бы более дешевый метод борьбы с банановыми долгоносиками. Они бы придумали, как оставить долгоносика с носом…

– Но как рыбаки должны были о таком праве договориться?

– Верно подмечено, Монти. Как с готовностью признавал и сам Коуз, в большинстве случаев провести переговоры практически невозможно. Когда в конфликте участвуют один врач и один кондитер, заключить сделку не составит труда. А с большими группами людей, как в примере с Мартиникой и Гваделупой, трудно заставить метод Коуза работать на практике. Другая проблема заключается в том, что результаты могут быть разными в зависимости от того, кто владеет правом собственности. Имеют ли плантаторы право на загрязнение окружающей среды или рыбаки – на очистку воды и земли? Человек, который имеет право собственности, скорее всего, получит от сделки больше выгоды. Тем не менее концепция важная, и она вполне может стать частью решения.

Приведу еще один яркий пример, в котором тоже затронута тема «воздушной ярости»[47]. В 2014 году из-за конфликта по поводу того, кому принадлежит место перед креслом, компании United Airlines пришлось изменить маршрут самолета[48].

– Люди подрались из-за места для ног?

– В целом да. Тебе, к счастью, не доводилось пользоваться современным воздушным транспортом, но пассажиры экономкласса вынуждены втискиваться в крошечные кресла и сидеть, упираясь коленями в спинку другого кресла. Этого хватит, чтобы довести самого спокойного человека до состояния безотчетной ярости. Случилось так, что два пассажира ввязались в очень жаркий спор о том, имеет ли право впереди сидящая женщина откинуть спинку своего сиденья или другой пассажир имеет право на пространство для ног. Мужчина вез с собой устройство под названием «защитник коленей», которое не дает откидываться переднему сиденью. Стюардесса попросила его убрать устройство, однако он отказался. Пассажирка в ответ облила его соком из стакана. Конфликт угрожал перерасти в драку, и экипаж принял решение посадить самолет в ближайшем аэропорту. Какой выход предложил бы Коуз, если бы права собственности были установлены четко?

– Если бы женщина имела определенное право откидывать спинку кресла, то пассажир сзади предложил бы ей денег, чтобы она этого не делала. Скорее всего, она бы согласилась. Но могла бы и отказаться, если бы любила сидеть полулежа.

– Точно. Впрочем, оба примера, про сиденье и про хлордекон, показывают, что подход, мягко говоря, не универсален.

– Ладно, иногда помогает прояснение прав собственности, но бедным рыбакам это вряд ли помогло бы дать леща негодяям…

– Да ты шутник, Монти!

– Слушай, ты, кажется, говорила о других способах борьбы с внешними эффектами. Их вроде бы целых три…

– Действительно. Второй способ – налогообложение. Такие налоги названы в честь британского экономиста Артура Пигу (1877–1959). Если сигареты или вождение машины влекут за собой расходы для других людей, можно ввести соответствующий налог. Хорошим примером послужит плата за пробки в Лондоне[49] или высокий налог на бензин. Сторонники этих налогов говорят, что они приносят обществу двойную пользу: не только ограничивают негативные последствия, но и пополняют государственную казну. Однако и здесь возникают проблемы.

– Я бы разочаровался, не скажи ты этих слов.

– Основная претензия к налогам сводится к тому, что они регрессивны, то есть больше всего бьют по беднейшим. По этой причине многие выступают против введения налога на сахар. Аргумент в его пользу прост – от сахара портятся зубы и появляется лишний вес. В результате растут расходы на здравоохранение, которые ложатся на общество в целом. Очевидное решение – ввести налог на сахар. Сладкие продукты подорожают, и люди будут меньше их потреблять. А тем, кто продолжит их покупать, придется платить больше налогов, учитывая дополнительные социальные издержки.

– Звучит не так уж глупо. В чем же загвоздка?

– Прежде всего, как я уже сказала, такие налоги регрессивны. Люди с маленьким достатком тратят большую часть дохода на еду, поэтому пострадают намного сильнее. А сахар – относительно дешевый источник удовольствия, по которому и ударит налог. Кроме того, для многих подобные инициативы кажутся излишней опекой со стороны государства-няни.

– Значит, налоги эффективны, но тоже не идеальны. Какое третье решение?

– Возможно, самое очевидное – регулирование. Если дело касается того, что наносит очевидный вред (например хлордекона), в первую очередь приходит мысль о полном запрете. Менее жесткой мерой стало бы частичное ограничение. Например, Европейский союз внедрил гибридную систему по уменьшению выбросов углекислого газа. Чтобы бороться с изменением климата, в 2005 году Евросоюз создал так называемый углеродный рынок. Фирмам начали выдавать ежегодные квоты на выбросы углерода в зависимости от того, сколько газов попало в атмосферу из-за их деятельности в прошлом. Идея состояла в том, чтобы постепенно сокращать квоты. Фирмы также получили право торговать своими разрешениями. Система хороша тем, что квоты ограничили общий объем выбросов в Европе, а возможность продать излишки стимулировала фирмы дополнительно сокращать свои выбросы.

– Отличный ход!

– И регулирование, и налогообложение действительно помогают контролировать негативные внешние эффекты, но некоторые сторонники свободного рынка сказали бы, что такое вмешательство приводит только к сбоям в работе рынков и неэффективности. Другими словами, возразят они, лекарство хуже болезни. Но в большинстве западных стран принято решение заплатить эту цену.

– Ты пару раз упоминала и положительные внешние эффекты…

– Верно. До сих пор мы в основном говорили об отрицательных внешних эффектах и причинах, по которым рынки плохо работают из-за последствий для третьих сторон. Однако позитивные внешние эффекты также могут вызвать фиаско рынка.

– Ого, слово «позитивные» из твоих уст звучит так позитивно!

– Иногда то, что приносит большую пользу обществу в целом, не может принести пользу явно или мгновенно для отдельного человека. Классический пример – инновации. Теоретически инновации полностью противоположны загрязнению из предыдущего примера. Загрязняя воздух, кто-то создает проблемы для других людей и ничего за это не платит. В случае с инновациями кто-то создает преимущества другим людям и ничего за это не получает. В условиях свободного рынка может оказаться бессмысленно тратить много времени или денег на изобретение, если идею легко скопировать. Подвох кроется в отсутствии «присваиваемости». Человек или компания должны иметь возможность присвоить результат инвестиций, которые они вкладывают в изобретение или создание чего-либо, иначе зачем ввязываться? В действительности же часто выходит так, что изобретатели даже очень известных вещей ничего не получили за свои усилия.

– Кажется, мне опять нужны примеры.

– Сейчас приведу. Парень по имени Джон Уокер в 1826 году создал первую в мире спичку, используя смесь серы и других химикатов, которые воспламенялись от трения по шероховатой поверхности. Он не заработал ровным счетом ничего, хотя за двести лет люди зажгли миллиарды спичек. Рон Кляйн, изобретатель магнитной полосы на обратной стороне банковских карт, которые значительно облегчают нам жизнь и помогают развивать коммерцию. То же самое – ничего не получил. Как и Дайсукэ Иноуэ, придумавший караоке и сделавший мир еще более шумным.

– Дай угадаю – умер нищим?

– Этого я не знаю, но прибыль от его изобретения получают другие люди, каждого из которых можно считать пособником в преступлении – убийстве песен. Кстати, написание книги тоже входит в список неприбыльных вложений.

– Как же так? А я думал, мы будем купаться в деньгах.

– На книгу в любом случае нужно потратить много времени и усилий. А пираты могут копировать и продавать книги, не платя автору, – тогда зачем писателям вообще садиться за работу?

– Ну, проблему положительных внешних эффектов ты обозначила. Как теперь будем ее решать?

– Прежде всего, необходимо сделать так, чтобы изобретатель мог «присвоить» или приобрести право собственности на свою идею. Значит, нужно предоставить людям права на интеллектуальную собственность. Есть четыре основных способа: авторское право, патент, товарный знак и права на промышленный образец. Авторское право распространяется на художественные произведения: книги, музыку или фильмы. Причем автор имеет права на свою работу по умолчанию. Патенты предназначены для изобретений, но для получения патента нужно подать заявку, – здесь-то и допустили ошибку создатели спичек и караоке, поскольку они так и не зарегистрировали свои патенты. Товарный знак защищает логотипы и обозначения. Если я покажу тебе надкушенное яблоко, что тебе сразу придет на ум?

– Те прямоугольные штуки, на которые постоянно смотрят Габриэль и Рози.

– Именно. Айфон от компании Apple. Логотип спортивного бренда Nike в виде галочки – еще один известный пример. Наконец, право на промышленный образец защищает от копирования внешний вид или форму объекта. Например, форма бутылки Coca-Cola зарегистрирована как фирменный дизайн. Все, что я перечислила, связано с проблемой присвоения. Однако государство может поощрять исследования и инновации также другими способами: прямым финансированием, допустим, через университеты, или налоговыми льготами.

– Хорошо, я понял. Инновации – это пример положительного внешнего эффекта. И чтобы решить проблему, необходимо создать системы защиты интеллектуальной собственности и поддержки важных исследований. Но ты ведь говорила о том, какие рынки замечательные, а защита, государственное финансирование и прочее – как-то совсем не рыночно.

– Интересное замечание. Да, ты можешь возразить, что для защиты интеллектуальной собственности делается слишком много. Нам нужно соблюсти баланс между стимулом к творчеству и свободным доступом к знаниям. Конечная цель такой защиты – не прибыль изобретателя, а польза для общества. Сейчас наметилась тенденция к тому, чтобы права интеллектуальной собственности становились все сильнее. Для авторов и изобретателей это выгодно, так что многие из них нанимают дорогих юристов и лоббистов. В Великобритании авторское право на книгу действует в течение семидесяти лет после смерти автора. В США компания Amazon запатентовала «изобретение» покупки в один клик. Напрашивается вопрос: действительно ли это инновация и отвечает ли она интересам общества?

Еще более спорные примеры, чем книги или покупка в один клик, возникают в патентном законодательстве, когда речь идет о фармацевтике. Хотя фармацевтическим компаниям приходится вкладывать в новые продукты огромные средства, они при этом могут доминировать на рынке и назначать за лекарства непомерные цены. В развитом мире они, возможно, остаются доступными большинству людей, а как быть жителям развивающегося мира?

– Хм. Значит, надо отменить права интеллектуальной собственности?

– Некоторые специалисты так и считают[50]. Однако я думаю, что нужна известная осторожность: нельзя допустить ситуации, когда затраты на изобретение будут значительны, а затраты на копирование малы. Если отменить все права собственности, кто возьмется снимать фильм или разрабатывать новое лекарство? Тем не менее существуют убедительные аргументы в пользу того, что права интеллектуальной собственности слишком обширны, слишком долго действуют и обладают слишком большой силой.

И прежде чем мы пойдем домой, я хочу поговорить о других случаях, когда рынки работают не очень хорошо. Есть определенные характеристики товаров, которые влияют на то, насколько легко их продать на рынке. Они называются «исключаемость» и «конкурентность».

– Без примеров нам не обойтись…

– Представь яблоко, а еще лучше – свое любимое угощение, кусочек бекона.

– Ммм…

– Бекон – пример товара, одновременно конкурентного и исключаемого. Если ты съешь ломтик бекона, никто другой его есть уже не сможет. Это и есть конкурентность. Кроме того, если я продавец этого бекона, мне довольно легко запретить тебе его брать бесплатно. Это исключаемость. Рынкам проще всего работать именно с такими товарами, которые мы называем частными благами. Но если товары не обладают конкурентностью и исключаемостью, начинаются проблемы.

– Мне пока сложно разобраться. Можешь объяснить на примерах?

– Конечно. Начнем с общественных благ, то есть неисключаемых и неконкурентных. Это, к примеру, национальная оборона, ирригация, знания, прогноз погоды. Ключевой характеристикой общественного блага – скажем, чистого воздуха – считается то, что оно доступно всем без дополнительных затрат. Оно не может закончиться, как ломтик бекона. Вот что мы подразумеваем под неконкурентностью. Причем весьма трудно, если вообще возможно, отобрать это благо у неплательщиков. Если воздух чистый, мы все можем его вдыхать. Значит, он является неисключаемым. Тот же аргумент применим к национальной обороне. Она неконкурентна в том смысле, что качество защиты не используется одним человеком или группой людей, и неисключаема, ведь никто не в силах помешать другим людям наслаждаться безопасностью.

– И в чем проблема?

– Ну, проблема сводится к тому, как общественные блага оплачивать. Каждый хочет получать выгоду, а платить поменьше. Если всем удастся увильнуть от оплаты, система может рухнуть. Возьмем, к примеру, профсоюзы. Они борются за права работников в конкретной отрасли и защищают их. Профсоюз (при условии, что он выполняет свою задачу) сможет обеспечить для сотрудника фирмы более выгодные условия, чем он бы выторговал самостоятельно. Вот почему бизнесмены всегда ненавидели профсоюзы. Однако члены профсоюза должны платить взносы – несколько фунтов каждый месяц. Любой отдельно взятый работник сохранит посредника в виде профсоюза, даже если откажется в него вступать, и по-прежнему будет пользоваться преимуществами коллективных переговоров. Вариант беспроигрышный, да? Но когда в профсоюзе состоит слишком мало работников, он умирает, и в проигрыше остаются все.

– Хм… И как быть?

– Когда нужно финансировать крупные проекты вроде обороны страны, пожарной службы или правовой системы, ответ прост – грубая сила. Нужно заставить всех вносить свой вклад с помощью налогов. Когда неправительственные организации вроде профсоюзов (которые не могут применять силу) хотят получить деньги на то, что обладает неконкурентностью и неисключаемостью, они часто используют комбинацию тактик, таких как социальное давление или предложение небольших стимулов.

– У меня начинает болеть голова.

– Прости, маленький мой песик. Однако нам нужно затронуть еще одну тему. Некоторые товары неисключаемы в том смысле, что их использование трудно ограничить, но конкурентны, поскольку их можно израсходовать. Они называются общими ресурсами. Трудно запретить людям пользоваться этим ресурсом, но если его потребляет один человек, то для других он станет менее доступен. Тем не менее свободный доступ в сочетании с неограниченным спросом в конечном итоге приводит к истощению ресурсов. Эту проблему часто называют «трагедией общин» после выхода статьи, написанной Гарретом Хардином в 1968 году[51]. Печальным примером здесь служит чрезмерный вылов рыбы.

На протяжении большей части истории в морях водилось много рыбы. Любой мог порыбачить, и рыбы всегда оставалось достаточно для размножения. Побережье Ньюфаундленда стало одним из примеров того, что может произойти, если на общие ресурсы будет направлен неограниченный спрос. Этот район был очень богат треской, но с 1960-х годов новые технологии позволили значительно увеличить улов. Современные мощные траулеры вылавливали все больше трески, а с ней и другую непромысловую рыбу, важную для экологической системы. В начале 1990-х запасы трески внезапно иссякли: рыбы вылавливали столько, что популяции не успевали восстанавливаться. В 1992 году в районе Ньюфаундленда запретили лов трески. Десять лет спустя положение так и не улучшилось, и до сих пор не ясно, вернется ли треска в эти воды.

– Грустно. Что же в таком случае делать?

– Проблемы, похожие на проявления внешних факторов, можно решить способами, о которых мы говорили раньше. Использовать налоги для ограничения спроса. Установить четкие права собственности. Или можно заняться регулированием. В Ньюфаундленде ситуация была настолько критической, что в итоге ввели мораторий на ловлю трески. Незадолго до этого запретили вылов рыбы иностранным траулерам, однако их место тут же заняли другие. Предпринимались попытки установить квоты, но власти переоценили количество трески и квоты установили слишком большие.

– Неужели люди не могут сами проявить благоразумие и беречь свою планету, а не отравлять ее опасными химикатами? Иногда люди выглядят глупыми даже с собачьей точки зрения.

– Как правило, подходы, которые мы обсуждали (налогообложение, регулирование, создание рынков), требуют тяжелой руки государства. Однако Элинор Остром (1933–2012) предположила, что в некоторых случаях можно обойтись без жесткого управления сверху. Между прочим, она была первой женщиной, удостоенной Нобелевской премии по экономике. По ее мнению, местные сообщества, предоставленные сами себе, могут управлять общими ресурсами, не доводя ситуацию до катастрофы. Впрочем, она же первой признала, что такое решение – не панацея. Скорее всего, оно поможет при наличии небольших, сплоченных сообществ, которые замечают, когда люди нарушают соглашение.

– Подожди-ка, я веду подсчеты, и, похоже, чего-то не хватает. Мы рассмотрели товары конкурентные и исключаемые, как мой бекон. Потом – неконкурентные и неисключаемые, как оборона, и неисключаемые, но конкурентные, как запасы рыбы. А как же…

– Исключаемые, но неконкурентные? Ты умница! Давай рассуждать. Нужно придумать товар, за доступ к которому я могу брать с тебя плату (в отличие от национальной обороны), однако он неконкурентен, так что у меня не возникнет дополнительных расходов, если ты им пользуешься (то есть ты не отберешь у кого-то еще возможность использовать этот товар). Примером может служить онлайн-кинотеатр или почти любой развлекательный интернет-сервис. Такой тип товара часто имеет очень высокие постоянные издержки на производство, но очень низкие (или нулевые) предельные издержки. И в этом случае мы получим монополию или, по крайней мере, господство на рынке очень небольшого числа крупных фирм, поскольку они имеют такое огромное преимущество перед мелкими фирмами. Следовательно, возникают и все проблемы монополий, которые мы недавно обсуждали.

– Поскольку ты, к моему разочарованию, не позволила мне съесть кебаб, не купишь ли чего-нибудь в кафе?

– Не отвлекайся. Сделаем вывод: рынки работают лучше всего для товаров, которые одновременно конкурентные и исключаемые (частные товары). В других случаях появляются трудности, с которыми рынок самостоятельно справиться не может.

Возможно, в реальности картина менее четкая, чем та, которую я обрисовала, но сочетание конкурентности и исключаемости хорошо демонстрирует, как и почему рынки процветают или терпят фиаско.

Хочу еще раз подчеркнуть, что рынки могут работать очень хорошо для частных товаров. Но для других категорий возникнут проблемы, поэтому надо либо договариваться, либо ограничить чрезмерное использование этих благ, – или хуже станет всем. Ладно, Монти, я замерзла, и нам обоим пора ужинать.

– Не стану возражать. Кстати, если не ошибаюсь, для твоей преданной собаки дома была припасена запеканка.

Прогулка девятая

Рынок и информация: почему Red Bull больше не окрыляет

Поговорим о том, почему рынкам нужна достоверная информация, чтобы функционировать должным образом. Как фирмы и правительства решают информационную проблему (и почему производителя оштрафовали на 13 миллионов долларов за слоган «Red Bull окрыляет»). Какую проблему представляет информация на страховых рынках. Как онлайн-платформа, торгующая запрещенным товаром, создала сообщество честных мошенников. Почему мы иногда делаем неправильный выбор, даже владея достоверной информацией.

Был чудесный осенний день, солнце сияло сквозь пожелтевшие листья, и я решила отправиться в долгую прогулку по Хэмпстедской пустоши, а в Кенвуд-Хаусе зайти в кафе, куда пускают собак. Маленькие старые лапки Монти с трудом выдерживают такой марафон, поэтому обычно первую часть пути я несу его на руках, хотя он настаивает, чтобы я спрятала его под пальто, – мол, если столкнемся с кем-то из его собачьих приятелей и пойдут слухи, что он уже по улице пройти не может, он «такого позора не переживет».

– Итак, Монти, – начала я, когда мы шли по сухой тропинке, ведущей от пруда Уайтстоун к Кенвуду, – даже самые ярые сторонники свободного рынка иногда признают, что рынки не… всегда работают идеально. На прошлой прогулке мы говорили об одном виде фиаско – проблеме внешних эффектов. В пример приводили загрязнение воздуха и пробки на дорогах. Кроме того, рынки могут работать плохо (или не давать результата вообще), когда возникают проблемы с информированностью. Экономисты используют термин «асимметричная информация», когда одна сторона сделки знает то, чего не знает другая. Одно из важнейших предположений, на основе которых строится модель рынка совершенной конкуренции, – люди знают, что они получают, совершая сделку. В противном случае рынки работают неправильно.

– Насколько это вообще важно?

– Зависит от того, кого спросить. Однако проблемы с информацией есть везде. Кредитор не знает, с какой вероятностью заемщик погасит кредит. Производитель собачьего корма знает гораздо больше покупателей о том, что кладет в банку. Смартфон может отлично выглядеть на фотографии в интернете, но, пока не возьмешь его в руки, не узнаешь, поддельный он или нет. Если потребители не уверены в выгодности сделки, это наверняка помешает рынку бесперебойно работать. В общем, проблемы с информацией ограничивают торговлю. Иногда рынки могут даже рухнуть.

– Ты драматизируешь?

– Возможно, хотя и не слишком. Рынки действительно не работают без доверия. Например, одним из первых онлайн-аукционов был AuctionWeb, который позже превратился в eBay. Первая продажа на нем состоялась еще в 1995 году, когда Марк Фрейзер купил лазерную указку. Откуда же Фрейзер знал, что ему действительно пришлют указку? Тогда ему пришлось просто поверить. Лазерная указка стоила очень дешево (она была сломана, и Фрейзер рассчитывал ее починить), поэтому он решил рискнуть, однако все еще требовалось убедить других потенциальных покупателей, что их не обманут. Иначе онлайн-аукцион остался бы лишь хобби для своего основателя Пьера Омидьяра, и он никогда бы не разбогател.

В 1997 году eBay начал предоставлять важную дополнительную информацию – отзывы о продавцах. Так внезапно появился объективный способ оценить благонадежность продавца.

– А как люди узнают, что можно доверять отзывам?

– Отличное замечание. Как только рейтинги онлайн-продавцов становятся ценными, люди пытаются обмануть систему, и фальшивые обзоры в итоге наносят немалый ущерб. В 2020 году газета Financial Times изучила самых активных авторов отзывов на британском Amazon – подозрения вызвали девять из десяти[52]. Честность рынка, как ты помнишь, основана на информации. А у нас тут не информация, а… вранье.

– Это проблема только онлайн-рынков?

– Нет, трудности начались задолго до появления интернета. Классический пример приводил американский экономист Джордж Акерлоф[53]. Представим, что существуют подержанные автомобили только двух цветов: персикового и лимонного. Назовем их условно «персики» и «лимоны». «Персики» в отличном состоянии, а «лимоны» – врагу не пожелаешь. Продавец подержанных автомобилей знает, у какой машины какой цвет, а незадачливый покупатель – нет, ведь «лимон» очень легко замаскировать под «персик». Покупатель не хочет платить максимальную цену за «персик», зная, что может обнаружить в своем гараже «лимон» во всей красе. Поэтому покупатели стараются сбить цену. Если же продавец знает, что продает «персик», он не захочет продавать его по цене «лимона». В результате владельцы «персиков» будут выжидать, а рынок окажется заполнен «лимонами».

– Вот почему ты делаешь лимонад?

Я улыбнулась.

– Суть в том, что рынки не смогут процветать, если у людей нет достоверной информации о товаре.

– Значит, эта твоя асимметричная информация – большая проблема. Я так понимаю, существует и решение?

– Компании придумали различные решения. Например, фирмы могут предложить гарантию – письменно заверить покупателя в том, что отремонтируют или заменят все вышедшее из строя в течение определенного срока. Все ради того, чтобы нас успокоить. В некоторых случаях люди готовы платить за экспертное заключение – скажем, за отчет о состоянии конструкций в доме. Однако наиболее важным способом является брендинг и стандартизация. Куда ни посмотри, фирмы пытаются нас убедить, что их бренду можно доверять. Даже если в новом хипстерском кафе варят лучший в мире кофе, Starbucks надеется, что покупатель не пойдет на риск. Оказавшись в любой фирменной кофейне, будь она в Лондоне, Лахоре или Лос-Анджелесе, ты всегда уверен, что разберешься в меню, а внутри будет чистота, тишина и хороший интернет. Ты знаешь, каким будет вкус ванильного латте и что в туалете найдется мыло.

Брендинг призван успокоить покупателя и дать понять, что он в надежных руках. Кофе – лишь один пример, хотя правило распространяется на все: от одежды до зубной пасты и даже университета. Девиз Джона Льюиса, основателя модного дома, «справедливые цены не снижаются» (от него отказались лишь недавно) говорил британскому среднему классу: «Можете быть уверены – мы вас не обдираем»[54]. Nike гарантирует замену товара в течение 60 дней, сообщая покупателям: «Мы продаем товары высокого качества. Мы настолько в них уверены, что готовы дать вам 60 дней на раздумья». Некоторым производителям товары можно вернуть в течение целого года. Levi Strauss сообщает всем, что производит джинсы с 1853 года, давая понять – делая некачественный продукт, так долго на рынке не продержаться.

– Если информация так важна для рынков, почему не вмешивается государство?

– Оно вмешивается. Иногда рынку хватает саморегуляции, но часто требуются более официальные решения. Те, кто восхваляет достоинства свободного рынка и независимость его от государства, нередко упускают из виду, насколько рынки нуждаются в правилах, регулировании и устойчивых институтах. Обычно закон устанавливает правила о том, какая информация должна быть раскрыта. Например, в Великобритании все упакованные продукты питания должны иметь этикетку с подробным составом. Продавая дом, ты должен сообщить покупателю множество подробностей, которые могут повлиять на его решение, от очевидных, вроде проблем с несущими конструкциями, до неочевидных изъянов, вроде наличия конфликтов с соседями.

Также законом установлены правила честной рекламы. В 2008 году Danone угодила в ловушку, потому что рассказывала в рекламе о пользе своих йогуртов для здоровья. Их оштрафовали на 45 миллионов долларов и обязали убрать с упаковки фразы «подтверждено учеными» и «клинически доказано». В 2014 году на Red Bull подали в суд за их слоган «Red Bull окрыляет» – поскольку употребление энергетического напитка на самом деле не приводит к тому, что у людей вырастают крылья[55].

– Правда? Какая глупость!

– Да. Действительно глупость. Тем не менее она обошлась производителю в 13 миллионов долларов. Его обязали выплатить по 10 долларов каждому американцу, купившему напиток с 2002 года. Однако это яркий пример того, что рынку для слаженной работы нужна информация. Больше всего от информационных сбоев страдает рынок страхования.

– Почему?

– Ну, в основном возникают две проблемы. В жизни случаются беды. Автомобильные аварии, пожары, кражи. Страховка существует, чтобы выручить человека из беды. Первая проблема связана с так называемым «негативным отбором». Те, кто с большей вероятностью может пострадать от неблагоприятного события, скорее всего, захотят застраховаться. А те, в чьей жизни почти нет факторов риска, могут думать, что страховка не нужна.

– Я не понимаю, в чем проблема.

– Страхование – это цифры, цифры и еще раз цифры. Вот, скажем, страхование здоровья. Некоторые люди (молодые и здоровые) практически не нуждаются в медицинском обслуживании. У других могут быть хронические заболевания, лечение которых обойдется в сотни тысяч фунтов. Страховая компания зарабатывает деньги, вычисляя средние затраты на каждого застрахованного, а затем добавляя сверху маржу. Если люди оценят свои личные риски, они могут решить, что страховка им ни к чему. Самые здоровые люди, скорее всего, откажутся от страховки, а самые больные купят лучшую и самую полную страховку, какую только найдут. И тогда средние показатели начинают меняться. Страховые взносы должны вырасти, чтобы покрыть новый, более высокий средний показатель (поскольку здоровые люди начали отказываться от страхования). Понимаешь, к чему я клоню? Чем выше новая цена, тем больше относительно здоровых людей решает, что страховка им невыгодна. Проблема усугубляется, медицинская страховка становится чрезмерно дорогой, и в итоге значительная часть населения не имеет страховки вовсе.

– На самом деле до крайностей ведь не доходит?

– Порой доходит. Хотя этого можно избежать. В Великобритании здравоохранение финансируется за счет налогов, поэтому все обязаны внести свой вклад. Такой способ невероятно эффективен. Страховым компаниям выгодно заключать контракты с большими группами людей, когда у отдельного человека нет права выбора. Вот почему медицинское страхование часто осуществляется через работодателей. В Америке пытались обойти проблему негативного отбора, сделав медицинскую страховку обязательной. Кроме того, молодежи запрещали отказываться от страховки. В большинстве стран (за исключением США) люди решили, что информационные проблемы в медицинском страховании настолько серьезны, что частный рынок работать не будет.

– Ты говорила о двух проблемах. Какая вторая?

– Вторая большая проблема для страхования называется «моральный риск». Если у человека есть страховка, он может стать более небрежным. Это, вероятно, менее актуально для медицинской сферы – вряд ли кто-то откажется проверять парашют перед прыжком только потому, что у него хорошая страховка. Зато моральный риск сказывается на других видах страхования. Например, застраховав автомобиль, человек начинает чуть менее тщательно выбирать место для парковки. Помнишь, как Рози бросила телефон в Габриэля и разбила экран? Я подозреваю, что позволяла бы себе меньше эмоций, не будь телефон застрахован.

Более серьезным примером морального риска стал банковский кризис 2008 года. Финансовый крах в основном произошел из-за рискованных кредитов, выданных банками. Когда дела шли хорошо, кредиты погашались, а банки (и банкиры) богатели. Когда обстановка ухудшилась, вместо того, чтобы расплачиваться за свое безрассудство, кредиторы обратились за помощью к центральным банкам. В конечном итоге расходы понесли налогоплательщики.

– Не очень-то справедливо.

– Да, но альтернативы не было. Даже если банки не заслуживали помощи, предоставить им разбираться самостоятельно означало ввергнуть в хаос всю экономику. Однако получился яркий пример морального риска: банкирам не пришлось беспокоиться о последствиях своих действий, поэтому они совершенно не учитывали возможные риски. Орел – банки выиграли, решка – мы проиграли.

– Как же страховые компании справляются с проблемами морального риска и негативного отбора?

– Ну, чтобы справиться с моральным риском, компании часто перекладывают часть расходов на застрахованного – например, обязывая человека заплатить сто фунтов при подаче любого иска о возмещении убытков. Таким образом они еще стараются выудить больше информации. Клиенты, согласившиеся на подобные схемы, скорее всего, будут осторожными водителями. А восемнадцатилетнего юношу, который хочет страховку без всяких взносов на арендованную машину, признают не заслуживающим доверия.

Для решения проблемы негативного отбора страховщики стараются привлечь больше клиентов. В Великобритании обязательно страхование автомобиля, поэтому у людей с низким уровнем риска нет возможности отказаться от страховки.

– Хорошо, я понимаю, насколько важна достоверная информация, когда страховка работает должным образом. Есть другие примеры?

– Проблемы, вызванные асимметричной информацией, очень ярко демонстрирует рынок нелегальных наркотиков. Самым известным онлайн-рынком наркотиков был «Шелковый путь», который пытался стать лидером в сфере незаконных сделок. Воспользоваться онлайн-рынком проще, чем бродить по опасным районам города ночью, однако проблемы с информацией остаются. Откуда покупателю знать, что он получит именно то, что заказывал? Вдруг вместо кокаина ему пришлют соду, смешанную с лекарством от гельминтов для крупного рогатого скота? «Таблетка экстази» тоже может оказаться аспирином. Если повезет. В отличие от модного дома Джона Льюиса, никто не пообещает справедливую цену или возврат денег в течение месяца. Покупатель не может обратиться в суд или пожаловаться в службу защиты прав потребителей. Один пользователь (которого неоднократно обманывали при попытке купить украденные кредитные карты) пожаловался на теневом веб-сайте: «Я хочу заниматься бизнесом, но не хочу быть обманутым. Вот бы преступники стали честными!»[56] Думаю, здесь можно подвести итоги.

– Как рынки вообще выживают, учитывая проблемы с информацией?

– Теневые торговые площадки, как и любые другие, должны убедиться, что покупатели и продавцы доверяют друг другу. «Шелковый путь» использовал уже знакомые нам методы. Как поступают такие компании? Они создают на своей торговой площадке систему рейтингов, а для тех, кто не доверяет рейтингам и опасается заказывать товар не глядя, внедряют услугу депозита: при покупке оплата поступает на сайт, а деньги передаются продавцу, только когда покупатель подтверждает получение заказа. Платформа также берет с новых продавцов взнос за возможность торговать на рынке. Если слишком много покупателей подают жалобы, продавца удаляют с платформы, а вступительный взнос изымается.

– У них получается наладить дела?

– И да и нет. Сайт «Шелкового пути» работал с 2011 по 2013 год, а затем был закрыт ФБР. Впрочем, владельцев подобных площадок вряд ли можно назвать образцовыми гражданами… Собрав побольше депозитов от покупателей и вступительных взносов продавцов, они запросто могут сбежать с деньгами. Так, основатели одной из нелегальных онлайн-платформ по продаже наркотиков, Sheep Marketplace[57], объявили, что сайт взломан, а все биткойны украдены. Есть подозрение, что они просто решили присвоить деньги и скрыться.

Мы дошли до Кенвуд-Хауса, сверкающего белизной в лучах утреннего солнца, и направились в кафе, построенное в бывших конюшнях. Я нашла хороший столик на открытой веранде, привязала Монти к стулу и пошла за кофе с круассаном для себя и миской воды и сосисочным рулетом для Монти в награду за долгую прогулку. Он заметил угощение, пару секунд пытался хранить спокойствие, а потом зашелся раздражающим лаем. Он привык после этого сразу получать желаемое, но сегодня я хотела, чтобы он поощрение заслужил.

– Давай сначала подведем итоги первой части нашей прогулки, Монти?

– Ты шутишь? Будем подводить итоги, когда меня манит к себе этот рулетик? Так и быть. Итак, ты говорила, что рынки не будут работать, если нет достоверной информации, чтобы обе стороны могли понимать итоги сделки и доверять друг другу. Недостаток можно компенсировать – с помощью гарантии возврата денег, онлайн-отзывов и имиджа компании. Государства обеспечивают работу рынков, устанавливая и применяя правила – о том, что продавцы не могут скрывать информацию о товаре и что реклама не должна вводить в заблуждение. А нелегальным рынкам еще сложнее, поскольку у них нет правовой системы, которая следила бы за тем, чтобы люди соблюдали правила.

– Хорошо. До сих пор я считала само собой разумеющимся, что люди, обладая необходимыми знаниями, принимают более взвешенные решения. Но что, если знания есть, а люди все еще не в состоянии сделать рациональный выбор? Другими словами, всегда ли мы можем лучше всех судить о собственной выгоде? Вот здесь-то и начинается самая захватывающая часть поведенческой экономики.

Монти уже набил рот едой, поэтому мог только хмыкнуть.

– Поведенческая экономика – это смесь экономики и психологии. Неоклассическая экономика предполагает, что мы знаем, чего хотим, не меняем свое мнение спонтанно и принимаем осознанные, рациональные решения. Считая людей рациональными – то есть знающими, чего они хотят и как этого добиться, – можно делать прогнозы с такой же точностью, как ученый может предсказать результат от удара одного бильярдного шара по другому.

– Здорово! Наверное…

– Увы, множество доказательств подтверждают, что на наш выбор влияет множество факторов, которые рациональными не назовешь. Люди иногда ведут себя нелогично и допускают ошибки – это совсем не новость. Может показаться, что экономика разом лишилась научной основы.

– Да уж!

– Однако можно взять другой курс, как и поступает поведенческая экономика, и считать людей предсказуемо иррациональными. Суть не в том, что мы совершаем ошибки, а в том, что многие из них предсказуемы.

– А, понятно. Одной рукой отбираешь, а другой даешь.

– Да, именно так. Экономисты-бихевиористы обнаружили, что человеческая иррациональность чаще всего следует весьма предсказуемыми путями.

– Неужели? Предсказуемая непредсказуемость – получается парадокс…

– Для мальтийской болонки у тебя богатый словарный запас. Общался с колли из четырнадцатого дома? Хотя ты прав, существуют иррациональные (в том смысле, что они не обязательно ведут к личной выгоде) линии поведения, которые можно предсказать.

– Какие, например?

– На наш выбор значительно влияет то, как этот выбор оформлен; люди склонны к прокрастинации и инертности, поэтому часто принимают решения «по умолчанию»; наши поступки во многом зависят от того, что делают окружающие; мы стремимся к справедливости; иногда мы меняем решение из-за случайных сигналов…

– Чувствую, сейчас ты мне все это последовательно объяснишь…

– Хорошо, давай начнем с оформления выбора. То, как представлен выбор, имеет большое значение. Если людям говорят, что салями «на 90 % обезжирена», они с большей вероятностью купят ее, чем салями с «10 % жира»[58].

– Ммм, салями…

– Давай проведем эксперимент, придуманный Канеманом и Тверски, которые внесли существенный вклад в становление поведенческой экономики[59]. Представь, что в нашей стране появилась необычная болезнь, от которой, по прогнозам, погибнет шестьсот человек. Для борьбы с болезнью доступны две программы. Если принять программу А, спасутся двести человек. Если принять программу Б, с вероятностью один к трем спасутся шестьсот человек и с вероятностью два к трем не спасется ни один из них. Какую программу ты бы выбрал?

– Ну, мне совсем не понравился план Б, поэтому я бы выбрал A.

– Так и ответило большинство людей, которым задавали этот вопрос. Теперь я задам другой вопрос. Ситуация та же – надо выбирать одну из двух программ. Если будет принята программа В, погибнут четыреста человек. А если программа Г, то с вероятностью один к трем не умрет никто, и с вероятностью два к трем погибнут шестьсот человек. Что выберешь?

– Так, на этот раз я бы выбрал программу Г… Подожди-ка. Снова уловка, да?

– Да, Монти. Вспомни формулировки. Единственная разница между двумя наборами вопросов в том, что сначала говорилось о спасении жизней, а потом – о количестве погибших. Суть же вопросов не поменялась. Они всего лишь были по-другому оформлены. Канеман и Тверски объясняют результаты опроса тем, что люди, как правило, не склонны к риску (то есть выбирают более предсказуемые варианты), когда речь идет о выигрыше, и готовы на риск, когда речь идет о проигрыше. И у большинства людей такая же интуитивная реакция, как у тебя. Суть в том, что существует длинный список иррациональных факторов, которые имеют для людей значение, хотя не должны.

– Ладно, признаю, все это интересно. Только разве так уж важно, что думает большинство людей, отвечая на гипотетические вопросы? В реальной ситуации они бы могли повести себя иначе. Ведь я же не отвечаю за выбор медицинских программ для борьбы с новой ужасной болезнью.

– Ты прав, Монти. У меня есть два аргумента. Во-первых, Канеман и Тверски задали такие же вопросы настоящим врачам и получили очень похожие ответы. Во-вторых, в некоторых ситуациях выводы поведенческой экономики действительно помогали людям. Например, выяснилось, что важную роль играет вариант «по умолчанию». Количество работников, принимающих участие в пенсионных программах, резко возрастает, когда им нужно четко выразить отказ, а не принимать сознательное решение о присоединении. Другой хороший пример – донорство органов. В некоторых странах нужно согласиться пожертвовать свои органы после смерти, а в других все по умолчанию согласны, однако можно отказаться. Все мы склонны скорее использовать вариант по умолчанию, поэтому при разработке «архитектуры выбора» нужно такие варианты формулировать очень тщательно. Ключевой посыл: если хочешь подтолкнуть людей к чему-либо, сделай этот выбор проще. Клади в столовой у кассы фрукты, а не шоколад. Верно и обратное: если не хочешь, чтобы кто-то выбрал определенный вариант, усложни его.

– Поэтому ты держишь печенье на верхней полке, да?

– Эту стратегию постоянно используют производители. Бесплатная пробная версия журнала на месяц? Ее легко оформить, зато подписку сложно отменить. На самом деле отменить что-нибудь, от страховки до абонемента в спортзал, может оказаться настолько утомительным занятием, что проще… махнуть рукой.

– Поведенческая экономика выглядит довольно солидной.

– У нее есть критики. Они утверждают, что поведенческая экономика не делает четких и проверяемых прогнозов, как положено настоящей науке. Поведенческая экономика также склонна в значительной степени полагаться на опросы студентов о гипотетических ситуациях, что не всегда точно отражает поведение людей в реальном мире[60].

– А что думаешь ты?

– Я думаю, что поведенческая экономика – полезное дополнение, помогающее нам понять, как устроен мир. Его центральное положение состоит в том, что существует множество, казалось бы, второстепенных факторов, которые значительно влияют на наше поведение. Если хочешь помочь людям заработать, быть здоровыми, жертвовать свои органы, следует серьезно отнестись к поведенческим реакциям. Ричард Талер, отец поведенческой экономики, не рассматривал ее как революцию, призванную потеснить экономический мейнстрим. Скорее это возвращение к непредубежденной, интуитивно мотивированной дисциплине, изобретенной Адамом Смитом, но с добавлением сложных математических расчетов и экспериментов[61]. Думаю, мы на сегодня закончили. Домой?

– Домой!

Прогулка десятая

ВВП: не все важное можно сосчитать

Поговорим о краткой истории ВВП – показателя, придуманного для ответа на вопрос: «Как дела с экономикой?» О нескольких действительно больших числах. О проблемах с ВВП и его альтернативах. Почему, несмотря на свои недостатки, ВВП остается полезным показателем, который хорошо коррелирует со многими другими ценностями (продолжительностью жизни и благосостоянием).

Наступил еще один погожий, хотя и ветреный день, по голубому небу неслись белые облака. Мне хотелось подняться на возвышенность с хорошим видом. На Примроуз-Хилл мы уже побывали, так что путь лежал к Парламентскому холму. Мы сели на поезд до Госпел-Оук, потом за десять минут дошли до вершины холма, с которой открывался великолепный вид на весь Лондон, от сияющих башен Сити до готического великолепия Вестминстера. Когда-то он назывался Холмом предателей – вероятно, Гай Фокс и его приятели по Пороховому заговору планировали смотреть отсюда грандиозный фейерверк. Новое название он получил, когда во время Гражданской войны здесь собрались парламентские войска. А теперь на вершине собирались разве что туристы, придерживающие свои шляпы.

– Что ж, Монти, до сих пор мы говорили в основном об относительно незначительных решениях, принимаемых отдельными лицами, фирмами или другими группами людей, и о том, как они влияют на рынки. Все это охватывается общим термином «микроэкономика». Теперь мы сделаем шаг назад и посмотрим на работу экономики в целом.

Я сделала широкий жест, обведя рукой панораму перед нами.

– Большая картина.

– Именно. Эта ветвь называется…

– Дай угадаю – макроэкономика?

– Лучший ученик в классе!

– Приятно быть лучшим из лучших, даже если в классе ты один!

– Будь по-твоему. Но ты прав, термин – макроэкономика. Под этим заголовком мы обсудим безработицу, инфляцию, а также все, что вызывает и ограничивает экономический рост. Хотя эти проблемы носят общий характер и проявляются в экономике на глобальном уровне, они оказывают влияние и на нашу повседневную жизнь.

– Ясно. Масштабный материал, но не сугубо теоретический. Значит, микроэкономика похожа на маленькую тявкающую собачку, а макроэкономика – на большого хулигана, вроде того ньюфаундленда, которого мы иногда встречаем на пустоши. Но оба могут укусить за ногу.

– Ну да, наверное. Давай начнем с ВВП.

– Великолепный век песиков? Внушительно высокий пудель? Вырастивший волкодава пекинес?..

– Не угадал. Валовой внутренний продукт. Экономисты всегда любили числа, но больше всего они почитают ВВП, и сама идея экономики неразрывно с ним связана.

– Стало быть, мне следует о нем знать. Что это за штука?

– Основная идея довольно проста. ВВП должен оценить стоимость всех товаров и услуг, производимых в конкретной стране. Попробуем сделать шаг назад и проследить его историю. Гигантская и невидимая экономика, которую мы сейчас пытаемся измерить с помощью ВВП, появилась во времена Великой депрессии.

– Мне нужно еще немного контекста.

– Великая депрессия началась в 1929 году и стала крупнейшим финансовым кризисом современности. Не хочу вдаваться в подробности, иначе на это уйдет целый день, да и экономисты с историками так и не сошлись во мнениях о том, что именно вызвало Великую депрессию. Важно другое: она имела тяжелые последствия для всего общества. Предприятия разорялись, безработица обрела невиданные масштабы, повсюду была нищета. Все понимали, что случилась экономическая трагедия, однако необходимо было выразить ее в холодных математических расчетах. Требовалось число, одно число, которое помогло бы осмыслить происходящее.

Правительство США обратилось к экономисту и статистику Саймону Кузнецу и поручило ему найти способ измерить все, что произведено в стране за определенный год. Каждую новую машину, каждое новое платье, каждую бутылку пива, каждый построенный дом, каждый визит к врачу нужно было включить в расчеты. В 1934 году Кузнец опубликовал отчет «Национальный доход за 1929–1932 гг.», который неожиданно стал бестселлером. В книге впервые приводился способ ответить на вопросы: «Что происходит в экономике? Насколько все плохо? Становится ли лучше? Или становится хуже?» Кузнец заменил размытые понятия точными цифрами, и вскоре политики говорили об «экономике», используя эти цифры. Мы перешли из мира, в котором не существовало четкого представления об экономической реальности, в мир, где в центре внимания были числа.

Другие страны быстро подхватили эту концепцию. Красота, с точки зрения политиков, заключалась в том, что, научившись что-то измерять, можно начать этим управлять. Джон Мейнард Кейнс заговорил о том, что правительство может и должно формировать экономику. После Второй мировой войны, если страна хотела получить помощь от Америки, ей приходилось делать оценку ВВП. Знание ВВП стало таким же национальным атрибутом, как кричаще яркий флаг или убыточная авиакомпания. А как только появляется число, можно ранжировать страны по ВВП. В идеологической битве холодной войны между коммунизмом и капитализмом ВВП был способом показать, кто побеждает. ВВП стал не просто цифрой, но оружием.

– Хорошо, общее представление я получил. Если оставить в стороне идеологические войны, ВВП отражает то, что происходит в экономике. И как же его измерить?

– Здесь много технических деталей, но я постараюсь упростить. У экономистов есть старая шутка о том, что лучше не видеть, как производятся две вещи – сосиски и экономическая статистика. Объяснение может показаться немного запутанным, зато ты узнаешь и о трудностях, связанных с ВВП. Формально ВВП – это рыночная стоимость всех конечных товаров и услуг, произведенных в стране за определенный период. Первое, что нужно отметить: ВВП – показатель потока, а не запаса.

– Я потерял мысль.

– Я имею в виду, что ВВП не измеряет запас богатства, или количество вещей. Он измеряет увеличение количества товаров и услуг за определенный период. Если строитель возводит дом и продает его тебе, это учитывается в ВВП. Когда ты через несколько лет перепродаешь дом, это не включается в ВВП, так как ничего нового не создается. Кроме того, ВВП измеряет только производство в конкретной стране, поэтому он называется валовым внутренним продуктом. В него не включаются товары и услуги, которые мы импортируем.

– Кажется, начинаю понимать. Но до сих пор не уверен, как ВВП измеряют.

– Немного сбивает с толку тот факт, что существует три разных способа измерения ВВП, но теоретически все они должны давать один и тот же ответ. Первый способ заключается в простом суммировании общей стоимости произведенных товаров и услуг. Это называется производственным подходом. Второй способ – доходный подход – состоит в том, чтобы суммировать общую стоимость доходов населения. Наконец, расходный подход подсчитывает общую стоимость того, что все люди потратили.

– Значит, сколько произведено, сколько заработано и сколько потрачено. И должна получиться одна и та же сумма.

– Верно. Возьмем простейший пример: если фермер вырастил 100 яблок и рыночная стоимость каждого из них составила 1 фунт стерлингов, то можно измерить вклад в ВВП с точки зрения стоимости этого производства (1 фунт × 100 = 100 фунтов). Или можем посчитать расходы: потребители покупают 100 яблок по 1 фунту = 100 фунтов. А еще можно измерить доход: фермер получает 100 фунтов от продажи яблок. Какой бы метод мы ни использовали, мы должны получить одно и то же число.

Подход, основанный на расходах, пожалуй, самый простой для собачьего понимания, так что давай рассмотрим его подробнее. Сначала подумаем, какие группы покупателей товаров и услуг могут существовать в экономике. Есть домохозяйства (то есть мы, Монти). Есть фирмы. Есть государства – они покупают много всего. Затем мы должны принять во внимание импорт и экспорт. Помни, что ВВП оценивает стоимость всех товаров и услуг, созданных за год в конкретной стране. Некоторые товары и услуги, произведенные в Великобритании, покупаются людьми, живущими в других странах, поэтому нам нужно включить их стоимость в общую сумму (это наш экспорт). С другой стороны, многое из того, что покупаем мы, производится в других странах, и эту стоимость нужно из суммы вычесть (это наш импорт).

Дай-ка я начерчу его палкой на земле. Уравнение для ВВП.

– Постой! Ты же обещала – никаких уравнений!

– Знаю, обещала. Но оно совсем простое. Вот, взгляни:

Y = C + I + G + (X – M).

Буква Y означает ВВП (не знаю почему, символы придумывала не я). Буква C означает расходы домохозяйств на вновь произведенные конечные товары и услуги (кроме новых домов, которые отнесены к категории инвестиций). Буква I – это инвестиции, почти все расходы фирм. Буква G – государственные расходы на товары и услуги. Затем идут экспорт (буква X) и импорт (буква M). Разницу между экспортом и импортом, то есть чистый экспорт (Х – M), также называют торговым балансом. Складываем все и получаем ВВП. Понял?

– Не совсем. Но я кивну, чтобы ты объясняла дальше.

– Хорошо, давай приведу реальные цифры, чтобы ты понял, почему они важны. Первое, что может нас заинтересовать, – какие экономики считаются крупнейшими по показателю ВВП. По данным Всемирного банка, пятью крупнейшими экономиками в 2020 году были экономики США, Китая, Японии, Германии и Великобритании[62].

– Пятое место! Неплохо для маленького острова.

– Да, неплохо, хотя расчеты велись в другой валюте. В долларах ВВП США составил 20,9 триллиона, ВВП Китая – 14,7 триллиона, ВВП Великобритании – 2,7 триллиона долларов.

– Но ведь американцев и китайцев гораздо больше…

– Вот почему полезнее говорить о ВВП на душу населения (то есть на человека)[63]. Поскольку все, что тратится в экономике, одновременно является чьим-то доходом, ВВП на душу населения хорошо демонстрирует средний доход в стране. Китай, например, был вторым в списке, его общий ВВП огромен (около трех четвертей от ВВП США). Но еще в Китае живет очень много людей. ВВП на душу населения в Китае в 2020 году составлял всего 10 500 долларов. А в США тот же показатель – 63 500 долларов. Поэтому учитывать численность населения весьма важно.

На другом конце шкалы находятся страны с крошечным ВВП. Например, типичные развивающиеся страны, такие как Центральноафриканская Республика или Гамбия. Их ВВП составляет 2,380 миллиона долларов и 1,868 миллиона долларов соответственно.

– Негусто…

– Хотя число может показаться большим, на душу населения приходится всего 492 и 77 долларов США соответственно. Еще один интересный параметр – изменение ВВП различных стран с течением времени. За период с 1952 по 2017 год ВВП на душу населения в Китае увеличился с чуть более 1000 долларов более чем до 13 000 долларов[64]. Цифры скорректированы с учетом инфляции, поэтому дают представление о том, как изменился реальный уровень жизни. Огромный скачок.

– Что значит – с учетом инфляции?

– Цены имеют тенденцию с годами расти. Это называется инфляцией. Когда я была маленькой, я покупала шоколадку Freddo за 10 пенсов. Сейчас она стоит около 25 пенсов. Если ты хочешь узнать, как изменился уровень жизни с течением времени, необходимо принять во внимание инфляцию. Если тебе говорят, что ВВП удвоился, надо понять, связано ли это с ростом цен или страна действительно производит больше товаров. В примере выше ВВП на душу населения в Китае увеличился примерно с 1000 до 13 000 долларов, и обе суммы выражены в ценах 2011 года, чтобы мы могли провести адекватное сравнение. Ты вряд ли удивишься, но способ перерасчета с поправкой на инфляцию довольно сложен. Просто запомни: всякий раз, когда ты видишь сравнение ВВП за разные годы, оно обычно откорректировано с учетом инфляции.

– Хорошо, я запомню. Итак, ВВП очень важен. Но, если я правильно понял, в нем учитываются только операции, при которых деньги переходят из рук в руки. Я лишь собака и могу сказать глупость, но как насчет всего, что не связано с деньгами?

– Ты попал в точку, Монти. ВВП – важная цифра, но не единственная в экономике. И многие вещи, важные для хорошей жизни, она не измеряет. А еще порой то, что увеличивает ВВП, на самом деле ухудшает положение страны. Если вырубить большой лес, то благодаря продаже древесины ВВП вырастет, но в нем не будут учтены экологические издержки. Война – еще один хороший пример. Войны обходятся дорого: государства покупают оружие, сталь и топливо, поэтому ВВП растет. В своей знаменитой речи в 1968 году Роберт Кеннеди признал, что собирается увеличить расходы на оружие и тюрьмы, а не на более важные для нашего благополучия статьи: здоровье, качество образования, неподкупность должностных лиц. Кеннеди сказал, что ВВП измеряет «почти все, кроме того, что делает жизнь стоящей»[65]. Формулировка грубовата, но с ВВП связано много проблем. Первая, как и указал Кеннеди, заключается в том, что ВВП не учитывает отрицательные внешние эффекты.

– О, я помню! Загрязнение, шум, преступность.

– Точно. Когда выловишь из озера всю рыбу, ВВП увеличится. Только он не учитывает истощение природных ресурсов. ВВП также не отражает никаких операций в неформальной экономике.

– Она в шортах и футболке?

– Почти. Для экономистов неформальная экономика – это известное неизвестное: то, о чем все знают и что трудно измерить. Когда застройщик предлагает убрать несколько позиций из счета, если заплатить ему наличными, или таксист не дает тебе чек, о сделке вряд ли сообщат налоговому инспектору, и поэтому она не отразится в статистике ВВП. Даже в развитых странах незарегистрированная деятельность может составлять значительную долю от общей. В 1987 году Италия начала включать теневую экономику в официальную статистику, и в результате ВВП за одну ночь вырос на 18 %[66].

В развивающихся странах, где экономическая деятельность большей частью осуществляется скрыто, проблема еще острее. В Индии подавляющее большинство транзакций осуществляется наличными, и многие из них ускользают от внимания налоговых органов. Подсчитано, что на теневую экономику приходится не менее 20 % индийского ВВП. В 2016 году, пытаясь сократить эту незаконную деятельность, премьер-министр Нарендра Моди объявил, что самые крупные индийские банкноты больше не считаются законным платежным средством. До конца года нужно было обратиться в банк, чтобы обменять деньги на мелкие или положить их на счет. Вскоре крупные купюры стали бесполезными бумажками. Это вызвало огромные потрясения: люди целыми днями стояли в очередях, чтобы обменять старые банкноты на новые.

– Почему они так переполошились?

– Если человек приносил много банкнот (более 250 000 рупий), то, прежде чем их обменять, он должен был объяснить, где взял деньги. Чаще всего в таких случаях налоговые органы выясняли, что дело нечисто.

– План оправдал надежды?

– Налоговые сборы выросли, то есть по крайней мере какая-то деятельность переместилась из теневой экономики в легальную. Однако многие эксперты пришли к выводу, что результат не стоил воцарившегося хаоса, а других целей – остановить отмывание фальшивых денег или разоблачить тех, кто скрывал свои активы, – достичь не удалось, потому что богатые повсюду стали хитрее в сокрытии своего богатства от налоговых органов. Но это был хороший пример, призванный показать, что ВВП будет учитывать только зарегистрированные транзакции, а многие люди, чтобы не платить налоги, используют теневую экономику.

Еще одним недостатком ВВП можно назвать то, что он по определению не отражает транзакции, за которые не платят денег. Если бы я заплатила кому-то за прогулки с тобой, я увеличила бы ВВП. А если я гуляю с тобой сама, ВВП не меняется. Действительно ли стране выгоднее, чтобы каждый платил кому-то за выгул собаки? Когда мать маленького ребенка решает работать, создаются два рабочих места (ее собственное и для человека, который будет ухаживать за ребенком), и оба увеличивают ВВП. Всякий раз, когда люди решают не платить (готовить дома, а не есть в кафе; стричься у подруги, а не ходить в парикмахерскую; выращивать овощи, а не покупать их), они уменьшают ВВП.

Но кто сказал, что у человека, живущего в стране, где люди тратят на работу меньше времени и с удовольствием готовят себе еду (то есть ВВП, при прочих равных, становится ниже), качество жизни хуже? Очевидно, что ВВП вообще не учитывает стоимость досуга.

– Вы, люди, проводите уйму времени, стуча по клавиатуре, глядя в электронные таблицы и разговаривая с экранами. «Онлайн-конференция» звучит так, будто вы собрались в космос на ракете, а на самом деле вы просто сидите и делаете умный вид. Вам надо иногда брать пример с собак!

– Я с тобой согласна. Другая проблема заключается в том, что ВВП ничего не говорит о распределении дохода среди населения. Рост ВВП внушает оптимизм, но помнишь прогулку, на которой мы говорили о неравенстве? Если рост касается только 1 % населения, включающего самых богатых людей, то поводов для гордости тут мало. В телешоу Би-би-си Question Time («Время вопросов»), во время бурных дебатов о выходе Великобритании из Евросоюза, профессор политологии Ананд Менон предположил, что британский ВВП может сократиться. Женщина в зале крикнула: «Это ваш ВВП, а не наш!» ВВП учитывает средние и совокупные показатели, поэтому может замалчивать неравенство и нищету.

Пока все проблемы были связаны с тем, что ВВП измеряет и что не измеряет. Но меняющаяся природа общества породила проблемы, связанные с самой концепцией измерения. Когда был изобретен ВВП, в экономике XX века доминировало массовое производство материальных ценностей: автомобилей, пылесосов, радиоприемников и прочего. Для таких товаров ВВП выступает индексом экономической активности. Хотя и здесь возникают нестыковки. Относительно легко увидеть, что определенного товара произведено больше, но как учесть улучшение качества? В этом году телевизор может стоить дороже, чем в прошлом, однако он также может оказаться намного качественнее. Я купила ноутбук в 2002 году за 1499 фунтов. В этом году я купила гораздо более мощный за 999 фунтов. Если не учитывать рост качества, получится завышение инфляции. Некоторые предметы меняются так сильно, что их даже трудно сопоставлять. Современный смартфон – не то же самое, что телефон, стоявший на специальном столике в доме моих родителей. Он даже не похож на кнопочный «кирпич», который был у меня в 2000 году.

Однако ВВП не сдается, пытаясь учесть услуги и цифровые товары, которые все больше захватывают экономику. Как сравнивать работу хирурга сегодня и двадцать лет назад? А как насчет ценностей, предоставляемых государством, – дорог, образования и здравоохранения? В течение десятилетий их стоимость считалась как расходы на содержание. Можно ли назвать такие расчеты точными?

Другая проблема измерения заключается в том, как оценивать экономическую деятельность, которая не имеет цены. Вспомним Википедию, Facebook, Zoom, YouTube. По общему соглашению товары с нулевой ценой исключаются из ВВП. Тем не менее, как бы мы к этим брендам ни относились, они имеют определенную ценность, что не отражается в ВВП.

Наконец, экономист Диана Койл утверждает, что мы склонны думать о ВВП как о природном объекте вроде горы, считая, что его можно запросто измерить так же, как измеряют высоту горы Эверест над уровнем моря или количество калорий в кексе. Койл замечает, что ВВП – не материальная сущность, а выдуманная идея, человеческий конструкт, который мы корректируем многочисленными сложными способами, чтобы учесть инфляцию или курсы валют[67].

Подводя итог, можно сказать, что ВВП – действительно важная цифра, но к ней нужно относиться скептически.

– Если у ВВП так много недостатков, почему бы просто не забыть о нем и не использовать какой-нибудь другой способ определять, насколько мы богаты или бедны?

– Люди пытались. В государстве Бутан, например, разработали Индекс валового национального счастья, который должен был дать более целостную картину благосостояния. Он опирается на четыре столпа: устойчивое развитие, охрана окружающей среды, эффективное управление и сохранение бутанской культуры.

– По-моему, идея хорошая.

– Возможно. Некоторые утверждают, что индекс придуман с единственной целью – отвлечь внимание от бедности в Бутане (ВВП этой страны на душу населения в 2020 году составлял 3000 долларов)[68]. Или еще хуже – он служит прикрытием для репрессий в отношении непальских мигрантов (кто определит, что такое «традиционная культура»?). Впрочем, мало кто не согласится с тем, что счастье – лучший показатель благополучия, чем деньги.

Я же считаю наиболее удачным индекс человеческого развития, используемый Организацией Объединенных Наций. В нем учитываются ожидаемая продолжительность жизни, уровень грамотности и образование, а также уровень жизни. Между прочим, Бутан окажется в списке на 129-м месте (последнее место занимает Нигер – 189-е).

– А где Соединенное Королевство?

– На солидном тринадцатом месте.

– Правда? А по жалобам и нытью Философа так и не скажешь.

– Норвегия (что неудивительно) на первом месте. Индекс лучшей жизни[69], разработанный ОЭСР[70], представляет собой еще одну попытку обойти недостатки ВВП. Он позволяет настроить показатель под свои нужды, решив, какое значение придавать различным параметрам, среди которых есть качество общества, окружающая среда и удовлетворенность жизнью – всего одиннадцать категорий. С помощью индекса предполагается составлять более полную картину того, насколько хороша жизнь людей.

– Так зачем заморачиваться с ВВП? У него длинный список недостатков, почему бы просто не использовать другие показатели?

– У ВВП, несомненно, есть недостатки. Даже придумавший его Саймон Кузнец был недоволен тем, как используют его творение, и совершенно ясно давал понять, что ни в коем случае нельзя путать ВВП с благополучием. Одно число не может охватить все аспекты. Хотя ВВП никогда не предназначался для измерения человеческого благосостояния, он хорошо коррелирует с прочими цифрами. Глядя на данные по разным странам, легко заметить, что государства с более высоким ВВП, как правило, опережают остальных и по другим показателям, которые все мы считаем важными, – к таким, например, относится ожидаемая продолжительность жизни. А вот негативные показатели, например младенческая смертность, оказываются в этих странах ниже. Итог таков: нельзя ждать от ВВП того, для чего он никогда не предназначался. И не будем забывать, что без ВВП было бы почти невозможно вообще говорить об экономике, а люди вроде меня остались бы без работы.

– А я бы лишился всех этих прогулок, которые, без сомнений, улучшили качество моей жизни!

– Точно. Кажется, нынешняя прогулка затянулась. Пойдем домой.

Прогулка одиннадцатая

Рост: как мы можем сделать мир лучше для Гакотера и Чоудхури

Поговорим о том, что такое экономический рост. Как его измерить? Насколько он важен? Как он распределен во времени и пространстве? Большая часть мира по-прежнему живет в ужасной нищете – что можно сделать?

– На сегодняшней прогулке, Монти, я хочу поговорить с тобой о росте.

– Ох. Знаю, я в последнее время немного прибавил в весе, а ты, видимо, пытаешься подсластить пилюлю.

– Об экономическом росте, Монти, и ты все прекрасно понял.

– Разумеется, но давай убьем двух зайцев быстрой прогулкой по парку. Я уверен, что как-нибудь поймаю хотя бы одного из тех надоедливых голубей.

Для разнообразия я решила пойти в парк Килберн-Грейндж. Он в противоположной от Хэмпстеда стороне и выглядит, как другой мир. Сам парк большой и открытый, с теннисными кортами и хорошо оборудованными детскими игровыми площадками, однако вокруг – один из самых бедных районов Лондона. В кустах прячутся пьяницы, а на скамейках лежат бездомные. Но несмотря на все это, здесь царит не отчаяние, а надежда, и радостные детские возгласы летят над счастливой болтовней матерей. А Монти здесь может поздороваться с местными собаками, старыми и неряшливыми, и пообщаться с кем-то еще помимо изнеженных псов Хэмпстеда. Я выпустила его, и Монти погнался за какой-то собакой – я так и не поняла, на кого она походила: то ли на эрдельтерьера, то ли на вомбата, – а затем уже за ним самим ринулся в погоню неуклюжий дружелюбный гигант, напоминавший маленького бегемота, скрещенного с расческой. Наконец Монти надоело, и он вернулся ко мне на скамейку, высунув язык после беготни.

– Готов пораскинуть мозгами?

– Нейроны жужжат! Давай попробуем.

– Итак, говорим о росте. На протяжении большей части истории каждое новое поколение жило не лучше предыдущих. В 1800 году обычные люди жили так же, как в Средневековье. Если удавалось найти хоть какое-то пропитание, одежду и ночлег – ты счастливчик. Особых различий в зависимости от места тоже не было. Бедняки Египта, Индии или Франции жили примерно одинаково, и жизнью их правили две необходимости: произвести еду и выполнить капризы своенравных и жестоких хозяев.

Промышленная революция изменила все. Миллиарды людей освободились от каторжной нищей жизни: мужчины – от непосильного (и опасного) физического труда, женщины – от непрерывного ведения домашнего хозяйства. Для большинства XX век изменил жизнь до неузнаваемости. В среднем с 1900 года человек стал почти в шесть раз богаче[71]. Однако изменения распределились неравномерно. В связи с этим возникают вопросы: почему люди в Великобритании, США и Европе стали намного богаче, чем сто лет назад? Почему люди в странах Африки к югу от Сахары до сих пор так бедны? Подобные вопросы лежат в основе изучения экономического роста.

Но сначала я хочу познакомить тебя с семьей Гакотера[72].

Семья Гакотера живет на Филиппинах. Лео сорок лет, он мелкий фермер. Его жена Мария – домохозяйка, ей тридцать шесть. У них трое детей. Лео работает около сорока восьми часов в неделю, а иногда еще двадцать часов подрабатывает дровосеком. Они живут в доме с двумя спальнями, который построили сами с помощью семьи и друзей. Называть это домом, возможно, слегка опрометчиво. Он построен с большой изобретательностью, и за ним заботливо ухаживают, однако он остается крошечной лачугой с протекающей крышей. У семьи Гакотера есть туалет, морозильник, мобильный телефон и электричество, пусть с перебоями, – так что, несмотря на трудности, они живут лучше, чем большинство людей в мире до 1870 года. Половину продуктов для себя они выращивают сами, остальное покупают. Два часа в неделю уходит на то, чтобы привезти питьевую воду, и около семи часов – чтобы собрать дрова для приготовления пищи. В ближайшее время они планируют на чем-нибудь сэкономить и заменить в доме крышу. Их ежемесячный доход примерно эквивалентен 194 долларам США на каждого взрослого (подробнее об этом расчете расскажу позже)[73].

– Настолько плохо? Они несчастны?

– Хороший вопрос. У семьи Гакотера очень низкий уровень жизни по сравнению с самой бедной семьей в развитой стране, хотя несчастным никто не выглядит. Они зарабатывают немного больше, чем тратят, и находят время для отдыха. Дети играют с самодельными игрушками. Они не голодают и даже питают надежды на будущее.

А теперь познакомься с семьей Чоудхури[74]. Они живут в Индии. Сурешу сорок лет, он собирает фрукты. Его жене Базинити тридцать лет, и у них четверо детей в возрасте от десяти до трех. Никто из детей не ходит в школу. Они живут в однокомнатной… Хм, не могу подобрать слово. Применив буйную фантазию, можно назвать их жилище лачугой. Хотя ближе всего к правде, наверное, хибара. Там нет электричества, водопровода и туалета. До ближайшего источника воды пять километров в одну сторону, и пить эту воду весьма опасно. Суреш тратит более семнадцати часов в неделю на то, чтобы принести воды для всей семьи, и четыре часа на поиск дров для готовки. Их предполагаемый ежемесячный доход на взрослого составляет около 30 долларов, и все они тратятся на еду. Они надеются, что однажды смогут купить участок земли и построить дом с колодцем. Невозможно заглянуть в чужие мысли, но такой уровень бедности хочется назвать несчастьем.

– Душераздирающе. Такая бедность ведь встречается редко?

– Не настолько редко, как ты надеешься. В 2017 году около 9 % людей в мире жили за чертой крайней бедности на 1,90 доллара в день[75]. Человечество с помощью технологий многого добилось за последние пятьдесят лет, чтобы круто изменить жизнь людей в развитом мире. Почему же почти десятая часть населения осталась в таких ужасных условиях? Короткий ответ – экономика их стран потерпела неудачу. Их миновал длительный период экономического роста, который пережили Великобритания, Америка и большая часть развитого мира. Когда Адам Смит в 1776 году написал «Богатство народов», самые развитые страны были примерно в два раза богаче самых бедных. Сейчас разница примерно в сорок раз.

– Так почему же развитые страны, ну, развиты, а другие нет?

– Вопрос на миллион долларов. Хорошая новость – у нас есть четкое представление о том, что делает богатые страны богатыми. Плохая новость – мы так и не придумали рецепт, как сделать бедные страны богатыми. Но сначала нужно разобраться с парой технических моментов.

– Хорошо, только быстро.

– Сделаю все возможное. Сначала определение. Рост – это увеличение количества и качества экономических товаров и услуг, которые производит общество. Обычно он измеряется тем, как меняется ВВП от одного периода к другому. Чтобы сравнение было показательным, нужно сделать поправку на инфляцию, чтобы измерять реальный рост, а не только рост цен.

Следующая проблема заключается в том, как проводить содержательные сравнения между странами. Обычно цифры корректируются с учетом разницы в стоимости товаров в разных странах с использованием так называемого паритета покупательной способности (ППС).

– Что?

– Потребуется дополнительное объяснение. Если я скажу, что индиец зарабатывает 126 000 рупий, а американец – 50 000 долларов, кого бы ты считал богаче?

– Понятия не имею – я не знаю, в чем разница между рупиями и долларами.

– Именно. Итак, чтобы сопоставить эти величины, нужно найти способ сравнить, что значит жить на 50 000 долларов в США, с тем, что значит жить на 126 000 рупий в Индии. Можно использовать рыночные обменные курсы. В 2017 году 126 000 рупий равнялись примерно 2000 долларов США. Тем не менее возникают вопросы. Поскольку стоимость жизни в США намного выше, чем в Индии, по такой методике средний американец получается намного богаче по сравнению со средним индийцем. Поэтому экономисты используют обменные курсы по ППС, которые учитывают тот факт, что цены в США и Индии сильно различаются. Используя преобразование по ППС, средний доход индийца в 2017 году составил около 7000 долларов.

– Так, главную мысль я ухватил. Ты можешь показать, что со временем человек стал намного богаче, но разрыв между богатыми и бедными странами также намного увеличился. В чем причина?

– Это связано с тем, что относительно небольшая разница в росте – скажем, между одним и двумя процентами – может со временем привести к совершенно разным результатам.

– Насколько разным?

– Представь, что есть три страны: Гондал, Эксина и Алкона. В 1920 году все они имели ВВП на душу населения в размере 1000 фунтов стерлингов. Допустим, экономика Гондала растет на 1 %. Сто лет спустя ВВП гондальцев составляет 2704 фунта. В Эксине рост целых 2 %, и ВВП через сотню лет уже 7244 фунта. Но в Алконе ВВП растет на 4 %, и к 2020 году он составит 50 504 фунта. Небольшая разница в процентах имеет очень большое значение с течением времени.

– Ух ты!

– Вот именно. Есть так называемое правило семидесяти, которое гласит: если число семьдесят разделить на скорость роста, то мы получим примерное время, необходимое для удвоения показателя. Возьмем темп роста в 2 %. Семьдесят разделить на два – тридцать пять. Таким образом, при росте на 2 % в год доход страны будет примерно удваиваться каждые тридцать пять лет. Поскольку тридцать пять лет – это одно поколение, получается, каждое следующее поколение будет вдвое богаче своих родителей. Если темпы роста страны составляют 7 % (как в Китае), то доход будет удваиваться каждые десять лет.

Короче говоря, причина отставания некоторых стран заключается в том, что они не смогли наладить экономический рост. Соединенные Штаты стали самой богатой страной в мире, потому что пережили долгий и необычайно устойчивый период экономического роста, прибавляя в среднем около 2 % ежегодно на протяжении XX века. В 1865 году, когда закончилась Гражданская война в США, ВВП на душу населения составлял 4637 долларов. К 2018 году эта сумма увеличилась до 55 335 долларов. Вот к чему приведет с годами небольшое двухпроцентное увеличение.

– А остальной мир?

– Достоверные данные становятся доступны только с 1960 года, поэтому давай посмотрим на период с 1960 по 2009 год. Страны Африки к югу от Сахары (АЮС) начинали с бедности, хотя и были немногим беднее других. Однако из-за очень низкого роста регион стал беднейшим в мире. Азиатские страны чаще всего начинали с показателей чуть выше, чем в Африке, но высокие темпы роста привели к тому, что они оказались в группе стран со средним уровнем дохода. В Латинской Америке в 1960 году дела шли относительно хорошо, но рост был ниже среднего, поэтому она осталась где-то в середине. Страны ОЭСР (клуб из тридцати восьми в основном богатых и промышленно развитых стран, включая США, Великобританию, Францию и Германию) начинали с вершины, на ней же и остались, но к ним присоединились другие[76].

– Я понимаю, почему рост так важен, но это не дает ответа на мой вопрос, почему одни страны растут, а другие нет. Откуда берется рост?

– Отличный вопрос, Монти. И трудно придумать вопрос более важный. Как вывести бедные страны из крайней нищеты? Экономисты мыслят с точки зрения трех основных факторов производительности: человеческий капитал, физический капитал и технологическая эффективность.

– Потребуются объяснения.

– Начнем с человеческого капитала. Термин звучит грубо. Считать человека частью офисной машины, подобной копировальному аппарату, кажется негуманным, однако это ясно демонстрирует идею о том, что хорошо образованные, здоровые люди более продуктивны. А продуктивность определяет наш уровень жизни.

Далее – физический капитал. Это все оборудование и машины, которые нужны для производства вещей. Представь автомобильный завод: физический капитал – это здания, производственная линия, роботы-сварщики, компьютеры и принтеры, необходимые для работы офиса.

Наконец, технологическая эффективность или общая факторная производительность (ОФП). По сути в нее входит все остальное. Она включает в себя не только очевидные технологические достижения, вроде электрической лампочки или движущейся сборочной линии, но и все, что повышает эффективность, от поэтапной доработки до того, как хорошо правительство руководит страной. Мы еще поговорим об этом позже, однако некоторые страны, по любым меркам, очень плохо управляются. Вспомним о дорогах и транспорте, о правовых системах, налогах, уровне коррупции. Если с ними беда, то не важно, есть ли у тебя квалифицированные работники и современные компьютеры, экономика все равно будет отсталой.

– Можно ли вообще все это измерить: человеческий капитал, физический капитал или технологическую эффективность?

– Можно делать оценки человеческого и физического капитала. ОФП напрямую не измерить, поэтому ее называют «мерой нашего невежества»[77]. Впрочем, зная ВВП страны и дав оценку капиталу, можно прикинуть и ОФП. Также полезно смотреть на производительность с точки зрения ее составляющих. Если для конкретной страны человеческий капитал очень низок, напрашивается четкий вывод: необходимо тратить деньги на образование.

– Картина пока не прояснилась. Если экономисты давно придумали все эти теории и уравнения, объясняющие экономический рост, почему не развивался весь мир?

– Твое недоумение понятно. Ученые разработали несколько гипотез. Некоторые утверждают, что всему виной географическое расположение стран. Другие подчеркивают роль культуры («китайцы любят экономить»). Наконец, почти все признают, что ситуацию могут изменить эффективные институты (грамотная экономическая и политическая системы).

– Почему в первую очередь ссылаются на географию?

– Глядя на карту мира, невозможно не удивляться, что большинство бедных стран расположены в тропиках, а страны с высокими доходами имеют более умеренный климат.

В «Ружьях, микробах и стали» Джаред Даймонд утверждает, что география – это судьба[78]. В одних странах больше природных ресурсов, чем в других. Эпицентром крайней нищеты остается Африка. В десятке беднейших стран мира единственная не африканская страна – Афганистан. Экономист Джеффри Сакс утверждал, что это не просто совпадение, и от него не отмахнуться, объясняя культурными особенностями («люди ленивы») или недостатками политической системы («их лидеры коррумпированы»). Здесь преобладают мелкие фермерства, обрабатывающие крошечные участки земли. Большая часть этой земли настолько истощена, что продуктивно заниматься сельским хозяйством уже невозможно. В регионе распространена малярия и другие тропические болезни. Нет даже чистой воды для питья. Сакс утверждает, что африканцев делают бедными не коррупция и праздность, а малярийные комары.

Многие из беднейших общин также очень изолированы, живут далеко от портов, что отрезает их от международной торговли. И если крупные компании захотят перевести свое производство в менее дорогой регион, они не станут углубляться на тысячи километров во внутренние области Африканского континента.

Решение, по мнению Сакса, заключается в том, что развитые страны должны помочь развивающимся. Невидимая рука рынка не вытащит людей из ловушки бедности. Те из нас, кто выиграл в географической лотерее, тоже должны платить за борьбу с малярией. Нужно помочь фермерам вырастить достаточно еды. Дать им удобрения. Организовать полив. Построить дороги.

– Звучит убедительно.

– Да, хотя и не объясняет абсолютно все. Сакс предполагает, что сельское хозяйство – единственный выход из ловушки бедности, а в современном мире это не обязательно так.

– Есть альтернативные решения?

– Культурная гипотеза утверждает, что в основе различий по уровню благосостояния, которые мы наблюдаем во всем мире, лежат ценности и культурные убеждения. Другими словами, наши ценности так же важны, как и технические ноу-хау. Немецкий социолог Макс Вебер (1864–1920) утверждал, что протестантская вера сыграла решающую роль в появлении капитализма. Протестантизм поощрял набор ценностей, которые привели к «духу капитализма» и, следовательно, к экономическому прогрессу. Случился культурный переход: от сосредоточенности на загробной жизни ко мнению, что земная жизнь и есть способ почитать Бога. Праздность стала грехом, тяжелая работа – добродетелью. Потребление сверх основных нужд считалось расточительным (и греховным), что, в свою очередь, поощряло сбережения и инвестиции, которые двигали капитализм.

– Все так и есть?

– Подход Вебера критиковали. Историки и экономисты доказали, что корни промышленной революции уходят в прошлое еще до протестантизма и что экономические и технологические факторы оказали гораздо большее влияние, чем культурный сдвиг. Однако большинство ученых признает, что культура может играть по крайней мере второстепенную роль. Например, бережливость и умеренность многих британских предпринимателей-методистов и квакеров в XVIII–XIX веках как минимум отчасти способствовали их успеху. И все же сейчас у культурного объяснения не так уж много сторонников.

– Значит, есть еще одна альтернатива?

– Последнее объяснение – государственные институты. Они дают ключ к пониманию различий в уровне благосостояния. Можно объяснять недавний скачок в экономическом росте Китая тем, что увеличился физический капитал, или влиянием иностранных технологий, однако тогда мы упустим важное обстоятельство: все случившееся стало результатом политического решения Дэн Сяопина охватить рынки.

– Можно сделать шаг назад? Ты повторяешь слово «институты» – что оно означает?

– Когда экономисты используют термин «институты», они имеют в виду все официальные и неофициальные правила, формирующие наше поведение. А еще важно то, как общество устанавливает правила (и обеспечивает их соблюдение). Понимаешь?

– Да. Вроде того. Кажется. Наверное. На самом деле нет.

– Дуглас Норт, как известно, называл институты «правилами игры»[79]. К формальным правилам относятся право собственности, корпоративное право и законы, регулирующие контракты и наём. Неформальные правила – это все социальные обычаи и условности, которые влияют на то, как мы друг с другом сотрудничаем.

Люди будут инвестировать и усердно работать только в том случае, если они рассчитывают получить вознаграждение. Если правительство (или местный военачальник) придет и все заберет, какой смысл напрягаться? Функционирующая система правосудия имеет решающее значение для сотрудничества, необходимого для бизнеса. Жизнь предпринимателя становится очень сложной, когда контракты не имеют законной силы. Рынки, как правило, работают лучше, если между гражданами существует здоровый уровень доверия. Также необходимо хорошее регулирование – чтобы защищать права собственности и установить стандарты качества, требуется много усилий со стороны правительства. Все это трудно измерить.

– Чем больше правил и законов, тем лучше?

– Больше – не всегда лучше. Иногда правила становятся настолько обременительными, что превращаются в способ вымогательства взяток. Чтобы это проиллюстрировать, перуанский экономист Эрнандо де Сото провел эксперимент. Он решил узнать, сколько времени потребуется, чтобы создать небольшую фабрику по производству рубашек, соблюдая при этом все законы и правила Перу. У него ушло 289 мучительных дней. Требовалось получить одиннадцать разрешений от семи разных министерств. У него десять раз просили взятку. Он не хотел ее давать, но в итоге пришлось дважды нарушить принцип, иначе эксперимент бы полностью провалился.

Отчасти благодаря его работе Всемирный банк ввел показатель под названием «Легкость ведения бизнеса», который отражает уровни бюрократии и коррупции, и хорошая новость в том, что Перу недавно получила заслуживающий доверия балл 68,7 (средний показатель для страны ОЭСР с высоким уровнем дохода – 78,4)[80].

Я могла бы продолжить список важных учреждений. Но думаю, ты уже уловил суть. Трудности, обусловленные географией, трудно разрешить, а вот институты изменить можно, хотя и не всегда легко. Есть основания верить, что экономические неудачи не вечны.

– Ладно, я понял, что рост – это хорошо, и ему можно помочь, инвестируя в людей, инфраструктуру и институты. Может ли он длиться вечно?

– По логике вещей, экономический рост неизбежно должен привести в точку истощения, когда ничего не останется: ни леса, ни единого дерева, ни рыбы в океане, – лишь голые скалы, несколько тараканов, вороватых крыс, пара хилых голубей и мы.

– Ну прямо конец света!

– Извини. Я задумалась о том, что исторически рост происходил за счет стремительного ухудшения экологии, и мы не сможем так долго продолжать. Даже гораздо в меньших временных рамках, хотя бы в следующие несколько десятилетий, сложно предсказать развитие событий. Опять же, экономисты не сошлись во мнениях о том, в какой степени прошлые темпы роста сохранятся в будущем.

– Экономисты друг с другом не согласны? Вот так сюрприз.

– Мир сложен. Мы так или иначе все узнаем, и довольно скоро. Многие ученые полагают, что, несмотря на шумиху вокруг новых технологий, экономический рост не будет таким быстрым, как в золотые годы XX века. Как выразился Пол Кругман, «много техногламура и мало ВВП»[81].

– Почему все думают, что рост замедляется?

– Некоторые считают, что сейчас всего лишь локальная вспышка и что новым технологиям нужно дать время, прежде чем обнаружатся реальные выгоды. Роберт Гордон не склонен верить в техноутопии, он утверждает, что по крайней мере в США пик роста пришелся на середину XX века[82]. По его мнению, уровень жизни сегодняшней американской молодежи едва ли будет вдвое выше их родителей. В книге «Взлет и падение американского роста» (The Rise and Fall of American Growth, 2016) он утверждает, что XX век был особенным и больше не повторится.

– В каком смысле особенным?

– Как пишет Гордон, трансформация уровня жизни в США в первой половине XX века коренным образом отличается от всего, что происходило до или после. (Его внимание сосредоточено на США, но многие из его аргументов применимы и к другим странам.) В 1870 году почти ни в одном американском доме не было водопровода, туалета со смывом, света или отопления. Повсюду бушевали болезни. 75 % населения жило в селах. Не было телефонов, радиоприемников, сельской почты, почти не было асфальтированных дорог. К 1940 году мир преобразился. С 1970 года большинство инноваций появлялись в области развлечений и коммуникации. Хотя смартфон – штука волшебная, унитаз со смывом намного полезнее, если речь идет о благополучии человека. По мнению Гордона, некоторые изобретения объективно важнее других. Он не верит, что в будущем возможны изменения подобного уровня.

– К слову о комфорте – кажется, на меня упала капля дождя…

– На меня тоже. Пойдем назад. Выскажу еще только одну мысль. Самый важный вопрос экономической истории: почему после столетий сна мировая экономика вдруг проснулась? И что мы можем сделать для стран, где живут такие семьи, как Чоудхури, не имеющие ни малейшего шанса выбраться из безнадежной нищеты? Как устроить достойную жизнь хотя бы для их детей?

Прогулка двенадцатая

Работа без передышки отупляет Джека

Поговорим о сфере труда и о том, как она изменилась, – к лучшему или к худшему. Нужно ли людям право браться за «плохую» работу? А как насчет детского труда? Почему мы должны с подозрением относиться к статистике безработицы и почему капитализму нужна безработица? Могут ли государственные пособия быть щедрыми и эффективными? Наконец, поговорим о будущем: займут ли роботы наши рабочие места? (Вероятно. И это может оказаться нам на руку.)

Я нашла Монти на его любимом месте для отдыха – растянувшимся в теплой постели Рози, которая недавно ушла в школу. Он открыл один глаз, посмотрел на меня и снова закрыл. Если бы кому-то потребовался символ безделья, расслабления и неспешности, достаточно было бы показать на Монти. Тогда-то я и выбрала тему для сегодняшней прогулки.

– Монти, нравится тебе или нет, мы идем гулять. Сегодня мы поговорим о работе и безработице.

– А можно я еще немного отдохну?

– Нет, вставай. Я не буду тебя заговаривать. Мы просто заскочим в Отброс-парк.

Мы дошли до нашей скамейки и принялись за дело.

– Итак, Монти, тебе повезло стать ленивым избалованным псом, но большинство людей признают работу самой важной частью жизни после семьи.

– Ужас!

– Может быть. А может, и нет. Работа важна. Не только потому, что позволяет оплачивать счета, – для многих она стала важной частью идентичности. Если попросить человека рассказать о себе, чаще всего ответ будет строиться вокруг работы: парикмахер, врач, инженер, учитель.

Монти впервые за день зевнул.

– Ладно, расскажи мне, как хороша эта ваша работа.

– Начнем с хорошего. Для работника в развитом мире рабочее время резко сократилось за последние 150 лет. Возьмем Германию: с 1870 по 2017 год среднегодовое рабочее время сократилось более чем на 50 % (с 3284 до 1354 часов). За тот же период рабочее время в Великобритании сократилось на 40 %[83]. В большей части развивающегося мира изменения не столь внушительные, но даже там продолжительность рабочего времени в наши дни хоть часто оказывается и выше, чем в развитых странах, но все же значительно уступает той, что была в период промышленной революции. Помимо сокращения рабочего дня, неизмеримо улучшились условия труда как дома, так и вне его.

До XX века в США большинство людей работали в сельском хозяйстве, в тяжелой промышленности или в роли домашней прислуги. У мужчин работа была трудной, грязной и опасной. Женщины тоже неустанно и тяжело трудились. Но к XXI веку, по крайней мере в развитом мире, с точки зрения физической трудности, подверженности авариям, риска травм или смерти работа постепенно стала приятной[84].

– А с другой стороны?

– Тяжелой работы тоже еще много. По оценкам Международной организации труда (МОТ), в 2017 году в современном рабстве находится сорок миллионов человек. Многие из них заняты домашним трудом, строительством или сельским хозяйством. В большинстве случаев сильнее всего страдают женщины и девочки. В наши дни мировое сообщество осудило Узбекистан за использование принудительного труда. До недавнего времени[85] государственных служащих, включая врачей, а также медсестер, студентов и детей с девяти лет заставляли работать на хлопковых полях около двух месяцев в году[86]. Хотя для многих из нас работа перестала быть каторгой, для некоторых реальность все еще остается довольно мрачной.

– Почему бы государствам просто не принять законы, чтобы с людьми не обращались плохо на работе?

– Хороший вопрос, Монти. Как правило, в развитых странах работа строго регулируется. Продолжительность рабочего дня, безопасность труда, гарантии занятости, минимальная заработная плата установлены законодательством. Однако не все экономисты поддерживают такие трудовые стандарты. По мнению несогласных, когда человек устраивается на работу, какой бы тяжелой или низкооплачиваемой она ни была, он должен ее выполнять, если это улучшает его положение.

Например, всех ужасает детский труд. В 1993 году правительство США представило законопроект, запрещающий импорт из стран, где работают дети. Пол Кругман подвел итоги: бангладешские фабрики перестали нанимать детей – казалось бы, отличные новости, – но дети не вернулись в школы или в свои счастливые семьи. По данным международной организации Oxfam, большинство оказалось еще на худшей работе или даже на улице. Многих из них принудили к проституции[87].

– Подожди, значит, детский труд надо признать законным? Неприятно о таком даже думать…

– Да, я согласна. Дело в том, что наши мгновенные эмоциональные реакции должны затем соизмеряться с последствиями принятых решений, и мы не всегда получаем то, чего хотим. Трудно возражать постулату Адама Смита о том, что без принуждения заключенная сделка должна быть выгодной обеим сторонам, иначе она не состоится. Но вместо того, чтобы спрашивать, сделан ли выбор свободно, возможно, следует спросить, не сделан ли выбор в условиях, которые должны и могут быть изменены[88]. Если альтернативой любой работе остается только голодная смерть, можем ли мы считать такой выбор свободным? Хотя в богатом мире подход к работе трансформировался, он не одинаков для всех. Такова уж работа, Монти. Теперь хочу рассказать о ее отсутствии – безработице. Сразу оговорюсь: безработица – это однозначно плохо.

– Почему? А я считаю, очень даже хорошо. Никогда не понимал, почему вы все так спешите работать. Кроме Габриэля, разумеется. Он спешит, только если опаздывает на свидание.

– Поверь мне, Монти, быть безработным невесело. Теряя работу, ты теряешь не только доход, но и социальный статус, контакты, повседневную рутину[89]. Это плохо для общества. Экономика производит меньше товаров и услуг, чем могла бы, и на льготы приходится тратить больше денег. Экономисты называют три типа безработицы: фрикционную, циклическую и структурную. Фрикционная безработица возникает, когда люди переходят с одной работы на другую. Цикличная – потеря работы из-за временного спада, как во время финансового кризиса 2008 года или пандемии COVID-19.

Эти два вида безработицы, в общем, не мешают экономистам и политикам спать по ночам. А вот структурная безработица означает серьезное несоответствие между тем, что нужно компаниям, и тем, что могут предложить работники. С ней действительно необходимо бороться. В Великобритании в 1980-х годах рухнули угольная и сталелитейная промышленность. На страницах учебника по экономике бывшие шахтеры и сталелитейщики сели бы на велосипед и поехали искать новую работу в расширяющихся областях, таких как технологическая промышленность или сфера услуг. В реальности подобные переходы намного сложнее. Сообщества, построенные вокруг одной умирающей отрасли, получили удар, от которого некоторые так и не оправились. Целые поколения были отравлены безработицей, бедностью и сопутствующими им социальными недугами. Философ может рассказать историю о том, как маленький шахтерский городок, где он вырос, лишился своей шахты. За полгода жители, вложив свои выходные пособия, открыли четыре магазина рыболовных снастей. На каждого рыбака в городе приходилось как раз по одному.

– То есть кое-какая безработица неизбежна, и не вся она плоха – я имею в виду фрикционный тип; бывает плохая, но временная, с ростом и падением, кратковременными потрясениями и подъемами – это циклический вид; а самая плохая – структурная.

– Все верно.

– Теперь мне интересно, как ее измерить. Вас, экономистов, хлебом не корми, а дай что-нибудь поизмерять.

– Я слегка удивилась, узнав, что в Великобритании уровень безработицы вычисляется путем опроса. Национальная статистическая служба (НСС) выбирает случайную группу из 100 000 взрослых старше шестнадцати лет и спрашивает их о статусе занятости. Если они без работы или ее ищут, то считаются безработными.

– Удивительно простое решение!

– Простое, но полученная цифра вряд ли правдива.

– Почему? По-моему, тут все прозрачно.

– Уровень безработицы учитывает тех, кто не имеет работы и активно ее ищет. Однако он игнорирует людей, которые остались без работы и не заняты поисками. Так можно упустить некоторое количество безработных.

– Например?

– Студент на летних каникулах или родитель, работающий полный день, могут ответить, что они не работают и не ищут работу, и их совершенно справедливо исключат из статистики. А если человек был безработным в течение года и из-за состояния экономики и туманных перспектив в итоге отказался от поиска работы? Поскольку он не ищет работу активно, то и не отразится в уровне безработицы. Или как насчет тех, кто имеет квалификацию и хочет полноценно работать, но нашел работу только на неполный день в кол-центре? Такие люди, устроившиеся на подработку от безысходности, тоже должны отражаться в уровне безработицы. Главный вывод – иногда к статистике безработицы нужно относиться с подозрением. Она не всегда демонстрирует всю картину.

– Я понял. Ложь, наглая ложь и статистика!

– Надо же, только на двенадцатой прогулке ты впервые выругался… Впрочем, настоящая проблема для экономистов – объяснить, почему вообще существует безработица.

– А?

– Экономисты считают рынок труда таким же, как любой другой, то есть взаимодействием спроса и предложения. Организации находятся на стороне спроса. Они решают, сколько людей нанять с целью максимизации прибыли. Мы, работники, на стороне предложения. Мы решаем, сколько хотим работать. На рынке совершенной конкуренции цена труда – точно так же, как цена кофе, золота или автомобилей – должна установиться в точке, где предложение равно спросу. По этой логике безработицы быть не должно. Теория расходится с реальностью.

– Почему же так происходит?

– Разгадка: подход, учитывающий лишь спрос и предложение, охватывает далеко не все, что происходит на рынке труда. Некоторые области занятости функционируют как совершенно конкурентный рынок – например водители такси. Однако большинство рынков труда выглядят иначе.

– Почему?

– Экономисты предложили две причины: неэластичность заработной платы (так называемая «липкая» заработная плата) и теория поиска безработицы.

– Начнем с липкого.

– Негибкость заработной платы означает, что по той или иной причине рыночная заработная плата устанавливается на уровне выше, чем точка схода кривых спроса и предложения.

– Это как?

– Вот, к примеру, кофе. Кофе никогда не бывает «безработным». Если накапливается избыток, цена снижается до тех пор, пока не удовлетворит спрос. Негибкость заработной платы не позволяет ей быстро подстроиться под игру спроса и предложения, что приводит к безработице.

– Но почему это происходит?

– Есть четыре объяснения.

– Целых четыре!

– В этом «виноваты» экономисты. Прежде всего, во многих странах законодательно установлена минимальная заработная плата. В Великобритании по состоянию на апрель 2022 года нужно платить 9,50 фунта стерлингов в час всем, кто старше двадцати трех. Меньше, если работник моложе. Помнишь закон спроса? Если цена растет, то спрос падает.

По мнению некоторых экономистов, если установить слишком высокую минимальную заработную плату, неизбежным результатом станет безработица. Некоторые выигрывают (те, кто получает зарплату повыше); другие проигрывают (теряют работу). Хотя это могло бы объяснить безработицу (вопрос обсуждается)[90], но лишь в какой-то степени. Великобритания ввела минимальную заработную плату только в 1999 году, а безработица существовала и раньше.

Вторая причина, по которой заработную плату считают негибкой, – чрезмерно влиятельные профсоюзы. Основная задача профсоюзов – вести переговоры о повышении оплаты труда. Следуя той же логике, что и выше, кто-то выиграет (работники, попавшие в профсоюзы на высокооплачиваемом месте), а кто-то проиграет – те, кто устроился бы на работу и по более низкой ставке, но теперь не получит ее вовсе. Опять же, всю безработицу профсоюзами не объяснить. Например, в США в профсоюзах состоит только около 10 % работников, так что считать такое объяснение полным довольно трудно[91].

Третья причина, объясняющая негибкость заработной платы, – работодатели могут платить более высокую заработную плату, чем на самом деле нужно, ради личных интересов, а не из альтруизма.

– Я не понимаю. Если работодатели заботятся только о получении прибыли, зачем им платить людям больше, чем они должны?

– Потому что работодатели заботятся о производительности. И мотивированный работник, который не хочет терять место, скорее всего, будет трудиться усерднее и, следовательно, более продуктивно. Снизится текучесть кадров, которая для работодателя невыгодна и неудобна.

Классический пример – история Генри Форда. В 1914 году Форд объявил, что удваивает ставку заработной платы до пяти долларов в день. Новость попала во все газеты, и у ворот завода в Хайленд-Парке столпились сотни претендентов. За скобками осталось внедрение Фордом движущейся сборочной линии. Производительность завода значительно повысилась, а время сборки автомобиля сократилось с более чем двенадцати часов до одного часа и тридцати трех минут[92].

– Это же хорошо?

– Да, на первый взгляд, но проблема заключалась в том, что сложная, требующая навыка работа стала невыносимо монотонной и утомительной. Рабочие не желали мириться с однообразной жизнью у конвейера. Участились опоздания и прогулы, а многие просто уволились.

Таким образом, пять долларов в день появились не от доброты Форда, а из желания удержать работников. Если альтернатива нынешней работе – не другая работа с той же оплатой, а сокращение зарплаты или очередь на пособие по безработице, никто и не подумает увольняться. Более того, работник будет умерять свои требования к заработной плате. Не станет участвовать в забастовке. Логическое следствие – капитализму «нужна» безработица, чтобы рабочие соблюдали правила. Того, кто не справляется с работой, увольняют, зная, что его место охотно займут другие желающие. Маркс называл безработных «резервной армией».

– Уф. Зловеще.

– Я думаю, наиболее убедительно объяснял негибкость заработной платы экономист Трумэн Бьюли. Он хотел решить загадку, почему заработная плата не падает во время рецессии. Если бы рынок труда следовал обычным законам спроса и предложения, то можно было бы ожидать, что в трудные времена заработная плата снизится. Если спрос на товары упадет, то упадет и спрос на труд.

Однако на деле происходит по-другому. Работодатели, как ни странно, неохотно сокращают заработную плату – чаще всего ее просто не повышают. Бьюли хотел знать почему. Он был необычным экономистом: вместо того, чтобы проводить расчеты и строить теоретические модели, он выходил на улицу и спрашивал людей. Бьюли обнаружил, что виноваты не воинствующие профсоюзы, скорее работодатели обеспокоены моральным ущербом от уменьшения заработной платы. Они предпочитали выборочно увольнять людей, а не вызывать негодование среди всех работников.

– Итак, если я правильно понял, одна из причин безработицы – слишком высокая заработная плата. Как еще объясняют появление безработицы?

– Теорией поиска работы. В данном случае мы фокусируемся на идее о том, что определенный уровень безработицы неизбежен. Всем нам рано или поздно приходится искать работу. Всегда есть вакансии, и всегда есть люди, которые ищут работу. Похоже на поиск партнера в череде свиданий, но не так весело. Процесс сопоставления вакансии с работником не всегда проходит гладко, потому что обе стороны владеют не всей информацией друг о друге. Однако государство может облегчить задачу. Работодатели неохотно берут на работу молодых людей без опыта, поэтому среди молодежи безработица намного выше. Получается замкнутый круг: не имея работы, молодежь не может и набраться опыта. Поэтому в Великобритании существует множество государственных программ, которые предоставляют субсидии работодателям. К примеру – схема «Быстрый старт». Если работодатель принимает молодого человека, который ранее был безработным, первые полгода зарплату последнему выплачивает государство.

Есть более спорное предложение – не назначать слишком большое пособие по безработице. Решая, соглашаться на работу или нет, человек учитывает ряд переменных: насколько он ценит свободное время (родители маленьких детей хотят больше времени проводить дома); какую работу он может получить, если продолжит поиски (высококвалифицированный бухгалтер, скорее всего, будет ждать, пока не найдет работу, соответствующую его навыкам); и, возможно, самое главное – сколько денег у него в кармане. Надо признать факт: чем щедрее пособия по безработице, тем разборчивее люди подходят к выбору рабочего места. По этой причине в Великобритании пособия весьма скудны – сейчас для одинокого человека пособие составляет около 75 фунтов в неделю, а для тех, кто младше двадцати пяти лет, еще меньше.

– Ничего себе. Даже собаке ясно, что пособие маленькое.

– Существует компромисс. В цивилизованном обществе все хотят помогать нуждающимся. Но также стремятся и поощрять людей к работе. Пособия по безработице платят людям за то, что они ничего не делают. Те, кто тяжело работает, чтобы содержать семью, наверняка чувствуют обиду. Некоторые безработные и вовсе застревают дома, не в силах оторваться от телевизора. Исследования показывают, что после шести месяцев в статусе безработного соискатели становятся «невидимыми» для работодателей[93]. Как следствие, многие страны урезали пособия по безработице, чтобы стимулировать людей к поиску работы.

– Как-то жестоко. Неужели нельзя помогать безработным, не подталкивая их соглашаться на любую работу?

– Идея о том, что безработные с помощью пособий избегают тяжелого труда, – своего рода мантра, особенно для правых политических сил. Так думают не только экономисты и политики, но и многие избиратели. Обещания щедрых пособий, как правило, не приводят к победе на выборах, хотя в основном осуждение подпитывается правой прессой, которая любит находить и привязывать к позорному столбу «тунеядцев», получающих долгосрочные выплаты по болезни и тайком занимающихся альпинизмом и дайвингом или берущих уроки балета.

– Кому-нибудь удалось найти баланс?

– В общем, да. В Дании разработана система, которая одновременно щедра и эффективна. Пособие по безработице там составляет более 80 % прежнего заработка. Родителям детей могут выплачивать почти 100 %. Можно предположить, что казне это дорого обходится, но Дания тратит гораздо меньше, чем в среднем по миру. В ОЭСР расходы на пособия по безработице составляют 0,59 % ВВП. Великобритания тратит ничтожные 0,15 %. А Дания – всего 0,07 % ВВП[94].

– Значит, в Дании нашли правильный подход?

– Разгадка кроется в гибком рынке труда. Датские работодатели могут увольнять людей по своему усмотрению. Как ни парадоксально, это помогает сохранить занятость на высоком уровне. Если фирмам не нужно беспокоиться о том, что нового сотрудника потом не получится уволить, они с большей вероятностью идут на риск. (Как выразился один из моих преподавателей экономики: если хочешь снизить уровень разводов, вряд ли будет эффективно вводить на них запрет.)

У политики увольнения в любой момент есть оборотная сторона – щедрое пособие. Тем не менее, когда датчане теряют работу, они находят новую быстрее, чем в других странах мира[95]. Все потому, что есть кураторы, следящие за тем, чтобы безработные не приклеивались к дивану. Куратор помогает оформить резюме, и если не искать работу достаточно усердно, можно потерять выплаты. Систему лучше всего описать как строгую заботу. Государство обеспечивает пособие, чтобы компенсировать гибкий рынок труда, но для бездельников места нет.

– Почему бы всем остальным не скопировать схему датчан?

– На этот вопрос я не могу ответить определенно, Монти. Может, дело в нежелании политиков портить себе имидж увеличением государственных пособий. Хотя выражение «дотянуться до Дании» частенько используют, когда речь идет об организации общественного уклада.

Знаешь, Монти, хватит с нас разговоров о безработице. Прежде чем мы пойдем домой, давай обсудим, что может ожидать рынок труда в будущем.

– Сейчас ты скажешь, что скоро весь мир захватят роботы… Ты ведь знаешь, как я к ним отношусь.

– Да, Монти, я знаю, и мне не следует смеяться над твоим иррациональным страхом перед роботом-пылесосом.

– Мой страх не иррациональный. Эта штука жаждет моей крови! Я видел, что он сделал с моим вторым любимым игрушечным кроликом. ПРОЖЕВАЛ! И ВЫПЛЮНУЛ! Он жуткий монстр.

– Обещаю, он не причинит тебе вреда. Хотя ты прав, сейчас буду говорить о роботах. Не только ты враждуешь с пылесосом. Еще со времен промышленной революции люди боялись механизации. В 1589 году королева Елизавета I отказала Уильяму Ли в патенте на вязальную машину, опасаясь, что вязальщицы останутся без работы. Операторы ткацких станков Ноттингема (первые луддиты) уничтожали машины, которые угрожали их рабочим местам. Теперь мы боимся, что нас поработит искусственный интеллект. Обоснован ли этот страх? Стандартный ответ экономистов – опасения преувеличены. Они вновь указывают на «хоккейную клюшку» истории: автоматизация в прошлом приводила к повышению производительности и уровня жизни, поэтому нам не нужно опасаться за будущее.

– А где же большое жирное «но»?

– Но есть два немаловажных для нашего будущего вопроса.

Во-первых, технический прогресс, возможно, стал подарком судьбы для Запада, но в большей части остального мира получили гораздо меньше преимуществ. Огромный рост производства текстиля в Великобритании обернулся катастрофой для Индии и Египта, которые когда-то были мировыми лидерами в этой области. Крах индийской торговли хлопком в 1830-х годах привел к тому, что, как выразился английский генерал-губернатор, «нынешнюю нищету вряд ли можно сравнить с чем-либо во всей экономической истории: равнины Индии белеют костями ткачей»[96].

Во-вторых, даже на Западе повышение уровня жизни, вызванное развитием технологий, не произошло в одночасье, а потери и выгоды не распределились поровну. Луддитов изображают отсталыми и иррациональными, однако правда в том, что паровые ткацкие станки лишали их средств к существованию. К 1820-м годам три четверти ткачей Блэкберна остались без работы, а тогда это означало либо голод, либо ужасы работного дома[97].

– Ты много говоришь о прошлом, когда мы должны обсуждать будущее.

– Как говорят, история может и не повториться, но иногда она рифмуется[98]. В результате развития технологий в прошлом всегда появлялись победители и проигравшие, и в будущем мы должны ожидать того же. Будут роботы и все более изощренный искусственный интеллект. Попытки сдержать прогресс бесполезны и, вероятно, вредны. Если беспилотные автомобили безопаснее и дешевле, нужно ли их запрещать, чтобы водители такси сохранили работу? История учит нас, что на месте исчезающих профессий, многие из которых либо скучны, либо опасны, возникнут новые. Хотя тот, кого уволили с работы, вряд ли утешится пониманием того, что в долгосрочной перспективе общество в среднем будет жить лучше. Как любил говорить Кейнс, в конечном счете мы все умираем.

– Но почему? Откуда нам знать, что рабочих мест не станет меньше? Ты же сама говорила, что безработица – зло.

– Здесь мне нужно объяснить термин «заблуждение о неизменном объеме работ». Это идея, согласно которой работы не так много. Как показывает история, это не так. В 1870 году в сельском хозяйстве США работало 46 % населения. К 2009 году остался только 1 %[99]. За тот же период миллионы женщин начали полноценно работать (коэффициент участия женщин в труде вырос примерно с 21 до 76 %). Огромное количество людей иммигрировало. Тем не менее уровень безработицы не особенно вырос. Почему? Снижая затраты на производство, автоматизация создает больший спрос. Товары стали дешевле, поэтому у покупателей остается больше денег, чтобы потратить их на другие товары и услуги. Повышенный спрос приводит к увеличению количества рабочих мест в других секторах. В будущем экономике может требоваться меньше кассиров в супермаркетах, но больше учителей йоги или медсестер.

– Не уверен, к чему именно ты ведешь. Развитие технологий – это хорошо или плохо?

– И то и другое. Если анализировать опыт прошлого, вывод очевиден – прогресс имеет свою цену. Боль мы почувствуем немедленно, а положительные эффекты могут проявиться не сразу. А нам нужно поддерживать тех, кто остался в проигрыше. Ну а теперь ты, вероятно, проспишь остаток дня, а мне…

– Нужно работать.

Прогулка тринадцатая

Часть первая

Финансовые рынки в теории: почему мы должны любить банкиров

Поговорим о том, как должна работать финансовая система и почему в любом случае пришлось бы изобретать банки. Три главных элемента финансовой системы: фондовый рынок, рынок облигаций, банки (и почему банковское дело основано на лжи). Когда система не работает: инвестиции, финансовые инновации и финансовый кризис 2008 года. И, наконец, к всеобщей радости: как быстро разбогатеть.

У сегодняшней прогулки была цель – я имею в виду, еще одна, кроме обычной задачи вывести Монти на улицу, чтобы он подышал воздухом и окропил кусты. Мне требовалось оплатить чек самым раздражающим, устаревшим и неэффективным способом. Это подразумевало прогулку по Хэмпстед-Хай-стрит и посещение некогда вездесущего, а теперь редчайшего и экзотического существа – здания банка. Это казалось настолько старомодным, что мне почти хотелось надеть чепчик и шаровары и поехать на скрипучем велосипеде, хотя везти на нем Монти было бы непросто.

Мы почему-то думаем, что собаки любят зелень. Мол, они счастливее всего, когда писают на какой-нибудь большой дуб или ветвистую иву. Однако Монти доволен прогулкой по городу ничуть не меньше, а фонарные столбы и светофоры отлично заменяют деревья. Монти также, видимо, нравится участвовать в поручениях, он как будто ощущает причастность к событию и играет в нем важную роль, распугивая вооруженных разбойников и отражая нападения волчьих стай.

Так что Монти держал ухо востро и, когда мы подошли к банку, грозно зарычал на троих людей у входа. Они устроили мини-демонстрацию – видимо, отстали от крупного протеста против изменений климата, происходящего в городе. Парень с дредами и пожилая пара. Я вздохнула с облегчением, не увидев рядом с ними Философа, поскольку он такие мероприятия любит. Каждый протестующий держал в руках плакат. «МЫ НЕ МОЖЕМ ЕСТЬ ДЕНЬГИ», – гласил один. «ПЛАНЕТА НЕ НА ПРОДАЖУ», – вторил другой, а третий, в руках парня с дредами, подпевал: «СИСТЕМА НАС УБИВАЕТ». Монти зарычал, я с улыбкой извинилась, услышав в ответ: «Хорошего дня!»

Оплатив чек, мы продолжили прогулку по очаровательным закоулкам Хэмпстеда. Когда-то здесь жили художники и писатели, а сейчас позволить себе хотя бы квартиру в этом районе могут только банкиры и олигархи. Я, наверное, ворчала себе под нос что-то в духе лозунгов на плакатах.

– Объясни мне, почему все ненавидят банкиров?

– Ну, у ростовщиков всегда была, как бы это сказать… проблема с имиджем. Иисус выгнал их из храма. Данте поместил их в седьмой круг ада вместе с богохульниками и убийцами.

– А какое назначил наказание?

– Их лица жег огонь, а в глаза им летел раскаленный песок[100].

– Это уже перебор.

– Да, но мы, возможно, сможем понять, почему финансисты и их коллеги столь непопулярны. В Чамбаре, городе на юго-востоке Пакистана, ростовщики назначают бедным фермерам среднюю ставку в размере 80 %. Фермеры вынуждены платить, иначе не смогут купить семена на следующий год. Нет семян – нет еды, и наступает голод. Если тебе это кажется диким, позволь напомнить про фирму Wonga, которая прославилась в Великобритании, предоставляя краткосрочные и непомерно дорогие кредиты тем, кто не смог взять деньги где-либо еще. Иногда заемщикам приходилось выплачивать не то что восемьдесят, а более пяти тысяч процентов в год. Некоторые должники в итоге совершали самоубийство – словно иронично-печальный отголосок Данте. А более уважаемые заведения уже не пользуются популярностью. Мэтт Тайбби (журналист из Rolling Stone) описал один коммерческий банк как «огромного кальмара-вампира, впившегося в лицо человечества»[101].

– Я жду одно из твоих знаменитых «но».

– Ты меня хорошо знаешь, Монти. Да, есть «но». Сколько бы мы ни осуждали ростовщиков, они нам нужны. Если бы не существовало банков, нам пришлось бы их изобрести.

– Это почему?

– Точно так же, как рынок необходим для других товаров и услуг, нужен и рынок для кредитов. Кто-то хочет взять деньги на время. Кто-то хочет деньги вложить. А экономике нужно этих людей свести. Вспомним пакистанских фермеров, которых, с нашей точки зрения, обворовывают. Если ростовщики не одолжат им деньги на семена, их фермы разорятся.

– Я запутался. Все доводы кажутся разумными, так почему у банкиров такая дурная слава?

– Страна может процветать только при наличии хорошо функционирующей финансовой системы. Нужна система, которая распределяет капитал среди тех, кто может наилучшим образом его использовать. Система, позволяющая людям безопасно хранить и преумножать свой доход на протяжении всей жизни и защищающая от риска. Впрочем, порой система слишком много на себя берет[102], как мы убедились во время финансового кризиса 2008 года.

Мы углубились в тему, не разобравшись с основами. Сначала я хочу объяснить, как должны работать (и в середине XX века работали) рынки капитала. Тогда мы сможем понять, в чем подвох. А в конце поговорим о том, как быстро разбогатеть.

– О, последнее мне больше всего нравится.

– Обо всем по порядку. Финансовые рынки имеют в основе три компонента: банковскую систему, фондовый рынок и рынок облигаций. Три рынка, какими бы сложными они ни казались, в конечном итоге отвечают трем основным потребностям.

Во-первых, предприятиям необходимо привлечь капитал для строительства заводов и покупки оборудования. Предпринимателям необходимо брать кредиты, чтобы запустить бизнес. Домохозяйствам необходимы деньги на покупку дома или оплаты образования. Современная экономика не смогла бы выжить без доступа к кредитам.

– Понятно. Иногда нужно одолжить деньги на вещи, которые иначе не можешь себе позволить.

– Во-вторых, финансовая система предназначена для того, чтобы помогать людям управлять своими деньгами на протяжении всей жизни. Большинство людей хотят накопить на пенсию и ищут способ переправить свои средства в будущее. Можно просто спрятать купюры под матрасом, но это неудобно и сопряжено с определенным риском.

– Риском ограбления? Не бойся, я же превосходный охранник – мимо меня воришкам не пробраться!

– Да уж, если только они не подкупят охранника сосиской… Однако я имела в виду не грабителей, а инфляцию. Из-за нее ценность денег постепенно снижается. Это как ледяная скульптура – она тоже тает незаметно[103]. Впрочем, если использовать излишки денег с умом, их стоимость не только не упадет, но может даже вырасти. В мире полно людей с отличными бизнес-идеями, которые с удовольствием возьмут у тебя деньги в долг и будут платить за это с процентами.

– Хорошо, я понял. Значит, пункт два – сделать так, чтобы деньги работали, а не таяли. Что же третье?

– А в-третьих, управлять рисками помогает финансовый рынок. Самый очевидный инструмент – страховка. Но можно также сбалансировать риски. Например, у тебя есть пять тысяч фунтов для инвестиций. Проще всего, конечно, купить акции одной компании. Однако, если она прогорит, ты тоже мгновенно останешься без сбережений. Поэтому гораздо лучше вложить деньги в паевой фонд, то есть приобрести небольшую долю в фонде, владеющем огромным набором разных активов. Так ты распределишь возможные риски и даже бровью не поведешь, если что-то случится с одной компанией, ведь на нее приходится лишь крошечная часть от твоих пяти тысяч.

Итог таков: три части финансовой системы – банки, фондовый рынок и рынок облигаций – направлены на удовлетворение трех основных потребностей, то есть на привлечение капитала, выравнивание доходов и управление рисками. Вот и вся премудрость. Хотя есть еще четвертый элемент – спекуляция. Но о нем поговорим позже, когда речь зайдет о финансовых кризисах.

– Ну, все звучит складно, только тебе придется объяснить мне, чем занимаются банки. Да и о том, какие бывают рынки, я тоже, честно говоря, ничего не знаю…

– Давай пойдем по порядку. Начнем с фондового рынка. Он нужен для того, чтобы компании могли собрать средства, продавая свои акции – другими словами, небольшие доли бизнеса – любым инвесторам. К примеру, я совладелец компании Facebook.

– Ой, не задирай нос!

– Ладно, у меня только одна акция. Эта акция – кстати, компания сменила название на Meta Platforms Inc. – сейчас стоит около 340 долларов[104], и в обращении находится примерно 2,8 миллиарда акций. Значит, я владею крохотной частью Meta – если точнее, 1/2800000000. Механизм примерно такой. Чаще всего основатель создает компанию, вкладывая собственные деньги или, возможно, прося помощи у друзей и семьи. Джефф Безос делал Amazon в гараже арендованного дома, и родители одолжили ему 250 000 долларов на запуск.

Если компания переживет самый трудный начальный период, для расширения бизнеса могут понадобиться дополнительные средства. Их легко получить, продавая акции широкой публике. Затем их можно продавать и на фондовом рынке. В конечном итоге выходит, что обычному человеку вроде меня доступны акции таких компаний, как Facebook.

– Хорошо, я понял.

– Еще одна важная часть финансовой системы – рынок облигаций.

– Слово «рынок» я знаю, а вот что такое облигации?

– Они нужны для того, чтобы правительства или крупные компании могли взять деньги в долг. Можешь считать облигации долговыми расписками. Допустим, ты даешь компании 100 фунтов. Взамен получаешь бумагу, в которой написано, к примеру, что компания берет у тебя 100 фунтов и вернет их через десять лет, а тем временем будет платить тебе 10 % годовых. Важно то, что облигация, она же долговая расписка, может быть передана.

– А что тут важного?

– Это означает, что ты можешь продать облигацию другим людям. Цена будет зависеть от процентной ставки и вероятности того, что компания не выполнит свои обязательства по долгу – скажем, обанкротившись. Выходит, облигациями можно торговать. Тогда-то и возникает рынок.

Фондовые рынки, которые еще называют рынками акций, нужны для привлечения денег в компанию за счет продажи собственных акций. А с помощью рынков облигаций предприятия получают средства на какое-то время. Они берут деньги в долг, но при этом создают товарный продукт, облигацию. Понятно?

– Как ни странно, да.

– Наконец мы добрались до банков. Главное, что нужно знать о банковском деле: оно основано на лжи.

– Это как?

– Ну, не столько на лжи, сколько на иллюзии. Давай вспомним. Чем занимаются банки? Я уже говорила, что финансовая система через банки и другие финансовые организации связывает заемщиков с кредиторами. Банки выполняют три основные функции: во-первых, предоставляют возможности для выгодного инвестирования; во-вторых, превращают краткосрочные кредиты в долгосрочные инвестиции; в-третьих, помогают управлять рисками.

– Ох, сколько трудных слов!

– Знаю-знаю. Сейчас разъясню.

Прежде всего, банкам необходимо определить потенциально прибыльные возможности для инвестирования и познакомить с ними людей, которые хотят выгодно вложить средства. Можно представить, что банк, будто служба знакомств, организует им свидание. Теоретически к банкам обращаться не обязательно. Если я хочу инвестировать, можно найти человека с удачной, по моему мнению, бизнес-идеей и сделать инвестицию напрямую. Очевидно, что такой подход может быть не очень эффективен. У меня нет ни времени, ни знаний, ни связей, чтобы искать предпринимателей, в чье дело стоит вложить деньги. Гораздо проще воспользоваться услугами специальной организации, которая может привлечь множество людей, желающих либо взять, либо дать деньги в долг, и сыграть роль посредника между ними.

Кроме того, банки могут трансформировать краткосрочные обязательства в долгосрочные инвестиции. В экономике это называется преобразованием сроков погашения.

– Кажется, я понял только предлоги…

– Проще говоря, Монти, необходимо найти соответствия между тем, на какой срок одни люди хотят вложить деньги, и тем, на какой срок другие хотели бы взять кредит. Представь, что банков не существует, а мне нужна большая сумма для покупки дома. Пришлось бы искать того, кто готов одолжить мне денег на двадцать пять или тридцать лет. Просьба немаленькая, да? В таких случаях и нужны банки в качестве посредников. Найдя достаточно большое количество людей, желающих взять или вложить деньги, банк может объединить множество краткосрочных кредитов в долгосрочные инвестиции. Кстати, когда человек кладет свою зарплату на вклад, он становится займодателем, осознает он это или нет.

– Что ж, будем надеяться, что Данте ошибался насчет седьмого круга ада и раскаленного песка…

– Пожалуйста, не перебивай! Банки будут использовать деньги, которые ты вкладываешь, чтобы давать ссуды другим людям. Как правило, банки выдают много долгосрочных кредитов (например ипотечных) на основе постоянно обновляемых краткосрочных вкладов. Это, однако, приводит к проблеме со стабильностью. Работа банка зависит от доверия, и когда доверие исчезает, банк может лишиться клиентов. Скоро поговорим о доверии подробнее.

В-третьих, банки помогают управлять рисками с помощью распределения. Это мы уже обсудили. Вернемся к моему примеру – банков не существует, а мне нужен кредит, чтобы купить дом. Будь ты моим кредитором, ты бы серьезно рисковал. Я могла бы оказаться ленивой бездельницей и в итоге тебе не заплатить. Банки же кредитуют множество различных проектов и таким образом распределяют свои риски. Тогда ты как вкладчик можешь получить прибыль, обеспеченную различными инвестициями[105].

– Кажется, я понял. А что ты хотела добавить о банках, работающих на доверии?

– Банк может столкнуться с двумя большими проблемами: проблемой платежеспособности и проблемой ликвидности.

Кризис платежеспособности возникает, когда активы банка (вещи, которыми он владеет и которые имеют цену) стоят меньше, чем его обязательства (деньги, которые банк должен людям).

Кризис ликвидности возникает, когда у банка есть активы, которые стоят больше его обязательств, однако он не может немедленно продать активы, чтобы расплатиться по обязательствам.

Мне когда-то очень трудно было осознать, что деньги, которые я кладу на банковский счет, – например свою зарплату, – считаются обязательством банка. Теперь банк должен вернуть их тебе по первому требованию. А когда банк дает кому-то ссуду, она считается для банка активом[106].

– Почему же у банков проблемы с ликвидностью? Они не могут позаботиться о том, чтобы всегда хватало денег на выплаты по вкладам?

– Банки зарабатывают, ссужая деньги вкладчиков другим людям. Они не рассчитывают на то, что мы вдруг пожелаем снять все деньги сразу. Это хорошо с социальной точки зрения – мы ведь хотим, чтобы банки кредитовали людей с интересными бизнес-идеями.

Проблема в том, что активы, которыми владеют банки, как правило, относительно долгосрочные и их трудно превратить обратно в наличные. Другими словами, они неликвидны[107]. Если банк владеет пакетом ипотечных кредитов, он не может внезапно отозвать кредиты и потребовать, чтобы человек, который взял деньги, немедленно их вернул. С другой стороны, обязательства банка – деньги, которые клиенты, то есть мы с тобой, вкладываем, – обычно краткосрочны. Мы можем пойти и в любое время снять наличные. Проще говоря, банки берут краткосрочные займы и выдают долгосрочные кредиты. Обычно трудностей не возникает. Но если по какой-то причине все вкладчики банка теряют к нему доверие и пытаются забрать свои деньги, это называется «банковской паникой». Пока люди верят, что банк вернет их деньги, они хранят сбережения в нем. Как только возникает беспокойство, что у банка могут закончиться средства, у кассы вырастает очередь и люди забирают все до последней банкноты, а потом стучат в окна, рвутся внутрь, пока полиция не разгонит их водометами и слезоточивым газом.

– Красочно!

– Прости, увлеклась. Вот почему я сказала, что банки работают на доверии. Отсутствие доверия может стать опасным самосбывающимся пророчеством.

– По твоим словам, проблемы возникают, когда клиенты утрачивают доверие, но я немного озадачен тем, что вы вообще доверяете банкам. Я бы не отдал свою косточку на хранение какой-то малознакомой собаке…

– Очень хороший вопрос. Такая проблема существует давно, поэтому государства регулируют деятельность банков, чтобы те не брали на себя слишком большой риск. Теоретически должно помогать. Также правительства обычно предлагают страхование вкладов. В Великобритании, например, защищены депозиты клиентов до 85 000 фунтов. На практике государственная поддержка еще шире. Центральный банк может выступать и выступает в качестве кредитора последней инстанции. Другими словами, если банк испытывает проблемы с ликвидностью, центральный банк предоставит кредит нужного объема, чтобы справиться с ситуацией. (О том, что такое центральный банк, мы еще поговорим.)

Так случилось и с банком Northern Rock. В 2007 году клиенты, напуганные слухами о том, что банк обратился к правительству за экстренной помощью, выстраивались в длинные очереди, чтобы снять свои вклады. Случился первый за 150 лет банковский крах в Великобритании. Проблемы с платежеспособностью решить еще сложнее.

– Напомни мне, что это такое.

– Когда стоимость активов банка меньше стоимости его обязательств. И небольшой заем, предоставленный банку для решения его краткосрочных проблем с движением наличности, здесь не поможет – центральному банку придется смириться с банкротством банка, о котором идет речь, или как-то его выручать.

Еще раз подчеркну: банковский сектор вообще функционирует только благодаря явной (и скрытой) государственной поддержке. Банки – это частные компании, зарегистрированные на фондовой бирже. Но в конечном итоге все здание финансовой системы стоит на фундаменте государственных гарантий.

– А это плохо?

– Это создает одну большую проблему: у банкиров есть соблазн идти на большой риск, зная, что в случае трудностей заплатит кто-то другой. А точнее – мы. Орел – банки выиграли, решка – мы проиграли. Именно так и произошло во время финансового кризиса 2008 года.

Мне запомнился один случай. Габриэль и Рози учились в начальной школе в Хэмпстеде, и я обычно отводила их туда, а потом сама шла на работу. Однажды я заметила нечто странное. На улицах появилось много респектабельных мужчин средних лет, явно чувствовавших себя неловко в свитерах и джинсах. Только через какое-то время я поняла – это были финансисты, уволенные из-за кризиса. Стало ясно, что случилось с Хэмпстедом. Голубые таблички на домах свидетельствовали о том, что когда-то здесь жили художники и писатели: Дэвид Лоуренс, Рабиндранат Тагор, Эдит Ситуэлл, Бен Николсон – мы мимо них проходили. Теперь здесь селились только богатые. О неравенстве пусть разглагольствует Философ, а я думаю, что накопление богатства – ключ к процветанию любого общества. Впрочем, нечего и надеяться, что кто-то из местных банкиров, несмотря на свои миллионы, удостоится в будущем голубой таблички. Так что, даже будучи сторонницей свободного рынка, я испытывала легкое злорадство.

– Надоело гулять в Хэмпстеде? – спросила я Монти.

– Я просто уже устал.

И мы повернули к дому.

Часть вторая

Финансовые рынки на практике: когда ждать неприятностей и как быстро разбогатеть

– Ладно, Монти, мы сейчас спускаемся по склону, поэтому самое время поговорить о том, почему вся финансовая система пошла под откос. И, как часто бывает, только в кризисные времена становятся видны скрытые механизмы.

– Как у нашего тостера?

– Да, как у тостера. До сих пор, описывая банки, я действительно имела в виду банки, здания которых ты видишь на главной улице и которые рекламируют по телевизору. Они называются коммерческими или частными банками. Но еще бывают банки более неуловимые и малоизвестные, их называют инвестиционными. Эти банки не работают с такими, как ты и я. Они ведут дела с очень богатыми людьми и институциональными инвесторами…

– Кто такой институциональный инвестор?

– Институциональные инвесторы – это организации вроде пенсионных фондов, которые инвестируют деньги, собранные у большого количества людей – например, чтобы копить на пенсию. Скажем, в Норвегии есть государственный фонд, который инвестирует доходы от нефти на благо норвежского народа. Инвестиционные банки получили такое название, потому что раньше помогали компаниям привлекать деньги от крупных институциональных инвесторов, выпуская акции и облигации. Помимо продажи акций и облигаций для своих клиентов, инвестиционные банки также покупают и продают акции и облигации за собственные деньги, получая при этом прибыль. Это называется собственной торговлей.

С 1980-х годов наблюдался постепенный рост новой финансовой системы, в которой инвестиционные банки и другие финансовые учреждения все больше отходили от «скучных» банковских операций и участвовали в торговле новыми финансовыми продуктами, такими как секьюритизированные долги и деривативы.

– У меня голова заболела. Секьюритизированный долг, деривативы… Мне точно нужно это знать?

– Прости, Монти. Началась сложная часть. Суть в том, что ослабление государственного регулирования привело к развитию все более сложных финансовых продуктов и последующим спекуляциям. В конечном итоге некоторые банки разорились. Не расстраивайся, если не все понятно. В разгар финансового кризиса 2008 года выяснилось, что даже воротилы Уолл-стрит не разбираются в новых продуктах – хотя именно их покупают и продают.

Попробую объяснить. Раньше, когда кто-то брал деньги в банке на крупную покупку (дом или машину), происходило следующее. Человек брал деньги у «Строительного объединения Брэдфорда и Бингли» и в течение следующих двадцати пяти лет понемногу возвращал их «Строительному объединению Брэдфорда и Бингли». То есть «Строительному объединению Брэдфорда и Бингли» нужно было тщательно проверять кредитную историю и благонадежность клиента. А затем банки начали перепродавать и секьюритизировать ипотечные кредиты.

– Перепродавать – понятно, но что значит секьюритизировать?

– Допустим, банк А ссужает тебе деньги под ипотеку. Ты обещаешь вносить ежемесячные платежи в течение всего срока действия ипотеки – скажем, 1000 фунтов в месяц в течение двадцати пяти лет. Для банка А это обещание будущего потока доходов считается активом. И он может продать актив банку Б. А банк Б, в свою очередь, может купить много-много ипотечных кредитов у других банков и объединить их с другими аналогичными ипотечными кредитами. Теперь у банка Б есть большой набор ипотечных кредитов, скажем, на 10 миллионов фунтов каждый месяц. Такой набор ипотечных кредитов может быть секьюритизирован. То есть банк Б может разделить этот гигантский набор ипотечных кредитов на множество маленьких кусочков (например на 1000), и каждый из кусочков можно покупать и продавать отдельно. Выкупив один кусочек, ты имеешь право на 1/1000 денег, поступающих каждый месяц. То есть ты владеешь ценной бумагой, обеспеченной ипотекой.

– Теперь я понял.

– Если ты это понял, то, выходит, маленькая собачка разбирается в финансовой системе лучше, чем 99 % людей! Секьюритизация – не обязательно плохая идея. Она позволяет людям инвестировать в ипотечные кредиты с меньшим риском. Можно не волноваться, если один из ипотечных заемщиков не выполнит свои обязательства, – риски распределены.

– Тогда в чем подвох? Без него ведь не обойдется…

– Проблема в том, что банк А – и не один, а множество банков А – выдавал много-много кредитов людям, которые не могли их погасить. Это были пресловутые «субстандартные» ипотечные кредиты. А в предыстории – правительство США хотело поощрять домовладение, поэтому ослабило регулирование жилищных кредитов, позволив людям с плохой кредитной историей брать займы. Банки стали продвигать субстандартное кредитование, предлагая ипотеку по привлекательным низким ставкам, например 5 % в течение первых трех лет.

– Ура!

– Потом она вырастала до 17 % на оставшийся период.

– Фу!

– Люди соблазнялись низкой первоначальной ставкой и думали просто продать дом, если в будущем не смогут позволить себе более высокие платежи. И схема работала, пока цены на жилье росли.

– Чувствую, сейчас будет драматичный поворот сюжета.

– Ага. Я уже объяснила, что такое ипотечная ценная бумага. Ну, это было только начало. Затем банки превратили обеспеченные ипотекой ценные бумаги в обеспеченные долговые обязательства. Здесь куски долга, которые можно покупать и продавать, не равны между собой. Некоторые более рискованны, чем другие. Тот же принцип применялся не только к ипотеке, но и к другим потребительским кредитам, таким как долги по кредитным картам. Итог – чрезвычайно сложные пакеты долгов, которые покупались и продавались на рынке. Все началось в США, но вскоре распространилось на другие богатые страны, поскольку были отменены старые правила, ограничивавшие банки в продаже кредитов третьей стороне.

Потом стало еще сложнее с появлением кредитного дефолтного свопа (CDS) – по сути страховки, которая выплачивалась в случае дефолта кредитного пакета.

– Разве страховка не спасает положение? Она же гарантирует безопасность сделки.

– Да, в теории. Изначально вся схема создавалась для того, чтобы гарантировать безопасность кредитования за счет распределения рисков. (Ну, если точнее, схема создавалась для того, чтобы сделать людей, которые ее изобрели, чудовищно богатыми.) Кредитный дефолтный своп приобрел особенно плохую репутацию, потому что его можно было купить даже без актива, который он страховал. В итоге приобретение такого свопа превратилось в азартную игру – так банкиры делали ставки на то, что компания обанкротится. Свопы никак не регулировались, то есть финансовые учреждения могли выпускать и продавать сколько угодно таких контрактов (а по факту – ставок на банкротство).

В конце концов схема, созданная для распределения рисков, на самом деле способствовала диким спекуляциям. Когда грянул кризис, все запуталось и никто не понимал, кому и что должен[108].

– Ты сказала, что все это творилось в инвестиционных банках. События повлияли на скучные банки – те, что я вижу на главной улице?

– Да, ведь многие крупные банки купили обеспеченные активами ценные бумаги (вместе с их новомодными родственниками) и завладели кучей активов, которые внезапно стали стоить меньше, чем предполагалось. Ни одно финансовое учреждение не было уверено, что деловой партнер финансово устойчив. А поскольку все банки кредитуют и обеспечивают займы друг друга, возникает и кризис платежеспособности, и кризис ликвидности. Мощный двойной удар. Весь сложный карточный домик, казалось, вот-вот рухнет. Государства поняли, что нельзя этого допустить, поэтому вмешались и спасли банковскую систему.

Однако банкиры, которые создали (и получили прибыль) эту безумно рискованную и сложную систему, смогли улизнуть вместе со всеми накопленными богатствами. По некоторым оценкам, пять руководителей Bear Stearns (одной из первых пострадавших от финансового кризиса) в период с 2000 по 2008 год вывели около 1,4 миллиарда долларов наличными и акциями[109]. Как говорится: присваивай прибыль, раздавай убытки.

– Какой ужас. Неудивительно, что те ребята размахивали плакатами перед банком.

– Ты прав. Капитализм и, вполне возможно, западная демократия не достигли бы такого прогресса без финансовой системы. Развитие банков, инвестиционно-банковских услуг, фондовых и облигационных рынков и прочего позволило фирмам увеличивать капитал и объединять риски. Это приносило пользу обществу. Нам нужны банки. Однако в ретроспективе дерегулирование финансовой системы с 1980-х годов явно было ошибкой. В конце 1990-х создавались мегабанки, слишком большие, чтобы обанкротиться. Если банкиры рисковали и выигрывали, они получали приз, а когда они проигрывали, счета оплачивало правительство.

– Теперь ясно, почему люди разозлились.

– Сейчас я думаю, что люди разозлились недостаточно. Ты меня знаешь, Монти. Мне нравятся рынки. Я считаю, что люди реагируют на финансовые поощрения и поощрять нужно трудолюбие и ответственность. Увы, некомпетентность и продажность финансистов оказалась поистине шокирующей. Банкирам очень повезло, что система настолько сложна и никто на самом деле не хочет разбираться с обеспеченными долговыми обязательствами и финансовым регулированием. Если бы люди действительно вникли в произошедшее, преступников бы наказали как следует.

– Ох, голова болит. Давай затронем какую-нибудь более веселую тему, прежде чем вернемся домой? Кажется, ты упоминала быстрое обогащение.

– Да, упоминала. Честно говоря, я слегка приукрасила. Нужно было заставить тебя выслушать длинную историю про обеспеченные долговые обязательства и дефолтные свопы. К сожалению, методик для быстрого обогащения нет, как не существует чудодейственных таблеток для снижения веса.

– Иногда ты меня очень разочаровываешь.

– Всему виной, Монти, один из самых основных «законов» в экономике. («Законы» здесь понятие условное, потому что экономические законы не похожи на законы физики. Они скорее обозначают тенденцию, чем железное правило.) На инвестициях очень трудно быстро разбогатеть, поскольку существует очень мало выгодных сделок, – по той простой причине, что их бы сразу скупил кто-то другой.

– Но почему?

– Предположим, тебе нужен новый дом. Модная красотка Пенелопа согласилась с тобой жить, и ты ищешь шикарную собачью конуру с тремя спальнями.

– Я весь внимание…

– Твой бюджет – 500 000 фунтов стерлингов. Парочка красивых домиков в подходящем районе стоят по 550 000 фунтов. Еще несколько вариантов, которые нуждаются в ремонте, стоят 450 000 фунтов. Ясно, что рыночная цена за дом, который ты хочешь, находится в этом диапазоне. Вдруг звонит агент по недвижимости и говорит: «Монти, дорогой, у меня появился шикарный новый дом. Именно то, что вы хотели, и размер, как вы хотели, и площадь, которую вы хотели, но вдвое дешевле, чем должно быть. Беспроигрышная сделка. Вы сможете продать его на следующей неделе в два раза дороже». Что бы ты подумал, Монти?

– Я бы гадал, почему продавец выставил дом дешевле, чем мог за него получить. И если агент по недвижимости думала, что цена вырастет за одну ночь, почему она не купила дом сама? Или если по какой-то причине она не может его купить, то где другие покупатели? Такой дом забрали бы еще до того, как где-то появилось бы объявление.

– Вот это монолог!

– Что?

– Не важно. Ты попал в точку. Бесплатного сыра не бывает. Фондовый рынок работает точно так же. На рынке, где каждый пытается заработать деньги, цена актива отражает всю доступную информацию. В экономике эта идея называется гипотезой эффективного рынка. Подразумевается, что очевидно выгодных сделок нет (или их очень мало). Чрезвычайно трудно быстро разбогатеть.

– Хорошо, если ты не знаешь, как разбогатеть быстро, скажи хотя бы, как разбогатеть медленно?

– Могу попробовать. Не так увлекательно, зато есть базовый набор разумных правил.

Правило первое: накопи, вложи, повтори. Ему следовал еще мистер Микобер[110]: «Доходы за год 20 фунтов, расходы за год 19 фунтов 19 шиллингов и 6 пенсов, в итоге счастье. Доходы за год 20 фунтов, расходы за год 20 фунтов и 6 пенсов, в итоге нищета». Необходимо откладывать деньги. Первый шаг – отказаться от кредитов. Можно брать кредит на покупку дома или высшее образование. Но никогда, никогда, никогда не снимай деньги с кредитной карты на что-либо, кроме ссуды на дом или прибыльной инвестиции. Кредитные карты – это кокаин для личных финансов. Если звучит слишком резко, можешь думать так: каждый фунт, который ты платишь компании – эмитенту кредитных карт, крадет у тебя деньги в будущем.

Правило второе: начни как можно раньше и инвестируй на долгосрочную перспективу. Вся соль – в чудесных сложных процентах. Помнишь правило семидесяти, о котором мы говорили раньше? Оно относится и к личным финансам. Разделите семьдесят на годовую процентную ставку по своим инвестициям – это примерное количество лет, за которое ваши деньги удвоятся. Давай проверим тебя, Монти: если ты получаешь 7 %, сколько времени потребуется, чтобы удвоить вложения?

– Ты обещала – никакой математики. Но… десять лет. Семьдесят разделить на семь будет десять, верно?

– Верно, Монти, если ты получаешь прибыль 7 %, удвоение твоих денег займет около десяти лет. Время и сложные проценты творят чудеса. Позволь привести еще один пример. Представь, что двоюродная бабушка Бетти оставила тебе по завещанию 20 000 фунтов стерлингов. Тебе двадцать пять лет, ты мог бы купить машину или отправиться в путешествие по какой-нибудь далекой стране. Но, будучи благоразумным, ты решаешь положить эти 20 000 фунтов на инвестиционный счет. Если эти инвестиции растут на 10 % в год, то, даже ни разу не добавив к ним ни цента, к тому времени, когда тебе исполнилось бы 65 лет, ты бы снял со счета более миллиона фунтов. Конечно, 10 % годовых сейчас вряд ли где-то дадут, и миллион через 25 лет не будет стоить того, что он стоит сегодня, так как инфляция снизит покупательную способность этих денег[111]. И тем не менее – весьма неплохо[112].

– Ну, на косточку или две хватит. А какое третье правило?

– Правило третье: нужно немного рисковать.

– Хмм… Кажется, ты говорила, что смысл финансовой системы – когда она работает правильно – в снижении рисков?

– Да, так и есть. Кстати, ты молодец, что запомнил. Поясню свою мысль. Более рискованные активы должны предлагать более высокую ожидаемую доходность, иначе никто в здравом уме не станет в них инвестировать. Если ты выбираешь, кому одолжить сто фунтов: парню, которого ты встретил в пабе, или правительству Великобритании, и они предлагают одинаковую процентную ставку, – кому ты бы отдал деньги?

– Вряд ли парню из паба.

– Иными словами, если нужны безопасные активы, соглашайся на более низкую доходность. Кредитовать правительства (через покупку государственных облигаций) безопасно, насколько это вообще возможно.

– Круто.

– Только большой прибыли не приносит.

– Не круто.

– Государственные облигации, скорее всего, принесут меньше, чем акции. Еще надежнее положить все деньги на сберегательный счет. Но инфляция медленно снижает ценность денег. Как ледяная скульптура на вечеринке – она тает, даже если ты этого не замечаешь. Еще одна иллюстрация. У тебя под кроватью лежит 1000 фунтов стерлингов. Инфляция составляет 5 %. Через десять лет 1000 фунтов будет стоить всего 570 фунтов с точки зрения того, что ты можешь на них купить. Таким образом, «безопасные» инвестиции из-за инфляции теряют почти половину стоимости. А пятипроцентная инфляция, с исторической точки зрения, еще не самый скверный вариант. В 1970-х годовая инфляция в Великобритании достигала 24 %.

– Ого!

– О, могло быть и хуже. В ноябре 1923 года в Веймарской республике инфляция достигла двадцати девяти…

– Процентов? Много!

– Нет, двадцати девяти тысяч процентов.

– Ох.

– Случались прецеденты и похуже. В Венгрии после Второй мировой войны инфляция достигла 41,9 квадриллиона процентов.

– Поверю тебе на слово, что это большое число.

– Еще бы. Квадриллион имеет пятнадцать нулей. Но не будем увлекаться. Инфляция повлияет на сбережения, хотя вряд ли побьет рекорд Веймарской республики или послевоенной Венгрии. Покупка акций рискованнее, чем банковский счет. Цены на акции то падают, то растут. Иногда значительно. В 2020 году, с началом пандемии COVID-19, цены на акции упали более чем на 30 %. Зато в долгосрочной перспективе цены на акции неуклонно росли.

– Ладно, наличные – плохо. Надо рисковать. Следующее правило.

– Правило четвертое: распределяй. Каждый раз, когда захочешь вложить крупную сумму в одну акцию, повторяй: Enron, Enron, Enron.

– Что?

– В свое время Enron была седьмой по величине компанией Америки и любимицей Уолл-стрит. Шесть лет подряд журнал Fortune признавал ее самой инновационной крупной компанией Америки. На пике успеха, в 2000 году, ее акции стоили около 90 долларов каждая. В 2001 году она неожиданно объявила о банкротстве. За финансовыми «инновациями» (читай «мошенничеством») скрывались огромные долги. Вложив деньги в Enron, ты бы потерял все.

Итак, нужно убедиться, что все твои деньги распределены. Насколько бы заманчивым ни казалось предложение, никогда не вкладывай все, что есть, в одну компанию или актив. Важное предостережение. Убедись, что активы действительно распределены. Например, если ты вложил все деньги в различные интернет-акции, компании могут быть разные, они могут производить разные продукты, управляться разными людьми, но на самом деле распределения у тебя не получилось. Это все тот же интернет.

Если хочешь инвестировать в акции (а тебе, вероятно, следует инвестировать и в них), самым разумным советом будет инвестировать в фонд (который похож на корзину различных акций) и выбрать тот, у которого низкие комиссии[113].

Ну вот, Монти, все просто. Подвох в том, что просто – не значит легко. Давай резюмируем. Каковы четыре правила?

– Тратить меньше, чем зарабатываешь. Думать о долгосрочной перспективе. Рисковать. Распределять. И еще одно правило про то, что не бывает очень выгодных сделок – там еще какая-то эффективная гипотеза или что-то в этом роде.

– Отлично. Итак, в следующий раз, когда кто-то позвонит и будет уговаривать тебя сделать инвестиции в новое революционное собачье печенье, обещая подозрительно хорошую прибыль, скажем 10 %, тогда одно из трех окажется правдой. Первое: этот добрый и щедрый человек обнаружил какую-то секретную нераскрытую возможность и, вместо того, чтобы зарабатывать самому, хочет поделиться с тобой. Второе: речь об инвестиции с высоким риском, и есть вероятность потерять все вложения. Третье: человек некомпетентен или непорядочен. Обычно правильный вариант – третий.

– А первый?

– Так не бывает никогда. Ну, Монти, мы почти дома. Подведем итог?

– Доверюсь тебе.

– Кредитная система необходима для современной экономики. Нужно, чтобы банки выступали в качестве посредников между теми, кто хочет делать вклады, и теми, кто хочет брать кредиты. Однако банки должны снова стать скучными. В преддверии финансового кризиса крупные финансовые корпорации управлялись в первую очередь исходя из личных интересов руководителей. По большей части все так и есть до сих пор. Именно поэтому финансовые рынки нуждаются в жестком регулировании. Как впоследствии указывали многие эксперты, трудно поверить, что «хозяева мира», отвечающие за финансовую систему, не знали (или не хотели знать) об угрозе.

Ах да, наверное, лучший способ быстро разбогатеть – ограбить банк. Но только если ты сам банкир.

Прогулка четырнадцатая

Деньги

Поговорим о деньгах. О том, что они собой представляют и как обрели свою нынешнюю форму, а также о том, что такое золотой стандарт, инфляция, количественное смягчение и биткойн.

Ничто не производит на Монти такого эффекта, как внезапный щелчок и стук, за которым следует тихий шлепающий звук, – это письма падают на пол. Уж не знаю, что за древний скрытый инстинкт вызывает такую реакцию: может, звук похож на щелканье челюстей какого-то хищника или на топот существа настолько маленького, что даже наш крохотный Монти считает его добычей. Так или иначе, он с тявканьем несется к парадной двери, лает на уходящего почтальона, рычит на письма, царапает их когтями (которые нам хорошо бы вовремя подстригать), а затем возвращается к двери, готовый совершить расправу. Увы, в последнее время состояние зубов не позволяет ему как следует покуражиться, так что он просто слюнявит конверты, оставляя их липкими и пахнущими псиной.

Сегодня утренняя почта, испорченная Монти, ничем особенным не выделялась. Каталог мебели, листовки какой-то политической партии, фото мужчины, похожего на сексуального маньяка – он улыбался, словно только что услышал оправдательный приговор, – интересное с виду письмо, предназначенное соседям, и, наконец, моя банковская выписка. Я сначала хотела ее открыть, а потом бросила на стол в коридоре.

– Погуляем?

Монти уже схватил поводок. Иногда я испытываю недовольство тем, как мало команд он знает. Умение приносить поводок вообще считается дрессурой? Возможно. Хотя иногда на полпути он забывается и словно принимает поводок за змею, снова переходит в режим атаки и трясет противника, пока не усмирит.

– Куда пойдем?

– В кафе. Сегодня могу потратиться на кофе по завышенной цене и сухой круассан.

– Ха! Ну, идем.

– Сегодня было бы неплохо поговорить о чем-то относительно простом. Мы обсуждали ВВП, неравенство, производительность, рынки, налогообложение, расходы и нелепую жадность банкиров. Все так или иначе связано с деньгами. Многие скажут, что деньги в жизни не главное – есть ведь любовь, дружба, семья…

– Собаки.

– Я к этому вела. Но мало кто на самом деле считает деньги пустяком. Зато каждый уверен, что знает о них все. Или, вернее, они настолько вездесущи, настолько вросли в нашу жизнь, что мы вообще о них не задумываемся. Я имею в виду деньги как понятие, а не вещь, в обмен на которую я могу купить кофе. Итак, сегодняшняя задача: мы собираемся понять важность денег.

– Славно. Тогда что же такое деньги? Краткую версию, пожалуйста.

– В экономике нет кратких версий. Один из способов разобраться – подумать о том, что делают деньги. В учебнике экономики ты прочтешь, что у денег три основных функции: средство обмена, средство сбережения и расчетная единица. Важно понять, что деньги сами по себе не считаются богатством. Настоящее богатство – то, что страна может произвести: земля, еда, кров, одежда. А деньги – всего лишь общепринятая единица, измеряющая экономическую ценность.

Традиционно история денег выглядит примерно так. Вначале денег не существовало, был только бартер. У тебя есть рыба, у меня пучок моркови, мы совершаем обмен. Вроде работает. Действительно, на протяжении большей части человеческой истории обходились прямым обменом. Но бартер не особенно эффективен как средство торговли. Если использовать технический термин, нужно «двойное совпадение желаний». Ты должен хотеть то, что есть у меня, а я должна хотеть то, что есть у тебя, иначе сделки не будет. Зачастую это очень неудобно. Потом у кого-то возникла отличная идея: почему бы нам не договориться о том, чтобы использовать в качестве общего средства обмена одну вещь (ею может быть что угодно)? Бобровые шкуры, соль, коровы, сигареты: все это использовалось в качестве денег и называлось «товарными деньгами».

– А?

– Товарные деньги – вещь, которую используют как единицу обмена и которая при этом имеет действительную стоимость. Например, бобровые шкуры и соль.

– А сигареты?

– Сигареты долгое время служили стандартной денежной единицей в тюрьмах. Они маленькие и ценные для всех, их легко спрятать. Если что-то нужно в тюрьме, ты платишь сигаретами[114]. Или тебе платят. Когда в 2004 году в американских тюрьмах запретили курение, валютой стали банки со скумбрией. Стрижка стоила две банки. Тем не менее, как и сигареты, консервы считаются товарными деньгами, потому что в конечном итоге их можно потреблять. Изначальное применение все еще существует. В принципе, косточки можно использовать как деньги…

– Ну еще бы.

– Конечной версией товарных денег считается драгоценный металл, чаще всего золото. Это товарные деньги в том смысле, что у металлов есть применение – для ковки инструментов, оружия или украшений. У металлов есть и другие преимущества. Они податливы, относительно легки, и что особенно важно, их количество ограничено. Золото можно добывать, но нельзя получить запросто. Требуется время и усилия. Если денежная единица зафиксирована, согласовать цены становится намного легче. Следующим этапом в истории денег становится появление бумажных банкнот, заменивших золотые монеты.

– С какой стати людям понадобились бумажки?

– Золото и другие металлы тяжелые. Странствующему торговцу неудобно таскать с собой мешок монет. Идею бумажных денег в XI веке придумали в Китае. В рассказе Марко Поло о путешествиях по Китаю XIII века есть глава с показательным названием: «Как великий хан вместо монет тратит бумажки». Китай был окружен враждебными государствами, и его правители не хотели, чтобы кто-нибудь завладел драгоценными золотыми и серебряными монетами, поэтому приказали людям использовать дешевые монеты из железа. Это оказалось непрактично, поскольку для покупок требовалось гораздо больше железных монет, чем золотых. Чтобы купить лошадь, требовалась полная тачка.

– А ты знала, что тачку изобрели китайцы?

– Что? Нет. Правда? Откуда ты вообще… Впрочем, не важно. Итак, торговцы из провинции Сычуань придумали использовать долговые расписки. Вместо того чтобы везти к торговцу лошадьми тачку с железными монетами, нужно было написать записку, обещая заплатить определенное количество монет в более удобное время.

– И они верили? Очень доверчивы эти китайские продавцы лошадей.

– Хорошо подметил, Монти. Речь идет о большом доверии. Конечно, надежнее было знать, где живет эмитент долговой расписки, насколько он состоятелен и честен. Продавцы стали использовать долговые расписки для торговли друг с другом, а не только с покупателями. Торговец лошадьми дает расписку, чтобы «купить» новую телегу, продавец телег – чтобы «купить» шелковую шаль. Пока все друг другу верят, долговые расписки могут быть местной валютой.

Тому, кто пишет долговую расписку, сделка тоже выгодна. Если его долговые расписки постоянно торгуются (и никто не приходит к нему, требуя обменять расписки на монеты), то, по сути, он получил беспроцентный кредит.

Китайское правительство обратило внимание на эту практику и решило получить свою долю. Чиновники объявили частные деньги вне закона и выпустили собственную версию под названием цзяоцзы. Сначала нововведение имело огромный успех. И оно прекрасно иллюстрирует следующую часть истории: изобретение фиатных денег.

– Что такое фиатные деньги?

– Фиатные деньги не обеспечены каким-либо товаром (например золотом). Когда китайские торговцы придумали долговые расписки, их можно было обменять на определенное количество золота. Китайское правительство тоже поначалу разрешило людям обменивать цзяоцзы на золото. Но довольно скоро обмен упразднили. С тех пор бумажные деньги обеспечивались не чем иным, как заявлением правительства о том, чего они стоят. Это и есть фиатные деньги, а «фиат» в переводе с латыни означает «да будет так». Существует опасность, что правители начнут печатать деньги, не беспокоясь о том, достаточно ли у них золота или серебра в резерве для их обеспечения. Всегда велико искушение напечатать еще немного. А затем произошло то, что всегда случается при избытке фиатных денег, – инфляция. В конце концов валюта цзяоцзы исчезла.

Сейчас мы видим то же самое. У нас нет валют, обеспеченных золотом. И оказывается, у такого подхода есть некоторые преимущества. И недостатки. Но мы вернемся к ним позже, когда речь зайдет о золотом стандарте.

До сих пор мы в основном говорили о золоте. В Европе и на Ближнем Востоке золотые монеты, безусловно, использовались как средство денежного обращения, но почти исключительно для предметов роскоши или международной торговли. Большинство экономик, начиная со времен Древнего Рима и заканчивая XVIII веком, строились на серебре в качестве стандартной денежной единицы. Повседневные покупки еды, одежды, свечей и пива осуществлялись за серебряные монеты, в которых содержалось определенное количество металла. Серебро начало терять свою привлекательность в течение XVII–XVIII веков, по мере того, как серебряная валюта постепенно обесценивалась.

– Обесценивалась? Как?

– Люди обрезали или сбривали слои с монеты, чтобы получить немного ценного металла. В итоге золото стало считаться более надежным. Также сказалась нехватка серебра, вызванная бесконечными войнами конца XVIII – начала XIX века, а также оттоком денежных средств из Европы для покупки китайских товаров. Взаимная торговля там была невозможна, так как Запад почти ничего не хотел отдавать китайцам, а сам жаждал их шелков и фарфора. Но только в 1821 году Великобритания официально приняла золото в качестве основы, обеспечивающей бумажные банкноты. Поскольку Великобритания была тогда ведущей промышленной и торговой державой в мире, другие страны присоединились к ней в вопросе золотого стандарта.

– Что ж, судя по всему сказанному, переход на золотой стандарт кажется рациональным. Зачем доверять валюте, которая не обеспечена чем-то реальным, вроде золота?

– Так все и стали считать. Без доверия, которое внушал золотой стандарт, было бы очень трудно заставить людей принимать бумажные деньги. Ты знал, что можешь отнести банкноту в Банк Англии и обменять ее на оговоренную сумму золота – вот почему на банкнотах напечатано «обещание заплатить предъявителю по требованию». (Теперь Банк Англии соглашается обменивать банкноты только на другие банкноты и монеты. Золота сейчас, боюсь, получить не удастся.) Главное преимущество золотого стандарта в том, что деньги сохраняют свою ценность, ведь каждая купюра обеспечена неким количеством золота. Без этой твердой гарантии искушение правительств печатать столько денег, сколько им хочется, почти непреодолимо и неизбежно приводит к инфляции, которая, как мы видели во время прошлой прогулки, может иметь разрушительные последствия.

– Хорошо. У меня вопрос: если инфляция – такое зло, почему все просто не придерживаются золотого стандарта?

– Золотой стандарт пострадал от Великой депрессии. Мы уже говорили на других прогулках, что Великая депрессия стала полем битвы для множества экономических теорий. Однако большинство экономистов считают, что именно приверженность золотому стандарту, в сочетании с прочим, превратила крах фондового рынка, случившийся в 1929 году, в крупнейший финансовый кризис в истории.

В 1931 году казалось, что мир разваливается. Многие брали деньги в долг, чтобы инвестировать в акции, и когда акции рухнули, никто не мог погашать ссуды. Паника привела к массовым изъятиям денег из банков, поскольку люди испугались (и не без оснований), что у банков не хватит резервов. И ничто не распространяется быстрее, чем паника, влекущая «набеги на банк». В промежутке между пиком и низшей точкой спада ВВП США упал на 30 %, а безработица резко возросла[115].

Хаос вскоре распространился и по другую сторону океана. В то время в Великобритании находился самый важный центральный банк в мире. И у него заканчивалось золото. Когда применяешь золотой стандарт, единственный способ остановить людей, отдающих банку деньги в обмен на золото, – повысить процентные ставки.

– Почему так?

– Если ты заберешь свои сбережения из банка, получив пару золотых слитков, и будешь держать их под кроватью, ты не получишь никакой прибыли. Таким образом, повышение процентных ставок делает банковские сбережения более привлекательными.

– Ясно.

– Поэтому центральные банки, отчаянно пытаясь удержать золотые резервы, подняли процентные ставки.

– И это помогло?

– Нет! В кризис нужно делать ровно противоположное. Когда наступают трудные времена, надо снизить процентные ставки, чтобы предприятиям было легче брать кредиты, оставаться на плаву и сохранять рабочие места.

– Вот оно что.

– В конце концов Великая депрессия вынудила многие страны отказаться от золотого стандарта. Решение они приняли, когда начали восстанавливаться после Великой депрессии. И тогда это, как и ожидалось, привело…

– Дай угадаю, к инфляции?

– Хороший мальчик! Без сдерживающего эффекта золотого стандарта многие государства печатали купюры без остановки. Когда денег слишком много, а товаров мало, неизбежным результатом будет инфляция. За последние тридцать лет в Великобритании, как и во всем мире, наблюдалась исторически низкая инфляция, когда цены росли на 1, 2 или 3 % в год. Но, как нам сейчас напоминают, это было нормой не всегда. В течение десятилетий с конца Второй мировой войны до 1970-х годов инфляция считалась частью повседневной жизни. Речь не об инфляционном кошмаре, как в Веймарской республике или Венгрии, а о том, что на свою месячную зарплату ты можешь купить все меньше и меньше. Считай инфляцию бесшумным воришкой, карманником, ловким мошенником.

– Инфляция кажется ужасным злом, но, зная тебя, я подозреваю, что будет и оборотная сторона…

– В общем, да, можно сказать, что снова есть победители и проигравшие.

– Так и знал!

– Это называется распределительный эффект. Представь, что я хочу взять у тебя 1000 фунтов стерлингов и согласна вернуть в следующем году на 10 % больше (так что через год ты получишь 1100 фунтов). Ты согласишься?

– Ну, во-первых, я собака, и никакие материальные ценности кроме косточек меня не интересуют. А во-вторых, я жду подвоха…

– Просто подыграй мне. Допустим, ты согласился, инфляция составила 2 %, тогда твоя выгода – 8 %. Что ж, хорошая сделка. Но если какое-то безответственное правительство допустило скачок инфляции до 100 % в год, тогда 1100 фунтов, которые я обещала вернуть через год, будут стоить гораздо меньше, чем ты думал, примерно вдвое. В общем, неожиданные всплески инфляции могут быть выгодными должникам и приносить убытки кредиторам.

– Победители и проигравшие!

– Да, только проблема в том, что инфляция весьма произвольно перераспределяет богатство. Небольшие накопления она может свести на нет: например сбережения вдовы, которая откладывала деньги всю свою жизнь, чтобы уберечь себя от бедности на пенсии. Люди со скромным достатком часто держат большую часть своих сбережений в наличных, так как считают такой способ более надежным, и поэтому они особенно уязвимы для инфляции. Состоятельный инвестор, скорее всего, вложит большую часть своих сбережений в активы вроде недвижимости или акций, которые гораздо лучше сохраняют свою стоимость. Так что инфляция может оказаться для кого-то настоящей неожиданностью, особенно если скачок произойдет в тот момент, когда человек решил купить большой дом в ипотеку.

Есть еще одна проблема: как только все начинают ожидать инфляции, можно угодить в опасную спираль. Выйти из нее очень сложно. В США в 1970-х годах решили, по сути, спровоцировать рецессию, сократив спрос, чтобы разорвать порочный круг. Трюк удался, хоть и не без последствий. За попытками контролировать цены обычно скрывается жуткий призрак гиперинфляции.

– Расскажи мне больше о гиперинфляции – люблю хорошие страшилки.

– На прошлой прогулке мы упоминали самый известный пример – Германию в 1922–1923 годах. Германия взяла большие кредиты на военные расходы, рассчитывая после победы легко погасить долги, присвоив богатство побежденных. Войну она проиграла, а победители назначили большие репарации. Чтобы выплатить долги, правительство разоренной страны прибегло к печатанию денег. Естественно, внезапный приток бумажных денег в экономику привел к тому, что цены вышли из-под контроля. Буханка хлеба, которую в январе 1923 года продавали за 250 марок, к ноябрю стоила 200 миллиардов марок. Больше всех пострадали пожилые люди. Одна женщина продала свой дом, чтобы жить на вырученные деньги, и обнаружила, что их не хватало даже на хлеб. Зато некоторые люди разбогатели. Любой, кому посчастливилось в нужное время взять деньги в долг для покупки материальных активов, смог погасить весь кредит деньгами, которые фактически ничего не стоили.

– Что ж, надеюсь, страны мира усвоили урок…

– Не совсем. Более свежий пример – Венесуэла, где в 2018 году для покупки одной курицы приходилось нести мешок с наличными весом 14,6 килограмма. Рулон туалетной бумаги стоил 2,6 миллиона боливаров, которые весили 2,6 килограмма.

– Я в этом не разбираюсь, но почему не использовать банкноты вместо бумаги?

– Возможно, так и было. Интересно, что Фрейд указывал на глубокую связь – в нашей психике, а также в культуре – между деньгами и экскрементами. Золото называют испражнениями дьявола. И когда мы с тобой идем в Отброс-парк, это называется «Монти занят делом».

– Так, идем дальше. Почему государства продолжают совершать одну и ту же ошибку?

– Когда правительство хочет тратить деньги – часто по веским причинам, например, чтобы вытащить страну из Великой депрессии, – их нужно где-то достать. В отсутствие волшебного денежного дерева есть три варианта: брать в долг, облагать людей налогами или печатать. Печать денег кажется самым простым выходом. Вот почему многие страны сделали центральные банки независимыми от правительства, чтобы те могли сопротивляться приказам печатать деньги. Например, Банк Англии получил такую независимость в 1997 году, и одна из его основных обязанностей – делать все возможное, чтобы удерживать инфляцию на уровне 2 %. Если инфляция превысит лимит, Банк Англии должен письменно объяснить канцлеру казначейства, почему так случилось и какие меры предприняты.

– Мысли вслух: почему не стремиться к нулевой инфляции, если уж она так плоха?

– Отличный вопрос, Монти, и он меня тоже всегда озадачивал. Двухпроцентная инфляция – это мало. Настолько, что никто, вероятно, не заметит больших изменений в ценах из года в год. Однако цены все же будут удваиваться примерно каждые тридцать пять лет. Другими словами, если ты выйдешь на пенсию в шестьдесят, то, когда тебе исполнится девяносто пять, твои сбережения будут стоить вдвое меньше.

Но вернемся к тому, почему правительства нацеливаются на двухпроцентную инфляцию. Одна из причин – они хотят избежать дефляции (когда цены в среднем падают), а другая причина в том, что низкий уровень инфляции дает определенные преимущества, пусть и не всегда очевидные. Начнем с проблемы дефляции.

– С проблемы? По-моему, дефляция – это здорово! Почему падение цен может стать проблемой? Вообще не понимаю эту твою экономику…

– Я думала точно так же, когда впервые об этом услышала. Давай объясню. Об инфляции мы уже говорили. Однако у дефляции другой набор экономических и психологических проблем.

– Психологических? Мы же об экономике беседуем.

– Очень трудно разграничить психологию и тему денег, даже если мы не последователи Фрейда. Самый свежий пример дефляции – Япония. Трудности начались с банковского кризиса. Люди потеряли работу и перестали покупать вещи. Дефляция подкрадывается постепенно, цены падают медленно, однако тенденция сохранялась из года в год, и люди стали ожидать снижения цен (вот и психологический момент). Если потребители думают, что цены упадут, они откладывают покупки. Зачем покупать дом, если ты ждешь, что в следующем году цена станет ниже? И не только потребители ожидали обвала цен, но и бизнес. Зачем бизнесу брать кредиты для инвестиций, если деньги, которые нужно вернуть, в реальном выражении будут стоить больше, чем сумма кредита? Отсутствие инвестиций и низкие цены могут привести к падению заработной платы. А если человек только что купил дом? Разрушить ожидания того, что цены всегда будут снижаться, не менее трудно, чем разорвать цикл инфляции.

Так что на самом деле государства хотят стабильных цен и увеличения доходов. Тогда и счастливые граждане будут голосовать за правящую партию.

– Ты еще говорила о скрытых причинах, по которым правительства нацелены на два процента, а не ноль.

– Неочевидная причина в том, что небольшая инфляция – это, по сути, налог. И не только потому, что инфляция снижает ценность денег. С ее помощью государство может слегка увеличить свои доходы. Многие налоги являются прогрессивными. Например, подоходный: чем больше зарабатываешь, тем выше ставка налога, который ты платишь. Если правительство сохранит нижние границы доходов, облагаемых налогом, на одном и том же уровне, то по мере ежегодного возрастания заработной платы, призванного компенсировать инфляцию, все больше людей окажутся в более высоких налоговых классах. Если твоя заработная плата увеличилась в соответствии с инфляцией, на самом деле тебе не платят больше – наоборот, это ты платишь больше налогов. Как выразился Кейнс: «Благодаря бесконечному процессу инфляции государство может тайно и незаметно конфисковать значительную часть богатства своих граждан». Или, говоря словами Милтона Фридмана, «инфляция – это налогообложение без законодательства».

– Ты права, довольно подло.

– Правительства не очень любят об этом вспоминать, и центральные банки часто ссылаются на то, что в экономике существует некая форма «жесткости». Таким образом, небольшая инфляция может стимулировать экономику.

– Я снова потерял нить. Что подразумевается под жесткостью?

– Еще один хитрый термин. Имеется в виду, что при инфляции фирмам становится легче сокращать заработную плату. Когда зарплата увеличивается на 2 % при 4 %-й инфляции, ты фактически получаешь 2 %-е сокращение зарплаты. Скорее всего, восторга у работников это не вызовет, но они пожмут плечами и смирятся. С другой стороны, если начальник вдруг объявит, что хочет сократить сотрудникам зарплату на 2 %, то многие из них задумаются – может, встать из-за рабочего стола и выйти на баррикады? Вот почему психология важна для экономики. Позже мы еще поговорим о безработице, однако суть в том, что подобное пространство для маневра, предоставленное фирмам, помогает бороться с безработицей, поскольку в противном случае работодатель начнет увольнять людей.

Наконец, следует упомянуть, что инфляция выгодна всем должникам – не только людям, но и государствам. Великобритания в 1950-х годах из-за двух мировых войн столкнулась с государственным долгом в размере около 200 % ВВП. Томас Пикетти утверждает, что только инфляция 1950-х годов (более 4 % в год) и 1970-х годов (около 15 % в год) позволила сократить долг до 40 % ВВП в 1980-х. Госдолг Великобритании снова растет – на сегодняшний день (август 2021 года) он составляет 106 % ВВП[116]. Поэтому меня ничуть не удивит, если правительство, чтобы справиться с долгами, позволит инфляции опять вырасти.

Мы сидели, как обычно, в тихом уголке кафе, но кофе я уже выпила, а круассан давно превратился в крошки, – их я смела на пол, чтобы Монти собрал.

– Поскольку речь о деньгах, прежде чем идти домой, нам следует поговорить еще о криптовалютах, и в частности о биткойне.

– Биткойн – тот, что любят наркоторговцы?..

– Он самый. Сосредоточусь на этой валюте как самой распространенной, однако существует множество подражателей. История биткойна окутана тайной. В 2008 году некий Сатоси Накамото (псевдоним человека или группы людей) создал первые пятьдесят монет. Идея сводилась к разработке децентрализованной цифровой валюты (то есть без физического эквивалента в виде банкнот или монет), свободной от влияния центральных банков или правительств. С тех пор стоимость биткойна сильно колебалась. До 2010 года он не стоил почти ничего, а в ноябре 2021 года стоил более 50 000 фунтов стерлингов.

– Погоди, один биткойн стоил 50 000 фунтов?

– Ну да. Чего только в мире не бывает. На сегодняшний день один биткойн стоит «всего» 32 587 фунтов стерлингов. Примерно на 32 587 фунтов больше, чем его реальная цена, по моему мнению. Скажу откровенно – я в лагере тех, кто «ничего не понимает в крипте».

– Очень интересно! Жду подробностей.

– Традиционные валюты выпускаются центральными банками, которые имеют монополию на печать денег, а также регулируют и контролируют всю финансовую систему. Биткойн не подчиняется централизованной власти. Он запускается через одноранговую компьютерную сеть отдельных пользователей, которая называется блокчейном. Фактические биткойны генерируются компьютерами в этой сети. Компьютеры решают при этом очень сложные задачи, что требует времени и энергии. Задачи становятся все сложнее и сложнее – так появляется ограничение на количество потенциальных биткойнов. Значит, жадное правительство никак не может создать их больше и «обесценить» валюту. (Однако не забывай: малое количество не равно ценности. Философ утверждает, что он единственный человек в мире, который может свистнуть и рыгнуть одновременно, хотя стоимость этого перформанса минимальна.)

А теперь вернемся к теме. Сеть также используется для отслеживания новых биткойнов и учета всех транзакций. Биткойн-майнеры соревнуются за подтверждение транзакций и получают в награду новые монеты. Каждый, кто стал частью системы, может отслеживать события и помогать в ее регулировании. То есть системе для соблюдения правил не нужны надоедливые внешние институты (например правительства или крупные банки).

– Ладно. Кажется, я получил представление о том, что такое биткойн. Но я до сих пор не понимаю, почему кто-то предпочитает его долларам, золоту или акциям.

– Биткойн нравится людям по трем основным причинам. Во-первых, его любят анархически настроенные личности, потому что в системе нет злобного центрального банка или фирмы-монополиста, наблюдающего за процессом и получающего часть добычи. Во-вторых, существует встроенный лимит предложения: количество биткойнов фиксировано, поэтому, в отличие от обычных валют, не нужно беспокоиться о том, что правительства будут безостановочно печатать деньги и обесценивать их стоимость. Наконец (и, возможно, самое главное), многих привлекает анонимность. Биткойн нравится мошенникам. Наличные деньги еще более анонимны, чем биткойн, но в больших количествах их не перенесешь, даже в чемодане.

Есть забавная история о Фрэнке Синатре, который, по слухам, в 1947 году перевез на Кубу портфель, полный денег, от имени своих приятелей-мафиози. Говорят, в портфеле было то ли два, то ли три с половиной миллиона стодолларовыми купюрами. Синатра шутил, что невозможно уместить столько банкнот в портфеле, и предлагал такую же сумму всем, кто сможет это сделать. Писатель Норман Мейлер провел расчеты и обнаружил, что при определенном усердии в чемодан помещается два миллиона долларов. Однако втиснуть три с половиной миллиона – невозможно. Вряд ли потом Синатра сдержал слово.

– Так, а в чем суть?

– Передать миллионы долларов в биткойнах было бы – и, вероятно, так и есть – для мафии намного проще.

Впрочем, даже если оставить в стороне криминальный аспект, у биткойна есть недостатки. Сначала давай подумаем, почему люди покупают активы. Конечно, ради их фундаментальной ценности, будь то поток дохода, который актив будет приносить в течение многих лет, или удовольствие, которое получаешь от обладания им. Акции успешной компании должны приносить дивиденды. В доме можно жить (или сдать его в аренду). Созерцая прекрасные картины на своих стенах, можно получать удовольствие. Существуют также спекулятивные причины для владения активом: покупатель рассчитывает, что цена вырастет и в будущем получится продать его с прибылью. Со многими активами работает сочетание обеих причин. Однако в случае с биткойном его единственная ценность носит спекулятивный характер: он ценен только в том случае, если продать его ты можешь дороже, чем за него заплатил. Это означает, что он особенно уязвим для пузырей. Хороший пример теории большего дурака.

– Такие теории как раз по мне.

– Теория большего дурака – это идея о том, что цена актива определяется тем, сможешь ли ты продать его позже по более высокой цене. Действительная стоимость не важна; единственный фактор – это спрос, и актив будет иметь ценность до тех пор, пока найдется еще больший дурак, который его у тебя купит. Я не сомневаюсь, что кто-то заработает на биткойнах много денег, и для этих людей дураком буду я. Но ценность биткойна продержится лишь до тех пор, пока существует растущий рынок для еще больших дураков.

– А как насчет золота и бриллиантов? Они вообще имеют ценность только потому, что люди так думают?

– Молодец, что вспомнил. Хотя золото имеет и декоративную ценность, а бриллианты, помимо изготовления очень красивых ожерелий, также используются в промышленности. Криптовалюты называют цифровым золотом, и разумно задаться вопросом, почему биткойны стоят сейчас больше золота или бриллиантов.

Хотя сравнивать с золотом не совсем корректно[117]. Золото имеет финансовый статус уже более шести тысяч лет. Оно не деградирует физически – в отличие от биткойна, который представляет собой электронную запись в бухгалтерской книге, требующую активного обслуживания заинтересованными и мотивированными майнерами. Тем не менее даже золото перестало использоваться как средство обмена, хотя можно ожидать, что оно будет физически существовать по крайней мере в следующем тысячелетии. Вряд ли система децентрализованных компьютерных записей сможет похвастать такой же долговечностью. На самом деле уместно сказать, что биткойн опирается именно на такие консервативные финансовые и социальные структуры, которые он стремится подорвать или обойти.

– Надо же.

– А еще, насколько бы хорошо биткойн ни показывал себя в качестве долгосрочных инвестиций, как деньги он совершенно бесполезен.

– При этом он называется валютой?

– Помнишь, мы говорили о функциях денег как средства обмена и расчетной единицы? Биткойны слишком волатильны, чтобы работать как деньги. Для компании устанавливать цены в биткойнах рискованно: вдруг курс внезапно рухнет? К примеру, ты продаешь свою бесценную коллекцию костей за один биткойн, когда он стоит 50 000 фунтов, затем цена падает, и теперь один биткойн равен всего лишь 32 587 фунтам.

– Честно говоря, я бы согласился. Они ведь уже почти безвкусные.

– Я выбрала неудачный пример, но ты понял, что я имею в виду. Аргумент о стабильности, которая возникает из-за того, что правительства не могут просто печатать больше биткойнов, также имеет недостаток. Да, существует ограничение на добычу биткойнов, однако нельзя забывать о конкурирующих виртуальных валютах, таких как эфириум и лайткойн. Предложение одной виртуальной валюты может быть фиксированным, но, если кому угодно под силу создавать новые валюты, как вообще ограничить предложение виртуальных валют?

Не знаю, преимущество это или недостаток, но биткойн не такой анонимный, как некоторые надеялись или полагали в первые дни. «Адрес» биткойнов (начальный или конечный) действительно анонимен. Но, если кто-нибудь однажды сможет узнать твой биткойн-адрес – когда ты наконец попытаешься конвертировать биткойны во что-то полезное, например в настоящую валюту, – то блокчейн раскроет всю твою историю транзакций. Еще одна проблема…

– Ничего себе, ты и правда не любишь биткойн, да?

– Справедливее будет сказать, что я скептик. Если ни один довод тебя не убедил, как насчет того, что система биткойнов чрезвычайно энергоемкая? Майнеры вступают в соперничество, стремясь подтвердить транзакции, а наградой им становятся новые биткойны. Требуется много сложных вычислений, что приводит к большому количеству потраченной впустую энергии. Согласно исследованию Кембриджского университета, биткойн потребляет больше энергии, чем Аргентина.

– И все же 50 000 фунтов за биткойн! Не может он оказаться пустышкой. Просто ты слишком старомодна и сопротивляешься прогрессу.

– Возможно. В конечном счете самая большая угроза долгосрочному будущему биткойна – политическая. Контролируя денежную массу, ты контролируешь экономику. Тогда децентрализованная виртуальная валюта, свободная от государственного контроля и регулирования, – блестящая идея. Но есть причина, по которой печатать деньги разрешено только центральным банкам. Не думаю, что государства позволят сторонникам криптовалют получить контроль над деньгами. Одно можно сказать наверняка – лучше не хранить в биткойнах то, потеря чего станет для вас существенной.

Ладно, пора оплатить счет и идти домой. Как думаешь, тут принимают биткойны?

– У нас больше шансов расплатиться моей коллекцией костей.

Прогулка пятнадцатая

Часть первая

Депрессии, рецессии и чем могут помочь правительства: фискальная политика

Поговорим о рецессиях и их причинах. Что может сделать правительство, чтобы улучшить ситуацию? Сможем ли мы выйти из рецессии при помощи трат (фискальная политика) или лучше прибегнуть к денежно-кредитной политике (низкие процентные ставки и «легкие» деньги)? А как насчет количественного смягчения (современная версия печатания денег) или его еще более радикального родственника, современной денежной теории? Разумно ли пытаться запустить экономику или мы закончим, как Зимбабве, используя банкноты в качестве топлива?

С маниакально-депрессивного неба падал дождь. Габриэль грустил (насколько мы могли судить, из-за подруги). Рози грустила (из-за каких-то квадратных уравнений или, может, синусоиды). Философ грустил (из-за треснувшей пломбы). После третьего или четвертого демонстративного хлопка дверью Монти скорбно посмотрел на меня.

– Хорошо, пойдем отсюда. Давай съездим к грумерам, чтобы прихорошиться к следующей встрече с Пенелопой?

– Лишь бы не сидеть здесь. Все такие подавленные.

Я надела на нас обоих плащи, взяла большой зонт, под которым хватало места для Монти, и мы вышли. Монти в кои-то веки степенно шел рядом, но лишь для того, чтобы не мокнуть.

– Знаешь, не только люди впадают в депрессию, – сказала я.

– А я-то думал, что прогулка должна поднять мне настроение… Не хватит ли разговоров о Великой депрессии?

– Вообще-то я хотела побеседовать о сбоях в экономике и о том, чем правительства и центральные банки могут в таких случаях помочь. Мы посмотрим, как государства используют фискальную и денежно-кредитную политику, чтобы вывести экономику из рецессии.

– Фискальный, денежно-кредитный… Давай, отсыпь еще терминов.

– Знаю, фискальная и денежно-кредитная политика не кажутся особенно интересными, но все это важно. А еще мы находимся в точке, где экономика и политика сходятся. Именно здесь экономисты вынуждены иметь дело с реальным миром. Политические протесты, которые мы склонны рассматривать как борьбу за свободу или демократию, часто основаны на экономической неудовлетворенности. Протесты на площади Тяньаньмэнь в Китае отчасти были вызваны резким ростом цен. Инфляция достигла 18 %, а заработная плата отставала. Годом ранее Китай отменил контроль над ценами, люди стали в панике скупать продукты и переводить наличные в золото[118]. Восстания «арабской весны» разгорелись, кроме прочего, из-за скачка цен на хлеб. Когда правительства допускают ошибки в экономике, дело может кончиться революцией.

– Хорошо. Слушаю тебя внимательно. Но прежде чем перейти к фискальным и прочим политикам, не могла бы ты объяснить, что такое рецессия?

– В общем, рецессия наступает, когда экономика приходит в упадок. Общепринятого определения не существует, но, как правило, рецессию констатируют после двух кварталов года с падением ВВП.

– А депрессия – это… крайняя степень рецессии?

– Вроде того. Есть одна старая шутка: когда теряет работу сосед, это экономический спад; когда теряешь работу ты сам, это рецессия. А когда теряет работу экономист, это уже депрессия! Порой рецессии очень трудно предсказать, но в них есть странная закономерность: с 1929 года рецессия случалась примерно раз в шесть лет и длилась около года. Такая серия расширений и сокращений ВВП (которую мы называем деловым циклом) приводит к человеческим жертвам. Все ждут, что правительства их сгладят, а экономисты подскажут, как это сделать.

– И что же вызывает рецессии?

– В основном они вызваны каким-то шоком для экономики. Например, резким ростом цен на топливо (как в 1973 году), крахом фондового рынка (как в 1937-м и 2007-м) или лопнувшим пузырем на рынке недвижимости. В развивающейся стране рецессия может произойти из-за внезапного падения цен на товар, от которого экономика зависит, – кофе или какао. Или, как мы все недавно узнали, причиной может стать маленький противный вирус. Каковы бы ни были причины, в результате получим человеческие страдания и лишения. И самое опасное то, что рецессии могут распространяться. Небольшая рецессия легко превращается в масштабную.

– Почему?

– Похоже на цепную реакцию. Представь, что по какой-то причине люди стали беспокоиться насчет состояния экономики. Они начинают беречь деньги, а не тратить их. Заводы сокращают производство, магазины сокращают персонал. Растет безработица. Люди еще больше страшатся будущего. Это самосбывающееся пророчество: если все верят, что экономика ухудшится, так и произойдет.

Пандемия COVID-19 – самый свежий пример. ВВП Великобритании, как и многих других стран, резко упал в феврале 2020 года. Фондовые рынки обвалились. Безработица подскочила. Большинство стран вошли в рецессию. Международный валютный фонд назвал этот спад самым сильным со времен нашей старой знакомой – Великой депрессии[119]. Правительства, испугавшись глобального экономического краха, пытались остановить спад.

– Что они сделали? И что в итоге вышло?

– Позволь начать с первого вопроса – изучим, какие экономические инструменты правительства имеют в своем арсенале. Мы как раз подошли к фискальной и денежно-кредитной политике.

– Два инструмента. И это называется арсенал?

– Не ерничай. На самом деле инструменты универсальны, как швейцарский армейский нож. Первый из них – фискальная политика, которая полностью зависит от того, сколько у правительства налогов и расходов. А денежно-кредитная политика фокусируется на том, сколько денег циркулирует в экономике, – вспомни о более низких процентных ставках. Цели у обоих одинаковы – побудить клиентов и предприятия тратить и инвестировать. Как только усвоишь этот принцип, все страшные статьи в деловых разделах газет сразу станут чуть более понятными.

Начнем с фискальной политики. Ключевая идея в том, что с помощью налоговой политики и политики расходов правительства могут влиять на величину спроса в экономике. Если экономика испытывает трудности, могут принять так называемую мягкую фискальную политику – увеличить государственные расходы или снизить налоги, чтобы стимулировать экономический рост. Жесткая фискальная политика, как ни удивительно, действует противоположно и подразумевает сокращение государственных расходов или повышение налогов. Они сдерживают рост.

– Зачем две совершенно противоположные политики, когда экономика одна?

– Это связано с экономическими циклами. Мы уже упоминали, что экономикам свойственны регулярные рецессии, а также регулярные подъемы. То есть, чтобы держать экономику в равновесии, необходима контрциклическая фискальная политика. В трудные времена следует увеличивать государственные расходы или снижать налоги, расходы на это, как правило, покрываются за счет займов. Если обеспокоенные потребители не тратят и не инвестируют, правительство должно сделать все за них. Есть надежда таким образом запустить цепь положительных событий или, по крайней мере, остановить падение. А в хорошие времена правительство поступает наоборот – сокращает государственные расходы или повышает налоги.

– Я понимаю, почему правительства хотят вывести экономику из рецессии, но с какой стати им сдерживать подъем?

– Предусмотрительное государство должно снизить риск неустойчивого взлета, за которым всегда следует болезненный спад. Нужно искать баланс. Когда экономика замерзает, мы топим печь; а когда жарко, мы прекращаем подбрасывать дрова.

Идея о том, что правительства могут и должны использовать фискальную политику для корректировки экономики, связана с Кейнсом и возникла во время…

– Дай угадаю, Великой депрессии?

– Умница. По мнению Кейнса, когда экономика испытывает трудности, государственные инвестиции могут дать ей толчок, отчасти благодаря эффекту мультипликатора.

– Что такое эффект мультипликатора?

– В общем, это полная противоположность ужасной спирали, в которую попадает экономика, когда люди теряют уверенность. Представь – начался кризис, люди нервничают, копят деньги, а не тратят. Значит, есть свободные мощности: безработные, которые хотят вернуться в строй, фабрики, работающие не на полную мощность. Если государство возьмет деньги в долг, построит дороги и больницы, то сможет вырваться из порочного круга. Наемные работники потратят зарплату на новую обувь и еду в ресторанах или даже на машину. Их деньги переходят в карманы других людей, что еще больше подпитывает экономику, и вот мы снова на верном пути. Выражаясь терминологически, мультипликатор – это изменение ВВП в результате изменения государственных расходов. Вся кейнсианская экономика в двух словах.

– И насколько силен этот эффект?

– Экономисты пока не пришли к общему мнению. В сложно устроенной экономике, где происходит много всего, практически невозможно точно вычленить влияние одного фактора. Однако существует консенсус в отношении того, что мультипликатор больше, когда экономика находится ниже среднего уровня, и ближе к нулю, когда экономика достигает своего потенциала. Также ученые сошлись на том, что проводить контрциклическую фискальную политику необходимо: в хорошие времена – с известной осторожностью, а когда наступает кризис – решительно и масштабно. Тот редкий случай, когда экономический принцип не вызывает споров.

– Ясно. А если мы пытаемся спасти экономику, что работает лучше: снижение налогов или увеличение расходов?

– Теоретически подойдет любой способ. Предпочтительный вариант в значительной степени зависит от политики. Правые чаще всего выступают за снижение налогов. Левые, как правило, хотят увеличения расходов. Хотя стимулировать экономику объективно легче за счет расходов, а не налогов. Снижение налогов, скорее, будет способствовать росту сбережений, поскольку богатые, чьи доходы облагаются более высокими налогами, станут больше откладывать, а мы хотим поощрять расходы.

Этого метода придерживалось большинство стран во время пандемии – увеличили государственные расходы. В Великобритании увеличился государственный долг. Существенно. На 2020–2021 год долг Великобритании составлял 106 % ВВП. Примерно в два раза больше, чем в 1970-х годах. В условиях стандартной рецессии, даже если политики пытаются смягчить удар, компании могут разоряться, а люди терять работу. Однако во время пандемии было по-другому. Британское правительство выплачивало до 80 % заработной платы тем, кто потерял работу, пусть даже временно. Предприятиям также предоставляли субсидии и дешевые кредиты, чтобы удержать их от банкротства. Кроме того, правительство приняло экспансионистскую денежно-кредитную политику (снижение процентных ставок и другие более радикальные меры, о которых мы поговорим позже).

– Итак, все эти налоги, расходы и прочие кейнсианские штуки – о каких суммах идет речь?

– Если хочешь знать цифры, то за 2021–2022 годы государство получит около 819 миллиардов фунтов стерлингов в виде налогов. Примерно 28 000 фунтов на семью, хотя, очевидно, богатые семьи будут платить больше, а бедные гораздо меньше. Потратить планируется 1053 миллиарда фунтов стерлингов. То есть около 36 000 фунтов на семью[120].

– Не хочу строить из себя зазнайку-колли, но даже я вижу расхождение.

– Ты прав, Монти, сейчас правительство тратит гораздо больше, чем собирает налогов. Одна только новая схема отпусков обошлась в 100 миллиардов фунтов[121]. Но большинство экономистов считают решение правильным. В 2021–2022 годах дефицит государственного бюджета (разрыв между доходами и расходами за год) оценивается примерно в 234 миллиарда фунтов. Это второй по величине показатель со времен Второй мировой войны (выше было только в 2020–2021 годах). Предположительно дефицит будет сокращаться в течение следующих пяти лет и достигнет примерно 73 миллиардов фунтов. И нельзя забывать, что дефицит отличается от долга.

– Можешь пояснить?

– Долг Великобритании – это общая сумма, которую страна должна исторически, а дефицит каждый год прибавляется к долгу. Представь, что у нашей семьи общий долг в размере 200 000 фунтов (суммируя все, что мы должны по ипотеке, кредитным картам и любым другим долгам). И за год мы потратили на 5000 фунтов стерлингов больше, чем получили. Наш долг составит 200 000 фунтов, а дефицит – 5000 фунтов. Так что в следующем году наш долг вырастет до 205 000 фунтов. Впрочем, долг и дефицит путаешь не только ты. Политики вечно этим грешат.

– А где стоп-линия? Правительство ведь не может занимать все больше и больше денег – в конце концов их нужно возвращать.

– Все склонны думать, что любые долги – плохо. Однако для страны заимствование может оказаться лучшим решением. Если долг используется для инвестиций, приводящих к росту экономики, например на развитие образования или инфраструктуры, то в долгосрочной перспективе он выгоден. Кроме того, правительствам не всегда нужно выводить бюджет в плюс. Разумнее стремиться к тому, чтобы сбалансировать бюджет в течение всего экономического цикла – иметь дефицит во время рецессии и профицит во время бума.

– Значит, нужно лишь тратить средства на выход из рецессии?

– Некоторые экономисты считают, что налогово-бюджетный стимул никогда не работает как надо. По их мнению, значение мультипликаторов преувеличено, а государственные расходы оказывают гораздо меньшее влияние на экономику, чем многие предполагают[122]. Однако большинство ученых все же сходятся в том, что контрциклическая фискальная политика необходима (иными словами – нужно брать деньги в долг, чтобы тратить их в период рецессии).

Однако на деле все не так просто. Обозначу три возможные проблемы. Помнишь, ты спрашивал, почему политики хотят сдерживать экономику? Первая проблема как раз с этим связана.

– Моя мудрость не знает границ.

– Мы голосуем за людей, которые говорят то, что мы хотим услышать. Контрциклическая фискальная политика предполагает, что во время рецессии расходы увеличиваются, а когда дела идут на лад – снижаются. Проблема в том, что во времена бума правительствам очень трудно сдерживать расходы из-за общественного давления. Кто в здравом уме захочет, чтобы на здравоохранение тратилось меньше денег? В итоге, когда наступает рецессия, остается мало пространства для расширения. Чаще всего, когда дела идут плохо, правительства вдруг обнаруживают, что приходится сокращать расходы, в то время как экономике нужно прямо противоположное. Именно так произошло с катастрофически неудачной программой жесткой экономии, введенной коалиционным правительством Великобритании после кризиса 2007 года. Государство сократило заимствования и расходы, когда экономика нуждалась в денежных вливаниях.

В общем, контрциклическую политику нужно использовать по инструкции. А еще в плохие времена очень важно не обременять себя слишком большим долгом.

– Звучит разумно.

– Кроме того, для эффективного фискального стимулирования нужно убедиться, что страна действительно в кризисе. Если свободных мощностей нет – люди ищут работу, фабрики расширяются, – то государственные расходы неизбежно подстегнут инфляцию.

Еще одна трудность – для фискального стимулирования требуется время. Политики должны сначала принять решение, а затем найти подходящие проекты, на которые можно потратить деньги. За это время рецессия может уже миновать. Когда грянула пандемия COVID-19, все согласились с тем, что обстоятельства чрезвычайные, поэтому решение о налогово-бюджетном стимулировании было принято в рекордно короткие сроки. Как правило, снижение налогов происходит гораздо быстрее, но, как мы уже говорили, люди могут откладывать деньги, а не тратить их, что противоречит цели.

Ну, Монти, с фискальной политикой мы закончили. А вот и груминг-салон. Сейчас тебе наведут красоту.

– Хорошо, только скажи им, чтобы никаких бантиков. Бантики под запретом.

– Как пожелаешь.

Часть вторая

Депрессии, рецессии и чем могут помочь правительства: денежно-кредитная политика

Пока Монти делал прическу и маникюр, я пошла за покупками. А когда вернулась, мой пес уже походил на танцовщицу кабаре или, может, на любовницу олигарха, с уложенной феном шерстью и конечно же бантом. Розовым. Я ожидала увидеть ярость на его мордочке, однако он держался на удивление спокойно. Либо принял успокоительное, либо не смотрелся в зеркало. Я решила ничего не говорить.

– Как думаешь, кто самый важный человек в мире? – спросила я, когда мы шли домой.

– Ты, конечно.

– Ты мне льстишь, Монти. Почти все наверняка ответили бы, что наибольшей властью обладают премьер-министры или президенты. И лишь немногие назовут Джерома Пауэлла, Эндрю Бейли или Кристин Лагард.

– Никогда о них не слышал.

– Именно эти люди решают, насколько легко тебе найти работу, насколько дорогой будет твоя ипотека, насколько сложно тебе взять кредит на машину. Все они возглавляют центральные банки и отвечают за денежно-кредитную политику, то есть за второй рычаг воздействия на экономику. Самый простой для понимания элемент денежно-кредитной политики – процентная ставка (но мы разберемся и с другими, более сложными элементами). Если центральные банки видят, что экономика движется к рецессии, они снижают процентные ставки. Если они хотят ослабить экономику, то повышают процентные ставки. Процентные ставки – это цена, которую мы платим, чтобы взять деньги в долг. Чем выше ставка, тем дороже кредит. Когда брать кредиты становится дешевле или дороже, предприятия и домохозяйства соответственно корректируют свои расходы. В отличие от фискальной политики – для нее нужно найти подходящие проекты, на которые можно потратить деньги, – денежно-кредитную политику можно ввести быстрее, чем ты проглотишь сосиску.

– Сосиску? Какую сосиску?

– Извини, сосиска снова метафорическая.

– Жаль. В любом случае, что такое центральный банк?

– В большинстве развитых стран пришли к выводу, что денежно-кредитная политика должна быть независимой от политического вмешательства. В этом и заключается задача центрального банка. В США есть Федеральная резервная система. В Европе – Европейский центральный банк. В Великобритании – Банк Англии. Центральные банки обычно выполняют две задачи. Во-первых, поддерживают финансовую стабильность. Они регулируют работу финансовой системы, чтобы мы могли оплачивать покупки и переводить деньги. Также они следят за крупными банками и действуют как кредитор последней инстанции. Но я хочу поговорить о методах, которые центральные банки используют для контроля инфляции.

– И как же они совершают такое чудо?

– Методы различаются в зависимости от страны, хотя основные принципы схожи. Центральные банки решают, сколько денег оставить в обращении и сколько будет стоить взять денег в долг (процентная ставка).

– Допустим. И это контролирует инфляцию?

– Да. Если безответственное правительство приказало своему центральному банку напечатать огромные суммы денег и получилось слишком много денег при нехватке товаров, случится то же, что в Германии в 1920-х годах или в Венесуэле совсем недавно. Следовательно, центральный банк должен управлять денежной массой при сохранении низкого и стабильного уровня инфляции[123].

– Так, денежная масса, денежная масса… Понятие смутно знакомое, но не могу ухватить мысль.

– Денежная масса – просто общая сумма денег, находящихся в обращении в экономике. Сюда входят, конечно, все банкноты и монеты, а также все депозиты в банках, доступные для расходования. В конечном счете количество денег, созданных в экономике, зависит от политики центральных банков.

– Теперь мы знаем, что делают центральные банки. Осталось понять как.

– У Банка Англии есть два рычага влияния. Во-первых, он устанавливает процентную ставку, по которой другие банки берут у него деньги в долг. Во-вторых, он может покупать облигации, чтобы снизить процентную ставку по вкладам и кредитам с помощью количественного смягчения[124]. Начнем с первого пункта – с ним проще разобраться.

Банковской ставкой называется процентная ставка, которую Банк Англии выплачивает по резервам центрального банка, хранящимся в коммерческих банках. Это самая важная процентная ставка в Великобритании. Ее также называют базовой ставкой Банка Англии или даже просто процентной ставкой. Она влияет на ставку, по которой банки готовы кредитовать друг друга на денежных рынках. Каждый день люди переправляют деньги с одного счета на другой. В конце каждого дня банки подсчитывают притоки и оттоки относительно друг друга. У кого-то может быть дефицит, у кого-то избыток. Как правило, они берут деньги взаймы друг у друга на ночь, чтобы прийти к балансу. Когда банки могут брать деньги у центрального банка и друг у друга по более низким процентным ставкам, они, в свою очередь, могут по более низким ставкам кредитовать своих клиентов – людей и предприятия. При низких процентных ставках становится больше людей, желающих и способных брать деньги в долг. И чем больше банки выдают кредитов, тем больше денег находится в обращении[125].

– Давай убедимся, что я правильно понял. Если Банк Англии устанавливает низкие процентные ставки, брать деньги взаймы дешевле, поэтому коммерческие банки будут давать больше кредитов, увеличивая денежную массу, и это хорошо, так как мы все будем тратить больше и состояние экономики улучшится. Верно?

– В теории. После финансового кризиса 2007 года центральные банки продолжали снижать процентную ставку, пока она не приблизилась к нулю, а восстановления экономики так и не добились. Тогда они начали экспериментировать, и в результате пришли к так называемому количественному смягчению. Количественное смягчение – это когда центральный банк создает электронные деньги (на самом деле их не печатают, банк просто вводит числа в электронную таблицу) и использует их для покупки активов (в основном государственных облигаций) у коммерческих и других крупных банков, а также финансовых институтов. Центральный банк получает актив, а у другого банка становится больше наличных денег, которые он может использовать и ссужать предприятиям. В идеале эта мера дает толчок к росту экономики.

Давай разберемся с терминологией. Когда говорят о количественном смягчении, его часто называют покупкой активов или расширением баланса. Бен Бернанке (который был председателем Федеральной резервной системы, центрального банка США) назвал это кредитным смягчением.

– Зачем столько названий? Чтобы специально всех запутать?

– Циник скажет, что так и есть. Деньги напрямую связаны с доверием. А печатание денег считается последним прибежищем несостоятельных государств и банановых республик. Если центральный банк объявит, что печатает деньги в большом количестве, люди начинают терять доверие к валюте. Тем не менее решение можно обосновать…

– Постой, ты же сама твердила, что печатать деньги – ужасная затея.

– Как часто бывает, нужна золотая середина. Количественная теория денег говорит: если напечатать больше денег, в долгосрочной перспективе цены вырастут, поскольку денег много, а товаров мало. А если экономика становится более продуктивной, то есть производится больше товаров с теми же затратами, то, вероятно, желателен рост денежной массы. Когда власти хотят нулевой инфляции, они стремятся увеличить предложение денег в точности пропорционально росту экономики. Если они хотят низкой инфляции, то добиваются того, чтобы денежная масса росла чуть быстрее, чем производство[126]. И в краткосрочной перспективе увеличение денежной массы может стимулировать экономику, когда есть опасность рецессии или депрессии. Пока денег не становится слишком много.

– Как-то все это… абстрактно. Насколько эффективно количественное смягчение на самом деле?

– Спорный вопрос. Несомненно, после финансового кризиса, когда все опасались, что мы находимся на грани ужасного экономического краха, количественное смягчение остановило панику. Оно оказалось лучше, чем бездействие, и помогло избежать новой Великой депрессии. А вот страх сильной инфляции тогда не оправдался. Люди не бросились сметать с магазинных полок все подряд. Но те, кто мог, покупали активы вроде акций и домов. Растущие цены на активы не отражаются в индексе потребительских цен, поэтому инфляция остается низкой.

– Итак, количественное смягчение (или печатание денег) не повлияло на цены потребительских товаров, но повысило цены на активы, – что не входит в список мер по борьбе с инфляцией.

– В общем, да. Банк Англии, анализируя эффект от количественного смягчения, пришел к выводу, что без него многие компании бы разорились[127]. Вероятно, количественное смягчение поддерживало экономический рост, увеличение заработной платы и снижение уровня безработицы.

– Но были и минусы?

– Ну, как я и говорила, выросла цена активов, то есть недвижимости и акций. Выгодно для тех, кто уже владеет активами (для пожилых и богатых), и плохо для тех, кто хочет купить свой первый дом или накопить на будущее (для молодых и бедных). А после пандемии началась еще одна волна количественного смягчения. Кое-кто беспокоился, что чрезвычайные меры становятся стандартным инструментом, который позволяет государствам постоянно брать взаймы и не угодить в долговую яму.

– Каков же окончательный вердикт?

– Количественное смягчение мне инстинктивно не нравится. Выдающийся экономист Джон Кей утверждал, что политика сверхнизких процентных ставок вызвала инфляцию цен на активы, сделав покупку жилья недоступной для многих людей, а долгосрочные сбережения – безнадежным предприятием. По его словам, основной эффект денежно-кредитной политики с 2008 года заключался в передаче богатства тем, кто уже владеет долгосрочными активами – материальными и финансовыми, – от тех, кто уже никогда владеть ими не будет[128].

Возможно, главная проблема количественного смягчения в том, что никто не понимает его механизмов, поэтому такая важная область политики почти не вызывает реакции общественности. Хуже того – многие политики тоже слабо разбираются в вопросе. А среди тех, кто разбирается, нет общего мнения относительно ценности и эффекта подобных мер. Однако, при всех своих минусах, количественное смягчение гораздо лучше экономического кризиса. Оно похоже на морфий: необходимо в час нужды, но увлечься слишком легко.

– Лично мне количественное смягчение кажется ненадежным…

– Тогда посмотрим, что ты скажешь о современной денежной теории (СДТ). Самый известный ее адепт – Стефани Келтон[129]. Основная идея выглядит так: правительству нужно прежде всего решить, на что тратить, а затем печатать столько денег, сколько потребуется.

– Разве это не противоречит всему, что ты говорила? А как насчет инфляции… и людей, которые идут покупать хлеб с тачкой денег?

– Келтон и другие сторонники СДТ не отрицают значимости инфляции. Они считают, что СДТ не даст прироста инфляции, пока существует неиспользованный экономический потенциал или свободная рабочая сила. Если инфляция начнет расти, то правительства смогут легко ее контролировать, сокращая расходы или, в идеале, облагая налогом богатых, тем самым сокращая избыточную покупательную способность, которая тоже стимулирует инфляцию.

– Хм… неубедительно. А есть аргументы против? Наверняка найдется хотя бы один…

– Как ты, наверное, уже понял, за СДТ, как правило, голосуют левые политические силы, и поэтому правые конечно же ее презирают. Для правых СДТ означает захват власти государством[130]. Критики теории сомневаются, что инфляцию удастся держать под контролем и она снова будет использоваться всего лишь как скрытое налогообложение.

Также высказываются опасения, что в реальном мире государственные проекты, финансируемые за счет печатания денег, не только вернут в строй безработных и простаивающие фабрики, но и неизбежно вызовут отток рабочих и сырья из частного сектора, снова создав условия для инфляции.

Еще один хороший аргумент: если суверенные государства с энтузиазмом начнут внедрять СДТ, то скоро они обнаружат, что никто не хочет давать им взаймы в их собственной валюте. Не зря Греция перешла на евро, а Венесуэла так много занимает в долларах США.

– А ты что думаешь?

– Если количественное смягчение мне просто не нравится, то СДТ внушает страх. Хотя я не уверена, что они значительно отличаются. Думаю, они, скорее, перетекают друг в друга. Келтон говорит, что правительства могут и должны печатать деньги, пока не начнется инфляция. А это, в общем, и есть количественное смягчение. Основное различие между ними в масштабе: в том, насколько увеличивается денежная масса и каким образом – косвенно через банки или напрямую через государственные расходы.

– Знаешь, я слегка запутался. Мы собирались говорить о том, как правительство контролирует количество денег в экономике. Есть фискальная политика, которая касается налогов и расходов, и денежно-кредитная политика, связанная с процентными ставками, а еще с тем, сколько денег напечатать или выпустить на волю с помощью количественного смягчения. Правительства и центральные банки возятся с этими двумя способами, чтобы помочь своим странам выйти из рецессии и предотвратить депрессию. Я более или менее прав?

– Ты молодец, Монти. Кстати, мы почти дома, так что давай подводить итоги. Вплоть до 1960-х годов господствовало кейнсианство, то есть идея о том, что лучше справляться с рецессией при помощи фискальной политики. При уменьшении спроса государственные расходы могут вывести экономику из рецессии или даже вообще остановить ее развитие. В 1970-х годах эта идея вышла из моды. Европейская и американская экономики, которые в целом руководствовались кейнсианскими принципами, оказались неустойчивыми. Рост был низким, а инфляция и безработица высокими.

Требовались перемены. Под флагами Тэтчер и Рейгана в Великобритании и США появляется новое течение – монетаризм. Оно предполагает, что низкие процентные ставки будут побуждать людей активно использовать свои деньги, тратить их или инвестировать.

К 2000-м годам процентные ставки упали до исторического минимума. После финансового кризиса у центральных банков осталось не так много вариантов. Даже при почти нулевых процентных ставках потребители были по-прежнему не готовы тратить, а инвесторы – вкладывать средства. По выражению Кейнса, страны пытались «сдавить макаронину, как пружину». В итоге центральные банки начали экспериментировать с более радикальной денежно-кредитной политикой, такой как количественное смягчение. Затем пришел COVID-19 – и тут даже центральные банки начали призывать к возвращению фискальной политики.

Возможно ли, что все фискальные и монетарные меры, предпринятые против пандемии, лишь откладывают негативные эффекты на будущее? Безусловно. Запомни: деньги – не настоящее богатство. Современные фиатные валюты ценятся только потому, что люди, продающие материальные вещи, готовы их принимать. Фиатная валюта имеет ценность еще потому, что ее мало. И работа центрального банка состоит в том, чтобы контролировать этот дефицит. Впрочем, справедливости ради заметим: если бы правительства не увеличивали государственные расходы (используя фискальную политику) и не снижали процентные ставки или не проводили количественное смягчение (используя денежно-кредитную политику), то кризис оказался бы намного хуже, и в результате пострадало бы гораздо больше людей.

Можешь расслабиться, Монти. Вот мы и дома.

– Ага. Слушай, по дороге мы видели одну таксу. Она как-то странно посмотрела на меня. Могу поклясться, что она… она… смеялась надо мной. Когда над тобой смеется такса – это все равно, что боксер обзывает тебя дураком.

Я бросила взгляд на розовый бантик.

– У тебя разыгралось воображение, Монти.

Прогулка шестнадцатая

Выход на глобальный уровень: почему международная торговля делает нас богаче (но не всех)

Поговорим о трех периодах глобализации. Протекционизм: делает ли он компании (с хорошими связями) жирными и ленивыми или дает молодым отраслям время для роста? Почему свободная торговля может быть выгодной всем (она способствует специализации, экономии за счет масштаба, конкуренции – а еще продавец не стреляет в своего клиента). Недостатки свободной торговли (один аргумент за и два против). И наконец – как глобализация влияет на перемещение денег и людей?

Неистовый лай Монти мог означать только одно: как вы уже догадались, пришел почтальон. Или, поскольку за окном 2021 год, курьер службы доставки. Он вручил мне пухлый пакет, и я уже знала, что в нем.

– Это для тебя, Монти! – сказала я.

Песик взволнованно разинул пасть – и тут же потерял интерес. Он догадался. Я открыла сверток и вручила Монти новое стильное пальто от «Песччи» (видимо, «Гуччи» для песиков).

– Ну конечно. Для меня. Как горчица для хот-дога.

– Ну, как бы ни было, пойдем и покажем его миру.

– Я сегодня устал. Да и старые лапы меня уже не носят…

– Не волнуйся, нам предстоит лишь короткая прогулка по главной улице. И я знаю, что мы можем обсудить, – сказала я, разглядывая этикетку на пальто, на которой было написано «сделано в Китае».

Пять минут спустя мы шли по улице под ярким солнцем, Монти в новом пальто выглядел щеголевато, но мило.

– И что же ты задумала? Полагаю, у тебя есть план.

– Чтобы греть тебя, это пальто проделало долгий путь, Монти. Поэтому я решила, что для почти последней нашей прогулки подойдет тема мировой торговли.

– Последней прогулки? Ты знаешь что-то, чего не знаю я?..

– Ох, разумеется, это не последняя наша прогулка. Я имела в виду, что мы в последний раз беседуем об экономике.

– А я уж испугался. Мировая торговля? Интригующе.

– Так и есть. До сих пор мы в основном концентрировались на Европе и Северной Америке. Но, как доказывает твое стильное пальто, сейчас любая покупка, будь то банка фасоли или электромобиль, внезапно встраивает нас в сеть торговли, охватывающую весь мир. Порой ты это замечаешь, только когда произошла неприятность.

– И не говори.

– 23 марта 2021 года Ever Given, один из крупнейших контейнеровозов в мире, застрял в Суэцком канале, как куриная кость в горле маленькой собаки.

– Не напоминай мне – я тогда страху натерпелся. Никогда не покупай жареную курицу.

– Мы все не раз умоляли тебя не подбирать еду на улице.

– Иногда собака должна делать то, что должна.

– Как бы то ни было, на шесть дней контейнеровоз водоизмещением более 200 тысяч тонн превратился в плавучую метафору всего, что может случиться с глобализацией. Около 12 % мировой торговли проходит через Суэцкий канал, и каждый день, пока корабль перегораживал путь, обходился в семь миллиардов фунтов стерлингов.

– Какая глупость! Неужели его не могли оттуда просто выдернуть, как ты вытащила кость из моего горла?

– Попытки как раз и заняли шесть дней.

– И кто же оказался виноват?

– Если ты имеешь в виду, кому принадлежал корабль, то вопрос сложный, но также очень показательный для природы мировой торговли. Контейнеровоз был построен на японской верфи, сдан в аренду тайваньской компании и эксплуатировался немецкой судоходной фирмой. Однако он не японский, не тайваньский и не немецкий. Он ходит под панамским флагом, поэтому действует в соответствии с мягкими панамскими законами. А экипаж в основном составляли граждане Индии. И это, веришь ты или нет, относительно простая история по меркам международного судоходства. В 1999 году нефтяной танкер «Эрика» затонул у берегов Бретани, сильно загрязнив воду. Потребовались недели, чтобы вычислить владельца за двенадцатью подставными компаниями[131].

Однако история застрявшего контейнеровоза – больше чем красивая метафора глобализации. Как мы увидим позже, дешевый транспорт, в частности судоходный, стал одной из главных движущих сил глобализации.

– Глобализации? Что ты имеешь в виду?

– Глобализация – это термин, используемый для описания нашего все более взаимозависимого и взаимосвязанного мира. А я буду называть так в основном движение товаров и услуг по всему миру.

– Значит, говорим о международной торговле?

– Да, и о перемещении денег и людей между странами. Кроме того, глобализация еще ассоциируется с движением идей и культур, хотя здесь все менее определенно.

– Хорошо, давай начнем. Уверен, у тебя есть план. Что намечено на сегодняшнюю прогулку?

– Начнем с истории. В торговле нет ничего нового – как я уже говорила, люди торговали и обменивались, часто преодолевая большие расстояния, на протяжении тысячелетий. Четыре тысячи лет назад лодки доставляли необработанный нефрит с Тайваня на Филиппины, где из него делали украшения, а затем продавали другим островным сообществам. Меняется лишь то, в каких объемах мы торгуем и чем мы торгуем. Мировой экспорт сейчас в сорок раз больше, чем в 1913 году[132].

В последнее время глобализацию разбивают на три этапа. Первый длился примерно с 1870 года до конца 1920-х годов, когда стало дешевле и проще перемещать товары (и, что не менее важно, информацию) по всему миру. Второй период был между 1929 годом и Второй мировой войной, когда глобализация споткнулась и остановилась. Многие страны, пострадавшие от разрушительных последствий Первой мировой войны и Великой депрессии, замкнулись в себе и приняли крайне протекционистскую политику.

– Какую политику?

– Это означает, что страны либо запретили некоторые виды импорта, либо ввели плату за импорт, делая его более дорогим, но помогая собственным производителям. Третий период наступил после Второй мировой войны, когда страны вновь открылись для торговли. Ее процветание было вызвано двумя технологическими достижениями. Контейнерные перевозки сделали перемещение товаров по миру настолько дешевым, что транспортные расходы стали почти несущественными. Производители с удовольствием начали открывать фабрики там, где рабочая сила самая дешевая, поскольку дополнительные транспортные расходы компенсировались экономией на работниках. А потом появился интернет, который стер все границы для информации.

– И всему этому мешает протекционизм? Зачем он вообще кому-то понадобился?

– На протяжении большей части истории международная торговля рассматривалась как игра с нулевой суммой. Люди измеряли богатство страны в золоте, которым она владела. Все страны старались получить больше золота. Считалось, что для этого страна должна экспортировать как можно больше и импортировать как можно меньше. Отсюда квоты и налоги на импорт. Адам Смит, всегда мысливший революционно, утверждал, что богатство зависит не от количества золота в стране, а от уровня жизни ее народа. Мол, избавьтесь от тарифов и пошлин, и еда станет дешевле, а уровень жизни людей повысится. Конечно, некоторые местные производители окажутся не у дел, но они перейдут в другие области экономики, где у Великобритании есть преимущество.

– И к нему прислушались?

– В Британии его доводы имели большой вес. Поворотным моментом в битве идей стала отмена так называемых хлебных законов.

– Хлебных законов?

– В 1815 году в Британии были очень высокие пошлины на ввоз зерна. Они достигали целых 80 %. Могущественные землевладельцы хотели предотвратить импорт дешевой кукурузы в Британию, но пострадал в итоге (бедный) потребитель. Ситуация достигла апогея в конце 1840-х годов из-за плохих урожаев и голода в Ирландии. Британия испытывала лишь дефицит, а вот ирландцы страдали от голода. Бедняки просто не могли позволить себе муку. Импорт более дешевой кукурузы стал необходим, чтобы голод, опустошивший Ирландию, не поразил и Великобританию. В 1846 году хлебные законы были отменены, что положило начало новой эре свободной торговли, которой и придерживалась британская экономическая политика до конца XIX века[133]. Сегодня свободная торговля порой ассоциируется с большими злобными транснациональными корпорациями, которые эксплуатируют рабочих, но 175 лет назад так называли политику, которая помогала голодным, а не богатым.

– А другие страны также последовали примеру и открылись для торговли?

– Только намного позже. Великобритания была мировым промышленным центром и могла позволить себе открытые границы. Но другие страны хотели защитить едва зарождающиеся отрасли экономики. Когда Соединенные Штаты обрели независимость, они стали проводить все более протекционистскую политику, желая развивать собственный производственный сектор. Только после Второй мировой войны там тоже началась свободная торговля. Германия сделала то же самое, защитившись высокими тарифными барьерами.

Вопрос до сих пор остается спорным. Последние несколько лет были тяжелыми для тех, кто верит в свободную торговлю. Президент Трамп втянул США в торговую войну с Китаем. «Наша страна, – написал он в Твиттере, – строилась на пошлинах, и пошлины теперь ведут нас к новым великим торговым сделкам, – в отличие от ужасных и несправедливых торговых контрактов, которые я унаследовал как ваш президент. Нельзя позволять другим странам красть богатство великих Соединенных Штатов. Хватит!»[134] В Великобритании голосование за выход из Евросоюза тоже можно рассматривать как протест против последствий глобализации и свободной торговли…

– Если я правильно понял, протекционизм – это плохо, так почему люди его поддерживают?

– Существует резонный аргумент, что защита от импорта помогает развивающимся странам создавать новые отрасли. Германия и США в XIX веке, Япония и Корея в XX веке поступали именно так. Однако здесь нужна осторожность. Издержки протекционизма, как и в случае с хлебными законами, как правило, ложатся на бедных, а выгоды достаются богатым. Протекционизм может также выражаться в финансовых субсидиях местным производителям. И в Евросоюзе, и в США выделялись огромные суммы на помощь сельскому хозяйству, однако субсидии в основном достались самым богатым фермерам. В США в 2019 году 1 % самых богатых фермеров получил почти четверть от общего объема субсидий. Возникает вопрос: помогают ли введенные меры тому, кто на самом деле нуждается в помощи?

– Ну, пока что глобализация выглядит сомнительно. Я думал, преимуществ будет больше.

– Мы как раз до них добрались. Первый аргумент в пользу глобализации восходит к работам Рикардо (помнишь его? Богатый друг Мальтуса, о котором мы говорили на одной из первых прогулок). Это теория сравнительных преимуществ. Согласно его идее, страны должны специализироваться на том, что у них получается лучше всего: Франция производит вино, Шотландия – виски, Италия – ткани, Саудовская Аравия – масло. В общем, делай то, что умеешь, и торгуй этим. Здесь мы говорим об абсолютном преимуществе. Если я лучше делаю ошейники, а ты – поводки, то у меня абсолютное преимущество в изготовлении ошейников, а у тебя абсолютное преимущество в изготовлении поводков. Очевидно, что мне выгоднее тратить все свое время на изготовление ошейников, а тебе – на поводки, которые мы затем будем продавать. А если у меня получается и то и другое? Ответ кажется нелогичным, но даже тогда лучше выбрать специализацию и торговать.

– Эту мысль я не понял.

– Подключается теория сравнительного преимущества. Эмили Остер, профессор экономики Брауновского университета, привела хороший пример. Она рассказала, как они с мужем делили домашние обязанности. Выяснилось, что она лучше справляется практически со всем, особенно с готовкой и мытьем посуды. Однако готовила она намного лучше (допустим, в десять раз), чем ее муж, а посуду мыла лишь немного лучше (допустим, в два раза). Тогда можно заключить, что у нее сравнительное преимущество в приготовлении еды, а у него сравнительное преимущество в мытье посуды[135]. С точки зрения эффективности нет смысла им обоим заниматься и тем, и другим. Для нее рациональнее тратить время на готовку, а для него – на посуду.

Тот же подход применим и к международной торговле. Даже если одна страна делает все лучше, чем другая, эффективнее будет сосредоточиться на том, что дает каждой из них наибольшее преимущество. Страна, как и человек, должна стремиться делать то, что у нее получается лучше всего, а затем торговать, чтобы получить другие необходимые товары. По сути, речь идет о повышении производительности за счет специализации. Специализация увеличивает производительность, а торговля позволяет выбрать специализацию.

Второе преимущество глобализации в том, что торговля делает рынки больше, а крупные рынки позволяют компаниям распределять постоянные издержки на большее количество продукции. Допустим, я руковожу заводом по производству двигателей для лодок в Ньюкасле, у меня есть постоянные затраты – например на проектирование двигателя. Если я сбываю двигатели только на северо-востоке Англии, тогда постоянные издержки составят большую часть общих издержек производства. Если же я продаю свой товар по всей стране, то стоимость проектирования распределяется на гораздо большее количество двигателей. А если мой рынок – весь мир, я могу привлечь еще больше клиентов, не увеличивая постоянные издержки. Представь, что к тебе, Монти, подключили систему разбрызгивания, и ты можешь оросить сотни деревьев за раз.

– Пример надуманный, но я понял.

– И еще одно: глобализация увеличивает конкуренцию. Моя компания по производству лодочных двигателей конкурирует не только с другими (возможно, не слишком успешными) местными фирмами, но и с производителями по всему миру. Я могу столкнуться с созидательным разрушением. Вполне вероятно, что лодочные моторы, сделанные в Китае, лучше и дешевле, чем мои. Так что я разорюсь. Однако это ведет к большей эффективности в мире, а покупатели лодочных двигателей оказываются в выигрыше. Созидательное разрушение, которое иногда называют капиталистическим механизмом сортировки, может служить силам добра, поскольку новые технологии и новые компании вытесняют старые.

Наконец, есть еще политический аргумент, так называемый тезис о doux commerce (что означает «мягкая торговля»)[136]. Согласно тезису, торговля продвигает либеральные ценности терпимости, плюрализма, взаимовыручки и сотрудничества. Другими словами, торговцы не стреляют в своих покупателей. Именно этот аргумент стоял за принятием в США политики свободной торговли после Второй мировой войны, а также был движущей силой создания Евросоюза. Согласно Декларации Шумана 1950 года, общеевропейская интеграция должна «сделать войну [внутри Европы] не только немыслимой, но и практически невозможной»[137].

– Ну, звучит вполне убедительно. Глобальная свободная торговля способствует более эффективной экономике и, как ты говоришь, поддерживает мир. Но ты упоминала, что глобализацию не все одобряют…

– Свободная торговля может увеличить размер пирога, но это не значит, что каждому сразу достанется больший кусок.

– Снова победители и проигравшие?

– Точно. Теоретически государство может помогать проигравшим, чтобы они вернулись на поле, однако на практике чаще всего происходит не так.

– А проигрывают те, кому не достается пирога?

– Рабочие, особенно низкоквалифицированные, теряют работу в отраслях, подверженных иностранной конкуренции. Люди, собирающие лодочные двигатели в Ньюкасле. Вспомни, например, что произошло в Джейнсвилле[138].

– А что произошло в Джейнсвилле?

– Компания General Motors открыла свой завод в Джейнсвилле, штат Висконсин, в 1919 году. В 2007 году Барак Обама произнес здесь пламенную речь об автомобильной промышленности («Этот завод простоит еще сто лет!»). В 2008 году завод был остановлен. Отчасти – в связи с ценами на нефть и состоянием экономики США после финансового кризиса, но еще – с конкуренцией со стороны европейских и дальневосточных автопроизводителей. Поскольку автомобильный завод закрылся, за ним последовал завод, производивший автокресла, и так далее. Одни рабочие стали устраиваться в местные фирмы, получая меньше половины того, что они зарабатывали ранее. Другие проехали более 400 км до другого завода и какое-то время делили жилье с другими «заводскими кочевниками». Заново изобретать себя в среднем возрасте может оказаться трудно и унизительно. Когда бывшие работники завода пошли на переподготовку в местный колледж, многие из них не знали, как включить компьютер, и бросили учебу, обнаружив, что преподаватели не принимают работы, написанные от руки. Десять лет спустя безработица в Джейнсвилле составляет менее 4 %. На бумаге – не так уж плохо. Но заработная плата в городе небольшая, и уровень жизни снизился.

– Победители и проигравшие… Но почему глобализация усугубила положение?

– До международного бума большая часть торговли велась между странами с очень похожей экономикой – например, между США и Западной Европой. Но когда в 1980-х годах на рынки начал выходить Китай, нахлынуло цунами дешевого китайского импорта. Потребителям это было выгодно, так как цены на многие товары в реальном выражении снизились. А для работников в определенных отраслях перемены стали губительными.

Многие экономисты недооценили эффект. А в некоторых странах (например в США) системы социальной защиты тоже не справляются, провоцируя мощную политическую реакцию. Впрочем, у медали всегда две стороны. Негативное влияние (для некоторых) уравновешено положительным влиянием торговли на цену, качество и выбор продуктов. Если потребители могут тратить больше денег – значит, создано много новых рабочих мест. Увы, потерявших работу людей вряд ли утешит мысль о том, что в долгосрочной перспективе их положение в среднем будет лучше.

– Теперь ясно, почему многие люди недовольны глобализацией. Есть ли еще подводные камни?

– Кое-кто считает, что глобализация эксплуатирует бедняков мира. Условия труда в развивающихся странах зачастую ужасны. И многим людям, покупающим кроссовки, не по себе от мысли, что индонезийский рабочий шил их за шестьдесят центов в час. Выходит, мы должны добиваться достойной заработной платы и гуманных условий для рабочих?

– Очевидно, да.

– Есть проблема. Запретив индонезийскому рабочему трудиться за гроши, мы почувствуем себя лучше, только вот жизнь рабочего почти наверняка ухудшится. Мы уже касались этой темы, когда обсуждали неравенство. Заработная плата и условия труда на фабриках могут быть по нашим меркам ужасными, но они определенно лучше альтернатив.

– Разве производители кроссовок не могут просто платить рабочим больше?

– Международные компании размещают производство вдали от управленческого ядра лишь ради дешевой рабочей силы. В остальном наладить работу завода в развивающейся стране гораздо сложнее и дороже. Только благодаря низкой стоимости труда развивающиеся страны смогли что-то предложить на мировом рынке. Иначе они будут лишены возможности расти.

– Неприятно это признавать, но тут не поспоришь. Есть еще аргументы против глобализации?

– Кое-кто считает, что глобализация разрушает планету. Но я не согласна.

– По-моему, отличный аргумент – как же не хотеть спасти планету?

– Конечно, я хочу спасти планету. Только не уверена, что ограничение торговли здесь поможет. Рассмотрим факты. Говорят, что с точки зрения экологических стандартов свободная торговля – это гонка на выживание. Мол, производители размещают свои фабрики там, где законы об экологии слабее, и сопротивляются попыткам ужесточить правила, защищающие окружающую среду. Такие заявления настораживают. Есть множество свидетельств того, что крупные корпорации творят с экологией во всем мире: от использования пестицидов на Мартинике и Гваделупе до разлива нефти в Мексиканском заливе. Однако данные не подтверждают тезис о том, что глобальное развитие означает глобальную экологическую катастрофу. Например, в Китае качество воздуха стабилизировалось или улучшилось с середины 1980-х годов, в то же время он пережил как быстрый рост, так и поворот в сторону международной торговли[139].

Также считается, что международная торговля сама по себе загрязняет окружающую среду. Это более сильный аргумент. Перевозка товаров на большие расстояния, несомненно, провоцирует загрязнение. Было подсчитано, что на судоходство приходится от 3 до 4 % выбросов парниковых газов. Поэтому, безусловно, мы должны перемещать товары как можно более чистым способом. Однако решать эту проблему нужно, обложив транспорт налогом, а не запрещая торговлю.

– Обычно я с тобой не спорю, потому что именно ты готовишь мне еду, даешь угощения и покупаешь модные китайские пальто, но нам придется здесь разойтись во мнениях. Если мы заботимся о планете, не лучше ли покупать местные товары, чтобы сократить выбросы?

– Мне нравится, когда ты со мной дискутируешь. Больше торговли всегда означает больше выбросов. Однако открытость для международной торговли предоставляет развивающимся странам доступ к более чистым и новым технологиям. Если мы и победим изменение климата, то в любом случае с помощью технологий. А технологиям нужна торговля.

Если ты не призываешь к тому, чтобы оставить бедные страны бедными, то аргумент кажется лицемерным. Отказывать им в торговле, которая может быть единственным способом вырваться из бедности, в корне несправедливо.

Опять же, я не говорю, что какую-то из точек зрения можно игнорировать. Вероятно, существует компромисс между экономическим результатом и защитой окружающей среды. Но международная торговля вполне может облегчить поиск этого компромисса (например, богатые страны могут позволить себе более высокие экологические стандарты). Однако отгородиться от бедных стран, чтобы они оставались бедными, – не лучший способ заботы об экологии.

– Согласен. А мы снова вернулись к тому, что бывают победители и проигравшие. И ты говорила, что победители получают больше, чем теряют проигравшие. Что нужно сделать, чтобы помочь отстающим?

– Широко распространено мнение, что все страны должны поощрять свободную торговлю, но защищать проигравших[140].

– Как?

– Например, обычно рекомендуют облегчить переезд работников туда, где есть новые рабочие места. Помогать людям пройти переобучение. Рабочим с гибким набором навыков, имеющим образование, легче адаптироваться к новым условиям. Можно предлагать более радикальные меры: к примеру, чтобы те, кто выиграл от глобализации, вносили больший вклад в общий котел, – вводили высокие налоги для богатых и низкие для беднейших. Так выгоды от глобализации будут разделены с теми, кто проиграл в процессе.

– Эта прогулка должна была стать прививкой от стремления к изолированности, но мы мало говорили о том, что должны делать более бедные страны.

– Верный ракурс. Ха Джун Чанг[141], южнокорейский экономист из Кембриджского университета, резко критикует глобализацию с ее антипротекционистскими установками. Он утверждает, что богатые страны, которые сейчас советуют бедным активнее участвовать в международной торговле, развили собственную экономику, поступая ровно наоборот. По общепринятому мнению, протекционизм делает компании жирными и ленивыми, однако Чанг утверждает, что стратегический протекционизм необходим, чтобы помочь бедным странам развиваться. Если молодые местные производители не смогут в первую очередь развить необходимые им производственные способности, им никогда не стать достаточно крупными, чтобы конкурировать в долгосрочной перспективе.

В 1960-х и 1970-х годах страна Чана, Южная Корея, яростно защищала растущие отрасли своей экономики, и китайское правительство приняло ту же стратегию, что и привело к их удивительному подъему. Политика «Сделано в Китае 2025» включает государственные субсидии, пошлины и регулирование для формирования собственной экономики[142]. Правительство не стесняется ограничивать иностранных конкурентов. Например, компаниям Google и WhatsApp не разрешили выйти на китайский рынок, что позволило создать собственный мессенджер WeChat.

Нельзя не вспомнить также про идею компенсации. Как я уже говорила, большинство экономистов, поддерживающих свободную торговлю, признают, что в ней есть победители и проигравшие, и утверждают, что до тех пор, пока мы компенсируем проигравшим их потери, игра выгодна всем. Однако если в богатых странах государство всеобщего благосостояния может помочь беднейшим, то в развивающихся странах такая вероятность минимальна или вообще нулевая. Анализируя влияние свободной торговли, специалисты обычно ищут победителей в бедных странах и проигравших в богатых. Проигравших из бедных стран чаще всего упускают из виду. Никто не хочет оказаться на месте рабочего местной компании по производству напитков, когда на внутренний рынок страны выходит Coca-Cola.

– И какой же правильный ответ? Хорошо или плохо то, что мое новое пальто прибыло из Китая на контейнеровозе размером с небольшой городок?

– Рассчитать влияние свободной торговли сложно. Глобализация сама по себе может принести много пользы. Она позволяет производителям специализироваться на определенных товарах и удешевлять производство за счет эффекта масштаба. Конкуренция заставляет компании работать эффективнее, распространяет инновации и помогает развивающимся странам приобретать более совершенные технологии. Международная торговля может служить силам добра. В долгосрочной перспективе она может даже повысить благосостояние людей. Однако живем мы не в долгосрочной перспективе, а прямо сейчас. Когда закрывается завод или полностью исчезает целая отрасль, отдельные люди или сообщества вынуждены принимать удар.

– Что ж, понятно. Наверное. Пора домой?

– Почти. Осталось добавить еще пару штрихов. До сих пор, Монти, мы говорили о торговле товарами и услугами. Но, рассуждая о глобализации, нельзя забывать о движении денег и людей через границы. Начнем с денег. Поток товаров и услуг между странами неизбежно приводит и к перемещению денежных средств. В 2020 году в Великобритании дефицит счета текущих операций составил около 3,5 % ВВП[143].

– Извини, но эти слова для меня абсолютно ничего не значат. Если собираешься продолжать в том же духе, я переключусь на ту волшебную коробочку с жареной курицей…

– Не смей! Ладно, постараюсь выразиться проще и короче. Итак, в 2020 году Великобритания потратила за границей больше, чем остальной мир потратил в Великобритании: на 3,5 % больше нашего ВВП.

– А что входит в эти расчеты?

– Хороший вопрос. Баланс текущего счета в основном отражает разницу между тем, сколько мы экспортируем и сколько импортируем товаров и услуг. Если у страны дефицит, она импортирует больше, чем экспортирует. Информация для педантов: текущий счет также включает стоимость трансграничных платежей по инвестициям, таких как дивиденды и процентные платежи; частные переводы – например деньги, отправленные домой иностранными рабочими; и официальные переводы, такие как международная гуманитарная помощь. Однако эти пункты составляют лишь малую часть текущего счета. Сложив все поступления и расходы, получим баланс текущего счета страны.

Если страна экспортировала товары и услуги на сумму 50 миллиардов фунтов и импортировала товары и услуги на 100 миллиардов фунтов, то люди, с которыми она торгует, захотят что-то в обмен на оставшиеся 50 миллиардов фунтов. Например, можно компенсировать недостачу за счет сбережений, займов или продажи некоторых активов. В общем, когда страна потребляет больше, чем производит, она должна как-то оплатить разницу. Если Великобритания имеет дефицит счета текущих операций, это означает, что зарубежные страны накапливают британские активы.

– Видимо, у нас появился повод для беспокойства…

– Не обязательно. Страна может импортировать много товаров и услуг для создания промышленной базы, иметь большой дефицит счета текущих операций и брать кредиты, чтобы преодолеть разрыв. Если в долгосрочной перспективе страна будет более продуктивной и, следовательно, способна погасить долг, то беспокоиться не о чем. Другие государства, как правило, хотят кредитовать страны с высоким потенциалом роста. Например, так было с Америкой, когда она только формировалась. С другой стороны, если страна импортирует больше, чем производит, не делая инвестиций, которые повысят ее производительность в будущем, тогда надо ждать неприятностей. Для стран, как и для людей, кредит (или продажа активов, или использование сбережений) для инвестиций может оказаться выгодным решением, но брать взаймы только для того, чтобы тратить деньги сегодня, не делая ничего для увеличения дохода в будущем, – губительная стратегия. В конце концов придется платить по счетам. Вот что означает глобализация в отношении денег, Монти. Теперь перейдем к людям.

– Я так понимаю, ты говоришь не о торговле людьми, как во времена рабства?

– Нет, Монти. Я говорю о миграции. Мы часто слышим от экономистов о преимуществах свободной торговли товарами и услугами. А как насчет людей? Когда дело доходит до миграции рабочей силы, мы встречаем немалое сопротивление. Евросоюз непоколебим в своей приверженности «четырем свободам»: свободному перемещению товаров, услуг, капитала и рабочей силы. Но только внутри Евросоюза. За очень немногими исключениями, новые работники не допускаются в ЕС извне. Даже перемещение рабочей силы в рамках европейских стран, не входящих в Евросоюз, вызывает серьезные проблемы – не в последнюю очередь в Великобритании (кстати, это стало одним из поводов для выхода из ЕС).

Проблема в том, что в краткосрочной перспективе иммиграция вполне может оказать негативное влияние на заработную плату и занятость, особенно для беднейших слоев населения. Приезжие увеличат резерв доступной рабочей силы, что неизбежно приведет к уменьшению оплаты труда.

Однако, по мнению экономистов, на этом история не заканчивается. По мере того как фирмы получают более дешевую рабочую силу, они будут расширяться и инвестировать. Это, в свою очередь, повысит спрос на работников, и заработная плата должна вырасти. Другими словами, несмотря на то, что в краткосрочной перспективе влияние скорее негативное (и имей в виду, что «краткосрочная перспектива» может означать годы или даже десятилетия), спустя долгое время положение местных рабочих должно по крайней мере вернуться к прежнему уровню. Однако в этой области общественное сопротивление особенно велико, рабочая сила по большей части не поддается глобализации и по политическим, культурным и языковым причинам остается в основном национальной.

Думаю, теперь мы закончили. Пора домой.

– Ну, каков же итог?

– В долгосрочной перспективе международная торговля должна привести к росту экономики. Потребители становятся богаче за счет дешевого импорта (помни, что снижение цен фактически означает повышение заработной платы). Это приводит к увеличению спроса и, следовательно, повышению спроса на работников в других секторах экономики. Однако процесс этот не безболезненный. Когда экономисты говорят о трениях или издержках перехода, они пытаются замаскировать вполне реальные страдания тех, кто проигрывает в этой игре. Когда человека увольняют, потому что его работу кто-то во Вьетнаме может сделать дешевле, вряд ли ему послужит утешением мысль, что в среднем страна станет богаче. Потеряв работу, человек станет беднее и, вероятно, навсегда. Рынки через конкуренцию повышают эффективность. Менее эффективные компании теряют клиентов и в конечном итоге прекращают деятельность. Это идея созидательного разрушения. А международная торговля, делая рынки больше и конкурентоспособнее, только ускоряет процесс. Как, возможно, выразился Марк Твен (еще одна фраза, автор которой доподлинно неизвестен), «я за прогресс, но не люблю перемены». Думаю, эти слова близки для многих из нас.

У Монти снова дрожали лапки, так что он позволил мне взять его на руки, и я несла его домой, пока он тихонько храпел.

Прогулка семнадцатая

Последняя прогулка на кладбище

Поговорим о том, что экономика имеет дело со сложными вопросами. Иногда она допускает ошибки, но остается лучшим инструментом для понимания природы современного общества, и даже если ответы не всегда правильны, порой важнее поставить вопрос. Рынки – изумительно эффективный способ дать нам почти все, что мы хотим. Однако и они далеки от совершенства. Хотя рынки дают нам средства для жизни, они не помогут найти то, что делает нашу жизнь стоящей.

– Неужели и правда снег?

Я подумывала сводить Монти куда-нибудь – может, хотя бы в магазин за молоком. Философ выглянул на улицу.

– Мокрый снег. Или дождь пополам со снегом. Снеждик.

– Слишком холодно, чтобы оставлять Монти на улице у магазина. Да еще, говорят, поблизости орудуют похитители собак.

– Да, я слышал. Знаешь, а он ведь уже стар. До сих пор нам очень везло, и Монти почти не болел. Но однажды все изменится…

– Что ты несешь?

– Ну, я про этих похитителей. Может, обернуть дело в нашу пользу?

– Погоди, ты серьезно?

– Ну да. Оставь его у магазина. Пару часиков поброди между полками. Потом громко кричи: «Ах, Монти, где же ты?» Рассуди здраво. Мы провели с Монти его лучшие годы. Самые продуктивные годы с точки зрения того, сколько радости он может приносить. Настало время высвободить часть капитала. Или, по крайней мере, избежать будущих расходов. Допустим, его украдут. Его купит какая-нибудь семья, может, с детьми. Еще одно поколение узнает и полюбит Монти. Или богатая старушка. Например, вдова миллиардера. Одинокая. Нуждается в компании. Будет его баловать. Кормить сладостями, приготовленными личным поваром. И если они могут позволить себе заплатить похитителям, не говоря уже о собачьем поваре, то уж точно обеспечат лучший ветеринарческий уход в его преклонном возрасте. Беспроигрышный вариант!

– Нет такого слова – «ветеринарческий». И он может тебя услышать, изверг! Сейчас мы с Монти пойдем гулять. А молока сам себе купишь.

В этот момент в кухню вошел Монти. Он посмотрел на нас обоих по очереди, пытаясь уловить настроение.

– Идем гулять, – весело сказала я.

Однако энтузиазма на собачьей морде не появилось.

– Идем! Нам обоим нужен свежий воздух.

На улице действительно было очень свежо.

– Давай хотя бы сходим на кладбище.

Я имела в виду прекрасную церковь Святого Иоанна в Хэмпстеде, построенную еще в XVIII веке. Одно из лучших мест в Лондоне, где можно посидеть, поразмышлять и поболтать с собакой. Мы ходили туда каждый день, когда провожали детей в начальную школу.

– О, хорошо. Мне там нравится. Только вот мои старые лапы… Сможешь меня понести?

– Конечно.

Я подхватила его, сунула под пальто, чтобы уберечь от непогоды, и мы пошли. До церкви идти всего десять минут. Стоит только войти в ворота церковного двора, и ты как будто оказываешься вне времени. Лондон исчезает, словно посреди суровой зимы вдруг возникло зеленое убежище. Я опустила Монти, он все понюхал и сделал свои дела, а потом посмотрел на меня, и я снова подняла его и усадила к себе на колени. Мы сидели на моей любимейшей во всем Лондоне скамейке, с которой видна могила Джона Констебла, а за оградой, вдали – лондонский Сити с его торговлей, суетой и хаосом.

– Думаю, сегодня наш последний разговор об экономике, дружок.

– Хорошо. Только если ты не ждешь, что я перескажу все предыдущие беседы.

– Тогда позволь мне самой подвести итоги, если получится. Помимо прочего, я пыталась объяснить, что экономика одновременно чрезвычайно важна и невероятно сложна. Если что-то в экономике кажется очевидным или простым, велика вероятность, что ты чего-то не понимаешь. Как выразился Генри Луис Менкен, на каждый сложный вопрос есть простой и прямой ответ, который в корне неверен.

– Ха-ха.

– Экономика имеет дело с двумя уровнями сложности: с человеческим мозгом, сложнее которого нет ничего во Вселенной, и со взаимодействием миллионов человеческих мозгов на рынке. Так что все ответы здесь предварительные и снабжены оговорками и допущениями. Тем не менее я надеюсь, что прогулки помогли тебе задуматься об экономических вопросах.

– Ага. Так и вышло. Но давай ближе к делу.

– Хорошо, в отличие от Философа, я поклонница рынков, то есть свободного обмена товарами и услугами. Я не фанат полностью свободного рынка – все-таки он работает лучше, когда государство может регулировать его и выступать в качестве честного посредника. Однако слаженно работающая рыночная система впечатляет своей элегантной красотой. Разделение труда и инновации привели к огромному росту производительности. Все благодаря рынкам. Специализация возможна только в том случае, если есть способ торговать, получая взамен другие товары (какая польза от 4800 булавок для производителя булавок?). Инновации выгодны, только когда можно продать свое изобретение и купить что-то другое. Стал бы хоть кто-нибудь мучиться, собирая тостер лишь для собственного использования?

Именно инновации, разделение труда и рынки дали самый большой рост человеческого богатства и благосостояния, который когда-либо видел мир. Мы смогли избежать мальтузианской ловушки – замкнутого круга бедности, голода и болезней, который в противном случае возник бы из-за роста населения.

Почти все, что утешает и радует нас в современном обществе, так или иначе оказывается продуктом рынка: тостеры и другие бытовые приборы, избавляющие нас от монотонной работы; телефоны, телевизоры и игровые приставки, которые не дают нам скучать. Все это немыслимо без удивительной паутины свободных взаимодействий между людьми, которую создает рынок.

Есть и моральный аспект – я имею в виду не только предотвращение нищеты и голода. Многие люди рассматривают свободный рынок как манифест о личной свободе. Рынок закрепляет право каждого на выбор. Никакая централизованная власть не может указывать тебе, чего хотеть, что покупать или производить. Сторонники свободного рынка, например Фридман и Хайек, утверждали, что существует неразрывная связь между свободой выбора у потребителей и их свободой в более широком, политическом смысле.

– Ты сейчас должна размахивать транспарантом или стучать в барабан.

– Нет уж! Я же не чирлидер. Разумеется, рынки не лишены и минусов. Идеал остается пока недостижимым. Как мы повторяли снова и снова, всегда есть…

– Победители и проигравшие.

– Победители и проигравшие. И проигравшим нужно помогать, а не бросать на произвол судьбы. Что бы ни думали Хайек и Фридман, между экономикой свободного рынка и политической свободой нет устойчивой связи. Фридман это наверняка знал, ведь он был советником при жестокой диктатуре генерала Пиночета в Чили. Политические права действительно связаны с экономическими свободами, но за них нужно бороться. И все же верно, что они, как правило, ходят рука об руку.

Впрочем, закончить я хочу другой мыслью. Даже специалист по рынку вроде меня знает, что экономический и технологический прогресс, а также финансовая безопасность, существование которых обеспечивают рынки, безусловно, важны, но они – далеко не главное в жизни. Совсем не главное. Многое из того, что мы ценим, совершенно не касается торговли. Дружба, любовь, красота, вера, доброта, благотворительность. Или любовь человека к маленькой собачке…

– И собачки к человеку!

– Спасибо, Монти… На чем я остановилась?

– На том, как сильно ты меня любишь…

– Да, и на том, что такой любви рынок не может назначить цену.

– Ты же понимаешь, что Философ говорил именно об этом?

– А?

– Ну, когда он болтал на кухне о том, чтобы оставить меня у магазина. Он просто говорил то же самое, но по-своему. Он показывал тебе, как абсурдно было бы рассуждать о маленькой старой собачке вроде меня с точки зрения стоимости и выгоды. Нельзя же считать меня товаром, как молоко.

– Что ж, может, ты и прав.

– Ну конечно, прав.

Я поцеловала его в белую макушку.

– Ты готов спуститься с холма?

– Еще бы. А если я устану, ты понесешь меня на ручках?

– Как и всегда.

Благодарности

Благодарим нашего блестящего редактора Сэма Картера, столь же терпеливого, сколь и усердного. А также всю великолепную команду Oneworld, включая Риду Вакуас, Холли Нокс, Матильду Уорнер, Пола Нэша, Лауру Макфарлейн, Энн Бихан, Бена Саммерса, Марка Рашера, Люси Купер, Джулиана Болла и Франческу Доус.

Также спасибо Чарли Кэмпбеллу, который помог заключить сделку.

Кроме того, Ребекка благодарит профессора Сэнди Пеппера из Лондонской школы экономики за поддержку, вдохновение и ободряющие советы на протяжении многих лет.

Примечания

1

Heilbroner R. L. The Worldly Philosophers: The Lives, Times and Ideas of the Great Economic Thinkers, 1953. (На русском языке: Хайлбронер Р. Философы от мира сего. Великие экономические мыслители: их жизнь, эпоха и идеи. М.: Колибри, 2008.)

2

Цит. по: Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов / Пер. с. англ. П. Клюкина. М.: Эксмо, 2016. Кн. I. Гл. 1. С. 69.

3

Джулиус Генри «Граучо» Маркс – американский актер, участник комик-труппы «Братья Маркс». – Примеч. перев.

4

Thwaites T. The Toaster Project: Or a Heroic Attempt to Build a Simple Electric Appliance from Scratch. Chronicle Books, 2011.

5

Read L. E. I, pencil Freeman. 1958. Vol. 8. № 12. P. 32–37.

6

Цит. по: Марк Туллий Цицерон. О старости. О дружбе. Об обязанностях / Пер. с лат. и коммент. В. О. Горенштейна. М.: Наука, 1993.

7

Weber M. The Protestant Ethic and the «Spirit» of Capitalism and Other Writings / Trans. and ed. Baehr P. R. and Wells G. C. Penguin Books, 2002. (Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма. М.: АСТ, 2021.)

8

Цит. по: Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. Гл. II. С. 76.

9

Там же.

10

Цит. по: Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. Гл. II. С. 77.

11

Цит. по: Смит А. Теория нравственных чувств / Пер. с англ. П. Бибикова. М.: АСТ, 2022. Гл. IV. С. 263.

12

Цит. по: Смит А. Теория нравственных чувств. Гл. IV. С. 263.

13

Цит. по: Рикардо Д. Начала политической экономии и налогового обложения / Пер. с англ. Н. Зибера. М.: АСТ, 2023. Гл. II. С. 60.

14

Цит. по: Маркс К. Тезисы о Фейербахе // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения: В 39 т. М.: Изд-во политической литературы, 1955–1974. Т. 2. С. 4.

15

Singer P. Marx: A Very Short Introduction. Oxford University Press, 2018.

16

DiMaggio P. (ed.) The twenty-first-century firm: changing economic organization in international perspective. Princeton University Press, 2003.

17

Цит. по: Маршалл А. Принципы экономической науки. М.: Прогресс, 1993. Кн. I. Гл. 3.

18

Marshall A. Principles of economics: unabridged eighth edition. Cosimo, Inc., 2009. (Маршалл А. Принципы экономической науки. М.: Прогресс, 1993.)

19

В письме к Артуру Боули. См.: https://www.core-econ.org/theeconomy/book/text/08.html#great-economists-alfred-marshall

20

Taleb N. N. Fooled by randomness: The hidden role of chance in life and in the markets. Random House Trade Paperbacks, 2005. Vol. 1. (Талеб Н. Н. Одураченные случайностью. О скрытой роли шанса в бизнесе и в жизни. М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2023.)

21

Rogers B. The social costs of Uber. U. Chi. L. Rev. Dialogue, 2015. 82. P. 85.

22

Garber P. M. Famous first bubbles // Journal of Economic Perspectives. 1990. 4 (2). P. 35–54.

23

Friedman M. and Friedman R. D. Free to choose. Free to Choose Enterprise, 1990.

24

Stone B. The Everything Store: Jeff Bezos and the Age of Amazon. Random House, 2013. (Стоун Б. The Everything Store: Джефф Безос и эра Amazon. М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2014.)

25

Hyman D. A. Convicts and convictions: some lessons from transportation for health reform. U. Pa. L. Rev. 2010. 159. P. 1999.

26

Keynes J. M. Economic possibilities for our grandchildren // Essays in persuasion. Palgrave Macmillan, 2010. P. 321–332. (Кейнс Дж. М. Экономические возможности для наших внуков // Вопросы экономики. 2009. № 6. С. 60–69.)

27

https://www.npr.org/sections/money/2015/07/24/426017148/episode-641-why-we-work-so-much

28

По оценке Forbes USA, Леброн в 2021 г. заработал в общей сложности 121,2 млн долларов, а его суммарное состояние оценивается в 1 млрд долларов. https://www.forbes.ru/milliardery/467603-basketbolist-lebron-dzejms-stal-milliarderom – Примеч. ред.

29

Schor J. Why do we work so hard? https://www.youtube.com/watch?v=FrIhloNEwT8

30

https://www.economist.com/books-and-arts/2004/08/05/what-an-art

31

Цит. по: Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. Гл. X. С. 174.

32

Smith A. The wealth of nations 1776 (Vol. 11937). 1937.na. Book I. Chapter X. Part II. (Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. М.: Эксмо, 2016. Кн. I. Гл. X.)

33

По состоянию на 2020 г.: https://en.wikipedia.org/wiki/Starbucks

34

Epstein E. J. Have you ever tried to sell a diamond? Atlantic Monthly. 1982. 23. P. 363.

35

Обратите внимание, что приведены предельные издержки, то есть затраты на изготовление только одного дополнительного телефона, и они не включают фиксированные издержки, такие как разработка устройства. Себестоимость в долларах США была пересчитана в фунты стерлингов по среднему обменному курсу за 2019 г.

36

https://guide.iacrc.org/case-example-of-collusive-bidding-bycon-tractors-2

37

Thiel P. A. and Masters B. Zero to one: Notes on startups, or how to build the future. Currency, 2014.

38

Если продолжить сравнение с ванной, то пробка, строго говоря, представляет собой не только ваши расходы, но и любое обесценивание стоимости ваших активов.

39

Okun A. M. Equality and Efficiency: The Big Tradeoff. Washington DC, Brookings Institution, 1975.

40

Все числа представлены в соответствии с экспериментом, описанным Оукеном.

41

Milanović B. Global income inequality by the numbers: in history and now. World Bank Policy Research Working Paper (6259), 2012.

42

Philippon T. and Reshef A. Wages and human capital in the US finance industry: 1909–2006. The Quarterly Journal of Economics. 2012. 127 (4). P. 1551–1609.

43

Scheidel W. The great leveler. Princeton University Press, 2018.

44

https://www.lse.ac.uk/Events/2020/06/202006151600/how-much-tax

45

https://www.bbc.co.uk/news/stories-54992051

46

https://www.bbc.co.uk/programmes/m000ph42

47

Воздушная ярость – термин, означающий агрессивное поведение пассажиров и экипажа самолетов. – Примеч. перев.

48

https://www.bbc.co.uk/news/28942485

49

Имеется в виду плата за въезд в центр Лондона на личном автомобиле, введенная с целью избавиться от заторов на улицах и собрать средства для ремонта дорог. – Примеч. перев.

50

Boldrin M. and Levine D. K. Against intellectual monopoly. Cambridge University Press, 2008.

51

Hardin G. The tragedy of the commons: the population problem has no technical solution; it requires a fundamental extension in morality. Science. 1968. 162 (3859). P. 1243–1248. Следует отметить, что концепцию изначально создал Уильям Форстер Ллойд, который использовал для примера проблему нерегулируемого выпаса скота на общих землях в Великобритании. Хардин развил эту идею и применил к перенаселению. Он утверждал, что в природе численность живых существ саморегулируется. Если бы родители полагались только на себя, то количество их детей не имело бы большого значения для общества. Дети, которых родители не смогли прокормить, умирали бы, и таким образом система регулировалась бы сама собой. Он утверждал, что государство всеобщего благосостояния приведет к трагедии общин. Когда родители знают, что государство их обеспечит, они допускают рождение слишком большого количества детей, в связи с чем нам грозит мальтузианская трагедия. Гм.

52

https://www.ft.com/content/bb03ba1c-add3-4440-9bf2-2a65566- aef4a

53

Akerlof G. A. The market for «lemons»: Quality uncertainty and the market mechanism // Uncertainty in Economics. Academic Press, 1978. P. 235–251.

54

Прекращено в 2020 г.: https://www.bbc.co.uk/news/business- 53881214

55

https://www.bbc.co.uk/news/newsbeat-29550003

56

https://aeon.co/essays/why-the-hidden-internet-can-t-be-a-libertarian-paradise

57

https://www.coindesk.com/markets/2013/12/03/users-track-100- million-in-stolen-bitcoin-after-sheep-marketplace-hack/

58

https://www.ft.com/content/380082b8-687c-11dd-a4e5-0000779fd18c

59

Tversky A. and Kahneman D. The framing of decisions and the psychology of choice // Science. 1981. 211 (4481). 453–458.

60

Gneezy U. and List J. A. Putting behavioral economics to work: Testing for gift exchange in labor markets using field experiments // Econometrica. 2006. 74 (5). 1365–1384.

61

Thaler R. H. Behavioral economics: Past, present, and future. American Economic Review. 2016. 106 (7). 1577–1600.

62

https://data.worldbank.org/indicator/NY.GDP.MKTP.CD2

63

https://data.worldbank.org/indicator/NY.GDP.PCAP.CD3

64

Чтобы упростить сравнение, цифры скорректированы с учетом изменений цен с течением времени (инфляции) и ценовых различий между странами – они измерены в международных долларах по состоянию на 2011 г.

65

https://www.jfklibrary.org/learn/about-jfk/the-kennedy-family/ robert-f-kennedy/robert-f-kennedy-speeches/remarks-at-the-university-of-kansas-march-18-1968

66

https://www.economist.com/finance-and-economics/2014/05/31/sex-drugs-and-gdp

67

Coyle D. GDP. Princeton University Press, 2015.

68

В долларах США по нынешнему курсу. См.: https://data. worldbank.org/indicator/NY.GDP.PCAP.CD?name_desc=false

69

https://www.oecdbetterlifeindex.org

70

Организация экономического сотрудничества и развития представляет собой объединение тридцати восьми наиболее богатых и промышленно развитых стран, включая США, Великобританию, Францию и Германию. – Примеч. перев.

71

https://ourworldindata.org/grapher/maddison-data-gdp-per-capita-in-2011us?tab=chart&year=1950&country=OWID_WRL. На основе ВВП на душу населения, скорректированного с учетом постепенного изменения цен (инфляции), измерено в международных долларах в ценах 2011 г.

72

https://www.gapminder.org/dollar-street/families/gacotera

73

Согласно этому расчету каждый взрослый может ежемесячно потреблять товары и услуги на сумму около 194 долларов США. Сюда входят вещи, которые человек покупает, а также стоимость вещей, которые он производит сам (например продукты питания).

74

https://www.gapminder.org/dollar-street/families/chowdhury

75

https://www.worldbank.org/en/topic/measuringpoverty

76

Barro R. Economic Growth & Prosperity: https://www.youtube.com/watch?v=z5yUUfZqp88

77

Jones C. I. The facts of economic growth // Handbook of macroeconomics. Vol. 2. P. 3–69. Elsevier, 2016. (Считается, что автором этого описания был Мозес Абрамовиц, с. 9.)

78

Diamond J. Guns, Germs and Steel: The Fates of Human Societies. Vintage, 1997. P. 186. (Даймонд Дж. Ружья, микробы и сталь. История человеческих сообществ. М.: АСТ, 2016.)

79

North D. C. Institutions, ideology, and economic performance. Cato J. 1991. 11. P. 477.

80

https://www.doingbusiness.org/en/data/doing-business-score

81

Krugman P. Opinion. The New York Times. 25 May 2021.

82

Gordon R. J. The Rise and Fall of American Growth. Princeton University Press, 2016.

83

https://ourworldindata.org/working-more-than-ever

84

Gordon R. J. The Rise and Fall of American Growth. Princeton University Press, 2016.

85

https://www.ilo.org/washington/news/WCMS_767753/lang-en/in-dex.htm

86

https://www.soas.ac.uk/cccac/events/cotton-sector-in-central-asia-2005/file49842.pdf

87

https://www. cato. org/economic-development-bulletin/case-against-child-labor-prohibitions

88

Аргумент приводится в книге: Chang H. J. Economics: the user’s guide. Bloomsbury Publishing USA, 2015.

89

De Neve J. E. and Ward G. Does work make you happy? Evidence from the world happiness report // Harvard Business Review. 2017. 4. P. 1–7.

90

См. контраргумент от компании Card & Krueger: Card D. and Krueger A. B. Minimum wages and employment: A case study of the fast food industry in New Jersey and Pennsylvania, 1993.

91

https://www.bls.gov/news.release/union2.nr0.htm

92

https://www.history.com/this-day-in-history/fords-assembly-line-starts-rolling

93

Krueger A. B., Cramer J. and Cho D. Are the long-term unemployed on the margins of the labor market? // Brookings Papers on Economic Activity. 2014 (1). 229–299.

94

https://data.oecd.org/socialexp/public-unemployment-spending.htm

95

https://www.economist.com/special-report/2021/04/08/the-case-for-danish-welfare

96

Цит. по: Неру Д. Взгляд на всемирную историю. Письма к дочери из тюрьмы, содержащие свободное изложение истории для юношества. М., 1981. Т. 2. С. 208.

97

Heilbroner R. L. and Milberg W. The Making of Economic Society. Pearson Education Company, 2012.

98

Часто выражение ошибочно приписывают Марку Твену.

99

Gordon R. J. The Rise and Fall of American Growth. Princeton University Press, 2016.

100

В стихотворном переводе М. Лозинского: «Из глаз у них стремился скорбный ток; / Они все время то огонь летучий / Руками отстраняли, то песок. / Так чешутся собаки в полдень жгучий, / Обороняясь лапой или ртом / От блох, слепней и мух, насевших кучей». См.: Данте. Божественная комедия. Песнь 17. Стихи 34–78 (46–51). – Примеч. ред.

101

https://www.rollingstone.com/politics/politics-news/the-great-american-bubble-machine-195229

102

Kay J. Other People’s Money: Masters of the Universe or Servants of the People? L.: Profile Books Ltd, 2016.

103

За это сравнение отдельная благодарность сериалу «Мастер побега» (The Escape Artist): https://theescapeartist.me/2020/12/06/the-ice-sculpture-the-turkey-and-the-rollercoaster

104

По состоянию на 1 января 2022 г.

105

В большинстве случаев распределение рисков эффективно. Финансовый кризис 2008 г. показал, что риски могут быть не распределены, а взаимозависимы.

106

Поставьте себя на место банка. Получая от банка деньги на ипотеку, вы гарантируете ему ежемесячный платеж в течение всего срока действия ипотеки – скажем, 1000 фунтов стерлингов в месяц в течение 25 лет.

107

Неликвидным называют актив, который не получается быстро и легко перевести в наличные.

108

Настоятельно рекомендую этот ряд статей всем, кто хочет понять, что пошло не так: https://baselinescenario.com/financial-crisis-for-beginners

109

Bebchuk L. A., Cohen A. and Spamann H. The wages of failure: Executive compensation at Bear Stearns and Lehman 2000–2008 // Yale J. on Reg. 2010. 27. 257.

110

Уилкинс Микобер – персонаж романа Чарльза Диккенса.

111

Здесь также не учтены сборы, которые вам, возможно, придется заплатить за инвестиции, а разница может оказаться довольно большой.

112

https://theescapeartist.me/2016/01/21/the-3-numbers-that-can-make-you-a-millionaire

113

Сборы, которые вы платите за инвестиции, играют важную роль. Представьте, что вы вложили 100 000 фунтов стерлингов. Если они приносят 6 % в год в течение следующих 25 лет и не требуют затрат или оплаты комиссий, вы получите около 430 000 фунтов. Однако, если платить комиссию в размере 2 %, через 25 лет у вас накопится только 260 000 фунтов. Небольшая разница в расходах из-за начисления сложных процентов может иметь очень большое значение.

114

Radford R. A. The economic organization of a POW camp // Economica. 1945. 12 (48). 189–201.

115

https://www.britannica.com/event/Great-Depression

116

https://www.ons.gov.uk/economy/governmentpublicsectorandtaxes/publicspending/bulletins/ukgovernmentdebtanddeficitforeurostatmaast/march2021

117

Taleb N. N. Bitcoin, Currencies and Fragility. 2021. https://www. researchgate. net/publication/353065461_Bitcoin_Currencies_and_Fragility

118

https://www.marketplace.org/2019/06/05/economics-helped-spur-tiananmen-square-protests

119

https://www.bbc.co.uk/news/business-52273988

120

https://obr.uk/forecasts-in-depth/brief-guides-and-explainers/pub-lic-finances

121

https://www.bbc.co.uk/news/business-52663523

122

https://www.economist.com/finance-and-economics/2002/01/17/remember-fiscal-policy

123

https://www.bankofengland.co.uk/monetary-policy

124

https://www.bankofengland.co.uk/monetary-policy

125

Если вам действительно нужны подробности: McLeay M., Radia A. and Thomas R. Money creation in the modern economy // Bank of England Quarterly Bulletin. 2014. P. Q1.

126

https://saylordotorg.github.io/text_macroeconomics-theory-thro-ugh-applications/s15-01-the-quantity-theory-of-money.html

127

https://www.bankofengland.co.uk/-/media/boe/files/news/2012/july/the-distributional-effects-of-asset-purchases-paper

128

https://www.johnkay.com/2016/09/10/essays-on-modern-monetary-policy-pt-3-the-folly-of-negative-rates

129

Kelton S. The Deficit Myth: Modern Monetary Theory and How to Build a Better Economy. PublicAffairs, 2020.

130

Murphy R. Book Review: The Deficit Myth: Modern Monetary Theory and the Birth of the People’s Economy // Quarterly Journal of Austrian Economics. 2020. 23 (2). 232–251. https://doi.org/10.35297/qjae.010069

131

Lancheste J. Gargantuanisation // London Review of Books. 22 April 2021.

132

Расчеты выполнены в неизменных ценах (т. е. с поправкой на инфляцию) и проиндексированы в ценах 1913 г. См.: https://ourworldindata.org/trade-and-globalization

133

https://www.economist.com/by-invitation/2021/06/25/donald-boudreaux-and-douglas-irwin-on-free-trade-tips-from-1846

134

@realDonaldTrump tweet. 11:04 a. m., 15 Aug 2018.

135

В том смысле, что в этой области он наименее плох относительно жены. Если это вас не убедило, хороший пример с цифрами есть в интернет-издании The Economist: https://www.economist.com/economics-a-to-z/c#node-21529435

136

Movsesian M. L. Markets and morals: The limits of Doux Commerce // William & Mary Business Law Review. 2017. 9. 449.

137

https://www.economist.com/finance-and-economics/2016/12/08/economic-integration-and-the-four-freedoms

138

Goldstein A. Janesville: An American Story. Simon and Schuster, 2017.

139

https://web.worldbank.org/archive/website01072/Globalization/WEB/PDF/ASSESS-4.PDF

140

https://www. economist. com/open-future/2018/05/04/a-healthy-re-examination-of-free-trades-benefits-and-shocks

141

Chang H. J. Economics: the user’s guide. Bloomsbury Publishing USA, 2015.

142

https://www.economist.com/finance-and-economics/2017/09/ 23/china-sets-its-sights-on-dominating-sunrise-industries

143

https://data.worldbank.org

Content

Ребекка Кэмпбелл, Энтони Макгоуэн
Как натаскать вашу собаку по экономике и разложить по полочкам основные идеи и понятия науки о рынках

Вступление

Прогулка первая

Тостер

Прогулка вторая

Часть первая Краткая история почти чего угодно

Часть вторая Крупные фигуры

Прогулка третья

Часть первая Промышленная революция

Часть вторая Маркс и революция, которой не было

Прогулка четвертая

Рынки: кто отвечает за снабжение Лондона хлебом?

Прогулка пятая

Бытовое поведение: не всегда можно получить желаемое, но если очень постараться…

Прогулка шестая

Фирмы: монополии, олигополии, сговоры и конкуренция

Прогулка седьмая

Победители и проигравшие: капитализм, рынки и неравенство

Прогулка восьмая

Когда рынки терпят неудачу: внешние эффекты, общественные блага и общие ресурсы

Прогулка девятая

Рынок и информация: почему Red Bull больше не окрыляет

Прогулка десятая

ВВП: не все важное можно сосчитать

Прогулка одиннадцатая

Рост: как мы можем сделать мир лучше для Гакотера и Чоудхури

Прогулка двенадцатая

Работа без передышки отупляет Джека

Прогулка тринадцатая

Часть первая Финансовые рынки в теории: почему мы должны любить банкиров

Часть вторая Финансовые рынки на практике: когда ждать неприятностей и как быстро разбогатеть

Прогулка четырнадцатая

Деньги

Прогулка пятнадцатая

Часть первая Депрессии, рецессии и чем могут помочь правительства: фискальная политика

Часть вторая Депрессии, рецессии и чем могут помочь правительства: денежно-кредитная политика

Прогулка шестнадцатая

Выход на глобальный уровень: почему международная торговля делает нас богаче (но не всех)

Прогулка семнадцатая

Последняя прогулка на кладбище

Благодарности

Примечания