К. А. Такер

Дикая сердцем

K. A. Tucker

WILD AT HEART

Печатается с разрешения Atria Books,

a division of Simon & Schuster Inc.

и литературного агентства Andrew Nurnberg

Дизайн обложки Юлии Данилиной

Copyright © 2020 K. A. Tucker

© Л. Войтикова, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Лии и Сэди!

Если вы больше ничему от меня не научитесь,

то, надеюсь, вы познаете ценность решимости.

Стейси!

Спасибо, что веселишься вместе со мной.

Хуанита!

Благослови Господь твое сердце.

Глава 1

Ноябрь

– Что ж… полагаю, увидимся, когда увидимся.

Я не могу выговорить ни слова из-за комка в горле, а потому лишь киваю. Наши последние четыре дня с Джоной в Торонто прошли как в тумане. Блаженном тумане, который я еще не готова покидать. Водителю «Убера», что повезет меня домой после этого прощания, придется созерцать рыдающую меня на заднем сиденье.

В льдисто-голубых глазах Джоны мелькает неразборчивое выражение. Я все еще не привыкла к нему без бороды, хотя, признаюсь, мне пришлось по вкусу любоваться его точеной челюстью и ямочками на щеках. Он делает глубокий вдох и отворачивается; его сумка перекинута через широкое плечо, а между двумя стиснутыми пальцами зажаты посадочный талон и паспорт.

Я наблюдаю, как Джона передает документы сотруднику у пропускного пункта на рейсы, направляющиеся в США. Тот проверяет их всего секунду, прежде чем машет рукой в сторону стеклянных дверей таможенного контроля. По ту сторону Джону ожидает четырнадцатичасовой перелет домой. Через несколько секунд этот небесный ковбой пропадет с моих глаз и исчезнет.

Кто знает, когда я увижу его снова? Он прилетел сюда, чтобы лично сказать мне, что последние два месяца после моего отъезда с Аляски он был несчастен, что он не хочет становиться копией моего отца, всю жизнь тосковавшего по моей матери, что он намерен создать тех «нас», которые могут быть вместе. Что он готов провести свою жизнь рядом со мной.

Я еще не дала ему ответ, слишком страшно было решиться. Однако сейчас…

Сейчас я чувствую, как изнутри меня поднимаются слова – эмоции, рвущиеся наружу.

– Да!

В моих ушах бьется пульс.

Джона оборачивается и приподнимает брови.

Сошла ли я с ума? Может быть.

Но я полностью отдаю себе в этом отчет.

Я делаю шаг вперед и нервно сглатываю.

– Я вернусь на Аляску.

Потому что, побыв снова с Джоной – смеясь, предаваясь воспоминаниям и просыпаясь в его объятиях, – я убедилась в том, в чем сомневалась последние несколько месяцев: я безумно влюблена в него, и жизнь в Торонто без него для меня больше не имеет смысла.

Я устала прощаться с этим человеком.

Джона выходит из очереди и сокращает расстояние между нами, бросает сумку у ног. Сейчас пять утра, и мы мешаем потоку пассажиров, спешащих на свои рейсы, заставляя их обходить нас с обеих сторон. До моих ушей доносится ворчание, но мне нет никакого дела до недовольных в этот момент.

Суровая хмурая складка на красивом лбу Джоны, пристально вглядывающегося в меня, говорит о том же с его стороны.

– Ты это серьезно?

Я киваю.

– Да. Я имею в виду, если ты всерьез намерен переехать в Анкоридж…

– Когда? – требовательно перебивает он жестким голосом.

– Я не знаю. Как только смогу.

Сколько времени требуется, чтобы собрать вещи и переехать в другую страну? В страну, в которой я родилась и гражданство которой у меня по-прежнему есть, конечно, но в которой я не жила уже более двух десятилетий.

Его глаза сверкают решимостью.

– На Рождество.

Я смеюсь.

– До него всего месяц!

– И что? Тебе не хватит времени? – Это вызов, брошенный в типичной для Джоны прямолинейной манере. – Я отменил свою поездку в Осло к маме. И Агги с Мейбл будут тебе рады. Тем более что это первое Рождество без Рена. Тебе нужно приехать. – Его адамово яблоко дергается, когда он тяжело сглатывает. – Приезжай.

И где-то в словах Джоны, его тоне и том, как он смотрит на меня, я различаю тихую мольбу. По правде говоря, идея оказаться рядом с самыми близкими людьми моего покойного отца на праздники с каждой секундой выглядит все более заманчивой и все более осуществимой.

– Ладно, – выдыхаю я, и мой голос дрожит. – Если смогу, я приеду. Приеду, как только получится.

Он притягивает меня к своему крепкому телу и наклоняется, чтобы прижаться лбом к моему.

– Черт тебя побери, Калла, а ты знаешь, как заставить парня вспотеть.

Ухмыляюсь, потянувшись рукой вверх, чтобы провести кончиками пальцев по его заросшей щетиной челюсти. Я спрятала его бритву два дня назад, чтобы он не брился. Этот поступок показался мне поэтически справедливым после того, как йети все лето прятал мои косметички у себя на чердаке. К сожалению, Джону это не волнует.

– Прости. Решилась всего несколько секунд назад.

Хотя, если быть честной, думаю, я знала ответ все время.

– Да неужели? Потому что ты не можешь сказать мне подобное, а потом струсить. Мне придется выставить дом на продажу прямо сейчас, если мы рассчитываем хоть на какой-то шанс переехать с Аляски к следующему лету…

– Не струшу, – обещаю я.

И закусываю губу, чтобы удержаться от признания, которое едва не срывается с языка, мои щеки краснеют.

Челюсть Джоны напрягается.

– Что?

«Я люблю тебя». Эти три слова предназначались ему с той самой секунды, как только я услышала его смех на нашем крыльце, и все же не могу найти в себе силы сказать об этом. Смешно, учитывая, что силы переехать на Аляску ради него я нашла. Наверное, это потому, что он попросил меня. Если бы Джона признался мне в любви, то ответ сразу бы слетел с моих губ, в то же самое мгновение. Однако этих важных слов он еще не произнес.

– Не передумаю, – вместо этого произношу я.

Взгляд Джоны становится более сосредоточенным, оценивающим, словно он пытается прочесть мои мысли.

– Ладно.

– Ладно. – Я выдавливаю нервный смешок. – Вот черт, мы сделаем это!

– Сделаем, и это будет здорово, вот увидишь.

Он снова целует меня, медленно и настойчиво, его ладонь гладит мой затылок, а пальцы перебирают распущенные волосы.

Кто-то бросает: «Свалите с дороги», и Джона отстраняется, чтобы бросить на него угрожающий взгляд. Маленький человечек со сморщенным лицом опускает голову и сразу же делает вид, что это был не он.

– Мне пора. – Джона смотрит на свои часы. – Я и так уже опаздываю. К тому же мы разозлили половину аэропорта.

Я встаю на цыпочки, чтобы украсть еще один его поцелуй.

– Позвони мне, как только приземлишься.

Я получаю одну из кривых ухмылок в ответ – ту, которую раньше мне хотелось содрать с лица Джоны и которую так силюсь запомнить теперь.

– Удачно рассказать новости Сьюзан.

Глава 2

Декабрь

– Вот и все! – с какой-то обреченностью объявляет мама.

Ее орехово-зеленые глаза влажно блестят, когда она окидывает взглядом контрольно-пропускной пункт на рейсы в США. Даже в это неподобающее время к нему стекаются целые полчища пассажиров, летящих к кому-то на праздники.

– Мам. – Перевожу на нее взгляд. – Я не умираю.

– Я знаю. Просто… – Она смахивает слезу своим свеженаманикюренным ногтем модного сейчас цвета клюквы. – Наконец-то понимаю, что означало выражение лица моей матери, когда я вот так же сказала ей, что переезжаю жить на Аляску. Наверное, мне стоит позвонить ей и извиниться.

Мое сердце колотится от предвкушения. С тех пор как я попрощалась с Джоной на этом самом месте после его неожиданного визита в Торонто, прошло четыре недели, пять дней и двенадцать минут.

А еще целая куча всяческих приготовлений: многочисленных бланков, подписей и непомерных пошлин для срочного продления моего американского паспорта; часов, проведенных в Интернете за изучением информации об Анкоридже; огромного количества вопросов и предостережений от моей матери: «Ты действительно уверена, что хочешь этого?», «А вдруг ему нужно твое наследство?» – что вызвало не одну грандиозную ссору; тщательно сформулированных психоаналитических бесед с Саймоном за его тайником с картофельным пюре быстрого приготовления о том, что мои чувства к Джоне могут быть остатком нашей глубокой связи, возникшей после смерти моего отца, и, если это так, то они не станут прочным фундаментом для начала совместной жизни.

И, конечно же, бесчисленных сообщений и телефонных звонков Джоне, пока я паковала вещи, строила планы и отсчитывала дни.

И вот я здесь – стою в международном аэропорту Пирсон в 5:17 утра, сжимая в руках телефон и три билета на три самолета, которые сократят расстояние в пять с половиной тысяч километров между мной и объятиями Джоны.

Потому что только так я смогу узнать, к чему все это сможет нас привести.

Что бы ты сказал о таком повороте событий, а, пап?

С тех пор как умер Рен Флетчер, прошло уже более трех месяцев, а я все еще продолжаю думать о нем каждый день. У меня до сих пор болит в груди при каждом воспоминании. До сих пор слезятся глаза, когда я листаю бессчетное количество фотографий, сделанных этим летом на Аляске. Мое горло все еще сжимается, когда я произношу его имя.

Подумать только, в июле он был для меня почти незнакомцем – человеком, отдалившимся от меня в мои четырнадцать лет, и не более чем далеким голосом в телефонной трубке до того – и все же нечаянно он сумел создать мне будущее на Аляске.

Джона был ему как сын. Так что папа был бы в восторге от новостей, я уверена.

– Сьюзан, нам действительно стоит поспешить на поезд до нашего терминала, – предупреждает Саймон с мягким британским акцентом, как у Хью Гранта, похлопывая ее по плечу и украдкой бросая взгляд в мою сторону. Мы все знали, что прощаться в аэропорту – не самая лучшая идея.

Однако это все же не помешало маме купить им билеты на острова Теркс и Кайкос с вылетом на двадцать минут позже моего, что просто гарантировало, что мы окажемся в этой ситуации.

Мама поправляет широкополую шляпу от солнца – слишком хрупкую, чтобы паковать ее в чемодан. Моя собственная шляпа, похожая на эту, – та, которую я по глупости надела в свой первый прилет на Аляску, – сейчас висит на вешалке в доме Джоны. Я оставила ее на память, а еще потому, что мне не хотелось лететь в ней обратно.

На этот раз я одета гораздо практичнее: легинсы, свободный удобный свитер и замшевые туристические ботинки, которые доставят массу хлопот на контроле, но в остальном идеально подходят для долгого путешествия.

– Мне бы хотелось, чтобы вы, ребята, пересмотрели свои планы на праздники, – бормочет мама.

– Уже слишком поздно что-то менять.

Сомневаюсь, что на двадцать третье декабря остались свободные места до Теркса. Особенно такие, которые стоят меньше пяти тысяч долларов за билет.

Однако я уверена, мама не теряет надежды, что в последнюю минуту все может поменяться. Но Джона не передумает, что в этом году ему необходимо быть с Агнес и Мейбл.

А я не передумаю, что мне необходимо быть с ним.

– Напишу тебе вечером, когда доберусь до Джоны, – обещаю я. Этот парень наконец-то провел себе Интернет.

– И позвони мне утром, когда проснешься.

– Да-да… – Я обвиваю руками мамины плечи и притягиваю ее к себе. – Счастливого пляжного Рождества.

Ее ответные объятия слишком свирепы для такой маленькой женщины. Она крепко прижимает меня к себе, и я ощущаю цветочные духи мамы, так подходящие флористу.

– Я буду молиться, чтобы до конца твоего перелета не начался снегопад, – шепчет она, и хрипотца в ее голосе заставляет узел в моем горле затянуться. – Передавай Джоне привет.

– Передам.

Я отстраняюсь от нее и перевожу взгляд на Саймона, который сейчас исполняет роль носильщика чемоданов и занят тем, что поминутно поправляет воротник своего зимнего пальто, несмотря на то, что лицо его раскраснелось от жары. С тех пор как я вернулась с Аляски в сентябре, все больше замечаю признаки его солидного возраста: морщинки на лбу и у рта, его дряблые руки, редкие седеющие волосы. Он был единственным отцом, на которого я могла положиться в течение двенадцати лет своей жизни. А теперь, когда я пережила боль от потери моего родного отца – человека, которого я снова научилась любить, – остро осознаю, что однажды мне придется пережить потерю и Саймона.

Но я надеюсь, что это случится только через много-много лет.

– Попробуй загореть, ладно? – дразню я. Саймон, без сомнения, проведет все дни на островах, прячась под самым большим зонтом, который только сможет отыскать, намазавшись солнцезащитным кремом с SPF под сотню и с полоской цинка на переносице для дополнительной защиты.

– Ты тоже.

Я смеюсь, когда он крепко обнимает меня.

– С ней все будет в порядке. Я не дам ей хандрить, – говорит Саймон так тихо, чтобы услышала только я. – Ты можешь оставаться на Аляске с Джоной до тех пор, пока это будет важно для тебя. Но помни: всегда есть местечко здесь, если вдруг поймешь, что тебе это нужно. Мы не будем ничего спрашивать. Ну… только если пару вопросов, – подмигивает он.

– Знаю. Спасибо.

У меня в животе трепещут бабочки, когда я взваливаю рюкзак на плечи, испытывая облегчение от того, что три моих чемодана со всем необходимым для выживания уже благополучно грузят на самолет до Чикаго.

– Что ж, до скорого? – А что еще можно сказать родителям в день своего переезда на противоположную часть континента?

Мама кивает и с трудом сглатывает, ее рука слепо тянется к руке Саймона.

– Я всего лишь на расстоянии телефонного звонка, СМС или Фейстайма, – заверяю я ее, и подошвы моих ботинок скользят по полированной плитке, когда я начинаю отходить. – Удачного вам полета.

– И тебе, – ободряюще улыбается Саймон.

Достав из сумочки свой недавно переоформленный американский паспорт, пробираюсь вперед, чтобы вручить его проверяющему с каменным выражением лица. Это мой первый раз за двадцать четыре года, когда лечу как гражданка США. Мужчина едва заглядывает в документ и протягивает обратно, кивая.

Оборачиваюсь в последний раз и вижу, как длинная рука Саймона обхватывает плечи моей матери, притягивая ее к себе. Она и близко не испытывала подобных эмоций, когда я уезжала на Аляску в прошлый раз. Но тогда это была временная поездка. Для моего отца. И для меня.

А сейчас…

Сейчас я переезжаю на Аляску. К Джоне.

Грубому суровому йети, который превратил мою жизнь в ад, которого всего несколько месяцев назад терпеть не могла и с которым мне через многое пришлось пройти.

Теперь я оставляю позади все, что было мне знакомо, ради того, чтобы быть с ним. Глубоко вздохнув, делаю шаг через раздвижную стеклянную дверь.

* * *

– Его уже отменили.

Пялюсь на красное слово, мигающее на экране напротив моего рейса в Бангор, который должен был вылететь из Анкориджа через четыре часа.

– Да, я видел. С прошлой ночи стоит жуткий снегопад. Сильнее, чем прогнозировали. На этом конце штата все уже заблокировано, – хрипловато отвечает Джона мне в ухо.

Выглядываю в окна, выходящие на взлетно-посадочные полосы. Не вижу ничего, кроме голубого неба, искрящегося белого снега и инея на подоконниках, свидетельствующего о морозе на улице.

– Но здесь нет снегопада.

– Ну, между тобой и этим апокалипсисом шестьсот пятьдесят километров и горный хребет.

Джона ранее упоминал о возможности «небольшого снега» в прогнозе. Однако он ни разу не использовал термин «апокалипсис».

– Как думаешь, есть ли шанс, что он ослабнет?

Мы решили, что будет куда проще и дешевле, если я воспользуюсь коммерческим рейсом, вместо того чтобы вынуждать Джону проделывать весь этот путь самому, чтобы забрать меня. Однако, учитывая ситуацию, может быть, он смог бы запрыгнуть в самолет и…

– Не при таком раскладе. Предположительно, снегопад продолжится до завтра.

– Завтра? – Чувствую, как поникают мои плечи. А я-то все радовалась, как гладко проходит мое путешествие. – Это отстой!

– Расслабься. Так уж здесь заведено. Ты привыкнешь к подобному.

– Не хочу привыкать, – надувшись, отвечаю я.

Три аэропорта, два самолета и одиннадцать часов пути… Чувствую, как разочарование одолевает меня. Отчаянно хочу увидеть Джону – больше всего на свете.

Он смеется.

– Ну… Будем надеяться, что твой самолет вылетит завтра.

Я в недоумении. Завтра – это двадцать четвертое. Если он не вылетит завтра, то…

– Боже мой! Я проведу Рождество одна в аэропорту!

– Не беги вперед паровоза. Все может измениться в один миг. Слушай, я заранее снял тебе комнату в домике вниз по дороге. Ничего особенного, но большинство гостиниц уже занято, ведь сейчас праздники. Я знаю владельцев, Криса и Андреа. Они милые люди. Найми челнок, чтобы добраться до них.

– Благодарю, – с покорностью отвечаю я.

– Не за что, Барби.

Улыбаюсь, несмотря на кислое настроение. Раньше терпеть не могла, когда он так меня называл.

– Ты уже отрастил бороду? – спрашиваю снова, однако Джона продолжает увиливать. Надеюсь, что да – никогда не думала, что буду этого хотеть.

– Придется тебе подождать и посмотреть самой. Давай. Забирай свои двадцать пять чемоданов с перевесом и поезжай к ним. Набери меня позже.

– Хорошо.

Прикусываю губу, сдерживая желание произнести те три коротких словечка, которые удержала в себе месяц назад в аэропорту и которые заглушаю теперь при каждом телефонном звонке, уговаривая себя, что не могу произнести их впервые, находясь за сотни километров от Джоны.

В глубине души просто боюсь, что он не испытывает ко мне того же. Во всяком случае пока. Знаю, что его чувства ко мне сильны, – иначе мы бы не затеяли все это. Но если Джону что-то и характеризует, так это его прямота и бесстрашие, и все же он еще не сказал, что любит меня. Данный факт заставляет меня думать, что, возможно, он еще и сам не уверен в своих чувствах.

А я не могу стать первой, кто произнесет признание.

– Ну, поболтаем позже?

Джона усмехается.

– Да, разумеется. Увидимся, Калла.

Направляясь к багажной карусели, изо всех сил стараюсь не волочить ноги по полу. К счастью, чемоданы с чикагского рейса уже выгружают на ленту. Я пока не вижу своих, а потому останавливаюсь неподалеку и жду, и мое разочарование от того, что застряла в Анкоридже на ночь, да еще и вдалеке от Джоны, весьма сказывается на моем настроении.

Тридцать минут спустя, уже после того как окончилась выдача и последние пассажиры разобрали свои вещи, добавляю в свой список «вещей, которые пошли не так, когда я переехала на Аляску», еще и пропавший багаж.

Когда-нибудь посмеюсь над этим… но это будет когда-нибудь потом.

Глава 3

– Почему Аляска против того, чтобы у меня была одежда? – Я принимаю бокал красного вина из рук официанта – мужчины в черной рубашке на пуговицах, с неухоженными каштановыми волосами, – с кивком благодарности, прижимая телефон плечом к уху.

– Ты выглядишь слишком хорошо без нее, – иронично отвечает Джона.

Мои щеки вспыхивают. Последний раз я оказалась без своего багажа благодаря ему и той крошечной жестяной банке, на которой Джона прилетел за мной, когда считал меня просто избалованной соплячкой, нуждающейся в уроке.

– Ты снова имеешь к этому какое-то отношение?

Он смеется.

– Хотел бы. Их куда-то перебросили?

– Судя по всему. Багаж, отправляющийся в Чикаго, перетасовали из-за какой-то заминки с перевесом. Мне сказали, что чемоданы отправят сегодня ночью и их первым же делом доставят завтра утром ко мне в отель.

Уж не знаю, верить ли им. Служащий аэропорта извинился, обещал возместить мои непомерные расходы, а затем предложил мне дорожный набор, состоящий из дешевой одноразовой зубной щетки и крошечного тюбика зубной пасты. К счастью, свои туалетные принадлежности и косметику положила в ручную кладь. С ними и пижамой, которую прикупила в «Волмарте» по дороге, эту ночь я переживу.

Но что меня беспокоит больше всего – так это рождественские подарки, которые упаковала в чемоданы.

– Что, если они не успеют прилететь вовремя? Мой рейс назначен на три.

Я провисела на телефоне с авиакомпанией два часа из своего гостиничного номера, чтобы заполучить это место.

– Не волнуйся. Одежда тебе не понадобится. По крайней мере, несколько дней точно.

Моя кровь бурлит от непроизнесенного обещания Джоны о том, что последует дальше, и его еще более хриплого, чем обычно, голоса.

Временами последний месяц казался просто бешеным из-за подготовки к моему переезду, но он затянулся. Мы прошли долгий путь от почти совместной жизни в недели, предшествующие смерти отца, до расставания в тот прохладный день в Анкоридже, когда не планировали продолжать наши отношения, и до воссоединения два месяца спустя во время четырехдневного визита Джоны к нам на выходные.

В моей спальне на третьем этаже, прямо над мамой и Саймоном.

Это не совсем благоприятствовало той близости, которой мы оба жаждали, тем не менее тогда мы предприняли все возможное. Однако это многомесячное ожидание закончилось для меня лишь непрекращающимся разочарованием.

Слышать подобные вещи от Джоны совсем не просто.

Просто дождаться не могу того момента, когда останусь с ним наедине.

Я делаю глоток вина.

– Снегопад еще не кончился?

– Еще не кончился. Как тебе отель?

Я понижаю голос до тихого шипения.

– Если не считать всех этих мертвых животных?

Стены холла оказались доверху увешаны медвежьими шкурами, оленьими головами и чучелами рыб всех возможных цветов и размеров, а еще в фойе обнаружилась люстра из разномастных оленьих рогов – собранных в лесу или добытых в результате убийств, – тусклый свет которой добавлял этому месту только большей жути.

– Рядом со стойкой регистрации стоит чертов водяной буйвол.

– Это мускусный бык.

– Да неважно. Этот дом – могильник диких животных.

– Ага, это их фишка. Андреа – таксидермист.

Мои глаза широко распахиваются.

– Так это она изготовила все эти штуки?

– И добыла большинство из них на охоте. Тебе стоит осмотреть их дом. Там в углу есть взрослый медведь гризли.

– Звучит восхитительно, – морщусь я, пытаясь представить себе женщину, которая находит удовольствие в потрошении животных и измерении их глазниц для подбора идеального размера стеклянных шариков. Что-то подсказывает мне, что обмениваться любимыми оттенками лака для ногтей мы не станем.

– Ты на Аляске. Стреляют и набивают шкуры здесь не только мужчины. Таков уж порядок вещей. Ты привыкнешь.

Вздыхаю. «Привыкнешь», кажется, теперь новая любимая фраза Джоны.

– До тех пор, пока ты не принесешь мне домой тушу и не попросишь меня разделать ее и приготовить.

Знаю, что Джона и сам охотится. Видела коллекцию винтовок и дробовиков в его сейфе. Просто еще не до конца уверена, как я к этому отношусь.

– Даже не мечтай. – Улавливаю улыбку в его голосе. – А ресторан уютный хотя бы?

– Ага, – признаю я.

Он отделан темными деревянными панелями и обогревается настоящим сложенным из камня сельским камином, полыхающим в соседнем углу. Окна выходят на замерзшее и покрытое снегом озеро Худ, полностью белое в тенях послеполуденного заката, если не считать разноцветных маленьких самолетиков с лыжами вместо колес. А на дальней стороне озера стоят скромные многоквартирные дома из коричневого кирпича. За ними вдалеке вырисовываются величественные силуэты гор с белыми шапками.

Осматриваю столики вокруг любопытным взглядом. Занята примерно треть зала. Сколько из этих людей застряли здесь так же, как я, ожидая, когда они доберутся куда-нибудь?

– Что закажешь?

– Не знаю. – Перелистываю страницы меню. В основном здесь подают обычную пабную еду, но есть и фирменное блюдо из ребрышек. – Море вина, чтобы утопить мои печали?

– Тогда садись за барную стойку. Крис должен быть где-то там.

Мой взгляд блуждает по длинной величественной стойке из темного ореха – самой причудливой вещи в этом месте – и натыкается на высокого мужчину с седыми жилистыми волосами.

– У него большие кустистые усы?

– Да, это он. Он подсядет тебе на уши на всю ночь. Спроси его о его хаски. Он владеет собачьей упряжкой, и их сын каждый год принимает участие в гонке Iditarod. И закажи бургер. Котлеты Андреа делает сама.

– Из настоящей говядины? – невинно задаю вопрос. Я усвоила прошлые уроки.

Джона усмехается. И не отвечает – это от моего внимания не ускользает.

– Тыквенный суп тоже хорош.

Морщусь.

– Ненавижу тыкву.

– Что? Неправда.

– Вообще-то правда. Меня от нее тошнит.

– Нет, не тошнит.

– Почему ты со мной споришь? Я говорю тошнит. То же самое касается свеклы.

Джона стонет в голос.

– Иисус. Ты такая же вредная, как был Рен.

Я ощущаю, как что-то сжимается в груди при упоминании отца, которого Джона знал лучше, чем когда-либо буду знать я.

– Ошибаешься. Он вообще не ел овощи. Я не ем только тыкву и свеклу. – После долгой паузы я прибавляю: – А еще капусту и грибы. И я ненавижу клубнику.

– Клубнику? Боже, на что я подписался? – В тоне Джоны звучит дразнящая нотка. – Ладно, Барби, выкладывай остальное. С чем еще предстоят сложности? Подожди, подожди… возьму блокнот. У меня ощущение, что список будет длинным.

Я представляю его растянувшимся на его диване в мешковатых джинсах, с закинутой за голову мускулистой рукой, в простой хлопчатобумажной рубашке, натянутой на широкую грудь, непроизвольно демонстрирующую множество твердых бугров, из которых состоит все его мускулистое тело.

«Сегодня вечером я должна была лежать на этом теле», – с горечью понимаю я.

– Дай подумать… – Я устраиваюсь поудобнее, закидываю ноги в туристических ботинках на стул напротив и ухмыляюсь. – Для начала волосатые несносные мужчины и дешевое пиво.

* * *

– Не-е-ет! – Я стону в подушку, когда внизу телевизионного экрана мелькает заголовок новостей, сообщающий о самом сильном снегопаде на юго-западе Аляски за последние почти пятьдесят лет. Это утверждение подкрепляется видео и фотографиями вчерашнего дня: со всех сторон валит снег, дороги занесло метровыми сугробами, под которыми погребены машины.

Хуже того, метеоролог, одетый в красную парку с меховой подкладкой, лицо которого скрыто под капюшоном, обещает, что, начиная с сегодняшнего утра, Анкоридж тоже настигнет непогода. Я проверяю свой рейс и вижу, что вылет уже задержан на час.

Поднявшись с кровати, иду к окну. Мои босые ноги холодит прохладный воздух, и это немного притупляет ноющую головную боль. Вчера вечером, последовав совету Джоны, перенесла вечеринку жалости к себе поближе к бару, чтобы поболтать с Крисом. Он оказался таким же милым, как и говорил Джона, хотя и немного неловким. Крис травил приевшиеся шутки о канадском акценте и нашей конной полиции. Около девяти вечера появилась Андреа. Она была совсем не такой, какой я себе представляла женщину, которая убивает животных и делает из них чучела. Ее лицо, напоминающее личико пикси, обрамляли пепельно-белые волосы, подстриженные бобом, а широкая улыбка излучала лишь теплоту и радушие.

Они напоили меня красным вином – несколько бокалов было за счет заведения – и пару часов развлекали рассказами о ее охотничьих подвигах и сумасшедших постояльцах, пока все мое тело не загудело, а живот не разболелся от смеха. А еще я получила приглашение на рождественский ужин, если вдруг застряну в Анкоридже.

Когда я, пошатываясь, добрела до своей комнаты, уже близилась полночь, однако заставила себя не спать и смотрела фильмы на своем компьютере почти до двух часов ночи в попытке настроить внутренние часы на четырехчасовой сдвиг во времени.

Утром все равно проснулась в шесть.

Отдернула штору и наткнулась на бескрайнюю черноту за окном – солнце еще не успело взойти. Несколько тусклых уличных фонарей, освещающих парковку, мало что сообщили мне о снегопаде. Если над нами и есть тучи, то их не увижу еще несколько часов.

Но, учитывая мою удачу, боюсь, что рождественский ужин я проведу с этими незнакомцами.

Спотыкаясь, возвращаюсь в постель, чтобы проверить, не пришел ли ответ на мое: «Ты уже проснулся? Насколько все плохо?», которое я отправила Джоне, как открыла глаза.

Приходит ответное сообщение: «Выглядит не очень. Еду в “Дикую Аляску”, чтобы помочь разобраться с царящим там хаосом».

Тяжко вздыхаю. Джона отказывается называть бывшую чартерную компанию моего отца как-то иначе, несмотря на то, что на их самолетах и маленьком терминале уже несколько недель красуется новый малиново-синий логотип «Аро». Это единственное заметное изменение на данный момент, сказал мне Джона. Новый владелец пока сосредоточился на том, чтобы разогнать бизнесовую часть. Только летом он планирует обновить офис и зону ожидания аэропорта.

К тому времени мы уже покинем Бангор, если, конечно, сможем найти подходящее местечко недалеко от Анкориджа. И если когда-нибудь этот снег перестанет идти.

Мое настроение падает настолько, что я рискую разреветься. Запиваю несколько таблеток «Адвила» водой и зарываюсь с головой под одеяло.

* * *

Тишину разрывает пронзительный звук гостиничного телефона, вырывающий меня из беспокойной полуденной дремы. Портье сообщает, что прибыл мой багаж. Испытываю облегчение на фоне общего разочарования. Однако длится оно недолго. Проверяю свой рейс и вижу, что его отложили еще на час. С другой стороны – его не отменили полностью. Пока что.

От Джоны сообщений больше нет, хотя я и не удивлена. От него всегда ничего не слышно, когда он работает. Тем не менее мое настроение это не улучшает. Как и мой урчащий желудок.

Однако есть сообщение от мамы: на селфи она и Саймон на пляже поднимают на камеру тост, улыбающиеся и белокожие, словно макароны.

Возможно, мне стоило послушать ее и отправиться на Теркс. Тогда мне бы не пришлось проводить Рождество под чучелом гризли, которое пялится на меня, пока я ем.

Отодвигаю эту кислую мысль в сторону и встаю: натягиваю вчерашнюю дорожную одежду, чищу зубы, собираю волосы в небрежный узел и подкрашиваю ресницы.

Забавно, что еще полгода назад, до того как Джона вторгся в мою жизнь, я бы ни за что не вышла из комнаты без полного макияжа. Тогда мой внешний вид казался мне гораздо более важным в великой схеме вещей, чем сейчас.

Распахиваю дверь, намереваясь раздобыть себе завтрак и заодно забрать свои вещи.

И задыхаюсь, глядя на прислонившуюся к стене высокую мужскую фигуру: мускулистое тело укутано в тяжелое клетчатое зимнее пальто поверх нескольких слоев флиса, а пепельно-русые волосы прикрыты черной шапочкой. Пронзительные льдисто-голубые глаза неотрывно смотрят на меня.

– Что ты здесь делаешь?! – восклицаю я, ощущая волны облегчения, пронизывающие мои конечности.

– А ты угадай, – отдается в моей груди хрипловатый голос Джоны.

Боже, как же мне не хватало слышать его вживую.

– Но я думала… буря…

– Выдалась передышка, и я воспользовался ей, летел так низко, как только мог, и молился, чтобы она продлилась чуть дольше.

Его взгляд скользит по моим волосам, носу, губам и задерживается там.

– Было ужасно?

– Может, ты уже подойдешь? – Он делает шаг ко мне.

Я ныряю в объятия Джоны, наслаждаясь ощущением его сильного тела, прижатого к моему, и его запахом – мятной жвачки и древесного мыла, – пока наши губы находят друг друга в приветственном поцелуе.

– Мой рейс отложен.

Джона обхватывает меня руками и притягивает к ближе к себе, царапая мою кожу щетиной, когда наклоняется, чтобы уткнуться лицом мне в шею. Он глубоко вдыхает…

– Я знаю. В аэропорту все вверх дном. Толпы людей пытаются успеть добраться к Рождеству.

Я закрываю глаза.

– Поверить не могу, что ты здесь.

Внезапно наше первое совместное Рождество в отеле с мертвыми животными уже не кажется мне таким ужасным.

– Разумеется, я здесь. Будто мог позволить тебе остаться одной на праздник.

– Значит, обратно я полечу с тобой?

– Обратно мы сегодня не полетим. – В голосе Джоны появляется какая-то нотка, которая заставляет меня подумать, что полет сюда через горы был намного хуже, чем он о нем говорит. А ведь когда дело касается полетов, Джона бесстрашен.

Часть меня хочет отчитать его – что, если бы он разбился? – но еще большая часть переполнена эмоциями от того, что Джона предпринял это рискованное путешествие сюда ради меня.

– Я люблю тебя, – выпаливаю я, не успев подумать.

Проходит несколько секунд, Джона отстраняется от меня на достаточное расстояние, чтобы встретиться со мной взглядом. В его глазах горит любопытство.

Затаиваю дыхание, внезапно испугавшись, что мне придется добавить и этот момент к растущему списку вещей, которые пошли не так во время переезда.

– Мне было интересно, сколько времени тебе понадобится, чтобы набраться смелости и сказать это. Особенно после того, как ты струсила в аэропорту. – Джона убирает с моего лица выбившуюся прядь волос. – Думал, придется ждать целую вечность.

Какое-то время стою с открытым ртом.

– Ты знал?

– Вы, Флетчеры, никогда не умели выражать свои чувства. – На его губах появляется мягкая лукавая улыбка. – Разумеется, я знал.

Закатываю глаза, даже несмотря на появившийся на моих щеках румянец. Не так я себе представляла этот момент: Джона укоряет меня за то, что я похожа на своего отца, в темном коридоре охотничьего домика где-то в Анкоридже.

– Что ж… круто.

Что еще я могу сказать, особенно если учесть, что он не ответил мне взаимностью.

Рот Джоны расплывается в идеальной белозубой улыбке.

– Ты милая, когда беззащитна.

Во мне вспыхивает возмущение.

– Знаешь что? Я беру свои слова назад.

– Не-а. Не берешь.

– Еще как беру. На самом деле сейчас я тебя просто ненавижу.

Пытаюсь вырваться из его рук, но они сжимаются сильнее, удерживая меня.

– Посмотри на меня, – мягко требует Джона.

Поднимаю взгляд после секундного нежелания. Его голубые глаза сурово смотрят на меня.

– Я не помню, каково это – не любить тебя, Калла.

Пульс в моих венах учащается.

Джона наклоняется и прижимается лбом к моему лбу.

– Не помню, каково это – проснуться и не подумать о тебе. Каждое утро в моей постели я первым делом тянусь, чтобы проверить, нет ли от тебя сообщения. Каждый вечер я ложусь спать раздраженным, потому что рядом со мной нет тебя. Потому что ты так далеко. Ты нужна мне так же, как полеты. Как мне нужен воздух Аляски. Больше, чем воздух Аляски.

– Вау. Это… – Сглатываю комок в горле, едва не уплывая в эйфорию от его нежного признания. Это куда лучше, чем просто выпалить: «Я тебя люблю».

Он сжимает ладонями мой подбородок.

– Ты была создана для меня. И я безумно люблю тебя, Калла Флетчер.

Его рот ловит мой в обманчиво мягком поцелуе, который грозит подкосить мои колени. Это вырывает из глубины моей души стон, и мучительное многомесячное ожидание ощущения губ Джоны на моих наконец заканчивается.

Цепляюсь за его предплечья для надежности, обхватывая их руками и наслаждаясь мощью. Я до боли хочу снова ощутить под кончиками пальцев его напряженные мышцы, гладкую кожу и мягкие волосы, почувствовать вес его тела, вдавливающий меня в матрас.

К моему животу, дразня, прижимается гребень его эрекции.

Нас спугивает покашливание. Мимо, смущенно улыбаясь, к своей тележке в дальнем конце коридора проходит горничная.

Киваю на открытую дверь своего номера позади нас.

– Может, нам стоит войти?

Потому что я в пяти секундах от того, чтобы расстегнуть пряжку его ремня, и уже неважно, увидит ли это кто-нибудь.

Джона делает шаг вперед, но затем останавливается, решительно мотая головой.

– Если мы хотим выбраться отсюда сегодня, то идти нужно уже сейчас. Циклон движется медленно, но он приближается.

Я хмурюсь.

– Мне показалось, ты сказал, что мы не полетим сегодня обратно.

– Нет, но здесь мы не останемся.

– Тогда куда мы?

– Повидаться с Сантой.

– Что?

– Ты мне доверяешь?

– Да, но…

– Тогда хватит болтать, собирайся и встречаемся в холле. Я выселю тебя из номера.

Он целомудренно чмокает мои губы в последний раз и уходит, насвистывая песенку «Рудольф, Красноносый Олень».

– Но мои чемоданы…

– Они у стойки регистрации! – кричит Джона через плечо, а затем громко добавляет: – Но я уже говорил, Барби, несколько дней одежда тебе не понадобится.

Мои щеки пылают, и я ищу взглядом горничную, которая стоит у своей тележки, опустив голову, и делает вид, что не слышала этого.

А потом спешу в комнату, чтобы собрать вещи.

Глава 4

– Я не вижу ни Санты, ни его эльфов.

Смотрю на домик в форме буквы А, примостившийся на самом краю линии деревьев, пока Джона кружит на нашем самолете над замерзшим озером. К нему ведет узкая тропинка, идущая через лес, соединяющаяся с другой, что змеится в море высоких и стройных вечнозеленых деревьев. Вот она уже больше похожа на дорогу, хотя я и не знаю, как часто ею пользуются.

– Ты просто разминулась с ним. – Джона ухмыляется и тычет большим пальцем в сторону последнего города, над которым мы пролетели.

И наконец-то меня осеняет.

– Северный полюс! Боже мой! – Меня захлестывает волна ностальгии. Поверить не могу, что не догадалась об этом раньше. – Папа всегда рассказывал, как он летал сюда. Я считала это самой крутой вещью на свете.

Это было в те времена, когда я знала его лицо только по фотографии и болтала по телефону без умолку, а он терпеливо слушал.

Ко мне через гарнитуру доносится грудной смех Джоны.

– Ага. Ну это не сам Северный полюс, но это город Норт-Пол, штат Аляска. Рождество здесь круглый год. А вдоль главной улицы у них стоят гигантские леденцовые палочки. Завтра можем взять снегоход, если хочешь и если будет нечем заняться. Он не так далеко. – Джона указывает на раскинувшиеся вдали домики, где в сумерках, в преддверии наступающей ночи зажигаются огни. – А впереди нас – Фэрбанкс. Второй по величине город на Аляске.

Джона больше ничего не проронил о том, куда направляемся, пока мы укладывали мои чемоданы на пассажирские сиденья. Однако, когда я сунула нос в грузовой отсек, в нем оказались его черный вещевой мешок, термосумка, коробка сушеной еды и несколько бутылей питьевой воды. Я донимала Джону расспросами все то время, пока мы обгоняли надвигающуюся непогоду, держа курс на северо-восток – через замерзшие равнины и над заснеженными зубчатыми хребтами внушительной горной цепи, достаточно высокой, чтобы нависающие вокруг тучи разошлись и пропустили солнечные лучи. И все же Джона упрямо молчал, забавляясь моим разочарованием, пока радиочастота просто гудела от болтовни других пилотов, диктующих свои координаты, погодные условия и отпускающих странные шутки.

В этот момент, когда солнце уже готово опуститься за горизонт в два тридцать пополудни, я смирилась с тем, что Джона завез меня на север дальше, чем когда-либо в своей жизни забиралась я сама.

Это теперь моя жизнь.

Пройдет ли когда-нибудь мой шок по этому поводу?

Я кутаюсь в теплую куртку, напрягая все тело и вжимая ноги в толстые зимние ботинки, пока Вероника – четырехместная «Цессна», в которой я провела так много времени, когда Джона возил нас с отцом на ежедневные экскурсии по Аляске, – кренится и безудержно трясется во время нашего снижения. И хотя я уже волнуюсь не так сильно, как в тот июльский день, когда в первый раз летала на маленьком самолете, несколько месяцев отсутствия полетов лишили меня части моей внезапно обнаружившейся тогда храбрости.

– Чей это дом?

– Джорджа и Бобби. Они собирались приехать сюда на Рождество, но у Джорджа случился приступ одного из этих его забавных предчувствий. – Джона бросает на меня многозначительный взгляд.

Джордж – это грузный пилот со Среднего Запада, известный тем, что часто отказывается от полетов из-за своих суеверных наклонностей.

– Потому они решили переждать снегопад и предложили нам воспользоваться их жилищем следующие три дня. Оно полностью укомплектовано для проживания.

– Это щедрое предложение с их стороны.

При мысли о трех днях наедине с Джоной у меня начинается головокружение. Самым большим промежутком времени, который мы когда-либо проводили абсолютно наедине, был тот полет в горы за парочкой туристов прошлым летом. Мы совершили посадку на ночь из-за сильного тумана и ветра и нашли убежище в «Хижине общественного приюта», так это называлось. Там не было ни водопровода, ни электричества – ничего, кроме одного спального мешка и вяленой мускусной крысы. И непреодолимого напряжения между нами, которое достигло точки кипения и которое невозможно было игнорировать дальше. Та ночь изменила все.

А еще это была последняя ночь, когда я тешила себя иллюзиями, что мой отец сможет пережить рак.

Джона ослабляет хватку на штурвале, чтобы сжать мое колено.

– Они рады, что ты оправилась.

– Это еще предстоит выяснить, – передразниваю я, прежде чем моя улыбка тает. – А как Агнес и Мейбл? Знаю, что ты хотел бы быть рядом с ними сейчас. Они расстроятся?

Мой отец проводил каждое рождественское утро, сидя на диване Агнес с кружкой кофе в руках и шашечной доской перед ним.

– Это Агги следила сегодня за метеорологическим радаром с четырех утра, надеясь застать перерыв, чтобы я полетел к тебе. Она не хотела, чтобы ты застряла в Анкоридже одна. Кроме того, на ужин они едут к Джорджу и Бобби. Там будет много кого из «Дикой Аляски».

– Звучит… восхитительно.

Я слишком долго винила компанию чартерных авиалиний моего отца в нашей разлуке. Ненавидела все, связанное с ней. И чтобы понять, что это не просто бизнес, не просто место для заработка денег, мне понадобилось лично приехать сюда. Мой отец и компания «Дикая Аляска» делали жизнь людей лучше. В ряде случаев – они спасали ее. И его сотрудники были для папы настоящей семьей. Мне до сих пор кажется неправильным, что я вот-вот унаследую деньги, полученные за продажу предприятия, которое так презирала раньше.

Я колеблюсь.

– Дом папы уже выставлен на продажу?

Отец был владельцем всех трех модульных домов на том участке дороги – своего, Агнес и Джоны. Они перешли к нему от моих бабушки и дедушки. Рен Флетчер не отличался быстротой и решительностью в действиях, однако последние недели своей жизни он активно заполнял всевозможные документы, чтобы в нужный момент всю собственность можно было передать другим лицам. Чтобы избежать всей этой муторной истории с завещанием, говорил он. Это облегчило всем жизнь: Джона смог претендовать на тот дом, который снимал, а два других получили в собственность Агнес и Мейбл, которые могли делать с этими домами все, что захотят.

– Еще нет. Весной. Агнес хочет дать нам шанс продать сначала наш дом, а это займет какое-то время. Пока что был только один заинтересовавшийся.

Замечаю, как он говорит «нам» и «наш», словно этот дом принадлежит и мне тоже, и мое сердце теплеет.

– Могу помочь ей сменить обои на кухне, если она захочет, – предлагаю я, хотя меня передергивает при одной только мысли о том, что придется соскребать все эти крякозябры.

Помню, когда мы только переехали, жилище Саймона тоже было оклеено обоями. Это был старый английский дом его родителей, который он у них выкупил. Примула – в ванной, яблони – на кухне, сирень – в столовой.

Даже не уверена, что моя мама распаковала свои чемоданы, прежде чем атаковала санузел металлическим шпателем. В конце концов они наняли специальных людей, которые разобрались со всем остальным, потому что, во-первых, это было слишком уж непосильной задачей для одного человека, а во-вторых, сомневаюсь, что Саймон оценил пренебрежительные комментарии моей матери о декораторском вкусе его родителей, пока она в гневе орудовала тем самым шпателем.

Но, разумеется, Агнес я помогу. Я бы сделала все для этой крошечной добродушной женщины, которая стала катализатором моего воссоединения с отцом и вообще причиной того, что я здесь с Джоной. Кроме того, что еще мне делать, пока Джона дорабатывает свой последний месяц в «Аро»?

Как странно будет снова оказаться в этом доме, разбирая все, что делало его домом моего отца. При этой мысли по спине пробегает дрожь беспокойства.

– Я тоже помогу, – рассеянно бормочет Джона, поскольку его пристальное внимание сосредоточено сейчас на заснеженном участке озера впереди нас.

– Оно ведь замерзло, верно? – уточняю я.

– Должно было.

– Должно было?

– Я надеюсь, что оно замерло.

Я бросаю на Джону встревоженный взгляд.

– Ты так шутишь, да?

– Нет. – Он ухмыляется. – Но именно поэтому мы вначале прощупаем его. В основном, чтобы проверить снег, но также и на предмет затопления.

Понятия не имею, что такое затопление озера, но сосредоточенный взгляд Джоны убеждает меня, что я не особо хочу донимать его вопросами прямо сейчас. Сижу тихо все то время, пока снижаемся, и чувствую, как на мгновение лыжи самолета на полном ходу чиркают по поверхности озера, прежде чем снова набираем высоту. Делаем круг, и, когда Джона смотрит на оставленные следы, бурча, что все в порядке, снова снижаемся.

Через несколько минут лыжи Вероники уже скользят по заснеженному озеру. Мы останавливаемся метрах в десяти от домика. В любой другой ситуации я бы забеспокоилась, не врежемся ли мы в него, но, по словам моего отца, Джона – один из лучших пилотов, и если кто и мог что-то понимать в этом, так это Рен Флетчер.

Джона наклоняется вперед, чтобы осмотреть местность через лобовое стекло.

– Миленько, правда?

– Словно рождественская открытка.

Два этажа домика из крашеной глины накрывает крутая крыша с большим козырьком – чтобы защитить деревянную дверь от стихии. С левой стороны торчит высокая труба, а пространство под настилом до отказа забито дровами для растопки.

Мне уже не терпится дождаться вечера, чтобы свернуться калачиком у огня.

Каждое из пяти окон и дверь украшают традиционные вечнозеленые венки с красными ленточками, и это определенно создает уютное рождественское настроение. На террасе со свисающими нитями цветных фонариков, натянутых по всей ширине дома, стоят повернутые к озеру два ярко-красных деревянных кресла, выглядывающие из-под слоя нетронутого снега.

И я уже собираюсь сказать, что дом просто идеален, пока не замечаю небольшую деревянную пристройку, притаившуюся в зарослях у деревьев позади, с вырезанной в двери луной. От этого неприятного сюрприза стону в голос.

– Да ладно тебе… Ты выше этого, – подначивает меня Джона, что еще больше раздражает. Он знает, насколько сильно я презираю уличные туалеты.

– Не-а. Ты привыкнешь, – бросаю я ему его любимую фразу. – Здесь же чертовски холодно! И темно уже, сколько, пятнадцать часов?

– Сейчас, скорее, двадцать минут восьмого.

– О, еще лучше!

Он смеется.

– В этом нет ничего страшного.

– Говорит парень, которому всего-то и нужно, что открыть дверь и расстегнуть штаны. А мне тем временем придется лезть через трехметровые сугробы в темноте – возможно, с волками и прочим дерьмом вокруг – и морозить свою голую задницу каждый раз, когда мне нужно будет в туалет!

– Там есть тепловая лампа.

Я бросаю на Джону неприязненный взгляд, чем вызываю его смех.

– А что, если я помогу размораживать твою задницу после?

– Да уж не сомневайся, – бурчу я.

– Боже, как мне не хватало твоего несносного поведения. – Его пальцы обвиваются вокруг моей шеи и мягко, игриво сжимают ее. – Пошли… Давай обживем это место.

* * *

– Ты можешь снять куртку и сапоги. Думаю, наконец-то стало достаточно тепло.

Джона подбрасывает еще одно полено в печку. Оранжевое свечение, исходящее от нее, разгорается сильнее.

Проверяю его утверждение. Когда мы впервые вошли в этот причудливый домик из сучковатой сосны, от нашего горячего дыхания в воздухе повисали облачка пара. Однако теперь, когда в печи пылает огонь, источающий тепло, остается лишь легкая зябкость.

Сбрасываю ботинки и стягиваю с себя парку, надевая вместо них красно-черную клетчатую фланелевую рубашку и шерстяные носки, что откопала в своем чемодане. С бокалом красного вина, который я налила после разгрузки наших запасов еды – в основном это снеки и заранее приготовленные угощения из морозильника Агнес, а также индюшачья грудка, готовая к отправке в маленькую пропановую печь, – устраиваюсь на футоне, стараясь не задеть масляную лампу, отбрасывающую тусклый, но теплый свет.

– Как часто ездят сюда Бобби и Джордж?

– На неделю или две летом и очень часто по выходным, когда заканчивается сезон. Как правило, с Рождества до Нового года они здесь. – Джона в последний раз поправляет кочергой горящие поленья и закрывает маленькую дверцу на щеколду. – Тут они собираются жить после выхода на пенсию. Когда обустроят дом, чтобы в нем можно было обитать комфортно круглый год.

– Круглый год? Я бы заскучала.

Мой любопытный взгляд скользит по интерьеру с симпатичными вещицами Бобби – вышитой подушкой, пастельной акварелью с изображением парящего над озером самолета, сувенирной табличкой с надписью об очаге и доме, – и все это очень похоже на ту кипучую кассиршу из продуктового магазина с едва уловимым алабамским акцентом, которую я помню.

Над нашими головами располагается крошечная мансарда, в которой помещается только двуспальная кровать и две узкие приставные тумбочки. Я с трудом могу представить себе Джорджа, крупного мужчину с подкрученными кверху усами, поднимающегося по этой лестнице ночью.

– Как они затащили туда всю эту мебель?

– С трудом, на тросах. Для этого они позвали меня.

Джона со стоном опускается на футон рядом со мной. Он не присаживался с тех самых пор, как его ботинки коснулись заснеженной земли несколько часов назад: разгружал и закреплял самолет, таскал дрова, заряжал и вешал ружье на стену, настраивал многочисленные источники энергии на пропане, масле, аккумуляторах и солнечных батареях, которые поддерживают эту хижину в жилом состоянии. И он уже говорит о том, чтобы нарубить побольше дров, а завтра отправиться на снегоходе за водой из городского колодца.

Я прислоняю свою гудящую от перелетов голову к его плечу, вдыхая аромат горящего дерева и впитывая окружающую нас тишину, нарушаемую лишь звуками потрескивающего огня. Даже и не вспомню, когда я была так довольна в последний раз.

– Было бы здорово иметь подобное место для побега.

Джона вскидывает брови.

– Даже с туалетом снаружи?

– Я бы приезжала сюда только летом.

Обнаружила, что здесь есть полноценный санузел, работающий в теплые месяцы, когда вода не замерзает в трубах.

– Моя маленькая принцесска, – дразнит Джона, и его рука ласково скользит по моему бедру. Но затем его голос становится более тихим, более серьезным. – У нас тоже может быть такое, когда мы устроимся. Дай нам несколько лет, чтобы обосноваться, а потом сможем присмотреть себе участок земли где-нибудь здесь, повыше и построить свой собственный дом.

– Такой же, как этот?

– Может, немного побольше. – Джона делает небольшую паузу. – Достаточно вместительный для нас и наших двенадцати детей.

– Только двенадцати? – усмехаюсь я, но в животе у меня все трепещет. – Как насчет того, чтобы попробовать сделать одного и посмотреть, как пойдет дальше?

Из всех вещей, что ценю в Джоне, на первом месте стоит его прямота. Она заставляет меня вести разговоры, которые в противном случае не состоялись бы вообще никогда, если бы я была предоставлена самой себе. Джона поднял тему детей впервые еще в Торонто. Почти в качестве контрольного теста, как подозреваю, потому что, когда я подтвердила, что, да, хочу детей когда-нибудь, его облегчение было заметно.

– По-моему, звучит неплохо.

Джона усаживает меня к себе на колени, чтобы я оказалась лицом к его лицу, а мои бедра обвили его талию. В его груди раздается глубокий рокот, когда его руки захватывают и очерчивают все мои изгибы – от бедер к талии, а от талии к груди – одним плавным движением.

Я перебираю пряди его пепельно-русых волос, и мое тело откликается на его желание. Моя грудь вздымается от нового уровня чувств к этому мужчине. Не собираюсь становиться матерью в ближайшее время, но то, что Джона так решительно настроен, так уверен и не боится этой мысли, неожиданно сексуально. Я и подумать не могла, что он может стать еще более притягательным.

Он ловко спускает фланелевую рубашку с моих рук, позволяя ей упасть на пол. Потом снимает мой свитер, оставляя меня в тонкой хлопковой рубашке. Я дрожу, несмотря на то, что уже не ощущаю холода.

– Как тебе то место? – спрашиваю я, гладя его широкие плечи, твердую грудь и рельефный живот.

Свое телосложение Джона объясняет норвежскими генами. И действительно, с тех пор как мы познакомились, я ни разу не замечала, чтобы он посещал спортзал. Так что, возможно, это правда.

– Какое место?

Его огрубевшие пальцы проникают под мою рубашку, скользят по спине и находят застежку бюстгальтера. Щелчок – и натяжение ткани ослабевает. По моему телу пробегает дрожь предвкушения. Джона отодвигает кружево в сторону и сжимает мою грудь гораздо нежнее, чем я ожидала от него.

– Объявление, которое я отправила тебе в субботу.

– Ты отправила мне объявление об аренде дома площадью в триста квадратных метров в Анкоридже, вплотную к «Волмарту».

Он поднимает мои руки вверх, затем стягивает рубашку через голову. И отбрасывает бюстгальтер, обнажая верхнюю часть моего тела и подставляя его прохладному ночному воздуху. Джона откидывается назад, словно любуясь моей наготой и размышляя, что он хочет сделать с ней в первую очередь. Моя грудь наливается, соски твердеют, а кровь приливает к самому центру.

– Он большой. И арендная плата вполне сносная. – Его взгляд перемещается к моим глазам. – Но в апреле мне исполняется тридцать два, Калла. Я больше не хочу что-то снимать, если на то нет необходимости. Давай поищем что-нибудь на продажу. Что-то, что нам подойдет идеально. Дом чуть поменьше, но с территорией побольше. И без «Волмарта» на заднем дворе.

Его руки скользят по моей спине, притягивая мое тело ближе к себе. Он наклоняется, чтобы лизнуть один из торчащих сосков, а затем берет его в рот и с силой сосет.

Я наслаждаюсь противоречивыми ощущениями от прикосновения его щетины – пройдет еще месяц, прежде чем я снова смогу назвать это бородой – и его влажного языка, однако в голове крутится множество разных мыслей. Джона уже как-то упоминал о покупке дома вместо аренды. Однако моя мама упорно настаивает на последнем варианте. Это гораздо менее долговечно, апеллировала она. Если у нас не получится, то разбираться придется с меньшим количеством сложностей. Легче будет собрать вещи и вернуться домой.

Так, как она когда-то сделала это.

Мама сказала, что всего лишь исполняет свой родительский долг, предупреждая меня о возможных подводных камнях до того, как я на них наткнусь.

Но я не она, и Джона уж точно совсем не похож на моего отца. Он хочет остепениться и завести детей – со мной. Нашими решениями не руководят случайные беременности.

То, что он так уверен в нас и нашем совместном будущем, придает мне смелости.

– Ладно. Я могу начать просматривать и объявления о продаже…

– Калла? – шепчет Джона, прижимаясь к моей коже, и его горячее дыхание вызывает у меня мурашки. Мне нравится, как звучит мое имя, произнесенное его низким, хрипловатым голосом.

– Да?

Джона смотрит на меня снизу вверх, и его взгляд неразборчив в слабом свете лампы. Я помню, как впервые увидела эти льдисто-голубые глаза – эту великолепную особенность, которую он прятал за солнцезащитными очками и язвительным характером.

– У нас есть все время мира, чтобы обсудить это. Но не сейчас же?

Он обхватывает мои бедра своими грубыми сильными руками и прижимает мое тело вплотную к своему тазу. Твердый признак его возбуждения невозможно не заметить.

– Если я не окажусь внутри тебя в ближайшие три минуты, я умру.

Я хихикаю, даже несмотря на то, что тело мое пылает жаром.

– И ты называешь меня драматичной.

– Я серьезно. Умру прямо здесь, в доме Джорджа. И этот суеверный ублюдок никогда больше не ступит сюда и ногой.

– Нам бы этого не хотелось, – отвечаю я с издевательской серьезностью и беру Джону за угловатую челюсть. Его лицо поразительно красиво, черты сильные и мужественные, и все же почти прекрасным его делают эти высокие скулы, пухлые полные губы и длинные ресницы.

Ухмылка Джоны вспыхивает злым умыслом.

– Нет. Не после того, как они были так щедры, одалживая нам это помещение.

– Точно. Самое меньшее, что мы можем сделать, это позаботиться о том, чтобы он смог сюда вернуться.

Я с игривой улыбкой прижимаюсь к Джоне бедрами, наклоняюсь к нему и дарю мягкий дразнящий поцелуй, обводя его нижнюю губу кончиком языка и проскальзывая им внутрь, чтобы насладиться ртом Джоны.

Его пальцы впиваются в мои бедра сильнее.

– Я не шутил насчет трех минут.

Визжу, когда он переворачивает меня на спину, растягивая на футоне. Его торопливые пальцы цепляются за резинку легинсов и трусиков, и он стягивает их, хищно рассматривая горячим взглядом каждый сантиметр моего тела, обнажаемый им в процессе. В считаные секунды с меня слетает оставшаяся одежда.

С жадным предвкушением наблюдаю, как Джона приподнимается и в рекордное время стягивает с себя все вещи. Его тело идеально – могучее и пропорциональное, а кожа золотисто-оливкового цвета, даже в непрекращающуюся зиму. Я все еще не решила, какая часть тела Джоны мне нравится больше всего: его широкие плечи, колоннообразная шея, место, где ключицы проступают у грудных мышц, или впечатляющий вырез таза, ведущий вниз к одной толстой и бархатистой на ощупь части тела, которая в данный момент тверда и настойчиво требует моего внимания.

Джона ныряет ко мне и накрывает мое маленькое тельце своим массивным, вжимаясь всем весом между моими бедрами.

– Я думал об этом моменте каждую минуту каждого дня весь последний месяц. – Его пальцы вплетаются в мои, когда он вытягивает мои руки над головой, прижимая их к матрасу.

Наши рты жадно находят друг друга, зубы стискивают и покусывают, языки мечутся, а губы покрываются синяками; мы пробуем друг друга и целуемся с отчаянным безрассудством.

– Три минуты уже прошло, – шепчу я, и все внутри меня напрягается от ожидания.

Я подаюсь бедрами ему навстречу, ища его твердый член и прижимаясь к нему вплотную, страстно желая снова ощутить его внутри себя.

Джона глубоко вонзается в меня одним-единственным толчком и испускает стон.

И мрачноватая тишина хижины наполняется пьянящими звуками нашего долгожданного воссоединения.

* * *

– Калла… Калла, вставай.

Я издаю стон, когда в плечо меня толкает рука.

– Серьезно, Калла, тебе нужно на это посмотреть.

– Сколько сейчас времени? – бурчу я, не желая открывать глаза.

– Почти час ночи.

Я издаю второй – более громкий и раздраженный – стон и натягиваю одеяло на голову. Когда мы задремали на футоне, было уже больше одиннадцати. Наши обнаженные тела, переплетенные друг с другом, не захотели подниматься на чердак по лестнице и остались здесь, у огня.

– По времени Торонто это пять утра. Если я встану, то уже не усну.

– Тебе и так это не грозит. Вставай.

Нотки возбуждения, звучащие в голосе Джоны, заставляют меня выглянуть из-под одеяла. Джона, должно быть, подкинул в огонь еще дров, потому как яркого света от печи достаточно, чтобы разглядеть его в темноте.

Он возвышается надо мной в одних трениках, низко висящих на бедрах и демонстрирующих пьянящую V-образную борозду его таза. Мои гормоны инстинктивно взвинчиваются, и я тянусь к нему, кончиками пальцев дотрагиваясь до его пупка, темной дорожки волос, ниже… пока не нащупываю ладонью вялый, но все еще впечатляющий член.

– Вернись в постель, а?

Джона усмехается, но уворачивается от моей руки. А потом бросает мне мои легинсы, клетчатую рубашку и берется за свою одежду.

– Позже. Мы идем на улицу.

– Ты меня разыгрываешь, да?

Я одеваюсь и плетусь за ним к двери, задерживаясь, чтобы сунуть ноги в ботинки и натянуть теплую куртку с перчатками. Стараюсь подчеркнуто заметно дрожать, пока следую за Джоной в этот пронизывающий холод, и шок от прикосновения его ледяных пальцев для моей щеки подобен пощечине.

Все мои жалобы вмиг рассеиваются, стоит мне увидеть мерцающие зелено-голубые огни, которые колышутся, скачут и танцуют в ясном ночном небе, освещая звездный купол над нами и замерзшее, покрытое снегом озеро внизу.

– Северное сияние! – восклицаю я, завороженная.

Выглядит так, словно небеса внезапно ожили.

Джона встает позади меня, обхватывая руками и окутывая мое тело своим теплом.

– Это одна из лучших обзорных точек в мире, чтобы увидеть его. – Он прижимается губами к моей щеке. – Вот почему я хотел привезти тебя сюда.

Ошеломленно наблюдаю за захватывающим световым шоу в небе.

– Оно видно круглый год?

Дома я не могла разглядеть даже звезд, поскольку городские огни слишком яркие.

– В ясную темную ночь – да. Есть большая вероятность увидеть его, особенно зимой. Но его нужно еще дождаться.

– Боже, это… невероятно! Я должна взять свой фотоаппарат…

– Нет. – Хватка Джоны усиливается, удерживая меня на месте. – Я привезу тебя сюда еще раз, и ты сможешь просидеть здесь хоть всю ночь, отмораживая задницу и делая миллион снимков. Обещаю. Но сегодня это только для нас с тобой. Это наш момент. – Он кладет свой подбородок мне на голову. – Первая ночь нашей совместной жизни.

Расслабляюсь в его объятиях.

– Все в курсе, что ты такой романтик?

– Заткнись. – Мое ухо щекочет его глубокий смех. – Я думал, тебе понравится.

– Я в восторге. – Обхватываю его руку своей. – Спасибо тебе.

Так вот что такое жизнь с Джоной? Он увезет меня в далекие дали и покажет мне кучу невообразимых чудес? То, о чем я даже понятия не имела, и то, о чем я, возможно, слышала когда-то, но никогда не знала, как отнесусь к этому сама?

Потому что если это так, то я никогда не смогу пресытиться этой новой жизнью с ним.

Руки Джоны крепко обнимают меня.

– Счастливого Рождества, Барби.

Я откидываю голову назад, чтобы поймать его губы своими.

– Счастливого Рождества, большой злой йети.

Глава 5

Январь

– Саймон так сильно обжег ступни, что его кожа покрылась волдырями. Ему пришлось лететь домой в гостиничных тапочках.

Я держу руку в перчатке перед собой, изучая сложный кристаллический узор снежинки, пока она не растаяла от моего тепла. Если это вообще возможно, учитывая, что сейчас настолько холодно, что у меня волосы в носу слипаются. По крайней мере, будет солнечно, пообещал мне Джона за утренним кофе.

– Мама заставила его воспользоваться инвалидной коляской в аэропорту. Сначала он с ней спорил, а потом устроил грандиозную сцену. Ну, насколько ее может устроить Саймон. А потом он вспомнил свою «острую и непреодолимую боль участи быть женатым на этой женщине» и поспешно сдался. – Имитирую британский акцент Саймона и смеюсь.

Я не жду никакого ответа, и все же ответная тишина оглушает меня.

– Саймон бы тебе понравился.

Мне удается проглотить вставший в горле ком и побороть угрожающий прилив эмоций. Давненько я не переживала потерю отца с такой силой, когда всего одна мысль или воспоминание – шутка, момент, улыбка – грозили перерасти в неконтролируемые слезы. Однако здесь, в Бангоре, рядом с его могилой, так близко к тому, что физически осталось от него в этом мире, его потеря ощущается все так же остро.

Я прижимаю подкашивающиеся ноги к груди, изучая строгий деревянный крест, на котором аккуратными черными буквами выведено «Рен Флетчер». На этом старом кладбище полно таких простых белых крестов, разбросанных без какой-либо определенной схемы: какие-то из них стоят прямо, свежеокрашенные и с разборчивыми именами, другие же покосились, краска облупилась, а их владельцы уже не поддаются никакой идентификации.

Дерево обвивают потрепанные и поблекшие шелковые цветы, проглядывающие из-под тяжелого снежного покрывала, где они пробудут до весенней уборки, пока их не заменят свежими.

Здесь нет помпезных памятников и дорогих склепов, чтобы похвастать достатком или выделить могилу среди остальных. На новом кладбище на другом конце города множество надгробий самых разных размеров, стилей и стоимости, но на этом – где покоятся первые поселенцы Бангора, похоронены мои бабушка, дедушка и спит вечным сном мой отец – могилы обрамлены лишь простыми белыми деревянными крестами, вне зависимости от того, мог ли себе позволить большее владелец участка. Это странно утешительная концепция, демонстрирующая солидарность с теми, кто так придерживается простоты существования на Аляске. И все же, когда я вижу это море заброшенных крестов, по спине каждый раз пробегает дрожь.

Делая медленные успокаивающие вдохи, закрываю глаза и представляю, что свернулась калачиком в старом плетеном кресле моей матери на крыльце отцовского дома, а папа тихо слушает меня, сидя в шатком кресле на лужайке рядом.

– Джона подарил мне на Рождество камуфлированную куртку. Можешь в это поверить? Я имею в виду, не милую стильную армейскую курточку, которую я купила бы себе сама. А большую, громоздкую, зелено-коричневую штуку с наклепками для охотников. – Морщусь. – А изнутри она флуоресцентного оранжевого цвета, и я могу выворачивать ее наизнанку. Чтобы никто не принял меня за животное и не подстрелил в лесу. – Качаю головой. – И я не могу понять, это очередная его шутка или он действительно думает, что она может мне понравиться.

Мы прилетели сюда, к голубым небесам и пронизывающему холодному ветру, двадцать восьмого числа. Насладились запоздалым рождественским ужином с Агнес и Мейбл, с последней свежевыловленной Мейбл курицей из курятника Уиттаморов и метровой елкой в горшке, приобретенной на субботнем рынке. Агнес сказала, что весной планирует высадить ее у себя на заднем дворе. А когда открыла громоздкую коробку и поняла, что в ней, каменное лицо Джоны никак не выдало его чувств, а я изо всех сил старалась выглядеть любезной, натягивая куртку. Уж не знаю, купился ли он, но с тех пор прошло уже четыре дня, а он так ни разу и не упомянул об этом.

– Не пойми меня неправильно, я ценю этот подарок, особенно от парня, который покупает себе одежду в местном продуктовом.

Именно поэтому моим подарком ему стали темные дизайнерские джинсы-трубы, которые не провисают на его заднице, и несколько ультрамягких футболок без какого-либо намека на клетку. Я потратила несколько дней в поисках идеальных подарков для Джоны, предварительно поручив Мейбл выяснить размеры его шеи и талии. И это, безусловно, самые красивые вещи в его шкафу.

– Полагаю, это практично, учитывая, что я живу на Аляске. И она выглядит ничего для охотничьей куртки, – хихикаю я. – А еще он подарил мне детскую книжку о защите дикой природы. А Мейбл и Агнес купили мне защитную куртку от комаров, аэрозоль для отпугивания медведей и колокольчик, чтобы я могла ходить на пробежки.

После дня, проведенного на острове Кадьяк с Джоной и моим отцом, и увиденных там гризли, свободно разгуливающих по реке, бегать там, где есть риск столкнуться с одним из них, я больше не собираюсь.

– Я распечатала Агнес календарь на двенадцать месяцев с йети, чтобы она повесила его в холле «Дикой Аляски». Фотография, где Джона рубит дрова возле лесной хижины, тоже там. Я даже попросила кое-кого придумать логотип с надписью: «Йети». В качестве шутки, но получилось довольно неплохо. Мы пытаемся убедить его назвать так новую чартерную компанию, но он упрямится. Но это звучит, а? «Йети». Ты уже забронировал себе полет в «Йети»? Думаю, это запоминающееся название. И Агнес со мной согласна. В общем, посоветовала ей повесить календарь уже после нашего переезда, чтобы Джона не смог его снять и спрятать.

Улыбаюсь, вспоминая выражение лица Джоны, когда Агнес открыла этот подарок, словно он был не уверен, чего ему хочется больше – поцеловать меня или задушить.

– Ты бы видел его, пап. Наверняка посмеялся бы.

Тем мягким мелодичным хихиканьем, которое возвращает меня к междугородним телефонным разговорам моего детства.

Внутри меня разгорается еще одна безудержная вспышка эмоций, и я сглатываю несколько раз, пытаясь сдержать слезы.

Поглубже закутываюсь в свою куртку – рождественский подарок Саймона, – когда на пустынной дороге появляется знакомый черный пикап, который медленно прокрадывается к воротам кладбища и останавливается там. Водитель выпрыгивает наружу, и его сапоги до колен со стуком касаются земли. Лицо человека скрыто от посторонних глаз капюшоном. Но мне не нужно видеть лицо, чтобы узнать маленькую фигурку, приближающуюся к крестам неторопливым шагом.

Я смотрю, как Агнес сворачивает в дальний левый угол, туда, где похоронен ее покойный муж – отец Мейбл, погибший в авиакатастрофе еще до рождения дочери.

Каково это должно быть для Агнес – навещать в этот Новый год не одного, а сразу двух мужчин, которых она любила? И все это всего в сорок три года.

– Ты знаешь, что Агнес продала свой грузовик тому твоему старому бухгалтеру? С тех пор она водит твою машину. Джона очень разозлился. Он никак не поймет, почему она так поступила. Наверное, ему приходится тяжелее, чем ей. – Я грустно улыбаюсь. – Хотя я могу ее понять. Он пахнет тобой.

Старой выцветшей тканью, с годами пропитанной табачным дымом.

Вчера обнаружила себя сидящей в нем, охваченной ностальгией по тому первому утру на Аляске, когда я застряла в доме и была вынуждена пробираться по болотистой растительности в своих замшевых семисантиметровых танкетках, чтобы попросить Джону подбросить меня до города.

– Я получаю водительские права. Мне нужно еще немного повозиться с теорией, но как только закончу, пойду сдавать письменный экзамен, а потом Джона поможет мне подготовиться к практическому тесту. Я получу их к нашему переезду в Анкоридж или сразу после него, и уже тогда куплю себе машину.

Адвокаты предполагают, что оформление документов на наследство моего отца завершится только через несколько месяцев, и тогда у меня будет достаточно средств, чтобы купить себе все, что я захочу, на деньги, вырученные от продажи «Дикой Аляски».

– Джона настаивает на грузовике. Мы поссорились после того, как я сказала, что присматриваюсь к «Мини Куперу». Этот йети до сих пор присылает мне всякие жуткие фотографии автокатастроф от столкновения с лосями. – Качаю головой. – Но не волнуйся. Независимо от того, что куплю, уверена, Джона внимательно проследит за тем, чтобы я освоилась за рулем.

При приближении Агнес снег под ее сапогами хрустит. В обтянутом перчаткой кулаке она держит букетик бледно-розовых шелковых лилий калла, чтобы пополнить запас тех, что оказались под снегом. Это были любимые цветы моего отца, как признался мне он однажды тихим вечером, в те последние свои недели, когда пытался научить меня играть в шашки.

– С Новым годом! – Ее приветствие звучит с акцентом, который, как я теперь уже знаю, характерен для уроженцев Аляски, особенно этой части штата. Мой отец говорил так же медленно и непринужденно, по-простому. – Хороший денек, чтобы навестить Рена.

– Правда, кажется, моя задница все равно примерзла, – шучу я, хотя облегающие черные лыжные штаны, которые надела вместе с термобельем, обеспечивают вполне достойную защиту.

– А как ноги?

Шевелю пальцами ног в своих новых белых зимних ботинках – «кроличьих сапожках». Так их здесь называют. Это еще один подарок от Агнес, и, по-видимому, обязательная вещь для любого жителя Аляски, выдерживающая температуры до минус пятидесяти градусов по Цельсию.

– Вспотели.

Сейчас не настолько холодно, чтобы пускать в ход всю артиллерию, но мне очень хотелось их испытать.

– Это хорошо. – Агнес приседает перед могилой моего отца, и ее мудрые, почти черные глаза долго взирают на крест. Она кивает в сторону самолетика, который я поставила рядом, когда пришла. – Миленький.

– Он показался мне похожим на Веронику. Подумала, что папе понравилось бы.

Купила его по Интернету и написала на его брюхе имя и даты жизни моего отца.

– Да. Думаю, ему бы понравилось. – Агнес кладет шелковые цветы по другую сторону и возится с ними до тех пор, пока все они не оказываются в вертикальном положении. – Это снегоход Джоны припаркован за оградой?

Мой взгляд устремляется на желто-черный Ski-Doo, который оставила в поле, за забором.

– Ага. Он научил меня водить его, так что теперь я могу самостоятельно передвигаться по городу.

– Посмотри на себя, – усмехается Агнес, сверкая слегка кривоватыми зубами. – Ты быстро осваиваешься здесь.

Если бы меня спросили год назад – да что там, даже полгода назад, – что буду делать на Новый год, то ни за что не предположила бы, что буду гонять по заснеженным равнинам Западной Аляски без сопровождения.

– Это гораздо веселее, чем думала, – признаюсь я. – И быстрее.

Мне пришлось сбрасывать скорость, поскольку неприкрытые щеки жгло холодным ветром.

– Так и есть. Но тебе лучше держаться подальше от реки, – предупреждает Агнес.

– Я уже прослушала лекцию об этом от Джоны.

Вчера мы провели полдня на реке Кускоквим, где он показывал мне отметки маршрутов, коим нужно следовать, и где в ноябре прошлого года поисково-спасательная служба выловила с помощью веревок и крюков тело того, кто решил «погонять по льду» – совершенно идиотская идея, которую я до сих не могу понять.

– Да, Джона беспокоится обо всех, кроме себя. – Агнес упирается руками в колени и медленно поднимается на ноги. – Где он сегодня, кстати?

– Хороший вопрос. Он уехал еще до обеда, сказав, что должен завезти кое-какие припасы в деревню.

Ее круглое лицо хмурится.

– Это обычное дело – заниматься поставками в праздники?

Агнес щурится, глядя в ярко-голубое небо. Солнце сегодня сядет без четверти пять, что совпадает с показателями Торонто, однако взошло оно здесь только в одиннадцать. Эти длинные темные утра – новая реальность, к которой мне придется привыкать. Уже предвижу, что предстоящие зимние месяцы буду отсыпаться.

– Кто вообще может сказать, что для него обычное дело? Но я уверена: что бы это ни было, у него были веские причины. – Она ободряюще улыбается мне. – Что вы планируете на ужин сегодня?

– Полагаю, оставшийся суп, – полушутя отвечаю я, заранее зная, что Джона скажет, что суп – это не ужин и что Агнес собирается пригласить нас к себе, как она делает это каждый вечер с тех пор, как я приехала.

Мы вернулись к тому же ритму, которого придерживались последние недели жизни моего отца, собираясь то в одном, то в другом доме, как и подобает обычной семье.

– У меня в духовке запекается лосятина, если вы вдруг захотите зайти попозже. Тебе понравится. На вкус как говядина, – заверяет она. – Джона обожает ее.

– Что же нам делать, когда мы перестанем жить через дорогу от тебя, Агнес? Как мы будем выживать? Значит ли это, что мне придется научиться готовить самой?

Это шутка, но я не упускаю мимолетную печаль, мелькнувшую в глазах Агнес, прежде чем эта эмоция исчезает, сменяясь чем-то другим, чем-то неразборчивым. Агнес смахивает снежную крупу с креста моего отца.

– У вас все будет хорошо, пока вы заодно.

– Думаю, до сих пор у нас неплохо получалось. Мы через многое прошли.

С того дня, как я узнала, что мой больной раком отец отказался от лечения, мы с Джоной все время держались бок о бок, переживая боль и душевные терзания, принимая трудные решения и поддерживая друг друга. Он был моей опорой – твердой и непоколебимой.

– Да… – В голосе Агнес ощущается сомнение, а ее взгляд блуждает где-то вдалеке.

И я предчувствую какое-то «но». Однако она никогда не была из тех, кто говорит «но». Она всегда остается ненавязчивым слушателем, тем добрым и поддерживающим голосом, который неизменно держит свое мнение при себе. То, что одно из таких «но» почти срывается с кончика ее языка, внушает тревогу.

– Вы подходите друг другу. Рен сразу это сказал.

– Правда? – Я улыбаюсь, несмотря на повисшую зловещую атмосферу.

Мой отец как-то намекал на то, что мы с Джоной могли бы сойтись. Он делал это деликатно и никогда не давил, а мы с йети в то время были готовы практически вцепиться в глотки друг другу.

– Конечно. Мы оба хотели этого или, по крайней мере, надеялись. И сейчас, наверное, все это кажется немного сумбурным. Джона, удививший тебя в Торонто. Ты, примчавшаяся сюда, чтобы быть вместе с ним. Все так интересно, свежо и ново. Все эти возможности и большие планы. – Ее легкая улыбка задерживается еще на секунду, а затем гаснет, так же быстро, как и появилась. – Но со временем дни начнут казаться длиннее, спокойнее. Вы можете обнаружить, что теперь уже не так сильно жаждете узнать, что ждет вас там, впереди.

– То есть, в принципе, это ничем не отличается от моей жизни до приезда сюда? – Я выдавливаю слабый смешок.

Мои месяцы жизни в Торонто после смерти отца и расставания с Джоной не были ни энергичными, ни вдохновляющими. Большую часть времени я проводила в попытках исцелиться, вернувшись к бездумной, но хорошо отработанной рутине занятий в спортзале, шопинга и посиделок в баре с друзьями, которые внезапно стали мне казаться пустыми и неинтересными. Я перебирала объявления о вакансиях и обсуждала карьеру с хедхантерами, однако меня не привлекло ни одно из их предложений: идея вернуться на работу с девяти до пяти, втискиваться в вагоны метро, целыми днями пялиться в электронные таблицы была для меня перспективой, рвущей душу на части.

Мама и Саймон уверяли меня в том, что причиной отсутствия направленности и мотивации стало то внушительное наследство, которое вскоре получу. И я была согласна с ними. Частично. Но также ощущала и некий тектонический сдвиг где-то глубоко внутри себя. Мое пребывание на Аляске изменило меня – в той степени, которую не могла точно сформулировать, но и игнорировать которую тоже не могла. Та, кем я была, и та, кем я стала после, – это были уже два разных человека.

А потом я обнаружила на крыльце своего дома Джону, предлагавшего мне переехать на Аляску, и снова ощутила, как движутся эти плиты. И на этот раз, кажется, моя жизнь встала на свое место.

Агнес поджимает губы, словно пытаясь сдержать слова.

– Просто скажи то, что хочешь сказать. Пожалуйста.

Она вздыхает.

– Просто приехать за Джоной на Аляску, пока он летает на своих самолетах туда-сюда, может быть недостаточно. Не такой девушке, как ты, Калла. Просто любить его будет тебе мало. Это не продлится вечно. – Агнес улыбается, словно смягчая удар своего предупреждения.

Мой желудок сжимается. Я ожидала подобного от своей матери и, чуть в меньшей степени, от Саймона. Но не от Агнес. Может быть, поэтому я не могу так легко отмахнуться от ее слов, словно от цитатки из стандартного воспитательного пособия.

– Чего же тогда будет достаточно?

Потому что я больше не представляю свою жизнь без Джоны.

Пока Агнес обдумывает ответ, проходит несколько секунд. Уголки ее глаз морщатся от раздумий.

– Найди свое собственное место здесь. Что-то, что станет целью для тебя – Каллы Флетчер. Что-то твое. – Она медленно кивает, словно соглашаясь с собственным ответом. – Найди это, а затем посвяти этому жизнь.

Я слышу то, что Агнес не нужно говорить вслух. Мои родители были безумно влюблены друг в друга той любовью, которая впивается зубами и не отпускает, даже несмотря на десятилетия разлуки. Но у них ничего не вышло. Если пойду по стопам матери, которая двадцать семь лет назад, забеременев, разочаровалась в совместной жизни с пилотом в диких краях Аляски, сосредоточившись на всем том, что не было ей близко, то независимо от того, насколько сильно мы с Джоной любим друг друга, долго здесь не протяну.

Но мы с Джоной – не мои родители. Мы уже доказали это. Джона доказал.

Знаю, что Агнес наблюдает за мной, а потому улыбаюсь, когда говорю:

– Очень хочу открыть с ним эту чартерную компанию.

Быть может, я и самоучка в создании веб-сайтов, но что касается маркетинга, то здесь у меня есть нюх, и я с нетерпением жду, когда научусь всему остальному, что от меня потребуется.

– К тому же он согласился переехать, если на Аляске у меня не сложится.

Джона сказал, что ему все равно, где он будет, лишь бы рядом со мной. Что ему не нужна Аляска, если меня здесь нет. Я «разрушила Аляску» для него. В этом и заключается главное отличие Джоны от моего отца.

– Звучит… хорошо. – Взгляд Агнес устремляется вдаль, словно она желает скрыть свои мысли или сомнения, которые могут выдать ее глаза. – Ну, мне лучше вернуться к духовке, а то Мейбл, скорее всего, передержит мясо.

Ощущаю, что у нее остались еще соображения по этому поводу, но, как это обычно и бывает с Агнес, она не упорствует и не настаивает, если не чувствует, что будет услышана. Может быть, именно это и делает ее мнение таким ценным.

Вполне вероятно, именно поэтому я и предпочла не знать, что еще она может сказать по этому вопросу.

– Увидимся где-то в пять? – уточняю я.

– Можешь сделать картофельное пюре. Никогда не любила с ним возиться. – Агнес подмигивает. – Не сиди на холоде долго.

Молча похлопав по отцовскому кресту одну… две… три секунды, она разворачивается и тащится обратно к грузовику.

Оставляя меня на кладбище снова одну.

– Ты ведь знаешь, что оставил огромную дыру в нашей жизни? – Приносит ли это утешение людям в загробном мире, знать, что их так не хватает тут? – Это не плохо, но она в каждом из нас.

Особенно в Мейбл. На смену кипучей, энергичной двенадцатилетней девчонке, которая врывалась на кухню и говорила торопливыми и несвязными предложениями, появилось более сдержанное и временами угрюмое существо. Агнес винит в поведении Мейбл бушующие гормоны, но не думаю, что кто-либо из нас действительно верит, что дело только в этом.

Я задерживаюсь на кладбище еще на полчаса или около того, пока мои руки не начинают неметь, щеки колоть, а предупреждение Агнес не пускает в глубинах моего сознания корни. Я болтаю обо всем подряд, закрыв глаза, и пытаюсь вспомнить тихий смех Рена Флетчера.

И с ужасом жду того дня, когда он сотрется из моей памяти.

* * *

Когда проезжаю мимо зеленого «Форда Эскейп» Джоны, из трубы дома в холодный морозный воздух вырываются клубы дыма. Я паркую Ski-Doo Джоны – или теперь уже наш? – внутри ветхого металлического сарая, спешу по дорожке, которую Джона расчистил лопатой сегодня утром, к крыльцу и стряхиваю снег с ботинок, перед тем как войти внутрь.

На линолеумном полу меня ждет подтаявшее коричневое месиво, оставшееся после прихода Джоны.

– Нам нужна прихожая! – Я с трудом стаскиваю сапоги, опираясь на стену и столик, чтобы сохранить равновесие. – И стул, на который можно присесть!

– И куда мы его поставим? – спрашивает Джона из гостиной.

– Я имею в виду в нашем новом доме.

Делаю большой шаг, чтобы не наступить в лужу, но безуспешно. Свозь шерстяной носок тут же просачивается холодная вода, и я морщусь.

– Тебе просто нужны тапки.

Поднимаю глаза и вижу Джону со сложенными на груди руками, прислонившегося к дверному косяку кухни. Мой живот скручивается, как это всегда бывает, когда Джона входит в комнату. Я бросаю шапку и перчатки в подвесную корзину и стряхиваю с плеч громоздкое зимнее пальто, чтобы повесить его на один из двух крючков у двери. Моя новая куртка справилась со своей задачей, оставив тонкий слой пота между огромным слоем моей одежды и кожей, даже несмотря на то, что конечности у меня холодные.

– Когда ты вернулся? – спрашиваю я, сжимая и разжимая кулаки, чтобы согреть покрасневшие пальцы.

– Двадцать минут назад. Ты была на кладбище?

– Ага. – Вытряхиваюсь из своих лыжных штанов. – Видела Агнес.

– Во сколько ужин?

Я улыбаюсь.

– Сказала быть к пяти. Она готовит лосятину.

– Ну наконец-то! – вздыхает Джона. – Джордж поделился с ней этим мясом еще несколько недель назад. Все гадал, когда же она достанет его из морозилки.

Качаю головой и смеюсь.

– Ты так же несносен, как и мой отец, – ждешь, когда тебя кто-то накормит.

– Я так же умен, как Рен, – поправляет Джона. Его губы изгибаются в задумчивой улыбке. – Знаешь, тебе стоит взять у Агги несколько уроков по приготовлению лосятины. И оленины. Слышал, их не так-то просто готовить.

– Сам возьми парочку уроков. Я же сказала, что не буду разделывать или готовить то, что ты пристрелил.

Снимаю мокрый носок и вытираю влажную ступню о надетый.

– А что насчет того, что пристрелишь ты? – бросает Джона в ответ, не упуская ни единой возможности, и в его голосе появляется игривая нотка.

Я подхожу к нему и прижимаюсь своей маленькой фигуркой к его мощной груди, ожидая, когда он заключит меня в объятия.

– Насколько я знаю, мясо в продуктовом магазине уже мертвое. Даже на Аляске.

Джона замирает на мгновение, а затем притягивает меня к себе, наклоняясь, чтобы поцеловать сначала в губы, а затем вдоль линии челюсти.

– Тебе придется научиться стрелять из ружья, Калла.

– Зачем мне это, когда у меня есть ты? – возражаю я, волоча ноги с шутливой неохотой, пока он увлекает нас в гостиную, шагая спиной вперед, к дивану.

– Для безопасности.

– Я с ружьем – это противоположность безопасности.

– Для меня, вероятно, нет. – Опустившись на диван, Джона усаживает меня к себе на колени лицом к нему, прижимая мои бедра к своим. Убирает мои волосы с плеч и накрывает мой затылок рукой. – Закрой глаза.

– Зачем это? – спрашиваю я, прищуриваясь и пытаясь разгадать его намерения.

Как однажды выразилась Агнес, Джона иногда любит поиграть в детские игры. Никогда не забуду, как он всерьез заставил меня поверить, будто отрежет мои волосы в отместку за то, что я ночью подстригла его бороду. Поэтому я не могу не задаться вопросом, что же за игру затеял он сейчас.

– Боже, ты издеваешься надо мной? Уступи хотя бы раз. Пожалуйста.

Нетерпение в его тоне убеждает меня согласиться. Я прикусываю нижнюю губу в напряженном ожидании того, что он там задумал, стараясь не подглядывать, когда слышу хруст разворачивающейся упаковочной бумаги.

Огрубевшие пальцы скользят по моей шее, с чем-то возясь. Ощущаю на коже прохладную цепочку и что-то тяжелое, оседающее на груди. Джона расправляет ее мимолетным прикосновением.

– Вот. Теперь можешь открыть глаза.

– Что это? – спрашиваю я, протягивая руку к вещице. Поднимаю кулон на свет, и мои пальцы нащупывают прохладный металл. На цепочке, сверкая полировкой, висит изящный самолетик из белого золота.

– Это твой настоящий рождественский подарок. Парень, который его делал, потратил чуть больше времени, чем планировалось.

– О боже… он…

Этот самолетик выполнен чрезвычайно точно и содержит самые мельчайшие детали, вплоть до окон, дверей, лопастей пропеллера и колес. Крошечные крылья, подмигивая мне, когда их грани ловят послеполуденный солнечный свет, проникающий в гостиную через эркерное окно, покрывают маленькие бриллианты.

Но мое внимание приковывает крошечная деталь на хвосте – миниатюрная копия логотипа «Дикой Аляски». И меня тут же захлестывают эмоции.

– Он прекрасен.

– Будешь его носить?

– Да! Непременно.

Буду носить его с гордостью.

– Получше, чем та охотничья куртка, которую ты возненавидела? – Джону выдают уголки его рта.

– Так это была шутка?

– Конечно, это была шутка, – ухмыляется он. – И она того стоила. Ты такая дерьмовая актриса.

– Боже, какой же ты иногда придурок.

Выпускаю из рук кулон, чтобы с силой стукнуть Джону в грудь. Чувствую вибрацию его негромкого смеха на кончиках пальцев, пока его руки ложатся на мои бедра, согревая тело даже сквозь два слоя одежды.

– Спасибо тебе, – уже с раскаянием произношу я. – Он просто великолепен, Джона. Правда. Это самое красивое украшение, которое у меня есть.

Не стоит удивляться. У Джоны всегда был отличный вкус – в этом убедилась, когда впервые вошла в его дом. Тогда ожидала увидеть унылую холостяцкую берлогу с валяющимися повсюду обглоданными свиными ребрышками и пустыми банками из-под пива.

Он глубоко вздыхает, его улыбка исчезает.

– Но я не могу взять на себя всю ответственность за него. – Джона держит маленький золотой самолетик между большим и указательным пальцами. – Этот кулон не только от меня.

Его бледно-голубые глаза поднимаются вверх и встречаются с моими. Он сглатывает.

– Примерно за неделю до своей смерти Рен попросил меня связаться с его другом в Номе.

Комок в моем горле раздувается.

– Он хотел, чтобы у тебя было что-то на память о нем. Что-то, что ты сможешь открыть в рождественское утро. – Джона откашливается. – Какое-то время Рен надеялся, что доживет до него.

Я зажимаю рот рукой, чтобы заглушить рыдания. Мои глаза затуманивают слезы, стекающие по щекам горячей ровной дорожкой. Со дня папиной смерти прошло уже несколько месяцев, но сейчас мне снова кажется, что он умер только вчера.

Джона слегка напрягается.

– Он был чертовски настроен подарить тебе что-то, что ты захочешь носить. Я никогда не видел его таким решительным прежде. Рен знал, какая ты, какую одежду носишь и так далее. В общем, самолет был его идеей. – Наконец глаза Джоны снова встречаются с моими глазами, и я замечаю в них влажный блеск, а в голосе – осиплость. – А я попросил добавить бриллианты, потому что знаю, как ты любишь все блестящее.

Мне требуется мгновение, чтобы подобрать ответ, а когда я его все же нахожу, он звучит едва слышным шепотом.

– Это самая совершенная вещь, которую мне когда-либо дарили. Больше никогда его не сниму. Никогда.

Джона кивает, а затем привлекает меня к себе, и его волосатое лицо щекочет мою шею, пока я плачу.

Глава 6

Тяжелый стук ботинок на ступенях крыльца возвещает о возвращении Джоны за мгновение до того, как дверь кухни со скрипом открывается. Я украдкой бросаю взгляд на часы, и мое сердце начинает учащенно биться. Сейчас уже почти девять вечера. Джона должен был вернуться домой несколько часов назад.

– Калла? – разносится его глубокий хрипловатый голос по тревожно тихому дому.

Это одно из самых неприятных различий между домами здесь и в Торонто. Дома я бы лежала в постели под звуки клаксонов и скрежета металла о тротуар, пока снегоуборочные машины расчищают улицы. Здесь же, в этом маленьком домике, окруженном огромным количеством ничем не занятой земли, не слышно ничего, кроме странного и периодически дребезжащего гула холодильника. Днем, чтобы заглушить эту тишину, оставляю включенным телевизор.

– Я в спальне, – кричу в ответ, нажимая кнопку «сохранить» в своем ноутбуке.

Под тяжелыми шагами Джоны стонут половицы. Он огибает угол, и дверной проем заполняют его широкие плечи; его пепельно-русые волосы стоят дыбом, взъерошенные, после целого дня, проведенного под вязаной шапкой. Я бы рассмеялась, если бы он не выглядел таким усталым.

– Прости. Я остался, чтобы помочь прикрыть самолеты.

Даже его голос звучит измученно. Он стряхивает с себя кофту и бросает ее на комод. Под ней оказывается один из свитеров, что я ему привезла, – он связан из шерсти цвета лазури и делает голубые глаза Джоны еще ярче. К тому же прекрасно облегает его грудь и ключицы.

– Те ублюдки из Сент-Мэриса весьма дерьмово отремонтировали ангар летом. Эта чертова крыша готова обрушиться в любой момент. Мне пришлось встречаться со страховой компанией и улаживать этот вопрос, а потом еще объяснять все Говарду.

– Это тот ангар с протекающей крышей, на который мой отец жаловался летом?

– Ага.

Джона с тяжелым вздохом откидывается на спинку кровати и трет глаза, потом бороду. С тех пор как я приехала сюда три недели назад, она отросла – уже достаточно, чтобы ее подстричь и уложить.

– Не могу дождаться, когда покончу со всей этой ерундой в «Аро».

Я тоже.

От него веет холодом, и я зарываюсь поглубже в свой уютный кокон.

– Ты ведь в курсе, что можешь бросить все хоть завтра, если захочешь?

Джона не подписывал никаких контрактов с «Аро».

Он решительно мотает головой из стороны в сторону.

– Я сказал, что останусь до конца января, и не нарушу своего слова.

Ну разумеется. Джона всегда держит свои обещания. Даже в ущерб себе, как однажды подметил мой отец.

– Ладно. Значит, еще две недели. Совсем немного.

– А потом я официально стану безработным.

– Добро пожаловать в клуб. По средам мы носим розовое.

У меня не получается скрыть восторг от мысли, что совсем скоро Джона будет только моим и на сто процентов сосредоточится на открытии новой чартерной компании.

– Розовое? – Он непонимающе хмурит брови.

– Это фраза из «Дрянных девчонок». Фильм такой. Забей. – У Джоны не было телевизора, пока я не переехала к нему. – И ты не будешь безработным. Ты будешь работать на себя. Это другое.

– Да, полагаю, что так… – Он улыбается. – Я и вспомнить не могу, когда у меня не было начальника, указывающего мне, что делать.

Я начинаю хохотать.

– А ты когда-нибудь делал то, что тебе указывали?

По словам моего отца, Джона был молодым и полным энтузиазма бунтарем, когда появился в «Дикой Аляске» десять лет назад, и, как выяснилось, упрямым, как черт. Однако он быстро стал незаменимой частью команды и правой рукой моего отца. Из того, что я наблюдала летом, можно было подумать, что это он управляет компанией, а не тихий и неприметный Рен Флетчер.

– Иногда. Когда я согласен с этими указаниями.

Джона протягивает руку, чтобы взять мой подбородок большим и указательным пальцами, и притягивает мое лицо к себе, чтобы украсть медленный и долгий поцелуй. Из его груди вырывается негромкий стон.

– И я хотел сделать это весь чертов день.

Не могу сдержать лучезарной улыбки – это моя мгновенная реакция на каждый момент, когда Джона говорит что-нибудь даже полуромантическое, что случается куда чаще, чем я ожидала, хотя обычно это происходит в свойственной ему шутливой форме.

– В холодильнике стоит тарелка спагетти. Приготовленная лично мной.

Моя лучшая подруга Диана в отчаянных попытках сохранить мое присутствие в нашем совместном блоге «Калла и Ди» даже придумала новую рубрику под названием «Калла учится готовить». Не самая плохая идея, учитывая, что зимние дни здесь тянутся бесконечно, в Бангоре нет доставки, а рассчитывать на то, что Агнес будет кормить нас вечно, мы не можем.

Брови Джоны изгибаются в сомнении.

– С консервированным соусом, – поправляюсь я, краснея. – Но путь в город, чтобы купить эту банку по завышенной цене, я проделала самостоятельно.

Это представляет примерно такой же интерес, как и блюда, что я готовлю, однако Ди уверена, что фотографии, на которых я еду за продуктами на Ski-Doo, просто уморительны.

– Спасибо. Я скоро поем. – Джона кивает в сторону ноутбука, открытого у меня на коленях. – Что сегодня делала?

– Целую кучу важных дел, – с насмешливой серьезностью отвечаю я.

С начала года прошло уже две недели, и у нас установился определенный распорядок дня: Джона уходит в «Аро» задолго до рассвета, а я делаю перерывы в своей работе за компьютером, чтобы подкинуть в печь дров, которые заранее наколол Джона. Всю прошлую неделю занималась дизайном сайта для нашей чартерной авиакомпании, и теперь, как только Джона перестанет спорить о том, что «Йети» – это идеальное название, сайт будет полностью готов к запуску.

На этой неделе я мониторю недвижимость и прохожу краткий курс по бизнес-операциям у Агнес, которая уже много лет, по сути, ведет все административные вопросы «Дикой Аляски». Я сделала множество заметок о морских милях, базовом жаргоне пилотов, радиочастотах, топографических картах и маршрутах полетов. И это всего лишь царапина на поверхности увлекательного мира маленьких самолетов, как пообещала Агнес.

Я кликаю на одну из множества открытых вкладок веб-браузера, чтобы показать Джоне объявления о продаже домов. В это время года их не слишком много.

– Что думаешь об Игл-Ривер?

– Игл-Ривер? – эхом отзывается Джона.

– Двадцать пять километров к северо-востоку от Анкориджа. В девятнадцати минутах езды. Там имеется аэропорт и вся необходимая инфраструктура. Даже «Волмарт». И, смотри, там есть несколько симпатичных домиков на продажу.

К моему удивлению, это оказались новые современные здания с высокими потолками, плиточными полами и столешницами из кориана – всем тем, о чем я никогда не задумывалась прежде, чем начала присматривать жилье.

– Взгляни на этот. Здесь двухместный гараж и восхитительный вид из окна кухни на горы. Или этот… – Перехожу к другому дому, через несколько улиц, и показываю Джоне фотографии.

– Какой там участок?

Прокручиваю курсор вниз, чтобы открыть детали.

– Полгектара? – смеется Джона. – Это практически ничего, детка.

Я хмурюсь.

– Но взгляни на фото. Он далеко простирается.

– А как быть с самолетами?

– Аэропорт всего в пяти минутах езды. Видишь? – Я масштабирую карту. – До него столько же, сколько отсюда ехать до «Дикой Аляски».

Джона переворачивается на спину, и его взгляд устремляется на потолочные плитки над нами.

– Мне бы хотелось иметь свой собственный аэродром.

– Что ты имеешь в виду? Частный аэропорт?

– Не-а. Просто взлетно-посадочную полосу. Гравийную дорогу на моей собственной земле с ангаром для самолетов, чтобы я мог прилетать и улетать, когда захочу, и не иметь никаких дел со всем этим дерьмом, связанным с общественными аэропортами. Чтобы никто не указывал мне, что делать.

– А такие места вообще существуют?

– На Аляске? Конечно. Если у тебя имеется достаточно земли.

Я уже заранее знаю, что ни в одном из просмотренных мной объявлений нет такого участка, которого будет достаточно для посадки самолета.

– Сколько будет стоить нечто подобное?

– В окрестностях Анкориджа? – Джона вздыхает. – Дорого.

– Ну… мы можем снять жилье и подкопить достаточную сумму, разве нет?

– Я же сказал тебе, Калла, я не хочу платить за кого-то его ипотеку, когда мы можем позволить себе приобрести свое жилье. А ты?

– Нет, но…

Саймон тоже теперь в команде «сначала аренда, а покупка – когда будешь уверена в Аляске и Джоне на все сто» по настоянию моей матери или потому, что он чувствует себя обязанным предупредить меня.

Как бы то ни было, отмахнуться от его советов куда сложнее, чем от советов мамы.

Однако в этом году мне исполняется двадцать семь. Не пора ли уже перестать позволять им так сильно влиять на мои решения?

Особенно раз у Джоны нет ни капли сомнений касательно нас.

Мне тоже не стоит сомневаться, понимаю я, потому что как у нас может все получиться, если постоянно строю запасные планы на случай, если все пойдет не так?

– Нет, думаю, я тоже за покупку. – Начинаю рассматривать альтернативные варианты. – Быть может, мы переедем в дом с участком побольше через несколько лет, после того как откроется «Йети»?

Джона бросает на меня суровый взгляд.

– Мы не станем брать это название.

– Еще посмотрим… – передразниваю я нараспев, закрывая вкладку и готовясь к тому, что сейчас Джона начнет меня раздевать. Это уже стало его привычкой: через пять минут после того, как его тело касается матраса, независимо от того, насколько длинным был его день, я оказываюсь голой.

Моя кровь заранее бурлит от предвкушения.

Но он пока не двигается.

– У Агги сегодня был очень интересный разговор с Барри.

Мне требуется мгновение, чтобы связать все воедино.

– Того фермера?

– Ага. Он хочет купить наши дома. Этот и дом Рена.

– Правда?

У них ведь и так есть хороший двухэтажный дом.

– Его бизнес процветает, и он хочет увеличить территорию для посевов.

– Это хорошо, да? Мы же боялись, что продажа займет целую вечность.

– Ему нужна только земля, Калла. Он демонтирует дома.

Мне снова требуется время, чтобы сообразить.

– Ты имеешь в виду снесет?

– Ага. – Я чувствую на себе пристальный взгляд Джоны. – Что ты об этом думаешь?

Дома, где десятилетиями жили мой отец, бабушка и дедушка, где любили друг друга мои мать и отец и где жила я; место, которое все еще носит на себе цветы, нарисованные маминой рукой почти двадцать семь лет назад. Эти два простых модульных дома в этом холодном просторе тундры – один мшисто-зеленый, а другой маслянисто-желтый, – которые ничего не значили для меня, когда я впервые увидела их, теперь ощущаются словно потерянное детство, каким-то образом обретенное заново.

А Барри Уиттамор хочет их снести?

Имею ли я право вообще расстраиваться? Ведь мы с Джоной уезжаем из Бангора, чтобы начать жизнь в другом месте.

– Честно говоря, я не знаю, что думать. А что думаешь ты?

Джона закусывает нижнюю губу в раздумье. Проходит мгновение, прежде чем он отвечает.

– Если мы переезжаем, мне здесь делать нечего. И все же… я всегда думал, что здесь будет жить какая-то другая семья.

– Точно. А Агнес? Что она думает?

Он фыркает.

– Само собой, ей эта идея не понравилась. Эта чертова женщина разъезжает в дерьмовом битом грузовике Рена с лысой резиной только потому, что ее гложет ностальгия. Однако нужды заботиться сразу о двух домах ей нет. Она сказала Барри, что он должен сдать эти дома в аренду и сделать грядки вокруг них. Он ответил, что не против. И продать дома Барри было бы разумным решением. Иначе кто знает, как долго еще мы будем продавать их. Да еще и тому, кто купит их не для сноса.

– Согласна.

Я жду, когда он продолжит, предчувствуя какое-то «но».

Джона пожимает плечами.

– Это кажется мне чем-то неправильным, понимаешь? Рена больше нет, «Дикой Аляски» тоже. А теперь не станет даже его дома. Словно память о нем стирается.

И я понимаю, что он хочет сказать. Папа говорил, что на Аляске для меня всегда будет дом, но технически теперь это неправда.

Молчание затягивается, и я слежу за борьбой на лице Джоны – его челюсть напряжена, а глаза обводят линии потолочной плитки так, будто это мой отец собственными руками выложил ее здесь. О чем он на самом деле меня спрашивает?

Возможно, он просит моего разрешения позволить кому-то перекроить историю моей семьи?

– А что бы сказал папа, если бы он был здесь?

Я ненавижу то, что не знаю этого, потому что не очень хорошо знала его.

Но Джона знал. Мой отец был для него отцом больше, чем когда-либо был им для меня.

Джона задумывается на мгновение, а затем его губы искривляет медленная улыбка.

– Он бы спросил, не его ли это карма за отказ есть брокколи и морковку. Что-то в этом роде.

И я смеюсь, потому что почти представляю, как мой отец стоит на пороге гостиной, чешет подбородок и хмурит свои обветренные брови, в раздумье произнося именно эти слова.

Улыбка Джоны становится тоскливой.

– Но потом он сказал бы нам продавать. Что это всего лишь дом. Что не нужно повторять его ошибок, связывая себя обязательствами за счет людей, которых мы любим.

Я киваю в знак согласия. Джона прав. Мой отец продал «Дикую Аляску» – пятидесятичетырехлетнее наследие нашей семьи – именно потому, что всем нам пришло время двигаться дальше. Дом рядом с нами – это просто куча стен, крыша и двести сорок четыре кряквы с нарисованными от руки сосками. Семьи Флетчер больше нет.

– Тогда вот и ответ. Эти дома нужно продать Барри.

Джона медленно кивает.

– Думаю, пришло время заняться поиском дома всерьез. Что еще тебе попадалось? – Он просматривает открытые вкладки на моем ноутбуке и замирает, хмуря брови. – Ты хочешь жить на ферме?

– Нет. Я просто подписалась на этот аккаунт, – признаюсь я, прокручивая красивую подборку фотографий.

С тех пор как я приняла решение переехать сюда, начала искать вдохновение в блогах, посвященных разным образам жизни, особенно в сельской местности.

– Девушка, которая его ведет, – дизайнер интерьеров. Она ремонтирует старый дом в Небраске вместе с мужем и ведет хронику. Мне нравится ее стиль изложения. И этот дом такой аутентичный. Это то, что я хочу – дом со своим характером.

– Он же полностью белый, – усмехается Джона.

– Неправда.

– Ну смотри: стены – белые, полы – белые… Ладно, занавески не белые… – Он ухмыляется. – Даже диван тут белый! Где они, черт возьми, сидят?

– Это чехол.

Джона качает головой, смеясь.

– Бога ради, пожалуйста, не заставляй меня жить в полностью белом доме.

– У нее интересные истории! Она занимается переработкой мусора и придерживается экологичного образа жизни. У них есть животные, и она сама выращивает все овощи, которые они едят.

Джона вскидывает бровь.

– Значит, ты все-таки хочешь жить на ферме.

– Да нет же! Я не сказала, что…

– Понятно. – Он растягивается на спине, закидывая руки за голову в издевательски расслабленной позе, и подол его рубашки задирается, обнажая подтянутые мышцы живота. – Калла Флетчер – фермерша. Я подарю тебе на день рождения большие уродливые резиновые сапоги и соломенную шляпу. И корзину для яиц. Нам стоит завести кур.

Я морщу нос.

– Куры воняют.

– И милого козленка или даже двух, – продолжает он, не обращая на меня внимания.

– Ненавижу коз.

– Что?

– Никаких коз.

Джона поворачивается ко мне и шокировано поднимает брови.

– Ты сейчас серьезно?

– Да!

– Но козы же миленькие и маленькие?

– И с жуткими горизонтальными зрачками.

– Да как ты можешь ненавидеть коз? – Джона выглядит искренне озадаченным.

– У меня есть причины. А что ты думаешь о солнечных батареях? Они работают на Аляске при таком коротком…

– Не-а. – Он мотает головой, и его голубые глаза сверкают озорством. – У тебя не выйдет, Барби. Выкладывай или я вернусь домой с десятком милых маленьких карликовых козочек для твоей фермы.

Зная Джону, он это сделает. В смысле, у нас под крыльцом живет неофициально одомашненный енот.

Я стону в голос, уже зная, чем это все обернется.

– Ладно! Когда мне было шесть, во время школьной экскурсии меня покусали козы, и с тех пор…

Мои слова заглушаются взрывом хохота Джоны.

– Тебя терроризировали козы?

Я толкаю его локтем.

– Это не смешно! – Хотя я изо всех сил стараюсь сдержать улыбку сама.

– Ладно, ладно. Ты права. – Он поднимает руки вверх в знак капитуляции. – Покажи мне свои шрамы.

– Вообще-то у меня нет никаких заметных шрамов.

– Потому что они все душевные? – спрашивает Джона с напускной серьезностью.

– Заткнись! Когда тебе шесть и тебя окружает стадо зверей, которые рвут твою одежду и грызут тебе пальцы, а потом тебя еще сшибают в свежую кучу дерьма, ты ни за что этого не забудешь! – Я демонстративно вздрагиваю, чтобы подчеркнуть свои слова.

Он трясет головой, и его смех затихает до едва заметного хихиканья.

– Иди сюда, мой маленький ненавистник коз.

Джона захлопывает мой ноутбук и отодвигает его в сторону. Его мощное тело прижимает меня к себе одним плавным движением, и его губы оказываются на моих.

Глава 7

Февраль

– Так это друг Джорджа? – спрашиваю я, зарываясь вглубь своей куртки.

Джона ведет Веронику к длинному ровному участку земли, по обе стороны которого возвышаются конусообразные вечнозеленые деревья. С одной его стороны стоят два прямоугольных здания зеленого цвета с металлическими крышами: одно побольше и второе – уменьшенная копия первого. Рядом с замерзшим озером примостился бревенчатый домик. Из его трубы, рассеиваясь в туманном небе, вьется шлейф темного дыма. В другой стороне, среди деревьев, притаились еще несколько пристроек и сараев. Это основная часть любого хозяйства на Аляске, как я узнаю в будущем, где можно укрыть все – от нарубленных дров и пропана до питьевой воды с квадроциклами и снегоходами.

– Кто, Фил? Ага. Они познакомились в военно-воздушных войсках. Я встречал его несколько раз. Отличный парень. Его жена умерла от инсульта осенью. Примерно в то же время, когда умер Рен.

– И он здесь совсем один?

Других домов у озера нет, насколько я могу судить.

– Ага. Его сын живет где-то на юге. Орегон или Айдахо, что-то в этом роде. – Джона кивает в сторону грузового отсека, на термосумку с лосятиной, которую Джордж попросил нас завезти ему по пути в пригород Анкориджа, куда мы полетели смотреть выставленные на продажу дома. – Он оценит это.

Наш самолет попадает в воздушную яму и трясется, и моя рука инстинктивно взлетает вверх, чтобы сжать предплечье Джоны. Он усмехается, легко и уверенно подмигивая мне, и заверяет, что все в порядке – с нами все будет в порядке.

И так оно и есть, с тех самых пор, как он спас меня от Рождества в одиночестве больше месяца назад, все дается нам легко. Мы плавно влились в наш прежний ритм, только уже без того некогда настойчивого облачка тревоги, которое маячило над нами в те времена, когда мы день за днем наблюдали, как ухудшается состояние моего отца, и страстно желали, чтобы у нас было побольше времени вместе.

Теперь волнение в разговорах о нашем будущем: о том, что необходимо будет сделать в доме, который мы купим, о том, что предстоит подготовить перед открытием чартерной компании, и том, в каких солнечных и теплых местах мы будем отдыхать, когда понадобится передышка от долгой темной зимы. Наши ночи полны смеха, пока лежим, запутавшись в простынях, и разговариваем, планируем и передразниваем друг друга, и мы вполне довольны жизнью.

И теперь, когда Джона официально завершил свою работу в «Аро» – прощальная вечеринка в его честь состоялась вчера, – а юристы трудятся над документами для продажи домов Барри, наша совместная жизнь движется куда быстрее, чем я того ожидала.

И это именно то, что я себе представляла, когда пыталась постичь, что такое любовь, но не могла сформулировать точного определения в своей голове.

Это оно.

Это мы.

Это тот всплеск эмоций, который я ощущаю каждый раз, когда Джона входит в комнату; то нетерпение, которое испытываю, когда его нет рядом; то, как ёкает мое сердце каждый раз, когда заставляю его смеяться.

Поддавшись порыву, наклоняюсь к Джоне и быстро целую в щеку над его недавно подстриженной бородой.

Он смотрит на меня с любопытством в глазах.

– За что это?

– За то, что ты – это ты.

Снова перевожу взгляд на приближающуюся землю. Даже выкрашенная в тот же суровый зимний белый цвет эта часть Аляски заметно отличается от той замерзшей тундры, которую мы покинули сегодня с первыми лучами солнца. Здесь дома разбросаны дальше друг от друга, но более многочисленны, а озера и реки очерчены густыми лесами вокруг своих берегов.

Джона внимательно следит за моим взглядом.

– Это часть Аляски действительно хороша.

Я любуюсь мгновение зазубренными белыми пиками гор вдалеке, еще более отчетливыми на фоне морозного голубого неба. Станут ли все эти горные хребты для меня когда-нибудь обыденностью?

– Что это за гора?

– Денали. Самая высокая в Северной Америке.

Я вздыхаю. Кажется, здесь действительно мило.

– Жалко, что она так далеко.

– Это не далеко. Она считается частью ландшафта Анкориджа.

– А как далеко отсюда сам город?

– Всего в полутора часах.

– Ты имеешь в виду, что аж в полутора часах, – поправляю я. – На машине это три часа. При хорошей погоде.

Джона пожимает плечами.

– Но и не так далеко, как Бангор.

– Не так, – соглашаюсь я.

Джона сажает Веронику на заснеженную взлетно-посадочную полосу, и лыжи легко скользят по дороге, которая, вероятно, совсем недавно была расчищена трактором, припаркованным в сторонке.

– Прекрасная линия обзора… отлично выровнена… – Голос Джоны полон восхищения.

– Держу пари, ты говоришь это про все взлетно-посадочные полосы.

Он отсоединяет гарнитуру и привычно клацает множеством тумблеров, глуша мотор самолета. Наклонившись, чтобы быстро, но крепко поцеловать меня в губы и прошептать «да ты острячка», он открывает дверь и выпрыгивает из самолета.

И когда мои собственные ботинки с хрустом опускаются на землю, резкий контраст между нагретым салоном самолета и морозом снаружи заставляет меня еще сильнее съежиться в своем пальто.

Из высокого металлического здания – ангара, понимаю я, заметив в зияющем отверстии двери красное крыло самолета, стоящего внутри, – выходит человек. Он приближается к нам осторожной и ковыляющей походкой по узкой вытоптанной дорожке. Должно быть, ему около семидесяти – лицо его огрубело от возраста, а волосы, выглядывающие из-под черной шапочки, белые как снег.

Джона спешит ему навстречу, держа сумку с мясом в руке. Вторую он протягивает, чтобы обменяться рукопожатием.

– Фил. Рад снова тебя видеть.

– Давненько не виделись, да. – Фил ухмыляется, демонстрируя отсутствующий передний зуб. Серо-голубые глаза переходят на меня, и я замечаю, что левый из них замутнен. – А это хозяйка?

– Еще не официально, но да.

И мое сердце поет от ответа Джоны, от всех обещаний и намерений, заложенных в нем, – несмотря на то, что мы еще не обсуждали женитьбу – сказанных без колебаний или страха, в типичной для него прямолинейной манере. Я так презирала эту его черту, когда впервые встретила его и когда он так нагло высказал мне все, что обо мне думает в не самых блестящих выражениях. Но теперь уже не уверена, что смогла бы без нее. Когда тебе не нужно беспокоиться о том, что тебе что-то недоговаривают, доверять людям становится легко.

Джона протягивает руку назад, чтобы подозвать меня.

– Это Калла. Дочь Рена Флетчера.

– Жаль было узнать о твоем отце. Очень жаль. Он ушел слишком рано.

– Спасибо, – говорю я и поспешно добавляю: – Джона рассказал мне и о вашей жене. Примите мои соболезнования.

Его губы поджимаются, и он отрывисто кивает мне в знак признания, словно на большее не способен.

И это чувство знакомо мне слишком хорошо.

Фил замечает термосумку в руках Джоны.

– Джордж упоминал, что передаст кое-что со своей охоты.

Джона похлопывает ладонью по жесткому ящику.

– Это отличная вырезка.

– Да, он уже хвастался. – Фил хохочет, и этот смех напоминает мне звук старого автомобильного двигателя, с трудом пытающегося завестись. – Что ж, пошли. Почему бы мне не устроить вам экскурсию, если хотите, а сумку в дом мы забросим после?

– Мы с радостью. Правда, детка?

Глаза Джоны сияют любопытством, оглядывая окрестности, а затем останавливаются на мне, и его губ касается странная оживленная улыбка.

Я не могу удержаться от ответной улыбки и придвигаюсь к нему, чтобы прошептать:

– У тебя прямо-таки стояк на дом этого парня, а?

Джона обхватывает меня рукой за талию и крепко притягивает к себе.

– Да я сейчас кончу в штаны.

* * *

– Мы с Колетт купили это место в 80-х. Весной 85-го, кажется. – Фил останавливается перед кухонной раковиной, задумчиво почесывая подбородок. – Точно, это был мой сороковой день рождения. Мы приехали сюда, чтобы порыбачить на реке. Если вам нравится рыбалка, то у нас одно из самых лучших мест для нее. К западу от нас целая система рек. Летом народ приезжает толпами.

В общем, мы влюбились в эту местность. Помню, я думал, что уже на полпути к смерти, и мне очень нужно было сделать какой-то большой шаг. Так что мы купили эту землю. Почти сорок гектаров земли, предостаточно для полноценной жизни. Давненько это было. – Он пренебрежительно машет рукой в сторону территории за домом. – В это время года нужны снегоступы, чтобы передвигаться.

– Еще ни разу не ходила на снегоступах, – признаюсь я.

И я понятия не имею, сколько это – сорок гектаров, но подозреваю, что на пеший обход участка уйдут целые часы. После осмотра ангара и мастерской мы забрались в красный ржавый пикап Фила и поехали к дому на нем, поскольку расстояние было слишком уж непомерным для старых ног Фила.

Фил с любопытством смотрит на меня.

– Раз уж ты об этом упомянула, то ты не похожа на местную.

– Я родилась на Аляске, но большую часть жизни прожила в Торонто.

– А, из городских. – Он протягивает Джоне бутылку виски, взятую со стойки. – Пить хочешь?

Джона отрицательно мотает головой.

– Лучше не стоит. Мне еще лететь.

Фил дразняще машет бутылкой в мою сторону.

– Ну а тебе-то самолетом не нужно управлять.

Я стараюсь не выдать выражением лица своих эмоций. Сейчас едва полдень, а Фил уже схватился за бутылку. Рядом с ним стоит стакан, и я не могу сказать, вчерашний ли он или им пользовались уже сегодня. Какова его жизнь здесь в одиночестве? Может быть, я бы тоже начала пить.

– Спасибо, но у нас впереди долгий день. Хотя стакан воды не помешал бы.

– Конечно, думаю, где-то здесь у нас найдется бутылка, еще с тех времен, когда здесь был наш сын.

Фил подходит к холодильнику и достает оттуда пластиковую бутылку, и каждое его движение напоминает о его возрасте. От меня не ускользает то, что он постоянно говорит во множественном числе – «нас» и «наш», – словно его покойная жена все еще где-то здесь. Наверное, чтобы привыкнуть к статусу вдовца после пятидесяти лет брака, требуется время. Или Фил просто не хочет мириться с мыслью, что ее больше нет с ним.

Я вежливо улыбаюсь, принимая воду.

– У меня хороший большой огород. Примерно сотка. Достаточно большой, чтобы сделать заготовки на зиму, и все огорожено и подключено к электричеству, чтобы отгонять живность во время выращивания. Вы что-нибудь выращиваете? – Задавая этот вопрос, Фил смотрит прямо на меня.

– Нет, этим занималась моя мать.

Хотя она сама не раз охотно признавалась, что получает куда больше удовольствия от своих кустов роз и сирени, чем от морковки с кукурузой.

– Ну, любой человек может стать садоводом, если будет достаточно долго возиться с землей, – отмахивается Фил. – Еще есть загоны, где мы держали скотину.

– Твоя ферма, Барби, – бормочет Джона, получая мое едва заметное закатывание глаз в ответ.

– Конечно, кроме нескольких кур, которые несут яйца по утрам, больше никого не осталось. Ну и Зика. – Фил с грохотом ставит стакан на стол и наполняет его виски до половины. – Этот старый козел не что иное, как заноза в моей заднице. Он терпеть не может мужиков. Бесполезен, поскольку Колетт с нами больше нет. Он повсюду таскался за ней следом.

Лицо Джоны расплывается в ухмылке.

– Кто бы мог подумать? Калла просто обожает коз.

– Так сколько лет этому дому? – спрашиваю я, предупреждающе зыркая на Джону.

Мой взгляд скользит по деревянному убранству домика, намеренно избегая огромной лосиной головы, наблюдающей за нами со своего места между двумя большими окнами. По бокам от камина висят оленьи головы. На стене напротив – черная меховая шкура, отороченная красным войлоком, и я могу только предполагать, что когда-то это был медведь, поскольку головы к ней не прилагается.

Я никогда не возьму в толк, зачем люди окружают себя теми, кого они убили.

– Дайте подумать… Старые владельцы начали строительство лет за десять до нас. У них настали тяжелые времена, и им пришлось продать дом еще до того, как его закончили. Так что, я полагаю, ему… – Фил прищуривается в раздумье. – Почти сорок пять лет? Кое-что обновили тут. И полностью переделали подвальное помещение. Весь этот камень положили мы. Колетт думала, что это будет красиво. Разбавит дерево.

– Она была права. Так и есть.

Бревенчатый дом построен на небольшом склоне, что позволило сделать в подвальном помещении несколько больших окон. Внешняя отделка облицована камнем, выгодно сочетающимся с камином.

– Конечно, кое-что придется переделать. Отделку и шкафы. А в ванной не помешали бы новые смесители, и нужно покрасить стены. – Фил отпивает виски, морщась от первого глотка. – Ну, знаете, все то, чем ты говоришь, что займешься, когда у тебя будут свободные выходные, а потом не успеваешь оглянуться, как проходит тридцать пять лет, твой ребенок уезжает из дома, жена умирает, а ты все еще смотришь на загрунтованный гипсокартон.

В его голосе звучит тоска.

И я надеюсь, что мне удается скрыть жалость на своем лице, когда произношу:

– У вас чудесный дом.

В деревенском, перегруженном стиле, с устаревшим и захламленным интерьером, но все же он уютный. Даже несмотря на всех этих мертвых животных, наблюдающих за мной.

Может, Фил и живет здесь один – об этом красноречиво свидетельствуют грязная посуда и пустые упаковки из-под готовых замороженных продуктов, валяющиеся на столе, одежда, раскиданная почти на каждом предмете мебели, паутина, свисающая с люстры, словно мишура, – но здесь все еще сохранилось присутствие его покойной жены. Магниты в виде цветочков на дверце холодильника, удерживающие фотографии их внуков, плещущихся в озере. Календарь, висящий на стене, открыт на сентябре, где аккуратным женским почерком отмечены несколько встреч, день рождения и годовщина. Над порогом прихожей, длинного узкого коридора с дюжиной крючков, на которых висит все подряд – от легкого свитера до болотных сапог, – прикреплена деревянная табличка «Боже, благослови этот дом на Аляске», расписанная вручную фиолетовыми полевыми цветами. И полагаю, что все эти бледно-голубые и сиреневые вещи когда-то принадлежат самой Колетт.

– Эти бревна все были вытесаны вручную, – произносит Фил, и его брови изгибаются дугой, будто он делится невероятно шокирующим секретом. – Колетт настаивала, что если у меня есть ангар для моих игрушек, то у нее должен быть свой бревенчатый домик у озера с большим камином, где она сможет проводить холодные зимние дни. С этим не поспоришь. – Его мутный взгляд устремляется на двускатный потолок двухэтажной гостиной, куда поднимается дымоход большого каменного очага. Длинный деревянный пол покрывает дешевый изношенный ковер цвета зеленого мха. – С этим местом связано много хороших воспоминаний. В любом случае мои ангар и мастерская появились только через пятнадцать лет после дома.

– Они выглядят добротно построенными, – замечает Джона тем же оценивающим тоном, который не покидает его голос с тех самых пор, как мы приземлились.

– О, так и есть. Ангар нуждается в небольшом ремонте. Обычная профилактика, которой никак не избежать. Но такого, как здесь, вы больше не найдете нигде в округе. Старая постройка, скажу я вам.

Джона согласно кивает.

– Я летел над этими парнями, как муха над лосиным дерьмом.

Прячу свою кривую улыбку за глотком воды.

– Джона восхищается вашим ангаром с тех пор, как мы приземлились. – Я бросаю на него язвительный взгляд. Конечно, это больше походило на то, что Джона прогуливался в мороз с эрекцией на гигантский металлический сарай, но все же.

– Уж надеюсь. Джордж клялся, что ты оценишь. – Фил делает еще один большой глоток виски. – Вот почему я лучше продам участок тебе, а не той парочке из Хомера. Так когда у вас будут деньги, чтобы выкупить его?

Глава 8

– Я буду бургер из бизона и разливной светлый эль. – Джона складывает меню и передает его обратно Крису. – А Калла возьмет нож для стейка, чтобы перерезать им мою яремную вену.

Кустистые брови Криса изгибаются дугой, когда он смотрит на меня, и его глаза сияют смесью восторга и любопытства.

– Полагаю, он это заслужил?

– В супе с луком-пореем есть молочные продукты? У меня пищевая аллергия. – Заставляю себя улыбнуться. Злюсь, но при этом голодна.

– Позволь мне уточнить. Я вернусь через минуту. И принесу подставки, чтобы стол не шатался. – Крис забирает у меня меню. – И нож, чтобы пырнуть Джону.

Он уходит, все еще смеясь от своей шутки. Это мило.

Я снова устремляю жесткий взгляд на человека, сидящего напротив меня.

Джона откидывается назад, и стул скрипит от тяжести его немаленькой фигуры. Он смотрит на меня расчетливым взглядом – таким, который говорит мне, что в этот самый момент Джона прикидывает, как именно собирается убедить меня согласиться на эту его бредовую идею – поселиться в лесу посреди пустоши.

– Ты должна признать, что это идеальный вариант для нас.

– Для нас? Нет. Не для нас. Для тебя.

– Ты же хотела дом с характером. А что может быть более аутентичным, чем бревенчатый дом с прекрасным видом на Денали?

– Посреди глуши, – напоминаю ему я.

– Трапперс Кроссинг – это не глушь. Оттуда до Уасиллы всего двадцать пять минут пути. Там проживает десять тысяч человек и есть все, что тебе требуется. Даже «Волмарт».

– Ты думаешь, что «Волмарт» – это все, что мне нужно?

Джона вскидывает руки.

– Черт побери, я не знаю. Это ты все время говоришь о «Волмарте». – Его взгляд внимательно изучает стену позади меня, как будто где-то там, за деревянными панелями скрывается аргумент, который сможет меня переубедить. – Мари, например, живет в Уасилле.

– Ага, твоя суперблизкая подруга, которая тайно в тебя влюблена. Еще лучше, – бормочу я, хотя и не испытываю враждебности.

Когда познакомилась с той симпатичной ветеринаршей, сразу после того, как мы с Джоной впервые поцеловались, я просто сгорала от ревности. Любому было понятно, что она рассчитывает, что их дружба станет ступенькой к чему-то большему. Джона сам как-то признался, что они целовались один раз. А еще он сказал, что не может дать ей того, чего она хочет.

Я видела Мари всего дважды – второй раз на похоронах моего отца, – и, кажется, тогда она отступила на шаг назад, будто пытаясь соблюсти невидимую границу, проведенную между ней и Джоной, когда появилась я. В любом случае у меня нет проблем с Мари, но это совсем не то, что убедит меня в покупке дома Фила.

Джона закатывает глаза.

– Она не влюблена в меня.

– Мы же остановились на Анкоридже, – напоминаю я ему.

– Нет. Мы остановились на окрестностях Анкориджа. Это чертовски ближе к Анкориджу, чем Бангор. – Он складывает руки на столе перед собой. – Да ладно тебе, Калла… Ты ведь это несерьезно, когда говоришь о переезде в пригород? Ты хочешь обычный дом с крошечным двориком и людьми с обеих его сторон, заглядывающими в твои окна по ночам? Дом без характера?

Вздыхаю с отчаянием. Джона использует мои слова против меня. И, я не хочу этого признавать, эффективно.

– Как я буду летать? Где мне держать свои самолеты?

– В аэропорту, как и все нормальные люди. Как мой отец.

Он медлит, закусив нижнюю губу. Если бы я не была так раздражена, то, вероятно, этот тонкий маневр взбудоражил бы мою кровь.

– Это не новость для тебя, Калла. Я уже упоминал, что хочу свой аэродром. И не раз. – Джона добавляет уже более мягко: – Помнишь, той ночью, когда я посадил тот маленький игрушечный самолетик на твою…

– Это было всего один раз! – прерываю я, краснея, и бросаю взгляд на соседний столик, чтобы убедиться, что сидящая там семья не подслушивает нас. – Я думала, это случится «когда-нибудь», лет через пять или десять. Не сейчас.

– Я тоже так думал. Но зачем ждать пять или десять лет, если мы нашли идеальный вариант прямо сейчас?

– Ты даже не понимаешь, почему я злюсь, да?

– Потому что ты, и правда, хочешь жить в пригороде? – переспрашивает он.

Я одариваю его безучастным взглядом.

– Когда ты узнал, что Фил продает свой дом?

Бородатая челюсть Джоны каменеет.

– Возможно, Джордж что-то говорил мне об этом на прошлой неделе, – признается он.

– Тогда почему ты ничего не сказал мне на прошлой неделе? И не говори, что у тебя не было возможности. Мы разговариваем о переезде каждый день весь последний месяц.

Джона тяжело вздыхает.

– Потому что я знал, что ты достанешь свою чертову карту и решишь, что это слишком далеко для нас, даже не послушав.

– И вместо этого ты обманом заставил меня полететь туда. Ты мне солгал.

– Это не было ложью. – Теперь наступает очередь Джоны украдкой бросить взгляд на соседнюю семью, но они, похоже, поглощены своим собственным разговором. Тем не менее он понижает голос. – Джордж попросил меня завезти Филу мясо, если мы соберемся посмотреть его дом.

– И что? Неужели ты думал, что я войду в бревенчатый домик посреди леса с головами животных, развешенными по всем стенам, и сразу же решу там поселиться?

– Честно? Да, я так думал.

Я разражаюсь недоверчивым смехом.

– Что? Ты сама сказала, что там красиво – горы, озеро и все такое.

– Да. Чтобы пожить временно.

– Это не так уж и далеко от цивилизации, Калла. Дом полностью оборудован для жизни. Колодец с водой, водопровод, отопление – там есть все. Анкоридж находится в считаных минутах езды оттуда. В Трапперс Кроссинг много домов. Это крупный туристический район. – Он хмурит лоб, и маленький белый шрам от авиакатастрофы, случившейся прошлым летом, плавно опускается в образовавшуюся расщелину.

– Мне не нравятся подобные сюрпризы.

Не такие, которые влияют на всю оставшуюся жизнь.

– Ты не можешь винить меня за попытку.

Может, и нет. Но дело ведь не в этом.

– Мы должны быть заодно, Джона. – Внезапно я понимаю, что повторяю слова Агнес. – Не надо манипулировать мной, чтобы получить то, что хочешь.

– Я и не пытался манипулировать тобой, – говорит он так, словно его совесть переоценивает это заявление, пока тот его делает.

– Может быть, не намеренно, но ты это сделал. И это на тебя не похоже. Ты всегда был открытым и честным. Говорил все, что думаешь. Это я и люблю в тебе. – Разве я недавно не размышляла о том, как сильно мне нравится в нем это качество? – А это коварство? Это не ты.

Поэтому так и не разгадала его план, который, оглядываясь назад, я, идиотка, просто не заметила.

Губы Джоны сжимаются.

– Мне жаль. Наверное, я просто увлекся тем, как идеально подошло это место. Возложил слишком много надежд на то, что ты влюбишься в него, когда увидишь. Фил должен был молчать, пока я не удостоверюсь в этом. – Он берет пакетик соли в руки и отбрасывает его в сторону. – Надеялся, что ты разглядишь в нем потенциал. Или хотя бы выслушаешь меня, прежде чем отвергнуть эту затею.

На нас опускается неприятная тишина, и разочарование Джоны в ней почти осязаемо.

Мной сразу же овладевает желание нарушить ее – решить проблему. Интересно, пожалею ли я об этом?

– Ладно.

Взгляд Джоны устремляется на меня.

– Я выслушаю тебя, прежде чем отбросить эту идею.

И уже после – отброшу.

Он делает глубокий вдох, его поведение заметно меняется от крайнего разочарования к кипящему возбуждению, пока Джона думает, с чего начать.

– Это место подходит прямо «под ключ» для нашего чартерного бизнеса. То есть нам все равно придется подавать заявку на получение лицензии на эксплуатацию, если мы берем клиентов на борт нашей собственности, но нам не придется платить за пользование посадочной полосой, арендную плату и прочее дерьмо, чтобы я мог летать. Мне не придется привлекать рабочих для строительства взлетно-посадочной полосы и ангара и заниматься прочим головняком, связанным с этим, потому что все уже готово. Подвальное помещение с отдельным выходом – это идеальное место для офиса, так что я всегда буду рядом, когда не в небе. Нам не придется целыми днями торчать в каком-то дерьмовом трейлере в аэропорту.

От рассвета до заката, как часто жаловалась моя мама. Его никогда не было рядом, говорила она.

– И это хороший дом. Добротно построенный, с характером.

– Старый. И незаконченный. И деревянный, – парирую я.

С тремя крошечными спальнями и только одной ванной на втором этаже.

– Нет ничего, что нельзя было бы доделать и поменять.

– Или снести.

– Почему бы и нет? – Он пожимает плечами. – Если кто и может сделать что-то красивым, так это ты. Помнишь? – Джона жестом указывает на свою бороду, и я с трудом сдерживаю улыбку. Как же он меня бесит.

Джона наклоняется ко мне и почти заговорщически шепчет.

– И этот лот полностью укомплектован. Фил сказал, что все это ему больше не нужно. Он переезжает жить к сыну. Все, что там есть, отходит вместе с участком. Все, Калла. Старый пикап, трактор, снегоходы, квадроциклы. Он даже отдает свой самолет, если он мне нужен. Его нужно немного отремонтировать, конечно, но с его слабым зрением Фил больше не может летать.

Лицо Джоны на мгновение искажает гримаса при мысли об этом, но затем оно выравнивается.

– И да, там немного тише, чем ты ожидала, но все, что находится за пределами большого города, будет казаться несколько отдаленным. Но это не Бангор. До Анкориджа проложено отличное шоссе и множество асфальтированных дорог. Как только у тебя будут водительские права, ездить туда за всем необходимым, чего нельзя будет достать поблизости, не составит труда. Но, уверяю, в Уасилле есть все.

Я откидываюсь на спинку стула и слушаю, как Джона перечисляет все преимущества этого места, в том числе упоминает охотников, которые уже договорились с ним на осенний сезон (они куда охотнее полетят в Анкоридж, нежели в Бангор); туристов, которые толпами и ежедневно посещают этот район ради полетов над горным хребтом Денали, и не могу удержаться, чтобы не кивнуть вместе с ним – Джона приводит хорошие аргументы.

И наличие готового места, где он легко получает доступ к своим самолетам, – идеальный вариант. Я бы и сама предпочла вставать с постели и спускаться в наш «офис» всего два этажа, а не выходить на мороз каждое утро.

Кажется, я никогда не видела Джону таким взволнованным прежде. Он определенно не испытывал такого энтузиазма по отношению ни к одному из других перспективных вариантов, что я выдвигала на рассмотрение.

Может быть, он прав. Может, это действительно идеальный вариант для нас обоих.

Я чувствую, как моя решимость начинает давать трещину.

– Ты должен был рассказать мне о нем до того, как мы туда полетели, Джона.

– Ты права. Мне правда жаль. – Его светло-голубые глаза полны искренности. Он протягивает руку через стол, чтобы взять мою, и я чувствую прикосновение его шершавых мозолей, которые он получил, рубя дрова и чистя снег. – Но для нас это хороший вариант, Калла. Я бы не стал настаивать на нем, если бы так не думал. Лучший. В нем есть то, что устроит нас обоих.

И мы заодно, а значит, компромисс необходим, напоминаю я себе.

По правде говоря, я пыталась представить Джону – парня, который сажает самолеты на горы и ледники, – чувствующим себя комфортно на застроенной городской улице, полной домов и микроавтобусов, и мне удавалось это с трудом. Я переживала, что мы можем выбрать не тот дом, не тот район и что он пожалеет, что покинул Бангор ради меня. Я ведь здесь не единственный человек, который отказывается от того, что знает и любит. Мне нужно думать и о потребностях Джоны, а сейчас он тонко намекает мне – что так не похоже на него и чего я не заметила сразу – на то, что сделает его счастливым.

Полтора часа на машине до Анкориджа.

Двадцать пять минут – и ты среди десяти тысячи человек. В «Волмарте». Я тратила столько же на дорогу до работы каждый день в течение четырех лет, напоминаю я себе.

– Агги считает, что это хороший вариант.

– Так ты уже поговорил об этом с Агнес.

И все же я не раздражена этим фактом. Если кто и умеет слушать, не осуждая и не уговаривая, так это она.

– Хотел убедиться, что не брежу. Это она мне сказала, что я не должен сваливать все на тебя. – Джона виновато улыбается.

– Сколько хочет Фил? – За всю эту землю, ангар и бревенчатый дом, в котором есть свой шарм. – Это не может стоить дешево.

Он кивает.

– Вдвое больше, чем мы планировали потратить. И Фил хочет переехать как можно быстрее. До конца зимы.

Я медленно выдыхаю.

– Если Фил не хочет ждать, нам придется попытаться оформить ипотеку.

Джона был категорически против ипотеки, и, честно говоря, это может быть вообще не вариантом, учитывая наш нынешний статус занятости.

Он еще раз согласно кивает.

– У нас нет на это времени. Фил продаст дом другой паре. Но я все подсчитал, и мы сможем его себе позволить. Деньги, которые я получил за продажу Джагхеда «Аро», продажа дома и мои сбережения за последние десять лет с лихвой покроют расходы.

– Я не смогу отдать тебе свою половину до марта или апреля. Или даже позже.

Мне еще только предстоит пройти все эти бюрократические процессы, прежде чем я получу наследство.

– Кстати об этом. – Брови Джоны нахмуриваются. – Земля и ангар составляют как минимум половину стоимости всей суммы, поэтому я хотел бы покрыть все это плюс половину дома…

– Что? – Я бросаю на него суровый взгляд. – Нет.

– Да брось, Калла. Рен оставил тебе эти деньги, чтобы ты могла устроить свою жизнь. Ты можешь вложить их во что-нибудь.

– Я и вкладываю. – Тоже хмурюсь. – В нас.

Он трясет головой.

– Я в курсе, за сколько Рен продал «Дикую Аляску» «Аро», и не хочу, чтобы ты или еще кто-то решил, что я тебя использую.

– С каких пор тебя волнует, что скажут другие? – произношу я на повышенных тонах и с нескрываемым раздражением в голосе.

– Меня волнует, что скажут Сьюзан и Саймон, – отвечает Джона.

Неужели моя мать что-то сказала ему? Мысленно делаю пометку поговорить с ней.

– Единственное, что их волнует, чтобы я не растранжирила все и не осталась ни с чем.

Джона упрям и ведет себя как самовлюбленный придурок.

Однако на этот раз я одержала верх.

– Мы же заодно. Это наш совместный дом и наша совместная жизнь, в том числе и наша чартерная компания. Не вижу никаких причин, почему не должна оплачивать половину. – Стараюсь говорить медленно и четко. – Я соглашусь на покупку только в том случае, если мы будем заодно, во всем. Так что пятьдесят на пятьдесят.

Джона открывает рот, чтобы ответить, но затем закрывает его, словно бы обдумывая то, что собирался произнести.

– Так… значит, ты согласна на покупку?

Нарочито вздыхаю.

– Я сказала, что согласна подумать над этим.

Может быть, мне также стоит подумать о психиатрической помощи, потому что поверить не могу, что подшучиваю над брутальным йети.

– Эй, Джона! – кричит Крис из-за барной стойки, прижимая телефонную трубку к уху. – Ты все еще планируешь сегодня съездить в Трапперс Кроссинг на грузовике Андреа?

– Э-э-э… – Джона с надеждой смотрит на меня.

Чувствую, как на лице появляется недоуменная гримаса.

– Невероятно! Они тоже в курсе? Это заговор!

Он робко пожимает плечами.

– Нам в любом случае понадобился бы их грузовик, чтобы посмотреть другие предложения. Я подумал, что мы могли бы съездить и осмотреться, пока здесь. Послушать твое мнение.

Откидываюсь на спинку стула и глубоко выдыхаю.

Медленно расцветающая хитрая ухмылка на лице Джоны говорит мне, что он уже считает себя победителем. Мотаю головой в ответ на его самонадеянность.

– У меня есть условия!

Его глаза настороженно сужаются.

– Например?

– Озвучу тебе их, когда придумаю. Кстати, обсуждению они не подлежат. – И тут меня осеняет. – Но сейчас… я скажу только одно. – Поднимаю пальцы вверх для усиления значимости сказанного и перегибаюсь к нему через стол, чтобы насмешливо-чарующее протянуть: «Йети».

Джона корчит гримасу, и я улавливаю сказанные им шепотом слова:

– Вот дерьмо.

На моих губах появляется мстительная улыбка.

* * *

Руки Джоны крепко лежат на руле пикапа Андреа, пока мы плавно притормаживаем на обледенелой дороге. Собственности Фила отсюда не видно. Подъездная дорога представляет собой длинную линию, огибающую деревья – ели с обвисшими под тяжестью снега ветками и облетевшие лиственные деревья, стоящие одной сплошной естественной стеной.

Но то, на чем сосредоточено мое внимание, находится впереди нас – бескрайняя белая пустыня, зубчатые вершины, уходящие высоко в сумрачное небо, и сиреневый оттенок последних мгновений солнца, ласкающего нависшую гору перед наступлением ночи.

Никогда, даже в своих самых смелых мечтах, я не думала, что буду жить в месте с таким видом. И мы сможем наслаждаться им каждый день.

– Ты так ничего и не сказала. – Чувствую, как Джона изучает мой профиль, и слышу беспокойство в его голосе. – Поделись, о чем ты думаешь.

Думаю о том, что… Трапперс Кроссинг спит, но он не мертв. Я наблюдала, как мы ехали по главной дороге – назвать асфальтированное двухполосное шоссе с горсткой магазинов и служб по обеим сторонам главной улицей было бы ошибкой, – и видела там признаки жизни. Мужчину в зимней одежде, бодро выгуливающего своего золотистого ретривера среди деревьев, усеивающих участок; троих маленьких детей, смеющихся, пока они выпрыгивали из яркого автобуса, ловко переделанного в бургерную; десятки машин, огибающих крутые, наваленные снегоуборочной техникой снежные насыпи на парковке маленького продуктового магазина. Лесопилку, хозяйственный магазин.

Он напомнил мне городки Северного Онтарио, через которые я ездила к коттеджам, – тихие функциональные поселения, процветающие благодаря туризму, с живущими тут людьми, кое-кто из которых родился и вырос здесь, в то время как другие сбежали сюда откуда-то. Это такое место, где невольно задаешься вопросом, чем занимаются здесь люди целыми днями и на что похожи их пятничные вечера.

Чтобы увидеть большую часть того, что может предложить Трапперс Кроссинг, много времени не потребовалось. Джона сориентировался в городе, и мы взглянули на общественный центр, библиотеку и одноэтажный медицинский центр, где можно получить помощь при незначительном недомогании. Ничего похожего на городскую инфраструктуру тут и в помине нет. Это просто дороги, проходящие через кажущийся бесконечным лес, с разбросанными домами.

Но потом, когда мы проезжали мимо маленького квадратного здания начальной школы, Джона положил свою ладонь мне на бедро и легонько сжал его. В моей голове пронеслось воспоминание о том, как он держал на руках пухлого малыша на прощальной вечеринке Шэрон и Макса, и мои мысли внезапно перескочили со всего того, чем не является Трапперс Кроссинг, на то, чем он мог бы стать, если я приму его.

Если я дам этой мечте Джоны шанс.

Шанс нашей жизни с Джоной тут. Должна признать, бревенчатый домик в лесу с видом на миллион баксов сразу обретает большее очарование, особенно когда я делю его с этим человеком. В голову лезут мысли о домике Джорджа и Бобби с его рождественскими украшениями и гирляндами. Встречать Рождество здесь будет просто чудесно.

Я встречаюсь взглядом с голубыми глазами Джоны и вижу в них озабоченность. Надежду. Кажется, он даже затаил дыхание.

– Нам нужно будет сделать рекламную вывеску. Вон там. – Указываю на скученные березы. – И это должна быть не одна из тех уродливых вывесок, похожих на рекламные щиты, которые я вижу тут повсюду.

Чаще всего это просто гофрированные листы пластика с выцветшими печатными буквами, указывающие часы работы и вид товара.

Джона выпускает воздух из легких с тяжелым вздохом.

– Можешь вывесить тут все, что, черт возьми, захочешь. Ты все равно лучше меня разбираешься в этом.

– Подожди, а как здесь с сотовой связью? Потому что я не смогу жить без элементарного…

– Неподалеку стоит вышка. Здесь четыре деления сигнала.

Теперь приходит моя очередь вздохнуть с облегчением, хотя это далеко не весь список.

– И ты не будешь постоянно уезжать на весь день и бросать меня здесь одну на произвол судьбы?

– Теперь я сам составляю свое расписание. Можешь летать вместе со мной. Как в старые добрые времена.

– И никаких полетов с ночевками. Я не собираюсь проводить ночи в одиночестве.

– Поверь, мне больше ничего так не хочется, кроме как быть в постели рядом с тобой каждую ночь.

– И тебе нужно чаще сажать меня за руль, чтобы я как можно скорее получила права.

– Отлично, потому что я уже устал возить твою задницу туда-сюда.

– Оформлением буду заниматься я. Наш дом не будет одной из тех мрачных бревенчатых избушек с мертвыми животными и оружием, развешанным по всем стенам.

Джона поднимает руки вверх в знак капитуляции.

– Ты можешь даже перекрасить все это чертово место в белый цвет, если захочешь, Калла.

Нахмуриваю брови.

– Серьезно?

– Я имею в виду, что это будет ужасная идея, и Фил наверняка вернется сюда и пристрелит нас обоих, если узнает, но мне наплевать. – Он ухмыляется. – Только не злись на меня, когда я буду все пачкать.

– Ладно, может, перекрашу всего одну комнату в белый, – насмешливо обещаю я.

Он подносит мою руку ко рту и целует костяшки пальцев.

– Все, что угодно, если ты будешь счастлива.

Я видела такое выражение на его лице только один раз – когда мы стояли в аэропорту и я сказала, что перееду на Аляску ради него.

– Меня делает счастливой то, что счастлив ты, – искренне отвечаю я.

– Ну тогда… ты только что сделала меня самым счастливым парнем на земле. Боже, я так тебя люблю.

Он нежно притягивает меня к себе и захватывает губы в глубоком поцелуе. Поцелуе, который мгновенно вызывает желание в моем теле. Поцелуе, который заставляет меня отстегнуть ремень безопасности и придвинуться к Джоне ближе, чтобы с готовностью осквернить грузовик Криса и Андреа на обочине этой пустынной дороги и заставить его окна запотеть.

Когда моя ладонь прижимается к ширинке Джоны, он отстраняется. Его дыхание звучит прерывисто.

– Ты ведь понимаешь, что это значит, да? – Его лоб прижимается к моему. – Это большая ответственность.

– Я переехала на Аляску ради тебя, разве нет?

Разве я уже не взяла на себя ответственность?

– Черт возьми! – выдыхает Джона. – Может, поедем и скажем Филу, что мы согласны, прямо сейчас?

Я улучаю момент для успокаивающего вдоха и смотрю на длинную дорогу впереди нас.

– Думаешь, он достаточно трезв, чтобы вести этот разговор?

С момента нашего первого визита к нему прошло уже несколько часов. Это много для старика, живущего в лесу, и его бутылки виски.

– Давай выясним.

Заведя старый грузовик Андреа, Джона выруливает на дорогу, ведущую к дому Фила. Точнее, нашего дома в ближайшем будущем. У меня в животе внезапно поднимается нервная дрожь.

И всю дорогу туда моя рука крепко сжимает руку Джоны.

Глава 9

Март

– Клянусь, я правда хочу приехать, но не думаю, что мы можем себе это позволить в этом году со всеми этими счетами! К тому же нам придется лететь в чертову Коста-Рику. На свадьбу его сестры. Кто вообще заставляет свою семью выкладывать тысячи долларов, чтобы попасть на свадьбу?

Я улыбаюсь, вспоминая времена, когда Диана мечтала, как чудесно было бы сыграть выездную свадьбу где-нибудь. Однако сейчас не время напоминать ей об этом.

– Давай я оплачу ваши билеты?

С тех пор как в январе этого года Диана переехала со своим парнем в однокомнатную квартирку в Либерти-Виллидж по непомерно высокой цене и решила, что хочет учиться на юридическом факультете, она постоянно жалуется на нехватку денег. А может быть, я замечаю это лишь потому, что для меня деньги скоро перестанут быть проблемой.

– Это очень щедро с твоей стороны, Калла, но ты же знаешь Аарона… Он ни за что на это не согласится.

А еще, не дай бог, Диана проведет несколько дней вдали от него, если решит приехать сюда одна.

– Уверена, мы что-нибудь придумаем. Когда приезжают твои родители?

– Я не знаю. Мама говорила что-то о конце июня, на мой день рождения, но магазин всегда так занят из-за свадеб, что, вероятно, не получится.

– Я уверена, она разберется. И я тоже. Обещаю! Если не в этом году, то в следующем точно, – звучит в моем ухе раскаивающийся голос Дианы.

– Не могу дождаться.

С тех пор, как я обняла свою лучшую подругу на прощание – то эмоциональное прощание накануне моего отлета сюда, – прошло два с половиной месяца. Хотя мы все еще продолжаем переписываться, словно живем в одном и том же городе, груз пропущенных еженедельных встреч и веселья остается где-то на заднем плане, под всем этим шквалом активности, связанной с моим переездом, и в редких случаях, когда я слышу голос Ди, этот груз напоминает о себе.

– Знаю! Боже, Аарон не перестает говорить об Аляске с тех пор, как я упомянула о ней. Я жалею, что вообще сказала ему.

– Нет, не жалеешь.

– Не жалею, – соглашается Диана, и я чувствую улыбку в ее голосе. – Наш личный пилот и собственная взлетно-посадочная полоса! И Джона отвезет нас на самолете, куда мы скажем, так?

Я смеюсь, представляя себе выражение лица Джоны, когда он узнает, что ему придется играть роль личного пилота моей подруги. Если он думал, что это я не вписываюсь на Аляске, то пусть дождется Диану.

– Калла! Ты готова? – доносится глубокий голос Джоны из кухни моего отца.

– Почти! – кричу я в ответ, проводя кончиком пальца по тускло-розовому краю маминого рисунка лилий каллы на стене.

На следующей неделе Агнес закрасит их белой краской к приезду нового арендатора. Она продала дом Барри с условием, что нескольких следующих лет он будет сдавать его в аренду. Хотя не знаю, насколько это условие окажется весомым в суде, ведь для Агнес достаточно простого рукопожатия и дружеской соседской договоренности.

Для новых грядок прилегающей земли более чем достаточно. Агнес даже сама нашла Барри его арендатора – недавно переехавшего сюда пилота «Аро» – и согласилась взять на себя хлопоты с покраской и уборкой дома. Мы с Джоной предлагали помощь, но она улыбнулась, покачала головой и сказала, что у нас и так достаточно забот, так что здесь справится сама.

Весь последний месяц мы сортировали, выбрасывали и паковали вещи в доме Джоны. Большую часть мебели оставили. Она не стоит того, чтобы переправлять ее в Трапперс Кроссинг. Мы берем только одежду и личные вещи, а также несколько сентиментальных мелочей, в частности впечатляющую коллекцию фильмов с Джулией Робертс моего отца. Что-то из этого останется здесь, в коробках, чтобы отправиться в путь вместе с Джорджем на Арчи, втором самолете Джоны, через несколько недель.

– Слушай, Ди, мне пора, но я напишу тебе, когда мы устроимся. Интернет, кабельное и все остальное нам проведут не сразу.

– Хорошо, но не жди слишком долго, чтобы выложить новый пост.

– У меня перерыв, помнишь?

– Знаю! Но всем интересно, когда твой горячий аляскинский пилот сделает предложение.

Я закатываю глаза. Диана создала на нашем сайте целый раздел, посвященный моей новой жизни на Аляске, любовно названный «Красавица и Йети». Среди наших подписчиков он стал настоящей кормушкой для романтиков. Хотя никто из нас больше не ведет такую же активную деятельность, как это когда-то было на «Калла и Ди» – мы обе поглощены переездами и будущей карьерой, – в ночь перед моим отъездом мы заключили слезное соглашение, что приложим все усилия, чтобы поддерживать наш сайт на плаву в той или иной форме.

Для меня он стал летописью моей новой жизни на Аляске.

– И не надо закатывать глаза! – восклицает она так, будто видит сквозь телефонную трубку. – Держу пари, он сделает тебе предложение к концу года.

– О боже! Не начинай, пожалуйста. – Я смеюсь, даже несмотря на нервный всплеск бабочек в животе.

Не то чтобы эта мысль совсем не приходила мне в голову. Приходила, и не раз. Но я сразу же отгоняла ее, говоря себе, что для этого еще слишком рано.

– У нас и так хватает забот с домом и открывающейся компанией.

– Калла! – зовет Джона.

– Мне нужно идти. Йети теряет терпение.

– Ладно. Наслаждайся первым днем в своей бревенчатой хижине в глуши. Сумасшедшая! Люблю тебя! Пока!

И она вешает трубку до того, как я успеваю ответить.

Да, возможно, я, и правда, сошла с ума, раз согласилась на все это.

Но я безумно люблю Джону.

Я выдвигаю пустые ящики комода, чтобы в последний раз убедиться, что мы не оставили что-то важное из вещей отца, а затем прохожу по коридору, оглядываю пустую гостиную и инстинктивно перевожу взгляд на тот угол, где когда-то стояла больничная койка. Старой потертой мебели уже нет, и воздух пахнет запахом свежей краски.

Это больше не дом Рена Флетчера, напоминаю я себе.

Вхожу в кухню и слышу резкий звук чего-то рвущегося. Джона медленно сдирает со стены полосу тех самых ужасных обоев с утками.

– Решил помочь Агги.

– И как оно, полегчало?

Он изучает обрывок бумаги в руках размером с небольшое письмо.

– Вообще-то да. Чертовски полегчало. – Он протягивает его мне, и я вижу соски, которые они с Максом, еще одним пилотом «Дикой Аляски», в шутку пририсовали каждой утке. – Что думаешь о том, чтобы вставить это в рамку и повесить на стену у нас дома?

– Отличная идея, – ухмыляюсь я, и в груди становится теплее. – И думаю, тебе пора уже перестать ворчать на Агнес за вождение грузовика моего отца и признать, что ты большой ностальгирующий ребенок.

Джона ухмыляется, засовывая обрывок обоев между страницами книги для сохранности.

Мое внимание привлекает дребезжание металла – где в маленькой переноске для животных сидит Бандит; его пухлое тельце бьется о закрытую дверцу, а ловкие лапы бьют и царапают защелку в неистовой попытке вырваться на свободу.

– Он не выглядит взволнованным, – замечаю я.

– Он будет в восторге, когда увидит свою новую нору.

Фил договорился с соседом, чтобы тот забрал оставшийся у него скот – включая, слава богу, и козла, – что освободило целый загон для нашего енота. И разумеется, по словам Джоны, у нас нет другого выбора, кроме как забрать его с собой. Если мы оставим Бандита здесь, то он залезет на грядки Барри, и тот его пристрелит.

Я качаю головой.

– Помнишь, ты говорил мне, что он не твой питомец?

Джона сокращает расстояние между нами.

– Помнишь, ты говорила, что я мудак?

– Присяжные еще не определились с вердиктом, – дразню я.

Он наклоняется и мягко целует мои губы.

– Ах да, почти забыл. – Джона достает кофеварку и ставит ее на стол. – Что предпочитаешь понести: это или его?

– Я возьму то, что не будет царапать мою ногу, спасибо.

Моя рука гладит пластик, предаваясь воспоминаниям. Этот дешевый прибор был неотъемлемой частью незамысловатой рутины моего отца. Однажды утром я приготовила самый ужасный кофе из всех известных человечеству, используя эту машину. Но папа выпил всю чашку без единой жалобы.

– Тише, тише… расслабься, – успокаивает Джона ругающегося Бандита.

Оба наших взгляда в последний раз окидывают кухню отца, и каждый из нас на мгновение погружается в свои воспоминания.

А потом Джона смотрит на меня.

– Готова?

Покинуть все, что я знаю на Аляске, ради чего-то совершенно незнакомого и нового? Я делаю глубокий успокаивающий вдох.

– Да.

И он выводит меня из дома с безмолвной решительной улыбкой на губах.

* * *

– Я думала, он должен был уехать, – шепчу я.

Когда мы прибыли, входная дверь была не заперта. Длинный узкий коридор оказался все еще завален пальто, обувью и шарфами. В гостиной все еще стоят потертый диван и тумбочки. В сушилке по-прежнему расставлены тарелки и стаканы. А угрюмые лось и пара оленей все так же скорбно смотрят на меня со стены.

На дощатом полу остаются снежные следы, когда Джона проходит к кухонному столу, на котором лежат связка ключей и лист бумаги. Он просматривает написанную от руки записку и хмурит брови.

– Фил уехал. Улетел сегодня утром, – подтверждает он, бросая листок на стойку. На его губах появляется мрачная улыбка. – А он не шутил, когда сказал, что оставит все.

– Это точно, – бормочу я и подхожу к холодильнику, откуда на меня смотрят глянцевые фотографии маленьких мальчиков, незнакомых мне. Наверное, стоит их выбросить? – Это странно.

– Ага, – соглашается Джона. – Но, наверное, ему было слишком сложно убирать все самому. Слишком тяжело, учитывая его воспоминания о жене.

Я открываю холодильник.

– Да, этот недоеденный сэндвич, несомненно, навевал слишком много воспоминаний, чтобы его выбрасывать. – В моем голосе слышны горечь и досада.

На нем можно даже разглядеть следы зубов. Рядом стоит бутылка молока, несколько ломтиков плавленого сыра, банки с соленьями – огурцы, свекла, варенье… и яйца? Нижняя полка покрыта жиром и прочими пищевыми пятнами. Ничего не помыто.

Джона открывает кухонный шкафчик и обнаруживает множество специй и консервов. Соседний буфет тоже полон, но в нем стоят уже разномастные кружки и стеклянная посуда. Он медленно проверяет их все.

– По крайней мере, он хоть немного прибрался на кухне.

Я с ужасом смотрю на засохшие мыльные разводы и приставшие частицы пищи на дне раковины.

– Джона, здесь просто свинарник!

И что-то подсказывает мне, что чистящие средства для устранения этого бардака – единственное, что Фил нам не оставил.

Тупая боль в голове, появившаяся на полпути нашего тряского перелета сюда, расцветает вместе с ужасом перед предстоящей работой. Я сжимаю переносицу, чтобы заглушить боль.

– Как ты можешь видеть в этом хоть что-то хорошее?

Потому что я сама готова закричать или расплакаться, или и то и другое.

Как бы настороженно я ни относилась к покупке собственности Фила в самом начале, с тех пор как мы подписали бумаги месяц назад, этот день я представляла себе с волнением. Представляла, как мы войдем в наш новый дом, в пустые комнаты с голыми стенами, и наши взгляды будут жадно вглядываться во все пустующие закоулки, выискивая маленькие секреты и изъяны, не увиденные ранее. Мы бы начали составлять мысленный список того, за что возьмемся в первую очередь, поднимем тост за это захватывающее новое начало. Я даже положила в свою сумку фужеры для шампанского.

Но это совсем не то, что я себе представляла.

Джона подходит ко мне сзади и обхватывает руками мою талию.

– Нам двоим понадобится не так много времени, чтобы разобрать все это. И могу поспорить – нам многое пригодится. Этот погреб был полон консервов, когда мы видели его в последний раз.

– А что насчет хлама, который нам не пригодится?

Залежей хлама, если быть точнее. Они были женаты пятьдесят лет! Они жили в этом доме с 1985 года!

– Пожертвуем на благотворительность или просто выбросим. Или сожжем. Мы можем устроить огромный костер. Похоже, возле озера есть отличная яма.

Джона как-то слишком спокоен.

Прижимаюсь головой к его груди, изо всех сил стараясь сосредоточиться на положительных моментах ситуации: я на Аляске с Джоной, и мы купили наш первый дом. Место, в котором случится множество важных для нас событий. Здесь немного не убрано, слегка грязно. Но ничего такого, с чем бы мы не смогли справиться. Это ничто по сравнению с тем, через что мы уже прошли.

– Чертовски зла, – рычу я.

Джона усмехается.

– Я знаю. Но однажды ты посмеешься над этим.

– Думаешь?

Он наклоняет голову, чтобы коснуться губами моей шеи, щекоча своей бородой.

– Обещаю, – скользит его дыхание по моей коже.

– Ты прав. Может быть, через час, когда я допью бутылку шампанского, которую положили нам Джордж и Бобби, это действительно покажется мне смешным.

– Пьяная злая Барби. Не могу дождаться, – язвительно произносит Джона, вызывая мой смешок. – Но прежде чем ты откупоришь пробку… у нас есть еще одна проблема, которую мы должны решить на заднем дворе. – Он тяжко вздыхает. – Вот из-за нее ты будешь в ярости.

* * *

– Да ты, должно быть, шутишь!

Джона почесывает бороду.

– Не-а.

– А что случилось с соседом, который должен был забрать его?

Я сидела прямо напротив Фила за его кухонным столом, когда он вслух подтвердил – спустя несколько бокалов виски, – что парень на другом берегу озера забирает скотину.

– В записке сказано, что они поссорились и тот парень передумал. Но кур он забрал.

Джона стоит перед большим загоном для скота, огороженным проволочной изгородью, положив руки на бедра, и смотрит на черно-белого козла.

Который, судя по всему, теперь принадлежит нам.

Я морщу нос от слабого едкого запаха птичьих испражнений, пропитавшего холодный воздух, поскольку слева от нас стоит опустевший курятник – ветхая коробка, сбитая из фанеры и бессистемно прибитых кусков черепицы. Рядом с ним находится гораздо более крупное, но такое же ветхое строение. Предполагаю, что это ночное убежище Зика.

– Поссорились из-за чего? Какая ссора заканчивается словами: «Я заберу твоих кур, но оставлю твоего козла»?

– Без понятия. В записке лишь было написано, что Фил и этот парень, Рой, поссорились и что сена, а также зерна Зику хватит до весны.

Джона поджимает губы в раздумье.

И мне не нравится это выражение лица. Я уже видела его раньше. Он просчитывает варианты.

Но здесь нет никаких вариантов.

– Мы собираемся убедить Роя передумать, так? – предполагаю я.

Джона трясет головой.

– А ты точно боишься этого малыша?

Зик испускает громкое блеяние и поворачивает свои тревожно-горизонтальные зрачки в мою сторону. По моему позвоночнику пробегает дрожь.

– Нам не нужна коза.

– Бандиту, возможно, понадобится друг.

– У енотов не бывает друзей.

Джона упрямо выпячивает челюсть.

– Кто сказал, что он не может подружиться с козлом? Козы не любят оставаться в одиночестве.

Уже вижу, к чему все идет, и мое разочарование вспыхивает с новой силой.

– Я согласилась поселиться в деревянной хижине в лесу ради тебя. Я не стала жаловаться на енота в клетке. Я вот-вот начну разгребать чужое дерьмо, скопившееся за пятьдесят лет, а здесь, напомню, весь пол в ванной залит мочой, потому что Фил был слишком пьян, чтобы попасть в унитаз. Я провожу черту здесь – в вопросе с козой! – Мой голос гулко разносится над густым безмолвным лесом, который нас окружает.

Губы Джоны начинают подергиваться.

– Это не смешно.

Он трет лоб.

– Ладно. Ты права. Прости.

– Отлично. – Я делаю успокаивающий вдох. – Значит, пошли знакомиться с Роем.

Брови Джоны подлетают вверх.

– Что, прямо сейчас? Мы же только прилетели. Я думал, ты хотела поехать за матрасом сегодня.

Зик громко блеет и бьет копытом по стальной проволочной ограде загона.

– Да. Прямо сейчас.

Глава 10

– Должно быть, это здесь.

Джона притормаживает в конце дороги, где к дереву прибит деревянный знак с вырезанными на нем буквами «Р. Донован». Хорошо, что Джона предложил взять один из старых снегоходов Фила, поскольку дорога перед нами больше походит на туристическую тропку, чем на подъездную дорогу, и проехать по ней не сможет ни один полноразмерный автомобиль. Тропку, которой не пользуются. Согласно местным метеорологическим сводкам, снегопада не было почти неделю, и тем не менее здесь нет ни малейшего намека на следы.

Мои руки крепко обхватывают талию Джоны, пока мы едем по тропинке, все глубже и глубже в лес, проезжая мимо двух неоново-желтых знаков «Проезд запрещен». Чуть дальше мы видим еще один знак, уже деревянный, с вырезанными на нем буквами, подкрашенными черной краской, который гласит: «Я придерживаюсь права стоять на своем».

– Что это вообще значит? – громко говорю я, стараясь перекричать низкий гул двигателя.

– Для разных людей – разное, – загадочно отвечает Джона, огибая деревья и обнаруживая, что здесь тропа не заканчивается.

– Мне кажется, мы не туда едем!

Джона указывает на небо над деревьями, и я замечаю дымку, плывущую вверх, что полностью опровергает мои опасения. Двигатель снегохода ревет громче, набирая скорость.

Наконец лес редеет, и нашему взгляду открывается крошечный обветшалый одноэтажный домик с крыльцом и отсутствующей дверью. За ним стоят сарай, превышающий размеры дома по крайней мере раза в три, и несколько небольших пристроек и навесов. И куча всего между ними: бочки, ведра, старые шины, газовые и пропановые баллоны, дерево в самых разных его состояниях – от больших бревен до аккуратно нарубленного хвороста. С краю примостились три старых грузовика, два из которых насквозь проржавели и частично разобраны.

Больше походит на свалку.

Когда Джона заглушает двигатель, из-за угла сарая выскакивают две огромные собаки, которые бросаются к нам с вызывающим тревогу рычанием и лаем. И чем они ближе, тем меньше походят на собак и больше на волков.

– Джона? – окликаю я, уже поднимая левую ногу и готовясь отбиваться от черного пса, надвигающегося на нас с оскаленными зубами.

Входная дверь где-то внутри хижины с громким скрипом открывается, и из нее появляется мужчина.

– Оскар! Гас! Назад! – Его резкий тон прорезает царящий хаос.

Собаки-волки мгновенно затихают и усаживаются на свои задницы, облизывая пасти. Ярко-серый пес, который кажется наиболее спокойным из этой парочки, устремляет на меня хищный желтый взгляд. Словно ждет, что я дернусь или кашляну и дам ему повод для нападения.

Из курятника неподалеку раздается неистовое кудахтанье кур, взбудораженных всей этой суматохой.

– Вы Рой? – спрашивает Джона.

Мужчина, переместившийся к проему на верхней ступеньке крыльца, где должна была стоять дверь, пристально смотрит на Джону с минуту, как бы обдумывая ответ. Ему около пятидесяти, а может, и больше. Он выглядит изможденным – то ли от возраста, то ли от трудностей, а может, от того и другого сразу. Его волосы с проседью, аккуратно зачесанные назад, намного темнее седой бороды, скрывающей челюсть. К синим джинсам и тяжелой фланелевой куртке пристали опилки.

– А кто спрашивает? – произносит он с четко выраженным южным акцентом.

Бросив настороженный взгляд на волкопсов и утешительно сжав мне бедро, Джона слезает со снегохода и идет к крыльцу. Поднимаясь по трем ступенькам, он на ходу снимает правую перчатку.

– Я – Джона Риггс.

Рой долго изучает протянутую руку, прежде чем пожать ее один раз.

– Мы переехали в соседний дом. Купили участок Фила.

Соседний дом – это с большой натяжкой. Мы в целых километрах от этого парня. По крайней мере, мне так кажется из-за двух длинных дорог между нами.

– Точно. – Рой шмыгает носом. – Ты тот пилот, который собирается летать на своих чертовых самолетах над моей головой каждый день.

В его тоне, как и в пристальном взгляде, который он устремляет на Джону, есть капля желчи. И, возможно, еще вызов. Я не знаю точно. Джона – физически внушительный тип: широкоплечий и около двух метров ростом. Роя, стоящего на несколько ступенек выше, с ним трудно сравнивать – его плечи сгорблены, однако я готова поспорить, что Джона весит в два раза больше, чем Рой. И все же, если он хотя бы даже немного боится своего гостя, то этого не показывает.

Джона спускается с крыльца, оглядывается через плечо, чтобы бросить на меня взгляд – частично забавляющийся, частично выражающий вопрос: «Можем ли мы доверять этому парню?» – прежде чем снова встречается взглядом с нашим «дружелюбным» соседом.

– Фил сказал, что ты хотел забрать его козла. Мы решили удостовериться, не заинтересован ли ты все еще в этом.

Взгляд Роя устремляется на сарай, где вдоль забора копошатся пять коз разного размера, с любопытством разглядывающие прибывших. За сараем простирается большая поляна.

– У меня хватает коз.

– Я вижу. – Джона медленно кивает. – Так что, возьмешь еще одну? Похоже, у тебя большой сарай. И ты явно знаешь, что с ними делать. Я даже докину немного сена и зерна. Хватит, чтобы прокормить его до весны.

– Почему ты сам не хочешь держать его?

– Мы сейчас не в том положении, чтобы держать скот. Мы только заселяемся.

– А, только заселяетесь. – Рой ухмыляется. – Все вы, чужаки, приезжаете сюда, чтобы «только заселиться». – И снова этот горький тон в его словах.

Может, я и чужачка здесь, но Джона точно нет. Я ощущаю острое желание указать на то, что Джона вырос в окрестностях Анкориджа и что он – такой же аляскинец, как и Рой, но Джона отвечает прежде, чем я успеваю решить, стоит ли это делать.

– Мы были бы очень благодарны, если бы ты забрал его у нас и присоединил к своему стаду.

Я различаю в голосе Джоны напряжение. Он не терпит подобного отношения.

Рой натягивает сапоги, выходит из-за перил крыльца и становится перед нами. Только тогда я вижу, что в его левой руке ружье, опущенное к полу.

В моем позвоночнике застывает напряжение.

– Не-а. Он ни на что не годится.

– Это самец. Я могу назвать только одно дело, на которое он сгодится. – Джона бросает внимательный взгляд на загон для животных. – Должно быть, у тебя там несколько самок, так?

– Они все самки. – Он мрачно усмехается. – Но он даже для этого не сгодится.

– Черт, – бурчит Джона.

– Может, найдешь какого-нибудь дурака, который не разбирается в козах и купит его у тебя? Или кого-то, кому нравится вкус старого мяса. А мне он не нужен.

– Спасибо, что уделил время, – бросает Джона, даже не скрывая раздражения в своем голосе, и идет ко мне.

– Вот что я тебе скажу… веди его сюда.

Джона замирает на полпути.

– Правда? Я очень признателен…

– Гончие за зиму разжирели и совсем обленились. Думаю, хорошая охота с погоней в преддверии лета пойдет им на пользу. Хотя сомневаюсь, что выйдет хорошая охота.

Я морщусь. Может, и не люблю коз, но картина, которую только что нарисовал Рой, гораздо более тревожная, чем жуткие зрачки и неприятные детские воспоминания.

Челюсть Джоны отвисает в тот редкий момент, когда у него пропадает дар речи, но затем он возвращает себе самообладание.

– Приятно было познакомиться, Рой.

Он возвращается ко мне, чтобы сесть на снегоход и завести двигатель, и все это время его брови сведены вместе.

Черный пес отползает в сторону, словно занервничав от гула мотора, однако серый не двигается с места. Меня нервирует то, как он наблюдает за нами. За мной.

Обхватив руками торс Джоны, я украдкой бросаю взгляд в сторону Роя и успеваю заметить победную ухмылку на его узких тонких губах, прежде чем Джона выжимает газ.

– Тебе придется преодолеть свой козий посттравматический стресс, потому что мы ни за что на свете не отдадим Зика этому мудаку! – кричит он через плечо, пока мы мчимся по длинной тропинке обратно к дороге, гораздо быстрее, чем приехали сюда, и я чувствую, как напряжено под моей хваткой тело Джоны.

* * *

– Кто вообще встречает людей с оружием?

Я делаю здоровенный глоток шардоне из витиеватого бокала из травленого хрусталя, который нашла в буфете, а затем опускаюсь на колени, чтобы домыть холодильник. После встречи с сумасшедшим по соседству мы отправились на нашем новом старом грузовике, который пахнет моторным маслом и весь обклеен серебристой клейкой лентой, чтобы затертая кожа сидений оставалась на месте, в Уасиллу за продуктами и матрасом.

– Это просто старик, который пытался нас запугать, – произносит Джона, поправляя поленья в камине чугунной кочергой.

Из нас двоих он, разумеется, справляется с сегодняшними неприятными сюрпризами с большим изяществом, чем я.

– Ну, это сработало, потому что мы больше никогда не сунемся на его территорию. Особенно пока там эти волки. Нельзя же держать волков в качестве домашних зверюшек. Мы должны сообщить о нем в общество защиты животных.

– Это не волки. Возможно, помесь, но я не слышал, чтобы они так хорошо слушались хозяина. Но посылать копов к нашему соседу в первый же день, наверное, не лучший способ начать жизнь здесь. – Джона отходит от камина. – Неважно. Это еще один плюс нашего положения. Если ты ненавидишь своих соседей, то тебе не обязательно с ними встречаться.

Наконец-то удовлетворившись состоянием холодильника, после того как провозилась над ним последний час, я со вздохом снимаю резиновые перчатки.

– Ну вот, одно дело сделано.

Остался еще миллион.

Я улавливаю характерный гул моторов снаружи. Джона подходит к большому эркерному окну и выглядывает на замерзшую поляну, провожая взглядом несколько снегоходов, проносящихся мимо и тускло сияющих фарами в вечерних сумерках.

– А это разве не частное озеро?

– Ага. – Он отпивает глоток пива из своей бутылки. – Филу, вероятно, не было до этого дела.

– Фил, вероятно, уже был без сознания от выпитого виски. – Я слежу за удаляющимися огнями задних фар. – Интересно, они вторгаются и на территорию Роя тоже?

– Надеюсь. К черту Роя.

Джона хмурится, осматривая занозу в указательном пальце, заработанную во время возни с воротами для загона.

– Как там Бандит со своим новым другом?

Джона усмехается.

– Он в замешательстве. Я вычистил курятник и запер его там на ночь, чтобы они попривыкли друг к другу, но сидят они по отдельности.

Он проводит указательным пальцем по ряду книжных корешков на полке под лестницей. Книги, журналы и настольные игры на ней покрыты пылью.

Как и все в этом доме. Чуть ранее я открыла шкаф и была просто сметена лавиной разномастных пищевых контейнеров.

– Не знаю, с чего начать, – признаюсь я, возясь со стопкой черных мусорных пакетов, и мой взгляд падает на аляповатую пятирожковую люстру, висящую на потолке. Она слишком мала для двухэтажного пространства, и три лампочки в ней перегорели. – Тебе нигде не попадалась стремянка?

Фил оставил вообще все. Должен был оставить и стремянку.

– Кажется, я видел одну в мастерской. Мы занесем ее завтра. – Джона потягивается и приближается ко мне. – Начни с этого. – Он доливает вино в мой бокал. – И этого. – Открывает крышку коробки с пиццей – без сыра, для меня, – которую мы захватили в единственной пиццерии в Трапперс Кроссинг по дороге домой. – А я отнесу матрас наверх, и мы застелим нашу кровать. Потом разопьем бутылку шампанского и расслабимся. Со всем остальным мы будем разбираться завтра.

– Это звучит так просто, когда это говоришь ты.

Я тянусь за своим бокалом. Умственное переутомление истощило меня.

Джона осторожно прижимает горлышко своей бутылки к моему бокалу.

– Уверен, так оно и есть.

– Рада, что ты так думаешь. – Я натягиваю невинную улыбку и похлопываю по огромным желтым резиновым перчаткам, лежащим на стойке. – Потому что они для тебя, чтобы оттереть с пола мочу пьяного мужика в туалете наверху.

Джона забирает из моих рук бокал и подхватывает на руки.

– Сказал же, Калла, мне это не важно. У меня есть ты и мои самолеты, и теперь у нас есть это место… – Его глаза становятся яркими и задумчивыми, пока блуждают по балкам на скошенном потолке. – И это все наше.

Глава 11

– А что было прописано в договоре?

– Я проверю.

– Вы наверняка в состоянии хоть что-то сделать с этим. – Удивленный тон моей матери хорошо слышен через динамик телефона, даже за тысячи километров. – Выставьте ему счет за услуги клининговой компании или за потраченное вами время. В крайнем случае оставь жалобу риелтору. Разве он не осматривал дом перед вашим приездом?

Я подавляю стон, зная, что сейчас получу взбучку, когда признаюсь:

– Не было никакого риелтора. Это была прямая продажа.

Все бумаги – контракт, право собственности, залог и кучу других вещей, в которых я не хочу разбираться, – оформлял юрист в Уасилле.

– Без риелтора! – Она издает нечленораздельный звук. – Тогда ничего удивительного!

Сказать, что моя мама осталась недовольна тем, что мы не прислушались к ее предупреждениям и купили, а не арендовали жилье, сильно преуменьшить.

– Я уверен, что это сэкономило им немалую сумму на комиссионных, Сьюзан, – привычно возражает спокойный голос Саймона.

И я легко представляю их противостояние в гостиной: моя мама при полном макияже и с уложенными волосами окидывает мужа возмущенным взглядом, и Саймон – с чашкой чая в руке и включенным на заднем фоне спецвыпуском BBC, брови которого выгнуты дугой с выражением «она взрослая женщина, живет со взрослым мужчиной, принимает собственные решения и совершает собственные ошибки».

– Мы действительно сэкономили. Фил сбросил шесть процентов от стоимости, – подтверждаю я, шаря в шкафу рукой в резиновой перчатке.

Нащупываю что-то металлическое, лежащее в углу. При виде ручной колотушки свожу брови. Скорее всего, она лежит тут несколько десятилетий, забытая. Плюс один в ящик для пожертвований.

– Не важно. Это не конец света. Верхний этаж уже убран, и мы продвигаемся хорошими темпами.

Прошло четыре дня, а мы уже перевернули всю домашнюю утварь и сентиментальный хлам, десятилетиями копившийся в почти каждом шкафу. Наш первый этаж выглядит как рай барахольщика, однако в этом хаосе есть своя система: коробки с вещами, предназначенными для сожжения, выстроены вдоль узкого коридора в ожидании, когда Джона оттащит их к кострищу; то, что мы решили оставить, свалено на кухонных стойках и маленьком обеденном столе, чтобы потом мы это отчистили и рассортировали; пожертвования для местной Армии спасения – на полу в гостиной. Все остальное отправляется прямо в черные пластиковые пакеты. Набралось уже семнадцать мешков мусора, и мы все еще продолжаем.

– И старому владельцу ничего из этого не нужно? – Мама не может скрыть своего отвращения.

– Не-а. – Я поднимаюсь на ноги и иду в гостиную, где мы отодвинули от стен диван и потрепанные тумбочки, чтобы освободить пространство. – Джона звонил ему вчера. Он сказал выбрасывать все, что нам не нужно.

– Это очень необычно. – Через динамик доносится мамин вздох. – А где Джона?

– У костра.

Он там с тех пор, как начало светлеть сегодня утром. И каждый раз, когда он приходит за очередной коробкой, он приносит с собой запах обугленной бумаги и горелого дерева, а в небо тем временем поднимается темный, густой и полный пепла дым.

Не то чтобы я могла жаловаться. Последние четыре дня я убираюсь в одном и том же комплекте одежды – в мешковатой толстовке и трениках, которые нашла в комоде с женскими вещами в спальне. Теперь они покрыты грязью, пылью и чистящими средствами.

– У тебя уже была возможность сфотографировать что-нибудь интересное? – спрашивает Саймон с проблеском волнения.

Однажды он признался, что в какой-то момент своей жизни мечтал стать фотографом дикой природы. Моим собственным навыкам работы с камерой – его «Кэноном», который я объявила своим, – я отчасти обязана его любительским наставлениям.

Улыбаюсь, безмолвно благодаря Саймона за то, что он увел нас от прежней темы.

– Нет. Джона сказал, что видел лису, пробегающую вдоль деревьев, возле ангара, но я была слишком занята уборкой, чтобы отвлечься.

Еще даже не распаковывала фотоаппарат. Диана настойчиво просила меня выложить что-нибудь в Сеть, но я пока не успела обдумать ее требование и не знаю, какой кадр хочу сделать для сайта.

– Не подходи к ним слишком близко ради фотографий, – предупреждает мама. – Даже лоси могут быть опасными.

– Не думаю, что это то, о чем нам стоит переживать относительно Каллы, – сухо произносит Саймон.

Мы болтаем еще пять минут, прежде чем мама начинает прощаться.

– Что ж, не будем тебе мешать.

– Да, я собираюсь заняться балдахинами.

Я вытягиваю руки над головой, морщась от боли в пояснице и плечах. И мечтаю о горячей ванне.

– Фу! Балдахины. Никогда не понимала, кому они нравятся.

– Правда?

– Передавай привет Джоне от нас.

– Передам. И определитесь, когда приедете к нам!

Мы уже заканчиваем разговор, когда раздается голос Джоны:

– …Отказывается возвращаться туда, если он там. Бандит, похоже, не против, по крайней мере, пока.

Входная дверь со скрипом открывается.

– Я поспрашиваю, не будет ли кто заинтересован, – раздается знакомый мне женский голос. – Что-то мне подсказывает, что не так уж много людей хотят купить старого бесполезного козла-мужененавистника.

– Эй, Калла, к нам приехала Мари! – зовет Джона, входя в дом вместе с высокой стройной женщиной.

Я снимаю резиновые перчатки и бросаю их в сторону, а затем оборачиваюсь и встречаюсь взглядом с сине-голубыми глазами Мари. С тех пор, как мы видели ее в последний раз, когда она прилетала в Бангор, чтобы оказать ветеринарные услуги деревне, прошло два месяца.

А теперь она живет всего в пятнадцати минутах пути от нас.

– Привет, Калла, – улыбается она. Ее руки судорожно обхватывают горшок с комнатным растением и подарочный пакет, формой напоминающий бутылку с ликером. – Решила зайти посмотреть, как у вас дела.

Я провожу пальцами по волосам, приглаживая растрепавшийся узел.

– Рада тебя видеть.

И это действительно здорово – видеть знакомое лицо, пока мы пребываем в самых глубинах ада уборки дома, даже если мы с Мари никогда и не заходили дальше вежливого обмена приветствиями, а я на сто процентов уверена, что она влюблена в моего парня.

Мари засовывает пакет с подарками под мышку, освобождая руку, чтобы откинуть с лица прядь длинных золотистых волос.

– Так… – Она обходит гору мусорных пакетов посередине зала. – Как у вас дела?

– Ну… Я одета в одежду умершей женщины и копаюсь в ее вещах. И я только что нашла подушку от геморроя в глубинах шкафа в прихожей. А еще я обломала себе все ногти и всерьез подумываю открыть бутылку вина, – бросаю взгляд на часы, – в полдень.

Мари поджимает губы, чтобы сдержать улыбку, и ее взгляд останавливается на пятнах отбеливателя, которые я посадила вчера на коленях, пока скребла ванну на первом этаже.

– Ты отлично выглядишь. Впрочем, как всегда.

– Спасибо, но я выгляжу как бродяга, – возражаю я, заимствуя любимое словечко Саймона.

Мари более нарядная, чем обычно. Она все еще в джинсах, однако свитер, проглядывающий сквозь распахнутое зимнее пальто, розового цвета и плотно облегает ее стройную фигуру. На веки нанесены легкие тени, коричневая тушь делает и без того густые ресницы длиннее, а пляжные волны волос, скорее всего, были уложены утюжком.

Интересно, она всегда так выглядит, когда не выступает в роли крестоносца, мотаясь по всей Западной Аляске, или она приложила максимум усилий только сегодня, для этой встречи?

Мари смеется, и ее взгляд скользит по окружающему пространству.

– Здесь много всего.

– Они были женаты пятьдесят лет. Ты имеешь представление, что это за штука? – спрашиваю я, постукивая по круглому пластиковому прибору, который обнаружила в кладовке.

Мари морщит нос в задумчивости.

– Думаю, это дегидратор. Для сушки фруктов, овощей и… – Ее слова обрываются, когда она замечает мою гримасу. – Кому-то нравится подобное.

Я отправляю его в кучу для пожертвований.

– Будем еще что-нибудь сжигать сегодня? – спрашивает Джона, пихая ботинком пустую картонную коробку на полу.

– Это, – указываю взглядом на кучу в углу.

– Ты хочешь, чтобы я сжег нашу мебель для гостиной? – Джона переводит на меня взгляд, и в его тоне слышится веселье.

– Она не наша. Она Фила. У нас будет новая. И почему нет? Большая часть ее деревянная.

– Как насчет того, чтобы повременить с заменой, чтобы нам не пришлось сидеть на полу? А потом я увезу все это на свалку. Она может еще пригодиться кому-нибудь.

– Кто-то может вытащить диван с помойки и принести его домой?

– Что для одного мусор… Так что-нибудь еще для костра или я его тушу?

– Может, их? – Я киваю в сторону стены с головами оленей.

Джона смотрит на меня так же, как когда я бросила старую потрепанную книгу в коробку для растопки.

– Мы не будем их сжигать.

– Ладно. Тогда сожги меня, – ворчу я, массируя болезненные узлы на шее и морщась от боли. – Прекрати мои мучения.

Я отчаянно хочу иметь пустой и чистый дом, чтобы было с чего начать.

Джона подходит ко мне за спину и опускает свои мозолистые руки на мои плечи, чтобы размять их умелыми пальцами.

Я испускаю глубокий стон благодарности.

– Лучше? – Он наклоняет голову и целует меня в подбородок.

Мари отводит взгляд, пристально уставившись на дешевый плакат в рамке с изображением национального парка Денали, который я еще не сняла со стены. Это чтобы нас не смущать? Или для того, чтобы избежать неприятного чувства, которое возникает, когда видишь, как кто-то, кто тебе дорог, близок с другим? Может, Джона и не видит этого, но я – вижу. И я не наивная. Нельзя просто так взять и отключить чувства к кому-то, если он любит другого, как бы этого ни хотелось большинству людей.

Что, если бы я была на ее месте? Если бы мы с Джоной остались «просто друзьями», и мне пришлось бы стоять в стороне и смотреть, как он влюбляется в другую женщину?

При этой мысли мою грудь пронзает острый укол сочувствия.

– Продолжение последует позже, – шепчу я, бросая на него многозначительный взгляд, и кладу свои руки на его, сжимая до тех пор, пока они не замирают.

Джона в последний раз целует мою шею, прежде чем отойти.

– У тебя были большие планы на сегодня, Мари?

Она переключает внимание на него.

– Нет, но меня вызвали по срочному делу, когда я уже подъезжала к вам. Мне придется вернуться, чтобы осмотреть больную кошку. В противном случае я бы предложила вам свою помощь.

– Беги. Спасайся, пока можешь! – стону я.

Джона игриво шлепает меня по спине.

– Как насчет быстрой экскурсии?

– Очень быстрой?

– Годится. Мне нужно вытащить отсюда эту чертовку, пока она не подожгла дом. – Он обнимает меня за шею, поглаживая ее пальцами. – Что скажешь? Съездим в Уасиллу, чтобы присмотреть новую мебель?

– Например, диван? – спрашиваю я, ощущая оживление в своих натруженных конечностях.

Он ухмыляется.

– Конечно.

Мои надежды найти что-то подходящее невелики, но идея съездить куда-нибудь – куда угодно – заставляет спешно попрощаться с Мари и с новыми силами помчаться наверх, чтобы принять душ в нашей мрачной, темной ванной комнате.

* * *

– Калла, вставай.

Меня мягко толкают в плечо. Я испускаю плаксивый стон. В теле болит каждый мускул.

– Ну давай же. Тебе нужно это увидеть.

– Снова северное сияние?

Джона смеется.

– Сейчас почти девять. Солнце уже встает. Пошли.

Я разлепляю веки и вижу, что Джона уже полностью одет и держит в руках красный махровый халат, который я недавно купила в уасилльском магазине.

– Лучше бы это того стоило.

Я с дрожью встаю с кровати и спускаюсь вслед за Джоной вниз по лестнице. По пустому первому этажу разносится мягкое бульканье отцовской кофеварки, варящей свежий кофе. Прошло уже семь дней с нашего заселения, и все вещи Фила, которые мы решили не оставлять, исчезли, отправившись на свалку, в магазин или в огонь. Даже головы животных нашли себе временное пристанище в мастерской, потому как я больше не могла выносить на себе их взгляды. И после трех дней складирования всех этих отвратительных вещей, которые, вероятно, и испачкали зеленый сизалевый ковер, Джона наконец согласился скатать его и вынести на улицу. Ковер он оставил рядом со старым диваном, который я также заставила Джону вытащить из дома, чтобы подготовить место к прибытию нашего нового дивана в пятницу со склада в Анкоридже.

Не особо ожидала найти что-нибудь в мебельном магазине в Уасилле, когда мы поехали туда в тот день, но, о чудо, у них внезапно нашелся идеальный секционный диван в стиле модерна середины века из темно-бриарового твидового материала. Само собой, Джону смутила его цена. Два дня уговоров, после чего купила диван по своей кредитке и сказала, что путей для отступления больше нет. И я взволнована куда больше, чем когда-либо была при мыслях о диване.

Все, что сейчас осталось в доме, – это то, что нам предстоит почистить и расставить по своим местам. Здешней мебелью мы все же будем пользоваться, пока не заменим ее новой. Предстоит сделать тысячу дел: обработать деревянные полы, полностью переделать санузлы, заделать дыры в стенах от гвоздей, заменить треснувшие розетки, подтянуть дверные ручки, смазать петли, заменить технику. Список можно продолжить дальше, и порой он пугает, но у нас есть на все это время. Но самое главное – этот дом наконец-то начинает казаться нашим, а не Фила.

Я направляюсь к кухне и кофеварке, но Джона обнимает меня за талию и тянет в противоположную сторону, мимо потрескивающего огня в каменном очаге и к окну в гостиной.

– О, ничего себе…

Не более чем в десяти метрах от нас, на краю замерзшего озера, на мертвой листве пасутся два лося. Вид, открывающийся передо мной в этот момент, вызывает благоговение: огромное пространство свежевыпавшего хрустящего снега и солнце, которое пряталось за облаками несколько дней подряд, теперь поднимается над горизонтом, а желтое сияние отражается от сурового белого пейзажа, ослепляющего глаза своей яркостью.

Я по-настоящему оценила расположение нашего дома, только когда мы переехали сюда: он стоит на полуострове, где восход солнца застает нас с востока, а закат – с запада.

– Они, наверное, убегут, как только я заведу трактор, чтобы расчистить снег, – тихо шепчет Джона мне на ухо, будто лоси могут нас услышать.

А может, они и в самом деле слышат.

– Тот, что слева, огромен.

Я видела лосей только с воздуха, пролетая мимо.

– Ага. В ней, наверное, килограммов четыреста… Может, больше. А самцы достигают восьмисот килограммов.

– Откуда ты знаешь, что это она? В смысле… – Я выворачиваю шею, но с этого угла мне ничего не видно.

Джона усмехается.

– Это определенно важный признак. Как и то, что у нее нет рогов. Самцы сбрасывают свои рога каждую зиму, но сразу же начинают отращивать новые.

– Да ты просто кладезь знаний.

– Знаешь, все это есть в той книжке, которую я подарил тебе на Рождество. Ты сказала мне, что прочитала ее.

– Я тебя проверяла, – вру я, но меня выдает смех в голосе.

– Ага-ага, – ухмыляется Джона. – Тот, что поменьше, рядом с ней – бычок. Она родила его прошлым летом, скорее всего.

Два огромных животных продолжают пастись у нашего дома, ничем не потревоженные и, кажется, даже не подозревающие о нашем присутствии, хотя уши матери несколько раз дергаются.

– Мне нужно их сфотографировать, пока они не ушли. – Я пытаюсь сдвинуться с места, но руки Джоны на моих бедрах удерживают меня на месте.

– Не волнуйся, лоси обычно обитают на территории радиусом километров в восемь, так что ты постоянно будешь видеть их поблизости. Только не подходи к ним слишком близко. – Он украдкой целует меня в шею.

Я прислоняюсь спиной к груди Джоны, наслаждаясь созерцанием этой сцены с матерью и ее детенышем.

– Я удивлена, что Фил не повесил их на стену.

– Не-а. Ему наверняка нравилось, что здесь есть живность.

Как и мне, понимаю я, любуясь живописным видом.

– Ладно. Хорошо. Ради такого тебе разрешается меня будить.

И в тихом утре звенит глубокий негромкий смех Джоны, что вызывает очередное подергивание ушей лосихи.

Глава 12

– Как ты думаешь, мы сможем поставить сюда ванну побольше?

– Ни единого шанса.

Я щелкаю выключателем в ванной, когда выхожу, посвежевшая после долгого купания, которое помогает облегчить ноющую боль в мышцах, поселившуюся там после десяти дней работы на коленях, подтягиваний вверх и отскребания взад-вперед.

– Ладно. Тогда переделаем маленькую спальню в еще один санузел и выделим немного места, чтобы расширить эту ванную.

– Тогда у нас останется только две спальни.

Джона сидит, прислонившись спиной к раме кровати, и все его внимание приковано к экрану моего ноутбука. Его мускулистые бицепсы, обтянутые рукавами темно-синей футболки, на мгновение сбивают меня с мыслей.

– И что? Серьезно, Джона, сколько, ты думаешь, гостей будет у нас останавливаться одновременно?

– Я больше думал о детях.

– Ох. Точно.

Я окидываю взглядом спальню, которая занимает всю площадь задней части дома, устраиваясь на своей стороне кровати. В воздухе витает прохлада, даже несмотря на отопление и поленья, подброшенные Джоной в камин, прежде чем он поднялся в спальню. Замена окон должна решить проблему, хотя бы частично.

– У них могут быть двухъярусные кровати.

– Это сработает для двоих. Что насчет остальных шести? – спрашивает Джона задумчивым тоном, сосредоточенно разглядывая фотографию, на которой изображены он и мой отец, в разделе «О нас» на сайте «Йети».

– Ну не знаю. Придется спросить у животного, с которым ты заведешь потомство. Может быть, у нее где-то есть логово, в котором они все поместятся?

Нашу спальню заполняет глубокий смех Джоны.

– Уже есть заказы? – спрашиваю я с улыбкой.

Сайт «Йети» работает всего три дня.

– Откуда мне знать? Ты не показала мне, как это смотреть.

Я придвигаюсь к нему ближе, упираясь подбородком в его плечо.

– Точно, не показала. Должна же я как-то сделать себя незаменимой для тебя.

Голубые глаза Джоны скользят по моему лицу.

– Ты уже незаменима для меня. Серьезно, я не смог бы подготовить ничего и вполовину так хорошо.

– Подожди, пока не увидишь шаблон маршрута, который я закончила, – говорю я, соблазнительно растягивая эти два слова.

Агнес проверила несколько вариантов моих работ и официально одобрила их – смайликом в электронном письме.

Кровать сотрясается от смеха Джоны. Он наклоняется, чтобы скользнуть губами по линии моей челюсти.

– Спасибо. За все.

Я вдыхаю аромат мыла на его коже после душа.

– Это только начало. К тому времени, когда я закончу свой маркетинговый план, каждый мужчина, женщина и ребенок на Аляске будут наслышаны о «Йети», – обещаю я тем же обольстительным тоном.

– Может, хватит говорить так?

– Как? «Йети»… Ой! – Я визжу, чувствуя, как его зубы игриво стискивают мое горло.

Одарив это место утешительным поцелуем и удовлетворенно ухмыльнувшись, Джона возвращается на прежнее место и снова обращает свое внимание на экран моего ноутбука.

– Я звонила Крису сегодня. Он согласен разместить нашу рекламу на их стойке регистрации. Я уже заказала буклеты.

Я провела целые недели, предшествующие нашему переезду, за разработкой рекламных материалов, и теперь, когда у нас есть официальный адрес, ничто не мешает мне напечатать их.

– Пожалуйста, скажи мне, что в них нет моих полуголых фотографий?

– Нет! Конечно, нет. Это было бы совершенно непрофессионально. – Я делаю паузу. – Они только для календарей. Я отправила один Андреа. Она сказала, что у нее есть идеальное место для него на стойке регистрации.

Джона скрипит зубами:

– Тебе было бы лучше, если ты пошутила.

– Полагаю, тебе придется это выяснить самому. – Я поднимаю брови. – Эй, а как ты думаешь, когда самолет Фила будет снова на ходу? Я хочу сделать несколько фотографий и добавить их на страницу авиапарка.

Джона трясет головой.

– Кто знает. Я даже не смог завести двигатель. Но я не беспокоюсь об этом сейчас, ведь у меня есть два надежных самолета. Ну, наполовину надежных. У Вероники неисправен датчик топлива. – Видя обеспокоенное выражение моего лица, он быстро добавляет: – Это ничего страшного. Я просто должен быть внимательнее. Я починю его, как только найду здесь механика, которому смогу доверить ее.

Я отгоняю от себя страх, что двигатель Джоны заглохнет в воздухе, потому что у него закончился бензин.

– Кстати о механиках – синий снегоход, похоже, собирается умереть.

Джона вздыхает.

– Починим и его.

Я прижимаюсь к его боку, жаждая тепла его тела.

– Завтра я хочу съездить в Уасиллу за покупками, может, поспрашиваем там?

– Снова за покупками? Что на этот раз?

– Всякие мелочи.

Джона вскидывает брови.

– Мелочи?

– Для дома. – Пожимаю плечами. – Может быть, что-нибудь к дивану? Я скажу, когда увижу это.

Он трясет головой.

– Завтра меня не будет почти весь день. Я собираюсь съездить в Уналаклит.

Я хмурюсь. Это далеко на западе, если я правильно помню.

– Зачем?

– Возможно, там вспышка туберкулеза.

– Туберкулеза? – В моем голосе появляется тревога. – Разве он не заразен?

И, насколько я думала, искоренен?

– Это еще не точно. Пока ты была в ванной, мне позвонил врач из Анкориджа и спросил, не могу ли я доставить рентгеновский аппарат. «Аро» забиты под завязку, а в Номе нет никого свободного. Они сказали, что смогут взять аппарат по меньшей мере только через неделю. А там двое больных детей, о которых он беспокоится, и еще полдюжины тех, у кого дела идут не очень хорошо.

– А ты не можешь позвонить Говарду и сказать ему, чтобы сделал эту заявку приоритетной?

По словам моего отца, именно в этом и хорош Джона – трясти деревья, пока с него не упадут плоды.

– Могу, но мы с доком знакомы уже давно, и это работа. Предполагается, что перед снегопадом выдастся всего один ясный день. Надо лететь.

Не то чтобы прогноз погоды не мог измениться в одно мгновение, судя по всему, что я узнала об Аляске. Отмахиваюсь от этой тревожной мысли.

– Я думала, ты собираешься сосредоточиться на этой части штата.

– Со временем. Сейчас мне нужно брать все заказы, которые я могу получить. К тому же жители Уналаклита знают меня и ждут, что выручу их. Я всегда буду помогать, когда могу.

– Тогда почему бы мне не полететь с тобой?

Он мотает головой.

– Мне, возможно, придется доставлять этих детей в больницу.

– Точно. Ну… тогда, наверное, я повременю с покупками.

Это первый раз с нашего переезда, когда Джона куда-то улетает. Неожиданно на меня накатывает тоска. Мне хочется нажать на кнопку и перемотать время вперед сразу на завтрашний вечер.

Мне действительно стоит поскорее сдать на водительские права.

Джона закрывает ноутбук и ставит его на тумбочку. В нашей спальне пока стоит старая и неподходящая друг к другу мебель Фила и Колетт, за исключением нового матраса, пока я не найду гарнитур, который мне понравится.

Тяжело вздыхаю.

– Наверное, я просто буду сидеть здесь… совсем одна.

Джона стягивает футболку через голову, обнажая паутину мышц, покрывающую его спину, широкую твердую грудь и ребра над упругим прессом. Он бросает футболку в угол, мимо корзины для белья. Знаю, что перед сном он обязательно встанет с кровати, чтобы поднять ее. Он закоренелый чистоплюй.

– Ты будешь не одна. У тебя есть Бандит и Зик.

Прекращаю восхищенно разглядывать Джону и бросаю на него раздраженный взгляд. Проблему наших животных Джона решал в одиночку. Я еще даже не пыталась подходить к загону, не говоря уже о том, чтобы подружиться с заклятыми врагами своего детства.

Он тянет завязки моего халата и небрежным движением руки распахивает его. Я чувствую, как его горячий взгляд пробегает по моему телу, словно он касается меня кончиками пальцев.

– Здесь полно дел, которыми можно занять себя весь день, пока меня нет.

– Например, чем?

Я дрожу от холода, касающегося моей обнаженной кожи, в то время как мое тело начинает пылать от предвкушения предстоящего.

Джона вытаскивает плед из-под меня и прикрывает мои ноги.

– О, ну знаешь…

Он придвигается ближе и прижимается своим телом к моему.

Ощущение его горячей кожи на моей срывает тихий стон с моих губ. На нем надеты трусы-боксеры, и это проблема, которую я надеюсь решить в ближайшее время.

– Убедиться, что дома чисто и тепло к моему возвращению… – Он проводит губами по моему лицу. – Постирать и сложить мои вещи… – Его губы находят мою шею. – Приготовить мне ужин…

Я стараюсь не скорчить мину – Джона в курсе, какую реакцию вызывает у меня одно только его предложение обслуживать его, словно я домохозяйка из пятидесятых, – и отвечаю:

– Может быть, я закажу те симпатичные столики. Показывала их тебе вчера.

– Не помню, – бормочет он, однако на его лице мелькает вспышка узнавания, прежде чем его голова опускается вниз, а рот смыкается на моем торчащем соске.

Я делаю резкий вдох, его дразнящий язык разжигает между моих ног жар.

– Из того магазина в Сиэтле. С краями естественной формы, которые стоят по штуке баксов. Ты еще сказал, что нужно быть идиотом или психом, чтобы заплатить столько за кусок дерева.

Я улыбаюсь, повторяя его слова, и перебираю пальцами его пепельно-русые волосы, пока он переключает свое внимание на мою вторую грудь. Даже под этим углом я вижу гримасу, которую он пытается спрятать.

– Я исчерпала лимит на своей кредитке на этот диван, мне воспользоваться твоим Mastercard или Visa? На которой из них больше… ах!

Со смехом визжу, когда Джона предпринимает стремительный маневр, чтобы втиснуть свое большое тело между моих бедер.

– Это же гребаный кусок дерева, который кто-то покрыл лаком и прикрутил к нему четыре ножки. – Он приподнимается на локтях, и его мускулистые руки обхватывают мое лицо. – Я сделаю тебе такой же бесплатно.

Понятия не имею, может ли он в самом деле сделать мне стол, но видеть, как Джона взвинчен, слишком весело.

– Но мы получим скидку на доставку, если закажем сразу комплект из двух торцевых и журнального столиков. Думаю, это обойдется нам сотни в две. Конечно, я бы выбрала экспресс-доставку, так что выйдет дороже.

– Даже не смей, Калла. Это слишком большая накрутка, – предупреждает Джона, и его глаза вспыхивают мрачным весельем, пока он смотрит на меня сверху вниз.

Часть меня хочет продлить эту словесную прелюдию еще немного. Нас разделяют только его хлопковые трусы-боксеры, и я чувствую, как сильно он хочет прижаться ко мне. Кроме того, такие игры всегда приводят нас к пылкому сексу, а это именно то, на что я настроена.

Мои бедра двигаются по собственной воле, искушая его сделать следующий шаг.

И он подчиняется с многозначительной ухмылкой, одной рукой стягивает трусы и входит в меня безо всяких предисловий, его губы врезаются в мои.

И я кричу в холодной темной ночи раз за разом, мои неровные ногти царапают его спину с каждым его мощным толчком, кулаки сжимают его волосы, а ноги обвиваются вокруг его бедер.

Я пользуюсь тем, что никто не сможет нас услышать.

Глава 13

Двигатель снегохода работает громко и надрывно, пока я мчусь по дороге к самолету, надеясь, что он не заглохнет и что Джона заметит мое приближение до того, как взлетит.

Когда дверь самолета распахивается и Джона выскакивает наружу, я вздыхаю с облегчением.

Останавливаюсь на краю полосы и жду, пока он дойдет до меня – длинными и целеустремленными шагами, хмуря брови.

– Что-то случилось?

Я глушу двигатель.

– Ты не попрощался со мной.

Он ушел еще до того, как я проснулась этим утром, оставив после себя лишь запах сваренного кофе и слабое воспоминание о поцелуе на моем виске.

– Да, наверное. Ты еще спала.

– Тогда это не считается.

Он протягивает ко мне руки, чтобы натянуть края зимней шапки мне на уши. Согласно данным местной радиостанции, температура для этого времени года выше средней на несколько градусов, однако в воздухе витает ветреная прохлада.

– Я нашла твой маршрутный лист. Он заполнен и лежит на столе.

– Отлично. Спасибо.

Агнес учила меня, чтобы Джона никогда не улетал, не заполнив маршрутного листа. В нем указываются пункт назначения и план полета. Только так я буду знать, куда направить помощь, если он вдруг не вернется.

– Во сколько ты будешь дома?

– Где-то к пяти. Это далеко, и мне потребовалось время, чтобы завести эту дурацкую штуковину, чтобы я смог расчистить снег. – Он кивает подбородком в сторону трактора, на вишнево-красном плуге которого есть несколько вмятин.

Еще один двигатель, который нуждается в починке.

– Я позвоню тебе по спутниковому телефону, когда доберусь до Уналаклита.

– Сразу по прибытии? – Я одариваю его мрачным взглядом.

Еще Агнес предупреждала, что одним из немногих недостатков Джоны как пилота является его неспособность быстро и достоверно регистрироваться. Для такого парня, как он, который так гордится своими коммуникативными навыками, это странная и весьма нехарактерная черта.

– Да-да. – Он ухмыляется и наклоняется, чтобы украсть быстрый поцелуй, явно торопясь оказаться в небе.

Я хватаюсь за его шею, прежде чем он успевает отстраниться, и прижимаюсь к нему, продлевая ощущение его губ на моих.

Джона с любопытством хмурится, когда я его отпускаю.

– Неужели такое прощание будет каждый раз, когда куда-то улетаю?

– Да, – отвечаю я с большей серьезностью, чем мне хотелось бы. – Никогда не улетай, не попрощавшись со мной. Пожалуйста.

Он долго изучает мое лицо.

– Я не разобьюсь, Калла. Я обещаю. – Его голос звучит мягко и успокаивающе.

– Ты не можешь этого обещать.

Хотя мне отчаянно хочется ему верить.

Он наклоняется, чтобы поцеловать меня еще раз, и на этот раз более сильно.

– Ладно. Но я всегда найду путь вернуться к тебе, – шепчет он мне в губы. – Люблю тебя. Увидимся через несколько часов.

– Я тоже тебя люблю.

Мое сердце поет, когда я смотрю, как он направляется к самолету; в походке Джоны ощущается то оживление, которое я и привыкла видеть в нем, когда он собирается подняться в небо – веселый, энергичный, но в то же время расслабленный, словно погружающийся во что-то уютное для него. Сегодня он выглядит более заряженным, чем обычно. Возможно, потому что со дня нашего приезда сюда, почти две недели назад, он еще ни разу не поднимался в небо. Это самый долгий промежуток времени, когда он не летал, пока живет на Аляске, как рассказал он мне вчера вечером, пока мы лежали голые и запыхавшиеся в блаженстве.

Внезапно он разворачивается ко мне и идет назад.

– Кстати, что это за штука в холодильнике? В той банке.

– Пудинг с семенами чиа. Я сделала его на завтрак. Тебе понравилось?

– Нет. – Он корчит гримасу. – И близко нет.

Я пожимаю плечами.

– Это полезно.

Джона отмахивается от моих слов и поворачивается ко мне спиной.

– Тебе нужно убегать! – кричит он через плечо. – Ты, наверное, уже заболела!

– Ага! Деревянной лихорадкой, благодаря тебе!

Хотя пробежка – неплохая идея.

Джона забирается обратно в самолет. Мгновение спустя двигатель начинает громко урчать, и затем Вероника взлетает.

Я кутаюсь в куртку и снимаю на «Кэнон» первый официальный полет Джоны с нашего аэродрома. Крылья Вероники подрагивают и покачиваются влево и вправо, пока она поднимается в небо до тех пор, пока самолет не становится просто пятнышком, и я остаюсь одна в окружении снега, деревьев и жутко безмолвной тишины.

Двигатель снегохода несколько раз протестующе пыхтит и кашляет, прежде чем наконец снова ожить. Я возвращаюсь к нашему пустому дому, и моим спутником всю дорогу остается только панорамный вид горного хребта на фоне сверкающего голубого неба.

* * *

Я замедляю шаг до прогулочного. От моего горячего дыхания вырываются клубы туманных облачков, тающих в ледяном воздухе. Мое тело в достаточной степени укрыто от мороза тремя слоями одежды, но легкие – горят от холода.

Шесть километров.

Именно такое расстояние мне пришлось пробежать мимо заколоченных подъездных путей и домов, из труб которых не шел дым, чтобы заметить признаки других живых существ.

Я делаю паузу, чтобы отпить маленький глоток воды из своей термофляги, и читаю кучку гофрированных вывесок впереди. Они прибиты к полумертвой ели справа от дороги, ведущей в гостиницу Трапперс Кроссинг, и обещают всевозможные блага: полностью оборудованные двух- и четырехместные домики, просторные палатки в аренду, отличную рыбалку, катание на собачьих упряжках, бесплатный Wi-Fi, горячий завтрак, а также ремонт малолитражных двигателей.

Фил хвастал рыбалкой в реках поблизости. Полагаю, это сезонное явление. Сейчас же деревянные домики с красными жестяными крышами и задернутыми занавесками безучастно стоят среди поредевших деревьев, а на заснеженной земле вокруг нет никаких следов.

Совершенно безжизненная картина.

Слева стоит административное здание – простой длинный и узкий бревенчатый дом, накрытый такой же крышей из красной жести в тон остальным строениям на участке. На его фасаде – от одного конца до другого – висит нитка старых разноцветных рождественских гирлянд, похожих на те, что я откопала в сарае моего отца. Над массивной зеленой дверью красуется яркая табличка с изображением рыбы и надписью «Пивной домик». В его окне мигает неоновая вывеска «Открыто», а на стоянке стоит всего один бордовый пикап, покрытый грязью.

Мой интерес вызывает вывеска «Ремонт малолитражных двигателей», указывающая стрелкой на металлический гараж по другую сторону от административного здания, что подталкивает меня приблизиться к зеленой двери «Пивного домика». Возможно, это подходящее место для ремонта наших снегоходов, пока мы не оказались в совсем уж затруднительном положении.

Я стряхиваю снег с обуви – специальных зимних кроссовок, которые мама подарила мне на Рождество, – перед тонким ковриком с надписью: «Собаки приветствуются, люди не допускаются» и прохожу внутрь.

Пока я позволяю своим глазам привыкнуть к темноте, меня окутывают тепло и запах свежесваренного кофе. Единственный свет в помещении исходит от лампочки на кофейнике, светящейся над барной стойкой, где над разложенной газетой сгорбился грузный мужчина в бейсболке и сером свитере, который теперь смотрит на меня.

– Привет, – слегка осипшим голосом здороваюсь я, все еще переводя дыхание. Я потеряла форму. С тех пор, как я покинула Торонто в декабре прошлого года, я бегала всего раз десять.

Мужчина окидывает меня оценивающим взглядом, вплоть до моих кроссовок, в то время как на заднем фоне звучит голос радиоведущего, наполняющего пустую тихую комнату прогнозом погоды на эти выходные.

– Вам что-нибудь нужно?

В отличие от Роя этот парень может оказаться местным – в его голосе звучит характерный акцент. Однако, как и Рой, он не проявляет ни малейшего намека на дружелюбие.

Мой желудок вздрагивает от беспокойства, что мы с Джоной, возможно, оказались в окружении придурков.

– Ага. Я была на пробежке и заметила вывеску «Ремонт двигателей». – Указываю большим пальцем себе за спину, на дорогу. – В общем, хотела спросить, чините ли вы снегоступы. Простите, снегоходы. Все еще привыкаю к их названиям, – бормочу я больше для себя. – Мы только что переехали на участок вниз по дороге, а снегоходы, что достались нам вместе с домом, звучат так, будто вот-вот умрут.

Когда мужчина нахмуривает брови, я уточняю:

– Вы знали Фила Гормана?

– Да, точно. Я слышал, что он продал дом. – Мужчина проводит большим пальцем по своей короткой коричневой бородке. – Это все объясняет.

– Объясняет что? – осмеливаюсь спросить я, не будучи уверенной, что хочу слышать его ответ.

Я бы сказала, что ему где-то около тридцати, но внезапно его лицо расплывается в широкой улыбке, которая смягчает жесткие черты и заставляет выглядеть лет на пять моложе.

– Сразу четыре медвежьих колокольчика. Вы не отсюда, правильно?

Я не могу удержаться от смеха, даже когда мои холодные щеки начинают пылать от смущения, а рука инстинктивно тянется, чтобы накрыть колокольчик, закрепленный на запястье противоположной руки. На каждом моем кроссовке болтается по еще одному, а последний висит на нагрудной сумке со спреем, отпугивающим медведей.

– Вообще-то я из Торонто. Но я хочу заметить, что их мне подарил на Рождество уроженец Аляски, и он взял с меня обещание, что я ни за что не буду бегать без них.

– И вам обязательно стоит пользоваться хотя бы одним из них. Особенно когда медведи проснутся из спячки в следующем месяце.

Мужчина отрывается от стойки – у него бочкообразная фигура, и он всего на несколько сантиметров выше меня, – и обходит бар, чтобы протянуть мне огрубевшую ладонь с потемневшей кутикулой. Это руки механика, понимаю я. Ремонтом двигателей, обещанным на вывеске у входа, занимается явно он.

– Тоби Мак-Гивни.

Его манера поведения, к моему облегчению, полностью изменилась.

– Калла.

Мой взгляд снова окидывает интерьер: дровяную печь в углу, маленькие столики, покрытые разномастными виниловыми скатерками, вывески, чучела рыб и бесчисленные фотографии людей с их уловом, прикрепленные к стенам с помощью канцелярских кнопок. Если бы мне пришлось строить догадки, то я бы сказала, что все, что здесь есть, было вытащено из подвала, с гаражной распродажи или из какого-то эконом-магазина. А может, даже со свалки.

На стене возле двери висит доска объявлений. Она пестрит всевозможными флаерами и клочками бумаги с нацарапанными внизу отрывными номерами телефонов. Хорошее место для рекламы новой компании чартерных самолетов в городе, быть может. Я замечаю, что между контейнером с салфетками и бутылкой кетчупа лежит небольшая стопка ламинированных меню. Еду здесь, видимо, тоже подают.

– Вы владелец этого местечка?

Тоби поднимает свою бейсболку, чтобы обнажить неухоженные соболино-коричневые волосы, прежде чем надеть ее обратно.

– Ага. Ну, это собственность моей семьи. Мы живем на другой стороне. – Он указывает на стену и, как я предполагаю, на другую половину деревянного строения. – Как вам пока тут в Трапперс Кроссинг?

– Это действительно… – Я запинаюсь, подбирая слова для описания города. – Какие у людей здесь развлечения?

– Убираться отсюда? – с ухмылкой спрашивает он. – Я шучу. Здесь масса досуга для людей подходящего типа. В основном на свежем воздухе. Рыбалка, походы… Охота здесь, правда, не очень хорошая.

– Какая жалость.

Я изо всех сил стараюсь не допустить сарказма в своем голосе, но не могу не отметить выбор слов – «людей подходящего типа». Неужели Тоби уже понял, что я не подхожу для Трапперс Кроссинг?

Он тепло и легко усмехается.

– Летом тут кипит жизнь. – Он протягивает руку к полному кофейнику и спрашивает: – Хочешь? За счет заведения.

– Нет, спасибо. Благодарю.

Над кофеваркой висит фотография в золоченой рамке, на которой Тоби и еще один парень в камуфляжных охотничьих куртках стоят бок о бок над тушей лося. Их лица озаряют абсолютно одинаковые улыбки. Кузены или братья, видимо.

– Что-нибудь покрепче? – осторожно предлагает Тоби, наполняя свою кружку и кивая подбородком в сторону пяти пивных кранов, торчащих из стойки.

Я смеюсь.

– Нет, если я когда-нибудь буду бегать сюда трусцой, чтобы выпить, это будет означать, что Аляска вконец меня достала. Пожалуйста, окажи мне тогда услугу и избавь меня от страданий. Привяжи к моей шее стейк, а меня саму – к дереву, чтобы меня сожрали медведи.

Его глаза расширяются в удивлении.

– Э-э-э… Так что тогда привело тебя сюда?

– Взлетно-посадочная полоса. – Густые брови Тоби непонимающе хмурятся, и я снова смеюсь. – Мой парень – пилот, и он мечтал иметь свою собственную взлетно-посадочную полосу. А мне хотелось жить поблизости от Анкориджа. – Я пожимаю плечами. – Он просто влюбился в дом Фила и заманил меня туда. Это приключение началось так.

– Понятно. – Тоби кивает и тихо добавляет себе под нос: – Ну разумеется.

– Сара звонила! – доносится громкий мужской голос откуда-то из-за стены. – Ты слышал, что Джекса затоптал лось?

Мгновение спустя через двустороннюю распахивающуюся дверцу в стиле салуна протискивается круглый мужчина с длинной кустистой бородой белого цвета, одетый в горчичный комбинезон. Он резко затормаживает, увидев меня и ужас, который, должно быть, отразился на моем лице.

– Извини, не хотел тебя напугать, дорогая. Джекс – это наш пес для упряжки.

– О, понятно.

Я не уверена, стало ли мне легче от этой информации.

– Ага. Он попал под копыта матери и ее детенышу во время гонки Iditarod. Те вылетели на дорогу слишком быстро.

– Пап, это Калла. Она переехала в дом Фила. Калла, это мой папа, Тедди.

– Тоби и Тедди. Думаю, я смогу запомнить.

– Он играет Санту на рождественском ужине в городе каждый год. Ни за что не догадаешься почему.

Тедди шутливо отвешивает Тоби подзатыльник, прежде чем протянуть мне руку.

– Фил говорил, что продает дом милой паре. Вы из Канады, верно?

Улыбаюсь.

– Я – да.

– Слышал, ваш муж – отличный пилот.

Не поправляю его насчет мужа, поскольку в моей груди расцветает гордость. Я уже знала, что Джона один из лучших – так всегда говорил мой отец. Но слышать, как это произносят совершенно незнакомые люди, звучит как более достоверное подтверждение.

– Так и есть. Он десять лет работал в «Дикой Аляске», а теперь мы открываем здесь свой собственный чартерный бизнес.

Это все еще звучит как нечто нереальное. Я – и совладелица чартерной авиакомпании?

– «Дикая Аляска». – Тедди в задумчивости поглаживает бороду. Под копной жилистых белых волос его щеки розово-красные, а на коже отчетливо проступают крошечные линии капилляров. – Она ведь разорилась, правильно?

– Нет. – Этот ответ вырывается у меня резче, чем я хотела, но «Дикая Аляска» и Рен Флетчер не прогорели, нет. – Мой отец был болен раком на последней стадии. Он решил продать компанию.

В голубых глазах Тедди сквозит сочувствие.

– Ну, к нам заходят самые разные люди. Мы обязательно посоветуем вашего мужа, если кто упомянет, что ищет попутку.

– Было бы замечательно.

– Без проблем. Тоби чинит также и самолеты, так что если вам когда-нибудь понадобится механик, то одного вы найдете прямо здесь.

– Правда? – Судя по всему, пробежка по трассе длиной в шесть километров принесла свои плоды. – Потому что бивер[1] Фила нуждается в ремонте, мы хотим снова поднять его в воздух.

Я с трудом сдерживаю свою глупую ухмылку, когда понимаю, что начинаю называть самолеты по их моделям, как будто это само собой разумеющееся для меня. Помню времена, когда все вокруг меня делали так, и тогда это звучало странно.

– Что ж, хорошо тогда. Рад, что мы можем помочь друг другу. Здесь все так и работает.

Все идет так хорошо, что я решаю пойти чуть дальше.

– Вообще-то, если вы не возражаете, я бы с удовольствием оставила здесь несколько наших брошюр, когда получу их. Или даже повесила бы одну на доску объявлений.

– Без проблем. Вперед, дорогая. Для этого она и существует. – Тедди машет рукой в ее сторону, а затем привлекает внимание Тоби, хлопнув по стойке. – Звонил Хантер. Он привезет свою машину сюда. Двигатель заглох на середине озера. Им пришлось тащить ее на буксире до самого дома.

– Тогда, пожалуй, пойду затоплю печь в гараже. Прогрею его. – Тоби секунду изучает свои потрескавшиеся руки. – Уверена, что не хочешь кофе, Калла?

– Нет. Мне уже пора.

Скоро должен позвонить Джона.

– Ладно. Приходи завтра, и я посмотрю этот двигатель. Возможно, ему просто требуется техобслуживание. Фил никогда не следил за этим.

Щеки Тедди приподнимаются в веселой улыбке.

– Заглядывай, когда захочешь, дорогая. Уверен, Мюриэль будет рада с тобой познакомиться. Они с Колетт проводили много времени вместе, возились в саду. И отправь своего пилота сюда в пятницу вечером! Было бы здорово с ним познакомиться. – Брови Тедди вздергиваются. – Это мальчишник.

– Мальчишник? – повторяю я, разглядывая гигантское чучело рыбы на стене рядом с надписью: «Люблю большой размерчик», прежде чем встретиться взглядом с Тоби.

– В пятницу здесь будет ровно четыре старых пьяных мужика, – спокойно подтверждает он. – Никаких леди.

– Одна леди, – поправляет его Тедди, выгибая бровь. – Твоя мать всегда здесь.

– Только она не леди, – возражает Тоби. – Она сама так говорит.

– Ладно, хорошо. Никаких леди, – соглашается Тедди со смехом. – До мая, то есть пока это место не проснется. В любом случае, мы будем рады в любое время. И вот что… – Он берет клочок бумаги и ручку и кладет их перед сыном на стойку, тыча в листок корявым указательным пальцем. – У вас должен быть наш номер, на всякий случай. У нас тут сплоченная община. Мы всегда полагаемся друг на друга, когда возникает необходимость. Обязательно съездите познакомиться с соседями.

– Мы уже познакомились с Роем. – Я изо всех сил стараюсь не скривиться.

– О боже. – Тедди бросает на меня понимающий взгляд. – Общаться с этим парнем все равно что подкидывать монету – в девяти случаях из десяти она ляжет не той стороной. Просто не забывайте, что его лай пострашнее, чем зубы.

– Его лай довольно неприятный, – отзывается Тоби, записывая свой номер.

– Да, Мюриэль и он несколько раз серьезно собачились. Они еще не перестреляли друг друга, но шанс все равно остается. Он не в восторге от индустрии туризма и… – Тедди обводит рукой пространство вокруг себя. – Но это то, что нас кормит.

Неудивительно, что наше знакомство с Роем не задалось. Большая часть заказов «Йети» будет приходиться на перевозку туристов. Фил, должно быть, упомянул о наших планах Рою во время их переговоров касательно животных.

Я принимаю листок бумаги, который с улыбкой передает мне Тоби.

– Спасибо.

– Угу. Если возникнут вопросы или вам что-нибудь понадобится, то звони нам, дорогая. – Тедди замечает мой аэрозоль от медведей с колокольчиками и кивает сам себе. – Никогда нельзя быть слишком подготовленным, так?

– Точно.

Я сияю улыбкой от столь приятного и выгодного знакомства и в последний раз окидываю взглядом «Пивной домик» во всем его разношерстном великолепии. Сейчас это место кажется мне гораздо менее пустым и неуютным, чем когда я только вошла сюда. Эти соседи, хотя они и находятся в шести километрах от нас, с лихвой компенсируют другого, более занудного.

– Завтра утром приеду с одним из снегоходов, – обещаю я и направляюсь к двери, скользя взглядом по оленьим рогам на дальней стене.

И тут меня осеняет мысль.

– Эй, ребята, знаете, что могло бы вам здесь пригодиться?

Тедди и Тоби хмурятся, и, хотя они совершенно не похожи друг на друга, в этом их выражении улавливается определенное семейное сходство.

Я улыбаюсь.

– Несколько охотничьих трофеев на стену.

Глава 14

Я замираю на месте, мое сердце гулко колотится в груди, пока обшариваю взглядом деревья в поисках того, что только что пошевелилось среди стволов. Уже второй раз за эти несколько минут улавливаю краем глаза движение. В первый раз я сочла это плодом моего встревоженного воображения. Но когда это произошло снова…

Там, среди бела дня, есть что-то, крадущееся за мной среди теней, и от этого осознания каждый волосок на моем затылке встает дыбом.

Трясущимися руками достаю прикрепленный к сумке баллончик с медвежьим аэрозолем и крепко сжимаю его, держа перед собой. Осторожно двигаюсь в сторону дома вдоль дороги. При каждом моем шаге звенят колокольчики, кровь пульсирует в ушах, голова вертится туда-сюда, а взгляд мечется то в одну, то в другую сторону. Стараюсь не сорваться на бег, чтобы неведомое существо не бросилось за мной в погоню.

Я так нервничаю, что, когда в кармане моего пальто звонит спутниковый телефон, вскрикиваю от неожиданности.

– Джона! – кричу я в трубку.

– Эй, я приземлился в Уналаклите. Как у тебя дела? – Его голос звучит немного издалека и искаженно.

И я не помню, была ли когда-нибудь так рада слышать его.

– Кажется, за мной что-то идет, – громко говорю я, надеясь, что звук моего голоса отпугнет это.

– Что ты сказала? – переспрашивает Джона, и я легко могу представить, как он хмурится и кладет руку на бедро.

– Там, среди деревьев что-то есть. Я вышла на пробежку и… – Торопливо объясняю ему все за тридцать две секунды, пока продолжаю идти по направлению к дому.

– Ладно. Расслабься, Калла.

– Пытаюсь! Но я здесь одна, в глуши, и вокруг меня множество диких тварей.

– Где ты сейчас?

– На полпути между ангаром и домом.

Я уже могу различить впереди зелень нашей крыши. Сегодня утром Джона перегнал грузовик к самолетам. Если бы я умела водить, то прыгнула бы в него и быстро домчалась до дома.

– Хорошо, ты уже не так далеко. Просто продолжай идти. Я буду здесь, пока ты не вернешься домой.

– Спасибо тебе.

Хотя он и не сможет защитить меня через телефон, разговор с ним действует на меня успокаивающе.

– Должно быть, это та лиса. У нее где-то в этом месте логово.

– Нет. Мех не оранжевый. Оно коричневое или серое, что-то вроде того. – Это было мимолетное неразборчивое пятно. – И большое.

– Тогда, вероятно, это лось.

– О да. Отлично. Ты в курсе, что мамы-лосихи обожают топтать все окружающее?

– Расскажи о своей пробежке. Где ты была? – спрашивает Джона, отвлекая меня от моих мыслей.

Это простая тактика переключения внимания, но я с радостью хватаюсь за возможность.

Джона слушает меня все то время, пока я иду и рассказываю ему о гостинице, стоящей дальше, о Тоби и его отце Тедди, и мой голос дрожит и сбивается, в отличие от моего ровного темпа. К тому времени когда я дохожу до двери, ведущей в наш подвальный этаж, мой страх немного ослабевает.

– Ладно, я дома.

– Ты в порядке?

– Ага. – Мне становится немного стыдно за то, что так испугалась чего-то, чего на самом деле так и не увидела. – Я точно знаю, что там что-то было, Джона.

– Может быть, это был йети.

– Не смешно.

– Что бы это ни было, оно, вероятно, уже в полукилометре от тебя.

– Уж надеюсь.

В трубке раздается тяжелый вздох.

– Но тебе придется привыкнуть к этому, Калла. Ты живешь в провинции Аляски. Ты будешь постоянно видеть животных, особенно если собираешься бегать. Но пока ты не трогаешь их, они не будут трогать тебя.

– Я знаю. Я просто… Я знаю.

Жизнь в доме отца была совсем не такой. Вероятность того, что вокруг будут бродить опасные животные, была невелика. Чтобы встретить черного медведя или лося, нужно было подняться вверх по реке.

– Ладно. Мне пора. Увидимся через несколько часов.

Я убираю спутниковый телефон в карман пальто, уже с нетерпением собираясь войти в дом, и вставляю ключ в замок, когда слышу позади себя хруст снега. Мои волосы встают дыбом, я оборачиваюсь, а в горле у меня поднимается крик.

В трех метрах от меня оказывается Зик.

– О боже! – восклицаю я, приваливаясь спиной к двери, когда меня охватывает облегчение. – Как ты выбрался из загона? – обвиняюще спрашиваю я.

Он отвечает громким блеянием и идет ко мне, оставляя маленькие круглые следы на снегу своими копытами.

– Нет. Что ты… Кыш!

Козел не обращает внимания на мои дикие размахивания руками, придвигаясь все ближе, чтобы щипнуть за колокольчик на моем правом запястье. Я отдергиваю руку и отступаю назад. Но Зик не отстает и делает еще одну попытку, оскаливая свои шершавые коричневые зубы. Я морщу нос от запаха его шерсти.

Как бы мне не хотелось зайти в дом и просто бросить Зика тут до тех пор, пока Джона не вернется домой, чтобы разобраться с ним самому, всегда остается шанс, что козел куда-нибудь уйдет или его съедят. Я так и вижу картину, как Джона прилетает домой и находит тушу Зика, лежащую на взлетно-посадочной полосе, и уже понимаю, что мне придется сделать.

– Уф… ну пойдем.

Я иду по следам Джоны, оставленным ранее, к задней части дома, где находится загон, несколько раз оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что Зик идет следом. Снег здесь глубокий, и к тому времени, когда я добираюсь до распахнутой дверцы ограды на некотором отдалении от нашего дома, мои лодыжки уже леденеют от снега, а волосы на затылке снова встают дыбом от жуткого ощущения, что за мной кто-то наблюдает. Осторожно оглядываю деревья, но не вижу никакого движения.

– Расслабься, Калла, – вслух произношу я, открывая ворота – единственную часть вольера, к которой не подведено электричество, – надеясь, что собственный голос придаст мне смелости.

Но это мало помогает.

Слышу стрекотание Бандита за мгновение до того, как из двери, ведущей в курятник, высовывается его крошечная черно-серая треугольная мордочка. Он принял свой новый дом и компаньона быстрее, чем мы ожидали, хотя будет интересно посмотреть, станет ли он так же охотно сидеть там в теплую погоду.

– Это ты его выпустил, да? – обвиняю я Бандита, подманивая Зика обратно, стараясь не наступить в кучи козьих какашек, усеивающих утоптанный снег.

Захлопываю за козлом ворота, потратив несколько минут на то, чтобы разобраться, как задвинуть засов. Если бы я не знала Бандита, то ни за что не поверила бы, что это под силу еноту.

Когда козел оказывается надежно заперт, я останавливаюсь, чтобы изучить две морды, смотрящие на меня. И качаю головой.

– Неужели это и есть моя жизнь теперь? Проводить дни, разговаривая с енотом и козлом?

Зик блеет в ответ и бьет ногой по забору, сотрясая всю конструкцию.

И я спешу в дом, окидывая взглядом окружающий лес по пути.

* * *

Джона вваливается в дверь, неся с собой волну пронизывающего холода. Из-за надвигающейся непогоды температура воздуха понизилась.

– Привет, детка.

Я бросаю взгляд на часы, хотя и так знаю точное время, вплоть до минуты.

7:04. Это на два часа позже, чем он обещал вернуться. До захода солнца остался всего один час.

– Привет, – цежу я сквозь стиснутые зубы.

Когда тридцать минут назад я услышала, что самолет вернулся, в каждом волоске моего тела разлилось облегчение. Теперь же у меня было целых полчаса, чтобы как следует разозлиться.

Джона вешает пальто на крючок и снимает ботинки.

– Пахнет чем-то вкусным.

– Это суп.

– Из той смеси, которую ты купила на днях?

Я колеблюсь, прикидывая, насколько моя вежливость сильнее раздражения. Как оказалось, Джона презирает консервированный суп, поэтому, когда я увидела готовую смесь, содержащую специи и прочие сушеные ингредиенты, с рекомендацией добавить в кастрюлю мясо и овощи, я бросила в тележку сразу три штуки.

– Да, – резко отвечаю я.

– Отлично. Я тут подумал вот о чем. Похоже, нас завалит снегом, начиная с сегодняшнего вечера. Мне нужно бы принести побольше дров.

Джона выкладывает содержимое карманов на стол: пачку денег – предположительно, оплату за сегодняшний полет, чек на топливо, спутниковый телефон и айфон. Джона наклоняется, чтобы поцеловать меня.

И я подставляю щеку.

Возможно, это первый раз, когда я делаю так.

Наконец, он, кажется, начинает что-то понимать.

– Что-то не так?

– Серьезно? – Я встречаюсь взглядом с его голубыми глазами, и он хмурит брови. Неужели он настолько забывчив? – Ты собирался быть дома в пять.

– Я заболтался с Бо Стерлингом и в итоге подвез его до Талкитны. Это было по пути.

– И ты не подумал о том, чтобы позвонить мне?

– Я позвонил тебе. Когда приземлился в Уналаклите. Помнишь? Я разговаривал с тобой почти десять минут, пока ты шла домой.

– Джона! Я была в двух секундах от того, чтобы позвонить в полицию штата и заявить о твоей пропаже! – Мой голос срывается.

– Ой, да ладно, – стонет Джона, сжимая переносицу пальцами. – Ты слишком бурно реагируешь…

– Я реагирую не слишком бурно, и ты это знаешь! В первый же день работы ты опоздал на полтора часа! – Из моих глаз вырываются сердитые горячие слезы. – У тебя есть маршрут, которому ты должен следовать, и спутниковый телефон, по которому ты должен звонить мне, если у тебя меняются планы. Это просто! И это единственный способ для меня узнать, что с тобой ничего не случилось. – Я вытираю щеку ладонью, досадуя на себя за то, что не могу держать эмоции под контролем. – У меня нет кучи людей, которые могли бы связываться с тобой и искать тебя. Мне пришлось позвонить Агнес!

Она была первой, кому я позвонила, пока шли минуты, а от Джоны не было ни слуху ни духу, а я не была уверена, стоит ли мне вообще волноваться. Агнес сказала мне подождать, пока она сделает несколько звонков и сможет получить подтверждение, что Джона покинул взлетно-посадочную полосу в Уналаклите – что случилось, как оказалось, на час позже, чем полагалось, в компании с этим парнем Бо. Это подсказало Агнес позвонить диспетчеру в аэропорт Талкитны – потому что она знает Бо и в курсе, что он живет там, – и уже подтвердить то, что Джона действительно приземлился в Талкитне.

Но я не знаю, кто такой Бо. У меня нет знакомых, которые работают в аэропорту Уналаклита, или диспетчеров, которые могли бы оказаться в Талкитне в то же время, что и Джона. Я знаю только то, что Джона должен был быть здесь к пяти часам, однако его тут не было, и он не звонил мне, чтобы предупредить об обратном.

– Такое могло сойти тебе с рук, когда ты работал на моего отца. Но здесь мы вдвоем. А я одна, когда тебя нет на месте. И я не знаю, кому звонить или как проверить, где ты находишься, если пропадаешь.

Я не могу звонить Агнес, чтобы она разыскивала тебя, каждый раз, когда ты не выходишь на связь, когда должен. Я не могу сидеть здесь и гадать, нужно ли мне паниковать, кому-то звонить или делать что-то еще. И думать, не сидишь ли ты где-нибудь посреди груды металла в снегу! – У меня вырывается поток ругательств. – Нужно думать, прежде чем менять планы, никого не предупредив!

Джона так и сказал мне в тот день, когда мы покинули ту хижину и отправились на поиски пропавших туристов. Он знал, что мой отец и Агнес будут недовольны, но все равно сделал это.

И теперь, когда я сижу у телефона и жду от него весточки, когда я – тот единственный человек, который знает обо всех его отлетах и прилетах, я понимаю, насколько по-мудацки он себя ведет, когда так поступает.

Джона стискивает челюсть, и я затаиваю дыхание, ожидая, что он снова станет перечислять, почему он прав, а я нет.

– Прости. Я потерял счет времени.

Его слова мгновенно испаряют часть моего гнева. На меня накатывает неожиданная волна облегчения, когда он опускается на соседний стул, подкатываясь на нем ко мне поближе.

– Посмотри на меня, Калла. – В его голубых глазах видна искренность. – Я в порядке…

– Дело не в этом.

– Я знаю, что не в этом. – Он берет мои руки в свои. – Мы с Бо разговорились. Он управляет компанией, которая занимается организацией туристических экспедиций. Он спрашивал, не хочу ли этим летом поработать на него, доставляя людей на ледник Рут и обратно. У его пилота сейчас проблемы со здоровьем, а он слышал, что я сам по себе. Мы с ним давно знакомы.

– Ты давно знаком с половиной Аляски, – бурчу я.

– Что я могу сказать? Я был взволнован. Бо – отличный парень, и он живет неподалеку. За лето выйдет приличная сумма. – Он вздыхает. – Меня беспокоит, что у меня может оказаться недостаточно заказов, чтобы получать какой-либо доход.

– Правда?

Он ни разу не упоминал об этом, даже словом не обмолвился.

– Но, Джона, у тебя все получится. Тебя все любят.

– Они могут любить меня сколько угодно. Пока мы не выйдем на стабильный заработок, это ничего не значит. Поддерживать самолеты в воздухе дорого, и я понимаю, что мои сбережения сгорают быстрее, чем я того ожидал.

– Ну, это логично. Мы же только что купили этот дом.

– Я знаю. И я знаю, что впереди предстоит еще куча расходов – новые окна, ванная получше, мебель. Все это деньги. И теперь у меня есть куча других вещей, о которых я должен беспокоиться касательно работы, – то, о чем мне не нужно было переживать, пока я работал на Рена. То есть я имею в виду, что все это было и раньше, но финансировалось не из моего кармана. Мне просто… еще ко многому нужно привыкнуть, и иногда у меня возникает такая мысль: не для того ли я тебя сюда притащил, чтобы ты увидела, как я облажаюсь.

Я замечаю, как при этих откровенных словах его плечи опускаются – то ли от облегчения, что он наконец-то признался мне в своих переживаниях, то ли от их тяжести. В любом случае, это первый раз, когда он открыто высказывает сомнения по поводу «Йети» или покупки участка Фила. Первый раз, когда он показывает мне что-то, кроме непоколебимой уверенности в своем плане.

Джона трясет головой.

– В общем, я так увлекся предложением Бо и подвернувшейся возможностью, что потерял счет времени. Это было дерьмово с моей стороны, и я сожалею. Это было несправедливо по отношению к тебе, и я постараюсь сделать все возможное, чтобы больше так не поступать.

Тишина в нашем крошечном офисе с прекрасным видом на замерзшее озеро и горную цепь за ним затягивается. Я размышляю, что ему ответить, как унять его беспокойство. Беспокойный Джона вгоняет меня в замешательство. Стабильный и уравновешенный в наших отношениях он, не я.

– Во-первых, ты не тащил меня сюда. Я здесь, потому что сама этого хотела. И если «Йети» прогорит, то облажаемся мы оба, потому что мы оба ответственны за него. Ты и я. Но мы не облажаемся. – Я сжимаю его руки. – Ты же помнишь, что я должна тебе еще половину стоимости за дом. Скоро отдам эти деньги. А когда я получу мое наследство, то смогу покрыть нам…

– Нет. – Джона отрицательно мотает головой. – Я уже говорил, что это только твои деньги. Рен оставил их тебе не для того, чтобы ты поддерживала мою задницу на плаву. Кроме того, он оставил мне самому более чем достаточно.

Я одариваю его безучастным взглядом.

– Ты ведешь себя по-свински.

– Может быть, но мне все равно. Мне нужно быть уверенным, что я могу содержать нас. Это важно для меня. Если я не смогу сделать это с тем, что оставил мне Рен, то, возможно, мне вообще не стоило все это начинать.

Он берет в руки ручку, но затем откладывает ее в сторону.

– Тебе стоило все это начинать.

И я верю в эти слова до глубины души. Я ведь наблюдала за Джоной, когда тот работал в «Дикой Аляске» и летал повсюду, помогая людям. Если Джона где и должен быть, так это в небе.

Но я также понимаю: частично дело здесь в глубоко укоренившейся мужской гордости Джоны, которая и делает его тем, кто он есть. Напоминание о том, что я, вероятно, смогла бы десятилетиями содержать нас обоих на наследство моего отца, сейчас точно не поможет.

Достаю блокнот и ручку.

– Как называется компания Бо?

– «Походы на Аляску». – Джона замолкает на секунду. – Зачем это тебе?

Записываю название.

– Мне нужно позвонить ему и получить всю необходимую информацию, чтобы мы потом смогли правильно выставить ему счет. А еще мне нужна информация об этом докторе из Уналаклита, чтобы я могла внести данные в бухгалтерские документы. Ты не можешь просто приходить и вываливать пачки денег на мой стол в конце дня. Легальный бизнес так не ведется.

Джона накрывает своей рукой мою, останавливая мои записи.

– Мне правда жаль.

Я проглатываю последние остатки своего гнева.

– У тебя все получится, Джона. Ты не облажаешься. Не думаю, что ты способен на это.

Он смахивает с моего лба выбившиеся пряди волос.

– А тебе не нужно каждый день думать, что я разобьюсь, Калла. Это сведет тебя с ума.

– Я знаю.

Это то, что сводило с ума мою мать, и основная причина, заставившая ее сбежать с Аляски в конце концов.

– Думаю, мне нужно время, чтобы привыкнуть.

– Я не сильно облегчил тебе задачу, да?

Бросаю на него холодный взгляд.

Джона усмехается и прижимается поцелуем к моим губам.

– После нашего разговора за тобой охотились еще какие-нибудь животные?

– Все еще не смешно, – предупреждаю я. – Кстати, Зик выбрался из загона. Скорее всего, Бандит догадался, как открыть щеколду.

Джона мотает головой.

– Маленький говнюк. Придется придумать что-нибудь, чтобы остановить его.

– Ага, удачи с этим.

Тим и Сид, еноты, живущие неподалеку от моей мамы и Саймона, забирались в закрытые контейнеры для компоста слишком уж часто, чтобы я поверила, что на свете существует хоть что-нибудь, что могло бы удержать решительно настроенного енота от его цели.

– Значит… – Руки Джоны ласково гладят мои бедра. – Тебе удалось избежать сегодняшнего нападения козла? Должно быть, это было очень тяжелое испытание?

Теперь я улыбаюсь.

– Заткнись.

Он сажает меня к себе на колени.

– Знаешь, я не привык, чтобы кто-то читал мне нотации, особенно Флетчер. – Его губы прохладны на ощупь, когда касаются моих ключиц, вызывая дрожь в теле. – Но когда это делаешь ты, это даже сексуально.

Я упиваюсь ощущением рук Джоны, обвивающихся вокруг меня, и моя злость на него исчезает в считаные минуты, будто ее никогда и не было. Как иронично, что было время, когда желание не задушить Джону было мне чуждо. А теперь, даже если я испытываю к нему хотя бы каплю враждебности, весь мой мир переворачивается.

– Найди другой способ возбуждаться, – прошу я.

– Я знаю один такой. Это всегда срабатывает. – Его ледяная рука скользит под мой свитер, заставляя меня вскрикнуть.

– О боже, перестань! У тебя руки как ледышки! – хихикаю я, пытаясь вырваться.

Но Джона крепко держит меня, ухмыляясь, пока его пальцы скользят по моей спине и вверх по позвоночнику, чтобы расстегнуть лифчик.

В этот момент звонит его телефон, и на экране высвечивается имя Агнес.

– Тебе нужно ответить.

Джона стонет в голос.

– Нет, не нужно. Она будет на меня кричать.

– Агнес и кричать?

Эта женщина – самый спокойный человек, которого я когда-либо встречала. Не думаю, что она вообще способна проявлять гнев. В котором я, разумеется, никогда ее не видела.

– По-своему.

Его ладонь проникает под мой лифчик и прижимается к груди; ледяная рука все еще вызывает мурашки, но уже не такие сильные, как мгновение назад.

– Очень жаль. Но пришло время платить.

Я хватаю со стола его телефон и, прежде чем Джона успевает меня остановить, нажимаю кнопку «принять вызов», поднося девайс к уху йети.

Он бросает на меня пристальный взгляд.

– Эй, Агги… да… угу… я знаю…

Его рука выбирается из-под моего свитера – момент временно упущен, – и, забрав телефон, Джона спускает меня со своих колен. Игриво шлепнув по моей заднице, он поднимается на верхний этаж.

А я вздыхаю с облегчением, что все между мной и Джоной вернулось на круги своя.

Трачу еще несколько минут, чтобы закончить пост, который писала для «Каллы и Ди», – о Зике и моем тревожном и, возможно, мнимом опыте с дикими животными, произошедшем ранее, – а затем сохраняю его и закрываю сайт.

По привычке открываю вкладку входящих сообщений на странице «Йети» и вижу одно непрочитанное сообщение. Открываю и начинаю читать.

Издаю слабый вопль, обнаружив, что мы получили наш первый официальный заказ.

Глава 15

Апрель

– Хорошо, мисс Флетчер, а теперь сверните сюда.

Брюнетка рядом проницательно наблюдает за мной из-за оправы своих бифокальных очков, держа планшет с ручкой наготове, чтобы сделать соответствующую пометку о том, как я щелкаю тумблером поворотника и направляю наш старый потрепанный грузовик в переулок Уасиллы.

Когда проснулась сегодня утром – в день моего дорожного экзамена – и увидела пухлые падающие снежинки и слой свежевыпавшего за ночь снега, я запаниковала. Однако снегоуборочные машины все же успели почистить улицы и посыпать дороги песком. Прошло уже пятнадцать минут от начала экзамена, а я еще ни разу не пропустила красного сигнала светофора или как-либо облажалась.

– Видите впереди «Форд»? – Она указывает на зеленый пикап, припаркованный на обочине улицы, в конце аллеи. – Я бы хотела, чтобы вы припарковались позади него.

– Ладно.

Произношу про себя благодарственную молитву. Экзаменаторша оказалась доброй – выбрала тихий переулок и машину, к которой легко подъехать. Осторожно пристраиваюсь к грузовичку, посматривая в зеркало заднего вида. Сейчас раннее утро, дорога позади меня пуста.

Крепко стискиваю руль этого большого старого чудовища, чтобы успокоиться. Почему Фил не мог оставить нам маленький седан? Глубоко вздохнув, снова бросаю взгляд в зеркало и сдаю назад.

Мое внимание отвлекает какое-то движение в боковом зеркале, а затем грузовик внезапно дергается.

* * *

– Как это могло быть моей виной? – Я смотрю на бланк проваленного экзамена, готовая расплакаться.

– Во время сдачи нельзя ни во что врезаться. Это автоматически отправляет тебя на пересдачу. – Джона снимает с головы бейсболку, только чтобы пригладить волосы и снова надеть ее. – Как ты вообще смогла не заметить лося?

– Он появился из ниоткуда! – взрываюсь я.

Его руки поднимаются вверх в знак капитуляции.

– Вау… Ладно. Просто пытаюсь понять, как это произошло, – говорит Джона.

– Я не знаю, как это произошло! Она попросила меня припарковаться за тем грузовиком. Там была подъездная дорожка и эта большая живая изгородь, и дерево… – бормочу я, пытаясь объяснить, как там умудрился оказаться взрослый лось, который выскочил перед моим грузовиком, пока я сдавала назад, не заметив его. – Я нервничала и высматривала на дороге машины, а не лосей.

– И не поспоришь, – отвечает мне Джона, однако чувствую, что он остался неубежденным.

– Экзаменатор тоже его не видела. – И тут меня осеняет мысль. – Разве что она сделала это специально! Это так экзаменуют водителей на Аляске? Выпускают лосей по всему городу и заставляют их устраивать засады во время проверки?

Джона хохочет и берет меня за руку, слегка пожимая ее.

– Нет, детка. Это просто безумная случайность.

– Почему это должно было случиться именно со мной?

Я ведь была готова. С тех пор как мне назначили дату сдачи, мы с Джоной практиковались в вождении каждый день. А теперь я, двадцатишестилетняя женщина, провалила экзамен, потому что врезалась задом в чертового лося! Держу пари, такого в истории дорожных испытаний не случалось никогда! Уверена, люди, работающие в этом лицензионном бюро, будут веселиться по этому поводу весь оставшийся день. Помимо злости и разочарования, испытываю еще и смущение.

Джона заводит двигатель.

– По крайней мере, ты ехала медленно. Никто не пострадал.

Правая задняя фара на грузовике Фила треснула, однако лось с места происшествия ушел своим ходом. Буквально.

– Здесь нет ничего страшного. Люди постоянно заваливают свои дорожные тесты. Ты можешь попробовать еще раз через неделю.

А что, если снова облажаюсь?

Как долго еще я буду торчать в нашем доме, полагаясь лишь на протоптанные дорожки в снегу, чтобы передвигаться по городу на снегоходе, пока Джона работает?

Джона выезжает со стоянки.

– Не рассказывай об этом никому. Пожалуйста.

– Ни единого слова.

– И никогда не смей дразнить меня по этому поводу, – предупреждаю я суровым тоном.

Уголки его рта подергиваются.

– Я бы не стал.

Вот так.

Он протягивает руку, чтобы положить ее мне на бедро.

– Не переживай, однажды ты еще посмеешься над этим.

– Мне предстоит много смеяться в дальнейшей жизни, – бормочу я.

Глава 16

– Марк Шеппард сказал, что он не давал Джоне ни минуты покоя.

– Марк Шеппард, Джон МаКги и Нейтан Майно… Джона летает куда-нибудь практически каждый день, когда погода благоприятствует.

Переворачиваю кастрюлю для приготовления крема, чтобы посмотреть ее стоимость. И пока Джона летает, медленно составляю список полезных контактов по всей Аляске, которые пригодятся нам для бизнеса, а также на случай, если мой парень снова забудет мне позвонить и собьется с курса. До сих пор он свое слово держал.

– Я понимала, что так будет. Он знает много людей. Здесь, в «Аро», меня каждый божий день кто-нибудь спрашивает о нем.

Слышу в голосе Агнес улыбку. Она звучит словно гордая мать.

– Не могу поверить, что он вообще так волновался. Нам тоже уже поступило несколько заказов через сайт. На следующей неделе он будет возить по округе журналиста-путешественника. А в начале мая его хочет забронировать на целую неделю какая-то съемочная группа.

Хорошо, что дни становятся длинными – солнце поднялось над горизонтом сегодня в шесть часов, и оно не опустится аж до десяти вечера, – потому что Джоне понадобятся все светлые часы, которые он сможет использовать. Не хорошо лишь то, что я провожу с ним куда меньше времени, когда мы не летаем вместе.

В такие дни стараюсь себя чем-нибудь занять.

– Так, чем ты занимаешься сегодня? – спрашивает Агнес.

– Собираюсь испечь Джоне шоколадный торт на его день рождения, даже несмотря на то, что он отказывается брать выходной.

– Мне никогда не удавалось уговорить его отпраздновать день рождения, – соглашается Агнес.

– Что ж, я учусь. У меня есть еще два дня, чтобы переубедить его. – Ставлю кастрюлю обратно на полку – у нее заметный скол на кромке. – Ну и делаю покупки. Решила заглянуть в один комиссионный магазинчик в городе.

Я бросила свое транспортное средство на пустующей стоянке примерно в десяти минутах дороги от нашего дома. Когда Джоны нет, я ограничена в дальности своих передвижений, если только не собираюсь потратить целое состояние на такси до Уасиллы.

Дождаться не могу, когда уже получу водительские права. Я назначила свой следующий экзамен через три недели.

– Ты и в комиссионном магазине? – Агнес очень старается скрыть удивление в голосе.

Я смеюсь.

– Пытаюсь проникнуться идеей многоразового пользования и переработки вещей, обставляя дом. – С тех пор как Джона поделился своими переживаниями по поводу финансов, я урезала все расходы, чтобы не нервировать его. – Это интересно. И развлекает меня.

Эти слова позволяют седовласой женщине за прилавком, которая пристально наблюдала за мной все это время (как будто я собиралась что-то красть из комиссионки, ага), вздохнуть с облегчением и заняться чем-то еще. Может быть, если бы я пришла с Джоной в тот день, когда он пожертвовал им целый грузовик барахла и мусора из нашего дома, она была бы более дружелюбной.

– Как там дела в «Аро»?

– О… Все хорошо. Не так, как раньше, но нет ничего неизменного. – Агнес вздыхает. – А как дела у Дианы? Когда она приезжает?

– Она хотела приехать в августе, но Аарон сказал, что у него не получается, а одна она не поедет.

Стараюсь скрыть раздражение в голосе. Мне не стоит удивляться. Ни один наш девичник не обходился без его появления или, по крайней мере, его телефонного звонка.

– В августе хорошо. Меньше насекомых, – объясняет Агнес. – А твоя мама?

– Они сказали, что будут на Рождество. – Пытаюсь проигнорировать еще один укол разочарования, несмотря на то, что понимаю доводы моей матери: провести два Рождества подряд по отдельности – это не вариант. – Но мама Джоны хочет, чтобы на Рождество мы поехали к ней в Осло.

– Тогда, может быть, тебе стоит пригласить семью Джоны на Аляску?

Вздрагиваю от этой мысли.

– Да… Я еще не думала об этом.

А ведь у нас три спальни, так что физически мы могли бы разместить обе пары родителей под нашей крышей. Как они уживутся ментально и эмоционально – это уже другая история.

– А ты когда-нибудь виделась с Астрид, Агнес?

– Нет, не думаю, что она когда-либо возвращалась на Аляску с тех пор, как покинула ее много лет назад.

Брожу по загроможденному проходу магазина достаточно долго, чтобы, остановившись, найти металлическую колотушку, которую обнаружила в глубинах нашего шкафа.

– Я здоровалась с ней по телефону, когда они разговаривали, но это все.

Что происходит примерно раз в месяц, прикидываю я, поскольку они редко созваниваются из-за десятичасовой разницы во времени. Она кажется милой – тихая женщина с сильным норвежским акцентом, которая часто переходит на свой родной язык, что бесконечно расстраивает Джону, потому что за эти годы он несколько подзабыл этот язык.

Но что, если она ненавидит меня? Что, если она считает, что я недостаточно хороша для ее сына? Повлияет ли это на настрой Джоны? На его месте меня бы это беспокоило. К этому моменту мы с Джоной будем жить вместе уже год. Будет ли затронута тема женитьбы? Будем ли мы помолвлены?

От такой перспективы в моей груди поднимается неожиданная трепещущая волна.

– Что ж, большой семейный отдых в бревенчатом домике – вполне неплохая перспектива. – В голосе Агнес нет и намека на сарказм. – Ты уже нашла там что-нибудь стоящее?

– Кое-что есть. Старую стремянку, которую застелю одеялами, и большую украшенную раму для картин. Думаю, раскрашу ее и переделаю в поднос.

Мне придется вернуться сюда еще раз, когда Джона будет дома, чтобы он донес их до грузовика.

– Не могу дождаться, чтобы увидеть это своими глазами.

Я улыбаюсь и киваю, хотя Агнес и не видит меня.

– Как там Мейбл?

– О… – Повисает долгая пауза. – У нее все хорошо.

В моей голове раздается тревожный звоночек.

– Что с ней?

– Тебе не стоит беспокоиться. Просто всякие подростковые дела.

– Вроде чего? – упорствую я.

Агнес колеблется.

– На прошлой неделе она внезапно уволилась со своей работы у Уиттаморов безо всяких предупреждений. И общается с детьми, с которыми, на мой взгляд, общаться не стоит.

– Звучит действительно как подростковые дела, – соглашаюсь я. К сожалению, не совсем уверена, что у Агнес достаточно характера, чтобы воспитывать бунтующего подростка в одиночку. – Когда вы приедете к нам в гости?

С тех пор как мы переехали сюда, прошло уже больше месяца.

– Может, через несколько недель? Джордж сказал, что он полетит в ту сторону. Посмотрим. Но мне придется покинуть тебя. Говард машет мне рукой. Наслаждайся многоразовым использованием вещей.

– Скоро созвонимся.

Я заканчиваю разговор и уже направляюсь к кассе, намереваясь заплатить за свои находки и договориться с продавщицей, чтобы она попридержала их здесь, пока не заберу их позже.

Однако мое внимание привлекает низкий столик, стоящий в углу, и я останавливаюсь как вкопанная. Наклоняюсь над ним, чтобы провести пальцем по краю естественной формы, чтобы убедиться, что это действительно то, о чем я думаю, прежде чем убрать с него коробку с фарфоровыми безделушками и фонариками, загромождающими поверхность. Под ней обнаруживается красивая лакированная плита дерева, завораживающая своей зернистой структурой. На поверхности виднеется несколько царапин, но не думаю, что их нельзя отполировать или как-то зашлифовать. Это в точности такой же прекрасный столик, как те, что я разглядывала в Интернете, и он используется здесь для того, чтобы хранить на себе пыльную груду мусора.

– Он продается? – окликаю я продавщицу, ощущая трепет.

Женщина за прилавком отрывается от чего-то, неторопливо подходит ко мне, прихрамывая, словно у нее проблемы с бедром, и останавливается рядом.

– Это? – Она протягивает руку к ржавой лампе.

– Нет-нет. Кофейный столик.

– Стол? – Женщина бросает на него взгляд поверх очков. – Думаю, я могла бы продать и его. Переставьте эти вещи куда-нибудь на другую полку… – Ее голос затихает, пока она оглядывается по сторонам – крошечный комиссионный магазин забит до отказа.

Начинаю жалеть, что настояла, чтобы Джона увез тумбочки Фила на свалку. Могла бы предложить ей забрать их взамен стола. Однако сейчас не время для сожалений. Мой желудок сводит от волнения при мысли о том, что я вот-вот получу в свои руки это произведение искусства.

– Сколько вы за него хотите?

– Я не знаю. – Она хмурится, колеблясь в нерешительности – по поводу цены или расставания со столиком, не могу сказать точно. – А сколько вы готовы заплатить?

Вероятно, чертовски больше, чем она подозревает.

– Как насчет сорока баксов? – выдыхаю я и затаиваю дыхание.

Ее губы изгибаются в раздумье.

– Пятьдесят?

– Согласна! – выпаливаю я.

Слишком поспешно, понимаю я, поскольку глаза женщины снова окидывают столик, и она задумчиво прищуривается. Наверное, размышляет, не владеет ли она чем-то гораздо более ценным, чем предполагала раньше.

– Ну не знаю. Он довольно удобен здесь для…

– У моей мамы был точно такой же, – вру я, стараясь не выдать себя выражением лица, пока судорожно соображаю. – Она будет так счастлива, когда подарю ей такой. На день рождения.

Женщина изучает меня проницательным взглядом.

– А что произошло с ее столом?

– Сгорел в пожаре, – мрачно отзываюсь я, хотя мой ответ и звучит сомнительно. Поверить не могу, что прибегла к выдумке такой ужасной трагедии. Я отправлюсь в ад, и все это во имя кофейного столика.

После еще одной долгой паузы женщина разворачивается и, пошатываясь, возвращается к прилавку.

– Вам придется выносить его самой. Я не смогу помочь из-за больной ноги, а Кента сейчас нет.

– Никаких проблем.

Поджимаю губы, чтобы скрыть свой восторг – я бы заплатила за него в десять раз больше, – и достаю наличные из кошелька. Подняв тяжелый неудобный стол, выскакиваю за дверь, словно удачливый воришка.

А потом оказываюсь на улице.

– Черт, – ругаюсь я себе под нос, глядя на старый снегоход, стоящий на парковке. Я была в таком восторге, что на мгновение забыла, как сюда добралась.

Пять минут проклинаю Джону за то, что он на работе, и лося за то, что он оказался на пути моего грузовика во время дорожного экзамена, и пытаюсь пристроить стол на коленях таким образом, чтобы я смогла управлять снегоходом. Потом я, наконец, признаю, что у меня нет ни единого способа доставить эту штуку домой, не рискуя быть остановленной копами или разбиться.

Раздумываю над тем, чтобы занести его обратно в магазин и попросить старушку подержать его здесь для меня какое-то время, но сразу же отказываюсь от этой идеи, боясь, что та поумнеет и передумает его продавать. И я бы заслужила это, учитывая, что ей солгала.

А Джоны не будет еще несколько часов.

Так что я звоню единственному человеку, которого знаю в Трапперс Кроссинг.

* * *

Бордовый пикап въезжает на парковку благотворительного магазина через пятнадцать минут после того, как я написала Тоби. Я не видела его уже две недели, с тех пор как оставила ему наш второй Ski-Doo на техобслуживание.

Он припарковывается рядом с моим снегоходом, где я сижу, обнимая свою драгоценную находку. Выключает громкий урчащий дизельный двигатель и выпрыгивает наружу, его ботинки тяжело стучат о землю.

– Привет. Большое спасибо тебе, что приехал. И что так быстро.

– Ага. Никаких проблем. Двигатель может и подождать. – Тоби почесывает щетину на подбородке – она стала еще длиннее с момента нашей первой встречи, – с любопытством разглядывая кофейный столик у меня на коленях. – Ты сказала, что тебе нужна моя помощь в чем-то очень важном?

Я похлопываю по поверхности столика и понижаю голос до заговорщического шепота.

– Этот стол стоит кучу денег, а я купила его всего за пятьдесят баксов, что просто невероятно, но я не могу довезти его сама и не верю, что та дама не передумает продавать его мне.

– Перевозка кофейного стола. Вот с чем тебе была нужна помощь, – медленно произносит Тоби.

– Ага. – Я смущенно морщусь и жду раздражения, которое должно появиться на его лице.

Но он только качает головой.

– Почему ты не взяла свою машину?

Я стону в голос.

– Потому что я сбила лося, паркуясь, и завалила экзамен на вождение, и, клянусь богом, если ты кому-нибудь расскажешь эту историю, то мы больше не друзья!

Что было бы куда большим наказанием для меня, чем для Тоби, как я подозреваю, учитывая, что он мой единственный друг в Трапперс Кроссинг, не говоря уже о том, что он, скорее, просто знакомый.

– Ты сбила лося. – Его голос меняется, а черты лица искажаются улыбкой. – Эй, а ты когда-нибудь смотрела «Шиттс Крик»[2]?

– Нет. Это какое-то телевизионное шоу? – Название действительно кажется мне знакомым. – Там кто-то сбил лося во время своего дорожного экзамена? Пожалуйста, скажи мне, что я не одна такая.

– Нет. Ничего подобного. Просто этот момент по какой-то странной причине напоминает мне тот сериал. – Тоби снова переводит взгляд на стол. – Я могу бросить эту штуку в кузов или тебе нужно завернуть ее в пупырчатую пленку и в одеяла?

– А у тебя есть пупырчатая пленка и одеяла? – шучу я, но лишь наполовину.

Тоби смеется.

– Нет. Но, может быть, у Кэндис есть? Это та леди, которая управляет магазином.

– Почему бы нам не попробовать втиснуть его на заднее сиденье? – предлагаю я, потому что мое чувство вины за ложь дает о себе знать с новой силой, особенно теперь, когда я знаю ее имя.

Тоби распахивает дверь и поднимает стол с моих колен.

– И ты сама его вытащила сюда? – Когда я киваю, он с любопытством хмурится. – А ты намного сильнее, чем кажешься.

– Скорее, очень замотивирована. В Интернете такой столик стоит целое состояние, и я просто умирала от желания купить его, но Джона меня огорчил.

Тоби издает долгий медленный свист.

– Не вини его. Тем более что сюда его, вероятно, кто-то отдал бесплатно. Или Кэндис нашла его на свалке.

Я вздыхаю, и это вызывает смех Тоби.

Он осторожно опускает столик на сиденье – для сохранности столика или грузовика, точно не знаю. К счастью, места оказывается достаточно.

– Кэндис подарила мне мою первую пару коньков, когда мне было девять. Она нашла их на свалке, но они были как новенькие. А затем она каждый год появлялась у моей двери в октябре с парой на размер больше. И делала так до тех пор, пока мне не исполнилось семнадцать. Она всегда была добра ко мне.

– Что ж, теперь я чувствую себя настоящей сволочью, – бормочу я.

Тоби захлопывает дверь.

– Почему?

Я надеваю шлем и иду к снегоходу.

– Не бери в голову.

Он тянется к ручке двери со стороны водителя.

– Встречаемся у твоего дома?

– Только езжай помедленнее!

* * *

Когда я останавливаюсь у дома несколько минут спустя после Тоби, он сидит на крыльце, а столик уже выгружен и ждет меня у входной двери.

Примерно в шести метрах от него стоит Зик, наблюдающий за Тоби. Козел переминается с ноги на ногу и готов броситься бежать при любом резком движении.

Я стону в голос, заглушая двигатель. Должно быть, Джона забыл обмотать защелку проволокой этим утром, когда пошел кормить животных. Это единственное, с чем пока не смог справиться Бандит.

В ту же секунду, когда я снимаю с головы шлем, старый козел бежит ко мне, громко блея.

– Я пытался его поймать, но он даже не дает мне подойти! – кричит Тоби.

– Да, он мужененавистник.

Я слезаю со снегохода.

– Наверное, не стоит позволять этому козлу разгуливать на свободе вот так. Он станет легкой добычей для волков или медведей.

– А мы ему и не позволяем. Его выпускает наш енот.

Я хмурюсь, отступая в сторону, чтобы Зик не вцепился в мое пальто. По крайней мере, того животного ужаса, когда я вижу его, у меня больше не возникает. Он проходит, сменяясь будничным раздражением.

Брови Тоби изгибаются дугой.

– Ваш енот?

– К сожалению. Я вернусь через минуту.

– Если ты отопрешь дверь, я могу занести стол внутрь, – предлагает Тоби.

Я бросаю ему ключи, а затем оборачиваюсь назад, ругая Зика, пока он бежит за мной, ускоряя шаг. Когда козел благополучно возвращается в свой загон – временно, – я иду в дом, радуясь теплу.

Тоби стоит посреди нашей гостиной, уперев руки в бока, и оглядывает относительно пустое пространство.

Я чувствую, как на моем лице растягивается глупая ухмылка, когда смотрю на кофейный столик, который Тоби поставил перед диваном. Выглядит даже лучше, чем я себе представляла. И в моей корзине онлайн-покупок уже лежит коврик, который прекрасно дополнит интерьер комнаты.

– Большое тебе спасибо, что помог.

– Ага. Без проблем, – отмахивается он. – Боже, этот дом выглядит так по-другому.

– Это и было моей целью.

За те недели, прошедшие с тех пор, как мы переехали, мы полностью отполировали полы на первом этаже – это был грязный шестидневный процесс, который включал в себя аренду шлифовального станка, наколенники, которые лишь частично защищали от боли, галлоны краски и полиуретана, которые, несмотря на то, что я была в защитных перчатках, я все еще счищаю со своей кожи. Но результат стоил усилий. Наши полы цвета темного ореха придают помещению свежий вид.

– Мне следует почаще ходить за покупками в комиссионные магазины. Или, быть может, на свалку. – Я бросаю свою сумочку на кухонный стол. – Слова, которые, я думала, никогда не произнесу.

Тоби смеется, и высоко на его щеках, почти под глазами, появляются две ямочки.

– Как думаешь, я найду там подходящие к нему тумбочки?

Он пожимает плечами.

– Кто знает? Попроси Кэндис дать тебе знать, если появится что-то такое. – Он замолкает на секунду. – Или ты можешь спросить Роя, не сделает ли он тебе такие.

– Роя? – Я нахмуриваю брови. – Того нервного старого соседа с ружьем и собаками, похожими на волков, Роя?

– Ага. Он плотник. Делает мебель в том большом сарае на своем участке. Вероятно, для него будет не слишком сложно сделать что-то подобное. Совсем не сложно.

– Так вот почему он был весь в опилках, – бормочу я, больше для себя.

– Слышал, он очень хорош, но индивидуальные заказы не принимает. Он мастерит только то, что считает нужным, а потом продает на реализацию партиями то тут, то там.

– Я не удивлена. – Не могу представить его контактирующим с другими людьми. – А чем он занимается помимо этого?

Ну, кроме того, что ненавидит своих соседей.

Тоби трясет головой.

– Этот орешек еще никто не смог расколоть. Он здесь уже много лет. Держится особняком, мастерит мебель, скупает коз и кур. По дешевке, разумеется. Считает каждый свой грош и не очень добродушный сосед. Он приходил на заседание городского совета несколько раз, но только если на повестке дня было важное голосование. Обычно такое заканчивается перебранкой между ним и моей матерью на парковке. Несколько лет назад во время одной из таких ссор Рой свалился с сердечным приступом, и нам пришлось срочно отвезти его в больницу. Ему повезло, что он не был один дома в этот момент. – Тоби ухмыляется. – Но опять же, не думаю, что он бывает настолько взвинчен, когда моей матери нет рядом, чтобы трепать ему нервы.

Чем больше я слышу о матери Тоби, тем больше мне хочется с ней познакомиться.

– Он всегда жил один?

– Насколько я знаю, во всяком случае. Мама сказала, что до его приезда сюда он был женат, но его жена от него ушла. Не спрашивай, откуда она это знает.

Я вздыхаю.

– Наверное, потому что он мудак.

Тоби согласно хмыкает.

– Кстати, как ваши снегоходы? Папа спрашивал о тебе на днях. Ты не появлялась с тех пор, как забрала их.

– Да, знаю. Я была слишком напугана для пробежек, даже с аэрозолем от медведей, – с досадой признаюсь я. – Когда нахожусь на улице, у меня постоянно такое чувство, будто за мной кто-то наблюдает. – Сегодня, к счастью, этого жуткого чувства не испытывала, но оно возникало у меня еще не раз после того дня. – Знаю, звучит безумно.

– К этому нужно привыкнуть, а?

– Ты имеешь в виду, не волноваться о том, что за мной может погнаться медведь или волк, или что я попаду под копыта лосихи, когда выхожу на пробежку? Да, я об этом.

Тоби смеется.

– В любом случае я с нетерпением жду, когда получу водительские права, чтобы снова ходить в спортзал. Жаль только, что он не в получасе езды отсюда.

Взгляд Тоби блуждает по каменному камину. Кажется, этот парень не сильно спешит вернуться домой к ремонту покинутого двигателя.

– Ты часто бывал здесь раньше?

– Пару раз. В основном, чтобы починить самолет Фила. – Он подходит к книжной полке, где я расставила семейные фотографии в рамочках – те, что стояли дома у Джоны, и несколько моих собственных. – Моя мама и Колетт были довольно близки. Она просила меня о помощи, особенно в последние несколько лет, когда Фил со многим перестал справляться.

– А почему ты работаешь с малолитражными двигателями, если умеешь чинить самолеты? – с любопытством спрашиваю я. Джоне и Тоби действительно стоит встретиться, и поскорее.

Он пожимает плечами.

– В гостинице не очень-то удобно работать с самолетами. Немного помогал Сиду Кесслару на сотом километре шоссе, но, между нами говоря, он обдирает своих клиентов. Терпеть не могу таких парней. В общем, я и не собирался возвращаться сюда.

– Тогда почему же ты вернулся?

– Дерьмо случается. – Он берет в руки фотографию меня с Дианой. – Это твоя сестра?

На мгновение отвлекаюсь.

– Лучшая подруга. Я единственный ребенок в семье. – Хотя прошлым летом я на пять минут убедила себя в том, что у моего отца есть тайная дочь – Мейбл. – А что насчет тебя? У тебя есть братья или сестры?

– Брат. Дикон.

Я вспоминаю ту охотничью фотографию на стене «Пивного домика».

– Старший или младший?

– Младший. Два года разницы.

– Он тоже помогает в гостинице?

Если да, то я его еще не видела.

– Он помогал раньше, – отвечает Тоби, возвращая фото на полку, – до того, как пропал.

Я нахмуриваю брови, повторяя его слова про себя на случай, если расслышала неправильно.

– Пропал, вроде переехал в Майами и вы больше не общаетесь?

Серые глаза Тоби устремляются на меня, и в них мелькает намек на мрачное веселье.

– Вроде однажды ушел на охоту пять лет назад и не вернулся.

Меня охватывает леденящее чувство.

– О боже! Он… Я имею в виду… Как ты думаешь, он все еще может быть где-то там?

– Не-а. Во всяком случае живой. Мы искали его месяцами. Полицейские штата, местные поисково-спасательные службы, добровольцы.

Мне становится не по себе. Чувствую, что лезу не в свое дело – я ведь не знаю Тоби, – но ничего не могу с собой поделать.

– А что произошло?

– Ну… – Он облокачивается на подлокотник дивана и складывает руки на груди, словно устраиваясь удобнее для рассказа. – Он и двое его приятелей отправились на охоту в одно местечко за Фэрбанксом. В начале того года я порвал связки и восстанавливался после операции, иначе бы тоже поехал с ними. В общем, погода была дерьмовая, им не везло. Ребята захотели вернуться в лагерь, но Дикон, этот упрямый осел, остался. Сказал, что вернется в лагерь в течение нескольких часов или свяжется с ними по рации, если натечет на кого-нибудь, чтобы они вернулись и помогли ему.

Предполагаю, что «натечет» – это охотничий термин, обозначающий убийство или нападение на след, но я слишком поглощена рассказом, чтобы прерывать Тоби и задавать вопросы.

– Когда после наступления темноты брат не вернулся и не ответил по рации, они отправились на его поиски. Нашли его квадроцикл там, где Дикон его и оставил. Они попытались добраться до него пешим ходом, но квадроцикл стоял в двух километрах от тропы, да и к тому же было уже темно. Тогда-то они и заявили о пропаже. На рассвете его снова пошли искать, но не нашли.

– Они не нашли вообще ничего?

– Рацию, лежащую на земле. И следы. – Брови Тоби хмурятся, пока он изучает меня внимательным взглядом. Он колеблется, продолжать ему или нет. – Его и медвежьи.

Тоска одолевает меня.

– На земле валялось несколько пустых гильз. Похоже, он успел сделать пару выстрелов, прежде чем побежал. Они прошли по следам до самой реки, где те прервались.

– А что было потом? – спрашиваю я и боюсь ответа.

Тоби трясет головой.

– Местность прочесали, но ни Дикона, ни медведя так и не нашли. По тому, как выглядела земля, предположительно, брат оступился, спускаясь по насыпи, свалился в реку, и его унесло течением. Или же его догнал медведь, когда он пытался перейти реку. Но в таких случаях тело обычно находят.

– В таких случаях? – повторяю я дрожащим голосом.

– Если все на самом деле было так, – поправляется Тоби, улыбаясь, чтобы развеять мою панику. Однако его глаза не улыбаются.

– Я… – Качаю головой, не зная, что и сказать. – Мне очень жаль.

Он медленно кивает.

– Это не самая безумная вещь в мире, если здесь кто-нибудь пропадает. Это случается куда чаще, чем можно подумать. Особенно, когда этот кто-то не слишком умен. Дикон поступил глупо. Не стоит бродить по лесу в одиночку.

Молчание затягивается, ищу подходящие слова. Ловлю себя на том, что начинаю представлять, через что прошла Агнес, когда отец Мейбл не прибыл в пункт назначения. Это мимолетное беспокойство, когда я целую Джону на прощание, прежде чем он заберется в самолет, страх, что это последний раз, когда я вообще целую его, никуда не пропадают. Однако я никогда и не думала, что однажды Джона может просто выйти на улицу и бесследно исчезнуть. При этой мысли у меня сводит живот.

– Наверное, это тяжело – не иметь ответов на свои вопросы так долго.

Нет ощущения завершенности. Покоя.

– Ага. – Тоби почесывает щетинистую бороду. – Мама до сих пор ездит туда и ищет его каждое лето. Думаю, она уже смирилась с тем, что произошло, но она слишком упряма, чтобы сдаться окончательно.

– Он ее ребенок.

– А Дикон знал, что делал. Есть люди, которые понятия не имеют, как выживать в дикой местности. Такие думают, будто поездка на Аляску ничем не отличается от обычной пешей прогулки.

– И как только такое может прийти в голову. – Я не знаю, что еще добавить, кроме как: – Мне жаль твоего брата.

– Да… Вот почему я вернулся в Трапперс Кроссинг. Семейное дело должен был возглавить Дикон. А я работал в мастерской в Анкоридже и планировал однажды открыть собственную. – Он пожимает плечами. – А теперь я снова здесь.

Примерно то же самое когда-то произошло с моим отцом, вернувшимся домой, чтобы возглавить «Дикую Аляску». Хотя то, что он встанет у руля в конечном итоге, предполагалось с самого начала. Его планы нарушила трагедия, которая заставила папу приехать раньше, чем он собирался.

И Тоби наверняка испытывает то же самое чувство долга перед наследием своей семьи. Но он делает это добровольно или только потому, что от него этого ждут?

Иногда я задаюсь вопросом, что бы сделала я, если бы мой отец в те последние недели своей жизни, после того как наши отношения наладились, попросил бы меня возглавить семейное дело Флетчеров. Не считая того, что я понятия не имела, как все устроено в чартерном бизнесе, – наверняка мне бы помогали Агнес и Джона, – что бы я чувствовала, ощущая это давление, вынуждающее меня следовать по стопам своей семьи, вместо того чтобы самой выбирать свой путь?

Тоби поднимается с дивана.

– Не хотел рассказывать об этом, учитывая, что ты и так нервничаешь, но подумал, что все равно узнала бы – рано или поздно.

А я в первый день нашего знакомства шутила о том, чтобы меня съели медведи. Неудивительно, что у Тоби было такое странное выражение лица. Я попала впросак.

– Сделай мне одолжение? – Тоби подходит к книжной полке и берет в руки книгу, которую Джона подарил мне на Рождество. Когда он снова говорит, его тон звучит чуть мягче. – Обещай, что ты не отправишься в лес одна, только потому что прочла эту книгу от корки до корки.

– Я даже не могу дойти до загона, чтобы запереть козла, не подумав о том, что на деревьях поджидает что-то, собирающееся на меня выскочить и убить.

Он усмехается, ставя книгу на место.

– У тебя бурное воображение, а?

И истории вроде той, что произошла с Диконом, разумеется, не очень-то помогают, однако я держу это при себе.

Уже собираюсь предложить Тоби выпить, когда о стеклянную панель нашей входной двери ударяются костяшки чьих-то пальцев, напугав меня до смерти.

– Видишь? Тебе не стоит волноваться. Я ни за что не пойду в лес одна!

И пока я иду открывать дверь, до меня доносится смех Тоби. Снаружи оказывается почтальон, укутанный в тяжелое пальто. Он держит в руках большой толстый конверт от адвоката с документами, касающимися наследства моего отца, и машинку для электронной подписи. Кончики его перчаток обрезаны, и наружу торчат обнаженные пальцы.

Меня переполняет странное чувство, когда я вписываю свое имя в графу «получатель» и забираю конверт, бормоча слова благодарности.

Уже знаю, что это такое.

За месяцы, прошедшие после смерти отца, при разговоре о наследстве я испытывала самые разные эмоции – шок, чувство вины, грусть, дискомфорт, сожаление, но не могу сказать, что хотя бы раз была рада этому. Мне казалось неправильным с нетерпением ждать того дня, когда на мой банковский счет поступят деньги, учитывая их цену – жизнь моего отца и фамильное наследие моей семьи.

Однако сейчас я снова на Аляске и живу жизнью, которая, я верю, сделала бы моего отца счастливым и гордым за меня, и это отчасти благодаря деньгам, которые он оставил нам с Джоной.

И я чувствую, как по моим венам разливается трепет от этих новых предоставленных возможностей.

Глава 17

– Турист был обнаружен под медведем, поедающим его тело! – Мои глаза расширяются от ужаса, когда я читаю оставшуюся часть статьи вслух. – Который впоследствии напал на поисковую экспедицию и растерзал троих ее участников!

Через дверь ванной до меня доносится жужжание электрической зубной щетки Джоны, однако я знаю, что он меня слышит.

Продолжаю просматривать список случаев нападения медведей на людей, окончившихся летальным исходом, не в силах избавиться от тяжелого чувства, которое не отпускает меня с тех пор, как сегодня днем ушел Тоби, рассказавший мне о своем пропавшем брате.

– Это был уже другой медведь, да? Он вытащил парня из палатки ночью. А потом растерзал еще двух человек, пока кто-то не пристрелил его! – Я читаю дальше. – О боже! А этот? Он вломился в дом и…

– Ладно, на сегодня новостей достаточно.

Джона внезапно появляется в комнате, чтобы одним плавным движением закрыть мой ноутбук и убрать его подальше от меня – на комод.

– Никогда не пытайся уговорить меня ночевать с тобой в палатке, Джона. Мне плевать, даже если у тебя под подушкой будет три заряженных ружья, я на это не пойду.

Он тяжело вздыхает, и его обнаженная широкая спина ударяется о матрас, когда он падает в кровать.

– Тебя не съест медведь.

– Держу пари, они все думали так же. – Я обвиняюще тыкаю пальцем в сторону своего ноутбука. – Сколько людей было в этом списке? Двадцать? Тридцать? И это за последние десять лет! Во всей Северной Америке!

– О которых известно! И это Википедия. А не Евангелие. – Он поворачивается на бок, чтобы развернуться ко мне лицом. – Знаешь, сколько людей погибает в автокатастрофах в США каждый год? Тридцать три тысячи. Минимум.

– Да я предпочту тысячу раз умереть в автокатастрофе, чем в зубах медведя, Кэп.

Джона закатывает глаза.

– Ты слишком драматизируешь.

– Драматизирую? Брат Тоби вышел из дома и больше не вернулся. Как это вообще могло произойти?

– Тоби сказал, что его брат умер от нападения медведя?

– Он не сказал это. Но там точно был медведь.

Джона снова ложится на спину и устремляет взгляд в потолок.

– У Аляски есть сотня других способов убить тебя.

– Ага. Это не утешает.

– Люди пропадают без вести здесь каждый год.

– Две тысячи людей. Я погуглила. Это в два раза больше средней статистики вашей страны. И это тоже не утешает.

– Это теперь и твоя страна тоже.

– У брата Тоби было с собой ружье!

– Напомни мне поблагодарить Тоби за то, что он рассказал тебе эту историю, – бормочет Джона.

– Он и не хотел, но я все равно узнала бы.

– А теперь ты будешь пугаться каждый раз, когда выходишь на улицу, благодаря ему.

– Я и так пугалась!

Джона стонет в голос.

– Калла, ты никогда не видела своими глазами то, что тебя пугает. Ты даже лису, живущую поблизости, не видела, а она все время ошивается где-то тут.

– Именно. Кто знает, что еще может бродить рядом? Сегодня днем я немного почитала про это и хочу поставить камеры.

Джона бросает на меня усталый взгляд.

– Камеры?

– Ага. С датчиками движения. Куча людей пользуется такими, чтобы посмотреть, что происходит на их земле. Даже на Аляске.

И теперь, когда на моем банковском счете сумма с таким количеством нулей, что даже не представляю, на что ее потратить. У меня просто челюсть отпала, когда я проверила его для подтверждения депозита, потому что, хоть и знала, что мне должны были поступить эти деньги, увидеть их на самом деле стало полнейшим шоком. Мне больше не нужно беспокоиться о том, что у Джоны могут возникнуть проблемы с финансами.

Он сжимает переносицу так, будто у него внезапно разболелась голова. Или он испытывает раздражение.

– Ты сожгла что-то на кухне сегодня? Пахнет горелым.

– Э… да. Пыталась что-нибудь испечь, но, видимо, напортачила.

Робко улыбаюсь. То, что я поставила в духовку, должно было стать праздничным тортом Джоны. То, что я вынула оттуда, оказалось плоским липким месивом, которое растеклось по бокам и пригорело ко дну духовки.

Он смеется.

– До завтрашнего полудня мне не нужно никуда лететь. Я подумал, что мы могли бы съездить в Талкитну.

– В Талкитне продают камеры?

Джона хватает меня за талию и притягивает к себе без каких-либо усилий. Я удобно пристраиваю локти с обеих сторон его головы.

– Без понятия. Если тебе будет спокойнее, то купи эти камеры. Можешь смотреть, как датчики движения срабатывают на лосей хоть целый день, мне все равно. Ты, скорее всего, проживешь тут годы, не увидев ни одного медведя.

– А что, если ты не прав? Что, если один из них придет, когда тебя не будет рядом?

– Вот почему я постоянно твержу, что тебе нужно научиться стрелять из ружья.

Он целует мое лицо. Это такое противоречивое движение, неподходящее его словам.

– А я постоянно отвечаю, что ненавижу оружие.

– Ладно. – Джона ухмыляется. – Тогда, полагаю, Зик тебя защитит.

– Этого глупого козла однажды съедят.

– Лучше его, чем тебя.

Он проводит рукой вниз по моей спине и останавливает ее на талии, где сжимает ладонь и притягивает мое тело ближе.

– Мы нанимаем Тоби в качестве нашего механика, – информирую я, пока не упустила шанс затронуть эту тему сегодня вечером. – Он вернулся сюда, чтобы помогать управлять их гостиницей, потому что его брат умер… пропал… или что там произошло. В любом случае, его страсть – это самолеты. Ему пришлось бросить заниматься ими, чтобы вернуться к семье. И мне кажется, что нанять его для починки наших самолетов – отличная идея.

– Тогда он должен оказаться действительно хорошим механиком. Я не собираюсь связываться с клоуном, из-за которого разобьюсь.

– Снегоходы работают прекрасно.

– Это не самолеты. – Джона вздыхает. – Полагаю, мне стоит встретиться с этим парнем поскорее.

– Ага. Обязательно. Он тебе понравится.

– Правда? Благодаря ему ты собираешься превратить наш мирный бревенчатый домик в гребаную военную базу с наблюдательным пунктом. Сейчас он мне не сильно нравится.

Джона цепляет большими пальцами пояс моих пижамных штанов и стягивает их, прекращая наш разговор.

Глава 18

Май

– Тот парень приедет в понедельник, чтобы составить нам смету.

Джона бросает пухлую брошюру на кухонную стойку.

– Я уже говорил тебе, что могу сделать сетку на крыльце сам. Это как дважды два, нужна всего пара рулонов.

– А ты можешь сделать так, чтобы это выглядело как на картинке? – Я стучу пальцем по изображению бревенчатого домика – очень похожего на наш, только гораздо симпатичнее – с крытой террасой на крыльце.

– Какая разница, как это выглядит? Это не даст насекомым забраться внутрь. Тебе ведь это нужно, так? И это выйдет в десять раз дешевле, чем возьмет этот парень.

Бросаю на Джону суровый взгляд.

– Привет, мы знакомы? Мне есть разница, как это выглядит. И когда ты вообще собирался этим заниматься? Тебя не бывает каждый день всю последнюю неделю!

Знаю, что не должна жаловаться, потому что это важно для компании, но мне кажется, что я вижу Джону только тогда, когда он ложится в постель.

– Я не знаю. В следующий раз, когда погода будет слишком дерьмовой для полета. В понедельник должно быть пасмурно.

– Это займет больше одного дня. Ты сделаешь сетку до того, как установишь гидромассажную ванну? – с сомнением спрашиваю я. – Потому что эти парни приедут к нам через две недели.

– Да ты шутишь, – стонет Джона. – Ты ведь еще не оформила заказ, правда?

– Я говорила, что сделаю это.

Это было в списке условий, на которых я согласилась на переезд, – постоянно растущего перечня, пополняемого мной в основном после изучения хэштегов типа «деревянный домик» в Инстаграме[3] в поисках вдохновения для обустройства дома.

– Эта штука стоила девять тысяч! – Его рокочущий голос разносится по всему дому, и в нем нет и намека на веселье.

– И что? Мы можем себе это позволить!

То же самое я сказала ему, когда забралась в пустую ванную в выставочном зале и представила, как мы отдыхаем в ней на террасе, глядя на озеро и горный хребет.

– Что мы не можем себе позволить, так это то, чтобы я сошла с ума, запершись в этом доме, как только наступит комариный Армагеддон.

Судя по тому, что сказала женщина в продуктовом магазине, он уже вот-вот наступит. А Агнес предупредила меня, что, насколько бы я ни считала насекомых Бангора ужасными, здесь, у озера и среди деревьев, они будут в сто раз хуже.

Джона мотает головой.

– Рен оставил тебе все эти деньги не для того, чтобы ты спустила их на защитные сетки, джакузи и гребаную люстру из искусственных оленьих рогов за три тысячи баксов! – Он обвиняюще вскидывает руку в сторону большой коробки у камина, которая была доставлена нам на прошлой неделе. Местный электрик, который должен повесить ее, придет завтра. – Ты же говорила, что не хочешь, чтобы здесь было как в охотничьей избушке!

– В охотничьих избушках не бывает люстр за три тысячи баксов! – кричу я, пылая от негодования. – И я не выбрасываю деньги на ветер. Он оставил их мне, Джона. Мне не нужно твое разрешение, чтобы их тратить!

– Я и не говорю, что тебе нужно мое разрешение, – произносит Джона сквозь стиснутые зубы, словно пытаясь сдержать свой пыл.

Нашу перепалку прерывает сильный стук в дверь.

Джона бросает взгляд в ее сторону.

– Снова доставка? Господи, женщина, что еще ты купила?

– Не знаю! Давай выясним!

Понятия не имею, кто это может быть в восемь утра – кофемашина, которую заказала, не могла приехать так быстро.

Может быть, это новое постельное белье. Но поведение Джоны заставляет меня пылать от гнева. Я несусь по коридору, преследуемая им по пятам, и распахиваю дверь, не обращая внимания на то, что еще в пижаме.

За дверью стоит невысокая грузная женщина с копной тугих седых кудрей и суровым обветренным лицом.

Судя по тому, как ее проницательный взгляд мечется туда-сюда между нами, могу поспорить, что она слышала нашу ссору.

– Здравствуйте. Я могу вам помочь? – спрашиваю натужно-вежливым тоном.

– Ты, должно быть, Калла. – Ее голос оказывается более хриплым, чем я ожидала. – А ты еще красивее, чем говорили мальчики.

В тот момент, когда она улыбается – широкой, преображающей лицо улыбкой, которая отражается и в ее серых глазах, – точно понимаю, кто она такая.

– Вы – мама Тоби, – говорю я, прежде чем она успевает представиться.

Сходство просто поразительное. И мне становится еще более неловко от того, что она стала свидетельницей нашей ссоры.

Она протягивает мне грубую руку, обмотанную бинтами. Руку, которая ежедневно выполняет тяжелый физический труд.

– Мюриэль. – Она разворачивается к Джоне и бросает на него один оценивающий взгляд. – А ты тот пилот.

– Так и есть. Входите.

Джона кладет руку мне на поясницу – как будто мы только что вовсе и не кричали друг на друга – и открывает дверь шире, чтобы Мюриэль могла в нее войти. Она проходит по длинному узкому коридору, не снимая ботинок, оставляя за собой грязные следы на нашем недавно отполированном деревянном полу, которые мне придется вытереть сразу же, как только она уйдет.

– Значит, он рассказывал своей маме, какая ты красивая, – шепчет мне Джона.

Я игнорирую его и иду вперед, пока мой гнев не закипел с новой силой.

– Вам двоим было чем заняться.

Мюриэль оглядывает дом, проходя на кухню. Ее джинсы, облегающие короткие ноги, подвернуты на голенях. Кажется, она чувствует себя комфортно у нас, что вполне логично, учитывая, что Тоби рассказывал мне, как она была близка с Колетт. Хотя, наверное, странно, когда в дом твоей подруги внезапно вселяются два незнакомых человека, особенно если эта подруга умирает.

– Полагаю, Фил оставил после себя большой бардак.

– Он мало что забрал с собой, это точно, – подтверждает Джона.

Он вообще ничего не забрал, про себя поправляю я.

Женщина качает головой.

– Я предлагала ему помощь, но он отказался, старый упрямый осел. Впрочем, он никогда не был сентиментальным. Это все она. – Мюриэль делает еще одну паузу, погружаясь в размышления, а затем достает из кармана листок бумаги. – Тоби сказал, что ты боишься ходить на пробежку одна, поэтому я записала здесь имена двух девушек, которые бегают по утрам в субботу. Джоди и Эмили. Они хорошо знают окрестности. Встреться с ними завтра в восемь утра возле «Бургер Шэк». Они будут тебя ждать. – Она завершает свою речь улыбкой, которая противоречит ее суровому тону.

– Спасибо. Это… очень мило с вашей стороны, – заикаюсь я.

И самонадеянно, потому что у меня не было планов присоединяться к местному беговому кружку.

– Жить на Аляске и прятаться в норе, словно крот, нельзя. Так и с ума сойти можно, – говорит Мюриэль совершенно серьезным тоном. – Что растет у тебя в саду?

– Э-э… у меня пока нет сада.

– Уверяю тебя, что есть. На заднем дворе есть большой участок с двухметровым забором! Он не может простаивать просто так. Тебе нужно подготовить почву к посадке. Дни здесь длинные, но лето короткое.

Ее брови изгибаются, словно Мюриэль ожидает от меня ответа.

И я не могу не услышать скрытый смысл в ее словах и взгляде: «Если ты не собираешься преодолевать свой страх перед дикой местностью и не займешься садоводством, то можешь сразу задуматься о переезде».

– Да, мы были так заняты обустройством дома и чартерным бизнесом, что в последнее время вообще туда не заглядывали.

Но осмелюсь ли я признаться этой женщине в том, что у меня нет планов заниматься садом?

– Ладно, тогда пошли. Пойдем посмотрим, в каком он состоянии.

Она марширует к нашей боковой двери, и ее тяжелые ботинки оставляют на полу еще больше грязных отпечатков.

– Прямо сейчас? – Я опускаю глаза на свою пижаму. – Но я не одета.

– А кого ты хочешь впечатлить? Козла? – фыркает Мюриэль.

– Э… я…

Я на мгновение так ошеломлена, что не знаю, что и ответить. Но она мать Тоби и одна из немногих наших соседей, напоминаю себе. Та, кто может мне помочь в будущем. И женщина, чей сын исчез пять лет назад и которого больше никто не видел.

Мое раздражение сглаживается при этом напоминании.

Остается только кивнуть и продолжать этот фарс до тех пор, пока она не уйдет.

Она широко улыбается Джоне.

– Приятно было познакомиться. Не забудь позвать сюда Тоби, если у тебя возникнут какие-нибудь проблемы с самолетами. Он лучший механик в округе, и я говорю это не потому, что его родила.

– Планирую позвонить ему в ближайшие несколько дней, – обещает Джона.

– Хорошо. Давай, Калла, пошли. Я не смогу проторчать тут весь день. – Она заканчивает свою мысль взмахом руки, который ясно дает мне понять, что я иду с ней – нравится мне это или нет.

Бросаю взгляд на Джону – все еще ухмыляющегося. Его веселит командное поведение Мюриэль или мое заметное недовольство, а быть может, и то и другое. Тянусь за своими резиновыми сапогами.

* * *

– Хороший мальчик. – Мюриэль достает из кармана нарезанную банановую кожуру и бросает Зику через ограду. – Ты выглядишь немного похудевшим. Твои новые хозяева не заботятся о тебе?

Зик блеет в ответ и бросается глотать кожуру так, будто не ел несколько недель.

– Джона кормит его каждое утро и вечер, – говорю я, и в моем голосе звучит оборонительная нотка.

– Ну, неудивительно, что он не ест. Знаешь, Зик не любит мужчин.

И снова этот деловитый тон.

– Он не против того, кто его кормит.

Что-то подсказывает мне, что мои детские переживания не встретят здесь никакого сочувствия.

Мюриэль хмыкает, и это может оказаться как согласием со мной, так и разочарованием во мне – прочитать эту женщину у меня пока не получается, – но потом добавляет:

– Наверное, это просто стресс из-за перемен. Сначала не стало Колетт, а потом и Фила, хотя Зик никогда его не любил… – Ее слова обрываются, а глаза увеличиваются, устремившись на треугольную мордочку, наблюдающую за нами из крошечного отверстия. – Это что, енот в твоем курятнике?

Мой желудок инстинктивно сжимается. В ее тоне невозможно не уловить недовольство.

– Да.

Это его новый дом. У него есть свободный доступ ко всему загону, но обычно он предпочитает оставаться внутри курятника.

– Нельзя, чтобы в вашем курятнике жил енот. Иначе где вы собираетесь держать кур?

«Мы и не собираемся», – хочу сказать я, однако это признание наверняка обернется еще одним ударом против меня. Поэтому отвечаю лучшее, что могу сейчас придумать, потому что устала терпеть неодобрение Мюриэль и все еще злюсь на Джону.

– Бандит – питомец Джоны.

Может, она отругает и его тоже.

Хотя этому придурку такое, наверное, придется по вкусу.

Я встречаю еще один недоуменный взгляд, а затем Мюриэль возобновляет свой путь по болотистой бурой траве, будто это ее собственный участок, ведя меня к просторной поляне и огромному прямоугольному вольеру, размер которого Фил оценил примерно в сотку.

– Это твоя теплица. – Она указывает на небольшое полуразрушенное строение в дальнем конце дворика с отсутствующей деревянной рамой, пластиковая пленка которого оборвана и болтается на ветру. – Прошлым летом здесь прошел сильный ураган и все разворотил. А осенью теплицу так и не починили.

Затем Мюриэль открывает крышку на панели рядом с воротами и щелкает выключателем.

– Это вольтметр, – объясняет она, доставая из кармана своего клетчатого пальто черную прямоугольную коробочку.

– Кажется, я находила такой же.

Я положила его в шкаф в прихожей вместе со всем остальным, что, как сказал Джона, мы не можем выбросить, однако понятия не имею, что с ним делать.

– Конечно, находила. Тебе стоит собрать себе небольшую садовую сумку, чтобы она была у тебя под рукой, когда ты будешь выходить сюда каждое утро.

Я изо всех сил стараюсь, чтобы она не смогла прочитать на моем лице выражение: «С чего это я буду выходить сюда каждое утро?»

– И почаще проверяй забор. – Мюриэль прикладывает прибор к электрическому проводу и смотрит на экранчик вольтметра. На нем ничего не происходит. – Видишь? Не работает. У них была эта проблема и с загоном для скота. Помню, однажды зимой, много лет назад, в их курятник как-то забрались лисы и передушили всех кур. В другой год это был волк. Джоне нужно будет починить проводку в ближайшее время, иначе здесь заведутся твари, которые сожрут все. Вы ведь не хотите потерять весь летний урожай за одну ночь?

Интересно, а Джона вообще знает, как чинить электрические заборы? Должно ли мне быть стыдно за то, что я переехала ради этого парня через весь континент и не могу ответить на такой вопрос?

Мюриэль убирает прибор в карман.

– В прошлом сентябре я собрала урожай и убрала грядки здесь, как смогла. Остатки закопала, чтобы получился хороший компост. Колетт всегда следила, чтобы сорняков было не слишком много, так что, по крайней мере, с ними проблем не должно возникнуть. У меня не было возможности удобрить почву, но мы сделаем это, когда земля немного прогреется. Весна в этом году что-то не торопится.

Мой взгляд устремляется за пределы сада, туда, где среди зарослей еще сохраняются участки снега, несмотря на потепление. Последние притязания зимы, которая не желает уходить.

– Как думаете, она скоро придет?

– Через неделю или около того, если будет не слишком много дождей. – Дойдя до ворот, Мюриэль останавливается, чтобы рассмотреть щеколду, обмотанную проволокой. – До того, как вы установите джакузи и достроите террасу.

Мюриэль, должно быть, постояла у двери с минуту, прислушиваясь к нашим голосам, прежде чем постучать.

Делаю вид, что осматриваю участок грязи на ограде, но на самом деле прячу свои покрасневшие щеки.

– Я ничего не смыслю в садоводстве, – признаюсь, желая, чтобы здесь оказалась моя мама. Она уж точно бы смогла поддержать этот разговор, а я не чувствовала бы себя такой неумелой.

– К концу лета ты будешь знать больше, чем любой любитель, – уверяет меня Мюриэль, подчеркивая свою решимость уверенным кивком, словно это только что стало ее личной миссией. – Тебе нужно будет закупить семена в местном садоводческом магазине. Мы починим твою теплицу для рассады к следующему году, но в этом у меня найдется немного салата, перца, лука и помидоров, которыми поделюсь. О, и капусты, для солений. Ты ведь оставила банки из погреба?

– Да, – подтверждаю я.

В основном потому, что я не знала, что с ними делать, поэтому просто составила их обратно на полки в погребе после того, как Джона закончил их протирать. Но сейчас, под вечно неодобрительным взглядом Мюриэль наконец-то чувствую облегчение, что сделала что-то правильно.

– Умница. Хорошо. Это облегчит жизнь, когда ты займешься заготовками на зиму.

Точно. Заготовки. В моей памяти всплывает день, когда я вошла в дом Агнес прошлым летом и она мариновала овощи, принесенные Мейбл от Уиттаморов в качестве платы за ее работу. Кухня Агнес стала зоной боевых действий: повсюду были банки и грязные кастрюли, а ее кожа и рубашка окрасились в фиолетовый цвет от свеклы, несмотря на то, что Агнес была в перчатках. Мой нос кривился от запахов уксуса и гвоздики, витавших в воздухе. Помню, тогда спросила себя, зачем кому-то все это делать, если можно просто пойти в магазин и купить себе банку свеклы.

– Клубника Колетт вон там, под соломой. Весь фокус в том, что тебе нужно десять-пятнадцать сантиметров слоя мульчи, чтобы растения перезимовали.

Я провожаю взглядом ее корявый палец до дальнего угла.

– Похоже, клубники там много.

Грядка занимает по меньшей мере четверть всего сада.

– Колетт любила свою клубнику. В прошлом году она продала почти десять галлонов на фермерском рынке! – произносит Мюриэль с гордостью.

Я понятия не имею, сколько это – десять галлонов, но уверена, это гораздо больше, чем человек вроде меня – который не любит клубнику – может когда-либо захотеть съесть.

– Значит, здесь есть фермерский рынок, где я могу купить свежие продукты?

А заодно и избежать всего этого рабского труда?

– Ага. Он работает каждую пятницу после обеда с конца июня по сентябрь в общественном центре. Там продают все, что могут. Продукты, местный мед, варенье. Колетт делала замечательный джем. Мы подавали его на завтрак в гостинице. Люди его обожают. Если урожай в этом году будет таким же хорошим, думаю, ты будешь по локоть в ягодном пюре не меньше трех недель. – Голова Мюриэль покачивается вверх-вниз. – Но не волнуйся. Я помогу тебе с первым разом, чтобы ты освоилась.

– Спасибо, – бормочу я, хотя совсем не чувствую себя благодарной. Мюриэль снова полагает, что я проведу все лето, копаясь в саду и с заготовками.

Она и не помышляет о том, что я могу не хотеть этого. А может, догадывается, но отказывается это признавать.

– Мы должны удостовериться, что здесь растет все необходимое.

Она нахмуривает брови, в очередной раз изучая бесплодную грязь вокруг – сад ее лучшей подруги, который она предала земле вслед за ней.

Может быть, в этом и кроется корень упорного стремления Мюриэль сделать из меня непревзойденного огородника – в преданности.

– Я лучше пойду. Обещала Тедди приготовить ему омлет на завтрак. – Она делает шаг в сторону, но потом замирает, ее губы кривятся, а морщины вокруг рта становятся еще более выраженными. – Это не мое дело…

Я изо всех сил стараюсь сохранить безучастное выражение лица. Предложения, начинающиеся с этих слов, никогда не бывают приятными.

– Но мне кажется, что Джона любит держать ситуацию под своим контролем.

Услышав, как она использует слово «контроль» для описания Джоны, я начинаю раздражаться. Мужчины, которые все контролируют, не привлекательны.

– Ему нравится на все иметь свое мнение.

– Это не то же самое, что и контролировать, – поправляю я. Джона уверен в себе и знает, чего хочет. Эти качества меня и привлекают в нем.

Мюриэль наклоняет голову, словно говоря «ты глупая наивная девчонка».

– Мужчины вроде него не очень хорошо себя чувствуют, когда не имеют права голоса в таких вещах, как финансы.

Она – мать Тоби, напоминаю я себе, прикусывая язык и заставляя себя улыбнуться.

– Ты ведь видела нашу гостиницу? И участок, на котором она стоит? – Мюриэль показывает большим пальцем в направлении гостиницы Трапперс Кроссинг. – Это все собственность моей семьи. Тедди не имеет к ней никакого отношения. Но в тот день, когда я сказала ему, что мы или женимся, или он перестает тратить мое время, я осознала, что она будет также и же его гостиницей. Однако мне все равно было трудно согласиться с этим, даже понимая, что он имеет такое же право голоса, как и я. Потребовалось несколько лет, чтобы привыкнуть к этой мысли, особенно для такой упрямой бабы, как я. И это были тяжелые годы, скажу я тебе. – Она качает головой. – Но в браке не бывает ярлыков «мое» и «твое».

– Мы не женаты.

– И никогда не поженитесь, если позволите большой куче денег встать между вами. – Она указывает на дом. – Кажется, вы уже взяли на себя немаленькие обязательства друг перед другом, купив это место и проделав весь этот путь сюда. Кольца и церемония… это все показуха. Именно повседневные вещи делают брак настоящим, а здесь, где зимы длинные и холодные, ты не захочешь враждовать со своей второй половинкой, уж поверь мне. Он тебе нужен. – Она улыбается. – Я всегда добиваюсь того, чего хочу, когда речь идет о гостинице. Тедди думает, что всем заправляет он, а я позволяю этому дураку так думать. Так что все в выигрыше. – Она похлопывает меня по плечу – твердо и в то же время как-то успокаивающе. – Сделай одолжение, послушай старую своенравную козу, которой пришлось учиться всему на собственном опыте.

Я ловлю себя на том, что тупо киваю.

* * *

– Вы должны прийти в «Пивной домик» в конце месяца! – кричит Мюриэль, перекидывая ногу через сиденье своего вездехода.

Позади нее виднеется металлическая перекладина, на которой лежит длинный тонкий обрез. И его вид меня нервирует.

– Будет ежегодный конкурс чили. Это хорошая возможность познакомиться с местными. Дачники тоже начинают приезжать. Проверяют свои домики.

– Я люблю чили, – объявляет Джона со своего места на крытом крыльце, прислонившись спиной к столбу, его мощные руки складываются на груди еще более выразительно, чем прежде.

– Я попрошу Тоби прислать список всего, что нам потребуется для подготовки почвы. А вы с Каллой съездите все это закупить. Этим летом ей предстоит много работы.

Джона усмехается, получая от этой ситуации слишком уж большое удовольствие.

– Буду рад помочь Калле с садом, чем смогу.

Она тычет в меня пальцем.

– И не забудь, завтра в восемь у «Бургер Шэк». Они… – Ее дальнейшие слова заглушает низкий гул квадроцикла, и Мюриэль уезжает, разгоняясь на нашей подъездной дорожке.

– Держу пари, эта женщина может подстрелить бегущего за километр оленя при штормовом ветре, – говорит Джона, и в его голосе в равной степени звучат как веселье, так и восхищение.

– Если она просто не прикажет ему упасть замертво, – вздыхаю я с поражением, устремляя взгляд на гладь озера.

Снег на нем растаял уже несколько недель назад, оставив после себя замерзшую голубую поверхность, блестящую в лучах солнца, однако местные больше уже не осмелились испытывать ее своими игрушками для отдыха. Казалось, будто весенняя оттепель наступила всего за одну ночь. Сначала появились участки тусклого черного льда и слякоти, а затем раздался звук, похожий на треск кнута, и на его поверхности поползли трещины. Потом куски льда начали откалываться, сталкиваясь друг с другом, словно медленно движущиеся бамперы автомобилей, плывущие к берегам. Там они и растворились в холодном голубом озере, раскинувшемся передо мной. В начале дня поверхность озера точно стекло, идеально отражающее небо и облака над головой. Но сейчас легкое дуновение ветерка создает на его глади рябь.

В последнее время я нахожу в себе особое желание присесть на крыльцо со своим утренним кофе и любоваться простором воды, земли и гор. Никогда не считала себя человеком, которого тянет к воде, однако в этой бескрайней дикой местности и уединении есть какое-то ни с чем не сравнимое спокойствие, которое приходит, когда я начинаю свой день здесь.

Однако этим утром спокойствия не предвидится, мой покой уже был нарушен. У меня нет сил выяснять отношения с Джоной после того, как я имела дело с Мюриэль.

Поднимаюсь по ступенькам крыльца и вхожу в переднюю дверь, снимая резиновые сапоги по пути на кухню и направляясь в прачечную, где у нас стоит ведро со шваброй.

– Эй.

Джона догоняет меня и протягивает руку, чтобы обхватить мою талию.

– Я не в настроении…

– Я знаю, что это твои деньги. Я просто пытаюсь… – Он разворачивает меня лицом к себе. – Черт, я не знаю, что я пытаюсь сделать. Как только у меня появляются лишние деньги, они тут же отправляются в банк.

– Не думай, что я не инвестировала большую часть этих денег.

Финансовый консультант Саймона – думаю, мне стоит начать считать его и своим тоже – вложил большую часть моего наследства в дюжину различных направлений от краткосрочных до долгосрочных, от низкорисковых до высокодоходных.

– Я знаю. – Джона прижимается лбом к моему лбу на несколько мгновений, а затем отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза с серьезным выражением лица. – Прости, что был таким козлом.

– Большим козлом, – поправляю я, чувствуя, как распадаются мои гнев и обида, затянувшиеся, как мне кажется теперь, когда я думаю об этом.

– Ладно. Заслужил. Наверное, у меня просто другие приоритеты. Понятия не имею, как мы будем жить через пять лет, и мне нравится иметь подушку безопасности. Я не привык тратить деньги вот так.

Обнимаю его за талию в ответ.

– К несчастью для тебя, я привыкла.

Он качает головой, однако улыбается.

– Саймон не похож на расточительного парня.

– Его машина старше меня.

И она в отличном состоянии, потому что он ухаживает за ней и следит за пробегом, но все же. Он обзаводится новой одеждой, только когда ее для него покупает моя мама, потому что ей надоело видеть его в одних и тех же пяти нарядах каждую неделю. Она пытается убедить Саймона переделать его кабинет уже последние десять лет, но он все сопротивляется. Думаю, это единственное противостояние с ней, которое он когда-либо выигрывал.

– Саймон очень… ответственно относится к своим финансам.

Как и Джона, начинаю понимать я.

– Так как же у него получается уживаться со Сьюзан?

– Они условились о ежемесячном бюджете на ее «безрассудные расходы». – Я отстраняюсь от Джоны, чтобы процитировать их договоренность. – Она остается в рамках своего бюджета, а Саймон ничего не говорит по поводу ее покупок. Ни единого слова.

Джона закусывает нижнюю губу, раздумывая.

– Может быть, нам стоит сделать так же? Или хотя бы обсуждать покупки, превышающие определенную сумму, до их совершения, чтобы быть уверенными, что мы оба мыслим здраво?

Я бросаю на него язвительный взгляд.

– Под «оба» ты подразумеваешь меня, так?

Губы Джоны складываются в легкую игривую улыбку.

В моей памяти всплывает совет Мюриэль, пусть и непрошеный.

– Согласна обсуждать все, что будет стоить больше тысячи.

– Пятьсот, – торгуется он.

– Значит, две тысячи?

Джона слегка нахмуривает брови.

– Я в ловушке в деревянной хижине в лесу, с козлом, енотом, и у меня нет водительских прав. И какая-то сумасшедшая женщина с ружьем только что сказала мне, что в этом году я буду варить клубничный джем и выращивать капусту. Моя единственная радость – это безрассудные расходы!

Тишину разбивает взрыв хохота Джоны.

– Ладно. Тысяча, но только если ты посадишь брюссельскую капусту.

– Иу. Ты серьезно? – морщусь я. – Ладно. И ты не можешь спорить со мной только потому, что покупка кажется не важной тебе.

Джона бросает на меня пристальный взгляд.

– Обеденный стол за пять тысяч долларов – это просто смешно, Калла. Мы будем пользоваться им раз в год, если вообще будем!

– Ладно, – нехотя соглашаюсь я.

Он притягивает меня в свои объятия.

– В конце концов нам придется прийти к более рациональному решению.

– В конце концов, – соглашаюсь я с насмешливой невинностью, гладя кончиками пальцев его жесткую бороду. Она наконец-то достигла той длины, которой была, когда я покидала Аляску в первый раз. – Я ненавижу с тобой ссориться.

Джона наклоняет голову, чтобы поймать мои губы своими.

– Тогда перестань быть такой невыносимой.

Я скольжу языком по его губам.

– Ты хочешь узнать, что такое невыносимость?

Злая ухмылка, мелькнувшая на его лице, заставляет мой пульс участиться. Он быстрым движением стягивает мои пижамные штаны, позволяя им упасть до щиколоток. Через долю секунды за ними следуют трусики, и прежде чем я успеваю возразить, он хватает меня за бедра и водружает на кухонную стойку.

Глава 19

– Нам нужна новая машина, – сетую я, вцепившись обеими руками в руль; мои бицепсы напряжены до предела, когда я поворачиваю на парковку возле «Бургер Шэк».

– Не-а. Просто нужно починить рулевую тягу, – отвечает Джона с пассажирского сиденья, не отрываясь от местной газеты, которую он держит в руках. – Мы попросим взглянуть на нее, когда починим заднюю фару.

– Эта машина древняя.

– Здесь автоматические стеклоподъемники.

В отличие от внедорожника, на котором ездил Джона в Бангоре. Но там у него было оправдание, почему он ездил на таком старье. В месте, куда машины доставляют на лодках, приходится соглашаться на все, что есть, и беречь это, пока двигатель не испустит последний вздох. В Анкоридже же есть все дилерские центры, какие только можно себе представить, пусть стоимость там и выше.

Тем не менее я не вижу никакого оправдания тому, чтобы содержать это протекающее, скрипящее и перемотанное скотчем чудовище.

Я останавливаюсь на месте, которое могло бы сойти за парковку, если бы на гравии была разметка. Местных любителей бега, с которыми меня свела Мюриэль, пока не видно, однако мы приехали на десять минут раньше, чтобы у меня была возможность размяться.

– Я думала о чем-то большего размера, более солидном.

Джона отрывается от газеты, чтобы с подозрением взглянуть на меня.

– Ты отказалась от своей мечты о «Мини Купере» в пользу чего-то более солидного?

Я закатываю глаза.

– Не мне. Это будет твоя машина.

Он возвращается к газете.

– Я же сказал, что меня устраивает и эта.

– Ну разумеется.

Я позволяю себе поглазеть по сторонам. Мимо нас трусцой бежит худой пожилой мужчина с черным лабрадором на поводке. Может быть, это то, что мне нужно – собака, которая составит мне компанию, пока я буду на улице?

– Как хочешь. Но мне нужно что-то более симпатичное.

– Например? – Он снова опускает газету. – И не вздумай назвать гребаный «Мини Купер», иначе, клянусь Богом, Калла, я найду еще фотографии с мест аварий и отправлю их все тебе. – В его голосе нет и намека на веселье.

– Я думала о джипе. «Вранглер». Они хорошо показывают себя на снегу.

Джона издает хрюкающий звук, который может оказаться как одобрительным, так и нет.

– С жесткой крышей, да?

– Вообще-то я думала о кабриолете. Говорят, откидную крышу можно снимать…

– Ее могут прорвать медведи.

– С жесткой крышей, да.

Он улыбается.

– Сколько они стоят?

Я поджимаю губы, раздумывая, как мне ответить, учитывая, что мы только вчера ссорились из-за моих расходов.

– Больше, чем джакузи.

Особенно с кожаным салоном и всеми прибамбасами, которые позволил мне выбрать сайт.

Джона долго изучает меня, и я затаиваю дыхание, ожидая, что он вот-вот начнет спорить.

– Получи сначала права, а потом, может быть, мы съездим в дилерский центр. Тебе стоит провести тест-драйв, прежде чем принимать какие-либо решения.

– Ага. Звучит логично.

Я оставляю ключи в замке зажигания и покидаю водительское сиденье, глубоко вдыхая. Погода пасмурная, но дождя нет. Утренний воздух, хотя и морозный, но чистый. Хороший день для пробежки.

Пассажирская дверь позади меня хлопает, и я слышу, как ботинки Джоны волочатся по гравию, разбрасывая камушки.

– Что будешь делать, пока я бегаю? – спрашиваю я, разминая ноги.

– Так, парочку дел.

Оглядываюсь через плечо и вижу, что он облокотился на капот грузовика. Его большие пальцы засунуты в карманы, а пристальный взгляд устремлен на мою задницу. Разворачиваюсь к нему лицом, прекращая представление.

– Извращенец.

– Ты и половины не знаешь…

Джона сверкает хищной ухмылкой, от которой мое сердце начинает учащенно биться, на щеках появляется румянец, а в глубине живота пробегает дрожь. Мы живем вместе уже почти пять месяцев, а он все еще способен вызвать мгновенную реакцию в моем теле одним лишь взглядом. Такую, что я готова пропустить эту пробежку с незнакомками и найти укромное местечко, чтобы обкатать этот старый грузовик.

Я откашливаюсь.

– Каких дел?

Его глаза блестят, словно он читает мои мысли.

– Решил съездить пробежаться по списку Мюриэль.

Стону в голос.

– И как я в это ввязалась?

Вчера вечером Тоби прислал сообщение с подробным списком: навоз, трехкомпонентная смесь почвы и куча семян, от моркови до кабачков и тыквы, которые Мюриэль хочет, чтобы я купила к понедельнику. Он также извинился на случай, если его мать показалась немного любящей все контролировать. Этот его выбор слов заставил меня рассмеяться.

– Ты ведь как-то говорила, что хочешь попробовать себя в садоводстве, а? – напоминает мне Джона.

Сажусь в выпад.

– Я, скорее, имела в виду горшок с базиликом на нашем подоконнике.

– Ну, теперь можешь завести целые джунгли, – усмехается Джона. – Слушай, она же хочет помочь, вот пусть и помогает.

– Мюриэль – диктатор. Она заставила меня чувствовать себя тупой и невежественной.

– Так докажи, что она не права, – бросает он мне вызов.

– Но я действительно тупая и невежественная, когда дело касается садоводства.

Джона отрицательно мотает головой.

– Ты во всем разберешься. И я не думаю, что она желает тебе плохого. Она организовала тебе этот забег. Может, ты заведешь новых подруг.

– Да, наверное. Мне бы они сейчас точно пригодились.

Джона поднимается с грузовика, сокращает расстояние между нами и обнимает мои плечи, притягивая к себе.

– Мне жаль, что так вышло с Дианой, – примирительно произносит он.

– Я так расстроена. – Прижимаюсь щекой к его груди. Ощущение мягкой хлопковой рубашки и запах его древесного мыла успокаивают меня. – Я очень надеялась, что она приедет в этом году.

Диана позвонила мне вчера вечером. Она сказала, что из-за свадьбы сестры Аарона и необходимости взять отгулы для экзаменов, достаточного количества дней отпуска, чтобы навестить меня, у нее не остается. Я не могу осуждать ее – здесь я соревнуюсь со свадьбой и юридическим факультетом. И все же расстроена.

– Значит, она приедет в следующем году.

– Ага. Посмотрим.

Прошло уже пять месяцев с тех пор, как я в последний раз видела свою семью и лучшую подругу. Когда мама и Саймон приедут к нам на Рождество, будет уже год. И по меньшей мере полтора года к приезду Дианы. И хотя я могу и сама прилететь в Торонто, чтобы повидаться с ними в любое время, эгоистичная часть меня желает, чтобы они сделали свой приезд сюда приоритетнее, чтобы посмотреть на меня в моей новой жизни.

– Мама говорила, что это одна из самых тяжелых вещей на Аляске – редко видеть своих друзей и семью. Все обещают, что приедут, но никогда не приезжают. Конечно, большинство из них жили в Осло, что намного дальше, чем Торонто, но… – Джона утешающе гладит меня по спине. – Не волнуйся. Они приедут.

Мне становится грустно.

– Мюриэль ведь сказала в восемь, верно? – Проверяю часы на телефоне. Сейчас пять минут девятого. – Что, если они не придут?

Я даже имен их не помню.

– Придут.

– Откуда ты знаешь?

– По той же причине, по которой я еду за навозом через половину Уасиллы, а ты сажаешь огород.

Заглядываю в привлекательное лицо Джоны.

– Потому что мы все боимся Мюриэль?

Он смеется.

– Я бы назвал это, скорее, здоровым проявлением уважения. Должно быть, это они. – Он указывает подбородком на дорогу позади меня.

Оглянувшись через плечо, я вижу, как две бегущие бок о бок в медленном темпе женщины сворачивают на парковку. На них одинаковая с ног до головы неоновая экипировка – одна желтая, другая пурпурная, – и я задаюсь вопросом, сделано ли это ради моды или для заметности.

– Ты в порядке? Хочешь, я останусь здесь, пока ты не будешь уверена, что справишься? – спрашивает Джона.

– Все хорошо. Это просто пробежка.

И мне она нужна. В последнее время чувствую себя вялой.

– Это всего полчаса, не больше.

Он наклоняется, чтобы поцеловать меня, и надолго задерживается, щекоча мое лицо своей бородой.

– Встретимся в продуктовом.

– Хорошо. Не опаздывай, мой дворецкий. Ой! – Я вскрикиваю, скорее от удивления, чем от боли, когда Джона шлепает меня по заду, прежде чем забраться в грузовик.

– Калла? – окликает меня незнакомка в желтом – ей около сорока, а может, и около пятидесяти.

Я улыбаюсь, даже несмотря на свои вспыхнувшие щеки. Они точно это видели.

– Ага. Привет.

Она замедляет шаг, чтобы последние три метра пройти пешком.

– Я Джоди. – Женщина жестом указывает на девушку с черными волосами рядом с ней. – Это моя дочь, Эмили.

Мой взгляд мечется туда-сюда между ними, ища сходство, и находит его в тонкой переносице и близко посаженных глазах.

Эмили тепло улыбается мне в ответ.

Пока что все это выглядит так же неловко, как если бы я завалилась в чужой дом на обед без приглашения.

– Ты уже разогрелась? – Взгляд Джоди скользит по баллончику с аэрозолем от медведей в моей сумке и колокольчику на запястье. Сегодня я ограничилась всего одним.

– Да.

– Отлично. Велосипедная дорожка вон там. – Она указывает на узкий просвет в деревьях за парковкой и начинает движение в этом направлении. – Ты уже бегала по ней?

Отрицательно качаю головой.

– Она идет до самой Уасиллы. Но мы, разумеется, так далеко не побежим.

Пристраиваюсь рядом с ними, пока длится это неловкое молчание. Интересно, находят ли они нашу пробежку такой же смущающей, как и я?

– Спасибо, что разрешили мне присоединиться к вам.

– Вместе безопаснее, ведь так? – произносит Эмили. Ее голос оказывается тихим и робким.

Я поддерживаю их темп, пока мы приближаемся к тропе.

– Так, вы давно здесь живете?

Они обе кивают, но не предпринимают никаких попыток продолжить разговор, поэтому я сдаюсь и сосредотачиваю внимание на дороге, где впереди маячат предупреждающие желтые знаки о велосипедистах и бегунах.

А еще лосях. И медведях.

Мое беспокойство нарастает.

– Мы бегаем по этой тропе уже много лет и ни разу не видели медведей, – говорит Джоди, замечая мой взгляд.

Должно быть, Мюриэль рассказала им о моей паранойе. Могу только представить ее версию: девочка из Канады, которая боится собственной тени.

– На какую дистанцию мы бежим?

– Мы бегаем по шестнадцать километров по субботам. Мюриэль сказала, что ты тренированная.

Обе выжидающе смотрят на меня.

Что? Это же целых шестнадцать километров. Я едва осилила шесть в марте и с тех пор больше не бегала.

Бросаю быстрый взгляд за плечо, чтобы убедиться, что Джона уже уехал. Поворачивать назад слишком поздно.

Я здесь посторонняя, мешающая матери и дочери проводить время вместе, напоминаю себе и пытаюсь выдавить улыбку.

– Конечно.

Глава 20

Я слышу отдаленное жужжание квадроцикла Мюриэль задолго до того, как вижу ее в окно, подъезжающую к нашему крыльцу.

Тоби написал мне сообщение двадцать минут назад, предупредив, что его мать решила, что сегодня идеальный день для подготовки земли к посадкам, так как почва достаточно прогрелась и просохла.

Я со стоном нажимаю кнопку «Сохранить», закрывая черновик своей последней записи в блоге «Калла и Ди» под названием «Садовод поневоле». Первоначальное название «Угрюмый садовод» звучало слишком… угрюмо.

Я морщусь, когда встаю, мои бедра все еще болят после субботней пробежки. Схватив шпаргалку по садоводству – сборник, состоящий из простеньких советов моей матери и заметок, которые я выписала из блога «Аляскинский огородник 101», – я натягиваю резиновые сапоги и тащусь на улицу, чтобы встретиться лицом к лицу с моей решительно настроенной соседкой.

* * *

– Ты заканчиваешь там? – кричит мне Мюриэль из дальнего конца сада, вытирая лоб тыльной стороной руки в перчатке.

– Кажется, да.

Мои спина и плечи болезненно пульсируют, когда я в последний раз провожу граблями по земле. Мы работали без устали несколько часов, перемешивая старую грязь с курганами свежей черной земли и навоза, которые Джона вывалил сюда на днях, до тех пор, пока земля не стала рыхлой и однородной. Мой желудок урчит, тело покрыто потом, и я чувствую, что щеки испачканы грязными полосами.

Мюриэль пробирается ко мне между длинными аккуратными рядами земли, которые она возвела с помощью мотыги, оставляя позади себя отпечатки ботинок.

– Тебе нужно попить. Вот. – Она лезет в свою термосумку и достает оттуда бутылку. – Пей. Давай.

Я принимаю бутылку и выпиваю почти половину за двадцать секунд, уже не обращая никакого внимания на то, как Мюриэль уговаривает, упрашивает или требует.

– Лучше?

– Угу, – задыхаясь, соглашаюсь я.

– Ты вся запыхалась, – фыркает она. – Я думала, ты спортсменка.

– Это отличается от… бега.

Хотя я звучала примерно так же, когда достигла конца моей шестнадцатикилометровой пробежки с Джоди и Эмили – двумя тихими воспитанными женщинами, которые, как я выяснила, мало разговаривают и еще меньше улыбаются. И их приглашение присоединиться к ним в следующие выходные я уже вежливо отклонила.

Подготовка почвы оказалась изнурительным трудом. А эта женщина, которая старше меня на три или четыре десятка лет, находится здесь по своей воле, и ее дыхание даже не сбилось. Единственный признак того, что она устала, – это влажные седые локоны, прилипшие ко лбу.

Она опирается на садовую калитку, демонстрируя бицепс, который в матче по армрестлингу дал бы фору большинству парней, с которыми я встречалась. За воротами, на грядке недавно проросших сорняков, пасется Зик. Мюриэль настояла на том, чтобы мы разрешили ему побродить, пока возимся здесь. Бандит же удрал в лес, чтобы залезть на дерево.

– У тебя вышел отличный первый огород, Калла, – говорит Мюриэль с довольным кивком. – Мы можем начать посадки завтра.

– Завтра я жду рабочего, который будет делать террасу на крыльце.

К счастью. Насекомые еще не успели появиться из своих зимних гнезд, но я знаю, что они уже близко, – каждый следующий день все длиннее и теплее предыдущего.

– Ты помогаешь ему строить ее? – Ее морщинистые губы кривятся в сомневающейся ухмылке.

– Нет, но…

– Тогда я принесу саженцы утром. Мы должны закончить к полудню.

Объяснять, что я не хочу возвращаться сюда, пока в моем доме что-то устанавливает незнакомец, судя по всему, бесполезно. А если у него будут какие-либо вопросы? Что, если ему понадобится мое мнение? Уверена, у нее и на это найдется ответ. Но сейчас мне хочется только того, чтобы она ушла и я смогла принять душ, поесть и отдохнуть, пока домой не вернется Джона.

– Ты уже видела остальную часть своей собственности? – неожиданно спрашивает меня Мюриэль.

– Эм… нет.

Здесь, кажется, почти сорок гектаров. Дальше подъездной дороги и загона я и не выходила. Думаю, я никогда не узнаю, что там.

Она вздергивает подбородок вверх, как иногда делает, когда говорит. Будто собирается открыть мне секрет, сказать что-то, что, как она уверена, я не знаю – а таких вещей, несомненно, очень много.

– Держу пари, Фил не рассказал вам о старом домике.

Я перебираю в памяти, что говорил Фил, но не могу вспомнить ничего подходящего.

– Каком старом домике?

Широкая улыбка, озарившая лицо Мюриэль, заставляет меня мгновенно пожалеть о том, что я спросила.

– Пойдем. Нам с тобой предстоит прокатиться.

* * *

К тому времени, как Мюриэль спрыгивает со своего сидения, задняя часть ее джинсов и пальто забрызганы грязью.

Я бросаю взгляд на свои штаны и вижу, что моя одежда запачкана не меньше. Узкая мокрая тропинка, по которой Мюриэль завела меня сюда, тонет и чавкает под тяжестью наших квадроциклов.

Вокруг высокие стройные ели и березы, все еще практически голые, хотя я и вижу на концах тощих веток крошечные почки. Повсюду валяются упавшие стволы деревьев, многие из которых сгнили и покрыты пятнами ярко-зеленого мха. Лесной ковер кучками, словно размокшая газетная бумага, устилает одеяло из смятых коричневых листьев, оставшихся после прошлогоднего осеннего осыпания и ожидающих полного разложения.

– Это все еще моя собственность? – Я чувствую себя идиоткой, задавая этот вопрос, но мне кажется, что я следовала за Мюриэль целую вечность.

– Разумеется. – Она снимает шлем и вешает его на руль, а затем берет в руки коричневый обрез, пристегнутый к раме квадроцикла. – Полагаю, мы наделали достаточно шума, чтобы распугать всех разумных тварей в радиусе полутора километров от нас, но я люблю быть наготове, на всякий случай.

«А что насчет всех остальных тварей?» – хочется спросить мне. Гризли, вытаскивающих людей из палаток посреди ночи? Лосих, топчущих псов, потому что те оказались между ними и их детенышами?

Я не видела наших лосей уже несколько недель. Джона полагает, что из-за шума взлетающего каждый день самолета они могли уйти куда-нибудь в другое место.

Мюриэль проверяет что-то в своем ружье, прежде чем перекинуть ремень через плечо.

– Джона ведь научил тебя пользоваться таким, верно?

Вот мы и добрались до этого…

– Мне не очень нравится оружие.

– Это не имеет ничего общего с тем, нравится оно тебе или нет. Хотя многие действительно любят свои ружья. – Она пробирается сквозь разлапистые ветви вперед, отбрасывая сапогами комки мокрых листьев. – Это вопрос безопасности.

– Именно. Я не чувствую себя в безопасности с оружием в руках. – Один только вид этого ружья в руках Мюриэль меня настораживает. – В моем детстве не было никакого оружия.

– Что? Отец никогда не брал тебя на охоту в тундру, когда ты приезжала к нему в гости?

Тоби и Тедди в курсе, что я из Торонто, а также что мой отец владел «Дикой Аляской», поэтому я предполагаю, что источником информации Мюриэль были именно они.

– Я не ездила к нему в гости. Мой отец и я… Мы не общались до прошлого лета. Я не видела его двадцать четыре года.

Мюриэль бросает взгляд серых глаз в мою сторону, на мгновение умолкает, и я заранее готовлюсь к назойливым расспросам, лекциям мудрой женщины и непрошеным мнениям, которые сейчас последуют.

– Знаешь, что опаснее оружия? Оказаться на Аляске и не иметь его под рукой, когда оно потребуется, – произносит она вместо всего этого.

У ее сына, Дикона, было ружье, и к чему это привело?

Я иду за ней по пятам, пока она продирается сквозь кустарник, тяжело топая ногами в резиновых сапогах, и гадаю, как часто под своей суровой личиной эта женщина, которая, по словам ее близких, никогда не была леди, думает о сыне, который исчез однажды днем пять лет назад. Неужели эта ужасающая действительность по-прежнему остается первой мыслью, с которой она просыпается каждое утро, в тот самый момент, когда развеивается пелена сна?

– О долине Мат-Су существует множество исторических фактов, о которых, я полагаю, ты не имеешь ни малейшего представления.

– Вы правы. Я ничего о ней не знаю, – признаю я.

– Когда у тебя появятся дети, они узнают обо всем этом в школе. Конечно, в основном я говорю о колонистах. Все лавры получат они. Парады, праздники и вся эта шумиха в их честь. Но они начали приезжать сюда только после Великой депрессии. Множество людей жило здесь и до них. Фермеры, шахтеры, те, кто хотел быть свободным и кормиться за счет земли. Они стали стекаться сюда, как только здесь появилась возможность заниматься земледелием, еще до начала века, когда мы были всего лишь округом Соединенных Штатов. Моя семья оказалась здесь так. Первоначально они были из Монтаны.

Мюриэль отодвигает ветку низкого дерева, придерживая ее, чтобы я могла пройти. Мы огибаем густую чащу деревьев и обнаруживаем перед собой небольшой полуразрушенный домик.

– Что это?

Я рассматриваю провалившуюся, покрытую мхом крышу и грубые деревянные бревна, из которых сложены четыре стены. Поперек проемов, которые, как я догадываюсь, являются окнами, прибиты доски. Хижина напоминает мне ту, в которой мы с Джоной искали убежище, пока пережидали непогоду.

– Первый дом на этой земле. – Мюриэль перешагивает через гнилое бревно на своем пути, затем пинком убирает с пути другое. – Ты ведь знаешь что-нибудь об этом, да? О поселениях.

– Вы про то время, когда правительство распределяло землю бесплатно? Да, я смотрела документальный фильм.

После возвращения в Торонто я пересмотрела все, что смогла найти об Аляске, скорбя о потере отца и Джоны, отчаянно пытаясь удержать ее хоть еще немного в себе. Моя мать любяще укоряла меня, что я занимаюсь мазохизмом.

Глаза Мюриэль расширяются от удивления.

– Точно. Они выделяли кусок земли, и у человека было пять лет, чтобы возвести на нем дом и освоить какую-то часть территории, после чего она становилась его собственностью, бесплатно и без каких-либо обязательств. Однажды весной, в шестидесятые, сюда приехал один мужчина с женой и двумя маленькими мальчиками. Он тоже был из Монтаны. Он подал заявку, заплатил вступительный взнос и приехал, полагая, что сорвал большой куш, словно банковский грабитель, готовый показать всем, как на самом деле это делается.

Он сумел построить дом, так что решил, что теперь-то все точно будет хорошо. Я помню, как мои родители обсуждали, каким несносным олухом он был. Он не имел ни малейшего представления о том, как жить в этих краях и что значит быть частью одной общины. В общем… – Мюриэль на ходу оглядывается через плечо и бросает на меня многозначительный взгляд, – одного мальчика не стало перед Рождеством. Подхватил что-то, от чего не смог вылечиться, живя здесь, в этом холодном месте, на сквозняке и полуголодный. Месяц спустя жена ушла из дома в метель и больше не вернулась. Чтобы найти ее тело, потребовалось несколько дней. Так что тот человек снялся с места и уехал со своим оставшимся сыном еще до того, как растаял снег. Они не прожили тут и года.

У меня отвисает челюсть, я рассматриваю крошечный домик перед собой, в равной степени изумляясь и ужасаясь его мрачной истории. Зачем семейство Мак-Гивни постоянно рассказывает мне подобные жуткие вещи?

– Все могло бы пойти по-другому, если бы они попросили о помощи, им обязательно бы помогли. Они ведь даже не знали, как правильно выкопать погреб, чтобы овощи не сгнили! – Она качает головой. – В конце концов тут появились Бикеры с деньгами, которые они были готовы вложить в эту землю. Это было в семидесятых, область начала развиваться, как раз закончили строительство шоссе Паркс, и вовсю ходили разговоры о том, что столицу штата из Джуно перенесут сюда. Бикеры выкупили этот участок у правительства и поселились на другой стороне озера, построив там дом, в котором вы и живете. Они прожили здесь добрых десять лет, прежде чем решили, что хотят чего-то более легкого и простого от жизни, а потому продали землю Филу и Колетт, которые и сделали из нее что-то действительно стоящее.

Мюриэль заканчивает свой рассказ гордой улыбкой, которая преображает ее лицо и смягчает суровый тон:

– Теперь ваша очередь оставить здесь свой след.

«Сейчас все по-другому», – хочется сказать ей. Даже на Аляске. Мы не поселенцы, пытающиеся осваивать местные земли. У меня нет намерения обживать их. Однако это небольшое путешествие помогло мне начать понимать Мюриэль немного лучше. Ее семья не только выжила, но и преуспела в условиях, которые в той документалке описывались как самые наисуровейшие – с бедной почвой, коротким летом, ставящим под угрозу весь урожай, дикими животными, угрожающими скоту, леденящим холодом, долгими зимами, бесконечными нашествиями комаров в чащобе и изнурительным ежедневным трудом. Это в ее крови. Она гордится своим наследием, тем, чего добилась ее семья.

И она видит только один правильный способ выжить на Аляске.

Проведя меня за угол, где крыша нависает над единственной деревянной дверью, Мюриэль указывает на блестящую за деревьями воду.

– Ваше озеро. Мы прямо на противоположной стороне от вашего дома.

– Правда?

Я провела бесчисленное количество часов, глядя на далекий берег. Но ни разу не заметила даже намека на спрятанную здесь хижину. Мы не увидели ее даже с неба, настолько все заросло.

– Ладно, посмотрим, удастся ли заглянуть внутрь. – Она дергает за ручку, и старая дверь открывается с жутким скрипом. Мюриэль выглядит впечатленной и открывает ее до конца. – Подвинь-ка сюда этот камень, ладно? – Она кивает в сторону небольшого валуна, лежащего на земле в нескольких метрах от двери.

Моя спина и руки протестующе ноют после недавней перекопки земли, пока я перекатываю валун ближе, чтобы подпереть им нижний край двери.

– Я не была здесь много лет, – признается Мюриэль, заводя меня в маленькое помещение, пахнущее сырым деревом.

В доме темно, свет проникает только через дверь и несколько щелей в заколоченных окнах. Кроме пыли, мусора и нескольких кусков битого стекла здесь ничего нет.

Я медленно верчу головой, пытаясь представить, где тут спали и ели четыре человека, где находилась их кухня. Черная труба в одном из углов намекает на дровяную печь, от которой уже ничего не осталось.

– Местные вычистили это место, как только узнали, что та семья уехала, – объясняет Мюриэль, словно прочитав мои мысли.

– Сколько лет этому дому?

– Ну, его построили в шестидесятых, так что сейчас уже больше пятидесяти лет. – Она медленно обходит комнату. – Этот мужчина, может быть, и был лопухом, когда дело касалось выживания, но домик он построил крепкий. Фил несколько раз ремонтировал его и следил, чтобы окна оставались забитыми, иначе зимой он обязательно обнаружил бы тут спящего медведя. Томас часто ходил сюда со своими друзьями и проказничал. Это их сын. Мои мальчики тоже время от времени бывали тут.

Это первый раз, когда Мюриэль вообще упоминает, что у нее было больше одного сына.

– И, разумеется, Томас бывал здесь и со своей девушкой. Какой подросток сможет устоять перед местечком, где можно уединиться. – Она многозначительно приподнимает брови. – В любом случае я подумала, что тебе не помешает познакомиться получше с историей своей земли на Аляске.

Может быть, вначале я и не особо горела желанием, однако сейчас понимаю, что благодарна Мюриэль.

– Я и не знала. Ни в одном из документов не было даже упоминания о домике.

– Наверное, они просто забыли о нем.

Она взмахом руки приглашает меня выйти, а затем отпихивает валун носком сапога настолько, чтобы он позволил двери снова закрыться. И ведет меня через заросли обратно.

– Место, где у вас устроен сад, выглядело не намного лучше, чем здесь, когда Колетт и Фил только переехали сюда. У Бикеров тоже был небольшой огород, разумеется. Но Колетт хотела больше, и Фил расчистил ей участок больше. Господи, этот мужчина так любил ее, благослови его сердце.

В любом случае им потребовалось добрых пять лет, чтобы расширить его до нужного размера. Каждый год они расчищали и вскапывали все больше и больше земли. В это место вложено столько труда. Вот почему нельзя его запускать. – Мюриэль пристегивает свой обрез к раме и забирается на квадроцикл. – Ладно. Если хочешь, чтобы я поехала первой, то мне придется тебя объехать…

И в этот момент тихий лес прорезает громкий металлический лязг и вой боли, эхо которого заставляет многочисленных птиц повсюду сорваться с мест и взмыть в воздух.

– Что это было? – торопливо спрашиваю я.

– Тссс! – Мюриэль поднимает руку, чтобы заставить меня замолчать, и поворачивает голову в том направлении, откуда донесся шум.

Через несколько мгновений раздается второй вой, менее пронзительный, но полный агонии. Он звучит откуда-то справа от нас, и близко. Слишком близко.

– Кто-то наступил в капкан. Вероятно, это волк.

И у меня сводит живот при мысли, что так близко от нас мог притаиться волк, а мы даже и не подозревали об этом.

– Ладно, пошли, – говорит Мюриэль с тяжелым вздохом. – Надо разобраться с этим.

Она заводит двигатель и поворачивает в сторону раненого животного, заставляя меня поспешить за ней.

* * *

Когда я останавливаюсь и глушу двигатель, Мюриэль уже слезла с квадроцикла и направляется к куче поваленных деревьев.

– Капкан! Достаточно большой, чтобы удержать медведя! – объявляет она, кивая сама себе, словно бы радуясь, что угадала верно. – И крепкий.

Я замечаю бугор пестрого рыжевато-серого меха в нем и с опаской сокращаю расстояние.

– О боже мой. – При взгляде на острые металлические зубья, впивающиеся в заднюю лапу волка, я вздрагиваю.

– Слышала, ты уже имела удовольствие познакомиться со своим соседом? – спрашивает Мюриэль, и тон ее мрачен.

– С кем, Роем? Да. Почему?.. – Мой вопрос замирает на губах, когда я вижу морду бедного существа и пронзительные, полные страха и боли глаза, следящие за каждым нашим движением, пока оно продолжает скулить. – Это же пес Роя.

Тот самый, который, как мне показалось, примеривался к моей яремной вене.

Мюриэль фыркает.

– Пес, как же. Он будет клясться, что у него маламуты, но никого он не проведет, в том числе и себя. К счастью для него, ни один из них еще не причинил неприятностей, о которых стоило бы сообщить куда следует. – Она с досадой качает головой. – Рой будет не в восторге. Эти гончие ему как родные. – Она оглядывается по сторонам. – Интересно, где же второй? Обычно они всегда вместе.

Ветки под ее шагами трещат, когда она направляется к своему квадроциклу, оставляя меня с раненым животным наедине.

И как бы мало я ни беспокоилась о грозных зверях Роя, звук агонии одного из них пробуждает во мне естественное желание как-либо прекратить его страдания.

– Есть способ открыть эту штуку?

– Нет, если тебе не хочется получить пару десятков швов и на своей прелестной шкурке. Эта шавка – недружелюбная. Кроме того, даже если бы мы и смогли открыть капкан, лапа так изуродована, что вряд ли будет функционировать теперь.

Я снова изучаю капкан, предназначенный для животного, по меньшей мере, вдвое большего размера – гигантские металлические зубья немилосердно сжимают плоть пса, прорезая сухожилия и мышцы и впиваясь в кости. Я содрогаюсь, представив, что такой может быть зажат на моей собственной ноге.

– Какого черта здесь делает медвежий капкан? В него же мог наступить человек!

– Кто знает, как давно он стоит. Я помню, несколько лет назад у Фила были какие-то проблемы с медведем, так что, возможно, это его. Я нигде не вижу свежей приманки.

Я приседаю и неуверенной рукой тянусь к ближайшей цепи. Собака оскаливает зубы и издает грозное рычание, предупреждая меня. Мюриэль права: пытаясь помочь ей, я только покалечусь.

Вздохнув от разочарования, я поднимаюсь на ноги.

– Так что же нам делать?

Ответом мне служит щелчок, от которого мои волосы встают дыбом. Этот звук я слышала всего несколько раз, когда Джона заряжал свою винтовку.

– Что вы делаете? – спрашиваю я с опаской, и пока я смотрю, как Мюриэль приближается с ружьем, в мой желудок закрадывается холодный ужас. Я отчетливо понимаю, что она сейчас собирается сделать.

Она бросает на меня безучастный взгляд.

– Избавляю эту тварь от страданий.

– Вы же не можете просто пристрелить его!

Она качает головой в недоумении. Я уверена, что на моем лице написан ужас.

– Но и бросить его мы тоже не можем. Он отгрызет себе ногу, чтобы выбраться из этой штуки, а потом истечет кровью в кустах! Так будет гуманнее, Калла!

– Ну… – Я запинаюсь, ища ответ, который не предполагает пулю в лоб этому бедному псу в ближайшие пять секунд. – Может быть, нам стоит рассказать Рою? Это ведь его собака.

– И что, по-твоему, сделает для этого несчастного существа Рой? Споет колыбельную? – Мюриэль фыркает. – Это милосердие. А теперь отойди с дороги. – Ее грубые мозолистые руки сильнее стискивают обрез, готовый навестись, прицелиться и выстрелить.

– Нет! – Это слово вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать. Мои ноги застывают на месте.

Ее брови изгибаются дугой.

– Что значит «нет»?

– Я не позволю вам пристрелить бедную собаку, не дав ей шанса!

Мюриэль тяжко вздыхает.

– Слушай, Калла, я знаю, что это может показаться жестоким для такой девушки, как ты, но что нам еще остается делать? Как мы поможем ей здесь? – Она обводит рукой пространство вокруг нас, делая акцент на том, что мы находимся в самой глуши леса. – Мы даже не сможем вытащить его из капкана, не успокоив для начала. У меня нет транквилизаторов. А у тебя? – Она насмешливо фыркает.

Транквилизаторы.

Ну конечно. Я достаю свой телефон. На экране всего одно деление связи. Но, может быть, этого будет достаточно.

– Да. Вообще-то они есть.

Глава 21

Джона останавливает квадроцикл. Перед нами, исчезая за поворотом между деревьями, по земле тянутся две колеи. Кто-то проезжал по дороге Роя на очень больших шинах, взрыхлив мокрую землю и взбив грязь в однородную кашу.

– Напомни мне еще раз, зачем нам все эти проблемы из-за этого засранца? – кричит Джона, перекрывая гул работающего на холостом ходу двигателя.

Я кутаюсь в свою куртку, озябнув в тени леса.

– Это не ради него.

Джона оглядывается на меня через плечо, рассматривает мое мрачное, изможденное лицо, и его голубые глаза смягчаются. Он пожимает одну из моих рук, обхватывающих его талию, а затем кричит:

– Держись!

И я прижимаюсь к телу Джоны, пока мы бьемся друг о друга, подскакиваем на кочках и проваливаемся в траншеи, мои зубы стучат, а крошечные капельки грязи брызжут на мою одежду, словно дождь. Какие-то попадают мне на шею, и я напоминаю себе, что это правильный поступок. Даже когда моя тревога по поводу того, что мне сейчас придется рассказать этому мерзкому старику, что его любимая собака, скорее всего, умрет, скручивает мой желудок в узлы.

Мари взяла трубку на третьем звонке и, когда я поспешила объяснить ей ситуацию, сказала, что прямо сейчас запрыгивает в свой грузовик. Мюриэль, которая не переставала качать головой каждый раз, когда наши взгляды встречались, в свою очередь, связалась с Тоби и дала ему четкие координаты – «сто восемьдесят метров на юго-запад от старой хижины». Она сказала, чтобы он ждал Мари у нашего дома с прицепом.

Прежде чем мы услышали в лесу знакомый гул двигателя приближающегося квадроцикла, прошло почти полчаса. Это были самые долгие полчаса в моей жизни: бедная собака поочередно то скулила от боли, то оскаливала свои клыки каждый раз, когда Мюриэль пыталась подойти к капкану ближе. Мари приступила к работе сразу же, вонзив дротик в загривок пса, и, как только его веки сомкнулись, ловко высвободила покалеченную лапу из металлических зубьев. Мы с Тоби помогли переложить бессознательное животное – вес которого, по мнению Тоби, составил килограммов пятьдесят – на старую простыню, привезенную Мари, а затем она наложила повязку, все это время сосредоточенно хмуря брови.

Наша колонна квадроциклов выехала из леса в тот самый момент, когда приземлился самолет Джоны. Мари ехала в прицепе, скрестив ноги и изо всех сил обнимая голову пса, с застывшей на ее красивом лице мрачной маской решимости.

Она не произнесла ни слова жалобы. Ни когда грузовик наезжал на кочки, ни когда кровь собаки просочилась сквозь бинты и покрывало, запачкав ее джинсы, ни даже когда Мюриэль пыталась инструктировать ее о том, куда следует вкалывать транквилизатор или как лучше открывать капкан и насколько туго перевязывать рану.

Женщина, которая до сих пор тайно сохнет по Джоне, была просто вдохновляющей, если не сказать больше.

Кроме того, она невероятно пугала своим спокойствием и мастерством.

Меньшее, что я могу сделать, пока Мари пытается спасти жизнь его пса, это объясниться с этим засранцем.

Когда мы подъезжаем к дому, Рой стоит на улице, разгружая из кузова своего пикапа деревянные листы. Распахнутая дверь сарая демонстрирует множество инструментов и рабочих станков внутри.

Бока покрытого засохшей грязью грузовика Роя испещрены бесчисленным количеством царапин.

От ветвей деревьев, растущих вдоль узкой подъездной дороги, догадываюсь я. А землю, скорее всего, разрыли его негабаритные шины.

Неподалеку, рыча и лая, появляется огромный черный волкопес.

– Сидеть! – кричит Рой.

Собака мгновенно затихает и садится на задние лапы. Интересно, такую реакцию вызывают команды хозяина или его тон? Неужели пес боится Роя так же сильно, как и я?

Я напрягаю позвоночник, когда Джона глушит двигатель.

– Привет, Рой. Как дела?

На этот раз он не удосуживается слезть с сидения, чтобы поздороваться с соседом за руку.

Рой издает хрюкающий звук, который вполне может сойти за приветствие. Его старые синие джинсы и клетчатая куртка, вероятно, те же самые, в которых он был и в прошлый раз, когда мы сюда приезжали, – снова покрыты опилками. Ружья, к счастью, не видно.

– Слушай, мы нашли твою собаку, угодившую в медвежий капкан в лесу. Мы попросили хорошего друга, ветеринара, помочь. Она увезла ее в свою клинику, чтобы выяснить, можно ли что-нибудь сделать, – говорит Джона, пресекая все притворства светской беседы.

– Проклятое животное… Он бродит уже несколько недель. – Напряженная челюсть Роя – это единственный признак того, что мрачные новости как-либо повлияли на него. – Он потеряет ногу? Потому что хромой пес мне ни к чему.

Джона тяжело вздыхает.

– Я не знаю, Рой. – Он достает из кармана рубашки визитную карточку Мари. – Здесь номер моей подруги. Она сообщит тебе результаты осмотра, и ты сможешь принять решение, как поступить.

Минуточку.

– Что значит «как поступить»? – шепчу я.

Джона бросает на меня взгляд через плечо, который подсказывает, что это именно то, о чем я и думаю.

Во мне вспыхивает гнев – на Роя за его черствость и на Джону за его безразличие.

– Весь последний час я отгоняла от пса Мюриэль с пальцем на курке. Мари пытается спасти его прямо сейчас. Рой не может просто сказать, чтобы она усыпила его, – цежу я.

Мои слова предназначены только для Джоны, но, очевидно, я произношу их слишком громко.

Глаза Роя сужаются.

– Я могу делать все, что, черт возьми, захочу. – Он машет рукой в сторону черного зверя, который пристально наблюдает за нами. – Я могу пристрелить его, если захочу, и ты ни черта не сможешь сделать.

У меня отвисает челюсть, я пытаюсь найти подходящий ответ, однако на ум ничего не приходит. Разве Мюриэль не говорила, что эти животные для него словно семья?

– Мюриэль? – Одно это имя в его устах говорит о том, что их вражда с Роем взаимна. Его губы изгибаются в раздумье. Долгое молчаливое мгновение затягивается, пока он рассматривает свою вторую собаку. – Наверное, тебе следовало позволить ей пристрелить его. Конечно, у такой юной городской простушки, как ты, кишка на это тонка.

Я бросаю на него раздраженный взгляд. Он как будто специально пытается меня разозлить.

– Ну, я ей не позволила этого сделать, так что теперь ты можешь побыть порядочным человеком и позаботиться о своем волке. Конечно, у такого жалкого брюзги, как ты, наверное, не хватит на это духу.

Рой поднимает голову, кажется, удивленный моим ответом.

Как и Джона, судя по тому, как он вскидывает брови.

– И на этой ноте… – Он все еще держит визитную карточку между двумя пальцами. – Тебе нужны контакты Мари или нет? А то у меня еще куча дел.

Я задерживаю дыхание. Что, если Рой скажет «нет»? Что тогда произойдет с животным?

Рой подходит к нам и берет визитку, рассматривая ее на ходу, пока возвращается к машине.

– Она доставит мне проблем?

– Не-а. До тех пор, пока никто никого не покусает.

Джона заводит двигатель.

– Не за что! – кричу я, не в силах сдержать раздражение на этого человека, особенно после того дня, который у меня выдался из-за его разгуливающего повсюду животного.

Уголки рта Роя дергаются, как если бы он собирался улыбнуться, но затем этот мимолетный миг проходит, и он остается просто глазеть на меня, пока Джона трогается с места, возвращаясь на грязную дорогу.

– Надеюсь, этот пес покусает его, – ворчу я себе под нос, полагая, что Джона не слышит меня из-за шума двигателя.

Но его тело сотрясается от смеха.

* * *

– Да ладно! – хнычу я, когда Джона сворачивает налево к ангару вместо того, чтобы поехать сразу домой. Я отчаянно хочу в душ и поесть. У меня во рту ничего не было с самого утра.

Он останавливается рядом с Арчи, пайпером[4], который оставил ему мой отец, обтянутым парусиной и стоящим снаружи ангара до тех пор, пока Джона не сможет отогнать старый самолет Фила, поскольку ангар вмещает только две единицы.

– Дай мне пару минут. Я не успел закончить.

Пара минут никогда не ограничивается просто двумя минутами, когда речь идет о самолетах Джоны.

Я с неохотой разжимаю хватку на его теле. Он переставляет ногу и спрыгивает со снегохода. Меня всегда поражает, насколько грациозно он двигается для такого высокого и крупного мужчины.

– Все в порядке. Я побуду здесь, может, отгрызу себе руку, – сухим тоном произношу я.

– Как это сделал бы пес Роя, если бы ты его не нашла.

– Джона! – морщусь я.

– Слишком рано для шуток?

– Это вообще не смешно!

– Кто бы мог подумать, что ты неравнодушна к диким животным.

Он усмехается, исчезая в маленькой двери в ангар, оставляя меня в одиночестве размышлять о том, как сложился мой день.

Через пять минут, когда Джоны все еще не видно, я начинаю раздумывать, оставить ли его здесь и отправиться домой или зайти и поторопить его. В конце концов я глушу двигатель и раздраженно направляюсь к двери. Я нахожу Джону именно там, где и думала, – он обходит Веронику с планшетом в руках, просматривая свои послеполетные заметки и проверяя ее на предмет безопасности, с маской глубокой сосредоточенности на лице.

– Думаю, он приходил сюда.

– А? – рассеянно бормочет Джона.

– Рой говорил, что в последнее время его пес часто отсутствовал. Думаю, это он рыскал тут. И сегодня он пошел к старому дому за нами. С чего бы еще ему быть там?

Джона, наконец, поднимает глаза от своего планшета.

– Что ты имеешь в виду под «рыскал»?

– Ну, что это он был там, среди деревьев, следил за мной. – При этой мысли у меня по позвоночнику пробегает дрожь. – Помнишь, я говорила тебе, что иногда вижу кого-то? В тот день мне показалось, что я видела в лесу какое-то движение. Держу пари, это был он. Цвет и размер подходят.

Джона мотает головой.

– Сомневаюсь, Калла.

– Я серьезно!

– И я серьезно. Зик продолжает бродить за загоном. Не думаешь, что этот пес загрыз бы его, как только у него появился бы шанс?

Это резонный аргумент.

Джона возвращается к своему планшету, а я блуждаю взглядом по ангару. И зачем Филу нужно было помещение для двух самолетов, если у него имелся только один; мне остается только гадать об этом.

– Я все равно думаю, что я права.

Джона не отвечает, слишком погруженный в свои записи. Или не обращающий на меня внимания.

Я подхожу к сине-белому биверу Фила, который стоит на прицепе в дальней части ангара со снятой панелью двигателя. Фил сказал нам, что не поднимал его в воздух уже три года из-за проблем со зрением. Что же происходит с самолетом после такого долгого отсутствия эксплуатации?

– Еще раз, какого он года? Шестьдесят девятого?

– Пятьдесят девятого.

– Еще лучше.

Я забираюсь внутрь по узкой лесенке со стороны пилота. Свешиваю ноги из кабины, пока рассматриваю серебристые полоски изоленты, скрепляющие красную ткань сидений. Фил и его вездесущая изолента.

Панель управления с циферблатами и переключателями здесь точная копия Вероники, на мой взгляд, но я уверена, что если спросить Джону, то он назовет тысячу различий между ними, едва только взглянув.

– Что с ним может быть, по-твоему?

– Для начала ему нужен новый пропеллер. Фил сказал, что я смогу выжать еще, вероятно, часов триста на этом двигателе, но я оставлю это на усмотрение Тоби.

Сегодня они наконец-то встретились, правда в не самых лучших обстоятельствах, и, прежде чем расстаться, обменялись всего несколькими короткими фразами. По крайней мере, Джона, похоже, не против дать ему шанс, удовлетворенный тем, как исправно работают движки снегоходов и квадроциклов с тех пор, как с ними поработал Тоби.

– Вам двоим стоит как-нибудь выпить.

Будет неплохо, если у Джоны появится местный друг мужского пола, и поскорее. Казалось, в Бангоре его знали и любили все, однако мой отец и Макс были единственными парнями, с которыми Джона общался вне работы. Теперь папы нет, а Макс вернулся в Портленд и занимается своим сыном Тором.

Джона что-то ворчит в ответ.

Я провожу кончиком пальца по одному из датчиков на панели, и палец сразу же покрывается толстым слоем пыли. Когда самолет будет готов к полету, его нужно хорошенько отмыть.

И тут меня осеняет.

– Нам нужно дать ей имя! – кричу я.

Сначала это была традиция моего деда, а потом и отца. Теперь мы тоже должны ее перенять. Поверить не могу, что я не подумала об этом раньше.

Джона, уже завершивший свои проверки и наполовину торчащий из Вероники, задерживается, чтобы достать что-то внутри нее. Затем он спрыгивает из самолета на землю с тяжелым стуком ботинок. В одной руке он сжимает смятый коричневый бумажный пакет, а в другой – предмет, завернутый в газеты.

– Я уже дал.

– Правда? – Меня пронзает неожиданный укол разочарования. – Как ты мог дать ей название без…

– Рен. Я назвал его Рен. – Джона приближается к самолету и проводит рукой по фюзеляжу. – Это он.

– О! – Я закусываю губу, когда вместе с пузырьком эмоций у меня вырывается улыбка. – Это хорошее имя.

– Ага. Я тоже так подумал.

Однако голубые глаза Джоны печальны. Это еще раз напоминает мне, что я не единственная, кто потерял моего отца и все еще скорбит по нему.

– Поможешь мне спуститься?

Здесь слишком высоко, чтобы спрыгнуть с самолета на его поплавки или прицеп. Джона вытягивает руки и открывает мне свои объятия.

Я тянусь к нему и, обхватив его шею руками, позволяю себе соскользнуть вниз, зная, что он выдержит мой вес.

Он кряхтит, но едва сдвигается с места и ставит меня на пол, придерживая рукой мою спину. В процессе я украдкой целую его губы.

– Вот. – Он протягивает мне предмет странной формы, завернутый в газетную бумагу и перевязанный шпагатом. – Это подарок на новоселье от Этель.

– Этель? Когда ты с ней виделся?

– Сегодня.

Я нахмуриваю брови.

– Что она делала в Крукед-Крик?

– Я остановился в ее деревне по дороге домой. Хотел посмотреть, как они пережили зиму.

– Какого черта, Джона!

Этель и ее семья живут и занимаются промыслом в деревне вверх по течению реки Кускоквим. Я не знаю, как далеко находится эта деревня от Бангора, но точно знаю, что не рядом с Крукед-Крик.

– Ты помнишь про маршрут?

Он прилетел домой на полчаса позже, чем ожидалось, но я была так отвлечена всей этой ситуацией с псом Роя, что не придала этому значения.

– Я здесь, и со мной все в порядке, так ведь? Да ладно тебе, расслабься.

Мое раздражение мгновенно накаляется.

– Не говори мне расслабиться!

Ненавижу, когда мне говорят расслабиться. Джона смотрит на меня секунду, а потом выпячивает подбородок.

– Открой.

Я вздыхаю.

– Этот разговор еще не закончен.

Но я слишком устала и голодна, чтобы спорить с ним. Я начинаю дергать шпагат, перетягивающий упаковку.

– Как она? Все еще угрожает отрубить конечности своему сыну?

Джона усмехается.

– У него до сих пор две руки. Пока что.

– А как ее внук?

Воспоминание о мальчике, который на сегодняшний день жив только благодаря храбрости или безумию Джоны – в зависимости от того, с кем ты разговариваешь, – вызывает у меня широкую улыбку и мгновенно испаряет раздражение.

– Он огромен и носится повсюду.

– Наверное, все из-за мускусных крыс, которыми его кормит бабушка. Что это такое? – Я прорываю слой газетной бумаги и обнаруживаю под ним еще один.

Это что-то твердое, это я могу сказать точно.

И, надеюсь, не что-то отвратительное. У этой женщины странное чувство юмора.

Джона достает из коричневого пакета длинную коричневую полоску вяленого мяса и протягивает ее мне.

Я качаю головой. Я уже на собственном опыте узнала, что это не говядина.

– Значит, не так уж ты и голодна, – дразнится он, отрывая кусок зубами.

– Никаких поцелуев, пока ты не почистишь зубы.

Я разворачиваю последнюю обертку и обнаруживаю внутри статуэтку. Мне требуется минута, чтобы повертеть подарок в руках и, рассмотрев со всех сторон, различить двух свернувшихся птиц.

– Вау. Это сделано вручную? – спрашиваю я, проводя большим пальцем по поверхности. Гладкая.

– Ага. Этель вырезала ее всю зиму, – говорит Джона, жуя. – Это бивень.

– Слоновий? – Я чувствую, как на моем лице появляется ужас.

– Моржовый, – поправляет Джона. – Коренным жителям Аляски разрешено охотиться на них. И не волнуйся, все до последней части этого животного были использованы, чтобы семья Этель пережила зиму.

– Не сомневаюсь.

Я изучаю птиц. Их форма доведена до совершенства.

– Ворон и его жена-гусыня.

Я мягко улыбаюсь, когда поднимаю птиц выше, чтобы мы оба могли полюбоваться.

Джона мотает головой.

– Эта женщина любит свои истории.

– Эту она рассказала неправильно.

Я – не жена-гусыня Джоны. А может, и так, но я – жена-гусыня, которая дожила до весенней оттепели и намерена остаться вместе со своим вороном.

– Они прекрасны.

И я уже знаю, куда поставлю их – на верхнюю полку антикварного шкафа, который я заказала на прошлой неделе. И о котором Джона еще не знает.

Но взгляд Джоны устремлен не на статуэтку. Он устремлен на меня, и его лицо – мрачная маска. Мой желудок сжимается.

– Что-то случилось?

Судя по этому взгляду, что-то определенно произошло.

– Я не знаю, как сказать тебе это, Калла, но… – Он колеблется несколько секунд, достаточно долго, чтобы мое беспокойство усилилось. – Тебе действительно нужно принять душ. Никогда не видел тебя настолько грязной. – И его лицо расплывается в ухмылке.

– Заткнись! – Я шлепаю его по груди, меня в равных долях захлестывают облегчение и возмущение. – Поверь мне, я пытаюсь, но мне не дают попасть домой! Сначала Мюриэль, а теперь ты!

– У тебя все лицо в грязи. – Он проводит подушечкой большого пальца по моей челюсти и показывает мне мазок коричневой грязи на пальце. – Выглядит так, будто ты пыталась избежать вражеского огня.

Отлично. Я отправилась к Рою, выглядя так, будто играла в войнушку.

– Ты хоть представляешь, на что был похож мой день?

– Ты каталась в куче грязи? – с издевательской невинностью спрашивает Джона, протягивая руку, чтобы убрать веточку из моих волос. – Что это? Маскировка, чтобы слиться с деревьями?

– Ладно, знаешь что, умник? Я поехала. – Я прохожу мимо него с подарком на новоселье в руках. – И если ты хочешь успеть на квадроцикл, то тебе лучше поторопиться.

– Спасибо, я лучше пройдусь.

И я не могу удержаться от смеха, даже когда показываю Джоне средний палец.

– Серьезно, если ты подождешь у дома, то я подойду через десять минут и помою тебя из шланга. Тебе не стоит заходить в наш дом в таком виде.

– Знаешь что? Да пошел ты со своей брюссельской капустой! – кричу я, протискиваясь в дверь.

* * *

Я взбиваю шампунь в густую белую пену – ощущая боль в мышцах от сегодняшнего тяжелого дня, поселившуюся в моих плечах и руках, – когда дверь ванной со скрипом открывается. Мгновением спустя Джона отодвигает душевую занавеску и встает позади меня.

– Тебе помочь?

Не дожидаясь моего ответа, он берет меня за бедра и разворачивает к себе. И я наслаждаюсь его прикосновениями, пока он массирует мою кожу головы сильными, умелыми пальцами.

– Мари звонила.

Мое сердце начинает учащенно биться, сквозь мгновения покоя пробивается тревога.

– И?..

– Пес выживет.

– Ох, слава богу!

Я прижимаюсь к широкой голой груди Джоны, и мягкие светлые волосы на ней щекочут мне щеку. Я удивляюсь сама себе, что испытываю такое сильное облегчение из-за чужого животного, которое, я абсолютно уверена, пугало меня до полусмерти, рыская поблизости последние два месяца.

– А что с лапой?

Руки Джоны продолжают работать, скользя до самых кончиков моих прядей.

– Все еще на месте. Однако Мари не знает, насколько он сможет ею пользоваться. Скорее всего, он останется хромым насовсем.

– Она действительно удивительная, – бормочу я, даже когда мне в голову закрадывается тревожная мысль. – Рой сказал, что ему не нужна хромая собака.

Джона фыркает.

– В Рое полно дерьма. Он позвонил ей в офис, примерно через тридцать секунд после того, как мы покинули его дом, и потребовал, чтобы она сделала все возможное для спасения пса. За любую стоимость. И когда Мари перезвонила ему с новостями, он поблагодарил ее.

Я чувствую, что мои брови вскидываются вверх, пока я пытаюсь сопоставить это с тем ужасным стариком, с которым мы не так давно имели дело.

– Он действительно поблагодарил ее? Ему известно слово «спасибо»?

– Пару раз. А потом он спросил, когда может приехать за псом.

Я качаю головой.

– Да что не так с этим парнем?

Тедди предупреждал меня, что чаще всего мы будем видеть Роя Донована не с лучшей стороны. Но быть настолько враждебным к нам только потому, что мы хотим заниматься чартерным авиабизнесом? Бессмыслица какая-то.

– Я не знаю. – Мыльные руки Джоны скользят по моей спине. – Но ты совершила очень хороший поступок сегодня, Барби.

– Да. Мюриэль уже почти пристрелила его. Минута – и пес был бы мертв.

– Она делала то, что считала правильным. И если бы Мари не оказалось на месте, то, возможно, это действительно было бы правильным решением. – Джона сжимает мое плечо, отчего у меня вырывается хныканье. – Это от работы в саду?

– Ага. Мюриэль не только палач, она еще и тиран. Удивительно, что она не взяла с собой кнут.

– Оглядываясь назад, ты отлично потрудилась.

Джона успокаивающе поглаживает мои плечи.

Я вздрагиваю, даже несмотря на то что его руки ощущаются в точности как прикосновения массажиста.

– Чтобы заставить меня посадить твою дурацкую брюссельскую капусту, Джона, потребуется гораздо больше поцелуев в задницу.

Крошечную ванную комнату оглашает его смех, заглушающий шум текущей воды.

– Поверь мне, мы еще даже не дошли до целования твоей задницы.

Глава 22

– Эй, Калла, – вырывает меня из дремоты голос Джоны.

Я приоткрываю веки и вижу, что он стоит надо мной. Мне требуется мгновение, чтобы заметить, что он уже одет для выхода на улицу, воротник темно-синей шерстяной кофты, которую я купила ему на день рождения, поднят. Выглядит сексуально, хотя, скорее всего, Джона об этом не думал.

– Ты обещал, что сегодня никуда не полетишь по работе.

Даже в сонном состоянии мой голос тяжел от разочарования. Я надеялась провести с ним хотя бы один день на этой неделе.

– Я и не лечу. – Его грубые пальцы ласкают мой висок, откидывая со лба мои растрепавшиеся волосы. – Мы едем на прогулку. Одевайся.

– Куда?

– На улицу. – На лице Джоны мелькает загадочное выражение. – Я снял лыжи с Арчи и хочу прокатиться на нем, чтобы удостовериться, что он готов к сезону. Что-то он застоялся.

– Ладно, – отвечаю я сквозь зевоту. – Дашь мне час?

Он ухмыляется.

– Чтобы ты поспала еще?

Джона знает меня слишком хорошо, потому что именно это я и планировала. И подумать только, когда-то я бы использовала каждую из этих минут, чтобы привести себя в порядок.

– Даю тебе двадцать минут.

Я смотрю на часы.

– Сейчас только семь утра! Что с тобой не так? Почему люди на Аляске не спят в свои выходные?

В последние дни я каждое утро вставала в шесть, чтобы проводить Джону, отбывающего из Анкориджа в отдаленные уголки Аляски. В два из этих дней я летала с ним, в основном для того, чтобы познакомиться с людьми и сделать живописные фото для социальных сетей, как для «Йети», так и для себя. Но потом к нам приезжал плотник, чтобы сделать сетку на крыльце, так что мне пришлось остаться дома. Если честно, это оказалось не так уж и трудно. Как бы мне ни нравилось проводить время с Джоной, рабочие полеты становятся слишком однообразными и обыденными. Я чувствую себя более продуктивной в офисе, когда занимаюсь бумажной работой и вопросами маркетинга, нежели в условиях турбулентности среди коробок с молотым кофе, которые нужно доставить на отдаленный курорт к туристическому сезону.

Прошлым летом, когда мне все это было в новинку и казалось захватывающим, когда часы моего пребывания на Аляске и с Джоной были ограничены, все ощущалось иначе. Находиться с ним в воздухе по-прежнему волнительно, но теперь, когда я здесь уже насовсем, я не чувствую этой необходимости сопровождать его в каждом его полете.

Хотя если мы улетим, то у меня появится один день отдыха от Мюриэль. Верная своему слову, она приехала на своем квадроцикле на следующий день после происшествия с медвежьим капканом, в семь утра. С лотками крошечных зеленых растений, прикрепленными к раме рядом с ружьем, и нарисованной от руки схемой предстоящих посадок. В точности повторяющей сад Колетт.

С тех пор каждое утро, не важно, дождь или солнце, Мюриэль появляется на пороге нашего дома, чтобы вытащить меня проверить электрическую изгородь, кучи грязи и крошечные саженцы и убедиться в том, что в саду ничего не изменилось, кроме нескольких появляющихся то тут, то там сорняков. Она даже не стесняется сама по пути выпускать Зика и Бандита из загона.

– Давай, солнце уже несколько часов как взошло. На улице стоит прекрасный день. – Джона подкрепляет свои слова тем, что отдергивает занавеску на окне.

Я пытаюсь заслониться рукой от луча света, щурясь от его яркости.

– Полчаса, – уговариваю я.

– Кофе уже готов.

– Латте?

Моя кофе-машина – копия той, что купил нам домой Саймон, – прибыла вчера.

– Ты же знаешь, что я понятия не имею, как пользоваться этой штукой.

Джона стаскивает наш плед с кровати, обнажая мою кожу прохладному утреннему воздуху.

Я громко стону, вытягивая руки над головой.

– Прекрати быть таким жаворонком. Это раздражает.

Джона открывает рот, чтобы ответить, но останавливается, его голубые глаза внимательно изучают мое неприкрытое тело.

Я все еще могу победить в этом столкновении, понимаю я.

– Так что… часик? – дразню я его, выгибая спину так, чтобы его горячий взгляд устремился на мою грудь.

Он ругается себе под нос, а затем разворачивается и выходит за дверь, крича:

– Двадцать минут!

– О, так ты в полном режиме йети. Отлично.

Я смотрю на наш потолок, обшитый деревом. Когда Джона в таком состоянии, его нелегко отвлечь. И раз мои попытки соблазнения были пресечены, я тащу свое уставшее тело в ванную.

* * *

Когда Джона заглушает двигатель Арчи, я любуюсь знакомой долиной – отвесными скалами, уходящими в небо по обе стороны от нас; извилистой рекой, которая тянется впереди, с водой, струящейся по камням и гальке, огибающей поваленные бревна; речушками, сходящимися и расходящимися снова, – и меня переполняет оживление.

В последний раз, когда мы были здесь, нам предстояло забрать пару туристов, которая уже неделю бродила по горам, и ненастная погода вынудила нас остановиться на ночлег. Сейчас же, разрывая голубое небо, над нами плывут лишь пушистые белые облака.

Джона снимает гарнитуру.

– Стоило вытаскивать твою задницу из постели ради этого?

– Несомненно. – Я обхватываю его щеки ладонями и притягиваю лицо Джоны к своему, впиваясь в его губы крепким поцелуем. – Это самый лучший сюрприз, Джона. Серьезно.

Поплавки, прикрепленные к самолету, делают его слишком высоким, так что я не могу выбраться из него сама. Я жду, пока Джона не окажется сбоку от меня, а затем тянусь к его плечам и спрыгиваю вниз.

Он замедляет мой спуск обжигающим поцелуем, оставив мои ноги болтаться в воздухе на несколько долгих мгновений, прежде чем они опускаются на грунтовую взлетно-посадочную полосу.

– Ты странно себя ведешь, – замечаю я.

Я не могу понять, что именно странного в его поведении, но что бы это ни было, Джона делает это с тех самых пор, как разбудил меня.

Он нахмуривает брови.

– Потому что целую тебя?

– Ага. Не знаю. Ты кажешься… счастливее, чем обычно. Что случилось?

– А разве я не могу просто быть в хорошем настроении?

Он достает из самолета маленькую оранжевую термосумку. Теперь нахмуриваю брови я.

– Мы остаемся здесь на ночь?

– Не-а. Это наш ланч. – Он ухмыляется. – Решил, что ты больше не захочешь вяленое мясо.

Мои брови поднимаются.

– Ты сам сделал нам ланч? Потому что я была уверена, что ты не умеешь готовить.

Делать для него бутерброды, которыми он может перекусить перед работой и в дороге, стало для меня уже привычкой. Это куда проще, чем разбираться с ворчливым настроением Джоны, когда он голоден и стоит перед холодильником, глядя на мои салаты и овсянку, замоченную на ночь, и жалуется, что там никогда нет ничего съестного.

– Ладно, острячка.

Он закидывает винтовку через плечо – это служит мне напоминанием, что, хотя мы и совершенно одни здесь, на Аляске никогда нельзя быть уверенным, что вокруг никого нет, – и, взяв меня за руку, ведет к линии деревьев.

В моем животе поднимается будоражащее чувство, пока мы пробираемся через лес и проходим мимо знакомой арки с прибитыми к ней рогами. Растительность вокруг не такая пышная, какой она была в середине прошлого лета. Природа еще только просыпается от зимней дремоты: ветви лиственных деревьев голые, а почвенный покров только-только начинает проглядываться. Кроме стука наших ботинок по истертой временем тропинке, не слышно ни звука.

– Что, если там кто-то уже есть?

– Тогда я вышвырну его прочь, – отвечает Джона, и в его глазах пляшет озорство.

Хижина общественного приюта выглядит точно такой же, какой мы ее и оставили: тихая деревенская лачуга, притаившаяся посреди леса, с заколоченными окнами и кучей дров, сложенных рядом с дверью в ожидании случайных жильцов.

– Это так странно.

Когда мы входим в тусклый полумрак, меня захлестывает волна ностальгии. Сквозь щели в досках через окна пробиваются крошечные лучи солнца, дающие совсем немного света. Но их достаточно, чтобы я смогла разглядеть все важные подробности: место на полу, где я тогда расстелила матрас, не зная, кто из нас будет на нем спать; веревку, на которой Джона развесил мою одежду, промокшую от ливня; крошечную кухню с сухой раковиной и помятыми кастрюлями, где он приказал мне раздеться; черную дровяную печку в углу, которая согревала воздух и наши переплетенные тела всю ночь. Здесь даже пахнет так же – затхлым деревом и копотью.

Это была ночь, когда между мной и Джоной возникла связь.

Взгляд Джоны долго блуждает по комнате. Интересно, а что он помнит о той ночи и насколько ярки эти воспоминания? Что касается меня, то сейчас, когда я снова стою здесь, я могу сказать, что помню каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждую дрожь моего тела. По крайней мере, мне так кажется.

Джона ставит термосумку на стол.

– Дай мне минутку, чтобы все разобрать.

Он подносит мою руку ко рту, чтобы поцеловать ее, а затем делает глубокий медленный вдох; его глаза спокойны и внимательны, и таят в себе намек на что-то – озабоченность или страх, – когда встречаются с моими.

– Джона, серьезно, ты начинаешь меня пугать. Ты собираешься сказать мне, что умираешь или что-то в этом роде?

– Боже! – Он испускает задыхающийся смешок и, покачав головой, направляется к двери.

– Ладно, видимо, нет, – бормочу я и добавляю громче: – Не поранься опять! Я слишком люблю эту кофту, чтобы ты проливал на нее кровь!

Я подхожу к кухонному столу в сельском стиле, чтобы расстегнуть молнию на термосумке, любопытствуя, что же Джона взял с собой. Внутри несколько контейнеров с виноградом, сыр и крекеры, а также термос с ячменным супом, который я приготовила вчера.

– Вау. Ты действительно сделал сэндвичи.

Я заглядываю под круассан и нахожу аккуратную стопку нарезанной ветчины. И маленькую двухбокальную бутылочку шампанского, пристроившуюся сбоку. Он даже не забыл упаковать фужеры.

– Ты что, не завтракала? – спрашивает Джона из-за двери.

Теперь, когда окно не заколочено, в комнату проникает дневной свет.

– Просто заглянула. – Я вытаскиваю бутылочку. – Мы что-то празднуем?

Он пожимает плечами.

– Наш приезд сюда?

– Подходит. – Я провожу рукой по шершавой поверхности стола, лукаво улыбаясь. – Помнишь его?

Джона пинком закрывает дверь и идет ко мне.

– Я помню все из той ночи.

Он останавливается передо мной, его пальцы скользят по моей щеке, заправляют волосы за ухо.

Я усаживаюсь на край стола, позволяя ногам свеситься с края.

– Не хочешь повторить? – поднимаю я брови.

Я жду, что Джона рассмеется, но вместо этого на его красивом лице появляется задумчивое выражение.

– Тебе когда-нибудь хотелось отмотать время назад и пережить ту ночь заново?

Я снова оглядываю тесное пространство хижины, обдумывая вопрос и вспоминая все, что случилось потом. И качаю головой.

– Это была восхитительная ночь. Но после нее произошло столько всякого, чего я не хотела бы переживать снова.

Слишком много боли. Я обрела отца, только чтобы снова потерять его, и на этот раз навсегда. И эти месяцы, когда я думала, что потеряла еще и Джону. Это была иная агония.

Я обхватываю ногами его бедра и притягиваю к себе. Потянувшись вверх, я провожу пальцами по бороде Джоны. Я улыбаюсь, вспоминая, как подстригла ее в первый раз, чтобы отомстить ему, пока он лежал без сознания после крушения самолета. Я все еще слышу смех моего отца на следующее утро, когда он понял, что я сотворила с его золотым мальчиком и за что.

Между нами так много изменилось.

В ту ночь, когда мы оказались здесь, Джона был для меня загадкой. Сексуальным, но пугающим мужчиной, который высказывал свое мнение, даже когда я не хотела его слушать. Правой рукой моего отца, пилотом, который никогда не сдавался.

Он был временным периодом в моей жизни, как и мое пребывание на Аляске.

Теперь же… Он все еще заставляет меня затаивать дыхание и занимает все мои мысли, но теперь он – мой. Он больше не пугает меня, потому что теперь я его знаю. Я знаю происхождение каждого шрама на его пьянящем теле. Знаю, что он становится раздражительным, когда слишком долго остается на земле, и ликует, когда начинает вращаться пропеллер его самолета. Знаю, что он ненавидит, когда высушенная одежда слишком долго лежит в корзине для белья, и терпеть не может куриную кожу. Знаю, что он легко засыпает и сильно храпит. Знаю, что ему нравится быть главным в любой ситуации, но он отдаст последнюю рубашку незнакомцу, если тот в ней нуждается. Знаю, что он чувствует вину за то, что не видится со своей матерью чаще, но каждый раз, когда он звонит ей, снисходительный голос отчима на заднем фоне заставляет его сжимать кулаки.

Знаю, что Джона любит меня. Может быть, так же сильно, как люблю его я.

– То, что происходит сейчас, – прекрасно, – говорю я. – Даже слишком идеально.

– Так и есть.

Джона тяжело сглатывает, его взгляд ищет мое лицо, задерживается на моих губах, а затем спускается на маленький золотой самолетик с бриллиантами, устроившийся на моей ключице. Я ношу его каждый день. Он берет его в руки, разглядывает с минуту.

– Помню, в ту ночь я думал о том, как сильно в тебя влюблюсь.

– Правда? Потому что я помню, как ты был готов прекратить все это, чтобы я осталась на Аляске.

Чтобы мы не «усложнили» ситуацию.

– Не, я просто пытался быть хорошим парнем. – На его лице мелькает мимолетная ухмылка и пропадает. – Одно я знаю точно, Барби. Это никогда не прекратилось бы, если бы все зависело только от меня, – шепчет он, его руки ложатся по обе стороны от моей челюсти, обхватывая мое лицо. – И за тот год, что я тебя знаю…

– Еще не год. Прошло всего девять месяцев, – поправляю я его.

Неужели прошло только девять месяцев? А мне казалось, что я живу с ним уже много лет.

– Почти десять, если хочешь быть занудой. Май уже заканчивается. И перестань меня перебивать, – ругает Джона сквозь поцелуй. Он делает долгий, глубокий вдох. – За все это время я ни разу не усомнился в том, что ты – та женщина, с которой я хочу провести остаток жизни.

Май почти закончился.

В моей голове срабатывает тревожный сигнал – чувство где-то глубоко внутри меня, что я забыла что-то важное. От моего лица отливает кровь, когда я резко отстраняюсь от Джоны.

– О боже мой.

Джона замирает.

– Что-то случилось?

– Какое сегодня число? – спрашиваю я, доставая телефон из кармана, чтобы проверить календарь. Делаю подсчеты. – Нет, нет, нет, нет… – Мой желудок ухает вниз, когда ко мне приходит осознание. – У меня задержка.

– Чего?

Я бросаю на Джону раздраженный взгляд.

– Задержка.

Когда до него доходит, складка между его бровями разглаживается.

– О.

Хорошо, что я уже сижу, потому что внезапно чувствую себя настолько не в своей тарелке, что меня охватывает паника.

– Сколько? – спрашивает он.

– Четыре дня.

– Это не…

– У меня никогда не бывает задержек, Джона. Никогда. Мой цикл работает как по часам. О боже, как это могло случиться? – Мои руки взлетают ко лбу, как будто это может как-либо смягчить шок от ситуации. – В смысле, я пропустила прием одной таблетки в этом месяце, но я приняла ее на следующий день. Это не должно было все поломать.

– Эй… Притормози, Калла. – Джона берет мои руки в свои, слегка сжимая их. – Все будет хорошо. Мы справимся. Это немного раньше, чем мы планировали…

– «Немного»? Мне еще нет и двадцати семи! На несколько лет раньше, Джона. Лет на пять-шесть раньше.

У меня даже нет примерного понимания, когда я хочу детей, вот насколько это «слишком рано».

– Это… О боже! Я как моя мать! Я буквально проживаю жизнь своей матери!

Конечно, она забеременела еще до того, как решила переехать на Аляску, но она точно не планировала детей, когда это произошло.

Джона молча наблюдает за тем, как я впадаю в полный ступор, и его молчание лишь усугубляет ситуацию.

– Пожалуйста, скажи что-нибудь.

– Я не знаю, что сказать, Калла, – произносит он ровным голосом. – Завести ребенка в двадцать семь лет – это не безумие. Мне тридцать два. Пять или шесть лет ожидания звучат для меня слишком долго. – Он жует свою губу. – Мы живем вместе, у нас есть дом и более чем достаточно средств к существованию.

– Да, но ребенок изменит все, Джона. Это навсегда. На всю жизнь.

Челюсть Джоны напрягается.

– В отличие от той жизни, которая у нас сейчас?

– Нет, я не имела это в виду. Просто… – Я подыскиваю правильные слова. – Мы же только обосновались здесь. И я все еще пытаюсь понять, какой я хочу видеть свою дальнейшую жизнь. Превратится ли «Йети» во что-то настолько крупное, что я буду занята весь день? Буду ли я счастлива, занимаясь этой работой до конца своих дней? Хочу ли я получить второе образование? Как долго мы проживем на Аляске? И что насчет путешествий? Я хочу хотя бы раз съездить с тобой в отпуск, прежде чем застрять дома с подгузниками, бутылочками и прочей ерундой. Я просто… Я еще не готова к тому, чтобы заводить детей!

Вопросы, мечты и сомнения вылетают из моего рта друг за другом, в то время как выражение лица Джоны… ну, он выглядит так, будто у него только что вышибло дух.

– Я не говорю, что не хочу детей, Джона. Хочу – одного или двух когда-нибудь…

– Я понял. – Он выпускает мои руки и поднимает свои вверх в знак капитуляции. – Все в порядке, Калла. Правда. Ты права. Прошло всего несколько месяцев. – Вслух он произносит эти слова, однако его хмурый взгляд говорит о другом.

– Прости.

– Не извиняйся. – Он мотает головой. – Я всегда просил тебя быть со мной честной в том, чего ты хочешь. Или не хочешь, в данном случае.

– Так… Что мы будем делать?

На меня накатывает волна паники, когда в свои права вступает новая реальность, и я опускаю глаза на свой живот.

Неужели внутри меня растет человек?

– Полагаю… – Джона делает паузу, подыскивая слова. – Сначала нам нужно удостовериться в этом наверняка. Нет никакого смысла волноваться, пока мы не узнаем это точно.

Джона, как обычно, прав.

– Я сделаю тест, как только мы вернемся домой.

Домик заполняет неуютная тишина, прежнее ностальгическое настроение исчезает, сменяясь чем-то кислым. Джона отходит от меня – быть может, чтобы дать мне пространство? – И сует руки в карманы пальто.

Я подыскиваю нужные слова, чтобы как-нибудь вернуться к нашему предыдущему разговору, однако Джона тяжело вздыхает.

– Наверное, нам стоит вернуться домой. Не думаю, что кто-нибудь из нас сможет думать о чем-то другом.

Возможно, это и к лучшему.

Я едва успеваю кивнуть, а он уже движется к двери.

* * *

Я бросаю взгляд за плечо, но все, что я вижу, – это зубчатые горные вершины. Хижина и долина уже давно скрылись из виду.

Джона всю дорогу болтает с каким-то пилотом на нашей частоте. И я не могу сказать, наслаждается ли он этой праздной беседой с незнакомцем, или это для того, чтобы избежать разговора со мной.

Однако сейчас меня устроят оба варианта.

Ребенок.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь примириться с мыслью о том, что в двадцать семь лет я стану матерью. Это определенно не входило в мои планы. С другой стороны, переезд на Аляску тоже в них не входил.

Если от кого я и хотела бы родить ребенка, так это от Джоны. Я испытывала это желание в виде мимолетных вспышек и всплесков всякий раз, когда видела, как он с интересом наблюдает за ребенком в продуктовом магазине. Он будет отличным отцом – это качество я даже никогда не рассматривала в парнях, с которыми встречалась, пока не встретила Джону. И эти факты говорят мне, что в конце концов это обязательно произойдет.

Но мы живем вместе всего пять месяцев, а в этом доме – меньше трех. Это слишком рано. Мы только начинаем чувствовать себя парой. Между нами все идеально.

Ребенок же изменит это.

Я вспоминаю Шэрон, двадцатитрехлетнюю женщину, сидящую за администраторской стойкой в «Дикой Аляске», с выпирающим животом, распухшими лодыжками, укачивающую новорожденного ребенка какого-то пассажира. Она призналась мне, что хотела ребенка с семнадцати лет, после своего первого свидания с Максом. А тот факт, что я не испытываю ничего, кроме потрясения и ужаса, говорит мне, что, как бы сильно я ни любила Джону, к этому я еще не готова.

По моему бедру скользит теплая рука. Я поворачиваюсь, чтобы встретиться с нахмуренным взглядом Джоны. Он улыбается мне едва заметной улыбкой, но ничего не говорит. Кажется, он все же не ненавидит меня за то, что я не испытываю восторга по поводу нашего затруднительного положения, однако он не может скрыть разочарования в своих голубых глазах.

Джона готов окунуться в роль отца хоть сейчас.

– Когда у тебя следующий полет? – спрашиваю я, пытаясь найти безопасную тему для разговора.

– Послезавтра. Я думал, мы могли бы слетать в Бангор. Навестить могилу Рена и повидаться с Агги. Отругать Мейбл, если это заставит ее поумнеть.

– Да, бунтующие подростки отлично на это реагируют, – отвечаю я с сарказмом, отмечая, что Джона сказал это в прошедшем времени, словно полет на запад уже больше не вариант.

– Может, и нет, но мне нужно что-то сказать, пока она не испортила себе жизнь… – Он резко замолкает и хмурится, смотря на измерительные датчики перед собой.

– Что-то случилось?

Он выругивается себе под нос.

– Джона?

Его взгляд мечется между небом впереди и приборной панелью – вверх и вниз, вверх и вниз. И он по-прежнему не отвечает.

Заставляя мой пульс учащаться.

– Джона, что происходит?

– Просто… проблема с давлением масла, – говорит он странно спокойным, отстраненным тоном, от которого его слова звучат еще более зловеще.

– Что это вообще значит?

– Это значит, что мы сейчас будет приземляться.

– Что? В смысле, прямо сейчас?

– Именно.

Я обегаю взглядом наше окружение. Повсюду, куда бы я ни взглянула, зазубренные пики гор и деревья.

– Где?

Он жует нижнюю губу в раздумье, изучая реку под нами.

– Кажется, впереди было озеро. За тем склоном.

– Кажется?

Здесь же все выглядит одинаково. Люди теряются, спускаясь не по той реке; они врезаются в горы, неправильно определяя расстояние до них и делая неверный поворот.

Джона достает из бокового отделения карту и просит меня открыть ее, пока он снижает самолет.

– Можешь найти перевал Рейни?

– Я… э-э-э… – Я вожу пальцем по бумаге. – Я не знаю.

В нашем офисе я довольно хорошо научилась читать карты – когда они расправлены. Но в тесном крошечном самолете, когда мы спускаемся к самым деревьям, получается не очень.

– Дай-ка взглянуть. – Джона внимательно отслеживает траекторию нашего полета, поглядывая на реку среди гор. – Да, вот здесь. Кажется, оно должно быть впереди.

Это уже второй раз, когда он говорит «кажется».

– А мы не можем развернуться и полететь обратно в домик?

Его взгляд снова перемещается на индикатор.

– Нет. Ты же пристегнута, да? – Он быстро оглядывается на меня.

Мой адреналин подскакивает, когда перед мысленным взором проносится искореженная груда металла и струйки крови, стекающие по лбу Джоны. Это был страшный день, который я ни за что не хотела бы пережить снова, и все же мы здесь. И на этот раз в горах, где гораздо более серьезные препятствия, чем кучка камней на поле.

– Джона, мы разобьемся? – спрашиваю я с паникой в голосе.

– Нет, Калла. Мы приземлимся.

И он начинает диктовать наше местоположение по рации, пока мы снижаемся.

* * *

– Мы не умерли. – Я испускаю длинный дрожащий вздох, пока мы качаемся на водной глади в полной тишине.

Джона слабо усмехается, вытирая лоб.

– А ты не очень-то веришь в мои способности к пилотированию, а?

– Верю. Но еще мне показалось, что мы сейчас врежемся в те деревья.

Джона посадил нас так близко к линии деревьев, что я не смогла сдержать крика паники. Даже сейчас мою шею покрывает холодный пот, а вероятность того, что меня стошнит, пятьдесят на пятьдесят.

– Я не был уверен, насколько велико это озеро, и не хотел рисковать, делая второй заход, чтобы обеспечить достаточную полосу.

Особенно учитывая, что он вырубил двигатель еще до того, как поплавки коснулись воды. Я услышала достаточно из его радиопереговоров, чтобы понять суть происходящего. Например, слова «красный», «горит» и «заглох».

Ситуация была гораздо серьезнее, чем говорит Джона.

Он кивает в мою сторону.

– Можешь отпускать.

Я смотрю вниз и вижу, что мои руки так крепко обхватывают ремень безопасности, что костяшки пальцев побелели. Я ослабляю хватку и выглядываю в окно.

– Где мы?

Не считая того, что посреди глуши.

– Здесь. – Джона указывает на озеро на карте, окруженное горами и расположенное слишком далеко от какого-либо города или достопримечательности. Пешком нам не дойти, даже если бы мы очень захотели.

– Тот парень обещал прилететь?

Словно по команде, в наших наушниках раздается мужской голос, спрашивающий, все ли у нас в порядке.

Джона сообщает ему наши координаты, а затем отключает гарнитуру.

– Скоро будет здесь. Мне нужно, чтобы ты слушала и передавала мне любые сообщения от него.

– А куда собрался ты? Мы же посреди озера!

– Мне нужно посмотреть, насколько все плохо.

Джона тянется к сумке с инструментами за моим сиденьем. Его рот оказывается в нескольких сантиметрах от моего. В обычной ситуации он бы уже успел поцеловать меня. Он всегда так делает, когда достает что-нибудь за моим сиденьем.

Но не в этот раз.

И мне очень хочется думать, что это потому, что он слишком сосредоточен на нашей текущей проблеме с двигателем, однако я не могу не беспокоиться, что это может быть и из-за другой, более серьезной проблемы.

Поддавшись импульсу, я наклоняюсь вперед и целую его сама. Джона отвечает – коротким поцелуем, и его тихий вздох пробегает по моей щеке, когда он отстраняется.

– Слушай этого парня, Сэма, хорошо?

– А ты не упади.

Кто знает, насколько глубоко это озеро, а поплавки самолета наверняка скользкие от воды.

Он открывает дверь и уходит. Оставляя меня одну с беспокойством, глодающим меня изнутри.

* * *

– Что это за самолет?

Я изучаю горчично-желтый одноместный самолет, который направляется к нам вдоль озера. Он похож на ярко раскрашенный истребитель, с маленьким люком для пилота сверху.

– «Фаер Босс»[5]. – Джона наблюдает за его приближением, стоя на поплавке. – Их применяют, чтобы тушить лесные пожары. Пилоты пролетают очень низко над озером, набирают в поплавки воду, а затем сбрасывают ее на огонь с высоты. Довольно круто.

Слова Джоны контрастируют с его ровным голосом и мрачным выражением лица. Что бы он ни обнаружил под панелью двигателя, наверняка он сейчас проклинает Барта, механика «Дикой Аляски».

Тишина затягивается, пока мы ждем.

– Так, насколько все плохо? – наконец спрашиваю я.

– Пока не знаю. Мне нужен Тоби, чтобы разобраться.

Желтый самолет садится на воду метрах в шести от нас, и Джона крепче хватается за перекладину, когда нас раскачивают едва заметные волны. Люк открывается, и лысый мужчина в нем машет рукой.

– Не самый лучший денек, а?

Ты даже не представляешь, насколько.

– Спасибо, что отозвался, Сэм, – кричит Джона в ответ.

– Без проблем. Вас нужно отсюда забрать? Я могу вернуться на другом самолете, но это займет какое-то время. Или я могу позвонить своему другу, он тут недалеко.

– И то, и другое было бы очень кстати.

– Тогда я сейчас наберу его. Скорее всего, так будет быстрее.

Джона легонько стучит кулаком по фюзеляжу.

– Я начну обвязывать его.

* * *

– Ты сделала все верно?

Я поднимаю взгляд на Джону со своего места, где сижу на закрытом унитазе.

– А сколько существует способов пописать на палочку?

– Больше одного, судя по этому. – Он хмуро читает инструкцию к тесту на беременность. – Управлять чертовым самолетом и то легче.

Я пристально смотрю на крошечное окошко, поворачивая палочку то в одну, то в другую сторону под светом ничем не прикрытой электрической лампочки, в поисках второй розовой линии, которая должна была появиться в течение двух минут. Прошло уже пять, однако на нее нет и намека. Значит, согласно тесту, я не беременна.

Меня охватывает облегчение, хотя я и понимаю, что мы не знаем этого точно.

Джона комкает инструкцию и выбрасывает ее в мусорное ведро.

– Что теперь?

С тех пор, как друг Сэма привез нас домой, настроение Джоны нисколько не улучшилось. Мы оставили Арчи, закрепленного веревками и якорями, на краю того озера, и я знаю, что Джону это гнетет.

– Я сделаю еще один тест утром, чтобы убедиться окончательно. Может быть, мои гормоны в этом месяце дали сбой.

У меня не получается скрыть надежду в голосе.

Как и у Джоны – разочарование на своем лице. Он медленно кивает.

– Тоби уже ответил?

– Да. Он сказал, что может сегодня, если тебе удобно, – говорю я.

– Сегодня было бы идеально. – Он медлит секунду. – Ты останешься дома или хочешь с нами?

Я чувствую, что сам Джона предпочел бы первый из этих вариантов. И после моего эпического срыва в хижине я бы не стала его винить.

Я улыбаюсь, хотя мне и больно при мысли, что он хочет побыть вдали от меня.

– Думаю, на сегодня с меня достаточно летных переживаний. – Мои нервы весьма расшатаны той аварийной посадкой. – Иди и делай, что должен.

Он смотрит на второй, нераспечатанный тест на беременность. Открывает рот, чтобы что-то сказать, но потом, кажется, передумывает. Наклонившись, он быстро целует меня в лоб, а затем разворачивается к двери.

– Джона?

Он замирает, стоя спиной ко мне.

– Да?

– У нас все в порядке?

– Конечно.

Он оборачивается, чтобы сверкнуть утешительной улыбкой, которая совсем не достигает его глаз.

Глава 23

На следующее утро я почти вылетаю из ванной и бегом спускаюсь по лестнице, несмотря на сильные спазмы в животе, с радостью осознавая, что кризис предотвращен. Вне всяких сомнений, я не беременна. Понятия не имею, что стало причиной задержки моего цикла, но я точно больше никогда не забуду ни единой таблетки.

Сейчас только 6:30 утра, и в нашем доме царит мирная тишина. Я слышала, как Джона выходил через входную дверь, вероятно, ожидая, что я просплю еще час или два, когда просыпалась. Я предполагаю, что он в ангаре – ему не терпится забрать Арчи с его временной стоянки в той отдаленной глуши.

Вчера Тоби бросил все свои дела, чтобы приехать помочь, и они улетели на Веронике, чтобы он смог оценить неполадки. Тоби подтвердил то, что и подозревал Джона – во время последнего технического обслуживания несколько уплотнений и трубопроводов были затянуты ненадлежащим образом, что и спровоцировало утечку масла. Все указывает на Барта или того, кто выполнял это техобслуживание, потому как механик «Дикой Аляски» давно был известен тем, что перекладывал подобные задачи на экипаж, который, в свою очередь, всегда клялся, что знает, что делает. Обычно Барт просто перепроверял их работу, но, возможно, из-за всего того, что происходило в «Дикой Аляске» в последнее время, он пропустил этот шаг.

Ребята слетали в Анкоридж, чтобы купить необходимые детали, а затем вернулись на гору, чтобы попытаться починить Арчи на месте – а что еще остается делать, если твой самолет застрял посреди озера?

Никакого эвакуатора, который можно было бы просто вызвать на место, не существует.

Солнце уже садилось за горизонт, когда поплавки Вероники снова потревожили спокойствие нашего озера. У обоих парней были усталые лица, однако они все же посмеивались над теми праздными угрозами, которые Джона выскажет Барту при их следующей встрече.

Тоби выказал абсолютную уверенность в том, что никаких необратимых повреждений двигатель не получил. Джона был уверен в этом чуточку меньше, однако он уже нанял Тоби механиком для полного, от носа до хвоста, обслуживания его самолета на следующей неделе, чтобы убедиться, что со всем остальным проблем нет.

Если бы нам негде было приземлиться, если бы Джона тогда рискнул лететь дальше или если бы двигатель заглох до того, как мы коснулись земли, то нас могло убить что-то настолько простое, как небрежное техобслуживание.

Однако этого не случилось, самолет починен, а я не беременна, так что все должно вернуться к тому, как оно и было между нами вчера утром, когда Джона сдернул покрывало с нашей кровати.

Мои нервы натянуты до предела, пока я пишу Джоне сообщение.

«Ты в ангаре?»

Пока жду его ответ, я делаю себе латте.

«Да, – сообщает Джона. – Сэм подвезет меня на гору за самолетом. Он будет в восемь. Я заскочу в дом перед отъездом».

Похоже, Джона подружился с тем жилистым лысым пожарным в желтом самолете, который спас нас вчера из затруднительного положения.

«Значит, на нем уже можно летать?» – набираю я.

«Лучше бы так оно и было, иначе Тоби – хреновый механик».

Я улыбаюсь. По крайней мере, Джона уже начинает шутить про это.

«Кстати говоря… Это была ложная тревога», – снова пишу я.

Я напряженно слежу за тремя прыгающими точками, сигнализирующими о том, что Джона пишет ответ. Проходит целая минута, прежде чем от него приходит сообщение:

«ОК».

«ОК»? Я не знаю, какого ответа я от него ожидала: «Должно быть, ты испытываешь огромное облегчение», «Давай будем осторожнее впредь», «Не волнуйся, я люблю тебя, и в следующий раз мы будем готовы к этому оба».

Но «ОК»… выглядит так, будто у нас все не ОК.

У меня в животе снова поднимается тревога от мысли, что наши отношения вчера сильно пострадали из-за этой угрозы беременности. Но я также могу списать краткий ответ и на то, что Джона не любит переписываться. А мысли и чувства в текстах легко истолковать неправильно. Слишком легко – из-за собственной неуверенности в себе породить фальшь одним простым словом.

Я понимаю, что не могу позволить Джоне улететь вот так, – и головой, и сердцем, – пока не поговорю с ним с глазу на глаз.

И несусь в коридор, натягиваю свою красную клетчатую куртку – ту, которую купил мне Джона в прошлом году, после того как заляпал кровью мой любимый кардиган, – и намереваюсь добраться до ангара, чтобы провести следующий час до приезда Сэма так, чтобы устранить это напряжение между нами, как только смогу. В спешке я сбиваю с крючка шерстяное пальто Джоны.

И из его кармана выпадает маленькая черная коробочка.

Я хмуро смотрю на нее и поднимаю с пола. Чтобы понять, что это такое, мне требуется пара секунд.

Не может быть…

С колотящимся в ушах пульсом и с опаской поглядывая на дверь, чтобы убедиться, что Джона не войдет сейчас в дом и не застанет меня за этим подглядыванием, я открываю крышку.

И ахаю при виде кольца с бриллиантом, открывшегося моему взору; все детали сразу же встают на свои места.

В этом пальто Джона был вчера. Внезапная поездка в хижину… собранный ланч… бутылка шампанского… его странное поведение…

Он собирался сделать мне предложение.

До того, как начался разговор о беременности, Джона говорил, что хотел бы провести остаток жизни со мной. Я смутно помню, как его рука отстранилась от моего лица и потянулась к карману.

Он буквально был в минуте от того, чтобы попросить меня выйти за него замуж, когда я запаниковала из-за задержки.

– Серьезно?

В моем животе поднимается неистовая дрожь. Безо всяких предупреждений? Без предварительных разговоров о браке? Мы живем вместе всего пять месяцев! Мы знаем друг друга меньше года, и все же, вот оно, кольцо – это потрясающее кольцо с бриллиантом, похожее на снежинку, с бесчисленным количеством камушков разного размера, – с которым Джона собирался сделать мне предложение вчера.

И я бы сказала ему «да», с абсолютной уверенностью – понимаю я.

Я была бы потрясена до глубины души, но согласилась бы, как сделала это с Аляской и нашим домом, потому что быть или не быть с Джоной для меня – не выбор. Потому что, несмотря на то что я знаю этого мужчину меньше года, я уже не могу представить свою жизнь без него. Я больше никогда не хочу его потерять.

Я бы сказала «да».

Я бы носила это кольцо. И мы были бы помолвлены.

А вместо этого я испугалась, что могла забеременеть, и, вероятно, это звучало не как: «Мы должны пожениться!»

У меня щемит в груди, когда я вспоминаю выражение лица Джоны – обиду и разочарование. Он спланировал весь день – место, ланч. Взял шампанское. А я, застигнутая врасплох, так и не смогла сложить два и два.

О боже мой!

Что, если он больше не хочет на мне жениться?

– Да, но ребенок изменит все, Джона. Это навсегда. На всю жизнь.

– В отличие от той жизни, которая у нас сейчас?

Неужели своими бреднями я невольно создала трещину между нами?

Я закрываю коробочку и засовываю ее обратно в карман, аккуратно поправляю пальто Джоны, чтобы не выдать, что я узнала его секрет.

А затем направляюсь к двери, надеясь, что прогулка до ангара предоставит мне достаточно времени, чтобы придумать, что, черт возьми, я собираюсь сказать Джоне.

* * *

Я хмуро смотрю на серебристый грузовик, припаркованный рядом с нашим ангаром. У меня нет никаких сомнений в том, чей он. На двери висит магнитная табличка с названием ветеринарной клиники.

Но что Мари делает у нас дома в 6:45 утра? Это как-то связано с Оскаром? Насколько я знаю, тот волк уже вернулся домой к Рою и медленно оправляется после того, как угодил в капкан.

– … а потом все полетело к чертям. – Из зияющей двери ангара доносится голос Джоны, заставляя меня замереть на месте.

– Значит, полагаю, у тебя не было возможности спросить ее? – отвечает мягкий сочувствующий голос Мари.

– Шутишь? После этого не было никакой возможности вернуться к теме брака.

То, что они говорят о вчерашнем, понятно и так. Должно быть, Джона рассказал Мари, что собирается сделать предложение. Думаю, мне не стоит удивляться. Она его самый близкий друг. И все же в моем желудке поселяется неприятное чувство, когда я понимаю, что он, по всей видимости, рассказал ей и о моей беременности. Это похоже на преданное доверие. Это личное, то, что должно оставаться между нами двоими и что мы даже не обсудили еще до конца между собой, и все же почему-то он говорит об этом с ней.

Вот зачем здесь Мари. Должно быть, Джона сам позвонил ей. Ему нужно было поговорить об этом с кем-то, кто не является мной.

Мне становится больно, я подхожу ближе и бесстыдно подслушиваю дальше.

Джона вздыхает.

– Я никогда не видел ее такой раньше. То есть я видел ее много раз, поверь мне… Но это было что-то другое.

– Ей всего двадцать шесть, Джона. И она многое пережила за последний год. Вся ее жизнь перевернулась с ног на голову, и не один раз. Очевидно, что она еще не готова к новому перевороту. Будь к ней снисходительнее.

Да! Именно!

– Да без проблем. – Он фыркает. – Но пять или шесть лет? Мне будет почти сорок.

– Ты не такой уж и старый, – укоряет Мари.

– Я буду таким, если пять или шесть превратятся в восемь или девять. А это может произойти. Ты бы видела ее, Мари. Как будто беременность для нее смертный приговор.

Я чувствую, как мои щеки начинают пылать. Я знаю, что для Джоны важно иметь детей, но он ведь сказал – это нормально, что я не готова, и я не должна извиняться за это.

Неужели он солгал мне тогда?

– Или они могут превратиться в два или три года, когда она успокоится и ее приоритеты изменятся, – возражает Мари. – Не забывай, когда ты с ней познакомился, она еще жила дома с родителями. Она была сосредоточена только на том, чтобы хорошо выглядеть и ходить по клубам.

И это то, что думает обо мне Мари?

– Но, Джона, вы даже еще не начали пытаться завести детей. Что, если она окажется вообще бесплодной? Что ты тогда будешь делать? Разведешься с ней? – В голосе Мари звучит такое обвинение, такой вызов, что Джона может оказаться таким бессердечным, что мое сердце снова смягчается из-за нее.

– Черт, конечно нет! Просто… – Его голос надолго затихает. – Может быть, я слишком тороплю события.

«Нет! Не торопишь!» – хочется крикнуть мне. В смысле, это быстро, но я готова к этому, готова к нам. Я никогда не понимала, насколько я готова, пока это кольцо не выпало из его кармана.

– Да, терпение – это не про тебя, – говорит Мари, и я слышу ее улыбку. – Но с этим ничего не поделать. Ты слишком увлечен, когда дело касается кого-то или чего-то, что тебе важно. – Наступает пауза, и когда Мари снова заговаривает, в ее мягком голосе слышится тоскливая нотка. – Это одна из тех вещей, которые я всегда любила в тебе, Джона.

Несмотря на предыдущие слова Мари, высказанные вроде бы в поддержку мне, когда она не очень деликатно напоминает, что да, они с Джоной могут быть просто друзьями, но она все еще ждет в стороне шанса на что-то большее, мои внутренности обжигает волна ревности. Я уверена, что Мари была бы более чем счастлива родить ребенка Джоны прямо здесь и прямо сейчас, на земле этого ангара, если бы ей представилась такая возможность. То, что я к этому не готова, кажется мне аргументом против меня, конкурентным преимуществом, которое Мари имеет передо мной, даже несмотря на то, что бриллиантовое кольцо в кармане Джоны предназначено для моего пальца.

– Мари, ты же знаешь, что я чувствую к Калле…

– Конечно. Я и не пыталась… – Ее слова обрываются. – Просто ты мне небезразличен, и я очень хочу видеть тебя счастливым.

– Я знаю, и я счастлив.

– Неужели? Ты уверен? Счастлив, отказываясь от работы, потому что боишься оставить свою девушку одну?

Джона отказывается от работы из-за меня?

– Все не так. Я обещал Калле, что не притащу ее сюда, чтобы отсутствовать по нескольку дней подряд.

– И как долго она собирается удерживать тебя в этом положении?

– Я не знаю! Пока она не почувствует себя комфортнее, наверное.

– Не хочу тебя расстраивать, но я бы больше беспокоилась о том, сколько времени уйдет на это, чем о ее готовности иметь детей. Я имею в виду, она же боится выходить на улицу!

– О Калле не волнуйся. Она хорошо справляется, ведет дела в офисе и обустраивает дом. У нее есть большой сад на заднем дворе…

– Я волнуюсь не о ней, Джона. Я волнуюсь о тебе.

Вот так вся моя доброжелательность по отношению к Мари и угасла.

– Ты же хотел быть свободным и летать где угодно и когда угодно. Именно поэтому ты и не принял предложение Рена стать во главе «Дикой Аляски», когда он пытался оставить ее на тебя, помнишь?

– Это была не моя компания.

– Ты был ему как сын, Джона. Никто не подумал бы о тебе плохо, если бы ты принял его предложение. Ты мог получить все это.

Я нахмуриваю брови. Что Мари имеет в виду? Мой отец действительно спрашивал Джону, не хотел бы он выкупить «Дикую Аляску», но у Джоны не было на это денег.

– А теперь ты отказываешься от серьезной работы, которая тебе на самом деле очень нравится, чтобы целыми днями заниматься поставками, пока твоя девушка спускает заработанное на украшения. – В ее тоне невозможно не заметить критикующую нотку.

– Ты переходишь границы, Мари, – предупреждает Джона резким тоном.

– Прости. – Она вздыхает. – Она мне нравится. Правда. Пожалуйста, не думай, что это не так. Просто мне неприятно видеть, как ты отказываешься от того, что любишь.

Мое сердце бешено стучит, я колеблюсь между тем, чтобы ворваться внутрь, накричать на Мари и потребовать у Джоны объяснений, какого черта она имеет в виду, говоря об отказе от чего-то. В конце концов я остаюсь на месте, намереваясь узнать, что еще извлеку из этого разговора.

Тишина затягивается.

– Наверное, я поеду. Я сказала Рою, что буду в семь, чтобы сделать Оскару укол… – Голос Мари становится громче, поскольку она подходит к двери ангара.

Я отодвигаюсь, не желая быть пойманной за подслушиванием. Но мне некуда бежать, подъездная дорожка между домом и ангаром слишком длинная, чтобы я могла спрятаться в доме.

Мой взгляд натыкается на мастерскую.

Я бросаюсь к небольшому зданию, примыкающему к ангару, и благодарю Бога, что дверь оказывается приоткрыта.

Я успеваю вовремя, Мари как раз появляется на улице; ее длинные золотисто-светлые локоны спадают на спину, а походные ботинки пинают гравий на дорожке.

Я была в мастерской всего два раза – беспорядок, оставленный здесь Филом, оказался слишком велик, чтобы я могла его переварить. Помимо бесчисленного количества старых инструментов, банок с шурупами и всего того, что может понадобиться человеку для выживания, здесь также груда откровенного хлама: старые ржавые номерные знаки и вмятые колпаки, висящие на задней стене; старый холодильник в углу, у которого отсутствует дверца, что делает его бесполезным; старые открытые банки с засохшей краской и прочие принадлежности, сваленные в кучу. Это еще один важный пункт по уборке, который мы оба пока избегаем.

Я подхожу к маленькому, покрытому грязью окну и успеваю заметить, как Джона хватает Мари за руку, не давая ей забраться в грузовик. Мой гнев вспыхивает с новой силой из-за того, что Джона, кажется, утешает Мари после ее резких слов – разве она заслуживает утешения после того, что наговорила тут обо мне? И имею ли я право делать замечания, учитывая, что я подслушала их разговор?

Они разговаривают, о чем – я не слышу. После быстрого объятия на прощание Мари ныряет в свой грузовик и уезжает, оставляя Джону стоять в одиночестве, потирающим лоб так, будто этот день оказался для него слишком тяжелым.

А затем он внезапно поворачивается к дому и идет туда. Чтобы увидеть меня, понимаю я.

Черт!

Способов достойно выйти из этой ситуации, кроме как бегать от дерева к дереву, чтобы успеть вернуться домой вовремя, и притворяться, что меня здесь не было – явно незрелый и рискованный ход – у меня нет.

Я делаю глубокий вдох, потом шаг из дверного проема и кричу:

– Я здесь!

Джона поворачивает голову, и на мгновение его лицо омрачается удивлением. А потом пониманием.

Он хмурится и вдвое быстрее идет ко мне, без всякого сомнения, прокручивая в голове разговор с Мари и задаваясь вопросом, что я могла из него услышать.

– Извини, я шла к тебе, но ты разговаривал с Мари и…

И что?

Сказать ли мне ему, что я нашла кольцо?

Джона прислоняется к дверному косяку, достаточно близко, чтобы я смогла ощутить пьянящий аромат мыла на его коже.

– Сколько ты слушала? – спрашивает он.

Я колеблюсь в нерешительности.

– Достаточно, чтобы узнать, что ты отказываешься от работы. И что это за история, что мой отец просил тебя возглавить «Дикую Аляску»?

Джона выругивается себе под нос.

– Что это за работа?

– Не важно.

Я не уверена, что раздражает меня больше в этой ситуации – то, что я была не в курсе, или то, что Джона поделился этим с Мари.

– От какой работы ты отказываешься, Джона?

Он медлит, закусив нижнюю губу.

– Одно охотничье предприятие предлагало мне поработать на них в сентябре. Ничего особенного, и я даже не знаю сам, хочу ли я.

– Мари говорила об этом иначе.

Он морщится.

– Она не знает, о чем говорит.

Или Джона просто не хочет говорить мне.

Я решаю пока отложить это в сторону.

– А что там насчет моего отца и «Дикой Аляски»?

– Я не понимаю, зачем мы это обсуждаем…

– Потому что я хочу знать. Почему Мари знает о твоей жизни то, чего не знаю я?!

Тем более, если я женщина, на которой ты хочешь жениться.

– Последняя версия, которую я слышала, это что мой отец предлагал тебе купить «Дикую Аляску», но у тебя не было достаточной суммы.

Он тяжело вздыхает и качает головой.

– Был краткий промежуток времени, когда Рен искал способ сохранить «Дикую Аляску» на плаву после своей смерти. Он спросил, не хочу ли я выкупить ее у него за любую сумму, которую я назначу, но это стопроцентно было бы куда меньше ее настоящей стоимости. Он сделал мне это предложение примерно за неделю до твоего появления. Тогда-то я и понял, что с ним что-то происходит. Ему не было смысла отказываться от тех денег, которые он мог бы получить, продав компанию «Аро», которая, как я знал, была весьма заинтересована в покупке.

– Так почему же ты не купил ее?

Мой отец действительно не раз говорил, что Джона – единственный человек, который сможет управлять «Дикой Аляской» правильно.

Он пожимает плечами.

– Мне было бы не по себе, если бы я воспользовался ситуацией вот так. По сути, Рен бы просто отдал ее мне даром. К тому же я был в курсе, что где-то у него есть дочь, даже если вы и не виделись целую вечность. Это было бы все равно, что отобрать у тебя принадлежащее тебе по праву. В общем, как только ты появилась, Рен пришел в себя и наконец понял, что «Дикую Аляску» пора отпустить. Я даже предложил возглавить ее, если он хочет оставить компанию тебе. И я бы так и поступил, как бы долго ты этому ни сопротивлялась.

– Почему ты мне не рассказал?

– Потому что он не согласился. Он не хотел оказывать такое давление на нас обоих. Это означало бы привязать тебя к Аляске и к тому, что удерживало вас двоих в разлуке столько лет. Поэтому он исключил этот вариант и продал компанию «Аро». – Джона внимательно смотрит на меня. – Он сказал, что может умереть спокойно, зная, что у тебя все хорошо. По крайней мере, в финансовом плане.

Что случилось бы, если бы мой отец согласился на предложение Джоны и оставил компанию мне, доверив Джоне управлять ею? Для начала я оказалась бы в полной заднице, если бы Джона вдруг решил, что больше не хочет этим заниматься. Я ведь не собиралась переезжать на Западную Аляску, чтобы попытаться руководить всем сама. И как долго я должна была бы поддерживать компанию на плаву? Что, если бы я захотела продать ее? Тогда бы я продала наследие своей семьи, которое так любил отец и ради которого он пожертвовал всем в своей жизни.

Это решение заставило бы меня испытывать чувство вины. Это было бы в тысячу раз страшнее, чем если бы Агнес продала папин дом на снос. Обиделась бы я на отца за то, что он поставил меня в такое положение, за то, что заставил меня жить его жизнью?

Джона остался бы привязан к Западной Аляске до самого конца или до тех пор, пока я бы на него рассчитывала. Мы бы не жили здесь.

Быть может, мы бы и не были вместе.

Возможно, в кармане Джоны не оказалось бы этого кольца.

В конце концов мой отец сделал правильный выбор. «Дикой Аляске» он предпочел меня. То, чего он никогда не мог сделать раньше.

– Ты должен был рассказать мне.

– Это уже не имеет значения.

Может, и нет. Тем не менее если мне когда-нибудь понадобится доказать своей матери, что Джона не охотится за моими деньгами, то у меня есть тому подтверждение.

Джона кладет руку на мою поясницу и притягивает меня к себе.

– Как ты себя чувствуешь сегодня?

Я тянусь к нему в ответ. Мои ладони скользят по твердым изгибам его груди, ключицам и плечам, оседая на бицепсах.

– Все хорошо. Небольшое недомогание.

В первый день месячных у меня всегда так.

– Так как долго ты слушала?

– Достаточно, чтобы решить, что Мари я теперь недолюбливаю.

Он ухмыляется.

– Она со мной спорила. Это и должен делать хороший друг.

Я окидываю его взглядом.

– Скажи еще, что Диана бы тоже сказала пару-тройку резких слов в мой адрес, если бы вы вдруг подружились.

Я не говорю ему, что Диана бы просто в хлам раскритиковала Джону и его характер, если бы решила, что я жертвую своим счастьем ради него.

– Но Диана и не влюблена в меня, плюс ко всему прочему.

Он вздыхает, но на этот раз ничего не отрицает.

– Что еще ты услышала? – выпытывает он информацию. Видимо, хочет понять, знаю ли я о несостоявшемся предложении.

У меня никогда не получалось хорошо лгать Джоне.

– А что еще я должна была услышать? – спрашиваю я в ответ.

Его челюсть напрягается, пока взгляд блуждает по моему лицу, словно Джона решает, стоит ли ему признаться в истинной цели вчерашней поездки.

– Как сильно я тебя люблю и что нам нет нужды ни в чем торопиться.

Что значит «ни в чем»? С детьми, предполагаю я.

Но не откладывает ли он на потом и предложение пожениться?

Я колеблюсь.

– Пожалуйста, скажи мне, что у нас все хорошо, потому что я не чувствую, что это так…

– У нас все хорошо, Калла. Даю слово, – говорит Джона, убирая прядь волос с моего лба, и его голос становится хрипловатым. – У нас все более чем хорошо. Мне жаль, если я дал тебе повод думать, что это не так.

– Я так испугалась, – признаюсь я шепотом, мои пальцы впиваются в его талию, крепко обхватывая ее.

– Прости.

Обхватив мой затылок, он наклоняется, чтобы поцеловать меня, проводя языком по моим губам глубоким, манящим движением, которое обычно оставляет для спальни, когда мы раздеты и наши тела переплетены воедино.

Из моего горла вырывается тихий стон.

– Сэма не будет еще какое-то время, – шепчет Джона между неровными вдохами, одной рукой перебирая мои волосы, а другой спускаясь ниже, чтобы обхватить меня сзади и притянуть к себе. – Хочешь вернуться в дом и принять душ?

Моя боль на время исчезает, обещание ощутить внутри себя Джону становится лекарством от любого недомогания. И все же мысль о том, чтобы проделать весь обратный путь до дома, мне не нравится, я чувствую непреодолимое желание доставить Джоне удовольствие прямо сейчас. Я сжимаю его нижнюю губу между зубами, дразняще покусывая.

– Я не могу ждать так долго.

Мои руки скользят под его свитер. Мышцы его живота напрягаются под моими прохладными пальцами, пока я расстегиваю ремень и молнию и скольжу рукой под резинку трусов, чтобы крепко обхватить его.

– Это меня устроит, – хрипит Джона. – Просто ты всегда хотела сделать это в… – Его слова обрываются, когда я опускаюсь перед ним на колени, стягивая с его мощных бедер джинсы и боксеры.

– Черт, – шипит он.

Его голубые глаза пылают жаром, пока он смотрит, как я беру его в рот. Запустив пальцы в мои длинные волосы, он с гортанным стоном прислоняется спиной к дверному косяку, а его благодарный взгляд блуждает между мной и окружающим нас диким пейзажем.

Глава 24

– Вау. Она не шутила, – произношу я, когда мы подъезжаем к «Пивному домику».

Парковка полностью заставлена – забрызганными грязью пикапами, квадроциклами, странно блестящим седаном. На траве позади парковки виднеется еще большее количество машин.

Джона стонет, притормаживая в поисках свободного места.

– Нам обязательно быть здесь?

– Думаешь, меня общение с Мюриэль не утомляет?

Хотя за последнюю неделю она заходила лишь дважды – чтобы убедиться, что я не забросила свои ежедневные садоводческие обязанности. Как ни странно, я выхожу туда каждое утро и без ее понуканий, с любопытством высматривая, что нового успело вырасти. Пока еще рано, однако там, где я посеяла семена свеклы, уже проклюнулись крошечные стебельки с двумя листиками. А сегодня я сравнила саженцы помидоров с фотографиями, которые сделала в день их посадки, и заметила, что благодаря длинным аляскинским дням они стали заметно выше.

– Она сказала, что здесь будет полно рыбаков и охотников, а также людей, которые сдают свои домики туристам, желающим осмотреть достопримечательности. Нам нужно познакомиться с ними, если мы хотим привлечь больше местных предприятий, верно?

– Разве не ты жаловалась, что меня слишком много не бывает дома? – Джона паркует грузовик на траве между двумя другими.

– Вообще-то, я жаловалась, что ты проводишь слишком много времени, играя со своими самолетами в ангаре.

Я прикладываю все усилия, чтобы не жаловаться на часы, которые Джона тратит на работу.

– С каких это пор ты стал таким антисоциальным?

– Серьезно, Калла? – В его голубых глазах искрится веселье. – Я всегда был таким антисоциальным.

Он кивает в сторону входной двери, откуда выходят двое крепких мужчин в черных куртках и камуфляжных шапочках. Они достают сигареты и беседуют, один из них изучает незажженную вереницу разноцветных лампочек над головой. Для семи вечера солнце еще высоко. Сегодня оно сядет только после одиннадцати, оставив небо сумрачным до тех пор, пока снова не взойдет в четыре тридцать, и к этой реальности я привыкла не больше, чем прошлым летом, когда жила в доме отца.

– Это все не мое.

Через парковку, словно куда-то опаздывая, спешит пара средних лет в одинаковых клетчатых куртках. В руках женщины – кастрюля.

– Э-э-э… Чтобы было понятно, это и не мое тоже. Но мне необходимо поговорить с кем-нибудь, кроме тебя, козла и енота, так что смирись. Ради меня.

– Ладно, – ворчит Джона, однако наклоняется, чтобы прижаться своими губами к моим. – Кстати, ты чудесно выглядишь сегодня.

Я улыбаюсь. Это первый раз с нашего переезда в Трапперс Кроссинг, когда я приложила усилия, чтобы сделать прическу, макияж и подобрать одежду – узкие синие джинсы, черные кожаные сапоги и желто-черную клетчатую рубашку на пуговицах поверх наших новых облегающих футболок с логотипом «Йети» – наряд, который, на мой взгляд, полностью соответствует посещению аляскинского соревнования по приготовлению чили, демонстрируя стиль.

– Как и ты.

Я провожу ногтями, которые целый час подпиливала и красила после того, как выскребла из-под них садовую землю несмотря на перчатки, в которых работаю, по свежеподстриженной бороде Джоны.

После нашей поездки в лесную хижину и моего испуга по поводу беременности прошла неделя, и, к моему облегчению, между нами все снова в порядке. Более чем в порядке, на самом деле. Мы все время проводим вместе – часто трогая друг друга, подолгу целуясь и принимая вместе душ, настолько продолжительный, что водонагреватель успевает полностью опустошиться. Как будто мы оба безмолвно пытаемся уверить друг друга и самих себя, что все в порядке. А может быть, эта резкая пощечина реальности – даже две, если считать ту поломку двигателя, – сблизила нас еще больше.

В любом случае, мы снова чувствуем себя превосходно.

Хотя намеков на скорое предложение или упоминаний о свадьбе больше не было. Когда я попыталась снова взглянуть на кольцо, в кармане пальто его уже не оказалось. Мне не раз приходилось прикусывать язык, чтобы не выдать, что я уже видела его.

До того дня я никогда серьезно не задумывалась о браке, но теперь поймала себя на том, что смотрю на свой обнаженный палец левой руки и жалею, что все сложилось иначе. Я твержу себе, что Джона сделает предложение позже, когда придет время.

Он скользит теплой рукой по моему бедру и наклоняется ближе, его рот находит изгиб моей шеи.

– Может, пропустим этот прием и пойдем испытаем наше непомерно дорогое джакузи? Там должно быть тепло.

– Забавно, что ты вдруг так заинтересовался им, – шепчу я, протягивая руку, чтобы заглушить двигатель и вытащить ключи зажигания.

Парни, которые устанавливали его, уехали сегодня около четырех, после долгих маневрирований на нашем крыльце, связанных с установкой, наполнением и тестированием.

– Давай, чем быстрее мы зайдем внутрь, тем быстрее сможем поехать домой.

Я выпрыгиваю из грузовика и провожу пальцем по новой виниловой наклейке «Йети», которую прикрепила на дверь.

И тут до моего уха доносится назойливое жужжание.

– Скорее! Тут полно насекомых!

Этим утром все комары и мошки будто одновременно проснулись от зимней спячки. Стоило мне выйти на улицу, как они облепили меня с ног до головы. С тех пор, если я хочу выйти за пределы крыльца, мне приходится надевать защитную сетчатую куртку или пользоваться спреем от насекомых, но даже в этом случае они вьются передо мной в воздухе.

Тоби обещал, что в конце сезона их натиск немного ослабнет. А до тех пор я стараюсь не дать им себя достать, однако уже поймала себя на том, что прячусь в помещениях и молюсь, чтобы грянула какая-нибудь палящая жара или другая напасть, которая всех их убьет.

К моему раздражению, выходить из грузовика Джона не спешит.

– Я же говорил тебе воспользоваться спреем от насекомых.

– Я не хочу пахнуть им сегодня вечером!

– А чем, по-твоему, будут пахнуть все остальные?

Он притягивает меня к себе, когда из парадной двери выходят двое мужчин. За ними доносятся громкий шум голосов, затихающая старая рок-музыка и резкий запах жареного мяса со специями.

Я сморщиваю нос и тихо признаюсь:

– Вообще-то я не люблю чили.

* * *

Через несколько минут после того, как мы устраиваемся на двух последних свободных стульях у барной стойки, к нам, покачивая широкими бедрами, чтобы протиснуться между столиками, подходит Мюриэль.

– Ну разве ты выглядишь сегодня не мило, Калла?! – восклицает она, что может быть как комплиментом, так и наоборот. Мне трудно понять эту женщину. – Может, нам стоит посадить за барную стойку тебя вместо этой физиономии? – Она выпячивает подбородок в сторону Тоби, который наполняет кружку из барного крана.

– Наши продажи точно бы увеличились. – Тоби дружески подмигивает мне.

Я не могу понять, насколько моложе – и больше похожим на Мюриэль – он выглядит без волос на лице. Я видела Тоби сегодня утром, когда он приходил повозиться с Арчи в нашем ангаре, и тогда борода у него еще была. Он сбривает ее в эти выходные каждый год, как объяснил мне Тоби, когда я только увидела его сегодня вечером и уставилась на его безволосое лицо.

– Джона, ты уже знаком с Джеком Томасом? – спрашивает Мюриэль вместо приветствия.

– Не могу сказать, что была возможность, – медленно отвечает он.

Мюриэль указывает на мужчину с копной неухоженных седых волос и густыми неподстриженными усами, который сидит за соседним столиком от нас с двумя другими мужчинами.

– Тебе стоит подойти и поговорить с ним. Думаю, вы поладите.

– С чего бы? – На лице Джоны появляется намек на веселье.

Вероятно, он, как и я, задается вопросом: откуда Мюриэль может знать, с кем способен поладить Джона? С момента их знакомства у нее было всего три коротких разговора с ним. Она вообще не знает его.

– Потому что он ищет пилота! – без обиняков и, возможно, немного раздраженно отвечает Мюриэль. – Он – владелец компании «Большая Игра на Аляске». Той самой, о которой рассказывал тебе на днях Тоби.

– Понятно.

Джона бросает на меня взгляд.

Должно быть, это и есть та охотничья организация, которая хочет нанять его осенью.

– Иди и поздоровайся! – призывает Мюриэль, и я не могу удержаться от ухмылки, радуясь, что в кои-то веки объектом ее настойчивости стала не я.

Каким бы твердолобым ни был Джона, я заметила, что он всегда проявляет максимальное терпение и уважение ко всем Агнес, Этель и, очевидно, Мюриэль этого мира. Поэтому я не сильно удивляюсь, когда он говорит: «Да, мэм», – и спрыгивает с табурета. Рука, которую Джона ранее положил мне на бедро, скользит вокруг моей талии, и большой палец гладит мой бок.

С тех самых пор как мы вошли в эту дверь и оказались в шумной, переполненной людьми комнате, где собралось около пятидесяти человек, я ощущаю прикосновения Джоны постоянно и уже начинаю думать, что с привязанностью это связано меньше, чем с вниманием, которое я, похоже, привлекаю.

Я чувствую на себе взгляды – в этом непринужденном море фланели, джинсов и бейсболок с надписями «Рыбак» и «Охотник» я выделяюсь. Некоторые взгляды просто любопытные. Другие – косые.

И, похоже, Джона намерен пометить свою территорию.

– Все хорошо? – Он наклоняется, чтобы поцеловать меня в губы.

– Конечно, ей хорошо! – отвечает за меня Мюриэль, а затем отгоняет его взмахом руки. – Эти мужчины… Как будто он думает, что ты не сможешь себя развлечь без него!

И если бы я не знала Мюриэль, то это звучало бы как комплимент.

– За счет заведения. – Тоби ставит перед Джоной кружку.

Тот, пробормотав благодарность, берет напиток и уходит.

Мюриэль внимательно смотрит вслед Джоне, словно бы желая удостовериться в том, что знакомство состоялось. Парень, который, как я предполагаю, и есть Джек Томас, встает с стула и пожимает Джоне руку, затем жестом указывает на свободное место, куда Джона усаживается, по-свойски широко расставив ноги.

– Хорошо. Да, они поладят. – Мюриэль удовлетворенно кивает, словно в списке ее дел прибавилась еще одна галочка. А затем переключает внимание на меня. – Я – председатель комитета по планированию зимнего карнавала и думаю, что ты станешь хорошим дополнением к нему. Я уже сказала об этом остальным. Мы встречаемся во второй четверг каждого месяца в общественном центре.

– О… Я… Хорошо, – заикаюсь я, не зная, предложение это или требование. В конце концов, если так решила Мюриэль, то у меня, вероятно, нет выбора. – С чем вам требуется помощь?

Желательно бы, чтобы это не оказалось чем-нибудь безумным, вроде окунания меня в прорубь посреди аляскинской зимы.

– Мы что-нибудь придумаем. Пейдж переехала в Канзас со своим новым кавалером, так что гонки за флигелем точно на тебе. Ты идеально справишься.

– Простите, вы сказали «гонки за флигелем»? Почему это я идеально подхожу для них?

– Потому что тебе нравится все украшать, – говорит Мюриэль так, словно это самый очевидный ответ.

– Мюриэль! – зовет Тедди с конца длинного фуршетного стола, установленного у дальней стены зала, где на медленном огне кипят шесть кастрюль, а вокруг стоит небольшая толпа людей, с нетерпением ожидающих следующего образца чили в бумажных тарелках. Он судорожно машет ей рукой, подзывая.

– Клянусь, этот мужчина не может даже подтереть свою задницу без того, чтобы я не стояла за углом и не инструктировала его. Поговорим о карнавале попозже.

– Не могу дождаться, – бормочу я, наблюдая, как Мюриэль бульдозером пробирается сквозь толпу, быстро приближаясь к Тедди.

Внезапно зимняя прорубь кажется мне очень привлекательной.

Тоби опирается локтями на стойку бара рядом со мной, наблюдая за родителями.

– Если он ее не позовет, то она его просто загрызет, потому что она обязательно должна быть там. А если он ее зовет, то выходит так, будто отец ничего не может без нее сделать.

– Безвыходная ситуация для него, – мрачно соглашаюсь я.

Тоби сверкает широкой улыбкой с ямочками, еще более заметными на его безволосом лице.

– Что я могу тебе предложить?

– Что-нибудь покрепче, чтобы я была уже пьяна, когда вернется твоя мать.

Он смеется.

– На разлив есть только это. – Тоби указывает на пивные краны. – И это – в бутылках.

На маленькой меловой доске позади него перечислено всего пять сортов пива. Я распознаю почерк Мюриэль: план сада, который она мне нарисовала, был написан им же. Все буквы – заглавные. Даже ее почерк требует послушания.

– Правда? И нигде не припрятано бутылки водки?

Тоби ставит передо мной два подстаканника, на одном – реклама пива «Бад», на втором – местного светлого эля, который варят здесь, в Трапперс Кроссинг.

– Что за пивная тогда «Пивной домик»? – выдавливаю я дрожащий смешок. – Тогда, полагаю, мне бутылку «Короны».

Это единственное название, которое я узнаю, помимо «Будвайзера».

– Сейчас будет.

Я изучаю большую переполненную людьми залу, пока Тоби достает мое пиво из белого кухонного холодильника, стоящего в углу. Атмосфера здесь сегодня непринужденная, но заряженная. Похоже на воссоединение семьи, где все друг с другом знакомы.

И большинство этих лиц – европейцы, отмечаю я. Как и население этого района. Это сильно отличается от Бангора, где по крайней мере половина населения – коренные жители Аляски: юпики, атабаски и алеуты.

– Немного оживленнее, чем в тот первый раз, когда ты пришла сюда, да? – спрашивает Тоби.

– Немного, – со смехом соглашаюсь я. – Кто все эти люди?

Он откупоривает крышку и выставляет пиво на стойку. Без лайма, замечаю я. Судя по цене на них в местном продуктовом, я его не виню.

– Многие из местных, но большинство здесь – сезонный народ.

– Ага. Я заметила их по пути сюда.

Дома, мимо которых мы проезжали, теперь проявляют признаки жизни – ограждения на дорогах сняты, рядом припаркованы машины. А одна женщина даже прибивала новый деревянный знак «Добро пожаловать» к дереву в конце своей подъездной дорожки.

– Остальные – постояльцы. Большинство наших домиков сдаются на выходные. Есть даже парочка палаточников.

Я содрогаюсь при этой мысли. Прошлой ночью было едва выше нуля градусов.

– Они будут аж до самого снега. Просто подожди до пика лососьего сезона в июле: гостиница будет забита под завязку, все домики будут заняты. Здесь всегда становится многолюдно в это время. Люди будут толкаться плечами на берегу во время рыбалки. Напомни, ты рыбачишь? Я не помню…

Я бросаю на Тоби недоуменный взгляд, который вызывает у него смех.

Он протягивает мне через стойку салфетку, хотя, похоже, ничего не было пролито.

– А как там дела с садом?

– Знаешь что? На удивление… неплохо.

– Мама сказала, что тебе так скучно, что ты начала украшать все и там.

Могу только представить себе тон Мюриэль, когда она это говорила.

– Я сделала таблички для растений.

Бирки, вырезанные из коробочек из-под сока, которые Мюриэль выдала мне для идентификации грядок, показались мне маленькими и непривлекательными, так что я заменила их более крупными и красивыми, которые смастерила из старых палочек для размешивания краски, которые обнаружила в мастерской – эта идея пришла мне в голову после того, как я увидела нечто подобное на Пинтересте.

Я также сделала надпись «Садик Каллы» белым цветом на ржавой лопате, которую откопала в полуразрушенной теплице, и поставила ее у ограды, чтобы найти старому инструменту хоть какое-то применение и обеспечить себе симпатичные фото для Инстаграма. Это не потребовало больших усилий, но идея так понравилась подписчикам, что Диана теперь написывает мне каждый день, чтобы я начала делать еженедельные посты об аляскинском саде. Разумеется, Мюриэль не преминула хмуро заметить, что лопата по-прежнему функциональна, а белая краска будет пачкаться каждый раз, когда пойдет дождь.

Тоби переводит взгляд на Мюриэль, которая, оттолкнув локтем Тедди, занимается раздачей порций чили.

– Знаю, она может показаться немного своевольной. И напористой.

– Да быть того не может, – говорю я с насмешливым удивлением, однако улыбаюсь, чтобы Тоби понял, что я не питаю к его матери никакой неприязни.

Он смеется.

– Но ты ей нравишься. Она постоянно говорит о тебе.

– Правда? – На этот раз мое изумление искреннее. – Я почти уверена, что она считает меня дурочкой.

– Да, я понимаю. Со мной такое тоже случается, а я ее сын. Но неужели ты думаешь, что она стала бы возиться с тобой, если бы это было правдой?

– Честно? Я не думаю, что она сможет удержаться.

Мюриэль из тех людей, которым нравится брать шефство над другими.

Жилистый мужчина через три стула от меня машет в воздухе пустой бутылкой, и Тоби быстренько и безо всяких вопросов заменяет ее новой.

– Она любит быть занятой всякими делами и проектами, вот и все. Она всегда была такой. А после смерти Дикона…

Мой взгляд тут же смещается в сторону двух лиц, обрамленных позолоченной рамкой.

Тоби трясет головой.

– Скажем так, иногда она откусывает больше, чем может прожевать, но вряд ли когда-нибудь признается в этом.

– Полагаю, ее последний проект – это я?

– Думаю, да. – Тоби делает небольшую паузу. – И она определенно откусила слишком большой кусок.

– Очень смешно! – Я хватаю подставку и бросаю в него.

Он безо всяких усилий ловит ее.

– Наша семья живет здесь уже более ста лет, и мама считает, что именно она должна заботиться о том, чтобы люди здесь были настоящей общиной. Поэтому она председатель городского совета и состоит почти во всех комитетах, в которых только можно состоять. И именно поэтому мы устраиваем подобные вечера, чтобы собрать людей. Это трудно, когда зима длинная, половина местных живет тут только летом, а жителям приходится ездить за покупками и на работу в соседний город. Как бы то ни было, мама не считает тебя дурочкой, Калла. Она была очень впечатлена твоим усердием. Сказала, что ты ни разу не пожаловалась.

– Не вслух. – И снова я оказываюсь потрясена собственной интерпретацией хмурых взглядов и комментариев Мюриэль по сравнению с тем, что говорит мне ее сын. – Для нее важно видеть, что этот сад продолжает расти, так?

Он кивает.

– Она верна земле до глубины души, а Колетт была ей хорошей подругой. Одной из немногих, кто мог ответить ей на ее дерьмо. – Тоби смотрит на своих родителей какое-то мгновение. – К тому же она убеждена, что вы с Джоной умрете от голода до конца зимы.

Я смеюсь.

– Потому что поблизости нет продуктовых магазинов?

– Именно. – Тоби смеется. – У нее свой взгляд на вещи, и она не отступит, пока не убедит тебя в том, что ее путь – единственно правильный, но… – Он пожимает плечами. – Она на своем месте.

– Думаю, так оно и есть.

Возможно, именно поэтому я терплю ее дольше, чем думала, что когда-либо смогу вытерпеть. Я наблюдаю за Мюриэль с минуту, ее широкая улыбка заразительна, когда она зачерпывает из кастрюли с надписью «№ 2» и передает бумажную тарелку женщине, а затем ее взгляд ищет следующего получателя. Держу пари, Мюриэль знает имена и адреса всех присутствующих здесь, а если и не знает, то к концу вечера обязательно будет знать.

– Ты ведь в курсе, что она станет кошмаром для любой девушки, которую ты приведешь домой?

– Почему ты думаешь, что у меня никого нет?

Щеки Тоби вспыхивают, пока он забирает пустой стакан из-под разливного пива у мужчины и подходит к бару, чтобы снова наполнить из крана. Полагаю, новые стаканы для каждого напитка – здесь роскошь.

– Знаешь, у кого тоже никого нет? – Я жду, пока взгляд Тоби остановится на мне. – У Мари, ветеринарши.

Тоби ухмыляется, и его лицо становится еще более красным.

– Она кажется милой.

– И умной, и красивой…

И, возможно, если она начнет с кем-то встречаться, то перестанет изображать из себя дорогого и внимательного друга Джоны, ожидая, пока наши отношения подойдут к концу. Вот в чем я себя убедила: что ее позиция такова. Я имею в виду, именно так я бы и поступила, если бы была влюблена в своего хорошего друга и считала, что его женщина ему не подходит.

Как бы Джона ни дорожил их отношениями, после прошлой недели я вряд ли уже буду полностью доверять ей, независимо от того, коварны ее намерения в отношении меня или нет.

К счастью, я доверяю Джоне.

Его громкий смех разносится над толпой. Я знаю его достаточно хорошо, чтобы понять, что он не притворяется. Джона вообще никогда не притворяется. У этого парня самое ужасное выражение лица, когда ему кто-то не нравится.

А значит, он хорошо проводит время со своими новыми знакомыми.

– Так как ты думаешь, Джона примет предложение Джека? – спрашивает Тоби, наливая кружку пива парню, который вполне мог бы сойти за двойника Тедди – еще один тучный и бородатый тип, похожий на Санта-Клауса.

– Я еще не знаю. Что это за «Большая игра на Аляске»? Они занимаются охотой, да?

– Ага. Люди платят большие деньги, чтобы воспользоваться услугами Джека. Двадцать-тридцать тысяч за перелет, полный лагерь и проводника.

С моих губ срывается негромкий свист.

– Это за сколько мест?

Тоби бросает на меня взгляд.

– За одного.

– Ни хрена себе.

Я автоматически перевожу эту сумму в голове в канадскую валюту. Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем я перестану так делать.

– Ага. Он только что потерял одного из своих пилотов, перешедшего в авиакомпанию где-то на юге. И мама упомянула при нем о Джоне. У твоего парня хорошая репутация, поэтому Джек уже был наслышан о нем.

Моя гордость раздувается от этих слов.

– Так что… – Тоби снова наклоняется вперед, чтобы опереться локтями на стойку. – Если Джона сможет договориться с Джеком, то в каждом сентябре, перед тем как сезон начнет сходить на нет, сможет получать солидные деньги.

– Я не знаю, нравится ли ему самому эта работа.

Хотя почему нет? Работа, которая будет хорошо оплачиваться каждый сентябрь, – это именно то, в чем заинтересован Джона.

– Без обид, но он будет сумасшедшим, если не согласится на предложение Джека. Но я понимаю… Не всем нравится так долго торчать в Макграте.

– Макграте?

Я не помню, где это.

– Ага. Разумеется, они поселят его в домике там. Он не самый лучший, но полностью обустроен.

– Домике? Значит, его не будет весь месяц.

То есть мне придется остаться дома одной на целый месяц. Разговор, который я подслушала между Джоной и Мари, начинает обретать для меня смысл.

Джона полагает, что не может принять это предложение из-за обещания, которое он дал мне. Но он рассказал об этом Мари, а если Джона обсуждает это с ней, то, значит, ему это интересно несмотря на то, что он сказал мне.

Джона и другие мужчины за столом снова разражаются громким смехом. Мне кажется, я не слышала, чтобы он так смеялся с тех пор, как… Ну, с тех пор, как он смеялся с моим отцом.

Меня охватывает чувство вины, когда в памяти всплывают слова Мари: «Ты счастлив, отказываясь от работы, потому что боишься оставить свою девушку одну? И как долго она собирается удерживать тебя в этом положении?»

Я удерживаю Джону от того, что ему хочется делать, и по какой причине? Потому что я – почти двадцатисемилетняя женщина – не хочу оставаться дома одна. И, разумеется, Джона сдержит свое слово, потому что такой уж он человек. Но оправданы ли мои причины?

Я знаю, что в те дни, когда Джона никуда не летит из-за погоды, он становится раздражительным и беспокойным, постоянно хмурится на облака, словно пытаясь их разогнать. Он ненавидит, когда ему не дают летать. Агнес говорит, что он всегда был таким – словно взвинченный ребенок, которому необходима ежедневная доза физических упражнений на свежем воздухе, чтобы стабилизировать настроение. Я рассмеялась, когда она привела это сравнение, но теперь понимаю, что она не ошиблась.

Как скоро он начнет обижаться на меня за это?

– Ах, черт… – Тоби склоняет голову и начинает тереть тряпкой столешницу.

– Что случилось?

Его серые глаза устремляются на дверь, и я вижу редкое раздражение на его лице.

– Не оглядывайся, но женщина, которая сейчас вошла – я же сказал, не смотри!

– Прости! Это автоматическая реакция, – смущенно морщусь я. – Та, что в кроп-топе с леопардовым принтом?

– Ага. Если под «кроп-топом» ты имеешь в виду короткую футболку. – Он наклоняется ближе. – Это Джесси Уинслоу. Ее муж работает на Северном склоне.

– Что это? Типа горнолыжного склона?

– Не-а. Так мы называем северную оконечность Аляски. Многие люди из здешних мест едут туда работать на нефтяных вышках. В общем, он уезжает туда примерно на две недели, и каждый раз, когда у него вахта, Джесси уходит в запой. Она приходит сюда и напивается вдрызг, а потом мой отец заставляет меня везти ее домой. Она лапает меня каждый раз!

Я снова оглядываюсь через плечо, чтобы получше рассмотреть женщину. Я бы дала ей около сорока, что на добрый десяток лет старше Тоби.

– Она выглядит милой.

Она определенно уделяет много времени своему внешнему виду, хотя ее джинсы и впиваются в тело, а облегающий топ смотрится на ее фигуре не самым лестным образом, однако если Джесси ищет внимания, то здесь она его точно получит.

– Знаешь, кто не милый? Ее муж весом в сто двадцать килограммов.

Я начинаю хохотать.

– Это не смешно! – заявляет Тоби, хотя сам изо всех сил старается не улыбаться.

– Ты прав, не смешно.

Но видеть его таким взволнованным – очень.

– Сегодня я ее не повезу. Она может взять такси, – произносит он с твердой решимостью в голосе, однако что-то подсказывает мне, что Тоби и раньше делал такие заявления.

Я бросаю еще один взгляд на замужнюю лисицу, прильнувшую к высокому суровому мужчине с кривым носом, который, видимо, ломали не один раз. Судя по ее румяным щекам и ленивому покачиванию бедер, я готова поспорить, что Джесси уже навеселе, и это заставляет меня задуматься о том, как она вообще сюда добралась.

– Может быть, сегодня вечером ей удастся найти желающих ее подвезти, – предполагаю я.

Характерный скрип двери раздается снова – сегодня вечером он стал почти фоновым шумом в «Пивном домике», – и брови Тоби поднимаются.

– Ого. А вот такое, думаю, случается впервые.

Я оглядываюсь через плечо, чтобы увидеть, кто вошел.

И вздрагиваю при виде Роя Донована, стоящего в дверях и обозревающего толпу.

– Что он тут делает?

Я обращаю внимание на широкополую ковбойскую шляпу на его голове, чистую сине-красную фланелевую рубашку, синие джинсы, которые кажутся новыми, и ковбойские сапоги – наверняка начищенные.

– Без понятия.

Тоби бросает взгляд на стол с чили и свою мать, которая слишком занята болтовней, чтобы заметить нового гостя.

Но все остальные его замечают. Несколько голов поворачиваются к двери, и на их лицах застывает любопытство.

Острый взгляд Роя встречается с моим, и, сняв шляпу, Донован направляется прямо ко мне.

– Вот дерьмо, – бормочу я себе под нос, разворачиваясь к стойке и ища убежища в добром лице Тоби. К сожалению, в этот самый момент он бросает меня, чтобы обслужить кого-то на другом конце бара.

– Здесь занято? – спрашивает Рой с уже знакомым мне техасским акцентом, опуская руку на стул, где ранее сидел Джона.

Рой Донован не только здесь, но еще и хочет сесть рядом со мной.

– Э-э… – Я оборачиваюсь, чтобы привлечь внимание Джоны, надеясь, что он увидит, в каком затруднительном положении я нахожусь, но он занят оживленной беседой с Джеком. – Нет, – неохотно признаюсь я. – Здесь свободно.

– Не стоит слишком волноваться на мой счет. – Рой вешает ковбойскую шляпу на крючок на стене рядом с собой и садится на стул. Каблук сапога он ставит на перекладину для ног. – Хотел посмотреть, придешь ли ты сюда.

Правда? Почему? Я делаю большой глоток пива, в основном для того, чтобы не отвечать.

– Выглядишь чище, чем в последний раз, когда мы виделись.

– Ты тоже, – бросаю я в ответ.

Спасая меня от очередной реплики Роя, возвращается Тоби.

– Что тебе принести?

– Бутылку пива. Неважно, какого сорта, но чтобы было недорого.

– Хорошо. Сейчас принесу один «Куз».

Я бросаю на Тоби панический взгляд, умоляющий о помощи.

– Как там поживает твой пес, Рой? – спрашивает Тоби, доставая бутылку из холодильника.

– Неплохо. Он оправился и снова на лапах.

– Благодаря Калле.

Рой издает нечленораздельный звук.

Тоби ставит бутылку «Куз» перед Роем и новую бутылку «Короны» передо мной, подмигивая.

– Выглядишь так, будто готова выпить еще одну.

Думаю, мне понадобится еще двадцать до конца вечера, если этот разговор затянется.

– Вот. – Рой шлепает на стойку двадцатидолларовую купюру. Его обветренные руки выглядят неважно – кутикула топорщится, кожа морщинистая, костяшки пальцев потрескались. – За меня и нее.

– Э-э-э… Спасибо.

Я бросаю быстрый взгляд на Тоби, который отвечает мне не менее удивленным взглядом, прежде чем направиться к кассе. Я думала, что Рой ничего не дает и не делает по доброте душевной.

Рой пристально смотрит на бутылку в своей руке.

– Как поживает тот старый козел?

Мы что, пытаемся вести светскую беседу?

– Все еще жив.

Рой ухмыляется.

– Вы уже обрезали ему копыта?

– А это нужно делать?

Я содрогаюсь, представляя, как прикасаюсь к этим грязным конечностям.

Рой крутит бутылку в руках, но не пьет.

– Нужно следить за тем, чтобы козьи копыта были подрезаны, иначе животное может подхватить заразу. Бактерии и все такое.

– О. Отлично. Я скажу Джоне.

Я еще могу стерпеть, когда Зик ходит за мной по пятам, но уход за ним – не моя забота.

Взгляд Роя блуждает по фотографиям, прикрепленным к задней стене кнопками, и, кажется, он увлечен.

Значит, Мюриэль говорила, что у него была жена? Мне сложно представить, чтобы у Роя имелась другая, более мягкая сторона, которая смогла бы привести к любовным отношениям. С другой стороны, я ведь тоже не могла понять, что такого привлекательного есть в Джоне, когда впервые встретила этого сердитого йети.

– Возле вашего загона больше не рыскали животные? – неожиданно спрашивает Рой.

– Ты имеешь в виду своего маламута?

Глаза Роя сужаются, и на секунду я задумываюсь, не истратила ли всё его доброе расположение, которое заслужила.

– Не-а. Он на цепи, пока не поправится. Кроме того, ничего он не сделает этому старому козлу. – Рой смотрит через плечо на людей и усмехается. – Все эти приезжие лагерники хранят продукты и мусор неправильно, а это создает проблемы остальным. Вам двоим стоит держать свой мусор в помещении, – предупреждает он.

– Джона вырос на Аляске. Он знает, как тут что.

А я сама – в Торонто, где Тим и Сид залезали в наши мусорные баки при каждом удобном случае, так что я не так уж и несведуща, когда дело касается зверья.

– Мы держим его в мастерской.

– Калла! – доносится до меня сквозь шум хриплый голос Мюриэль. Она машет мне фартуком, который держит в руке, прежде чем ее взгляд натыкается на Роя, и ее глаза сужаются.

– Мама разве не упоминала, что собирается сегодня вечером припахать тебя к работе? – спрашивает Тоби с улыбкой.

– О… нет. Да ладно?

– Если она с чем и не шутит, так это с работой.

Я стону, поднимаясь со стула. Может быть, Мюриэль делает это, чтобы спасти меня от компании Роя? По «доброте душевной», которая для нее заключается в избавлении несчастных существ от страданий радикальным способом.

– Спасибо за пиво, – благодарю я, потому что, в отличие от Роя, не собираюсь быть откровенно грубой.

Его голова медленно покачивается, а внимание все еще сосредоточено на бутылке, которую он держит в руке.

Я предполагаю, что это единственный ответ, который я от него получу, и поэтому отворачиваюсь.

– Я знаю, что могу быть настоящей скотиной, – внезапно произносит он. – Но спасибо за то, что ты сделала для Оскара. – Его взгляд ненадолго встречается с моим, и этого достаточно, чтобы продемонстрировать мне искренность его слов, прежде чем он снова возвращается к своей бутылке.

Похоже, сегодня монета легла удачной стороной.

– Надеюсь, тебе нравится чили, – кричит Тоби мне вслед, и его смех преследует меня всю дорогу, пока я пробираюсь сквозь толпу.

Глава 25

– Какого черта, Джона? Ты обещал подождать!

За то время, которое мне понадобилось, чтобы сменить одежду на халат, соскрести с языка вкус шести разных чили, которые Мюриэль заставила меня попробовать, несмотря на все мои заверения, что я не фанатка этого блюда, взять два полотенца и вернуться на крыльцо, Джона уже разделся, забрался в джакузи и с комфортом расположился в нем.

– Правда? – Его мускулистые руки широко раскинуты в обе стороны на бортике, а голова откинута назад, демонстрируя кадык. Вокруг Джоны, смешиваясь с прохладным воздухом и создавая мистическую завесу, клубится пар от горячей воды. – Прости. Тебя не было слишком долго.

– Меня не было минут десять.

Я кладу полотенца на маленький приставной столик и оставляю там же свой телефон, незаметно сделав перед этим снимок: голый широкогрудый Джона в облаке пара и заснеженная горная гряда на заднем плане.

И с улыбкой удовлетворения – этот снимок точно посоперничает с пресловутым кадром, где Джона колет дрова, как по сексуальности, так и по способности раздражать его – я подхожу к краю ванны, нащупывая отвороты своего халата.

Джона поднимает голову и окидывает меня озорным взглядом с головы до ног. С предвкушением.

Я раздевалась для Джоны бесчисленное количество раз. Он знает каждую веснушку, каждую ямочку, каждый намек на шрам на моем теле, и все же каждый раз, когда я собираюсь раздеться, в моем животе вспыхивают волнение и нервозность. Так вот почему Джона так стремился нарушить данное мне обещание!

– Закрой глаза, неженка. Ты не заслужил зрелищ.

Злобный смех, который вырывается из глубин его груди и эхом разносится над тихим, спокойным озером, вызывает волну мурашек по моему позвоночнику.

– Наверное, нет, ни капли.

Окинув окрестности быстрым взглядом – нет ли кого рядом – и заслужив ухмылку Джоны – «Посмотри, где мы живем!», я отворачиваюсь и медленно, сантиметр за сантиметром спускаю халат с плеч: вниз по рукам, обнажая лопатки, затем спину, изгиб над копчиком, задерживаясь там, пока прохладный ночной воздух скользит по моей обнаженной коже.

Раздевание на природе, вот так, под открытым небом, с тихим озером, безмолвным лесом и нависшей над нами Денали, пока последние лучи солнца касаются ее самой западной стороны в половине одиннадцатого, определенно придает моменту некую остроту.

– Иди уже сюда, Калла. – Хрипловатый голос Джоны понижается на октаву.

Я позволяю халату упасть на пол веранды рядом с кучей одежды Джоны, а затем делаю шаг и сажусь на край ванны. Я как можно грациознее перекидываю ноги в джакузи и погружаюсь в горячую манящую воду. А затем стону в голос.

– Как же приятно!

– Должен признать… – начинает Джона, привлекая меня к себе, чтобы я аккуратно расположилась под его вытянутой рукой, а мои ноги перекинулись через его колени. Он наклоняется, чтобы провести губами по моим ключицам. – Возможно, это стоило своих денег.

– Минуточку. Что я слышу? Ты сказал, что я самый умный человек на свете и ты очень сожалеешь, что когда-либо сомневался в… Ах! – взвизгиваю я, когда Джона игриво кусает мою кожу, а затем лижет это место языком. – Посмотри на них. – Я указываю на защитную сетку и орду огромных кровососущих насекомых, которые роятся там, не сумев найти путь внутрь.

Внутри ни одной мошки. Плотник выполнил работу на совесть. Нет ни единой щели, которая помешала бы нам укрыться от насекомых.

– Ага. Я рад, что настоял на том, чтобы ты наняла этого парня.

– Хм… Да, кажется, именно так все и было.

Джона подтягивает меня к себе, чтобы устроить на внутренней стороне своей согнутой ноги. Моя грудь оказывается чуть выше линии воды.

– Да, купить это джакузи определенно было чертовски блестящей идеей.

Борода Джоны щекочет мою кожу, когда он ловит ртом мой торчащий сосок. Его рука нагло скользит под водой по внутренней стороне моего бедра.

Намерения Джоны не вызывают никаких сомнений, и обычно я охотно потворствую его и своим физическим потребностям, но сегодня нам нужно сперва серьезно поговорить, чтобы я не отвлекалась на свои мысли.

Я сжимаю ладонь Джоны, останавливая его.

– Кажется, ты хорошо провел время в «Пивном домике».

На удивление, я тоже. Пока Джона разговаривал с Джеком Томасом, Мюриэль представляла меня каждому, кто вставал в очередь за чили, а те, в свою очередь, спрашивали о «Йети», логотип которого красовался у меня на груди. И я не преминула рассказать им всем, насколько Джона надежен и опытен, на случай, если им когда-нибудь понадобится пилот. Несколько человек, кажется, заинтересовались.

Джона стонет, наконец-то поняв намек. Мы снова меняем положение, и я сползаю с его ноги, чтобы погрузиться в горячую воду. Джона прислоняется спиной к бортику ванны, а рука, которая лежала между моих бедер, опускается в более нейтральное положение – на мое колено.

– Это из-за той женщины? Потому что я не поощрял ее поведение.

– Нет. Мне плевать на Джесси Уинслоу.

Хотя кастрюля с чили № 4 почти оказалась у нее на голове. Я не сильно удивилась, когда Джесси посмотрела на Джону и сразу же подтащила стул к их столу, дотрагиваясь до Джоны при каждом удобном случае. По словам Мюриэль, которая, должно быть, заметила, как сжался мой кулак вокруг половника, когда Джесси погладила бедро Джоны, у этой женщины «проблемы с напитками».

К счастью для нее – и для Джоны в том числе, – он сделал ей замечание и вышел из-за стола, чтобы подойти к нам и попробовать угощения.

А я удостоверилась в том, чтобы Джесси увидела, как я пробую губы Джоны.

– Что тебе сказал Рой?

– Что он в курсе, что ведет себя как сволочь, и поблагодарил за то, что я спасла его собаку.

– Ни хрена себе. – Брови Джоны удивленно вскидываются. – А что он хотел от Мюриэль?

– Я не знаю.

Рой сидел в баре, уставившись на свою бутылку и ни с кем не заговаривая, пока к нему не подошла Мюриэль. Это был короткий разговор, который прошел вполне цивилизованно, а затем Рой взял свою шляпу и выскочил из «Пивного домика», не оглядываясь по сторонам.

По словам Тоби, его бутылка была все еще полная.

А когда я спросила, о чем они с Роем говорили, Мюриэль лишь натянуто улыбнулась.

Однако мне хочется поговорить не об одиноких алкоголичках, носящих кроп-топы, или о дряхлых стариках.

Мне хочется поговорить о том, что грызло мою совесть весь вечер.

Я провожу ногтем по бороде Джоны, наслаждаясь скребущим звуком.

– Джек кажется славным.

У меня выдалась возможность перекинуться словом с этим человеком. Он оказался тихим, спокойным мужчиной. Совсем не таким, каким я представляла себе охотника на крупную дичь.

– Он хороший парень, – соглашается Джона. – Умный. Слышал, он отличный охотник.

– Он предлагал тебе работать на него?

Джона медлит секунду.

– Да.

– И?..

– И ничего. Мне это не подходит. – Он опускает глаза на свою руку и проводит ладонью по поверхности воды.

– Что это за работа?

– На три недели в сентябре. Полная занятость, делать прогоны каждый день и быть готовым забрать дичь по вызову. По сути, я должен буду обслуживать богатых политиков-засранцев из континентальных штатов.

– Тебе бы очень хорошо заплатили за это.

Джона мрачно кивает.

– Но тебе придется жить в Макграте, – продолжаю я.

– Похоже, ты уже в курсе обо всем. – Он хмурит брови. – Тебе Мюриэль рассказала?

– Нет. Удивительно, но это единственное, о чем она не упомянула.

Зато она поведала мне вообще все обо всех остальных: о рождении, смерти, браках, разводах, скандалах, банкротствах, выигрышах.

– Мне Тоби объяснил.

– Да, ну… – Джона вздыхает. – Жить в Макграте – единственный способ получить эту работу. Это слишком далеко, чтобы летать туда-обратно каждый день, и Джек не может допустить, чтобы плохая погода помешала его пилоту быть на месте. Охотники платят огромные деньги за то, чтобы у них всегда был самолет наготове.

Я делаю глубокий вдох и произношу то, что готовилась сказать весь вечер:

– Если тебе нравится эта работа, то соглашайся.

Но голова Джоны уже качается из стороны в сторону.

– Я же обещал, что не брошу тебя здесь одну.

– Со мной все будет в порядке. – Надеюсь, я звучу более уверенно, чем это ощущаю. – Уверена, Мюриэль будет появляться здесь каждый день, независимо от того, хочу я этого или нет. И я всегда могу улететь домой.

– Твой дом здесь, – хмурится Джона.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Я могу слетать в Торонто на пару недель.

Кажется, он обдумывает мои слова.

– А как же Бандит и Зик?

– Не знаю. Попрошу Тоби или Мюриэль присмотреть за ними.

Поверить не могу, что мне приходится учитывать в своих планах енота и козла. Теперь, когда погода потеплела, я даже почти не вижу Бандита, поскольку он все время в лесу.

– Мы бы что-нибудь придумали.

Джона стягивает резинку с моего хвоста. Волосы рассыпаются по плечам, их концы погружаются в воду.

– Если я произведу на Джека впечатление, он захочет нанимать меня каждый сентябрь.

Что ослабит нервозность, связанную с необходимостью зарабатывать деньги в долгие и темные непредсказуемые зимние месяцы, а я знаю, что это тяготит Джону.

– Конечно, произведешь.

Но я слышу, что на самом деле говорит мне Джона: что это не разовая работа и я должна быть готова проводить каждый сентябрь без него.

Он жует свою нижнюю губу.

– Не то чтобы ты была заперта здесь в будущем. Ты сможешь ездить когда и куда захочешь, навещать людей.

Я киваю и улыбаюсь, задаваясь про себя вопросом: каких еще людей? Я же никого тут не знаю. Агнес и Мейбл находятся на другом конце штата, и я не смогу добраться до них на машине.

Но я оказалась права: Джона очень хочет получить эту работу.

Он берет мой подбородок большим и указательным пальцами, заставляя меня взглянуть на него.

– Ты уверена, что тебя это устроит, Калла? Потому что если я соглашусь, то это будет уже решенный вопрос. По крайней мере, в этом году.

Я глажу рукой его грудь. Двадцать один день и двадцать одну ночь я не смогу прикасаться к нему вот так. И, вероятно, все это время я буду здесь в одиночестве. Я окидываю взглядом огромное и безмолвное пространство вокруг себя.

Как и Джона.

Посадки вне аэропортов – его специальность, и он действительно получает от этого удовольствие. Удерживать его кажется мне неправильным. Я не смогу пережить, если Джона в будущем станет на меня обижаться за это.

– Это всего лишь три недели.

Сегодня Мюриэль познакомила меня с мужчиной, который регулярно уезжает зимой на несколько месяцев на Северный склон строить ледяные дороги к нефтяным вышкам и оставляет дома своих жену и детей. Когда я слышу подобное, из-за каких-то трех недель я чувствую себя глупой и слабой.

Джона гладит ладонью мое бедро под водой.

– Может быть, это я не хочу оставлять тебя так надолго. Ты не думала о таком варианте?

Я улыбаюсь, слыша, что не только я пострадаю при этом раскладе – Джона ведь тоже будет скучать по мне.

– Ты большой мальчик. Переживешь. Мы оба. То есть, да ладно… Муж Джесси Уинслоу оставляет ее на несколько недель подряд, и смотри-ка, она неплохо справляется.

Джона фыркает.

– Слышал я, как именно она справляется. Ты намекаешь, что, когда я вернусь, ты будешь пить разливное пиво и приставать к Тоби?

– Если это случится, то будь с ним помягче. Он наверняка попытается отбиваться от меня.

– Да, уж не сомневаюсь, – бормочет Джона.

Я кладу голову ему на плечо.

– Джона, прими это предложение. Я знаю, что тебе оно нравится, и не хочу, чтобы ты отказывался от работы, которую хочешь, из-за меня. Это не сделает меня счастливой.

Он вздыхает и, я могу ошибаться, испытывает облегчение.

– Я позвоню Джеку завтра. Ему придется подстроиться под мой график из-за тех двух дней, когда у меня уже запланированы полеты, но он упоминал, что не проблема.

Чувство вины, которое терзало меня весь вечер, начинает ослабевать, поскольку я чувствую, что подтолкнуть Джону принять это предложение было правильным поступком. И все же мне не становится легче. Но именно такой всегда и будет жизнь с Джоной. Мне придется научиться принимать и хорошее, и плохое.

Я наклоняюсь, чтобы провести губами по его шее, готовая продолжить с того места, где я его прервала.

Но голубые глаза Джоны в глубокой задумчивости смотрят на кедровый потолок крыльца. Он тяжело сглатывает.

– У меня сегодня был очень интересный разговор с Сэмом.

– Я заметила. – Пилот-пожарный оказался гораздо ниже ростом, чем выглядел в своем желтом самолете. Джона практически возвышался над ним. – И о чем?

Джона медлит секунду.

– О том, чтобы я поработал на него. У него четыре «Фаер босса». Пожарная служба Аляски заключает с его компанией контракт на помощь в борьбе с лесными пожарами. Он спрашивал, не хочу ли я поработать на него этим летом.

– Что ты имеешь в виду? Типа, тушить пожары? – настороженно спрашиваю я.

– Ага. В прошлом году было скверно, и они ожидают, что в этом году станет еще хуже. Это обеспечит меня работой до августа, возможно, даже до самого моего отъезда в сентябре. Тогда я даже смогу не работать зимой, если вдруг не захочу, денег хватит. – Он внимательно смотрит на меня. – Мне всегда хотелось попробовать подобное.

– Правда?

Потому что Джона никогда не упоминал об этом раньше.

– Ага. – Он хмурит брови.

– Что это за взгляд?

– Обычный. Просто…

– Это безопасно?

– Так же безопасно, как и все, что я делаю.

– Да, но летать на самолете – это одно. А тушить пожары – это… Ты же никогда не делал такого раньше.

– Вот почему Сэм меня научил. У меня более чем достаточный опыт в небе, так что эта часть не составит труда.

Но это не приносит мне особого утешения. Что, если у Джоны снова возникнут проблемы с двигателем, но уже во время полета над бушующим пламенем? Как низко ему придется летать? Что, если дым станет слишком густым и перекроет обзор? Но мне не дает покоя другой, более насущный вопрос.

– А что же станет с «Йети»?

– Работа с Сэмом по контракту только на это лето.

– Да, но, полагаю, это будут срочные вызовы? – Лесные пожары ведь не придерживаются какого-либо расписания. – Как я могу принимать заказы, если тебя в любой момент могут вызвать на тушение пожара?

– Ну не знаю. Мы разберемся.

Джона проводит кончиком пальца по моему обнаженному плечу, вниз по руке, и моя кожа покрывается мурашками. Однако выражение его лица не хищное. Оно задумчивое, будто он погружен глубоко в свои мысли.

– Думаю, у меня бы неплохо получилось.

– У тебя бы потрясающе получилось.

Кажется, что в мире не существует ничего, в чем бы Джона не был хорош, если речь идет о самолетах.

– Но это целое лето. – Самый оживленный период для любого чартерного бизнеса на Аляске. – Тебе не кажется, что нам нужно сосредоточиться на развитии «Йети»? По крайней мере, пока мы не встанем на ноги. Связывать себя контрактом и работать на кого-то другого целое лето, возможно, не лучший шаг сейчас.

Джона пожимает плечами.

– Я бы слетал с одним из парней, прежде чем связывать себя обязательствами.

– Понятно.

Но он возьмет на себя обязательства, потому что это звучит как раз в его духе.

– Ты злишься? – спрашивает Джона.

– Нет, я просто… Я не знаю, что чувствую.

Раздражена, возможно. Я всю ночь рассказывала о нашей чартерной компании всем, кто был готов слушать, а Джоны, возможно, даже не будет на месте, чтобы выполнить заказ.

Но это походит на еще одну пощечину от реальности. До сих пор «Йети» казался мне нашим совместным предприятием, но не обманывала ли я себя? Может быть, он всегда был делом только Джоны, а я просто маячу на заднем плане, придумывая себе рабочие поручения, чтобы прожигать дни, пытаясь превратить «Йети» в то, чем он никогда не станет.

Может быть, Агнес была права, и мне нужно найти свое собственное место здесь, за пределами мира Джоны.

Но как? Где?

Джона поворачивает мое лицо к себе.

– Ты только что сказала мне, что не хочешь, чтобы я отказывался от работы, которая мне нравится.

Да, я действительно только что это сделала. Но тогда я думала, что это для «Йети». А сейчас у меня складывается ощущение, будто Джона просто отпихивает его в сторону.

– Почему это тебе нравится?

Его голубые глаза ищут мои.

– В «Дикой Аляске» я делал то, что казалось мне важным. Я чувствовал, что помогаю людям, и я не знаю… Думаю, мне нужно делать что-то полезное и здесь. Я не могу просто возить туристов на экскурсии и развозить кофейные зерна по гостиницам. Мне этого недостаточно. Кажется, мне чего-то не хватает. Но эта возможность от Сэма! Это как раз то, от чего я испытываю вдохновение. К тому же в лесах каждый год случаются пожары. Даже здесь иногда. Представь, что нам придется спасаться и потерять все это. – Он обводит рукой пространство вокруг нас. – А если я могу помочь предотвратить это, то я хочу попробовать. – Он медленно кивает, как бы убеждая себя в том, что контракт с Сэмом будет правильным шагом.

И, наверное, я должна признать, что так оно и есть. Этот мой большой, здоровый пилот всегда стремится помогать окружающим.

Именно поэтому он с самого начала выбрал Западную Аляску, вместо того чтобы поселиться в Анкоридже, где провел часть своего детства. Он нашел себя в том, чтобы помогать многочисленным местным жителям, населяющим бездорожье тундры.

– Тогда тебе стоит принять это предложение. С остальным мы как-нибудь разберемся, – говорю я с той окончательной решительностью в голосе, которую совсем не ощущаю.

– Подожди до января, когда мы оба будем сидеть здесь из-за непогоды и действовать друг другу на нервы. Ты начнешь умолять меня согласиться на любую работу, которую мне предложат.

– Очень маловероятно.

Это место почти ощущается домом, когда Джона здесь.

– К тому же мне может понадобиться твоя помощь в гонках за флигелем.

– Что-что?

– Это все Мюриэль.

– Тогда больше ни слова. – Джона смеется. – Пойти сегодня в «Пивной домик» было умной идеей. Спасибо, что вытащила меня. Ты играешь огромную роль в том, что все это происходит. – Он проводит кончиком пальца по линии моей челюсти, а затем наклоняется, чтобы прижаться мягким поцелуем к моим губам.

– Рада, что могу помочь.

И я согласна, что поступаю правильно, подталкивая его, – несмотря на то, что в результате чувствую смесь облегчения и странной тревоги, которую не могу объяснить.

– Знаешь, какая идея еще лучше?

– Нет. Какая?

Джона обхватывает меня за талию и поднимает, чтобы я села на край ванны.

– Тут холодно! – морщусь я, и моя мокрая кожа мгновенно покрывается мурашками.

Я пытаюсь соскользнуть обратно в воду, но Джона удерживает меня на месте, плавно разворачиваясь, чтобы развести мои ноги и поместить между ними свою грудь.

Его льдисто-голубые глаза смотрят на меня, пока его руки обхватывают мои бедра, чтобы наклонить их для более удобного угла. Несмотря на резкий перепад температуры, в моем животе вспыхивает возбуждение. Я прислоняюсь спиной к столбику крыльца и с жадным предвкушением наблюдаю, как Джона прокладывает себе путь по внутренней стороне моего бедра нежными поцелуями, и все мысли о холоде, тушении пожаров и трех неделях без него исчезают в тот момент, когда его рот достигает точки назначения.

Глава 26

Июнь

– Ты ведь в курсе, что можешь раскачать свой аккаунт исключительно на голых фотографиях Джоны? Я имею в виду, у тебя бы быстро появилось бесчисленное множество подписчиков. – Телефон Дианы включен на громкую связь, пока она убирается на своей кухне.

Она никогда не могла усидеть на месте, разговаривая по телефону.

Я улыбаюсь не столько из-за слов Ди, сколько из-за звука ее голоса. Я не слышала его с апреля.

– То есть ты предлагаешь мне сексуально эксплуатировать своего парня для Инсты? – Я приседаю, чтобы смахнуть грязь с таблички на морковной грядке. Позади виднеется аккуратный ряд шартрезово-зеленых веточек, основательно политых вчерашним дождем. – Не припомню подобного в своих лекциях по маркетингу.

– Это называется «дать людям то, что они хотят», и ты не единственная, кто так делает. Разница лишь в том, что твой парень – горяч по всем показателям. Я имею в виду, только посмотри, сколько просмотров ты уже набрала!

– Я еще не смотрела. Была слишком занята прополкой сорняков.

И это занятие, которому нет конца, насколько я уже поняла. По правде говоря, я разместила фотографию Джоны в джакузи не для привлечения внимания, хотя и понимала, что она наберет кучу просмотров. С тех пор, как я начала делиться историями об Аляске и Джоне-йети, число моих подписчиков в Инстаграм выросло в геометрической прогрессии. А когда я начала вести хронику своих приключений, рассказывая о жизни в бревенчатом домике в лесу, люди, кажется, стали подписываться на меня еще активнее.

Тем, кто никогда такого не пробовал, моя жизнь кажется экзотичной. Она выглядит похожей на сон, даже несмотря на все те многочисленные испытания, о которых я рассказываю. Конечно, самые мрачные моменты я держу при себе. Никто не знает, что на второй день нашего пребывания в «романтически провинциальном» домике, заваленном хламом Фила по локоть, я заперлась в ванной и рыдала. Даже Джона не в курсе этого секрета.

И, разумеется, восхищаясь фотографией Джоны в джакузи, никто даже и не догадывается, что я почти больше не видела его с той ночи, когда был сделан этот снимок две недели назад. На следующий день после соревнований по приготовлению чили Джоне позвонил Сэм Рид и уговорил слетать с ним на один денек и посмотреть, как Джоне понравится новая работа. Его не пришлось уговаривать, и когда Джона вернулся домой в тот вечер, он просто кипел от возбуждения. Я поняла, что он принял предложение Сэма, еще до того, как Джона мне это озвучил. А еще то, что он обязуется быть на связи все лето.

Несмотря на то, что я сказала предыдущим вечером, какая-то часть меня все равно почувствовала себя преданной, ведь Джона бросает нашу зарождающуюся чартерную компанию, вынуждая меня заблокировать календарь бронирования до самого октября. Но я улыбнулась, поздравила его и убедила себя, что Джона занимается тем, что приносит ему радость, а это делает счастливой и меня.

А это значит, что я буду лишь поддерживать его.

Люди, которые смотрят на фотографию горячего парня в джакузи и читают мою полную любви игривую подпись, ничего из этого не знают. Они не знают, что в последнее время в моем животе поселилось необъяснимое чувство пустоты; я изо всех сил стараюсь быть понимающей и поддерживающей, однако это дается непросто, ведь мне нравится, когда Джона рядом, и я чертовски скучаю по нему, когда его рядом нет.

Они не узнают, что я опубликовала эту фотографию в основном для самого Джоны, потому что тем самым, точно знаю, я выведу его из себя, и это принесет мне ночь игривых угроз и пикантных прелюдий. Несколько часов Джона будет сосредоточен только на мне, вместо того чтобы увлеченно штудировать учебники и пособия по пожарной безопасности.

Так что, в действительности, я разместила эту фотографию ради себя.

– Прополкой? Она сказала «прополкой»? – спрашивает Диана, как я предполагаю, Аарона. – О боже. Это произошло. Моя лучшая подруга стала сельской жительницей.

– Заткнись, – хихикаю я. – Мне нужно чем-то себя занимать.

Дни здесь длинные. Официально здесь есть и восход, и закат, но по-настоящему тут никогда не темнеет. Джона встает и улетает задолго до того, как я только начинаю думать о том, чтобы выползти из постели, и тревожит мой сон лишь для того, чтобы поцеловать меня на прощание. Я погрузилась в легко предсказуемую рутину – проверяю электронную почту за кофе и завтраком, решаю, что купить на обед и ужин, а затем наношу огромный слой средства от насекомых, чтобы выйти из дома. Иногда к нам заглядывает Мюриэль, чтобы быстренько проверить сад – и меня, я это чувствую. И я обнаружила, что больше уже не возражаю против этих визитов. Я стала ждать их с нетерпением, даже зная, что Мюриэль будет высказывать свое мнение, необоснованное и непрошеное.

Еще я сдала свой дорожный тест – без новых инцидентов с лосями – и обрела ту степень свободы, которой у меня раньше не было. Я записалась в уасилльский спортзал и теперь езжу туда, чтобы убить несколько часов, занимаясь со штангой и кардио, а затем брожу по магазинам. И я побывала в автосалоне и провела тест-драйв джипа «Вранглер». Теперь я жду окошка в графике Джоны, чтобы он мог съездить со мной в автосалон и помочь приобрести то, что я хочу.

После обеда я развлекаю себя различными проектами. На прошлой неделе я закончила обставлять гостевую спальню, вид из которой выходит на обратную сторону дома, оснастив ее новым постельным бельем, светильниками и великолепными украшениями. Как только доставят одеяло и комод, которые я заказала для второй спальни, я закончу и ее.

Я уже наняла подрядчика, который отремонтирует нашу ванную на первом этаже и сделает душ. Он приступает к работе в следующем месяце. И я потратила целый день на изучение интерьера с книжными полками и еще два – на эксперименты с удивительно милыми и простенькими находками из комиссионки: антикварными подсвечниками, керамикой и винтажными рамками для фото, в которые я поставила фотографии, сделанные прошлым летом.

Я провела всю неделю, наводя порядок на кухне. Я самостоятельно повесила дополнительные полки, используя дрель Джоны. Теперь у каждой вещи есть свое место, будь то крючок или банка с этикеткой.

С таким количеством свободного времени дом наконец-то начал казаться домом – хорошо обустроенным и чистым. Я также открыла для себя, что мне, оказывается, нравится экспериментировать с новыми рецептами.

Но дни тянутся долго, мои обеды одиноки, и я считаю часы до того момента, когда услышу знакомый гул приближающегося самолета.

И считаю месяцы до того момента, когда пожарная служба Джоны и его работа на Джека Томаса закончатся и йети снова будет в моем распоряжении.

– Джона часто бывает на работе? – спрашивает Диана.

– Ага. К югу отсюда пожар, который бушует уже неделю.

Он начался от удара молнии, и из-за более сухого, чем обычно, сезона, пламя пожирает лес, словно хворост, облитый бензином. И тот факт, что сейчас стоит только середина июня, вызывает беспокойство, согласно новостям.

– Боже мой, ты серьезно? Он теперь еще и тушит пожары? – Я слышу в голосе Дианы восторг. – Ты в курсе, насколько мужественен и сексуален твой парень, Калла?

– Я все еще здесь! – раздается вопль Аарона откуда-то с заднего плана, что заставляет меня улыбнуться.

Я знаю, насколько суров и сексуален Джона. А еще знаю, как он может разочаровывать, когда дело касается его полетов. Но я не собираюсь обсуждать это с Дианой.

– Напомни, сколько тебе учиться на юридическом факультете? – спрашиваю я, меняя тему разговора.

Она издает стон.

– Я не могу поверить, что делаю это, Калла. Я даже не похожа на юриста! Скажи мне, я сумасшедшая?

– Ты сумасшедшая, – улыбаюсь я. – Но ты делаешь очень крутой шаг.

Люди часто считают Диану глупой и поверхностной из-за ее взбалмошности и одержимости идеально подведенными бровями, однако она одна из самых умных людей, которых я знаю. По результатам ее вступительного экзамена Ди попала в лучшую юридическую школу Торонто. Сейчас она первый помощник юриста, и ее босс, он же Говяжья Палочка, даже согласился оплатить ее обучение и учебники, что говорит многое о том, какой большой потенциал он видит в ней.

Я рада за нее, но в то же время мне грустно. У меня такое ощущение, будто теперь Диана живет новой жизнью, в которой мне больше нет места, особенно пока я здесь.

– А ты уже решила, получишь ли второе образование? Или просто собираешься барахтаться в своем новообретенном богатстве? – насмешничает Диана.

Я качаю головой.

– Ну, не знаю. Я просмотрела все варианты доступных курсов, но в Анкоридже нет ничего, что бы меня заинтересовало.

К тому же действительно ли мне нужно очное обучение?

Что, если через год или два мы решим переехать в другое место?

– Я рассматривала кое-какие онлайн-курсы. Графический дизайн и все такое. Может быть, я могла бы заниматься чем-нибудь на фрилансе.

Чем-нибудь. Мне нужно заниматься… хоть чем-нибудь.

– Ну… у тебя есть время, чтобы подумать, ведь так? Не похоже, чтобы вы, ребята, остро нуждались в деньгах.

– Да, наверное. – Хотя Джона настаивает на продолжении работы. – Сегодня вечером я посещаю комитет по планированию зимнего карнавала.

Тоби написал сообщение, что сегодня ровно в пять сорок пять вечера меня заберет Мюриэль, и мне нужно быть готовой. Я все время хочу спросить, не сводит ли Тоби с ума то, что его мать, у которой есть и свой телефон с возможностью отправки СМС, использует сына как посредника.

– Думаю, в этом есть смысл. Ты же теперь праздная леди, поэтому благотворительные мероприятия и планирования вечеринок должны стать частью твоего ежедневного досуга.

Я смеюсь, поднимаясь на ноги, и бросаю горсть сорняков через забор Зику, который тут же бросается их уничтожать.

– Мюриэль просто не оставила мне выбора.

– А что делают на зимнем карнавале на Аляске?

– Всякие карнавальные штуки на морозе. Устраивают парад и, возможно, гонки.

Очевидно, за флигелем. Я попыталась найти информацию в Интернете, чтобы не показаться совсем уж невежественной, идя на сегодняшнюю встречу, но на сайте мероприятия не оказалось ничего, кроме спонсорской поддержки и предложений поставщиков, а также нескольких невнятных фотографий с прошлых мероприятий, на которых люди толпятся на замерзшем озере.

– Может быть, мне поручат маркетинговую часть?

– О, эй, пока я не забыла, твой подарок ожидает своей доставки в очереди, так что он может прийти только после твоего дня рождения.

Мой день рождения. Точно. Через две недели мне исполнится двадцать семь лет. В этот раз я думаю о празднике не так много. С одной стороны, это мой первый день рождения с Джоной, что очень волнительно. Но это также будет и мой первый раз, когда мама и Саймон не нависнут над моей кроватью с куском торта, поздравляя меня с утра, и с тех пор, как я встретила Диану, мы в первый раз не будем веселиться с ней до поздней ночи.

– Тогда тебе стоит прилететь сюда и привезти его самой, – передразниваю я, хотя на самом деле надеюсь, что Ди так и сделает.

– Калла…

– Разве ты не можешь выделить для меня пару дней? Приезжай на длинные выходные? Пожалуйста. Я оплачу тебе билет. – У меня не было намерения умолять Диану или заставлять ее чувствовать себя виноватой, но отчаянные слова вырываются у меня прежде, чем я успеваю их остановить.

Она издает придушенный звук.

– Мне жаль. Я приеду в следующем году, обещаю. Слушай, мне нужно идти. Скоро начнутся занятия по велоспорту, и мне предстоит морально подготовиться к встрече с Сергеем.

Я смотрю на часы и убеждаюсь в том, что занятия у Дианы начнутся только через три часа. Я знаю это, потому что раньше мы ходили на них вместе. Впрочем, неудивительно, что Ди ищет способ увильнуть от нашего разговора в тот момент, когда начинает чувствовать себя виноватой. Она не очень хорошо умеет справляться с этим чувством. Я изо всех сил стараюсь, чтобы в моем голосе не прозвучало разочарования.

– Передавай ему привет от меня.

Раньше я ненавидела Сергея и его суровые занятия велоспортом. Вот у женщины, которая ведет занятия в тренажерном зале в Уасилле, приятный голос, и она крутит на заднем фоне веселую музыку.

– Еще поболтаем. Продолжай щеголять своим красавцем.

Я смеюсь, несмотря на свое упавшее настроение.

– У тебя совсем нет стыда.

– Нет, чего у меня нет, так это великолепного голого викинга и горного пейзажа, которые я могла бы эксплуатировать.

– А кто я по-твоему, черт возьми? – кричит Аарон.

– Ты не норвежец! – бросает Ди в ответ, хотя и тем дразнящим тоном, который характерен для их словесных перепалок. – Ладно, я побежала. Люблю тебя!

– Я тоже тебя люблю. Пока, Аар…

Звонок прерывается прежде, чем я успеваю договорить.

Я убираю телефон в карман и возвращаюсь к прополке, пытаясь заглушить разочарование. Я знала, что не могу ожидать, что моя семья и друзья станут летать на Аляску каждый год – сколько бы раз они ни повторяли, что хотят приехать. Но что будет, когда мои родители постареют, а Диана погрузится в свои адвокатские дела? Сколько лет будет проходить между нашими встречами?

Я перебрасываю траву через забор, и Зик жалобно блеет в ответ.

– Может, мне стоит сказать Джоне, что я хочу слетать домой на свой день рождения? – рассуждаю я вслух.

Я знаю, что ответит Джона: он не может уехать отсюда на неделю в середине лета, особенно после того, как подписал контракт. Я могу полететь одна.

Но на самом деле, как бы я ни осуждала Диану за ее нежелание оставлять Аарона, идея провести мой день рождения без Джоны мне тоже не очень нравится.

Зик снова блеет. Я достаточно часто его слышала, чтобы понять, что этот звук звучит расстроенно.

Я поднимаю глаза и вижу, как козел бежит к своему загону вдоль забора, прочь от меня. А потом он внезапно замирает и падает в траву, поджав под себя ноги.

– Зик?

Я подхожу к воротам загона и хмуро наблюдаю, как козел корчится, пытаясь подняться. К тому времени, когда я выхожу из огорода и добираюсь до Зика, он снова встает. Меня накрывает неожиданная волна облегчения. Я уже привыкла к тому, что этот тупой козел составляет мне компанию, каждое утро бродя за квадроциклом, обгладывая траву и пожирая сорняки, которые я ему бросаю.

Если Бандит большую часть времени торчит где-нибудь в лесу, то Зик и правда стал моим верным спутником и собеседником, пока я болтаю.

Он снова громко блеет – тем же самым страдальческим голосом – и бросается вперед, только для того, чтобы упасть во второй раз, только теперь перекатившись на спину и задрав ноги.

Внезапно меня осеняет.

– О боже мой!

Я ведь видела на Ютубе видео, где козы падают в обморок, – на этих подборках они заваливаются на спину, временно парализованные, когда их сильно пугают. Брат Дианы одно время был просто одержим ими.

Но Зик делает это впервые рядом со мной.

– И что же тебя так напугало, что?.. – Мой вопрос замирает в горле, сменяясь воплем, когда я замечаю волка, стоящего не более чем в пяти метрах от нас и не сводящего с нас взгляда.

Хотя нет, это не совсем волк. Это Оскар, пес Роя.

Проходит секунд десять, прежде чем мой пульс начинает хоть немного приходить в норму, но затем я снова задумываюсь, стоит ли мне беспокоиться, ведь в этот самый момент, с его хитрыми суженными глазами и склоненной вперед мордой, Оскар выглядит совсем не домашним песиком, а скорее диким животным.

Но Оскар едва бросает взгляд на Зика, когда козел снова встает на копыта; его пристальный взгляд устремлен на меня. И теперь я точно знаю, что это был он, все это время прятавшийся за деревьями и пугавший меня до полусмерти.

Неужели он запомнил меня с того дня? Почему он продолжает сюда возвращаться?

В книге, которую подарил мне Джона, есть целый раздел о том, что делать при встрече с дикими животными. На некоторых нужно кричать, с другими нужно разговаривать спокойно; одним бесполезно пытаться дать отпор, в то время как при встрече с другими нужно вооружиться палками или камнями. Но никогда нельзя убегать или поворачиваться к ним спиной. Последние два пункта работают для всех.

Как справиться с угрюмой соседской волкособакой, которая постоянно преследует тебя на твоем участке, я советов не припомню.

Оскар не двигается, и когда я решаюсь сделать шаг вперед, он делает быстрый ковыляющий шажок назад, сильно припадая на поврежденную заднюю лапу.

Зик продолжает блеять и судорожно бегать возле меня, явно осознавая потенциальную опасность, которую представляет Оскар. Если бы волкопес не заставлял меня так нервничать, я бы даже посмеялась и записала обмороки Зика на телефон, чтобы потом показать Джоне. Но сейчас мне нужно вернуть козла в его загон, где он будет защищен электрической проволокой, однако я слишком боюсь поворачиваться спиной к Оскару.

Это пес. Всего лишь пес, напоминаю я себе. И я спасла его жизнь.

– Иди домой! – громко говорю я, пытаясь выглядеть грозно.

Собака лишь моргает в ответ.

– Иди домой! – уже кричу я. Я уверена, что мой голос звучит не так угрожающе, как у Роя.

Однако после пятнадцати секунд переглядываний Оскар разворачивается и медленно хромает прочь, исчезая среди деревьев.

Вздохнув с облегчением, я собираю свою сумку с садовыми принадлежностями и веду нашего впечатлительного козла обратно в загон, часто оглядываясь через плечо.

Глава 27

– В некоторых городах мероприятия проводятся на главной улице. Это – центр Трапперс Кроссинг, – объясняет мне Мюриэль, направляясь с синей папкой, набитой бумагами, под мышкой к двойным дверям серо-голубого общественного центра. – Мы планируем почти все мероприятия здесь. Карнавал будет в декабре, он длится два выходных и включает в себя наш ежегодный праздничный базар и рождественский ужин. Когда три года назад во время пожаров местные жители были вынуждены эвакуироваться из своих домов, мы разбивали палатки здесь. Люди даже арендуют это место для проведения свадеб. – Она тычет в меня пальцем. – Знаешь… вам с Джоной стоит подумать об этом, когда придет время. Здесь позади есть озеро, будет мило. И если мы сможем заработать достаточно денег на карнавале в этом году, то к следующему обновим туалетные кабинки.

– Это… то, над чем стоит подумать.

Я зажмуриваюсь и ужасаюсь мысли, что мне придется проводить свадебное торжество в общественном центре Трапперс Кроссинг. Однако я не могу игнорировать нервное возбуждение, поднявшееся в моем желудке при упоминании о свадьбе. Это напоминает мне о том, что где-то в нашем доме до сих пор спрятано кольцо, предназначенное мне. Но когда я его увижу… неизвестно.

– А вот и наш новый крытый каток. – Мюриэль кивает в сторону похожего на павильон сооружения на другой стороне огромной пыльной гравийной парковки. – Он стоил нам почти полмиллиона долларов и пять лет унижений перед боро[6] Мат-Су, прежде чем мы добились его строительства. Наконец-то бедным детям не придется тратить половину хоккейных тренировок на расчистку льда. В любом случае здесь мы устраиваем наш рынок каждую пятницу после обеда, с конца июня до середины сентября, и, скажу я тебе, это просто благословение в дождливые дни.

Внутри центра оказывается длинный простой коридор с несколькими пустыми складными столами, ожидающими своего часа. Справа находится городская библиотека – коричнево-бежевая комната с тусклым освещением и всего несколькими проходами с книжными полками. Там, за столом, уставившись в экран компьютера, сидит одинокая женщина. Слева расположены двойные двери, которые, как я предполагаю, ведут в общественный зал. Он напоминает мне начальную школу – серым полом, белыми потолочными плитками, тусклым флуоресцентным освещением и стенами, увешанными фотографиями команд и выкрашенными в нелестный лимонно-желтый цвет, который хоть и должен внушать жизнерадостность, редко справляется со своей задачей. Здесь даже пахнет школой – затхлыми книгами, клеем для поделок и промышленным средством для мытья полов.

Свет над головой мерцает.

– Деньги, которые мы зарабатываем на карнавале каждый год, идут на содержание этого здания, так что мы отчаянно нуждаемся в ремонте. – Мюриэль озабоченно хмурится. – Это уже пятидесятый карнавал, и, честно говоря, посещаемость в последнее время не очень высокая. Мы должны найти способ привлечь больше людей.

– Так… а кто занимается маркетингом? – невинно спрашиваю я.

Я не хочу никому наступать на пятки.

– Эмили. Помнишь ее? Она тогда была на пробежке.

Супертихую женщину с нулевым характером? Смутно.

– Она разрабатывает что-то особенное для афиши этого года.

– Афиши?

Скажите мне, что это не вся их маркетинговая кампания.

– Да! Мы расклеиваем их по всему боро Мат-Су. Это привлекает людей.

Ага, точно.

– А что, если я ей помогу? Думаю, вам не помешает новый веб-сайт, рекламная кампания в социальных сетях и… – Мои слова затихают, поскольку Мюриэль отмахивается от меня с сомнением на лице.

– Эмили обо всем позаботится. Кроме того, ты когда-нибудь бывала на зимнем карнавале на Аляске раньше?

– Нет. Но в Торонто есть рождественский рынок…

– Как ты собираешься убедить людей приехать, если сама даже ни разу на нем не была? – Она качает головой, но затем ободряюще мне улыбается. – Может быть, социальные сети и работали там, откуда ты родом, но здесь они не помогут. Тебе не стоит волноваться. Мы найдем тебе занятие.

Я изо всех сил стараюсь спрятать кислое выражение лица и следую за Мюриэль через еще одну дверь в вестибюль – унылую стерильную прямоугольную комнату без окон. В помещении группа из девяти женщин разного возраста и одного седовласого мужчины болтают между собой и выстраивают длинные столы буквой П.

Одну из них – Кэндис из комиссионки – я узнаю.

– Не тащите по полу, дамы! – произносит Мюриэль певучим голосом, как бы маскируя то, что она отдает им приказ. – Помните, как Салли в прошлом году поцарапала пол ножкой стола? Городской совет был не в восторге от этого.

– Председатель городского совета – ты, – с усмешкой парирует Кэндис. На ней тот же бледно-голубой кардиган с цветочной вышивкой и кроксы, в которых она всегда бывает в своем магазине.

– Именно! И я была недовольна тем, что на ремонт придется выделять деньги. – Мюриэль шлепает папкой по столу – в самом его центре, отмечаю я. – Возьми себе стул, Калла, и садись рядом со мной.

Когда я прохожу к ряду стульев у стены, несколько женщин – в том числе и Эмили – вежливо улыбаются мне.

– На днях я отыскала церковную скамейку и подумала о тебе, – заговаривает со мной Кэндис, идущая следом.

Я сразу чувствую, как мои щеки начинают краснеть.

– О, правда?

Потому что я ужасная лгунья, которой нужно чаще молиться? Я бывала в ее комиссионном магазине еще несколько раз, и во время одного из моих визитов Кэндис спросила, как моя мама отнеслась к тому кофейному столику. Я не захотела признаваться в своей лжи и сказала, что не знаю, как дорого обойдется мне доставка, а потому оставила столик себе.

Она смеется.

– Я немного любопытная. Я поинтересовалась у Тоби, что ты делаешь со всеми этими старыми вещами, которые постоянно покупаешь у меня. И он сказал, что ты украшаешь ими дом. Ну, что переделываешь их и используешь не по назначению. Он сказал, у тебя это здорово получается. – Она пожимает плечами. – В любом случае это добротная вещь. Изношена до чертиков и нуждается в чистке, но я подумала, что, возможно, ты найдешь ей применение.

И да, я уже видела церковные скамьи, переделанные под диванчики, и должна согласиться – потенциал здесь определенно есть.

– Спасибо, что вспомнили про меня, – искренне говорю я. – Может быть, я могу зайти завтра и взглянуть на нее?

Кэндис одаривает меня зубастой ухмылкой, и что-то подсказывает мне, что ей нравится находить сокровища для людей.

– Так, ладно, внимание все! – Мюриэль отодвигает свой стул, чтобы освободить место для меня, а затем хлопает в ладоши. – Давайте начинать. Сегодня нам предстоит многое обсудить.

Я обвожу взглядом стол, чтобы отметить самые разные выражения лиц, когда присутствующие занимают свои места, – от предвкушающих улыбок до мрачного взгляда пожилого джентльмена. Это может быть его привычным выражением лица, но может оказаться и реакцией на предстоящее обсуждение.

Или этот взгляд вызван резким и властным поведением Мюриэль. Тоби говорил, что его мать чувствует себя хозяйкой всего Трапперс Кроссинга и что она причастна ко всему, что касается местного городского управления. Она – выборное должностное лицо в совете и переизбиралась уже неоднократно, так что люди обязаны уважать ее увлеченность и напористость.

Но мне любопытно, что же на самом деле думают о ней остальные жители.

Мюриэль откашливается.

– Сначала о главном. Народ, это Калла. Она новичок в нашей общине.

На меня устремляются одиннадцать взглядов, и мои щеки вспыхивают от такого внимания. Я узнаю некоторых женщин, которые были в «Пивном домике» на вечере чили.

– Давайте я быстренько представлю всех присутствующих. Калла, это Джон. Он распоряжается бюджетом. Глория ведет график работы волонтеров, с Кэндис ты уже знакома…

Она обходит стол, представляя мне каждого человека.

– Теперь, когда с этим мы разобрались, давайте начнем с того, что было сделано в прошлом месяце. Джон, ты собирался предоставить обновленную информацию о спонсорском бюджете и подбить некоторые цифры, чтобы мы могли определиться, как сделать шоу фейерверков более масштабным…

Мюриэль уверенно руководит собранием, листая протоколы за прошлый месяц, каждый участник предоставляет свою информацию, а маленькая невзрачная женщина по имени Айви все это время делает заметки. Это напоминает мне мои корпоративные будни, когда я сидела за столом в конференц-зале за обсуждением проектов и планов.

Следующие шестьдесят минут я молча слушаю их дебаты, изо всех сил стараясь подавить кипящее во мне раздражение на Мюриэль за то, что она так быстро отвергла мое предложение помочь с маркетингом. Конечно, этот карнавал звучит так же глупо, как я и предполагала, – от завтрака с блинами до конкурса караоке, но пока единственным, о чем зашла речь в плане маркетинга, оказался тот волнующий и нарисованный от руки плакат Эмили и объявление на четверть страницы в местной газете, которое будет опубликовано за месяц до мероприятия.

Я пытаюсь придумать план, как снова затронуть эту тему с Мюриэль позже, когда чувствую толчок, за которым через мгновение следует еще один, перерастающий в тряску стула. Голос Мюриэль обрывается на полуслове, и все разом приходят в движение, ныряя под столы.

– Давай же! – зовет меня Мюриэль, опуская свое крепкое тело на пол.

Я, ошеломленная, следую ее примеру, и вскоре мы все уже сидим под столами, а Джон настороженно смотрит на потолочные плитки над нами.

Примерно через пятнадцать секунд тряска стихает, и раздается хор нервных смешков, после чего люди медленно выползают наружу.

– Это было довольно мощно, – произносит кто-то.

– Думаю, нам лучше выйти на улицу и посмотреть, какой ущерб был нанесен. – Мюриэль вытирает руки о джинсы, словно счищая с них грязь. – Что скажешь? Пять целых и шесть десятых?

– Четыре целых и три десятых. – Джон кивает на часы на стене. – Они едва покачнулись. – Спорим на первый улов в сезоне?

Его щеки приподнимаются от первой улыбки, которую я вижу на его лице, и он протягивает свою руку, чтобы пожать ладонь Мюриэль.

– Буду надеяться, что ты поймаешь еще одну тринадцатикилограммовую рыбину.

Они делают ставки на мощность землетрясения, которое только что содрогнуло землю под нами, понимаю я, словно мы на ипподроме в обычный воскресный день.

Я смотрю на них во все глаза и пытаюсь понять их бесцеремонное отношение к происходящему. И могу придумать только одно объяснение.

– А здесь часто бывают землетрясения? – уточняю я.

В ответ мне следуют смешки и сочувственные взгляды.

* * *

Я вздрагиваю, когда матрас проседает под весом Джоны. Мгновением позже его горячее обнаженное тело прижимается к моей спине. Его губы касаются моей шеи, а рука пробирается в трусики.

– Огненное кольцо, – бормочу я, давая глазам привыкнуть к слабому свету прикроватной лампы, которую включил Джона.

– Что? – В его тоне звучит веселье, в то время как один умелый палец проникает внутрь меня и ласкает мою сердцевину.

Я переворачиваюсь к Джоне лицом и смотрю на часы на его тумбочке. Сейчас почти час ночи.

– Почему ты не сказал мне, что мы живем в огненном кольце?

Так называется подковообразная линия вулканов в Тихом океане.

– И что на Аляску приходится одиннадцать процентов всех землетрясений в мире. И что каждый год в среднем здесь происходит примерно десять тысяч зарегистрированных землетрясений. И что мы буквально живем на линии разлома.

Я часами смотрела новости, а после – читала статьи об истории Аляски, связанные с этим природным явлением.

Джона вздыхает, убирает руку и переворачивается на спину; огонь, который он пытался зажечь, угасает.

– Как мне заблокировать тебе доступ к Википедии?

– Это не смешно! Я пряталась под столом в общественном центре сегодня, Джона!

Но, по крайней мере, я не была дома одна в этот момент. Не представляю, как бы я справилась с этим в одиночестве.

– Пять целых и девять десятых у Денали, насколько я слышал?

– Ага. Джон теперь должен Мюриэль рыбу.

Ее предположение оказалось точнее.

Джона хмурит брови.

– Кто такой Джон?

– Один парень из комитета по планированию, – пренебрежительно говорю я. – Но ты должен был предупредить меня! С чего бы мне ожидать землетрясений на Аляске?

– Большинство из них безвредны.

– Ага! До того дня, когда земля разверзнется и поглотит нас целиком.

Джона щиплет себя за переносицу. Он изо всех сил старается сохранить самообладание.

– Честно говоря, мне даже в голову не пришло предупреждать тебя. Вот насколько это обычная вещь тут. К этому просто привыкаешь. До сих пор ты их даже не замечала.

– Супер. Еще одна вещь, к которой мне нужно привыкнуть.

Если долгой темной зимы, неустойчивой непогоды, грозных комаров, опасных диких животных и полной изоляции недостаточно, то теперь я должна беспокоиться о землетрясениях и, возможно, цунами.

– Почему ты так припозднился, кстати?

И зачем он включил свет?

– Я помогал нескольким пожарникам-парашютистам вернуться в их лагерь. Они пробыли в лесу почти четыре дня.

Понятно. Это те сумасшедшие люди, которые выпрыгивают из самолетов, чтобы тушить пожары в отдаленных местах. По крайней мере, Джона не сказал, что хочет попробовать и это тоже. Пока что.

– В ближайшие два дня ожидается дождь.

– Это значит, что ты будешь дома? – Мой голос, еще недавно сонный, наполняется надеждой.

– Зависит от обстоятельств. Мне же не придется весь день слушать о землетрясениях и нападениях медведей? – Джона снова переворачивается на бок. – Джим О’Киф попросил меня слетать за ним и его сыновьями утром, если будет достаточно ясно.

Он проводит кончиком своего мятно-освежающего языка по моей нижней губе, прежде чем поцеловать меня. Мое дыхание сейчас вряд ли имеет такой же приятный вкус, но его это, похоже, не волнует.

– Я соскучился.

Моя грудь наполняется теплом от его признания, подтверждения того, что Джона все еще помнит обо мне, хотя и выбрал небо.

– Было что-нибудь интересное сегодня, кроме землетрясения? – спрашивает он, пока его рука проскальзывает в мои трусики, чтобы сжать мою задницу.

– Сегодня была Мюриэль, – ворчу я, хотя мое тело уже начинает отвечать на его прикосновения.

Он смеется. Джону всегда забавляют мои рассказы об этой женщине. Он испытывает к ней какую-то непомерную терпимость, которой я не понимаю.

– Что она выкинула на этот раз?

– В основном сказала мне, что маркетинг бессмыслен и что я ничего в нем не понимаю.

Я пересказываю Джоне наш разговор.

– Скажи ей, что она не права. Ей бы очень повезло, если бы ты помогла этой Эмили.

– Она так много болтала о том, что посещаемость карнавала упала и как важно, чтобы это мероприятие прошло успешно, потому что им нужны деньги для общественного центра, а сама настолько упряма, что не хочет даже попробовать. Не то чтобы ей вообще нужно было мне платить.

– А ты сказала все это ей?

– Я как раз собиралась, но потом произошло землетрясение, которое отвлекло меня, а после… я не знаю, я начала думать, что, может быть, она права. – Я пожимаю плечами. – Я ничего не знаю ни о людях вокруг, ни о том, как продвигать зимний карнавал на Аляске! Что, если я все только испорчу? Или не сделаю вообще ничего полезного?

– Ты не облажаешься. Подумай вот о чем, Калла. Ты ни черта не смыслишь в самолетах, но ты создала сайт для «Дикой Аляски» всего за четыре дня.

– Это просто сайт. И это ничего не значило. Мой отец продал компанию сразу после его создания.

– Эй! Значило. Это был первый раз, когда я понял, что в твоей красивой головке скрывается недюжинный ум. Ты меня тогда сильно впечатлила. – Он делает паузу, как бы давая мне осмыслить сказанное. – А потом, по сути, ты в одиночестве создала целую чартерную компанию для нас за несколько месяцев.

– Мне помогала Агнес.

– Она помогла, но немного и лишь потому, что ты чертовски умна и можешь придумать все, что угодно, если приложишь к этому усилия. Так что если ты хочешь этим заниматься, то скажи Мюриэль, что займешься! И всё.

Я задумчиво закусываю нижнюю губу. Уверенность Джоны в моих способностях подбадривает меня.

– Я действительно много знаю об интернет-маркетинге.

– Полагаю, гораздо больше, чем Эмили, Мюриэль или кто-либо еще в этом комитете.

– Она использует Твиттер для продвижения! – После собрания, пока Мюриэль была занята, я загнала Эмили в угол возле библиотеки и расспросила подробнее. – Я уже выявила кучу ошибок.

– Да? Например?

– Ну… – Я замолкаю, когда Джона стягивает мои трусики с бедер и переворачивает меня на спину. В моем центре начинает нарастать жар. – Например, у них нет никакого онлайн-представительства, кроме их сайта, который, по сути, пустышка, и их расписание весьма путаное. И им нужны ларьки с едой. Клянусь, люди придут на любое мероприятие, если поставить стритфуд.

– Видишь? Ты говоришь так, будто хорошо разбираешься в деле.

– Осталось только убедить в этом Мюриэль.

– Ты найдешь способ. – Джона задирает мою ночнушку, оголяя живот и грудь, и я поднимаю руки, чтобы помочь ему полностью снять ее. По моему телу сразу бегут мурашки. – Какой-нибудь умный способ…

Материал затягивается вокруг моих запястий, и прежде чем я понимаю, что происходит, мои руки оказываются привязанными к изголовью кровати моей же ночной рубашкой.

– Джона! – Я тщетно пытаюсь освободиться. – Что ты делаешь?

Внезапно меня осеняет.

Перед глазами мелькает картина произошедшего в джакузи.

Вот черт! Со всем, что произошло сегодня, я совсем забыла об этом. Но выражение лица Джоны говорит о том, что он знает: теперь-то я наконец вспомнила этот эпизод. Вот почему он включил свет. Хочет посмотреть, как я буду извиваться.

Прежде чем я успеваю поджать губы, из моего горла вырывается истерический смех. Я борюсь с желанием начать вырываться из своих оков.

– Сегодня я разговаривала с Дианой.

– Да? – Джона сбрасывает с меня одеяло и опускается на колени; я вижу его мощные бедра, покрытые мягкими пепельно-русыми волосками, и его уже стоящий член. Джону нисколько не беспокоит его нагота. – Что она сказала?

Мне удается отвести взгляд, чтобы встретиться глазами с Джоной, и он ухмыляется – он поймал меня на том, что я разглядываю его.

– Я упрашивала ее приехать на мой день рождения, но она сказала, что не сможет.

Признание этого факта привносит нотку меланхолии в мой голос, даже несмотря на мое нынешнее положение.

Джона изучает меня несколько секунд, после чего злой огонек в его глазах немного смягчается.

– Я вывезу тебя из дома на эти выходные.

– Правда? – Мое сердце замирает, и на мгновение я отвлекаюсь от предстоящей казни. – Куда?

– Это сюрприз.

– Но что, если тебя вызовут на работу?

В последнее время в новостях штата только и разговоров что о засухе.

– Ты для меня важнее, чем работа, Калла, – произносит Джона ровным тоном.

И мое тело расслабляется, кажется мне более легким. До этого момента я и не подозревала, как сильно мне нужно было услышать эти слова от Джоны.

Он проводит указательным пальцем по центру моих трусиков и стягивает их до конца.

– Есть что-нибудь еще, о чем ты хочешь мне рассказать? – спрашивает он слишком спокойным голосом.

Его твердый взгляд пробегает по моему телу.

Я изо всех сил стараюсь не напрягаться.

– Хм… На ум ничего не приходит… Ах! – Схватив меня за бедра, Джона без особых усилий переворачивает меня на живот.

Я прикусываю губу, чтобы заглушить улыбку – в любом случае, ее он не увидит, – и жду с нервным предвкушением. Что же он задумал на этот раз?

– Ко мне приходил Оскар.

– Чтобы поблагодарить тебя?

Я вздрагиваю, когда Джона легко ведет кончиком пальца по моему позвоночнику, от основания шеи и вниз… вниз… вниз.

– Не знаю, но Зик грохнулся в обморок.

Палец на мгновение замирает.

– Обморок?

– Да. У нас есть обморочный козел. Вообще-то это выглядело забавно, когда я поняла, что Оскар не собирается его убивать.

Джона вздыхает.

– Интересно… Я бы с удовольствием посмотрел видео, как Зик падает в обморок. Знаешь, сегодня во время перерыва я проверял аккаунт своей девушки в Инстаграм. – Кончик его пальца минует мой копчик. Я стискиваю зубы от желания отреагировать, но именно этого Джона и хочет. – Но вместо того, чтобы увидеть видео с козлом…

Матрас провисает, и Джона нависает надо мной, его бедра упираются в мои, а руки опускаются по обе стороны подушки. А потом его рот касается моего плеча, покусывая кожу.

– Я обнаружил, что она выложила еще одну мою обнаженную фотографию.

– Ты там не голый! – Хотя технически так оно и есть. – Там ничего не видно!

– И ты отметила на ней аккаунт нашей компании.

Я больше не могу сдерживать смех и поворачиваю голову, чтобы встретиться с Джоной взглядом.

– Это отличный маркетинговый ход.

– В самом деле? Потому что у меня полный ящик личных сообщений от женщин и мужчин, которые не заинтересованы в полете со мной.

– Но они определенно хотели бы прокатиться.

Я видела кое-какие из этих сообщений. Они в равной степени ужасны и смешны.

Губы Джоны дергаются. Он изо всех сил старается не улыбнуться.

– Знаешь, для человека, который в прошлом месяце был в трех секундах от того, чтобы вылить чили на женщину за то, что она дотронулась до моего бедра, я удивлен, что ты находишь это таким забавным.

– Я тебе доверяю.

А еще я блокирую каждый из этих аккаунтов.

– Приятно знать.

От плутовского взгляда, который мелькает на его лице, у меня сводит живот. Джона сдвигается, и я чувствую горячее дыхание, целующее мой позвоночник, а затем легкое движение его языка.

Я нервно сглатываю.

– Что ты собираешься делать?

В нашей спальне раздается проникновенная усмешка Джоны, а затем громадное тело движется вниз, и он хватает мои бедра.

– Джона!

Глава 28

– Чья это собака? – кричу я из нашей опустевшей спальни.

Этот непрекращающийся лай разбудил меня десять минут назад, и сперва он был для меня просто раздражающим звуком, который я не сразу распознала в тумане сна. Однако лай не стихает, перемежаясь с воем, что заставляет меня в отчаянии сбросить одеяло с ног.

– Джона? – зову я за мгновение до того, как вспоминаю его губы, прикоснувшиеся к моим час назад, а затем шепот о том, что Сэм вызвал его на работу.

Вместе с этим воспоминанием приходит и ощущение пустоты. Я тянусь к подушке рядом со своей и глажу пальцами мягкий белый хлопок. На ней еще осталась вмятина в том месте, где покоилась голова Джоны, однако на ощупь ткань прохладная. Когда я в последний раз просыпалась и обнаруживала Джону в кровати рядом со мной? Я уже не припомню. В эти дни, когда я встаю, он либо уже в воздухе, либо готовится улететь.

Я снова тоскую по долгим зимним дням, когда мы часами лежали на смятых простынях, планируя наше будущее, и никуда не торопились.

С улицы опять раздается протяжный вой.

Я с досадой накидываю одежду и спускаюсь вниз. Оскар стоит у нашей торцевой двери. И виляет хвостом, будто мы старые друзья.

– Что ты там делаешь?

Он издает лай – более громогласный, чем все, что я слышала до этого. Затем он делает несколько хромых шагов, останавливается, оборачивается на меня и снова лает, словно приглашая меня пойти с ним за дом, туда, где расположены наши загон и сад.

Меня охватывает странное предчувствие, что с Зиком что-то произошло. Неужели Джона забыл обмотать засов проволокой? Зик выбрался на улицу? Я сейчас обнаружу окровавленную козью тушу у себя во дворе?

Я выглядываю на дорогу, тщетно надеясь, что, возможно, Джона еще здесь, но Вероники на месте не оказывается.

Оскар лает.

– Ладно, ладно. Подожди! – отвечаю я, хотя собака все равно меня не поймет.

Окно нашей прачечной выходит на загон Зика. Я бегу выглянуть из него и с облегчением прислоняюсь к стене, когда вижу нашего козла, вышагивающего по сену, которое Джона оставил ему утром, слишком взволнованного Оскаром, чтобы есть. Из окна курятника высовывается любопытная треугольная мордочка Бандита.

Если Оскар взбудоражен не нашими животными, в чем тогда дело? Может быть, второй пес попал в беду? Может, на нашем участке есть еще медвежьи капканы, которые только и ждут, чтобы в них попала ничего не подозревающая лапа? Если так, то почему Оскар не позвал Роя?

Разве что он думает, будто Рой пристрелит его на месте.

Я качаю головой. Это пес. Ничего он не думает.

А что, если это из-за самого Роя?

Вдруг у него опять сердечный приступ? Может, он лежит сейчас где-нибудь мертвый или уже близок к этому?

– Черт!

Сволочь он или нет, но игнорировать Оскара и продолжать свой день, постоянно возвращаясь к этой мысли, я не могу. Интуиция подсказывает мне, что Оскар ведет себя так неспроста.

И он пришел именно ко мне.

Я пытаюсь позвонить Джоне, чтобы спросить, что он думает по этому поводу, но ни его мобильный, ни спутниковый телефон не отвечают. Телефон Тоби тоже молчит. Я даже пытаюсь набрать Мюриэль, отчаянно нуждаясь в совете. Но ее телефон редко бывает при ней, и сейчас она тоже не берет трубку.

Неистовый лай Оскара не утихает.

Я колеблюсь еще одну долгую минуту, а потом, поборов беспокойство, натягиваю резиновые сапоги и куртку, беру аэрозоль от насекомых и выхожу за дверь к квадроциклу, где меня ждет Оскар.

Он бежит вперед, неуклюже передвигаясь на трех лапах.

Я завожу двигатель и отправляюсь следом, мимо Зика, который, в отличие от обычного дня, не скачет к воротам, а лишь провожает Оскара взглядом своих жутких горизонтальных зрачков. Оскар не обращает на него внимания, проскальзывает мимо сада и сворачивает налево, через узкую просеку и в заросли кустарника.

На мгновение я теряюсь.

Этой секунды достаточно, чтобы я усомнилась в разумности своих действий. Я могла бы добраться до дома Роя по дороге, а не продираться сквозь деревья. Вероятно, это будет безопаснее, учитывая, что я одна.

Но что, если Рой не дома? Что, если он вышел в лес и упал там? Оскар останавливается и смотрит на меня, снова лает.

Но я ведь не совсем одна тут, правда? Оскар – это огромная собака… волк… или кем он там является.

Быстро написав Тоби сообщение в качестве меры предосторожности – поскольку он ближе всех находится ко мне и, скорее всего, быстрее всех ответит, – я следую за Оскаром в лес.

Мой пульс бешено колотится от адреналина.

* * *

Теперь я понимаю, как Оскар перемещался между нашими домами.

Если продираться через заросли, а не пользоваться длинными подъездными путями и дорогой, то расстояние между нами и Роем куда меньше. Мне пришлось внимательно объезжать старые пни и поваленные деревья на своем квадроцикле, однако Оскар, ведя меня, время от времени останавливался, чтобы убедиться, что я все еще еду за ним.

Я торможу перед кучей бревен и затаиваю дыхание, ожидая – надеясь, – что сейчас из дома или сарая появится этот сварливый старик. Грузовик Роя на месте, покрытый грязью и припаркованный у горки дров. Перед дверью сарая вышагивает черный пес, и он не набрасывается на меня с бешеным лаем, как это было в два предыдущих раза, когда я сюда приезжала.

И пока секунды текут без каких-либо признаков Роя, во мне поднимается тоскливое предчувствие. Когда Оскар хромает к сараю, мое беспокойство только усиливается.

Я глушу двигатель и спрыгиваю на землю, доставая телефон из кармана. К счастью, Тоби ответил:

«Где ты?»

«Только что добралась к Рою и думаю, что случилось что-то плохое», – отвечаю я.

«Я в пути», – тут же приходит мне сообщение.

Сделав глубокий вдох, я с колотящимся сердцем следую за Оскаром через открытую дверь в тихий сарай.

На грязном полу навалена гора пиломатериалов всех форм и размеров. А под ней, распростершись на спине, с закрытыми глазами и кровавой раной на лбу, лежит Рой.

– О боже мой.

Это не сердечный приступ, но может оказаться не менее смертельным.

Трясущимися руками я набираю 911. Оскар тем временем, прихрамывая, подходит к Рою, тычется ему в лицо своим мокрым носом и скулит. И это самое что ни на есть собачье поведение, которое я когда-либо наблюдала.

– Не нужно никаких чертовых больниц, – хрипит Рой.

Я вздрагиваю, но затем вздыхаю от облегчения, что он жив. Я прошу диспетчера прислать скорую помощь, визуально оценивая ситуацию. Над нами, где, как я предполагаю, Рой и хранил всю эту древесину, я вижу сломанные скобы, торчащие зазубренными концами наружу. Должно быть, все это рухнуло на него с высоты.

Рою повезло, что он вообще остался жив.

Он бросает хмурый взгляд на Оскара, который теперь вылизывает ему лицо.

– Прочь. Это тоже не надо.

Когда я завершаю разговор, я сосредоточиваюсь на том, чтобы откопать Роя.

– Давай посмотрим, смогу ли я отодвинуть эти штуки.

Я начинаю поднимать и убирать доски, для чего порой мне требуется вся моя сила. Но потом я достигаю здоровой балки, которая лежит поперек груди Роя и которая, кажется, и пригвождает его к полу. С обеих сторон ее подпирают другие деревянные обломки, это и спасло Роя от того, чтобы оказаться полностью раздавленным.

– Не суетись, – предостерегает он, морщась.

– Я должна хотя бы попытаться. – Мои мышцы плеч и рук напрягаются до предела, когда я силюсь поднять балку, но она даже не сдвигается с места. – Может быть, если ты приподнимешь ее снизу…

– У меня сломана рука. И, скорее всего, несколько ребер. И еще бог знает что.

– Понятно. Но больница тебе не нужна, ага, – бормочу я себе под нос. Упрямый дурак. – Тоби должен быть здесь с минуты на минуту.

Мне хотелось бы, чтоб и Джона был здесь или чтоб он хотя бы оказался в пределах досягаемости. Он тоже может нам понадобиться. Я не знаю, сумеет ли Тоби поднять эту балку один.

– Тебе больно?

– Только когда дышу.

– Ладно, просто… не двигайся. Мы скоро тебя вытащим.

Я опускаюсь на пол, склоняюсь над Роем, чтобы осмотреть его лоб, и краем глаза замечаю ружье, прислоненное к стене.

Старые голубые глаза Роя пристально смотрят на меня.

– По крайней мере, кровотечение, похоже, остановилось.

Он ворчит, глядя на сломанные кронштейны наверху.

– Должно быть, вчерашнее землетрясение что-то разболтало. Решил снять доску – и рухнуло все.

Я понятия не имею, могло ли то землетрясение, из-за которого часы в зале общественного центра пошатнулись, стать этому причиной, но, очевидно, что-то пошло не так.

– Тебе повезло, что ты выжил.

– Кто знает. Все еще есть шансы.

Пока мы ждем, повисает неловкая тишина, минуты тянутся слишком медленно. Я осматриваю огромное пространство вокруг себя, потому что больше ничем не могу помочь Рою и потому что меня одолевает любопытство. Его сарай огромный, но тесный: передняя его часть представляет собой лабиринт, состоящий из бесчисленного количества разных инструментов, пил, валов, деревянных обрезков, досок, зажатых в тисках. По углам наметены высокие горки опилок. Запах древесины смешивается со смрадом, доносящимся из загона для коз за домом. Но готовой мебели я не вижу. Хотя справа есть лестница, ведущая на чердак, где четыре тюка сена образуют у края невысокую стенку.

– Зачем ты приехала? – спрашивает Рой, нарушая тишину, хрипловатым от напряжения и боли голосом.

– Меня привел Оскар. Он не переставал лаять под моей дверью. Я решила, что что-то стряслось. Еще один сердечный приступ или типа того.

– Дай-ка угадаю, это тебе та благодетельница растрепала.

Я могу только предположить, что он имеет в виду Мюриэль. Я не поправляю его на этот счет.

Тоби нет нужды навлекать на себя гнев Роя сегодня.

Обе собаки стоят на страже у входа в сарай; Оскар, грациозно примостившийся на своих покалеченных лапах, смотрит вдаль, прижав уши.

– Тебе повезло, что Оскар выжил после того капкана.

Если бы он не пришел за мной, то сколько бы времени прошло еще, прежде чем кто-нибудь обнаружил бы Роя здесь, погребенным под грудой досок? Есть ли у него кто-нибудь?

Потеряет ли кто-нибудь Роя Донована, если тот пропадет?

– Что? Хочешь медаль за то, что пришла мне на помощь?

Я тяжело вздыхаю, достаточно громко, чтобы Рой понял, что я раздражена.

– Джой из закусочной заподозрила бы неладное и пришла бы в конце концов, – произносит он после долгой паузы. – Она покупает у меня яйца. Я приходил каждую неделю. Если бы я не явился в пятницу, то она пришла бы меня искать.

Звучит почти так, будто он пытается убедить в этом самого себя.

Может быть, Рой и прав, но это означает, что он был бы зажат этой деревяшкой несколько дней. Мой взгляд перемещается на ружье.

– Ты всегда держишь эту штуку под рукой?

– У меня двенадцать коз и стадо кур в стране медведей. Как ты сама думаешь?

Он морщится от боли, напоминая, что мне, вероятно, не стоит приставать к нему с вопросами. Но я ничего не могу с собой поделать – Рой впервые ведет себя нормально с тех самых пор, как мы с ним познакомились.

К тому же теперь у меня появился один серьезный вопрос.

– Как часто к тебе сюда наведываются медведи?

– Я потерял им счет много лет назад.

Я вспоминаю расстояние между этим домом и моим – довольно близко, если идти через лес.

Мой желудок сжимается при этой мысли. Одно дело – привыкнуть к бродячей лисе и лосю. Но медведь на заднем дворе!

– Не беспокойся так, городская девочка. В этих краях не получится разводить скот без хищников, которые будут бродить вдоль твоего забора, пытаясь пробраться внутрь. Так уж здесь все устроено. – Рой замолкает на секунду. – Мюриэль тебе разве не рассказывала?

– Не рассказывала о чем?

– Что в последний месяц тут ошивается один, который может стать проблемой. Бурый медведь.

По моему позвоночнику пробегает леденящий ужас.

– Нет. Ни о чем таком она не упоминала.

– Его каждый раз бьет током от забора, но он все равно продолжает возвращаться. Иногда приходит и днем тоже. На прошлой неделе мои гончие прогнали его отсюда после обеда. В другой раз мне пришлось сделать предупредительный выстрел, чтобы его отпугнуть. Но он продолжает возвращаться.

Я смотрю на широко распахнутую дверь сарая. Когда этот медведь решит предпринять очередную свою попытку?

Собаки ведь смогут учуять медведя поблизости, правильно?

– Ты собираешься пристрелить его?

– Зачем? Или ты попытаешься меня остановить?

– Э-э… Нет, вообще-то нет.

Он ухмыляется.

– Он еще не сделал ничего такого, за что его можно было бы пристрелить. Это крупный самец, но молодой. Скорее всего, он потерял мать и еще не понял, как добывать пищу. Полагаю, когда лосось пойдет полным ходом, он уйдет к реке, где ему повезет больше.

Именно о нем говорил Рой в тот вечер в «Пивном домике», когда спрашивал, не бродит ли кто-нибудь возле Зика. Он спрашивал не об Оскаре. Его интересовало, не приходит ли этот медведь и к нам.

А вдруг он все же приходил?

Я чувствую, как Рой изучает меня взглядом.

– Знаешь… тебе здесь не место, девочка.

Его слова грубы и в то же время сказаны с каким-то острым, как бритва, напором, и они пробуждают во мне тревогу: что он может оказаться прав, что мне еще слишком ко многому нужно «привыкнуть», чтобы наконец-то почувствовать, что Аляска действительно стала моим домом.

Но сегодня я не позволю Рою победить. Я упрямо стискиваю челюсть.

– Мое место там, где Джона.

– О. Так ты одна из тех девушек.

Его пренебрежительный тон невозможно не заметить. Это осуждение. Это презрение.

Даже раненый – и, возможно, тяжело – Рой в лучшем случае язвительный.

– Знаешь, я так рада, что Оскар притащил меня сюда сегодня. Ты всегда такая приятная компания.

Он ворчит в ответ, хотя я и замечаю, что уголки его рта слегка изгибаются. Будто моя саркастическая реплика его забавляет.

Собаки внезапно с лаем бросаются за дверь. Раздается скрип тормозов, возвещающий о появлении автомобиля.

– Это должен быть Тоби.

Слава Богу! Я поднимаюсь на ноги и направляюсь к двери сарая, испытывая облегчение от того, что помощь подоспела и мне больше не придется в одиночку выносить язвительный характер Роя.

– Пошли прочь! – доносится властный голос Мюриэль.

Я подавляю стон. Я не уверена, что ее присутствие может как-либо помочь или усугубить ситуацию для человека, лежащего здесь на земле со сломанным телом.

Тоби не обращает внимания на лающего Гаса и косящегося на него Оскара и идет ко мне, вытирая на ходу руки, покрытые моторным маслом, грязной тряпкой.

– Насколько все плохо? – мрачно спрашивает он.

– Еще не уверена. Скорая помощь уже в пути.

– Удачно им добраться. – Мюриэль входит в сарай, словно она здесь полноправная хозяйка. – Ну вот ты и похоронил себя сам. Как ты умудрился?

– Боже милостивый, прикончите меня прямо сейчас, – бормочет Рой, закрывая глаза.

Мюриэль не обращает на него внимания и указывает на доски, которые я уже разгребла.

– Давайте уберем эти бревна подальше, чтобы освободить пространство.

И мы приступаем к работе.

Затем Мюриэль хмурится и смотрит на балку.

– Тоби, помоги-ка мне тут. – Они хватаются за ее противоположные концы. – Согни колени! – кричит Мюриэль, и Тоби лишь закатывает глаза в ответ.

С усилием и ворчанием они все же стаскивают балку с тела Роя. Его рука, которую он, должно быть, выбросил над собой, чтобы защититься, согнута под странным углом и не двигается.

Мюриэль стоит над ним, положив руки на бедра, и оценивает ситуацию с суровым выражением на лице.

– Ты положил туда слишком большой вес.

– Неправда.

– Можешь пошевелить пальцами ног?

– Если не смогу, то ты пристрелишь меня, как пыталась пристрелить моего пса?

– У тебя сломана правая рука.

– Да быть не может.

– А как левая?

Рой показывает средний палец левой руки и машет им в ответ.

Я поджимаю губы, чтобы не рассмеяться. Видимо, спасение из тяжелой ситуации и боль, которую Рой испытывает, ничуть не смягчили его нрав. Быстрый взгляд на Тоби подтверждает, что он тоже изо всех сил старается не улыбаться.

Рой шевелится, пытаясь сесть, но у него вырывается только стон.

– Думаю, тогда я просто немного побуду здесь.

Мюриэль замечает пустой загон.

– Тоби, сходи проверь коз. Калла, сходи в дом и найти несколько одеял, чтобы мы его укрыли.

– Мне не нужны одеяла, и она не пойдет в мой дом!

Рой снова становится собой, вся вежливость, которую я успела разглядеть, исчезает с появлением Мюриэль.

– Нет, нужны. Перестань быть таким упертым дураком!

– Пойдем. – Тоби дергает меня за рукав и выводит за дверь.

– Они всегда так общаются?

В воздухе ощущается растущее напряжение.

– Почти. Для них это как спорт. Через некоторое время к этому привыкаешь.

– Понятия не имею, как к этому можно привыкнуть.

Я оглядываю маленький домик Роя. Как часто он пускает кого-нибудь к себе?

– Наверное, ты будешь первым человеком, который входил в этот дом… когда-либо вообще, – произносит Тоби, словно читая мои мысли.

И мне, разумеется, тут не рады.

– Как думаешь, он расставил внутри ловушки?

– Определенно, – отвечает Тоби с насмешливо-серьезным лицом, прежде чем оно расплывается в ухмылке. – Кричи, если вдруг наступишь во что-нибудь.

И он идет к воротам, ведущим на поляну за сараем, где пасутся несколько коз.

– Эй, подожди! Ты слышал что-нибудь о медведе, который бродит в окрестностях?

Что, если он прячется в деревьях и наблюдает за нами в этот самый момент?

– Да, мама что-то говорила о нем.

Тоби не выглядит обеспокоенным.

– Разве тебе не нужно взять с собой ружье?

Почему он так спокойно относится к вероятности появления здесь бродячего медведя, особенно после того, что случилось с его братом?

Он указывает большим пальцем в сторону сарая, где Мюриэль все еще продолжает ругать Роя за упрямство, а тот продолжает утверждать, что ему не нужна никакая помощь, несмотря на то, что он лежит на холодной земле с бог знает каким количеством сломанных костей и, возможно, внутренним кровотечением.

– Думаешь, какое-нибудь животное настолько безумно, чтобы прийти сюда сейчас?

Я качаю головой и поднимаюсь по ступенькам крыльца Роя. За мной, постоянно держась на расстоянии полутора метров, крадется Оскар. Я с тревогой вхожу в дом.

Никогда прежде не задумывалась о том, как может выглядеть жилище Роя внутри. Оно незамысловатое, как и ожидалось от человека, живущего в лесу в одиночестве: кухня справа, гостиная слева, две двери в дальней части, ведущие, как я предполагаю, в спальню и ванную. Если здесь есть ванная.

Мебели мало – старый зелено-желтый плетеный стул, который, я уверена, был принесен со свалки или обочины дороги, стоящий рядом с дровяной печью, маленький прямоугольный стол на двух человек, правда, только с одним придвинутым стулом, и оружейная стойка на стене, где висят три ружья. Уверена, они все заряжены.

Но что меня удивляет, так это три стены со встроенными книжными шкафами от пола до потолка: отмеренные, подогнанные и обработанные до совершенства. Это те самые элитные встроенные шкафы, которые я и мечтала поставить под нашей лестницей дома. Такие, которые стоят втрое дороже, чем я готова заплатить за шкаф.

Должно быть, Рой сделал их сам.

Так же, как, вероятно, сделал и все эти бесчисленные деревянные фигурки, которые стоят на полках. Олени, медведи, волки, рыбы, свиньи, киты… Мой изумленный взгляд пробегает по полкам, с трудом соображая, на чем сосредоточиться. Здесь есть и люди. Искусно вырезанные пираты и гномы, старики с тростями, беременные женщины, поддерживающие живот, бегающие дети. Целая полка посвящена маленькой девочке с косичками – она смеется, скачет, спит. Одна из ее фигурок обнимает за шею собаку – или, быть может, волка, – которая в два раза больше ее. Есть деревянные миски, деревянные ложки с длинными узкими декоративными ручками…

Мой рот открывается от удивления. Здесь сотни фигурок. Может быть, тысячи, и детализация каждой из них просто поразительна. К некоторым даже прикасалась кисть.

Этот жалкий старик на самом деле художник.

Вообще каждая вещь в этом доме, выполненная из дерева, кажется безупречной. Отделка, обрамляющая окна, вырезана с ювелирной точностью, широкие доски пола равномерно прокрашены, кухонные полки на стене, на которых хранится посуда на одного человека и запас консервов на несколько недель, выглядят крепкими и надежными. Нет ни небрежных срезов, ни неровностей.

– Да ничего она не делает с твоим чертовым хламом! – доносится до меня через открытое окно ругающийся голос Мюриэль, напоминая, что я здесь с определенной целью и вторгаюсь в личное пространство Роя против его желания.

Я хватаю шерстяное одеяло темно-синего цвета, сложенное на кресле, и направляюсь к двери.

Меня останавливает фотография в рамке, стоящая на старом сундуке под окном. Это студийная фотография мужчины в ковбойской шляпе, его рука лежит на плечах симпатичной блондинки. А между ними сидит ребенок. Похожая на куклу девочка лет двух-трех, с щечками херувима и выразительными голубыми глазами. Она и одета, как кукла, в голубое платье с широкой юбкой, носочки с рюшами и белые туфельки на ремешках, а в ее соболино-коричневые локоны вплетена голубая ленточка. Малышка держит в пухлых ручках деревянного зверька, похожего на тех, что стоят на этих полках.

Через мгновение я понимаю, что мужчина на фотографии – это Рой.

Он намного моложе – его лицо чисто выбрито и омрачено лишь несколькими морщинами, он несколько худее, чем сейчас, но больше всего меня поражает его кривая ухмылка.

На фото нет никаких указаний на то, когда оно было снято, но в нем определенно ощущается атмосфера магазина, в котором все продается по 9,99 долларов: текстурированный серый фон, плохое освещение, жесткая поза. Рой одет так же, как и в «Пивном домике», – рубашка на пуговицах, джинсы и его широкополая ковбойская шляпа. Однако на фото на нем еще красно-бело-синий галстук со звездой, которая напомнила мне логотип сети ресторанов в Торонто под названием «Одинокая звезда». Судя по прическе женщины и джинсам кислотного окраса, я предполагаю, что снимок был сделан в восьмидесятых, возможно, в начале девяностых.

Должно быть, это жена Роя.

Не припомню, чтобы Тоби упоминал, что у Роя была дочь.

Я оглядываюсь по сторонам. Это единственная фотография в доме, насколько я могу судить. То, что она стоит на самом видном месте спустя десятилетия и находится вблизи его кресла, говорит о том, что эти люди, должно быть, очень важны для Роя и что, вероятно, он не видел их очень давно.

Что же произошло между ними?

– Ты нашла одеяло на стуле, Калла? – отрывает меня от размышлений крик Мюриэль.

Я бросаюсь на улицу и бегу в сарай, где она все еще стоит над Роем, сурово нахмурив брови.

– Да ты даже не знаешь, что тебе нужно вправить. Ты можешь проваляться в больнице несколько недель! И как ты собираешься доить коз одной рукой, а? Или стрелять из ружья, если потребуется?

Интересно, ее вообще волнует, что она ругает раненого человека, лежащего на земле?

– Аккуратно, – ворчит Рой.

– А, теперь понятно. – Мюриэль фыркает. – Да ты прострелишь себе ногу, когда попробуешь.

– Это было бы менее болезненно, чем твоя болтовня.

– Тебе не нужна моя помощь? Это ничего. – Она вскидывает руки вверх, отступая с моей дороги, чтобы дать мне накрыть его одеялом. – В любом случае я и не собиралась предлагать ее тебе. У меня нет времени на твое хозяйство. И своего хватает. Но не будь идиотом. За твоими курами, козами и дикими собаками кто-то должен ухаживать. – Она делает паузу. – Калла будет приходить и помогать тебе, пока ты не поднимешься на ноги.

Моя голова дергается назад, и я смотрю на Мюриэль широко раскрытыми глазами, спрашивая взглядом «какого черта?». Она ободряюще улыбается.

– Она – хорошая девушка. Умная, усердная.

– Я понятия не имею, как доить коз, – заикаюсь я, ошарашенная таким неожиданным поворотом событий.

– Но ты и в саду не умела возиться, ведь так? Вы отлично поладите. У вас много общего.

«У нас с Роем буквально нет ничего общего!» – хочу закричать я, но мой язык не слушается.

– Мы здесь помогаем нашим соседям. Это самое малое, что мы можем сделать. – Мюриэль подтверждает свои слова кивком, словно бы вынося окончательный вердикт.

Даже если под соседями мы имеем в виду злого противного старикашку?

Я затаиваю дыхание, ожидая, что сейчас Рой наплюет на эту мысль о моей помощи, и я смогу изящно откланяться.

Но в этот раз он не спорит с Мюриэль, а лишь внимательно наблюдает за мной пристальным взглядом.

Глава 29

Джона возвращается домой в начале восьмого, как раз когда я запихиваю в рот последний кусочек курицы.

– Не могла подождать меня? – Он вешает бейсболку на крючок.

– Нет. Я была голодна.

И раздражена тем, что приземлился он сорок минут назад, но добрался до дома только сейчас, несмотря на два моих сообщения о том, что ужин готов.

Джона наклоняется, чтобы поцеловать меня.

– Хороший день?

Мой нос улавливает нотки кострового дыма.

– Ужасный день. Возможно, худший с момента моего переезда сюда.

Джона моет руки в раковине и слушает, пока я рассказываю ему подробности.

– Насколько все плохо? Что-нибудь слышно?

– Мюриэль звонила около часа назад. – После всех их препирательств и позерства она почти бежала за машиной скорой помощи до самой больницы в Палмере. – Они оставили его на ночь, но он чувствует себя лучше, чем ожидалось. У него сломаны три ребра, ключица, рука – в двух местах, а еще легкое сотрясение мозга и синяки по всему телу. Но все могло быть гораздо хуже. Ты не представляешь, какая куча дров упала на него сверху.

– Едва ли он обошелся бы просто царапиной. Когда случается подобное дерьмо, люди умирают.

Джона опускается на высокий стул рядом со мной. Он бросает хмурый взгляд на телевизор, где в новостях транслируют кадры лесного пожара, с которым Джона ежедневно борется на полуострове Кенай. Они уже объявили этот пожар одним из самых дорогих лесных пожаров во всей стране в этом году, если его так и не удастся локализовать.

– Так что же будет с его скотом? Животные будут сами себя обслуживать, пока он не вернется из больницы?

Джона подцепляет пальцами кусок курицы со своей тарелки и запихивает его в рот, как будто слишком голоден для элементарного соблюдения приличий за столом.

– А это самая лучшая часть! Угадай, кому Мюриэль поручила заботиться о его двенадцати козах и стае кур, начиная ровно с шести часов вечера завтрашнего дня? Под присмотром Роя, разумеется, – с горечью добавляю я. По крайней мере, до этого времени Тоби и Тедди меня прикроют.

Лицо Джоны недоверчиво перекашивается.

– Почему ты не отказалась? – Я улавливаю в его тоне обвинение, будто это я виновата в том, что попала в столь затруднительное положение.

– А как я могла? Мюриэль была вся такая «помоги ближнему своему», а этот парень буквально лежал на земле и истекал кровью.

– Почему же тогда Мюриэль не поможет ему сама?

– Ты шутишь? – фыркаю я. – Оставлять их вдвоем в одной комнате – все равно что смешать отбеливатель с уксусом.

Ядовитых паров от этой смеси будет достаточно, чтобы каждый в радиусе полутора метров задохнулся.

Джона трясет головой.

– Ты все равно должна была сказать «нет». Этот придурок так и сделал бы. Он и сделал, помнишь? Когда мы пытались вручить ему Зика.

– Да, но мне хочется думать, что я все-таки лучше Роя.

– Лучше. Приятнее, умнее… И чертовски красивее. – Джона наклоняется и быстро целует меня в подбородок. – А еще – огромная простофиля.

– Я не буду доить его коз, – говорю я с большим вызовом, чем чувствую.

– Ты так и сказала Мюриэль? – Глаза Джоны искрятся весельем, поскольку он прекрасно знает, что нет.

– Одна рука у него здорова. Сам справится.

Хотя обучающее видео на Ютубе, которое я посмотрела, говорит, что это невозможно.

– Или это можешь сделать ты, если пойдешь со мной туда завтра вечером. – Но Джона начинает мотать головой, прежде чем я успеваю закончить свою речь. – Да ладно! Я не хочу идти туда одна!

– Взгляни на это! – Джона тычет вилкой в экран телевизора. – В прогнозе не предсказывают дождь, и с каждым днем ситуация становится еще хуже. Мне повезло, что я вообще успел вернуться домой сегодня. Там, на земле, сотни людей борются с огнем. И они там круглосуточно.

Я смотрю на грязные клубы дыма, валящие в небо. С этим трудно поспорить. А еще это может быть плохим предзнаменованием для наших предстоящих планов. И я боюсь задавать этот вопрос, опасаясь ответа.

– Что с нашими выходными?

Джона хмурится в замешательстве.

– На мой день рождения.

Неужели он забыл о моем дне рождения?

– А, да. Конечно, мы едем. – Он хмурится снова. – Слушай, если завтра вечером я успею домой, то пойду с тобой к этому засранцу. Но я ничего не могу обещать. Там горят буквально тысячи гектаров леса, а то, что мы с Сэмом и парнями делаем, похоже, совсем не помогает.

Неужели Сэм заставляет всех своих ребят работать так же усердно, как и Джону? Они тоже работают так подолгу? Или только Джона, поглощенный своим занятием?

Я не спрашиваю его об этом. Я просто улыбаюсь и говорю:

– Ладно, хорошо.

Хотя все это начинает мне очень сильно не нравиться. Я даже начала уже молиться о сильных дождях, только чтобы Джона побыл на земле подольше.

– А ты можешь постараться выкроить время, чтобы съездить со мной к дилеру? Я хочу купить джип, но мне надо, чтобы ты поехал со мной. Я не верю, что продавец не попытается меня обмануть.

– До скольких он открыт?

– До восьми. Мы могли бы успеть сегодня.

– Только не сегодня, Калла. Я устал. Попробуем завтра?

– Конечно. – Я улыбаюсь, пытаясь подавить разочарование. – Ты бы видел, как выглядит дом Роя изнутри. – Я описываю впечатляющие встроенные шкафы и бесчисленные статуэтки. – Может быть, он и придурок, но он безумно талантлив.

– Может быть, после того как ты подоишь его коз, ты сможешь упросить его смастерить что-нибудь нам, – с ухмылкой предлагает Джона.

– Я не буду доить никаких коз!

– Я слышал, что у них мягкое вымя. – Джона запихивает полную вилку салата и курицы в свой ухмыляющийся рот.

Многозначительно закатив глаза, я собираю грязную посуду и несу ее в раковину.

– Ты уже поднимала с Мюриэль тему маркетинга карнавала?

– Нет. Не представилось возможности.

– Не бойся бросить ей вызов, Калла.

– Я не боюсь. – Я ставлю ополоснутую тарелку в посудомоечную машину. – Я просто еще не придумала, как именно затронуть эту тему так, чтобы Мюриэль не смогла снова меня отшить.

И убедить меня в том, что я мало что могу сделать.

– Скажи ей, что ты будешь заниматься только этим, и точка.

– Значит, я должна пустить в ход твое типичное обаяние и блестящие способности к убеждению? – насмешливо уточняю я.

– Я обычно получаю то, что хочу, разве нет?

– Ну да, мы живем тут, – бормочу я себе под нос. – Почему тебя это так интересует? Это же просто карнавал.

Джона медленно жует, словно решая, как мне ответить.

– Потому что я буду чувствовать себя лучше, зная, что ты общаешься здесь с большим количеством людей.

Конечно, мои дни не казались бы такими длинными, если бы у меня были места, куда можно сходить, и друзья, с которыми можно встретиться за чашкой кофе или ужином. Не то чтобы я могла представить себя обедающей с Джоном или Кэндис, или с кем-то другим из комитета по планированию карнавала.

– Следующая встреча состоится только в середине июля, так что у меня есть время. – Я возвращаюсь к кухонному островку и прислоняюсь к Джоне, мои мысли все еще блуждают в событиях этого дня. – Думаю, у Роя есть дочь. Или была. В его доме есть фотография, на которой изображен он с женщиной и маленькой девочкой. Снимок очень старый, прямо-таки древний. И на нем Рой улыбается. Интересно, что случилось, – добавляю я больше уже для себя.

– Развод или смерть, – отвечает Джона с набитым ртом. – Это единственные два варианта.

Последний вариант вызывает у меня тревожный холодок, ползущий по позвоночнику, когда я вспоминаю щечки той девочки.

– Может быть, он переехал на Аляску поэтому.

– Это был бы не первый раз, когда человек бежит сюда от чего-то.

Джона протягивает руку, чтобы нажать клавишу на моем ноутбуке в спящем режиме. Он хмурится, глядя на появившуюся на экране анимированную рекламу ведьминского реквизита в натуральную величину.

– Не рановато для украшений к Хэллоуину?

– Это не на Хэллоуин. – Я открываю видео, чтобы Джона мог посмотреть, как глаза ведьмы светятся красным светом и она пугающе кричит. – Сегодня я прочитала статью о том, как одна женщина в Игл-Ривер поставила такую у своих мусорных баков, и за три года у нее не было никаких проблем с медведями.

– У нас тоже нет проблем с медведями. Мы же держим наши мусорные контейнеры в мастерской.

– Я поставлю ее не у мусорных баков. А у загона Зика. Рой сказал, что один настойчивый бурый медведь пытается проникнуть на его пастбище, а мы находимся к нему гораздо ближе, чем ты думаешь, если срезать через лес. Что, если медведь решит прийти и сюда?

Я заказала три камеры с датчиком движения, но их еще не доставили. И вряд ли они что-то сделают для нашей защиты.

– Так ты хочешь поставить эту полутораметровую красноглазую ведьму с черепом на лице возле загона нашего падающего в обморок козла, чтобы пугать медведя? – Джона продолжает хмурить брови, несмотря на нотки веселья в голосе.

– Нет. – Я вызывающе выпячиваю челюсть, осмеливаясь бросить ему вызов. – Я собираюсь поставить такую на каждом углу загона.

* * *

На следующий день ветки деревьев царапают краску нашего старого пикапа, пока я мчусь по узкой аллее Роя в пять минут седьмого, прождав Джону до последнего. Я знала, что мне не стоило его ждать. Я понимаю, что он выполняет важную работу, которая спасает жизни, и все же я разочарована.

Когда я подъезжаю к грузовику Роя и глушу двигатель, его псы разражаются лаем. Мюриэль попросила Тоби отправить мне СМС, чтобы напомнить, что я должна быть здесь в шесть. Она забрала Роя из больницы сегодня в полдень, и эта новость заставила меня покачать головой в неверии. У этих двоих самые странные отношения, которые я когда-либо видела.

Я испытываю страх и сомнения, прежде чем подавить их и выпрыгнуть из машины. Угрожающий лай Оскара затихает, и его хвост начинает вилять. Пес подходит ко мне достаточно близко, чтобы обнюхать мое бедро, а затем отпрыгивает. Это можно считать прогрессом, я полагаю. Даже Гас затихает, словно бы смиряясь с моим присутствием здесь.

Дверь сарая уже закрыта. Я слышу, как внутри него блеют козы. И даже курятник выглядит прибранным – куры в нем собрались вокруг, как я полагаю, кормушки, а земля под их лапами усыпана древесными опилками. Похоже, все вечерние хлопоты уже выполнены. Может, сюда все же заходил Тоби?

Так как Роя нигде не видно и я не знаю, что еще делать, я поднимаюсь по ступенькам крыльца и стучу во входную дверь. Прежде чем она открывается, я слышу скрип, неразборчивое бормотание и звук шаркающих по деревянному полу ног.

Прошел день, но сейчас Рой почему-то выглядит еще хуже, чем когда он лежал на полу сарая в крови и под кучей бревен. Рана на его лбу, может быть, и закрылась, однако ее скрывает пурпурно-синий кровоподтек, который тянется до самого левого глаза. Рука зафиксирована временной распоркой и висит на перевязи. Под его простой белой футболкой я могу разглядеть бинты, обвивающие грудную клетку.

Но, пожалуй, самое тревожное в его внешности – это пепельный цвет лица.

– Привет… Мюриэль сказала мне быть здесь к шести, чтобы помочь тебе с вечерними делами.

Он хмыкает.

– Я уже обо всем позаботился.

Мои брови поднимаются.

– Серьезно?

Я помню времена, когда Саймон поскользнулся на обледенелом тротуаре и сломал себе ключицу; мне тогда было восемнадцать. Он был прикован к постели несколько недель и пил обезболивающее все время. Полагаю, болевой порог Роя гораздо выше, чем у моего отчима, однако у него же не один, а сразу несколько переломов.

– Давай мы не будем играть в эту игру, где ты притворяешься, что хочешь находиться здесь, Калла.

Мое имя, произнесенное с акцентом Роя, звучит странно. А может быть, дело в том, что он ни разу не называл меня так, предпочитая вместо этого говорить «городская простушка» или «девочка». Я даже не была уверена, что он его помнит.

– Дело не в том, хочу ли я быть здесь…

– Да-да, это все Мюриэль. Я понял. Давай мы с тобой договоримся: если эта старая кляча спросит, то ты скажешь ей, что все были подоены, накормлены, политы и оставлены на ночь. Это будет наш с тобой маленький секрет. Все в выигрыше. Так что можешь идти домой и дать мне спокойно доесть мой ужин.

Я бросаю взгляд ему за спину и вижу на столе миску и открытую банку говяжьей тушенки рядом с баночкой таблеток, выписанных Рою. Без сомнений, это болеутоляющие. Наклейка на них еще не разорвана.

– Значит, завтра утром…

– Я уже сказал, что мне не нужна помощь. До сих пор я справлялся и сам. Я разберусь.

Смертельно бледный цвет лица Роя вызывает у меня беспокойство, однако я не собираюсь стоять на его пороге и спорить с ним.

– Ладно, тогда… Спокойной ночи?

Я делаю шаг от двери.

– Тебе нравятся яйца? – спрашивает он.

– Э-э-э… да.

– А я ненавижу яйца.

Я нахмуриваю брови.

– Тогда зачем тебе все эти куры?

– Подожди секунду. – Он медленно разворачивается, и я улавливаю гримасу боли, мелькнувшую на его лице. Подойдя к холодильнику, Рой достает две картонки и шаркает обратно к двери. – Вот. Мне они не нужны. Они уже помыты.

– Я думала, ты продаешь их в закусочную?

– Нужны они тебе или нет? – огрызается Рой.

У меня в голове щелкает – должно быть, это жест с его стороны. Доброты или благодарности. От человека, который ничего и никогда не дает бесплатно, по словам Тоби.

Я принимаю упаковку из его ожидающей руки, отмечая, как сильно побледнело его лицо после этого небольшого похода к холодильнику.

– Спасибо.

– Угу. – После долгой паузы он добавляет: – Спокойной ночи.

– И тебе.

Я покидаю крыльцо Роя, чувствуя гораздо меньше облегчения, чем следовало бы, от того, что мне удалось избежать списка всех этих обязанностей, который включает в себя трогание вымени и выгребание навоза.

Но все, что я чувствую, – это жалость к старику, который не сделал ничего, чтобы ее заслужить.

* * *

Я улыбаюсь, слыша звон металлической ложки о фарфор.

– Что ты собираешься делать, когда мама узнает, что ты ешь после того, как она легла спать?

– Категорически отрицать это, разумеется, – бормочет Саймон с полным ртом картофельного пюре быстрого приготовления.

Я наконец-то поняла, где он прячет свои заначки – в запертом шкафу, где хранятся личные дела его пациентов, – единственном месте в доме, куда моей маме нет доступа.

В Торонто сейчас одиннадцать тридцать, но мой отчим всегда был совой. Когда я вернулась домой от Роя и написала Саймону сообщение, что хочу с ним поговорить, я знала, что он не спит и будет свободен.

– Так что? Как ты собираешься поступить со своим сварливым соседом?

– Я не знаю. А как мне стоит поступить?

– Какие у тебя варианты?

Я вздыхаю. Саймон прекрасно знает мои варианты. Он, как обычно, заставляет меня самостоятельно искать ответы, вместо того чтобы просто указать мне путь. Он ничего не может с этим поделать; так говорит психоаналитик в нем.

– Либо я появляюсь у него завтра утром, либо нет.

– Хорошо. Что произойдет, если ты приедешь туда утром?

– Он отправит меня домой. И, вероятно, накричит.

– А если ты не приедешь…

– Тогда он все сделает сам, но что, если он упадет? Или потеряет сознание от боли? Что, если туда придет медведь и погонится за ним? – Я перечисляю весь список ужасных последствий того, что произойдет, если Рой будет предоставлен самому себе. – Ты бы видел его сегодня, Саймон. Он выглядел так, будто был готов упасть в обморок.

Мюриэль права. Он дурак, раз отказывается от нашей помощи.

– Значит, ты чувствуешь ответственность за его благополучие?

– Ответственность? Нет. Но Мюриэль просила присмотреть за ним.

Точнее, приказала, потому что Мюриэль не знает, как просить.

– А ты не хочешь ее разочаровывать?

– Нет, дело не в этом. Я просто… – Мой голос затихает. Действительно, что?

– Что произойдет, если ты позвонишь этой Мюриэль и сообщишь ей, что Рой не позволяет тебе помогать ему?

– Скорее всего, она скажет, что я плохо пыталась. А потом она будет торчать у него каждое утро и каждый вечер, хотя я знаю, что у нее нет на это времени. У них полно дел в гостинице.

У меня же, с другой стороны, куча свободного времени.

– Значит, ты будешь чувствовать, что каким-то образом подвела ее?

– Нет, но… она нам очень помогла.

Независимо от того, просила я ее об этом или нет.

– И ее мнение для тебя важно?

– Нет.

– Уверена? – переспрашивает Саймон в своей мягкой подталкивающей манере.

– Я не знаю. Может быть, совсем немного.

Она – хорошая девушка. Умная, усердная.

Я не могу не признать, что в моей груди всколыхнулся всплеск гордости, когда Мюриэль сказала Рою эти слова, как бы шокирована я ни была ее указанием помогать Рою. Так, может быть, мне не все равно, что обо мне думает Мюриэль? К тому же я знаю, что Рой разозлится, если я натравлю ее на него. Он предложил мне договоренность держать Мюриэль подальше. Все от этого только выиграют, сказал он. Но, похоже, кроме сильно затянувшегося выздоровления, он мало что получит сам.

– А его мнение важно для тебя?

Я фыркаю.

– Шутишь? Он плохого мнения обо всех. Но это грустно. Не думаю, что он вообще понимает, как принимать помощь. Мне кажется, он оскорбляет окружающих намеренно, чтобы держать их на расстоянии. А возможно, он так долго был один, что уже не знает, как быть с кем-то.

И все же он сделал исключение, придя в «Пивной домик» в вечер чили, чтобы поблагодарить меня за спасение Оскара и предупредить Мюриэль о потенциально проблемном медведе. Сделал ли он это потому, что чувствовал бремя ответственности, или это было из искренних побуждений, я не могу сказать.

– Возможно, правда и то, и другое.

Я вздыхаю.

– Может быть.

– Знаешь, с возрастом мужчины обычно становятся ворчливыми, если не сказать больше. Это связано с уменьшением уровня тестостерона.

Я морщусь.

– Я не хочу говорить об уровне тестостерона Роя, Саймон. Кроме того, по словам Мюриэль и Тедди, он был таким, еще когда переехал сюда.

– Хм… ты сказала, он был женат?

– Ага. Думаю, у него есть дочка. Или была.

Любопытство к прошлому Роя не отпускает меня с тех пор, как я увидела вчера ту фотографию. Я заинтригована тем, что могло произойти и не это ли сделало Роя таким, какой он сейчас.

– Что ж, моя дорогая, похоже, у тебя нет выбора.

Саймон прав. Из чувства вины или из чувства ответственности, а может, потому, что я понимаю, что это будет правильно, утром я снова должна отправиться к Рою и еще раз предложить ему свою помощь. Даже если он ее и не заслуживает.

– Как мне сделать это так, чтобы он не потянулся к ружью?

Слава богу, выстрелить в меня в данный момент он не сможет.

– Обольстив его, разумеется. – Я улавливаю улыбку в голосе Саймона. – Если он так долго живет в изоляции, то, возможно, стоит дать ему привыкнуть к твоему присутствию для начала.

Я качаю головой, хотя Саймон этого и не видит.

– Не могу поверить, что я действительно пытаюсь придумать способ помочь этому засранцу подоить его глупых коз.

Саймон смеется.

– Помнишь, как ты раньше боялась этих животных?

– Смутно. Забавно, но по сравнению с медведями они уже не кажутся такими страшными.

– Да, пожалуй, эту часть истории нам лучше не упоминать при твоей маме, хорошо? Она и так волнуется. – Он замолкает на секунду. – А как обстоят дела в остальном?

– Все хорошо. – Это мой стандартный ответ в последние дни. – Джона постоянно на работе.

– И как ты себя чувствуешь по этому поводу?

Я сдерживаю стон – это любимый вопрос Саймона.

– Одиноко? – небрежно предполагаю я, хотя на самом деле это чистая правда. – Иногда мне кажется, что работа для Джоны важнее, чем провести время со мной.

Я впервые говорю об этом вслух, и это ощущается как предательство.

– Ты с ним разговаривала об этом?

– Не в таких выражениях. – На самом деле нет, не разговаривала. – Я пытаюсь поддерживать его.

– Ты обижаешься на Джону из-за этого?

– Нет. То есть как я могу? Я сама подбила его согласиться на эту работу. – В основном потому, что почувствовала себя виноватой после того, как подслушала его разговор с Мари, конечно. – И то, что он делает, очень важно. Лесные пожары в этом году просто чудовищны.

Дым стал таким плотным, что из Анкориджа теперь даже не видно Чугачских гор.

– Это важно, да, – соглашается Саймон. – Но признать свои чувства и решить, как с ними справиться, тоже важно.

– Я справляюсь с ними, занимаясь всякими делами и с нетерпением ожидая таких вещей, как мой день рождения.

Совместные выходные – вот что нужно нам с Джоной.

– К тому же это всего на пару месяцев.

А потом он улетит на три недели, чтобы катать богатых охотников Джека Томаса. Спокойные дни – это одно. Но у меня желудок сводит от ужаса, когда я остаюсь здесь в одиночестве, прислушиваюсь к каждому скрипу в доме, пока мое чересчур бурное воображение представляет, что может скрываться там, снаружи.

Мне нужно начать присматривать рейсы в Торонто.

На другом конце телефона повисает долгая пауза – настолько долгая, что я начинаю думать, что линия оборвалась.

– Саймон?

– Я здесь, здесь. Мне показалось, что я слышал, как ворочается твоя мать.

Я улыбаюсь при мысли о том, как мой отчим будет пытаться скрыть свою провинность.

И понимаю, как сильно я скучаю по ним обоим.

* * *

Переднее колесо пикапа проваливается в глубокую выбоину на дороге Роя, и я подпрыгиваю.

– Дерьмо!

Я хмуро смотрю на брызги вспененного соевого молока на своих спортивных штанах. Я и так была раздражена тем, что встала так рано.

Почему я снова это делаю?

Рой стоит у входа в сарай с граблями в здоровой руке, а его лицо выглядит таким же побитым и пепельным, как и вчера.

Точно, вот почему.

Оскар и Гас с лаем выбегают из сарая. Но как только я выпрыгиваю из грузовика, они успокаиваются и подходят достаточно близко, чтобы обнюхать мою ногу, прежде чем снова убежать.

– Что ты здесь делаешь? – ворчит Рой.

Я продолжаю идти прямо к нему.

– Тебе нравится клубника?

Его взгляд опускается на миску в моей руке, а затем сужается.

– Может быть.

Я подавляю желание закатить глаза.

– Это да или нет, Рой?

Уголок его рта приподнимается.

– Я давно ее не ел, но да, нравится. А кому она может не нравиться?

– Мне, я не люблю клубнику. И у меня в саду растет целая грядка, оставшаяся от Колетт. Она помыта, почищена и готова к употреблению. – Я протягиваю ему миску.

Какое-то мгновение Рой просто пялится на нее. Прислонив грабли к стене, чтобы освободить руку, он берет миску и ставит ее на маленький столик. Не поблагодарив, замечаю я.

– Тебе лучше ехать, девочка. У меня куча дел. – С этими словами он разворачивается и шаркающей походкой направляется в заднюю часть сарая, к пустому загону для коз.

Подкрепив свою решимость глубоким вздохом, я следую за ним.

– Так, как часто ты доишь своих коз?

Он бросает на меня взгляд.

– Сказал же, не нужна мне твоя помощь.

– О, я знаю. Но мы оба понимаем, что однажды Мюриэль появится здесь, чтобы проверить, как идут дела, и если она поймет, что ты отсылаешь меня домой, то… Думаю, она будет наведываться к тебе дважды в день весь следующий месяц или даже два.

Рой издает нечленораздельный звук.

– Чертова женщина.

– Или она, или я, но кто-то будет здесь, так что выбирай.

Вчера вечером я слишком долго разглядывала наш деревянный потолок, перебирая в уме план действий на сегодня. Угроза присутствием Мюриэль показалась мне гарантированной победой.

Острый взгляд Роя скользит по моим красным резиновым сапогам.

– Как хочешь. Но не мешайся.

– Не волнуйся. Я просто постою в сторонке. И буду наслаждаться твоим очарованием издалека.

Я делаю длинный неторопливый глоток своего латте, отчасти чтобы скрыть любые следы настороженности, которые могут появиться на моем лице.

Жесткий сарказм может подействовать на Роя лишь двумя способами: либо очень плохо, либо очень хорошо. Я надеюсь на последнее, учитывая, что он сам признался, что был «настоящей сволочью».

Прежде чем он поворачивается ко мне спиной, я замечаю, что уголки его рта приподнимаются.

– Тебе, наверное, действительно очень скучно.

И я позволяю себе небольшую победную улыбку.

* * *

– Ладно, ладно… – Я разматываю проволоку, которая обмотана вокруг защелки на воротах загона. Когда я обогнула угол, Зик возбужденно пинал копытом столбик забора, а Бандит забрался на крышу курятника и сидел там. – Простите, я припозднилась. Была у нашего дружелюбного соседа.

Я следила за Роем, пока он все время что-то бормотал, ругался и не давал мне даже наполнить ведро водой, корчась от боли.

Я подпираю калитку кирпичом, и Зик тут же подбегает, чтобы щипнуть медвежий колокольчик на моем ботинке. Бандит вылетает из загона следом за ним. Когда они оказываются на свободе, я запрыгиваю обратно на квадроцикл и направляюсь к саду, со следующими за мной козлом и енотом. В моей сумке на груди болтается аэрозоль, отпугивающий медведей. Теперь, когда я знаю об этом буром медведе, я с повышенной бдительностью осматриваю окружающий лес на предмет движения. Возможно, поэтому я сразу замечаю Оскара, который сидит у линии деревьев и наблюдает за мной издалека, словно уже давно ждет.

Когда я уезжала от Роя, пес был еще там. Должно быть, он побежал сюда в тот момент, когда мои задние фары скрылись из виду.

Я глушу двигатель квадроцикла и слезаю с него, однако Оскар не делает никаких попыток приблизиться; его пронзительный взгляд один раз останавливается на Зике, а затем снова перемещается на меня, не проявляя к козлу никакого интереса.

Он словно часовой на страже невидимых глазу угроз.

И я не могу не улыбнуться. Какая ирония: этот волкопес месяцами терроризировал меня, крадясь за мной среди деревьев, но теперь, когда он здесь, я чувствую себя в большей безопасности.

В тот момент, когда Зик узнает о нашем госте, он начинает шумно блеять, а затем замирает.

* * *

Рой тащит шланг от дома к курятнику, когда я подъезжаю к его грузовику ровно в пять часов вечера.

Он хмуро смотрит на часы.

– Что ты делаешь здесь в такую рань? Я же сказал, в шесть.

– И ты соврал мне, чтобы закончить к моему появлению.

Оскар позволяет мне быстро почесать его между ушами, когда я подхожу. В другой руке я держу пищевой контейнер.

– Я привезла тебе ужин. Это домашняя лапша.

На этот раз по-настоящему домашняя. Я даже добавила тушеные помидоры и свежий орегано из сада.

– Мне не нужна твоя благотворительность, – говорит Рой, однако в его словах нет огня.

– Это не благотворительность. Я сделала слишком много, а я не ем вчерашнее.

Джона, правда, ест, но Рою этого не нужно знать.

Он открывает рот, и я уже готовлюсь к враждебному ответу, но потом он, кажется, передумывает и смотрит на контейнер.

– Ну, это не безвкусная говядина из банки, но сойдет.

Уголки его рта подергиваются.

Неужели Рой только что отпустил шутку?

Я сдерживаю желание сострить, что глубоко под его колючей внешностью у Роя, оказывается, есть чувство юмора.

– Я занесу тебе на кухню…

Намек на веселье мгновенно стирается с его лица.

– Я не люблю, когда кто-то заходит в мой дом!

Это было ожидаемо.

– Я уже была там, Рой, и не сделала ничего страшного. Я просто поставлю тарелку в холодильник, а потом вернусь к тебе через пять секунд, чтобы не помогать, клянусь.

Он мотает головой.

– Ты такая же настырная, как Мюриэль.

– Мы оба знаем, что это неправда.

Он продолжает свой путь к курятнику, ворча.

– Не знаю, почему ты продолжаешь воевать, чтобы торчать тут. Я и в лучшие свои дни – плохая компания.

– Самосознание – это первый шаг к переменам.

По крайней мере, так всегда говорит Саймон.

Рой бормочет что-то бессвязное в ответ, но не ругается.

Не встретив больше возражений, я поднимаюсь по ступенькам крыльца и захожу в дом.

В прошлый раз, когда я была здесь, я не обратила внимания на кухню Роя, слишком увлеченная всеми этими деревянными фигурками. Она кажется простой, функциональной и аккуратной – маленький уголок с раковиной, старой белой плитой и холодильником. На ламинированной столешнице, длиной в метр, стоят кофеварка и тостер. На двух полках составлено несколько простых тарелок – по одной каждого вида – и ассортимент консервированных и сушеных продуктов. На крючках на стене висят всего две кастрюли и одна сковорода. Все в этой кухне говорит: «Один человек и только один».

Я замечаю баночку обезболивающего с написанным на этикетке именем «Рой Ричард Донован», еще нераспечатанную – стоящую на столе рядом с закрытой банкой тушенки. Его ужином на сегодня. И для большинства вечеров, судя по мрачному набору, который я вижу.

На сушилке рядом с раковиной сушатся металлическое ведро, в которое Рой сегодня утром доил коз, сито и несколько стеклянных банок. Даже в своем нынешнем состоянии Рой разлил козье молоко и вымыл посуду.

Я качаю головой и открываю холодильник.

– Вау.

На полках передо мной стоят множество картонных коробок с яйцами и стеклянные банки с молоком.

Здесь почти ничего нет, кроме нескольких приправ, пачки масла и клубники, которую я привезла сегодня утром. Я улыбаюсь, видя, что миска почти опустела. А она была заполнена по меньшей мере на две трети. Рой, должно быть, решил оставить немного на потом.

Поставив контейнер со спагетти на миску, я возвращаюсь к двери, не в силах не бросить взгляд на сундук под окном.

Семейное фото исчезло.

Это только подливает масла в огонь любопытства, разгорающегося внутри меня.

Когда я возвращаюсь к Рою, он ругается на перегиб шланга, не в силах расправить его ботинком.

– Как часто ты наливаешь им воду? – спрашиваю я, нагибаясь, чтобы выпрямить шланг, а затем отбираю его и тащу остаток пути до загона.

Дверь в курятник открыта, но куры, похоже, не торопятся разбегаться, пока Оскар и Гас здесь.

Рой нахмуривает брови, будто пытаясь разгадать сложную загадку.

– Каждый вечер. Иногда еще по утрам.

– Сюда, да?

Коническая металлическая крышка поилки уже сдвинута в сторону.

– Да, но вначале нужно сполоснуть. Грязные птицы постоянно наступают во все подряд.

– Вот так? – Я направляю струю на дно, откуда пьют куры, и нажимаю на рычажок; от брызг несколько птиц разбегаются в стороны.

Рой что-то ворчит, как я предполагаю, это означает «да».

Как только все опилки и мусор смываются струей, я начинаю наполнять саму поилку; мой взгляд скользит по загону и деревянному курятнику на возвышении – который, как я понимаю, сделал сам Рой.

– Он симпатичнее нашего.

Он сделал его из настоящего дерева, а не из листов выброшенной фанеры. Крыша покрыта кедровой черепицей.

– Это потому, что Фил не мог и двух кусков дерева скрепить вместе.

Рой переминается с ноги на ногу, его здоровая рука подергивается на боку, словно борясь с желанием выхватить у меня шланг и сделать все самому. Как будто он не знает, чем себя занять, если его руки свободны. Я начинаю понимать, почему у него в доме целая армия деревянных существ. Готова поспорить, что именно этим он и занимает себя долгими холодными зимними вечерами.

– Да, мы уже заметили. В нашей ванной на первом этаже один кусок обшивки на пятнадцать сантиметров короче другого. – Зазор был срочно спрятан мною за шкафом, как только мы вселились. – И все стеллажи в погребе косые. Один из них настолько плох, что на него нельзя даже поставить банки, они соскальзывают или скатываются. Джона приложил к нему уровень, и оказалось, что полки перекошены на двадцать градусов.

Фил, наверное, был пьян, когда мастерил его.

– Ты всегда так много болтаешь?

Я смеюсь.

– Ага. Если верить моему отцу, по крайней мере.

– И что с ним случилось? Ты заболтала его до смерти?

Я знаю, что Рой просто был собой и ничего не имел в виду плохого, но как он мог? Он не знает меня. И все же я чувствую укол от его слов, как будто они были сказаны с умыслом.

– Он умер в прошлом сентябре. От рака.

Мои пальцы инстинктивно тянутся к кулону, а в горле разгорается клубок. Ища утешения и, возможно, силы, потому что, если Рой скажет еще что-нибудь о моем отце, я уйду отсюда в слезах.

Я ловлю себя на мысли, что было бы здорово, если бы Рен Флетчер сидел рядом со мной на нашем новом крыльце с видом на озеро и горный хребет, мягко улыбаясь, пока я болтаю обо всем и ни о чем, как я всегда делала, когда он был рядом.

Я сделала бы все, что угодно, лишь бы он прилетел к нам, лишь бы снова поговорить с ним.

После долгой молчаливой минуты Рой пробирается в курятник, чтобы собрать яйца.

И больше он ничего не говорит.

* * *

Я улыбаюсь, делая глоток утреннего латте. Один из козлят – белый с карамельными пятнами – только что спрыгнул с тюка сена и скачет вокруг двух своих братьев и сестер, как будто у него пружинки на крошечных копытцах.

– Что это за порода?

– Нигерийские карликовые козы, – отвечает Рой со своего места в соседнем загоне, его морщинистые пальцы трудятся над выменем козы, и молоко с равномерной скоростью выстреливает в металлическое ведро.

Когда я приехала в семь утра с очередной миской свежей клубники, Рой открыл дверь с таким видом, будто он только что встал с постели: рубашка помята, седые волосы торчат дыбом, борода всклокочена сильнее обычного, под глазами огромные мешки. Пока он наливал себе кофе, я, стоя в дверях, заметила, что баночка с обезболивающим до сих пор не распечатана.

И его скверное настроение, без сомнения, из-за этого.

Он не позволил мне донести сюда металлическое ведро и обругал, когда я потянулась к двери сарая, чтобы отпереть ее. Однако я поняла, что, если не обращать на него внимания и продолжать делать то, что я делаю, его сопротивление быстро ослабевает. Теперь я понимаю, что имел в виду Тедди, говоря, что его лай гораздо страшнее зубов.

Рой не стал возражать, когда я оставила его здесь и пошла в курятник насыпать корм и налить воду курам. Я даже сама открыла люки к насестам и собрала пять яиц, что было странно волнительно, поскольку я воочию увидела результат ночных трудов этих птиц. Это немного похоже на поиски сокровищ в детстве.

Самый маленький из трех козлят щиплет другого за бок, а потом отскакивает в сторону, заставляя меня засмеяться.

– Не могу поверить, что говорю это, но они милые.

Рой издает нечленораздельный звук.

– Молоко этих и нубийских – единственное, которое мне нравится. Остальное слишком мускусное на вкус.

– Что ты сделаешь с этими тремя?

– Две самочки будут готовы к продаже на следующей неделе. А самца я оставлю для разведения. – Он замолкает. – Хочешь одну?

– Нет. У меня уже есть козел, который мне не нужен, спасибо.

– Да, бесполезный мокрец. По крайней мере, эти будут давать молоко.

– У меня аллергия на молочные продукты.

Рой фыркает.

– Ох уж это ваше поколение и все эти проблемы чувствительных снежинок.

Я игнорирую его.

– А что ты делаешь со всем этим молоком в холодильнике?

– Пью. Замораживаю на зиму. Пару банок отдаю.

– А ты можешь продавать его?

– Не юридически.

А тебя так заботят юридические вопросы. Я бросаю взгляд на Оскара и Гаса – двух животных, в которых больше от волков, чем от собак.

– Выходит, ты пьешь много козьего молока.

– Пью его всю свою жизнь. Я вырос на скотоводческой ферме, но меня так и не смогли приучить к коровьему молоку.

Это первый клочок информации о прошлом Роя, которым он делится.

– В Техасе? – невинно спрашиваю я.

Следует долгая пауза.

– Ага. В Техасе.

Похлопав козу-мать по боку и неожиданно мягко похвалив ее: «Хорошая девочка», Рой медленно поднимается на ноги, опираясь на столбик загона. Его гримаса боли говорит больше, чем могли бы сказать слова.

– Давай я отнесу ведро до дома, пожалуйста? – Я не могу скрыть раздражения в голосе.

Рой морщится.

– Хорошо, только не пролей молоко.

– Я постараюсь сделать все возможное, чтобы этого не произошло.

Я одариваю ведро неприязненным взглядом, прежде чем взяться за ручку.

В этот момент раздается звук приближающегося квадроцикла, приводящий собак в неистовство.

Рой стонет.

– Отлично. Как раз та, кого бы я не хотел видеть сейчас.

Я уже подхожу с ведром к крыльцу, когда Мюриэль появляется из-за угла, ее тугие седые кудри накрывает ярко-оранжевый шлем, к плечу пристегнуто ружье, а собаки носятся вокруг нее кругами.

– Занеси молоко внутрь, пока в него не попали жучки, – велит Рой, вытирая руку о джинсы и ожидая Мюриэль с мрачным выражением лица.

Когда я возвращаюсь, к моему приятному удивлению, они не ссорятся, а разговаривают на негромких, вежливых тонах.

– …вероятно, тот же самый. Последние пару дней его здесь не видно и не слышно.

– Они сказали, что он подошел слишком близко. Один парень бросил в него своим уловом, чтобы выиграть время и успеть убраться.

– Тупой осел.

Должно быть, они говорят о том буром медведе.

– Мои парни там внизу, пытаются отпугнуть его, пока он не натворил бед. – Мюриэль переводит взгляд на меня и одаривает одной из тех широких улыбок, которые собирают морщинки у ее глаз. – Вижу, вы только что закончили дойку. Я же говорила, что ты здесь освоишься.

Рой бросает в мою сторону предупреждающий взгляд.

Если я хочу покарать его, то сейчас самое время раскрыть правду.

– Ага. Думаю, уже.

– Мне надо в дом, – говорит Рой и шаркает к крыльцу, как будто разговор с Мюриэль окончен.

– Значит, я заеду за тобой в восемь в пятницу? – кричит она ему вслед.

– Зачем?

Она качает головой.

– Чтобы на твою руку наложили гипс? Ну, помнишь, ту, что сломана в двух местах.

Он хмыкает.

– Бандаж отлично справляется.

Я вздыхаю. Ну вот, началось…

– Даже не вздумай говорить мне, что тебе не нужен гипс.

– Я сам доберусь туда! – гавкает Рой.

– И как же? Ты даже ведро молока не можешь донести в дом!

– Черта с два я не могу! Я дал этой девочке донести его, чтобы она перестала меня доставать.

– Тебе нужен гипс. – Руки Мюриэль упираются в бока. – Иначе без руки останешься. И какой от тебя тогда толк, если ты будешь жить здесь один? Думаешь, мы будем каждый день заботиться о твоей упрямой заднице?

Возможно, Мюриэль и права, но ее методы убеждения Роя оставляют желать лучшего. Его лицо из пепельного становится ярко-красным. Удивительно, что у него не случается сердечный приступ вообще каждый раз, когда она переступает границу его участка.

У меня нет терпения слушать их препирательства и желания снова звонить в 911.

– Я отвезу Роя на прием в пятницу. Ему наложат гипс, чтобы он мог поправиться как можно быстрее, потому что иначе, он знает, ему придется слушать об этом всю свою оставшуюся жизнь, – говорю я Мюриэль, но гляжу на Роя.

Он огрызается в ответ.

– Ладно.

– Ну… наконец-то ты поумнел. – Губы Мюриэль изгибаются в улыбке. – Я только что была в твоем саду, Калла. Похоже, клубника уже готова к сбору. Тебе нужно будет вытащить все банки из погреба и…

Рой ковыляет в дом, оставляя меня разбираться с грандиозными планами Мюриэль по приготовлению джема.

Глава 30

Когда я выпрыгиваю из грузовика во дворе Роя в пятницу утром, солнце стоит уже высоко. По прогнозам, температура воздуха будет около двадцати шести градусов, что всего на несколько градусов ниже, чем в Торонто.

Рой выходит из своего дома с кружкой кофе в руках, когда я иду к его крыльцу, и выглядит чуть менее взъерошенным, чем в последние несколько дней. В сарае, ожидая, когда их выпустят, блеют неугомонные козы и кудахчут куры. Где-то вдалеке жужжит бензопила, распиливающая дерево.

Рой глубоко вдыхает.

Я уверена, что он тоже чувствует запах дыма. Я уловила его слабый аромат сразу, как только вышла из дома. Сначала я решила, что это какой-нибудь костер неподалеку, но сейчас установили такие строгие ограничения из-за пожаров, что никто ничего не жжет. По радио подтвердили, что дым доносится от пожаров, бушующих более чем в ста пятидесяти километрах к югу от нас, ветром.

Когда Джона выходил сегодня утром из дома, он сыпал проклятиями. Ветер сводит на нет все их усилия по тушению, раздувая пламя, которое уже уничтожило почти двести пятьдесят квадратных километров леса в районе Лебединого озера. Единственный плюс ветра в том, что он должен хоть как-то улучшить качество воздуха, которое уже было признано «нездоровым».

Рой хмурится, глядя на мое лицо, волосы, одежду – пару джинсов и бледно-розовую футболку, которую я не надевала слишком давно.

– Чего это ты так нарядилась?

Я предполагаю, что он имеет в виду мой макияж и волосы, которые я завила на бигуди, чтобы сделать несколько пляжных волн.

– У тебя прием в больнице, помнишь?

– Что, твой пилот уже недостаточно хорош? Хочешь подцепить доктора?

Я одариваю Роя безучастным взглядом.

– Ты же в курсе, что мы живем в двадцать первом веке? Женщины уже давно не прихорашиваются, чтобы найти мужа. Они могут хорошо выглядеть и потому, что хотят этого сами.

Рой издает непонятный звук, но больше ничего не говорит.

Я протягиваю ему тарелку с клубничными кексами.

– Вот. Испекла прошлым вечером. Думаю, они хорошо получились.

Рой рассматривает тарелку, прежде чем принять ее.

– Похоже, ты удивлена этому.

– Скажем так, мой послужной список в выпечке не очень хороший. Но Джоне они, кажется, понравились.

Пока он собирался, съел три штуки.

– Я не завтракаю. – Суровые глаза Роя на мгновение бросают взгляд на меня, а затем возвращаются к тарелке. – Но, может быть, я попробую один через некоторое время и скажу тебе, если он окажется ужасным.

– Я знала, что могу на тебя рассчитывать. Кстати, мне стоит спросить, как то жаркое, которое я принесла вчера?

Теперь я приношу Рою ужин каждый вечер. Он перестал жаловаться на то, что я захожу к нему на кухню, чтобы поставить еду, а контейнер с предыдущего дня всегда вымыт и ждет, когда я его заберу.

Рот Роя трогает крошечная ухмылка, намекающая на веселье.

– Оно было ничего.

– Что ж… отлично. – По крайней мере, кажется, я начинаю сносно готовить. – У нас около часа, чтобы закончить все утренние дела, прежде чем мы отправимся в больницу.

Палмер находится в пятидесяти минутах езды, по другую сторону от Уасиллы. Я заранее съеживаюсь, готовясь к упрямому отказу Роя и собираясь размахивать телефоном перед его носом и угрожать позвонить Мюриэль.

– Там полкофейника кофе. Угощайся, если хочешь.

С этими словами Рой скрывается в доме, оставляя меня улыбаться этому незамысловатому жесту гостеприимства, на который я бы посчитала Роя неспособным всего несколько дней назад.

* * *

– И чего они так долго тянут, – рычит Рой. – Этот идиот техник чуть не убил меня, делая рентген, а теперь они заставляют меня просиживать свою задницу без дела целый день. Пустая трата времени.

Я бросаю извиняющийся взгляд на нахмурившуюся женщину, которая сидит напротив нас. К счастью, ее сын, которому не больше семи и нога которого полностью находится в гипсе, похоже, не обращает внимания ни на что, кроме экрана своего айпада.

– Прошло только полчаса, Рой, – говорю я с вынужденной терпеливостью.

Когда Саймон сломал ключицу, я просидела с ним в приемной семь часов. А если бы мой отец согласился на курс химиотерапии, то врач рекомендовал ему восьмичасовую программу, длящуюся пять дней в неделю. Тридцатиминутное ожидание – это ничто.

Мне хочется сказать об этом Рою, но я знаю, что это ничего не изменит.

– Давай я пойду и спрошу их. А ты оставайся здесь. – Я понижаю голос до шепота: – И, может, ты перестанешь материться при маленьких детях.

Я оставляю хмурого Роя и направляюсь к регистратуре. Медсестра отвечает на телефонный звонок, но из-за угла с папкой под мышкой как раз выходит врач, который осматривал руку Роя, – белый мужчина лет пятидесяти с кустистыми бровями и вздернутым носом.

– Здравствуйте, извините, я хотела уточнить: результаты рентгена Роя Донована уже готовы? Он становится немного… нервным.

Доктор натянуто улыбается.

– Он не слишком-то рад находиться здесь, а? Я как раз собирался пригласить его в кабинет. Скажите, ваш отец всегда такой?

– Она мне не дочь! – гавкает Рой из-за моей спины.

Я вздрагиваю и бросаю на Роя недовольный взгляд за то, что он так подкрался ко мне.

– Я его соседка. Но да, он всегда такой. Мне каждый день приходится сражаться с ним, чтобы он разрешил мне помочь ему по хозяйству. – Есть что-то приятное в том, чтобы пожаловаться этому доктору на Роя, особенно когда я замечаю, как глубокомысленно он хмурит брови от неодобрения.

– У меня такое чувство, что рука заживает хуже, чем я надеялся…

– Ну а я больше не собираюсь сюда возвращаться, док, так что вам лучше разобраться с этим сейчас, – огрызается Рой.

Доктор обменивается со мной многозначительным взглядом.

– Я хотел сказать, что, думаю, мы можем вправить вам руку сегодня. Он принимал лекарства, которые я прописал для снятия боли?

– Да, – отвечает Рой одновременно со мной.

– Даже не распаковал.

Если бы взглядом можно было убивать, то от этого злобного взгляда Роя меня сразу бы отправили в морг.

– Ты что, шпионишь за мной? – рычит он.

– Вы уверены, что она не ваша дочь? – смеется доктор, не обращая внимания на враждебный тон Роя. – Ладно. Сейчас мы наложим вам гипс и отпустим вас.

* * *

Когда мы проезжаем указатель у въезда в Трапперс Кроссинг, уже середина дня. Поездка прошла спокойно, Рой поочередно хмурился то на дорогу, то на темно-синий стекловолоконный гипс, который наложили на всю его руку – от костяшек пальцев до самой подмышки.

– Как долго врач сказал тебе его носить? – осмеливаюсь спросить я.

– Шесть-восемь недель, если я не буду делать глупостей.

– Например, отказываться от помощи окружающих? – легкомысленно говорю я, но затем быстро добавляю: – Не страшно. Твоя рука могла оказаться раздробленной. Если бы тебе понадобилась операция, то ты бы пролежал в этой штуке несколько месяцев. Не волнуйся, скоро ты снова сможешь вырезать свои деревянные фигурки.

Он ничего не отвечает, и я предполагаю, что на этом наш разговор закончился. Я кручу циферблат радиоприемника, чтобы найти станцию с приятной музыкой.

– И выстругивать.

– А?

– Некоторые из них не вырезаны, а выструганы. Это другое.

Я выжидаю момент и, когда Рой не продолжает, спрашиваю:

– В чем разница?

– При резьбе используются разные инструменты. Зубила, стамески, токарные станки. А при выстругивании только нож.

– Я не знала, – медленно произношу я.

– Ну… теперь знаешь.

– Когда ты начал ими заниматься?

– Давно уже. – Снова следует долгая пауза, и когда я уже решаю, что теперь разговор точно окончен, Рой произносит: – Мне было восемь. Мой отец часто сидел на крыльце после ужина со своей трубкой и свежим брусочком липы. Он дал мне попробовать. Я укололся тут. – Он вытягивает левую руку, чтобы показать зазубренный шрам на ладони.

– Звучит как отличное занятие для маленького ребенка, – бормочу я себе под нос.

– Это хороший способ скоротать время. – Он переводит взгляд на окно и, кажется, теряется в своих мыслях. – Я вырезаю их слишком давно. Место на моих полках уже заканчивается.

В том, как он это говорит, есть что-то пронзительно грустное.

– Ты, вероятно, мог бы заработать на них приличные деньги…

– Они не продаются, – огрызается Рой, и его челюсть напрягается. – Не все имеет цену.

– Расслабься. Это была просто мысль.

Спустя мгновение он произносит:

– Кто вообще, черт возьми, станет платить деньги за кучу деревянных зверюшек?

– Люди. Во всяком случае, за таких симпатичных, как твои.

Я чувствую на себе взгляд сузившихся глаз Роя, пока сворачиваю с главной дороги на ту, которая выведет нас к дому.

– Пока я не забыла, меня не будет ни завтра, ни в воскресенье, чтобы помочь тебе по хозяйству.

– Почему? Куда ты собралась?

Я не могу не заметить в его тоне нотку разочарования. Я подавляю улыбку, при мысли, что Рой, возможно, привыкает к моему присутствию и что, возможно, оно начинает ему нравиться.

– Завтра у меня день рождения, поэтому утром мы куда-то улетаем. Я не знаю куда. – Я пыталась выведать у Джоны место нашего назначения, но он ничего не рассказал. – Но ты не волнуйся, тебе поможет Тоби.

– Этот огромный тупой бык, – ворчит Рой.

– Эй! Тоби – славный малый! – Я на секунду отрываю взгляд от дороги, чтобы с неодобрением взглянуть на Роя. – И хороший друг. Он помог тебе всего несколько дней назад, так что перестань быть таким ослом.

Я никогда не разговаривала так ни с кем, кроме Джоны, и уж точно не с шестидесятилетним стариком. Но если на планете и есть шестидесятилетний старик, который заслуживает такого обращения, то он сидит рядом со мной в этом старом побитом грузовике.

– Он позволяет Мюриэль помыкать им, – говорит Рой, как будто это оправдывает его резкие слова.

– Она его мать. Он ее уважает. Тебе тоже стоит попробовать.

Не то чтобы я была полностью не согласна с оценкой Роя.

Рой смотрит на свой гипс, как будто это он причина его дискомфорта, а не рука, которую он защищает.

– Болит?

– Нет, чешется. – Через мгновение, словно поймав себя на резком ответе, он признает: – Да, немного. Они сделали мне местную анестезию, прежде чем начали тыкать в меня иголками, но она уже отпускает.

– Могу поспорить, что одна из тех таблеток поможет, когда ты вернешься домой, – предлагаю я.

Рой хмыкает.

– Я не пью лекарства.

Я бросаю взгляд, чтобы посмотреть на его упрямое лицо.

– Это не кристаллический мет, Рой. Их прописал твой врач. Приняв несколько таблеток вечером перед сном, ты не умрешь. Может, это даже поможет тебе уснуть.

Что, судя по большим мешкам под его глазами, в последнее время ему удавалось не слишком часто.

– Всего несколько таблеток на ночь, да? Звучит просто. – Он нахмуривает брови. – Я и вещи, которые вызывают привыкание, не очень хорошо сочетаются.

Неужели это еще один кусочек жизни Роя? Темный кусочек его прошлого?

Внезапно меня осеняет.

– Поэтому ты не пьешь? Я заметила, что ты совсем не пил свое пиво в «Пивном домике».

Он держал его в руках, смотрел на него, но так и не сделал ни глотка.

– Шпионка, а теперь и детектив, – ворчит Рой, а затем поджимает губы, словно решая, хочет ли он объяснить. – Я не пил с тех пор, как приехал сюда тридцать три года назад.

Но до этого он наверняка выпил не одну бутылку – это понятно по сроку его воздержания. Наверняка у него были проблемы с зависимостью, и он не доверяет себе выпить даже обезболивающие препараты несмотря на то, что так отчаянно нуждается в них.

– Что подвигло тебя бросить пить? – осмеливаюсь спросить я.

– Жизнь.

Я колеблюсь, но только секунду: возможность слишком заманчивая, чтобы упускать ее.

– Ты имеешь в виду своих жену и дочь?

Его челюсть сжимается.

– Я видела фотографию, – признаюсь я, хотя Рой, вероятно, и так уже догадался об этом.

Он спрятал ее с того раза, и больше я ее не видела.

– Это не твое собачье дело. – В его привычном горьком тоне появляется нечто более холодное, жесткое, страшное.

Мой желудок сжимается от сожаления. Я явно задела его чувствительное место, которое знала, что задену, если затрону эту тему. Но я уже вскрыла эту пресловутую банку с пауками, и, учитывая, что Рой рассказал мне о своем прошлом, как я предполагаю, алкоголика, я не могу не надеяться, что он расскажет мне что-нибудь еще.

– Я знаю, что это не мое дело, – произношу я как можно более виноватым тоном. – Мне было интересно, что с ними произошло.

– Они поумнели, вот что произошло. Бросили меня к чертям. Это ты хотела услышать?

Значит, рассказ Тоби о том, что жена Роя от него ушла, правда. Но виделся ли он с ними с тех пор? Поддерживает ли он какие-либо отношения со своей дочерью? У меня так много вопросов.

Внезапно заявление Мюриэль о том, что у нас с Роем есть что-то общее, не кажется мне таким уж надуманным.

Я не общалась со своим отцом. А Рой – с дочерью?

Проходит несколько минут, прежде чем я спрашиваю:

– Ты общаешься с дочкой?

Рой не отвечает.

Мы уже проехали поворот к моему дому, и я понимаю, что поездка почти завершена, поэтому пробую другую тактику.

– Мы с мамой уехали с Аляски, когда я была маленькой, и вернулись в Торонто. Я больше не видела своего отца до прошлого лета. Я не разговаривала с ним около двенадцати лет…

– Выпусти меня отсюда, – перебивает Рой. Деревянный знак, отмечающий дорогу к его дому, только-только появился впереди нас в зарослях кустарника.

– Здесь? До твоего дома идти минут двадцать. Минимум.

И то при хорошем самочувствии, а это точно не про Роя.

– И что? Я люблю ходить пешком.

Он тянется левой рукой к дверной ручке.

– Помнишь, врач сказал тебе не делать глупостей?

– А ты помнишь, я говорил тебе не лезть не в свое дело? – отвечает он.

Я вздыхаю, устав от целого дня противостояния с переменчивым темпераментом Роя.

– Это из-за того, что я заговорила о твоей дочери?

Его челюсть сжимается.

– Нет, это потому, что ты сейчас пропашешь каждую чертову выбоину на дороге до моего дома, и это будет чертовски больно. Я поверить не могу, что мы вообще добрались живыми, учитывая, как ты водишь. Того, кто выдал тебе права, надо пристрелить.

– Я нормально вожу! – огрызаюсь я, ощущая, что мое терпение наконец-то подошло к концу.

Я сворачиваю на его подъездную дорогу, поскольку больше некуда ехать – дальше только тупик.

Рой распахивает дверь, как только ход замедляется, вынуждая меня резко затормозить.

– Ты спятил?

– Вероятно. – Он уже дергается подняться, чтобы выйти, но затем откидывается на спинку и смотрит на дорогу впереди. – Что ты делаешь, девочка?

– Пытаюсь доставить тебя домой в целости и сохранности!

– Нет, почему ты продолжаешь? Ходишь сюда каждый день, носишь мне ужины, кексы и прочее дерьмо.

– Потому что тебе нужна помощь?

– Что бы ты ни искала, во мне ты этого не найдешь.

Я чувствую, как мои щеки вспыхивают от негодования.

– Я ничего не ищу…

– Я не замена твоему мертвому папочке и не собираюсь ей становиться.

У меня отпадает челюсть.

– Ты шутишь что ли? Ты серьезно думаешь, что происходит именно это?

Его взгляд скользит по мне, а затем уходит в сторону, будто встреча с моими глазами доставляет Рою дискомфорт.

– Я не знаю, что думаю. Я пытался понять, что тебе нужно. Может быть… да. Подходит только это.

– Боже, ты такой…

Просто хотеть помочь ему разве не достаточная причина? Мои руки сжимают руль, дрожа от ярости.

– Забавно, но я тоже пытаюсь понять тебя, и все, что я вижу, это жалкий грустный старик, который ждет своей смерти в лесу в одиночестве.

– Я никогда и не говорил, что это не так! – С гримасой боли Рой выскальзывает из машины и хлопает за собой дверью.

А затем ковыляет по своей дороге.

– Знаешь что, Рой? Пошел ты! – кричу я в окно.

– Может быть, ты послушаешь меня в следующий раз, когда я скажу тебе держаться подальше! – ворчит он в ответ.

– Ты победил! Я больше не буду приезжать к тебе! – От эмоций мой голос становится хриплым. Затем, через несколько секунд, я добавляю: – И мне плевать, если этот медведь сожрет тебя по дороге!

– Не волнуйся, не сожрет. Я слишком горький на вкус.

Я резко сдаю назад, а затем торможу, чтобы не врезаться в дерево. И мчусь домой, расшвыривая шинами камни и пыль с дороги.

Глава 31

– Привет, – хриплю я.

– С днем рождения тебя… с днем рождения тебя… – поют мне в ухо мама и Саймон: Саймон – без выражения, мама – высоко и ритмично.

Я улыбаюсь, несмотря на пульсирующую головную боль за виском.

– Ты еще не встала? – спрашивает мама, когда они заканчивают свою серенаду.

Я бросаю взгляд на часы на тумбочке. Сейчас почти девять.

– Джона дал мне поспать подольше.

Я переворачиваюсь на спину, щурясь от дневного света, который образует яркие щели по краям темных штор. Вторая половина кровати оказывается пуста. Джона должен был разбудить меня в семь, чтобы мы пораньше вылетели из дома, но этот план был составлен до того, как я открыла бутылку вина вчера вечером, ожидая его возвращения с работы.

– Вы знали, что употребление алкоголя в горячей ванне может оказаться смертельно опасным? Им нужно писать это на этикетках.

А может, они и пишут. Этикетки я всегда просматриваю лишь беглым взглядом.

– Удачно отметила свой двадцать седьмой день рождения? – спрашивает Саймон, и в его британском говоре сквозит веселье.

Я снова стону, прикрывая глаза рукой.

– Кажется, да.

На меня накатывают воспоминания о прошлой ночи. О том, как Джона вернулся домой в десять после того, как весь день заливал водой пожары. О том, как я, выпив три бокала калифорнийского каберне, чтобы притупить свой гнев на Роя, – и после чего мои запреты слегка подзабылись, – выхожу из джакузи, чтобы встретить его на подъездной дороге, обнаженная и пытающаяся соблазнить, не обращая внимания на комаров. А дальше все развивалось быстро.

Или наоборот, покатилось к чертям, в зависимости от того, как на это посмотреть. У Джоны, несомненно, была хорошая ночь.

Я морщусь, видя огромный комариный укус на своей руке. Могу только представить, сколько их еще на моем теле. Свой день рождения я проведу с чесоткой и таблетками «Бенадрила» в обнимку.

– Наш подарок тебе на день рождения уже в пути, – с волнением сообщает мне мама. – Нам очень жаль, мы пытались устроить все так, чтобы его доставили вчера. Но курьер подтвердил, что он будет у тебя в течение часа, так что постарайся быть дома до его прибытия.

Этим они разжигают мой интерес.

– Мне нужно будет за него расписаться?

– Нет, но ты определенно не захочешь оставлять его на своем крыльце на все выходные, – шутит Саймон, отчего раздается звонкий смех моей матери.

– Вы странно себя ведете. Это лимонный пирог?

– Подожди – и увидишь!

– Что бы это ни было, я уверена, что мне это понравится.

Это точно будет лимонный пирог. Они «устраивают мне сюрприз» каждый год, с тех пор как местный пекарь научился делать масляную глазурь без масла. Но смогут ли они вообще доставить его сюда из Торонто?

Конечно, моя мама найдет способ. Ее целеустремленности я могу только поаплодировать.

– Мы бы очень хотели быть сейчас с тобой, дорогая, но ты же знаешь, какой этот июнь со всеми его свадьбами, выпускными и балами. Такой же загруженный, как и дни святого Валентина.

– Не переживайте. Я помню.

В этот месяц, когда моя мама дома – а это бывает нечасто, – Саймон прячется в своем кабинете, а я хожу вокруг нее на цыпочках.

– У тебя есть предположения, куда вы поедете с Джоной? – спрашивает Саймон.

– Нет, но он обещал, что санузел там будет в доме.

Хотя в данный момент я была бы совсем не против отправиться в какое-нибудь отдаленное место, где не будут работать ни телефоны, ни телевизоры, по которым передают новости о бушующих пожарах. Туда, где Джона станет полностью моим, где он будет говорить приятные вещи, делать романтические жесты и напомнит мне, почему я готова бежать за ним хоть на край земли.

А то в последние дни мне кажется, что так оно и получилось.

Я отчаянно хочу провести эти выходные с ним, что кажется даже абсурдным, учитывая, что мы живем вместе.

– Ну, я уверена, что он тебя побалует. – Мама снова ехидно смеется, так, будто она знает что-то, чего не знаю я.

Я даже представить не могу, что он подарит мне на этот раз. Должна ли я готовиться к очередной его шутке? Типа той рождественской охотничьей куртки?

Кулон с самолетом ему будет трудно переплюнуть. Если только он не сделает мне предложение.

Мой желудок подпрыгивает от предвкушения. Прошло уже больше месяца с тех пор, как мы были в той лесной хижине, моего испуга по поводу беременности и потенциально катастрофического отказа двигателя. Я его не спрашивала, а он не намекал.

Но это, несомненно, сделало бы этот день незабываемым.

Я прощаюсь с мамой и Саймоном, а затем громко зову Джону.

– Ты обещал мне кофе в постель!

Он даже специально попросил меня продемонстрировать, как пользоваться кофемашиной, и записать все шаги по приготовлению моего латте.

Мне никто не отвечает.

– Джона?

По-прежнему тишина.

В моей памяти всплывает смутное воспоминание о том, как рано утром звонил его телефон. Я помню низкий хриплый звук его сонного голоса, когда он ответил, но потом я мало что помню.

Я поднимаюсь с постели и, пошатываясь, иду в ванную, намереваясь принять долгий горячий душ, чтобы смыть хлорку с кожи и выпарить алкоголь из своих пор.

Меня останавливает записка, приклеенная к середине зеркала.

«Прости, мне позвонил Сэм. Срочный вызов. Буду через несколько часов. Обещаю. С днем рождения!»

Я перечитываю записку несколько раз, чтобы убедиться, что я не прочитала ее неправильно или что я все еще не пьяна, а в моем желудке в это время оседает тоскливое чувство. Тот телефонный звонок был от Сэма. Он позвонил, чтобы попросить Джону выйти на работу в его выходной.

И вместо того, чтобы сказать, что он не может, вместо того, чтобы сказать, что у меня сегодня день рождения и что он обещал провести эти выходные со мной, Джона дал согласие и приклеил эту записку на стикере к зеркалу ванной.

Несколько часов, как же. Когда он хоть раз возвращался через несколько часов? Он может запросто отсутствовать весь день.

Но ведь там бушует ужасный пожар, убеждаю я себя, пытаясь унять грызущую боль в груди и ком в горле. Уничтожающий лес, убивающий животных, вынуждающий людей покидать свои дома.

То, чем занимается Джона, очень важно, говорю я себе, даже когда по моим щекам текут горячие слезы, а меня саму захлестывают волна боли и разочарования.

Самое болезненное во всем этом – то, что я ни капли не удивлена.

* * *

Я плотнее натягиваю покрывало на себя, как ради удобства, так и для того, чтобы укрыться от легкой прохлады, держащейся в тени нашего крыльца, даже несмотря на растущую на улице температуру, и прислушиваюсь к звуку шин по гравию, с которым наш пикап ползет по подъездной дорожке. Джона прилетел домой полчаса назад, и приближающееся урчание двигателя Вероники принесло мне одновременно облегчение – и что он добрался до дома в целости и сохранности, и что еще относительно рано, – и новую волну меланхолии. Я не знаю, что он делал в ангаре после приземления, но точно не бежал ко мне со всех ног.

Это дало мне слишком много времени, чтобы зациклиться на своих мыслях и неуверенности, препарировать все приятные воспоминания: выходные, когда Джона прилетел через весь континент, чтобы сказать мне, что не может жить без меня; утро, когда он отважился отправиться через горы в метель и увез меня в тот домик на Рождество; все наши ранние утра, когда мы сплетались телами на простынях и делились нашими светлыми планами на будущее.

Мне остается только гадать, не было ли это всего лишь планами. Изменилось ли что-нибудь с того времени? Изменились ли мы за эти несколько месяцев? Потому что эти воспоминания вдруг стали казаться мне сейчас такими; я постоянно нахожусь здесь одна, день за днем, пытаясь придумать, как убить время, пока Джона не вернется домой, снова и снова повторяя себе, что то, чем он занимается, важно, что это только на летние месяцы, что я заранее знала, что все будет именно так.

Но я устала повторять себе это.

На самом деле я не знала, что все будет так. По крайней мере, я не знала, что буду чувствовать.

Я провожу ладонями по щекам, пытаясь стереть последние следы слез, а затем перевожу взгляд на туманное, наполненное дымом небо и мелкую рябь на поверхности нашего тихого озера, ожидая встречи с Джоной.

– Ты готова… – Слова обрываются, когда он встречается со мной взглядом.

Думаю, вытереть слезы оказалось недостаточно, чтобы скрыть тот факт, что я плакала.

– Что происходит? Что-то случилось? – спрашивает он с паникой.

Несмотря на боль, которую я испытываю, я едва не смеюсь. Он буквально не понимает, в чем дело.

– Ага. Ты говорил мне, что я для тебя важнее, чем работа.

Джона медленно сводит брови, когда к нему приходит понимание происходящего.

– Меня не было всего несколько часов.

– Дело не в этом. – Мой голос срывается, и из меня вылетают те слова, которые я не хотела произносить вслух: – Я ведь ни разу не пожаловалась, что тебя никогда нет дома с тех пор, как ты устроился на работу к Сэму, правда? Но сегодня, в этот единственный день, когда ты обещал, что будешь со мной, что ты поставишь меня на первое место, что я окажусь важнее, чем твои полеты куда-то, ты не смог сдержать своего слова.

На его лице мелькает недоумение.

– Калла, ты для меня важнее, чем работа. Или вообще что-либо, – медленно произносит он. – С чего ты это взяла?

– Серьезно? Последние два месяца я была практически все время здесь одна, в компании козла и енота. У меня нет никаких занятий, кроме того, как быть твоим секретарем, горничной и кухаркой, и у меня есть всего один друг. Такое ощущение, что ты больше не живешь здесь. Я ненавижу все это!

Брови Джоны изгибаются дугой.

– Ненавидишь?

– Да! Нет! – Я качаю головой, и слезы снова начинают катиться из глаз. – Я не знаю!

Эта мысль впервые сформировалась в моем сознании. Это говорят во мне эмоции. Или все же нет? Может быть, это правда? Может быть, это самое лучшее, что я могу получить на Аляске?

– Я хочу, чтобы ты был счастлив, Джона. Но я не счастлива. Мне здесь не место.

– Боже. – Он выругивается себе под нос.

Мою тираду прерывают несколько кратких гудков.

– Боже, как не вовремя. – Я прячу лицо в ладонях. – Можешь, пожалуйста, разобраться, кто бы это ни был? Я не могу сейчас ни с кем разговаривать.

Должно быть, это курьер. Я надеюсь, что это не Мюриэль, хотя она всегда приезжает к нам на своем квадроцикле, а раздавшийся звук напоминает захлопывающуюся дверь машины.

– Да… Это будет долгий разговор. – Джона тяжело вздыхает. – Для справки, я был не на работе сегодня.

Он отодвигается в сторону, открывая мне обзор на каменную дорожку, ведущую к нашему крыльцу от подъездной аллеи.

И на высокую длинноногую блондинку, которая ковыляет по ней в босоножках на каблуках с коричневой замшевой сумочкой, покачивающейся на бедре.

– Диана?

– Сюрприз! – визжит она, поднимая руки в воздух.

– Я… – Прилив восторга, обрушившийся на меня, сталкивается с печалью, которая уже успела пустить во мне корни, и вызывает мгновенный поток слез. Я поднимаюсь со своего плетеного кресла. – Ты приехала? – удается выдавить мне, прежде чем я бросаюсь к ней с крыльца на шатающихся коленях.

Она бросается навстречу и сжимает меня в яростных объятиях.

– Знаешь, как мне тяжело было скрывать это от тебя? Я чуть все не испортила, когда мы говорили по телефону!

Я вдыхаю знакомый цветочный аромат ее духов. Она пользуется ими с тех самых пор, как мы закончили старшую школу. Насколько я в этом разбираюсь, им проще просто сменить название своего бренда на «Диана».

– Без понятия.

– Ну, тебе и не стоит, очевидно. Боже, это… – Ее большие васильково-синие глаза широко раскрыты и блестят, когда окидывают взглядом озеро и горную цепь за ним. – Неописуемо. Теперь я понимаю.

Я оглядываюсь на Джону, который прислонился к столбику крыльца, сложив руки на груди, на его губах играет небольшая улыбка.

– Ты это устроил?

Он мотает головой.

– Это идея твоей матери. Они купили билет.

– Саймон даже предоставил мне место в первом классе, что, несомненно, стало решающим аргументом в пользу этой безумной затеи. – Диана вздергивает брови.

– Они сказали, что мой подарок доставит курьер и что я не могу оставить его на крыльце. Я думала, они имели в виду торт, – смеюсь я, вытирая ладонями щеки. – Когда ты прилетела?

– В начале шестого утра. – Она подчеркивает «утра» еще одним поднятием бровей. – Я поехала в аэропорт сразу после работы вчера вечером и летела всю ночь, чтобы добраться сюда. – Она смеется и ловит мизинцем слезу из уголка глаза, стараясь не размазать макияж. – Калла, я держусь на чистом адреналине. Я заранее извиняюсь, если потеряю сознание.

– О боже, конечно! Ты надолго?

– На четыре дня. Я улетаю во вторник ночным рейсом. Я уже предупредила Говяжью Палочку, что буду бесполезна в среду.

– Я так рада, что ты здесь. Ладно. Значит… четыре дня. Я даже не знаю, чем мы можем заняться. – Я смотрю на Джону. – Как давно ты знаешь?

– С тех пор, как она позвонила тебе.

Это было в начале мая! Я качаю головой.

– Значит, мы никуда не летим на выходные?

Он пожимает плечами.

– Мне нужно было что-то придумать, чтобы отвлечь тебя.

– Но он обещал сводить нас куда-нибудь сегодня, так что пойдем, пока я не врезалась в стену и не впала в кому.

Диана оглядывает мою помятую пижаму, которую я снова надела после душа. Я не стала надевать даже лифчик.

– Ты не одета. Почему ты еще даже не одета? Ты теперь всегда ходишь так?

– Э-э-э…

Потому что я была слишком занята жалостью к себе?

– Конечно, я был бы здесь еще несколько часов назад, если бы не та неурядица в Анкоридже.

– Что за неурядица?

Я перевожу глаза с Джоны на Диану и обратно.

Они обмениваются многозначительными взглядами.

– Почему бы вам двоим не помочь мне занести вещи, а потом я все вам расскажу.

– Очень тонко, Ди. – Джона качает головой, но усмехается.

Он спускается с крыльца и идет к арендованной машине Дианы.

И я замираю, когда вижу жемчужно-голубой джип, припаркованный рядом с нашим старым потрепанным пикапом.

Это именно та модель, которую я и тестировала в дилерском центре.

Диана перестает отмахиваться от жужжащих комаров и кричит:

– Я успела сесть за руль твоего подарка раньше тебя!

– Что? – Я разворачиваюсь лицом к Джоне, потому что это может быть только его подарком. – Ты купил его мне?

Он молчит, закусив нижнюю губу.

– Я даже не могу… – Мой голос срывается, я не могу найти подходящих слов.

Диана ухмыляется от уха до уха.

– Я должна была быть здесь к восьми утра, но когда я приехала в отель и попросила ключи у портье, они не смогли их найти! Так что мне пришлось ждать, пока придет этот Крис и перевернет весь свой кабинет в поисках ключей, а когда и он не нашел их, он позвал свою жену, которая тоже не смогла их найти. В конце концов мне пришлось звонить Джоне, потому что я не знала, что мне делать!

Боже мой! Теперь все стало понятно.

– Значит, ты летал в Анкоридж за ключами?

– Я попросил дилера доставить джип к ним вчера вечером, когда он был готов, потому что решил, что так Диане будет легче добираться, учитывая время, когда она прилетала. К тому же, я подумал, что это будет забавно, ну, знаешь, что она приедет к тебе в твоем подарке на день рождения. Двойной сюрприз. – Выражение лица Джоны омрачается. – Но тупой осел из дилерского центра забыл оставить ключи на стойке регистрации. Так что нам пришлось ждать, пока дилерский центр откроется и разыскать парня, у которого оказались оба комплекта ключей в кармане. – Джона трясет головой. – Это многое бы упростило.

– А потом я как-то заблудилась по дороге сюда. – Диана лезет в салон и достает с пассажирского сидения термосумку. Внутри оказывается картонная коробка с пирогом из пекарни Торонто. – Твой любимый! Нам нужно срочно поставить его в холодильник.

Но я все еще думаю о своем утреннем провале с Джоной.

– Так вот почему ты так долго был в ангаре? Ты ждал, пока приедет Диана.

А потом он вернулся домой и застал меня на крыльце, бьющуюся в истерике и признающуюся в своем несчастье жить с ним на Аляске.

Мой желудок скручивает от чувства вины, и я сокращаю расстояние между нами.

– Я люблю все это. И тебя.

Я встаю на цыпочки и прижимаюсь губами к его губам, задерживаясь чуть дольше, чем обычно это делаю, когда рядом кто-то посторонний.

Когда я отстраняюсь, он слегка ухмыляется.

– Ты должна была выбрать самый девчачий оттенок синего, я угадал?

– Он называется «жемчужно-голубой», – отвечаю я с улыбкой. – Когда ты решил, что купишь его мне?

– Я позвонил в дилерский центр сразу после того, как ты прошла тест-драйв, – признается он.

– Это слишком щедрый подарок, Джона.

– Может быть. – Кончики его пальцев гладят мою щеку, когда он смахивает пряди волос с моего лица. – Но я хочу, чтобы ты была счастлива здесь.

Однако в его льдисто-голубых глазах я вижу печаль.

Его слова наносят сокрушительный удар по моему сердцу, учитывая, что не прошло и десяти минут, как я сорвалась.

– Я счастлива.

Я обхватываю его шею руками, притягивая Джону к себе. Когда я прижимаюсь к нему, я не могу не заметить напряжения в его плечах. От осознания того, что это происходит по моей вине, у меня болит в груди.

– Я не всерьез это сказала, – шепчу я ему на ухо.

Он обхватывает меня руками и заставляет меня почувствовать себя такой легкой. Он целует мой висок.

– Мы поговорим об этом позже, хорошо? Нам нужно помочь Диане с ее багажом. Думаю, из всех нас у нее было самое тяжелое утро.

Я поднимаюсь на цыпочки, чтобы украсть последний поцелуй с его губ, а затем отстраняюсь, чтобы повернуться лицом к своей лучшей подруге; мое сердце переполняет чистейший восторг.

– Давай заселим тебя, а потом решим, что будем делать следующие четыре дня…

И тут мой взгляд привлекает обручальное кольцо с бриллиантом на левой руке Дианы.

Мой рот открывается, когда она визжит:

– Нам нужно кое-что спланировать!

Глава 32

– Он был в вашем доме, когда вы туда въехали? – Диана пристально смотрит на нависающую над нами голову лося с бледно-розовыми лентами, накинутыми на его рога.

Мюриэль – или, скорее всего, Тоби, по указанию Мюриэль, – украсила «Пивной домик» в честь моего дня рождения, что стало для меня сюрпризом, от которого в моем горле поднялся комок, когда мы вошли в дверь под пение незнакомцев. Мюриэль вынесла клубничный торт с ягодами из моего собственного сада, которые она собрала, пока мы были там, и зажженными свечами.

И я подавилась своим кусочком, не имея духу рассказать Мюриэль правду о своем отвращении к клубнике после того, как эта женщина приложила столько усилий.

– Он и они. – Я киваю в сторону двух оленьих голов, которые Тоби повесил на другой стороне длинного узкого зала через неделю после того, как мы их отдали.

– Как в том доме, куда Джона заставил меня поехать за джипом.

Ди бросает на меня полный ужаса взгляд, прежде чем поднести к своим накрашенным губам мартини – специальное дополнение к сегодняшнему барному меню «Пивного домика», в честь моего дня рождения и за счет заведения. Тедди сказал, что Тоби всю неделю отрабатывал свои барменские навыки.

Я смеюсь.

– Да, я знаю. Я останавливалась там в свою первую ночь, когда застряла в Анкоридже. – Кажется, это было так давно. – Но когда привыкаешь, они кажутся ничего.

Глаза Дианы блестят и налиты кровью. Ей так и не удалось выспаться. Вскоре после того, как я показала ей окрестности, мы поднялись в небо, чтобы она по-настоящему посмотрела на Аляску – огромные дикие просторы Национального парка Денали площадью в двадцать пять тысяч квадратных километров, где она увидела медведя гризли, лакомившегося лососем в ручье, нависающее гранитное ущелье ледника Рут, обломки самолета, врезавшегося в хребет два года назад и не подлежащего восстановлению, которые меня не обрадовали, – прежде чем Джона приземлился в элитном горном отеле, где у нас был заказан ужин. С момента прибытия Дианы события сменяли друг друга без остановки. Как она вообще еще не спит, я ума не приложу.

– Сейчас мы допьем и поедем домой.

– Нет, я в порядке, – отмахивается она, и ее кольцо с бриллиантом сверкает даже в тусклом свете бара.

Это вызывает на моем лице улыбку, хотя на меня и накатывает очередная волна потрясения.

Диана помолвлена.

Диана выходит замуж.

Они не назначат дату свадьбы, пока она не сможет совмещать свою учебу на юридическом факультете и работу на полную ставку, но, когда это произойдет, я стану ее подружкой невесты. Это было решено еще много лет назад, до того, как появились потенциальные женихи.

Что же самое сложное в этом? То, что я живу за шесть с половиной тысяч километров от нее.

Я знала, что это очевидный следующий шаг в ее отношениях с Аароном, и я искренне за нее рада.

Но, если быть честной, весь день я чувствовала груз зависти к тому, как складывается жизнь моей лучшей подруги – у нее захватывающая карьера, шикарная квартира и семья, живущая всего в двадцати минутах езды от нее. Я завидую тому, что ей не пришлось ломать свою предыдущую жизнь ради всего этого. Она нашла мужчину, который вписался в ее городскую и динамичную жизнь.

А я? Я влюбилась в небесного ковбоя с Аляски.

И с тех пор как эти слова сорвались с моих губ сегодня утром, несмотря на то, что я решительно отрицала их все это время, я не могу избавиться от страха, что в них кроется правда, что глубоко в душе я знаю, что Аляска не для меня, а жизнь где-нибудь в другом месте – не для Джоны.

Счастлива ли я здесь?

Я счастлива с Джоной. Я люблю его так, как даже не думала, что это возможно, – абсолютно и безоговорочно. Но счастлива ли я здесь, живя эту жизнь?

Или я просто обманываю себя, думая, что однажды утром проснусь – и все, что кажется мне чужим и временным сейчас, наконец-то станет для меня родным?

Я пыталась оправдать свои резкие слова сегодня, пользуясь любой возможностью прикоснуться к Джоне – взять его за руку, пощекотать его бок, поиграть с его бородой, – и доказать, что они не соответствуют действительности. Он отвечал мне взаимностью, ухмыляясь, обнимая и гладя меня по спине, не упуская ни секунды нашей близости.

Но я видела это в его глазах. Печаль. Тревогу.

И самое худшее из всего – возможное сомнение, которого я начинаю бояться.

Теперь я беззащитна перед этим тоненьким голоском в моей голове, который мурлычет ужасные мрачные мысли: «Что, если Трапперс Кроссинг никогда не станет мне домом? Что, если я обозлюсь на Джону за то, что ему нравится? Что, если однажды он решит, что я никогда не смогу приспособиться к Аляске, как он этого хочет? Что, если я скажу Джоне, что хочу переехать, а он откажется?»

Странно, как отношения могут казаться незыблемыми в один день и очень уязвимыми в другой – из-за одного недоразумения, нескольких слов и вороха подавленных переживаний, которые в итоге, рано или поздно, всплывают на поверхность.

Это бурление в моем сознании снова и снова напоминает мне ту катастрофическую поездку в лесную хижину. Все, чего мне хочется, – это исправить то, что я, возможно, сломала между нами, но что, если мы уже больше не сможем вернуться к тому, как было?

Что, если я проколола тот пузырь иллюзий, в котором мы оба плавали?

Впервые с тех пор, как Джона приехал в Торонто и попросил меня переехать на Аляску, я действительно боюсь, что разрыв между нами неизбежен, независимо от того, насколько сильно я его люблю.

Я отгоняю эти мрачные мысли в сторону, пока моя маска не спала и Диана не увидела во мне эту боль, скрытую под радостью от ее присутствия.

– Расслабься, Ди. Ты уже отработала свой значок лучшей подруги, так что можешь признаться, что внутри ты умираешь.

– Может быть, совсем немного. – Она поднимает наманикюренные указательный и большой пальцы, чтобы наглядно продемонстрировать степень своей усталости, а затем обводит рукой «Пивной домик». – Но все это устроили для тебя сегодня. Я просто не могу забрать тебя у них. Я продержусь еще час или два. Но не ревнуй, если твоему горячему викингу придется закинуть меня на плечо, чтобы отвезти домой, потому что я уже пьяна в стельку. – Она икает. – Кроме того, вероятно, я все равно буду чувствовать себя неважно завтра и свалю все на похмелье. Просто чтобы ты была в курсе.

Я качаю головой и смеюсь, представляя себе реакцию Джоны на это. Не то чтобы Диана когда-нибудь действительно стала приставать к нему.

– Ты даже не представляешь, как я по тебе скучала.

Я и сама не понимала, насколько сильно, пока не увидела ее стоящей у нашего крыльца.

Я бросаю взгляд в сторону барной стойки, где Джона потягивает кружку пива, болтая с Мари, Тоби и розовощеким Тедди.

– Так мы ее терпеть не можем или как? – заговорщически спрашивает Диана, проследив за моим взглядом. – Потому что ты наблюдаешь за ней с тех самых пор, как мы приехали сюда.

– Это лучший друг Джоны.

Когда мы переступили порог «Пивного домика», Мари уже сидела в баре.

Очевидно, это он пригласил ее.

– Лучший друг Джоны – красивая блондинка? – Брови Дианы изгибаются дугой. – Ты как-то забыла упомянуть об этом. Почему ты забыла рассказать это мне, своей лучшей подруге?

Потому что я точно знаю, как отреагирует моя лучшая подруга, и я не хотела, чтобы кто-то подпитывал мою неуверенность, особенно после того, как я бросила все ради Джоны и уехала на Аляску. Диана всегда была недоверчивой, когда дело касалось других женщин. Она глубоко убеждена в том, что все они по природе своей конкурентны и что женщина, которая платонически дружит с привлекательным мужчиной, всегда делает это не по своей воле.

И в данном случае она не ошибается.

Но сейчас не время просвещать Диану обо всем, что связано с Мари, включая разговор о пересечении границ, который я подслушала в то утро у ангара.

– Я наблюдаю за ней и Тоби. И жду, когда они подружатся.

Диана задумчиво хмурится, изучая их.

– Да, они бы смотрелись вместе. Он достаточно симпатичный. Эдакий большой пузатый плюшевый медведь.

– А она хорошенькая и милая, – с неохотой признаю я.

– Может быть, если он разлюбит тебя, то это и произойдет.

– Заткнись! Он не влюблен в меня!

На гогот Дианы поворачиваются сразу несколько голов.

– Как скажешь, Калла. Мы, правда, собираемся играть в эту игру, да? Почему ты никогда не замечаешь подобных вещей?

– Потому что не хочу! Не поселяй эти мысли в моей голове! Он – мой единственный нормальный друг здесь! – стону я.

Она вздыхает, делая глоток.

– Ну, мне жаль это сообщать тебе, но, кажется, Мари не заинтересована. По крайней мере, в Тоби.

Ее идеально подведенные и насупленные брови изгибаются дугой, когда она переводит оценивающий взгляд к барной стойке, туда, где Мари увлеченно вглядывается в красивое лицо Джоны.

Тедди что-то говорит, и все они разражаются смехом. Джона приобнимает Мари за плечи, чтобы встряхнуть, так, словно она является частью шутки. И она, кажется, еще теснее прижимается к нему, упираясь своей белокурой головкой в его шею.

– Они просто близкие друзья. Уже много лет.

Даже произнося это, я чувствую неприятный укол в животе – тот самый, который терзает меня с тех пор, как Джона направился к бару, как только мы с Дианой устроились за этим столиком.

Чего бы я только не отдала, чтобы вернуться в это утро и стереть все свои слова, обвинения и сомнения. Но я не могу, и это делает меня особенно чувствительной к подобным вещам.

– Так, куда еще можно сходить в Трапперс Кроссинг? – спрашивает Диана, рассматривая море людей в клетчатой фланели и джинсовых костюмах; всего их около пятидесяти человек, и сорок из них – мужчины, согласно моим последним подсчетам.

– Это единственное место в городе. Ну, кроме пиццерии, которая закрывается в десять, и общественного центра. Я слышала, что по пятницам там работает фермерский рынок.

Мюриэль пыталась вытащить меня туда вчера вечером, но после дня, проведенного с Роем, я была не в настроении.

Как и обещал Тоби, в это время года – и в эти выходные – гостиница переполнена, и похоже, что в «Пивной домик» в конце дня заглядывают все, кто хочет выпить, посмеяться или поделиться хвастливыми историями о пойманной или упущенной рыбе.

– Я так рада, что приехала, пусть даже и ненадолго. – Диана подпирает щеку ладонью и задумчиво улыбается. – Я помню ту ночь в клубе, когда ты узнала о своем отце и размышляла, стоит ли тебе ехать. Представляешь, что было бы, если бы ты не поехала?

– Не-а. – От этой мысли у меня щемит в груди. В следующем месяце будет ровно год с того телефонного звонка Агнес и моего первого прилета на Аляску. – Это была бы моя самая большая ошибка в жизни.

– Правда? И все же, разве могла ты представить себя здесь, сейчас?

Я тереблю в руках крошечную подвеску-самолет – подарок двух самых важных мне мужчин – и качаю головой.

– Похоже, вам, дамы, не помешает выпить еще, – произносит появившийся Тоби, который заменяет наши мартини новыми бокалами.

Они даже специально купили бокалы для мартини.

Если так будет продолжаться и дальше, то Диана окажется не единственной, кто здесь напился.

– Мы как раз говорили о тебе! – восклицает Диана, и ее голубые глаза озорно блестят.

Мои щеки вспыхивают.

– Надеюсь, хорошее?

– Только хорошее. – Она подмигивает, а затем снова икает. – Боже, как неловко. Простите, но мне нужно в туалет. В смысле, в уборную. Я вернусь через минуту.

Диана встает со стула и направляется к вывеске «Дамская комната» в дальней части бара, покачивая бедрами чуть сильнее обычного, благодаря алкоголю, струящемуся по ее венам, и, как всегда, высоко задрав голову, чем вызывает множество восхищенных взглядов себе вслед. Еще бы – она ведь стройная, ростом метр семьдесят, блондинка в кожаных сапогах в зале, полном джинсов, клетчатых курток и бейсболок.

Джона видит, как Ди проходит мимо, и бросает взгляд в мою сторону. Он приподнимается со своего стула, выглядя уже готовым направиться ко мне, и мое волнение нарастает. Однако тут Мари кладет руку ему на предплечье и задает какой-то вопрос, возвращая его в разговор с двумя другими собеседниками. Джона опять опускается на табурет.

Я чувствую, как на моем лице появляется кислое выражение. Неужели я веду себя как ревнивая, слегка подвыпившая подружка? Или это было намеренно с ее стороны?

– Так что? Как тебе твой день рождения? – с любопытством спрашивает Тоби.

Я заставляю себя улыбнуться.

– Я просто в восторге.

Несмотря на тяжелое начало и затянувшееся чувство обреченности.

Он подтаскивает стул и усаживается напротив меня.

– Ты сильно удивилась, когда увидела подъезжающий джип?

На самом деле я не видела, как он подъезжал, но, думаю, вдаваться в подробности не стоит.

– Еще как. Ты знал о нем? И о том, что приедет Диана?

– Нет, что ты… – Проходит несколько секунд, а затем Тоби выдает его ухмылка. – Да, с прошлой недели.

Я игриво пинаю его ногу под столом.

– Мог бы и намекнуть мне.

– Шутишь? Джона бы убил меня на месте. – Его взгляд скользит туда, где сидят Джона и Мари, на мгновение задерживаясь на ней.

– Ты уже предложил ей сходить куда-нибудь?

Он смеется, и его щеки краснеют от смущения.

– Набираюсь смелости. Кстати, что произошло между тобой и Роем? Я сегодня ходил помочь ему, а он спросил меня, по-прежнему ли ты желаешь ему смерти.

– Правда?

В моем теле поднимается волна удивления. Но какое мне дело до того, что спрашивал этот хмырь? Мне плевать на Роя Донована.

– Что он натворил? – сочувственно спрашивает Тоби.

Я пожимаю плечами.

– Вел себя как Рой, только чуть хуже обычного. Вчера мы сильно поссорились по дороге из больницы. Он наговорил мне кучу гадостей и сказал, чтобы я больше не приезжала, а потом отправился домой пешком.

Я не хочу вдаваться в подробности и рассказывать о том, как Рой заявил, что у меня проблемы с отцом. Я знаю, что такое проблемы с отцом, потому что когда-то они у меня действительно были. Но теперь у меня есть только желание сохранить память о нем.

И Рой Донован никак с ним не связан. Только если он не выступает в качестве злого и чудовищного мистера Хайда Рена Флетчера.

Тоби усмехается и качает головой.

– Надеюсь, ты не мешала ему прогуляться.

– Не то чтобы у меня был шанс. Я боялась, как бы он не навернулся, выскакивая из двери, сломав себе кости, и все такое.

Лицо Тоби расплывается в широкой улыбке, которую он унаследовал от своей матери.

– Так он выглядел скверно сегодня? – уточняю я.

Тоби сводит брови.

– Вообще-то нет. Он был ничего. Не сильно жаловался. Теперь, когда я думаю об этом, это кажется даже необычным.

Странно. Может быть, он все-таки принял эти обезболивающие и они усмирили его до такой степени, что он стал «ничего». Если это вообще возможно в случае с Роем, в чем я сомневаюсь. Судя по всему, они покачнут его в противоположную сторону, если то, что он рассказал об уходе своей жены, было правдой.

Но насколько далеко, вот в чем вопрос. Что заставило ее сбежать от Роя, кроме его язвительного нрава?

Что он сделал не так?

Болезненное любопытство к прошлому старика, живущего на отшибе, снова поднимается во мне.

– В общем, если он передо мной не извинится, я больше не стану ездить к нему.

– Рой – и извинится? – Тоби с сомнением смотрит на меня.

– Именно. Так что прости, но помогать ему, видимо, придется кому-то другому. Может, твоя мать сможет найти дружелюбного убийцу с топором или кого-нибудь еще столь же безумного?

– Значит, он не шутил, когда сказал, что ты желала ему смерти? – улыбается Тоби. – Я подстрахую, пока твоя подруга здесь, но потом – будь готова. Мама попытается взять тебя измором. Она это умеет.

– Она может попробовать, если хочет. Я не соглашусь, пока он не извинится.

Ухмылка Тоби внезапно пропадает.

– Черт! Извини, но мне нужно спрятаться за барной стойкой.

И он убегает.

Я украдкой оглядываюсь через плечо и сразу понимаю почему. В тех же слишком узких синих джинсах и сапогах, что были на ней в прошлый раз, в дверях стоит Джесси Уинслоу.

Свой кроп-топ с леопардовым принтом она сменила на малиновый, который обтягивает ее изгибы ничуть не меньше.

Ее большие голубые глаза сканируют головы, быстро обнаруживая Джону. Она небрежно взбивает волосы, выпячивает грудь, а затем пробивается сквозь толпу к бару. Вдоль моего позвоночника натягивается еще одна ниточка напряжения. Как раз то, что мне нужно. Эмоциональных сил вытерпеть эту женщину, лапающую Джону, сегодня вечером, вдобавок ко всем остальным моим проблемам, у меня не хватит.

К моему столику подходит Мюриэль.

– А где твоя подруга?

– В уборной.

Вероятно, поправляет макияж. Я хмуро смотрю на мягкий камуфляжный чехол для ружья в руке Мюриэль.

– Вы куда-то собираетесь?

Она опускает его на стол, и тут я замечаю розовый бантик, прикрепленный к одному концу.

– С днем рождения, Калла.

Боже мой!

– Вы купили мне ружье?

– Не совсем. Это первое ружье, которое мне подарили родители. Винчестер, – с гордостью произносит она. – Хорошо подходит для хрупких девушек вроде тебя. Документы на владение им лежат в футляре.

Я не знаю, что и сказать. Мюриэль ведь знает, что я не люблю оружие и не собираюсь когда-либо из него стрелять. А еще она знает меня достаточно хорошо, чтобы понять, что я не стану грубить и отказываться от подарка в день рождения.

Но, наряду со всеми моими опасениями, я также понимаю, что Мюриэль передает мне свое первое оружие – подарок родителей, который, вероятно, многое для нее значит.

Преодолев этот запутанный клубок отвращения и благодарности, я выдавливаю:

– Спасибо.

В конце концов, важно ведь намерение, а Мюриэль проявила сейчас ко мне большую заботу.

– Оно не для того, чтобы украсить твою стену, Калла, – предупреждает она.

Вообще-то я думала похоронить его в глубинах шкафа.

– Тебе нужно будет научиться защищать себя, особенно когда Джона уедет в сентябре работать с Джеком Томасом.

– О, я улетаю домой на это время.

– Что? – Между глазами Мюриэль образуется глубокая морщинка. – Но в это время надо собирать урожай! Делать заготовки!

– Не волнуйтесь, Мюриэль. Она будет сбивать черенки от яблок, даже не целясь. – Хрипловатый голос Джоны, раздавшийся у меня за спиной, становится настоящим бальзамом, спасающим меня от этого разговора.

На мои плечи опускаются теплые и сильные руки.

Я протягиваю ладони, чтобы сжать их, а затем продвигаюсь дальше, чтобы насладиться силой запястий и предплечий под кончиками моих пальцев, представляя себе эти руки на остальных частях моего тела сегодня ночью.

И как бы мне ни нравилось, что Диана здесь, предвкушение того момента, когда мы с Джоной останемся наедине, чтобы исправить все, что сегодня случилось между нами, просто переполняет меня.

Отвлекая Мюриэль, ее зовет какой-то постоялец гостиницы. Джона устраивается на стуле рядом со мной, и я, не теряя времени, сразу же провожу ногтями по его щетинистой бороде и наклоняюсь, чтобы поймать его рот в долгом и обжигающем поцелуе, который, вероятно, может быть слишком горяч для «Пивного домика».

Когда я отстраняюсь, он ухмыляется.

– Как вы тут?

– Отлично. А как ты? Веселишься в баре? – как можно непринужденнее спрашиваю я.

– Пожалуй. – Он кивает в сторону Джесси Уинслоу, чье впечатляющее декольте находится на одном уровне с глазами сурового рыбака за соседним столиком. – Твоя любимица здесь.

– Да, я заметила. Тоби убежал, сверкая пятками.

Джона смеется.

– Не вини его. Я слышал, ее муж – настоящий медведь.

Уголком глаза я вижу, что Мари наблюдает за нами. И если раньше я с пониманием относилась к ее статусу женщины, испытывающей безответные чувства к Джоне, то сегодня меня это уже не волнует и я полна решимости сделать свои чувства к Джоне – и его ко мне – максимально очевидными.

Дерзкий импульс во мне берет верх, и я перебираюсь со своего стула на колени Джоны, удобно устраиваясь, пока моя рука обвивается вокруг его плеч.

– Ты торчал у бара с тех пор, как мы пришли, – говорю я, стараясь сделать так, чтобы в моем тоне не прозвучало обвинения.

Джона нахмуривает брови.

– Да, я решил, что вы с Дианой захотите поболтать наедине.

Ладно, пусть Джона побудет деликатным.

– Что я на самом деле хочу, так это провести свой день рождения с моими самыми любимыми людьми. – Я провожу рукой по его широкой груди и вверх по толстому столбику горла, любуясь бугорком на нем. – То есть с тобой.

Он сжимает мое бедро.

– Кстати, а где Ди? Она там заснула?

– Почти, – объявляет Диана, появляясь как по заказу. Она скорее плюхается, чем садится на свой стул. – Я все-таки врезалась в стену. И в прямом, и в переносном смысле. Не могу сказать, действительно ли я так пьяна, или у меня сильная авиационная перегрузка, возможно, и то, и другое, но, простите, я уже заканчиваюсь. Но значок лучшей подруги я не верну. Я его заслужила. – Ее блестящий усталый взгляд падает на камуфляжный чехол. – А это что?

– Мой подарок от Мюриэль. Ружье, – медленно произношу я, глядя на нее.

– Вау. Ружье. – Глаза Дианы расширяются так, будто она хочет переспросить, не шучу ли я. – У тебя есть чертово ружье. И оно лежит прямо тут, на столе в баре, возле моего мартини.

Джона смеется.

– Я отнесу его в джип, пока вы допиваете. Нам пора домой. – Он спускает меня со своих колен, скользнув ладонью вдоль моей спины.

– Значит, тут так можно? Просто подарить кому-то ружье на день рождения? И его можно возить с собой в машине, держать дома и… делать с ним все, что угодно? – протрезвевшим голосом спрашивает Диана.

– До тех пор, пока на него есть разрешение и пока ты не совершаешь преступлений, – ухмыляется Джона. – Есть что-то еще, что мне нужно знать о Калле?

– О, она не преступница, все в порядке. И она определенно влюблена в тебя, – растягивая слова, произносит Диана, вызывая его фырканье и мой смех.

В это время у нашего столика появляется Мари с сумочкой, перекинутой через плечо.

– Эй, ребята, я собираюсь уходить. У меня в клинике сейчас больной щенок, которого я должна проведать, прежде чем вернусь домой.

Меня сразу охватывает облегчение от того, что мне больше не придется смотреть на то, как Мари ластится к Джоне.

– Как раз вовремя. Я провожу тебя до машины. – Джона поднимает ружье.

– С днем рождения, Калла. – Ее улыбка не успевает коснуться глаз.

Я так же натянуто улыбаюсь ей в ответ.

– Спасибо, что пришла.

Я опускаюсь на свой стул и провожаю взглядом Джону, выходящего за дверь, полная тревоги. Мне все равно, что Мари сказала Джоне, – эта женщина терпит меня только из-за него.

– Значит, больной щенок в клинике? – Диана бросает на меня вопросительный взгляд.

– Она ветеринар.

– Ага. Значит, лучший друг Джоны – это красивая женщина, которая буквально спасает милых и симпатичных зверюшек, и тебя это полностью устраивает.

– А еще она влюблена в него. Не забудь эту часть, – горько добавляю я и залпом допиваю свой мартини.

Диана поджимает губы, изо всех сил стараясь удержать свое мнение при себе.

– Нет, меня это не устраивает, – наконец признаюсь я. Во всяком случае, не в последнее время. Не сегодня. – Но я доверяю Джоне.

Я не доверяю ей, пока она там с ним наедине, в то время как я сижу тут и сомневаюсь в прочности наших отношений.

– Тогда пошли на улицу.

Глава 33

Десять минут спустя, после того как я залпом проглотила свой коктейль, от которого голова пошла кругом, и поблагодарила Мюриэль, Тоби и Тедди по очереди за их доброту, мы выходим за дверь рука об руку с Ди, слегка шатаясь. Через открытые окна в тихой ясной ночи доносятся громкая музыка и голоса в баре.

– Это так странно, – стонет Диана, глядя на солнце, которое клонится к горизонту – мутно-оранжевое из-за дыма в небе. Равноденствие уже позади, и дни начинают становиться короче, но пока что солнце в полночь – это все еще обычное явление тут.

Мой блестящий голубой джип припаркован прямо напротив входа, где Тоби вывесил на столбе табличку «Почетный гость», чтобы зарезервировать это место для нас сегодня. Но Джоны возле него нет. Я замечаю его на стоянке чуть дальше, прислонившегося к боку пикапа Мари и настолько погруженного в разговор, что он, похоже, еще не заметил нас. Я не вижу ее, скрытую широкой фигурой Джоны и стоящую между двумя грузовиками, но легко могу представить ее сине-голубые глаза, широко раскрытые, пока она с тоской смотрит на него.

Это ужасно долгое прощание.

И мой желудок бурлит от мыслей о том, о чем они могут говорить – а именно обо мне. Неужели он рассказывает ей об утренней катастрофе, снова нуждаясь в совете? Что она ответила? Какие суровые истины нашептала ему на ухо? Они не обязательно окажутся ошибочными. Он ведь действительно склонен быть нетерпеливым, вспыльчивым и действовать быстро.

Но кому она на самом деле пытается помочь?

Я не ревнивая и не уверенная в себе девушка, которая не позволяет своему парню иметь привлекательных подруг, которая будет врываться между ними и требовать прояснить, что здесь происходит, как будто каждый раз, когда они остаются наедине, должно происходить что-то гнусное.

Я повторяю себе это, даже когда отпускаю руку Дианы, и мои ноги сами собой движутся к Джоне.

– Я подожду здесь. – За словами Дианы следует шипение и шлепок по коже. Она отказалась пшикаться спреем от насекомых, утверждая, что он будет конфликтовать с запахом ее духов. – Попроси его открыть двери джипа?

Я показываю ей большой палец и продолжаю идти. Чем ближе я подхожу, тем меньше слышна музыка и тем больше я различаю их разговор.

И чем больше я слышу, тем медленнее приближаюсь, тем тише мои шаги.

– …вылетаем утром и возвращаемся к вечеру понедельника, – слышу я слова Мари.

– Да я уже и не знаю, хорошая ли это идея.

– Почему нет? Ее подруга здесь. А я уже несколько месяцев не была в деревнях.

Мари пытается уговорить Джону слетать с ней на запад. Они постоянно так делали, когда он жил в Бангоре. Она прилетала туда региональной авиакомпанией, которая ежедневно делает рейсы между Бангором и Анкориджем. Они проводили вместе целые дни, летая из деревни в деревню, ведь Мари – крестоносец, спасительница животных. И она может найти себе другого пилота, который будет ее возить, в этом я уверена.

Но другой пилот ей не нужен – это становится мне все понятнее и понятнее.

Она хочет моего.

Джона поднимает руку и проводит пальцами по волосам Мари, ероша их. Черная рубашка, которую я ему купила, превосходно облегает его фигуру и демонстрирует углы мускулистых плеч и подтянутую талию. Я не могу не любоваться им, даже когда мои кулаки сжаты, а я представляю, как влетаю между ними, чтобы в приступе ярости выкрикнуть свои обвинения.

– Да, я знаю, но сейчас у нас не все гладко, – немного мягче произносит Джона.

Я колеблюсь. Мой желудок, и без того напряженный, сжимается.

«Не все гладко»?

Джона думает, что у нас не все гладко? Очевидно, он имеет в виду наши отношения.

То есть я понимаю, что после сегодняшнего утра наши отношения нельзя назвать идеальными, и все же то, что Джона говорит это вслух, – ей – поднимает во мне новую волну удивления, обиды и гнева.

– Нам нужно отвезти Диану домой. Можешь открыть джип? – окликаю я, не желая, чтобы меня застали за подслушиванием. И молюсь, чтобы они не услышали напряжение в моем голосе.

Джона оборачивается, видит, как я приближаюсь, и его глаза смягчаются.

– Ага. Конечно. Должно быть, она валится с ног.

Он роется в кармане джинсов и нажимает на кнопку брелока. За пиканьем следует отчаянный крик благодарности Дианы, и он смеется.

Я могла бы развернуться и оставить их вдвоем, но Мари достаточно долго не подпускала Джону ко мне сегодня, а потому я приближаюсь к нему, прижимаюсь к его груди, обвиваю руками его спину и отгоняю все эмоции, кроме моей всепоглощающей любви к этому человеку.

Джона обнимает меня в ответ, не колеблясь ни секунды.

– Готовы отправляться?

Я упираюсь в него подбородком, откидываю голову назад и мурлычу:

– Да.

Мои глаза на мгновение пробегают по его губам, а затем я бросаю на него пылкий взгляд, желая выразить в этом взгляде все, что хочу сделать с ним сегодня ночью.

– Понял, – рокочет он, и его глаза пылают ответным жаром. Мари он говорит: – Я позвоню тебе на следующей неделе.

– Конечно. Ладно.

Я улавливаю нотку разочарования в ее голосе, и это приносит мне злобный пузырек удовлетворения.

Я даже не представляла, что собираюсь сказать, пока шла сюда, но сейчас меня осеняет.

– Эй, Мари, мне кажется, Тоби с удовольствием сходил бы с тобой как-нибудь поужинать.

Это достаточно невинное предложение.

– О, правда? – Она заправляет за ухо выбившуюся прядь волос. Я уже знаю, что это верный признак того, что она чувствует себя неловко или нервничает.

– Ага. Тебе стоит пригласить его куда-нибудь. – Я окидываю ее взглядом, прижимаясь к Джоне теснее. – У него нет девушки.

А у Джоны есть.

Она открывает рот, чтобы ответить, но запинается, ее щеки вспыхивают, когда она украдкой бросает взгляд на Джону.

– Буду иметь это в виду. Доброй ночи.

Она опускает голову и забирается в свой грузовик.

Джона тяжело вздыхает и уводит меня с дороги.

– Что это было?

– Что ты имеешь в виду? – Я изображаю недоумение.

– Калла…

Двигатель Мари с ревом заводится. Она сдает назад и проносится мимо нас, мигая красным задними фарами.

Джона поднимает руку, чтобы помахать на прощание, но его челюсть напряжена.

– Ты хочешь свести ее с Тоби? – спрашивает он слишком спокойным голосом.

– Конечно. Он хороший и симпатичный парень. Почему бы и нет?

– Именно с Тоби? – Джона смотрит на меня серьезным, оценивающим взглядом. – Или с кем угодно, кроме меня?

– Какое это имеет значение?

Он мотает головой.

– Потому что мы это уже проходили. Она знает, что мы вместе, Калла.

– Но она была бы счастлива, если бы это было не так.

Он выругивается себе под нос.

– Да ладно…

– Нет! Не «да ладно»! Я слышала ее в тот день в ангаре. Ты такой страстный, и это то, что она любит в тебе больше всего. Только не говори мне, что она имела в виду платонические чувства. Мы оба знаем, что она имела в виду!

Его ответ в тот день, напоминание ей о том, что он чувствует ко мне, является прямым доказательством, что Джона тоже так думает. Я устала притворяться, что это не так.

Он открывает рот, чтобы ответить, но останавливается.

– Она знает, что этого не произойдет.

– Почему ты так уверен? – В моей голове проскакивает мрачная мысль, и я не даю себе времени хорошенько обдумать ее, прежде чем она срывается с моих губ. – У тебя какие-то проблемы с тем, что Мари может встречаться с кем-то другим?

– С чего бы они должны быть? – спрашивает он, его голос становится более резким.

– Я не знаю. – Эта мрачная мысль закручивается в клубок нарастающего напряжения между нами, и внутренний голос во мне кричит, что говорить об этом вслух нелепо. И все же я не могу удержать язык за зубами. – Может, она нужна тебе как запасной вариант на случай, если у нас ничего не получится.

Он смеется, но в его голосе нет никакого веселья.

– Боже, Калла. Сколько ты выпила?

– Я не пьяна! – отрицаю я, чувствуя, как вспыхивает мое негодование.

Не настолько.

– Мы действительно собираемся обсуждать это сегодня?

– Забей!

– Не-а. – Он мотает головой. – Слишком поздно. Что, черт возьми, ты имеешь в виду?

Отлично. Я сдаюсь.

– Она же идеально подходит тебе! Она красива, умна, приятна в общении. Она дни напролет спасает животных. Она чувствует себя на Аляске как дома. Она готова остепениться и завести детей, я уверена, уже сейчас. Я не понимаю, почему ты не дашь ей того, чего она хочет.

Рот Джоны открывается, но с его губ не срывается ни слова.

Наконец он заявляет:

– Потому что она – не ты!

– Ну, между нами все «не очень гладко», ведь так? Разве ты только что не сообщил ей об этом? Иначе зачем тебе говорить ей что-то подобное?

Из моих глаз внезапно вырываются слезы. Это ощущается словно измена, слышать, как он говорит это кому бы то ни было, а особенно Мари, которая, я знаю, найдет в этом признании определенную степень удовлетворения для себя. Ведь это то, что она хочет услышать.

То, что хотела бы услышать я, будь я на ее месте. Это дало бы моему израненному сердцу надежду.

– Но это правда, разве нет? Если ты несчастна здесь, значит, дела в самом деле обстоят не очень гладко.

– Я не несчастна. Я просто… тебя же никогда нет рядом!

Джона вскидывает руки.

– Ты сама сказала мне, что я должен согласиться на эту работу, помнишь?

– Потому что тебе этого хотелось! Не мне!

Я удивляюсь, как мы еще не собрали толпу, пока кричим друг на друга тут. Похоже, это наша фишка – ругаться на парковках. К счастью, кажется, рядом никого нет, чтобы стать свидетелями этой ссоры.

– Ты права, я хотел эту работу. Я не хотел соглашаться, потому что знал, что это долгие-долгие часы отсутствия дома, но потом ты сказала мне делать то, что я хочу, что так ты будешь счастлива тоже. Поэтому я согласился. И что ты хочешь, чтобы я сказал, кроме того, что эта работа мне нравится? Я делаю что-то важное, и у меня это хорошо получается.

– И я рада, что ты занимаешься любимым делом. Правда, Джона. Но где тогда мое место?

Он прохаживается по кругу, как бы собираясь с мыслями, прежде чем снова остановиться передо мной, сцепив руки.

– Я не знаю, потому что ты еще даже не дала Аляске и шанса.

У меня отпадает челюсть.

– Как ты можешь так говорить?! Посмотри на меня, Джона! Я катаюсь на квадроцикле, разговариваю с глупыми козами, спасаю собак из медвежьих капканов, хожу на соревнования по приготовлению чили и пытаюсь сделать так, чтобы наш дом стал похож на нормальный дом, а не какую-то сторожку в лесу. Я выращиваю на нашем заднем дворе столько овощей, что их хватит на всю зиму для семьи из пятидесяти человек. Я научилась готовить…

– Ты постоянно ищешь причины, почему Аляска ужасна, постоянно говоришь о Торонто, как будто это все еще твой дом, а здесь ты только временно, ты настолько сосредоточена на том, чтобы не вписаться здесь, что только что пыталась склонить меня к свиданию с другой женщиной, – отвечает он голосом, полным гнева и разочарования. – Ты не приняла ни одного решения о том, что ты хочешь делать со своей жизнью, кроме того, что ясно дала мне понять, что пока не собираешься заводить семью, что меня вполне устраивает. – Он вскидывает руки вверх в знак капитуляции. – Я не буду давить на тебя по этому поводу. Но я думал, что ты счастлива! Я думал, у нас получается! И вот сегодня утром внезапно ты говоришь мне, что ненавидишь это место, и теперь я начинаю задаваться вопросом: а планировала ли ты вообще полюбить Аляску, или ты приехала сюда, заранее рассчитывая уехать?

– Это неправда!

– Разве? Потому что ничего другого я больше не могу придумать. – Он проводит рукой по лицу. – Я тоже изменил свою жизнь и уехал от всего, что было мне знакомо. Возможно, это не то же самое, но это все равно перемены. Агнес, Мейбл… Они мне как семья, и теперь они на другом конце штата от меня. Я почти не общаюсь с ними. И хотя, возможно, это не самое идеальное место для тебя, но ты либо еще в пути, либо даже не начала его искать. И если ты не хочешь даже попытаться построить настоящую жизнь здесь, со мной, то… – Его слова прерываются.

Мой желудок проваливается вниз.

– Тогда что? – удается выдохнуть мне придушенным шепотом.

Он сглатывает, и его глаза наполняются болью.

– Послушай, я помню, что сказал, что мы найдем другое место, если с Аляской вдруг не сложится, но, когда я это говорил, я предполагал, что ты, по крайней мере, сначала попытаешься.

– Я пытаюсь!

Он мотает головой.

– Нет, Калла, мне кажется, ты приехала сюда, правда желая попробовать, но ты так зациклена на том, чтобы не повторить ошибки своей матери, что не можешь даже найти способ стать собой.

Из «Пивного домика» с шумом вываливается группа из пяти человек. Джона вздыхает и понижает голос.

– Что касается Мари, то тут ты либо не доверяешь мне…

– Я доверяю! Клянусь, Джона, я доверяю. Я не доверяю ей.

– Она не сделала ничего плохого, Калла. А ты ведешь себя неуверенно, и я понятия не имею почему. Разве я когда-либо не был предельно ясен в своих чувствах к тебе?

– Дело не в этом…

– Ты смутила ее сегодня вечером и сделала это намеренно.

Глубоко внутри, где-то под моей ревностью, шевелится чувство вины.

– Я думал, ты выше этого.

Он отворачивается и направляется к моему джипу, не дожидаясь меня; его плечи поникают, словно на них легла страшная ноша.

Я иду следом, вытирая слезы, даже несмотря на то что они не останавливаются, и моя обида на Джону за его слова, будто я даже не пытаюсь приложить усилия, чтобы у нас все было хорошо, растет с каждым шагом. Что может убедить его в обратном? Что мне надо сделать?

Научиться водить самолет?

Охотиться и готовить дичь?

Воспитывать его детей?

Нет уж, спасибо.

Мне этого не надо.

Ни капли.

Может быть, я вообще никогда не смогу убедить его в том, что я пытаюсь. Может быть, это и будет его оправданием, когда все развалится и он откажется покидать Аляску. Это словно мелкий шрифт внизу договора о наших отношениях, который я каким-то образом умудрилась пропустить, когда подписывала его.

Мы уже почти доходим до джипа, когда Джона резко останавливается.

– Значит, в тот день, когда мы с Мари разговаривали в ангаре… Ты слышала все?

Я вижу это в его глазах – он проигрывает разговор в голове, пытаясь вспомнить сказанное. Что он помнит о нем?

А что помню я? Я помню все – каждое слово.

Не доверяя своему голосу, я встречаю его взгляд и киваю.

Да, я знаю о кольце – я даже видела его.

Я знаю, что ты собирался сделать мне предложение в тот день в домике в лесу.

Я знаю, что с тех пор прошло уже шесть недель, а ты так и не сделал его.

С губ Джоны срывается ругательство.

– Я не знаю, что тебе сказать, кроме… – Он смотрит на деревья, погрузившись в раздумье. – Мне кажется, мы еще не готовы к этому.

– Да, согласна.

И после сегодняшнего дня мне остается только сомневаться, будем ли мы готовы вообще когда-нибудь.

Вытерев щеки и сжав губы, я изображаю фальшивую улыбку для Дианы, и мы забираемся в джип.

Но она тихонько похрапывает на заднем сиденье, свернувшись калачиком.

* * *

– Она тяжелее, чем кажется.

Джона идет по узкому коридору с бессознательной Дианой на руках, и ее длинные светлые локоны свисают вниз, словно плотный занавес. Я пыталась ее разбудить, когда мы подъехали к нашему дому через несколько минут после отъезда из «Пивного домика», но она так и не проснулась.

– Не вздумай сказать ей об этом, – предупреждаю я, стягивая покрывало с постели.

Он осторожно укладывает ее на кровать и отходит. Я обхожу Ди, чтобы снять с нее сапоги и носки – она не может спать в носках, потому что от них у нее потеют ноги, – а затем накрываю одеялом.

Джона молчит, наблюдая, как я расстегиваю ее серьги и снимаю браслет с ее запястья – украшения являются еще одним раздражителем для нее, – и кладу их в фарфоровое блюдо, которое купила специально для этой цели. Я чувствую, что Джона хочет сказать что-то еще, но держит свои мысли при себе.

Я добираюсь до обручального кольца и долго смотрю на него. Была ли у них с Аароном когда-нибудь такая же ссора, после которой Ди чувствовала себя так плохо?

– Хочешь, я принесу ей стакан воды? – спрашивает Джона, и его голос громко разносится в тишине дома.

– Нет, спасибо. Я сама.

Я эмоционально и физически истощена и хочу побыть одна, чтобы попытаться разобраться в своих запутанных мыслях.

– Калла, я… – Его слова обрываются.

– Я скоро буду. Поспи немного, ладно? Мы можем поговорить и утром.

Можешь не ждать меня.

Я не спешу собираться в постель, и когда я спускаюсь вниз, чтобы налить стакан воды для Дианы и попить самой, я вижу Джону, стоящего на крыльце с телефоном, прижатым к уху. С кем он может разговаривать в такой час?

Конечно, с Мари.

Мое раздражение вспыхивает с новой силой. Неужели он рассказывает ей о слабостях наших отношений после того, как мы буквально только что поссорились из-за того, что он так уже делал? Неужели так будет всегда?

У нас будут проблемы, и он будет убегать, чтобы поговорить с ней, вместо того чтобы сначала попытаться уладить их со мной?

Это начинает казаться мне испытанием. Которое мы можем и не пройти.

Я не могу не подумать, что…

Может быть, это была не случайность, что мой страх забеременеть нарушил планы Джоны в тот день и что наш самолет чуть не разбился, из-за чего Джона познакомился с Сэмом.

Может быть, это был знак, что я подслушала его разговор с Мари о работе, от которой он отказывался.

И, может быть, это к лучшему, что я подтолкнула его согласиться на работу, которая в итоге так ему понравилась.

Потому что в противном случае, что было бы с нами сейчас? Я бы планировала нашу свадьбу и помогала Джоне развивать «Йети». Джона был бы со мной рядом и летал на заказы, но он бы не любил эту работу.

А что потом?

Как скоро ему надоело бы заниматься поставками и играть в туристического гида? Он начал бы обижаться на меня за то, что я держу его на привязи обещаний, и потом признался бы в том, что он несчастлив? Конечно, я бы сказала ему делать то, что он любит, и он начал бы искать работу, похожую на ту, которую предложил ему Сэм. В летние месяцы без своего пилота «Йети» отошел бы на второй план, а я бы осталась в раздумьях, чем себя занимать в эти долгие дни. В конце концов мы бы все равно оказались здесь, только с брачными клятвами и совместно прожитыми годами за плечами.

Так что, возможно, то, что все это происходит сейчас, к лучшему.

Когда я поднимаюсь наверх, я прохожу мимо шкафа, который привезли всего несколько недель назад. Сейчас в нем стоит только одна вещь – статуэтка Этель из моржовой кости. Она привлекает мое внимание, и я надолго замираю, изучая ее.

Возможно, сказка Этель о вороне и его жене-гусыне была не так уж и неточна.

Мне удается сохранять самообладание, пока я не оказываюсь в одиночестве под нашим одеялом. А потом я заглушаю рыдания подушкой, ощущая, впервые с прошлого лета, что наши отношения с Джоной подходят к концу.

Глава 34

– Калла.

– М-м-м? – Я с трудом открываю глаза.

Джона нависает надо мной с кружкой в руке.

– Подумал, тебе может это понадобиться.

Он ставит кружку на мою тумбочку. Затем достает из кармана пузырек с таблетками и оставляет его рядом с моим кофе.

Из коридора проникает достаточно солнечного света, чтобы я заметила в кружке вспененное молоко.

– Ты сделал мне латте?

– Я задолжал со вчера, помнишь? Эта машина не такая уж и сложная, как я думал. – В его голосе нет и намека на злость или обиду. Я бы даже сказала, что он, наоборот, до странности спокоен.

– Спасибо. – Я смотрю на часы. Сейчас начало десятого. – Диана уже проснулась?

– Она не спит с пяти.

Джона раздвигает шторы, разгоняя темноту. В прогнозе погоды обещали еще один теплый день, не предвещающий дождя, и это самый сухой и теплый июнь за всю историю в этом регионе.

– Мюриэль здесь. Она забрала ее в сад.

– Тогда мне надо вставать.

И спасать ее. Я стону и поднимаюсь с кровати, а потом иду в ванную, чтобы освежиться и почистить зубы. Из зеркала на меня смотрят опухшие воспаленные глаза – физическое доказательство катастрофического завершения моего дня рождения. Я не уверена, что смогу заставить себя даже улыбнуться сейчас.

Я залезаю в душ, надеясь, что десять минут под струями горячей воды помогут прояснить мою голову и успокоить тяжелое сердце. Я была намного пьянее, чем думала. По крайней мере, то безнадежное отчаяние, которое я унесла с собой в сон, улетучилось вместе с алкоголем. Но на смену ему пришла странная пустота и меланхолия.

Сожаление.

И затянувшаяся растерянность.

Все то, что мы наговорили друг другу прошлой ночью…

Я морщусь. Что могло заставить меня так сильно приревновать к Мари? В свете нового дня я чувствую себя идиоткой. Дело было вовсе не в ней. Конечно, я все еще не доверяю ее намерениям, но я позволила этому вбить клин между мной и Джоной, хотя у нас есть гораздо более важные и насущные проблемы.

Джона думает, что я не пыталась дать Аляске шанс?

А может, он прав, что я приехала сюда, рассматривая Аляску только как перевалочный пункт?

Я слышу британский говор Саймона в своей голове так же ясно, как если бы к моему уху был прижат телефон. Годы, прожитые с отчимом, научили меня стараться взвешивать все стороны и мнения – даже те, с которыми я не согласна, – но это все равно дается мне с трудом. Возможно, потому, что теперь внутри меня живет это ноющее и грызущее чувство. Может быть, это означает, что я попала в ту же ловушку, в которой была моя мать годы назад: она не попыталась поговорить с моим отцом, хотя всегда утверждала обратное.

Сколько раз я говорила себе – а также моей матери, Саймону, Диане и даже Агнес, – что я готова дать Аляске шанс только потому, что Джона согласился на переезд в случае чего?

Мой желудок сжимается при этом мысленном подсчете.

Неужели я слишком сильно цеплялась за его обещание все эти месяцы? С самого начала?

А он прав? Неужели все это время я слишком сильно концентрировалась на том, чем Трапперс Кроссинг не является, на этом доме, на моем пребывании на Аляске, а не на том, на что следует обратить внимание?

Мне казалось, что я принимаю Аляску, извлекаю лучшее из моей не самой идеальной ситуации, но что, если я делала это неправильно? Одно я знаю точно: наши отношения покатились вниз по крутому грязному склону вчера. Как нам теперь подняться обратно на вершину? Есть ли у нас вообще путь наверх?

Во мне разрастается паника. Может быть, покорность, которая встретила меня сегодня утром, была вовсе не покорностью, а смирением. Может, Джона понял для себя то, что я пока еще не хочу признавать?

Неужели для него это уже вопрос не поиска пути назад, а вопрос поиска выхода?

Я никогда и ни к кому не испытывала того, что чувствую к Джоне, и мысль, что это может быть началом конца наших отношений – что я могу потерять Джону из-за всего этого, – заставляет меня закрыть воду и спешно броситься вытираться. К желудку подкатывает тошнота.

Я выскакиваю из ванной, наспех обмотавшись полотенцем, намереваясь быстренько одеться и отыскать Джону, где бы он ни был в доме, чтобы исправить тот хаос, который я учинила.

Но он все еще в нашей спальне. Сидит на краю кровати, уставившись на свои сцепленные руки.

И я не могу подобрать подходящих слов.

– Мне так жаль, Джона. Я была такой идиоткой. – Мой голос дрожит. – Пожалуйста, скажи мне, что ты еще не бросаешь меня.

Он выдавливает слабую улыбку, и на мгновение я отвлекаюсь от темных кругов под его глазами. Не похоже, чтобы он хорошо спал сегодня.

– Мы оба придурки. Согласна? – Он протягивает руку, подзывая меня подойти.

Я сразу же бросаюсь к нему, но замираю, когда оказываюсь рядом – часть меня хочет упасть к нему в объятия, а другая – с ужасом ждет, что он удержит меня на расстоянии вытянутой руки, что уже слишком поздно, что склон, с которого мы вчера сорвались, оказался слишком крутым, а подъем – слишком скользким.

Что он уже принял решение больше не пытаться.

Но потом Джона обнимает мои бедра теплыми руками, и его большие пальцы гладят мою кожу, даря мне надежду.

– Использовать работу в качестве причины, по которой я уехал вчера утром, было глупым поступком. Я не подумал, что ты так отреагируешь. Но я должен был это предвидеть. – Его глаза светятся искренностью. – Прости меня.

Я сглатываю растущий в горле ком.

– Я отреагировала слишком бурно…

– Нет. – Он раздвигает ноги, притягивает меня к себе и сажает на свое бедро. Я пользуюсь возможностью обхватить его плечи руками и прижимаюсь теснее. – Ты просто отреагировала. На то, что, очевидно, занимает тебя уже давно и о чем ты ничего мне не говорила. – Он прижимается лбом к моей ключице. Я чувствую капли воды на коже.

– Я не хочу мешать тебе заниматься тем, чем ты хочешь, Джона, – шепчу я. Неуверенными кончиками пальцев я глажу его покрытую бородой челюсть. – Я вижу, как тебе нравится работать на Сэма. Ты ночами корпел над учебниками.

Он усмехается.

– Я давно не узнавал чего-нибудь абсолютно нового для себя. И мне понравилось это.

– Я просто не знаю, что я здесь делаю, кроме пребывания с тобой. Не пойми меня неправильно, мне нравится быть с тобой, и я люблю, когда ты возвращаешься домой вечерами, и нет никого другого, с кем я хотела бы быть, но я чувствую, что… – Я пытаюсь подобрать правильные слова, чтобы выразить этот клубок чувств внутри меня. – Я не знаю, кто я здесь. По крайней мере в «Йети» мы начинали на равных…

– Он все еще существует, Калла.

– Я знаю, но сейчас все иначе. Ты занят другими делами. Теперь он вроде как просто запасной вариант. Я больше не чувствую его нашим совместным предприятием.

Джона медленно кивает.

– Справедливо.

– И мне кажется, я не создана для того, чтобы проводить в одиночестве так много времени. Я не виню тебя в этом, – быстро добавляю я. – Но начинаю думать, что причина, по которой я оставалась дома с мамой и Саймоном все эти годы, была не столько в высокой стоимости аренды, сколько в том, что мне просто нравилось быть рядом со своей семьей.

У меня было лучшее от обоих этих миров – свобода и уединение, однако я никогда не чувствовала себя одинокой. Мне нравится быть в движении, быть в окружении людей.

– Наверное, в этом я похожа на свою мать больше, чем хочу это признавать.

Мы обе живем по расписанию, в котором полно встреч, на которые нужно успеть, светских тусовок, которые нужно посетить, и задач, которые нужно выполнить.

– Для меня это большие перемены. – Я колеблюсь. – И я не знаю, как это объяснить, но, кажется, я начинаю чувствовать, что теряю часть себя?

Я помню, как моя мама однажды заговорила об этом: что, оказавшись изолированной в крошечном мшисто-зеленом домике в тундре в разгар зимы, за тысячи километров от всего и всех, кого она знала, она начала сомневаться и бояться, кем она станет через пять, десять, двадцать лет, если останется там, о каком выборе она будет сожалеть потом.

Так вот что она имела в виду?

Джона изучает мое лицо.

– Калла, я не знаю, как тебе помочь с этим. Я бы с радостью сделал это, если бы мог. Но тебе нужно перестать делать то, что, по твоему мнению, хочу я, или что говорит тебе Мюриэль. Мне плевать, умеешь ли ты готовить. Не пойми меня неправильно, я ценю возможность жить не на замороженных ужинах, но я полюбил тебя не за это. Если ты будешь сжигать все обеды подряд с этого момента и до самой моей смерти, я все равно буду любить тебя.

От этих слов мне становится тепло в груди.

– А что, если я в итоге сожгу дом? – неуверенно спрашиваю я, и мои губы впервые за сегодня изгибаются в улыбке.

Джона бросает на меня тяжелый взгляд, но тут же смягчается, его нежная рука заправляет прядь мокрых волос мне за ухо.

– Где та женщина, которая приехала в «Дикую Аляску», ничего не зная ни о чартерных компаниях, ни об Аляске, и убедила меня, упрямую задницу, что «Дикая Аляска» все делает неправильно?

– Это был всего лишь сайт.

Мой отец продал компанию прежде, чем мы смогли начать приводить в порядок отстающие аспекты фирмы.

– Где женщина, которая так разозлилась на меня однажды, что ночью побрила мне лицо, пока я был без сознания?

Я откидываю голову назад и смеюсь – смех идет из самой глубины моей души, и это простейшее действие снимает волну напряжения, не отпускавшую меня со вчерашнего дня.

Джона вздыхает.

– Калла, ты не похожа ни на кого из тех, кого я знаю здесь, и я рад этому. Я не хочу, чтобы ты была похожа на Мари. У тебя есть что-то свое. Тебе не нужно становиться кем-то другим. Делай то, чем тебе хочется заниматься. Серьезно, если ты хочешь расставить вокруг всего нашего участка ведьм и гоблинов, чтобы распугивать медведей, то делай это. Не страшно, если ты никогда не захочешь учиться стрелять из ружья. Если ты решишь запустить Зика в сад, чтобы он сожрал в нем все, то валяй.

– Вообще-то мне нравится ходить туда и собирать клубнику. – Даже если я ее не ем. Я пожимаю плечами. – Я чувствую, что чего-то добилась.

– Тогда продолжай делать это! Но только потому, что этого хочешь ты. Найди способ заставить Аляску помогать тебе, и скоро ты даже не будешь вспоминать о тех мелочах, которые тебе не нравятся.

– Мелочах? – повторяю я. – Медведях-людоедах, землетрясениях, бушующих лесных пожарах, гигантских комарах, беспокойстве о том, что ты разобьешься, каждый раз, когда улетаешь…

– Ладно, ладно… – Он ухмыляется, но потом его улыбка исчезает. – Я не могу быть единственным, что удерживает тебя здесь. Ты слишком активная, чтобы сидеть дома и просто ждать меня. Тебе нужно найти что-то, что заставит тебя захотеть быть здесь. – Он нежно целует мою влажную кожу.

– Однажды Агнес сказала мне кое-что похожее.

Хотела бы я знать ответ раньше.

– Наверное, тебе так кажется потому, что она сказала мне это прошлой ночью, – признается он.

– Так вот с кем ты разговаривал по телефону?

Он кивает.

– Мне нужно было точно узнать, какой я осел. Она всегда умела донести это до меня.

– Агнес никогда бы тебе так не сказала.

– Поверь мне, у нее есть свой способ. – Он улыбается. – В любом случае, она помогла мне увидеть мою роль во всем этом.

– Прости меня за все. – Я обхватываю его челюсть ладонями. – И я сожалею о Мари. Она этого не заслужила. Я извинюсь перед ней, когда увижу ее в следующий раз.

Моя идея о том, чтобы она начала встречаться с Тоби, может быть, и была хороша, но мои намерения таковыми не были. Если бы мы поменялись ролями, то я бы себя, наверное, возненавидела.

Рука Джоны проскальзывает под край моего полотенца и ложится на мое бедро.

– Агнес думает, что у меня есть огромное слепое пятно в отношениях с Мари. И я начинаю думать, что она может оказаться права.

– Что ты имеешь в виду?

– Я говорил тебе, что она была помолвлена, когда я начал возить ее по деревням?

– Нет.

Джона никогда особо не рассказывал о своей дружбе с Мари.

– Ага. Мы сразу же поладили. И я не буду врать, тогда я подумал, что она горячая штучка, суперумная, милая…

– Ладно-ладно, я поняла.

Мне интересно, хочу ли я услышать то, что расскажет мне Джона.

– Если бы она была свободна, то я бы, наверное, сделал первый шаг. Но она выходила замуж, так что она была для меня под запретом с самого начала. В любом случае, она должна была появляться только раз в два или три месяца, но скоро она стала приезжать раз в месяц, иногда чаще. Мы проводили вместе целые дни напролет. И стали очень хорошими друзьями. А потом, примерно через год, она сказала мне, что разорвала помолвку. Она объяснила, что они с женихом отдалились друг от друга и она больше не любит его.

Я прилетел в Анкоридж, чтобы узнать, как у нее дела. Мы встретились в баре, выпили немного, поболтали о том о сем. А когда мы пожелали друг другу спокойной ночи, она поцеловала меня.

Этот факт я уже знала. По крайней мере, о поцелуе – не о том как, где или почему.

– И?..

– И… – Джона колеблется, будто не хочет рассказывать следующую часть. – Секунд десять я хотел продолжить. Но потом я остановился, потому что это было неправильно. Я уже давно не рассматривал ее в таком ключе, и она была слишком дорога мне как друг, чтобы все испортить. К тому же я знал, что она не из тех девушек, которые ищут просто секс, что она будет ждать чего-то серьезного, а я не хотел этого ни с кем. И я сказал ей все это. Она извинилась, сказала, что была пьяна и плохо соображала и что наша дружба тоже очень для нее важна. В общем, мы договорились больше не поднимать эту тему и оставить все как есть.

– И ты ей поверил? – У меня не получается скрыть сомнение в голосе.

Я знаю, что сказала бы Диана в первую очередь, если бы услышала эту историю: что Мари бросила своего жениха, потому что безумно влюбилась в одного наглого пилота. Они были близкими друзьями. Он был увлечен ею. То, что он отказал ей в ту ночь, совсем не означало, что все не получится в будущем, когда он будет к этому готов. Я вздыхаю.

– Парни порой могут быть такими глупыми.

– А что я должен был делать? – Джона пожимает плечами. – Мы вернулись к привычному общению, и все казалось нормальным. Она долгое время ни с кем не встречалась. Сказала, что хочет отдохнуть после пяти лет отношений. Она как-то упоминала парня с кучей хорьков, который пригласил ее на свидание, но она ответила ему, что ей это не интересно. А потом я встретил ту девушку-пилота из береговой охраны, о которой тебе рассказывал.

Я киваю, и в глубине моего сознания сразу раздается тоненький голосок, который автоматически забрасывает меня любопытными вопросами, как это происходит каждый раз, когда в разговоре упоминается женщина из прошлого Джоны: как она выглядит? Думает ли она о нем? Думает ли он о ней? Если бы они все еще встречались прошлым летом, то была бы я здесь сейчас?

– Через несколько недель после появления Тиган Мари начала встречаться с парнем с хорьками. Я думал, что он ей понравился, ну и так далее. Я не думал ни о чем таком. Она выглядела счастливой. Я даже виделся с ним однажды, и он оказался вполне нормальным.

Потом мы с Тиган расстались, и уже через неделю Мари была снова одна. Сказала, что у них ничего не вышло. И опять я не подумал ничего такого. Больше она ни с кем не встречалась. Я иногда спрашивал ее, потому что мне было любопытно, но она отвечала, что слишком занята работой. В прошлом году она наконец призналась, что встретила одного парня, но ждет, пока он разберется со своим дерьмом. – Он хмурит брови. – И я начинаю думать, что она говорила обо мне.

Я бросаю на него взгляд, говорящий: «Какая неожиданность», и качаю головой.

Его взгляд скользит по моим голым ключицам, по узлу на полотенце, по намеку на декольте, выглядывающему из-под него.

– А потом я встретил тебя, и ты, словно дорожный каток, ворвалась в мою жизнь, Калла. – Он смеется. – Чертовски красивый ярко-розовый каток. И все изменилось. Все эти вещи, которых я не хотел раньше, внезапно стали тем, чего я захотел с тобой. – Его взгляд задерживается на моих губах. – И с тех пор я ни разу не переставал об этом думать.

Я ловлю его губы своими, побуждая его рот приоткрыться своим языком, и у меня вырывается дрожащий вздох облегчения. Это похоже на наш первый поцелуй – нежный и наполненный необузданной потребностью. Моя рука находит его щеку, а грубая щетина его челюсти щекочет мою кожу.

– То же самое. У меня было то же самое с тобой.

Казалось, изменились все мои представления о жизни, и во многом это произошло благодаря Джоне.

Он поворачивает лицо, чтобы поцеловать мою ладонь.

– Я так привык к тому, что Мари была моим «штурманом» во всем, что поначалу даже не задумался о том, чтобы высказать ей все, что думаю, после того дня в лесной хижине. – Он встречается со мной взглядом. – Но потом она сказала те слова, и я начал думать, что, возможно, мне больше не стоит разговаривать с ней о нас. Не потому, что я думаю, будто она попытается убедить меня расстаться с тобой. Это не про нее. Но, наверное, это неприятно – слушать, как я говорю о женщине, с которой хочу провести остаток своей жизни.

Его челюсть напрягается, и когда он смотрит на меня, я вижу его обнаженную и беззащитную боль, которую Джона так редко выставляет напоказ. И я не в силах прижаться к нему достаточно тесно; я разворачиваюсь и забираюсь к нему на колени, все мое тело льнет к его телу, мои бедра обхватывают его бедра, мои руки обвивают его голову, и каждая частичка меня стремится плотно обнять его.

Я чувствую, как он резко дергает полотенце, а затем оно распахивается, оставляя меня обнаженной на фоне его одетого тела. Но на этот раз нет никакой игривой прелюдии. Нет пауз, затянувшихся взглядов, улыбок или прикосновений. Наши губы и руки переплетаются и становятся грубыми в неистовой попытке дотронуться и осыпать поцелуями каждую частичку друг друга, пока мы прокладываем себе путь на постели.

Джона торопливо стягивает с себя футболку и спортивные штаны, как будто он не может ждать больше ни секунды, а затем наваливается на меня всем своим весом, и мы прижимаемся друг к другу. Я обхватываю ногами его бедра, открывая себя для него. Он отстраняется, чтобы взглянуть на меня сверху вниз, и мука в его глазах разрывает мне сердце.

– Я не должен потерять тебя, Калла.

Значит, не я одна паниковала по поводу нашего надвигающегося конца – это знание приносит мне большое утешение.

– Не потеряешь. Никогда.

Я обхватываю его за шею и притягиваю его рот к своему. Когда Джона входит в меня, у него вырывается тихий стон. А потом его бедра ритмично двигаются, не торопясь и не ослабляя своего напора. Снова и снова, в такт биению моего сердца, пока наши тела сплетаются все теснее, а наши голоса становятся все более хриплыми, в то время как наши уста шепчут друг другу сладкие обещания.

Глава 35

– Ты все собрала?

Диана рассеянно похлопывает по карманам джинсовой куртки, рассматривая свой багаж, который Джона выгрузил на обочину аэропорта Анкориджа: один чемодан, набитый двенадцатью комплектами одежды для четырехдневной поездки, рюкзак и ее огромную сумочку, – и затем кивает.

– Думаю, да. Если я что-то и забыла, то теперь это твое. Ладно! Поездка была восхитительной! О боже, я сейчас расплачусь! – Она вскидывает руки ко мне.

Мои глаза слезятся, когда мы обнимаемся, и я не могу сказать наверняка, чьи объятия крепче. Ее рейс в Торонто через Ванкувер вылетает через два часа, и я хочу держать ее до самой последней секунды. Мне хочется умолять Ди не уезжать.

Последние несколько дней пролетели как в тумане: в смехе до поздней ночи, преждевременном планировании свадьбы и осмотре достопримечательностей, посещении тех же мест, где мы были прошлым летом с моим отцом. Мы все-таки добрались до Джуно и провели там вчера весь день, любуясь ледниками, высматривая горбатых китов и лысых орлов и прогуливаясь по живописным, красочным магазинам в центре города.

Мы вернулись домой поздно вечером, когда мутное оранжевое солнце уже опустилось на горизонт, а моя душа болела от переизбытка эмоций.

Диана должна вернуться к своей жизни – к Аарону и Говяжьей Палочке, к оживленным вечерам в своей дорогой квартире в Либерти-Виллидж и подготовке к поступлению в юридическую школу, которая, как я предполагаю, будет занимать большую часть ее времени в ближайшие годы.

А я должна найти свою новую жизнь здесь – в этом сонном городке на Аляске.

– Спасибо тебе за все. – Она крепко обнимает Джону за плечи и добавляет шепотом, который я все же слышу: – Позаботься о ней за нас.

– Обязательно, – хрипловато отвечает он.

Диана незаметно смахивает слезу со щеки, а затем, закинув рюкзак на плечо и подцепив ручку чемодана, целует нас и входит в двери, и ее пугливый взгляд сканирует указатели в поисках направления.

Мы остаемся стоять у обочины, где уже собираются автомобили, желающие занять наше место на полосе для высадки пассажиров. Пора уходить, но я никак не могу заставить ноги двигаться.

– Без нее здесь будет так тихо. – На мои губы стекает горячая слеза.

Слишком тихо.

– Хочешь, я сяду за руль? – предлагает Джона.

В моем горле поднимается ком.

– Да, пожалуйста.

Но вместо того чтобы пойти к водительской стороне, Джона обхватывает меня рукой и притягивает к себе, чтобы поцеловать в лоб.

– Все будет хорошо.

Я украдкой бросаю взгляд на него, одетого в мягкую хлопковую футболку и пару выцветших, поношенных синих джинсов – его любимых, насколько я поняла. После нашей бурной ссоры в субботу и грандиозного примирения в воскресенье утром между нами снова возникло ощущение, что все стало «правильно». Но теперь я вижу в его голубых глазах беспокойство. Джона боится, что это было лишь временное затишье. Что Диана была пластырем для решения наших текущих проблем.

И именно этим она и окажется, если мы это допустим.

Если я это допущу.

Я ненавижу видеть Джону таким. Он должен быть уверенным в себе и в своих силах. Это я – та, у которой не все в порядке с головой в нашей паре.

Но, возможно, именно сейчас все и должно измениться.

Я прижимаюсь к нему и тянусь к его подбородку. И ободряюще улыбаюсь.

– Поехали домой.

* * *

Мои ботинки пинают камушки, пока я иду за Джоной, не отрывая взгляда от горного хребта вдалеке. Денали возвышается над нами, как и каждый день до этого, – безмолвная, внушительная громада скалы, на вершинах которой все еще лежит снег. Она стала для меня константой, своего рода якорем, и ее вид вызывает во мне странное чувство спокойствия, которое я не могу объяснить, несмотря на всю мою меланхолию из-за отъезда Дианы.

– Что это? – Джона наклоняется, чтобы поднять что-то у нашей входной двери. – Кто-то оставил нам два десятка яиц. И твою тарелку? – Он показывает ее мне.

Я замечаю красные розы, окаймляющие белое фарфоровое блюдо, через дверь на крыльце.

– Я оставила ее у Роя на прошлой неделе. Приносила ему кексы.

Это было в пятницу, до того, как я отвезла его в больницу, и до нашей громкой ссоры.

– Ты носила ему кексы? – Джона нахмуривает брови. – А я-то думал, куда они делись.

– Наверное, Рой попросил Тоби завезти это нам.

Или предполагается, что это предложение мира?

Джона замечает на крыльце что-то еще.

– А это что?

Я поднимаюсь на крыльцо и вижу в руках Джоны несколько деревянных фигурок. Одна из них – женщина в развевающемся летнем платье, ее длинные заплетенные в свободную косу волосы струятся по спине, а руки удерживают шляпку на голове. Другой фигуркой оказывается животное с большими ушами, его поверхность более шероховатая, а детали не такие четкие.

– Это статуэтки Роя. Их точно сделал он, – бормочу я, доставая свой телефон.

Тоби берет трубку на втором звонке.

– Привет, ты оставлял что-нибудь на моем крыльце от Роя?

– Э-э-э… Нет. – Он говорит по громкой связи.

– Я серьезно.

– Я тоже, – настороженно отвечает он.

– Может, это твоя мать?

– Моя мать? Только если это было до шести утра. Она сегодня в Палмере весь день.

Когда мы уезжали в аэропорт, на нашем крыльце ничего не было, а значит, Рой, должно быть, приезжал сам.

– А что такое? Что случилось? Это ведь не мертвое животное?

Я бросаю хмурый взгляд на Джону.

– Нет. Почему ты спрашиваешь?

– Потому что это Рой.

Джона фыркает.

– Ага. Справедливое замечание.

– Я передал ему твое послание. Ну, помнишь, что ему нужно извиниться, если он хочет, чтобы ты снова приехала к нему.

Брови Джоны изгибаются дугой.

– Ты ждешь, что этот тип извинится?

Я пожимаю плечами.

– И?.. – спрашиваю я Тоби. – Что он ответил?

– Он сказал что-то вроде: «Я такой, какой есть», а потом на его лице появилась эта ухмылка, и он ушел в дом. Это было странно. Я никогда не видел этого парня улыбающимся. – Спустя небольшую паузу Тоби интересуется: – Так что он тебе оставил?

– Мою тарелку, которую я оставила у него на прошлой неделе, яйца и две деревянные фигурки, которые он вырезал. Одна из них женщина, а вторая… – Джона поднимает фигурки, давая мне возможность рассмотреть их поближе. – Осел?

– Осел? – повторяет Тоби, звуча так же озадаченно, как и я.

Проходит несколько секунд, а затем голова Джоны откидывается назад, и его раскатистый смех оглашает безмятежное спокойствие нашего озера.

– «Я такой, какой есть». – Он качает головой. – Чертов ублюдок подарил тебе осла, Калла.

– Что? – Я чувствую, как исчезает мое замешательство, когда меня осеняет. – Так я назвала его в пятницу.

Когда он пренебрежительно отозвался о Тоби.

– Да, ну вот он, видимо, и признал это. – Джона вкладывает деревянные фигурки в мою раскрытую ладонь. – И я думаю, что это самое близкое к извинениям извинение, которое кто-либо когда-либо получит от Роя Донована.

И он исчезает в доме, продолжая усмехаться.

Я внимательно рассматриваю статуэтки. Должно быть, Рой выбрал их из своей коллекции. Он никак не мог вырезать их за такое короткое время, да еще и со сломанной рукой. Детализация женщины – вплоть до ее нежного лица – просто поразительна. Почти неземная. Неужели он имеет в виду меня?

Осел же отполирован гораздо хуже – его поверхность шершавая, следы резца грубые. Как и сам Рой, я полагаю.

– Значит, ты поедешь к нему? – спрашивает Тоби. – Потому что я не против помогать, но я немного занят в гостинице.

– Я не знаю, – честно отвечаю я.

Может, Рой и попытался извиниться за свои слова, насколько это возможно для него, но достаточно ли этого?

– Он оставил тебе яйца? – отмечает Тоби с ноткой удивления в голосе. – Он вообще никогда ничего никому не давал.

Я улыбаюсь и иду в дом, чтобы поставить статуэтки на их собственную полку в антикварном шкафу.

Глава 36

Я отрываюсь от сбора спелой клубники, чтобы смахнуть волосы со лба предплечьем и оглядеть сад. На поверхности почвы пробиваются бордовые верхушки свеклы, а два кочана капусты выглядят готовыми к срезке. Мюриэль говорит, что морковь нужно оставить в земле до осени, если только мы не собираемся есть ее в свежем виде.

Рядом со мной стоят три большие корзины, полные ягод. Возле Мюриэль – еще три. А мне все равно кажется, что мы не собрали еще и четверти. Виной всему жара и мои отличные навыки полива – урожай в этом году получился куда богаче, чем за все последние годы, если верить Мюриэль.

– Значит, фермерский рынок… насколько сложно забронировать себе столик на пятницу?

– Совсем не сложно! Просто звонишь в офис и платишь взнос. Можно занять место на неделю вперед, если хочешь. Места всегда есть. Кстати, я помню, Лори говорила, что на эту неделю еще остались свободные столики. – Мюриэль отодвигает свою пенопластовую подставку для коленей на полметра дальше и усаживается на нее перед новым кустиком. – Ты идешь по стопам Колетт. Это приятно слышать.

Я вздыхаю. Пришло время правды.

– Вообще-то, Мюриэль, я ищу способ избавиться от всей этой ягоды, потому что не ем клубнику, а Джона никак не сможет переварить столько джема за зиму, не заработав себе сахарного диабета.

Хотя я как-то застала его у холодильника, когда он ел прошлогодний джем ложкой из банки, так что, возможно, я ошибаюсь.

Мюриэль садится на пятки и хмуро смотрит на меня.

– Это ужасно много клубники для человека, который ее не ест, Калла.

Я фыркаю.

– Да быть того не может.

– Ты должна была сказать мне раньше.

– Вы должны были спросить меня раньше, – мягко отвечаю я, но все же отвечаю.

Я чувствую на себе ее проницательный взгляд, пока продолжаю искать под широкими зелеными листьями красные ягоды.

Она усмехается.

– Колетт всегда говорила, что я пру напролом.

И я не могу не улыбнуться.

– Думаю, Колетт бы мне понравилась.

– Да… она была хорошей.

Набравшись смелости, я решаю идти дальше.

– Мюриэль, нам нужна хорошая маркетинговая кампания для этого зимнего карнавала, если вы хотите, чтобы он был успешным.

– Эмили уже работает над афишей…

– Афишей, Мюриэль? Нет. – Я качаю головой. – Это то, что годится для стен, а листовки всегда попадают в мусорное ведро. Если карнавал действительно так важен, как вы говорите, то нам нужно что-то большее.

Она открывает рот, чтобы возразить мне, сказать, что я не знаю, о чем говорю, но колеблется.

– И что же ты предлагаешь?

– То шоу фейерверков, на которое вы просили Джона найти больше денег? Вы говорили, что это самое большое зимнее фейерверк-шоу на всей Аляске. Это так?

– Конечно! – восклицает Мюриэль с возмущением, как будто я даже не должна была сомневаться в этом.

– Тогда давайте сделаем его еще больше и назовем самым большим зимним шоу во всей истории Аляски. Люди здесь так гордятся своим наследием, что мы должны дать им повод для праздника.

Мюриэль открывает рот, но я прерываю ее прежде, чем она успевает опровергнуть мои слова или отмахнуться от них.

– Может, я и не местная, но это то, в чем я хорошо разбираюсь, Мюриэль. Любая из вас может организовать эти гонки за флигелем. – Я решительно выдвигаю челюсть вперед. – Если люди в последние несколько лет перестали приходить, значит, пришло время что-то менять. И я могу сделать это. Я могу внести свежие идеи и могу заинтересовать молодое поколение. К тому же если мои усилия не окупятся, то вы ничего не потеряете. – Я пожимаю плечами. – Мне же не платят за это.

Она нахмуривает брови, обдумывая мое предложение.

– Мне нужно поговорить с Эмили. Она у нас занимается делами…

– Я сама поговорю с ней. – Что-то подсказывает мне, что я смогу найти более вежливый и творческий подход, чем Мюриэль. – Эмили и я можем работать вместе.

Она хмыкает.

– Ну, что я могу сказать… Мне не терпится увидеть, что вы там придумаете.

Я улыбаюсь, вновь возвращаясь к своему клубничному кустику. Думаю, мне тоже не терпится. Теперь у меня есть задача, цель, и это очень похоже на меня.

– Тоби сказал, что Рой тебя достает. Вы поссорились на прошлой неделе?

Я подавляю стон. Этот разговор был неизбежен. Я лишь гадала, произойдет ли он до или после того, как Мюриэль потребует, чтобы я достала свое новое ружье, чтобы она научила меня стрелять.

Я украдкой бросаю взгляд, чтобы убедиться, что наш тихий часовой на своем месте, сидит у линии деревьев. С прошлой недели Оскар стал приходить сюда каждое утро, как будто он знает, что в это время я снова буду здесь, заниматься садом.

– Ага.

– И с тех пор ты к нему не ездила?

– Тоби сказал, что будет ездить к нему вместо меня, пока здесь Диана.

– А разве Диана не уехала вчера? – спрашивает Мюриэль знающим тоном.

Я перехожу к новому растению. Колени уже начинают болеть. Я вспоминаю, что видела поролоновую подушечку, похожую на подставку Мюриэль, когда убиралась в доме. И жалею, что выбросила ее.

– Мы с Роем работаем над нашими отношениями.

С помощью яиц и деревянных осликов.

– Хмм…

Я не поднимаю голову, отщипывая ягоды с куста, и кладу их в корзину, готовясь к новой лекции о помощи ближнему, даже если этот ближний – неисправимый засранец.

– Я когда-нибудь рассказывала тебе, как Рой пришел помогать нам искать моего мальчика Дикона?

Мои перепачканные красным пальцы замирают на ягоде. За те месяцы, что я знаю Мюриэль, единственным человеком, о котором она никогда не упоминала, был ее пропавший сын. Я поднимаю голову, встречая ее стальной серый взгляд.

– Нет. Не рассказывали.

Она снова отворачивается к своему кустику.

– Когда нам позвонили и сказали, что его не могут найти, мы с Тедди сразу же запрыгнули в грузовик и поехали туда, чтобы встретиться с полицейскими. Но вскоре приехали и остальные. Друзья Дикона, наши постоянные жильцы из гостиницы, люди из окрестностей Трапперс Кроссинг. Казалось, собрались все. Приятно было посмотреть. Настоящее чувство общности, сплоченности. – Она грустно улыбается. – Официальные поиски Дикона продолжались семь дней. Основное внимание было уделено реке, потому что именно туда вели следы. Больное колено Тоби не позволяло ему долго ходить, поэтому они с Филом искали, как могли, с неба, а остальные добровольцы прочесывали берег реки. Но дни проходили безрезультатно.

Она плотно сжимает губы, а затем прочищает горло.

– Через неделю полицейские штата прекратили поиски, но мы продолжали. С каждым днем приходило все меньше и меньше людей. Мы понимали это. Людям нужно было возвращаться к своей жизни. По ночам быстро стало холодать. Вскоре даже Тедди сказал, что пора завязывать. И тогда появился Рой. – Она смеется, качая головой. – Он пришел с ружьем и в полном снаряжении, сказал, что приехал поохотиться на лося, и отправился в лес.

– Один?

– Рой все делает один. Но нет. – Она ухмыляется. – Сезон охоты на лося уже давно закончился, и даже Рой не настолько уперт, чтобы идти на него в межсезонье. Однако он был слишком упрям, чтобы признать, что знал, что я тоже буду упрямиться и не брошу поиски так скоро, потому он и придумал эту нелепую историю, зная, что я пойду за ним. И я пошла. Мы с Роем провели там еще девять дней – он в своей палатке, я в своей, – прочесывая лес в поисках моего мальчика, пока снег не сделал это дело бессмысленным.

Я пытаюсь представить себе Мюриэль и Роя вместе – проводящих девять дней вдвоем, в лесу, с оружием, – но у меня ничего не получается.

– И вы не ругались?

– О, конечно, мы ругались, – смеется она. – Когда мы не ругались? Это было больше для того, чтобы скоротать время, чем для чего-то еще. Но он ни разу не пожаловался на то, что был там. Ни разу не заикнулся о том, чтобы уйти. Он ждал, пока это скажу я.

– Это было… мило с его стороны.

И так не похоже на все, что я знала о Рое Доноване до сих пор.

– Ага. Мило. Это говорит в его пользу. Кто бы мог подумать, что Рой способен на такое? – Она фыркает. – Он – странный гусь, надо отдать ему должное. С ним нелегко иметь дело или даже полюбить. Но он отлично понимает, что хорошо, а что плохо, и делает правильный выбор, когда это имеет значение.

– Что сделало его таким?

– Я не знаю, есть ли в его поведении какая-то причина или логика. Я думаю, он всегда был таким, но о Рое Доноване мало кто что знает. Как ему вообще удалось завести жену – для меня загадка, если он вел себя с ней так же, как с нами.

– На каждого найдется свой человек, – повторяю я то, что не раз слышала от Саймона. – Думаю, у Роя были проблемы с зависимостью. Он сказал мне несколько вещей… – Мои слова затихают, я колеблюсь, продолжать ли мне.

Поступаю ли я плохо по отношению к Рою, говоря о нем с Мюриэль? Не ворвется ли она потом к нему в дом, уперев руки в бедра, чтобы расспросить? Есть ли мне вообще дело до этого?

– Да, у меня тоже сложилось такое впечатление. – Она хмуро смотрит на ягоду в своей руке, прежде чем бросить ее Зику через забор. – Он сказал мне, что у него были проблемы с законом в Техасе. Не знаю точно, что именно произошло, но знаю, что этого оказалось достаточно, чтобы его жена собралась и ушла, сказав ему держаться подальше.

И он приехал на Аляску. Полагаю, это настолько «подальше», насколько это вообще возможно в пределах одной страны.

– Он сам рассказал вам это?

Она усмехается.

– Девять дней – это большой срок, чтобы провести его с одним человеком. Мы довольно хорошо узнали друг друга.

– А вы знаете, что у него есть дочь?

Глаза Мюриэль быстро устремляются ко мне.

– Я знаю о ней. А как ты о ней узнала?

– Я видела фотографию в его доме, в тот день, когда пошла искать одеяло. И спросила его.

Она издает нечленораздельный звук.

– Полагаю, это и есть причина разногласий между вами.

– Да. Частично.

Мюриэль медленно кивает.

– В тот последний день, когда мне пришлось выбросить белый флаг и признать, что я, скорее всего, больше никогда не увижу Дикона живым, Рой упомянул, что у него есть дочь, которую он тоже больше никогда не увидит. – Ее брови хмурятся. – Думаю, он пытался по-своему утешить меня так. Но, разумеется, я совершила ошибку, сказав ему, что это не одно и то же. Что это был его выбор – бросить ее и что она жива и здорова, насколько ему известно. Что он может увидеть ее в любое время, если переступит через себя. А я? – Она качает головой. – Я не могу даже навестить могилу своего мальчика.

В ее голосе звучит едва заметная дрожь, и это выбивает меня из колеи. Мюриэль всегда была громкой, сильной и уверенной.

– В общем, Рой разозлился больше, чем когда-либо раньше, а это о чем-то да говорит. С тех пор у нас негласное соглашение. Я не упоминаю его девчонку, а он не говорит про Дикона. И это хорошо, потому что, видит Бог, если бы он сказал что-нибудь такое, я вытащила бы ружье и пристрелила его на месте.

Она откидывается на пятки, оценивая ряды растений, которые мы еще не обобрали.

– Я подумала, что вам двоим будет полезно побыть вместе, особенно после того, что ты рассказала мне о своем отце, о том, что вы не общались, а потом помирились. Решила, что если ты как-то упомянешь об этом в разговоре со старым барсуком, то, возможно, это натолкнет его на мысль. Может быть, он поймет, что никогда не бывает поздно.

– Значит, в вашем безумии была логика, – бормочу я больше для себя.

– Всем нужен кто-то, о ком нужно заботиться. Даже этому старому ворчуну. – Ее взгляд сужается на чем-то вдалеке. – Ты кого-то ждешь?

– Нет.

Проследив за ее взглядом, я вижу, как к нашей взлетно-посадочной полосе снижается небольшой самолет. Я слышала гул мотора, но не придала ему значения, слишком привыкнув к этому звуку.

– Это частная собственность. Пилоты не могут просто приземляться, где им вздумается. Они должны были попросить посадку сначала! – Ее голос звучит немного обиженно.

– Может, это экстренный случай.

И посадку у нас никак не запросить. Я же все время здесь. Когда становится ясно, что самолет действительно совершает посадку на нашем аэродроме, я иду к своему квадроциклу.

* * *

Я чувствую всплеск волнения, когда из самолета появляется светловолосая голова Бобби. Это самолет Джорджа, понимаю я, разглядывая знакомые сине-зеленые полосы вдоль фюзеляжа.

Но именно маленькая фигурка, выскочившая из пассажирского кресла позади, заставляет мое сердце заколотиться, а ноги – побежать вперед.

– Я не ожидала, что ты прилетишь сегодня!

Я обхватываю руками маленькие плечи Агнес. Я не видела ее столько месяцев. Мы несколько раз пытались запланировать ее приезд, но из-за работы, школы и погоды это никак не получалось.

Она с силой отвечает на мои объятия.

– Разве Джона не упоминал об этом?

– Э… нет.

Я обнимаю и Бобби.

Агнес улыбается, и в уголках ее глаз появляются морщинки.

– Джордж и Бобби летят в свой домик, так что мы добрались на попутках. Мы подумали, что можем немного погостить здесь, если вы не против.

– Нет, конечно! – Я поворачиваюсь и вижу, как вытянувшаяся Мейбл обходит самолет с другой стороны, через ее плечо перекинут рюкзак. За ней плетется Джордж. – Святая корова! Ты так выросла!

Прошло всего четыре месяца, а она так изменилась: бедра стали более округлыми в джинсовых шортах, ноги – более стройными, лицо – похудело. Но самое большое изменение в ней – это ее волосы. Она отрезала свои локоны цвета эспрессо, и теперь они уложены у линии челюсти в гладкий боб, заставляющий ее казаться на несколько лет старше.

– Мы пытались дозвониться тебе в твой день рождения, но нас все время переключало на голосовую почту, – улыбается Мейбл.

Это не та широкая зубастая ухмылка, которую я помню, но тем не менее это улыбка.

Я сокращаю расстояние, чтобы обнять покрепче и ее.

– Я так понимаю, ты знаешь этих людей, – кричит Мюриэль, приближаясь к нам своей тяжелой и медленной поступью.

– Да, – смеюсь я и быстро всех представляю.

– Ну что это, если не идеальное совпадение! – Мюриэль с интересом присматривается к Мейбл. – У нас целая грядка клубники там, которая так и ждет, когда ее соберут.

* * *

Я выхожу на крыльцо, неся в руках две чашки латте.

– Это фантастика. – Агнес принимает у меня свой напиток, пробормотав слова благодарности. – Я только что видела лису. Она убежала в том направлении. – Она указывает налево, в сторону небольшого крытого сарая, в котором мы храним дрова.

– Да, она приходит каждый вечер в это время. Думаю, Фил подкармливал ее.

Раньше меня пугало, когда я поднимала голову и видела ее оранжевую морду, наблюдающую за мной, но потом привыкла. Я даже сделала несколько снимков. А лосей здесь не видно уже несколько месяцев. Я начинаю думать, что это связано не столько с самолетами, сколько с Оскаром.

Агнес вздыхает, отпивая глоток, ее почти черные глаза смотрят на озеро, где Джона и Мейбл сидят в нашей алюминиевой лодке, держа в ручках удочки. Сегодня Джона вернулся с работы рано, задолго до ужина. Они рыбачат уже целый час, отплыв подальше, чтобы побыть один на один, пока солнце заливает западный склон Денали поздним дневным светом.

Наблюдение за ними возвращает меня в тот день на отдаленном озере с моим отцом: мы вчетвером смотрели на болтающиеся лески, сидя на противоположных углах жестяной лодки, Мейбл неоднократно принимала течение за клюнувшую рыбу, Джона отчитывал меня за мое нытье, а папа посмеивался над всеми нами.

В тот день на мою удочку ничего не клевало, а часы казались долгими и утомительными. Чего бы я только не сделала, чтобы вернуться в тот день, хотя бы на мгновение!

– Судя по всему, у вас двоих здесь все хорошо, Калла.

Я ловлю взгляд Агнес, обращенный на мою шею, и понимаю, что играю со своим кулоном. Я плавно накрываю его рукой.

– Так когда вы решили, что приедете? Это было после того, как Джона позвонил тебе в субботу вечером?

Неужели она так беспокоится о нас, что взяла отгул на работе и прилетела сюда?

Агнес переводит взгляд на озеро и мягко улыбается.

– Этот визит давно назревал. Для всех нас.

Это не ответ, но я не настаиваю, потому что не имеет значения, по какой причине Агнес сейчас здесь. Она здесь, и она принесла с собой необъяснимое чувство уюта.

– Иногда действительно бывает тяжело, – признаюсь я шепотом, прислоняясь к столбику крыльца.

– Здесь никогда не бывает просто.

– Я знаю. – Я смотрю, как Джона поправляет свою бейсболку. – Наверное, я думала, что так будет только зимой. – Все только об этом и говорят – о длинных, холодных, темных ночах, которые тянутся бесконечно. – А теперь Джона целыми днями тушит пожары, а я изо всех сил стараюсь поддерживать его. А сама постоянно тревожусь. Обо всем.

– Ты всегда будешь беспокоиться о нем, несмотря ни на что. Я всегда буду беспокоиться о нем. Так всегда бывает с людьми, которых любишь. – Агнес вздыхает. – Думаю, он еще сам ко всему привыкает. – Она протягивает руку, чтобы легонько похлопать меня по предплечью. – Ты тоже во всем разберешься. Я верю в это.

Над озером разносится глубокий звонкий смех Джоны. Я качаю головой.

– Он такой громкий.

– Джона всегда был громким. – Ее оценивающие темные глаза окидывают озеро, деревья за ним и нависающие горы. – Но нет, здесь просто так тихо. Мирно, – быстро поправляется она. – Ваш собственный кусочек рая.

Я вспоминаю, как Диана устраивалась в плетеном кресле позади нас, надев пижаму, с бокалом вина в руке, и восхищалась видом и безмятежностью этого места.

– Думаю, мой кусочек нравится мне больше, когда я делюсь им с кем-то.

– Мы не станем жаловаться. – Агнес прячет свою улыбку в кружке.

– Знаете, вам двоим стоит переехать сюда. Жить вместе с нами.

Это импульсивное приглашение, совсем не обдуманное, и все же, как только эти слова вырываются, я понимаю, что говорю всерьез. Мысль о том, что Агнес будет рядом, согревает мое сердце. Она – частичка моего отца, которого я знала.

– Молодой паре нужно уединение, Калла.

Мысли о прошлой ночи – о равномерных ударах изголовья нашей кровати о стену, о кульминации Джоны – заставляют меня покраснеть. Постоянно проживать в доме с гостями будет непросто – особенно в таком маленьком доме, как наш.

– Ты можешь построить свой собственный домик.

– Мой собственный домик. – Агнес смеется и качает головой, как будто эта идея выглядит слишком абсурдной.

Я бросаю взгляд на дальний берег нашего огромного частного озера.

– На другой стороне есть один, где-то шестидесятых годов постройки. – Я указываю в его примерном направлении, потому что не совсем уверена, где точно стоит дом.

Агнес прищуривается, разглядывая деревья на противоположном берегу.

– Отсюда его не видно. Все заросло, дом старый, заплесневелый и крошечный. Диана сказала, что я должна попытаться отремонтировать его и сдавать в аренду на выходные.

Парам, желающим провести романтический отпуск. Я не знаю, возможно ли это вообще, учитывая его состояние, но с тех пор как она это предложила, я не могу избавиться от этой идеи. Было бы неплохо встречать признаки жизни в пределах своей видимости.

– Как ты его вообще обнаружила?

– Мюриэль. Она показала его мне.

– А… Понятно. – Агнес хмурится. – Она – целеустремленная дама.

Я фыркаю.

– Это еще мягко сказано.

К тому времени, когда я завершила свою экскурсию Агнес, Джорджу и Бобби по дому и вывела их в сад, пальцы Мейбл уже стали красными от ягодного сока. Джордж и Бобби полетели к себе, а мы провели вторую половину дня на кухне, разливая по десяткам стерилизованных банок клубничный джем, приготовленный по рецепту Колетт, пока Мюриэль инструктировала нас на каждом шагу.

– В общем, однажды она предложила мне прокатиться. Тот домик в удивительно хорошем состоянии для такой старой постройки.

Агнес медленно кивает.

– Похоже, она хорошо заботится о вас двоих.

– Она подарила мне ружье на день рождения.

– Джона говорил, да. – Глаза Агнес искрятся от смеха. – Ты уже научилась стрелять?

– Нет. Но, наверное, стоит, – неохотно признаю я.

– Это было бы разумно, учитывая, где вы живете, – соглашается она. – И я думаю, что аренда домика – тоже хорошая идея. Уверена, его будут арендовать круглый год.

Мейбл издает шутливый вопль, за которым следует твердое «Нет!».

– Я давно не видела ее такой.

Агнес улыбается. Но еще я замечаю, как блестят ее глаза, когда она смотрит на свою дочь.

– Мейбл меняется, да?

Рот Агнес открывается, однако она медлит.

– Один из ее друзей умер несколько недель назад. Он жил в деревне неподалеку.

– Как!..

– Самоубийство.

Мой желудок сжимается. Я никогда не теряла никого из своих близких таким образом.

– Он был немного старше ее. Ему было пятнадцать.

– Он был другом или…

Агнес многозначительно смотрит на меня.

– Я думаю, ближе, хотя она ничего мне и не сказала. Она в курсе, что я пока не хочу, чтобы она с кем-то встречалась. Она слишком молода для этого.

– Как она восприняла это?

– Она справляется. Такое часто происходит здесь, особенно в деревнях. Слишком часто. Люди живут в изоляции, у них не так много вариантов. Они начинают увлекаться спиртным, несмотря на то что легально его нигде не достанешь. – Она качает головой. – У этого мальчика были проблемы с алкоголем, и я думаю, что, может быть, Мейбл иногда выпивала с ним. В последние несколько месяцев я замечала… – Ее слова затихают.

Мейбл? Как кипучая невинная двенадцатилетняя девочка, которая прошлым летом гоняла кур и водила меня собирать чернику, так сильно могла измениться за год?

Тишина на крытом крыльце становится какой-то обескураживающей.

– Ты должна была рассказать нам, Агнес, – упрекаю я.

– Я не хотела вас волновать. Вам и так есть о чем беспокоиться. И Джона… ну, я не уверена, что рассказывать ему об этом – хорошая идея. Иногда он бывает не слишком обходительным в общении.

– Ага. Понимаю.

Он может просто накричать на нее, а к чему это приведет в случае с бунтующей тринадцатилеткой?

Я внимательно наблюдаю за Агнес. У меня и раньше бывало ощущение, что она приукрашивает их жизнь в Бангоре. Я замечала это в наших телефонных разговорах, когда она плавно уводила тему, если я спрашивала об «Аро», новом жильце в доме моего отца, ее проблемах с воспитанием подростка. Агнес всегда уходила в сторону от всего этого, предпочитая говорить о нас.

Мне следовало бы поднажать, но тогда я была так сосредоточена на своих отношениях.

– Ты счастлива?

Не думаю, что я когда-либо вообще спрашивала ее об этом прямо.

– Я… – Агнес сводит брови. – Мы все еще пытаемся привыкнуть. Без Рена и Джоны жизнь кажется совсем не такой полной жизни, как была прежде. – Она мягко улыбается мне. – Но думаю, это небольшое путешествие было хорошей идеей для всех нас. – Она переводит взгляд на две фигуры на озере. – Такое чувство, что моя семья снова вместе.

Семья.

Да. Именно так оно и есть.

Глава 37

Когда я подъезжаю к дому Роя на следующий вечер, Оскар и Гас бросаются ко мне с возбужденным лаем, обнюхивают мою штанину, а затем убегают, чтобы занять свои посты. Дверь сарая открыта, но козы шумно блеют где-то внутри него. Должно быть, Рой доит их.

Прошло уже два дня с тех пор, как он оставил свои «извинения» на пороге нашего дома. Я не совсем понимаю, почему я здесь сегодня, за исключением той очевидной причины, что весь день я смотрела на часы и повторяла про себя вчерашние слова Мюриэль, внутренне споря с самой собой.

А теперь я приехала.

Однако вместо того чтобы отправиться искать Роя, я направляюсь прямо к курятнику, таща за собой шланг. Кто-то выгреб весь куриный помет и посыпал пол сосновыми опилками. Мне хотелось бы думать, что это сделал Тоби, однако если и существует кто-то достаточно упрямый, чтобы попытаться сделать это с целой кучей сломанных костей, то это Рой.

Я принимаюсь за работу, споласкиваю и наполняю кормушки, молча гадая про себя, сколько яиц обнаружу, когда проверю насесты.

Я скорее чувствую, чем замечаю на себе взгляд. Когда я оглядываюсь, Рой стоит у входа в сарай, а в его здоровой руке зажаты грабли. Его лицо все еще в синяках, но багровый цвет немного поблек, и теперь кожа пестрит всеми оттенками зеленого и желтого.

– Тоби сказал, что у тебя новый грузовик, – произносит он своим привычным хрипловатым голосом.

– Ага. Джип.

– Почему ты не приехала сюда на нем?

– Я не хочу поцарапать краску.

Рой хмыкает, но больше ничего не говорит, снова исчезая в сарае.

Я заканчиваю в курятнике, а затем забегаю в дом Роя, чтобы оставить яйца – целых шесть штук! – вместе с тарелкой жареной курицы Агнес, клубникой, которую почистила она же, и последним кусочком моего праздничного торта.

Когда я выхожу из дома, Рой тащит ведро молока. Дверь сарая уже заперта. Похоже, хлопоты по хозяйству закончились.

Так что я направляюсь к своему грузовику.

– Мне нужно продать завтра целую тонну ягод на фермерском рынке, так что вечером помогать тебе приедет Тоби.

Я забронировала себе место на рынке сегодня утром. А Агнес и Мейбл с готовностью записались мне в помощники.

Рой хмурится и двигает губами, словно пробуя на вкус слова, которые хочет произнести, прежде чем они наконец вырываются на свободу.

– А утром ты приедешь?

Я глажу Оскара по голове.

– Ага. Приеду.

Мейбл не встает до десяти, а Агнес без проблем находит себе занятие сама. Правда, она намекает, что не против встретиться с печально известным Роем Донованом. Я делаю паузу.

– Кстати, до следующей недели у меня гостят родственники из Бангора. Если кто-то из них окажется достаточно безумен, чтобы приехать сюда со мной, то тебе лучше вести себя хорошо, – предупреждаю я, пристально глядя на него. – Потому что если ты будешь вести себя с ними как придурок, то никакое количество яиц или деревянных ослов на моем пороге не заставит меня вернуться сюда снова.

Я забираюсь на водительское сиденье.

– Так почему ты вернулась, девочка? – кричит Рой мне вслед, с любопытством наклоняя голову.

Что заставило меня вернуться?

Может быть, моя жалость к назойливому ублюдку, который отгоняет от себя всех, чтобы они не могли подойти слишком близко?

Или мое растущее любопытство к человеку, который провел девять дней в лесу, составляя компанию Мюриэль, пока та примирялась с мыслью, что ее сына больше нет в живых?

А может быть, это вообще не имеет никакого отношения к нему, а из-за меня самой.

Меня, чувствующей, что ему приятна моя компания – и гораздо больше, чем он в этом признается сам.

Меня, воспринимающей Роя как еще одно грандиозное испытание в этой уединенной жизни, которое, однако, я смогу преодолеть.

Меня, верящей, что если я сумею победить этого человека, который постоянно напоминает, что мне здесь не место, то, возможно, я смогу прижиться на Аляске.

А может быть, все эти причины вместе взятые. Все, что я знаю, – это то, что я почувствовала себя обязанной вернуться.

– Должно быть, мне в самом деле очень скучно.

С этими словами я завожу двигатель и отъезжаю, и мой грузовик подпрыгивает и трясется на ухабах.

В зеркале заднего вида я вижу, как Рой смотрит мне вслед. И, клянусь, я вижу, что он улыбается.

* * *

– Что это?

На следующее утро я вижу ящик, доверху заполненный деревянными фигурками Роя, стоящий на краю его крыльца. Рядом с ним стоит вымытая и сложенная в стопку посуда, которую я оставила вчера вечером.

Рой переминается с ноги на ногу. В его здоровой руке болтается ведро с молоком.

– Ты же сказала, что собираешься на фермерский рынок сегодня, так?

– Правильно, – медленно отвечаю я.

– И ты говорила, что люди захотят купить эти статуэтки?

– Говорила.

Я просто не уверена, что фермерский рынок – это подходящее место для их продажи.

Его обветренное лицо хмурится.

– Я не смогу ничего мастерить по крайней мере еще целый месяц. А мне нужны деньги.

Рой что, просит меня о помощи? И, судя по тому, как он сжимает челюсть, ему очень трудно это делать.

– Какую цену мне назначить? – мрачно спрашиваю я.

Я улавливаю почти неслышный вздох, вырвавшийся у него.

– Какую посчитаешь правильной.

Он отворачивается и плетется в сторону сарая.

Я вытаскиваю из коробки одну фигурку, другую – и удивляюсь их детализации.

– Ты хотя бы подписал их? – спрашиваю я, вертя в руках одну из статуэток.

– Подписал? – Рой замирает на месте, и его лицо перекашивается. – Какого черта я должен это делать?

– Потому что это произведения искусства!

– Вовсе нет! Это просто дерево, – бормочет он, как будто сама эта мысль достойна сожаления.

Я закатываю глаза.

– Их нужно подписать.

– Так подпиши!

– Ты хочешь, чтобы их подписала я?

– Мне плевать, кто их подпишет. Я ни хрена подписывать не буду.

И он исчезает в сарае.

* * *

– Подожди здесь, хорошо?

– Да, конечно. – Нетерпеливые глаза Мейбл блуждают по владениям Роя. – А где Оскар?

Этим утром, когда мы пошли в сад, волкопес был на своем привычном посту, чтобы поприветствовать нас.

Как только Мейбл узнала, что он там не для того, чтобы попытаться загрызть ее, ей стало любопытно, а вскоре она была полностью очарована им.

– Я не знаю. Не вижу ни одного из псов. Я вернусь через минуту.

Я подхватываю деревянный ящик, стоящий между нашими сиденьями, и несу его к дому Роя. Я планировала просто оставить его на крыльце, чтобы Рой нашел его утром, но теперь, когда я здесь, чувствую себя обязанной постучать в дверь.

Мгновение спустя она со скрипом открывается, и передо мной появляется Рой – в пижаме – и хмурится.

– Прости. Я не думала, что сейчас так… поздно?

Сейчас только восемь. Солнце еще даже не приблизилось к горизонту и не закатится еще несколько часов.

– Мы только что вернулись с фермерского рынка. – Я не могу сдержать широкую улыбку на своем лице, когда достаю конверт с деньгами и протягиваю его Рою. – Мы продали все, кроме двух штук.

Рой вскидывает брови, перебирая пачку двадцаток.

– Ха… А ты оказалась права.

– Я могу продать еще на следующей неделе, если хочешь. Только господь знает, сколько еще у меня клубники, от которой мне нужно избавиться.

А у Роя – сотни статуэток, которые можно продать.

Через мгновение он кивает, его хмурый взгляд все еще прикован к деньгам.

– Хорошо, тогда я поставлю твою коробку на стол, ладно? – Я прохожу мимо него в дом и опускаю коробку на столешницу, рядом с полной бутылочкой обезболивающего. – Кстати, где твои собаки?

– Охотятся на кроликов, наверное. Они скоро вернутся.

– Прекрасно. – Я морщусь, отгоняя мысли о том, что бедное животное может погибнуть вот так. – Я оставила Мейбл в грузовике, так что мне надо идти…

Когда последнее слово срывается с моего языка, я замечаю, что портрет Роя с его семьей снова на своем месте, на сундуке под окном. Вчера вечером его там не было.

Я бросаю взгляд на Роя и вижу, что он смотрит на меня, на его лице суровое выражение. Ждет, осмелюсь ли я что-нибудь сказать. Будто я снова совершу эту ошибку.

– Увидимся утром.

Я двигаюсь к двери, замечая винтовку, прислоненную к стене рядом с ней. Боже правый, Рой. Я качаю головой.

– Ее зовут Делайла.

Я останавливаюсь на полпути. Имя, произнесенное в тишине этого дома, оглушает.

– Она на пару лет старше тебя. Думаю, ей тридцать четыре. Может, тридцать пять. – Он опускает глаза в пол. – Я даже теперь и не вспомню. Прошло столько времени.

– Это милое имя.

Мой пульс стучит прямо в ушах, желание спросить его о том, что случилось, непреодолимо. Но я прикусываю язык.

– Спокойной ночи, Рой.

Я задерживаю дыхание, пока не выхожу за дверь, а затем испускаю долгий дрожащий вздох. На моих губах растягивается улыбка.

Голова Мейбл опущена, в ее ушах наушники, а внимание приковано к телефону. Похоже, как и обычно в последнее время.

Я спускаюсь по лестнице легким шагом, окидывая взглядом окрестности: аккуратный штабель дров, курятник, останки ржавых грузовиков, коллекция бутылей с водой и баллонов с пропаном, бурый медведь перед дверью сарая…

Каждый мускул в моем теле мгновенно застывает, кроме того, который контролирует мою челюсть. Мой рот раскрывается, чтобы закричать.

Но из него не доносится ни звука.

Не кричи, напоминаю я себе, сжимая губы, пока мое сердце неистово колотится. Я бросаю панический взгляд в сторону Мейбл, которая как раз случайно поднимает голову и видит мое лицо. Она вопросительно хмурит брови.

– Медведь, – негромко произношу я, почти шепчу.

Должно быть, она прочла слово по моим губам, потому что ее глаза начинают лихорадочно шарить вокруг и обнаруживают его лишь мгновение спустя.

Медведь издает глубокий, рокочущий рык, от которого у меня встает дыбом каждый волосок на теле. Он предупреждающе бьет лапой по земле. И он стоит довольно близко.

Близко ко мне.

– Калла? – с тревогой окликает Мейбл, выдергивая наушники.

– Закрой окно и оставайся там, – предупреждаю я, мой голос приобретает странный незнакомый оттенок.

Идти к грузовику означает оказаться к медведю еще ближе, поэтому я медленно отступаю назад, к дому Роя, надеясь, что еще не слишком поздно, что я стою к хищнику не настолько близко.

Я спотыкаюсь, когда пытаюсь подняться по ступенькам спиной вперед на шатких ногах, и медведь делает несколько резких движений вперед.

Мое дыхание полностью останавливается, и на меня наваливается ледяное спокойствие, когда он приближается. Вот оно.

Внезапно раздается звук автомобильного гудка – один, второй, третий. Мейбл бьет ладонью по рулю в отчаянной попытке отвлечь зверя. Кажется, это срабатывает: внимание медведя переключается на пикап, и он сворачивает в сторону, чтобы убраться подальше от внезапного и угрожающего звука.

Я пользуюсь этим моментом, вскакиваю на ноги и бросаюсь вверх по лестнице.

Входная дверь Роя распахивается.

– Какого черта здесь… – Он видит мое лицо и, должно быть, замечает ужас на нем, потому что тянется к двери и хватает ружье. – Он снова вернулся, да? Это был он?

Рой выходит на крыльцо, и в его голосе, скорее, раздражение, чем что-либо еще.

– Встань мне за спину.

Я беспрекословно выполняю приказ, пока он в это время ищет – и находит – отходящего медведя.

– Я дал этой твари достаточно чертовых шансов.

Откуда-то из-за деревьев раздается дикий лай, который с каждой секундой становится все громче, когда Оскар и Гас бросаются в атаку: Гас первый, Оскар – позади.

– Назад! – кричит Рой, но собаки его не слушают, приближаясь к медведю с двух разных сторон.

Он более чем в два раза крупнее любого из этих волкопсов, и все же они загоняют его обратно к двери сарая, оскалив зубы в угрожающем рычании. Медведь ревет и бьет лапой перед собой; его длинные когти рассекают воздух, и пикируют на их загривки, однако псы успевают вынырнуть из-под удара. Когда медведь достанет их – это лишь вопрос времени.

Должно быть, Рой думает о том же.

– Он прикончит одного из них. А может, и обоих, – с уверенностью произносит он. – Иди сюда.

Я без раздумий делаю шаг вперед.

– Возьми. – Он сует мне ружье.

Я машинально беру его, пока Рой грубо ставит мои руки, чтобы приклад уперся в плечо.

Наконец его намерения доходят до моего сознания.

– Я никогда не стреляла из ружья, Рой, – признаюсь я пустым голосом.

– Это просто. Наведи, прицелься, нажми на курок, почувствуй отдачу. И постарайся не попасть в моих собак.

Я замираю, ощущая вес оружия и неловкость, когда наставляю дуло на массивную коричневую тушу, и беззвучно жалею, что не послушалась совета Мюриэль научиться стрелять раньше.

– Давай же, девочка. Пока он не достал их, – подгоняет Рой.

Раздается громкий вопль, и Гас отпрыгивает в сторону. На фоне его черного меха блестит стекающая по боку кровь. Временно обезвредив его, медведь разворачивается к Оскару и бросается вперед. Оскар теряет опору и падает на землю.

– Давай, Калла! – ревет Рой.

И я трясущимися руками нажимаю на курок.

* * *

– Раз… два… три!

Тоби, Тедди и Джона с ворчанием и кряхтением затаскивают тушу в кузов грузовика Тоби.

– Черт, эта штука весит, наверное, килограммов сто тридцать, – произносит Джона, изучая неподвижного медведя.

Я вздрагиваю и отворачиваюсь. В том месте, где основание ружья отскочило при выстреле и врезалось в мою плоть и кость, мое плечо пульсирует. Все произошло так быстро. В одну секунду медведь бросился на Оскара, а в следующую уже лежал на земле, сделав несколько последних судорожных движений, прежде чем затихнуть. Каким-то образом, по счастливой случайности, а возможно и по божественному вмешательству, пуля угодила ему между передними лапами, пробила мех, плоть и достигла сердца.

Совершенно невероятный выстрел для девушки, которая никогда раньше не стреляла из оружия. Тедди лишь почесал голову, а Мюриэль одобрительно кивнула, впечатленная.

– Ты уверен, что тебе не нужно мясо, Рой? – спрашивает Мюриэль.

Он корчит гримасу.

– Скорее всего он кишит паразитами.

Она переводит взгляд на меня, и я отрицательно качаю головой.

– Хочешь, я позвоню за тебя, или ты заедешь к нам, чтобы воспользоваться телефоном?

– Ни хрена я не собираюсь никуда звонить.

Руки Мюриэль находят ее широкие бедра, как будто она только и ждала этого аргумента.

– Рой, ты знаешь, что должен сообщить об этом.

– Значит, я должен рисковать тем, что кто-то будет торчать здесь и устраивать мне неприятности? Черта с два!

Я бросаю взгляд в сторону сарая, где Мари трудится над очисткой и зашиванием большой раны на боку усыпленного Гаса, а Агнес и Мейбл выступают в роли наблюдателей и помощников. Неподалеку бродит на трех лапах Оскар. К счастью, он получил лишь несколько царапин.

Что будет с ними, если сотрудники охраны дикой природы обнаружат их здесь?

– Так, ладно. – Тедди усмехается и делает шаг вперед, чтобы положить руку на плечо Мюриэль, которая вот-вот взорвется. – Шкуру и голову мы сделаем через несколько дней. Они твои, ладно, Рой?

Рой ворчит, и его суровый взгляд уже в который раз окидывает все присутствующие на подъездной дорожке машины. Он их что, считает? Их пять, включая мой джип, в который запрыгнули Джона и Агнес, когда Мейбл позвонила домой и рассказала, что случилось. Бывало ли у него когда-нибудь столько народу одновременно? Я сомневаюсь. Рой выглядит так, будто его сейчас хватит удар.

– Отличная работа, Калла, – кричит Мюриэль, а затем забирается в пикап Тоби.

Двигатель грузовика оживает, и семейство Мак-Гивни уносится по узкой дороге с безжизненной тушей в кузове, покачивающейся на каждом ухабе.

Джона оглядывается через плечо на Мари, которая снимает с рук латексные перчатки и собирает свои принадлежности: ее работа по наложению швов закончена.

– Нам тоже пора.

Мои ноги дрожат, когда я делаю шаг, как будто они не в состоянии донести меня до дома.

Джона помогает Мари уложить Гаса на подстилку на крыльце, чтобы пес отошел от успокоительного, пока Агнес и Мейбл относят чемоданчик Мари в ее машину. Мы благодарим ее за приезд – даже Рой кивает ей, – и она уезжает.

– У тебя здесь милое местечко, Рой, – произносит Агнес со своей фирменной мягкой улыбкой, которая заставляет поверить ее словам, даже если она сомневается в сказанном – чего не случается вообще никогда. – Теперь без медведя. Пойдем, Мейбл.

Они забирают мой джип, оставляя меня и Джону наедине с Роем.

– Помнишь, ты говорил, что я не увижу ни одного медведя за долгие годы? – Я морщусь, разгибая свою руку.

Джона корчит гримасу и притягивает меня к себе.

– Теперь я буду слышать об этом очень долго, да?

Я бросаю на него тяжелый взгляд.

– Приложи к плечу лед. Через несколько дней будешь в порядке, – кричит Рой с крыльца. – Он замирает в раздумье. – Если, конечно, тебе не нужны обезболивающие.

– Я слышала, они вызывают привыкание.

Рой фыркает, уголок его рта дергается вверх.

Брови Джоны с любопытством поднимаются, и он, ничего не понимая, идет к грузовику. У нас с Роем есть своя шутка, понимаю я.

Крыльцо скрипит, когда Рой переминается с ноги на ногу, держа ружье в руке. Он по-прежнему в пижаме.

– Поезжай домой, девочка. Выглядишь ужасно.

– Мне хочется блевануть.

Тошнота не отпускает меня с тех самых пор, как мой адреналин пришел в норму. Сегодня я убила живое существо. Хуже того, я не знаю, чувствую ли я себя виноватой. Я знаю, что чувствовала бы себя намного хуже, если бы что-нибудь случилось с Оскаром, или Гасом, или Мейбл.

Или Роем.

– У тебя не было выбора. Он мог учуять ту девочку, сидящую в грузовике, ты не думаешь? И он все равно пришел сюда в поисках пищи. – Рой вскидывает руку в сторону того места, где лежал медведь. Кроме небольшой лужи крови, там ничего не осталось.

Рой прав. Я ведь не задумывалась о том, как близко медведь был к Мейбл. И она не думала об этом. Этот медведь мог пройти мимо открытого окна машины. Мог попытаться залезть внутрь… На меня накатывает волна холодного ужаса, когда в памяти всплывает этот глубокий грозный рык и страшные когти.

– Нельзя, чтобы такие медведи свободно бродили вокруг. Это лишь вопрос времени, когда случится что-то плохое. Держу пари, сегодня ты его до смерти удивила. Все могло бы обернуться для тебя по-другому. – Его брови морщатся, как будто он обдумывает другой возможный сценарий. Когда он замечает, что я смотрю, его лицо разглаживается. – И тогда мне бы пришлось иметь дело еще с большей кучей народа здесь, и какой занозой в моей заднице это стало бы!

И я не могу не рассмеяться.

– Да, это было бы большим неудобством для тебя.

Его губы изгибаются.

– Точно. Было бы. Иди отдыхай.

Рой поворачивается к своей двери.

– Кстати, я подписала твои резные фигурки! – кричу я ему вслед.

Он останавливается.

– Ты написала мое имя на фигурках?

Я не могу сказать точно, сердится ли он.

– Не совсем. Увидимся утром.

Спустя одно долгое мгновение Рой входит в дом и тихонько закрывает за собой дверь.

Я инстинктивно отступаю на несколько шагов назад и, затаив дыхание, наблюдаю за ним через крошечное окошко его кухни. Рой достает из деревянного ящика одну из двух оставшихся статуэток, переворачивает ее и, прищурившись, рассматривает надпись на основании.

На его бородатых щеках появляется улыбка, а мгновение спустя тихую ночь пронизывает его негромкий смех.

И я испытываю разочарование, когда Джона заводит двигатель грузовика и заглушает этот звук.

Глава 38

Август

Когда я возвращаюсь домой, в душе шумит вода. Я иду на верхний этаж.

– Эй! – кричу я, заходя в нашу тесную ванную. Я опускаю крышку унитаза и сажусь, глядя на Джону, который смывает шампунь с намыленной головы под струями воды. – Ты сегодня рано.

Сейчас только три, и хотя в последние несколько недель Джона стал работать намного меньше, это все равно необычно рано.

– Сегодня я летал на север. Там пожар около сто пятидесятого километра.

– Я слышала, шоссе закрыли для проезда. – Кажется, что пожары вспыхивают вокруг нас во всех направлениях. – Насколько все плохо?

Мы всего на тридцать километров южнее этого места.

– Пожар локализовали на семьдесят процентов.

Я вздыхаю с облегчением.

– Хорошо.

– А сегодня вечером и завтра ожидается дождь.

– Правда? Значит, ты останешься дома?

– Можешь постараться говорить об этом не так взволнованно?

Его язвительный тон заставляет меня рассмеяться.

Правда в том, что обещанный дождь действительно заставляет меня радоваться, и не только потому, что Джона никуда не полетит, но и из-за моего сада. Он быстро высыхает, и я трачу на его полив каждый день по целому часу. Это очень медитативное занятие, когда мне нечем заняться. Но когда есть – это просто заноза в заднице.

– Как прошел твой день?

– Хорошо. – Я рассматриваю свои ногти. Они коротко острижены и не покрыты лаком, но более здоровые после нескольких месяцев без ношения длины. – Я отвезла поделки Роя в художественный магазин в Анкоридже.

Самые сложные фигурки были слишком хороши, чтобы продавать их на фермерском рынке Трапперс Кроссинг, где за последний месяц я успешно сбыла уже десятки его статуэток. Мне нравится удивление в его глазах, каждый раз появляющееся, когда я прихожу к нему с конвертом денег, как будто он до сих пор не может поверить, что люди могут оценить его резьбу по дереву. Он даже предложил покрывать расходы за стол на рынке теперь, когда у меня закончилась клубника.

– Они выставят их на продажу. Владелица думает, что сможет выручить хорошую цену за каждую.

Вода выключается. Джона отдергивает шторку и снимает полотенце с крючка.

У меня пересыхает во рту, пока я смотрю, как он вытирается.

Он выходит из душа, задерживается, чтобы поцеловать меня в губы, а затем бросает полотенце на перекладину и идет в нашу спальню.

– Этот мудак хоть понимает, как много ты для него делаешь?

Я следую за ним, наслаждаясь прекрасным видом его задницы, пока он роется в ящике комода в поисках нижнего белья. Мои отношения с Роем стали более чем терпимыми. Я приезжаю к нему по утрам и вечерам. Мы делаем всякое по хозяйству. Наши разговоры довольно немногословны, но неизменная атмосфера раздражения, которая раньше витала вокруг него, кажется, испарилась. Возможно, это потому, что он чувствует себя лучше: его рана и синяки на лице поблекли, ребра и ключица, кажется, зажили, – но мне хочется думать, что дело в другом.

Что это потому, что Рою Доновану нравится моя компания.

Я поднимаю глаза и вижу, что Джона ухмыляется – он заметил мой восхищенный взгляд, устремленный вниз.

– Ему и не нужно понимать.

Джона усмехается, натягивая трусы-боксеры на свои мускулистые ноги.

– Марк Шеппард спросил меня, смогу ли я довезти его и его приятеля в их домик у Озера Убийц.

– Заполни маршрутный лист, – предупреждаю я его.

Он усмехается.

– Да, да. Это недалеко. Вообще-то я хотел узнать, не хочешь ли ты слетать со мной.

– Как бы весело ни звучало слетать в место под названием «Озеро Убийц» и послушать Марка…

Марк любит поговорить. Однажды я позвонила ему в офис, чтобы договориться о выставлении счета, и этот звонок занял у меня сорок минут, и потом еще пять – на прощания, прежде чем я смогла наконец положить трубку.

– Через час я должна встретиться с Эмили, чтобы обсудить наши планы перед собранием на следующей неделе, а потом я еду к Рою.

Я нервничала, рассказывая Эмили о своих идеях, учитывая, как началось наше общение. Но с тех пор она оттаяла. Она все еще болезненно застенчива, но теперь готова к совместной деятельности. Она талантлива в рисовании и фотографии и готова помочь мне разработать веселую и креативную рекламную кампанию в социальных сетях.

– Разве он еще не выздоровел?

– Гипс снимут на следующей неделе.

Джона натягивает джинсы.

– Сегодня я разговаривал с мамой. Сказал ей, что мы останемся на Аляске на Рождество.

– Как она к этому отнеслась?

Джона уже несколько лет не видел свою мать.

Он тяжко вздыхает.

– Они хотят приехать к нам.

– О боже, это действительно происходит.

Целая неделя с матерью моего парня, которую я никогда не видела, и отчимом, которого Джона презирает. Добавьте сюда моего отчима-психоаналитика и мать, которая суетится из-за мелочей, и все это вместе может стать просто катастрофой.

– А?

Я отмахиваюсь от своих тревог.

– Это здорово! Значит… Наш дом будет полон гостей.

Нам действительно нужен обеденный стол.

– Ага. – Джона фыркает. – Обе пары родителей и Агги с Мейбл? Как, черт возьми, мы собираемся всех их уместить здесь?

– Агнес и Мейбл тоже приезжают?

– Конечно, они приезжают.

Если я добьюсь своего, к тому времени они уже будут жить здесь.

Джона мотает головой.

– Может, мы поселим мою маму и Мудака в гостинице?

– Мы не можем поселить их в гостинице на Рождество после того, как они прилетят к нам из Осло.

– Отлично. Может быть, тогда в гостиницу переберемся мы, – бормочет он, застегивая ремень. – Интересно, сколько будет стоить построить один из таких домиков, как у Мак-Гивни? Мы могли бы построить такой, чтобы поселить их на неделю. У нас достаточно земли для этого.

Я смотрю, как Джона достает из другого ящика футболку и натягивает ее через голову, скрывая от моих глаз свое тело.

Но в моей голове уже крутятся другие мысли. Сейчас самое подходящее время.

– Эй, а ты не мог бы уделить мне полчаса? Я хочу тебе кое-что показать.

* * *

Дверные петли шумно скрипят.

– Положи его сюда. – Я киваю на небольшой валун.

Джона подпирает дверь, и мы входим внутрь.

Его любопытные голубые глаза блуждают по четырем темным углам.

– Не могу поверить, что Фил ничего не рассказал нам об этом месте.

– Я тоже.

Я рассказала Джоне о старом домике еще в тот же день, когда Оскар попал в медвежий капкан, и хотела привезти его сюда, но прошло какое-то время, а домик все стоял тут заброшенный.

Но не забытый.

– Что ты думаешь о том, чтобы отремонтировать его?

– Этот дом? – Джона в задумчивости поглаживает бороду, пока медленно обходит кругом, осматривая стены. – Я не знаю. Он слишком маленький. И это будет недешево.

– Все не так плохо, как кажется. – Я робко улыбаюсь. – Я уже пригласила одного парня из Анкориджа, который реставрирует старые дома, чтобы он посмотрел его и составил смету. Его зовут Стив, и он сказал, что постройка очень добротная, и похоже, Фил поддерживал его в хорошем состоянии все эти годы.

– Значит, что-то он ремонтировал, а? – язвительно спрашивает Джона, но улыбается. – Как долго ты вынашиваешь этот план?

– С тех пор, как здесь побывала Диана, а потом и Агнес с Мейбл. – Я пожимаю плечами. – Мне нравится, когда рядом есть люди. У нас невероятно красивое место. Мы могли бы сдавать его в аренду на выходные. Выставить на Airbnb. Уверена, что парочкам он придется по вкусу.

Джона выходит на улицу и смотрит вверх.

– Понадобится новая крыша.

– А еще окна, водонепроницаемое покрытие, отопление, водопровод, подъездная дорожка… – перечисляю я все расходы, которые уже прикинула. – Я искала способы сделать его экологичным. Думаю, это было бы здорово, как думаешь? Иметь функциональный домик тут. И посмотри, как близко он расположен к воде.

Я пробираюсь сквозь деревья, поправляя ружье, перекинутое через мое плечо, и раздвигаю ветки, чтобы добраться до скалистого берега в десяти метрах от нас. После инцидента с медведем в прошлом месяце Джона установил на нашем заднем дворе мишень. Так что я научилась заряжать ружье и стрелять.

Джона подходит ко мне, чтобы взглянуть на озеро и наш бревенчатый домик на противоположном берегу.

– Ты и подумать не мог, что он прямо здесь.

– Нам придется срубить несколько деревьев, чтобы отсюда открывался хороший вид. – Он смотрит на домик позади нас с того места, где мы стоим. – Мы не успеем доделать его к Рождеству. Без шансов.

Я медленно выдыхаю.

– Вообще-то я вроде как уже наняла Стива и начала. Все разрешения были получены на этой неделе. Они прорубят дорогу через лес, а затем выполнят все строительные работы снаружи и проведут водопровод до снегопада, чтобы в ноябре заняться внутренней отделкой. Вот почему я решила не улетать в Торонто – чтобы быть здесь и следить за ходом работ. И я знаю, что мы договорились обсуждать большие траты, а это гораздо больше тысячи долларов, но это то, что меня очень вдохновляет. Я пыталась найти правильный способ рассказать тебе, потому что боялась, что ты решишь, будто я сошла с ума.

Я затаиваю дыхание и улыбаюсь ему с надеждой.

У Джоны отвисает челюсть. Он смотрит на меня с выражением, которое никак, кроме шока, и охарактеризовать нельзя.

И мне хочется успеть выложить ему все свои фантастические планы, пока он не взорвался.

– Итак, дорога будет ответвляться от главной вон там. – Я указываю на дальний конец озера. – А потом мы можем использовать всю эту древесину от срубленных деревьев, чтобы построить еще один дом – что-нибудь побольше – для Агнес и Мейбл, чтобы они в нем поселились, потому что мне понравилось, когда они гостили здесь, и я думаю, что если появится место, куда они смогут переехать, то Агнес согласится…

– Выходи за меня.

Мои бессвязные слова замирают в горле.

– Что?

Джона берет мои руки в свои и притягивает меня к себе. Его серьезные глаза блуждают по моему лицу.

– Выходи за меня, Калла.

Мое сердцебиение, которое и так было учащенным, теперь стучит прямо в ушах, пока я ищу слова.

– Это потому, что я действовала за твоей спиной и потратила огромную кучу денег?

– Нет. – Он наклоняется вперед, прижимается лбом к моему лбу, и его дыхание скользит по моим губам. – Потому что я хочу быть здесь, когда ты будешь ремонтировать эту старую хибару, строить дом для Агги и Мейбл, и еще тысячу других домиков на нашей земле, если ты того захочешь. Я хочу быть здесь во время всего этого. – Его горло с трудом сглатывает. – Ты думаешь о будущем? Что ж, я тоже, и я не хочу никакого будущего, в котором не будет тебя.

Я выдавливаю дрожащий смешок. В последний раз, когда Джона намеревался сделать мне предложение, это было запланировано. Теперь же мы стоим в зарослях, я облита спреем от насекомых, а через мое плечо перекинуто ружье. Я не ожидала ничего подобного. Не здесь, не сегодня.

– А как же «не торопиться»?

Он убирает с моего лба пряди выбившихся волос.

– Думаешь, мы торопимся?

– Нет, – качаю я головой.

– Я тоже.

Внутри меня поднимается волна нервозности, возбуждения и переживаний, готовая вырваться наружу. Мои глаза горят от слез счастья.

– Ты точно уверен? Потому что ты не можешь спросить меня о чем-то подобном, а потом передумать.

Меня охватывает чувство дежавю – я вспоминаю раннее утро в аэропорту в ноябре прошлого года, в окружении суеты путешественников, когда я решила изменить всю свою жизнь. Хотя, по правде говоря, она навсегда изменилась еще в тот момент, когда я встретила Джону.

– Я никогда в жизни не был так уверен в чем-либо, – отвечает он, обхватывая мое лицо ладонями и прижимаясь губами к моим. – Это значит «да»?

– Мой ответ тебе всегда будет «да», Джона. Да.

Поцелуй, которым он прижимается к моим губам снова, глубокий и медленный.

– У меня даже нет кольца с собой. То есть оно у меня есть, но оно в доме…

– Я знаю. Я его уже видела.

Джона отстраняется и поднимает брови.

– Оно выпало из кармана твоего пальто. Это было совершенно случайно, клянусь! И оно прекрасно.

Он заключает меня в свои объятия, и над водой разносится его мелодичный смех.

* * *

Я ставлю пищевой контейнер с ужином – пряное пенне с говядиной и домашними помидорами – на крыльцо, а потом в шоке пялюсь на появившегося Роя.

– Что, черт возьми, случилось с твоим гипсом?

Рой должен был снять его только на следующей неделе, но вот он тащит шланг к курятнику – без гипса на руке.

– Мне он больше не нужен. – Он вытягивает правую руку перед собой в знак подтверждения.

Кажется, она отлично зажила.

– И что ты сделал? Снял его сам?

– Ага. Ручной пилой, – отвечает он совершенно серьезно, как будто это вполне разумный вариант.

Перед моим мысленным взором встает образ ржавого лезвия, рассекающего плоть, и я содрогаюсь.

– Боже, Рой. Ты мог отрезать себе руку! Что бы ты тогда делал? Как ты планировал обходиться дальше?

Он фыркает.

– Ты совсем не похожа на Мюриэль, ага.

Я закатываю глаза и тянусь к воротам в курятник, мой взгляд падает на обручальное кольцо. Стремительно надвигающиеся грозовые тучи уничтожают всякую возможность поймать солнечный блик на бесчисленных гранях, но я все равно испытываю трепет. Я не перестаю любоваться замысловатым узором из снежинок с тех самых пор, как Джона надел кольцо мне на палец.

Джона и я помолвлены. Мы собираемся пожениться. Теперь он мой – навсегда.

Рой бросает на меня еще один взгляд, и его внимание на мгновение задерживается на моей руке, а затем он идет в курятник, чтобы сполоснуть кормушку для кур. Из открытой двери выныривают несколько птиц, но они тут же разворачиваются и бегут обратно, кудахча, завидев приближающегося Оскара.

– Так что ты можешь уже ехать домой. У тебя больше нет причин торчать здесь.

– Думаю, да.

В моей груди шевелится неожиданное разочарование от осознания того, что мой долг здесь выполнен, причем на неделю раньше, чем я ожидала. Но спустя почти два месяца после того несчастного случая Рой полностью поправился. Он прав. В моем присутствии нет никакой необходимости, кроме как если только я не захочу приезжать сюда сама. Я привыкла к долгим ежедневным поездкам по ухабам, к выполнению этих несложных поручений и беззлобному обмену колкостями с человеком, который ни разу не сказал мне «спасибо» за еду, которую я привозила, или за помощь, которую я оказывала. Однако он благодарит меня другими способами. Яйцами, которые велит мне забрать домой, или банками с козьим молоком, которые передает со мной для Джоны. Я как-то случайно упомянула, что Джона любит лосятину, и на следующий день Рой сунул мне в руки кусок замороженного мяса, заявив, что оно прогоркло от долгого хранения в морозилке. Однако, когда я приготовила его, следуя подробным инструкциям Агнес, Джона сказал, что это один из лучших кусков, которые он ел за долгое время.

Никто никогда не сможет назвать Роя милым, и все же я твердо уверилась в том, что если мне когда-нибудь понадобится его помощь, то он придет. Без него моя жизнь здесь была бы менее интересной.

Я вытаскиваю страницу каталога из заднего кармана джинсов.

– Эй, я тут подумала, а ты не мог бы сделать мне вот это? – Я разворачиваю лист, прежде чем протянуть его Рою.

Он нахмуривает брови, разглядывая картинку.

– Стол?

– Ага. С краями естественной формы. К нам на Рождество приедет вся семья, а у меня все еще нет подходящего стола.

А что на Рождество делает сам Рой? Ничего, я предполагаю.

– Почему бы тебе не купить его на свои деньги?

Я пожимаю плечами.

– Я бы предпочла иметь что-то местного производства, не массового.

Он хмыкает.

– Я не выполняю индивидуальные заказы.

Но он все еще смотрит на картинку, замечаю я.

Тоби уже говорил мне об этом, так что я была готова к отказу заранее. Я стараюсь не выдать своих эмоций выражением лица.

– Ну… что, если бы ты вдруг просто решил сделать такой стол, рассчитанный, скажем, человек на десять, а потом, когда он будет готов, я случайно увижу его у тебя и куплю?

Его кустистая бровь изгибается.

– Просто решил, да?

– Ага. Просто так. – Я делаю паузу. – Если только ты не находишь его слишком сложным…

– Я могу сделать эту чертову вещь даже во сне! Вообще ничего особенного. Просто лакированное дерево и ножки.

Джона сказал практически то же самое о тех непомерно дорогих столах, которые я хочу в гостиную.

И что-то подсказывает мне, что на деле их изготовление намного сложнее.

– Ладно, отлично! Значит, если ты вдруг просто решишь сделать во сне… – Я отступаю в сторону пикапа до того, как Рой вложит страницу обратно в мою руку.

В любом случае я с нетерпением хочу вернуться домой, чтобы увидеть Джону. Мы расстались вскоре после того, как он надел мне кольцо на палец, поскольку у нас обоих были дела. Но он должен был уже вернуться.

– О! А еще я хочу нанять плотника для изготовления встраиваемых шкафов под нашей лестницей, так что, если ты знаешь кого-нибудь, кому это было бы интересно… Еда и восхитительная компания, разумеется, включены в оплату.

Я отворачиваюсь, прежде чем Рой успевает заметить мою улыбку.

– Эй! – кричит он, когда я уже собираюсь сесть в машину. Я оборачиваюсь, задерживая дыхание. – Поздравляю.

Он кивает мне один раз, а затем возвращается к своим делам.

* * *

Уклон, где Джона ставит Веронику, все еще пуст, когда я сворачиваю к нашей длинной подъездной дорожке от Роя. Я хмурюсь, сверяясь с часами. Джона опаздывает на полчаса. Я знаю, что он добрался до домика Марка вовремя, потому что он позвонил мне, чтобы отметиться. А это значит, что он, скорее всего, стоит на своем поплавке, ожидая паузы в непрекращающейся болтовне Марка, чтобы полететь домой. Я бросаю взгляд на север, где висят темные грозовые тучи.

Мой телефон звонит, и на экране появляется насмешливая фотография Дианы с вытянутыми губами. В моем животе вспыхивает волнение, когда я отвечаю.

– И ты так долго звонила мне? Что ты за лучшая подруга такая? – говорю я в знак приветствия, на моем лице появляется широкая ухмылка, пока я продолжаю свой путь мимо нашего ангара и к дому. С тех пор как я отправила ей сообщение с фотографией своего кольца, прошло ровно четыре минуты.

– Мы обе выходим замуж! – вопит она.

И салон грузовика заполняют наши крики и смех.

* * *

Я стою перед окном, кутаясь в свитер, пока дождь и ветер бьют по стеклу, поскольку снаружи бушует ураган.

– Джона уже должен был быть дома, но он не отвечает.

Мое сердце словно застряло в горле.

– Марк любит иногда поболтать…

– Нет. – Я качаю головой, хотя она этого и не видит. – Я звонила Марку. Разговаривала с ним.

Когда минуты стали тянуться непомерно долго, я набрала номер его офиса. К счастью, ответила его жена, которая охотно поделилась номером их спутникового телефона.

– Он сказал, что шторм надвигается быстрее, чем ожидалось, и что Джона не стал задерживаться. Он очень торопился вернуться домой. – По моим щекам текут слезы, пока я мысленно повторяю наш разговор: погода выглядела коварной, и Марк предложил Джоне остаться на ночь у них. – У меня очень плохое предчувствие, Агнес.

Неужели именно это она и чувствовала в тот роковой день, когда отец Мейбл не прибыл в пункт назначения?

На другом конце телефона наступает момент тишины, а затем Агнес тихо говорит мне:

– Пора звонить, Калла.

* * *

– Ты как медведь, который мечется в клетке, пытаясь выбраться, – укоряет Мюриэль, протягивая Тедди еще одну банку. Он молча вытирает ее кухонным полотенцем, ставит на стойку и ждет следующую.

Я игнорирую ее, обнимаю себя за плечи, и продолжаю расхаживать взад-вперед перед нашим окном, устремив взгляд в туманное небо и отчаянно ожидая увидеть знакомый самолет с бело-черными полосами.

Я и пытаюсь выбраться, думаю я про себя. Выбраться из этого кошмара.

То, чего я боялась больше всего, стало реальностью.

Мюриэль постучала в нашу дверь один раз, прежде чем вошла в дом, когда я стояла на кухне, зачитывая подробности маршрута Джоны полицейским штата, и мои руки дрожали так сильно, что я с трудом различала слова на бумаге. Она послушала несколько минут, а затем вышла, вытащив из кармана так редко используемый ею телефон. Вскоре после этого на бордовом грузовике Тоби подъехали Тедди и сам Тоби. Мюриэль велела ему принести пустые банки из погреба, чтобы они с Тедди подготовили их к последующей консервации.

Но все, на что способна в этот момент я, – это вышагивать перед окном, крепко сжимая в кулаках мобильный и спутниковый телефоны, и душить в себе этот нарастающий ужас в ожидании новостей от Национальной воздушной гвардии Аляски.

С момента предполагаемого возвращения Джоны прошло почти четыре часа. Гроза уже закончилась, оставив после себя холодный, непрерывно моросящий дождь. Из-за пасмурной погоды в это время темнее, чем обычно. А скоро станет слишком темно, чтобы вообще разглядеть что-либо на земле.

Мой мобильный звонит.

И сердце замирает, когда я смотрю на экран и вижу, что это моя мама. Я не отвечаю – я не могу сейчас ни с кем общаться – и продолжаю шагать.

– Да ладно. Отвлекись ненадолго…

– Я не могу! – выкрикиваю я, и слезы льются рекой, когда я поворачиваюсь к Мюриэль. – Я не могу вообще ничего делать сейчас. Я едва могу дышать!

Все трое замирают, и их лица наполняются сочувствием.

– Он попросил меня выйти за него замуж сегодня, – продолжаю я хриплым шепотом. Кольцо на моем пальце вдруг тяжелеет на сто килограммов. – Мы должны были провести остаток жизни вместе. Он – весь мой мир. Почему он просто не вернулся?

Мюриэль зажмуривает глаза и кивает. Она понимает, каково это – испытывать эту агонию.

Сколько времени им понадобится, чтобы найти его?

Часы?

Дни?

Что, если они никогда его не найдут?

Мне кажется, что моя грудь вот-вот разорвется от этих тревожных мыслей.

– Мне нужно на воздух. – Я бросаюсь к двери.

– Дай ей немного побыть одной, мам, – слышу я шепот Тоби, который предостерегает свою мать не ходить за мной.

На тихом крыльце я сворачиваюсь калачиком в плетеном кресле, обернув одеяло вокруг своего онемевшего тела.

И жду судьбы, которая, боюсь, была неизбежна с самого начала.

* * *

С желудком, поднявшимся к самому горлу, я слежу за маленькими светящимися огоньками фар, которые ползут по нашей подъездной дороге сразу после одиннадцати часов.

Это приехали полицейские, чтобы сообщить мне, что они обнаружили тело Джоны? Неужели они решили, что телефонного звонка будет недостаточно? Каков стандартный протокол для сообщения такого рода новостей?

Я облегченно выдыхаю, когда прожектор высвечивает черный грузовик с поцарапанными боками, который паркуется рядом с грузовиком Мари.

Это приехал Рой.

Зачем он здесь?

Я быстро отбрасываю этот мимолетный вопрос в сторону. Неважно, решаю я, отпивая глоток чая, который бесшумно принесла мне Мюриэль час назад, – уже остывший. Мне все равно больше нечего делать, пока я жду новостей.

Прошло уже больше пяти часов.

Мой пустой взгляд всматривается в темноту, когда дверь на крыльцо со скрипом открывается и на нем появляется Рой, в том же наряде, в котором он и был в тот вечер в «Пивном домике». Наши глаза встречаются, и на мгновение я боюсь, что с его уст сейчас сорвется какой-нибудь бесчувственный комментарий, который только усугубит ситуацию.

Но потом он снимает ковбойскую шляпу, подходит к плетеному креслу рядом, садится, вытянув ноги перед собой, и скрещивает сапоги, словно бы устраиваясь поудобнее.

В доме раздается громкий стук.

– Я так понимаю, Мюриэль делает перестановку в твоем доме? – Его техасский говор, как всегда, грубый и скрипучий.

– Кто знает, чем она сейчас там занимается?

У меня не так много банок для мытья, но я уверена, что она найдет, чем себя занять. Она и Мари, которая появилась здесь около часа назад, после того как ей позвонил Тоби. Судя по тихому перешептыванию и тому, что у него вообще был ее номер, я подозреваю, что они последовали моему совету и сходили, как минимум, на одно свидание.

Проходит еще одно долгое мгновение, и тут тишину прорезает выдох Роя.

– Есть какие-нибудь новости?

Я мотаю головой.

– Ну… отсутствие новостей само по себе хорошие новости.

Отсутствие новостей означает, что они еще не нашли тело Джоны. А это значит, что он может лежать где-то там, один, и страдать.

В моей голове проносится множество сценариев, и ни один из них не кажется благоприятным. На мои глаза накатывает новая волна слез.

– Откуда ты узнал?

– Тоби заехал по пути сюда.

Зачем Тоби… Я отмахиваюсь от этого вопроса еще до того, как он полностью сформировывается. Это тоже неважно.

– Он просил меня полететь вместе с ним. Мне нужно было согласиться.

– Тогда ты была бы там, где и он сейчас.

– И мое место там.

Рядом с Джоной – в небе или на земле. Но рядом с ним.

Я чувствую, что Рой изучает мой профиль, пока я кутаюсь в одеяло.

– Ты это переживешь. Ты сильная.

Я смеюсь, но звук получается пустым.

– Нет, не сильная.

– Да. Ты сильна по-своему, Калла. И ты это переживешь.

– А что, если я не хочу это переживать?

Я больше ни разу не пожалуюсь на Аляску. Я буду жить здесь до старости и седых волос, и никогда не подумаю о том, чтобы переехать отсюда, никогда больше не пожелаю оказаться где-нибудь в другом месте, пока у меня будет Джона. Я чувствую себя такой идиоткой сейчас. Я так долго позволяла поглощать меня таким пустяковым вещам.

– Это никогда не зависит от нас, разве нет?

За мгновение до того, как дверь со скрипом открывается, в доме раздаются тяжелые шаги. До меня доносится низкий гул голосов из телевизора.

– О, ты здесь. – Мюриэль кивает Рою, забирая у меня из рук холодную кружку, практически полную. – Я сделаю тебе еще чая. Рой, будешь чашечку? Я тебе налью.

Она разворачивается и исчезает в доме.

– Я не люблю чай, – признаюсь я после ее ухода.

– Я тоже, но время от времени я позволяю этой боевой ослице идти своим путем.

Несмотря ни на что я чувствую, что мои губы кривит улыбка, и представляю, как они вдвоем проводят в лесу девять дней и ночей вместе. Какие, должно быть, разговоры были у этих двоих…

– Мюриэль рассказала мне, что ты помогал ей искать Дикона тогда.

Рой издает нечленораздельный звук, но не отвечает.

Но мне все равно, раздражен ли он тем, что я знаю. Пусть хоть обругает меня за то, что я говорю об этом; мне это как с гуся вода. Или гусыни. Жены-гусыни, которая ждет новостей, не потеряла ли она своего ворона.

– Почему ты это сделал?

Рой долго не отвечает, его глаза блуждают по темноте, словно он пытается разглядеть отсюда линию деревьев.

– Потому что я должен ей. Потому что давным-давно именно она была там со мной, когда я искал своих родных.

Я нахмуриваю брови.

– Мюриэль?

– Я мало что помню, но помню, что был голодным, холодным и несчастным и слушал, как мои родители ссорились из-за еды. – Он ковыряет пуговицу на своей рубашке. – Мой отец пошел проверить силки на кроликов. Он не смог бы вытащить собственную ногу, если бы наступил в капкан, но упрямый ублюдок был полон решимости никого не просить о помощи. – Он ухмыляется. – Если тебе интересно, откуда это у меня. Моя мать устала ждать, поэтому она собралась и ушла из дома в метель с последними нашими деньгами. Она хотела сходить в магазин и посмотреть, что можно купить, чтобы мы не умерли с голоду. Сказала мне оставаться дома. И это был последний раз, когда я ее видел. Живой, по крайней мере.

Пока он рассказывает эту историю, меня терзает странное чувство, будто я уже слышала ее раньше.

– Когда местные пронюхали об этом, многие из них несколько дней прочесывали лес и дорогу, разыскивая ее. С ними была одна девчонка. Она была старше меня на несколько лет, но у нее было ружье, перекинутое через плечо. И она казалась мне крепкой, словно железо. Я сказал себе, что должен стать таким же, как она, если у меня есть хоть малейшая надежда выжить. – Его губы изгибаются. – В конце концов мою мать нашли. Она замерзла насмерть. Они решили, что она заблудилась, потому что потерялась. Скорее всего, она умерла в первую же ночь.

На меня накатывает холодное осознание.

– Твой дом. – Я указываю на противоположную сторону озера. – Это твой дом там.

Рой, может, и говорит с техасским акцентом, но когда-то он и его семья приехали на Аляску, чтобы попытаться построить свою жизнь здесь.

А той крепкой девушкой, помогавшей искать его мать, была Мюриэль.

– Мюриэль знает?

Потому что, похоже, что нет.

Он отрицательно мотает головой.

Значит, она не помнит его, а он никогда ей и не рассказывал.

Я с трудом пытаюсь собрать воедино остальные кусочки этой истории из того, что рассказывала мне она.

– А потом… вы с отцом вернулись в Техас. Нет, погоди. – Я нахмуриваю брови. – Мюриэль говорила, что вы приехали из Монтаны?

Откуда была родом и ее семья. Эту информацию она помнила.

– Когда мы уехали с Аляски, мой отец больше не хотел иметь ничего общего со снегом, а потому мы отправились на юг, в городок возле Далласа. Там я и вырос. Мы вместе с отцом строили дома и сараи. Он всегда умел обращаться с деревом. Этому я научился у него. – Его пальцы проводят по краю шляпы. – К тому времени, когда я решил вернуться, земля уже была продана кому-то другому. Поэтому я взял ближайший свободный участок.

– Этот дом действительно построен на совесть.

Стив, тот парень-подрядчик, был просто поражен тем, насколько хорошо он сохранился. Сделано верно было все – прочный фундамент, подходящая древесина, широкие козырьки, дренажный уклон. Тот факт, что участок зарос, помог защитить дом от воздействия солнца.

– Ты можешь съездить взглянуть на него. В смысле, если хочешь.

Губы Роя изгибаются в ухмылке.

– Я уже бывал там несколько раз. Чистил водостоки. А то Фил дал бы ему сгнить.

Полагаю, Рой делал куда больше, чем просто чистил водостоки. Стив сказал, что, похоже, будто кто-то обрабатывал древесину льняным маслом и скипидаром и латал крышу.

Рой хранит историю своей семьи на Аляске, какой бы трагичной она ни была.

– Почему ты вообще вернулся сюда после всего этого?

Он потерял мать и брата в этом диком краю.

А потом потерял жену и дочь из-за чего-то другого.

Это был бы не первый раз, когда человек бежит сюда от чего-то.

Так сказал Джона в ту ночь, когда я рассказала ему про фотографию семьи Роя, стоящую в его доме.

Джона…

Я закрываю глаза от ужаса, который снова накатывает на меня, притупленный минутным отвлечением.

На холодном сыром крыльце повисает тишина, до тех пор пока к нам не выходит Мюриэль с двумя чашками горячего чая, которые она ставит на низенькие уличные столики, специально купленные мной, рядом с чашкой сахара и стаканом молока.

– Это твое козье молоко, Рой, – говорит она и, не дожидаясь благодарности, возвращается в дом.

Удивительно, что она так и не собрала вместе кусочки истории семьи Роя в Трапперс Кроссинг, будучи такой прозорливой женщиной. Но опять же, тогда она была молода, пребывание семьи Донованов здесь было коротким и уединенным, и с тех пор прошло много десятилетий. Почему кто-то вообще должен был заподозрить, что маленький мальчик, который так много потерял в этом месте, однажды снова приедет сюда спустя годы?

– Каковы шансы, что она подсыпала мне мышьяк? – спрашивает он, настороженно изучая свой чай. – Господь свидетель, я бы заслужил это.

– Почему? – интересуюсь я. – Что ты такое сделал, Рой?

Это абстрактный вопрос – сделал ли он что-то плохое конкретно Мюриэль? Или он сделал что-то плохое кому-то другому? – и я задаю его свободно, не опасаясь последствий.

Раздается звяканье металла о фарфор; Рой добавляет себе в чашку три чайные ложки сахару и размешивает.

– Я не всегда был таким приятным.

Я фыркаю в ответ на его попытку пошутить.

Он подносит чай к губам и делает длинный медленный глоток.

– У меня были проблемы с пагубными привычками в прошлом. Выпивка… таблетки… все такое. И я мог быть очень неприятным, когда что-то выводило меня из себя. Правда, чтобы вывести меня из себя, многого не требовалось. Однажды вечером мы с женой поехали в город. Мы давно никуда не выбирались с тех пор, как родилась Делайла. А Николь? Она была настоящей красавицей. Люди головы сворачивали, когда она шла мимо. Я ненавидел это и любил одновременно. – Он медлит секунду. – В тот вечер мы столкнулись с ее старым приятелем. Это был один из тех, кто сбежал, а потом вернулся в город. С той секунды, как они взглянули друг на друга, я понял, что у меня проблемы. По крайней мере, так сказало мне виски. Слово за слово, и в ход пошли кулаки. И я ударил его… не знаю, сколько раз.

Он держит в руке горячую кружку и не отрывает от нее взгляда.

– Он был не единственным, кого я ударил в ту ночь.

Я пытаюсь переварить то, в чем признается Рой, и внезапно ощущаю благодарность, что уже в оцепенении.

– Значит, ты сбежал на Аляску?

– Когда я протрезвел и увидел, что сделал с лицом Николь… – Он почти неразборчиво качает головой. – Таким я помнил лицо своей матери после одной из их ссор. Тогда я поклялся, что никогда не буду таким, как отец.

– Мы все делаем это, разве нет? – рассеянно бормочу я, думая о том, сколько раз сама давала себе такие же обещания.

– Николь всегда была слишком хороша для меня. Она знала это, я знал это. Ее семья, черт возьми, знала это. Так что я собрал свои вещи, а они позаботились о том, чтобы она не стала меня останавливать.

Неудивительно, что Рой не любит говорить о своем прошлом. Кто захочет признаваться в том, что он избил собственную жену?

– Ты общался с Николь после этого?

– Только чтобы сообщить ей, куда посылать документы на развод. Что она и сделала. Думаю, она вышла замуж во второй раз. – Он медленно кивает. – Это хорошо.

Я не знаю, что я сейчас испытывала бы к Рою, если бы не тонула в своих собственных переживаниях.

Гнев?

Отвращение?

Жалость?

Сочувствие?

Все вместе?

Тридцать с лишним лет назад Рой в пьяной ярости набросился с кулаками на свою жену, а потом удрал на Аляску.

Чего он заслуживает сейчас?

Рой провел три десятилетия в своеобразном изгнании, где он больше уже не мог причинять боль тем, кого любит; где он никого к себе не подпускал, не желая принять даже одну таблетку обезболивающего, боясь снова потерять над собой контроль.

Так чего именно заслуживает Рой Донован?

Возможно, в другой день и в другой обстановке у меня было бы мнение на этот счет.

– Мы хотели восстановить дом, чтобы его можно было использовать снова, – тихо говорю я себе под нос. – Рабочие должны были начать на следующей неделе.

Рой ничего не отвечает на это.

Моросящий дождь перерастает в ливень, его капли шлепают по воде и гравию вокруг нас, пропитывая землю. Джона был бы рад этому дождю.

Джона…

Это должен был быть легкий перелет. Туда и обратно, вернусь через несколько часов, обещал он.

Пронзительный звонок телефона заставляет меня подпрыгнуть. Я бросаю взгляд на экран, и от высветившегося номера у меня сводит живот. Я протягиваю к нему дрожащую руку, но застываю между необходимостью ответить и желанием ухватиться за свой последний клочок надежды.

Или заблуждения.

– Я не могу. – Мои слова почти не слышны, я силюсь сделать хотя бы вдох.

Рой колеблется всего секунду, а потом берет мой телефон. Он делает глубокий вдох, а затем отвечает.

Я крепко обнимаю себя.

И молюсь.

Молюсь.

Молюсь, чтобы Джона вернулся ко мне.

– Угу… Угу…

Наша входная дверь со скрипом открывается. Мюриэль и Мари обе высовывают головы, чтобы послушать. Должно быть, они услышали звонок. Мари держится за живот, Мюриэль затаила дыхание.

– Да… Угу… – Взгляд Роя переходит на меня, и он сглатывает.

Это нехороший знак.

Новости просто не могут оказаться хорошими.

Я сжимаю губы в попытке сдержать рыдание, цепляясь за надежду до последней секунды.

– Да… Хорошо… Спасибо, сэр. – Рой завершает звонок и кладет мой телефон на стол. – Они нашли его самолет в долине к северу от Палмера, – мрачно подтверждает он. – Он жив.

Глава 39

– Две аварии за один год с тех пор, как мы с тобой познакомились. Я начинаю думать, что ты приносишь неудачу, Барби, – хрипит Джона со своей больничной койки.

При звуке его голоса я разражаюсь слезами от переполняющего меня облегчения.

– Эй, эй, эй… – Он протягивает здоровую руку, подзывая меня.

– Ты придурок. – Я переплетаю свои пальцы с его и сажусь на край кровати.

– Прости меня. – Он тянет мою руку к своему рту. Его губы такие сухие. – Я пошел на этот глупый риск. Я не думал, что буря будет настолько сильной, и решил, что если буду лететь над долиной низко, то все будет в порядке. Я просто… Я очень хотел попасть домой к тебе.

– Ты почти не вернулся вообще.

Нисходящий поток воздуха, в который попал Джона, прижал Веронику к земле. Полицейский, с которым я разговаривала, сказал, что это большая удача, что он летел именно там, где летел, иначе эти порывы ветра скорее всего впечатали бы его в склон горы, а этого не пережил еще никто.

Теперь у Джоны достаточно сломанных костей и порезов, чтобы надолго задержаться на земле, пока он выздоравливает.

Он пытается изменить положение тела и морщится.

– Не двигайся, – ругаю я, проверяя подсоединенную к нему капельницу, которая вводит обезболивающие препараты.

– Мы с Роем теперь как близнецы.

– Ага. Почти не отличить.

Сотрясение мозга, сломанная ключица, раздробленная левая рука, которой потребовалась операция и штифты, чтобы собрать ее обратно, несколько сломанных ребер, пробитое легкое и царапины с синяками по всему телу.

Но Джона жив, напоминаю я себе, как делала уже тысячу раз с тех пор, как раздался телефонный звонок. Это все, что имеет значение.

Его челюсть напрягается, когда он смотрит на потолочную плитку над своей кроватью.

– Они сказали, что Вероника не подлежит восстановлению.

– Ага. Я уже звонила в страховую.

– Это был любимый самолет Рена.

Это в самом деле был его любимый самолет. Самый последний, на котором он поднимался в небо, со мной в пассажирском кресле.

И я знаю, что его крушение причиняет Джоне куда больше боли, чем все его травмы вместе взятые.

Я убираю прядь волос с его лба.

– И он сказал бы, что это всего лишь самолет, и он рад, что с тобой все в порядке. Я знаю, потому что именно это он и сказал, когда ты разбил его самолет в прошлый раз.

Джона фыркает, но его лицо остается серьезным.

– Ты уже жалеешь об этом? – Он берет мою левую руку в свою, и его большой палец гладит мое кольцо.

– Нет. С чего бы?

Его серьезные голубые глаза внимательно изучают мое лицо.

– Временами я приходил в себя и не мог подняться, не мог даже пошевелиться…

В моем горле возникает комок, когда я представляю, как это, должно быть, выглядело с воздуха. Мне сказали, что выживших уже не ожидали найти. То, что Джона уцелел и находится в относительно хорошей форме, это чудо.

– И все, о чем я мог думать, это о тебе, и о том, что я нарушу свое обещание найти дорогу назад. Как ты будешь жалеть, что вообще встретила меня.

По моему лицу течет новый поток слез, я качаю головой.

– Я никогда не смогу пожалеть об этом, Джона.

Ни если бы я потеряла его прошлой ночью, ни если это произойдет через пять или пятьдесят лет.

Он сглатывает.

– Ты сможешь справиться с тем, что я снова буду летать?

– Иисус! Ты сумасшедший. – Я не могу не рассмеяться. – Может, сначала мы остановимся на твоем выздоровлении?

Не прошло и двадцати четырех часов с того момента, как он чуть не умер. Он не сможет подняться в небо в течение еще нескольких месяцев. Его работа в пожарной службе на этот сезон точно окончена, а Джеку Томасу придется найти себе другого пилота для своих богатых охотников.

– Ладно, хорошо. Иди сюда, – шепчет он, протягивая руку.

Медленно, очень медленно, я подаюсь вперед и прижимаюсь к его боку, шатко балансируя на краю больничной койки. Я осторожно упираюсь головой в изгиб его руки. И мои слезы впитываются в его голубую больничную пижаму.

– Я знаю, что ты снова будешь летать, и я не собираюсь пытаться отговаривать тебя. Просто, пожалуйста, пообещай мне, что больше никогда не будешь так рисковать. Лучше я проведу сто ночей в одиночестве, если это будет означать, что в конце концов ты вернешься ко мне живой.

– Это обещание я смогу сдержать.

Он закрывает глаза. Доктор сказал, что у него будет сонливость.

Я подношу его руку к губам, чтобы поцеловать костяшки пальцев, а затем снова сажусь, намереваясь дать ему поспать.

– Ты ведь была не одна прошлой ночью, пока ждала, правда?

– Нет, нет… Там были все.

Тоби привез меня в Анкоридж на моем джипе, куда Джону доставили по воздуху.

– Кто все?

– Ну, не Агнес, но Мак-Гивни, Мари и Рой…

– Рой?

– Ага. Я тоже удивилась.

Джона издает невнятный звук, но ничего не говорит.

– Слушай, тебе нужно поспать. Но я хочу позвать сюда Агнес и Мейбл, пока ты не уснул. Они в зале ожидания. Их привез Джордж.

– Ты уже рассказала им об их домике?

Я смеюсь.

– Нет. Но ты можешь. Используй всю их жалость к тебе и заставь согласиться.

Он ухмыляется.

– Будет сделано. Но сначала подойди и поцелуй меня.

Я наклоняюсь и дразняще целую его в лоб.

– Не туда.

Я чмокаю его в нос.

Он стонет в голос.

И тогда, улыбаясь, я с наслаждением впиваюсь в его губы.

Джона испускает довольный вздох.

– Не могу дождаться, когда вернусь домой, чтобы ты исполняла все мои прихоти.

– О, думаешь, я буду? – смеюсь я.

Мне так радостно смеяться вместе с Джоной.

– Можешь подарить мне колокольчик?

– Конечно. Я даже скажу, куда ты можешь его засунуть.

Мой взгляд пробегает по ране над его левой бровью.

– Сколько здесь швов?

Я считаю.

– Кажется, шесть. – Я провожу ладонью по его бороде. Ее пора подстричь. – По крайней мере, меньше, чем в прошлый раз.

Он переплетает свои пальцы с моими.

– Я все еще кажусь тебе привлекательным?

Глава 40

Декабрь

Мои щеки кусает мороз, пока я рассекаю замерзшее озеро на снегоходе, и на мгновение я жалею, что посмеялась над неопреновой маской для лица, которую принес мне домой Джона перед этим похолоданием. Я сказала, что буду выглядеть в ней как преступница.

Но, по крайней мере, я выглядела бы как преступница без обморожений.

Я останавливаюсь рядом с другим снегоходом, припаркованным у берега. Виляя хвостами, меня догоняют Оскар и Гас.

– Я победила! – дразню я, почесывая Оскару голову, когда поднимаюсь со своего сиденья.

В последнее время волкопсы проводят здесь куда больше времени, чем у себя дома.

Я иду по расчищенной тропинке и любуюсь зимней страной чудес, раскинувшейся передо мной. Последние четыре дня, перед резким заморозком не переставая шел снег, накрывший всю землю белым покрывалом. Ветви деревьев прогибаются под тяжестью снежных шапок, осыпая меня снежинками, когда я прохожу под ними.

Впереди, среди деревьев, приютился небольшой бревенчатый домик, в двух новых окнах которого – мы прорубили их в стене, выходящей на берег озера, для большего освещения и красивого вида – горит мягкий приглушенный свет. Над ним в морозный воздух поднимается ровная струйка дыма. Деревья вокруг аккуратно подстрижены, чтобы создать благоприятный доступ свету и в то же время не вредить природе.

За домиком, на узкой дороге, которую мы проложили еще в августе, стоит поцарапанный черный грузовик, к шинам которого пристегнуты цепи, а в кузове лежат плотницкие инструменты.

– Вы двое останетесь здесь, – распоряжаюсь я, счищая снег с сапог и оставляя гончих на крыльце. Как только я вхожу в новую красную дверь, меня окутывает тепло. – Там так чертовски холодно.

Я дрожу, чтобы подчеркнуть свои слова, вдыхая аромат свежесрубленного дерева, как делаю это каждый раз, когда прихожу сюда. Несмотря на то что хижина была и так в хорошем состоянии, мне хотелось, чтобы внутри стало светло и чисто. Так что все здесь обшито новым деревом, мы сделали новую стену в виде амбарной двери, разделяющую спальню и гостиную, а в дальнем правом углу, за компактной кухней, которую сейчас доделывает Рой, находится крошечная ванная комната.

– Жаль, что у тебя нет ничего, чтобы защитить лицо, – говорит Джона, подбрасывая очередное полено в дровяную печь в углу.

Я ухмыляюсь в ответ на его сарказм, затаскивая корзину с ланчем на маленький складной столик, за которым парни обедают.

– Суп был еще горячим, когда я его наливала, но не знаю, сколько лет этому термосу, так что не стоит заставлять его ждать слишком долго. Еще есть ростбиф на цельнозерновых булочках. Купленных в магазине, – с досадой добавляю я, встретив настороженные взгляды Джоны и Роя.

Я уже какое-то время тестирую рецепты с помощью хлебопечки Колетт, и, скажем так, мне предстоит пройти еще долгий путь, прежде чем я начну подавать результаты своих экспериментов гостям. Кормить ими маму и отчима Джоны, когда они приедут на следующей неделе, я точно не стану.

Джона поднимается на ноги и подходит к корзине, задерживаясь, чтобы поцеловать меня в губы.

– Твоя ждет тебя дома, – ругаю я, игриво шлепая его по руке, прежде чем провести пальцами по его предплечью.

Оно заметно похудело, но с каждым днем становится все крепче. Из всех травм Джоны его рука заживала дольше всего – почти три месяца. Большую часть этого времени он пробыл на земле и ворчал. А еще он так пристально наблюдал за Стивом и его командой, что те закончили свою работу раньше положенного срока, полагаю, просто чтобы поскорее уехать отсюда. Но последний месяц Джона ходил без гипса и уже поднимался в небо, так что его настроение пришло в норму.

– Скоро тебе нужно улетать? – спрашиваю я.

Арчи стоит на лыжах в конце взлетно-посадочной полосы, ожидая взлета. Это единственный самолет, который у нас остался, пока Тоби ремонтирует старый самолет Фила – сейчас в нем нет даже сидений, а Джона решает, что хочет сделать со страховыми деньгами, полученными за Веронику.

Он смотрит на свои часы.

– Через час.

– Я тоже уезжаю. Обещала Мюриэль быть на рождественском базаре, чтобы убедиться, что все пройдет гладко.

Это уже вторая неделя зимнего карнавала. Прошлые выходные принесли нам рекордную посещаемость. И хотелось бы думать, что это как-то связано с маркетинговой кампанией, которую запустили мы с Эмили, обратившись к радиостанциям и новостным агентствам от нас и до самого Анкориджа, туристическим компаниям, школам, рынкам – в общем, ко всем.

Мы даже привлекли местных знаменитостей и политиков, которые с большим удовольствием посетили в прошлые выходные праздничный фейерверк и развлекательное воздушное шоу, которое провели пожарные самолеты Сэма в знак уважения к тяжелой работе пожарных этим летом.

Мюриэль уже с радостью подтвердила, что весной общественный центр обновит туалетные кабинки. Возможно, даже библиотеке сделают косметический ремонт, в котором она так отчаянно нуждается.

Мюриэль также сообщила мне, что с ней связался глава комитета по организации фермерского рынка Анкориджа, чтобы выяснить, что это за гениальная фирма, которую они наняли для проведения своей маркетинговой деятельности, потому что они хотят пересмотреть свою летнюю программу.

– Мейбл не говорила, как у нее дела? – Джона нащупывает свое пальто на крючке у двери.

– Продажи идут стабильно. – Я обращаюсь к Джоне, но эти слова больше предназначены Рою. Агнес и Мейбл прилетели сюда вчера, чтобы помочь продавать его деревянные фигурки. – Люди все время спрашивают, кто такой Злыдень.

Рой на секунду отрывается от сверки уровня столешницы, чтобы бросить на меня взгляд, и снова возвращается к своему занятию.

– Мне стоило сделать основания поменьше, чтобы у тебя не было места их подписать.

– О, я бы нашла способ сделать это, – подмигиваю я. – Твой сайт набирает много просмотров.

Месяц назад я по собственной инициативе запустила сайт «Резные фигурки Злыдня», в основном для демонстрации его работ и приема онлайн-заказов. И с прошлых выходных уже три клиента сделали покупки.

– Один человек попросил сделать ему на заказ…

– Никаких заказов!

Рой отходит от столешницы с уровнем в руке, кажется довольный своей работой. Как и во всем, что связано с деревом, Рой тщательно проработал каждый срез и уголок этого помещения. Я знала, что так оно и будет, когда приехала к нему через неделю после аварии Джоны, чтобы спросить, не захочет ли он заняться внутренней отделкой старого дома его семьи. Эту работу я собиралась поручить Стиву и его команде, однако чутье подсказывало мне, что, возможно, Рой оценит возможность помочь вдохнуть в это место новую жизнь, учитывая весь тот многолетний труд и усилия, которые он тайно прилагал.

Казалось, Рой был удивлен, увидев меня, и полон сомнений, что я хочу с ним работать. Предполагаю, это из-за признания, сделанного им мне в тот день, который, как я надеюсь, так и останется самым мрачным днем в моей жизни.

Я все еще пытаюсь понять, почему Рой вообще рассказал мне о своем прошлом.

Чтобы отвлечь?

Чтобы оттолкнуть от себя?

Но я не боюсь Роя. И я никому не стала рассказывать о его прежних проступках, даже Джоне, который, вероятно, был бы не в восторге от этого сотрудничества, если бы знал.

Назвать Роя хорошим человеком нельзя, но и плохим я назвать его не могу. Не мне отвечать на вопрос, чего он заслуживает; не мне назначать его наказания, особенно учитывая то, что последние тридцать лет он наказывал себя сам.

Все, что я знаю, – что человек, которым сейчас является Рой, был рядом со мной в трудную минуту.

И однажды, если он когда-нибудь решит воссоединиться со своей дочерью, возможно, я тоже буду рядом с ним.

– Как ты думаешь, мы можем перевозить мебель в понедельник? – спрашиваю я, распаковывая термос с супом для Роя.

– Скорее во вторник. – Его взгляд окидывает помещение. – Есть еще кое-что, что я хочу закончить, а потом потребуется по крайней мере два дня, чтобы убраться здесь.

– Затягиваем до последнего, – говорит Джона.

– Все будет в порядке. Сюда не так много вещей нужно завезти.

Двуспальную кровать, матрас, пропановые электроприборы, кухонные принадлежности, а также кучу покрывал и ворох всяких декоративных мелочей, чтобы навести уют.

– Я все еще думаю, что это мы должны остаться в этом домике.

– Твоя мама настаивает.

С тех пор, как они решили приехать, у меня была уже дюжина разговоров с Астрид, и она ясно дала мне понять, что Джона и его отчим будут ладить лучше, если их будет разделять озеро. И я не могу не согласиться.

Я поняла, откуда у Джоны его упрямство, и я больше не думаю, что оно досталось ему от его отца. Часть меня с ужасом ожидает планирования свадьбы. Между крушением самолета Джоны, ремонтом этого дома и планированием дома, который мы строим для Агнес и Мейбл, у нас совсем не было времени на обсуждение свадебных вопросов. Джона голосует за побег, и я уже начинаю думать, что это и впрямь неплохая идея.

– Значит, встречаемся дома? – Джона смотрит на меня взглядом, который ни с чем невозможно перепутать; его глаза задерживаются на моих губах, и мое сердце пропускает несколько ударов. Период его выздоровления затянулся по нескольким причинам.

– Я выйду через минутку, – нежно улыбаюсь я.

– Увидимся позже, Рой, – прощается Джона и выходит за дверь, не дожидаясь ответа.

Рой что-то ворчит в ответ, слишком занятый хмурым осмотром одного угла, чтобы сказать что-то определенное. В любом случае не то чтобы он когда-либо жаловал приветствия или прощания.

– Я тут подумала, что мы могли бы повесить это снаружи, у двери. – Подавив нервный вздох, я достаю табличку, которую сегодня утром забрала в Уасилле, и протягиваю ему. – Как думаешь, это хорошая идея?

Рой достает из кармана дешевую пару очков для чтения и надевает их. Его челюсть сжимается.

– Я достала информацию из городских архивов.

Мне потребовалось сделать несколько звонков и полдня копаться в документах, чтобы разыскать оригинальное заявление о предоставлении земельного участка, датированное 1965 годом, поданное отцом Роя – Ричардом Донованом. Еще неделя мне потребовалась, чтобы выяснить имена его покойной матери и младшего брата, потому что я знала, если спрошу, Рой мне не скажет.

Мемориальная табличка выглядит скромно – она отлита из алюминия и украшена гравировкой из акрила, – но на ней указаны год постройки дома и первая семья из четырех человек, которая жила здесь.

Я задерживаю дыхание.

– Где ты хочешь ее повесить? – отвечает он, и его голос звучит более хрипло, чем обычно.

– Прямо у двери. Там, где, по-твоему, она будет смотреться лучше всего. Я тебе доверяю.

Его глаза поднимаются на меня, и я вижу в них эмоции, которые не могу прочесть. А потом он кивает. И это все, что я когда-либо получу от Роя Донована.

Но этого достаточно.

Я делаю шаг к двери, желая провести время с Джоной, прежде чем мы расстанемся на всю вторую половину дня.

– О, кстати, у тебя случайно нет обеденного стола на десять человек с краем естественной формы, который я могла бы купить?

Мои обеденные стулья доставили еще три недели назад, и я уверена, что Рой кое-что для меня сделал. Я знаю это потому, что, когда я пришла к нему, чтобы попросить заняться отделкой домика, он был в своем сарае и измерял кусок древесины, делая пометки на картинке из моего каталога.

Его взгляд устремляется на меня, а затем он возвращается к работе, уголки его рта изгибаются вверх.

– Думаю, найдется.

– Значит, я могу приехать за ним в среду?

– Он тяжелый, – предупреждает Рой.

– Все в порядке. У меня много помощников.

Больше, чем я когда-либо могла пожелать, нужен лишь один телефонный звонок.

Я выхожу на улицу и делаю глубокий вдох, когда меня пронизывает неожиданно холодный воздух. Джона ждет меня на озере, двигатель его старого снегохода урчит.

– Наперегонки? – кричит он.

Но вместо того чтобы запрыгнуть на свой, я забираюсь ему за спину.

– Мы можем вернуться за вторым перед твоим отлетом.

Я обхватываю его торс руками и прижимаюсь к нему всем телом, наслаждаясь его теплом и силой, пока мои руки блуждают по нему.

Джона оглядывается через плечо.

– Готова?

– Скорее всего, нет.

Джона любит гонять на этой штуке на полном ходу. Как и во всем остальном, что он делает в своей жизни, похоже. Но таков уж он. Он всегда останется диким сердцем, и его невозможно приручить или изменить.

Не то чтобы я хотела этого.

Я улыбаюсь.

И крепко держусь за него.

Благодарности

Эти последние несколько месяцев, проведенные с Каллой, Джоной, Агнес, Мейбл и воспоминаниями о Рене, были чрезвычайно приятными для меня. Я благодарна как писатель за возможность получше раскрыть отношения Каллы и Джоны для читателей, а также углубиться в дальнейшее развитие Каллы, поскольку никогда не делала такого раньше. Несмотря на то что эта история является продолжением, в ней есть что-то свое, учитывая новое окружение и состав персонажей, которых предстоит узнать, а еще у меня появилась возможность включить в нее инцидент с медведем. (Я потратила просто кучу времени на изучение видеороликов на Ютубе о нападении медведей, чтобы не повторить одно из них. Моя одержимость была удовлетворена в полной мере.)

Я выражаю благодарность следующим людям за их помощь в создании этой истории (и позвольте мне заметить, что все допущенные ошибки – случайные либо по творческому замыслу – были допущены исключительно мной):

Трише Вайрик за неоценимую помощь во всех вопросах, связанных с регионом Уиллоу, штат Аляска, который и послужил моделью для моего вымышленного городка Трапперс Кроссинг;

Сюзанне Линн за ответы на мои юридические вопросы, касающиеся вступления в наследование;

Тиффани Мак-Нейр за то, что подсказала, в какое место нужно втыкать бедному Оскару транквилизатор в трудную минуту;

Эмбер Слоан за ответы на мои вопросы о получении водительских прав на Аляске (это, после того как я перестала паниковать, что вся сюжетная нить неверна, позволило мне включить в книгу тот унизительный инцидент с лосем);

Джеймсу Wild Boy Хаггинсу за то, что терпел мои бесконечные вопросы о том, как разбивать самолеты. Я уверена, что Вам, как пилоту, понравилось быть в центре внимания. Я не смогла включить сюда случай об ошибке с топливом, но если я напишу еще одну книгу, то он обязательно войдет в нее;

Ханне Мэри Маккиннон и Сандре Кортес за то, что охотно читали ту ужасную версию, напичканную «бормотал», «ворчал» и просто тысячей наречий;

Дженн Соммерсби за Вашу любовь к синтаксису, острый глаз и остроумие. А также за то, что всегда вписывали меня в свой график редактирования;

Карен Лоусон за то, что предоставила вторую пару критикующих глаз для тех досадных последних недочетов, которые всегда неизбежно проскальзывают;

Ханг Ле за Ваш огромный талант и креативность. Обложка вышла именно такой, какой я и хотела;

Нине Гринстед из Social Butterfly PR за помощь и экспертизу в распространении информации о выпуске этой книги.

Стейси Донаги из Donaghy Literary Group за Вашу бесконечную поддержку и веру в меня на протяжении последних семи лет;

Тами, Саре и Амели за то, что поддерживаете «Отряд Такер» и делаете его веселым местом;

моим читателям за ваше восторженное внимание к этому продолжению. Оно было для меня ощутимым и немного пугающим, если честно. Надеюсь, вы получили удовольствие от этого путешествия;

моей семье за то, что давала мне поводы так много работать.

Примечания

1

Одномоторный легкий многоцелевой самолет короткого взлета и посадки, предназначенный для эксплуатации в сложных условиях неосвоенных районов.

2

Канадский телевизионный ситком.

3

Деятельность компании Meta Platforms Inc. и ее соцсетей Facebook, Instagram запрещена в РФ.

4

Модель самолета общего назначения.

5

Модель самолета AT-802F с поплавками производства компании «Wipaire» для возможности взлета как с суши, так и с водной поверхности.

6

Вид муниципалитета в штате Аляска, административная единица 2-го уровня, равная округу в большинстве штатов США.

Content

К. А. Такер
Дикая сердцем

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Благодарности

Примечания