Джулианна Маклин

Море лунного света

Julianne MacLean

BEYOND THE MOONLIT SEA

© 2022 by Julianne MacLean Publishing Inc. This edition published by arrangement with Taryn Fagerness Agency and Synopsis Literary Agency

© Смирнова А., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Глава 1. Оливия. Майами, 1990

Мне надо было быть умнее. Зачем только я все это ему наговорила?

Так я сказала себе, когда узнала, что случилось с моим мужем во время обратного рейса с Виргинских островов. Но ведь мы все говорим это, когда что-то идет не так, и мы оглядываемся назад и сокрушаемся, что не поступили иначе?

По крайней мере, в том, что случилось с Дином, не было моей прямой вины. Не знаю, кто был в этом виновен. Это загадка, которая, вероятно, так и останется неразгаданной. Я жалею лишь о том, что вся эта цепь событий вообще запустилась тем воскресным утром, когда нам позвонила моя мама. Мы с Дином еще спали, он со стоном дотянулся до телефона и снял трубку.

– Да? – Он провел рукой по лицу, чтобы проснуться. – Доброе утро, Лиз. Нет, не рано. Нет, вы нас не разбудили. Как вы? – Он посмотрел на меня, и я натянула на голову пуховое одеяло. – Да, погода отличная. – Он пихнул меня коленом. – Оливия? Да, она здесь. Секунду…

Я высунула из-под одеяла голову, наморщила нос и покачала головой, но он все равно сунул мне телефон с выражением лица «не заставляй меня с ней разговаривать».

Я не могла подвергать его такой пытке, потому что они с моей мамой были не особенно близки – мягко говоря, ведь на самом деле они терпеть друг друга не могли и только ради меня старались вести себя по-человечески.

Дин тут, конечно, был ни при чем. Виновата была только мама.

Я села в кровати и взяла у него трубку.

– Да, мам?

Дин поцеловал меня в щеку, вылез из постели и побрел в ванную. Мама что-то говорила, но я не слушала, потому что засмотрелась на то, как мой прекрасный муж снимает футболку, прежде чем закрыть за собой дверь.

– Оливия, ты вообще тут?

Я облокотилась на груду пышных подушек.

– Да, мам, конечно.

– Ты слышала, что я сказала?

– Нет, я еще не до конца проснулась. Повтори, хорошо?

– Ты сможешь прийти сегодня на ужин? Сара и Леон в городе до среды, и Сара вчера мне позвонила – очень мило с ее стороны, мы с ней сто лет не говорили, чуть ли не с папиных похорон, вот я и пригласила их к нам.

Я почесала затылок, удивленная, что Сара позвонила маме. Сара – моя сводная сестра, на двадцать лет меня старше, плод первого брака папы с женщиной по имени Барбара, которой не стало еще до моего рождения.

– Уверена, ты помнишь, – продолжала мама, – что завтра вторая годовщина папиной смерти. Может, поэтому она и позвонила, не знаю. В любом случае ты тоже должна приехать.

К моему стыду, у меня совсем вылетело из головы, что завтра за день, но мой мозг был забит другим. Я сознательно старалась не смотреть на календарь.

Услышав, что в ванной включился душ, я выбралась из кровати и натянула халат.

– Да, собраться – отличная мысль. Мы будем рады прийти – ведь Дина ты тоже приглашаешь?

– Разумеется, – ответила она слегка язвительно, и этот тон говорил обо всем – что она, само собой, не хочет его видеть, но вынуждена терпеть его общество, чтобы не усугублять ситуацию.

– Ну я так, на всякий случай. – Я уже давно поняла, что не стоит и пытаться убедить ее, что она не права насчет моего мужа и что его нельзя считать недостойным меня только потому, что он не из богатой семьи.

Слава богу, Дин спокойно принимал чудовищный мамин снобизм. Мы обычно отшучивались и закатывали глаза – например, когда она хвасталась новой сумочкой за тысячу долларов или не слишком деликатно расспрашивала Дина о его нищем детстве.

Стоя у окна и глядя, как по утреннему небу плывет легкое облачко, я спросила, нужно ли принести что-нибудь на ужин.

– Только самих себя, – ответила мама. Мы поболтали пару минут, и я положила трубку.

Дин все еще был в душе, так что я поставила кофе и взяла воскресную газету за дверью. Я дошла до раздела об искусстве и развлечениях, когда Дин наконец появился – мокрые волосы, шорты, светло-голубая хлопковая рубашка.

– Как чисто ты побрился, – сказала я с игривой улыбкой, намекая на то, что прошлой ночью его щетина была слишком грубой.

Он встал у меня за спиной и начал массировать мои плечи.

– Я постараюсь быть нежнее в следующий раз. – Он поцеловал меня в макушку и налил себе кофе. – Чего хотела твоя мать?

– Пригласила нас сегодня на обед.

Дин посмотрел на меня, слегка откинув голову назад.

– Нас обоих? Меня тоже?

– Да, я и сама удивилась, – сказала я. – Но приехала Сара, и завтра вторая годовщина папиной смерти, вот мама и решила собрать нас. Это было спонтанное решение, так что ничего особенного нас не ждет – только ужин из четырех блюд, папино любимое вино и мамины сентиментальные истории о нем.

Дин молча пил кофе.

Я тоже молчала, понимая, что все это ему не очень-то приятно, потому что они с моим отцом вообще не разговаривали – ни слова с тех пор, как папа пригрозил, что вычеркнет меня из своей жизни, если я выйду за Дина. Но это не остановило меня от того, чтобы пойти к алтарю.

Я поднялась со стула, отнесла в раковину пустую чашку.

– Ты по-прежнему хочешь взять сегодня яхту Сары? Если у нас впереди званый ужин, надо вернуться пораньше.

Дин посмотрел в окно.

– День прекрасный. Давай.

– Решено. Жизнь слишком коротка. Сейчас, только быстро приму душ.

Я была рада, что он согласился, потому что хотела обсудить с ним кое-что важное и не знала, как он отреагирует. Я надеялась, что прекрасная морская прогулка поможет мне.

Стоя на палубе «Мечтателя» – крейсерской яхты в тридцать девять футов, которую Сара позволяла нам брать время от времени, – я чувствовала прилив сил и веры в счастливое будущее. Дин стоял за штурвалом, наслаждаясь запахом моря и солеными брызгами, а я висела на вантах. Мои волосы, собранные в хвост, покачивались на ветру, шорох волн под носом яхты был райской музыкой для моих ушей.

– К повороту! – крикнул Дин, и я приготовилась. Он резко крутанул руль, и яхта развернулась.

– Гик!

Я пригнулась, паруса натянулись туже. Потом все стихло, и я прыгнула на рубку.

– Хочешь, я тебя подменю?

– Давай. – Он отошел в сторону, и я заняла его место.

Обратный путь прошел спокойнее, ветер был постоянный, но ласковый. Я стояла за штурвалом, а Дин лежал на скамейке рядом со мной, подставив лицо солнцу.

– Мы можем кое о чем поговорить? – спросила я, глядя на него и чувствуя себя бесконечно счастливой. Он повернулся, и я увидела свое отражение в его солнцезащитных очках.

– Все в порядке?

Дин всегда чувствовал мое настроение. С ним я была самой собой, и он принимал меня и любил. Можно сказать, боготворил. Я знала, что ради меня он готов на все. Для него я была целым миром, как и он для меня. Я была очень счастлива.

– Все чудесно. – Я взглянула на грот и чуть поправила штурвал. – Но я подумала…

Дин сел на скамейку и уперся локтями в колени, весь обратившись в слух.

– Мы ведь с тобой решили, что я перестану принимать таблетки и мы посмотрим, что произойдет.

Он кивнул.

– Но прошло три месяца, и ничего не произошло.

Он снова кивнул, терпеливо ожидая, когда я продолжу.

– Мы, конечно, пытались, – продолжила я, – но не то чтобы как-то особенно. Мы просто делали то же, что и всегда.

– Что именно? – поинтересовался он с лукавой улыбкой. Я рассмеялась и покачала головой.

– Хочешь, чтобы я это описала? В красках?

– Конечно, всегда за.

Я усмехнулась и снова взглянула на грот, чтобы проверить натяжение. Все было идеально. Мы шли по воде быстрым уверенным галсом.

– Просто, может быть, нужно стараться получше, – продолжила я. – То есть, я могла бы следить за своим циклом и измерять температуру, чтобы мы точно знали, когда у меня овуляция.

– Ты хочешь заниматься сексом по графику? – спросил он без осуждения, скорее с любопытством. Я скорчила гримасу.

– Да, но я терпеть не могу, когда так говорят. Мне нравится наша с тобой спонтанность.

– Мы все еще можем быть спонтанными.

«Какое счастье, что он оказался открыт для такого разговора», – подумала я, но мне все равно было страшновато.

– Если честно, я сомневаюсь в этой идее, – объяснила я. – Я на днях читала о паре, которая никак не могла завести ребенка и подошла к этому слишком серьезно. Они занимались сексом в назначенное время и перестали получать удовольствие. Каждый раз, когда у нее начинались месячные, они страшно переживали. Потом попробовали ЭКО и открыли еще один ящик Пандоры. Их отношения изменились навсегда.

– У них получилось? – спросил Дин.

– Нет. Они продолжают пытаться и ходят к психотерапевту, чтобы наладить отношения.

– К психотерапевту…

Помолчав, он поднялся со скамейки, обнял меня за талию, уткнулся носом в изгиб моей шеи.

– Не беспокойся о нас. Мы только начали. Ну а если хочешь устроить все как в больнице, измерять температуру, я куплю себе лабораторный халат. И, если ты будешь хорошо себя вести, я буду носить его даже в спальне.

Я рассмеялась и повернулась к нему, чтобы поцеловать, зная, что он удержит штурвал. Мы страстно целовались, пока грот не начал трепетать на ветру.

– Я люблю тебя, – сказала я и вновь повернулась к штурвалу, прежде чем яхта встряла в запретной зоне.

– Я тоже люблю тебя, – ответил он и легко запрыгнул на носовую палубу, чтобы поправить стропы, пока я вела нас обратным курсом. – Кстати, когда у тебя овуляция? Хочу быть уверен, что проведу дома эту ночь.

Я улыбнулась.

– Между прочим, завтра.

Впечатленный моими организаторскими способностями, он посмотрел на часы.

– Если мы хотим поторопиться, мы можем внести в график сегодняшний вечер. Считается же с полуночи, да?

– Думаю, вполне.

– И мы убьем двух зайцев одним выстрелом.

– Это как?

– У нас будет предлог, чтобы пораньше сбежать с ужина у твоей мамы.

Я снова рассмеялась.

– Ты ужасен.

– Виновен по всем пунктам. – Он сел, закинул ноги на скамью и вновь подставил лицо солнцу. – Везите нас домой, капитан.

По палубе пронесся свежий ветерок, я подняла голову и посмотрела в ясное голубое небо. День был идеальным. Как же я любила эту жизнь!

Когда мы вернулись домой, на автоответчике мигала красная лампочка. Я сбросила туфли и нажала на кнопку, чтобы прослушать сообщение.

– Слышишь? – крикнула я Дину, который ушел в туалет. – Это Ричард. Он хочет, чтобы ты ему перезвонил.

Дин был пилотом частных самолетов, летавших в Майами и обратно, а Ричард – его начальником. Клиенты всегда были людьми богатыми, а порой и знаменитыми. Дин страстно обожал полеты и свою работу, не меньше, чем я обожала свою – по крайней мере, свое представление о ней. Три года назад я окончила киношколу, но до сих пор не сняла ни одного документального фильма. Я просто не могла найти подходящую тему, которая увлекла бы меня, и финансирование тоже было проблемой.

Дин вернулся на кухню.

– Он сказал, о чем речь?

– Нет, – ответила я. – Но он оставил сообщение всего пару минут назад. Перезвони ему. – Я протянула Дину телефон, достала из холодильника банку апельсинового сока и села за стол. Размышляя, что мне надеть на ужин к маме, я одновременно подслушивала разговор Дина с Ричардом.

– Сегодня ночью? – спросил Дин. – Но это же быстро, да? – Он посмотрел на меня, покачал головой и закатил глаза. Но выражение его лица быстро изменилось. Он оживился и отвернулся от меня. – Майк Митчелл? А Кевин точно не может? Он сильно болен?

Мои внутренности свело от ужаса. Майк Митчелл, гитарист и певец, только что ворвался на голливудскую сцену, сыграв драматическую роль второго плана в оскароносном фильме, а его новый альбом возглавил чарты «Билборда». Он был на обложках буквально всех глянцевых журналов. Дин не раз отвозил Митчелла в его роскошное жилище на берегу океана на Сент-Томасе.

Дин посмотрел на меня застенчивым взглядом, словно спрашивал разрешения. Или, лучше сказать, выпрашивал.

– Я поговорю с Оливией и перезвоню, – сказал он и повесил трубку. Я с огорченным вздохом забарабанила пальцами по столешнице.

– Ничего не говори. Ты этого хочешь.

Он чуть дернулся, будто наступил на битое стекло.

– Твоя мама вряд ли расстроится, если я не приду.

– Но я расстроюсь, – возразила я. – Я так ждала этого. Я не видела Сару целую вечность и…

– Можешь пойти одна, – сказал он, – и вдоволь с ней пообщаться, не боясь, что я расстрою маму.

Я взглянула на него.

– А потом? Мы же хотели пойти домой и… сам знаешь.

Честно говоря, на самом деле меня так расстроило именно это, потому что в последнее время мое желание завести ребенка стало почти невыносимым. Каждый раз при виде мамочки с коляской меня охватывала тоска, а когда у меня в прошлый раз начались месячные, я плакала на полу в ванной. Рассказывать об этом Дину я, конечно, не стала.

Дин погладил меня по спине.

– Мы займемся любовью, как только я вернусь домой. С самолета – сразу в спальню, я тебе обещаю.

Я повернулась и посмотрела на него.

– И когда это будет? Тебе не придется остаться на ночь?

– Нет, – тут же ответил он. – Я скажу Ричарду, что мне надо сразу лететь обратно.

– Это ведь не только от тебя зависит, – сказала я. – Помнишь, как Майк опоздал в аэропорт и тебе пришлось превысить лимит полетного времени?

Дин тяжело вздохнул и чуть отодвинулся.

– Слушай, я откажусь, если хочешь, но это важное поручение, и, видимо, Майк лично попросил, чтобы я был за штурвалом. Если я не соглашусь, то поставлю Ричарда в неловкое положение, а ты знаешь, как он любит, когда его клиенты счастливы.

– А ты не хочешь, чтобы твоя жена была счастлива?

Дин нахмурился.

– Ну перестань, Оливия. Ты чего? Это всего одна ночь. Я вернусь до восхода солнца.

Умом я понимала, что веду себя неразумно, но ничего не могла с собой поделать. Я была расстроена, но вместе с тем чувствовала что-то еще…

Я подождала, пока Дин перезвонит Ричарду, примет его предложение и повесит трубку, а потом молча удалится в спальню.

– Мне кажется, ты просто лицемер! – крикнула я ему вслед. Дин появился в дверном проеме и прислонился плечом к косяку.

– Ты это о чем?

Мне стоило прикусить язык, но я не остановилась.

– О твоих услугах попросил сам Майк Митчелл, и ты в восторге, потому что он звезда. Тебе это льстит!

– Ты назвала меня лицемером, – напомнил Дин.

– Да. Будь это кто угодно другой, ты бы отказался.

– Но это не кто угодно другой, – возразил он, снова исчезая в спальне. – Этот парень очень важен для компании.

Сделав глоток сока, я продолжила:

– Уверена, что Ричард нашел бы другого пилота, если бы ты отказался!

Да что со мной такое? Почему я не могла просто закрыть тему?

– Но Майк хочет, чтобы это был я, – спокойно ответил Дин. – И я не хочу подводить Ричарда.

Я поднялась и прошла в спальню. Дин стоял у шкафа, перебирая рубашки на вешалках.

– Когда он опять тебя позовет на свою дикую вечеринку, ты тоже не сможешь его подвести?

– Ты думаешь, так все будет?

Я закрыла глаза.

– Не надо, Дин, прошу тебя. Терпеть не могу, когда ты так делаешь.

– Как?

– Отвечаешь вопросом на вопрос.

Он глубоко вдохнул и выдохнул.

– Я был на его вечеринках всего пару раз. И я уже сказал, что сразу вернусь домой.

Я постаралась поверить ему на слово и не думать о плохом. Он выбрал рубашку, проверил ее на предмет складок и достал куртку, которую недавно отдавал в химчистку.

– Прости меня, – сказала я, проводя рукой по волосам. – Я просто расстроена, только и всего.

– Понимаю. – Он стоял ко мне спиной и снимал с униформы целлофановую пленку. Я положила руку ему на плечо.

– Вот видишь, об этом я и говорила. Я едва начала переживать, что секс по графику все испортит, и вот мы уже ссоримся.

Он наконец повернулся ко мне, придвинулся ближе и обнял меня за талию, прижавшись своим лбом к моему.

– И ты меня прости. Мы хотели провести эту ночь вместе, к тому же сегодня ужин. Я должен был подумать об этом.

– Это моя вина, а не твоя. Я переживаю из-за того, что не могу забеременеть, и слишком много думаю о ребенке в последнее время. О том, в какой цвет покрасить детскую, и все такое. Сравниваю кроватки разных брендов. – Я отстранилась и посмотрела ему в глаза. – Надо перестать накручивать себя. Я не хочу закончить как те двое, которые разочаровались друг в друге и оказались у психотерапевта.

Дин слегка нахмурился.

– Ты выбираешь кроватки? Почему ты мне не рассказывала?

Я пожала плечами.

– Не знаю. Не хотела давить на тебя. Тебе ведь не нравится, когда я не могу потерпеть.

– Когда тебе не терпелось выйти за меня замуж, мне понравилось.

Я улыбнулась, а он заправил прядь волос мне за ухо.

– Я должна была затолкать тебя в церковь прежде, чем ты поймешь, с кем связался, и передумаешь.

– Ни за что. – Он нежно поцеловал меня. – Прости, но мне пора. Ты правда не сердишься?

Я прикусила нижнюю губу.

– Хм. Только если к рассвету ты будешь в кровати. Иначе будешь спать в конуре.

Он постучал пальцем по виску.

– Ясно. Опоздание приводит в конуру.

Я вышла, чтобы он мог спокойно одеться и собраться. Вспоминая потом этот наш разговор, я жалела, что не вела себя иначе. Не надо было так давить на него и называть его лицемером. Для нас это было больное место, потому что мой богатый папаша однажды сказал Дину в лицо, что он мне не пара и что он просто увлечен идеей отношений со мной.

Это, конечно, было не так. Я любила Дина за то, каким человеком он вырос, лишенный какой-либо роскоши в детстве и юности. В моих глазах это делало его лучше, а не хуже. Я восхищалась им и была поражена, что он любит меня.

Наутро все это меня уже не волновало. Все, что когда-либо думал о Дине мой отец, не имело никакого значения. Единственное, чего я хотела, – еще раз услышать, как ключ моего мужа поворачивается в замке. Оказаться в объятиях Дина. Еще один раз.

Глава 2. Оливия. Майами, 1990

Среди ночи зазвонил телефон. Я села в кровати, мой живот скрутило от страха, будто я уже знала, что случилось что-то ужасное. Может, это было предчувствие. Может, моя душа узрела что-то в таинственной бездне сна.

– Алло, – сказала я, глядя на пустую подушку рядом с моей и пытаясь убедить себя, что все в порядке. Вероятно, это Дин решил все же заночевать в Сент-Томасе и поэтому позвонил.

– Это Оливия?

Но это был не Дин. Это был его начальник, Ричард. Тяжело и часто дыша, я включила лампу.

– Да, Ричард, это я. Что случилось?

На другом конце провода повисла долгая пауза, меня затошнило.

– Мне тяжело вам об этом говорить, – сказал он. – Но самолет Дина пропал.

Я откинула одеяло и спустила ноги на пол.

– Что значит – пропал? Что вы имеете в виду? Разбился?

Снова тишина. Меня резко бросило в жар.

– Мы не знаем, – тихо и очень серьезно ответил Ричард. – Пока я только могу сказать, что вскоре после вылета из Сент-Томаса он связался с авиадиспетчерской службой в Сан-Хуане, а потом просто… исчез.

Я встала и вышла из спальни.

– Не понимаю, о чем вы говорите. Как он мог просто исчезнуть?

Еще одна пауза.

– Его самолет пропал с радаров.

Меня как обухом по голове ударило, и я опустилась на диван. Какое-то время я была не в силах выдавить ни слова и просто сидела и ошарашенно смотрела в одну точку.

– Оливия, вы здесь?

– Да. Просто пытаюсь осознать.

– Я понимаю, это тяжело, – ответил Ричард. – Но вы можете быть уверены, что его уже ищут. Береговую охрану вызвали немедленно, и нам точно известно, где именно Дин пропал с радаров. Власти Пуэрто-Рико тоже в деле, и в этом районе находится военно-морской корабль. Сегодня ясная ночь, хорошая погода, почти полный штиль, и скоро взойдет солнце.

– Будут искать обломки, – пробормотала я, откидывая волосы назад.

– Да, и Дина. Мы все молимся за него.

Я пыталась осознать это.

– Кто-нибудь еще был с ним в самолете?

– Нет. На обратном пути должна была быть стюардесса, но она захотела остаться на Сент-Томасе. Мне кажется, между ней и Митчеллом могло что-то быть, поэтому Дин улетел один.

О господи. Я вспомнила, как заставила его сразу лететь домой, и пожалела, что не оставила ему выбора.

– Вы сказали, он связался с авиадиспетчерской службой в Сан-Хуане, – напомнила я. – У него были проблемы? Это был сигнал бедствия?

– Это неясно. Насколько я понимаю, он сообщил о тумане и о том, что у него трудности с приборами.

– А потом он просто исчез?

– Получается, что так.

– Но это же бред! Если бы приборы дали сбой, он попросил бы разрешения где-нибудь приземлиться, верно?

– Думаю, да.

– Может, из-за сбоя он потерял радиосвязь. Может, он приземлится в Майами, как и собирался. – Я посмотрела в окно на темный Атлантический океан в ярком сиянии полной луны. – Как вы и сказали, сегодня ясная ночь. Он мог бы найти дорогу назад, правда? Даже без приборов?

– Он отличный пилот, – сказал Ричард. – Но если бы он был там, радар бы его засек.

При мысли о том, что могло произойти, меня затрясло.

– Допустим, ему пришлось опуститься на воду, – сказала я. – На борту есть спасательные жилеты? Он знает, что делать в таких случаях?

Ричард вздохнул.

– Я не знаю, Оливия. Иногда пилоты могут потерять ориентацию и даже не осознавать, что падают, пока не становится слишком поздно.

Я представила себе самолет Дина в смертельной спирали, и мне стало очень плохо.

– Вы в порядке? – спросил Ричард. – Может, вы хотите, чтобы я позвонил кому-нибудь?

– Нет, – ответила я, вытирая слезы. Мое сердце колотилось как отбойный молоток. – Я позвоню маме. Но, пожалуйста, держите меня в курсе. Сообщите мне любые новости, как только узнаете.

– Конечно.

Я положила трубку и какое-то время просто сидела в оцепенении от ужаса, глядя прямо перед собой и не видя ничего, кроме жутких картин: Дин сидит в кабине и пытается контролировать дрожащий дроссель, пока самолет идет вниз… Я представляла, как он борется до последней секунды, пытаясь поднять нос самолета, прежде чем наконец сдаться, зажмурить глаза и рухнуть в море. Сердце подпрыгнуло, и мой взгляд устремился к полной луне.

Нет. Это было невозможно. Дин не мог погибнуть. Если бы он погиб, я бы это знала. Я бы чувствовала темноту и отчаяние. Безысходность. Но этого я совсем не чувствовала. Дина искали, и я верила, что его найдут. Я верила, что мой муж благополучно посадил самолет на воду. Кто-нибудь заметит обломки, его найдут живым, и он вернется домой ко мне. Потому что если я что-то и знала о своем муже – кроме того, что он меня любит, – так это то, что он не мог не выжить.

Незадолго до рассвета приехала мама. Я попросила ее подняться в квартиру, где я мерила шагами кухню, допивая третью чашку кофе. Войдя, она обняла меня и прижала к себе.

– Ну, ну, – шептала она, когда я сломалась и заплакала, уткнувшись ей в плечо. Впервые после звонка Ричарда я дала волю слезам – похоже, находиться в отрицании было проще, чем принять возможную реальность, в которой Дин никогда ко мне не вернется.

Я вырвалась из маминых объятий, закрыла за ней дверь и прошла на кухню. Какое-то время мы обе молчали. Она поставила на стул свою розовую сумку от Гуччи и посмотрела через огромные окна на огненный восход над Атлантикой.

– Не надо было ему вчера лететь, – осуждающе сказала она. – Надо было отказаться и пойти с тобой на ужин. Тогда ничего этого не случилось бы. Но он просто не мог устоять перед своим кумиром.

Я тупо уставилась на нее.

– Серьезно, мам? Вот это ты сейчас хочешь мне сказать? Ты не можешь прикусить язык хотя бы раз и сделать вид, что тебе не наплевать на моего мужа, который может быть…

Я не могла произнести это вслух. Я не готова была даже подумать, что он действительно может быть.

Она повернулась и посмотрела на меня с обидой.

– Конечно, мне не наплевать. Просто я злюсь на него, вот и все. Я злюсь из-за того, что он поставил тебя в такое положение и причинил тебе такую боль, когда всего этого можно было бы избежать, если бы он только.

– Прекрати, мам. – Я выставила ладонь вперед. – Ты делаешь только хуже. Он согласился лететь, потому что он отличный пилот. Он любит свою работу и предан ей. И я терпеть не могу, когда ты говоришь так, будто его волнуют только деньги и престиж. Будто это единственная причина, по которой он женился на мне. Казалось бы, за четыре года нашего счастья можно было понять, что это не так.

Мама тоже подняла руку – давая понять, что она сдается. Мои плечи чуть расслабились.

– Ты права, – тихо сказала она. – Прости меня. Я знаю, что ты его любишь, и сейчас не время его критиковать.

– Да.

Отчасти мне хотелось петь Дину хвалу, пока она окончательно не признает поражение, но я была эмоционально истощена. Так что я просто вылила в раковину остатки холодного кофе и принялась скрести чашку щеткой с длинной ручкой. Я подождала, когда мое сердце успокоится, прежде чем поставить чашку на сушилку и снова посмотреть на маму.

– Будь здесь твой отец, – сказала она, направившись к дивану в гостиной, – он сейчас звонил бы кому нужно и кричал в телефон. И мы бы что-то уже знали.

Я тоже прошла в гостиную и села рядом с ней.

– Ричард пообещал, что перезвонит, как только что-нибудь узнает.

– Кто такой Ричард?

– Ричард Уокер. Начальник Дина.

Я включила телевизор и нашла вместо канала «Доброе утро, Америка» утренний выпуск местных новостей. Вскоре внизу экрана появились слова «Экстренное сообщение», и мое внимание привлекло фото Майка Митчелла.

– А вот и оно. – Я прибавила громкость. Ведущая сообщила:

– Прошлой ночью у побережья Пуэрто-Рико пропал чартерный самолет из Майами. Он возвращался из Сент-Томаса после того, как совершил рейс с музыкантом Майком Митчеллом в его частный дом. Самолет принадлежал компании «Гибсон Эйр», которая управляет парком элитных частных самолетов по всему миру. Представитель компании подтвердил, что Митчелла не было на борту, когда самолет разбился. Ведутся поиски пилота. Мы продолжим следить за развитием событий.

Она перешла к другому сюжету, и я откинулась на диванные подушки и выключила звук.

– Она сказала, что его самолет разбился, – тихо пробормотала я. – Ричард такого не говорил. Он сказал «исчез».

Мама крепко сжала мою ладонь.

– Может, он не хотел тебя расстраивать.

Я знала, что она пытается поддержать меня, но ничего из того, что она сказала, нисколько мне не помогало.

– Может быть.

Мы застыли в мрачном молчании.

– В любом случае, – сказала мама, – отсутствие новостей – это тоже хорошая новость, так ведь? Если они еще не нашли обломков, у тебя есть надежда. Может, он благополучно приземлился где-то.

Я тупо уставилась на экран телевизора.

– Он не мог погибнуть, мама. Я бы это почувствовала, верно? – Я повернулась к ней. – Ведь ты же почувствовала, когда папы не стало?

– Ну конечно, – ответила она. – Но я была с ним в палате. – Она крепче сжала мою руку и снова переключила свое внимание на телевизор.

Вскоре позвонил Ричард. Когда я ответила на звонок и услышала его голос, мой желудок тревожно сжался.

– Ну как? Нашли что-нибудь?

– Пока нет, – ответил он. – Поиски продолжаются, но я только что разговаривал по телефону с авиадиспетчером в Сан-Хуане, и он зачитал мне расшифровку радиопереговоров Дина перед его исчезновением с радаров. Я попросил переслать их мне по факсу.

– Что в них? – Я чувствовала, как моя кровь закипает от прилива адреналина.

– Они довольно странные, – ответил Ричард. – И я надеюсь, мы сможем отыскать черный ящик, чтобы разобраться, что именно произошло.

– Что значит странные? Что вы имеете в виду?

Я очень хотела, чтобы он поспешил и все мне рассказал, но он, похоже, только медленно листал страницы. Я из последних сил пыталась быть терпеливой.

– Прежде чем я их вам зачитаю, – сказал он, – вы должны знать, что связь прерывалась и было много радиопомех, которые то появлялись, то исчезали, так что было трудно расшифровать слова Дина и понять, действительно ли он просил о помощи. Будь это сигнал бедствия, его поймали бы другие станции или самолеты, но до сих пор не было ни одного сообщения ни о каких сигналах бедствия. Так что это несколько необычно.

– Продолжайте, – ответила я, ходя из стороны в сторону вдоль окон. Мама сидела на диване, пристально глядя на меня.

– Сначала Дин представился и сообщил о своем местонахождении. Он был примерно в пятнадцати милях от побережья Пуэрто-Рико на высоте четырех тысяч футов, когда запросил большую высоту. Контролер понял, что это срочно, и одобрил запрос, затем стал ждать ответа, но его не было. Диспетчер продолжил попытки установить контакт, и Дин наконец ответил. Вот что он сказал, и я прочитаю вам это в точности так, как написано: «Рейс семь пять восемь на высоте шесть тысяч футов. Я внутри странного облака. Я не знаю, как его описать. Оно поднялось из океана. Очень быстро. Я не успел набрать такую высоту, чтобы избежать его. Сейчас я как будто в туннеле. Он идет на много миль вперед, прямо на север. Впереди ясное небо. Поддерживаю скорость сто девяносто миль в час». – Ричард сделал паузу, переворачивая страницу. – Дальше еще какие-то помехи, связь прерывалась. Затем Дин сказал: «Стрелка компаса крутится. Облако вращается вокруг меня против часовой стрелки. Я увеличиваю скорость до двухсот двадцати миль в час, чтобы вырваться из него. Ясное небо впереди… примерно в миле». Диспетчер спросил: «Есть ли турбулентность?» Дин ответил: «Турбулентности нет. Ветра нет». Снова помехи, диспетчер пытался восстановить радиосвязь. Дин сказал: «Туннель вокруг меня сужается, но я все еще вижу его конец. Поддерживаю текущую скорость». – Ричард выдержал еще одну паузу. – Больше он не выходил на связь. После этого диспетчер еще около мили продолжал его отслеживать на радаре. Последнее сканирование в час двадцать восемь утра показало, что он направляется на северо-запад. При следующем сканировании экран был пуст.

Мое сердце сжалось от горя, я не могла в это поверить. Я стояла у окна и смотрела на бескрайний океан. Вдали виднелся контейнеровоз, идущий в море, и несколько небольших парусников. Я медленно вдохнула, пытаясь осознать все, что сейчас услышала.

– Диспетчеру не показалось, что он взволнован? – спросила я. – Он не вел себя так, будто попал в беду или потерял контроль над самолетом?

– Нет. Диспетчер сказал, что Дин звучал очень спокойно и собранно, поэтому он так удивился, когда самолет исчез.

– Оливия! – крикнула мама с дивана. – В новостях еще что-что.

– Подождите секунду, – сказала я Ричарду, подошла ближе к телевизору и увеличила громкость. – Ричард, включите «Доброе утро, Америка», а потом перезвоните мне.

Я повесила трубку и встала на коврик, глядя широко распахнутыми глазами на кадры на экране – сначала фотографии самолета, на котором летал Дин, затем снимок роскошного салона с белыми кожаными сиденьями и привлекательной стюардессой в униформе. Она держала поднос с напитками. Потом появилось фото Майка Митчелла. Телеведущая говорила с ним по телефону.

– Как дела? – спросила она. – Мы все очень рады, что вы в безопасности.

– Да, – ответил Митчелл. – Я чувствую себя очень счастливым этим утром.

– Не сомневаюсь. Вы не могли бы рассказать нам, как прошел ваш полет на Сент-Томас?

– Погода была идеальной. Всю дорогу – безупречно ясное небо. Очень плавный полет, никаких проблем. И я много раз летал с этим пилотом. Он настоящий профессионал, так что невольно задумываешься, что дело в чем-то еще.

– Что вы имеете в виду? – надавила на него ведущая.

– Ну, что это все Бермудский треугольник, – ответил Митчелл. – Это определенно не первый пропавший самолет, так что поневоле задумаешься, что же там происходит на самом деле. Люди сообщали, что видели в небе странные огни, что были искажения времени и все такое. Вспомните девятнадцатый рейс в сорок пятом году. Пять самолетов ВМС США пропали без вести во время обычных учений, и никто не нашел никаких следов. Пока шли поиски, тоже были всякие странности. Говорю вам, там что-то происходит, и, похоже, никто не в состоянии это объяснить.

Ведущая с беспокойством кивнула.

– Позвольте спросить вас вот о чем, мистер Митчелл. Вы когда-нибудь видели в небе странные огни или необъяснимые объекты?

– Ох, да господи, – сказала мама, – они хотят превратить это в цирк и начать искать маленьких зеленых человечков.

– Тихо, мам! – Я подалась вперед, чтобы лучше слышать.

– Нет, я не видел, – ответил Майк. – Но я знаю людей, которые видели. Я просто надеюсь, что с теми, кто занимается поисками, все будет в порядке и пилота найдут. Он хороший парень.

Ведущая поблагодарила Майка, показала видео со взлетающими вертолетами береговой охраны и описала район поисков.

Телефон снова зазвонил. Я сразу ответила на звонок, это был Ричард.

– Вы это видели? – спросила я.

– Да, но не придавайте его словам большого значения, Оливия. Этот парень употребляет слишком много наркотиков. И явно хочет шумихи.

– Вы правда так думаете? Просто расшифровка, которую вы мне прочитали, довольно странная, вам не кажется? Я имею в виду… о чем говорил Дин? Что за облако в виде туннеля?

– Облака могут двигаться самыми разными способами и принимать самые разные формы.

– Да, но он сказал, что ветра не было. И почему стрелка компаса крутилась?

Помолчав, Ричард сказал:

– Послушайте, Оливия, я не хочу разрушать ваши надежды, но то, что сказал Дин… имеет смысл, если он был дезориентирован.

– Как это?

– Если была проблема с компасом, вполне вероятно, что другие приборы тоже отказали, и если не работал искусственный горизонт.

– Что это такое?

– Это прибор, который показывает, где находится горизонт, чтобы пилот мог вести самолет ровно. Если прибор неисправен, даже самый маленький крен влево или вправо может быть незаметен для пилота, а без приборов, показывающих, что самолет теряет высоту, и без каких-либо точек отсчета внутри облака пилот не может понять, что раскручивается, пока не станет слишком поздно. Это может объяснить, почему Дин думал, что облако вращается против часовой стрелки.

Мне было трудно все это осознать.

– Но он сказал, что видит ясное небо в конце туннеля.

– Опять же, – мягко ответил Ричард. – Возможно, он смотрел на океан. Было темно, и стояла полная луна. Он мог принять отражения на воде за звездный свет.

При мысли о самолете Дина, летящем по спирали к темному морю, у меня сжималось горло, глаза горели от слез. Я не сразу смогла хоть что-то сказать.

– Спасибо, Ричард. Обещаете, что позвоните мне, если что-то узнаете? Я очень жду и надеюсь на лучшее.

– Как и я, – ответил он.

Я повесила трубку и повернулась к маме, которая обеспокоенно смотрела на меня.

– Все в порядке?

Стены будто сдавливали меня со всех сторон. Как такое могло быть? Вчера мы с Дином катались на яхте, обсуждали нашу будущую семью. Он должен был уже вернуться домой. Он обещал, что скользнет в нашу постель на рассвете и мы займемся любовью.

Но он не вернулся. Он был где-то там. Один. И я не знала, жив он или мертв. Я продолжала цепляться за мысль, что ему удалось выжить, но стоило мне увидеть обеспокоенный взгляд моей матери, и все мои надежды рассыпались. Кожу странно кололо, я начала задыхаться, мне нужна была кислородная маска. Мама вскочила с дивана и заставила меня сесть.

Глава 3. Мелани. Нью-Йорк, 1986

Дверь в кабинет психотерапевта была открыта, поэтому я робко переступила порог. За окном стеной лил дождь, и в кабинете, освещенном одной только настольной лампой в углу, было темно, хотя шторы были раздвинуты, открывая вид на улицу. Мой взгляд остановился на этом маленьком блике природы, прежде чем я посмотрела на терапевта. Он сидел за антикварным столом, но быстро встал и подошел, чтобы поприветствовать меня.

– Вы, должно быть, Мелани, – сказал он приветливо. – Я доктор Робинсон. Присаживайтесь.

Чувствуя легкую тревогу – потому что я не привыкла поверять свои тайны и опасения незнакомцам или вообще кому бы то ни было, – я сняла с плеча сумку и направилась к шоколадно-коричневому кожаному дивану, рассудив, что он предназначается для пациентов. После того как я села, доктор Робинсон опустился в большое кожаное кресло и положил себе на колени блокнот.

Мы оба молчали, пока я осматривала кабинет. Под ногами у меня лежал красный персидский ковер и панели из темного дерева с впечатляющей старинной резьбой. Повсюду были книги – сложены стопками на каминной полке, расставлены по полкам позади стола доктора Робинсона. Медная люстра над моей головой нуждалась в хорошей полировке.

– Прекрасная комната, – отметила я, стараясь не смотреть доктору в глаза. Интересно, он и правда доктор? Врач-психиатр? Или доктор наук, как я? – Что-то в духе романов Эдит Уортон.

Доктор Робинсон тоже огляделся.

– Да, думаю, вы правы. Вы поклонница Эдит Уортон?

Я пожала плечами.

– Я прочитала «Эпоху невинности» на первом курсе, во время занятий по писательскому мастерству.

Он сложил руки на коленях и склонил голову, терпеливо ожидая продолжения.

– Я специалист по естественным наукам, – объяснила я. – Мне было что читать. Учить. Решать. Чтение любовных романов было чем-то вроде летних каникул.

Он кивнул, и только тогда я позволила себе по-настоящему посмотреть на него. Интересно, сколько ему лет? Около тридцати? У него были голубые глаза и волевой подбородок. Я снова перевела взгляд – на этот раз на декоративные подушки на диване. Я расправила одну из них и попыталась немного взбить ее.

Доктор Робинсон ничего не сказал. Он просто сидел и молча наблюдал за мной. Я чувствовала себя как образец крови на предметном стекле под микроскопом.

– Так что привело вас сюда сегодня, Мелани? – спросил он, и я была благодарна, что он наконец взял на себя ответственность за разговор, потому что я понятия не имела, что сказать. Тишина действовала мне на нервы.

– Это была не моя идея, – ответила я, дергая нитку на джинсах. – Это предложил декан физического факультета Колумбийского университета доктор Филдинг. Сказал, что они возьмут на себя все расходы.

– Понимаю. – Доктор Робинсон кивнул. – Почему же он предложил вам с кем-то поговорить?

– Потому что я не укладываюсь в срок. Я пишу диссертацию по физике элементарных частиц, – объяснила я. – Но, кажется, в последнее время я потеряла к ней интерес. Доктор Филдинг говорит, что беспокоится обо мне, – я отвела взгляд и чуть закатила глаза. – По крайней мере, так он утверждает. Я думаю, он больше беспокоится об исследовании, чем обо мне. Этот проект финансируют несколько важных спонсоров.

– О чем ваша работа?

Я встретилась взглядом с доктором Робинсоном.

– Я изучаю энергию нулевой точки – случай, когда в атоме прекращается любая активность, – и связанные с этим эффекты, которые квантовый вакуум может оказывать на самолет. Или, говоря простым языком, я пытаюсь разгадать тайну, почему самолеты пропадают без вести над Бермудским треугольником.

Он слегка откинул голову назад.

– Ух ты. Звучит очень интересно.

– Раньше я тоже так думала, – ответила я. – Конечно, самолеты исчезают постоянно и по всему миру, но я изучила записи Национального совета по безопасности на транспорте, и, судя по ним, над Треугольником пропадает гораздо больше самолетов, чем в других местах. И я не говорю про обычные аварии. Их можно объяснить. Я говорю о самолетах, которые пропадают бесследно, а с их исчезновениями часто связаны необычные обстоятельства, которые приводят следователей в тупик. – Я немного помолчала. – Как бы то ни было, доктор Филдинг подумал, что мне нужно с кем-то обсудить, почему все это больше меня не мотивирует.

Мой терапевт взмахнул рукой, будто дирижируя сонатой.

– А как вам кажется? Почему вы потеряли интерес?

– Ну… – Я нервно сглотнула. – Моя мама недавно умерла. Вот почему он предложил мне поговорить с кем-нибудь. Прожить мое горе.

Доктор Робинсон вновь уставился на меня так, будто пытался разглядеть с большого расстояния.

– Глубоко соболезную. Вы с мамой были близки?

Я тяжело вздохнула и поняла, что это прозвучало так, будто он разочаровал меня этим вопросом, хотя, может, отчасти так оно и было. Какой-то он был слишком предсказуемый.

– Она погибла внезапно, – объяснила я. – Это был шок. Вы наверняка слышали о недавнем торнадо над Оклахомой. Он пронесся по парку трейлеров, и много людей погибло.

– Да. Ваша мама была в их числе?

– Да.

Он нахмурился.

– Мне очень жаль. Где вы были, когда это произошло?

– Здесь, в Нью-Йорке. Я увидела это в новостях, потом мне позвонили из полиции и сообщили, что она… ну, вы понимаете… что ее больше нет.

Он сочувственно кивнул. Снова надолго повисла неловкая тишина.

– Я не была дома почти два года, – объяснила я, чувствуя необходимость уточнить. – Я даже не могу вспомнить, когда мы в последний раз разговаривали по телефону.

Когда я замолчала и опять стала дергать нитку на джинсах, он подтолкнул меня еще раз:

– Была ли причина, по которой вы перестали общаться?

Я начала понимать, как это работает. Обычный разговор похож на теннисный матч, где мяч летает туда-сюда над сеткой и оба игрока вносят равный вклад. А здесь я была только я, бьющая мячом в стену, от которой не было особого участия. Значит, мне придется говорить, иначе мы будем просто сидеть в неловком молчании.

Глядя на листву за окном, я сказала:

– Когда я уехала и поступила в колледж, я не стала поддерживать связь с ней. Я просто хотела выбраться.

– Почему?

– Потому что мое воспитание не было идеальным. – Я посмотрела на доктора, прищурившись. – Как так вышло? Это вы хотите узнать? Хотите как следует покопаться своим терапевтическим совочком в моем детстве? Что ж, давайте поговорим о моей матери. Я хорошо подготовилась.

Его нисколько не смутил мой снисходительный тон. Он просто пожал плечами, и я тут же почувствовала приступ раскаяния.

– Вы хотите этого? – спросил он. – Чтобы я сосредоточил внимание на вашей матери?

Я попыталась расслабиться.

– Это не имеет значения. На самом деле у меня довольно унылая жизнь. Могу вкратце рассказать, если хотите. В моем детстве мама постоянно приводила домой разных мужчин, и они жили с нами. Каждый год или два у меня был новый «папа». Долой старое, даешь новое. Большинство из них были ужасны.

– А ваш настоящий отец? – спросил доктор Робинсон. – Он вообще появлялся?

– Не-а. Я даже не знаю, кто он. Если честно, мне кажется, что и мама тоже. А если она и знала, то собиралась унести этот секрет в могилу. В общем-то, так оно и вышло. – Я помолчала, задумавшись об этом. – Ей было всего семнадцать, когда она родила меня. Бабушка тоже не знала, от кого. Во всяком случае, я так думаю.

– Расскажите мне о вашей бабушке.

Тут я оживилась, может быть, потому, что я по-настоящему гордилась своей бабушкой.

– Она была волевой личностью. Она жила в трейлерном парке недалеко от нас, чтобы я могла ходить к ней после школы.

– Ваша мама работала?

– Да. Она работала в закусочной. Кафе было открыто до полуночи, поэтому она всегда возвращалась домой очень поздно. По крайней мере, так говорила бабушка. Может, она развлекалась. Я ее не осуждаю. Ей едва исполнилось двадцать, а у нее уже был трехлетний ребенок. Не знаю, что она делала бы, если бы бабушка не заботилась обо мне.

– Похоже, бабушка была важной частью вашей жизни. Где она теперь?

– Она умерла, когда мне было пятнадцать. Остались только я, мама и вечные мамины приятели.

Доктор озабоченно нахмурил брови. Я сразу поняла, о чем он думает, поэтому выставила ладонь вперед.

– Нет-нет, не смотрите на меня так. Ничего такого не было, поверьте мне. Ничего с отметкой 18+. Они были не такими уж плохими. Мне просто приходилось слушать вопли и крики, когда они напивались, а происходило это каждые выходные. Мама любила виски и играть с огнем.

Несколько секунд я внимательно рассматривала лицо доктора Робинсона, ошеломленная теплотой его взгляда. Удивительно, что он мог так долго смотреть мне в глаза, не отводя взгляда. Он не испытывал никакой неловкости.

– Это правда важно? – спросила я. – Обсуждать маминых бойфрендов? Моя задача – вернуться к работе над моим исследованием. Выяснить, как остановить исчезновение самолетов на Багамах. Ее бойфренды – не то, о чем я должна горевать.

Оставив блокнот лежать на его коленях, он уперся локтями в ручки кресла и сложил указательные пальцы домиком.

– Мне кажется интересным, что вы произнесли слово «должна». Это вынуждает меня вернуться к тому, что вы сказали до этого: что прийти сюда – не ваша идея. Еще вы сказали, что хорошо подготовились. Возможно, вы считаете ваш визит ко мне экзаменом, который должны выдержать?

Я положила руку на сумочку.

– Не знаю. Возможно.

– А если это экзамен, то кто выставляет оценки? Декан факультета? Я? Вы сами?

Я хихикнула.

– Вы думаете, я здесь только для того, чтобы сказать то, чего от меня ждет профессор, чтобы меня не исключили из программы?

– Я этого не говорил, – ответил доктор Робинсон. – Вы думаете, что я так думаю?

Я рассмеялась, слегка запрокинув голову.

– Ух ты. От этих вопросов у меня даже голова закружилась. Мы будто ходим кругами. Как вы думаете, что я думаю о том, что вы думаете, что я думаю?

Он тоже усмехнулся.

– Я прошу прощения. Я просто хочу понять, чего вы хотите добиться от этих сессий. Какова ваша конечная цель, Мелани?

– Что ж, это интересный вопрос, доктор, – ответила я с иронией. – Весьма экзистенциальный, вам не кажется?

Он ничего не сказал, так что я вынуждена была ответить ему серьезно. Я попыталась копнуть глубже, потому что он, по всей видимости, хотел от меня именно этого. Глубоких, обдуманных мыслей.

– Думаю, я просто хочу знать, на правильном ли я пути. Я всегда считала этот исследовательский проект своим призванием, но теперь я в этом не уверена. В последнее время я начала задаваться вопросом: не записалась ли я в эту программу только для того, чтобы сбежать от жизни с мамой? И мой проект кажется… даже не знаю… сейчас он кажется мне каким-то ребячеством.

Он склонил голову набок.

– Простите. Я просто пытаюсь понять. Вы думаете, что физика – это ребячество?

– Нет, конечно нет. Не в целом. Только мой проект. Наверное, он слишком личный.

– Личный?

– Простите, я чувствую себя нелепо, говоря об этом. Но, видимо, я должна говорить, если хочу, чтобы вы помогли мне разобраться в моей жизни и сказать, что делать дальше.

Одарив меня дружелюбной и открытой улыбкой, он сказал:

– Я здесь не для того, чтобы указывать вам, как жить, Мелани. Моя задача – помочь вам задуматься о том, где вы находитесь и почему. И, надеюсь, это поможет вам принимать правильные решения в будущем.

– Хорошо, – неуверенно сказала я и взглянула на напольные часы у двери. – У меня такое чувство, что я здесь уже довольно долго. Наше время почти истекло?

Он посмотрел на наручные часы.

– У нас еще есть несколько минут.

– Хорошо. Ну тогда… иногда я думаю: не даю ли пищу этой ужасной желтой прессе из супермаркетов, которая рассказывает о знаменитостях, похищенных инопланетянами, или о свинье из Арканзаса с человеческими ногами? Я беспокоюсь, что моя работа глупая.

– Лично я не думаю, что это глупо, – ответил он. – И если декан физического факультета Колумбийского университета одобрил тему… если он считает, что может быть твердое научное объяснение.

– Да, пожалуй. – Я опустила глаза. – Но иногда я задаюсь вопросом: не лучше ли отказаться от этой идеи и использовать свои исследования для чего-то другого – например, для прогнозирования опасных погодных явлений?

– Таких, как торнадо, которые проносятся по трейлерным паркам? – спросил он. Я подняла взгляд. Он был очень проницателен.

– Может быть.

Доктор Робинсон на миг задумался, затем снова взглянул на часы.

– Похоже, сегодня у нас не осталось времени. Но это очень хорошая точка, с которой можно начать наш разговор на следующей неделе. Вы придете снова? Я хотел бы узнать больше о том, почему вы считаете тему исчезающих в воздухе самолетов слишком личной. Вы готовы будете поговорить об этом?

– Конечно, – ответила я и вдруг на секунду вновь ощутила былую страсть к моему проекту. Это было неожиданно, потому что в последнее время он вызывал у меня только скуку.

Кроме того, мне понравилось беседовать с доктором Робинсоном и я хотела его увидеть снова. Было столько всего, что мне хотелось бы обсудить, сидя на этом диване. Но больше всего я хотела узнать, важна ли моя работа или это просто глупая детская фантазия.

Глава 4. Оливия. Майами, 1990

– Спасибо, что пришли, – сказала я Саре, когда провожала их с Леоном до двери после ужина.

– Ты уверена, что справишься? – спросила Сара, обнимая меня. – Мы можем остаться подольше, если хочешь.

– Я ценю это, но я справлюсь. Со мной мама.

Леон тоже обнял меня.

– Держись. Дай нам знать, если тебе что-нибудь понадобится.

– И мы вернемся завтра, – добавила Сара, когда они уже шли к лифту.

Я закрыла за ними дверь и опустилась на диван рядом с мамой, которая напряженно вглядывалась в экран.

– Не понимаю, – сказала она. – Это главная новость страны.

– Думаешь, из-за того, кто мы такие? – спросила я. Мой покойный отец нередко появлялся на первых полосах газет в связи со своей коммерческой деятельностью. Однажды, в конце семидесятых, он даже украсил собой обложку «Форбс». СМИ не понадобилось бы много времени, чтобы изучить личную жизнь Дина и увидеть связь.

– Возможно, – ответила она. – Но в основном, я думаю, из-за того, что Майк Митчелл сказал сегодня утром по национальному телевидению. Из-за этого все и разгорелось.

Мы часами смотрели Си-эн-эн. Сначала их репортер на месте событий в Сан-Хуане рассказывал о ходе поисков, а теперь сплошным потоком шли интервью с так называемыми экспертами о других необъяснимых паранормальных явлениях над Бермудским треугольником. Я села на диванную подушку и взяла пульт, чтобы прибавить громкость.

– Что говорит этот тип?

Гостем студии был яхтсмен, часто плававший вокруг Багамских островов.

– В жизни ничего подобного не испытывал, – сказал он. – Я был у берегов Нассау с командой из пяти человек, день выдался ветреный, вода была довольно неспокойной. И вот мы видим туман впереди, но не обычный туман – он был густым, как молоко, и, казалось, двигался к нам, потому что мы шли не так быстро. А потом бац – и мы внутри него, как будто прошли сквозь стену, и я даже не вижу воды за бортом. Внизу такое же молоко. Я слышу, как мой первый помощник кричит с мостика, бегу посмотреть, в чем дело, а наш компас сходит с ума, крутится как бешеный. Все приборы выходят из строя. Радио не работает. Мы были в панике, пока вдруг не вышли из тумана на солнечный свет! Но на самом деле мы не прошли через него – мы как бы оказались в дырке от пончика. Со всех сторон было это молоко, которое образовало вокруг нас идеальный круг. И ветра не было. Полный штиль и мертвенная тишина. Это было как-то жутковато, если честно. Никто не сказал ни слова. Мы все были ошеломлены. Мы плыли около минуты, затем молочная стена опять налетела на нас, и вот мы уже снова в неспокойной воде с сильным ветром.

– Невероятно, – ответил телеведущий. – И приборы снова заработали?

– Да, как только мы вышли из тумана, электричество снова включилось. Но в тот же день мы узнали о грузовом судне, которое исчезло примерно там же вскоре после нашей странной истории. Радиосвязь с ними пропала, и никаких обломков или доказательств, что судно затонуло, так и не нашли. Сигналов бедствия не поступало, так что это загадка и по сей день.

В приступе паники я схватила пульт и выключила телевизор.

– Я больше не могу это выносить. – Я зажмурилась и прижала ладони ко лбу. – Я не хочу слушать о пропавших кораблях. Я просто хочу, чтобы моего мужа нашли.

Мама пододвинулась ближе и положила руку мне на плечо.

– Его по-прежнему ищут, – сказала она. – И, может, внимание СМИ – это даже хорошо. Чем больше людей об этом узнает, тем серьезнее будут следить за поисками.

Я откинулась на спинку кресла и попыталась взять себя в руки.

– Ты права. Это может помочь. – И я вновь включила телевизор.

Глава 5. Мелани. Нью-Йорк, 1986

Я постаралась не закатить глаза, потому что после недели размышлений о нашем разговоре я была убеждена, что мой терапевт просто шутил надо мной, когда делал вид, будто серьезно относится к моему проекту.

Избегая его взгляда, я любовалась стоявшей в углу комнаты лампой с бахромой, свисающей с абажура. Снова, как и на прошлой неделе, шел дождь, и в мокрой одежде мне стало холодно и неуютно.

– Еще один пасмурный день, – сказала я, уклоняясь от его вопроса. – Приходится включать лампы посреди дня.

– С другой стороны, можно сказать, что они призывают солнце на завтра. – Он тепло улыбнулся мне.

– Вам нравится ваша работа? – спросила я.

– Да, – ответил он.

– Повезло вам. А я даже не знаю, что буду делать с этой степенью, когда получу ее. Если получу.

– Это вас беспокоит? – спросил он, чуть подавшись вперед. – Что вы не закончите начатое?

– Не знаю.

Я не стала развивать мысль, и он задал другой вопрос:

– На прошлой неделе вы упомянули, что считаете свой проект слишком личным для вас. Не могли бы вы рассказать почему?

Я сбросила мокрые туфли, поджала ноги под себя, прижала к груди одну из декоративных подушек – ту, что с кисточками. Я долго собиралась с мыслями, а капли дождя стучали по оконному стеклу как галька.

– Когда я была маленькой, – наконец сказала я, – я часто ночевала в бабушкином трейлере. Он был очень уютным, чем-то похожим на ваш кабинет. Повсюду большие стопки книг и высокая напольная лампа, такая же, как у вас. – Я сделала паузу, доктор Робинсон терпеливо ждал, пока я продолжу. – На стене в гостиной висела старая черно-белая фотография дедушки. Я не знала его, потому что он умер задолго до моего рождения, но на этой фотографии он выглядел как настоящий герой. Во время Второй мировой войны он был летчиком. На фото он в кожаном бомбере и элегантном кепи стоит на крыле самолета и улыбается так уверенно… Я могла часами смотреть на эту фотографию. Мне казалось, что он улыбается именно мне.

– Ваша бабушка когда-нибудь говорила о нем?

– Еще бы! Постоянно. Она рассказывала мне, каким он был чудесным человеком. Достойным и порядочным. Настоящим джентльменом. Оглядываясь сейчас назад, я думаю, что она пыталась показать мне, каким должен быть муж и отец. Она знала, что я вижу дома, – мама вечно влюбляется во всяких неудачников, которые не могут удержаться ни на одной работе, зато критикуют то, что она готовит. Или называют ее никчемной и в конце концов бросают. – Я вздохнула и посмотрела в глаза доктору Робинсону. – Она не хотела, чтобы я стала такой, как мать: зацикленной на внешности, готовой съехаться с кем угодно, кто свистнет ей в баре. Она хотела, чтобы я следовала за своими мечтами.

Доктор Робинсон кивнул.

– А сейчас, как вам кажется, вы следуете за ними?

Я наклонила голову и посмотрела на него.

– Разве мы здесь не для того, чтобы ответить на этот вопрос?

Его руки были сжаты в замок, но он разжал их, как бы говоря: «Не знаю, для этого?» Я посмотрела на него.

– Ну хорошо. Если вы заставляете меня отвечать на каждый возникающий вопрос…

– Я вас не заставляю, Мелани, – тут же перебил он. – Здесь безопасно. Это не экзамен, вам не ставят оценки. Мы можем говорить о чем угодно. Никакого давления. Никаких ожиданий. Никакого осуждения.

При этих словах я испытала облегчение, потому что в последнее время – а на самом деле всю свою жизнь – давила на себя, чтобы не стать такой, как мать.

– Давайте вернемся к фотографии дедушки, – сказал доктор Робинсон. – Вы сказали, что он был пилотом.

Я вдруг осознала, что мне начинает нравиться психотерапия. Где еще можно целый час говорить о себе с человеком, который ловит каждое твое слово?

– Да. Вышло так, что дедушка, которого я никогда не знала, в сорок пятом году пропал у берегов Флориды во время обычных учений. Это была большая новость в то время. Его назвали Рейс Девятнадцать. Пять самолетов, исчезнувших бесследно. Поищите информацию об этом.

– Я уже искал, – ответил он. Я вскинула брови.

– Вы уже искали?

– Да. После того как вы на прошлой неделе рассказали мне о своей диссертации, мне стало любопытно. Меня всегда интересовала авиация. – На этом он остановился, и это меня расстроило. Я хотела узнать о нем чуть больше, но, как обычно, он перевел разговор на меня. – Невероятно, что ваш дедушка был одним из тех пилотов.

– Да, это моя претензия на славу, – сказала я с комической гордостью, будто развлекала гостей на вечеринке. Доктор Робинсон взял ручку и что-то черкнул в блокноте, потом снова перевел взгляд на меня.

– Итак, вас с самого детства интересовали исчезавшие самолеты, и вы решили посвятить свою жизнь области науки, которая потенциально может разгадать знаменитую тайну. К тому же это очень личная для вас тема, в какой-то мере связанная с вашей семьей. Особенно с вашей бабушкой, которую вы очень уважали и уважаете до сих пор. Но в последнее время вы почему-то потеряли интерес к работе. Ваши преподаватели, кажется, думают, что это как-то связано со смертью вашей мамы и горем, которое вы переживаете. Давайте поговорим об этом.

– А это обязательно? – спросила я.

– Вы не хотите? – Он внимательно изучал выражение моего лица. Всякий раз, когда он так на меня смотрел, у меня в животе возникало чувство, будто я высоко поднялась на американских горках и резко съехала вниз. Я стала крутить кисточку подушки между пальцев.

– Я уже рассказала вам, каково было расти с ней и потенциальными отчимами, которые постоянно появлялись и исчезали. Уверена, вы смотрите на меня и думаете, что перед вами хрестоматийный пример девочки, у которой проблемы с мамой; девочки, которой нужно смириться с прошлым и признать, что она не продолжение своей матери, научиться отделять чувства по поводу ее смерти от своей работы.

Он посмотрел на меня с сочувствием.

– Обычно все гораздо сложнее. Но вы, похоже, разобрались с терапевтической программой.

– Вот как? – Я засмеялась, но в глубине души была польщена и обрадована его словами. – Ну что тут скажешь? Я всегда была сообразительной. Иначе я бы до сих пор торчала в Оклахоме. Или, может, шла бы по дороге из желтого кирпича вместе с Дороти и Тото[1]. – Я усмехнулась и тут же испугалась, что он подумает, будто я с ним флиртую. – Шутка про торнадо, – пояснила я. Он кивнул и поднял перед собой руку.

– Я понял.

Больше он ничего не сказал, и у меня сложилось четкое впечатление, что он хотел немного ослабить поводья и позволить мне свободно говорить обо всем, о чем я хочу говорить, не только о матери. Я расслабилась, и мне было не страшно говорить на другие личные темы, что не было на меня похоже. Я всегда была закрытым человеком, мне трудно было сближаться с людьми. Большинство тех, кого я считала своими друзьями, были просто знакомыми или коллегами. Вот почему я жила одна.

Я по-прежнему сидела поджав ноги, и моя правая ступня затекла, поэтому я опустила ноги на пол и вновь обулась. Затем я поймала себя на том, что смотрю на книжные полки доктора Робинсона.

– Ничего, если я взгляну на ваши книги? – спросила я. – Мне нужно немного размяться.

– Не стесняйтесь, – дружелюбно ответил он, взмахом руки как бы говоря: добро пожаловать, исследуй мой мир.

Он остался сидеть и наблюдал, как я подошла к книжному шкафу и стала осматривать корешки, проводя по каждому пальцем. Там было несколько учебников по психологии и впечатляющая коллекция книг о помощи самому себе с такими названиями, как «Одаренный ребенок», «Дети родителей-алкоголиков» и «Пережить смерть супруга».

– Вы когда-нибудь читали просто для удовольствия? – спросила я, поглядывая на него через плечо.

Он тихо рассмеялся, затем нагнулся к ящику рядом со своим креслом и достал оттуда «Талантливого мистера Рипли»[2]. В душе я обрадовалась, обнаружив, что мой терапевт – обычный человек, у которого есть личная жизнь за пределами этой комнаты. На прошлой неделе я заметила, что он не носит обручальное кольцо, и поймала себя на том, что думаю: есть ли у него вторая половинка? Или он такой же, как я? Одиночка, в жизни которого главное – наука?

– Я полагаю, что каждый пациент, который приходит сюда, для вас как новый проект, – сказала я. – Головоломка, которую нужно решить. Наверное, это очень сложно. Но стоит усилий.

– Да, когда все идет хорошо.

Я закончила исследовать его книжный шкаф и вернулась на диван.

– Так о чем мы говорили?

Он сверился с блокнотом на коленях и покрутил в пальцах ручку, будто она была крошечной битой.

– Мы говорили о вашем дедушке-пилоте, и я поторопился, пытаясь слишком быстро решить вашу головоломку, хотя очевидно, что мне еще многое предстоит о вас узнать.

Его слова были мне очень приятны, ведь они означали, что он видит во мне интересную и глубокую личность. Никто до него не хотел погружаться в мою душу. Кроме бабушки, но ее давно не стало.

– Вы, должно быть, успешный человек, – заметила я с улыбкой. – Если готовы решать проблемы других людей.

Он одарил меня заговорщицким взглядом, означавшим, что я права, но он мой терапевт, и мы здесь не для того, чтобы говорить о нем. Поэтому он загнал меня обратно в стойло.

– Вы дали понять, что не хотите сегодня говорить о своей матери, – сказал он. – Тогда о чем вы хотели бы поговорить?

– Боже правый, – сказала я. – Даже не знаю. Можно говорить о чем угодно?

– Конечно, о чем вы хотите.

– Что ж, хорошо. – Я задумалась. – Давайте поговорим о моей диссертации.

– Замечательно.

– Что бы вы хотели узнать? Потому что, честно говоря, я не знаю, с чего начать.

– Вы могли бы, – он жестом указал на меня, – рассказать мне о своей гипотезе. О том, что вы хотите доказать.

– Хорошо. Я знаю, что происходит, доктор. Вы пытаетесь пробудить мою былую страсть. Все в порядке. Я понимаю. Ваша цель – снова мотивировать меня, а за наши встречи платит заведующий кафедрой физики.

– Моя цель имеет для вас значение? – спросил доктор Робинсон.

– Пожалуй, – ответила я. – Думаю, мне просто интересно, с какими намерениями вы во мне копаетесь.

Он усмехнулся.

– Я лишь пытаюсь делать свою работу. Пытаюсь помочь вам посмотреть внутрь себя, стать настолько самосознательной, насколько это возможно. Жизнь становится легче, когда знаешь себя. Когда можешь принять свое прошлое и свои ограничения и осознать свои сильные стороны и желания. Когда действительно знаешь, кто ты и чего хочешь, и не пытаешься быть кем-то другим.

– Это очень вдохновляет. – Я вздохнула и почувствовала, как мое лицо принимает озадаченное выражение. – Если не возражаете, я спрошу… сколько вам лет? Вы так зрело рассуждаете, но выглядите совсем молодым.

Он не ответил, и я почувствовала, что ему неловко.

– Простите. Это нарушение правил? Мне не надо было спрашивать?

Его плечи чуть расслабились.

– Все в порядке. Мне двадцать восемь.

Я чуть не упала с дивана.

– Всего двадцать восемь?

– Вас это удивляет?

– Ну… да. Вы выглядите гораздо старше. Может, из-за того, что вы сидите в этом глубоком кресле скрестив ноги и даете отеческие советы.

– Вас беспокоит, что я молод?

– Не знаю.

– Вы не уверены?

Я задумалась.

– Нет, на самом деле все хорошо. У вас есть степень, и вы, конечно, высококвалифицированный специалист. Простите, что сказала, будто вы выглядите старым. Я не хотела вас оскорбить. Уверена, если бы я увидела вас на улице пинающим футбольный мяч, я бы восприняла вас по-другому.

Он вновь посмотрел в свой блокнот и что-то записал.

– Хотела бы я знать, что вы обо мне пишете, – сказала я.

– Ничего особенного. Я пишу, чтобы не забыть, о чем мы говорим на наших сессиях.

Я хмыкнула и смущенно отвела взгляд.

– Теперь мне стыдно.

– Почему же?

– Потому что я сказала, что вы в этом кресле похожи на отца. Я так и вижу диагноз: пациент отчаянно нуждается в фигуре отца. Так вы написали?

Он отложил ручку, вновь сцепил руки.

– Нет, Мелани, не так. Я лишь записал, что вы удивились, узнав мой возраст. Но давайте обсудим вот что, если вы не возражаете. Вы уже не в первый раз пытаетесь угадать, что я о вас думаю. Как будто хотите быть на шаг впереди меня.

– Может, я упустила свое призвание, – сказала я. – Может, мне следовало стать психотерапевтом, а не физиком.

Он не ответил, и я простонала:

– Господи, я такое клише. Мне нужна была фигура отца, я увидела фотографию дедушки и подумала, что хотела бы воскресить его из мертвых. Вот почему я занимаюсь исследованием.

– Остановитесь. – Доктор Робинсон поднял руку. – Так вы оставите меня без работы.

Я рассмеялась.

– Да уж. Может, я и правда упустила свое призвание.

– Вы так думаете?

Я покачала головой.

– Не знаю. Может, мне просто надо закончить начатое, получить степень, а потом все это переосмыслить. Мне всего двадцать четыре. Возможно, все идет как надо. Я могу разгадать тайну Бермудского треугольника, которая не давала мне покоя все детство и юность. То есть я в жизни не получила бы все эти стипендии, если бы не моя безумная страсть к науке. Благодаря ей я попала в программу для одаренных, где все преподаватели, знавшие о моей несчастной жизни, хотели помочь мне добиться успеха. Итак, я живу в Нью-Йорке и вот-вот получу докторскую степень в области физики элементарных частиц. Это впечатляет, правда? Мне было всего шестнадцать, когда я поступила в колледж. Я должна гордиться собой.

– Да, вы должны, – ответил он, и я увидела в его глазах искреннее уважение и восхищение. Я была совершенно потрясена. Раньше никто так на меня не смотрел.

Доктор Робинсон взглянул на часы.

– Наше время вышло, – сказал он извиняющимся тоном. – Я запишу, на чем мы остановились, и мы сможем продолжить на следующей неделе.

– Хорошо. – Я взяла сумочку, и он проводил меня до двери, где я ненадолго остановилась. – Я знаю, это всего лишь вторая наша сессия, но я чувствую, что терапия мне помогает. Я просто хочу, чтобы вы это знали. У меня появилась надежда, что я найду выход и закончу диссертацию.

– Я рад это слышать. Возможно, будущие пилоты, летающие с Бермудских островов, тоже будут вам благодарны.

Я спустилась по лестнице в приемную, взяла в фойе зонтик. Выходя из клиники, расположенной в красивом каменном особняке в Верхнем Вест-Сайде, я собиралась раскрыть зонт, но дождь уже закончился, и подернутые дымкой солнечные лучи пробивались сквозь листву деревьев, отражаясь в лужах. Блики слепили, и мне приходилось щуриться. Затем я подняла глаза и посмотрела на небо.

Было что-то невероятное в тумане, который плыл и искрился в лучах света после ливня. Он напомнил мне о серовато-белой дымке, описанной в отчете о полете, который я недавно изучала. Пилот рассказывал о длинных горизонтальных линиях в «электронном тумане», образующем вихрь, из которого самолет вылетел с невероятной скоростью. Пилот также упомянул ощущение невесомости в момент, когда он выходил из так называемого туннеля.

Я остановилась на тротуаре и задумалась об этом. Возможно ли, что эти облака состоят из заряженных частиц из геомагнитной бури? Могло ли это при определенных обстоятельствах вызвать гиперускорение и перегрузку, которых было бы достаточно, чтобы разбить самолет вдребезги? Или даже протолкнуть его через проходимую червоточину? Может быть, в другое измерение времени?

Воодушевленная, я ускорила шаг и пошла в сторону метро, чтобы вернуться в лабораторию.

Глава 6. Оливия. Майами, 1990

Я застыла с чашкой чая у большого окна в нашей квартире. Парусник шел от пристани к открытой воде. Солнце стояло высоко в небе, дул легкий ветер с запада. Я завидовала этим пассажирам – кем бы они ни были, – которые отправлялись хорошо проводить время. Интересно, будет ли мне когда-нибудь снова хорошо? Смогу ли я приятно провести день? Чувствовать себя благословленной и благодарной за свою счастливую жизнь?

Мама вернулась домой. Эти пять дней она провела у меня, ночуя в комнате для гостей и оставляя меня лишь ненадолго, чтобы принести свои вещи или что-то из еды, хотя пища меня мало интересовала. Я ценила присутствие мамы и ее эмоциональную поддержку, но теперь, когда поиски были окончены, мне хотелось только одного – побыть в одиночестве. Мне нужна была тишина – чистая, абсолютная тишина, – чтобы попытаться принять то, к чему меня подталкивали все: что Дин потерян навсегда.

Это было непросто. И еще хуже было из-за таблоидов, которые наперебой печатали возмутительные статьи: «В Море Судьбы замечены гигантские змеи!», «Летающие тарелки напугали пассажиров роскошного круизного лайнера!», «Правительство скрывает правду!».

Я не могла перестать думать о том, что сказал в новостях Майк Митчелл. Что, если он был прав? Что, если приборы Дина вышли из строя из-за какой-то необъяснимой сверхъестественной силы природы? Что, если он все еще жив? Это по-прежнему было возможно, верно? Я не верила ни в морских монстров, ни в НЛО, но ведь обломки самолета так и не нашли. Как и тело. Возможно, Дин благополучно посадил где-то самолет, но пострадал и должен был прийти в себя, прежде чем найти дорогу домой.

Я не могла оставить надежду. По крайней мере, пока. Если он был жив, ему нужно было, чтобы я держала для него свет в окне.

Зазвонил телефон. Я отвернулась от яркого солнечного света и ответила на звонок.

– Да?

Это была Сара.

– Привет, сестричка. Как дела?

– Как и следовало ожидать. – Я подошла к дивану и представила, что на нем сидит Дин, положив ноги на журнальный столик, и смотрит баскетбольный матч. Вместо того чтобы сесть, я повернулась и пошла обратно на кухню. – Ты уже знаешь, что поиски прекращены?

– Да. Да. Мне очень жаль.

– Мне тоже. – Чай давно остыл, так что я поставила чашку в раковину. – Но я не теряю надежды. Завтра я позвоню в комитет по регулированию, который занимается расследованиями авиакатастроф, узнаю, к какому заключению они пришли, и постараюсь быть в курсе событий, потому что все это очень подозрительно, тебе так не кажется? Ведь не мог же Дин просто раствориться в воздухе? Что-то тут не так.

– Ох, Оливия. – Она вздохнула. – Надеюсь, ты не веришь во все эти безумные истории из желтой прессы?

Я печально покачала головой.

– Не знаю. То есть… конечно, нет. Но как может целый самолет просто взять и исчезнуть? Я хочу знать, как они это объяснят.

– Я понимаю, что тебе нужны ответы, – мягко сказала Сара. – Будь на его месте Леон, я чувствовала бы то же самое. Мне жаль, что у этой истории никакого финала…

Мой пульс участился.

– Терпеть не могу это слово. Все твердят про какой-то финал.

– Ну хорошо.

– Я знаю, что ты хочешь сказать. Ты хочешь, чтобы я приняла, что Дин не вернется, но я буду честной. Я не уверена, что это так. Я еще чувствую, что он здесь, со мной.

– Понимаю, – с сочувствием ответила она, но я знала, что она думает: нужно дать мне время, и в конце концов я приду в себя и пойму, что Дин не мог выжить в крушении самолета над водой, а таблоиды просто пытаются навариться на этой истории.

– Мне пора, – сказала я, потому что не хотела и думать ни о каком финале. Было слишком рано. Я не готова была двигаться дальше.

Положив трубку, я вернулась к окну, чтобы посмотреть на воду. Парусник превратился в маленькое, едва различимое пятнышко на горизонте. Скоро я вообще не смогу его видеть, но это не значит, что он перестанет существовать.

Проснувшись следующим утром, я на краткую, мимолетную секунду забыла, что Дин исчез. Когда я открыла глаза, мир показался мне прежним, но потом я вздохнула и вспомнила.

Агония утраты снова обрушилась на меня как горячий сильный ветер. У меня болела грудь, сжимались легкие. Господи. Это было на самом деле. Все сдались. Поиски были закончены. Никто больше не искал Дина. Его считали мертвым.

Я перекатилась на бок и уставилась на пустую половину кровати. Положила руку на мягкую подушку Дина, потом прижалась к ней и уткнулась лицом, глубоко дыша, отчаянно и неистово желая вдохнуть его запах, ощутить его в своем теле. Но у меня ничего не выходило, я вообще его не чувствовала, и это меня потрясло. Я плакала и кричала в мягкий пух, пока наволочка не пропиталась моими слезами.

Где он? Один где-то в бескрайнем открытом море?

Или где-то еще, в другом измерении Вселенной, по-прежнему летит на самолете и думает, что все в порядке?

Или на небесах?

Господи. Пожалуйста, только не это.

Меня трясло от мучительных рыданий в полумраке пустой комнаты. Пожалуйста, Дин… если ты там… если ты меня слышишь… вернись домой.

Через час я включила телевизор. Новостей об авиакатастрофе, если можно ее так назвать, больше не было. Теперь главной новостью была история о сенаторе, которого поймали на воровстве в магазине в Атланте. В газетах о Дине тоже ничего не было, даже короткой заметки на десятой или одиннадцатой странице.

Я не знала, чем себя занять, поэтому закрыла глаза и представила наше с Дином обычное воскресное утро, когда мы сидели за кухонным столом, читали газеты, потягивали кофе и думали, что приготовить на завтрак – яичницу или блины? Или и то, и другое? Обычно мы останавливались на третьем варианте, и Дин всегда стоял за сковородой и переворачивал блины, пока я жарила яичницу. Вспомнив об этом, я улыбнулась, но затем ощутила всю боль утраты. Когда я открыла глаза, я едва могла видеть сквозь слезы.

Я пыталась вздремнуть днем, но это было бессмысленно, потому что я не могла перестать смотреть на телефон, ожидая, когда он зазвонит, когда кто-нибудь свяжется со мной, чтобы сказать, что Дин нашелся.

Позже я сидела на кухне, все еще не сводя глаз с телефона, и наконец он зазвонил, нарушив невыносимую тишину. Я вскочила и, чуть не опрокинув стул, метнулась к нему. Едва взяв трубку, я тут же выронила ее, она ударилась об пол, и я неловко схватилась за шнур, чтобы потянуть ее к себе.

– Алло? – с тревогой сказала я, боясь, что связь прервалась.

– Добрый день. Это Оливия Гамильтон?

– Да. – Я прислушивалась, как дикий лесной зверь, настороженный и готовый действовать.

– Это Майк Митчелл. Я был в самолете с вашим мужем за несколько часов до его исчезновения.

Мое сердце прыгнуло в груди. Не зная, чего ожидать, я прислонилась к кухонной стойке и потерла затылок.

– Да, я знаю, кто вы, – ответила я, оценив, что он сказал «исчезновения», а не «крушения».

– Я слышал, что поиски прекращены, – сказал Майк. – Соболезную.

– Спасибо.

Какая-то злая часть меня хотела сказать: у тебя хватает дерзости мне звонить? Это все твоя вина. Если бы ты не решил лететь в особняк той ночью, Дин еще был бы здесь.

Но я этого не сказала, потому что это было бы несправедливо. С тем же успехом я могла обвинить Ричарда или другого пилота, который заболел и которого пришлось заменить в последнюю минуту. Или себя за то, что велела Дину сразу лететь домой.

– Как вы держитесь? – спросил Майк.

– Если вам правда интересно, то не особенно хорошо. – Мне пришлось постараться, чтобы мой голос звучал ровно. – Я просто не понимаю, как они могли прекратить поиски, если ничего не нашли. Я имею в виду, он ведь должен быть там, верно? Самолет не может просто так исчезнуть.

– Ну, тут есть что обсудить, – сказал Майк. – Но я вас понял.

Я покачала головой, заставляя себя оставаться разумной, не увлекаться странными, нелепыми теориями, которые были повсюду последние несколько дней, но это было нелегко.

Майк глубоко вздохнул.

– Я даже не был уверен, стоит ли вам звонить. Мне говорили, что лучше оставить вас в покое и не давать вам ложных надежд, но я по крайней мере должен был выразить свое сочувствие и сказать вам, как мне жаль.

– Спасибо. Но какие ложные надежды вы имели в виду? Что именно?

Я должна была это знать.

Он прочистил горло.

– Ну… слушайте. Один мой друг изучал кое-что насчет Треугольника. Он умный парень с научным образованием, и у него есть несколько интересных идей по поводу того, в чем там дело.

Неделю назад я бы только закатила глаза, но теперь, когда поиски были прекращены, я отчаянно нуждалась в любых новых сведениях.

– Продолжайте, – велела я, оттолкнулась от стойки и принялась измерять шагами кухню.

– Вы знаете о Рейсе Девятнадцать? – спросил Майк.

– Вы упомянули его в новостях, – ответила я.

– Верно, и это не единственный загадочный случай. И я не имею в виду всю ту чушь, которую печатают в желтой прессе. Не обращайте на это внимания.

– Тогда о чем вы?

– В общем… – Он помолчал. – В семьдесят восьмом году в Сент-Томасе при заходе на посадку пропал самолет. Он был на радаре, и авиадиспетчер видел его приближение – своими глазами. Он прикинул, что самолет был всего в двух милях. На секунду он посмотрел на радар, и – бум! – самолета как не бывало. Объявили ЧП, начали поиски, но никаких следов так и не нашли. В двух милях от аэропорта. Это реальная история. Можете проверить.

– Как они вообще это объяснили? – спросила я.

– Они ничего не объясняли. А некоторые официальные сообщения о других исчезновениях сильно отредактированы. Были и другие странности: например, они нашли обломок исчезнувшего самолета, на котором была магнитная частица, но не смогли определить, что это за частица. Так откуда она взялась? Куда делся весь остальной самолет?

– Вы говорите об НЛО? – спросила я. Несмотря на мое желание зацепиться за любую возможную теорию, подразумевавшую, что Дин не погиб в авиакатастрофе, мой мозг не мог принять, что его похитили инопланетяне.

– Не знаю, – сказал Майк. – Возможно, в нашей атмосфере есть электромагнитные возмущения, которые ученым еще предстоит исследовать. Подумайте об этом. Теория относительности Эйнштейна была опубликована только в этом столетии. Нам еще есть чему учиться, верно? Только представьте себе все, что физики еще не выяснили о гравитации, кротовых норах и искривлениях времени. Мы не знаем, чего мы не знаем!

Я тяжело выдохнула.

– Я просто хочу, чтобы мой муж вернулся.

– Простите. Я не хотел вас грузить. Мне просто кажется странным, что это произошло.

– Мне тоже. – Накручивая телефонный шнур на указательный палец, я думала обо всем, что он мне только что сказал. – Не могли бы вы назвать мне имя вашего друга, который изучал пропавшие самолеты? Вдруг он поможет?

– Конечно. Он школьный учитель на пенсии, живет в пригороде Майами. Его зовут Брайс Робертс. Я уже говорил с ним об этом, так что его не удивит ваш звонок.

Майк дал мне номер телефона мистера Робертса, и я записала его в блокнот.

– Большое спасибо.

– Не за что. Удачи. И дайте мне знать, если вам что-нибудь понадобится. Я хотел бы помочь. Я помешан на этом.

Я положила трубку и подумала, что сказал бы Дин, узнав, что я звоню совершенно незнакомому человеку по поводу кротовых нор и искажений времени. Я была абсолютно уверена, что он попытался бы отговорить меня от этого.

Друг Майка Митчелла, Брайс Робертс, оказался человеком эксцентричным – мягко говоря, если учесть, что он каждую ночь спал в бомбоубежище на своем заднем дворе и заколотил свой дом досками, чтобы русские не проникли в его систему водоснабжения с помощью спутниковых технологий.

Он считал, что самолет Дина поглотил инопланетный корабль-база. Он посоветовал мне не терять надежду, потому что Дин, скорее всего, жив и здоров и вернется ко мне спустя годы, не постарев ни на день. Если я по-настоящему его люблю, сказал Брайс, я дождусь его, потому что, хотя я и состарюсь, ему понадобится моя поддержка в мире, который будет сильно отличаться от того, который он оставил.

Дальше – хуже. Брайс провел меня в свой бункер и показал мне пробковую стену с газетными статьями, посвященными катастрофе в Розуэлле в 1947 году.

– Что вы скажете вот об этом? – Он хлопнул ладонью по черно-белой фотографии крытого моста. – В шестьдесят девятом не менее сорока человек видели НЛО в Массачусетсе, а одна семья из своей машины наблюдала огни, исходившие из леса возле этого моста. В следующую секунду они обнаружили себя в гигантском ангаре с другими людьми в каком-то потустороннем месте, а затем, как по волшебству, снова оказались в своей машине два часа спустя.

Брайс рассказал мне еще несколько историй о похищениях инопланетянами. Затем он предложил мне ЛСД, и я поняла – пора уходить.

Во время двухчасовой поездки домой я чувствовала себя очень глупо, потому что всегда считала себя разумным человеком, но я не казалась себе разумной, когда приехала домой, поставила машину в гараже и разрыдалась, склонившись над рулем.

В конце концов я выпрямилась, нашла салфетку в сумочке, высморкалась, а затем вышла и побрела к лифту.

Через некоторое время я зашла домой и теперь снова стояла у окна и в оцепенении смотрела на еще один парусник, отплывавший от пристани в открытое море. Меня вдруг замутило, и мне пришлось присесть и дождаться, пока тошнота не пройдет.

– Мне кажется, у меня депрессия, – сказала я маме, когда она позвонила.

– Конечно. Ты только что потеряла мужа. Тебе нужно пережить горе. Нужно с кем-то поговорить об этом.

– Может быть, – ответила я, разогревая на плите банку куриного супа с лапшой и гадая, что подумал бы Дин об этом предложении. Посоветовал бы он мне это? – Полагаю, ты хочешь сказать «я же тебе говорила»?

– Ты имеешь в виду того чокнутого конспиролога? Да, именно это я и хочу сказать, но не буду. Мне кажется, ты и сама уже поняла все, что должна была понять.

– Что мне не следует лезть глубже в эту кроличью нору? – сухо сказала я.

– Именно.

Я ненадолго задумалась об этом, а потом тяжело вздохнула.

– Но я отчаянно нуждаюсь в объяснении. Я не могу вечно жить в неведении, задаваясь вопросом, что случилось с Дином, так и не дойдя до какого-то финала.

Я впервые употребила это слово, но встреча с Брайсом была для меня как ушат ледяной воды.

– Я знаю, что это больно, – сказала мама. – Но в конце концов тебе придется принять, что Дина больше нет. Прости, милая.

Все мое тело напряглось.

– Я не хочу ничего принимать, пока не увижу отчет Национального совета по безопасности на транспорте о расследовании аварии. Я не знаю, сколько времени это займет, но мне нужно знать их официальное заключение. И я собираюсь самостоятельно изучить эту тему и выяснить, что происходит с пропавшими самолетами на Багамах.

– Я бы предпочла, чтобы ты этого не делала, – сказала мама.

– Почему? По крайней мере, это даст мне возможность сосредоточиться и чем-то занять себя.

– Ты всегда можешь вернуться домой в Нью-Йорк и какое-то время пожить со мной, – предложила она. – Начать с чистого листа.

Именно этого мы с Дином хотели, когда четыре года назад переехали из Нью-Йорка в Майами. Начать с чистого листа. Какое-то время у нас неплохо получалось. По крайней мере, пока он не согласился заменить другого пилота, у которого хватило наглости заразиться кишечной палочкой и пропустить запланированный рейс.

– Мне нужно идти, – сказала я, глядя на суп в кастрюле. Положив трубку, я наклонилась, вдохнула запах бекона в бульоне и вновь почувствовала тошноту. Я долго и растерянно моргала, не веря самой себе.

Могло ли так быть? Возможно ли это?

Набрав в грудь побольше воздуха, я оставила половник на столе и пошла в спальню за адресной книгой в ящике стола. Я лихорадочно листала страницы в поисках нужного номера. И наконец нашла. Я поспешила обратно на кухню и позвонила врачу. Она знала о моей ситуации и согласилась принять меня в течение часа.

Я всегда представляла, что день, когда я узнаю, что беременна, будет очень счастливым. Дин поднимет меня на руки, закружит по комнате и скажет, как он счастлив. Остаток дня мы проведем, обзванивая друзей и родных, чтобы сообщить им радостную новость. А потом уютно устроимся в кровати, только вдвоем, и насладимся радостью того, что создали что-то вместе. Ребенка. Прекрасного малыша, который будет расти во мне. Мы обсудим имена для мальчика и для девочки и перспективу покупки собственного дома – не всю ведь жизнь нам жить в квартире, которую нам бесплатно предоставила мама.

Но Дина не было рядом. Он не разделил со мной этот особенный момент. Я была одна в кабинете врача, когда она с состраданием сообщила мне результат теста на беременность, словно это было что-то печальное. В каком-то смысле так оно и было. Может, она просто чувствовала мое настроение.

Мы обсудили сроки родов, витаминные добавки и утреннее недомогание. Затем она сложила руки перед собой.

– Надеюсь, вы этому рады.

– Я рада. – Я кивнула. – Мы всегда этого хотели.

Она смотрела на меня с сочувствием.

– У вас есть кто-нибудь, с кем вы можете поговорить?

– У меня есть мама, – ответила я. – И сестра. И друзья.

– Нет, я имею в виду… профессионала.

– Психотерапевта?

– Да. Они могут быть очень полезны.

Я опустила взгляд и покачала головой.

– Мне так не кажется. Но я дам вам знать, если передумаю. А пока я просто пойду домой смотреть «Золотых девочек» и галлонами есть мороженое.

Она рассмеялась, но я не шутила. Думаю, она это понимала.

Глава 7. Мелани. Нью-Йорк, 1986

– Это замечательно, – ответил доктор Филдинг. – Мне не терпится прочитать вашу работу.

– И я хочу поскорее закончить ее. Кто знает, что из этого может получиться?

Он нажал кнопку вызова лифта.

– Кстати, как продвигается работа? Будете ли вы готовы вовремя представить ее?

– Думаю, да, – ответила я. – Я почти на полпути к черновой версии.

– Отлично. – Двери лифта открылись, и доктор Филдинг вошел внутрь. – Обсудим это на следующей неделе.

Как только он ушел, я поспешила обратно в лабораторию, чтобы собрать вещи, потому что меньше чем через час у меня был сеанс с доктором Робинсоном. Я ходила к нему уже шесть недель и не могла отрицать, что ждала наших еженедельных сеансов с таким нетерпением, какого никогда раньше не чувствовала. Часто, работая в лаборатории, я прокручивала в памяти наши предыдущие разговоры и думала о том, что еще хочу с ним обсудить, например открытия, которые я сделала в ходе своих экспериментов, или необычные происшествия с пилотами незадолго до их исчезновения. Все это было ему очень интересно.

Мне нравилось говорить и о личном: о вкусной еде, которую я приготовила, о хорошей книге, которую я прочитала, и, конечно, о моих отношениях с мамой. Я была центром внимания, и это опьяняло, ведь меня слушали. Я невольно задумалась: так ли это бывает, когда встречаешь свою идеальную пару? Что бы я ни говорила – даже если что-то банальное, – он слушал и расспрашивал с явным интересом и казался чрезвычайно увлеченным. Часы, проведенные с доктором Робинсоном, стали самыми волнующими часами всей моей взрослой жизни.

Собрав вещи, я пошла в дамскую комнату, чтобы привести себя в порядок и накраситься. Косметику – пудру, тушь и блеск для губ – я купила сегодня утром в «Волгринс». Это было странно, потому что я никогда не красилась.

Однако, накрасившись, я посмотрела на себя в зеркало, и то, что я увидела, мне совсем не понравилось. Ощутив, как подкатила волна тошноты, я схватила салфетку и быстро вытерла ею лицо. Затем запихнула косметику обратно в сумку и поспешила к двери.

– Мне хотелось бы обсудить кое-что, что только что произошло, – сказала я доктору Робинсону, сев на диван в его кабинете. Он сидел напротив меня в большом кресле, сложив руки и с блокнотом на коленях.

Это было смелая и дерзкая просьба. Всю дорогу в метро я размышляла, стоит ли вообще поднимать эту тему, и придумала несколько разных способов рассказать об этом. Я спорила с самой собой, надо ли заводить разговор, который может иметь для меня неприятные последствия. Но доктор Робинсон стал моим самым близким доверенным лицом и доказал мне, что этот кабинет – безопасное место, где я могу говорить что угодно, не опасаясь осуждения. Я воспринимала его как близкого человека, я доверяла ему, и мне казалось неправильным скрывать от него эту ситуацию. В конце концов, он был моим психотерапевтом. Его роль в моей жизни заключалась в том, чтобы помочь мне лучше осознать себя и научиться не подавлять свои чувства. Чтобы по-настоящему понимать себя.

– Мы можем говорить о чем угодно, – ответил он в своей обычной теплой, великодушной манере, которая разрушала все препятствия и наполняла меня мужеством.

– Ладно. – Я сделала паузу и опустила глаза. – Перед тем как прийти сюда, я накрасилась. – Я беспокойно сглотнула, не сводя глаз с пола. – Я хотела хорошо выглядеть, поэтому напудрила нос и накрасила губы. Я говорю об этом только потому, что это кажется важным. Потому что я вообще не пользуюсь косметикой.

Я посмотрела на доктора Робинсона. Не знаю, какой реакции я ожидала, но он смотрел на меня с беспокойством, его лицо было серьезным. Я ждала, что он ответит мне, но он, конечно, ничего не сказал.

Мы вдруг вернулись в дни первых наших сессий, когда он терпеливо ждал, пока я переведу наш разговор в то русло, в котором мне будет удобно, и молчание тянулось, пока я не прерывала его.

– Но потом я посмотрела на себя в зеркало, – продолжила я. – И почувствовала себя такой жалкой. Ну, то есть… чего я хотела добиться? Стать привлекательнее и сексуальнее? Для вас? Моего психотерапевта? Это же безумие, да?

Он заерзал в кресле, и мне стало так неловко, что у меня совсем сдали нервы, и я опустила взгляд и принялась скрести ногтем указательного пальца по ногтю большого.

– Единственное, о чем я могла думать, – о своей матери и о том, как она расфуфыривалась, выходя на поиски мужчины. Она завивала волосы, как Фэрра Фосетт[3]. Я помню, у нее были зеленые атласные шорты, которые она называла «шортики». Она надевала их с ярко блестевшими черными лаковыми ботфортами. Это никогда не подводило. Ей всегда удавалось привести домой какого-нибудь типа из бара, и какое-то время он жил с нами. Пока не уходил.

Доктор Робинсон терпеливо ждал, пока я продолжу.

– Вот почему меня затошнило в туалете. Это все помада. Пришлось все стереть. – Я тяжело вздохнула. – Мне кажется, дело в том… что я продолжаю.

– Продолжаете что? – спросил он.

– Жить в страхе, что закончу как моя мать. – Теперь я смотрела на него в ожидании, что он что-то скажет.

– И поэтому вы стерли макияж? – спросил он.

Я кивнула, откинула голову на подушки дивана и съежилась.

– Я всегда мечтала, что однажды встречу мужчину, который полюбит мой внутренний мир, а не декольте или пышные волосы. И он будет любить меня вечно, и он не уйдет. И в последнее время. – Я с трудом сглотнула и попыталась снова собраться с силами, но их уже не было.

Доктор Робинсон молчал. Я хотела, чтобы он что-нибудь сказал. Я хотела, чтобы он понял, что я на самом деле пыталась объяснить, – что он пробудил во мне желание. Желание чувствовать себя сексуально привлекательной. Я хотела, чтобы он понял, что я влюбляюсь в него.

Я снова села прямо.

– Так что вы думаете об этом, доктор? – Я поняла, что теперь кокетливо называла его доктором каждый раз, когда чувствовала, что между нами пробегает искра. За этим словом стояло влечение, которое ни один из нас не хотел признавать, потому что нельзя было забывать о профессиональной этике. Его, а не моей. Конечно, я никогда не сделала бы ничего, что могло бы поставить под угрозу его репутацию или карьеру. Я слишком уважала его и заботилась о его благополучии.

Доктор Робинсон прочистил горло.

– Что ж, – наконец сказал он, немного подумав, прежде чем заговорить. – Мне все совершенно ясно, и, полагаю, вы и сами это знаете, Мелани. Вы знали это задолго до того, как начались наши сессии. Вы знаете, что обижены на мать за то, что она не обеспечила вам детство в полной семье и надежную отцовскую фигуру.

Я почувствовала, что нахмурила лоб. К чему он клонил?

– Вот почему ваши чувства, связанные с ее смертью, сбивают вас с толку, – продолжал он. – Вы не можете понять, что вам чувствовать: боль, или безразличие, или вину за то, что так долго с ней не общались. Это замешательство влияет на все сферы вашей жизни, в том числе и на работу. Оно заставило вас сомневаться во всех ваших решениях, принятых в прошлом, и в том, кто вы на самом деле. Если вы хотите краситься, красьтесь. Это не должно иметь никакого отношения к вашей маме. Но имеет, так что нам явно есть над чем работать.

Я не могла не задаться вопросом, не пытается ли он просто сменить тему, чтобы увести меня подальше от мысли, которую я пыталась донести. Но я уже растеряла всю свою решимость, поэтому просто подчинилась.

– Мы немного отвлеклись от моей диссертации, – сказала я. – Но это тоже было полезно. Ваш интерес к этой теме заставил меня вспомнить, почему я всегда была так увлечена ею. Это и было моей целью, когда я пришла сюда. Понять, на правильном ли я пути.

– Я рад, что наши сессии вам на пользу, – ответил он. – Но, если вы не против, я хотел бы вернуться к тому, что вы говорили, когда описывали свою мать.

Не зная, чего ожидать, я нервно заерзала.

– У вас есть какая-то теория на этот счет?

– Возможно. – Он отложил блокнот на маленький столик и подался вперед, упершись локтями в колени. – Конечно, важно, чтобы вы были довольны своей карьерой и научной работой, Мелани, и реализовывались в этой области. Но ваша личная жизнь тоже имеет значение, и я хотел бы поговорить об этом, если возможно.

Как всегда, я спокойно доверилась ему.

– Да, хорошо.

Доктор Робинсон придвинулся чуть ближе.

– Вы когда-нибудь пытались думать о своей матери как о такой же молодой женщине, как и вы, у которой были свои надежды и мечты, похожие на те, о которых вы мне сказали?

Я слегка нахмурилась.

– А что я сказала?

– Вы сказали, что всегда представляли – и, кажется, вы употребили слово «мечтала», – что однажды кто-то полюбит вас и никогда не оставит.

Я осторожно, сосредоточенно наблюдала за ним.

– Так.

– Возможно, у вас есть некоторые проблемы, связанные с чувством покинутости, которые нам следует рассмотреть, но, прежде чем мы перейдем к ним, я хотел бы, чтобы вы обратили внимание на кое-что еще.

– Хорошо.

– Как вы считаете, ваша мама могла хотеть того же, чего хотите теперь вы? Возможно ли, что, когда она, как вы выразились, расфуфыривалась, она отправлялась на поиски партнера? Родственной души? Кого-то, кто всегда будет ее любить и станет для вас хорошим отцом? Может быть, этого она хотела больше всего – для вас.

Что-то всколыхнулось внутри меня и застряло в горле.

– Но никто из этих мужчин у нас не задерживался. Даже ненадолго. Она вечно ругалась с ними и в конце концов выгоняла.

Он вновь откинулся назад.

– Как вы считаете, почему?

– Потому что они все были неудачниками.

– А еще? Подумайте, что обычно происходило, прежде чем они расставались.

– Ссоры становились все кошмарнее, – ответила я. – И она говорила мне не выходить из спальни. Думаю, она боялась, что они могут накричать и на меня или сделать что-нибудь похуже.

Он наклонил голову, побуждая меня задуматься о чем-то серьезнее.

– После этого она их выгоняла, – сказала я и несколько раз медленно моргнула, потому что меня вдруг осенило. Я посмотрела в окно. – Ой…

Доктор Робинсон какое-то время молчал. Мы просто сидели в полуденной тишине и слушали, как за окном легко шелестят листья дуба. Наконец я продолжала:

– Думаю, вы предполагаете, что моя мама старалась изо всех сил. Она хотела, чтобы я росла в нормальной семье. Поэтому она выходила на охоту. Она искала мужа и отца.

– Да, я действительно думаю, что так оно и было, – ответил он. – И мне нравится ход ваших мыслей, но вместе с тем я хочу, чтобы вы мыслили реалистично. Я не пытаюсь изобразить вашу маму святой, и вам тоже не стоит. Просто постарайтесь думать о ней как о нормальном человеке, молодой женщине, которую вы можете принять и понять. Ей было всего семнадцать, когда у нее родились вы, так что она, возможно, таким образом искала лучшей жизни – не только для вас, но и для себя. Но в этом нет ничего плохого. Это не делает ее безответственным человеком. Желать любить и быть любимыми свойственно людям. Большинство из нас хотят настоящей, глубокой близости с другим человеком.

– Родственной душой, – сказала я.

Какое-то время он смотрел на меня, а потом поднял руку перед собой.

– Давайте не будем излишне романтизировать мои слова.

– Вы не верите в родственные души? – спросила я.

Он замялся и несколько раз моргнул, вид у него был встревоженный. Затем он взглянул на часы на своем запястье.

– Боюсь, наше время уже вышло.

Я посмотрела на напольные часы.

– Надеюсь, другой пациент не слишком заждался.

– Все в порядке. На сегодня вы у меня последняя. Но нам действительно пора закончить.

Глубоко разочарованная, потому что мне отчаянно хотелось услышать его ответ на мой вопрос, я наклонилась вперед, натянула туфли, подняла сумку с пола и встала.

– Это был по-настоящему хороший сеанс, – сказала я. – Иногда мне не верится в то, о чем мы говорим. Вы будто зажигаете лампочки в моей голове.

Он тепло улыбнулся.

– Увидимся на следующей неделе?

– Конечно, – ответила я.

Меня ничто не остановит.

Он прошел за мной к двери и попрощался, прежде чем мягко закрыть ее за мной.

Спускаясь по скрипучей лестнице в пустую приемную и выходя в солнечный полдень, я чувствовала, как трепещет мое сердце. Я поймала себя на мысли о маме, о том, как счастлива она всегда была в первые дни новых отношений. Именно тогда мы вместе ходили на бейсбол и в походы и она была лучшей матерью в мире, улыбалась, смеялась и пекла печенье, которым так приятно пахло дома, когда я возвращалась из школы.

Тогда же я осмеливалась поверить, что мой мир может быть другим. Все, чего я хотела, – чтобы мы были счастливы и в безопасности, но счастье моей матери, казалось, было связано лишь с успехом или неудачей ее нынешних отношений. Все было так изменчиво и непредсказуемо. Все зависело от мужчины, от того, насколько он был добр к нам, и от того, с какими надеждами мама смотрела в будущее.

Вот почему я никогда не хотела полагаться на кого-то еще, чтобы осуществить свои мечты. Я хотела быть самостоятельной.

Но значило ли это, что я должна быть одна? Разве нельзя было полюбить кого-то, кто не стал бы для меня катастрофой? Встретить хорошего, порядочного мужчину, такого, как мой дед? Человека, на которого я могла бы положиться и которому могла бы доверять?

Я не знала ответа на этот вопрос, но хотела обсудить его на следующей неделе с доктором Робинсоном. Мне не терпелось продолжить с того места, где мы остановились. Может быть, в следующий раз я решусь и расскажу ему, что именно чувствую.

Глава 8. Оливия. Майами, 1990

Я сердито бросила трубку после очередного неприятного разговора с какой-то женщиной из Национального совета по безопасности на транспорте. Я была уже на шестом месяце беременности, а они до сих пор не закончили отчет о так называемой аварии Дина, и эта женщина ясно дала мне понять, что устала отвечать на мои звонки.

Это меня расстроило, потому что сперва она мне сочувствовала. Сопереживала моей потере. Говорила со мной ласково и мягко. Но недавно ее тон изменился, и я подумала, что, может быть, в самом деле стоит рассмотреть предложение, которое сделала мне врач миллион лет назад, и поговорить с психотерапевтом. Потому что, возможно, проблема была не в женщине из Национального совета. Возможно, проблема была во мне.

Я тупо смотрела на стопку отчетов о крушениях, которые читала последние полгода. Копии отчетов я получила в библиотеке Федерального авиационного управления во время своей исследовательской поездки в Вашингтон. Больше всего меня интересовали самолеты, исчезнувшие над Бермудским треугольником, и я узнала много невероятного, что было не так уж далеко от диких историй Брайса Робертса.

Было несколько расследований, в которых упоминались необъяснимые радиопомехи и отключения электроэнергии, исчезновения без каких-либо сигналов бедствия и проблем с двигателем и в идеальную погоду. Не было сообщений ни о пожарах, ни о взрывах. И никаких обломков или тел так и не было найдено.

В одном отчете был сделан тревожный вывод о том, что самолет, по всей видимости, столкнулся с «внезапной мощной силой, из-за которой он стал непригоден к полету, и, таким образом, задача по управлению им вышла за пределы человеческих усилий». Природа силы, сделавшей самолет неуправляемым, была неизвестна.

В другом отчете о похожем исчезновении говорилось, что «расследованию никогда не представлялось более загадочной проблемы».

Для меня было очевидно, что мое исследование темы пропавших самолетов стало навязчивой идеей, что всех беспокоило, потому что ажиотаж СМИ сошел на нет и увлечение публики Бермудским треугольником прошло. Одна я все еще была на этом зациклена. Одна моя подруга предположила, что виной всему беременность и гормоны. Сара думала, что я потеряла связь с реальностью. Неделю назад она вновь умоляла меня обратиться к психотерапевту.

Сидя за кухонным столом, я прислушивалась к приятному ощущению того, как в животе шевелится малыш. Это было похоже на взмах крыльев бабочки. Он брыкался или ворочался? Он это или она?

Я откинулась на спинку кресла, вновь взглянула на отчеты о катастрофах и поняла, до чего в квартире тихо. Ни музыки, ни телевизора, ни смеха, ни разговоров. Только я наедине с шелестом страниц. Днем было еще терпимо, но ночью, в темноте, когда горела лишь лампа на журнальном столе или холодная люминесцентная лампочка на кухне и тишина становилась невыносимой, я осознавала, как отчаянно скучаю по Дину. В моей жизни не осталось радости, только ужасное горе, порожденное непостижимой утратой. Иногда все мое тело ломило от боли в сердце и я не могла уснуть. Ночь за ночью я вставала и до рассвета читала отчеты о расследованиях авиакатастроф в поисках зацепки. Чего-то, что могло произойти в прошлом. Чего угодно, что дало бы мне представление о том, что стало с Дином, есть ли вероятность того, что он все еще жив. Но ночь проходила за ночью, и результат был тот же. Я ничего не нашла.

Малыш вновь брыкнулся, я стала рисовать пальцем маленькие круги чуть выше пупка.

– Привет, – мягко сказала я. – Здесь слишком тихо, тебе не кажется? Может, ты хочешь послушать музыку?

Он – или она – не ответил, и мне еще больше захотелось разбавить тишину. Я поднялась и взяла с полки над стереосистемой альбом Ван Моррисона «Moondance», один из любимых альбомов Дина. Мы слушали его, когда только поженились и жили в крошечной однокомнатной квартирке рядом с летной школой. Отец тогда еще был жив, но мы с Дином были полностью отрезаны от семьи, что и сблизило нас. Только после смерти отца мама наконец связалась с нами и предложила переехать в ее квартиру.

Опустив иглу на виниловую пластинку и услышав знакомые гитарные аккорды и джазовые ритмы, я задумалась: не рассмотреть ли мне переезд домой, в Нью-Йорк? Мама предлагала это с тех пор, как узнала, что я беременна, но я всегда отказывалась. Наверное, я хотела, чтобы этот пресловутый свет в окне горел для Дина. И Нью-Йорк сейчас не особо меня привлекал, потому что именно там у нас с отцом произошла последняя ужасная ссора. Но папы уже не было, а мама с нетерпением ждала, когда станет бабушкой.

Я встала и подошла к окну, посмотрела на парусники у пристани внизу. Каждый раз, глядя на них, я думала о Дине и чувствовала, что в моем сердце и в моей жизни – огромная зияющая дыра. Эта квартира начинала напоминать склеп. Хотела ли я, чтобы мой ребенок рос в таком месте?

Зазвонил телефон, и, как всегда, со вспышкой надежды я поспешила ответить:

– Да?

– Алло, это жена пропавшего пилота?

– Да, – ответила я. – Кто, позвольте спросить, звонит?

Наступила долгая пауза, затем послышался визжащий звук, похожий на помехи от старой рации.

– Это твой муж звонит из космоса. Я не вернусь домой, потому что встретил горячую инопланетянку!

Последовал смех, и я поняла, что это был розыгрыш, наверное звонили какие-то соседи-подростки.

– Повзрослей, а? – резко ответила я и бросила трубку.

Мое сердце бешено колотилось, желудок бурлил от гнева. Сжав руки в кулаки, я опустилась на стул и сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться. Я положила руки на живот, на миг закрыла глаза и прислушалась к тишине.

Открыв глаза, я обнаружила, что смотрю на шаткую стопку отчетов о катастрофах, и задалась вопросом: что я, черт возьми, вообще ищу? Я снова услышала голос того, кто звонил. Это твой муж… из космоса…

Я провела руками по животу и вдруг почувствовала важное изменение в моем душевном состоянии. Что я здесь делала? Одна в квартире в Майами, в то время как ждала ребенка. Ребенка Дина. И я наконец задумалась о том, что мне пора позвонить матери и поговорить о своем возвращении в Нью-Йорк.

Глава 9. Оливия. Нью-Йорк, 1990

За шесть дней до Рождества у меня подскочило давление и я впала в ужасную панику. Мои икры и лодыжки страшно опухли, врач сказал, что это отек. Тест показал белок в моче. В совокупности все это было симптомами преэклампсии, которая представляла серьезную опасность для здоровья – моего и моего малыша. Врачи хотели понаблюдать за мной, пока мое давление не придет в норму, поэтому меня на несколько дней положили в больницу, где мне не удавалось избавиться от страха, что может произойти что-то ужасное и я потеряю и ребенка. Ребенка, которого мы с Дином создали вместе. До того, как я потеряла его.

Был канун Рождества, когда меня наконец выписали и назначили полный постельный режим до самых родов. Мария, наша домработница, принесла мне в постель ужин, мама была очень заботлива. После ужина мы смотрели «Рождественскую историю» с Джорджем К. Скоттом.

Я старалась быть веселой, когда утром мама вкатила в комнату тележку, доверху нагруженную подарками для меня и малыша. Я поблагодарила ее, открыла все коробки, но легче на душе не стало. Я находилась в постоянной тревоге, а за окном даже не было красивого снега, который мог бы поднять мне настроение. Только пелена холодного дождя. Моя спальня была мрачно-серой, будто я жила внутри грозовой тучи, где могло произойти только плохое.

Я от всего сердца молилась, чтобы все было хорошо, потому что плохого в этом году мне уже хватило.

На следующий день мама разбудила меня, войдя в спальню. Она раздвинула шторы и воскликнула:

– Смотри-ка! Снег!

Я села и, прищурившись, посмотрела на белизну за окном. Крупные снежинки превращались в слякоть, медленно скользившую по оконному стеклу.

– Как мило, – ответила я, чувствуя, как пинается ребенок. Это немного меня приободрило. Мама села на край кровати.

– Скоро Мария принесет тебе овсянку и чернику, а потом тебе придется принять душ и одеться, потому что сегодня у тебя гости.

– Гости? – Я нахмурилась. – Какие?

– Кэсси, Рэйчел, Аманда, Кевин и Гэбриел. Тодду я тоже звонила, но он отдыхает на Барбадосе.

Все это были мои старые близкие друзья по колледжу – и среди них мой бывший.

– Мам, зачем ты позвала Гэбриела? Всем будет неловко.

– Нет, не будет. Прошло уже пять лет, у каждого из вас своя жизнь. К тому же он уже больше года с кем-то встречается. Мне говорили, она медсестра.

– Но мы не виделись с самого…

У меня не было сил объяснять, что в последний раз я видела Гэбриела в кофейне в Сохо, куда он пригласил меня посмотреть, как он играет на саксофоне. Мы тогда уже расстались, но он хотел, чтобы мы сошлись, так что я пришла туда с Дином. Мне казалось, это хороший способ показать Гэбриелу, что между нами все кончено, но, вспоминая об этом, я чувствовала себя виноватой. С моей стороны было жестоко и трусливо вот так демонстрировать ему своего нового парня.

– Мне нужно отдыхать, – сказала я маме, отчаянно цепляясь за любую причину ни с кем не встречаться. – Зря ты это сделала.

– Не волнуйся. Они не ждут, что ты будешь плясать перед ними джигу. Я рассказала им про рекомендации врача. Они просто хотят прийти и немного тебя поддержать.

Я посмотрела на снег, скопившийся на подоконнике снаружи, и решила, что немного поддержки мне не повредит.

– Ладно, давай, – сказала я. – Но мне надо будет принять душ и надеть что-то получше этой старой ночнушки.

Мама радостно спрыгнула с кровати и умчалась выяснять, как там мой завтрак.

Я сидела в кровати и перечитывала «Чего ждать, когда ждешь ребенка», когда услышала шум в прихожей и поняла, что пришли друзья. Я оставила закладку на нужной странице, отложила книгу и прислушалась к маминому смеху. Когда мы все учились в колледже, мои друзья стали для нее как ее собственные дети. После выпуска наши пути разошлись, так что нам было что обсудить.

Я ждала в постели, но они не торопились, и я уже подумала, что мама устроила им в гостиной собственный светский вечер, когда в дверях появилась Рэйчел с букетом гелиевых шариков, а за ней – Кэсси и Аманда с цветами и подарками. Увидев меня, они не смогли сдержать слез, но это были слезы радости.

– Бог ты мой! – воскликнула Рэйчел, подошла к кровати и обняла меня. Девочки наперебой говорили, как хорошо я выгляжу и как давно мы не виделись.

Следом вошел Кевин и поприветствовал меня менее эмоционально, поцеловав в щеку и дав пять.

– Поздравляю с булочкой в духовке, – сказал он.

– Спасибо, – ответила я и обвела их взглядом. – Так приятно вас видеть, ребята. Поверить не могу, что вы здесь. Садитесь. Расскажите мне, как вы.

Девчонки положили на пол цветы, подарки и воздушные шары и забрались на кровать, а Кевин сел на стул у окна.

Я восхищенно осмотрела их всех, а потом поняла, что кое-кого не хватает.

– Гэбриел не пришел? – спросила я.

Кевин указал большим пальцем на дверь, будто собирался поймать попутку.

– Он на кухне с твоей мамой, обсуждает вечеринку в честь пятидесятой годовщины свадьбы его родителей.

Рэйчел взглянула на меня, потому что помнила все перипетии наших отношений и то, как мои родители обожали Гэбриела – отчасти поэтому мы с ним и расстались. Я просто не могла вынести давления по поводу того, что мне нужно поскорее выйти за него замуж.

– Ты прекрасно пахнешь, – сказала я Кэсси. – Что это за духи?

Она закатала рукав и протянула мне свое запястье.

– Это «Опиум». Ив Сен-Лоран.

– Мне нравится.

– Вот и хорошо, потому что я и тебе купила флакон.

– Ой! – воскликнула я.

– Ты никогда не умела хранить секреты, – заметила Рэйчел. – Только не рассказывай, что я ей принесла.

– Ни за что, – ответила Кэсси с застенчивой улыбкой.

Раздался легкий стук в дверь, и вошел Гэбриел. На нем был темно-синий свитер крупной вязки поверх накрахмаленной белой рубашки с воротником и свободные джинсы. Его волосы были длиннее, чем я когда-либо видела. Он ласково и тепло улыбнулся мне.

– Привет, – сказал он. – Давно не виделись.

– Слишком долго, – ответила я, когда он подошел, наклонился над кроватью и поцеловал меня в щеку.

– Я очень сочувствую по поводу Дина, – тихо сказал он.

– Спасибо. Я ценю твою поддержку.

Он чуть отступил назад, посмотрел на мой живот.

– Ты хорошо выглядишь.

– Большая, как слон, – сказала я, пытаясь выглядеть беззаботной, и обхватила живот обеими руками. – Как вы поживаете?

Мне не хотелось быть в центре внимания.

Рэйчел начала драматический рассказ о праздничном ужине в кругу ее гигантской семьи, после чего мы целый час обсуждали карьеру и личную жизнь друг друга. Только потом они коснулись темы Дина и его громкого исчезновения у берегов Пуэрто-Рико. Я рассказала им, что случилось той ночью, и Рэйчел крепко сжала мою руку.

– Мы планировали детей, – сказала я. – Мы говорили об этом ровно в тот день, но я понятия не имела, что уже беременна. Жаль, что он так и не узнал.

Кэсси гладила меня по колену.

– Это ужасно, – сказал Кевин. – Надеюсь, ты знаешь, что, если тебе что-нибудь нужно, мы всегда рядом.

– Спасибо, – ответила я, выпрямляясь. – Ребята, вы лучшие.

Но, даже произнося эти слова, я знала, что мы уже не сможем быть друг для друга теми, кем были раньше, когда учились в колледже, юные и свободные. Рэйчел, Кэсси и Аманда вышли замуж, Кевин был холост, но жил в Калифорнии и был привязан к ней бизнесом. А Гэбриел… он по-прежнему жил в Нью-Йорке, но нас слишком многое связывало. Между нами ощущалась некоторая неловкость, и мне не нужна была дружба с бывшим. Мне нужен был только Дин.

– Так когда ты собираешься открывать подарки? – спросил Кевин, легонько пнув ногой одну из коробок, и разрядил напряжение. – И когда мы будем лопать шарики?

– Мы не будем их лопать, – с наигранным возмущением ответила Кэсси. – Это испугает малыша.

Она наклонилась и сказала моему животу:

– Не волнуйся, милый. Я тебя прикрою.

Я сжала руку Кэсси. Как прекрасно было после стольких месяцев одиночества оказаться в компании хороших друзей!

Кевин передал мне подарок, и я пришла в восхищение – в нем оказалась детская обувь всех видов и размеров.

– Этого нам хватит до детского сада, – сказала я.

Позже, когда им пришло время уходить, все по очереди расцеловали меня в щеки.

– Не волнуйся. Все наладится, – прошептала Рэйчел мне на ухо. – Я тебе позвоню.

Интересно, правда ли она собиралась мне звонить?

Гэбриел прощался последним.

– Дай мне знать, если тебе что-нибудь понадобится, – сказал он. – Я пока здесь, в городе.

– Спасибо, – ответила я и проводила его взглядом.

Неделю спустя Рэйчел действительно позвонила и снова пришла в гости – на этот раз чтобы сказать, что тоже ждет ребенка. Нам было о чем поговорить, и с этого момента мы созванивались каждый день.

Мой мир изменился. Я впервые увидела свет в конце туннеля. До родов оставалось всего несколько дней, и врачи уверяли меня, что мой прогноз благоприятен. К тому же я перестала читать отчеты о катастрофах и искать истории о Бермудском треугольнике. Похоже, я готова была оставить поиски ответов. Да и какой в этом был смысл, если ответов не существовало?

Глава 10. Мелани. Нью-Йорк, 1986

Не стоит и говорить, что я отставала в работе и часы напролет проводила, сидя за пишущей машинкой и глядя в стену. Я не могла дождаться, когда снова увижу доктора Робинсона и утром в день нашей новой встречи проснулась с чувством, будто наступило Рождество.

Я встала с кровати и раздвинула шторы, сварила себе кофе и попыталась написать об энергии нулевой точки. Я хотела раскрыть эффект Хатчисона и с помощью своих лабораторных экспериментов с высоковольтным оборудованием доказать, что, если электромагнитная длина и частота волн будут достаточно нарушены, это может привести к разрушению самолета за микросекунду. Возможно, даже исчезнет в другом измерении.

Но слова не шли. Я не могла думать о катушках Теслы и электрической индукции, находясь в таком возбужденном предвкушении встречи в четыре часа. Адреналин мчал по моим венам со скоростью света.

В конце концов я сдалась и пошла купить себе что-нибудь новое из одежды. Я нашла на распродаже блейзер и шикарную твидовую юбку-карандаш. После обеда я долго принимала душ, потом завила волосы. Я даже накрасилась и на этот раз не позволила себе стереть макияж.

Милый, замечательный доктор Робинсон… он помогал мне стать женщиной, которой я должна была быть, свободной от страхов и комплексов.

Я пришла на прием заранее и села в приемной, чувствуя, как от волнения сжимается мой желудок. Когда наконец Джейн, секретарша, назвала мое имя, я встала и поднялась по лестнице из красного дерева, застеленной красной плюшевой ковровой дорожкой, сделала глубокий успокаивающий вдох и постучала в дверь доктора Робинсона.

Одного только звука его шагов было достаточно, чтобы вызвать во мне бурю эмоций. Это был венец каждой моей недели – начало сеанса, когда я могла рассчитывать на целый час наедине с ним.

Дверь открылась, и он, объект моих мечтаний, стоял за ней во плоти. На нем были светло-коричневые брюки и шоколадно-коричневый свитер с высоким воротником. Он был так убийственно красив, что я чуть не упала в обморок.

– Добрый день, Мелани, – сказал он со знакомой теплой улыбкой, которая наполняла меня радостью. – Входите.

Он отступил в сторону, и я, как обычно, прошла к дивану. Он сел напротив меня, достал свой блокнот и положил его себе на колени.

– Как прошла неделя?

Меня огорчило, что он, похоже, не заметил ничего особенного – того, что я впервые приложила значительные усилия, чтобы выглядеть лучше.

Или, возможно, он заметил, но посчитал неуместным комментировать.

– Хорошо, – ответила я. – Даже лучше, чем просто хорошо.

– Вот как? Почему же?

Я замялась, потому что это был момент, который я постоянно репетировала в уме. Момент, когда я признавалась ему в своих чувствах.

– Благодаря тому, о чем мы говорили на прошлой неделе.

Ему не нужно было сверяться с записями в блокноте. Он помнил.

– О том, что вы смогли иначе относиться к своей маме?

– Да. Не знаю, заметили ли вы, но сегодня я накрасилась.

– Я заметил. – Он торжественно кивнул, как бы говоря «молодец». – И что вы почувствовали, когда накрасились? Не то же, что на прошлой неделе?

– Вообще нет. Я почувствовала… – я сделала небольшую паузу, – надежду.

– Надежду на что? – спросил он и сделал в блокноте пометку. Интересно, знал ли он, что я хотела ему сказать, и не поэтому ли задал этот вопрос – чтобы услышать, как я признаюсь в своих чувствах и наконец даю им волю.

– У меня появилась надежда, потому что я смогла представить – ну, по-настоящему представить – себя счастливой с другим человеком. – Я помолчала, заставляя себя поддерживать с ним прямой зрительный контакт. Наконец нужные слова сорвались с моих губ: – И этот человек – вы.

Он поднял глаза и целую секунду смотрел на меня, прежде чем проговорить:

– Простите, вы только что сказали… этот человек – я?

– Да. – Я, не отводя взгляда, смотрела на него, давая ему время переварить мое признание. – За прошедшую неделю я поняла, какие мы могли бы построить отношения, и они не похожи на неудачные романы моей матери. Они представляются мне здоровыми и счастливыми. Я вспоминала ваши слова о том, что людям свойственно желание ощущать близость с кем-то. Быть любимыми. Я это почувствовала. Я имею в виду… Я прихожу сюда уже несколько недель, и мы только и делаем, что разговариваем о личном. Вы знаете меня лучше, чем кто-либо за всю мою жизнь.

Он неловко ерзал в кресле.

– Но, Мелани, боюсь, это игра в одни ворота, потому что вы ничего обо мне не знаете.

– Я знаю все, что мне нужно знать, – сказала я. – Все, что имеет значение. Я знаю, что вы добрый и сострадательный, понимающий и великодушный. Вы терпеливы и всегда спокойны. Я не могу представить, чтобы вы когда-либо кричали или вели себя агрессивно, как те мужчины, которых приводила домой моя мать. Вы их полная противоположность. Вы из другого мира, и это такое счастье.

Я заметила, что его щеки слегка порозовели. Он принялся щелкать ручкой и сверяться со своими заметками. Наконец он прочистил горло, поднял взгляд и сказал:

– Я рад, что вы поделились со мной. Важно, чтобы мы говорили обо всем, что вы чувствуете. Но вместе с тем важно, чтобы вы понимали границы между нами. Я ваш психотерапевт, и любые личные отношения между нами были бы совершенно неуместны. Профессионально неэтичны.

Я почувствовала, как меня вдруг затошнило, потому что это было не то, что я ожидала услышать. Я много раз представляла себе этот разговор и ожидала, что он будет вести себя профессионально и скажет, что между нами не может быть романтических отношений, потому что он мой психотерапевт, а я его пациентка, но я все же надеялась, что по его лицу я поняла бы, что это не так. Мы продолжили бы говорить об этом, и в конце концов он не смог бы отрицать свои чувства ко мне и мы нашли бы способ быть вместе.

Но все вышло иначе. В его глазах я видела совсем другое. Я видела страх.

Я опустила глаза и подперла голову рукой.

– Вы в порядке? – спросил он. – Вы можете рассказать мне, что сейчас чувствуете?

– Чувствую себя униженной, – ответила я. – И смущенной.

– Не нужно смущаться. Не забывайте, что в этом кабинете вы в полной безопасности. Вы можете сказать мне что угодно, и мы это проработаем. Если вам станет хоть немного легче, то ваши чувства совершенно нормальны, это происходит очень часто. Я проявил к вам заботу и внимание. Пациенты нередко ошибочно принимают ощущение благополучия за влюбленность. Но это не так.

Я заставила себя посмотреть на него.

– Почему вы так уверены? Мне это чувство кажется настоящим. Наши разговоры о моей работе были такими увлекательными, ведь правда? Я знаю, вам они нравились не меньше, чем мне.

– Да, мне нравится говорить о вашей работе, – согласился он. – Потому что мне интересна эта тема. Но это не означает романтического влечения. Я ваш доктор, и мне интересно все, что вы хотите сказать, Мелани, но только в контексте вашей терапии и только в этом кабинете. За его пределами между нами ничего не может быть.

Мое дыхание участилось, будто я неслась вниз по лестнице из горящего дома.

– А если я больше не буду вашей пациенткой? Что, если я откажусь от терапии, и тогда мы сможем…

Он тут же покачал головой.

– Нет. На этот счет тоже есть определенные правила. Это тоже запрещено. В таких случаях врача ждет лишение лицензии. Или что похуже. Это противозаконно.

Его голос был твердым, он не оставлял никакой надежды. Я не могла произнести ни слова. Меня словно сбило грузовиком, и я просто сидела в оцепенении и молчала. Какое-то время он наблюдал за мной.

– Что вы сейчас чувствуете?

Я рассмеялась, потому что не могла поверить своим ушам.

– Хотите, чтобы я рассказала вам, что чувствую? Похоже, вы выбрали эту работу, потому что вам нравится мучить людей.

Он никак не отреагировал, так что мне пришлось ответить на его вопрос.

– Ну хорошо. Хотите откровенности – я буду с вами откровенна. Я в ужасе, потому что никогда прежде такого не испытывала. Ни к кому. В последнее время я не могу думать ни о чем, кроме вас. Это мешает мне работать, потому что я не в состоянии сосредоточиться. Мне не до тайн Бермудского треугольника, потому что в моих мыслях только вы, как я ни пытаюсь взять себя в руки. Уж поверьте, я пытаюсь, – я резко выдохнула. – Мне нравится приходить сюда каждую неделю и рассказывать вам о своей работе. Обо всем. Мне нравится то, как вы меня слушаете. Как смотрите на меня. Но теперь я боюсь, что все испортила и что вы собираетесь прервать мое лечение, потому что боитесь, что я буду вести себя безрассудно и вы лишитесь работы. Но, пожалуйста, не надо. Прошу вас, не прекращайте наши сеансы. Я не знаю, что мне делать, если мы не сможем видеться.

Доктор Робинсон опустил взгляд на свои записи и мягко сказал:

– Я не собираюсь прекращать наши сеансы, Мелани, если только вы сами не захотите перейти к другому терапевту, – тогда я выполню вашу просьбу. – Он поднял глаза. – Но я хотел бы использовать эту возможность, чтобы помочь вам преодолеть некоторые глубоко укоренившиеся страхи, которые могут возникнуть у вас по поводу близости, и затем научиться в будущем строить здоровые отношения с другими людьми. Я думаю, вы уже добились определенного прогресса, открывшись перспективе вступить в близкие отношения с кем-то, кого вы уважаете и кем восхищаетесь. Этим человеком просто не могу быть я. Итак, первое, что вам нужно сделать, это признать, что ваши чувства ко мне ненастоящие, потому что вы не знаете, какой я человек во взаимных отношениях. То, что с вами происходит, называется эротическим переносом.

Я кивнула, потому что изучала психологию на бакалавриате и знала, что такое эротический перенос. Еще я знала, что он навесит на меня этот ярлык. Но это не значило, что я в это верила.

Я была совершенно разбита. Он казался таким уверенным. Он был непоколебим, он не хотел признавать, что между нами было что-то особенное, а не просто эротический перенос.

Может, я была высокомерной и поэтому так думала, но я считала себя достаточно умной, чтобы понимать, что настоящее, а что нет. Конечно, доктор Робинсон был великолепен и, анализируя мои чувства и поведение, во многом оказывался прав – но не в этом. Он не был для меня сказочным принцем. И мне не нужно было знать, какую машину он водит или что любит есть, чтобы глубоко понимать его. Я верила, что могу заглянуть в его душу и что нам суждено быть вместе.

Если бы только он позволил нам исследовать это. Если бы только нам не мешала его работа.

Он посмотрел на часы.

– Боюсь, сегодня у нас уже не осталось времени.

Я тоже взглянула на часы. Затем наши глаза встретились. Это было очень странно. Мне стало почти жаль его. Я увидела одинокого человека, пойманного в ловушку строгим этическим кодексом своей профессии.

– Мы продолжим это обсуждать на следующей неделе? – спросил он, и я поняла, что он выглядит потрясенным.

– Думаю, мы должны, – ответила я. – Потому что мы не можем вот так это оставить. Нам нужно подробнее обсудить это. По крайней мере, мне нужно.

Он кивнул, встал и проводил меня до двери. Я остановилась на пороге.

– У меня только одна просьба, – сказала я, глядя в его прекрасное лицо и желая лишь одного – коснуться его щеки. – Если мы продолжим наши сеансы, можно хотя бы называть вас по имени? Мне кажется, доктор Робинсон – это так формально, к тому же вы с самого начала называли меня Мелани, а не мисс Браун.

Он чуть помолчал, а потом выражение его лица смягчилось.

– Хорошо, Мелани. Если хотите, можете называть меня по имени. Со следующей недели зовите меня Дин.

Меня охватило волнение, и из клиники я вышла уже в восторженном настроении.

Глава 11. Дин. Нью-Йорк, 1986

Закрыв глаза, я сделал несколько глубоких успокаивающих вдохов, вновь сел в кресло и напомнил себе, кто я. Для такого рода ситуаций существовали особые протоколы. Во-первых, мне нужно было признать, что это чувство связи было контрпереносом, не более того. Причиной сближения с пациенткой был мой собственный эмоциональный багаж. У нас с ней было похожее прошлое, и я был искренне очарован и заинтригован ее работой о самолетах, исчезнувших над Бермудским треугольником. В детстве я мечтал стать космонавтом или пилотом, но ушел в психологию, потому что делал в ней большие успехи и потому что она давала лучшие возможности для получения грантов и стипендий, которые были необходимы мне, чтобы продолжить образование. Как и Мелани, я был из бедной семьи, и мое детство было далеко не идеальным. Я сделал все, что мог, чтобы сбежать из мира, в котором рос. Это нас объединяло, и я чувствовал наше родство.

Но опять же… во мне говорило мое собственное прошлое, и я должен был отделять свои проблемы от проблем моей пациентки.

Откинувшись на спинку кресла, я посмотрел на диван и вновь увидел, как она сидит там и признается мне в любви, такая хрупкая и такая невозможно самосознательная. Честно говоря, она приводила меня в восторг.

Осознав, что это сложный случай, не похожий ни на один из тех, с которыми мне доводилось сталкиваться, я встал с кресла и подошел к столу, чтобы найти номер моего коллеги и наставника, доктора Джона Мэтьюза. Он руководил одним из моих проектов в магистратуре и преподал мне важный урок: психотерапевты, которым не удавалось справиться с проблемами контрпереноса, часто представали перед дисциплинарным комитетом из-за неподобающих отношений с клиентами. Мы все наблюдали это много раз, и я понимал, что важно обсудить динамику переноса с коллегой и поддержать полезные и профессиональные терапевтические отношения с моей пациенткой.

Я наконец нашел номер Джона и быстро набрал его. Но, прежде чем Джон успел ответить, что-то остановило меня. В приступе паники я швырнул трубку обратно на рычаг.

Я встал, обошел стол и остановился у окна, чтобы все обдумать. Что будет, если я обращусь к доктору Мэтьюзу? К чему это приведет?

Я был самым молодым и новым терапевтом в этой престижной манхэттенской клинике, меня взяли сюда меньше года назад, и у меня были большие амбиции.

Клиникой владела женщина. Что, если бы она узнала об этом и узнала мою историю? У всех остальных терапевтов здесь была безупречная репутация и дипломы Лиги плюща. Я окончил государственный колледж на Среднем Западе, а что касается моей репутации… скажем так, на ней было несколько пятен. Если бы она узнала об этом, осталась бы она так же уверена в моем таланте?

Я вновь сел за стол и стал дальше обдумывать ситуацию. По крайней мере, я осознавал опасность и неуместность своих чувств к пациентке. Неужели мне действительно нужно было обсудить это с другим терапевтом только для того, чтобы он рассказал мне то, что я уже знал? Что я почувствовал близость с Мелани, потому что она извлекла на поверхность мои неприятные воспоминания и в то же время пробудила детские мечты об авиации? Я понимал, что именно это привлекло меня в ней, так что же я мог узнать от другого терапевта?

Ответ был ясен. Она была моей пациенткой, и моя работа заключалась в том, чтобы помочь ей, а не навредить. В то же время, учитывая ее историю, худшее, что я мог сейчас сделать, это бросить ее.

Решено. У меня был порядок действий.

Я продолжу лечить Мелани и прорабатывать ее эротический перенос и в то же время с помощью всего, чему меня учили, постараюсь справиться со своим собственным. Если в ближайшие недели у меня ничего не выйдет, я поступлю ответственно: свяжусь со своим наставником, доктором Мэтьюзом, и, нравится это Мелани или нет, направлю ее к другому терапевту.

Тем вечером я возвращался в свою квартиру в Нью-Джерси в переполненном поезде, так что большую часть пути мне пришлось стоять, толкаясь с другими пассажирами. Было жарко и душно, и я изо всех сил старался не думать о Мелани Браун.

Какое это было облегчение – наконец-то добраться до своей станции, выйти на платформу и вдохнуть прохладный вечерний воздух. Я сел в свою машину, вечно и довольно тревожно ржавый «Форд Пинто» семьдесят первого года, и двадцать минут спустя был в квартире-студии на втором этаже здания, окна которого выходили на стоянку подержанных автомобилей. Это был мой дом с тех пор, как я получил степень и устроился на работу в клинику, полный больших надежд на светлое будущее. Я думал, что поживу здесь недолго, пока не смогу позволить себе что-нибудь получше, в идеале на Манхэттене – чтобы избавиться от машины, прежде чем она выйдет из строя. Но каждый год, когда истекал договор аренды, ничего не менялось. Я по-прежнему не мог позволить себе ничего лучше, так что подписывался на еще двенадцать месяцев долгих поездок на работу и шумных соседей, которые слишком громко включали телевизор по вечерам.

Бросив ключи от машины на кухонный стол, я взглянул на бардак, который оставил вчера вечером в раковине, и обшарил буфет в поисках еды. Нашел арахисовое масло, крекеры и банку тушеной говядины. Придется обойтись этим, потому что день выдался тяжелым и мысль о том, чтобы снова сесть в машину и поехать за продуктами, была невыносима.

Я искал консервный нож в ящике для столовых приборов, когда заметил, что на автоответчике мигает красная лампочка. Я нажал кнопку, чтобы прослушать сообщение, но как только я услышал низкий гортанный голос, мой желудок мгновенно сжался от напряжения.

– Это отец. Тебе лучше приехать домой, если ты хочешь еще раз увидеть свою тетю. Сегодня ее перевели в хоспис. Сказали, осталось несколько дней. Не больше.

Щелк.

Все мои мышцы напряглись. Консервный нож с грохотом упал на стол. Что только что сказал отец? Хоспис? Я даже не знал, что тетя Линн в больнице. В последний раз мы общались две недели назад, и она говорила, что хорошо перенесла химиотерапию, а врач сказал, что у нее ремиссия.

Я бросился к телефону и позвонил на ферму, но ответа не было. Отец и бабушка, наверное, были в больнице с тетей Линн, или, может отец уехал в бар. Господи, я тоже должен был быть там. В больнице. Не в баре. Почему мне никто не позвонил?

Может, тетя Линн этого не хотела. Она терпеть не могла обременять меня своими проблемами, хотя я говорил, что она никогда не будет для меня обузой. Я был обязан ей всем. Если бы не она, кто знает, где бы я сейчас был? Скорее всего, в тюрьме вместе с братом, потому что это за него я цеплялся после смерти мамы. Я следовал за ним как тень, пока тетя Линн не прилетела из Аризоны и не забрала меня к себе. Она вмешалась как раз вовремя. Мне было тринадцать, и я собирался пойти той же скользкой дорожкой, что и мой брат, но она вытащила меня оттуда и занялась моим воспитанием и образованием. Она оградила меня от бесконечных тусовок и пьянок. Жаль, что она не смогла помочь и брату, но для него было слишком поздно. Ему было семнадцать, и он уже бросил школу и перебрался к своим друзьям.

Тетя Линн спасла мне жизнь. Она приложила усилия, чтобы спасти жизнь и Ба, когда та упала с крутой лестницы фермерского дома и сломала бедро. К тому времени тетя Линн уже овдовела. Она бросила все свои дела в Аризоне, чтобы вернуться в Висконсин и заботиться о своей престарелой матери. Но дорогая тетушка Линн не ожидала, что заодно ей придется заботиться и о брате-алкоголике.

Для нее это было слишком. Это было бы слишком для кого угодно. Неудивительно, что она заболела раком.

Я нашел в столе адресную книгу, позвонил своей начальнице домой и объяснил, что у меня возникли семейные обстоятельства. Она согласилась, что я должен отменить все свои встречи на ближайшие несколько дней и забронировать билет на самолет.

Через полчаса я уже садился в такси, чтобы поехать в аэропорт.

Мой самолет приземлился в Мэдисоне, штат Висконсин, поздним утром следующего дня. Я был измучен двумя долгими пересадками и тревогой за тетю Линн. Я не знал даже, в какой она больнице. Каждый раз, когда я звонил домой, никто не отвечал.

Я выскочил из аэропорта, поймал такси и поехал домой. Как только машина въехала во двор, я расплатился с водителем и вышел, но подождал, пока он уедет, прежде чем направиться к двери.

Остановившись на мгновение, я осмотрелся. Все, что я знал, изменилось. Вокруг не было ни души. Сарай с инструментами выглядел так, будто вот-вот опрокинется. Ржавая старая бочка была доверху полна стоячей воды, широко открытая дверь застекленной веранды хлопала о стену при каждом порыве ветра. В стороне валялась груда прошлогодних веток, ожидавшая, когда ее сожгут.

Проглотив горькое чувство страха при одной только мысли о том, чтобы подняться по этой лестнице, я вместо этого обошел дом, чтобы посмотреть, не стоит ли во дворе отцовский грузовик.

А вот и он. Еще более старый и обшарпанный, чем я помнил. Значит, отец дома? А Ба?

Хватит тормозить. Мне нужно было выяснить, что с тетей Линн, поэтому я открыл заднюю дверь и без стука вошел на кухню.

В доме было тихо. Я поставил сумку, снял куртку и повесил ее на вешалку.

– Есть тут кто?

Никто не ответил, так что я прошел в переднюю гостиную, но обнаружил, что она пуста. Шторы были задернуты, и во всех комнатах было темно. Меня немного затошнило от запаха переполненных пепельниц и от вида неровной, покрытой табачными пятнами краски на стенах.

Бедная тетя Линн! Нельзя было оставаться в стороне так долго. Господи, мне нужно было увидеть ее. Я должен был сказать, как я благодарен за ее присутствие в моей жизни. Мне нужно было, чтобы она знала, что она изменила все. Она совершила настоящее чудо.

– Эй?

Ответа снова не было, поэтому я тяжело поднялся по лестнице. У меня свело живот, когда запахи старого дома заставили меня вспомнить, как мать кричала на нас с братом за то, что мы шумели в гостиной, пока отец спал пьяным сном на диване. Она не хотела, чтобы мы его будили, потому что он неизменно винил ее в криках и шуме, а она совершала смертный грех, осмеливаясь с ним спорить, и ситуация накалялась. Со временем мы на горьком опыте научились вести себя так, чтобы нас никто не слышал. В основном чтобы защитить маму, а не себя.

Все спальни наверху были пусты, кровати не заправлены. Я нашел комнату тети Линн в конце коридора, такую же захламленную и грязную, как и остальные. Это стало неожиданностью, потому что она всегда была опрятным человеком. Вероятно, она была слишком слаба после химиотерапии, чтобы следить за порядком в этом мрачном заброшенном доме.

Мое сердце сжалось в раскаянии, и я сел на край ее кровати. Я не должен был слушать, когда она говорила, что все в порядке. Я должен был приехать домой, чтобы лично в этом убедиться, тем более что в глубине души я знал, что отец и бабушка – та еще компания.

Я понял, что намеренно не думал об этом, пытаясь сунуть голову в песок и эгоистично гнаться за лучшей жизнью. Я хотел этого ради самого себя, но – в свою защиту – вместе с тем надеялся, что тетя Линн будет мной гордиться. И я хотел заработать достаточно денег, чтобы обеспечить ее. Я часто мечтал перевезти ее в ее собственную квартиру, где бы она ни захотела жить. Может, в Нью-Джерси, неподалеку от меня, и потом на Манхэттене. Лишь бы она не болела. Я не думал, что потеряю ее так скоро. Раньше, чем закончу то, что начал.

Я взглянул на часы. Было уже за полдень. Мне нужно было срочно узнать, куда увезли тетю Линн, и как можно скорее отправиться к ней.

В этот момент во двор въехала машина. Я вскочил на ноги, метнулся к окну и выглянул наружу. Отец и бабушка вылезли из старой «Тойоты Камри» тети Линн. Они закрыли дверцы машины и зашагали по ступенькам переднего крыльца.

К тому времени, как они вошли, я уже был на полпути вниз по лестнице. Увидев меня, они остановились.

– Смотрите, кого к нам принесло, – сказал отец.

Бабушка нахмурилась. Меня поразило, до чего она постарела с тех пор, как я в последний раз приезжал к ней в гости. Стала худой и хрупкой, как скелет. И бледной.

– Ты опоздал, – добавил отец. – Она умерла. Сегодня утром.

Его слова были как выстрел пушечным ядром, все стены в доме содрогнулись. Я схватился за перила лестницы.

– Что?

– Ты меня слышал, – ответил он.

Меня будто ударили под дых. Я не мог поверить, что это правда. Этого просто не могло быть.

– Почему мне никто не позвонил? Я бы приехал. Я мог приехать… – Я смотрел на них обоих, ожидая объяснений.

Отец проигнорировал меня и побрел на кухню. Я спустился до конца, услышал, как открывается холодильник и как откручивается крышка бутылки с пивом. Как пробка падает мимо ведра и приземляется на грязный линолеум.

Все это я слушал в полном оцепенении. Бабушка швырнула сумку на столик в прихожей и поплелась в темную гостиную. Я пошел за ней и раздвинул шторы, а она опустилась в кресло, закурила сигарету, глубоко затянулась и долго смаковала, прежде чем заговорить.

– Я сказала ему позвонить тебе, – скрипучим голосом пробормотала она, – но ты же знаешь, какой он.

– Не смей говорить обо мне так, будто меня тут нет! – крикнул отец из кухни. Мы с Ба ничего не ответили, потому что оба знали, что лучше не возражать.

Чувствуя себя совершенно разбитым, я рухнул на диван, согнулся и запустил руки в волосы.

– Что случилось? Я думал, с ней все в порядке…

– Сначала так и было, – ответила Ба. – Говорили, у нее ремиссия, но потом она подцепила какую-то инфекцию. У нее была пневмония.

Я заставил себя поднять глаза, они горели от слез, с которыми я боролся изо всех сил. Я не мог позволить себе плакать. Только не здесь, не на глазах моего отца, который мог войти в любую минуту.

– Она сильно мучилась?

Бабушка отвела взгляд.

– Она мучилась. По крайней мере, морфия для нее не жалели. Так что даже если бы ты вчера приехал, она бы этого не поняла.

Я жмурился и раскачивался взад-вперед в отчаянной попытке справиться с горем. Я не мог позволить ему выйти наружу. Не здесь. Господи, о господи. Почему? Мое сердце разрывалось.

– Это неправильно, когда родители переживают детей, – сказала Ба. – Несправедливо. Она была такой хорошей. Лучше всех нас.

Я поднял голову и кивнул, а потом услышал крик отца:

– Но ее уже нет, верно? Вам лучше привыкнуть к этому!

Он выбежал через задний вход, и я услышал, как дверца грузовика открылась и захлопнулась. Двигатель взревел, и он умчался прочь.

– До завтра он не вернется, – сказала Ба и вновь затянулась. – Всю ночь проторчит в баре и уснет в какой-нибудь канаве или в вытрезвителе.

Я вытер лицо рукой.

– Мы должны позвонить в полицию и сообщить им, чтобы его забрали, пока он не сел за руль и не убил кого-нибудь.

Я должен был сказать «не убил кого-нибудь еще», потому что он уже лишил меня матери. Не хватало только, чтобы этой ночью он убил мать какого-то другого ребенка.

– И что теперь? – спросил я Ба. – Похороны будут?

– Нет. Линн не хотела суеты. Она взяла с нас обещание развеять ее прах по ветру. Вот и все. – Ба недолго помолчала. – Мне кажется, дело в деньгах, которые в наши дни берут за похороны. Ты же в курсе, как плохи тут дела.

Когда я не ответил, она добавила:

– Это, знаешь ли, большой дом. Он требует много средств.

Она бросила на меня острый, обвиняющий взгляд, будто я был чужаком, которого она ненавидела. Будто я не был частью этой семьи, потому что посмел покинуть ее, оскорбил и очернил их, захотев лучшей жизни.

Ее глаза зловеще сузились, и мне стало интересно, знала ли она, что последние несколько лет я каждый месяц отправлял тете Линн чек, чтобы помочь ей с продуктами и медицинскими счетами. Вот почему у меня почти не оставалось денег, чтобы погасить чудовищный студенческий долг.

Я подозревал, что, если Ба узнает об этих чеках, она захочет, чтобы я продолжил их посылать. Но я знал, что, если я отправлю деньги, они уйдут на выпивку и сигареты. Вот почему тетя Линн держала это в тайне от них.

Я попытался сменить тему:

– Она вообще хотела меня видеть?

– Она была слишком накачана морфием.

– А до этого?

Ба постучала сигаретой по пепельнице и безжалостно сказала:

– На днях она написала тебе письмо. Попросила твоего отца положить его в почтовый ящик.

Мое сердце едва не выпрыгнуло из груди.

– Что с ним случилось? Он его отправил? Или оно еще где-то здесь?

Это письмо даст мне последний, мой личный момент связи с ней. Даст мне чувство завершенности, которое, несомненно, будет мне необходимо в ближайшие месяцы и годы.

– Он выбросил его, – грубо заявила Ба.

Я несколько раз недоверчиво моргнул.

– Что он сделал?

– Выбросил его.

Я обвел глазами комнату.

– Где? Тут? – Я готов был идти на кухню и рыться в мусорном баке, но Ба остановила меня:

– Не трать время на поиски. Он выбросил его в больнице.

– Господи, зачем он это сделал? – Я обернулся, накаленный до предела.

– Он решил, что в этом нет смысла, раз ты все равно никогда не приезжал. Он не думал, что тебя это волнует.

– И ты ему позволила?

Она лишь пожала плечами.

– О чем ты только думала? – спросил я. – Он выбросил последнее письмо своей умирающей сестры! Твоей дочери! Ты его читала? Или, может, он читал? Поэтому и выбросил? Ему не понравилось то, что было там написано?

Она снова пожала плечами, и мое образование психолога вылетело в трубу. Все, чего я сейчас хотел, – задушить ее. Я не мог представить, что я сказал бы, будь она моей пациенткой, а наш разговор – сеансом терапии. У меня не было никакого желания помочь ей раскрыться и достичь более глубокого понимания себя и истоков ее выбора и поведения. Я хотел только выбраться отсюда, уехать в Нью-Йорк и никогда, никогда не возвращаться.

Но что-то во мне сломалось, и я не мог уйти. Я мог лишь рухнуть на диван и закрыть лицо руками.

– Не могу поверить, что он выбросил письмо. Не могу поверить, что я с ней не попрощался.

– Это твоя вина. Ты должен был приехать раньше, – жестко сказала она.

Я поднял глаза и уставился на нее.

– Я бы приехал, если бы мне кто-нибудь позвонил.

– Ой, хватит ныть. Ведешь себя как ребенок. Лучше принеси мне выпить, и себе заодно. Тебе не помешает что-нибудь покрепче.

Бабушка никогда не отличалась теплотой и приятным характером, но это было слишком даже для нее. Мне было невыносимо смотреть на нее. Я не мог даже находиться с ней в одной комнате. Я чувствовал, что задыхаюсь.

– Мне нужно немного воздуха, – пробормотал я, вставая с дивана. – Я выйду на улицу.

Она опять стряхнула пепел с сигареты и ничего не сказала, когда я повернулся и вышел из комнаты.

Я пробыл с ними достаточно долго, чтобы взглянуть на тело тети Линн в похоронном бюро, прежде чем ее кремировали. Видеть его в деревянном ящике было невыносимо. Долгая болезнь истощила ее, она выглядела намного старше той молодой женщины, которую я помнил.

Я попросил дать мне несколько минут наедине с ней, чтобы сказать ей, как сильно я ее люблю, но этого было недостаточно. Это не успокоило меня и не утешило, потому что я знал – она меня не слышит. Было слишком поздно. Она ушла из этого мира, так и не узнав, как много она для меня значила. Я не смог показать ей свою любовь.

Мое раскаяние было безмерно. Мое чувство вины было бесконечно. Я знал, что они меня не оставят. Они проникнут глубоко в мои кости и останутся со мной навсегда.

После кремации бабушка настояла, чтобы прах хранился в урне в доме, снова вопреки последнему желанию тети Линн. Я попытался возразить от ее имени, но это никого не интересовало, поэтому я попрощался с ними и вызвал такси до аэропорта.

Отец, конечно, был пьян. Он прижал меня к стене.

– Думаешь, ты слишком хорош для нас, да? – кричал он.

Отец был выше и крупнее меня, и мне повезло, что он был пьян, потому что, когда я его оттолкнул, он пошатнулся и упал на лестницу.

– Если уедешь, больше не возвращайся! – проревел он, когда я взял свою сумку и пошел к двери.

Бабушка равнодушно наблюдала за этим с потрепанного кресла в темной гостиной, покуривая сигарету.

Я проспал больше часа во время полета из Висконсина, а проснувшись, долго смотрел на пушистые белые облака, прислонившись лбом к стеклу.

Я задавался вопросом: правда ли после смерти мы попадаем на небо? Если да, то я надеялся, что тете Линн там было хорошо. Она любила рисовать. Может быть, она с красочной палитрой стояла у мольберта. Эта мысль принесла мне некоторое утешение, но тут же воспоминание о ее неопрятной спальне и запахе грязных простыней ударило меня как холодный сильный ветер. Я представил ее последние дни в обществе жестоких, неласковых отца и бабушки. Дали ли они ей утешение и любовь в последние часы ее жизни? Нет, вряд ли. В них не было ни капли доброты. Мое сердце разрывалось от горя, я едва мог дышать.

Потом на меня снова обрушилось чувство вины, и я содрогнулся. Я должен был быть рядом. Она наверняка думала, что мне на нее плевать. Что я ее бросил. Ведь я в самом деле ее бросил и ненавидел себя за это. Я так и сидел, отвернувшись к стеклу, чтобы никто не видел, как я плачу.

Поев, я впал в оцепенение. Я снова смотрел на облака, думал о Мелани Браун и ее работе о самолетах, исчезнувших над Бермудским треугольником. Куда они пропали?

Я вспомнил наши многочисленные разговоры о ее жизни в Оклахоме и чувстве вины из-за смерти матери. Как это было нелепо, что я сидел в кресле напротив нее и рассказывал ей, как справляться с эмоциями, а теперь был полностью разбит смертью тети и не знал, как справиться с собственными проблемами.

Кто я такой, чтобы давать другим советы? Я мошенник.

Когда я вернулся домой, в холодильнике и шкафах не оказалось никакой еды, так что мне пришлось воспользоваться кредитной картой и купить кое-что из необходимого в супермаркете. Я вздохнул с облегчением, когда оплата прошла, потому что был уверен, что вышел за кредитный лимит, учитывая стоимость билета на самолет.

В тот вечер я не мог оставаться один в квартире, поэтому отправился на долгую прогулку. Несколько часов я бродил по улицам, вспоминая тетю Линн и прекрасную жизнь в Аризоне, которую она мне подарила. У нас не было много денег. Мы были средним классом, но это был рай по сравнению с той жизнью, где был отец-алкоголик, брат-наркоман и жестокая, равнодушная бабушка.

Я пытался напомнить себе, что когда-то все было не так ужасно. Когда мама была жива. Я с тоской вспомнил, как однажды она обмотала мои зимние ботинки пакетами для мусора, чтобы я не промочил ноги, потому что мы не могли позволить себе новую обувь. Она закрепила пакеты скотчем, а потом поцеловала меня в макушку. В тот день я чувствовал себя любимым.

Но потом ее не стало, и никого не волновало, промокнут ли у меня ноги. Пока не появилась тетя Линн.

Опустив голову, я шел от промышленного сектора, где жил, куда-то на запад. В какой-то момент я наступил на битое стекло и вырвался из своих гнетущих мыслей. Оглядевшись, я понял, что оказался в заброшенном районе. Повсюду, куда бы я ни посмотрел, были граффити. Автомобили на обочинах стояли без шин, окна в жилых домах были разбиты или заколочены. Я услышал сердитые голоса людей из этих ветхих домов, быстро развернулся и пошел обратно.

Образ этой нищеты и убожества еще долго стоял у меня перед глазами, вгоняя в уныние, особенно после того, как я побывал дома и обнаружил, что там почти ничего не изменилось. Отец по-прежнему был тем агрессивным алкоголиком, который убил мою маму в аварии, сев за руль пьяным, и сел за это в тюрьму. Бабушка по-прежнему была холодна и безразлична. Тетя пыталась помочь им, но не справилась. Как не справилась и мама. Сколько пациентов пришли ко мне из-за проблем, корни которых уходили в тяжелое детство, жестокое воспитание или острую нехватку денег? Бабушка всегда закрывала глаза на пьянство отца. Она винила в этом нашу бедность.

Я никогда этого не понимал. Разве мы не были бы менее бедны, трать он поменьше денег на выпивку?

Мой брат попал в тюрьму за кражу со взломом. И снова бабушка видела причину его преступного поведения в том, что мы были бедны и он впал в отчаяние. Я винил в этом наркотики, но вместе с тем понимал, что это порочный круг. Он подсел на наркотики, потому что был подавлен и не видел никакой надежды. Он знал только нищету и невнимание, а я был спасен от всего этого.

Почему я? Почему мне повезло?

Может, поэтому я стал психотерапевтом. Может, мне нужно было чувствовать, что я делаю для других то, что тетя Линн сделала для меня.

Я наконец добрался до своего района, вошел в дом и поднялся по лестнице в квартиру, но меня все еще не отпускало. Я не мог перестать думать о спальне тети Линн, запахе от пепельниц в гостиной, мусоре на кухне, который давно нужно было вынести, и гнилых деревянных полах под рваным линолеумом.

Если бы только у меня было больше времени, чтобы погасить студенческий долг и открыть собственную практику… Если бы только тетя Линн прожила достаточно долго, чтобы увидеть мой успех.

Я лежал в постели той ночью, охваченный чувством глубокого одиночества и ощущением полного провала.

Кем я был? Какое значение теперь имели мои мечты?

Глава 12. Мелани. Нью-Йорк, 1986

Наши разговоры начинались не раньше, чем мы оба устраивались поудобнее, так что я дождалась, пока он сядет и положит на колени блокнот. Наконец он спросил:

– Ну, как прошла неделя?

Часть меня хотела излить все свои беды, рассказать, как плохо мне было после прошлого сеанса, как отчаянно я по нему тосковала, как мечтала о нем, но другая часть собиралась быть сильной и держаться мужественно. Меньше всего мне хотелось показаться ему жалкой. Или заставить его думать, что меня надо перевести к другому психотерапевту, потому что я не могу контролировать свои эмоции.

– Честно говоря, бывали недели и получше, – ответила я. – Даже не знаю, с чего начать.

– С чего бы вы хотели начать? – спросил он. – Не торопитесь.

Я смотрела в его красивые бледно-голубые глаза. Сегодня в них читалось что-то новое. Что-то случилось. Я чувствовала это сердцем.

О боже. Что, если он собрался прекратить работу со мной и это был наш последний сеанс? Меня охватил мучительный страх, и мне пришлось отвести взгляд в сторону окна.

– Все-таки я вам не верю, – сказала я.

– По поводу чего? – спросил он. Мне следовало проявить немного сдержанности или хотя бы постараться говорить тактично, не в лоб, но я не смогла сдержаться и выплеснула свои истинные чувства.

– Насчет того, что это клиническое. Эротический перенос. Всю неделю я пыталась убедить себя в этом, но ничего не вышло. Я чувствовала только боль из-за вашего отказа. Такую боль, будто кто-то умер.

– Это не было отказом, – ответил он. – Постарайтесь посмотреть на это иначе.

Я встретилась с ним взглядом.

– Как еще мне на это смотреть? Я люблю вас, а вы не отвечаете на мои чувства. Не хотите быть со мной. По крайней мере, так вы говорите. Так что я должна принять это. Смириться и двигаться дальше. Похоронить свои чувства, как труп в земле.

– Я не хочу, чтобы вы что-то хоронили, – сказал он. – Наоборот, лучше говорить обо всем открыто, чтобы мы могли это проработать.

– Но я не хочу ничего прорабатывать, если конечный результат тот же – что мы никогда не сможем быть вместе. Это слишком больно. Может, будет лучше, если я перейду к другому терапевту и проработаю это с ним? Потому что мне потребуется много времени, чтобы забыть вас.

Нет! Я не это имела в виду! Я не хотела переходить ни к какому другому психотерапевту! Что я вообще несла?

Он покрутил ручку в пальцах и внимательно посмотрел на меня.

– Если это то, чего вы хотите, Мелани, я буду рад порекомендовать вам кого-нибудь.

Я покачала головой и опустила глаза.

– Я не ожидала, что вы раскроете мой блеф.

– Я не понял, что это блеф, – ответил он. – Но чего вы ожидали?

– Не знаю. – Я печально вздохнула. – Вы отличный психотерапевт. Вы не используете меня, потому что это неэтично. Вы поступаете правильно, когда отсылаете меня к другому врачу. Но, может быть, поэтому мне только хуже – потому что вы такой порядочный и благородный. Вы не вспыльчивый, как мужчины моей матери. Вы заботливый, ответственный, вы… идеальный.

Он отложил блокнот и неодобрительно покачал головой.

– Что такое? – спросила я.

Выражение его лица изменилось. Впервые он казался мне нетерпеливым.

– Именно поэтому вам нужно признать, что вы ошибаетесь по поводу чувств, которые испытываете ко мне.

– Не понимаю…

– Я не идеален. Далеко не идеален. Как я уже говорил, вы ничего обо мне не знаете.

– Так расскажите мне, – взмолилась я, подавшись вперед на краешке дивана. – Пожалуйста. Разве это не то, что вы велели мне сделать? Осознать разницу между реальностью и фантазией? Помогите мне отделить одно от другого. Если вы хотите, чтобы я была открытой, не будьте лицемером. Считайте это вашим прощальным подарком, чтобы мне больше повезло с другим терапевтом.

– Это работает не так.

– Серьезно? Вы ничем не можете со мной поделиться? На прошлой неделе вы сказали, что хотите помочь мне научиться строить более здоровые отношения с людьми, но вы как кирпичная стена, и я все больше убеждаюсь, что мне вообще не стоит ни с кем связываться. Никогда. Что невозможно по-настоящему узнать кого-то, что лучше быть одной, потому что люди либо злы и жестоки, либо, – я указала на него, – совершенно непроницаемы и в любом случае разобьют мне сердце.

Я откинулась на спинку дивана и скрестила руки на груди. Все во мне бурлило.

В кабинете стало очень тихо, лишь маятник напольных часов постукивал, качаясь туда-сюда, пока мы оба ждали, когда я приду в себя.

Наконец доктор Робинсон – Дин – заговорил. Когда наши взгляды встретились, его голос был мягким и печальным.

– Я вожу паршивую машину, – сказал он мне. – Сейчас ее чинят, но я с трудом смог позволить себе ремонт, потому что я на мели. Я всегда на мели. Я по уши в долгах, поэтому, когда вы видите меня здесь, в этом роскошном кожаном кресле, в этом престижном манхэттенском особняке… ну, у меня с этим всем ничего общего. Я живу в Нью-Джерси. Мой отец попал в тюрьму за непредумышленное убийство, потому что сел за рулем пьяным и по его вине произошла авария, в которой погибла моя мать. Он врезался прямо в дерево. Он по-прежнему пьет, а мой брат отбывает пятилетний срок за кражу со взломом и нападение. Чудо, что я сам не попал в тюрьму, потому что однажды в компании малолетних преступников угнал и поджег машину. Я просто не попался. Никто из моих коллег, кстати, ничего об этом не знает. Поэтому я был бы признателен, если бы вы соблюдали правило конфиденциальности этого кабинета. – Дин широко развел руками. – Вот так. Как видите, все далеко не идеально.

Я молча смотрела на него. Я была удивлена, но не слишком сильно. Меня должно было ошеломить то, что он мне рассказал, но почему-то не ошеломило. Наверное, я всегда чувствовала между нами необъяснимое взаимопонимание – что мы одинаковые. Меня удивило только, что он выплеснул на меня это одним безудержным потоком откровенных эмоций.

Я была в восхищении. И все еще пыталась все это впитать.

Мы сидели в тишине, не сводя друг с друга глаз. Он ждал моего ответа, как часто это делал, давая мне время найти правильные слова для своих мыслей и чувств. Но что-то изменилось. Терапевта больше не было. Он смотрел на меня как на нормального человека, как на друга, искренне желая знать, что я думаю о том, что только что услышала.

– Сколько вам было лет, когда погибла ваша мать? – спросила я.

– Двенадцать.

– Что случилось с вами после того, как ваш отец попал в тюрьму?

– После того, как я поджег машину? Мне повезло. Меня забрала к себе тетя, но забрать моего брата она не смогла. Он был старше меня и жил своей жизнью, спасать его было слишком поздно. Тетя хорошо на меня повлияла, помогла мне учиться в школе, вдохновила меня поступить в колледж и сделала все, чтобы я получил стипендию.

Я откинулась на диванные подушки и с удивлением посмотрела на Дина. Меня охватило странное волнение. Я получила подтверждение своим ощущениям, это было приятно.

– Я всегда знала, что мы похожи, – сказала я. – Неудивительно, что вы так хорошо меня поняли.

Он посмотрел вдаль и покачал головой, и я почувствовала, как он снова эмоционально отстраняется.

– Не делайте этого, – попросила я. – Пожалуйста, не пытайтесь сказать мне, что вы просто делали свою работу, что вы открылись мне сегодня только потому, что хотите разобрать мою реакцию, что я просто объект вашего эксперимента. За последние восемь недель вы поняли все, через что мне пришлось пройти, потому что сами прошли это. Вы когда-нибудь чувствовали себя виноватым в том, что не спасли свою мать? В том, что не смогли ее защитить? Может быть, если бы вы убедили ее не садиться в машину с отцом в тот день, когда произошел несчастный случай…

Он посмотрел на меня и горько усмехнулся.

– Пожалуйста, не заставляйте меня говорить о чувстве вины, Мелани, – сказал он, выставив вперед ладонь. – Потому что это ваша сессия, а не моя. Кроме того, мы и так уже перешли черту. Помните, мы говорили о профессиональных границах?

Я опустила голову и закрыла глаза.

– Вот оно. Снова кирпичная стена. И дело не в профессиональной этике. Эта ситуация не такая однозначная.

Услышав, как он заерзал в кресле, я подняла глаза. Теперь он сидел, подавшись вперед и упершись локтями в колени. Он скрестил руки и напряженно смотрел на меня.

– Я сделал то, о чем вы просили, – сказал он. – Рассказал вам немного, кто я такой. Думаю, теперь вы должны взамен выполнить мою просьбу. Сделайте то, о чем я прошу.

– И что же? – мое сердце забилось быстрее.

– Я думаю, было бы лучше, если бы мы сделали то, что вы только что предложили, – перевели вас к другому врачу.

Мой желудок обжег ядовитый страх, и я ответила инстинктивно, не раздумывая ни секунды:

– Нет, только не это! Только не теперь. Я наконец чувствую, что знаю вас.

– Но не это наша цель, – заметил он. – Я не имею значения. Наши сеансы посвящены вам, и ваши чувства ко мне только помешают лечению.

– Но я не хочу, чтобы эти сеансы были посвящены только мне.

Он запрокинул голову и уставился в потолок.

– Именно это я и пытаюсь до вас донести. Я не должен был делиться всем этим с вами. Теперь границы нарушены, и мы не можем продолжать как раньше.

– Я не согласна. Разве не это наша цель? Правда? Честность? Открытость? Теперь мы понимаем друг друга, и разве это не пойдет мне на пользу? Не научит лучше относиться к другим?

Он не ответил, и меня охватила паника.

– Пожалуйста, не отправляйте меня к другому врачу.

– Но я должен. Это… – Он показал рукой на себя и меня. – То, что происходит между нами, опасно. Это может привести к тому, что меня уволят или того хуже.

Я ожидала, что буду убита горем из-за того, что он решил прекратить наши сеансы, но нет – мое сердце затрепетало, потому что он признал, что между нами что-то есть – интимная связь. Может, даже сексуальное влечение?

– Хорошо, – сказала я, решив выполнить его просьбу, но только потому, что не хотела больше быть его пациенткой. Я хотела стать для него кем-то другим.

Он резко встал с кресла, подошел к столу, пролистал адресную книгу и что-то записал в блокноте. Потом вырвал страницу и подошел ко мне.

– Вот к кому вам следует обратиться.

Я взяла лист, прочитала имя и адрес.

– Доктор Сандра Моррис?

– Да. Она прекрасный врач, и ее клиника находится в удобном для вас месте. Я скажу, что направил вас к ней.

Я нервно сглотнула, не понимая, что вообще происходит. Он имел в виду, что больше не хочет меня видеть, даже в качестве пациента? Или это был первый шаг к отношениям другого рода? И если да, то как мы будем двигаться к ним?

Я откашлялась, и мне вдруг стало страшно, потому что он стоял надо мной, ожидая, пока я соберу свои вещи и уйду. Я посмотрела на него.

– Значит, это все? Вы хотите, чтобы я ушла?

– Я думаю, так будет лучше всего.

Я чувствовала себя так, будто меня выгоняли из магазина, поймав на краже.

– Вы сердитесь, – сказала я, взяв сумку.

– Вовсе нет, – ответил он, отвернулся и вернулся за стол. Я поднялась и посмотрела на него. Он не поднял взгляд.

– Простите меня, – сказал он.

Эти два слова, сказанные им с такой нежностью, потрясли и напугали меня. Я была в ужасе от мысли, что это конец, что он не хочет меня видеть, никогда, ни в каком качестве. Но не потому, что ему было все равно. Меня будто столкнули с края обрыва. Я летела вниз, и мои чувства были в полном беспорядке. Я не знала, что сказать. Мне просто хотелось бежать прочь от этой мучительной боли.

Я перекинула сумку через плечо и направилась к двери.

– Значит, я пойду. Прощайте.

Это слово было как копье. Все мое тело горело огнем, когда я вышла и закрыла за собой дверь. Я сбежала по лестнице и, ничего не сказав Джейн, прошла через приемную и выскочила наружу.

Я сбежала вниз по ступенькам, сделала несколько глубоких вдохов и поспешила к метро. Дойдя до перекрестка, я остановилась на светофоре и попыталась понять, что сейчас произошло.

Дин открылся мне. Он пытался положить конец моим романтическим чувствам, показав свои недостатки, но это возымело обратный эффект. То, что он сказал мне, лишь заставило меня полюбить его еще больше. Он был таким же, как я, – раненым, потерянным и одиноким. Он просто пытался выжить.

Загорелся зеленый свет, но я была не в силах шевельнуться. Я просто стояла в оцепенении, а жители Нью-Йорка неслись мимо, то и дело задевая меня.

Как я могла вот так уйти из кабинета Дина? Я даже не поблагодарила его и не сказала, как мне помогли наши сеансы. Если это был конец, так тому и быть. Но я не могла закончить на такой ноте.

Я взглянула на часы. До конца сеанса оставалось еще десять минут. Прежде я никогда не уходила раньше времени. Стоило ли вернуться? Сказать ему, как много он для меня значит, и пообещать, что я не буду усложнять ему жизнь? Этого он боялся? Что я буду цепляться изо всех сил и стану приходить к нему домой, умоляя его полюбить меня?

Нет, я бы себе такого не позволила. Он очертил границы, и я сделаю все возможное, чтобы их соблюдать. Но мне все еще нужно было, чтобы он знал, что со мной все в порядке и что я принимаю его решение.

Прежде чем я поняла, что делаю, я развернулась и помчалась обратно в клинику. Я взбежала по ступенькам, а потом остановилась и как следует отдышалась, чтобы казаться спокойной и собранной.

Джейн собиралась уходить. Она вопросительно улыбнулась мне, и я сказала:

– Извините, я кое-что забыла наверху. Свой блокнот.

– Думаю, он еще там, – ответила Джейн. – Поспешите, вы успеете его поймать. Я уже ухожу. Увидимся на следующей неделе.

– Хороших выходных, – ответила я, поднимаясь по лестнице на второй этаж. Оказавшись наверху, я остановилась и, засомневавшись, оперлась рукой на фигурный столб лестницы.

Возможно, это была ошибка. Что я скажу, когда он откроет дверь? Он подумает, не вызвать ли полицию, чтобы мне запретили приближаться к нему? Он забеспокоится, что я не могу себя контролировать. Но я просто хотела поблагодарить его. Сказать, что он замечательный. Что пусть он не думает обо мне плохо. Я хотела, чтобы он знал, что со мной все хорошо, что я пойду к другому психотерапевту, которого он рекомендовал, что я очень уважаю его и считаю, что он прекрасный специалист и что ему не стоит ни о чем беспокоиться. Я не сумасшедшая, я понимаю границы, и все в порядке.

Я подошла к двери его кабинета и постучала.

Когда я услышала его шаги, у меня перевернулся желудок. Дверь открылась. Я встретила его взгляд и глубоко вздохнула. Он был таким красивым. Эти глаза… Я чувствовала, что распадалась на атомы и молекулы, исчезала в другом мире, где существовали только мы вдвоем.

Не знаю, как долго мы стояли там, глядя друг на друга в сильнейшем потрясении.

Дин хмурился, его грудь вздымалась, и я на миг подумала, что он злится на меня. Но потом он дал мне руку, потянул меня в кабинет и в свои объятия. Когда он закрыл за нами дверь, я погрузилась в состояние чистого и совершенного восторга.

Глава 13. Мелани. Нью-Йорк, 1986

Но доктор Робинсон… Дин…

Ох, он не был похож ни на кого из тех, кого я знала раньше. Он был так заботлив, так нежен, так прекрасен, на это отзывалась каждая клеточка моего тела. Когда он поцеловал меня, подвел к дивану и опустил на мягкие подушки, мое сердце задрожало и раскрылось от любви и желания. Мое тело, казалось, идеально повторяло контуры его тела, и в том, как мы касались друг друга, было невероятное сострадание и немыслимая нежность.

Его неровное дыхание коснулось моей щеки, ладонь скользнула по моему бедру, но он быстро отстранился.

– Мы не должны этого делать, – сказал он.

– Пожалуйста, не останавливайся. – Я прильнула к нему, меня всю трясло от наплыва чувств.

– Но это неправильно.

– Мне все равно. Я просто хочу быть с тобой. А ты хочешь быть со мной. Я же вижу. Это не просто перенос. Это намного больше. Ты ведь это знаешь, правда?

Он сел на край дивана. Я тоже села и прижала колени к груди.

– Да, – ответил он, и я вздохнула с облегчением. – Но это все еще неправильно. В моей профессии есть правила, и такое они запрещают.

Я спустила ноги на пол, придвинулась ближе к нему и сжала его руку.

– Но мы сможем встречаться, если я больше не буду твоей пациенткой?

– Нам придется немного подождать. – Он опустил голову, наклонился вперед и уперся локтями в колени. – У меня была просто адская неделя. Ты даже не представляешь.

– Почему? – Я погладила его по спине. – Что случилось?

Какое-то время он молчал. Потом покачал головой.

– Моя тетя умерла.

– О господи. Сочувствую. Та, что тебя воспитала?

– Да. У нее был рак, и мы думали, что у нее ремиссия, но она подхватила какую-то инфекцию, и никто не позвонил мне, чтобы рассказать об этом. Я не успел навестить ее. Она написала мне письмо, но мой отец его выбросил.

– Не может быть!

– Его жестокость не знает границ.

Мы ненадолго замолчали. Потом Дин встал и подошел к окну. Не зная, как быть дальше, я ждала, когда он признает, что сейчас произошло и кто мы друг другу. Я не представляла, как он мог отрицать незримую связь между нами. Наконец он повернулся и посмотрел на меня.

– Я могу лишиться работы.

От страха, что он будет сопротивляться неизбежному, у меня скрутило живот.

– Я никому не скажу, – ответила я. – Обещаю. Никто никогда не узнает.

Он подошел к дивану, сел рядом со мной и взял меня за руку.

– Я могу тебе доверять? – спросил он.

– Конечно. Что бы между нами ни случилось, я не сделаю ничего, что могло бы поставить под угрозу твою карьеру. Никогда. Я просто хочу быть с тобой.

– Я тоже хочу быть с тобой, – сказал он.

Это были самые прекрасные слова, которые я слышала в своей жизни. Мое сердце переполнялось радостью, пока мы размышляли, каким станет наше совместное будущее.

– Ты можешь приходить ко мне, – предложила я. – Я живу в квартире над офисом страхового брокера. Он закрывается в пять часов и не работает по выходным. Вход сзади, так что никто не увидит, как ты приходишь и уходишь в нерабочее время. Если я перестану бывать здесь как твоя пациентка, мы сможем какое-то время хранить наши отношения в тайне. Столько, сколько потребуется.

Он кивнул и притянул меня к себе, посадил на колени и поцеловал в макушку.

– Мы не сможем никуда ходить некоторое время.

– Будем брать еду навынос и прятаться у меня дома, – весело ответила я.

Солнце садилось, в кабинете стало очень темно. Дин посмотрел на часы.

– Очень не хочется это говорить, но тебе, наверное, пора идти.

– Конечно. Я понимаю.

Мы оба встали, он передал мне сумочку. Его волнистые волосы растрепались, воротник рубашки сбился набок. Кровь во мне закипела.

– Не хочешь прийти ко мне сегодня вечером? – осторожно спросила я. – Мы можем выйти по отдельности… я – сейчас, а ты чуть позже.

Наши глаза встретились, и стало очевидным невысказанное осознание нашего мощного физического влечения, глубокого желания побыть наедине друг с другом. После долгих недель тоски и борьбы с запретными желаниями ни один из нас больше не мог держать их под контролем.

– Хорошо, – сказал он. – Мне нужно еще полчаса, чтобы кое-что здесь доделать, а потом я приду.

– Я оставлю для тебя свет на крыльце.

Я улыбнулась и, вне себя от счастья, перекинула сумочку через плечо, поцеловала его в щеку и вышла.

Глава 14. Дин. Нью-Йорк, 1986

– Вы сегодня рано, – заметила Кэролайн. Обычно я начинал прием с десяти и проводил сеансы допоздна.

Я постучал по открытому файлу, лежавшему на моем столе.

– Хотел подготовиться к сеансу с юным Эбботтом.

– Он сегодня?

– Да. Через пятнадцать минут.

Она чуть помедлила в дверях, потом сделала несколько шагов в мой кабинет, осмотрела диван, книжный шкаф, напольные часы. Она поджала губы, и я почувствовал, что она чем-то недовольна.

– Я хотела бы увидеть вас в моем кабинете, когда у вас будет возможность, – сказала она. – Мне нужно кое-что с вами обсудить.

Все во мне задрожало.

– Да, конечно.

Она вновь оглядела кабинет, словно мысленно его переделывая, и я вдруг испугался, что она узнала о моем преступлении и теперь уволит меня или, того хуже, привлечет к уголовной ответственности. Она больше ничего не сказала, развернулась и вышла.

В то утро я едва мог сосредоточиться. Не знаю, заметили ли мои пациенты, насколько я рассеян, но в какой-то момент мне пришлось извиниться, выйти из кабинета, закрыться в туалете и сделать несколько глубоких вдохов, чтобы прийти в себя. Но когда я вернулся в свое кресло и мой пациент продолжил говорить о своем покойном брате, я оцепенел от ужаса при мысли, что мои отношения с Мелани были обнаружены.

Господи, о чем я думал, связываясь с пациенткой? Это было бессовестное злоупотребление властью, и я знал, что это неправильно, – конечно, знал, – но я был слаб, одинок и сломлен после смерти тети Линн. Я должен был немедленно позвонить Джону Мэтьюзу и записаться к нему на сеанс. Я должен был следовать соответствующим протоколам. Но я этого не сделал. И вот что вышло.

В обед я попрощался с последним за утро пациентом и собрался с силами, чтобы подняться наверх и встретиться лицом к лицу с Кэролайн.

– Заходите. Присаживайтесь, – сказала Кэролайн, не отрываясь от своих записей, и нетерпеливо махнула рукой, будто я нарушил ход ее мыслей и ей нужно было, чтобы я молчал, пока она не закончит.

Я сел. Она продолжала заниматься своими делами, не обращая на меня внимания. Затем она отложила ручку, закрыла папку, сложила руки вместе и посмотрела через большой стол прямо на меня.

– Вчера вечером, – сказала она, – я была в Линкольн-центре, и меня представили человеку, который попросил меня об одолжении.

Я тихо вздохнул. Из-за этого она меня вызвала? Или таким способом она пыталась подступиться к неловкой теме?

– Об одолжении? – повторил я.

– Да. – Она поднялась, обошла стол и оперлась на него прямо передо мной, так что я вынужден был смотреть на нее снизу вверх. Кэролин, безусловно, обладала талантом отстаивать свою профессиональную власть владелицы практики и никому не давать спуска.

– Так вышло, что этот человек – Оскар Гамильтон, – сказала она.

Я почувствовал, как мои плечи слегка расслабились, потому что все, что было связано с Оскаром Гамильтоном, одним из богатейших бизнес-магнатов Нью-Йорка, не могло иметь ничего общего со мной и моей неосмотрительностью.

– Оказалось, что одна из его дочерей учится на режиссера в Тише[4] и снимает документальный фильм о том, как люди справляются с горем после потери любимого человека.

Я поерзал на стуле, ожидая, пока Кэролайн объяснит, какое отношение все это имеет ко мне.

– Мистер Гамильтон спросил, может ли его дочь приехать сюда, чтобы взять интервью у психотерапевта, который прольет свет на психологию горя, и, поскольку это было темой вашей замечательной диссертации, я подумала, что вы идеально ей подойдете. – Кэролайн вновь села за стол. – Кроме того, у вас приятная внешность. Вы будете хорошо смотреться на экране.

Я неловко засмеялся и опустил глаза.

– Даже не знаю.

– Вы слишком скромны, Дин. Может быть, как раз в этом секрет вашей привлекательности. – Какое-то время она изучала мое лицо. – Как бы то ни было, я только что говорила по телефону с дочерью Оскара – ее зовут Оливия, – и она хотела бы прийти завтра днем. Она сказала, что это займет час, может быть два, так что я уже попросила Джейн перенести ваши дневные сеансы.

Я немного отстранился.

– Понимаю. Так, значит, меня ждет дебют в кино? – Я старался говорить любезно, хотя мне было не очень приятно, что она не спросила сначала у меня.

– Вы будете великолепны, – сказала она. – Я очень это ценю. – Она взяла ручку, давая понять, что хочет вернуться к работе. Я встал, вернулся в свой кабинет и с облегчением рухнул в кресло.

Когда я пришел к Мелани тем вечером, было уже темно. Я задержался на работе, чтобы закончить длинные подробные записи о юноше, который врывался в дома соседей, чтобы шпионить за ними, пока они спали. Когда его наконец поймал с поличным домовладелец, который встал ночью, чтобы перекусить, парень запустил в него большим разделочным ножом.

Я пока не был готов делать выводы. Мне нужно было больше сеансов с ним, потому что он не собирался говорить ни о том, что произошло, ни о том, что он чувствует по этому поводу. Это было все равно что пытаться выжать воду из камня.

Пустую парковку за конторой страхового брокера слабо подсвечивал единственный фонарь, мерцавший и потрескивавший, но ступеньки снаружи здания, ведущие к квартире Мелани на втором этаже, были хорошо освещены. Я поднялся по длинной лестнице и легонько постучал в оконное стекло. Мелани долго не отвечала, а когда наконец открыла, лицо у нее было кислое.

– Ты опоздал, – сказала она.

У меня совсем испортилось настроение, потому что день выдался тяжелый – сначала стресс, вызванный страхом увольнения, а потом трудный дневной сеанс, во время которого меня обзывал последними словами пациент, не умевший контролировать гнев.

– Прости. Я должен был написать отчет, который нужно сдать завтра.

– Мог бы и позвонить. – Она отвернулась, но оставила дверь открытой, чтобы я мог войти. – Я приготовила ужин, но теперь курица сухая, а брокколи размякла. Все испорчено.

Я закрыл за собой дверь и заметил белую скатерть, свечи и бутылку вина, хотя она знала, что я не пью.

– Я не знал, что ты планировала что-то особенное.

Обычно она работала над своей диссертацией и не возражала, если я опаздывал.

Она вынула из духовки сковороду с двумя куриными грудками, положила их на тарелки вместе с овощами и рисом. С грохотом поставила обе тарелки на стол, вылила остатки вина в свой бокал и швырнула бутылку в мусорное ведро.

– Ну давай уже, садись. – Она протащила свой стул по полу, плюхнулась на него, взяла вилку и нож и принялась сердито резать мясо. – И не вини меня, если на вкус будет как резина.

– Уверен, что это очень вкусно, – ответил я, садясь напротив. Мы ели молча, пока я не попытался уладить ситуацию. – Просто чудо, Мелани. Ты, наверное, потратила много времени.

– Очевидно.

Курица и правда была жесткой и сухой, но я старался не подавать вида.

– Но ты сердишься на меня.

– Вовсе нет. – Избегая смотреть на меня, она залпом осушила полбокала.

– Хочешь поговорить об этом?

– Не очень.

– Почему?

Она бросила столовые приборы на тарелку.

– Ладно. Я скажу тебе, почему злюсь. Сегодня я закончила писать диссертацию и поэтому хотела, чтобы этот ужин был особенным.

Я тоже отложил вилку и внимательно посмотрел на Мелани.

– Это же прекрасно. Поздравляю.

Проигнорировав мои слова, она продолжила есть.

– Лучше даже не пытайся.

– Не пытаться что? Сказать тебе, как я за тебя рад? А я правда рад.

– Был бы ты рад, пришел бы вовремя.

Я старался быть терпеливым и понимающим.

– Я не знал, что ты закончила сегодня. Я даже понятия не имел, что ты близка к завершению.

– В том-то и дело! Ты должен был знать.

Это был не первый раз, когда Мелани злилась на то, что я не заметил или не понял того, что, по ее мнению, должен был заметить и понять. Обычно я помогал ей справиться со злостью с помощью терапевтических приемов, но в тот вечер я был слишком вымотан и не хотел быть ее доктором. Я просто хотел поужинать.

– Я не умею читать мысли, – ответил я и тут же пожалел об этом, потому что еще в детстве выучил, что лучше не возражать. Я знал, куда это может привести.

Она подняла на меня взгляд, в нем читалось пронзительное презрение.

– Что, прости?

Ну вот.

Я изо всех сил старался говорить успокаивающим, ласковым тоном.

– Я не могу знать, о чем ты думаешь, пока ты мне не скажешь.

– Раньше ты знал, – ответила она. – Ты знал все, даже то, чего я сама о себе не знала. Ты задавал мне вопросы и вытягивал это все из меня.

– Если ты имеешь в виду разговоры в моем кабинете, то это было несколько другое.

– Почему? Мы говорили так же, как говорим сейчас.

– Да, но я вел себя как твой психотерапевт, – попытался объяснить я. – Когда я провожу с тобой время вне работы, я не хочу прилагать столько усилий, чтобы… вытянуть что-то из тебя.

Она горько усмехнулась.

– Что ты хочешь сказать? Что я многого от тебя требую? Так, что ли? – Она допила остатки вина, и мне вдруг стал противен ее пьяный, мутный взгляд. Он был мне слишком знаком.

– Я не об этом, – сказал я, пытаясь найти способ вытащить ее из бездны. Но она не дала мне шанса. Она выскочила из-за стола и скрылась в спальне, захлопнув за собой дверь.

Усталый и расстроенный, я потер виски и заставил себя встать и тихонько постучать в ее дверь.

– Убирайся к черту! – крикнула она. – Я не хочу с тобой разговаривать!

Я стоял у ее двери и думал о том, сколько раз она слушала, как ее мать ссорится со своими бойфрендами. Я хотел бы, чтобы у Мелани был другой пример, на основе которого она могла бы строить свое поведение. Жаль, что ей не довелось узнать деда-летчика. Останься он в живых, какой сейчас была бы ее жизнь?

Глубоко вдохнув, я сказал себе, что это было возможностью научить ее строить отношения со мной, потому что не все должно было заканчиваться скандалом.

– Я понимаю, что ты злишься, – сказал я. – И мне очень жаль, если я задел твои чувства. Ты позволишь мне войти, чтобы мы могли поговорить об этом?

– Нет. Убирайся. Меня от этого тошнит.

На короткий радостный миг я подумал, что она хочет закончить наши отношения, потому что они оказались не такими, как она представляла, и я был не тем, кто ей нужен. При мысли, что все может кончиться и мне больше не придется жить в страхе, что наш роман раскроется, у меня перехватило дыхание.

– От чего тебя тошнит? – спросил я.

Она не ответила, и я решил тихо подождать, пока она не придет в себя. Вскоре я услышал скрип матраса, ее шаги. Дверь открылась. Щеки Мелани были мокрыми, косметика под глазами размазалась.

– Ты стыдишься меня? – жалобно спросила она, всхлипывая. – Я недостаточно для тебя хороша? Поэтому ты не хочешь, чтобы нас видели вместе?

– Конечно, нет, – мягко заверил я ее. Мы это уже проходили. Этот разговор у нас был много раз.

– Но прошло пять месяцев! – Она вытерла нос скомканной салфеткой. – Я хочу, чтобы мы вместе куда-то ходили, что-то делали. А теперь, когда я закончила свою работу, – чтобы проводили вместе больше времени.

Я знал ее достаточно хорошо, чтобы понять, что это значит. Она хотела, чтобы я стал ее новой навязчивой идеей, центром всех ее мечтаний о будущем. Я был ее средством спасения от глубокого, врожденного несчастья.

Но я не был ее спасением. Я был ее проблемой, потому что я был в позиции власти, когда все только начиналось. Она доверилась мне как профессионалу, а я предал это доверие. Я воспользовался ее уязвимостью. И хотя я пытался убедить себя, что это было по обоюдному согласию, в глубине души я знал, что это не так, потому что наши отношения никогда не были равноправными. Теперь она чувствовала себя увязшей в них и бессильной, и вполне справедливо. В чем она действительно нуждалась, так это в возобновлении психотерапии. Но если бы она обратилась к другому врачу, ей пришлось бы раскрыть правду о наших отношениях, так что помочь ей должен был я и только я.

Дрожа и горестно всхлипывая, она пробормотала:

– Теперь все по-другому. Ты не звонишь мне так часто, как раньше.

– Я каждый день звоню тебе в обед.

– А раньше звонил чаще.

Увы, в этом споре я не мог ни защититься, ни победить. Мог лишь попытаться ее успокоить.

– Я просто хочу, чтобы ты оставался со мной каждую ночь! – всхлипнула она. – Я не знаю, почему ты всегда возвращаешься к себе, когда мог бы легко остаться тут!

– Ты знаешь почему, – объяснил я. – Мы должны делать вид, что ничего не происходит. Иначе я могу потерять работу, и что мы тогда будем делать?

Она придвинулась ко мне, обняла за талию и уткнулась заплаканным лицом в мое плечо.

– Я знаю. Прости меня. Ты прав. Мне так плохо без тебя, и я не выношу одиночества, и я хочу, чтобы ты все изменил к лучшему, как ты раньше делал.

Это было тяжелое бремя – полная ответственность за счастье Мелани. Я чувствовал его груз, и мне очень хотелось исправить то, что я натворил.

Она посмотрела на меня умоляющим взглядом, а потом потянулась ко мне за поцелуем. У нее текло из носа, вкус алкоголя в ее дыхании вернул меня в детство. Это вызвало у меня приступ отвращения, но я понимал, что не могу оттолкнуть ее. Только не сейчас.

– Полежи со мной, – прошептала она и потянула меня за руку. – Я хочу, чтобы ты обнял меня и пообещал, что все будет хорошо.

Я устал и был голоден – я так и не доел свой ужин, – но понимал, что не могу ей отказать. Она была подавлена, и потребуется некоторое время, чтобы утешить ее. Возможно, после целой бутылки она быстро заснет. Я надеялся на это, потому что был морально и эмоционально истощен.

На следующий день я принял утренних пациентов, а в обеденный перерыв привел в порядок свой стол и книжные шкафы, потому что съемочная группа должна была приехать в час. Незадолго до этого ко мне заглянула Кэролайн.

– Выглядит неплохо, – сказала она. – И спасибо, что согласились. Это может иметь для нас огромное значение.

Я не совсем понял, что она имела в виду, но предположил, что одна из самых богатых семей Нью-Йорка в долгу не останется. Кэролайн была честолюбива и иногда говорила о том, чтобы расширить практику в Бруклине или даже в Коннектикуте, где она жила. Поиск инвестора с глубокими карманами, вероятно, входил в ее генеральный план.

– Не за что, – ответил я. Мне даже нравилась мысль, что сегодня мне не придется сидеть в кресле и слушать о проблемах других людей. В последнее время я едва справлялся и с собственными.

Часы пробили час, и мой телефон зазвонил как по команде.

– Должно быть, это они. – Кэролайн заправила волосы за ухо. – Я спущусь, встречу их и провожу к вам. И не нервничайте. Они просто студенты колледжа, – добавила она, но я подозревал, что это было напоминание для нее, а не для меня. – Не сомневаюсь, им понравится все, что вы скажете. Удачи. Ни пуха ни пера!

– К черту, – усмехнувшись, ответил я.

Через некоторое время в дверь моего кабинета постучали и вошла Кэролайн со съемочной группой, которая оказалась меньше, чем я ожидал. Только девушка с рюкзаком, прижимавшая к груди папку, и высокий, худощавый, бородатый парень, тащивший камеру в большом чехле и штатив.

Мой взгляд остановился на девушке как раз в тот момент, когда солнце вышло из-за облака и осветило дубовые листья за окном. Это была стройная блондинка нордической внешности, она одарила меня такой ослепительной улыбкой, что я чуть не упал со стула. Я быстро поднялся из-за стола.

– Добрый день. Добро пожаловать.

– Это доктор Дин Робинсон. – Кэролайн указала на меня. – Один из самых многообещающих психотерапевтов Нью-Йорка по части ситуаций, связанных с переживанием горя. Нам очень повезло, что он в нашей команде.

Девушка уверенно шагнула вперед и протянула мне руку.

– Я очень ценю то, что вы делаете. Я Оливия Гамильтон, а это Брендан Дэвис.

Я пожал им руки.

– Что ж, я оставлю вас, – весело сказала Кэролайн, направляясь к двери. – Дайте мне знать, если вам еще что-нибудь понадобится. Мой кабинет наверху.

– Большое спасибо, – сказала Оливия и вновь повернулась ко мне.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга, и я заметил небольшой шрам на ее левой щеке, который ничуть не умалял ее естественной красоты. Она производила впечатление человека, который любит приключения разного рода.

– Давайте начнем. – Она оглядела кабинет, и ее взгляд остановился на моем большом кожаном кресле напротив дивана. – Здесь вы обычно сидите?

– Да.

Она посмотрела на окно, по-видимому оценивая угол света и фон из книжных шкафов у дальней стены.

– Ничего, если мы передвинем кресло сюда? Поближе к стеллажам? Когда закончим, вернем все как было.

– Да, конечно. Делайте, что считаете нужным.

Они с Бренданом занялись перестановкой мебели, настройкой камеры и осветительных приборов, а я сидел за столом и работал над файлом. Оливия попросила Брендана подснять кабинет и меня за работой, а потом сказала:

– Думаю, мы готовы, доктор Робинсон.

– Можете называть меня Дин, – сказал я, вставая и следуя за ней.

– Вот что будет, – сказала она. – Я сяду напротив вас и задам вам несколько вопросов. Камера будет все время направлена на вас, но не смотрите в объектив. Постарайтесь не думать о нем. Сосредоточьте все внимание на мне. Представьте, что мы просто беседуем наедине.

– Думаю, это будет несложно, – ответил я.

Она подошла к маленькому стулу напротив моего кресла, примерно в шести футах от меня, села и начала листать свои записи.

– Ты можешь начать снимать в любое время, – сказала она Брендану, который сидел за ней и управлял камерой на штативе. Она приветливо посмотрела на меня. – Давайте начнем с того, как вы стали психотерапевтом. Чем вас привлекла эта профессия? – Она наклонилась немного ближе и заговорила доверительным тоном. – Я просто хочу немного пообщаться, чтобы вы привыкли к камере и ко мне и чувствовали себя комфортно.

– Хорошо.

Мне скорее нравилось, что на этот раз вопросы будут задавать мне.

– Изумительно. – Она слегка покраснела и заглянула в свои записи. – Итак, давайте начнем. Расскажите, с чего начался ваш интерес к психологии.

Первые несколько минут я рассказывал о своем образовании и о том, как я благодарен за стипендии, которые позволили мне его получить. Обычно я старался скрывать свое прошлое от пациентов и коллег, но сейчас меня почему-то тянуло поделиться историями из детства – о нищей жизни, о потере матери в раннем возрасте.

– Какая невероятная жизнь. – Ее голубые глаза встретились с моими. – Думаю, благодаря такому опыту вы получили ценную информацию об эмоциональной боли, которую могут испытывать другие люди.

– Может быть. Еще я недавно потерял тетю, так что…

– Мне так жаль. Соболезную.

– Спасибо.

– Вы были близки?

– Очень.

Она на мгновение замолчала и ласково посмотрела на меня.

– Это вы цените в своей работе? Возможность помогать людям, которым пришлось нелегко?

– Иногда. Но, если честно, я думаю, что, возможно, причина, по которой меня тянуло к этой профессии, заключалась в том, что я хотел изучить человеческое поведение, чтобы не повторять ошибок, сделанных моим отцом. Или, может быть, я просто хотел почувствовать, что каким-то образом выиграл уже проигранную битву. Что я смог разорвать круг. – Я рассказал ей, что мой брат сидит в тюрьме и что мне повезло избежать этого пути.

Оливия смотрела на меня, кивая, и мне вдруг стало неловко.

– Простите, – сказал я. – Кажется, я вывалил на вас много лишнего. Сколько пленки мы потратили впустую? – Я тихо рассмеялся, взглянув на Брендана.

– Пожалуйста, не беспокойтесь об этом, – ответила Оливия. – Все просто замечательно. Я могла бы слушать, как вы рассказываете о вашей жизни, весь день. Но, уверена, у вас сегодня есть пациенты, так что нам, наверное, стоит перейти к вопросам интервью.

Она снова уткнулась в свои записи и внезапно показалась мне взволнованной.

– Хорошо, итак… позвольте спросить вас вот о чем. – Она вновь посмотрела на меня тем увлеченным взглядом, от которого что-то во мне ожило. – Вы когда-нибудь работали с пациентом, которому было трудно отпустить любимого человека?

– У меня были разные пациенты, – ответил я. – Конечно, я не могу рассказывать о конкретных случаях, но что в целом вы хотели бы узнать?

Она подалась вперед.

– Вы не могли бы рассказать о людях, которые верят, что любимый человек и после смерти присутствует в их жизни? Как дух? Что заставляет их принять подобную идею?

– Хм, дайте подумать. С психологической точки зрения у них, скорее всего, есть проблемы с прохождением стадий горя. Они застревают на стадии отрицания, продолжая сопротивляться реальности того, что их любимый человек действительно ушел. Вы знаете о фазах горя?

– Да.

– Хорошо. Моя работа заключается в том, чтобы помочь людям пройти эти фазы и признать неизбежное. Тогда они наконец смогут отпустить ситуацию, начать двигаться дальше и снова обрести счастье.

– Вы когда-нибудь думали, что это может быть правдой? – спросила Оливия. – Что их умершие любимые люди на самом деле где-то рядом и, возможно, это они не хотят двигаться дальше?

– Вы предлагаете мне лечить призраков? – Я улыбнулся ей. Она рассмеялась и опустила взгляд.

– Забавно. Хорошо… если вы не возражаете, позвольте спросить вас напрямую. Вы верите в загробную жизнь?

Я поерзал на стуле.

– Такой вопрос я точно не ожидал сегодня услышать.

Она извинилась и попыталась сдать назад, но я убедил ее, что все в порядке и что я постараюсь ответить на этот вопрос. Поразмыслив, я сказал:

– Боюсь, я не могу дать вам определенный ответ, потому что нет реальных научных доказательств, так что… – Я бросил на нее извиняющийся взгляд. – Мне жаль. Это не очень полезно для вашего фильма, да?

Интересно, действительно ли ее фильм о преодолении горя?

– Все прекрасно, – сказала она. – Я вас понимаю. Как насчет того, чтобы вместо этого поговорить о снах? Они могут быть очень реалистичными. Что вы можете рассказать о пациентах, которые верят, что любимый человек посещает их во сне?

– На самом деле это очень распространенное явление, – ответил я, с облегчением возвращаясь на знакомую территорию. – Оно широко изучено. Такие сны могут быть приятными и успокаивающими, особенно если в них умерший любимый человек снова молод и здоров. Но иногда они могут тревожить. Так или иначе, они сильно влияют на переживание горя, умножая печаль или принося утешение. В обоих случаях они в конечном итоге приближают скорбящего к принятию ухода любимого человека.

Оливия какое-то время смотрела на меня, а потом чуть наклонила голову.

– Вам снилась ваша тетя?

Этот вопрос заставил меня задуматься о своей жизни в последние несколько месяцев.

– Странно, но нет.

Это и правда было удивительно, учитывая весь пережитый мной стресс. Я поймал себя на том, что зациклился на своих сложных и запутанных чувствах к Мелани. В последнее время я был на эмоциональных американских горках – сперва сильное влечение, а потом чувство вины, стыд, сожаление и постоянный леденящий страх, что наши отношения будут раскрыты. Я не очень часто думал о тете Линн.

– По статистике, – сказал я, – только около шестидесяти процентов людей, переживших утрату, видят яркие сны об ушедшем любимом человеке, и это, вероятно, связано с тем, что каждую конкретную ночь мы запоминаем лишь пять процентов наших снов. Так что, может быть, она мне и снилась. Я просто не помню.

Оливия кивнула и сверилась со своими записями.

– Можете ли вы рассказать мне что-нибудь о вещих снах, связанных со смертью близкого человека?

– Что конкретно вы имеете в виду?

Она села поудобнее и попыталась объяснить:

– Это лишь один из многих примеров, но я читала о женщине, которая как-то заснула днем и ей приснилось, что ее сестра стучит в дверь, крича ее имя. Она проснулась и побежала к двери, но там никого не было. Час спустя ей позвонил муж сестры и сказал, что у нее только что случился сердечный приступ в торговом центре и она умерла.

– Я тоже читал истории людей, переживших подобный опыт, – кивнул я.

– И как бы вы это объяснили?

Я задумался.

– Что ж, посмотрите на это вот с какой стороны. В мире чуть меньше пяти миллиардов человек, и каждый год умирают миллионы. Такие сны не редкость, но они не всегда связаны с чьей-то смертью. Весьма вероятно, что эти два события произойдут в один и тот же день.

– Значит, вы думаете, что это совпадение?

– Скорее всего.

Она внимательно изучала мое лицо.

– Пациенты когда-нибудь расстраивались из-за того, что вы им не верили? Не просили вас быть более открытым?

– Довольно часто, если честно, – ответил я. – Но знаете такое выражение: если вы слишком раскроете душу, у вас выпадет мозг?

Она откинула голову назад и рассмеялась, а Брендан склонился над камерой, чтобы проверить фокус и убедиться, что съемка идет нормально.

Затем Оливия спросила меня о видениях в конце жизни, когда люди в хосписах видели, как в комнате появлялись их умершие близкие.

– Иногда это происходило за несколько недель или даже месяцев до смерти этих людей, – сказала она. – Вы верите, что это действительно визит кого-то, кто уже перешел в мир иной, или дело в чем-то другом?

Я глубоко вдохнул и выдохнул.

– По моему профессиональному мнению, это именно то, что предполагает термин. Видение любимого человека. Нечто, полученное из воображения человека как механизм преодоления, помогающий ему справиться со страхом смерти.

– Интересно, – заметила Оливия. Она задала мне еще несколько вопросов о том, какие терапевтические методы я использую, чтобы помочь пациентам пережить утрату, а потом перевела взгляд на Брендана и спросила:

– Все снял?

– Ага.

– Отлично. Что ж, думаю, это все, о чем я хотела вас спросить. – Оливия закрыла папку и поднялась на ноги. – Не могу выразить, как я вам благодарна. Это было потрясающе.

– Точно? – спросил я, вставая. – Может быть, вам нужно было что-то более убедительное или вдохновляющее? Что-то о жизни и смерти и о том, что лежит за их пределами?

– Нет, что вы, – ответила она. – От вас мне нужен был обоснованный научный подход к теме тяжелой утраты. Я уже опросила множество экстрасенсов, медиумов и людей, которые говорят, что после возвращения домой с похорон видели над своей кроватью розовую дымку. Вы очень помогли мне все это сбалансировать.

– Оу. – Я почувствовал облегчение. – Приятно слышать. Мне понравилось наше общение.

– Я рада. – Оливия взглянула на часы. – Нам нужно еще немного времени, чтобы все убрать и убраться самим. У вас сегодня еще есть пациенты?

– Ни одного, – ответил я. – Доктор Уивер отменила все мои дневные встречи, так что не торопитесь. Я могу вам чем-нибудь помочь?

– Спасибо за предложение, но мы справимся.

Пока они с Бренданом собирали камеру и свет и расставляли мебель по местам, я спросил ее о фильме:

– Как вы думаете, когда вы его закончите?

– От него зависит моя оценка за этот семестр, так что мне нужно будет сдать окончательный вариант через несколько недель. Это мой последний год.

– Вы скоро выпускаетесь?

– Да. И меня ждет мир независимого кинопроизводства.

– Вы продолжите снимать документальные фильмы? – спросил я.

– Пока не уверена. Мне поступило предложение от студии в Лос-Анджелесе, но это для телевидения, и, честно говоря, я не очень хочу переезжать на Запад. У меня пока есть время разобраться. Мне всего двадцать четыре. Пока что я хотела бы сохранить творческую независимость и работать только с проектами, которые выбираю сама.

Будь на ее месте кто-нибудь другой, я бы сказал, что иногда приходится чем-то жертвовать, чтобы оплачивать счета, но вряд ли для нее это было проблемой. Они с Бренданом закончили собираться и направились к двери.

– Еще раз спасибо, – сказала Оливия. В холле мы пожали друг другу руки, и я ощутил тепло ее ладони. Меня накрыло волной сожаления, когда я осознал, что не могу продолжить знакомство с этой девушкой. Я попал в ловушку морально неправильного поступка, который совершил, связавшись с Мелани. Но Оливия смотрела на меня с восхищением, будто я выше ее по уму и жизненному опыту.

Я никогда еще не чувствовал себя таким мошенником.

– До свидания, – сказала она, и я закрыл за ней дверь, вернулся к своему столу, опустился на стул и уставился в потолок.

Я мрачно размышлял о том, что со мной будет дальше. Узнают ли о моем неэтичном поведении как терапевта, если Мелани так и будет чувствовать себя несчастной и нелюбимой? Как я вообще могу предотвратить такой исход, если не буду постоянно совершать грандиозные поступки, доказывая ей, что все так, как она мечтала, что я буду любить ее вечно и никогда не покину? В последнее время ее растущая неуверенность стала всерьез меня тревожить, и, судя по ее поведению, ее ничто не успокоит, кроме предложения руки и сердца, даже если с женитьбой придется подождать, чтобы избежать карательных мер со стороны дисциплинарных комиссий. Она казалась счастливой, только когда я купал ее в любви и желании, которые поначалу, когда все было новым и захватывающим, действительно чувствовал. Но теперь я осознавал, насколько неправильным был наш поступок, и боялся, что не смогу продолжать этот… фарс.

В этот момент зазвонил телефон, и мой желудок сжался, потому что я знал – это Мелани, она хочет узнать, почему я не позвонил ей во время обеденного перерыва. Чувствуя, как моя душа завязывается узлом, я взял трубку и сказал:

– Добрый день. Доктор Робинсон слушает.

– Здравствуйте.

Голос был женский. Но это была не Мелани. Это была Оливия Гамильтон.

Глава 15. Дин. Нью-Йорк, 1986

– Простите, что снова вас беспокою, – сказала она. – Но я забыла попросить вас подписать разрешение.

– Разрешение? – удивился я. – На что? На использование видео со мной?

– Да, именно. Им же вы откажетесь от права одобрять или не одобрять окончательный проект.

– Ясно. И, я так понимаю, я не смогу потребовать часть кассовых сборов, если фильм станет хитом?

Она мягко и соблазнительно рассмеялась в трубку, хотя я был уверен, что она не собиралась меня соблазнять. Я был безумно рад вновь услышать ее голос, и он подействовал на меня таким образом.

– Было бы неплохо, – сказала она. – Есть о чем мечтать, верно?

– Верно, – ответил я.

– Послушайте, – сказала она, не теряя ни секунды. – Я могу заскочить в понедельник, в ваше рабочее время. Но если вы сейчас свободны, можем встретиться в парке. Я как раз собиралась выгуливать собаку.

– Вы предлагаете прогуляться?

– Да. Вы ведь, кажется, сказали, все ваши сеансы до конца дня отменены? Погода великолепная.

Внезапно моя кровь закипела, так сильно мне захотелось ответить «да». Но это, наверное, считалось бы изменой? Будь Мелани здесь, она бы метала громы и молнии.

Когда я ничего не ответил, Оливия начала отступать:

– Простите. Может быть, я слишком напористая. Вы с кем-то встречаетесь? Я не увидела у вас на пальце кольца, поэтому решила, что можно предложить.

Меня восхитила ее открытость и прямота. Ответ сорвался с моих губ слишком быстро:

– Нет, я ни с кем не встречаюсь.

В свою защиту скажу, что это была хорошо отрепетированная реакция, потому что мои отношения с Мелани должны были оставаться тайной. Даже она это понимала.

– Я могу подойти прямо сейчас, – сказал я. – Где вы?

– У родителей. Это прямо через парк от вашего офиса. Как насчет того, чтобы встретиться на углу Пятой авеню и Семьдесят девятой? Там стоит грузовик с мороженым, вы его точно заметите, он красножелтый. Скажем, через двадцать минут?

– Конечно. Увидимся.

Я положил трубку, прибрался на столе и запер за собой кабинет.

Когда я подошел к грузовику с мороженым на Пятой авеню, Оливия уже ждала меня. На ней были та же белая рубашка и джинсы, что и на интервью, за спиной по-прежнему висел рюкзак, она стояла, прислонившись к стене, за которой начинался парк. Перед ней на тротуаре терпеливо сидела большая черная собака. Оливия смотрела в другую сторону – туда, где сквозь поток автомобилей пыталась прорваться, отчаянно ревя сиреной, машина «скорой помощи». Я поздоровался, и Оливия едва не подпрыгнула.

– Я не хотел вас напугать, – сказал я. При виде меня она просияла и шагнула мне навстречу. Пес, уловив изменение ее энергии, тоже встал и завилял хвостом.

– Вы меня не напугали, – ответила она. – Просто здесь так шумно. Я отвлеклась. Рада вас видеть.

– И я тоже.

Мы тепло улыбались друг другу, пока не стало немного неловко, поэтому я перевел взгляд на ее пушистого друга.

– И кто же это у нас?

– Простите мне мою грубость. – Оливия погладила собаку по голове. – Это Зигги. Зигги, это Дин.

Я опустился на колени и почесал его мягкие уши и шею. Он подставил мне подбородок, и я рассмеялся.

– Очаровашка, – сказал я.

– Вы ему нравитесь, – заметила Оливия.

– Он мне тоже. Какой он породы? – спросил я, вставая на ноги.

– Понятия не имею, – ответила она. – Я взяла его из приюта в прошлом году. Какая-то дворняга, может помесь с лабрадором. Но какой бы породы он ни был, он очень умный.

– Я заметил. – Я повернулся к грузовику. – Хотите мороженого?

– Конечно. С тех пор как мы пришли, Зигги глаз не сводит с этого грузовика. Мы разобьем ему сердце, если ничего не купим.

Мы пересекли широкий тротуар, и я полез в задний карман за кошельком.

– Какое мороженое вы хотите? Или мне лучше спросить у Зигги?

Она улыбнулась.

– Он предпочитает ваниль.

Я расплатился, и мы направились в парк.

– Вы живете где-то поблизости? – спросил я, облизывая мороженое и глядя, как Зигги радостно бежит впереди нас.

– Мои родители, – ответила она. – Мы с друзьями снимаем квартиру в Гринвич-Виллидж, но с собаками туда нельзя, поэтому мама и папа присматривают за ним, пока я не окончу учебу.

– Очень мило с их стороны.

– Да, но мама согласилась на это только ради того, чтобы я приходила к ним каждый день погулять с ним. Не то чтобы мне не нравится проводить время с родителями, но это слишком похоже на шантаж.

Я рассмеялся.

– Ну а вы где обитаете? – спросила она.

– Я мальчишка из Джерси, – ответил я, умолчав о том, что мечтаю однажды перебраться на Манхэттен.

К этому времени Оливия почти доела свой рожок мороженого.

– Зигги! Вкусняшка!

Он остановился и повернулся к ней, она опустилась на корточки и дала ему съесть остатки.

– Хороший мальчик. – Она погладила его по голове, встала, и мы продолжили путь. – Да, пока я не забыла, подпишите, пожалуйста, этот бланк. – Она протянула мне поводок Зигги, чтобы достать из рюкзак бланк и ручку. – Прочтите внимательно, и, если вас все устраивает… – Она подала ручку и с надеждой улыбнулась мне. – Я вам очень благодарна.

Это был документ в одну страницу, который я прочитал и подписал за тридцать секунд.

– По-моему, все в порядке.

– Отлично. – Она сунула бланк и ручку в рюкзак и вновь перекинула его через плечо.

– У меня к вам вопрос, – сказал я.

– Задавайте. Фу, Зигги! А ну брось! Какая гадость! – Она метнулась к псу, чтобы вытащить из его пасти коробку от бургера. Он зарычал, но быстро сдался. – Простите. Вы хотели что-то спросить?

Я почувствовал ее аромат, когда она взмахнула волосами. Она пахла чистотой, как душистое мыло.

– Когда вы задавали мне вопросы для вашего документального фильма, – сказал я, – вы, кажется, были сосредоточены на привидениях и духах. Вы спросили меня, верю ли я в загробную жизнь.

– Так?

Мы шли вглубь парка, неторопливо бредя в тени высоких деревьев.

– Это то, что вас интересует? – спросил я с искренним любопытством. – Это настоящая тема вашего фильма?

Она мягко усмехнулась.

– В отличие от вас, я стараюсь относиться ко всему этому непредвзято и хочу, чтобы мой фильм оставил это на усмотрение зрителей. Но если говорить совершенно честно, хотя мои родители регулярно посещают церковь, я не думаю, что после смерти нас что-то ждет. Когда мы умираем, мы умираем, и это конец. Наши тела снова станут частью земли – пепел к пеплу, прах к праху, – и, может, мы будем удобрением для дерева или какой-нибудь травы, и так наша жизнь продолжится. Но я не жду, что после смерти буду парить в раю, как бы мы ни определяли рай. Я вас не шокировала?

– Вовсе нет, – ответил я. – В вас есть что-то земное. Естественное. Вы твердо стоите на земле.

Она улыбнулась мне.

– Надеюсь, это комплимент?

– Разумеется.

– И вместе с тем, – продолжила она, – мне нравится мысль, что у меня есть душа. Когда я плыву по океану, вдали от городских огней, я могу часами смотреть на звезды. Просто созерцать чудо Вселенной. В общем, я и сама иногда путаюсь.

Увидев на дорожке битое стекло, я взял Оливию за локоть и аккуратно повел мимо него.

– Осторожнее.

Она легко, как парящее перышко, последовала за мной в сторону.

– Спасибо.

От ее счастливого благодарного взгляда во мне что-то вспыхнуло. Или загорелось. Она была очень красивой, хотя дело было не только в физической красоте. Было в ней что-то еще – что-то глубоко радостное.

В тот момент я подумал о тете Линн. Я вспомнил первую ночь в ее доме в Аризоне после того, как моего отца отправили в тюрьму и она забрала меня. Она спросила, вырос ли я из сказок на ночь, потому что она может мне кое-что почитать, если я захочу. Я угрюмо ответил, что я не ребенок.

– Что ж, вот и хорошо, – сказала она. – Как насчет этого? – Она вытащила из-под кровати целую коробку журналов «Мэд», и мы вместе их долго листали. Я хохотал, пока не уснул.

В мгновение ока я снова оказался в отцовском доме в Висконсине, в мрачной спальне, где тетя Линн провела последние годы своей жизни. По всему моему телу густой массой разлилось сожаление. Оливия коснулась моей руки.

– Все хорошо? Кажется, вы о чем-то задумались.

– Все в порядке, – ответил я, вытаскивая себя из бездны. – Просто задумался о тете.

– О той, которая умерла?

Я кивнул, и она внимательно посмотрела на меня.

– Очень вам сочувствую. Наверное, она занимала в вашей жизни важное место?

– Да, – я повернулся, чтобы посмотреть на профиль Оливии. – Вы когда-нибудь теряли близкого вам человека?

– Нет, – ответила она. – Только дальних родственников, которых едва знала. Мне очень повезло, не правда ли?

– Вам действительно очень повезло.

– Я уверена, что моя удача не будет длиться вечно, – добавила она. – Потому что смерть приходит ко всем нам. Однажды и я буду долго и горько оплакивать кого-то. Вам часто приходится иметь с этим дело, да?

– Нередко. Порой это нелегко.

Оливия, Зигги и я прошли через лес к укромному уголку скалы на краю озера. Оливия спустила Зигги с поводка, сняла рюкзак и достала ярко-желтый теннисный мяч.

– Лови! – крикнула она, бросая мяч в воду. Зигги радостно плюхнулся в озеро, подняв тучу брызг. Его восторг помог мне отвлечься от мыслей о тете Линн.

– Надеюсь, вы не очень торопитесь, – сказала мне Оливия. – Он бы часами так играл, если бы ему позволили.

Мы сидели у кромки воды и говорили о политике и последних событиях, пока она бросала мяч. Она спросила, как мне удается не допускать, чтобы эмоциональная нагрузка моей работы не мешала моей личной жизни, и я откровенно рассказал ей о давлении и проблемах, ни разу не упомянув ничего, что имело бы отношение к Мелани.

Мне нравились вопросы Оливии и ее неподдельный интерес к моей работе, и меня восхитило, что она не пыталась рассказать мне о своих личных проблемах. Может, у нее их и не было. Она казалась такой расслабленной! Будущее представлялось ей безоблачно счастливым. Удивительно, какой легкой и полной радости может быть жизнь без травм. Даже Зигги, казалось, заражался ее оптимизмом. Он выпрыгивал из воды, бросал перед ней промокший насквозь мяч и взволнованно ждал, пока она поднимет его и бросит снова. Она смеялась и нежно и беззаботно улыбалась каждый раз, когда он нырял обратно в воду.

Было около пяти, когда она вновь взяла Зигги на поводок и мы вышли из дикой части парка на прогулочные дорожки.

Пока мы шли, я чувствовал себя очень странно, будто плыл в каком-то сне наяву, будто это была не моя жизнь. Чья-то чужая. Я опять был обманщиком. Самозванцем. Я не хотел, чтобы встреча с Оливией заканчивалась, потому что знал, что будет дальше: я дойду до ближайшей станции метро, спущусь по лестнице и вернусь в свою реальность. В квартиру Мелани. Если Мелани звонила мне на работу, она наверняка разозлилась, потому что не застала меня, а я не предупреждал ее, что уйду раньше. Она захочет знать, где я был и с кем. Мне придется объясняться. Что я ей скажу?

Мы дошли до угла Пятой и Семьдесят девятой, где начали нашу прогулку, и она протянула мне руку.

– Еще раз спасибо за встречу и за то, что подписали бланк. Теперь можно продолжать работу над фильмом. Я буду монтировать завтра весь день и, наверное, все выходные.

– Желаю вам удачи, – сказал я, пожимая ей руку дольше, чем обычно, потому что мне не хотелось отпускать это чувство. Эту счастливую, полную надежд легкость бытия. Эту странную, неизведанную радость. – Хотя уверен, что она вам не понадобится.

В ее глазах блеснуло что-то игривое, а может, даже кокетливое.

Она флиртовала со мной?

Земля, казалось, ушла из-под моих ног, будто я резко встал в маленькой и шаткой лодке. Внезапно все стало очень ненадежным, и я был уверен, что вот-вот потеряю равновесие, упаду за борт и утону в темных холодных глубинах, где мне будет нечем дышать. Не из-за Оливии. Причиной моему удушающему страху была Мелани и ужасная ошибка, которую я совершил.

К счастью, пока я гулял в Центральном парке, Мелани была в библиотеке и редактировала работу. У нее выдался продуктивный день, и она не звонила мне в офис.

На следующий день я вновь сидел в кресле и внимательно слушал своих утренних пациентов. Но в перерывах между встречами, когда я горбился над столом, делая заметки о сеансах, я признавался себе, что нахожусь в большой опасности, потому что не могу перестать думать об Оливии Гамильтон – девушке, которую я только что встретил и с которой провел очень мало времени… сколько? Самое большое – несколько часов? Мы просто погуляли в парке с ее собакой, и я подписал нужную ей бумагу. И все-таки… я не мог перестать думать о ней. Я представлял себе ее спортивную фигуру, ее глубокие голубые глаза и длинные ресницы, жизнерадостную улыбку, с которой она смотрела, как Зигги прыгает в озеро. От ее энергии у меня перехватывало дыхание. А потом я пошел к Мелани, она была подавлена и недовольна своей работой, и мне пришлось выкинуть из головы это прекрасное чудо. Я все еще старался забыть об Оливии.

В конце дня, когда я убирался на столе перед выходными, Кэролайн легонько постучала в мою дверь и вошла. Должно быть, она тоже собиралась уходить – в одной руке она держала портфель, через другую перекинула плащ.

– О, хорошо, – сказала она. – Я вас поймала.

Я запер ящик стола и отодвинул стул.

– С поличным, – сказал я с дружелюбной улыбкой.

Она ухмыльнулась и прислонилась плечом к дверному косяку.

– У меня есть еще одна просьба, но, пожалуйста, не думайте, что вы обязаны сказать «да». Впереди выходные, и, возможно, у вас уже есть планы.

– Что за просьба? – спросил я. Она прошла вглубь кабинета и поставила портфель на спинку кресла.

– Меня пригласили на ужин к Гамильтонам сегодня вечером, и Лиз предложила, чтобы вы тоже пришли.

– Лиз?

– Очевидно, что вы не из Нью-Йорка. Лиз – вторая жена Оскара Гамильтона, намного моложе первой, которая довольно рано ушла из жизни. Она мать Оливии.

– Вот как. – Меня вдруг заинтересовала история семьи.

– Ужин в семь в их пентхаусе на Пятой авеню. Не могу сказать, кто еще придет, но, насколько я поняла, это будет небольшая компания. Вы свободны?

Я задумался: почему меня в последнюю минуту добавили в список гостей? Чтобы отблагодарить за помощь их дочери с учебным проектом? Или это предложила Оливия?

Разумеется, я подумал о Мелани. У нас не было конкретных планов, но это была пятница. Она ожидала, что я приду к ней. Придется ей позвонить.

– Да, свободен, – ответил я.

– Отлично. Я сейчас же перезвоню Лиз и сообщу, что вы придете. – Кэролайн подошла к моему столу и записала адрес на клочке бумаги. – Увидимся там. Думаю, вам стоит надеть костюм и галстук.

«Без проблем», – подумал я, внезапно занервничав, потому что моему единственному костюму было десять лет. Это означало, что в ближайший час мне нужно было отправиться за покупками.

Как только Кэролайн ушла, я набрал номер Мелани.

– Алло?

– Привет, это я.

– И тебе привет. – Ее голос звучал жизнерадостно, и это было облегчением. Тем не менее я какое-то время молчал, нервно постукивая пальцем по столу, прежде чем заговорить.

– Послушай, – наконец сказал я. – Я не приду к тебе сегодня после работы. У меня кое-что изменилось.

Она молчала, и я заставил себя продолжить:

– Только что зашла моя начальница, Кэролайн, и спросила, не могу ли я пойти с ней на званый ужин. Это может поспособствовать ее планам по расширению клиники, и она хочет, чтобы я там был.

– Где он будет? – спросила Мелани. – В ресторане?

Я немного расстегнул воротник.

– Нет, это частный обед в доме.

– Чьем?

Я развернул стул к книжному шкафу.

– Ты знаешь, кто такой Оскар Гамильтон?

– Конечно. Я не идиотка. Нельзя жить в Нью-Йорке и не знать, кто такие Гамильтоны.

– Верно. Так вот… – Я ущипнул себя за переносицу, потому что терпеть не мог эту необходимость объясняться, этот страх, что я испорчу Мелани настроение и весь ближайший час вынужден буду его поднимать, иначе вообще не пойду ни на какой ужин. – Вчера вечером Кэролайн была в Линкольн-центре, встретила там Оскара Гамильтона и его жену, и они спросили, может ли их дочь прийти в клинику и взять несколько интервью для фильма, над которым она работает. Кэролайн согласилась, и теперь они пригласили ее на ужин, наверное в качестве благодарности, и меня тоже.

Снова тишина.

– Какая дочь?

Я закрыл глаза.

– Младшая.

– Оливия?

– Да.

– Ясно. – Мелани помолчала. – Вы с ней встречались? Она брала у тебя интервью?

– Да. Просто несколько основных вопросов о том, как помочь людям справиться с горем. Это заняло совсем немного времени.

Еще одна пауза.

– Почему ты не сказал мне об этом?

С тяжелым вздохом поражения я откинулся на спинку стула.

– Это было только вчера, а вечером мы обсуждали твою диссертацию. Похоже, я просто забыл.

– Дин…

Я не ответил. Я просто со жгучим страхом ждал, когда упадет топор.

– Хорошо, – холодно ответила она, удивив меня. – Значит, ужин у них сегодня вечером? Они живут на Пятой авеню, верно?

Я снова выпрямился.

– Да. Именно этот адрес мне дала Кэролайн.

– И Оливия там будет?

– Не знаю.

Мелани немного помолчала, а потом сказала бесцветным голосом:

– Ладно. Но я хотела посмотреть с тобой фильм сегодня вечером. Как думаешь, во сколько ты закончишь?

– Я не знаю. Сложно сказать.

– Ты можешь потом прийти ко мне? Пожалуйста. Тебе не придется тащиться в Нью-Джерси по темноте…

У меня не было веских причин отказывать ей, поэтому я согласился, отчасти потому, что спешил покинуть офис, чтобы купить себе новый костюм, но в основном потому, что не мог сейчас выдержать ссору и бесплатный сеанс психотерапии. У меня не было на это сил.

Глава 16. Дин. Нью-Йорк, 1986

Я прибыл в резиденцию Гамильтонов на пятнадцать минут раньше, но остановился неподалеку, через улицу, чтобы не показаться слишком нетерпеливым. Глядя на высокое здание в свете заходящего солнца, я задумался, сколько этажей занимает семья Гамильтон. На трех уровнях располагались террасы с зеленью, ниспадавшей с перил. У входа под темно-бордовым навесом стоял швейцар в элегантной униформе. Он поприветствовал пожилую пару, которая приехала на черном лимузине и вошла в здание. Женщина была в шубе, хотя вечер был достаточно теплым.

Я то и дело смотрел на часы и, когда увидел, что Кэролайн с мужем выходят из желтого такси и направляются к особняку, решил, что пора войти и мне. Я дошел до перекрестка, пересек дорогу и приблизился к швейцару.

– Добрый день. Я на ужин к Гамильтонам. Мне просто войти внутрь или…

– Как вас зовут, сэр?

– Дин Робинсон.

– Прекрасно. Добрый вечер, доктор Робинсон. Вас ожидают. Сюда, пожалуйста.

Он придержал передо мной стеклянную дверь, и я вошел в широкое, отделанное белым мрамором фойе размером с бальный зал. Прямо под огромной хрустальной люстрой стоял круглый мягкий диван. При виде всего этого богатства мне пришлось подавить желание развернуться и уйти из-за того, что мне здесь не место.

Мой желудок скрутился в нервный узел, когда швейцар обратился к человеку, сидевшему за стойкой консьержа:

– Это доктор Робинсон к Гамильтонам.

Консьерж встал.

– Добро пожаловать, сэр. Лифт рядом.

– Спасибо. – Я подошел к открытому лифту и шагнул внутрь. Он был роскошен: красный ковер на полу, медные перила и кнопки, сияющие до боли в глазах. Двери передо мной закрылись, и я поднялся на самый верх.

Когда прозвенел звонок и двери распахнулись, я вышел в большой вестибюль с черно-белыми мраморными стенами и розами в большой вазе на огромном столе-витрине. Передо мной была только одна дверь. Я нервно сглотнул, но подошел и позвонил.

Дверь открылась, и меня встретил мужчина в чернобелом смокинге.

– Добрый вечер, – сказал он. – Вы, должно быть, доктор Робинсон. Могу я взять ваше пальто?

Я выскользнул из пальто, передал его мужчине и, стараясь не выглядеть ошеломленным, вошел в широкий холл, где на двух одинаковых столиках из красного дерева слева и справа от меня стояли свежие цветы. Прямо передо мной витиеватая каменная лестница вела на другой этаж, а из динамиков, скрытых от глаз, звучала классическая музыка.

Ко мне подошла, стуча каблуками по полу, привлекательная блондинка в модном пурпурном платье с широкими плечами и с жемчужным колье. Она широко улыбалась.

– Здравствуйте, доктор Робинсон. Добро пожаловать. Я Лиз, мама Оливии. Мы очень рады, что вы смогли присоединиться к нам.

– Благодарю за приглашение. Но, пожалуйста, зовите меня Дин.

– Хорошо. Пойдемте.

Она взяла меня под руку и провела через большую гостиную с викторианской мебелью в гостиную поменьше, с огромным камином и уютными диванами и стульями. Около десяти человек стояли с напитками в руках и непринужденно болтали. Я увидел Кэролайн, и она кивнула мне. Я огляделся в поисках Оливии, но, похоже, я был самым молодым в этой комнате.

– Позвольте мне познакомить вас со всеми, – сказала Лиз. – Доктора Уивер и ее мужа вы, очевидно, уже знаете, – она подвела меня к двум парам, которые оказались членами семьи. Одна из женщин была дочерью Оскара Гамильтона от первого брака. – Это сводная сестра Оливии Сара и ее муж Леон. А это мой брат Джеймс и его жена Джен. Они приехали к нам из Майами.

Я пожал всем руки и вскоре узнал, что Лиз выросла в Майами. Ее отец был знаменитым архитектором, который спроектировал множество стеклянных небоскребов и половину городских отелей и кондоминиумов.

Лиз спросила меня, что бы я хотел выпить, и я попросил кока-колу. Она прибыла в хрустальном стакане со льдом и ломтиком лимона, принесенная мне на серебряном подносе молодым человеком в смокинге и белых перчатках. Я поблагодарил его, и он сказал:

– Все для вас, сэр.

Пока остальные общались, я не мог не бросить взгляд на захватывающий вид на Центральный парк в угасающем вечернем свете. Перед глазами у меня стоял образ Оливии, бросавшей мяч в озеро, чтобы Зигги с громоподобным всплеском нырял за ним. Я вспомнил, как она села на корточки и дала ему то, что осталось от ее рожка мороженого.

Где она была сегодня вечером? Явно не дома. Мое разочарование было почти осязаемым.

Прибыл сам мистер Гамильтон, и мое внимание переключилось на него. Он был старше, чем я ожидал. Весьма пожилым, в общем-то. Лиз поспешила поцеловать его в щеку и что-то прошептать на ухо. Затем она подвела его к Кэролайн и ее мужу, а я воспользовался моментом, чтобы поправить галстук и попытаться расслабиться. Через мгновение мистер Гамильтон повернулся ко мне и сказал:

– Вы, должно быть, доктор Робинсон.

– Рад познакомиться с вами, сэр.

Мы немного поговорили. Затем в комнату вошел человек из прислуги и объявил, что ужин подан.

Мы прошли в столовую, освещенную мягкими настенными бра и серебряными канделябрами, которые стояли на столе, накрытом белой скатертью. В этот момент в дверях появилась Оливия, запыхавшаяся и стягивавшая с шеи шелковый шарф.

– Простите. Я сильно опоздала? Мне нужно переодеться.

Все застыли у своих мест, включая мистера Гамильтона, который посмотрел на нее с осуждением.

– Нет, не сильно, милая, – ответила ее мать. – Иди переодевайся. Мы подождем. Только поторопись.

Оливия умчалась.

– Современная молодежь, – буркнул мистер Гамильтон, и все нервно захихикали, соглашаясь.

Мы сели, и разговор возобновился. Когда Оливия наконец вошла, у меня чуть не перехватило дыхание при виде ее в облегающем белом коктейльном платье с открытыми плечами. Она села рядом со мной, снова извинилась за опоздание, и всех повеселило ее объяснение, включавшее в себя сложный монтаж нескольких интервью с экстрасенсом, который утверждал, что разговаривает с мертвыми.

– Хорошо, что у меня есть блестящее интервью доктора Робинсона, иначе мою работу записали бы в фильмы ужасов, – заметила она.

Все засмеялись, и внесли первое блюдо.

Когда подали кофе и десерт, Оливия повернулась ко мне и тихо спросила:

– Какие у вас дальнейшие планы?

– Не знаю, – ответил я. – Что обычно происходит после ужина в доме ваших родителей? Джентльмены уходят курить сигары, а леди – в гостиную пить чай?

Она мягко рассмеялась.

– К счастью, нет. Папа рано ложится спать. Он уже не так молод, как прежде.

– Сколько ему лет? – шепотом спросил я.

– Недавно исполнилось восемьдесят, – ответила она. – А маме всего пятьдесят пять, так что она сильно его утомляет.

Я воздержался от дальнейших расспросов на эту тему.

– Обычно папа не против, – продолжала Оливия, – когда я хочу сорваться и куда-нибудь съездить на выходных. Вы любите джаз?

– Хм…

– Мой друг играет на саксофоне с квартетом, сегодня у них концерт в кофейне в Сохо. Я собиралась сходить. Вы хотите со мной?

Я подумал о том, что сейчас делает Мелани – стоит у телефона или ждет мою машину на задней парковке. Но перед мыслью провести еще несколько часов с Оливией Гамильтон было невозможно устоять, и я согласился.

После того как стол был убран, мистер Гамильтон предложил принести бутылку пятидесятилетнего портвейна Мадейры, но Оливия сказала:

– Если ты не возражаешь, папа, я хотела бы взять Дина послушать, как Гэбриел играет на саксофоне. Ты не против?

Мистер Гамильтон откинулся на спинку стула.

– Хотел бы я столько энергии, как у вас, молодые люди. Я бы тоже съездил, но мне нужен сон. Так что хорошо вам провести время.

– Спасибо, папа. – Она встала со стула, обняла его за шею и поцеловала в щеку, а потом повернулась ко мне. – Подождите пару минут, мне нужно переодеться.

Я не мог не заметить, что богатые люди часто переодеваются.

Когда принесли портвейн, я вежливо отказался, но с удовольствием поддержал интересную и глубокую беседу с мистером Гамильтоном о психологических последствиях горя. Он задавал мне вопросы, связанные с его покойной матерью, которая много лет не могла прийти в себя после смерти мужа в шестьдесят первом. Я заметил, что Кэролайн подслушивает наш разговор с другого конца стола.

Оливия вошла в комнату, и мое сердце снова замерло, стоило мне увидеть ее в черной водолазке, больших серьгах-кольцах, длинной черной юбке-карандаш и туфлях на плоской подошве.

– Готовы? – спросила она и сунула под мышку кожаный клатч.

Я встал, поблагодарил мистера и миссис Гамильтон за прекрасный ужин и вслед за Оливией пошел к двери. Мы как раз надевали пальто, когда к нам подбежала миссис Гамильтон, громко цокая каблуками.

– Дин, пока вы не ушли… если вы свободны в воскресенье, мы будем рады, если вы составите нам компанию в прогулке на яхте. Мы выходим около полудня. Кэролайн с мужем тоже приглашены.

Немного нервничая из-за того, что Мелани запланировала на воскресенье поездку на Лонг-Айленд, я повернулся к Оливии, которая затягивала пояс кашемирового пальто.

– Вы тоже будете? – спросил я, не забывая, что ей нужно монтировать фильм.

– Буду, если вы будете, – ответила она.

Как я мог отказаться? Кэролайн будет недовольна, если я отклоню приглашение. Она захочет знать, почему, и что я отвечу?

– С удовольствием, – сказал я миссис Гамильтон, и она подробно рассказала мне о поездке.

Вскоре мы с Оливией спустились на лифте на первый этаж, прошли через роскошный вестибюль, и швейцар быстро проводил нас к блестящему черному «Роллс-Ройсу» у тротуара.

Я ожидал, что мы поймаем такси, и немного беспокоился о том, сколько денег было у меня в кошельке после покупки костюма, но стало ясно, что за эту поездку платить не придется. Мы забрались на заднее сиденье, и, пока Оливия дружелюбно и фамильярно приветствовала шофера, я старался не выглядеть слишком удивленным, потому что это был не тот мир, который я знал. Я чувствовал себя совершенно не в своей тарелке.

Я едва знал эту девушку, и она была из другого мира, но по какой-то необъяснимой причине я чувствовал с Оливией связь, ошеломляющую и гораздо более мощную, чем моя способность сопротивляться ей. Когда мы сидели вдвоем в полутемной кофейне, слушая джазовый квартет и тихо беседуя в перерывах между сетами, мне казалось, что вне наших задушевных разговоров в мире ничего не существует. Только мы двое, склонившиеся друг к другу.

Во время музыкального перерыва я познакомился с ее другом Гэбриелом и другими участниками квартета. Потом, когда зажгли свет и кофейня уже должна была закрыться, Гэбриел пригласил нас на вечеринку где-то неподалеку, но Оливия отказалась, потому что планировала всю ночь монтировать фильм.

Как только Гэбриел ушел, я расплатился по счету картой, на которой почти ничего не осталось.

– Надеюсь, я не помешал тебе работать сегодня, – сказал я. – Я плохо на тебя влияю.

– Нисколько, – ответила она. – И я ему соврала. Просто не хотела идти на эту вечеринку, и это было единственное оправдание, которое я смогла придумать.

Я помог ей надеть пальто, и она попросила телефон, чтобы вызвать машину. Повесив трубку, она повернулась ко мне.

– Как ты будешь добираться домой? Если хочешь, Бенджамин подвезет тебя.

– Спасибо, но не нужно, – быстро ответил я, когда мы вышли на улицу. – Моя машина припаркована в нескольких кварталах от дома твоих родителей.

Мы стояли на тротуаре и разговаривали, пока не подъехал Бенджамин. Забравшись на заднее сиденье, мы оба притихли. Было уже поздно, и я чувствовал, что Оливия устала, а может быть, дело было в чем-то другом.

Наконец она повернулась ко мне.

– Наверное, мне стоит сказать тебе, что Гэбриел – мой бывший.

Мои брови приподнялись, и я почувствовал легкий укол ревности.

– А я и не понял…

– Да, конечно. Я не должна была вести тебя туда. Не знаю, зачем я это сделала. Не то чтобы я хотела заставить его ревновать или что-то в этом роде. Я не пытаюсь играть в игры, чтобы его вернуть. Если честно, все совсем наоборот.

– Что ты имеешь в виду? – Мое сердце забилось быстрее.

Оливия сжала мою руку, и от этого прикосновения по моему телу прошла волна электрического тока.

– Я хотела, чтобы он понял – между нами все кончено, нет никакой надежды и он должен двигаться дальше. Это сложно, потому что мы все еще друзья и учимся вместе. Но если ты думаешь, что я тебя использовала, то это тоже не так.

Я не знал, что сказать. Я мог только смотреть на нее в темноте машины, когда лишь короткие всполохи городских огней освещали ее прекрасное лицо.

– Я не хочу ничего предполагать, – сказал я наконец. – Но я не до конца понимаю, что происходит.

– Правда? – Она легко засмеялась и в этот момент показалась мне трогательно уязвимой. – Я думала, ты точно поймешь. Я вела себя так ужасно предсказуемо – сперва забыла про бланк, потом уговорила родителей пригласить тебя на ужин. Кажется, ты удивлен. Теперь я чувствую себя глупо.

– Не надо, – сказал я, втайне довольный. Нет, не просто довольный. Я был на седьмом небе от счастья. – Когда ты опоздала, я думал, ты не придешь. Когда ты вошла в комнату, я был так рад тебя видеть.

Я услышал, как она с облегчением выдохнула. Мы проехали под фонарем, и ее лицо осветилось улыбкой. Она наклонилась и коснулась моих губ своими. Они были мягкие и теплые, а на вкус – как сладкие сливки и карамель. Я взял ее за подбородок, и мы быстро поцеловались, когда машина остановилась перед ее домом.

Мы отстранились друг от друга, но я еще долго не мог прийти в себя. Вышел швейцар и открыл Оливии дверь.

– Добрый вечер, мисс Гамильтон, – сказал он. – Доктор Робинсон.

Мы вышли и постояли немного на тротуаре, улыбаясь друг другу, пока швейцар не понял, что в его услугах больше не нуждаются. Он тактично скрылся внутри, и «Роллс-Ройс» отъехал от тротуара.

– Увидимся в воскресенье, – сказала Оливия и объяснила, как найти их яхту на пристани. Потом поцеловала меня в щеку и вошла в здание.

Мне хотелось стоять там и смотреть, пока она не войдет в лифт, потому что я не мог оторвать от нее взгляд, но я заставил себя повернуться и пойти прочь, к своей машине. Идя по улице, я улыбался. Я никогда не испытывал такой эйфории.

Но потом я посмотрел на часы. Было далеко за полночь. Мелани не знала, что со мной. Мое тело похолодело, и улыбка угасла, стоило мне представить выражение ее лица. Ей, должно быть, очень плохо. Я ускорил шаг и полез в карман за ключами.

Глава 17. Мелани. Нью-Йорк, 1986

Но это было невыносимо. Я ждала, когда он приедет, всю ночь. Следила за часами с десяти вечера, каждые пятнадцать минут подходила к окну и вглядывалась в темноту.

Почему он так со мной поступал? Он знал, что разлука с ним угнетает меня. Но уже несколько недель он вел себя холодно и отчужденно, хотя я делала все, что в моих силах, чтобы он увидел, как сильно я люблю его и нуждаюсь в нем. Он ведь понимал, что он источник всего моего счастья, что время, которое мы проводили порознь, было лишено для меня смысла. Будто земля переставала вращаться, а солнце гасло – пока он не входил в мою дверь и не улыбался мне. Лишь тогда все было в порядке, и солнце снова сияло.

Почему он не позвонил предупредить меня, что опоздает? Или хотя бы дать мне понять, что он не забывает обо мне?

Отойдя от двери, я сделала несколько глубоких вдохов и напомнила себе, что сегодня вечером он был с богатыми красивыми людьми. Не кричи на него. Будь с ним ласкова. Иначе он может уйти.

Он постучал, и я попыталась разгладить отеки под глазами, но какой в этом был смысл? Все мое тело отекло. Последний месяц я только и делала, что набивала желудок мороженым и чипсами. Я ненавидела себя. Я ненавидела то, как выглядела, когда открывала дверь.

Он стоял на лестничной площадке, засунув руки в карманы новенького темного костюма с галстуком и блестящими туфлями, тоже новыми. Он был таким элегантным и красивым, что это зрелище поселило во мне тревожные мысли о гламурном званом ужине, общении и всех стильных женщинах, которые там были. Я представляла их в платьях от Гуччи, на высоких каблуках, пахнущими дорогими французскими духами. А я стояла на своей маленькой кухне, на мне была старая хлопковая пижама с поясом на резинке и такой же старый потертый халат. Стоило ли удивляться, что я мучилась? Что я боялась того, что Дин меня бросит?

– Привет, – виновато пробормотал он.

Внезапно и непреодолимо мне захотелось схватить его за лацканы пиджака и яростно трясти, умоляя никогда больше так со мной не поступать. Он не мог задерживаться допоздна и заставлять меня ждать и гадать, что он делает и с кем.

– Входи, – сказала я и сделала шаг назад. Он вошел, я закрыла за ним дверь и заперла засов. – Ужин затянулся. Это что, новый костюм?

– Да. Кэролайн не обрадовалась бы, явись я в мятом костюме со школьного выпускного, так что мне пришлось быстро сбегать за новым после работы.

– Хорошо выглядишь.

– Спасибо. – Он снял пиджак, повесил его на спинку кухонного стула и поцеловал меня в щеку. – Как прошел вечер?

Он казался усталым. Рассеянным.

Господи, что происходит?

Его спокойная манера была невыносима. Он был ко мне равнодушен. Он был несчастен. Ему было скучно.

– Хорошо, – ответила я, пытаясь скрыть панику и внезапный гнев. – А твой?

Он прошел за мной к дивану, сел и ослабил галстук, словно почувствовал облегчение, наконец оказавшись дома. Но я ни на секунду не поверила, потому что он отказывался смотреть мне в глаза. Он не сводил взгляда с телевизора, хотя звук был приглушен.

– Было интересно, – ответил он уже более оживленно. – Ты бы видела это место. Вестибюль весь из мрамора, швейцар в униформе. У этой семьи три верхних этажа дома с отдельными открытыми террасами и видом на Центральный парк, а еще дворецкий, который открывает дверь, и куча слуг. Все были одеты как на официальный прием, но, видимо, они наряжаются к ужину каждый вечер. – Он наконец встретился со мной взглядом. – Странный образ жизни, тебе не кажется?

Я внимательно изучала выражение его лица.

– Да, необычный. Но ты хорошо провел время?

– Ага, – ответил он, и я почувствовала, что он пытается приуменьшить. – Кэролайн была счастлива. Она хочет произвести впечатление на мистера Гамильтона, а мы с ним хорошо поговорили о консультировании тех, кто переживает горе. Кто знает, что из этого выйдет? – Дин пожал плечами, стараясь казаться беззаботным, но я видела его насквозь. Я не идиотка. Я понимала, что этот мир его впечатлил.

– Если Кэролайн откроет несколько новых клиник, – продолжал он, – она может поставить меня во главе одной из них. Это все изменит для меня.

– Для нас, – подчеркнула я.

– Да, конечно, – ответил он, не сводя глаз с телевизора.

Моя кровь закипела. Я пристально наблюдала за ним, желая, чтобы он посмотрел на меня, но он продолжал пялиться в чертов телевизор. Я ненавидела его. Я ненавидела его каждой клеточкой тела.

– Что происходит? – в отчаянии спросила я и с силой сжала его руку. – Почему ты не хочешь поговорить со мной? Я же чувствую, что что-то не так.

Он вздохнул – печально или раздраженно, я не могла сказать точно, но в любом случае это лишь еще больше меня разозлило. Я стиснула зубы и сжала руку в кулак, борясь с неистовым желанием выть и плакать, бить Дина и кричать: почему он явился так поздно? с кем он был? с кем-то богатым и красивым? с Оливией Гамильтон?

– Есть кое-что еще, – сказал он. – Мне очень жаль, надеюсь, ты не слишком расстроишься. Они пригласили меня в воскресенье покататься с ними на яхте. Совершить круиз по Гудзону. Я помню, что мы планировали поездку на Лонг-Айленд, но я просто не мог им отказать.

– Почему ты не мог? – жалобно спросила я, и из моей груди вырвался всхлип. Дин наконец осознал, до какой степени я встревожена, и посмотрел на меня.

– Я не мог отказать, потому что это по работе. И Кэролайн хочет, чтобы я там был. Я объяснил тебе почему.

– Да, но…

Почему все так? Почему жизнь так ко мне несправедлива? Ничего никогда не складывается так, как я хочу!

– Но я так ждала воскресенья. – Я отчаянно пыталась воззвать к его чувству ответственности, к его заботе о моем благополучии. Если бы он действительно беспокоился обо мне, это имело бы для него значение, верно? – Я хотела, чтобы мы провели этот день вместе.

– Я тоже хотел, – ответил он. – Но это очень важно. Гамильтоны – значимые люди.

– А я то есть ничего не значу? Это ты хочешь сказать, да?

– Нет, что ты!

– А по-моему, да!

Я не понимала, как он может вот так взять и сорвать наше воскресное свидание. Мы запланировали его больше недели назад. Я мечтала об этом каждый день, представляла все, чем мы займемся, что мы скажем друг другу. Я думала, это будет мой шанс вернуть нашу былую страсть.

Но теперь… Теперь он хотел кататься по Гудзону на роскошной яхте с нью-йоркскими Гамильтонами. Какие еще молодые женщины там будут? Оливия? Богатая, изысканная и уверенная в себе. Она могла дать Дину все, а у меня не было ничего. Конечно, он предпочтет Оливию с ее ослепительным богатством и утонченной красотой, а не кого-то вроде меня. Унылую, несчастную и бесцветную. Мне хотелось кричать.

Я резко встала и пошла на кухню. Дин остался сидеть на диване, чуть подавшись вперед и низко склонив голову. Почему он не пошел за мной? Как он мог допустить, чтобы я чувствовала себя вот так, и ничуть не переживать?

Не выдержав, я расплакалась.

Внезапно он оказался рядом, сжал меня в объятиях, шепча нежные успокаивающие слова.

– Пожалуйста, не плачь. Мы съездим туда в другой раз, – сказал он. – К тому же ты не закончила шлифовать свою диссертацию. Ты поработаешь в воскресенье, а потом, когда ты закончишь, мы отправимся в долгую поездку. Тогда нам будет что отпраздновать. Мы проведем время намного лучше, ты согласна?

Я хотела верить ему, но чувствовала его отчужденность. Он говорил неискренне. Он ничуть не расстроился, что наша воскресная поездка сорвалась. Он хотел провести день с Гамильтонами.

– И она там будет? – спросила я, вытирая слезы со щек.

– Кто?

– Ты знаешь кто. Дочь. Оливия.

Он отстранился.

– Не знаю. Наверное.

– Ты поэтому хочешь поехать? Чтобы снова увидеть ее?

– Нет, – ответил он, и его щеки покраснели. – Я же тебе сказал, это важно для работы. Мелани, пожалуйста, перестань…

– Я просто хочу, чтобы ты любил меня! – Я зарыдала. – Я не знаю, что делать, если ты не будешь меня любить. Прошу тебя, Дин. Ты не можешь бросить меня. Ты обещал, что не бросишь.

Но правда ли он обещал? Я сомневалась.

В его глазах что-то блеснуло – беспокойство, или страх, или, возможно, покорность судьбе. Я выдохнула с облегчением, потому что это означало, что он все еще мой, что он понимает – нельзя вот так с этим покончить. Он не мог просто уйти от меня, от этой грандиозной любви между нами. Я никогда раньше никого так не любила. Никогда. Мы должны были быть вместе. Он был всем, о чем я мечтала.

– Обещай, что приедешь ко мне, едва сойдешь с лодки, – попросила я.

– Обещаю, – сказал он. – Но ты тоже должна кое-что пообещать мне. Ты не проведешь этот день, тоскуя по мне и доводя себя до паники, как сегодня. Сосредоточься на своей работе. Это важный проект, Мелани. Важный для тебя.

Я высморкалась и шмыгнула носом.

– Хорошо, обещаю. Я пойду в библиотеку. Не буду сидеть у телефона.

– Отличный план. А теперь пойдем обратно в гостиную. – Он шагнул вперед, утягивая меня за собой. – Посмотрим вместе телевизор.

Чувствуя себя немного лучше, я взяла его за руку и пошла за ним к дивану.

Глава 18. Дин. Нью-Йорк, 1986

Так что несколько часов спустя я поднялся на главную палубу семидесятипятифутовой роскошной яхты. Это был не парусник, как я себе представлял, а нечто напоминающее небольшой круизный лайнер.

Как только я взошел на борт, меня встретил член экипажа с подносом, на котором стояли бокалы с шампанским. Я взял один, просто из вежливости, и меня проводили в просторный главный зал, где собрались все – те же люди, что были вчера на ужине.

Мой взгляд встретился со взглядом Оливии, и весь мир исчез.

Она подошла ко мне.

– Привет. Я рада, что ты пришел.

– Я тоже.

И снова эйфория. Блаженная, волнующая эйфория.

Ее родители подошли поприветствовать меня, отец пожал мне руку.

– Надеюсь, вы любите морепродукты, – сказал он. – У нас на обед моллюски. У вас нет на них аллергии?

Я повернулся и обвел глазами столовую – большой овальный стол, хрустальные бокалы, цветочные композиции, стильные кожаные стулья.

– Очень люблю, – ответил я. – Все выглядит просто изумительно.

Мы разговаривали, пока не услышали рев двигателя. Яхта плавно отошла от причала, и палуба задрожала под нашими ногами.

В нескольких милях вверх по Гудзону мы сели за вкусный обед из омаров и крабов-стригунов с жареным картофелем и ярким салатом. Я задался вопросом, не заранее ли были распределены места, потому что меня усадили рядом со сводной сестрой Оливии Сарой, а Оливия сидела в дальнем конце стола, напротив меня. Ее сестра оказалась интересной собеседницей, и мне было приятно с ней познакомиться.

После обеда мистер Гамильтон отвел меня и мужа Кэролайн в приподнятую рулевую рубку, чтобы мы встретились с капитаном и осмотрели ультрасовременную электронику. Мистеру Гамильтону, похоже, нравилось объяснять нам каждую мелочь. Я не мог скрыть своего удивления, потому что никогда не видел ничего подобного.

Когда мы вернулись, дамы были увлечены карточной игрой, они смеялись и визжали. Если мой отец и сделал для меня что-то хорошее, так это научил меня играть в карты. В конце первой раздачи Оливия настояла, чтобы я подсел к ней, и я стал чувствовать себя в этом окружении более комфортно, хотя и не сказать, что как рыба в воде.

В конце концов яхта пришвартовалась в Тарритауне, где мы сошли на берег, чтобы зайти в антикварные лавки и купить мороженого. Пока остальные ходили по магазинам, мы с Оливией нашли скамейку на берегу и завели разговор о нашем детстве – очень и очень разном – и о том, как оно сделало из нас тех людей, которыми мы стали.

Я ничего от нее не скрыл. Я честно рассказал ей все, что только можно было, о моей семье, в том числе о тюремных сроках отца и брата. Ее жизнь была совсем другой – и финансово, и в эмоциональном плане, – и все же каким-то образом вышло так, что и наш темперамент, и основные ценности совпадали. Ее впечатлило, что я пережил так много лишений, но не впал в уныние. В основном так оно и было. Я с оптимизмом смотрел в будущее и хотел провести свою жизнь, помогая другим обрести гармонию, – это заставило ее наклониться ближе и поцеловать меня.

– Мне нравится, что ты веришь в то, что люди могут преодолеть любые препятствия, какими бы ужасными они ни были, и обрести счастье.

– Да, я верю в это. Должен верить.

Она взяла мою руку и прижалась к ней губами.

– Меня удивляет, что многие мои знакомые, которым есть за что быть благодарными, не разделяют твой оптимизм. Они бывают такими избалованными и эгоистичными, и я просто выхожу из себя, когда они жалуются.

– На что? – спросил я. Она задумалась.

– Ну… Я терпеть не могу, когда они грубят официантам, если еда приготовлена или подана не так, как они хотят. А потом не оставляют чаевых. Иногда мне стыдно быть частью этого мира, в то время как многим людям приходится непросто.

Я положил руку на спинку скамейки, а Оливия опустила голову мне на плечо.

– Гэбриел тоже такой? – осторожно спросил я. – Вы поэтому расстались?

– На самом деле нет. – Она приподняла голову. – Он хороший парень. Тоже из богатой семьи, но его родителей очень заботила социальная несправедливость. Его отец был адвокатом по правам человека.

– Вы долго встречались?

– Два года. – Она посмотрела на меня и улыбнулась. – Но почему мы вообще об этом говорим?

Я помолчал, затем погладил длинную прядь ее волос.

– Просто я хочу знать о тебе все. И, может быть, немного ревную, что он знает тебя дольше, чем я.

Это было еще мягко сказано. Я с ума сходил от мысли, что она встречалась с кем-то другим, тем более с талантливым саксофонистом, который явно все еще любил ее.

– Он был твоей первой любовью? – спросил я.

Она посмотрела на наши сцепленные руки и некоторое время обдумывала ответ.

– Нет.

Я склонил голову.

– Твоя пауза вызвала у меня любопытство. Если не он был твоей первой любовью, то кто?

– Плохой мальчик из старшей школы, – объяснила она с застенчивым вздохом. – Он курил сигареты и устраивал дикие вечеринки, когда его родителей не было в городе. Мой отец пытался запретить мне встречаться с ним, но от этого меня тянуло к нему еще сильнее. Так что я сбегала из дома и врала родителям – ну, обычные подростковые страсти. Мы встречались около полугода, а потом он мне изменил, чего я просто не могла простить. Тогда я и поняла, что он полный придурок, и покончила со всем этим. – Она снова наклонилась ко мне и уткнулась носом в мою щеку. – А ты? У тебя наверняка была настоящая первая любовь.

Я рассказал ей о девочке по имени Робин из старшей школы.

– Все это было очень скучно и заурядно, – объяснил я. – Она была милой, но наши пути разошлись, когда мы пошли в разные колледжи.

Мы еще немного поговорили о том, как наши первые отношения помогли нам лучше узнать самих себя и понять, чего мы хотим от других. Самое главное, они научили нас, что мы можем выжить и двигаться дальше, когда эти отношения заканчиваются, хотя когда-то нам казалось, что мы не способны жить без этого человека.

Оказалось, еще как способны. И так нам даже лучше.

Когда пришло время возвращаться на яхту, мы встали и, держась за руки, поднялись на борт. Вскоре мы уже отплывали от пристани, на верхней палубе подавали горячие закуски, а солнце медленно опускалось к горизонту. Морские птицы парили над нами и перекликались друг с другом.

Стоя на открытой палубе, я издалека наблюдал, как Оливия нежно беседовала с матерью. Почти мгновенно меня, как мощное подводное течение, захватило страстное желание, и я испугался, что оно унесет и утопит меня, если я не буду осторожен. Но это было не остановить. Не в тот момент, когда я был окутан волшебством заходящего солнца и сладких ароматов вечерней реки. Я знал: со мной происходит что-то грандиозное. Хорошо это было или плохо, но я влюблялся.

Когда мы наконец добрались до города, уже стемнело, и мной совершенно завладело опасное желание быть с женщиной, недосягаемой по многим причинам. Мы шли к сходням, и я пытался убедить себя, что должен как-то справиться с этим, когда Оливия задала мне вопрос:

– У тебя есть планы на вечер?

Я должен был сказать ей, что есть. Я должен был сказать, что встречаюсь с другом или что мне нужно поработать. Но моему страстному желанию не было предела. Я хотел провести с ней больше времени. Как я ни старался спастись от этого чувства, оно было сильнее меня.

– Не то чтобы… – ответил я.

– Хочешь зайти ко мне? – спросила она. – Может, там будут мои соседки по комнате, но они не станут возражать. Я могу приготовить нам спагетти.

– Звучит восхитительно, – ответил я, чувствуя себя счастливым и несчастным одновременно.

То, что мы чувствуем друг к другу, было очевидно для нас обоих. Даже когда мы просто готовили вместе, мы горели от желания быть ближе. Мы сидели друг напротив друга за маленьким кухонным столом и ели спагетти, и между нами повисла тишина, не имевшая ничего общего с неловкостью или отсутствием тем для разговоров. Наши сердца учащенно бились, кровь кипела. Я не мог смотреть на Оливию, не испытывая желания прикоснуться к ней, обнять ее и признаться, что я влюбился в нее по уши уже через несколько дней знакомства.

Позже, когда мы стояли рядом у раковины и мыли посуду, я взглянул на часы и понял, что уже почти десять вечера. Как это часто бывало, мысль о Мелани тараном ударила по моему сознанию.

Я содрогнулся от ужаса и ненависти к себе за то, что сделал – поддался горю и одиночеству, предал себя как психотерапевта и порядочного человека.

В то же время я злился на Мелани за то, что она была такой настойчивой, за то, что не приняла мой отказ, и за то, что продолжала перекладывать на меня все свои эмоциональные проблемы, будто это была моя работа – не профессиональная, а личная – поддерживать ее, пока не излечу от всех недугов.

Я оказался в ловушке, словно узник в камере, единственный ключ от которой был у Мелани. Я был полностью в ее власти, но это была моя вина, потому что я поддался запретному влечению.

И вот я снова хотел женщину, которую не должен был хотеть.

– Что-то не так? – мягко спросила Оливия, убирая посуду, которую мы вымыли вместе. – Я чувствую, что ты где-то не здесь.

Я покачал головой, пытаясь пробудиться от кошмара.

– Прости. Наверное, я устал сильнее, чем думал.

Она внимательно изучила мое выражение лица, взяла меня за руку и повела к дивану в гостиной.

– Посиди со мной.

Я опустился на мягкий диван рядом с ней, и мне непреодолимо захотелось рассказать ей все. Что есть женщина по имени Мелани. Она влюблена в меня, и я совершил ужасную ошибку, связавшись с ней, потому что она была моей пациенткой. Теперь у нее есть сила, которой она может меня уничтожить. Прямо сейчас она ждет меня. Это безвыходная ситуация. Я не люблю Мелани. Может, я вообще никогда ее не любил, но теперь я не знаю, как мне вырваться из ее объятий.

Но нет… Я не мог сказать этого Оливии. Это расстроит ее. Возможно, вызовет отвращение. Ее уже однажды предала ее первая любовь. Конечно, она будет опасаться человека, который поступает так, как поступил я. Разумеется. Она отвернется от меня. Она уйдет. Я никогда больше не увижу ее и останусь один. Наедине со своей тоской.

Внезапно у меня зазвенело в ушах и слегка закружилась голова. Никто не мог мне помочь, никто не мог исправить того, что я натворил.

– В чем дело? – спросила она. – Ты можешь рассказать мне.

– Нет, не могу.

– Конечно, можешь. Я хочу знать. Пожалуйста.

Мне было слишком стыдно смотреть на нее.

– Мы не должны быть вместе. Ты слишком хороша для меня.

– Пожалуйста, не говори так. Во мне нет ничего особенного. Мне просто повезло родиться в богатой семье. Я ничем не заслужила всех благ своей жизни. Я их не заработала. Но ты упорно трудился ради того, что имеешь. Ты преодолел все трудности. Ты сильный, Дин. Во мне нет и половины твоих достоинств.

Внезапно она поцеловала меня, ее губы были влажными и теплыми, и я не мог сопротивляться ее любви и нежности. Как получилось, что она смогла наполнить тьму светом? Все препятствия между нами рухнули, как каменная стена. Я вытолкнул Мелани из своих мыслей и обнял эту прекрасную девушку, всем сердцем желая, чтобы мы могли покинуть Нью-Йорк и сбежать вместе, даже если нам придется жить в нищете. Я был готов на все, чтобы быть с Оливией, чтобы спастись от того, что я натворил.

В тот момент я понял, что должен найти способ разорвать отношения с Мелани как можно скорее, потому что было очевидно, что мои чувства к Оливии взаимны. Для нее я был хорошим, порядочным и сильным. Она возвела меня на пьедестал.

Она видела во мне человека, которым я хотел стать и, вероятно, мог стать…

Я проделал такой путь. Я вырвался из нищеты и оставил позади убогое детство. Я не мог ничему позволить затащить меня обратно.

В замке повернулся ключ. Мы с Оливией быстро сели на диван, поправили одежду и сделали вид, что разговаривали, когда вошли две девушки.

– Это Рэйчел и Кэсси, – представила их Оливия. – Мои соседки по комнате и лучшие подруги.

Мы немного поболтали, и я был благодарен за повод попрощаться, потому что меня ждала Мелани. Пришло время положить конец моим затянувшимся пыткам.

Глава 19. Дин. Нью-Йорк, 1986

Занавеска задвинулась, и я понял, что застрял в ловушке.

С комком страха размером с футбольный мяч в животе я вышел из машины, поднялся по высоким крутым ступенькам на второй этаж и постучал. Она не торопилась открывать, и я понял – это попытка заставить меня поволноваться. Типичная пассивная агрессия, ничего необычного. Она часто демонстрировала поведение, которое ставило ее в положение власти надо мной. Вот что ей было нужно, чтобы чувствовать себя в безопасности, и я презирал себя за то, что позволил этому стать основой наших отношений.

– Мелани. Я знаю, что ты дома, – сказал я. – И понимаю, что ты сердишься. Мне очень жаль, что я опоздал, но это было вне моей власти. Мы прошли почти весь путь вверх по долине Гудзона. Плыли несколько часов.

Об ужине с Оливией я рассказывать не стал и чувствовал себя из-за этого последним мерзавцем, но мне нужно было, чтобы Мелани открыла дверь и я мог начать прокладывать путь к решению этой проблемы.

Я все стоял снаружи на лестничной площадке, стучал и умолял ее открыть дверь, но она не реагировала. Наконец я сдался. Я понятия не имел, как заставить ее понять, что так дальше продолжаться не может. Как мне убедить ее, что наши отношения нездоровые и что ей нужно обратиться к другому психотерапевту? Это раздавит ее. Убьет.

Внезапно меня накрыло чудовищное чувство вины. Больше всего она боялась именно этого: что я разлюблю ее, оставлю, уйду.

Мог ли я так с ней поступить?

Я снова постучал и на этот раз сказал более твердо:

– Мелани, открой дверь.

Наконец я услышал тяжелый шум ее шагов по кухонному полу. Засов отодвинулся, и дверь распахнулась.

Мелани стояла в красном махровом халате, ее глаза опухли от слез. Она не сказала ни слова. Просто повернулась и ушла обратно в гостиную. Услышав рев телевизора, я вошел в квартиру, закрыл за собой дверь и последовал за ней. Она лежала на диване, свернувшись в позе эмбриона и сжимая в кулаке скомканную салфетку.

Я заметил пустую бутылку из-под вина на полу возле дивана, и меня затошнило. Конечно, я злился в первую очередь на себя, но ее пьянство тоже было мне противно. Она вела себя как Ба и отец, и я не мог вернуться к такой жизни, не хотел иметь с подобными людьми ничего общего.

В то же время я понимал, откуда у Мелани эта проблема, и знал, что провалился как ее психотерапевт, как ее любовник и друг. Она нуждалась в помощи, но я не был способен ей помочь. Не после того, чем мы стали друг для друга.

Я подошел ближе, встал перед ней на колени и убрал прядь волос с ее лба.

– Привет, – сказал я ласково. – Прости, что опоздал. Я должен был позвонить.

– Как ты мог позвонить, если был на яхте? С очень значимыми людьми? – Ее речь была невнятной, и от нее несло алкоголем.

– Справедливо, – заметил я и задумался, что делать дальше. – Я принесу тебе стакан воды, и мы поговорим.

Даже когда я произносил эти слова, я знал, что время для серьезного и спокойного разговора было неподходящее. Для начала ей нужно было протрезветь.

Я встал, пошел на кухню, нашел в буфете стакан и наполнил водой из-под крана. Когда я обернулся, она стояла у кухонного стола и смотрела на меня с яростью и в то же время с отчаянием. На виске у нее заметно пульсировала вена, а щеки были огненно-красными.

– Я видела тебя, – сказала она. – Я пошла к пристани и увидела, как вы с ней сошли на берег. Видела, как вы держались за руки.

Я не мог подобрать слова. Я был способен только стоять там, безмолвный и неподвижный, опустив глаза.

– Пойдем в гостиную, – сказал я наконец. – Поговорим там.

Ее щеки залились краской.

– Нет. Я не хочу никуда с тобой идти. Я знаю, что ты меня не любишь, и не думаю, что когда-то любил. Я всегда была недостаточно хороша для тебя. Ты слишком амбициозен, и не делай вид, что это не так. Ты просто использовал меня, потому что был одинок, а я слаба и уязвима, и ты знал, что я легкая добыча.

– Это неправда, – честно ответил я, потому что никогда не хотел использовать ее или причинить ей боль. Я боролся с этим как мог. И я тоже был слабым и уязвимым.

– Если не хочешь быть со мной, убирайся к черту, – сказала она.

Я поставил стакан на стол и осторожно подошел к ней.

– Пожалуйста, давай просто поговорим, хорошо? Я не хочу заканчивать вот так. Давай сядем.

Ее шатало, и я подумал, что она, наверное, выпила больше одной бутылки. Она указала на дверь.

– Убирайся. Я хочу, чтобы ты исчез из моей жизни.

Я и сам этого хотел. Это я не мог отрицать. Но не так. Слишком многое было поставлено на карту. Нам нужно было расстаться как можно более мирно, и я верил, что помогу ей с этим – признать, что наши отношения никогда не были здоровыми вне терапии. Я хотел обсудить это и обговорить план, по которому мы оба получим необходимую помощь и сможем двигаться дальше.

– Мелани… – Я сделал несколько шагов вперед, но она закричала:

– Пошел вон!

Она схватила меня за руку, подтащила к двери, открыла ее и вытолкнула меня на лестничную площадку.

– Я не хочу больше тебя видеть!

– Подожди, – сказал я, поворачиваясь к ней, потому что все еще хотел поговорить. Но она толкнула меня, так что я упал спиной на перила, и ударила по лицу.

Меня уже много лет никто не бил. Я забыл, какой это шок и какая боль.

Прежде чем я успел прийти в себя, она закричала:

– Выметайся! – И попыталась столкнуть меня с лестницы.

Я схватил ее за плечи, чтобы не упасть, и это стало ошибкой. Мы оба потеряли равновесие и вместе покатились вниз по лестнице, бешено крича и ударяясь руками и ногами о дерево и сталь. Боль пронзила все мое тело, и я подумал, что это, наверное, конец. Наверное, я умру. Потом я ударился об асфальт, и мир перестал вращаться.

Мгновение я был парализован. Я не мог дышать, сердце бешено колотилось, в голове пульсировало. Медленно, с трудом мне удалось поднять дрожащую руку к голове.

Кровь. Много крови. Я попытался перевернуться и тут же застонал от боли. Каким-то образом мне удалось встать на четвереньки. Кажется, я ничего себе не сломал.

Потом меня вырвало. Болело все.

Я посмотрел налево и увидел Мелани, лежавшую на асфальте лицом вниз.

Я не понимал, что произошло. Она в порядке?

Весь побитый, преодолевая боль, я дополз до нее.

– Мелани…

Я перевернул ее. Ее глаза были в ужасе распахнуты, и я сразу понял, что она мертва.

Все мое тело сковал слепой ужас. Я забыл о собственной боли и стал искать ее пульс на шее, отчаянно надеясь, что ошибся. Но пульса не было. Я прижал ухо к ее груди и ничего не услышал.

Я знал, как делается сердечно-легочная реанимация. Я думал, что смогу привести ее в чувство, но едва я расстегнул ее халат и начал компрессию грудной клетки, кровь брызнула у нее изо рта, и я в ужасе отшатнулся. Я упал навзничь и пополз прочь, как краб, а потом рухнул на спину и ошеломленно уставился в ночное небо.

Не знаю, сколько я пролежал так, измученный. Капля дождя ударила меня в лоб. Другая упала на щеку… потом на руку. Внезапно полило как из ведра. Холодные, твердые капли вывели меня из ступора, и я понял, что меня неудержимо трясет. Я был в шоке. Мне нужно было позвонить в 911. Я сел и пополз обратно к Мелани. Только тогда я осознал, что махровый халат, который я распахнул, чтобы сделать сердечно-легочную реанимацию, был надет на голое тело.

Помогите мне. Пожалуйста, кто-нибудь.

Но если приедет «скорая», они захотят узнать, что случилось.

Полиция спросит, какие отношения связывают меня с этой женщиной.

Мне придется объяснить, что я был ее психотерапевтом. Они найдут доказательства того, что мы были любовниками. Эта история попадет на первые полосы. Кэролайн будет потрясена и разочарована. Меня уволят и наверняка арестуют. А Оливия. Нет, только не Оливия. Она узнает, что я сделал, и больше никогда не захочет меня видеть. Она решит, что я худший злодей в ее жизни, она возненавидит меня и никогда не простит.

Я сел на корточки и разрыдался. Почему… почему это произошло? Я отправлюсь в тюрьму, и все будут говорить, что я это заслужил. Что там мне и место. Никто не будет надеяться на мое освобождение или помогать мне доказывать мою невиновность, потому что я не был невиновен. Я совершил ужасный поступок. Мелани погибла по моей вине.

Внезапно мир начал головокружительно вращаться перед моими глазами, и я страшно запаниковал. Остальное было как во сне. Я почти не помню, как отнес Мелани в машину и положил в багажник. Как побежал обратно в ее квартиру, чтобы убедиться, что там нет никаких доказательств наших отношений. Я помню только, что накрыл ее халатом, потому что шел дождь и она промокла.

Когда ночь наконец закончилась и на рассвете я забрался в свою постель, я понял, что образ бездыханной Мелани, лежащей на тротуаре в яркокрасном махровом халате, будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь.

Глава 20. Дин. Нью-Йорк, 1986

Следующие несколько дней прошли в слепящем тумане шока, страха, вины и ночных кошмаров. Много раз я просыпался в поту и хотел звонить в полицию. Конечно, сдаться было бы лучше, чем болезненный, изнуряющий страх быть разоблаченным. По ночам, в одиночестве у себя дома, я рыдал о бедной Мелани. Что я натворил? Я не чувствовал ничего, кроме тоски и обреченности.

В конце недели Кэролайн постучала в дверь моего офиса. Вид у нее был обеспокоенный.

– Внизу два детектива, – сказала она. – Они хотят задать вам несколько вопросов.

Я покрылся испариной.

– Насчет чего?

– Насчет вашей бывшей пациентки. Сейчас они зайдут.

Кэролайн встретила их в коридоре и проводила в мой кабинет. Их было двое. Мужчина и женщина. Кэролайн оставила меня с ними наедине и закрыла за собой дверь. Она выглядела недовольной, вероятно, она думала, что, если клиенты увидят полицейских, они не будут чувствовать себя в безопасности.

Я отложил файл, над которым работал, и сделал несколько медленных глубоких вдохов, прежде чем встать, чтобы выслушать все, что они хотели сказать.

– Вы доктор Робинсон? – спросил мужчина, а женщина оглядела мой кабинет, будто проводя инвентаризацию глазами.

– Да. – Мое сердце колотилось о грудную клетку, и я был уверен, что совершенно побелел. – Чем могу быть полезен?

– Я детектив Смит, а это детектив Мейсон. Мы расследуем исчезновение человека, и нам сказали, что она ходила к вам на терапию.

– Возможно. Как ее зовут?

– Мелани Браун.

Я попытался изобразить удивление, а потом озабоченно нахмурился.

– Да, Мелани была моей пациенткой, но перестала приходить несколько месяцев назад.

– Почему?

Я пожал плечами – такое происходило постоянно.

– Она решила, что получила от лечения то, что ей было нужно, и, возможно, ей просто надоело. Насколько я помню, она была сильно загружена учебой.

– Да, так и стало известно, что она пропала. Несколько дней назад она должна была представить диссертацию по физике, но не пришла. Это заставило людей обеспокоиться.

Какое-то время детектив Смит пристально смотрел на меня, и я был уверен, что он все знает. В любую секунду он мог сказать мне, что я имею право хранить молчание.

– По-вашему, она готова была прекратить лечение? – спросила детектив Мейсон. Я повернулся к ней и тяжело вздохнул.

– Честно? Нет. Она находилась под большим давлением в связи с учебой, и у нее было довольно много личных проблем, которые мы до конца не проработали.

– Например?

Я помялся.

– Боюсь, это конфиденциально.

Детектив Смит кивнул, будто ожидал, что я это скажу.

– Можете ли вы рассказать что-нибудь, что могло бы помочь нам ее найти? Она говорила о молодом человеке или о том, что собирается уехать из города?

Я скрестил руки на груди и чуть покачался на каблуках.

– Я знаю, что она нервничала из-за презентации своего исследовательского проекта. Она беспокоилась, что он недостаточно серьезен.

– Он был о Бермудском треугольнике, верно? Об исчезающих самолетах? Как по мне, звучит интересно.

Детектив Смит кивнул, соглашаясь. Мое сердце забилось быстрее, потому что у меня дома лежала напечатанная и переплетенная диссертация Мелани. Я забрал ее в ту ночь, когда Мелани погибла, потому что она поблагодарила меня в предисловии и слишком многое рассказала о наших отношениях. При желании там можно было найти достаточно улик. Мне оставалось лишь надеяться, что у них нет ордера на обыск.

– Она не говорила о бойфренде? – спросила детектив Мейсон. – Одна из ее одноклассниц сказала, что несколько месяцев назад Мелани встретила молодого человека. Заболела любовью, так она выразилась. Какое-то время, по словам подруги, Мелани была счастлива, но потом казалась подавленной и не хотела об этом говорить. По-видимому, что-то пошло не так.

Я молился, чтобы это не было попыткой заманить меня в ловушку.

– Я ничего об этом не знаю, – сказал я. – Возможно, она познакомилась с ним уже после того, как перестала ходить на терапию.

– Еще ее одноклассница сказала, что у нее проблемы с алкоголем и что она ведет беспорядочную половую жизнь. Она назвала Мелани… – детектив Смит сверился с блокнотом, – королевой случайных связей. С этим вы работали? С ее сексуальной зависимостью?

Это было для меня новостью. Во время наших сеансов Мелани ни разу не проявляла интереса к сексу на одну ночь. Наоборот, она осуждала мать за такое поведение.

Возможно, я знал Мелани не так хорошо, как мне казалось. Что ж, еще один мой провал.

Я прочистил горло и перевел взгляд с одного детектива на другого.

– Как я уже сказал, наши разговоры на сессиях строго конфиденциальны, но я не буду опровергать слова ее одноклассницы.

– Ясно. Значит, она не упоминала кого-то конкретного, кого мы могли бы захотеть допросить? Вы бы помогли, если бы сказали нам что-нибудь… что угодно.

– Простите. – Я покачал головой. – Не припомню, чтобы она называла имена или рассказывала мне какие-то подробности. И по закону, для того чтобы я разгласил такую информацию, вы должны запросить мои записи с сеансов через суд. Можете так и поступить, если считаете, что это поможет.

Детектив Мейсон вытащила визитку из кармана рубашки.

– Следующий вопрос, который я собиралась вам задать: была ли она склонна к самоубийству? Но, я так понимаю, вы и на него не ответите?

– Гм.

– Ясно. В таком случае. – Она протянула мне свою визитку. – Спасибо, что уделили нам время. Если вы вспомните что-то, что может помочь нам найти мисс Браун, пожалуйста, позвоните нам. В любое время.

– Хорошо, – ответил я и, дождавшись, пока они уйдут, подошел к дивану, сел и уронил голову на руки.

Тут же мне стало так плохо, что пришлось лечь ногами вверх. Я взглянул на часы и понял, что у меня есть десять минут до прихода следующего пациента, так что я заставил себя встать и покопаться в записях, сделанных во время сеансов Мелани. До этого момента я не мог смотреть на них, но теперь это было необходимо. Мне нужно было убедиться, что в записях нет ничего компрометирующего. И я должен был избавиться от ее диссертации.

Прямо перед тем, как я ушел из офиса, зазвонил телефон. Было уже больше пяти, и я подумал, что не буду брать трубку и просто сбегу, но в последний момент все же взял.

– Добрый день. Доктор Робинсон слушает.

На другом конце провода раздался тихий смешок, и я сразу понял, что это Оливия.

– Как официально. Это всего лишь я.

Мы не общались всю неделю, хотя я несколько раз звонил ей домой и оставлял сообщения. К счастью для меня, она была занята монтажом своего фильма, так что у меня было время прийти в себя после того, что произошло.

– Привет, – сказал я. – Приятно слышать твой голос.

– А мне – твой. Я всю неделю скучала по тебе. Прости, что была так занята.

– Тебе не за что просить прощения. Я тоже был занят. Как там твой монтаж?

– Собственно, поэтому я и звоню. Я закончила его сегодня, так что хочу отпраздновать. Наконец-то я свободна.

– Это прекрасно. Поздравляю. Получилось так, как ты хотела?

– Да. Даже лучше, чем я надеялась. Последние несколько дней были очень плодотворными. Думаю, я получу хорошую оценку. Но хватит об этом. Ты свободен в эти выходные? Потому что у меня есть к тебе предложение.

Я сел за стол.

– Слушаю.

– Итак… – Она в шутку сделала паузу, чтобы создать интригу. – Мама летит в Майами в гости к родственникам и хочет, чтобы я отправилась с ней. Я согласилась, и сегодня вечером мы вылетаем. Но мы с тобой не виделись всю неделю, поэтому я звоню спросить, не хочешь ли ты полететь с нами. Прости, что так внезапно.

– В Майами? – спросил я, удивленный предложением, и посмотрел на часы. – Думаешь, есть рейсы так поздно?

– Тебе не о чем беспокоиться, – ответила она. – Мы полетим на частном самолете и остановимся в маминой квартире. Для тебя там есть гостевая комната. В воскресенье день рождения дедушки, и нас там ждут, зато в субботу мы можем делать что хотим. Пойти на пляж. Отправиться в плавание с Сарой и Леоном. Или за покупками. Танцевать. Смотреть кино.

Я пытался осознать то, что она предлагала, – полететь в Майами на частном самолете и провести вместе все выходные. До этого я даже никогда не летал первым классом.

– Хм.

– Если у тебя есть планы, я пойму, – сказала она. – Конечно, не стоило сообщать в последний момент.

– Нет, дело не в этом. Я просто.

Просто что?

– У меня никаких планов, – сказал я.

– Отлично, – ответила она. – Тогда встречаемся в полдевятого на взлетной полосе, хорошо? Мы вылетаем из Ньюарка. Я расскажу, как нас найти.

– Хорошо.

Она все мне объяснила и посоветовала взять с собой рубашку, чтобы надеть на вечеринку в воскресенье.

Я повесил трубку. Через пять минут Кэролайн постучала в дверь.

– Добрый день. Входите, – сказал я и задвинул ящик стола. Она вошла и села на подлокотник дивана.

– Слышала, вы сегодня собираетесь в Майами.

Ошарашенный, я покачал головой.

– Быстро же разлетаются новости. Я говорил с Оливией по телефону всего пять минут назад. Вы тоже летите?

– Нет, это семейная вечеринка. Я только что говорила с Лиз, и она сказала, что Оливия просила пригласить вас.

Я встал и снял с вешалки куртку. Кэролайн смотрела, как я ее надеваю, и мне стало интересно, чего она от меня хочет.

– Послушайте, – наконец сказала она, вставая с дивана. – В прошлые выходные на яхте было совершенно очевидно, что между вами возникло влечение. И похоже, вы ушли вдвоем. Верно?

Я встретился взглядом с Кэролайн.

– Можно и так сказать.

Ее глаза сузились, и она немного помолчала.

– Конечно, это не мое дело, но я просто хочу, чтобы вы знали: я много общаюсь с Лиз, и она заинтересована в том, чтобы помочь мне расширить практику. Оказывается, у ее брата были проблемы с психическим здоровьем и терапия ему очень помогла, так что…

Не совсем понимая, к чему клонит Кэролайн, я застегнул куртку и подождал, пока она продолжит.

– Пожалуйста, постарайтесь ничего не испортить, ладно?

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду… не знаю, что происходит у вас с Оливией, но если вы разобьете ей сердце, на этом переговоры могут закончиться.

Какое-то время она смотрела на меня не мигая.

– Я понимаю.

– Надеюсь, да. – Все в ее тоне и языке тела казалось строгим предупреждением или, возможно, даже угрозой. – С другой стороны, если между вами и Оливией все сложится, всерьез и надолго, тогда я хотела бы поговорить с вами о том, чтобы вы стали моим партнером и, возможно, возглавили одну из новых клиник. Я думаю, вместе мы могли бы построить что-то действительно выдающееся.

Внезапно я все понял, но мог лишь кивнуть, чтобы дать ей понять: я услышал ее, четко и ясно.

– Звучит интересно, – сказал я. – Есть над чем подумать.

Она недвусмысленно говорила мне, что я получу награду за то, что осчастливлю дочь Оскара Гамильтона. Или наоборот. Кэролайн была безжалостной деловой женщиной. Она не задумываясь, пожертвовала бы мной, встань я на пути ее высоких амбиций.

Что-то во мне сломалось. Я снова оказался во власти женщины, которая чего-то от меня хотела. Снова на меня возложили ответственность за то, чтобы сделать кого-то счастливым.

Кэролайн подошла к двери.

– Похоже, выходные обещают быть веселыми, – она подмигнула мне. – Повезло же вам. В понедельник я хочу услышать все об этом частном самолете.

Я ничего не ответил. Просто собрал свои вещи и попытался думать только об Оливии и ни о чем другом. Все, чего я хотел, – снова быть с ней рядом, снова чувствовать ту эйфорию. Мне было все равно, будем мы лететь в роскошном самолете или спать в мусорном баке. Что угодно будет лучше, чем этот ад, в котором я жил.

Глава 21. Оливия. Нью-Йорк, 1986

Дин согласился встретиться с нами в самолете, и я сидела в ожидании него затаив дыхание. Пилоты проводили проверку безопасности, стюардесса уже подала напитки. Дверь салона должна была закрыться через несколько минут. Я сидела у окна и молилась, чтобы Дин не передумал и не опоздал по какой-то причине. Мы должны были вылетать в девять пятнадцать, и как только двери закроются, это все. Мы улетим без него.

Наконец я увидела, как он идет к самолету, прекрасный, мужественный, брутальный, с синей спортивной сумкой «Адидас», перекинутой через плечо. Дрожь восторга прошла через все мое тело, и я повернулась к маме, которая сидела напротив меня в белом кожаном кресле.

– Я его вижу. Идет.

– Что называется, впритык, – ответила она, листая глянцевый журнал, и взяла бокал охлажденного пино гриджо.

Я не была уверена, что они с папой одобряют наши с Дином зарождающиеся отношения. Им очень нравился Гэбриел, и они предполагали, что мы обручимся. Они полностью доверяли ему и считали его членом семьи. Когда мы расстались, они были удивлены и встревожены. Мама расплакалась по-настоящему и сказала, что я бросила спичку в свой прекрасный дом и сожгла его.

Это расставание было болезненным. Чтобы смягчить удар, я попросила Гэбриела дать мне полгода, чтобы во всем разобраться. Но полгода прошли довольно давно. А потом появился Дин – самый привлекательный мужчина, какого я встречала в своей жизни. Как раз в моем вкусе – золотистые волосы, голубые глаза, спортивная фигура, улыбка, от которой мое сердце подпрыгивало в груди как резиновый мячик. Но дело было не только в его внешности. Когда я была с ним, я ощущала совершенную гармонию, я чувствовала, что с миром все в порядке.

Конечно, у нас еще все только начиналось, и я видела, что он испытывает ко мне чувства, но не была уверена, что его страсть так же глубока и сильна, как моя. Я была готова и стремилась к серьезным отношениям с ним, но чувствовала, как что-то удерживает его от такого порыва. Я подозревала, что это связано с его воспитанием. Особенно со смертью его мамы и глубоко укоренившимся страхом снова быть брошенным. Но кто я такая, чтобы делать подобные заключения? Это он был психологом, а не я.

Я смотрела в окно, пока он поднимался в самолет по трапу. Наша стюардесса Серена встретила его у дверей.

– Добро пожаловать на борт, доктор Робинсон, – сказала она. – Я могу забрать вашу сумку? Не желаете ли чего-нибудь выпить?

– У вас есть апельсиновый сок? – спросил он.

– У нас есть все.

Серена исчезла на бортовой кухне, а я встала и поцеловала Дина в щеку.

– Я так рада, что ты успел. Я уже начала волноваться.

– Прости. Движение было хуже некуда.

Он прошел вслед за мной к кожаным сиденьям напротив маминого места.

– Здравствуйте, Дин, – сказала мама. – Приятно видеть вас снова.

– Я тоже рад вас видеть, – ответил он и обвел глазами салон. – Это что-то.

Мама ничего не ответила, а я вдыхала его запах и любовалась его шеей и тем, как вьются его волосы у расстегнутого воротника рубашки. Все мое существо, казалось, оторвалось от кресла и поплыло, а мы еще даже не взлетели.

Я взяла его под руку и спросила, как прошел его день.

– Нормально, – ответил он, подавшись вперед и глядя на свои ботинки.

Я почувствовала укол беспокойства, было ощущение, что что-то не так. Но потом он посмотрел мне в глаза и сказал:

– Я так рад тебя видеть! Ты даже не представляешь.

Мое сердце наполнилось ощущением его близости, когда он заговорил со мной, и я почувствовала тепло во всем теле.

Появилась Серена со стаканом апельсинового сока на подносе. Затем она закрыла дверь салона, и капитан заговорил по интеркому:

– Добрый вечер, дамы и господа. Полет до Майами должен пройти спокойно. Чистое небо на всем пути. Пожалуйста, садитесь поудобнее и готовьтесь ко взлету.

Мы все пристегнули ремни, под нами взревел двигатель, и самолет начал выруливать на взлетно-посадочную полосу.

Вскоре после того, как мы достигли крейсерской высоты, я наклонилась к Дину и прошептала ему на ухо:

– У меня для тебя сюрприз.

Наши лица были всего в нескольких дюймах друг от друга, и все, чего мне хотелось, – поцеловать эти красивые мягкие губы. У меня закружилась голова от желания, но я сопротивлялась ему как могла, потому что мама со своим журналом сидела всего в двух футах от меня. Она точно заметила бы, если бы мы начали целоваться как влюбленные подростки.

– Что за сюрприз? – спросил он. Небольшое пространство между нами казалось наэлектризованным.

– На прошлой неделе на яхте ты сказал мне, что в детстве был без ума от самолетов и мечтал стать пилотом.

– Да.

– Перед тем как ты пришел, я спросила у капитана, можно ли тебе осмотреть кабину, и он разрешил. Он даже сказал, что ты можешь сесть в кресло второго пилота, если хочешь.

Дин недоверчиво покачал головой.

– Серьезно?

– Да. Хочешь?

– Думаешь, тебе нужно спрашивать?

Я рассмеялась и помахала Серене. Она подошла и наклонилась вплотную.

– Чем могу быть полезна?

– Вы не могли бы сообщить капитану Тейлору, что Дин хочет посетить кабину, и спросить, когда это можно сделать?

– Конечно.

Переговорив с ним, она вернулась.

– Капитан сказал, что сейчас самое подходящее время. Если хотите, я могу вас проводить.

Дин повернулся ко мне.

– Ты удивительная. Ты это знаешь? С тобой я как будто попадаю в мир фантазий.

Я подула на ногти и сделала движение, будто полирую их о свое плечо.

– Зови меня просто волшебницей.

Он рассмеялся, отстегнул ремень безопасности и последовал за Сереной в кабину.

Следующие несколько минут я смотрела, как он беседует с пилотами, и меня просто распирало от гордости и счастья. Я помогла ему испытать то, о чем он всегда мечтал.

Первый пилот встал и пригласил Дина занять его место. Они втроем что-то обсуждали, то и дело указывая на приборы, и мне хотелось подслушать их разговор. Мама оборвала мои мысли циничным замечанием:

– Надеюсь, он не разобьет самолет.

Я повернулась к ней.

– Мам, не говори так. Он не разобьет самолет.

Она пожала плечами, и я поняла, что это был тонкий упрек в мой адрес за расставание с Гэбриелом. Я перегнулась через проход.

– Пожалуйста, мам, дай Дину шанс. Умоляю тебя. Потому что он мне очень нравится.

– Мне он тоже нравится, – бодро, но неубедительно ответила она.

– Мама. – Я посмотрела ей прямо в глаза. – Возможно, он тот самый.

Какое-то время она смотрела на меня не мигая. Затем выдохнула.

– Хорошо, я дам ему шанс. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива, вот и все.

– Я счастлива. Я очень счастлива.

Откинувшись на спинку кресла, я сжала подлокотники и пожалела, что моя мама не может позволить мне жить своей жизнью и любить того, кого я хотела любить. Она понятия не имела, что у меня на душе.

Дин пробыл в кабине почти весь полет до Майами, но когда пришло время приземляться, он вернулся на свое место.

– Это было невероятно. – Он пристегнул ремень безопасности. – Не могу поверить, что это только что произошло. Спасибо.

– Я рада, что тебе понравилось. Как это было?

Он сжал мою руку.

– Они отключили функцию автопилота и позволили мне взять штурвал. Заметила, когда мы набрали высоту?

– Да.

– Это был я. Потом снова выровнял. Какое ощущение… Как будто я умер и попал в рай.

Я была очарована его восторгом и в тот момент поняла, что его радость стала моей радостью. Еще я поняла, что безумно, страстно влюблена в него, но это глубокая, душевная любовь. Бескорыстная.

Двадцать минут спустя мы приземлились в Майами, и мне не терпелось сойти с самолета, чтобы провести все выходные с этим человеком, которого я просто обожала. Я с трудом держала себя в руках.

Наступил новый день, и мы мчались на паруснике сестры сквозь тяжелые ревущие волны по открытой воде, как по тропе войны. Над нами парили чайки, а линия горизонта вдалеке, казалось, качалась вверх-вниз, когда поднимался и опускался бушприт. День был ясный, небо – чистое, и белые шапки волн великолепно переливались под жарким солнцем.

Сара и ее муж Леон пригласили нас с Дином поплавать с ними, пока мама, как она всегда предпочитала, ходила по магазинам. Дин никогда раньше не был на парусной лодке, но ему не терпелось узнать о блоках, снастях и направлении ветра. Он быстро учился, и мне было очевидно, что Саре и Леону он понравился. Я была благодарна им за это. Возможно, они могли бы как-то повлиять на других членов моей семьи.

Ближе к вечеру на обратном пути, когда мы с Дином стояли у правого борта, я заметила стаю афалин. Они быстро плыли вдоль лодки, прыгая над волнами.

– Смотри! – крикнула я, указывая на них, когда мы поравнялись. – Дельфины!

Я рассмеялась от восторга, но, повернувшись к Дину, увидела, что он мрачно смотрит на свою левую руку, лежавшую на перилах. Его глаза были широко раскрыты, лицо ничего не выражало, он словно погрузился в транс. Я положила руку ему на плечо и слегка встряхнула. Он поднял глаза, и ему будто бы понадобилось несколько секунд, чтобы узнать меня.

– Эй, – сказала я.

– Привет, – ответил он, как будто только что проснулся.

– Ты видел дельфинов?

Он взглянул на воду и увидел, как они проплывают мимо.

– Ух ты, смотри-ка… – Он обвил рукой мою талию и притянул меня к себе.

Я не знала, осознает ли он, что сейчас был где-то в другом месте. Я почувствовала укол беспокойства, но решила оставить все как есть и поцеловала Дина в щеку. Мы долго стояли вместе на свежем ветру, глядя вдаль на Майами.

В тот вечер мы пошли ужинать вдвоем. Я зарезервировала для нас небольшую приватную кабинку в моем любимом ресторане с сиденьями, обитыми красной кожей, скатертями в красно-белую клетку и гигантской фреской, изображавшей Колизей. Хозяин хорошо знал меня, потому что я много лет ходила туда с родителями, еще с тех пор, как была маленькой девочкой и всем блюдам предпочитала макароны с сыром. Он был рад меня видеть и обращался с нами так тепло, будто мы были членами его семьи.

Дин, загоревший за день на яхте, был таким красивым в сиянии свечей! Я положила руку ему на колено.

– Тебе понравилось на яхте? – спросила я. Он наклонился ближе, и его дыхание коснулось моих губ.

– Это было замечательно. Все в эти дни просто потрясающе. И дело не в том, что я летал на частном самолете и плавал на яхте. Самое приятное – проводить время с тобой. Я чувствую себя самым счастливым человеком на земле.

– Я тоже, – ответила я. – Не хочу, чтобы эти выходные заканчивались.

Хорошо, что у нас была отдельная кабинка, потому что мы слились в долгом нежном поцелуе, от которого мне только хотелось большего. Я прижалась губами и носом к его гладко выбритому подбородку, а он положил руку на мое голое колено под столом.

Мы немного поговорили о том, чего ожидать на вечеринке по случаю дня рождения дедушки. Потом принесли первое блюдо, и мы немного отодвинулись друг от друга. Позже, когда мы уже доели пасту, я сжала руку Дина.

– Я хотела спросить… где ты сегодня был?

Я имела в виду момент, когда он едва не упустил из виду дельфинов.

Кадык Дина подпрыгнул. Он слегка отвернулся от меня и расстроенно покачал головой.

Я почувствовала, что он недоволен собой, а не моим вопросом, поэтому продолжала:

– Дин?

– Прости, – ответил он. – Я слишком погрузился в свои мысли.

– Хочешь поговорить об этом?

Он повернулся ко мне, я легонько коснулась его бедра.

– Хотел бы, – ответил он, – но не могу.

– Почему нет? Ты можешь рассказать мне что угодно. Вдруг я смогу помочь?

– Вряд ли. – Он стряхнул хлебные крошки со скатерти.

– Я умею слушать. Просто доверься мне.

Он подался вперед, скрестил руки на столе и пристально посмотрел мне в глаза, ниже, на мои губы, а потом снова в глаза. На мгновение я подумала, что он расскажет мне обо всех своих бедах, но он, к моему разочарованию, лишь выпрямился и печально вздохнул.

– Боюсь, это конфиденциально. Профессиональная этика и так далее.

– Ясно. Что-то с пациентом.

Какое-то время мы оба смотрели на фреску с изображением Колизея в дальнем конце ресторана.

– Должно быть, трудно работать с людьми так близко и не иметь возможности сразу решить их проблемы. Это требует много усилий и терпения.

– Да.

– У тебя есть кто-нибудь, с кем ты можешь поговорить? – спросила я. – Иногда ведь необходимо обсудить проблему с друзьями или, в твоем случае, с коллегами. У них могут быть хорошие идеи.

Он кивнул и опустил глаза.

– Я могу обсудить некоторые вещи с Кэролайн. И другими психотерапевтами.

Я почувствовала, что он недоговаривает, и вновь погладила его бедро.

– Не помогает?

– Нет.

– Мне так жаль.

Какое-то время мы сидели молча, и я думала: как мне вытянуть его из уныния?

– Что случилось? – спросила я. – Прошу, расскажи мне.

Наконец он поднял на меня глаза, и я увидела в них глубокий страх, граничивший с паникой.

– Если ты правда хочешь знать, – сказал он, – порой мне совсем не нравится моя работа.

– Как же так?

Он откинулся на спинку дивана, взял вилку, отложил в сторону, вновь придвинул к себе.

– Очень тяжело по восемь часов в день выслушивать чужие проблемы и переживания, пытаться вытащить каждого пациента из его персонального ада. Это чудовищное давление. Оно очень выматывает.

– Не сомневаюсь, – ответила я. – Я бы так точно не смогла, поэтому ужасно тобой восхищаюсь.

Официант принес нам новое блюдо. Под мышкой он держал мельницу для перца, которую предложил нам.

Через мгновение мы снова остались одни. Я попыталась продолжить с того места, где мы остановились:

– В тот день, когда мы гуляли в парке с Зигги…

– Это был отличный день, – перебил он.

– Да, – ответила я с улыбкой. – Так вот, когда мы сидели у озера, ты сказал, что выбрал психологию, потому что она давалась тебе лучше всего и ты точно знал, что можешь получить стипендию, если выберешь этот путь.

– Да.

– И еще ты сказал, что в детстве мечтал стать летчиком. Ты не думал, что, возможно, был бы счастливее, если бы исполнил свою мечту?

Разрезая нежное утиное мясо, он задумался.

– Я постоянно об этом думаю.

Я испытывала огромное удовлетворение и не до конца понимала почему. Может быть, я гордилась собой, потому что дала ему глотнуть свежего воздуха. Подарила ему возможность избавиться от стресса и вспорхнуть туда, где он будет счастливее, чем сейчас. Туда, где он больше не упустит из виду дельфинов, выпрыгивающих из воды прямо перед ним.

– Знаешь, все возможно, – сказала я, пробуя нежную жареную утку.

– Я в этом не уверен, – ответил он.

– Почему? Ты достаточно умный, чтобы стать пилотом. Ты можешь быть кем угодно.

Он смотрел на меня с любовью и как будто благоговением.

– Ты такая мечтательница.

– Наверное, да. Любые трудности я вижу как препятствия, которые просто надо перепрыгнуть. Обычно это довольно легко.

– Тебе кажется, что это легко, потому что тебе никогда не попадались препятствия, о которые ты спотыкаешься и падаешь на спину так, что с трудом можешь дышать.

Я задумалась, вспомнила о своих привилегиях и смутилась.

– Ты прав. Моя жизнь была очень приятной. Может быть, я не знаю, о чем говорю. Я просто избалованная богатая девочка, уверенная, что все мечты сбываются, стоит только захотеть.

Он накрыл мою ладонь своей.

– Нет, я не это имею в виду. Я не думаю, что ты избалованная богатая девочка. Ты прекрасный человек, который хочет, чтобы другие люди были счастливы.

Я сделала глоток воды и доела утку.

– Спасибо за эти слова. Я очень их ценю.

– А я ценю то, что видишь ты во мне, – ответил он. – Ты не представляешь, как много это значит для меня – когда во мне видят человека, который заслуживает счастья. Я в этом не уверен.

Я посмотрела на него с недоумением.

– Конечно, ты заслуживаешь счастья. Нельзя позволить событиям прошлого определять твою судьбу. Неважно, откуда ты родом, какое у тебя было детство и что совершили твой отец и брат. Все это не твоя вина. Ты хороший человек, и ты должен следовать за своей мечтой.

– Иногда легче сказать, чем сделать, – ответил он. – Мне нужно выплатить кучу студенческих долгов. А на этой неделе Кэролайн помахала морковкой перед моим носом. Сказала, что может сделать меня полноправным партнером, если расширит свою практику. Было бы совершенно безответственно с моей стороны отказаться от такой возможности после всего, что я сделал ради этой карьеры.

Я глотнула еще воды.

– Понимаю. Она высокого мнения о тебе.

Он пожал плечами, как будто не знал почему.

Я осознала, что он очень скромный, и эта его черта мне нравилась. Он не был похож на высокомерных молодых людей из моего круга. От этого я еще сильнее хотела ему помочь. Мне хотелось поднять Дина как можно выше, чтобы он оказался в свете солнца. Хотелось наполнить счастьем зиявшую в его душе дыру, которую, по-видимому, оставило трудное детство и давление на работе.

Разве не в этом истинный смысл любви? Стараться, чтобы человек, который тебе дорог, был счастлив? И если рядом с ним упала бомба – сделать все, что в твоих силах, чтобы ее обезвредить? Накрыть ее своим телом, если придется?

Так я понимала любовь. И мое чувство к Дину было чистым, глубоким и сильным. Каждой клеточкой своей души я верила в это чувство и в тот вечер в ресторане решила, что сделаю все возможное, лишь бы он был счастлив и остался в моей жизни навсегда.

Глава 22. Оливия. Нью-Йорк, 1986

– Отец хочет с тобой поговорить, – сказала она. Судя по ее голосу, это было срочно, что всерьез меня испугало.

– Что-то с Зигги?

– Нет, с Зигги все в порядке. Дело в другом.

– Хорошо, – осторожно сказала я, – буду через полчаса.

Поднимаясь на лифте на семнадцатый этаж в их пентхаус на Пятой авеню, я не могла избавиться от тошнотворного страха. Не знаю почему, но мне казалось, что я иду на виселицу. Возможно, потому, что со мной хотел поговорить отец, который обычно оставлял личные и воспитательные разговоры маме. Видимо, дело было серьезное.

Двери лифта открылись, и я подумала, не связано ли это с Дином. Честно говоря, я была удивлена, что им потребовалось столько времени, чтобы завести со мной откровенный разговор о нем. Они явно решили, что он недостаточно хорош для меня, после круиза на яхте. Они не сказали этого напрямую, но больше не изъявляли желания приглашать нас на ужин, а мама продолжала расспрашивать меня о Гэбриеле. Мне приходилось вымаливать каждое приглашение, которые они направляли Дину.

Я ненадолго остановилась, чтобы успокоиться, и наконец вошла. Мама уже ждала в холле.

– Я думала, ты никогда не придешь, – раздраженно сказала она. – Отец в таком состоянии…

– Что ты имеешь в виду? – спросила я, передавая сумочку и свитер Марии, нашей экономке.

В этот момент Зигги выскочил из кухни, и я принялась гладить его, чесать за ушами и целовать в мохнатую мордочку. Я была благодарна ему за восторг, с которым он меня встретил. Это помогло мне набраться мужества.

– Он в библиотеке, – объяснила мама, не ответив на мой вопрос. – Пойдем, сама увидишь.

Собравшись с духом, я последовала за ней, Зигги бодро бежал позади нас. Мы прошли через гостиную, мимо главного обеденного зала и по длинной галерее. Дверь в библиотеку была закрыта, и мама легонько постучала. Когда мы вошли, отец поднялся со своего огромного кресла нам навстречу.

– Привет, папа, – сказала я, вновь начиная нервничать. Он был настоящим великаном, высоким и мощным, и я никогда не ощущала силу его устрашающего присутствия так сильно, как в тот момент, когда он сжал меня в медвежьих объятиях и поцеловал в макушку, как всегда делал.

– Здравствуй, душка, – ответил он ласково, будто собирался сказать, что моя собака умерла, но это было не так, потому что Зигги был в порядке и обнюхивал комнату.

Я вырвалась из объятий отца и вытянула шею, чтобы посмотреть на него.

– Мама сказала, что ты хочешь со мной поговорить.

– Да. Пойдем присядем.

Я села на стул напротив него, а мама – на диван.

– Нам нужно кое-что рассказать тебе о Дине, и, боюсь, это тебе не понравится.

У меня перехватило дыхание.

– С ним все в порядке?

– О да, – ответил отец таким тоном, будто считал это ужасной несправедливостью. – Он в порядке, только… трудно говорить об этом, милая, но важно, чтобы ты знала правду. – Отец слегка наклонился вперед. – Он кое-что от нас скрывает. Он не тот, за кого себя выдает.

– Что ты имеешь в виду?

Отец снова откинулся назад и положил ногу на ногу.

– Начнем с того, что его семья не. – он сделал небольшую паузу, – те люди, с которыми тебе следует общаться.

Я выпрямила спину и гневно спросила:

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я хочу сказать, что у человека, с которым ты встречаешься, темное прошлое, и я не думаю, что ты можешь ему доверять.

– Ты серьезно? – Я усмехнулась. – Если ты о том, что он вырос в нищете, а его мать погибла в катастрофе, когда ему было двенадцать, то я это уже знаю и поэтому люблю его. Потому что, несмотря на все это, он стал добрым, порядочным человеком и правильно распорядился своей жизни, начав помогать другим. Это требует мужества и ума.

Отец нахмурился.

– Не думаю, что ты знаешь все.

Я рассмеялась над этим потрясающим высокомерием.

– А я думаю, что знаю.

Папа вновь придвинулся ближе.

– То есть ты знаешь, что его отец сидел в тюрьме за непредумышленное убийство? Что это он убил мать Дина?

– Да, знаю.

Отец отпрянул, словно в изумлении.

– А что его брат сидит в тюрьме прямо сейчас – за нападение при отягчающих обстоятельствах, кражу со взломом и множество других преступлений?

– Да.

Папа вздохнул.

– Нам ты ничего не сказала. Из-за тебя мы решили, что Дин чуть ли не из Лиги плюща.

Я покачала головой.

– Кого вообще волнует, где он учился? И ты удивляешься, что я скрыла от тебя все это? Моя интуиция явно не подвела меня, потому что ты ведешь себя именно так, как я и думала. Судишь о нем по его социальному статусу и материальному положению.

– Дело не в деньгах, – парировал отец. – А в характере. И я не собираюсь никого судить. Я просто пытаюсь защитить тебя.

– Защитить от чего? От настоящей любви?

– Нет. От человека, который пытается улучшить свою жизнь за твой счет. Ты видела его квартиру? Ты знаешь, на какой машине он ездит?

Я сидела неподвижно и тяжело дышала, вне себя от гнева.

– Думаешь, ему нужны только мои деньги?

Я была в ярости, потому что знала, что это просто нелепо. Дин любил меня, а не мои деньги. В этом у меня не было ни малейшего сомнения. Что меня злило, так это безрассудные напыщенные предположения моего отца и его уверенность в том, что мужчина никогда не влюбится в меня без задней мысли. Что Дин не может любить меня просто так.

Я поднялась.

– Я не хочу больше говорить об этом. И я очень разочарована в тебе, папа.

Он посмотрел на меня с возмущением.

– Что, прости?

Я замерла, осознав, что глубоко его оскорбила.

– Я не договорил, – отрезал он. – Сядь.

Я обнаружила, что послушно упала на подушку сиденья.

– Вчера ночью отца Дина снова арестовали, – сказал папа. – Опять вождение в нетрезвом виде. На этот раз он убил целую семью. Родители и двое маленьких детей. Мальчик и девочка, пяти и девяти лет.

От шока у меня перехватило дыхание. Я едва могла подобрать слова.

– Господи… – Мне было невыносимо думать об этой несчастной семье. И Дин… о нет… бедный Дин.

Я вернулась мыслями к происходящему и спросила жестким от злости голосом:

– Откуда ты все это знаешь?

– Неважно откуда.

– Ты кого-то нанял, да? Чтобы он проверил Дина и следил за его семьей?

Помявшись, папа наконец признался без малейших признаков раскаяния:

– Да. Но только потому, что у меня было плохое предчувствие на его счет. Я всегда подозревал, что он что-то от нас скрывал.

– Да, скрывал! – закричала я. – И я тоже, потому что я знала, что вы сочтете его недостойным меня. И угадай что? Я была абсолютно права. Но он достоин меня, папа. Он добрый, умный, порядочный. Он лучший человек, которого я встречала, и если я могу воплотить его мечты в жизнь, то что в этом плохого? Он заслуживает счастья, и мне не нужен богатый мужчина, который будет заботиться обо мне. Мне не нужна вся эта роскошь. Я не такая материалистка, как вы, и не позволю финансовой ситуации Дина помешать нашим отношениям. Мне все равно, что сделал его отец. Дин не его отец. Он его полная противоположность. Он хочет жить нормальной жизнью, быть нормальным человеком. И если ты этого не видишь, я больше не хочу быть твоей дочерью.

Я снова встала, на этот раз твердо решив уйти. Мама тоже поднялась.

– Оливия, пожалуйста, подожди. – Она и Зигги пошли за мной из библиотеки. – Не уходи.

– Придется, – ответила я, дойдя до холла. – Я люблю Дина и не хочу все это слушать.

Я услышала тяжелые шаги отца в гостиной. Он вдруг закричал:

– Я прав! Ему нужны только твои деньги. Вот как он будет нормальным.

Вот оно. Последняя капля. Я больше не могла это выносить.

– Нет, ты абсолютно не прав, – твердо ответила я. – И мне все равно, что ты думаешь! Если бы Дин предложил, я бы сегодня же стала его женой.

– Не будь дурой, Оливия. – Он шагнул вперед.

– Буду тем, кем захочу, – ответила я. – Это свободная страна.

– Отлично. Если тебе плевать на деньги, то ты не расстроишься, если я лишу тебя содержания. В моей семье аферистов не будет. Если он тебе нужен, ты сама по себе.

– Он не аферист! – закричала я. – Господи, папа! Как ты вообще мог такое подумать? Он любит меня. Тебе так трудно представить, что кто-то может меня полюбить?

Я схватила поводок Зигги с вешалки и направилась к двери. Зигги пошел за мной, виляя хвостом. Будь благословенно это милое невинное существо! Я прицепила поводок к его ошейнику.

– Оливия, пожалуйста, не уходи, – умоляла мама, выйдя за мной из квартиры в вестибюль. Я несколько раз нажала кнопку лифта.

– Я должна уйти, мама. Я его люблю.

– Пожалуйста, пойми, что папа просто хочет тебя защитить.

– Мне не нужна защита. Я могу сама о себе позаботиться. И содержание меня не волнует. Дин для меня важнее.

Двери лифта открылись, и мы с Зигги вошли внутрь. Мама теребила кулон на шее, ее глаза были полны слез. Когда двери закрывались, я увидела, как отец шагнул в вестибюль, схватил маму за локоть и попытался увести ее обратно в квартиру, но она оттолкнула его руку.

Последнее, что он сказал, было:

– Не волнуйся, она придет в себя.

Пол дрогнул у меня под ногами, и лифт начал спускаться.

Час спустя я стояла на тротуаре в Нью-Джерси перед домом Дина, а Зигги сидел у моих ног. Уйдя от родителей, я понятия не имела, что делать. К себе я вернуться не могла, потому что с собаками туда не пускали, к тому же я была в бешенстве. Естественно, первым делом я позвонила Дину из телефона-автомата и рассказала, что случилось. Он сказал идти к нему, и вот я уже стояла там и меня всю трясло оттого, что семья бросила меня на произвол судьбы.

По крайней мере, у меня был Дин. Теперь он был моим спасательным кругом.

Я погладила Зигги по голове, вошла в дом Дина, постучала в дверь квартиры. Он тут же открыл.

Пока Дин обнимал меня, Зигги тоже не терпелось поздороваться. Он кружил возле Дина, ставил на него лапы. Это немного сняло напряжение, и мы оба рассмеялись, когда Дин опустился на колени и позволил Зигги лизнуть его подбородок. Зигги плакал и скулил от счастья, потому что видел Дина и чувствовал его запах. Я не могла его винить. Я испытывала такое же чувство облегчения.

– Кажется, он никого не любит так, как тебя, – сказала я. – Он явно хорошо разбирается в людях.

– Не уверен, – ответил Дин, вставая на ноги. – Может быть, все дело в банке тушенки, которую я дал ему на прошлой неделе. Наверное, он с тех пор только о ней и мечтает. – Дин выразительно посмотрел на меня, взял меня за руку и подвел к дивану.

Зигги последовал за ним и лег у наших ног.

– Непростой у тебя выдался день, – сказал Дин, заправляя прядь волос мне за ухо. – Ты в порядке?

Один простой вопрос, и весь мой гнев испарился. Я положила голову ему на плечо.

– Теперь в порядке, – ответила я, закрывая глаза.

– Хочешь поговорить об этом? Рассказать мне, что произошло?

Я сразу вспомнила об отце Дина, гибели молодой семьи и новом обвинении в вождении в нетрезвом виде – тому, что побудило папу к действию. Я крепко сжала руку Дина.

– Это был кошмар. Худший наш разговор в жизни.

– Мне так жаль. Я чувствую, что это моя вина. Я не хочу быть причиной разрыва между тобой и твоим отцом.

– Ты ни в чем не виноват. Он всегда смотрел свысока на тех, кто родился не в привилегированной семье. Но я никогда не думала, что он будет так же относиться к дорогому мне человеку.

Мы тесно прижались друг к другу.

– Я должна тебе кое-что сказать, – нерешительно начала я, думая об отце Дина и его вождении в нетрезвом виде. – Ты говорил сегодня со своей семьей?

Дин покачал головой и погладил меня по плечу. Я села и положила раскрытую ладонь ему на грудь.

– Мой отец хотел поговорить со мной сегодня не просто так, а из-за того, что произошло вчера ночью. Не знаю, как тебе это сказать, но рано или поздно ты все равно узнаешь, так что… – Я сглотнула плотный ком в горле. – Вчера ночью твой отец пьяным попал в еще одну аварию. Он арестован, и. – Я помолчала. – Авария была очень тяжелая. Погибла семья. Родители и двое детей.

Дин смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Он несколько раз моргнул, его лицо стало бледным как слоновая кость.

– Кто тебе сказал? Твой отец?

– Да. Судя по всему, он копался в твоей личной жизни в поисках повода, чтобы я перестала с тобой встречаться. Но мне все равно, Дин. То есть мне, конечно, не все равно, но я знаю: ты не виноват, что твой отец алкоголик и что он, скорее всего, снова сядет в тюрьму. Ты не он. Ты это ты. И ты хороший человек.

Дин попытался встать, на его лице было написано страдание.

– Ты в порядке?

– Мне нужно немного воды.

Зигги навострил уши, когда Дин встал, и пошел за ним на кухню. Дин налил стакан воды из-под крана, сделал несколько глотков, затем наполнил водой миску и поставил ее на пол.

– Я всегда знал, что это снова произойдет, – сказал Дин. – Папа всегда садится за руль, когда напьется. Я должен был что-то сделать. Я психотерапевт, черт возьми. Я должен был ему помочь или хотя бы присмотреть за ним.

– Тогда тебе пришлось бы остаться там, – ответила я и подошла к нему. – И даже это, возможно, не помогло бы. Никогда не знаешь.

Дин наклонился вперед, положив руки на колени, казалось, что его вот-вот стошнит.

– Тебе что-нибудь принести? – спросила я, поглаживая его по спине.

– Не нужно. – Он медленно и глубоко дышал. – Неудивительно, что твой отец не хочет, чтобы мы были вместе. Не могу его винить. От меня одни неприятности.

– Нет, он не прав, – ответила я. – Мне нужно быть с тобой, потому что… потому что я люблю тебя.

Дин замер. Потом выпрямился и посмотрел на меня, в его глазах я увидела что-то похожее на отчаяние.

– Я тоже люблю тебя.

Хотела бы я видеть в его взгляде радость, но видела лишь неуверенность и сожаление. У меня по спине пробежали холодные мурашки страха.

– Пожалуйста, не надо, – сказала я. – Не думай ни секунды, что ты меня недостоин или что мне будет лучше без тебя. Не будет. Я люблю тебя и хочу быть с тобой. – Я положила обе руки ему на грудь. – У меня есть деньги, которые не связаны с отцом. Правда, немного. Мама подарила их мне на восемнадцатилетие. На жизнь хватит, по крайней мере на какое-то время. Так что неважно, что думает и решает мой отец. У нас все будет хорошо.

Зигги выпил всю воду в миске и теперь смотрел то на Дина, то на меня. Вода капала с его морды.

– Знаешь… – осторожно начала я. – Если ты думаешь, что твоя работа будет мучить тебя, ты мог бы что-нибудь поменять. Никогда не поздно начать что-то новое.

Дин кивнул, но, похоже, не мог подобрать слов. Наверное, он до сих пор был в шоке от новости об отце.

– Мы могли бы уехать вместе, – предложила я. – Один мой знакомый только что окончил летную школу в Майами. Ты можешь последовать его примеру, если хочешь. Ты ведь всегда об этом мечтал, верно?

Он снова кивнул.

– А меня тошнит от Нью-Йорка, – призналась я. – От моей семьи не скроешься. Они повсюду. И я уже получила диплом. Я готова к переменам.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Дин.

– Мы могли бы начать новую жизнь где-нибудь еще. Вместе. Я просто хочу быть с тобой, и я сказала отцу, что сегодня же стала бы твоей женой, если бы ты предложил. Не то чтобы я этого жду, – быстро добавила я. – Я лишь хочу, чтобы ты знал, насколько я в тебе уверена. Я так счастлива, когда мы вместе!

Он кивал мне, подбадривая меня продолжать, будто ему нужно было, чтобы я его убедила.

– Я знаю, кажется, что это слишком. – Я вздохнула. – Но когда ты знаешь, ты просто знаешь.

– Да, – повторил он и пристально посмотрел на меня. Зигги завилял хвостом. Дин крепко обнял меня. Я чувствовала его прерывистое дыхание на своей шее и прижималась к нему, желая только одного – сбежать с ним прямо сейчас и начать новую совместную жизнь. Где угодно, только не здесь.

Дин отстранился и обхватил мое лицо руками.

– Хорошо, – сказал он, – давай. Поехали в Майами.

– Серьезно? – Я недоверчиво рассмеялась. – Ты уверен?

– Абсолютно.

Он опустился на одно колено, чтобы снова и снова целовать мои ладони, будто я только что спасла его от адского огня.

– Выходи за меня, – сказал он наконец.

Зигги взволнованно попятился и залаял. Не обращая на него внимания, я закрыла лицо руками. Все мое тело дрожало. Единственное, что я могла сделать, – поднять Дина на ноги и страстно поцеловать его в губы, упиваясь предчувствием того, что было впереди – долгая и счастливая жизнь с человеком, которого я боготворила. Он был всем, о чем я мечтала, и всем своим сердцем я чувствовала, что он не способен сделать что-то плохое.

1993. Нью-Йорк

Глава 23. Оливия

Я стояла на берегу озера в Центральном парке, там, где мы с Дином гуляли в день нашего знакомства. По моим подсчетам, прошло два года, одиннадцать месяцев и один день с тех пор, как я попрощалась с Дином и он вошел в лифт и уехал. Я не подозревала, что вижу его в последний раз.

Заглянув в коляску, я убедилась, что Роуз мирно спит, и задумалась об отчете, который наконец опубликовали. Следователи пришли к выводу, что самолет, скорее всего, упал в море из-за дезориентации пилота, которая, в свою очередь, произошла из-за отказа приборов. Причина их отказа не была установлена, и, по-видимому, она навсегда останется загадкой.

Касательно обломков – вернее, их отсутствия – они утверждали, что самолет влетел в океан с такой скоростью и силой, что был стерт в порошок, и течения разбросали мелкие обломки по обширной территории, так что их не удалось обнаружить во время поисков.

Друзья сказали мне, что Дин погиб мгновенно и не мучился. Они надеялись утешить меня этим, но тщетно. Еще несколько недель после публикации отчета я не могла осознать, что ничего так и не было найдено, ни одного даже маленького обломка самолета.

А потом пришло свидетельство о смерти. Мне нужно было содержать дочь, поэтому я взяла выплату от страховой компании и решила раз и навсегда, что мне пора оставить свою одержимость Бермудским треугольником и посвятить себя Роуз, бесценному прощальному подарку Дина.

Но и теперь в самые темные минуты ночи я мечтала, что он вернется домой. Вот он стоит у руля парусника, загорелый после почти трех лет в море, и ветер треплет его волосы, а я жду на пристани, машу ему рукой и кричу: «Добро пожаловать домой!» Он бросает мне веревки, я привязываю лодку. Он выходит на пристань, обнимает меня, крепко целует и рассказывает мне все о своих приключениях.

Глядя на тихое, спокойное озеро в Центральном парке, я тяжело вздохнула. По крайней мере, теперь, когда у меня было свидетельство о смерти, я испытывала некоторое облегчение, осознавая, что могу оставить попытки разгадать тайну исчезновения Дина и просто продолжить жить. Все убеждали меня отпустить его, и в конце концов я поняла, что они правы. Для Роуз было важно расти с матерью, которая вовлечена в ее жизнь и не ищет что-то недостижимое в бескрайнем потустороннем мире.

Теперь Роуз была для меня всем, и я решила, что лучший способ почтить память Дина – стать хорошей мамой его ребенку.

Роуз пошевелилась в коляске, проснулась и сонно огляделась. Я улыбнулась и провела указательным пальцем по ее мягкой пухлой щечке.

– Привет, соня. Готова ехать домой?

Она кивнула, поэтому я свистнула Зигги и развернула коляску. Мы жили в маленькой квартирке, потому что я хотела свое собственное пространство, не такое роскошное, как пентхаус на Пятой авеню, где мама принимала гостей по выходным. Я хотела, чтобы Роуз получила воспитание получше. Мне было важно, чтобы она с детства знала цену деньгам и понимала, что для достижения целей нужно усердно работать. Таким был ее отец, и это была одна из многих причин, почему я его полюбила.

По дороге домой с прогулки я решила взять в прокате пару фильмов на выходные. Я привязала Зигги к фонарному столбу возле прокатного пункта «Блокбастер» и велела ждать.

Было почти пять часов, и в магазине было битком. Большинство новых фильмов уже разобрали, но я была в настроении посмотреть что-нибудь из классики, когда Роуз заснет.

Как обычно, этот отдел пустовал. Покопавшись, я выбрала «Последний раз, когда я видел Париж» с Элизабет Тейлор и Ван Джонсоном. Я читала описание на обратной стороне коробки, когда ощутила спиной чей-то взгляд. Почувствовав себя неловко, я подняла глаза и увидела Гэбриела.

– Привет, – сказал он и немного расслабился. – Я так и подумал, что это ты. Я был в отделе триллеров и пошел за тобой.

Я поставила фильм обратно на полку.

– Да, это я. Боже мой. Я так рада тебя видеть. – Я вышла из-за коляски Роуз, и мы обнялись. – Что ты тут делаешь?

– Ищу фильм, очевидно. – Он рассмеялся и показал мне коробку, которую держал в руке. – А это кто? Неужели Роуз? Не может быть! – Он присел, чтобы поздороваться. – Вот это ты вымахала!

– Роуз, это мой друг Гэбриел, – сказала я. – Скажи ему «привет».

Она очаровательно улыбнулась.

– Привет.

– А кто этот фиолетовый парень? – спросил он, указывая на пушистого динозавра, с которым она была неразлучна.

– Барни! – Она выставила динозавра вперед.

– Привет, Барни, – сказал Гэбриел низким голосом. – Очень приятно познакомиться. – Он пожал Барни руку, или лапу, или что у него там было, и Роуз захихикала.

Гэбриел встал и улыбнулся мне.

– Обворожительна и великолепна. Вся в маму.

– Ну перестань. – Я легонько хлопнула его по руке.

– Ты никогда не умела принимать комплименты, – тепло ответил он, и повисла неловкая пауза. – Так что вы здесь делаете? Обычно вы не гуляете в этих местах.

– Так и есть. Если честно, я все еще прихожу в себя. Мы только что переехали в квартиру в нескольких кварталах отсюда. Там две спальни – для меня и для Роуз.

Мы оба отвернулись к полкам и делали вид, что изучаем фильмы.

– Дай угадаю, – сказал Гэбриел. – Ты больше не могла терпеть мамины воскресные вечеринки?

Я усмехнулась.

– Ты слишком хорошо меня знаешь. Кстати, ты в курсе? У нее роман с сенатором. Уже целый месяц.

– Ну Лиз! – восхитился Гэбриел. – Как ты к этому относишься?

Я пожала плечами.

– Вроде бы он хороший человек, и мама заслуживает счастья. Он немного старше, но ей, я полагаю, не в новинку.

– В общем, хорошо, что они сплелись душами, – сказал Гэбриел. – Или языками.

Мы оба рассмеялись и продолжили изучать раздел классики.

– Что у тебя там? – спросила я, указывая на фильм, который он уже выбрал. Он дал его мне.

– Мне показалось, это интересно.

– «Лестница Иакова»[5]. – Я перевернула коробку и прочитала описание. – Звучит интересно. Он тут один?

– Нет, довольно много.

– Может быть, взять? – сказала я. – Наверняка неплохо пойдет после «Русалочки».

– Конечно. – Он взглянул на Роуз. – Во сколько малышка ложится спать? – Он погладил ее по макушке, и она захихикала, пожала плечами и снова протянула ему Барни.

– Ровно в семь, – ответила я. – Правда, Роуз?

– Правда! – ответила она.

Гэбриел взял Барни и заставил его ковылять по верху полки, а потом наклонился к нему, будто Барни рассказывал ему секрет.

– Барни говорит, что сегодня хочет посмотреть «Русалочку». Вы ее будете смотреть? – спросил он Роуз.

– Да! – Она протянула руки. Гэбриел провел Барни через защитный стержень ее коляски и посадил к ней на колени. Она обняла динозавра и вытянула свои маленькие ножки.

– Домой? – спросила она.

– Да, – ответила я. – Нам пора. Я оставила Зигги снаружи, и он, наверное, уже начинает терять терпение.

Гэбриел дал мне диск с «Лестницей Иакова».

– Возьми этот, а я пойду за другим. Рад был тебя видеть.

– И я тебя, – ответила я.

Он исчез за другим проходом.

Стоя в очереди к кассе, я поймала себя на том, что оглядываюсь по сторонам, чтобы узнать, по-прежнему ли он здесь, но так его и не увидела.

Когда мы с Роуз наконец вышли из магазина и забрали Зигги, солнце уже садилось и в воздухе витал туманный, почти волшебный свет. Я направилась домой, толкая перед собой коляску, и остаток пути мы пели песни.

– Значит, вы просто попрощались и разошлись? – спросила Рэйчел, когда мы встретились на детской площадке на следующее утро. Мы пили кофе и качали на качелях Роуз и Амелию. – В пятницу вечером?

– Конечно, – ответила я. – Я пошла купать Роуз, а он, полагаю, – смотреть «Лестницу Иакова» со своей дамой сердца.

Рэйчел рассмеялась.

– Дама сердца? Очень смешно. Ты что, не знала, что они расстались?

Я немного удивилась и неожиданно для себя обрадовалась, хотя у меня не было планов ни на Гэбриела, ни на кого-либо еще. Но когда-то он был моим, и мое эго приятно ласкала мысль, что он не отдал всего себя другой женщине.

– Не знала, – сказала я. – Что случилось?

– Она работала медсестрой в операционной и крутила роман с анестезиологом за спиной Гэбриела. А потом ни с того ни с сего объявила, что переезжает с ним в Японию.

– Ого, жестко.

– Не то чтобы, – сказала Рэйчел. – Вряд ли Гэбриел сильно удивился или расстроился. По крайней мере, так мне сказал Кевин. Кевину она никогда не нравилась. Он сказал, что у нее нет чувства юмора, и я думаю, что Гэбриел только и ждал повода от нее уйти.

Я слушала с интересом.

– Вы когда-нибудь встречались с ней?

– Нет. Я вообще сто лет не общалась с Гэбриелом. Клянусь, я понятия не имела, что он живет в вашем районе. Я бы сказала тебе об этом, когда ты искала квартиру.

Я вздохнула.

– Ну, это большой город. Вряд ли мы будем часто сталкиваться.

Мы немного помолчали, качая девочек.

– Может быть, надо что-то предпринять, – наконец сказала она.

– В смысле?

– Может, нам собраться всем вместе?

– Как мы соберемся все вместе? – удивилась я. – Мы разбросаны по всей стране.

– Я имею в виду не всех нас, а только тебя, меня, Томаса и Гэбриела. Томас играет на бас-гитаре. Вдруг они с Гэбриелом поладят и устроят какой-нибудь джем-сейшен?

Я задумалась.

– Звучит заманчиво, но даже не знаю. Мне не особенно хочется с кем-то общаться, и я тогда так некрасиво повела себя с Гэбриелом. Я по-прежнему чувствую себя виноватой и не хочу обманывать его и снова разбивать ему сердце.

– Почему ты думаешь, что так будет?

– Ну, это наиболее вероятный сценарий, тебе так не кажется? Я до сих пор не забыла Дина и не уверена, что когда-нибудь забуду.

Мы сильнее качали девочек, и они тянули руки вверх.

– Может, стоит взглянуть на это иначе, – предложила Рэйчел. – Я могла бы пригласить его к нам и сказать, что ты еще не справилась с потерей и не забыла Дина, но хочешь провести время с друзьями. Он большой мальчик. Он все поймет, и он может сказать «нет», если хочет.

– Уверена, так и будет, – сказала я. – Инстинкт самосохранения возьмет верх, и он убежит куда подальше, вместо того чтобы вновь подвергать себя потрясениям, неизбежным при общении с эгоистичной бывшей.

– Ты не эгоистичная, – возразила Рэйчел. – Ты ему не изменяла. Вы расстались за несколько месяцев до того, как ты начала встречаться с Дином.

– А потом привела его на концерт Гэбриела и села прямо у него перед носом. На месте Гэбриела я бы меня возненавидела.

Маленькая Амелия начала визжать, поэтому мы остановили качели.

– Хотите поиграть в песочнице? – спросила Рэйчел, и девочки одобрительно запищали. Мы сняли их с качелей.

– Пожалуйста, не звони ему, – сказала я, пока мы катили пустые коляски к песочнице. – Мне и без того непросто. Меня сейчас не интересуют романтические отношения.

– При чем тут романтика? Он старый друг. А тебе нужно иногда общаться со взрослыми. На одних диснеевских мультиках твой мозг долго не протянет. Поверь мне, я знаю.

Я рассмеялась.

– Не соглашусь, но все же… обещай мне, что ты ничего не устроишь. Я просто хочу быть скорбящей вдовой. И все.

Рэйчел вздохнула.

– Ну ладно, будь по-твоему.

– Спасибо. Я это очень ценю.

Мы достали из сумок пакеты с ланчем и коробочки сока и позвали девочек перекусить.

В следующую среду, где-то через час после того, как я уложила Роуз, зазвонил телефон. Я стояла на коленях у кофейного столика, заполняя фотографиями альбом, но тут же вскочила на ноги и поспешила ответить на звонок, пока Роуз не проснулась.

– Алло?

– Привет, Оливия.

Я сразу узнала голос звонившего и несколько раз моргнула.

– Привет.

– Это Гэбриел. Надеюсь, я не помешал?

Я сделала паузу, медленно наматывая телефонный шнур на указательный палец.

– Нет, совсем нет. Роуз спит, а я просто. – я посмотрела на фотографии, разбросанные по всему полу в гостиной, – убираюсь.

Какое-то время он молчал. Я отодвинула стул от кухонного стола и села.

– Откуда у тебя мой номер? – спросила я.

– Я позвонил твоей маме, и она мне его дала. Надеюсь, ты не против?

– Конечно, нет. Все в порядке, – ответила я, вспомнив, что мама поддерживала с ним связь еще долгое время после того, как мы расстались.

– Как тебе фильм? – спросил он. – Ты посмотрела?

– «Лестница Иакова»? Да, посмотрела. Потрясающий. Неожиданный финал.

– Согласен, – сказал он. – Я такого не ожидал.

– Спасибо, что посоветовал.

– Всегда пожалуйста.

Он снова замолчал, я начала грызть ноготь на большом пальце.

– Я вот почему звоню, – наконец сказал он. – Не хочешь ли ты поужинать со мной на этой неделе? Может, в четверг или в пятницу?

Я не ответила сразу, и он добавил:

– Ничего такого. Просто как друзья.

– Ой… – От тревоги у меня скрутило живот. Это было ужасно. Он был таким хорошим человеком, и я не хотела его обидеть, но меня не интересовали отношения – даже платонические.

– Теперь мне стыдно, – сказал он. – Я поставил тебя в неловкое положение.

– Нет, что ты. Извини. Просто ты застал меня врасплох. Я отвыкла получать приглашения на ужин. В последнее время я живу очень замкнуто. Не очень заинтересована в социальной жизни.

Вновь повисло молчание. Было мучительно неловко.

– Понимаю, – сказал он, и я почувствовала укол вины.

– Только, пожалуйста, не думай, что я пытаюсь отмахнуться от тебя, Гэбриел. Дело не в этом. Просто.

– Да?

– Я живу очень скучной жизнью. Каждый вечер я купаю Роуз, читаю ей сказку и укладываю спать. Это мой мир, и я в нем живу. Мне нравится эта скука.

– А я что, слишком впечатляющий?

Я рассмеялась.

– Да, полагаю, можно и так сказать.

Тишина. Снова неловкость.

– Очень жаль, – сказал он.

– Прости.

– Нет-нет, не расстраивайся, – ответил он. – Я по голосу слышу, что ты расстроена. Все в порядке, честно. Я просто подумал, раз уж мы живем в одном районе и оба одиноки, мы могли бы пообедать вместе. Но я понимаю. Все нормально.

Я не знала, что сказать.

– Гэбриел…

– Все в порядке, Оливия. Не переживай, ладно? Все хорошо. Но если ты когда-нибудь передумаешь и просто захочешь выйти из квартиры, чтобы поесть, посмотреть фильм или еще что-нибудь, позвони мне, хорошо? Мы ведь друзья. Я оставлю тебе свой номер телефона.

– Хорошо. Подожди, возьму ручку.

Я нашла небольшой блокнот, записала его номер, поблагодарила за звонок и повесила трубку.

Какое-то время я сидела, глядя на магниты на дверце холодильника и на банку с мелками на столешнице. Пол в гостиной по-прежнему был усыпан фотографиями, и они не вставились бы в альбом сами по себе, так что я снова села на пол у журнального столика и продолжила свое дело.

Через полчаса я закончила. Я уже все убрала, но по-прежнему не могла перестать думать о разговоре с Гэбриелом. Мне было неприятно оттого, что я будто снова отвергла его, отказалась принять его поддержку, когда он, как добрый самаритянин, просто хотел быть моим другом.

Может быть, я сопротивлялась его дружбе, потому, что в глубине души все еще верила, что он хочет большего. Вот почему я взяла Дина с собой в кофейню в тот вечер, когда Гэбриел играл на саксофоне. Мне казалось, это единственный способ заставить его понять, что я двигаюсь дальше и ему стоит сделать то же самое. Нельзя же было, чтобы он ждал меня вечно. И тогда в Рождество, когда я была беременна и он пришел навестить меня, я с облегчением узнала, что он с кем-то встречается. Больше никакого давления. Наконец-то мне больше не нужно было чувствовать себя виноватой за то, что я разбила ему сердце.

Но вот мы оба снова были одиноки, и я не знала, как дать ему понять, что не хочу ничего начинать. Я просто хотела быть одна.

С другой стороны, возможно, я была очень самонадеянна, когда думала, что он хочет меня вернуть. Может, он вообще не интересовался мной в романтическом плане и ему было просто жаль меня – мать-одиночку, которая изо дня в день возила коляску по улицам Нью-Йорка и брала напрокат мультфильмы Диснея, а в пятницу вечером смотрела дома старую классику в одиночестве.

Это было правдой. Больше я ничем не занималась. Роуз была всей моей жизнью, центром моего существования. Иногда я переживала, что не смогу даже поддержать светскую беседу на званом ужине. О чем я буду говорить? О подгузниках? Об игре в салочки?

Я немного постояла на кухне с чашкой ромашкового чая и, прежде чем успела передумать, схватила блокнот с номером телефона Гэбриела и перезвонила ему.

– Привет, – сказал он после третьего звонка.

– Привет, это Оливия. Надеюсь, я не слишком поздно?

– Вовсе нет, – сказал он довольно прохладно, и я поняла, что ему не по душе эта игра в «горячо – холодно».

– Послушай, – сказала я, – я просто хочу извиниться за то, что была такой… даже не знаю… сдержанной. Я знаю, что ты просто пытался быть хорошим другом.

– Не извиняйся, – сказал он. – Я все понимаю.

– Нет, вряд ли ты понимаешь. Дело не в том, что я не ценю своих друзей. Для меня много значит твой звонок. Ты мне дорог, и мне очень стыдно за то, как у нас все закончилось. Тем вечером в кофейне в Сохо. Я так сожалею об этом. Я не должна была приводить туда Дина, и я всегда жалела об этом.

Он прочистил горло.

– Ничего страшного, Оливия. Извинения приняты.

Я опустилась на кухонный стул.

– Ты, должно быть, меня ненавидел.

– Ненавидел – слишком сильное слово.

– Правда?

– Ну.

– Не мне тебя винить. – Я усмехнулась, Гэбриел тоже.

– Мы были совсем юными. В двадцать лет жизнь кажется полной драм. И если тебе от этого станет легче, я в конце концов понял, почему ты так поступила. Тебе нужно было ударить меня ломом по голове, чтобы я тебя услышал, – ты хотела свободы, а я просто не тот человек, что тебе нужен.

Он был прав. Гэбриел не был тем самым. Тем самым был Дин. И так будет всегда, подумала я.

– Я медленно учусь, – добавил Гэбриел.

– Нет, что ты. Это была и моя вина. Думаю, отчасти мне было страшно выходить в мир без тебя. Я хотела чувствовать, что ты всегда будешь рядом. Потому что ты был моим лучшим другом.

– Пока не появился Дин, – сказал он. Я выдохнула.

– Да.

Я могла бы сказать гораздо больше – что, когда я встретила Дина, у меня было ощущение, что этот человек будет рядом со мной до самой смерти. Наша любовь была мгновенной, страстной и взаимной, и даже неодобрение моей семьи не смогло остановить меня от побега с ним. Я бы все отдала, чтобы быть с ним вместе.

Но, конечно, я не сказала этого Гэбриелу, чтобы не бередить его старую рану.

– Я рад, что ты позвонила, – сказал он. – Потому что я хочу, чтобы мы были друзьями. Ты по-прежнему много для меня значишь, и я надеюсь, ты знаешь, что всегда можешь ко мне обратиться. Я не ухаживаю за тобой и не пытаюсь тебя вернуть. Клянусь, когда я звонил тебе, я просто хотел вкусно поесть и узнать о твоей жизни.

– Я тоже хочу узнать о твоей жизни, – ответила я. – О медсестре. Рэйчел мне уже кое-что рассказала, и я жажду подробностей. И о работе. Как вышло, что ты занимаешься музыкой со школьниками, хотя когда-то хотел создать свою звукозаписывающую компанию?

Он рассмеялся.

– Это были мечты девятнадцатилетнего парня.

– Значит, ты повзрослел, – сказала я.

– Да, и ни о чем не жалею. Мне нравится то, чем я занимаюсь. Детям сегодня не повредит немного джаза.

Я ощутила какой-то мягкий, теплый свет внутри себя.

– Я хотела бы услышать об этом побольше. Еще не поздно принять твое приглашение на ужин? Я попрошу маму посидеть с Роуз, она будет только рада.

– Что насчет пятницы? – предложил Гэбриел. – Я забронирую где-нибудь столик.

– Звучит здорово.

Я дала ему свой адрес, и он пообещал зайти в семь вечера. Положив трубку, я ощутила неожиданный прилив волнения, какого не чувствовала уже очень давно. Я уже начала думать, что мне надеть.

Но потом почувствовала себя виноватой и неверной. Будто предала Дина. Или память о Дине.

Я попыталась напомнить себе, что его по-настоящему не стало, что он не вернется – никогда – и что, конечно же, он хотел бы, чтобы я продолжала жить. Была счастлива. Но мысль о том, как он возвращается ко мне, снова вспыхнула в моем воображении, и я опять представила его на паруснике, увидела, как он машет мне рукой и как ветер развевает его волосы, как он причаливает к пристани, горя желанием рассказать мне все о своей жизни в море.

Может быть, я сошла с ума, но я просто не могла заставить себя погасить свет в окне. Я сомневалась, что когда-нибудь смогу это сделать.

Потом я услышала голос мамы в своей голове. «Просто дай себе время», – всегда говорит она. Я пыталась… но сколько времени это могло занять?

Глава 24. Оливия

Это не свидание, напомнила я себе, когда Гэбриел постучал в мою дверь в семь вечера. Я отвела Роуз к маме еще днем, так что у меня было время не торопясь принять душ и одеться. Я не хотела выглядеть так, будто очень старалась, поэтому выбрала простую шелковую блузку, брюки и туфли на плоской подошве, но дополнила все это ожерельем и серьгами-кольцами.

– Привет. Заходи, – сказала я, отступая на шаг, чтобы пригласить его внутрь. – Я только возьму сумочку и плащ.

Гэбриел вошел и погладил Зигги, подбежавшего к двери.

– Здесь уютно.

– Спасибо. Хотя видел бы ты эту квартиру час назад. Куда ни глянь – игрушки, игрушки, игрушки.

– Жаль, что я упустил такое зрелище.

Он терпеливо ждал, пока я натяну плащ, и смотрел, как Зигги топает кругами по своей лежанке, прежде чем лечь. Потом мы направились к лифту.

– Я рад, что мы встретились, – сказал он, нажимая кнопку. – И, если честно, удивлен. Я был почти уверен, что в последнюю минуту ты передумаешь.

– Я тоже. Но вот мы здесь. Уже семь часов, и мы пересекли финишную черту.

– Или, по крайней мере, стартовую, – ответил он с улыбкой.

Мы болтали почему-то о погоде, спускаясь на лифте и выходя из здания. Был прекрасный июньский вечер, влажный, но безветренный. Я уловила аромат сирени в чьем-то палисаднике и остановилась, чтобы дотянуться до свежего цветка.

– Так мило.

– Запах сирени всегда напоминает мне о детстве, – сказал Гэбриел.

– О доме в Коннектикуте? С кроликами?

– О нем самом.

Мы пошли дальше.

– Это был такой чудесный дом, – сказала я. – Мне там нравилось. Ты не жалеешь, что родители его продали?

– Иногда. Но я рад, что теперь они живут в доме поменьше. Его легче содержать в порядке.

Я повернулась к нему и улыбнулась.

– Ты знал, что твоя мама прислала мне подарок, когда родилась Роуз? Прелестное голубое бархатное платьице с отделкой из белого кружева. Роуз надела его на свой первый день рождения.

– Очень в мамином духе, – заметил Гэбриел.

Мы так и разговаривали, наверстывая упущенное, и прошли шесть кварталов до греческого ресторана, в котором я никогда раньше не была. Стены были выкрашены в белый цвет с ярко-синей отделкой, а пол был выложен каменными плитами. Хозяйка провела нас к нашему столику в глубине, который приютился под искусственным оливковым деревом. Крошечные огоньки на черном потолке мерцали как звезды. Гэбриел отодвинул для меня стул.

– Прости, – сказал он. – Я не ожидал, что тут будет так романтично. Пожалуйста, не обращай внимания.

Я рассмеялась.

– Не извиняйся. Здесь чудесно. Я будто во дворике на Санторини.

Подошел официант, чтобы узнать, какие мы закажем напитки, и Гэбриел выбрал бутылку красного вина с Закинфа. Мы принялись вспоминать нашу поездку в Европу после первого года в колледже, когда мы с друзьями путешествовали по Франции, Австрии и Германии.

– Тогда мы были дружной компанией, – сказала я. Тем летом мы с Гэбриелом стали парой. Удивительное время.

Нам принесли вино, и мы заказали овощи на гриле, халлуми[6], оливки и хрустящий поджаренный хлеб, а потом я выбрала пастицио[7] с греческим салатом, а Гэбриел – палтуса.

– Настоящий рай, – вздохнув, сказала я. – Ты даже не представляешь, как мне хорошо. Спасибо.

– Не за что. Мне только в радость. Правда.

В его глазах мелькнуло что-то нежное, и мне снова стало не по себе – возможно, потому, что казалось, что и минуты не прошло с тех пор, как мы были юными возлюбленными, преданными друг другу и идущими одним путем. Я вспомнила историю, которую придумала для Дина: что моей первой любовью был плохой парень в старшей школе, который курил сигареты и изменял мне. Это была ложь во спасение. Моей первой настоящей любовью был Гэбриел, но я не хотела, чтобы Дин чувствовал себя неуверенно после того, как я привела его посмотреть на Гэбриела, играющего на саксофоне.

Принесли закуски, и мы заговорили о работе. Гэбриел стал учителем музыки и дирижером школьного оркестра. Он спросил, думала ли я о кинопроизводстве, которое когда-то было моей страстью.

– Если бы в колледже кто-то сказал мне, что я заброшу свою карьеру вскоре после выпуска, я бы не поверила.

– Почему так вышло?

Зачерпнув кусочком хлеба хумус, я пожала плечами.

– После того как я уехала из Нью-Йорка, для меня стали важнее другие вещи. Все, чего я хотела, – поддержать Дина, помочь ему с новой карьерой. Ему было нелегко начинать все сначала. Но это было правильно. Или было бы, если бы не… ну, ты понимаешь.

– Я восхищаюсь этим парнем, – сказал Гэбриел, потянувшись за оливкой. – Столько лет учиться, стать психотерапевтом, а потом все бросить, чтобы пойти за своей детской мечтой… это требует большого мужества.

– Да, – ответила я, вспомнив, как Дин просыпался по ночам от кошмаров, снова и снова переживая стресс от тяжелых сеансов с грубыми, жестокими, психически нестабильными пациентами.

– Ему было трудно оставить это, – добавила я. – Он чувствовал себя ужасно из-за того, что бросил клиентов, ведь многие из них зависели от него.

Гэбриел понимающе кивнул.

– Прости, – сказала я, откинувшись на спинку стула. – Сомневаюсь, что ты пригласил меня сюда, чтобы слушать рассказы о моем покойном муже.

– Все в порядке. Он был важной частью твоей жизни, и я даже не представляю, насколько тяжело было его потерять.

Я снова выпрямилась.

– Спасибо.

Гэбриел отпил глоток вина.

– Может, тебе хотелось бы рассказать, что случилось той ночью? Когда он исчез?

Как ни странно, я хотела об этом поговорить. Так что я рассказала Гэбриелу все: начиная с нашей с Дином ссоры перед тем полетом и заканчивая поздним телефонным звонком, который перевернул весь мой мир. Я призналась, что проехала пол-Флориды, чтобы поговорить с человеком, который считал, что все корабли и самолеты, пропавшие над Бермудским треугольником, были похищены инопланетянами.

– Во время беременности я не могла перестать читать отчеты о расследованиях авиакатастроф. Несколько недель только этим и занималась. Не знаю, что именно я пыталась найти. Может быть, какое-то упоминание научного объяснения того, почему компасы начинают вращаться или почему так много пилотов рассказывают о странном тумане. Я хотела бы увидеть книгу об этом, но ничего подобного не нашла. Только громкие статьи в бульварных газетах. – Я отхлебнула вина. – Однажды ночью я почувствовала, как Роуз пинается у меня в животе, будто хочет мне что-то сказать, и поняла, что нужно перестать зацикливаться на исчезновении Дина и постараться стать хорошей матерью. Именно тогда я почувствовала, до чего одиноко мне было в Майами, и поэтому решила вернуться в Нью-Йорк и какое-то время пожить с мамой. Это вернуло меня в реальность. Помогло отпустить воспоминания о нашей с Дином жизни во Флориде.

– Ты была там с тех пор? – спросил Гэбриел.

– Только один раз, прошлой осенью в день рождения бабушки. Было так странно войти в нашу квартиру спустя столько времени. Странно и… угнетающе.

– Мне так жаль, – сказал он.

Я допила вино и постаралась вести себя непринужденно.

– Что тут поделаешь. Мама хочет продать ту квартиру и купить новую в другом доме. Может быть, пришло время позволить ей сделать это.

Гэбриел отложил вилку и отодвинул тарелку.

– Ты все? – спросила я.

– Ага.

– Теперь ты жалеешь, что спросил меня о Дине, да? Не стоило, наверное, углубляться в воспоминания.

– Все в порядке, – ответил он. – Я ни о чем не жалею. Я рад, что ты мне все это рассказала, потому что… я много думал о тебе. Как и все мы. Ну, то есть… об этом говорили в новостях и все такое. Наверное, это был просто кошмар.

– Да. К этой истории была причастна рок-звезда, так что нельзя было сходить в магазин, не увидев фото Дина в газете. Было столько разговоров о том, что пошло не так и не замешаны ли там наркотики. Даже вспоминать не хочу.

– Еще бы. – Гэбриел кивнул. – Страшно представить.

Официант унес наши тарелки, и мы заказали кофе. Я наклонилась вперед и положила руки на стол.

– Давай больше не будем говорить о Дине. Лучше расскажи о мюзикле, который вы поставили.

– Как раз это я и хотел обсудить, – сказал Гэбриел, тоже подавшись вперед. – Он будет в следующие выходные, и вы с Роуз непременно должны прийти. Возьми маму и Рэйчел с дочкой – мы будем им рады.

– Звучит заманчиво.

– По дороге зайдем ко мне, – сказал Гэбриел. – И я дам тебе билеты.

Остаток вечера мы обсуждали государственное образование и местную политику. Какое удовольствие – говорить о взрослых вещах за чашкой кофе!

В следующие выходные мы пришли на мюзикл «Золушка». Актовый зал старшей школы был битком набит плачущими младенцами и шумными беспокойными малышами, но Гэбриел отлично со всем этим справился. В какой-то момент он отправил мышек из хора танцевать с детьми в зале.

Они дважды вышли на бис, а потом мы задержались в переполненном вестибюле, чтобы поздравить Гэбриела. Когда он наконец вышел из-за кулис, Роуз и Амелия уже спали в колясках и мама вслух мечтала о сухом мартини.

– Молодцы, – восторженно сказала я Гэбриелу, а Рэйчел, не удержавшись, обняла его.

– Это было невероятно, Гэбриел. Амелия в восторге. Взгляни на нее. Она упала в обморок несколько минут назад, когда принц прошел мимо нас, и теперь вот лежит без сознания.

Гэбриел рассмеялся.

– Я рад, что вам понравилось. Ребята неплохо поработали, правда?

– Не то слово, – сказала мама. – А тот мальчик, который играл принца, – вот это голос! Однажды у него на каминной полке появится «Тони»[8], помяните мои слова. Ты проделал замечательную работу, Гэбриел.

– Спасибо, Лиз. Мне очень приятно, – он поцеловал ее в щеку.

– Кстати, – добавила мама. – У кого какие планы на вечер? Гэбриел, ты не занят? А ты, Рэйчел? И твой очаровательный муж?

– Никаких планов, – ответила Рэйчел.

– Тогда жду вас всех к себе на пасту. Девочки могут прийти в пижамах и поспать на моей кровати. – Она повернулась к Гэбриелу. – Пожалуйста, скажи, что придешь. Я попрошу Марию приготовить лингвини из морепродуктов, которое, насколько я помню, всегда было твоим любимым.

– Я был бы безумцем, если бы отказался от ее лингвини с морепродуктами, – ответил Гэбриел.

Мама обняла его за талию.

– Ты такой милый.

Кто-то подошел к нему, чтобы пожать руку и обсудить занятия музыкой, так что мы попрощались и покатили коляски к выходу. Не знаю почему, но, когда мы подошли к двери, я оглянулась на него. Он тоже оглянулся, и какое-то время мы смотрели друг на друга, прежде чем я вышла на солнечный свет, такой яркий, что пришлось сощуриться.

По просьбе мамы Гэбриел и Томас принесли на званый ужин свои инструменты. Гэбриел вручил нам с Рэйчел мешочек, в котором лежали маракасы и тамбурины для девочек.

– Пошумим как следует. Ура! – со смехом воскликнула Рэйчел. – Может, спрячем их до конца ужина?

– Хорошая идея. Но спасибо, что принес, – сказала я Гэбриелу. – Будет весело.

В воздухе витал аромат морепродуктов и сливок. Мама встретила Гэбриела поцелуем в щеку, взяла его под руку и повела в гостиную.

– Ты понимаешь, – прошептала Рэйчел мне на ухо, – что она все бы отдала, чтобы снова увидеть вас вместе? И он ужасно хорош в этой черной рубашке.

Я легонько толкнула ее локтем.

– Не начинай.

Мы прошли вслед за ними в гостиную, где Роуз, Амелия и Томас сидели на полу и играли с музыкальными часами. Едва заметив Гэбриела, Роуз вскочила на ноги, подбежала к нему и протянула своего Барни.

– Привет, Барни, – сказал он, опускаясь на колени. – И привет, Роуз. Как вы?

– Хорошо. – Она обвила своей крошечной ручкой большой палец Гэбриела и потащила его к маминому роялю.

– О боже, – сказала я Рэйчел. – Нужно его спасать.

Рэйчел сжала мою руку.

– Не надо. У него все отлично.

Гэбриел взял Роуз под мышки, осторожно усадил на скамеечку у пианино, сел рядом и исполнил «Ты мигай, звезда ночная». Роуз попробовала сыграть на нескольких клавишах, и он неплохо ей аккомпанировал. Мне было так приятно смотреть на них.

На следующий день мы с Рэйчел повели девочек на детскую площадку.

– Вчера было весело, – сказала Рэйчел, сажая Амелию на качели. – Томас и Гэбриел явно нашли общий язык.

После того как девочки уснули в маминой комнате, Гэбриел и Томас расставили свои инструменты и до полуночи играли старые джазовые стандарты.

– Да, они отлично звучали вместе, – согласилась я. – Маме понравилось.

– А тебе?

Я бросила на нее взгляд.

– Конечно. Саксофон Гэбриела такой…

– Сексуальный?

Я рассмеялась.

– Хорошо, пусть будет так.

– Сильнее! – закричала Роуз.

– Одного не понимаю, – задумчиво сказала Рэйчел. – Как этот мужчина до сих пор не женат?

Я толкнула качели посильнее.

– Не знаю, но должна признаться… Мне не по себе оттого, что я получаю от всего этого такое удовольствие.

– Дай угадаю. У тебя ощущение, что ты изменяешь Дину?

– Да. Я знаю, что это безумие, потому что его больше нет, но это казалось предательством – позволить нашей дочери сидеть за пианино с моим бывшим. И когда после ужина я смотрела, как они играют на маракасах, я вроде как.

– Что?

– Не знаю. Была восхищена? Это неправильно, да?

Рэйчел качала Амелию и, похоже, думала, что сказать дальше.

– Знаешь, интересно, что ты всегда говоришь о Дине так, будто он просто уехал или где-то пропал. Никогда не употребляешь слова «погиб» или «скончался».

– Я в курсе.

Она посмотрела на меня.

– Ты так считаешь? Что он еще может вернуться? И поэтому не можешь позволить себе испытывать чувства к другому мужчине?

Какое-то время я молчала, обдумывая ее слова.

– Мама говорит, мне нужно обратиться к психотерапевту, чтобы он помог мне принять, что Дина больше нет. Забавно. Когда-то это была работа Дина – помогать людям пережить горе. Может, поэтому я не вижу в этом смысла. Я снимала фильм ровно на эту тему, так что понимаю, что к чему. Я не могу достичь стадии принятия, потому что не видела тела, и до сих пор нахожусь в отрицании. Сомневаюсь, что психотерапевт чем-то поможет. Разве что найдет обломки.

– Может, тебе просто нужно снова влюбиться, – предположила Рэйчел. – Возможно, это сейчас и происходит.

Я покачала головой.

– Нет. Я к этому не готова.

– Ты говоришь, что не готова, а еще говоришь, что пришла в восхищение, наблюдая, как Гэбриел и Роуз играют на маракасах.

– Да, но не думаю, что меня восхищает именно Гэбриел. Просто мне очень хотелось бы, чтобы у моей дочери был отец. Если бы Дин появился сейчас на детской площадке, проблема была бы решена.

– Но Дин не вернется, – напомнила Рэйчел. – Никогда. Так что, если тебе нужен отец для Роуз, придется выбирать среди реально существующих людей. Хочешь слезть? – спросила она Амелию.

– Да!

Мы остановили качели и помогли девочкам спуститься. Роуз направилась к горкам, и мы все пошли за ней.

– Я знаю, ты пытаешься поддержать меня, – сказала я Рэйчел, пока мы помогали дочкам подняться по маленькой лестнице и скатиться с горки. – Потому что хочешь, чтобы я была счастлива, и я тоже этого хочу. Но мы с Гэбриелом просто друзья, и я не хочу разрушить нашу дружбу, обманув его и снова причинив ему боль.

– Я понимаю, – она печально вздохнула. – Только не забывай, что он лишь чудом до сих пор одинок и это ненадолго, так что не считай само собой разумеющимся, что он будет ждать вечно.

– Я и не хочу, чтобы он ждал. В прошлый раз из-за этого я чувствовала себя просто ужасно. Очень долго.

Рэйчел покачала головой.

– Тебя не переспорить, да?

– Не на эту тему. Я буду готова, когда буду готова, и это время еще не пришло. Все будет так, как должно быть.

Рэйчел снова помогла Амелии подняться по лестнице.

– Иногда я думаю, что лишь божественное вмешательство заставит тебя впустить другого мужчину в твою жизнь.

– Может быть, – сказала я и крикнула девочкам: – Кто хочет мороженого?

Роуз подбежала ко мне, чтобы я скорее посадила ее в коляску.

Прошло две недели, и тема Гэбриела больше не поднималась. Ни Рэйчел, ни мама ни разу его не упомянули. И он не звонил.

Через месяц я начала задаваться вопросом почему. Наверное, я все же слишком много говорила о Дине во время нашего ужина в греческом ресторане?

Возможно.

Очередным вечером пятницы я снова зашла в «Блокбастер» после прогулки с Роуз и Зигги по Центральному парку. Там, как обычно, было людно, и я не могла не разглядывать других посетителей, размышляя, не наткнусь ли я на Гэбриела.

Я задумалась: как поступила бы, если бы встретила его? Может быть, на этот раз пригласила бы его к себе домой посмотреть что-нибудь вместе, когда Роуз уснет? Он жил всего в нескольких кварталах от нас. Казалось странным, что мы так и не сошлись, хотя бы как друзья.

Я взяла фильм с Розалиндой Рассел, прочитала описание и поставила его обратно на полку. Конечно, я вела себя нелепо, торча тут и пытаясь вызвать Гэбриела силой мысли. Он не появился. В конце концов я отстояла очередь и взяла напрокат три фильма.

Мы вернулись домой, я искупала Роуз и прочитала ей сказку, а когда она наконец уснула, приготовила попкорн и включила первый цветной фильм Альфреда Хичкока «Веревка» – историю зловещего убийства среди студентов колледжа.

Ложась спать, я пожалела, что не выбрала что-нибудь поприятнее, потому что не могла перестать думать о мертвом теле, которое лежало в сундуке под буфетом, у всех под носом, пока они пробовали закуски. В ту ночь мне трудно было уснуть.

Глава 25. Оливия

Сентябрьский воздух был прохладным и чистым тем утром, когда я впервые отвела Роуз в детский сад. Она была записана на три дня в неделю в центр в Гринвич-Виллидж, где обещали занятия творчеством, игры и песни. Я была рада, что она освоит новые социальные навыки, но, когда пришло время расставаться, она заплакала и вцепилась мне в ногу, и я почти передумала, решив, что она еще слишком маленькая. К счастью, вмешался учитель и заманил Роуз в класс обещанием научить ее рисовать пальцами. Убедившись, что с ней все в порядке, я отправилась в маленькую кофейню, в которой часто бывала, когда жила по соседству. Я взяла большой латте и маффин с шоколадной крошкой и уже собиралась уходить, когда наткнулась на старого знакомого.

– Оливия! Как ты?

Это был Брендан, мой однокурсник. С модной стрижкой, в коричневой кожаной куртке и джинсах.

– Да все в порядке, – ответила я, когда мы обнялись. – Рада тебя видеть. Что ты тут делаешь?

– Работаю над сериалом для NBC, – объяснил он, когда мы вышли на тротуар. – Снимаем несколько сцен тут за углом. А ты?

Я поправила сумочку на плече и указала в сторону центра.

– Только что отвела дочь в детский сад.

Его щеки чуть порозовели.

– Ой… я слышал, что случилось с твоим мужем… сочувствую. Я хотел отправить открытку, но у меня не было твоего адреса.

Я махнула рукой.

– Да ладно, все нормально. Уже несколько лет прошло. Я в порядке. – Это был неловкий разговор, так что я сменила тему: – Я думала, ты уехал в Лос-Анджелес после выпуска?

– Ну да. Работал над несколькими шоу для NBC, а потом им понадобился человек в Нью-Йорке, и я вызвался.

– Тебе это нравится?

– На сто процентов. А ты чем занимаешься?

– Только ребенком.

Он беспокойно переступил с ноги на ногу, будто не знал, что сказать в ответ. Я мысленно отругала себя за то, что сказала «только ребенком», будто это было не так важно, как то, чем занимался он.

– Слушай, – сказал он, – я сейчас допью кофе и вернусь на площадку. Хочешь взглянуть на съемки? Могу устроить. Вдруг это тебя вдохновит?

Я постаралась не обидеться на его предположение, что я страдаю от недостатка вдохновения или мотивации. Роуз была центром моего мира. Она не давала мне скучать и вдохновляла меня, и мне нравилось быть матерью на полную ставку. Я была довольна своей жизнью.

– Я бы хотела, – ответила я, взглянув на часы. – Но мне нужно переделать кучу дел, пока дочь в саду. Но спасибо за приглашение. Была очень рада тебя увидеть.

Его плечи слегка поникли, будто он был удивлен и разочарован тем, что я не ухватилась за возможность пойти с ним.

– Я тоже был рад тебя видеть.

Повисла еще одна неловкая пауза.

– Пока, Брендан, – наконец сказала я, и он вернулся в кофейню, а я пошла обратно к своей машине.

– Может, он так пытался меня закадрить, – сказала я Рэйчел, разговаривая с ней по телефону в тот день.

– Уверена, большинство женщин пошли бы на все, чтобы попасть на съемочную площадку и увидеть телезвезд, – ответила Рэйчел. – Этот его прием наверняка творит чудеса. Но ты не такая, как большинство женщин.

– Не то слово, – я вздохнула. Роуз спала, так что я сидела на кухне с чашкой эрл грея. – Может быть, со мной что-то не так? Многие женщины в моей ситуации уже были бы открыты для отношений, да ведь? Прошло больше трех лет, а я веду себя так, будто все еще замужем. – Я вытянула руку и посмотрела на обручальное кольцо, которое так и не сняла.

– Это ты сказала, что будешь готова, когда будешь готова, и что все будет так, как должно быть.

– Я сказала это, когда все давили на меня, чтобы я сошлась с Гэбриелом.

– Никто на тебя не давил, – возразила Рэйчел. – Твоя мама пригласила его на ужин в благодарность за билеты на «Золушку». Вот и все.

– Хм. – Я покачала чайный пакетик вверх-вниз. – А почему он больше не звонит? Как раз с того ужина.

– А ты бы хотела, чтобы он позвонил? – спросила Рэйчел. – Кажется, ты была от его звонков не в восторге.

Я откинулась на спинку стула.

– Я не была готова к чему-то серьезному.

– А теперь готова?

– Этого я не говорила. Но иногда я думаю о нем. – Я выпрямилась, мне в голову пришла новая мысль. – Он с кем-то встречается? Поэтому не звонит и все перестали на меня давить?

Рэйчел рассмеялась.

– В сотый раз повторяю, никто на тебя не давил. Но раз уж ты спросила, да, он сходил на пару свиданий.

Мой желудок немного сжался.

– С кем?

– Я ничего о ней не знаю, даже имени. Знаю только, что кто-то организовал им свидание вслепую.

– Кто?

Уж точно не Рэйчел или Томас.

– Кто-то из его школы, – сказала Рэйчел. – Может, один из учителей. Но не волнуйся, это не сработало.

– И не думала волноваться, – ответила я, но и не особенно расстроилась, узнав, что ничего не вышло. – У него есть полное право встречаться с кем угодно, и у меня тоже. Если бы мне было интересно что-то такое, я бы именно так и поступила.

Рэйчел рассмеялась в трубку.

– Конечно. Слушай, мне нужно идти. Я даже не начинала собирать вещи в поездку, и Амелия только что проснулась.

– Дай мне знать, если нужно отвезти вас в аэропорт, – предложила я. – Я не против, мне все равно делать нечего.

– Спасибо, но Томас уже заказал машину. Если что, позвоню тебе из Атланты. Томас будет занят на конференции, и я могу заскучать.

– Уверена, вы прекрасно проведете время.

Вечером я смотрела «Сайнфелд»[9], когда почувствовала неясную боль в правой части живота. Я подумала, что это как-то связано с тем, что я мало ела, так что заставила себя пожарить тост и проглотить его.

К полуночи боль усилилась, и я начала беспокоиться. Я заглянула к Роуз. Она мирно спала в кроватке, и это заставило меня задуматься: что, если со мной что-то серьезное и я потеряю сознание или упаду замертво? Что, если я смертельно больна? Мама в Европе, Рэйчел и Томас в Атланте. Кто присмотрит за Роуз?

Когда боль стала настолько невыносимой, что меня вырвало в туалете, я решила, что нужно ехать в больницу. Я достала адресную книгу из ящика стола и в панике листала страницы, пока не нашла номер телефона Гэбриела. Он ответил после второго гудка.

– Алло?

– Гэбриел? Это Оливия. Прости, что беспокою в такое время, но я в безвыходном положении. – Я схватилась за живот и согнулась пополам от боли.

– В чем дело? – обеспокоенно спросил он.

– Не знаю, но у меня ужасно болит живот. Я не знала, кому еще позвонить.

– Тебе нужно в больницу? – спросил он.

– Да. Но мамы нет дома, и сейчас полночь. Я боюсь брать с собой Роуз, вдруг у меня что-то серьезное вроде аппендицита и меня госпитализируют. Ты всего в нескольких кварталах отсюда, и я подумала, может быть…

– Как давно ты мучаешься?

– Это началось вечером, после того, как я уложила Роуз.

– Тебе обязательно нужно обследоваться, – сказал он. – Я сейчас приеду.

– Спасибо, – я положила трубку и стала ждать.

– Может, стоит вызвать «скорую»? – предложил Гэбриел, когда вошел и увидел, как я морщусь и корчусь.

– Такси будет быстрее, – ответила я. – Мне просто в отделение неотложной помощи.

– Хочешь, я поеду с тобой? Я мог бы взять с собой Роуз и присмотреть за ней там.

– Нет. Здесь ей будет лучше. – Я показала ему, чем кормить Роуз, если она вдруг проснется и проголодается. – Можешь спать в моей кровати.

– Ни о чем не беспокойся, – ответил он. – Я возьму на завтра выходной на случай, если тебя положат в больницу.

– Ты уверен?

– Да, это не проблема. Они найдут замену.

– Большое спасибо, Гэбриел. Не могу передать, как я тебе благодарна.

Он проводил меня до лифта и нажал кнопку «вниз». Двери тут же открылись, и я вошла внутрь.

– Я позвоню, как только узнаю, что со мной, – сказала я и не смогла выговорить больше ни слова, так мне было больно. Двери лифта захлопнулись.

Шесть часов спустя я позвонила ему из автомата в больнице. Гэбриел ответил сразу, будто ждал у телефона.

– Оливия?

– Да, это я. Со мной все в порядке, я еду домой. Роуз уже проснулась?

– Нет, она еще спит. Но что случилось? Что это было?

– Что-то под названием миттельшмерц, – объяснила я.

– Миттельшмерц? В жизни не слышал.

– Я тоже. Но это как-то связано с овуляцией, когда жидкость из яичника попадает в брюшную полость, что и вызывает боль. В моем случае очень сильную. Но это как-то… само решилось.

Гэбриел на мгновение замолчал.

– Они уверены, что все в порядке? Надеюсь, они не упустили что-то более серьезное?

– Я тоже об этом подумала. Но они сделали все виды тестов, врач назначил анализ крови и сделал УЗИ. И даже тест на беременность. Я настаивала, что в этом нет необходимости, потому что я абсолютно точно не беременна. Угадай, что сказал врач.

– Что?

– Он спросил, есть ли у меня матка. Я ответила, что есть, и он сказал: «Тогда делаем тест на беременность».

Гэбриел тихонько усмехнулся.

– Думаю, им нужно было проверить все варианты. Но раз тебе лучше и они уверены, что это не что-то другое…

– Да, мне лучше, – сказала я. – Боль начала отступать примерно через час после того, как я приехала в больницу, но анализы все же сделали. Я была уверена, что это аппендицит. Я так рада, что сейчас не в хирургии.

– Я тоже. – Он вздохнул с облегчением. – Значит, ты сейчас вернешься домой?

– Да, – ответила я. – Я возьму такси, увидимся минут через пятнадцать.

В половине седьмого утра я вошла в квартиру и почувствовала аромат свежесваренного кофе. Гэбриел был на кухне, помешивал что-то на плите. Услышав, что я вошла, он пошел встречать меня у двери вместе с Зигги.

– Добро пожаловать домой.

– Спасибо. – Я погладила Зигги по голове. – Не знаю, что бы я без тебя делала. Наверное, взяла бы Роуз с собой в больницу, что было бы непросто.

Он положил руки мне на плечи.

– Хочешь есть? Я варю овсянку.

– Хочу. И звучит прекрасно. – Я повесила сумочку и куртку в шкаф в прихожей и присоединилась к Гэбриелу и Зигги на кухне. – Ты еще можешь успеть на работу, – заметила я, взглянув на часы на микроволновке.

Он покачал головой.

– Нет, они уже договорились о замене, так что я просто возьму выходной. Ты, наверное, устала. Всю ночь не спала.

– Вид у меня, наверное, – краше в гроб кладут, – ответила я, тщетно пытаясь привести волосы в порядок. Он подошел к холодильнику и достал молоко.

– Садись. И как поешь, ложись спать, а я побуду здесь, пока ты не проснешься.

Мне было приятно и в то же время не по себе, потому что я не привыкла, чтобы кто-то заботился обо мне. Всегда были только мы с Роуз, и это я заботилась о нас обеих.

– Ты уверен? Мне кажется, я и так сильно тебя побеспокоила.

– Уверен, – ответил он. – Кстати, ты ведь говорила, что Роуз сегодня идет в детский сад? Я мог бы отвести ее туда, пока ты спишь. Только скажи, куда и к какому времени.

– Боже мой! – Я зевнула. – Ты просто космос.

Он рассмеялся и подал мне овсянку.

– Хочешь черники или банан?

– И то и другое было бы великолепно.

– Будет сделано. – Он очистил банан, нарезал его, посыпал мою порцию свежей черникой, полил молоком и поставил на стол передо мной.

– Что еще тебе нужно? Ложка? Одну секунду…

В этот момент мы услышали в коридоре топот маленьких ножек. Роуз в розовой ночной рубашке с единорогом появилась в дверях кухни, протирая глаза. Она посмотрела на Гэбриела, и ее губы слегка приоткрылись.

– Доброе утро, мисс Роуз, – дружелюбно сказал он. – И вам тоже доброе утро, мистер Барни.

– Мы только проснулись, – сообщила Роуз, почесывая попу.

– Я вижу, – ответил Гэбриел. – День будет чудесный. Барни любит овсянку?

Роуз забралась на стул напротив моего.

– Мы любим хлопья.

– Ладно. – Гэбриел повернулся ко мне. – У нас есть хлопья?

С набитым овсянкой и черникой ртом я указала на полку над посудомоечной машиной.

– Там.

– Ясно.

Мы наслаждались завтраком, Гэбриел спросил Роуз, нравится ли ей в детском саду. Она показала ему свои рисунки на холодильнике.

– А сегодня пойдем? – спросила она.

– Я бы тебя отвез, – ответил Гэбриел. – Если твоя мама не против. – Он посмотрел на меня, и я воодушевленно кивнула.

– Думаю, это отличная идея. Роуз, ты покажешь Габриэлу, как пристегнуть тебя к автокреслу?

Она кивнула.

– Прекрасно! – Гэбриел выставил ладонь вперед, давая пять. Роуз хлопнула по ней своей маленькой ладошкой и очаровательно захихикала.

После завтрака Роуз пошла в гостиную играть с куклами, а Гэбриел повернулся ко мне.

– Во сколько нужно ее забрать?

– В полдень.

– Она спит днем?

– Да, после обеда, около двух часов.

Какое-то время мы наблюдали за ней в гостиной, потом Гэбриел сказал:

– Может, я соберу ланч и после садика мы с Роуз и Зигги сходим в парк на пикник? А ты бы пока поспала.

Я ахнула от восторга.

– Боже мой. Звучит просто божественно, потому что мои веки сейчас как наждачная бумага.

– Тогда немедленно ложись спать.

– Хорошо. Только одену Роуз и провожу тебя. – Я поднялась из-за стола. – Роуз, пойдем чистить зубки и собираться.

– Хорошо! – Она вскочила на ноги. Когда я вела ее в ванную, Гэбриел уже убирал со стола и наводил порядок в кухне. Я не могла выразить словами, как я была ему за все это благодарна.

Я проснулась, услышав в гостиной тихий голос Роуз. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить, что Гэбриел отвез ее в сад, а потом на пикник. Сколько же было времени? Я взглянула на будильник и увидела, что уже без пятнадцати два. Должно быть, они только что вернулись домой.

Я уже хотела вскочить с кровати и вновь взвалить на себя материнские обязанности, потому что у меня плохо получалось отключать «режим мамы». Но когда я услышала, как Роуз тихо болтает с Гэбриелом – будто он уже научил ее говорить тише, – я решила снова опустить голову на подушку и немного расслабиться.

Через пятнадцать минут я окончательно проснулась, встала и пошла к ним – все еще в той одежде, в которой ездила в больницу. Роуз и Гэбриел сидели на диване в гостиной, держа на коленях большую книжку с картинками. Зигги растянулся на полу перед кофейным столиком. Увидев меня, Роуз вскочила на ноги.

– Мама! – Она подбежала ко мне и обняла мои колени. – У нас был пикник. Зигги гонялся за фрисби!

– Как чудесно, – ответила я и посмотрела на Гэбриела. – Еще раз спасибо, что провел с ней день.

– Мне было только в радость. Мы отлично провели время, да, Роуз?

Она вновь вскарабкалась на диван и прижалась к Гэбриелу.

– Дочитай, – попросила она. – И пора спать.

– Верно, – сказал он. – И смотри, Зигги уже спит.

– Он устал, – сказала она, широко зевнув. Я тихонько попятилась на кухню.

– Я оставлю вас, дочитывайте.

Мне нужно было выпить кофе. Пока я варила его, ко мне вышла Роуз.

– Гэбриел уложит меня спать, да? – сказала она. – И почитает?

– Конечно, – ответила я. – Если он не против.

– Он совсем не против, – сказал Гэбриел, заходя в кухню. – Пойдем выберем другую книгу, только небольшую.

Они ушли, и у меня было время спокойно посидеть за столом с чашкой кофе. Минут через двадцать Гэбриел вернулся на кухню.

– Она почти уснула.

– Это прекрасно, – тихо сказала я. – Хочешь кофе?

– Конечно.

Я налила ему чашку.

– Черный?

– Да.

Мы решили перебраться в гостиную.

– Тебе удалось поспать утром? – спросил он.

– Спала как младенец. Отключилась, как только вы ушли. Все прошло нормально? Она не капризничала, когда ты привел ее в сад?

– Наоборот, – ответил он. – Очень старалась показать, какая она большая и смелая.

Я рассмеялась.

– Видел бы ты ее в первый день. Цеплялась за меня как липучка. Но я рада, что она привыкла.

– Она отлично справилась. Она замечательная маленькая девочка. Уверен, ты ею очень гордишься.

Я прижала ладонь к сердцу.

– Это лучший комплимент, какой ты мог мне сделать. Потому что иногда я волнуюсь.

– Из-за чего?

Я махнула рукой.

– Ну, сам понимаешь. Воспитывать ее в одиночку бывает непросто.

– Уж наверняка. – Гэбриел потягивал кофе, мы оба притихли.

– Но хватит об этом, – сказала я, не желая снова заводить разговор о своей печальной вдовьей судьбе. – Расскажи, как прошел ваш пикник. Думаю, Роуз впервые увидела фрисби. Мы всегда бросаем Зигги мяч.

При звуке своего имени Зигги поднял голову, посмотрел на меня, затем снова закрыл глаза и опустил подбородок на лапы.

– Ей понравился фрисби, – сказал Гэбриел. – Она спросила, можем ли мы повторить завтра. Я ответил, что это вопрос к тебе. Можете взять мой фрисби. У меня их несколько.

– Ой. Это очень мило, спасибо. – Как ни странно, я была разочарована его предложением, ведь, насколько я поняла, он не хотел составить нам компанию. Но я не могла винить его. У него был непростой день.

– Ты, наверное, устал, – сказала я. – Ты хоть немного поспал, пока я была в больнице?

– Да, примерно четыре часа, на диване.

Мы пили кофе, и я впервые в жизни ощутила неловкость между нами. У меня было отчетливое ощущение, что Гэбриел хотел уйти. И действительно, он одним глотком допил кофе и поставил пустую чашку на стол.

– Наверное, мне пора.

Он встал.

– Ты можешь не торопиться.

Я тоже поднялась и проводила его до двери.

– Сегодня было очень весело, – сказал он с улыбкой. – Мне понравилось прогуливать школу.

– Хоть это хорошо. – Я смотрела, как он надевает куртку.

– Я рад, что с тобой все в порядке. – Он повернулся и открыл дверь. – Скажи Роуз, что я попрощался с ней.

– Обязательно. Еще раз спасибо, Гэбриел.

Он вышел, но вместо того, чтобы вызвать лифт, исчез на лестничной клетке. Я закрыла за ним дверь и какое-то время стояла там, озадаченная. Почему он так торопился уйти? Может, собирался на свидание?

Наводя порядок в гостиной, я пыталась разобраться в себе. Гэбриел мне нравился. В этом не было никаких сомнений. Это не было для меня большим откровением. Он всегда был настоящим джентльменом. Роуз явно его обожала, и ей нравилось проводить с ним время. Он похорошел, стал более уверенным в себе по сравнению с тем юным долговязым парнем, с которым я встречалась в колледже.

Опустившись на колени, чтобы собрать крошки на ковре, я вспомнила момент, когда вышла из спальни и увидела, как этот зрелый мужчина, мой бывший парень, сидит с книгой на коленях и читает Роуз. Что-то внутри меня дрогнуло, я почувствовала какую-то легкость и потом – неожиданное волнение. Я была поражена, потому что точно знала, что это. Ничего подобного я не чувствовала уже несколько лет.

Это был трепет физического влечения.

Да уж. Я думала, эта часть моей жизни закрылась навсегда. Но, может быть, я была не так мертва внутри, как мне казалось. Осознав это, я выждала десять минут, пока Гэбриел доберется до дома, а потом позвонила ему.

– Может, ты уже устал от меня, – сказала я легко и беззаботно. – Но мне интересно, свободен ли ты завтра днем, потому что я хотела бы, чтобы ты пошел с нами на прогулку в парк. Ну, если ты, конечно, хочешь.

Он молчал, и мой желудок вновь свело спазмом. Я почувствовала, что меня вот-вот отвергнут.

– Не знаю, Оливия, – сказал он. – Я бы хотел, но…

Вот и все. У меня были к этому человеку чувства, и сегодня я поняла, что они не только дружеские. Сегодня они стали чем-то большим.

Все, чего я хотела, – чтобы Гэбриел дал мне шанс. Простил меня за то, что я разбила ему сердце, и согласился начать все сначала. Как мне убедить его, что я готова смириться с потерей Дина и больше не буду играть с его чувствами?

– Надеюсь, ты понимаешь, как ты важна для меня, – сказал Гэбриел.

– Конечно, понимаю.

Но ты не хочешь быть со мной. Я ощутила острое чувство утраты. Он мрачно проговорил низким голосом:

– Да, я сказал, что хочу, чтобы мы были друзьями, Оливия, и я искренне верил, что это возможно. Но. – Он умолк, и мне показалось, что мое сердце вот-вот разорвется. – Мне трудно быть рядом с тобой. Потому что я хочу большего, чем просто дружба. И каждый раз, когда я вижу тебя, становится только хуже.

Обычно при мысли о том, какую боль я ему причиняю, я сочувствовала ему или чувствовала себя виноватой. Но на этот раз мое сердце затрепетало.

– Мне тоже трудно дружить с тобой, – сказала я. – Я всегда сожалела о том, что произошло между нами. Я сожалела о том, что сделала тебе больно. Но дело не только в этом, Гэбриел.

– Да?

Я нервно откашлялась.

– Я люблю тебя и всегда любила. Но я подавляла в себе это чувство и избегала тебя, потому что встретила другого и вышла за него замуж, а потом горевала по нему, потому что он погиб.

Вот оно. Слово, которое я не могла произнести вслух. До этого момента.

– Но я не хочу горевать вечно, – сказала я и неловко сглотнула. – И я… я скучаю по тебе.

– Я тоже по тебе скучаю, – сказал он. – Но я не хочу быть твоим запасным аэродромом. Что, если завтра Дин войдет в твою дверь, я.

– Ты не запасной аэродром.

Кроме того, этому не суждено было случиться. Дин никогда не войдет в мою дверь. Он ушел. Эта часть моей жизни закончилась.

На стене ровно тикали часы, включился кондиционер.

Наконец Гэбриел сказал:

– Так что мы будем с этим делать?

– Не знаю. Думаю, это зависит от тебя.

Я с нетерпением ждала его ответа.

– Может быть, нам не стоит торопиться, – сказал он. – Посмотрим, как все пойдет. Или, может быть, лучше расслабиться и завтра поиграть во фрисби?

Я ощутила невероятный прилив радости.

– С удовольствием.

Но ни один из нас, похоже, не хотел вешать трубку, поэтому я предложила еще один вариант:

– Если только ты не хочешь вернуться и провести с нами вечер. Я бы приготовила ужин… или, может, у тебя другие планы?

– У меня нет планов, – быстро ответил он. – И я хотел бы приехать. Когда?

Я смущенно прикусила нижнюю губу.

– Если я скажу «сейчас», это будет слишком рано?

– Совсем не рано.

Я улыбнулась сама себе, мы попрощались, и я положила трубку.

Следующие несколько минут я могла только нетерпеливо расхаживать туда-сюда по квартире в ожидании Гэбриела. Услышав наконец звонок лифта, я выбежала в коридор.

Гэбриел вышел из лифта. Увидел, что я стою там и улыбаюсь. Дальше все было как в замедленной съемке. На несколько секунд мне показалось, что я парю, что нас во Вселенной осталось только двое. Мое сердце наполнилось счастьем, мне хотелось смеяться и плакать одновременно.

Гэбриел медленно шел ко мне, пока мы не оказались совсем близко друг к другу.

– Привет, – мягко сказал он и взял меня за руку. Наши пальцы переплелись, и я почувствовала его тепло. Я наслаждалась этой маленькой близостью. Наши взгляды встретились. Уголок моего рта изогнулся в неуверенной улыбке.

– Я так рада, что ты вернулся.

– Я тоже.

Медленно, осторожно он притянул меня к себе, и я поняла, что ощущение, будто я парю, было блаженным освобождением от прошлого. Это была сладкая и прекрасная милость – наконец отпустить.

1997. Нью-Йорк

Глава 26. Оливия

В первые годы моего второго брака мне временами казалось, что судьба благословила меня, подарив мне не одну, а две великих любви. Первая была полна надежд, но оборвалась слишком рано, и на время я потеряла веру в будущее счастье. Заползла в темную пещеру и легла там, свернувшись клубочком. Но жизнь дала мне второй шанс, и я была очень ей благодарна.

Сидя в спортзале средней школы и слушая, как детский хор исполняет джазовую версию песни «Счастливого Рождества», я обнимала своего двухлетнего сына Джоэла, а шестилетняя Роуз чопорно сидела на своем стуле рядом с нами. Гэбриел дирижировал хором, а ребенок в моем животе ритмично толкался, как будущий барабанщик, которому суждено стать звездой.

На неделе я сказала Гэбриелу, что это будет самое счастливое Рождество.

– Правда? – неуверенно спросил он, словно до сих пор не мог поверить, что эта жизнь мне нравится больше, чем прошлая. Я поднесла его ладонь к губам и поцеловала.

– Ну конечно, глупыш, – сказала я игривым тоном, смеясь над его сомнениями, потому что любила его каждой клеточкой души, была благодарна за его присутствие в моей жизни и счастлива настолько, насколько может быть счастлива женщина. У меня была замечательная жизнь, отличные друзья, прекрасные дети и еще один малыш на подходе. Чего еще желать?

А теперь и Рождество. Мой любимый праздник.

После концерта пошел снег. Метеоролог прогнозировал сильный снежный шторм, так что мы сразу поехали в наш уютный дом в Верхнем Вест-Сайде. В городе было тихо и спокойно, мягко падал снег. На нашей улице во всех окнах мерцали разноцветные рождественские огни. Наша елка тоже сияла, на ковре под ней была сложена гора подарков.

Мы с Роуз и Джоэлом смотрели «Один дома», а Зигги, уже пожилой пес, который больше не гонялся за фрисби, крепко спал на полу у моих ног.

Уложив детей спать, мы прибрались в гостиной.

– Завтра последний день перед каникулами, – сказала я. – И кажется, будет снежный день и занятия отменят.

– Похоже на то, – ответил Гэбриел. – Подозреваю, дети всего Нью-Йорка на это надеются.

– И учителя тоже. – Я улыбнулась. Он подошел ко мне, нежно обхватил ладонями мое лицо. Я таяла от его прикосновений и взгляда, полного любви.

– Ты прекрасна. Ты знаешь об этом?

– Думаю, в этом случае красота в глазах смотрящего.

Я была похожа на большой воздушный шар. Гэбриел тихо усмехнулся и поцеловал меня, и мое тело наполнилось желанием.

– Может, нам пора в спальню? – спросил он.

– Ты читаешь мои мысли.

Он выключил гирлянду, взял меня за руку и повел вверх по лестнице. Мы молча разделись, чтобы не разбудить детей. Гэбриел скользнул ко мне в постель, прошептал, что любит меня, и от прикосновения его губ моя кровь вскипела. Я повернулась к нему и тихо вздохнула от восторга, когда он сжал меня в своих восхитительных объятиях.

Мне снился единорог, скачущий мне навстречу по замерзшему озеру, когда Джоэл прыгнул на кровать и закричал:

– Снег!

Едва проснувшись, я взглянула на часы.

– Уже восемь. – Я в панике тут же села в кровати. – Мы все проспали!

– Вовсе нет, – ответил Гэбриел. – А знаешь почему? – Он повалил Джоэла на матрац как борец и принялся щекотать его. – Потому что сегодня снежный день!

Я встала с кровати и натянула халат как раз в тот момент, когда Роуз неторопливо вошла в комнату, протирая глаза.

– Школу отменили?

– Уж конечно, – ответил Гэбриел. – Кто хочет блинов?

– Я! – вскричал Джоэл. Роуз прыгнула на кровать.

– Я тоже!

– Но сперва щекотка! – Гэбриел втянул Роуз в сражение. Она смеялась и визжала, а Джоэл отбивался подушками.

– Пойду налью кофе, – сказала я и покинула поле пижамного боя. В кухне я распахнула шторы и выглянула на улицу. Ярко светило солнце, соседи расчищали ступеньки. Я слышала скрежет лопат по тротуару и рев снегоуборочной машины. Снега выпало не меньше фута, и нашу машину завалило.

– Похоже, сегодня мы никуда не поедем, – сказала я себе и принялась готовить завтрак: печь блины, жарить бекон и нарезать фрукты.

Дети сбежали по лестнице как раз в тот момент, когда я наливала тесто на сковороду, и подскочили к окну.

– Может, слепим снеговика? – предложила Роуз.

– Блестящая идея, – ответила я, но знала, что этим займется Гэбриел, потому что я точно была не в том состоянии, чтобы толкать гигантский снежный ком. Гэбриел спустился в кухню, когда я переворачивала бекон, и обвил руками мой огромный живот.

– Пахнет потрясающе.

Я отложила лопатку, повернулась к нему и положила ладони ему на грудь.

– Доброе утро, муж.

– Доброе утро, жена.

Конечно, именно в этот момент в кухне появилась Роуз.

– Фу, какая мерзость!

Гэбриел усмехнулся и отпустил меня.

– Кажется, кто-то хотел слепить снеговика?

Я вернулась к бекону, шипевшему на горячей сковороде, а Гэбриел открыл холодильник и достал пакет апельсинового сока.

– Я! – закричала Роуз.

– Тогда помогай накрывать на стол, – велел Гэбриел. – И пойдем на улицу после завтрака.

Малыш толкнулся у меня в животе, и я положила руку напротив его энергичной ножки.

– Я тебя слышу. Тебе не терпится присоединиться к веселью. Подожди, уже совсем скоро.

– С кем ты разговариваешь? – спросила Роуз, раскладывая салфетки на столе.

– С твоим братом или сестрой, кто бы там ни был.

Она прижалась к моему животу и закричала прямо в пупок:

– Сегодня мы будем лепить снеговика! Но не волнуйся! Когда ты родишься, мы слепим нового!

– Это очень мило. – Я погладила ее по голове. – Ты отличная старшая сестра.

Через час я одела Роуз и Джоэла в зимние комбинезоны, шарфы, варежки и ботинки, и Гэбриел вывел их на задний двор. Пока они катали гигантские шары снега, расчищая длинные полосы зеленой травы, я поднялась наверх, чтобы принять душ и одеться.

К тому времени, как я вернулась на кухню, снегоуборочная машина уже прошла мимо. Снеговик был почти готов, дети залепляли дыры. Я крикнула из дверей:

– Вам нужна морковь?

– Да! – закричала Роуз в ответ. – И шарф, и шапка!

– На подходе! – Я порылась в ящике с овощами в поисках идеального носа, а потом открыла тумбочку в прихожей. Я стояла на коленях, перебирая груды разномастных варежек, когда раздался звонок в дверь. Подумав, что это Мэри Бет, подружка Роуз, жившая по соседству, я с трудом поднялась на ноги и пошла к двери.

Я открыла дверь с дружелюбной улыбкой, но на пороге стояла не Мэри Бет, а двое мужчин в темных пальто. Один из них показал мне значок полицейского, и я сначала испугалась, что с моей мамой что-то случилось.

– Доброе утро, – сказал мужчина повыше. – Вы Оливия Гамильтон?

– Да, но теперь Оливия Моррисон.

Они оба взглянули на мой живот, а потом снова мне в глаза.

– Я детектив Джонсон, а это детектив Руссо. Мы хотели бы задать вам несколько вопросов. Мы можем войти?

– Конечно, – ответила я и отошла в сторону. Они сняли снегоступы у порога и последовали за мной в гостиную.

– Пожалуйста, садитесь. Чаю, кофе?

– Очень любезно с вашей стороны, – ответил детектив Руссо. – Но нет, спасибо.

Они оба уселись на диван, а я – на стул напротив них, рядом с рождественской елкой.

– Что вы хотели бы узнать?

Детектив Руссо вынул из кармана пиджака небольшой блокнот и ручку, а детектив Джонсон слегка подался вперед.

– Не так давно, – сказал детектив Джонсон, – в Нью-Джерси, в лесу к северу от Окленда, было обнаружено тело молодой женщины. Вы, наверное, слышали об этом в новостях?

У меня заболел живот, потому что я не могла представить, как это ужасное событие могло быть связано со мной, но, очевидно, было, иначе они не сидели бы в моей гостиной.

– Слышала, – ответила я. – Это ужасно.

– Да, – ответил детектив Джонсон. – Мы идентифицировали жертву как Мелани Браун. Это имя вам знакомо?

Они внимательно изучали выражение моего лица.

– А должно быть знакомо? – спросила я. – То есть нет. Кто она?

Детективы переглянулись, и Руссо прямо ответил на мой вопрос:

– До прошлой недели Мелани Браун считалась пропавшей без вести. Она исчезла в восемьдесят шестом году. Она училась в Колумбийском университете, ей было двадцать четыре года. – Они продолжали наблюдать за мной, будто ожидали, что я внезапно что-то вспомню, но все это не казалось мне знакомым. Я покачала головой.

– Мне жаль. Я ничего о ней не знаю.

Детектив Руссо внимательно посмотрел на меня.

– А ваш покойный муж? Дин Робинсон. Он когда-нибудь упоминал ее?

Я отпрянула.

– Нет, ни разу. А в чем дело? – Не могли же они думать, что Дин имеет к этому какое-то отношение? – Когда, вы говорите, она пропала?

– Четырнадцатого октября восемьдесят шестого года.

Я снова покачала головой.

– Примерно в то время мы только начали встречаться.

– Да, именно поэтому мы здесь. Как оказалось, Мелани была одной из пациенток вашего мужа.

– Ясно. – Я задумалась. – Увы, он никогда ничего не рассказывал мне о своих пациентах. Он очень внимательно относился к вопросам конфиденциальности. Вы говорили с доктором Кэролайн Уивер? Она владела практикой – и, думаю, владеет до сих пор. Она может что-то знать. Или, может быть, у нее до сих пор хранится дело Мелани.

– Мы уже говорили с ней, – сказал детектив Джонсон. – Поэтому мы и здесь. Доктор Уивер не нашла файл мисс Браун. Он пропал, и она не знает почему. Так что теперь нам нужно исключить вероятность того, что ваш муж мог иметь какое-то отношение к ее исчезновению или смерти.

Я пренебрежительно усмехнулась.

– Нет. Этого не может быть. Дин никогда не сделал бы ничего подобного.

Детективы переглянулись, будто обдумывая, сколько информации сообщить мне. Затем детектив Джонсон сказал:

– Мы допрашивали вашего мужа в восемьдесят шестом году, вскоре после исчезновения мисс Браун. Тогда это была просто пропажа человека, но теперь, когда у нас есть тело, мы квалифицируем случай как убийство, и нам необходимо внимательно все изучить. Можете ли вы рассказать, почему ваш муж уволился из клиники и переехал с вами в Майами вскоре после исчезновения мисс Браун?

Я несколько раз моргнула.

– Мы переехали в Майами, чтобы пожениться, и он уволился, потому что ему было плохо на этой работе. Он с детства мечтал стать пилотом, так что я поддерживала и подбадривала его. Вообще это была моя идея – чтобы он уволился и переехал со мной в Майами. Я это предложила.

Какое-то время они смотрели на меня, поэтому я почувствовала себя обязанной объясниться:

– У меня были проблемы с семьей. В частности, с отцом. Он слишком сильно меня контролировал, поэтому я хотела уехать из Нью-Йорка. Я предложила, чтобы мы оба начали новую жизнь.

– Значит, это была ваша идея, – повторил детектив Руссо, явно удивленный.

– Да. – Я почувствовала острую вспышку тревоги. – Мне нужно звонить адвокату?

Он выставил ладонь вперед.

– Нет, в этом нет необходимости. Мы просто собираем информацию, и мы ценим вашу помощь. Я полагаю, вряд ли ваш муж…

– Мой покойный муж, – поправила я его. – Я снова вышла замуж.

– Да. Простите. – Он откашлялся и продолжал: – Я полагаю, вряд ли Дин оставил какие-либо бумаги, которые вы могли сохранить?

– Вы ищете карту пациента? – спросила я.

– Да, или что-нибудь еще, что могло бы нам помочь. Даже если это кажется неподходящим, нам это может что-то сказать.

Я покачала головой.

– Нет, у меня не сохранилось никаких его рабочих бумаг, и я, конечно, запомнила бы, если бы видела карту пациента, потому что после исчезновения его самолета я очень тщательно просмотрела все его вещи. Ничего подобного там не было. А потом я избавилась от всего, кроме личных памятных вещей. Мне очень жаль.

Детектив Джонсон кивнул.

– Ну что ж… может, вам пришло в голову что-то еще, что могло бы пролить на это свет?

– Не думаю. Кроме того, мне кажется, что вы зря тратите время, потому что Дин не мог быть замешан в чем-то таком. Он был очень добрым и любящим человеком.

Оба детектива пристально посмотрели на меня.

– Хорошо, – сказал Руссо. – Последний вопрос.

У вас сохранилось что-нибудь из его вещей? Что-то личное, вроде расчески или предмета одежды?

– Для чего вам это нужно?

– Для анализа ДНК, – пояснил он.

Я покачала головой.

– Не понимаю.

Они неловко поерзали на диване.

– Вскрытие показало, что мисс Браун на момент смерти была беременна.

Пол ушел у меня из-под ног. Несколько секунд я молчала, пытаясь осознать смысл того, о чем просил этот человек и что он предполагал.

– Мы можем получить ордер, – сообщил он мне. – Если вы не хотите…

– Нет, все в порядке, – сказала я. – Я хочу помочь всем, чем могу, и я уверена, что анализ ДНК исключит Дина из списка подозреваемых, потому что он точно не мог. – Я осеклась, потому что мой пульс участился, и решила ничего больше не говорить. – Мне просто надо подумать, что у меня есть. Я храню коробку с кое-какими его вещами. Перчатки подойдут?

Детектив Джонсон откинулся на спинку кресла.

– Да. Это было бы замечательно. Не могли бы вы их принести?

– Хорошо. – Я встала. – Одну минуту. Ящик наверху.

Задняя дверь открылась, и в кухню вошла Роуз.

– Мама! Где морковка?

– Они лепят снеговика на заднем дворе, – объяснила я детективам. – И ему нужен нос. Подождете минуту?

– Конечно. Не торопитесь.

Я взяла со скамейки шапку и шарф, с кухонной стойки – морковь и отдала все это Роуз.

– Вот, держи.

– Спасибо, мама.

Она вернулась во двор, и я выдохнула с облегчением. Хорошо, что она не заметила двух незнакомых мужчин в гостиной. Я не знала, как объяснила бы ей, что они там делали.

Я поспешила по лестнице в спальню, где на верхней полке в дальнем углу шкафа стоял небольшой сундучок из кедра. Мне пришлось встать на стул, чтобы его достать. Ящик был весь в пыли. Я не прикасалась к нему с тех пор, как мы с Гэбриелом переехали в этот дом вскоре после свадьбы. Собирая тогда вещи, я заставила себя расстаться с большей частью памятных сувениров, связанных с Дином, кроме тех, что поместились в этот кедровый ящик.

Я осторожно слезла со стула, поставила сундучок на кровать и подняла крышку.

Мое сердце сжалось при виде того, что было внутри, – несколько фотографий, любовные письма от Дина, его диплом летной школы, копия моего студенческого фильма с его интервью, мое обручальное кольцо и кожаные перчатки, которые я подарила ему на наше последнее Рождество вместе. Это были заветные вещи, это была коробка, полная любви, но теперь двое мужчин сидели в моей гостиной и ждали, когда я отдам им предмет с ДНК Дина, чтобы они могли доказать, что он не убийца.

Это неправда. Это просто невозможно. Дин никогда не причинил бы никому вреда. Я была в этом уверена.

Я услышала, как открылась и закрылась задняя дверь, как Гэбриел и дети начали стряхивать снег с ботинок, и, быстро вытащив письма, под которыми лежали перчатки, оставила открытую коробку на кровати.

– Вот они, – сказала я детективу Джонсону, вернувшись в гостиную. Он взял у меня перчатки.

– Спасибо. Это нам очень поможет. – Он достал визитку из кармана пиджака. – Если вспомните что-то еще, пусть даже это покажется неважным, пожалуйста, позвоните мне.

– Хорошо.

Я проводила их до двери. Как только они ушли, из кухни вышел Гэбриел.

– Кто это был? – спросил он с ноткой беспокойства.

– Детективы, – ответила я, лишь мельком взглянув на него, и протянула ему визитку. Он изучил ее и поднял на меня глаза.

– Чего они хотели?

Роуз и Джоэл тоже вышли из кухни. Роуз обвила руками мои бедра и посмотрела на меня с улыбкой.

– Папа говорит, что мы можем выпить горячего шоколада.

– Конечно. – Я взяла ее за руку. – Пойдем приготовим.

Проходя мимо Гэбриела, я сказала:

– Потом все объясню. – И предложила Роуз: – Может, вы с Джоэлом хотите посмотреть фильм?

– А можно «Джорджа из джунглей»[10]?

Я нашла в буфете смесь для горячего шоколада.

– Конечно.

Гэбриел хмуро смотрел на меня, и я так боялась соскользнуть от него в пещеру, где жили и дышали воспоминания. Где Дин когда-то занимал все мои мысли.

Да помогут мне небеса. Я не хотела возвращаться в ту тьму, где вопросы без ответов могли превратиться в навязчивые идеи. Мое место было здесь, в настоящем, где было светло, где жила радость.

Когда дети уселись на диване смотреть кино, я поднялась в свою спальню и обнаружила Гэбриела у кедрового ящика на кровати. Крышка была открыта, как я и оставила, содержимое разбросано по всему пуховому одеялу. Он смотрел фотографии. Заметив меня в дверях, он положил их обратно в ящик и указал на россыпь открыток и писем.

– Не знал, что ты все это хранишь. Хотя и не удивлен. Он был твоим мужем. У вас была жизнь. Жизнь, о которой я мало знаю, потому что ты никогда о ней не рассказываешь. Только о том, как он исчез. Но увидеть все это…

Я встала рядом с ним, мы смотрели на вещи из сундучка.

– Этот ящик стоял в дальнем углу моего шкафа с тех пор, как мы сюда переехали. Я ни разу его не открывала. – Я взглянула на стопку поздравительных открыток, перевязанных черной лентой, и испытала облегчение, осознав, что Гэбриел не читал их, потому что Дин всегда писал что-то очень интимное. – Я просто подумала, что должна сохранить какие-то вещи на случай, если Роуз однажды захочет узнать о своем биологическом отце.

Гэбриел сжал мою руку, но вид у него был подавленный.

– Зачем приходили детективы? Полагаю, это как-то связано с Дином?

– Да. Давай сядем.

Мы подошли к двум креслам у окна. Гэбриел сел на самый край, сцепив руки и склонив голову. Он казался совершенно разбитым, и у меня сжалось сердце.

– Это не то, о чем ты думаешь, – сказала я. – Они не нашли обломки или что-то в этом роде.

Он поднял на меня глаза, но я не могла сказать, испытал он облегчение или разочарование.

– Чего они хотели?

Я глубоко вздохнула.

– Слышал о девушке, тело которой недавно нашли в лесу в Нью-Джерси?

– Да.

– Оказывается, она была одной из пациенток Дина, когда он был психотерапевтом.

– Ой. – Гэбриел растерянно моргнул. – Но зачем им ты? Ты не могла ничего знать о его бывших пациентах. Это ведь конфиденциальная информация, верно?

– Да. И он никогда ничем со мной не делился.

– И они знают, что Дин погиб?

– Да, они знают. Но она исчезла примерно в то же время, когда мы с Дином начали встречаться. Они допрашивали его, но он, по-видимому, не сказал ничего существенного, потому что тогда они ее так и не нашли. Только сейчас. Но когда они вернулись в клинику – полагаю, чтобы вновь изучить эту часть ее жизни, – оказалось, что ее карта пациента пропала, и бывшая начальница Дина понятия не имеет почему. А Дин уволился с работы и оставил практику вскоре после исчезновения девушки. Мы переехали в Майами. Думаю, все это навело их на определенные мысли.

Гэбриел откинулся на спинку кресла, ошарашенно глядя на меня.

– Господи. Они ведь не думают, что Дин…

Я пожала плечами.

– Не знаю. Хотя их трудно винить. Ситуация довольно подозрительная. Но я уверена, что Дин не имел никакого отношения к ее смерти, а файл просто потерялся.

– Может, – ответил Гэбриел, но как-то неуверенно. – Так что они искали? Есть какие-то доказательства, что?…

– Они хотят провести анализ ДНК, – объяснила я. – Ты же знаешь, что сейчас это важно? Помогает раскрывать преступления.

– Да, – сказал Гэбриел. – Я читал об этом. Судя по всему, база данных ФБР растет.

Какое-то время мы молча сидели, слушая тихую музыку из фильма, потом Гэбриел наклонился вперед и накрыл мои ладони своими.

– Ты правда не думаешь, что.

Я едва сдерживала слезы, но старалась говорить ровным голосом.

– Конечно, нет. Но есть еще кое-что.

Гэбриел нахмурился.

– Детективы сказали, что девушка была беременна. Вот зачем им ДНК Дина. По сути, для проверки на отцовство.

– О боже. Это ужасно, – проговорил Гэбриел. Я могла видеть, как крутятся винтики в его сознании. – Но если он окажется отцом ребенка, это даст ему мотив.

– Что? Нет! – Я покачала головой.

– Подумай об этом. Вы только начали встречаться, и его пациентка от него забеременела. Он бы не хотел, чтобы об этом кто-то узнал. Он бы понял, что может потерять тебя, а ты…

Все мое тело напряглось.

– А что я?

– Ну, ты это ты.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я. – Мои деньги? Ты думаешь, что ради денег он убил бы свою девушку?

– Нет-нет, – сказал Гэбриел, пытаясь защититься. – Конечно, я не это имею в виду. Я просто.

Он вдруг побледнел.

– Так думал мой отец, – сказала я. – Вот почему он вычеркнул меня из своей жизни. И ты знаешь, что я чувствовала по этому поводу. Я ни на секунду не поверила, что Дина интересовали только деньги, и не верю до сих пор. Я так и не простила отца за эти слова.

Гэбриел поднял руки, сдаваясь, потому что понимал, что это мое больное место.

– Я просто имел в виду, что если он любил тебя, то боялся тебя потерять.

Я старалась не заводиться. Меньше всего мне хотелось ссориться с Гэбриелом. Это было бы нечестно по отношению к нему, и я это понимала.

– Уверен, что все будет хорошо, – сказал он. – Они сделают анализ и обнаружат, что он не отец ребенка, и, возможно, найдут настоящего отца. Кого-то с криминальным прошлым.

– Да, – сказала я. – Уверена, что так и будет.

Я начала грызть ноготь большого пальца.

– Мама! – крикнула Роуз. – Можно нам попкорн?

– Я пойду, – быстро сказал Гэбриел. – А ты отдохни. – Он вновь взглянул на разбросанные на кровати вещи. – Хочешь, помогу тебе все убрать?

Я какое-то время просто смотрела на него.

– Нет, я справлюсь.

Казалось, Гэбриел не хотел уходить, но Роуз вновь позвала, и он ушел к ней и Джоэлу.

Глава 27. Оливия

За два дня до Рождества резко потеплело. Дождь шел не прекращаясь, весь снег растаял, и улицы Манхэттена затопило. Люди прыгали по лужам, стараясь не уронить коробки и сумки с подарками, а снеговик у нас во дворе превратился в маленькую белую кляксу на траве, будто его и не было вовсе.

Прошла неделя с тех пор, как к нам приходили детективы, и никаких новостей больше не было. Пару раз я думала позвонить Кэролайн Уивер, чтобы спросить, что она знает, но подавила в себе это желание, потому что были праздники, а я была на седьмом месяце беременности и меньше всего хотела думать о том, что мой первый муж был убийцей. Это было совершенно непостижимо, как что-то из ночного кошмара, так что я спрятала голову в песок и не стала обсуждать это с Гэбриелом. Я делала все возможное, чтобы сохранить ощущение нормальной жизни: пекла сахарное печенье, упаковывала подарки, навещала друзей и пела праздничные гимны на званых обедах.

В канун Рождества мы с Гэбриелом положили подарки под елку, съели печенье и выпили молоко, которые дети оставили для Санты, и легли спать под стук града, бьющего в окно, – температура резко упала.

К рассвету ледяной дождь прекратился и в городе стало пугающе тихо. Я выскользнула из постели и посмотрела в окно. Все деревья на нашей улице стали серебристыми, а тротуар походил на каток.

– Кажется, там скользко, – сказала я Гэбриелу.

– Я посыплю дорожки солью, – сонно пробормотал он, но даже не попытался встать. Он перекатился на бок и снова заснул. Через несколько минут я почистила зубы, натянула халат и тут услышала, как открылась дверь спальни Джоэла. Он сонно приковылял к нам, и я взяла его за его маленькую лапку.

– Счастливого Рождества, – прошептала я.

– Санта пришел? – спросил он.

– Не знаю, я еще не была внизу. Пойдем разбудим Роуз?

– Хорошо, – ответил он. Мы вместе постучали в дверь, и я тихо открыла ее. Роуз села в постели.

– Уже Рождество?

– Да, – прошептала я в рассветной тишине. – Иди разбуди папочку.

Роуз отбросила одеяло в сторону и вскочила с кровати. Они с Джоэлом рванули вперед по коридору. Гэбриел застонал, когда они стащили с него одеяло.

– Просыпайся! – восторженно завопила Роуз, и в доме больше не было тихо.

– Просыпайся! Просыпайся! – вслед за ней кричал Джоэл. Гэбриел накрыл лицо подушкой.

– Можно, я сегодня побуду Скруджем?[11]

– Нет! – Роуз расхохоталась. – Никакой ты не Скрудж! Вставай, папочка! Не будь лентяем!

Он отбросил подушку в сторону и сел.

– Кто-то сейчас назвал меня лентяем?

– Да! – Она заливалась хохотом, а Джоэл скакал по кровати.

– Придется мне доказать, что вы ошибаетесь! – ответил Гэбриел. – Побежали! Живее, живее! Быстро чистить зубы, подарки сами себя не откроют! – Он поднялся с кровати и натянул толстовку с надписью «Нью-Йорк Янкиз», которая не особенно сочеталась с зелеными в клеточку пижамными штанами. Дети пробежали мимо, а он еще какое-то время стоял, сонно глядя на меня.

– С Рождеством.

– И тебя с Рождеством.

На несколько секунд я почувствовала тяжесть этого бремени, висевшего на нас, – вопрос, что случилось с той девушкой, которую нашли мертвой в лесу Нью-Джерси.

– Я сварю кофе, – сказала я, пытаясь не думать об этом хотя бы в Рождество. Гэбриел не спеша направился в ванную, а я пошла за Роуз и Джоэлом. Потом мы все спустились к елке посмотреть, что принес Санта.

После того как мы открыли подарки и устроили декадентский пир с вафлями, клубникой и свежими взбитыми сливками, я позвонила Рэйчел.

– Счастливого Рождества, – сказала я. – Я не отвлекаю? Вы уже открыли все подарки?

– Давным-давно. Амелия поднялась с рассветом. А тебя Санта порадовал?

Я коснулась золотого ожерелья на шее.

– Да. Мне достался изящный бриллиантовый кулон. Очень красивый.

Мы немного поболтали о подарках и, конечно же, о погоде.

– Вы все равно поедете к маме на ужин? – спросила Рэйчел. – Обещают, что начнется метель и весь этот лед завалит снегом. Томас считает, что электричество может отрубиться.

– Будем надеяться, что не отрубится. Или что мы успеем вернуться домой.

– Папа запустил поезд! – закричала Роуз, поднявшись из подвала. Я прикрыла трубку ладонью.

– Это чудесно, милая. Я к вам спущусь, как только поговорю с Рэйчел.

– Хорошо. – Она исчезла на лестнице.

– Извини, – сказала я.

– Ничего страшного. – Рэйчел немного помолчала. – Ты уже рассказала маме… ну, сама знаешь о чем?

Я села за стол.

– Нет. Я пока не готова слушать ее «я же говорила». Ты знаешь, как она всегда относилась к Дину. Мне неприятно это говорить, но я думаю, она даже обрадуется.

– Тогда лучше не говорить ей, пока нет необходимости, – ответила Рэйчел. – А если появится… есть еще какие-нибудь новости?

– Нет. – Я поправила салфетки, передвинула солонку и перечницу поближе друг к другу. – Пока ничего. Гэбриел говорит, на получение результатов анализа ДНК может уйти несколько недель. А так мы почти не говорим об этом. Я стараюсь вообще избегать этой темы.

– Правда? Странно. Обычно вы с ним все обсуждаете.

– Да, но это некрасиво. Мысль о том, что Дин как-то связан с убийством этой женщины, для меня ужасна. Я знаю, что это неправда, но в любом случае вряд ли Гэбриел захочет слушать, как я защищаю Дина.

– Буду рада, когда ты узнаешь результаты и сможешь забыть об этом всем, – сказала Рэйчел. – Или смиришься. Как ты поступишь, если это окажется правдой?

Я подперла лоб ладонью и закрыла глаза.

– Уверена, что не окажется. – Я откинулась на спинку стула и положила руку на живот. – Но я должна кое-что признать. С тех пор как детективы сообщили мне дату исчезновения девушки, я стала прокручивать в голове первые недели наших с Дином отношений. Мелани исчезла всего через несколько дней после нашего путешествия по Гудзону, когда у нас все стало развиваться очень быстро. Помнишь, я готовила ему спагетти в нашей квартире?

– Да. Тогда я встретила его в первый раз.

– А потом мы с ним не виделись неделю, потому что я заканчивала монтаж, а на следующие выходные пригласила его с нами в Майами. Помнишь?

– Помню.

– Все это было так романтично, потому что я влюбилась без памяти. Но в те выходные он был рассеян и казался очень… не знаю… печальным. Иногда он смотрел в одну точку, будто думал о чем-то своем. Он сказал, что это из-за работы, и я предложила ему оставить эту карьеру и переучиться на пилота. Он очень быстро согласился, хотя его начальница собиралась сделать его своим партнером. Он хотел уехать из Нью-Йорка так же сильно, как и я, но мне было от чего бежать.

– От отцовской железной хватки.

– Да. Именно. Я искала спасения. Но, может быть, он тоже. – Я тяжело выдохнула. – Да нет, это просто чушь. Уверена, он не имел никакого отношения к тому, что случилось с той девушкой. Не знаю, почему я вообще думаю об этом. Как будто пытаюсь найти связь.

Мы обе молчали, обдумывая этот факт.

– Может, тебе следует поделиться этими мыслями с Гэбриелом? – сказала Рэйчел. – Он хотел бы об этом услышать.

– Не уверена.

– Конечно, хотел бы. Не нужно ничего от него скрывать. Он любит тебя и понимает, через что ты прошла, когда Дин погиб в авиакатастрофе. Это серьезная травма.

Я обреченно вздохнула.

– Наверное, ты права. Не знаю, почему мне так не хочется обсуждать это. Может быть, мне не нравится сама идея говорить о Дине, потому что это значит, что я все еще думаю о нем, а я не хочу, чтобы Гэбриел терзался мыслями, что я до сих пор люблю Дина. Он, бедняга, знает, как одержима я была желанием узнать, что стало причиной аварии. Но ответов не было и не будет.

– Да, – ответила Рэйчел. – И ты смирилась. Ты это приняла.

– Но так ли это? – Я вздохнула. – Надеюсь. У меня еще есть кое-какие сомнения.

Услышав тяжелые шаги вверх по лестнице, я поняла, что это Гэбриел. Он открыл дверь подвала и высунул голову.

– Мы запустили поезд. Ты должна это увидеть.

– Хорошо, иду, – сказала я, накрыв трубку рукой.

Какое-то время он смотрел на меня, а потом снова пошел вниз.

– Мне нужно идти, – сказала я. – Они хотят показать мне железную дорогу.

– Звучит весело, – ответила Рэйчел. – И мне тоже пора. Нужно полить соусом индейку и начать чистить картошку.

– Мы еще поговорим об этом? – спросила я.

– Да, но обещай, что обсудишь это и с Гэбриелом.

– Постараюсь.

Мы попрощались, я положила трубку и пошла смотреть, как поезд идет по железной дороге.

Вечером, после изумительной индейки у мамы, мы вернулись домой и зажгли гирлянду. Пока Гэбриел купал Джоэла, я читала сказку Роуз, у нее уже слипались глаза. Закончив книгу, я села на край ее кровати и смотрела, как Роуз засыпает.

Какая же она была красивая – от формы милого носика до очаровательных веснушек и прелестной улыбки. Порой я смотрела на нее и видела Дина. У него были такие же пухлые губы и завораживающие голубые глаза.

Я никогда не говорила Гэбриелу об этом сходстве, но он однажды встречался с Дином и видел достаточно его фотографий. Наверняка он тоже это заметил. И все же он любил Роуз как родную дочь. Я обожала Гэбриела за это и была благодарна ему за то, что он есть в моей жизни. Я любила его всем сердцем. Но это была более спокойная любовь. Возможно, более разумная любовь…

Я осторожно погладила большим пальцем брови Роуз, и она сонно прошептала: «Как приятно». Так же я гладила брови Дина, когда он возвращался домой после долгого перелета. Воспоминания о тех интимных моментах, которые мы делили вместе в постели, – когда казалось, что наши тела и души слились воедино, – были как соль на свежую рану. Но она не была свежей. Это была старая рана, которая наконец затянулась. Или мне только так казалось.

Роуз уснула. Я поцеловала ее, выключила лампу и выбросила мысли о Дине из головы.

Гэбриел уже развалился внизу на диване, высоко подняв ноги, и смотрел телевизор. Зигги растянулся рядом с ним и положил голову ему на бедро.

– Двое моих любимых мужчин, – мечтательно сказала я, проходя мимо рождественской елки. – Что смотрите?

Гэбриел убавил громкость.

– «Крепкий орешек». Давай к нам. – Он легонько подтолкнул Зигги. – Слезай. Вот, хороший мальчик.

Зигги поковылял к своей лежанке у камина, а Гэбриел похлопал по месту рядом с ним. Я легла и прижалась к нему.

– Помассировать тебе ноги? – предложил он.

– Было бы потрясающе.

Он подождал, пока я сниму новые рождественские тапочки и устроюсь поудобнее, положив ноги ему на колени, а потом принялся творить свое волшебство.

– У тебя самые лучшие руки, – сказала я, когда он массировал мне стопы.

– А у тебя самые красивые ноги.

Я рассмеялась.

– Несмотря на мои опухшие лодыжки?

– Твои лодыжки идеальны.

Мы сидели в сиянии разноцветных огней. Зигги громко храпел на своей подстилке.

– Снег пошел, – сказал Гэбриел. – Может, завтра поедем за город и покатаемся на санках?

– Звучит отлично, но вряд ли мне стоит заниматься чем-то вроде катания с крутых холмов и падений в сугроб. Я буду как кит, выброшенный на берег, и просто не смогу встать.

– Ты права, – согласился он. – Было бы неразумно сажать тебя на ледянку.

– Судя по всему, мы завтра можем остаться без электричества. Может, лучше не уходить далеко от дома?

– Хорошо, что у нас есть камин.

– Мы могли бы пожарить зефир, – предложила я, с любовью глядя на него.

Он продолжал растирать мои ноги, пока смотрел фильм.

– Я люблю тебя, – сказала я. Он посмотрел на меня с легкой грустью во взгляде.

– Я надеюсь на это.

Мой желудок сжался, я приподнялась на локтях.

– Что ты имеешь в виду?

– С тех пор как к нам пришли детективы, ты стала какая-то… отчужденная.

– Прости.

– Ты часто думаешь о нем?

– Я хочу быть с тобой честной, так что… да.

Гэбриел ничего не сказал. Он просто принялся массировать другую мою ногу, и его молчание убедило меня рассказать обо всем, что я утром сказала Рэйчел по телефону. Я призналась, как сильно меня расстраивало, что я до сих пор не знала, что случилось с Дином.

Потом кое-что еще пришло мне в голову, и я снова приподнялась на локтях.

– Очевидно, что детективы хотели бы идентифицировать Дина как убийцу, потому что тогда они могли бы закрыть дело Мелани Браун раз и навсегда – его ведь никак не арестуешь. Если можно повесить на него всех собак, им не придется искать настоящего убийцу. Но что, если он жив?

– Кто? – Гэбриел взглянул на меня. – Настоящий убийца?

– Нет. Дин.

Уголок рта Гэбриела слегка дернулся.

– О чем ты говоришь?

– Тело так и не было найдено, – напомнила я.

Гэбриел покачал головой.

– Нет никаких доказательств того, что он жив.

– Нет, но какие есть доказательства, что он действительно мертв?

Гэбриел уставился на меня.

– Свидетельство о смерти.

– На основании чего? Предположения, что его самолет пошел вниз и рухнул в океан. Но если они повесят убийство на него, они не будут искать настоящего убийцу.

Руки Гэбриела замерли.

– Это бессмыслица, Оливия. Его больше нет.

– А если бы он был жив? Я не говорю, что верю в это. Чисто гипотетически. Допросить его не смогут, но признают виновным, и тогда убийца останется на свободе.

Гэбриел нахмурил брови.

– Похоже, ты все еще думаешь, что он жив.

– Нет. Клянусь, нет.

– Ты уверена? Потому что ты, похоже, до сих пор держишься за эту мысль. Или ищешь ответ, куда он пропал и почему. – Гэбриел отодвинул мою ногу и встал. – Может, ты даже считаешь, что виноват Бермудский треугольник.

– Это-то здесь при чем? – возмутилась я. – Я не думаю, что его похитили инопланетяне.

– Тогда что ты думаешь? – спросил он, глядя на меня сверху вниз. – Или, может быть, это неправильный вопрос. Никто не может точно сказать, что случилось с самолетом Дина. Я просто хочу знать…

– Знать что?

– Знать, что ты ищешь. Чего в твоей жизни не хватает, что заставляет тебя думать, что он может быть жив?

Я смотрела на Гэбриела, мое сердце колотилось. Я злилась на себя за то, что заставляю его думать, будто он мне не нужен, будто я по-прежнему люблю призрака и моя любовь будет вечной. Но это было далеко от правды.

Или, может, в этом была крупица правды, потому что мы с Дином так толком и не прошли этап медового месяца. Но теперь я была достаточно зрелой и мудрой, чтобы понимать – такая юношеская страсть не может длиться долго и не сравнится с глубокой любовью на всю жизнь, с уважением, которое крепло с каждым днем.

Когда я не ответила – потому что задумалась о своей любви к мужчине, который стоял передо мной, – Гэбриел снова спросил:

– Что ты ищешь, Оливия? Чего ты хочешь?

– Я хочу быть с тобой. И хочу знать, что стало с Дином. Вот и все. Просто хочу получить ответ.

Его плечи немного расслабились, и он сказал уже мягче:

– Я хочу тебе верить.

– Тогда поверь. Ты мой муж и отец моих детей, в том числе Роуз. Я тебя люблю. Мне не нужен никто, кроме тебя.

Тень отчаяния пробежала по его лицу.

– Иногда я боюсь, что, если он когда-нибудь вернется, ты сбежишь с ним и я никогда больше тебя не увижу.

Я спустила ноги на пол, встала и крепко обвила руками его шею.

– Это невозможно. Клянусь.

Он уткнулся лицом мне в шею.

– Я не знаю, что бы со мной было, если бы потерял тебя во второй раз. Ты единственная женщина, которую я любил в своей жизни.

Мне хотелось сказать то же самое, но я не могла, потому что в то недолгое время, что мы были с Дином, я любила его – глубоко и страстно.

Но это была другая жизнь. Теперь я была уже не той беззаботной, уверенной в себе девчонкой, какой встретила его много лет назад. Тогда я не знала, что такое горе. Я поняла это, только когда от меня отказался отец и когда я потеряла Дина. После этого я уже не могла воспринимать свое счастье как данность. И теперь моим счастьем был Гэбриел. Гэбриел, Роуз, Джоэл и ребенок, которого я ждала.

– Я никогда тебя не оставлю, – пообещала я, обхватив его лицо ладонями. – Мне хорошо с тобой. Я не хочу ничего и никого другого. Ты для меня все.

Он обнял меня еще крепче, как будто мог оградить нас обоих от прошлого.

Глава 28. Оливия

Две недели спустя, в среду утром – вскоре после того, как Гэбриел вернулся к работе и начал прослушивания для нового весеннего мюзикла, – я сидела дома с Джоэлом. В дверь позвонили. Я думала, мама принесла балетный костюм для Роуз, но это оказалась не она. Это были детективы Джонсон и Руссо.

– Есть минутка поговорить? – спросил детектив Джонсон, и у меня упало сердце. Я пригласила их внутрь и прошла в гостиную, где мы с Джоэлом строили из деревянных кубиков большой форт, призванный защитить нас от стада динозавров.

– Джоэл, дяди хотят со мной поговорить. Поиграешь один несколько минут?

Он взглянул на детективов с опаской, слегка отшатнулся и сказал:

– Угу.

Мой желудок скрутило тревогой. Я прошла в кухню, быстро убрала со стола миску Джоэла с остатками хлопьев и его пластиковую чашку и наспех вытерла тряпкой стол.

– Присаживайтесь, – сказала я, когда все было убрано.

Они сели за стол напротив меня.

– Я так понимаю, вы получили результаты теста ДНК? – нервно спросила я.

Детектив Руссо заговорил как ни в чем не бывало:

– Да. И мне очень жаль говорить вам это, но ваш покойный муж был отцом будущего ребенка Мелани Браун.

На мгновение я перестала дышать. Мой желудок горел, а разум застыл, пока я пыталась осознать, что он сказал.

– Это не… Я не… Подождите… – Я подняла руку и на несколько секунд закрыла глаза. – Этого не может быть. – Я глубоко вздохнула, снова открыла глаза и пристально посмотрела на детективов. – Вы уверены?

– Да, – ответил он. – В этом нет никаких сомнений.

Я перевела взгляд на холодильник, меня словно парализовало. Я пыталась понять, что это означает.

– С вами все в порядке, миссис Моррисон? – спросил детектив Джонсон.

Я заставила себя встретиться с ним взглядом.

– Не знаю. Я в шоке. У меня кружится голова.

Он встал.

– Я принесу вам воды. Где вы храните посуду?

– В шкафу рядом с микроволновкой.

Он нашел стакан, наполнил его из-под крана и поставил передо мной. Я сделала несколько глотков, в основном чтобы просто потянуть время. Когда я допила воду и поставила стакан на стол, детектив Руссо сказал:

– У нас есть к вам еще несколько вопросов, если вы не возражаете.

– Задавайте, – ответила я, все еще ошеломленная, и почувствовала легкую тошноту, когда попыталась осознать, что они сказали мне.

– Согласно результатам вскрытия, на момент смерти мисс Браун была как минимум на двадцатой неделе беременности. Можете ли вы точно сказать, когда у вас начались отношения с Дином Робинсоном?

– Да. – Как во сне, я рассказала им о нашей с Дином первой встрече в клинике. – Я снимала студенческий фильм и брала у него интервью.

– Может быть, у вас сохранилась копия фильма?

– Да, кассета лежит наверху. Еще я сохранила необработанные фрагменты, материал, который оказался, так сказать, на полу монтажной. Может, он будет даже более полезен вам, чем готовый фильм.

– Почему?

Я вспомнила тот день в его кабинете, когда я влюбилась в него как сумасшедшая. До того момента я не особо верила в любовь с первого взгляда, но он все изменил. Преобразил весь мой мир.

– В том материале он рассказывает о своем детстве и семье. Вам это нужно?

– Нам нужно все, – ответил он. – Например, на заднем плане могут быть какие-то вещественные доказательства.

– Ясно.

Вещественные доказательства чего?

Детектив Джонсон сверился со своими записями, но у меня возник собственный вопрос.

– Очевидно, – сказала я, – анализ ДНК доказывает, что у Дина была связь с мисс Браун, раз она была от него беременна. Но похоже, они встречались до того, как мы с ним познакомились. И ее беременность… она ведь не означает, что Дин убил ее. Это мог быть кто-то другой. Например, ее ревнивый бывший. Стать отцом чьего-то ребенка – это еще не преступление.

– Нет, конечно нет, – ответил он. – Но ваш муж был психотерапевтом мисс Браун, так что в целом это отдельное преступление, потому что закон запрещает терапевтам вступать в интимные отношения с пациентом.

– Ой. – Меня затошнило сильнее. Это не мог быть Дин. Это не мой Дин. Несколько секунд я просто смотрела в стол, а потом подняла глаза на детективов.

– Какие еще у вас есть доказательства, что Дин связан с убийством, если ее действительно убили? – Я зажмурилась, – Как именно она погибла?

Детектив Джонсон склонился над столом.

– Скорее всего, смерть наступила в результате травмы головы, но, помимо этого, у нее был сломан позвоночник и еще несколько костей. Судя по тому, что нам удалось выяснить, вероятно, это было неудачное падение, возможно с лестницы.

– То есть несчастный случай, – сказала я.

– Возможно. Или ее столкнули. Как бы то ни было, кто-то отвез ее тело в лес, и это точно не несчастный случай.

Острая печаль пронзила меня до самых костей.

– Да.

В этот момент в кухню зашел Джоэл, и я натянула улыбку.

– Что такое, солнышко?

– Телик, – сказал он, обняв мою руку.

– Конечно. – Я поднялась и сказала детективам: – Если позволите, я отойду на секунду. Я сейчас вернусь.

– Не торопитесь, – сказал Руссо. Я взяла Джоэла за руку, отвела его в гостиную и усадила на диван.

– Как насчет «Джорджа из джунглей»?

Он его обожал.

– Хорошо, – ответил он, и я взглянула на часы. Был уже почти полдень.

– Скоро будем обедать, – сказала я и запустила кассету. Джоэл тут же впился глазами в экран, и я вернулась в кухню.

– На чем мы остановились?

– Мы обсуждали причины смерти мисс Браун, – напомнил детектив Руссо. – Возможно, это было падение.

– Да. – Я сглотнула, ощущая тошноту. – Вы сказали, у вас есть еще вопросы?

Детектив Джонсон просмотрел свои записи.

– Мы хотели бы знать, говорил ли Дин когда-нибудь с вами о Бермудском треугольнике?

Я недоверчиво усмехнулась.

– Этого вопроса я точно не ожидала.

Они хмуро смотрели на меня, ожидая ответа.

– Нет, – сказала я. – Он никогда об этом не говорил, хотя летал над этими водами почти каждый день. Мы жили в Майами, и он часто летал с клиентами на Багамы.

– Но никогда не говорил о том, как и почему там что-то пропадает? Можно ли сказать, что его волновала эта тема?

– Нет. А должна была? Вы что-то знаете?

Мои губы слегка приоткрылись, все тело покалывало. Долгое время после исчезновения Дина мне хотелось верить, что в этой истории замешано какое-то волшебство и что он чудесным образом вернется ко мне. Лишь недавно я рассталась с этими безумными надеждами и мечтами, но теперь два профессиональных детектива сидели за моим кухонным столом и копались в моих навязчивых идеях.

Детектив Руссо откинулся на спинку стула.

– Хотел бы я, чтобы мы что-нибудь знали. Это одна из тех неразгаданных тайн, связанных с потусторонним миром, которые не дают людям спать по ночам.

– Не мне, – заметил детектив Джонсон, посмотрев на него. Я переводила взгляд с одного на другого.

– Почему вы спрашиваете меня об этом?

– Потому что Мелани Браун работала над диссертацией по физике элементарных частиц, – прямо сказал детектив Руссо. – Ее исследование было посвящено самолетам, пропавшим без вести над Бермудским треугольником, и, по словам ее друзей и руководителей кафедры физики, было по-настоящему выдающимся. Я сам не особенно разбираюсь во всем этом: атомы, молекулы, электромагнетизм – это куда выше моего уровня, но дело в том, что… – Он подался вперед, уперся локтями в стол и переплел пальцы. – Она закончила свое исследование и собиралась представить его как раз перед тем, как исчезнуть.

Мои щеки пылали.

– Она выяснила это? Куда исчезают самолеты и почему?

Если бы только я знала об этой диссертации, когда читала о расследованиях авиакатастроф! Я бы все за нее отдала.

Он пожал плечами.

– Без понятия. Потому что ее работа так и не была ни представлена, ни даже найдена. Ее не было ни в квартире мисс Браун, ни в университете. Это связывает вашего покойного мужа с ее смертью, потому что он совершенно сенсационно исчез как раз над Бермудским треугольником, и мы не можем не задаться вопросом: не мог ли он как-то вдохновиться исследованием и использовать его, чтобы.

– Чтобы что? – спросила я, шокированная тем, к чему они вели.

– Чтобы исчезнуть.

Я удивленно посмотрела на них обоих.

– Вы что, шутите? Вы же понимаете, что это безумие. Думаете, он специально заставил свой самолет исчезнуть?

Детектив Джонсон выставил ладонь вперед.

– Уверяю вас, мы не ищем доказательства существования маленьких зеленых человечков и не считаем, что он сказал «телепортируй меня, Скотти»[12].

– Тогда что вы имеете в виду? – спросила я.

Детектив Джонсон внимательно посмотрел на меня.

– Мы должны рассмотреть возможность того, что он искал, как сбежать, как исчезнуть, и что-то в исследованиях мисс Браун могло натолкнуть его на определенные идеи – что его смерть могла быть приписана… версиям, которые придут людям в голову.

Я тщательно обдумала это.

– Считаете, он пытался всех отвлечь? От чего?

– На данный момент у нас нет вариантов. Мы здесь только для того, чтобы задать вопросы. Нам нужно знать, говорил ли он когда-нибудь о Бермудском треугольнике и встречались ли вам записи мисс Браун, например когда вы убирались в квартире в Майами.

– Нет. Если бы я что-то нашла, то точно уделила бы этому много внимания. Я читала все, что попадалось под руку о так называемом Треугольнике Дьявола. Если бы эта работа существовала в каком угодно виде в любой библиотеке, я бы ее нашла.

Они переглянулись и сверились со своими записями.

– Так что это нам дает? – спросила я. – Это связывает Дина с ее смертью? Я не понимаю, каким образом.

– Вы правы, – сказал детектив Джонсон. – Это не доказывает, что он убил ее. В остальном мы мало что можем сделать. Его официально объявили мертвым, так что это не розыск.

Я наблюдала за ними обоими и невольно задавалась вопросом: что они думали на самом деле?

– Вы полагаете, что он намеренно разбил свой самолет из чувства вины? И что он сделал это над Бермудским треугольником, потому что не хотел, чтобы его заподозрили в самоубийстве и начали копать глубже?

Детектив Руссо наклонил голову.

– Мы не можем этого исключить.

– Но это произошло через четыре года после смерти Мелани. Почему он вдруг решил исчезнуть? Я не понимаю, как это может быть связано.

Меня охватила тревога, я не могла усидеть на месте. Детектив Руссо продолжал допрос:

– Позвольте спросить еще кое-что. Вы когда-нибудь получали записки или отвечали на звонки, которые могли бы свидетельствовать о том, что он все еще жив?

Я недоверчиво усмехнулась.

– Теперь вы предполагаете, что он инсценировал свою смерть?

Меня потрясло то, что под этим подразумевалось: мужчина, которого я любила, был хладнокровным убийцей, который вывез в лес тело беременной женщины и похоронил в неглубокой могиле. А потом инсценировал свою смерть и бросил меня.

Нет. Возможно, я смогла бы принять, что у Дина был роман с клиенткой незадолго до нашего знакомства – это было подтверждено доказательствами. Но это не делало его ни убийцей, ни обманщиком.

– Мне никто не писал и не звонил, – твердо ответила я. – Я бы вам сказала. Разве не очевидно, что я считала себя вдовой? Я двигаюсь дальше.

Руссо кивнул, а Джонсон спросил:

– Так можно нам получить кассету?

– Сейчас принесу. – Раздраженная, я пошла наверх, придвинула стул к шкафу и забралась на него. Несколько недель назад я вернула кедровый ящик на верхнюю полку, поэтому теперь снова сняла его оттуда, поставила на кровать, подняла крышку и нашла кассету под стопкой любовных писем и фотографий. Это был не единственный экземпляр. Такая же кассета была у мамы, так что я согласилась передать эту в качестве улики.

– Надеюсь, это хоть как-то поможет, – сказала я, вернувшись на кухню. – Буду признательна, если вы сможете держать меня в курсе событий.

– Конечно. Спасибо вам.

Проводив их до двери, я проследила через окно, как они сели в машину и уехали. Затем повернулась к Джоэлу, который лежал на диване, сосал большой палец и смотрел фильм.

– Готов обедать? – спросила я.

Позже, уложив его спать, я сидела в гостиной и почти час смотрела в стену.

Когда в тот вечер Гэбриел пришел домой с работы, я была на кухне, расставляла на столе тарелки для ужина.

– Я заказала пиццу, – сказала я, когда он поцеловал меня в щеку. – Ее должны привезти через несколько минут.

– Тяжелый день?

– Да.

Без раздумий я рассказала ему, что утром приходили детективы с результатами анализа ДНК.

Гэбриел пристально смотрел на меня, его щеки покраснели от напряжения.

– Что они сказали?

– Ребенок был от Дина, – подтвердила я.

Он шумно выдохнул.

– Господи! – Он придвинулся чуть ближе. – Ты… в порядке?

– В порядке, – сказала я и отошла к кухонной стойке. Какое-то время я стояла возле нее, качая головой. – Не понимаю, что все это значит. То есть… очевидно, у него были отношения до того, как он встретил меня, но он никогда не говорил мне, что у него была связь с пациенткой. Это незаконно.

– Я знаю, – ответил Гэбриел.

Я вздохнула.

– Если он скрывал это от меня, какие еще у него были секреты? И вот поэтому погибла Мелани Браун? Потому что он боялся, что кто-нибудь узнает? Значит, он убил ее и бросил тело в лесу? Я не хочу верить во все это. Не могу.

Гэбриел пододвинул мне стул.

– Тебе лучше присесть.

Я послушно села.

– В конце концов, неважно, во что я верю. Так или иначе, это поднимает много вопросов и явно указывает на его причастность к ее убийству, если ее убили. Этого детективы пока не знают. Возможно, ее падение с лестницы было несчастным случаем. Но все равно остается вопрос об исчезновении Дина. – Я посмотрела на Гэбриела в полной растерянности. – Ты не поверишь, что они мне сказали. Диссертация Мелани Браун была посвящена тому, почему самолеты исчезают над Бермудским треугольником. Она пыталась найти научное объяснение.

Гэбриел отпрянул.

– Что?

– Я знаю. Это безумие. Но теперь я думаю обо всем этом. Червоточины, путешествия во времени, магнитные поля, засасывающие самолеты в открытый космос.

– Что думают детективы?

– Джонсон скептически относится к альтернативной науке такого рода. В целом они считают, что Дин мог использовать это, чтобы скрыть правду. Отвлечь внимание. Они думают, что он мог разбить самолет намеренно, из чувства вины, или что он все это инсценировал и живет где-то под другим именем. – Я уронила голову на руки. – О боже.

В дверь позвонили, и я вскочила.

– Это пицца. Обсудим это позже.

Гэбриел пошел открывать дверь, а я позвала детей к столу.

После того как Гэбриел выключил свет в нашей спальне, мы лежали рядом друг с другом, глядя в потолок.

– Я не знаю, что случилось с Дином, – сказала я. – И это должны выяснить детективы. Мы можем никогда ничего не узнать. Но кое в чем я сегодня убедилась.

Гэбриел перекатился на бок и посмотрел на меня в свете луны.

– Раньше он был для меня героем, – призналась я. – Я восхищалась им за то, как он справлялся с суровыми обстоятельствами и делал все, чтобы не повторять ошибок отца. Но у него был роман с пациенткой, она забеременела от него, и независимо от того, виноват он в ее смерти или нет, он бросил ее, чтобы быть со мной. Что это говорит о его нравственности? И если он скрыл это от меня, значит, он явно был не тем человеком, за которого я его принимала. Наши отношения не были такими искренними, как я думала. Может быть, ему были нужны лишь мои деньги.

– Нет, – мягко сказал Гэбриел. – Я уверен, что это не так.

Я тоже повернулась к нему лицом.

– Если тебе когда-либо казалось, что я мечтаю о Дине или хочу, чтобы он вернулся, ты можешь забыть об этом. Даже если бы он прямо сейчас упал с потолка, я бы не захотела быть с ним. Ты единственный мужчина, который мне нужен, Гэбриел. Клянусь. За что бы я ни держалась… Теперь все кончено.

Гэбриел притянул меня к себе и заключил в объятия.

Спустя час он уже крепко спал, а я лежала в тоске, водя рукой по животу маленькими кругами. Я сказала Гэбриелу, что все кончено, и я хотела бы, чтобы это было так, но я не могла перестать думать о том, что Дин спал со своей пациенткой, когда мы только познакомились.

Я вспоминала наши первые недели вместе – прогулку в Центральном парке, круиз по Гудзону, поездку в Майами. Все в Дине казалось таким реальным; наша связь была особенной. Но моим родителям он никогда не нравился. Мой отец сделал все, что было в его силах, чтобы помешать мне любить Дина. Что они смогли увидеть такого, чего не видела я?

Если бы только Дин рассказал мне, что случилось между ним и Мелани Браун! Он должен был знать, что я не стану осуждать его. Я бы попыталась понять. Почему он не сказал мне? Думал, что я как мой отец? Буду мерить его такой же строгой меркой, потребую безупречной репутации? А что еще он скрывал от меня?

Я смотрела на дверь шкафа, и с каждой секундой мне было все труднее сдерживать гнев. Как Дин мог мне врать о чем-то столь важном? Я готова была достать тот ящик и поднести к нему паяльную лампу. Или бросить его в камин и смотреть, как он горит. Думаю, Гэбриел помог бы мне развести огонь, если бы я попросила.

Я долго лежала, думая об этом, но так и не сожгла его. Утром я поднялась с постели, приготовила завтрак для Гэбриела и поцеловала его на прощание. Потом оделась, отвезла Роуз в школу, а Джоэла – к маме на несколько часов.

Вернувшись домой, я поднялась в спальню, влезла на стул и в последний раз сняла с полки кедровый ящик. Я не стала открывать его, потому что не могла смотреть на почерк Дина, на фотографии, на которых он улыбался, обнимая меня. Я не могла смотреть на свое счастье, потому что оно оказалось ложью. Я была очарована и обманута, и теперь стыдилась своей слепоты.

Я отнесла ящик в сырую кладовку в подвале и сунула в самый дальний угол за картонной коробкой старых книг, с которыми я не смогла расстаться много лет назад. Теперь они покрылись плесенью, и я никогда о них не вспоминала, так что здесь было самое место для хранения доказательств моего недолгого брака с мужчиной по имени Дин Робинсон. Я оставила их только потому, что частью этой истории была Роуз, которая, возможно, однажды захочет узнать что-нибудь о своем настоящем отце.

Это была единственная причина.

Если бы не Роуз, я бы сожгла их.

2012. Нью-Йорк

Глава 29. Оливия

Была середина октября, теплый воскресный полдень. Я стояла на коленях на заднем дворе и сажала тюльпаны. Недавно клумбы расцвели потрясающей радугой к осеннему сезону, и мои многолетники были в самом цвету. Лавандово-голубые астры, розовые и красные очитки росли по южной стороне двора, так что я отвела этот уголок тюльпанам, чтобы следующей весной у меня была настоящая цветочная феерия.

Вытерев пот со лба тыльной стороной запястья, я посмотрела в ясное голубое небо. Где-то вдалеке звенели церковные колокола, а из подвала доносился слабый звук саксофона Гэбриела, хотя окна были закрыты. Этим утром он играл «Осенние листья», очень уместно. Какое-то время я тихо сидела на корточках в своих выцветших джинсах и слушала музыку.

Среди хризантем слонялся шмель, трава под моими коленями была приятно прохладной и слегка влажной. Это ощущение увлекло меня в прошлое, в воспоминания о материнстве: вот мы с Джоэлом и Итаном лежим на животе в траве и рассматриваем белые головы одуванчиков, выбирая самую пышную, чтобы на нее дунуть; вот Итан катится с маленькой пластиковой горки, которую Гэбриел купил на дворовой распродаже; вот Роуз помогает мне поливать растения в саду, а потом настраивает разбрызгиватель, чтобы порезвиться с Зигги и младшими братьями.

Теперь Итану было четырнадцать, сегодня он ушел в гости к другу, чтобы, вне всякого сомнения, играть в видеоигры, а Джоэл был со своей девушкой Энджи – симпатичной брюнеткой, которая занималась бадминтоном, тогда как Джоэл играл в команде по футболу. Они проводили почти все время вместе и очень любили друг друга. Иногда мы с Гэбриелом беспокоились, что их отношения становятся слишком серьезными. Им было всего по семнадцать, они заканчивали школу и уже подали документы в один и тот же колледж, чтобы не разлучаться и после выпуска.

Всякий раз, когда мы с Гэбриелом обсуждали это, мы приходили к одному и тому же выводу. Энджи нам нравилась. Она была славной и сделала Джоэла счастливым. Так почему бы нам не оставить их в покое? Вот мой отец не добился ничего хорошего, когда пытался контролировать мою жизнь. Иногда я задавалась вопросом: как все могло бы сложиться, если бы он выразил свою озабоченность иначе или дал мне свободу разобраться во всем самостоятельно? Может быть, я бы не бросилась так быстро в объятия Дина и не сбежала с ним в Майами. Но теперь это была древняя история, было и прошло.

Что касается Роуз, то ей в начале года исполнился двадцать один год и она до сих пор не знала, чему посвятить жизнь. Она получила степень в области биологии и работала в коммерческой лаборатории, снимая квартиру с бывшими соседками по общежитию. Каждый раз, когда мы ее видели, она говорила, как недовольна своей работой, потому что ей хотелось больше общения с людьми. Иногда она думала бросить работу и получить еще какое-нибудь образование, но не могла определиться, какое направление ей выбрать.

– Со временем она во всем разберется, – говорил Гэбриел, будто совсем не беспокоясь.

Я надеялась на это. Я просто хотела, чтобы она была счастлива и довольна, но я знала, что разобраться во всем очень трудно, когда тебе только двадцать один год. Вспоминая себя в этом возрасте, я осознавала, что понятия не имела, чего хочу от жизни. Если бы кто-то сказал мне, что я потеряю интерес к кинематографии и обрету счастье в материнстве и домашней жизни, я бы не поверила.

И вот мне уже пятьдесят и я провожу воскресное утро, копаясь в грязи на заднем дворе того самого дома, который мы с Гэбриелом купили незадолго до свадьбы. Теперь в нем стало тише – без Роуз и Зигги, которого мы потеряли в две тысячи первом году после непродолжительной болезни из-за опухоли в животе. Ему было пятнадцать.

Теперь я снова вышла на работу – на неполный день в Фонд фильмов и видео Нью-Йоркской публичной библиотеки. Я работала по большей части в справочном бюро, мне нравилось разговаривать с посетителями о малоизвестных и документальных фильмах. Я до сих пор изучала коллекцию и каждый день открывала для себя что-то новое и интересное.

Я осознала, что саксофон Гэбриела затих. Легкий ветерок гулял по верхушкам деревьев. Кто-то постучал в оконное стекло на кухне, я обернулась и увидела, что Роуз машет мне изнутри. Я не ожидала, что она заглянет, так что это был приятный сюрприз.

Поднявшись на ноги, я стряхнула грязь с рук и коленей. Задняя дверь открылась, и Роуз вышла на каменный внутренний дворик.

– Привет! – сказала она жизнерадостно, но как будто натянуто. Я пошла к ней через лужайку.

– Привет. Я не ожидала, что ты приедешь. – Я крепко обняла ее. – Но я скучала.

– Я тоже скучала, – ответила она, хотя мы не виделись всего неделю. Я отступила назад и восхитилась, как шло ей заплетать волосы в косу. Она была одета совсем просто: выцветшие синие джинсы, кроссовки и белый хлопковый свитер.

– Как дела? – спросила я. Она вежливо улыбнулась, что меня слегка расстроило.

– Хорошо. Вроде как. Мы можем поговорить? Может, присядем?

Она указала на столик в патио, и я заметила, что Гэбриел наблюдает за нами через заднюю дверь. Встретившись со мной взглядом, он высунул голову.

– Хочешь холодного чая? – поинтересовался он.

– Было бы неплохо, – ответила Роуз. Он ушел за чаем, а мы передвинули стулья по квадратным каменным плитам и уселись под полосатым холщовым навесом.

– Какой чудесный день, – сказала Роуз, и я сразу поняла: если она завела разговор о погоде, значит, что-то не так.

– Что случилось? – спросила я.

– Ну… – нерешительно начала она. – Это очень важные новости, и я даже не знаю, как тебе сказать.

Дверь открылась, Гэбриел вышел с двумя стаканами чая со льдом. Кубики зазвенели, когда он поставил стаканы на стол. Он постоял рядом, прежде чем сказать «если что, я в подвале». И уйти. Роуз взяла стакан и сделала большой глоток.

– Что такое, солнышко? – спросила я. – Что бы ни случилось, я тебя поддержу.

– Да, конечно. Просто… – Она глубоко вздохнула. – Я не знаю, что это значит, мам, и боюсь, что ты расстроишься.

– Не расстроюсь, обещаю. – Я терпеливо ждала, глядя, как она крутит колечко на пальце.

– Хорошо. Я просто скажу. – Ее глаза наполнились слезами. – Прости меня, мам. Я должна была рассказать сразу, но прошлой весной я зарегистрировалась на сайте, где можно сделать анализ ДНК и узнать свою генеалогию.

– Я знаю об этом сайте. Зачем ты там зарегистрировалась?

– Потому что. – Она облизнула губы. – Мне просто было интересно узнать побольше о своих корнях. О своем настоящем отце.

– Но ведь я все тебе о нем рассказала, – удивилась я.

Роуз с самого начала знала, что ее биологический отец не Гэбриел. Еще до того, как она научилась читать и писать, я рассказала ей, что ее папа был летчиком, но погиб еще до ее рождения. За эти годы она иногда задавала мне вопросы, и я никогда ничего не скрывала, кроме обвинений, связанных со смертью Мелани Браун. Не то чтобы я не хотела обсуждать это с ней, я просто не видела смысла, потому что ничего так и не было доказано.

– Если у тебя были еще вопросы, ты могла задать их мне, – сказала я. – Возможно, я смогла бы ответить. Вот почему я храню коробку с его фотографиями – чтобы ты знала, кто он такой.

Она кивнула.

– Я все понимаю и очень тебе благодарна. Не знаю, почему меня затянуло на этот сайт. Наверное, я просто чувствовала себя немного потерянной. Я не знаю, что мне делать со своей жизнью и кем я должна быть. Я невольно задавалась вопросом, не связано ли это с тем, что я никогда не встречала своего настоящего отца, и с тем, что я хотела бы, чтобы у меня была такая возможность.

– Ты рассказала об этом папе? – спросила я, оглянувшись на дом.

– Да, – ответила она. – Только что, перед тем, как прийти к тебе. Я даже не знала, стоит ли поднимать эту тему – я же знаю, что тебе до сих пор больно. Но он сказал, что будет лучше, если ты узнаешь.

Я сжала ее руку.

– Конечно. И он был прав. Я рада, что ты рассказала мне.

Она посмотрела на наши переплетенные пальцы.

– Но есть еще кое-что. Это меня сильно смущает, и вряд ли ты это поймешь, мам.

Я наклонила голову.

– Что такое?

– В пятницу я получила письмо с этого сайта, – объяснила она, – и мне сказали, что… – Она чуть помолчала. – Мне сказали, что у меня есть сестра.

Сестра?

Мои мысли сразу обратились к трагической смерти Мелани Браун и ее нерожденному ребенку, погибшему вместе с ней.

Но ведь этого не может быть… или может? Неужели ФБР поделилось своей базой данных ДНК с генеалогическим сайтом?

Потом я подумала, что Дин мог встречаться с кем-то еще до того, как встретил меня или Мелани Браун. Может, у него были еще дети в Висконсине? Или здесь, в Нью-Йорке?

– Они сказали тебе что-нибудь еще? – спросила я. – Например, где она живет?

Роуз кивнула, но, казалось, не хотела раскрывать подробности.

Я придвинулась ближе.

– Пожалуйста, скажи мне. Я должна знать.

Она расплакалась и закрыла лицо руками.

– Ну что ты, милая, – сказала я. – Не плачь. Что бы ни случилось, мы это уладим. Если ты хочешь познакомиться с ней, я не против.

Она вытерла слезы и постаралась взять себя в руки.

– Дело не в этом, мама. Есть еще кое-что. И тебе это не понравится.

У меня заледенела кровь в жилах. Твердо и, может быть, немного резко я велела:

– Скажи, Роуз. Ты должна мне сказать.

Она откинулась на спинку стула.

– Хорошо. Они сообщили, что эта сестра живет в Австралии. Но она младше меня. Ей всего восемнадцать.

Я не сразу осознала это. Младше? Нет. Это невозможно. Это значит, что она родилась позже Роуз. Была зачата позже Роуз. Мой желудок болезненно сжался.

Он жив, подумала я с внезапным странным волнением, идущим откуда-то из глубины души, из давних-давних времен. Именно об этом я когда-то мечтала – мои отчаянные, безнадежные желания стали реальностью.

Но потом я вернулась в настоящее. Отрицание накрыло меня, взорвалось во мне как атомная бомба.

– Этого не может быть, – сказала я. – Возможно, техническая ошибка. Письмо отправили не тому человеку, или кто-то неправильно ввел результаты анализа ДНК.

– Возможно, – ответила Роуз. – Это было бы самое простое объяснение. Но я хотела бы знать, в чем дело. А ты?

– Конечно. – Я снова взглянула на заднюю дверь и поняла, что Гэбриел не вернулся в подвал к своему саксофону. Где же он?

– Пойдем в дом, поговорим с папой, – предложила я. – Мне интересно, что он думает.

Роуз кивнула, встала из-за стола и вслед за мной прошла в дом. Гэбриел стоял у раковины и мыл кофейную кружку.

– Эй! – Он с неуверенным видом посмотрел на меня. – Ты в порядке?

Я села за стол.

– Как ни странно, да. Наверное, потому, что я не понимаю, как это возможно.

Он поставил чистую кружку на сушилку и потянулся за кухонным полотенцем, чтобы вытереть руки.

– Это может быть ошибкой. Компании постоянно ошибаются. Всегда есть человеческий фактор.

– Как мы это выясним? – спросила Роуз.

– Мы позвоним им завтра, – спокойно ответил он. – Попросим просмотреть записи и все перепроверить. Объясним, что Дин был объявлен мертвым в девяностом году, так что он не может быть отцом восемнадцатилетней девушки.

– Если только он не остался жив, – сказала Роуз, решившись произнести то, о чем мы все думали: что, возможно, он выжил в мнимой авиакатастрофе, следов которой так и не нашли. – Но зачем он инсценировал свою смерть? Вы были счастливы в браке, разве нет?

– Я, конечно, так и думала, – ответила я. – Но были свои сложности. – Я посмотрела на Гэбриела.

Он подбодрил меня кивком, пододвинулся ближе и сжал мое плечо.

– Может быть, пора, – сказал он мне. – Она достаточно взрослая. Она должна знать.

– Знать что? – спросила Роуз, и я постаралась хоть немного ослабить напряжение в теле.

– Где-то через шесть-семь лет после исчезновения Дина, – медленно начала говорить я, – к нам пришли два детектива и рассказали, что он сделал. Это изменило мое отношение к нему.

Я сделала паузу, потому что это сложно было выразить простыми словами. Но каким-то образом я справилась. Я рассказала ей о неприемлемых отношениях Мелани Браун с Дином, когда он был ее психотерапевтом. О беременности и исчезновении Мелани, о том, что ее тело нашли в лесу.

– Не могу в это поверить, – сказала Роуз, ее щеки покраснели. – И почему ты мне не рассказывала? Ты, наверное, понимала, что рано или поздно я сама узнаю об этом из интернета.

– Я собиралась тебе сказать, – попыталась объяснить я. – Когда придет подходящее время. Но оно пришло только теперь.

Она наклонилась вперед и закрыла лицо руками.

– Господи, мама. Ты говорила, что он хороший человек. Ты врала мне.

– Я не врала, – настаивала я. – Тем более когда ты была маленькой. Я была счастлива в браке с Дином. Мне было трудно его отпустить, потому что я его любила. Он был для меня целым миром. Обо всем этом я узнала намного позже. Это было мучительно больно, и я не хотела, чтобы ты пережила ту же боль.

– Ты не хотела, чтобы я узнала, что я дочь убийцы?

– Подожди, – перебил Гэбриел. – Этого мы точно не знаем. Так и не было доказано, что та девушка была убита или что в этом виноват Дин. Это мог быть кто-то другой.

– Потому что они не могли его допросить, ведь он удачно исчез над Бермудским треугольником. – Роуз усмехнулась. – По мне, звучит довольно убедительно – он инсценировал свою смерть, чтобы не попасться.

Гэбриел выставил ладонь вперед.

– Давай не будем делать таких предположений. Для начала нам нужно связаться с сайтом и выяснить, нет ли ошибки. Потом решим, что делать дальше.

Роуз задумалась.

– Хорошо. Я пока не буду его осуждать. Презумпция невиновности, верно?

Мы долго сидели молча, потом она посмотрела на часы и раздраженно сказала:

– Сегодня мы собирались пообедать с друзьями. Возможно, мне стоит отменить встречу.

– Поступай как считаешь нужным, – ответила я. – Это было тяжело. Можешь остаться у нас, я приготовлю обед, а ты поможешь мне в саду.

Она ненадолго задумалась, потом покачала головой и встала.

– Нет. У меня голова кругом. Мне надо встретиться с друзьями.

– Хорошо.

Мы с Гэбриелом прошли за ней в прихожую, она сняла с вешалки куртку и сумочку.

– Я позвоню с работы во время перерыва, – сказала она. – И все расскажу.

Она ушла, и мы с Гэбриелом вернулись на кухню.

– Даже не знаю, что делать, – пробормотала я.

Он обнял меня, и я растворилась в его объятиях. Когда мы отстранились друг от друга, я посмотрела в окно на свои клумбы. Луковицы тюльпанов в мешке по-прежнему ждали, когда я высажу их в землю.

– Мне кажется, я должна позвонить тем двум детективам, которые сюда приходили, – сказала я. – Но кто знает, живы ли они еще? Интересно, кто занимается этим делом?

– Они так и не выдвинули никому обвинения в убийстве, да? – спросил Гэбриел.

– Я не знаю. Я почти уверена, что дело по-прежнему не закрыто. Как это вообще устроено с ДНК-тестами? У ФБР доступ к данным открытых генеалогических баз? Может, они уже все знают и прямо сейчас производят арест в Австралии.

– Сейчас погуглю. – Он вытащил телефон из заднего кармана, сел за кухонный стол и начал печатать. – Здесь говорится, что результаты анализов ДНК пользователей строго конфиденциальны и компания требует ордер или повестку в суд, прежде чем они передадут данные правоохранительным органам.

– Значит, они не в курсе, – сказала я. – Если им кто-нибудь не скажет. Кто-нибудь вроде меня.

Гэбриел положил телефон.

– Похоже на то. – Он встал и подошел ко мне. – Что бы ты ни решила, я всегда тебя поддержу.

– Чего я действительно хочу прямо сейчас, так это постараться не сойти с ума, пока я осознаю все это. Возможно, мне стоит заняться тюльпанами.

– Нужна помощь?

– Я была бы рада. Спасибо.

Каким-то образом Гэбриел понял, что я не хочу говорить о Дине или о том, как это может повлиять на Роуз. Я ничего не могла сделать, пока мы не свяжемся с генеалогическим сайтом, а значит, пока я была обречена оставаться в неведении.

В тишине мы с Гэбриелом вышли на улицу, на яркое октябрьское солнце. Я вновь опустилась на колени, взяла садовую лопату и принялась выкапывать свежие ямки в прохладной влажной земле.

Глава 30. Оливия

Присев на край каменного фонтана возле Нью-Йоркской публичной библиотеки, я развернула бутерброд. Прошла неделя с тех пор, как Роуз сообщила нам новости, и с того дня я не могла спокойно спать. Обычно я просыпалась всего через несколько часов, ворочалась, мучимая тревожными мыслями, а потом наконец сдавалась и включала телевизор. Это было проблемой в те дни, когда мне нужно было рано вставать на работу. Сегодня как раз был такой день. Мне хотелось проспать где-нибудь на раскладушке весь обеденный перерыв.

Я почти доела сэндвич, когда зазвонил мой мобильный. Это была Роуз, так что я сразу ответила.

– Привет, мам, – сказала она. – Есть минутка?

Мое сердце забилось чаще – я догадалась, почему она звонит.

– Да, у меня перерыв. Ты получила ответ?

– Да, – ответила она. – Мне сказали, это не ошибка. Та девушка из Австралии совершенно точно моя сестра, но она не имеет отношения к Мелани Браун. Ее мать жива и здорова и живет в Брисбене.

У меня перехватило дыхание, будто меня ударили, потому что это было похоже на доказательство того, что Дин не погиб в авиакатастрофе, как все заставляли меня поверить. Он выжил.

– Кто ее отец? – спросила я, желая знать наверняка.

Роуз замялась.

– Ну, тут вот в чем дело. На генеалогическом сайте нет сведений о том, кто ее отец. Его имя даже не указано в ее свидетельстве о рождении.

Я посмотрела на пасмурное небо и голые ветки деревьев и вздрогнула.

– Значит, мы до сих пор толком не знаем…

– Но подожди, это еще не все, – сказала Роуз, явно пытаясь приободрить меня. – Еще мне сказали, что моя сестра готова поговорить со мной и, возможно, даже встретиться лично, если мне этого хочется. Вот почему я не сразу тебе позвонила. Я хотела сначала поговорить с ней и попытаться узнать побольше.

Что-то внутри меня замерло. Была ли я уверена, что хочу это услышать? Я так долго жила без ответов, что уже привыкла. Это было привычное, комфортное состояние.

– Ну так что? Ты с ней пообщалась?

– Да, – ответила Роуз. – Мы только что говорили по телефону. Ее зовут Сьюзи.

Я заставила себя думать о Роуз и о том, что это значит для нее.

– Господи, и… как это было?

– Отлично, – ответила Роуз. – Ну ладно… сначала было довольно неловко, но потом мы замечательно поговорили. Ты бы слышала ее акцент, мама. Он такой классный. Она мне уже нравится.

Я услышала радостное волнение в голосе моей дочери, моей милой Роуз, которая в последнее время чувствовала себя такой потерянной и несчастной. И мне пришлось подавить желание снова спросить об отце Сьюзи. Я давно решила, что лучше думать о живых, а не о мертвых, поэтому терпеливо и завороженно слушала, пока Роуз описывала свой телефонный разговор.

– Она только что поступила в университет, и угадай, какую специальность она выбрала? Биологию!

– Серьезно? Прямо как ты.

– Вот именно! Просто безумие, да?

– Да уж. – Я вновь села на край фонтана.

– И она выбрала ее только потому, что не знала, чего хочет. Звучит знакомо, да? Но она решила перевестись в следующем году. Она станет медсестрой.

Роуз продолжила говорить о Сьюзи, а я посмотрела на часы и поняла, что у меня осталось всего несколько минут до конца перерыва.

– Ты сказала ей, почему зарегистрировалась на генеалогическом сайте? – спросила я, возвращаясь к причине, по которой она вообще нашла Сьюзи. – Что ты хотела выяснить, кто твой отец?

– Да, мы говорили об этом. Она зарегистрировалась там примерно по той же причине. Ей было интересно ее происхождение, и мы заговорили про отца… и вот что она рассказала.

Я едва дышала и смотрела, как группа учеников начальной школы поднимается по широким ступеням библиотеки.

– У ее матери была с ним очень недолгая связь. Ей было тридцать, она недавно развелась, детей у нее не было. Она занималась снорклингом[13] с друзьями на Большом Барьерном рифе и познакомилась с парнем, который управлял туристическим катером. Его звали Джон, фамилию он не сказал. Ей не нужны были серьезные отношения, просто после развода хотелось безумств. Сьюзи сказала, что ее мать, рассказывая ей эту историю, хотела, чтобы она послужила ей уроком.

Меня приковало к месту, и теперь мне уже было все равно, опоздаю я на работу или нет.

– Сьюзи когда-нибудь встречалась с ним? – спросила я.

– Нет. Но он о ней знает. Ее мать сказала ему, что беременна, но хочет растить ребенка одна и не ждет, что он будет принимать участие. Он согласился, поэтому Сьюзи никогда с ним не встречалась. Она не видела даже его фотографий. Ее мать снова вышла замуж, когда Сьюзи было два года, так что ее, как и меня, воспитал другой отец и у нее все хорошо. Но в последнее время ей стало любопытно. Серьезно, мама, наши жизни так странно похожи!

Я поняла, что у меня тряслись руки. В животе что-то дрожало. Глядя на бетонные колонны у входа в библиотеку, я сказала:

– Да, это удивительно. – Я снова посмотрела на часы. – Слушай, мой перерыв на обед уже закончился, но я хочу узнать подробности. Ты сказала ей, что твой отец, который может быть ее отцом, подозревается в убийстве?

– Нет, не сказала. Она была так рада со мной пообщаться! Я не хотела портить ей настроение.

– Понимаю.

У моих ног прыгала стайка голубей, они клевали землю и хлопали крыльями. Это странным образом заставило меня потерять связь с реальностью, я будто парила над ними, улетая все дальше от мира.

– Значит, мы до сих пор даже не знаем, Дин ли этот Джон. Она могла хотя бы описать его?

– Сьюзи сказала, что ее мать описывала его как красивого голубоглазого блондина. Это все, что она знает.

Голубые глаза. Светлые волосы. Это звучало как Дин, но в мире было много красивых голубоглазых блондинов. Я не могла позволить себе никаких предположений.

Но все равно… был результат ДНК. Наука подтвердила, что он отец Сьюзи.

– Мне так трудно в это поверить, – сказала я, поднимаясь по ступенькам библиотеки. – Я имею в виду, каковы шансы, что это может быть другой человек с такой же ДНК? Брат-близнец? Я не биолог и не знаю, как это работает, но.

– Мам. Еще она сказала, что у него американский акцент.

– Ясно. – Я вошла в здание, где было теплее, но мне все равно было холодно. – Он по-прежнему работает там же?

– Этого Сьюзи не знает, но она сказала, что попросит маму сделать несколько звонков и попытаться разыскать его. Она тоже хочет встретиться с ним.

Я подошла к своему столу и сбросила куртку.

– Я рада, что ты ее нашла, Роуз.

– Я тоже. И еще, мам.

– Да? – Я нервно ждала, что еще она скажет.

– Мы хотим встретиться лично. Так что я думаю поехать к Сьюзи в гости. Это будет нормально?

Кто-то шептался, кто-то шел мимо. Мир казался странно чужим и далеким.

– Конечно, – ответила я, скрывая от дочери страхи и тревоги. – Я тоже хочу с ней познакомиться. Но сейчас мне надо вернуться к работе. Может, ты зайдешь сегодня на ужин? Обсудим, что делать дальше.

– У меня есть две недели отпуска, которые я могу взять в любое время, – ответила Роуз. – Ты правда хочешь, мам? Ты поедешь со мной?

– Поговорим об этом вечером, – сказала я.

Но я знала, что у меня нет выбора. Я не могла жить без ответа на вопрос, который преследовал меня больше двадцати лет. Роуз помолчала.

– Мам, прости меня. Я не хотела создавать всю эту драму. Может, тебе лучше было бы вообще об этом не знать.

Я выдвинула нижний ящик стола и сунула туда сумочку.

– Все в порядке, милая. Я рада, что ты все это обнаружила. Что бы ни случилось, мы справимся.

И все же мне казалось, что мой мир выходит из-под контроля. Мне нужно было время, чтобы прийти в себя.

Утром я проснулась на рассвете, когда слабая серая полоска света пробилась сквозь маленькое отверстие между портьерами. Кровать рядом со мной была пуста. Гэбриел уже встал, и это подтвердило то, о чем я уже подозревала: его встревожил наш разговор за ужином. Мы всей семьей решили, что мы с Роуз поедем в Австралию, чтобы встретиться со Сьюзи. И отправиться туда, где может жить Дин. Гэбриел поддержал эту идею, но лишь теперь ее истинный смысл стал доходить до нас обоих.

Я встала с кровати, накинула халат и прошла в кухню. В доме, залитом тусклым утренним светом, было тихо. Я заметила, что дверь в подвал приоткрыта, поэтому тихонько спустилась по деревянным ступеням и через перила заглянула в комнату отдыха, где нашла своего мужа. Он сидел на диване, полируя саксофон мягкой белой тканью.

– Привет, – сказала я, подходя ближе и садясь рядом с ним. – Ты сегодня рано.

– Не мог уснуть, – ответил он, мельком взглянув на меня.

– Я тоже.

Он продолжил полировать медь, пока она не засверкала в свете лампы, а потом положил инструмент в открытый футляр и сказал:

– Кофе?

– Определенно.

Он закрыл и убрал футляр, вслед за мной прошел на кухню, где я начала варить кофе, принес две кружки и поставил на стол. Пока кофеварка булькала и шипела, мы стояли рядом и смотрели, как наполняется стеклянный графин.

– Я хотел бы поехать с вами, – наконец сказал он. – Возможно, я должен поехать.

– Но на следующей неделе музыкальный фестиваль, – напомнила я ему. – Ты нужен своим ученикам.

– Вам я тоже нужен. – Он пристально посмотрел на меня, его глаза искали мои. – Ведь так?

– Конечно, – быстро заверила я. – Но мы с Роуз справимся.

Гэбриел повернулся ко мне, его лицо посерьезнело.

– Этим утром, когда я проснулся и представил тебя на другом конце мира – там, где ты можешь снова встретить Дина, – мне захотелось что-нибудь сломать.

Я услышала в его голосе былую ревность и узнала это беспокойство в его глазах, потому что мы уже шли по этой дороге раньше. Он так и не смог до конца поверить, что я люблю его гораздо больше, чем когда-то любила Дина.

– Поехали с нами, если хочешь, – сказала я. – Может, так будет лучше.

Он ненадолго задумался и снова повернулся к кофеварке.

– Нет. Вы должны ехать вдвоем. Ты и Роуз.

Я задумалась об этом твердом, однозначном решении.

– Мне кажется, это испытание, – осторожно предположила я. – Ты хочешь узнать наверняка, вернусь ли я к тебе.

Гэбриел скрестил руки.

– Может, и так. Как там говорят? Если любишь, отпусти. Если вернется, значит, твое.

– Если не вернется, значит, никогда твоим и не было.

Я повернулась к нему, коснулась его руки и посмотрела ему в глаза.

– Я твоя, Гэбриел. Думаю, ты это уже знаешь. И надеюсь, однажды ты в это поверишь.

Кофе сварился, И Гэбриел разлил его по чашкам.

– Я всегда старался в это поверить. Обычно мне это удается, но порой, когда в доме тихо, я чувствую, что ты отдаляешься, будто в тебе живет печаль, которая не имеет ко мне никакого отношения, так я не могу это исправить и просто должен оставить тебя с ней наедине.

Я взяла у него чашку, ее тепло согрело мои холодные ладони.

– Ты прав. Иногда я вспоминаю боль, через которую прошла, и ничто не может это исправить или излечить ее. Это часть меня. Но это не значит, что я по-прежнему хочу быть с Дином. После всего, что мы о нем узнали, я чувствую лишь злость. Чувствую, что он меня предал. Над всеми воспоминаниями о нем лежит тень, похожая на темную грозовую тучу.

Гэбриел прислонился к стойке.

– Я понимаю. Ты хочешь, чтобы я признал, что ты выбрала меня – и что ты всегда выберешь меня, – но я не могу не волноваться, что если он будет рядом и ты увидишь его снова, то между вами опять вспыхнет искра, несмотря на все, что произошло. Ты вспомнишь вашу юную страсть. Я не уверен, что у нас с тобой вообще была такая страсть. Когда мы снова сошлись, нас связали любовь и дружба, а не влечение.

– Но это было намного глубже и лучше, чем страсть, – сказала я. Мне очень нужно было, чтобы он это понял. – Да, у нас была история дружбы и уважения. Но и влечение было. И по-прежнему есть. Но это вишенка на торте, а не сам торт.

– Иногда вожделение может быть сильнее любви. Оно может зажечь тебя и затуманить твой разум, и вот так, – он щелкнул пальцами, – ты в чьих-то руках. Или хуже.

– Нет, Гэбриел. Мое решение останется в силе. Клянусь.

– Я знаю, – перебил он, – что ты не стала бы мне изменять, но если что-то изменится, я хочу, чтобы ты вспомнила обо мне и нашем доме. Вспомнила, как сильно я люблю тебя. Как я скучаю по тебе и жду тебя.

Я приблизилась к нему и погладила его щеку.

– Ничего не изменится. И я вернусь домой.

Утреннее солнце светило в кухонное окно и заливало комнату золотистым светом. Гэбриел сжал мою руку и поцеловал открытую ладонь.

Господи, о господи… Я не хотела причинять ему боль, и я знала – он предпочел бы, чтобы я вообще не ездила в Австралию, а просто сообщила властям о результатах анализа ДНК, и пусть они сами разбираются. Но мне нужно было ехать, и Гэбриел это понимал. Если Дин был жив, мне нужно было увидеть его лично и спросить, почему он совершил то, что совершил. Только тогда я готова буду вернуться домой и наконец положить этому конец.

Глава 31. Оливия. Кэрнс, Австралия, 2012

Я стояла на балконе нашего отеля и смотрела на Коралловое море. День был жаркий и ясный, небо – безоблачно голубое, пальмовые листья грациозно покачивались на ветру. С пляжа до меня донесся запах лосьона для загара. И я взглянула на Роуз, которая лежала на шезлонге, подставив лицо солнцу.

Интересно, о чем она думала? Возможно, о своей сводной сестре Сьюзи. У них было время узнать друг друга с тех пор, как мы приехали в Брисбен и мать Сьюзи, Патрисия, приняла нас как родных. Мы страдали от смены часовых поясов и отчаянно нуждались в горячем душе и мягкой постели, и Сьюзи и Патрисия встретили нас в аэропорту и отвезли к себе домой в Риверсайд, где мы пробыли три дня.

Поначалу я воздерживалась от вопросов о недолгих отношениях Патрисии с отцом Сьюзи, потому что это казалось невежливым. Но на второй день нашего визита Сьюзи повела Роуз на экскурсию в университет, а Патрисия пригласила меня на обед. Мы сидели во внутреннем дворике за изящным столом, накрытым белоснежной скатертью, и она заказала бутылку охлажденного пино гриджо. Как только его принесли, она подалась вперед и без обиняков спросила, что я хочу узнать о мужчине, с которым у нее была связь на одну ночь восемнадцать лет назад.

– Все, – ответила я, тоже подавшись вперед и чувствуя ее дружеское участие.

Она посмотрела на меня с ностальгией, как будто откуда-то издалека, и сказала, что отец Сьюзи был самым красивым мужчиной, которого она видела в своей жизни.

– У него были густые, волнистые, выгоревшие на солнце волосы, – сказала она. – Томные голубые глаза и широкие плечи. Он был капитаном старой деревянной парусной лодки. Все было как во сне. Я не могла отвести от него взгляда, и мои друзья буквально заставили меня подойти к нему и познакомиться.

Я слушала все это с тревожной смесью полного понимания и ревнивой ярости, потому что она говорила о Дине. О моем Дине. Я пыталась убедить себя, что не знала человека, о котором она говорила, потому что Дин, которого я когда-то любила, был самозванцем. Его никогда не существовало. Ну и что, что он спал с женщиной, которая сидела напротив меня? Вероятно, за последние двадцать лет переспал со многими ничего не подозревающими женщинами.

– Продолжай, – сказала я, пристально глядя на нее, потягивая вино. Патрисия рассказала, как они танцевали и пили всю ночь, и я остановила ее.

– Ты уверена? – спросила я. – Дин, за которым я была замужем, вообще не пил. Ни капли.

– Ну… – Она пожала плечами. – В тот вечер виски явно был ему по душе.

Я почувствовала укол недоверия. Что, если это был другой человек?

– Продолжай, – вновь сказала я.

Рассказывать было особо нечего. По словам Патрисии, она пригласила его в свой номер, где они занимались сексом, о чем она вспоминала с нежностью, но, когда она проснулась на следующее утро, его уже не было.

– И все? – спросила я. – Он не попрощался, не оставил номер?

– Он оставил очень милую записку, – ответила она. – И нарисовал сердечко внизу. Я не расстроилась. Мы оба понимали, что это на одну ночь, а записка меня растрогала. Это был первый раз после развода, когда я позволила себе флиртовать с кем-то. Мне просто нужно было расслабиться, а Джон… – она помолчала, – он был прекрасен.

– Прекрасен?

– Да. Настоящий джентльмен. Когда мы уже были в номере, он то и дело спрашивал, точно ли все хорошо и уверена ли я. Он совершенно меня покорил, и я очень хотела снова увидеть его, но поборола в себе это желание.

– Почему?

– Потому что я понимала, что он не для меня. Я городская девушка, нацеленная на карьеру, – объяснила она. – А он типичный пляжный бездельник. Ну, знаешь таких. Шлепанцы и шорты каждый день в году. Никакого телевизора. Никаких обязательств. – Она сделала глоток вина. – Хотя он не был ходячим стереотипом. В его глазах было что-то грустное. И ему не очень-то хотелось танцевать со мной. Думаю, он просто пожалел меня. Не хотел отказывать, чтобы не ранить мои чувства.

Я жадно впитывала каждое слово Патрисии, но от вина у меня кружилась голова. Я уже не сомневалась, что ее Джон и мой Дин были одним и тем же человеком. Хотя вопрос, джентльмен ли он, оставался открытым, учитывая, что он совершил преступление и скрывался от правосудия.

И вот двадцать лет спустя я стою на балконе отеля с видом на Большой Барьерный риф, любуясь прекрасной дочерью, которую мы создали вместе. Которую он никогда не видел.

Неужели он правда здесь? Живой?

Пообщавшись с десятками любителей снорклинга, Сьюзи и Патрисия наконец нашли капитана парусника по имени Джон, который подходил под описание. Он проводил подводные туры больше двадцати лет. Я была благодарна за их детективную работу и очень хотела пройтись до пристани, где стоял парусник этого человека.

Роуз согласилась, что мне лучше пойти одной. Я единственная могла точно сказать, что пляжный бездельник Джон и пилот Дин – один и тот же человек.

К тому же она понимала, что у меня есть кое-какие личные причины отправиться туда в одиночестве.

Позже в тот же день я сидела на скамейке под солнцем, наблюдая с променада, как блестящий новый сорокапятифутовый крейсер подходит к пристани, опустив паруса. На сайте туристической компании сообщалось, что роскошная яхта под названием «Джейд» была доступна для аренды. На сайте не было фотографий владельца, а в контактной информации не указывался адрес компании, а была только электронная почта и номер телефона.

Пока я сидела там, ожидая и наблюдая, часть меня хотела верить, что через несколько минут на берег сойдет совершенно незнакомый человек, а не Дин, потому что Дин мертв. Его самолет разбился у берегов Пуэрто-Рико в девяностом году, и я гонялась за призраком.

Я пообещала себе, что, если капитан Джон не окажется моим покойным мужем, я приму это как завершение этой истории раз и навсегда и полечу домой в Нью-Йорк.

Лодка ударилась о причал, и молодой человек в черных шортах и синей футболке спрыгнул, чтобы закрепить стропы. На дощатом настиле было полно туристов, которые закрывали мне обзор, поэтому я наклонялась туда-сюда, чтобы никого не пропустить. Я посадила на переносицу очки от солнца и, прищурившись, смотрела вдаль, пока пассажиры медленно выходили на берег. Они парами шли мимо меня, и я старалась, не привлекая внимания, всматриваться в их лица и прислушиваться к их разговорам.

Вскоре все они ушли, и молодой экипаж тоже начал расходиться. Я ждала, пока на борту останется только один человек. С моего места его было не разглядеть, так что я взяла сумку и поднялась.

Мой желудок сжался в спазмах от предчувствия чего-то, сердце колотилось сильно и быстро. В этот момент мне вспомнился Гэбриел. Он был дома, заботился о доме и жизни, что мы построили вместе, и мысль о нем стала якорем, который придал мне смелости. Я сделала несколько медленных глубоких вдохов, прежде чем поставила одну ногу перед другой и медленно двинулась вдоль пристани.

Чайки перекликались, где-то на дальнем конце пристани звенел колокольчик. Солнце припекало мои голые плечи, я начала потеть. Я была на полпути по причалу, когда с яхты наконец сошел мужчина.

Я остановилась и осмотрела его. Стройный, подтянутый. Золотые волосы развеваются на ветру. Выцветшие серые шорты, темно-синяя футболка и солнцезащитные очки-авиаторы. По какой-то причине он остановился, положил на землю спортивную сумку и нагнулся, чтобы порыться в ней. Я застыла, изучая изгибы его мускулистой спины и то, как двигались его руки, пока он копался в сумке.

Он выпрямился и уперся руками в бедра. Повернулся и посмотрел на меня. Весь мир, казалось, исчез на мгновение. Все, что я чувствовала, – бешеный прилив обжигающей крови.

Это был Дин. Не могло быть никаких сомнений.

Не знаю, как долго мы стояли там, просто глядя друг на друга. Я, застывшая на причале, в длинном сарафане, шлепанцах и солнцезащитных очках. Он, загорелый, руки на бедрах, солнце, играющее в его золотых волосах.

В ушах у меня загудело.

Его руки упали по бокам.

Я медленно двинулась ему навстречу, и он пошел ко мне, оставив на причале раскрытую сумку. В нескольких футах друг от друга мы остановились.

Много лет назад в своих душераздирающих фантазиях я представляла, что если каким-то чудом мы с Дином когда-нибудь воссоединимся, мы побежим друг к другу и сольемся в страстных, упоительных объятиях. Будут слезы, смех и поцелуи. Но мне не хотелось ни смеяться, ни обниматься. Я словно была сделана из ледяного камня и не имела никакого желания таять в его объятиях.

На какое-то время он потерял дар речи. Затем просто сказал:

– Оливия.

Мой гнев стал физически ощутимым. Мне хотелось толкнуть его или ударить кулаками в грудь. Но я переборола себя и кивнула:

– Да.

– Ты нашла меня.

Слова застряли у меня в горле. Я чувствовала себя пустой оболочкой, будто мою прежнюю сущность выбили из меня садовой лопатой.

– Похоже на то, – ответила я. – И я понятия не имею, что сказать. Не могу поверить, что это ты. – Мои руки сжались в кулаки, во рту пересохло.

– Я тоже не могу поверить, что это ты, – ответил он.

Его голос был… каким же он был знакомым. Я никогда не думала, что однажды снова услышу этот голос.

Я больше не могла. Больше не могла стоять там и вежливо беседовать с ним, будто мы были старыми школьными приятелями. Мое тело горело огнем, моя ярость была неукротимой. Я посмотрела вдаль, на воду.

– Мне очень жаль, – наконец сказал он и опустил взгляд на обветренные доски причала.

Я усмехнулась и сняла солнцезащитные очки, чтобы посмотреть на него как следует.

– Даже не пытайся. Не извиняйся так, будто ты забыл сдать машину на замену масла. Двадцать лет назад ты притворился, что разбил свой самолет в океане, и бросил меня. Ты заставил меня поверить, что ты мертв. Заставил меня плакать и скорбеть о тебе. Но вот ты здесь. – Я махнула рукой в воздухе. – И живешь прекрасной жизнью!

Он тоже снял очки, и я впервые увидела морщины вокруг его глаз.

– Я бы так не сказал.

– По мне, вполне прекрасной. – Я повернулась к набережной, по которой неторопливо прогуливались туристы и семьи с гелиевыми шариками и мороженым. – Я видела твою модную молодую команду, с которой ты работаешь каждый день. Посмотри на свой загар. В твоей жизни солнца. И шикарная яхта! Она просто красотка.

Он покачал головой и посмотрел себе под ноги.

– Как ты меня нашла?

Я резко выдохнула.

– Чистое везение, правда. Моя дочь Роуз отправила свою ДНК на генеалогический сайт и узнала, что здесь у нее есть сводная сестра. Ей восемнадцать, ее зовут Сьюзи. – Я осеклась, заметив, что он резко поднял на меня взгляд. – Да, у тебя две дочери. Обе прекрасные девушки. Но ты наверняка это знаешь.

– Знаю только об одной.

– О Сьюзи, но не о Роуз? Тебя нет на фейсбуке[14]? Ты не гуглил меня? Ни разу?

– Гуглил, несколько раз, – ответил он. – Но двадцать лет назад информации было не так много. Я знал, что ты снова вышла замуж… – Дин замолчал и посмотрел на море. – Но вообще я стараюсь поменьше пользоваться интернетом. На фейсбуке меня нет. Я слушаю местные новости по радио. Вот и все.

– Предпочитаешь ни о чем не думать, – резко сказала я. – Просто блокируешь мысли.

– Совершенно верно, – ответил он.

Наши глаза наконец встретились, и я попыталась подавить гнев, чтобы мыслить рационально.

– Я знаю о Мелани Браун, – сказала я. Он медленно покачал головой, словно смотрел на оползень, зная, что его не остановить.

– Что ты знаешь?

– Что ее тело нашли в лесу в Нью-Джерси.

Он заметно напрягся.

– Несколько лет назад ко мне пришли два детектива, – объяснила я. – Они провели анализ ДНК и связали тебя с ее исчезновением, когда подтвердилось, что она была беременна от тебя.

Голова Дина резко откинулась назад, будто ее кто-то повернул.

– Что, прости?

Внезапно я поняла, что, возможно, не все знаю об обстоятельствах исчезновения Мелани, потому что Дин, казалось, был удивлен этой информацией.

– Наверняка ты знал, – сказала я, – что она была беременна. Не меньше пяти месяцев.

Дин отшатнулся, присел на корточки, сложил руки словно в молитве, а потом прижал ко лбу.

– Я не знал.

Я смотрела на него сверху вниз, мои мысли метались в тумане замешательства и сомнений.

– И она, видимо, тоже, – сказал Дин. – Она не стала бы скрывать это от меня, и она все время пила. Но как она могла не знать?

– Такое бывает, – сказала я. – Если она принимала противозачаточные, ее цикл мог не измениться, и, возможно, она просто думала, что набирает вес. – Я помолчала. – Но просто для ясности… получается, у вас действительно была связь.

Было так много деталей, которые мне предстояло подтвердить и уточнить.

– Да. – Его быстрый ответ был как удар под дых.

Я дала ему время осознать новости, которые я только что ему сообщила, а сама задумалась: чего еще я не знаю? Последние двадцать лет я только и делала, что размышляла о том, что случилось с этим человеком в Бермудском треугольнике и что он сделал или не сделал с Мелани Браун. Теперь он наконец мог сказать мне правду.

– Ты убил ее? – спросила я.

Он поднял на меня глаза, полные боли.

– Нет. Во всяком случае… не намеренно.

Опасаясь, что меня может стошнить, я отвернулась от него и прижала ладонь ко лбу.

– Пожалуйста, расскажи мне, что случилось.

Он медленно поднялся на ноги и провел пальцами по волосам.

– Мы не можем обсуждать это здесь. Нам нужно сесть.

Отчаянно нуждаясь в информации и в возможности сесть, я последовала за ним вдоль пристани к его яхте. Он помог мне подняться на борт, и от того, как его сильная теплая рука сжала мою, на меня обрушился поток воспоминаний. Я все еще не могла поверить, что он здесь, во плоти, что я прикасаюсь к нему, разговариваю с ним, смотрю на его лицо, его глаза, его руки. Сколько раз за недели, месяцы и годы после его исчезновения мне это снилось?

Дин прошел через кабину, отпер и открыл люк, и мне стало интересно, что он подумал, когда увидел, как я иду к нему два десятилетия спустя. Я родила троих детей и уже мало походила на ту стройную девушку двадцати четырех лет, какой была, когда мы впервые встретились в его кабинете и пошли гулять по Центральному парку. Теперь мне было пятьдесят, и я прожила полжизни, о которой он ничего не знал.

Он провел меня по трапу в роскошную каюту внизу. Деревянная отделка была гладкой, из полированного тикового дерева, а подушки сидений были обиты серой кожей. Я окинула все это быстрым взглядом и поставила сумку на пол.

– Садись, – мрачно сказал он, указывая на скамейку у стола. – Принести тебе что-нибудь? Воды?

– У тебя есть вино? – спросила я, потому что мне нужно было что-то, что поможет снять раздражение. Что-то, что можно сжимать в руках, сидя напротив мужа, которого, как я думала, уже нет в живых.

– Красное или белое?

– Неважно.

Он принес бутылку белого из холодильника на камбузе, а себе налил воды. Мы сели за стол лицом к лицу.

– Сначала, – попросил он, – расскажешь мне о своей жизни? И о… Роуз. – Его голос задрожал, когда он произнес ее имя, а в глазах отразилась неземная печаль.

Как ни противно было это осознавать, но я чувствовала боль его утраты, и мне было его жаль. Я не хотела испытывать к нему жалость, потому что у этого человека было столько секретов от меня. Я понятия не имела, кто он на самом деле, пока у моей двери не появились два детектива из отдела убийств.

– Помнишь тот последний день, когда мы отправились в плавание на яхте и я говорила, что хочу завести ребенка?

Он кивнул, все с тем же обеспокоенным, измученным выражением лица.

– Я понятия не имела, что уже беременна. – Я сделала глоток вина и поставила бокал на место. – Это изменило бы ситуацию? Ты остался бы со мной, если бы знал?

Он без колебаний ответил:

– Если бы я знал, что ты уже беременна, я бы не бросил тебя. Я ушел той ночью только потому, что решил, что лучше удалиться до того, как мы предпримем следующий шаг. Я не думал, что создан для того, чтобы быть отцом, и переживал из-за того, что заложено в моих генах. Я не хотел продолжать свой род.

– Удалиться… – Я нахмурилась. – Будто наша совместная жизнь была каким-то спектаклем?

Я ничего не могла с собой поделать. Я схватила бокал и выплеснула вино ему в лицо.

Дин потрясенно вздохнул и медленно вытер лицо тыльной стороной ладони. Несколько секунд мы оба сидели неподвижно, не говоря ни слова.

– Это вино было для тебя, – наконец сказала я. – Так что мне нужна дозаправка.

Он не стал спорить. Просто налил мне еще бокал.

– Давай вернемся немного назад, – сказала я, когда он сел. – Потому что я ничего не хочу рассказывать тебе о своей жизни, кроме того, что она прекрасна. Я вышла замуж за Гэбриела Моррисона, которого ты однажды видел в кофейне в Сохо. Ты его помнишь?

– Да.

Я сделала еще глоток вина и холодно посмотрела на Дина поверх края бокала. В каком-то смысле я хотела причинить ему боль, отомстить за то, через что он заставил меня пройти.

– Я вдруг подумала, что у меня вроде как два мужа, – сказала я с горечью. – Похоже, так и есть. Но не будем отвлекаться. Я хочу знать о твоих отношениях с Мелани Браун и о том, как ее тело оказалось в лесу. – Мой тон был суровым.

– Она была моей пациенткой, когда я работал психотерапевтом, – сказал он. – Она обратилась ко мне за помощью в проживании горя еще до того, как мы с тобой встретились. Я знал, что она испытывает ко мне романтические чувства. Так бывает довольно часто. Это называется эротическим переносом, когда…

– Я знаю, что такое эротический перенос.

Он остановился.

– Тогда ты знаешь, что иногда он может быть взаимным.

Я вопросительно нахмурилась.

– Продолжай.

Он замялся, опустил глаза к центру стола между нами.

– Мне было очень тяжело после смерти тети. Очень одиноко и… нет, этому нет оправдания. Я злоупотребил своей властью и в конце концов поддался признаниям Мелани в любви и. – Он осекся. – Терпеть не могу вспоминать об этом, но… вскоре мы уже целовались в моем кабинете. Я прекрасно понимал, что это неправильно, но ничего не мог с собой поделать, я был в полном раздрае и нуждался в… не знаю… в чем-то. – Он обхватил лоб ладонью. – Это была ошибка.

– Как долго продлился ваш роман? – спросила я.

– Около пяти месяцев, но я этого не хотел. Я просто не мог понять, как с этим покончить, потому что она могла разрушить мою карьеру, если бы рассказала кому-нибудь о нас, так что мне приходилось действовать осторожно.

Я старалась не строить догадок об их отношениях. Вместо этого лишь подталкивала его, чтобы он продолжал.

– И что было потом?

Он закрыл глаза.

– Я понимал, что в ее представлении ее любовь была настоящей, но она не была настоящей ни для одного из нас. Я понял это уже через двое суток. Но к тому времени было уже поздно. Я вступил в эту связь, я нарушил этику своей профессии, поэтому не мог просто уйти. К сожалению, она бросила терапию, что тоже было ошибкой. По крайней мере, я должен был отправить ее к кому-то другому, но я этого не сделал. Очевидно, я боялся, что она расскажет обо мне. Так что я пытался помочь ей сам. Я оставался ее психотерапевтом, и в этом была суть наших отношений. Вот чего она от меня хотела. Я думал, я надеялся, что, может быть, все наладится и я смогу полюбить ее. Я старался изо всех сил. Но потом я встретил тебя, и теперь это было уже настоящей жертвой – оставаться с ней только из-за того, что она могла донести на меня. Это были очень нездоровые отношения.

– Поэтому ты ее убил, – сказала я, перескакивая через некоторые неприглядные части истории, потому что после стольких лет я страдала от нетерпения.

– Нет, – твердо возразил он. – Однажды ночью я пришел к ней домой, чтобы попытаться разорвать наши отношения, но она много выпила, пришла в ярость и вытолкала меня за дверь. Я упал на площадку, а потом…

Он замолчал и замер. Он смотрел в пространство, как будто погрузился в прошлое. Я вспомнила тот день на паруснике моей сестры, когда мы видели дельфинов.

– Дин? – Я немного наклонилась вперед. Он покачал головой, словно хотел, чтобы в ней прояснилось, и продолжал:

– Она кричала, чтобы я уходил. Потом попыталась столкнуть меня с лестницы, но я ухватился за нее, чтобы не упасть, и мы оба упали.

Его слова эхом отозвались в моей голове, и я почувствовала, как моя ярость тает.

– Значит, это был несчастный случай.

– Да.

– Почему ты не вызвал полицию или «скорую помощь»? – спросила я. – Если это была не твоя вина…

Он зажмурил глаза.

– Но это была моя вина. Это все была моя вина. Я был в панике. Я уже был влюблен в тебя и так боялся, что кто-нибудь узнает о моей связи с пациенткой. Особенно ты. Ты была обо мне такого высокого мнения. – Он закрыл лицо руками. – Я плохо помню, что было дальше. Шел проливной дождь, и я понес ее к машине. – Он тихо заплакал.

– О боже. – Меня замутило. – Не знаю, хочу ли я слышать остальное.

– Я не хотел, чтобы кто-нибудь узнал, – продолжал он. – Я просто хотел, чтобы все закончилось, будто этого никогда не было. Хотел быть с тобой. Хотел, чтобы ты любила меня.

– Я любила тебя, – ответила я, чувствуя, как во мне вновь закипает злость. – Как ты мог в этом сомневаться?

Он растерянно покачал головой.

– Было еще так рано. Я не знал. Все это казалось таким ненадежным. Я даже почти ничего не помню. Одни только вспышки. – Он сделал паузу. – Иногда, когда я начинаю думать об этом, мне приходится заставлять себя забыть. Я медитирую. Я делаю все, чтобы отвлечься. Потому что иначе я бы просто…

– Что?

– Не знаю. Сел бы на яхту, доплыл до середины океана и прыгнул за борт.

Я закрыла глаза.

– Пожалуйста, не говори так.

Он сжал в кулаке прядь своих волос.

– Почему ты не мог просто сказать мне? – спросила я уже мягче. – После того как мы поженились, тебе иногда снились кошмары. Я полагаю, из-за этого?

– Да.

– Ты мог довериться мне. Я бы постаралась тебе помочь. Тебе не нужно было делать то, что ты сделал, – улетать и меня бросать навсегда. Ты поступил со мной просто ужасно. Причинил мне столько боли.

Он поднял на меня глаза, красные от слез.

– Если бы ты только знала, сколько раз я прокручивал в голове наш разговор, в котором я во всем тебе признавался, а ты меня понимала, оправдывала и говорила, что будешь любить меня, несмотря ни на что. Я хотел все тебе рассказать, но не мог вынести мысли о том, что ты разочаруешься во мне. Ты была такой прекрасной, такой счастливой, и я хотел защитить тебя от кошмаров. Я знал, что моя боль станет твоей болью, и я не мог переложить ее на твои плечи. Это был ад, и он до сих пор остается адом. Я думал, что тебе будет лучше без меня.

Я встала и отвернулась от него, потому что все это сводило меня с ума.

– Но ты причинил мне другую боль. Потерять тебя было ужасно, и я даже не знала, что с тобой случилось. А потом выяснила, что у тебя был секрет от меня. Я бы хотела, чтобы в самом начале ты позволил мне выбрать, остаться с тобой или нет. Если бы ты позвонил в полицию той ночью, мы бы прошли через это вместе. Мы бы справились.

– Или, может быть, ты бы никогда больше не захотела меня видеть.

– Все равно так и вышло, – напомнила я. – Ты потерял меня. Уничтожил то, что у нас было.

– По крайней мере, какое-то время мы были вместе.

Я усмехнулась, но моя ярость вновь прорвалась наружу:

– Но ты все это время был в аду. Так оно того стоило? Те несколько лет, что мы провели вместе?

– Как эгоист, я хочу сказать «да», – ответил он. – Потому что ты стала моим убежищем. Но мне очень больно от того, как я с тобой поступил.

Некоторое время мы сидели молча. Дин сделал глоток воды.

– Если бы я позвонил в полицию той ночью и ты узнала бы, что я сделал, ты бы тут же бросила меня и забыла обо мне. Мы ведь едва знали друг друга.

– Не будь так уверен, – ответила я. – Мне с первых дней было ясно, что между нами особенная связь. Оглядываясь назад, скажу, что, если бы ты все мне рассказал, я бы тебя поддержала. Ты забываешь, что я прекратила отношения с отцом? Я оставила всю свою семью ради тебя. Вот как безумно я тебя любила.

Он опустил голову.

– Может быть, я просто не верил, что достоин такой любви. Мой отец всегда говорил мне, что я ничтожество. Больше всего я боялся закончить как он. Одиноким. Никчемным. В тюрьме.

– Так вот чего ты боялся больше всего? – разочарованно спросила я. – А я – потерять тебя. Спасибо, что дал мне понять, какое место я занимала в иерархии твоих ценностей.

Он поднял глаза, и мне пришлось перебороть внезапный дикий порыв броситься вниз головой в измученные глубины его души и сказать ему, что все будет хорошо.

– Не проходит и дня, – сказал он, – чтобы я не думал о тебе. Но мне пришлось отпустить тебя, особенно после того, как ты снова вышла замуж. Я хотел, чтобы ты двигалась дальше и была счастлива. Поэтому я решил, что мой позор и одиночество будут моим покаянием.

Я повернулась к нему.

– Ты же не виноват в ее смерти. Если она толкнула тебя…

– В первую очередь я виноват в том, что вступил с ней в связь, хотя знал, что это неправильно. Иногда я думаю об этом, и мне кажется, что в меня вселился кто-то другой. – Он печально посмотрел на меня. – На какое-то время ты стала моим спасением. Когда мы переехали в Майами, было легче заблокировать воспоминания, сделать вид, что этого никогда не было.

– Пока я не захотела ребенка, – сказала я. – Поэтому ты решил уйти от меня?

– Нет, – ответил он. – Я уже давно думал об этом и просто ждал подходящего стечения обстоятельств.

– Каких обстоятельств?

– Я должен был остаться в самолете один. Обычно там была бортпроводница, а иногда и второй пилот.

– Как ты это сделал? – спросила я. – Как ты заставил свой самолет исчезнуть? Детективы сказали, что Мелани Браун работала над исследованием о пропаже самолетов над Бермудским треугольником. Ты использовал какую-то технику из ее диссертации?

Он опустил голову.

– Нет. Это не имело ничего общего с тем, что она пыталась доказать. Все, что я сделал, это быстро снизился до очень малой высоты, пока не оказался настолько низко, что радар меня не видел.

Я не могла в это поверить. Все было так просто. И все же это породило в моем сознании чудовищную одержимость безумными теориями и объяснениями.

– И все? – спросила я. – Куда ты направился? Ты не мог таким образом проделать весь путь до Австралии. Тебе пришлось бы по крайней мере остановиться на дозаправку.

– Я полетел в Колумбию, оставил там самолет, получил поддельный паспорт от людей, с которыми познакомился на одной из вечеринок Майка Митчелла. Затем забронировал билет в Сидней.

– Что значит – оставил там самолет? Просто бросил?

Он покачал головой, словно не желая отвечать на вопрос.

– Ты его продал? Кому? – До меня начало доходить. – Дай угадаю. Кому-то, кого ты встретил на вечеринке Майка.

Он торжественно кивнул.

– Они заплатили мне наличными. Этого было достаточно, чтобы добраться сюда, купить парусник и начать бизнес.

– О боже, Дин.

Я стояла на камбузе у столешницы и смотрела на небо через маленькое окошко над плитой. Я поймала себя на мысли о том давнем дне в кабинете отца, когда он пытался убедить меня, что Дин недостаточно хорош для меня. Я встала на сторону Дина и бросила отца, который настаивал, что он только пытался меня защитить.

Я представила, как отец сейчас смотрит на меня сверху вниз и произносит: «Я же тебе говорил».

Теперь я сама была матерью. Может, мне пора было простить папу, потому что я наконец-то поняла его потребность защищать. И все же, если бы он только мог доверять мне настолько, чтобы позволить мне разобраться во всем самой… может, я бы разобралась.

Но Дин тоже по-своему пытался меня защитить.

Над яхтой парила морская птица. Я смотрела, как она планирует на ветру. Когда она исчезла из виду, я вздохнула.

Я так устала от того, что люди считали меня слишком хрупкой и наивной, чтобы я могла сама за себя постоять. Что во мне было такого, что заставляло их думать, будто я не могу справиться с трудностями?

Только Гэбриел так не считал. Он позволил мне прийти сюда одной.

Я стояла на лодке Дина, пол под моими ногами мягко покачивался на волнах. За крошечным прямоугольным окном было ярко-голубое небо. Я никогда раньше не видела такого цвета, и мне вдруг отчаянно захотелось, чтобы Гэбриел сейчас был рядом со мной и мог тоже полюбоваться им.

Я взглянула на Дина, который смотрел в окно, его фигуру исказили пустота и поражение. Я вспомнила, как разозлилась, когда узнала о Мелани Браун. Я изгнала тот кедровый ящик в подвал, будто в нем было что-то ядовитое.

Но сегодня, на этой яхте, мой гнев рассеивался. Остались лишь первые благословенные нотки облегчения от осознания правды, хотя оно и было омрачено жалостью к бедной Мелани Браун и к Дину, совершившему столько ошибок, с которыми он вынужден был смириться. Ошибок, которые он никогда не сможет исправить, если только не найдет способ повернуть время вспять, что было невозможно.

Если бы только он смог мне довериться, понять, что я поддержу его, когда он поступит правильно. Мы бы уже прошли через все это. Но он выбрал другой путь. Он заполз в свою раковину, чтобы жить в кошмаре, который никогда не закончится.

Интересно, почувствовал ли он сегодня, как я, облегчение? Признаться мне в правде после стольких лет – возможно, это было все равно что выдернуть больной зуб. Он всегда боялся, что я узнаю о его преступлении, но теперь тайна была раскрыта. По крайней мере, между нами. Ему больше не нужно было бояться моего осуждения. Вот и все. Эта история закончилась.

– Что теперь будет? – спросил он, когда я вернулась за стол и села напротив него.

В голове всплыла мысль о детективе Джонсоне и визитке, которая до сих пор лежала в моем бумажнике. Дело о смерти Мелани Браун и исчезновении Дина за все эти годы не продвинулось ни на шаг. Но теперь у меня были новости.

Насколько мне было известно, Мелани не разыскивали ни члены семьи, ни близкие. Возможно, поэтому дело было заброшено и не раскрыто. Некому было требовать ответов, некому продолжать бороться за справедливость от имени Мелани. Некому, кроме меня.

– Можно задать тебе вопрос?

Дин кивнул.

– Что случилось с диссертацией, над которой работала Мелани? Детективы сказали, что ее так и не нашли. Мне любопытно: что она узнала об этих пропавших самолетах?

Дин откинулся на спинку скамьи и посмотрел в окно.

– Она так и не разгадала тайну Бермудского треугольника, но сказала, что сделала несколько интересных открытий в области физики элементарных частиц. Я так и не заставил себя прочитать работу, но и уничтожить ее тоже не смог. Не после того, что с случилось Мелани. Поэтому после допроса полиции я вырвал страницу, где она упомянула мое имя, отнес диссертацию в библиотеку и поставил на полку. Я подумал, что в конце концов кто-нибудь наткнется на нее и внесет в каталог или вернет в университет.

Я нахмурилась.

– Сомневаюсь, что твои надежды оправдались, потому что я прочитала о Бермудском треугольнике все, что только можно было достать. И наверняка детективы нашли бы диссертацию, когда проводили расследование. В какой она библиотеке?

– В Нью-Йоркской публичной. В главном отделе.

– В какой секции?

– Не помню. Я был в панике.

Прошли годы с тех пор, как я искала информацию о Бермудском треугольнике. Я хотела оставить все это позади, но решила, что поищу работу, вернувшись домой.

– Выйдем наружу, – предложила я. – Мне нужен воздух.

Дин охотно, но молча последовал за мной, и я поняла, что это уже не тот мужчина, в которого я влюбилась. Этот человек стал узником страха и стыда. Его дух был сломлен.

Когда мы вышли на солнечный свет, я оглядела другие парусники, привязанные к якорям, и туристов в шортах и майках на променаде. Я подошла к блестящему рулю и легонько провела по нему пальцами.

– Красивая у тебя яхта.

Дин сел на скамейку и уперся локтями в колени.

– Я купил ее только в прошлом году. Она куда лучше предыдущей. Теперь у нас больше клиентов. Есть чем заняться.

Я прикрыла глаза от солнца, которое опустилось ниже.

– Слушай, – сказала я наконец. – Я проделала весь этот путь из-за Роуз. Если бы не она, я, наверное, провела бы остаток своих дней, так и не выяснив, что с тобой случилось, но она узнала о сестре и захотела с ней встретиться. Теперь мы здесь, и я наконец узнала правду.

– Да, – ответил он и опустил взгляд. Видеть его таким было ужасно. Я ощущала его боль каждой клеткой тела.

– Дин… – Я дождалась, когда он посмотрит на меня, и осторожно сказала: – Ты должен понять, что тебе нужно сдаться.

Он ничего не сказал. Он просто сидел и смотрел на воду.

– Дин?

Не глядя на меня, он поднялся на ноги и встал у перил. Я подошла и положила руку ему на плечо.

– Если бы только я сразу перевел ее к другому терапевту, – сказал он. – Если бы я только не поцеловал ее в тот день. Она была бы еще жива. И мы с тобой могли бы провести остаток жизни вместе.

Может быть, подумала я.

А может быть, и нет.

Яхта слегка покачивалась на волнах, и я задумалась: сможем ли мы когда-нибудь по-настоящему обрести покой? Дин вдруг шагнул вперед и обнял меня. Поначалу это было странно и неприятно. Я не хотела, чтобы он прикасался ко мне так интимно. Но потом я поняла, что он по-прежнему живет в кошмаре и ему нужно утешение, освобождение или, может быть, отпущение грехов. Я попыталась расслабиться и провела рукой вверх-вниз по его спине, и мы какое-то время держались друг за друга, пока яхту не качнуло внезапным кильватерным следом от другого судна, которое подошло с рифа.

Дин отступил назад и глубоко вдохнул, будто морской воздух придавал ему храбрости.

– Хорошо, – сказал он. – Я пойду в полицию и расскажу, что произошло.

Меня удивило, как легко он согласился. Это показало мне, насколько он сломлен. В нем не осталось сил для борьбы, или, возможно, он чувствовал, что бороться не за что. Эта мнимая свобода на Большом Барьерном рифе никогда не была настоящей.

– Можно мне хотя бы встретиться с Роуз, прежде чем я это сделаю? – попросил он. – Я хочу попросить у нее прощения. За все.

Я задумалась. Часть меня хотела отказать ему, оградить Роуз от знания, что ее биологический отец совершил преступление и сбежал от правосудия. Но не мне было контролировать ее жизнь и пытаться защитить от боли. Я должна была поверить, что она достаточно сильна, чтобы справиться.

Я сказала «да», потому что знала, что Роуз тоже этого хочет.

– Я напишу ей, чтобы она пришла сюда. – Я вынула из сумки телефон и отправила ей сообщение. Она сразу ответила, что уже идет.

Мы с Дином еще немного постояли, наблюдая, как стая морских птиц кружит у рыбацкой лодки.

– Я сказала, что мы встретимся с ней на набережной. Может быть, нам пора идти?

Дин кивнул. Пока мы шли по причалу в торжественной тишине, мое сердце бешено колотилось. Я не могла не задуматься, какой была бы наша жизнь, если бы он не связался с Мелани Браун, и все это на один мерцающий миг, как комета, пронеслось у меня перед глазами. Но я тут же обуздала свое воображение, потому что не было смысла мечтать о том, что могло бы быть. Если бы все сложилось иначе, у меня не было бы той жизни, какой я жила сейчас, – а я любила свою жизнь. Любила мужа, и детей, и наш уютный дом.

Мы с Дином дошли до променада и сели на скамейку в ожидании. Наконец я заметила Роуз, которая шла к нам в длинной юбке с цветочным принтом и облегающей бирюзовой футболке. Ее волосы были собраны в небрежный пучок.

– Вот она, – сказала я.

Дин поднялся.

– Она такая взрослая. Не могу поверить. И она так похожа на тебя.

Я тоже смотрела на Роуз. Ее походка была такой уверенной, и я гордилась ею за то, что она такая храбрая и открытая всему, что может произойти.

Подойдя ближе, она замедлила шаг и сняла солнцезащитные очки. Легкий ветерок играл моей юбкой.

– Роуз, – сказала я. – Это Дин. Твой отец.

Она нерешительно посмотрела на него, а потом аккуратно шагнула вперед и обняла его. Он прижал ее к себе, и меня захлестнула буря эмоций. Мне хотелось оплакивать все потерянное счастье, которое могло бы быть нашим, если бы не смерть Мелани Браун.

Я горевала не только об этой молодой женщине, но и о Дине и Роуз.

Он шагнул назад. Когда он заговорил, его голос дрожал.

– Очень рад познакомиться. После стольких лет.

– И я рада, – искренне ответила она.

Он опустил взгляд.

– Я не знаю, с чего начать. Мы можем сесть? – Он указал на скамейку.

Роуз кивнула и направилась к ней, а я отошла в сторону, оставив их одних.

Через полчаса Роуз и Дин вновь обнялись под палящим солнцем. Она повернулась и пошла ко мне, а Дин направился к своей яхте.

– Куда он идет? – обеспокоенно спросила я.

– Позвонить сотрудникам и разобраться с делами, – ответила она. – Мама… он говорит, что собирается сдаться.

– Я знаю.

Роуз расплакалась, и я крепко сжала ее ладони.

– Так надо, милая.

– Да? – сквозь слезы спросила она. – Ты так думаешь?

– Да. То, что он сделал, было неправильно. Он это знает. И всегда знал. Ему нужно посмотреть правде в глаза.

– Но это было так давно, – возразила она. – Тебе не кажется, что он достаточно настрадался? Он потерял жизнь с тобой и со мной, и он знает это, и он двадцать лет чувствует свою вину перед этой девушкой. Ему до сих пор снятся кошмары. Какой смысл ему теперь сидеть в тюрьме? Он неплохой человек. Просто в молодости у него была тяжелая жизнь. Это сказалось на нем, и это не его вина. И ему было одиноко. Вот почему он связался с ней. Ты же это понимаешь, правда? Он пытался прекратить это, но произошел несчастный случай.

Дождавшись, пока она выплачется, я ответила:

– Да, я все понимаю. Но прятать ее тело в лесу и убегать, как он, было неправильно. Он солгал, Роуз, и нарушил закон. И теперь, когда мы знаем, что он здесь, живой, мы не можем лгать от его имени. Я не смогу жить с этим.

Она повернулась к яхте Дина.

– А мы не можем просто оставить все как есть?

Солнце скрылось за облаком, и воздух стал прохладным.

– Просто отпустить ситуацию? Тебе кажется, так лучше?

– Не знаю. Наверное, нет, я не хотела бы лгать.

Я понимала Роуз. Возможно, Дин был достаточно наказан. Но потом я подумала о теле Мелани Браун в неглубокой могиле в лесу. Обман береговой охраны, кража самолета…

– Не думаю, что Дин тоже хотел бы, чтобы мы лгали. Теперь, когда ему известно, что мы знаем правду, он уже не станет прятаться.

Роуз тяжело вздохнула и посмотрела на облака.

– Я не хочу, чтобы он думал, будто мы его ненавидим. Потому что это не так. Мне очень жаль его, мама, потому что он не может исправить то, что сделал. Это был несчастный случай, и он сожалеет об этом, и я ему верю.

– Я тоже. – Я притянула ее к себе и обняла. – Я горжусь тобой, потому что ты права. Мы не должны его ненавидеть. Я и так провела слишком много лет в гневе. Он жег меня как яд. А Дин провел большую часть своей жизни в страхе, и ему нужно освободиться, пусть даже для этого придется сесть в тюрьму.

Мы обе отошли в сторону и взглянули на его яхту издалека. Я надеялась, он делает то, что обещал. Звонит сотрудникам, разбирается с делами. Но поверить было нелегко. На всякий случай я решила не забывать, что визитка детектива Джонсона лежит в моем бумажнике.

Роуз взяла меня за руку, и мы молча пошли обратно в отель.

Я гордилась тем, что она такая понимающая, что умеет сострадать. Мне предстояло еще многому научиться. Все, что я узнала в тот день, было шокирующим откровением о событиях прошлого и о том, чего я никогда не хотела признавать – что когда-то я любила человека, которого по-настоящему не знала.

Ветер от воды охлаждал мое тело. Я шла рядом с Роуз, не позволяя себе оглянуться. Я предпочла смотреть вперед и погрузиться в мысли о доме. Когда я представила его, теплый и уютный, я увидела лицо Гэбриела.

Глава 32. Дин

После захода солнца на воде был штиль, так что я опустил паруса, прошел на верхнюю палубу и лег на спину, позволив «Джейд» свободно дрейфовать по рифу. Подо мной, в темноте, тысячи видов красочных рыб сновали среди великолепных коралловых садов, которые за эти двадцать лет стали моим убежищем. Лежа здесь один, я созерцал чудо жизни. Каким безмятежным все это казалось, когда яхта медленно, непрерывно кружилась на воде! Свежий аромат морского воздуха наполнял мои ноздри, я восхищался великолепием ночного неба. Луна была полной, и Южный Крест висел надо мной во всей своей красе. Космическая станция пролетела как блуждающая звезда. Пару минут я наблюдал за ней, а потом она исчезла, как по волшебству.

Я вспомнил, как впервые отправился в плавание после захода солнца. Мы с Оливией плавали в Майами на яхте ее сестры. Провели ночь на якоре в маленькой бухточке, вдали от городских огней. Такую же прекрасную, спокойную ночь, как эта.

Но тогда все во мне кричало.

Сегодня мой разум не кричал, что было странно, учитывая, что я обещал сдаться полиции и признаться во всех своих преступлениях. Это был мой самый большой страх. Закончить как мой отец. Наручники. Тюрьма. Позор. Вот от чего я двадцать лет пытался бежать.

Теперь я думал только об Оливии на причале, которая сначала смотрела на меня с осуждением, а потом взяла меня за руку и прошла на мою яхту. Оливия выслушала историю обо всем, что я сделал, а потом сказала, что поддержала бы меня, если бы я позвонил в полицию той ночью. Если бы.

Я думал о Роуз и Сьюзи и обо всем, что я упустил. Я не держал их на руках в младенчестве. Я не учил Роуз кататься на велосипеде и плавать. Я не созерцал ежедневное чудо того, как она растет и взрослеет.

Чувство потери было глубоким и острым. Меня накрыла мрачная неизбежная тень раскаяния. В то же время я почувствовал некоторое облегчение и удовлетворение, увидев Роуз. Она выросла умной, рассудительной, доброй и сострадательной девушкой. Удивительно снисходительной ко мне. Была ли в этом заслуга моих генов? Или только Оливии и Гэбриела, которые подарили ей прекрасную жизнь?

А Сьюзи? Встречусь ли я с ней когда-нибудь? Может быть, однажды.

Я лежал там, медленно кружась в лунном свете, и ощущал странный внутренний покой, какого не было уже больше двадцати лет. Как тихо и безмятежно стало в моей голове!

В памяти всплыло воспоминание: Оливия бросает Зигги теннисный мяч. Оливия готовит завтрак в нашей квартире. Запах бекона. Оливия спит рядом со мной, подложив руку под щеку, ее веки трепещут во сне. Ее поцелуи. Мягкость ее кожи. Ее непостижимая, неожиданная любовь ко мне. И новое, свежее воспоминание – Роуз сидит рядом со мной на скамейке, рассказывает мне о своей жизни и слушает мои признания. Роуз, моя дочь. Прости меня.

Все это были прекрасные воспоминания.

Но были и другие. Первая мучительная, опустошающая ночь без мамы. Резкий взмах отцовской руки и ожог пощечины. Хаотичный побег от горящей машины, прыжки через забор, чтобы избежать полицейских сирен. Мелани, толкающая меня на лестничную площадку.

Легкий ветерок пронесся по палубе, «Джейд» начала медленно качаться. Я прислушивался к звуку своего дыхания, медленному и размеренному, смотрел на полную луну и таинственные галактики, которые должны существовать где-то далеко. Моя жизнь была такой маленькой по сравнению с ними, но незначительной я ее не мог назвать. Все атомы в моем теле произошли где-то в этой огромной Вселенной, и я был сформирован миром, в котором родился. Я сыграл свою роль в появлении в этом мире прекрасного человека. Роуз.

Может быть, нужно было больше формировать, больше перемещать, изменять и вращать. Пережить больше восходов и закатов после пробуждения от кошмара. Сейчас я хотел только мира и свободы. И я знал, как их обрести.

Над морем, залитым лунным светом, вновь пронесся ветерок, я встал и поднял грот.

Глава 33. Оливия

Солнце только взошло, когда я сонно поднялась с постели, открыла раздвижную стеклянную дверь в гостиничном номере и вышла на балкон. Море сияло розовым светом зари. Было чуть больше шести, но молодая женщина на пляже делала стойку на руках и кувыркалась. Несколько минут я наблюдала за ней, ощущая ее беззаботность.

Почувствую ли я когда-нибудь такую легкость на сердце после этой поездки на другой конец света? Я еще не пришла в себя после всего, что узнала о Дине, и понятия не имела, как двигаться дальше. Больше всего мне хотелось скорее вернуться домой, к Гэбриелу, но Роуз не была готова попрощаться с Австралией. Она хотела провести еще немного времени со Сьюзи, но гораздо сильнее она хотела снова увидеть Дина и убедить себя, что он не собирается сбежать, как раньше, и исчезнуть без следа.

Мы обсуждали это за ужином вчера вечером, и она призналась, что не способна ему доверять.

– Как я могу ему доверять? – спросила она. – После всего, что произошло? Я просто не хочу, чтобы он меня разочаровывал, мама. Я очень надеюсь, что он этого не сделает.

– Я тоже надеюсь, – ответила я.

Почувствовав прохладу в утреннем воздухе, я вошла в номер, чтобы принять душ. Закончив сушить волосы феном, я вышла из ванной и разбудила дочь.

– Просыпайся, соня. Ресторан открывается в семь, а я хочу вафли.

Роуз застонала и перевернулась на другой бок.

– Я еще не привыкла к смене часовых поясов, – проворчала она. – Я хочу поспать.

– Поспишь, когда мы вернемся домой, – сказала я. – Сегодня мы летим в Брисбен.

Роуз села и потерла глаза костяшками пальцев.

– Хорошо, но мне нужно в душ. Встретимся в ресторане?

– Конечно. Только не засыпай.

– Ладно.

Я подождала, пока не зашумел душ, взяла сумку и направилась вниз. Я как раз пересекала вестибюль, когда ко мне обратился молодой человек за стойкой регистрации.

– Доброе утро, миссис Моррисон, – сказал он. – Вам письмо. – Он достал его из-за стойки и протянул мне.

– От кого? – спросила я.

– Не знаю, его принесли поздно вечером.

Я взяла конверт и увидела свое имя, нацарапанное черным маркером. Почерк был до боли знакомым, словно из прошлой жизни, и мое сердце забилось втрое быстрее.

– Спасибо, – сказала я, села на диван в вестибюле и в ошеломлении сломала печать. Когда я вынула письмо, написанное от руки, все во мне похолодело от ужаса.

Дорогая Оливия,

Я пишу, чтобы сказать тебе спасибо. Спасибо, что снова нашла меня. Спасибо, что вы с Роуз пересекли полмира, чтобы эта история получила логическое завершение. И хотя мне было больно увидеть тебя сегодня на пристани и вновь ощутить весь ужас того, что я совершил, это должно было случиться.

Еще я хочу попросить прощения за всю ту боль, которую причинил тебе. Вчера я сказал, что хотел защитить тебя от моего кошмара, и это правда, но это казалось мне бескорыстным и даже в чем-то благородным поступком, а теперь я вижу, что был трусом. Я всегда это знал. Именно страх заставил меня бежать. Возможно, подсознательно я хотел стереть свою жизнь и человека, которым я был, и начать с чистого листа. Но это означало, что мне пришлось стереть и тебя, что стало величайшей потерей и худшей ошибкой в моей жизни. Хуже чего-либо еще.

Но хватит объяснять. Больше никаких оправданий. Я решил отпустить прошлое. Когда я женился на тебе, я ошибочно думал, будто двигаюсь вперед, прочь от жизни и проступков, которые так отчаянно хотел оставить позади, но я не мог никуда двигаться, пока скрывал от тебя страшную тайну. От этого не было спасения.

Итак, я уверяю тебя – поскольку с этого дня я хочу, чтобы между нами была только правда, – я больше никогда не убегу. Я хочу, чтобы Роуз знала, где я, если она когда-нибудь захочет меня увидеть. Сьюзи тоже. Теперь ты знаешь правду, так что страха больше нет. Я больше не боюсь тюрьмы. Я хочу, чтобы мой кошмар закончился, и единственный верный способ освободиться от него – признаться во всем и заплатить цену, которую я должен был заплатить много лет назад. Ты и Роуз важнее всего, что со мной случится. Я хочу получить шанс вернуть ваше уважение и попытаться исправить прошлое.

Впервые в жизни, когда я пишу тебе это письмо, я чувствую покой и умиротворение. Ты спасла меня однажды, много лет назад. Ты показала мне, какой должна быть любовь. Теперь ты спасла меня снова, побудив взглянуть правде в глаза.

Сейчас я на пути в полицейский участок. Я не знаю, что со мной будет. Я знаю только, что благодарен за то, что любил тебя, и об этом я никогда не пожалею. Пожалуйста, скажи Роуз, что, если она когда-нибудь захочет меня видеть, я буду ждать. Я не хочу упускать еще больше времени, когда я могу быть ее отцом, пусть даже я буду за решеткой. Я больше не боюсь.

С уважением, Дин.

Едва закончив читать письмо, я разрыдалась. Я перестала бороться с упрямой склонностью контролировать эмоции или скрывать их за гневом. Вместо этого я позволила себе вспомнить любовь, которую когда-то испытывала к Дину, и открыто плакала в холле отеля. Я плакала из-за того, что в моем сердце вновь открылась старая рана, из-за Дина и из-за того, что его ждало впереди. Я плакала о том, что могло бы случиться.

Наконец, оправившись от нового приступа горя, я положила письмо в сумку, поднялась и пошла завтракать. Я села за столик и стала ждать, пока придет Роуз, чтобы показать ей письмо, которое расскажет ей о том, что ее любят. Она поймет, что может доверять отцу, которого все эти годы рядом с ней не было.

А что до меня, то я давно знала, что меня любят и что я могу доверять этой любви. Это была вечная любовь. Зрелая любовь. Любовь, которая никогда меня не подводила. Я была счастливой женщиной, и все, чего я сейчас хотела, – вернуться домой к мужу и сказать ему, что он для меня все.

Эпилог. Оливия. Нью-Йорк, 2017

Прошло пять лет с тех пор, как Роуз сообщила нам новости о сводной сестре, о существовании которой мы не знали. Удивительно, что жизнь движется непрерывно и в ней случаются невероятные изменения – порой к лучшему, порой нет. Но это всегда приключение.

Роуз теперь была дипломированной медсестрой. Она работала в операционной на горе Синай. Сьюзи работала там же акушеркой – поскольку присоединилась к Роуз в программе для медсестер в Нью-Йорке. Они вместе снимали квартиру рядом с больницей и были не только сестрами, но и лучшими подругами.

Что касается Дина, то он отбывал срок в исправительном учреждении в северной части штата Нью-Йорк, где проводил сеансы групповой терапии с другими заключенными. Роуз навещала его время от времени. Она приносила нам новости о нем – как правило, что у него все хорошо. Я желала ему только самого лучшего и всем сердцем верила, что с каждым новым днем он все ближе к какой-то форме отпущения грехов и свободе от прошлого.

Диссертацию Мелани я нашла, как только вернулась домой из Австралии. Много лет она пролежала в Нью-Йоркской библиотеке в разделе истории. Библиотекари наконец нашли ее и каталогизировали в 2003 году, это было сильно после того, как детективы прекратили расследование. Конечно, я прочитала эту работу, но это была слишком серьезная для меня наука, и, как сказал Дин, она не раскрывала тайну того, что случилось со всеми пропавшими кораблями и самолетами в Бермудском треугольнике. Но, возможно, Мелани в конце концов разгадала бы и ее, если бы осталась жива. И кто знает, что еще она могла бы сделать?

Я снова наклонилась вперед, сосредоточилась на плодородной земле, где сажала новые луковицы тюльпанов, на этот раз на другой стороне двора. Гэбриел не удивился, утром увидев меня с мешком луковиц, потому что я каждый год пополняла свою коллекцию. Я не знаю почему. Может быть, мне нравилась эта традиция, потому что она напоминала о том, что изменило все, – как Роуз рассказала мне о Сьюзи и о том, что мой первый муж не погиб и живет в Австралии. То, что произошло потом, ответило на все мои вопросы. Теперь я знала, что правда, а что нет.

И с того дня в моем саду каждую весну расцветало все больше тюльпанов. Потом приходило лето, а с ним розы, бархатцы, герани и бегонии – непрерывный цикл…

Джоэл и его девушка Энджи окончили Университет Южной Калифорнии, по-прежнему были вместе и любили друг друга, жили в Лос-Анджелесе и работали в киноиндустрии. Они были молоды, поэтому я была открыта любым драмам и любой радости, которые могли ждать их впереди. Пока все было чудесно.

Наш младший, Итан, работал в береговой охране в Майами и подумывал о военной карьере. Если и можно было описать выбор жизненного пути моих детей одним словом, то это было бы слово «разнообразие».

Я закончила сажать луковицы и откинулась на спинку кресла, чтобы полюбоваться своим осенним садом. Астры и хризантемы в полном цвету переливались закатными оттенками, златогрудник возвышался рядом с гроздью львиного зева.

Ярко-красный лист клена слетел с самых высоких ветвей и приземлился прямо передо мной. Я подняла его, полюбовалась, а потом встала и собрала еще несколько осенних листьев, чтобы поставить их в вазу на подоконнике в гостиной.

Задняя дверь открылась, Гэбриел вышел во внутренний дворик с Дикси, нашей новой собакой, чернобелым клубком породы гаванский бишон. Она была мягкой, как шелк, и очень ласковой, когда не была занята кражей носков Гэбриела. Я смотрела, как она неуклюже спрыгивает со ступенек и бежит ко мне. Затем я взглянула на красивое лицо Гэбриела в лучах полуденного солнца и глубоко, радостно вздохнула.

– Это официально, – сказал он, спускаясь по ступенькам. – Мы выбрали мюзикл этого года.

– Что ты решил?

– Дети очень хотели «Бриолин», и я сдался, хотя и неохотно. Прослушивания начнутся на следующей неделе.

Я погладила животик Дикси.

– Что ж, куда деваться.

Я выпрямилась, Гэбриел взял меня за руку, и наши пальцы переплелись.

– Ты уже закончила сажать луковицы? – спросил он. – А я хотел помочь.

– Слишком поздно. Они уже в земле. Но ты можешь помочь мне полить их.

Мы принесли из сарая лейку, и пока Гэбриел наполнял ее из шланга, Дикси бегала кругами у его ног.

– Зима приближается, но весна снова придет, не успеем и оглянуться, – сказал он, поливая новые луковицы.

– Да. Хотя я не уверена, что рада этому. Время летит так быстро.

– Ну, как говорится, оно летит, лишь когда мы счастливы.

Я переплела свою руку с его и поцеловала его в щеку. Еще один ярко-красный кленовый лист слетел с верхушки дерева, я подняла его и с наслаждением подумала, что впереди нас ждет еще много лет, еще много снеговиков и замков из песка. Наши дети улетели из гнезда, но мы с Гэбриелом останемся здесь с Дикси. Летом мы будем гулять и ужинать при свечах в нашем патио в лунном свете. Будем говорить о детях и строить планы на будущее.

Я смотрела, как Гэбриел поставил лейку обратно в сарай, а потом вслед за ним поднялась наверх по ступенькам патио. Он подхватил Дикси под мышку, взял мою руку и поцеловал, когда мы вернулись в дом.

– Скоро День благодарения, – сказал он, войдя на кухню. – Как насчет черничного пирога вместо яблочного в этом году? Не знаю почему, но мне ужасно хочется черники.

– Зачем ждать? – ответила я. – Давай приготовим его сегодня вечером.

Он повернулся и посмотрел на меня так, словно я изобрела огонь.

– О, звезда моя. Ты не представляешь, как сильно я тебя люблю.

Я рассмеялась и шагнула в тепло его объятий, благодарная ему за эту любовь.

От автора

С самого детства меня завораживала загадка Бермудского треугольника, что и вдохновило меня написать роман, сюжет которого был бы связан с ней. Хотя «Море лунного света» – художественное произведение и его герои вымышлены, несколько сюжетных элементов основано на сочетании реальных событий и необъяснимых тайн. Одно из таких событий – Рейс Девятнадцать, связанный с потерей самолетов ВМС США у берегов Флориды в 1945 году. Об этом можно найти много информации в интернете и в документальных фильмах, если вам интересно. А чтобы найти материалы о Бермудском треугольнике, достаточно просто вбить это словосочетание на ютубе.

Что касается Мелани Браун и ее диссертации, это полностью выдумка, но на нее меня вдохновили важные источники. В особенности я хотела бы отметить и порекомендовать книгу «В Бермудском треугольнике: в поисках истины, стоящей за величайшей тайной мира» Джана Дж. Квазара. Это блестящее всестороннее исследование на тему пропавших кораблей и самолетов, и оно требует глубокого изучения возможных теорий, которые могли бы объяснить эти необычные события. Книга вдохновила меня на исследовательский проект Мелани Браун, и я в долгу перед ее автором. Кроме того, она привела меня к работе канадского ученого Джона Хатчисона. В романе Мелани упоминает о своих экспериментах по воссозданию «эффекта Хатчисона». Вы можете узнать больше о Джоне Хатчисоне и его работе на сайте www.hutchisoneffect.com. В связи с этим надо сказать, что я специалист в области филологии и очень мало знаю о физике элементарных частиц. Вооружившись всеми моими знаниями, я, как могла, старалась развить эту тему, но могла допустить ошибки, и все они – мои собственные.

Я от всего сердца благодарю моих первых читателей, Мишель Киллен, Стивена Маклина и Криса Тейлора, за полезные советы и комментарии. Спасибо друзьям Еве и Бренту за помощь в исследовании этических принципов психологов в 1986 году. Спасибо замечательным людям – агенту Пейдж Уилер и редактору Алисии Клэнси, а также всей команде «Лейк Юнион» – за невероятную проделанную работу и за то, что с вами было так приятно иметь дело.

Об авторе

Джулианна Маклин – автор бестселлеров USA Today, автор более тридцати романов, в том числе популярной серии «Цвет небес». Читатели называют ее книги захватывающими, душевными и вдохновляющими. Маклин четырежды становилась финалистом премии RITA и имеет множество наград, в том числе награду Booksellers’ Best Award и награду Reviewers’ Choice Award от Romantic Times. Ее романы разошлись миллионными тиражами по всему миру и переведены по меньшей мере на двенадцать языков.

Маклин получила степень в области английской литературы в Королевском колледже в Галифаксе, Новая Шотландия, и степень в области бизнеса в Университете Акадия в Вулфвилле, Новая Шотландия. Она любит путешествовать, долгое время жила в Новой Зеландии, Канаде и Англии. В настоящее время она с мужем и дочерью проживает на восточном побережье Канады, в доме на берегу озера. На ее веб-сайте www.JulianneMacLean.com читатели могут узнать больше информации о книгах и жизни писательницы, а также подписаться на ее рассылку, чтобы первыми узнавать все новости.

Примечания

1

Отсылка к книге Лаймена Фрэнка Баума «Удивительный волшебник из страны Оз».

2

Психологический триллер Патриции Хайсмит.

3

Актриса, модель и художница, секс-символ 1970-х. Самая знаменитая роль Фосетт – в телесериале «Ангелы Чарли».

4

Художественная школа в Нью-Йорке.

5

Мистический триллер 1990 года режиссера Эдриана Лайна.

6

Левантийский сыр из овечьего и козьего молока.

7

Греческая макаронная запеканка.

8

Премия, ежегодно присуждаемая за достижения в области американского театра, в том числе музыкального.

9

Американский телесериал в жанре комедии положений.

10

Семейная приключенческая комедия 1997 года, пародия на историю Тарзана.

11

Злой и жадный главный герой повести Чарльза Диккенса «Рождественская песнь в прозе».

12

Отсылка к франшизе «Звездный путь».

13

Вид плавания под поверхностью воды с маской и дыхательной трубкой и обычно с ластами.

14

21 марта 2022 г. деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

Content

Джулианна Маклин
Море лунного света

Глава 1. Оливия. Майами, 1990

Глава 2. Оливия. Майами, 1990

Глава 3. Мелани. Нью-Йорк, 1986

Глава 4. Оливия. Майами, 1990

Глава 5. Мелани. Нью-Йорк, 1986

Глава 6. Оливия. Майами, 1990

Глава 7. Мелани. Нью-Йорк, 1986

Глава 8. Оливия. Майами, 1990

Глава 9. Оливия. Нью-Йорк, 1990

Глава 10. Мелани. Нью-Йорк, 1986

Глава 11. Дин. Нью-Йорк, 1986

Глава 12. Мелани. Нью-Йорк, 1986

Глава 13. Мелани. Нью-Йорк, 1986

Глава 14. Дин. Нью-Йорк, 1986

Глава 15. Дин. Нью-Йорк, 1986

Глава 16. Дин. Нью-Йорк, 1986

Глава 17. Мелани. Нью-Йорк, 1986

Глава 18. Дин. Нью-Йорк, 1986

Глава 19. Дин. Нью-Йорк, 1986

Глава 20. Дин. Нью-Йорк, 1986

Глава 21. Оливия. Нью-Йорк, 1986

Глава 22. Оливия. Нью-Йорк, 1986

1993. Нью-Йорк

Глава 23. Оливия

Глава 24. Оливия

Глава 25. Оливия

1997. Нью-Йорк

Глава 26. Оливия

Глава 27. Оливия

Глава 28. Оливия

2012. Нью-Йорк

Глава 29. Оливия

Глава 30. Оливия

Глава 31. Оливия. Кэрнс, Австралия, 2012

Глава 32. Дин

Глава 33. Оливия

Эпилог. Оливия. Нью-Йорк, 2017

От автора

Об авторе

Примечания