Александр Беляев

Человек в бандане: История онкологического пациента, рассказанная от первого лица

Художественное электронное издание

Макет, оформление – Валерий Калныньш

Редактор Лариса Спиридонова

Художественный редактор Валерий Калныньш

Корректор Елена Плёнкина

Вёрстка Светлана Спиридонова

© Александр Беляев, 2021

© «Время», 2021

⁂

Почему, зачем и для кого это всё написано

Памяти моей мамы

– Но может, в моей истории и нет смысла…

– В любой истории есть смысл. Я умею найти смысл там, где не видят другие.

У. Эко. Баудолино

Альтернативы жизни нет, товарищ!

Ю. Шевчук. Альтернатива (Из альбома группы DDT «Галя, ходи!», 2019)

Болезнь пошатнула моё здоровье и отняла у меня много сил. У меня рак. Опухоль на кардии желудка. Меня по поводу него оперировали и проводили химиотерапию. Потом иммунотерапию. Она до сих пор продолжается, когда я пишу эти строки. Сам этот текст основан на моих постах в фейсбуке, фактически – интернет-дневнике, который я вёл, чтобы не сойти с ума. Такая вот моя личная психотерапия. Мне все говорили: давай книгу, ты профессиональный журналист, кто, если не ты, опишет всё это мытарство человеческим языком? Я не думал ни о какой книжке и так далее, мне важно было спасти себя.

Да, болезнь пошатнула моё здоровье и физическое состояние. Но сейчас, спустя год после постановки мне диагноза, я понял, что моё внутреннее самоощущение – улучшилось. Что-то в мозгах (в душе?) на место встало. Не сразу, конечно, далеко не сразу.

Всё это я изложил здесь. Про лечение. Про физическое состояние и душевное. Это не всегда возможно разделить. И не всегда нужно.

Надеюсь, мой опыт кому-то поможет.

Автор

Глава I. «У вас рак»

Когда 1 июля 2019 года я вошёл в ординаторскую хирургического отделения больницы № 4, где неделю назад валялся с вновь открывшейся язвой желудка, мой лечащий врач Юлия Александровна сказала:

– Результаты гистологии сейчас заберёте у сестёр, а пока садитесь.

Кивок в сторону стула.

– Спасибо.

Я присел на краешек этого стула, такого просиженного и потёртого, словно он украден из дома бедного пенсионера-пролетария.

– У вас рак, – сказала Юлия Александровна.

У вас рак. Не те слова, которые в свои сорок три года жаждешь услышать от молодой привлекательной женщины. Женщина эта, правда, твой лечащий врач в больнице, куда ты попал с банальной язвой желудка. Не в первый раз, правда. Во второй. Правда, на сей раз без внутреннего кровотечения обошлось. Но взяли биопсию. На всякий случай. Так принято. И вот пришли результаты.

К тому моменту я уже выписался домой после стандартного недельного курса: капельницы, таблетки омез, антибиотики, контрольная гастроскопия. «Язва затягивается, но не рубцуется, – сказала мне перед выпиской доктор. – А это тревожный сигнал. Скорее всего, у вас всё от нервов, но… надо дождаться биопсии». Да чего её ждать-то: как сделают – так сделают. Язва к тому моменту совсем затянется, можно будет жрать что угодно, и вообще планов громадьё – концерты, фестивали, поездки, заметочки писать, книжки переводить, на веле гонять, на гитаре бренчать…

Обычно биопсию делают десять дней или больше. Я посчитал, что результаты придут в следующий четверг. Доктор позвонила мне в понедельник.

– Приходите за результатами.

– Ага, забегу сейчас! Как раз по пути в… Но там же всё нормально?

– Я не могу обсуждать эти вопросы по телефону.

Отбой.

И тут у меня в груди заныло. Хотя чего такого: ну не обсуждают и не обсуждают. И это – правильно. Да и вообще, больница на моей улице, в двух шагах, и вот я, бодрясь, туда иду, ногами ватными слегка. Мало ли…

Захожу в ординаторскую. И там происходит разговор, с которого началась эта история.

После «у вас рак» в этой тесной тусклой комнатке с рассохшейся мебелью из ДСП – тишина. Я пялюсь на доктора ЮльАлексанну, блондинку с формами. И у меня очень, очень странные чувства. Страх и крушение жизни, «до и после», вот это всё. И в то же время – как будто облегчение. Потому что нормальные люди не лечат язву желудка год. И она у них не возвращается при диете (а я соблюдал и строгую, и с небольшими вольностями, но что нельзя – на то даже не смотрел). Должна была быть другая причина. И вот её обнаружили.

Онкологическая история в нашей семье есть

Напасть эта ко мне подбиралась давно, всё суживая и суживая круг, стягивая смертельную удавку. Моя мама умерла в августе 2018-го. Рак гортани сожрал её вот в буквальном смысле за два года с момента постановки диагноза – высосал жизнь из мамы. Моей мамочки, весёлой, которая бесподобно в лицах рассказывала анекдоты и самозабвенно играла на стареньком пианино Шопена так, как будто она в полном зале Московской консерватории.

Лет двадцать назад у родственников стали случаться трагические истории. Заболевали и умирали старики – тёти, дяди… У всех начиналось с какого-нибудь ерундового симптома. Обнаруживалось резко. Потом оказывалось, что просто долго никак не проявлялось.

Тётя Нина, родная сестра моей бабушки, мамина тётя то есть, как-то – чуть ли не в молодости! – шла по дороге, и вылетевший из-под грузовика камешек ударил её в грудину. Шишечка образовалась. Долго не проходила. Тётя Нина стала спрашивать у знакомых, а чего не проходит-то. Все советовали рентген, конечно. Мало ли как там что сломано-разбито. Дело, похоже, серьёзное. Тётя Нина пришла наконец в поликлинику. Женщина она была уже немолодая, но и не старушка. Увидела, что рентгенолог – мужчина. Её это смутило, она ушла домой. Прошло лет двадцать. Короче говоря, шишечку эту как-то там по какой-то причине наконец исследовали. Оказалось – злокачественное образование. После этого тётя Нина умирала десять лет. Дважды лежала в хосписах. Последний год провела в бреду. Рана на груди кровоточила. Оперировать её уже не могли – инсульт. Мама моя с нею сидела на даче. Дочь тёти Нины, тётя Лена, работала активно, деньги у них были, слава богу. И моя мать ещё активная более или менее. Похоронили тётю Нину летом. На похороны я купил новый галстук – простую чёрную «селёдку» в Marks & Spencer. Мать сказала, что я в этом простом костюме с таким простым галстуком очень элегантно выгляжу. Спасибо, говорю, вот только повод нерадостный.

Добралось и до мамы

Опухоль надгортанника. Это я мог как-то объяснить: сорокалетнее курение по две пачки в день. Врачи, впрочем, почему-то говорили, что от частых простуд.

Мой троюродный брат Димка говорил: «Все мы (родственники) в группе риска». Это вот к вопросу о том, что я писал выше, про онкологическую историю в нашем роду. Но не только в нашем. Такое чувство, что люди этим заражаются – от курения, фастфуда и друг от друга. В мире как будто онкологическая эпидемия. Или даже пандемия.

Лет десять или пятнадцать уже назад мама впервые начала замечать, что худеет.

– Представляешь, я за три года на пять килограммов похудела, – объявила она мне.

И сошла с напольных весов. Взвешивалась она каждый день, а сказала мне почему-то только сейчас.

Я хмыкнул:

– У тебя халат пятьдесят второго размера на пузе лопается, а ты про похудение какое-то… Не льсти себе!

– Да нет, худею же всё время, а ем-то по-прежнему, – мама говорила спокойно, но каким-то озабоченным тоном, на мой наезд не обратив никакого внимания.

– Мам, на столько килограммов худеть – это нормально. Я тебе запретил жрать жареную свинину в яйце и панировке на ночь, вот у тебя обмен веществ и налаживается.

Мама просияла:

– Да, правда, ты ведь теперь готовишь всё полезное, это бабушка всё жарила…

И мама успокоилась. И тоже радовалась, что теряет вес. Ну понемногу, но что делать – не всё сразу.

Кстати о кухне. После смерти бабушки я решил разобраться, а что мы едим. С мамой я не хотел разъезжаться, потому что за ней стоило следить, за её стилем жизни. Именно не хотел разъезжаться, сам, хотя мне уже стукнул тридцатник и в этом возрасте живут уже своим домом. Но я не считаю, что я повесил на себя ярмо или взвалил крест. Ничего такого. Мы с матерью отлично ладили. Я работал, занимался своими делами, она, пенсионерка, не лезла ни во что, во всём поддерживала… Но я считал, что мне надо следить, как она к себе относится, и я был уверен, что она будет питаться исключительно кофе, сигаретами, «помадкой» и отбивной в полночь. У неё и так всяких желудочных проблем было несколько (желчный удалили, например), но маме было пофиг. Всё полезно, что в рот полезло, – такой принцип. Короче, я продолжал жить в одной квартире с мамой и готовить всякое не слишком вредное, без угольных корочек, во всяком случае.

Мамина потеря веса продолжалась несколько лет. И она вроде как уже и не обращала на неё внимание. Скорее радовалась. Обновила гардероб слегка. Мама периодически ходила по врачам по разным поводам. Не очень важным. Иногда сдавала на онкомаркеры. Никаких тревожных симптомов, нормальный гемоглобин. И медленная потеря веса. Так продолжалось, по-моему, все 2010-е. Мать периодически то радовалась, то удивлялась, что вес снижается, но я ей напоминал, что у неё нормальный гемоглобин, никаких симптомов чего-либо, но лучше бы бросить курить уже. Седьмой десяток разменяла – ну какое на фиг курение?

К лету 2017-го мама уже какое-то время не курила. Держалась чуть ли не год уже. Я, во всяком случае, её не «палил» с этим – она потом начала прокалываться, и очень неаккуратно, настолько, что мне как-то неловко было за неё, но это отдельная тема, я к этому ещё вернусь. Так вот, летом 2017 года мама вдруг меня спросила:

– А у меня голос очень хриплый?

– Ну так, – пожимаю плечами, – надорванный слегка.

Тут только до меня дошло: ведь точно, мама, обычно громогласная и полногласная, говорит тише и как-то сипло. Как будто накричалась или холодной воды напилась. Пошевелив мозгами ещё, я понял, что такой голос-то у неё уже довольно давно. Я даже уже привык к нему, не замечаю.

– Что ж это может быть? – спросила мама, пристально на меня глядя, тревожным тоном.

– Не знаю, – говорю, – но ты же вообще громко разговариваешь. Вот в телефон так просто кричишь. И курила всю жизнь. А недавно простужена была. Вот и сорвала.

Когда ж она болела-то? Хм, да, что-то голос долго восстанавливается, уже чуть ли не пару месяцев. А я просто не замечал – я же вижу маму почти каждый день, а такие медленные изменения незаметны. Но у мамы были друзья и подруги, кто звонил ей буквально раз или два в год – бабушкины ученики, бывшие соседи, бывшие коллеги, и вот все они либо её не узнавали по телефону, либо тут же восклицали: ой, Юля, что у тебя с голосом?

Тогда я сказал маме:

– Ну сходи, что ль, в поликлинику.

– К кому?

– К лору, наверное… К фониаторам же только вокалисты ходят, да и где мы квалифицированного фониатора возьмём?

Мать записалась в районную поликлинику. Приём через неделю или две. Типа того.

– Я что-то боюсь, – сказала она, перед тем как отправиться в поликлинику.

– Да перестань, – говорю. – Полечат. Чем-нибудь. Прогреванием. Или лазером.

Мама вернулась из поликлиники через час.

– Ну чё? – спросил я в коридоре.

– Меня кладут в больницу, – ответила она спокойно.

Я чуть язык не проглотил. Уставился на неё. Она щёлкнула выключателем, зажгла свет в коридоре.

– З-зачем? – говорю. Что за нелепость…

– У меня опухоль надгортанника, – ответила мама всё так же спокойно.

Вообще-то она очень эмоциональный человек. А тут ведёт себя так, как будто у неё депрессия. Про депрессию позже, это отдельная тема, а я в тот момент всё стою остолбеневший и чувствую, как у меня живот сжимается от страха.

– Что делать будешь? – задаю я идиотский вопрос.

– Сейчас соберу вещички и пойду ложиться, – пожала она плечами. – Дай в комнату пройду…

Я отстранился. Крикнул вдогонку:

– Мам, давай я тебя на такси отвезу?!

– Нет, зачем, я пешочком. Это ж Первая градская, тут близко.

Это на Ленинском проспекте, от нас туда можно дойти пешком, по пешеходному мосту перейти Москву-реку и сразу почти окажешься на территории больницы. Кстати, именно в реанимации Первой градской умерла моя бабушка – мамина мама – от внезапного сердечного приступа… Это было лет за пятнадцать до описываемых событий. Всё это время никто из нас никакую Первую градскую не вспоминал.

Ладно, решил я, мне всё равно надо сейчас метнуться в Сити в издательство за книжкой на перевод или договор подписать, не помню.

Я заглянул в комнату к маме. Она методично собирала всякую одежду, носки, прочее.

Мама – копуша классическая, но тут она довольно быстро собралась. Вышла из своей комнаты, одетая практично и неброско, с сумкой, набитой чем-то там больничным: халат, полотенца, мыло – вот это всё. Опытный пациент.

– Тебя проводить?

– Да не надо… Поезжай по своим делам.

Дела у меня действительно были. Рабочие. Мне нужно было в издательство АСТ – это недалеко от наших Лужников, в Сити. Двадцать минут на велосипеде – это был мой любимый способ передвижения – по набережной или две остановки на МЦК. В издательстве нужно было забрать книжку, которую мне дали переводить с английского. Не помню, какая именно книжка, но точно про музыку. Это одно из моих профессиональных занятий – перевод non-fiction литературы о музыке с английского языка.

Казалось, рабочая рутина, все эти действия: приехал – взял пропуск – поднялся на пятнадцатый этаж – поболтал с редактором и так далее – должны отвлечь, занять все мысли. Хорошая такая суета. На самом же деле я себе места не находил. Половина сознания как будто работала только на маму и как её там кладут… Я жду звонка, телефон лежит в кармане джинсов, когда же он завибрирует, чтоб она мне что-то сказала?..

Книжку я взял, делать больше в Сити было нечего, и я вернулся домой. Вскоре пришла и мама.

– Меня не положили.

– ?

– Отправили в поликлинику при больнице на анализ.

– Анализ чего?

– Доброкачественная опухоль или… Или нет.

– Мам.

– Что?

– Всё будет хорошо. Спокойно.

– Я спокойна.

И стали ждать результатов. Дождались. Опухоль оказалась злокачественной. Маму направили в Первый онкодиспансер. Там она встала в очередь на госпитализацию и стала ждать. А там такие правила: когда твоя очередь подходит – тебе звонят. И каждый день надо ждать. Я весь извёлся.

Прошло несколько месяцев. Декабрь уже наступил. В это время я зачем-то устроился работать в штат в так называемую Литературную часть Дома музыки. Платили в этой разваливающейся госконторе ерунду, но мне важно было получать какой-то «фикс», регулярную зарплату. Я подозревал, что деньги понадобятся. Ах, если б всё дело было в деньгах!.. Но и психологически работа от звонка до звонка мне нужна была. А там именно так: пришёл и пиши анонсы. Я ж говорю – совок конкретный. Завотделом, грузная нервная женщина под сорок, оказалась типичным кондовым музыковедом с соответственным отношением к родному языку. Информационные материалы Дома музыки – сайт, буклеты – это муть. Это клубки причастных и деепричастных оборотов, сильно распространённые группы подлежащего и сказуемого и всё такое прочее. Все признаки плохого письма. Мне, журналисту, полтора десятка лет сотрудничающему в развлекательной прессе, деловых газетах и немного в глянце такое читать было странно. Мы же продаём билеты простым людям, верно? Должны их бодро зазывать, да? Но начальница эта не обладала ни минимальными навыками литературного редактирования, ни вообще представлением о том, что такое хороший анонс. Меня это нервировало. Какие-то мелкие придирки, типа у вас тут, Александр, междустрочный интервал двойной, а нужен полуторный, мы об этом говори-и-и ли… Да, с ума сойти, действительно: текст будет заливаться и форматироваться в верстальной программе, а там прям дико важен вордовский интерлиньяж, ага.

После очередного подобного стеснительно-хамского нервно-хихикающего обучения меня азам профессии я написал заявление и положил его на стол. Начальство немножко пошумело, дескать, ах, как же так, специалисты уходят, и так быстро, недоразумение, недорабо… но меня уже это ничего не интересовало. Я был свободен.

Забавно: через два примерно года мне позвонил какой-то очередной новейший начальник «скороварки», гениальный продюсер – высший директор, или чего ему там напридумывали, типа прогрессивнейший, который стал мне жаловаться, что-де тексты у нас говно, никто их не читает, и не работают они, и надо бы нормальных, давайте посотрудничаем с вами, как-то попробуем, придумаем… Я ответил просто:

– Нужны человеческие тексты? О’кей, это мы умеем. Назначаете меня завотделом с зарплатой в сто тысяч рублей, я увольняю всех ваших писцов-графоманов, нанимаю профессионалов, писать умеющих, сам пишу джазовые анонсы, и через месяц у вас везде будут нормальные материалы, и на сайте, и в полиграфии.

– Да, прекрасно, но надо сначала посотрудничать, у нас вот гонорары…

Засим я повесил трубку. Больше меня из той конторы не тревожили, к счастью. Я и как зритель туда не хожу. Не на что, событий нормальных нет.

За этими глупыми заботами и переживаниями прошла осень, началась зима, а маму всё не клали. Да, до того сбор анализов занял чуть не месяц. У мамы ещё по психиатрии надо было получать всякие заключения… Короче, классика: собираешь справки, когда получишь последнюю, первая устаревает. Мамины бумажки, правда, не устарели на тот момент, но вот не клали её – и хоть ты что. О госпитализации обещали сообщать до одиннадцати утра в будни. Я в это время уже сидел на работе, и звонил домой каждый день в 11 часов 05 минут. Не мог дотерпеть. Знакомые советовали пробовать другие варианты. Например, ехать в Красногорск, в тамошнюю знаменитую онкологическую больницу. Я маме всё передавал, но она сказала: нет, сюда направили, сюда и лягу. Ну раз уж типа начала процесс, ну и вообще не к спеху особо. Месяц-два терпит. И обещали ей – радиооблучение, самый прогрессивный метод.

Короче говоря, я просто стал давить на маму: приезжай, говорю, утром, и высиживай. Она так и сделала. Поймала заведующую главную и просто ей прорыдала: третий месяц уже жду! И тут случилось чудо. Заведующая мало того что провела её безо всякой очереди, так ещё и приказала госпитализировать срочно. У меня как камень с души упал, когда я узнал. У нас забрезжила надежда. Вообще-то я был уверен, что маму вылечат. Просто это вопрос времени. И геморроя организационного. Вылечили же её рак груди. У неё была какая-то ранняя стадия, взрезали-удалили, у нас в районе причём, отпустили безо всяких химий. Я тогда ещё школьником был, лет тринадцати, кажется. Мама из-за той операции перенервничала и попала в Кащенко в итоге. Но, как обычно, подлечилась и вышла на работу. О раке больше не вспоминала, получается, два десятилетия. Даже и в мыслях ничего такого не было. И курить не бросала.

Мама – боролась

Раньше мне выражение «он/она борется с раком» казалось некой метафорой. Врачи же лечат, где тут борьба? Но оказалось, что это реально борьба, которая требует всех сил и всего времени. И последних обрывков нервов. Мама до последнего вздоха выказывала совершенно удивительное, просто героическое отношение к своей ситуации. Тихий оптимизм и смирение, я бы это так назвал. Глядя на неё, вечно молчащую и ни на что не жалующуюся. Могла лежать час на пропитанной мочой простыне, потому что памперс отклеился, – да, я плохой медбрат, не сразу научился это делать, – и никак не подавать виду, что ей некомфортно. Лучше бы плакала и кричала, ибо от этого тихого смирения сердце в клочья.

Да, но поначалу всё шло нормально. Мама систему продавила: её положили в этот самый Первый онкодиспансер. Врачи рекомендовали ей операцию по удалению опухоли. Она отказалась. Сразу и наотрез. «Чего я буду месяц питаться через трубку? Нет, я не выдержу!» Врачи сказали, что даже с опухолью такой можно жить. По её словам, было сказано так: десять лет проживёте, если будете лечиться и соблюдать все рекомендации. «Ну уж сколько проживу», – решила мама.

Маме назначили радиооблучение. Где-то недели две она провела в больнице, заезжая домой на выходные, а там, в больнице, гуляя целыми днями по окрестностям. Весна, тепло. Я заезжал, привозил ей всякие любимые её блюда – курицу в специях, запечённую в духовке на бутылке, баклажаны фаршированные… Люблю готовить, кстати. Самому по приколу. То есть с аппетитом у мамочки всё отлично было. Мы с ней там гуляли, болтали, как будто ничего особенного и не происходит. Скорее, это я её грузил своими профессиональными делами. Наконец выписка. Потом анализы и заключение. Лечение дало хороший результат: рост опухоли остановился, анализы хорошие, мама себя нормально чувствует. Но нужен ещё один курс облучений, тоже с госпитализацией. И начинать надо буквально через месяц.

Так вот, в промежутках между облучениями мама дома, и всё вроде нормально. Но вдруг она начинает себя как-то странно вести. Забывает простые вещи, разговоры… «Ой, я тупая» – вдруг появляется такая новая присказка. Я начинаю тихо беситься: мам, если ты считаешь, что у тебя проблемы с памятью и мышлением, сходи в диспансер к своему лечащему врачу. Мало ли что, правда что. А то скоро ложиться снова…

Мама именно врачу не успела показаться – её просто накрыло, вернулось её психическое заболевание (биполярное расстройство, если грубо). Вернулось после десятилетней ремиссии. Приходится положить её в психиатрическую больницу им. Алексеева (бывшая Кащенко). Там её хорошо знают. У мамы вообще был диагноз с 1972 года, но к моменту описываемых событий в больницу она действительно не попадала примерно лет десять или даже больше. Господи, да она даже кончину своей мамы, нашей бабушки, Зои Дмитриевны, перенесла! Не скажу, что спокойно и стойко, но – перенесла. Я был уверен, что уж после такого-то – а бабушка реально умерла внезапно от сердца, на которое не жаловалась никогда, – загремит, но на самом деле это я чуть не рехнулся. Я был так измотан тогда, что через несколько месяцев уволился в никуда (я работал тогда в журнале PLAY, было такое модное издание о музыке) и просто поехал в Тунис отдохнуть в одиночестве.

За годы маминой ремиссии я просто даже забыл, как мама выглядит больной! И конечно, пропустил все звоночки. Которых было, кстати, немало. Куда-то не смогла уехать, что-то где-то найти, забывала разговоры, пустяшные, но всё-таки… У неё отличная память была всегда, с детства. Фотографическая – так это называется. Или вот: поехала навещать сестру двоюродную, Елену Владимировну (о роли тёти Лены в моём лечении расскажу позже), которая живёт на улице Правды, и путь к квартире тёти Лены мать знала как свои пять пальцев. Но мать, уехав, уже через час вернулась. Вошла быстро в нашу гостиную, где я веду семинар с тегом «кафебелочка», начала рыться в тумбочке для телевизора и чуть не кричать: «Ленин телефон забыла!» Я опешил. Ученики мои, похоже, тоже. Мы с мамой так и договаривались, что она уедет в гости к тёте Лене, а я спокойно позанимаюсь с людьми, тем более что это единственный наш заработок с ней на тот момент был. Так вот, находит мама свою потрёпанную книжку, узкую, в красной дерматиновой обложке, и поспешно ищет там телефон сестры, который у неё и так зашит в мобильнике. Это во-первых. А во-вторых, домашний-то тёть-Ленин она тридцать лет наизусть помнит. И бред какой-то говорит периодически.

А через несколько дней мама наутро сообщает мне, что не спала всю ночь. И выглядит плохо – иссиня-бледная, речь взвинченная… Начинает мне выговаривать за то, что я не могу деньги заработать. Я ей возражаю, что, и меня самого это всегда напрягает, и я-то всегда ищу новые варианты работы и подработки – вон семинар даже организовал, хотя никогда никаких уроков не давал, – а как раз она и говорит, что-де всё нормально, всех денег не заработаешь, а жизнь у меня типа и так прекрасная: концерты, поездки за границу, общение с интересными людьми. Но это обычно она так говорит. А тем утром она решила отправить меня работать в школу. Да, так вот, прямым текстом:

– Ты столько языков знаешь и не можешь заработать! Иди в школу учителем.

– Какой из меня учитель, я методику не знаю. Я уж лучше семинар переводческий проведу, тут у меня опыт хотя бы есть. А в школе…

– За лето выучишь методику! – оборвала меня мама.

– Мам, – я решил зайти с другой стороны, – ну а что там платят-то? Я за перевод книжки и то больше получаю в месяц, чем учитель с полной нагрузкой.

– Нет! Учителя все сейчас много получают, посмотри, как они одеты шикарно! Иди в школу.

Тут мне окончательно всё стало ясно.

– Мам, – я говорил тихо и пристально смотрел в её помутневшие глаза. – Мама, ты заболела.

Она опустила глаза в пол, глаза мутные, неживые, и промолвила:

– Да. Я заболела.

Всё правильно, увы. С её диагнозом «не спала ночью» равнозначно срочной госпитализации. По-другому никак не получалось никогда. Никакие таблетки, ничего… В этот раз тоже – мы пошли было в наш – 2-й психоневрологический диспансер на Фрунзенской, и там дежурный врач – суббота ж! – посоветовал «обойтись без госпитализации». Навыписывал каких-то таблеток, которые я получил в аптеке на Комсомольском проспекте бесплатно (а мама в это время куда-то ушла в бессознанке, пришлось её догонять), но ничего, конечно же, не помогло, мы потеряли целые сутки, маме стало совсем плохо, она не спала и не бодрствовала и почти не разговаривала.

Как мы её клали – это отдельная история, тянет на книгу про эпидемию психических заболеваний, ага, но положили-таки в Кащенко. К моменту госпитализации она уже вообще ничего не соображала, почти не двигалась и не разговаривала. Маниакальная стадия быстро завершилась, наступила тяжёлая и длинная депрессия. А в Кащенко-то, в «родной» её больнице, маму в прямом смысле слова привели в чувство. Причём через двое суток примерно. Мы уже начали общаться, даже смеяться немножко. Хотя в таком состоянии с чувством юмора и тонкими оттенками мыслей очень плохо. Нет их. Через неделю мама попросила привезти ноты, чтоб тут дать небольшой концерт для больных и врачей. В её случае это уже стопроцентный симптом выздоровления. Скажу странную вещь. Вот только недавно понял. Мне очень нравилась мама в период выздоровления. Она какая-то была такая… простая, деловая, искренняя, честная. То есть она всегда такая была, но в повседневности много же разного наносного, сентиментального, раздражения, всяких личных тёрок с окружающими и тому подобного, а вот в больнице в фазе выздоровления такая мама – как она есть.

Врачи обещали мне отвезти маму в онкодиспансер на запланированный приём к врачу. Но запись была на пять вечера, а в это время в Кащенко «машин нет». Я сказал, что «на такси заберу», мне сказали, что «не положено». Короче говоря, мама лежит в психушке, откуда даже на улицу не выпускают, и у неё пропадает запись к лечащему врачу. А в онкодиспансере тоже сложная запись-перезапись, в общем, пока я маму в очередной раз переписал, её уже выписали. Провела она в Кащенко двадцать один день в итоге. Дома жаловалась, что не выпускали никуда вообще, даже погулять, как раньше. И что на территории психиатрической лечебницы нигде курить нельзя вообще – я не обратил на это внимания, но теперь понимаю, что она искала способ покурить, потому что «развязала». Кстати, по приезде домой мама не завалилась спать, как обычно бы сделала, а придумала себе какой-то поход в магазин за какой-то ерундой, никому не нужной. Уверен: пошла к метро у мужиков сигареты стрелять и обкуриваться… Да, так вот, притом что она назвала современный кащенковский режим «концлагерем», она с увлечением рассказывала, какие сейчас новые методы лечения и обследований. «Так интересно!» Ну хоть так… Главное – результат-то отличный получился. Раньше маму и по полгода держали. А тут двадцать один день всего. Удивительный прогресс психиатрии.

Ну и вскоре вернулась мама к своим онкологическим делам. Снова госпитализация, две или три недели радиооблучения. Почему-то в этот раз мама неохотно приезжала домой на выходные. «Полежу тут, спокойно тут, чего мотаться…» Я теперь понимаю, что она оставалась там потому, что снова начала курить. Я потом много раз её ловил за этим делом, ночью, на балконе, на лестничной площадке, нервничал, с ума сходил, не спал (когда она осторожненько, как ей казалось, поворачивала ключ в замке в пять утра, я тут же вскакивал и заснуть потом больше не мог, так и ехал на работу в «РГ» к девяти утра неотдохнувший, измотанный, нервный). Орал, да. Мама клялась, что вот этот вот перекур в самый-самый распоследний раз, что вот просто сейчас ну о-о-очень сильно захотелось, но больше уже никогда совсем не захочется, что ей самой уже давным-давно этот дым осточертел, и что она, конечно, не будет так напрягать любимого сыночка, и что она дрянь, и плачет, и рыдает, и прости меня, милый, ну прости меня, пожалуйста! Я чуть-чуть успокаивался. Мама ведь не враг мне. И себе. А через два-три дня всё повторялось снова. Сигаретами её подкармливала наша «добрая» соседка, мамина прекрасная «подруга», живущая этажом выше. Вечная её коллега по курению. Зачем она так делала, от зависти, что ли?.. Мать считала, что эта соседка ей завидует – типа у мамы моей сын умный (ну так считалось, чё), а у соседки – слабоумный. Последнее, кстати, чистая правда. А сейчас он просто алкоголик, еженощно устраивающий дома погром. Я с этой семьёй не общаюсь. Аллах им судия.

Так вот, после радиооблучения маме всё-таки назначили химию. И она её хорошо переносила. Даже просила её не сопровождать в диспансер. Я радовался, что никакого ей мучения. И тут вдруг она в магазине падает в обморок, ей вызывают скорую. Пока скорая едет – магазин, кстати, около больницы № 4 при Сеченовском университете (раньше она называлась 61-я) – мама приходит в себя и отправляется домой. А чё, говорит, мне нормально всё. Но вскоре ей стало тяжело ходить. Я поехал в онкодиспансер к её лечащему врачу – но тоже не сразу, потому что запись через неделю, а там какие-то праздники, вот это всё… Мне для неё выдали «химию» в таблетках, на дом. Один препарат назывался эндоксан, как сейчас помню. Я маму аккуратно кормил всеми её лекарствами, но буквально через неделю ей стало явно хуже. И она прям уже вообще лежала лицом к стене. Я снова поехал к её лечащему врачу, красивой изящной девушке по имени Хава Шамильевна, которая мне спокойно сказала: «Знаете, эндоксан – это очень агрессивный препарат, а маму вашу надо переводить на паллиативное лечение». Типа: идите в хоспис. Необходимые документы доктор мне подготовила минут за пятнадцать, реально. Я пошёл в хоспис, который прям на нашей улице Доватора, оттуда – в районную поликлинику, и через день к нам домой уже пришёл врач из хосписа. Он сразу мне сказал, что состояние тяжёлое. Намекнул, что, в общем, недолго осталось.

Домой к нам сперва ходили медсёстры. Потом маму забрали в хоспис.

Июнь 2018. Мама лежит в хосписе

Всё вроде нормально, насколько эту ситуацию вообще можно назвать нормальной. Болей у неё нет. Мама ходит плохо, ест мало (а вскоре перестанет есть вообще), курит во дворике, со мною разговаривает отдельными словами, выдавливая их через силу. Я прихожу утром и вечером. Приношу в термосе растворимый кофе с сахаром и молоком – мать любит бурду такую.

И тут мне предлагают съездить на фестиваль Ural Music Night в Екатеринбург. Там я испытал второй – или третий? – обморок в жизни. Разбил голову. Без сотрясения. Наложили четыре шва на затылок. Волосы пришлось сбрить под ноль. Но об этом позже.

Когда я вернулся, оказалось, что маму… выписывают. Ну это она так сказала. Я очень удивился. Но она тут же призналась, что сама попросилась домой. Я, конечно, понял, что её задолбало лежать в палате со старушками с психическими заболеваниям. Одна всё время гнала что-то. Речи какие-то, обращённые к человечеству. Про маму: «А ета вон всё курить ходит, окно всё время открытое!» Открыто было не окно, а стеклянная дверь во дворик. Мама действительно туда ходила курить. Больше ни на что у неё сил не оставалось, и никакие другие удовольствия ей уже были недоступны. Так что она выходила, ложилась на лавочку и так и лежала с сигаретой, свисающей изо рта и изредка дёргающейся от затяжек.

Когда я пришёл, лысый, в кепке и плаще – шёл дождь, бабка эта вскричала: «А ето блатной какой-то!»

В хосписе маме вроде бы получше стало. Или ей так показалось. Но там действительно – уход царский. Медсёстры, медбратья, врачи, волонтёры – они ангелы. Как они разговаривают с пациентами – от их нежности аж слёзы на глаза… Святые люди, реально. Сверхлюди. Да, в таких вот столичных хосписах вроде бы зарплаты ничего себе, не нищенские (а к нашему имеет отношение фонд «Вера» с одной стороны, с другой – сам Собянин приезжал и что-то там выдал даже), но дело-то не в зарплатах!

Так вот, мама попросилась домой. Врач её предупредил, что будет хуже. Я сказал, что мать, ну какая из меня медсестра, ухаживать за тобою у меня так себе получается же, как бы я ни старался… Она сказала, что ничего, всё будет нормально, лишь бы – дома. Я понял, что она хочет пожить дома, сколько уж ей осталось. Конечно, забрал её. Мы с медсестрой её везли в инвалидном кресле по улице Доватора. Соседи увидели – офигели… Они не видели маму пару месяцев и не знали, конечно, насколько изменилось её состояние.

А дома мамино состояние ухудшалось стремительно. Я почти сразу забил тревогу, позвонил в хоспис, попросил забрать её обратно. Но там уже «нет мест, ждите». Мама уже ничего не ела, только курила (она снова курила, ей врач разрешил). Покурит, подышит в кислородный аппарат, снова покурит. И не говорит почти – уже хрипы одни. И – энурез. Я её колол три раза в день, давал таблетки аккуратно… Родственники помогали – помыть там, вот это всё… Сестричка из хосписа приходила иногда, но, в общем, таким в стационар надо, а мест всё нет и нет…

Наконец её забрали. Прислали только водителя, надо было как-то спустить маму вниз, с пятого этажа. Вес у неё был комариный уже, килограммов сорок, но я и такой не мог нести из-за язвы своей. Попросил соседа, здорового парня, качка. Тот, войдя в комнату, увидав пациента, поняв, что это тётя Юля, ему прекрасно знакомая, испустил такой вздох ужаса…

Около десяти утра маму забрали, а в два часа ночи она умерла. В шесть утра мне позвонили на мобильный, и я, как только увидел незнакомый номер, сразу всё понял. Тут же пошёл в хоспис.

Как мне рассказала медсестра, в полночь мама попросила выкатить её на кровати во дворик покурить (кровати у них там прям хай-тек). Там покурила, заснула, и в два часа ночи 7 августа сердце остановилось. Врач сказал, что слишком низкое давление (90 на 60) плюс стресс от переезда. Но, как он сказал, не умерла бы сегодня – умерла бы завтра, день бы ничего не решил.

Я написал бумагу, что отказываюсь от вскрытия. И так её тело терзалось при жизни, незачем ещё и после смерти. В выписке написали причину: рак горла четвёртой стадии. Ну и что тут вскрывать? Надо было уже начинать всю эту похоронную бюрократию.

Вот так вот. А когда-то врачи обещали маме «как минимум» десять лет жизни, если будет лечиться и режим соблюдать. Она лечилась и соблюдала. Вроде бы. Кроме, конечно, срыва в курение. Маму такой прогноз вполне устраивал; я желал ей жить до ста лет, она смеялась: это чересчур! Прошло меньше двух лет…

Я, конечно, понимаю, что бесполезно думать на тему «а что было бы» и «где мы её упустили». И кто именно упустил. Я себе не могу простить, что не объяснял, не убеждал её: надо оперироваться и всё такое. Но откуда я знал? Откуда мы знали, что, допустим, сейчас уже пациенты после удаления опухоли горла питаются через трубку не месяц, а две недели?.. Об этом мне недавно рассказала одна женщина, у которой мужа оперировали. Ему, конечно, не очень хорошо, проблемы всякие, но он жив!

Может быть, маме надо было сразу делать операцию. Может быть, нет. Почему так внезапно стало хуже? Какую роль тут сыграло курение? Ну и так далее. Бесполезны такие раздумья, но я постоянно к ним возвращаюсь. И почти год спустя начал писать о них в фейсбук, чтоб освободиться от них наконец.

Днём я, по совету тёти Лены, написал о маминой кончине в фейсбуке. А чуть позже пост, что собираю деньги на похороны. Друзья помогли мне совершенно нереально, более чем щедро. Настолько, что пару месяцев у меня могла не болеть голова ни за что вообще, ни за какие заработки и траты. Голова и не болела. Желудок, кстати, тоже не болел.

«Сожги меня»

Сразу после прощания с мамой на кладбище я не стал устраивать поминки. Родственники меня поняли вроде бы. Я действительно был ещё слишком слаб из-за язвы и недоедания. Только сорок дней отметили с родственниками, соседями и двумя моими одноклассниками, Мартой и Костей.

Мама мне неоднократно говорила «сожги меня». Имелась в виду – кремация. И урну захоронить на Ваганьковском. Там все наши: дед, бабушка, бабушкина сестра…

После кладбища когда я приехал наконец домой, то лёг и ни о чём не думал. Просто вот одна часть жизни позади. Что впереди – я не знал. Календарь обещал через пару недель сентябрь. Осень.

Красною кистью

Рябина зажглась.

Падали листья,

Я родилась.

Спорили сотни

Колоколов.

День был субботний:

Иоанн Богослов.

Мне и доныне

Хочется грызть

Жаркой рябины

Горькую кисть.

Это стихотворение Марины Цветаевой мама очень любила и часто декламировала.

Глава II. История болезни

Честно говоря, не знаю даже, как и когда у меня началось вот это всё. Но история, по-видимому, очень долгая. Желудком я особенно никогда не страдал. Ну только с перепою и с пережору. Однажды в отпуске в Испании на меня напала жуткая изжога. Скрутила прям. Чего-то переел, наверное, красного вина с сыром и оливками. Как раз в последний день отпуска зажглось всё внутри, засвербило. Я накупил всяких анти – не помогало. В таких случаях надо поесть, но я ж не знал. Я знал, что при отравлении нельзя ничего есть, но это же не отравление. А что?.. В общем, по приезде домой мама меня покормила кашами, и всё прошло буквально сразу. Ну понятно, перепил – чего тут думать-то. Забыл про инцидент этот на несколько лет. Потом я узнал, что язва может открыться, поболеть, закрыться, даже зажить. А человек ничего не знает. У нескольких моих друзей и подруг находили на гастроскопии зарубцевавшиеся язвы, про которые они не в курсе даже были.

Так вот, если ближе к событиям. Начну с того, что когда маме поставили диагноз, я занервничал. И похоже, в таком взвинченно-нервозном состоянии находился пару лет. Давление било рекорды, верхнее 135 для меня уже давно стало нормой (хотя, когда оно до 160 добивало, я понимал, что с этим уже что-то делать надо). Но при этом ничего не болит. Ем всё, употребляю алкоголь, физкультурой занимаюсь, давление измеряю периодически, чего ещё-то? В марте 2018-го случился у меня первый обморок. Я тогда работал в «Российской газете», что само по себе стресс круглосуточный. Обстоятельства обморока таковы: в шесть утра пошёл в туалет, а на обратном пути рухнул в коридоре. Вперёд упал, мордой в пол просто. И лежу. Хочу встать, но не могу, ни рук, ни ног не чувствую. Вообще. Змейкой пополз к комнате. Как-то забросил себя на кровать. Лежу. При этом чувствую частый пульс, дикое сердцебиение, от которого аж дыхание перехватывает и грудная клетка трещит.

Придя в себя, измерил давление. А оно какое-то совсем дурацкое, типа 100 на 60. У меня такого быть не могло. Сказал утром маме – а ей уже не до чего. Ну, говорит, ты объелся просто снижающих давление таблеток. А я, надо сказать, их действительно нажрался, потому что маму застукал за курением на лестничной площадке утром и, в общем, в шок пришёл полнейший от этого дела. Разнервничался и всё такое… а мне ж работать надо.

Тогда я работал в отделе культуры «Российской газеты». Это, думаю, последняя моя журналистская работа. Больше никуда устраиваться не хочется. Слава богу, и соблазна такого нет: из-за кончины бумажной прессы и плохой монетизации интернет-СМИ.

А работа в «РГ» – это настоящая работа. Мне лично вменялось в обязанность каждый день ходить в редакцию, а иногда и дежурить по номеру, а дежурство – это одиннадцать часов как минимум, причём не отойти никуда. Повезло, что обморок у меня случился в праздничные дни накануне Восьмого марта.

Через сутки давление у меня поднялось, всё вроде нормально, но мне очень трудно было ходить по улице, особенно тем быстрым шагом, к которому я привык за всю жизнь. Дико сдавливало в груди. И так несколько дней. Мама говорила, что меня надо записать в поликлинику и обследовать полностью. Но ей, повторюсь, не до того, она сама уже довольно слаба, а вскоре даже вставать перестанет. Я наконец плюю на всё и иду в платную на Фрунзенской, где жалуюсь на такие вот симптомы. Отправили на ЭКГ. Никакого инфаркта, результат – хороший, только вот пульс частый. Спросили про стул («фиг знает, какой, обычный, наверное», удивился я), помяли живот, ничего не заподозрили. Мне в итоге ставят ничего не объясняющий диагноз «вегетативная дисфункция», прописывают что-то от сердца и для сосудов. Я пью таблетки, отлёживаюсь дома, праздники заканчиваются, я выхожу на работу в «РГ», и всё вроде в порядке со мной. Вкалываю, устаю, всё как обычно. Всё вроде бы как обычно. Но вот – начал задыхаться на лестнице. Раньше я бегал по лестницам легко, лифты презирал. В здании «Российской газеты» к тому же лифты такие медленные, капризные, что действительно проще пробежаться. Не получается, грудь давит. Я грешу на курильщиков на лестничных площадках. Там действительно дымина всегда. Но, в общем, это всё не представляется какими-то серьёзными проблемами. Правда, пить я бросил совсем – даже шампанское на наших фуршетах на работе.

В апреле из «Российской газеты» я уволился. По личным причинам, – мне очень не нравилось, как наша начальница Я. Б. делает из меня идиота, а у неё это метод взаимодействия с сотрудниками, – и профессиональным. Профессиональные причины простые: писать не дают. То есть дают, но очень мало. А я привык много, и придумывать всякое разное. И считать, что то, что я придумываю, может быть интересно читателям. Да, блин, читателям, не мне лично. Я не могу сказать что в «РГ» я писал какую-то ерунду или… Иногда действительно интересные темы попадались. Похороны Хворостовского – читалось на сайте очень хорошо. Мне даже повышенный гонорар за него выписали.

Мне доводилось поднимать темы, может быть, не очень страшно серьёзные и проблемные, но какие-то такие, знаете, неприятные, как камушек в ботинке. Например, про перевозку музыкальных инструментов в самолётах. В очередной раз какой-то «Аэрофлот» или фиг помнит какой ещё мощный игрок рынка что-то там запретил – чуть ли не флейты и прочие мелкие инструменты приказано было сдавать в багаж. А по-хорошему инструменты вообще никакие сдавать нельзя, их бьют и портят, даже если они в жёстких кофрах.

Авиакомпании уже давно ведут странную негласную борьбу с музыкантами – которым возить свои инструменты всё труднее, потому что политика авиакомпаний непредсказуема.

Крупные музыкальные инструменты – виолончели, контрабасы и т. п., давно уже летают по билетам, как люди… Музыканты жалуются на то, что подчас невозможно угадать – пустят ли тебя в салон с инструментом, или потребуют серьёзную доплату, или вообще заставят сдавать в багаж.

Художественный руководитель музыкального театра «Геликон-опера» Дмитрий Бертман считает, что новый запрет, если он вступит в силу, ставит под вопрос гастрольную деятельность музыкальных коллективов вообще. «Это просто остановит всё, – уверен Бертман, потому что – ни один музыкант не сдаст инструмент в багаж – это часть его тела, его жизни».

…нежелание авиакомпаний отличать хрупкий и дорогой музыкальный инструмент от простой сумки или чемодана говорит о некомпетентности людей, разрабатывающих такие правила. «Люди зарабатывают всю жизнь на эту скрипку, и это личная собственность музыканта или собственность оркестра. Это огромнейшая ценность – инструменты. Я даже не говорю про Страдивари, Гварнери… великие музыканты, которые гастролируют, никогда в жизни не смогут с этим инструментом выехать, получается».

Пока музыкантов авиакомпании медленно прижимали, они находили какие-то выходы из ситуации и мирились с новыми неудобствами и рисками. Но блоги музыкантов в соцсетях каждую неделю пестрят постами о том, кому какой инструмент какая авиакомпания испортила и как не удалось – или, реже, удалось – получить компенсацию.

Наталья О'Шей, лидер популярной рок-группы «Мельница», выступающей в СНГ, Прибалтике и Израиле, вспоминает, как «гитару в багаже сломали. Отсудить у компании ничего не удалось, потому что поломку обнаружили не сразу, не в аэропорту. Инструмент был дорогой, «эндорсерский» (то есть предоставленный фирмой-производителем. – Ред.), и, к счастью, его удалось починить. Но с тех пор у нас супержёсткие и супертяжёлые флайт-кейсы. Есть у нас специальный шкаф для трех гитар, сделанный в Англии по спецзаказу. Мы регулярно платим за перевес и негабарит, но зато этот шкаф значительно сложнее бросить или уронить».

Решение, подходящее для стадионной рок-группы, не может устроить исполнителей академической музыки, по финансовым соображениям в том числе. «Музыканты – люди не самые богатые, классика – это не шоу-бизнес, это, скорее, гордость страны. Исполнительское искусство наравне с балетом – это одно из немногих, что держит нас еще в авангарде во всем мире», – говорит заслуженный артист России виолончелист Борис Андрианов, называя новое решение о запрете «бредом». …В любом случае «один-два скрипача, да даже целый оркестр, не сделают погоды на рейсе… Пожалуйста, пусть они ужесточают свои правила, но пусть это касается баулов, сумок, чего угодно, но не музыкальных инструментов. Мне кажется, это надо донести до тех, кто принимает решение. Иначе музыканты просто перестанут ездить». («Российская газета», 2018, № 32 (7495)).

И донесли, представьте себе. На следующий же день пресс-релиз компании-авиперевозчика: «Аэрофлот улучшает правила перевозки музыкальных инструментов в качестве ручной клади». Да, это райски приятное чувство, когда твой материал сдвигает какой-то камень, пробивает стену, находится выход из тупика.

Тем не менее об уходе из газеты не жалею нисколько. Во-первых, ставка у меня была так себе, обычная зарплата, как, не знаю, у двух охранников в супермаркете, гонорарами тоже ничего особенного не выходило – много писать и регулярно публиковаться, как я привык за почти двадцать лет в профессии, мне не давали. Там это просто не принято. Там поэтому у авторов такая борьба за место на полосе, такие интриги… ух! Совок настоящий. Я и не знал, что такое болото ещё может существовать в XXI веке, в крупном европейском городе, Москве в смысле. Да и гонорары-то обычные. Одни понты, что «Российская газета»! «Уровень!» Уровень – это прям словечко, которое палит старых коммунистов. «Надо немножечко чувствовать уровень “Российской газеты”», – как по любому поводу талдычила наша начальница. Хотя отдел культуры этой газеты – это чистая вкусовщина. Грубо говоря, начальница врубается в то, что Люка Дебарг популярный пианист, и всё, значит, других не существует. А какой-нибудь Давид Фрэ, который в сто раз лучше, или Дмитрий Алексеев, который вообще гений русской пианистической школы, – это так всё, для меломанов, для специалистов, неинтересно. Чувствовать уровень «Российской газеты»? Это значит: не разбираться в искусстве вообще. Да лучше уши в унитаз спустить!

Но всё к лучшему, потому что последние, как оказалось, месяцы жизни мамы я был рядом с ней. Уже в апреле она редко вставала и неуверенно ходила. Почти не ходила, почти не ела. Собственно, как её лечили, точнее, поддерживали в ней ускользающую жизнь, я рассказывал в первой главе.

В конце июня меня пригласили в Екатеринбург на фестиваль Ural Music Night. За год до того я уже бывал на этом празднике, мне очень понравилось. И сам город, и музыкальная программа. В этом году тоже, если б не ряд обстоятельств, о которых ниже. Но вот цитата моего восторга из заметки для jazz.ru:

Екатеринбург, как не устают повторять местные, уникальный город, а уникальность его заключается в том – цитирую по памяти, – что весь центр сосредоточен на площади в один квадратный километр. И на этом километре – театры, кафе, рестораны, открытые площадки, здания в стиле конструктивизм, небоскрёбы и «Ельцин-центр». То есть для автомобилей перекрывается относительно небольшой участок города (а Екат – это нормальный мегаполис, хоть и не Москва), и там начинается движуха. В прямом смысле – все движутся от площадки к площадке. И зрители, и артисты. Два-три-четыре концерта за ночь – норма.

Так вот, я лично – не поклонник выделить ночь на то, чтоб шататься от площадки к площадке, ухватывая «по кусочеку» разных музык, как на эдаком меломанском шведском столе. Но многим как раз это и нравится. Система такая: шли, услыхали, зацепило, постояли, отпустило – дальше пошли. Ad libitum. Какая разница, что того бразильца или этих сербов мы слышим в первый и последний раз? Подегустировали – и хорошо.

Собственно, Ural Music Night при своём размахе и не подаёт себя как фестиваль со звёздами. Хотя хедлайнеры, конечно, есть, и в этом году один из них – Антон Беляев, начинавший, между прочим, в клубно-джазовой среде. Нет, концепция меломанского шведского стола, примерно как я выше обозначил: оригинальные, качественные музыканты разных стран и традиций.

Вот, собственно, это меня и заинтересовало: что в столь обширной программе есть из, допустим, импровизационной музыки, этнической, или вообще всякой странной? Организаторы предлагают строить свой маршрут с помощью приложения на мобильном телефоне. Ах, но гулять ночью по расписанию – что это такое вообще? Всякое ж может по пути подвернуться и по-другому повернуться.

Ну вот я лично в этом году прицельно ехал на джазменов и этнику. И того и другого – достаточно. Этника – буквально от Африки до Японии. Все хорошие-любопытные и, может быть, не так прославлены, как Сезария Эвора какая-нибудь, да и сама по себе этническая музыка интересует узкий круг спецов, но настоящие мастера этого жанра заводят любую толпу. Вот, например, в нашем отеле жил коллектив из Южной Африки Abafana Baka Mgqumeni; господи, да даже по их повседневному внешнему виду, улыбкам и свингующим походкам можно понять: эти – зажгут. А уж когда в национальных костюмах…

С какой стати я вообще езжу по фестивалям, что это за работа такая? Я журналист, пишу о музыке. Как такое получилось – отдельная история. Началась она, я уверен, с моего рождения. Я родился в городе Москве, в 1975 году, 26 сентября.

26 сентября – символичная для меня дата. В этот день родился Гершвин, автор мелодий, которые стали джазовыми стандартами. И Марина Цветаева – любимый поэт моей мамы. Так вот, с ранних лет в моей жизни два моих главных бзика – это музыка и русский язык. Последнее, возможно, вас удивит, может, по этому тексту так и не скажешь, но это, блин, правда, гадом буду. Так вот, с детства как-то смутно желал совместить одно с другим.

Читать и, что самое странное, писать…

…я любил всегда. Бормотал-сочинял какие-то стишки в детстве, искал рифмы.

Не помню уже, кто и по какому поводу подарил мне ежедневник. Недатированный, с тонко разлинованными страничками. Скорее блокнот даже. Может быть, мама с работы принесла – выглядел он как канцтовар представительского класса: твёрдая обложка, белые глянцевые странички… Прям книжка настоящая! В это время у нас гостила бабушкина родная сестра, тётя Тоня. Она увидала эту книжечку и сказала странное:

– Вот, Саш, теперь можешь вести дневник.

– Что это, – говорю, – дневник же в школе, на фиг мне ещё дома, добровольный?

А тётя Тоня, надо сказать, со всеми разговаривала на равных, у неё отсутствовал вот этот тон снисходительный по отношению к младшим. Тётя Тоня со всеми общалась вежливо, но с достоинством. Поэтому она пояснила идею свою очень просто:

– Просто записывай сюда, что с тобою происходит. Каждый день. И будешь писателем!

И вот эта идея мне как-то в душу запала. Я прям в тот же вечер что-то записал. Видимо, про гостей и подарки. И на следующий день тоже. И вскоре ежевечерняя писанина стала привычкой. Герои Чехова говорят «сделал привычку», а не «приобрёл привычку», как мы сейчас говорим. И я вот, получается, свою сделал.

Мои нехитрые дневниковые отчёты: «сходил туда-то», «получил тройку», «подрался» эволюционировали довольно быстро. Не по месяцам, а по неделям. Получались иногда прям целые рассказы. Особенно летом, когда я жил в Юрмале или в деревне в Рязанской области. А там масса впечатлений и времени свободного навалом. За пару лет я исписал всю эту книжку. В подростковом возрасте, конечно, забросил – тогда всё забрасывается подальше, что из детства. Потом, во взрослом состоянии, где-то наткнулся на дневник, раскрыл с опаской, полистал – думал, слёзы стыда навернутся. А вот ни фига! Некоторые текстики вполне показались симпатичными, с юмором и остроумными наблюдениями. Надо ж, какой я ребёнок-то был способный, подумал я. Куда что девается…

Как и многие люди моего поколения, я не знал, что делать после школы. Где учиться, кем работать. Теоретически смутное желание что-то писать, разговаривать по-иностранному было, не ослабевало, но что это, к чему это всё приложить? В иняз только по блату берут, пугали мама с бабушкой. Но ведь и правда в любом случае со школьным английским туда не поступишь. После школы я никуда и не поступил, пошёл работать. Курьером в банк. По блату. На отличную, для ничего не умеющего юноши-раздолбая, зарплату. Год до армии был.

После года в банке я снова попытался поступить в Полиграфический институт на редакторский факультет. Срезался на истории.

Плюнул на всё и попросил маму тупо заплатить за меня в платном институте, который и закончил. Я рад, что там учился, поскольку мы очень серьёзно изучали английский язык и второй по выбору (я взял немецкий, на котором говорю и читаю до сих пор).

«Прокачанный» английский мне помог в журналистской профессии – когда я решил вернуться к своей детской мечте, проработав года три в банке на всяких побегушечных должностях. Был офисным планктоном, когда это ещё не было мейнстримом. Даже термина такого не было. Но именно таковым я себя ощущал – инфузорией, которая мечется по офису или по всей Москве с папочкой, набитой договорами купли-продажи акций, которые мне не принадлежат, за деньги, к которым я не имею никакого отношения, и качество моей работы никак не сказывается и никогда не скажется на моей зарплате.

В смысле музыки я всегда держал нос по ветру. Читал журналы – от «ОМа» и «Ровесника» до Music Box. Пасся на Горбушке. Брал там у знакомых продавцов ящик новинок на неделю под залог, на следующих выходных обменивал. Слушал все новинки, приучался к джазу. Когда пришёл в музыкальную журналистику, оказалось, что интервью на английском очень востребованы, а я как раз свободно говорю. Ну и стал печататься. Вот вкратце, как я стал музыкальным журналистом. Не знаю, кому может быть интересен и полезен мой опыт – его не повторишь уже.

Но вся эта профессиональная моя деятельность, как ни странно, имеет отношение к болезни. Я комплексовал, что у меня не идёт настоящая карьера. Не могу устроиться в штат приличного издательства. А если и могу, то с какими-то осложнениями, с какими-то дополнительными фокусами, бюрократией, неинтересными обязанностями. Я не очень понимал, что вся эта журналистика, культурная в первую очередь, уже на ладан дышит.

Нет, это даже смешно вспоминать: боялся, что красивая девочка из какого-нибудь богатого издательского дома Conde Nast меня отошьёт, потому что у меня зарплата меньше, чем у них там. И вообще у меня работа не звёздная, и я почти всё время на фрилансе. И отшивали, кстати. Только, разумеется, зарплата тут ни при чём, они и не в курсе были, сколько у нас там чего, чёрного-белого плюс-минус гонорары-премии. Просто когда ты так к себе относишься, как ко второму сорту, то и женщины это чувствуют. Им и в штатное расписание заглядывать не нужно. Сейчас я от таких комплексов избавился. Наоборот, я крут, что пишу о чём хочу, живу с этого. Вот целую книгу накатал, как видите.

К этому тексту, который начался как серия отчаянных постов в фейсбуке, я тоже с самого начала профессионально относился – чтоб читать можно было всем. Чтоб чётко и ясно.

В общем, писатель или не писатель, способности или нет, но тот детский дневничок мне прокачал скилл, как сейчас говорят. То есть развил и укрепил способность писать о чём угодно быстро и внятно. Это и стало моим ремеслом. В школе за него платили пятёрками за сочинение, во взрослой жизни – гонорарами. Или даже – зарплатой.

То, что я меломан, это, безусловно, влияние семьи. Поющего деда и играющей на фортепиано мамы. Мама играла для себя и для гостей. С годами всё реже и реже, но всё-таки иногда её пробивало сесть за инструмент. Сет-лист обычно был такой: «Лунная», полонез Огинского (ля минор), «Метель» Свиридова, вальс Шопена до-диез минор. Последнее – одно из самых моих любимых произведений вообще. Я его собираю до сих пор в разных исполнениях. Мать, понятно, не виртуоз, но её прочувствованная игра у меня до сих пор в ушах. Жаль, что запись так и не сделал. Правда, наше пианино «Родина» в последние лет десять звучало не очень (сейчас я его отдал одному коллеге, у которого две прилежные дочки, которые отлично играют, пианино слегка починили, и оно зажило новой жизнью). А когда-то звучало очень даже.

Никогда терпеть не мог так называемую советскую эстраду. Всегда, правда, смотрел «Песню года» и прочие телеконцерты. Магнитофона в доме не было, был проигрыватель «Аккорд» у мамы и её коллекция грампластинок – в основном пианисты и Пугачёва. Запиленные этим адским «Аккордом». Ещё – польское издание Билли Холидей и советская лицензия дуэтного альбома Диззи Гиллеспи и Оскара Питерсона. Я тогда не подозревал, что камерный джаз, особенно би-боп, хар-боп и кул, станет моей любимой музыкой. Тогда я любил всякие ретро-песни. «Веселится и ликует весь народ» – «Попутная песня» Глинки и Кукольника тогда часто звучала в кино и по телевидению. Мне прям очень нравилась. Форма, наверное, привлекала. Хотя я такого термина не знал. Из-за формы же этой зафанател от песни Don’t Stop Me Now (Queen)[1]. Подумал: вот ведь настоящая музыка, как там части меняются, почти как в симфонии! Ну ерунду подумал: не в симфонии, а в сонате! А их же «Богемская рапсодия» – это соната и есть. Просто со словами.

Лет в тринадцать я открыл для себя рок-музыку. Копил деньги на магнитофон. Бабушка хваталась за голову: «Купим ему магнитофон – он учиться перестанет!» Бабушке как педагогу почему-то было невдомёк, что интерес к учёбе пропадает из-за плохого преподавания всякой ерунды, а не из-за магнитофона. Как бы то ни было, но магнитофон я купил. По иронии судьбы, первую нормальную запись импортного музона мне сделал как раз таки ученик моей бабушки. «Железная» советская кассета на 60 минут, с одной стороны – Modern Talking, с другой – Greatest Hits, Queen. Почему-то именно эта музыка. Про Queen я на тот момент ничего не знал, но они стали моей судьбой. А «Модный тонкий» как было не моим, так и осталось. Кстати, недавно у меня сорвалось интервью с Томасом Андерсом из-за проблем с телефонной линией. Жаль, интересно было узнать, что он думает про свою непреходящую популярность в нашей стране.

Начало девяностых менее всего подходило для занятий музыкальной журналистикой. Решение было совершенно идиотским, к реальной жизни не имеющим никакого отношения. Ну и я сам: образования музыкального нет (в музыкалку идти отказался наотрез, самому учиться бренчать на дедовой семиструнной гитаре было лень), знаний каких-то тоже, коллекция записей – обычная, как у любого подростка. Но вот хотелось в этом всём разобраться и разбираться. Я хотел быть культурологом, хотя слова такого не знал.

Да, и ещё деталь. В 1991 году я зафанател от группы Guns N’Roses. А их фронтмен – «солист», как тогда говорили, прям как будто речь о симфоническом оркестре или балете, – Аксель Роуз ввёл моду на мужские платки. Банданы. В огурцах, как у нас говорят, или узор parsley, как он называется в англоязычных странах. Я себе тоже такую бандану купил. Отрастил волосы. Щеголял так. Всем было ясно, кого я косплею (тогда говорили: под кого косит). Даже на время получил прозвище Эксл. На время.

Посчастливилось попасть на первый московский концерт «Ганзов». Такие вот выводы сделал:

Кумир юности Аксель Роуз, как выяснилось на следующий день из инсайдерских источников, прилетел в столицу только в семь вечера. Поэтому неудивительно, что выступление Guns N'Roses началось только в десять. Ожидание же публику явно утомило, чтобы не сказать расстроило. Нет, мы, конечно, знаем, что Аксель Роуз ещё во времена лихой молодости концерты то задерживал часа на четыре, то вообще отменял, быстро снискав нехорошую славу главного динамщика рок-н-ролла. Но вот погас свет, выключилась десять раз проигранная фонограмма с голосом покойного Ронни Джеймса Дио, зазвучал какой-то концептуальный шум, и сразу стало ясно, что сейчас нам сделают такое шоу, от которого долго отходить будем. Пара минут темноты и шума, а публику уже трясёт. Когда зазвучал наконец первый внятный гитарный рифф (из песни Chinese Democracy[2]), публику, можно сказать, заколотило. Звук был плохой, голоса почти не было слышно, но разновозрастный разнополый народ вёл себя, как девочки на хронике концертов Битлов: увидев Акселя, визжали и орали. Ближе к середине концерта, когда шок от созерцания кумира поутих, люди начали петь и топать так, что трибуны вибрировали.

На второй песне, хрестоматийной Welcome to the Jungle[3] (1987), звук выправился, и можно уже было наслаждаться знакомыми мелодиями и ритмами. На сцене постоянно что-то оглушительно взрывалось, загоралось пламя, достававшее чуть ли не до крыши, огромные экраны демонстрировали то музыкантов, то некие видеозарисовки. Музыканты бегали по сцене как угорелые, Аксель всё время переодевался во всякие свои нелепые одёжки (в начале – футболка с нарисованным Лениным, в финале – с гербом Советского Союза). Лирических отступлений почти не было: пару раз вождь Аксель представил музыкантов. И небольшая пауза перед бисом. А так весь концерт – скоростной двухчасовой забег. («Время новостей», № 100, 10 июня 2010. Сейчас статья в доступе на сайте http://dva.narod.ru/g41.html)

Так вот, после школы бандану я много лет не носил, а недавно снова надел. Потому что башка лысая была. Но у меня лично не из-за химиотерапии. Моя побочка от химии – слезающая с пальцев кожа, причём так, что смартфон не распознавал отпечатки пальцев. Их не было, отпечатков. Но много кто волосы от химиотерапии теряет. Обычное дело вообще, «Одним днём выпадут!» – весело предупредила меня химиотерапевт. Так что банданы – это прям онкологическая униформа, увы.

Итак, к 2018 году поработал в куче разных изданий. Публиковался даже в странах СНГ. И в июне 2018-го я, честно говоря, очень хотел вырваться из Москвы хоть на пару дней. Действительно ведь очень устал, перенервничал. Так что предложение съездить в Екатеринбург за счёт организаторов подоспело, как мне показалось, вовремя. Отдохну, пользуясь служебным положением, – денег-то лишних не было на такое, были на жизнь только, а мало ли сколько там ещё понадобится? Я договорился с порталом jazz.ru о том, что напишу им репортаж. Сам пресс-тур в Екатеринбург планировался очень недолгий, буквально сутки с небольшим, одна ночь там. Но я устал. Правда. Я начинал уже злиться на маму даже, представьте себе. Нет, меня совершенно не парило носить ей каждое утро термос с кофе-молоком-сахаром, спал я всё равно плохо, меня пугало, что мама всё больше и больше проваливается в болезнь. И явно страдает. Сжав беззубые челюсти. А я – ничего не могу сделать. Но мне бы хоть денёк отдохнуть… Я не знал, что отдохнуть не получится, что поездка станет катастрофой, а потом всё станет совсем плохо.

Но тогда я сказал маме, что уеду ненадолго, в тот же Ёбург, как в прошлом году, она покивала, поняла или нет, не знаю, и я, конечно, объяснил, что к ней все эти дни будут заезжать родственники с чемоданами сигарет и стаканчиками кофе с молоком и сахаром. Всем я расписание составил, всем приказал всё это покупать-привозить, в общем, всё нормально организовал.

Но ничего не было нормально. Ещё по дороге в аэропорт в такси я почувствовал странную тошноту. Меня, бывает, укачивает в машине, но тут не с чего: ехали ночью по пустой дороге, водитель вёл ровно. Я очень мало ел накануне, вечером у меня совсем аппетита не было, что странно, но я запихнул в себя несколько пельменей, вкуса которых совершенно не почувствовал. Так вот, едем – а к горлу ком прям подступает. Мне бы выйти да проблеваться, заподозрить чего неладное, но мозги же набекрень уже.

День в Екатеринбурге получился бесконечным и очень муторным. Выспаться нам не дали – час в номере, снова в машину, на экскурсию. Но я и не мог заснуть из-за бешеного пульса.

Когда нас привезли на ужин в приличный ресторан с претензией на старинный дворянский шик, я смог съесть только крошечный кусочек стейка, совершенно роскошного, хорошей прожарки. Специально официанта позвал, сказал, что вот-де прошу извинить меня, блюдо классное, но почему-то в меня ничего не лезет. Из-за жары, наверное. Было, кстати, не так уж и жарко.

Я сходил буквально на пару концертов и понял, что мне надо лечь. Дошёл до отеля – это минут двадцать пешком от центра, но транспорт во время фестиваля не ходит – я постоянно на каком-то странном взводе, с сердцебиением. В ресторане отеля попросил травяной чай навынос. Пошёл с ним в номер. Поглядел телик. Вырубился. Проснулся чуть раньше шести утра. Пошёл в туалет пописать. И вдруг – глаза закрылись, а когда открылись, я увидел потолок. Я лежал на спине, затылком плотно прижавшись к холодной плитке на полу. Хм, чё это я? В обморок упал? Попытался встать. Невозможно. Руки и ноги не слушаются. Ватные. Полежал и пополз ужом в комнату. Добрался до телефона, вызвал дежурного. Парень по имени Иван пришёл, осмотрел меня и сказал, что у меня «довольно-таки большая» рана на затылке. И нужна скорая. Она быстро приехала. Фельдшер и медсестра, парень и девушка. Только взглянув на затылок, сразу сказали, что надо ехать в больницу.

Полчаса меня везли куда-то за город. Я было прилёг, но тут же ощутил сильную тошноту. Остановились, я сблевал в мешок специальный.

– Так, – сказал мужик, – проверю-ка я на кровь.

И покапал чем-то в мешок. Перекисью водорода, возможно. Не успели капли упасть в мои рвотные массы, как он промолвил сквозь зубы:

– Ну да, точно, кровь.

Чёрт подери, что это такое, чуть не взвыл я. По правде сказать, выть не было сил. И мне ещё было холодно. Я был в шортах и футболке, с накинутым на плечи пледом, который мне на фестивале подарили.

– Сейчас вам полегче будет, – сказал медсестра.

И действительно.

В больнице, в которую меня привезли, мне сразу поставили капельницу с физраствором, взяли кровь на анализ и сделали рентген головы. Сотрясения мозга не обнаружили. Потом препроводили в операционную, где лысый загорелый врач зашивал мне затылок, весело болтая с медсестрой. Врач только сегодня вышел из отпуска. И вот я у него один из первых пациентов. В глазах и голосе у него ещё радость от тёплых краёв. И сил через край.

Он мне сказал, что с головой моей всё в порядке, но анализ крови показал низкий гемоглобин, а сам я подозрительно бледный. То есть – подозрение на внутреннее кровотечение. Надо сделать гастроскопию, но именно тут её не делают. Это в другой больнице. И меня повезли туда. Полчаса по ухабам.

В той больнице начался ад. Сперва мне сделали промывание желудка. А это так: тебе в желудок через рот просовывают толстую трубку, в неё качают воду, а из тебя обратно выливается содержимое желудка твоего. Мой был на тот момент, несмотря на рвоту, всё равно набит. Так что я лежал на кушетке, как мне показалось, вечность, думая, что никогда это не кончится и что я сейчас умру… желая даже помереть, честно говоря. После каждого залива литра воды в меня мой лоб гладила молодая медсестра и приговаривала: сейчас, миленький, потерпи… И всё начиналось сначала.

Но промыли наконец. Подняли с кушетки, отвели в другой кабинет, где гастроскопия. Я уже так устал и так боялся, что у меня внутри всё сжалось, шланг плохо проходил, врачи ругались, дёргали его туда-сюда, от чего я сворачивался, как эмбрион, они снова пытались пройти, кричали, что ничего не видят, но наконец увидели «язву пищевода», как они сказали.

– Это надо лечить обязательно! – Взгляд врача крайне озабоченный. – Лечь в больницу, сделать биопсию.

– В-вы меня будете класть? – Я уже боялся всего.

– Да, можем положить на две недели.

– Не могу! У меня в Москве мама в хосписе. Мне надо вернуться. Самолёт сегодня в шесть вечера.

На то, что они меня с недавним кровотечением отпустят лететь на самолёте, я не надеялся. Внутри всё ныло. Но они неожиданно сказали так:

– Хорошо, можете уехать, но в Москве обязательно обратитесь в больницу. Можете по скорой даже – после кровотечения имеете право. Какая у вас там больница рядом?

– Шестьдесят первая, – говорю. Это ему зачем?

– Не знаю такую, – сказал врач. Действительно, незачем. – В общем, всё это очень серьёзно. У вас грыжа сфинктера пищевода, и идёт постоянный заброс желудочного сока.

– Надо оперироваться? – спросил я, как раньше писали, упавшим голосом. Хотя после всех процедур и страхов ему, как и настроению, уже некуда было падать. Я всё это воспринимал как жуткую катастрофу и конец… всему конец.

– Нет, необязательно. Можно медикаментозно. Но обязательно обратитесь к врачу, понимаете?

– Да, конечно…

– Ждите выписку в коридоре.

Я сел на лавочку в коридоре. Загородная больница. Низкие потолки. Всё окрашено жирной масляной краской цвета слоновой кости. Пациентов особо не наблюдается. Который час? Часов девять… Ого, сколько я катаюсь-то! С улицы – приятный воздух. Мы ж в лесу практически. Я написал эсэмэс девушке Свете, которая занималась нами, журналистами, в Екатеринбурге. Она сказала, что пришлёт такси. И добавила, что если я хочу остаться и полечиться, то это ради бога, потому что организатор фестиваля врач по образованию и у него с молодости хорошие связи в местной медицине. Меня это, как говорится, улыбнуло. Как мило! Журналистские связи, оказывается, тоже ничего себе капитал, ха-ха. Но нет, надо ехать. Такси я ждал чуть не час, выписку чуть меньше, наконец машина добралась до больницы, и я уехал. По дороге купил йогурт и нутридринк в аптеке. Мне ж ничего есть нельзя, получается. В номере снял футболку свою заблёванную. Принял душ. Лёг и собрался заснуть. Сон не шёл, как обычно в стрессовых ситуациях. Администрация отеля сделала мне поздний выезд, так что можно было просто отлежаться хотя бы.

В аэропорту коллеги, увидев мою забинтованную голову, чуть в обморок не попадали. «С гопотой местной разбирался», – пошутил я.

В Москве в Домодедове меня встретили тётя Рива и кузен Григорий. Григорий – ох какой же он уже взрослый и толковый! – тут же деловито вызвал такси по приложению («у меня корпоративный»). Приехав, Григорий сходил купил всякой еды диетической. Потом втроём мы сидели и обсуждали, как мне дальше жить.

Я решил, что маме не буду показываться на глаза в таком виде. Позвонил, объяснил всё. Родные были уже заряжены на визиты к ней. С кофе и сигаретами. Так что я мог отлежаться, а через пару дней, наверное, снять бинты с головы и нормально навещать маму, сам. Но на следующее утро, часов в шесть, звонок на мобильный. Мама. «Сигаре-е-ет!» Я попытался объяснить, что болен и всё такое и что скоро тебе, мама, куча родственников доставит ящик самых вредных и вонючих сигарет… «Сигаре-е-е-е-ет!..» – сильно напрягаясь, просипела мама. Ладно, говорю, только не пугайся. Пара пачек маминого любимого курева у меня была, так что можно в магазин не идти. Сразу в хоспис. С другой стороны, я и спать не мог. Сердцебиение не проходило.

Мама, увидав меня, рывком приподнялась на кровати, хотя уже несколько недель не могла толком ходить и резко вставать. «Что случилось? – просипела она. – П-пойдём к-курить…»

В садике у палаты я рассказал ей, что случилось. А она сказала, что её выписывают. Я очень удивился: ей же не лучше – как, зачем… Мама призналась, что сама хочет домой. Здесь невозможно уже. У меня мелькнула мысль, что она хочет умереть дома. Конечно, говорю, я тебя заберу. Через пару дней только, мне надо в себя прийти, швы хотя бы с головы снять… На том и порешили. «Я домой вернусь, и всё нормально будет», – прошептала мама на прощание. Я пошёл домой. Отлёживаться и думать, что делать.

На следующий день сходил в травмпункт на перевязку. И там мне тоже сказали, что имею право лечь по скорой в больницу. Я сказал, что да-да, конечно, сам же решил идти в поликлинику. Записался, в понедельник пришёл к врачу. По имени Асулуу Кайырбековна – хорошо звучит, мне нравится.

Доктор в лёгкий ужас пришла, прочитав выписку из ёбургской больницы: «Ну что ж, будем лечить язву». И началось: диета «стол номер 1-а», таблетки де-нол, заодно и успокоительные, ещё что-то, не помню. Буквально за неделю жизни на такой диете и таблетках я высох. Именно высох – не мышцы ушли, а жирок, которого к тому моменту было предостаточно. Прям фигура Аполлона получилась. Но меня это не волновало, потому что я всё время переживал за маму и, недоедая, чувствовал слабость. Швы с головы сняли через несколько дней, я обрил голову налысо, мама сказала: «А тебе идёт!» Маму забрал. Месяц мытарства дома со своей язвой и мамой, которая уже не вставала, ничего не ела и писалась. 6 августа я наконец-то сумел снова устроить маму в хоспис. Ночью она умерла. Я был уверен, что у меня язва снова откроется и вообще я это всё не переживу… Не открылась. Хотя сил не было совсем. Поминки и девять дней я устроить не мог в таком состоянии. Но родственники поняли. Как говаривала моя бабушка по отцу, «у евреев принято навещать больных, а не нажираться на поминках». Да уж, праздник этот так себе, конечно. Приятно собирать родных, но не по такому поводу. А получается в основном – именно по такому. Увы.

Так прошёл август, потом сентябрь.

3 октября я, обливаясь холодным потом от страха, отправился в частную клинику…

…чтобы сделать гастроскопию по-современному: во сне и с цветными фоточками. Поспал там часик, пока в меня трубки совали, очнулся, врач сказал, что язва зажила, но есть хеликобактер и воспаление какое-то, но, короче, надо сейчас мне срочно поесть чего-нибудь, чего угодно, а потом наблюдаться у гастроэнтеролога.

С результатами – описанием и снимками, распечатанными на цветном принтере, я снова пошёл в нашу районную поликлинику. И там мне снова прописали что-то типа де-нола и омеза, зверскую диету (опять двадцать пять, на фиг при зарубцевавшейся язве-то?), а потом ещё и антибиотики от хеликобактера. Да, и антидепрессанты (рисковый ход, но тогда – помогло, а другое вряд ли сработало бы). И назначили кучу анализов, включая УЗИ печени (?) и опять-таки гастроскопию (?), на которую, чтоб бесплатно пойти, надо записываться за две недели и сдавать кровь на ВИЧ, гепатит и сифилис, а анализ этот делают две недели (имейте в виду, если вдруг). Короче, трудности на ровном месте. Ещё месяц ожидания непонятно чего, и никакой жизни фактически: сидишь дома, кукуешь от приёма пищи до приёма лекарств и обратно. Так прошли октябрь и начало ноября.

Тут у меня внезапно наладилось с работой. Причём, как ни странно, именно моя несложившаяся карьера копирайтера Дома музыки принесла свой результат. Бывшая начальница отдела рекламы и пиара Ольга Колосова перешла в зал «Зарядье», только открывавшийся, и пригласила меня на работу.

Я тогда не думал ни о какой работе постоянной – ходить в офис не могу из-за язвы, в редакциях мало того что нервно всегда, так ещё и гроши платят, атмосфера сверхтоксичная, в общем, игра не стоит свеч. Жил я после маминой смерти на деньги, которые мне друзья в помощь прислали. Ну и конечно, на небольшие гонорары. Хотя, кстати, я не ленился, интенсивность работы не снижал. Перевёл в срок автобиографию Мэрилина Мэнсона, с которой возился полгода.

Ольге нужен был переводчик анонсов на сайте на английский. Я ей сразу сказал, что для такого дела нужен носитель языка, нейтив-спикер, но она решила, что у меня достаточный уровень и я их устрою. Я предложил ей посчитать, во сколько такое удовольствие обойдётся. Оказалось, что у них есть незакрытые ставки – то есть нормальные штатные места с зарплатой. И она готова меня взять. С меня тестовое задание (пара тысяч знаков, сделал за полдня). Мало того, мне даже не надо собеседоваться с директором зала Ольгой Жуковой (знаменитой, про неё всегда пишут в связи с залом «Зарядье»). Вот часто в моей жизни так: перестаёшь чего-то хотеть и добиваться – а оно само собою как-то устраивается.

Так вот, на финал 2019 года я был обеспечен работой: стабильной, интересной, де-юре совершенно нормальной, де-факто необременительной. И тут я в начале ноября попадаю в больницу с язвой.

Где-то за неделю я начал ловить неприятные симптомы. Поднимаюсь по лестнице – я тогда захаживал к соседям на шестой этаж, они меня подкармливали, я приносил продукты, а сейчас мы разругались окончательно, потому что у них там сын-алкаш, урод, берегов не видит, – и дыхание прям очень затруднённое. Спирает грудную клетку, ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Так, 16 ноября часов в десять утра я уезжаю на скорой с подозрением на внутреннее кровотечение. А ничего, повторюсь, не болело, одышка только. Но с утра никакого аппетита. Еле впихнул в себя две ложки овсяной каши. Как будто желудок чем-то забит. И он действительно был забит. Кровью. Симптом один, но верный: чёрный стул. Кал цвета чёрного, как каменный уголь. Я не мог глазам своим поверить. Но это стопроцентный симптом, игнорировать его нельзя ни в коем случае. Повод немедленно вызывать скорую. Вызвал. Бригада скорой доставила меня в больницу, которая расположена на нашей же улице. Повезло.

В больнице прошёл все анализы, врач сказал идти на гастроскопию через два часа, поскольку я предупредил, что поел. А делать промывание желудка ну очень не хотелось. Помнил Екатеринбург ещё.

Два часа прошло, я пошёл в кабинет гастроскопии.

Когда я лежал на кушетке с трубкой внутри, то слышал возгласы врачей: о! кровит! Так, коагулируем! Всё равно кровит! Что там, блин! А, не подключен… ну вы чего, давайте… так… коагулируем…

Не знаю, сколько времени они мне заживляли язву. Может, минут пять. А может, и двадцать пять. Мне показалось – вечность. Думаю: вот умереть бы тут, на кушетке на этой, и всё. Желудок кровит – ну ни фига ж себе! Всё, крышка.

Пожилая медсестра гладит меня по щеке и приговаривает, терпи, миленький, дело серьёзное.

Наконец трубку выдирают из меня. Но приказывают лежать дальше.

– Язва у тебя большая, – говорит гастроэнтеролог. – Саш, откуда такая, молодой вроде? Злоупотребляешь, что ли? – щёлкнул себя пальцами по шее.

– Уже нет, – говорю. – Давно уже даже не употребляю…

И меня наконец увозят в палату. Моих соседей выписали, я там один. «Сутки ни есть, ни пить, держать на эпигастре ледяную грелку, вставать только в туалет. Но лучше не вставать вообще», – сказал врач.

Хорошо, говорю. И думаю: что такое эпигастр и где взять ледяную грелку, это же оксюморон просто!

«Язва у вас нехорошая»

Итак, лежу в больнице № 4 (бывшая 61-я) на своей родной улице Доватора. Первый день без еды вообще, прикладывая грелку со льдом (она нашлась в холодильнике в палате) к эпигастру (он нашёлся в верхней части живота). Моих соседей выписали, в палате никого, кроме меня, так я и пролежу тут один следующие пять дней. Ко мне приходят друзья, подруги, родственники. Сидим и треплемся часами. С собой ноут, так что работаю. Добил несколько обзоров джазовых альбомов и интервью с группой «Браво», которое брал за неделю перед госпитализацией, тоже уже чувствуя что-то не то в теле. Газета «Труд» меня попросила его сделать. Но в итоге не взяли. Что, кстати, не принято: заказал – бери. Уж как-нибудь. Доделать там и так далее. Но никому не нужный «Труд» считает, что ему все должны и все счастливы там сотрудничать за грошовые гонорары. Мужики из «Браво» умные и говорят хорошо, но великий наш «Труд» не устроило то, что «Нет ничего про легендарных солистов – Агузарову и Сюткина». О господи, да сколько ж их можно вспоминать-то! Геморройное издание, тупые старики!

Уже через неделю меня выписывают с замечательной рекомендацией насчёт диеты: «Есть, есть и есть! Мясо обязательно!» Врач мой лечащий, Иван Михайлович, советует также наблюдаться у гастроэнтеролога. Потому что, как он говорит, мы – хирурги, мы про отрезать-пришить, а за этим всем наблюдать надо, лечить и так далее. Чтобы хуже не было.

И я действительно хожу на гастроскопию, через две недели и через месяц, и финальная 9 января показывает, что язва зарубцевалась, посему врач говорит, что не будет брать биопсию. Типа – незачем.

Через какое-то время, в феврале уже, кажется, иду показаться гастроэнтерологу в какую-то крутую клинику в центре, посоветовали. Выслушав меня, доктор произнесла замечательную фразу: «Три внутренних кровотечения за полгода? Меня удивить трудно, но вам это удалось. Вообще у вас язва… ммм… такая, знаете, нехорошая». И поморщилась. И велела сдать где-нибудь в «Инвитро» анализ дыхательный на хеликобактер. А, и самое главное: посоветовала сходить к психотерапевту, успокоиться и успокоительных выписать. Рекомендовала врача из их клиники, но к той сперва записи не было, потом она уволилась.

А я тем временем сдал этот самый анализ на хеликобактер, который оказался отрицательным. Я выдохнул. Сходил ещё раз к тому гастроэнтерологу, она посоветовала пить нольпазу весной и осенью, в общем, как всем язвенникам. Но только вот язва эта – нехорошая, кровит потому что. И надо с этим разбираться, и всё такое прочее.

Наступает февраль, у меня начинается ремонт, заканчивается история с одной барышней, ненужные совершенно – и история, и барышня, – и я улетаю в Сочи на фестиваль Башмета, всё, в общем, в порядке. Ну медленно приходит в порядок, так скажем. И всё идёт по плану – более или менее.

«Так дойдёт до резекции желудка»

Весной у меня всё идёт по плану – более или менее. Ремонт заканчивается в конце апреля аж на два дня раньше срока! Ну да, мы с моими рабочими друг другу уже поднадоели немного. И я остаюсь в прекрасной чистейшей квартире на две недели, а потом снова уматываю на фестиваль снова Башмета – только в Ярославль на сей раз. Всякие там душевные раны зализал типа, потихоньку занимаюсь необременительным спортом, строю планы на лето.

В начале июня замечаю некий дискомфорт в эпигастре (помним, что это? вообще греческое слово, значит: над желудком). Что-то тянет и тянет. После еды. Я тут же перешёл на сугубо диетическое. Овсянка, рис, бульон. Хотя я и так диету не нарушал почти, ну так, по кусочку чего-нибудь иногда. И опасаюсь, и просто привык. Думаю: что у меня может там ещё образоваться? Гастрит? Панкреатит? По симптомам похоже на то и на другое. И вообще на всё что угодно. Я собираюсь сходить к гастроэнтерологу, той самой, которую «удивил» своими кровотечениями, но к ней надо записываться за неделю, ехать в центр… Дай, думаю, схожу в 61-ю просто на гастроскопию сначала, потому что ну всё равно ж придётся. Гастроэнтерологи без этой скопии, как правило, никакого вразумительного диагноза поставить не могут. Вообще по-хорошему гастроскопию надо делать регулярно, каждый год, например.

Лёжа с трубкой во рту, слышу от врача:

– У тебя язва открылась, большая, два с половиной сантиметра на полтора.

В тот раз сказали: полтора на сантиметр. Ошибка? Он продолжает:

– Я буду биопсию брать, оплатишь в кассу потом.

– Ы-ы-ых, – отвечаю я.

В смысле: конечно, уважаемый доктор, я даю своё согласие на забор биоматериала для проведения биопсии, и данная услуга будет мною оплачена незамедлительно в кассе больницы. Доктор фотографирует телефоном мою язву (потом пришлёт мне картинку в WhatsApp). Наконец он вытащил из меня трубку – о, это чувство змеящегося по пищеводу зонда, противное и облегчающее, с последующим небольшим спазмом и отплёвыванием, – и сказал строго:

– Режим нарушал?

– Нет.

– Алкоголь?

– Да ни в коем случае, вы что!

– С таким, что у тебя, вообще-то в больницу кладут.

– Ну кладите, – пожимаю я плечами.

Вдруг прокатит? Я ж сам не умею ложиться через поликлинику, там с госпитализацией с месяц возиться надо.

– Пошли к дежурному врачу.

Прокатило.

Дежурный врач – а я его помню по прошлому «сроку» в 61-й, он дежурил ночью однажды – спрашивает, готов ли я лечь сейчас прям, места есть. Я отвечаю, что мне кухню должны привезти в выходные (а на дворе понедельник или вторник). Он смотрит на меня как на сумасшедшего и кивает:

– Конечно, как хочешь, но затягивать нельзя. Лечь надо по-любому.

– Давайте завтра? Я хоть соберу кружки-вилки-одёжку.

– Давай. Мой коллега будет дежурить, расскажешь ему всё, положит.

Коллега его на следующий день долго смотрит в мою карту и восклицает:

– Если так дальше дело пойдёт – то до резекции желудка дойдёт!

В рифму. А я сползаю по неудобному стулу на кафельный пол.

«Биопсия покажет»

Итак, я снова в своей родной 61-й (ныне больница номер четыре при Сеченовском университете). Лечащий врач Юлия Александровна сразу не разрешила мне есть сутки: «понаблюдаем». Поставили капельницу.

Во время обхода врачи все, включая завотделением, разводили руками: второй раз у нас, почему?

Лежать в этот раз мне совершенно не понравилось. Палата на пятерых, все прооперированные, дедушки с такими проблемами, что… Как у Джойса в «Портрете художника в юности» есть фрагмент красочного описания ада, вот где там сера горит. И зловоние от неё. Примерно так. Короче, через неделю я уже и сам захотел выписаться, и лечащий врач не возражала. Ну правда, что тут делать? Язва затянулась, но не рубцуется, тревожный симптом, надо дождаться биопсии. Гистология пришла даже раньше, чем через положенные десять дней. Диагноз: злокачественная опухоль кардии желудка. То есть рак.

Глава III. «На Филиппинах есть чудесные врачи…»

Диагноз: рак

Как жить с таким диагнозом? Особенно в первые минуты после того, как тебе его сообщили? Вот и я – вышел из кабинета врача Юлии Александровны, которая сказала мне эти слова: «У вас рак». С чего это повествование и начинается. «Резать надо по-любому», – сказала она. В ближайшие месяцы. Я и не выбирал, оперироваться или нет. Вопрос даже такой себе не задавал. Надо значит надо. Вариантов тут нет, не нужно морочить себе голову. Пугало, что надо начинать действовать уже сейчас, сегодня, когда толком ничего ещё не известно. Ну типа какая стадия и насколько всё ужасно. Будущее вдруг предстало в виде туннеля с кромешной тьмой.

Выйдя из кабинета, я сразу позвонил тёте Лене. Потом другу Диме (не берёт, попозже поговорили). Потом другой тёте, жене дяди моего, Антона. Разговаривал громко, слоняясь по коридору хирургического отделения 61-й больницы. Слава богу, никто меня не прогонял. Мне ещё надо было дождаться всех своих выписок, документов, чего там ещё не достаёт… В палату заходить не стал. Соседей уже, должно быть, повыписывали, а если нет, то мне всё равно не хотелось им рассказывать о моём диагнозе, а скрыть я бы не сумел. А чего мне вообще хотелось? А не знаю даже. Панику унять для начала, например. Да, это нужно было сделать. И тогда я взял и написал в фейсбук: «У меня рак». Запостил. Потом добавил: «P. S. Это правда». Сунул телефон в карман и пошёл получать документы. Их долго искали. Куда-то не туда положили. А, вот они где, ага, держите, не болейте. Спасибо.

И я ушёл домой. Где меня не ждал никто, кроме кошки моей британской по прозвищу Муй. Она, кстати, не стала донимать меня просьбами о еде и общении. Спасибо, радость моя меховая.

А дома-то стало – совсем страшно. Я включил компьютер, вошёл в фейсбук. А там уже просто вал комментов и сообщений в мессенджер. Вот это очень хорошо – могу отвлечься. Все выражали поддержку. Предлагали помощь. Советовали фонды. Контакты в фондах. Один мой коллега, к которому я даже на работу пытался устроиться несколько лет назад, сам теперь работает в фонде – он просто предложил сразу начать мне собирать деньги на лечение. И дал контакт своих коллег в другом фонде. Одна пиарщица прислала мне телефон врача в Израиле, сказала послать ему фотки заключения и перезвонить. Так я и сделал. Доктор Борис Б. мне сказал, что всё вроде понятно, но надо дообследоваться. Сделать полный скрининг, в общем, приезжайте к нам, если хотите. За два дня сделаем. Не могу, говорю, я в Москве хочу забесплатно. Зачем-то добавил, что отрезать обещали.

– Ай, резать – это ерунда всё! – вскричал доктор. – Надо искать метастазы в отдалённых лимфоузлах. Если найдутся, то всё: год-полтора – и можно заказывать место на кладбище.

– У нас, – говорю, – есть. На Ваганьковском.

И повесил трубку. Вот это да, подумал я. Год-полтора – это что? Может, прям сейчас лучше с балкона выброситься? Врачебный цинизм и юмор уже в фольклоре, в анекдотах, но онкологи даже тут выделяются. Особые персонажи. Вообще молчуны. Но очень прямолинейные. До резкости. Безо всяких мимимишек. Оно, в общем-то, понятно: тут счёт идёт на недели, а иногда на дни и часы. Посему придумывать куртуазные фразы, темнить, подслащивать пилюлю, ходить вокруг да около – опасно. Они люди сверхзанятые, у них нет времени формулировать как-то гладко-красиво-обтекаемо. Они ж не журналисты и не спичрайтеры, в конце концов. Поэтому так всё жёстко. Но такое общение очень тяжко. Иногда ждёшь только, чтоб доктор тебе сказал: всё под контролем, всё идёт по плану. Но тут в основном молчание – знак того, что всё в этой самой норме, под неким, надеемся, надёжным, контролем. Но ведь молчание очень легко принять за неизвестность!..

Наступил вечер 1 июля. Итак, я уже часов десять живу новым человеком – не просто Саша Беляев, а онкологический пациент Беляев А. М., 1975 г. р., москвич, холостой, беспартийный, некрещёный.

Я был уверен, что ночью мне не заснуть. Хотя устал уже, и давление 150 на 100 изматывало. Ещё днём попытался записаться к врачу в поликлинику – понятно, запись на две недели вперёд. Что делать оставалось? Вот то и делал – сидел и тупил перед монитором ноутбука. По мессенджеру в фейсбуке со мной связалась френдесса из другого города, лично незнакомая. Она рыдала просто. Мне её уже надо было успокаивать. «Нет, Саша, это пипец! Ты не знаешь, Наташка Ш. моя (подруга. – А. Б.), она ж в тебя влюблена! Нет, это херня, конечно, всё, просто мы с ней филологи по образованию, учились вместе в универе у нас тут, а ты так пишешь, и про русский язык, и вообще, это охренительно, Саша, и я, сука, узнаю, что у тебя рак, и рыдаю…» Отлично поговорили, кстати. Спасибо тебе, подруга!

Но я понимаю людей, которые скрывают диагноз. Они боятся, что к ним изменится отношение. Они боятся, что с ними будут общаться как-то не так. Увы, опасения сии небеспочвенны. Я просто так устроен, что не могу скрывать. Экстраверт, истероидный тип, всё такое.

Но да, люди очень любят комментировать, анализировать тебя, давать советы, учить жизни.

Несправедливо было бы мне жаловаться на идиотские советы – их было не так много. Знакомым я объяснял, что пусть не лезут со своими советами про народные средства, со своими «слышала, что…» и прочим «вот тебе ролик – мужик четвёртую степень содой вылечил!». Или, если я знал, что знакомый, допустим, хороший-безобидный, но немножко, мягко говоря, глуповат, и всё время как бы в танке. Немножко не в курсе, что в мире происходит. Так мне чудесное сообщение свалилось от одного просветлённого любителя Востока. Такого абстрактного любителя абстрактного Востока, который против Запада условного, где злые пидорасы, ну вы поняли. Так вот, сообщение было такое, типа Саша, вот на Филиппинах есть такие волшебные врачи, они всё лечат без операций, продай всё и поезжай. Ом мани падме хум, да. Счастливого пути в смысле. Я просто проржался. Эти «врачи» – так называемые хилеры, и они разоблачены как шарлатаны ещё в семидесятые. И это все знают. В документальном фильме, кажется, «Шокирующая Азия» очень наглядно показано, как сей «врач» льёт на живот пациента припасённую заранее кровь животного, потом из этой лужи крови якобы, а на самом деле из рукава своего колдовского халата, вытаскивает опять-таки какие-то желудочки и печёнки куриные: вот, дескать, чё я удалил-то голыми руками!

Скольких людей эти сволочи изувечили или отправили на тот свет! Но нет, вера – жива. Как писал Марсель Пруст, факты не способны поколебать веру, потому что не они её создали. Но доверять лучше всё-таки фактам.

Но, увы, люди не стесняются пиарить и продвигать свою веру/суеверие, вербуя новых адептов своих культов из тех, кому реально плохо, чьё здоровье, а то и жизнь, в опасности. И лечащие травками ведь не ответят ни за что и ни перед кем. А что – больной же сам выбрал пить чагу, допустим.

Вот мне банку чаги подарили. У Солженицына в «Раковом корпусе» героиня, врач, заподозрившая у себя онкологию, рассуждает, что-де тёмные люди гоняются за этим чайным грибом, чагой, и, конечно, это смешно, но, с другой стороны, что современная онкология знает о таком? Тогда, может, и не знала. Сейчас шесть десятков лет прошло, и теперь знает. Нет, люди, выходов тут нет, кроме одного: нормальное, на науке основанное лечение. Обследования, второе мнение (это когда результаты показываешь нескольким разным врачам). Только доказательная медицина, только хардкор. Чагу могу отдать, кому надо. Вроде вкусненькая.

Пара человек, девушек, посоветовали мне разобраться с головой и внутренним миром. Медитировать, ходить на йогу и тай цзи. Хотелось заорать: ты, блин дура, что ли? У меня опухоль в желудке, под сердцем, она меня сожрёт, если её не отрезать срочно, а ты тут про какие-то физкультуры… На тай цзи я, кстати, ходил в школе. Сложная штука, реально. Действительно скорее про голову, чем про мышцы. Может, и займусь, кстати, потому что в обычном спорте я теперь сильно ограничен. Но надо сначала вылечиться.

«Молодой, красивый, талантливый»

Боюсь громких слов, но люди – это всё. Проверено на собственном опыте. Друзья, родственники, знакомые, коллеги, незнакомые неравнодушные – это всё для меня. Как оказалось. People make the world go round[4]. Это в моём случае не метафора. Вот, например, как решился вопрос, где мне оперироваться. Мне надо было решить, куда ложиться. И каким образом. И собственно, зачем. Потому что я недообследован, начать с того. И тут помогли друзья. Реакция френдов – как реальных друзей, так и виртуальных читателей – заставила меня заплакать уже не от страха, а от… не знаю… вновь обретённой веры в людей. Я вначале подумал: я недостоин такого внимания. Любви даже. Подумаешь: сидит чувак и пишет всякую муйню в фейсбук, что его теперь, на руках носить? Оказалось – да, носить.

Я экстраверт, мне важно выговориться. Фейсбук в этом смысле для меня – иногда помощник. «Иногда» потому, что раньше я как бы принадлежал к такому сорту людей, которым абсолютно – неким моральным императивом – запрещено жаловаться вообще и просто поныть всласть в частности. Строго говоря, единственным человеком на земле, кому я мог пожаловаться-поныть, была моя мама. Она, смеясь, называла это «с плачем уткнуться матери в живот» (это из классики – Куприн, кажется; мама была мастером красивых и уместных цитат из источников, чуть более достойных, чем фильмы Гайдая).

А так я жаловаться права не имел. Ибо отношение такое: «Молодой, здоровый, симпатичный, талантливый – пинка под жопу и работать, радоваться жизни и так далее». Все эти определения меня другими людьми меня, безусловно, радуют, но я живой человек со своими проблемами и да, комплексами и страхами. А к тебе вечно отношение «да чё тебе будет, справишься». Я и справлялся. До поры до времени.

На следующий день моя бывшая одноклассница Наташа М. со мной связалась, спросила, что нужно и не надо ли взять кошку мою на передержку. Понадобится, наверное, сказал я. Соседке я кошку отдать не мог, потому что у неё два кастрированных кота, и моя кошка их просто гоняет, мы пробовали уже. А Наташа М. спец по кошкам породистым, прям фелинолог настоящий. Но, поговорив о кошке, перешли к более насущному: что делать. Наташа когда услышала про запись через две недели, просто на меня наорала. Загнала к дежурному врачу. Я бы не сообразил. Было пять вечера примерно, я, в полной уверенности, что никуда не успею и не попаду, пошёл в поликлинику. И – оба-на, совпадение! – дежурный врач как раз та самая, что меня лечила от язвы. Женщина с красивым именем Айсулуу Кайырбековна. Очереди ноль. Встретила меня улыбкой:

– Ну что ж вы то записываетесь, то отменяете?

– Мне направление к онкологу дайте, – сразу сказал я, резковато.

Её восточные глаза округлились:

– Как же так? Мы ж лечили!

– Ну вот так, – говорю и кладу выписку из больницы на стол.

Про себя подумав, что, значит, не то лечили или не так, но какая уже разница-то.

Она выдала мне сразу два направления. Одно – в Первый онкодиспансер. Где моя мать лежала. Это не вариант, сразу решил я: неделями очереди я там ждать не смогу. Второй вариант – больница имени Логинова. На шоссе Энтузиастов. Это вот нормальная больница по желудку и всему, что рядом, и у них есть онкологическое отделение. Ничего лучше вроде бы и не надо. Самый подходящий вариант!

– Поезжайте туда прям завтра, – настраивала меня Айсулуу Кайырбековна, – прям в приёмный покой, и – сидите там. Вы молодой, вас должны сразу положить. Я там пометку особую на направлении сделала.

– Доктор, – попросил я на прощание, – а выпишете грандаксинчику?

Она молча взяла бланк рецепта и вписала туда шестьдесят таблеток. Это целый месяц спокойствия днём и психоделических цветных снов ночью.

Да, считается, что у молодых – а это возраст чуть не до пятидесяти – рак быстро развивается и агрессивный. Бабушки могут жить-поживать с раком по тридцать лет, а умереть от пневмонии или инфаркта. Хотя кто как вообще-то, вспомнить случай с моей мамой хотя бы.

Я всё-таки решил идти более или менее прямым путём

И для начала по телефону записался в больницу имени Логинова на приём к онкологу. Решил, что так надёжнее, чем просто с улицы зайти, как снег на голову им там свалиться. Собрал вещи. И тут в фейсбучном мессенджере на связь выходит одна моя коллега из Сочи. С которой мы обычно прекрасно общаемся в Сочи, пиво пьём. Пили. Я там проводил несколько мастер-классов по музыкальной журналистике, и она приходила послушать. Так мы сдружились.

«Слушай, – написала она, – а ты чего до сих пор не обратился к моему брату?»

К какому, думаю, брату. О чём это всё? Полистал сообщение. Она мне, оказывается, написала, что её брат – завотделением УЗИ в Центре имени Блохина. Я не знал, что это за больница. К тому же у меня есть уже направление.

«Звони быстро Серёге! – Она и слушать эти отмазки не захотела. – Сейчас же!»

Ну как тут не послушаться? Хоть и почти полночь на дворе. Я послал ему в WhatsApp скан и позвонил.

– Не нужно вам ни в какого Логинова, онкология не их профиль. А наш. У нас лучшее отделение. А мой приятель А. Е. – один из лучших хирургов в Европе.

Велел тут же позвонить А. Е. – имя-фамилию умышленно не называю, они гуглятся на раз-два, а как доктор к моей рекламе отнесётся, я не знаю. Думаю, не очень хорошо.

Разговор прошёл с обычным результатом: всё ясно, но ничего конкретно пока не понятно, нужно пройти полное обследование, у них в РОНЦ, всё бесплатно, но что-то может быть платным, нужно также получить «стёклышки», биопсию то есть, ну, в общем, приезжайте, составим план действий.

Я выговорил себе день – чтоб забрать «стёклышки» (лаборатория в Сеченовском мединституте, который у меня на соседней улице). На самом деле их можно было получить в любой день, а отдать на пересмотр в РОНЦ стоило сразу же, как только карту там заведёшь. Но я этой логистики не знал, поэтому просчитать ничего не мог.

Итак, в восемь утра назначенного дня я вхожу в Башню РОНЦ. С котомкой, в которой одёжка, ложка-вилка, френчпресс, пакет чая, Чехов в дешёвом издании. Рассчитывая, что положат сразу.

Набираю А. Е., говорю, что я тут, передаю трубку охраннику, меня пропускают. Еду на тринадцатый этаж. Нахожу кабинет А. Е. Стучусь, захожу. О, какой презентабельный мужчина – высокий, с усами, в очках – прям врач архетипический!

– Здравствуйте, – говорю, обращаясь по имени.

– Его нет, – спокойно отвечает архетипический врач. – На операции.

Странно, думаю. Я не опоздал, приехал даже раньше, снизу же звонил А. Е., он был… Может, правда замешкался я? Действительно, лифты там ходят нечасто, мгновенно набиваются людьми до отказа, так, что выходить приходится, утром особенно такой аншлаг. Не знаю… Ну и что теперь делать, операция ж, поди, не по удалению прыща, не на десять минут.

Сел в коридоре, стал ждать. Чуть не заснул на диванчике – там такие мягкие диванчики, обитые светло-коричневой искусственной кожей, очень приятной на ощупь. И я вроде даже прикорнул. Минут на двадцать, максимум полчаса, и тут за мной пришёл другой доктор, с бейджиком «Аспирант», очень моложавого вида доктор. Представился: В. Е., мой лечащий врач. Пригласил побеседовать в совещательный зал, где у врачей планёрки проходят.

Он пробежался глазами по моим выпискам. Поднял на меня глаза. Спросил, знаю ли я, что со мною.

– Ну, – я облизнул пересыхающие губы, – была язва. Переродилась в рак.

– Вроде того, – кивнул он. – Вот я вам написал тут список анализов, вам надо будет пройти их все.

– А вы меня класть не будете?

– Будем.

– Сегодня?

– Нет. После обследования.

– А я-то надеялся, что… – Я похлопал по рюкзаку, который звякнул кружкой о френч-пресс.

В. Е. покачал головой:

– Вредно долго лежать в больнице, тут микрофлора своеобразная. Делайте анализы. Это надолго.

– Конечно-конечно. Сейчас и пойду.

– Да, это на целый день мероприятие. Поешьте обязательно. Когда везде запишетесь, поднимайтесь обратно к нам на этаж. Встретитесь с А. Е.

Записал мой телефон. Велел отчитываться в WhatsApp, где я и на каком этапе.

И я отправился в поликлинику при РОНЦ. В регистратуре уже толпа народу. Все сидят, стоят в очереди к окошку или просто стоят. Протиснуться особо некуда. А вообще-то лето тёплое. Беру в автомате талончик на очередь в регистратуру. Номер у меня сто с чем-то. На табло какие-то десятки, пятнадцатый, что ли… Плюс ещё буквы перед цифрами, то есть передо мною человек триста, навскидку если. Как минимум. Окон, правда, несколько. Но опять-таки в том зале, где я, там три окна. А работают ли другие, мне невидимые, я не знаю. В общем, я простоял-просидел-прослонялся в очереди часа три как минимум. Наконец вызов к окошку (заветному, написал бы плохой беллетрист). Подаю все бумажки деловитой женщине за стеклом. Ожидаю направление на обследование и счёт на оплату за первичный приём. И тут она мне громко говорит, тыча в мои документы:

– Мы вас по ОМС оформим! Ничего платить не надо!

– За приём разве не надо? – удивляюсь я.

– Нет! – Она разговаривает со мной, как с глухим. – Вас бесплатно!

Я так и не узнал почему. Направления из поликлиники у меня сюда не было. К больнице этой я не прикреплён никак и ни по какой линии. В документах у меня вроде тоже ничего не написано, никаких тайных знаков. Прописан я в другом районе, округе и префектуре. Так почему?.. Ну ладно, сэкономил три тысячи рублей. Или больше. Это не первый такой приятный сюрприз. В общем, записался к онкологу по своему профилю. На следующей неделе, вроде того. Уже вечер почти, надо возвращаться на этаж.

Да вообще это – лайфхак такой: ложиться в больницу через платную поликлинику. В тысячный раз я подумал – ведь так и маму можно было бы сюда устроить. И в тысячный раз вспомнил, как она отказывалась от всего, мотивируя тем, что в Первом онкодиспансере её уже лечат, а проживёт она – сколько проживёт. Да, устала. От жизни. Надоело всё. Не хватает мне её, но что теперь… Не винить же.

На этаже никого из нужных мне врачей не было, где искать – неизвестно. Я написал в WhatsApp В. Е. (он велел отчитываться о каждом шаге, что я и делал неукоснительно). Молчание. Я разлёгся на диване и заснул. Был счастлив, когда меня разбудили и препроводили к А. Е. в зал для совещаний.

А. Е. сказал, что плохую я запись выбрал на консультацию к врачу в поликлинику, поскольку впереди выходные, и получается, теряются три дня. Но что же, доктор, делать, какие варианты?

– Пойдёте завтра! – сказал он как отрезал. – Я их предупрежу.

Ещё сказал, что все обследования, которые мне назначил В. Е. – правильные. За две недели надо пройти всех прописанных мне врачей-специалистов. Отдать «стёклышки» на пересмотр. И только по результатам всех этих исследований составят план лечения. Как, чем, сколько времени. А варианты такие: с химиотерапией или без. «Химию» делать до операции или после. Или и до и после. Проводить ли диагностическую операцию, лапароскопию, или нет. Короче, «беспредельный вариант», как говорил один мой приятель из девяностых. Но на прощание доктор А. Е. мне посмотрел прямо в глаза и крепко пожал руку. Этого оказалось достаточно, чтобы я успокоился.

На следующий день я действительно попал на приём к онкологу в поликлинику.

И вот я иду на приём в поликлинику к онкологу моего профиля. Перед кабинетом очередь. Занимаю. Захожу. Там доктор по имени Марина Дмитриевна, хотя на кабинете табличка с мужскими именем Виктор Иванович и фамилией. Как оказалось, он в отпуске. С ним я тоже встречусь, потом. Перед гастроэктомией. Пока что иду к М. Д. Она – суровая женщина! Прочитала список назначений А. Е., начала ругаться: дескать, давайте по месту жительства сдавайте все анализы, какие только можно, что это такое, даже УЗИ и рентген у нас, куда это годится, больница с этого денег по страховке не получит и так далее. Потом она сообщила мне:

– У меня зарплата пятьдесят тысяч!

Не знаю, к чему это относилось.

– У меня на основной работе столько же, – единственное, что я мог ответить.

А я, между прочим, ремесло своё переводческое чуть не тридцать лет постигал: шесть лет в школе, четыре года в институте, потом двадцать лет практики – интервью, книги… Этого я говорить не стал. Какая, на фиг, разница? В результате все анализы я сдавал в РОНЦ.

Защитные механизмы

Пятница, 5 июля 2019 года. Я в онкоцентре на Каширке. Первые мои анализы здесь. Ищу, где «на кровь». Народу – битком. К каждому кабинету очередь, как на рок-концерт стадионный. Но все очень приветливые, все желают помочь. Тут правда трудно разобраться. «Замуровали, демоны!» – несутся возгласы по коридорам. А коридоры эти – как будто миллион извилистых километров. «Тут и шайтан заблудытся!» – восклицает сухонький юркий старичок с Кавказа.

Нужный кабинет я нашёл даже раньше, а приём ещё не начался. Но до того надо успеть зайти к врачу, у которого тоже всё по записи, которой у меня нет. Занимаю очередь.

Сижу и думаю, как вообще такое случилось. И мыслительный процесс странный: как будто не о себе. Физически я достаточно бодр, хоть и рано встал и ничего не ел, как полагается перед анализом крови. Во всё происходящее мне совершенно не верится. Но «не может быть, а вдруг диагноз ошибочный?!» – такое мне в голову не приходит. Это слишком легкомысленно. Результаты биопсии и «оперировать по-любому» все врачи сказали. Так что не стоит расходовать силы и нервы на надежды про «рассосётся-заживёт». Надо действовать. Обследование – штук десять процедур, на всё записаться – это уже целый день. Не буду больше грузить подробностями, просто вывод: надо быть готовым к очередям.

Повторюсь: в определённый момент мозг, устав от страха, начинает искать всякие психологические уловки. «Это как будто не со мною». «Я хожу на обследования как будто на работу». «Интересно даже!» И тому подобное. А разговоры с другими пациентами успокаивают. Выучиваешь новую для себя онкологическую лексику: рак есть у всех, но не все до него доживают; мы не больные, мы лечимся. Разнообразен наш онкологический фольклор.

Но страх есть. Всегда. Фоном. Прорывается в странных снах. В выскакивающих с периферии сознания мыслях – «а что если…». Но вот на самом деле: вся эта беготня по кабинетам, где тебе в вены на руках втыкают иголки, а в горло засовывают зонды, она действительно отвлекает. Врач мне объяснял, что не кладут на обследование потому, что в больнице микроклимат своеобразный, микробы всякие непривычные, и это может ослабить организм и вызвать осложнения. Так что все, кто своими ногами ходить могут, – до операции пусть ходят. Но вот от такого порядка ещё и побочный психологический эффект. Когда ты возвращаешься домой, то просто ложишься пластом или тупишь в компьютер и вообще ничего не чувствуешь.

Кстати, очередь на кровь прошла за час где-то (и к врачу я пробился вне очереди, хотя мне действительно было «только у медсестры подписать», тут я не наврал). Кровь из пальца и вены взяли быстро и виртуозно. Сейчас какие-то «бабочки» и вакуумные пробирки – то есть иголок можно вообще не бояться!

Систему нужно брать измором

В общем, примерно две недели я бегал по этажам и кабинетам. И перед каждым кабинетом обмирал от страха. Оттого, что найдут ещё чего-нибудь и всё окажется хуже. Вот так вот лежишь себе на УЗИ брюшной полости, лимфоузлов и вен нижних конечностей, а доктор зовёт свою коллегу, показывает ей мои внутренности на мониторе и говорит ей таким лениво-равнодушным голосом: «Ну вишь, у него тут утолщение». – «Ага, ага». – «Вот тут вот стеночка… А тут вон на пищевод пошло». – «Ага, ага». И мне, громко, как будто я до того ничего не слышал: «Вставайте, вытирайтесь, ждите заключение в коридоре».

Читатели в фейсбуке после очередного поста мне писали: ты храбрый, ты борешься, ты герой. А видели бы вы этого героя, который бледный, как бумага мелованная, и потный дрожит от страха в коридорчике. А получив бумажку с заключением, тут же фоткает её и ватсапит врачу: «Что это?!» А врач: «Да ничего нового, от этого и лечим». Уф!.. И так каждый раз.

Наконец я не выдержал и попросил одну подругу-коллегу со мною походить. Формально – чтоб держать очередь, на самом деле – чтоб я в её присутствии не обмочился от страха, а то как потом домой ехать-то? Нормально прошёл. После эндоУЗИ пищевода рвало, правда. Воздухом, но всё равно неприятно. Стою в коридоре, впополам согнутый. Но тут я сам виноват: надо аккуратнее быть на эндоУЗИ, ибо там зонд толще, чем на обычном. Не двигаться, вообще не дёргаться, лежать, как под гипнозом. Дышать прям очень аккуратно.

А с коллегой отлично мы, кстати, потусовались там. Даже поржали. Люди – это всё, я ж говорю.

Заодно в нормальной жизни стало выясняться, сколько знакомых болело раком. Начальница на работе. Коллега. Родители одноклассника. Соседка с первого этажа – рак кожи, на поддерживающей терапии. Давно уже. Выглядит обычно: худой и востроносой она всегда была, а характер у неё даже лучше стал с годами. Об изменениях в характере и о психологии онкобольных мы поговорим в финале книги. Пока же я не хочу на эту тему рефлексировать, потому что в тот период я вообще не рефлексировал. Голые эмоции первобытного человека – встать, бежать, очередь, успеть, ждать… Пожрать по возможности. В общем, ругать систему бесполезно – её нужно брать измором. Такой принцип у меня сформулировался. А как ещё?

«Ты боец, Сашка», – говорила моя мама. Я никогда таковым себя не считал. А как же карьерные вершины, сердечные победы?.. Тоже мне рыцарь!

Я, только начав заниматься лечением рака своего, понял про себя кое-что очень важное. Вот в детстве и юности думаешь: безвыходную ситуацию легко решить. Решиться на. Ну вот типа как в фильмах про шпионов – ампула с ядом в воротнике. Или вот ещё – красиво, как в замечательном треш-сериале моего детства «ТАСС уполномочен заявить», когда кагэбэшники пришли брать шпиона Дубова, который яд из шариковой ручки проглотил. Ух! Всё, свободен. От тюрьмы, а заодно и от жизни. Вот тебе и вариант: запастись цианистым калием на случай, если серьёзная болезнь, увечье, потеря любимой женщины, проигрыш в казино и так далее. Что угодно, короче. Но на самом деле хрен тебе, а не ампула: будешь цепляться за жизнь. Всеми пальцами и зубами. За любые шансы. Это в натуре человека. А если не так, то здесь что-то не то. У меня лично ощущение от маминой смерти, что она как будто сама решила уйти. Как будто устала от этого всего. «Я устала болеть», – как-то обронила она фразу, когда ещё «только» кашляла, но ходила.

«Мог бы дальше гулять, пить таблетки и водочку»

От знакомых и незнакомых людей каких только историй не наслушаешься. Вариант: ничего не болело – и вдруг какие-то симптомы странные. Неприятные. Или – боли непонятно где. И от чего. Или так: всё болит страшно, но долго ничего найти не могут. Типа болит желудок, но гастроскопия не показывает ничего, кроме какого-нибудь лёгкого гастрита. А человека скручивает периодически. Потом при более глубоком исследовании оказывается, что рак в желудке где-то там внутри под слизистой сидит, растёт, но совершенно никому невидим. Или в женских органах.

Именно такое мне рассказала одна женщина в очереди на компьютерную томографию, КТ. Дело в том, что на КТ довольно долго сидеть надо, потому что дают пить контрастное вещество по стакану через сорок минут и двадцать минут. Разговорился с женщиной примерно моего возраста. Она пришла с мужем. Сказала, что болело зверски где-то что-то и долго, но ничего не могли найти. Ни в желудке, ни в малом тазу. А жить – невозможно. Говорит, поехали в отпуск куда-то в Грузию или Армению, где бы обожраться и упиться вином, а там ничего в рот не лезет, и от таблеток не легче. Отпуск насмарку, по возвращении в Москву чуть ли не на скорой увезли. И дообследовали наконец – нашли опухоль за стенкой желудка, то есть её не видно было никому и никак. Она уже большая, и женщина волнуется, что опухоль неоперабельная. Я ей, конечно, сказал, что всё отрежут, что надо, всё будет хорошо, и вообще она красива и прекрасна и всё такое прочее. У нас так принято – говорить про положительный исход исключительно. Но надо на самом деле в это верить. Иначе – какой смысл во всех этих мытарствах?

После того как мне уже провели лапароскопию, я между очередными обследованиями заглянул в свою бывшую палату навестить соседа, который там долёживал неделю. Пять дней всё-таки вместе провели! Так вот, на моё место в палату положили дядьку лет шестидесяти из-под Мурома или откуда-то оттуда. Из бедной провинции, короче, из деревни практически. А у него лёгкая язва, которую долго обнаружить не могли. Да и повода не было. Ну да, немолодой, пьёт лекарства от сердца. Такие, бывает, портят желудок. У стариков вообще это сплошь и рядом: пил-пил что-то от сердца, потом бац – симптомы внутреннего кровотечения, госпитализация, обнаруживают, что всё дно желудка изъязвлено. В принципе это несложно лечится, но дело не в этом.

Короче говоря, «сменщик» этот мой пошёл на гастроскопию – ничего не нашли. Потом он ходил на иглоукалывание, потому что у него паркинсон практически начался – рука всё время заметно дёргалась. Местный знахарь обещал всё скоро вылечить, а болеть – должно. Но после всего лишь второго иглоукалывания у дядьки разболелось уже совсем всё, в чём только есть нервные окончания, и он снова отправился в поликлинику. Там уже работал новый врач, так вот она взяла у него биопсию и отправила анализ в город. Потом посоветовала через несколько дней самому ехать в город за результатами, потому что пока до их деревни довезут… Накануне визита туда он позвонил в городскую больницу, и ему сказали, что анализ действительно готов, но «мы такие диагнозы по телефону не сообщаем». Классическая фраза. Диагноз – рак. Дядька поехал в Москву и как-то быстро устроился на Каширку. Тут его дообследовали, метастаз не нашли, и резать, как оказалось, не так много надо. Такие дела. «А мог бы, – говорит он, – дальше гулять, пить таблетки, водочку». Как у него прошло всё и что с ним теперь, я не знаю. Вот так часто бывает: поговоришь с человеком, проникнешься его бедой, а потом не знаешь, что в итоге-то. Я бы, может, его и не узнал на улице. Точно не узнал бы. А история засела в голове. Но могу мысленно желать выздоровления.

Я ещё проходил обследование, когда В. Е., лечащий врач мой, написал мне в WhatsApp дату операции. Велел всё доделать оперативно, за две недели. Я ответил, что вообще-то на этой неделе управлюсь. И управился. Более того, у меня до госпитализации оставалась неделя. Целая неделя на свободе. Целая неделя неизвестности и неопределённости.

Я, как обычно, не очень понял, зачем именно меня кладут: будут ли делать только диагностическую операцию (лапароскопию), или же сразу полостную, с удалением опухоли, или и то и другое. Не сказали просто. Даже намёков никаких. Но я помнил эти мудрые слова: неопределённость есть часть диагноза. Так что мне оставалось только бояться за результаты лапароскопии. Потому что бывает распространение болезни такое, что его можно только увидеть своими глазами. Лёгкие могут быть затронуты, как и другие органы, рядом расположенные.

В день госпитализации сперва идёшь в своё отделение, абдоминальное в моём случае, и там сдаёшь кровь на анализ. 9 a. m. Done[5]. И идём с моей тётей Леной меня класть. Приёмный покой – на первом этаже, даже нулевом по сути: он в цоколе, под главным входом. На входе спрашивают фамилию. Пускают, велят взять талончик на очередь, потом заполнить что-то. Я готов, у меня всё на руках: карта, документы все, свежие анализы на ВИЧ, гепатит и что там ещё… Теперь только ждать. Тётя Лена обратила моё внимание на то, что мой номер в очереди – 64-й. «У тебя квартира номер шестьдесят четыре, а это хорошее совпадение», – прокомментировала она. Хорошо бы, говорю. Утомительное ожидание в два с половиной или три часа. Много народу – не присесть, можно только подкараулить, пока кто-нибудь не встанет и не уйдёт. А я, поскольку у меня анализ крови был, ничего, понятно, не ел с вечера накануне. Но есть и не очень хочется. Была с собой какая-то булка или круассан – ну и умял, чтоб язву не дразнить.

Попадаю наконец в кабинет. Врач пару вопросов задаёт, велит взвеситься, потом меряет давление, которое бешеное, чуть не 160 на 100. Но врачи приёмного отделения привычно успокаивают: это от нервов, вы ж молодой, надо верить, всё хорошо будет, у нас тут вообще всё прекрасно! И объясняют, как добраться до нашего абдоминального отделения, что на тринадцатом этаже.

Сидим с тётей на тринадцатом этаже, ждём, когда пациента Беляева проводят в палату. Напротив нас на диванчике – средних лет брюнетка фигуристая, красивая (краснодарский типаж такой) и какая-то как будто очень радостная. Что неуместно в данных стенах, как мне казалось. А у неё глаза прям светились. Странный, думаю, пациент. И тут она мне говорит, что её муж на операции, а лежит он в той палате, в которую меня сейчас положат. Забавно, говорю, откуда знаете? Да, говорит, я тут всё уже знаю: вы новенький, палата двухместная, вот щас и тебя туда… Так и получилось.

Пациент Беляев А. М. 1975 г. р. препровождён в палату активной жизнерадостной медсестрой средних лет. Она бойко объяснила пациенту, куда что поставить-положить, куда сесть-лечь, включить мобильник, где столовка, где вода, чего нельзя и так далее.

– Спасибо, – говорю. – Я сейчас лягу и отключусь на фиг.

– Сейчас вашего соседа привезут.

– Рад буду ему, – говорю. – Когда проснусь.

Ложусь, руки под голову. Но сон – нейдёт…

Я какое-то время пролежал с закрытыми глазами, когда услыхал: дверь в палату открывается. Резко. Открыл глаза: медсёстры завозят кровать с человеком, обвешанным всякими трубочками и пакетами. За ними – та самая женщина из коридора. Это Ольга. На кровати – её муж Василий. Мужчина средних лет, героической наружности. Из реанимации – а как будто с прогулки по хвойному лесу. Улыбчивый и позитивный. Они с Волги. Мы вместе протусуемся тут пять дней.

Василию резали печень. Рецидив. Два года назад ему резали кишечник. И он ходил со стомой (это мешок такой на животе, в который отходы жизнедеятельности организма поступают). Теперь у него нашли, причём чуть ли не случайно нашли, опухоль на печени, сантиметра в четыре. Теперь он лежит, обвешанный капельницами и мешками… И почти до самой моей выписки не будет ничего есть.

А я-то себя видел измождённым, зелёным и несчастным. Но когда Ольга и Василий мне бодро изложили историю его болезни, я понял, что мне стоит заткнуться. (То, что, допустим, в стране эпидемия онкологическая и в провинции рак диагностируют черт-те как, а то и вообще скрывают от пациента – это я и так понял, слоняясь по РОНЦ почти две недели.) А у меня-то результатов на тот момент толком никаких: типа всё нормально, только вот опухоль вокруг язвы. И надо посмотреть глазами, что она там и как.

Тут надо сказать, что в диагностике есть такие два рубежа, перед которыми прям страх нутряной. Это вышеупомянутая КТ (компьютерная томография), которая показывает, где метастазы. И эта самая лапароскопия.

В общем, я всё равно тревожился за предстоящую операцию, хоть она и диагностическая, и три прокола всего («шрамы будут незаметные!» – ободрял меня врач, хотя эстетика моего пресса меня интересовала меньше всего), час времени…

Днём сестра меня отругала за то, что я пообедал, я сказал, что всё фигня, врач только ужинать не разрешил, даже чай можно. Всё равно – отругала! Пригрозила клизмой. Надо было, кстати, соглашаться – мне полезно, а ей лишняя работа, пусть не ругается и не блефует. Клизмой она меня испугать решила, ишь ты. Человека, которому желудок промывали от крови, ха-ха. А к вечеру я оголодал зверски, понятное дело.

Вечером ко мне пришла анестезиолог. Позадавала всяких вопросов, намеряла бешеное давление (180 на 100, это рекорд для меня), распорядилась дать таблетку на ночь и ушла. Я поворочался-поворочался и заснул. Проснулся рано, в половине девятого меня повезли в операционную. С тринадцатого этажа на второй. Прикольно. Вояж такой. Гонки на кроватях.

В эйфории

Лапароскопия действительно заняла всего час. После операции меня отвезли на пост пробуждения – такая палата-отстойник, стоянка для кроватей с прооперированными. Там лежали всякие бабушки и дедушки спящие. Мне не разрешили спать, и я, покорный, отчаянно боролся со сном, уверенный, что досплю в палате. А так состояние нормальное: ничего не болит, вообще всё замечательно.

По возвращении в палату сон совсем прошёл. Ну вот, и что ж теперь делать-то цельный день? Пришла моя тётя Лена. Говорит: знаешь, я с твоим врачом побеседую, выясню вообще наконец, что с тобою происходит. Ну, говорю, выясните, да. Только у него, небось, сегодня ещё пяток операций, как обычно.

А тётя Лена поймала врача как-то легко, сразу, не успев в коридор выйти, но ей вообще всякие такие организационные моменты удаются. Врач её пригласил в кабинет и чуть ли не полчаса ей рассказывал про всё про это… Она вернулась и сказала мне, что типа всё ничего, а вот то, что у меня давление бешеное, – это плохо, и врач, как только она ему это сказала, тут же позвонил психологу, местному, больничному. Так что, сказала тётя Лена, с тобою завтра психолог будет беседовать. Тут я ещё больше напрягся – а вдруг у меня крыша уже давно поехала?..

Мне велели ходить. Ногами. И никаких тебе тут уток и суден – встал и пошёл. Гулять. И жрать, да. Это как раз несложно оказалось. Сложно – что у тебя всё пузо залеплено матерчатыми пластырями, как, я не знаю, стекло разбитое! То есть душ принять – это отдельный квест.

Начало побаливать только к вечеру, но в больнице такие наркотики замечательные, что всё как рукой снимает, ха-ха.

Вечером зашёл А. Е.

– Ну же ж, – говорю, – какой же приговор?

– Да нормально всё, опухоль по краю язвы, органы близлежащие не затронуты… Мало того – она у вас внутрь даже не проросла, как это обычно бывает.

И тут мне захотелось плакать. От счастья. Аж на кровати подскочил. Лёгкое тело, ветерок в голове. Эйфория! И в эйфории пребывал в ней остаток дня, и ночь, и утро следующего дня. Что, как мне потом объяснила психолог, не очень хорошо. И даже – опасно.

«Вы возвращаетесь к самому себе»

В больнице время течёт медленно. День как два. Или как три. Проснулся, потупил, завтрак, поспал, потупил, обед… и так далее. Друзья заехали – развлекли. Почитать, что-нибудь написать. Но вынужденное безделье затягивает.

Я очень удивился, когда в пятницу к нам в палату вошла молодая фигуристая девушка с роскошными длинными волосами. В белом халате.

– Вы Беляев? – обратилась она к Василию.

– Не совсем, – откликнулся я.

– Санька, ты чё? – спросил Василий.

Я пожал плечами.

– Я психолог, – сказала девушка.

Ах, блин! Вот совсем забыл же. Я соскочил с кровати.

– Пойдёмте ко мне в кабинет, побеседуем, – велела она и вышла из палаты.

Я побежал за ней. Зачем мне психолог? Ну да ладно, развлечение какое-никакое.

С нашего тринадцатого этажа мы приехали на какой-то совсем заоблачный, типа двадцать пятого. В кабинете она быстренько допросила меня про семейное положение, друзей, отношения, что со мною происходило, что я пил успокоительного (антидепрессанты осенью) и про моё нынешнее настроение. Кивнула понимающе.

– Доктор, – сказал я, – не хочу отнимать ваше время, потому что я просто… просто счастлив! Я прям в эйфории!

– Это почему? – нахмурилась она.

– Ну, А. Е. сказал, что опухоль небольшая и не проросла!

Я говорил про раковую опухоль так, как будто это, не знаю, гайморит в начальной стадии, – взять да промыть за пять минут.

– Вот это плохо, – нахмурилась она. – Вам нельзя находиться в эйфории, нужно быть трезвым. Вы так долго были на самом эмоциональном дне…

– Ой и не говорите, прям ужас!..

– …что, если сейчас что-то вас слегка расстроит, любая ерунда, вы упадёте и просто разобьётесь.

Тут я напрягся.

– Что же делать?

– Настроение должно быть ровным. Спокойным. Позитивным. Вы проходите сложное лечение, и да, знайте, что любое какое-нибудь ерундовое осложнение вас может выбить из колеи.

– Так… как быть-то? – тупо повторил я. – Твердить себе «всё будет хорошо»?

– Нет. Фраза такая: «Мы лечимся. Всё может быть, но мы справимся».

– Хм…

За оставшийся примерно час беседы я узнал, что я – истероидный тип, потому что пишу в блог про свою болезнь, но это как раз совершенно правильно. То, что у меня много друзей, – прекрасно. Проговаривать всё – молодец. И да, самое странно-жестоко-отрезвляющее: «Некоторым людям не нужен психолог, им нужно, чтоб жизнь их переехала, как вас. Тогда они возвращаются к себе». И просто чеховское: «Люди в основном живут прошлым и будущим, и очень редко – настоящим. Вы сейчас возвращаетесь к себе».

Доктор дала мне совет кое-что почитать и посмотреть (названий не даю, чтобы не спровоцировать неконтролируемый приём препаратов и холивар «да херня это всё! Выбрось и читай X, Y, Z, молись и не кушай мясо!»).

– Да, вот ещё, – заметила она на прощание. – Пожалуйста, если у вас начнётся паника, сразу звоните своему врачу, он передаст вас мне, и мы пойдём к психиатру.

– За таблеточками?

– Ага!

В субботу вечером оказалось, что насчёт ломки эйфории она была права. И если б накануне она со мною не поговорила и не настроила соответствующим образом, то, возможно, я бы и разбился. Метафорически или на самом деле.

Пока лежал, пошёл познакомиться с химиотерапевтом. Молодая женщина по имени Е. О. Светлые волосы, овальное русское лицо с правильными чертами. Строгая и замотанная, как все здешние врачи. Когда я сидел у неё в кабинете, а она изучала моё «дело», позвонил А. Е. и сказал, что «смывы чистые». Класс, говорю, а что ж это значит? Что всё нормально, пояснила она. То есть можно начинать лечение.

Так в больнице я провёл всего пять дней. Выписали. Теперь предстояла химиотерапия. Как мне казалось, дело недолгое и простое. Я просто помню, как маму «капали» сорок минут, а потом она спокойно ехала домой на метро, а по дороге ещё и заскакивала пообедать в «Му-му» на Фрунзенской. В моём же случае всё оказалось гораздо, гораздо сложнее и труднее.

Глава IV. Химия и личная жизнь

После лапароскопии я пролежал в больнице всего четыре дня. И меня даже обещали отпустить на выходные. Но и в пятницу вечером, и в субботу, и в воскресенье у меня держалась температура 37,7. Я чувствовал себя потерянным и вообще в ситуации из серии «что-то пошло не так». И действительно, из-за такой ерунды я чуть не расклеился… Но повторял про себя волшебные фразы.

А в понедельник – 36,6 чудесным образом, о чём я и сообщил врачу. Тот сказал: всё, выписываем, причём вторником, а уехать можно уже сегодня, ну там какие-то формальности ещё, не помню уже. А за выпиской зайти, когда захочу. Я тут же начал собираться бодро, что-то выбросил, что-то отдал Василию, со всеми обнялся на прощание и поехал домой.

А по результатам обследования и совещания врачей (моего хирурга и химиотерапевта как минимум, но они вообще там большой компанией в переговорке про нас всё решают, я просто там бывал после их планёрок вечерних) решили вот что: подолбить опухоль химией. В надежде на то, что она уменьшится. Ну а потом – резать, это как бы без вариантов вообще.

По возвращении из больницы меня ждали несколько недель спокойной жизни. И – качественные перемены в личной жизни. Не знаю, насколько уместно тут про всё это рассказывать, но дело в том, что предыдущие мои отношения закончились, едва начавшись, причём полным крахом, и я уверен, что та ситуация ударила по моему здоровью.

«Не подходи ко мне!»

Я ничего тут не рассказывал про любовь и отношения, потому что тогда это не по теме просто было, да и рассказывать хорошего особо нечего. Я считал, что мне не удаётся ничего и что вообще разваливать отношения – моя судьба. Мать очень волновалась за то, что я по жизни в основном один. Выше я упоминал про ненужную историю с ненужной барышней. Её звали Т. Так вот после перипетий с Т. я решил, что мать волновалась не зря. Одиночество как судьба.

Я явно выбирал не тех. Друзья в юности дразнились, что я гомосексуалист. Я не гомофоб, но зря они так – это ж неправда. Перефразируя героя одного знаменитого сериала: я живу в городе Москве, работаю музыкальным журналистом, так что если б я был геем – я бы был им. Все эти заигрывания со мною девочек и мальчиков, прилагательное «хорошенький» и бесконечное про «молодо выглядишь!» в моём случае влияло на самооценку плохо. Просто не чувствуешь себя мужчиной. Чувствуешь каким-то, не знаю, котёночком – поигралися и прогнали из комнаты. Я даже возраст скрывал и ни с кем не говорил об отношениях. Уходил всегда от темы, если она всплывала.

Когда меня отпустило и я перестал анализировать ситуацию про отношения с Т. с точки зрения кто прав, а кто сволочь и предательница, то вдруг увидел ситуацию в объёме.

Общение наше мы не афишировали. Люди из разных сфер, познакомились случайно, на мероприятии. Общих знакомых штуки две, да и те виртуальные. На концерты ходили – это моя манера ухаживать. Т. – красивая, уверенная, стильная, скромная, в свои тридцать четыре года выглядела на двадцать шесть от силы. Мы какое-то время общались ни о чём, мне это надоело, я перестал звонить и писать, к тому же язва эта… Ни сил, ничего. Т. объявилась сама. Сказала, что прочитала в фейсбуке про мои беды – кончину мамы, язву – случайно попался пост мой, так-то она фейсбук не читает целенаправленно, он у неё только для дела (что правда – у неё там никогда не было ничего про личное, только про бизнес). Мы поговорили немного, и вдруг она… зарыдала. Чувства, оказывается. Сказать, что я удивился – ничего не сказать. Пробормотал: взаимно, вообще-то, как бы чё непонятно-то… Казалось бы – вот и договорились, всё хорошо, кольца, загс, кукла на радиаторе розового лимузина… Но тут началось странное. Она уже стала ускользать. Первая призналась – и комплексовала по этому поводу. А ничего, говорю, что я за тобою ухлёстывал столько времени?

Не знаю, что это за чувства. Во-первых, может, и ненастоящие. Во-вторых, я сам виноват. Пустил дело на самотёк. Да, она вся занятая такая, но я должен был её встречать-провожать, не развалился бы. Знаки внимания и всё такое. А так я эгоист с язвой, ага. Неудивительно, что в такой ситуации она предпочла человека, который ей сразу и руку и сердце, и на ручках носить. Надеюсь, у него нет язвы и ему можно тяжести таскать. Да ещё они из одной бизнес-среды, так что процветают, должно быть. А я слишком малополучающий – тоже ведь аргумент, согласитесь. В любом случае честный. Совет да любовь, короче.

Так вот когда меня отпустило, то увидел ситуацию глазами Т. Вот она, молодая ещё, сильная женщина (не боится показаться слабой – в этом тоже сила и уверенность), хочет семью, и себе это желание формулирует предельно просто. Есть человек, с которым непонятно что, – а она имела все резоны во мне сомневаться. И есть человек, который готов её на руках носить просто за то, что она есть. Такая вот. Дело не в том, что я болен и так себе зарабатываю (у них там настоящий бизнес, наша медиасреда – детский сад по сравнению с ними), а – в отношении. Короче говоря, оставлять женщин без внимания – плохая идея. Не знаю, с кем такое сработает. С мазохисткой и невротичкой, как такую назвал бы популярный психолог Лабковский. «Чем меньше женщину мы любим…» – это ж про любим, а не про невнимание! Ну и Пушкин в этом смысле тоже циник был тот ещё. А с тех пор и отношения, и институт брака изменились радикально. Как бы там ни было, но я снова остался один именно тогда, когда более всего нуждался в любви. Можно, конечно, по любому поводу говорить себе, я-де плохой, я такой несчастный, но не лучше ли попытаться в себе что-то улучшить? Я не знал, как бороться с проблемой, потому что не видел корня проблемы. А тем временем удавка затягивалась: я не могу нормально ухаживать за женщиной, потому что плохо себя чувствую, а из-за одиночества и предательств ещё хуже себя чувствую. Короче, я превратился в настоящего интимофоба. Никто не нужен, ни с кем не сближаться! Либидо – упало. «Не подходи ко мне!» Замкнутый круг – как из него выйти? Я не знал. Но выход нашёлся. Неожиданно. Как в песне Джона Леннона Out of the blue you came to me…[6]

Но это всё потом, когда отпустило. Странно это вспоминать сейчас, но, когда Т. мне сказала «я замуж выхожу», я несколько дней ходил просто как автомат. И жил на автомате. Весь мир предстал в какой-то монохромной гамме. Я и так дальтоник, а тут как будто смотрю на мир через стекло, облитое кровью. Спасибо, подвернулась поездка в Сочи. А там у меня хорошая подруга из местных. Сама разведённая недавно. Тринадцать лет прожили, у них с мужем трое детей, а муж – интроверт-молчун. Все годы молчал. Не возражал ничему. А в определённый момент он взял да ушёл из дома. И долго не объявлялся. И потом сообщил, что не вернётся. Прям как «Кролик, беги» Джона Апдайка. Ох уж эта художественная литература, скольким людям она мозги свернула!

Да, давно не вспоминал. И не вспомнил бы. Если б не это повествование и размышление о том, какие сдвиги в мозгах у меня произошли.

Пока я лежал на лапароскопии, меня навещала подруга по имени Катя. Мы познакомились в соцсети, через всяких знакомых из нашей журналистской среды – она тогда работала на радио «Культура». Потом она приходила ко мне на занятия и на лекции. Я удивлялся: зачем тебе это надо, сама профи, радиожурналист действующий, даже журфак окончила, в отличие, кстати, от меня, у которого вообще профильного образования нет. Она мне сразу очень понравилась. Внешне, и поведение… Такая скромная русская красавица. Умная, интеллигентная. Когда я её увидел, у меня в голове мелькнуло: «Хорошая девочка, мне б такую». Она тогда была замужем. Я был здоров, но с больной мамой на руках и без денег. То есть никаких шансов.

Прошёл год. Друзья из клуба BB King устроили мне лекцию для пиарщиков – почему невозможно пристроить артиста в прессу и почему СМИ перестали писать о музыке. Понятно, что это было сделано, чтоб меня поддержать морально и немного материально. На гигантские сборы никто и не рассчитывал. Что-то я заработал, и это было совсем нелишне. А людям просто хотелось со мною встретиться. Получилась дружеская туса. По «штуке» денег с носа. (К тому же ещё сняли на видео – отличный ролик получился, я его потом продавал по две штуки.) Даже один сокурсник пришёл – он, оказалось, в ивентах и чуть ли не GR[7].

И Катя тоже была. Это меня особенно удивило: ну она-то чего не знает про музыкальную прессу? И зачем ей вообще про неё что-то знать? После мы поболтали. Она обмолвилась, что развелась. Опа, подумал я. Тэ-э-эк, хорошо… Но всё равно не мог думать ни о каких отношениях, все мысли занимала болезнь и вся эта кутерьма с анализами и всем прочим.

Она навестила меня в больнице. Погуляли, поболтали. Немного о работе, в основном о психологах – зачем они вообще нужны и как это работает. У Кати был положительный опыт в этом смысле. И сама она интересуется темой, прочла кучу литературы полезной. Смысл в том, чтоб поставить себе мозги на место. В общем, гуляем-болтаем, и я чувствую, что уже вообще-то давно устал, хоть и не замечаю. Сказал, что пойти бы надо в палату уже. На прощание поцеловались. И ещё. И ещё. Хм.

– Тебя отпустят домой на выходные? – спросила она. – Я собираюсь в твой район, могла бы зайти в гости.

– Да? Ну здорово, – говорю. – Правда, у меня интимофобия.

– Что?!

Её это развеселило.

Но на выходные меня не отпустили домой из-за температуры. Так что мы встретились у меня на следующей неделе только. Так и встречаемся до сих пор. Больше никаких подробностей сообщать не буду. Скажу только, что Катя меня спасла. У неё, правда, на сей счёт другое мнение – дескать, ничего сложного не было. «Дружеская поддержка». Ах-ах, да что вы говорите! (Этот пассаж в рукописи Катя прочитала, сказала, что «видит по-другому», но в целом одобрила и ничего не стала добавлять.)

Нет, есть, конечно, много случаев, когда женщины возятся со своими мужьями или отцами немощными, которым требуется постоянный сложный и серьёзный уход… Не представляю. Господи, да я маме всего лишь три раза в день памперсы менял – меня это уже утомляло и в депрессию вгоняло! Повторюсь, Катина поддержка для меня важна. Главное: кто-то тебя любит за то, что ты – это ты, а не за какие-то внешние прибамбасы – которые, к слову, исчезнуть могут в одночасье. Можно чувствовать себя человеком. Это очередной сдвиг в моём сознании. Один из самых важных.

Я даже примерно не знал, что ждёт меня на «химии»

Какую, например, схему химиотерапии мне назначат. Положат ли меня, и на сколько, или буду в дневной стационар приезжать (неизвестность – часть диагноза, мы помним). Морально был готов ко всему. Или госпитализация на сутки – есть и такое. Или на двое суток. Поскольку я москвич, то смогу приезжать хоть каждый день. Но если капельница многочасовая? Или суточная, есть и такие, – тогда ставят порт, помпу с препаратом на шею вешают; могут разбавить вдвое, тогда двое суток будет капаться.

Встретился с химиотерапевтом Е. О. Вариант, который Е. О. мне предложила, мне показался лучшим. Самым удобным, без госпитализации. Комбинированный вариант. До операции – три курса. По две недели каждый, с передышкой (о, я даже не подозревал, как она нужна, передышка от химии!) в неделю. Первый день каждого курса – капельница (примерно пять часов), потом четырнадцать дней – таблетки. Дозу рассчитывали из моего несколько подтаявшего веса, шестьдесят два кило с копейками (сейчас колеблется около пятидесяти четырёх).

Я, конечно, не знал, чем чревата химиотерапия.

Е. О. спросила, не собираюсь ли я заводить детей. Я сказал, что нет пока. Она посоветовала «заморозить сперму». Потому что два года после химии нельзя зачать – дети больные будут. Если вообще будут. Но это меня не насторожило. Не волновало, потому что… Какие там, на фиг, дети, самому бы… Да и мало ли, от алкоголя вон тоже есть риск врождённых пороков у плода, но все всё равно пьют, и всё вроде нормально.

Нет, химия – это жесть. И как это объяснить – я не знаю. К такому, уверен, подготовиться невозможно вообще. Так что лучше просто не знать, что тебя ждёт. Но это моя личная стратегия. Другие я тоже понимаю.

Начать с того, что люди вовсе не знают, что их ждёт. Где и как. В принципе. Можем только планировать и мечтать. Онкология в этом смысле как кризис или война, только не по всему земному шару, а в теле конкретного человека. В онкологии всё у всех по-разному и всё сугубо индивидуально. И тут две стратегии снять тревожность: выяснять всё, что только можно, и пытаться этот всехний опыт примерить на себя – или не знать ничего. Врач говорит: лечим, значит, лечим. Желудок резать? Не ты первый… Ну скажут тебе, что тебя ждёт пожизненная диета и таблетки – и что? Как ты к этой реальности будешь готовиться? И какая она будет на самом деле, эта реальность, как она будет восприниматься? Я, честно говоря, думал, что мне будет сложно, трудно и так далее. Жесть будет, как говорится. Было, конечно, непросто, но – по-другому.

Одна знакомая певица, которой оперировали мозг, призналась мне: «Если бы я знала, что меня ждёт, я бы не стала… ничего не стала бы, ни лечиться, ни бороться». Ей под шестьдесят. Молодая, в общем-то. Красивая. Петь и петь ещё. Творить и творить. Но вот до операции – обмороки, слабость. После – неделя в реанимации. Потом ещё один день, полностью вылетевший из памяти. Нарушена координация движений и обоняние. «Говном отовсюду пахнет», – жалуется она. Зрение ухудшилось. И курить всё время хочется. А то, что опухоль оказалась доброкачественной и не нужно никаких химий, только реабилитация – и на том спасибо. Да, и ещё она волнуется, что вес набирает. Женщины!..

В фейсбук-группе «Жизнь без желудка» я прочитал один пост. Явно поспешно набранный, с опечатками, без пунктуации. Суть: пожилая женщина с удалённым желудком очень плохо себя чувствует. Любой приём пищи – сильная изжога. Боли. Обезболивающие помогают слабо. Ни лечь, ни встать. Пост заканчивается фразой: «Посоветуйте, где сделать эвтаназию». То есть человек – готовый самоубийца. Мы, конечно, накидали ей всяких комментов, что-де надо к хорошему гастроэнтерологу сначала, он всё наладит. Никому с резаным желудком не сладко, во всех смыслах, сладкого-то нельзя особо… Но вот регулировать как-то надо, настраивать организм. И есть шансы, что настроится. Рано или поздно. Ходят легенды про каких-то дядек, которые год спустя после операции наворачивают свиной шашлык под коньячок.

А мне, кстати, и не хочется алкоголя. (А уж «коньячок под шашлычок» – фу, пошлятина, коньяк с шашлыком не пьют!) И хорошо, что больше я его пить не буду. Своё выпил уже. Одна моя френдесса рассказывала, что начала выпивать через год после операции. Но как выпивать! Примерно раз в месяц бокал красного сухого… Брр! Это же пытка, сказал я ей. Ну, каждому своё, на вкус и цвет, отделалась она какой-то штампованной фразой. А я не спорю. По мне, бокал сухого красного в месяц – это гораздо хуже полного запрета и полной завязки. Буду считать, что у меня полный запрет. Две дорогие бутылки французского красного – подарки, одна от той самой моей несостоявшейся невесты. Ладно, для гостей оставлю.

Вот так вот всё беспокойно. Но, с другой стороны, «полное спокойствие бывает только на кладбище», как говорила мой лечащий врач номер два О. Н. И добавляла: «Но вам пока что рановато».

Ещё когда я лежал на лапароскопии, мой хирург А. Е. предложил мне поучаствовать в исследовании: типа дают мне эту новейшую химию плюс потом имунностимулирующее – тоже новейшее и сильнейшее, уже испытывали его и всё такое, но надо ещё, потом фигак – и в продакшн. В исследование мало кого включают: молодых, здоровых, без отягчающих заболеваний и чтоб рак первый раз. Я подходил по всем параметрам. А. Е. сказал, что иммунотерапия эта очень поможет прийти в себя. Я согласился сразу. «Можете отказаться», – сказал он. Для вас, говорю, доктор, я что угодно сделаю – мне несложно, а вы меня лечите ж бесплатно. Подписал все бумаги. И стал ждать эту свою химию первую. Её назначили через неделю-две примерно. Химиотерапевт меня отправила ещё разок на КТ, теперь уже органов малого таза. Опять я слегка поволновался. Лаборатория долго тянула с описанием. Е. О. пообещала, что пойдёт сядет им на голову и с живых не слезет, пока результаты не выдадут. Ей это удалось, действительно. Про результаты я её спрашивать не стал, а она только сказала, что-де начинаем капаться в пятницу ближайшую.

В ночь перед первой капельницей я читал Чехова. Люблю Чехова, его тексты – мой стилистический камертон. Долго читал, понимая, что рано не засну, а вставать всё равно в семь, чтобы к девяти быть в больнице. Плюс нервничал, не зная, что меня там ожидает. И всё читал Чехова… как вдруг мне попалась строчка: «Штабс-капитан Полянский стал уверять Варю, что Пушкин в самом деле психолог, и в доказательство привёл два стиха из Лермонтова…» Это из рассказа «Учитель словесности», который я до того не читал почему-то. Но вот эта фраза про два стиха из Лермонтова – это была одна из любимых присказок моей мамы. И я как бы почувствовал, что она близко, тут, со мною. И заснул.

Честно говоря, не очень помню, как именно проходила первая химия. Вроде бы так: приехал я на «Каширскую», встретился на станции с тётей Леной, пришли в отделение, я сдал кровь, и нам велели ждать результатов анализа. Это тоже новость: что кровь сдавать и результатов ждать. Потом «приходите к одиннадцати». То есть ты ничего просчитать не можешь, ни сколько времени тебе тут, никакой логистики. Так бы я, может, за день раньше приехал бы… Пошли с тётей в кафе внизу. Хотел тётю Лену покормить завтраком – отказалась, говорит, не завтракаю. Безобразие, говорю. Тётя Лена всю жизнь такая Барби изящная. Теперь понятно почему. А у самого, кстати, аппетит разыгрался. Ну так посидели несколько часов, вернулись к одиннадцати. Химиотерапевт велела мне померить давление на посту у сестёр и взвеситься. Давление намерял 160 на 120. Так и сказал. От кофе, наверное. Не, ни фига, сказала химиотерапевт, надо сбивать, с таким «капаться» нельзя. Тут я запаниковал – у меня если давление такое дурное, то оно не падает вообще. Пока не успокоишься. А успокоиться трудно, потому что давление, – и лечение под угрозой, соответственно. Замкнутый круг, как, кстати, многое в моей жизни, отчего я нервный такой. Пососал капотен. Потом ещё. Потом Е. О. мне какую-то свою таблетку выдала. В итоге сбили мне это давление. Сел под капельницу часов в двенадцать. Спросил, сколько мне тут времени. Медсестра сказала, что вот «водная нагрузка» на полчаса, потом столько-то пакетов на полчаса, этот вот на два или полтора… Я обалдел: это ж сколько в общем-то? Ну часа четыре с половиной. Я, повторюсь, просто обалдел. Как я высижу-то столько времени? Пожрать с собою ничего нет. Написал эсэмэс тёте Лене, дескать, идите домой. Она сказала, что по-любому меня дождётся. Это меня тоже нервировало: неудобно же держать её тут! К тому же она выйти не может из здания, потому что проходила вместе со мной по моему пропуску и обратно её одну не пустят. В общем, опять какая-то засада на ровном месте.

Как себя чувствуешь на кресле-кушетке, когда по вене идёт препарат? Интересно. Вроде ничего не чувствуешь, только в туалет иногда бегаешь по-маленькому. Мне как-то так настроили аппарат капательный, чтоб он побыстрее капал. В процессе я поспал, точнее, просто отрубился минут на сорок, после чего совсем какой-то размаянный получился, и шея болит. Хотелось уже просто лечь и… лежать молча. Но предстояло ещё к врачу зайти, получить таблетки на дом и выслушать внимательно все инструкции.

Я помню, как моей маме стало хреново дома от препарата эндоксан, и готовился к худшему. Что вот лёг – и не встать. Е. О. выдала мне список побочки. А там такое!.. От всякой попсовой диареи, тошноты и температуры до внутреннего кровотечения моего любимого (тут я спец, да) и даже такой экзотики, как подкожное кровоизлияние (это-то как? синяки чёрные?). И к каждому случаю – инструкция, что принимать. Типа всё это в порядке вещей, баги такие технические. Но мне уже было пофиг совершенно, уже так домой хотелось и лечь, лечь.

Тётя Лена за время капельницы сходила в стейк-хаус местный, купила мне бургер, который я в такси и заточил радостно. Это был последний приём пищи с удовольствием: в последующие две недели, в которые я принимал химию в таблетках, у меня аппетита не было либо вообще, либо меня подташнивало, либо просто ничего не хотелось вообще, ни есть, ни пить, ни сексом заниматься, ни даже тексты сочинять (последнее – совсем странно, учитывая мою текстоманию). На голову явно химия действует.

На дом мне дали две коробки таблеток. Потому что схема такая: капельница на пять часов в больнице, потом берёшь коробки с таблетками и идёшь домой. Дома их пьёшь два раза в день четырнадцать дней. Неделя отдыха. Потом снова. И так три раза. И каждую неделю сдаёшь анализ крови (общий, с лейкоцитарной формулой) по месту жительства. Можно в «Инвитро». В «Инвитро» я в результате докололся до скидок: мне теперь там восемьсот с чем-то рублей вместо почти тысячи.

«Ты зелёненький»

Две недели химии вымотали меня. Нет аппетита, следовательно, питаюсь так себе, отсюда низкий гемоглобин, потеря веса, упадок сил, падение вообще всех показателей крови. Недельный перерыв между курсами – маленькая отдушина, потом – опять эта тёмная пучина.

Вторая «химическая» пятница, 22 августа, начало финального курса химиотерапии. Из-за давления химиотерапевт отправила меня к кардиологу на общий детальный осмотр. И вот не далее как 21 августа, то есть за день до того, кардиолог сказала мне, что моё прекрасное сердце выдало красивый график работы (мне эхо-кг делали, а это редкое обследование, его просто так не назначают). В пятницу 22 августа я как ни в чем не бывало перед капельницей измеряю давление. Электронный тонометр показывает 160 на 100. Сказал врачу. Сказала – снижать. Капотена у меня с собой не было, у Е. О. тоже, так что я сбегал за капотеном на второй этаж, где аптека (капотен против давления – это вообще-то дешевое лекарство, но аптека в РОНЦе довольно дорогая, лучше всё необходимое закупать в какой-нибудь аптеке сети «Будь здоров» рабоче-крестьянской). Полтаблетки рассосал. Полчаса никакого результата. Ещё полтаблетки. Держится как прибитое. Е. О. мне даёт ещё таблетку, свою какую-то. Я уже даже не знаю, какую, как называется. Говорит, что обязательно надо снизить давление, потому что капают такой препарат, который повышает. Я говорю, что ну не падает у меня быстро и сейчас не упадёт, потому что я уже разволновался, и уже всех и всё ненавижу, и ничего уже не хочу… То есть давление у меня теперь до вечера будет стоять, как… – а кардиолог ведь доказала, что у меня всё отлично с сосудами и сердцем и всё это давление от нервов только. Берём да капаем! Нет: снижать. Ну, говорю, ничего не выйдет, давайте приеду в понедельник. Нет, в понедельник нельзя, потому что препарат заказан на сегодня и уже его принесли – и всё, и это без вариантов. Я говорю, я тогда пойду воды куплю. Да, конечно, говорит доктор, попейте чаю, покушайте…

А я не хочу никакой воды, никаких чаёв и кушаний. Я хочу пойти в туалет и там разрыдаться, пока никто не видит. Потому что я в отчаянии: ладно торчать тут до вечера, ок, но вот эта история с неснижаемым давлением на ровном месте. А если меня сегодня лечить не будут? А если вообще никогда не будут и ничего не получится? И в следующий раз опять ведь такая волынка будет! И вот я стою в магазинчике внизу на втором этаже, и реально в глазах слёзы собираются, и мне ещё страшнее, потому что ну всё, разволновался уже на фиг, уже не успокоюсь.

На самом деле лекарства, слёзы и разговор с Катей в фейсбучном мессенджере меня успокоили… Я действительно что-то съел, поднялся на 22-й этаж обратно, прилёг на оттоманку, поспал чуть… Меня отправили капать физраствор пока что. Говорю медсестре, которая заряжает капельницы: Оль, вы мне померяйте давление олдскульным этим с надувалкой. Меряет: 130 на 80. Откуда что берётся, как говорится… И куда что девается?

Вылез из кресла в пять. Меня встречала Катя на такси. «Ты зелёненький», – сказала она. Спасибо, говорю, за комплимент. Про себя решил, что это лучше, чем синенький.

Жизнь без желаний, или О психологии онкологического пациента во время курса химиотерапии

Буддизм говорит: жизнь есть страдание. Почему? Потому что человек постоянно чего-то желает, но после того, как желание удовлетворено, вскоре либо появляется новое, либо прежнее разгорается ещё сильнее. Конечно, плохо, когда тебя одолевают желания. Опасно даже: некоторые ради них идут на всё… Но отсутствие желаний не делает ли тебя просто манекеном бесчувственным? Меня лично – делает. Я именно таким себя чувствую, когда прохожу химиотерапию.

Ты как бы на внешнем управлении. Подсознанием или чем там ещё. Потому что внутри пустота. И вот тебя подсознание спрашивает: почему ты не общаешься с друзьями, не занимаешься любовью со своей девушкой? И ты такой: а чё, надо? Ах да, точно, я же их люблю. Я знаю, что я их люблю и что они мне приятны почти всегда. Почти. Да, душа иногда просит общения и любви, действительно. Так, надо теперь запланировать это… что-то… когда-то… пока полежу… Ладно, чё-нить придумаю… потом.

И это не нелюбовь, не ненависть, не равнодушие. Это просто так ты себя ощущаешь: никак. Поэтому тебе не хочется никого ждать. Нигде и никогда. И ни за чем. Даже когда нужно.

Благими намерениями вымощена дорога в ад

Так говорит старинная мудрость. Намерениями, не делами.

У всех больных свои закидоны, и онкологические тут не исключение. Оно объяснимо. Вот ты на химии. Переносишь тяжело. И у тебя, скажем, просвет в твоей тёмной депрессии буквально часика на два, вот именно тогда-то хочется погулять, поболтать, чего-то пожевать даже, и вот эти драгоценные минутки ты тратишь на дурацкую переписку, кто куда опаздывает, вот-вот я уже тут, ой, а тута пробка!

Однажды понадобилось мне некое средство растительного происхождения. Называть не буду. Говорят, дым его снимает тошноту. Верность данного суждения комментировать не буду, моя попытка достать немного «травы» закончилась ничем. И даже хуже, чем ничем.

У меня была знакомая, по имени, допустим, Валентина. Валюня. Я знал: она иногда употребляет. Средство растительного происхождения у неё водится. Попросил привезти. Как-нибудь. При случае. Если не сложно. Или я поищу другие варианты. Она заверила меня, что обязательно меня навестит, вот только тут начальник, а тут пробки, а тут бывший муж завёл молодую любовницу… Валюня, я сочувствую, но мне не до того, пойми, ты просто привези мне коробок или в чём там эти штуки хранятся, я не знаю, я про эту субкультуру ничего не слыхал с наркоманских лихих девяностых, но если нет так нет, о’кей, мы мило болтаем, желаю тебе всего наилучшего, но вот сейчас вот мне бы надо помочь немножко или не мешать, и я буду очень-очень благодарен, всегда, всю жизнь тебе…

Да-да, конечно, она приедет, обязательно приедет, вот уже очень-очень скоро, просто дело в том, что трава у бывшего мужа, а он, во-первых, бывший, во-вторых трахает молодую какую-то девку, нет, ну ты не представляешь, что за мужики пошли, и ведь я с ним десять лет, ведь десять лет же предст…

Телефон бубнит и бубнит. Проблема не решается.

Она действительно приехала. Привезла какой-то фарш, что-то ещё, очень милое и вкусное, но… упс, а я не встретилась с бывшим, у него же молодая, ты не представляешь… Да-да, Валюня, ничего страшного, мы ж общаемся не ради этого только, всё прекрасно, спасибо за поддержку. Но ничего, я ещё приеду, скоро, как только так…

Попытка номер два.

Началась очередная химия. Звоню. Валюня, мне реально плохо, я сожрал все противотошнотные таблетки уже, помогают они так себе, я сожрал психотропные, которые в маленьких дозах назначают от тошноты (мне их химиотерапевт просто выдала, лично, бесплатно, не выписала даже), я не знаю, как я протяну этот курс. И так исхудал, теперь если ещё две недели не буду есть – то это всё, крышка. Если не можешь – то сразу скажи, вот прям сейчас, я поищу другие варианты. Она уверила, что привезёт в ближайшее время. Назначила на воскресенье. О’кей, говорю, воскресенье, как раз перед той неделей, на которой химия.

В воскресенье я проснулся в девять. Дальше не спалось. Прилетела прекрасная эсэмэска от Валюни: буду в двенадцать. Вот и хорошо! Вот ведь настоящий друг! Проваландался до двенадцати. Аппетита ноль, всё ноль вообще… Без десяти решил вытащить себя на улицу, заодно встретить Валюню и прогуляться. В десять минут первого получаю милейшее эсэмэс: «Ну я, как обычно, опаздываю на час». Она действительно клинический опоздун. Фишка у человека – всюду опаздывать и всегда заставлять себя ждать, вне зависимости от того, надо ей или не ей, вне зависимости от обстоятельств, ни от чего. Когда с коллегами упоминаешь Валюню, не дай бог, то на полчаса разговор о её хамских свинских опозданиях. Да, я знаю эту её свинскую плебейскую привычку. Но я же несколько дней её упрашивал, пожалуйста, не опаздывай, вообще не говори, когда приедешь, но как соберёшься и выедешь – звони, я дома, я очнусь, а ждать я не могу, понимаешь, и всякие ой, волосы сушила – ну так себе это оправдание для онкологического пациента на химии.

Перечитал. В глазах слегка потемнело. Я глубоко вздохнул. Мне надо лечь. Просто взять и лечь. Мой ответ: «Если через час, то не надо приезжать. Счастливо».

«Ты что себе позволяешь? Я, тётя 45-летняя, должна как девочка бегать по Москве ради тебя?»

Что тут скажешь. 45-летняя тётя как девочка бегает – ну это судьба. Нормальные люди в этом возрасте уже как-то научаются своё время рассчитывать.

«А, я поняла: ты просто не хочешь меня видеть».

Блин, ты дура? Я вообще ничего не хочу, я сто раз это говорил, я… Такое я начал написывать, но потом ощутил, как этот самый ресурс тает. Сжимаются виски – давление, стало быть, поднимается. Ну на фиг. И барышня была тут же превентивно заблокирована, а я пошёл спать. С диким давлением и тахикардией. Заснул или нет, я не помню. Но эхо этой «помощи» слышится мне, увы, до сих пор. Я из него сделал вывод такой.

Мне кажется, такие люди подсознательно совсем не хотят вам помочь. Им только так кажется, что хотят. Но он/она просто хочет плюсик в карму и всякое прочее «на небесах зачтется». Не бойтесь их отфутболивать. Не бойтесь казаться невежливыми. Помощь онкобольному – это именно что сорваться в любой момент, забив на все, а не тащить тортик какой-нибудь вредный, везти шесть часов по пробкам, а потом вручить его с милой улыбкой, типа давай взбодрись.

Если говоришь, что есть машина и отвезу, то это значит, что в каждую секунду ночью можно на тебя рассчитывать, а если тебе надо к утру возить малого на карате, а дочу на кордебалет с лентами, значит, нет у вас никакой машины для меня, не грузите, я не просил. Ни о чем и никогда. Я должен быть уверен, что могу воспользоваться помощью, реально могу.

Но если я не могу этим воспользоваться, значит, вы просто отняли у меня немного времени, сил и нервов, просто так, ни за чем, только и всего. И плюсик в карму вы не получите. Вообще-то плюс в карму, точнее плюс к карме – плохое пожелание, неправильное выражение, потому что плюс это как раз плохо, карма должна быть исчерпана. Но так в речи закрепилось, ничего не поделаешь.

Пойти на обследование? Да, это – муторно, очень муторно. Как правило, это очень рано утром и на целый день. Но там, бывает, надо пациента не только подержать за руку, но и забить очередь, что-то куда-то отнести, бумажку какую-нибудь. Вот я перед КТ ушёл ставить порт, а из кабинета, где КТ делают, выходит доктор со стаканчиком и говорит: «Где Беляев, ему пить очередное контрастное вещество…» Вот если я там один, то незадача. А если кто-то мою очередь держит – то он/она нормально объяснит, чё и где, и стаканчик мне дадут, когда я вернусь.

То есть если вы сова с вечными пробками, а также прокрастинатор, опоздун или перфекционист (которому надо непременно притащить мне какой-то тортик, который есть только в таком-то магазине, а до него три часа по пробкам), то все эти ваши милые черты оставьте, пожалуйста, для свиданок, гулянок и нормальной жизни. А в ситуации типа моей – это жуткая засада. Спите спокойно, нет у меня цели лишить вас сладкого утреннего сна, нет у меня ни малейшего желания кого-то напрячь или проверить дружбу на крепкость.

Инцидент с Валюней давно, казалось бы, «исперчен», как говорят люди с чувством юмора. Поссорились и поссорились.

Но в ближайшее Прощёное воскресенье, которое в 2020 году выпало на 1 марта, мне сваливается в WhatsApp сообщение от Валюни. Да, в этом мессенджере я её не забанил, мы в нём не общались никогда. Стандартное «Прости меня». Стандартно отвечаю: «Бог простит». Всё вроде? Не-а, фиг тебе! Валюня: «И я тебя прощаю!» Прелесть какая, так и надо с нами, онкологическими: напомнить, что и на тебе грех, и все мы не без, и кто первый бросит камень, да и не судимы будете, и так далее. А то чего это мы расслабляемся, лежим тут, худышки блюющие и разговариваем невежливо с людьми, которые от всей души своей прекрасной не скупятся на обещания, а? Поделом!

Не судите, да не судимы будете – это, конечно, прекрасное высказывание. Я никого не сужу (впрочем, меня-то всю жизнь «судили» – и в школе, и на работе отвечал за любой косяк по полной, а привычки отмазываться от ответственности так и не приобрёл, увы). Кто я такой? Я просто описываю ситуацию. Насколько болезненно какая-нибудь мелочь вроде опоздания воспринимается онкологическим пациентом. Это что, гнев? Поэтому «И я тебя прощаю»? О’кей. Благодарю.

Второй дооперационный курс химии оказался самым тяжёлым

Третий полегче, но тоже не подарок.

Вот, например, зарисовка времён второго курса. 26 сентября сего года, в мой день рождения, я должен был выступать в качестве спикера на музыкальной конференции Colisium. С утра очнулся нормально, что-то съел, побрился, оделся, приехал. По телефону отвечал на поздравления. На конференции встретил кучу знакомых и новых интересных людей (в том числе молодые певицы всякие красивые, хе-хе), выступил по теме, ответил на вопросы. Всё это время, несколько часов, находился на взводе, на подъёме. Приехал домой всего лишь в шесть вечера с копейками и прилёг. И почти не вставал до следующего полудня. Потому что сил не оказалось вообще. И желаний. И аппетита. Словно я – аккумулятор, который утром быстренько подзарядили от, я не знаю, электростанции, но тут же что-то такое мною запитали, что вся энергия ушла. И сил хватило только галстук развязать, костюм снять и чуть позже чайку заварить. Опять-таки: гемоглобин низкий (в тот момент уже до восьмидесяти упал), сердцебиение. И ты как бы на внешнем управлении. Сам себя спрашиваешь, сам себя проверяешь. Например: надо поесть, почитать, пообщаться, подруга, друзья… Я же их люблю! Точно, люблю. Да, кто-то куда-то звал. Кто-то обещал заехать. Привезти что-то. Не помню что, мне ничего почти не надо. Я ничего не хочу. Да, я знаю, что кушать надо и надо кушать, да-да-да, чёрт подери, прошу прощения. Да, обязательно-обязательно, конечно-конечно, да-да-да, спасибо огромное, целую руки, но можно я просто полежу сейчас просто… нет у меня никаких планов, я не знаю, что там на неделе той или этой, я не понимаю, что такое среда после восемнадцати ноль-ноль, нет, мне неинтересно, где какие пробки, геморрои, переобуть резину и чей шеф может отпустить, а может не отпустить, эти все отчёты не задерживаются у меня в голове ни на секунду, могу сказать одно: соберёшься приезжать – давай, едешь: эсэмэс «я выезжаю», только не надо мне обещать что-то за недели, потом переносить неделями, нет мне ничего не надо, господи, я эту жратву элементарную сам как-нибудь, да, я её сам как-то что-то, ну что мне меню щас огласить, господи, я даже не помню, какой день недели, да «кушаю» я, господи боже мой, клянусь всеми святыми, вкушаю, блин, с наслаждением, что именно – ну всё, овсянку… да понимаю, господи, бога ради, ну сколько можно отчитываться, ну можно мне полежать просто, «можно-пожалуйста, я полежу» – даже до такого модно-безграмотного оборота опущусь…

Это вот один из вариантов поведения онкобольного. Меня, молодого и тогда ещё крепкого, непорезанного. И это даже – сносный вариант. Вообще-то про химиотерапию рассказывают разное. Про тошноту, рвоту и выпадающие волосы вы слышали. У меня при первых курсах обошлось без этого. Дальше не знаю, что будет, но вот это чувство бесчувствия – это очень тяжело психологически, поверьте. Ты ничего не планируешь, а когда на тебя ещё давить пытаются типа вставай-дерзай-зажигай-надожить – ничего, кроме раздражения, не испытываешь.

Мы бываем очень капризными. Я столько слышал историй про бабулек, у которых съезжала крыша. От беспомощности. И которые, выздоровев, не вспоминали о себе-той. И никто им не напоминал, конечно. Понимали люди такое: что себе не принадлежишь, находишься на внешнем управлении. Мне кажется, у меня и память ухудшилась. И это у меня всего лишь шесть недель на таблетках и три капельницы. А что с пожилыми, которых прокапывают сутки-двое-трое, как моего недавнего соседа по палате?.. Тут по-любому крыша начнёт съезжать! И уже хочется хотеть. И когда в небольшую передышку после химии ты возвращаешься к самому себе, постепенно включая, как рубильники на заводе, свои чувства, – вот это просто блаженство. А вы говорите – жизнь страдание!

Намасте нам всем!

Глава V. Новые темы

Болезнь как профессиональная деформация. Или профдеформация как болезнь?

Я двадцать лет пишу о музыке. Половину жизни, получается. Ничем я так долго не занимался. И что теперь, нашёл, выходит, новую тему? Или она меня нашла? Не знаю.

Вообще-то журналист тему не выбирает. Тема – это судьба. Но, если честно, всегда немного завидовал коллегам, пишущим на серьёзные темы. Война там, катаклизмы и прочее. Что станет частью истории. Мелких тем не бывает, но тема формирует сознание. Лев Толстой, попав на Крымскую войну, ещё не был писателем, тем Львом Толстым, которого мы знаем. Он был газетным корром. Но из его корреспонденций сложилась книга «Севастопольские рассказы», факт мировой литературы.

Я прочувствовал, как болезнь отнимает энергию, которая пошла бы на работу. Даже на творчество вообще. Морально ты тоже не на высоте, а что можно придумывать, когда у тебя в крови жуткие клетки эти? Что рядом с этим может быть важного, какие, на фиг, тексты, тем более – художественные?

Посты свои я писал в качестве психотерапии. Но вскоре почувствовал, что они оформляются в некий жанр. И люди мне говорили: ах как хорошо написано, просто и ясно. Я недоумевал: люди, эти тексты лишены стиля, это чистый крик души, это выражение страха и просьба о помощи. О моральной поддержке. Почти сразу пошёл этот фидбэк: вы важные вещи проговариваете, помогаете людям… Вот недавний коммент: «Саша такие правильные буквы пишет всегда. Я много нюансов принимаю к сведению, и даже поведение мужа становится понятней. А то ведь он молчит, как рыба об лёд, чего ни спроси – всё норм, а сам странный ходит. Что в голове у него, знать бы, помочь, дак ведь нет, не пустит в мысли свои. Спаси Господи, Саш, пишите больше и чаще. Можно обниму?» Можно. Я просто счастлив, когда слышу такое. Живу не зря, стало быть.

Лёжа в больнице оба раза, я учил испанский язык. Почему испанский? А нипочему, просто так. У меня с романскими языками проблемы – я вон французский даже до какого-то нормального уровня довести не могу, интервью на нём брать пока не готов, а хочется. Испанский мне в профессиональном смысле не очень интересен – ну подумаешь, латиноамериканская попса… Что там? Ну там другой мир, параллельная вселенная. Пересекается с англо-американо-европейской попсой только в фигурах типа Энрике Иглесиаса, которых и десятка не наберётся. Таких, чтоб и нашим и вашим. Ну можно и туда залезть. Но пока неинтересно. Ну так вот, время было, в голову всё равно ничего не шло хорошего, так что я лежал и штудировал самоучитель испанского para empezar[8] и слушал подкасты. Заодно подписался на рассылку газеты La Vanguardia. И вот там сюжет прошёл про барселонскую дизайнера/ку и художницу по имени Сесилия Бофаруль, наверное, по-русски так. Она написала книгу про свой рак Me quiero vivir («Я хочу жить»). Я подписался на её инстаграм. Она боролась и борется. И работает. Пишет очень тонкие акварели, воздушные, прозрачные и тёплые, как дыхание.

Я подумал: вот почему у нас такое не переводят? Может, мне взяться, хе… И тут же: нет, а почему у нас не пишут такое? В нашей стране что, простите, опыта такого ни у кого нет? Я-то лично считаю, что в мире и в стране онкологическая эпидемия. Чернобыль, грязная природа или что – но рак уже… Все в группе риска. И никто никогда к такому не готов.

Есть про болезни, да. Событием стала книга Анны Старобинец «Посмотри на него».

Мы с Анной были, кстати, коллегами-сослуживцами, молодыми авторами газеты «Время новостей». Она тогда ещё не была тем знаменитым писателем-фантастом, «русским Стивеном Кингом». Только, наверное, мечтала об этом поприще, не знаю. Но вот начала разрабатывать – сидя в декретном отпуске – такую тему, сказки и ужастики. А потом жизнь подкинула новую тему. Страшно подкинула, с ударом. Жестокую тему. Эта книга «не только честный и открытый разговор на невероятно сложную тему. Это своего рода инструкция по выживанию для тех, кто оказался перед лицом горя, которое кажется невыносимым» – гласит издательская аннотация. А книга реально написана кровью и слезами. Потому и событием стала.

Есть «Ода радости» Леры Пустовой (мой редактор в журнале «Октябрь», куда я давал критические свои заметки о музыкальных книгах). О материнстве. Лера тоже из критического цеха, реально была такой юной звездой литературной критики – а это статус уникальный совершенно, тем более так быстро и в таком возрасте. Есть книжки, где всё прекрасно, – но про материнство и реальную жизнь. Впрочем, для нас, критиков, все эти искусства, о которых мы пишем, – это и есть реальная жизнь, ну во всяком случае, неотъемлемая её часть.

Издаётся уже довольно много переводной литературы, написанной медиками про медиков, врачами про болезни, свои и чужие.

В ряду профессий врач стоит особняком. Ни у кого нет более противоречивого профессионального имиджа. Врач – монстр и последняя надежда, циник с «комплексом бога» и спаситель. Несвятые святые. Для врача же пациент, с одной стороны, набор физиологических функций и история болезни, а с другой – ну никто ж не может выслушать так внимательно и выделить существенное, как он. При этом над леденящими кровь анекдотами и байками медиков невозможно не хохотать (пусть даже за закрытыми дверьми, пока никто не слышит).

Где-то я наткнулся на красивую стройную мысль: Антон Павлович Чехов был, скорее всего, отличным врачом, потому что такой тонкий психолог, умеющий так внимательно слушать, просто не может быть плохим специалистом. Обратно это, наверное, тоже работает: человек, знающий столько историй и столько людей снаружи и изнутри, ‹…› не может быть плохим писателем. Посему книги, написанные самими эскулапами, пользуются хорошим спросом: а ну как мы там что-то узнаем, какую страшную правду?..

<Выходят> целые «лечебные» серии, в которых российские и зарубежные врачи выступают в разных жанрах и на разные темы, от мемуаристики до способов лечения геморроя. А что такого: все мы люди, у всех есть телесные недуги, а с информацией и просвещением даже в новом веке – плоховато.

Генри Марш, нейрохирург, написал книгу не о том, чем он занимался в своей лондонской клинике, где проработал несколько десятков лет, а о том, чем занялся на пенсии. На пенсии он делал мебель (золотые руки, понятно) и… оперировал. В Непале и на Украине.

Сермяжная правда по Маршу – скучна: медицинская Британия – это «совок» наоборот. Если у нас всё бесплатно, но недофинансирование и бинтов/шприцев не хватает, то у них всё сводится к полушарлатанскому маркетингу медицинских услуг (речь о жизни и смерти, а мы неприличное слово «услуги» употребляем, ага) и бесконечным «оптимизациям процесса» с целью наращивания прибыли. От усталого циничного равнодушия – к равнодушию бойкому, деятельному, в экселевских таблицах и презентациях пауэр-пойнта[9] явленных!

…Что здесь причина, что следствие – большой вопрос. Начни с себя – это ж любимый российский лозунг последних лет, верно? Он, конечно, раздражает своей нахрапистой простотой, но другой точки для старта ведь действительно ни у кого ещё не было. Даже у англичан.

Ещё не подозревая о своей болезни, написал я такой обзор «врачебной прозы» для сайта ГодЛитературы.РФ.

Да, я наслушался историй. И решил: сам напишу. Почему нет – соберу все посты, выделю единый сюжет и вперёд. В итоге, конечно, оказалось, что все посты за целый год – это только схема и задел. Половину пришлось переписывать, примерно столько же дописывать. Но не суть.

За это время я давал комментарии разным порталам. Про свой случай. Люди из фондов, публикующих информацию, прослышав обо мне, просили сделать интервью с врачами. Я отказывался. Не из-за гонораров – я бы и бесплатно сделал. Просто: до какой степени я владею темой и до какой хочу в неё погружаться? Когда я сам себе герой повествования – это одно. Когда ты будешь два часа мучить занятого онколога дилетантскими вопросами… Я так не хочу.

Был соблазн включить в повествование онкологический фольклор. Мои посты – тоже ведь этот жанр, чего уж тут. Имею право. А некоторые пациенты стихи пишут. Но сии вирши, как правило, являют собою невыносимое сочетание графомании и боли. Это нельзя никак комментировать, обсуждать, неэтично это цитировать, вообще трогать. Тут уместно только автору пожелать выздоровления и вечной ремиссии и понадеяться на то, что через эти тексты он изливает свою печаль и возвращается к нормальной жизни.

Глава VI. «Операция крайне травматичная»

Говорят: как мало нужно человеку для счастья. Я с опасением отношусь к мудростям расхожих пословиц и поговорок, но тут согласен. Верно говорят. Я бы уточнил: сперва обрушьте на человека несчастье, потом как-нибудь решите его проблемы – и вуаля: человек смотрит уже на мир по-другому. И для счастья ему, оказывается, действительно очень мало надо, потому что он уже ценит главное. Как глоток воды после недельной жажды. А я знаю, что это такое.

Я не хочу счастье сводить к еде-воде, свободе передвижения, отсутствию боли, тем более что, как говорил один персонаж Достоевского, «ко всему-то подлец-человек привыкает», я про, скажем так, новую оценку вещей, которые раньше сами собою разумелись. А само собою ничего никогда не разумеется. Простите философское отступление.

После «химии»: «наедать кровь»

Я думал, что этот день никогда не настанет, но вуаля: в полдень 4 октября я почувствовал себя свободным человеком. Ибо утром выпил финальные две таблетки препарата капецитабин по 500 миллиграммов каждая. А вы уже поняли, что когда ты под химией, то ты как бы вообще себе не принадлежишь. С побочкой у меня лично ничего особо страшного: никакой рвоты и тому подобного. Повторюсь: потеря аппетита, слабость, а ещё заодно и кожа на руках высохла и полопалась. Забавно! Врач посоветовала купить крем с мочевиной. Нашёл такой, кстати, легко – во «Вкусвилле», как ни смешно. Но не особо помог, честно говоря. А смартфон потом долго не давал себя разблокировать отпечатками пальцев – отпечатки как будто стёрлись. Да и сейчас подушечки пальцев как-то не так ощущаются.

Химиотерапевт мне всё время повторяла, что надо побольше есть, причём налегать на белковую пищу. Во время третьей химии аппетит ко мне несколько вернулся (благодаря свечам зофран и таблеткам, выданным химиотерапевтом). Химиотерапевт сказала, что гемоглобин в принципе сам должен подняться до какой-то приемлемой отметки, но надо опять-таки хорошо «кушать», чтобы, что называется, «наедать кровь». Обожаю профессиональный сленг. Наедать кровь – ну поэзия же просто!

Так вот, я прошёл три курса химиотерапии. После этого химиотерапевт меня отправила на два обследования (помимо моих анализов крови и анализов на вич-гепатит и т. п. в районе). КТ брюшной полости и малого таза и ЭГДС мой любимый. Всего-то! Я как мог настроился на «всё может быть, но мы справимся», успокоился, подбил коллегу-друга сходить со мною на КТ, а на гастроскопию сам сбегал. И тут началось наконец-то самое приятное и долгожданное.

Гастроскопия прошла минуты за полторы. Показала она то, что язва – исчезла. Нет её. Была два с половиной на полтора сантиметра, не рубцевалась, а тут – нет её. В описании стоит: «…в опухоли не локализуется». Химиотерапевт мне, правда, говорила, что эта химиотерапия заживляет язву заодно (тем более что я и нольпазу и всякое такое продолжал принимать), но я всё равно волновался – мало ли что может быть, когда у тебя расползающаяся рана на слизистой желудка. Она вон меня в обморок отправляла три раза как минимум, язва эта. А тут её – нет! На фоне этой новости я как-то даже не очень осознал другой результат: положительная динамика опухоли. Это значит, что она немного сократилась. Не зря мучился почти три месяца, получается! КТ, пришедшее через несколько дней, не показало ничего нового. Е. О. совершенно спокойно отреагировала: ну всё, теперь операция, недели через три или шесть, смотря как восстанавливаться будете. Лечение удачное, никаких противопоказаний, ничего. Кровь сейчас, в общем, нормальная, хотя гемоглобин 80 и динамика по нему отрицательная, так что надо взбодриться. До сотни хотя бы гемоглобин догнать; у мужчин, напомню, нижняя норма – 130, то есть я вообще-то с анемией живу. Как-то, не знаю как. «Ну, у вас химия бомбическая была», – так сказал мне врач, который вёл меня перед прошлой операцией, лапароскопией. Я его в лифте встретил. А он вообще человек молодой и позитивный, одно удовольствие с ним общаться. Заодно сказал, что я «покоричневел» – в том смысле, что перестал быть бледным, а он, кстати, ещё в первую нашу встречу внимание на это обратил, сказал, что жутко бледный и всегда ли я такой.

Сейчас я понимаю, что за всё время лечения самое счастливое время было, пожалуй, после первых, дооперационных, курсов химии. Язвы нет – то есть питайся уже практически чем хочешь. А опухоль скоро вырежут. И надежда, надежда… Физическое состояние нормальное, моральное – просто прекрасное. Жить можно.

Откуда мне было знать, что меня ждёт во время и после операции. В период, который я прохожу до сих пор.

Госпитализировали меня в довольно срочном порядке. Оказалось, что нескольких анализов не хватает, а оперировать надо в течение трёх-шести недель после окончания финального курса химиотерапии. Лечащим врачом мне назначили молодую симпатичную женщину по имени О. Н. Мы уже были знакомы: она мне швы лапароскопические снимала. О. Н. почему-то не обратила внимания на то, что химиотерапевт рекомендовал меня оперировать в промежутке от трёх до шести недель после завершения химиотерапии. И не отправила меня на всякие обследования предоперационные. А сам я, конечно, не знал, что именно теперь мне надо проходить. Я вообще думал, что вот уже прошёл одно обследование и хватит, всё ясно. Но ни фига…

Но О. Н. меня направила к реабилитологу и сказала – восстанавливаться. Я обрадовался. Потому что надо было в себя прийти, а три недели всё-таки маловато. Но так я филонил чуть не месяц. И в общем, когда уже время пришло оперироваться и я пришёл в кабинет к хирургу А. Е., он мне разнос небольшой устроил, дескать, чего недообследовались? Почему, дескать, на врачей ответственность перекладываете? Я только плечами мог пожать: откуда я знаю, что именно мне надо было пройти…

– Мы за вас волнуемся! – сказал он.

Это было совершенно неожиданно. И у меня прям… ком в горле. Каким-то я себя почувствовал и несчастным, и преступником одновременно. И себя подвожу, и врачей в сложное положение поставил, и бог его знает, что теперь делать.

– Я это чувствую, – отвечаю я ему.

И действительно: я чувствую, что им на меня не наплевать.

– Так, там же праздники, да? – А. Е. посмотрел в календарь.

Точно, блин. День седьмого ноября, который давно уж не седьмого, а четвёртого, но я никак к этому не могу привыкнуть. И вообще я дома работаю, мне всё равно.

– Ладно, положим, может быть, до праздников, на праздники отпустим, – решил А. Е.

После чего А. Е., который в РОНЦ фигура заметная и вообще он звезда онкологии, меня пропихнул к нужному врачу в поликлинику. По имени Б. И. Прям позвонил и говорит: примите без записи, пожалуйста, такие вот обстоятельства. Тот сказал: о’кей, когда очередники с записью закончатся или окно какое-то в очереди возникнет. Такого, как мне казалось, быть не может. В очереди уже сидели несколько человек. Но по факту Б. И. довольно быстро меня вызвал. После пары человек. Кто-то тоже оказался без очереди, так что я с грядущей операцией более законный, что ли…

– Ну что, – спрашивает меня Б. И., – готовы к операции?

– Да хоть сейчас, – говорю. – Могу к вам на стол лечь.

Он засмеялся. А я не очень-то шутил, я это и имел в виду: чем раньше – тем лучше. Но так не получилось бы: надо буквально сегодня-завтра к анестезиологу попасть, а там запись на через неделю и у кабинета своя адская очередь, с живой очередью как ответвлением и вызовами анестезиолога к начальству… Чтоб подстраховаться, Б. И. сам пошёл со мной к анестезиологу, договорился, что тот меня примет как только, так сразу, после очередников, в окно… Я просидел часа два с половиной. Фигня, привычное дело. Втыкал в планшет. В очереди разговорился с каким-то дядечкой средних лет, у которого что-то с лёгкими. Со мною ж все разговаривают. И я готов слушать. А в очереди ещё сидела некая дама формата «старая жёсткая училка». И вот она вдруг нам так нервно:

– Ребята, неинтересно!

Ребята какие-то… И чего это ей должно быть интересно или неинтересно? Хамство. Все в очередях разговаривают. Кто не хочет – надевает наушники и слушает что-нибудь в телефоне. Чего сложного-то? Тем более что мы реально тихо разговаривали.

– Не разговаривайте! Не хочу это слышать.

Ну ладно, не хочет про болезни чужие слушать, это понятно. Только куда тут от них деться? Мы замолчали. Но она через полчаса устроила скандал врачу – почему именно её не принимают, хотя запись прошла двадцать минут назад. Врач объяснил, что запись сдвинулась давно уж. Она начала кричать, что будет жаловаться. Вот это самая гнилая стратегия, которую только можно придумать, потому что от врача реально ничего в этой ситуации не зависит, если его куда-то вызвали и время очереди поплыло, то с этим ничего не сделаешь. А приставать к врачу – только тратить его время и силы, которые он, по идее, должен тратить на вас. Вот так вот. Но самое забавное: навыяснявшись, нагрозившись, будучи посланной (в очередь, конечно), – она начала говорить о Боге и покаянии. До этого в её речи тоже что-то такое мелькало, в общем, понятно, что тётка неофит такой нормальный. У меня прям зачесалось подколоть: сестричка, сама-то на исповеди давно была? Но тут же подавил это желание. Чего мне с нею выяснять? Глупо.

Анестезиолог меня осмотрел. Давление, вопросы, всё как полагается. Довольно быстро. Резюмировал:

– Я вам напишу в заключении, что можно удалять желудок в полном объёме.

Я опешил:

– Зачем в полном? Опухоль моя сократилась, вырезать же ж можно…

– Ну это не мне решать, я просто напишу, что можно в полном, а там как хирург решит.

Ну, думаю, правда, наверное, лучше. С запасом, так сказать.

– Операция эта длительная, очень травматичная, – сказал он мне напоследок.

Типа будь готов. Я пожал плечами: ну что делать, попробую как-нибудь… Я, конечно, не ожидал того, что меня ждёт. Иногда действительно лучше пребывать в неизвестности.

Я успел к концу недели сдать все анализы и пройти все обследования, а дальше наступили длинные выходные. Лёг я 5 ноября – теперь уже зная, как проходить эту муторную процедуру оформления в приёмном покое: сначала взял талончик, а потом пошёл сдавать кровь, потом вернулся в приёмный покой, но ждал всё равно часа два с половиной или три. Операцию назначили на утро 6 ноября. Второй в очереди. Первой шла чья-то лапароскопия. Легкотня то есть, я уже знал.

Когда я уже устроился в палате, пришла О. Н. и сказала, что завтра во время операции мне удалят весь желудок.

– Как? – вскричал я. На такое я не рассчитывал вообще. – Опухоль же уменьшилась!

– У нас, – объяснила она, – принцип радикальной онкологии: поражённый орган удаляется полностью.

– Но заче-е-ем?

– Ну а как ещё? – это она у меня спросила, а я-то откуда знаю. – Как ещё, по частям, что ли? Нет, так не делается. Так ничего не получится, просто потому, что если не удалить полностью, то буквально через полгода будет рецидив, и тогда точно уже полностью придётся удалять, если вообще это будет…

Если это будет целесообразно. Да, желудочные опухоли – адские, жестокие. Ну что делать. Режьте.

– Без желудка можно жить, – О. Н. старалась говорить как можно более спокойно, равнодушно даже. Типа мы тут каждый день желудки режем. Что, кстати, правда. Убедительно так: – Желудок по сути же просто мешок. Это не жизненно важный орган. Вот если вам голову отрезать, вы жить не будете. А если желудок – то будете. Вам просто новый сформируют из тонкой кишки.

Ах, этот врачебный юмор! Но, по сути, да, мне без головы было б тяжело. Хотя некоторые вон без мозгов вполне себе счастливы. Но это я уже себе сказал, это такой l'esprit d'escalier[10]. Шутки шутками, но оказалось, что надо уметь отключать голову. И кстати, мозги от наркозов у меня явно слегка повредились, это я потом уже заметил, дома.

А совсем вечером пришла прям вся бригада врачей, меня спасающих: О. Н., хирург А. Е., завотделением М. Г. Подбадривали: молодой, справишься, всё будет хорошо. М. Г. сказал:

– Мы завтра все там будем!

В операционной, в смысле. Потом выяснилось, что не только они все. Даже больше. Когда я рассказывал другим больным, кто меня оперировал, меня спрашивали:

– Мужик, ты чё, рок-звезда? Откуда к тебе такое внимание?

Не знаю, говорю. Правда не знаю. Так получилось. Может, правда рок-звезда, не замечал просто.

6 ноября в 10 утра с копейками меня привезли в операционную. Повтыкали всякие иголки, в руки, под ключицу, в спину (туда обезболивающее поставляли), надели на морду маску, я чё-то в ней там помычал полминуты и вырубился.

Во сколько меня разбудили, я не очень понял. Вроде около пяти – успел глянуть на часы, хотя, возможно, приснилось. Снов я не помню. В реанимации я бодрствовал тоже пару раз всего, по нескольку минут.

Неделя без воды и пищи: как это?

В реанимации я пролежал, таким образом, менее суток. Когда именно меня туда доставили, не представляю. Но как только вкатили туда на кровати, я заснул. Вроде бы вечер уже был. Ранний, наверное. Ночью я пару раз просыпался, но тут же закрывал глаза и говорил себе, что надо спать, делать тут всё равно больше нечего. Действительно – лежишь такой, увешанный мешками, где питание, дренаж, а вставать правда незачем вообще-то. Про реанимацию обычно рассказывают кошмары, типа там холодно и светло и вообще стрём, но у нас как-то уютно прям. Спи там и спи себе, обдолбанный обезболивающими. И в туалет можно не ходить – в тебе катетер. Забавно, когда эрекция вдруг среди ночи случается, вау. Что-то в этом есть!

Утром меня осмотрели реанимационные врачи, что-то спросили про самочувствие, я что-то ответил, и в итоге меня тут же отправили в палату. Там уже была моя тётя Лена, и я просто счастлив был и её увидеть, и оказаться в человеческом жилье. А в РОНЦе довольно уютные палаты, двухместные с санузлом, эдакие номера трёхзвёздочного отеля.

Мне велено было день – лежать. А уже следующим утром вытащили катетер из уретры и приказали ходить, затянувши пузо бандажом. Упс, это было… Ну непривычно. Пошатнулся. Но пошёл. И вот хожу до сих пор, хе-хе.

После гастроэктомии не разрешают ни есть, ни пить пять-шесть суток. Мне назначили аж семь, мотивировав это тем, что во время операции возникли некие нюансы. Я не стал вдаваться в подробности. Ну были и были. Не до того сейчас. Что там произошло во время операции, я узнал только неделю спустя.

Действительно, в операционной были более чем все. Не только абдоминальный хирург высшей категории М. Г., оперирующий хирург, лечащий врач, анестезиолог, в общем, вся бригада. И когда меня вскрыли, то обнаружили утолщение на пищеводе: именно это ещё летом обычное УЗИ показывало, я писал об этом выше. Меня уже тогда это насторожило: опухоль есть опухоль. Но от тогдашнего лечащего врача я не добился никакого комментария, кроме «всё понятно, от этого и лечим». Так вот, вскрыв меня, увидели это утолщение, пальпировали, заподозрили злокачественное. А это значит: удалять и пищевод тоже. Но они не спешили. А позвали аж профессора для консультации. В результате решили отрезать примерно пять сантиметров пищевода – это два отдела считается – и отправить на срочную гистологию. И она – о боже! – показала, что опухоль не злокачественная. Иначе, как мне объяснил М. Г., пришлось бы удалять заодно весь пищевод, причём вскрывать спину. «Жалко, молодой же!» – сказал он. О да. Спасибо, что не принимали скоропалительных решений. Хотя имели право. Спасибо. Ведь прям представить себе не могу, что было бы… «Ну бывают ошибки», – объяснил М. Г.

Да уж, даже там, где всё под контролем.

В итоге А. Е., пройдя через диафрагму, удалил мне два отдела пищевода и подшил к культе тонкую кишку. Потом меня зашил. Получился очень длинный шрам, прям как молния на жилете с низким вырезом. От лобка до груди. Шрам, надо сказать, даже свежим очень аккуратно выглядел, а теперь уже истончился и выцвел до лёгкой розовой чёрточки. Как будто царапина была, а не пузо вскрытое. А. Е., похоже, реальный виртуоз, какова его репутация и есть.

Собственно, именно из-за удалённого фрагмента припухшего пищевода мне и запретили есть и пить минимум семь суток, потому что обычно на пять-шесть запрещают. У меня шов, соединяющий пищевод и тонкую кишку, довольно высоко, сантиметров на десять ниже шеи. А. Е. мне пальцем показал, где примерно.

Не иметь возможности, извините, взять в рот ничего, включая глоток воды, – это квест

А мне ещё велели, прошу прощения, слюну – сплёвывать. Первые пару дней сушняк жуткий, так что пожелание забавное; потом сушняк прошёл, но я как-то не заморачивался; а потом мне разрешили жевать жвачку – это психологически как-то меня подбодрило. Но не очень. Вообще всё это желание еды-воды – оно от головы, потому что питают-то тебя через вену нормально совершенно. Сушняк, повторюсь, буквально на второй день проходит. И вообще всё время ощущение, как будто недавно ел. Так вот. Но при этом отчаянно хочется чего-нибудь вкусненького. Как призналась мне одна тётечка с удалённым желудком и проблемами с поджелудочной, «иногда пить хотелось до галлюцинаций». Типа того, да.

Но никаких вариантов: лежи и заживай. Через семь суток – рентген с контрастным препаратом. И вот ждёшь этого дня, как я не знаю чего, и чем он ближе – тем он кажется дальше (ну как у Пруста: чем ближе желанный момент, тем дольше тянется время). Утро рентгена – это прям вечность!.. Но вот меня туда везут наконец, в кресле инвалидном. С нашего тринадцатого этажа на третий. Ещё по коридорчикам (рентгены, КТ и МРТ всякие не в Башне, а в длинном здании). В лифте на меня с сочувствием и чуть ли не ужасом смотрят посетительницы – явно с воли, в небольничной одежде. Хотя мой вид – это фикция: ходить я сам могу, а голова лысая не от лечения, а от бритья. Я периодически брил голову: а) для гигиены; б) чтоб не испугаться, когда от химии клоки вываливаться будут.

Перед рентгенкабинетом я от нечего делать сфотографировался и запостил в соцсети, что-де мы тут сейчас гонки на колясках устроим.

Наконец вызов в кабинет. И первой выпитой за семь дней жидкостью оказалось это самое контрастное вещество, которое по вкусу как смесь полыни с химией. Химическая полынь, если такое существовало б. На рентгеновских экранах твоё нутро, беленькое такое. Как в учебнике анатомии – вроде всё на месте. Хотя нутро твоё перекроили. Сказали, что всё в порядке, можно выпить стакан воды. Вот я был уверен, что как только мне хоть что-то разрешат, я нажрусь и напьюсь, и пофиг вообще, что там в желудке этом новом, – не может быть, чтоб я не смог нажраться! Тётя Лена моя заварила мне ромашку – она заживляет, врач сказал. И для пищеварения хороша. Один стакан заварила. Я вроде часто прикладывался к нему, но пил до вечера. И даже на утро немного осталось.

Глава VII. Как жить без желудка

Наконец мне разрешили ходить в столовую. И что-то там есть – супчик, отварные макароны с паровыми котлетами, гречку. Всё казалось очень вкусным. На самом деле это ж просто здоровая еда, нормально приготовленная. Иногда я уносил свою порцию в палату – хотел спокойно пожевать, вдруг начну давиться? Такое тоже бывало. Так вот задумаешься, проглотишь целую ложку, а не пол-ложки, и – беги в ванную всё это срыгивать и отплёвываться, извините. Очень неприятное чувство.

А. Е. велел мне употреблять жидкостей «не менее полутора литров в день». С моими глотательными возможностями и объёмом нового желудка это было задачей просто раблезианского масштаба. Но я старательно попивал чаёк. Друзья нанесли всякой красоты в железных банках – с жасмином, улун, зелёный… Да, только зелёный, никаких чёрных. Так что я старался выхлёбывать положенное количество. Вроде даже получалось. И очень хотелось начать снова есть что-то нормальное.

Чтоб подсластить эту бесконечную реку зелёного чая – сейчас, кстати, вообще его не пью, пью дарджилинг, – спросил А. Е. можно ли, допустим, зефир или пастилу. Всегда думал, что это супердиетические сладости. Ну в смысле желудку от них никакого вреда. А. Е. же меня разочаровал: «Да вы что, – вскричал он, – у вас так живот надует, что потом панкреатит будем лечить!» Я не знал, что такое панкреатит. Хотя у меня было на него подозрение. Но, понятно, ничего хорошего. К тому же от сладкого мог быть демпинг-синдром. Бывает, человек съест конфету, не подумав, и – в обморок падает. Эта реакция называется гипогликемия. Механизм её таков: поскольку желудка у тебя больше нет, то сахар сразу попадает в кишечник, и посему организм думает, что ты просто забит сахаром. И выделяет лошадиную долю инсулина. И ты падаешь в обморок. Потом организм, конечно, поймёт, что это некая ложная тревога. Но это потом.

Эксперименты со сладостями я приберёг до дома.

Буквально через пару дней после операции я понял, как сильно похудел. С меня утягивающие колготки стали сваливаться, хотя они утягивающие, эластичные, они ни для чего не велики, разве что для пальца указательного! Но вот я хожу по отделению с капельницей на стойке и с мешками своими дренажными, и приходится ещё и чулки эти подтягивать то и дело. И смех и грех. А снимать нельзя после операции две недели.

В столовой разговорился с одной женщиной, худой, в косынке. Она пожаловалась, что хочет йогурт, а ей некому его принести – иногородняя. То ли никто к ней не ездит, то ли приедут только забрать, в общем, одна она тут. Это тяжко, конечно же.

– У меня, – сказал я, – навалом йогуртов, друзья наприносили. А мне эта молочка как-то… хм…

А я у себя даже заподозрил непереносимость лактозы, но это не оно было. Женщина оживилась, спросила, что за йогурт, услыхав, что есть разный, в том числе «Активия» с каким-то добавками, и есть с цельными ягодами, разочарованно протянула:

– «Акти-и-и-вия»? Ну это не йогурт! Вот у нас крестьяне делают – вкуснейший!

Ах ты, какая, подумал я. Откуда ж такие привереды-то? Оказалось – из провинции, где всё своё. А, ну понятно. Куда нам в Москве до ихнего эко-рая.

– Ну простите, – говорю, – куда нам до вашего-то.

– Ох, это вы меня извините, – горячечно сказала она. – Спасибо вам за предложение, но я правда ем только наш, натуральный… мне просто удалили желудок и желчный пузырь.

Ничего себе, подумал я. Да, тут уж поневоле заосторожничаешь.

На следующий день мы снова встретились в столовке. Она меня спросила:

– Простите, а вы не артист?

– Да нет, журналист я, – пожал я плечами.

Мне вечно все говорят, что я похож на Тома Йорка из Radiohead, а раньше, с длинными волосами, я «походил» якобы на Шуру Би-2. Такие мы, журналисты музыкальные, – о ком пишем, на тех и похожи. Но она, интересно, с чего взяла-то?

– Да вот у вас джаз на футболке! – пояснила она.

А я и правда в то утро надел футболку, на которой логотип фестиваля в Горках Ленинских и профиль Игоря Бутмана с саксофоном.

– Это ж, – говорю, – сам Игорь Михайлович Бутман!

Она пожала плечами:

– Да у вас просто внешность такая, артистическая. Я подумала, как-то связаны с искусством. Актёр или музыкант.

– Да уж, связан я с искусством. Накрепко. Музыкой нас связало, как говорится.

Слово за слово, и мы стали друг другу рассказывать про наши жизни. Женщина оказалась верующей. Причём живёт в такой местности, где русских мало, вокруг все мусульмане (татары вроде, не помню уже, увы), но есть монастырь православный. Я заметил, что у меня по маминой линии был прапрадед-священник, служил в селе Аксёново Рязанской области, в пяти километрах от которого – Константиново, где Есенин родился.

– Вы представляете, какая у вас поддержка там? – сказала она, поглядев вверх.

Я об этом, конечно же, не думал. Настроение поднялось. Потом мы ещё несколько раз общались. Засиживались в столовке после завтрака и обеда. Про религию мне сказать особенно нечего ей было, и я рассказал про то, как переводил автобиографию Мэрилина Мэнсона, который вроде как главный сатанист современной рок-музыки. Или, точнее, шоу-бизнеса. Рассказывал не эпатажа ради. Просто был действительно странный эпизод, совпадение, пока я переводил книгу. Раз сижу я, значит, за работой, а у меня включен телеканал «Спас». Я старался каждый день смотреть программу «Прямая линия. Ответ священника». Мне очень нравится мудрость батюшек. Так вот, переведя огненный пассаж Мэнсона о том, что сатанизм есть просто служение человека самому себе и что это хорошо и вообще главная цель в жизни, делаю паузу, вдыхаю, прислушиваюсь к батюшке. А ему телезритель задал вопрос как раз про сатанизм. И вот удивительно: батюшка отвечает почти теми же словами, что и Мэнсон: сатанизм-де, это не какая-то там изощрённая жестокость, магия, ритуалы и так далее, а сатанизм прежде всего – служение человека самому себе. А не Богу. И говорит это, понятно, с осуждением. То есть батюшка и Мэрилин Мэнсон говорят одно и то же! Просто оценки разнятся.

«Хочешь рассмешить Бога – расскажи ему о своих планах»

Никогда не понимал этого расхожего выражения. Просто по логике: ну кому придёт в голову рассказывать Богу о, блин, своих планах? Это кем вообще надо быть? Верующий человек, задумав доброе дело, помолится и попросит помощи, это даже если не учитывать, что Господь и так всё знает про любые помыслы всех людей. Атеист же к Богу обращаться не будет, а если будет, то какой он, на фиг, атеист. Но грубоватая форма этого высказывания передаёт простой смысл: всё в жизни неопределённо, всё всегда меняется вне зависимости от нашей воли и желания.

Всё вспоминаю, что, когда на седьмые сутки после операции мне разрешили пить воду, я думал, что сейчас выхлебаю ведро! А получилось, что еле выпил за день стакан ромашки тот самый. Ещё через сутки поесть что-то разрешили: щадящее в столовке, и йогурты, и нутридринк, который я всех просил мне привозить (и которого у меня целый склад образовался в итоге). И тут всё как эксперимент. Например, мелкие макароны и лапша в тебя не лезут, как и сухая гречка. Ощущение часто такое, как будто пищевод просто сжался и всё. Очень аккуратно всё есть приходилось. Да и сейчас приходится. Не пережирать как минимум. К мелким порциям довольно сложно привыкнуть. Но можно научиться не есть, а вкушать. У Сомерсета Моэма где-то было, не могу найти, персонаж говорит, что из-за возраста и здоровья приходится ограничивать количество сигарет, но каждой он теперь наслаждается гораздо сильнее. Я резкий противник курения, но понятно, о чём речь. Своими мелкими порциями диетических деликатесов я тоже наслаждаюсь. Научился. Правда. Хоть и далеко не сразу.

Из больницы меня выписали на двенадцатый день, но я уехал домой днём раньше, а выписку забрал пару дней спустя. С выпиской пошёл к химиотерапевту, которая сказала, что моя задача теперь восстанавливаться, наладить питание, вообще прийти в себя. Так что я продолжил «тюнинговать» свою диету. Что получилось далеко не сразу.

Правда, ещё в больнице мне за несколько дней удалось научиться глотать. Надо было только лишь: жевать очень медленно, глотать аккуратно, расслабленно, не запивая. Реально по ложечке. Это какие-то прям танталовы муки иногда, особенно вечером, когда жрать охота.

С диетой тоже не совсем понятно что. В больнице было проще. Там кормили варёным и пареным три раза в день. Ничего не имею против протёртой пищи, приготовленной на пару. Сам во время язвы научился делать всякие котлетки паровые, биточки и всё такое прочее. А всякую гречку и пюре картофельное я и так люблю, безо всяких диет и рекомендаций.

Но тут другое. Нужно было реально рассчитывать питание на целый день. Пять или шесть приёмов пищи, как по правилам. Целый день, в течение которого я один и без сил. И когда хочется чего-то вкусненького… страх. У людей бывает «гипогликемия до обморока», это я реальный комментарий на фейсбуке цитирую. Я сам прошёл бесконечную диарею, изжогу и рвоту. Вес после операции стабильно падал, как и показатели крови.

Поначалу мне казалось, что у меня непереносимость лактозы. Ну то есть съел что-то йогуртообразное – беги в туалет, простите. А если сладкое и мучное – вообще жуть! То есть всё, что я обожаю, – молочку и выпечку, всё плохо. Так вот и приходилось есть всё паровое-варёное мелкими порциями – поначалу через час по чайной ложке буквально. И это иногда бесит, честно говоря.

Первая мысль, когда я вошёл в квартиру: вот я уезжал отсюда больным, а вернулся – инвалидом. И дальше правда началась инвалидская жизнь.

Прошло больше двух месяцев с операции, когда я только-только начал осмысливать, что произошло. Чего такого нового с моим телом. Нет, я, конечно, достаточно нормальный человек, чтобы понимать, что мне сделали серьёзную операцию, к которой я шёл два месяца, и перед ней перенёс ещё одну, диагностическую лапароскопию и три курса химиотерапии. Гастроэктомия же операция «долгая и очень травматичная», как сказал анестезиолог. После неё я – сутки в реанимации. Семь дней без еды и воды, на внутривенном. Конечно, я понимаю, что произошло, и надо бы уже выдохнуть и сказать себе: ну всё, этот этап позади. Весь этот долгий сбор анализов, лапароскопия, химиотерапия, собственно операция и двенадцать дней в стационаре, где я думал, что: а) это никогда не кончится и б) я рехнусь. Я не рехнулся. Хотя желание есть и пить оказалось сильнее полового инстинкта даже; эротические сны – это про печеньки и вкусняшки, например, стейк с кровью и бокалом «Зинфандель», а не про то, о чём вы подумали. Притом что это – чисто психологическое: питание-то внутривенное нормальное получаешь, всегда ощущение такой лёгкой сытости, как будто недавно поел. И во рту даже не сохнет, хотя первые дни после операции я даже говорить долго не мог, переходил на хрип (а я обожаю поболтать).

И как-то надо было научиться жить. Не очень ущербным. Желательно не как в шутке Михаила Жванецкого про здоровый образ жизни, пришедший на смену самой жизни.

Самое сложное – осознать, что ты уже не тот

И ладно бы только физически. Действительно, организм ведёт себя по-другому, и ты немного сходишь с ума с непривычки. Много съесть невозможно, даже если хочется. Мне, правда, на химиотерапии ничего не хочется, но есть-то надо! Первое время что бы я ни ел, всё давало не тот эффект. Ну там диарея, вот это всё. Я заподозрил у себя все болезни, включая рефлюкс, синдром приводящей петли и так далее. И это замечательное чувство, когда что-то заглотил большой ложкой, и еда у тебя комом в горле встаёт, и потом отплёвываешься и боишься задохнуться. Реально, было время, что ел только рис, пюре картофельное и бульон. Потом оказалось, что реагирую плохо на сахар и вообще сладкое, а всё остальное – ну так, более или менее нормально усваивается. Если не пережирать. Так я регулировал питание примерно месяц, не меньше. Рекомендации мало какие могу дать, увы: всё индивидуально. Но вот в первый месяц предельная аккуратность в питании – это прям обязаловка! Всё протёртое, дробно и часто. Не экспериментируйте! Хочется – перехочется, как говорится.

Так вот, самое сложное – это перестроить голову. Мозги перепрошить. Не всё есть можно, да ведь почти ничего в тебя и не лезет. Но, как оказалось, я не столько люблю жрать, сколько – кормить! Правда. Готовлю девушке своей, друзьям. По мере сил, понятно. В основном они меня подкармливают. Пристрастился к кулинарным видеоблогам. Раньше только в кулинарные книги залезал, да и то за чем-нибудь конкретным. А сейчас просто интересна эта химия-физика блюд. Всё это, конечно, тяжёлая ситуация, и я из неё ещё пока не до конца вышел. Но даже по общему правилу сидеть на диете надо минимум три-четыре месяца после операции. Но мозги свои перестроить вроде бы получилось. Другого выбора просто не было.

В декабре, после возвращения из больницы домой, я не мог найти одну вещь, которую вообще-то потерять в квартире очень сложно. Вещь стояла на балконе. Называлась: тренажёр. Метр высотой, полтора метра длиной – такой псевдовелосипед без колёс, на раскачку мышц спины и ног. Во время ремонта его вынесли на балкон. Там он и стоял. Много месяцев. А теперь его там не было. Пропажу я обнаружил через пару дней после того, как вернулся из больницы. Я запаниковал. Куда делся? Бросился звонить соседям – никто тут не шастал, по крыше, например? Да, какие-то работы на крыше проводились, но как-то маловероятно, что с крыши кто-то будет тащить тренажёр этот, который ничего особо не стоит. Вроде ж он не из драгоценного металла (хотя как знать, пилите, Шура, пилите).

Недели через две я нашёл тренажёр. Он стоял в соседней комнате. Туда я, правда, редко захаживаю, но ведь заходил же! Искал тренажёр! И он ускользал от взора моего. Как будто в слепое пятно попадал. Да, рядом стоял велосипед, как-то они сливались, но не до такой же степени! Мало того, когда тренажёр этот мой вдруг у меня перед глазами явился, вот прям в прямом смысле проявился, как будто сгустился из воздуха, я резко вспомнил, как выносил его с балкона. И ещё вспомнил, что не сразу сообразил, как открыть левую створку двери-стеклопакета (я её раньше никогда не открывал за ненадобностью).

Последствия наркоза? Они, получается, выскакивают иногда. Ловкость теряется. Память. Характерно для всех, кто проходил сложные операции, но с онкологическими ещё отдельная история. Поскольку мы в теле своём носим хроническую опасную болезнь, то у нас от осознания этого меняется психология. Где-то мы становимся лучше-спокойнее-мудрее-покладистее, где-то, наоборот, обороняем свои границы так и на таких ранних подступах, как раньше в голову бы не пришло.

Гармонизация утреннего времени музыкой – это верное решение. Я раньше любил с утречка врубить что-нибудь качающее, рок или фьюжен. Теперь, в своём расслабленно-вялом состоянии, решил, что лучше классики ничего нет. Бах, Моцарт, Шопен – всё настраивает хорошо. Я с детства «сижу» на фортепианной классике – мама играла, работал в рекорд-бизнесе, так что более или менее разбираюсь в нормальных записях (ну и друзья-специалисты подсказывали, конечно). Пишу всю жизнь о джазе, но в особенные личные моменты слушаю классику. Джаз – моя жена, классика – моя любовница, перефразируя Чехова. Так что бы я ни слушал, я возвращаюсь к Шопену, Сати, Равелю, Листу, Бетховену, Шуберту. Исполнители: Владимир Ашкенази, Жан Ив Тибоде, Марта Аргерих, Даниил Трифонов, Элен Гримо, Лейф Уве Андснес… Можно долго говорить, кто лучше, кто более академичный, кто новаторский и так далее. Главное – расслышать. А для этого – услышать. Спасибо маме, подсадившей меня на классику и научившей ценить хорошее. Это, кстати, нелишнее в жизни умение. Слушать и слышать. «Ты начал с той музыки, к которой люди в тридцать лет приходят только», – однажды сказал мне коллега-журналист. Сам он любил настоящий хороший рок, как многие парни в моём поколении, но в зрелом возрасте захотел чего-то более изысканного, что ли. Другого. Так с нормальными мыслящими людьми часто бывает. Я знал человека, который всю юность слушал Deep Purple, Jethro Tull и всякий прочий классик-рок – великие вещи, однозначно! – но потом его пробило на классику. И так, что он стал ею торговать. На дисках. Превратился из инженера в бизнесмена, представьте себе.

А вкус можно развивать. И нужно. Но это тема для отдельного пособия «Как полюбить серьёзную музыку». И зачем.

Конечно, есть разные способы справиться с тревогой. Надо успокоиться, постараться обрести новый смысл жизни.

Я попытался научиться медитировать – особенно вдохновился после поездки в Бурятию в феврале. Куда меня пригласили на очередной форум Colisium. Я там рассказывал молодым артистам и продюсерам про важность самопрезентации. Грубо говоря, как написать свою биографию и пресс-релиз, чтоб не опозориться. Заодно съездил в несколько дацанов. В том числе в знаменитый на весь мир Иволгинский.

Организаторы форума пугали: «Там минус тридцать! Одевайся теплее!»

Я, с одной стороны, москвич, человек северный практически, а с другой – исхудал за последнее время более чем на десять кило, гемоглобин низкий, в результате мёрз всё время. И ещё шесть часов лёту в тесной «Победе», где даже чаю тебе не предложат. Мне, человеку без желудка. Как же я такой путь перенесу?

Опасения все оказались напрасными. Долетел без сна, зажатый между двумя огромными храпящими бурятскими парнями («Выбор места за отдельную плату», – радужно улыбается представительница компании на регистрации.) По прилёте в Улан-Удэ в семь с копейками утра встретило солнышко, белейший снег и прозрачный чистый воздух. Про такой раньше говорили: хоть ложкой ешь.

Местные объяснили, что это мне просто так повезло: солнца у них очень мало, а снег выпал только ночью. Да, а температура – минус семнадцать. Я, знаете, бывал зимой и в Новосибирске, и в Екатеринбурге, то есть представляю себе, что такое резко континентальный климат. Тут он такой. Но эти минус семнадцать, даже истощавший, я ощущал совершенно нормально. Носил овчинную дублёнку, купленную четверть века назад в Лужниках за сто долларов (не ржите, тогда это – дорого и модно!). Так вот, иной раз прогуливался, расстегнувшись!

А прогуливаться есть где. Сам город интересный. Смесь буддизма (он проявляется в основном в узорах и силуэтах), конструктивизма и сталинской архитектуры.

Разница во времени с Москвой – пять часов. У них уже день, у нас ещё утро. Конечно, из-за этого организм перестаёт соображать и требует сна днём и жратвы ночью. Ничего не поделаешь. Но приехал в отель, зашёл в кафе, увидел, что там участники нашей конференции, музыканты иностранные, поболтал и разгулялся внезапно. Днём за мною приехала прекрасная женщина из филармонии по имени Дулма Пурбуева и повезла меня в Иволгинский район. На машине это меньше часа от центра Улан-Удэ. Зачем нам туда? А дело в том, что в Иволгинском районе есть Иволгинский дацан. Буддийский храмовый комплекс, если проще. Там даже есть Буддийский университет – единственное в России высшее учебное заведение про буддизм. А я интересуюсь основными религиями. Конечно, когда-то особо интересовался буддизмом – ну Керуак же (пусть на русском и нечитабельный), Сэлинджер (этому крупно повезло с переводчиками), битники и вся та безумно привлекательная банда интеллектуальной гей-наркошпаны.

Иволгинский дацан знаменит тем, что там – нетленное тело ламы Итигэлова. Это удивительная совершенно история, пересказывать по-дилетантски я тут не буду, кто не знает – погуглите. И о своих впечатлениях от встречи с ламой я тоже умолчу. Не из-за пресловутого «невозможно описать» – всё возможно, просто не считаю нужным. Это личный опыт, личное переживание. Это надо видеть. Или не надо. На меня произвело сильное впечатление.

На улице монах выдал мне шарфик. Я повязал шарфик вокруг шеи, вошёл. Там сидел монах и катал какие-то продолговатые валики из ваты. Этот монах завязал на моём шарфике узелок. Спросил меня, почему я именно зелёный цвет выбрал, чем именно зелёный цвет мне нравится. Я ответил, что цвет этот – мирный и спокойный. Дулма по-бурятски шепнула монаху, что я серьёзно болен. Тогда он погладил меня по голове. Вышел я совершенно спокойным.

Теперь я пытаюсь научиться медитировать. Пока на начальном этапе. Дыхание под счёт. И ни о чём не думать. Действительно, что-то в мозгах прочищается. Вот бы научиться так часами отрешаться от всего…

Глава VIII. Мразь на костылях, или Иисус в инвалидном кресле

Some of them want to use you

Some of them want to get used by you

Some of them want to abuse you

Some of them want to be abused

Sweet Dreams (Eurythmics)[11]

Когда становишься инвалидом, меняется отношение к другим людям, серьёзно больным. К инвалидам, долой политкорректность. Начинаешь относиться к ним по-человечески, в прямом смысле. Раньше эдакая смесь жалости, страха (это эволюционная фишка такая – подсознательно боимся увечных, они типа угроза виду homo sapiens) и, чего греха таить – презрения. Теперь – во-первых, деятельное сочувствие. Чем помочь? Если ничем не надо – то не лезь. Советом? Если конкретным советом, и если его просят. Если совета не просят – то молчи. Относишься, короче, как к людям. А люди-то разные. Хорошие и плохие. Праведники и мрази. Со всеми переходными формами, маскировкой одних под других и тому подобное. Одних страдание очищает, других делает совсем уж гадами, терроризирующими семью. Мразь на костылях – всё равно мразь. А праведник в инвалидном кресле… Что его душу сделало такой прекрасной? Мы не знаем и не узнаем. Мой прадед Майрим Бергман ходил в ортопедических ботинках. Его все любили и уважали. До сих пор помнят, а умер он больше сорока лет назад. Меня лишь грудничком застал.

Моя мама была из праведников явно.

А я какой – я не знаю. Этот текст и пишу, чтоб понять, каким я стал. Добрее или злее? Наверняка ж написал тут много неприятных абзацев. Дальше ещё один. Извинения приносить не буду.

И я сейчас не про тех, кто «озлобился». Я не знаю, кто там озлобился от чего, а кто смягчился. У кого это врождённое, у кого приобретённое. Это, в конце концов, неважно. Я не про причины того, кто каким стал. Я про результат. Как меняется отношение. И про мой личный выбор.

Итак. Когда я был молод, здоров и силён и заботили меня только профессиональные и любовные дела, я задружился с одним пареньком… да-да, сейчас гей-тема возникнет. Хотя не она тут главная.

Так вот, собственно, Руслан этот (назовём его так) – мой коллега, журналист из жёлтого издания, но образованный и настоящий интеллектуал. Просто придумал себе, что попсу любит. Якобы интересна она ему. Хотя видно было, что он совершенно не чувствует конъюнктуры, не понимает, что хит, а что нет. А без этого писание о поп-музыке не имеет никакого смысла. Музыкальной критике в попсе вообще ловить нечего, в силу штампованности материала, так что критерий там один – успех или неуспех, и всё. Ну за редчайшими исключениями, когда попсу можно рассматривать как музыку именно. The Beatles в шестидесятые тоже считались поп-музыкой для юных, с хайпом и всеми делами, но, правда, быстро выяснилось, что они реально что-то придумывают новаторское. Новаторское, но то, что тут же находит поклонников и подражателей. Как, например, их индийские мотивы, концептуальные альбомы или нестандартная «неквадратная» структура в некоторых песнях. А в песнях ABBA даже профессиональные музыканты и музыковеды находят интересные гармонические решения. Вот так вот. Битлы – вроде рок-н-ролл (или вообще мёрсибит, но кто такой термин вспомнит), а ABBA – диско восьмидесятническое. То есть жанр ничего не значит, понятно. А в девяностые Бьорк поражала неквадратными структурами песен и странной манерой пения. Но в основном попса – это как бы одна песня, варьируют лишь слова и темп. Серый кардинал мирового рекорд-бизнеса Даг Моррис, сделавший сонм звёзд, вообще считает, что после шестьдесят какого-то года все топ-песни в хит-парадах – это La Bamba, только по-разному спетая и сыгранная. Но это отдельная тема.

Впрочем, никакую западную музыку дружок этот мой новообретённый не знал, слушать – ни меня, ни её – не хотел, происходил из бедного провинциального городка в центре России, масскульт весь, соответственно, получал из советского телевизора. Алла Пугачёва – главный кумир, мировая звезда, вообще богиня. Он считал, что мне крупно повезло в профессии: я-де могу в своё удовольствие анализировать всякие культовые группы, мутный джаз и авангард, а ему, видите ли, приходится с ног сбиваться, чтоб добывать жареные факты для своего таблоида. Я на это пожимал плечами: тебе что мешает, слушай побольше, будешь разбираться и… Тут он начинал тонким голосом тянуть: «Ой да каму-у-у это на-а-адо, да что я понима-а-аю, я старый пидора-а-ас». Тянуть эти фразы тонким голосом, это, как оказалось, главная его стратегия разговора с кем бы то ни было.

Ладно, мне есть с кем поговорить о музыке. Могли ещё поговорить о литературе. Тем более что он, по его словам, на малой родине закончил с красным дипломом университет и занимался структурной лингвистикой. Но, конечно же, ка-а-аму это на-а-адо, и почему ста-а-арый пидора-а-ас в возрасте двадцати лет отправился покорять столицу. Я недоумевал: парень явный интеллектуал. Отлично пишет. Вёл ЖЖ для души. Там он был тысячником, когда это было очень круто. Писал о литературе и театре. О том, в чём по-настоящему разбирается. Насмотренность фантастическая. Про начитанность молчу, это понятно. Как критик – злой, где надо. Где надо – восхищённый. Но не равнодушный. А это ж главное. Какие, к чёрту, таблоиды? Какая попса? Навалом тогда ещё было изданий, где как раз интеллектуалам тёплое прибежище.

Русланчик хромает. У него натальная травма – повредили таз. Всё детство он провёл в больницах. Сейчас ходит в ортопедической обуви. Не то чтобы хромота его была незаметна, она заметна и, конечно, вызывает естественное сочувствие. И поначалу ты такой вот весь боишься задеть-ранить, и это твоя ошибка. Поймите правильно: мне всё равно, какая у человека походка. Как это на общение влияет? Никак. Русланчик выработал замечательную пассивную агрессию. Такого плана: о, тебе меня жаль? Всё, ты попался. Дальше он будет прощупывать твои личные границы. До какого предела тебе можно хамить. А он был груб, резок, не стеснялся обсирать, простите, человека прилюдно. Ему можно. Точнее – позволяют. И я позволял.

Он сразу мне объявил, что я симпатичный малый, и он бы мне отсосал. Спасибо, говорю, за комплимент, буду иметь в виду. Думал, что тема закрыта. Нормальный человек же не будет приставать к тому, кто его отшил мягко, верно? А меня эти гейские подкаты не шокировали совершенно. Я не гомофоб, среди моих знакомых в юности было предостаточно и таких, и сяких, и просто экспериментирующих, и тех, что «и нашим и вашим и споём и спляшем», если вы понимаете, о чём я.

С гомосексуалами связана одна страшная тайна, которую почти никто не знает. Дело в том, что гомосексуалы – это люди как люди. Плохие и хорошие. Подлые и честные. Умные и тупые. Способные и не очень. Удивительно одарённые и оглушительно бездарные. Очень тонкие и по-медвежьи грубые. То есть любые. Так что в этом смысле обзывательство «пидорас» в значении «плохой или подлый человек» не имеет никакого вообще смысла. Это как обозвать человека, не знаю, консервировщиком огурцов. Или двухколёсным велосипедистом.

А Русланчику явно нравилось быть маргиналом от маргиналов – геем от инвалидов, так сказать. Притом, кстати, что ничего специфически гейского я лично в нём не чувствовал. А у меня тогда гей-радар был отличный. Такая типа самозащита. Вот ты едешь в метро, ловишь взгляд парня или взрослого мужчины и понимаешь за миллисекунду, что сейчас будет. Он ещё попялится на тебя, потом начнёт движение в твою сторону, потом обратится: «Мла-адой челаве-е-ек…» Да, это было неприятно. Но не смертельно. К девушкам вон так каждый день подваливают. Иногда даже грубо, по-мужицки: «Слышь, ну ты чё как не родная? Ой-ой-ой, какие мы! Да блин, если б у меня были такие ноги, как у тебя, я б на руках ходил, нах!» И всё такое прочее. Ну и как в той песне «Нау»:

Первый опыт борьбы против потных рук

Приходит всегда слишком рано.

Всегда и слишком рано – тут главные слова. Но женщины же как-то справляются? Парни, вы хоть понимаете, как им тяжело?

Но все мы, люди, как опять-таки персонажи той песни:

Одни хотят использовать тебя

Другие хотят чтобы ты использовал их…[12]

Так чего я хотел от Русланчика? Да просто общаться. На культурные темы. Неплохой вроде человек, хоть и травмированный. Это моя гордыня? Возможно. Думаю, что да.

А он? а у него бесконечное «а-а-а, с тобой все тра-а-ахаются, тебя все хатя-я-ят, а я старый пидора-а-ас». Я ему говорил сто раз, что нет никаких всех, которые со мной трахаются. Я не бабник.

«Ты сам гей, тебе надо определиться с ориентацией, пока ты молодой и красивый, а то будет тебе сорок лет, никому не нужен будешь!» Для мужчины, говорю, сороковник – расцвет самый. «Не-е-ет, мальчиков моло-о-о-деньких любят, а я ста-а-арый пи-и-и…»

Кроме того, говорю, у меня, как у всех, не всё гладко в отношениях. Вот сейчас я с одной девушкой… Не дал договорить, опять песня голосом Милляра: «А-а-а у тебя и с девочками ничего не получа-а-ается, и ты говоришь, что ты натура-а-ал…» Хороший друг, да. Отличный просто. Чего я терплю-то? Ну как-то привык, что ли. Раньше-то не посылал. Почему-то. Ну такой человек. Жаль его.

Я попытался отшутиться: да, говорю, я гей, только мне девушки нравятся, а парни не нравятся. Он: «Ой да ка-а-аму они нравя-ятся…» Тут я просто захохотал: дак стоит ли калечить свою молодую ещё жизнь («ой да кто маладо-о-ой, я старый пидора-а-ас») погоней за какими-то вымышленными гомосексуальными связями, которых нет? Если тебя не привлекают мужчины, какой ты гей, на фиг? Это – прикрытие чего?

Про друзей и знакомых рассказывать не буду, а он это точно читать не будет. Почему? Да просто я как-то обмолвился, что-де надо расти над журналистикой и написать роман про моё поколение, которое… Реакция, как я теперь понимаю, предсказуемая для манипуляторов, обесценивание называется: ой и ты-ы-ы туда-а-а прям в писа-а-атели, сейчас все пи-и-ишут, да кому это на-а-адо. Филолог, ага. Структурный лингвист прям вылез. Из одного места. Я твои тексты не читал, но ты бездарь полная, а как же иначе, я-то всё про всех знаю. Мог бы добавить булгаковское «Я читал много других стихов». Он, как все провинциалы, выросшие близ телевизора с двумя программами, очень любит расхожие цитаты.

Ладно я. Я на тот момент действительно ничего внятного не сочинил. А вот про отношение к другим – литераторам и инвалидам. В одном лице, что совсем уж показательно. Тогда прогремела книга Рубена Давида Гонсалеса Гальего «Белое на чёрном». Автобиографический роман про мальчика-инвалида и его жизнь в детских домах для инвалидов. Сейчас, к сожалению, книга эта забыта, а вышедший пару лет назад роман Гальего – давно уже жителя Испании, откуда его корни, – тоже не произвёл впечатления. А жаль, этому человеку есть что сказать. Написанное простым, отмороженным языком «Белое на чёрном» – сильное произведение, сильное, возможно, не как высокая литература, а как удар в солнечное сплетение. Но такое тоже нужно. Даже очень. Не говоря уже о том, что книга предвосхитила моду на нон-фикшн и всякую «новую искренность». Русланчик же был неумолим: «Гальега-а-а? Да поду-у-умаешь, у нас в больнице хуже было!» Я восхитился: ты настоящий мужчина, такой ад прошёл. «Ой, да ла-а-адна-а-а, я старый пи-и-и…» Нужны ему были мои похвалы, ага.

Но когда он позволил себе очередную странно-ненужную бестактность в мой адрес («Не могу, Руслан, сейчас говорить, работаю». – «Ой, да за-а-ачем тибе работать-та-а, живёт с мамой в центре Ма-а-асквы-ы-ы в сваей квартииири-и-и».), у меня внутри что-то щёлкнуло. Взорвалось. Жалостный предохранитель сгорел. Всё, хватит. И я начал говорить тихим голосом:

– Ты вот говоришь, что никому не нужен, Руслан…

– Ой да ка-а-аму я ну-у-ужен, я старый страшный пидора-а-ас! Я уро-о-од!

– Ты прав, – сказал я.

На том конце провода – напряжённая тишина. Никто никогда ему такого не говорил. Скорее всего, все, с кем он общался, всегда ему сочувствовали и всё прощали. А кто не общался, шарахался от инвалида, того же не поюзаешь морально, не втянешь в свой психологический садизм, верно?

– Да-да, ты совершенно прав, – повторил я, размеренно кивая головой своей длинноволосой. – Ты действительно никому не нужен, потому что ты урод.

Молчание стало совсем ощутимым.

Я добавил:

– Моральный.

И отключился. Больше мы не разговаривали. Человек этот не занимает в душе моей никакого места. Просто случай показательный.

Какая разница, в каких ботинках ты ходишь, ортопедических или дырявых, как травмированный экс-футболист Хулио Иглесиас; с ортопедическими стельками или какими-нибудь особыми супинаторами. Вопрос в том, об кого ты эти ботинки вытираешь. Вот, собственно, и весь мой посыл.

Но я также понимаю, что очень тяжело относиться к людям как к людям. Что-то мешает. Имидж, ярлыки, этикет, контекст, фон, субординация… Что угодно. Но терпеть некомофортное общение никто не обязан. Это главное правило. Дальше решение за каждым человеком в отдельности.

Кстати, я сам выгляжу, мягко говоря, неважнецки. Вес около 52 килограммов при росте 174 сантиметра, ноги до того худые, что иксом. Талия так утянулась, что я несколько джинсов прекрасных своих, которые и в прошлые-то годы были в обтяг, отдал в мастерскую ушить. Ушили сильно. Лицо у меня бледное, в прыщах. Щеки впалые. Шрам от операции, правда, уже не очень выделяется. Но не модель всё равно. Короче говоря, никто уже моей внешности комплимент не делает и не сделает, похоже. «Мне всё равно», – говорит моя девушка. Имея в виду – всё равно, какой я. Но и она считает, что надо бы вес набрать. Так вот, при этом чувствую интерес со стороны таких женщин, которые раньше меня как мужчину либо не воспринимали вообще, либо это скрывали тщательно. Одна знакомая переводчица, так и сказала прям: ты такой стал huggable and kissable… Сложно перевести такую форму, типа «обнимабельный и целовабельный». «Пристала бы, если б был свободен, но у меня, слава богу, табу на женатых и тех, кто в отношениях». И на том спасибо.

Глава IX. Психопат, или Не в ресурсе

Я не люблю модные словечки и выражения. Обычно они ничего нового не привносят, так только, освежают звучание повседневной речи. Да и то ненадолго, скоро сами превращаются в адские клише. Но вот существительное «ресурс» и оборот «в ресурсе» / «не в ресурсе» – они мне скорее нравятся. Потому что по-русски что это значит – силы. Но «у меня нет сил» звучит как-то чересчур субъективно! Как будто жалуешься или отлыниваешь. А «я не в ресурсе» – вроде как объективная информация. Техническое состояние моего организма. Это вот в автомобиле бензобак пуст, а я – я не в ресурсе. И вот этого ресурса у онкологического пациента и так особо нет, но копит он его архисложно, при этом расходует очень быстро.

И очень сильно его расходуют допросы «как-твоё-здоровье» безо всяких выводов и обещания помощи, которые так и остаются обещаниями. Нет, ничего такого нет в том, чтоб поинтересоваться здоровьем и чем помочь. Но если вам ответили «нормально, ничем» – успокойтесь и отойдите в сторону. А если вам что-то надо, то лучше с этого и начать: Саша/Петя/Маша/Ибрагим, я знаю, что с тобой и в каком ты состоянии, но если можешь, ответь, пожалуйста, у меня тут такая-то проблема/задача… Вот в этом ничего такого, вы-то нормальной жизнью живёте, life goes on[13], как говорится. Да и меня держите за нормального работоспособного человека, что тоже приятно. Потому что такой я и есть. Просто немножко на больничном.

Послеоперационное состояние нерадостное. Это такое изматывающее по всем фронтам сочетание недоедания, слабости, швов на пузе, требующих перевязки… Всё время с мамой мысленно разговариваю. Думаю, как она бы сказала что-нибудь типа «ну болеешь!», а потом, когда мне лучше – «ну ожил!». Конечно, надо радоваться, что опухоль отрезали наконец. Я ведь полгода к этому шёл. Получилось более травматично, чем ожидалось, плюс новые трудности жизни после операции, восстановительного периода, затмевают радость и приглушают оптимизм. Это неправильно, я понимаю. Оптимизм глушить нельзя.

Через несколько недель после операции мне провели очередное КТ. Это вот самое важное и самое страшное: вдруг опухоль, когда её резали, метастазировала?.. Опять ад ожидания, вердикт: чисто. Обошлось. Я стал волноваться, что уже, наверное, серьёзно облучился. Спросил Е. О., но она сказала, что такие дозы с такой частотой КТ ни на что не влияют. Успокоился. Оставалось пройти очередные три химии. Химия – такая же, как до операции: капельница, две недели таблеток, неделя отдыха, и так три раза. По прикидкам получалось, что до весны. Хотя я понимал, что всё может переиграться. Я учился жить в состоянии постоянной неопределённости. Жизнь – это, в общем-то, и есть постоянная неопределённость. Тоже урок мне.

Глава X. КТ и карантин

…nothing lasts forever,

even cold November rain…[14]

* * *

Я морально готовился к очередному сеансу иммунотерапии. Он был запланирован на 31 марта, с контрольным анализом крови 30 марта, в понедельник. Но перед выходными мне написала химиотерапевт: из-за эпидемии отложим лечение, недели на две-три, протокол позволяет.

Ну и ладно, говорю, мне самому стрёмно по метро мотаться.

Но уже во вторник химиотерапевт мне снова написала, что надо бы кровь сдать, приезжайте, мы вам такси вызовем за счёт спонсора, компании-производителя препарата, который мне, собственно, капают в рамках исследования. Я попытался возразить великодушно: сам доеду, меня не разорит. Нет, зачем же: положено такси, пользуйтесь. Ладно, это приятно.

Гнать утром по карантинной Москве, без пробок по Третьему и Каширке – отдельное удовольствие! Приехал непривычно рано. Кровь сдал за пять минут – очереди почти не было, так, пара человек, в основном, судя по одежде, стационарные. Ну всё, говорит Е. О., врач, завтра капельница. Отлично, говорю. Приезжаю домой, сплю полдня, по пробуждении получаю WhatsApp-сообщение от Е. О.: в РОНЦ где-то обнаружили вирус, лечение откладывается. Этого жаль: иммуностимуляция правда как-то бодрит. Но что делать. На всякий случай спросил, не готов ли результат анализа крови. Да, он готов, и это «хороший анализ». Ну хоть кровь восстановилась. Слава тебе, господи!

И так я завис на карантине, без лечения и анализов, месяца на полтора. И в определённый момент меня это стало волновать. Я вообще лечусь или как? И если прервал курс, то что будет?

Тем более что КТ, компьютерная томография (так врачи ударяют) в первый год после операции делается строго раз в три месяца. А у меня очередной срок подходил 6 июня, когда почти весь мир ещё на карантине, а передвигаться по Москве можно только с пропуском. К тому же в РОНЦ не пускают никого, потому что и там коронавирусом болеют. И пациенты, и врачи. Сколько отменено процедур и даже операций – страшно представить. Так что волновался: как мы с химиотерапевтом КТ это провернём? И вообще я давно не был в больнице, месяца два, иммунотерапия моя прервалась, О. Е. ничего не сообщала, а на КТ записываться надо сильно заранее, чуть ли не за месяц, лучше за два. Там всегда до фига народу. Но оказалось, что О. Е. меня давно записала. На 1 июня. То есть даже раньше, чем положено. Тем лучше, решил я. КТ показывает, что у тебя там с органами. Нет ли новых очагов. Вот это самое неприятное – ждать очередного результата. При раке желудка назначают КТ легких, малого таза и брюшной полости.

КТ запланировано на понедельник, 1 июня, а до того, в четверг, меня прокапали иммуностимулирующим. Тут-то всё уже совсем просто: пришёл, сдал кровь, анализа в этот раз ждать не надо, так что сразу лёг под капельницу. Полчаса прокапали – свободен.

А КТ в этот раз забавное получилось, если тут уместно такое слово. Поначалу всё рутинно: приехал к десяти утра, взял у химиотерапевта карту и направление, пошёл к кабинету КТ. Там много народу. Получил контрастное вещество, поставил катетер в правую руку, вернулся к кабинету, чтоб ждать.

Сиденья все заняты. Дядьку одного попросил подвинуть его одёжку (гардероб не работает летом), чтоб рюкзак хотя бы поставить, сидеть ладно уж, перетопчусь. А вон лавка свободная, возразил дядька, хотя ему не видно было, что та лавка свободная, – она и не свободная, и не лавка, а тоже креслица. Ну это ж далеко, говорю, в другом колене коридора, а мне тут сидеть же надо ж! Пустил. Спасибо.

Вообще-то мы, онкологические, обычно друг друга поддерживаем, навстречу идём. Так вот препираться не принято. Ладно, может, переволновался. Я сам таким был вначале, год назад.

Так вот, расположился я наконец нормально, на кресле освободившемся, делаю работу в планшете, пью контрастное вещество. В этот раз по непривычной схеме: два стаканчика сразу, через полчаса ещё один и перед самым исследованием ещё один.

Четвёртый стаканчик еле допивал, уже в кабинете. У меня, говорю, желудка нет, и анастомоз ещё не всегда гладко всё пропускает, залпом уж точно не проглотишь ничего. Но врач сказала, что недопил немного, и мне хватит уже. Ну да, с моим весом в полсотни кило тут, наверное, и полстаканчика хватило бы. Не знаю. Но забавно, что в вену мне тоже не всё вкачали. Потому что лежу я в аппарате и чувствую мокрый холод в затылке, а не тепло в паху, как надо. (О, это прекрасное чувство, как будто описался!) Ору: у меня катетер течёт, а-а-а!.. Но врачи не слышат, они ж за стеклом толстенным, и только мне в динамик говорят, дышите – не дышите. В общем, вымок я основательно. А поскольку контрастное вещество консистенции сиропа, его просто так салфетками не промокнешь. Хотя врач мне выдала вафельное полотенце и даже обтереться помогла. Но исследование прошло нормально.

Я рад, что отмотался. И поехал к Кате, она живёт на метро «Орехово», это по Каширке дальше. Нарушил режим, получается. Но сами знаете: одиночество не всегда радость. То есть добровольное уединение – хорошо, а когда вот так, то не очень. Катя меня, как обычно, тонко настроила на всё хорошее. «Даже если что-то найдут, – говорит моя мудрая девушка, – то лучше раньше, чтоб вылечили». Это так, кто ж спорит. Но как подумаешь, что тебя снова будут долбить химией… Господи, я от этих-то пяти курсов не отошёл ещё до сих пор. Например, подушечки пальцев немеют. Есть такая побочка. И похоже, не пройдёт она никогда.

На следующий день всё-таки нервничаю. Результат обещали в среду. Я знаю, что КТ тормозится всегда, год назад его вообще неделю делали, сейчас побыстрее. Но вот среда – результата нет, и я тихо схожу с ума. Дёргаю врача: что-когда. Сообщу, говорит. Как только – так сразу. А я плаваю в неизвестности. Хожу и бормочу: лишь бы пронесло, лишь бы, только бы, а если… Давление, всё такое. Но как-то удаётся себя успокоить. Видимо, устал нервничать. Наконец в четверг с утра в WhatsApp сообщение химиотерапевта: нормальное КТ. И фотки описания. Пробегаюсь глазами: не обнаружено, не изменено… Уф! Пронесло на сей раз. Ещё три месяца спокойствия. Целых три. Благодарю.

Итак, сейчас лето 2020 года. Год как мне поставили диагноз рак. Два года, как начались мои мытарства с желудком. Восемь месяцев с операции по удалению желудка. Год должен пройти с операции, тогда есть шансы, что всё нормально и будет долгая ремиссия. Да, и я больше не человек в бандане, мне не надо ею голову прикрывать: волосы отросли. И сильно порыжели!

– Похож я на ирландца? – спрашиваю я свою девушку Катю.

– Есть немного, – соглашается она и с улыбкой шаловливого ангела добавляет: – Только еврей всё равно пробивается!

Охота к перемене мест

Жителей улиц близ Лужников можно узнать по одному слову, точнее, по тому, куда они ставят ударение в слове «каучук». Вот эти местные ставят ударение как профессиональные химики – на первый слог. Все остальные – на последний. Каучук. Тут так палят неместных. И нехимиков.

Я уже скоро сорок лет как живу на улице, где этот самый «Каучук». Несколько лет назад его снесли, строят жилой комплекс. Гигантский эклектичный зиккурат. Будет называться «Садовые кварталы». Какие сады, помилуйте, сады ещё вырастить надо, как растят население, местных, антропослой, локальную ноосферу, культурный слой… Да, рядом старинная усадьба Трубецких, где Пушкин бывал. Но зиккурат пока что изрыт котлованами. Прям Андрей Платонов какой-то!

Я живу на одной из этих улиц, улице Доватора. На ней же: моя школа, 61-я больница, хоспис. В школу я ходил все десять лет, теперь заглядываю на выборы. В 61-й больнице перелечились все мои родные и я тоже. Там же у меня нашли рак. В хосписе имени Миллионщиковой фонда «Вера» умерла моя мама. Честно говоря, район мой меня утомил. Я знаю каждый камень, и с каждым уголком здания и двориком что-то связано. «Долгая память хуже, чем сифилис, особенно в узком кругу», – как пел Борис Борисович Гребенщиков, с которым мне, кстати, доводилось интервью делать. Я всё мечтаю съехать – сдать свою квартиру и снять однушку подальше. Пока не получается. Но такой вот план.

А с планами у нас, онкологических, плохо. Мы не знаем, что нас ждёт, как и когда. Боимся загадывать и так вообще отучаемся планировать и смотреть на перспективу.

Перед началом лечения моя девушка Катя нарисовала мне на белом листе: «Когда я поправлюсь, я…» и велела записывать планы. Планы у меня были экзотические. До болезни ещё какие-то идеи фикс, типа съездить на Фарерские острова. Ну вот мечта такая. Ещё в Гренландию хорошо бы. Да и в Исландию неплохо. Но записал именно Фареры как самое малореальное. Туда ведь, помимо прочего, отдельную визу надо получать в посольстве Дании, при действующей шенгенской визе, пофиг – там одного «шенгена» мало, хотя, говорят, на пароме из Копенгагена можно проскочить, не нарвавшись на проверку. А можно нарваться и стать невъездным в Евросоюз, наверное. В любом случае рисковать не хочется. Или вот ещё пунктик плана: поехать в Бельгию на курсы французского. Французский язык я знаю так себе, учил сам, говорю плохо… В Бельгии отдельно тоже, насколько я знаю, нечего делать, а вот совместить было бы любопытно. Ну и ещё всякое другое там, по мелочи. Конечно, на это нужны деньги.

Вот как раз в связи с этим в Списке Выздоравливающего написано про окончательную отделку квартиры, которую надо наконец сдать уже. Я в это уже не верю! Сил пока нет заниматься её приведением в порядок до арендабельного (есть такое слово?) уровня.

Да, при моём диагнозе надо планировать и думать о будущем. Иначе какой смысл во всём этом? Про мем «расскажи Господу о своих планах» я уже высказывался, повторяться не буду.

Онкопациенты на карантине

Немножко поподробнее по этой теме. Весной 2020 года в Москве и некоторых других регионах России объявили самоизоляцию. В связи с пандемией коронавируса. Карантин фактически. Особо рекомендовали прятаться и бояться контактов старикам после шестидесяти пяти и тем, у кого хронические заболевания. Онкологические пациенты как раз в группе риска – именно как люди с хроническими заболеваниями. А мэрия нам дала по 4000 рублей. Мне лично позвонили из собеса, пообещали, попросили реквизиты и фотки документов прислать, и через пару недель вот они бесплатные четыре тысячи. Как говорится, пустячок, а приятно. Но для кого-то, кстати, совсем не пустячок. А я, будем считать, потратил деньги эти на лечение: брал такси до больницы. Потому что у меня иммунотерапия там прервалась, а потом я, волнуясь за то, что всё лечение и восстановление пойдёт не так, написал Е. О. в WhatsApp, дескать, когда продолжить-то сможем? Она ответила, что если Вы готовы – то вперёд, она всё организует. Даже такси за счёт спонсора можно. Не надо, говорю, главное – лечите!

Признаюсь, мне странно было читать посты про тяготы самоизоляции – я в ней к финалу карантина пребывал уже месяцев девять, с тех пор как началась моя химиотерапия. Хотя я понимаю людей, которые вдруг резко оказались в непривычной ситуации. Ситуации несвободы, будем называть вещи своими именами. И естественно, что они ведут себя неестественно: стараются выглядеть/звучать нарочитыми бодрячками или, наоборот, сваливаются в реальную депрессию. Или как вдруг записные интроверты воют волком из-за отсутствия общения. А те, кто оберегал личное пространство чуть ли не с мечом и ацетиленовой горелкой в руке, вдруг оказались кинестетиками. Прям экзистенциализм какой-то: кто я на самом деле в экстремальных условиях. Что именно я считаю экстремальными условиями – тоже кое-что обо мне сообщает.

Да, так вот про мою оборону, то есть самоизоляцию. Первый курс химиотерапии мне начали в конце августа 2019 года, и уже тогда врач запретила мне ходить на тусовки. Избегать большого скопления народа, так это формулируется на медицинском языке. Я сам боюсь: иммунитет ослаблен, прививки никакие не делал, ну куда в таком состоянии соваться. Тут даже сквозняков бояться будешь. А потом, после операции, совсем никак уж не вариант ничем болеть, даже насморком. Хотя я умудрился где-то слегка простыть, и насморк не отвязывался недели две. Моя девушка привезла мне тайский ментоловый ингалятор для носа.

И вот я как-то постепенно к такому привык. Болезнь меняет привычки. Утром валяешься в постели. Чтобы досыпать, как в больнице и потом дома во время реабилитации. Думаешь, что хочешь валяться в постели – точнее, не хочешь вставать, – на самом деле тело и мозги уже требуют какой-то активности. Хотя бы пост написать, хе-хе. Вот приходится напоминать себе, что хочешь что-то делать, а проваляться весь день в постели – не лучшая идея. Как в песне Cure Gone![15]:

If you do that you’ll be missing the world

Because it doesn’t stop turning whatever you heard[16].

Но уже какое-то время есть силы даже на то, чтоб эспандер порастягивать, но ты всё тянешь время подъёма, опасаясь, что как будто вот сейчас встанешь и упадёшь сразу. Плохая привычка! Надо её ломать. Ну да, по лестницам бегать и на турниках болтаться рановато. Я тогда думал, что, может, и не придётся больше такой физкультурой заниматься. Но вот уже какое-то время тягаю лёгкие гантели на бицепс и отжимаюсь от брусьев. Очевидно, что когда силы прибавляются, то и мозги снова меняются. Такая вот взаимообусловленность. У Марселя Пруста об этом есть: больной через силу встаёт на прогулку и на улице понимает, что выздоровел. Пруст всю жизнь болел, полжизни просидел в самоизоляции. Он знал, о чём пишет.

Или вдруг аппетит пробился. А жрать много невозможно физически. Или: не было аппетита, привык к кусочкам, а надо уже более или менее нормально питаться, а то мало того что вес падает, так ещё и кровь ухудшается, а это что за лечение при таком раскладе? И вот половина энергии мозга расходуется на мысли о себе – что с собою делать. Следить за собой и так далее.

Так вот, когда с О. Е. решили продолжать иммунотерапию, я съездил, сдал кровь, дождался результатов. Нормальные. Восстановилась. Уф… В этот же день мне поставили капельницу очередную.

А в больнице теперь – странно, непривычно. Не сразу понял почему. Ах да: мало народу. Мне-то удобно, поскольку обычно толчея и в лифтах, и перед лифтами, и, в общем, там по коридорам и кабинетам ходить – это отдельная морока. А тут прям никого почти. На входе измеряют температуру. У меня 36,2. Хм. Шедшей передо мной тётке намеряли 36,3. Это нормально, уверили меня. Хм, ну ладно.

Кровь на анализ берёт одна сестра, а раньше были две. Я её спросил, что, всё время так мало народу? Из-за того, что тут ковид нашли месяц назад? Да, сказала она, нашли тогда, только на восемнадцатом этаже. Но у нас на двадцать втором он тоже есть, ха-ха. «Вирус теперь повсюду, – заключила она. – Вот у нас тут завотделением заболел. Вы думаете, пандемия – это далеко и никого она не касается? Ошибаетесь, это всё очень близко!»

Чем я занят в июле 2020 года, помимо писания и читания текстов и слушания джаза, классической музыки, The Cure и Suede? В конце июня я наконец-то собрался и пошёл оформлять инвалидность. В Первом онкодиспансере – нет, не избежал я этой больницы, потому что наш район к ней прикреплён, – и там мне выдали список из девяти пунктов, чего собрать. От врачей поликлиники до выписок из медкарты в РОНЦ и характеристики с места работы. Заверенная копия трудовой книжки у меня уже была на руках, заранее её получил, чуть ли не зимой ещё.

23 июня я в кои-то веки выехал в город не по лечебным делам. Ну не совсем по лечебным. Скорее по социально-бюрократическим. Начать оформлять инвалидность, проще говоря.

Заметил вот что – как изменилось отношение к ходу времени (iPad меняет на забавное «к холоду времени»): поездка не нервирует. Хотя тащишься по жаркой Москве… Ну просто выезжаешь заранее, а в машине можно послушать подкаст на иностранном языке или аудиокнигу.

В очереди можно что-то написать (этот конкретный фрагмент написан в ожидании приёма у врача по поводу инвалидности) или почитать. Хотя, конечно, напряг всё равно: сидишь, как в песне, «ожидая напряжённо», вызовут когда, чё… И глазами рыскаешь. Напряжённое безделье выматывает.

Между регистратурой и врачом сбегал в «Бургер Кинг» на Спартаковской. Рядом со мной парень с девушкой долго выбирали в автомате что-то, решали там обед свой сложный. Я же сразу капучино с ванилью, поскольку мне больше ничего нельзя из их меню. А BG[17] я до болезни очень любил. Потому что там мясо сочное в бургерах и пиво дешевое и холодное! Но! Вот теперь я смотрел на этих долго выбирающих людей и думал уже безо всякой зависти: люди, какое же адское месиво вы в себя сейчас будете запихивать. И как, в общем-то, хорошо, что я теперь понимаю, что диетическая еда – лучше! Даже не лучше, а просто – нормально.

К врачу в итоге попал почти вовремя. Просидел в кабинете минут сорок. Получил кучу бумажек и направлений на обследования. Буду собирать потихоньку. Но хотя бы уже встал на учёт, завёл карту. Дальше – долбить систему. Вдруг правда что-то хорошее выйдет?

Глава XI. Промежуточные итоги

Итак, хожу по врачам поликлиники, собираю справки для получения инвалидности. Лучше б не ходил, честное слово! Здоровье, конечно, подпорчено. Вопрос – насколько. Любую жалобу врач записывает. Невролог: «Судороги есть?» Я: «Ну вроде в ноге бывает, после химии, наверное». Запись: жалуется на судороги в конечностях. Молоточек по коленке пробивает плохо. Я, наверное, с ума сошёл заодно, не знаю. Сойдёшь тут.

До сих пор мне иногда, особенно в депрессивное вечернее время суток, когда мутные сумерки за окном, в голову заползает скользким червём мысль: а вот был бы я сейчас здоров, а что если б не заболел? Глупо: болезнь и так отняла у меня столько времени и сил, что если я ещё дальше буду оплакивать некую другую, неслучившуюся жизнь, то это будет не жизнь, простите за тавтологию.

После химии финальной не прошло ещё даже года. Это я к тому, что после химиотерапии заводить детей нельзя два года. Ну и у меня сейчас не очень получится, честно говоря. Ощущения, как будто тебя изнутри высушили. Так что про потомство у меня вопрос открытый. И про семью вообще.

Подсознательно я всё-таки беспокоюсь. Беспокойство прорывается в снах. Мне регулярно снятся места общественного пользования – душевые в бассейнах и спортзалах. И туалеты. Или и то и другое вместе. Это неприятные сны, но не страшные. По Фрейду вода – это что-то про секс, так что как раз нормально даже. (А дерьмо снится к деньгам, по-народному если, заметим в скобках.)

На днях приснилось, что я снова лежу в операционной, и врач, склонившись надо мной, говорит, что у меня массы тела мало, и надо её нарастить, и что мне сейчас в ягодицы вкатят лекарство какое-то. Тут мне на лицо – маску пластиковую с наркозом, я вдыхаю и чувствую, что она пропускает воздух. Я не понимаю, правильно ли это и должно ли так быть, воздух свистит, я дышу глубоко, и я вроде как должен уже отключиться. О да, в глазах темнеет, и я во сне просыпаюсь, уже когда всё закончилось, и даже своими ногами куда-то иду. В душевую или вообще – домой. Наконец просыпаюсь по-настоящему. Я дома, в своей постели. Уф.

Москва, июль 2020

Сноски

1

Сейчас не останавливай меня (англ.).

2

Китайская демократия (англ.).

3

Приветствуем тебя у нас в джунглях (англ.).

4

Люди заставляют мир вертеться (англ.).

5

Есть (англ.).

6

Ты явилась ко мне внезапно, как гром средь ясного неба (англ.).

7

От Government Relations – комплекс понятий о взаимодействии бизнеса и власти (англ.).

8

Для начинающих (исп.).

9

Экселевский (от англ. Excel) – компьютерная программа для создания таблиц и расчётов. Пауэр-пойнт (Power Point, англ.) – программа для создания презентаций.

10

Лестничный ум, или острумие на лестнице (фр.), соответствует русскому «крепок задним умом».

11

Одни хотят использовать тебя / Другие хотят чтобы ты использовал их / Одни хотят быть жестоким с тобой / Другие хотят чтобы были жестокими с ними (англ.) – («Сладкие сны», британский дуэт Eurythmics).

12

Одни хотят использовать тебя / Другие хотят чтобы ты использовал их / Одни хотят быть жестоким с тобой / Другие хотят чтобы были жестокими с ними (англ.) – («Сладкие сны», британский дуэт Eurythmics).

13

Жизнь продолжается (англ.).

14

…ничто не длится вечно, / даже холодный ноябрьский дождь… (Guns N’Roses, англ.).

15

Здесь: «Встал и пошёл!» (англ.)

16

Но если ты так поступишь, то будешь скучать по миру, / который по-прежнему вращается, что бы ты о нём ни слышал (англ.).

17

«Бургер Кинг».

Content

Александр Беляев
Человек в бандане: История онкологического пациента, рассказанная от первого лица

Почему, зачем и для кого это всё написано

Глава I. «У вас рак»

Онкологическая история в нашей семье есть

Добралось и до мамы

Мама – боролась

Июнь 2018. Мама лежит в хосписе

«Сожги меня»

Глава II. История болезни

Читать и, что самое странное, писать…

3 октября я, обливаясь холодным потом от страха, отправился в частную клинику…

«Язва у вас нехорошая»

«Так дойдёт до резекции желудка»

«Биопсия покажет»

Глава III. «На Филиппинах есть чудесные врачи…»

Диагноз: рак

«Молодой, красивый, талантливый»

Я всё-таки решил идти более или менее прямым путём

Защитные механизмы

Систему нужно брать измором

«Мог бы дальше гулять, пить таблетки и водочку»

В эйфории

«Вы возвращаетесь к самому себе»

Глава IV. Химия и личная жизнь

«Не подходи ко мне!»

Я даже примерно не знал, что ждёт меня на «химии»

«Ты зелёненький»

Жизнь без желаний, или О психологии онкологического пациента во время курса химиотерапии

Благими намерениями вымощена дорога в ад

Второй дооперационный курс химии оказался самым тяжёлым

Глава V. Новые темы

Глава VI. «Операция крайне травматичная»

После «химии»: «наедать кровь»

Неделя без воды и пищи: как это?

Не иметь возможности, извините, взять в рот ничего, включая глоток воды, – это квест

Глава VII. Как жить без желудка

«Хочешь рассмешить Бога – расскажи ему о своих планах»

Самое сложное – осознать, что ты уже не тот

Глава VIII. Мразь на костылях, или Иисус в инвалидном кресле

Глава IX. Психопат, или Не в ресурсе

Глава X. КТ и карантин

* * *

Охота к перемене мест

Онкопациенты на карантине

Глава XI. Промежуточные итоги

Сноски