Роман Сенчин

Десятые: проза недавнего времени

Художник – Андрей Рыбаков

© Сенчин Р.В.

© ООО «Издательство АСТ»

Мои десятые

Ободрившись успехом книги «Нулевые» (за неполные два года тираж почти разошелся), я предложил «Редакции Елены Шубиной» для издания сборник «Десятые», в который включил повести и рассказы, написанные в 2010-е и о 2010-х. То есть, как говорится, по горячим следам.

Такой метод писания далеко не всеми приветствуется, есть стойкое мнение, что материал должен отлежаться, что нужно осмыслить событие или даже случай из частной жизни. Но мне интереснее брать горячее, колючее настоящее и пытаться зафиксировать его на бумаге в виде прозы. Бывает, попытки заканчиваются удачно.

Вроде бы 2010-е были только что, но мы живем уже в новой эпохе, новой реальности. Конечно, ничто новое, иное не возникает на голом месте, оно подготавливается, вызревает, но все же есть некий рубеж, отделяющий один период истории от другого. Нередко таким рубежом становятся календарные смены десятилетий, веков.

Перечитывая написанные в 2011–2020 годах повести и рассказы, чтобы выбрать наиболее подходящие для сборника, я часто удивлялся, как свободно мы жили. Пугающе свободно. Преодолели лихие девяностые (а для меня они действительно лихие – и злые, и удалые), кризисные в первой половине и тучные во второй нулевые, и вот вступили в десятые…

Справедливо утверждение, что политикой интересуются, в политику идут в основном люди более или менее обеспеченные, не вынужденные каждодневно добывать средства к существованию и ломать голову над тем, как прокормить себя и семью.

События в Москве и многих крупных городах в 2011–2012 годах тому яркое подтверждение. Люди, переставшие бороться за существование в нулевые, в начале десятых захотели перемен. Ощутили тоску и томление, а может, коллективное предчувствие страшного, которое нужно как-то отвести, предотвратить.

По-моему, не получилось. Попытка десятилетней давности напоминала скорее карнавал, чем революцию, и закончилась неудачей. Распахнутые настежь ворота свободы стали медленно, но неостановимо закрываться.

Я постарался обойтись в сборнике «Десятые» без политики, не включил в него многие вещи (например, повесть «Чего вы хотите?»), буквально пропитанные ею (как была пропитана и сама каждодневность очень многих людей), но тем не менее она, или, скажем так, общественная жизнь или пресловутая геополитика то и дело возникают и в «Зиме», и в «Помощи», в «Сугробе», в «У моря»…

И еще томление настоящим или предчувствие трагических событий – я сам не пойму, что изводит многих моих героев.

В отличие от повестей и рассказов девяностых, нулевых, в этих нет откровенных люмпенов, никто не голодает и не спивается, не кончает с собой, но, кажется, герои «Десятых» более трагичны, чем те. В девяностых и нулевых было проще – там часто были отчаяние и уныние, а здесь появилась изводящая тревога.

Сама реальность оказалась не такой прочной, как я думал. Она менялась и меняется слишком быстро. В рассказе «Зима», написанном в конце 2011 года, легко можно узнать Феодосию (что отметили с недоумением некоторые читатели), но приметы жизни российские, цены соответствуют скорее рублям, чем гривнам, о российском футболисте Аршавине герои говорят «наш».

Не знаю, почему я выбрал местом действия Феодосию. Вряд ли потому, что тогда знал ее лучше, скажем, Анапы. Прошло чуть больше двух лет, и эта фактическая неправда исчезла. По крайней мере – формально.

Сейчас и спор героев рассказа 2014 года «Помощь» о том, что такое Родина, где кончается Россия, где наша земля и наши люди, а где нет, тоже вряд ли возможен. Вернее, аргументы у спорящих появились новые, да и тональность изменилась.

Когда я писал рассказ «Косьба» (2015), меня волновало будущее главной героини Ольги, а с ее ухажером Виктором, совершившим страшное преступление, вроде как все было понятно: получит огромный срок заключения, может быть, доживет до освобождения, но наверняка больным и сломленным. Но с год назад судьба его вполне могла измениться. Он вступает в «Вагнер», гибнет в бою или выживает и освобождается лет на десять-двенадцать раньше срока.

У сюжетов многих моих вещей 2010-х появилось неожиданное продолжение.

Я не писал хронику десятилетия, никогда не задавался такой целью. В некоторых текстах и время действия не указано даже примерно. Впрочем, тот или иной случай из жизни, как мне кажется, мог произойти примерно в тот год, какой я представлял, когда писал. Не позже, не раньше. История это лестница вверх или вниз, и каждый год – ступенька. А ступеньки чем-нибудь да отличаются; есть и такие, на которых обязательно оступишься, собьешь дыхание.

В этой книге десять ступенек. Десятилетие. Мои 2010-е.

2023

Зима

Почти каждый день я совершаю традиционный и традиционно бесплодный обход города. Что хочу найти, я и сам не понимаю, но хожу и хожу, и уже в сумерках, продрогший, злой, возвращаюсь к себе.

Наш дом называют Серой кривой пятиэтажкой. Есть еще Голубая кривая – ее панели покрыты голубоватой облицовочной крошкой. Нашу строили на несколько месяцев позже, и, видимо, на нее крошки не хватило – стены светло-серые. Наш дом сдали весной девяносто четвертого, с тех пор пятнадцать лет ничего в городе не строили, кроме разве что частных коттеджей, да и из них мало какие довели – в основном торчат до сих пор этакие руины-заброшки, поросшие травой и кустами: место для пацаньих игр.

Дом стоит удобно – по соседству супермаркет, через дорогу парк, до моря два квартала, минут десять неторопливым шагом. Квартира на четвертом этаже, двухкомнатная, комнаты отдельные, не проходные… Правда, родителям пожить здесь довелось недолго. Отец, которому и давали квартиру (он двадцать лет проработал на прядильной фабрике), умер через год после переезда, а мать – через полтора. Рак обоих сожрал… От него многие в городе умирают, но об этом не принято распространяться – мы считаемся курортной зоной, летом здесь битком отдыхающих, а начни про рак трезвонить, наверняка перестанут ездить, и тогда нам всем быстрый и реальный каюк…

Родители умерли, и я остался единственным владельцем этих квадратных метров. Есть еще бабушкина хибара на Горе. Это далеко от моря, но Гора считается самым старым районом города. Там было одно из двух поселений, которые потом разрослись… Хибара ветхая и страшная, с мая по октябрь я в ней обитаю. Газ проведен, главное; на улице колонка с водой.

В этой хибаре мы с родителями жили до переезда в Серую кривую пятиэтажку. Получив ордер, звали и бабушку – «задавит тебя здесь потолком», но она отказалась: «Пускай лучше задавит, чем море смоет». Я долго не верил, что она всерьез боится моря, да и не она одна, а большинство старух и стариков на Горе. Посмеивался над полулегендой, согласно которой с тысячу лет назад случился страшный шторм, а может, и цунами какое-нибудь, и поселение рыбаков смыло вместе со всеми жителями. А люди, жившие выше, – виноградари и пастухи – уцелели, но гибель соседей произвела на них такое сильное впечатление, что и через сотни поколений море продолжало казаться людям с Горы опасным и враждебным…

Бабушка в центре города – то есть в низине – почти не бывала; моя мама, ее дочь, тоже никогда не рвалась туда, и если отец, уроженец дальней степной области, тащил нас на пляж, выискивала разные причины, чтоб не пойти.

Да, эта боязнь моря до недавних пор была мне дика и смешна, но почему-то теперь я все чаще думаю о том, что это тупое накатывание волн и редкие, почти игрушечные, штормы должны в конце концов смениться серьезным. Взбунтоваться, встать на дыбы… Наверное, множество людей ожидают и ожидали нечто подобное, но я ожидаю с чем-то вроде радости. Как какого-то избавления. От чего? Я и сам не могу себе объяснить. Все вроде нормально. Свобода, куча времени, денег в сезон заработать можно столько, что хватит на жизнь в оставшиеся пять месяцев холодов… Только вот… Только вот пустота и тоска, такая тоска, что хочется, чтобы случилось что-нибудь, пусть страшное, гибельное, но способное разбить пустоту и тоску.

Сейчас зима, февраль, и можно спать хоть круглые сутки. Но я просыпаюсь часов в пять. Долго пытаюсь забыться снова, устраиваюсь удобнее… Нет, подушка становится твердой, одеяло давит и душит. Во рту гниловатая сухость, глаза чешутся… Потом в голову начинают лезть мысли. Как провести этот день, чтобы не получился один в один как прошлый и позапрошлый, и недельной давности, месячной… Февраль как январь, как декабрь, ноябрь… На несколько минут фантазирование чего-нибудь необычного увлекает и одновременно усыпляет, но тут приходят воспоминания о родителях, я начинаю представлять, что чувствовала бабка, пережившая свою дочь на три года, как она мучилась в одиночестве (я тогда навещал ее редко); я пытаюсь представить себя через десять лет, через двадцать. А в основном колют и царапают мысли, не оформленные во что-то конкретное, – просто заливает мозг неприятным, гадким, разъедающим. Кислотой тоски. Именно тоски. Самое правильное слово – тоска, хоть и заболтанное, обесцененное. Но, бывает, услышишь от кого-нибудь вздох: «Тоска-а», – и ледяной судорогой сводит грудь, и тянет зареветь, как в детстве, когда тебя несправедливо обидели. Взяли и просто так, ни с того ни с сего, для забавы или, хм, с тоски ущипнули, обозвали, ткнули…

Когда лежать уже невмочь, я сажусь на кровати, включаю телевизор, больше не для того, чтоб смотреть, а из-за мягкого света, который он излучает, и нахожу сигареты.

Курю, таращусь в экран, прочесываю дистанционкой программы… Повторы вышедших из моды сериалов, черно-белые советские фильмы, клипы малопопулярных певцов… Смотреть нечего, да и вообще как-то нечего смотреть – в какое бы время ни включал телевизор, какую бы программу, всегда тянет переключить на другое или вообще щелкнуть красной кнопкой.

Но щелкну, и что останется? Неживая полутьма, тишина, рождающая мысли, от которых становится жутко. Пусть лучше это…

Давлю в пепельнице докуренную до фильтра сигарету, поднимаюсь.

Довольно тепло. Значит, на улице без ветра, – при ветре, как бы ни грели батареи, в квартире зябко. Правда, рамы я не заклеиваю – лень возиться. Да и без толку – от этих ветров только стеклопакеты спасают…

Тащусь в туалет. Позевывая, покашливая от горькой слизи в горле, мочусь. Спускаю воду. Белый маленький счетчик над бачком закрутил свою крыльчатку, красный валик справа стал менять цифры, отсчитывая потраченные литры… Черт, опять забыл плеснуть в унитаз воды из ведра! Вот же оно, рядом, и пластмассовый ковшик плавает… Изо всех сил стараюсь экономить и постоянно срываюсь.

Но так как-то уютно, приятно становится, когда слышишь, как наполняется бачок, что-то там шипит и посвистывает…

Зажигаю на кухне колонку. Потом – плиту. Ставлю чайник… Электрочайники у нас не прижились – слишком много жрут электричества, а газ пока относительно дешевый. Да и вредны, говорят, эти электрочайники. Пластмасса. Пользуются ими в основном на работе…

Мысли, хоть и такие мелкие, ничтожные, как сейчас, разгоняют бесполезную, не перерастающую в сон дремоту; я двигаюсь быстрее, словно у меня впереди масса важных и срочных дел.

Пару раз обжегшись (отрегулировать воду невозможно), умываюсь, надеваю треники, стеганую рубаху. Делаю чашку кофе, пью перед телевизором. Мировые новости сегодня пресные, никаких катастроф. Фильмов интересных нет (кто их будет смотреть в половине шестого утра?), по MTV какое-то реалити-шоу вроде «Дома-2», – тоже молодняк делает вид, что пытается полюбить друг друга. То обнимаются, то матерятся и бесятся. Смотреть скучно… Сейчас я кажусь себе, в свои тридцать шесть, всё знающим, всё испытавшим стариком. Хотя что я знаю, что испытал?.. Нескольких секунд поисков в своем прошлом хватает, чтобы меня скрутил новый приступ тоски. Ведь ничего, совершенно ничего особенного, ничего, за что бы зацепиться, посмаковать приятное или ужаснуться, когда я был на волосок от гибели…

Ровная жизнь. И даже смерть родителей мне иногда представляется не бедой, а благом. Сейчас бы давились здесь, в этой двухкомнатке, отец бы с матерью раз в неделю ругались из-за какой-нибудь мелочи (а точнее, из-за утомления друг другом, собой, собственным бездельем), и я бы наверняка ввязывался в их грызню… Полно таких семеек…

Но родители умерли, почти не мучаясь (рак обоих сожрал за несколько месяцев), и оставили меня одного. Одного в этой квартире-кормилице. Я сам себе хозяин, что хочу, то и делаю, ни от кого не завишу, ни под кого не подстраиваюсь.

Только вот… Только невыносимо… Слабенькая бодрость, возникшая во время умывания, приготовления кофе, улетучивается, и я бессильно разваливаюсь в кресле, как переваренная рулька.

Нет, не надо! Вскакиваю, встряхиваюсь, хватаю сигарету, зажигалку. С пепельницей в руке хожу по комнатам, заворачиваю на кухню, оглядываюсь, будто ищу что-то важное. Сам не знаю что, но важное, способное помочь и спасти.

Остановился перед книжными полками… Я по нескольку раз утром и вечером перед ними останавливаюсь. Внимательно смотрю на корешки… На самом деле все читано-перечитано. Джек Лондон, Купер, Пикуль, Лермонтов, Скотт, трехтомник Александра Грина… Романтика, необыкновенные приключения, страсти и путешествия, сбывшиеся надежды… От воспоминаний о том, как жадно я поглощал все это, становится еще хуже, и я отбегаю обратно к телевизору…

Покупать другие книги или брать в библиотеке не хочется, точнее, страшновато – неизвестно, что там найдешь, под обложкой. Да и что нужно искать в моем положении? В моем непонятном положении…

Иногда я прошу дать что-нибудь почитать Наташу, но не потому, что жажду именно читать, а чтобы поддерживать отношения с ней. Брать и отдавать книги – хороший повод встречаться, разговаривать, рассчитывать на нечто большее… Хотя с этого большего у нас отношения и начались – секс в первый же вечер знакомства, – а потом пошли по нисходящей. Или, наоборот, теперь они настоящие, а тот секс был приступом животности и отчаяния. Не знаю… Не знаю, не хочу анализировать, просто раза два-три в неделю прихожу в музей, где Наташа работает, и отдаю ей очередную книгу, беру другую.

Она пичкает меня Серебряным веком. В основном, конечно, стихами. Позавчера, например, дала толстенький том Марины Цветаевой. Я полистал, наткнулся на строки (уголок страницы с ними был загнут):

Захлебываясь от тоски,

Иду одна, без всякой мысли,

И опустились и повисли

Две тоненьких моих руки, —

и захлопнул. Дальше читать желания не возникает. Распалять в себе эту мерзкую тоску, тем более при помощи стихов, – последнее дело. А она ведь там повсюду, тоска, в Серебряном веке. Везде про умирание, распад, тревогу какую-то неосознанную… Мы с Наташей несколько раз спорили, – ей, наоборот, такие стихи уверенность в будущем почему-то дают, – следующий спор может закончиться ссорой. Ссориться не хочу, боюсь. И так не с кем общаться… А до лета еще далеко.

Занимая голову подобными размышлениями, мучаясь и слегка как-то играя с этой мукой, я убиваю часа полтора. За окном светает, становится немного легче… Иду на кухню, чтоб приготовить завтрак. Точнее, найти, что там есть пожевать в холодильнике.

В кастрюле остатки сваренного дня два назад риса. Кусок вареной колбасы, кефир…

Ставлю на плиту сковородку, наливаю немного масла. Поджариваю колбасу, разогреваю рис. Посимпатичней выкладываю на тарелку, в рисе делаю углубление, лью туда кетчуп. Отрезаю кусок хлеба. Возвращаюсь в комнату.

По телевизору как раз региональные новости. Проблемы с отоплением, сложности на дорогах – гололед; а вот и наш город: какая-то пожилая рыхлая женщина плачет. Ей вручили бумагу, что нужно в течение десяти дней освободить комнату в рабочем общежитии. Комната аварийная. «И куда я?.. Куда я?» – задыхаясь, спрашивает она, потрясая листом… Потом журналистка берет интервью у пресс-секретаря администрации. «Никто на улице не останется!» – заверяет он.

Наверное, не останется. Но я начинаю представлять, что вот такая же бумажка приходит мне. Да я с ума сойду, соображая, как упаковать вещи, что вообще делать. Хотя… Я знаю ту общагу недалеко от нефтебазы – кирпичная пятиэтажка, похожая на руины. Может, у этой женщины появился шанс изменить жизнь, получить хоть однушку, но в нормальном доме.

Да нет, какой шанс… Переселят в другую нору, потом, лет через пять, снова велят собирать в баул трусы и кастрюли и куда-то идти. И так до конца… Мне хочется, чтобы на ее месте сейчас была девочка лет двадцати пяти. Плачет и спрашивает в камеру: «И куда я? Куда?!». Не очень симпатичная, простоватая, глуповатая, но это даже хорошо… И я мчусь к ней, предлагаю: «Переезжай ко мне». Конечно, никаких прописок – пусть живет на правах домработницы. Отведу ей комнату, буду раза три в неделю с ней спать, изредка выводить в кино или в кафе…

Усмехаюсь этим фантазиям, отношу пустую тарелку на кухню. Мою. Когда открываю горячую воду, колонка начинает выть, как немецкий самолет в фильмах про войну.

Закончив, выключаю газ, поворачиваю вентиль на трубе.

Смотрю в окно. Пасмурно, пусто, деревья неподвижны… Да, ветра нет, и это редкость. Прогулка сегодня должна получиться приятной… Прогулка… Скорее, панический поиск непонятно чего. Неизвестно чего.

Шляюсь по знакомым, с детства изученным улицам и ищу, ищу. Вот сейчас возьмет и блеснет это нечто. Озарит, согреет, спасет. Как в книгах… В каждой из нескольких десятков прочитанных мной за жизнь книг что-то случается хорошее. Конечно, герой преодолевает массу преград, проходит кучу испытаний, но в итоге обретает счастье.

Я тоже готов преодолевать преграды, согласен даже погибнуть. Но где эти испытания, где враги, с которыми нужно сражаться? У меня – вереница бесцветных дней, вроде бы вполне благополучных, но они складываются в пустой год, и этот год уходит в небытие. Растворяется, будто и не было. Ни какого-нибудь десятого февраля, ни двадцать третьего января, ни семнадцатого января, ни даже четвертого декабря – дня моего рождения.

Летом еще более-менее – летом тепло, многолюдно, суетливо и празднично в нашем городе, и ощущение, что найдешь нечто спасительное, сильнее. Хотя ближе к холодам становится ясно: это обман. Глазение на девушек в купальниках, танцы и катанье на аттракционах, два-три-четыре совокупления с подпившими лохушками, пачечка полученных за съем квартиры, за таскание шезлонгов и разные мелкие подработки денег, вот и все. И дальше пять месяцев почти полного одиночества, почти полной тишины и беспрерывной тоски. Но в эти холодные месяцы я начинаю искать еще активнее – кажется, что меня, одинокого, на пустынной улице, это спасительное нечто заметит скорее, чем в летней суете… Или я его замечу и обрету?.. Какая разница…

Да, от такой жизни немудрено и заговариваться, впасть в какую-нибудь веру. У нас зимой в городе и людей почти нет, но кто остается – поголовно верующие. Разнообразные христиане, свидетели Иеговы, мусульмане, караимы, даже сатанист один есть – живет в доме напротив. На закате у него обострения наступают, и он проповедует с балкона. Ни для кого угрозы не представляет, не пристает со своей верой, и его не трогают… Наташа верит в поэзию, моя одноклассница Ира – в принца. Да, все во что-то или в кого-то верят.

Медленно, как бы тайком от себя самого, я собираюсь на улицу. Вот сменил треники на джинсы. Побродил, подобрал свитер со спинки дивана… Потаскал по щекам лезвия электробритвы… Еще побродил по комнатам. Выключил телевизор.

Ну что, пора идти. Пора искать.

Посмеиваясь над собой, обзывая шизоидом, романтиком, открываю дверь, выхожу на площадку. Запираю оба замка. Что ж…

Спускаюсь по лестнице. На щитках – навесные замки, части счетчиков нет: жильцы переставили их внутрь квартир вскоре после заселения. От греха подальше. Воровали тогда всё подряд – белье с веревок во дворе, колеса у машин или целиком машины, провода срезали, оставленные на минуту тазы и ведра возле подъезда… Может, даже не из-за нужды воровали, просто время было такое, когда не воровать было труднее, чем тащить все, что плохо лежит.

Сегодня воруют меньше и вообще как-то бережнее друг к другу относятся. Словно оставленная на утонувшей подводной лодке команда. Знают, что уже не спастись и убивать друг друга бессмысленно. Так вот бродят по кварталам-отсекам, чего-то ищут, на что-то надеются. Очередное лето дает очередную надежду, пусть слабую и иллюзорную, а очередная зима добивает…

Мусоропроводы заварены. Уже лет десять мусор выносим в контейнеры, стоящие во дворе. Сделано это в целях экономии – сгружать в машину содержимое трех металлических коробов дешевле, чем подгонять ее к каждому подъезду. Да и для нищих (настоящих бомжей у нас, кажется, нет, а нищих немало) – возможность покопаться в отходах, найти что-нибудь для себя нужное.

Поначалу многие ленились нести ведра и пакеты от квартиры до контейнеров – валили мусор или возле бесполезной теперь трубы, или у дверей камер приемников; некоторые, живущие на верхних этажах, выбрасывали его из окон.

Но постепенно приучились. Постепенно ко многому приучаются. У некоторых, знаю, экономить на всем – цель жизни. Это у них типа спорта. Встречаются неплохо одетые, не изможденные голодом люди и хвалятся друг перед другом: «А я в прошлом месяце на три десятых кубика воды меньше потратила!» – «А я света нажег на сорок семь киловатт всего. Учись!» И когда слышу такое, представляется, как на ощупь передвигаются по темной квартире и делают глоток воды, когда хочется выпить всю чашку, как недокипяченной водой чай заваривают, пасту на щетке оставляют, чтоб ею же вечером зубы почистить, сталкивают говляшик палочкой в сухую дыру унитаза. «Экономия!»

Стоило во двор выйти, со всех сторон – из кустов, из-под жестяных гаражей, из подвальных отдушин – ко мне бросаются кошки. С десяток, а может, и больше. Но увидели, что в руках нет ни кастрюли, ни пакета с объедками, тут же потеряли интерес и потрусили в свои укрытия. Две-три недовольно мявкнули, словно я обязан был их угостить.

Кошек в нашем городе полно. Думаю, что сейчас их больше, чем людей. Они не то чтобы бездомные, а какие-то общие. Пожилые женщины и дети их подкармливают, играют, гладят. У нас любят кошек. Даже собаки не трогают.

Мне часто кажется, что кошки и есть хозяева города, что им одним здесь по-настоящему хорошо. Я не вижу богачей, действительно дорогих автомобилей; у нас нет шикарных отелей, закрытых клубов и тому подобного; элитных собак я тоже не встречал. А вот кошки разные, немало, видимо, и породистых. Но главное, они ведут себя как короли жизни. Даже в ненастные дни находят удобные и уютные пятачки, лежат и поглядывают на торопящихся с презрением и недоумением. Дескать, зачем бегать? Бегай, не бегай – ничего не набегаешь.

Город я обхожу то по большому кругу, то по малому. Малый – это, в общем-то, центр, а большой… Сегодня погода позволяет совершить этот большой круг… Сначала на восток, по улице Сиверса до забора пустующей военной базы (она вообще-то охраняется, но солдат там нет уже лет пятнадцать). Потом по Геологической, Таманской – на север. Мимо нефтебазы, элеватора, ТЭЦ, руин прядильной фабрики, на которой работали мои родители… Таманская улица постепенно поворачивает на запад; я перехожу на Вторую Профсоюзную, прохожу мимо школы-интерната, стадиона «Кристалл», детского дома. Справа начинаются поросшие деревцами холмы, затем холмы сменяются оврагами и карьерами. Вторая Профсоюзная, уперевшись в очередной овраг, кончается, но немного южнее начинается улица Володарского.

Какие-то склады, ангары, ржавые ворота, запертые на такие же ржавые навесные замки. Дальше – довольно крутой подъем. На более-менее ровных участках склона – хибары. Это и есть поселение виноградарей. Домишки покрыты черепицей, тяжелой и крепкой, надежной. Из-за этой черепицы хибары напоминают присевших и умерших ящеров. Пришли сюда миллионы лет назад попастись, присели, спрятали головы и ноги, оставив на виду шершавые, покрытые панцирем спины, и так вот остались. И в их скелетах поселились люди. И живут…

Я открываю хлипкую, из жердей, калитку. Вхожу в свою хибарку. Проверяю, все ли нормально. Осторожно поталкиваю держащие центральную потолочную балку подпорки. Иногда топлю собранным вокруг ограды мусором печку, чтоб дать понять хибарке, что о ней заботятся и разваливаться пока рано.

Слушая, как щелкают щепки и сучки, шипит пластик бутылок, я вспоминаю родителей, бабушку, представляю деда… Он серьезно отремонтировал этот домик в начале шестидесятых и вскоре умер. Снова ремонтировать бесполезно – надо перестраивать. Хибарке лет сто, а может, двести… Если верить бабушке, наша родова жила здесь всегда. У нас и на Старом кладбище есть свой участок. Она водила меня в детстве, показывала, кто где лежит, перечисляла имена покойников… Мои прадеды и прапрадеды, их племянники, племянницы, братья, свекрови, золовки…

Теперь я редко бываю на кладбище. Тяжело не то чтобы видеть могилы мамы и отца, а думать, что я вполне могу оказаться последним на этом фамильном прямоугольнике. Да и наверняка меня здесь не похоронят, напиши я хоть сто завещаний с просьбой. Закопают на Новом в степи. Мне стоило больших усилий похоронить маму здесь, рядом с ее мужем, а ей, до того, пришлось долго хлопотать о захоронении там своего мужа. «Ну как он один среди чужих будет лежать? – помню, плакала, сама уже больная, полумертвая. – Там тем более место есть… Все санитарные нормы… Пожа-алуйста!» Ей пошли навстречу, потом навстречу пошли мне – я тоже очень просил. А кому пойти навстречу в моем случае? Если умру дома, меня и не хватятся, пока не запахну…

Весной, перед Пасхой, я подновляю надписи на памятниках родных, убираю мусор. Года три назад поправил металлическую витую ограду, которой кто-то когда-то обозначил наш участок, но она снова покривилась – ржавчина съедает столбики. Необходимо менять хотя бы их, но на это понадобятся деньги. Прилично денег. Вообще-то я могу скопить, но есть ли смысл продлевать жизнь этой ограде? Через тридцать, или пятьдесят, или семьдесят лет она все равно исчезнет, через сто лет повалятся памятники, участок зарастет кустами, деревьями…

В хибарке почти все так же, как и при бабушке. Темная тяжелая мебель, в основном самодельная (мастерила потомственно одна семья до начала восьмидесятых, потом на их комоды, столы, буфеты спроса не стало, и семья как-то распалась и вымерла), обесцветившие от пыли занавески, репродукции картин Шишкина. Телевизор «Рубин» на комоде, и сам напоминающий комод. Я бы давно сменил его на современный (цены сейчас на телики, да и вообще на аппаратуру смешные), но показывает хорошо, хотя нагревается долго, и иногда что-то в нем начинает гудеть, и тогда кажется, что вот сейчас «Рубин» вспыхнет, взорвется. Нет, не взрывается, гудение смолкает… Просто так брать и тащить на свалку – жалко. Пускай живет пока. Тем более в квартире у меня «Самсунг», но летом его смотрят квартиранты-туристы. Без телевизоров, как и без стиральных машинок, утюгов, кондиционеров (или вентиляторов в крайнем случае) квартиры котируются слабо. Некоторые отпускники уже и без интернета вселяться не хотят: «А как мне с миром общаться?! Нет уж, спасибо».

Попроведав домик, спускаюсь по улице Овражной до школы номер три, в которой учился. Если встречаются люди, здороваюсь. Правда, знакомых почти не бывает… Когда живу здесь летом, то ни с кем не общаюсь. Соседи сменились, теперь это какие-то то ли переселенцы из сел, то ли бедные дачники, которым не хватило средств на нормальные участки. Они копают сухую каменистую землю, пытаясь здесь что-нибудь вырастить, но ничего не растет. Хорошая земля дальше, на противоположном склоне холма. Там виноград. Наверное, и поселение основали именно здесь, чтобы не занимать плодородную почву. Впрочем, вид неплохой: далеко внизу море, отсюда безопасное, игрушечное; город, живописно лежащий серпом вдоль залива. Зелень парков, купола церквей, минарет мечети, остатки крепости.

Да, население этого района за последние двадцать лет сменилось чуть ли не полностью (кому-то дали квартиры, как нам, другие уехали, кто-то умер). Кой-какие хибарки совсем покосились, даже стекла полопались из-за покривившихся рам, но в них живут… В народе район называют теперь Бичёвка. Хм, а когда-то Виноградное. Не воруют – и ладно…

Школа все такая же. Двухэтажное беленое здание с выцветшей надписью над входом «Добро пожаловать!». Рядом спортивная площадка – турники, шведская стенка, баскетбольные кольца без сеток… Спортивные сооружения каждую весну красят, но краска отколупывается, шелушится, и наружу лезет колючая ржавчина. Когда-нибудь очередной школьник станет подтягиваться, и турник рухнет; метнут мяч в кольцо, а оно рассыплется в пыль…

От школы поворачиваю на запад, на Подгорную. Миную пенсионный фонд, центр занятости – трехэтажный, с большими зеркальными окнами. Я оформлялся как безработный еще в другом месте – в кабинетике при собесе. Потом – в начале двухтысячных – наплыв граждан стал таким мощным, что пришлось возводить отдельное здание. Но вскоре обращаться в центр почти перестали. То ли ищущие работу закончились, то ли своими силами проблемы решают, то ли просто плюнули… Раз в месяц мне приходят на книжку несколько сотен, в определенный срок я переоформляю документы; иногда меня вызывают, чтоб предложить устроиться то дворником, то грузчиком, то курьером. Я отказываюсь. Отказываюсь не нагло, конечно, чтоб не злить тетенек, ссылаюсь на боли в спине (они действительно бывают, пару раз даже «скорую» вызывал, просил укол поставить), на предрасположенность к простуде. «Нет, дворником никак… Я не брезгую, но… Зимой постоянно на бюллетене буду… Летом… У меня солнечный удар в детстве был… Не могу долго на солнце… Курьером?.. Извините, но ведь это для студентов… Может быть, подождем, когда что-то серьезное появится. Я ведь все-таки техникум закончил…»

Тетеньки соглашаются. Они явно не горят желанием устроить меня на работу во что бы то ни стало. Им, кажется, самим неловко предлагать мне, тридцатишестилетнему, имеющему диплом со специальностью «Монолитное строительство», работу, которую может выполнить и дрессированная обезьяна.

Да и появись подходящая вакансия, я вряд ли ее займу. Я нигде никогда не работал – только подрабатывал, – не могу представить себя, месяц за месяцем, год за годом идущим одним маршрутом в определенное место, пребывающим там по восемь часов… Помню, как после довольно долгого перерыва столкнулся в ресторане «Прибой» со своей одноклассницей Ириной. Я зашел туда однажды, решив вкусно поесть, выпить хорошей водки. И увидел ее в фартучке, с этой белой официантской наколкой на волосах. «Ты что здесь делаешь?» – изумился. И услышал спокойно-усталое: «Я здесь старею». Я не хочу попадать в ситуацию, когда и мне подвернется на язык подобный ответ.

Лучше уж стареть в одиноком кружении по городу.

От центра занятости на юг ведет улица Победы. Очень тянет свернуть на нее и через десять минут оказаться у моря. Поговорить с Ириной, Наташей… Но я иду на запад по Октябрьской, убеждая себя, что мне очень нужно увидеть то-то и то-то, и внутри крепнет уверенность, что там-то, или там-то, или там-то вдруг произойдет неожиданное и в то же время давно ожидаемое. То, что изменит вялое и бесцветное течение жизни. Моей маленькой, но родной и единственной жизни… Я не верю в реинкарнацию и тому подобное. Это придумали для того, чтобы не слишком сильно страдать от пустоты и преснятины. «Если в этой жизни не повезло, значит, в следующей повезет чуть больше», – саркастически поется в одной песне. Да, многие только на это и надеются.

Октябрьская выводит меня к храму Всех Святых. За ним – Старое кладбище, напротив храма – автовокзал. Я вижу таблички на лобовых стеклах автобусов с названиями ближних и дальних городов. Даже «Волгоград» есть. Но почему-то не верится, что автобусы окажутся в этих городах, что они вообще сдвинутся с места. К тому же и пассажиров в них нет, и водительские места пусты. Пуста и привокзальная площадь. Совершенно пуста. Ни одного человека, ни собак, даже ветер не гоняет бумагу и целлофановые пакеты. Застывший, умерший мир.

Становится жутко. Я закуриваю, но тут же сбиваю уголек с сигареты и торопливо вхожу в церковь.

Уютная полутьма, иконы, лампадки; женщина в платке отковыривает столовым ножом воск с желтого подсвечника… Стою и радуюсь, глядя на ее движения. Энергичный, немеханический скрежеток металла о металл – как музыка… Мысленно объясняю себе, что все нормально, люди есть, просто греются внутри автовокзала, что в положенное время водители сядут за руль, заведут моторы, в салонах наберутся по десять, пятнадцать, тридцать пассажиров. Может, поругаются слегка из-за каких-нибудь пустяков, из-за мешка в проходе, и покатят в Ростов, Краснодар, Волгоград…

– Свечку хотите купить? – громким шепотом спрашивает женщина.

Я мотаю головой:

– Нет-нет.

И вижу в ее взгляде вопрос: «А зачем пришел тогда?».

Может, да наверняка, она так не думает, но в глазах читается именно это.

Мне делается неловко, и через несколько секунд я выхожу на улицу. Снова закуриваю сигарету. Быстро иду в Старый город.

В школе нас приучали любить и уважать историю родного края. Нам рассказывали, что город наш был основан в четвертом веке до нашей эры, входил в Боспорское царство, а до этого здесь жили какие-то меоты, синды… В тринадцатом веке городом владели генуэзцы, построили огромную крепость (следы ее встречаются на территории почти всего Старого города, часть стены с двумя башнями уцелела). В середине четырнадцатого века город завоевали золотоордынцы, потом он принадлежал Османской империи. В конце восемнадцатого и начале девятнадцатого веков русские несколько раз брали город, но их выбивали. Говорят, потери с обеих сторон были огромны. В конце концов русские победили… В тысяча восемьсот пятьдесят пятом году город заняли англичане. Правда, через три месяца убрались… Во время Гражданской войны власть менялась раз десять. После каждой смены происходили казни и чистки. Красные, белые, казаки, анархисты… В сорок втором году город в очередной раз был почти стерт с лица земли, население уничтожено или бежало. Кто на восток, кто на запад…

Да, история бурная и богатая, даже и не совсем верится, что из-за этого кусочка земли погибло столько людей, столько крови в нее впиталось. Тем более что в краеведческом музее (двухэтажный домишко из нескольких комнат) практически нет доказательств того, что написано в исторических книгах. Несколько изъеденных ржавчиной сабель, пяток стеклянных осколков, которые являются (как утверждает подпись) фрагментами итальянских бокалов; изразцы, бусинки, камни, в которых скорее угадываются, чем видятся человеческие фигурки…

Я не очень-то верю в историю. Точнее – в грандиозность происходивших в прошлом событий. Например, что наш город восемьсот лет был крупным торговым центром, портом, в котором стояли под погрузкой и разгрузкой десятки кораблей… Но что-то, конечно, было и кануло в небытие почти бесследно. Миллионы людей прожили на этих квадратных километрах свои жизни. Некоторые умерли своей смертью, многих убили. Кто-то погиб героически, кто-то наверняка был потенциальным гением, кто-то был божественно красив… Только кого запомнило человечество? Да никого. И нечего выставлять в музее… А что останется от нашего времени через тысячу лет, после парочки катастроф? Да наверняка тоже какие-нибудь обломки, осколки, мелочи…

Но вот, правда, единственная оставшаяся от прошлого немелочь: кусок стены и две башни возле самого моря. Конечно, полуразрушенные, осыпавшиеся, но все равно внушительные. И невольно представляется, как тащили сюда отесанные камни, клали один на другой при помощи разных приспособлений, рычагов. Или пленники изнуренные строили, или сами генуэзцы – крепкие, активные, весело подбадривающие друг друга, уверенные, что за этими стенами будут жить их потомки до скончания веков… В заливе на волнах покачиваются корабли со спущенными парусами, на берегу – шатры, бочки с вином и порохом.

Пять, десять, сто лет строились пояса стен и башен, дома и церкви внутри них. Росло население, богатело… И вот к стенам подходят чужие, желающие город завоевать. Происходит штурм, но он неудачен. Осада. Летят в город камни и горящие стрелы, долбят укрепления стенобитные орудия… В книгах написано, что генуэзцы держались до последнего. Наконец в стане осаждающих началась эпидемия чумы. И хан приказал метать тела умерших за стены. Лишь несколько генуэзцев уплыли на одном корабле. Завоеватели ворвались в опустевший город, набрали добра, но почти все поумирали.

Через какое-то время жизнь вернулась, и возвращалась еще не раз. Что ж, место удобное. Но крепостей уже не строили, видимо зная, что в один прекрасный момент найдутся те, кого стены не остановят. И дома стали не такие крепкие (сохранилось у нас несколько древних зданий – из каменных блоков, с узкими окнами, плоскими крышами, напоминающими могильные плиты).

И вот сейчас рядом с генуэзскими башнями налеплены хилые домишки, сараюшки, сортиры, окруженные символическими заборами. На два-три поколения рассчитаны эти постройки, не больше. Не дольше.

Здесь, рядом с башнями, мне и хорошо, и муторно. Будто нахожусь в нужном месте, но я опоздал, и нечто важное уже случилось. Не исключено, что оно произойдет снова, но когда – неизвестно. А ждать – тяжело.

Да и как ждать? Это только литературные герои могут сидеть годами и глядеть вдаль с надеждой, а живые… Вот потоптался минут десять под одной из башен, и уже стал коченеть, и в туалет захотелось, и голод почувствовал. Надо идти дальше, туда, где и зимой теплится хоть какая-то жизнь, где кафешки с туалетами, ресторан «Прибой» с Ириной, музей с Наташей. Где есть шанс встретить тех, с кем можно словом перекинуться.

И по Портовой улице я шагаю на восток, к центру города. Небольшого приморского городка, в котором живу.

Слева четырехэтажные дома. Раньше в них жили семьи моряков и портовых рабочих, а теперь непонятно кто. Справа – здание порта, железобетонные заборы, стальные ворота, большинство из которых не открывали уже много лет (даже деревца кое-где перед ними выросли). Вот показались краны. Неподвижные, с повисшими стрелами. Напоминают дремлющих жирафов. Или больных…

Порт пуст, причал – тоже.

Нет, вот перед широкими решетчатыми воротами, к которым ведут рельсы, медленно проходит человек с ружьем за спиной. Часовой… Смешно. Что он охраняет?.. Да наверняка есть что. Страшно сознавать, что ничего не осталось…

Дохожу до железнодорожного вокзала. Симпатичное здание салатового цвета; несколько путей, разъезды, стрелки, тупики… Наш город – конечная станция. Южнее на побережье – курортные поселки, санатории, профилактории, заповедник. Часть пассажиров летом с поезда сразу пересаживается на автобусы и едет туда. Там, конечно, лучше отдых, но и цены раза в три выше на все, поэтому не особо имущие, тем более с детьми, предпочитают проводить свои отпуска здесь. А что? Пляжи есть, в том числе и песчаный, загазованность невысокая, кафешек, ресторанов, аптек, магазинов полно. Квартиры дешевые, комнаты копеечные. А то, что по онкологии наш городок первый в регионе, не афишируется. Да и кто знает наверняка, что на первом? И, может, случайно так получается. Подобрались люди, предрасположенные к раку.

Но, поговаривают – тихо, между собой, – что на военной базе в шахтах стоят ракеты. Межконтинентальные, крылатые… Саму базу на восточной окраине города закрыли, а оружие осталось ржаветь, испускать радиацию.

Никто своими глазами ракет не видел, в шахты не пробирался, но упорно винят в раке базу. Скорее, чтоб найти для себя причину, – непонятность ведь хуже всего. Да и наверняка обида мучает – вот сколько лет жили рядом со стратегическим объектом, в опасности, но и с сознанием, что являются щитом Родины, и вдруг часть этого щита откололи и бросили, и люди стали не нужны. Да вдобавок должны глотать радиацию…

Не знаю, не знаю. Может, и правы они. По большому счету правы – обидно быть ненужными. Тошно от нынешней свободы.

Зимой к нам прибывает один пассажирский поезд в сутки. Зато в сезон бывает до пяти дополнительных. Площадь тогда забита палатками и лотками, везде жарят мясо, пекут пиццу, осетинские и караимские пироги. Шумно, суетливо, празднично, дни и ночи мелькают с бешеной скоростью, но кажется, что лето не кончится, всегда будет вот так – жарко, ярко, многолюдно. А потом, в середине октября, резко холодает, и город пустеет. Большая часть кафе и ресторанов закрывается, палатки, лотки, тенты убирают на склады. И создается впечатление, что часть города исчезает. Действительно, в прямом смысле. Пусть не главная часть, но все-таки именно та, ради которой к нам сюда едут туристы, поддерживают своими деньгами наше существование. Без этой части горожане впадают в спячку. Тяжелую, не прибавляющую сил.

Но есть пятачок, где жизнь теплится и сейчас: Земская площадь. Метров двести от набережной; окружена краеведческим музеем, городской картинной галереей (с полтысячи пейзажей города и его окрестностей), центральным офисом банка, гостиницей «Прибой», рядом одноименный ресторан. На площади несколько сувенирных киосков (вдруг кто из зимних гостей захочет купить раковину, или залакированного крабика, или брелок, магнитик); абхаз Насибей упорно поддерживает тлеющие угольки в своем мангале в надежде, что появятся голодные гости и скажут: «Пять!.. Нет, десять шампуров давай-ка, друг! Да вина, да помидоров, да сыра!»

Завидев местных, Насибей зазывает и их на всякий случай.

– О, дорогой! – улыбается мне. – Кушать хочешь?

– Хочу, – тоже улыбаюсь, принимая игру; этими словами мы обмениваемся каждый раз.

– Барашка, свинку, курочку?

– Угощаешь?

Насибей страдальчески ломает брови:

– Ох, да я бы с радостью. Не могу, знаешь. Но совсем мало возьму! Сто пятьдесят целый шампур. От и до! Давай?

Иногда, но редко, я соглашаюсь. Сажусь за пластиковый стол под брезентовым зонтом, надежно закрепленным веревками и камнями, и жду, наблюдая, как Насибей с любовью готовит шашлык. Курю, смотрю в сторону моря и представляю, что я где-то в другой стране. На побережье Бискайского залива или Балтийского моря; я приехал сюда зимой, чтобы отдохнуть от суеты родного города… Потом ем мясо, запиваю вином или проглатываю рюмку-другую домашней Насибеевой чачи.

Сегодня я поблагодарил и отказался.

Во-первых, не стоит столоваться у Насибея слишком часто и демонстрировать, что я как-то завишу от его вкусных шашлыков (вполне может из-за этого цену поднять, да и просто свое превосходство надо мной почувствовать); во-вторых, в «Прибое» теплее, чем здесь; в-третьих, денег просто жалко, – сто пятьдесят хоть и мелочь, но если выкладывать по сто пятьдесят три раза в неделю, то в месяц получается около трех тысяч. Плюс чача, плюс помидоры, хлеб. Жирновато… А главное, с Ириной просто так не пообщаешься – надо что-нибудь заказать.

– Спасибо, Насибей, может, завтра, – говорю шашлычнику и скорей отворачиваюсь, но успеваю заметить, как оползает его улыбка…

Ресторан «Прибой» – вот он, напротив, в старинном двухэтажном доме. Залы на обоих этажах; в сезон есть открытая веранда, столики устанавливают и на балконах. Сейчас работает лишь один зальчик – ближайший к кухне.

Открываю дверь – звенькает колокольчик, – вхожу, опускаю воротник, разминаю замерзшие пальцы. Взглядом ищу Ирину. По моим подсчетам, сегодня ее дежурство…

Появляется, на ходу поправляя старомодную белую наколку на волосах (руководство ресторана почему-то считает эту деталь обязательной для официантки), отвернув лицо и потому не видя меня. Увидела, и на лице мелькнуло разочарование. Конечно, в эти секунды, когда услышала звяк колокольчика и пошла встречать посетителей, успела нафантазировать… А тут я, пресный завсегдатай. Закажу от силы на пару сотен, и главное – надоел я ей до предела, известен каждым жестом и словом. Я уверен, что она с радостью бы меня сюда не пустила, но принимать любого, обслуживать – это ее работа. За это платят деньги.

– Привет, – говорю изо всех сил душевно.

– Добрый день, проходи… – Она направляется к барной стойке за меню. – Гардероб, извини, закрыт.

– Да я на стул…

Смотрю ей вслед. Сочная нерожавшая женщина. Нельзя сказать, что до сих пор юная, хотя что-то сохранилось в ней девичье, то, что и отличает женщину от тетки… Но… Но у такой уже нет запредельных запросов, больших целей – такой подойдет тихое благополучие, сносный достаток, который обеспечивает муж. Жаль только, что она не верит, что я могу ей это дать. Поженись мы, и Ирина так же будет изнывать по три-четыре дня в неделю в этом пустом пять месяцев в году ресторане, а в остальные семь месяцев метаться с подносом от кухни до столиков, сходить с ума от обилия заказов, бояться, как бы не обсчитаться, не ошибиться в блюдах.

Ей хочется сменить работу или стать не испытывающей нужды домохозяйкой, если уж невозможно оказаться светской львицей, но никаких признаков перемены участи не ощущается. Нет, нечто витает, призрачно дразнит, намекает (как и мне), что надежда остается, и это самое обидное. Лучше бы уж полная безнадега.

Иногда из «Прибоя» Ирина идет ко мне. Очень редко. Мы занимаемся сексом. Жарко, грубовато, молча, без поцелуев и ласковых слов… Мне кажется в эти минуты, что Ирина не со мной, а с кем-то другим, и, что самое неприятное, я сам себе представляюсь не собой. Представляюсь богатым, крепко вцепившимся в жизнь мэном, которому по праву досталась такая женщина. С отличной фигурой, мягкая, гладкая, приятно пахнущая.

Потом Ирина быстро одевается. Я прошу остаться, мне хочется уснуть обнявшись с ней, чувствовать ее во сне, но она уходит. С каким-то таким видом, словно пытается понять, как она сюда попала, что это с ней… И через месяц-два-три снова оказывается у меня, снова бьется на мне и подо мной, а потом торопливо натягивает колготки, цепляет крючки лифчика, размыто оглядывая комнату…

Прошлый такой вечер был у нас около месяца назад. Скорее всего, в ближайшее время мне рассчитывать не на что.

– Пожалуйста, – Ирина подает папочку меню. – К сожалению, не всё в наличии.

Это не сюрприз – готовят зимой один какой-нибудь суп, два-три блюда на второе, троечку салатов. Посетителей-то, мягко скажем, негусто, и если уж кто приходит, не станет кочевряжиться – съест что дадут, утолит голод и пойдет дальше по своим делам.

– А что есть? – спрашиваю, глядя на Ирину. Она стоит надо мной в белой кофточке, в черной юбке, прикрытой спереди кружевным передником. На лице аккуратная косметика, запястья голые, розоватые, даже на вид мягкие и нежные. Вообще вся она аккуратная – во-первых, работа такая, а во-вторых, всегда готова понравиться подходящему человеку. Человеку, который выдернет отсюда в лучшее.

После школы Ирина уехала, училась где-то, работала, даже вроде замужем побыла (подробно о прошлом я ее расспрашивать опасаюсь, догадываясь, что счастья там особого не случилось), а года три назад вернулась сюда. Домой. На родину.

– Салаты «Витамин» и «Столичный». На первое – солянка, – без раздражения перечисляет она. – На второе есть котлеты «Домашние», куриные грудки под сыром, пельмени… Сок, кофе, чай в ассортименте.

– Отлично! – улыбаюсь. – Значит, солянку, пельмени и сто граммов водки… попроще.

Ирина не записывает – такой набор нетрудно запомнить. Уточняет:

– «Медофф» подойдет?

– Само то.

– Пельмени с чем? Майонез? Масло? Сметана?

– Сметана.

– Хлеб?

– Пару кусочков черного.

– Хорошо. – Она идет на кухню.

Достаю из кармана пальто сигареты. Некоторое время кручу пачку пальцами. Потом вынимаю сигарету, вставляю в рот. Вспоминаю, что зажигалку не достал. Нахожу. Закуриваю. Замечаю, что волнуюсь, и назло волнению разваливаюсь на стуле, с силой пускаю дым вверх, к потолку. С ленцой (надеюсь, со стороны это выглядит именно так) оглядываю зал.

Громоздкая мебель, тяжелые портьеры. Кондиционеры спрятать, плазму со стены снять – и можно снимать фильм про советское время. Но туристам нравится – летом здесь вечно битком. Как-то солидно по сравнению с фастфудом и пиццериями, цены терпимые, вентиляция… А сейчас пусто, холодновато, уныло, даже едой не пахнет, хотя кухня за дверью. Впрочем, если себе внушить, именно сейчас можно ощутить себя королем жизни. В кармане пять тысяч (на всякий случай всегда держу при себе часть сбережений). Назаказывать всего самого дорогого, наобещать Ирине золотые горы – наврать, что наследство, например, получил и готов уехать с ней в Питер, где, дескать, умершая тетка мне квартиру оставила. Оторваться по полной, гульнуть с Ириной (она сразу, услышав, что я стал другим, в меня влюбляется) не в этом осточертевшем обоим «Прибое», а в другом каком-нибудь месте. Потом страстная ночь в снятом номере гостиницы, завтрак в постели… А дальше? К сожалению, жизнь продолжится, и впереди – много-много дней. Тысячи дней, каждый из которых нужно переживать.

– Пожалуйста. – Ирина ставит передо мной большую тарелку с солянкой, хлеб, графинчик и рюмку. – Пельмени варятся.

– Спасибо. – Тушу окурок в стеклянной пепельнице с надписью “Marlboro”. – Посидишь со мной?

Посетителей, кроме меня, никого, и Ирина присаживается напротив. Поднос кладет на соседний стол.

– Все ходишь? – спрашивает с сочувствующей, но и, кажется, снисходительной полуулыбкой.

– Да, хожу… А что еще делать… Вариантов немного…

Вообще-то говорить не о чем. О прошлом, что нужно, мы сказали и рассказали друг другу уже давно, что не нужно – не скажем никогда. Канва нынешней жизни нам тоже известна подробно. Конечно, какие-то детали мы друг от друга утаиваем (Ирина, скорее всего, ничего не знает о Наташе, точнее, о моих визитах к ней, а я не знаю, есть ли у нее секс с кем-то помимо меня), но если я прихожу в «Прибой» и меня встречает Ирина в своей форме официантки, значит, никаких существенных событий ни с ней, ни со мной не произошло.

– А у тебя какие планы? – задаю ответный вопрос. – Свободна вечером?

Ирина пожимает круглыми, налитыми плечами:

– Сегодня футбол. Должен собраться кто-нибудь. У нас бокал пива бесплатно. А потом… – она делает паузу, словно бы определяя, необходима ли ей уже близость с мужчиной или можно еще потерпеть. – Закончится поздно, одна мысль будет, как до кровати дошлепать.

Я покачиваю головой. Вожу ложкой в тарелке. Есть сейчас как-то неловко. Пошло, что ли… Не нахожу ничего лучше, чем ляпнуть:

– Что за футбол-то?

– «Арсенал» – «Барселона». Лига чемпионов.

– М-м! На это должны прийти. Команды знаменитые. Месси, Аршавин…

Губы Ирины снова потянулись в неопределенной полуулыбке. Она кивает на тарелку:

– Ешь. А то остынет. – Поднимается. – Сейчас пельмени принесу.

Я выпил рюмку водки. Похлебал солянку. Колбасы и мяса не в обиду. Сытная. Но, кажется, не совсем свежая. Или маслин слишком много… Искал, искал, что бы сказать Ирине новенького, такого, чтоб она засмеялась, оживилась хотя бы. Снова мелькнула мысль (ненавязчивая, честно признаться) наврать, что я разбогател… Хмыкнув, отогнал ее, еще закинул в себя несколько ложек.

Вернулась Ирина с пельменями. Поставила тарелку по левую руку от меня, но не рядом, чтоб не мешала.

– Ир, – сказал я, чувствуя, что она сейчас пойдет к барной стойке.

– Да? – бесцветный отклик.

«Я люблю тебя… Не могу без тебя жить… Давай поженимся… Давай я продам квартиру, и уедем», – прощелкали в мозгу фразы, и ни одну из них я не смог произнести вслух. Не потому, что не решался, а просто… Просто знал, какой будет реакция. Эта ее полуулыбка, но уже не странная, а однозначно насмешливая. Которая вполне может стать знаком: та ниточка, что связывала нас, рвется навсегда… В какой-то песне есть слова: «Женщины, которых, как реки, не повернуть вспять». Когда женщина по-настоящему начинает тебя презирать, ее расположение ничем уже не вернешь. Лучше уж пусть остается как есть. Несколько раз в неделю буду приходить сюда и обедать, раз в месяц-два Ирина будет оказываться на час-другой в моей квартире…

– Ир, – говорю вслух. – Я сегодня приду на футбол. Можно?

И она невесело, но без всяких полутонов улыбается. Это действительно улыбка.

– Да конечно! Буду рада.

Я наливаю еще водки и глотаю. Закусываю вываленными в сметане пельменями…

Пельмени здесь хорошие, с натуральным фаршем.

– Буду болеть за «Арсенал», – говорю. – А ты?

– Мне «Барселона» всегда симпатичней.

– А в «Арсенале» Ван Перси. Он уж симпатичней всей «Барселоны». С точки зрения женщин, конечно. Ты не подумай, – стараюсь ее развеселить.

– Да ну, он слащавый какой-то. Месси – вот настоящий парень.

Шутливо соглашаюсь:

– Ну да. Месси вне конкуренции… Зато в «Арсенале» наш – Аршавин.

– Ай, – морщит нос Ирина, – да какой он наш? Наши дома играют.

– Ага, в «Кристалле»!

И мы с ней смеемся вполне искренне… Наш «Кристалл» всю жизнь пробивается во вторую лигу. Играют за него сорокалетние мужики, больше похожие на участников боев без правил, чем на футболистов…

Расстаемся в приподнятом настроении. Я расплатился (положил в папочку две сотни, хотя счет был на сто семьдесят два), надел куртку и вышел.

Выпитые сто грамм под хорошую закуску почти не чувствовались. Точнее, опьянения нет, зато возродилась энергия для дальнейшего похода по городу… Даже не так… Утром меня выбросила из дому тоска, а теперь появилось желание просто гулять, разглядывать знакомые здания, деревья, вывески, ворота, окна. Я словно бы хозяин, проверяющий сохранность своих владений… Теперь я готов многословно, эмоционально говорить с Натальей хоть о поэзии, хоть о чем…

И я уверенно шагаю к тому музею, где она работает.

Раньше, помню по детству, у нас был один музей – краеведческий, да и тот со скудными экспонатами. Ценные находки увозили в столицу, что-то в Эрмитаж, а у нас оставалось ненужное… А с начала девяностых музеи стали появляться как грибы (или что там появляется словно бы ниоткуда). Музей денег открылся, музей моря, музей камня, музей игрушки, музей вина… Правда, музеями эти заведения сложно назвать, – скорее уж магазины, замаскированные под музеи. В музее денег, например, есть стендик с несколькими старинными монетами и редкими банкнотами, а прочее – товар. Так же и с остальными.

Но года четыре назад открылся действительно музей, хотя тоже почти без экспонатов. Его открытия добивались долго и трудно, с митингами и обращениями к мэру, губернатору, министру культуры… Дело в том, что в нашем городе в конце позапрошлого – начале прошлого века жила одна художница. Наташа всегда уважительно, с благоговением называет ее по имени-отчеству – Мария Григорьевна.

В общем, жила в нашем городе художница Мария Григорьевна, была знакома с кучей известных людей, считала себя ученицей Айвазовского, навещала Льва Толстого, когда тот лечился в Крыму. Но в общем жила незаметно в своем одноэтажном каменном доме на улице Десантников (как раньше называлась, не знаю), писала картины. Весной двадцатого года, когда к городу подходила Красная армия и уже никто не верил, что ее остановят и победят, собрала свои холстики и села на пароход. Жила в Болгарии, во Франции, умерла в США в глубокой старости.

Картины Марии Григорьевны есть во многих европейских и американских музеях (в основном в запасниках), а у нас почти ничего не осталось. Это и было одной из причин, почему музей долго не организовывали (вторая существенная – в ее доме находилось государственное учреждение). В конце концов городская интеллигенция убедила, что главное – не экспонаты, а знак, что человека помнят, сделанное ею – ценят.

И теперь в четырех комнатах (залах) несколько рисунков Марии Григорьевны и два этюда маслом. А остальное – копии фотографий, писем, предметы старины (швейная машинка, керосиновая лампа, бюро, веер), морская галька…

Наташа – младший научный сотрудник, проводит экскурсии. По сути, ее экскурсии и являются главным, без них мало что можно понять, почти ничего не увидишь… Наташа рассказывает подробно, увлеченно, с душой и заражает этим сонных, вялых туристов. Часто я присоединяюсь к маленьким группам (большие в музейчике попросту не поместятся) и слушаю.

«Мария Григорьевна в юности была очень привлекательна. Все, кто был знаком с ней в то время, сходятся в этом, – журчит в ушах Наташин голосок, словно я уже пришел в музей и занял место среди экскурсантов. – У нас есть копия фотографии, сделанной в тысяча восемьсот восемьдесят третьем году. – Наташа показывает указкой на мутно-серое пятно под стеклом, где практически ничего не разобрать. – На ней Марии Григорьевне восемнадцать лет. Фотография сделана в Ростове, во время учебы Марии Григорьевны в рисовальных классах…»

Когда Наташа с придыханием произносит «Ростов», «Москва», «Петербург», вспыхивают внутри неясные, но яркие картинки. И я пытаюсь что-то разглядеть. Но неизменно оказывается, что это просто яркость, как свет сварки, который лишь слепит… В Ростов я ездил, но не обнаружил там ничего интересного, а Москва и Петербург для меня такие же мифические места, как, к примеру, Рим, Нью-Йорк, Париж, Бильбао… Да и Наташа в Москве и Питере не бывала. Самое дальнее – в Волгограде.

«В девятнадцать лет Мария Григорьевна полюбила. – «Полюбила», Наташа всегда говорит так, что становится ясно, что полюбить – это чудо, и хочется одновременно и заскулить слезливо оттого, что сам до сих пор не полюбил, и как-нибудь погано захохотать. – Она полюбила молодого корнета Петра Сергеевича Лопушинского. Они познакомились в Феодосии, в доме Айвазовского. Их обоих, как много позднее вспоминала сама Мария Григорьевна, одновременно пронзили стрелы Амура. С самой первой встречи они не расставались, а вскоре были помолвлены. Мечтали о свадьбе. Но Петра Сергеевича отправили в Туркестанский край, где он героически погиб в бою под Кушкой восемнадцатого марта тысяча восемьсот восемьдесят пятого года. И всю оставшуюся жизнь, почти шестьдесят лет, Мария Григорьевна хранила светлую память о своем женихе».

И мне, да судя по всему, и остальным слушающим в эти моменты кажется, что Мария Григорьевна необыкновенная, чуть ли не святая женщина, что у нее (вот именно у нее) – трагическая судьба. И нужно что-то сделать, как-то помочь, исправить или, по крайней мере, больше узнать о ней.

Мне нравятся Наташины экскурсии и мои чувства, которые возникают во время них; во время этих экскурсий я люблю маленькую костлявую Наташу, люблю, наверное, именно так, как неведомый (даже фотки не сохранилось) корнет Петр Сергеевич Лопушинский любил Марию Григорьевну… К сожалению, экскурсии заканчиваются, и нужно возвращаться в реальность, где любовь, скорей всего, хоть и возможна, но придавлена горами проблем. Вряд ли сегодня можно побежать по мелким камушкам, держась за руки и действительно счастливо смеясь, ни о чем больше не думая, кроме любви, как, если верить Наташе, делали Мария Григорьевна с Петром Сергеевичем. Да нет, и они вряд ли были абсолютно счастливы, но, слушая Наташу, становишься уверенным, что да, были.

И вот сейчас, подзарядившись общением с Ириной, вкусным обедом и водкой, я спешу в музей. Надеюсь, что кто-нибудь придет посмотреть экспозицию и я пристроюсь, послушаю, наполнюсь сладостью, испытаю прилив возвышенности. Пусть даже очень быстро произойдет отлив, а сладость превратится в едкую горечь… А если посетителей не будет, то просто посижу рядом с Наташей. Это тоже помогает.

Поднимаюсь по ступеням крыльца, открываю тяжелую скрипучую дверь. Озябшее лицо сразу хватает мягкими лапками теплый воздух, и хочется жмуриться, улыбаться.

Из кабинетика справа выскакивает Ольга Борисовна. Директор. На лице – надежда и волнение. Но увидела, что это всего лишь я, и надежду с волнением стерла досада. Ну почти как с Ириной получается встреча.

– А, добрый день, – говорит Ольга Борисовна, делая лицо спокойно-приветливым.

– Здравствуйте, – отвечаю, тоже стараясь быть спокойным и приветливым. – Как ваши дела?

– Да как они могут быть, – привычно-автоматически вздыхает директриса, и тут же что-то вспоминает, и голос ее становится по-настоящему скорбным. – Да нет, еще хуже – Наташенька отравилась. Второй день лежит.

– Где лежит? – За мгновение я успеваю нафантазировать, что Наташа отравилась таблетками и сейчас в морге.

– Дома. Рвота, температура, – говорит Ольга Борисовна. – Мама ее заходила утром, сообщила вот… Спрашивала, надо ли бюллетень оформлять. Да ладно, говорю, сейчас такой период, что все равно, работает музей, не работает. За неделю – ни одного посетителя. Даже адресом никто не ошибся…

Чувствую некоторое вроде даже разочарование, что у Наташи отравление случайное, и с удивлением понимаю: для меня не стало бы неожиданностью, если бы оно было намеренным.

– И не знает, говорит, на что грешить, – продолжается скорбный бормоток Ольги Борисовны, – все продукты такие стали, что… Контрафакт сплошной.

«А раньше никаких не было», – хочется ответить, но я лишь молча, сочувствующе киваю; спорить как-то глупо.

– Чайку попьете? – предлагает директриса. – У меня печенье есть. Посидим. Устала одна.

Соглашаюсь. Что ж, все равно делать нечего.

Сидим в маленькой комнате. Раньше это была, наверное, каморка швейцара (или сторожа), а теперь – дирекция. Шкаф с папками, два стола. Ольги Борисовны и Наташи. На директорском – компьютер. На экране застыли карты. Игра «Косынка» или что-нибудь типа…

В девяностые Ольга Борисовна была известнейшим (да и по существу, единственным) искусствоведом нашего города. Писала статьи в местную газету, боролась за памятники старины, устраивала выставки и творческие вечера, добивалась открытия этого вот музея. Но, когда музей открыли, ее активность резко снизилась. Теперь она целыми днями сидит за столом, ждет посетителей, играет в безобидные компьютерные игры. Статей ее я давно не встречаю, выставок и вечеров почти не бывает. Судя по всему, получила она то, что хотела, и успокоилась. Или перегорела.

Щелкнул, вскипев, чайник. Ольга Борисовна наполняет две чашки, закрашивает пакетиком «Липтона» воду сначала в моей, потом в своей. Отжимает пакетик при помощи ложки, бросает в урну.

– Кладите сахар. Печенье вот.

– Спасибо.

Я замечаю городскую газету. Свежий номер.

– Можно глянуть?

Ольга Борисовна удивляется:

– Конечно! Что вы спрашиваете, как чужой…

Приятные слова.

Попиваю чай, листаю газету. На первых страницах разная пустая информация, интервью с первым заместителем мэра под названием «Работаем в штатном режиме». Еще новости: где-то трубу прорвало, у какого-то долгожителя случился очередной юбилей, кто-то из наших на региональной олимпиаде по физике занял второе место… Страница здоровья, страница с кроссвордом и анекдотами, некрологи и поздравления… Разворот объявлений. «Продаю», «куплю», «обмен», «ищу работу», «вакансии»… Выхватываю взглядом: «Бармен, кассир, посудомойка, официанты с 1.04», «Официантки в летний ресторан. Отбор соискательниц с 15.03», «Семья досмотрит пожилого человека за жилплощадь, порядочность гарантируем», «Напишу поздравления, адресы к памятным датам, юбилеям в стихах, быстро, профессионально», «Требуются менеджеры по рекламе»…

Кладу обратно.

– Да, – тут же вздыхает Ольга Борисовна, – читать совсем нечего… Кстати, слышали, – переходит она на жаркий полушепот, каким обычно делятся слухами, – в Ейске на стадионе изображение Богородицы обнаружили!

– В каком смысле изображение?

– Да в прямом. Мне фотографии показали… Может, конечно, монтаж опять, но… не знаю… В общем, летчики над городом пролетали и заметили. На стадионе, прямо на поле футбольном, – лицо, фигура… Как это сделано?.. Если правда, то… – Ольга Борисовна замялась, кашлянула, всячески показывая, что не хочет верить, но факты сильнее веры – не веры. – Понимаете, если не монтаж никакой, то – чудо. Ведь бывает же… Иконы плачут, мироточат…

Поеживаюсь. Как-то действительно страшновато сидеть в тесной комнатке вместе с женщиной, которая начинает нести бред…

Кошусь на часы. Около четырех. Допиваю чай.

– Спасибо, – готовлюсь подняться, – очень вкусно.

– Да посидите, – просит Ольга Борисовна. – Куда спешить…

– Надо еще… – на ходу придумываю, – магнитофон надо из ремонта забрать. Что-то там… Кассета не крутится.

– Жалко-жалко. Поговорили бы.

– Я зайду завтра. Или послезавтра. – Встаю. – А сейчас надо…

Директриса просительно смотрит мне в глаза. Смотрит снизу, и от этого взгляд особенно беззащитный. Спрашивает:

– Как думаете, правда это?

– Что, изображение?

– Да.

Пожимаю плечами:

– Не знаю. Не видел же… Надо увидеть.

– Я попросила сделать копии. Принесу… Ведь если правда, то это к чему-то. Перед испытаниями, перед бедами всякими такое обычно… Много примеров.

– Ну, может, наоборот, – пытаюсь успокоить, кажется, действительно слетевшую с нарезки директрису (никогда не замечал за ней тяги к мистике, и вдруг такое). – Может, хорошее что-то грядет.

– Правда?.. Хоть бы, хоть бы… Нет сил больше в этой пустоте находиться… У Виктора Пелевина книга вышла недавно… Глупая книга, пустая, но мысль точная есть: это эпоха, в которую ни мира, ни войны. Непонятность такая. Тревога и пустота. Лучше бы уж, думаю… Нет, не надо!

Она стала входить в спор с самой собой. На лице ежесекундно менялось выражение, изо рта вылетали междометия, бессвязные реплики. И я, бормотнув «до свидания», скорей вышел на улицу. Сбежал с крыльца.

Направляюсь к набережной. Нужно побыть рядом с морем…

Нет, на самом-то деле я понимаю Ольгу Борисовну. Очень хорошо понимаю. Поэтому и испугался. Зайтись в разговоре, начать безудержно выплескивать тоску и томление кажется мне опасным, губительным – можно в них захлебнуться.

Но отчего эти почти непереносимые, сводящие с ума тоска, томление, вечное ожидание худшего?.. Да, пусто в городе, да, скучно, да, зимой мы словно не на обочине даже, а где-то в кювете большой жизни, но вряд ли дело только в этом. Вряд ли…

По привычке двигаюсь к морю кратчайшей дорогой и оказываюсь опять на площади, где торчит Насибей.

– Во! Решился?! – Он хватает картонку и машет ею, раздувая угли. – Дава-ай, дорогой, я быстренько!..

Меня словно током шарахает бешенство, самое злое бешенство – смешанное с жалостью.

– Н… нет! – выкрикиваю. – Не хочу!

Поворачиваю налево, прыгаю по ступеням лестницы… Берег. По хрустящей гальке шагаю на север, к укромному месту, которое называют Камушки. Это участок у самого моря, шириной метров двести, заваленный валунами. То ли природные они, а скорей всего, привезенные когда-то для строительства набережной… Валуны разделяют галечный пляж и песчаный. Из щелей торчат ивы.

На Камушках я выпил свое первое вино, первый раз целовался. Там люблю посидеть в одиночестве, глядя вдаль, на горизонт, отключиться от ежеминутно теребящих мыслей.

На берегу холоднее, чем в городе. Под одежду лезет едкий не то чтобы ветер, а… Какое-то колебание воздуха, в общем. Море шевелится, но лениво, измученно. Вода темно-синяя, густая, как автомобильное масло. Кое-где плавают пористые, похожие на обломки грязного пенопласта льдины. Галька обледенелая, хруст ее противный, раздражающий. Пахнет холодной гнилью водорослей…

Летом здесь стоят надувные горки, работает прокат катамаранов, отдыхающих катают на водных мотоциклах, на бананах, тарелочках. Меж лежащими на ковриках и шезлонгах ходят продавцы пива, кукурузы, шашлыков из рапанов, мидий. Кричат: «Холодное пиво, горячая кукуруза!». Загорающие реагируют очень редко. Но однажды, видел, какой-то парень в жару стал выкрикивать: «Холодная кукуруза! Холодная кукуруза!» – и люди оживились, стали спрашивать, что стоит, покупали. Креатив.

М-да, кукуруза, кукуруза, ты тренируешь мышцы пуза…

На песчаном пляже я в сезон подрабатываю – протираю шезлонги. Нас шесть человек парней, дежурим по двое по полдня. Руководит нами старуха Нина Викторовна. Сидит под зонтиком, у нее толстенная тетрадь с номерами лежаков. Целая таблица там, какие сданы и насколько, какие свободны… Записывает, зачеркивает, отмечает…

Работа у нас с парнями несложная: к восьми утра приносим со склада и расставляем на отведенном пространстве шезлонги, а потом по приказу Нины Викторовны протираем тряпочкой тот или другой, смахиваем песочек. Конечно, наблюдаем, чтоб кто на халяву не разлегся, не начал ломать, банально не спёр… Но все-таки утомительно по пять-шесть часов в день вот так торчать. Да и как-то… как-то стыдно, что ли. Не семнадцать лет, не двадцать…

А что будет через пять лет, когда мне стукнет сорок, через десять – думать страшно. Противно, точнее. Наверняка после сорока уже всерьез начнешь чувствовать, что старость недалеко. Пусть не старость, но уж точно молодость навсегда останется позади. Умрет… А каково женщинам… Ирине… «Я здесь старею»… Да, именно.

Вот и Камушки. Тот валун с плоским верхом, на котором я обычно сижу, прислонившись спиной к толстому стволу ивы… И кусок доски сохранился, который я подкладываю под зад.

Устраиваюсь, нахохливаюсь, стараясь не пускать холод под одежду. Закуриваю. Смотрю на линию горизонта.

Там пусто. Ни кораблей, ни тем более паруса. Оранжевые буйки, ограничивающие территорию купания, на зиму сняты. Тихо, даже чайки куда-то делись… А чего им летать над таким морем? Впечатление, что в нем ничего живого. Действительно, как миллионы тонн автомобильного масла. Залили в эту огромную чашу и оставили. А мы верим, что это море.

С усилием вспоминаю лето, когда вода прозрачна, мягка. В ней плавают рыбки, иногда попадаются крошечные крабы, висят между поверхностью и дном беловатые сгустки – медузы. Обломки ракушек шторм приносит… Что еще?.. Что еще?.. Там, дальше от берега, говорят, много чего водится, даже дельфины и акулы, но я не видел.

На набережной в сезон появляется длиннющий, километра в три, ряд палаток, набитых морскими дарами. Звезды, засушенные колючие рыбы, огромные розовые раковины… Туристы скупают все это на память. Но я знаю, что это дары не нашего моря, в лучшем случае не того, что находится рядом с городом. Рыб, раковины, звезды привозят из Турции и Египта. Да и почти все остальное – шкатулки в виде пиратских сундуков, сумки, чашки, майки – тоже оттуда. Где-то какие-то турки и египтяне их делают, делают, упаковывают в коробки и отправляют сюда. Наши девушки, парни, тетки, дядьки с апреля по октябрь стараются как можно больше продать, чтобы с ноября по март, забившись в квартиры и домишки, переждать зиму. А потом новый теплый отрезок года, который неизбежно сменится новой зимой. Пустой, долгой, лишней.

Да, нечего делать. Ни мне, ни Ирине, ни Ольге Борисовне. Ни Насибею. Ни еще нескольким десяткам тысяч людей в радиусе нескольких километров. Конечно, наверняка где-то сейчас проходят какие-то совещания и заседания по различным проблемам; у мэра, скорее всего, каждый день расписан, еще у сотенки тоже плотный график. А остальные?.. Да и у этих вряд ли. Может быть, дремлют в креслах. Тяжело, вынужденно дремлют, стараясь ускорить течение времени. Во сне время быстрее течет…

Я всячески, изо всех сил хочу настроить мысли на светлую волну. Я заставляю себя радоваться, что живу так, а не по-другому. Ведь раньше было хуже. Прошлым поколениям. Ни за что отправляли в ГУЛАГ, заставляли по шестнадцать часов лес валить, рыть каналы, камни перетаскивать с места на место. В войну работали на износ, после войны, когда Америку догоняли… А потом, в эти брежневские времена, при Андропове, Черненко (смутно, но помню их), гонялись за тунеядцами, принуждали трудиться, платили зарплату вроде терпимую, но которую не на что было тратить, если ходить по государственным магазинам. Ковры, хрусталь по талонам каким-то, очереди на годы; на машины – тем более; еды в продуктовых было так жидко, что туда не особо и заглядывали. За рисом с макаронами разве что. Покупали всё на рынке втридорога, начиная с овощей и кончая осетриной. Плевались, называли продавцов хапугами, но покупали. Так же, плюясь, шли в столовые, потому что только там можно было гречку поесть… Хм, диетическое меню…

Вроде бы невесело было, унизительно. Радости воспоминания из детства у меня не рождают… Нет, было, конечно, много солнца, сладкая вата, молодые родители, бодрая музыка из громкоговорителей… Но у любого из детства можно выудить нечто хорошее. Даже самый забитый ребенок испытывал мгновения счастья… Но что там было, объективно? Теснота бабушкиной хибары, трясущийся холодильник, в котором редко когда были заполнены все полочки и ячейки; нудные уроки, неинтересные кружки, в которые мама заставляла меня ходить, а я не хотел… Но все же люди были живыми и какими-то… В общем, радовались жизни. Знали не то чтобы смысл ее, а свое в ней место. На работу родители шли, конечно, не с песнями, но уж точно с желанием. По вечерам обсуждали рабочий день, иногда расстраивались, что план под угрозой срыва, радовались грамотам, гордились каким-то Потылицыным (до сих пор торчит эта фамилия в мозгу), который получил однажды медальку «Победитель соцсоревнования» в восемьдесят каком-то году…

Папа очень переживал за свою фабрику, особенно когда по всей стране начались перемены. Боролся за что-то и против чего-то… Может, из-за нервов и заболел, и умер. Умерла и фабрика (железобетонные стены торчат на окраине до сих пор, все железо давно вывезли), и ничего – страна не рухнула. Наоборот, как я узнал из телевизора и газет, это пошло городу во благо, так как фабрика последние два десятилетия работала в убыток, высасывала бюджетные деньги. Вообще, дескать, промышленность в нашем регионе нецелесообразна и неуместна и надо развивать санаторно-курортную инфраструктуру. Но что-то она не шибко развивается: две гостиницы и три санатория и в сезон стоят полупустые. Приезжие предпочитают снимать квартиры и комнаты; для них самое важное – море. Те, кому важна инфраструктура, едут в Египты и Турции. Там, говорят, все давно почти идеально.

Пытаюсь думать о лете, представить, как здесь будет. Десятки девушек, стройных, гладких девушек в крошечных купальниках… Как я знакомлюсь с одной из них, или другой, или двадцать пятой, иду с ней вечером в парк, угощаю мороженым, вином, катаю на американских горках, а потом приглашаю к себе… Да, до ломоты в скулах хочу представить это, увидеть мысленным взглядом, а вместо этого в голову лезет липкая жуть… Позапрошлой зимой стал свидетелем такого…

Сидел так же, на этом же месте, и увидел – на песчаный пляж пришел человек. Потоптался у самой воды, стал раздеваться. Куртка, шапочка, свитер, ботинки, штаны, футболка… Я наблюдал за ним без любопытства, вполглаза – моржей у нас хоть и немного, но изредка купаются зимой… Мужчина забрел в воду по пояс, помахал руками и поплыл. Море было спокойным, я долго видел его все уменьшающуюся и уменьшающуюся голову. Потом перестал различать. Посидел еще минут десять, стал беспокоиться. Столько времени и суперморж в воде чуть за плюс пробыть бы не смог.

Помню, поднялся, смотрел туда, куда уплыл человек. Никого не увидел. Лишь вялое колыхание воды.

Покурил. Подошел к горке одежды. Постоял над ней, огляделся. Трогать опасался: вдруг разводка – трону, и тут же выскочат из-за веранды летней кафешки: «А, вор! Попался, сука!» И предложат: или плати, или потащим в отделение.

Так и ушел. Никуда не заявил. Заявлю, и начнут мурыжить допросами, путать, к каждому пустяку придираться. Менты тоже скучают и от скуки за любую мелочь цепляются. Часто устраивают облавы на автобусных зайцев, и не для того, чтоб какой-то свой план выполнить, а чтобы с тоски не чокнуться, друг друга не перестрелять…

В первое время я был уверен, что мужчина хотел искупаться, не рассчитал силы и утонул, а потом вспомнил, что он пришел без сумки или пакета, в котором бы лежало полотенце, да и вообще не был похож на моржа… Но и для самоубийства способ довольно экстравагантный. Хотя как знать – я зимой не купался. Ни разу… Пока еще не купался ни разу…

Черт, на хрен такие мысли! Можно додуматься…

Вскакиваю, иду к лестнице. Надо домой. Темнеет… Разденусь, душ приму, упаду в кресло, включу телевизор. Нагулялся.

И сейчас я уверен, что действительно нагулялся. Надолго. По меньшей мере неделю не выйду из квартиры. Разве что в ближайший магазин за пельменями и хлебом. Буду сидеть и смотреть телевизор. Тупо наблюдать за движущимися картинками… Или видик снова подключу, пересмотрю кассеты с кровавыми боевиками и ужасами, которые любил в двадцать лет…

Почти бегу через парк. С ненавистью кошусь на замершие аттракционы. Важные части сняты до весны, остались лишь каркасы. Да и за ними присматривает охранник. Специальный вагончик у него. Сидит, пялится в окно, пьет чаек, иногда обходит территорию. При деле… Столько на эти аттракционы потрачено денег, а результат… Одна из двадцати девчонок, весело проводящих со мной вечера, не отказывающихся от предложений покататься, съесть вкусное, выпить, шла потом ко мне. Остальные девятнадцать предпочитали сваливать. Извинялись, обещали встретиться завтра, целовали в щеку и – топ-топ к себе на съемные хатки, в номера санаториев, к бабушкам, к родне…

А скоро и этой одной из двадцати не будет. Может, одна из пятидесяти или из ста… Пока я еще похож на парня (тридцать шесть мне не дать, разве что волосы над ушами слегка седоватые, но когда стригусь коротко – незаметно), но это не вечно же… Кому нужен стареющий самец? Сорокаслишнимлетний… В лучшем случае такой же стареющей, с обвалившейся грудью и рухнувшим задом. Секс полустариков. Щелканье суставов, хлюпанье морщинистого члена в разношенной дырке…

Всё, всё, всё – хватит об этом! Никто мне не нужен на самом-то деле. А с инстинктами вполне можно бороться, подавлять. Увлечься чем-нибудь… Наталья борется; она наверняка не думает каждую минуту о мужиках, о том, что замуж пора. Читает стихи, плачет над ними очищающими душу слезами, рассматривает альбомы, и репродукции заменяют ей гулянье по Эрмитажу и Третьяковке… Я вот подумал, что она отравилась. Наглоталась таблеток, чтоб умереть. Нет, она неспособна. Она знает, что должна жить, дальше тянуть светлую ниточку, держась за которую другие могут выйти на свет из этой многолетней тьмы. Дотерпеть до настоящей весны. Поторопить приближение весны.

Да? И что ее ждет, Наташу, сегодня хрупкую, возвышенную девушку (совсем девочку на вид)? Что с ней будет через десять лет, через двадцать, если она так же будет тянуть эту нить, а весна все не наступит? Станет Ольгой Борисовной, а может, превратится в карикатуру на себя саму… Смешно быть восторженной и нежной душой в сорок пять лет… А весны для Наташи не наступит, никто за ее светлую ниточку не схватится. Так и будут заходить в ее музейчик вялые, изнывающие от жары и пота туристы в сезон, а в несезон она будет пить чай и сгорать со скуки… Потому и счастливо улыбается мне при встрече, возится со мной, дает книги, спорит о поэзии. Других нет, больше никого нет… И в «Прибой» на Лигу чемпионов сегодня никто не придет. Дома посмотрят. И бокал халявного пива не вытащит… Ирина будет стоять и ждать, а никто не придет… Будет ждать уже не принца, не капитана Грея, который увидит ее и увезет в большой мир; нет, будет ждать эту гопоту, которая, проглотив пол-литра халявного пива, захочет еще. И купит. И завтра хозяевам можно будет похвалиться: выручка за прошлый день – восемь тысяч!.. С учетом и моих двухсот… Нет, никто не придет, мои крохи будут единственным доходом… И я не приду на футбол. И во втором часу ночи Ирина посеменит на своих каблуках, со своими бритыми подмышками и лобком, эпилированными ногами домой. Упадет на кровать. Свернется калачиком, сожмется, заноет… Одна, одна…

Влетаю во двор, нащупываю в кармане ключи.

А по двору плывет красивый распев местного сатаниста.

– …Утоли все горести наши да печали, вседержитель ты наш, спасите-ель…

Он стоит на балконе третьего этажа, голый по пояс. Руки раскинуты, голова задрана к темно-серому небу. Изо рта при каждом слове вылетает столбик пара.

– …Дорогой черной идем, в церквах черных молитвы воздаем, души и плоть тебе отдаем…

Взял бы да прыгнул вниз. Но ведь не разобьется. Третий этаж всего. Газон. Но, может, ногу сломает. Заорет от боли, и боль сотрет все остальное.

– …В почете да славе живет, всю благодать твою на себя соберё-от…

Ко мне сбегаются кошки, а я, словно это крупные хищники, которые сейчас растерзают, растащат по куску в свои укрытия, бросаюсь от них. Тыкаю магнитиком в кружок возле двери. Писк. Открываю, врываюсь в подъезд, лезу по лестнице… Запереться, включить телевизор, влипнуть в кресло.

И отлипнуть, когда все кончится.

2011

Барби

Собираясь в пятый класс, дочка заявила, что детство кончилось и нужно отдать игрушки другим.

– Настя, – жена чуть не заплакала, – детство не кончилось, что ты говоришь… Но ты права, с большей частью игрушек пора попрощаться.

Еще четыре года назад, перед первым классом, Дробов с женой попытались избавить дочкину комнату хотя бы от части этих рваных зайцев, пыльных мишек, кукол без ног и прочего детского хлама, но тогда Настя отбраковала всего три-четыре вещи, а остальное сложила обратно: «Я не могу без них! Мне без них будет страшно!» И вот теперь сама…

Дробов обрадовался, хотя посчитал нужным сказать:

– Ты подумай до завтра, и завтра соберем. Я куплю специальный пакет и унесу маленьким детям.

На другой день, возвращаясь с работы, он купил в магазине подарков большой, пестрый, плотный пакет. Семьдесят рублей отдал. Но не в черный же мешок загружать – пусть у дочки останется доброе воспоминание…

После ужина втроем сидели на полу перед горкой игрушек.

Одни, Дробов помнил, подарили Насте они с женой, другие – гости или в садике на день рождения, на Новый год; что-то покупали в «Макдоналдсе» и «Ростиксе» – эти детские наборы, но большая часть непонятно откуда взялась. Даже на вид – старые, прошлых десятилетий, игрушки. Наверное, так же достались они Насте, как вскоре многое из этой горки достанется другим, нынешним трехлетним, пятилетним, чтобы еще через пять-семь лет перекочевать к следующим.

– Насть, – жена покрутила какого-то исцарапанного супермена без руки, – его никому не надо отдавать. Он совсем старенький.

– Зато очень сильный, всех побеждает, – объяснила Настя.

Но всмотрелась в супермена, и в глазах появилось что-то взрослое, очень взрослое, испугавшее Дробова. Такой взгляд у завсегдатаек торговых центров. Дескать, мы знаем на всё настоящую цену, чем отличается оригинал от реплики, нас не наколоть.

– Ладно, – сказала твердо, – выбрасывайте.

Дробов отложил супермена-инвалида:

– Я отдам его одному мальчику. Он собирает суперменов, ремонтирует…

И, опережая вопрос жены «Какому еще мальчику?» подмигнул ей – «куда-нибудь дену».

Вроде бы простой процесс – загрузить пакет, освободив ящики пластмассового комода, пространство под кроватью, под письменным столом, а на самом деле – мучение. Тягостно.

Жена не выдержала, поднялась:

– Пойду на кухне приберусь. Посуда еще немытая… Настюш, не засиживайся, уже спать скоро.

Некоторое время дочка молча, как-то механически брала левой рукой игрушки, мгновение смотрела на них, перекладывала в правую, а потом уж клала в пакет. Дробов даже обрадовался – еще минут десять в таком темпе, и горка исчезнет. Но механичность оказалась обманчивой – Настя уронила руки и посмотрела на Дробова с тоской и болью.

– Пап, а «Побег игрушек» совсем-совсем сказка?

– В смысле?

– Ну, что они страдают, мечтают вернуться…

– В общем, да. – И уже твердо Дробов добавил: – Конечно, сказка. – А сам молил кого-то, чтоб Настя не вспомнила тот случай перед первым классом.

Буквально на первое сентября это произошло: она легла спать, на спинке стула висела готовая форма: клетчатый сарафан, белая блузка, колготки; на полу под стулом стояли черные лакированные туфли, на столе разложены банты, заколки, ранец… Всё, готова к школе, новая жизнь.

И часов в одиннадцать – Дробов с женой тоже уже легли – в дочкиной комнате раздался шум. Непонятный, жуткий.

Вбежали, включили светильник. Настя сидела на кровати, глаза огромные, недоуменные. А возле кровати перебирал ногами и ржал упавший единорог, под кроватью шипела плита для готовки… Каким образом они включились, тем более одновременно, непонятно.

Дробов, не веривший в чудеса, потом себя убеждал, что Настя нечаянно нажала кнопку у единорога под гривой, а плита давно сошла с ума, иногда ни с того ни с сего начинала шипеть и булькать, но все-таки чувствовал, что это неспроста, не абсолютно случайно…

Нет, Настя не вспомнила или не захотела вспоминать.

– Но к игрушкам в любом случае нужно уважительно относиться, – сказал Дробов. Отдам их хорошему ребенку, а от него потом они перейдут к следующему… Многие игрушки очень долго живут.

– А как ты узнаешь, что он хороший?

– Ну, посмотрю… поговорю…

«Лишь бы не спросила, где я его встречу». И, чтобы перевести разговор, Дробов поторопил:

– Давай, Насть, заканчивай. Уже действительно поздно.

– О, пап, смотри! – дочка подняла голую, со спутавшимися волосами куклу Барби. – Смотри, какие я ей когда-то ресницы пушистые сделала!

Вокруг глаз ручкой было проведено много-много чёрточек. Вверх и вниз, вбок. Синяя паста выцвела (а может, отмыть ее пытались) и стала почти лазурной. От таких ресниц взгляд у Барби был глуповато-удивленный и в то же время какой-то беззащитный и соблазняющий.

– Красишь ты ресницы в ярко-синий цвет, ждешь любви прекрасной, а ее все нет, – вдруг спел Дробов.

Спел и удивился: он не слышал эту песню давно, казалось, наглухо забыл о ней, как о многом забываешь к сорока годам, и вот, в подходящий момент, песня взяла и всплыла, и не только припев, а, кажется, вся целиком: «Опять суббота, семь часов, и ты одна опять. Подружка с мальчиком своим опять ушла гулять…»

– А кто это поет? – заинтересовалась Настя. – Про кого?

– Была когда-то такая певица, Барби, – Дробов усмехнулся тому, что помнит и это, – пела такую песню.

Дочка тоже усмехнулась:

– Ее прямо так и звали?

– Ну, сценическое имя. А как на самом деле – не знаю. Тогда это скрывалось, кажется, а потом она куда-то исчезла. И песни перестали крутить.

– Я оставлю Барби, – сказала дочка. – Платье ей сделаю потом… И вот эти игрушки. – Оказывается, она откладывала за спину, словно прятала, кое-что, видимо, особенно ей дорогое.

– Конечно! Что-то нужно оставить на память.

Закончили. Настя умылась, ушла спать. Дробов поставил пакет в прихожей, супермена сунул в карман куртки. Лег на тахту рядом с женой.

По телевизору показывали «Камеди клаб». Неуемные ребята веселились и веселили зрителей.

Какое-то время Дробов пытался понять смысл шуток и острот, включиться, а в голове толкались, стремились освободиться из-под толщи времени давние воспоминания. Дробов этого боялся – воспоминания чаще всего доставляли боль, сжигали и без того скудные запасы энергии; и сейчас он всячески хотел остаться вот таким, лежащим, отдыхающим, вяло улыбающимся шуткам в телевизоре. Да, было прошлое, но есть настоящее, будет завтра, послезавтра, и это важнее того, что случилось двадцать лет назад, пятнадцать, десять. И даже вчерашний день уже не так важен – пережили его, и слава богу.

Дробов давил воспоминания, запихивал обратно под толщу и в то же время удивлялся, как легко выскочила на язык давняя песенка, как на секунду стало приятно, и как тревожно, неуютно было сейчас, когда она потянула за собой остальное… И в голове вертелось, как поцарапанный винил: «Красишь ты ресницы в ярко-синий цвет…»

– Что, засыпать будем? – спросила жена и провела ладонью Дробову по груди.

– Да, надо, – отозвался он, и, может, как-то не так, не таким тоном отозвался, потому что жена забеспокоилась:

– Что-то случилось? Лёш…

– Да нет, нет. Устал просто… И эти игрушки – грустно все-таки…

– Растет дочка. Десять лет. А кажется, вчера только бегали по рынку, искали ванночку подешевле.

Десять лет назад. Две тысячи второй год… Жена лежала в роддоме на сохранении больше месяца. Дробов, конечно, не мог работать по прежнему графику, а дисциплина в компании была жесткая. И после нескольких отгулов, пары-тройки опозданий потребовали написать заявление.

Дробов уволился с легкостью – попросту стыдно стало осознавать, что в тридцать лет, вот-вот отец, взрослый человек, он работает экспедитором. Но новое место не находилось; с деньгами сразу стало туго. И его родители, и родители жены, конечно, помогали, но всё мгновенно на что-то тратилось.

В итоге Дробов снова устроился экспедитором. До того развозил молочные продукты, а теперь стал развозить пиво. Зарплата была немного выше, но статус остался прежним, даже слегка упал. Одно дело молоко, йогурты, сырки, а другое – пиво. И вообще такая работа уже мешала жить: москвич с немосковской профессией… А когда-то на статус в таком его смысле Дробову было плевать.

Отлистнул еще десять лет… Весной девяносто второго вернулся из армии. Кипел энергией – новая послеармейская жизнь совпала с новой жизнью страны… Ну, не совсем новой, но то, что два года назад, в восемьдесят девятом, было почти подпольным, стало доступным, модным. А главное – возраст самый подходящий для того, чтобы что-то свершать, реализовывать идеи, как принято теперь говорить. Ведь одно дело, когда тебе семнадцать и ты многого хочешь, но почти ничего не можешь и не умеешь, а другое – двадцать, два года из которых ты протомился, протосковал, прозлился на зоне под названием в/ч…

Лет с тринадцати-четырнадцати Дробов увлекался рок-музыкой. Бегал в подвалы, в районные Дома культуры, какие-то квартиры на концерты, собирал записи. Копил деньги на бобины для магнитофона, немного позже – на пластинки… Раз двадцать посмотрел фильм «Взломщик», в котором играл его тогдашний кумир Константин Кинчев и вообще впервые, кажется, рок-культура была показана подробно, крупным планом. А на такую мелочь, что из-за рока у героев много неприятностей и даже трагедии, что синтезатор украли, большинство зрителей не обращали внимания.

Да, в восьмидесятые, героические восьмидесятые, Дробов и его друзья были маленькими. Впитывали, фанатели, ощущали желание тоже что-то делать, но ничего делать еще не умели. Так, бренчали на дешевой акустике, сочиняли банальные песни, которые и разучивать было стыдно. А вот в девяносто втором…

Дробов пришел из армии злым. Злоба копилась в нем два года – армейская дисциплина, пафосные построения и выносы знамени казались абсурдными, идиотскими на фоне разваливающейся страны, ежевечерний просмотр программы «Время» будоражил и не давал уснуть; в августе девяностого погиб Виктор Цой, в октябре девяносто первого – Майк Науменко, а оставшиеся рок-музыканты запели какие-то странные, совсем не про жизнь, не про происходящее, песни. Даже сибирский панк Егор Летов ушел в искусственную, убогую мистику. «Летели качели без пассажиров, без постороннего усилия, сами по себе». Казалось, рокеры, очень много сделавшие для перемен в стране (которая из-за этих перемен в итоге и распалась), первыми испугались и стали прятаться от реальности.

Из казармы Дробов искал новые живые песни, но не находил. Туманное не понимал, откровенно стёбное, вроде Лаэртского, «Сектора газа», не любил. Много месяцев надеялся, что в последней пластинке «Кино» есть настоящее, – даже выписал ее прямо в часть (пластинка тогда распространялась в комплекте с полиэтиленовым пакетом и плакатом), прятал в каптерке, искал по части проигрыватель с хорошей иглой, и когда нашел в Доме офицеров, получил разрешение послушать, то после пяти минут чуть не сломал пластинку. Попса! Причем попса хуже «Комбинации». Те хоть не скрывают, попсят откровенно, а здесь… Понятия «рокопопс» тогда еще не было, но, может, как раз из-за этого последнего альбома группы «Кино» оно и появилось – форма вроде бы рокерская, а содержание попсовое.

Позже, через много лет, повзрослев, пообтесавшись о жизнь, Дробов слегка смягчился в своем отношении к тем песням, и хоть пластинку с тех пор не слушал (да и не помнил, где она, куда девалась), но когда слышал их на улице возле музыкальных магазинов или в клубах, в груди теплело. Не от самих песен, а от того, с чем они связаны – с прошлым. Плохое оно было или не очень, главное – было.

В декабре девяносто первого, за три месяца до приказа об увольнении в запас дробовского призыва, Советский Союз погиб официально. По вечерам, после телевизора, деды подолгу сидели в курилке и делились слухами: приказ перенесут на лето, а то и на осень, срок службы увеличат до трех лет (а только что сократили с двух лет до полутора), и значит, им нужно настраиваться еще на год; вот-вот начнется настоящая война, и то, что происходит сейчас в Молдавии, Карабахе, Осетии, Средней Азии, разольется по всей стране… Во всё это верилось в тот момент, и в их тихой мотострелковой части в окрестностях карельской Лахденпохьи ожидали сигнала «Боевая тревога!», приказа не о дембеле, а о выдвижении на Питер, на Москву, на Кавказ… Стрельба, кровь, вой раненых…

Некоторые открыто собирались дезертировать, если начнется заваруха: «Гражданка в каптерке. Перелез за баней через забор – и до дому. Так и так всё одним местом накрывается, можно и без военника жить».

Да, парни, в том числе и Дробов, подумывали сбежать, но никто не сбежал, а наоборот, перед самым дембелем шесть человек их призыва остались на сверхсрочную.

Дробова сначала эта новость оглушила: как это, два года мечтать о доме, о свободе, ненавидеть плац, казарму, воняющий гнилью пищеблок, а потом взять и добровольно остаться, служить за копейки. И одновременно с этой оглушенностью в нем самом рос страх перед той жизнью, какой он заживет, вернувшись домой… Вот выходит за ворота, станция, садится в поезд, через десять часов на площади Трех вокзалов, получает в военкомате паспорт. А дальше?

Страх слегка гасили мечты. Что вот дембельнется, встретится с друзьями, соберут группу (за два года Дробов сносно научился играть на акустике, сочинил несколько неплохих текстов) и начнется настоящая, бурная и сытая жизнь. Вон сколько групп появилось в последнее время, и мгновенно становятся известными, концерт за концертом, интервью, тачки. А песни-то – фигня. Кто такое слушает?.. А вот их группа – она действительно будет выдавать настоящее.

Это были даже не мечты, а уверенность, та уверенность, какая поселяется в человеке, находящемся в замкнутом пространстве, в несвободе. В глубине души Дробов понимал, что уверенность эта обманчива, но она помогала переживать последние, самые трудные, долгие недели перед увольнением. Хоть как-то планировать будущее.

Утро в будни начиналось в половине седьмого. Пиликал будильник в мобильном телефоне, и Дробов с женой поднимались.

Поднимались медленно и тяжело, зевая, вздыхая; казалось, что совсем не выспались, но уже через десять минут оживали и начинали торопиться. Дробову нужно было быть на работе в восемь, жене – в девять. Обычно она и отводила дочку в школу. Школа находилась рядом – во дворах через переулок, – правда, одну Настю пока не отпускали.

Летом и в каникулы распорядок немного менялся – Настя оставалась дома. Раньше это было почти неразрешимой проблемой: как разорваться между работой и дочкой. Приходилось то просить бабушек и дедушек посидеть (но у них тогда было много своих дел, все четверо тоже еще работали), то брать отгулы, то находить дежурные детские сады, работающие в июле-августе, и школьные лагеря (отправлять Настю далеко не хватало денег, да столько ходило разговоров нехороших, что отпускать было страшно)… В общем, отдых для ребенка становился не отдыхом, а общесемейным мучением.

Но вот она подросла и теперь оставалась в квартире одна, сама могла разогреть обед, занять себя чем-нибудь; гулять одной ей не разрешали, она и не рвалась – все эти новости о похищении детей пугали и ее…

Сейчас конец августа, последняя неделя лета; Настя собирается в школу – теперь у них будут отдельные учителя по предметам, всё совсем всерьез, и она серьезно к этому готовится. Жена как раз взяла недельный отпуск, помогает, подкупает мелочевку…

Да, вот-вот осень. Сначала сентябрь, потом октябрь, а там почти зима… В сентябре продажа пива становится выше, чем летом, а затем снижается, снижается… Снижается и зарплата. Хорошо, что есть подработка, несколько лет уже есть, неплохая по деньгам, физически довольно легкая. Именно физически. А если начнешь раздумывать, вспоминать, чего хотелось и что получилось… Нет, не надо раздумывать и вспоминать. Стыдная, короче говоря, подработка, и Дробов ее держит в тайне даже от жены, хотя деньги в семейный бюджет отдает…

Вышел сегодня минут на десять раньше обычного – нужно было завернуть в молочную кухню. Нес туда пакет.

Настя оставила несколько мягких игрушек, среди них большую кошку, которая когда-то мурчала, а потом сломалась, но осталась любимой; не решилась дочка расстаться и с тремя Барби, в том числе и с той, с нарисованными ресницами. Обещала сделать им новые платья и подарить потом своей дочке… Еще кое-что, конечно, осталось, но комод освободился, под кроватью больше не было завала. Комната не ребенка уже, а девочки-подростка. Десять лет.

Дробов нес в молочную кухню лучшее – всякий лом и хлам спустил вчера поздно вечером в мусоропровод. Конечно, больно было выбрасывать даже откровенно негодное, но что делать… Ладно, так или иначе, но на протяжении жизни нужно проводить несколько таких чисток. Жизнь делится на этапы, и в каждый желательно входить без лишнего груза. Иногда избавляешься от него сознательно, как вот Настя сделала, а чаще происходит это незаметно, само собой – однажды приостановишься, оглядишься и видишь, что рядом нет вещей, которые считал бесценными, людей, которые были друзьями, и любимые некогда песни не слушал давным-давно, любимые книги теперь где-то на антресолях…

Молочка располагалась на первом этаже девятиэтажки. Две комнаты. В одной по утрам толпятся посетители – родители, бабушки, инвалиды, а в другой суетятся две грузные тетеньки в белых халатах, выдают по рецептам кому пакетики с молоком и кефиром, кому упаковки порошка для грудников, кому диетический творожок… Когда-то каждое утро сюда прибегал Дробов, хватал нужное и мчался обратно домой, совал жене и снова бежал, но уже в метро – на работу.

Случалось, появлялся здесь удачно – получал питание почти без очереди, а бывало, очередь вытягивалась аж до тротуара. Сегодня было нечто среднее – на крыльце и ступеньках несколько человек. Дробов увидел их, и внутри знакомо засосало: стоять, терять драгоценные минуты… Но вспомнил, что он здесь по другому поводу, и весело взбежал на крыльцо, сунулся внутрь.

– Здесь вообще-то очередь, – тихо, но раздраженно заметила молодая женщина с темными кругами вокруг глаз; Дробов не разглядел, то ли это косметика, то ли от утомления.

– Да я не за питанием…

– Да? А за чем, интересно? – голос завибрировал; понятно, решила, что он не просто хам, а еще и врун.

В очередях на молочке перебранки возникали редко. Люди старались быть вежливыми, терпимыми, словно товарищи по некоему испытанию; женщин с маленькими детьми часто пропускали вперед, но уж с теми, кто нагло лез, не церемонились.

– Игрушки хочу оставить, – стал объяснять Дробов. – Дочка выросла, попросила отнести.

– Да? – теперь это «да» прозвучало иначе, жадновато как-то. – А что там?

– Куклы, зверюшки из шоколадных яиц, – с каким-то удовольствием стал перечислять Дробов, – детали лего…

– Лего? – глаза женщины заблестели. – У меня старший собирает, совсем чокнулся – постоянно новые требует… Давайте мне, я отберу, что надо.

Он протянул пакет:

– Только остальное не выбрасывайте. Там много всего… На стол там положите, – кивнул в коридор молочки.

– Да-да, конечно…

Избавившись от пакета, Дробов почувствовал себя небывало легко – действительно, как гора с плеч. Бодро пошагал к метро и даже запел:

– Красишь ты ресницы…

Показалось, что поет очень громко. Замолчал, оглянулся. Хорошо, что сзади никого не было. Неудобно: взрослый человек… Как-то Дробов стоял на эскалаторе и за спиной услышал хрипловатое, басовитое: «Девочкой своею ты меня назови, а потом обними, а потом обмани». Дробов машинально посмотрел на поющего – немолодого коренастого мужика. Они встретились взглядами, и в глазах мужика мелькнул испуг. Будто опозорился, осрамился.

Нет, бывает, бывает. Налипнет на язык какая-нибудь глупость и вертится неделями.

Контора находилась в районе метро «Авиамоторная». Вокруг станции красивые жилые дома, трамваи позванивают, а отойдешь от шоссе Энтузиастов на несколько десятков метров, и оказываешься среди железобетонных заборов, складов, ржавых ворот. Настоящая окраина, хотя по карте и находишься недалеко от центра. Но лет пятьдесят назад это действительно была окраина, потом город разросся, а такие вот островки остались. И здесь, и недалеко от метро «Дмитровская», и возле «Тульской», и возле «Белорусской», где в Большом Тишинском переулке Дробов жил до свадьбы…

Склады и ангары, территории за заборами кажутся пустыми, безжизненными, брошенными, а на самом деле там кипит жизнь. Разгружают и загружают грузовики, озабоченно пересчитывают коробки, упаковки, мешки, передают из рук в руки пачечки денег… Склады больше напоминают развалины, кабинеты как чуланчики; грузовики в основном грязные, зараженные ржавчиной «газели» и «бычки», накладные вечно какие-то мятые, в рваных файлах, деньги кажутся липкими… Уже лет десять повсюду говорят о цивилизованной поставке товаров, об электронных документах, санитарных нормах, новых складских помещениях, и всё это появляется, но сколько еще таких вот контор, как эта, где работает Дробов.

Шагает через коридорчик проходной. Здоровается с охранником коротким кивком и получает такой же короткий, экономный кивок. Это у них как пропуск, и, кажется, кивни иначе, охранник заподозрит неладное, задержит.

Дождей не было давненько, поэтому территория сухая, без луж. Но когда случается ливень, и в сентябре, октябре, когда на Москву льет и льет, возле ворот образуется настоящее озерцо, и тогда плохое настроение возникает с самого начала дня – хреново выезжать на маршрут, форсируя грязную преграду… Раза три-четыре на памяти Дробова углубление перед воротами засыпали гравием, но вскоре гравий исчезал и лужа появлялась снова – будто природа сама выбрала именно это место для того, чтобы дождевая вода и талый снег где-то собирались. Выбрала место и не желала его отдавать.

Первым делом Дробов заходит в двухэтажный домишко. В конуре с одним крошечным окном сидит Света, девушка лет двадцати семи, а может, и больше. Дробову стало сложно судить о возрасте давно знакомых людей – вроде и девять лет назад той же Свете было лет двадцать семь, и теперь… Когда видишь человека чуть ли не каждый день, изменения почти незаметны.

– Привет, – говорит Дробов.

Света отвечает бесцветным междометием.

Когда-то они улыбались при встрече, перешучивались, обменивались новостями, советовали друг другу посмотреть интересный фильм, но однажды Дробов, опять же шутливо, спросил Свету: «Ты специально “экспедитор” через “и” пишешь? Фишка такая?» Он давно замечал, что в документах стоит «экспидитор», усмехался, и вот спросил. Надеялся, что Света улыбнется, скажет: «Ой, точно, надо же “е”!» И будет ставить «е». Но Света не улыбнулась, а пристально посмотрела в накладную, нахмурилась, тычком сунула Дробову документы и через губу объявила маршрут: «Север-два».

С тех пор шутки закончились, теплое общение прекратилось. А «и» в документах продолжает появляться… Что-то нездоровое чувствуется в такой Светиной обиде. Впрочем, это понятно – на протяжении многих лет сидеть в этой конурке, заниматься одним и тем же… А как она живет вне работы, Дробов не знает. Обручального кольца на пальце не было и нет; может, она не просто улыбалась Дробову. А он взял и обидел, уличил в неграмотности, ткнув в это «и».

Извиняться теперь, конечно, глупо, да и за что, собственно, извиняться? Пускай дуется… Но так неприятно, когда тебе буркают, чуть не швыряют накладные…

– Юг-один, – говорит Света, резко протягивает документы, глядя в то же время подчеркнуто внимательно в экран компьютера. Монитор громоздкий, занимающий с четверть стола; Дробову хочется посоветовать Свете, чтобы попросила начальство купить узенький монитор, он ведь пустяки стоит, а от этого глаза портятся… Но, естественно, не говорит, а лишь благодарит по возможности теплее:

– Спасибо, Света!

Маршрут очень даже неплохой. Это не тащиться куда-нибудь в Медведки или на Юго-Запад, не ползать по переполненному центру. Главное, пробиться без проблем по Третьему транспортному, переехать Москву-реку. Нагатинский мост всё еще ремонтируют – из четырех полос открыты две… Но по этому маршруту вполне реально часов до пяти закончить. А в шесть быть дома.

За те годы что Дробов работает здесь, начальство несколько раз пыталось провести некоторые изменения. К примеру, когда пробки стали практически повсеместными с семи утра до десяти вечера, развозку груза перенесли на ночь. С одной стороны, вроде бы разумно – магазины и киоски почти везде круглосуточные, а дороги ночью свободны: развозка происходит намного быстрее, чем днем. Но коллектив (хотя какой это коллектив – десятка три случайно оказавшихся здесь людей) не поддержал: часть грузчиков не приходила в положенное время, а если они и приходили, то нередко пьяные; несколько водил попросту уволились, да и экспедиторы, товароведы были недовольны новым графиком, то и дело опаздывали, брали больничные.

Начальству это недовольство было, в общем-то, по барабану. Недовольным предложили расторгнуть контракты (в штате числилось всего человек семь-восемь, остальные работали по контракту); водил, грузчиков, экспедиторов в Москве всегда как грязи – уйдут эти, набегут по объявлению другие. Но произошли одна за другой две серьезные аварии (слава богу, без смертельных случаев), несколько мелких. То ли водители были утомлены после дня, то ли почувствовали простор пустых улиц и втопили газ… Чтобы не начались проверки конторы – «им только повод дай», – наверху решили вернуться к прежнему графику. Пусть лучше днем кое-как. Как большинство. По крайней мере, незаметней.

Дробова вообще-то переход на ночные рейсы почти не напряг. Днем была возможность выспаться, пока Настя в школе, жена на работе; подработка и репетиции происходили в семь-девять вечера, поэтому на работу он успевал… А вот другая новация возмутила. Да нет, попросту стала угрожать Дробову увольнением, то есть – по-современному – непродлением контракта.

Воспользовавшись очередным финансовым кризисом, начальство задумало оптимизировать количество сотрудников. Покумекало и пришло к выводу, что экспедитор-то, в принципе, лишнее звено, а его обязанности может совмещать водитель за небольшую прибавку к зарплате.

Опять же, в принципе, разумная мысль, только на деле совместить водилу с экспедитором получалось далеко не всегда. Проблемы начинались с погрузки – водители, по какой-то их водительской традиции, что ли, не очень торопились отправиться в рейс. Интересно, что при экспедиторе, который почти всегда безуспешно пытался подгонять грузчиков, водитель, потомившись в кабине, мог гаркнуть на всех скопом, включая завскладом: «Мне что, вообще сегодня не выезжать?! Давайте живей!» И грузчики начинали шевелиться. А с накладными в руках, уже в роли экспедиторов, водилы становились неопытными экспедиторами – несмело, вяло уговаривали грузчиков поторопиться, путались в товаре, количестве… Из небожителя, каким у нас с давних пор считается человек, управляющий техникой, водила превращался в простого смертного, которого можно хотя и не всегда открыто, но послать.

Главные же геморры возникали при разгрузке. Одно дело, когда товар привозили в ларек: передал две-три упаковки пивка, получил роспись в накладной и дуй дальше, а вот когда доезжали до супермаркета…

С действительно большими супермаркетами их контора не работала – там поставки были серьезные и от серьезных дистрибьюторов, – товар поставляли во всякие «Кварталы», «Дикси», «Дешево». Эти магазины находятся на первых этажах жилых домов, разгрузка часто происходит на тротуаре, и перед дверями выстраиваются вереницы грузовиков. Одни с пепси, другие с молоком, третьи с капустой… Тут же выползают из дворов легковушки, ругаются прохожие. Настоящее столпотворение. И нередко экспедиторам приходится становиться регулировщиками или хватать упаковки и нести без очереди в магазин: «Прими, тут всего ничего. Пожалуйста».

Водителю одному в такой ситуации очень сложно – можно часа три потратить на то, чтобы добраться до вожделенных дверей и сдать несколько упаковок.

В общем, эта оптимизация тоже практически провалилась. Из одиннадцати водил лишь двое обходятся без экспедиторов – готовы больше работать, время терять за лишние пять тысяч рублей.

По существу, лишь одно новшество порадовало коллектив – покупка автокара. С ним даже не то что быстрее все происходит, а как-то веселее: вроде бы цивилизация, модернизация и у них, в их явно левой полуподпольной конторе.

Заполнили сегодня кузов «бычка» довольно энергично – Сане, водиле, с которым Дробов работает в паре, даже прикрикнуть не пришлось. Удачно живо грузчики были настроены.

Напоследок Дробов еще раз сверил количество и ассортимент пива в кузове с накладной. Всё в порядке… Спрыгнул на землю.

– Едем? – спросил Саня, мощный, морщинистый, не похожий на свои немного за тридцать; какое-то преждевременное старение, что ли, или так и должен выглядеть мужчина этого возраста, и то, что большинство тридцатилетних выглядят в Москве почти юношами, аномалия…

– Едем, едем, – закивал Дробов; он ощущал себя рядом с Саней как младший и по возрасту, и по должности.

Саня застегнул тент. Сели, тронулись.

– Юг-один сегодня? – И, не дожидаясь ответа, Саня оценил: – Нормал.

Включил радио, из динамиков, установленных в обшивке салона, ударили звуковые волны. И зазвучала песня:

Давайте выпьем, Наташа,

Сухого вина,

За то, чтоб жизнь была краше,

Ведь жизнь одна.

– Это, если не ошибаюсь, «Фристайл»? – послушав, спросил Дробов.

– Да какой «Фристайл»! – Саня возмутился. – Эт «Сталкер». Андрей Державин. У меня под его «Не плачь, Алиса» половое созревание происходило.

Дробов усмехнулся понимающе.

– А «Фристайл» – Казаченко, – охотно продолжал объяснять обычно молчаливый Саня. – Помнишь, который всё хныкал: «Больно мне, больно…»

– М-м, точно… Интересно, где теперь Андрей Державин. Что-то давно о нем не слышно.

– Клавишником в «Машине времени».

– Да?.. Вроде совсем из разных кругов.

– Но музыкант-то неплохой.

– Слушай, Саня, – Дробов почувствовал, что сейчас подходящий момент задать один вопросик, – а ты не помнишь, была такая певица – Барби?

– Барби? – Саня нахмурился, вспоминая, морщины превратились в борозды. – А что она пела?

– Ну, такое… «Красишь ты ресницы в ярко-синий цвет, ждешь любви прекрасной, а ее всё нет».

– Что-то было… когда-то слышал, кажется… А каких времен?

– Да тоже начала девяностых. Вот вспомнилось вчера, и теперь вертится…

– Бывает.

Съехали с относительно свободного шоссе Энтузиастов на широкое, но забитое машинами Третье транспортное. Саня заворчал, запсиховал, и Дробов не стал продолжать разговор о полузабытой музыке, отвалился на спинку сиденья, прикрыл глаза. И посочились, полезли в голову воспоминания.

Нет, не совсем воспоминания, а словно бы склеенные как попало обрывки пленки с его прошлым, прошлой жизнью. Увиделся двор родной девятиэтажки в Большом Тишинском. Девятиэтажка была тогда новой, только построенной, а вокруг двухэтажные, трехэтажные домишки… Но в середине восьмидесятых домишки стали активно сносить. И теперь ни в самом переулке, ни по соседству почти ничего не осталось от старой Москвы; был на перекрестке Большого Тишинского и Малой Грузинской улицы симпатичный дом, полукруглый, с магазинами внизу. Такой из девятнадцатого века. Но года три назад добрались и до него, стали проводить капремонт, а в итоге оставили лишь фасадную стену. Как обломок зуба торчит… Обещают эту стену сохранить, пристроив к ней новое здание, но вряд ли получится – стена в таком состоянии, что теперь легче и безопаснее дорушить, чем пристраивать…

Вслед за этим мелькнула сценка, как Дробов покупает на Горбушке свою первую электрогитару… Сквер, торговцы с пластинками, кассетами, струнами, и вот Дробов принимает в руки бордовую «Форманту», большую, с массой кнопочек…

– В ней фуз есть, – говорит уже бывший хозяин «Форманты». – Для рубилова – само то. Что играть-то собираешься?

– Рок, – слегка растерянно отвечает Дробов.

В глазах у стареющего парня грусть. То ли тяжело расставаться с гитарой, то ли еще что… И на прощание он желает удачи – словно отправляя Дробова в путь, который ему самому пройти не удалось.

…Дробов приподнял тяжелые, будто двое суток не спал, веки, посмотрел вперед – за лобовым стеклом ряды машин, ползущих со скоростью гуляющего человека… Хорошо, что хоть так. Бывает, встанешь и стоишь десять минут, пятнадцать, полчаса. Потом кто-нибудь самый нетерпеливый вылезает из машины и идет вперед узнать, что там случилось, и, возвращаясь, сообщает высовывающимся водилам рыдающим голосом: «Опять авария!» Или по радио узнаешь, что ДТП, и пробка образовалась такой-то протяженностью, и загруженность трассы десять баллов. И ни вбок, ни назад, ни машину не бросить. Сидишь и ждешь. Обязательно где-нибудь отчаянно «скорая» завывает, крякает полицейский автомобиль. От бензинового дыма болит голова, хочется пить, есть, хочется в туалет…

Но сейчас двигались. Медленно, то и дело приостанавливаясь, все же покрывали эти драгоценные метры Третьего транспортного кольца… Саня ворчал, что надо было по Рогожскому валу и там через Новоспасский мост… «Хотя наверняка тоже забито. Ловушка, а не город».

Дробов поддержал вздохом.

…Он дембельнулся в мае девяносто второго. Сразу пошел по друзьям – по тем, с кем два года назад учился играть на гитаре, мечтал собрать группу. С этой мыслью и пошел – теперь уже не мечтать, а действовать.

Один из друзей еще служил в армии, двое превратились в мелких бандитов и не помнили ни о каких гитарах, ни о какой группе. Еще один друг поступил в институт и учился с упорством взявшегося за ум дебила… Вообще встречи с друзьями не получилось – друзья стали другими, говорили на каком-то другом языке; Дробову казалось, что он пробыл вдали от Москвы не два года, а лет десять…

Ребята в группу собирались постепенно. С Андреем, соло-гитаристом, Дробов познакомился на концерте «Мамонов и Алексей», с барабанщиком Пашей, у которого была смешная фамилия Гусь, органично превратившаяся в погоняло, на пивном празднике, с Максом, который стал басистом, в музыкальном магазине на Арбате.

Первое время просто встречались, выпивали, выясняли, кому какие группы нравятся, что бы сами хотели играть. Андрей показывал свои тексты, Дробов – свои. Корявенько пели под акустику и объясняли, как видят их в инструментале.

Долго искали место для репетиций, собирали Паше ударную установку (первоначально он обладал лишь рабочим и тарелкой)… Сравнивая свои мытарства с воспоминаниями рокеров семидесятых-восьмидесятых, Дробов видел, что им с парнями теперь, во времена свободы, куда труднее. В восьмидесятые довольно легко можно было устроить базу в каком-нибудь ДК; в Питере и Свердловске были рок-клубы, в Москве – Рок-лаборатория, а теперь… Нет, всяческих студий появилось немало, но за них нужно было платить, владельцы видели в музыкантах коммерков, решивших разбогатеть, лабая песенки, а не идейных, не собратьев…

Каким представлял в двадцать лет Добров свое будущее? Конечно, видел себя человеком, живущим музыкой, музыкой зарабатывающим.

Несколько раз родители заводили разговор, что нужно бы Лёше поступить в институт, ну или в училище на худой конец. «Необходимо иметь профессию». Тогда Дробову, сутками сидящему в своей комнате с гитарой – учился играть, поставив маленький усилитель на минимальную громкость, – эта мысль казалась дикой. А он чем занимается? Как раз и приобретает профессию.

Лето прожил на родительские деньги и на то, что ему выдали, когда увольнялся из армии (даже вот «Форманту» удалось купить), а ближе к осени все-таки устроился на работу. Курьером в одну парфюмерную фирму. Возил по Москве документы, какие-то свертки… Работа, конечно, доставляла мало радости, но в ней был андеграундный дух («Цой кочегаром работал, Майк сторожем, Мамонов лифтером, а я – курьер), да и некий протест: все стремятся заработать, пробиться наверх, он же демонстративно не хочет этого. Точнее, конечно, хочет, но не так.

К тому же это очень напоминало фильм «Курьер», и Дробов тогда часто говорил почти с гордостью: «Я курьером работаю. Как в фильме. А вообще-то я музыкант».

После курьера (фирма закрылась, исчезла в одночасье) стал грузчиком на хлебозаводе рядом с домом, потом – грузчиком в мебельном магазине, развозчиком газеты «Из рук в руки», побыл расклейщиком объявлений недели две, снова грузчиком – в типографии на Валовой улице. Затем начался период экспедиторства…

К работе Дробов и ребята из группы (а они тоже зарабатывали на жизнь подобным образом) относились как к чему-то вынужденному, второстепенному. Главной была группа. А она развивалась с трудом.

Три раза в неделю собирались на репетиционной базе (базы были разные, но все в подвалах, бывших котельных, на складах), арендовали на несколько часов комнату с аппаратурой за небольшую плату. Играли. Но что значит играли… С полчаса уходило на то, чтобы барабанщик прикрутил свои тарелки, установил хэт, педаль бочки, а гитаристы разобрались со шнурами, отрегулировал звук, подстроили гитары. Обязательно кто-нибудь опаздывал.

Когда всё было готово, вспоминали, что делали на прошлой репетиции. И опять кто-нибудь забывал свою партию, смотрел в записанные два-три дня назад аккорды и морщил лоб: «Блин, как я это играл?» Особенно изматывали споры во время создания новой песни. У каждого были свои предпочтения, свои ориентиры.

Ударник хотел темпа «под “Эксплоитед”», басист – партий для себя «как у Лемми в “Моторхэд”», соло-гитарист настаивал на том, что играть надо, как «Дэд Кэннедис», а Дробов, ритм-гитарист, все песни хотел видеть близкими к его любимым «Студжис» (как раз тогда на фирме «Антроп» вышли две их пластинки) и продвигал такой стиль – вязкий, ритмичный, с тягучими соляками… И хоть в итоге удавалось приходить к чему-то среднему, придумывать оригинальные мелодии, но каждый раз этому предшествовали споры, экскурсы в историю мировой музыки, ссоры, беганье за выпивкой…

А чего стоил выбор названия для команды! Одно время репетиции как таковые вообще прекратились – сидели и предлагали слова. Сотни слов. У всех была уверенность, что без названия репетировать не имеет смысла.

Сегодня развоз товара прошел относительно быстро. Относительно большинства предыдущих развозов. К половине пятого кузов опустел, возврата просроченного пива, слава богу, не было. Правда, в двух киосках оплатили реализацию – приходилось возвращаться в контору.

– Ну что, Саш, я на метро доеду, – сказал Дробов, – а то опять по пробкам…

– Давай. – Саня явно обрадовался, он еще успевал до вечернего потока добраться до своего Жулебино. – Кстати, как, ты говорил, ту певицу зовут?

– Какую? – После возни с упаковками, накладными Дробов с трудом воспринимал что-то другое.

– Ну, утром говорили. Ты еще напел про ресницы…

– Барби.

– Гляну. В последнее время что-то тянет поностальгировать. Оказывается, было там интересное, и все эти «Комбинации» совсем по-другому слушаешь…

– Да, наверно.

Дробов сел в метро, доехал до «Авиамоторной», вручил накладные и двадцать четыре тысячи выручки Светлане. Та расписалась в получении денег, дала расписаться Дробову. Всё молча. Из ушей торчали проводки.

– Что слушаешь? – спросил Дробов.

– А?.. Аудиокнигу… «Трое на четырех колесах».

– Ясно… – Дробов уважительно, но и разочарованно кивнул. Почему-то был уверен, что у нее там тоже играет что-нибудь старенькое. – А кто автор?

– А? – Светлана уже с раздражением посмотрела на него.

– Да нет, так… Я свободен?

– Да, до свидания.

Миновал проходную, кивнув коротко охраннику, но уже другому, не утрешнему. По безымянному переулку, а вернее, по проезду меж заборами пошагал к метро. Если поспешит, то доедет до дому без давки… «Черт, – тут же разозлился на себя, – только и заботы что о том, чтобы утром проехать свободно и вечером тоже…»

Зазвонил телефон. Жена беспокоится?.. Нет, оказалось, Паша Гусь, барабанщик.

– Слушай, тут прояснилось: завтра репетиция.

– Понял. Там же?

– Ну да, там же… И подумай, чем репертуар обновить.

– Попробую.

Сунул телефон в карман и наткнулся на супермена. Так и протаскал весь день. Достал, не глядя швырнул за забор.

…Группу назвали «Антидот», отточили пять композиций и записали демо. В фирме наштамповали десятка два сиди-дисков (немалых денег это тогда стоило), раздали послушать директорам клубов. Удалось выступить на нескольких сборных концертах. Приняли неплохо, хотя, в общем, всех неплохо принимали – главное, чтобы жестко было, динамично, драйвово… После концертов получали небольшой гонорар.

Потом была запись альбома. Тяжелая, долгая, мучительная. Чуть окончательно тогда не разбежались. Но – записали. Заказали обложку, отпечатали сотню экземпляров, развезли по рок-магазинам, ларькам. На продажу брали альбом неохотно, первым делом спрашивали: «А что за лейбл?» – «Сами», – поначалу гордо отвечали парни. На них смотрели с усмешкой: «И вы думаете, неизвестную группу с неизвестным лейблом будут расхватывать?» Действительно, покупали диски очень неохотно.

И, несмотря на все попытки (вялые, правда, какие-то неправильные) пробиться, обрести известность, «Антидот» оставался одной из сотен подобных групп. К тому же оказалось, что в России и мире существуют еще несколько «Антидотов»… Раза два-три в месяц играли в сборниках, пару раз удостоились сольников в клубах, но было продано всего несколько билетов, и с тех пор о сольниках речи не шло… Продолжали репетировать, делать новые песни, ругались, спорили…

В юности Дробов был уверен, что двадцать лет – это огромный срок, по существу, вся настоящая жизнь, и вообще век человека, строго говоря, делится на три части, каждая длиною по двадцать лет.

Первые двадцать – подготовка, вторые – активный период, а третьи – увядание. Представить себе человека после шестидесяти было трудно, старики казались тогдашнему Дробову не совсем уже людьми: так, ждущие смерти существа. А уж представить себе рокера-долгожителя было вообще невозможно.

Начиная заниматься музыкой, Дробов посмеивался над стартовавшим как раз в то время парадом юбилеев: двадцатилетие «Машины времени», «Аквариума», десятилетие «ДДТ», «Центра», «Пикника», «Звуков Му», «Наутилуса», «Крематория», «Алисы», «Браво», «Коррозии металла», «Гражданской Обороны»… «Монстры, блин. Настоящие года за три успевали встряхнуть болото, а эти…»

А как получилось у них? Вот и их группе двадцать лет. И что? Ничего не встряхнули, так, повибрировали в болотной жиже, замирая на долгие месяцы… Хм, месяцы долгие, а двадцать лет пролетели стремительно. Что запомнилось, что можно выудить? Даже не из скудной истории группы, а вообще из его этой, как он когда-то считал, настоящей жизни?

Не забывалось, как в последний раз насели родители, чтобы куда-нибудь поступил. Дробову тогда было двадцать шесть. «Хватит уже болтаться! – необычно для себя жестко говорила мама. – Пора серьезную специальность иметь!» Он тогда и сам подумывал об этом – без образования ему действительно мало что светило. Но как это – учиться вместе с семнадцатилетними? Стыдно уже… И, в общем, не стал никуда поступать.

Что еще? Еще – встреча с будущей женой. Познакомились на концерте группы «Крематорий». Хороший был концерт, в основном звучали старые песни. Армен Григорян грустно исполнял энергичную вообще-то тему:

И у Тани на стене нарисовал я облака

И слона с ослом, летящих в никуда,

И она ложилась спать, схватив слона за крыла,

А просыпалась с хвостом осла.

Девушка рядом с Дробовым подпевала, и когда песня кончилась, он спросил:

– А вас не Таня зовут?

– Нет, Наталья. И я еще жива. – У песни был припев: «Жаль, что она умерла».

– Извини, – кивнул Дробов, – но Таня, судя по всему, была классной… Может, выпьем что-нибудь?

За их спиной был бар. Девушка легко согласилась:

– Давай. Только узнаем, какая следующая будет… «Мусорный ветер» послушать хочу.

Следующей песней был не «Мусорный ветер», и они пошли к бару.

– Я первый раз на «Крематории», – сказал Дробов, – хотя воспоминания у меня с ним очень мощные связаны.

– Какие?

– Я с билетом на него в армию уходил. До последнего надеялся, что отправку перенесут и схожу… А довелось только теперь.

– Ты в армии был? – Наталья посмотрела на него с интересом.

– Ну да.

– А откуда приехал?

– Куда?

– Сюда, в Москву.

– Хм, с Большого Тишинского переулка.

– Москвич… Не похож.

– А ты?..

– Я с «Полежаевской».

– Ничего себе! Почти, получается, соседи.

После этого стали встречаться. Дробов подарил ей диск с песнями своей группы (сам сделал сборник из не очень матерных и примитивных), Наташе понравилось…

Как поначалу она не поверила, что Дробов москвич, так и он не верил, что она родилась и прожила свои двадцать шесть лет в столице. Нетипичная москвичка. Хотя… Хотя их очень много, таких нетипичных, просто ведут незаметный образ жизни. Словно прячутся от этого круглосуточного шума, суетни, битв за деньги, за славу…

Окончила после школы бухгалтерские курсы, работала в бухгалтерии одного научно-популярного журнала, который когда-то, в советское время, пользовался спросом, а теперь… Около пятисот подписчиков, около тысячи покупателей.

Когда Дробов впервые побывал в их редакции на Новой Басманной, просто глазам не поверил: показалось, что попал в декорации фильма о глухом застое. Громоздкие толстостенные шкафы с какими-то пыльными книгами, подшивками; скрипучий шевелящийся паркет под ногами, фанерная обшивка на стенах, всё покрыто потемневшим лаком. В кабинетах большие столы, тяжеленные стулья, которые женщины с одного места на другое не переносили, а перетаскивали. И хоть в то время уже стояли компьютеры, но на сейфах, шкафах, на широких подоконниках – как какой-то ветеранский резерв – пишущие машинки…

Люди в этом здании были тоже словно из прошлого, проводили рабочий день неспешно, в полусне, с постоянным жиденьким чаем, печеньками, ленивыми разговорами… Дробову опять вспомнился фильм «Курьер». И, наверное, таких заповедников по Москве еще оставались сотни и сотни, а может, и в свежих офисах создавалось, устанавливалось нечто подобное.

Наталья не имела больших запросов, претензий, и Дробова это, особенно в начале отношений, раздражало – симпатичная, неглупая девушка, а живет так тихо и скромно, будто ей кто-то когда-то напророчил, что никуда никогда она не пробьется, ничего не достигнет, а если не поверит и сунется в московский водоворот, то потеряет то немногое, что имеет. И замуж за Дробова она вышла, кажется, не по любви, а так – встретился подходящий парень, не алкаш, не подонок какой-нибудь, москвич. Подходит, можно связать с ним жизнь.

Но теперь, после двенадцати лет вместе, ее ровность, скромность очень Дробову нравились и только укрепляли семью. Домой он ехал без боязни нарваться на скандал, проблемы почти всегда решались спокойно… Удивительно, у него за эти годы ни разу не возникало желания другой женщины, хотя в юности был уверен, что их будут десятки, сотни. Для этого, считал, только и стоит жить – секс, рок-н-ролл, ну и легкие наркотики бы неплохо… Смешно, конечно, вспоминать об этих принципах, но, наверное, подобное – по крайней мере, желание обладать женщинами – многих и толкает лезть на Олимп.

У Дробова не получилось. Обыкновенная жизнь обыкновенного человека: любимая и убаюкивающая своим спокойствием жена, послушная дочка, сносная работа. Есть и хобби, и одновременно средство для подработки – гитара.

Открыл дверь. В нос ударил запах жареного мяса, и Дробов сразу и резко почувствовал, что очень голоден – за весь день съел один беляш.

– Привет, – сказала Наталья, появившись из их комнаты. С легкой улыбкой подошла, подставила щеку, Дробов поцеловал. – Раздевайся, ужин готов.

– Да…

– Пап, приве-ет! – как-то, как в детстве, подбежала дочка, прижалась. – Игрушки отдал?

– Отдал. Хорошей женщине. У нее сын и дочка, – и глянул на жену, не кольнула ли ее эта «хорошая женщина».

Нет, Наталья ответила заговорщицким кивком: «Хорошо, правильно сказал».

Дочка облегченно выдохнула:

– Пусть играют.

Потом ужинали. Бубнило радио из старенькой магнитолы «Томь», Дробов не слушал, ел напряженно.

– Проголодался… – с сочувствием отметила жена. – Нормально всё на работе?

Когда-то она спрашивала: «Как дела на работе?» – и Дробову приходилось вымученно отвечать: «Нормально… Всё нормально». Теперь можно даже не говорить ничего, а просто головой покачать.

Но молчать нехорошо, и Дробов интересуется:

– А у тебя?

– По-прежнему. Слава богу… Сегодня пораньше приехала, сходили с Настей купили колготки, для школы разное…

– Да, через три дня в пятый класс, – поддерживает Дробов и спохватывается: – А в этом году первое сентября в субботу же…

– Будет линейка, урок-знакомство…

– А потом мы в кино собрались, – добавляет Настя.

– Ясно… Вечером можно в суши сходить, – Дробов отодвинул тарелку, потянулся к заварному чайничку. – У нас репетиция завтра. Паша звонил.

– М-м! – оживилась жена. – Возобновляете?

– Да вроде. Новые песни подкопились, надо посмотреть, как что. Может, – старался говорить так, чтобы у жены не возникло сомнения, – может, и альбом запишем. Попробуем…

После ужина дочка ушла к себе, а Дробов с Натальей к себе. Устроились на диване перед телевизором.

Смотреть, как обычно, было нечего. Десятка два каналов, но, оказавшись на любом из них, сразу тянуло переключить. Какие-то фильмы на середине, ток-шоу, больше похожие на ругачку, реклама, реклама, гон о летающих тарелках, мультики, клипы…

Дробов задержался на Наташе Королёвой. Она пела старую песню про маленькую страну… В первый раз Дробов увидел Королёву в армии – по воскресеньям, свободным от нарядов, разрешали смотреть телик, и во время этих просмотров обязательно на экране появлялась новая, жутко модная тогда, а главное, по-настоящему юная певица – Наташа Королёва. И пела так, что солдаты стонали: «Почему умирает любовь? Мне никто никогда не ответит…»

Это был то ли самый конец девяностого, то ли начало девяносто первого. Свежие лица на эстраде были еще редкостью – в основном продолжали петь всякие Софии Ротару, Людмилы Сенчины, Аллы Пугачёвы, старавшиеся выглядеть по-современному, – и парни гадали, на самом ли деле эта Наташа Королёва такая уж молодая, из народа, или стояла где-нибудь десять лет на подпевках и теперь дождалась своего часа… Гадания происходили после отбоя, быстро перетекали в признания, что вот бы эту Наташу сюда – мягонькую, уютную, или лучше жениться на такой девчонке, уже наверняка при деньгах… Наташа Королёва была предметом и дробовских солдатских фантазий.

Сейчас ей наверняка лет сорок. То исчезает из телевизора, то появляется. Где-то читал, что у нее свои магазины, замужем за популярным стриптизером Тарзаном, который тоже мелькает в телике… В общем, держится на плаву, в поле зрения. Как и большинство подобных ей эстрадниц и эстрадников, появившихся в начале девяностых. Кто там еще был из новых? Ветлицкая, конечно, – у этой действительно голос потрясный, песни качественные, клипы стильные, нереально крутые для того времени… Алёна Апина, Татьяна Овсиенко, Лика Эм-Си… Хм, или Лика Стар?.. Лада Дэнс… А кто пел энергично: «Дави на газ! Всё будет джаз, всё будет джаз»? Лика Стар, кажется…

– Переключи, – с легким раздражением попросила жена.

Дробов очнулся. На экране танцевали длинноногие поджарые девушки, а огромный бессмертный Шуфутинский скупо, как одолжение, выпускал изо рта в микрофон слова:

Так лучше веселиться, чем работать,

Так лучше водку пить, чем воевать.

И вспоминать за мамины заботы,

И белые костюмы одевать.

Дробов испуганно ткнул пальцем в кнопку.

– Хм, не замечала, что тебя на попсу потянуло, – усмехнулась Наталья.

– Да это я так… задумался, – и он снова стал путешествовать по каналам.

Малахов что-то выспрашивает у заплаканной женщины… реклама «Тайда»… реклама «Мегафона»… тайны египетских пирамид…

– Пойду в компьютере посижу, – сказал Дробов. – Надо на завтрашнюю репу настроиться.

– Конечно, Алёш, – и жена погладила его по руке.

Компьютер у них был один. Стоял в комнате дочки – отдельный стол, незамусоренный бумажками, безделушками. Наталья, испытывающая уважение к любой электронике, очень заботилась о стиральной машине, холодильнике, телевизоре, дивиди и, конечно, о компьютере. Стол с программным блоком в специальной ячейке, монитором, клавиатурой, решетками для дисков вообще выглядел как некое домашнее животное из фильма про будущее…

– Настя, – заглянул Дробов в комнату, дочка как раз сидела за столом, – ты мне уступишь на часок?

– Сейчас доиграю…

– Давай. Позовешь.

– Угу.

Дробов прошел на кухню, налил себе с полчашки чаю. Встал у окна. Начинало темнеть, во дворе за тополями играли дети, дальше серели гаражи-ракушки, которые уже года два как обещали снести…

Они жили недалеко от метро «Профсоюзная». Панельный девятиэтажный дом, неподалеку маленький парк, пруд… Когда родственники узнали, что Алексей и Наталья решили пожениться, естественно, возникло беспокойство, где они будут жить. У ее родителей двушка, у его – тоже. Денег, чтобы снимать отдельное жилье, не было. И тут двоюродная сестра Натальи, которая к тому времени лет пять жила в Германии, объявила, что отдает свою московскую квартиру молодым в бесплатную аренду. Сама разобралась с тогдашними жильцами, и после свадьбы Дробов с женой въехали сюда, с тех пор здесь и живут. Уже второе десятилетие.

Дробов благодарен Наташиной сестре. Во многом, наверное, благодаря ей семья у них сохранилась: невозможно представить, как бы они жили или с ее родителями, или с его… Вон этот идиотский вроде бы, но вообще-то достоверный сериал «Воронины» наглядно демонстрирует, каково оно, житье в семейной коммуналке… Жуть и бред… Да, благодарен. Но тревога постоянно появляется, теребит, щиплет: а если сестра решит вернуться, или деньги понадобятся, или, не дай бог, умрет… А аренда двушки сейчас – тысяча долларов самое-самое малое… В общем, в подвешенном состоянии они всё это время. И ведь, интересно, за двенадцать лет не прошло это ощущение.

– Пап, свободно! – позвала дочка и попросила, когда он усаживался перед монитором: – Только не очень долго, ладно? А то я уровень до конца не прошла… сохранилась… А потом уже спать.

– Ладно, постараюсь.

– А что ты будешь смотреть?

– Так… – Дробов и сам толком не знал. – По работе надо.

– Насчет пива?

– Нет, по другой, по музыкальной. Почитай пока, или с мамой… Нельзя быть зависимой от компьютера. – И подумал: «Пора дешевенький ноутбук купить. Так вот просить каждый раз…»

Было время, они с женой почти каждый день заходили в видеопрокат, брали фильмы и вечером смотрели. Ужастики, комедии, мелодрамы хорошие, катастрофы… А потом повсюду появился интернет, набитый всевозможным кино, и видеопрокат исчез. И почему-то эти вечерние сеансы у них прекратились. А ведь куда проще – включил комп, нашел подходящую киношку и смотри…

Сначала, традиционно, набрал в интернете «Stooges» – название любимой рок-группы. Может, что новенькое о ней появилось… Впрочем, что может появиться после смерти гитариста Рона Эштона?.. Теперь уж точно – история. Скоро и лидер группы Игги Поп уйдет в мир иной, или хотя бы на покой. Ушли на покой и Боб Дилан, и Дэвид Боуи…

В девяносто втором (или третьем, теперь уже точно не установишь) звукорежиссер Андрей Тропило взял и выпустил две пластинки «Студжис». Это было удивительно – никто, казалось, не знал, что это за группа, и мало ли этих ныне прочно забытых групп существовало в шестидесятые-семидесятые… Ну купят сотенку экземпляров… Может, и действительно мало купили, и Тропило прогорел в коммерческом плане с этими пластинками, но число поклонников давно распавшихся «Студжис» именно в начале девяностых стало расти. Причем не только в России.

Лет десять назад «Студжис» собрались снова, записали новый альбом, много гастролировали, побывали в Москве. Дробов с женой ходили…

Да, новостей почти не было. Вот Элис Купер советует молодым музыкантам слушать «Студжис», «Ху», ранних «Роллинг Стоунз» и быть безбашенными рок-н-рольщиками… Дизайнер Джон Варватос включил песню «Студжис» «Down on the Street» в число пяти главных рок-треков всех времен… О «Студжис» вспомнили на вечере памяти Джонни Рамоне…

Дробов изучал ссылки на группу «Студжис», а в голове продолжало вертеться неожиданно вспомнившееся «Дави на газ!..» Кто же ее все-таки пел?

Нет, оказывается, не Лика Стар, а Светлана Владимирская. Нашел даже клип девяносто четвертого года. В белом кружевном костюмчике, коротко стриженная, рубит, мечась по сцене: «Вперед, машина любви! Дави на газ! Давай, мой мальчик, дави на газ!»

Да, песню помнит, а певицу – нет.

И где ты теперь, Светлана Владимирская?

К своему удивлению, тут же обнаружил статью о ней в «Википедии». Родилась в шестьдесят восьмом в Люберцах, окончила музучилище, стала солисткой группы «Клеопатра», потом начала сольную карьеру. В девяносто четвертом была признана певицей года. «После взлета своей популярности, в 1998 году, певица неожиданно уехала вместе со своим мужем в Красноярский край, в деревню Черемшанка. По телеканалу ОРТ показывали, что она была в общине Виссариона. Затем певица вернулась в шоу-бизнес в 2004 году». Да, два альбома с тех пор записала…

А Лика Стар?

Лика Стар («Лика Павлова, родилась в 1973 году»), оказывается, первая российская рэперша, «в начале 2000-х перебралась в Италию, где ее супругом стал дизайнер и владелец мебельной сети Анджело Сечи».

Еще такая Линда была. Причитала: «Я ворона, я ворона…» Ну, она до сих пор довольно активна, в определенных кругах известна и почитаема. «С 2008 года и по сегодняшний момент живет в Греции, выступает в дуэте с мужем Стефаносом Корколисом».

Так, ладно, у этих более или менее, но жизнь сложилась. А вот Барби… Хм, для этого ведь, скрывая и от себя самого, сел за компьютер. Чтобы узнать, что с ней, куда пропала. Может, она вообще ему приснилась, и песня эта про ресницы – тоже… Вот бы действительно придумать во сне такой хит, пусть попсовый, но который закрутится на языке у тысяч, и – прославиться.

Как набрать в поисковике? Набрал просто «Барби», и, конечно, выскочили ссылки на куклу. Покрутил ролик мышки – о певице ничего. Игрушка, коллекции, игры… Да, надо добавить «певица». И тут компьютер сам дополнил «Барби певица» именем и фамилией «Марина Волкова».

Марина Волкова… Двадцать лет назад то, как на самом деле зовут певицу, тщательно скрывалось. Дескать, просто Барби – такая вот девочка из сказки, поющая сказочные песни. Ну, не сказочные, но уж точно не обычные.

Дробов нажал «найти», и вот появились ссылки, выстроились сверху вниз, заголовками требуя, чтобы их скорее открыли:

Барби – Азбука любви (1992). Лучшая и разная музыка

Дискотека 80-х. Если кому-то небезразлична судьба певицы Барби…

Жизнь: Потеря популярности оборачивается депрессией

Открыл одну из ссылок. Побежал взглядом по строчкам:

В детстве я как-то увидел симпатичную девочку во всем розовом, распевающую РЭП (нынче хип-хопом зовется). Помню, я дико фанател от нее. Потом она куда-то исчезла.

Некоторое время назад я задался целью найти хоть видео из той передачи. Но так и не нашел. И вот буквально вчера ночью я выцепил-таки на ютубе ее видео.

Ниже был экранчик. Дробов нажал на «плей». На экранчике появилась рябь, а поверх нее надпись: «Азбука Любви – “Красишь ты ресницы”. Аккаунт You Tube, связанный с этим видео, удален за неоднократное нарушение авторских прав».

– Ясно, – Дробов крутанул ролик. Стал читать комментарии пятилетней давности.

Надо же, я эту песню обожала. Ходила, распевала с подружками. На магнитофон с телевизора записала. Удивительно – никакой ностальгии, одно отвращение.

Через какое же вы отвращение прошли, что напевали ее:) я вот только один раз ее увидел по телику, но почему-то запомнилась. Она мне внешне понравилась тогда:))) хоть я и мал был.

Очень хорошо помню и девушку, и песню. Фанатеть не фанатела, но был период, когда это нравилось. Сейчас смешно…

Сейчас многое уже смешно:)

В комнату вошла дочка. Остановилась у двери и, Дробов почувствовал, стала смотреть на него, безмолвно требуя заканчивать.

– Сейчас, Насть.

– Уже десять почти…

– Пять минут.

Дочка ушла.

И я, и я ее помню!!:))) Мне тогда вообще лет 5–6 было:) Кажется, мне даже нравилось:))) Помню, была у нее еще песня про “часики с кукушкой” или что-то вроде этого. Помню еще, в те времена кукла Барби была предметом вожделения каждой советской девочки (хотя тогда уже не советской:)) и я не была исключением:) В какой-то передаче (может, Марафон–15) она рассказывала про то, что у нее есть настоящая кукла Барби, вместе с розовым магнитофоном, и даже показывала ее, кажется. Я уже всего не помню, но отлично помню, что это произвело на мою детскую впечатлительную натуру просто невообразимый эффект:)))))

Я ее так безумно любила, эту Барби!

Моя певица эта Барби,

Она живет в Москве,

Она прекрасна как цветок,

Как роза в хрустале!!!

Даже стихи писала про нее… мне было лет 12–13… Боже мой, просто супервоспоминания! И как время идет! «Азбука любви» еще была на аудиокассетах!!!

Газета МК в те времена много о ней писала!!!

Запомнилась мне эта девушка. Песни были исключительно о любви, с чем у Марины так ничего и не сложилось. А я вот ей не любовь хочу предложить, а нечто большее – всю Вселенную. Короче, если Марина жива, зовите ее ко мне.

Да она в Свиблово живет.))) Пьяница.)))

Пьяница… Не спешите осуждать. Не знаете, в какой ситуации сами завтра окажетесь.

Да…а. Помню, будучи подростком, тоже грезил о ней. Жаль, очень жаль, что жизнь у нее не сложилась. Вспоминаю, и слезы на глаза наворачиваются.

Сижу на работе, и вот совершенно ни с того ни с сего начала напевать “Красишь ты ресницы…” Зашла в поиск, набрала “певица Барби”, и вот те на! Ваша переписка. Жалко девочку.

А вот если предложить ей попеть? Могу предоставить в распоряжение Марины Волковой кое-что из моего материала, который по разным причинам был забракован участниками нашей группы.

Дальше – ничего. Конец комментариям…

Утром, как обычно, был торопливый завтрак, почти час в метро, недовольная Света, склад, грузчики…

Дробов знал, конечно, что грузчики ночуют не здесь, что у них есть квартиры, семьи, но каждый раз, когда видел их, вялых, хмурых, в одной и той же робе, ему казалось, что вот так они и проводят всю жизнь – за забором, на складе, сидя или лежа на старых поддонах. Что ничего у них нет, никаких занятий, кроме разгрузки прибывающих тонаров и загрузки отбывающих «газелей» и «бычков»… Но, может, и он, Дробов, представляется им таким же, занятым лишь одним делом – развозом пива.

Да, так мы в основном друг друга и представляем. Не люди, а… как там?.. функции.

Дробов думал о вечерней репетиции. Совсем не та это будет репетиция, какую представляет жена, какой бы хотелось ему самому. Не материал для нового альбома они вечером будут нарабатывать. И, лежа вчера вечером рядом с Натальей, после того как почитал про Барби, он хотел признаться, что за деньги приносит время от времени сверх зарплаты, туманно поясняя: премия, временное повышение… Готов был, но не смог. Не из-за боязни упреков, что, типа, а почему раньше не сказал… Нет, вряд ли она будет что-нибудь говорить такое. Другое удержало – стыдно было сказать, какие песни их группа уже года три поигрывает в клубе «Одна шестая».

Клуб был стилизован под ресторан советского времени, и живой звук там соответствующий: иногда выступали известные в прошлом певцы и певицы, группы, популярные лет тридцать назад, а нынче играющие на корпоративах или на таких вот площадках, а когда никого более или менее именитого арт-директору отыскать не удавалось, звали группу «Антидот».

И одно дело, если бы исполняли свой репертуар или хотя бы близкие по духу песни… Попытки поначалу были.

– В Советском Союзе панк-рок неплохо знали, – помнится, доказывал барабанщик Паша Гусь, знакомый с арт-директором «Одной шестой». – Записи «Пистолетов» ходили, «Клэш»…

– Игги Поп еще в семьдесят пятом в Москве побывал, – вставил Дробов.

– Да? – арт-директор заинтересовался. – И что, концерт дал?

– Нет, конечно… Туристом.

– Ну, туристом! Туристом к нам и Прабхупада приезжал. Мало ли кто… Нет, ребята, беру вас на своих условиях…

Главным условием было исполнение песен советского периода. Точнее, семидесятых – начала девяностых годов.

– Без глубокого андеграунда, – уточнил арт-директор. – Лоза с «Примусом» – самый край. Можете аранжировать поживее, но, ясно, не до панка. Нельзя ломать имидж клуба.

– А слова можно переделывать? – спросил Макс, басист.

– Как?

Макс вдруг запел жалобным голосом:

Плачет девочка с автоматом —

Больше некого убивать.

Вся в слезах и губной помаде,

Ох, как хочется постреля-ать.

– Не стоит, – серьезно ответил арт-директор. – В общем, определяйтесь.

После этого парни зашли в кафешку, взяли водки и стали спорить.

Спор был острее и ожесточеннее, чем раньше, когда пытались решить, как будет звучать новая композиция… И спорить тем более было неприятно, тяжело, что все понимали: ничего нового в результате не появится.

Правда, поначалу общались довольно спокойно.

– Понимаете, – говорил Паша, – хоть какая-то реальная деятельность. Реальные башли зарабатывать будем.

– Ну, блин, зарабатывать можно и в офисе, – буркнул Максим.

Дробов на эти слова усмехнулся:

– Кто нас в офис возьмет? Там уметь что-нибудь надо.

Получилось, что этими словами он поддержал Пашу. Тот воодушевился:

– Вот-вот! Сколько лет перебиваемся, а тут будет хоть чем за студию платить.

– Но ведь… – включился в разговор Андрей, соло-гитарист, основной вокалист и по факту лидер группы, – но ведь это предательство.

Паша вскипел:

– Кто кого предает? Кто?!

– Мы все.

– В смысле?

– Если мы начнем попсу лабать, мы предадим свою музыку. То, чем пятнадцать… двадцать лет почти жили.

– Да почему! Разучим несколько песен, будем исполнять их раза три в месяц, получать за это гонорар. А остальное время – наше.

Дробов опять усмехнулся:

– Все попсари с этого начинали.

Паша грустно на него посмотрел:

– Нам уже поздно попсарями становиться. Вообще хоть кем… Графов Монте-Кристо из нас не вышло.

– Что? – наморщил лоб простоватый Макс.

– Он имеет в виду, что панк-рокерами мы не стали… Но предавать свою музыку я лично не буду.

– Андрюх, никто ничего не предает! – зло выкрикнул Паша и сразу потух. – Ладно, я вам предложил подработку. Подработку, в принципе, по специальности. Нет так нет. Но продолжать быть таким в тридцать шесть лет я лично, – он выделил слово «лично» и глянул на Андрея, – уже не могу. Я хочу сцену, хоть такую, как в «Одной шестой», хочу играть, получать за свою игру пусть символизм, но – получать… Ребята, нам скоро сороковник! Три альбома, четыре десятка сборных концертов, где нас не отличали от остальных, тысяча, или сколько там, реп на голимых студиях, и это всё?! Я не могу так дальше, и я готов уйти, если мы будем продолжать только так…

Тут, по сути, и начался спор. С обвинениями, старыми обидами, посыланием… К Паше присоединился Макс (так сказать, ритм-секционная спайка), Андрей был настроен категорически против исполнения эстрадного ретро, а Дробов до поры до времени сдержанно присоединился к Андрею. Просто не мог представить, что играет что-нибудь вроде «На недельку до второго…».

Но неожиданно, на самом пике спора, ему в голову вломился вопрос, вломился и уже не исчезал: «А что, действительно, мы теряем, часа по три несколько раз в месяц играя не то, что хотим?» К тому же у Игги Попа, «Рамонез», даже у «Эксплоитед» с «Дэд Кэннэдиз» были вполне лирические песни, почти попсовые. Ничего, наверное, страшного… И деньги, конечно… Прав Паша: хоть бы и символически, но очень хочется получать за свою игру. И он склонился на сторону Паши и Макса…

Андрей убежал тогда из кафе в бешенстве, бросив на стол голубовато-белую тысячерублевку, хотя выпили и съели все вместе от силы на семьсот. Но эта тысяча была как некий знак, что на деньги ему, Андрею, плевать… Оставшиеся посидели молча, потом вымученно договорились как-нибудь созвониться и разошлись. Ощущение было, что навсегда.

Первым Дробову, на следующий день, позвонил Андрей и спросил почти с ненавистью, какой-то юношеской ненавистью:

– Ты на самом деле решил играть попсу?

Дробов не знал, что ответить. Точнее – как. Было ощущение, что если скажет: «Да, на самом деле», – Андрей, с которым они столько лет сочиняли забойные песни, улыбками хвалили друг друга, когда у одного получалась удачная мелодия, а у другого выходил пронзительный соляк, с кем много всего пережили, скажет то последнее слово, после которого невозможно станет ни играть, ни разговаривать, или просто бросит трубку, что хуже самого обидного оскорбления.

– Я… – Дробов кашлянул. – По крайней мере, я хочу попробовать. В любой момент мы можем прекратить.

– Ха-ха! Ты говоришь, как начинающий наркот из советских фильмов! – неожиданно развеселился Андрей. – Ладно, давайте попробуем.

Быстро нашли бесхозного – без группы – клавишника по имени Игорь. Стали отбирать песни, и тут возник вопрос о вокалистке. Арт-директор «Одной шестой» сказал, что она необходима.

– Пусть не каждую песню поет, но женский пол должен быть на сцене – охват аудитории… Только она должна быть тоже не девочкой. Понимаете, о чем я?

Арт-директору было лет двадцать пять, и своей уверенностью, начальственностью он жутко, до покалывания в скулах, раздражал.

Андрей вспомнил, что, когда они репетировали на базе в Дорогомилове (неплохая, кстати, база, и вид на небоскребы Москва-Сити вдохновлял на более жесткую музыку), там болталась одна неприкаянная особа лет за тридцать. Вроде как пела когда-то в фолк-группе, но группа развалилась, а она по привычке приходила к звукорежиссеру базы, пила с ним чай или вино, мечтала о новой группе, будущих альбомах, концертах, о славе. «Я же раньше Хелависы начала то же самое!..» – слышалось иногда ее обидчиво-досадливое. Однажды парни услышали, как она поет, – неплохой оказался голос; внешне тоже была вполне подходящей.

Отправились на базу. Особа, ее звали Ольга, оказалась там – «Вот видите, как нам катит!» – шепотом обрадовался Паша Гусь, – за десять минут уговорили участвовать.

– Практика нужна, – сказала Ольга больше себе, чем им и другу-звукорежиссеру, – пускай и такая. Вперед, орлы!

И началось мучительное составление репертуара, а затем еще более мучительные репетиции. Играть эстрадные мелодии было не только противно и скучно, но и сложно – оказалось, что это совсем другая музыка, требующая другой техники. Пальцы на левой руке ломило от непривычных аккордов, голова была набита тяжелыми, как лишние мысли, чуждыми звуками.

Но так или иначе наиграли дюжину подходящих тем, выступили в «Одной шестой» и имели успех. Их, конечно, не очень внимательно слушали (это было нечто вроде ресторана – стояли столики, мельтешили официантки, одетые, как Гурченко в «Вокзале для двоих»), не слишком бурно хлопали, не кричали «бис», но все-таки… На другой день Паша Гусь раздал участникам по две тысячи рублей.

– Дальше будет больше, – пообещал, – это пробник был, без афиши…

И вот три года группа «Антидот» периодически выступает в этом клубе.

Два последних месяца «Одна шестая» была на ремонте, а теперь их снова призвали. Немного порепетируют, вспомнят, сыграются, разучат несколько новых для себя вещей, и понесется очередной сезон.

Ездили сегодня много и далеко – по Северо-Западному округу. Дробова тянуло спросить Саню, посмотрел ли он вечером что-нибудь про Барби, может, нашел ее песни, но Саня был таким сумрачным, надутым, что, казалось, любой вопрос может его взорвать.

И все-таки, уже когда возвращались на склад с коробками просроченных «Хайнекена» и «Стеллы Артуа», Дробов все-таки не выдержал.

– Да какое там… Разве с этой семьей что-то посмотришь? Вообще что-нибудь сделаешь?.. Только вошел – сразу надо то-то, то-то и то-то. «Офигеть, – говорю, – я целый день за рулем по этим пробкам». – «Нет, надо срочно, давай».

Дробов поежился: ну вот, очень приятное окончание смены. Теперь сиди и выслушивай. И Саня продолжал изливать свою горечь, правда в неожиданном направлении:

– Вот правильно у Толстого написано: не женись до тех пор, пока не сделаешь всё, что мог, а то истратишься по мелочам. Правильно ведь? – Заметив в глазах Дробова изумление, водила объяснил слегка смущенно: – Ну, в школе же проходили «Войну и мир»… Хе, честолюбивые мысли Андрея Болконского.

– Ну да… А ты кем хотел стать?

Спросив об этом, Дробов испугался возможного ответа – «музыкантом». И что тогда? Два несбывшихся музыканта в одной кабине…

– Рисовал неплохо, художку окончил, – пробурчал Саня, рывком переключил скорость. – Приехал сюда в Суриковку поступать, и вот…

– И что?

– Ну, с первого раза не поступил, потом армия, а потом снова приехал… женился… Еще до армии познакомились.

– Ясно… А ты откуда?

– Череповец.

Задавать следующий вопрос было неловко. «Как допрос какой-то».

Проехали в молчании минут пять, и Дробов произнес:

– А жена откуда?

– Да местная. С азээлка. То есть жила в том районе, родители на заводе всю жизнь отработали… Пенсионеры. Потом нас всех в Жулебино переселили. Округ-то один, а оказались на задворках…

– И как, больше не пытался поступать?

– Да так… Всё как-то не так получилось… В армии в клуб просился, но из художников целая очередь была… Научился баранку крутить – парни научили. Права уже потом получил. И с тех пор вот кручу. То так, а в выходные по объявлениям грузы вожу. Часа нет, чтоб просто посидеть… Жена еще… Дому десяти лет нету, а всё течет, кафель падает, обои сползают… Дача разваливается… И всё на мне. Как белка…

– М-да.

– Вот и «м-да», – буркнул Саня.

Дробову самому были противны эти «м-да», «ясно», «ну да», но как еще реагировать, он не знал, не умел иначе. И неожиданно сам стал жаловаться:

– У меня тоже почти так же. Музыкой всерьез занимался, думал, это дело жизни. Каждый день играл, кипел весь…

– А теперь?

– Теперь… Теперь – время от времени.

– Короче, смог без этого жить, – покривил губы Саня. – Я тоже смог. Только разве это жизнь? – И самому себе ответил: – Ну, жизнь, конечно, даже не без некоторых удовольствий. Непонятно только зачем… В последнее время, когда удается одному остаться, лечь на тахту перед теликом с бутылкой пива – прямо счастье чувствую. Дышать аж легче… Самому мерзко.

– А дети есть? – пришел Дробову спасительный больше для себя, чем для Сани вопрос; показалось, что, если не задаст его, в чем-то увязнет, утонет, захлебнется.

– Да есть. Дети есть – дочка и сын. Дочке пятнадцать уже. Совсем отдельно живет, хотя и с нами, ясно. Куда тут… Вшестером в трех комнатах. Летом более-менее – женины родители на даче в основном… Но осень скоро, вернутся… – Саня говорил отрывисто, малосвязно, как говорят люди, у которых внутри клокочет и рвется, и стоило бы кричать, а они стараются выстраивать ровными фразами понятный рассказ. – Но всё равно теснотища. И дочка себе угол отгородила… Я отгородил, конечно, но по ее требованию… И в основном – там. Даже поесть со всеми не заставишь… И где уж тут что… Этюдник стоит за комодом, да наверно, краски в камень превратились… Нет, с этим всё. С этим, – повторил Саня, почти рыданув, – всё-о!

– Да ладно, Саш, на пенсию выйдем и такого зададим. Ты в живописи, я в музыке.

– Да? – Саня оторвался от дороги, коротко, но цепко глянул на Дробова. – А будет она?

– Что?

– Пенсия… Ты в штате?

– Нет, на договоре.

– И я. И какая пенсия?.. Не-ет, мы так до конца.

Дробов поежился. Увиделось – Саня выкрикивает: «Да пошло оно всё!» – и направляет машину в столб или в стену, во встречный поток…

Доехали молча, как-то отдельно, будто кабину «бычка» разрезала стеклянная звуконепроницаемая перегородка.

Дробов сдал просроченное пиво, отнес Свете накладные. Когда вернулся к складу, машины Сани уже не было. Колыхнулась обида – обычно Саня подбрасывал его до метро или хотя бы предлагал, – но досаду быстро сменило облегчение. Эти откровения еще хуже, чем ношение в себе груза обид и прочего негатива. Лучше уж так, отдельно, молча, по делу… Неформальные отношения на работе, где-то когда-то услышал, самое опасное дело. Видимо, верно.

Почти бегом до «Авиамоторной», полчаса в метро, заскочил домой за гитарой, снова рысцой к станции, снова метро, и быстрым шагом к базе… То и дело доставал мобильник, смотрел время. Видел, что уже серьезно опаздывает; правда, почти все всегда опаздывают. У всех работа, дела.

Вспомнил, что родителям не позвонил. Обещал приехать сегодня – о репетиции тогда не знал… Мать просила… Надо хотя бы позвонить… Отец опять рвется на родину. Раза три в год у него эти приступы – отправиться в Свестур.

«Ну куда ты там? – плачуще отговаривает мама. – К кому? Никого ведь не осталось. И как ехать? Как туда ехать теперь?»

Отец давно и тяжело болеет, даже непонятно, чем именно – то сердце, то давление, то ноги, желудок… Это старость, и не по годам старость – ему всего-то шестьдесят семь, многие и куда старше активны и энергичны, – а старость по износу. Работал всю жизнь, и вот исчерпал ресурсы до дна… Да, всю жизнь работал – строил дома – и к шестидесяти стал бессильным, погасшим, именно что пенсионером. Из подъезда в последнее время еле выбирается, посидит на лавке – и потихоньку обратно.

Окончив в Рязани училище, отец приехал в Москву, стал работать каменщиком. Три года прослужил в армии. После нее вернулся в свою бригаду; встретил будущую жену, тоже приехавшую в столицу из глубины страны – из Саратовской области. Года через три после знакомства решили пожениться, в апреле семьдесят второго появился он, Алексей Дробов. Вскоре их семье дали двухкомнатную квартиру в новеньком тогда доме в Большом Тишинском переулке.

На родине мамы Дробов никогда не бывал, а Свестур запомнил. Точнее, помнил эпизоды – как подлетают к райцентру Ермишу на самолетике, и в тесном салоне, забитом не только пассажирами, но и мешками, коробками, возникает радостное оживление. Радостное и тревожное – «сесть бы»; слышится шелест молитвы… Дорога от Ермиша в Свестур была узенькая, автобус, пахнущий кожзамом и пылью, надсадно гудел, качаясь, как лодка… Запомнились избушки с темными кружевами наличников, куры у хлипких, ни от кого не защищающих заборов, бабушка, тихая, худая, тоже темная, что-то всё, казалось, готовившаяся поведать ему, внуку, но так и не решившаяся…

Дробову было лет двенадцать, когда ему сказали, что бабушки больше нет. Отец отправился на похороны один, а потом вроде бы совсем забыл о родине. И теперь только, под конец жизни, вспомнил. Хочет поехать, увидеть дом, который построил его отец еще до войны…

«Но ведь там другие люди давно, – говорит мать. – Или вообще нет ничего. Столько лет прошло!»

«Надо проверить… посмотреть… – коротко, сквозь немощь отвечает отец. – Земля-то осталась. Наша земля…»

Когда-то они часто ругались. Шумно и многословно. Теперь же крикнут друг другу что-то резкое, почти бессвязное, и расходятся по разным комнатам…

Дробов достал телефон, нашел номер маминого мобильного, нажал вызов. Остановился на краю тротуара, слушал длинные гудки.

– Да? Алло?! – как всегда по телефону испуганно стала спрашивать мама. – Алло?!

– Привет, это я, – сказал Дробов. – Извини, что только сейчас звоню.

– А, да-да…

– Как у вас?

– Да так… Сейчас… – Слышно было, что мама куда-то перешла, наверное, подальше от отца. – Успокоился вроде. Телевизор смотрит весь день…

– Ты скажи ему, если снова… Скажи, что съездим. В какие-нибудь ближайшие выходные… Надо все-таки…

– Что – надо? – голос мамы стал сухим и напряженным.

– Ну, чтоб он побывал…

– Нет! И не думай даже!

– Почему?

– Как… как вы туда поедете? – Теперь в голосе послышались слезы. – В поезде трястись с его здоровьем?.. А потом?

– Ну там ведь автобусы…

– Ты уверен?.. До Ермиша, может, и ходят, а дальше? Там еще километров двадцать… Как? На чем?.. Ну вот вы приедете… приедете, и что? Куда вы там?

– Наверно, гостиничка есть какая-нибудь…

– Господи, да какая гостиница!.. А если он скандалить начнет, людей из дома гнать?.. Сами тридцать лет назад продали, а теперь вот спохватился… И как обратно, если упираться станет? Заявит: «Я здесь жить буду!» – и что делать? Что-о?

– Ладно, мам, успокойся. Подумаем… Но надо тоже и ему навстречу…

– Раньше надо было… Ты же видишь, в каком он состоянии… До лифта дойти не может, а тут – на край света…

– Ну какой край света?

– Край, край! Ты не помнишь, а я помню. Довезешь его, и там он и… и… – мама заплакала, – и похоронишь.

– Мам, перестань! – Но, странно, Дробов внутренне согласился с этим: «Наверно, так и нужно. Может, отец для этого и рвется на родину – чтоб там умереть». – Я приеду завтра, и решим.

– Ты… – мама задыхалась от плача, – ты только обещаешь… Как в другом городе…

– Ну, дел полно. Завтра приеду.

– И Настю хоть привези…

– Да, да. Извини, деньги кончаются… До завтра, мама. Не плачь.

Сунул телефон в карман куртки, закурил… Курил очень редко, по три-четыре сигареты в день, – но после таких разговоров не покурить было невозможно.

И главное, общаясь с родителями что по телефону, что вживую, Дробов ощущал себя ребенком, каким-то четырнадцатилетним подростком. Невольно продолжал искать у родителей защиты, помощи, а оказывалось, они давно уже не могли ему этого дать… Нет, наверняка могли, но больше ждали помощи от него.

И как быть в этом вот случае? Он понимал отца – отцу необходимо было увидеть родные места, а с другой стороны, как туда его довезти, как там хотя бы ночь перекантоваться, действительно? И что будет в этом Свестуре? Может, глянет на дом, в котором на свет появился, и – инфаркт… Не мог Дробов отговаривать от поездки, отказаться помочь, но и помогать тоже не мог. Как? Оттолкнуть мать с дороги и везти?

Да, надо по крайней мере навестить, внучку им показать. Уже почти месяц не были… А там сентябрь, учебный год. Закрутится колесо жизни с новой силой.

Репетиционная база находилась в бомбоубежище, во дворе двух двенадцатиэтажек неподалеку от метро «Тульская». Меж домов детская площадка, скамейки, стол для домино, деревья, три толстые трубы, видимо, вентиляция, неприметная бетонная арочка, дверь – вход в бомбоубежище. Несколько комнат там оборудованы для репетиций – есть барабанные установки, усилители, штативы, шнуры. Заведует всем этим бывший металлист Валя…

На скамейке возле входа сидели Паша Гусь, Андрей и Ольга. Дробов не видел их почти все лето и сразу отметил некоторые перемены во внешности.

Ольга, три года назад моложавая, сочная, иногда, оживляясь, становившаяся почти юной, еще пополнела, еще больше обабилась, что называется; гитарист Андрей, все двадцать лет носящий косуху (настоящую, но все-таки уже почти распавшуюся, истертую местами до дыр), полысел так, что залысины добрались до макушки, и его хвост, собранный из остатков волос, выглядел уж слишком комично, почти как косичка у старинного китайца, и еще это круглое брюхо под майкой с надписью “Dead Kennedys”; Гусь зато был по-прежнему сухощав, аккуратен и издалека выглядел лет на двадцать пять. Точнее, он, наоборот, с годами словно бы молодел и уж точно становился аккуратней; Дробов помнил, каким он был в начале девяностых – малолетний панк, бухающий, что и сколько дают, угреватый, без зуба, в рваных джинсах, с вечными фингалами и ссадинами на роже… Потом стала меняться одежда, появился зуб; Паша меньше пил, а вот три года назад предложил подрабатывать, играя советскую попсу. «Жить без любви, без любви, без любви не могут лю-уди. Час без любви, без любви, без любви – напрасный ча-ас…»

– Здорово, – сказал Дробов. – А вы чего здесь?

– А где нам быть? – хмыкнул Андрей. – Отель «Челси» далеко…

– Я думал, уже тренируетесь по полной.

– У Вали опять сгорело что-то… паяет… Да и все равно ни Макса еще, ни Игоря. – Гусь достал из чехла с барабанным железом банку «Хольстена». – Будешь?

– Блин, ты зачем висельнику веревку суешь? Я и так весь день на пиво смотрел. – Дробов поморщился, но все же взял ее, открыл. – Вообще-то спасибо. Надо глотнуть.

Ольга сидела на краю лавки, смотрела вперед, но каким-то невидящим взглядом. Рефлекторно подносила зажатую в прямых пальцах сигарету к губам, затягивалась. На земле у ее ног уже лежало несколько окурков.

– Смотрел, чем можно репертуар обновить? – спросил Гусь.

Дробов дернул плечами, хотел уже сказать, что времени не было, – но вспомнил про Барби.

– Была такая певичка когда-то – Барби звали. На самом деле, конечно, по-другому…

– И? – перебил Паша Гусь. – Хорошие песни?

– Не сказал бы, что хорошие, но лет двадцать назад была популярной.

– А что пела-то? – подал голос Андрей. – Любовь-морковь?

– Такую песню помню, – и Дробов не напел, а проречитативил: – «Красишь ты ресницы в ярко-синий цвет, ждешь любви прекрасной, а ее все нет».

– А, точно! – оживилась Ольга. – Ба-арби, – протянула с грустной улыбкой, от которой лицо стало еще более бабьим. – Только у нее не эта вещь лучшая, другая была… Сейчас…

– Ну, она нам подходит? – подождав, спросил Гусь.

– Подожди… Как же там… «Часики с секретом… часики с секретом…»

– Попсня наверняка махровая, – проворчал Андрей и глотнул пива.

– Нет, отличная песня. Лирика. – Ольга поднялась, вытянула из кармана узких джинсов мобильник. – Сейчас наведу справки. – Стала искать номер, еще раз улыбнулась. – Барби… Сто лет прошло…

– Кто она такая вообще? – теряя терпение, уставился Паша Гусь на Дробова. – Откуда ты ее выкопал?

– Да вспомнилась вчера… – Дробов начал было рассказывать о том, как собирали с Настей игрушки и наткнулись на Барби с нарисованными ресницами, но осекся – зачем посторонним это знать?

– Доча! – заговорила Ольга в телефон. – Там в тумбочке под телевизором кассеты лежат. Для магнитофона! Найди срочно кассету, там на обложке написано «Барби»… Певица такая… И найди песню «Часики с секретом». Спиши слова… Да, очень надо, срочно! По работе!

– Ну, может, это и не стоит того, – сказал Андрей.

– Не знаю, может, – легко согласился Дробов.

Торчать здесь было скучно, лучше бы спуститься, подключить гитару, поиграть. Хоть что поиграть – просто поизвлекать звуки.

– Сейчас дочка найдет! – объявила Ольга. – Нет, это отличная песня – «Часики с секретом». Спасибо, Лёш! – Теперь уже радостно улыбнулась, на несколько секунд став симпатичной девчонкой.

Появился клавишник Игорь с синтезатором в длинном футляре.

– Привет! Репа-то будет?

– Ну да, надеемся. У Валька поломка опять какая-то, обещал позвать. – Гусь достал очередную банку. – Подкрепись пока.

– М-м, спасибо. А чипсов нет?

– Хм!

– Понял… Когда выступление?

«Не “концерт”, – отметил Дробов, – а “выступление”. Скоро вообще в ВИА превратимся». И вспомнил: иногда их так и объявляют, в формате клуба: «Выступает вокально-инструментальный ансамбль “Антидот” – антидот против псевдомузыкальных наносов нового тысячелетия».

– Седьмого числа, – сказал Паша. – В пятницу.

У Ольги затрезвонил телефон.

– Алло! – отвернулась она от парней, медленно пошла по двору. – Нашла? Списала? Прочитай… Ну читай, пожалуйста!..

– Нашел какие-нибудь новые темы? – спросил Игоря Паша.

– Кузьмина слушал. Можно оттуда пару-тройку вещей снять.

– Пару-тройку? Ха-ха! Нам бы хотя бы одну успеть.

– Ну, на будущее. Там такие проигрыши…

– Ребята, есть ручка, бумага? – подскочила Ольга.

– У меня нету, – сказал Паша, у Дробова тоже не было.

– Офигеть! Вы же поэты все.

– Не сыпь соль на рану!..

У Игоря отыскались в кармашке футляра листочки с аккордами и карандаш. Ольга устроилась на скамейке, подложила под бумагу чехол с тарелками, стала записывать.

– А что она? – кивнул Игорь на Ольгу.

– Да текст записывает. Барби какой-то.

– А?

– Лёх, – Паша страдальчески скривился, – объясни. Ты всполошил.

Дробова мгновенно захлестнула волна раздражения, усталости. Отвращения ко всему этому, даже к гитаре.

– Охренеть! Я вообще могу ничего не предлагать. Вообще…

– Ладно-ладно, хорош. Просто тошно – девятый час уже. Пока настроимся, и ночь.

– Я надеюсь, – сказал Андрей, – это время, пока мы тут, репетицией не считается?

– В смысле?

– Ну, мы за сейчас платим? У меня лично денег в обрез.

– Нет, наверно. И никогда не платили. Пургу какую-то порешь… Блин, – Гусь глянул на часы, – и Макса до сих пор нет.

– Всё, записала! – Ольга закурила новую сигарету. – Действительно, песня отличная. Даже образы есть.

– А что за песня? – снова спросил Игорь. – Чья?

– В общем, в начале девяностых, – почти по складам стала рассказывать Ольга, – появилась такая певица – Барби. Псевдоним, в общем. Совсем девчонка…

– Марина Волкова ее зовут, – вставил Дробов.

– Да?.. Ну хорошо… Спела несколько песен и пропала. Как не было. А раскручивали ее мощно… Все, короче, о ней забыли, а Лёша сегодня напомнил.

– Не все, конечно, забыли, – усмехнулся Дробов. – В инете пишут. Прочитал вчера, что вроде спилась… Тогда еще замуж вышла, разорвала контракт, а потом что-то не сложилось…

– Она совсем молоденькая была, – вторила Ольга. – Лет шестнадцать…

– Так, всё! – поднял руку Андрей. – У меня башка сейчас лопнет от вашего треска. Давайте по существу.

– А вот и Максик! – кивнул Гусь в сторону несущегося к ним бас-гитариста.

– Ну всё, я начинаю, – Ольга махнула листом.

– Погоди, Макса дождемся.

– Да ему всё равно, что играть.

– Он тоже имеет право голоса.

Макс уже подбежал, извиняющимся тоном стал здороваться, но, узнав, что репетиция еще не началась, расслабился, заулыбался. Принял у Гуся банку пива.

– Мне можно читать? – строго спросила Ольга.

– Теперь – да.

– Спасибо. – И она начала с выражением, как отличница в школе:

Мне так с тобою нравится,

А без тебя – засада,

Слоняюсь я по комнате,

Сама себе не рада.

Мальчишка мой единственный,

Соломенная стрижка,

Носи меня за пазухой,

Ведь я твоя малышка.

И припев:

Ты подарил мне летом

Часики с секретом,

Когда со мной ты рядом,

Они идут как надо…

– Это же эта пела!.. – воскликнул Игорь и стал щелкать пальцами. – Эта!..

– Барби, – досадливо сказала Ольга. – Альбом «Азбука любви».

– Да какая Барби… Елена Белоусова пела!

– Игорё-ок, – Ольга зарычала, – не путай и дай мне дочитать.

– Да Белоусова! Я еще запомнил, что там в тексте «соломенная стрижка», а в клипе – мулат какой-то стриженый.

– И кто такая эта Белоусова? – уныло спросил Андрей.

– Да какая разница?! – дернулась Ольга.

– Андрюха прав – мы должны знать, чьи песни поем…

– Это Барбина песня!

– Оль, я точно помню, что ее Белоусова пела.

– И кто это?

– Жена Белоусова. Вдова, точнее.

– Ой, блин, – Андрей потер глаза. – А кто такой Белоусов?

– Женя Белоусов. Ты его «Девчонку-девчоночку» три года играешь.

– Так бы и сказал – жена Жени Белоусова… Без имени я его не воспринимаю.

– Ну, что ж поделаешь, – усмехнулся Игорь. – Она вообще всего несколько тем спела, Белоусова, и потерялась. Какой-то скандал случился, ребенка у нее отобрали…

– Из-за чего? – заинтересовался Макс.

– Да не помню. Кажется, голой сфоталась, а отец ребенка разозлился…

– Ребята-а, – словно будя их, заговорила Ольга, – вы в какую-то хрень влезли. Вам не кажется? Причем здесь Белоусовы, ребенок, кто как сфотался?..

Дробов тоже почувствовал некую нереальность спора. Словно они здесь, в этом дворе, стали ловить привидений.

– А вы не думаете, – сказал Паша Гусь, – что сначала одна пела, а потом другая?

– И обе плохо кончили, – зловеще добавил Андрей.

Макс попытался пошутить:

– Кончали, может, и хорошо, а вот закончили действительно…

– Да, потерялись конкретно, – согласился Игорь. – Про Барби не в курсе, а Лена…

– Ну, ты еще маленький был при Барби, – перебила Ольга. – А нашему поколению она запомнилась. Своя девчонка и по возрасту, и по всему, и – звезда.

– Да сколько их было, – отмахнулся Андрей и допил свое пиво.

– Нет, Барби особенная была… Может быть, поэтому и не выдержала этого ужаса шоу-бизнеса…

– Ладно, всё, – остановил Андрей, – надо с песней определиться, будем или не будем. Меня лично текст не впечатлил.

Ольга тут же захныкала, почти искренне:

– Андрюш, хорошая песня получится. Я в следующий раз запись принесу. Давайте разучим, я классно петь буду.

– А не боишься, – хмыкнул Гусь, – что тоже испаришься, как эта Барби?

– И Лена Белоусова, – добавил Игорь.

Лицо Ольги напряглось, разгладилось, стало и красивым, и одновременно жутким, как у неживой.

– А что мне терять? – как-то горлом спросила она. – Меня и так как бы нет.

Она замолчала, и остальные тоже молчали. Дробов, не поворачивая головы, оглядел доступное глазу пространство.

Дом, белье на некоторых балконах, на площадке дети играют, к скамейке подбирается голубь, мечтая найти какие-нибудь семечки, над домом сочно-синее, уже предвечернее небо. Без туч… Вроде всё нормально, спокойно, а в действительности… Вспомнился фильм «Ночной дозор», и послышался шепоток прячущейся повсюду, под каждой тенью, нежити. Ждущей момента, чтобы накинуться.

И, видимо, это казалось не только Дробову.

– Ой, блин! – вскочил Гусь. – Пойду узнаю, что там… Как играть через неделю? Ни фига вспомнить не успеем.

Он дернул дверь, исчез в полутьме. Дверь за ним медленно закрылась. Ольга почти про себя, ласково и жалобно запела, глядя в бумажку:

Мальчишка мой единственный,

Соломенная стрижка,

Носи меня за пазухой,

Ведь я…

– Объясни мне, Оль, – заговорил Андрей, – что такое «соломенная стрижка»? Я понимаю, это волосы могут быть соломенными. А стрижка?..

– Не глумись! – противно, тонко крикнула она. – Это… Не мешай мне вспоминать!

– Вспоминай у себя в кровати! – криком ответил Андрей.

– Погоди… Нет, – сказал Макс, – в натуре хорошая песня получиться может. Народу такое нравится. Душещипательная. Я уже фишку для своей партейки придумал.

– Фигня это, – Андрей вытряхнул из пачки сигарету. – Вообще фигней мы занимаемся. Да. Просто убиваем свои жизни…

– Хэй! – высунулся из-за двери Паша Гусь. – Заработало!

Парни похватали чехлы и футляры.

– Слава богу, – выдохнул клавишник Игорь, – чуть все не перегрызлись окончательно.

2012

Хоккей с мячом

Подмосковья Бурков почти не знал – не получалось выбираться туда. В отпуск ездил или на родину, или в Крым; бывали семьей и в Греции, Египте, но уставали там: греки и арабы не давали прохода, требуя купить какую-нибудь чепуху, выхватывая чемоданы из рук и потом требуя денег за услуги… Но, может, это были и не греки и арабы, а какие-нибудь их нелегальные мигранты…

Да, Подмосковье было для Буркова белым пятном. Хотя фирма, в которой работал, сотрудничала как раз с подмосковными предприятиями. Каждый день Бурков видел в документах «Шатура», «Воскресенск», «Электросталь», но не представлял, не мог представить, как и чем живут люди, как выглядят эти городки. Легче было представить какой-нибудь Воронеж или Мурманск, а здесь тень огромной Москвы делала окружающее почти неразличимым, казалось, что Воскресенск, Апрелевка, Подольск – всего лишь отдаленные микрорайоны столицы.

Приезжая на родину, в Абакан, Бурков тут же собирал удочки и ехал на Енисей или, разузнав, как нынче с грибами, ягодами, отправлялся в лес. А здесь, в Москве, даже не думал об этом. Москва-река была для него мертвой, леса – пустыми, и даже когда Бурков видел белые или лисички, которые продавали старушки у метро, не воспринимал их как настоящие, спокойно проходил мимо.

Если жена готовила стерлядь или карпа из подмосковных прудов или грибы из подмосковных лесов, ел, но равнодушно, как любую другую еду. То есть без того чувства, какое возникало раньше, когда обгладывал мяско с хребточка пойманного им самим окунька или ельца, накалывал на вилку найденный масленок…

С природой в Москве Бурков соединялся лишь во время прогулок по Измайловскому парку, да и то времена эти прошли – дети подросли, гуляли уже сами по себе… Может, когда-нибудь снова станет медленно ходить по дорожкам, тропинкам – на пенсии, с внуками.

Был, правда, период, когда собирались компанией у одного художника в поселке Клязьма. Но давно было это, почти забылось.

В тот день у Буркова не было никакого желания оказаться в Подмосковье. Приехал к десяти в офис, устроился за столом, включил компьютер. Посмотрел, попивая чай, новости в интернете, готовясь приступить к делам, которых под конец года становилось всё больше и больше.

Да, дела надо было делать, разгребать эти горы, и обстановка – отдельный просторный кабинет, умеренно греющая батарея, тишина, чистота – подходящая… Трудись не хочу.

Но трудиться не получалось. Тишина и чистота, отдельность в последнее время порождали вялость, дремоту, выталкивали наружу какую-то глубинную усталость. Так бывает иногда по утрам (и все чаще) – встанешь вроде бы бодрым, готовым горы свернуть, прямо подпрыгиваешь возле кровати, а внутри разрастается, растекается по всему телу тяжесть… В детстве плавили свинец из аккумуляторов и заливали в форму пистолетика, и форма становилась тяжелее, тяжелее. Так и сейчас, только такая форма – ты сам… И вот садишься бессильно, и уже нагнуться, чтоб натянуть носки, нет сил.

Потом обычно тяжесть исчезает, но в течение дня несколько раз возвращается. И таких возвращений становится больше, больше.

Сегодня раскачался, расходился после утренней вялости, доехал без особых сложностей, удачно избежав пробок, вошел в кабинет энергично, сделал сам себе чашку чая, уселся… И тут – бах! – полный упадок. Резкий, как приступ болезни. Голова, грудь заливает свинец непонятной усталости. И сидишь в кресле, не в силах пошевелиться. Так можно просидеть до шести тридцати – до конца рабочего дня, – но что сказать завтра начальству, чем оправдать полную бездвижность дел…

Наверное, причина усталости в конце года. У многих нечто подобное. Психологически уже тянет отдыхать, а тут наоборот – вал проблем и вопросов растет и увеличивает скорость. Да и, честно сказать, надоело заниматься одним и тем же. Одно и то же почти пятнадцать лет. И кратковременными перерывами вроде выходных, отпуска, рождественских каникул это не исправишь. Неспроста лучшие работники берут и увольняются, прыгают в пучину нового, неизвестного. Большинство пропадает, гибнет, но некоторые становятся топ-менеджерами крупнейших компаний, миллионерами, сами возглавляют компании… И у Буркова иногда возникает желание взять и прыгнуть, даже начинает выбирать ориентиры, куда прыгнуть, но не решается. Довольствуется малым, надоевшим, зато надежным.

Впрочем, многие были бы счастливы оказаться на месте Буркова. По среднестатистическим меркам очень неплохо он устроился. Очень неплохо. И путь к этому кабинету прошел честно, с самого низу…

Стук в дверь. Обещающий новую порцию дел, но и спасительный, возвращающий к жизни.

– Да! – громко и солидно сказал Бурков и выпрямился в кресле.

Вошел Кирилл из отдела поставок. В руках – пачечка бумаг.

– Роман Сергеевич, можно?

– Заходи-заходи. – Бурков щелкнул мышкой на одну из иконок на экране компьютера, и та мгновенно развернулась в таблицу с расчёткой; надо показать, что не просто так сидит. – Что у тебя?

Кирилл положил бумаги на стол.

– Гляньте и распишитесь, пожалуйста. И отправлю курьера в Ногинск.

– Ногинск…

Там находится заводик строительных смесей, с которым их фирма работает без малого десять лет. Надежные люди, ни разу никаких осложнений, задержек, даже во время кризиса в восьмом-девятом годах, а тогда многие отказывались платить.

– Ноги-инск, – повторил Бурков, просматривая договор на будущий год; знакомые, стандартные условия, обязанности сторон, гарантии… Бурков скользил глазами по строкам, но не понимал, что читает; в голове, вытесняя другие мысли, оттягивая на себя внимание, покачивалось, переливалось заманчиво слово «Ногинск», хотелось произносить и произносить его вслух, вглядываться в него, чтоб увидеть нечто новое, необычное. И Бурков даже поморгал, стараясь убрать это слово. Не получалось.

– Слушай, Кирилл, – сказал, кладя листы обратно на стол и осторожно выравнивая их пальцами, – пять минут мне дай… Я посмотрю и принесу.

– Хорошо. Я могу идти? – В голосе Кирилла послышалась озадаченность.

– Да, давай… Я сейчас…

Ушел. Бурков отвалился на спинку кресла, покрутился вправо-влево. Потом свернул таблицу на экране и набрал в «Яндексе» «Ногинск». Посмотрел, где он.

Оказалось, рядом – тридцать с небольшим километров от МКАД. Фотографии старинных – наверняка девятнадцатого века – домов, уютные улочки, мало людей… Ну, на фотках всегда всё кажется привлекательней…

А что ему мешает прыгнуть в свой «фольк» и домчаться до этого Ногинска? Двенадцатый час, дороги в область должны быть более-менее свободны.

Съездит, глянет… Разнообразие…

Бурков усмехнулся этой идее, сам себя пристыдил: «Куда тут мчаться? Сиди и работай – таких договоров тебе нанесут еще штук десять сегодня… Глянуть. В выходные езжай и гляди».

Он закрыл статью о Ногинске, взял ручку и подписал экземпляры договоров и дополнительных соглашений.

Поднялся, понес в отдел.

Увидев Буркова, Кирилл вскочил из-за своего стола, шагнул навстречу.

– Всё нормально?

– Да… То есть… – И Бурков не выдержал: – Я, наверное, сам к ним съезжу.

По лицу Кирилла пробежало нечто вроде испуга.

– А что, – прошептал он, – думаете, они… – И Кирилл повращал глазами, изображая обман, воровство.

– М-м… Как знать… Посмотрю сам, что у них как. Поговорю. – И, понимая, что необходимо найти весомые доводы, Бурков добавил: – Личный контакт всегда не помешает.

– Да, это верно, Роман Сергеевич.

Бурков постоял, помолчал, еще пытаясь убедить себя, что ехать не надо, детский сад, глупость… Помолчал и спросил:

– А где курьер?

– В холле. Ждет.

– Пойдем. Пусть объяснит, как лучше добраться. Сто лет не был в Ногинске. – И про себя Бурков добавил с усмешкой: «Да никогда не был. Со всеми дистанционно общался».

Курьер, мужчина лет пятидесяти, сидел на диванчике и читал какую-то толстую книгу.

– Юрий, – обратился к нему Кирилл, – Роман Сергеевич хочет сам ехать в Ногинск…

Курьер оторвался от книги, посмотрел на Буркова с некоторым недоумением; остался сидеть.

Бурков почувствовал раздражение, и захотелось велеть ему: «Поднимитесь!» Но это смешно. Он присел рядом.

– Как там с проездом? Вы на машине, Юрий?

– Да нет, какая машина… электричкой. Здесь станция рядом. – Заложив пальцем страницу, он наконец закрыл книгу, и Бурков увидел название – «Анна Каренина». – Через сорок минут электричка, и на ней с час, – посмотрев на часы, объяснил Юрий. – А на машине – не знаю. Говорят, как везде – как черепахи.

– Ясно…

«Надо “Яндекс-пробки” открыть, – подумал Бурков. – Но пока буду изучать – электричку пропущу». И понял, что очень хочет попасть в электричку: сидеть, смотреть в окно. Расслабиться, отключиться. Переключиться… Там, за городом, снег, наверное, действительно белый, пушистый…

Ненавязчиво, как бы делая одолжение, что едет он, Бурков узнал у курьера, как дойти до станции, велел Кириллу разложить документы по файлам; зашел к себе, выключил компьютер, надел пальто… Надо бы исполнительного директора в известность поставить, хотя рискованно – начнутся вопросы, расспросы, подозрения, что у ногинцев не всё чисто. Лучше не соваться.

– Марина, – бросил секретарше, – я – к партнерам. Надо перед Новым годом глянуть, как там у них обстановка. Если кто будет искать, я на мобильном.

– Хорошо, поняла, – услышал уже в спину. – А вас ждать обратно?

– Естественно! Думаю, часам к трем вернусь.

На станцию пришел вовремя. Купил билет без проблем, а возле турникета возникла сложность – никак не мог сообразить, куда и как вставлять тонкий листочек со штрих-кодом. Помогла какая-то женщина, но при этом взглянула на Буркова, точнее, на его пальто так, словно хотела спросить: «А вам-то зачем туда?»

Действительно, он давным-давно не ездил на электричках. Не то чтобы считал этот вид транспорта не по статусу, а просто не возникало надобности. В Подмосковье – некуда. На дачу еще не заработал, а до аэропортов добирались на такси или, чаще, на автобусе от турфирм, в которых приобретали путевки в Египет, Грецию…

Вагон приятно удивил Буркова новизной, мягкими сиденьями; членораздельный и даже приятный женский голос из динамика сообщил:

– Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – Чухлинка.

В тамбуре прошипело, двери сомкнулись и электричка тронулась. «Поплыла», – поправил свое ощущение Бурков. Расстегнул пальто, уселся удобнее, положил узкую сумку на колени. Уставился в окно.

В середине девяностых они сначала с невестой, а потом женой часто ездили на Клязьму к приятелю-художнику. Он жил там в деревянном доме, который тогда уже окружили, сжали особняки из красного кирпича.

У приятеля в выходные собиралось человек по пятнадцать – двадцать. Актеры без ролей, бизнесмены без бизнеса, писатели без публикаций, музыканты без концертов. Все молодые, все немосквичи, все бедные, но мечтающие разбогатеть, прославиться, подняться… Да, было тогда такое модное слово – «подняться»…

Сбрасывались на мясо для шашлыка, на алкоголь и до поздней ночи сидели, мечтали, спорили о всякой ерунде вроде новой хронологии, «Велесовой книге», правоте Льва Толстого или Иоанна Кронштадтского… Пели народные песни, двое гусляров тянули былины, актеры декламировали стихи Бродского, а поэты – свои… Потом у многих появились дети, всё больше дел, круг сужался и в конце концов исчез.

С некоторыми поддерживает отношения Бурков, с кем-то перезванивается жена. В общем-то, у большинства жизнь сложилась. Правда, никто не стал знаменитым актером, выдающимся музыкантом, известным литератором, крупным бизнесменом. Но, может, пока. Сорок с небольшим, это все-таки еще не возраст. Недаром есть поговорка: «В России нужно жить долго».

Людей в вагоне было немного, никто не дергал, как раньше – всякие торговцы, контролеры, нищие, афганцы с гитарами… Да, лет пятнадцать назад от них отбою не было – шли вереницей. А теперь – спокойствие.

И Бурков не то чтобы задремал или глубоко задумался, а, как и хотел, отключился.

Бывают такие хорошие моменты, когда словно бы зависаешь в пустоте и, очнувшись, чувствуешь себя набравшимся сил, зарядившимся для новых дел…

– Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – Ногинск.

– О, уже, – пробормотал Бурков в ответ на голос из динамика. – Быстро.

Посмотрел на часы. Нет, не очень быстро – около полутора часов ехал, а показалось, что минут пятнадцать… Приятно побыть одному. Когда за рулем – не то. Там где-нибудь в пробке каждая минута кажется десятью, десять – часом. Красную тарелку светофора готов взглядом взорвать… Хотя было несколько раз – стоял, стоял в глухом заторе и отключался. А потом – сзади истерические гудки и, если летом, даже долетающая ругань: «Да ты, твою мать, поедешь или подох там?!» Оказывается, движение возобновилось, сотни машин ринулись вперед, а он вот завис… Впрочем, многие зависают – невозможно постоянно пребывать в реальности. Особенно в этой московской…

Электричка стала мягко, плавно тормозить.

Бурков поднялся, застегнул пальто. Заметил, что волнуется. Будто ему предстоит ступить на неизвестную землю, столкнуться с неведомым народом.

Но привокзальная площадь ничем не отличалась от Москвы – та же суета, шум, ларьки, запах сгоревшего бензина, чего-то жареного…

– Такси! Такси не желаете?

Бурков взял такси, назвал адрес завода.

– А я думал – по району, – разочарованно произнес водитель. – Сто рублей.

– Отлично. – Бурков хотел спросить, большой ли город, старый, в честь кого назван, но не стал, молча смотрел направо-налево. Да, вот те же или похожие на них дома, которые видел в компьютере; снег белеет, а не сереет, как в Москве, людей не толпы, зато автомобилей тоже в избытке – ехали медленно, то и дело приостанавливаясь.

И опять Буркова потянуло спросить что-нибудь. Про пробки… И опять он сдержался. Казалось, заговори, покажи себя неместным, растерянным, слишком человеком, и водитель воспользуется – или куда-нибудь завезет, или что еще… Глупый, смешной страх, и все же сильный. Да и как себя ведет большинство? Делают морду покирпичней и шагают вперед, стараясь ни на что не обращать внимания, не привлекать внимания окружающих. Сливаются с общим потоком.

Своим появлением Бурков вызвал замешательство у руководства завода. Директор собрался в чем-то оправдываться, стал вызывать заместителей.

– Да не беспокойтесь, – остановил Бурков. – Я просто, – и тут же поморщился от этого слова, которое давно запретил себе произносить, – я решил познакомиться лично, взглянуть, как тут у вас. – И приврал для правдоподобности: – Да и с вашим городом меня кое-что связывает.

– М-м! – вроде бы действительно заинтересовался директор. – Надеюсь, хорошее?

– Как посмотреть… Девушка здесь жила, подруга. – Пришлось врать дальше. – К сожалению, потерялись. Были бедные, бесквартирные… и расстояние… Зато у меня появилась прекрасная жена, дети…

– М-да, молодость, – директор, лысоватый, невысокий, какой-то подкопченный мужчина, покивал. – Чайку? Кофе?

– Кофе, если можно. Поговорим немного, и поеду обратно. Дела.

Обратно к вокзалу Бурков решил отправиться пешком. Заглянул в продуктовый магазинчик, улыбнулся, увидев старые весы – эти большие, синие, с гирьками.

Прислушивался к голосам людей, стараясь уловить новые для себя слова, говорок. Вспомнилось, что в девятом-десятом классах учился в омской этнографической школе. Заочной, правда. Оттуда присылали задания, и Бурков писал рефераты о быте хакасов. Что-то, конечно, черпал из книг, другое находил в местном краеведческом музее, но и без собственных маленьких открытий не обходилось. Бурков ездил в районы, где жили хакасы (в Абакане, столице республики, их было тогда совсем немного), записывал рассказы стариков, детали современной жизни…

Одно время Бурков был уверен, что после получения аттестата отправится поступать в Омский универ, но за полгода до окончания школы (точнее, обеих – этнографической и своей средней) писанье рефератов забросил и вообще как-то расслабился, с книг переключился на дискотеки, девушек, вино, доставание которого тогда, в восемьдесят восьмом, было настоящим приключением… В итоге никуда не поступил, ушел в армию, об этнографии, казалось, навсегда забыл, а теперь вот вернулось.

Хотя, может, подсознательно это давнишнее, дремлющее увлечение и заставило взять и поехать сюда, увидеть быт неизвестного ему населенного пункта.

Да, этнография… Хе-хе… Много чего там было, в юности, а вернее – в затянувшемся детстве. В том коротком, размытом периоде, который называют отрочеством. И тем хотел стать, и этим. А потом закрутилось – желание жить на полную катушку, хаос в стране, мираж свободы…

После армии, еще не успев оглядеться, поступил в родном городе в филиал Красноярского политеха, но через несколько месяцев бросил – в девяносто первом смысла в вузовском дипломе не виделось никакого.

Занимался мелким бизнесом – возил из Новосибирска в Абакан разную оргтехнику, кассеты. Потом перебрался в Новосибирск – были там уже знакомые, согласные принять Буркова в свое дело.

А в девяносто четвертом рванул в Москву. Не башкой вперед, ясно, – тоже уже появились связи.

Направление выбрал правильное – строительные материалы. Сложностей предостаточно, мины разбросаны густо, но все же жить можно. Главное, слишком не разбухать… Хм, несколько лет назад услышал такой разговор на фуршете. Не участвовал в разговоре, а именно услышал.

К одному известному в узком кругу полуолигарху подошел один широко известный, слегка оппозиционный журналист. Они, видимо, были хорошо знакомы, потому что журналист запросто так поинтересовался:

«Ну что, Вить, Чичваркина съели, а тебя когда?»

И полуолигарх ответил:

«Я еще маленький. И, честно говоря, больше расти не хочу».

Что сказал на это журналист, Бурков не запомнил, а скорее всего, не расслышал – в голове бухнуло: «Золотые слова! Надо запомнить». И когда исполнительный директор их компании начинает строить планы по развитию, Бурков осторожно, не при всех, спрашивает:

«А есть ли базис для этого?»

В первый раз исполнительный не понял, что Бурков имеет в виду под словом «базис».

«Ну, не съедят нас, если слишком высунемся? Почувствуют в нас конкурентов и проглотят».

И он назвал нескольких возможных хищников.

«Думаешь? – нахмурился исполнительный. – Вполне возможно, вполне возможно».

Тех, кого съели, было множество. Вроде бы процветающая фирма, крепкая, выигрывает тендеры на поставку материалов, на застройку в престижных районах, а потом неожиданно – хлоп! – банкроты, мошенники, сотни обманутых дольщиков, миллионные задолженности… Не верилось, что все эти фирмы, компании были дутыми. Скорее всего, их убивали более влиятельные конкуренты. Именно – более влиятельные.

Иногда Бурков сталкивался с бывшими сотрудниками таких убитых компаний, и его предположения подтверждались. Да, убили. И у всех есть места, за которые можно зацепить крючок и дернуть. И выдернуть к чертям из тесного прудика бизнеса.

За воспоминаниями Бурков перестал обращать внимание на дома, на людей. Шел механически. Потом, на оживленном перекрестке, очнулся, стал оглядываться, встревожился, что заблудился. Хотел уже спрашивать у прохожих, где железнодорожный вокзал, и тут услышал размытый расстоянием голос диктора, объявляющий что-то… Бурков пошел в сторону голоса и минут через пять увидел вокзал.

– Ну ладно, – выдохнул с облегчением, – можно воткнуть флажок.

Несколько лет назад в квартире у одного знакомого он увидел на стене большую, подробную карту мира. И в нее было воткнуто несколько булавок с бумажными флажками.

«И что они изображают?» – спросил.

«Это – где я побывал».

Бурков пригляделся. Петербург, Киев, Тула, Екатеринбург, Евпатория, Париж… Флажков было немного – штук пятнадцать. Африка, Австралия и обе Америки – пусты. Хозяину квартиры было за пятьдесят, но смотрел он на карту как победитель, или потенциальный победитель, уверенный, что вскоре вся она будет во флажках.

Бурков тогда мысленно посмеялся над этим, но затем, побывав где-нибудь, втыкал воображаемый флажок в свою воображаемую карту. Правда, и у Буркова было их совсем немного.

Надо как-нибудь подсчитать сколько. И про Ногинск не забыть…

И тут, будто денек решил выполнить программу воспоминаний полностью, перед Буровым появились девушки с клюшками. С полузабытыми, сейчас показавшимися странными клюшками для хоккея с мячом. У большинства клюшки были в чехлах, но две несли их, как когда-то, на плече, и Буркову почудилось, что он уловил запах кожаных ремешков, которыми были обмотаны загнутые вверх крюки.

В Абакане есть большой, роскошный для такого города, стадион «Саяны». Летом на нем играют в футбол, а зимой заливают и проводят матчи по хоккею с мячом. Этот вид спорта у них, по крайней мере раньше, был очень популярным, главным даже, и трибуны почти всегда бывали заполнены до отказа. Местная команда чаще всего проигрывала, особенно часто именитому «Енисею» из соседнего Красноярска, но болельщики не разочаровывались – нравилась скорее больше сама игра, чем успехи «Саян».

Лет в двенадцать Бурков решил записаться в секцию хоккея с мячом. На коньяках катался неплохо, физически был крепкий – взяли. И в первую зиму он занимался с удовольствием, а потом стало тепло, начались сплошные общеатлетические тренировки – пробежки, приседания, ходьба на корточках, прыганье со скакалкой… Особенно ненавистны были занятия по теории, изучение истории хоккея с мячом, зубрение правил.

В общем, Бурков не выдержал, ушел. Тем более что, как обычно в этом возрасте, то и дело возникали новые увлечения. Бурков именно в то лето, кажется, всерьез занялся фотографией. Упросил родителей купить фотоувеличитель «Ленинград», что было для их небогатой семьи существенной тратой, и по нескольку часов никого не пускал в просторную, совмещенную с туалетом ванную, проявляя и печатая… Потом и это увлечение исчезло, и фотоувеличитель оказался где-то глубоко под кроватью.

А хоккейная клюшка потихоньку сгнила на балконе.

Но на матчах Бурков бывал довольно часто, болел, обсуждал игры. Когда подрос, завсегдатаи стали угощать его стопкой-другой самогонки: «На, подсогрейся!» Слава богу, не втянулся в это согревание.

Занимались в Абакане хоккеем почти сплошь пацаны, хотя было и несколько девчонок. Они, правда, очень быстро побросали это дело – вид спорта, а особенно сопутствующие ему тренировки довольно жесткие… Нет, одна девушка оказалась упертой, Бурков слышал, уехала в Иркутск, где была женская команда. Как ее, интересно, звали?.. Узнать бы, поискать в интернете. Может, чего-нибудь добилась.

Ни о женском, ни о мужском хоккее с мячом он в последние годы ничего не слышал. Пару раз натыкался в теленовостях – кто-то с кем-то сыграл, кто-то у кого-то выиграл. Сопровождавшие эти известия кадры не располагали к интересу – хоккей с мячом по телевизору смотреть скучновато. То ли дело на трибуне, в морозец, при туманном от дыхания сотен болельщиков свете прожекторов, в легком опьянении, когда вялая игра становится динамичной, напряженной… Но давно это было… В другой жизни.

А здесь, в Москве, и на футбол часто энергии не хватает поехать, на обычном хоккее раза три побывал за все эти почти двадцать лет. Плюхнешься перед теликом с пивом и рыбкой, и это кажется пределом счастья…

И тут вдруг столкнулся с теми, кто не просто смотрит хоккей с мячом, а играет. Тем более – девушки. Идут через вокзальную площадь, смеются, что-то обсуждают, машут руками. Румяные, здоровые, живые…

– Извините, – заговорил Бурков, – а вы что, хоккеистки?

Большая часть девушек проигнорировала или не услышала, прошла мимо, но три приостановились.

– Ага, – сказала невысокая, плотненькая, в скандинавской шапочке. – А что?

– Удивительно. Я сто лет и клюшек таких не видел.

– Русские клюшки для русского хоккея, – с вызовом объяснила другая девушка, как раз из тех, у кого клюшка лежала на плече.

– А что, база здесь, в Ногинске?

– Мы – Электросталь. Тренируемся в Обухове.

– Да? И далеко это? – Бурков спрашивал с искренним любопытством, забыв, что с незнакомыми навязчивым быть неприлично, не принято.

– Минут пятнадцать на маршрутке.

– Я-асно… Интересно.

Девушки стали догонять своих; Бурков шагнул за ними:

– Слушайте, и у вас прямо команда? Всерьез занимаетесь?

– Ну да, – сказала плотненькая. – А как еще?

– Русский хоккей нужно поднимать! – добавила та, что с клюшкой на плече. – Шведки уже надоели. Через три года мы будем чемпионками!

– Вау! – крикнула еще одна, в куртке с надписью “Russia”.

Бурков провожал их взглядом, мысленно хвалил: «Молодцы, девчонки!» Постоял, помялся. Садиться в электричку не хотелось. Точнее, в Москву не хотелось, обратно в свой кабинет, к делам…

И Бурков медленно пошел к желтым «газелям» на краю площади, возле которых толпились хоккеистки.

Достал из кармана мобильник, глянул время. Половина третьего… Еще успеет показаться в офисе, подписать договоры… Но все же набрал номер секретарши.

– Марина, как там?

– Всё в порядке, Роман Сергеевич.

– Я буду часа через полтора.

– Хорошо.

– Если что – на связи.

Да, можно еще погулять, посмотреть. Доехать до этого Обухова. Рядом, говорят. К тому же повод нашелся. Хоть глянет… Как играют девушки, ни разу не видел. В Абакане девчонки играли вместе с пацанами – лет до четырнадцати, как говорил тренер, большого различия нет. Пацанов это задевало, и они старались играть против девчонок особенно жестко, пасы им редко отдавали, вообще гнобили всячески. Может, поэтому те так быстро и бросили секцию…

Стадион был скромный – трибунка человек на пятьсот, мачты освещения почти игрушечные. Но поле, кажется, стандартное, лед, как заметил Бурков, залит добротно. А может, и вообще искусственный; понять трудно – на улице ощутимо за минус.

Вход был открыт, людей на сиденьях нет. Бурков не знал, матч будет сейчас или тренировка…

В маршрутке он ехал с несколькими девушками из команды. Не заговаривал, но с интересом разглядывал их, горячо обсуждавших какой-то айсшток (прием, что ли, в хоккее)… К спортсменам он всегда испытывал уважение.

Нет, в детстве спорт воспринимался как нечто нормальное, обыкновенное – почти все играли во что-нибудь подвижное, уроки физкультуры любили. Но потом, лет в пятнадцать и позже… Что заставляет этих немногих каждый день тренироваться, тратить силы и время на повторение одного и того же…

Каким-то внутренним потрясением стала для Буркова такая картина.

Год девяносто шестой – девяносто седьмой. Сквер Лужников. Огромный рынок – шумный, с горами коробок, ящиков, грязные палатки. Толкотня, суета, жадность, желание друг друга облапошить, втюхать дрянь…

Но среди китайского барахла можно было наткнуться на фирмовую одежду, купить за смешные деньги отличную технику. В Лужники в те годы стекалось все подряд. Где-то на сортировке застрял вагон с товаром, и владелец, поняв, что возможности отправить его дальше нет, рискуя разориться на аренде вагона, давал приказ везти товар в Лужники и еще на два-три подобных рынка в Москве и скорее реализовывать.

Бурков приезжал тогда в Лужники почти каждый день. Иногда покупал вещи для себя, а чаще скупал оптом то, что, знал, можно продать хоть и не быстро, зато в разы дороже. Или, на худой конец, сдать под реализацию.

Это тогда был основной его бизнес, к рынку строительных материалов он тогда только подбирался.

И вот, варясь в этой толчее, придерживая карманы, где были деньги, огромный тогдашний мобильник с антеннкой, Бурков остолбенел, как от миража. За высокой сетчатой оградой по дорожке бежал парень с шестом… Не поняв еще, кто это, что он делает, Бурков следил за ним с испугом и недоумением… Парень воткнул шест в землю и взлетел.

Это было потрясающе, удивительно, нереально. И одновременно – смешно. Действительно, вокруг кипение реальности, а там, на островке за сеткой… Вот попрыгает он еще полгода-год, получит травму или не добьется маломальских результатов, а потом поймет, что пропустил важный – важнейший – период в жизни. Выйдет из этого островка – и что? И что дальше?

Чемпионами становятся из тысяч единицы, а у большинства других судьбы ломаются. И для того, чтобы стать чемпионом, мало способностей, упорства, спортивного таланта. Необходимо еще и везение. Можно показывать замечательные результаты, но быть совершенно незамечаемым. А везения ничем не добьешься. Слепая случайность…

Вот эти девчонки, выходящие из-под трибун на лед. Такие они сейчас решительные, готовые одержать победу и еще множество побед дальше. Стать сильнее всех и поднять чемпионский кубок над головой… Нет, удачи им, удачи.

– Давайте, девчонки! – крикнул Бурков и помахал рукой.

Одна, другая глянули на него, но без улыбок, как-то слишком серьезно. «Видимо, не привыкли еще к вниманию, – усмехнулся про себя Бурков и добавил: – Ничего-о».

Они катались, приседая, растягиваясь. Готовились…

С кем будут играть, Бурков понять не мог. Сосчитал, их было семнадцать, все в одинаковых серых толстовках… Решил узнать.

Подошел к девушке, которая хоть и была в коньках, но стояла на краю катка – не разминалась.

– Извините, а что сейчас будет? Матч?

Девушка вблизи оказалась уже совсем не девушкой – ей было явно за сорок, лицо в частых, какие бывают у увлекающихся диетами женщин, морщинах.

– А что? – отозвалась она вопросом.

– Так, интересно.

– Это – тренировка. Будет и двухсторонка… наверное.

– Ясно… Скажите, а это юниорская команда, да? Любители или уже на профессиональном уровне?

Женщина как-то с подозрением посмотрела на Буркова. И снова ответила вопросом:

– А что?

– Да так… Просто интересно.

– Что тут интересного – занимаются девочки и занимаются. Вы же не скаут?

– А? – Бурков не сразу понял. – А, нет, хм, я не скаут.

– Ну так и что?.. – И женщина отвернулась.

Ее тон раздражал, подозрительность разрушала хорошее состояние, пачкала хоть и грустноватые, но приятные воспоминания.

Бурков отошел, глянул время. До следующей электрички оставалось тридцать пять минут. «Еще постою минут десять, а потом надо выбираться». Уже и солнце стало прятаться за стоящие за стадионом многоэтажки…

Девушки нарезали круги, и одну из них, когда проезжала мимо, Бурков узнал – та невысокая, плотненькая. Но сейчас, на коньках, без пуховика, она казалась стройной, некоторая полнота превратилась в фигуристость.

На мгновение они встретились глазами, и в ее взгляде Бурков заметил тревогу.

– Побед вам! – решил подбодрить.

Раскатавшись, команда, по знаку той женщины, с которой пытался поговорить Бурков, подъехала к ней. «Тренерша, скорее всего». Подошли и двое мужчин. Тоже, наверное, из тренерского штаба. О чем-то стали разговаривать.

«Установку получают», – объяснил себе Бурков.

Удивление вызвало то, что почему-то то одна, то другая девушка, то мужчины оглядывались на него. Потом мужчины направились в его сторону.

«Сейчас опять начнут выяснять – скаут я или так». И за те полминуты, пока они подходили, Бурков успел представить себя специалистом по открытию спортивных талантов. Ездит по таким вот точкам на карте и привозит в Москву будущих чемпионов…

– Молодой человек, – обратился к нему совсем не похожий на бывшего спортсмена или на тренера дядька в болотного цвета бушлате, – вы тут по какому вопросу?

Вид у подошедших был недружелюбный. И Бурков почувствовал, что заводится.

– А вам нужно докладывать? Это, как я понимаю, не частная территория.

– Это стадион.

– И что? Вход, кажется, свободный.

– Что вас здесь интересует? – суше и жестче спросил дядька; второй, лет сорока, напоминал то ли боксера, то ли обычного уличного бойца, и он молчал нехорошо – такие разговаривают с трудом, предпочитая вместо слов применять кулаки.

– Смотрю вот, – по возможности миролюбивей ответил Бурков.

– На что?

– Вот… – кивнул в сторону льда.

– На девушек?

– Ну да. А что?

– А то, что нечего.

– Хм! В каком смысле?

– В том, что можно и в полицию, – дядька говорил со все возрастающей жесткостью, отрывисто, косноязычно, тоже, наверно, не умея выражать свои мысли. – Пусть там проверят.

Буркова же, наоборот, после некоторого страха перед вторым, напоминающим боксера, стал веселить нелепый диалог.

– Что они проверят?

– Ну, это… – На мгновение дядька замялся, но после этого уже прорычал с настоящей ненавистью: – На предмет педофилии! Подмигивать, махать!

– Вы что – х-ха! – не в себе?! Какая педофилия? Мне нравится хоккей с мячом…

– Там выяснят, что тебе нравится.

– Не тыкай! – зарычал и Бурков.

– Чё, – подтолкнул дядьку похожий на бойца, – звонить в отдел?

– Да надо. Вишь, не хочет понимать.

Похожий на бойца достал телефон, стал в нем что-то набирать.

Поняв, что объяснять бесполезно, а если он еще задержится, продолжит спорить, то это может вылиться в драку, а там полиция, одуревшие от безделья сержанты и лейтенанты, допросы, протоколы, Бурков развернулся и пошел в сторону автобусной остановки.

Словно бы защищаясь от оскорбления, какое сейчас нанесли, шептал ответные оскорбления:

– Идиоты! Кретины тупые! Сами вы педофилы! Ур-роды! – И одновременно подсчитывал, через сколько может оказаться в своем кабинете.

Скорей бы, скорей бы…

2013

Помощь

Деревня делилась на старую и новую части. Сначала въезжаешь в старую, а дальше, за березовой рощей и речкой, – начинается новая.

Раньше, когда-то давно, старой была та, которая теперь считалась новой, но к тому времени, когда там стали строиться дачники, и следов от прежних дворов не осталось. Вынимались из архивов кадастровые планы, по ним выделяли участки нынешним владельцам. И в этой части деревни появились летние скворечники, кирпичные и брусовые коттеджи… Пять лет назад, после получения нескольких премий, заключения договоров на выпуск книг в европейских издательствах, здесь стал строиться и Трофим Гущин. Решил создать в самой что ни на есть сердцевинной России – почти на равном расстоянии от Москвы, Нижнего Новгорода и Ярославля – родовое гнездо. Просторный бревенчатый дом, семнадцать соток земли…

Трофим любил это не очень живописное – равнина, прутник в лощинах, редкие чахлые перелески, малолюдье, – но надежное какое-то, укромное место. Даже несколько километров разбитого, заболоченного проселка, который словно бы защищал, не пускал к дому всех подряд, были ему по душе. И когда кто-нибудь из гостей начинал ругать ямы и кочки, Трофим с улыбкой объяснял: «Норма-ально. Такие дороги не раз спасали Россию».

В детстве он злился на родителей за такое имя. Когда слышал «Трофим!» – вздрагивал, будто ударяли. Все вокруг Саши, Сережи, Игори, а он такой вот, необычный, выделяющийся. Потом изредка стали появляться другие Трофимы, в моду вошли Никиты, Егоры, Глебы, Даниилы и Данилы, Прохоры, Макары, и он перестал удивлять своим именем… А позже имя-фамилия «Трофим Гущин» оказалось большим подспорьем к одаренности в писательской судьбе. Куда тяжелей запомниться, выделиться из дивизии пишущих, скажем, Андрею Иванову или Сергею Попову… Недруги даже пускали слух, что «Трофим Гущин» – это псевдоним; пару раз, выходя из себя от таких вопросов, Трофим доставал паспорт, позволял сфотографировать страницу с его именем, фамилией, отчеством, местом рождения: «деревня Воскресенка Сасовского района Рязанской области». «Теперь этой деревни нет, – добавлял. – Трава по пояс. А до конца восьмидесятых школа была, мои родители в ней работали».

Неподалеку от родной Воскресенки – километров сорок – Трофим и решил строить родовое гнездо. Долго изучал карты области, много объездил мест и вот выбрал… Место укромное, но и от города недалеко – около двухсот километров. Часа два с половиной пути, если погода нормальная, – и здесь.

Сегодня асфальт был сухой, вечер ясный, домчали быстро. Вот и еле приметный отвороток вправо. С год назад исчез указатель с названием деревни; Трофим хотел его восстановить или хотя бы сказать дорожникам, пристыдить, а потом подумал: «Может, так и надо? Чужие не полезут, а свои и так знают».

Перед отворотком сбавил скорость, осторожно съехал с асфальта на проселок. Тяжелый немецкий внедорожник, покачиваясь на неровностях, как катер на волнах, двинулся по давно заросшему, вернувшемуся к целине полю.

Проснулись, стали зевать дети; Лёся, жена, потянулась рядом, на штурманском сиденье. Трофим улыбнулся:

– Почти дома. – Глянул на сидюшник, хотел включить новую песню Скляра, но передумал: не время сейчас… Запел сам, другое: – Вот моя деревня, вот мой дом родной, вот качусь я в санках по горе крутой…

– Да, зима скоро, – сказала Лёся.

Сказала так, что Трофим понял: она поддерживает его дело, его завтрашнюю поездку. Да, надо торопиться помочь до зимы, до настоящих холодов… Трофим положил ладонь ей на колено, пожал.

Впереди медленно приближалась лесополоса. За ней – старая часть деревни. Семнадцать обитаемых домишек и десяток брошеных, которые постепенно растаскивают на заплатки, на топку… Брошенных было больше, но от многих и фундамента не сохранилось…

Летом и эти кривые, трухлявые избушечки выглядят не очень уныло и захудало – зелень спасает, небо, солнце, – а сейчас, в конце октября, за час до заката, страшно смотреть. Страшно и больно… И сколько по России таких деревушек… Сколько исчезло, и сколько вот-вот исчезнет… Не облюбовали бы эти места дачники, и их деревня исчезла бы. А так хоть какая-то подработка летом, ожидание подработки зимой помогают жить и выживать местным. Два раза в неделю приезжает сюда автолавка, раз в месяц из района добирается фельдшерица, чтобы выписать инвалидам льготные рецепты; выписывает и сама же, чаще всего, приобретает по ним лекарства – местным выехать из деревни целая история… Если выезжают, то чаще всего надолго. Или навсегда.

– Трош, смотри! – вскрикнула жена и показала вперед и налево. – Лежит кто-то.

Трофим притормозил, приподнялся на сиденье. Увидел возле изломанной ограды темное пятно. Да, человек… Остановился. Вылез из машины.

Чвакая остроносыми туфлями по грязи, подошел к лежащему. Наклонился. Осторожно потряс за плечо… Под ватником мягкое – живой. Потряс сильнее. Человек задрыгал ногами, будто побежал, потом весь дернулся и поднял голову.

– Сашк, ты чего? – увидев грязное и опухшее, с синечиной на скуле лицо, ласково заговорил Трофим. – Поднимайся давай, Сашок. Замерзнешь ведь.

– А-а, Троха-а… – Парень как-то стыдливо-торопливо начал пытаться встать; запыхтел, запахло перегоревшей водкой. – Що-то…

Трофим помог ему. С сочувствующей улыбкой смотрел, как Саша, косясь на машину и глядящих из нее детей, Лёсю, пытается отряхнуться, но лишь размазывает грязь.

– Сашк, давай домой. Поспи хорошо. Не падай, – попросил Трофим. – Слышишь?

– Да я, это… Ясно… Що я им сделал?.. Взяли отфигарили, бляха… – По интонации, обиженной, слегка удивленной, Трофим понял, что «отфигарили» не чужие, не заезжие, а свои.

Молодежи в деревне почти не оставалось. Женщин моложе тридцати не было вообще, а из мужского пола болтались трое парней – Юрка, Димка и вот Сашка… Ну как парней – за тридцать им. И вечно они враждовали. Двое объединялись против одного. Доходило до драк…

Трофим досадливо поморщился:

– Сашок, да ты что ж это! Чего вы всё поделить-то не можете? Ведь вы беречь себя должны, со смыслом жить. Вон вокруг что происходит… Сань, ты подумай. Помогать тем, кто остался, спасать родину свою…

– А-а, ничё уже не спасет. Слушай, Троха…

– Спасем, Саня, вытянем. Только все должны, вместе… Вмистях, понимаешь?

– Трох, занять можешь?..

Трофим перебил, убеждая дальше:

– Каждый человек необходим. Особенно мужики молодые. А вы себя сами в могилу. – Он говорил подобное тому же Сашке уже много раз и, случалось, замечал, что после этих речей Сашка и подобные ему на некоторое время как-то оживали, взбадривались, но потом снова падали в грязь. – Сань, задумайся. Давайте вместе здесь организуем что-нибудь. Ферму, а? Свиней выращивать…

И это Трофим говорил не впервые – что надо в деревне создать общее дело, – и люди вроде бы соглашались, поддерживали. Но потом – махали руками: не получится, не дадут… Да и сам Трофим, приезжая сюда, в первые дни просто кипел желанием что-то делать в деревне, собрать народ, а потом словно бы засыпал наяву… То есть жил, занимался своим, а деревня исчезала за рощицей…

Но сейчас, на этой грязной холодной улочке, глядя на гибнущего тридцатилетнего Сашку, Трофим был уверен: он вытянет деревню из трясины. Вытянет, спасет.

– Я на несколько дней на Юго-Запад уезжаю. Вернусь, и возьмемся…

– На Украину, что ли?

– Ну, в Донбасс. Вещи повезу, помощь…

– Троха! – Сашка схватил его за рукав. – Возьми с собой! Я им там… Я могу…

– Дружище, куда ты такой?..

– А що? Сержант войск связи! Дээмбэ – две тыщи! Я… – И Сашка мгновенно преобразился – лицо расправилось, из глаз исчезла похмельная муть. – Возьми!..

«А что, можно ведь. Может, смысл найдет…» Но представил, как заголосит Сашкина мать тетя Наташа, представил Сашку, вот такого, в своей машине, потом – на таможне… Выпить захочет, заноет наверняка…

– Давай так, – предложил, – там это надолго. Возьмись за ум, Саня, не бухай, окрепни. И если нормально – зимой поедем. Матери дров запаси – наверняка ведь нет. Опять зимой ближние березы пойдешь рубить… Давай, в общем, готовься.

– Возьми щас… Я нормально буду. Хоть человеком ся почувствую там. Я ведь могу…

– Испытательный срок, Сань, – два месяца. В январе я снова собираюсь, и возьму…

Лицо Сани стало сморщенным, глаза заволокла синеватая пленка.

– Тогда, это, – зашептал, – не можешь пятисотку занять? Ну, начать чтобы…

– Набухаешься ведь, пойдешь с Юркой разбираться…

– Не-не, нафиг! Чего мне с ними разбираться. Алкашня эта, быдло. В засычку всё лезут… Завтра автолавка придет, куплю консерв. Сайры хочу с хлебом – вкусно! Уже месяц мечтаю… сайры.

Трофим залез пальцами в карман джинсов, вытянул оттуда пачечку денег. Первой в пачечке была как раз пятисотка. Протянул Сашке.

– Только, Саш, обещай…

– Обещаю, Трош! Спасибо!

– Ведь сдохнешь, а жалко. Русский парень, мужик уже. Столько сделать сможешь, если за ум возьмешься.

– Ну да, надо… Спасибо. – Сашка спрятал купюру в кулаке левой руки, правую протянул для пожатия. – Буду готовиться. Я им, Трош!.. Фашистам этим, бляха… Порядок наведем…

И быстро пошел по улице. Помахивал руками, будто маршировал. С локтя ватника отвалился и полетел вниз подсохший кусок земли.

– Что он? – спросила Лёся, когда Трофим сел за руль.

– Да подрался опять с Юркой и Димкой… Страдает… Вправил ему мозги, не знаю только, надолго ли.

Жена вздохнула:

– Ох, хорошие ведь люди…

– Да, хорошие, – без всякой иронии согласился Трофим, – прекрасные люди. Поэтому и вот так у них всё… Брошеные дети, нидадаи…

Трофим нашел в кармашке двери тряпку, тщательно вытер руки. Завел машину. Тронулись дальше.

С лесом в этих местах было неважно. Равнины, поля… Точно как у Есенина: «Спит ковыль. Равнина дорогая, и свинцовой свежести полынь…»

Вокруг многих домов в старой части деревни нет заборов, у некоторых хозяев и ворота отсутствуют – жерди вместо них, чтобы скотина не зашла. Правда, коров, лошадей ни у кого давно нет. Свиньи и куры далеко не у всех.

Может, и все бы держали, но с кормами беда. Раньше, говорят, здесь была ферма, так воровали оттуда зерно, комбикорм, а теперь – негде. Старушки покупают в автолавке пшено, овсянку курам. Овсянка, продавщица смеется, самая популярная тут крупа…

Поначалу и свою усадьбу Трофим не хотел огораживать. Обозначить границы легкими пряслами, и всё. Чего сидеть как в крепости?.. Но сперва одни соседи поставили глухой забор из профлиста, потом другие выклали кирпичную стену метра в три высотой; сзади натянули рабицу и насажали малину и шиповник. В конце концов Трофим заказал крепкие стальные ворота и профлист под дерево на лицевую часть. Что ж, мало ли что… Он часто в отъезде, а от отморозков хоть какая-то защита. Пока лезут, Лёся, старший сын Егор приготовятся к обороне. А дать отпор у них есть чем.

Вот и гнездо. Все цело вроде. Дом желтеет свежим еще деревом… Остановились перед воротами; Егор без напоминаний взял у Лёси ключи, пошел открывать.

Трофим смотрел на скупые и точные движения сына и любовался им. Взрослый парень, пятнадцать лет… Горько, что никому из отчичей и дедичей его не показать – все давно ушли. В своих книгах Трофим пытался воскресить их, продлить их жизнь: в одном романе его герой разговаривал с прадедом, в нескольких вещах возникали деды, опекающие и учащие уму-разуму внука, почти в каждом тексте появлялся отец, но на самом деле о прадеде Трофим только слышал от бабушки, дедов знал по фотокарточкам, отец умер, когда ему было всего-то тринадцать лет. Переехали из обезлюдевшей родной Воскресенки, и через неполный год отец не проснулся… Уснул вечером, а утром оказался холодным и твердым. Не проснулся, будто не захотел больше видеть этот мир.

А ведь в нем, мире этом, много хорошего. Вопреки горам дерьма и морям гадости – много хорошего. Вот Егор, посмотри на него, посмотри. А на заднем сиденье еще трое ребятишек с твоими волосами, твоей кровью…

Совсем недавно, с год назад, Трофим, случалось, невольно ощущал себя маленьким. Ребенком в обличье волосатого жилистого мужика с лысым теменем… Он мог покапризничать, из-за какой-нибудь ерунды поругаться, а вернее, пособачиться с Лёсей. Перед детьми показать свою слабость, неуверенность. Продемонстрировать удаль в компании. Мог выпить бутылку водки, запивая каждую стопку пивом, чтоб удивить, что не пьянеет, не падает. А этой весной как-то вдруг по-настоящему повзрослел.

Ну не вдруг, конечно. Весной очень многое изменилось, словно в окружающей его и его семью, и миллионы людей вокруг темной комнате, где они все были заперты многие годы, выли с тоски, бесились, сходили с ума, открыли окна. И хлынул живительный воздух. Одни испугались сквозняков и стали кутаться, другие закричали, чтоб закрыли окна, но большинство возликовали. Некоторые полезли в окна, чтоб перестроить, расширить эту затхлую комнату… Трофим увидел будущее. Будущее и для себя, и для своей семьи, для тех миллионов, которые вновь стали народом. Есть и уроды, есть трусы и просто глупцы, но их меньшинство. Не абсолютное, но меньшинство.

Еще есть вечно сомневающиеся, которые рассматривают любое явление, каждое событие «с одной стороны, с другой стороны»… Трофим часто бывал в числе таких, хотя в принципе с ранней юности, с того момента, когда его родители-учителя были вынуждены покинуть родную Воскресенку, которую где-то там наверху решено было превратить в заросшую крапивой пустошь; когда из уважаемых людей – там, в деревне, – родители превратились в лишних, ненужных, которым (и их детям: Трофиму и дочери Софье) подчеркнуто из милости выделили две комнаты в грязной разваливающейся общаге, куда селили всякий сброд… Да, с тех пор Трофим знал, за что он будет бороться, какой он хочет и стремится видеть страну. Правда, то и дело отвлекался на нюансы, детали – на эти пресловутые «с одной стороны, с другой стороны»…

Но наступают в истории моменты, когда сомневаться нельзя, отвлекаться на нюансы и взвешивать просто преступно. И этой весной наступил исторический момент. И Трофим стал твердым и непреклонным. Кто-то, конечно, тут же завопил про то, что продался режиму, про отупение, зажратость… «Зажрался Гущин своими гонорарами и премиями, – прочитал он недавно в «Фейсбуке», – и решил заняться расширеньем России. Гонит люмпенутых захватывать западные территории. Пиши книжки, дурилка, а то повторишь участь товарисча Троцкого!»

Подобных выкриков были тысячи, но больше было слов поддержки. И Трофим с каждым днем чувствовал, что становится взрослее и крепче. И главное, жена видела его перемену. Раньше ее явно раздражали его частые отъезды, иногда многонедельное отсутствие дома. Хоть и понимала, что это для дела, что он работает и зарабатывает всё больше не столько сидением за письменным столом, а именно такими вот поездками; зарабатывает не всегда живые деньги, а известность, которая принесет деньги чуть позже, но часто не могла сдержать обиду, что он едет, а она с детьми здесь и здесь; иногда ревновала к поклонницам его прозы; боялась за него, скучала, говорила, что ей одной трудно… Теперь же Лёся отпускала беспрекословно, давала ему почувствовать, что понимает всю важность его дела, нужность именно этой поездки. Отпускала спокойно и твердо.

И когда после месяцев призывов в интернете, разнообразных СМИ поддержать тех, кто борется за Новороссию, Трофим сказал ей, что ему нужно побывать там самому, самому увидеть, услышать, пожать руки тем, кто сражается, Лёся просто сказала: «Да, ты прав. Поезжай».

Завтра он едет туда снова. На этот раз поведет три грузовика с вещами и продуктами тем, кто решил встретить зиму в разрушенных, разоренных городах и селах. В их родных городах и селах. Наших…

Две недели назад Трофим бросил клич в соцсетях, что собирает деньги на гуманитарную помощь, поместил счет для пожертвований. И посыпались переводы. Пятьдесят рублей, сто рублей, пятьсот, десять тысяч… Новосибирск, Воронеж, Красноярск, Петропавловск-Камчатский, Благовещенск, Казань, Челябинск, Астрахань, Томск… И приписки к переводам, слова, которые дороже денег: «Держись, Донбасс!», «Православным братьям», «Москва с вами», «Благодарю за возможность помочь», «Трофиму – верю!», «На победу», «От русского украинца»…

Читая это, видя географию откликнувшихся, Трофим наконец по-настоящему, не умом, а душой, сердцем ощутил огромность и неистребимую крепость страны, увидел не группки людей, для которых окружающие – соперники, враги, а общность единомышленников, соратников. То, что называют народом. Нацией.

И так хотелось, чтобы это ощущение не проходило, не изгадилось слюнями врагов и глупцов. Так хотелось, чтобы ощутили то же, что и он, Трофим, старшие мужчины их рода. Но их не было, не было. Ушли все нестарыми, могущими еще многое совершить. Одни погибли с криком «За Родину!», другие задохнулись в душегубке девяностых…

Были сыновья. Три сына. Три растущих парня с фамилией Гущины. И дочка – пятилетняя русоволосая Дарья…

Сыновья тоже изменились. Взгляд изменился, походка, движения, речь. Почти исчезло детское… Нет, не то чтобы детское, а это показно-беззащитное, сюсюкливое… Уси-пуси, которое так свойственно современным комнатным людям… Дочка могла еще иногда поиграть в маленькую, но она все-таки девочка, да и действительно еще маленькая. Тоже – нельзя детства ребятишек лишать.

Впрочем, Трофим не был суров с сыновьями и дочкой; наоборот, любил приласкать, подурачиться, но тем не менее… Дети всё очень хорошо понимают. Лучше многих взрослых теть и дядь…

Внес тяжелую сумку с продуктами в дом, включил бойлер и поднялся на второй этаж, в свой кабинет.

Приостановился на пороге, оглядывая обстановку, привыкая к ней… Всегда так после отсутствия приостанавливался, будто исполнял какой-то обряд. Не хотелось здесь торопиться, суету вносить.

Не снимая куртки, сел в удобное кресло. Не мягкое, но и не жесткое, с высокой прямой спинкой… Частенько в интервью Трофим дразнил журналистов, литературную и прочую общественность, заявляя, что пишет левой ногой, не знает, что такое вдохновение, что занимается литературой для зарабатывания денег. Время от времени кто-нибудь начинал цитировать эти заявления, стараясь принизить его фигуру, доказать, что Трофим Гущин это делец, ремесленник, вообще пустышка, но эффект всегда оказывался противоположным, – над цитирующим начинали смеяться, объясняли, как несмышленому: «Это писательская этика. Вот если бы Гущин стал разглагольствовать вслух о музе, порывах вдохновения, о том, что пишет кровью, это было бы отвратительно, а так – намек на то, что спрашивать, как и зачем человек пишет, нелепо».

Но были и непоколебимо верящие, что Трофим пишет левой ногой, ради денег (впрочем, и деньги здесь не последнее дело, – так было и для Достоевского, Чехова, Горького, Льва Толстого даже в то время, когда он отказался от денег), что не знаком с чувством вдохновения… Эх, посмотрели бы они, как часто Трофим проводит за этим столом часов по пятнадцать, не поспевая набирать в ноутбуке льющийся откуда-то текст, как боится упустить, не успеть подхватить слово, которое через мгновение исчезнет, канет в черную бездну; как идет потом, шатаясь, на улицу, стараясь сморгнуть с глаз пульсирующий курсор, цепочки слов; как шатается под ним пол и какое облегчение он испытывает, когда чувствует свою победу. Победу над чем-то, что не давало создать рассказ, роман, повесть, которые колыхались в воздухе, как облако… Попробуйте поймать облако, собрать его, заключить в нужную форму. Попробуйте – легко это? Или тучу, сизую, вроде бы плотную, как камень, тучу… Получается?.. У него, Трофима Гущина, получалось. И хоть он не страдал манией величия, но самому себе мог признаться: мало у кого это получалось так же хорошо, так же виртуозно. Кто-то ловил, но помещал в какую-то нелепую форму, кто-то находил восхитительную форму, но заключить в нее ничего не мог. И тут волей-неволей поверишь во вдохновение, в Божий дар. Хотя и ремесло важно, воля, терпение. Крепость задницы, в конце концов. Об этой части писательского тела еще Бальзак, кажется, говорил…

Кабинет удобный. Без лишних вещей. Стол находился у окна, завешенного толстыми шторами. Вдоль стены справа стеллаж с книгами, на левой – портреты любимых писателей… Когда Трофим работал, не видел их, – поднимая глаза от экрана ноутбука, упирался в складки шторы, – но чувствовал слева взгляд тех, кого считал своими учителями. И они словно приглядывали за них, следили, чтоб не написал какую-нибудь ерундень, помогали, если возникали сложности, – случалось, Трофим слышал шепот…

Это лето планировал провести здесь безвыездно. Утром – писание, потом с детьми на реку, после купанья и игр долгое застолье на веранде. Жаренное на мангале мясо, вино, разговоры-воспоминанья с Лёсей; иногда пускай бы приезжали друзья – есть где поселить на день-другой… Еще в марте Трофим попросил агентов, чтобы отказывали приглашающим на встречи с читателями и книжные фестивали с середины июня до конца августа. «Хочу исчезнуть на время. Нужна пауза».

Интернета в деревне не было, даже мобильники не ловили, поэтому связь с внешним миром можно было прервать очень легко. И не просто так – после полутора лет работы над огромным, сложным романом о судьбе нескольких крестьянских семей в начале сталинской индустриализации тянуло написать сборник светлых и жизнеутверждающих рассказов о сегодняшнем… И сюжеты уже были найдены, и мелодии рассказов играли в голове. Сесть и записать… Но тут обострилась ситуация на Украине, случилось присоединение Крыма, потом волнения в Харькове, Донецке, Одессе… В мае полилась уже серьезная кровь и примирение между двумя мирами, существовавшими на территории одного государства, вставшими друг против друга, стало, судя по всему, невозможно. В лучшем случае – отделиться глухой стеной и жить отдельно.

От идеи провести лето здесь Трофим не отказался, но на деле всё время мотался из деревни в город, где выходила газета, которую он возглавлял, а то и в Москву на разные ток-шоу, встречи. Вместо рассказов писал статьи, посты, статусы, выставлял свидетельства очевидцев происходящего в Донбассе, рассказы ополченцев, отбивался от брани тех, кому дали прозвище «укропы», «пятая колонна». А брань лилась полноводной рекой, и столько врагов появилось у Трофима, в том числе и из числа недавних приятелей, что становилось понятно: здесь только Украиной не обойдется, и не в Украине дело. Главные сраженья еще впереди, и они произойдут здесь, в России. За Россию. Лишь победа в Новороссии может сделать эти сражения не чудовищно кровопролитными…

В соседних комнатах топали, возбужденно переговаривались… Размещаются. Осенние каникулы здесь проведут… Трофим прислушивался к коротким спорам и тут же доброжелательным словам и улыбался. И повторял про себя: «Жизнь… живут». Зажурчал в батарее антифриз: тепло вытесняло холод.

– Пап, можно? – заглянула дочка.

– Конечно, солнышко, проходи!

– Пап, – она сделала шажок, другой и остановилась, – а ты опять уезжаешь?

– Да, Дашунь, нужно уехать… Но я скоро вернусь. И мы с тобой поиграем на славу.

– А куда ты едешь?

– Туда, где людям очень плохо сейчас. У них война была, дома поломали, еды у них мало. Надо помочь…

Дарья помолчала и спросила:

– А мы все вместе поедем куда-нибудь?

– Иди сюда. – Трофим посадил ее на колени. – На зимние каникулы поедем. Далеко-о… У нас будет зима, снег, а там – лето. Море теплое…

– Я в Париж хочу, – тихо, будто стесняясь этого желания, сказала дочка.

– Мы ведь были весной.

Этой весной в Париже проходила очередная книжная выставка, и Трофим взял на нее всю семью. Погода была хорошая, времени свободного – много. Поездка удалась.

– А я еще хочу. На Эльфовую башню…

Трофим хотел поправить: «Не на Эльфовую, а Эйфелеву», но не стал. Дочка уверена, что на башне живут эльфы. Не надо пока разбивать эту веру.

– Мы поднимались на нее, – напомнил Трофим.

– Я еще хочу. Я тогда эльфов не увидела…

– Понимаешь, эльфов редко увидеть можно. Многие всю жизнь хотят, и не получается у них… Давай лучше туда, где лето всегда. Такой остров есть – Куба.

На Кубе Трофим побывал два года назад, тоже на книжной выставке. Девять дней прожил в гаванском отеле «Ривьера» на самом берегу Мексиканского залива… Чем больше времени проходило с тех дней, тем сильнее тянуло вернуться, показать Гавану родным… Конечно, дороговато ехать вшестером, но – ничего. И детям, главное, память на всю жизнь останется. Совершенно другое всё, другое, но такое дружелюбное, близкое. Стоило сказать на улице: «Россия» – и ткнуть себя пальцем в грудь, и люди вокруг восхищенно вскрикивали: «Руссия?! Руссия!» Жали руку, улыбались, предлагали ром…

– А там Диснейленд есть? – спросила Даша.

Трофим прищурился:

– Поня-атно. В Диснейленд тебе надобно!..

Парижский Диснейленд его, взрослого человека, поразил. Действительно, отдельную вселенную создали… Они весной провели там весь день. Людей было мало, и успели покататься почти на всех аттракционах. Дети потом были даже не в восторге, а в такой оторопи – молчали, смотрели в пространство, видя не то, что было сейчас, а другое… Еще бы. Сначала ты мчишься на поезде по Дикому Западу, тут же оказываешься в лодке, и тебя атакуют пираты; несколько шагов – и ты в ракете, которая буквально летит в космос, потом начинает падать, делает резкий вираж и снова летит вверх. Выходишь из павильона и удивляешься: а что, мы не улетели, что ли? ведь улетали же…

– Там дракон меня ждет, – сказала Даша. – Я обещала вернуться.

– Это тот, в замке?

– Ну да… Он очень скучает.

В центральном замке, символе Диснейленда, они наткнулись на пещеру с драконом. Грустный, усталый какой-то дракон медленно водил головой на длинной шее, приподнимал лапы; он пускал столбы огня из пасти, но было не страшно, а жалко этого дракона… Даша сразу сказала, что он настоящий, живой, что ему плохо; братья Макар и Прохор – Егору хватило возраста не спорить – стали убеждать ее, что это игрушка, но Даша не сдавалась, даже заплакала. Пришлось Трофиму осадить сыновей… И вот до сих пор, значит, считала, что дракон настоящий. Или лукавила…

– А давай, Дашунь, так, – пришла идея, – поедем на Кубу, а на обратном пути на два дня заедем в Париж. А? Хватит тебе двух дней разобраться с Парижем?

– Ага! Сначала на Эльфовую башню, а потом к дракону…

Трофим улыбался и кивал, а сам с тревогой соображал, как это устроить. Прямые рейсы Гавана – Париж наверняка есть… На Кубу пускают без виз, а во Францию надо шенген оформлять… У него, Трофима, шенген на пять лет, а у остальных был туристический – на полгода… Закончился давно… Надо решать этот вопрос…

– Пап, а нам денежек хватит?

Трофим оторопел от этого вопроса, не сразу нашелся что сказать.

– Хм… Почему тебя денежки озаботили, солнышко?

– Ну, всем же не хватает денежек.

«Откуда она это узнала?» Телевизора у них ни в квартире, ни в доме не было, компьютеры использовали для развивающих игр. О деньгах при детях Трофим с женой старались не разговаривать…

– Кто тебе сказал?

– Ну-у… – Дарья почувствовала, что папа встревожен, опустила голову. – Ну, в садике говорят. У Алины Гуровой мама недавно плакала и кричала, что ей за садик нечем платить… И Алину не будут пускать…

– Всякое бывает, доченька, – вздохнул Трофим, погладил ее по голове. – Некоторые очень непросто живут… А у нас с тобой… Подними-ка личико. – Дарья посмотрела на него, и губы дрогнули в улыбке. – У нас с тобой всё нормально. И тебя денежки не должны беспокоить. По крайней мере, пока! Ясно? Полетим, куда нам надо…

– А почему у нас всё нормально?

– Потому что мы живем правильно…

– А Алинина мама, что ли, неправильно?

«Да, неловко», – подосадовал, покряхтел и нашелся с ответом:

– Понимаешь, я пишу книжки, их покупают, и поэтому у нас достаточно денежек… Понимаешь?

– Ну да… А почему все не пишут книжки?

«Час от часу не легче».

– Потому что люди для разного созданы. Одни книжки пишут, другие – грузы возят, кто-то лечит, кто-то воспитательницы в детских садиках… Так, дай-ка я время гляну.

Половина шестого. Скоро стемнеет совсем. Надо ехать.

– Пора мне. – Ссадил дочку с колен. – Ты не думай о разных… штуках. Маме помогай, ладно? За братьями присматривай – пацаны, они иногда выходят за рамки. Присмотришь?

– Да, – скупо, как взрослая опытная хозяйка, отозвалась она.

Прощались недолго. Трофим так часто уезжал, что, если бы каждые его проводы превращались в церемонию, на это ушла бы значительная часть жизни. Обнялись, сказали друг другу несколько слов, и Трофим пошел за ворота… Хотел было спросить у Лёси, что это за мама Алины Гуровой, но не стал: «А то заволнуется, зачем я о ней, придется объяснять… Потом. Если нормальный человек, то, может, как-то помочь, а если алкашка – разобраться… При детях истерики устраивать…»

Вышел и увидел Юрку и Димку. Стояли прямо и терпеливо, не касаясь машины, не приваливаясь к ней. Так же, наверное, стояли и их предки, ожидая выхода барина, чтоб о чем-нибудь попросить. И могли простоять много-много часов.

«Что за сравнение?» – рассердился на себя Трофим, широко улыбнулся.

Красивые, в сущности, люди. Особенно глаза… Такие глаза у героев картин Васильева, раннего Глазунова. Большие, выразительные и даже у богатырей, у суровых мужиков с наивинкой, чистые… И здесь, в рязанских деревнях, у многих такие глаза. А уже в райцентре людей с такими глазами почти не встретишь, тем более – в областном городе… Словно в деревнях скрываются остатки какого-то племени, почти вымершего народа… Кто тут жил в древности? Кривичи, вятичи? Надо посмотреть в интернете…

И, разглядывая себя в зеркале, Трофим видел такие же глаза, они передались и его детям. И это его очень радовало: «Продолжается ветвь, не стирается».

– Привет, дорогие! – сказал. – Как жизнь?

Поздоровались за руку, и Юрка начал несмело:

– Говорят, ты, это… народ вербуешь с этими, с фашистами воевать.

– Хо! – Трофим опешил. – Кто это наплел, Сашка, что ли?

– Ну да. Он собирается уже…

– Ну человек!.. Никого я не вербую. Я гуманитарку везу на Донбасс. Одежду, продукты…

– Да это понятно… Ты нас возьми, мы тоже хотим, – сказал Юрка, и Димка жалобно протянул:

– Возьми-и… пигодимся.

«Уж тебя-то куда?» – про себя усмехнулся Трофим.

Димка был самым молодым из трех местных парней, но и самым хилым, увечным каким-то. Подволакивал ногу, дрожал, говорил невнятно. То ли с рождения такой, то ли случилось с ним что… Впрочем, нездоровье не было препятствием для питья при первой возможности, драк то с Сашкой, то с Юркой.

– Милые мои, давайте так. – И Трофим повторил то же, что говорил недавно Сашке.

Парни кивали, но видно было, что готовы прямо сейчас забраться в машину и отправиться с Трофимом.

– …Готовьтесь, потренируйтесь, ладно? Просто так, такими, туда нельзя. Там война, парни.

– Да мы сможем.

– Мы не т-тусы! – расправил узкие плечи Димка.

– Я знаю, знаю. Но не могу сейчас взять. – Трофим решил поиграть: – Мне там, – мотнул головой вверх, – разрешение получить надо. Рассказать про вас… Это же не просто так: сел и поехал. Там дело серьезное.

– Точно расскажешь? Не забудешь?

– Ну, Юрок, обижаешь. Конечно…

Парни вроде бы поверили, успокоились. Настроились ждать решения наверху.

Когда Трофим уже сел в машину, в окошко стукнул Юрка; Трофим опустил стекло.

– Эт самое, неудобно… мы по прошлым должны… – замямлил Юрка. – Не мог бы одолжить еще… сколько считаешь возможным…

– У меня пенся пятого! – сунулся Димка. – Отда-ам.

– На бухло? – строго спросил Трофим, хотя вопрос этот был, по сути, бессмысленным.

– Не-не, на хавчик! Завтра автолавка как раз.

Трофим хотел сказать: «Мне Сашка говорил, когда брал взаймы». Не стал – лишний повод им для вражды. Достал деньги. Протянул тысячу. Попросил:

– Не бухайте, парни. Вот вернусь, привезу закуски хорошей, бутылку нормальной водки. И посидим.

– О, это правильно! Спасибо, Трош!

– Да не за что…

Почти смерклось, лишь на западе, на самом краешке неба, еще оставалась багряная полоска заката… Трофим осторожно пробирался по проселку к асфальту. Слушал радио. Интервью с кем-то как раз, как нарочно, о сельском хозяйстве.

– Анатолий Прокопьевич, – спрашивал корреспондент, – что из продуктов питания у нас доморощенное, а что привозное? И сколько денег мы отдаем чужому фермеру?

– В среднем в год Россия импортирует продовольственных товаров на сумму тридцать – сорок миллиардов долларов. По прошлому году примерно одиннадцать миллиардов составил импорт того, что мы по климатическим условиям не можем выращивать у себя. Это кофе, чай, какао, пальмовое масло, бананы, виноград, абрикосы и так далее… Плюс еще на один миллиард Россия импортировала яблоки и груши. Сорок процентов импорта составила Польша, по десять процентов – Аргентина и Бельгия, восемь процентов – Китай…

– Что еще мы завозим?

– Импорт рыбы и рыбной продукции в прошлом году составил два с половиной миллиарда долларов. Примерно на такую же сумму импортировались томаты. Молочная продукция – на две целых четыре десятых миллиарда. Почти половина из Белоруссии. Двенадцать – из Финляндии, восемь процентов – из Германии… Мы ежегодно импортируем от шестисот до семисот пятидесяти тысяч тонн картофеля. На первом месте в прошлом году был Египет – двадцать три и шесть десятых процента, затем – Белоруссия с двадцати одним и тремя десятыми процента и Китай – немногим больше десяти процентов.

– Так, а как насчет мяса?

Трофим заслушался, утерял бдительность и ухнул в яму… Был бы на «жигулях» – наверняка бы подвеску разбил. Но немецкий внедорожник выдержал, вырвался из западни… Трофим, тихо ругаясь, потыкал кнопочку радио, убегая с той волны, которая отвлекла…

– На ближайшие выходные, – заговорило радио задумчивым мужским баритоном, – намечена акция протеста врачей. Ее проведение согласовано с властями Москвы, местом проведения определена Суворовская площадь. Сейчас мы с коллегами попробуем разобраться, против чего же выступают столичные медики.

– Не только столичные, не только, – торопливо поправил другой голос, стариковский, уже заранее возмущенный.

– Нет уж, – Трофим приостановился, – а то разобьюсь, в натуре.

Эти темы его всегда выводили из себя – за рулем лучше не слушать… Вставил диск с новой песней Александра Скляра, которую слушал на дню по сто раз и не мог наслушаться. Давным-давно ничего дельного не писавший рокер вдруг разродился чуть ли не шедевром.

Стук метронома и размашистый гитарный бой. И – чистый, четкий почти речитатив, а не напев:

Когда война на пороге,

Не вздумай смотреть назад,

Не спрашивай, по ком звонит колокол,

Он звонит по тебе, мой брат.

Трофим выбрался на асфальт, сделал звук громче, втопил газ. И помогал в салоне Скляру во весь голос:

Когда война на пороге,

Неважно – воин, рабочий, поэт,

У всех свое место в Истории,

И лишь предателям места там нет.

Когда война на пороге,

Нам слышен голос заветных времен,

Русские своих не бросают —

это закон.

События на Юго-Востоке, который Трофим упорно называл Юго-Западом (о, как бесились из-за этого недруги!), просто чудесное, фантастическое воссоединение Крыма с Россией уже, кроме всего прочего, дало множество произведений искусства. Сколько прекрасных стихотворений прочитал Трофим за последние месяцы, услышал песен. Наконец-то нытье сменилось бодростью, твердостью. В литературе повеяло новыми двадцатыми годами – элегичность, декаданс вновь сменились ренессансом… И так смешно слушать песни вроде той, что сочинила талантливая вообще-то Ольга Арефьева «На хрена нам война, пошла она на…». Хотя песня эта вроде бы старая, начала девяностых, а ее представляют как написанную именно против нашего участия в создании Новороссии… Макаревич тоже… Не то чтобы он делает что-то абсолютно плохое, но так нелепы его поступки, беспомощны новые песни… Другое нужно сегодня. Другое!..

Впереди синела огоньками заправка. Надо залить литров тридцать.

Автоматически причалил к колонке с цифрой «95», отсчитал нужную сумму денег, вставил пистолет в горловину бака, отнес деньги оператору, а сам в это время думал о другом. Вспомнилось, как покупал этот, ставший уже почти родным, внедорожник.

Около двух лет назад решил поменять машину – тогдашняя, прослужившая почти пять лет, отчетливо давала понять, что устала. Трофим продал ее, подсобрал еще деньжат и отправился на авторынок. Брать нулевочку из салона в тот момент не мог себе позволить – незадолго довольно сильно потратился на дом, на ремонт в квартире, детям купили в зиму обновы, а с роялти за книги, новыми договорами случились перебои…

К тратам он теперь относился легко. Не скупился. Времена, когда приходилось экономить на необходимом, остались в далеком и почти забывшемся прошлом. Так стараешься забыть гадкий, страшный сон. Поначалу, когда сильно стараешься, сон, наоборот, выныривает, предстает во всех отвратительных подробностях, но постепенно возвращается реже и уже не так отчетливо и ярко… Так и с прошлым, преодоленным прошлым.

Трофим, конечно, помнил ту бедность, в которую погрузилась его семья после переезда из гибнущей деревни в город; за переездом последовала смерть отца, развал страны, опустевшие магазины и обесценившиеся деньги. Потом наступила почти нищая юность, хватание за любую работу – за пару лет он побыл и механиком на эстэо (в семнадцать лет бортировал, с помощью лишь монтировки и деревянного бруска, по десятку колес за смену, не считая мелких дел), и могильщиком, грузчиком…

Поняв, что превращается в тупую скотину, что теряет всё, чем питали его родители-учителя, поступил на очный истфил областного пединститута, который затем стал университетом. На третьем курсе встретил Елену – Лёсю, девушку с первого курса, – и сразу понял, что только она будет его женщиной на всю жизнь. Поженились тихо и скромно, на настоящую свадьбу не было денег. За копейки сняли завалюшку на краю города – решили быть самостоятельными. После учебы подрабатывали, но часто обед в институтской столовой оставался единственным полноценным приемом пищи. Утром чаёк, вечером бутерброд – черный хлеб, политый растительным маслом… И тут Лёся объявила, что ждет ребенка.

Трофим почти забросил учебу; поняв, что физическим трудом не заработаешь, сделался дистрибьютором. Уличным торговцем… Они и сейчас нет-нет да и появляются, но наученные опытом и рассказами обманувшихся люди отшатываются от них, грозят сдать в полицию или морду разбить. А тогда, в девяносто седьмом, еще удавалось впарить прохожему набор ножей или плойку. Правда, приходилось активно потрепать языком, позаглядывать пронзительно в глаза… Теперь Трофим благодарен этому опыту, но тогда он испытывал такой стыд, так себя презирал! Двадцатидвухлетний лоб, крепкий, с твердыми мускулами и живыми мозгами, без пяти минут отец семейства, а занимается таким вот… Чтобы окончательно не потерять к себе уважение, Трофим вступил в радикальную, ориентирующуюся на новую революцию партию.

Однажды к ним в универ пришли люди, набиравшие студентов в отряд милиции особого назначения, гарантировали высокую зарплату, соцзащиту и прочее, прочее; Трофим, посоветовавшись с местными руководителями партии, записался. «Нам будут нужны обученные, профессиональные бойцы», – сказали партийцы. Но в тот момент Трофим мало думал о грядущей революции – стал омоновцем от безысходности и душащей нищеты…

Первая командировка на Северный Кавказ прошла благополучно – война в тот момент притихла, но было понятно, что начнется вот-вот с новой силой. И во время второй командировки, весной двухтысячного, пришлось пострелять, погоняться за взрослыми бородатыми дядьками… Там-то, тогда-то Трофим и понял по-настоящему, что такое Родина, что значит бороться за нее, что значит товарищество и помощь.

Эта командировка, участие в войне оказались очень полезны, без них не было бы у Трофима Гущина настоящей биографии, не стал бы он таким, особенным, писателем. Без ложной скромности – особенным. Талантливых немало, а вот особенных… Но что пережила тогда Лёся, беременная вторым ребенком, сколько здоровья его недели в Дагестане и Чечне отняли у его матери… Мог бы отказаться, не поехать, но это стало бы предательством по отношению к другим ребятам – у многих молодые жены, маленькие дети, больные матери…

А в городе среди прочего приходилось разгонять акции однопартийцев. И не раз Трофим спрашивал их: «Может, уволиться? Совесть заела». Они требовали остаться, заниматься пропагандой среди омоновцев, готовиться к возможному восстанию. «Новый президент продолжает антинародный курс Ельцина. Терпение вот-вот лопнет, и начнется. Держись, брат».

Но к осени две тысячи первого года Трофим не выдержал и уволился. Восстановился в университете, стал заниматься журналистикой – писал репортажи в областных газетах, заметки, а иногда и большие статьи… Очень быстро стал постоянным автором партийного еженедельника, выходившего в Москве. В две тысячи третьем возглавил местную газету, точнее – франшизу известного столичного еженедельника.

Журналистика, особенно поначалу, денег приносила мало. Пришлось снова устроиться охранником в ночной клуб… В редкие свободные часы Трофим стал писать свой первый роман. Писал урывками, медленно, без мысли, что его опубликуют. Но нужно было выразить на бумаге то, что пережил в последние годы. Студенческую жизнь, зарабатывание на кусок хлеба, любовь к Лёсе, рождение сына, войну, мир, который, по сути, мало отличается от войны…

Закончил роман и не выдержал, показал одному знакомому писателю из Москвы. Писатель был немногим старше Трофима, но давно уже известным, чрезвычайно плодовитым и смелым. Тот прочитал и дал такой, поначалу удививший Трофима, совет: «Нужно опубликовать в самом глухом, провинциальном журнале». – «Почему?» – «Столичным изданиям мало веры, в Москве трудно кого чем-нибудь удивить. А вот провинция… Напечатают, а уж мы здесь поднимем такой шум, что все услышат».

И Трофим отправил первенца в некогда известный, но нынче почти незаметный журнал, выходящий в одной из областей Русского Севера. Маленькой надеждой, что его не выбросят сразу в корзину, служила короткая рекомендация того самого писателя из Москвы.

Ответ пришел поразительно быстро: «Роман будет опубликован в двух первых номерах будущего года». И затем случилось в современной литературной жизни невероятное: не журнал сделал известным какое-либо произведение, а произведение вернуло жизнь журналу (два последующих года подписка на него стремительно росла, но затем стала падать: ничего по-настоящему сильного там больше не появлялось).

Номера с трофимовским романом заказывали по почте, рвали из рук, делали ксерокопии. Электронной версии у журнала не было, и это пошло на пользу: о необыкновенном тексте многие слышали, но найти и прочесть его было не так-то легко.

В том же году роман вышел книгой, в московских журналах требовали повести и рассказы… За десять лет Трофим Гущин из бедного журналиста стал известнейшим русским писателем. И в России, и за рубежом. Известность приносила и деньги… Удалось купить две комнаты в коммунальной трехкомнатной квартире (позже выкупили и третью), построить дом, обеспечить семью… Но иногда случались такие вот досадные ситуации, как с покупкой машины.

Трофим сразу решил, что она подходит. Прокатился, осмотрел, поторговался, слегка сбив цену. Но не хватало каких-то несчастных сорока тысяч рублей. «А вот банк, – подсказали, – можно кредит оформить».

Зашел в банк узнать условия.

– Есть следующие договоры займа, – защебетала девушка, – на три года, на два…

– Мне не надо на два. На месяц дайте полтинник.

Девушка сделалась строже:

– Нет, на месяц нельзя. Минимальный срок возвращения займа – год.

Трофим стал изучать договор. Оказалось, что весь этот год техпаспорт на машину будет лежать в банке. Естественно, что продать ее он не сможет, а если вовремя не переведет месячную выплату, банк машину вправе забрать себе.

– Вы, получается, – усмехнулся Трофим, – даете мне в долг одну хрен-знает-какую стоимости автомобиля, но если я просрочу платеж, забираете ее себе?

– Нарушение срока выплаты – наказывается, – совсем уж сурово отчеканила девушка.

– А на месяц, значит, одолжить не хотите?

– Такой опции нет.

Трофим созвонился со знакомым, довольно крупным в их городе бизнесменом, за две минуты договорился перехватить у него недостающую сумму; через полчаса сумма была в кармане Трофима, а еще через два часа он ехал домой на новой машине.

Знакомому вернул долг не через месяц, а через неделю с небольшим. Еще и бутылку элитного вискаря поставил… Вискарь тут же и распили.

Трофим рассказал про банковские порядки… О кредитном ярме он, конечно, слышал, но так вот до сих пор не сталкивался, и столкновение его поразило.

– А чего ты удивляешься? – спросил знакомый. – Так почти все живут. И машины у них в кредит, и квартиры, и холодильники. Распространенная практика.

– Что же это за люди? – разгоряченный вискарем и этими словами, вскричал Трофим. – Неужели радость, что уселись за руль в авто, может стоить утраты чувства собственной свободы? Это ведь… Понимаешь, ты не просто взял в долг, это тебя держат холодными пальцами за одно место, и так крепко, что хочется стоять с пристывшей улыбкой и дышать изредка.

Знакомый, человек небедный, деловой, невесело хохотнул и покивал. Потом стал серьезным:

– Слушай, Трош, а я ведь тебе завидую. Если бы не мои обязательства, я бы тоже возмущался, ходил бы на митинги, акции… Речевки кричал.

– А у меня, получается, нет обязательств? Только и дел мне, что на митинги ходить с речевками…

– Ну, ты человек творческий. У тебя индивидуальный творческий бизнес. К творческим еще так относятся, сквозь пальцы, а нас в натуре за одно место держат день и ночь и периодически сжимают. Вот-вот, типа, и оторвем… А этой офисной массе, ей без кредитов вообще себя людьми не почувствовать. Пока на квартиру накопишь – жизни не хватит… Покупки в кредит дают ощущение благополучия. Иначе бы давно начались всякие, так сказать, социальные катаклизмы. Кредиты от них избавляют.

– Может быть, может быть, – готов был согласиться Трофим. – Но ведь такая жизнь не только от социальной активности, черт бы с ней, избавляет… Вот смотри, к примеру, человек, который должен за машину, квартиру, холодильник, никогда не решится родить ребенка и тем более двух детей. Он непременно отложит это решение на годы, пока документы на его недвижимость, движимость лежат в банке или где там еще… И что это за мужчины, которые стреножены ипотекой, банком, которые всем должны, годами должны! Такие мужчины работу не сменят: страшно, а вдруг что не так пойдет… На другой конец страны тоже не полетят, окрыленные новыми возможностями, словами президентов, что Дальний Восток надо развивать… Что им там делать, когда квартиры здесь, и если из-за них так мучаешься, на немилой работе сидишь, надо кровь из носу жить в ней, а на фига тогда покупал… Такие мужчины, – продолжал Трофим всё красноречивей, – хуже гастарбайтеров. Гастарбайтер может, если прижало, оставить свою лежанку на полу и махнуть на родину. А наш должник никуда уже не махнет, он… он просто раб. Крепостной.

Знакомый приподнял бокальчик:

– Не переживай, Трош…

– Да как?.. Это ведь…

– Если бы я не знал твою биографию, подумал бы, что ты с луны свалился, как князь Мышкин. Это ведь старая тема, и все настолько привыкли так жить…

– Надо менять!.. И действительно, я как с луны свалился. Из кромешной бедности, когда про кредиты даже думать не смел – мысли ограничивались, как бы на ближайшую неделю заработать, – стал вполне обеспеченным. Миновал эту стадию, когда надо телевизор, а в кармане на четверть телевизора, но есть перспектива в следующий год три четверти доплатить… Я или не мог на телевизор даже взглянуть, или смог купить сразу пять… Если бы не этот случай с машиной, я бы и не прочувствовал. Знал бы, что есть такое, неправильное, но абстрактно бы знал. А тут, оказывается, целая паутина, и миллионы в ней увязли.

– Ну, вы против этого со своей партией и боритесь, кажется.

– Ну да, ну да… Надо ломать.

Теперь Трофим с улыбкой вспоминал о том своем недоумении и возмущении. Как ребенок, в самом деле… Нет, он не смирился с положением дел, но был занят другим, более важным, серьезным. Ту систему они сломают в конце концов, но пока необходимо победить на другом фронте. Победят там – победят и на этом…

Случай с покупкой машины, разговор со знакомым он, кстати, записал. Получилась яркая и злая колонка, которую напечатали в одном популярном либеральном журнале. Выплатили гонорар.

…Заправился, прыгнул за руль. Дверь захлопнул, погасли лампочки, стало темно. Лишь панель управления светилась зеленоватыми и красноватыми огоньками. Уютно и надежно как-то светилась. В салоне было тепло, и Трофим с удовольствием передернул плечами, сбрасывая морозец, дрему и ненужное сейчас воспоминание… Рванул дальше.

Метров через пятьдесят увидел на обочине трех-четырех девчонок. В коротких юбках, легких куртках. Стоят, пританцовывают, покачивают бедрами. Помахать зазывно не решаются, но смотрят на него жадно, просительно…

– Бедные девчата, – пробормотал Трофим с искренним сочувствием и тут же отметил, что все-таки не так у них нынче всё безнадежно – рядом заправка, где магазинчик, кофе, теплый туалет. До смерти не застынут.

Город с этой стороны начинался постепенно. Очистные сооружения, ангары и склады, бетонные заборы, местами рухнувшие, трубы, которые никогда на памяти Трофима не дымили… Вот пошли бараки. Во многих окнах горит свет – обитаемы… Избушки с тесными огородами, каменные дома позапрошлого века в один-два этажа. Некоторые стены подперты бревнами, железяками.

Трофим с семьей жил не в центре, конечно (впрочем, в центре трущоб тоже хватает), но и не на такой вот окраине, рабочей слободе, слава богу. Хотя пять лет они с Лёсей и потом с маленьким Егором и новорожденным Макаром провели в избушке. Приходилось топить печь, носить воду от колонки; весной засаживали две сотки жидкой земли картошкой, луком, редиской, чтоб было чего пожевать…

Теперь у Гущиных трехкомнатная квартира – бывшая коммуналка – в сталинском доме. Три отдельные комнаты, длинный коридор, небольшая кухня, совмещенная с туалетом ванная. Пока вшестером умещаются, но скоро придется расширяться. Да и Егор к возрасту жениха приближается. Если решит создавать семью, не к жене же ему идти, – придется думать об отдельном жилье. И нужно ему, Трофиму, к этому готовиться, поддержать сына.

Улицы были уже пусты – люди с работы давно разъехались, – поэтому до дому по городским улицам добрался быстро. А обычно пробки возникают часов около восьми утра, и в течение всего дня движение превращается в муку. Машин в последние годы увеличилось во много раз… Что ж, скопил полста тысяч, взял в кредит, а потом годами выплачивай остальное. Многим и не нужна особо эта машина – живет по маршруту квартира – работа – супермаркет – квартира, но для статуса автомобиль необходим. И вот пыхтят километра три от дома до офиса два часа…

Но сейчас, в десятом часу вечера, уже свободно. Город словно бы вымерший. Лишь светофоры мигают да редкая цветная реклама развлекает, оживляет… Холодновато, в такую погоду не погуляешь, да и что гулять, где… Город старый, тесный, серый, воздух пропитан сгоревшим бензином, угольным дымом из частного сектора. Люди предпочитают сидеть по домам, смотреть телевизор. Там, в телевизоре, много чего красочного, почти ощутимого. Насмотрелся, и вроде как побывал в солнечных городах, поплескался в теплых морях. Или на ужасы насмотрелся, которых тоже в избытке, и ощутил счастье, что тебя и твою семью эти ужасы не коснулись.

Въехал во двор, припарковался на своем, давно застолбленном месте. Выбрался из машины и услышал в отдалении чистое, красивое пение. Чистое, красивое, но в полный голос, почти на надрыве.

Ярко, ярко

Пусть пылают лишь рассветы,

Ночью звездной пусть спокойно спят поля…

Детство, детство

Добротой не зря согрето,

Детство, детство – завтрашний твой день, Земля!

– Что-то новенькое сегодня, – усмехнулся Трофим; обычно слышались песни из репертуара Аллы Пугачевой. Но, может, и это пела когда-то Пугачева?..

Месяца два назад появился в их квартале парень. С бешеной скоростью он ходил меж домов, держа, как микрофон, передо ртом черную палочку, и пел. «Любовь, похожая на со-он…», «Сколько раз спасала я тебя!..»

Поначалу Трофима забавило это почти ежевечернее действо, даже хвалил этого парня: разбавляет унылую тишину, разбивает сдавленность. Тем более что пел не безобразно… Но однажды увидел парня вблизи и понял, что это сумасшедший. Сошедший с ума. Глаза, рот, лоб сумасшедшего. И к тому же обычный человек не мог бы петь так чисто, часами почти бегая по тротуарам и дворам, – задохнулся бы. А этот не задыхался.

Все люди на большой планете

Должны всегда дружить,

Должны всегда смеяться дети

И в мирном мире жить!

Глядя в ту сторону, где гасло, съедаемое расстоянием, пение, Трофим нажал кнопку сигналки. Машина отозвалась коротким всписком и мигнула фарами… Пошел к подъезду, и почти тут же из темноты раздалось тихое, отчетливое:

– Снаря-ад!

Трофим вздрогнул и замер. Его называли так давным-давно, казалось, в другой жизни…

После увольнения из ОМОНа он яростно занялся партийной жизнью, протестной деятельностью. Организовывал митинги и шествия в их городе, ездил в Москву на тамошние акции. Требовал включить его в группу по мирному захвату здания администрации президента, но руководство запретило: «У тебя трое детей, ты умеешь хорошо писать. Ты нужнее на воле». Тех же тридцать девять парней и девушек, что прорвались в администрацию и несколько часов ее удерживали, затем судили. Восьмерым дали большие сроки… Ездил Трофим и на акции в Питер, Нижний Новгород, Смоленск, Тулу, Воронеж. Очень активно действовал, за что, видимо, ему и дали партийную кличку – теперь это называют «позывной» – Снаряд…

После выхода первых книг Трофима стали приглашать на книжный выставки, на встречи с читателями (проезд оплачивался устроителями, нередко бывали и гонорары за выступления), и, случалось, дней до двадцати в месяц он был в разъездах.

За ним, как и за большинством политических активистов, следили. Почти не прикрываясь. Перед акциями у подъезда стояла машина с парочкой амбалов внутри, в дороге неподалеку от Трофима находился сопровождающий… Выбор у службы безопасности был, видимо, небогатый, и постепенно Трофим стал знать своих сопровождающих в лицо. Отмечал, как они скисают, изматываются, чахнут в этих постоянных путешествиях… Сегодня Трофим трясется в плацкартном вагоне в Москву, вечером следующего дня садится в самолет и летит в Новосибирск, оттуда – в Иркутск, из Иркутска – обратно в Москву, снова поездом в Курск, из Курска – домой… Трофима подпитывала его растущая известность, радушие встреч, интересные разговоры с людьми, а сопровождающие просто валились с ног.

Иногда Трофим смеялся над ними. Видел, что сопровождающий спит, когда нужно уже ему, Трофиму, сходить на станции, и тряс того за плечо: «Вставай, милый, пора». Сопровождающий вздрагивал, начинал еще в полусне суетиться, видел, что разбудил его тот, за кем следит, смущался, неуклюже пытался выдать себя за простого пассажира… Или в вагоне-ресторане Трофим предлагал сопровождающему, клюющему за соседним столиком самый дешевый салат, пересесть к нему, поесть горячего, выпить водки. «Да чего ты, – уговаривал, – мы ж не чужие люди. А то последнее здоровье потеряешь». И видел на лице мужчины-шпика такую униженность и бессилие…

Несколько лет назад организовывать митинги и акции прямого действия Трофим почти перестал, связь его с партией не то чтобы ослабла, а вышла на другой уровень – он стал чуть ли не олицетворением партии, затмив даже вождя, философа Серебренко (позывной – Отец), главным пропагандистом ее программы, но пропагандировал во время творческих встреч, при помощи прозы и статей… Давно Трофим не участвовал в подпольных совещаниях, давно его не называли Снаряд, не видел в планах акций слов: «Вторую колонну ведет Снаряд… Снаряд контролирует первую волну прорыва…»

И вот из холодной темноты двора раздалось:

– Снаря-ад!

Трофим вздрогнул и замер. Словно его накрыло чем-то глухим, тяжелым… Правда, быстро пришел в себя, но сперва глянул налево-направо, назад, отыскивая сопровождающих, следящих… Никого.

– Да? – сказал тихо. – Кто это?

От ствола толстого тополя отделилась фигура, вышагнула на рассеянный свет из окон. Трофим узнал Митьку Попова с позывным Ясир.

Четыре года назад Ясир участвовал в том, что позже назвали в СМИ «погромом на Манежке». Тогда, через несколько дней после убийства в Москве русского парня – несколько раз выстрелили в упор в голову из травмата, – тысячи людей пришли к стенам Кремля требовать справедливости, наказать убийцу, который по горячим следам был задержан и очень быстро отпущен.

На Манежной площади сошлось очень много обстоятельств, которые привели к побоищу. Убит был русский, а убийца – с Кавказа, и в тот момент, когда толпа пришла под стены Кремля, пронесся слух, что рядом, в Александровском саду, кавказцы танцуют лезгинку. Толпа бросилась их бить. Милиционеров было поначалу всего несколько человек, и их смяли. Подоспевший ОМОН ринулся на протестующих, но те, разгоряченные, озлобленные, не побежали, а дали отпор…

По сути, ничего сверхужасного не случилось (по «Евроньюс» почти каждый день показывают кадры куда более жестких противостояний в Европе, в том числе и имеющих национальные причины), но тут дело происходило в двух шагах от сердца власти – Кремля, и поэтому нескольких участников, выбранных, скорее всего, произвольно, покарали очень жестко.

Впрочем, что значит «произвольно»… Осужденные на реальные сроки заключения оказались в основном членами той партии, в которой состоял Трофим. И хоть СМИ твердили, что на Манежке распоясались русские националисты, среди осужденных оказался, например, партиец с именем-фамилией Руслан Хубаев…

Митьку Ясира тоже хотели засадить. Нашли на оперативной съемке, как он кидает в ментов чем-то белым. То ли снежками, то ли сосульками. Объявили в розыск. Митька исчез. Говорили, что свалил в Белоруссию, оттуда – в Польшу… Обитает где-то в Европе. А оказывается, вот он – во глубине России! Скрюченный, в разбитых, потерявших форму берцах, в неизменной, но засаленной – белые и черные квадратики слились – арафатке на шее. Щетина во все стороны, как у чующего опасность ежа.

– Митюх! – сказал Трофим, и они обнялись. – Ты откуда, брат? Ты как?

– Да вот, – хехекнул тот, – нелегальствую.

От Ясира пахло преющей одеждой, грязным телом; Трофим инстинктивно отшатнулся.

– Слушай, – попросил товарищ, – можно у тебя помыться? Совсем что-то в последнее время… круг сузился.

– Да конечно! Какой разговор! Пойдем.

– Погоди, а у тебя чисто? Ну, в смысле, – и Ясир издал звук, напоминающий радиоволны.

«Про прослушку», – догадался Трофим и пожал плечами:

– Кто его знает… Вроде не было в последнее время поводов считать, что слушают… Но много способов… у нас вон телефоны в карманах.

– У меня выключен, и батарея вынута… Короче, – Ясир приблизил колючее лицо к уху Трофима, – я буду Ричардом, Ричей. Типа, музыкант приехал к тебе насчет проекта… Ты же занимаешься музыкой…

– Ну хорошо, хорошо, Рича! – Трофиму стало смешно от такой неуклюжей маскировки, Ясир же был серьезен и напряжен. «Еще бы – четыре года в бегах».

Пока Ясир мылся, Трофим собрал на стол кой-какой еды, приготовил чистую одежду – майку, трусы, джинсы, носки… Когда шум воды в ванной смолк, стукнул в дверь:

– Ричард, держи обнову.

Дверь приоткрылась, рука с темными длинными ногтями приняла белье.

– И там ножницы на полочке… мусорное ведро возле унитаза. Бритвы есть, побрейся.

– Ага, ага…

Трофим взял телефон, нашел номер Илюхи, своего соратника, с которым они утром должны ехать на Юго-Запад. Илюха отвечал за погрузку гуманитарки в грузовики.

– Привет, ну как, закончили?

– Всё в поряде! – бодрый голос Илюхи. – Готово.

– Тогда – в семь утра выезд. Водил проконтролируй, чтоб не проспали.

– Я им внушил.

– Хорошо… – Трофиму хотелось сказать про Ясира, представлял, как Илюха обрадуется, примчится увидеться со старым товарищем, но не стал. Мало ли что. Пожелал: – Спокойной ночи.

Больше сегодня звонить было некуда, звонков тоже не ожидалось, и Трофим отключил сотовый, вынул аккумулятор. Оглядел кухню, пытаясь угадать, где бы могли быть спрятаны жучки. И возникло старое, полузабытое чувство тайны, опасности… Задернул плотнее шторы, включил музыку. Тот альбом, что записал с местными музыкантами: дал несколько своих текстов, подпел в кой-каких треках…

Зазвучал ритмичный фанк, а потом раздался голос вокалиста Генки-Ганса:

Чернозем в моем сердце зарастает репьем,

Спят детские мечты, как бомж, укутавшийся

тряпьем,

В городе греха неживые голоса,

Спиралью лента шоссе в никуда – черная полоса.

– Твое? – кивнул Ясир на песню.

– Коллективное.

С год назад, когда сделали эту песню, слушал ее по десять раз на дню, а теперь не то чтобы приелась, а как-то не соответствовала душевному настрою.

Мой старый бардак и ваш новый порядок,

Как нежелательный сорняк для показательных

грядок,

Здесь на каждое небо триста тысяч ворон,

Пингвины едут по домам с работы, как с похорон.

Они не видят, они не слышат,

Они не ведают, что творят…

Покопался в дисках на подоконнике, выбрал сборник «Телевизора». Зазвучал красивый, гипнотизирующий голос Михаила Борзыкина:

Выключатель квадратен,

Он похож на портрет

Того доброго дяди,

Который принес нам свет…

– Да оставил бы то, – поморщился Ясир.

– Не хочу…

Впрочем, и «Телевизор» сейчас не катил. Тянуло снова послушать песню Александра Скляра. Жалко, диск остался в машине, а искать ее в интернете было сейчас некогда…

– Что пить будешь? Вино, водка? Коньяк есть…

– Водку, конечно… А семья-то где?

– За город увез. У детей каникулы начинаются.

– М-м, понятно. – Ясир произнес это нехорошо, с завистью, что ли; уселся за стол. – Опа, и икра у тебя?!

– Ешь, набирайся сил. У меня заночуешь?

– Ну, если не против, то с удовольствием бы…

– Тогда неси свое, постираем. К утру высохнет.

Ясир принес груду серой одежды, покопался в штанах, что-то вытащил, спрятал в карман новых джинсов. Засунул груду в стиралку. Трофим сыпанул порошка, включил.

– Теперь можно и приступать.

Ясиру налил водки, себе – белого вина.

– А ты водку не хочешь? – Ясир прищурился с подозрением.

– Мне в семь за руль. На Юго-Запад еду, помощь повезу.

– А, слышал, слышал про твою деятельность.

Чокнулись, выпили и стали есть. Ясир жадно запихивал в себя колбасу, сыр, маринованные помидорчики. Трофим тоже проголодался…

– Недавно «Мартина Идена» прочитал, – прожевав и громко взглотнув, сказал Ясир. – Теперь под впечатлением. Мощная книга.

– Ну да, мощная, – согласился Трофим, соображая, к чему гость заговорил о «Мартине Идене».

– Вот пробивался человек, пробивался. Пробился, стал известным, богатым – и утопился.

– Не просто так утопился. Иден был индивидуалистом и, всего добившись, увидел пропасть перед собой. Ему стало незачем жить… Джек Лондон создал его, чтобы показать, каким не должен быть писатель…

– Хм, и повторил его судьбу.

– В смысле?

– Ну, есть же версия, что тоже с собой покончил. А перед этим вышел из Коммунистической партии.

– Социалистической, – поправил Трофим; биографию Лондона он знал неплохо, поэтому легко и с удовольствием ввязался в этот странноватый вообще-то сейчас разговор.

– Не суть важно, – дернул углом рта Ясир. – Разочаровался в социализме и самоубился…

– Он не разочаровался в социализме. Наоборот, он вышел из партии, потому что она утратила революционный дух.

– Да?.. Ну, выйти из партии – самое легкое… Труднее бороться за партию… Я слежу по возможности за твоими постами в жэжэ… Можно еще? – Ясир кивнул на бутылку. – Редко выпиваю, и вкус забыл…

– Да конечно. Наливай сам, не стесняйся.

Ясир наполнил рюмку, но пить не стал. Вздохнул:

– Не согласен я с твоей позицией. Пытаюсь и не могу… – И после этого забросил в рот водку, следом – очередную порцию пищи.

Трофим посмотрел на товарища, и вспомнился Шариков из фильма «Собачье сердце»; не любил он этот фильм, повесть, по которой он был снят, не был согласен с идеей Булгакова, но вот сейчас почувствовал себя профессором Преображенским, слушающим Шарикова.

– И в чем же не согласен, друг мой Ричард?

Ясир недоуменно взглянул на него, потом, видимо, вспомнил, что сам просил так себя называть.

– Слишком ты встрял в эту тему… в Новороссию. А про Россию вроде как и забыл. Впечатление, что всё у нас хорошо стало, а там – беда.

– Да, там беда, – спокойно подтвердил Трофим. – Там война.

– А здесь не война разве? Война. Только такая, скрытая… В ней труднее разобраться, кто союзник, кто враг. И такое впечатление, что все с удовольствием отвернулись на Украину. Там-то, типа, всё ясно. И ты вот в их числе, к сожалению… А так ведь за Россию болел, такие книги писал…

Ясир умолк, поковырял, потыкал вилкой кусок вареной колбасы. Смотрел в тарелку, но явно ждал, что ответит Трофим. Трофим молчал.

За последний почти год, с тех пор, как он открыто и четко заявил о своем отношении к происходящему сначала в Киеве, а потом и во многих регионах Украины, Трофим слышал и читал много чего о себе. Много оскорбительного. Одно дело, когда оскорбляет московская либерасня, укропы и прочие в том же роде, а другое, когда претензии предъявляют вроде бы близкие (еще недавно совсем безоговорочно близкие) люди и даже товарищи по партии…

– Чего молчишь? – не выдержал, поднял на него глаза Ясир.

– А что говорить? Оправдываться? – изо всех сил спокойно, с миролюбивой улыбкой сказал Трофим. – У меня в соцсетях, да и вообще повсюду всё сказано. Повторять это скучно и бесполезно.

– Да, ты много публикуешься, вообще очень много тебя стало.

– Что ж, извини.

– Я не в этом смысле… я не против вообще-то… Наоборот, горжусь, что наш человек таким стал… известным… Но… – Ясир снова налил себе водки и скорей выпил. – Но как… – голос стал сырым, слезливым, – как с Россией-то, Трош? А? – И после паузы еще раз, громче, нетерпеливей: – А?

– Я убежден, что судьба России решается сейчас там, в Новороссии… – Трофим произнес это отчетливо, как на каком-нибудь собрании. Но и на самом деле происходящее сейчас на кухне совсем не напоминало дружескую посиделку. – Когда присоединили Крым, столько людей очнулось у нас, вдохнуло свежий воздух после десятилетий этой трупной вони. Поднялся народ и на Украине… на тех территориях, которые были почему-то в двадцатом году пришиты к Украине. Так щедро причем, что через четыре года пришлось часть обратно забирать, в Ростовскую область. Ты в курсе, что Таганрог четыре года был украинским? Слава богу, ума хватило вернуть хоть его… А Одесса, Очаков, Измаил – это Украина? Луганск?… И что – нам бросать их? Смотреть, как их добивают?

– Без нас бы там ничего бы и не заварилось…

– Где? В Киеве или где?

– На Юго-Востоке этом.

– Ну да, сожгли бы, как в Одессе, полсотни недовольных. Что ж, мелочь, фигня… Я правильно понимаю?

– Я не об этом вообще. Я о России…

Ясир потер лицо ладонью; Трофим заметил, что побрился он небрежно, торопливо, были участки гладкой розоватой кожи, а рядом – темные пятна какой-то собачьей щетины; стало противно.

– За эти четыре года я всю почти Россию объездил, – продолжал Ясир. – Даже в Иркутске пожил… в Новокузнецке, Ачинске, не говоря о европейской части… Да везде… И ведь такая жуть… Что-то, конечно, делается… не как при Ельцине… но в основном – руины, разруха, бедность беспросветная. И… я стал записывать, что где… Сейчас! – вскочил, принес из коридора свой холщовый рюкзак с вылинявшим портретом Че Гевары; Трофим видел такие на рынке в Гаване…

– Сейчас я тебе зачитаю. – Ясир достал блокнот, полистал. – Вот, из свежего. «Закрытие больниц и поликлиник… сокращают врачей».

– Да, я в курсе.

– «В Вологде планируется закрыть молочные кухни. Причина: недостаток молочного сырья надлежащего качества». Еще по Вологде: «Многодетную семью Бушмановых вычеркнули из очереди на получение жилья. Стояли в очереди тридцать лет! Причина: дети выросли». А вот типа благополучная Москва: «В гимназии № 1552 прошла благотворительная ярмарка. Ученики продавали поделки, варенье, овощи с дачных участков. Таким образом собирали деньги для заболевшего одиннадцатиклассника. Ему нужна операция, которую могут провести только в Германии. Благотворительные фонды выделить деньги готовы, но не имеют права, так как операция будет проведена за границей». Это вообще нормально, когда детишки маленькие вынуждены торговать, собирать деньги?.. И подобного – куча, сотни примеров… Еще более жутких.

– Мить, никто не говорит, что в России всё прекрасно. Наши цели, – Трофим сделал звук проигрывателя громче, – остаются прежними. Я ненавижу капитализм, как и раньше. Когда собирал деньги на помощь, обошел человек пятнадцать наших местных олигарчиков. И всего двое дали. Без разговоров достали свои карманные и – дали. А остальные: извини, тяжелая ситуация, свободных средств нету… Да не нужны их миллионы. Здесь другое важно – участие. Миллионы вон простые люди собрали, и еще соберут миллионы и миллионы. А эти… жмоты просто или засветиться боятся… Выкосить всех, как в семнадцатом. Правда, – усмехнулся Трофим, – что с этими двумя делать, которые дали?.. Но в России, Мить, революционные перемены сейчас невозможны… Был декабрь две тысячи одиннадцатого, но в решающий день либералы увели людей с площади Революции. После этого я их возненавидел – Немцова, Рыжкова, Пархоменку…

Ясир хмыкнул:

– Я тебе на это могу сказать, что не надо опаздывать на революцию. А вы с Отцом опоздали… Я был на Революции десятого числа, всё видел. Если бы вы приехали на полчаса раньше, встали на пути колонны, которая уходила на Болотную площадь, то был шанс всё изменить… А так – к шапочному разбору…

– Что изменить? Массы, надо признаться, были с Немцовым. Отец пытался их вернуть, кричал, чтоб не уходили, а над ним просто смеялись – и либералы, и националисты, и левые. Двести человек от силы вокруг Карла Маркса остались.

– Я видел, видел, стоял там же…

– А что не подошел?

– Не хотел палиться… В капюшоне был… Вот смотри, Трош, мы сколько лет бились за революцию… Произошла революция на Украине, и мы бросились ее душить. Нестыковка какая-то.

– А по-моему, стыковка. Это – не наша революция. Против нас революция. И всё логично…

Запикала машинка – белье постиралось. Ясир и Трофим вместе развесили его на веревках в ванной.

– Хороший отжим, – похвалил Ясир, – слегка только влажное.

– Угу… Слушай, давай спать, всё равно не договоримся. У тебя одна позиция, у меня – другая. Чего спорить?

– Ну так-то так, но сердце ноет.

– Спать надо, завтра рано вставать… Тем более я от партийной линии не отступаю. У Отца та же позиция, у большинства ребят – тоже. Больше ста наших – в ополчении, интербригадах.

– Пятнадцать человек погибли, – добавил Ясир. – В чужих краях.

– Слушай! – вскипел почти уже успокоившийся Трофим. – В каких чужих краях? – Заговорил громко, не опасаясь прослушек: – Вспомни четвертый параграф программы партии: «Пересмотр границ России, чтобы они соответствовали этническим границам расселения русских. Крым и Донбасс должны быть русскими…» Это девяносто третий год, Митя! И через двадцать лет этот тезис есть возможность реализовать…

– А в первых трех параграфах, как я помню, о самой России. О смене существующего режима, национализации…

– Есть и это, – перебил Трофим. – Но вот тебе наизусть третий параграф… Я хорошо помню программу… «Да – империя! Империя есть государственная форма, в которую отливаются цивилизации. Так как мы не просто народ, но народ – носитель русской цивилизации, то Российская империя – единственно возможная форма нашей государственности…»

– Трош, – поднял руку, словно защищаясь, Ясир.

– Стоп! Вот главное – «Империя, исходя из принципа: там, где живут русские, – суть российская земля». Отец, я, сотни наших соратников действуем в полном соответствии с этим принципом.

– Это всё правильно. Правильно. Только что мы несем на тот же Крым? Игорную зону! Класс…

– Вынужденная мера, временная, – пожал плечами Трофим. – Сейчас появилась возможность вернуть наши земли, наших людей. Малую часть. Но – реальная возможность. А социальные перемены будут позже. Они зреют, и теперь быстрее, чем когда-либо… Сейчас наши пути с режимом пересеклись, но это ведь не навсегда…

А Ясир, словно не слыша, бубнил свое:

– Если всерьез начнем Крым приводить в порядок, то за счет кого? – за счет тех, кто и так в дерьме из поколения в поколение… Здесь, дома, надо менять, а потом нести революционный заряд туда – в Новороссию, в Северный Казахстан, на Кавказ… А получается – здесь не вышло, и молодые сильные парни едут на Юго-Восток. И там пытаются, и гибнут…

– Да, Мить, гибнут.

– Но ради чего-о?! – вскричал Ясир, и в этот момент правая рука Трофима дернулась – захотелось ударить в этот рот, пришибить вскрик.

Сдержался. Разжал кулак, ответил холодно:

– Если ты так упорно не хочешь понимать цели, то никакие мои объяснения не помогут.

С минуту молча сидели за столом. Из динамиков плыл голос Михаила Борзыкина:

И тут, и там – везде перекопаем

И станем в ряд!

Наш славный ум надежен, как комбайн,

На первый взгляд.

Конвейер добр – он даст нам волю.

Молись ему…

Когда нам всем дадут большое поле,

Мы скажем: «Му!»

Трофим выключил проигрыватель. Стало тихо… Встать сейчас и пойти спать – будет похоже на поражение… Сидел, зная, что не скоро уснет после такого разговора. А завтра рано утром – в путь. Почти девятьсот километров до Луганска.

– Почему же не понимаю, – медленно заговорил Ясир. – Понимаю. Но я и другое понимаю… Слушай, у тебя есть песня Кинчева, где такое?.. – И он не напел, а продекламировал, как прозу: – «Рубцы не заживают так долго, еще одно сердце горит в полный рост. Звезда интернационального долга в солнечный день украсит погост».

– Нет, нету. Кинчева давно не держу.

– Жалко… Понимаю я, Трош, вот что… Точнее – вижу. Вот был Стрелков. Образец русского офицера, кажется, интеллигентный и в то же время решительный… Если и уйдет из Новороссии, то последним, отстреливаясь. А что получилось? Приказали, и он уехал. Теперь ходит по второстепенным телестудиям, редакциям. Оправдывается, во всем Суркова винит… Смешно и горько. Тем более что столько людей там потерял… весь свой отряд почти… Не знаю, как ему теперь живется вообще… Но он – пример и предупреждение. Так же и со всеми остальными поступить могут. Станут мешать ополченцы, интербригады – их за два часа уберут оттуда. Спрячут, что и не найти будет… А столько сил туда брошено, в Новороссию эту, столько положено жизней, которые бы в России пригодиться могли. Получается, что война там – отвлечение от внутренних наших проблем.

– А может, первый реальный шаг к переменам в самой России, – добавил Трофим. – Тебе такой вариант не приходил в голову?

– Да ну, брось. Так и про тех, кто в Афгане воевал, говорили, и про тех, кто в Чечне… А возвращались они в жизнь и растворялись в ней. Приспосабливались, кто как мог.

– Я верю, что эти не приспособятся. Больше мне нечего тебе сказать… Ладно, Дмитрий, – посмотрел Трофим на часы, было уже к полночи, – я устал. Ты посиди, если хочешь, а я спать пойду… – Хотел уже подняться, но пришел на ум сильный аргумент в споре: – Кстати, у нас тут речь про Джека Лондона была. А ведь он, ненавидевший капитализм, тогдашний правящий режим в родной своей Америке, когда в Мексике случилась революция и США решили эту революцию задавить, заодно и еще кусок себе отхватить от соседей, помчался на фронт, стал статьи писать, какие бравые и гуманные у американцев солдаты… Его тогда соратники не поняли, мягко говоря, но Лондон чувствовал свою правоту. И он уже не мальчиком был – сорокалетним почти мужиком. Два года ему жить оставалось… Бывают моменты, когда войну с режимом нужно останавливать ради большего… Так, я пошел.

– Снаряд, – тихо и как-то одновременно и проникновенно и вроде с угрозой попросил Ясир, – ты не пиши таких постов больше в жэжэ. Не надо.

– Каких именно?

– Не агитируй русских ребят в ополченцы идти.

– Я и не агитирую. Все взрослые люди, сами понимают.

– Агитируешь. Хотя бы тем, что как они там вольно живут, какие они бравые, честные, лица светлые…

– Хм! – усмехнулся Трофим. – Интересно. Значит, об этом писать нельзя?

– Вот ты когда-то часто в интервью отвечал, почему ты в оппозиции, зачем в акциях участвуешь, статьи острые пишешь. Что, дескать, дети вырастут и спросят: «Папа, а что ты делал, когда Россию разрушали?» И тебе будет что ответить. А ведь они, может быть, спросят когда-нибудь: «Папа, а что ты делал в две тысячи четырнадцатом году?» И что ты ответишь? – И, не дав ничего сказать Трофиму, Ясир произнес: – «Я русских парней на смерть посылал».

– М…митечка-а, – у Трофима затряслась челюсть, – Митя, ты ешь мой хлеб, пьешь мое вино и меня же кроешь. За это можно и по морде получить, в курсе?

– Я не крою. Я разобраться пытаюсь.

– Так не разбираются. Хочешь поссориться – ссорься. Сиди вот и ссорься. Можешь даже тарелку разбить, разрешаю. У меня дела завтра важные, ссориться с тобой мне некогда. Спать можешь в первой комнате налево, там диван удобный.

Трофим взял части мобильного, пошел из кухни. Нужно бы умыться, почистить зубы, но как-то было сейчас лениво, да и плескаться над раковиной в тот момент, когда по соседству сидит и думает свои больные думы Ясир, не хотелось. Как из Олеши картинка: один страдает от потери жизненных ориентиров, а другой поет в туалете…

Вошел в их с женой спальню. Лег на кровать, не раздеваясь. Собрал телефон, поставил будильник на без пятнадцати шесть… Уже засыпая, затревожился, не устроил бы Ясир чего… Четыре года в бегах, психика явно подорвана… Поднялся, замкнул дверь в комнату.

– Спокойной ночи, – пожелал себе.

Утром обнаружил Ясира на полу на кухне. Похрапывал жалобно, подложив под голову рюкзак… Трофим вспомнил его последние вчерашние слова, и так потянуло пнуть это тело, садануть со всей дури… Отвернулся, включил электрочайник…

Перекусили в молчании. Ясир отводил глаза, джиргал горячий чай, обхватив кружку обеими руками, словно мерз.

– Так, пора, – сказал Трофим, – выходим.

– Сейчас переоденусь…

– Оставь себе это, – Трофим кивнул на джинсы, футболку, которые дал Ясиру накануне. – А то в рюкзак убери. Нужна же смена белья.

– Спасибо…

Пока Ясир собирал вещи, наматывал на шею арафатку, Трофим сполоснул посуду. Проверил, всё ли рассовал по карманам. Бумажник с деньгами и картами, документы. Вот ключи.

– Выходим.

Спустились на улицу. Было еще темно, по-зимнему морозно. Трофим завел дистанционкой мотор машины. Закурил… Курил он теперь очень редко – по две-три сигареты в день… Не глядя на Ясира, спросил:

– Куда дальше?

– Так… не знаю… Может, в Устюжну двину. Там одноклассник живет, один в большом доме. Прошлое лето у него провел… Хорошо в Устюжне, тихо…

– Устюг, что ли?

– Устюжна… Городок такой, в Вологодской области.

– М-м, в первый раз слышу… А может, – внешне небрежно предложил Трофим, – с нами? На таможне проверяют так себе, риск минимальный. Посмотришь своими глазами, что там и как. – Коротко взглянул на Ясира.

– Нет, не поеду… Извини.

– Как хочешь. Илюха едет. Который Добрыня.

– А, помню… Привет ему.

Трофим покивал:

– Передам, передам… Денег-то дать?

– Не знаю… – но интонация сказала: «Не против».

Трофим достал бумажник, вынул две пятитысячные купюры.

– Держи… – И, не дожидаясь «спасибо», пошагал к машине, прыгнул в нее и резко сорвался с места. Вылетел из двора.

…Грузовики – «ЗИЛы-бычки» – были под парами, шоферы о чем-то беседовали и курили; тут же находился и Илюха – огромный парнище с густой черной бородой и детскими глазами. Позывной у него был – Добрыня.

Добрыня широко, обнажив белые зубы, заулыбался, увидев приближающуюся машину Трофима, и Трофим заулыбался в ответ.

– Здорово, товарищи! – Трофим пожал всем руки. – Что, выдвигаемся?

– Да надо бы, – сказал один из шоферов. – Скорей поедем – скорей доедем.

– Золотые слова… Илюх, ты ко мне сядешь?

Тот удивился:

– А ты на своей, что ли? Не жалко бить по дорогам?

– А что? Автомобиль должен служить… Давай, забирайся.

Уселись, Трофим включил песню Скляра.

Когда война на пороге, —

А мы знаем, что значит война, —

Пробуждаются древние боги

И герои встают ото сна.

О Ясире Илюхе рассказывать не стал. Да уже почти и не помнил о нем, о вчерашнем споре. Трофима Гущина ждало большое и важное дело. Он ехал для кого-то на Юго-Восток, для кого-то на Юго-Запад и вез нуждающимся помощь.

2014

Косьба

– …И закрючиваться не вздумай – всё переломаю… Слышь, Оль? Я просто поговорить хочу… лично. Глаза видеть… Через полтора часа буду, короче.

Понимая, что от Виктора не отвертеться, не спрятаться – все равно найдет, и продолжатся эти бесконечные выяснения отношений, просьбы снова быть вместе, угрозы, переходящие в нытье «не могу без тебя», – Ольга набрала подругу Татьяну. Та сразу начала обрадованно-возмущенной скороговоркой:

– Ой, хорошо, что позвонила, а то я тут изругалась вся в одиночестве… Представляешь, уже который раз – застебала дыру черными нитками, а постирала – нитки белые! И ведь не на рынке этот раз покупала, в магазине нормальном… Ур-роды! Тут Дашку в садик вести, а купальник для ритмики белыми нитками, получилось, зашит. И так я у них на последнем счету, так еще это…

– Что, – перебила Ольга, на время забыв о своих проблемах, – садик работает, что ли? Лето же.

– Ну, в этом году сделали дежурную группу. Куда их девать?.. А чего звонишь-то?

Ольга объяснила.

– Я-асненько, – вздох Татьяны в крошечной решетке мобильника, – никак не успокоится. И чего думаешь? Приходи ко мне, пересидишь.

– Да нет, наверное. Как? Он ведь ломиться тут будет, еще дверь выбьет… Лучше, знаешь, Тань, может, ты? При тебе он не будет так… К тому же… ну, умеешь ты их осаживать. А?

Подруга не отвечала; Ольга затревожилась – вдруг откажется. А встречаться с Виктором с глазу на глаз было страшно. И страшно, и противно, и… Опять сдастся, уступит, ляжет, а потом всё по-новому. А через месяц Сереже УДО могут дать. Надо сегодня все точки расставить.

К тому же, тайно от себя самой, у Ольги была надежда, что Виктор возьмет и переключится на Татьяну. Ну и что, что с ребенком… Татьяна красивая, горячая, сочная, не то что она. С чего он на ней вообще помешался…

– Та-ань, – жалобно протянула, – ну как, придешь?

– Да приду, что… Дашка только… Одну ее, что ли, оставлять? А возьмут – эти опять заявятся с проверкой…

Татьяну пасли работники соцзащиты или чего-то вроде этого. Проверяли, как она следит за дочкой, какая кроватка, трусики. Какой образ жизни Татьяна ведет. Говорили, что если что – будут подавать на лишение прав.

– Возьми с собой, – предложила Ольга.

– Аха, и ей сидеть ваш скандал слушать? И так нервная, дергается всё…

– Ну вот-вот, тем более! При ребенке-то он не станет орать, хапать… Приходи, Тань, – в голосе Ольге появились искренние слезы, – измучилась я с ним вообще. Надо так сделать, чтоб он забыл вообще… Что – всё, вообще…

– Ладно-ладно, не хлипай, прорвемся, – сказала Татьяна так, как Ольга любила – как сильная женщина. – Когда надо-то?

– Ну, он сказал, что где-то через час приедет. Приходи, да?

– Собираемся… У меня вафельный тортик остался. Взять?

Ольга испугалась:

– Да ну! Еще решит, что мы его угощать собрались… Не надо… Если Даше только…

– Ладно, разберемся.

В мобильнике стало тихо; Ольга с облегчением положила его на застеленный клеенкой стол. Новая клеенка, со сложными узорами-лабиринтами… Оглядела кухню. Не порядок, конечно, но и не разгром. И не будет она вылизывать – не дорогого гостя принимает… Витя, блин… Достал. Как бы, действительно, сделать, чтобы забыл дорогу сюда, о ней забыл… С ужасом представляла тот момент, когда вернется Сергей, и тут вваливается Виктор для очередного разговора…

Поднялась, вышла во двор. Маленький лохматый Тузик, почуяв хозяйку, пошлепал хвостом о землю и снова задремал. Жарко. Три дня подряд до плюс тридцати восьми поднималось, и ночи парные, душные…

Уже темнело; в нос ударил густой запах скошенной травы. Ольга неосознанно-жадно несколько раз всей грудью вдохнула. И словно сил прибавилось.

Ее изба стояла предпоследней на улице. За соседней объездная дорога, а дальше – поле. К концу июня трава там вымахивала в пояс, и жители окрестных домов выходили косить кто коровам, кто козам, овцам, у некоторых и лошади были. Вечно ругались, деля участки, дрались, бывало, дежурили по ночам, охраняя сохнущее сено.

Потом таскали в мешках или прямо на вилах, а некоторые и на телегах вывозили. После этого пили, гуляли. Молодежь безобразничала в ночь творилы… Как-то Ольге надо было рано утром в центр. Села на первый автобус – у них тут рядом пассажирские гаражи. Только поехали – и встали: улица была перегорожена всяким хламом – старыми покрышками, трубами, контейнером для мусора. Шофер распсиховался, стал грозиться, что обратно в гараж вернется, но тут кондукторша вспомнила, что вчера была ночь творилы, и шофер моментом успокоился, засмеялся даже и принялся терпеливо объезжать завал…

Это воспоминание пригасило вымывающее силы волнение. Но – ненадолго. Только почувствовала, что не волнуется, и заволновалась. И снова стало крутить душу, мозг, всё тело, будто выжимаемую тряпку.

Чтоб чем-нибудь себя занять, Ольга взялась дергать траву.

Огород начинался в двух шагах от крыльца. Грядки с морковкой, луком, чесноком. Дальше – помидоры, парничок с огурцами. В тени парничка – капуста. Малинник. В основном же – почти пять соток – картошка…

– Опять повылезли! – с радостной злобой изумилась Ольга, увидев новый ровный коврик из подсвекольника, появившийся буквально за несколько дней вокруг помидоров… Листья неистребимого сорняка стали сворачиваться на ночь, и цвет у коврика был зеленовато-фиолетовый.

Уже несколько раз Ольга уничтожала здесь такие коврики, и вот – опять. Будто и не полола. Да чему удивляться – один корень подсвекольника, говорят, может пять тысяч семян выбросить. И погода – всё так и прёт, бухнет, и первыми сорняки, конечно…

Совсем у них тут деревенская жизнь, на краю города. Но на самом деле двести лет назад город отсюда и начинался – от берегов теперь почти высохшей речки Усинки. А потом постройки двинулись на запад – сначала одноэтажные, двухэтажные деревянные дома, потом – каменные, а дальше – пятиэтажки, девятины… И теперь отсюда до нового центра на автобусе минут двадцать трястись.

Это был их родовой дом – крепкая изба на фундаменте из камня-плитняка, под железной крышей, которую раньше покрывали раз в несколько лет зеленой краской.

После того, как умер сначала отец – выпил за ужином полбутылки водки, спокойно лег спать, а утром не проснулся, – следом и мать – сожрала ее онкология за полгода, сел Сережка на шесть лет, дом стал ветшать, оседать, крыша из зеленой постепенно превращалась в рыжую… Ольгиных сил хватало лишь на огород, на куриц и свинью, которую брала весной крошечным поросенком, а в ноябре просила кого-нибудь из соседей забить огромной горой сала, мяса и костей…

– Блин, Тузика покормить же надо! – вспомнила Ольга.

Сгребла вырванные сорняки, понесла к стайкам. Куры за изгородью из тонких жердей засуетились, стали толкаться. Бросила траву через верх, глянула в сторону поля. Отсюда, с края двора, его было далеко видно – и ее, и соседский заборы низкие, редкие, зато поверху несколько рядов колючки. От воров.

Там, на поле, шевелились темные фигурки, и не различишь, что они делают – то ли косят, то ли бурамошат рядки, чтоб лучше просохло… Погода, слава богу, подходящая – без дождей. Хотя всё время обещают грозу. Где-то гуляет циклон, но их пока что минует.

Ольга за кусок покоса не борется – коровы и козы у нее нет, а свинье хватает и того, что растет в ограде… Вдоль забора целая стена крапивы, лебеды, пырея…

Работают люди. Пока работают, а потом будут шумно отдыхать несколько дней до новых важных дел… Лето у них здесь обычно жаркое, как на каком-нибудь экваторе, – прямо не верится, что уже в конце сентября начнутся такие холода – без труда в пекло, когда давит разморенность и клонит в дрему, зимой околеешь или побежишь молить о помощи.

Задумавшись, Ольга смотрела дальше, за поле. В сумраке чернеет широкий, дугой, увал. На нем растет клубника, и скоро, недели через две, народ ринется ее собирать. Снова с руганью, отгоняя друг друга от рясных делянок. Набрав, станут одни варить, другие сушить, а большинство повезет на Торгушку в надежде продать. Заработать деньжат… Тоже надо сходить, набрать ведерко. Зимой есть с Сережей под чай варенье…

А из-за увала, как тучи, высовываются верхушки сосен. Начало соснового бора, переходящего постепенно в тайгу. Тайга эта, через горы и реки, тянется почти на тысячу километров. До Байкала.

Тявкнул недовольно проголодавшийся Тузик, и Ольга испуганно метнулась к дому. Показалось, что прошли многие часы с тех пор, как она говорила с Татьяной.

Накрошила хлеба в миску, залила старым супом, который никак не могла доесть. Бросила кусок заветрившейся в холодильнике колбасы. Вынесла, поставила рядом с будкой.

– Ешь. – И добавила: – Сейчас гости придут, так что не устраивай тут концерт. А то всыплю. – Хоть и держала Тузика как звонок, но его лай, тонкий, захлебывающийся, всегда бесил до тошноты.

…Тузик не послушал – залился оглушительно, злобно, рвясь с цепи. Ольга побежала к калитке, ожидая его взвизга. Виктор иногда пинал собаку.

– Да заткнись ты, сказала! – крикнула облегченно, увидев не Виктора, а Татьяну с дочкой Дашей. – Ну-ка! – подхватила метлу, замахнулась на Тузика, тот, на секунду смолкнув, отскочил ближе к будке и продолжил…

Татьяна, дочка, а следом Ольга вошли в дом.

– Ох, хоть раньше него, – выдохнула Ольга, отметив, что подруга одета в тонкое легкое платье выше колен, без рукавов; кожа загорелая, соблазнительно гладкая. – Что, Даш, как дела?

– Номально, – неуверенно сказала девочка.

– А сколько тебе уже стукнуло?

– А?

– Всё так же, – сказала за нее Татьяна. – Четыре тянем.

– Ну ничего, до школы недолго осталось…

С Татьяной они познакомились лет десять назад. Ольга уже училась в медучилище – одном из двух приличных учебных заведений их города, – а Татьяна, младше нее на год, только поступила после девятилетки. Сначала переглядывались, потом стали кивать, здороваться. Однажды разговорились, и оказалось, что живут недалеко друг от друга. Стали ездить в училище вместе, постепенно сдружились.

Ольга после училища сразу пошла медсестрой в горбольницу, а Татьяна несколько лет металась, отыскивая работу почище, полегче, поденежней. Но в конце концов устроилась по специальности – лабораторным техником в поликлинике.

Встречались Ольга с Татьяной нечасто, зато созванивались почти каждый день. Обсуждали по мобильникам свои жизни, жизни знакомых, разные события, о которых узнали из телика, в автобусе, на работе…

– Ну чё, как ты? – Татьяна пристально посмотрела на Ольгу и ободряюще хлопнула по плечу: – Ты не трясись. Пошлем так, что колобком покатится.

Татьяна всегда казалась Ольге старшей. По крайней мере, опытней, сильней. Ольга мало что повидала в жизни, не имела способности решать важное.

До двадцати двух лет оставалась целкой. Это было заметно, над ней посмеивались. Потом встретился Сергей, влюбилась, и он влюбился. Быстро поженились, жили душа в душу, ни одного скандала, и родители обоих были рады их паре, друг с другом общались вгладь, что нечасто случается. Единственное – денег всё время не хватало, а хотелось и поселиться отдельно, и машину купить, ездить куда-нибудь отдыхать хоть время от времени…

Сергей решил заработать перевозками гашиша из-за Саян. Четыре рейса прошли благополучно, даже заплатили какую-то часть, а на пятом – попался. Выбили из него, у кого брал, кому сдавал. Суд был шумный, в газетах писали. Сергею дали шесть лет, главарю – двенадцать. Угрозы Сергею, и его родителям, и Ольге от главаря и других соучастников поначалу сыпались постоянно, а затем – смолкло… Ольгиных родителей эта история с зятем, конечно, подкосила. Из-за нее, наверное, и ушли так быстро.

А тут этот Витя. И не отстает… Да, если вот так посмотреть, то она сама виновата – отнеслась к нему по-человечески. Поговорила, улыбнулась, пригласила чаю – именно чаю – выпить. А что: привез человек машину угля, сам открыл просевшие ворота, аккуратно ссыпал, куда нужно, бросил в кучу скатившиеся комки, лишнюю сотню «за работу» не пытался вытянуть. Что, букой стоять? Ну ответила на один его необязательный, для разговора, вопрос, на другой, ну улыбнулась, ну предложила чаем согреться – холодно было. А теперь… И Сергей вот-вот должен освободиться.

Были бы живы родители, был бы жив старший брат, – зарезали его лет пятнадцать назад, только из армии вернулся, стал свои порядки в околотке наводить, и убили… Да, были бы они живы, был бы рядом второй брат, который давным-давно обосновался в Красноярске, они бы защитили, остановили. А так – одна. К родителям Сергея обращаться, понятно, не будет. Они не должны знать про Виктора ни в коем случае.

Да, одна. Татьяна вот только… на нее вся надежда. Отошьет – она может.

– Надеюсь, – запоздало, с трудом выпутываясь из мыслей, отозвалась Ольга на обещание подруги. – Что, чаю попьем? – И кольнуло это «чай», снова представился Виктор. – Нет, давай лучше не будем. Потом… как он уйдет.

Татьяна кивнула:

– Но. Отметим… Что, – повернулась к дочке, – ты телевизор смотреть хотела. Оль, включи ей.

Ольга отвела Дашу в комнату. Нажала зеленую кнопку на пульте и скорее пошла обратно. Надо было срочно сказать Татьяне…

– Тань, только ты не давай ему распыхаться. Ладно? Если увидишь, что он мне мозги промывает или полезть готов, посылай.

– Понял! За мной не заржавеет.

Уселись на кухне, которая служила вдобавок и гостиной, и столовой, и спальней – до сих пор кровать родительская стоит…

– Сегодня первый раз увидела, как коршуны… это самое… сношаются, – заговорила Татьяна с кривоватой улыбкой. – Смотрю, сидит на столбе коршун. Нос крюком, весь такой грозный. И вдруг покрикивать стал… ну, знаешь, как коршуны кричат – тонко так, жалобно. И тут прилетает второй и начинает этого топтать на столбе прямо… Потоптал и дальше полетел. Этот, первый, отряхнулся, огляделся, глазами посверкал и тоже полетел. Ну, полетела то есть…

– Интересно, – чтоб как-то отреагировать, сказала Ольга, косясь на мобильник. Полтора часа после звонка Виктора проходили.

– Да интересного мало, – досадливо вздохнула Татьяна. – Но я вот подумала – почему у людей не так же. Потоптались и разлетелись.

– Да-а… Нет, погоди. А они что, не парами, что ли, живут? Кажется, у них тоже семьи. Собачатся тоже, наверно, изводят друг друга.

– Ну, не знаю… Но в любом разе с людьми им не сравняться.

– Мам, – позвала Даша, – там кучное.

– Скучное?.. Что ты ей включила? Включи «Карусель», там мультики постоянно.

В телевизоре молодой симпатичный депутат с модной пушистой щетиной говорил уверенно, четко, как офицер перед строем:

– …Это один из важнейших инструментов морального оздоровления нации…

Ольга залюбовалась было на депутата, но спохватилась, стала переключать программы.

– Вот-вот! – остановила девочка. – Это мое!

– «Смешарики». Ну, смотри… Даш, – Ольга решила предупредить, – мы там будем взрослые разговоры разговаривать. Может, и покричим. Ты не пугайся, ладно? Взрослым надо иногда покричать.

– Угу, я знаю.

Татьяна сидела с левого, если смотреть от избной двери, края стола. Справа от нее был громоздкий буфет. Сзади – стена. «Выбрала позицию, – подумала Ольга, – отступать некуда».

– Там этот мохноморденький из Думы опять нотацию про мораль читает, – сказала с шутливой интонацией, чтоб как-нибудь поднять настроение. – Даша не выдержала.

– Хм… Мораль… Вот скажи – сколько цветиков-семицветиков вокруг, а мы всё себе лютиков-звизданутиков находим. Почему так?

– Ну почему – лютиков… Мой Сережка не лютик. – Ольга присела, но на самый край стула, готовая в любой момент вскочить. – Мы с ним так хорошо жили…

– Аха. И чем всё кончилось… Как он вообще? Ты же ездила к нему вроде недавно.

– На краткосрочное, поговорили через стекло… Нормально. На УДО подали, может, даст бог, через месяц освободят. Хорошо там ведет себя. Было одно взыскание, но закрыл…

– Будем надеяться… А длительных сколько в год?

– Два. Трое суток вместе… Но тоже – и там придумали, чтобы мучиться. Он ведь курит, а там нельзя теперь. Просят курилку хоть какую оборудовать – администрация против. Как это – трое суток терпеть?

– Зона – не курорт.

– Эт то-очно, – вздохом согласилась Ольга.

– Ты только, – голос Татьяны стал тихим, будто в кухне еще кто-то был, – как он выйдет – паси его. Столько случаев, что выходят и решают наверстать, и снова в тюрьму.

– В каком смысле?

– Ну, заработать скорей, как бы вину свою загладить.

– А, ну да… И свёкры про это говорили. Говорят: из дому не выпустим. Он ведь у них один… Они вообще хорошо помогают, поддерживают. Когда я к Сереже еду, за хозяйством следят, насос тут сломался в том году, огород стал гореть, так купили «Каму» новую. Спасибо им.

– Ну да, ну да, – как-то рассеянно отозвалась Татьяна. – А больница как? Слышала, ремонт мощный идет.

– Начался. Всё кувырком. Не знаю, лучше будет, хуже. Оборудование завезли, в подвале пока стоит запечатанное… Одно пока хорошо – старики помирать перестали… Нет, бывает, конечно, но не как раньше. Помнишь ведь, года три назад – один за одним. Привозят хоть с сердцем, хоть с чем, и – бац: тромб оборвался, тромб оборвался. Будто нарочно… А тут парень поступил, – Ольга вспомнила и передернулась, – живого места нет. Представь, сплошное месиво. Как кожу содрали с живого.

– А что случилось? – без особой охоты спросила Татьяна.

– Да на мотоцикле разбился. Жара же, ехал в шортах, майке. Ну и влетел… Голова целая, в шлеме хоть был, а остальное… Хирург говорит: обрабатывайте, а как его обрабатывать – не знаешь, как подступиться…

Залился Тузик, и Ольга вскочила, шагнула к двери.

– Куда?! – оглушительный шепот Татьяны. – Сядь! Сядь, сказала!

Ольга послушно шлепнулась обратно. Вперилась в дверь. Может, все-таки не Виктор…

Шаги в сенках. Секунда, другая тишины. Стук в косяк – дверь снаружи обита для тепла клеенкой с ватой… «Не ломится сразу», – про себя отметила Ольга и вслух сказала:

– Да!

Вошел Виктор. Частями так: сначала голова, потом одна нога, потом туловище, потом другая нога… В правой руке хрустящий пакет.

– Здравствуй, – сказал душевно, с виноватой улыбкой, но заметил Татьяну, и лицо сразу сделалось жестким.

– Здравствуй, – бесцветно ответила Ольга; сесть не предложила, ничего к приветствию не добавила – любое слово могло стать поводом для начала мучительного разговора.

Бросила взгляд на Татьяну. Та, нахмурившись, следила за Виктором… Они были знакомы через Ольгу; Татьяна сперва даже кокетничала с ним, проявляла интерес, но потом, заразившись, видимо, Ольгиной антипатией, стала воспринимать Виктора как врага. Виктор косился на Татьяну тоже как на противника, помеху.

Они были очень похожи – Виктор и Татьяна. Оба высокие, крепкие. Красивые в своей силе. «Вот бы им вместе, – пожелала Ольга снова. – Такая бы пара была…»

– Я тут, – шоркнув по половику подошвами шлепанцев, Виктор пошел к столу, – я тут мяса привез. Сохатины. Положи куда… в холодильник.

Увидел табуретку у печки, подхватил ее, поставил напротив Ольги и сел.

– На покосе были с батей. У нас покос же за Тубой, диковатые места… Ну, косим, и тут – выходит. – Глаза у Виктора, как обычно, когда рассказывал, по его мнению, интересное, удивительное, округлились. – Вышел и стоит. Батя косу бросил, на цыпочках так к машине подбежал, а там ружье у нас. Хорошо, пуля была – свалил сразу… Тебе, – поймал глаза Ольги, – привез вот мякоти. Свежее.

– Может, он больной был, – с усмешкой и брезгливостью сказала Татьяна, – вот и вышел к людям.

– Действительно, – подхватила Ольга.

По лицу Виктора пролетело бешенство.

– Здоровый он был, – произнес медленно, – мы печень проверили… Нормально всё… Не хочешь – собаке скорми вон, свинье… Я не за этим вообще-то… Оля, я поговорить хотел.

– Ну говори.

– Я лично с тобой. Без других.

– Нет. Таня моя подруга, я без нее не буду. Говори и… и уходи, Виктор.

– Прямо так сразу – уходи? – Он ухмыльнулся, потер давно не бритый подбородок своей большой, на вид гладкой рукой. Но Ольга знала, какая эта рука железная – мозоли покрывали ее всю, как панцирь, и толстые синие вены ползли под темно-коричневой от загара и въевшейся пыли, земли, машинного масла кожей, словно корни сосны по скале…

– Витя, – чувствуя к нему что-то вроде сочувствия, сказала Ольга, – ты неплохой человек. Я знаю, какой ты работящий, честный. Но у меня есть муж, он скоро вернется…

– Да не доедет он.

– Что?.. Почему это?

Виктор поморщился:

– Завалят.

– Кто это завалит? Ты, что ли?

– Да при чем тут я… Наркоты эти, которых он сдал. Или дружки их.

– Ну, это мы посмотрим еще. За ним отец поедет. И я.

– Значит, тут где-нибудь подкараулят. Такое, Оль, не прощают.

В его голосе была угроза; Ольга растерянно посмотрела на Татьяну. Та в ответ взглядом спросила: «Начинать?» Ольга еле заметно мотнула головой: «Нет».

– Витя, спасибо, что предупредил, – изо всех сил спокойно сказала она, – мы учтем твои слова. И что-то придумаем. Я буду с Сергеем. Он мой муж, я его люблю.

– Природу не обманешь – ребенок-то от меня должен был… – Виктор запнулся, – родиться должен был. А ты его убила.

– А?! – испуганно вскрикнула Ольга. – А ты откуда?..

В декабре Ольга обнаружила, что беременна. Съездила в женскую консультацию, и там подтвердили. Последнее свидание с Сергеем было четыре месяца назад, а с Виктором она два раза переспала за месяц с небольшим. Никак не получалось выдать ребенка за Сережиного. И она сделала аборт. И тряслась теперь, сможет ли забеременеть снова… Никто, кроме врачей, не знал об аборте. И вдруг вот…

Виктор опять усмехнулся:

– Видишь как. Значит, правильно догадался… Оля-Оля, зачем ты так? Ведь ты же знаешь, как я тебя…

Он глянул на Татьяну. И Ольга тоже. Татьяна сидела с окаменелым лицом.

– …Как я тебя люблю. Я тебя люблю по-настоящему. Зачем ты сама себе жизнь рушишь?

– Это… – Ольга некрасиво прокашлялась. – Это мое дело. Мое и Сережино. Понятно?.. Да, случилось у нас с тобой. Бывает… Бывают ошибки. Но я уже полгода тебе повторяю: я не буду с тобой. Я люблю Сергея. Давай попрощаемся и – всё. Пожалуйста, Витя!

В ответ он вздохнул протяжно и с болью, как простонал. Снова потер подбородок, хрустя щетиной. И сказал твердо:

– Нет, я тебя не отдам. Я прошу тебя стать моей женой. Тебя с этим быстро разведут – с зэками быстро разводят… Прошу, Оль!

– О господи! – всплеснула руками Татьяна. – Предложение он пришел делать! Да ты на себя посмотри. Шлёпки, майка вонючая. Треники! Побрился бы хоть.

«Зря она это, зря, – слушала Ольга. – Как надежду дает… При чем здесь одежда…»

Виктор довольно миролюбиво стал оправдываться:

– Да я с косьбы прямо. Неделю там…

– С косьбы-ы, – ядовито передразнила Татьяна. – Да это показатель вас, самцов тупых. Увидел девушку нормальную – и давай! А сам пугало-пугалом. И на что рассчитывают…

– Слушай, – миролюбивость Виктора исчезла, – не лезь. У нас свои дела. Выйди лучше на пять минут.

– Х-хо! Оль, эт что у тебя тут за хозяин завелся, не пойму? – Татьяна сверкнула глазами и сразу улыбнулась ехидно: – Витя, ты, может, не понимаешь. Ну да, Оля у нас особа робкая, не решается прямо. Поэтому я объясню… – Короткая пауза. – Оля хочет сказать: Витя, пошел ты на… Ясно теперь?

Виктор крупно, весь, вздрогнул. Спросил заикаясь:

– Т-ты кого п-послала?

– Да тебя, тебя, не ослышался. Иди на… и падаль эту свою забе… – Татьяна успела кивнуть на пакет, а потом черный кулак врезался ей в голову.

На долгое мгновение Татьяна прилипла к углу буфета, а потом рухнула на пол. В буфете обрушилась верхняя полочка, зазвенели, ссыпаясь на нижнюю, тарелки.

В детском оцепенении Ольга сидела и смотрела на высовывающуюся из-за стола Татьянину ногу. Глянцево блестящую, даже на вид теплую… Ждала, что сейчас Татьяна с руганью станет подниматься… Нога перестала блестеть, из сочно-бронзовой сделалась густо-серой…

Ольга медленно встала и перегнулась через стол. Татьяна с неживым вниманием смотрела на узоры клеенки.

– Ты что наделал? – Ольга хотела крикнуть, но получилось шипение.

– А чё она?.. Чё там с ней?

Ольга не отвечала, боялась сказать. Искала на лице Татьяны движение. Хоть крошечное… Нет… Глаза стали гаснуть.

– Убил…

– Да ладно.

– Убил ты ее… идиот.

Виктор вскочил. Тоже нагнулся и сразу отпрыгнул. И зарычал.

– Мам, – появилась Даша, – пойдем домой. – Огляделась, искала Татьяну. – Мама, – позвала растерянно.

– Тут мама, – сладенько, но прыгающим голосом сказала Ольга. – Упала мама… Сейчас она встанет… Сейчас…

– Мама! – Даша присела. – Мам, ты что? – И уже плача: – Мама, у тебя кровь!

Ольга стояла и дрожала. Плакать ей было страшно.

– Мама!

Дашу заслонила широкая спина Виктора. Он сделал что-то быстрое, и голос Даши смолк.

Повернулся. Был до того ужасен и красив, что Ольга не смела двинуться… Подхватил ее на руки, унес в комнату. Положил на кровать, легко сдернул трусы. Повозился со своей одеждой, разбросал ее ноги. Лег сверху.

Ольга очнулась от оцепенения, забилась было, закричала. Но поздно – большое и горячее уверенно вошло в нее, задвигалось, дыхание перехватило. И она обмякла, безвольно покачиваясь на перине, придавленная приятной, тугой, терпкой тяжестью…

– О-о-о, – утробный выдох, и Виктор отвалился, лег рядом. Концами пальцев провел по ее шее. – Оля, всё хорошо будет, – сказал спокойно, как-то по-родному. – Поверь мне, и всё хорошо будет. Я для тебя всё… Я всё сделаю.

Ольга проглотила горькие ядовитые слюни, скопившиеся во рту, и сквозь спазмы рыданий выдавила:

– Что же ты наделал…

– Всё хорошо будет.

Он поднялся, подтянул штаны, вынул из кармана мобильник. Покопался в нем, поднес к уху.

– Аллё, Юрген, это Витя… Ну да, я… Слушай, можешь подъехать? Недалеко. Улица Корнева, знаешь? Ну да. Дом пятьдесят два. Я у ворот буду ждать, увидишь… Да вывезти груз надо один срочно… Жду.

Сунул телефон обратно. Сел на кровать. Говорил, не оборачиваясь на Ольгу:

– Ты не выходи пока. Я сам там… И… И как ничего не было… И не было! – сказал уверенней, убеждая то ли себя, то ли ее, а скорее всего, обоих. – Есть только ты и я. А завтра к моим поедем. Вместе будем.

Ушел на кухню. Возился там, кряхтел, что-то ворочая… Ольга лежала. Потом осторожно, медленно спустила подол юбки с живота на бедра… Зажмурилась… Трудно было вдыхать и выдыхать. Перестала дышать – стало легче. Наблюдала за этой легкостью… В голове загудело, и она задышала снова.

Открылась дверь в сени, потом закрылась. Тишина. Лай Тузика… Дверь открылась, шаги, волочение по полу будто мешка. Стук в районе порога. Закрылась. Опять тишина. Лай Тузика. Визг. Тишина. Не полная, с каким-то баюкающим писком.

Ольга дернулась, глянула на телевизор. Темный экран, крошечный красный огонек внизу панели… Значит, Даша, перед тем как выйти, выключила. Выключила и пошла за мамой…

Решилась вскочить, добежать до телефона – он на столе, – позвать на помощь, рассказать… Открылась дверь. Ольга замерла. Шаги. В проеме появился Виктор.

– Мы поехали… Я лопату взял… Ты там прибери… там немного. Я скоро… Всё хорошо будет, Оленька.

На «Оленьке» его голос сорвался, и Виктор быстро развернулся, протопал по кухне.

Дверь открылась и сразу закрылась. Тишина. Тузик залаял, но неуверенно, точно привыкая к этому человеку…

Окно комнаты выходило в огород, поэтому звук мотора Ольга не слышала. Подъезжал там кто, уехал?.. Долго лежала, не шевелясь. Казалось, стала многотонной, неподъемной. Даже пытаться подняться не стоит – не получится.

А ведь он вернется сейчас. Вернется. И что дальше?

Вскочила запросто и изумилась этому. Выбежала на кухню. Телефон лежал на столе почти под пакетом с мясом. Слава богу, что Виктор его не заметил…

В ту сторону, где часа два назад сидела Татьяна, не смотрела. И на пол тоже… Ольга много видела крови на работе, привыкла к ней, но это – другая кровь… Представила, как набирает в ведро воды, как бросает мокрую тряпку на красную, густую лужу… В груди, вскипая, булькнули горькие слюни и кинулись вверх, наружу. Судорожно сглотнув, Ольга остановила рвоту.

Сжимая мобильник, вышла на крыльцо, хватанула носом, ртом посвежевший воздух. Но и воздух словно был напитан кровью, и кровь перебивала аромат трав, запах остывающего дерева, твердеющего после дневного пекла толя на крыше угольника…

Продышалась, огляделась. Огород тихо спал, на западе небо по краю было багряным – солнце сидело где-то там, сразу за горизонтом, – а на востоке уже появились голубоватые мадежи – солнце готовилось встать. Неверная ночь конца июня.

– Мама! Мама! Я сегодня пьяный! – отрывисто загорланили совсем рядом на улице; Тузик не отреагировал лаем. – Я сегодня пил! И буду пить! Потому что завтра! На рассвете! Я поеду…

– Чего орешь? – тоже почти за самими воротами перебил пожилой голос.

– А ч-чё? Я два га руками выкосил – мне можно!

– Иди спи.

– Ты кто такой? Чё ты мне указывашь?

– Не ори, а то быстро язык выдерну.

– Попробуй, сучара!

– Не сучься. Иди проспись.

– Да пошел ты! – И снова раздалось безобразное, во всю глотку: – А да потому что завтра на рассвете-е! Я поеду юность хорони-ить!..

Пение стало удаляться; пожилой голос пробормотал вслед:

– Задавить бы, да жалко дурака…

Ольга осторожно, словно каждое ее движение могло угрожать ей, подняла к глазам мокрый от пота мобильник, нашла кнопку вызова. Нажала. Экранчик весело засветился желтеньким – «звони, пожалуйста».

Может, минуту, а может, десять минут, двадцать, полчаса Ольга пыталась сообразить, как позвонить в милицию с мобильника. Экранчик давно погас, а она стояла и тупо соображала.

Ну позвонит, скажет… Что дальше? И ее затаскают на допросы, а скорей всего, посадят. Или условное… Вот семейка получится – муж отсидеть не успел и уже жена под судом… Как докажешь, что она ни при чем? Жива осталась, значит – при чем… А если всё обойдется – еще хуже. Виктор. Да, он ее не отпустит. Теперь-то уж тем более. Он и Сережу тоже…

Когда-то почти в детстве – лет в двенадцать-тринадцать – Ольга часто думала о самоубийстве. Поводом для этих мыслей становились двойки в школе, ссоры с одноклассницами, пацаны, которые любили травить именно ее, обзывать морхлой… Ольга ложилась на кровать в своей крошечной комнатке – теперь комнатка должна была стать спаленкой для их с Сережей ребенка – и представляла: дожидается, когда дома никого не будет, берет в летней кухне плетеную веревку и идет с ней за баню. Там есть выпирающее, зачем-то не отпиленное по размеру с остальными бревно. Почти под крышей… Подставляет ящик, привязывает один конец веревки к бревну, а на другом делает петлю. Она умеет делать этот затягивающийся узел. Надевает петлю на шею, стягивает узел к шее и прыгает с ящика. И всё исчезает…

Но постепенно Ольга привыкла жить, преодолевать неприятности и беды и о веревке, бревне на бане забыла. А теперь вспомнила, и сразу, с готовностью, нарисовалась отчетливая, осязаемая прямо картинка. И – самое соблазнительное – появилось ощущение свободы. Полной. Освобождение… Ни жары, ни холода, ни огорода с проклятым подсвекольником, ни Тузика с бесящим лаем, ни изводящего на нет ожидания Сергея, ни этого Вити с его руками и просящим взглядом… Ничего не будет. Ничего…

Ворохнулся в сумраке дальний свет фар на объездной дороге. Щупающие блики. Потом и звук мотора послышался.

Возвращается… Опоздала! Всё опоздала… Сердце буквально – не врет поговорка – стало рваться из груди… Ольга заметалась. Добежать до летней кухни… Да нет, давно не висит там веревка на гвоздике… Вот бельевая протянута от крылечного столба до черемухи… Надо нож… Да пока срежешь…

Машина въехала в улицу. Свет трясся – дорога неровная, в колдобинах вся… Медленно едет… Замерев, затаившись, Ольга следила – минует или остановится. Не выбирала – не знала, что хуже, что лучше, – просто следила. Ждала.

Свет фар ушел дальше, за дом; казалось, сейчас и машина исчезнет, пропыхтит дальше… Мало ли по ночам у них тут ездит всяких…

Звук мотора изменился, стал не таким натужным, и Ольга поняла, что машина остановилась возле ворот. Что-то мягко защелкало, раздалась негромкая команда… Не Виктора голос…

Короткая тишина, а потом калитка резко открылась, и во двор быстро вошел человек. В форме, фуражке… Тузик бросился с лаем на него, но за первым появился второй, третий. И, видимо решив, что с такой толпой не справиться, собака попятилась, лай стал тихий, беспомощный.

Ольга стояла и смотрела, как люди подходят.

– Кондаурова? – спросил ее первый. – Ольга?

– Да…

– Ты хозяйка дома?

Она кивнула, но так, чтобы кивок не заметили. Не получилось.

– Отлично. В доме кто есть?

– Нет, нету.

– Костян, проверь.

Второй, придерживая на боку крошечный автоматик, вошел в избу. Третий стоял под крыльцом. Тоже с автоматиком.

– Есть место! – весело сообщил второй, возвращаясь. – Как барана зарезали.

– Вызываю бригаду тогда. А ты, Кость, давай понятых пока надергай.

– Да где я их сейчас?..

Первый стал злиться:

– Глянь, свет где горит… Я тут до обеда торчать не хочу. – Вытянул из нагрудного кармана обычный мобильник, потыкал кнопки. Ждал, когда ответят, смотрел на Ольгу, как на добычу. Не выдержал молчания, заговорил:

– Прихватили твоих. Чего ж, таких сразу видать… Тормознули, а в багажнике двое… Двойняка у нас давно не было… Попала ты, подруга, не завидую.

– Я ничего, – сказала она, – я не думала…

– Ну, теперь будет время подумать… Что ж они!.. – Первый ругнулся, свирепо глядя в телефон, велел третьему: – Митёк, попробуй по рации.

Затрещала в прохладной полутьме рация, и Ольга поняла, что самое страшное только еще начинается. И будет оно продолжаться долго, долго.

2015

Сугроб

Назаров собирался на работу, а жена сверлила мозг: цены растут, деньги падают, подошва на сапоге младшей дочки лопнула, а впереди зима; потребуй повышения зарплаты… Он отмалчивался, и жену выносило с частного на глобальные проблемы их семьи: квартира двухкомнатная, двенадцать и девять метров, живут четверо, старшая дочь на застекленной лоджии спит, это ж кому рассказать!.. И Саша, сын жены от первого брака, двадцатисемилетний парень, из последних сил снимает однушку; у Саши невеста, хорошая девушка из Твери, пора ребенка, а как тут, без своего жилья… Завтра хозяева объявят: выселяйтесь, или долларов сто накинет, и куда они? Сюда ведь. Саша имеет законное право здесь жить. Прописан…

Эту квартиру жена и ее тогдашний муж получили в конце восьмидесятых, как раз после рождения сына. Потом что-то случилось, развелись, жена отказалась от алиментов, а муж от доли в квартире; в итоге муж исчез, Назаров никогда его не видел, ничего о нем не знал, но в такие моменты, когда жена бесновалась, представлял на своем месте другого мужика, не выдержавшего, убежавшего…

Хотя что – права она, конечно. Теснота, из-за нее всеобщее раздражение в их маленькой ячейке, вечная нервозность. И за злобными словами жены Назаров чувствовал страх и отчаяние.

Перспектив никаких. Да и на какие перспективы можно рассчитывать, когда сам работаешь охранником не у миллиардера, а в сушке возле отдаленного метро; жена – кассир в сетевом супермаркете. И обоим не по двадцать пять лет, а под полтинник; твою сушку вот-вот снесут по программе очищения территорий вокруг станций, жену же выдавливают киргизские гастарбайтеры.

У старшей дочери парень не сын устроившегося в жизни господина, а уже в восемнадцать лет явно позиционирующий себя как непризнанного гения художник. Кому они нынче нужны, художники? Нужны штук пять на страну таких, вроде Никаса, а остальные – пошли вон… Из таких вот худых, со взором горящим и вылупляются те, что ёлды на мостах рисуют, яйца к тротуару приколачивают…

Несколько лет назад Назаров так гордился и радовался, что сумел скопить денег на остекление лоджии, теплый пол из «Леруа Мерлен». Квартира расширилась, посветлела. И жена радовалась, и дочь с увлечением планировала, что и как расставит там, на длинном, но узком пространстве. А через месяц-другой эта пристяжная комнатка стала символом их безысходности: вот он, предел расширения жилой площади.

Одно время жена носилась с идеей переехать на три станции метро дальше от центра, поменять эту двушку на трешку там, или продать-купить… Одна из соседок так и сделала – продала, купила, теперь третий год судится… Этот случай заставил жену от идеи переезда отказаться.

Подавали документы на улучшение жилищных условий, гору документов собрали, – получили отказ. Сын, видите ли, давно совершеннолетний, старшей дочери тоже вот-вот восемнадцать исполнится. И что? Можно подумать, они запросто на квартиру заработать могут… «Был бы кто из детей инвалидом, – вроде с сожалением сказала девушка в окошке, – или потеря кормильца… А так… Есть другие программы…» По другим программам город помогал частично… Частично. А где ему, Назарову, хотя бы триста тысяч наскрести? Жалкие, но недоступные.

– Ну ладно, не сердись, – выговорившись, вздохнула жена и обняла Назарова со спины.

Они стояли перед зеркалом – Назаров поправлял галстук, причесывался, – некоторое время смотрели на свое отражение… Да, уже не те улыбчивые Лена и Слава, что восемнадцать лет назад, вернувшись из загса, так же замерли перед зеркалом… И тогда они были уже неюные, помятые жизнью, но всё же. Многое было впереди, и казалось, что это многое – хорошее.

Конечно, умом понимали, знали по опыту – будет разное, но тогда не хотелось об этом думать.

– Что, пора, – сказал Назаров, – а то опоздаю.

Жена сняла руки с его плеч.

– Да, дорогой… Девчонок надо будить. – И пошла в соседнюю комнату, где спала младшая. – Даша, поднимайся. Да-ша-а! – А оттуда на лоджию. – Алин, восьмой час уже. Опять до полночи в Сети болталась? Вставай, у тебя контрольная сегодня…

Назаров тем временем скорей обувался, надевал куртку – сейчас начнется упорная и шумная борьба жены с цепляющимися за сон дочками.

– Пока! – сказал, открыв дверь.

– Не встают, – крикнула жена.

– Встанут, встанут… До вечера.

Защелкнул «собачку» замка, стал спускаться по лестнице с их четвертого этажа. На ходу достал сигарету. Первую в этот день.

Курить старался редко. И не потому, что о здоровье заботился, – просто пачка сигарет стала стоить под сто рублей. Как пяток хороших сосисок…

Он все эти годы, после рождения старшей дочери, пытался найти такое место, чтобы зарплата позволяла решать проблемы их семьи. Точнее, чтобы финансовых проблем не возникало. Нормально одеваться, есть качественные продукты, летом ездить на море – пусть не в Испанию с Кипром, а в Крым, Анапу; машину раз в несколько лет менять. Ну и, конечно, подкапливать на улучшение жилья.

Когда в восемьдесят восьмом, после армии, Назаров попал в Москву, поступил в автомеханический техникум, была уверенность, что вот он – старт в настоящую жизнь. Отучится, устроится на работу, получит сначала маленькую квартирку, потом – после свадьбы, рождения ребенка – просторнее. Как было у его родителей, у родителей его сверстников.

Но пока учился, жизнь быстро, неузнаваемо стала меняться, и к четвертому курсу Назаров понял: ничего он со своим дипломом не добьется. Бросил.

Нет, не то чтобы резко взял и бросил, однажды утром решив заняться другим, – постепенно всё меньше времени уделял учебе, всё больше подрабатывал, строил с ребятами разные планы, как бы быстро срубить приличные деньги. Казалось, это сделать легко. Вокруг бурлило, взбухало баблом, соблазнами, крутью.

В итоге Назарову не повезло – не разбогател. А может, наоборот – повезло. Очень многие, кому везло тогда, в начале девяностых, лежат теперь по кладбищам. Кому очень везло – на Ваганьковском, кому меньше – на Котляковском, Лианозовском, Долгопруднинском. Некоторых вообще закатали в асфальт, залили бетоном…

В девяносто пятом запутавшийся, позадолжавший Назаров приехал на родину – в большой и старинный город на Средней Волге. Надеялся, что здесь-то шансов развернуться больше. Кое-чему научился в Москве. Но только стал прощупывать возможности – город потряс расстрел тринадцати человек. Одни бандиты вошли в логово к другим и открыли огонь. Одиннадцать трупов молодых здоровенных парней осталось на месте, один умер в больнице, тринадцатый с пулей в башке стал идиотом. Или притворялся идиотом, чтоб не добили.

Да, этот случай потряс город, но причиной потрясения стал не сам расстрел, а количество убитых за один раз. К убийству двух-трех человек давно привыкли, появилось даже такое словцо, легкое, почти шутливое, – «вальнули». «Чего-то Санька давно не видать». – «Да его ж вальнули». – «Вальнули Санька? Поня-а-атненько».

В городе шла настоящая война. Война за полуразвалившийся заводик, за кривобокий домишко, убогий магазин-вагончик, забытый покупателями ларек с протухшим пивом. Смелые, сильные мужичары бились жестоко, беспощадно за куски нищеты. И сам город, после нескольких лет в Москве, казался Назарову настолько серым, трухлявым, непригодным для жизни, что он не представлял, как здесь вообще можно находиться. В чуть лучших условиях ты находишься, перебив кучу конкурентов, или в чуть худших, не вступив в войну, – особого значения не имеет.

И он вернулся в Москву, где тоже шла война, но за более серьезные куски, да к тому же, из-за огромного населения, война эта была не столь явной, казалась не такой страшной.

Пытался приткнуться туда, сюда и в конце концов устроился в ЧОП, стал дежурить там, куда пошлют. Сидел на ресепшене в офисных зданиях, школах, вузах… Последние почти два года Назаров охраняет суши-ресторан.

От дома до ближайшей станции метро минут десять пешком. Можно и на автобусе, но пока его дождешься. К тому же по утрам вечная давка, да и проезд денег стоит…

Хм, было такое выраженьице – «экономить на спичках». Но ведь экономили. Одну конфорку от другой с помощью горелой спички поджигали. А тут – почти полтинник за один проезд в три остановки… Пройдется.

Назаров шагал через дворы, стуча по застывшему асфальту ставшими будто деревянными подошвами туфлей, и чувствовал, как морозец всё крепче стискивает, лезет под пальто и пиджак, под брюки, туфли. Наверняка приличный минус. А снега нет. Почти каждый ноябрь-декабрь так. Русская зима начинается в январе. Да и какая русская зима в Москве… Черт, надо было ботинки надеть. Но в них жарко целый день в помещении…

Машины у Назарова бывали. В девяносто восьмом купил за копейки шестерку со внушительным пробегом, но вскоре стала сыпаться, и пришлось продать на запчасти. Потом появилась старая «ауди». Она прослужила их семье в меру сил – время от времени ломаясь – несколько лет. В две тысячи седьмом, подкопив, взяв кредит, купили «форд» отечественной сборки. Хорошая машина. Правда, спустя время пришлось распрощаться – всё время не хватало денег.

Назаров с женой успокаивали себя тем, что по Москве стало невозможно передвигаться на автомобиле, что машина им, в общем-то, и не особо нужна, но все равно чувствовали некоторую ущербность, оставшись «безлошадными»…

Почти вбежал на станцию; горячий ветер из стенных кондиционеров сразу согрел лицо, грудь, руки. А ноги еще долго выкручивал холод. Приходилось шевелить пальцами.

У турникетов человек в желто-зеленом фартуке, приблизительно тех же лет, что и Назаров, раздавал бесплатную газету «Метро». Протянул Назарову – Назаров принял.

Выудил из кармана карту, приложил к кружку на турникете; на табло появилась цифра «5», стеклянные дверцы распахнулись.

«Пять поездок осталось», – внутренне морщась, отметил Назаров. А казалось, совсем недавно, буквально несколько дней назад, он купил эту карту с сорока поездками. Порой возникало подозрение, что иногда снимается не одна поездка, а две, а то и три, и Назаров даже начинал ручкой ставить на карте палочки – отмечал поездки. Но быстро забывал, что надо отмечать, путался и, чувствуя, что сходит с ума, бросал следить за каждым проходом через турникеты. А потом, когда вдруг обнаруживал, что вместо «27», на которые он рассчитывал, на табло высвечивается «15», решал снова следить, отмечать и снова сбивался…

В вагоне было относительно свободно для утра. Назарову даже удалось полистать газету. Начал с последней страницы: «Зенит» сегодня играет с «Валенсией» в Лиге чемпионов. Трансляция начнется в восемь вечера… Ему посмотреть не удастся – самое горячее время в ресторане… Сербский теннисист Новак Джокович побил рекорд по общей сумме призовых за сезон. Заработал почти двадцать два миллиона долларов… «Чернобыльскую зону захватили звери», «Зоозащитница получила срок», «Nissan Teana разорвало на части при столкновении со столбом»… На фото кусок металла лишь с одной узнаваемой деталью – колесом и целехонький столб рядом. «Водитель госпитализирован в тяжелом состоянии».

«Был бы у меня “ниссан”, я б так не гонял, чтобы его разорвало от удара», – как-то по-детски подумал Назаров, словно кому-то пообещал… Стало неловко за себя…

Что там еще в газете? «Селфи-палка как способ выживания», «Сайентологическую церковь Москвы ликвидируют», «Только собираешься разбогатеть – то за одно платить, то за другое». Это колонка писательницы Елены Колядиной. Она часто в «Метро» появляется. Сердито и правильно пишет…

Назаров стал читать с интересом, надеясь найти что-то созвучное своему настроению. Но в колонке было про литературные мероприятия – в основном абсурдные и глупые… Название никак не стыковалось с содержанием.

– Станция «Третьяковская», – объявил из динамиков спокойный мужской голос, записанный, наверное, много-много лет назад.

Свернув газету в трубочку, Назаров стал пробираться к дверям. Предстоял переход с одной ветки на другую. По ней еще три перегона на юг, и будет его станция. Сотня метров до ресторана, а дальше – длиннющий рабочий день… Вернется домой в первом часу ночи, рухнет и будет спать-спать. Сутки отдыха, а потом новые шестнадцать часов дежурства…

Ночной охранник, Дима Леонов, с выступившей за ночную смену щетиной на щеках и подбородке, в черной форме с желтыми нашивками, молча провел Назарова по залам, кухне, подсобкам, сдавая объект. Назаров не лез с разговорами – Дима был хмурый, явно сдерживал злобу. Не к Назарову, ясно, а вообще…

Его, кадрового офицера, кажется, старшего лейтенанта, несколько лет назад уволили, и он прибился в их ЧОП. Теперь вынужден по ночам охранять эту сушку, днем отсыпаться и где-то подрабатывать. А вокруг… Вокруг Новороссия, Сирия.

Несколько раз Дима коротко сообщал, что то его однополчанин, то однокашник по училищу уехали в Донбасс, то другой однополчанин добился отправки в Сирию. С гордостью за этих ребят сообщал и с досадой на себя… У Димы было двое маленьких детей, ипотека… «Это не оправдание, конечно, – вроде бы перед собой, но вслух оправдывался он. – Не оправдание. Но все-таки…»

Рвалась Димина душа в разные стороны, а тело вынуждено торчать здесь, зарабатывать деньги на пропитание семьи, выплату кредита почти безопасным и, по большому счету, бесполезным трудом. По сути, молодой еще парень, слегка за тридцать…

– Ну что, – заговорил он, когда вернулись к гардеробу, от которого начали обход, – нормально всё?

Назаров кивнул, расписался в журнале дежурств.

– Пошел я тогда… Удачи!

«Какой тут удачи…» – усмехнулся Назаров. Удача может быть лишь одна: в их сушку врывается группа грабителей. Человека четыре. Вооружены огнестрелом. Требуют кассу. А лучше – берут заложников, выдвигают политические требования… Ресторан окружают полицейские машины, перепуганный переговорщик безуспешно пытается убедить террористов сдаться. Те грозят убивать заложников. И тут Назаров, как Брюс Уиллис, начинает уничтожать террористов по одному… Нет, не уничтожать, а нейтрализовывать. Вырубает, связывает, заклеивает рот, сует по углам… И вот все освобождены, Назарова благодарят, потом награждают в Кремле, а главное – берут на работу в какой-нибудь антитеррористический центр на должность небольшого начальника… Нет – штатного консультанта… И вся жизнь Назарова и его семьи меняется. К лучшему…

Ресторан постепенно наполнялся персоналом. Повара, уборщицы, менеджеры, официантки. Большинство – девушки-киргизки и калмычки. Типа японки… Входят, подрагивая от холода, здороваются с сидящим на стуле слева от входа Назаровым бесцветным бурком. Невеселы. Да и что веселиться…

Веселиться нечему. Мало того что зарплаты падают – посетителей все меньше и меньше, – так еще скоро многие из них окажутся вовсе без работы. Здание ресторана, так удобно расположенное – буквально в двух шагах от метро, – вот-вот снесут. Потому и снесут, что рядом с метро.

Лет пять назад мэр, оказавшись возле одной станции, возмутился: «Все заставлено ларьками, магазинами картонными. Безобразие! Освободить пространство вокруг на столько-то метров!» И понеслось. То есть в центре понеслось, и вот, спустя время, докатилось до них.

Снесут ресторан, и куда все эти повара, официантки, уборщицы? Куда он, Назаров?.. Есть надежда, что его-то родное ЧОП пристроит. А может, скажут: «Понимаешь, всё сокращается, переизбыток нас. Нет мест, так что… Ты мужик хороший, Славян, ничего личного, жалко тебя терять, счастливо…» И окажется Назаров без работы в сорок семь лет. Без образования, опыта серьезной работы. Куда? Что?

Почувствовал, как спину защипал холодный пот.

Нет, не надо заранее представлять, загодя содрогаться. Пока еще ничего страшного не случилось.

Он сидел на положенной на стул подушечке против геморроя и внушал себе, что все нормально, нормально…

Когда кто-нибудь из работников ресторана входил с улицы, в маленький теплый и душистый – уборщицы уже успели попрыскать из ароматизатора – вестибюльчик врывался морозный поток, облизывал Назарова и исчезал. Если бы не эти облизывания, он бы наверняка задремал.

Первые входившие просто передергивались, успев подмерзнуть по пути от метро, а следующие стали отряхиваться.

– Что, снег там, что ли? – удивился Назаров.

– Да-а, снег, – то ли досадливое, то ли скрыто-радостное в ответ.

Снег уже был в начале октября. Выпал серьезный, высокий. Продержался два дня и стаял, оставив лужи и грязь. Затем ударили морозы, и полтора месяца серости, почти черноты. Земля превратилась в камень, деревца стали напоминать скелеты, асфальт был гулким, словно идешь по нему в деревянных башмаках… И вот – повалил. Понятно, что ничего хорошего от снегопада ждать не стоит. На тротуарах каша, на дорогах – пробки… Но все же. Все же сделалось как-то полегче. Будто какая-то створка внутри приоткрылась.

Назаров стоял на крыльце под козырьком, глубоко вдыхал помолодевший воздух. Потом уже, надышавшись, без особого желания закурил. Не хочется, а надо. Какая-то крошечная часть организма требует, без дозы никотина начинает мучиться, не давать жить.

Нужно бросать. И так сократил до десяти-пятнадцати штук в день, но все равно – мешает курение. Начальство ресторана хоть и косится, но молчит, не делает замечаний, а в других местах… Перекинут его на школу, и что? Там теперь на крыльцо не выйдешь курнуть. Мужики рассказывают – приходится просить посидеть на вахте техничку или еще кого и бежать за территорию, зобать, прячась от завуча, камер, как школьнику какому-нибудь…

Ладно, ладно… Думать о неприятном сейчас не хотелось. Такой снег! Огромные, но легкие хлопья плавно спускаются с серого неба, тихо, аккуратно ложатся на землю. И асфальт, и газоны, крыши, ветви деревьев давно промерзли, поэтому снег не тает, укрывает всё ровно, прячет уставший, измотанный, заканчивающий очередной год существования мир.

Стоять бы и стоять. Но холодно. Да и находиться надо на своем стуле слева от входа. Дежурить…

По ступеням поднимается женщина. Незнакомая.

– Вы куда? – спрашивает Назаров.

– Куда – поесть, – недовольный ответ.

– Еще закрыто. С десяти часов.

Досадливый вздох. Бормоток… Женщина спускается обратно на тротуар.

Назаров невольно начинает представлять жизнь этой немолодой, явно небогатой, нездоровой женщины, в девять утра идущей в суши-ресторан. Действительно бы стала в это время есть суши и роллы? Или просто увидела, что здесь «общепит», и решила позавтракать?

Японская кухня, конечно, вещь вкусная, но это так – время приятно провести. В последние месяцы посетителей стало заметно меньше. Раньше почти каждый вечер все три зала были битком, по пятницам так и очередь скапливалась возле гардероба. А теперь… Теперь то ли наелись этой экзотики, а скорее всего – деньги стали кончаться.

Но все равно есть завсегдатаи, и с ними Назаров здоровается с искренней радостью, словно со старыми знакомыми, и они отвечают, тепло улыбаясь. Бывает, и спросят: «Ну, как оно? Как жизнь?» – «Спасибо! Прекрасно. Проходите, пожалуйста». Менеджеры – Айдаз или Сувсана – уводят гостей в залы, и слышна их почти дружеская беседа.

Да, знакомые лица, знакомая обстановка, знакомые блюда – важная штука. Ощущение прочности хоть в чем-то… Иногда возникает уверенность, что всё вокруг вертится, почва уходит из-под ног, и вот-вот это верчение одолеет, и ты пропадешь в вихре событий, а вернее – пустого хаоса…

И вот этот стул с противогеморройной подушечкой дорог Назарову не меньше квартиры, семьи. Какая-то его часть бунтует, не соглашается, стыдит – «как можно сравнивать!» – но это так. И Назаров, высокий, крупный, представительный мужчина сорока семи лет в неновом, но еще придающем солидность костюме, боится лишиться этого стула. Боится до ледяного пота…

Невысокая молоденькая уборщица, киргизка Нурзат, быстро вошла в вестибюль и стала протирать затоптанный пол шваброй. Назаров взглянул на часы в мобильнике. Ого, уже без десяти. Вот-вот откроются.

– Как, Нурзат, дела? – говорит Назаров, давно привыкнув к странным именам, не спотыкаясь на них.

Мгновение назад туповато-наряженное лицо девушки становится приветливым, и она бодро отвечает:

– Хорошо!

– М-м, это хорошо… И куда думаешь пойти, когда нас тут прикроют.

– Не знаю, – не теряла бодрости Нурзат. – Наши устроят.

– Кто – ваши?

– Ну, это, люди наши. Земляки.

– Понятно. Ладно…

Земляки. Земляки не бросят. На чужбине, в чужом краю. Поддержат, помогут, устроят. И русские, знал, помогают друг другу за рубежом. Брайтон-Бич, русская мафия… Хе-хе…

Назаров с улыбкой, больше похожей на ухмылку, смотрел в спину уходящей Нурзат… Маленький человечек за тысячи километров от нищей родины пытается выжить, еще что-то и маме с отцом, каким-нибудь младшим братьям и сестрам наверняка высылает.

И Назарову пришла наивная, но такая греющая душу мысль, что он чуть не выхватил из кармана телефон, не стал искать земляков. Может, помогут, пристроят. Уж точно кто-то поднялся; скорее всего, есть среди миллионеров люди из его города на Средней Волге; с кем-то, может, и в одном районе рос… Рассказать и услышать в ответ: «Что ж, подъезжай, решим вопрос. Своих грех бросать».

Телефон не выхватил, не стал перебирать фамилии в папке «Контакты». Знал, ничего там нет. Никаких подходящих фамилий, номеров… Когда-то разорвал все прежние отношения, опасные связи, даже ни с кем из одноклассников лет пятнадцать не общается. И не тянуло до этой минуты… Да, ничего в телефоне нет…

В зале справа зажегся верхний свет. Послышались острые постукивания каблуков по пластмассовому паркету. Это идет менеджер. Сегодня смена Айдаз. Сейчас появится в вестибюле и скажет Назарову: «Открывайте, пожалуйста». Он поднимется со стула и отодвинет металлическую щеколду, перевернет табличку с «Закрыто» на «Открыто».

Можно открыть еще до того, как менеджер велит ему, но Назаров сидит и ждет. А вдруг сегодня будет иначе…

Вошла Айдаз, высокая, тонкая, но с формами – и грудь, и зад, икры сочные. Похожа на известную голливудскую актрису, играющую в основном китайских шпионок. Инстинктивно – как любому в вестибюле их ресторана – улыбнулась Назарову, потом, видимо, вспомнила, что это всего лишь охранник, стерла улыбку, сказала:

– Открывайте, пожалуйста.

Назаров тоже с короткой вежливой улыбкой кивнул, встал со стула, пошел к двери. Отодвинул щеколду, перевернул табличку. Несколько секунд постоял перед дверью, решая, выйти ли на улицу и покурить или пока не стоит… Хотелось сделать пару затяжек, но ради этого тратить целую сигарету… Сбить уголек, сунуть обратно в пачку – будет пахнуть… Нет, позже.

Вернулся на место. Слушал энергичные постукивание айдазовых каблуков, ее распоряжения… В их коллективе не было принято особенно откровенничать, но однажды, года два назад, Айдаз рассказала Назарову, что ее мать узбечка, а отец киргиз. Жили в Узбекистане, в городе Ленинске, семья была уважаемая – родители учителя-интеллигенты. А потом начались конфликты узбеков с киргизами, и семья убежала в Киргизию. Но там отца стали ругать, что жена узбечка, и они переехали в Казахстан, а оттуда в Россию. Родители живут в Волгограде, братья и сестры в других городах, а Айдаз вот в Москве. Не замужем, хотя уже почти тридцать лет. Назаров не стал уточнять, почему такая красавица не нашла достойного мужчину…

В зале включили телевизор. Большую плазму на стене. Обычно пускали MTV или еще какой-нибудь развлекательный канал, но без звука. Звук же – релаксирующая музыка или англоязычные попсовые хиты – тёк из проигрывателя в баре. Но сейчас, пока нет посетителей, нашли новостной канал. Десять утра как раз… И по ресторану поплыл взволнованный голос:

– …Информация, конечно, еще нуждается в проверке, но уже сейчас со всей определенностью можно говорить о том, что российский самолет потерпел крушение на севере Сирии. Что стало причиной, мы надеемся узнать в ближайшие минуты.

Назаров снова поднялся, подошел ко входу в зал.

Перед плазмой стояли официантки, бармены, уборщицы, менеджер Айдаз; из кухни выглядывали повара.

– И… и, – заикаясь, во что-то вслушиваясь в микрофончике, вставленном в ухо, произносил ведущий. – И, по поступившей только что информации: российский бомбардировщик Су-24 сбит ракетой турецких ВВС…

Кто-то из девушек вскрикнул, бармен Ербол, который всегда просил, чтоб его называли Юрой, словно не веря услышанному, замотал головой… Назаров тихонько вышел на улицу.

Слово «война», сопровождающее каждый проживаемый день два последних года, сейчас заслонило собой всё остальное. Больше не сопровождало, а перекрыло…

«Да ладно, обойдется, – попыталась успокоить Назарова какая-то его часть, маленькая, но неунывающая. – Обходилось ведь».

Может, и обойдется. Обойдется, спустится на тормозах. Хотя – сколько можно?

Нет, Назаров не хотел войны, боялся ее, понимал, что стране ее не выдержать, но видел, как она подступает, как ею заражается всё больше людей вокруг. И одна за другой сыплются причины ее начать.

Сначала она появилась в виде почти анекдота: маленькие отряды людей в масках без боя занимали городишки на востоке Украины, объявляли их отделившимися от Киева, в котором произошел государственный переворот. Потом заняты были и огромные Донецк, Луганск, казалось, вот-вот за ними последуют Мариуполь, Харьков, Одесса…

Из признавших новую власть районов Украины выезжала грозная техника, чтобы разогнать «ватников»; технику останавливали местные жители, бойцы переходили на сторону отделившихся. До поры до времени это происходило почти бескровно, почти весело. Кое-где случались драки, но не особо ожесточенные. Как-то понарошку. Даже единичные убийства воспринимались как ненастоящие.

А потом застучали автоматы и пулеметы, загрохотали взрывы под Славянском и Краматорском, десятки сгоревших в Одессе, стрельба и трупы на тротуарах Мариуполя, налет авиации на Луганск, женщины с оторванными ногами… Гибли люди, говорящие по-русски, гибли под съемку камер, крупным планом. И появилась уверенность: «Сейчас начнется». Россия объявит, что берет под защиту русское население, и введет войска. Киев бросится на них, но окажется слаб; Европа, США станут помогать Киеву. И лопнет.

Нет, спустили на тормозах, ограничились так называемой информационной войной и неявной, но очевидной помощью Донбассу, Луганску оружием, живой силой – добровольцами.

Атаки, контратаки, котлы, отступления, обстрелы, превращенный в труху Донецкий аэропорт, сбитый пассажирский самолет, летящий из Голландии в Малайзию… Всё это круглые сутки крутили по ТВ. Вводить войска требовали теперь главы регионов России, лидеры партий, деятели культуры. «Фашистскую гадину надо давить в собственном гнезде! Надо вводить войска – защитить наших братьев и остановить бандеровцев-фашистов!»

Несколько раз появлялись слухи, конкретные, как официальное сообщение: «Вооруженные силы России вошли на территорию Донецкой народной республики». И Назаров будто проваливался в пропасть, ощущая одновременно и ужас, и какую-то странную радость, облегчение… Но слух опровергался; государство Россия оставалось рядом, но в стороне от войны…

Начались переговоры, бои не прекратились, но стали не такими кровопролитными. Казалось, постепенно всё рассосется. Но вспыхнуло в другом месте.

Российские самолеты стали бомбить террористов, захвативших половину Сирии, треть Ирака, куски Ливии, Египта. И через несколько недель над Египтом взорвался самолет с нашими туристами. Воздушное сообщение с Египтом было прекращено, отменена продажа туров… А теперь вот боевой самолет сбили турки. Не какие-нибудь террористы, а военные. Несколько раз до этого предупреждали, чтоб не залетали на их территорию, а затем – сбили. По сути, вызов к войне…

Эти там, в суши, вскрикивают испуганно, а наши, узнай, что началось всерьез, через одного, а то и чаще, станут бросать вверх шапки: «Ура! Давно пора! Вперё-од!» Народ подготовлен…

Снег падал теперь не так густо, было холодно, подул ветер. Машины сочно шипели кашицей, прохожие, скрючившись, прячась от хлопьев, торопились. У всех дела…

На той стороне проспекта скрежетало, гремело – экскаватор рушил хилые магазинчики… Закончит, и переберется сюда. Превратит их ресторан, теплый, ароматный, удобный, в груду мусора.

…Долгий день дежурства протекал без происшествий. Без событий. Назаров скучал, то и дело поднимался со стула, прохаживался по тесному пространству между стулом и гардеробом, поглядывал на симпатичную Айдаз, которая, тоже томясь, часто появлялась в вестибюльчике, стояла перед стеклянными тонированными дверями, будто призывая посетителей.

Посетителей было мало, заказы скудные. Ждали вечера – вечером обычно становилось поживее, время ускоряло течение, и порой Назаров с удивлением узнавал, что пора закрываться.

В первое время – вернее, в первые годы – он в прямом смысле сходил с ума на этих дежурствах. Казалось, что сам, своими руками убивает свою жизнь. Сидит и убивает час за часом, отправляет в черную яму. Час за часом, час за часом свою единственную жизнь.

Пытался себя обманывать – брал книги, журнальчики со сканвордами. Но книги не читались, сканворды не разгадывались. Назаров ерзал на сидушке, злился на себя, на судьбу, на людей… Каждый проходящий мимо был ненавистен, сам его вид, присутствие раздражали до судорог. Боялся, что не сдержится и на какое-нибудь замечание, а то и просто на обращение даст по роже.

Привык. Постепенно, как-то незаметно для себя самого. И уже стал не то чтобы скучать, а испытывать некоторое неудобство, пустоту в дни без дежурств.

Дома одна радость – поиграть, подурачиться с младшей дочкой. Но она вот-вот станет девушкой и будет подходить время от времени с просьбой: «Пап, дай денег немножко», – и хорошо, если чмокнет в виде благодарности в щеку… Да еще вопрос, будет ли у Назарова это «немножко»…

Ох, лучше не представлять. Не надо, не надо.

Терпеливо сидел на положенном месте; когда замечал движение за дверью, поднимался, выходил навстречу, растягивал губы в улыбке; тут же возникала Айдаз, приглашала гостей раздеваться, проходить… Когда гости, поев, покидали ресторан, Назаров снова вставал, подавал одежду – в его обязанности после увольнения гардеробщиков входило и это, – провожал благодарным взглядом.

В час дня торопливо похлебал на кухне мисо, съел пару шашлычков и несколько роллов с лососем. В пять еще раз перекусил.

Время от времени доставал телефон, бегло просматривал новости. Почти все они были о сбитом самолете. Министерство обороны, МИД России выступали с воинственными заявлениями, Турция тоже. Но война, слава богу, не начиналась… Стал известен стартовый состав «Зенита» на игру с «Валенсией»…

Не по необходимости, а ради разнообразия выходил покурить. Ежась, дрожа на ветру, быстро затягивался горячим дымом, поглядывал на давно знакомый, скучный пейзаж. Проспект с непременными потоками машин, пешеходы, красная буква «М» над станцией метро, обрывки призывов из слабого мегафона: «Не упустите свой шанс… полная ликвидация… до первого декабря… широкий выбор…» Семнадцатиэтажный дом на той стороне проспекта, часть лоджий застекленные, часть нет, и дом из-за этого похож на заброшенный, обветшавший… Единственное – зато какое! – изменение по сравнению с позавчерашним днем, когда Назаров так же выходил покурить, – желтый экскаватор, медленно, но упорно съедающий сероватые магазинчики слева от семнадцатиэтажки…

После захода солнца, в конце ноября совсем не означающего близкую ночь, снова повалил снег. Не хлопьями, а отдельными, сухими и колючими снежинками. Густо валил, временами, когда возникали порывы ветра, злобно набрасываясь на дома, машины, прохожих.

«Людям с работы ехать, и он тут как тут», – ворчливо подумал Назаров, и другой голос в нем злорадно отозвался: «Тебе-то какое дело? У тебя машины нету».

…Назаров и не заметил, как тот человек появился в ресторане. Нет, заметил, конечно, но не выделил из остальных посетителей: встретил с улыбкой, принял пальто, пригласил проходить… Человек ничем не выделялся – прилично одетый, спокойный. И Назаров тут же забыл о нем.

А сейчас, делая короткий обход залов, увидел – человек развалился на диванчике в каком-то истомлении. Но явно не алкогольном; на пьяного не похож. Взгляд острый, но неподвижный, невидящий. На столе тарелки с нетронутыми блюдами, лодочка с ассорти из роллов и суши, пустые бокалы, графин, бутылка сливового вина…

«Что-то случилось у него», – щелкнуло профессиональное, и Назаров стал помнить, что во втором зале сидит посетитель, которому нехорошо. А от человека, которому нехорошо, можно ожидать любых неприятностей…

Девятый час. Меньше трех часов до закрытия. Потом появится Дима – он на этой неделе каждую ночь дежурит, – Назаров сдаст ему ресторан и поедет домой… Главное, с Димой в спор не вступать, не противоречить, а он наверняка разойдется. Из-за самолета.

Назаров открыл новости в телефоне… Президент России выступил с заявлением «Мы никогда не потерпим, чтобы совершались такие преступления, как сегодня». И что это значит: не потерпим? Объявление войны или – что? Ноты протеста? Высылка посла?..

«Глава Крыма Сергей Аксенов отправил в отставку министра топлива и энергетики». СМИ дружно приводят слова Аксенова: «В военное время уже, извините, трибунал бы состоялся и уже приговор бы в исполнение привели. Поэтому отставка – это самое малое что можно сделать». Да, там люди без света который день…

Хм, электричество после присоединения к России шло в Крым с Украины, и что, все думали, всё так и будет? Россия его, конечно, покупала, но не всё ведь деньгами измеряется – стоило ребятам, которые против присоединения, ЛЭП сломать, и свет кончился…

«Зенит» осадил ворота «Валенсии». Это хорошо. Тем более что первый матч с ней, в гостях, выиграли, да и уже обеспечили себе выход в одну восьмую Лиги чемпионов. Выиграть бы эту Лигу, показать всем…

– Ну куда ты? Присядь, пжалста! – рыдающий голос из зала.

Назаров вскочил, секунду-другую прислушивался, надеясь, что ему показалось.

– Погоди, я еще закажу!

Вошел в зал и сразу увидел того человека, что двадцать минут назад неподвижно сидел за полным столом.

Еды было по-прежнему много, только графин и бутылка вина – пусты. И лицо человека изменилось. Теперь оно было живым, но страшным. Глаза горели, рот перекосило. Он смотрел на официантку Ичин, а она, низенькая, худенькая, жалась к стойке бара и испуганно-растерянно улыбалась.

Назаров подошел, спросил тихо:

– Что случилось?

– Да вот… напился. – Ичин говорила по-русски не очень хорошо, стараясь паузами сгладить акцент. – Говорит, девушку ждал… а она не пришла. Расстроился.

– Пристает?

– Пообщаться хочет.

Назаров обернулся к человеку за столом. Решил, если тот сейчас что-то скажет ему, проявит агрессию – попросит рассчитаться и покинуть ресторан. Но человек сидел смирно, ворошил вилкой салат…

– А Айдаз где?

Официантка пожала плечами:

– Не знаю… На кухне, может быть. Или в туалет…

– Ладно, – Назаров поморщился. – Будет еще лезть – зови. – И кивнул бармену: – Юра, проследи тут, хорошо?

– Да-да, пока всё под контролем.

Назаров вернулся в вестибюль, и как раз вовремя – вошла семейная пара и растерянно оглядывалась, ища, кто их примет.

– Здравствуйте! – заулыбался Назаров. – Вы поужинать? Раздевайтесь, пожалуйста. – Резво зашел в гардероб, приготовился принимать одежду.

Появилась и Айдаз, рассыпалась в симпатиях к гостям…

– Айдаз, как проводишь, подойди, – шепнул Назаров.

Она подошла минуты через три, спросила с некоторым раздражением:

– Что случилось?

Назаров рассказал о напившемся мужчине.

– Я бы вывел, но Ичин говорит, ведет себя пока нормально. Понаблюдай. Если что – выведу.

Айдаз взглянула на него как-то так, как на слабого. Или Назарову показалось.

– Хорошо, понаблюдаю.

Он бы мог запросто вышвырнуть пьяного – от природы был здоровым да и форму поддерживал; на фитнес не ездил, а гантели брал в руки регулярно, подтягивался на турнике во дворе. Но нужно ли вышвыривать? Скандал никому не в плюс…

Только присел, достал телефон – вошли Айдаз и этот…

– Не пришла, и на звонки не отве… не отвечает, – ноюще говорил человек. – И что мне делать теперь?

– Нужно ехать домой, – мягко ответила Айдаз. – Поспите, и утром…

– Не смогу я уснуть! Поспите… Вам легко говорить, у вас есть… У вас есть мужчина?

Айдаз усмехнулась.

– Есть? Или как?

Назаров, уже вскочивший, тоже с интересом ждал ответа. Скажет, что нет, – этот начнет клеиться.

– Одевайтесь, – попросила менеджер. – Владислав Игоревич, помогите господину.

Назаров шагнул к ним:

– Номерок, пожалуйста.

Тот взглянул на него с ненавистью. С такой презрительной ненавистью. Вот, типа, мешающее ничтожество. Но взгляд – не слова.

– Ну так как? – пьяный повернул к Айдаз свое растекающееся, с прыгающими скулами, губами лицо. – Вы свободны, что ли? Такая красивая.

– Нет, несвободна, – твердо сказала менеджер. – Несвободна… Мы скоро закрываемся, поэтому одевайтесь, пожалуйста.

– А там сидят еще…

– Их тоже сейчас попросим. Одевайтесь, пора ехать.

– Пора так пора, – кажется, сдался пьяный, но продолжал стоять в вестибюле не двигаясь.

– Номерок ваш, – мягко напомнил Назаров.

– А?

– Номерок из гардероба…

– А, да, сейчас…

Айдаз кивнула Назарову и, стараясь не стучать каблуками, ушла в зал.

Вместо номерка пьяный вынул смартфон, стал водить пальцем по экранчику. Назаров стоял в шаге от него. Переступал с ноги на ногу.

В смартфоне вместо гудков чисто и красиво зазвучала музыка. Что-то классическое… С минуту человек тупо смотрел на экранчик, а потом перевел взгляд на Назарова.

– И вот слушаю эту херню три часа. Обещала прийти. Главный разговор должен был… А сама… Как ее назвать теперь?

– Да, нехорошо поступила, – осторожно отозвался Назаров.

– Это вообще!.. – сквозь сжатые зубы, страшно, с угрозой произнес человек. – Я бы ее!.. Но ведь, – голос изменился, стал жалобным и слабым, – но – люблю. В этом всё дело… Люблю тварь эту… – Прекратил музыку, сунул смартфон обратно в карман пиджака. – Слушай, я еще хочу выпить. Стопарик.

– Наверно, не стоит. Вам ехать еще.

– Не хочу я никуда ехать. Что мне? Я спать не могу… Всего себя издрочил без нее… Подыхаю… Надо выпить. – И человек резко развернулся, шагнул было в сторону зала, но его повело вбок. Если бы не Назаров, он бы наверняка врезался в искусственную цветущую вишню у входа.

– Я не могу вас пустить, – подводя его к гардеробу, сказал Назаров. – Сами видите, в каком вы состоянии. Одевайтесь, пожалуйста. Номерок не потеряли?

– Чего ей надо? Де… денег? Так я ей всё предлагал. Денег – завались. Деньги идут… И не пью ведь… Сегодня – что не пришла, а так… Ты вот, – человек, после почти падения опьяневший еще сильнее, не сразу нашел глаза Назарова. – Ты вот женат?.. А? Женат?

– Женат, женат, – ответил Назаров со вздохом; вздохнул специально, чтоб показать – жизнь у него, женатого, не малина.

– М-м, молодец. А я – нет. Думал, нашел… Три года она меня… То – да, то – нет… В постели так… прямо рвет всё от страсти, ураган… а потом: не могу, не хочу… И три года такое… Слушай! – Голос человека моментально сделался трезвым. – Слушай, купи стопарь. Я вот тебе пятюндиль, – достал из кармана брюк пачку денег, выудил оранжевую бумажку, – а ты мне стопарь. Сдачу – себе. Пожалуйста… Знаешь, наверно, как это – недопить…

Назаров готов был шибануть кулаком в эту усмехающуюся рожу. Но вместо этого кивнул:

– Давай… Какую пил?

– Да без разницы уже… «Стандарт» вроде. Заглотну, чтоб успокоиться.

Назаров встал так, чтоб оказаться спиной к камере, снимавшей вестибюль, взял деньги.

– Сядь на диван. Я сейчас.

Метнулся к бару. Айдаз и официанток, слава богу, рядом не было. Сказал Ерболу:

– Юр, налей сто граммов «Стандарта». И томатного сока. Водку в стакан…

Азиатское лицо бармена замерло в недоумении.

– Не мне это… Потом объясню. И расплачусь.

Со стаканами в опущенных руках Назаров вернулся в холл. Глаза сами собой вперились в черный глазок камеры. «Ведь предъявят», – решил. И сразу нашел отмазку: воду принес. Посетителю стало плохо, и он, Назаров, принес ему воды. Да и вряд ли сейчас кому-то дело до таких мелочей – через считаные дни этот ресторан исчезнет… И сразу стало легко, руку со стаканом водки поднял смело, подошел к криво сидящему на диване.

– Держи.

Тот уже дремал, и Назарову пришлось слегка попинать его по ботинку.

– А? Чего? – встрепенулся человек. – Что такое?

– Держи водку.

– Принё-ос. – Он принял стакан с тяжело колыхающейся в нем водкой, некоторое время готовился и в несколько натужных глотков выпил эти сто грамм; горло издало рвотные звуки, и Назаров протянул стакан с томатным соком:

– Запей.

Человек запил, отдышался и улыбнулся:

– Нормально… Я тебе пятюндиль дал?

– Да.

– А это всё на три сотни от силы тянет… Кто тебе еще такие чаевые?.. Видишь, как…

– Пора идти. – И Назаров решил припугнуть: – Сейчас менты обход делать будут. Перед закрытием теперь порядок такой. Так что давай.

Ожидал, что человек начнет снова капризничать, но ошибся. Он хоть тяжело, но послушно поднялся, нашел номерок.

– Ничего, – приговаривал, одеваясь, – их на каждом углу миллион… Еще упрашивать будет… Правильно?

Назаров покивал. Помог человеку найти рукав.

– А ты так всю жизнь, что ли? В обслуге.

– В смысле? – Назаров почувствовал давнее чувство ненависти к посетителям; да нет, не давнее, никуда оно не девалось, – просто научился его сдерживать, прятать. А сейчас от одного слова оно вырвалось, освободилось. – В каком смысле – в обслуге?

– Ну, так вот… Нет, ты извини… Но ведь хреновая у тебя работа.

– А что – есть предложения?

Человек вопросительно посмотрел на Назарова, соображая, что он сказал. Сообразил, мотнул головой:

– Нет, друг, нету предложений. Сам на измене… В любой момент в голь свалиться боюсь…

– Ну так гуляй тогда. – И Назаров стал выдавливать человека к выходу.

Открылась дверь, и в ресторан ворвался снежный вихрь. Аж дыхание перехватило.

Человек, подняв высокий, как у шинели, воротник пальто, повернулся к ветру спиной, достал сигареты.

– Вишь, зима. Сейчас выдует водку. – Довольно ловко закурил, пару раз глубоко затянулся, с неприятной усмешкой сказал Назарову: – Счастливо оставаться!

– Гуляй, – ответил Назаров и закрыл дверь.

Стряхнул с пиджака, волос капли растаявших снежинок. Прошелся до гардероба, а потом – до стула. Сел… Прав этот пьяный урод – хреновая работа. И ради нее он, Назаров, получается, существует на свете. Это его, хм, миссия. Охранять рестораны, магазины, школы…

И вспомнилось то, что давно загнал в глубину прошлого, придавил другими событиями жизни… В армии это было. Весна, все дороги развезло так, что даже бэтээры вязли. А у ребят на дальнем радаре кончились продукты, голодали уже. И Назарова со старлеем Першиным, тщедушным человечком, желающим быть героем, послали к ним на снегоходе. В лесу еще лежал снег. Назаров не хотел геройствовать, но ему предложили, и он согласился. Надоела гарнизонная жизнь, а тут путешествие, разнообразие…

Пристегнули к снегоходу сани, загрузили их тушняком, крупами, картошкой и поехали… Вскоре Назаров, без пары месяцев дембель, пожалел о том, что не отказался. Приходилось то и дело спрыгивать с сиденья, брести по тяжелому снегу и оттаскивать валежины с пути, ощупывать бугры и сугробы. Но это, как говорится, были цветочки. Предстояло переехать озеро. Название его Назаров не помнил, да и вряд ли знал тогда – озер вблизи их части было штук десять.

Почти на середине у снегохода порвался ремень. Они часто рвались, и Першин спокойно поменял его на новый. Проехали еще метров двести – лопнул и этот. «Что за!..» – ругнулся старлей, осмотрел лохмотья ремня, стал ставить третий, последний. Назаров в это время бродил возле саней и не сразу заметил, что под ногами хлюпает.

Где-то поломало лед, и пошла вода. «Товарищ старший лейтенант, скоро?» – тревожась, спросил Назаров. Першин что-то ширкал надфилем. «На тарелке зазубрина появилась, она и рвет», – буркнул. «Вода, товарищ старший лейтенант». – «Да вижу…»

Через каких-то пяток минут она поднялась почти вровень с галошами на валенках.

«Если этот порвется, – в конце концов поставив ремень и глядя на далекий берег, сказал Першин, – кисло нам будет… А ремень старый, сухой совсем».

Медленно тронулись. Через несколько метров Першин остановился, осмотрел ремень. «И этот пошел по женской линии… Так, отцепляем сани».

Налегке Першин довел снегоход до берега. Назаров в это время пытался тащить сани. Конечно, без всякого успеха. Может, по чистому льду они бы и заскользили, но сейчас, в ледяной воде, стояли как вмерзшие… Один посреди озера, глядя на полосы черных елок со всех сторон, но недосягаемо далеко, чувствуя, как вода пропитывает войлок валенок, двадцатилетний Назаров ощутил близость смерти… Сейчас источенный лед проломится, и он вместе с санями ухнет в полынью. И всё… Да и без полыньи варианты не лучше… Бросить сани и бежать?.. А что с продуктами? Что с парнями на радаре? Да и добежит ли он до берега?..

И так ему, отслужившему почти два года, стало жалко себя, что он заплакал. Без рыданий и всхлипов, а тихонько, как ребенок ночью под одеялом.

Всё закончилось благополучно. Першин наткнулся на берегу на охотинспекторов, и те лихо, не боясь провалиться, подъехали к саням на своей новенькой «ниве», подцепили их и доставили прямо к радару. И Назарова с промоченными ногами не забыли.

Пацаны встретили его как супермена, а он, улыбаясь грубовато выражаемым, но искренним, душевным благодарностям, материл себя за панику и ужас на озере. И казалось, что пацаны узнают, откуда-нибудь узнают о его слезах. Вернувшись в часть, Назаров долго боялся засыпать – был уверен: приснится, как стоит посреди озера, и начнет плакать, просить не убивать, не топить. Включат свет, будут смотреть и хмыкать, а утром заклюют подколами: «Чего, Назар, бабая во сне увидал?»

Избавился от этого страха Назаров легко – однажды пришла мысль: если смерть тогда не схватила его, значит, он нужен миру, для чего-то важного оставлен. И позже, попадая в более серьезные ситуации, чем на озере, Назаров в душе оставался спокоен: смерть снова дохнёт и отступит…

Теперь, стоя в вестибюльчике обреченного на снос ресторана, с заработанными по случаю пятью тысячами, с перспективой стать безработным, он спросил у кого-то невидимого, но все эти годы наблюдающего за ним: для чего я оставлен? Мысленно спросил, но громко, четко, с паузами между словами. И замер, чтобы не пропустить ответ.

Ответа не было; из залов доносилась красивая музыка, раздался приятный, совсем не насмешливый женский смех, простучали каблуки то ли Айдаз, то ли одной из посетительниц…

Надел куртку, вышел на крыльцо. Закурил, уворачиваясь от порывов ветра. Снег крутило, вихрило, стена ресторана в шаге от Назарова казалась далекой, призрачной. Буквы «М» над станцией метро, семнадцатиэтажки на той стороне проспекта не было видно вовсе. Лишь какие-то размытые светлые блики.

Бросая окурок в урну, Назаров заметил внизу, справа от крыльца, новое, чего не было, когда выходил курить в прошлый раз. Пригляделся, по высокому воротнику узнал того, кто заплатил ему пять тысяч за стопарь водки… Человек сидел на оградке, отделяющей тротуар от газона. Пальто было облеплено снегом, но не сильно – видимо, он время от времени шевелился, отряхивался…

Назаров хотел было спуститься, потормошить, сказать, чтоб ехал домой. Не стал. Вполне ведь может полезть обратно, еще выпить просить. И разговоры эти его… «Пускай посидит».

Все оставшиеся полтора часа до конца смены, провожая сначала последних посетителей, а потом персонал, ожидал – сейчас кто-нибудь вернется и скажет испуганно: там человек… Нет, никто не вернулся, а Назаров не выходил – давил желание покурить, убеждал себя: «Сейчас сменюсь и покурю с удовольствием».

Погасли лампы на кухне, в залах. Стало тихо. Минуты ползли, вытягивая душу… Вот к этим последним минутам Назаров никак не мог привыкнуть. Даже если был в ссоре с женой, казалось в конце смены, что дома его ждет счастье. Жена обнимет, дочки прильнут. Поведут в большую комнату за накрытый стол. «Что за праздник сегодня?» – удивится Назаров. «Никакого праздника, – с мягкой улыбкой скажет жена, – просто ужин».

Они давно не ели все вместе. Не совпадал график жизни, да и если были все дома, несли тарелки каждый к себе. Одни ели перед телевизором, другие за компьютером…

Дима опаздывал. На пять минут, потом на десять… Назаров вспомнил о сбитом бомбардировщике, и подумалось, что сменщик взял и сорвался в Сирию. Или еще куда-нибудь, где воюют. Не выдержал.

Нет, не сорвался. Вот он вошел и стал топтаться, сбивать шапчёнкой снег с рукавов бушлата.

– Погода, блин, – проворчал вместо приветствия.

И Назаров не стал здороваться, подхватил давно висящую на спинке стула куртку.

– Слышал про самолет? – спросил Дима.

– Конечно… Весь день слежу по интернету.

– Сволочи… Но я… я одного не понимаю, – голос у Димы дергался, плясал от низкого диапазона до по-женски высокого, почти визгливого. – Не понимаю, как можно было бомбардировщик без сопровождения пускать! Это ж азы… А так – подлетели и раздолбали, как мишень на учениях…

– Я пойду, – перебил Назаров.

– А?.. Ну да… – И Дима поник бессильно. – Удачи.

«Утром удачи желал, теперь… Если б сбывалось…»

– И тебе, Дим, счастливо.

Тот, стоя спиной к Назарову, махнул рукой. Назаров вышел.

Метель слегка стихла, и он сразу увидел рядом с тем местом, где сидел пьяный, довольно высокий сугроб. Назарова разом, одновременно, обдало страхом, злорадством, неясной надеждой. Он остановился на крыльце, огляделся. Проследил за идущей мимо ресторана женщиной. Больше поблизости никого. Спустился по ступеням, шагнул к сугробу, сунул в него руку.

Был уверен, что наткнется на ткань пальто, и удивился, что в сугробе лишь снег. Поворошил. Выдернул руку и, чувствуя досаду и облегчение, быстро пошел к метро.

Про покурить забыл.

2016

К мужу

С возмущением, будто эту воду лили ей на голову, Светлаха спросила:

– Ты на хрена воду из морозилки в фарш хреначишь?

– От ледяной фарш сочнее будет. Женя любит сочные пермячи.

Разговаривать Марине не хотелось, но – надо. Если не отвечать, не реагировать на Светлаху, она может выгнать.

– М-м, сочные любит… – Светлаха сморщилась. – Сперва сядут, а потом все чины выведут.

Она была злой на парней и мужиков на зоне, а девушкам и женам, которые приезжали их навещать, сочувствовала. Но требовала сочувствия и к себе. Столько этих откинувшихся зэков прокочевали через ее избушку, и ни один не задержался. И вряд ли уже кто задержится.

Светлахе далеко за полтинник, худая, изожженная плохой водкой и спиртом, не верящая в мужчин…

– Женя из еды никогда ничего не просил. Это я с тех пор помню… Ну, – Марина споткнулась, прошлое показалось ей выдумкой, ее девичьей фантазией, которую она до сих пор хранит, оживляет в себе, – ну когда вместе были.

– Двадцать кэгэ макарон – и пускай радуется. – Но, видимо почувствовав, что перебарщивает, надо смягчиться, Светлаха махнула рукой: – Как знаешь. Жарь, мне газа не жалко.

Не вслух, конечно, про себя, Марина усмехнулась:

«Ну дак, не жалко – пятьсот рублей получила, чтоб я тут могла…»

Изба Светлахи давным-давно служила этакой кухней для женщин, приехавших издалека, чтоб приготовить домашние блюда. Запекали бараньи ноги, варили борщ с мозговой костью, лепили пельмени, манты, позы, пекли пироги… Женя очень любил пермячи. Такие пирожки вроде беляшей, но плоские, с кружочком открытого мяса, из несдобного теста. Говорит, бабушка ему в детстве такие жарила. И вот уже пять лет, с тех пор как Женю перевели на эту зону, Марина в этой избе жарит пермячи. И всякий раз Светлаха возмущается, злится, а потом машет рукой…

Порезала тесто на ровные доли, раскатала, положила на каждую лепеху пахнущий луком и перцем фарш. Не рассчитала, и фарша осталось прилично. «Ладно, – решила, – пускай остается Светлахе. На котлеты».

Стала заворачивать тесто и облеплять фарш. Сразу жарить не надо – пусть постоит. Будет вкуснее.

А время уже поджимало. Через час сквозь поселок поедет маршрутка, а через два нужно быть в домике, где приехавшие на свидание пишут заявления и перечень продуктов и вещей, потрошат сигаретные пачки, разворачивают конфеты. В общем, готовятся к досмотру… Потом приходит инспектор и собирает заявления. Опаздывать нельзя.

Семь лет Марина видится с Женей по трое суток два раза в год. Два года на одной зоне, а пять лет – здесь.

Их поселяют в маленькой комнате с фанерной дверью. Они спят вместе на скрипучей, с ямами, будто нарочно сделанными для неудобства, кушетке. Марина будет кормить Женю привезенными салатами, пермячами, готовить хоть и простую – борщ настоящий на тамошней кухоньке не сварить, пирог не испечь, – но все же домашнюю еду; они даже в душ могут ходить вместе…

Жене дали десять лет за участие в преступном сообществе. Хищения, торговля наркотиками, угрозы убийства… Обвинения во время следствия и на суде были страшными, ущерб огромным; казалось, укравшие, наторговавшие столько должны быть богатеями. А в клетке сидели восемь молодых, щуплых, с недоуменными лицами парнишек со станции эстэо. И никаких особых денег у них не обнаружили, никаких дворцов и яхт. Да и какие дворцы и яхты в их городке из пяти улиц, на речке, в которой самое глубокое место по пояс…

На первых свиданиях с мужем Марина спрашивала: «Это правда? Правда, что вы все это делали?» Женя кривил лицо: «Подстава». И давал понять – подставили такие серьезные люди из области, что лучше оттянуть десять лет, чем сопротивляться. А может, и не подставлял никто. Иногда против воли Марине начинало мечтаться, что вот выходит Женя и они уезжают далеко-далеко, в какой-нибудь полусказочный Сочи или вообще за границу. И дальше как в фильмах – Женя привозит ее к огромному дому на берегу моря и говорит: «Вот, здесь мы теперь будем жить». А у длинного пирса покачивается на лазурных волнах белая яхта. Небольшая, но с такой уютной каютой…

Взяла тяжелую, всю в рытвинах чугунную сковороду, поставила на плиту. Бросила на сковороду кусок животного жира – на растилке не так вкусно получается. Подождала, покрутила сковороду, чтобы жир растекся равномерно. Принялась выкладывать пермячи дырочками вниз… Чувствовала на себе печальный взгляд Светлахи.

Кто ее назвал так? Наверное, какой-нибудь из первых ее мужчин, из тех, кого она любила. Поэтому и прижилось, и при знакомстве она гордо представлялась – Светлаха. Этакая своя деваха, кровь с молоком. А на самом деле, и она это быстро вспоминает, – сморщенная копченая селедка.

А Марина еще ничего, еще держится. Двадцать семь лет. Детей, правда, нет, хоть и стараются с Женей на каждом свидании. Но, может, это так и правильно, что пока не получается. Не дает бог. Вот выйдет Женя, или по крайней мере на поселение переведут, и случится.

– Попробуешь? – перенося первые пожаренные пермячи из сковороды в термоящик, предложила Светлахе.

– Да чего их пробовать? Я ж знаю – ты у нас мастерица. Вообще, знаешь, любуюсь тобой… Но жалко.

Марину толкнуло заспорить, что нечего ее жалеть, все уж точно не хуже, чем у нее, Светлахи. Проглотила толчок, лишь пожала плечами: «Как хочешь».

Вкусный запах разбудил аппетит. Но есть сейчас было неудобно, да и уже некогда… Марина прибралась на столе, помыла сковороду, упаковала сумку.

– Что ж, – вздохнула с сожалением и облегчением, – пошла я. Спасибо, Света.

– Не благодари… Я понимаю. Да и твоя пятихатка агонию мою на недельку продлит. Еще вот мяса оставила. Тебе, в общем, спасибо.

Мороз ударил сразу, в сенях. Перехватило дыхание. Середина марта, а давит совсем зимний, под тридцать… Вышла во двор, тесный, заваленный ломаными – на топку – досками, нераспиленными бревешками… Может, часть этой пятихатки Светлаха потратит, чтоб нанять местных попилить, поколоть бревешки. Пить она вроде не особо пьет. Марина не видела ее пьяной… Чего не хватило, чтоб сложилась жизнь?..

Две сумки, не считая маленькой, женской. В одной продукты, в другой шлифовальные диски, тубы с клеем, какие-то уголки, которые по заказу Жени она накупила в строительном магазине. Ему надо хорошо работать, чтобы скорее перевели на поселение, а для перевыполнения плана необходимы вот эти диски и прочее. Там, на зоне, ничего у них нет – хоть пальцем болты закручивай.

Небо чистое, светло-светло-голубое. Совсем как то море, какое виделось Марине в ее невольных, ненужных, но, наверное, спасающих от уныния мечтах… Снег хрустел оглушительно, как рассыпанный сахар. Избы были черные, какие-то все кривые и напоминали полегшее стадо огромных буйволов. Или мамонтов… Тут часто находят кости мамонтов… А деревья прекрасны – все в снежном пуху. Как в фильме «Морозко».

Марина старалась отвлекаться такими мыслями, чтобы не чувствовать тяжести сумок. Но в конце концов в голове осталось одно: сейчас поставлю, сейчас поставлю и отдохну. Цеплялась взглядом за очередной столб вдоль улицы, приказывала себе дойти до него, а дойдя, цеплялась за следующий: лучше до этого.

Нет, всё. Опустила клетчатые баулы на утоптанный снег. Разогнула спину, выдохнула густым, плотным столбом пара. Под пуховиком, кофтой, майкой струйками бежал горячий пот. Щипал кожу возле лямок лифчика…

Стоять так, без дела, было глупо и обидно. И накатывала тревога – я вот так стою, а маршрутка уже подъезжает к остановке, я стою, а она уезжает… График движения тут соблюдается относительно. Десять-пятнадцать минут плюс-минус в порядке вещей.

Подхватила сумки и сразу почувствовала, что руки совсем не отдохнули. И внизу живота стало давить… Зря столько набрала. Но все нужное. Да и по сути-то что тут весу – по десять с небольшим килограммов в каждой сумке… Что ж она такая слабая стала?

Но позади был день в поезде, потом почти день в крайцентре в ожидании автобуса в этот район, за который она накупила колбасы, сметаны, масла, кефира, еще разного, что быстро портится. Вчера поздно вечером притащилась в избушку Светлахи, спала часа четыре, а утром стала готовить пермячи… Конечно, устала. Ну тут уже близко до остановки – вон тот переулок, и там уже главная улица. Слева почти сразу столб с рамкой, в которой когда-то было расписание движения автобусов…

Сзади загудело. Марина подалась в сторону. Еще собьют.

Проползла фиолетовая, с пятнами ржавчины по низу кузова, «газель» и, почти перекрыв путь Марине, остановилась. Передняя пассажирская дверь открылась, высунулась голова мужчины в черной ушанке.

– Далёко? – спросил мужчина. – Если что – могу подвезти.

– Да мне тут… Мне рядом. – И она стала обходит «газель»; разговаривать, а тем более ехать с незнакомым было опасно.

– Вы не бойтесь. Я верующий, – сказал мужчина. – Я ж вижу – на зону. А я по той дороге как раз…

– У меня с деньгами плохо.

– Да не надо денег. Грузись и поехали. Я не обижу. Честно.

И Марина послушалась. Откатила боковую дверь, впихнула в салон сумки, забралась сама. «Газель» толчком тронулась.

С минуту водитель молчал, и Марине было хорошо в эту минуту, а потом – начал:

– Эх, сколько вас мотается, бедные вы женщины… Судьба… И ведь бесконечен этот круг. Бесконечен. Его разорвать надо. Выйти из круга этого. Праведно жить… Это трудно, согласен, но надо. Иначе – ад. И земная жизнь адом будет, и потом…

Он помолчал, видимо ожидая слов от Марины. Марина не отвечала… Водитель покопался рукой рядом со своим сиденьем, достал тоненькую книжицу.

– Вот, почитайте, пожалуйста. – Протянул Марине. – Может, мужу передадите. Ему полезно будет.

Марина приняла ее, глянула обложку. «Сторожевая башня». На картинке рука тянется к кошельку с деньгами. Ниже подпись: «Стоит ли быть честным?»

– Спасибо.

Конечно, это она Жене не отдаст. Да и не разрешат наверняка. Любая литература уходит на проверку в особый отдел, а «Сторожевая башня», как она где-то слышала, чуть ли не запрещена. Сектантство, что ли…

Убрала подарок в маленькую сумку. Старалась не слушать возобновившийся монолог водителя… Бередит, прямо режет душу своими простыми вроде бы, но такими сложными в реальной жизни истинами. Спасибо еще, вопросов не задает, не расспрашивает, за что мужа посадили, исправляется или как…

Смотрела из салона в ветровое стекло, торопила «газельку». Скорей бы увидеть зону, скорей бы доехать.

Дорога петляла через перевал, огибая вершины. Машина то ползла еле-еле, задыхаясь и отчаянно взревывая, то катилась легко, мотора становилось не слышно. Только свист ветра. По обочинам, среди валунов и гольцов торчали совсем мертвые сейчас лиственницы, кривые березки, и лишь иногда радовали густой зеленью сосны.

А, вот знакомый поворот. Крутой, слепой; дорога здесь сужается, обтекая выпирающую скальную стену. С другой стороны – ущелье. Машины снижают скорость до предела, крадутся, водители высовываются из окон, стараясь разглядеть, пуста ли дорога впереди. Встречки на этих сотне-другой метрах практически нет, и два грузовика разъезжаются с великим трудом.

За поворотом же начинается долгий пологий спуск, и внизу – зона. Отсюда, сверху, среди тайги она представляется какой-то базой инопланетян. Высоченные бетонные стены, какие-то то ли ангары, то ли цеха с полукруглыми белыми крышами. Впечатление, что под этими крышами могут храниться только летающие тарелки… Труба, но странная, тоже белая, толстая, заметно сужающаяся кверху. И повсюду развешаны огромные зеленоватые сетки. Марина знает их назначение, но ей каждый раз представляется, что это какая-то маскировка… Даже вышки необычные, похожи на башенки или маяки.

Но вблизи зона вполне себе земная. Бродят недалеко от стен какие-то старики, будто томясь свободой, ходят торопливо мужчины и женщины в военной форме; в полукилометре находится деревушка, и домишки ее такие ветхие и убогие, вокруг такая грязь, что Марина ни разу не решилась узнать, можно ли где-то здесь жарить свои пермячи.

– Спасибо, вот тут я выйду, – сказала водителю.

Тот стал тормозить и остановил «газель». Дождавшись, пока Марина вытащит сумки, сказал назидательно:

– Вы подумайте над тем, о чем я говорил. Ведь так можно всю жизнь промучиться, а вы вон какая еще молодая.

– Хорошо, хорошо. Спасибо.

Когда Женю посадили, Марина начала выяснять о порядках в тюрьме, колонии, какие свидания предусмотрены, передачи, посылки. Их тогда человек двадцать собралось – родители, жены, девушки, братья, сестры посаженных… У Марины появились приятельницы – девушки, женщины, чьи парни, мужья, родные находились в заключении. И чего только от них она не наслушалась. Как обыскивают, заставляя раздеваться догола, забираясь руками в резиновых перчатках во все отверстия, даже веки оттягивают, чтоб убедиться, что ничего запрещенного за ними нет…

На первое длительное свидание Марина шла на подкашивающихся от страха и стыда ногах. Ее даже вырвало чем-то желтоватым и горьким… Но обыска как такового не было. По крайней мере, как описывали приятельницы. Всё прошло благополучно.

А теперь на свидания она ездит, как на работу. Деловито, сосредоточенно. Всё изучив за эти годы, отточив движения.

Вот домик рядом со стеной. Он довольно приличный по сравнению с теми, в деревушке. Этот домик для тех, кто приехал побыть с заключенными. Вернее, подготовиться к побывке.

Марина втащила сумки, упала на скамейку. Отдохнуть. Время еще есть… Отдохнуть, а потом приняться.

За длинным, через всю единственную комнату, столом уже сидят женщины, работают. Одни распаковывают сигаретные пачки, вытаскивают фольгу и кладут сигареты обратно, разворачивают конфеты и бросают их в один целлофановый пакет, а фантики – в другой; потом будут вместе с мужьями, женихами, отцами заворачивать обратно… Другие, разложив продукты, вещи, заполняют бланки: сколько чего привезли. Два килограмма копченой колбасы, пять пакетов макарон по пятьсот грамм, три плитки шоколада (из которого тоже нужно вынуть фольгу), три пачки кефира… Третьи пишут заявления на свидание; вообще-то заявления уже месяца два-три как пересланы в колонию, но требуется написать еще раз здесь – типа, прибыли, просим предоставить…

Марина поднялась и стала разгружать свои сумки. То же самое предстоит проделать и ей.

Минут через десять в домик вошла огромного – за два метра – роста, крупная, но не толстая, не грузная женщина. Женщина-богатырь. Это инспектор Надежда Юрьевна. Она незлая, даже пусть со специфическим, но чувством юмора, но при ее виде Марина всегда теряется, обмирает. Словно в чем-то виновна и сейчас Надежда Юрьевна возьмет ее двумя пальцами за шею и посадит в камеру.

– Здорово, девчата! – говорит инспектор не повышая голоса, но воздух в комнате вздрагивает. – Готовы?

– Здравствуйте… Почти… Сейчас закончим…

– Так, сдаем заявления.

Шурша бумажками, люди по одному подходили к Надежде Юрьевне. Та бегло просматривала текст.

– А это что за курица лапая? Ни слова не понять… и перечеркано.

– Волновалась, – лепечет молоденькая девочка.

– Все волнуются… Первый раз, что ли?

– Да…

– К кому?

– К брату.

– Краткосрочное у тебя?

– Да… Там указано.

– Указано… Говорю ж, ни слова не понять… Ладно. Так, – и от этого «так» воздух снова вздрагивает, – закругляйтесь, и через десять минут – у двери. Все знают дверь?

– Все… Да…

– Кто не знает – идите за остальными. И предупреждаю, – инструктор грозно оглядела стол с горами продуктов, – без сюрпризов в передачах. Всё найду, а неприятности вам надо?

– Нет… Не надо.

Надежда Юрьевна уходит. Все облегченно опускаются на лавки и стулья. Выдыхают, и словно бы слышится в этих выдохах: слава богу, пронесло-о…

Шуршат фантиками, скрипят фольгой интенсивнее, и Марина тоже торопится. Кто раньше подойдет к двери, тот скорее пройдет досмотр, вселится в лучшую комнату. Вторая от кухоньки комната – самая лучшая. Она небольшая, зато в ней одна широкая кровать, крепкий стол, шкаф для одежды. И решетка широкая, сквозь прутья можно в форточку голову просунуть и сделать несколько затяжек сигаретой. Женя курит, а во время свиданий – нельзя теперь. Ни курилки, ничего. Он мучается, и близость с ней ему, она чувствует, не очень-то в радость… Издевательство, конечно, запрещать курить три дня человеку…

Хорошо, что многое дома, а потом у Светлахи подготовила. Сгребла то, что вынимала, обратно в сумки и побежала к двери. Ну как побежала – со стороны это наверняка выглядело потешно: сначала выбрасывает правую сумку вперед, делает шаг, потом – левую, и новый шаг. Такой вот бег с нагрузкой…

По дороге вспомнила про брошюрку, вынула из сумки, бросила на землю так, словно бы случайно… Хорошо, что вспомнила, – там, на обыске, из-за любого пустяка сложности могут возникнуть.

У двери уже топтались две женщины. Марина и не заметила, как они покинули домик. Тоже с сумками, друг с другом не общаются. Порознь… Эх, накрывается удобная комната.

Дверь была в глубине стены и напоминала вход в штольню или туннель. Крепкая, стальная дверь с глазком. Подобные, наверное, и в камерах… Марина много расспрашивала, как живет Женя, и он рассказывал; смотрела передачи, ролики в интернете и все равно по-настоящему не могла представить, как, что, как возможно жить без часа одиночества столько лет, спать среди храпящих, сопящих, стонущих во сне мужчин. «Это как в армии, – усмехался Женя, – почти».

Не могла она представить, как и сама прожила эти годы. Каждый день был мучительным, непереносимым, а глянешь – вот уже три месяца прошло, вот полгода, год… И ее родители, и родители Жени помогали, поддерживали, но все равно она была одна. Одна, без мужа.

В первые три года родители Жени часто писали ему письма, с нетерпением ждали дня, когда можно отправить посылку, ездили на свидания, а потом… Устали, что ли, отчаялись, потеряли веру, что он когда-нибудь выйдет. Может, и обиделись всерьез, до смерти, что обрек их на такую старость своим сроком. И когда Марина заговаривала с ними о Жене, они каменели, отвечали односложно, через силу. Зато ее любили и жалели, и все чаще намекали, чтоб меняла как-то жизнь, не губила лучшие годы.

Дверь хрустнула засовами, открылась, и вышли парень и девушка в новеньких камуфляжных бушлатах. Улыбались друг другу игриво.

– Ты меня, Настьк, на понты не бери, – говорил парень, – где ты училась, я там – учил. Знай.

– Ой, ой, – отозвалась девушка, – бугор шестого барака. Видали…

Они прошли мимо женщин и мужчин, выстроившихся вереницей, направились в сторону деревеньки.

Марина достала из кармана мобильный, посмотрела время. Десять минут, объявленные Надеждой Юрьевной, давно истекли. Да это и неудивительно – бывает, по полчаса стоишь здесь, по сорок минут… И подумав, что действительно можно ждать входа внутрь еще долго, Марина почувствовала, что замерзает.

Вроде и одета хорошо, а продирает… Может, оттого, что не ела путем давно. Так, хватала куски торопливо… Стала шевелить пальцами ног, качать плечами, разгоняя кровь. Пробовала снова о чем-нибудь задуматься, отвлечься от ожидания.

Не получалось. И люди впереди и сзади не разговаривали, лишь тяжело вздыхали иногда. Как на похоронах… Да что уж – наговорились, наобсуждались. Теперь вот-вот увидят своих родных. Одни, кто на кратковременное свидание приехал, – за толстым стеклом, разговаривая при помощи телефонных трубок, другие, кто на длительное, – смогут обнять, побыть вместе целых трое суток…

Дверь вновь скрежетнула, заскрипела. Приоткрылась. Дежурный выкрикнул:

– Первая двойка – войти!

Те женщины перед Мариной схватили сумки, скрылись за дверью. Дверь хлопнула, скрежетнула, лязгнула.

Сейчас их досмотрят, пропустят, и тогда очередь дойдет до Марины. Это минут через пятнадцать…

Но дверь открылась почти сразу, выплюнув женщин обратно. Они с искаженными лицами бросились к домику для приехавших на свидание.

– Следующая двойка, – голос дежурного, – войти!

Вошли и пошли по темному коридору; за спинами тут же торопливо заскрежетали засовы, словно дежурный боялся, что этот путь внутрь зоны начнут штурмовать.

– Остановились! – приказ.

Дежурный обогнал их, уселся за стол.

– Запрещенные вещи есть?

– Нет, – сказала Марина.

– Нет, – подтвердила пожилая сухая женщина рядом с ней.

– Средства связи, электронные приборы, эти… планшеты имеются?

– Телефон.

– Телефон.

– Кладем вон в те ячейки. Ключ оставляем у себя.

Черт, домой-то не позвонила! Не сообщила, что добралась. Но сейчас уже поздно – пока будет звонить, эта пожилая обгонит, займет ту комнату. Ладно… Поймут, может, не будут с ума от волненья сходить.

Отключила мобильник, положила к ячейку, замкнула, ключ спрятала в кармашек сумочки, рядом с документами.

– Запускай одну! – из глубины помещения голос Надежды Юрьевны.

Пожилая шагнула туда, но Марина ловко ее оттеснила:

– Извините, я была первой.

Пожилая сразу сдалась.

– Список сделала? – встретила ее Надежда Юрьевна. – А, это ты. – Узнала, приняла бумагу. – А то тут две влезли – без заявления, без списка… Побежали писать. Ты-то опытная у нас. Как тебя, Маша?

– Марина, – пискнула Марина.

– Ну, давай глядеть, чего тут у тебя.

Марина стала выкладывать продукты, одежду, белье, диски, прочее на стол. Надежда Юрьевна то на глазок, то бросая на весы, определяла вес продуктов.

– Всё ездишь, – приговаривала, – давно ведь ездишь… Давно?

– Сюда пять лет.

– И сколько осталось?

– Три… Должны уже на поселение отпустить…

– Кто эт должен? – усмехнулась инспектор. – А, Мариш, кто должен-то?

– Я так… Могут перевести на поселение.

– М-м, это другой разговор. Посчитают нужным – переведут.

Надежда Юрьевна меж тем открывала пакеты с кефиром, совала туда железную спицу, ерзала ею внутри, отыскивая что-нибудь запрещенное. Потыкала сливочное масло, кусок грудинки. Взяла в левую руку палку твердой сырокопченой колбасы, а в правую нож и раскромсала палку повдоль одним движением… Марина и кружочек такой колбасы отрезает с трудом, не отрезает даже, а скорее отпиливает…

– Ух, запах-то! – взглотнула инспектор. – Чего такое?

– Пермячи… Пирожки такие.

– Да знаю… Теплые! Когда успела-то, подруга?

– Утром.

Мимо прошел тонкий парень лет двадцати пяти, а может, и моложе. С интересом глянул на Марину.

– Игорёк, ты полы в номерах помыл? – тормознула его инспектор.

– Угу.

– Все?.. Точно? Я ведь с платком пройдусь, проверю. Антисанитарии нам только не хватает…

Марина знает про Игорька – Женя рассказал. Он опущенный.

Раньше Марина думала, что опустить могут только за какой-нибудь страшный проступок, что стать опущенным это почти верная смерть, что их постоянно унижают, бьют, насилуют. А оказалось, что опущенные живут почти так же, только в стороне от остальных. Скорее моральные унижения, чем физические.

Этот Игорек стал таким по идиотскому, по мнению Марины, поводу… Как-то он разоткровенничался, что целовал свою девушку между ног. Его выслушали, похвалили, а потом главный в бараке подозвал к себе, провел тапком по губам и отправил туда, где лежали опущенные.

Женя тоже целовал ее там, целует и теперь во время свиданий, но не рассказывает. И его уважают…

– На работу-то ходит твой? – спрашивает Надежда Юрьевна.

– Да, конечно.

– Эт хорошо. Значит, переведут на поселение. А эти блатные – годами на нарах лежат, и будут до звонка париться. Вместо того, чтоб ударным трудом… Это, – с продуктов инспектор переключилась на диски, уголки, – ты ему, что ль?

– Да, Женя просил для работы как раз. Получил разрешение.

– Что-то мне не передавали. Пускай вот здесь с краю полежит, я узнаю… Сдвинь на край. Сумку свою покажи.

Марина вывалила содержимое своей сумочки. Заранее убрала всё лишнее. Остались расческа, губная помада, тени, документы, прокладки…

– Ладно, ладно, хорошо. – И без паузы Надежда Юрьевна рявкнула так, что вновь колыхнулся воздух: – Пашу-унь!

Через десяток секунд появился невысокий военный с маленькой собачонкой. Собачонка как-то ошалело обнюхала Марину, потом, когда ее подняли, продукты, одежду, диски, сумочку, тени и потеряла ко всему этому интерес. Значит, порядок. Наркотиков нет… Собачку увели.

– Ну всё, подруга, занимай номер.

– Спасибо.

– Да не за что, всегда рады… Следующий!

Марина стала носить продукты в ту удобную, о которой мечтала, комнату.

Ну вот, всё получается. Только родителям не позвонила, дура. А теперь трое суток она без связи. Никуда не выйти. Мир будет ограничен комнатой, коридором, кухонькой и туалетом, душем… Что ж, ладно. Недолго осталось. Недолго по сравнению с тем, сколько пережили.

Скоро поселение. Туда можно ездить хоть каждую неделю или вообще поселиться вместе в ближайшей к колонии деревне.

Устроится какой-нибудь уборщицей, посудомойкой. Санитарная книжка есть, недавно обновила…

– Здравствуйте, Марина, – сказал ей Игорь.

– Здравствуйте. – В груди приятно кольнула радость: «Имя помнит». – Здравствуйте, Игорь.

– Я слышу, Евгений о вас часто вспоминает. Ждет очень.

– Хорошо. – Болтать было некогда, да и неизвестно, можно ли с такими болтать, вдруг это Жене повредит. Еще донесут старшим там, смотрящим, приплетя еще всякое. – Извините, тороплюсь.

– Да, да, я понимаю… А меня девушка моя не дождалась. После прошлой Пасхи замуж вышла. А ведь меня из-за нее и посадили, и потом много чего было…

– М-да, Игорь, сочувствую. Всё наладится. – Марине захотелось угостить его конфетами или шоколадом, но не решилась; Женя придет, спросит, можно или не надо. – Наладится…

– Наверно.

Наводила в комнатке уют. Протерла своей тряпкой стол, тумбочку, застелила постель домашним бельем, на спинку стула повесила любимую Женину клетчатую рубашку. Привозила специально каждый раз, чтоб походил тут три дня, по-другому себя почувствовал.

Стала накрывать на стол… Да, пермячи еще теплые, но если что, подогреет в духовке. На кухоньке есть старенькая, почему-то кособокая электрическая плита… Подогреет…

Времени-то сколько? По привычке полезла в карман пуховика за телефоном.

– Черт! – рассердилась на себя, вспомнив, что телефона теперь нет, а часы не взяла. Совсем перестала ими пользоваться, а тут ведь без них как… У Жени есть, но тем не менее… Вот сколько времени прошло, как она здесь? Может, десять минут, а кажется, что больше часа. Когда ждешь, время всегда тянется…

Пошла на кухоньку, где уже орудовали несколько женщин, выбрала из шкафа тарелки получше, вилки, ложки, помыла, вытерла своим полотенцем, отнесла в комнатку… Что еще… Присела на край кровати. Ждать.

В коридоре радостные восклицания. Кого-то уже привели. Встреча, объятия. Сейчас поедят и лягут… Будут вместе… Еще радость, быстрые шаги, скрип двери.

За тонкой, наверняка из какой-нибудь сухой штукатурки стеной, той, что сейчас у Марины за спиной, возня, а потом сдавленные стоны… Слушать чужую любовь было больно.

Не выдержала, вышла в коридор. Он пуст. Лишь Игорек трет шваброй пол возле стола досмотра.

Осторожно прошла к кабинету Надежды Юрьевны. Та сидела за столом и что-то писала в большую учетную книгу. На лице – мука и страдание.

– Надежда Юрьевна, – позвала.

– Ась?.. Чего, подруга?

– А что-то мужа до сих пор нет… Все уже вроде пришли…

– Муж, это кто?

– Женя… Евгений Потапов.

Лицо инспектора оживилось:

– А, Потапов-то! Потапов твой не придет.

– Как не придет? – И внутри Марины словно что-то оборвалось, по-настоящему оборвалось; оборвалось в груди и упало в живот. – По… почему не придет?

– А потому, что беспредельщик. Драку устроил, нос человеку разбил. Позвонили, сказали… Так что вместо тебя, подруга, он суток на пять в ШИЗО по уши занырнет.

Марина не хотела плакать. Не хотела выглядеть перед этой теткой-великаншей слабой и беззащитной. Но чувствовала – лицо, как бывало в детстве, когда ее обижали, стало сжиматься, кривиться. Сейчас-сейчас зарыдает.

– Да ты не переживай, Марусь, пиши новое заявление, через месяцок-другой увидитесь… Ну-ка не ной тут! Я слёз не люблю… Слушай, – голос инспектора стал проникновенным, – тебе парня надо? Мущину?.. Бери вон Игорька. У него до вечера наряд, а завтра опять его сюда выпишу. А?

Марина повернулась, пошла к себе. Посидела, отдышалась и стала собираться обратно.

2017

Ёлка

Утром Зоя Сергеевна почувствовала себя лучше и решила поехать в город – кончались лекарства.

Можно было отдать рецепты Ольге, соцработнику, но что уж совсем в избе скисать. Съездит, походит хоть возле станции по магазинам, на жизнь посмотрит. Прикупить чего-нибудь вкусного надо – Новый год на носу…

До часу дня береглась, меньше шевелилась, стараясь не потерять редкое теперь состояние, когда ничего не давит, не ломит, ноги двигаются, в глазах ясно, грудь дышит.

Осторожно оделась в выходное, с боязливой медленностью сняла с полочки сапоги, которые не обувала несколько месяцев. Но они не ссохлись, и ноги не распухли. Слава богу.

Открыла шкаф, достала шубу, которой до сих пор гордилась. За сорок лет шуба поистерлась, лезла, но по-прежнему была ей дорога. Вся жизнь вспоминалась, когда вынимала ее из чехла, тоже старого, напитанного пылью, которую не выбить, не выстирать – вросшей в ткань пылью времени…

С каждым разом шуба становилась для Зои Сергеевны тяжелее и тяжелее, и сегодня она испугалась, что придавит, прижмет к земле и не даст идти.

Но отважилась, надела и в этом раз, постояла, привыкая к ней. Прошлась немного – от шкафа до двери и обратно – поняла: выдюжит.

Закуталась в платок, на платок нахлобучила твердую, будто кость, соболью шапку, пошитую по моде семидесятых, а сейчас смешную и нелепую. Зато, как и шуба, дорогую ей. Теплую. Взяла потрескавшуюся кожаную сумку с документами, таблетками и еще одной сумкой, тряпичной, для покупок, вышла.

Замкнула избную дверь, потом сенную, потом калитку, медленно, толкая вперед то одну ногу, то другую всем телом, побрела по тропинке, похожей на туннель, меж снежных стен к остановке.

…Съездила благополучно. За два часа от прихода в город дневного и отхода из города вечернего автобусов успела выкупить лекарства, обойти несколько магазинов. Тряпичная сумка наполнилась сосисками, замороженными пельменями, куском копченой горбуши, мягкими пряниками, пакетиком шоколадных конфет, мандаринками. Конфеты и мандаринки раздаст соседским ребятишкам тридцать первого числа…

Брала всего Зоя Сергеевна понемногу, но все равно сумка быстро стала почти неподъемной.

– Что ж, ладно…

Постояла, отдыхая, на крыльце «Ермолинских полуфабрикатов». Смотрела на спешащих людей, едущие машины, на дома в пять этажей, пестроту рекламных вывесок.

Город был крошечный – разросшееся село, – но для Зои Сергеевны он давным-давно стал центром мира.

Сюда, в этот район, она приехала в девятнадцать лет, после окончания педучилища в Костроме. Где родилась, кто ее родители, Зоя Сергеевна не знала. Ее вырастили в детском доме, куда попала трехлетней, весной сорок второго. Может быть, была из эвакуированных детей Ленинграда, может, еще кем-то; потом, много десятилетий подряд, она слушала по радио передачи Агнии Барто и Левитана и ждала, ждала, что вот сейчас услышат, что ищут ее, девочку по имени Зоя, которая была одета в бордовое пальто, белую вязаную шапочку, у нее родинка на левой руке возле локтя… Берегла сохраненные воспитательницами пальтишко и шапочку как доказательство, что это она. Но никто ее не искал.

Приехала сюда по распределению, была направлена в село, учила детей. Вышла замуж, родились двое сыновей. Три десятка лет жизни крепкой семьей, а теперь – снова одна.

Дальше этого города она была один раз, все в той же Костроме, на пятнадцатилетии их выпуска. Сюда же ездила часто с мужем – отдохнуть от деревни. Сидели в молодежном кафе, ходили в театрик, ночевали в гостинице с ванной и унитазом, брали и возвращали в библиотеку книги; здесь Зоя Сергеевна рожала детей, здесь лежала в больнице, навещала в больнице мужа…

Рядом с автостанцией была столовая, и Зоя Сергеевна поела в ней. Когда-то брезговала есть не самой приготовленное, мутило от запаха общественной кухни, и вспоминался детдом, а в последние годы потянуло… Солянка оказалась вкусной, сытной, и второе – куриная грудка с картофельным пюре – она не доела. Выпила полстакана брусничного морса, посмотрела на часы. Пора.

Вечерний автобус был полон, но стоять не пришлось. Какая-то девушка уступила место.

– Спасибо, – изо всех сил стараясь выказать благодарность, что давалась ей всё труднее, сказала Зоя Сергеевна.

Место оказалось у окна. Внизу шел обогреватель, и подмерзшим ногам быстро стало тепло, хорошо. Но нашлось о чем волноваться – пельмени в сумке наверняка оттаивали. Слипнутся, и потом мучайся с ними…

Отодвинула сумку как можно дальше от обогревателя, подставила кондукторше льготную карточку, чтоб отметила своей пищалкой, и стала смотреть в окно.

Природа у них неживописная. Поля, поля и лишь в редких колках рощицы березок. Поля поделены снегозащитными полосами из тополей. Сейчас, в декабре, тополя совсем черные, страшные, как скелеты чудовищ.

И всё это до самого горизонта, до самого горизонта. Равнинная Сибирь.

Их село, как и другие здесь, среди полей. Зелени мало, а теперь так вообще серое одноцветье. Скопление сухого дерева и строительного камня.

Попросила кондукторшу остановить ближе к дому. Та поворчала: «Не положено, нам за это выговор», – но сказала что-то водителю, и тот кивнул. Кондукторша в свою очередь кивнула Зое Сергеевне.

Несла сумку и с каждым шагом радовалась все сильнее: дойдет, и на этот раз смогла, значит, и еще съездит, и еще. Как нормальный, полноценный человек. Гордилась собой, очередной победой над немощью.

Вот уже прясла ее участка под картошку – сейчас оно ровно покрыто снегом, а летом почти все зарастает лебедой и свекольником. Ей картошки много не надо… Вот забор огорода, невысокий, со щелями; вот дотелепалась и до глухого забора, за которым двор.

Свернула к воротам и остановилась: сильно, но мягко, как подушкой по голове, ударила, оглушила перемена – чего-то, что привыкли встречать глаза, недоставало. Этого важного, а может, и главного теперь.

Минуту или несколько секунд, растянувшихся для нее до долгой минуты, Зоя Сергеевна старалась понять, чего же нет.

Не было елки в палисаднике. Была сорок лет и вот исчезла.

Не веря себе, Зоя Сергеевна медленно подошла к изгороди. На снегу глубокие следы ног и проволоченных веток, зеленело несколько иголок, а на том месте, где росла елка, торчал пенек и желтели крошечки опилок…

Зоя Сергеевна растерянно огляделась по сторонам. Улица была пуста, окна домов темны и безжизненны. Все, даже собаки, часто бегавшие на воле, казалось, попрятались и следили из-за заборов за ее бедой. И село, давно ставшее родным, сразу сделалось чужим, враждебным, опасным.

Глотая едкие слезы, текущие из глаз не на лицо, а внутрь, в горло, втащилась в избу. Хватаясь за печку, буфет, стену, дошла до кровати. Упала на нее. Покатилась то ли в сон, то ли в смерть, но вспомнила, что на полу осталась сумка, а в ней пельмени.

Привыкнув отодвигать болезни, горе, усталость выполнением необходимых и срочных дел, поднялась, разобрала продукты, а потом уж легла. И снова покатилась…

«Печку затопи, – потребовал какой-то, словно снаружи, голос, – вымерзнет ведь, и околеешь».

Но она мысленно отмахнулась: «И пусть теперь. Пора». Лишь натянула поверх шубы край покрывала…

Не околела. Утром стукнули в дверь, а потом та заскрипела. Шаги.

– Теть Зой… – голос соцработницы Ольги прозвучал и испуганно и будто с облегчением.

Зоя Сергеевна открыла глаза. Поняла, что не спала. В другом каком-то состоянии находилась.

Ольга вошла в комнату, повторила:

– Теть Зой…

Всматривалась в ее лицо; Зоя Сергеевна шевельнула рукой, и Ольга жалобно улыбнулась:

– Живые? Слава богу!

– Оля, они… – Зоя Сергеевна не знала, кто эти «они», но ведь кто-то сделал это. – Они елку срубили.

– Елку?.. Ой, значит, вашу на площади ставят.

– Что? – К Зое Сергеевне стала возвращаться жизнь.

– Да на площади елку ставят. Я шла, еще думаю, откуда такая… Вы не волнуйтесь, теть Зой, не волнуйтесь только.

Ольге было уже под пятьдесят, но Зою Сергеевну она называла так по привычке – тетей. А Зоя Сергеевна в последние годы старалась воспринимать ее только как соцработника – вообще хотела забыть прошлое, чтоб не мучить больную, старую, но такую живучую душу, – хотя то и дело видела в Ольге девчонку, переходила с сухого общения к сердечному…

– Оля, послушай, – стала просить, – ты меня доведи туда. Пожалуйста.

– Сейчас? Давайте дом протопим, чаю выпьете. Вы ведь замерзли совсем.

– Пойдем, Оля… пойдем…

Зоя Сергеевна не знала, зачем надо идти в центр села, смотреть на срубленную елку. Чтобы еще сильнее расстроиться? Кому-то в глаза посмотреть?.. Но идти было необходимо. Как на прощание с дорогим покойником.

Ночью выпал свежий снег, и опилок в палисаднике, бороздок от проволоченных веток видно не стало. Будто и не росло здесь ничего сорок лет.

Сорок, а вернее, лет сорок пять назад Зоя Сергеевна привезла из Костромы маленькую елочку. На память. Решили тогда с однокурсницами накопать елочек и развезти по всему Союзу, по тем уголкам, куда их разбросало.

Посадили вместе с мужем и сыновьями. Старшему было тогда девять, младшему шесть… Поливать деревце было их обязанностью, чуть ли не главным делом всего детства. Без полива в их климате елка могла погибнуть за две недели.

Не погибла – вымахала высокой, пушистой. Давно нет старшего сына, нет мужа, четыре года назад умер младший, и елка осталась ее единственным близким существом. Где-то есть внучата, но где они…

И опираясь на руку Ольги, как ей казалось, шагая, а на самом деле с трудом, медленно переставляя ноги, Зоя Сергеевна видела перед глазами одну и ту же картину, четкую, словно это было сейчас, наяву: они вчетвером на тихом летнем закате вкапывают в землю крошечный колючий комок. И муж учит сыновей: «Высоко ствол нельзя засыпать, а то погибнет. Вот, видите эту полоску, до нее надо. И поливать, поливать не забывайте. Елочки воду очень любят».

Муж постепенно старел, сыновья взрослели, елка росла. И вот пережила всех, кроме нее… Не раз Зоя Сергеевна задумывалась, что вот она умрет, избу, ветхую, с рассыпающимися завалинками и трухлявыми углами сруба, растащат на дрова, ее место зарастет крапивой, а елка будет расти еще долго-долго. Кому она нужна, кому мешает… Только радует взгляд вечной зеленью.

– Передохнете, теть Зой? – спросила Ольга. – Совсем тяжело дышите.

– Ничего… дойду…

Дошла. Увидела на площади, где клуб, сельсовет, заброшенный нынче кирпичный универмаг, свою елку. Ее как раз наряжали двое парней. Один стоял на стремянке, другой подавал ему большие золотистые шары.

– Вам кто… Вам кто разрешил пилить! – крикнула Зоя Сергеевна.

Обернулись. Узнала – местные, она их учила, и муж учил. Она в первых классах, он потом – физике… Сейчас не помнила, как их зовут.

– Кто разрешил? – повторила, чувствуя, как ее заливает раскаленный гнев, топя собой горе. – Воры!

– Чего – воры, – обиженно ответил один, со стремянки, и шар на шнуре в его руках закачался. – Нам Дмитрий Палыч сказал. Срочно, сказал.

– Кто это – Дмитрий Палыч? – Зоя Сергеевна растерянно повернулась к Ольге.

– Ну как – глава. Глава администрации. Дима Черногривов.

– Дима…

Ей представился Черногривов. Не таким, какой стал сейчас, а каким был в школе. Хорошо учился, хорошо себя вел, был правильным и дисциплинированным… Окончил одиннадцать классов и поступил в институт. Потом где-то работал. Вернулся сюда лет пять назад – был назначен главой их села… муниципального образования, как сейчас говорят.

Встречала его Зоя Сергеевна считаные разы – на улицу выходила редко, – но каждый раз он вежливо с ней здоровался. Как-то спросил про самочувствие, нужна ли какая помощь.

– Дима… Дима не мог… И не надо врать мне тут.

– Да вон он сам. Спросите.

Дима, Дмитрий Палыч, шел к ним от здания сельсовета твердым, уверенным шагом. Снег повизгивал под подошвами.

– Здравствуйте! – кивнул разом. – Что случилось?

– Да как – что… – Гнев Зои Сергеевны снова сменился горем. – Взяли и срубили… Это ведь для меня… Это ведь память…

– Сочувствую. Но!.. Но дерево мы были обязаны демонтировать уже давно. Это регламентируется законом, – стал объяснять Дмитрий Палыч без напора, нервов, но так, что каждым словом будто вбивал в голову Зои Сергеевны гвозди. – Ель была угрозой и для жителей, которые ходили мимо, и для вас самой. У елей очень слабая корневая система неглубокого залегания. Любой ураган мог повалить ее на ваш дом. Дерево, – Дмитрий Палыч взглянул на елку, – серьезное, поэтому могло причинить большие разрушения, а не дай бог и к жертвам привести. Поэтому, уважаемая Зоя Сергеевна, это необходимость. Любая проверка могла нам такое устроить…

– А меня, – наконец нашла силы ответить Зоя Сергеевна, – а меня спросить?

– Я ребятам велел, чтобы предупредили. Они постучали – вас не было. И демонтировали без вас.

– Но ведь это мой участок. Без меня как же? Как воры залезли…

Дмитрий Палыч приподнял руку, как бы защищаясь, а точнее, предостерегая Зою Сергеевну.

– А вот здесь – секундочку. Мы как раз перепроверяем кадастровые документы, и увидели, что палисадник не входит в территорию вашей усадьбы. Так что по закону, – он выделил последнее слово, – посадка находилась на улице. В общественном месте. Поэтому, Зоя Сергеевна, не сердитесь и поймите нас правильно – мы заботимся о благополучии всех жителей нашего села. А чтоб дерево принесло пользу – решили использовать его как новогоднюю ель.

Придавленная этим стальным монологом, Зоя Сергеевна развернулась и пошла в сторону дома. Ее нагнала Ольга.

– Вы только не переживайте, – зачастила, беря под руку, – может, он и прав. Ладно? Пойдемте… у меня ведь уже время выходит, к Вере Михайловне еще надо… Воды-то вам нужно? Прибраться?.. Печь затопить?

Зоя Сергеевна молчала. Передвигала ноги, слепо смотрела вперед… Она не раз лежала в больнице, были и две операции. Но из нее ничего не вырезали. А сейчас было ощущение, что вырезали. Душу, может быть. Вырезали и бросили прочь. И вот она существует, шевелится, вдыхает и выдыхает, но уже не живет. Даже горя уже не чувствует, не сжимается что-то в груди, когда вспоминает о муже, о сыновьях, о внуках, которых давно не видела и наверняка уже не увидит…

Почти месяц не выходила за ворота. Да и во двор – лишь из ведра вылить и набрать дров из поленницы. Ольга несколько раз заговаривала про баню – Зоя Сергеевна отмахивалась: не надо. И добавляла про себя: «Умру, вот и помоют, наверно». Жалости к себе не чувствовала, наоборот, какое-то презрение: не только елку не сберегла, но и этому Диме ничего не ответила – выслушала объяснения-плевки, утерлась и пошла.

Ольга готовила еду через день, приносила воду, мыла посуду, протапливала печь и просила, чтобы Зоя Сергеевна топила.

– Если что случится с вами, – почти плакала, – на меня ведь все повалят. Уволят, еще и дело заведут. Держитесь, пожалуйста. Весна скоро.

Зоя Сергеевна держалась: бросала полешки в топку, что-то ела из кастрюлек. Видела в холодильнике киснущие, с синеватыми лишаями плесени мандарины, которые покупала для соседских ребятишек, и ощущала нечто вроде удовольствия: позволили елку спилить, и не достались вам мандаринки, и ничего больше от меня не получите.

В конце января собралась с силами и духом, вышла за калитку. К хлебовозке. Долго перед тем убеждала себя, что очень хочет пирожок с луком, яйцами. Вот съест его, и вернутся силы, желание жить.

Могла попросить Ольгу – хлебовозка раз в три дня в одно и то же время объезжала село, кроме хлеба в будочке были пирожки, печенье, сухарики, – но нужно было купить самой. Обязательно… Зоя Сергеевна посмеивалась над этой мыслью, над тем, что таким способом хочет обмануть себя, вернуть душу, и все же убеждала: вставай, оденься, выйди.

И вот собралась к тому часу, когда хлебовозка – старый «уазик», прозванный «таблеткой», – должен был проезжать по их улице. Услышала гудок, поднялась со стула, толкнула дверь.

Брела к машине, не глядя в сторону палисадника. Все силы вкладывала в то, чтоб не повернуть голову.

– О, Зоя Сергевна, – обрадовался ей хлебовоз Виктор, – давненько не видно вас. Болели или уезжали куда на праздники?

– Куда мне ехать… Три пирожка с луком, яйцами. – Протянула деньги, и рука задрожала – Зоя Сергеевна испугалась, что пирожков нет, и тогда обратно она уже не дойдет…

Витя тряхнул головой, выдвинул один из деревянных лотков, надел на руку полиэтиленовый мешочек и зачерпнул в него три пирожка.

– Пожалуйста. Еще теплые. – Принял деньги, горстку монет, стал считать.

– Тут без сдачи. – Зоя Сергеевна заранее набрала нужную сумму, несколько раз проверяла.

– Ага, спасибо. Ну, здоровья вам.

Понесла пирожки домой, забылась и глянула на то место, где месяц назад зеленела высокая и пушистая елка. Теперь там стояло что-то бледно-зеленое, покрытое снегом.

На секунду Зое Сергеевне показалось: время открутилось на много-много лет назад, когда елка еще была маленькой, и сейчас ее встретят в избе муж, сыновья-школьники. Обрадуются пирожкам. Даже успела пожалеть, что купила три, а не четыре…

Подошла ближе. Это была искусственная елочка. Кое-где висели нити золотого дождя, а к одной из веток была прикреплена проволочкой бумажка.

Зоя Сергеевна сорвала ее, стряхнула снег. Прочитала, отводя бумажку подальше от дальнозорких глаз:

Бабушка Зоя, мы очень сожалим, что твою елку срубили. Мы даже не веселились, когда увидели ее на площади. Мы дарим тебе нашу елку. Пусть она здесь стоит. Она не вырастит, но будит.

Дети

Наверное, нужно было заплакать. Но ей не плакалось. В груди было пусто и темно… Смяла бумажку, сунула в карман пальто. Пошла дальше. Пирожки остывали.

2018

Полчаса

Однокурсницы резали за занавеской, в подсобке, подарочные члены и ржали. Посетители, молодая красивая пара, подозрительно косились в ту сторону – наверняка думали, что за ними подсматривают. Татьяна заглянула за занавеску:

– Девки, хорош беситься. Всех мне распугаете.

Женька и Славка подавились смехом, закивали: да-да, больше не будем. Но глянули на тарелку с сочно-фиолетовыми кружочками и снова заржали. И снова подавились.

– Выгоню ведь.

– Всё, молчим, Тань, прости.

Ну, не выгонит она их, конечно. Куда им – в общагу? Пусть лучше здесь. Напьются чаю, наедятся…

Еще до того как Татьяна сюда устроилась, хозяин привез несколько коробок мармеладных пенисов и велел раздавать их бесплатно. И тем, кто сделает покупку, и тем, кто пойдет к выходу пустым. «Дарите, ничего страшного. Может, потом появится желание еще заглянуть. Глядишь, и завсегдатаем станет».

Но от подарочных членов почти все отшатывались, как от заразы. Вот-вот срок годности кончится. И Татьяна скармливает их общаговским однокурсницам. Те вечно голодные.

С собой брать запрещает. Только здесь. У них ума хватит бегать с ними по институту. Поймают: это Татьяна дала? И без этого неудобно, что здесь работает. С радостью бы уволилась, но где возьмут студентку на четыре часа по три раза в неделю…

Наблюдала за парой. Да, красивые, будто кем-то специально подобранные друг к другу. По одному стандарту.

Обычно ведь как: он плотный, квадратный лысун, а она тощая, патлатая, или же она коренастая, низкопопая, с короткой стрижкой, он, наоборот, поджарый, высокий, вихрастый. Да, природа соединяет таких, прилепляет, чтоб разнообразить породы. И лишь иногда попадаются вот такие двое – он и она, – на которых просто любуешься, не завидуя, не раздражаясь, а тихо удивляясь, как произведению искусства.

Лет слегка за двадцать, обручальных колец нет на пальцах. Это сейчас ни о чем не говорит, но, кажется, они действительно неженаты. Но живут наверняка вместе. Встречающиеся на несколько часов вот так уверенно-спокойно друг друга не обнимают – он ее за талию, вернее, чуть ниже, там, где крестец, а она его за плечо: длинную пухлую руку прижала выше локтя к спине, от локтя до запястья лежат на лопатке, а кисть на его плече. Пальцы слегка смяли рубашку.

Одеты в таком слегка ретростиле: на ней приталенное, в крупную розу, платье с пышным подолом, туфли с ремешками, на нем бежевая рубашка с коротким рукавом, черные брюки со стрелками, черные лакированные туфли.

Медленно двигаются вдоль стены-витрины. Там разные игрушки, аксессуары, приспособления, предназначенные для так называемого разнообразия интимной жизни. За некоторые Татьяне стыдно, и будь ее воля – выбросила бы их на свалку или, лучше, сожгла. Но кое-что наверняка полезно, когда просто тело партнера уже стало… Нет, не надоедать, а… У Татьяны было мало парней, самые длительные отношения уместились в полтора месяца, поэтому сформулировать для себя, зачем люди покупают трусы из кожзама или хлыстики, наручники, прозрачные туфли на высоченных подошве и каблуках, в которых ходить невозможно, она пока не могла. Но зачем-то покупают.

Куда понятней потребности одиноких гастарбайтеров, прибегающих сюда за определенным фрагментом женского тела. Точнее, его имитацией, сделанной из резины разной плотности.

А чулки и колготки здесь, кстати, хорошие, крепкие. Татьяна иногда покупает себе…

То он, то она без смешков что-то друг другу шепотом говорят, кивают. Она чуть смущенно улыбается, он серьезен, глаза иногда вспыхивают, и ему приходится скорее гасить этот огонь… Наверняка у них появились первые признаки пресыщения, точнее, возникло желание попробовать что-то новое. И они зашли сюда.

Татьяна не спрашивает: «Я могу чем-то помочь?» Знает по опыту, людей это всегда смущает, они начинают нервничать и обыкновенно уходят ни с чем. Приставучий продавец в любом магазине вреден, а у них он просто губит всю торговлю.

Эти и так не то чтобы смущены, но стеснены. Кроме Татьяны в зале еще две девушки в белых халатах и шапочках с красным крестиком. Их можно принять за кукол для эротических игр, но они живые – они делают экспресс-тесты на ВИЧ.

Акция в эти дни проходит по всему городу. Хозяина эта новость застала в магазине – позвонили по телефону. Сначала он испугался и возмутился: «Никакого спида у меня тут! У меня радость, а не болезни». Но ему что-то долго говорили в трубку, и он сдался: «Социально значимо… гражданская ответственность… Ну хорошо. Только пускай сразу не бросаются со шприцами своими. У меня покупатель пугливый».

– Славка, блин, да не суй ты мне эту залупь! – слышится из подсобки.

Татьяна отгибает занавеску, сверкает глазами на девок. Те корчатся от сдавленного хохота. Угорают прямо. На тарелке лежат два полукруглых куска мармелада – концы пенисов.

– Выгоню! – шипит Татьяна и оборачивается в зал.

Пара перешептывается активнее; Татьяна пугается, что выкрики и смех достали девушку и молодого человека и они сейчас уйдут.

Но те подходят к кассе. Говорит молодой человек; девушка блуждает взглядом по сторонам, не желая встречаться с Татьяной глазами.

– Нам, пожалуйста, презервативы «Ситабелла», что ли… которые с усиками. И еще смазку ту, вон там.

Татьяна кивает. Никакой улыбки, всё должно быть сдержанно, корректно. Выходит из-за прилавка, открывает сначала одну витрину, берет презервативы, потом другую – где пузырьки со смазкой.

– Простите, эту?

– Левее…

Конечно, мелочи, копейки. Но хоть что-то. Будем надеяться, это пробный шар, разведка боем. Сейчас поймут, что все нормально, никто их не покусал, и зачастят.

Возвращаются к кассе, Татьяна сканирует товары, называет цену и спрашивает:

– По безналу?

– Да.

– Прикладывается?

– Да. – Молодой человек кладет карту на дисплей терминала.

Выползает, с пощелкиванием, чек. Татьяна отрывает и подает его молодому человеку. Теперь можно и улыбнуться:

– Спасибо за покупку! Ждем вас еще.

– Непременно. – Его не радует ее гостеприимство – наверняка он был бы рад, если бы вместо живого человека здесь торчал робот.

Впрочем, многие сейчас предпочитают таким вот магазинам интернет. Выбрал, заказал, получил на почте. И адреса не надо, достаточно абонентского ящика. Никакого личного общения… Скоро магазины наверняка позакрываются. И так их осталось наперечет.

– Господа, – произносит одна из куколок, – провериться не желаете?

Пара остановилась.

– На что?

– По всему городу проходит акция экспресс-анализа на ВИЧ. Десять минут вашего времени – и вы обретаете уверенность.

– Нет, спасибо.

– Очень жаль. У нашего города сложилась репутация столицы ВИЧ в России. Мы пытаемся ее разрушить. В прошлые выходные анализ сдали мэр, популярные рок-музыканты, артисты…

– А это бесплатно?

Куколка воодушевилась:

– Совершенно! Более того – за участие в акции вы получите значки «Я свободен от ВИЧ» и приглашение на субботнюю пробежку с мэром.

Мэра в городе уважали, побегать с ним собиралось по нескольку сот человек.

– Что, Мариш, проверимся? – усмехнулся молодой человек.

– А больно?

– Вы что! При нынешних технологиях боль совершенно исключена. Мы проводим анализ по слюне.

– В смысле по слюне?

– Да, теперь необязательно сдавать кровь, – распаковывая коробочку цвета морской волны, стала объяснять куколка; другая готовила второй тест.

Татьяна зашла в подсобку – в зале она теперь бесполезна, а если кто-то войдет, услышит: над дверью висят колокольчики фэншуй.

Женька и Славка сыто отвалились на спинки стульев. Тарелка пуста – и концами в итоге не брезганули…

– Спасибо, Танюш.

– Да не за что. Берегите себя.

– В смысле?

– Ох, разнесет ведь с такого количества…

Девки, конечно, мысленно тут же добавили к ее словам неприличное название того, что они сейчас съели, и заржали.

– Тихо! – Татьяна присела на пустой стул, глянула в телефон. – Еще два часа до смены. Спать хочу…

Славка предложила:

– А пойдемте в «Американку».

– И что там делать без денег? – отозвалась Женька.

– Ну стопудово кто-то знакомый тусит. Угостят.

Татьяна укоризненно покивала:

– Поели – захотелось бухнуть…

Хоть и ровесница, она действительно ощущала себя старше их. Может, из-за того, что родилась и выросла здесь, в столице области, они же приехали из своих городочков и резвились, как щенята на воле, а может, да скорее всего, что училась на режиссерском отделении, а они – на актерском. Уже сейчас, в начале второго курса, это выражалось в мелочах: одни играли, другая следила, чтоб не заигрывались.

– Почему сразу выпить? – Славка сделала вид, что обиделась; распустила пухлые губы. – Поговорить, людей послушать, потом в этюде использовать.

И Татьяна дребезжаще ответила:

– Не верю-у.

Девки с готовностью покатились со смеху.

– Да ну! Чего вы парите?! – послышалось из торгового зала. Голос молодого человека, но какой-то другой, без вежливо-ироничных нот – недоуменно-возмущенный.

«Еще скандала не хватало». Татьяна вскочила, вышла к прилавку.

Молодой человек и девушка рассматривали пластиковые палочки теста, а куколки испуганно хлопали глазами.

– Вообще-то ложноположительная реакция допустима, – тоненько произнесла одна, – но, извините, маловероятна.

– Да это чушь, понимаете! – Молодой человек бросил палочку на стол. – По слюне они СПИД определяют.

– ВИЧ…

– Вам вообще бы лучше молчать. Ясно? Мариш, – он взял девушку за локоть, – пошли отсюда.

– Если хотите, – куколка не сдавалась, – можно сделать повторный анализ. Взять кровь… Это не больно. – Она быстро вынула из-под стола две коробочки тестов; коробочки на сей раз были фиолетово-белые. – Чтоб развеять сомнения.

Татьяну удивило ее самообладание – наверняка ведь впервые столкнулась с такой ситуацией, и вот – продолжает работать.

– Пошли, – тянул девушку молодой человек. А та оторопело не могла оторваться от палочки.

Он тянул, она стояла. Длинные крупные икры напряглись, появились бугорки мышц – такую действительно не так просто сдвинуть с места.

– Мари-иш!

Она трудно, тягуче отлепила взгляд, но посмотрела не на молодого человека, а на куколок.

– Давайте сделаем.

– Да я говорю – чушь! В секс-шопе они тут будут клинику устраивать. Не надо. Пошли, мы же в «Пиццу-мию» хотели…

– Сережа, перестань. – И, высвободив руку, она протянула ее куколкам.

А в тех уже проснулись медсестры – ловко открывали коробочки, разрывали упаковки.

– Я не буду, – сказал молодой человек. – Еще реально заразиться тут не хватало.

– Сергей!

И он послушно положил ладонь на стол.

Татьяну толкнули сзади. Оглянулась: девки. Выбрались из подсобки. Загонять обратно не стала – теперь никому до них нет дела, а хихикать они вряд ли станут. Не совсем же дуры.

Молчат, не спрашивают. Значит, поняли.

– Нагоняем кровь, – приговаривала куколка с тонким голосом, хотя он уже был не тонкий, а успокаивающе-мягкий и одновременно тревожный. – Так, пальчик покраснел. Теперь… – Щелчок, напоминающий звук степлера, следом второй. – Вот и всё. Смачиваем индикатор…

– Какой-то тест на беременность, – хмыкнул молодой человек, но голос дрожал, негодование и сарказм в нем словно выгорели, осталась лишь показная веселость, скрывающая страх.

– Хороший тест. Почти стопроцентная точность.

– Да уж…

Стояли, ждали. Пара, куколки, Татьяна, девки. Даже разноцветные аксессуары, приспособления, игрушки, казалось, наблюдали за людьми.

Татьяна сейчас хотела одного – чтоб никто не вошел в магазин. Не нужны лишние. Чем меньше… И вообще-то не надо здесь стоять, ни ей, ни девкам. Уйти в подсобку. Спрятаться.

Но не уходила. Смотрела на широкую спину девушки, на розоватые ноги без колготок – начало октября, а тепло, почти лето… Туфельки хорошие, Татьяне такие нравятся: сзади ромбик блестящей кожи, стопа почти вся открыта, а пальцы под остреньким кожаным колпачком. Голень обхватывает тонкий ремешок; каблук небольшой, напоминающий ножку коньячного фужера. Или бокала. Как правильно?.. Да, каблук небольшой, поэтому между пальцами и ступней нет излома. Ей неприятно, когда слишком высоко, а эти – как раз… В «Успенском» видела подобные. Дороговаты… Но если подкопить… Хоть бы скорей кончилось… И разошлись…

Одна из куколок то и дело поглядывала на часы. Потом слегка наклонилась, придерживая шапочку, и отшатнулась. На какой-то сантиметр, но все заметили. И одновременно вздрогнули. А она продолжала стоять так, полусогнувшись, не поднимая лица.

– Что там? – спросила девушка.

И куколка, будто только ждала вопроса, как разрешения, резко выпрямилась. И сказала не горлом, не связками, а грудью:

– Две полоски.

– Х-хо! – вымученно насмешливый выдох молодого человека.

Девушка взяла один тест. Посмотрела. Положила обратно. Второй. Тоже посмотрела и вернула. И повернулась к молодому человеку. Взгляд у нее был… У Бергмана в одном фильме, а может, и не у Бергмана, герой убивает подругу. Вонзает нож в грудь. И она так на него смотрит: вопросительно, беззащитно… нет, с каким-то таким сначала детским доверием, а потом детской обидой: я была вся твоя, а ты… И взгляд затухает, затухает…

Так затухал взгляд и у этой. Глаз молодого человека Татьяна не видела, но по спине – спина сгибалась, обвисала, жухла – понимала: жизнь уходит и из него. Или как там? – дух выходит, душа…

– Ты ведь первый, – сказала девушка тихо, но так отчетливо и чисто, пронзительно, что Татьяна содрогнулась, и во рту стало горько. – Первый и единственный… Как же…

– И ты у меня одна, Мариш. Правда одна. Честно.

– Как же…

– Это ошибка. Надо еще…

– Сережа…

– Если было, до тебя только. Клянусь.

Она словно не слышала, повторяла:

– Как же… Сережа… Как же теперь…

Он взял ее за руки. Она не отдернула. Тихонько потянул. Она медленно, как падающее дерево, привалилась к его груди. Он ее обнял. А сам продолжал уменьшаться, вянуть. И она.

Постояли так. И он повел ее к двери.

– Извините, – позвала куколка. – Нужно выписать направление. Постойте…

Они продолжали медленно уходить. Нет, не шли, а плыли. Их больше не окликали, не останавливали. Не решались, боялись.

Татьяна чувствовала: необходимо задержать, поставить на учет – такие должны быть под наблюдением… Но как это сделать? Оббежать, встать в двери? Не пускать? Это ужас какой-то будет.

Он с видимым усилием открыл дверь. Нежно запели колокольчики. Цепляясь руками, ногами, они пропихнулись на улицу. Дверь поползла обратно, снова колокольчики. Закрылась…

Полчаса назад сюда вошли сильные, полные жизни самец и самка, а вышли сгорбленные, немощные старики. Поддерживающие друг друга, чтоб не упасть.

2019

У моря

– Про условия помните? – Хозяин стоял между ним и дверью, поигрывал ключами на колечке. – На длительный срок. От шести месяцев.

Можно было решить, что, если услышит «четыре», не поселит. Но Сергеев не стал дразнить – был настроен жить здесь до упора. И сейчас ему казалось, что упор далеко-далеко. На то, чтоб только отоспаться, уйдут многие недели, чтоб снова набраться сил – год. Если получится набраться. В его возрасте это сложно.

– Да, помню. Всё в порядке.

Хозяин был высокий, широкий, большой. Наверняка сам строил этот домище… Конечно, нанял бригаду профессионалов, но он вряд ли стоял в стороне и просто наблюдал.

– Как зовут вас? – повернулся к двери.

– Олег.

– А, да, Олег. – Один щелчок замка, другой. – А меня – Рефат.

– Да, я помню.

– Что же, проходите. Вот…

Рефат говорил по-русски хорошо. Лучше и внятней многих русских. Но эта внятность и выдавала в нем нерусского. Или не совсем русского. Хотя если бы не имя, Сергеев вряд ли сейчас думал об этом. Волосы русые, черты лица вполне славянские…

Прихожая. Напротив входной – дверь в туалет и душ, налево – довольно просторная кухня, дальше – спальня. Стенной шкаф с зеркалом.

– Подушка, одеяло, – говорил Рефат. – Постельное белье – ваше. Я писал.

– Да.

– Плита газовая, с баллоном. Будет кончаться – звоните. Посуды нет. Предупреждал.

– Да, да…

Хорошо хоть имелись стол, стулья, тумбочка. И крошечный холодильник.

– Вода греется в колонке, – Рефат завел Сергеева в туалет. – Вот душ, исправен. Стиральная машина…

– Хорошо.

– Бумагу прошу в унитаз не бросать – канализация автономная, бактерии бумагу не едят.

– Да…

– Полы теплые. Вот реле. Регулируйте. Днем если тепло, лучше отключать – много электричества жрут.

– Понятно.

Сергеев кивал почти машинально. Хотелось по-настоящему одного – чтоб хозяин закончил церемонию вселения и ушел. И остаться одному, в тишине. Упасть на кровать.

– Значит, устраивает? – Рефат как-то настороженно-подозрительно посмотрел на Сергеева, будто не веря, что он так запросто согласится здесь поселиться, тем более «на длительный срок». Покосился на небольшой его чемодан, на тонкую сумку для ноутбука. – Это все ваши вещи?

– Пока – да. Пока – достаточно… Всё нормально, – сказал Сергеев.

– Тогда, – Рефат сделал паузу, – рассчитаемся? Пятнадцать за месяц и десять – залог. Только наличкой!

– Да, вы предупреждали. Я помню.

Сергеев вынул из внутреннего кармана пальто бумажник. Хороший, кожаный, фирмы “Virronen”, – московские ребята делают, и не хуже каких-нибудь итальянцев…

Пять рыжеватых купюр Рефат принял без особой радости, даже слегка скривился. Сергеев не стал спрашивать почему. И про договор не спросил. Обычно ведь договор аренды заключается… Но, может, лучше без договора – паспортных и прочих данных. Вселился просто человек – и стал жить.

– Вы один будете?

– Да.

– Тогда я лишние ключи отстегну. А то… Если свой потеряете – звоните.

– Хорошо.

И вот ключ с колечком на ладони Сергеева. Дверь закрылась.

Он включает пол – в доме прохладно; ноябрь и здесь ноябрь.

Можно падать.

Много лет он работал. И устал. И бросил работать.

У него скопилась некоторая сумма – недостаточная для того, чтобы купить домик в каком-нибудь не самом глухом углу страны, но позволяющая пожить пару лет в съемной квартире. И он выбрал квартиру не в человейнике на краю мегаполиса, а вот такую – в напоминающей одесскую из фильмов двухэтажке на шесть квартир, с лестницами и террасой. И главное – видом на море.

Нашел ее на «Авито», списался с хозяином и прилетел.

Двухэтажка находилась в дачном поселке «Буревестник». «Буревестник-2», если точно. С одной стороны на карте была обозначена Антоновка, с другой – Михайловка. И он, Сергеев, посередине. Спрятался.

…В первое утро проснулся поздно и, не вставая, долго привыкал к месту, где будет жить.

Спальня прямоугольная, небольшая, но без лишних вещей ощущения тесноты не создается. Двуспальная кровать, удобный матрас. По крайней мере, спину не ломит.

Он научился отличать хорошие матрасы от плохих. Это в двадцать лет спится хоть где и на чем, а в сорок семь…

– Так, так, так! – Сергеев остановил внутренний гундёж, поднялся, помахал руками, присел несколько раз. Отодвинул плотную, толстую штору. За окном было бело. Как молоком затопило. Нет, сметаной – густой и вязкой.

Не сразу сообразил, что это туман.

Пошел курить. Терраса – удобно… По пути снял с вешалки пальто, накинул.

Думал, будет зябко, а оказалось тепло. Туман – как пар. Вдыхать страшновато, кажется, вольется в легкие, и захлебнешься.

Раздышался. Закурил. Пепел решил стряхивать вниз, а окурок занести в дом, залить водой из-под крана, завернуть в туалетную бумагу, бросить в урну… Надо что-то под пепельницу приспособить.

Внизу – определил по звуку – открылась дверь. Шаги. Стряхивать пепел стало опасно.

– Ну видишь же мряка какая. Как тут гулять? – гулко и одновременно приглушенно, будто через огромную подушку, раздался женский голос. – Рада, пойдем домой!

– Не-не-не! – ответил детский.

– Ну пойдё-ом, мама боится.

– Не! – И на видимом Сергеевым сквозь белые неподвижные клубы пространстве узкого двора появилось, задвигалось маленькое розоватое пятно; наверное, та самая Рада.

Пятно достигло забора и стало толкаться в него:

– Не! Не!

К розоватому пятну двинулось большое и темное – скорее всего, мать.

– Доня, пойдем. Пойдем, я мультики найду.

– Не! – отрицательно-напряженное в ответ, и мягкие удары в камень забора. Кулачком или каким-нибудь мячиком.

Сергеев осторожно сдул с ладони пепел. Старался не шуметь – почему-то не хотелось, чтоб его заметили.

– Рада, ну что ж такое? Мама домой хочет, маме тут страшно. Пойдем.

Сергеев тоже чувствовал нечто вроде тревоги в этой белой плотной мряке; развернулся, открыл дверь. В спину ударило особенно громкое:

– Не!

И следом бухнул из-за забора тяжелый собачий лай.

Ребенок заплакал, женщина закричала:

– Умка, фу, перестань.

Ходил по квартире и… Нет, не «наслаждался» – другое какое-то чувство грело и моментами подпекало. Подпекало так, что хотелось свернуть горы… И опять же не то – не «хотелось», а возникала уверенность, что вот здесь, в этих стенах, горы можно вполне реально свернуть.

Первый раз нечто подобное Сергеев испытал в неполные пятнадцать. Умер дед, и освободилась комната – настоящий кабинет, обе глухие стены которого от пола до потолка были укрыты стеллажами с книгами.

Дед был историком, клял власть, которая не хотела правды, почти не публиковался – его статьи возвращали в грязных бумажных конвертах с шеренгой марок в верхнем правом углу. Марки Сергеев отпаривал над чайником, сушил и вкладывал в альбом. Впрочем, почти все они были одинаковые, и в конце концов он забросил это занятие… А дед молча и сосредоточенно читал короткие письма из редакций, рвал их, из раза в раз слезно рыча:

– Не хочет правды власть… Не хочет… Бои-ится…

Умер он в начале перестройки, когда власть наконец-то правду разрешила. И дед весной восемьдесят шестого воспрянул, а ближе к осени стал разваливаться. Буквально.

Это, наверное, были микроинсульты, жалившие его один за другим: речь стала как у пьяного, потом перекосило лицо, потом правая нога не стала слушаться, потом вся правая сторона. В больницу он не хотел – отбивался палкой от родителей Сергеева и врачей «скорой». Умер в своем кабинете на большом, но узком, не для спанья, диване.

Родители почувствовали явное облегчение, а Сергеев – попросту радость. Во-первых, дед все последние месяцы его пугал своим видом, несвязным громким мычанием, а во-вторых, он становился обладателем отдельной – своей – комнаты. С детства спал на топчанчике за кухонной дверью, уроки делал в зале – одновременно спальня родителей – за обеденным столом, и вот – переезд.

Хотел сделать ремонт. Сам. Часть книг выбросить или отнести в библиотеку – родители к ним были, в общем-то, равнодушны, – наклеить светлые обои, повесить не такие толстые шторы, вместо абажура, из-за которого в комнате вечно сохранялась полутьма, повесить люстру, диван сменить на удобную, широкую тахту, которые в то время как раз появились в мебельных магазинах…

И в этой обновленной комнате, казалось ему, он начнет отлично учиться, наберется знаний, найдет смысл своей жизни. Да, в пятнадцать лет ему очень нужно было понять, для чего живут люди, для чего появился он сам.

Но родители были против ремонта: «Пусть пока так, хотя бы до сорокового дня. Нехорошо сразу после похорон – плохая примета». Сергеев согласился, а потом уже не возобновлял о ремонте разговоров – привык. Вжился. И пыл всерьез учиться как-то пригас; на диване так приятно дремалось после школы, абажур создавал ощущение, что ты в своем мирке – уютном, тайном…

Во второй раз случилось в армии. Сергеев тогда вовсю сочинял стихи, в прямом смысле бредил ими – на строевой подготовке, на политзанятиях, за чтением устава, во время марш-бросков в голове колотились рифмы, слагались в строфы. Однотонные звуки рождали ритмы, размеры.

Но перенести стихи на бумагу получалось редко. Свободного времени было мало – даже в отведенный раз в неделю час для «писем на родину» полагалось писать именно письма. Сергеев, конечно, умудрялся кое-что набрасывать, но страх, что это увидят сержанты, деды, да и свои же одногодки, начнут докапываться, мешал уходить в то измерение, что называют «поэзия». А то, что его строки и строфы, переполнявшие мозг, это поэзия, Сергеев тогда был уверен. И страдал. И вспоминал прочитанную подростком биографию Тараса Шевченко. Как ему запрещали писать и как ему было от этого невыносимо.

Но однажды Сергеев подхватил ветрянку. Непонятно как и непонятно от кого. Никто больше в части не заболел, а в увольнительное Сергеев не ходил давно.

Почти неделю провел один в палате. Совершенно один! Еду приносил санитар в маске, врачи не донимали.

И в первые часы в Сергееве полыхало вот это прекрасное, отрывающее от земли чувство: «Здесь-то я смогу! Здесь сверну!..» Руки чесались, голова кружилась… Но не было бумаги – тетрадь, которая хранилась в тумбочке, он не захватил, а санитар по его просьбе принес всего два листа.

Когда, быстро исписав их, Сергеев попросил еще, санитар уставился на него недоуменно и с подозрением. Действительно, зачем этому рядовому столько бумаги – жалобу, что ли, строчит или еще чего хуже. Может, в особый отдел доложить?.. «Ладно, не надо, – сказал Сергеев. – А книги есть? Почитать».

Санитар принес стопку книг. Всё это была беллетристика о войне, которую сочинили люди явно не воевавшие. Сергеев полистал, поползал взглядом по страницам, и потянуло в сон. Сон этот продлился все те дни, что провел в карантине. С короткими перерывами на еду…

В следующий раз его подбросило от уверенности, что сейчас-то здесь-то всё сможет, в двадцать восемь лет. Он давно окончил институт, женился, у него была дочь. Зарабатывать получалось с переменным успехом – как говорится: часом с квасом, порой с водой. Жене надоели эти перепады, Сергеева она, может, и не разлюбила, но перестала уважать. И, наверное, подсознательно, не желая того, выдавливала, выживала из дому. Может быть, так же первобытные женщины выживали из пещеры неспособного охотиться мужчину, надеясь найти того, кто способен.

И Сергеев ушел.

В институте его помнили, он хорошо учился, подавал надежды и отчасти оправдал их. И когда рассказал в деканате, что остался без крыши над головой, что снимать квартиру ему сейчас не на что, дали комнату в общежитии. Не бесплатно, но такую сумму Сергеев мог потянуть. Главное – это двенадцатиметровое пространство было только его.

Запущенное, правда, с истертыми, а кое-где отставшими от стен обоями, с покрывалом вместо шторы, рассыпающимся стулом, горками мусора по углам, выбитыми паркетинами.

Странно, но эта запущенность Сергеева наоборот обрадовала. Вернее, воодушевила. Он раздобыл ведро, тряпку, веник и навел порядок. Купил тюбик «Момента» и прилепил обои – новые, решил, наклеит потом. Покрывало на окне пока оставил – этакий аскетизм казался вдохновляющим.

У коменданта выпросил новый стул, у кастелянши получил белье, одеяло, выбрал перьевую подушку поновее. И сел работать – сворачивать горы.

Так, как писалось ему в те пять с небольшим месяцев, больше не повторилось. Сергеев выходил на улицу редко и чувствовал себя пьяным. Даже продукты купить было трудно – до такой степени погружался в пространства, которые создавал.

Потом появилась новая женщина, и Сергеев переехал к ней. Потом встретилась другая. Потом второй раз женился; родился сын. Через двенадцать лет, долгих и одновременно молниеносных, развелся.

Съемная квартира в Митино была тоскливой и бесплодной – того ощущения благотворного одиночества в ней не возникло. Работал, да, работал, но каждый день через силу…

И вот, оказавшись свободным от женщин, от срочной работы, с суммой денег на скромную жизнь, Сергеев решил попробовать снова испытать то ощущение.

На завтрак доел привезенное с собой: плавленый сыр «Президент», булочки для бургеров, кефир в пластиковой бутылке, измявшийся маффин.

Под пепельницу как раз приспособил кефирную поллитровку: непрозрачная, пусть стоит на террасе рядом с дверью – мало ли что в ней…

Туман к полудню исчез. Небо стало высоким и голубым, совсем летним. Солнце пока скрывалось за крышей их дома, но было ясно – только доползет до ее края, и на террасу вернется лето.

Сергеев медленно выкуривал сигарету за сигаретой, оглядывал местность. Вчера в полутьме он мало что увидел…

Прямо и внизу узкий двор – буквально шагов семь от стены до каменного забора. За забором соседский участок. Без дома, с какой-то белёной сарайкой. Несколько кривых деревьев, одно держит на себе большие желтые плоды – отсюда не разобрать, какие именно. Напоминают яблоки «голден».

Когда-то участок явно был благоустроен – дорожки, клумбы, газончик, – но теперь захламлён и запущен – груда трухлявых палок, горка алюминиевых кастрюль, ламповый телевизор, диван с отвалившимися подлокотниками. И меж этими горками и грудами бродит огромное животное, напоминающее белого медвежонка. Больного белого медвежонка.

Вяло нюхает деревья, землю, кастрюли, доски, оглядывается по сторонам, тянет носом, задрав продолговатую голову на толстой шее. Это, конечно, никакой не медведь, а собака. Кажется, алабай, но вряд ли чистокровный – морда слишком вытянутая, действительно медвежья.

Иногда начинает лаять, беззлобно, будто заставляют, и быстро смолкает. Ложится, встает, снова бродит, обнюхивает наверняка изученную до мельчайших деталей территорию.

За этим участком – дорога. Сергеев догадывался, что она связывает Антоновку с Михайловкой. Почти напротив террасы – жестяная коробка автобусной остановки. Иногда останавливаются зеленые, короткотелые автобусы, напоминающие «пазики».

Дальше полоса то ли заброшенного и заросшего поля, то ли остаток степи-целины, а за ней – море.

Сейчас, когда небо чистое, оно светло-голубое, на вид теплое и ласковое. Может, действительно теплое – хоть и начало ноября, но холодов больших еще не было. Сергеев в последнее время, готовясь приехать, следил за местной погодой через интернет.

Да, интернет… Вот о чем забыл спросить вчера хозяина – есть ли тут вайфай. Если есть, какой пароль… А с другой стороны, лучше пока без него. И про 3G забыть, и про всё остальное.

Забыть и впитывать настоящую жизнь. Которая окружает. Это жилище, клочок земли вокруг, море… По полдня будет проводить у моря, слушать волны, что называется, созерцать, не пуская в голову всякую муть. Общаться с людьми. Простыми. Он ведь разучился. И с хозяином, Рефатом, так вел себя не из-за усталости, а просто – отвык разговаривать с простыми.

Но теперь они рядом, только они. Внизу бегает двухлетняя девочка со своим «не!», за ней следит ее мама; из соседней квартиры выходит девушка – совсем юная, миловидная, но какая-то бесконечно грустная. Кладет руки на перила и смотрит вдаль взглядом Ассоль… Познакомиться с ней, узнать ее историю. Это ведь полезно, это расширит… Да, сузил он свой мирок, но – вырвался, и нужно воспользоваться. Пожить.

Накурившись до того, что рот вязало, как после неспелой черемухи, Сергеев возвращался в квартиру, ложился на кровать. Некоторое время лежал в приятной, словно речка со слабым течением, полудреме. Время от времени приподнимался на локте, делал глоток-другой «Бонаквы» из двухлитровой бутыли. Правда, бутыль была почти пуста… Сходит, сходит попозже, купит…

Сейчас он ни о чем не жалел. Ни о проектах, из которых после несогласованного отъезда из Москвы наверняка выбыл, ни о брошенных вещах, которые сейчас, скорее всего, уже превратились в такую же горку хлама, как в соседнем дворе.

Нужно обновляться, очищаться. Обнуляться, как говорит молодежь. Сбрасывать время от времени скопившийся груз.

Но вечно лежать не будешь. Нужно устраиваться. Снова обрастать необходимым барахлом. В чем-то готовить пищу, чем-то вытирать свое тело после душа. Что-то есть и пить, в конце концов.

Вода кончилась, а набирать из-под крана Сергеев опасался – она здесь, слышал, нехорошая. И голод ближе к вечеру стал донимать всерьез. Стемнеет, и куда он… Рядом, успел заметить вчера, магазин. Там что-нибудь должно быть.

Заставил себя надеть джинсы вместо треников, обуться. Глянул наличку – три купюры по пять тысяч, двухсотка, две сотки…

Девушка снова стояла на террасе, смотрела на море. Ну, по крайней мере в ту сторону. Потом повернула лицо к нему. Первый раз за день. Сергеев кивнул и улыбнулся:

– Здравствуйте. Я ваш сосед теперь. Олег.

И она улыбнулась. Неожиданно открыто, светло. Ведь только что была грустной. И сказала:

– А я – Алина.

– Очень приятно. – Сергеев положил ключ в карман. – Давно здесь?

– Почти два месяца.

– М-м… – По ее интонации он не понял, давно это для нее или нет. – И как?

– Так.

Она снова погрустнела, поскучнела – на лицо будто тень упала – и отвернулась. Разговор, типа, окончен. Сергеев пошел в магазин.

Во дворе вдоль стены первого этажа были пластиковые столы, стулья, два мангала, сушилки для белья. Детские игрушки. Заметно, что люди тут обитают тоже не первую неделю.

Сергеев провел взглядом линию от окон через двор. Глаза уперлись в бетонную серость забора. Невеселый вид… Забор понизу был в солнышках, волнах, лодках, цифрах и буквах. Наверняка дети рисовали мелками. Но одна надпись, выше, была сделана явно взрослой рукой – «Дом радости». Надпись была жирная, буквы выводились мелками разного цвета и получились радужными.

Сергеев иронично и сочувствующе покривил губы. В этих словах слышалось отчаяние и попытка убедить себя, что им тут радостно… Может, радость и была, но летом, в сезон. Впрочем, и летом из окон или из кресла во дворе глаза видели этот забор. Такой же серый и крепкий забор, что и сейчас. И Сергеев порадовался, что квартира ему досталась на втором этаже. Хоть простор какой-никакой. Да нормальный – с морем.

Возле ворот стояла черная «ауди» с сине-желтым флажком соседней страны на номере… Хм, не боятся с таким номером здесь раскатывать… Хотя – накануне ее не было, значит, приехали по темноте, загнали во двор… Ладно, не его дело.

Открыл калитку, вышел на улицу. Закрыл. И когда замок щелкнул, понял, что код-то не знает. Или не запомнил. И снова пожалел, что так отнесся к инструкциям хозяина.

Да, вот она, вот она – отвычка общения с обычными людьми. В гостиницах общаться практически не надо, на работе почти всё решается в письменном виде, в семье…

Из семьи Сергеев ушел этой весной, но казалось, многие годы назад… Они с женой в последнее время почти не разговаривали, с сыном – тоже. Сын лет с восьми перестал задавать ему вопросы, спрашивать совета, просить почитать на ночь книжку или что-нибудь рассказать – стал жить как-то отдельно. В плане, хм, так называемого внутреннего мира. И Сергеев в этот внутренний мир не совался.

Лишь перед самым уходом, видимо, что-то почувствовав – хотя бурных сцен они с женой при сыне не допускали – стал липнуть к нему, снова, как в детстве, засыпал вопросами, словно пытаясь набраться опыта, узнать об отце больше, запомнить его. По крайней мере Сергееву хотелось в это верить…

Почти напротив калитки, по ту сторону улицы, у забора сидел черный, маленький, но очень толстый мопс. Сидел не на земле, а на подушечке. И громко, захлебываясь и хрипя, дышал. Страдальчески смотрел на Сергеева.

– Привет, – сказал Сергеев, и это слово показалось ему неуместным, глупым, лживым каким-то; отвел глаза.

Магазин был типично дачный. Почти киоск, который мог вместить трех-четырех покупателей, не больше. Продавалась тут только еда, лишь вдоль ближней к двери стены на полочках за стеклом стояли и лежали средства первой бытовой необходимости: туалетная бумага, салфетки, зубная паста, презервативы, рулончики пакетов для мусора, игральные карты.

– А посуды нет? – спросил Сергеев.

Продавщица, немолодая, с каштановыми волосами и в очках с толстой, наверное, мужской оправой, посмотрела на него удивленно. И даже не сразу нашлась с ответом:

– Тут у нас… Посуда, все хозтовары в Михайловке. Или в городе. У нас – не бывает.

– А до Михайловки сколько?

– Что?

– Михайловка далеко?

– Да километра три. Автобус ездит каждые полчаса. – Продавщица отвечала, но взгляд стал подозрительным, тревожным. И – не выдержала: – А вы приехали откуда?

– Приехал… Вчера.

– Ясненько. Жить или так?

– Пожить пока что.

– Беженец?

– Нет… Из России.

Продавщица поджала губы:

– Как-то не вовремя пожить решили.

– Почему?

Такая переброска фразами стала Сергееву интересна. Да и полезна – он давно заметил, что люди, живущие в разных районах страны, общаются несколько иначе. Это зависит не от диалекта, не от тональности произнесения звуков – дело, кажется, в способе мыслить. В Москве и Сергеев, и продавщицы, и водила из «Яндекс-такси» мыслят, в общем-то, одинаково, и им не надо задавать друг другу массу лишних вопросов, переспрашивать, уточнять, а вот коллега Сергеева откуда-нибудь из Екатеринбурга или Красноярска, это уже совсем другое – человек почти с другой планеты.

– Ну как почему, – отозвалась продавщица с удивлением, но теперь напоминающим удивление взрослого, которому надо объяснить ребенку очевидное. – Холод же, зима почти.

– Это и хорошо.

– Не поняла.

– Есть возможность подумать. На жаре-то не очень думается.

– Как знаете… Брать что будете?

Расплачиваясь, Сергеев протянул ей пятитысячную бумажку. Продавщица аж попятилась:

– А помельче-то нету?

– Есть… Но их не хватит.

– А карта? Не будет у меня с этой сдачи.

– По карте, я слышал, проценты снимаются, – уже вытягивая из бумажника карту «Сбербанка», сказал Сергеев.

– Это если в банкомате снимать. А оплата – беспроцентная… С наличкой вообще беда.

Ясно теперь, почему Рефат не обрадовался его пятитысячным – слишком крупные. Не разменять…

Над мопсом стояла высокая стройная женщина в цветастом платье. Вялым, но поставленным голосом уговаривала:

– Яша, пойдем домой. Налетят собаки, опять погрызут.

Мопс хрипел, сопел и с усилием подбирал языком стекающие слюни.

– Здравствуйте, – сказал Сергеев.

Женщина обернулась, кивнула. Черты лица были правильные, красивые даже, а выражение его какое-то сонное, что ли, томное. Но пригляделась, взгляд на секунду-другую ожил, заострился… Да, чужих в эту пору здесь наверняка видят редко…

Калитку открыл без проблем – четыре кнопки были отполированы до блеска.

Выкладывая на стол покупки, радостно ощущая себя студентом или просто молодым парнем, начинающим жизнь с нуля, осознал, что вскипятить воду не в чем. Помнить-то помнил, а осознал только сейчас.

Это как электричество когда отключают: ты знаешь, что его нет, но, входя в ванную, щелкаешь выключателем. Так и сейчас…

Приуныл. На ровном, казалось бы, месте, без особых причин, почувствовал резкий и полный упадок сил… Эти переходы от бодрости к немощи его очень пугали, тем более что случались всё чаще. Будто внутри происходили битвы молодости со старостью. Молодость или что-то вроде нее, в общем, то, что делает тебя крепким и сильным, неизменно одерживала верх, но старость и немощь не сдавались – накатывали и накатывали, давили, пригибали, прибивали…

Вот сейчас сидит на стуле – хорошо, что стул рядом оказался, – и не может даже рукой шевельнуть, ноги превратились в чугунные трубы и в то же время дрожат былинками… Да, пустячная проблема возникла, смешная, чуть ли не анекдотичная, но старость воспользовалась и набросилась. Набросилась с какой-то молодой яростью и вымыла, выжгла скопленные им за этот день благодатного покоя силы.

И, может, старость и немощь уже не уйдут. Возьмут и останутся. И он будет так сидеть на этом стуле, как парализованный.

Нет, добредет, доползет до двери, позовет на помощь слабым голосом: «Вызовите скорую». И его увезут в дом инвалидов…

Представилось это ярко, четко, точно кино посмотрел. Страшное, жуткое, но снятое отличным режиссером, талантливым оператором. А роль исполнил гениальный актер. И стало легче. И ноги постепенно отпустило, и руки поднялись, и туловище напружинилось.

Поднялся, пригладил волосы, пошел к соседке.

– Алёна, – начал извиняющимся тоном.

– Алина.

– Ой, извините!.. Алина, не могли бы одолжить на пятнадцать минут чайник или кастрюлю? Воды вскипятить. А завтра куплю…

– Хорошо, – очень так запросто, как способны только юные созданья, сказала она.

Пошла, чмокая шлепками, в глубь квартиры. И откуда-то оттуда послышалось хрипловатое:

– Кто там? А? – Женский голос; вроде не старушечий, но как у лежачих старух.

– Всё хорошо, теть Наташ.

– Рефат опять?

– Нет, – явная нота досады и раздражения. – За кастрюлей. Сосед.

– А?..

Сергеев с интересом прислушивался.

– Сосед попросил кастрюлю.

– Пусть только вернет. Скажи ему…

– Конечно, теть Наташ!

Чмоки в его сторону. Возвращается. Сергеев заранее изобразил на лице благодарность.

– Держите. Необязательно сегодня отдавать. Как купите – тогда…

– Спасибо… Спасли.

Первые дни на новом месте всегда длинные. Многое замечаешь, узнаешь, открываешь. Это, наверное, похоже на детство. А потом поезд жизни разгоняется, и окружающее начинает сливаться в один сероватый фон – вскоре мало что можно разобрать, различить. Как центрифуга в стиральной машине.

Да и разбирать-то на самом деле не хочется… Нет, не то что прям не хочется, а забываешь, что надо разбирать, отмечать – живешь, как говорится, на автопилоте.

Наверное, путешествия придумали не для духовного обогащения, насыщения впечатлениями – скорее всего, путешествуют, чтобы приостановить мельтешение однообразных дней дома, самому не превратиться в полоску мягкой ткани, вжатой в стену центрифуги. Провел две недели, месяц в другой обстановке и снялся с автопилота… Как-то, наверное, так.

– Как-то так, как-то так, – с усмешкой повторял Сергеев, выкуривая очередную сигарету; от собственных мыслей, по сути банальных, действительно становилось смешно, и тут же радостно и отрадно, что пусть такие, они появляются – в последнее время он, как ему казалось, вообще разучился думать.

Погода не огорчала – было тепло, ясно. Правда, часам к десяти вечера в майке на террасу выходить становилось неприятно, зато небо усыпали звезды, море искрилось, а к тому времени, когда Сергеев просыпался, холод забивался в щели и дыры, на улице хозяйничало почти лето. Почти лето в начале ноября.

Под террасой с рассвета до заката пульсировала жизнь. Иногда разговорами двух женщин-соседок, чаще – нянченьем детей: «Поиграй, поиграй… Туда не ходи… Не суй это в рот!.. Писька вазелинная, ты опять описькалась, что ли?!»

Постепенно Сергеев запомнил имена женщин. Одну, молодую, звали Оля, хотя иногда к ней обращались «Оляна», и этот вариант Сергееву нравился на слух; вторую, на вид лет сорока, Дина.

Дина курила и голос имела хрипловатый, с бурлением; казалось, после каждого слова она может закашляться, и действительно периодически заходилась в мокротных приступах, от которых у Сергеева тоже начинало клокотать в горле и хотелось скорее спрятаться.

Но неприятней всего было то, что она перхала, будто огромная облезлая птица в ржавой клетке.

Оляна – это она в то его первое утро уговаривала дочку идти домой и пугала мрякой – не курила, и, случалось, они с Диной уныло начинали переругиваться из-за дыма.

Мужей ни той, ни другой Сергеев до сих пор не видел. Понял так: мужья работают где-то далеко и даже не на каждые выходные приезжают домой.

Алина, соседка Сергеева по этажу, большую часть дня проводила на террасе. Не выходила покурить – хотя иногда в ее пальцах торчала тонкая сигаретка, – а именно проводила. Стояла, держась за перила и смотрела вдаль или сидела в складном кресле и читала в смартфоне.

Изредка она выводила из квартиры полную рыхлую женщину – теть Наташу – всегда в каких-то кофтах, платках. Лицо у женщины было нестарое, а вот его выражение… На нем застыло болезненное изумление. Словно женщина услышала нечто неожиданно-оскорбительное, изумилась, и это изумление ее не отпускает.

Она занимала кресло, превращалась в нем в ком одежды и проводила так, неподвижно, по нескольку часов.

В следующей за теть-Наташиной и Алининой квартире жили муж и жена с девочкой лет четырех. Девочка не играла с детьми снизу; женщина здоровалась с Сергеевым, а мужчина, тяжелый, как таких называли на родине Сергеева – комлистый, даже не кивал.

Кто обитал в крайней квартире на первом этаже, Сергеев не знал, но наверняка это им принадлежала «ауди» с номером соседней страны.

Главное, что пока не давало ему завертеться в центрифуге ежедневности – а завертеться, он знал по опыту, можно и ничего не делая, – было море. Вернее, широкое и глубокое, до горизонта, пространство в трех сотнях метров от дома.

Пространство каждый раз было разным – менялось от перекура к перекуру. Выходишь – и сразу в глаза бросается, что оно теперь другое, и поневоле засматриваешься, забывая даже, зачем вышел…

Сергеев не очень разбирался в оттенках цветов, не знал, как их называть. Да в обычной городской жизни такой потребности особо не возникало. Здесь же, при взгляде на море, сами собой начинали биться в голове вопросы: «Лазурь? Бирюза? Капри? Этот… циан?»

Случалось, море исчезало. Нет, оно, конечно, было на своем месте, но глаза его не видели – там, впереди, оказывалась пустота.

Именно – пустота.

Вот дорога, вот полоска степи, а дальше серовато-белое ничто. Ни воды, ни горизонта, ни облаков… Может, это был туман, может, что-то еще; местные наверняка как-нибудь такое состояние называли. У них должны быть специальные слова. Надо узнать…

Красиво было, когда здесь, на суше, светило солнце, превращая осеннюю серость и желтизну в золото, небо – высокое и голубое, без единого прожилка белёсости, а над морем, но не у берега, а там, далеко, ближе к горизонту, стояли тучи. Не просто тучи, а стена из туч, почти черных, плотных.

Да, и красиво, и страшно. И представлялся шторм, буря, мечущийся средь валов кораблик, людей, которые своими слабыми силами стараются удержать его на плаву, спасти от гибели, довести до золотистой суши. Кораблик обязательно с мачтами, как при Колумбе.

Но парусников Сергеев не замечал, яхт тоже не было, зато почти постоянно наблюдал корабли боевые. Один, два, а то и три стояли неподвижно, словно звенья цепи, прикрывающей берег.

Чуть ли не каждый день над поселком проносились самолеты. Не всегда он успевал их заметить – неожиданно, из тишины, возникал свистящий вой, и пока Сергеев поднимал голову, начинал искать источник, вой менялся на продирающее уши шипение, секундное, острое, и снова становился воем и исчезал.

– Сверхзвуковой, – оправдывал свою медлительность Сергеев.

Зато вертолеты давали собой полюбоваться. Полюбоваться и потревожиться… Часто они возникали словно из самого моря – вот горизонт чист, спокоен, море поблескивает, корабль стоит, как островок или, точнее, камень; тихо, если, конечно, собака Умка не полаивает с тоски, соседи вяло не переругиваются, машины не ездят. Да, часто бывает абсолютная, непривычная после Москвы тишина. И тут, сначала еле уловимое – чик, чик, чик, чик. Даже не обращаешь внимания. Кузнечик, сверчок какой-нибудь в сарае за забором. Мягко, нейтрально, безопасно стрекочет. Пускай стрекочет.

Но стрекот становится жестче, вот от него начинает свербеть в мозгу. Откуда он? Что?

Бац – и над полоской степи, почти перед тобой – возникают два существа. В первый момент кажется, что это действительно нечто живое. Огромные стрекозы, или саранча, или серые шершни. Винты рубят воздух, а короткие крылья по бокам – то ли с подвешенными пулеметами, то ли с ракетами – напоминают растопыренные, готовые схватить добычу лапки; турбины по бокам от кабины так похожи на выпученные глаза, острый нос – один в один клюв вороны.

И смотришь, зачарованный, оторопевший, как они приближаются. Любуешься и ужасаешься этой мощи созданных человеком стальных полуптиц-полунасекомых. Может, и не стальных, но крепких – не прихлопнуть огромной газетой, их клевок разорвет тебя на клочки, винты превратят в фарш и разбросают на километр.

Каждый вечер Сергеев обещал себе завтра пойти к морю. Встать с кровати, помахать руками, поприседать, ополоснуться под душем, позавтракать – и пойти.

Вставал, делал подобие зарядки, а дальше как-то размякал. Для душа часто бывало прохладно, есть еще не хотелось. Варил кофе, выходил с кружкой на террасу. Смотрел на море отсюда. Пока, наверное, этого было достаточно…

С морем он познакомился взрослым. В ранней – доармейской – юности хипповал, но море им, сибирским хиппарям, заменяли реки и озера. Впрочем, и моря там у них были, но искусственные – Красноярское, Братское, Новосибирское…

Настоящее увидел в сорок лет. Жена настояла – у сына появились подозрения на астму, аллергия донимала, вирусы (или ей так казалось), и решено было ехать. Выбрали Феодосию: довольно дешевое жилье.

Нашли квартиру в интернете, добрались, вселились. И пошли на берег. И вышли к кафе – веранда у самой воды.

Темнело, под крышей зажглись разноцветные, неяркие лампочки, играла, не в этом кафе, а где-то в отдалении, музыка. Официантка, домашняя какая-то, своя, советовала им блюда мягким уютным голосом. Перечисляла диковинные для Сергеева названия: рапаны, сибас, дорадо, бычки, мидии в сыре, ставридка… Да нет, многое он ел, но одно дело в московских ресторанах, а другое – здесь.

С моря надувал ветерок. Легкие такие воздушные волны. И волнами приходил запах чего-то будто слегка подтухшего, но в то же время ароматного, свежего. Сергеев искал слова для этого запаха и нашел позже – так пахнет спирулина из аптеки… Но искал и нашел не в тот первый вечер…

Когда одна песня заканчивалась, а следующая еще не начиналась, становилось слышно шипение… Здесь был берег, и это шипел песок, отпуская откатывавшуюся воду.

Сергеев смотрел на море, густо-синее, на чернеющий мыс, шевелящиеся, размытые отсветы огней, на свою жену, на пятилетнего сына и думал… Нет, не думал, а без всяких мыслей знал в те минуты, что всё хорошо.

Потом несколько лет снова была Феодосия или соседний Судак, а потом они оказались на окраине Сочи – в Мацесте. Дней десять жили там. Флигелек, заросшая виноградом беседка, пляж, одна и та же кафешка по дороге… Заскучав, решили съездить в центр, но жена в последний момент занемогла, и Сергеев с сыном отправились вдвоем.

Провели в Сочи весь день. Канатная дорога, дендрарий, шевелящиеся кораллы в огромных аквариумах, пальмы, белоснежный порт и белоснежные яхты, памятник героям фильма «Бриллиантовая рука», обед в ресторанчике на пирсе, ледяной мохито, прогулка на быстром катере… Было нежарко, ходилось легко, сын не канючил и не морщился, а был тих от новых впечатлений и, может быть, счастлив. И Сергеев, понимая, что это действительно состояние счастья, наслаждаясь им, в то же время с болью чувствовал, что совсем скоро будет вспоминать этот день примерно так же, как вспоминал свой день счастья одинокий старик в исполнении Евстигнеева в «Зимнем вечере в Гаграх»: «Я прожил все-таки очень хорошую жизнь. Я занимался делом по душе. Было много людей, которых я любил, многие меня любили. И все-таки я вспоминаю один только день, только один день за всю мою жизнь… Если б можно было хоть на один миг вернуть тот день, я бы всё отдал. Всё, что осталось мне прожить».

На следующий год с деньгами оказалось неплохо, и они позволили себе Барселону, а потом сын вырос и отказывался ездить – ему интереснее было проводить всё лето в Москве; жена не настаивала, Сергеев тем более.

И вот он у моря один. Сбежал от ставшей чужой семьи, от Москвы, от наползающей на Москву, как всегда, непонятной, без неба, зимы с многодневными дождями, мокрыми снегопадами и горьким реагентом… От всего сбежал.

Наконец пересилил себя… Нет, вообще-то утро потекло по уже привычному руслу: легкая зарядка, мысль о душе и тут же просьба себе самому: а можно попозже? Варка кофе, выход на террасу и уже уверенность в том, что никуда он не пойдет. Разве что до магазина.

Но внизу ругались женщины, собака Умка, видимо раздраженная их громкими голосами, лаяла особенно противно; в кресле необычно для этого времени уже сидела в ворохе тряпок теть Наташа. И Сергееву остро захотелось оказаться не здесь.

Быстро съел пару бутербродов с сыром и ветчиной, допил кофе. Обулся, надел куртку и отправился.

Сразу и придумалась конкретная цель – на полоске степи, если забирать слегка вправо, виднелся бугор, а на нем развалины крошечного здания вроде бетонной трансформаторной будки, а еще правее – одинокий дом у самого берега. Стоило узнать, что это за развалины и что за дом.

Сергеев перешел дорогу, заметил тропинку в невысокой сухой траве. Тропинка как раз вела вперед и направо.

Это не целина – земля исцарапана бороздами. Значит, пахали. Но вряд ли засевали чем-то. Трава сорная, много шаров перекати-поля, каких-то засохших цветов, напоминающих звезды. Сергеев хватанул – и отдернул руку: лучи звезд бритвами врезались в ладонь. До крови…

Сначала матернулся, а потом заговорил насмешливо, поучающим тоном:

– Так, это не Подмосковье. И не Сибирь. Здесь всё непросто. Не суй руки куда попало.

И как подтверждение того, что всё непросто, – гроздья мелких улиток на стеблях травы. Сначала даже подумалось: это ягоды какие-то. Пригляделся – улитки.

Оторвал одну, изучил. Вход в пещерку был залеплен беловатым и твердым, как засохший клей. Явно не первый день так висят. Может, зимовать приготовились? Никогда раньше такого не встречал.

– Ну ты здесь и не был, – ответил вслух, а потом отпарировал: – В интернете не встречал, на “Animal Planet”.

Сфотографировал, пошел дальше. Внутри разгоралось мальчишеское любопытство к новому…

Чем были развалины, так и не понял. Но явно что-то военное. То ли ДОТ, то ли наблюдательный пункт. Сначала думал, здесь находилось орудие. Поискал место, где бы оно могло быть установлено – бывал на старинной батарее в Кронштадте, – не нашел. Зато обнаружил в подножии бугра покатый бетонный спуск под землю. Дверной проем без двери. Захотелось поглядеть, что там, в черном прямоугольнике. Постоял и не пошел. Оправдался тем, что еще вляпается в дерьмо или на штырь какой напорется, на змею.

Мог бы включить фонарь в айфоне. Просто жутковато было; Сергеев стыдился этого чувства, но побороть не мог.

На вершине бугра торчали осколки стен, внутри лежали куски бетона. Росла трава, даже какой-то куст. Строение стопроцентно разрушили, но когда? Не исключено, что в сороковых. Здесь были бои, об этом он читал, когда выбирал место… Вот он, наглядный след войны.

Сергеев никогда раньше не видел этих следов. Разве что монумент «Противотанковые ежи» в Химках да ДОТы – наверное, настоящие, но превращенные в мемориал – на въезде в Питер со стороны Пулкова.

А здесь – необлагороженное, неприбранное…

До берега было метров двадцать. Но оказалось, что само море далеко внизу – степь кончалась высоким обрывом. Странно, что еще от бугра создавалось впечатление, что вода вот она, рядом.

– И как спуститься? – спросил Сергеев растерянно. – Интересное дело…

Осторожно, боком, подошел к краю, заглянул.

Море, словно увидев его, зашумело. Размеренно и солидно. Волны накатывались на берег, а потом медленно сползали, шевеля гальку.

Конечно, оно шумело и пять минут назад, и полчаса, и сто лет, просто Сергеев не слышал. Но почему-то было приятно думать, что оно с ним здоровается. Именно с ним и сейчас. А до этого было неподвижно, спало.

И еще, стоило оказаться над обрывом, появился ветер. Дунул в лицо, затем тут же толкнул в один бок, в другой, обдал кисловатым запахом.

Ветер слабый, но Сергеев на всякий случай шагнул назад. Мало ли… Сейчас успокаивает порывами-поглаживаниями, а потом возьмет и сбросит вниз.

Еще отошел, достал сигареты, закурил. Затягивался редко, приятнее было дышать струившимся дымом. Смешиваясь с запахом моря, он приятно волновал. Может, напоминал тот первый вечер в Феодосии…

Смотрел на гребешки новых и новых волн, идущих к невидимому отсюда берегу, на размытую грань горизонта, на белые полосы облаков за чистым и голубым небом. На стоящий неподвижно корабль… Смотрел, пытался любоваться, задуматься о чем-то таком, о чем принято задумываться у моря, или ни о чем не думать, а – что называется – созерцать. Древние греки умели созерцать, останавливать мысль и вслед за этим получать озарения. Наверное, кто-то умеет и сейчас…

А к Сергееву и мысли подходящие не приходили, и созерцать не получалось. Еще и сигарета не истлела, а уже надышался, насмотрелся, стало скучновато.

Обернулся направо. Отсюда одинокий домик был виден хорошо. Приземистый, с почти плоской крышей, белыми стенами; рядом полукруглый ангар, ГАЗ-66 с тентом, явно военный, а может, какой-нибудь геологический. Во дворе торчит мачта антенны. Скорее всего, радиостанция.

Близко лучше не подходить – еще примут за шпиона. Здесь такое часто происходит. Слышал в новостях.

Пополз взглядом вдоль обрыва. Заметил – кое-где его края отслоились и висят на честном слове, нарушая законы физики. Почему-то вспомнились башни храма в Барселоне, которые Гауди строил.

Сергеев снова заглянул вниз. Высоко, примерно с пятиэтажку. Или больше… Кое-где виднелись обвалы, один свежий, другие поросли травой.

От моря до обрыва метров двадцать. Неужели бывают такие штормы, когда волны добегают до стены? И подмывают. Но почему тогда куски отслаиваются сверху? Наверное, все-таки из-за дождей. Скорее всего…

В какой-то серии «Неуловимых мстителей» погоня была вдоль такого же обрыва… Нет, там камни были, а здесь… Здесь глина. Понятно, что ее размывает ливнями, весной, когда снег тает. Если он тут, конечно, ложится… Но в любом случае – влага точит и отслаивает по кусочку.

Лет через двести, ну или пятьсот, в общем, через короткий по геологическим меркам срок и их дом сползет.

Во дворе Сергеева обдало непривычным, в первый момент испугавшим оживлением. Суматохой, скорее. «Пожар, что ли?»

Нет, пожара не было. Но Оля с Диной в спешке выносили из своих квартир половички, коврики, стулья, обувь. Причем, занимаясь одним и тем же делом, будто не замечали друг друга, и дети не играли, а напряженно и молчаливо наблюдали за матерями.

– Что у вас такое, барышни? – не сдержал он любопытства.

– Муж приезжает! – радостно сообщила Дина и перхнула.

– Виктора на два дня отпустили! – Оля улыбалась во весь рот. – Порядок навожу – надо ж принять…

– Наломался на стройке этой, – не дав ей договорить, а вернее, словно бы не слыша, перебила Дина. – Почти две недели без выходных.

Сергеев изобразил сочувствие.

– А где они работают?

– Дорогу строит.

– На трассе Витя мой. Укладчик!

Сергеева и забавило это детское какое-то соперничество женщин, и сочувствие скребло грудь. Понимал, как они друг другу надоели за полгода, или за год, или сколько там они живут бок о бок, каждодневно то вольно, то невольно наблюдая друг друга в этом напоминающем тюремный колодец для прогулок дворе. И снова порадовался, что ему досталась квартира на втором этаже.

– Ну ладно, – кивнул поочередно, – готовьтесь. И чтоб всё у вас хорошо было!

– Спасибо!

– Спасибо вам!..

А вечером во дворе был праздник. Вкусно пахло шашлыком, укропом, раздавались веселые мужские голоса и женский смех; мальчик и девочка что-то требовали и хныкали, но не плакали – Сергеев помнил, что так дети их возраста проявляют свое участие в застолье… Когда в очередной раз вышел на террасу покурить, его заметили и позвали к столу.

Он был не против, но из вежливости стал отказываться:

– У вас ведь семейное… А у меня и нет ничего… Алкоголь здесь не продают…

– Да у нас полная чаша! Айдайте!

Сменил треники на джинсы, шлепки на туфли. В последний момент прихватил нераспечатанную сырную нарезку. Спустился.

На террасе было еще относительно светло – солнце хоть и село, но по горизонту над морем синел яркий шлейф, – а здесь, во дворе, уже ночь. Хорошо, что хоть еду на столе видно из-за горящих окон.

Познакомились. Мужа Дины звали Ярослав, а Оли – Виктор.

– Можно Витя, не обижусь. Виктор-Витя, короче.

– Олег, – ответил Сергеев.

– О, почти как жинку мою – она Ольга.

– Я в курсе.

– Но мы ее Оляна зовем…

Оба довольно молодые – слегка за тридцать – сухопарые, жилистые. Очевидно, физически они были куда сильнее Сергеева, но эта сила в них таяла, а не копилась. И тот и другой выдавленные, измятые – наверняка работали на износ, питались каким-нибудь дошиком, перед сном вливали в себя грамм по триста и отрубались, а часов в семь вскакивали, снова ели дошик и шли строить…

– Вы дорожники? – чтоб не молчать, спросил Сергеев.

– Ага.

– Автобан ложим – европейский уровень.

По пути из аэропорта сюда такси несколько раз выезжало на готовые куски этого автобана. Три, а то и четыре полосы в каждую сторону, по центру – высокие отбойники, фонари.

– Да, видел. Впечатляюще.

– Ну дак! – гордо хмыкнул Виктор-Витя. – Оляна, дай посуду гостю-то!

Мужчины были уже прилично теплые, и налили Сергееву штрафную – целый стакан.

– Вы что, ребята…

– Давай-давай. Под шашлычкевич!

Виктор-Витя напоминал дембеля, которого разрывает радость и энергия в первый день на гражданке.

Чокнулись с силой. Сергеев сделал два широких глотка, откусил горячего, мягкого мяса.

– Свинина?

– Ага… А что? Вы этот?..

– Нет. Всё нормально.

Ярослав извиняющимся тоном объяснил:

– Тут непонятно кто, что. – Интонация у него была, как и у Ольги, южнорусская, и Сергеев невольно соединял их – подходящая была бы пара.

– Я заметил, что всё непросто.

– А вы, – спросил Виктор-Витя, – значит, наш новый сосед?

– Да.

– И надолго?

– Как получится. Планирую пожить.

– Так! – Виктор-Витя встрепенулся. – Пора пропустить. – И скорей наполнил рюмки себе и Ярославу, хотел было подлить и Сергееву, но тот прикрыл стакан ладонью:

– Еще есть.

– А дамам? – возмутилась Дина.

– И дамам, и дамам!..

– Мне хватит. – Ольга убрала свой бокал.

– Ну ты чего, Олянь?!

– Ты же знаешь, что я не люблю.

– Ну праздник ведь.

– И обязательно напиваться?

– Напиваться никто не собирается. А отметить – надо!

– Вот доотмечаешься – опять на диване спать будешь.

Виктор-Витя тихо бессвязно забурчал, давя лезущие наружу ругательства.

– Олег, а вы откуда прибыли? – бодро, наверное, желая заглушить перебранку соседей, продолжил расспрашивать Ярослав.

– Олег из Москвы, – ответила за Сергеева Дина, и он удивился – ни ей, ни Оляне он о себе не рассказывал. Наверняка продавщица передала. Или Рефат.

– Из Москвы? Это серьезно… И как там?

Сергеев пожал плечами:

– Стоит.

– Да? Значит, стоит. – В голосе Ярослава появились непонятные нотки. – Что ж, за это и выпьем.

Сергееву вспомнились ролики в интернете, репортажи по ТВ пятилетней давности. Там люди с таким же, слегка смешным, выговором кричали друг на друга: «Пидарасы». Казалось, покричат и разойдутся. Но они стали друг друга убивать. И убивают до сих пор…

Чокнулись. Виктор-Витя и Ярослав залпом, с какой-то театральной удалью, осушили свои рюмки; Сергеев пригубил – пьянеть не хотелось. Да и опасно было в этой незнакомой компании, незнакомом месте. Это не московский бар…

– А чем, кстати, занимаетесь? – Дина приняла у мужа эстафету задавать вопросы.

– Если не секрет, конечно, – всё с теми же нотками добавил Ярослав. – Тут у многих секреты.

– Да не секрет. С кино связан.

– Артист? – глаза Оляны блеснули.

Сергеев улыбнулся:

– Нет. Сценарист.

– Тоже, верно, денежная должность.

– У известных, да, денежная. А я так… – Сергеев говорил правду, и правда в этом случае помогала – пусть не думают, что у него денег целая подушка. – Был бы богатый, не сюда бы поехал.

Виктор-Витя громко захохотал:

– Ну да! Здесь… здесь – ха-ха-ха! – такие остались, кому некуда больше.

Смех был и искренний, и какой-то истеричный, что ли.

– Нет, здесь хорошо, – стал оправдываться Сергеев, – спокойно.

– Ага, спокойно. Мы от этого спокоя на стены лезли. Хорошо, работа нашлась.

Женщины и их дети пристально смотрели на Виктора-Витю и молчали. Сергеев видел, как они каждый день продолжают лезть на эти вполне реальные стены.

Утром Ярослав с Виктором-Витей продолжали застолье, но оно было теперь совсем невеселым. Скорее напоминало второй день поминок.

Сергеев слышал куски их разговора, когда осторожно, не хлопая дверью, чтоб не привлекать внимания, выходил покурить.

– Ну и что мне было делать надо? – голос Ярослава. – Своих идти мочить, а? Или всё бросить – жену, дом – и туда?

– Дом-то всяко-разно бросил.

– Бросил… Не бросил – законсери… законсервировал.

– А, для них твоя консервация… Гранату к ручке привязал – и нет дверей. И живут уже какие-нибудь, засрали всё.

– Я узнавал – стоит, целый.

– Ну, рад. Дерябнем?

Стук. Будто не стекло столкнулось, а два камушка. Пауза. Выдохи. И голос Виктора-Вити, такой голос, с подковыркой:

– Стоит дом-то, да без хозяина.

– И что?

– Да ничего, ничего. Так я – представил просто.

– Слушай, а ты сам… Я сколько раз тебя спрашивал, и ты ни разу не сказал. Ты сам чего сюда забился? Свой дом чего не охраняешь?.. А? Что молчишь?

«Что молчишь?» было произнесено с насмешливым презрением, и Сергеев замер, ожидая услышать звук удара, а потом грохот опрокинутого стола…

– Молчу, потому что жру… Все жилы эта работа вынула… И Оляна тоже…

– Ну да, пилит она тебя.

– Не в этом смысле… Жаркая женщина. Три раза Радку своими стонами будила. «Мама, ты заболела?»

– Хм, ты, Вить, не увиливай. Тебя сюда зачем занесло?

– Я тебе уже говорил.

– Не помню. Напомни.

– Говорил. Говорил: это вообще не мой замес. Я – иркутянин.

– Но сюда не из Иркутска ж приехал.

– Я не виноват, что батю там в запас уволили… – Судя по тому, как прозвучало «там», относилось оно не к Иркутску. – Офицеров по всему Союзу гоняли – сегодня в Карелии, завтра на Сахалине… Вот так и оказались мы в этой Попасне… А там дальше – развал, СНГ. Решили остаться. Родичи решили – мне-то шесть лет было всего… Климат хороший, русские все. Никакой разницы, что там, что в России…

– Шесть лет тебе было? Какой ты иркутянин тогда – ты местный, Вить. Чего ты лепишь…

– По месту рождения – иркутский.

– А-а…

– Чё – а? Усть-Кут. Слыхал такое? Там батина часть стояла.

– Добро-добро.

– Ну так и всё. И сиди.

– Ты щас сам у меня сядешь.

Теперь уже Сергеев точно ожидал драки, а то и поножовщины. Вот так ведь они и случаются. От греха подальше ушел в квартиру. Но, выйдя покурить в следующий раз, услышал спокойное, вернее, беспредельно горестное:

– В гивне мы с тобой оба, братуха, – голос Ярослава, и следом пьяный, со слезой, Виктора-Вити:

– И жёнки наши… и ребятишки.

– Да-а…

– И вот если там закончится, то нам-то… Нам-то как туда возвращаться? Яр, как возвращаться?

– Мне – никак. Я хохол. Я для любых дезертир и враг.

– А я – наоборот… То есть тоже дезертир и враг, хоть и не хохол… А жена – хохлушка… О-ох-х, давай.

Стук, громкие глотки и выдохи.

– Если б… Фу-ух… Если б мы там всё это время были – одно, а так…

– Так – никак, Вить. Никак.

– Никак, Яр, эт точно…

Рядом с Сергеевым на террасе тоже было сегодня оживленно. Наверное, из-за погоды – солнечной, теплой, с ветерком с моря.

Сначала эта женщина в тряпках, теть Наташа, долго сидела в кресле. И не молчком, а что-то бормоча и бормоча себе самой, то с напором, будто доказывая, то бессильно. Сергеев прислушивался, и уловил несколько слов:

– Ведь я же им всё… Как теперь, как теперь?.. Надо собраться, надо им показать… Нельзя так…

Потом, перед обедом, девушка Алина увела женщину в дом, а после обеда заняла кресло. Была одета совсем по-летнему – короткие шорты, легкая просторная майка без рукавов, шлепанцы, бейсболка, солнцезащитные очки – и напомнила Сергееву Лолиту. Вернее, в его представлении набоковская малолетка должна была выглядеть примерно так. И хотя он понимал, что Алине намного больше, она давно совершеннолетняя, может, и институт окончила, но косился на ее длинные, глянцеватые ляжки, на круглые плечи, на торчащие пирамидки под майкой как на что-то запретное.

Косился, переводил взгляд на море, а она оставалась перед глазами, шевелила розовыми пальцами на ногах… Бросал окурок в бутылку – в кашу из воды и других окурков, – плотно завинчивал крышку, чтоб не воняло, уходил к себе.

Когда появился на улице в очередной раз, обнаружил рядом с Алиной хозяина Рефата.

Не удивился – чувствовал, что кто-то должен клюнуть на этот бутончик. Хе-хе… Сам оказался слабоват, хватило лишь на похотливые мысли и частые косяки, от которых глаза заломило, а Рефат вот поднялся, встал рядом с ней. И что-то втирает красивым тихим баритоном.

Сергеев кивком поздоровался с ним, отвернулся. Достал сигарету из пачки.

– Всё нормально? – спросил Рефат; вопрос был явно адресован ему.

– Да-да, спасибо.

– Если что – я на связи.

– Да…

Закурил, уперся взглядом в нежно-голубую сегодня гладь моря. Солнце яркое, но не слепит – оно словно разлито по всему небу. Осеннее южное солнце.

Отсюда казалось, что море действительно гладкое. Зеркальное ровное поле. Но на самом деле там наверняка волны, пусть несильные. Море не бывает абсолютно спокойным – оно всегда шевелится, дышит. Вдох – вода откатывает от берега, выдох – накатывает. И так миллионы лет…

– У нас семья светская, никаких ограничений, – зажурчал голос Рефата; он старался говорить почти шепотом, но не получалось, и Сергеев почти всё слышал. – Я сам и курю, и выпить могу, если надо. Но я не любитель. Так, по праздникам большим. Я работать люблю – работа силы дает… Но женщина у нас святое. Мы не заставляем, и хиджабы всякие, паранджа, это… Вот слово забыл… Эх-х…

– Стереотип? – подсказала Алина, и Сергеев по тону определил, что ей нравится слушать Рефата.

– Точно – стереотип. Да. Это арабы там. А нашим женщинам даже платка не надо. Если хочет – может фес носить… шапочка такая, а может не носить. Свобода совсем… Алина, – голос его стал еще тише, – вы мне очень нравитесь. Вы очень хорошая девушка. Я думать ни о чем не могу. Да. За рулем сижу и боюсь, что сверну не туда, не на ту педаль нажму. Да, Алина, вот так…

Какое-то шуршание. Наверно, Рефат дотронулся до нее, а она дернулась или отвела его руку.

– Ну я же вам уже сколько раз… – Шепот, но слышимый; у молодых девушек даже шепот звонкий. – Сколько раз объясняла: я здесь из-за тети. Станет ей лучше – и мы уедем. Может, через неделю, может, через две.

– Но вы же обещали полгода!

– Во-первых, мы договорились оплатить полгода – и оплатим. Это не означает, что мы будем все полгода здесь жить.

– А как по-другому?

– Оплатим и съедем. А вы хоть пустой держите, хоть сдайте…

– Это странно.

Сейчас, когда Сергеев не видел Рефата, ему казалось, что с Алиной разговаривает иностранец. Какой-нибудь турок или грек, хорошо владеющий русским, но не понимающий элементарных для русских вещей. Действительно, как это: оплатить жилье и в нем не жить…

– Алина, зачем уезжать? Для вас здесь всё, вы хозяйкой будете. И этого дома, и моего.

«Он сватается, что ли?» – дошло до Сергеева; он напряг слух; уши, казалось, стали заворачиваться, как у кошки.

– Я ведь один. Три этажа. Сад какой…

– Вы рассказывали.

– А давай посмотрим. Пойдем, приглашаю.

Молчание, тишина.

– Ну, пожалуйста, окажи честь. Не бойся меня.

– Я не боюсь, а просто не хочу, – слегка насмешливый голос Алины.

Сергеев представил ее смуглые, словно смазанные маслом ноги, мускулистые икры, шею, плечи… Ох как тяжело Рефату, сильному самцу, себя сдерживать… И сам резко и до боли в паху возбудился. Даже слегка подогнул ноги и сильнее навалился локтями на перила.

«Так-так-так, – стал повторять торопливо, – так-так-так, мил человек, без глупостей, мил человек, так-так-так».

– А что хочешь, скажи? – давил Рефат, но ласково, почти жалобно. – Хочешь, яхту возьму – покатаю. Отсюда – в город. Прямо к ресторану причалим. Я ресторан знаю такой – всё вкусно.

«Да, надо в город выбраться, – подхватил идею Сергеев, – обязательно в ближайшие дни».

И, стараясь держаться спиной к Алине и Рефату, чтоб не увидели его вздыбленных штанов, зашел к себе.

Наутро решил начать новую жизнь. В сотый или двухсотый раз.

Еще в детсадовском детстве, когда совершал что-то плохое, слишком капризничал и хулиганил, мама, отругав, успокоив, говорила твердо, будто обрубая произошедшее: «Ну всё, завтра начнешь новую жизнь. Будешь хорошим и послушным. Да, Олег, обещаешь?» И он обещал.

Тогда, ребенком, потом подростком, он относился к этому серьезно. Действительно, два-три дня жил по-новому. Делал зарядку, ел кашу, давясь, но понимая, что она полезна, она дает силы; не баловался, не поддерживал друзей, собиравшихся что-нибудь натворить; когда с ним несправедливо поступали, лишь поджимал губы, хотя так хотелось закричать, заплакать.

Но и тогда хватало его ненадолго.

Может, жил бы без сверстников, без садика, а потом и без школы с их правилами, которые необходимо было нарушать, иначе станешь никем, рассыплешься, как безвольный песок, – да, если б жил только с мамой, может, удержался бы в новой жизни надолго. А так – срывался. Мама называла это «забывался» и после очередной нотации требовала: «Завтра начинаешь новую жизнь. Да?» Он, конечно, обещал. И со временем давать эти обещания становилось все легче.

Потом началась взрослая жизнь. Теперь мамы рядом не было, и Сергеев сам приказывал себе начать ее, эту новую жизнь. После затяжных пьянок, ссор с женщинами, разрывов с теми, кого считал друзьями… И снова хватало ненадолго.

Как-то где-то он вычитал шутку-афоризм: «Трудно быть человеком – люди мешают». Поразился точности – действительно, люди очень мешали. Недаром, наверное, были придуманы монастыри, а потом, когда монастыри заполнились теми, кто мешал, пытавшиеся сохранить в себе человека, стали уходить в отшельники, старцы, селились отдельно – в хижинах и пещерах, кельях, скитах, молчали, чтоб не говорить глупости, читали книги, которые помогают стать чище, сосредоточенно думали. Но и к ним лезли – соблазняли, оглупляли. И тогда одни рубили себе пальцы, другие засыпали на десятилетия в позе лотоса, третьи заживо ложились в могилы…

Зачем он приехал сюда? Отдохнуть? Посидеть в стороне от суеты? Подумать и до чего-то важного додуматься?.. Да, наверное. Наверное, за этим. И все это можно объединить тем, маминым: начать новую жизнь.

Пошел в Михайловку за кроссовками. Именно пошел, а не стал дожидаться автобуса. «Надо ходить, – убеждал себя, – надо двигаться».

Справа были виноградники, слева – пустое поле и море. Воздух чистый, питающий силами.

Нашел торговый центр, небольшой, полупустой – часть отделов явно работала только в курортный сезон, – купил кроссовки, толстовку, бейсболку. На обратном пути завернул в продуктовый. Но от вида еды неожиданно затошнило. Будто организм решил от нее отказаться, как от лишнего, вредного.

Все же купил макарон, колбасы, овощей, кефира. Знал, эта очищающая тошнота временная – есть захочется.

Рядом с продуктовым, в том же здании, но сбоку, был еще какой-то магазинчик. И хотя у Сергеева все необходимое пока вроде бы было – на всякий случай – он зашел туда.

Это оказался не магазинчик, а нечто вроде бара, паба. Прилавок, точнее стойка, за которой бочонки и бутылки на полках, а в зале три маленьких квадратных стола. За одним сидели худые, без возраста мужчины в серых и коричневых кофтах, крепко, будто их могли отобрать, сжимали пустые стаканы; сонно взглянули на вошедшего и снова опустили глаза. За другим столом была почти старуха – да самая настоящая старуха – тоже худая, какая-то выжаренная, но одетая так странно и жутковато, что Сергеев поежился. На руках, до локтей, ажурные перчатки, платье все в кружевах и рюшках, в ушах тяжелые серьги, на голове бордовая шляпка, и сеточка вуали подоткнута под ее загиб. Наверное, чтоб пить не мешала… Сухие пальцы держат за тонкую ножку бокал с желтоватым.

Она тоже посмотрела на Сергеева. Во взгляде тоска и безысходность, и вдруг мелькнули любопытство, что-то вроде надежды… Сергееву представилось, что сейчас какой-нибудь двадцать третий год, белые уплыли за море, красные вычистили эту землю от бывших, а она каким-то образом уцелела, и вот приходит сюда по утрам, выпивает бокал муската и потом сидит на берегу, над обрывом, ожидая лодку за собой с той стороны…

– Здравствуйте! – из-за стойки голос с подчеркнутым кавказским акцентом. – Проходите, выбирайте! Вино домашнее, сидр, чача…

– Нет, спасибо.

Сергеев выпятился на улицу, встряхнул плечами, помотал головой, словно вынырнул из дремы на совещании или в кинотеатре. Сказал уже для себя:

– Спасибо, мне сюда еще рано.

На самом деле испугался не старухи, не самой атмосферы этого странного паба, а того, что может тоже сесть за столик и уснуть над стаканом на многие дни. Придумались слова: «Умиротворенная безысходность».

…Вернулся домой, продукты сложил в холодильник, надел кроссовки, толстовку, бейсболку козырьком назад и побежал.

В Москве, когда чувствовал, что тяжелеет, но не от избытка веса – толстым и даже упитанным никогда не был, – а от какой-то внутренней расслабленности, многомесячной физической вялости, покупал абонемент в фитнес. Занимался без всякого удовольствия. И те, что получали удовольствие, вызывали раздражение. Сергеев не мог понять, как можно с увлечением корчиться на тренажерах, бежать по двигающейся ленте, оставаясь на месте и таращась в одну и ту же стену или в окно. От этого ведь свихнуться можно. Получающие удовольствие и были для него такими свихнувшимися.

Впрочем, они наверняка делают вид, что им по кайфу, – люди в отношении многого так поступают…

Слегка окрепнув, Сергеев бросал заниматься. На год-полтора, пока снова не начинала давить тяжесть слабости.

Сейчас же он впервые за много-много лет побежал не по ленте, а по земле, увидел меняющийся ландшафт, почувствовал камушки и кочки, дышал по-настоящему свежим, не кондиционированным, воздухом и понял, какое это удовольствие. И пружинящие подошвы кроссовок вызывали в нем какой-то детский восторг: «Ни фига себе!.. Ни фига себе!..»

Но быстро стал задыхаться, перешел на шаг. «Ничего, втянусь».

В новой жизни дни потекли быстрее, при этом не так пустовато, как раньше.

Сергеев поднимался в начале восьмого – на улице еще было темно, – делал зарядку, принимал легкий душ и, сварив кофе, садился читать или писать.

Читал он Джека Лондона, «Смирительную рубашку».

Раньше, давно, Лондон был его любимым писателем. Сначала рассказы о Севере, «Белый Клык», «Время-не-ждет», «Путешествие на “Старке”», потом, конечно, «Мартин Иден», «Лунная долина» – вроде бы тягомотная вещь, но если настроиться, отрешиться от окружающего бедлама, то – завораживающая. Особенно вторая часть, когда Билл и Саксон путешествуют.

Именно из-за «Лунной долины», а не музыки Сергеев лет в пятнадцать стал хиппарем. В их маленьком сибирском городе о хиппи в то время и не слыхивали, и пацаны-хулиганы, которых называли буграми, часто до того бившие Сергеева, отбиравшие мелочь, растерялись от его вида, а потом даже зауважали – чтоб отпустить волосы, обвязать их веревочкой, надеть пеструю рубашку, туфли на каблуке, превратить обычные брюки в клеши, нужна была дерзость. И по отношению к ним, буграм, и по отношению к милиции, учителям, завучам, вообще всем вокруг. «Борзый», – одобрительно ухмылялись пацаны.

Кстати, и учителя с завучами не трогали – он был один такой. Когда один, нестрашно.

Сергеев в то время стал много бродить за городом, пытался, что называется, слиться с природой, найти свою Лунную долину… Продолжалось это почти год. Потом понял, что не найдет. Повзрослел. Оделся в нормальное, постригся. Но книгу иногда перечитывал.

А вот про «Смирительную рубашку» никогда не слышал, и другое название этого романа – «Странник по звездам» – ничего ему не говорило… Что ж, бывает, пропустил.

Да и неудивительно: книга далеко не из самых увлекательных у Лондона – ползешь по тексту, спотыкаясь, буксуя, а не летишь. Может, переводчик плохой?..

Преодолев первые полсотни страниц – исповедь заключенного тюрьмы, слишком упорно и оттого неубедительно доказывающего, что он настоящий, а не выдуманный автором, – добравшись до момента, когда во время пыток начались перемещения заключенного в своем сознании в другие миры и времена, Сергеев понял, что книгу стоит дочитать. Она из тех, что обогащают. Такие именно книги нужны в одиночестве. В метро, во время обеденного перерыва или перед сном они просто не пойдут. Ты либо отбросишь их как унылый мусор, либо будешь засыпать после нескольких абзацев, а если и дочитаешь, то пожмешь плечами: хрень какая-то.

Эту книгу он читал сидя за столом. Неспешно, упорно, с карандашом в руке. Она напоминала ему «Розу мира».

Он тогда только-только вернулся из армии. Начало девяностых – и для него, и для страны это было временем новых книг. Читали все, читали постоянно – передавали друг другу томики, номера журналов, обсуждали, спорили, иногда ругались. Благодаря чтению обретали или теряли веру. А верили многие и во многое.

«Розу мира» Сергеев проглотил за несколько дней, мало что в ней поняв, а теперь и вовсе забыл, в чем там была суть. Осталось лишь ощущение того, что человек – автор – очень страдал в тюремной камере, в неволе, и из этого страдания родилось нечто великое. Сложное, громоздкое, может, и бесполезное в обыкновенной жизни обыкновенных людей, но… Да, если нескольким миллионам начать жить по этой книге, то мироустройство изменится. К лучшему.

Герой Лондона, которого то и дело затягивают смирительной рубашкой, не хотел изменить мироустройство, не думал об этом. Он сопротивлялся унижению насильственной неподвижности, отправляя в путешествие свое сознание. Выпускал на свободу душу.

И это не так уж фантастично. Недаром существуют медитации, сомати, летаргия, которую, говорят, можно вызвать искусственно. Да и сам Сергеев несколько раз испытывал, вернее, впадал в подобное состояние – в самую легкую, наверное, форму отделения души от тела. Но и ее хватало, чтобы спасаться от давления реальности.

В армии, например… В армию ему, домашнему ребенку и маменькиному сынку, конечно, не хотелось. Честно говоря, вообще никуда не хотелось, – ближе к окончанию школы он почувствовал такую усталость от людей, что на уроки ходил через великую силу, а остальное время проводил в своей комнате, читал, слушал музыку, а больше дремал.

Друзья, еще недавно необходимые, стали раздражать так, что тянуло подраться, такие соблазнительные месяц назад девчонки, от мыслей о которых кружилась голова и прошибал пот, теперь вызывали брезгливость… Сергеев чувствовал, что сейчас, сейчас лучший кусок его жизни, и этот лучший кусок тонул в усталости, раздражении, приступах отвращения ко всему. И в первую очередь к самому себе. Казалось, что он мутирует; Сергееву хотелось мыться, тереть себя мочалкой, но от вида ванны, мочалки, мыла булькало в горле что-то горькое, ядовитое. Он возвращался на диван, пытался свернуться калачиком, а диван был узким – свернуться не удавалось…

Кое-как получив аттестат, несмотря на уговоры и слезы мамы, он даже не попытался никуда поступить, и осенью ему вручили повестку. Расписался, и через две недели отправился в военкомат.

Домашность слетела в первую же неделю. Отвращение и раздражение сменились животными потребностями: успеть пожрать, пока сержант не поднимет отделение из-за стола, выспаться, справить нужду за отведенное время…

Вообще-то в армии ему повезло – дедовщина оказалась щадящей, без издевательств; он не стал белой вороной, объектом для тупых армейских шуток и подколов. И на первом году, и на втором находился в общей массе, не выделялся.

Свободного времени было мало, и он этому радовался – в свободные минуты наползали мысли, начинала грызть тоска. Не по свободе, не по гражданке, не по своей комнате с книгами и шторами, способными отгородить его от остального мира, а какая-то беспредметная и от этого особенно острая. Нет, не острая, а болезненная, что ли. Казалось, что лучше б была острой: разрезала до костей, до сердца, и все; но она не резала, а расковыривала его при первом же удобном случае.

Тяжелее всего приходилось в нарядах часовым – четыре часа бродить по пресловутому периметру части от казармы до боксов, от боксов до бани, от бани до столовой…

Нет, в первые разы даже радуешься, что один, в тишине, что есть возможность помечтать, посочинять стихи. Наслаждаешься этим временем. Но когда бредешь в десятый, двадцатый, тридцатый раз определенным маршрутом, мыслей уже нет никаких, все мечты перемечтаны, рифмы найдены. И если не уводить сознание куда-то прочь отсюда, в другие измерения, не отпускать на время душу, то очень легко застрелиться – освободить пулей душу из тюрьмы тела. А орудие освобождения вот оно – болтается на плече, с пристегнутым магазином.

За время службы Сергеева в их части были два самоубийства. Сначала застрелился один, а недели через две другой. Из разных рот, старики…

Приезжали комиссии, допрашивали офицеров, солдат, читали письма с родины, которые нашли в их вещмешках. (Традиция была такая – хранить письма все два года, а в последний вечер перед дембелем сжигать в большой урне в курилке.) Никаких причин комиссии не нашли. Да и вряд ли вот такие, для доклада, причины были – кончают с собой обычно без явных причин. Просто душе становится невыносимо, а человек не умеет выпустить ее погулять, крепко сжимает в себе.

И вот один решил, что так, мертвым, ему – точнее, душе его – будет лучше, а потом второй взял пример с первого: если тот это сделал, значит, понял что-то важное, нашел выход, а мы все тут мучаемся, храпим, ржем над анекдотами, дрочим на прапорщиц из «Советского воина», жрем что дают. И так каждый день, каждый день.

Кроме выстрела в себя есть всего два пути: или превратиться в животное – на первом году в травоядное, а на втором в хищное, или научиться временно умирать телом, чтоб дать волю душе. Главное – не переборщить… Джек Лондон это очень точно описал:

«Это дело опасное. У тебя все время будет такое чувство, что ты свободен. Я не могу точно объяснить, но мне всегда казалось, что если я буду слишком далеко в тот момент, когда они придут и вынут мое тело из рубашки, то я не смогу вернуться в него. Думаю, что тогда мое тело умрет по-настоящему, а я не хочу этого».

Да, отпуская душу, становясь зомби, бредущим по периметру, Сергеев боялся одного. Нет, не врагов, которые полезут за добром их части, а – проверки. Что дежурный офицер неожиданно окликнет, посветит в лицо фонарем, потребует доложиться. Казалось, тогда он просто рухнет на землю грудой мяса и костей. Умирают ведь от неожиданности – может, это как раз то самое: человек отпустил душу, и тут его опустевшее тело дернули. И оно обмякло, повалилось. Плоть превратилась в прах…

Может быть, этот полученный в нарядах опыт и открыл в Сергееве способность писать. И через полтора года после дембеля, подзаработав немного денег, он отправился в Москву поступать в тот институт, где учат на сценаристов. Поступил. Был очень рад и горд собой.

Сама книга «Смирительная рубашка» – как изделие – была любопытна.

Кстати, Сергеев нашел ее в нижнем ящике кухонной тумбочки, среди пакетов для мусора, губок, липких шумовок и лопаток, наверняка оставшихся от прежних хозяев.

Пакеты, шумовки – это понятно, но зачем здесь книга, тем более такая, именно эта… Как знак какой-то: прочти, чтоб начать в конце концов жить осмысленно, полно, ярко, ценить дни, свои мысли, фантазии. Запри тело в этой квартирке в полупустом поселке у непригодного сейчас для купания моря, а душе дай свободу, и она, погуляв, вернется сильной и здоровой, и оздоровит рыхлеющее, усталое тело. Не пробежки – вернее, не только пробежки – оздоровят, а обновленная душа.

А почему нет? Не все бывает случайно…

Книга… Книга была издана «Клубом Семейного досуга» в две тысячи девятом году. Местом издания указаны два города – Харьков и Белгород. Выходные данные на двух языках – слева украинский: «Лiтературно-художнэ видання. ЛОНДОН Джек. Гамiвна сорочка. (Росiйською мовою)» и так далее. А справа – русский: «Литературно-художественное издание…»

Два адреса. В Харькове «просп. Гагарiна, 20а», в Белгороде «ул. Сумская 168». Отпечатано в «ОАО Белоцерковская книжная фабрика».

Где Белая Церковь? У нас или там?..

Набрал в интернете… У них, рядом с Киевом.

На последней странице реклама издательства, адреса оптовой торговли. Москва, Киев, Харьков, Львов, Донецк.

Что теперь с этим «Клубом Семейного досуга», имевшим штаб-квартиры в Харькове и Белгороде? Что с главным редактором С.С. Скляром, ответственной за выпуск Е.В. Шаповаловой, корректором И.В. Набоковой?.. Из России они все или с Украины? Или часть оттуда, часть отсюда?

Рука снова потянулась к айфону – он давно стал для Сергеева ключом ко многим вопросам. Несколько постукиваний подушечкой пальца по стеклу экрана, и вот он ответ…

Не стал на сей раз. Не надо. И так ясно, что или разделились, или погибло это предприятие с уютным названием. Не может оно продолжать работать на обе страны после всего, что случилось.

Нашел место, где остановил чтение, продолжил:

«Я весь состою из своего прошлого, с чем согласится каждый последователь закона Менделя. Все мои предшествовавшие “я” говорят во мне, имеют свое эхо и воздействуют на меня».

Не бог весть какая глубокая мысль, но справедливая. С ней не поспоришь. И никакая новая жизнь невозможна не потому, что мешает живущий по старому окружающий мир, а потому, что у тебя было прошлое. Прошлое накатывает и топит в привычках, комплексах, послевкусии давних удовольствий, в горечи старых несчастий.

Потер глаза, глянул, сколько еще страниц осталось. Шестьдесят две. Стоит читать медленнее, растянуть. Конечно, уж прямо переворачивающих сознание открытий он здесь не нашел и вряд ли найдет, но что-то важное книга будит внутри, заставляет отзываться и вступать в мысленный разговор. И когда она кончится – наверняка станет одиноко. Словно интересный и важный собеседник уйдет.

Закрыл, отложил на край стола, взял ноутбук. Надо поработать над своим.

Сергеев писал сценарий. Впервые лет за пятнадцать полноценный, свой собственный. Что называется, авторский.

С четверть века назад, студентом, он с таких сценариев, основательных, для полного метра, и начинал, и хоть ни один не был экранизирован, на него обратили внимание, им заинтересовались студии, предлагали писать заявки. Заявки, опять же, не принимали, но деньги за них давали – «труд должен быть оплачен», говорили продюсеры.

Потом Сергеев обнаруживал некоторые идеи и мотивы своих сценариев и заявок в снятых фильмах. Права не качал, объяснял себе, что идеи носятся в воздухе, мотив есть мотив, но за объяснениями стоял страх воевать: знал – проиграет, да вдобавок попадет в черные списки студий, с ним перестанут иметь дело.

Когда-то услышал байку про Сергея Михалкова: начало тридцатых, идет несчастный, плохо одетый Михалков. Знакомый спрашивает: «Ты что такой?» – «Не печатают. Банда Маршака всё захватила». Через два-три года знакомый снова встречает Михалкова. Тот в дорогом костюме, счастливый. «Сергей, что произошло?» – «Вошел в банду!»

Годам к тридцати пяти и Сергеев вошел. Правда, не как сценарист, продающий компаниям свой товар, и тем более не как полноценный соавтор фильмов, присутствующий на кастинге, на съемочной площадке… Таких сценаристов, кажется, не осталось вовсе.

Теперь чаще всего сценарий пишут несколько человек, и это не команда, а отдельные профессионалы, порой и не знакомые друг с другом. Пишут не свое, а по заданию режиссера или продюсера. Случается, отдельные люди прорабатывают сюжет, отдельные – диалоги… Написанное стекается в компанию и там монтируется нечто такое, что сценаристы потом не узнают. Некоторые возмутились бы, но полученные деньги не позволяют. Лишь иногда кто-нибудь принципиальный или неопытный требует снять свою фамилию с титров. Сергеев не требовал, понимал – таковы правила игры, что уж тут брыкаться.

Основные деньги приносит ТВ – сюжеты для ситкомов, скетч-шоу, разработка чужих синопсисов, роспись диалогов. Но вот, видимо, пришло время вернуться к своему делу. За этим, скорее всего, и приехал сюда, забился в квартирке у моря в несезон, стал отшельником, старается забыть об интернете, не звонит знакомым, не следит за новостями.

И сами обстоятельства помогают. Когда хочет что-то посмотреть в Сети через того провайдера, чей пароль дал Рефат, – ролики и фильмы, обзоры футбольных матчей чаще всего не открываются, выскакивает надпись на сером фоне «Видео недоступно из вашей страны».

«Из какой вашей?! – поначалу злился Сергеев. – Я в моей стране!» Потом стал принимать это спокойно, даже с благодарностью: и хорошо, лучше почитаю, попишу, постою на террасе… Если возникала уж очень острая необходимость, переключался на 3G, хотя роуминг в этом случае шел неслабый.

Главным занятием стал сценарий. По форме он получался в советских традициях – литературный. С подробными описаниями, с пейзажами, портретами, даже внутренними монологами. «А что, Панфилову в “Теме” можно, а мне нельзя?» Да, сейчас ему казалось, что можно всё… И если читал он медленно, дозированно, по две-три страницы за раз, порой насильно закрывая книгу на том месте, где герой попадал в иные времена, вселялся в других людей, то писал много, подолгу; сценарий по объему давно перевалил за метр, но действие в нем только разворачивалось, конфликт только вырисовывался.

Сергеев себя не останавливал. Наверное, потому что знал – фильм никогда не снимут.

А жизнь за пределами квартирки продолжалась. То еле заметно и слышно, как-то на полушепоте, то вспыхивая ссорами или песнями на два голоса в очередной раз задруживших Оляны и Дины. В основном же они не ссорились и не пели, а вяло перебранивались. И не напрямую, а посредством детей, не разрешая им брать не свои игрушки.

– Рада, положь, не трогай. Это ведь Славика грузовик.

– Играй, Рада, играй. Чего уж…

– Что «чего уж»? У тебя, Рада, своих игрушек вон две коробки.

– Ну грузовика ведь нету.

– А девочке и не надо грузовика… Рада, положь, кому говорю! На вот карету лучше покатай. Смотри какая у тебя карета, с золотом, с узорами.

– Так у нее ж колеса не крутятся.

– Ну а ты все замечаешь. Глазастая.

Особенно ворчала Оляна; Сергеев догадывался, что те двое суток с мужем у нее прошли не очень. Виктор-Витя только бахвалился про жар в постели – на самом же деле бухал и торчал во дворе целыми днями, а ночами наверняка беспробудно дрых, ни на что не способный…

За забором-стеной все так же слонялась похожая на белого медвежонка Умка. Все так же непонятно чем занимался ее хозяин…

Справа от Сергеева сидела в кресле то закутанная теть Наташа, то почти голая девушка Алина. Читала и читала что-то в своем смарте, иногда курила тонкую сигарету. Чтоб не выглядеть бирюком, Сергеев задавал какой-нибудь вопрос. Например:

– На море не были?

– Давно не ходила. А толку…

– Ну да.

Или:

– Как ваша тетя?

Алина шевелила коричневатыми от загара плечами:

– Спит под феназепамом. А так – лучше.

– Ну и хорошо.

К Алине чаще стал подниматься Рефат, приносил виноград, груши, яблоки, уговаривал принять:

– Последние свежие. Скоро не будет совсем.

– Будет – фрукты в магазинах круглый год, – с нотками кокетства отвечала Алина.

– Да там разве фрукты! Там трупы фруктов.

Алина хихикала…

Все так же изредка Сергеев видел входящих в крайнюю на их этаже квартиру тяжелого мужчину или молодую пухлую женщину и здоровался с ними кивками.

Машина во дворе то появлялась, то пропадала. Номер с сине-желтым флажком однажды сменился на номер с черно-сине-красным…

Перед обедом бегал. Всю первую половину дня заставлял себя, уговаривал и, надев кроссовки, спустившись по лестнице, выйдя за калитку, радовался, что пересилил лень.

У противоположных ворот все так же сидел черный мопс, бессильно разбросав задние лапы и громко сопел, глядя в землю, не желая ничего и никого замечать. Как больной, уставший от жизни старик.

Бывало, рядом с мопсом стояла или шла в магазин или из магазина его хозяйка – та высокая, тонкая женщина с лицом то ли похмельным, то ли сонным. При виде Сергеева лицо это оживлялось, озарялось приветливой, почти счастливой улыбкой, звучало радостно-нежное «здравствуйте!» и тут же – так быстро, что Сергеев не успевал ничего сказать, снова становилось то ли похмельным, то ли сонным. Каким-то сомнамбулическим. И смысл заговаривать пропадал – казалось, она ничего не услышит, ни на что не отзовется.

Чувствуя, что тоже засыпает на хочу – от этого не спасали ни чтение, ни сценарий, ни пробежки, ни наблюдение за соседями, – Сергеев решил разнообразить жизнь сильнее. Для начала совершить поход в Антоновку. Там, он слышал, есть ресторанчики, пляж.

– Не поплавать, так хоть подышать, – сказал где-то пойманный афоризмик и хмыкнул – все чаще замечал, что разговаривает с собой вслух.

До Антоновки, расположенной слева от их поселка, было, как и до Михайловки, около трех километров.

Сергеев долго, так долго, что наконец испугался этого, выбирал, что надеть. Джинсы или треники, кроссовки или туфли, куртку или пальто… Черт, да какая разница. Не в театр же идет. Но и не на пробежку…

Надел джинсы, кроссовки, толстовку с курткой – было прохладно. Кроссовки приятно пружинили, толкали вперед, требовали скорости, и Сергееву приходилось сдерживаться, чтоб не сорваться на бег.

Сначала шел вдоль заборов и ворот, из-за которых раздавался резкий злобный лай и смолкал, как только собака понимала, что человек не станет стучаться… Потом заборы и ворота кончились, возник небольшой пустырь, сохраняемый словно для порядка, чтоб отделить один населенный пункт от другого. Буревестник-2 от Антоновки.

Тропинка вдоль трассы завернула к пешеходному переходу, и Сергеев послушно перешел трассу. Двинулся не навстречу движению машин, как требовали правила, а в том же направлении. Но тропинка быстро вильнула в сторону от проезжей части, заизвивалась меж растущими зигзагообразной полосой деревьями.

Листья на них пооблетели или скукожились, на ветках висели салатово-желтые, пупырчатые, напоминающие мячи для русского хоккея, плоды.

Сергеев никогда таких не видел, и вообще поначалу не поверил, что такое действительно выросло, а не развешано каким-нибудь чудаком, подобно игрушкам на елке. Ненастоящими они выглядели, будто из пластика или резины.

Дернул один шар. Даже не для того, чтоб сорвать, а чтоб убедиться, что не привязан, не приклеен. Шар оказался в руке… Да, вырос – вот черешок, и на ощупь не пластик.

Разломил, и сразу ударило едким, химическим. Будто прыснули в нос из баллончика с освежителем воздуха… Пальцы стали мокрыми, их слегка защипало.

Сергеев вспомнил тот колючий цветок с лепестками-бритвами, бросил половинки, хотел вытереть руки о джинсы, но передумал – черт его знает, что будет, еще пятна останутся, и химчистка не возьмет… Стал тереть о мочалистую траву. И морщился, гримасничал – в носу свербило. И потом долго казалось, что руки, нос, глотку разъедает кислота. Напоминал себе: «Надо узнать, что за хрень. Может, действительно ядовитое растение. Ч-черт…»

Пустырь кончился тремя недостроями. Семиэтажные башенки, видимо, должны были стать корпусами санатория. Еще две башенки готовы и, кажется, обитаемы – в окнах стеклопакеты, шторы…

Санаторский забор из темно-зеленого профлиста, пустая парковка, а дальше свороток вправо. Почти неприметный, стиснутый зарослями камыша.

Слева от своротка начинался новый пустырь, на сей раз заболоченный, а впереди – непонятные приземистые строения. То ли склады, то ли корпуса какого-то заводика. Впрочем, вряд ли рядом с санаторием мог быть заводик…

Сергеев остановился, глядя на бетонные стены, прислушиваясь.

Было безлюдно, поразительно тихо. Даже чайки не кричали, по трассе не проезжали машины… Жутковато, точно попал в какой-то фильм про постапокалипсис. Или в компьютерную игру. Шел-шел, и тут на тебя надели шлем виртуальной реальности. И вот ты стоишь в начале грунтовой дороги, перед тобой серые зданьица, а за ними наверняка толпы зомби, стаи псов-мутантов. Но ты должен идти туда, зачем-то должен…

Поусмехался над своими мыслями, над полудетским страхом, закурил и пошел.

Нет, это оказались не склады, а магазины, аптека, ресторанчики. Но все они были повернуты парадной стороной к морю, а в глубь материка выставлены их зады – безоконные, скучные.

Правда, и парадная сторона с витринами, вывесками, завлекающими надписями вроде «К чебурекам! К пиву! К пляжу!» выглядела сейчас мертвой и пугающей. И теперь Сергееву представилась не компьютерная игра про зомби, а вспомнились фотографии нейтральной полосы на Кипре.

В середине семидесятых, кажется, после столкновений между греками и турками, Кипр разделили, и несколько метров остались ничейными. И на этих метрах все сохранилось, как было в момент разделения. Стоят автомобили, стиральные машины в магазинах, пакеты с наверняка истлевшей крупой, висят на веревках обрывки белья… И ни единого человека.

Казалось, что и сюда уже никто не вернется. Не включит гирлянды разноцветных лампочек над входом в ресторанчики, не прикрепит на деревянные стендики листы с меню, не разогреет печи и плиты…

Сергеев тихо ходил по узким улочкам, заглядывал в окна, надеясь, что какие-то из магазинов или кафешек все же открыты. Ему почему-то так захотелось посидеть в кафе. Вспомнил, что и в Москве в последние месяцы ел только дома. В Москве как-то и не тянуло, а здесь… Здесь ведь юг, здесь сам бог велел сидеть за столиком, держать в руке бокал, дышать морем, и чтоб звучала какая-нибудь ненавязчивая музыка.

И словно в ответ, словно издеваясь над мечтаньями, рядом, но откуда-то из-за стены противно крикнуло и отрывисто захохотало:

– У-а-а! А! А! А!

Сергеев отшатнулся, ощутил, как на голове приподнялись и опустились волосы, воздух застрял в горле. И заматерился, успокаивая себя. Потом, пригладив волосы, будто они действительно растрепались от испуга, подошел к стене.

Она была капитальной, каменной, но с узкими, как бойницы, щелями. Сергеев осторожно заглянул. Деревья, беседки со столами по центру, аккуратные дорожки. Слева вольер, и по нему расхаживает синеватый павлин. Хвост волочется по сену, как веник. На шестке сидят три павлинихи, серые и маленькие, похожие на кур.

Павлин остановился, вытянул шею, напряженно замер. Казалось, заметил Сергеева. Или просто затемнение в той бойнице, что минуту назад была светлой. В павлиньем глазу выразилось нечто вроде слова «непорядок». И он снова крикнул и захохотал. Сергеев поежился, а одна из самок что-то забурчала. Наверно: «Да успокойся уже, надоел».

Было очевидно, что море где-то совсем рядом, но возникло оно неожиданно – Сергеев завернул за очередной угол, и там не оказалось улицы, новых магазинов или кафешек, а развернулась неожиданно широкая и высокая панорама. Сергеев зачарованно остановился, глаза стали жадно пить… Зеленоватая гладь над голубым небом, уходящий в воду ярко-рыжий песок, кабинки переодевалок, бетонный язык волнореза, обложенного камнями, неподвижные серые чайки на песке.

И он, продолжая смотреть на все это как-то разом, пошел вперед. На мгновение представил себя со стороны – так ходят слепые; им не важно, что там под ногами.

А под ногами кончилось твердое, началось рыхлое, хрустящее, кроссовки в нем тонули, потом рыхлое сделалось плотнее, потом носок кроссовки запнулся обо что-то – Сергеев не нашел сил посмотреть, обо что именно, – два шага он сделал по твердому, потом снова плотное… Остановил себя у самой кромки воды.

Пейзаж постепенно отпускал. Сергеев посмотрел налево и увидел там каменистую высокую косу, а дальше, почти неразличимый из-за расстояния, угадывался город – множество микроскопических домиков. Взгляд проскользил по горизонту. И справа окоем заканчивался косой. Ту косу он уже знал – она была видна с их обрыва. Настоящий залив… И хорошо, что не бухта, не какой-нибудь фьорд – они узкие, их сдавливает суша, а здесь сушу можно и не видеть. Но она поблизости, она спасет, если море станет для тебя слишком большим…

Сергеев вспомнил, что до сих пор не потрогал его. Вторую неделю здесь доживает, в трех сотнях метров, и не прикоснулся, не смочил рук. И руки послушно зачесались: помой нас, помой после того шара с кислотой внутри.

Море было спокойным, но продолжало дышать – мелкие волны медленно набегали на песок и как бы нехотя отступали. Сергеев выбрал момент и зачерпнул воду ладонями.

Она оказалась поразительно теплой и мягкой. Никогда бы не подумал, что в ноябре может быть такой – хоть купайся. Пожалел, что не надел плавок. Да, жалко. Но можно и без плавок, вообще голым – весь пляж его… Но не стал. Остановило глупое опасение, что вот заплывет, а откуда-нибудь выскочит вор и прихватит вещи. Как в каком-то рассказе Чехова…

Пошел вдоль кромки суши – песок спрессованный, почти как асфальт, – в сторону города. До города, конечно, не дойдет. Так, прогуляться… Жалел, а вернее досадовал, что при такой погоде все закрыто, все вымерло, обезлюдело. Может, не ожидали подобной, как август, осени?.. С другой стороны, так приятно быть одному. Нет, не быть, а побыть. Ни кого не стесняешься, слышишь только природу… Главное не нарваться на каких-нибудь гопников. Брать у него нечего, кроме телефона, сигарет и нескольких сотен рублей, но могут отделать. Отгасить, как называли это бугры в его городке…

Чайки стояли по всему берегу, но на почти равном расстоянии друг от друга. Метрах в пяти. Словно распределили участки и ожидали на них какой-то добычи. Что вот возьмет и свалится с неба. Или этот одинокий человек кинет вкусного… Когда Сергеев проходил мимо, смотрели на него злыми и требовательными глазами. Да, у чаек очень злые глаза.

– Нету ничего, – оправдывался Сергеев, почему-то чувствуя неловкость. – Не взял с собой.

Вспомнил, что дома у него полбатона заплесневело, и неловкость усилилась.

Кое-где на песке серовато-зеленые, уже подсохшие водоросли, оставшиеся то ли после ночного волнения или прилива… Интересно, на этом море бывают приливы? Однажды он оказался на Белом море. Пикничок там устроили у воды. Посидели, выпили, поели, а когда Сергеев поднялся, то не увидел моря – вместо него был ребристый песок.

Заметив его недоуменный взгляд, местный сказал: «Купага. Счас там мидий на песке кишмя». И Сергеев как маленький с полчаса бегал по недавнему морскому дну и разглядывал мидий, пугался появлявшимся из ниоткуда холмикам – будто под землей кто-то выдавливал песок из тюбика или работала мясорубка с одним отверстием.

«Это пескожил какает, – объяснил местный. – Рыба на него хорошо-о идет».

Сейчас Сергеев ожидал увидеть что-нибудь подобное. Мидий, пескожильи холмики, а обнаружил другое.

Сначала решил, что это старый мяч, почерневший от морской воды и опутанный нитями водорослей, как мехом, и слегка пнул вперед. Еще подумал: «Не так скучно будет». Представил, что побежит, отдавая пасы, финтя, пробивая по воображаемым воротам… Но мяч не покатился, а лишь качнулся и оказался птицей – с головой, длинной шеей, тощими крыльями, клювом, похожим на шило, и красными глазами.

И тут же она вновь превратилась в черный меховой мяч.

– Всё чудесатей и чудесатей, – сказал Сергеев, чувствуя, что реальность действительно трескается и опадает ломкими черепками. И эти птичьи глаза… Говорят, птицы потомки динозавров… И фильм «Птицы» вспомнился. Сейчас чайки налетят, павлин прибежит, и этот мяч снова распрямится, как игрушка-трансформер, и – клюнет. В глаз, потом в другой…

– Эй, – дружелюбно произнес Сергеев, присаживаясь на корточки, изо всех сил стараясь оставаться взрослым, здравомыслящим человеком. – Ты чего это? Ты кто, приятель?

Хотел потрогать, но отдернул руку – мало ли, может, птичий грипп или еще что. Паразиты какие…

Пытался вспомнить, что это может быть за птица. На утку не похожа. И на кулика. Куликов он видел у себя на родине…

– Эй, птаха, что с тобой? Как помочь?

Действительно хотелось помочь. Спасти. Но как, в самом деле?

Единственное, до чего додумался, – найти две палочки и, подняв на них упорно продолжавшую прятать голову где-то на груди птицу, перенести подальше от моря. На деревянный настил, наверное, для шезлонгов.

Положил; она снова коротко распустила крылья со слипшимися перьями, глянула на Сергеева и, найдя равновесие, свернулась.

Сергеев постоял над ней, продолжая думать, что делать. Выкурил сигарету. Не придумал и пошел дальше.

На обратном пути наткнулся на открытое… Это была «Шаурмячная» – так, по крайней мере, сообщала вывеска. Внутри теплый желтый свет, девушка за прилавком, а по другую сторону парень. Ждет, наверное, шаурму… Сергеев вошел.

– Здравствуйте.

И девушка, и парень посмотрели на него с удивлением, бормотнули ответные приветствия.

– Можно что-нибудь съесть и выпить?

– Кухня не работает, – сказала девушка. – Чипсы вот, сухарики, пиво.

После прогулки хотелось горячего.

– Жалко. А почему все закрыто? Вроде и погода – дай бог…

– Сезон кончился, – ответил парень; теперь Сергеев видел, что это не покупатель, а то ли муж девушки, то ли ухажер, и пришел проведать или пообхаживать. – Вот и закрылись.

Девушка добавила:

– Чего налоги впустую платить. Всяко-разно при такой пустоте в минус работать.

– А вы что открыты? – неосторожно поинтересовался Сергеев, и девушка сразу напряглась:

– Будете покупать?

– Я хотел чего-нибудь такого… Шаурму, шашлык.

– Извините, кухня не работает. И мы тут – собираемся…

Взгляд парня теперь был враждебным; Сергеев приподнял руки:

– Я понимаю, понимаю. – Мелькнуло из Лермонтова: «Встревожил честных контрабандистов». – Не подскажете, где здесь можно пообедать нормально?

Парень посмотрел на девушку, девушка на парня. И девушка ответила:

– Выше по трассе есть «Алтын». Он должен работать. Вроде.

Уже когда вышел на трассу, вспомнил, что не спросил, далеко ли. Может, пять кэмэ топать. А может, и вовсе нет никакого «Алтына» – придумали, чтоб отвязался.

Но «Алтын» появился даже раньше, чем Сергеев предполагал. Широкое двухэтажное здание, в одной половине магазин, в другой, судя по вывеске и большим тонированным окнам, ресторан. Рядом заправка… Островок жизни.

Голод уже действительно теребил желудок, но больше, чем поесть, хотелось цивилизации. Не домашней, с приемом пищи на кухне, а такой, городской. Почему-то принято есть в ресторанах, кафешках, столовых. Не только ведь для того, чтоб не готовить самим.

Вошел и словно бы оказался в другом измерении. Большое полутемное пространство, приятная – как и хотел – музыка, вкусный запах. Не еды, но если и освежителя, то очень похожего на аромат скромных цветов.

– Здравствуйте! – раздалось приветливое, женское со стороны барной стойки.

– Добрый день, – ответил Сергеев. – Поесть у вас можно?

– Конечно. Присаживайтесь. Официант сейчас подойдет.

Ну слава богу… Никогда не думал, что от этих слов станет так приятно. «Соскучился, Олежа, соскучился», – подтрунил над собой.

Снял куртку, повесил на крючок, уселся. Свет над его столом стал ярче.

Столы размещались вдоль стен, а центр зала был свободен. Под потолком висел большой стеклянный шар, напоминая о дискотеках восьмидесятых. Потолок поддерживали шесть квадратных колонн.

Из двери рядом со стойкой вынырнул классический официант – белый верх, черный низ, – направился к Сергееву.

Поздоровался, положил перед ним папку меню.

– Спасибо, – сказал Сергеев. – Через три минуты подойдите, я выберу. – Мысленно похвалил себя за голос: деловой и при этом вежливый, чистый.

– Да выбирать, признаться, особенно не из чего, – извиняющийся фальцетик официанта. – В плане блюд. С напитками – полный набор.

Сергеев досадливо засопел; на самом деле не очень-то досадовал, но надо было показать.

– Что, все так грустно?

– Не совсем. Давайте я перечислю, что есть? Салат, закуски?

Сергеев открыл меню.

– Мидии в сыре, например?

– К сожалению…

– Рапан?

– Отсутствует.

– Ладно, говорите сами, чем богаты. – Возмущаться Сергеев опасался – официанты люди коварные, могут и в еду наплевать, набросать козявок из носа.

Кое-как составили комплект, правда совсем не южный, не приморский: селедка с вареной картошкой, солянка, свиные ребрышки с рисом.

– Пить что-то желаете?

Сергеев ответил не сразу. Не то чтобы растерялся от вопроса, но сомневался, вернее, решался. И решился:

– Двести грамм водки. Вот этой.

– «Русский стандарт»? Отлично. Правда, я бы посоветовал коньяк. Местный, три звезды, очень мягкий. По цене – идентично.

– А он хороший?

– Превосходный. Соседи делают, из своего винограда… Плохого не посоветую.

«Ну да, здесь надо коньяки с винами пить, – мысленно согласился Сергеев, – даже если в ноябре». И кивнул.

– Да, – вспомнил, – хлеба еще!

– Хлебная корзинка входит в заказ.

«Корзинка…»

– Замечательно.

Сходил в туалет, помыл руки, сбрызнул лицо, с удовольствием вытерся бумажными полотенцами.

Да, пребывание в ресторане вызывало тихое ликование. Будто вернулся то ли с зоны, то ли из армии или долгой экспедиции, вахты. И вот ты король жизни. Пусть даже один в зале на сто человек.

Вспомнился веселившийся Виктор-Витя. «Нет, мне до него еще далеко. Слава богу».

До армии Сергеев почти не посещал так называемые пункты общественного питания. В их городе было, кажется, три ресторана, из них два при гостиницах, одно кафе, которое вечно находилось на ремонте, и одна общественная столовая под названием «Огонек», где так пахло – запах начинался еще на улице, – что заходить туда не хотелось.

В школьной столовой он ел очень редко, двадцать копеек, которые мама каждое буднее утро ему выдавала, тратил на бананы – нет, на один банан, который вытягивал примерно на двадцатик (просил продавщицу найти пожелтей), – или на игровые автоматы, грушевый сок в гастрономе, или бросал в копилку. Внизу копилки находилось заткнутое пробкой отверстие, так что при надобности Сергеев доставал горсть мелочи…

Когда ему было лет четырнадцать, возле парка культуры и отдыха поставили самолет. Кажется, «Ту-134», и вскоре открыли в нем кафе. Скорее, это был буфет – еду там, кажется, не готовили, из горячего имелся только чай и кофе, ассортимент составляли разные пирожки, пирожное, булочки. Но шли туда за мороженым – с ним в городе всегда была напряженка, как тогда говорили: дефицит.

В первые недели к самолету тянулась длинная очередь; «москвичи»-каблуки не успевали завозить продукты… Сергеев и не пытался оказаться внутри – смотрел издали, потряхивая монеты в кармане, и уходил.

Но в конце концов очередь иссякла, он поднялся по трапу, уселся в удобное самолетное кресло, заказал официантке заварное, стакан дюшеса, мороженое – три шарика; до сих пор помнил: шоколадный, клубничный и мятный… Официантка принесла, с улыбкой выставила еду на стол, но есть Сергеев не мог. Вернее, ел через силу.

Было ужасно неловко. Может, из-за малого и непривычного – в самолетах он никогда не летал – пространства. Может, из-за людей, сидевших за соседним столиком. Казалось, они наблюдают за ним. А вероятнее всего, просто не умел есть на людях. Потом привык. В армии, в студенческой столовой, в московских кафешках и кабаках…

После четвертого курса Сергеев приехал домой на каникулы. И в него влюбилась юная девушка. Вика ее звали. Влюбилась именно так, как умеют влюбляться только юные, – безотрывно на него смотрела, ловила каждое слово, то краснела, то бледнела… Сергееву было приятно – он вообще чувствовал себя королем жизни. Пошли первые заказы – после успеха «Клубнички» возникла мода на российские ситкомы, понадобились сценаристы, молодые, остроумные и нетребовательные; одним из таких оказался Сергеев.

Но сюжеты настоящих сценариев в нем тогда клокотали – он был уверен, что эти ситкомы только начало, стартовая площадка… В то лето писал сценарий о строителях крупнейшей гидроэлектростанции страны. Вернее, об их тогдашней жизни, в середине девяностых. Великая стройка, длившаяся три с лишним десятилетия, завершена, романтики шестидесятых-семидесятых состарились, и кем чувствуют они себя теперь…

ГЭС находилась от их города в ста километрах. А в семидесяти – поселок, где как раз и жили работники станции, ветераны строительства, их дети, внуки… Сергеев решил провести там пару дней, набраться если не материала, то духа. Позвал с собой и Вику.

Посетили музей, погуляли по широким и пустынным – людей было удивительно мало – улицам, посидели на каменистом берегу бешеного, только-только вырвавшегося из-под турбин, Енисея. В основном же занимались сексом в номере гостиницы. Ели тут же, в гостиничном ресторане, похожем на обычную столовку.

Но в последний вечер Сергеев повел Вику в настоящий ресторан. Названия он не помнил, да оно наверняка изменилось, как и интерьер. А тогда это было именно то, что часто показывали в советских фильмах, когда требовалось изобразить эпоху нэпа, – высокий потолок, бархатные шторы, громоздкие столы и стулья, которые не оторвать от паркетного пола, похожие на постельные покрывала скатерти, стены из красного дерева…

Еда тоже оказалась какой-то слишком советской, вернее, из прошлого, – биточки и зразы, бифштекс, ростбиф, говядина с горошком. По залу плыли голоса Анжелики Варум, Алены Апиной, Татьяны Булановой, а сам зал, как и сейчас, в забытой богом Антоновке, был пуст. Только Сергеев… И тогда еще Вика.

Он, разомлев от обстановки, ощущения, что чуть ли не весь ресторан откупил, быстро накидался водкой и стал буровить чушь. Признавался Вике в любви, обещал жениться и увезти в Москву, сразу передумывал и говорил, что бросит институт, они поедут в животворящую русскую глушь. «В Верее спрячемся, в Кашире… Нет, в Коломне! Домик купим, землю, будем своим трудом жить». Он успел к тому времени поездить по Подмосковью.

Вика смотрела на него и счастливо улыбалась.

Слава богу, что это было уже в августе – недели через две Сергеев улетел штурмовать пятый курс. В октябре познакомился с девушкой, которая стала его первой женой и матерью дочери. Дочери теперь двадцать один. Старше, чем тогдашняя Вика…

Что с ней, где она? Несколько лет они продолжали встречаться, когда Сергеев навещал родителей. Иногда встречи заканчивались ее слезами, упреками в том, что обманул, предал, иногда – бурным сексом. А чаще всего сначала были слезы и упреки, а потом – секс.

Приезжая с женой и дочкой, Сергеев очень боялся, что они столкнутся с Викой на улице, репетировал свое поведение, если она, например, бросится с кулаками или начнет рассказывать жене, что между ними было…

Но не столкнулись ни разу. А потом Сергеев разошелся с тогдашней женой, Вика же повзрослела и перестала испытывать к нему и любовь, и ненависть. На телефонные звонки и мейлы не отвечала.

После смерти родителей квартиру продал, деньги распылились. На родине давным-давно не был. О Вике постепенно забыл.

А сейчас вспомнил.

И в этом полутемном, пустом зале, под похожие на те, в том ресторане, песни так захотелось вернуться назад. Отмотать, стереть двадцатник лет. По-другому прожить. С Викой ли, или нет, но по-другому.

А что, можно было и с ней. Симпатичная, милая, а главное – она из всех женщин его любила. Вот так, чтоб слушать с открытым ртом, идти за ним хоть куда и, даже после того как женился, надеяться, что будет ему нужна…

Да, отмотать, пережить иначе. Без института, без писания на заказ, через силу, давясь тошнотой… Но чем бы он занимался вместо этого? Выучился бы на другого, устроился на стабильную работу, ходил на нее пять дней в неделю, получал бы определенную зарплату в определенные дни? Сергеева передернуло. Нет, нет, не надо…

– Надеюсь, вам все понравилось? – подставляя терминальчик под карту, спросил официант.

– Да, спасибо… А посетители вообще бывают? Что-то слишком тихо.

– Сейчас нечасто. Честно говоря, с ноября по март почти никого.

– А что не закроетесь? Кухню, наверно, содержать дороже.

Официант посмотрел на Сергеева с изумлением. И ответил:

– Как – закрыться? А вы бы куда пришли, если бы и мы не работали?

И Сергееву показалось, что этот парень все про него знает.

– Спасибо.

– Спасибо вам, – голос официанта снова стал механически-приятным; положил чек на металлическую плошку, подхватил посуду, понес.

Сергеев прикрыл чек тремя сотенными бумажками. На чай. За это: «А вы бы куда пришли?..»

На улице начинало смеркаться. Короткий день заканчивался. С болотистого пустыря по ту сторону трассы тянуло сырым холодом. Будто там, в камышах, включили какие-то кондиционеры.

Сергеев с удовольствием выкурил сигарету и пошагал было к своему Буревестнику. И остановился – внутри дернуло: «Купи выпить. Дома посидишь». И он подчинился, завернул в магазин.

На полке тут же обнаружил коньяк, какой пил в ресторане. Закуска дома была. Расплачиваясь, спросил кассиршу:

– А соседи его здесь покупают?

– Какие соседи?

– Ну, из ресторана… У вас коньяк берут?

Кассирша помолчала и пошла в атаку:

– Ничего я не знаю! Соседи какие-то… Вы брать будете?

– Я и беру. По карте можно расплатиться?

– Нужно.

Эта стычка не испортила настроения. Наоборот, стало легко, и Сергеев вспомнил, что иногда провоцировал людей на грубость, на ссору. Это в человеческой природе заложено: полаяться. Недаром ведь народ придумал выражение «отвести душу». Как раз про ругань, драку. Очень точно.

Обратная дорога показалась короче. Может, и шел быстрее, а может, просто уже все было знакомо. Хоженые маршруты всегда короче новых, неизвестных.

Во дворе сидела Оляна. Дочки рядом не было.

– Привет! – улыбнулся Сергеев.

– Добрый вечер… А Дину со Славиком в больницу увезли.

– Да? Что случилось?

– У Славика понос сильный, рвота началась… Может, съел что. Он вечно тут собирает и тащит в рот.

Сергеев сочувствующе покивал:

– Ну, поправится. Что ж…

– Наверно…

– А ваша дочка как?

– Ой, хорошо вроде бы. Мультики смотрит… Посидите со мной пять минут, если можно. Мне одиноко. И страшно.

Это было сказано так как-то, что Сергеев тут же шлепнулся на пластиковый стул. Потом уж произнес солидно, взросло:

– Посижу, конечно. Я вас понимаю.

– Ой, это сложно понять… Нет, понять не сложно, а… как это… оказаться на моем месте – не советую.

– Да я вряд ли окажусь, – с усмешкой, но доброй, снисходительной сказал Сергеев, – я, по крайней мере, мужчина.

– Не в этом дело… я не про то. – Оляна, наоборот, заговорила серьезно, мучительно, вернее, и даже ее смешная интонация пропала. – Не будем… А чем вы тут занимаетесь? Не скучно вам?

Сергеев пожал плечами:

– Нет. Бегаю, читаю, пишу.

– Пишете? И про что? Если не секрет, конечно. Если секрет, то не надо.

– Да не секрет. Сценарий. – Рука сама полезла в карман за сигаретами, а глаза уставились в серую стену с детскими рисунками. – Об архитекторе, который мечтал создавать красивые, светлые дома, а вынужден проектировать так называемые человейники. Ну, эти, большие, многоэтажные.

– Да, я знаю.

– И вот он всеми силами старается вырваться, сменить занятие, а не может. Завидует более удачливым в этом плане коллегам, рассылает резюме, но – не везет ему. В этом деле тоже везение нужно. Не одно желание. И даже не талант.

– А там любовь есть?

– Где? – Сергеев взглянул на Оляну и задержался; она выглядела такой несчастливой сейчас и красивой в этой несчастливости.

– Ну, у вас, в сценарии.

– Хм, есть немножко.

– А почему немножко?

– Можно я закурю?

– Да конечно! Я привыкла – мой даже в доме дымить пробует. Лень за порог выйти. – Она приподнялась, потянулась к стоящей на подоконнике пепельнице, глаза Сергеева жадно щупали ее тело под халатом, голые ноги, а мозг просил: «Не надо!»

Отвел взгляд за мгновение до того как Оляна обернулась. Или через мгновение…

– Вот пепельница, чтоб не сорить.

– Спасибо… Кстати, внешние подоконники у нас без отливов.

– Это как?

– Видите, они плоские. А нужен скат. Если будет сильный дождь с ветром, то может рамы попортить.

– А-а. Ну, я не знаю, не мы ведь строили…

– Да это я так. Шучу почти, свои познания в архитектурных делах демонстрирую. Чтобы писать о человеке какой-либо профессии, нужно многое изучить.

«Может, предложить ей выпить? – думалось параллельно со словами вслух. – Нет, не стоит. Она наверняка от мужа-алкана устала. И меня таким же будет считать».

– Интересно, – покачала головой Оляна.

«Но ведь коньяк – не водка. Сыр есть. По-южному так посидеть…»

– И чем заканчивается?

– Сценарий?

– Ага… Да, сценарий.

– Я пока не дописал. Даже до кульминации не дошел. Когда знаешь, чем закончится, – и писать не стоит, наверно. Это уже ремесло получится, а не творчество.

– Ну а как? Ну вот архитектор, он ведь должен знать с самого начала, каким дом будет. Когда только начинает эти делать… наброски. Эскизы. Или неправильно?

«А она не такая глупая. Предложить по рюмочке все-таки? Хотя она тогда так однозначно сказала, что не любит. Когда гулянка была».

– Да нет, правильно вы рассуждаете, Ольга, правильно…

– О-о, явился! – совсем другим тоном воскликнула она; Сергеев решил было, что обращается к мужу, пьяному и вонючему. Но мужа во дворе не было.

– В смысле?

– Вон, повадился…

Возле «ауди» сидел рыжий котенок. Маленький и вполне симпатичный.

– Взялся откуда-то и ходит, – продолжала Оляна некрасиво, как оручая тетка. – А ребятишки его гладят, тискают, потом руки в рот… Славик, видно, и подхватил от него. Пошел отсюдова!

Котенок послушно скрылся под машиной… Сергеев затушил окурок. Спросил, чтоб прервать паузу после неловкой сцены:

– А почему вас Оляной называют, а не Ольга? Если на сей раз это не ваш секрет.

Она снова изменилась – из агрессивной превратилась в смущенную. Улыбнулась углами губ, опустила глаза. Наверное, ей нравилось, когда об этом спрашивали. Или что-то приятное вспомнилось. Заткнула за ухо нить волос. Цвет вроде как пепельный, но в то же время живой, переливающийся…

– Бабуся… бабушка так называла, а потом и все стали. Я не против. «Ольга» как-то официально очень…

– Да, бабушки умеют правильное придумывать.

– Она и не придумала. У них на западе такое имя частое… Ее с родителями оттуда после войны на восток переселили. Людей мало было, на заводах надо было работать.

– Интересно.

Да, было интересно, но выпитое в ресторане отпускало, не хотелось терять это состояние легкого опьянения. А зовущую тяжесть бутылки в кармане Сергеев чувствовал каждую секунду.

– Что ж, Оляна, пойду. Дела.

– Вы из-за того, что они с запада?

– Что?

– Уходите сразу… Что они оттуда? Враги…

– Да вы что! – Его рассмешила эта ее замысловатая логика; рассмешила и испугала. – Нет-нет. Не берите в голову вообще. Дела просто. Еще посидим завтра, поболтаем. Да?

– Да…

– Спокойной ночи, Оляна. Не грустите.

Она как потерявшаяся посмотрела на него и повторила бесцветно:

– Да…

А ночью стали долбить в дверь, в окно. Сергеев вскочил, заметался по комнате, не понимая, где он, что происходит. Он был еще пьян, долбеж выдернул из самого глубокого, такого уютного сна. Не выдернул, а выдрал. Так щипцы выдирают из челюсти здоровый зуб…

– Кто? – хрипло, морщась от давления в голове закричал Сергеев. И ожидал почему-то голос Виктора-Вити: «Выходи, разберемся».

Но услышал другое:

– Откройте, это полиция.

«С какого хрена? – И следом более осмысленно: – За что?»

Мелькнуло, что Оляна покончила с собой. Сергеев ушел, а она повесилась… Нет, вряд ли… Скорее это именно по его душу. Он читал, что здесь время от времени арестовывают людей. То ли настоящих шпионов, то ли шьют шпионство, подготовку терактов. А он наверняка вызывает подозрение. Поселился в ноябре у моря, шарится по окрестностям, явно что-то вынюхивает. И вот нагрянули.

«Нагрянули». Сергеев с ужасом почувствовал, что если надавят, то он признается, что шпион, быстро придумает про себя какую-нибудь правдоподобную чушь. Это не над сценарием корпеть.

– А что случилось?

– Откройте. – За окном стоял молодой высокий парень в гражданском. – Нам понятые нужны.

Понятые. Значит, с Оляной… Дура.

– Что случилось? – повторил Сергеев.

– Необходимо присутствовать при обыске. Не бойтесь. Вот удостоверение.

Человек приложил к стеклу корочки. Фото. «МВД России… Старший лейтенант полиции… дознаватель…»

Удивляясь их силе – хотя вполне могли оказаться липой, а человек грабителем, – Сергеев отпер дверь. Отпирая, мысленно останавливал себя, пугал тем, что сейчас получит в лицо, что лишится ноутбука, денег… Но отпирал.

– Извините, что в такой час, – сказал человек, не делая попыток войти. – У ваших соседей обыск. По протоколу необходимы понятые. Чтоб весь дом на уши не поднимать, решили к вам. Пройдемте?

– Сейчас оденусь… А у каких соседей? – «Неужели у Алины с теткой?»

– Вон там, через дверь… Паспорт не забудьте.

Спустя минуту Сергеев шел по террасе к крайней квартире. Спину щекотали капли воды – пытался взбодриться испытанным способом, умывшись холодной водой. Вроде бы получилось.

– Проходите, – пригласил дознаватель как радушный хозяин.

На кухне стояли девушка Алина в пижаме и наброшенной на плечи кофте и пухленькая в легкой, короткой ночнушке. За столом сидел следователь или второй дознаватель, писал.

– Итак, – обратился первый к Сергееву и Алине, – проживающий здесь Петренко… э-э…

– Михаил Степанович, – подсказал второй.

– Потише, пожалуйста, разговаривайте, – сухо, но без всякого волнения попросила пухленькая, – ребенок спит.

– Да, извините… Петренко Михаил Степанович подозревается в краже парового котла. Сейчас мы проведем осмотр квартиры. Задача понятых, то есть вас, удостоверить факт нахождения или ненахождения здесь котла… Конечно, его здесь быть не может, – продолжил первый доверительно и даже с некоторой ироничностью, – он попросту в дверь не влезет. Но протокол мы составить обязаны. Игорь, планировку квартиры описал?

– Угу.

– Итак, пройдемте сюда…

Сергеев и Алина заглянули в одну комнату, потом во вторую, потом в душ.

– Котла нет, – как-то облегченно констатировал первый. – Верно?

Сергеев и Алина покивали.

– Так и укажем в протоколе.

Второй, который Игорь, стал писать.

– Пожалуйста, ваши паспорта… Спасибо.

Сергеев уже бывал понятым. Один раз на станции метро «Цветной бульвар» присутствовал при обыске явно обдолбанного паренька, позже – в отделении тогда еще милиции на Малой Никитской, где шмонали подозреваемого в воровстве бумажника. И всегда его поражало спокойствие участников. И ментов, и попавшихся, и их, понятых.

Наверняка большинство задержаний происходит с криками, агрессией, заламыванием рук, искренним или притворным возмущением. Но эмоции быстро испаряются, и начинается рутина: череда отлаженных операций, не требующих эмоций. Даже если бьют, чтоб сознался, то без настоящей злобы, расчетливо, может быть, с неохотой.

И сейчас процесс обыска, вернее, его имитация, составление протокола происходили предельно обыденно. И жена того, кто в эти минуты торчит в обезьяннике или уже в СИЗО, скорее всего, получит срок, выглядела спокойной, точнее, просто хотящей вернуться в кровать, с которой ее подняли… Она не плакала, не спрашивала, что грозит мужу, не давила на жалость, а стояла и ждала, когда эти мужчины допишут свой протокол и уйдут. И даже голых, крупных своих ног не стеснялась. А что стесняться? Это ее дом. Дома можно и так…

– Прочитайте.

Сергеев взял лист, пополз глазами по малоразборчивым завитушкам слов. Быстро устал и некоторое время просто смотрел в одну точку, делая вид, что читает. Пожал плечами:

– Вроде всё так.

– Тогда распишитесь.

Алина взглянула на протокол, наверное, ужаснулась, что нужно столько всего осилить, обернулась к Сергееву: «Точно можно подписывать?» Он кивнул. Она для приличия постояла с листом в обеих руках, шагнула к столу.

– Где?

– Здесь. И вот здесь.

Скребущий звук плохого шарика в ручке, побежавшего по лежащей на твердом бумаге. Потом еще один.

– Паспорт можно? – напомнил Сергеев.

Дознаватель подал паспорта.

– Мы свободны?

– Да-да, конечно, – с каким-то сожалением, а может, с печальной завистью ответил тот. – Спасибо.

Вышли с Алиной на террасу. Было прохладно, почти светло от множества крупных, ярких звезд.

– Покурим?

– Да, надо. – Она сделала движение, словно достает сигареты из бокового кармана. – А, я же в кофте, блин. Пачка в худи осталась.

– В чем? – не понял Сергеев.

– В худи… Ну, в толстовке. Не хочу туда-сюда шариться – тетку разбужу. И так испугалась, что у нее истерика начнется, когда этот стучать начал.

– Н-да… Может, мои подойдут. «Кент» восьмерка.

– Давайте… Паровой котел… сюр какой-то вообще.

Закурили.

– Умка молчит, – заметила Алина. – Иногда по полночи гавкает без всяких причин, а тут…

– Да, странно.

Но на самом деле не это было странно. Вернее, все было странно. И жутковато.

– Ментов все боятся, – придумал Сергеев нечто вроде шутки. – Даже алабаи.

Алина хмыкнула.

– Первый раз в таком качестве? – спросил.

– В каком?

– Понятой.

– Да. А вы?

– Бывало. Неприятное ощущение. – Хотелось проговорить вслух то, о чем думал минут пятнадцать назад. – У Солженицына роман есть… «В круге первом», и там сцена, где героя арестовывают и начинается процедура обыска, оформления… Все так отлажено. Никто не кричит, не нервничает. Такой механизм, и люди как смазанные детальки. И мы вот такими детальками сейчас с вами побыли.

– Что-то они от нее не выходят, – вместо согласия или протеста сказала Алина.

– Может, договариваются…

Сергеев сказал это специально с неопределенной интонацией и смотрел в лицо девушки. Она сначала не отреагировала на его голос, на взгляд, но вот глянула коротко, отвела глаза, потом еще. Зацепилась.

Позже он очень ругал себя, обидно обзывал, что промедлил, поступил не так, как надо было, как велела природа. Не эти придуманные человечеством ритуалы, а природа… Оправдывался тем, что она в пижаме, еще и этой шерстяной старушечьей кофте. Вот если б в короткой ночнушке… Такое оправдание только усиливало досаду: может, тебе теперь надо, чтоб женщина сама с себя все сбросила, легла, ноги раздвинула и еще умоляла в нее войти?

Да, повел себя как мудень. Вместо того чтоб обнять в те секунды, когда Алина смотрела ему в глаза, он тоже смотрел. Не дождавшись его действий, отвернулась, а он предложил:

– Не против чаю у меня выпить? Все равно сейчас вряд ли уснем…

И тут же понял, как это жалко, унизительно-лживо прозвучало. Это если бы в лесу встретились самец и самка и самец, вместо того чтобы вскочить на нее, стал бы… Да нет, у животных тоже есть ритуалы. Но приглашение на чай… Еще бы предложил звездами полюбоваться.

Алина засуетилась, не зная, куда деть окурок, зачастила:

– Нет, нет, спасибо. Пойду. Тетя… Она рано просыпается и меня начинает дергать. Рано ложится и рано просыпается… До свидания.

С той ночи все пошло не так.

Ну, не все и не сразу. Поначалу Сергеев и не заметил перемен, лишь потом, вспоминая, нашел эту точку, от которой начался обратный отсчет. А может быть, придумал ее. Ведь нужно же делить свою жизнь на этапы, на периоды. И вот был здесь период какого-то внутреннего очищения, подъема, а после той ночи наступил период сползания обратно…

Насколько ночь была тихой и ясной, настолько утро оказалось ветреным и пасмурным. Сергеева и разбудили тугие удары в окна; поначалу, в полусне, представлялось, что это опять пришли менты, и он прятался от них глубже под одеялом. Но открыл глаза, посмотрел и увидел сизые сгустки туч, бегущие по небу, колышущиеся деревья. Даже новые стеклопакеты не спасали от сочащегося холода.

Открыл интернет, посмотрел прогноз погоды. В ближайшие дни ветер, тучи, дождь, а послезавтра значок с дождем и снегом.

«Что, и сюда зима пришла?»

Лег обратно, укрылся с головой. Есть не хотелось, одеваться – тем более. Даже курить не тянуло. Вспомнил вчерашнее – хороший вечер в пустом ресторане, душевный разговор с Оляной, почти выпитую в одиночестве бутылку коньяка, потом этот обыск, Алина…

Захотелось секса. Впервые за последние месяцы. Возбуждался часто, но так, рефлекторно, что ли, а сейчас душа или что там требовало кого-нибудь мягкого, теплого… Нет, даже не именно секса хотелось, а близости, этой пресловутой тактильности.

Пресловутой, но необходимой. Любому живому надо, чтоб его погладили, потискали и чтоб он погладил, потискал…

Снова взял айфон, проверил сообщения, почтовые ящики. Никто не пишет, никаких предложений. Дочь не интересуется, где ее отец, сын вовсе ограничил доступ для него к своим страницам. Конечно, злится, что Сергеев ушел, наверняка считает предателем, еще и мать наверняка в этом его убеждает.

Кстати, надо деньги перевести. При разводе об алиментах вопрос не поднимался, договорились между собой, что он будет отправлять сумму не определенную, в зависимости от доходов.

Доходы, доходы… Доходы были, а теперь прекратились. Нет, он ожидает довольно внушительных сумм за сделанную летом и осенью работу, а что потом… С другой стороны, если не тратиться на ерунду, то денег хватит надолго. Надо отдохнуть, забыть о марафоне всех этих сюжетов, эпизодов, придумывания занимательных историй и ситуаций, вымучивания острот и шуточек, и тогда можно возвращаться.

– А ты уверен, что тебя примут обратно? – усмехнулся Сергеев. – Свято место пусто не бывает. – И поморщился от этого банального афоризма.

Айфон издал бодрое «дон-дон» – сумма ушла бывшей жене.

Сергеев открыл фотки. Пейзажи. Оказывается, часто снимал во время пробежек, стоя на террасе. Да, это давно стало потребностью, инстинктом – снимать то, что кажется интересным. Вернее, казалось в тот момент. А на самом деле ерунда это все, пустая шелуха по сравнению с реальностью.

А вот это, правда, любопытный кадр – стебли травы, облепленные улитками. Словно ягодки сероватые. В Москве он часто встречал по осени подобное – например, во дворе их института росли несколько кустиков, и студенты любили срывать шарики-ягодки и давить ногами. Получались приятные хлопочки.

Но здесь явно видно, что это улитки, и в то же время – как ягоды. Поразительно все-таки… И Сергеев решил разыграть фейсбучную публику. После минутного обдумывания, написал:

Пулмоната околоморская – единственное растение, плодоносящее животными.

И выставил фото.

Буквально сразу посыпались комментарии от знакомых и незнакомых:

Это как?

Я видела такое, когда была на юге, но никогда не знала про такое явление

У природы сплошь чудеса!

Эт чё за новость?!

Сергеев, воодушевленный реакцией, написал:

Дело в том, что пулмоната высасывает из земли животные жиры, формирует на стеблях икринки, и к концу августа они развиваются в улиток. В ноябре улитки опадают, разлагаются, а весной все повторяется.

Перекурил кое-как, задыхаясь от ветра, и когда вернулся к компу, комментариев было уже два десятка.

Оссподи!

Неужели так бывает?

“Различные раковины травы анатиферы – это гнезда, в которых образуются и вызревают птицы таинственного происхождения, коих во Франции мы называем лысухами”. Аббат де Вальмон

Растение, плодоносящее животными, это Сорокин в чистом виде.

А можно ссылку?

Пулмоната – это вроде юне то семейство, не то подсемейство улиток. Про улиток, формирующихся в растения, слышу впервые.

Планета не перестает удивлять.

Перекопал кучу литературы, ничего подобного не нашел. Где прочесть подробнее?

Чувствуя, что вызвал своим постом маленькую бурю, которая может превратиться в ураган и навесить на него ярлык идиота, а то и фальсификатора, фейкера, Сергеев признался: «Да я пошутил». Вместо комментариев посыпались смайлики со смеющимися рожицами.

Весь день он время от времени открывал «Фейсбук», чтоб глянуть, сколько их там. «Черт, на зарабатывание этих смайликов можно действительно всю жизнь потратить», – заругался на себя и удалил пост с улитками.

Но удалил скорее из-за того, что ни один знакомый не спросил: «А где ты, Олег?» Никому не интересно…

На улицу не тянуло. Там было настоящее сумасшествие стихии. Все рвалось, тряслось, качалось. Сергеев боялся, что вот-вот отключат электричество, и одновременно радовался, что плита газовая – без горячего не останется.

Видимая в окно полоска моря была, несмотря на темное небо, молочно-белой. Ясно, что там сейчас шторм.

А он один здесь, в маленькой, продуваемой колючим морским ветром квартирёнке. И справа одинокий человек – Алина в пижаме, и еще правее эта пухленькая в ночнушке, и внизу Оляна в халатике свернулась на кровати, дуреет с тоски. В доме через дорогу стройная хозяйка мопса с сонным лицом тянет вино, смотрит в стену, положив ногу на ногу; полы плаща разъехались в стороны…

В Москве даже короткие юбки, топики, легкие платья, это наряд, а вернее – доспехи. Идут по улице почти голые девушки, но снять с них этот квадратный или какой там – погонный? – метр ткани даже в воображении очень трудно, а здесь… Здесь всё так близко, как-то домашне, вроде бы запросто. Да, юг даже в ноябре, даже без купальников, даже в холод и ветер, это юг…

Часа в три наконец собрался с силами, пошел умываться. Когда чистил зубы, засмотрелся на свое отражение в зеркале. Вообще-то редко теперь себя изучал – неприятно видеть тяжелые нижние веки и мешки под глазами, всё углубляющиеся дуги морщин по обеим сторонам рта, дрябнущие щеки, тяжелеющий нос, седые волосы на висках, и некоторые почему-то не лежат, а торчат в стороны.

Нет, вообще-то для сорока семи лет нормально выглядит, но не на тридцать.

И что должна была почувствовать Алина, когда он сделал попытку к ней подкатить? Наверняка посчитала его старым козлом, сластолюбцем… Правда, были эти три-четыре секунды, когда была готова. Когда зависла на этой черте. Он промедлил, и она отшатнулась. Но, может, и правильно, что так. Наверное, правильно. Хотя от сознания, что правильно, не стало легче.

Еще и в книге Лондона наткнулся на настоящий гимн женщине.

«Иногда я думаю, что история человека – это история его любви к женщине. Все эти воспоминания о моем прошлом, которые я сейчас записываю, сводятся к воспоминаниям о моей любви к женщине. Всегда, в десяти тысячах жизней и измерений, я любил ее, люблю ее и сейчас. Мой сон насыщен ею; мое просыпающееся воображение, от чего бы оно ни отталкивалось, всегда приводит меня к ней. Нельзя убежать от нее, от этого вечного, прекрасного, всегда лучезарного лика женщины».

– Да, как назло… – Сергеев перелистнул, надеясь, что там будет о другом, но взгляд тут же выхватил:

«…Но моя женщина, моя дикая супруга удержала меня, дикаря, каким я был, и ее глаза притягивали меня, и руки сковали меня, и ее сердце, бьющееся у моего, соблазнило меня и отвлекло от далеких грез, моего мужского подвига, самой высокой цели – убийства Саблезубого при помощи хитроумной ловушки».

– Вот именно, вот именно! – со злой радостью согласился Сергеев. – Женщины отвлекают, не дают совершить подвиг.

Знал – никто не слышит его звонкого, почти детского сейчас голоса, но почувствовал стыд. И за голос, и за эти слова, за глупую злость на женщин.

Но почему глупую? Не всё так просто, не всё… Вот «Отец Сергий» про это.

Еще подростком посмотрел фильм по телику. Мало что понял, но сцена, когда красивая барыня пристает к монаху, а тот отрубает себе палец, поразила. Вскоре нашел книгу с этой повестью Толстого, прочитал. Опять же понял не все… А может, и все.

Что там… Полюбил молодой офицер девушку, а она перед свадьбой призналась, что была любовницей царя. Офицер стал монахом, отцом Сергием, и через несколько лет Бог или дьявол подослал к нему распутницу. Чтобы удержать себя от греха, монах отрубает палец, распутница после этого уходит в монастырь. Но через несколько лет к отцу Сергию Бог или дьявол… А ведь в библии, кажется, сказано, что всё от Бога. Значит, Бог. Бог подсылает к отцу Сергию юную юродивую. И он не может сдержаться. Наутро после совокупления переодевается в мужицкую одежду и идет в деревню, находит ту, над которой в детстве издевался. Видит, что она живет бедно, но не в нужде – заботится о дочери, пьющем зяте, внучатах. Начинает заботиться и о Сергии. Сергий узнает в ней праведницу, уходит, странствует по Руси, старается делать добро…

Ну да, вроде так. Но конец слишком простой. А если Бог пошлет ему новый соблазн в виде распутницы или юной юродивой? Если бы та женщина была моложе и удержала Сергия, сделала своим сожителем? Ведь запросто, и сколько угодно примеров, в том числе и монахов – сбежавших, расстриженных, но ставших верными мужьями, отцами. И что это, грех или шанс по-настоящему человеческой жизни?

Ведь мог отец Сергий ту распутницу сделать своей женщиной и одновременно духовной подругой, мог быть счастлив с юродивой, мог сгладить близящуюся старость той женщины, к которой пришел. Может, Бог для этого ему женщин и подсылал?

А Сергееву какие-то силы подослали котенка. Того, вчерашнего, из-под машины.

Открыл дверь покурить, и тут под ногами мелькнуло рыжее. Пока Сергеев развернулся, прошел на кухню, котенок уже сидел перед холодильником.

– Ты что здесь забыл? – Его захлестнуло резкое, острое бешенство; захотелось схватить за шкиряк хама и скинуть с террасы. – Пошел на хрен!

Получилось слабо, почти жалобно. Нет, это было не бешенство, а обида. Хотел одно, а получил вот такое…

– Сейчас покурю и вышвырну, – пообещал себе.

Крепкие волны ветра равномерно накатывали на дом, били в него, как невидимый мешок с опилками. Наверное, так же сейчас бьют волны воды в обрыв. Теперь Сергеев был уверен, что море может до него доставать… Затягивался, стоя к стене лицом, пряча сигарету в кулаке, но порывы находили ее и здесь, раздували уголек, и сигарета уменьшалась больше не от затяжек, а от ветра…

Котенок сидел на прежнем месте – перед холодильником. Обернулся на вошедшего Сергеева и мяукнул. Не требовательно, а просяще.

– И что? – Сергеев сел на стул. – Кормить тебя? Офигеть просто…

Решил пока что оставить. Погода наладится, тогда выгонит. Будет обратно лезть – отнести подальше. Такой вряд ли найдет дорогу… А голос внутри не словами, а как-то иначе убеждал: это неспроста, это знак.

В последние годы Сергеев многие случайности воспринимал как знаки, не мог поверить, что все случайно, бессмысленно. И в этом забежавшем именно к нему и именно в такой момент котенке чувствовал знак. Ведь ему же надо было забраться по лестнице, а в его возрасте – от силы месяца два – это непросто.

Будто поняв, что Сергеев сейчас думает о нем, котенок не спеша, с достоинством, подняв вертикально хвост, подошел, потерся о штанину, сел и посмотрел ему в глаза. Там читалось: «Да ладно, чего ты – я много не съем, и места не займу».

– Пока ветер – поживешь, – ответил Сергеев. – А потом ищи другой дом. Ясно?

Котенок мяукнул, но неопределенно. Поднялся и так же с достоинством направился опять к холодильнику.

– А ведь знаешь, скотина, где жратва хранится. У кого-то уже пожил?

«Да, было дело».

– И за что тебя выперли?

На этот вопрос котенок не ответил.

Сергеев не любил животных, не держал их дома. У одной женщины, с которой жил, был кот, и он так его раздражал, что Сергеев, кажется, ушел не от нее, а от этого кота. Здоровый, с наглыми глазами, независимый. Он существовал как-то параллельно в квартире, даже к хозяйке не приставал с ласками, не будил утром, чтоб кормили, а просто садился перед кроватью и ждал. Но этой своей независимостью и раздражал, выбешивал просто. Сергееву было неуютно, и он свалил.

А в детстве очень хотел собаку, и кошку, и морскую свинку. Просил родителей. Они говорили: «Подрастешь, купим. Чтобы сам ухаживал, с собакой гулял». И когда Сергеев подрос, то уже не нужен ему стал никто – перехотел, что ли, перегорел.

И вот в сорок семь лет явилось живое существо. Само. Тихо мяукает: «Дай поесть».

С каким-то беззлобным ворчанием Сергеев выбрал два блюдца похуже, в одно плюхнул сметаны, в другое налил воды. Котенок полакал воды, долго обнюхивал сметану, а потом стал есть. Сергеев шевельнулся, и тот заурчал угрожающе.

– Да никто не отбирает у тебя, придурок. Сам же дал…

В тумбочке, вспомнил, есть пластиковый поднос. На первое время лоток заменит… Нарвал в него туалетной бумаги, поставил в прихожей у двери. Потом стал следить за поевшим котенком. Когда заметил, что подошел к шторе и стал присаживаться, схватил и перенес на поднос.

– Вот сюда ходи, – сказал мягко, без угрозы. – Сюда пись-пись и ка-ка. Понял?

И захотелось как-то назвать его. Вернее – потребовалось. Нужно имя.

Стоял, смотрел на замершего котенка. Вот он шевельнулся, сошел на пол. Среди обрывков темнела крошечная кучка. Котенок понюхал ее и стал деловито пригребать бумагой.

– Молодец… – И Сергеев запнулся. Да, имени не хватало. – Как тебя назовем? Рыжун? Рыжец? – Вспомнил, что должен быть звук «с». – Рысик? Не, на рысь ты не похож… А ты вообще кто – мальчик, девочка? Давай-ка проверим?

И до позднего вечера возился с котенком. Потом допил вчерашний коньяк и лег спать. Слушал удары в стены и окна и сквозь дрему почувствовал, как котенок, которого назвал Штормик – «ш» и «с», в общем-то, одно и то же, а пол определил как мужской, – заскочил к нему и пристроился под боком. «Вот наглец!» – успел возмутиться Сергеев, проваливаясь в сон.

Утром ветер не прекратился, к нему добавился дождь.

«Хм, как предвидел вчера про подоконники – засекает сюда…»

Но разглядывать бьющую под стеклопакет воду и тревожиться не позволил голос котенка: «Дай, дай».

– Блин! – Самого после коньяка мутило от воспоминаний о еде, а надо идти, что-то искать в холодильнике для этого…

– Молока нет. Что, опять сметаны?.. Курицу можно сварить…

«Дай, дай».

Необходимость заботиться и раздражала, и была приятна. Как-то неожиданно приятна. К дочке Сергеев долго испытывал брезгливый страх – маленький ребенок его пугал. Стал брать на руки уже года в полтора, когда она вовсю сама топала, и ей не нравились его тисканья. Помнится, на удивление и обиду тогдашняя жена отреагировала с осторожным упреком: «Раньше надо было, тогда бы привыкла».

К сыну он проявлял больше внимания, даже памперсы менял, укачивал. Но как-то без души, по обязанности. А вот теперь чувствовал, что его тянет этого приблудного Штормика сначала накормить, а потом пощекотать, поиграть. Сделать ему хорошо и приятно.

На улицу выходить не хотелось. Хорошо, что бутылка для окурков стояла здесь, в прихожей у двери. Сергеев открыл вентиляционное окошко в туалете, закурил. Дым послушно потек в окошко как в трубу.

Что, надо в Михайловку идти, там он видел зоомагазин. Купить корма, лоток нормальный, наполнитель, от блох какую-нибудь хрень… Вот же свалился на голову подарочек…

Котенок поел, умывался. Бумажки на подносе были сухими.

– Если на пол напрудишь – получишь. Понял?

Тот не отреагировал.

– Слышишь, нет? – наседал Сергеев, будто котенок мог ему действительно ответить. – Черт, – снова встал перед окном, – дождь-то серьезный. Никаких просветов.

Не было желания ни умываться, ни надевать джинсы, свитер… Есть не тянуло, и писать сценарий, читать… Зря вчера коньяк допил – тяжелый все-таки, хоть и трехлетний. Два дня подряд прибухивать это перебор. Не справляется организм… Сергеев косился на Штормика, оправдываясь тем, что следит, как бы тот не сходил на пол, а на самом деле любовался.

Ну, не то чтобы любовался, а с интересом наблюдал.

Котенок, в свою очередь, наблюдал за Сергеевым, сидя от него в шаге.

– Что, поиграть надо?

Можно бумажку свернуть и привязать нитку. Котятам нравится ее ловить… Бумажка-то есть, а нитка… Потом… Еще покурить, что ли?.. Нет, сначала кофе… Был бы зонтик, пошел бы в Михайловку.

Вместо зоомагазина представилась та наливайка с потрепанными мужичками и странной старухой, радушным кавказцем, а может, греком. Там было тепло и сухо, вкусно пахло чачей. И еще минуту назад передергивающий плечами при воспоминании о коньяке Сергеев захотел сесть за столик с рюмкой чачи, нехитрым бутербродом. Сидеть, поглядывать в окно, по которому стекают капли, слушать разговоры соседей. Наверняка там кто-нибудь есть…

– Так-так-так, – осадил себя. – Сбухиваться начал, Олег Викторович? Не надо. Сорок семь лет как-то вытерпел, а теперь алкашом становиться смешно.

Но картинка продолжала маячить. На ней Сергеев был уже почти стариком, высушенным южным солнцем и крепким алкоголем. Он сидел на краю обрыва, свесив ноги в сандалиях, рядом – на траве – бутылка, куски сыра, надкушенный мясистый помидор. Солнце жарит, море играет. На голове белая панама, какие были в моде в конце восьмидесятых. Нет, лучше ковбойская шляпа. Не кожаная, а из какого-нибудь легкого материала… Мимо проходят парень с девушкой. Это выросшие соседские Рада и, как его, Славик. «Здравствуйте, дядя Олег». – «Здоров, – хрипловатым голосом отвечает Сергеев. – Купаться?» – «Да. Такая погода… Мама уху сварила, вас приглашает. Приходите». – «Приду», – как бы нехотя, как об одолжении, говорит Сергеев.

Его здесь не то чтобы уважают, но любят и жалеют. Он безобидный, чудаковатый, одинокий. Вот приехал когда-то и остался. Угощают фруктами, подкармливают горячей пищей. Сам-то он почти не готовит…

– Бобыль околоморский, – хмыкнул Сергеев, нынешний, еще вполне способный устроить жизнь не так.

Встряхнулся, даже сделал руками несколько выпадов, как боксер. Сказал Штормику:

– Пора и мне позавтракать. Не против?

Четыре дня не мог заставить себя. Высовывался за дверь и сразу прятался обратно – ветер не давал не то что курить, но просто дышать. И этот холод… Сергеев вырос в Сибири, где случались морозы за минус сорок, но их нельзя было сравнить с этим плюсовым холодом, от которого невозможно было защититься никакими кофтами, одеялами. Сибирский мороз просто ласково усыплял, беззлобно убивал, местный же холод каждую секунду грыз, колол, тряс, заставляя дрожать и стучать зубами.

Понятно, что это из-за влажности, но толку-то от этого понимания, если мозг занят только тем, чтоб найти способ согреться… Сергеев включил полы на максимум, плитка была горячей, а на уровне головы – сырой, душный холод. И липкий. Вот именно – липкий. Как морская вода. Она тоже липкая, как рассол…

Осматривал стеклопакеты. Нет, нормальные, плотные, а все равно не могут защитить жилище. Но и не закупоришься же совсем – приходилось время от времени приоткрывать раму, вентиляционные окна то на кухне, то в спальне, чтоб не задохнуться…

Одурев от ударов ветра, от завываний и скрежета где-то отошедшего листа жести, Сергеев находил в интернете радио и быстро уставал от знакомых песенок, рассуждений экспертов по всевозможным проблемам, шуток ведущих, новостей, высасывающих остатки душевных сил. Даже хорошие новости казались нехорошими.

Подчищал то, что было в холодильнике. Воду из-под крана кипятил, остужал и пил. Хорошо, что котенок оказался непривередливый – ел что давали, даже простой хлеб.

Не читалось, не писалось. Сценарий, после того как пересказал идею Оляне, застопорился. Книга Лондона не тянула к себе. Там про женщин… искушение… Сергеев ловил себя на том, что прислушивается к любым новым звукам.

За стеной стал слышать шаги, иногда легкие стуки, и представлялась Алина. Она тоже устала от непогоды, от одиночества, ей хочется быть с кем-нибудь. И вот здесь мужчина… Сергеев ждал, что она стукнет в стену как-нибудь упорядоченно: тук-тук или тук-тук-тук, и он сразу ответит тем же. И они быстро изобретут условный язык, и договорятся…

Снизу раздавался то детский плач, то голос Оляны – слов разобрать невозможно, но по интонации то сердитый, то просящий, то ласковый. Бывало, звучала музыка, а потом появился мужской бубнеж; Сергеев узнал тембр Виктора-Вити. Приехал на побывку. Наверное, из-за дождей строительство дороги прервали.

С его появлением внизу стало громче, случались, кажется, ссоры, раза три-четыре падала на плитку пустая бутылка…

Звуки становились все отчетливей, при этом ветер, скрежет, завывание в кухонной вытяжке не смолкали. Сергеев злился на Рефата, который построил дом с такой шумопроводимостью, но знал, что дело не в тонких стенах и перекрытиях – это от одиночества.

На пятые сутки дождь выдохся, небо очистилось, ветер сменил направление. Дул теперь не с моря, а с северо-запада. Сергеев посмотрел прогноз погоды на ближайшие дни. Будет ясно, но похолодает. Обещают по ночам минус два – минус пять. Надо закупиться продуктами, сигаретами – его сигареты в их магазине не продавали – и этому Штормику корма взять, наполнитель для лотка. Туалетная бумага кончилась, старая воняла, и пару раз он сделал на пол…

Сергеев решил совместить необходимое с полезным – пробежаться.

Во дворе столкнулся с Виктором-Витей и Ярославом. Дина стояла в дверях, у ее ног сын, в глазах грусть. «Как на войну провожает… Хорошо хоть не в больнице – значит ничего страшного с сыном». Оляны видно не было; дверь их квартиры закрыта.

– Здоров, сосед, – протянул руку Виктор-Витя. – Жив-здоров?

– Да. А что?

– Да повеситься можно от такой погоды… У нас тоже не рай, но там таких ветрюганов не помню.

Сергеев догадался, что это «у нас» – не про дорогу, которую они строят. Наверняка про место, где жили раньше.

– Ну ладно, – Ярослав приобнял жену, – поехал. Если зарплату дадут – переведу на карту сразу.

Та в ответ перхнула, ткнулась ему в подмышку.

– Давай, Славян, маму слушайся.

– Да!

Мужики пошагали к калитке, Сергеев – следом. Почему-то обгонять их было неловко – подумают, что хочет скорее отделаться. И жалко их стало, в серых с оранжевыми полосками штормовках, в пропитанных потом бейсболках; на плечах тощие рюкзачки…

– Как дела вообще? – оглянулся Виктор-Витя.

– Так, – поморщился одной стороной лица Сергеев. – Нет, ничего, вообще-то, нормально.

– А ты, смотрю, поправился.

– Да? Не замечал.

– А не хочешь к нам? Там лишний вес быстро испаряют.

– Витёк, отвали от человека, – бросил Ярослав. – Отдыхает человек.

– Я, может, тоже отдохнуть хочу.

– Заработаешь – и отдыхай.

Виктор-Витя хмыкнул, потом сплюнул; порыв ветра чуть не вернул ему плевок – вовремя увернулся.

– Уже с женой жить разучился. И она шарахается, как от чужого… Эти дни – пытка настоящая.

– Бухай меньше.

– Хорош меня учить. Если у меня все жилы болят, должен я как-то…

– Автобус! – перебил Ярослав и побежал к остановке. Виктор-Витя – за ним.

Сергеев проследил, как они садятся в зеленый, короткий автобус неизвестной ему марки… Автобус тронулся, Сергеев облегченно выдохнул – общение получилось не очень дружеским. «Этот Витя по пьяни и пырнуть может. Дескать, жируешь тут, а я там сдыхаю… Ярослав вроде и заступился, но так нехорошо прозвучало: отдыхает человек».

Перешел дорогу, помахал руками и побежал. И тут же ноги стали тяжелыми, отрывались от земли с огромным трудом. Сергеев приподнял кроссовку – вся подошва на несколько сантиметров была облеплена красноватой, смешанной с камешками глиной.

– Ч-черт…

Стал вытирать кроссовки о траву. Получалось плохо. Пошел, шаркая, по полю – тропинка превратилась в болотце. Не до пробежки.

На ровном, не защищенном домами и деревьями пространстве ветер оказался сильнее. Налетал порывами, бил Сергеева в правое ухо. «Еще застужу, вот будет лишний гемор…» Прикрыл ухо рукой, руке стало холодно. «Обратно точно на автобусе».

Трава спасала слабо – давняя пахота размокла, была ненамного тверже тропинки… В каком-то фильме солдаты идут по подобному полю… Ну, это, конечно, не такое раскисшее, но и у него не сапоги, а кроссовки.

– Черт, а… – Разум требовал выбираться на дорогу, а что-то противоположное внутри и не менее сильное вело Сергеева дальше, заставляло месить красноватую глину, губить обувь, представляя себя солдатом, последним уцелевшим из большого отряда.

При каждом порыве поле оживало – перекати-поле срывались с места и, подпрыгивая, иногда взлетая на метр-полтора, неслись в сторону моря. Порыв слабел, и шары замирали. Порыв возникал – срывались, взлетали. И как самоубийцы прыгали с обрыва вниз. Это зрелище затягивало, ужасало и восхищало одновременно. Словно живые существа, повинуясь какому-то зову, бегут и гибнут. Нужно погибнуть, пришел срок…

Сергеева потянуло туда, к краю, посмотреть, что происходит с шарами дальше. Куда они падают – на берег или долетают до воды. Плывут или тонут. Для чего вообще ветер скидывает их туда, ведь природе нужно, чтоб перекати-поле бежали в другую сторону, по земле, рассыпая свои зерна, давая потомство. Какое потомство дадут на песке или в соленой воде?

Хм, а вот возьмут и доплывут до Турции, засеют тамошние пляжи. Нет, соль наверняка сделает семена невсхожими.

– О чем я думаю! – очнулся, изумился, ускорил шаг и вскоре, продравшись сквозь заросли каких-то кустов с мелкими красными ягодками, выбрался на асфальт. Скреб и скреб об него кроссовки. Но потом долго было ощущение, что идет на каблуках – глина вросла в подошвы кусками.

Вернувшись из Михайловки с едой и мешком наполнителя, отправился в их магазинчик за водой. Взял две пятилитровые бутыли, вынул карту расплатиться.

– Еще что-то нужно? – спросила продавщица не очень приветливо, но с надеждой.

– Да нет, остальное вроде есть.

– Понятненько… Вот нас поэтому и собираются закрывать.

– Почему?

– Потому что у всех всё есть. Сюда вот только за водой да за хлебом когда. Выручки не стало даже нам платить, работницам. Так что ноябрь, наверно, доработаем и закроемся.

Сергеев представил, что носит или возит воду из Михайловки, вздохнул:

– Проблема. – Впрочем, не вполне искренне: продавщица могла просто пугать. Больше из сочувствия, чем по необходимости купил четыре рулетика с маком. – Сто лет не пробовал.

– Выпечку мы хорошую заказываем. Без добавок. Может быть, кексы еще попробуете?

– Спасибо, завтра…

Дома занялся отмыванием кроссовок в душевой кабине. Глина и камешки действительно вросли, окаменели как бетон. Принес вилку и ею выскребал их из протекторов. Слив быстро забился, мутная жижа начала заполнять корытце.

– Идиот! – Сергеев снял решетку слива, осторожно полез пальцами в дыру, стал доставать камешки. – Нашел приключение…

Жижа почти не уходила, пришлось поковырять вилкой, но та почти сразу упиралась в твердое. Наверняка труба уходила вбок… Пальцы-то глубже пролазят. Страшно, еще застрять не хватало.

Согнул вилку, поелозил ею. Надо бы проволоку. Или лучше этот, как его… Пандус. Вандус. Вантуз. Да, великое изобретение…

Сергеев сходил на кухню, проверил закуток под раковиной, где обычно хранятся у людей моющие средства, пустые банки, пакеты под мусор и часто вантуз.

Нет, вантуза не было. Хреново. И никаких «кротов», «тиретов»…

– Какой тебе «Тирет». Это не жир, а камни. Ох-х.

Отвинтил лейку душа, вставил шланг в дыру, включил горячую воду на полную мощность. Надеялся пробить засор.

Долгую секунду, за которую успел поверить, что помогло, слив принимал воду, а потом она фонтаном брызнула обратно. Горячая, грязная. В лицо, на рубаху, на стены… Сергеев с руганью отпустил жгущий руку шланг, тот змеей заметался по плитке.

Да, приключение он действительно нашел неслабое. Провозился часа два. Помог найденный на улице кусок проволоки, довольно толстой и крепкой.

Справившись с засором, решил помыть полы. Не мыл с самого заезда. В качестве тряпки пришлось использовать самую заношенную майку.

Под кроватью обнаружил целые хлопья пыли. И песок повсюду… На пляже ведь один раз побывал – откуда… Наверняка Рефат – или кто там – прибрался кое-как. Суки…

Нужен был веник и совок. Тряпкой всё не насобираешь. Еще и слив в раковине, где тряпку полоскает, забьет…

Довольно долго и как-то даже мучительно выбирал, к кому сходить за веником. К Алине? Но во-первых, она может расценить это как продолжение неуклюжих приставаний, а во-вторых, у нее веника может и не оказаться. Видел, как однажды сметала мусор перед дверью прямо ковриком… К Дине не хотелось – вообще не хотелось с ней общаться, тем более что-то просить. К пышненькой он не сунется… Оставалась Оляна. Правда…

– Да веник просто на десять минут! – пришиб Сергеев сомнения.

Штормик сидел на стуле, смотрел на него с неодобрением.

– Что? Помог бы, паразит…

Накинул куртку, спустился. Постучал.

– А вы сами прямо подметать-убирать? – удивилась она.

– Ну а как… Я один, никто за меня не сделает.

– Удивительный вы. Обычно мужчины – лучше в грязи утонет, чем бабским делом заняться. И мой из таких.

Сергеев вздохнул, покивал; взгляд сам собой сползал с ее лица в вырез халата, ниже, к ногам…

Оляна развернулась, пошла на кухню. Хорошая фигура, если б не знал, что рожала, никогда не сказал бы: всё девичье. Что ж – молодая.

– Вот, нате.

– Я буквально на десять минут.

– Да не к спеху… Может, помочь надо?

– Хм… Постараюсь сам справиться.

Сергеев навел идеальный порядок. По крайней мере, сделал все что мог, чтоб квартирка стала чистой, свежей. Оборудовал Штормику места для еды и туалета. Поставил вариться куриную грудку, принял душ, переоделся в чистое, включил стиралку.

Дело было уже к вечеру. Поужинал. Покурил на террасе, радуясь тому, что ветер почти стих. Хотелось сказать себе: «Завтра начинаю новую жизнь».

Нет, не сказал. Понимал, никакой новой не получится. Надо продолжать эту. По возможности разумней, созидательней, без глупых ошибок.

Хотел лечь, но пересилил желание. Сел за стол, открыл ноутбук. Решил продолжить сценарий. Пусть фильма не будет, но сценарий останется и, возможно, пригодится…

Есть такая поговорка: «Главное чтобы на складе было». В смысле, напиши, и рано или поздно напечатают, снимут, прочитают, увидят. Да, главное создать. Идея, которая в голове, бесполезна; идея, выраженная в слове, музыке, красках, живых картинках, – действенна. Часто бывает действенна. Или, вернее, зачастую. Ну ладно – иногда. Но все же бывает.

Сергеев перечитал тот абзац, на каком остановился дня три назад. Там его герой, архитектор Никитин, пытается прорваться к главному архитектору города Кузькову. Надо выяснить, почему снова не утвердили его проект детского сада в виде сказочного теремка, но с предусмотренными аварийными выходами, не превышающей нормы высотой…

Никитина не пускает через турникет охранник.

«– Мне необходимо пройти! – рычит Никитин. – Я должен поговорить…»

Так, но ему нужно получить пропуск на ресепшен… Сергеев открутил страницу на экране вверх… С другой стороны, необязательно всё показывать. Нет, если у него пропуск – хоть бумажный, хоть электронный, он спокойно проходит без всякого общения с охранником. Надо сделать так, что ему пропуск попросту не дают. Значит, его возмущение должно происходить на стойке ресепшен… Или в бюро пропусков…

Сергеев завис, стараясь представить, как его Никитин пытается получить пропуск. Не представлялось. Накатила усталость. Опустошение, скорее. Понял, что сейчас ничего дельного не напишет. Не стоит себя насиловать – бесполезно.

Закрыл файл, опустил экран ноутбука на клавиатуру… Покурить и лечь. Выспаться. Ветра совсем не слышно. Тихо. Это хорошо, что тихо… А утром – бодрым, сильным – продолжит.

Но утром не продолжилось. Снова сидел, упершись глазами в многоточие, и не мог двинуться дальше. Громко глотал кофе, причмокивал, облизывал губы. Сейчас, сейчас… А пальцы висели над квадратиками-буквами и не могли выбрать нужные.

Выходил на террасу. Ежился от морозца – да, теперь уже морозца, – выкуривал сигарету, рассматривал знакомые предметы, сараюшку, поле, прозрачное пространство моря. Да и все вокруг побелело. Сначала подумал, что это снег. Нет, это был густой иней. Зато воздух высох – словно вся влага в нем замерзла и опала на траву, на землю, на крыши домов, машин…

Дал Штормику с треть пакета «Вискаса», сварил себе два яйца, покрошил их, смешал с майонезом. Колбасы порезал, пластик сыра… Поесть. Но не плотно, чтоб не разомлеть. Поесть и все-таки попытаться. Как-нибудь закончить этот текст, который с таким увлечением начал.

– Не с увлечением, – сказал себе; сказал с возмущением и снова удивился потребности спорить хоть с самим собой. Добавил мягче: – Какое тут увлечение…

Да, это было не увлечение. Оно возникало в процессе, а начал с другим чувством. Что не может не написать. Что необходимо. И для него, и для всех. Кто-то ведь сказал о себе: «Без меня народ неполный». Самоуверенно, конечно, но зато честно… И без его сценария – еще дней десять назад Сергеев знал это точно – русская культура неполна. Есть в ней пустая ячейка, незаполненная сота…

Как они тогда себя ощущали, первокурсники. Каждый с режиссерского курса считал себя новым Тарковским или новым Шукшиным, новым Кончаловским, новым Сокуровым, Абдрашитовым, новым Пичулом… С операторского – новым Юсовым, Лебешевым, Клименко… Каждый с их сценарного – конечно, новым Шпаликовым, ну или Арабовым, Мережко, Бородянским; девушки бредили Кожушаной…

Сергеев сейчас перебирал эти фамилии, повторял как заговор какой-то, пытаясь приобщиться к тому миру, к которому когда-то был близок, но так и не вошел в него. Поскребся, потыркался и отлетел в мир другой, похожий, но только внешне. Пластик можно сделать похожим на мрамор, но мрамором он не станет…

Да и кто особенно вошел? Единицы, и большинство из этих единиц – дети разных народных. Кино вообще дело потомственное, и деньги дают в основном под фамилии. Кому нужна неизвестная фамилия? Кому нужен на афишах и в титрах «Олег Сергеев»? А фамилия всенародного любимца привлечет внимание, пусть это и не сам любимец, а его сын, внук, племянник. Да и из них тоже быстро делают любимцев.

Открывал сценарий, таращился в строчки, распалял себя, злил и закрывал. Ходил по кухне, ложился на кровать, вставал, шел курить.

Пробежаться бы. Напитать мозг кислородом, расшевелить. Но наверняка сыро – теперь не от дождя, а от растаявшего инея, – и значит кроссовки снова облепит плотная, крепкая как бетон глина. И опять как-то мыть…

В один из перекуров услышал шаги по противоположной лестнице. Повернулся. На террасу как раз поднялся сосед из крайней квартиры. Сергеев удивился – думал, сидит где-нибудь в СИЗО за котел. Кивнул. Сосед остановился у своей двери, потом сделал несколько шагов в его сторону. Сергеев напрягся, выпрямился – лицо соседа не предвещало хорошего.

– Эт-т… – заговорил сосед; «т» получилось протяжным и оборвалось, не перейдя к «ы», и он начал снова, на «вы»: – Это вы протокол подписали?

– А что? – Отвечать вопросом на вопрос показалось Сергееву слабостью, он кивнул: – Да, я. Но это ведь обязанность.

Сосед покачал головой. Вроде как соглашаясь, а вроде чтоб отвлечь внимание. Часто, Сергеев видел в фильмах, разные уголовники так делают – кивают, улыбаются, смотрят в сторону и в этот момент бьют…

– А что? – Начинала бить дрожь, но не от страха, а от близости драки, от забытого уже азарта.

– Да нет, ничего, – ответил сосед, – просто. Чтоб знать. – И пошел к своей квартире.

А Сергееву стало муторно и неуютно.

«Ну вот, ну вот, – повторял, закуривая новую сигарету, – и здесь наживаю проблемы. На ровном месте».

Так же почти случилось после армии – вернулся домой через два года и стал то и дело натыкаться на знакомых пацанов-бугров, которые за два года из хулиганов превратились в бандитов. Мелких, но тем не менее. Приятели Сергеева поразъехались, учились кто в Красноярске, кто в Новосибе, а эти пытались рулить их районом. Это был девяносто второй год – бандитами или похожими на них стало быть модно.

Не то чтобы на Сергеева наезжали, но от предложений посидеть на лавочке, расспросов, где служил, «не в вэвэ случаем?», «что делать думаешь?» нарастала тяжесть на душе. В армии, как ни странно, он стал как-то мягче, что ли, лиричнее и, несмотря на грубость казарменного житья, домашнее.

Выходить на улицу, встречать этих чуваков в кожаных куртках, с желтыми цепями на шеях, остроносыми туфлями под трениками желания возникало все меньше. И, может, поэтому Сергеев сначала задумался о том, чтоб свалить из родного города. И свалил.

Позже узнал, что почти всех их в один прекрасный день накрыли и посадили на приличные сроки за кучу мелких вообще-то преступлений: магнитофоны из машин воровали, колеса скручивали, у прохожих отжимали кошельки, снимали шапки, ларьки чистили… Кажется, никто из них домой не вернулся.

А этот соседушка вернулся, и мало ли что у него на уме… Как говорится, живи теперь и оглядывайся.

После заморозка с инеем и морозного дня тепло стало постепенно возвращаться. Иногда солнце даже припекало, но так уже, не по-летнему, а как в нормальной России бывает в начале ноября. Как бы и зима почти, и солнце, старое, немощное, высоко не поднимается, а вот соберется с силами и на несколько минут сделает предзимье жарким, ласковым… Здесь солнце было моложе, его хватало на два-три часа. Но стоило появиться в небе даже не облаку, а легкой дымке, лучи ломались, воздух холодел, появлялся запах соленого снега.

Однажды Сергеева чуть не хватанул удар. От внезапности, как он себя потом уверял… В прямом смысле удар – сердце оборвалось и ухнуло, глаза ослепли. Остолбенел на стуле, слушал, как что-то колотит в крышу.

«Зачем… – с физически ощутимым скрипом двинулась мысль в парализованном мозгу. – Зачем камнями кидают?.. Нет, какие камни, это град…»

На ослабевших ногах подошел к окну. В нем было черно. Чернота двигалась, мельтешила. «Да что ж это?» Теперь стало действительно страшно. Тяжелая дробь по крыше, и за стеклом вот так…

Но чернота постепенно светлела, и Сергеев различил птиц. Сотни, а может, тысячи птиц лентой пролетали над домом, и, наверное, каждая стукалась о крышу. Зачем-то стукалась, может повторяя ошибку предыдущей птицы.

И вот стая иссякла. Теперь все эти сотни, а может, тысячи сидели на деревьях по ту сторону дороги. Ветки под ними нагнулись, некоторые ломались; птицы всплескивали, перелетали на другие ветки, толкались, и деревья казались живыми – шевелились, помахивали ветками, словно прося помощи.

Сергеев присмотрелся, пытаясь определить, что это за птицы. Точно не воробьи и не скворцы. Эти были крупнее воробьев, сероватые… Черт их знает…

Взял сигареты, пошел покурить. Надо успокоиться.

– Видали свиристелей? – заметила его Оляна; как раз проходила по двору с пакетом в руке. – Это к холодам.

– Свиристели?

– Ну да, прилетели вот на зимовку.

Название из детства. Какой-то стишок про них учили: «За окном метут метели – прилетели свиристели…» И свистулька у Сергеева была, она так называлась – свиристель. Действительно, в виде птицы. Серой с красным хохолком… Сейчас со стороны дороги как раз доносился булькающий свист. Негромкий, но многоголосый.

– Напугали они меня, – признался продолжавшей стоять внизу Оляне. – Как начали по крыше колотить. Как град.

– Пьяные, наверно. Они ж любят забродившие ягоды. Наклевались где-то и вот колобродят.

И словно в подтверждение ее слов сначала с одного дерева ссыпались в воздух птицы, а потом с соседнего. И еще, еще. И стая – нет, рой помчался куда-то дальше. Петляя, извиваясь, падая почти до земли и взмывая вверх. Может, один вожак наелся забродившего и теперь вот заставлял остальных выделывать кренделя…

Только пришел в себя, стал пересматривать фильм «Прошу слова», чтоб погрузиться в производственную, общественную тему – надеялся, это поможет продолжить сценарий, – в дверь постучали.

Слабо так, осторожно, непугающе. Вряд ли сосед из той квартиры так бы постучал или полиция… прости господи.

Сергеев остановил фильм, кряхтя поднялся с кровати, пошел, подтягивая на ходу домашние штаны.

На пороге стояла Оляна. С тем же пакетом, что час назад, но уже без куртки, в красном платье с вырезом, подкрасившаяся.

– Можно к вам?

Сергеев жестом пригласил и отметил, что не удивлен.

– Чем занимаетесь?

– Да так… фильм один стал смотреть. По работе.

– А как называется?

Сергеев сказал. И добавил:

– С Чуриковой, Шукшиным… У них там очень интересные диалоги.

Оляна наморщила лоб, потом распрямила.

– Нет, не смотрела. – Было понятно, что и фамилии Чуриковой с Шукшиным ей ни о чем не говорят. – Я вот что… – Сделала паузу и решилась: – Я посидеть пришла. Можно? Посидим?

Сергеев хотел ответить, но вместо ответа кашлянулось. Коротко и как-то ненатурально.

– Тогда держите, только осторожно – там бутылочка. – И стала снимать туфли.

– Не надо. Не разувайтесь.

– Да как?.. В доме нельзя в обуви.

– А у меня тапок нет…

– Ничего. У вас тепло.

Сергеев заметил, что она без колготок; ступни неизмятые жизнью, ногти розовые. Большие пальцы как-то задорно, что ли, торчали вверх. А может, любопытно.

– Что ж, прошу.

Оляна прошла на кухню.

– Порядок какой у вас… А он здесь, оказалось! – увидела Штормика. – Я думала, его собаки задавили.

Штормик повел себя странно – выгнул спину, зашипел и спрятался в спальне. «Наверно, доставалось от нее».

– Я тут фруктов принесла, вина. Вы не против маленечко выпить?

– Вы же говорили, что не любите. Тогда…

– Ну, с ним не люблю… С ними. А если так, культурно, то почему бы и нет… Я виноград с зизифусом помою, можно?

– С чем?

– А? – уже от раковины оглянулась Оляна.

– С чем виноград?

– Зизифус. Ягода такая местная. Не пробовали?

– Не знаю… нет…

– Сейчас попробуете. На финики похоже… У вас сито есть?

Сергеев отозвался – «к сожалению», наблюдал за ней. Понимал, она на что-то решилась. Да ясно, не мальчик-колокольчик…

– Вино откроете?

– Да… А ребенок с кем? Рада?..

– Я с Диной оставила. Пусть поиграют.

– А что сказали?

Оляна пристально взглянула на него. Именно взглянула, но пристально.

– Ничего. Сказала, что хочу одна побыть. Мы так иногда делаем. То я, то она. А без этого свихнуться можно.

– Ясно…

– Штопора тоже нет?

– Нет. Вилкой протолкну.

– Тогда всё выпить придется. – Она улыбнулась.

Сидели друг напротив друга в торцах кухонного стола. Между ними бутылка сладкого вина, две кружки вместо бокалов, тарелка с гроздью сизоватого винограда, каштаново-зеленой горкой этих местных ягод. Сергеев смотрел на них и вспоминал, как называется овал в объеме…

– Попробуйте, – кивнула Оляна, – и желание загадайте.

– Зачем? – Сергеев понимал, что выглядит смешно в своем напряжении, это «зачем?» прозвучало тупо, но расслабиться не мог.

– Ну, говорят же, что когда что-то в первый раз ешь, надо желание загадывать.

– А, да, слышал… – Взял ягоду; она был твердой, неаппетитной на ощупь.

– Только осторожней, там косточка внутри. Зуб не сломайте.

– Спасибо… Оля, извините, но это, – положил ягоду обратно, – это неожиданно… А Виктор?

– Что – Виктор? – в ее голосе послышались те нотки, с какими в тот вечер обращалась к котенку. – При чем он здесь?

– Ну как, он же муж.

– Парнишка он безголовый, а не муж… Сам всё потерял, и мы с ним вместе… А к вам я посидеть пришла. Пообщаться. Вы не думайте.

«Не думайте» прозвучало как «не бойтесь».

– Да я не думаю. Просто неловко как-то. Неправильно.

– Бирюками жить неправильно. А мы – люди. Нам общение нужно. Я вот с кем тут общаюсь? С Динкой да с детьми. Свихнусь скоро… Этот приезжает… лучше бы уж и не приезжал.

– Он работает. Деньги зарабатывает.

Оляна вздохнула протяжно, со стоном. Взялась за кружку.

– Давайте выпьем, Олег.

От «Олег» потеплело. Давно его не называли по имени… Чокнулись. Отпили.

– А разве здесь стали алкоголь продавать? – спросил он, передергивая плечами – сладкое вино не любил.

– Нет, это я в Михайловку ездила.

«Специально», – добавил Сергеев, и снова накатила теплая волна: специально, чтобы его угостить… «И не только», – усмехнулось внутри.

– Можно я закурю? – спросил.

– Конечно. Мой тоже постоянно в доме дымит.

«Это она уже говорила, в тот раз…»

– Я не в доме. Но сейчас на улицу идти, по-моему, неправильно.

– Это ваше любимое слово?

– В смысле?

Оляна улыбнулась, влажно блеснули крупные зубы.

– Вы несколько раз уже повторили это «неправильно».

– Ну, в пятьдесят пора уже определить для себя, что правильно, что неправильно.

– Вам пятьдесят лет? – На ее лице мелькнуло удивление и даже разочарование, кажется.

– Почти. Сорок семь.

– Сорок семь – не пятьдесят.

– Эх-х. – Сергеев поднялся, взял сигареты с подоконника, прошел к мойке, включил вытяжку. – После тридцати… тридцати пяти годы начинают мчаться так, что и не замечаешь…

Возвращаясь к столу, засмотрелся на Оляну со спины. Длинная шея, светлые волосы собраны в пучок, уши без сережек…

– Правда? – спросила она. – Да, я чувствую… Жизнь будто разгоняется. Всё сильней и сильней. Может, мне от этого и страшно. Проснусь однажды и пойму, что я старуха совсем, а ничего не испытала… никакой радости настоящей.

– Ну уж не до такой степени быстро. – И Сергеев сам, без напоминания, плеснул ей и себе вина. – Просто надо жить осмысленно. С целью.

– А у вас есть?

– Цель?

– Ну да.

Сергеев поднял кружку. Чокнулись и отпили вина.

– Сейчас – сценарий дописать.

– Это хорошая цель. А у меня вот нет цели никакой…

– Ну как это – у вас ребенок.

Оляна посмотрела на Сергеева так, что ему стало стыдно. Это был не упрек, а такая грусть. Грусть безысходности, что ли. Может быть, так смотрит на людей в лодке человек из воды, понимая, что ему в лодке нет места и он должен утонуть.

– Извините, я не про это, – сказал Сергеев. – Да, не только ребенок. Но был бы у меня сейчас такой ребенок, как ваша дочка, моя жизнь стала бы посветлее.

Сказал это неискренне, и сам это слышал. Уткнулся в кружку. Сделал глоток, а держал перед лицом с полминуты.

– Вам правда нравится Рада?

– Угу… да. Прекрасная девочка.

Оляна покачала головой. Вздохнула:

– Но какой она вырастет здесь, в таких условиях? Кого она видит? Что?.. Как в яме сидим…

– Да, у вас там нерадостно. Надо было на втором этаже снимать.

И она снова посмотрела на него тем же взглядом. «Не то я говорю, не то. Кретин тупой».

Вытянул из пачки сигарету, покрутил меж пальцев и сунул обратно.

– Еще вина?

Вместо ответа Оляна встала и подошла к Сергееву. Левому боку сразу стало жарко, будто придвинули раскаленную печку.

– Обнимите меня.

Он боялся посмотреть. Уставился на спинку стула, за которым она только что сидела. Руки лежали на столешнице. Мелькнуло: интересный кадр мог бы получиться. Впрочем, неоригинальный. Было подобное. Где-то было подобное. И не раз.

– Пожалуйста, Олег, обнимите. Мне так страшно. Пожалуйста.

Она говорила тихо, без слез в голосе, без истерики. Просила, лепетала…

– Ольга, я не могу. Нельзя. У вас муж.

– Я не буду с ним жить. Не могу его… От вида мутит, от запаха. Я или уеду, или вон с кручи вниз.

– Не надо.

Постепенно, медленно, как больную, он выводил ее на улицу. Приговаривал полушепотом:

– Вам надо подумать, побыть одной и подумать. И решить.

Она так же полушепотом отвечала:

– Я уже подумала, я все это время думала. Я с ним не буду больше. Мне двадцать четыре, я за него девчонкой выходила. А теперь я другая, и я не хочу…

– Я понимаю. Вам надо подумать и утром… Утром, на свежую голову.

Сергеев выдавливал ее дальше от квартиры, чувствуя под платьем крепкое и одновременно мягкое тело. Возбуждение мешалось с брезгливостью, кипело, булькало.

– Я ему напишу, что всё. Эсэмэску отправлю. Я с вами хочу, вы хороший.

– Я нехороший, Ольга, нехороший. Если бы я был хорошим, я бы не был здесь, один.

– Вас замучили, я вижу. Вы хороший.

– Нет, вы неправы. Вы просто придумали себе.

– Я напишу эсэмэску… Пусть он и Раду забирает. Не могу я уже. Я свихнулась почти. Не могу…

– Завтра решите. Ладно? Завтра. – У Сергеева постукивали зубы. Он хотел думать, что от вечернего холода. – Ладно? Обещаете?

– А вы меня примете? Я на самом деле хорошая. Я всё умею. Я тихая…

– Завтра решим, Оля. Мне тоже надо подумать… Завтра.

– Завтра.

Она стала спускаться по лестнице, Сергеев стоял на террасе, следил за ее шагами, смотрел на голубоватый закат.

Вот стук в дверь. Голоса. Олянин и Дины… Сергеев попятился в квартиру, осторожно прикрыл дверь, прокрутил ручку замка. Щелк, щелк. Выключил свет в прихожей. Выключил свет на кухне. Включил лампочку под вытяжкой. Плотнее задернул шторы на окне. Сел на стул.

И что это было? Нет, главное – что дальше? Что завтра?

Она пишет мужу, и он мчится сюда. Наверняка он где-то недалеко. Здесь всё относительно недалеко. Относительно остальной России. Не в трех тысячах километров, как другие вахтовики… И вот он здесь. И идет разбираться.

Нет, Сергеев не боялся. В крайнем случае саданет вот этой бутылкой по кумполу. Ведь он будет здесь, в каком-никаком, но своем жилище. Его лезут бить, а может, убить, и он дает отпор… Да, не боялся, но было тошно. Ведь хотел тихой, незаметной жизни. Тихонечко пребывать, наблюдая за другими, читать, писать, думать, отдыхать, выдавливать шлак прошлого. Очищаться. И тут же, не давая никакого повода, встрял… Вот именно – не давая никакого повода. Здоровался, проходил мимо. Ну посидел за общим столом, ну присел из вежливости, перебросился десятком фраз с этой смазливой из-за молодости, но дебильноватой девкой… Дивчиной…

Спокойствие, на которое он так надеялся, которое так тщательно оберегал, – рассыпалось. И с нескольких сторон. И почти разом… Может, это знак? Не там он, не на месте, не то все это…

Вскочил, прибрался на столе. Остатки вина вылил в раковину, тарелку с виноградом и этими ягодами, название которых забыл, убрал в холодильник.

Наверное, на звук открывавшейся-закрывавшейся дверцы пришел котенок. Оглядел кухню, перевел взгляд на Сергеева. В глазах было: «Правильно, что выставил. Правильно сделал».

– Проголодался? – с благодарностью за эти беззвучные слова спросил Сергеев. – Сейчас дам «Феликса» с говядиной. – Разорвал пакет, вывалил в миску половину, а потом и остальное. – Ешь, Штормик, ешь…

Постоял посреди кухни. Голова слегка кружилась, во рту было противно-сладко.

– Надо спать. Завтра… утром…

И когда, почистив зубы, умывшись, лег в кровать, услышал на террасе бубнеж. Прислушался, даже сел, потянувшись к окну. Почему-то представилось, что это Виктор-Витя с Ярославом примчались и совещаются, как лучше вломиться…

Узнал тембр Рефата, потом – соседки Алины. Ее голос возникал редко, коротко, но звучал без раздражения, как-то ласково. Потом стукнула дверь. Тишина. Умка молчит. Это хорошо. Уснуть…

И только сон, как теплые струи, стал смывать всю эту накипь последних дней, сегодняшней сцены, за стеной заскреблись, завозились. К этому Сергеев привык – догадывался, что там спальня Алины. Но сегодня к возне добавились стоны. Один, другой как бы случайные, а потом динамично, ритмично, все громче и громче.

Пытаясь во сне сохранить такое хорошее состояние, Сергеев накрыл голову одеялом, прижал к уху ладонь. Не помогало – «а, а, о-о, ой-й» продолжали долбить, расшевеливать мозг… Сергеев сбросил одеяло и сел.

– Как назло ведь, – заныл, – как назло. – И усмехнулся: – Добился своего Рефатик. Поздравляю…

Прошел в душевую, по пути прихватив сигареты, закурил. Дым влетал в грудь, как в пустой заплесневелый погреб, щекотал гнилые стены, вызывал тошноту. Так бывало, если курил в тот момент, когда алкоголь превращался в перегар… Пришлось сбить уголек в унитаз, окурок сунуть в пачку. Потом выбросит.

В спальню не вернулся, сел на кухне.

Окно хоть и завешено, но тьмы не было – вдоль дороги горели фонари, и в начале улицы тоже. Изредка слышалось гудение проезжающих машин, и от фар по стенам пробегали бледные полосы… Гудение смолкало, возвращалась тишина: стоны сюда не долетали. А может, и кончились уже… Может, она там сама с собой это делала, а не с хозяином.

Да какая разница… Не это сейчас важно. А важно то, что так было – уже не будет.

Допустим, Оляна…

– Оляна, – попробовал на слух это слово и сплюнул. – Дура тупорылая…

Допустим, она одумается и ничего не напишет мужу, ничего не скажет, когда вернется. Но ведь Сергееву придется ходить мимо их двери, наверняка будет постоянно сталкиваться с ней, видеть ее, ее этот взгляд.

Вот он себя убеждает, что не боится. А он боится. Боится. Хватило ему по горло уже, с покрышкой. Еле вынырнул, приехал сюда – в тишину и одиночество. В несезон. И здесь, сука, шекспировские страсти.

– Ну а что меня здесь держит? – в недоумении, будто очнулся, спросил себя. И ответил: – А ничего! Ничего не держит.

Месяц почти прожил – так что пятнадцать тысяч не сгорели. Задаток, конечно, жалко, но черт с ним. Десятка не такие деньги, чтоб убиваться. И Рефату ничего не скажет. Уйдет – и все. Детей с ним не крестить…

Сергеев вскочил и пошел в спальню. Глянул на часы в айфоне. Половина десятого. Всего-то? Думал – позже. Думал – ночь… Ладно, в любом случае до утра надо дождаться.

Прислушался. Стонов не было, но за стеной что-то происходило. Терлись о стену. Представился голый волосатый Рефат, и остатки неловкости перед ним за нарушенное обещание жить здесь долго, исчезли.

– Сам виноват, – глядя в стену и напрягая слух, бормотал Сергеев. – Сам виноват, вести себя надо по-людски… Понятно?

В семь утра, еще по темноте, вынес на террасу лоток, миски, пакет с кормом. Написал хозяину короткую записку: срочно вынужден уехать. Вынул пакет с мусором из ведра под раковиной, ссыпал и бумажки из туалета. Надел пальто, обулся. Проверил, всё ли забрал. Вроде бы всё. Кое-что, конечно, осталось, но чемодан забит до отказа.

Подхватил Штормика, пошел на улицу.

– Все, друг, кончилась лафа, удачи.

Посадил его перед мисками, закрыл дверь, ключ оставил торчать. Постоял. Чувствовал, что котенок треплет его штанину, но опускать глаза не хотелось. Не надо смотреть. Повесил сумку с ноутбуком на плечо, подхватил чемодан и стал спускаться по лестнице.

Проходя через двор, глянул на окна Оляниной квартиры. Показалось, что там тусклый свет. Ночник, наверно… Приятно обдало злорадством: вот проснется, решит мужу все сообщить, потом пойдет к нему, а его нет. Он – далеко.

– Ладно, не надо, – остановил. – Жалко ее… И меня жалко. Хватит мне приключений…

Было холодно. Но хоть без ветра. Мерзлый гравий под ногами хрустел очень громко, а когда переходил дорогу, удивился, как гулко звучат шаги по асфальту. Захотелось пойти на цыпочках.

Под навесом остановки никого не было. Это хорошо. Поставил чемодан, закурил. Сейчас курить было приятно, дым бодрил.

В эту ночь поспать почти не получилось. Вроде и у Алины успокоились, и Умка молчала, и котенок не лез, а не спалось. Так, дремал, ожидая сигнала будильника. Чтоб подняться, собрать вещи и уйти. Без сожаления. Пришел срок, и череда событий об этом ему сообщила. Не могли они все быть совпадением. Знаки. Да, именно…

Свет фар со стороны Михайловки. Хоть бы автобус. Скорее уехать. Отрезать этот кусочек жизни.

Нет, легковушка. Вернее, кроссовер. Пролетел так быстро, словно слева нет никакого населенного пункта, пешеходного перехода. В такой темени человека заметишь в последний момент… Идиот.

Попутку ловить не станет – мало ли. На автобусе.

А вот и он. Сергеев шагнул из-под навеса, махнул рукой. Автобус замигал поворотником. Остановился.

– Здравствуйте. Куда едете?

– А докуда надо? – хмуро ответил водитель.

– До аэропорта.

– До Северной автостанции довезу, а там найдете, на чем…

– Спасибо.

– Пятьдесят два рубля.

Сергеев расплатился, устроился на мягком сиденье, поставил чемодан между ног. Посмотрел в сторону моря. Его не было видно – черно… Но мысленно попрощался.

Ладно, пожил у моря, теперь надо пожить в лесу или вовсе где-нибудь в тундре. Взять и полететь, например, в Мурманск. Или в Норильск. И почувствовать, что такое полярная ночь. И дождаться полярного дня.

Почувствовал себя – не вовремя – героем одного советского фильма. Показывали им курсе на втором – на третьем: ездит молодой мужик вот так же в автобусе, останавливается в разных городках. Кадрит девушек, а потом уезжает. И лицо у него такое светлое… Какой-то известный актер, положительных героев играл…

Нет, он, Сергеев, не такой. Не молодой он, и никого не кадрит. Хочет спокойно пожить. Не с людьми, а рядом с ними.

И сейчас он был уверен: на огромном теле страны найдется для него такое место.

2020

Content

Роман Сенчин
Десятые: проза недавнего времени

Мои десятые

Зима

Барби

Хоккей с мячом

Помощь

Косьба

Сугроб

К мужу

Ёлка

Полчаса

У моря