Уильям Хорвуд

Тайная миссия

Издательство выражает благодарность литературному агентству Эндрю Нюрнберг.

Перевод с английского Елены Бросалиной и Жанны Грушинской.

Иллюстрация на обложке Людмилы Блиновой.

Азбука "Терра" 1997

Часть I. Возвращение в Аффингтон

Глава первая

Март. Над холмами и долинами Южной Англии вовсю бушевал холодный северный ветер. Загоняя сухие листья под кустарник и в открытые после зимы норы и тоннели, он трепал набухшие почки, ерошил перья присмиревших в укрытиях грачей, сгибал неподатливые стебли прошлогодней травы и пронизывал насквозь обнаженную почву вспаханных полей. Казалось, вся земля съежилась от холода, а все, что на ней, сжалось в комок и замерло в мучительном ожидании перемен. В небольшой березовой рощице, что у подножия Аффингтонского Холма, где расположены Священные Норы, все тот же ветер, перекручивая и раскачивая голые ветви, сначала пробежался по вершинам, а затем жалобно взвыл у самых корней, обдав холодом и заставив замереть от страха сердца всех укрывшихся там малых созданий: полевок, белок, вертких горностаев… и кротов.

Два таких крота как раз в это время прятались от ветра под ненадежным прикрытием выпиравших из-под земли корней березы. Они молчали, тесно прижавшись друг к другу. Один из них звался Триффаном. Он приходился сыном Ребекке и Брекену. Красотою и густотой меха он напоминал мать; глазами же и телосложением походил на отца, чьи сила воли и мужество позволили ему совершить путешествие в дальние края и, пройдя сквозь неисчислимые опасности для тела и души, благополучно вернуться в Данктонский Лес, чтобы погрузиться здесь наконец в Великое Безмолвие, которого жаждет и к которому стремится каждый крот. Однако Триффан был еще очень молод: нетерпение и неуверенность в себе, свойственные юности, заметны были в каждом его движении — когти он постоянно держал напряженно сжатыми, будто в любую минуту собирался пустить их в ход.

Вторым был старый Босвелл — наиболее уважаемый и таинственный из Аффингтонских писцов, тот самый, кому удалось отыскать Седьмой Камень Покоя. Во всем кротовьем мире не было никого, кто пользовался бы большим уважением, нежели Босвелл. Его имя произносили — и будут произносить всегда — с величайшим почтением; до сих пор при упоминании этого имени многие суеверно дотрагиваются правой лапой до левой: согласно легенде, в детстве Босвелл покалечился и всю жизнь хромал. Потому когда он, как и надлежало летописцу, отправлялся в очередное длительное странствие, то всегда радовался спутнику — для охраны и защиты.

Ко времени знакомства с Триффаном (а это произошло в последние дни пребывания Брекена и Ребекки в Данктоне) Босвелл был уже стар, изборожден морщинами, медлителен и хмур. Однако ласковые глаза его светились добротой, и когда он бывал сыт и неутомлен, то имел обыкновение улыбаться и реагировал на все окружающее с живостью и непосредственностью ребенка. Говорил он мягко и неторопливо, будто время для него не имело существенного значения.

Однако сейчас, вжавшийся в землю у подножия Аффингтонского Холма, он выглядел вконец измученным. Правда, внимательный наблюдатель не преминул бы заметить, что, хотя рыльце его было устало опущено на здоровую лапу, а глаза полузакрыты, они глядели зорко — то был взгляд крота, чья мысль продолжает напряженно работать. Триффан примостился рядом, но чуть позади Босвелла. Ему не лежалось на месте, не терпелось двинуться дальше, однако он сдерживал себя, как и положено взрослому, стараясь достойно выполнять свои обязанности служения старшему. Сразу за ним начиналась меловая осыпь знаменитого Аффингтонского Холма, по которой им предстояло карабкаться весь остаток пути.

А путь, который прошли Босвелл и Триффан, был долог, очень долог. Священные Норы Аффингтона отстояли от Данктона на сотни кротовьих миль. Чтобы их одолеть, потребовался не один кротовий год. Вдобавок ко всему Босвелл тащил под правой лапой Камень Покоя — груз немалый, как и все, что связано с Безмолвием.

— Все еще дует. Даже здесь, у подножия холма, не укрыться от этого ветра! — пробормотал Босвелл, близоруко задрав рыльце кверху — туда, где бились на ветру ветки дерева и по мрачному небу беспокойно неслись облака.

— Ничего! Под землей уже просыпается весна, — пытаясь казаться веселым, откликнулся Триффан и развернулся боком к ветру, чтобы уберечь Босвелла от его порывов. — У нас ведь были и неплохие дни, даже целые недели. Снега уже нет, скоро и ветер стихнет.

Но Босвелл лишь с сомнением покачал головой, и Триффан вынужден был признать, что за долгое время их путешествия ужасный ветер действительно дул почти без передышки. Режущий и беспощадный, он, казалось, предвещал недоброе, сулил опасность и беду. Этот северный ветер словно гнал перед собой волнение, сеял на своем пути раздоры и распри. Ветер диких, первобытных инстинктов, внушающий чувство глубокого страха, рождающий злые, коварные мысли… Похоже, этот ветер собрался сопровождать их до самого Аффингтона.

Они передвигались тайными древними ходами, что ведомы лишь кротам-писцам, путями, проложенными в холмах, над долинами, в стороне от обычных кротовьих дорог, тщательно избегая встреч с другими кротами.

Дело в том, что Триффану предстояло еще многому обучиться, Босвелл же предпочитал, чтобы обучение осуществлялось спокойно, без помех. К тому же Белый Крот был слишком заметной фигурой и не мог не вызывать повышенного интереса у всех, кто видел его впервые.

И правда, во время его появления в одном из подземных поселений, где после пожара и чумы, случившихся еще до рождения Триффана и опустошивших Данктонскую систему, уцелело не более трети населения, кроты сгрудились вокруг Босвелла, и каждый стремился дотронуться до него, словно надеясь, что одно это прикосновение избавит от гнетущего страха, тучей нависшего с тех давних пор над всем подземным миром. Триффану с трудом удалось оградить Босвелла от назойливого внимания, после чего они оба продолжали путь уже только тайными тропами.

Тяжкий это урок для крота — усвоить, что умиротворенность и счастье, привязанности и радости — быстротечны; что они — словно летний ветерок над залитой солнцем долиной: промчался, и вот уже нет его, а потому нужно наслаждаться, пока можешь. Что же до всего остального — воспоминаний, надежд, сожалений, — то все это не более чем эхо минувшего или зарница любви, которую, если повезет, еще предстоит испытать в будущем.

Пройдет немало лет, и, оглядываясь назад, Триффан поймет, что дни, проведенные возле Босвелла, были, возможно, самыми счастливыми в его жизни. Как беззаботен он был тогда, как возбуждала его возможность получать все новые сокровенные знания, которые так ненавязчиво и щедро передавал ему Босвелл во время их путешествия!

Они продвигались вперед не торопясь: Босвелл делал частые остановки, стремясь развить в своем ученике терпение и спокойствие — качества, требующие сосредоточенности и молчания.

— Думай о чем угодно, но только о подлинно значимых вещах, — любил повторять Босвелл.

— О чем, например? — спросил однажды Триффан в первые дни их странствия и тут же нетерпеливо начал обследовать все вокруг, будто надеясь обнаружить это «значительное» в непосредственной близости от себя.

— Ну, — ответил Босвелл, — есть много всего, что достойно размышления, кроме, пожалуй, мыслей о самом себе, хотя очень немногие кроты находят время на иные размышления.

И Босвелл рассмеялся, что тогда немало раздосадовало Триффана: как ни старался бедняга, он еще не мог себе представить в то время, что в жизни есть нечто более важное, чем его собственная персона, вернее, чем те мысли и надежды, которые он невольно связывал с самим собой.

Но однажды морозным январским утром, когда Триффан почти разуверился в своей способности найти предмет, достойный серьезного размышления, Босвелл вывел его к поверхности — понаблюдать через толщу снега за тем, как меняется днем освещение. Триффана настолько это захватило, что, когда Босвелл велел возвращаться под землю, ему показалось, будто прошла всего минута, а не целый день.

Тогда впервые он освободился от мыслей о себе самом и услышал звуки Безмолвия; впервые он уразумел, что значит размышлять о важном.

Так, мало-помалу, Босвелл учил его быть в ладу с самим собой, и в последующие дни Триффан понял, как достичь состояния покоя и добиться того, чтобы всегда хранить в себе нечто от Безмолвия Камня.

— Может ли крот услышать Безмолвие? — спросил однажды Триффан. — Я имею в виду — услышать Его, пока жив?

— Может. Наверное, когда-то многие из нас обладали такой способностью, — задумчиво ответил Босвелл. — Нет высшего блага для крота, чем ощущать единение с Безмолвием. Я верю: придет когда-нибудь тот, кто станет его посланцем.

— Ты говоришь о Кроте Камня? — с живостью воскликнул Триффан. Он с детства слышал разговоры о мифическом Кроте-освободителе, с появлением которого каждому будет дарована возможность слышать Безмолвие.

Босвелл редко распространялся на эту тему, но всегда утверждал, что Он обязательно явится и что это будет поистине великий день.

— Нет, я говорю не о Кроте Камня. Его миссия будет совершенно особой. Он поможет обрести всем кротам такую веру, какой пока обладаем только мы, писцы.

Я говорю сейчас о Том, кто придет следом за Кротом Камня, — об обретшем Безмолвие. Да-да, он придет следом — я знаю, я уверен, и, когда это произойдет, Триффан, тогда… тогда…

Не договорив, старик Босвелл понуро опустил рыльце к самой земле; внезапно он показался Триффану невероятно усталым; более того, в его глазах Триффан заметил испуг. Не взглянув на него, Босвелл двинулся дальше один, и до Триффана донеслось еле слышное:

— Он придет, он обязательно должен прийти.

Триффан впервые видел своего наставника в таком волнении. Столько тоскливой надежды, столько боли было в его голосе, что Триффан не выдержал: он подошел ближе, коснулся лапы Босвелла и тихо произнес:

— Я могу тебе чем-нибудь помочь?

Босвелл обернулся, молча взглянул на него, и Триффан увидел, что его старые глаза полны слез.

— Нет, Триффан. Ты хорошо все усваиваешь, ты заботишься обо мне, ты любишь меня — и этого довольно. Откликнувшись на нашу горячую веру, явится Крот Камня, и тогда я… тогда я… — Тут голос Босвелла прервался, и он зарыдал. И с ним вместе, казалось, зарыдала сама земля, и деревья, и травы, и все кротовье царство.

Смятение охватило Триффана, и он воскликнул:

— Я не понимаю! Я не в силах тебя понять!

— Знаю, что не в силах, — отозвался Босвелл, и в его взгляде, обращенном на юного Триффана, было столько нежности, что Триффан не выдержал и заплакал сам.

После этого Босвелл замолчал надолго. Час шел за часом, а он все продолжал молчать. Было видно, что он целиком погружен в свои мысли — то ли радостные, то ли печальные. Его выцветший, поредевший мех пришел в полный беспорядок, он тяжело ступал, согнувшись, словно нес на себе бремя всего кротовьего царства, изнемогая от этой ноши и пребывая в надежде, что кто-нибудь наконец избавит его от непосильного груза.

Во время этого затянувшегося молчания юный Триффан из Данктона не единожды порывался приблизиться к Босвеллу, но всякий раз удерживал себя: он чувствовал, что сейчас от него требуется лишь оберегать своего наставника с почтительного расстояния. Он ощущал, что бессилен помочь Босвеллу в его внутренней борьбе с самим собою и облегчить его страдания. Наконец наступил рассвет, а с ним пришло тепло, и нависшая над кротами тень вновь отступила в тот мрак, откуда явилась.

Так, постепенно, шаг за шагом, Триффан стал понимать, что Белый Босвелл — это не только воплощение кротости и доброты, каким было принято его считать, и что если временами Босвелл выглядел настороженным, даже испуганным, то это происходило не из-за его преклонного возраста, но в силу того, что в самой природе вещей было нечто пугающее, о чем было ведомо лишь познавшим Безмолвие. И чем глубже понимал Триффан, что терпимость Босвелла по отношению к братьям своим, которые нередко служили для него источником тревоги, и забота об их благе проистекают из его безграничной любви к ним, тем сильнее и крепче становилась его привязанность к своему спутнику.

И все же оставались темы, которых Босвелл не желал касаться, как бы настойчиво ни расспрашивал его Триффан. Одной из таких запретных тем было то, чем предстоит заниматься самому Триффану в случае, если ему когда-либо удастся заслужить ранг писца. Как хорошо знал Триффан, любому кроту, даже если он не писец, Камнем Безмолвия было завещано выполнить определенную миссию. В осуществление этой миссии крот обязан вложить все, чем наиболее одарен, — физическую силу, ум или просто любовь к жизни.

Что касается писцов, то их обязанности носили более конкретный характер и определялись старшими, пока каждый не посвятит себя тому, что сочтет необходимым, — а это, по разумению Триффана, требовало серьезных раздумий и прежде всего осознания своих возможностей как личности.

Как раз на эту тему Босвелл не был расположен говорить и всячески уклонялся от расспросов Триффана, полагая, что чем меньше тот будет размышлять о своей миссии, тем скорее он будет готов к ее осуществлению. Однако Триффан обратил внимание на то, что в последние кротовьи месяцы путешествия, когда они уже спустились с меловых холмов в долину и снова оказались в окружении других кротов, Босвелл со свойственной ему мягкостью постоянно стремился заставить своего ученика вникать во все особенности кротовьего бытия, словно давая понять, что именно с этим связано поле его будущей деятельности. По мере того как они приближались к Аффингтонскому Холму, в разговорах все настойчивее звучала одна и та же тема — скорое пришествие Слова. Оно воспринималось как доброе знамение, как надежда на то, что сила, спокойствие и порядок снова вернутся в этот растревоженный мир. Однако все слухи о его существовании, да и само значение того, что есть Слово, Триффан считал пустой болтовней незадачливых созданий, которые, пережив Чуму и пожары, теперь возлагали надежды на мудрость более высокую, чем та, что заключена в Камне, и называли ее «Слово».

— Оно идет, оно приближается, — говорили им встречные. — Да-да, оно уже совсем скоро явится нам, и тогда все снова будет хорошо, и стихнут эти ужасные вражьи ветры, и опять настанет вечная весна!

Такие слова твердили несчастные кроты, ежась и вздрагивая всем телом от порывов злого ветра, от которого не было спасения.

А еще в дни, последовавшие за Великой чумой, прошел и другой зловещий слух о нашествии мрачной и опасной породы кротов, двигающейся с севера. Будто бы свирепый, пронизывающий до костей ветер предвещал их приход. Его жесткие порывы вселяли ужас в сердца и без того сократившегося и ослабевшего населения подземных систем, и приход обоих путешественников, Триффана и Босвелла, не вызывал особого оживления. Босвелл воспринимал все эти слухи очень серьезно, полагая, что за ними стоит нечто большее, чем простое суеверие.

— Слово? — говорил Босвелл. — Да, его появление не вызывает у меня сомнений. Однако надеюсь, что это случится не очень скоро, — тебе еще много чему надо успеть научиться до той поры.

На последнем отрезке пути Босвелл повел Триффана в обход поселений, словно пытаясь уберечь его от общения с другими кротами, увести подальше от сумеречного мира, где ползли слухи о Слове и о неведомых опасностях. Тем не менее именно в эти последние недели путешествия Триффаном овладела уверенность в том, что его будущая миссия непременно будет каким-то образом связана с пришествием Слова. Эта мысль пугала притягивала его: он понимал, что ему предстоит еще многое усвоить, и знал, что близится час, когда Босвелл откроет ему, какова будет его задача.

В последние дни странствия манера общения с ним Босвелла заметно изменилась. Каждое свое наставление Босвелл теперь начинал словами: «Ты должен им сказать… Тебе надлежит им объяснить… Постарайся убедить их в том, что… Тебе, возможно, придется доказывать…» У Триффана возникло такое чувство, будто Босвелл готовит его к роли наставника, которую выполнял он сам. Это пугало Триффана, потому что их путешествие близилось к концу, а он все более явственно осознавал, как не много успел узнать сам и насколько мало он может дать другим. Когда Триффан отважился высказать свои опасения вслух, Босвелл разразился громким смехом.

— Это правда, мой мальчик, — сказал он, — но знал бы ты, чего мне стоило заставить тебя понять это!

В таком смятенно-самокритичном состоянии духа, как впоследствии назовет это Босвелл, при полном отсутствии каких-либо контактов с местными жителями, в сопровождении неутихающего леденящего ветра Триффан с учителем достигли наконец восточной оконечности Аффингтонского Холма.

От внимания Триффана не укрылась странная нерешительность Босвелла перед подъемом на поверхность. Однако, полный впечатлений от проделанного пути и занятый мыслями о своем будущем, он приписал это нежеланию Босвелла завершить путешествие и необходимости менять ставший привычным уклад жизни.

— Что ж, пожалуй, пора все-таки двигаться, — проговорил Триффан, в который раз оглядывая норку, где они остановились передохнуть. — Уже совсем рассвело, и вокруг полно грачей.

Сами по себе грачи для крота не столь опасны, сколько надоедливы. Однако последние мили им предстояло передвигаться по поверхности: подземных коммуникаций между Аффингтоном и остальными поселениями не существовало — Триффан предпочел бы не рисковать, вызывая нежелательное любопытство каких-либо пернатых, будь то даже грачи. Они могли привлечь сокола, а сокол сову. Сова же — смерть для крота.

Босвелл не отозвался; он даже не шевельнулся.

— В чем дело, Босвелл? — досадливо воскликнул Триффан. — Ты сидишь скрючившись и насупившись с самого восхода. Давай трогаться! Если хочешь сначала перекусить, я попробую найти тебе парочку червяков…

При этом Триффан без особой надежды оглядел их унылое убежище: его меловые стены и усыпанный березовыми листьями пол выглядели мало обещающими. Мысль о возможной задержке заставила его поспешно добавить:

— Наверняка у здешних писцов припасена пропасть всякой вкусной еды, — правда ведь?

Триффан уже давно предвкушал торжественный прием, который им окажут писцы в Аффингтоне, ведь Босвелл был едва ли не самым почитаемым среди них. Им должны обрадоваться еще и потому, что Босвелл нес для них Седьмой Камень Покоя. Его возвращение в Аффингтон означало обретение секрета Безмолвия каждым взыскующим его.

— В чем дело? — переспросил Триффан.

На этот раз он произнес это мягко и почтительно, стараясь осуществить на практике то, чему учил его Босвелл, — прислушиваться к тому, что на сердце у друга. Ибо, несмотря на свойственную молодому кроту нетерпеливость, Триффан любил Босвелла так же глубоко, как любил его Брекен, отец Триффана, то есть больше всего на свете, возможно, даже больше, чем сам Камень. Ради Босвелла он готов был встретиться лицом к лицу с любой опасностью, будь то даже смерть; он готов был оберегать и защищать Босвелла до последнего своего вздоха. Это сделалось его прямой обязанностью с той самой минуты, как они оставили Данктонский Лес. Триффан не колеблясь закрывал собой Босвелла от сов и лис, оберегал от стремнин и от двуногих; он вырвал Босвелла почти из самых когтей ревущей совы, черным вихрем налетевшей невесть откуда, — совы, чей пронзительный взгляд приводит в столбняк застигнутых врасплох. Обязанность защищать старика Босвелла превратила Триффана за время путешествия из юноши в умелого опытного бойца. К тому же он стал гораздо осмотрительнее и мудрее: он научился угадывать, когда Босвелл нуждается в отдыхе и остановках. Потому сейчас Триффан лишь глубоко вздохнул и пристроился подле своего возлюбленного наставника, терпеливо ожидая, когда тот объяснит ему причину своей медлительности.

Босвелл понял, какие чувства одолевают Триффана. Он зашевелился, почесался, брезгливо сморщился, заметив слизь на корне, возле которого сидел, равнодушно обследовал кучку сгнивших листьев, кусочков коры и веточек: ни червячка, одна затхлая сырость.

— Сам не знаю, Триффан, но боюсь… мне кажется… Я не могу понять… — отрывисто заговорил Босвелл, и вдруг голос его прервался, затерялся в земле, как те серые скрученные корни, под которыми они нашли временное убежище. — Вернее, слишком хорошо знаю, — внезапно добавил он.

Над ними в верхушках деревьев с новой силой засвистел мартовский ветер. Он нещадно трепал молоденькие веточки и набухшие почки, напоминая о недавних зимних холодах. Потом ветер внезапно изменил направление и снова задул над самой землей, вздымая сухие листья и пробирая холодным дыханием густой мех Триффана и серовато-белую шубку Босвелла.

— Мы теперь почти у цели и в любом случае находимся под защитой Аффингтона. Через час-другой будем на месте и в полной безопасности, Босвелл. Может, все-таки двинемся дальше?

— Что? Да, да, и тогда мы с тобой спокойно поговорим. Хотя, возможно, будет уже слишком поздно. Есть вещи, о которых мне необходимо рассказать тебе, прежде чем…

— Прежде чем — что? — нетерпеливо переспросил Триффан, раздраженный столь несвойственной Босвеллу манерой не договаривать до конца.

— Триффан, — словно говоря сам с собой, тихо произнес Босвелл. — Мне не хочется двигаться в путь, потому что я боюсь, как бы с окончанием странствия нам с тобою не пришлось расстаться. Я старался обучить тебя всему, что знаю сам. Но осталось еще столько недосказанного, недоговоренного… по правде, мне ужасно не хочется отпускать тебя от себя.

— Но я никуда не собираюсь уходить! — горячо возразил Триффан. — Я хочу остаться подле тебя, хочу жить в Аффингтоне, выучиться и стать писцом, как ты. Или ты считаешь, я не могу преуспеть в этом и гожусь лишь на то, чтобы состоять при тебе телохранителем?!

— Ничего подобного я не считаю, — откликнулся Босвелл, ласково коснувшись лапкой Триффана. — Ты прекрасно овладел искусством летописца и хорошо усвоил древние сказания. Уже сейчас ты способен… — Он внезапно умолк, приник рыльцем к земле, весь обратившись в слух, и зашептал: — Горе. Страдание. Боль. Ими пропитано все вокруг. Неужели ты ничего не чувствуешь? Это означает, что наша с тобой разлука близка. Мне страшно.

— Ничего подобного я не чувствую, — твердо сказал Триффан, принюхавшись. — Подобные страхи и сомнения обычны для крота твоего возраста. Старость, Босвелл, — ничего не поделаешь!

В глазах у Босвелла мелькнула улыбка. Временами Триффан забывался и разговаривал с ним фамильярно, как говорил бы с отцом, но Босвелла это не сердило, хотя он и считал нужным иногда выразить свое неодобрение. К тому же Триффан сказал правду: Босвелл утратил былую силу. Наступила старость, а с нею пришли боли, хвори… и ненужные сомнения. За время их путешествия Триффан, молодой и уверенный в себе, не раз помогал ему преодолеть трудности пути. Старость не щадит никого — даже Белых Кротов.

Босвелл внимательно осмотрелся.

— Боюсь все же, что на этот раз мои сомнения небезосновательны, — медленно проговорил он. — Странно уже то, что писцы до сих пор не вышли нам навстречу. Это — во-первых. Во-вторых… от самой земли тянет бедой. От корней, от ветра.

— Наверно, просто скоро начнется буря, поэтому чем быстрее мы двинемся в путь…

— Да, да! — решительно поднимаясь, воскликнул Босвелл. — Возможно, действительно начинается буря. Первозданный сокрушительный ураган, который ввергнет во мрак весь наш род. Ты прав: нужно двигаться вперед. Нужно наконец воочию увидеть, что ожидает нас там, в глубине Священных Нор.

— Торжественная встреча — что же еще?

— Ты так считаешь? — обернувшись, произнес Босвелл. Триффан увидел его лихорадочно блестевшие глаза. — Вслушайся в землю, Триффан, внюхайся в почву!

Триффан опустил рыльце к самой земле и принюхался, как учил его Босвелл, то есть попытался в этот момент полностью отключиться от посторонних мыслей — от возбуждения по поводу прибытия на место, от радостного предвкушения встречи — и понял, что Босвелл прав: от земли исходил дух тревоги.

— Да, я тоже чую. В чем дело, Босвелл?

— Не знаю, — коротко отозвался тот.

— Почему нам предстоит расстаться?

Но Босвелл не отвечал. С энергией, которая неизменно поражала Триффана, он рванулся вперед. Не замедляя темпа, уверенно повел Триффана вдоль меловой осыпи, через заросли и высокую траву, по тропе, над которой навис древний серебристый мох, через высохшие ложа ручьев, сбегавших когда-то с голых меловых скал.

Он остановился всего один раз — в небольшом лесочке, окаймлявшем расселину, прорезавшую меловую скалу над ними.

— Там, наверху, Поющий Камень, — тихо проговорил он. — Если ветер переменится и подует с востока, мы скоро услышим его голос. Здесь начинается Аффингтон.

— Да, я знаю! — радостно отозвался Триффан. Голос выдавал его волнение, ведь теперь он тоже сможет испытать на себе могущество легендарного Поющего Камня, что подарил прибежище и утешение стольким кротам, в том числе его отцу, Брекену.

— Можно нам хотя бы на минутку задержаться возле Поющего Камня? — попросил Триффан, увидев, что Босвелл двинулся дальше, но тут же пожалел о своих словах. Босвелл резко обернулся к нему и раздельно произнес:

— Задержаться на минутку? Нет, нельзя. Это предмет поклонения, а не праздного любопытства.

Он двинулся дальше, и пристыженный Триффан покорно последовал за ним. Однако смущение не помешало ему настороженно оглядываться по сторонам. Они пересекли открытый участок, над ними простиралось небо, и он, как и Босвелл, теперь сам явственно чуял в воздухе запах беды — беды куда более серьезной, чем та, которую нес холодный северный ветер.

❦

Их путь пролегал по почти отвесной меловой осыпи, что являла собою северную оконечность Аффингтонского Холма. Где-то посередине него поверхность выравнивалась, образуя обширную, уходящую далеко на восток поляну. Справа тропа резко шла вверх. Именно в этом месте после изнурительного восхождения ветер донес до них новый запах. То был запах смерти. Одновременно они услышали странный дребезжащий звук, жалобный и резкий; он сопровождался другим: словно кто-то ударял деревяшкой по металлу. От этих звуков кровь стыла в жилах; казалось, солнце внезапно зашло и настала ночь. Не сговариваясь, они замерли на месте, укрытые высокой травой.

— Оставайся здесь. Я пойду вперед, — властно проговорил Триффан.

Босвелл не стал возражать. Обычно в разведку всегда шел именно Триффан и справлялся со своим делом прекрасно; правда, если он полагал, что Босвелл безучастно ожидал его возвращения, то глубоко заблуждался: в такие моменты Босвелл обычно устраивался поудобнее и погружался в размышления, повторяя какой-нибудь священный стих или заклинание, а то и напевал вполголоса одну из песен, которых летописцы знали великое множество.

Однако на этот раз Триффан вернулся почти сразу. В глазах его стоял ужас.

— Вокруг ни одной живой души. Ни одного крота. Так что с этой стороны нам ничего не грозит. На поляне одни только кролики. Но там есть нечто ужасное, Босвелл. Ты лучше ступай и сам погляди.

Триффан повел Босвелла к пологому, заросшему густым кустарником спуску на поляну. Здесь запах ощущался явственнее, хотя и немногим сильнее. Это был застарелый зловещий смрад. Прямо перед собой они увидели два деревянных столба с натянутой между ними колючей проволокой. Оттуда-то и исходил донесенный до них порывом ветра высокий жалобный звук. Ветер яростно раскачивал проволоку, гудел и звенел, набирая силу, исторгая из железа то ли стон, то ли вой, то ли вопль отчаяния. Этот звук заставлял насторожиться и приготовиться к неведомой опасности.

Но самым страшным оказалось даже не это. Самым жутким, что так испугало Триффана и заставило его поспешно вернуться назад к Босвеллу, было зрелище, представшее перед ними: на среднем ряду проволоки, задними ногами едва касаясь травы, раскачивались на ветру тела двух кротов. Сквозь высохшую кожу с остатками меха торчали выбеленные непогодой кости; коготки передних лап в предсмертной судороге были обращены кверху — словно кроты все еще старались дотянуться до проволоки, на которую их прицепили, продев ее сквозь их носы.

Сильный ветер раскачивал их, создавая чудовищную иллюзию, будто они все еще живые. Надрывный его вой, казалось, доносил отголоски их предсмертных стонов.

Не произнеся ни слова, Босвелл медленно прошел вдоль проволоки, внимательно осмотрел тела и молча указал на судорожно задранные вверх, к проволоке, передние лапы, словно бы тянущиеся… но так и не дотянувшиеся…

— Они еще были живы, когда их повесили здесь, — наконец тихо проговорил он.

Потом Босвелл надолго замолчал, а когда обернулся, Триффан увидел, что его глаза полны слез. За ним висели кроты, дальше плавно возносился ввысь Аффингтонский Холм, а еще выше над ними нависло неприветливое блекло-серое небо. У Триффана сдавило горло. Когда же через некоторое время он нашел в себе силы подойти к Босвеллу, чтобы хоть как-то успокоить потрясенного старика, тот еще раз обернулся к висевшим телам и прошептал:

— Это писцы из Священных Нор. Судя по затупившимся когтям и седому меху, они были уже в преклонном возрасте, слишком стары для жизни в современных условиях — особенно в наши трудные времена.

— Да, но каким же образом они оказались подвешены к проволоке?

Босвелл недоуменно пожал плечами:

— Я слышал, такое проделывают двуногие: они ловят животных и потом нанизывают их на проволоку. Но это обычно бывает в лесу и главным образом с воронами. Но здесь… где вокруг нет ни души… Страшно подумать, но похоже…

— Похоже на что?

— На то, что это сделал кто-то из своих.

— Кто-то из кротов? — с недоверием и ужасом переспросил Триффан.

— Думаешь, кроты на такое не способны? В наших Хрониках засвидетельствованы случаи повешения с протыканием носа.

— Кто это делал? Когда? — с дрожью в голосе воскликнул Триффан.

— В давние времена. Это был один из видов наказания. Подвешивали за нос на крючках, колючках терновника и даже на проволоке, если она свисала достаточно низко. Казнь эта столь мучительна, что лучше умереть, чем остаться в живых после такого.

Триффан прекрасно понимал, что именно имеет в виду Босвелл, ведь рыльце крота — это не просто обоняние, это и его зрение, и его слух. А значит, крот, переживший подобную казнь, становится беспомощным калекой на всю оставшуюся жизнь. Только во время смертельной схватки крот мог пустить в ход когти, чтобы вцепиться в рыльце другого крота.

— Как можно было подвергнуть подобному наказанию почтенных писцов?

— Что ж, — в раздумье произнес Босвелл. Он еще раз взглянул на тела и устремил взгляд к северным далям. — Несколько подобных случаев зафиксировано — правда, на самых северных окраинах кротовьих владений. Там, где возвышенности переходят в непроходимые болота, в которых не найдешь и червяка; там, где живут те, кто не верит в Камень.

— Кроты-чудовища, кроты-грайки? — переспросил Триффан. — Знаю, мне о них рассказывала в детстве мама. Она их называла «бескаменщики».

— Верно. Но сами они называют себя иначе.

— Как? — нетерпеливо спросил Триффан.

— Последователями Слова, — медленно произнес Босвелл и, сокрушенно глядя на подвешенных за рыльца, добавил: — Это их вид казни: так карает Слово.

Его слова ошеломили и ужаснули Триффана, ведь до сих пор все, что ему доводилось слышать о Слове, было обнадеживающим и казалось крайне соблазнительным. А тут… В этот миг ему подумалось, что он почти наверняка знает, какую именно миссию ему предстоит выполнить в будущем, и ему сделалось страшно. Он теснее прижался плечом к Босвеллу.

Будто не замечая его смятения, Босвелл продолжал свой рассказ о казни:

— Нам известно, что подобному наказанию кроты-грайки подвергали посещавших их писцов. Как это ни прискорбно, но есть сведения, что они это делают уже с давних пор. В последние несколько десятилетий, а может, и за весь последний век, ни один крот из южных Семи Систем не совершал путешествий на север. Чума свирепствовала долго, все лесное население ослабло, и у писцов было достаточно забот в собственных владениях, однако сейчас я ни в чем не уверен. Может, это несчастный случай, связанный с ураганным ветром: может, здесь все-таки замешаны двуногие. Ясно одно: это зловещее предзнаменование, и оно внушает мне большую тревогу. Какие еще беды ждут нас впереди, в Аффингтоне?

— Похоже, они висят здесь уже давно, — вымолвил наконец Триффан.

— Да. Вероятно, почти весь сезонный цикл; наверняка они здесь еще до наступления Самой Долгой Ночи. — Голос Босвелла звучал холодно и спокойно: он просто комментировал случившееся. От слез не осталось и следа. — Тела высохли на жарком солнце, — продолжал он. — Помнишь, какая стояла жара, когда мы только вышли из Данктона? Потом необычно долго держался мороз. Все это и позволило трупам так хорошо сохраниться.

— Но почему их не унесли совы?

— Писцы обладают особым даром: они внушают почтение и страх. Их боятся даже совы-охотники. Не обладай писцы такой силой, разве могли бы они совершать свои традиционные путешествия по всем Семи Системам, а нередко и заходить много, много дальше? — С этими словами Босвелл повернулся к зловещей проволоке, подняв вверх одну когтистую лапу, и начал нараспев говорить:

Что есть для них смерть, о Камень?

Конец трудам и унижениям;

Конец радостям и покою души;

Конец благодати и прощению,

Надеждам и отчаянию конец.

Даруй же в смерти им последнее утешение, о Камень.

Даруй же им Безмолвие свое.

Когда он произносил последние строки, ветер внезапно стих, и в наступившей тишине до них долетел другой звук — гулкий и раскатистый. Раз, второй и третий донесся до них этот низкий, глубокий звук — волшебный и таинственный. Это был голос Поющего Камня.

— И да пусть им будет дано познать Безмолвие Камня, — тихо вымолвил Триффан.

— Да будет так, — заключил Босвелл.

Не успел он произнести эти слова, как новый порыв ветра с ревом накинулся на них; разогнавшись на гладкой поверхности мелового утеса, он обрушился на ограду. Под его напором проволока натянулась струной, два тела взметнулись в последний раз, сорвались и упали в траву. Кости и клочья меха тут же, подобно перьям, разметал и унес ветер.

Триффан изумленно следил за происходящим, хотя удивляться, по правде говоря, было нечему: он знал, что Босвеллу ничего не стоило заставить ветер дуть с невиданной силой, чтобы кроты после своей гибели смогли наконец обрести покой.

— Идем! — крикнул Босвелл сквозь ветер. — Будем искать вход в Священные Норы.

— Но что нас ждет там? — прокричал в ответ Триффан. — О какой беде ты говорил недавно?

— Нас ждет то, что посылает нам Камень.

Они стали торопливо карабкаться по крутой тропе и, хотя ветер удвоил свои усилия, словно задавшись целью сбросить их с осыпи в лежавшую далеко внизу долину, благополучно нашли вход в подземный тоннель, вступили в него и сразу погрузились в Безмолвие святая святых всех кротов — в Безмолвие Священных Нор.

Глава вторая

Тоннель, в котором они очутились, был довольно узким, но сухим и выполненным в старинном стиле — с высокими арочными сводами и тщательно отделанным потолком. Это создавало обилие воздуха и приглушало звуки: шум гнущейся под ветром травы был здесь почти не слышан, хотя дребезжание проволоки передавалось по столбам и неприятно отдавалось в лапах.

Пол устилал густой слой пыли; местами попадались высохшие корешки, упавшие сверху, с потолка, где сплелись корни трав, уходившие на поверхность. Вместе со светло-серыми меловыми стенами этот зеленовато-серый потолочный орнамент создавал особую атмосферу торжественности, что всегда отличало Аффингтон от остальных систем.

Обоим с самого начала стало ясно, что здесь давно не ступала лапа ни одного крота, хотя у входа они видели многочисленные следы полевок и ласок: вероятно, когда-то те укрывались здесь от хищников. В самом тоннеле, в расщелинах стен и на полу, скопилось столько пыли, что вскоре шубки обоих кротов покрылись беловатым налетом.

— Ну и местечко! — прошептал Триффан, следуя за старым Босвеллом. — Тут даже такой молодой послушник, как я, может разом превратиться в Белого Крота. Что касается тебя, то еще немного — и ты просто затеряешься в этой пыли!

— Вообще-то, именно к этому я и стремлюсь в конечном счете — затеряться в пыли. Но до того пройдет еще немало времени, так что не занимайся пустой болтовней. Поспеши! Впереди, чуть повыше, есть местечко, где много червяков, и, поскольку я знаю, что пища интересует тебя больше всего остального, там мы и остановимся. Подкрепимся, отдохнем, а потом будем искать центральный тоннель. — Босвелл приглушенно рассмеялся. Оба бессознательно перешли на полушепот, как того требовала святость места; к тому же они знали, что в подземных ходах звук разносится очень далеко и никогда нельзя предугадать, какая опасность может подстерегать тебя впереди.

Триффан часто оборачивался назад, принимая оборонительную позу, но всякий раз оказывалось, что это всего лишь эхо шагов и когти его готовы вцепиться в собственную тень. Ему требовалось много усилий, чтобы не потерять ориентацию. Однако Босвелл не напрасно так долго обучал его, и Триффан уверенно двигался следом, даже когда Босвелл уходил далеко вперед.

— Мы совсем рядом с центральным тоннелем, — наконец тихо проговорил Босвелл. — Теперь нужно идти с особой осторожностью.

— Чтобы не наткнуться на врагов?

— Да, но еще и потому, что это Священные Норы и здесь нам надлежит соблюдать тишину. Писцу вообще предписано хранить молчание; ему рекомендуется говорить лишь в самых крайних случаях, а это бывает нечасто. Уже совсем скоро поедим и передохнем. Советую тебе, Триффан, последовать моему примеру: поразмышлять немножко обо всем, что пережито нами в пути, и набраться сил на будущее.

Триффан знал из опыта, что, когда Босвелл говорил «поразмышлять немножко», это означало неподвижное сидение, которое могло длиться часами, и потому покорился неизбежному.

Вскоре почва в тоннеле сделалась темной: медовый слой кончился, и дальше пошла глина вперемешку с галькой, с обилием пищи и небольшими норами.

— Это помещение для гостей, — шепнул Босвелл. — Когда-то здесь останавливался твой отец.

Триффан добыл червяков, и они принялись закусывать, а потом расположились друг подле друга, чтобы отдышаться после нелегкого во всех отношениях последнего этапа пути.

«Босвелл советовал поразмышлять о проделанном пути, — сонно думал Триффан. — Но теперь мы уже на месте, живые и здоровые». Он чувствовал смертельную усталость. Босвелл, как обычно, начал молиться, но Триффан, при всем старании, не в состоянии был сосредоточиться. Мысли разбегались и путались, тепло разливалось по всему телу, расслабились и ушли в подушечки лап натруженные когти. Как сквозь сон до него доносилась благодарственная молитва Босвелла по случаю благополучного возвращения домой. Ее слова невольно вызывали воспоминания о многих годах непрерывных странствий, об усилиях, которые предпринимали кроты, чтобы попасть в эту священную обитель и в конце пути узреть наконец Свет Безмолвия, оставив позади все опасности и печали.

— Не должно кроту-летописцу думать о прошлых печалях, как и о тех, что могут ожидать его в будущем. Мысль писца должна быть постоянно обращена к Безмолвию. Оно присутствует всегда для того, кто жаждет услышать его. Но по возвращении из странствия крот-летописец обязан воздать хвалу Камню за милость его, что и делаю я сейчас.

Была ли то молитва или назидание, предназначенное Босвеллом для Триффана, его ученика? Молодой- крот почти ничего не слышал; зато он видел, как вокруг Босвелла возникло яркое, чистое сияние, и от души захотел и сам попасть в этот сияющий круг.

Он пытался окликнуть Босвелла, но не мог произнести его имени.

— Спи, Триффан, — донесся до него голос. — Ты заслужил отдых. Ты выполнил свою задачу, ты доставил меня в Аффингтон целым и невредимым. Теперь тебя ждет новое дело, и тебе понадобятся все силы для испытаний, с которыми придется справляться одному.

Слова «новое дело», «одному» заставили сердце Триффана тревожно забиться, но тут же то ли сон, то ли странное забытье охватило все его существо. Впоследствии Триффан так и не мог решить, что же это все-таки было. Он только помнил, что не мог ни пошевелиться, ни заговорить; в то же время он жадно вбирал в себя все образы, вызванные к жизни монотонной благодарственной молитвой Босвелла.

Он осознавал, что Босвелл рядом, что он прикасается к нему. Из глубокого Безмолвия, заполнившего пространство, раздавался голос:

— Он учился прилежно, о Камень, но он молод. Он сам еще не знает, сколь многому научен, и потому ему будет страшно, ему будет горько, и он познает, что такое сомнения и утраты. Но я выбрал именно его. Он будет выполнять волю Твою, и бремя Твое возьмет на себя. Веди его, храни его, оберегай; укрепи его, дай ему услышать…

Триффан силился очнуться от дремоты, от полузабытья, чтобы спросить Босвелла или Камень — словом, того, чей голос он слышал, — узнать, выяснить. Но у него недостало сил: лапы стали слабыми, как у младенца, а глаза ничего не различали.

— Спи, отдыхай, — донесся до него голос, и тут уже Триффан и вправду увидел себя малышом: он снова убегал по тоннелям от своих сверстников, выскакивал на поверхность, в залитый солнцем мир Данктонского Леса, где воздух был напоен летними ароматами, где ясные солнечные зайчики скользили по листве и где умиротворяюще шумели деревья; снова оказывался перед Камнем, возвышавшимся в самом сердце их леса. И мать его Ребекка, и отец его Брекен, и сводный братишка Комфри — все они снова были рядом. Однако маленький Триффан всегда предпочитал их обществу одинокие блуждания по Данктонской Чаще, пока однажды, когда уже подрос, во время одной из таких вылазок не оказался прямо перед Камнем. Он замер от страха, но все же успел тогда подумать о том, как бы ему, Триффану, хотелось стать летописцем Камня.

— Отчего кроту нужно проводить всю жизнь в странствиях, если в конце концов ему все равно суждено вернуться туда, откуда он вышел в путь? — вопросил он Камень уже много позже, став юношей. Именно тогда и именно там впервые увидел его Босвелл. Сейчас Триффан будто внезапно снова оказался на вершине холма: заново ощутил все великолепие Данктонского Леса, с его роскошными полянами и лугами, с тоннелями, где ему был знаком каждый закоулок, и преисполнился глубокой радости от сознания, что он — частица этого великолепного мира, как и мир этот всегда пребудет частью его самого. Затем его охватила великая печаль оттого, что ему пришлось покинуть родные места, и страстное желание, чтобы Камень дозволил ему, Триффану, однажды снова вернуться сюда и никогда больше не скитаться в чужих краях.

— Просыпайся, пора! Время двигаться в путь!

Голос Босвелла был таким, как всегда; в их убежище пробивался слабый утренний свет.

Триффан постепенно выбирался из глубокого теплого забытья, в которое повергла его усталость. Деревья Данктона все еще шумели над его головою, прошлое было совсем рядом, но с каждым мгновением видения бледнели и отступали все дальше и дальше…

— Бо… Босвелл, — удалось ему наконец выговорить. — Скажи, Босвелл, вернусь ли я когда-нибудь домой живой и невредимый? — Его глаза внезапно наполнились слезами, будто лишь сейчас он полностью осознал всю тяжесть разлуки с домом. — Ну же, Босвелл! Ответь мне!

С затаенным беспокойством в горящих глазах Босвелл окинул Триффана долгим пристальным взглядом и лишь затем сказал:

— Тебе надлежит еще очень многое совершить. До той поры, пока не осуществишь назначенное, ты побываешь там, но только чтобы немного подлечиться самому и обустроить тех, кого, возможно, приведешь с собою. В конце концов ты вернешься насовсем туда, откуда пришел, как надлежит любому кроту.

— Будешь ли ты тоже там? Со мной?

— Я всегда буду там, — спокойно отозвался Босвелл, — ибо я всегда буду там, где ты.

— Я хочу знать, будешь ли ты со мной вместе?

— Покуда в тебе живет вера в Камень, покуда мысль обо мне не покинет тебя, я всегда останусь с тобою.

— Ты грустишь, Босвелл. Таким я не видел тебя за все время нашего путешествия. Ты печалишься со вчерашнего дня, с того времени, как мы увидели казненных кротов.

— Я грущу оттого, что наша дорога подошла к концу. Как видишь, Белым Кротам тоже доступны обычные чувства.

— Понимаю. Я долго спал?

— Всю ночь. Сейчас уже утро.

— Я не хотел засыпать. Ты читал молитвы, произносил благословения, — я должен был бы слушать их и запоминать.

— Зачем?

— Но если мне предстоит стать писцом…

— Поешь, приведи себя в порядок, — прервав его, деловито сказал Босвелл, — и будем двигаться.

Тут Триффан, теперь уже проснувшийся окончательно, ощутил в себе прилив сил и энергии. После прочтения обычной благодарственной молитвы, как научил его Босвелл, он поднялся, встряхнулся и произнес:

— Думаю, сейчас мне следует идти впереди: еще не известно, кто нам встретится — друг или враг.

— Я пока не слышал ничего подозрительного, — отозвался Босвелл.

— Хорошо, если так, — с сомнением проговорил Триффан: он знал, что старик плохо различает тихие звуки и слабо чувствует вибрации почвы. К тому же шум ветра в тоннелях сбивал с толку: отовсюду неслись какие-то шорохи и шелесты — не то шаги, не то просто где-то сыпалась пыль.

— Держись ближе ко мне, чтобы ты мог коснуться меня и указать, где надо повернуть, ты ведь хорошо знаешь дорогу.

Подобно двум теням, заскользили они в глубину Священных Нор. Не было приветственных возгласов, не было пышной торжественной встречи; крадучись, храня полное молчание, чтобы не выдать себя ненароком, Триффан, полный решимости до конца выполнить свою роль защитника и телохранителя, шел впереди.

Вначале тоннели центральной системы мало чем отличались от тех, по которым они шли прежде. Разве что были чуть шире и выглядели чуть более запущенными. Однако мало-помалу перемены становились более ощутимыми: отполированные временем стены заблестели; сияли и полы, по которым, как видно, прошла не одна тысяча лап. Здесь ощущались торжественность и какой-то особый покой. Эхо шагов бежало впереди них, над ними же струились потоки свежего воздуха. Такие воздушные потоки умели делать в те давние времена, когда строители еще владели искусством особым образом оформлять входы и выходы; знали, где и под каким именно углом нужно выполнить поворот, чтобы тоннель не только был пропорционален сам по себе, но и находился в гармонии со всей системой в целом. Именно об искусстве такого рода не раз рассказывал ему Босвелл, не переставая повторять, что умение строить тоннели и системы целиком зависит от того, насколько гармонична натура крота, прокладывающего их.

Кроты миновали несколько ответвлений, отходивших одни вправо, другие влево; их порталы были украшены причудливой и богатой резьбой, выполненной в манере, неизвестной Триффану. Через равные интервалы были устроены небольшие лазы, ведущие на поверхность; горки из мела и земли, прикрывавшие их сверху, смягчали шум ветра, но прекрасно пропускали прочие звуки. Один раз путники уловили тихий перестук овечьих копытцев; другой раз — частый легкий топот кроличьих лапок. Любой хорошо выполненный ход обычно передавал все эти звуки, однако совершенство здешней системы поразило Триффана.

Тоннели были по-прежнему пустынны и покрыты пылью. В одном месте кроты наткнулись на полуразрушенный свод. Наконец подошли к главной развилке.

— Куда теперь? — шепнул, останавливаясь, Триффан.

— Налево — Центральное Святилище, направо — дорога к Библиотеке Манускриптов и к жилым помещениям. Сверни налево, — отозвался Босвелл.

Тоннель, в который они вступили, оказался уже предыдущего и гораздо темнее. Врожденная осмотрительность заставила Триффана двигаться еще бесшумнее, тем более что воздушный поток стал неровным, как будто где-то впереди было некое препятствие — обвал или притаившийся в засаде крот.

Впереди показался поворот. Они замедлили шаги и остановились, прислушиваясь. Триффан беззвучно поднял лапу, давая Босвеллу понять, что дальше пойдет один, затем осторожно приблизился к повороту и заглянул за угол, готовый отразить любое нападение.

Действительно, тяга воздуха была явно затруднена — вероятно, препятствие находилось где-то совсем близко. Триффан рывком миновал поворот, дальше тоннель снова шел прямо, и застыл на месте, сначала даже не осознав зловещего смысла представившегося ему зрелища. Перед ним, прямо под порталом входа в Центральное Святилище, лежало нечто истерзанное, переломанное, скрюченное. Это «нечто» были полуистлевшие останки крота. К тому же по расположению тела, по тому, что череп — ибо то, что осталось, едва ли можно было назвать головой — и задние ноги лежали в некотором отдалении от туловища, было очевидно, что крота не просто убили — его растерзали.

Судя по меху, который на одном боку сохранился довольно хорошо, крот был очень стар, и убийца расправился с ним жесточайшим образом, вспоров брюхо и нанеся удары по голове и лапам. Босвелл приблизился, остановился рядом с Триффаном и теперь мог видеть все собственными глазами

Но их ожидало еще одно потрясение. Позади первого крота, который, похоже, в момент гибели пытался укрыться в Святилище, они увидели множество других, судя по позам, погибших насильственной смертью. У дальней стены находились скрюченные тела двух кротов; как и первый, они, видимо, были растерзаны живьем.

При виде этого пугающего зрелища Босвелл лишь молча дотронулся до Триффана, словно стремясь удостовериться, что, кроме жестокости и смерти, в мире еще живы добро и справедливость.

В этот момент они услышали звук — торопливое шарканье когтей по меловой поверхности. Оба замерли в ожидании, но звук не повторился.

— Кролик или полевка? — подал голос Босвелл. — Легкомысленны, как всегда, — никакого уважения к святости места. — Он произнес это почти весело, как будто после увиденного все прочее потеряло для него всякое значение.

— Тише? — остановил его Триффан, продолжая напряженно прислушиваться. Убедившись, что кругом тихо, он прерывистым шепотом спросил: — Что здесь произошло? Что это все значит? — С этими словами он указал на еще одно тело, не замечая, что Босвелл отнюдь не выглядит удивленным.

— На все воля Камня, — загадочно произнес старик.

Они повернули обратно, двигаясь в том направлении, откуда пришли; теперь они приближались к тоннелю, ведущему в сторону Библиотеки. Оба двигались с величайшей осторожностью, каждую минуту ожидая наткнуться на новые тела. И тела действительно стали попадаться чуть ли не на каждом шагу.

Убитые валялись повсюду. Было ясно, что расправа, когда бы она ни произошла, была внезапной и чудовищной по своей жестокости. Похоже, здесь никто даже и не пытался спастись.

Вскоре они уже утратили всякую способность реагировать на трупы. По счастью, тела были высохшие, без запаха тления, хотя у выходов видно было, что над останками успели попировать горностаи и ласки.

Многочисленные следы в пыли указывали на то, что эту часть системы недавно посещали. Следы были одиночные или парные: похоже, тут что-то волокли или несли, однако это «что-то» явно было и легче и меньше по размерам, чем мертвое тело, хотя логично было бы предположить именно это.

Отдельные следы когтей указывали, скорее всего, на то, что сюда недавно заглядывали бродяги-одиночки.

— Живые кроты где-то поблизости — следы совсем свежие, — заметил Триффан. — И, судя по следам от когтей, они очень слабы.

Босвелл полностью согласился с ним и предложил заглянуть в Библиотеку Манускриптов.

— Хотя, — посетовал он, — едва ли мы застанем там иную картину — разве что сможем спасти хоть часть рукописей…

— Ни одна живая душа не посмеет посягнуть на эти святыни! — угрожающе двинув плечами, воскликнул Триффан.

— С таким же успехом мы могли бы утверждать, что никто в здравом рассудке не осмелится посягнуть на жизнь летописцев. Но ты же сам видишь — это уже случилось. Перемены в нашей кротовьей жизни не то что грядут — они уже произошли.

Следуя указанием Босвелла, Триффан, по-прежнему державшийся впереди, осторожно свернул в тоннель, который, по утверждению Босвелла, вел в Библиотеку. Вдруг он остановился и молча указал на пол: следы здесь были совсем свежие, и воздух еще хранил запах живого тела.

Весь подобравшись, готовый в случае надобности к смертельной схватке, Триффан шаг за шагом начал продвигаться по тоннелю. Его напряжение достигло высшей точки. В немалой степени это было связано и с тем, что сейчас ему предстояло увидеть своими глазами прославленную Библиотеку Священных Нор — самое богатое хранилище рукописей и книг во всем подземном мире кротов. Для любого летописца Библиотека являла собою сокровищницу интеллектуальной жизни; год за годом и век за веком все знаменитые хроники брали свое начало именно здесь и сюда же возвращались на вечное хранение.

Внезапно у него захватило дух. Нависшая над ними тишина была нарушена столь неожиданным и драматичным образом, что оба прижались к земле, с изумлением глядя друг на друга. Сначала издалека, но с каждым мгновением нарастая, как грохот прилива, до них донесся топот множества лап и гул голосов. От неожиданности они даже не сразу сообразили, откуда он исходит. Однако по мере того, как эхо ослабевало, а звук усиливался, становилось ясно, что шум идет из Библиотеки.

Гул голосов, топот ног, цоканье когтей о меловой пол стремительно продолжали нарастать.

Триффан попятился и оглянулся назад, прикидывая план отступления.

— Будь я один, Босвелл, я непременно пошел бы и разузнал, что там творится. Одному это сделать проще. Но моя главная задача — оберегать тебя. Поэтому, я думаю, в разведке нет необходимости.

Шум меж тем сделался громче, и Триффан прикрыл собою Босвелла, как мать ребенка. Однако Босвелл не двинулся с места. Триффан, правда, и не ожидал, что Босвелл струсит — похоже, тот давным-давно позабыл, что такое страх, — но ведь мог он хотя бы принять какие-то меры для защиты собственной жизни!

— Пока мы слышим только звуки, и никто не появился, — спокойно заметил Босвелл. — А вот и шум опять прекращается. Ты не находишь это странным?

Триффан посмотрел на него в полном недоумении. Босвелл улыбался! Прикинув в уме возможные варианты действий, Триффан уже гораздо спокойнее сказал:

— Хорошо. Тогда сделаем вид, что отступаем. — Он затопал, зацарапал когтями по полу и, понизив голос настолько, чтобы казалось, будто он удаляется, крикнул: — Скорее! Бежим отсюда!

После этого оба затаились и стали ждать, что произойдет.

Впереди, в двух шагах от них, тоннель делал резкий поворот, отмеченный богатым настенным орнаментом из каменных сколков. За поворотом, по словам Босвелла, оставалось всего несколько футов до зала Библиотеки.

Короткое молчание, потом снова взрыв воинственных криков, топот лап — и опять внезапная тишина. Никого. Минута шла за минутой. Триффан затаил дыхание. Вдруг за поворотом послышалось легкое движение; если бы не еле уловимое колебание воздуха, оно прошло бы незамеченным. Они услышали нерешительное царапанье когтей по меловому полу, затем робкое покашливание, покряхтывание и бормотанье. Эти звуки явно исходили от очень одинокого и очень робкого существа. Было слышно, как крот судорожно набрал в легкие воздух, собирая все свое мужество перед тем, как сделать еще шаг по направлению к ним.

Триффан, в свою очередь, тоже скользнул вперед. Его движения были плавны и грациозны: он напоминал сейчас лисицу перед решительным прыжком. Между тем незнакомец, судя по всему, поборол опасения, и до них донесся голос:

— Давай же, смелее, дружище! Теперь осталось только заглянуть за угол и убедиться, что они уже ушли!

Триффан замер. До поворота ему оставалось не более шага. Они услышали короткое прерывистое дыхание, потом тихие мурлыкающие звуки, которые издавал неизвестный, явно желая приободрить самого себя.

Из-за расщелины в стене высунулся ус, а за ним — рыльце, тощее и длинное. Оно издало чих и принялось втягивать воздух. И снова голос:

— Крот. Тут пахнет кротом. Хороший у него запах! Похоже, уже ушел!

Рыльце просунулось вперед, а за ним показалась тощая лапка со слабыми коготками. Триффан, укрывшись за выступом, вжался в стену. Серая пыль, припорошившая и без того седую шубу стоявшего в глубине Босвелла, делала его почти невидимым.

Тем временем из-за угла показалась и верхняя часть туловища крота. Он был слабым и изможденным, хотя изо всех сил старался выглядеть решительным.

— Точно, ушли! Ну, туда им и дорога. Добра от них не жди. Напугались небось до смерти. Уф! Уф! Однако до чего приятно от них пахнет! Постой-ка, а ну как им взбредет в голову вернуться?! Ушли-то ушли, но вдруг захотят вернуться? Пожалуй, старина, лучше проделать все еще один раз.

С этими словами крот, точнее сказать, передняя часть его туловища снова скрылась, затем раздалось легкое поцарапывание, и, к несказанному изумлению Триффана, воздух снова наполнился ревом целой армии топочущих кротов. Звук оборвался так же внезапно, как возник. И одновременно послышалось досадливое восклицание:

— Ой! Коготь обломал!

Триффан заглянул за угол и увидел тощенького крота, который стоял возле встроенной в стену необычного вида каменной доски, испещренной надписями. Очевидно, все услышанные ими звуки производились кротом с помощью царапанья по этой самой доске.

— Приветствую вас! — как ни в чем не бывало спокойно обратился к нему Триффан.

— Ой! — взвизгнул от неожиданности крот. — Ой-ой-ой! — запричитал он уже в полной панике и чуть не свалился, увидев перед собою грозного, мощного Триффана.

Триффан из деликатности сделал шаг назад, и, к его удивлению, худышка крот стал воинственно наступать на него.

— Уходи! Немедленно убирайся отсюда! — кричал он. — Спасайся — не то сейчас сюда прибегут мои друзья, их у меня много, они уже близко, и они тебя уничтожат. Да-да, они тебя в порошок сотрут!

Видя, что Триффан не двигается, он тоже остановился.

— Уходи! — пискнул он. Это должно было звучать, как приказ, но у него это получилось так, будто бедняга-поперхнулся тухлым червяком.

— Кто бы ты ни был, я тебя не пропущу! — выкрикнул он, буравя Триффана полным отчаяния взглядом. — У меня тут целое войско. А я у них главный… — Он запнулся, взглянул на свои тощие лапки и слабые коготки и докончил: —…главный советник. Послушайся меня, уходи! Не доводи меня до крайности. А то и убить могу!

— Назови свое имя! — прозвучал из мрака голос Босвелла.

— Ой! Ай! — воскликнул крот, оборачиваясь и едва иг теряя равновесие от страха. — Оказывается, вас двое! Двое против целой моей армии. Вы, я вижу, не трусливого десятка! — Он снова повернулся и крикнул в глубину тоннеля: — Не подходите! Не надо их убивать!.) го всего лишь безобидные бродяги, и они уже ухолят! — Затем, понизив голос, заговорщически добавил, обращаясь непосредственно к ним: — Бегите, пока не поздно. Там, за мной, — настоящие головорезы. Они вас прикончат на месте.

— Мы точно знаем, что, кроме тебя, здесь никого нет. Мы пришли с миром, пришли поклониться святыням.

— Да-да, разумеется. Но дальше я вас все равно не пущу. Пожалуйста, уходите отсюда подобру-поздорову, если вы и вправду безобидные странники.

Худышка сделал попытку улыбнуться, при этом с опаской покосился на мощный загривок Триффана и его сильные острые, когти. По причине, известной ему одному, Босвелл по-прежнему держался в тени.

— Мы никуда не собираемся отсюда уходить и не причиним тебе зла, — проговорил Триффан. — Однако ты так и не ответил на вопрос моего друга. Как тебя зовут?

— Вежливость требует, чтобы вначале вы назвали себя, — сказал крот, собрав остатки мужества. Несмотря на неказистый вид, его спокойное достоинство вызывало у Триффана невольное уважение.

— Меня зовут Триффан. Я из Данктонского Леса.

— Куда вы держите путь? — перестав дрожать, спросил крот, строго следуя традиционному этикету в своих расспросах.

— Мы направлялись сюда.

— Как долго вы были в дороге?

— Наша дорога была длиной в шесть лет, — из-за спины Триффана отозвался Босвелл.

— Дозволь узнать также и твое имя, — проговорил крот.

Однако Босвелл не ответил и по-прежнему держался в глубокой тени.

— Довольно, что я назвал себя, — сказал Триффан. — Теперь твой черед.

— Я — Спиндл. Да-да, точно: Спиндл, — нерешительным тоном произнес крот, словно не вполне уверенный в том, кто он есть на самом деле, и прилег, как будто лапы уже не держали его.

— Кроме тебя, здесь больше никого нет — ведь так? — на всякий случай спросил Триффан.

— Так оно и есть. Один я. Уже три года как один. С той Самой Долгой Зимней Ночи. Да, поздновато вы сюда добрались. Вот кабы в январе или феврале, ваша помощь мне пришлась бы в самый раз… Боюсь, теперь уже поздно.

— Здорово же ты напугал нас этими звуками!

— Еще бы! Летописцы — они много всяких таких штук знали.

— Что значит — знали? — из темноты спросил Босвелл.

— Все они умерли. Ушли в Безмолвие. Ни одного не осталось. Разве вы не видели? Убиты. Все до единого. Я один не смог вытащить тела на поверхность.

— Но что-то ты все-таки вытаскивал. Мы поняли это по следам.

— Книги. Я уносил то, что осталось. Прятал в надежное место, пока эти чудища — грайки — не вернулись снова. Хотя не известно, кто их будет читать теперь, когда все кроты-грамотеи убиты.

— Не все, — раздался властный-голос Босвелла. — Кое-кто еще остался.

— Не может быть. Последних вздели на проволоку много-много месяцев назад. Они и по сей день висят там. А вы говорите, что, может, кто из писцов уцелел? — проговорил Спиндл с надеждой.

Босвелл не торопясь вышел из темноты и стал стряхивать с себя грязь. Когда облако пыли рассеялось, Триффану показалось, что шуба стала еще белее прежнего. Возраст, а может быть, и древняя история самого места, где они находились, придавали его облику особое величие и торжественность.

Спиндл торопливо привстал, смущенно отпрянул назад и, снова переходя на язык, предписанный старинным обычаем, спросил:

— Кто вы и откуда?

— Из Данктонского Леса, что входит в Семь главных Систем. Долгие трудные годы провели мы в пути, следуя сюда, в Аффингтон. Я родом из Аффингтона и принадлежу к сословию писцов. Зовут меня Босвелл, и тебе нечего бояться нас.

Спиндл не отрываясь глядел на Босвелла. От его наигранной воинственности не осталось и следа. Она сменилась жалобным, беспомощным выражением: устав казаться храбрым, он почувствовал облегчение, что может наконец не скрывать, что ему и страшно, и одиноко.

Спиндл задрожал, глаза наполнились слезами; он уткнулся рыльцем в передние лапы и зарыдал. Столько горя и вместе с тем радостного облегчения было в его плаче, что Триффан почувствовал, что вот-вот и сам расплачется.

Постепенно Спиндл успокоился и, приподняв вымокшую от слез мохнатую мордашку, спросил с запинкой:

— Ты действительно… и вправду Босвелл? Тот самый Босвелл?

Босвелл с улыбкой утвердительно кивнул головой, приблизился к Спиндлу и ласково потрепал его по плечу.

— Я так много слышал о тебе, — всхлипывая, проговорил Спиндл. — Столько всего слышал и все время ждал. Мне так хотелось надеяться, что ты, может, уцелел. Но никогда… никогда в жизни не думал я, что… — И он снова заплакал.

— Ну-ну, Спиндл, ожиданию твоему пришел конец, — ласково проговорил Босвелл. — Ты больше не один.

Триффан почтительно слушал. Босвелл обращался со Спиндлом бережно и внимательно — словно с больным, которого ему надлежало поднять на ноги.

Что до бедняги Спиндла, то он, всего минуту назад готовый мужественно защищать от них Священную Библиотеку, сейчас совсем оробел и не решался поднять глаза на Босвелла.

— Сей крот наделен мужеством и силой духа, — прошептал Босвелл, обращаясь к Триффану. — Эта встреча — добрый знак. Провидение Камня послало его нам.

Слушая его властный голос, Триффан, сам не зная отчего, понял, что его предстоящая миссия будет непременно связана со Спиндлом, и тоже коснулся его лапы, будто это пожатие было зароком того, что они отныне всегда будут вместе и что их встреча действительно предопределена заранее.

— Понимаете, — продолжал Спиндл, — я действительно ожидал все время вашего прихода. Только не надеялся, что это будет сам Босвелл. Я обратился к Камню… — И он снова всхлипнул. — Это уже после того, как чудовища убили и замучили всех летописцев. Я молился так: «Пошли мне помощь, о Камень! Обещай выполнить мою просьбу — и я останусь на месте и буду делать все, что в моих силах».

— И что же ответил Камень? — спросил Босвелл.

— Почти ничего не ответил, — отозвался Спиндл. Он сказал это с такой наивной простотой, что преисполненный жалости Триффан не знал, плакать ему или смеяться. — Честно говоря, совсем ничего не ответил. Промолчал.

— Почему же ты все-таки остался?

— А куда мне было идти? Сам я с южной окраины Аффингтона. Мы всегда служили писцам верой и правдой. Большая часть моего племени погибла во время чумы, остальных истребили чудовища-грайки. И никого вокруг, с кем можно посоветоваться. К тому же, — и тут Спиндл впервые поднял глаза, — я знал, что хоть Камень и безмолвствует, но он меня слышит. Я был уверен, что кто-нибудь рано или поздно придет. Знал, что нужно полагаться на Него. Ну вот и дождался. Вы пришли. Лучше поздно, чем никогда.

— Думаю, тебе еще многое следует нам рассказать, Спиндл, — проговорил Босвелл. — И лучшего места, чем Священная Библиотека, для этого не сыскать. Веди же нас туда, а по дороге покажи моему юному другу, каким образом ты устраивал весь этот шум.

И Спиндл повел их за собою. Когда они поравнялись < о странной узорчатой доской в стене, он провел когтями по узору, и они снова услышали воинственный рев и топот тысяч ног.

— Хитро придумано, правда? — сказал Спиндл.

— Да, здорово, — отозвался Триффан.

— В первый раз, когда я случайно поскреб здесь, то от страха у меня душа ушла в пятки, — признался Спиндл. — Это называется «Звук Устрашения». В прежние времена любой писец умел делать подобный узор. Есть специальный классический текст, посвященный тому, как это делается, и он по крайней мере уцелел.

— Его сочинил Сцирпас, — заметил Босвелл.

Спиндл кивнул и повел их дальше. Через ничем не примечательный арочный вход они проникли в величественный зал, такой просторный, что его стены терялись во мраке. Местами без какой-либо видимой симметрии его меловые своды подпирали мощные черные сколки камня. Повсюду бесконечными рядами тянулись полки, но все они были разломаны и пусты; вся середина зала (за исключением небольшого участка, где потрудился Спиндл) была засыпана обрывками книг на березовой коре. Среди них были летописи, манускрипты, справочники, большие толстые тома сочинений на различные гемы. Величайшая из подземных Библиотек была полностью уничтожена.

— Видите — почти ничего не осталось. Вот что натворили здесь эти грайки, ужас один! — печально произнес Спиндл. Не находя слов, он стал бесцельно кружить среди всего этого хаоса.

Босвелл быстро осмотрелся, поднял и перевернул несколько первых попавшихся листков и повернулся к Спиндлу:

— Давай, рассказывай подробно обо всем, что здесь произошло.

— Это долгая история.

— Тем более необходимо выслушать ее от тебя здесь и сейчас, ибо, возможно, придет день, — при этом Босвелл многозначительно взглянул на Триффана, — когда твоя история и роль, которую играл в ней ты сам, будет в свою очередь занесена в хроники. Поэтому изложи все правдиво и подробно. Начни с самого начала.

— Хорошо! — с готовностью отозвался Спиндл. — Я расскажу вам все, чему стал свидетелем, и да станет моя история известна всем.

С этими словами он устроился поудобнее среди раскиданных манускриптов и, еще раз окинув странников пристальным взглядом, как бы для того, чтобы убедиться, что они действительно рядом и что он не один, глубоко вздохнул, огляделся по сторонам, словно в поисках вдохновения, и начал свой рассказ — рассказ о постигшем Аффингтон бедствии, чему он, скромный Спиндл, стал невольным и единственным оставшимся в живых свидетелем.

Глава третья

— Я родом из Семи Холмов, что находятся к югу от Аффингтона. С давних пор мои соплеменники служили летописцам либо в качестве охотников за червями, либо как строители тоннелей, либо как переписчики. В июне, еще до последней Самой Долгой Ночи, настал черед моей матушке посылать одного из детей сюда, в Аффингтон. Поскольку я был в семье самым слабым и не годился ни для схваток, ни для боев, она выбрала для этого меня. — Спиндл произнес это извиняющимся тоном, взглянул на свои лапы и, пожав худенькими плечами, продолжал: — Меня назначили прислуживать писцу по имени Брейвис, который появился здесь совсем недавно. Единственное, о чем он меня спросил, когда я пришел к нему в первый раз, было — верую ли я в Камень.

— И что же ты ответил? — спросил Босвелл.

— Ответил, что верую, — просто сказал Спиндл, глядя на Босвелла преданными кроткими глазами. — Я родился и вырос под сенью Священных Нор. В наших долинах множество Камней. В детстве я часто прятался за ними от сверстников. Они всегда надежно укрывали меня, и мне хорошо известно их могущество. Я верую в Камень. — Спиндл говорил горячо и искренно.

Босвелл одобрительно кивнул головою — Триффан понял, что его наставник остался доволен ответом Спиндла.

— Мой господин Брейвис только что перед этим завершил послушание и был посвящен в летописцы. Я был рад служить ему. Потому что и сам был новичком. Правда, он был уже в годах, когда принял сан. Родом он из Бакленда, что лежит к северу от Аффингтона. Он быстро сумел сделаться отличным писцом и ученым — у него были прекрасные стиль и почерк. Он великодушно позволил и мне научиться немного грамоте, так что я смог помогать ему во время его занятий в Библиотеке, хотя другие писцы отнеслись к этому с неодобрением. Правда, я не очень бегло умею читать, да и пишу неважно, однако вполне достаточно для того, чтобы мог делать выписки для Брейвиса и подыскивать ему книги. И это мне очень помогло после того, как чудовища-грайки завершили свое черное дело.

Итак, я выполнял то, что мне было велено, и, хотя многие другие были умнее и делали работу лучше, Брейвис никогда не жаловался и не ругал меня. Один летний месяц сменялся другим, я привязался к моему господину и полюбил свои занятия, которые были разнообразны и включали путешествия в разные концы Аффингтона с поручениями от Брейвиса. Я по натуре любознательный; особенно меня интересовало устройство здешних тоннелей, у нас я таких не встречал — поэтому я за это время хорошо изучил здесь все ходы и выходы. Это, а также то, что я служил не кому-нибудь, а именно Брей-вису, впоследствии спасло мне жизнь.

Спиндл умолк и печально вздохнул. Было очевидно, что рассказ дается ему с трудом: он оживил память о наставнике, которого Спиндл глубоко уважал и успел полюбить, воскресил воспоминания, вытесненные долгими месяцами одиночества. Триффан хорошо понимал эти чувства — ведь он и сам очень привязался к Босвеллу за время их совместных странствий.

Между тем Спиндл продолжил свой рассказ. Теперь он повел речь о том, как вести о грайках впервые достигли Аффингтона, об их появлении и учиненной ими жестокой расправе.

❦

Первые слухи о надвигающейся угрозе дошли до Аффингтона в августе. Их принесли кроты-путешественники с севера. Они подтвердили то, чего все давно опасались: после изнурительной чумы их ожидала новая напасть в виде полчищ чудовищных грайков.

Уже в период Великого мора среди аффингтонцев образовалось два лагеря. Одни говорили, что с древних времен первейшей задачей сословия писцов было врачевать душевные раны. Их дело, мол, показывать другим пример своим бесстрашием, путешествовать, как и прежде, оказывать помощь несчастным и проповедовать учение о Безмолвии Камня. Другие же — и они оказались в большинстве — полагали, будто роль обитателей Священных Нор состоит в том, чтобы являть другим пример благочестивого поведения. По их мнению, мор, чума и другие напасти были ниспосланы как наказание за утрату веры в последние десятилетия. Писцам не следует ничего предпринимать, говорили они, и да будет на все воля Камня:

Брейвис, господин Спиндла, был приверженцем первого лагеря и считал необходимым путешествовать и помогать другим кротам; однако последнее слово принадлежало главе Священных Нор по имени Медлар. Он был уже стариком и теперь, в минуту опасности, не желая осложнений, затягивал с принятием решения. Настала летняя жара, а с ней Аффингтон охватила нерешительность, начались бессмысленные споры, и в конечном счете наступило полное бездействие. В августе до Священных Нор стали доходить зловещие слухи о том, что вслед за мором с севера к Аффингтону быстро приближаются кроты-проповедники давным-давно запрещенной секты Слова. Три из Семи Систем — Кейер Карадок, Стонхендж и Роллрайт — уже были захвачены ими. В Аффингтоне крепла уверенность, что их окружили кольцом.

Этих кротов-захватчиков именовали грайками, но никто, даже самые ученые из аффингтонских писцов, не знал ни происхождения, ни значения этого названия. Из хроник было известно, что у них черный мех и черные морды, что они хитры, ловки и очень сильны; что нрав у них мрачный и они наделены непомерным, пугающим самомнением; что говорят они бесстрастно и необычайно упорны. Они не терпят противоречий, в любую минуту готовы вступить в бой и всегда считают себя правыми.

Говорили, будто грайки не верят в Камень и презирают всех, кто почитает Его. Они называли себя последователями Слова, почитали непременным долгом обращать в свою веру всех других кротов и не гнушались никакими методами, чтобы доказать иноверцам их глупость.

В Аффингтоне о Слове знали. Хотя последователи этого вероучения, по-видимому, считали, что оно божественного происхождения, ученые мужи Аффингтона еще много десятилетий назад установили, что его основателем был злокозненный отступник, живший в период раннего средневековья, по имени Сцирпас. Темным, необученным юнцом, движимый верой в Камень, проделал он нелегкий путь от одной из отдаленнейших северных систем в Аффингтон. Здесь он научился писать и сделался выдающимся ученым, чей комментарий к трактату о Звуке Устрашения стал образцом для такого рода сочинений. Однако постепенно его интересы сосредоточились на темных, мало изученных сторонах культа. Это увлечение захватило его целиком и увело в глубины, куда не проникал свет истинного учения. Хроники повествуют о том, как Сцирпас стал все чаще выражать свое разочарование и несогласие с тем, как обучали в Аффингтоне. Он заявил, будто ему ниспослано было откровение, результатом которого стало создание его нашумевшего труда под названием «Книга о Слове». Ее странный, непонятный текст представлял собою смесь фанатичной любви и темных пророчеств и по сути своей являлся не чем иным, как надругательством над верой. В нем объявлялось, будто Слово есть начало начал и конец всего сущего; что Звук Безмолвия на самом деле есть Звук Устрашения; что отрицание Слова есть отрицание Истины и подлежит суровому наказанию и что первейший долг каждого — нести веру в Слово во благо всем прочим, независимо от того, хотят они этого или нет.

К несчастью, он сумел к этому времени занять в Аффингтоне очень влиятельное положение — главным образом благодаря тому, что вошел в доверие к тогдашнему главе обители, Данбару, который славился своей непредсказуемостью. Пока Сцирпас не стал известен как автор черной «Книги о Слове», Данбар пользовался непререкаемым авторитетом за свою необычайную ученость и мужество. Он много и долго странствовал, был, как и Сцирпас, выходцем с севера, что, вероятно, немало способствовало их сближению.

В течение нескольких недель, последовавших за тем, как Сцирпас преподнес в дар Библиотеке свою книгу и призвал всех принять участие в ее обсуждении, Данбар, несмотря на бурю негодования, которую она вызвала среди ученых мужей Аффингтона, хранил странное молчание. По свидетельству хроник, Данбар ни разу не высказался открыто с одобрением книги, однако и не потребовал ее немедленного изъятия из Библиотеки. По словам одного из историков этого бурного времени, он лишь произнес следующее:

— Дайте ему высказаться, собратья, ибо смятенные и злобные сердцем нуждаются в любви и сочувствии. Все несчастья ваши проистекают от недостатка милосердия; но коли вы не в силах полюбить его, то не останусь я тут более, уйду от вас навсегда.

Когда же потрясенные писцы — ибо за всю историю Аффингтона не случалось такого, чтобы крот, избранный главою обители, оставил свой пост, — спросили, куда именно он собирается направить стопы свои, Данбар ответствовал, что намерен пойти со Сцирпасом и попытаться убедить того в неправоте, если же это ему не удастся, то он станет ничем и уйдет в никуда.

Верный слову своему, почтенный Данбар покинул Аффингтон вместе со Сцирпасом, не переставая дискутировать с ним по поводу Звука Устрашения и Слова. Авторитет Данбара был настолько велик, что многие присоединились к нему и последовали за ним, покинув Аффингтон. Среди них были и кроты почтенного возраста, и совсем юные послушники.

Судя по записям той поры, основанным на свидетельстве одного из писцов, бывшего в этой группе, но затем оставившего ее и по прошествии нескольких лет вернувшегося в Аффингтон и раскаявшегося, Сцирпас унес с собой несколько копий своей «Книги о Слове» и комментарий к трактату «О Звуке Устрашения». До Роллрайта, что севернее Данктона, они как будто оставались вместе. К тому времени Сцирпасу удалось переманить на свою сторону многих из тех, кто пошел за Данбаром. В Роллрайте произошел решающий диспут, а за ним — настоящая схватка, из которой почтенному Данбару удалось выйти невредимым лишь благодаря беззаветной преданности своих немногочисленных учеников. В этой суматохе сумел сбежать и сам рассказчик, однако вскоре он потерял из виду Данбара и продолжал скитаться уже один.

История о том, куда ушел Данбар с горсткой своих последователей, оставалась тайной; она открылась лишь спустя несколько столетий, когда наиболее предприимчивые из летописцев в ходе своих дальних странствий установили, по свидетельствам очевидцев, что Данбар или некто, очень на него похожий, проследовал на восток — в край, которому они предпочли дать название «Пустой Угол»; истинное же название этого места — Вен, что на древнем наречии обозначает злокачественный нарост на теле или дереве. Это опухоль, которая развивается сама по себе, высасывая жизнь из существа, на котором укоренилась. Нарост этот не только злокачествен и паразитирует на жертве, но еще и распространяет отвратительное зловоние. Запах Вена считается губительным для крота.

Рассказывали, будто там, далеко на востоке, есть такое место, где кроты не могут выжить из-за постоянного шума и бесчисленных опасностей; будто сам воздух там отравлен, кругом бродят двуногие и другие хищники огромных размеров. Все самые страшные сказки для маленьких кротов были связаны с этим краем. Ко всему прочему, именно там водились ревущие совы.

— Где же оно находится — это самое место? — спрашивал, бывало, какой-нибудь малыш, боязливо оглядываясь — ибо все страхи таятся для крота где-то в близко подступающем мраке.

На это всегда следовал один ответ: на восток от самой восточной из Семи Систем, где-то за Данктонским Лесом лежит край Вен, но лучше никогда не приближаться к его пределам. И такого ответа было более чем достаточно для любого юного крота.

Именно в том направлении, по словам храбрых писцов, собиравших сведения со всех концов кротовьих владений, удалился Данбар, унеся с собою «Книгу о Слове». Проследить его путь до восточных окраин оказалось достаточно просто. Далее, однако, доподлинные сведения не простирались, и остались лишь темные слухи о том, что он проследовал дальше на восток. Что в конце концов сталось с ним и с его приверженцами — не известно, но никто не сомневался, что его конец был горек и страшен и что злосчастная «Книга», а также содержавшейся в ней тайны исчезли навсегда.

В легендах о Данбаре ничего не говорилось о том, зачем он вообще взял с собою этот труд и были ли при нем еще какие-либо другие документы. Однако в одной из наиболее распространенных версий этой истории глухо упоминалось, будто он надеялся схоронить злосчастную книгу в самом сердце Вена, «пока ересь не изживет себя». Когда же это произойдет, то именно из Вена явится крот, с приходом которого во всех подземных системах наконец-то наступит мир и появится надежда на возрождение подлинного учения.

Итак, имя Данбара перестало упоминаться в хрониках и осталось жить лишь в сказках и легендах. В них он выступал как основатель новой породы таинственных кротов царства Вен — существ, которые живут в местах, где не может жить обычный крот, где сам воздух несет смерть. Разумеется, о Вене всегда существовало много легенд. Общим для них было то, что это край таинственных созданий, откуда должен явиться спаситель кротовьего рода в тот самый момент, когда грозные тени сгустятся над всеми и когда в спасителе наступит самая острая необходимость. Не известно, насколько правдивы были все разноречивые толки о Данбаре, однако связанные с его именем упоминания о расколе и ереси, очевидно, имели под собой реальные основания, поскольку, по общему мнению, именно с мятежа Сцирпаса и таинственного исчезновения Данбара и начались брожение умов и упадок веры в Камень.

О судьбе самого Сцирпаса, этого мрачного гения кротов, было тоже кое-что известно.

После стычки с Данбаром он направился к северу — туда, откуда пришел. Будучи личностью сильной и одержимой, он сумел увлечь за собою многих. Его поход на север стал победным маршем. Он увел свою паству в край, что лежит за Темной Вершиной в непроходимые болота, где до этого не жили кроты. Это было место огромных тоннелей, гремящих вод и неслыханных опасностей. Этот край не имел названия, но впоследствии его стали называть так, как в сказках именовалось место обитания гигантских надменных кротов, — системой Верн.

Там Сцирпас основал свою первую общину, которая вскоре стала известна строгостью своего устава и суровостью наказаний. Именно там он опробовал свои идеи, впоследствии составившие Свод Правил, или, как он назвал его, Закон Слова, который, по его замыслу, следовало ввести во всех системах. Эти правила устанавливали строгую иерархию, основанную на полном подчинении — что уже само по себе противоречило учению Камня, — а также вводили смертную казнь для преступивших Закон через протыкание носа, о чем никогда не помышляли последователи истинной веры.

Утверждали, будто, находясь там, Сцирпас заново переписал свою «Книгу о Слове». Он включил в нее еще ряд мрачных предсказаний о конце эры Камня и о наступлении эры Слова. «И придет глад, и распри; и начнутся шатание и раскол; за ними же всех обуяет страх, и придет конец учению Камня, — говорилось там. — И придет время Великого мора, и Аффингтон будет разрушен, и наступит для кротов час Покаяния; тогда явится новый предводитель, и под его началом вера в Слово спасет их всех».

Так писал Сцирпас в своей «Книге», однако со временем память о нем и его мрачных предсказаниях потускнела и стерлась. Иногда — обычно это случалось после больших эпидемий — с севера являлись последователи Сцирпаса и объявляли, что наступило время Слова. Некоторые из них даже создавали свои собственные системы поселений. Ходили слухи, что в этих Сцирпасских общинах проповедуется учение о Слове и практикуются запретные ритуалы, связанные с Камнем. Поколение за поколением летописцы самоотверженно собирали сведения об этом новом движении; мы не случайно говорим о самоотверженности, ибо многие из них так и не возвратились домой. Наконец во времена блаженной памяти Арнольда из Эйвбери, того самого, кто дольше всех пробыл главою Аффингтона, против этих общин был предпринят поход. Он успешно завершился изгнанием сцирпазианцев. Они были снова оттеснены к самому Верну, к его голым бесплодным высотам. Выжил ли кто-нибудь из них и добрались ли они в результате до Верна — если таковой на самом деле был, — осталось не известно, поскольку желающих следовать за ними туда не нашлось.

В этом как будто и не было нужды, поскольку век шел за веком, они не давали о себе знать и о них наконец вовсе забыли. Не вспомнили о мрачных пророчествах Сцирпаса даже и тогда, когда вера действительно начала ослабевать. Лишь немногие как-то связывали периодические эпидемии с пророчествами гибели всего кротовьего рода. Ослабевшим от болезней и неурядиц в повседневной жизни не до воспоминаний о злокозненном деятеле, жившем в средние века, и о его «Книге», все экземпляры которой считались давным-давно утраченными.

Поэтому, когда вести о грайках достигли и без того переживающей нелегкое время Аффингтонской обители, никто вначале не связал их с последователями Сцирпаса, хотя и говорилось, что грайки проповедуют Слово.

Однако в конце августа Аффингтон получил точные сведения о методах грайков от непосредственных очевидцев: одной из них оказалась преданная почитательница Камня из Лавелла — поселения на северном берегу Темзы, другим — юноша из Бакленда — родины Брейвиса, которому каким-то образом удалось-таки добраться до Священных Нор. По утверждению обоих, грайки уничтожали всех, кто отказывался следовать Слову; те же, кто из страха соглашался принять новую веру, подвергались жестоким обрядам Покаяния, вплоть до избиений.

Когда грайки вступили в Бакленд, они многих поубивали, обратили в свою веру наиболее слабых, а затем отправились в Хэрроудаун — небольшое поселение, известное своей преданностью истинному учению. Там, в знак окончательного утверждения новой веры, они истребили все население, наколов на проволоку, что ограждала Хэрроудаунский Лес. Юнцу удалось спрятаться и затем бежать в Аффингтон, который представлялся ему последним надежным убежищем. Однако воспоминания об увиденном и услышанном не покидали его ни на мгновение: он постоянно дрожал и не мог оставаться один. Спустя три недели после прихода в Аффингтон он умер.

Естественно, эти рассказы потрясли аффингтонцев, но более всех — Брейвиса. Он, а с ним еще шестеро, решили пренебречь распоряжением Медлара не покидать обитель и самим отправиться на разведку в разных направлениях. Они договорились вернуться в конце сентября и представить Медлару полный отчет о том, что, собственно, происходит. Больше ни о ком из них, за исключением одного, никто ничего не слышал. Этим единственным оказался все тот же Брейвис…

Однако еще до возвращения Брейвиса и до того, как в Аффингтоне осознали наконец всю серьезность опасности нашествия грайков, в обитель пришли два странника, и появление их имело последствия, которых в то время никто не мог предвидеть.

Как явствовало из рассказа Спиндла, они назвались вымышленными именами, и ни о чем не подозревавшие аффингтонцы, всегда готовые принять всякого, кто хотел поделиться впечатлениями о внешнем мире, встретили их со свойственным им радушием. Впоследствии историки утверждали, будто в момент их появления Поющий Камень издавал громкие предупреждающие звуки, хотя Спиндл такого не упомнил. Однако, возможно, так оно и было, поскольку один из пришельцев, Уид, на самом деле оказался шпионом и главным советником предводителей грайков; вторая же, Сликит, — самой коварной, пронырливой и хитрой из всех особ женского пола, которые когда-либо были рождены под землею или на земле.

По их словам, они совершали паломничество и принадлежали к одной из систем к северу от Священных Нор. Глава обители принял их и остался ими весьма доволен. Уид умел писать, хотя и довольно неуклюже; он сказал, что его обучил этому писец из Аффингтона, который жил в их поселении и там скончался. Однако у некоторых летописцев возникли кое-какие сомнения относительно пришельцев. Спиндл сам слышал, как они говорили, что стиль Уида им подозрителен: в нем встречаются отклонения от принятых норм и странные непонятные выражения. Не будучи сам летописцем, Спиндл не мог точно объяснить, в чем они заключались, хотя однажды, когда ему по роду обязанностей попался текст, нацарапанный Уидом, он сам обратил внимание на жесткость стиля и почерк с непривычным левым наклоном — чем-то похожим на Звук Устрашения повеяло тогда на Спиндла от того листа.

Из этих двоих ведущую роль несомненно играл тот, кого они знали под именем Уида. Внешность у него была самая заурядная, рост небольшой, мех слежавшийся и клочковатый. Вытянутое рыльце было чуть искривлено влево, отчего говорившему с ним казалось, будто он постоянно оглядывается через плечо. Он был улыбчив, и его глаза глядели вроде бы по-доброму; лишь заставший его врасплох — а это случалось крайне редко, в тот момент, когда он полагал, что за ним никто не наблюдает, — заметил бы, что эти глаза темны и холодны, как осколки базальта. И еще за ним подметили любопытную особенность: он поглощал червяка без единого звука — без хруста, без причмокивания, абсолютно бесшумно. Просто в какой-то момент червяк — розовый и аппетитный — исчезал, словно его и не было.

Однако самым тревожащим в отношении Уида, на что все сразу обратили внимание, был тот факт, что его обаянию не могли противиться даже те, кому он был, по существу, неприятен и подозрителен. Его глаза, как бы холодны они ни были, светились умом и насмешкой; он был находчив, с ним было интересно; казалось, он всегда угадывал чужие мысли и соображал в десять раз быстрее, чем любой другой.

Когда Уйду хотелось заставить кого-нибудь разговориться — а Уид, это было очевидно, интересовался любой информацией, будь то факты, сплетни или слухи, — он обычно произносил как-то врастяжку:

— Да-а? — После чего оказывалось просто невозможно удержаться и не рассказать ему все до конца.

— А вот здесь что? Нижний выход на поверхность, да-а? — бывало спрашивал он, поскольку с самого начала обнаружил живейший интерес к структуре Священных Нор. Уид желал знать расположение всех входов и выходов; не стань писцы под началом Медлара столь далекими от всех мирских дел, они без труда распознали бы, что за этим интересом скрыт элементарный шпионаж.

— Да-а?

— Совершенно верно, — обычно говорили ему, — а это вот боковой тоннель, а это — средне-нижний, и так далее.

Когда же наивный крот, полагая, что все объяснил, замолкал, Уид снова произносил свое «да-а?» — и бедняга выжимал из себя еще какие-то дополнительные сведения — только ради того, чтобы прервать ставшее почему-то невыносимым молчание и чтобы этот Уид отвел наконец от него свой, казалось бы, добрый взгляд.

Совершенно иной нрав был у Сликит. Само ее появление в Священных Норах вызвало легкое смятение. Прежде, однако, уже бывали случаи, когда особам женского пола, сопровождаемым мужчинами, разрешалось жить в гостевом комплексе и с соизволения главы обители даже осматривать прочие помещения, а также присутствовать на общих собраниях.

Гладкий, блестящий мех Сликит, ее горделивые манеры и неприятный холодок в голосе отпугивали от нее других кротих, между тем как пораженные ее элегантностью кроты в ее присутствии либо лишались дара речи, либо тенью следовали за нею, стремясь предупредить любое ее желание. Будь они более наблюдательны, они непременно подметили бы то, что она так тщательно пыталась скрыть, — странную смесь холодности и неуверенности в себе. Она была несомненно умна и остра на язык, так что кроты научились в ее присутствии высказываться с особой осторожностью.

Об ее истинной роли как члена тайного отряда грай-ков-соглядатаев, тайных агентов и шпионов тогда никто не подозревал. Между тем летописцы — за малым исключением, — введенные в заблуждение ее наружностью и явным интересом к их занятиям, наперебой рассказывали ей о том, как и над чем они работают. Она же отлично сумела скрыть истинную причину своей заинтересованности — желание дополнить сведения Уида информацией об имеющихся текстах, местах их хранения и внутреннем распорядке обители.

Вскоре стало очевидным, что всюду, где бы она ни появлялась, немедленно начинались споры и раздоры, особенно среди писцов, давших обет безбрачия. Наибольший эффект она оказывала на пожилых. Находясь рядом с ними, она выглядела такой чистой, такой беззащитной, что вызывала в них чувства, которые они, наперебой добиваясь ее благосклонности, возможно, и предпочитали считать братскими, отеческими или родственными, хотя по существу они отнюдь таковыми не являлись.

Итак, перед возвращением Брейвиса незаметно и постепенно, подобно тому как гниль подтачивает корни дерева под травою, раздоры и зависть стали разъедать изнутри Священные Норы. О роли, которую в этом сыграли У ид и Сликит, тогда еще не догадывались. Да и как было догадаться, если кто, как не они, являли собою образец самого горячего поклонения Камню?! Кто, как не они, — и особливо эта очаровательная юная особа, к тому же такая умница, — стремились возможно глубже постичь истинное учение? Разве не проявляли они себя как наиболее милосердные и уравновешенные, когда речь заходила о тех же грайках? Разве не говорили они, что слухи об их деяниях, скорее всего, преувеличены, а на самом деле эти грайки вовсе не столь ужасны; мало ли чего могут о них наговорить! В действительности же грайки, мол, известны своим радушием и своей ученостью. Да, возможно, их устав и кажется кое-кому слишком суровым, но, вероятно, для тех диких мест, где они живут, как раз такой и нужен. К тому же, говорят, они нашли способ борьбы с мором посредством соблюдения очистительных мер и соответствующих ритуалов…

Все эти доводы вполне устраивали обитателей Священных Нор. Эти доводы усыпляли их страхи по поводу того, что творилось вокруг; они подтверждали преобладающее мнение, будто грайки не представляют собой значительной угрозы, откуда следовало заключение, что самое лучшее — ничего не предпринимать. Так, сами о том не подозревая, аффингтонцы допустили в свою среду двух главных агентов грайков, деятельность которых была прервана самым неожиданным и драматичным образом лишь возвращением Брейвиса.

Это произошло в середине сентября. Усталый и израненный, он явился в Норы с севера; у него был вид глубокого старика. Несмотря на полное изнеможение, он потребовал немедленно допустить его к главе Аффингтона. Во время встречи он не только описал во всех подробностях страшную опасность, грозящую обители, но, к своему ужасу, узнал о двух чужаках, принятых Аффингтоном, в которых он не замедлил опознать шпионов, печально известных под именами Уид и Сликит.

Оказалось, однако, что уже слишком поздно. Уид и Сликит исчезли, оставив за собой зловещие улики поспешности своего бегства: помощник писца Фаун и летописец Уолд были найдены в западном крыле мертвыми. Они были весьма профессионально разодраны когтями. Брейвис предположил, что эти двое что-то заподозрили и попытались помешать бегству шпионов. Однако даже перед лицом этих, казалось бы, неопровержимых доказательств, сторонники Медлара все еще пребывали в. нерешительности. Было даже высказано мнение, что эти двое могли быть убиты кем-то другим, незаметно проникшим в обитель. Брейвис решительно отверг это предположение.

— И все же такая возможность существует! — упорствовал один умник. Он отказывался сомневаться в собственной непогрешимости и не желал признавать, что следует готовиться к обороне.

Своей нерешительностью и промедлением Аффингтон и Священные Норы сами подписали себе смертный приговор.

Однако с докладом Брейвиса, с его точностью и скрупулезным изложением деталей все же нельзя было не считаться. Он говорил, что грайки уже переправились через Темзу и захватывают близлежащие селения, стремительно приближаясь к Аффингтону. Они почти не встречают сопротивления, поскольку все системы еще не оправились от очередного мора. Брейвису не было известно, были ли методы грайков по обращению в свою веру поначалу менее жестокими; в настоящий момент они стали так сильны, что действуют быстро, стремительно и только грубой силой. Кроты настолько истощены долгими годами голода и болезней, что покоряются без борьбы; тех же, кто не смирился и отказался принять Покаяние и склониться перед Законом Слова, истязают, морят голодом, а затем, сломив сопротивление, обучают Слову. Наиболее упорных подвергают публичной казни через прокалывание носа; в отдельных же случаях, где есть соответствующая почва, их просто топят в жидкой грязи. Явившись в очередное новое поселение, грайки начинали с казни, чтобы каждому кроту стало ясно, что они шутить не намерены.

Далее Брейвис сообщал, что грайки дисциплинированны и прекрасно организованы. У них создан аппарат надсмотрщиков — надзирателей обоего пола. Обычно, захватывая крупное поселение, они сгоняют туда всех уцелевших из более мелких систем. Поскольку в каждом поселении после чумы остается много мертвецов, гниющих там, где застала их смерть, грайки придумали свой способ уборки. Эту работу у них выполняют особые бригады чистильщиков. Ее обычно поручают больным, слабоумным и бродягам — отбросам общества, которых все боятся и презирают. Их селят отдельно, и они убирают системы, вынося трупы на поверхность. Эта работа используется грайками и как один из видов наказания: редко кто из чистильщиков живет долго — они вскоре сами заражаются либо чумой, либо какой-нибудь другой смертельной болезнью.

Брейвис, который с риском для жизни незамеченным внедрился в свой родной Бакленд и даже прикинулся новообращенным, узнал, что целью захвата грайками Аффингтона является не что другое, как окончательное и бесповоротное уничтожение веры в Камень. Поскольку аффингтонцы оказались столь неосмотрительны, что дали обмануть себя, приютив Уида и Сликит, то необходимо немедленно предпринять соответствующие шаги, — предупреждал Брейвис. Вторжение может произойти в самое ближайшее время.

И все же, как это ни невероятно, сверхосторожный Медлар настоял на представлении доклада в письменном виде, с тем чтобы почтенный совет старейшин мог внимательно рассмотреть его и уже потом решить, какие меры следует предпринять…

Один лишь Спиндл был свидетелем того, каких нравственных сил, каких мук стоило Брейвису подчиниться этому приказу. Но одно дело — пуститься в разведку, бросив вызов Медлару, на что Брейвис решился ранее, и совсем другое — ратовать в пользу срочных мер, прежде чем совет старейшин вынесет вердикт и вопреки прямому указанию главы обители… Чтобы изложить свой доклад, Брейвису потребовалось две ночи и два дня.

Спиндл впоследствии не раз вспоминал, с каким отчаянным ожесточением трудился Брейвис, не давая себе передышки, — ведь он знал, что счет идет не на часы, а на минуты… За все время он остановился лишь однажды, и то лишь затем, чтобы предупредить Спиндла — нет, приказать ему — в случае нападения грайков спастись любой ценой, даже если для этого ему придется сделать вид, будто он отступился от своей веры и принял новую.

Предупреждение, как оказалось, было своевременно, и самые мрачные опасения Брейвиса не замедлили оправдаться.

Грайки шли с севера; они двигались по гористым западным тоннелям и с южных долин. Черные, молчаливые, яростные в схватках и беспощадные; не задающие вопросов, не ведающие ни снисхождения, ни жалости, они шли прямым путем к единой цели — обнаружить оригинал «Книги о Слове», который, по их убеждению, все еще находился в Священных Норах, выследить крота но имени Босвелл и уничтожить Аффингтон, чтобы истребить самую память об этом святом месте.

Для розыска Босвелла они использовали двух бедных замученных кротов. Те должны были назвать имена всех пленников. Бедняги вначале отказывались выдавать своих собратьев. Тогда им вырвали глаза, изранили уши и исполосовали все тело, пока сами они не стали умолять положить конец их мукам. И смерть была дарована им. Это были как раз те, повешенные за нос, которых много-много месяцев спустя обнаружили Босвелл и Триффан.

После первой атаки уцелели немногие, и среди них — Спиндл со своим господином, Брейвисом. Спиндл потерял остальных и вскоре был схвачен. Однако, когда грайки узнали, что он всего лишь служка и хорошо знаком с тоннелями, ему сохранили жизнь. Что до всех прочих, включая и Брейвиса, то их наверняка поймали и убили: Спиндл сам слышал хвастливые рассказы грайков о том, как изловили не успевших добежать до Поющего Камня, расправились с ними и оставили на съедение совам. Увы, позднее Спиндл лично имел возможность убедиться в правдивости их слов, хотя останки несчастных были настолько обезображены, что опознать кого-либо было уже невозможно.

Однако это случилось уже потом. Вначале же Спиндлу, как и всем другим таким же, как он, пришлось пройти через все мучения допросов с пристрастием, во время которых многие были хладнокровно уничтожены. Спиндл же спасся тем, что прикинулся полным дураком и сам вызвался перейти в новую веру. Его выспрашивали о Главной Библиотеке и о наличии других книгохранилищ. Он сказал, что о таких не слышал, и ничего нового им не сообщил. Снова и снова его, как и прочих служек, заставляли опознавать тела, чтобы выяснить, нет ли среди них Босвелла, и прошло немало времени, прежде чем грайки поверили, что Босвелл давным-давно ушел в Данктон и уже много лет не давал о себе знать.

Грайки не открывали, зачем им понадобился Босвелл, однако было ясно, что он им нужен живым.

Они пытались обнаружить оригинал «Книги о Слове», по слухам, хранящийся в Библиотеке, но о ней никто не знал, и ее так и не нашли. Остальные рукописи, судя по всему, их не интересовали. Это были грубые, невежественные кроты, способные только убивать.

Однако, как рассказал Спиндл, несколько дней спустя в Священные Норы прибыло высокое начальство, среди них — Уид, Сликит и кто-то еще, кого Спиндл не видел. Они, как выяснилось, оказались крайне недовольны разгромом Библиотеки и тут же распорядились наказать виновных. Надсмотрщики из команды Уида самолично убили нескольких грайков, руководивших захватом Аффингтона. Очевидно, Уид по каким-то одному ему известным причинам был заинтересован в сохранении Библиотеки.

Прошло еще несколько дней после расправ и беспорядочного грабежа, а затем грайки, забрав несколько уцелевших служек, оставили Аффингтон и направились на юго-запад, в сторону Эйвбери. Эту систему они намеревались захватить следующей, оставив пока Шибод на западном фланге, а Данктон на восточном. Как удалось выяснить Спиндлу, грайки собирались сделать Эйвбери центром сосредоточения всех сил восточного региона, а затем, ко Дню Летнего Солнцестояния, возвратиться в Аффингтон и, завершив его окончательное уничтожение устройством празднества с совершением магических ритуалов, предать его потом полному забвению.

Были ли захвачены системы Данктон и Шибод к моменту появления здесь Босвелла и Триффана, Спиндл не знал, однако не сомневался в том, что и они в конце концов падут, разве что за это время появится вождь, способный объединить и повести за собой сторонников истинной веры.

❦

Окончив свою страшную повесть, Спиндл понуро замолчал. Босвелл вставлял кое-какие замечания по ходу рассказа, Триффан же до сих пор только слушал.

— А ты? Как тебе удалось бежать? — спросил он наконец.

Спиндл усмехнулся.

— Мой неказистый и изможденный вид имеет свои преимущества, — сказал он. — Охранники не считали меня способным к бегству. К тому же не забывайте, что все здешние холмы и выходы, так же как и тоннели Семи Холмов, я знаю превосходно. Когда идет большое продвижение войск, легко проскользнуть незамеченным, что я и сделал в подходящий момент. Никто за мной не погнался, значит, моего бегства не обнаружили.

— Что ты делал, когда они все отсюда ушли?

— Ничего, — сдавленно вымолвил Спиндл, как видно, заново переживая то страшное время. — Несколько дней я ничего не предпринимал. Там было еще двое или трое уцелевших, но мы не говорили между собой. Потом они пропали куда-то. А я… Не знаю… Я думал лишь о том, чтобы припасть к Камню, как я делал давным-давно, когда был еще ребенком. Я отправился в Долину Камней, что возле поселения на Семи Холмах, и нашел там прибежище. Я просил о поддержке, просил совета. Самую Долгую Ночь я провел один, у камней; там прочел все молитвы, какие знал. После этого я понял, что мне надлежит делать: я все же служка Священных Нор — так где же мне быть, как не там?!

С этими словами Спиндл посмотрел на них прямым, открытым взглядом. По этому взгляду обоим стало ясно, какого огромного мужества, какого напряжения всех душевных сил стоило Спиндлу его трудное решение. В одиночку, в смертельном страхе, без малейшей надежды на помощь он вернулся в Аффингтон и сквозь груды замученных и растерзанных тел пробрался в Библиотеку!

— И что же ты там делал? — мягко спросил Босвелл.

— Стал подбирать уцелевшие книги и одну за другой уносил их в Семь Холмов. Там я спрятал их на случай, если грайки снова вернутся. А потом… Мне нужно было… — Тут он запнулся и, несмотря на вопросы Триффана, так и не объяснил, что собирался сказать.

— На это у меня ушла куча времени, но я сделал все, что мог, — продолжал Спиндл. — Не раз я взывал к Камню о помощи, а бродягам я не доверял. Вы — первые, кому я открылся, но вы явились слишком поздно. Близится Весеннее Равноденствие, и боюсь, грайки не сегодня-завтра вернутся. Сегодняшний мой приход сюда должен был стать последним, потому что целых книг уже почти не осталось. Когда я вас услышал, то подумал… Мне показалось… Я испугался, что это снова они…

— И, несмотря на это, ты решил один защищать от них Библиотеку, — произнес Босвелл, не скрывая своего восхищения.

— Это был мой долг, — просто произнес Спиндл.

— Ты сделал не только это — разве не так? — загадочно бросил Босвелл.

— Не понимаю, что вы имеете в виду, — с испуганной поспешностью проговорил Спиндл.

— Ты собирался рассказать об этом, но страх остановил тебя, — сказал Босвелл.

— Я… мне… — панически залепетал Спиндл с полными ужаса глазами.

— Тебе незачем нас бояться, — успокоил его Босвелл.

— Я боюсь вовсе не вас! — в отчаянии возопил Спиндл. — Не вас, а их! Не могу! Второй раз мне такого не пережить!

И тут Босвелл сделал то, что уже сделал однажды, в первые минуты встречи со Спиндлом: он с улыбкой положил на его лапу свою. Тотчас же Свет и Покой воцарились в Библиотеке, и Триффану вспомнились слова Босвелла о Спиндле: «Велики мужество и стойкость этого крота». Вновь, как и в тот момент, Триффаном овладела уверенность, что его дальнейшая судьба будет связана со Спиндлом, и он задрожал всем телом, ибо знал: теперь начинается его собственная миссия; трудна и опасна будет она, и еще не известно, достанет ли у него веры и сил, чтобы исполнить ее.

— Ты ведь не все поведал нам, Спиндл, правда? — продолжал Босвелл, испытующе глядя на бедного Спин-ил а своими мудрыми, много повидавшими глазами.

— Нет, не все, — проговорил тот упавшим голосом.

— Говори! — приказал Босвелл.

— Я… мне… — с трудом произнес Спиндл, задыхаясь от мучительных сомнений и страха. — Он велел не говорить об этом ни одной живой душе! Я не смею! Не должен! Не должен? — истерически выкрикивал он, словно этим криком хотел защититься от расспросов Босвелла и от его сверлящего взгляда.

Тогда Босвелл засунул лапу под складку на боку, торжественно извлек оттуда Камень Покоя и положил его перед ними.

Триффан, который последний раз видел этот камень в тот далекий день, когда Босвелл достал его из-под Данктонского Камня, смотрел на него как зачарованный. Спиндл, в свою очередь, взирал на него с испугом, хотя было ясно: он знает, что это такое. Если бы эту сцену наблюдал кто-нибудь посторонний, реакция Триффана и Спиндла наверняка показалась бы ему по меньшей мере странной: камешек был похож на обыкновенную гальку. Так, ничего особенного — местами гладкий, местами шероховатый.

Вдруг Камень стал лучиться, воздух наполнился звуком. Непередаваемо сладок был этот звук, и любой истинно верующий понимал, что это подлинный Голос Безмолвия.

— Убери его! Спрячь его? — одновременно воскликнули Триффан и Спиндл.

Но Босвелл лишь обвел обоих пристальным взглядом, словно, как и предчувствовал Триффан, то, о чем так упорно не желал говорить Спиндл, непосредственно касалось и его, Триффана. Затем Босвелл остановил взгляд на испуганном Спиндле и властно, голосом, который, будто эхом, прокатился по прошлой истории их племени и загремел в неопределенных далях их будущего, произнес:

— Подвиг твой велик, о Спиндл! Пройдет время, и прославлено будет в веках имя твое за то, что ты содеял, и за то, что тебе еще надлежит исполнить. Но с этой минуты воистину настал конец мучениям твоим и одиночеству твоему. Ношу твою разделят с тобою многие за пределами Аффингтона, и да поступят они по совести своей и сами решат, станет ли род кротов жить во мраке и во власти Звука Устрашения или в Сиянии и Безмолвии. Теперь же, о храбрый Спиндл, поведай нам о том, что ты действительно спас.

Какое-то время Спиндл хранил молчание; лишь свет Камня Покоя, что несет Безмолвие, тихо струился вокруг. Потом он прошептал:

— Убери его, Босвелл, ты один достоин видеть его, скрой его от наших глаз.

На этот раз Босвелл послушался его. Тогда Спиндл повернулся к Триффану, словно именно тот больше всего ждал его ответа, и промолвил:

— Лучше я вам покажу, чем буду рассказывать.

— Так показывай, — неожиданно для себя ответил ему Триффан, словно теперь распоряжения полагалось отдавать именно ему, между тем как Босвелл, чьим учеником и защитником он пребывал так долго, сам собою будто отступил на задний план.

— Да-да, покажу, обязательно покажу! — отозвался Спиндл с явным облегчением и при постепенно угасающем сиянии Камня Покоя повел их к выходу из разгромленной Библиотеки.

Глава четвёртая

Путь к Семи Холмам оказался долгим и нелегким; они шли все время под землей, не выходя на поверхность. Спиндл всю дорогу молчал, за исключением тех случаев, когда требовалось предупредить о неожиданном препятствии в виде вывороченного древесного корня.

После небольшого подъема дорога пошла под уклон. Сначала тоннели пролегали по меловым слоям, и на некотором протяжении сохранялся их величественный вид и прекрасный воздухообмен, свойственный всем постройкам Священных Нор. Затем дорога пошла по влажному темному тоннелю, пробитому в каменистой глине. Иногда они двигались под лесом. В таких местах выпиравшие из стен корни дубов и берез доносили до них знакомый вой северного ветра — того самого ветра, с которым, как казалось Триффану, он сражался уже тысячу кротовьих лет.

Они вышли в путь на исходе дня, перед тем как стало смеркаться, и через два часа, когда уже совсем стемнело, сделали остановку. Спиндл раз добыл несколько червяков, которых они съели в усталом молчании, после чего уснули под непрекращавшийся гул ветра. Едва забрезжил рассвет, они поднялись, подкрепились, почистились и вновь тронулись в путь.

Босвелл предпочел идти последним и, несмотря на то что они двигались быстро, поспевал за ними без особых усилий. Каждый раз, привычно оглядываясь назад, Триффан видел Босвелла, неутомимо, с ободряющей улыбкой ковыляющего следом; всем своим видом Босвелл показывал, что у него все в порядке и что можно продолжать идти с прежней скоростью. Из них троих он выглядел самым спокойным, даже довольным.

Спиндл, казалось, совсем не устал, и Триффан не переставал удивляться энергии, которая заключалась в этом столь слабом на первый взгляд теле. Подумать только: один-одинешенек, он день за днем перетаскивал по этой трудной дороге книгу за книгой — причем без малейшей надежды на благополучное завершение своего труда! Выносливость, сила духа, а также необыкновенная находчивость и ум — все эти качества Спиндла не могли не вызывать у Триффана уважения. Но важнее всего было другое: из всех встреченных им кротов — а за долгие годы странствий с Босвеллом он видел их предостаточно — Спиндл был первым, кто возбудил в Триффане искреннюю приязнь. Несмотря на комичность походки, Спиндл был даже по-своему привлекателен, но главное — за неказистой внешностью скрывалась натура глубоко преданная, способная на сильные чувства.

К симпатии и уважению у Триффана примешивалась теперь немалая доля любопытства по поводу того, что именно собирался показать им Спиндл. Это любопытство усугублялось тем, что, как казалось Триффану, у Босвелла имелись соображения на этот счет. В то же самое время, когда они снова вышли в тоннель мелового слоя — хотя этот слой по сравнению с аффингтонским был более рыхлым, — Триффан готов был поклясться, что они находятся где-то на подходе к Камню. Здесь от почвы исходила едва ощутимая вибрация, обычно присущая местам, где находился Камень. Между тем Спиндл остановился, и Триффан увидел, что в этом месте тоннель имеет два разветвления.

— Вот этот, — проговорил Спиндл, указывая налево, — ведет к поселению Семи Холмов. А этот выводит прямо к Камням.

Произнося эти слова, Спиндл вдруг просветлел: на его рыльце появилось выражение радости и облегчения, как это бывает с тем, кто наконец-то оказался в родных местах, где ему знаком каждый переход и где как-никак он чувствует себя в наибольшей безопасности.

— Следует ли мне рассказать все сейчас? — спросил он неуверенно.

— Как хочешь, — безмятежно отозвался Босвелл. С момента встречи со Спиндлом он явно предпочитал, чтобы молодые кроты самостоятельно принимали решения. Вот и теперь им со Спиндлом была предоставлена полная свобода действий.

— Что ж, — нерешительно проговорил Спиндл. — Пожалуй, лучше всего будет… Да, скорей всего сначала я покажу вам Камни, а потом уже… Да-да, так я и сделаю.

Он свернул в правый тоннель, который сначала шел ровно, а потом резко уходил к поверхности. Когда они вышли, перед ними открылся дивный ландшафт. Рассвет только еще занимался; ночные тени уже отступили, и над горизонтом появилось солнце, но ровно настолько, чтобы стать предвестником великолепия, которое наступит, когда его яркие лучи заиграют на деревьях и травах. Его переливы в капельках росы будто бы говорили, что все лучшее, самое прекрасное еще впереди.

Однако дело было не только в этом. Ибо, несмотря на то что северный ветер дул с прежней силою, сегодня впервые за долгое-долгое время в воздухе повеяло весной. Казалось, вот-вот — и она выпорхнет из-за горизонта. В этот миг сердце крота начинает радостно трепетать; ему неудержимо хочется сбросить с себя зимний озноб, отряхнуть застывшие лапы и рыльце и предаться мечтам о всем хорошем, что несут с собой конец марта и начало апреля, когда не за горами уже и теплый май…

Итак, они принялись радостно нюхать воздух, устремив рыльца к небу, где в это утро сквозь бегущие облака проступили голубые полоски. Кроты крутили головами, оглядывая окрестности, словно в любую минуту ожидали увидеть вокруг себя новый, юный и теплый мир.

Лишь после этого приятного, хотя и кратковременного отвлечения Триффан в полной мере оценил великолепие открывшегося перед ними вида. Он мог сделать это без помех, так как Спиндл, счастливый оттого, что находится в любимом месте, да еще со своими единомышленниками, замурлыкал про себя песенку про вкусного червяка и, казалось, совсем позабыл о цели их прихода. Триффан увидел, что они находятся примерно на середине пологого спуска в долину, уходившую на юго-запад, вероятно, очень древнего происхождения, с мягкими, волнистыми очертаниями.

Над нею там и здесь возвышались Камни. Они располагались не в одну линию и не кольцом, а вразброс — как друзья, вышедшие на прогулку и на минуту остановившиеся, чтобы полюбоваться видом, вдохнуть запах весны. Большие и малые, упавшие и еще стоящие, они были рассыпаны повсюду, до самого горизонта.

Пока еще вокруг преобладали тусклые, типичные для марта тона: голая коричневатая земля, местами с серо-белыми натеками меловых пород; сухая прошлогодняя трава на лужайках; темные, безлистные и оттого немного мрачные деревья дальних рощиц. Только глубоко внизу, где бежал ручей, виднелась узенькая полоска молодой зеленой травы. Кругом не было ни малейших признаков жизни: ни звука, ни шороха, — разве что жалобные вскрики грачей за серыми тучами да взмах крыла черноголовой чайки над дальним полем, и…

— В чем дело, Триффан? — тихо проговорил Спиндл, впервые назвав его по имени.

Триффан замер, поворачивая голову сначала в одну, потом в другую сторону и словно прислушиваясь к чему-то.

— Мне почудилось, я слышал чибиса, — так же тихо отозвался Триффан. — Последний раз я слышал его крик над лугами возле Данктона. Это явный предвестник весны!

— Ты прав! — подхватил Спиндл. — Чибис, и еще — жаворонок! Когда его трели звучат над меловыми осыпями, кроту надо крепко держаться за землю — того и гляди, обезумеешь от счастья и полетишь вверх тормашками!

Он весело расхохотался, к нему присоединился Триффан, и старый Босвелл, наблюдая за ними, всем своим существом с радостью ощутил их юную энергию, их умеренность в собственных силах.

Между тем Триффан и Спиндл, казалось, совсем позабыли о нем. Они шли рядом, счастливо поглядывая но сторонам, возбужденные тем, что в воздухе веет весной, что весна хоть еще и не пришла, но уже на пороге, что пронизывающий ветер вскоре прекратится…

Болтая, они ушли вперед, оставив Босвелла у выхода из тоннеля. Спиндл увлеченно указывал Триффану на любопытные детали. Поблизости было всего несколько высоких крупных Камней; преобладающее же большинство составляли мелкие, как щебенка, камешки, раскиданные по взгоркам и низинкам этой обширной долины, — целые поля были покрыты их россыпью. Местами они лежали горками в небольших углублениях без признаков какой-либо растительности; местами выглядывали из-под земли, словно бока или оконечности больших Камней, почти целиком ушедших в глубину. Стоявшие же в полный рост несколько гигантов как будто охраняли всю долину, ее холмы и лощины. Это зрелище завораживало, притягивало к себе: бродя здесь, можно зияло совсем забыть о времени. Некоторое время Триффан со Спиндлом и вправду прогуливались, обходя малые Камни и почтительно разглядывая большие.

— Босвелл! Ты уже здесь? — не раз с удивлением восклицал Триффан, потому что Босвелл, который, как они полагали, должен был находиться далеко позади, неожиданно почему-то оказывался впереди них. Вид у него был спокойный и довольный.

— Какое удивительное место, — бормотал Триффан. — Здесь полностью теряешь ориентацию. Я готов был поклясться, что мы тебя намного опередили, Босвелл…

Но тут оказывалось, что Босвелл уже снова куда-то исчез и рядом с ним только Спиндл, который словно не замечал этих несуразностей… а может, просто давно к ним привык. Под конец, однако, они так или иначе сошлись вместе и некоторое время отдыхали, укрывшись от ветра. День, обещавший быть солнечным, потускнел, просветы голубизны скрылись за облаками, и северный ветер снова набирал силу. Нет, весна, как видно, решила не торопиться…

— Как называется это место? — спросил Триффан.

— По-моему, у него нет названия. Я набрел на него один, когда был еще ребенком, — ответил Спиндл, — и с тех пор ни разу здесь никого не встречал. Я мог бродить среди Камней часами; иногда залезал в тоннели, прорытые обитателями Семи Холмов давным-давно, но теперь здесь уже никто не живет. Ходы осыпались, червей здесь не найти, — сейчас эти тоннели годятся разве что как укрытия от дождя, от не в меру любопытного взгляда пустельги или случайного странника.

— Сколько здесь всего Камней?

— Этого не знает ни один крот, — отозвался Спиндл. — Да и не узнает никогда, хотя, конечно, многие пытались их сосчитать. Сколько раз я сам хотел это сделать, но это утомительное занятие. Их слишком много.

— Но хотя бы те, что стоят? Уж их-то наверняка сосчитать нетрудно, — упорствовал Триффан.

— Я тоже так думал поначалу. Могу сказать лишь приблизительно: не менее шести и не более семи, — загадочно ответил Спиндл.

— То есть как это — «не менее шести и не более семи»? — озадаченно переспросил Триффан. — Хочешь сказать, что точно не знаешь?

— Именно.

— Так сколько же их все-таки — шесть или семь?

— Хочешь — попробуй сосчитай сам, — с некоторой досадой отозвался Спиндл, всем своим видом давая понять, что не питает ни малейших иллюзий по поводу успеха этого предприятия.

Затем он повел их обратно по подземным тоннелям, которые действительно находились в плачевном состоянии; местами сквозь потолок виднелось небо, местами он был обрушен и так загромождал тоннель, что приходилось выбираться на поверхность, чтобы обнаружить его продолжение. Вскоре они очутились вблизи одного из стоявших гигантов, который, похоже, они видели во время прогулки; затем — возле второго такого же. Подобные камни цвета старой ржавчины с прозеленью Пыли известны Триффану достаточно хорошо — точно гик же выглядел его родной Данктонский Камень. Потом наткнулись на третий, его бока отвесно поднимались ввысь; однако тоннель, загибаясь от него, пошел в сторону, так что о форме и размерах той его части, что находилась под землей, судить было трудно.

— Ну, сколько насчитал? — спросил Спиндл.

— Три, разумеется.

— Может, оно и так, — неопределенно откликнулся тот.

Кроты двинулись дальше. Следующие два Камня находились на некотором отдалении. Путь же был непрямой, часто они пересекали тоннели, по которым уже шли раньше.

— Наверняка к каждому из них должна быть более прямая дорога, — проворчал Триффан.

— Да? Ты в этом уверен? — бросил Спиндл.

Камни различались по форме и окраске; возле каждого шел обходной тоннель, но не прямой, а извилистый, так что трудно было судить о направлении и расстоянии от этого камня до соседнего.

Наконец они обошли все семь, дотронулись до каждого и ощутили звонкую, возносящуюся к небесам великую энергию этих стражей веры и символов Безмолвия.

— Ну вот, — удовлетворенно произнес Триффан, когда они выбирались на поверхность. — Всего семь. Почему было сразу так не сказать? Зачем делать из этого какую-то тайну?

— Вполне с тобой согласен, — сказал Спиндл. — Только вот… Ну, сам скоро все поймешь.

Они прошли последние метры каменистого грунта и вышли чуть западнее того места, где спускались под землю, в некотором отдалении от стоящих Камней.

— Смотри, — начал считать Триффан. — Один, два, три… четыре, пять, шесть. — Голос его вдруг зазвучал неуверенно, и он начал оглядывать Камни поочередно. — Выходит, я ошибся в счете — только и всего. Их ведь было семь — так?

— Верно, их было семь, — подтвердил Спиндл и добавил: — Под землей их семь, на поверхности — на один меньше.

— Не может этого быть! — уверенно заявил Триффан и принялся считать заново: — Один, два, три… — Однако, сколько он ни пересчитывал, сколько раз ни обходил вокруг каждого, он так и не обнаружил «пропавший» и не смог определить, какого именно недостает, хотя и не поленился снова спуститься под землю и пересчитать их там еще раз.

Он вылез на землю усталый, вконец сбитый с толку и в дурном расположении духа. Босвелл со Спиндлом к тому времени уже давно, удобно расположившись, подкреплялись червяками.

Когда с едой было покончено, Босвелл впервые за все утро заговорил.

— Может, теперь самое время рассказать нам все до конца? — произнес он, вопросительно глядя на Спиндла.

Остервенелый порыв ветра просвистел над их головами с внезапной силой; небо нахмурилось еще больше, воздух сразу похолодел, запахло дождем. И тут Спиндл приступил наконец к своему рассказу.

❦

Это случилось в самый разгар атаки грайков, когда Брейвис и Спиндл, несмотря на все их старания, оказались отрезаны друг от друга. Слыша за собой топот нападавших, Спиндл ринулся по одному из тоннелей и тут обнаружил, что Брейвиса больше нет рядом. Однако в момент, предшествовавший расставанию, когда тот, очевидно, понял, что видит Спиндла в последний раз, он успел ему что-то сунуть. Чуть позже, в минуты короткого затишья, Спиндл обнаружил, что Брейвис передал ему доклад, над которым трудился последние два дня. Тогда он понял: самое важное — чтобы этот документ не попал к грайкам. Именно в этот момент Спиндл — простой служка, загнанный и преследуемый, — твердо решил спасти не только этот доклад, но и все, что возможно из хранящегося в Библиотеке. Знание всех ходов и переходов помогло ему невредимым пройти сквозь смерть и кровь и добраться до еще нетронутого книгохранилища. Он сам не знал, каким чудом дошел до него живьем. Стоявшие у входа два книжника преклонного возраста беспрепятственно пропустили его внутрь. Вскоре грайки начали новое наступление, и старики приказали ему спрятаться где-нибудь в глубине Библиотеки. Именно тогда ему и довелось впервые услышать Звук Устрашения: стражи воспользовались защитными скрижалями под порталом, чтобы отпугнуть грайков. Это были те самые звуки, которые так ошеломили Триффана.

Однако действие обманного приспособления оказалось кратковременным. Вскоре грайки вломились в помещение, и Спиндл из своего укрытия стал свидетелем расправы над обоими учеными стариками и беспощадного уничтожения книгохранилища. По мере того как все новые группы появлялись в зале, свитки и древние берестяные книги принялись скидывать со стеллажей, рвать и топтать.

Спиндл понимал, что рано или поздно его обнаружат и убьют, однако даже в тот момент, движимый ему самому непонятной силой, он стал думать о том, как бы закопать доклад Брейвиса в одном из самых темных и запыленных углов.

Похоже, грайки сочли, что в Библиотеке больше никого не осталось, и не стали тщательно обыскивать помещение, предпочтя крушить и громить все, что попадалось им на глаза.

Спиндлу без особых помех удалось вырыть яму, куда он положил в первую очередь доклад Брейвиса, а затем и оказавшиеся поблизости несколько наиболее древних с виду фолиантов. Таким образом он успел закопать штук десять, после чего грайки, возможно услышав какой-то шум, забеспокоились и стали производить обыск всерьез.

Его могли бы обнаружить уже тогда, но внимание грайков было отвлечено появлением еще нескольких писцов, которые предприняли попытку защитить сокровища, собранные их предшественниками в течение веков. За это время Спиндлу удалось разрушить перегородку в соседнее помещение и припрятать еще одну пачку книг: он не успел их полностью закопать, но закидал землей, чтобы придать им вид ненужного хлама.

Итак, будучи не в состоянии бежать, храбрый Спиндл все же продолжал делать все, что мог, хотя каждую минуту его могла настигнуть смерть.

Но вот грайки расправились с горсткой защитников и возобновили поиски. Обезумевший от ужаса, бедняга забивался все дальше в глубь Библиотеки. Он перебегал с полки на полку, перебирался через стенки в отчаянной попытке хоть немного отдалить свой смертный час.

Но все было тщетно. Черная тень накрыла его, и, обернувшись, он увидел двух разъяренных грайков, заметил, как блеснули занесенные для удара когти — хотя в этом углу было совсем темно, и они едва различали перед собой его мечущуюся тень, — когда вдруг почувствовал чье-то прикосновение и услышал голос. Прикосновение было легкое. А голос нежный, хотя звучный и очень уверенный. И сразу ему сделалось так хорошо и спокойно, будто он каким-то чудом перенесся в свою родную нору, где жил ребенком.

— Спиндл из Семи Холмов! — произнес этот голос. — Тебе предстоит выполнить нечто более важное, чем спасение древних текстов. Идем же, следуй за мной!

Он повернулся и мгновенно был ослеплен чистым ясным светом, который окружал фигурку крота. За спиной, будто издалека, слышались крики сбитых с толку грайков. Они громко обвиняли друг друга в том, что упустили беглеца…

И тут он получше разглядел своего спасителя, вернее, спасительницу, ибо это была особа женского пола: ее глаза светились любовью, она казалась совсем юной, и тем не менее в ее присутствии он почувствовал себя в безопасности.

Она повела его за собою еще дальше, в маленькое помещение, где без видимой системы было сложено шесть книг. На каждой покоился ничем с виду не примечательный камешек. В этом помещении все было озарено ярким светом, и звучала музыка, прекрасней которой он не слышал никогда.

— Ты возьмешь эти книги, Спиндл, и вместе с другими спрячешь их в надежном месте. Сохрани их для' будущих поколений, пусть их в свое время найдут. Эти камни тебе тоже надлежит взять, но их ты раскидаешь по ямкам, что возле Семи Холмов; там их сможет увидеть любой, но только достойный узнает, что они значат. Там они будут лежать в сохранности, пока не настанет положенный час и их не подберут.

— Но что это за книги? — осмелился наконец спросить Спиндл. — И что значат эти камни?

Тут Спиндл услышал ее смех — и столько звонкой радости, столько беззаботности было в нем, что, когда он станет уже глубоким стариком, этот смех будет продолжать звучать в его ушах и он все еще будет мечтать о том, чтобы услышать его еще хотя бы раз…

— Лучше тебе не ведать их названий и не знать их назначения. Твоя задача и без того достаточна сложна, добрый мой Спиндл.

— Откуда мне знать, где спрятать их? — спросил он тогда.

— Ты придумаешь, ты сообразишь, — сказала она и опять залилась смехом.

Тут любопытство пересилило страх, и, осмелев, он проговорил:

— Если моя догадка насчет значения камней верна, то их должно быть семь, а не шесть. Ведь это те самые Камни Покоя, которые кроты должны беречь пуще жизни?

— Может быть! — прозвучал насмешливый голосок.

— И каждая из книг посвящена одному из них?

— Более чем вероятно! — был ответ.

Спиндл стал разглядывать их, и она его не останавливала. Тогда он провел дрожащей лапой — лапой опытного переписчика — по тексту и убедился, что язык действительно очень древний и выше его разумения.

— Когда мне выносить их отсюда? — спросил он.

— Когда найдешь нужным. Главное, чтобы ты не попался.

— Если эти Камни и Книги действительно имеют то самое значение, тогда первым делом я вынесу Книгу Сражений. Она защитит меня, правда?

— Несомненно. Но более уповай на веру свою. Она тебе поможет гораздо больше. Удачи тебе, достойнейший Спиндл! Удачи и успеха!

— А ты? А ты вернешься еще? — пролепетал он со страхом, раздумывая над тем, что его ждет после ее ухода.

— О да. Ради тебя я вернусь, — услышал Спиндл, и она исчезла, унеся с собою и свет и красоту. Он оказался один, в темном углу, и над ним маячила тень грайка.

— Эй, поскребыш! — рявкнул тот. — А ну — иди-ка сюда!

Его вытащили из Библиотеки и подвели к другому грайку, рядом с которым находился весь избитый, полуживой писец, хорошо знакомый Спиндлу. При виде Спиндла бедняга отрицательно качнул головой и прошептал:

— Это Спиндл, простой служка. Он ничего не знает.

Его слова спасли Спиндла. Но в тот момент, когда измученные глаза бедняги встретились с глазами Спиндла, тот понял: несчастный писец каким-то чудом догадался о том, что Спиндлу известно нечто чрезвычайно важное — какая-то великая тайна, имеющая отношение не только к Аффингтону, но и к судьбе всего кротовьего народа; догадался — и был счастлив, что принимает муки не напрасно и что надежда на исполнение воли Камня продолжает жить.

Из всего, что происходило после этого, Спиндлу запомнилось немногое. Его еще несколько раз допрашивали, а потом вместе с остальными повели на юго-запад от Аффингтона, где начиналась дорога на Эйвбери. Оттуда он бежал, добрался до Семи Холмов, и много дней, а может, и недель провел там, бродя среди Камней, которые оберегали его в детские годы. Многие детали тех дней стерлись из его памяти, однако о встрече с юной красавицей и о данном ей обещании он не забыл.

Вот как случилось, что Спиндл с Семи Холмов, непригодный — как он сам о себе сказал — «для схваток и боев», начал великий труд по переноске книг из богатейшего книгохранилища по ходам и переходам, где царила смерть и где витала память о замученных кротах. И что самое главное — он спас шесть из семи Великих Книг и Камни Покоя — все, кроме одного, который хранился у Босвелла.

Он приступил к своей работе в ноябре и в течение четырех долгих кротовьих лет — вплоть до марта — он перетаскивал книги одну за другой темными, труднопроходимыми тоннелями. Появление его юной спасительницы и все сказанное ею не было ни сном, ни игрой больного воображения. Об этом наглядно свидетельствовали Книги, да и сами Камни, о которых простому кроту и подумать-то страшно, а уж нести, казалось, и просто немыслимо. Шесть Священных Камней и шесть из семи Книг теперь покоились в тайном месте, под землею. Шесть Камней: Камень Земли, или Жизни, Камень Страдания, Камень Сражений, Камень Мрака, Камень Исцеления и Камень Света.

Он торопился успеть до прихода грайков, но как же трудна была его работа! Каждая последующая Книга казалась во много раз тяжелее предыдущей. Особенно тяжко ему пришлось, когда он тащил Книгу Мрака; он почти изнемог под тяжестью ее темных чар, но вера спасла его.

Всех их он отнес в свою долину. Книги Спиндл спрятал в каменной пещере, которую сам когда-то нашел; Камни же разбросал среди других, по виду таких же, — как ему приказала та, чьего имени он так и не узнал. Он закончил свой титанический труд в начале марта. Потом он свалился в полном изнеможении и долго спал, после чего много дней бродил среди Камней, как потерянный.

Мало-помалу к нему вернулись энергия и силы. Он знал, что скоро наступит Весеннее Равноденствие, и последние несколько дней подбирал наиболее важные фрагменты уцелевших томов, складывая их там, где спрятал Книги.

— Где ты их укрыл? — спросил Триффан под конец его необычного рассказа. — Покажешь нам это место?

— Конечно покажу. Каково мне, по-твоему, жить, зная, что я один храню этот секрет? И. кому же мне довериться, как не Белому Кроту? — отозвался Спиндл.

Он снова повел их под землю, по тоннелям, где они уже были, и по другим, прежде ими не замеченным, уводя их все дальше и дальше в глубину, пока они не оказались в самом сердце этой Священной Долины — в месте, которое способен найти лишь обладатель большого мужества и непоколебимой воли. Это была пещера, выбитая в скале двуногими в незапамятные времена. Там перед ними предстали плоды его великого подвижнического труда: восемьдесят семь полных книг и еще шестьдесят больших фрагментов. Поскольку Спиндл не очень хорошо разбирался в написанном, то не мог судить о значимости того, что спасал; он ориентировался главным образом на цвет коры и манеру письма.

Босвелл окинул взглядом аккуратно составленные стопки книг, потом подошел поближе, чтобы рассмотреть внимательнее. Здесь было множество редкостей, и среди них — экземпляры исторических Свитков систем, с подробнейшими описаниями, которые веками собирали странствующие летописцы.

Однако главное сокровище составляли шесть замечательных Книг, написанных в разное время — начиная с самой древней, Книги Земли, автором которой считался Линден, любимый ученик Бэллагана — первого крота, кто ударом своих когтей отколол семь кусочков от первозданного Камня Камней, тех самых, которые впоследствии стали именоваться Камнями Покоя.

Босвелл любовно коснулся каждой из книг, приглашая Триффана последовать его примеру, дабы он мог впоследствии опознать их на ощупь: все они были написаны Белыми Кротами, теми, кто сподобился Откровения.

Все книги были теперь здесь, все, за исключением самой последней, седьмой — Книги Безмолвия. Триффан молчал: ему было известно, что перед тем, как Безмолвие призвало к себе его родителей Брекена и Ребекку, те успели передать Босвеллу не только Седьмой Заветный Камень Покоя, но и тайну Книги Безмолвия. Они полагали, что написать ее должен не кто иной, как Босвелл.

Между тем Босвелл приник к Книгам. Бока его ус-гало вздымались, а мех казался совсем седым и старчески свалявшимся.

— Ты напишешь ее, Босвелл? — наконец, не выдержав, спросил его Триффан. — Да или нет?

— Каждая из Книг знаменует собою новую ступень зрелости народа кротов, — проговорил Босвелл. — Многие и многие шли к этому в тяжкой борьбе долгие годы. Теперь настало время последнему из Камней Покоя, как говорится в священных текстах, «лечь в землю». Книга Безмолвия почти завершена. Я уже давно тружусь над ней, Триффан, очень давно!

— Но за все время нашего путешествия я ни разу не видел, чтобы ты писал, — разве что когда учил меня! — воскликнул Триффан.

— Не видел? Тем не менее я работал над ней — работал в пути и еще много раньше. Однажды ты узнаешь об этом всю правду.

Они замолчали, и оба в этот момент подумали о том, каких усилий стоило Спиндлу спасение бесценных рукописей.

— Где ты укрыл Камни Покоя? — прервал молчание Триффан.

— Я их не укрывал, — был ответ. — Я поступил так, как мне было велено, — поместил их среди обычных камней…

— Но где, в каком месте? — с нетерпением прервал его Триффан.

— Понимаешь, мне трудно ответить на этот вопрос…

— Неужели позабыл? — испуганно воскликнул Триффан.

— Тебе, может быть, трудно это понять, но я с самого начала этого не знал, — откровенно признался Спиндл.

С этими словами он вновь повел их из пещеры. Выбравшись на поверхность, он неопределенно повел лапой в сторону простирающейся перед ними долины Семи Холмов и сказал:

— Когда я принес сюда первый Заветный Камень, то решил положить его там, где потом смогу найти.

Тогда мне казалось, что я запомнил это место: я бросил его в ямку, но тут же усомнился, туда ли я его кинул, куда собирался. Когда же я принес второй… Будь добр, Триффан, перестань глядеть на меня с таким возмущением. Не забывай, что Камень Покоя — не обычный камень и нести его — дело нешуточное. Хотя он и маленький, но ужасно тяжелый; сомневаюсь, что даже ты сумел бы справиться с ним лучше моего, несмотря на всю твою силу. Ну так вот: второй Камень я бросил, как мне казалось, в ту же самую ямку; когда притащил третий, то уже совсем запутался. Четвертым оказался Камень Мрака. Мне так тяжко было его нести, что я думал лишь об одном — как бы поскорее от него избавиться. Про остальные я просто ничего не помню, — неуверенно закончил Спиндл.

— Твои объяснения кажутся мне довольно неубедительными, — произнес Триффан. — Неужели ты так совсем и не помнишь, где они? — добавил он с явным недоверием, однако тут же пожалел о своих словах и поспешил извиниться, увидев в глазах Спиндла выражение неподдельной обиды и укора.

— Я знаю лишь одно, — сказал Спиндл. — Каждый из них покоится в ямке возле одного из шести Камней. В этом есть своя логика — тебе не кажется? — И он торжествующе рассмеялся.

— Ну, раз так… — нерешительно протянул Триффан и повернулся к Босвеллу, надеясь на его поддержку.

Однако Босвелл, как ни в чем не бывало, почесался, мурлыкая себе под нос какую-то веселую мелодию, ни-как не соответствующую, по мнению Триффана, серьезности момента, а затем стал что-то быстро жевать.

— Пора на боковую, — безмятежно проговорил он, насытившись; затем, склонив рыльце на морщинистые лапки, он закрыл глаза и тут же засопел.

Триффан со Спиндлом устроились рядышком и долгое время лежали без сна, следя за наступлением ночи, прислушиваясь к неумолчным завываниям северного ветра и неотступно думая о том, что узнали за последний день.

❦

— Кстати, скажи-ка нам, Спиндл, — проговорил Босвелл, проснувшийся на рассвете бодрым и полным энергии, — не называл ли Брейвис в своем докладе имя главаря грайков?

— Как же, называл. И в разговоре со мной упоминал. Грайки хранят верность своему вождю до самой смерти и беспрекословно подчиняются во всем. Они верят, что это именно тот вождь, который, как предрекал Сцирпас, обеспечит конечную победу Слова над Камнем. — В глазах Спиндла снова мелькнуло выражение ужаса.

— И как же его зовут? — спросил Триффан.

— Не его, а ее. Вождь грайков — особа женского пола. Я сам ее видел. Всего однажды. Она показалась мне… Она…

— Говори же! — ободряюще произнес Босвелл.

— Она почти черная. Сильная. И глаза… Ее глаза горели яростью. Я видел ее всего один миг. Не нужно было мне этого делать. — Голос Спиндла упал до шепота, и, смущенно опустив глаза, он с запинкой произнес: — Она показалась мне грозной и прекрасной. Она…

— Ну же, говори! — заторопил его Триффан.

— Признаться, она не кажется мне злой, хотя в ней несомненно есть что-то пугающее, даже наводящее ужас. И все же…

— Она была прекрасна, — с иронией договорил за него Триффан. — У тебя что ни кротиха — то красавица. Похоже, ты просто мало их в своей жизни встречал…

— Так как же ее зовут? — перебил его Босвелл.

В тот же миг, когда Спиндл выговорил ее имя, у Триффана возникло беспокойное ощущение, будто Босвелл уже знал его, как предвидел и все остальное — весь ужас, все убийства; его напряженная поза, его глаза говорили о том, что события подошли к критической точке, чего он, Белый Крот, давно ожидал и к чему готовил себя.

— Ее имя… Хенбейн, — произнес Спиндл сдавленным шепотом, словно боялся, что от одного звука этого имени обрушатся стены пещеры.

И действительно: казалось, на путников повеяло ледяным дыханием смерти. Триффан не без труда стряхнул с себя оцепенение и, обернувшись к Босвеллу, проговорил:

— У тебя такой вид, будто ты ожидал услышать это имя. Ты уже слышал об этой Хенбейн?

Он старался говорить спокойно, но безотчетный страх сковал все его существо — даже в ушах зазвенело. Босвелл посмотрел сначала на Спиндла, затем перевел взгляд на Триффана и медленно ответил:

— Да, я слышал о ней. Много лет назад твой отец Брекен отвоевал Данктонский Лес у одного крота, самого злого и могущественного крота из всех, с кем приходилось когда-либо сражаться. Его зовут Рун.

— Зовут? — удивленно переспросил Триффан. — Но разве он не был сброшен с обрыва в Данктонском Лесу? Разве он не погиб?

— Как я только что сказал, — многозначительно проговорил Босвелл, и при этом его белый мех вдруг странно заискрился, — Рун обладал сверхъестественной силой; более того, ему ведомы все чары Звука Устрашения. Как и я, он способен жить гораздо дольше, чем обычный крот. У него своя цель, как и у меня — своя.

— Ну и при чем тут этот Рун? — как можно равнодушнее спросил Триффан, не желая показать, как его поразили слова Босвелла о том, что злые чары и колдовство все еще существуют среди кротов. Он-то полагал, что его отец Брекен покончил с этим раз и навсегда!

— Хенбейн — дочь Руна, — спокойно ответил Босвелл.

— Его дочь?! — воскликнул Триффан и на этот раз не сумел скрыть страха. — Откуда она родом?

— Я знаю, — вмешался Спиндл, — из Верна.

— Но как же… — попытался возразить Триффан. Он привык считать, что Верн существует лишь в сказках и легендах, а не на самом деле. Однако как раз в тот момент, когда он хотел выразить свои сомнения в том, как существо из сказочного Верна могло появиться во плоти в Священных Норах, тоннель загудел от звуков шагов, от уверенной поступи множества сильных кротов, двигавшихся поверху.

Триффан, верный своей роли защитника, сделал им знак затаиться, сам же двинулся наверх выяснить, что происходит.

Да, это были кроты. Сотни, а может, и тысячи кротов. Их колонны шли мимо Камней, не замедляя шага, движимые единой грозной силой. Они не шныряли по местности, не пробирались тоннелями — они стремились на север. Туда, откуда явились. Сейчас их ближайшей целью снова стал Аффингтон: грайки возвращались к месту, над которым совсем недавно совершили жесточайшее насилие и которое подвергли полному уничтожению.

Триффан вернулся обратно и оглядел своих спутников каждого поочередно. Он ничего не сказал. Да и ни к чему были сейчас слова: проходили минуты, летели часы, а топот лап все не прекращался. Им и без слов стало ясно: Весеннее Равноденствие наступило, и близок час кровавого Искупления.

Глава пятая

Тесно прижавшись друг к другу, они оставались в пещере, боясь шелохнуться, чтобы их не обнаружили. Однако к вечеру стало очевидно, что грайки не собираются останавливаться и вылавливать врагов. Триффан, а вслед за ним и двое его спутников выбрались на поверхность. Звук шагов марширующих сделался тише, и вскоре выяснилась причина этого. Судя по всему, первыми прошли кроты-гвардейцы; теперь же двигались другие — жалкие, изнуренные пленники. Больные, немощные, престарелые, изможденные, они брели небольшими группами, охраняемые и подгоняемые грайками, которым доставляло видимое удовольствие сыпать командами и при малейшей возможности пускать в ход грозные когти. Время от времени Триффан видел, как, подняв усталые, измученные глаза, кто-то из пленников шептал:

— Да, Аффингтон уже совсем близко.

Однако не с надеждой и восхищением, как бывало раньше, произносили они это название, а с ужасом и отчаянием. И Триффану стало ясно: они уже догадываются или им сказали заранее, что Аффингтон станет для них местом новых мук, а быть может, и смерти. Им была предназначена особая, страшная роль — роль ритуальных жертв.

Пленников было много, и Триффан вскоре отчаялся их сосчитать хотя бы приблизительно; во всяком случае, кротов здесь было собрано столько, сколько ему еще никогда не доводилось видеть сразу в одном месте.

— Более чем вероятно, что они собрались здесь все, — заметил Босвелл, — и отсюда двинутся на Бакленд, как сообщал твой господин Брейвис в своем докладе. Что ж, похоже, место, где мы сейчас находимся, не опаснее любого другого и, пожалуй, лучше нам двигаться вместе со всеми, чем прятаться.

— Неужели мы ничего не можем сделать?! — воскликнул Спиндл.

— Если хотим остаться в живых, то ничего, — твердо ответил Босвелл. — Камень сам решит, как разобраться с грайками, и, если будет на то его воля, я с радостью послужу ему.

— Что нам делать, когда они пройдут? — обеспокоенно спросил Спиндл.

— Прежде всего следует доставить Босвелла в безопасное место, — немедля отозвался Триффан с таким видом, как будто самого Босвелла рядом не было.

Босвелл между тем устроился поудобнее и принялся чистить когти, поворачивая лапы то так, то эдак. Как всегда в моменты серьезной опасности, он сохранял абсолютное хладнокровие. И только насмешливо хмыкнул, слушая, как они обсуждают его безопасность.

Однако, когда стемнело и мерный звук шагов замер вдали, сменившись привычным воем северного ветра, он неожиданно спросил:

— Луна уже взошла? Высоко она?

Триффан пошел посмотреть и, вернувшись, доложил, что луна уже почти в зените и день Весеннего Равноденствия наступит завтра, самое позднее — послезавтра.

— Точнее сказать не берусь, самой луны не видно, но света довольно, чтобы различить ближайший Камень, — добавил он.

— Это значит, наше пребывание здесь подходит к концу, — удовлетворенно проговорил Босвелл. — Оно уже почти завершилось.

От Триффана не укрылся взгляд, которым при этом окинул его Босвелл, взгляд, полный любви и сочувствия, и его юное сердце пронзило уже знакомое предчувствие близкой разлуки с учителем.

— Мы непременно переправим тебя в безопасное место, — сказал Триффан, воинственно расправляя могучие плечи. — Когда все успокоится, мы двинемся на юг, прочь от Аффингтона, подальше от грайков.

— О нет, Триффан, мы этого не сделаем. Твоя будущая миссия связана с севером. И твоя, Спиндл, и твоя — тоже. А теперь ложитесь-ка вы оба спать. Я разбужу вас, когда настанет время. Ждать осталось недолго, совсем недолго.

Его тихий голос звучал убаюкивающе, и вскоре оба — один хрупкий, робкий на вид, другой мощного телосложения, уверенный в своих силах, с великолепным густым мехом и чертами, по которым уже сейчас в нем угадывался будущий вождь последователей Камня, — измученные тяжелыми событиями последних дней, погрузились в крепкий сон.

Но Босвелл не спал. Он охранял их сон, глаза его, полные ласки и заботы, были устремлены на спящих, и мирное доброе молчание объяло их временное убежище.

Наконец, убедившись, что сон молодых кротов крепок и покоен, Босвелл прошептал над ними молитвы и вышел наверх, на землю.

Луна, прежде скрытая тучами, теперь была вся на виду; лишь иногда на нее набегало случайное облачко. Слишком тонкое, чтобы закрыть диск луны полностью, оно создавало вокруг него мягкий светящийся ореол — казалось, как раз над тем местом, где сгорбившись сидел Босвелл.

Раскинувшиеся вокруг каменистые поля тонули во мраке ночи, но большие Камни вздымались ввысь, к звездному небу, и их бока в лунном свете казались то белыми, то зелеными. Вот раздался шелест сухой травы, потом он стих, но через минуту послышался снова.

Внизу, там, где, невидимая в ночной темноте, бежала река, внезапно раздался пронзительный крик совы, издалека ей ответила другая. Что-то двигалось в траве, по другую сторону лощинки, потом движение прекратилось, и Босвелл глубоко вздохнул. Бесшумно махая крыльями, между небом и верхушками деревьев через долину плавно скользнула сова. Какое-то мгновение Босвеллу были видны ее горящие глаза, шарившие по деревьям и небу, и слышен ее крик; потом она развернулась, крик замер вдали. И снова легкий шелест пронесся над травой…

— Крот, твое время пришло, — произнес Босвелл и совсем тихо повторил: — Да, да, крот, твой час настал.

А луна лила свой свет прямо на старого Босвелла, и в этом свете его мех отливал белым серебром.

Он повернулся, согнувшись, словно под тяжкой ношей, заковылял обратно, ко входу в пещеру, и спустился в нее. Меж тем громадные Камни наверху, казалось, замерли в торжественном молчании, обернувшись к тому месту, где он только что стоял. Даже ветер на мгновение потеплел и совсем затих, и в тишине — то ли очень далеко, то ли совсем рядом — зазвенел юный веселый смех, и в этот момент…

И в этот момент Спиндл пошевелился во сне. Он заворочался, словно ему снился сон, потом снова вытянулся рядом с Триффаном; тот же, такой сильный и мощный, когда бодрствовал, сейчас выглядел беззащитным, как дитя.

Убедившись, что они оба снова крепко спят, Босвелл достал Седьмой Заветный Камень Покоя, положил его на дно пещеры, и Камень тотчас озарил их своим светом.

— Триффан, Спиндл! Просыпайтесь!

Оба проснулись сразу, будто и не засыпали. С изумлением глядели они на Камень и на стоявшего по другую сторону от него Босвелла.

— Час настал, — коротко сказал Босвелл. — Бери Камень Покоя, Триффан. Ты же, мой добрый Спиндл, следуй за мною — будешь нам помогать.

С этими словами Босвелл направился к выходу из пещеры. Триффан в полном смятении посмотрел сначала на Спиндла, потом на Камень.

— Ты должен это сделать, Триффан. Поступи, как прежде делал я: сосредоточь свои мысли на Камне, протяни лапу и погрузись в созерцание. Идем же, Спиндл! Триффан теперь должен сам определить свой путь! — позвал Босвелл, и тяжкое предчувствие, мучившее Триффана, превратилось в уверенность: скоро он будет разлучен с Босвеллом — так же, как уже оказался разлучен с родным Данктонским Лесом! Потом, как учил его Босвелл, всею тяжестью он оперся на передние лапы и углубился в созерцание Камня, как тренировал его учитель на протяжении всего путешествия. Постепенно смятение улеглось, печаль покинула его и он полностью овладел собой.

И вот Триффан родом из Данктона, застонав от боли, поднял наконец Камень Покоя, ощутив внезапно груз несуществующих лет, он смотрел вслед уходящим и с отчаянием думал о том, откуда ему взять силы, чтобы идти за ними. Но он преодолел слабость и двинулся вперед с мыслью о Камне и о Безмолвии, что кроется за ним.

Он стал карабкаться вверх, и Камень, словно облако, пригибал его к земле мудростью своею. Велика, безмерна была мудрость сия — настолько велика, что непостижима простому смертному, и настолько безмерна, что обнимала собою и небо и землю, и все ходы-переходы, и все системы, и весь народ кротов, и тех, кто к нему не принадлежал. Она содержала познание того, что есть любовь, и того, что есть страдание; и Триффану казалось, что это познание вот-вот разорвет на куски его тело и душу, опалит его своим пронзительно ярким, мучительным светом; хотелось оттолкнуть его от себя, ибо непосильно казалось одному нести этот груз, но в то же время груз был слишком драгоценен, чтобы отказаться, отвернуться от него. С широко распахнутыми глазами, словно он воочию увидел все великолепие Безмолвия, на дрожащих лапах и согнувшись в три погибели шел Триффан, — шел едва передвигая ноги и в то же время замирая от восторга, пока не выбрался на поверхность, разыскивая взглядом Босвелла и Спиндла. Они обернулись в его сторону, и Триффану почудилось, будто они где-то далеко-далеко — две белые, облитые лунным светом фигуры на фоне вздыбленных Камней и ночных полей.

— Скорее, Триффан, время уходит, — послышался голос.

Триффан догадывался, что слова принадлежат Босвеллу, хотя голос, казалось, исходит не от него. Внезапно до него донесся другой звук, он все креп и разрастался, словно туча, — да-да, именно как туча, все громче и громче становился он, пока не стал таким, что трудно было выдержать. Голос Безмолвия.

— Босвелл! — вскрикнул он. — Я больше не могу!

— Ты должен, должен! Именно ты, и никто другой! — послышалось в ответ.

— Куда мне нести его! — прокричал он.

Ведь где-то должно же быть место, где успокоится наконец Камень, где обретет наконец покой и он сам; тогда прекратится этот оглушающий, рокочущий зов Безмолвия, в котором он чувствовал себя растерянным и одиноким, в страхе, что может обронить удивительный и непостижимый источник блаженства и муки.

— Сосредоточься на Камне, — это проговорил Спиндл; он сказал это таким тоном, как будто говорил с неразумным ребенком.

Камень. Где-то здесь. Или там? Седьмой Камень, Камень Покоя. Триффан вытянул его перед собою и впервые с тех пор, как взял, осмелился посмотреть на него, поднять глаза на исходивший от него свет. На какой-то миг он застыл неподвижно и услышал Безмолвие так, как будто сам стал его частью.

Но уже в следующий момент его снова охватило непередаваемое ощущение собственной ничтожности перед его величием, и он не выдержал — кинулся бежать, не разбирая дороги; промчался мимо одного Камня-великана, потом — мимо второго; он бежал в ночи, а их огромные темные силуэты мелькали и кружились во тьме, словно в диком первозданном танце. Вот третий Камень, за ним — четвертый. Триффан перестал ощущать свое тело; он больше не знал и не хотел знать, мало оно или велико; Безмолвие поглотило его целиком, и, ничего не видя перед собою, он тем не менее продолжал бежать туда, куда несли его ноги. Мимо пятого — и вот уже прямо перед ним громада шестого Камня!

И тогда, смеясь и танцуя в лучах подплывшей к зениту полной луны, он обернулся и крикнул во весь голос:

— Глядите! Вот он — седьмой!

И Триффан из Данктона остановил свой бег в тени седьмого, так и не найденного ими прежде Камня, того самого, который и теперь мог видеть лишь глаз просвещенного. Повернулся, высоко поднял лапу и бросил Камень Покоя в лунку с другими камнями. Сверкающей дугой взметнулся он высоко-высоко, к самым звездам и луне, а затем пал на землю, а с ним, постепенно затихая, ушел в землю и Звук Безмолвия.

Многим из тех, кого позже встречали Триффан и Спиндл, довелось наблюдать это явление — внезапную яркую дугу, прочертившую темное небо. Среди них были последователи Слова, с которыми, увы, Спиндлу и Триффану предстояло встретиться очень скоро. Но главным образом это стало событием для потерянных и гонимых. Свет Седьмого Камня зажег в их сердцах искру надежды на грядущие перемены к лучшему; на то, что их силы, как бы малы они ни были, еще могут быть востребованы. Но вот свет погас, оставив по себе лишь память и трепетную тайну.

Итак, почти у них на глазах воссоединился с землею Камень Покоя. И снова стало темно. Немного спустя резкий ветер донес до них глухой стон; он постепенно перерос в свирепый рев. Это были голоса многих кротов, разъяренных и беспощадных. Этот страшный, зловещий звук заставил Триффана и Спиндла инстинктивно прижаться друг к другу; чуть поодаль от них, в тени седьмого Камня, куда упал Камень Покоя, Босвелл — великий Белый Крот — распрямил плечи и властно произнес:

— Расскажи об этой ночи. Опиши все в деталях, чтобы каждый крот знал: здесь лежат и ждут своего часа Камни Покоя. Напиши: они ждут, чтобы их нашли те, кто ощутит в себе достаточно сил.

— Ты думаешь, такие найдутся? — прошептал Триффан, который все еще чувствовал на своих плечах непомерную тяжесть Камня.

— Первому всегда тяжелее других, — согласно кивнул Босвелл. — Ты, Триффан, и ты, Спиндл, уже сами поняли это: самое трудное — твердо верить, что ты способен сделать то, что до тебя никто не совершал. Потому так трудно дается первый шаг и первое «здравствуй», потому так мучительно начало исцеления и страшен первый бой. Веками кроты разыскивали Камни Покоя и относили их в Аффингтон. Теперь вы предали их земле. Те, кто придут вслед за вами, примут от вас это бремя, и им будет легче от сознания, что вам это уже однажды удалось.

— Куда же они понесут их дальше? — сосредоточенно хмурясь, спросил Спиндл: по своей натуре он любил выяснять все до конца.

Взгляд Босвелла потеплел, и он сказал с улыбкой:

— Они понесут их в край, где обитает та, чей звонкий веселый смех тебе посчастливилось услышать, Спиндл.

Спиндл изумленно раскрыл глаза, приподнял рыльце и втянул в себя воздух, словно пытаясь учуять, в каком направлении лежит этот чудный край. Луна осветила его худенькую вытянувшуюся мордочку и посеребрила мех.

— Где он находится? — спросил Триффан. — Может, это Вен? Или Верн? Или он в Шибоде?

— Укрепляй кротов в вере, как учил тебя я, — и ты найдешь этот край, Триффан. Говори им о Безмолвии, учи не склонять головы перед лицом опасности и не впадать в отчаяние; готовь их к приходу того, кто взовет к ним из Безмолвия, чей голос должны услышать они, как услышал его ты.

— Голос Крота Камня? — прошептал Спиндл, которому эта легенда была хорошо известна.

Босвелл сдержанно кивнул головой.

— Это та самая, которую я видел, да?

Голос Босвелла на миг утратил жесткое выражение, и он с живостью проговорил:

— Нет-нет! Думаю, не она. Та, что ты встретил…

Спиндл подался вперед, ожидая конца фразы, но Босвелл, видимо задумавшись о чем-то своем, вдруг беспокойно задвигался и замолчал. Потом спохватился, ласково взглянул на Спиндла и заговорил снова:

— Она — наша надежда, она опять вернется, и все прочие тогда будут знать, что им делать, и все до последнего крота уверуют в то, что Безмолвие может быть даровано каждому. И так будет отныне и вовеки! Я же между тем…

— Мы слушаем тебя внимательно, Босвелл! Продолжай! — попросил Триффан и ласково коснулся его лапы: он заметил, что Белый Крот вдруг погрустнел и как-то поник. — Что предпримешь ты?

— Я? — Босвелл встряхнулся, глаза его молодо блеснули. — Я просто старый дурак. Дурак-дурачина. Я… — И он вдруг заплакал.

Триффан заключил его в крепкие объятия: в этот миг ему показалось, что он утешает слабого, потерявшегося малыша. А еще — что этот миг решил его собственную дальнейшую судьбу.

Вслед за этим земля под ними наполнилась странным грозным гулом, затем оцепенение прошло, и Босвелл, резко отстранив от себя Триффана, уже с сухими глазами сказал:

— Пора уходить. Грайки нас ищут.

— Надо двигаться на юг, — убежденно проговорил Триффан.

Но Босвелл отрицательно покачал головой и указал на север, в сторону Аффингтона:

— Твой путь — туда, где находятся наши враги, Триффан. Тебе надлежит двигаться в этом направлении.

— Но… — попытался возразить Триффан.

Босвелл взял его лапу в свои и твердо сказал:

— Ты выполнил свой долг — сопроводил меня до Аффингтона, теперь мой черед: мне следует помочь вам выбраться отсюда. И — никаких «но», никаких колебаний у вас обоих быть не должно. Равноденствие настало, Камни Покоя лежат, где им надлежит. Теперь вас ждет не менее трудная миссия, но каждый из вас хорошо подготовлен ко всем неожиданностям. Я же собираюсь в целости и сохранности провести вас через Аффингтон и вывести к тропе, ведущей на север.

— Ты пойдешь вместе с нами! — бросил Триффан, и это прозвучало уже не как просьба, а как приказ.

— Следуйте за мной, — вместо ответа промолвил Босвелл.

Они двинулись на север, и серый рассвет тронул сединой темный мех на спинах молодых кротов.

❦

Зло, подобно черному покрову, нависло над Аффингтоном. Они ощущали это на каждом шагу, пока тайными тропами пробирались в самое сердце Священных Нор. Большая часть грайков, проследовавших мимо них накануне, уже ушли, оставив немногочисленную охрану. Но и тех, что все еще находились здесь, было более чем достаточно для них троих.

Мраком и дикостью повеяло на кротов, ибо ритуалы Весеннего Равноденствия были особенно жестоки. Именно в этот день совершали грайки убийства и казни через протыкание носа во имя и во славу торжества Слова. Сначала в жертву приносили калек, потом престарелых, затем — больных и наиболее хилых младенцев. Приверженцы Слова избавлялись от них, как от ненужного балласта, распиная на проволочных шипах или подвергая иным, не менее страшным мучениям. Наиболее отвратительным было то, что тем самым осквернялось само место, где совершались эти ритуалы. Такому осквернению подверглись все знаменитые своим великолепием мирные тоннели Аффингтона: пролитая кровь, крики мучеников и проклятия, которыми умирающие осыпали Камень за то, что не сумел защитить их, навсегда лишили это место прежнего величия.

Зло имело цвет и вкус крови; после расправы грайки ушли, предоставив истерзанных кротов их тяжкой участи — медленному умиранию и неминуемой смерти.

Триффан и Спиндл до конца дней своих не забывали об этом зрелище. Их наверняка захлестнула бы черная волна ненависти, если бы не Босвелл, который не уставал повторять:

— Помните: грайки — тоже кроты, обычные кроты, как мы с вами. Свет и мрак неразлучны. Помни об этом всегда, Триффан, и не проклинай, их. Веди других вперед не с ненавистью, ибо это путь во мрак, но с любовью и верою в Камень. Помни об этом, помни и не забывай никогда! Это нелегко, но это, пожалуй, самое главное. — Затем, повернувшись к Спиндлу, настойчиво произнес: — Напоминай ему об этом постоянно, помогай не забывать, научиться прощать, и тогда сияние Камня пребудет с тобою и с теми, кто пойдет за тобой.

Но научиться прощать было неимоверно трудно. В одном месте, уже на поверхности, они наткнулись на старого крота с развороченной грудью, лежавшего среди мертвецов.

— Ты из каких мест? — участливо спросил его Триффан, который подошел к нему, чтобы оказать посильную помощь: мать, а затем и Босвелл научили его врачевать раны.

— Из Эйвбери, — задыхаясь, прошептал несчастный. — Мы все… оттуда. Грайки захватили поселение… многих убили сразу… многих — по дороге. Погнали нас сюда в начале марта… Лучше уж убили бы сразу… Теперь не осталось никого — нет больше Эйвбери, — бормотал он, тщетно пытаясь остановить лапами сочащуюся кровь, а она все лилась, орошая сухую траву, на которой он лежал. Босвелл, Триффан и Спиндл оставались с ним, пока он не испустил дух.

Так, никем не замеченные, они прошли через Священные Норы. Казалось, Босвелл хотел, чтобы они лучше запомнили все, что сотворили грайки с Аффингтоном.

Однако на следующий день к вечеру один из стражей обнаружил их, сообщил остальным, и вскоре стало ясно, что грайки организовали поиски. Отряды стражников методически прочесывали тоннель за тоннелем, а также окружающую местность наверху. Они производили это деловито, с устрашающей четкостью, и путники были вынуждены выйти наверх, подальше от спасительных ходов. Кольцо поисковых групп, обшаривавших каждый клочок осыпей, стал неумолимо смыкаться. Отряды переговаривались между собою условной серией резких ударов лап о землю, и Триффан, как самый сильный из троих, взявший на себя роль защитника, серьезно забеспокоился. Ночь настигла их возле самой вершины Аффингтонского холма. На севере, за спинами их преследователей, уходила во тьму долина Белой Лошади, изредка освещаемая призрачным светом луны. Вокруг шумела под ветром сухая трава. Порывы ветра с каждой минутой становились сильнее, и ночные облака заметно ускорили свой бег. Ветер перемен… Время перемен настало для Аффингтона, для всего народа кротов… Внезапно с запада из темноты до них донесся еще один звук. Густой и торжественный, он длился всего какой-то миг. Это подал свой голос Поющий Камень.

— Ты знаешь, где мы сейчас находимся? — неожиданно спросил Босвелл.

— Конечно! — отозвался Триффан не без досады: он подумал, что, приведя их сюда, Босвелл без видимой необходимости подвергал их серьезной опасности. Здесь не было Камней Покоя, способных защитить их, не было вообще камней, за которыми можно было бы укрыться. Предоставленные самим себе, путники оказались беспомощными: вокруг было слишком много врагов.

Старческий голос Босвелла звучал ласково и безмятежно. Все трое стояли лицом к северу, откуда дул ветер. Сейчас Босвелл обратился к нему спиной и окинул взглядом ночной Аффингтон.

— Здесь были заложены священные традиции кротов, — начал он. — Здесь, в этом месте, хранили они свои секреты; здесь создавались правила и развивались науки. Здесь было сформировано и бережно хранилось то, что принято считать духом нашего народа, и здесь же впервые было услышано Безмолвие Камня. Здесь… — Голос Босвелла упал до шепота, и в нем зазвучала пронзительная печаль — печаль открытого сердца, привыкшего давать, а не отбирать, — и старческая тоска, тоска по тем временам, подумалось Триффану, когда так легко странствовалось по всему свету, когда не терпелось увидеть все собственными глазами… по тем временам, которые для Триффана еще только должны наступить. — Теперь и здесь… — произнес Босвелл.

«Теперь». Триффан вдруг осознал значение, которое вложил в это слово Босвелл. Страх отступил от Триффана, и, когда это произошло, ему стало слышно Безмолвие. Густое и надежное, оно обволокло Триффана, он вздохнул полной грудью, и на глаза набежали слезы. Безмолвие и было этим «теперь»; пребывание в настоящем — только это имеет значение, независимо от того, что именно вмещает это понятие настоящего времени.

Триффан обернулся к Спиндлу и почувствовал легкое замешательство, увидев, что тот безмятежно почесывается и даже зевает.

— Устал я, — сказал Спиндл. — Слишком много событий, слишком мало сна и сплошные передвижения. Да и страху я натерпелся вдоволь. По-моему, надо бы уносить отсюда ноги, пока целы, но если вы намерены еще разговаривать, то я пока лучше вздремну. — Что он и не замедлил сделать.

— Относись к нему бережно, Триффан, — тихо заговорил Босвелл. — Он всегда будет рядом, он будет любить тебя и помогать в твоем нелегком деле. Камень послал его тебе, как тебя — мне, для того чтобы я выучил тебя, для того чтобы ты вовремя напоминал мне о том, что я сам стал уже забывать, чтобы ты поддерживал меня своей верой, надеждой и заботой. И верный Спиндл, так же как ты для меня, станет тебе опорой в трудный час, именно тогда, когда ты не сможешь или не захочешь принять помощь ни от кого другого.

Босвелл ласково положил лапу на плечо Триффана и отвел его немного в сторону от того места, где улегся Спиндл. Земля странно вибрировала у них под ногами; давящая тьма нависла над Аффингтоном.

— Час нашего расставания близится, Триффан.

Тот попытался было возразить, но Босвелл только крепче сжал его плечо, призывая к молчанию, и продолжал:

— Ты хорошо усвоил все, чему я учил тебя…

— Но этого недостаточно! — прошептал Триффан. — Я почти ничего не знаю. Я пишу с трудом, мне еще столь-кому нужно научиться…

— Ты это сознаешь, что само по себе уже немало. Теперь слушай меня — и слушай хорошенько, ибо есть вещи, которые не следует повторять дважды: их нужно усвоить раз и навсегда. Когда учишься, самое важное — сосредоточить внимание. Ты сказал, что твои знания ничтожны. Давай-ка проверим все же, в чем они состоят.

Неожиданно Босвелл рассмеялся тем самым непосредственным, детским смехом, который Триффану доводилось столько раз слышать в первые месяцы их странствий, когда Триффан приставал к нему с вопросом, скоро ли Босвелл начнет учить его хоть чему-нибудь, а гот отвечал, что давно уже начал его обучать и в свое время Триффан это поймет.

— Чему же ты меня уже научил? — спросил тогда он.

— Ты поймешь это, когда перестанешь непрерывно думать о том, как бы поскорее научиться, — был ответ.

И вот теперь — именно теперь — Босвелл спрашивал: «Так чему же я научил тебя?»

Возможно, Босвелл чуть-чуть повысил голос, возможно, эта ночь просто не располагала к глубокому сну — только в этот момент Спиндл пошевелился, открыл глаза и незаметно для обоих говоривших стал прислушиваться к их беседе. Ему показалось, Босвелл догадался, что он не спит, а уж Камню это и подавно было ведомо; однако Спиндл чувствовал, что в этом нет ничего плохого, что именно так и надо поступать, ведь он — единственный свидетель того, как получает наставление Триффан — великий учитель нового поколения кротов; через него, Спиндла, об этом, возможно, станет известно всему народу.

— Так чему я научил тебя? — повторил свой вопрос Босвелл.

Триффан каждой лапою твердо уперся в землю, ставя их по очереди — одну за другою, — как учил Босвелл, и уверенно заговорил:

— Дабы помыслы стали чисты, кроту следует прежде всего отключить свое внешнее сознание.

Босвелл, полный таинственности, как тогда казалось Триффану, однажды приказал:

— Поставь сначала одну лапу, затем вторую, потом третью и наконец четвертую; твердо поставь, упрись ими в почву так, чтобы ты прочувствовал землю; думай только об этом, отринь от себя заботы, тревоги, мысли об усталости — все это пустое, все ложное. С чистыми помыслами всеми четырьмя лапами прочувствуй землю — и ты будешь знать, что делать дальше! Только об этом — никому ни слова, понял?

— Произноси первую заповедь, Триффан! — отрывисто и сухо приказал Босвелл.

И Триффан сам удивился своей уверенности и, в то же время в глубине души вовсе не пораженный этим, начал:

— Заповедь первая: там, где я нахожусь, — суть добро и свет, — именно там! Свет лишь ждет, чтобы ты узрел его — здесь и сейчас. И этот свет — благостный, и крот, узревший его, счастливо смеется, ибо он приложил столько усилий, чтобы обнаружить то, что всегда было у него под носом.

Босвелл удовлетворенно кивнул: ему было радостно оттого, что его тайну с ним теперь разделил еще кто-то.

— Продолжай! — требовательно сказал он.

— Заповедь вторая: тот, кто полагает защиту собственной норы, своего поселения, самой жизни своей делом более важным, нежели один шаг вперед к Безмолвию Камня, есть крот, пребывающий в вечном страхе. Пребывающему в вечном страхе не дано увидеть свет. Потому самое важное — это твой следующий шаг вперед.

Произнося эти слова, Триффан с улыбкой поднял вверх лапу, словно оружие в ожидании исполнения приказа.

— Куда следует поставить лапу? — раздался голос Босвелла.

— Вот сюда, — откликнулся Триффан, опуская лапу точно в то самое место, где она находилась прежде. — И да будет она следовать до самого края кротовьего царства, и да приведет она меня обратно?

— Совершенно верно. Страх делает шаги короткими; бесстрашие их удлиняет. Страх есть серость и тучевая завеса; в страхе глохнет звук и меркнет свет; это сумерки, в которых шаги неуверенны и каждый последующий труднее предыдущего.

Некоторое время они помолчали. Твердо упершись лапами в землю, оба думали о словах заповедей. Эти заповеди, составленные великими летописцами прошлого, хранились в тайне: обыкновенный крот, обманутый их кажущейся простотой, легко мог впасть в заблуждение, решив, что усвоить это так же просто, как научиться ловить червей. Однако именно эти поучения сделали крота тем, чем он стал и чем отличался от всех прочих. И Спиндл, слушая их, отдавал себе в этом полный отчет.

— Произнеси третью!

— Сейчас… Крот не может учиться в одиночку… ему надлежит узнать других, и чем больше кротов он узнает, чем шире распахнет навстречу им свое сердце, тем большему научится.

— И это истинно так, — отозвался Босвелл. — Именно поэтому у каждого из учеников-летописцев должен быть свой наставник, дабы наставлять словом и примером. Не столь важно, кто есть твой учитель, — важно лишь само твое желание научиться. Главное — сердце твое всегда должно быть открытым для красоты, любви и печали, что находится там, куда ступают все четыре лапы твои.

— Четвертая заповедь, — без запинки продолжал Триффан, сам поражаясь, откуда у него берутся такие слова, и думая, что, возможно, Босвелл знает какое-то колдовство и он, Триффан, только повторяет то, что мысленно приказывает ему Босвелл. — Дисциплина. Она являет собою центр, ибо четверка — это середина в ряду из семи: три цифры с одной стороны и три — с другой. Дисциплина составляет обе стены хода, ведущего в Безмолвие. Сама по себе, отдельно взятая, она не имеет ни смысла, ни значения; это не есть путь и не есть свет; она не понуждает к движению вперед, она лишь не дает кроту сбиться с истинного пути.

Босвелл согласно покивал и еще раз мягко коснулся плеча Триффана, словно стремясь показать, что сила крота — в сообществе, словно подтверждая своим прикосновением, что Триффан действительно все усвоил надлежащим образом и вполне готов наставлять других.

— Я учил тебя, и ты теперь знаешь все так же хорошо, как я. Дисциплины достигают путем молитв и размышлений о природе Камня и Безмолвия. Ты прав: дисциплина — словно стены, стены, невидимые глазу, немые, но надежные; она дает кроту силы противостоять различным внешним обстоятельствам, которые могут отвлечь его от истинного пути. Что до медитации, то она отнюдь не подразумевает замкнутость в себе, наоборот: это есть высшая степень открытости. Ее следует осуществлять, пристально вглядываясь во все, что происходит в мире. Замкнуться в себе — самое легкое, и временами это даже полезно делать. Помню, я сам однажды это осуществлял именно здесь, в Аффингтоне. Но знай: подлинной сосредоточенности требует от тебя всегда настоящий момент, чем бы ты ни был занят: именно он, этот момент, обусловливает поведение тех, кто окружает тебя. Крот всегда должен быть сосредоточен на том, где покоятся его четыре лапы. Таково правило, которому следует любой летописец.

— Но я не летописец! — протестующе воскликнул Триффан, однако Босвелл сделал ему знак продолжать.

— Пятая заповедь… пятая… — повторил с запинкой Триффан и неожиданно вспомнил, что Босвелл всегда особенно радовался восходу солнца: он обращал к нему мордочку и жадно оглядывался по сторонам, стремясь не упустить великое таинство нарождающегося дня с его радостью и новыми красками, прогоняющего темноту и тени… — Пятая заповедь, — теперь уже уверенно заговорил Триффан, — это умение выбрать путь, что ведет к большому солнцу на востоке, а не тот, что уходит к солнцу, заходящему на западе. Большинство же кротов довольствуется тенями заката, не ищет ничего, кроме укрытия, выбирает темноту, где сбивчивы мысли и обманчиво зрение. Восходящее же солнце несет свет и правду, а только так Камень может стать зримым и Безмолвие — слышимым. Такой свет надлежит почитать кроту, именно почитать, но не страшиться. Так ты учил меня, о Босвелл.

Босвелл кивнул, и они помолчали, думая о пятой заповеди, произнесенной Триффаном, и ощущая в своих сердцах тот самый свет, о котором только что говорил Триффан. Ибо, да будет это известно каждому, когда Триффан говорил о солнце, он подразумевал светило куда более величественное и яркое, чем обычное, реальное солнце. Он имел в виду тот свет, что озаряет сердце, чью подлинную славу можно постичь, лишь следуя праведным путем, избегая заманчивых темных закоулков Не овладевшему наукой сдерживать свои порывы они нередко кажутся прочным, надежным укрытием, когда на самом деле это ловушки — тоннели, ведущие и никуда.

Когда же Босвелл наконец заговорил, заговорил задумчиво и очень тихо, то удивительным образом перевел речь на самого Триффана и его судьбу.

— Великое озарение доступно каждому, но мало кто знает об этом, а еще меньше тех, кто верит в это. Твоя миссия, Триффан, — убедить их, повести за собой в дальнее странствие. Твой путь лежит на восток, к восходящему солнцу. Там ждут тебя те, кто живет прошлым, и те, кто думает о будущем. Многие и многие присоединятся к тебе по дороге, больше, чем ты можешь вообразить!

Триффан хотел прервать его, но снова Босвелл сделал ему знак молчать и продолжал свою речь. Теперь он стал говорить еще тише — так, будто беседовал сам с собою; как будто не был вполне уверен, что даже Триффан, которого он сам обучал науке писцов и любил, как собственного сына, способен понять его полностью.

— Но ты не должен забывать, что существует запад — сторона, где длинные тени ложатся на землю и где находится самая таинственная и мрачная из древних Семи Систем — Шибод. Туда направился твой отец; из Шибода произошло и имя твое. Оттуда будут красться тени: коварные и легкие, они могут представиться светлыми, но их яркий отраженный свет подернут чернотой, как глаз умирающего крота. В Шибоде у Ребекки родилось еще двое сыновей. Они твои сводные братья. Они и их родичи присоединятся к тебе, Триффан. В них — любовь Ребекки, и сила великого предка твоего Мандрейка, и кое-что от благочестивого Брекена. Так что они принесут пользу тем, кто последует за тобой. Но берегись: они сильны и подвержены вспышкам ярости. Не спускай с них глаз и старайся превратить их теневые стороны в светлые. Любящий всегда сумеет обратить мрак во свет и направить заблудшего на истинный путь — путь Камня. Да-да, прислушивайся, и скоро ты узнаешь их по шагам. Так же, как твой поход на восток, их исход из Шибода, свет и тени, которые они принесут с собой, тоже станут легендой. Так будет, так будет…

Спиндл слушал все это вне себя от изумления. Он всегда считал себя обыкновенным, ничем не примечательным. Он привык быть сам по себе, и после стольких лет одиночества постоянно ощущать рядом чье-то присутствие уже представлялось ему достаточно необычным. И уж совсем чудно и странно было то, о чем его спутники вели сейчас речь, — будто у него на глазах они сочиняли какую-то книгу. У него прямо лапы зачесались — так ему хотелось все немедленно записать. Но увы, он с трудом мог вывести собственное имя. Правда, пожалуй, он сумел бы написать «Триффан» и «Белый Крот Босвелл». В этом смысле для Спиндла в большей степени, чем для Триффана, само искусство письма обладало волшебной силой. Он подумал, что если напишет хотя бы свое имя и имя Триффана, то это вкупе с воспоминанием о ночном небе над головой и шуме ветра в сухой траве Аффингтонского Холма не даст ему позабыть о том, чему он стал сейчас свидетелем.

От охватившего волнения Спиндл, вероятно, шевельнулся. Босвелл перестал говорить, и оба повернулись в его сторону, дав понять, что знают о его пробуждении. Затем, близко наклонившись к Триффану, Босвелл сказал:

— Пять заповедей ты помнишь. А две последние? Они и вовсе таинственные, не так ли? — Ив ночи снова зазвучал его чистый, детский смех.

Триффану на миг показалось, что он вот-вот вспомнит шестую заповедь. Сейчас слова ее польются сами собой, и он уже произнес:

— Шестая — это… — и растерянно замолчал: он ничего не помнил. Однако на короткое время у него возникло ощущение, что он знает и последнюю, седьмую: она была как-то связана с Безмолвием, но речь там не совсем о нем… Седьмая, последняя — и она же первая с конца… Но суть ее пропала, исчезла, забылась, и от огорчения, от беспомощности Триффан задрожал и слезы покатились по его мохнатому рыльцу.

— Что в последних двух заповедях? О чем говорится в седьмой? — всхлипывал он.

— Не теперь, добрый друг, не теперь, — ласково сказал Босвелл. — Сердце твое знает их и знало всегда, даже до встречи со мной. Ты просто позабыл, но придет время — и я тебе их напомню.

— Ты сейчас уйдешь? — спросил Триффан. Он отчасти успокоился, но чувство тревоги и растерянности не проходило. Он понимал одно: пора учения для него окончилась, а знает он по-прежнему очень немного, за исключением того, что его миссия — противостоять грядущим невзгодам.

— Да. Тот Босвелл, которого ты знал, уйдет. Он должен уйти, и он уйдет. Помни же пять заповедей, которые ты произносил только что, а по пути отыщешь и остальные.

Что он говорит? О каких пяти заповедях? Триффан обнаружил, что не помнит ни одного слова из того, что сказал. Он невольно оглянулся, разыскивая глазами Спиндла, и тот успокаивающе кивнул: мол, он все слышал, и потом они вдвоем восстановят сказанное. Это проявление их дружбы так порадовало Босвелла, что он снова рассмеялся, и молодые кроты готовы были тоже рассмеяться, но Босвелл вдруг закашлялся и закряхтел.

— Старость! Что с ней поделаешь, — проворчал он с досадой, но тут же встряхнулся и весело воскликнул: — Так-так, Триффан! Думаешь, что уже забыл первые пять заповедей? Отлично, превосходно!

И тогда Триффан тоже заулыбался, ведь на самом деле эти заповеди должны храниться не в памяти, а в сердце. Они предназначались для тех, кого он встретит на пути своем, если они окажутся к ним готовы. Это было очевидно и до смешного просто. Крот, постигший эти заповеди, становился их живым воплощением, он просто не мог их забыть, даже если и не помнил точных слов, которыми они выражены.

— Вы кончили свои дела? — спросил Спиндл.

— Нет. Дел еще хватит на всех троих.

— Як тому, что грайки, кажется, приближаются.

И действительно: земля передавала грозный топот ног преследователей.

— Слышу. Пожалуй, ты прав. Надобно поспешить. Но теперь нам потребуется твоя помощь.

— Для чего? — оживился Спиндл.

— Для поручительства и засвидетельствования.

Триффан недоумевающе взглянул на Босвелла, но Спиндл, видимо, понял, о чем идет речь, и явно заволновался.

— Но я же… Я всего лишь… — забормотал он и торопливо стал отряхиваться и оглаживаться, будто собирался предстать перед почтенным собранием.

Триффан, по-прежнему ничего не понимая, все еще переводил взгляд с одного на другого, когда Босвелл, встав перед ним, поднял кверху здоровую лапу и, освещенный светом тысяч звезд, торжественно начал говорить:

— Внемли же, Триффан, словам моим. А ты, Спиндл, будь свидетелем того, что я буду делать, ибо придет час, когда кроты усомнятся в Триффане и сам он усомнится в себе. Тогда лишь ты один сможешь удостоверить, что именно сегодня он дал обет. И если будет на то воля Камня и если достанет у него самого сил и веры, то, исполнив этот обет, он прославит имя свое, и в грядущих поколениях будет жить память о нем до тех пор, пока существует правда на этой земле. Так что слушай, наблюдай и не забывай!

И Спиндл, не летописец, а простой крот, робея в обществе столь ученых мужей, послушно припал к земле, приготовившись слушать и наблюдать.

— Времени для повторений у нас нет, — продолжал Босвелл, теперь обращаясь непосредственно к Триффану, — так что постарайся усвоить все с первого раза. Много лет назад ты задал мне вопрос, станешь ли ты когда-нибудь писцом, и я тебе ответил: «Может быть». Ты хорошо учился, чем оказал честь не только мне, но и Камню. Ты умеешь читать и писать; ты первый, кто сумел овладеть грамотой вне стен Аффингтона. Но я всегда верил, верил и опасался, что на это есть особая причина. — С этими словами Босвелл огляделся вокруг, как бы удостоверяясь, что опасность действительно совсем рядом и грайки приближаются, и продолжал: — Теперь я понимаю, что такова была воля Камня. О том, что ты умеешь писать, знаем только я и Спиндл, а ему можно доверять. Кроме нас об этом не знает никто. И пусть оно так и остается. Твоя жизнь среди народа кротов и вера в Камень зависят от этого. Да-да, они будут зависеть от этого.

— Но я все же еще не писец, — смущенно проговорил Триффан. — И не могу им стать, пока не проведу испытательный срок в Библиотеке, пока глава обители, как принято, не введет меня в сан в окружении священных манускриптов. Теперь нет ни Библиотеки, ни ученых писцов. Как же я могу стать одним из них?!

— Предоставь Камню судить о достоинствах твоих. Быть введенным в сан по старому обычаю — не твоя забота и не твоя цель.

— Моя цель состоит в том, чтобы оберегать тебя, — упорствовал Триффан.

— Нет. Она состоит в служении Камню, а уж он убережет нас обоих, — мягко поправил его Босвелл.

Вероятно, то была игра причудливого ночного освещения, но Триффану вдруг почудилось, будто Босвелл стал огромных размеров, а мех его ярко заблестел.

— Подойди поближе, — снова раздался голос Босвелла. — Подойди и перестань бояться за меня и за себя. Теперь слушай, ибо первая часть твоего странствия завершена и ты выдержал испытание с честью. Слушай же… — Свет вокруг Босвелла стал еще ярче, и Триффан со смятением услышал слова, которые означают, что тот, к кому они обращены, вступает пожизненно в сан летописца. — Камень, дай силу твою; Камень, дай мудрость твою…

— Нет, Босвелл! Я не достоин! Я еще не готов! — воскликнул Триффан.

Камень, дай ему отвагу. Дай ему волю;

В долгом пути направь его, Камень,

Безмолвие да услышит он,

Безмолвию да внемлет он,

Безмолвие да познает он,

Безмолвие да возлюбит он,

Помогай, охраняй его, Камень.

— Клянешься ли ты, Триффан, записывать одну только правду?

— Я не достоин, не достоин этого сана, Босвелл!

— Клянешься ли ты, Триффан, записывать одну только правду? — повторил Босвелл.

И поле долгого молчания Триффан прошептал:

— Да.

Ему показалось, что не он сам, а кто-то за него произнес это слово.

— Клянешься ли ты, Триффан, стремиться к Безмолвию?

— Да.

— Клянешься ли ты, Триффан, сын Ребекки, сын Брекена, избранный Босвеллом из Аффингтона, следовать самым тяжким путем — путем писца? Готов ли ты любить недостойных, любить обойденных любовью, тех, кто не знает, что это такое, — любить, даже если это грозит твоей жизни, любить без надежды на обладание, любить безответно и жертвенно; готов ли ты с любовью и правдиво записывать все и во всем этом руководствоваться Безмолвием Камня?

— Готов, — низко опустив голову, прошептал Триффан.

И тогда Босвелл произнес заключительные слова:

Прими, о Камень, достойного Триффана из Данктона,

Помогай ему, о Камень, всечасно,

Обойми его, о Камень, Безмолвием своим.

Стало тихо. Только топот ног преследователей доносился издали да шелестела по ветру сухая трава. Потом и эти звуки замерли, и наступило полное Безмолвие. Оно было столь чистым, столь полным и глубоким, что, казалось, само время потонуло в нем. Все трое застыли в неподвижности, уподобившись лежавшему перед ними Камню Покоя. Триффан — в позе медитации, как предписывалось каждому вновь посвященному в сан летописца. Над ними сияла луна, ярко горели звезды, а северный ветер, свирепствовавший столь долго, наконец утих.

Когда рассвет едва забрезжил, Босвелл потянулся, тронул лапою Спиндла, затем Триффана и буднично сказал:

— Ну, вам пора в путь.

— Но куда нам идти? — неуверенно произнес Триффан. — И чего избегать?

— Избегайте победы тьмы над светом, боритесь с искушением больше прислушиваться к Звуку Устрашения, нежели к Безмолвию Камня. Этот звук проник в недра Аффингтона и поселил в сердцах его обитателей безнадежность и страх, жестокость и зависть. Случилось так, что восторжествовали черные силы, и это следует знать. Обойди же со Спиндлом и все другие системы, — продолжал Босвелл. — Слушай, наблюдай и говори поменьше. Посети наиболее древние поселения, легендарные места, где, скорее всего, сохранился и удерживается дух Камня — сейчас он пригодится. Побывай в Нунхэме, в Роллрайте, в Шибоде, дойди до отдаленных северных систем. Иди на восток и на запад, на юг и на север, обойди все места, где живут кроты; ищи у них поддержки и помощи. Камень да пребудет с тобой в пути! Возвращайся в Данктонский Лес и постарайся спасти его обитателей, ибо они — возлюбленные дети Камня. Выведи их в такое место, где их не смогут достать грайки. Пусть это будут необжитые, дикие места, такие, куда целые поколения не ступала кротовья лапа. Возможно, зло не достигнет тех мест и, может статься…

— Но я не готов к такой миссии! Я — никто!

— Это твой долг, ты вполне готов, и да пребудет с тобою Безмолвие! — обнимая его, сказал Босвелл. И, обращаясь к Спиндлу, продолжал: — Пускай твоя верность, мой добрый Спиндл, будет опорой Триффану; пусть твоя доброта и веселость скрасят его дни, и да будет вера твоя служить ему путеводной звездою, когда его собственная померкнет от нехватки сил или перед искушением. Да храни тебя Камень, Спиндл, и да ведет он тебя праведной дорогой!

Бедный Спиндл! Он был настолько польщен прямым обращением к нему Белого Крота, что ему показалось, будто его ослепила молния. И снова воцарилось Великое Безмолвие.

Триффан и Спиндл словно провалились в него, и слезы выступили у них на глазах, как бывает, когда после долгого пути ступаешь на порог родного дома. И Босвелл был с ними рядом, и каждый волосок его источал луч света, порожденный Безмолвием.

— Кто есть ты? — вырвалось у изумленного Триффана, ибо ни от матери, ни от отца не могла исходить такая всеобъемлющая любовь, какая шла от Босвелла.

— Я тот, каким ты сделал меня, — прошептал Босвелл в серую дымку рассвета. — А каким я стану — зависит от деяний твоих, — эта фраза донеслась до них, как эхо.

Как знать — может, это просто ветер прошумел в траве? И свет, исходивший от него, возможно, тоже был не более чем отсвет луны или первый луч восходящего солнца?

Но вдруг все кончилось. Под своими лапами Триффан вновь ощутил почву Аффингтонского Холма; вновь он был в роли защитника старого Босвелла и Спиндла, вновь опасность была совсем рядом. Грайки забарабанили лапами о землю, оповещая о возобновлении погони. Они вышли на холм; выше их и внизу, на склоне, тоже зашуршала трава.

— Слушайте! — торопливо заговорил Босвелл. — Слушайте и немедленно выполняйте! Наше долгое путешествие было всего лишь пробой сил. Тебе, Триффан, нельзя оставаться в Священных Норах. Ты должен бежать от опасности и предоставить меня моей судьбе, какова бы она ни была. Ты же должен ради нас, стариков, и ради таких, как ты, и во имя тех, кто придет за тобой, спасти веру. Пусть это будет твоей тайной миссией — делом твоей жизни; стань хранителем и спасителем истинной веры!

Взглядом он призвал Триффана не возражать, и тот сказал:

— Хорошо. И да будет Спиндл моим свидетелем — я сделаю это.

Не успел он произнести эти слова, как небо прорезала ослепительная белая молния и послышался мощный громовой раскат. Вслед за этим внезапно черная мгла пала на землю, как будто настало полное солнечное затмение.

И хотя рассвет уже наступил, из этой столь же внезапно опустившейся на землю мглы с вершины холма раздался громкий, звучный, резкий, как блеск глыбы льда под зимним солнцем, крик:

— Босвелл!

Словно рожденный отголосками грома, он исходил от маячившей наверху, темной, как сама ночь, фигуры крота. Он сопровождался гулом множества голосов, произносивших темные заклинания.

— Босвелл, я знаю, ты прячешься там, внизу, в серых предрассветных сумерках! Мои стражи отыщут тебя!

Мощный, звучный голос явно принадлежал женщине, по от этого не казался менее грозным. Пугающее впечатление усиливалось еще и тем, что от полчища наступавших со всех сторон грайков вокруг сделалось совсем темно.

— Теперь бегите, не то они вас обнаружат, — шепнул Босвелл. — Найдите надежное убежище, отыщите тех, кому можно доверять! Научитесь руководить ими, Триффан, как когда-то научился этому твой отец. Расскажи им все, что знаешь сам.

— Но где мне найти их?

— Камень и твое сердце подскажут… — Он не успел договорить, как темная масса придвинулась совсем близко, и Босвелл обреченно повернулся в ту сторону, откуда впервые прозвучал крик.

— Добро пожаловать к нам, Босвелл! — снова раздался тот же голос.

Они увидели, что там, на вершине, откуда доносился голос, заклубились черные тучи; казалось, будто это огромные, черные когти, перед которыми бессилен свет Белого Крота.

— Уходи Триффан. Оставь меня на попечение Камня. Пусть Спиндл ведет тебя на запад, к Поющему — он прикроет вас, вы получите передышку, чтобы выбраться отсюда.

Силуэты грайков возникли совсем рядом, чернея на фоне странного зловещего свечения над Аффингтоном.

— Босвелл! — снова послышался тот же женский голос.

— Триффан! Нам надо бежать! — прошептал Спиндл.

Оба почувствовали сковывающий страх, вызванный приближением незнакомки, и даже не осмеливались глядеть в ту сторону, откуда она приближалась.

В последний раз Босвелл коснулся Триффана, шепотом произнес древнее напутствие странникам и скороговоркой добавил:

— Ты подготовлен лучше, чем полагаешь, лучше, чем я ожидал. С тобою любовь Брекена и Ребекки, она предаст тебе сил. Я же внушил тебе идеи, значение которых ты постигнешь со временем. Ступай же, возлюбленный Триффан, иди навстречу свободе, что должна наступить для всех кротов!

— А ты? — с болью в голосе воскликнул Триффан.

— За мной придет тот, кого я позову; он будет обладать невиданной силой, ибо он — воплощение истинной веры!

— Назови имя его!

— Его имя будет вечно жить в памяти кротов. Его имя… — Тут голос Босвелла прервался от предчувствия неизбежных мук.

Но Триффану этого оказалось достаточно, чтобы поверить: то, что предрек Босвелл, исполнится. Непременно исполнится. Тяжелая поступь зла была слышна всего в нескольких шагах от них.

— Бежим! — умоляюще шепнул бедный Спиндл.

Босвелл стал карабкаться наверх — маленький и хрупкий на фоне угрожающе нависшей над ним темной, зловещей массы грайков.

— С возвращением тебя, Босвелл из Аффингтона!

Голос был исполнен такой жгучей ненависти, что Триффан, не в силах подавить парализующий страх, скользя и спотыкаясь, вместе со Спиндлом опрометью кинулись бежать. Леденящий ветер свистел у них в ушах, и сквозь этот свист до них снова донесся все тот же голос:

— Наконец-то ты явился, последний из писцов! Добро пожаловать, старый дуралей! Привет тебе!

Вслед за этим раздался громовой хохот, эхом прокатившийся по Аффингтонскому Холму.

— Да, я пришел, Хенбейн. Я пришел, — услышали они ответ Босвелла.

Она сказала «последний из писцов»! Неужели действительно последний? Неужто на всем свете остался всего лишь он, Триффан, — никто и ничто, негодный защитник, беглец, жалкий трус?!

Больше он не услышал ничего и молча последовал за Спиндлом, который вел его к далекому Поющему Камню. Последние слова Босвелла были: «Имя его будет вечно жить в памяти кротов». В эти утешительные слова Босвелл вложил всю свою любовь к нему, и Триффан взрыдал от страха и отчаяния. Кто он такой? Полное ничтожество. Никакой он не святой, а великий грешник, и историки скажут о нем, сокрушенно качая головами: «Он не справился».

— Помоги же мне, недостойному, о Камень! — вскричал он на бегу.

— Скорее, Триффан! Скорее! — торопил его Спиндл, оглядываясь назад.

И пока они, под беспощадный топот преследователей, мчались, не разбирая дороги сквозь ветер и дождь, слыша под собою только удары о грунт собственных усталых израненных лап, грозная тень Хенбейн окончательно поглотила Босвелла.

Глава шестая

Грайки неумолимо настигали их. Одни шуршали в траве совсем рядом, другие скользили вниз по склону, спускаясь с вершины холма, третьи поджидали в засаде где-то впереди. Бежали и останавливались, вынюхивая след, и снова возобновляли преследование. Холодный недобрый рассвет уже наступил.

Сухая трава в ледяной росе затрудняла дыхание, резкий ветер больно ударял в рыльца, почва то поднималась, то уходила из-под лап, и ни единого укрытия поблизости… Спиндл начал задыхаться и замедлил бег.

— Быстрее, быстрее, Спиндл! — крикнул Триффан.

— Я стараюсь как могу, — пропыхтел Спиндл.

— Куда ты направляешься?

— Сначала на восток, потом сделаем круг и двинемся к югу. Я знаю эти места.

— Веди к Поющему Камню!

Спиндл остановился так внезапно, что кувырнулся в сухую траву, и, обернувшись, пролепетал:

— Я не могу! Туда — не могу!

— Там прибежище для каждого верующего. Это всем известно!

— Я умру там от страха!

— В любом другом месте нас ждет то же самое! Давай! Живее!

Триффан почти погнал его перед собою, и они снова помчались сквозь ветер, слыша за собой погоню.

Шум ветра донес до них отрывистые, со скрежещущими согласными звуками выкрики:

— Они движутся к Поющему Камню! Надо их отрезать! Эй там, живее!

Один голос, видимо их предводителя, звучал громче остальных.

Триффан с трудом подавлял желание скрыться, уйти в ближайший тоннель. Однако прятаться в незнакомом тоннеле было неблагоразумно — можно легко оказаться в ловушке. Он приостановился, давая Спиндлу перевести дух, а сам напряженно ловил лапами вибрации, исходившие от почвы.

— Этого нельзя допустить! — услышал он голос предводителя.

«Почему их так тревожит Поющий Камень?» — мелькнуло в голове у Триффана. Он этого не знал, однако тем более важно было добраться туда побыстрее. Он несколько приободрился, когда понял, что прекрасно ориентируется: стоило хоть немного отклониться в сторону от прямого пути к Камню, как он немедленно чувствовал тяжесть в лапах. Вероятно, теперь лучше ему бежать первым, тогда и Спиндл прибавит шагу.

Ветер внезапно стих, и трава перестала шелестеть. Тишина. Преследуемые и преследователи замерли в ожидании, что одна из сторон неосторожным движением обнаружит себя.

«Замри! Не дыши!» — приказал себе Триффан; сердце его стучало так громко, казалось, его должны слышать все. Страх усиливался тем, что он не видел преследователей; они для него оставались безымянной темной массой, сгрудившейся вокруг Хенбейн, когда она «приветствовала» Босвелла. Судя по вибрации почвы, они были огромных размеров и бегали быстро.

Звуки преследования доносились снизу, — значит, грайки подбирались и по тоннелям. Одержимый паническим страхом, он припал к земле рядом со Спиндлом. Тот тяжело, прерывисто дышал, и Триффан заметил, что его бьет мелкая дрожь.

— Скоро будем в безопасности, — как можно увереннее проговорил Триффан.

Спиндл сразу стал успокаиваться, Триффан же думал только об одном — не показать, как страшно ему самому.

— Ниже, вон там! Окружаем! — раздалась громкая команда как раз над ними.

Дробный топот — и затем тишина. Потом опять короткая дробь слева от них. Ближе. Еще ближе. Похоже на стук заячьих лап, только более резкий. Теперь совсем рядом. Шорох внизу — и снова тихо. Потом — одна дробь, за ней вторая, потом опять — теперь уже снизу. Сигналы. Они пользуются ими, координируя свои действия, беря в кольцо, парализуя страхом…

Теперь уже без малейших колебаний Триффан распрямился и, шепнув Спиндлу: «За мной!» — бросился бежать не делая более попыток укрыться: через минуту их все равно бы обнаружили.

Перед ними из травы выросла большая кротиха, но он на ходу отшвырнул ее ударом когтей, и беглецы понеслись мимо, успев услышать, как она криком предупреждает остальных. Триффан мог бы бежать быстрее, но он приноравливался к Спиндлу: тот постепенно выбивался из сил. Одновременно Триффан зорко глядел вперед, опасаясь, что грайки устроили засаду. Если им не удастся в самое ближайшее время достигнуть спасительного убежища, их непременно схватят, и миссия, которую ему доверил Босвелл, будет окончена, не успев начаться.

Почва постепенно начала повышаться, бежать стало труднее, и преследователи стали их нагонять. Рядом он слышал затрудненное дыхание Спиндла — тот явно терял скорость. И хотя Триффан чуял, что до Поющего Камня уже недалеко, каждый шаг, казалось, не приближал, а отдалял их от него. Близко, уже совсем близко, но как же тяжелы они, эти последние десятки шагов…

— Беги… беги один… Триффан? — услышал он за собою задыхающийся голос Спиндла.

Обернувшись, он увидел, что Спиндл споткнулся и упал; к нему быстро, большими прыжками приближались три крота.

Спиндл тоже обернулся и увидел их.

— Не останавливайся из-за меня! — прохрипел он. — Бе-ги!

Но Триффан, даже не успев подумать о том, что делает, подбежал к Спиндлу и заслонил его собою. Он стоял неподвижно, развернув мощные плечи, грозно выставив вперед когтистые лапы, глаза ловили каждое движение противника. Вся его поза свидетельствовала, что он опытный, бывалый боец.

Первый нападающий ринулся на него с ходу, но Триффан сделал шаг в сторону и перебросил его через себя, прочь от Спиндла. За ним налетел второй, раздался скрежет сцепившихся когтей, но тут подоспел третий, за ним и четвертый. Бой принял беспорядочный характер, и Триффан, заметив, что приближается еще множество грайков, понял, что проиграл.

— Брось! — сказал Спиндл. — Не видишь — тут их целая армия. Они только и ждут, чтобы нас растерзать!

Триффан перестал отбиваться. Грайки тоже остановились, с презрением разглядывая Спиндла, который воинственно размахивал тощими лапами и лепетал что-то по поводу спешащих им на подмогу кротов.

— Довольно. Нас одолели, — проговорил Триффан.

Спиндл тотчас умолк и кинул на Триффана удивленный взгляд: в голосе друга он уловил уверенные нотки, будто тот все еще не потерял надежду на спасение. Грайки больше не наседали. Вшестером, разделившись по трое, они окружили обоих пленников. К грайкам присоединилась и кротиха — та, которую Триффан ударил раньше.

— Давайте скорее! Скорее! — закричала она.

Но все они почему-то боязливо глядели через плечо, туда, где всего в нескольких ярдах от них стоял Поющий Камень: беглецам не хватило всего нескольких секунд, чтобы добраться до спасительного убежища. Огромный Камень возвышался над ними, темный на фоне утреннего неба. Триффан ощутил его мощь и понял страх грайков. Он упал на бок, стараясь выиграть время, и Спиндл, мгновенно угадав его намерение, вполне убедительно завопил, схватившись за заднюю лапу:

— Ой! Моя нога!

— Давайте пошевеливайтесь! Вставайте! — кричали грайки.

Триффан открыл было рот, чтобы запротестовать, но не успел — впереди на склоне появился еще один крот. Он резко отличался от остальных. У него были странные улыбчивые глаза, оценивающие и пронзительные, поза его не содержала угрозы, однако чувствовалось, что он сознает свою власть. Длинный нос был потешно искривлен, из полуоткрытого рта сверкали острые желтые зубы.

— Это Уид, — шепнул Спиндл между притворными стонами: он продолжал делать вид, будто поранил ногу.

Уид смотрел на них с брезгливым равнодушием, словно теперь, когда их поймали, они превратились в ничто, в мусор, каковым и останутся навсегда.

— Мы поймали их у самого Камня, — сказала кротиха, которая, очевидно, руководила поисками.

— Ну и хорошо, — отозвался Уид. — Отлично сработано. Хвалю — ты спасла их души. Теперь они пройдут через искупление и будут прощены.

Он подошел к ним ближе, и весь небольшой отряд остановился, хотя командирша то и дело боязливо озиралась на Поющий Камень.

— Как твое имя? — спросил Уид.

— Триффан, — смело ответил молодой крот.

— Ты смиришься, Триффан, и больше не будешь убегать от самого себя. Да и твой друг тоже. Мы поможем вам искупить свою вину.

Уид неожиданно улыбнулся, и было в этой улыбке нечто настолько жуткое, что Триффан похолодел.

— Какую еще вину? — воскликнул Триффан и рванулся вперед. Когти стражей тотчас больно вонзились в его тело.

Уид смерил его взглядом и не потрудился даже ответить.

— Нужно поскорее увести их отсюда, господин. Подальше от Камня, — произнес один из грайков.

— Ничего, — холодно прищурившись, сказал Уид. — Ветер стих, так что Камень еще не скоро подаст свой голос. — И желтые зубы блеснули в улыбке.

— Он будет звучать вечно! — выкрикнул Триффан, тщетно пытаясь вырваться из лап палачей.

— Пожалуй, вас действительно нужно побыстрее убрать отсюда, — снова усмехнулся Уид. — Давайте-ка их под землю и прямо к месту Покаяний. Спуск вон там, совсем рядом.

Они едва успели сделать несколько шагов среди сухих трав, как пронесся новый порыв ветра и над ними в диком танце заклубились черные тучи.

— Ну и место? — воскликнул один из стражей и поглядел сначала на небо, а затем в сторону Поющего Камня. — Прямо дрожь берет!

— Вспомни про Слово — и все пройдет, — посоветовал другой, и они хором затянули молитву, словно стремясь заставить ветер стихнуть.

Но, заглушая их голоса, заглушая шум ветра, до их ушей вдруг донесся вибрирующий низкий звук, похожий на стон.

— Живее! Пошли! — в ужасе заорали грайки, подталкивая пленников к входу в тоннель.

— Куда вы нас тащите? — отчаянно стараясь потянуть время, спросил Триффан, но вместо ответа они лишь ускорили шаг.

— Спаси нас, Камень! — вырвалось у Триффана, ибо он понимал, что там, внизу, их ожидает нечто ужасное. — Помощи прошу у тебя!

Он оглянулся на Спиндла и увидел, что недавняя бравада сменилась у того тупой покорностью. Триффан снова попытался воззвать к Камню, но его слова унес бешеный порыв ветра; небо почернело, и стон, который так напугал только что грайков, перерос в могучий трубный звук — голос Поющего Камня.

Грайки затоптались на месте и замерли с полуоткрытыми ртами, оскалившись и выпустив когти, словно обороняясь от наводящего ужас звука. Даже их командирша явно была в смятении. Уид перестал улыбаться, глаза его выражали изумление.

— Поющий Камень! — крикнул кто-то.

— Быстрее! — взвизгнул, словно его больно ударили, другой.

Поющий Камень снова подал голос — на этот раз он прозвучал еще громче. Триффан увидел, что все, в том числе и Спиндл, охвачены паническим страхом.

Скорее инстинкт, чем разум, подсказал Триффану, что этот момент — их последний шанс на спасение. Он вырвался из удерживавших его ослабевших лап, затем, пользуясь общим замешательством, ухватил Спиндла, рванул его к себе и повлек за собою к Поющему Камню. В первый момент Спиндл спотыкался и жалобно стонал, но вскоре приободрился и побежал сам, без поддержки. Лапы бежали словно сами собою; рыльца были устремлены точно в том направлении, откуда шел звук, и вот уже над ними нависла громада Камня. Грозный, величественный, он милостиво принял беглецов под свою сень.

Окрыленные успехом, они даже отважились бросить взгляд в сторону грайков. Те рассыпались внизу, по всему склону, и один Уид все еще взглядом провожал беглецов.

— Передай своей хозяйке, что я вернусь за Босвеллом! — крикнул ему Триффан. — Посмеет причинить ему зло — узнает сама, что такое Возмездие!

Громовой голос Камня разнес его слова далеко вокруг. Он постоял еще минуту и увидел, как Уид опасливо засеменил прочь. Затем Триффан вместе со Спиндлом ступил на истоптанную траву у самого подножия Камня и дотронулся до его поверхности. Камень уходил вверх, к самому небу, шероховатый от времени, с причудливыми отверстиями и расщелинами, темневшими на серо-зеленом теле. Они-то и служили источником издаваемых им странных звуков.

Мирно и тихо стало вокруг.

— Ох, до чего же я устал и напугался! — прошептал Спиндл.

— Ты отлично держался, Спиндл, и теперь мы в полной безопасности. Грайки сюда не сунутся. Мы передохнем, а потом выберемся из Аффингтона.

Найдя убежище среди сухой травы у самого основания Камня, они, еще не придя в себя окончательно от всего пережитого, со смешанным чувством усталости и облегчения стали оглядывать окрестности.

Ветер утих, голос Камня смолк, вибрации, исходившие от земли, доносили до слуха Триффана топот убегающих грайков, но потом и он затих вдали. С наступлением дня беглецы забились еще глубже, под самый Камень, и там под шорох зимовавших в трещинах божьих коровок наконец-то заснули крепким сном. Тесно прижавшись друг к другу, они спали под надежной защитой Поющего Камня.

Глава седьмая

Когда Триффан очнулся ото сна в темном уголке под Камнем, у него сразу возникло ощущение, будто нечто надоедливо-знакомое, неприятное, даже пугающее наконец ушло.

Он поворочался, недоуменно повел носом, вылез из-под Камня на свет… И, с блаженством вздохнув полной грудью, всем телом подался вперед, будто хотел каждой их четырех лап притронуться к открывшемуся взору новому миру. Отовсюду, где еще вчера, как уже много месяцев, много кротовьих лет подряд, царил холод, уныние и лежала продрогшая на ветру жухлая трава, веяло теплом и пахло весной. Не робкие предвестники ее, которых они заметили несколькими днями раньше в красках рассвета, но настоящая весна пришла наконец — с ее ароматами, молодой зеленью, дружным птичьим щебетом и гудением насекомых. Долгожданная весна наступила!

Весело поблескивая глазами, Триффан, еще выше задрав мордочку, ловил разнообразные запахи. Он вертел головою, не зная которому отдать предпочтение: все они казались такими заманчивыми, такими аппетитными и пьянящими!

— Спиндл, Спиндл! — позвал он, ему не терпелось обрадовать приятеля.

Спиндл покряхтел во сне, но продолжал спать. Триффан решил больше не тормошить его и снова погрузился в созерцание весны.

Восходящее солнце уже залило поднебесный мир теплыми лучами. Ранний утренний туман еще лежал в мокрых лощинках и слабо клубился далеко внизу, среди берез на склонах Аффингтонского Холма. Оттуда, снизу, доносились деловитые крики грачей. Солнце поднималось выше, туман таял, и чистые просторы, полные свежих красок, представали во всей своей первозданной красе. Совсем рядом Триффан услышал трепетанье крыльев, и первая песнь жаворонка зазвучала в небе.

Но среди этого блаженства Триффана на какой-то миг снова охватил смертельный страх при воспоминании о пережитом, о Босвелле и Хенбейн. Он обратил рыльце к Аффингтону и тревожно понюхал воздух. Возвратившись в их тесное убежище, он подумал о том, что здесь ему больше делать нечего.

Босвелл велел ему отправиться в странствие, искать поддержки, учить других тому, что знает сам. Судя по рассказам Спиндла и по его собственному печальному опыту, грайки представляли собою грозную силу, и недавнее их чудесное спасение наверняка следует приписать не удаче, а воле Камня, который определял смены времен года, направления ветра и повороты в судьбах народа кротов.

Что же дальше? Времени у них оставалось крайне мало. Грайки наверняка скоро возобновят погоню, и единственное, чем он может помочь Босвеллу, — это последовать его указаниям и положиться на Провидение.

Чуть отступив от Камня, он повернулся в его сторону. Солнце пригревало мех, под лапами он ощутил отдаленную вибрацию и понял, что их путь к спасению лежит через Аффингтонскую Долину.

Между тем Спиндл наконец проснулся. Он вылез наружу, втянул в себя воздух и объявил:

— Вот славненько! Оказывается, уже весна!

Затем, довольно фальшиво мурлыча себе под нос какую-то мелодию, занялся поисками чего-нибудь съедобного, оставив Триффана без помех созерцать Камень.

Триффан принял надлежащую позу, которой научил его Босвелл, и, глядя на Камень, зашептал:

— Босвелл сделал меня писцом, о Камень, но я не достоин этого. Он поручил мне вести за собою кротов к Безмолвию, но я сам к нему не приобщен. Он велел мне отправиться в странствие, но я не знаю, куда идти. И потому сейчас, Камень, я взываю к тебе о помощи и вручаю тебе свою жизнь.

Затем Триффан смиренно склонил голову и стал молиться, чтобы Камень дал им со Спиндлом силу и волю.

Сколь долго длилась его молитва — не знает никто. Он не испытал страха, даже когда услышал, как движутся к ним грайки. Ведь что такое для крота время молитвы? Камню, а не самому Триффану всецело принадлежит оно.

Окончив молиться, Триффан решительно сказал:

— Что ж, раз я летописец, то, пожалуй, пора исполнять долг!

— Сначала поешь немного, — отозвался Спиндл, который терпеливо ждал, пока Триффан завершит молитвы, и они подкрепились тем, что Спиндлу удалось найти.

Согласно легендам, именно тогда, в преддверии надвигавшейся опасности, Триффан и начертал самое первое из своих заклинаний — начертал на голой земле, потому что ничего другого поблизости не нашлось. Он писал быстро, вдохновенно и, когда закончил, быстро пробежал когтями по начертанному, запоминая все слово в слово.

С волнением и робостью Спиндл следил за каждым его движением: он никогда не видел, чтобы записи производились вот так — под открытым небом. Аффингтонские писцы делали это во мраке тоннелей или нор, делали тайно, чтобы никто, кроме них, не видел, как это происходит. Здесь же Триффан будто испытывал особое наслаждение оттого, что писал под открытым небом и мог разделить свою радость с другими. Спиндлу казалось, словно Триффан говорит с самою землей, и он подумал, что, уж коли волею Камня ему, Спиндлу, выпало стать помощником Триффана, он отдаст этому все свое умение и все силы.

— Что тут у тебя сказано? — спросил он, когда Триффан закончил, и тот прочел:

К тебе я взываю, о Камень!

В делах наших,

В словах наших,

В желаниях,

И в намерениях,

И в выполнении задуманного —

Да пребудет мудрость, любовью рожденная.

Во сне и в мечте,

В покое и в размышлении,

В сердце и в душе —

Да пребудет мудрость, любовью рожденная.

И да поселит она Безмолвие в каждом из нас, И да не оставит нас любовь твоя,

И да будет уготовано нам Безмолвие твое, о Камень.

Они помолчали еще немного. Затем Триффан в последний раз взглянул вверх, туда, где горела золотом на солнце верхушка Камня, кивнул другу, и они направились в путь на восток, как велено было Босвеллом.

— Куда мы идем? — спросил Спиндл, следуя за Триффаном.

— Сначала в Бакленд на Темзе, туда, куда ходил твой господин Брейвис; затем в Данктон. Я обязательно хочу увидеть родные места перед дальней дорогой. К тому же там есть кому доверять. Во главе общины — мой сводный брат, Комфри, его нужно поставить в известность о наших планах. Может, там мы найдем тех, кто захочет присоединиться к нам, потому что дальше мы двинемся на север. Именно оттуда пришло зло и разрушение; там мы и должны будем преподать целительные уроки Безмолвия.

Они молча заскользили вниз по склону, прочь от Священных Нор, прочь от грайков; они не оглядывались назад, надеясь и веря, что Камень защитит покинутого ими Босвелла, так же как на протяжении всего пути охранит их самих.

❦

Спустя короткое время, когда крики преследователей хриплым эхом раскатились по холмам и долинам, возле Поющего Камня появилась одинокая черная фигура кротихи. Тень ее легла на весеннее утро; мрачные глаза холодно сверкали, и к Камню она приблизилась без всякого страха. Когти и мех ее были черны, как уголь, походка тверда и решительна. Это была Хенбейн из Верна, дочь Руна, порождение зла.

Справа от нее вскоре появилась еще одна фигура. Это был уже немолодой представительный крот. Его звали Рекин. Слева стоял крючконосый Уид из Илкли, самый влиятельный из приближенных Хенбейн.

— Крот по имени Триффан и с ним аффингтонский служка побежали прямо сюда, — сказал Уид. — Наши бойцы, да и я сам, не могли за ними последовать.

— Не иначе как их спасла сила Босвелла, — с плохо скрываемой злобой проговорила Хенбейн. — Кстати, ты уверен, что этот Триффан не знает письма?

— Уверен, как только может быть уверен крот, — ответил Уид.

Из осторожности он всегда предпочитал не говорить ни «да», ни «нет» и давать уклончивые ответы. Однако в данном случае он был искренне убежден, что Триффан никакой не писец.

— Во-первых, он слишком молод, — уточнил Уид, — а во-вторых, у него не было ни времени, ни возможности быть посвященным. Нет, кроме Босвелла, не осталось в живых ни одного летописца, а Босвелл теперь в нашей власти.

Хенбейн прошла чуть вперед и увидела оставленные Триффаном письмена.

— Выходит, Босвелл тоже побывал здесь. Видите надпись? — проговорила Хенбейн.

Наклонившись, она стала водить лапой по строчкам, вчитываясь в каждое слово. Уид пристально следил за ней: всю свою жизнь он отдал служению Хенбейн; читать ее мысли и влиять на их ход — в этом он не знал себе равных.

— Что тут сказано? Что это — какое-нибудь проклятие? — спросил он.

— Ничего подобного. Пора бы тебе знать, что летописцы не употребляют проклятий. Призрачные надежды, пустой бред — ничего более.

И она рассмеялась тем смехом, который уже доводилось слышать Триффану. Рекин с мрачным удовольствием подхватил ее смех, и этот смех зловеще раскатился по округе, подобный отзвуку ночной тьмы, столь же мертвенно-прекрасный, как сама ночь. Уид с улыбкой следил за каждым движением Хенбейн. Грузный, с глубокими резкими морщинами Рекин первым перестал смеяться и обратил свой взгляд к Аффингтонской Долине.

— Ну, что скажешь, Рекин? — спросила Хенбейн.

— Скажу: будь проклят этот Триффан! Мы все равно отыщем этого данктонца вместе с его хлипким дружком. Возмездие настигнет их, воля Слова восторжествует! Я уже разослал повсюду гонцов с их приметами. Если мы не схватим их здесь, то их все равно опознают, когда они сунутся куда-либо еще. Мне не по душе, когда в наших владениях безнаказанно появляются чужаки и уходят невредимыми.

— Хорошо сказано, Рекин. Твоя преданность делу радует меня. Но что делать с Босвеллом? Ночь прошла, а пытки, похоже, на него не действуют?

— Я считаю, нужно уничтожить его немедленно. Пока он в нашей власти, следует избавиться от него раз и навсегда. Живой он всегда будет внушать какие-то надежды камнепоклонникам, мертвого же все забудут.

— А ты, мой верный Уид? — смягчив голос, произнесла Хенбейн, оборачиваясь к своему советнику. — Что скажешь ты?

— Скажу, что Босвеллу следует сохранить жизнь, — не медля отозвался тот. — Обратим его в свою веру, проведем через Покаяние. Тогда, если я хоть что-то смыслю в том, какое значение Белому Кроту придают южане, их способность к сопротивлению будет сломлена навсегда.

— Ошибаешься, Уид! — раздраженно закричал Рекин. — Живой Босвелл всегда будет представлять угрозу; мертвый же…

— Мертвый он станет для них мучеником, — не допускающим возражений тоном отозвался Уид. — Вы, военные, склонны все упрощать; вы все видите в двух цветах: черном или белом, либо жизни, либо смерти. Однако пусть все решает Глашатай Слова.

Довольная, Хенбейн милостиво поглядела на него: она любила власть. Не меньше власти она любила лесть и с наслаждением купалась в ее лучах. В то же время Хенбейн мгновенно впадала в сокрушительную ярость, когда встречала противодействие. Уид улыбнулся в ответ, любуясь ею. Мрачная красота Хенбейн давно сделалась легендой. Хотя мех вокруг ее глаз чуть-чуть поредел, она все еще казалась совсем молодой, словно даже теперь, в зрелые годы, став сильной и величественной, она сохранила в себе частицу беззаботного существа, которое, пусть на краткий миг, познало радость света.

Однако сейчас возле нее были только эти двое — Рекин и Уид, все помыслы которых были связаны с темными силами. Да и сам мех Хенбейн отливал странным светом, похожим на свет, исходящий от туч после ливня, когда солнце тщетно пытается пробиться сквозь их толщу. Она повернулась — и темнота окружила ее, словно вот-вот должна была разразиться гроза.

Однако преданному Уйду Хенбейн сейчас представлялась вполне безобидной. Чуть приподнявшись на задних лапах, Хенбейн оглядела склоны Аффингтонской Долины. Придя к выводу, что беглецам наверняка удалось скрыться, она сказала:

— Думаю, мы вскоре изловим этого Триффана. Ему некуда податься. Он будет для нас хорошей добычей; через него нам, возможно, удастся быстрее добиться от Босвелла покаяния, и тогда Слово восторжествует повсюду. А теперь, — сказала она, резко меняя тон, — прошу помолчать! Я желаю писать о Слове.

Уид с улыбкой отошел в сторону. Рекин почтительно замер.

Какое-то время Хенбейн в упор смотрела на Камень. Ее взгляд и сама ее поза говорили о том, что она не испытывает ни малейшего страха. Затем Хенбейн резко рассмеялась и одним ударом мощных когтей перечеркнула все написанное Триффаном. С внезапно вспыхнувшей яростью, с налитыми кровью глазами она снова и снова зачеркивала надпись, пока от нее не осталось и следа.

После этого она еще раз с вызовом взглянула на Камень и принялась писать сама:

Где бы ни стоял Камень — выше его Слово,

Как бы ни был силен Камень — сильнее его Слово,

Камень — пустой сон, Слово — последняя истина.

Слово — это «есть»,

Камень — это «было».

И потом добавила последнюю строку:

Так написала Хенбейн.

— И да будет благословенно Слово! — воскликнула она.

— Да будет благословенно! — поспешно повторили оба ее спутника.

Однако Рекина все это явно раздражало. Да, он был фанатично предан Слову, однако Слову, воплощенному в действие, а не в ритуалы. В этих придуманных Хенбейн ритуалах было нечто дикое, необузданное и ничего общего не имело с теми молитвами, которые он привычно повторял на рассвете и на закате дня. А все эти повешения за нос, стоны, плач, дикие крики, окровавленные когти?! Неуправляемо, не по-деловому, не по-военному! Можно было бы спокойно обойтись и без этих крайностей. Уид же придерживался иного мнения. Сейчас он наблюдал за Хенбейн, как делал это уже многие годы, и заново поражался сокрушительной силе ее энергии, которая увлекла грайков на юг и привела к почти полному уничтожению когда-то господствовавшей повсюду веры в Камень. Из Семи Систем пока оставались нетронутыми всего две. Одна — Шибод, которой вояки вроде Рекина не придавали особого значения, решив сначала покончить с более обширными поселениями, а другая — Данктон, хорошо известная своими древними традициями. Ходили слухи, будто там обитают те, кто более всего предан Камню, избранные Камнем для восстановления и спасения веры. Хенбейн решила оставить ее напоследок из чисто практических соображений. Дело в том, что подобраться к Данктону было чрезвычайно трудно: с трех сторон его защищала Темза, с четвертой — кликуши-совы, по этому пути они совершали свои перелеты с юга на север. К тому же Данктон был самой восточной из Семи Систем, и до последнего времени, пока не были взяты Эйвбери и Священные Норы, Рекин считал, что силы грайков слишком рассредоточены, чтобы затевать еще один дальний поход.

После Данктона, собственно, завоевывать было почти нечего. Дальше располагался пустынный край Вен, который для грайков представлял интерес лишь постольку, поскольку где-то в самом его сердце скрылся Данбар — тот, кто когда-то, в незапамятные времена, оказал поддержку Сцирпасу. А немногочисленные обитатели, темные, оторванные от остального мира, да, возможно, кое-какие сохранившиеся легенды? Современных грайков это мало привлекало. Тем более что теперь Вен был заселен двуногими и для кротов уже неперспективен. Потомки же Данбара — даже если таковые у него были, — должно быть, давно поумирали или разбрелись по свету.

Между тем Уид смотрел на погруженную в задумчивость Хенбейн, упиваясь своей близостью к той, перед которой трепетали сотни и тысячи. Да, ему было чем гордиться: она обладала такой энергией и силой воли, какая ему и не снилась. И, хотя Уид был уверен, что способен, если понадобится, выдержать ее взгляд, он твердо знал, что должен во что бы то ни стало скрывать страх, который временами охватывал его в присутствии Хенбейн. От ее беспощадности у него иногда захватывало дух: в один прекрасный день она могла лишить жизни и его, Уида, с той же легкостью, с какой поступала со многими, если они, как ей казалось, нанесли ей вольную или невольную обиду.

С той поры, когда они пришли на юг, огромные камни почему-то странным образом притягивали Хенбейн. Он же в их присутствии чувствовал себя подавленным; при одном воспоминании о голосе Поющего Аффингтонского Камня у него начинали стучать зубы, и он только и думал о том, как бы ветер не задул снова. На Рекина же звук не произвел особого впечатления. Да что с него взять: он ведь вояка — никакого воображения! Ничего, дни сражений подходят к концу, и скоро Рекин обнаружит, что влияние его на Хенбейн идет на убыль, поскольку он перестанет быть ей необходим. Несомненно, гак должно случиться.

Пока же главной заботой Уида было увлечение Хенбейн этими Камнями. Через своих тайных агентов он уже переслал сообщение об этом на север. Самому Руну, внушающему страх, неуязвимому Руну, тому, кто являлся истинным хозяином Уида.

Сейчас в присутствии Камня Хенбейн показалась Уйду странно притихшей, мелькнуло в ней что-то… что-то такое… Да нет, не может того быть. Не может сияние Камня проникнуть в сердце такого извращенного, порочного, злого существа, как Хенбейн! Уид не мог разгадать природу странного искаженного света, сверкнувшего на миг в глазах Хенбейн. Именно это и вызвало его беспокойство; это и заставило его слать рапорты и подумывать о том, не пора ли убедить Хенбейн вернуться на север. Теперь, после поимки Босвелла, их больше ничто не удерживало в этих местах. Оставалось только отправить Босвелла к Руну, захватить Данктон да послать наиболее неуправляемую часть воинства Рекина в отдаленный Шибод.

Хенбейн пошевелилась, взглянула на Камень, еще раз коснулась своей надписи и со странным прерывистым вздохом, напоминавшим любовный стон, снова застыла в неподвижном созерцании.

Уид не отрывал он нее глаз. Он хотел ее, как и многие другие, однако надеялся, что она никогда не догадается об этом. Ему доставляло горькое удовольствие выбирать для нее партнеров, ловить потаенные взгляды, которые она бросала, ласково привечая очередного избранника. (Уид прекрасно изучил ее вкусы. Даже назначил специального агента, которому поручено было выискивать таких — молодых, мощных, еще не познавших любовных утех, но главное — свеженьких и чистеньких.) Он слушал их первые робкие слова, обращенные к Хенбейн, когда та постепенно порабощала очередную жертву, осыпая лестью, разжигая чувственность, не переставая исподволь шарить жадным взглядом по его телу. Тем самым взглядом, которым смотрел сейчас на нее сам Уид!

После этого она на некоторое время будто полностью теряла интерес к новому фавориту, заставляя его испытывать муки сомнений (что является таким незаменимым приемом, чтобы распалить страсть), и с головой погружалась в дела стратегической важности, а затем снова обращалась к утолению собственных, менее значимых, но не менее настойчивых желаний.

Уйду не раз случалось наблюдать этих жаждущих, ожидающих ее благосклонности юнцов, однако он не завидовал им. Наступал их час и вскоре проходил, и изверженное ими семя гибло в бесплодной пустыне чрева Хенбейн: так было, и так, очевидно, будет всегда. Да, она была прекрасна, но в материнстве судьба отказала ей.

Сводник Уид смотрел на фаворитов Хенбейн с жалостью: впоследствии она передавала их элдрен, старшим надсмотрщицам — в большинстве своем это были безобразные, высохшие старухи. Затем молодых кротов убивали. Обычно это была изощренно-жестокая казнь. Хенбейн любила тайком из какого-нибудь тайного укромного места наблюдать за тем, как это происходило: похоже, само наказание служило для нее еще одним способом удовлетворения похотливых желаний.

Уид вздрогнул и отвел взгляд: только бы Хенбейн в один прекрасный день не пришло в голову, что он изучил ее слишком уж хорошо! Ну что ж, в риске была своя прелесть, так же как в способности перехитрить дочь Руна, избежать ее когтей и вовремя исчезнуть в безвестности, откуда он явился, чтобы с успехом сопровождать Хенбейн во всех ее походах, став ее доверенным лицом…

В конце концов, Уид трезво смотрел на вещи и знал, что Хенбейн не более чем крот и смертна, как все остальные. Слово? Камень? Луна и небеса? В глубине души Уид всегда относился ко всей этой дребедени с презрением, даже тогда, когда произносил вслух привычные молитвы. В конечном итоге после всего, что тобою сказано и сделано на этой земле, ты все равно умрешь, и что тогда? Да ничего!

Итак, Хенбейн о чем-то размышляла, а рыльце Уида кривила саркастическая усмешка. Она относилась даже не к самой Хенбейн, а ко всем тем, кто был причастен к ее возвышению и не задумывался, да и не подозревал о том, что Хенбейн не более чем кротиха, расчетливо зачатая парой, чья тайна была известна ему одному.

❦

Хенбейн из Верна родилась от семени Руна, оплодотворившего злобную Чарлок. По сравнению с черными делами этой четы сама ночь выглядела светлой, и солнце леденело.

Кроты, знавшие историю Данктона, хорошо помнили Руна, и до сих пор он мерещился им в ночных кошмарах. После его возвращения с юга, после того как с помощью интриг и предательств Чарлок удалось добиться для него должности главы так называемого сидима — вернской Тайной разведки — Рун взял ее себе в подруги. Это был противоестественный союз двух ожесточенных существ, в чьих душах умерло добро; только зла жаждали они, только к нему устремлены были все их помыслы. Похоть, в которой не было места страсти, соединила их. Да, Рун и Чарлок в этом смысле стоили друг друга. Ничего доброго этот союз дать не мог.

Несколько месяцев спустя, когда стало видно, что Чарлок пришло время рожать, Рун увел ее в самую секретную из всех резиденций разведывательной службы Верна — в глубокое подземелье, где протекает теплое течение, где все живое бесцветно из-за недостатка солнечных лучей. Там, на подземном Утесе Слова, Рун наблюдал, как она рожала. Появление каждого новорожденного вызывало у Чарлок протестующий вскрик, чувство временной беспомощности было ей ненавистно. Он же бесстрастно взирал на розовые слепые комочки, проводя своими мощными лапами по их тельцам, приподнимая когтями слабые, с набухшими венами головки; с холодной оценивающей улыбкой слушал, как они пищат.

— Этот не годится, — произнес он. — И этот тоже, Чарлок.

— Согласна, — прошипела она, не испытывая и тени материнской нежности.

— Этот тоже не годится, — решительно продолжал Рун, небрежно отбрасывая в сторону третьего новорожденного: на боках, где его коснулись когти Руна, тотчас выступила кровь: он был совсем слаб и едва дышал.

Родились еще двое — мальчик и девочка.

— Нам нужен всего один, один-единственный, — проговорил Рун себе под нос, приподнимая очередного малыша. Тот потянулся слепым доверчивым рыльцем к державшим его сильным лапам.

Рун поглядел на него с брезгливостью:

— Думаю, этот тоже не годится. Ты как считаешь?

— Так же, — буркнула она и перекусила малышу горло.

— А вот эта, пожалуй, подойдет, — сказал он, указывая на маленькую, что лежала рядом с матерью. — Да-да, это, похоже, как раз то, что нам надо, — ты согласна?

— Да, — отозвалась Чарлок, удовлетворенно глядя на розово-серое существо, которое отвернулось от них и делало слабые попытки отползти подальше.

Многие утверждают, будто в то роковое мгновение, когда это несчастное существо появилось на свет, в этот самый глухой из тоннелей, устроенных сидимом по тайному приказу самого Сцирпаса, внезапно проник яркий луч солнца. Как сверкающий каскад, он пролился сверху, сквозь раздвинувшиеся скалы, устремился вниз и разлился светлым пятном на черной поверхности глубокого подземного озера, омывающего Утес Слова. Этот луч на мгновение ослепил Руна и Чарлок, и они оцепенели, между тем как еще слепая малышка почуяла, что прекрасное находится где-то совсем рядом, и изо всех своих слабеньких сил потянулась к нему. В черном водяном колодце всеми красками заиграл отраженный солнечный свет. Его красота осталась запечатленной во внешности новорожденной. Но свет сделал еще больше: он зародил надежду, пусть совсем слабую, казалось бы, несбыточную, на то, что однажды, всего на миг, он проявит себя в едином акте милосердия со стороны той, что стала воплощением зла. Но вот свет исчез, все снова погрузилось во мрак. Остались только Чарлок, Рун и их зловещий умысел.

— Да, эта пусть живет, — сказал Рун, — но остальных уничтожить. Окропим голову новорожденной кровью ее братьев.

Чарлок улыбнулась, откусила головы у одного детеныша за другим, омыла единственную оставленную в живых их кровью, а тела потащила на поверхность на растерзание совам. Малышка одиноко лежала, попискивая в своем гнезде, а над собственной дочерью, отвратительный в своем бесстыдстве, раскорячившись, как самец над самкой, навис Рун, ее родной отец.

Вернувшаяся Чарлок рассмеялась, застав его в такой позе, потом оттерла его в сторону и, назвав жалкое дрожащее существо «красоточкой», неловко всунула ей в рот свой плоский сосок.

— Сильная будет! — заявил Рун.

— И хорошенькая! — добавила Чарлок.

— Моя! — сказал Рун.

— И моя — тоже, — отозвалась Чарлок.

— Ладно. Будет твоей до тех пор, пока не созреет, а потом заберу ее себе, — согласился Рун.

Их голоса напоминали шипение брачующихся гадюк, па которых случайно упал солнечный луч.

— Обучи ее коварству, научи не доверять никому, сделай ее сильной. Не смей говорить, что я ее отец, но научи уважать волю главы Тайной разведки.

— Твою волю?

— Не надо, чтобы она знала обо мне.

— Ладно. Я научу ее любить того, кто возглавляет сидим.

— Не любить, а желать его должна она — тебе ясно? Она возжелает, и я возьму ее — поняла?

— Будь по-твоему, Рун, — отозвалась Чарлок, благодушно взирая на маленькое создание. — Я сделаю так, что она будет желать тебя более, чем кого бы то ни было. Про то, что глава Тайной разведки — ее родной отец, она не узнает никогда. Я сделаю из нее достойную тебя подругу.

— Иначе я ее уничтожу.

— Не беспокойся, Рун, она станет такой, как ты хочешь.

Рун не отрываясь смотрел на малышку. Его лапы жадно шарили по хрупкому тельцу, отталкивающее сластолюбие было во всей его позе, а его пронзительные, горевшие странным огнем глаза между тем видели и отмечали все — даже ненависть во взгляде Чарлок. Ненависть к нему, к его похоти и к собственному ребенку.

Он рассмеялся и спросил:

— Как же нам назвать ее?

— Как тебе нравится «Хенбейн» — «белена»? По-моему, неплохое имя, — с мрачной улыбкой предложила Чарлок.

— Хенбейн, — медленно повторил за ней Рун. Что ж, неплохо. Пусть будет Хенбейн. Забери ее отсюда. Пусть ни одна живая душа, особенно тайный сыск, не догадается, кто она такая. Придет день, и я сделаю ее Глашатаем Слова. Береги ее, как зеницу ока.

— Я буду держать ее при себе, пока она не вырастет.

— Да. И потом отдашь ее мне.

— Хорошо, Рун. А как же я?

Рун безразлично пожал плечами:

— Ты выполнила свой долг перед Словом: родила ту, что завоюет для Него все земли кротов. Я пошлю с тобою двух самых преданных своих агентов, чтобы они проводили вас на юг. Они будут молчать. И все же, Чарлок… убей их.

У Чарлок заблестели глаза.

И Рун ушел; вскоре в путь отправилась и Чарлок с ребенком. Она унесла дочь на юг, в места, именуемые Ромбальдскими болотами, подальше от страшной Тайной разведки. Там, где когда-то правил гигант Ромбальд, в бесплодном голодном краю, где теперь влачили жалкое существование одни калеки и слабоумные, Чарлок расправилась со своими сопровождающими. Она осталась жить одна, обучая дочь черной магии и запретным ритуалам. За все кротовьи годы, пока девочка не вступила в пору зрелости, она не общалась ни с кем, кроме матери. Постепенно, шаг за шагом, та внушала, что ей пет равных ни в чем, что она достойна всего самого лучшего. И единственным, в чьей власти было дать ей все самое лучшее, является глава Тайной разведки — гак называемого сидима. Когда настала ее первая девичья весна и Чарлок заметила интерес дочери к самцам, она стала приводить к себе кротов для совокупления и устраивала так, чтобы Хенбейн могла все слышать: она хотела распалить ее чувственность.

— Я тоже так хочу, — заявила однажды Хенбейн.

— Не спеши, моя радость. Тебе еще нельзя. Эти все недостойны тебя. Ты должна беречь себя для главы сидима.

И та поверила в свое высокое предназначение и научилась презирать всех, кого приводила к себе мать, и научилась бесстрастно наблюдать, как они потом умирали. Уже в те годы она познала сладость похоти и убийства.

Между тем, пока Хенбейн взрослела и хорошела, Рун укреплял свои позиции внутри сидима и преуспел в расширении сферы его деятельности. Когда во главе Тайной разведки еще стоял Слит, он услал молодого Руна на юг, очевидно, в надежде, что тот не вернется живым: в то время на юге свирепствовали болезни, и ни один из грайков, отправленных на разведку в Семь Систем, не возвратился назад. Однако Рун вернулся. Он вернулся, раздобыв множество полезных сведений, и по возвращении заявил Слиту, что настало время распространить власть Слова на все южные территории. Кроме того, он назвал существующую систему работы сидима устарелой, слишком замкнутой и потребовал ее изменений.

Именно тогда он и переманил себе в подруги Чарлок — одну из молоденьких фавориток Слита. Благодаря ей, он проник во все секретные замыслы Слита, а потом она принесла ему дочь.

Обо всем этом Чарлок не сказала Хенбейн ни слова.

— Твой отец тебя не любил. Он тебя презирал, он ненавидел и бросил тебя, — говорила Чарлок, не называя его имени. — Для тебя должен существовать лишь один — глава сидима. Одного его тебе надлежит любить и почитать. Настанет день — и он станет помогать тебе, руководить тобою и откроет тебе учение о Слове.

Этот день наконец настал, и Рун серьезно задумался над тем, кого именно из доверенных агентов ему следует послать за Хенбейн в Ромбальдские болота. Он должен отличаться хитростью и умом: Чарлок едва ли с легкостью согласится отпустить от себя взрослую дочь.

После долгих размышлений Рун остановил свой выбор на кроте, который состоял в сидиме, — кроте со свернутым набок рыльцем, кроте, связанном с ним узами верности и преданности, как трупное разложение связано с телом мертвеца. Это был молодой Уид из Илкли. Как и все его земляки, он был умен и хитер. Услужливый, исполнительный, он с успехом скрывал свой ум и без рассуждений выполнял все самые деликатные поручения Руна. Именно Уид устроил так, что Слита в конце концов повесили за нос. Он науськивал одного предателя против другого и вынуждал их добровольно разоблачать друг друга. Уид много знал и никогда ни о чем не проговаривался. Уид был способен сломить волю любого, войти в доверие к кому угодно. Да, именно Уид сможет приручить Хенбейн и выдать ее потом Руну.

Так все и произошло. Он отправился на юг, разыскал Чарлок с дочерью, сказал, что прибыл по поручению главы сидима, и хорошенько поработал с Хенбейн. Он поработал настолько успешно, что перед тем, как тронуться в обратный путь, Хенбейн сама убила свою мать, не подозревая о том, что все это задумано ее родным отцом, а Уид лишь провел в жизнь его замысел. Уид не мог сдержать улыбки при виде изумленного выражения на лице Чарлок в момент ее внезапной смерти: да, ей удалось прекрасно обучить дочь искусству убивать.

— Как же?.. — только и успела пролепетать Чарлок.

Рун несомненно получит большое удовольствие, когда он, Уид, подробно опишет ему все, что ему удалось прочесть в предсмертном взгляде Чарлок: ее боль, ее отчаяние, изумление.

Итак, обагрив руки материнской кровью, Хенбейн двинулась с Уидом в обратный путь.

— Ты идешь слишком быстро для меня, — пожаловалась Хенбейн.

— Значит, пойду еще быстрее, — улыбнулся Уид и действительно прибавил шагу.

— Мне почти нечего есть! — говорила она.

— Тогда вообще ничего не получишь! — с прежней улыбкой отвечал Уид и отбирал у нее последние крохи.

— Я хочу еще поспать! — заявила однажды Хенбейн.

Уид ничего не ответил, но, когда она крепко заснула, он грубо растолкал ее, заметив при этом, что чем больше опа будет жаловаться, тем меньше получит.

Таким образом, за время пути Уид сумел подготовить ее к суровому распорядку, принятому в сидиме, и тем самым странным образом сделал зависимой от себя, вызвав чувство, которое нередко возникает у жертвы по отношению к своему мучителю.

Рун остался доволен работой Уида и назначил его главным советником Хенбейн, велев готовиться к походу на юг.

Мы не намерены здесь подробно останавливаться на взаимоотношениях Руна и Хенбейн. Скажем лишь, что >то отнюдь не были отношения отца и дочери. Не зная, кем он ей приходится, Хенбейн, пройдя школу Чарлок, желала его и требовала его ласк. Он же иногда снисходил до нее, а иногда отказывал. Черный садистский огонь горел в его поганых глазах; темной и мрачной была похоть, с которой впивался он когтями в бока Хенбейн, пусто и холодно сделалось на сердце Хенбейн, когда он, познакомив ее с учением о Слове, объявил, что ее ждет поход на юг.

— Тебе предстоит выполнить еще одно важное дело. Ты должна отыскать крота по имени Босвелл и привести его ко мне, — сказал Рун перед тем, как расстаться.

Итак, Хенбейн распрощалась с Руном, оставила позади Верн с его зловещим сидимом и в сопровождении Уида двинулась на юг. В военачальники себе она взяла Рекина. Это был мудрый выбор: пожалуй, никто другой не сумел одержать столько побед над противником, чьи силы во много раз превосходили его собственные. Продвигаясь вперед вслед за только что прокатившейся эпидемией, грайки под предводительством Хенбейн захватили один за другим ослабленные оплоты веры в Камень и вступили в Священные Норы. Пока что нетронутыми оставались лишь Шибод и Данктонский «Лес…

— Ради тебя делаю я это, господин, — прошептала наконец Хенбейн, с ненавистью глядя на Поющий Камень. — Теперь уже совсем недолго осталось! Скоро я все закончу, и ты дозволишь мне вернуться к тебе. Скорее бы уж!

Уид, который сам никогда не был отцом, уловил в ее голосе отнюдь не тоскливые нотки ребенка, что истосковался по ласке, но нечто совсем иное… Он увидел лишь, что она шевельнулась и что-то прошептала. Ее раздумье, как и его собственное, длилось долго. Затем она приподнялась, кивнула Уйду и Рекину, и, словно тени облаков над залитым солнцем полем, они бесшумно заскользили назад, в сторону Священных Нор.

Часть II. Бакленд

Глава восьмая

Для путешествующих кротов весна — далеко не самый лучший сезон. Особям мужского пола разрешено наблюдать за своим появившимся на свет потомством только с почтительного расстояния. Матери целиком оккупируют общие норы, яростно нападают на всякого, кто покушается на их территорию, и к путникам относятся с величайшим подозрением.

В этот период матерей и их потомство лучше не беспокоить: они ревниво оберегают свое жилье и готовы покусать всякого, кто приблизится к новорожденным.

Осмотрительный путник всегда в этот сезон старается заранее оповещать о своем приближении, чтобы не застать кротиху-мать врасплох и не подвергнуться нападению. Он обходит богатые червяками местечки, оставляя их для молодых матерей.

И все же мир вокруг восхитителен: земля снова согрета солнцем, все кругом дышит, живет и суетится. Червей и жуков полным-полно, и добыть их ничего не стоит. Однако совы постоянно выслеживают маленьких кротят, да лисы, барсуки и горностаи тоже не зевают, так что разумнее все же наклонять рыльце поближе к земле, держать наготове когти и внимательно прислушиваться к внезапному свисту летучей смерти и к шелесту листвы пой лапами мохнатого охотника.

Несмотря на все эти неприятности, бывалый путешественник всегда чувствует радостное возбуждение в предвкушении приключений. И обычно, если он следует неписаным законам весеннего времени, его принимают хорошо. Мужчины, хоть и очень обидчивые в этот период, всегда готовы провести время за пересудами; женщины тоже рады перекинуться словечком с прохожим, если он не посягает на их жилье. И те и другие живо интересуются новостями и тем, куда путешественник держит путь. Именно так бывало прежде по весне — до чумы и прихода грайков — на всей территории южных систем, в те времена, когда кроты жили без страха и без горьких воспоминаний об утратах и смертях.

— Двое, путешествующих вместе? — с сомнением в голосе сказал Триффан. — Это может вызвать осложнения. Если мы хотим избежать ненужных расспросов, нужно придумать какую-нибудь легенду. Пожалуй, я мог бы выдать себя за странствующего лекаря, а тебя за своего помощника, — добавил он, подумав. — От матушки Ребекки и от сводного брата Комфри я научился довольно хорошо разбираться в травах. Комфри и по сию пору считается лучшим целителем в Данктоне.

Спиндл опасливо осмотрелся вокруг. За неделю они проделали большой путь. От Поющего Камня спустились с меловых осыпей и теперь продвигались к северу по глинистым лощинам. Здешняя растительность была ему совсем незнакома. Вокруг росло много трав, которых он прежде в глаза не видел. В то же время милые его сердцу гибкие корни колокольчиков и узловатые корни цикория, которые так великолепно удерживали своды при рытье ходов в сухом и сыпучем грунте, почти отсутствовали.

— Что ж, — как можно увереннее отозвался Спиндл, — пожалуй, сойдет, только бы никому сейчас не вздумалось расспрашивать меня о свойствах здешних трав. Постепенно я уж как-нибудь сам в них разберусь.

Надо сказать, что в течение последующих дней им не пришлось испытывать на прочность свою легенду, поскольку Триффан счел разумным после того, как они оставят за собою Аффингтон и уйдут от преследователей, остановиться где-нибудь в уединенном месте. Там они смогут передохнуть, насладиться приходом весны, оправиться от пережитого и набраться сил. Затем, в конце апреля, с установлением сухой, теплой погоды они легко наверстают упущенное время: брачующиеся кроты станут менее агрессивными и не будут столь настороженно следить за каждым, кто проходит через их территорию.

О том, где именно укрывались Триффан и Спиндл в этот период, ничего доподлинно не известно, хотя многие поселения к северу от Аффингтона стремятся приписать эту честь себе. Некоторые утверждают, что это был лежащий в низине Лифорд, другие называют расположенный западнее Чарней, родину Скиста — святого старца, которого знавал Босвелл. Третьи же полагают, что Провидение в лице Камня позволило им продвигаться значительно быстрее обычного, и считают местом их остановки Пьюсей — древнее, тихое поселение, расположенное еще дальше к северу.

Однако серьезный исследователь избегает делать выводы при полном отсутствии фактов и играть в догадки. Тем, кого действительно занимает вопрос об этом спокойном отрезке в жизни Триффана, достаточно знать, что путники нашли тихое пристанище, где было много еды; место, опустевшее после мора, где они и прожили конец марта и первую половину апреля, до наступления теплых денечков.

Они научились существовать, не надоедая друг другу. Свободные от тяжкого бремени ответственности, которое Триффан и Спиндл несли в меру своих сил, они получили передышку, необходимую для того, чтобы каждый по-своему осмыслил горький опыт, приобретенный им за последнее время. Спиндл заметно располнел, если не считать ног, которые остались такими же тощими и длинными, как и прежде. Во всяком случае, он больше не выглядел столь жалким и затравленным, каким предстал перед Триффаном во время их первой встречи.

Сам же Триффан немного возмужал и стал держаться значительно увереннее, что обычно и происходит, когда настает время расстаться с наставником, на которого привык полагаться. Тогда начинаешь понимать, что тебе самому предстоит позаботиться о месте в этом мире и что вся ответственность за себя, а возможно, и за многих других, лежит на тебе.

Очевидно одно: за эти недели Триффан стал значительно сильнее. Потемневший, блестящий мех, серьезное сосредоточенное выражение глаз придавали ему значительность, даже некоторую величавость.

Сам того не сознавая, он излучал спокойствие — то, что дается истинной верой, которую он унаследовал от обитателей Данктона и которую столь успешно укрепил в нем Босвелл.

О том, как тяжко переживал Триффан разлуку с Босвеллом, нам знать не дано. Однако Спиндл догадывался об этом и, как мог, старался поддержать молодого писца: он взял на себя все заботы по ремонту тоннелей, поиску червей, уборке и обустройству. Он научился не нарушать молчания во время долгих размышлений Триффана или когда тот исполнял ритуалы, предписанные кроту его сана.

Они жили в одной норе, встречались там во время трапез и говорили о том, чем каждый из них занимался в течение дня.

Как это принято у писцов, перед едой Триффан читал благодарственные молитвы, варьируя их в соответствии со своим настроением.

Иногда, в те дни, когда он особенно остро переживал отсутствие Босвелла и печалился о нем, Триффан читал ту молитву, которой научил его отец:

Будь с нами, Камень, кротами голодными.

Будь с нами, Камень, кротами сытыми.

И да не погрузится в бездны темные тело наше, И да не омрачатся души наши кроткие.

И да не погрузится в бездны темные тело наше,

И да не омрачатся души наши кроткие*.

(*Перевод Александра Чеха)

Однако вслед за весной настали летние дни, и Триффан, похоже, переборол горестное оцепенение. Он начал с большей определенностью говорить о планах на будущее, и его молитвы стали более радостными. Спиндл их особенно полюбил и впоследствии часто произносил сам:

С первою пищей, с утренней пищей,

С последним проглоченным червяком

Дай телу силу, дай душе радость,

О Камень!

И пусть пища в достатке пошлет нам сон сладкий,

О Камень!

Дай жадному много,

Дай хмурому юмор.

Расточающего же добро удержи,

О Камень!

Дай нелюбимому любовь свою,

И да будут все сыты и благословенны,

О Камень!

Если Спиндл чего не замечал и о чем даже не догадывался, так это о постоянной озабоченности, в которой пребывал Триффан с тех самых пор, как Босвелл возложил на него бремя ответственности за выполнение миссии, суть которой была ему до конца неясна. Миссии, которую ему предстояло осуществить во имя Безмолвия и которая, по всей видимости, заключалась в том, чтобы подготовить почву для прихода того или тех, кто откроет кротам великое чудо Безмолвия.

Правда, от Спиндла не укрылось, что временами сон Триффана бывал тревожен: он беспокойно ворочался, бормотал что-то о ярком свете, который будто бы ощущал на себе, о Босвелле, канувшем в этот свет, и о том, что ему нужна чья-то помощь. Иногда во сне Триффан яростно размахивал лапами, словно силясь сбросить с себя невыносимую ношу. Нередко он произносил имя Босвелла и плакал. Глядя на него, страдал и Спиндл: он с тревогой наблюдал за Триффаном, но, когда тот просыпался, воздерживался от каких бы то ни было замечаний.

Надо заметить, что хотя Спиндл и жил в Священных Норах, хотя и был по натуре склонен к научным занятиям, однако от своих сверстников в Семи Холмах, да и благодаря Брейвису, сумел узнать о повседневной жизни и ее законах гораздо больше, нежели успел Триффан за время своего путешествия в обществе Босвелла. Поэтому, несмотря на отсутствие большого личного опыта, Спиндл знал, что весна у кротов — время спаривания, а причину вспышек раздражительности у Триффана видел в отсутствии женского общества и какого бы то ни было общества вообще, если не считать его самого. Что же касалось лично Спиндла, поскольку строгих обетов, в отличие от Триффана, он не давал, то не видел ничего плохого в том, чтобы немного порезвиться и поразвлечься. В теплые летние вечера это представлялось ему вполне естественным и, более того, весьма привлекательным…

— Куда мы отсюда направимся? — начал допытываться Спиндл в середине апреля, когда в кустарниках и рощах птичий народ уже завершил высиживание птенцов, а вся земля оделась в зеленый наряд.

— Еще не знаю, — отозвался Триффан. — Но Камень направит меня.

— Когда? — нетерпеливо спрашивал Спиндл.

— Этого я сказать не могу. Но скоро, очень скоро. Тебе что, уже надоело сидеть на одном месте?

— Надоело, — честно признался Спиндл. — Кротов тут недостает, прямо скажем. Жизни маловато — понимаешь, что я имею в виду?

— Тебе скучно?

— Пожалуй, только в последнее время — и то чуть-чуть. После весенних холодов, когда солнышко снова светит в каждую норку и все живое снует вокруг, очень тянет чем-нибудь заняться и с кем-нибудь поболтать.

— Неужели? — рассмеялся Триффан.

— Ну да, и лучше, если бы этот «кто-то» была она, а не он.

— Она? — с недоумением переспросил Триффан.

— Вообще-то, да. С Долгой Ночи я не имел дела ни с одной, а теперь, когда состою при тебе, думаю, на такие вещи у меня и вообще времени не будет, хотя сезон сейчас самый подходящий. Но поболтать с одной-двумя я бы не отказался.

Триффан оглядел Спиндла с его реденьким мехом, неловкими лапами, умными кроткими глазами и с некоторым замешательством признался, что такое ему и в голову не приходило.

— Да где уж тебе, Триффан, догадаться! Ты же у нас летописец и принял обет безбрачия. Я не хочу сказать, будто ты вовсе на эту тему не думаешь, но согласись: просто думать — это совсем иное дело. И потом, сами аффингтонцы в этом отношении были далеки от совершенства. Кто-нибудь нет-нет да и ускользал в январе на Семь Холмов. И потом — откуда знать, что творится где-то в потаенных уголках глубоких тоннелей в течение долгой зимы и откуда потом берутся малыши? Я, во всяком случае, ни за что не поручусь. Некоторые дети в Семи Холмах вырастают поразительно умненькими — и это притом, что тамошние мужчины никогда не славились интеллектом и находчивостью. Да что там! Многие считают, что и меня мог зачать кто-нибудь из почтенных летописцев. — Сделав сие неожиданное признание, Спиндл умолк, похлопал глазами и принял весьма самодовольный вид.

Триффан некоторое время молча смотрел на него, затем несколько натянуто произнес:

— Не понимаю, что ты имеешь в виду.

— Не понимаешь? Ну ничего, когда-нибудь поймешь!

Триффан возмущенно фыркнул и с поспешностью, совершенно не подобающей для его нового сана писца, отправился медитировать, хотя едва ли смятенное состояние его духа могло способствовать благостной сосредоточенности.

Какие кротихи? До сих пор он о них вообще не помышлял. Другие кроты? Потребность в компании? Триффану хотелось бы всегда контролировать свои мысли, но иногда случалось, что они не подчинялись ему и, несмотря на все его усилия, не желали обращаться к Камню.

«Пора продолжать путь», — сказал он себе наконец. И сразу полегчало на душе. Словно очнувшись, он вдруг услышал дружное пение птиц, ощутил теплое прикосновение солнечных лучей и испытал радостное возбуждение при мысли о том, что за этим безлюдным местом, где они остановились, лежит огромный мир со всеми доселе неведомыми ему сложностями и неожиданностями… После этого он имел полное основание считать — о чем не преминул сказать Спиндлу, — что Камень наконец-то изъявил свою волю и что через несколько дней они действительно отправятся в дорогу.

В ночь накануне этого события оба выбрались на поверхность и наблюдали, как восходящая луна заливает своим светом долины, по которым им предстояло путешествовать недели, а возможно, и месяцы.

— Это правда, что такие, как ты, летописцы способны постичь волю Камня? — спросил Спиндл, глядя в темноту и думая о том, какой мир окружает их.

— Любой способен делать то же самое, — отозвался Триффан. — Просто меня научили, как надлежит сосредоточиться, чтобы легче этого добиться.

— Ну, я бы точно не смог!

— Еще как смог бы — и гораздо скорее, чем тебе кажется. К тому же ты уже знаешь грамоту. Дело в том, что кротам нравится все таинственное, а в тайну они не решаются проникнуть.

У Спиндла загорелись глаза.

— Вот бы и вправду мне научиться строчить, как летописцы! Уж я-то знаю, о чем бы я написал!

— О чем?

— Об истории. Обо всем, что происходило с кротами, когда именно и почему. Это же потрясающе интересно — собирать разные истории, а ‘потом уточнять, что в них правда, а что нет. Понимаешь, ведь одно и то же событие каждый описывает по-своему. А Истина, Триффан? Где она? Вот в чем загадка.

— Истина сокрыта в сердце каждого, я так думаю, — коротко ответил Триффан и замолчал.

Прошлое не очень занимало его. Босвелл наставлял его думать только о настоящем. Триффан старался отключиться от внешних помех и, как учил Босвелл, сосредоточиться на вибрациях ближних и дальних камней, которые передавались землею. Однако поначалу это оказалось сложно, поскольку мощные токи, исходившие от Аффингтона и от Поющего Камня, поглощали все прочие. Сбивали с толку и вибрации известных своей энергией Эйвберийских Камней, расположенных неподалеку.

— Помимо Аффингтона, о прочих системах я почти ничего не знаю, — с сожалением проговорил Спиндл. — За исключением названий, конечно.

— А я знаком с ними только по рассказам других, главным образом отца и Босвелла.

— Тогда давай, рассказывай о том, что слышал, — предложил Спиндл, который любил ночные разговоры и сам был мастер сочинять всякие небылицы.

И Триффан стал вспоминать, как давным-давно Босвелл обучил его ориентироваться в Семи Системах и Камнях, которые не только определяют их расположение, но и дают ключ к ходам, их соединяющим.

Он объяснил, что каждая Система имеет свой особый позывной сигнал, свой тон. Эти сигналы, изменения в силе вибрации, служат путнику ориентирами и не дают ему сбиться с пути.

Из Семи Систем лишь одна, самая западная — угрюмый Шибод — расположена вдали от трех главных рек: Темзы, реки света и тьмы, Северна, реки опасностей, через которую надо переправиться, чтобы попасть в Шибод, и Трента, реки, откуда нет возврата. За нею, как говорили Триффану, лежат края, о которых ничего не сказано даже в древних свитках. С теми местами обычно связывают легенды о Сцирпасе и о стране Верн.

Триффан вспомнил точные слова, которыми описывала дальний Север его мать Ребекка. «О северных рубежах доподлинно ничего не известно, — говорила она. — Ходят слухи, будто это страна без червяков, где земля всегда мокрая, а малочисленные кроты не знают, что такое Камень и что такое настоящее лето. Там земля промерзает насквозь, а ходы, если их удается прорыть, забивает льдом, так что в них ни один крот не выживет».

То же самое рассказывал ему и Брекен, добавляя, что это край огромных грайков и земля страха. И тем не менее сказания о Севере, где жили первые кроты, родившиеся из искр от когтей легендарного Бэллагана, который в минуту сомнений ударил ими по Камню, и осколки его потом стали семью Камнями Покоя, а также рассказы о гигантах, змеях, о сковывающих льдах, ревущих потоках грязи и о дождях, что разъедают кожу и отравляют душу, — все это заставляло сильнее биться сердца кротов и вызывало неослабное любопытство.

«Если кто-либо и побывал там, — говорил Босвелл, — то ни разу не вернулся. Однако нет ни одной системы, откуда в разное время не отправлялись бы путешественники в поисках Северного Края и где не существовало бы своей легенды об их возвращении».

Кое-что об этом Спиндлу доводилось слышать и самому, однако той теплой майской ночью ему приятно было из уст Триффана выслушать эти истории еще раз.

— А о чем тебе рассказывали в детстве? — спросил его Триффан.

— О Шибоде. Огромное поселение, судя по всему! Не хотел бы я туда попасть, заранее не подготовившись! Про ваш Данктонский Лес слышал я и про другие системы тоже. Но что и вправду вызывало у меня страшные сны, так это рассказы отца про Пустой Угол, именуемый Вен, тот самый, о котором упоминал Босвелл.

Триффан кивнул и устроился поудобнее: было видно, что Спиндлу не терпится поделиться своими сведениями.

— Да, — продолжал Спиндл, — это то самое место, где Темза скрывается под землей и где нет кротов.

— Как так — совсем нет? — переспросил Триффан, потому что он слышал, будто именно там жил один из кротов — герой легенды.

— Наверно, правильнее было бы сказать, что теперь их там нет. Может, когда-то и были. Ведь поселения то возникают, то исчезают. Иногда в Аффингтон заходили путники с севера, и они много рассказывали про Вен.

— Что именно?

— Говорили, это край двуногих, и кротов там нет. Только засасывающая вода и всякие болезни. И еще — черные, как ночь, крысы, ревущие совы да ночные огни, от которых меркнут небеса. И никаких кротов.

— Брекен говорил, они все же там есть, — начал Триффан и вдруг примолк.

Ранние воспоминания об отце внезапно нахлынули на него, и он печально улыбнулся: отец так много значил для него в детстве! Бывало, именно такими теплыми летними ночами Брекен рассказывал ему всякие истории, когда они вдвоем сидели возле Данктонского Камня.

— Отец считал, что там родина ревущих сов и там сходятся все их пути. Он говорил, будто они гнездятся в огромных, больше самого Камня, тоннелях. Там повсюду снуют двуногие, и там же обитает древнее племя кротов, которое говорит на старом языке, и что каждый из них умеет писать…

— Каждый?

— Ну да. У них нет специального сословия летописцев, но каждый обязан знать грамоту. Будто бы — как теперь грайки — оттуда явились первые кроты, которые принесли с собою учение о Камне.

— Значит, твои предки пришли именно оттуда? — насмешливо спросил Спиндл.

— И твои тоже.

— Может, и сейчас у нас там полно родственников? Братишек и сестренок, которые дружат с совами и водят компанию с крысами?

— Ты, конечно, волен потешаться сколько хочешь. Однако припомни: Босвелл говорил, что, возможно, нам придется идти в Пустой Угол!

— Да, но…

— Никаких «но», — отозвался Триффан, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более сухо и непререкаемо. — Надеюсь, ты не забыл, что твоя обязанность — следовать за мной повсюду?

— Подожди, Триффан! Ты же не собираешься…

— Камень укажет нам путь, — холодно оборвал его Триффан. — И мы должны будем идти туда, куда он повелит.

— Что-то стало прохладно, — сказал Спиндл, поспешно меняя тему разговора. — Куда и когда мы отправимся?

— В Бакленд, на рассвете, — отчужденно произнес Триффан каким-то странным голосом. — На рассвете…

Он внезапно замолчал, подался вперед и застыл: рыльце его было чуть-чуть повернуто в сторону, мех блестел в свете луны, глаза были полузакрыты.

Откуда-то снизу вдруг раздалось короткое тявканье, затем пронзительный визг: с кроликом в зубах лис замер в темноте как раз под ними и, прежде чем скользнуть в канаву, задрал голову и поглядел в их сторону. Справа на склоне резко вскрикнула бурая сова, и кроты инстинктивно теснее прижались друг к другу. По телу Триффана пробежала дрожь. Возможно, его страшило предстоящее путешествие и тяжкое бремя принятой на себя ответственности.

— Я слышал, как Босвелл сказал, что в этом будет заключаться твоя миссия, — пытаясь его успокоить, проговорил Спиндл. — Наш добрый Босвелл велел мне следовать за тобой, и я готов идти с тобою, хотя иногда мне бывает очень страшно и от меня мало пользы, когда требуется сила, или быстрота, или исполнение обрядов. Во всем этом я не силен — что правда, то правда. Но я могу искать червяков, умею толково прокладывать тоннели и… и, покуда я тебе нужен, я никогда не оставлю тебя, Триффан… — Он сокрушенно замолчал, как бы извиняясь за то, что способен сделать столь немного.

— Ты позабыл упомянуть еще об одном — о том, что Босвелл назвал твоим самым большим достоинством, — внушительно отозвался Триффан. — Ты ничего не сказал о своей преданности учению, о стойкости в делах веры. Возможно, это качество окажется самым важным из всех.

— Этого от меня не отнимет никто.

— Что бы ни случилось?

— Что бы ни случилось, — твердо повторил Спиндл. — Так будет всегда, пока во мне живет память о Босвелле и его словах. А теперь, Триффан, тебе не мешало бы хорошенько выспаться перед дорогой.

Они спустились под землю и заснули тем неглубоким тревожным сном, каким спят обычно путники, не очень хорошо представляющие себе, что их ждет впереди.

Глава девятая

— Кто вы и откуда? — донесся до их слуха властный окрик с темной обочины широкой подземной магистрали.

Голос явно принадлежал кому-то, кто привык, чтобы ему беспрекословно повиновались. Триффан выступил вперед. Он увидел перед собою могучего сложения крота, чей мех сыто поблескивал в луче пробивавшегося в тоннель солнца. Взгляд его был спокоен и бесстрастен — такой взгляд обычно бывает у представителей власти. Однако бесстрастность и категоричность тона невольно вызвали в памяти Триффана представление о стражах, карауливших их во время кратковременного пленения в Аффингтоне.

Надо было быть полным идиотом, чтобы надеяться, что такой тип даст пройти путникам, не узнав их целей и намерений. Видимо, они достигли пределов печально известного Бакленда…

О Бакленде, а также о жестокости грайков они успели узнать достаточно много за восемь дней, что прошли с тех пор, как покинули свой временный приют. Все эти сведения лишь подтверждали мрачные прогнозы почтенного Брейвиса; его доклада, законченного перед тем, как он, по всей вероятности, был убит во время атаки грайков на Священные Норы.

Несмотря на отсутствие поблизости значительных Камней, Бакленд всегда считался одним из святых мест. Однако чума свирепствовала здесь с особою силой. Большая часть населения погибла, и многие тоннели были замурованы. Когда грайки захватили Бакленд, они решили использовать его в качестве своего центра, исходя при выборе главным образом из его удобного расположения на пересечении кротовых путей с юга на север и с запада на восток. Невдалеке от Бакленда находилась переправа через Темзу. Сооружение было делом рук двуногих, однако достаточно древнее. Оно гарантировало кротам и прочим существам относительную безопасность от сов при пересечении Темзы. Ревущие совы всегда очень пристально наблюдают за переправами: они так и снуют над этими местами, стараясь заставить крота замереть под взглядом своих горящих в темноте глаз или хотя бы оглушить его, если не удается нанести смертельный удар при первой атаке. Поселения, расположенные вблизи надежных переправ, обычно процветают, так было и с Баклендом.

В разговоре с одним кротом им удалось узнать, что грайки намерены превратить Бакленд в учебно-тренировочный военный центр. В целях подготовки к его открытию, назначенному на канун Летнего Солнцестояния, в Бакленде теперь полным ходом шли работы по очистке и восстановлению системы тоннелей. Ходили слухи, будто Хенбейн из Верна собственной персоной прибудет на торжество и возглавит церемонию. Но когда Триффан поинтересовался, что это будет за церемония, ответом ему были лишь боязливые взгляды и неразборчивое бормотание: перешептывались о казнях, кровавых жертвоприношениях, всевозможных покаяниях и возмездии. Поговаривали, что после Летнего Солнцестояния камне-поклонники будут объявлены вне закона.

— То есть как это — вне закона? — переспросил Триффан.

— Вы задаете такие вопросы, будто с неба свалились! — недоверчиво воскликнул крот, которому Триффан в этот момент накладывал мазь.

— Нас, знахарей, больше заботит, где какую траву отыскать, чем то, что творится вокруг, — как можно беспечнее ответил Триффан, сильно надавив лапой на больное плечо пациента. — Мы пришли со стороны Файфилда, а там пока грайков не много.

— Да, слава Слову, поход в тот восточный край должен завершить нашу победу! Ой, лекарь, ты делаешь мне больно!

— Успокойтесь, сейчас станет легче, — сказал Триффан. — Лучше объясни мне, что это значит — быть вне закона. Такие, как мы, по-моему, всю жизнь вне закона — правду я говорю, Спиндл?

— Точно, Бенет, — ответил Спиндл, назвав его именем, которое они придумали для Триффана.

— Кроты, объявленные вне закона, могут быть убиты любым; не хочешь убивать сам — передай стражам, они это сделают за тебя. Не выполнившего это распоряжение самого ждет повешение за нос. Лучше умереть, чем оказаться вне закона, потому что от Слова нельзя спрятаться нигде, — мрачно сказал Триффанов пациент. — Не хотел бы я быть на месте камне-поклонника, если он окажется поблизости от Бакленда незадолго до славной июньской ночи! Повешение через нос ему обеспечено!

Так, собирая по крохам сведения, они подходили к Бакленду все ближе и ближе… Поэтому, когда их остановили и стали выспрашивать, у Триффана был уже заготовлен ответ…

— Я из Файфилда, — сказал Триффан.

Он сознательно выбрал это поселение возле Данктона: оно было обширно и особенно сильно пострадало от мора. Триффан знал, что по акценту в нем все равно признают выходца с востока, а риск встретиться с кем-нибудь именно из Файфилда, кто мог бы уличить его во лжи, был невелик. Случись такое, он всегда сможет выдать себя за жителя окраины — обычно там селились те, кому было все равно где жить. Но, похоже, стражника его утверждение нисколько не насторожило, и Триффан продолжал:

— Меня зовут Бенет. Мой спутник — бездомный простофиля, но мне и такой сгодится.

— Сгодится? Для чего?

Триффан равнодушно пожал плечами:

— Я лекарь, а он умеет находить нужные травы. И что еще важнее, — со смехом добавил он, — он хорошо ищет червяков, а я умею хорошо их есть!

Шутка возымела действие: стражник слегка улыбнулся и, видимо удовлетворенный ответами Триффана, повернулся к Спиндлу:

— Имя?

Спиндл тупо посмотрел на него, приоткрыв рот, почесался рыльцем о бок, потом уставился на свои растопыренные лапы и проговорил:

— Вроде бы Спиндл меня зовут. А его — вроде бы Бенет. А тебя как кличут?

Стражника даже передернуло от такой дерзости, но, решив, видимо, что с дурака спрос невелик, снова обернулся к Триффану:

— Что ж, Бенет, ты поступил разумно, что явился сюда. Лекарям, настоящим лекарям всегда найдется работа среди служителей Слова. Ты нашей веры?

— Вопросы веры, откровенно говоря, меня мало волнуют. Мне все едино: что Слово, что Камень, — безразлично отозвался Триффан.

— Ясно: ты непросвещенный, ну ничего, элдрен об этом позаботится. Если крот не верит в Слово, значит, ведет неправедную жизнь, а это никуда не годится! После Летнего Солнцестояния все нераскаявшиеся будут объявлены вне закона. У тебя еще есть время. Мы не держим зла на южан-камнепоклонников. Главное, чтобы они приняли истинную веру, и да прославится Слово в веках! — Страж немного помолчал и неожиданно поинтересовался: — Вы давно путешествуете вместе?

— Давно! — озадаченно ответил Триффан. — А что, разве это запрещено?..

— Да нет конечно, — вдруг заулыбался охранник, взмахнув лапой. Потом опять помолчал и спросил: — Ты сказал, что ты — лекарь?

— Да.

— Из Файфилда?

— Ну да, я ведь уже говорил.

— А сейчас из каких мест?

— Да так, ходили тут по окрестным селениям.

— Ну и хорошо. Добро пожаловать к нам. Только не забудьте успеть покаяться. Элдрен этим займется и поможет.

Триффан вздохнул с облегчением: похоже, страж остался удовлетворен его ответами, хотя на какой-то миг ему померещилось, будто в глазах того мелькнуло подозрение. Триффан с деланно-виноватым видом выслушивал отповедь стража по поводу необходимого покаяния, а сам с недоумением думал: почему упоминание об элдрен — «Старшей», означавшее, по-видимому, всего-навсего пожилую кротиху, вызвало у него смутное чувство тревоги.

— Кроты, которые не верят в Слово, — между тем напыщенно продолжал стражник, — являются источником волнений и всяческих беспорядков. Им запрещено селиться в системах, и после массовых покаяний Самого Долгого Дня все они будут подвергнуты очищению и наказанию. Их будут изгонять отовсюду, ловить, они будут обречены на смерть в полном одиночестве. Так говорит Глашатай Слова, и так будет.

Свою лекцию он закончил привычной, судя по всему, фразой: «И да пребудет с вами благодать Слова!» При этом взгляд его оставался холодным, в нем не было и намека на любовь и участие, которые принято ассоциировать с благодатью.

Триффан начинал понимать, что на деле означает так называемая «благодать» по-грайковски.

— Про Слово я, конечно, слыхал, — заговорил он. — Но кто такой Глашатай Слова?

— Вы, южане, полные невежды, — презрительно бросил страж. — Глашатаем Слова именуют Хенбейн из Верна, и да пребудет с нею вечно милость Его! Скоро она почтит нас своим присутствием, поэтому мы принимаем всех — даже недоумков-лекарей вроде тебя. Нам нужно подготовить все поселение к торжественному дню. Бакленду предстоит стать центром подготовки и обучения для последнего броска на восток, к Данктону и дальше, до крайних пределов Вена…

— Ну да, оно конечно, — отозвался Триффан, прикидываясь полным тупицей.

Информация была полезной. Вен был как раз тем местом, о котором в последний их день в Аффингтоне говорил Босвелл, называя его «Пустой Угол». Кроме того, когда стражник упомянул это название, Триффан вдруг ощутил в себе неожиданный прилив энергии, и у него возникла уверенность, что Камень приведет их именно туда, в загадочный Вен.

Спиндл, решивший, что пора уходить, стал озираться и жалобно заныл:

— Давай, пошли! Есть хочу!

Стражник, судя по всему, полностью успокоенный их ответами, казалось, потерял к ним всякий интерес и равнодушно сказал:

— Ждите тут. Сейчас я вызову крота, и он отведет вас в норы для вновь прибывших. Там вы останетесь дня на два. Старшая вас допросит, а потом пристроит к соответствующему вашему ремеслу делу.

Он исчез и тут же вернулся в сопровождении жалкого вида крота.

— Он вас проводит. По дороге — никакой болтовни, остановок и кормежек. Смотрите без фокусов у меня? И на поверхность не высовываться! Кругом патрули, у них приказ убивать всякого, кто бродит без разрешения. Это для вашей же пользы: кругом полно сов!

После такого напутствия им было дозволено проследовать в Бакленд.

Сопровождающий бросил на них быстрый взгляд, прошептал: «Слово да пребудет с вами!» — и повел их по тоннелям.

Слишком поглощенные тем, чтобы не отстать, поскольку ходы были плохо освещены и замусорены, они не заметили молодую кротиху, которая появилась из бокового тоннеля и вместе со стражником глядела им вслед. Она была невелика ростом, но держалась так, что не оставалось сомнений в том, у кого из них двоих больше власти.

— Кто их сопровождает? — сухо и отрывисто спросила она.

— Регворт. Ему можно доверять, Сликит. Глуповатый, зато знает проклятые здешние ходы, как никто другой.

Он почтительно замолчал, ожидая ее ответа.

— Не по душе мне они. Не верю я им, — проговорила Сликит. — Слишком спокойно держатся. Ты правильно поступил, что задержал их расспросами. Может, они как раз те, кого мы разыскиваем. Бенет и Спиндл? Гм! Мы ищем крота, которого зовут Триффан. Это мы у Белого Босвелла выпытали. Имя второго нам неизвестно. Парочка, похоже, о слежке не догадывается. Пусть гак оно и останется.

Она подумала минуту-другую и потом тихо приказала:

— Разошлите их описание по северным селениям и установите за ними наблюдение. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы они обнаружили слежку, и не вздумайте их убивать. У них могут оказаться необходимые нам сведения. Выполняйте приказ!

И Сликит направилась по тоннелю, где незадолго до того скрылись Триффан со Спиндлом. Стражник меж тем торопливо бросился в другую сторону. Отыскав еще одного охранника, он сказал:

— Опять тревога. Я сейчас пропустил тут двоих, так Сликит думает, они те самые, насчет которых недавно подняли столько шума. Ты же знаешь, что такое сидим, особенно Сликит. Передай условный сигнал, чтобы за ними следили, и сообщи их приметы.

Они поговорили еще немного и разошлись.

❦

Некоторое время Триффан и Спиндл двигались за своим проводником в северном направлении по удобным, но ничем не примечательным тоннелям; однако вскоре они повернули к востоку, и сразу стало ясно, что это более древняя часть системы. Здесь ходы причудливо изгибались, почва была темной, и они почувствовали себя почти как дома. Их сопровождающий замедлил шаг, и Триффан воспользовался этим, чтобы спросить, как его зовут.

— Разговаривать запрещено, — последовал лаконичный ответ.

В напряженном молчании они прошли еще немного, но тут Спиндл заметил боковой тоннель с червяками и, заявив, что собирается перекусить, свернул туда. Маленькая процессия застыла на месте.

— Это не дозволено, — боязливо пробормотал проводник.

Триффан пожал плечами и с улыбкой сказал:

— Он немножко того… сдвинутый…

— Ах так? — безучастно отозвался проводник. — Ну тогда ладно… Но если покажутся охранники, то двинемся немедля.

— А ты, значит, не из охраны?

— Я? Ну что ты. — И он жалко усмехнулся. — Я так… просто крот.

— «Просто кротов» не бывает, — словно про себя произнес Триффан, пока Спиндл расправлялся с червяком.

— В этой Системе очень даже бывают, — явно удивленный словами Триффана, сказал проводник, — ты скоро сам убедишься.

Триффан повернулся к нему всем телом и стал пристально смотреть ему в глаза. Он почувствовал, как мощь Камня передается ему; то же самое, видимо, почувствовал и Спиндл: он перестал жевать и теперь наблюдал за товарищем.

— Назови имя свое! — тихо и властно сказал Триффан.

— Регворт, но… — Голос проводника замер. Взгляд его широко раскрывшихся глаз был прикован к Триффану.

— Запомни, Регворт: ни Слово, ни Камень, ни одна живая душа в целом свете не имеет права решать за тебя, кто ты есть на самом деле и кем можешь стать.

Триффан произнес эти слова почти сердито, и Регворт невольно попятился.

— Обязательно придет час, когда ты расправишь плечи и скажешь: «Я есть, и да не посмеет никто полагать иначе!» Можешь считать, что все время, пока ты безропотно называешь себя «просто кротом», ты не существуешь вовсе: это время, вычеркнутое из твоей жизни.

Шпионка, следовавшая за ними по пятам, выслушала все это молча, постояла в задумчивости и затем решительно двинулась от них прочь.

— Что там такое? — вдруг воскликнул Спиндл, оглядываясь.

За период своего затворничества в Священных Норах он научился чутко реагировать на любой шорох.

— Ничего. Это где-то наверху, — ответил проводник.

Однако Триффан тоже заподозрил неладное. Он прошел немного назад, но ничего подозрительного не обнаружил.

— Никого, — сказал он, вернувшись. — Видно, нервы шалят.

Он устало сгорбился и замолчал. Спиндл принес ему поесть. Регворт пристроился в сторонке. Вид у него был испуганный и несчастный: было ясно, что ему хочется их поторопить, но он не решается.

Триффан через некоторое время обратился к нему сам:

— Если хочешь что-то сказать, говори, не бойся. Я не причиню тебе зла.

Однако Регворт только отрицательно покачал головой и промямлил, что хорошо бы им все же поспешить. Если об их остановке станет известно, то элдрен его накажет.

— Кто они такие, эти элдрен? — спросил, поднимаясь, Триффан.

— Это старухи, Старшие, которые здесь всем руководят и наставляют в вере вновь прибывших. Они…

Впереди послышалось какое-то движение, и разговоры между ними прекратились. Вскоре они увидели крота: он стоял без дела, облокотившись о стену тоннеля, и молча провожал их взглядом. Потом показался еще один: этот стоял посредине, загораживая проход. Регворт сделал им знак остановиться и указал на тоннель, который полого спускался на восток. Он был мрачен, прорыт твердой породе и сделан явно второпях. У входа в него они ненадолго остановились.

— Видимо, должно состояться покаяние, — прошептал Регворт. — Потому столько охраны вокруг.

Не успели они спросить, что это означает, как в них ударил поток воздуха из главного тоннеля и там показалась фигура огромного крота. За ним следовало слабое, истощенное существо с всклокоченным мехом. Два когтя у него были сломаны и в крови, в глазах застыло отчаяние. За ним, подгоняя его свирепыми ударами, шел еще один охранник.

— Давай, пошевеливайся! — крикнул он. — Элдрен Феск не любит, чтобы ее заставляли ждать!

Пленник на мгновение задержался возле них и устремил на них взгляд, взывающий о помощи.

Триффан инстинктивно рванулся вперед, и лишь предупреждающий жест Регворта удержал его от того, чтобы вступиться и тем самым подвергнуть их всех смертельной опасности.

Критический момент прошел, пленника повели дальше, и спустя немного им было разрешено продолжать путь.

Регворт теперь шел медленнее, потому что впереди них двигалась целая толпа.

Вокруг царила какая-то странная недобрая атмосфера. Кроты возбужденно дышали, то и дело слышались смешки и перешептывание.

— Что тут происходит? — спросил Триффан, прижимаясь к стене, чтобы дать им пройти.

— Да так, очередная заваруха, — отозвался Регворт. — Лучше затаиться и делать вид, будто ничего не замечаешь.

— Куда они повели того крота?

— Тут много чего творится, — уклончиво ответил Регворт.

— Что ты имеешь в виду?! — воскликнул Спиндл.

Внезапно Бакленд предстал перед ними в новом, мрачном и страшном свете. Казалось, из всех темных углов за ними кто-то постоянно пристально наблюдает. Они почувствовали себя так, будто попали в ловушку, будто над их жизнью снова нависла угроза.

Про то, что некоторые исчезают бесследно, — отозвался Регворт.

— Их вешают за нос? — спросил Триффан.

— Есть нечто пострашнее такой казни; есть места, само пребывание в которых равносильно смерти.

— Например?

— Например, место, где обитают уборщики. Здесь его называют Слопсайдом — «Помойной Ямой».

Слово «уборщики» он произнес с таким страхом и отвращением, будто одно упоминание о них могло навлечь на него чуму.

— Послушайтесь моего совета: держитесь подальше от Помойной Ямы. Никто толком не знает, что там творится и сколько кротов гибнет там ежедневно.

— Не понимаю: ведь уборка — почтенное занятие, — проговорил Триффан. — Обычно этим занимаются молодые и не очень сильные. Они разгребают отвалы в тоннелях, наводят порядок в верхних летних ходах, а когда наступают холода и червяки уходят вглубь, открывают нижние помещения.

— В Бакленде стать уборщиком все равно что умереть.

— Почему? Чем они занимаются?

— Выносят на поверхность трупы умерших от чумы и распечатывают закрытые помещения. Дело не в том, чем они занимаются, а в том, что они при этом подцепляют.

— Тот, кого мы встретили, — его отведут в Помойную Яму?

Регворт помедлил с ответом. По его взгляду Триффан догадался, что ему хотелось бы ответить утвердительно, но, судя по всему, того несчастного крота ожидал более скорый и жестокий конец. Однако, прежде чем Регворт успел раскрыть рот, их смяла и завертела в своем водовороте толпа, скопившаяся у входа в просторное общее помещение. Стало ясно, что они оказались в самом центре Бакленда, причем как раз в тот момент, когда тут должно было произойти нечто крайне неприятное. Еще немного — и их внесло в само помещение.

Оно представляло собою нечто вроде обширной пещеры, и внезапно стало просторно: Регворт торопливо провел их за спинами толпы, устремившейся к восточной части. С одной стороны своды пещеры поддерживались светлыми корнями березы, с другой опирались на медового цвета кусок горной породы. В помещении была хорошая циркуляция воздуха, дышалось легко; свод прекрасно поглощал звуки, и, несмотря на большое скопление кротов, здесь было сравнительно тихо.

Регворт отвел их в дальний угол, откуда им было хорошо видно все происходящее. Грайков можно было сразу узнать по темному окрасу и коротким ногам. Они держались уверенно, по-хозяйски; непринужденно разговаривая, они расхаживали по двое и по трое, как будто вокруг не существовало никого, кроме них.

Триффан заметил, что прочие кроты торопливо уступают им дорогу и избегают смотреть прямо в глаза.

— Что уставился, болван?

Триффан обернулся: он увидел перед собою здоровенного грайка с угрожающе выпущенными когтями.

— Так просто… Смотрю, — пробормотал Триффан, сдержав закипавший гнев.

— Надо говорить «господин»!

Триффан взглянул на него и тут же был награжден затрещиной за непочтительность.

Услышав за спиной шорох, грайк и его приятель обернулись и обнаружили Спиндла: тот поднялся на задние лапы и принял боевую позу, готовый броситься на выручку Триффану.

— Ой как страшно! — насмешливо воскликнул охранник и одним взмахом могучей лапы сбил Спиндла с ног.

Потеряв сознание, тот повалился набок. Стоявшие вокруг громко расхохотались.

— Прошу прощения, господин, — сказал, подбегая, Регворт. — Они только что явились и еще не знают здешних правил.

— Тогда проваливайте и не суйте сюда свои рыла, пока не выучите правила, — бросил, отходя, стражник.

Порядком перепуганные случившимся, все трое стали ближе друг к другу.

— Эти грайки-охранники — самые свирепые, — прошептал Регворт.

Они обогнули все помещение и уже собирались пройти в следующий тоннель, когда Триффан уловил в той части, где свод подпирали березовые корни, какое-то движение, и вслед за этим настала напряженная тишина. Он остановился и повернулся в ту сторону, однако толпа впереди мешала ему разглядеть, что происходит.

— Пойдемте скорее отсюда! Нам пора! — заторопил Регворт, но Спиндл тоже остановился.

— Что происходит? — спросил Триффан.

— Предстоит обряд покаяния для того самого крота, — шепнул Регворт, — только мы не можем здесь больше находиться.

Но Триффан именно для того и пришел в Бакленд, чтобы узнать грайков поближе, и не собирался отказываться от своего намерения. К тому же всеобщее внимание было сейчас приковано к тем, кто появился в дальнем конце зала. Пристававшие к ним грайки прошли вперед, и на Триффана, Спиндла и Регворта никто не обращал внимания.

Триффан увидел, как перед застывшей в ожидании толпой появились две иссохшие, сурового вида старухи. Все взирали на них с почтением и страхом и замолкали при их приближении. Триффан заметил, как один из охранников, который еще недавно был столь агрессивен по отношению к ним, подобострастно припал к самой земле, когда старухи проходили мимо.

— Это и есть элдрен — Старшая, — с дрожью в голосе шепнул Регворт.

Обе кротихи уселись спиною к смутно белевшим корням березы, верхушки которых терялись во мраке под сводом, а концы уходили дальше, в глубину.

Хотя старух было две, глаза присутствовавших были обращены к одной из них — поседевшей и изборожденной морщинами. Углы ее рта были брезгливо опущены, подозрительный взгляд прищуренных глаз обдавал холодом. Ее лапы были странно искривлены, будто в детстве она перенесла какую-то болезнь, после которой их свело судорогой. От этого они напоминали крючья, а серые изогнутые когти выглядели длиннее обычного. Она постоянно припадала к земле, будто ее терзала сильная боль, и ей хотелось выместить это на других.

— Кто она? — спросил Триффан.

— Феск. Перед ней все дрожат, — отозвался Регворт. После неудачной попытки вывести их он с явной неохотой остался стоять рядом. Никто не заметил охранника, который из темного угла внимательно следил за каждым их движением. — Раньше она была в Роллрайте, но потом ее перевели сюда для подготовки системы к торжествам Летней Ночи. Значит, казней теперь не миновать.

В помещении настала полная тишина: Феск углубилась в молитву. Слов нельзя было разобрать, слышалось только неясное бормотание, завершившееся возгласом:

— Милость Слова да пребудет с нами!

— И да будет так! Да здравствует Слово! — раздались выкрики из толпы.

— Милость Слова да пребудет с нами! — повторила Феск своим леденящим душу страдальческим полушепотом.

Выкрики сразу смолкли. По ее знаку один охранник подвел к ней того самого истерзанного, полуживого крота, с которым они недавно столкнулись в тоннеле.

С его появлением по толпе пробежал недобрый шумок: чувствовалось, что собравшиеся настроены крайне враждебно и жаждут расправы. Услышав это зловещее перешептывание, увидев, как Феск подалась вперед, устремив на несчастного кровожадный взгляд, Триффан почувствовал, как шерсть становится у него дыбом от ужаса. Ему показалось, будто откуда-то издалека он наблюдает за чем-то неописуемо ужасным, чего не может предотвратить. Мрак окутал его; мрак исходил от Феск, делал его, Триффана, свидетелем и, что самое страшное, соучастником зла, поскольку он не в силах был ничего предпринять.

Он попытался что-то сказать, выйти вперед, но не смог, ибо, наряду с ощущением зла, его вдруг охватило чувство непередаваемого страха, пригнувшее его к самой земле, — страха за собственную жизнь. И все же он заставил себя смотреть, меж тем как Спиндл не выдержал и, зажмурившись, лишь шептал молитву: он взывал к Камню, прося его помощи и защиты.

— Как зовут этого крота? — спросил Триффан у Регворта.

Тот только покачал головой:

— Его схватили, когда обнаружили, что он бесцельно кружит по тоннелям и бормочет что-то о Камне. Таких сейчас много. Они потеряли рассудок и не годятся для обряда посвящения. Их либо отсылают в Помойную Яму, либо, если они высказываются вслух, упорствуют и не желают склониться перед Словом, вешают за нос.

— Но как же все-таки его зовут? — спросил опять Триффан: отчего-то ему сейчас казалось чрезвычайно важным это выяснить.

Но прежде чем Регворт успел ответить, элдрен Феск начала говорить:

— Я не собираюсь тратить на тебя много времени, крот. Ты уже признался, что не желаешь покаяться и очиститься перед Словом.

Несчастный опустил глаза и припал к земле.

— Еще не поздно. Покайся — и Слово дарует тебе жизнь.

И крот заговорил. Тихим, но твердым голосом он произнес:

— Я верю в Камень. В этой вере я вырос, с нею и приму смерть. И да смилуется над вами Камень!

В глазах Феск вспыхнула ярость.

— Ты — ничто, — прошипела она. — Ты не можешь даровать милость, ты не смеешь просить о ней, ты не смеешь ждать ее для себя, если нет на то воли Слова.

— Я верую в Камень! — повторил крот.

— Слово дарует тебе последний шанс: ты будешь помечен всеми, кто здесь находится. Пусть они засвидетельствуют волю Слова: оно желает, чтобы ты стал одним из его почитателей.

— Да будет так! — грозно выдохнули присутствующие.

— Что значит — «помечен»? — спросил Триффан.

Глаза Спиндла по-прежнему оставались закрытыми.

— Сейчас увидишь. И если его подведут к тебе, непременно оставь на нем свою метку — иначе накажут.

Тем временем два охранника, расталкивая толпу, повели крота вдоль замерших рядов. К своему ужасу, Триффан увидел, что каждый, к кому подводили несчастного, ударял его когтями; удары были не смертельные, но оставляли кровавый след.

— Покайся! — кричал наносящий удар. Этот крик все нарастал, пока постепенно не перешел в ритмичный рев. Все ближе и ближе подводили его к тому углу, где стоял со своими спутниками Триффан.

— Покайся! Покайся! — несся отовсюду оглушительный крик.

Триффан услышал, как крот начал отчаянно рыдать, и не столько от физической боли, сколько от позора и унижения, которому его подвергали.

— Покайся! Покайся! — гудел зал.

Все тело крота было залито кровью, а удары все сыпались, и каждый нес с собою новые мучения.

Спиндл внезапно рванулся и кинулся прочь из пещеры. За ним побежал Регворт, но что-то заставило Триффана остаться на месте, хотя крота подвели уже почти вплотную к нему, и через минуту ему тоже предстояло оставить на нем свою метку.

— Камень, научи меня! — зашептал Триффан. — Дай мне мужество, укажи что делать, о Камень…

А крот уже стоял перед ним. Слезы боли и отчаяния, слезы унижения и одиночества заливали его рыльце; из-за его спины на Триффана глядели два стражника. Они продолжали скандировать свое «Покайся», и глаза их горели садистским восторгом.

Триффан шагнул вперед. Он вытянул лапу с выпущенными когтями и, делая вид, что наносит удар, тихим голосом, но вполне отчетливо, так, чтобы несчастный мог слышать каждое его слово, произнес:

— Камень не оставил тебя, крот. Он с тобою. Внемли, о крот, ибо сейчас ты услышишь Безмолвие!

Тот замер на мгновение. Потом поднял глаза, прочел в обращенном на него взгляде Триффана веру в Камень и любовь к себе и понял, что более не одинок.

Его повели дальше, и стражники были изумлены, когда он с неожиданной силой выкрикнул:

— Верую в Камень!

На него снова обрушился град ударов, но он будто не чувствовал боли. Окрепшим голосом он продолжал возносить хвалы Камню. В голосе его теперь звучал вызов, и присутствующие почувствовали это, потому что немедленно вокруг раздались яростные крики:

— Убить его! Казнить! Смерть ему?

Эти голоса донеслись до дальнего конца зала, где сидела Феск. Однако если сам избиваемый преисполнился мужества и готов был смело встретить неминуемую смерть, то Триффана вдруг начала сотрясать дрожь, как будто градом ударов осыпали его самого.

Во всяком случае, Спиндл, следивший за ним из бокового тоннеля, видел, как Триффан встал на задние лапы, рот его широко открылся, словно его мучила нестерпимая боль. Шум нарастал, и внимание всех было поглощено участью несчастного крота.

— Убейте его! — раздался голос Феск. — И да осенит его милость Слова после смерти, если он отказался от нее при жизни!

Вслед за этим была лишь кровь и последнее страшное зрелище: один охранник крепко обхватил свою жертву, в тот же момент второй взмахнул огромной лапищей, выпустил когти и ударил безымянного крота по рыльцу и по глазам. Его тело выгнулось в смертельной агонии, грайки восторженно взревели, и никто не услышал еще одного крика, — крика забившегося в дальний угол Триффана.

Его темный мех взмок от пота, он тяжко, прерывисто дышал, а в глазах стояли слезы.

Спиндл и Регворт бросились к нему и торопливо вытащили из пещеры, прежде чем кто-либо заметил его состояние.

Когда они уже шли по тоннелю, за их спинами снова раздался торжествующий, разъяренный рев толпы, следившей за агонией крота, потом все стихло, и в тишине до них долетел зловещий полушепот Феск:

— Велика милость твоя, о Слово!

Позади них возникла стройная молодая кротиха, и, глядя им вслед, женский голос произнес:

— Следуйте за ними.

— Слушаюсь, агент Сликит, — отвечал наблюдавший за ними охранник.

— Особенно не упускайте из виду этого. — И она указала на Триффана. Его, обессиленного и беспомощного, Спиндл с Регвортом почти несли на себе.

Глава десятая

К тому времени, когда они по тоннелям дотащили Триффана до помещения для вновь прибывших, Триффану сделалось совсем плохо. Он был весь в поту и едва держался на ногах. Регворт выглядел напуганным, словно Триффан заболел по его вине. К тому же Регворт заметил следовавшего за ними по пятам охранника и решил, что ему самому грозит расправа. Встревожился и Спиндл: хотя он и догадывался, что состояние Триффана связано со злодейством, коему он стал свидетелем, но как и чем помочь ему, не знал. Триффан никак не реагировал на то, что ему говорили, и весь казался погруженным в какой-то мучительный транс.

Как только они. достигли отведенного для них помещения, Спиндл отыскал наиболее удобное и сухое место, где Триффан мог бы улечься и заснуть. Осторожно подталкивая и поддерживая, он отвел его туда и, озабоченный, сидел подле, пока Триффан не забылся беспокойным сном.

Только после этого Спиндл позволил себе оглядеться и внимательнее рассмотреть помещение, в котором они оказались. Оно было грязное, неприбранное. В дальнем углу он разглядел еще две тесно прижавшиеся друг к другу фигуры.

Охранников было двое: один стоял у входа в тоннель, через который они только что вошли, второй находился возле другого тоннеля, выходившего, по-видимому, на поверхность. Первый охранник подошел к Регворту, и тот объяснил, что это вновь прибывшие и что один из них, Бенет, внезапно почувствовал себя плохо. Затем Регворт торопливо попрощался, бросил тревожный взгляд в сторону Триффана и, добавив, что, мол, хорошо бы в скором времени встретиться, ушел. Второй охранник довольно дружелюбно заговорил со Спиндлом.

— Пару ночей вы проведете здесь, а потом вас отведут к элдрен Феск, она укажет, где вам работать. Сами видите, местечко здесь не очень-то! Стоять здесь на страже для нас — сущее наказание. Едой, какую здесь найдете, можете пользоваться свободно, — сказал он, кивая на небрежно выдолбленное вместилище для хранения червяков: некоторые еще шевелились, остальные, видимо, уже сдохли и выглядели отнюдь не аппетитно.

— Сейчас отдыхайте и постарайтесь вести себя тихо. Не доставите нам хлопот — и мы вас не тронем, — заключил страж. — Если что-нибудь будет нужно — крикните. Меня зовут Алдер, а моего напарника — Маррам.

Алдер был крупным, сильным кротом, и, хотя его голова и бока были сплошь покрыты боевыми шрамами, глаза смотрели на собеседника весело и приветливо. Его приятель Маррам, хотя тоже производил впечатление бывалого бойца, был меньше ростом и, судя по серьезному виду, себе на уме. Спиндл решил, что им достались далеко не худшие стражи из всех, с кем до сих пор доводилось иметь дело.

— Нам можно выходить наверх? — спросил он, указывая на выход, который охранял Маррам.

Тот подошел к ним и быстро сказал:

— Нет, нельзя. Во-первых, в этом нет никакой необходимости, а во-вторых, твой спутник и без того едва жив.

— Ему нужен свежий воздух.

— Наверху кружит много сов. Вас все равно схватят — если не они, так патруль. Лучше оставайтесь здесь, на месте, — внушительно произнес Маррам, и Спиндл понял, что спорить с ним бесполезно. Словно для того, чтобы отвлечь мысли Спиндла от прогулок наверху, Алдер небрежным взмахом лапы указал ему на двух забившихся в дальний угол кротов. Оба казались испуганными и имели неопрятный, замученный вид.

— Не обращайте на них внимания. Это всего-навсего бродяги. Они ждут здесь решения своей судьбы — покаяния или чего другого.

По тому, как рыльца кротов были судорожно прижаты к лапам, Спиндлу даже на расстоянии стало ясно, что кроты напуганы до смерти. Один из них, совсем юный, быстро глянул на Спиндла через плечо и тут же отвернулся; другой, или, похоже, другая, казалась совсем ослабевшей. По всей видимости, она была тяжело больна.

Отойдя, стражи шепотом стали переговариваться, время от времени оглядываясь на Спиндла и его товарища. При этом Маррам выглядел обеспокоенным; Алдер же, поймав устремленный на них взгляд Спиндла, дружески помахал ему: мол, все в порядке, можешь не волноваться.

Несколькими часами позже, когда наступил вечер и в пещерке стало темнеть, беспокойное забытье Триффана сменилось глубоким сном. Он перестал метаться, задышал ровно и глубоко, словно наконец-то обрел долгожданный покой. Спиндл продолжал свое неусыпное бдение, хотя любой непосвященный решил бы, что в защите нуждается именно худенький, хрупкий Спиндл, а не этот, мощного телосложения крот в расцвете сил.

Неожиданно Триффан пошевелился, открыл глаза и с признательностью обратил их на Спиндла, который немедленно притащил ему червяков. Несмотря на непривлекательный вид, Триффан жадно проглотил их, как будто не ел много дней подряд.

— А знаешь, Спиндл, — сказал он затем. — Ведь у того крота действительно не было имени. Крот-Никто. И ни одна живая душа так и не узнала, чей он и откуда. Любой мог оказаться на его месте… Любой другой.

Спиндл заметил, что голос Триффана звучал не так, как прежде, в нем появились низкие, глубокие интонации. Триффан говорил медленно, взвешивая каждое слово. Казалось, он лишь теперь осознал всю меру принятой на себя ответственности.

— Я никогда не забуду его; никогда — покуда жив, — снова заговорил Триффан. — Как не забуду и того, что побоялся прийти к нему на помощь.

— Ты ничего бы этим не добился, — отозвался Спиндл. — Тебя убили бы, а заодно и меня — только и всего! Мы и сейчас еще далеки от безопасности.

— Знаю, так оно и есть, — сказал Триффан, немного помолчав, — как понимаю и то, что он держался достойнее нас. «Верую в Камень», — сказал он просто, и грайки не вынесли этого… И он остался безымянным… безымянным. Камень хочет, чтобы мы в связи с этим поняли нечто важное, очень важное, но что? Этого я пока не знаю. Когда я дотронулся до него, то ощутил в себе мощь Камня, и, хотя сам не услышал звука Безмолвия, я знаю: благодаря мне его услышал тот крот. Своим прикосновением я передал ему благодать Камня и принял на себя его боль. Это было безмерно тяжело: я побывал там, куда, набравшись мужества, мне суждено вернуться опять…

Голос Триффана дрогнул, и Спиндл придвинулся к нему еще ближе:

— Я тоже был там, возле тебя. Смотрел на тебя все время и ужасно перепугался. Но я бы ни за что не оставил тебя одного и никогда — слышишь, никогда — я тебя не оставлю.

— Я знаю. Знаю, что ты был рядом — ты и твоя вера. И все же чего-то еще я так и не успел осознать. Мне необходимо извлечь из этого для себя какой-то урок. «Верую в Камень», — сказал крот, а я даже не знаю его имени.

Увидев, что они разговаривают, Алдер подошел снова.

— Тут не так уж скверно, — проговорил он. — Вам здесь недолго придется пробыть. Нам-то самим здесь торчать еще дня три-четыре, пока не поступят указания насчет этой парочки, если кротиха вообще столько протянет. Она совсем плоха. Вы ожидаете обряда посвящения?

Триффан ответил, что они еще и сами не знают, скорее всего, да.

— Весь этот обряд посвящения — проще простого, только не ляпните чего лишнего. Слушай внимательно, делай что скажут — и крот с головой на плечах, вроде нас, получит себе хазу и червяков от пуза.

— Хаза — это что такое? — переспросил Триффан, согласно кивая. Многие из слов, которые здесь употребляли, он просто еще не научился понимать.

— Я про отдельную нору. Чтобы спать. Так это называли там, откуда я родом.

— А откуда ты родом? — вмешался Спиндл. Любознательный от природы, он любил собирать подобные сведения о нравах и порядках в разных краях.

— С севера, — лаконично ответил крот, и они впервые заметили, что так же, как все другие грайки, с которыми им приходилось встречаться, он глотает слова и жестко произносит согласные.

За дружелюбием Алдера вдруг проглянула отчужденность, нежелание дать себя на чем-то подловить. Наступила неловкая пауза.

— С севера? — протянул Спиндл, явно разочарованный его немногословием.

Алдер же, видимо ободренный их дружелюбным интересом, внезапно разговорился сам.

— Ну да. Попал во вторую колонну, которую отправляли после ухода Хенбейн. Нас сам Рун провожал — вот так!

— Ты его видел? — спросил Триффан.

— Видел ли? — задумчиво повторил Алдер. — На твой вопрос нелегко ответить, приятель. Верн и вообще-то очень сумрачное место. Света мало, кругом какие-то тени; там кроту лучше помалкивать и не глазеть по сторонам. Да, где-то высоко над нами стоял старый-пре-старый крот. Черный мех у него на спине блестел и переливался — такого я не видел никогда в жизни. Говорили, это и есть Рун. Я глянул на него разок, но мне стало жутко. Нам всем стало жутко. «Вон он, Рун!» — сказал кто-то, ну я и поверил… Да и все, кто был, тоже поверили, потому как уж больно важный он был.

— Он что-нибудь сказал?

— Вроде бы, только я плохо его понял. Одно помнится хорошо: он был ужас до чего сердитый. Как закричит вдруг: пришла, мол, пора для нас двинуться на юг и захватить все системы. Они, мол, наши по праву. Потом, помню, крикнул еще: «Смерть камнепоклонникам!» — и после этого замолчал.

— Замолчал? — прошептал Триффан.

— Ну да. — Алдер кивнул головой. — И жуткая такая тишина настала! Прямо не передать: он стоит там наверху и молчит, только черный мех посверкивает, как выпущенные когти. Мне казалось, эта жуть никогда не кончится. А потом он исчез, и мы уже точно знали, куда идти и что делать.

Он вдруг смолк, будто сам изумленный тем, что так разболтался, и, очевидно, решив сменить тему, перевел оценивающий взгляд на замерших в своем углу кротов и заметил:

— От этих, по-моему, проку мало будет. Разве что сгодятся для Летнего Солнцестояния. Элдрен Феск слабаков на дух не переносит, — понимаете, о чем я говорю? Уж мне ли не знать, я служил под ее началом еще в Роллрайте. Стоит им допустить хоть одну промашку — и бац! Феск их тут же вздернет за нос, это ей — как чихнуть!

И, довольный своим остроумием, Алдер разразился громким смехом. Юный крот испуганно оглянулся и еще теснее прижался к своей спутнице, словно пытаясь прикрыть ее от этого хохота.

Алдер отошел и снова занял свой наблюдательный пост, а Триффан стал обдумывать то, что услышал от него о Руне.

Настала ночь, и Триффан со Спиндлом устроились на ночлег. Все это время они делали вид, что товарищи по несчастью в дальнем углу их вовсе не интересуют, однако продолжали исподволь наблюдать за ними, одновременно размышляя о том, есть ли у них самих шансы на спасение.

По доносившемуся сверху глухому стуку и шуршанию травы нетрудно было догадаться, что они находятся под луговиной или где-то возле, потому что наверху паслось стадо коров. Триффан решил, что как раз над ними луг сменяется лесом. В одной из стен их норы виднелась полусгнившая оконечность кола, какие обычно ставили для ограждения пастбища; с другой стороны потолок состоял из сплошного переплетения гигантских корневищ и щетины их отростков. Все это было типично для местности, где кончались луга и начинался подлесок, — местности, особенно удобной для устройства входных и выходных отверстий тоннелей. Обычно именно по таким местам проходили границы лесных поселений. Однако Триффан не учуял привычных для себя запахов леса и сделал вывод, что большая часть Бакленда расположена как раз под пустошью, чтобы молодые кроты могли выбирать во время прогулок, куда их больше тянет — на луга или в лес. Помойная Яма, как ее называли, располагалась, по его расчетам, как раз под лесом, и Триффан, будучи уроженцем леса, сразу почувствовал живой интерес именно к этой части Бакленда, несмотря на зловещие слухи об опасностях, которые она таит. Он скучал по лесным звукам, по причудливым узорам корней и недолюбливал примитивность и скудость луговых систем.

С этими мыслями Триффан набрал еще немного червяков там, где указал Спиндл, закусил и лег спать.

Вскоре после этого из темного тоннеля, по которому они пришли, вынырнула тень. Это была сидим Сликит. Стражи тут же склонились перед ней, прошептав обычное: «Да пребудет с тобою Слово».

— И с вами тоже, — бросила она равнодушно. — Есть проблемы?

— Никаких, госпожа.

— Глаз с них не спускайте. Если что — не миновать вам казни.

— Не беспокойтесь, госпожа, мы уже их предупредили, чтобы на поверхность не высовывались. А кто они такие, госпожа?

— Камнепоклонники. Следите за ними неусыпно. Назовите ваши имена!

— Алдер, — ответил тот, кто рассказывал о Руне.

— А я — Маррам, госпожа, — отозвался другой.

— Я вас запомню. Ну, до утра. Можете пока отдохнуть.

— Слушаем и повинуемся! — проговорил Маррам.

Сликит исчезла, и оба стража вздохнули с облегчением.

— Интересно все же, откуда они взялись, — проговорил Алдер, чей живой умный взгляд выдавал в нем натуру любознательную.

— Сказано же: они — камнепоклонники. Для меня этого достаточно. Первую вахту стой ты, а я сосну, — отозвался Маррам и улегся.

Алдер же опустил рыльце на вытянутые лапы и стал смотреть на спящего Триффана. Впоследствии, уже много, много лет спустя, глубоким стариком, рассказывая своим внукам о великих событиях, которым был свидетелем, Алдер вспоминал, как, пока он глядел на спящего пленника, его сердцем овладело сумасшедшее желание. Вероятно, оно родилось под впечатлением расспросов о том, кто он и откуда пришел. Грудь Алдера стеснила неизъяснимая жажда познать учение о Камне, про которое ему было говорено столько плохого. И тут он внезапно обнаружил, что глаза Триффана — так, впоследствии он узнал, зовут пленника — открыты и устремлены прямо на него, и он, Алдер, не в силах отвести взгляд в сторону. Потом Алдер клялся, что, как это ни странно, Триффан поднялся, подошел к нему и спросил: «За что ты казнишь верующих в Камень? Ведь они не сделали тебе ничего дурного».

— Однако, — рассказывал Алдер, — когда я набрался храбрости и снова посмотрел в сторону Триффана, то увидел, что тот мирно спит и глаза у него закрыты.

Тут Алдеру вдруг вспомнились все муки и казни последователей Камня, и он понял, что именно Триффан вызвал в нем эти воспоминания. Понял и устыдился. Алдер не мог припомнить, как ни старался, почему сразу после этого его сморил крепкий сон.

С рассветом он очнулся и обернулся, чтобы проверить, на месте ли крот, доставивший ему столько треволнений. Он обнаружил, что Триффан стоит рядом. Алдер не видел ничего вокруг — только почувствовал на себе его взгляд и страшно перепугался.

— Пойдем, — сказал ему Триффан. — Мне надо тебе кое-что показать.

И Алдер под влиянием силы и печали, звучавших в голосе Триффана, беспрекословно подчинился и двинулся вслед на ним наверх.

Потом Алдер всегда вспоминал, что солнце, пробившееся сквозь входное отверстие, залило его своим светом, и он вдруг понял, что сейчас ему предстоит увидеть нечто, и ему сделалось очень страшно и захотелось громко зарыдать… А ведь он был грайк, северянин, воин, закаленный в битвах, и всего лишь выполнял свой долг…

Триффан вывел его на поверхность. Укрываясь от патрулей под колючей молодой порослью и ракитником, они прошли довольно далеко, пока не очутились на свободном от зарослей участке возле другого тоннельного выхода. Там лежало тело крота. Весь истерзанный, с порванным рыльцем, он лежал в скрюченной позе. Его рот был чуть приоткрыт; в капельках росы, что за ночь осела на его мехе, сверкало солнце. Это был тот, кого убили накануне.

— Может, тебе известно, как его зовут? — спросил Триффан. — Нет? Не знаешь?

Он склонился над мертвым и расплакался на глазах у Алдера. И Алдер, глядя на мертвого крота, вдруг почувствовал, как мир померк вокруг него, и ему открылось, что есть на свете жалость и сострадание.

— За что ты казнишь тех, кто верует в Камень, Алдер? — снова прозвучал вопрос Триффана — только теперь он обращался к стражу по имени. — Ответь же мне: за что? Этот крот был последователем Камня, как и я сам. Убивая невинных, ты казнишь и себя самого. Почему ты творишь это?

— Но ведь я… — запинаясь, начал было Алдер и не смог продолжать: Триффан устремил на него свой открытый, от сердца идущий взор, и в нем была твердость, и в нем была правда.

Затем Триффан чуть отошел в сторону и присел у выхода, предоставив Алдеру побыть наедине со своей совестью. Алдер же предпочел остаться, где был. Он все смотрел и смотрел на убитого, а перед его мысленным взором проходили десятки, сотни, тысячи убиенных и замученных гранками во время их длительного похода на юг.

— Но ведь я… — выговорил Алдер дрожащими губами — и вдруг услышал вокруг себя крики, плач и стенания многих безымянных кротов, и устыдился, и глаза его стали мокрыми от слез.

Через малое время, ощущая тяжесть во всем теле и ломоту в лапах, он обернулся к Триффану и беспомощно спросил:

— Что же мне делать?

— Прислушайся к Безмолвию Камня, — отозвался Триффан, глаза его словно излучали солнечный свет.

— Кто ты? — спросил шепотом Алдер. — Откуда ты?

— Я никто. Но за мной явится тот, кто заставит тебя забыть обо всем, что было прежде. Он будет воплощением Безмолвия Камня, и ты последуешь за ним и будешь помогать ему в деяниях его.

— Как имя его?

Триффан еще раз взглянул на мертвое тело и произнес:

— Мы называем его Крот Камня, но имя его мне неведомо. Оно никому не известно. Он без имени, ибо еще не рожден.

— Но он придет?

— Обязательно придет. И ты узнаешь его.

После этого они, снова миновав все патрули, благополучно вернулись в нору, и никто, в том числе и Спиндл, так и не узнал, где они были, что видели и о чем говорили между собой.

❦

Тем не менее в течение следующего дня Спиндл был немало озадачен: Триффан почти не разговаривал и не двигался, а между стражами, видимо, возникло какое-то несогласие, потому что тот, которого звали Алдер, тоже отмалчивался, уткнувшись головой в лапы, и не реагировал на расспросы своего товарища Маррама. Что же касалось двух обитателей дальнего угла, то из них на ногах был только один. Он приносил пищу своей подруге и с трогательной заботой пытался немножко ее почистить.

Когда молодой крот попросил разрешения выйти на воздух, Маррам немедленно ответил отказом, между тем как Алдер неожиданно заявил:

— Пусти его!

Он сказал это таким властным тоном, что Маррам, видимо, почел за благо с ним не связываться. Молодой крот ушел наверх, один, без охраны, и вскоре вернулся. Все это казалось Спиндлу крайне необычным.

В их помещении возникла какая-то странная, мирная атмосфера, только Спиндл не мог взять в толк, в чем же, собственно, дело… Триффан, очевидно, знал; похоже, это было известно и Алдеру… Что это могло означать?

Дело шло к вечеру, когда Триффан наконец встряхнулся и неожиданно сказал, что, пожалуй, пора познакомиться с бродяжками поближе. Кроты, мол, от природы существа общительные, они любят собирать всякие слухи о том, что происходит вокруг. Спиндл встретил его предложение с радостью, он увидел в этом признак того, что Триффан возвращается к своему нормальному состоянию. Они подошли к юнцу и, поскольку в их положении было явно не до соблюдения формальностей, просто поздоровались.

— Вы посланы наставлять нас? — спросил тот. Его голос, как и тело, был тонок и звучал крайне робко. В глазах его застыл испуг, но Триффан заметил, что, несмотря на страх, он выдвинулся вперед, прикрывая спутницу своим телом.

— Мы сами здесь новички. Только что прибыли, — понизив голос, ответил Триффан.

— Как тебя зовут? — спросил бродяжка, боязливо поглядывая на Триффана.

— Мое имя тебе ни о чем не скажет, — мягко проговорил Триффан.

— Извините, — отозвался юноша. Он переводил взгляд с Триффана на Спиндла и все время боязливо озирался на стражников.

— Если ты думаешь, что я грайк, как они, — и Триффан кивком указал на охрану, — то ошибаешься. Мы здесь на время. Мы — лекари-травники.

— Ах так! — чуть приободрившись, проронил тот.

— Как тебя зовут? — спросил Триффан.

— Пенниворт, — извиняющимся тоном откликнулся юноша. — Пенниворт — значит «дешевка». Глупое имя, но что поделаешь — к несчастью, так меня назвали. Одному Камню ведомо… Я хотел сказать, непонятно почему…

Говорил юнец гораздо лучше, чем можно было ожидать от простого бродяжки.

— Значит, Пенниворт! — проговорил Триффан, посмеиваясь, и подошел ближе. Ему начинал нравиться этот паренек: в нем было что-то по-детски открытое, хотя он по-прежнему держался робко, горбился и переминался с лапы на лапу. Ему явно хотелось о чем-то спросить.

— Ну же, говори! — ободряюще сказал Триффан.

— Да вот…

Снова заминка, снова нерешительное молчание, косые взгляды в сторону охранников и вдруг — шепот:

— Вот вы засмеялись. Они же никогда не смеются. А если и смеются, то над тем, что вовсе не смешно.

— Вот оно что! — протянул Триффан и подумал, что действительно, в обществе грайков, которых он встречал в Аффингтоне, да и тех, кто находился вчера в зале, веселого было явно маловато.

— А вы сами откуда будете? — спросил Пенниворт.

— Из Файфилда, — быстро ответил Спиндл, поскольку Триффан не торопился с ответом. Спиндл успел заметить, что Триффану не хочется, видимо, придерживаться заготовленной легенды и говорить неправду. Если принять во внимание, как тщательно они продумывали свою версию, это было что-то новое. В своих предположениях Спиндл оказался прав: пережитое там, в центральном зале, наложило глубокий отпечаток на характер Триффана. Он сделался более собранным, более уверенным в себе — будто открыл для себя нечто чрезвычайно важное, о чем ему надлежит помнить всегда.

— Файфилд — это ведь где-то к северу? — спросил Пенниворт.

— К северо-востоку, — поправил Триффан.

— Говорят, хорошее поселение.

Триффан снова промолчал, и Спиндлу пришлось подтвердить это вместо него.

— А вы откуда? — спросил Триффан.

— Из маленькой системы, что к югу отсюда. Возле Бассета.

— И она тоже? — кивнув в сторону кротихи, продолжал расспросы Триффан.

— Да, она моя сестра.

Триффан не мог скрыть удивления: она выглядела намного старше.

— Другого помета, но от одних родителей! — быстро откликнулся Пенниворт, будто читая его мысли. — Оба умерли во время мора, который был у нас перед последней Самой Долгой Ночью. И вот она — ее, между прочим, зовут Тайм — меня вырастила. Сейчас она болеет, и я ухаживаю за ней. Когда пришли грайки, мы затаились. Но потом в феврале нас затопило, и пришлось отправиться на поиски пристанища. Встретили других таких же, как мы, пошли вместе, потом напоролись на грайков. Сражались. Двоих они убили. Могли бы убить и нас, но не стали, а привели сюда. Мы уже давно здесь. Тайм заболела, но лекарей к ней не допускают. Говорят, не приведут, пока она не пройдет обряд посвящения и не воспримет Слово. Но я ее знаю. Она этого не сделает. Никогда — пока жива. Ни за что.

Пенниворт поглядел на сестру. Она лежала с закрытыми глазами, рот ее был полуоткрыт, она тяжело, прерывисто дышала. Мех ее свалялся, бескровные лапки — одна подвернутая под бок, другая вытянутая — не двигались. Временами она слабо постанывала.

— Прямо не знаю что делать, — прошептал Пенниворт. В его глазах стояли слезы. Он говорил торопливо: видно было, что последнее время ему не с кем было поделиться своими тревогами и хотелось выговориться. — Не знаю, что с нею стряслось. Все началось после прихода грайков.

— Куда же вы направлялись?

— На поиски Камня, которого она могла бы коснуться. Возле Бассета таких нет, но я подумал, может, где-нибудь и найдем… Точно я не знал, куда идти. А теперь они нас уже не выпустят.

Триффан снова взглянул на кротиху. Но как только он попытался подойти ближе, Пенниворт воинственно шагнул ему навстречу, сурово посмотрел на него и спросил:

— Ты не словопоклонник? Не сочти за оскорбление. Но если это так, то лучше не прикасайся к моей сестре!

— Я уже сказал, что нет, — успокоил его Триффан.

Тайм в полузабытье неловко повернулась, и Триффан учуял тяжелый запах болезни, но это не вызвало у него отвращения. Он вспомнил слова Босвелла: «Непременный долг писца есть любовь. Люби слабого сильнее, чем сильного; люби больного больше, чем здорового. Этому трудно научиться, Триффан, это дается годами упорного самовоспитания, ибо любой крот, естественно, тянется к свету и ему мнится, что света больше в здоровом и сильном; больных же обычно избегают из боязни, что мрак, в котором те существуют, перекинется и на них. Научись любить их и видеть в них свет. Если ты преуспеешь в этом, то их свет засияет и в твоем сердце и будет озарять твой путь».

Триффан всматривался в лежавшую перед ним Тайм и не видел ни малейшего проблеска света — он уловил одно лишь страдание, запах болезни и близкой смерти. Но тут на какое-то мгновение Триффан ощутил себя частью матери своей, Ребекки, которая сама была целительницей. И тогда, позабыв и о показном равнодушии, с которым держался до сих пор, и о том, что может привлечь внимание стражей, он шагнул вперед. Пенниворт после минутного колебания отодвинулся в сторону.

Спиндл стал рядом с Триффаном.

— Ты можешь ей чем-нибудь помочь? — шепнул он. — Она, как видно, благочестива и добра.

Но к этому моменту Триффан, низко склонившись, уже возложил на Тайм свои лапы и замер в позе наивысшей сосредоточенности, как и подобало его сану писца. Когда Триффан прикоснулся к боку Тайм, он вдруг сотрясся всем телом, словно принимая в себя ее болезнь. Он чувствовал ее страдания так же остро, как муки того крота, что погиб накануне. «Неужто целитель всегда так мучается? — мелькнула у него мысль. — Неужели именно это состояние переживает всякий раз его брат — целитель Комфри?»

— Я помню благословение, которое в подобных случаях произносила моя мать, — сказал он, обернувшись к Пенниворту.

— Здесь это запрещено! Они не позволят! — проговорил тот, испуганно косясь в сторону стражей. И действительно, издали наблюдавший за ними Алдер теперь направлялся прямо к ним.

— Алдер идет! — шепнул Спиндл.

Но Триффан не обратил на это никакого внимания. К изумлению Спиндла, подошедший страж был настроен отнюдь не враждебно.

— Можешь попробовать ее вылечить, если хочешь, — сказал он вполне миролюбиво. — Похоже, у нее осложнение после чумы. Мы с самого начала не хотели ее сюда приводить. Но раз уж так вышло… — Алдер пожал плечами: — Старинный способ наложения лап пока еще никому не вредил. Я не собираюсь на тебя доносить.

С этими словами он отошел и стал что-то говорить другому стражу. По обрывкам их разговора было ясно, что тот не одобряет попыток лечения, какими бы методами, старыми или новыми, оно ни осуществлялось.

Когда Триффан вновь повернулся к больной, то обнаружил рядом с нею Спиндла. На его остренькой мордочке было написано трогательное участие.

Как раз в этот момент, видимо почувствовав присутствие постороннего, Тайм открыла глаза и увидела перед собою именно его, Спиндла. Она была слишком слаба и не сделала попытки отстраниться от чужого.

— Все будет хорошо! Мой друг тебе поможет, — прошептал Спиндл. Она попыталась что-то сказать, но Спиндл мягко остановил ее: — Не надо ничего говорить! Сейчас, сейчас! Мой друг… он знает что делать. — И Спиндл умоляюще взглянул на Триффана.

Камень наделил всех кротов равной способностью исцелять, но мало кто сознает это, а когда сознает, то не придает этому большого значения.

До сей поры Триффан если и дотрагивался до кого-либо, то единственно с целью выразить свое расположение. Только сейчас он понял, какая сосредоточенность и уверенность требуется от врачевателя и каких усилий это стоит.

Когда лапы Триффана коснулись больной, его губы как бы сами собою стали произносить слова о семи кротах, семи Великих Книгах, семи Камнях Покоя…

Камень являет свою благодать всегда неожиданно; так случилось и теперь: Триффан вдруг ощутил в себе его свет и его силу. Можно полагать, что именно с этого момента началась та его деятельность, для которой вся его предыдущая жизнь служила лишь предварительным этапом.

Его больше не волновало присутствие посторонних и их отношение к происходившему; он перестал шептать, как делал совсем недавно, говоря с Пеннивортом. Громко и отчетливо он стал нараспев читать заклинание целителя, которому его научила Ребекка:

Да пребудет с тобою Камень,

И да станет тебе хорошо и всемеро лучше,

И да обоймет тебя тепло Камня…

Его голос мощно зазвучал под сводами норы, и всем стало ясно, что они наблюдают нечто значительное и необычное. Стражи тревожно переглянулись: одно дело — простое знахарство, но ведь тут явно происходило что-то другое… Маррам двинулся в их сторону с очевидным намерением положить этому конец.

…И да обоймет тебя тепло Камня,

И да укроет он тебя своею тенью,

Всю тебя — от макушки до пяток

Свет его — дабы крепкой стала…

— Стражник опять идет сюда! — вскрикнул Пенниворт и невольно придвинулся ближе к сестре, собираясь, видимо, защищаться до последнего. Однако помыслы Триффана были сосредоточены только на Тайм. Он продолжал читать заклинание. Более того, его голос зазвучал еще громче; казалось, от него дрожат своды:

Свет его — дабы крепкой стала,

Любовь его — дабы зрячей стала,

И да станет тебе хорошо и всемеро лучше…

— Алдер! Он обращается к Камню! — с ужасом закричал Маррам.

— Да-да, я слышу… слышу! — отозвался Алдер, но в голосе его прозвучала радость, и он не двинулся с места.

— Надо его остановить! — крикнул Маррам и заспешил к ним. Однако, когда он подбежал к Триффану, его лапы лишь беспомощно заколотили по воздуху, словно перед ним внезапно возникла стена — стена света, которую не в силах были пробить когти зла.

Триффан же вовсе не замечал его присутствия: его лапы покоились на больной; от затрачиваемых усилий он был весь в поту. Свет и тьма окружали его; здоровье и болезнь сошлись в поединке. Теперь эту болезнь ощущали все присутствовавшие: возникло такое чувство, будто они сами ее наслали и только вместе способны ее изгнать.

— Помогите мне! — вдруг вскричал Триффан. — Вы все должны помочь!

Его голос громким эхом раскатился по тоннелям. В нем потонули и протесты Маррама, и опасения Пенниворта. Кроты беспомощно столпились за спиною Триффана, не отрывая взгляда от Тайм. Ее стала бить дрожь, и она заметалась. Триффан крепко держал ее, словно силился не дать ей уйти во мрак.

— Помогите же! — крикнул он снова и вдруг отчаянно, будто поняв, что сам слабеет и не справляется, стал шептать: — Семь кротов идут, семь книг несут… Семь, семь, семь!

— Спиндл, — торопливо произнес он затем, — нам нужен еще кто-нибудь! Одного не хватает! Вместе с Тайм нас здесь только шестеро! Помоги! Ну, помогай же!

Когда растерявшийся Спиндл вытянул лапу и коснулся тела больной, а все остальные последовали его примеру, Триффан с тяжким вздохом сказал:

— Не получается! Нужен седьмой!

Теперь они все склонились над Тайм, положив на нее свои лапы.

— Триффан, здесь нас только пятеро, понимаешь? Пятеро! — зашептал Спиндл.

— Нет, шестеро: ты, я, Пенниворт, два стража и сама Тайм! Но нужно, чтоб было семь!

В норе стало вдруг сумрачно: Тайм явно слабела и уходила от них все дальше и дальше… Даже Маррам, присоединившийся к прочим, не выдержал и- хмуро сказал:

— Сделайте же что-нибудь! Она ведь помирает прямо у нас на глазах!

— Семь! — еле слышно отозвался Триффан. — Нужно, чтобы нас было семеро.

И не замеченный никем, этот седьмой явился. Он, вернее, она, озадаченная и настороженная, наблюдала за происходящим. Она появилась за их спинами и стала подкрадываться, чтобы выследить и наказать. Вначале разъяренная, она теперь замерла: неведомое чувство смиренного почтения охватило ее, хотя она всеми силами противилась ему, как чему-то запретному. Сликит. Это была она — тайный агент, черная, злая сила. Из всех прочих Камень избрал именно ее.

Первым ее присутствие почуял Триффан.

— Коснись ее — и она исцелится! — обернувшись, крикнул он. — Ее хворь — это наша хворь, ее исцеление — это и наше с тобою исцеление!

Теперь и другие заметили ее, но в них не было страха.

— Коснись ее, — закричали все, включая Алдера и Маррама, которые тоже больше не боялись.

Но Сликит лишь молча смотрела перед собой, застигнутая врасплох внезапным поворотом событий, не предусмотренным суровыми годами шпионской подготовки, обескураженная и бессильная что-либо предпринять.

— Стань седьмой! — выкрикнул Спиндл, едва понимая сам, что имеет в виду.

И Сликит, как завороженная, подняла лапу и протянула ее над сотрясаемой ознобом Тайм.

— Дотронься до нее, пусть числом нас станет сколько требуется! — воскликнул Пенниворт. — Помоги же нам!

Сликит продолжала смотреть в пространство. Все затаили дыхание.

Тут сама Тайм, сделав последнее, отчаянное усилие, повернула голову и, глядя прямо в глаза Сликит, прошептала:

— Во имя любви, что познала ты однажды, сделай это ради меня — той, которую ты никогда не знала.

И Сликит прерывисто вздохнула, и рыдание вырвалось из ее груди, ибо вспомнила она о том, что и ее любили когда-то; и ее лапа коснулась больной, и дружный вздох облегчения последовал за этим — как бывает, когда страшная гроза проходит стороной.

Тайм вдруг перестала дрожать и лежала теперь совсем спокойно.

— Ну вот: это было первое Семеричное Действо, — произнес Триффан. — Независимо от того, кто мы есть, были или станем, нами положено начало исцелению народа кротов. Мы, семеро, собрались здесь из разных краев, каждый со своими печалями и надеждами, каждый — со своею верою. Да, это оно и есть — первое Семеричное Действо!

Наступило короткое молчание, а затем все как-то померкло и стало как прежде, словно и не было никакого Семеричного Действа. Все снова разбились на группы: стражи разошлись по своим постам, Пенниворт остался возле мирно спящей Тайм, Спиндл и Триффан отправились в свой угол, и лишь Сликит стояла в одиночестве. Властная, суровая и рассерженная, она снова превратилась в прежнюю грозную Сликит из Службы Тайной Разведки.

— Эй, ты! — резко бросила она, глядя на свою с острыми когтями лапу, словно сама изумленная тем, что минуту назад эта лапа кого-то ласково касалась. — Вот ты! — указала она на Триффана.

— Да? — отозвался тот.

— Кто ты такой?

— Знахарь.

— Из каких мест? — продолжала допрос Сликит. Она будто твердо решила предать полному забвению то, чему, наряду с остальными, только что была свидетелем.

— Жил чуть восточнее Файфилда. Ваш охранник уже допрашивал меня, и я ему все рассказал.

— Верно, рассказал. Только мне твой рассказ не нравится. Что тебе известно о Камне?

— Очень немногое.

— Способен ли ты пренебречь им?

— Думаю, это случалось не раз.

Сликит холодно посмотрела на него.

— Можешь ли сказать, что поносил его? — повторила она настойчиво.

Триффан вздохнул: он понял, что дальнейшая уклончивость бесполезна.

— Разве что непреднамеренно.

— Ты считаешь, что рожден Камнем?

— Да. Так же, как ты и все другие кроты.

Сликит усмехнулась, и ее глаза сверкнули.

— А как же Слово? — тихо произнесла она.

— Слово? А что это такое?

— Ах так! — Сликит сощурилась. — Действительно, что это такое?

— Мне о нем неведомо.

— Оно милостиво. Ко всем и каждому милостиво. Ты можешь приобщиться к нему. Тебя посвятят. И приятеля твоего тоже. Оно всех принимает.

— Предположим, меня посвятят. Но я же все равно останусь, как и был, — камнерожденным, разве нет?

— Конечно нет! — воскликнула Сликит.

— Ты уверена?! — повысил голос и Триффан.

— Слово и Камень несовместимы. Согласен ли ты отступиться от Камня?

— Если бы я и согласился, боюсь, что Камень не отступится от меня, как, впрочем, и от любого другого, будь это даже ты, Сликит.

Ею внезапно овладело бешенство, и это почувствовали все, хотя и не понятно, по каким признакам, поскольку она по-прежнему казалась бесстрастной.

— Твое настоящее имя, крот?

— Триффан. Родом из Данктона, — ответил он.

Сликит облегченно вздохнула, словно именно этого ответа она от него все время и добивалась.

— Я уже встречала много подобных упрямцев. Тот, кого вчера казнили, был как раз одним из них, — произнесла она. — Завтра ты предстанешь перед элдрен Феск. Не знаю, пожелает ли она тебя выслушать. Скорее всего, нет. Но если все же изъявит такое желание, советую держать себя поскромнее и говорить более обдуманно, чем сейчас со мной. Теперь о вас, — сказала Сликит, обращаясь к Марраму и Алдеру. Оба они выглядели несчастными и насмерть перепуганными. Очевидно, они не сомневались: после всего, что они допустили, им не миновать казни. Однако Сликит, видимо, решила иначе, потому что всего лишь вновь приказала до утра не спускать с пленников глаз.

— Будет выполнено! — поспешно отозвался Маррам.

Сликит окинула их тяжелым взглядом, еще раз озадаченно посмотрела на свою лапу и, скороговоркой проговорив: «Не идите против Слова, и оно пощадит вас, да будет оно благословенно!» — покинула их.

— Ну и ну! — вырвалось у Спиндла.

— Слышал, что она сказала?! — рявкнул Маррам. — «Не противьтесь Слову, и оно пощадит вас!» Не шляться у меня тут и не думать ни о каких побегах! И — никакой болтовни!

— А спать можно? — проронил Триффан.

Он устроился поудобнее, положил голову на вытянутые лапы и спокойно закрыл глаза. Стражи отошли. Некоторое время Спиндл и остальные, напуганные посещением Сликит, продолжали молча глядеть на Триффана.

Наконец Спиндл не выдержал: он подполз и стал его тормошить.

— Триффан, проснись, Триффан! — взволнованно запыхтел он. — Что нам делать?

— Полагаю, что спать.

— Но ведь завтра…

— Завтра Камень не даст нас в обиду, если будет на то воля его, — отозвался Триффан, снова прикрывая глаза.

Все вокруг успокоились, затихли и улеглись: Пенниворт — возле сестры, Спиндл — рядом с Триффаном, а также оба стражника — каждый на своем посту.

— Теперь я сам буду нести караул! — нарочито сурово произнес Маррам.

Однако его никто не услышал: один за другим они уже погрузились в глубокий, здоровый сон. Его голос глухо прозвучал в тесной норе. В ней по-прежнему было неуютно и грязно, но она больше не казалась унылой.

Сон объял место, где было совершено в первый раз Семеричное Действо. Он сморил наконец и стража Маррама: тот даже не заметил, как в отверстии тоннеля снова появилась Сликит. Она долго стояла, всматриваясь в глубину норы, при этом ее взгляд дольше всего задержался на Триффане. Не слышал Маррам и того, как она наконец удалилась потихоньку, словно считала богохульством нарушить царивший здесь покой, причем богохульством по отношению к чему-то более значительному, чем благословенное Слово, в которое ее приучили слепо верить.

А может, в тот день ей довелось услышать звуки Безмолвия, и она испытала страх и робость, справиться с которыми ей не могла помочь вера в Слово?

Глава одиннадцатая

Триффан проснулся, когда в тоннеле, выходящем на поверхность, уже брезжил рассвет. Остальные пленники еще крепко спали — их тела своей неподвижностью и бесформенными сочетаниями напоминали бугорки земли в туманное утро. Правда, полусонный Маррам уже неторопливо приводил себя в порядок.

Пенниворт прикорнул в самом темном уголке; Спиндл лежал рядом с Тайм, вытянув лапы в ее сторону, а ее голова покоилась на его боку.

Триффан удовлетворенно поглядывал на них, думая о том, как все-таки хорошо, когда ты не один, и радуясь за Спиндла: бедный служка в Священных Норах прошел тяжкое испытание одиночеством.

Триффан искренне считал, что, поскольку он писец, которому к тому же предстоит вести за собой других, то времяпрепровождение обычного крота не для него: он не вправе обзаводиться подругой… как, к примеру, может однажды поступить Спиндл.

Тайм повернулась, застонала во сне и более удобно пристроила голову на бок Спиндла; тот успокаивающе погладил ее и сонно вздохнул.

Триффан вдруг ощутил, как сердце его непроизвольно сжалось от горечи. В эту минуту он понял всю меру одиночества, на которое обречен истинный писец, и невольно вздрогнул всем телом. Он беспокойно огляделся: может, это просто утренний холодок добрался до него? Но нет: это было нечто совсем иное. Ему вспомнилось замечание Босвелла. Тот как-то объяснял, что в действительности писцы одиноки не более, чем остальные: перед Камнем каждый одинок. Просто писцы отказываются от жизненных соблазнов и таким образом сами обрекают себя на одиночество.

Он понимал, что добровольно выбрал себе именно эту судьбу. Вспомнил, как еще очень давно, в Данктонском Лесу, когда вокруг него резвились сверстники, он вдруг ощутил, что перестал быть ребенком. Тогда он оставил поселение и ушел за луга, где находились временные норы. Триффан стал жить там, вслушиваясь в звуки ночи и следя за сменой красок дня. Родителей это неприятно удивило: его любили, в нем нуждались, а он без всякого объяснения покинул их. Когда через несколько кротовьих лет он вернулся, то обнаружил, что товарищи его детских игр уже остепенились и разбрелись кто куда. Триффан отыскал дорогу к Данктонскому Камню, где в первый раз и встретился с Босвеллом. Для него эта встреча стала началом новой жизни.

Лежа сейчас в баклендской норе среди своих крепко спящих спутников, Триффан внезапно подумал, что в жизни крота безопасность и риск всегда идут рука об руку. Однако право последнего выбора принадлежит, как правило, ему самому, за исключением одного случая — появления на свет.

«Как странно! — размышлял Триффан. — Всего минуту назад я вспомнил свою первую встречу с Босвеллом и подумал, что именно с того момента началась моя настоящая жизнь. Но разве не появление на свет положило ей начало? А может, она начинается именно теперь, когда путешествие с Босвеллом уже позади и период обучения закончен? Мне предстоит новая деятельность, и, хотя рядом со мною Спиндл, я совсем один. Быть может, боязнь риска на самом деле не более как страх перед одиночеством, с которым всегда связаны крутые перемены в судьбе?»

Триффан снова взглянул на Спиндла и Тайм, которые сладко спали в объятиях друг друга. Ему вспомнился недавний разговор со Спиндлом о потребности в подруге для каждого взрослого крота, и он задумался о собственном, казалось бы, само собой разумеющемся решении — навсегда оставаться бобылем. Спиндл вроде как решил последовать его примеру. И между тем… Триффан грустно усмехнулся: что ж, одно дело — быть писцом, и совсем другое — когда ты свободен от обетов… Он вздохнул, и снова одиночество овладело им. Пожалуй, с желанием обзавестись подругой оно было связано менее всего. Это было одиночество того свойства, которое ощущает каждый крот перед Безмолвием Камня, когда приходит к решению не убегать от него.

«Хорошо, пусть так, — рассуждал сам с собою Триффан, — но разве не могу я встретить другого, такого же, как я, или другую, чтобы она встала возле меня у Камня, гам, у порога Безмолвия? Неужели не вправе я надеяться, что Камень пошлет мне это утешение? Неужели это невозможно? Если писец найдет себе такую подругу по сердцу, то почему бы Камню не позволить им любить друг друга?»

В обете, который он произносил вслед за Босвеллом в Аффингтоне, безбрачие не упоминалось, хотя сам Босвелл, как и все известные ему писцы, придерживался этого ограничения. После некоторого размышления Триффан решил для себя, что если когда-нибудь он встретит подобную подругу, то… он поступит так же, как все кроты. У него сразу отлегло от сердца. «Правда, для этого она должна быть…» Тут он одернул себя: ему ли ставить какие-то условия? На все воля Камня. Это ему решать. Она будет такая, какую ниспошлет ему Камень, а покуда… покуда от него требуется неустанно бороться с препятствиями и стремиться вместе со Спиндлом к выполнению таинственной миссии, суть которой им не вполне ясна, помимо того что она должна подготовить всех кротов к восприятию Безмолвия.

Что же до новых периодов жизни, то Босвелл оказался прав, когда говорил, что это происходит каждый день, буквально всякую минуту. Однако лично для него настоящая жизнь все же началась с того первого момента, когда он осознал, что лежит в теплых материнских объятиях. И недавно, когда он смотрел на Алдера, и сейчас, глядя на Спиндла, он испытывал к ним то тепло, каким одарили его в любви своей Ребекка и Брекен. Это с их помощью он научился смотреть на мир; их глазами он видел все вокруг. Начало же заключал в себе Камень, из которого они все вышли и к которому каждый из них снова искал свой собственный обратный путь.

А что же Босвелл? Старый Босвелл, Белый Крот Босвелл, касавшийся Триффанова плеча своею лапой, чьи уроки всегда будут жить в его памяти? Триффану представлялось, будто Босвелл существовал даже в те времена, когда не было самого Камня, будто он воплощал в себе ту самую любовь, что была до Камня и пребудет после.

— Будь благословенно имя твое, Босвелл! — прошептал Триффан. — Да вернешься ты домой целым и невредимым!

Стало светло. Уже проснулся, потягиваясь, Алдер, и Триффан тихонько окликнул Спиндла. Тот моментально очнулся, в немалом замешательстве и не без усилий высвободился из объятий Тайм и встревоженно спросил:

— Что случилось?

— Пока ничего, — ответил Триффан, — но нужно быть готовыми ко всему: скоро за нами придут.

— Скажешь тоже — ничего! — пробурчал Спиндл. — За исключением того, что Сликит уже наверняка доложила обо всем Феск. Тебе не следовало называть свое имя и признаваться, что ты последователь Камня…

Тут он замолчал и сморщил лоб, стараясь вспомнить подробности вчерашних событий.

— Думаешь, Сликит доложила ей и про то, как сама приняла участие в Семеричном Действе? — проронил Триффан. — Должен тебе заметить, Спиндл, что последователи Камня немногого смогут добиться, если будут скрывать, кто они есть.

Спиндл лишь недоверчиво фыркнул. Он не одобрял вранья, однако годы, проведенные среди писцов, научили его, что против некоего умолчания Камень ничего не имеет… С другой стороны…

— Ладно, Триффан. Ты у нас ученый — тебе и решать, — сдался он.

— Мне показалось, Камень хочет, чтобы я назвал себя, — оправдывающимся тоном сказал Триффан: в холодном свете наступавшего дня он и сам подумал, что зря, пожалуй, это сделал. — Во всяком случае, я не нарушил приказ Босвелла и не признался, что писец.

— Зато выболтал все остальное! — продолжал бурчать Спиндл.

Между тем проснулась и Тайм. Она сладко потянулась. Спиндл немедля отодвинулся еще дальше и сделал вид, будто занят исключительно своим туалетом. Пенниворт с величайшим изумлением воззрился на сестру и, словно не веря собственным глазам, проговорил:

— Похоже, тебе лучше?

— Да, — подтвердила она и зевнула. — Гораздо лучше! По-моему, я поправилась. И есть очень хочется!

В нору проникли первые лучи солнца, и все принялись чиститься и приглаживать мех. Никто не заговаривал о событиях предыдущего вечера. Двигались тихо и говорили мало, словно никому не хотелось нарушить атмосферу, которая возникла во время Действа. Молчали даже стражи. Они ничего не сказали и тогда, когда Спиндл стал рыться в почве, пытаясь добыть свежих червяков. Все кроты так или иначе старались держаться ближе к Триффану. Спиндл и раньше замечал: в поведении его товарища было нечто, побуждавшее кротов к объединению, укреплявшее чувство родства между всеми ними. Нора, которая до появления в ней Триффана была просто жалким пристанищем для чужих друг другу существ, теперь стала вполне сносным, даже не лишенным уюта жилищем.

Однако спустя совсем немного времени, когда в нору проник первый солнечный луч и, судя по глухому топоту, на пастбище вышло стадо, из внутреннего тоннеля появились два охранника. Они были большого роста и держались бесцеремонно. Это были грайки, мускулистые и широкоплечие. Один хранил полное молчание, другой, наоборот, говорил без умолку. Это был один из тех двоих, с которыми Триффан со Спиндлом столкнулись в общем зале.

— Слово да пребудет с тобой! — крикнул он Алдеру.

— И с тобой! — по привычке откликнулся тот.

— Тут порядок?

— Порядок!

— А дальше что надо сказать?!

— И Слово не унижено! — виновато пролепетал Алдер: у него совсем вылетела из головы формула обычного приветствия при проверке постов.

— Эй, вы! Подтянитесь! Распустились! Где тут новички?

Алдер подвел их к Триффану и Спиндлу.

— Который из них Триффан?

— Я, — отозвался Триффан.

— Ладно. Сейчас элдрен Феск будет давать вам свои указания. Так что ты и твой помощник заткнитесь и следуйте за мной. Или думаете, она сама сюда к вам явится?

— Мы так не думаем, — отозвался Триффан.

Охранник огляделся и, видимо, для того, чтобы лишний раз показать свою власть, отрывисто бросил:

— У вас тут беспорядок! Вы, оба? Чтобы к концу дня все здесь разгрести!

Затем, оглядев Триффана со Спиндлом, подозрительно произнес:

— Где-то я вас уже раньше видел! Вы мне еще тогда не понравились, да и сейчас нравитесь не больше. Ишь, носы задрали! Идите за мной.

Они не успели даже как следует попрощаться с Тайм и Пеннивортом: их пинками выгнали из норы и погнали той же дорогой, которой они пришли накануне. Перед тем как они покинули свое временное прибежище, Алдер шепнул: «Притворитесь полными дураками, поменьше говорите и делайте что велят». Тайм же коснулась каждого по очереди, чуть подольше задержав лапу на плече Спиндла, чем одновременно и сконфузила и порадовала его. Однако он ничего не успел сказать, потому что тут же второй грайк больно ударил его когтями. Скоро они оказались в том же зале, где побывали накануне, только теперь в нем почти никого не было. В дальнем конце, где торчали древесные корни, они увидели элдрен Феск и Сликит. Вдоль стен и у всех выходов стояли стражники. Вид у них был весьма устрашающий. Они не скрывали своей враждебности к вошедшим. Многие ковыряли в зубах, будто появление пленников прервало их трапезу.

— Давай их сюда, — сказал шедший впереди, а второй пинками заставил их подойти совсем близко к Феск и Сликит.

Обе кротихи, чуть приподнявшись на задних лапах, смотрели на них сверху вниз.

— Это они и есть? — спросила элдрен.

— Мы имеем все основания считать, что да, — ответила ей Сликит. — Вот этот, — указала она на Триффана, — тот самый Триффан, которого мы разыскивали с того дня, как захватили Босвелла. Он выдает себя за лекаря. Судя по тому, что я видела, может, так оно и есть. Второго зовут Спиндл, он из Аффингтона. Они неисправимые камнепоклонники — я в этом сама убедилась.

— Признаетесь? — проронила Феск.

Триффан не отвел взгляда, но Спиндл не выдержал: слишком неприятные у нее были глаза — серые, все в желтых крапинках — и отвратительное, морщинистое рыло — самое острое и длинное из всех, какие ему когда-либо приходилось видеть.

— Ну? Отвечайте!

Голос у элдрен был такой же противный и злой, как внешность.

Триффан коротко взглянул на Спиндла и затем снова перевел взгляд на Феск. Он медлил с ответом, потому что обдумывал, как бы ему изловчиться и разузнать что-нибудь о Босвелле. Стражи по обеим сторонам от него, да и Спиндл замерли в ожидании. Сликит прищурилась, глаз ее почти не стало видно.

— Отвечай элдрен, крот! — рявкнул один из охранников, но Феск сделала предупреждающий жест. Спиндл заметил, что когти у нее обесцвеченные и растрескавшиеся, какие бывают только у бесплодных самок.

— Я действительно был с Босвеллом в Аффингтоне, — медленно ответил Триффан. — Со Спиндлом я почти не знаком. Мне только известно, что он принял Слово.

— Да ну? — прошипела Феск. — Эй, узнайте-ка у него самого!

Раньше, чем кто-либо из них двоих понял смысл приказа, верзила-охранник наклонился и полоснул Спиндла когтями по боку. Брызнула кровь. Спиндл пошатнулся и оперся на Триффана. Тот, одной лапой поддерживая Спиндла, повернулся, чтобы в свою очередь перейти в атаку. Однако грайки с обеих сторон вцепились в него мертвой хваткой, и он не смог предотвратить второй удар. Спиндл застонал от боли, но храбро выкрикнул:

— Я поклонялся Камню и всегда буду поклоняться!

— А он, оказывается, не трус! — зловеще произнесла Феск.

Оставив в покое Спиндла, она снова все внимание обратила на Триффана, который воскликнул:

— Вот, значит, в чем сила вашего Слова — мучить и терзать невинных!

— Мы не желаем причинять зла ближнему, — отозвалась Феск. — Но вынуждены противостоять Каменной напасти и готовы, если нужно, применить для этого силу. Вы, как вижу, камнепоклонники.

Триффан лишь мрачно улыбнулся.

— Вы уже видели, как с ними поступают здесь?

— Да, видели. Видели своими глазами черное дело, которое творит Слово.

— Поскольку ты друг Босвелла, то у тебя может быть полезная для нас информация. Однако по тому, как ты держишься, я очень сомневаюсь, что ты передашь ее нам добровольно. Не думаю, что вас можно заставить внять голосу рассудка и принять покаяние и подчинение Слову. Что ж, у нас есть и другие средства убеждения…

Феск и Сликит переглянулись. Похоже, они уже приняли решение, как с ними поступить. Но тут элдрен, видимо, пришла в голову новая мысль: она расслабила когти и даже улыбнулась, если только эту мстительную гримасу можно было назвать улыбкой, и Триффан мгновенно насторожился.

— Я вижу, ты хоть и погряз во грехе, но далеко не дурак, Триффан. Скажи мне, пожалуйста: с какой целью Босвелл предпринял путешествие из Данктона в Аффингтон?

— А разве он сам вам не сказал? — осторожно спросил Триффан.

— Он говорил много и охотно, но мы бы хотели быть уверены, что он не солгал.

— Что же он сказал? — снова спросил Триффан. Он облегченно вздохнул про себя: из слов Феск было ясно, что они не знают про Камень Покоя, ясно было и то, что Босвелл им не поддался. Самым же важным из сказанного Феск было то, что Босвелл пока жив.

— Зачем он направлялся в Аффингтон? Отвечай, иначе твоему приятелю придется худо! — отбросив притворную любезность, крикнула Феск и кивнула охраннику, который снова ударил Спиндла когтистой лапой.

— Обо мне не беспокойся! — выдохнул Спиндл.

— Видишь, а он беспокоится, да еще как! Очень благородно и очень глупо! С камнепоклонниками так обычно и бывает. Я насмотрелась на это вдосталь!

— Босвелл отправился в Аффингтон, — сквозь зубы проговорил Триффан, поддерживая прерывисто дышавшего Спиндла, — потому что там его родина. Как и все кроты, он желал умереть там, где родился.

— И это все?

— Мне ни о чем другом не известно. Да и о чем еще может идти речь?

— О Камне Покоя, например, — произнесла Феск, и глаза ее алчно блеснули. Сликит придвинулась ближе, пристально наблюдая за выражением его лица.

— О Камне Покоя? — непонимающе переспросил Триффан.

— Да. О том, чтобы доставить его в Аффингтон, — торопливо пояснила Сликит.

— Кто-кто, а я наверняка должен был бы об этом знать. Но в течение долгих лет странствия я не видел его ни разу, — отозвался Триффан. Это, по крайней мере, была истинная правда.

Наступило короткое молчание: похоже, обе размышляли над правдивостью его слов. Потом они пошептались, и Феск снова повернула голову в его сторону.

— Ладно. Мы склонны тебе верить, — произнесла она. — Теперь скажи-ка нам: он на самом деле существует, этот Камень Покоя? Ты в это веришь? Говорят, камнепоклонники его очень почитают.

— Да, я верю, что Камни есть на самом деле.

— Камни?

— Утверждают, что их семь.

— И ты можешь сказать, где они? — спросила Феск, устремляя на него холодный, как зимняя ночь, взгляд.

— Нет. Этого я не знаю, — вполне искренне ответил Триффан: он действительно не знал их точного местоположения.

К его облегчению, Феск не стала допытываться; вместо этого она спросила, известно ли ему, который из них самый важный.

— Об этом знает любой крот. Это Камень Безмолвия, — ответил он и пристально посмотрел прямо на Сликит. Та отвела взгляд.

Феск переступила с лапы на лапу. Похоже, ее опять стали мучить боли, и ей было уже не до допросов.

— На сегодня хватит, — резко произнесла элдрен. — Позднее они станут более разговорчивы. Поместите их в камеру и кормите поменьше. Мы еще побеседуем. Поголодаете, померзнете и поймете сами, что надеяться на помощь Камня не приходится. А сейчас, — заключила она, обращаясь к охранникам, — проведите их по всем галереям, пусть все узнают, кто они такие, и выразят свое отношение к камнепоклонникам, которые посмели своим присутствием осквернить одну из наших систем.

❦

Далее следует наиболее глухой и мучительный для Триффана и Спиндла период пребывания в Бакленде. Историки обычно упоминают о нем очень кратко, возможно, потому, что в дальнейшем обоих друзей ждали гораздо более важные и трудные дела. И все же подробное описание этого периода имеется. Оно было сделано одним из кротов, кто сам стал свидетелем тех мучительных недель, которые Триффан и его верный спутник провели в подземных казематах. Его звали… хотя постойте: лучше мы назовем его имя несколько позже, тогда, когда оно станет известно обоим нашим героям.

После первого допроса их нарочно повели самым длинным путем, чтобы как можно больше кротов могли выразить им свое презрение и нанести удары когтями. К тому времени, когда они достигли камер, расположенных в южной части Бакленда, оба находились в полубессознательном состоянии и истекали кровью от полученных ран. Камеры были устроены в скудных прослойках земли между осколочными породами. Здесь много исков назад двуногие вырубали вместилища для своих мертвецов. Камеры напоминали узкие колодцы, где нельзя было вытянуться в полный рост. К тому же они располагались в бесплодном подпочвенном слое, где было холодно и мокро даже в летние месяцы. В тоннелях возле казематов все время находилась охрана: узники были изолированы друг от друга, так что узнать, кто находится по соседству, было невозможно.

Все тут пропахло кровью, испражнениями и безнадежностью. Соседей нельзя было видеть, зато нередко можно было услышать. Зло обитало в этом месте, где полный мрак чередовался с сумерками, и по мере того, как проходили дни — или, может, это были недели? — крики боли, хохот грайков — все слилось воедино. Время от времени, и всегда неожиданно, Триффана водили на допросы, иногда к кому-нибудь из грайков, иногда — к Феск или Сликит. Со Спиндлом он не виделся и не говорил после того, как шепнул ему несколько ободряющих слов перед первым допросом у Феск.

Иногда им кидали еду. Это были не обычные червяки, а личинки, разлагающиеся крысы или гнилые бараньи кишки. Поначалу Триффан отказывался есть, но потом понял, что слабеет, и заставлял себя съедать эту гадость, не обращая внимания на молча глазевших на него грайков. Во всяком случае, это давало ему силы держаться на допросах, и в то же время если не молчать совсем, то хотя бы не выбалтывать лишнего. Очень досаждали блохи, то и дело мелькавшие в сумерках каземата. Вместо воды Триффан был вынужден слизывать со стен стекавшую по ним вонючую жижу.

О бегстве не могло быть и речи: среди осколочной породы хода не прокопаешь, да и охранников было слишком много на одного, даже при условии, если бы ему удалось сохранить прежнюю силу. Он чувствовал, как из-за недостатка воздуха и движения слабеет все больше, однако его решимость выжить и не поддаться увещеваниям элдрен покориться Слову ничуть не ослабла. Пожалуй, она даже возросла: по некоторым случайно оброненным словам, по нетерпению допрашивающих Триффан понял, что Спиндл жив и тоже продолжает сопротивляться. Вероятно, он томился в одной из камер поблизости. Узников было много: до Триффана часто доносились крики охранников, звуки ударов, вопли несчастных, когда их волокли на поверхность, чтобы повесить за нос.

Некоторые из грайков были не очень злобные и не прочь поговорить, и по мере того, как проходили неделя за неделей, Триффану удалось немало выведать о Бакленде и о них самих.

Во-первых, он узнал, что если бы не приближение Самого Долгого Дня и не намерение Хенбейн прибыть в Бакленд, чтобы самой присутствовать на ритуальных повешениях камнепоклонников, то казней сейчас было бы значительно больше.

Во-вторых, подтвердились слухи о том, что из Бакленда хотят сделать центр подготовки и обучения. Узнал он и о том, что в Помойной Яме и в северной части Бакленда продолжаются работы по очистке. Работы эти чрезвычайно опасны, потому что почти все, кто ими занимается, погибают от болезни, название которой — лысуха — произносили со страхом и отвращением. Триффан не знал ни в чем она проявляется, ни как выглядит заболевший, поскольку за весь период своего обучения знахарству о подобной болезни не слыхал.

— Кто организует эти работы? Кто руководит уборщиками?

— Добровольцы Короткой Ночи, — был ответ. — Молодые кроты, готовые отдать жизнь во имя Слова. От них требуется выносливость и религиозное рвение. Выдержат весь срок и останутся живы — их ждет высокий пост; если же нет — что ж, тогда будут прославлены в веках.

— Как это — прославлены?

— Их имена будут высечены на Утесе Верна, где должно быть начертано Слово. Удостоиться этого — самая большая честь для поклоняющегося Слову. Твое имя будет жить вечно — да ради этого и умереть не жаль!

Однако, что это за Утес и где должно быть начертано Слово, Триффану выяснить не удалось, хотя он решил но что бы то ни стало дознаться до истины, если Камню будет угодно сохранить ему жизнь. Он был уверен также, что и Спиндл, по натуре гораздо более любознательный и упорный, чем он, там, где дело касалось фактов, не преминет заняться этим вопросом.

Об узниках, содержавшихся рядом, Триффан не знал ничего — разве что временами до него доносились их жалобные стоны. Переговоры всякого рода запрещались, и выводили заключенных по одному. Иногда сквозь щели ему случалось видеть какого-нибудь несчастного, когда сто вели на допрос, и он знал, что не все возвращаются обратно. В конце концов придет и его черед. Он не сомневался, что дни его сочтены и он умрет — если не от истощения и побоев, то наверняка во время летней церемонии, где будет принесен в жертву Слову в присутствии Хенбейн. И он познал, что такое страх.

Однажды унылым пасмурным днем Триффан услышал смех и грубые шутки грайков: кого-то снова вели на допрос. Случилось так, что эта небольшая группа остановилась как раз в поле зрения Триффана, но охранники были слишком увлечены своей жестокой игрой, чтобы заметить, как он за ними наблюдает.

— Да что ты? — воскликнул один из них. — Говоришь, умеешь писать? Может, накарябаешь свое имя прямо на камне? Ха-ха-ха! Ай да молодец!

— Он у нас умник! Совсем заврался!

Триффан с трудом разглядел узника: даже в этом сумеречном свете было видно, что крот истощен до крайности. Он был настолько худ, что ребра и позвоночник резко проступали сквозь обтянувшую их кожу; мех был весь в колтунах и висел клочьями, рыльце опущено к самой земле, и было ясно, что каждый шаг причиняет ему мучения.

Еле слышным, полувнятным шепотом он повторял все одни и те же слова:

— Я есмь, да, да, да; я есмь, я существую.

Будто последним, отчаянным усилием воли несчастный пытался этими словами удержать себя от полной потери личности в этой обители страданий. Поначалу Триффан не разобрал, что именно тот говорит. Но когда это произошло, он моментально вспомнил, что точно так произносил эти же слова Босвелл. У Триффана замерло сердце, и он торопливо зашептал слова молитвы.

— Так что же ты такое, а, крот? Писец или врун, а может, и то и другое? — издевался охранник.

— Нет. Нет. Да, да, да! Я есмь, я есмь! — снова

раздался шепот.

— Тогда давай, напиши нам на камне! Обозначь мое имя — Барр. Давай, пиши на скале! Пускай про меня будут знать навечно!

— На скале — не могу! — прошелестело в ответ.

— Ах не можешь! — завопили они, осыпая его градом ударов. — А вот Глашатай Слова может! И если будет на то воля Слова, начертает и наши имена!

Они прижали его к стене тоннеля и заставили поднять лапу.

— Давай, крот, пиши! — со смехом закричали они, безжалостно обдирая его когти о черную блестящую поверхность.

Наблюдавший за ними Триффан увидел, что крот, даже в этот момент не переставая повторять свое «я есмь», умудрился другой передней лапой дотянуться до пола — то ли чтобы просто удержаться, то ли…

— Он пишет! — прошептал Триффан, не веря собственным глазам. Однако в полутьме со своего места он не сумел разобрать написанного.

Грайкам вскоре наскучила эта забава, и они потащили пленника дальше. Триффан же, не двигаясь, смотрел на слабые каракули, оставленные на меловой поверхности пола.

В следующий раз, когда его вели на допрос, Триффану удалось задержаться на том месте, где стоял тот крот и где на неподатливой, твердой почве остались едва различимые знаки. Он незаметно провел по ним лапой…

«Я существую, я есмь», — шептал тогда крот, и в тот самый миг, когда грайки издевались над ним за неспособность писать на камне, он изобразил на меловом полу свое имя, и Триффан, прочитав его, вздрогнул от радостной неожиданности, потому что на полу было начертано: «Брейвис». Так звали наставника Спиндла, того самого, кто рассказал аффингтонцам о Бакленде, своей родине. Брейвис был жив! Рядом с его надписью в те немногочисленные минуты, что ему удалось выкроить, притворившись обессиленным, Триффан приписал незаметно несколько слов ободрения — в надежде, что Брейвис заметит и прочтет.

Несколько дней прошло в напрасном ожидании, но однажды перед наступлением ночи он увидел, что Брейвиса выводят снова. Крот выглядел еще более слабым и с трудом передвигал свое изможденное тело. Он прошаркал по сделанной Триффаном надписи и на глазах у затаившего дыхание Триффана озадаченно провел по ней лапой еще раз, словно не узнавая написанного. Он уже двинулся было дальше, но вдруг приостановился, словно где-то в дальнем уголке его памяти промелькнул смысл надписи. Он даже сделал движение, чтобы вернуться назад, но тут послышался голос охранника.

— Давай, старик, двигай дальше, — сказал тот довольно миролюбиво.

— Позволь… Тут что-то есть… — озадаченно пролепетал Брейвис, желая вернуться, но боясь новых наказаний. Его увели, но Триффан надеялся, что его поведут с допроса этим же путем, и продолжал ждать. Действительно, много позднее, еще более обессилевшего, его снова повели мимо.

— Дайте отдышаться! Хоть чуть-чуть! — умоляюще прошептал Брейвис, останавливаясь у надписи.

— Ладно уж! Только недолго, — проворчал охранник.

Один, два… три раза провел Брейвис по той строке, что написал Триффан. Охранник насторожился, но не препятствовал. Он просто не знал, что это такое. Брейвис весь напрягся и застыл в недоумении; и тогда из своего каземата Триффан тихо произнес написанные им слова: это были слова на древнем языке, магическая формула приветствия. Триффан никогда в жизни не произносил ее вслух и не думал, что она ему может пригодиться: «Камень да царствует в сердце твоем!» — означали они. Брейвис обернулся к темному углу, откуда донесся до него голос Триффана, и на том же древнем наречии ответил ему как положено:

— Да пребудешь ты здрав и невредим!

— Того и сам желаю, — откликнулся Триффан, внутренне поражаясь тому, что охранник до сих пор не остановил их. Однако тот, видимо, просто ошалел от звуков незнакомого языка, на котором они заговорили, а возможно, и от того, каким спокойным достоинством звучала их речь. Но более всего он, очевидно, был поражен тем, что крот, который, казалось, только что едва дышал, буквально у него на глазах снова набрался сил. Его рыльце перестало клониться к земле, тело распрямилось, и последние слова приветствия он произнес звучным, исполненным чувства голосом — голосом, который лишил стражника дара речи, а у Триффана вызвал радостные слезы.

Сила и свет, исходившие от них обоих, были столь велики, что охранник не сразу смог оправиться от смятения.

— Довольно! Что вы тут затеяли? — наконец произнес он. — Вы же знаете правило: никаких разговоров!

— Он мой старый друг — подожди еще минуту! — отозвался из темноты Триффан. Камень придал его словам особую значительность, и страж уступил.

— Ладно, — буркнул он и даже отошел на некоторое расстояние, чтобы не мешать.

— Кто ты? — ошеломленно спросил Брейвис.

— Друг Босвелла. Мое имя — Триффан.

— Босвелл?! Неужели он жив?

— И будет жить, пока жива вера.

— Ты сказал, тебя зовут Триффан?

— Да. Триффан из Данктона. И другой, которого ты хорошо знаешь, тоже жив, он где-то здесь, в одной из камер. Его имя…

— Спиндл! Верный мой Спиндл! — воскликнул Брейвис вне себя от радости, хотя было заметно, что силы его на исходе и ему трудно стоять. — Я слышал его голос. Думал, мне показалось. Теперь знаю, что нет. Знал бы ты, о Триффан из Данктона, как горячо молился я, чтобы Камень дозволил мне дожить до этой минуты… Но скажи, разве ты… — И, не произнеся слова «писец», он молча указал на надпись.

— Да. Босвелл посвятил меня в Аффингтоне.

— Благословен будет тот день и тот час! Я уже считал, что остался последним.

— И я! Я тоже так думал о себе! — вырвалось у Триффана, и слезы брызнули из его глаз. Тут послышались тяжелые шаги караула, и он торопливо зашептал: — Не теряй надежды, Брейвис, ты здесь знаешь все ходы и выходы. Ты нам нужен! Не теряй веры!

— Пока я верю лишь в то, что в Летнее Солнцестояние меня повесят. Ради этого они меня здесь столько и держат.

— Значит, постараемся во что бы то ни стало тебя отсюда вызволить. Нам предстоит много важных дел. Ты особенно нужен именно теперь, когда нас осталось так мало!

— Им известно, кто ты? — шепнул Брейвис, когда охранник уже грубо схватил его за плечо, чтобы увести, — караул был совсем близко.

Триффан отрицательно покачал головой.

— Таково было желание Босвелла, — сказал он и, обращаясь к стражу, сурово добавил: — Не мучай его, иначе тебе придется держать ответ за это!

Он произнес последние слова тоном приказа, не подчиниться которому было невозможно. Они расстались, успев обменяться прощальным благословением. Затем Триффан упал без сил в своей камере и вознес горячую молитву Камню, подарившему ему этот счастливый день.

Глава двенадцатая

Надежда и радостное открытие, что Брейвис жив, в течение нескольких последующих дней поддерживали Триффана. Однако новых встреч не последовало. Брейвиса больше не проводили мимо него. Попытки расспросить охранников ничего не дали: о Брейвисе, как и о Спиндле, ничего не было известно им самим.

Триффана тоже перестали водить на допросы. Только теперь он понял, как необходимы были ему эти вызовы: они вносили хоть какое-то разнообразие в беспросветную монотонность его одиночного заточения. Несмотря на постоянную сырость, он догадывался, что лето уже вступило в свои права, потому что в камере сделалось немного теплее и блохи стали досаждать ему еще сильнее.

Именно тогда, когда радостный подъем после встречи с Брейвисом сменился глухим отчаянием, когда физическая слабость и истощение, казалось, достигли апогея, Феск и Сликит решили возобновить допросы. Снова его, едва живого, волокли охранники. Вновь и вновь его спрашивали об одном и том же: о Босвелле, о писцах Священных Нор, о Камнях Покоя, о Книге Слова, оригинал которой они разыскивали… Вместо прямых ответов, как впоследствии вспоминал сам Триффан, он начинал рассказывать им совсем о другом — о Безмолвии и о месте, где можно обрести его, то есть о Данктонском Лесе. Ему помнилось, что это очень злило обеих. Сликит, несмотря на свое участие в Семеричном Действе, была не менее жестока, чем Феск, когда отдавала охранникам приказы нанести Триффану очередной удар.

Настало время, когда избиения и издевательства перестали на него действовать: он ушел от них, ушел в свой собственный мир. Даже когда ему сообщили о смерти Спиндла, это не произвело на него никакого впечатления: в его памяти Спиндл продолжал жить, так же как Брекен, Босвелл, Ребекка, брат Комфри… Все они были вместе с ним, в его камере.

— Да нет же? — кричал он. — Спиндл не умер! Этого не может быть! Вот он — смотрите! Спиндл, скажи им что-нибудь сам!

Когда он начинал говорить подобные вещи, элдрен Феск уходила и более не возвращалась, так же, впрочем, как и агент Сликит: та окидывала его пристальным взглядом и тоже исчезала.

Итак, Триффан выжил. Выжил, хотя был период, когда он начал всерьез сомневаться, стоит ли бороться за жизнь. Он спас себя молитвами, а также тем, что дважды в день, когда в камеру проникал слабый отраженный свет, заставлял себя исписывать узкую полоску запыленного пола. Он чертил имена тех, кого любил, — Босвелла, Комфри, Ребекки, Брекена, Спиндла, — а также названия милых сердцу мест, где ему хотелось бы побывать еще раз, — Аффингтона, Священных Нор и, конечно же, Данктонского Леса… В какой-то миг его сознание просветлело, и он понял, что, кроме него, в камере никого нет. Все умерли. И Спиндл тоже. И Триффан зарыдал. В тот день он отказался принимать пищу.

Он силился употребить время заточения для размышлений о том, чему научился от Босвелла. Триффан был уверен: Босвелл на его месте поступил бы точно так же. Он вспоминал рассказы Босвелла о том, как в Аффингтоне некоторые кроты проводили годы в добровольном уединении, а иногда жили отшельниками, пока смерть не возвращала их Камню. Триффану помнилось, что пищи и воды они себя не лишали, особенно воды. Он поступал так же: слизывал воду с липких стен и стал съедать то, что давали. Старался выжить.

Именно в этот тяжкий период Триффан из Данктона, уже прошедший школу Босвелла, выработал для себя еще более суровую дисциплину. Благодаря ей, а также ежедневной медитации ему удавалось сохранять равновесие между духом и изнуренным страданиями телом.

В этот беспросветный период своей жизни Триффан неотступно думал о Спиндле. Он отказывался верить в его гибель и молился о том, чтобы Камень дал Спиндлу силы выжить. В самые же безысходные часы он позволял себе отдохнуть душою; вспоминал тепло и свет, окружавшие его в детские годы, когда солнце золотило березы на его любимых Данктонских Холмах, и листья, вначале маленькие и ярко-зеленые, а потом большие, потемневшие, но не менее великолепные, шелестели над ним, пока он обследовал окрестности вокруг родного дома.

— Как освобожусь из Бакленда, сразу вернусь туда… Я вернусь, я вернусь… найду себе там товарищей, они помогут… вернусь, обязательно вернусь… — бормотал он, не замечая, что говорит сам с собой. Мысли его стали путаться, наступал предел выносливости… — Вернусь, и Комфри выйдет встречать меня, и я снова увижу Босвелла и буду все показывать Спиндлу… Да, да, именно так, кажется, его звали… Точно, его звали Спиндлом… Я знал его когда-то, давным-давно…

Временами ему казалось, будто его кто-то зовет, иногда он принимал день за ночь, и луч солнца, проникавший в камеру, казался черным — да-да, именно черным! И личинки, и черви, которых ему бросали вместо еды, похоже, собирались пожрать его самого. Вот хорошо-то было бы! Ему хотелось смеяться, и он трясся в беззвучном хохоте… Он пытался вспомнить что-нибудь простое и понятное.

— Вроде оно начиналось на букву «Б»… Бос?.. Да-да, похоже, так, а еще чье-то имя на «Р»… Ре… Как же ее звали? Ага! Еще был такой Спиндл. Точно, такого крота он знал… Спиндл! — стал бормотать он.

— Спиндл! — выкрикнул он в слепящий свет, который вдруг проник в камеру. И почувствовал, что по щеке бегут слезы. — Спиндл!

— Триффан, Триффан! Ты меня слышишь? — издалека, из-за деревьев возле Данктонского Камня откликнулся ему знакомый голос.

— Триффан?

Это и вправду был Спиндл. Но не в дебрях Данктона, а перед ним, на пороге отпертой стражами камеры.

— Спиндл?

— Да, Триффан. Это я, Спиндл, твой друг.

И верно, это был Спиндл, каким он увидел его впервые, только еще более худой, со впалыми боками, весь в полузаживших шрамах; Спиндл, с обломанными, притупившимися когтями, со взъерошенным потертым мехом… совсем не тот Спиндл, каким он представлялся Триффану…

— Очнись, Триффан! Они нас отсюда выводят, и, мне сдается, не на казнь!

Лапы Триффана не желали двигаться, внутри у него все болело, и охраннику пришлось самому войти в камеру, чтобы помочь Триффану добраться до порога.

— Это ты, Спиндл? — Словно не доверяя собственным глазам, Триффан протянул лапу, дотронулся до него, и оба зарыдали, вознося хвалы Камню, что свел их снова вместе.

— Да, это я, — всхлипнул Спиндл.

— Нет! Ты же совсем старик! — с неожиданным возмущением воскликнул Триффан. — Ты не похож на себя!

— Так же, как и ты на себя, — с тенью улыбки отозвался Спиндл. — Пошли отсюда. Идем, Триффан, идем скорее!

И Триффан покорно дал вывести себя из камеры, которая столь долго была единственным миром, который он знал.

Триффан силился вспомнить нечто очень важное, о чем он непременно должен сказать Спиндлу, если только это действительно он… Про что-то, связанное с надписью.

— Брейвис! — вскрикнул он. — Я его видел! Он здесь, Спиндл!

— Да-да, знаю. Последнее время и к нему, и ко мне стали относиться мягче; мы с ним даже были в одной камере. Мне далеко до твоего мужества, Триффан, я плохо выносил одиночество, но сейчас мне уже лучше, намного лучше. И я узнал много полезного о Бакленде.

— Это хорошо. Очень хорошо, — сказал Триффан и остановился так внезапно, что охранник выругался.

Впереди на пол тоннеля падал солнечный луч: это и заставило Триффана замереть на месте. Луч, казалось, еще хранил в себе птичьи песни далекого прекрасного неба и радостный гул кипящей на поверхности земли жизни.

— Мы выжили, Спиндл, — зашептал Триффан. — Мы дышим! Заключение у грайков закалило нас. Видно, такова была воля Камня.

Спиндл с удивлением заметил, что к Триффану быстро возвращаются силы, и его голос прозвучал почти как раньше, когда он (хотя от слабости его бросало от стены к стене) оживленно сказал:

— Интересно, куда и зачем нас ведут?

Увы, вскоре они получили на это ответ: проделав путь по наклонным тоннелям, где каждый встречный норовил ударить и царапнуть побольнее, они снова были доставлены к элдрен Феск, в тот страшно памятный общий зал. Опять в нем толпились возбужденно переговаривавшиеся грайки. Все они что-то жевали: видимо, зрелище покаяния или казни вызывало у них повышенный аппетит.

Триффан поймал себя на мысли, что звуки оглушают его, что помещение кажется ему огромным, как и количество собравшихся в одном месте кротов. Видно, причиной тому было длительное одиночное заключение.

Элдрен Феск, как обычно, сидела в скрюченной позе. Рядом с нею — Сликит. Обе смотрели на них с холодной насмешкой. Триффан пристально всматривался в Сликит, надеясь уловить в ее взгляде хотя бы тень сострадания. Он не мог взять в толк, как после участия вместе с ними в Семеричном Действе, она могла остаться такой же безжалостной, какой была прежде. Может, ее испугало Безмолвие, которое дано было ей услышать тогда? «Наверное, так оно и есть, — подумал Триффан. — Безмолвие поначалу отпугивает многих кротов; чтобы воспринимать его, им требуется посторонняя помощь…»

— Что ж, прекрасно! Очень хорошо! — иронически проговорила Феск, подходя вплотную к Триффану: она прошлась когтями по его плечам и ребрам, намеренно выбирая самые болезненные места.

— Сдается мне, ваш Камень не очень-то вас защитил! Глядите все! — выкрикнула Феск, перекрывая шум в зале.

Головы повернулись в ее сторону, разговоры разом смолкли, глаза загорелись кровожадным огнем.

— Перед нами — два камнепоклонника. Они не желают внять Слову. Не желают даже слышать о нем. Я и агент Сликит допрашивали их; все, что могли, они нам уже сказали. Вот этот, к примеру, оказывается, знал одну из аффингтонских знаменитостей — самого Белого Крота, — не больше и не меньше. Я теперь думаю… — Для большего эффекта она понизила голос до шепота: — Я вот думаю, что с ними теперь делать?

Триффан и Спиндл невольно прижались друг к другу: враждебность окружающих, казалось, физически давит им на плечи.

— Подвесить подонков! — закричал кто-то.

— Подвесить за нос, чтобы подохли не сразу! — подхватил второй.

Оттолкнув стражей, к ним подошел верзила-грайк и, ощерив желтые вонючие клыки, процедил:

— Я сразу подумал, что вы сволочи, и сказал вам, что вы сволочи, так оно на поверку и вышло! Сволочи и подонки! — Это был все тот же грайк, который наскочил на них еще тогда, в первый раз, и требовал, чтобы его называли «господин». — Подвесить подонков! — закричал он, оборачиваясь к своим соратникам.

Когда нет надежды на спасение, страх действует парализующе. Именно такое влияние страх начал оказывать на Триффана и Спиндла.

— Да смилуется над нами Камень! — зашептал Триффан. — По сравнению с этим моя камера сейчас кажется тихим убежищем.

— Ой как мне все это не нравится! — пробормотал Спиндл. Его бока прерывисто вздымались от страха. — Чем тут Камень может помочь?!

«И правда — чем?» — подумалось Триффану. Стараясь противостоять волне отупляющего страха, он принял Позу Покоя: уперся всеми четырьмя лапами в пол и устремил взгляд поверх орущих голов, к серебристому кольцу на отливавших старой ржавчиной березовых корнях, что уходили вглубь. «Если Камень намерен оказать помощь, то должен сделать это через чье-то посредство… да-да, через другого крота. Одного из тех, кто сейчас в этом зале. Кто-то из присутствующих должен помочь им. Точно так же, как это сделал он сам, подарив надежду несчастному, которого предали смерти в этом самом месте», — подумал Триффан. Тотчас же страх сменился спокойной уверенностью в том, что, несмотря на рев разъяренной толпы, они не умрут. Во всяком случае, сегодня, сейчас. Он положил лапу на плечо Спиндла, и тот тоже успокоился, хотя крики достигли апогея, и все, как один, повернулись к Феск, ожидая ее решения.

— Камень спасет нас! — прошептал Триффан. — Не показывай им, что боишься.

Кто способен выполнить волю Камня? На кого может пасть его выбор? Триффан стал озираться по сторонам, но во всех глазах читал одно и то же: озлобление, ненависть, жажду крови. Он понимал, что тут нужен крот, обуреваемый сомнениями и страхом возмездия, тот, в чьем сердце тлеет хотя бы искра доброты. Близкий к отчаянию, Триффан обернулся туда, куда смотрели все грайки, и встретился со злорадным взглядом Феск. Тогда он снова обратил взор к вертикально уходившим вглубь корням березы за спиной Сликит. Несказанно прекрасные, они словно излучали серебристый свет, и этот свет падал на гладкий, блестящий мех Сликит, отчего он приобрел перламутровый оттенок… Такой тихий, такой ласковый… Триффан заглянул ей в глаза — и прочел в них сомнение, и увидел в них страх, и понял: вся надежда на спасение — в ней одной, волею Камня принявшей участие в Семеричном Действе. Но, как часто бывало с Триффаном, он усмотрел в этом еще один урок для себя на будущее. Если действительно от Сликит сейчас зависело их спасение — хотя он не мог представить себе, каким образом это могло произойти, — то это значило, что и успех возложенной на них миссии в дальнейшем всегда будет зависеть не столько от них самих, сколько от других. Его дело — лишь указать верную дорогу; другие помогут ему двигаться по ней, другие в конце концов достигнут той точки, где завершится их миссия.

Он же — простой писец, и более никто. Он всегда будет нуждаться в содействии других, так же как в этот момент они со Спиндлом нуждаются в помощи Сликит. И ему стал ясен смысл слов, сказанных ему однажды Босвеллом: «Мы — писцы и должны вести за собою, но мы и ведомые».

— Чего ты ждешь, элдрен? Прикажи — и мы подвесим их! Или пометим! Пометить их! Пометить!

Охранники один за другим стали поворачиваться в их сторону. Многие, для разминки, принялись вбирать и снова выпускать когти, некоторые уже примеривались, куда вернее нанести удар. Триффан увидел, как Сликит вся подобралась, словно решившись на что-то.

— Хватит! — рявкнула Феск, подняв лапу, и все замерло; остались только хриплое, возбужденное дыхание, горевшие, налитые кровью глаза, запах пота и слюна на клыках. — Ну, что будем делать? Все вы достаточно ясно выразили свое чувство отвращения к этим камнепоклонникам. Все, кроме одной. Что скажешь ты, милая?

С этими словами Феск обратила свои глаза-щелки на Сликит. Возбуждение толпы несколько изменило характер. Тайную разведку здесь недолюбливали, и сидим Сликит, пожалуй, более всех прочих: она внушала ужас. За ней стояла могущественная, непонятная до конца сила, и она располагала большей властью, чем сама Феск. Интересно, что предложит сидим Сликит?

Грайки, все как один, подались вперед, разинув рты. Едкий запах пота стал еще сильнее. Зал трясло в предвкушении расправы.

Сликит сделала шаг вперед. Немногим удалось поймать странное выражение, с которым она мельком взглянула на Триффана, но тут же ее взгляд сделался суровым, как всегда.

— Подвешивание, — начала она, и одно это слово заставило толпу всколыхнуться. — Подвешивание, — повторила Сликит вожделенное слово, доводя зал до садистского экстаза, — это слишком мягкое наказание для таких, как они.

Шумок разочарования пронесся по толпе и стих. Все обратились в слух: это подвешивание-то — слабое наказание?! Уж страшнее не бывает. Или, может, Сликит придумала что-то покруче?!

— Нет, это не для них, — продолжала Сликит. — Не для тех, кто причинил нам столько хлопот, кого мы так долго разыскивали, а потом были вынуждены допрашивать и выслушивать их лживые ответы. Нет, для них это слишком мягкая казнь: проткнул нос — и готово, глядишь, он уже и сдох…

— Тогда что же? — нетерпеливо спросила Феск: ей нравилось подвешивать за нос, а сейчас она, возможно, раньше других учуяла, что вмешательство Сликит лишит ее и других удовольствия увидеть немедленную смерть кротов. Глаза Феск зажглись недобрым огнем. Она полуобернулась к грайкам, словно желая найти у них поддержку, и вкрадчивым голосом сказала: — Надеюсь, ты не собираешься отменить немедленное их уничтожение?

Грайки восторженно взревели, и крики: «Да! Подвесить немедленно! Элдрен сказала свое слово!» — зазвучали опять. Казалось, еще мгновение, и толпу уже ничто не сможет остановить. Уже охранники повернулись к Триффану со Спиндлом, чтобы приступить к выполнению того, чего жаждала вся банда, когда Сликит сделала резкое движение. Она выбросила вверх обе лапы, странным образом вывернула их, все тело ее чудовищно напряглось, изогнулось так, что казалось, будто оно переплелось с березовыми корнями; рот ощерился, а глаза с показной ненавистью остановились на пленниках. Наступило тягостное молчание. И в напряженной тишине прозвучало всего одно страшное слово: «Зараза!» Дрожь ужаса и омерзения пробежала по рядам.

— Зараза! — крикнула она громко, и потом еще раз: — Зараза!

Грайки замерли. Она произнесла это слово настолько выразительно, что возникло ощущение, будто зараза уже в ведается в тело и мех начинает выпадать на глазах…

— Вот это и есть самое лучшее наказание, — продолжала она. — Заставим их умирать медленной смертью. И не где-нибудь, а в Помойной Яме. Отправим их гуда. Поместим вместе с чистильщиками. Пускай они узнают, что такое язвы от лысухи.

По толпе пробежал ропот. Грайки были явно разочарованы: они ожидали немедленной расправы, сейчас, сию минуту; они хотели видеть, как брызнет кровь этих жалких созданий. Предложение Сликит показалось им скучным: медленная смерть? Это не сулило никакой забавы. Волна недовольства постепенно стала набирать силу, однако Сликит вся подобралась, метнула вперед свое гладкое темное тело и заставила всех притихнуть.

— Дослушайте до конца! Что я предлагаю? Пусть они заразятся, а потом, в Самую Короткую Ночь, мы заставим чистильщиков самих осуществить подвешивание, чтобы нам не запятнать собственные когти в поганой крови непринявших Слова. Пусть сначала подхватят заразу, помучаются, а потом чистильщики сами их казнят! — Голос Сликит сорвался на истеричный вопль.

И снова стало тихо. Один за другим грайки стали переводить глаза с сотрясавшейся от ярости Сликит на Триффана и Спиндла: они смотрели на пленников так, будто те уже стали носителями заразы. Жажда крови сменилась омерзением, с каким глядят на прокаженных.

— Да! — крикнул кто-то.

— Да! Да! — подхватили все.

— Решено. В Помойную Яму их! Подхватят заразу, а потом казним их в присутствии Глашатая Слова!

Некоторое время спустя крики затихли. Грайки смотрели на старшину Феск. Скользнув по пленникам бесстрастным взглядом, она с плохо скрытой досадой сказала, обращаясь к толпе:

— Ладно, раз вы так решили. Выполняйте. Возможно, Глашатай Слова останется довольна, что мы проявили сдержанность и предоставили ей самой стать свидетелем наказания.

Она повернулась и ушла, оставив Сликит решать все остальное.

— Хвала Камню, — выдохнул Триффан, все это время державший Спиндла за плечо.

— Нашел время возносить хвалу! За что? — недоуменно прошептал Спиндл — он весь дрожал от страха перед неведомой болезнью.

— За то, что он надоумил Сликит. Она вняла Безмолвию и спасла нам жизнь. Придет день — и она станет одной из нас.

— Ты думаешь? — с сомнением отозвался Спиндл. Он осторожно оглянулся. Грайки, толкаясь, спешили покинуть пещеру. Сликит приступила к выбору охранников, которым предстояло препроводить пленников в Помойную Яму.

— Если ты так считаешь, может, так оно и есть. Только сам подумай, что нас ждет: Помойная Яма. Зараза. Подвешение за нос. Зачистка тоннелей! Ведь именно этим мы наверняка будем заниматься — вытаскивать трупы.

— А я-то считал тебя стойким в вере, Спиндл? — с мягкой насмешкой проговорил Триффан.

Между тем среди грайков возник спор насчет того, кому сопровождать пленников. Добровольцев не находилось. Никто не хотел близко подходить к гибельной Помойной Яме.

— Я такой и есть, — ответил Спиндл. — Однако в подобных обстоятельствах сам Босвелл и тот наверняка призадумался бы.

— Верь и надейся.

— Я верю, что Камень сохранил нам жизнь. Но, спрашивается, для чего? Для того, чтобы мы еще больше мучились, еще горше страдали, впали в полное ничтожество…

Триффан улыбнулся: несмотря на ворчливый тон, в голосе Спиндла уже не было паники. Спиндл стал держаться чуть более спокойно и уверенно, как и полагалось тому, кто только что избежал неминуемой смерти и для кого, следовательно, не все еще потеряно.

Грайки продолжали пререкаться, как вдруг Сликит крикнула:

— А ну, всем замолчать! — Споры немедленно прекратились. Несмотря на свой маленький рост, Сликит шала, как заставить подчинить себе. Она стала медленно обводить всех взглядом. — Очень плохо, когда страж отказывается от выполнения долга! — раздельно проговорила она. — Вот ты — выходи! Согласен? Ну и хорошо.

Один грайк стал рядом со Спиндлом.

— Теперь ты! — Второй вышел из рядов и подошел к Триффану.

— Нужен еще один! — сказала Сликит.

Грайки упорно отводили глаза в сторону.

— Вот ты. Почему сам не выходишь вперед?

— Из-за заразы, — отозвался страж, на которого пал ее выбор. — Ты сама ведь сказала, сидим Сликит, — там можно подхватить заразу.

Его голос показался Триффану знакомым, и Триффан пригляделся к нему повнимательнее. Это был Алдер, а рядом с ним — Маррам. Те самые кроты, которые сторожили их в гостевой норе.

— Вот именно. Пойдешь с ними и сам увидишь, что я была права, — охрипшим голосом сказала Сликит. — Ты будешь отвечать за крота Триффана. Если с ним что-нибудь будет не так, тебя ждет смертная казнь. А теперь — ступайте! Немедленно!

Сликит взмахнула лапой, и каждый вздохнул с облегчением, что не на него пал выбор.

Алдер подошел, сделав вид, будто никогда прежде с ними не встречался, хотя в глазах его мелькнуло довольное выражение. Когда он проходил мимо Сликит, Триффан подметил такое же выражение и в ее глазах, как будто ей удалось успешно выполнить нечто такое, о чем не должен был знать никто из остальных.

«Значит, она все это подстроила заранее!» — изумленно подумал Триффан.

— Пошевеливайся! — прикрикнул на него Алдер, толкая в бок. — Шевелись, ублюдок!

И под улюлюканье, гогот и грубые шутки грайков, обрадованных тем, что удалось избежать неприятного поручения, их вывели из зала. Алдер немного замешкался, так, что два других стража со Спиндлом оказались впереди, затем встал рядом с Триффаном, и они двинулись дальше. Триффан то и дело спотыкался: за время длительного заключения он совсем ослаб. Алдеру постоянно приходилось поддерживать его. По мере того как они углублялись в лабиринт голых баклендских тоннелей, группа, где были Спиндл и двое охранников, уходила все дальше вперед; Алдер и Триффан заметно отстали. Когда Алдер заключил, что их уже не подслушать, он быстро и тихо спросил:

— Тебе что-нибудь известно о месте, куда вас ведут?

— Очень немного. Только то, что там опасно.

— Долго вам там не продержаться. Погибнете, — убежденно сказал Алдер. — Вам надо бежать, и как можно скорее. Там кроты мрут, как мухи по осени. И потом, после того как вы туда попадете, к вам уже будут бояться подходить. Болезни косят всех подряд, а чистильщики — самые отъявленные бандиты. Поверхность над Помойной Ямой патрулируют те, кто работал когда-то в ней и выжил, а еще грайки, пораженные каким-нибудь недугом — или просто спятившие. Они вообще никому не подчиняются, готовы убить любого. Даже мы их побаиваемся. Зато они беззаветно преданы Слову и его Глашатаю. Так что вылезать наверх вам нельзя — прикончат, да еще и поизмываются всласть!

— Тебе известно расположение постов?

— Ты имеешь в виду патрули? Знаю только, что они прочесывают всю местность вплоть до сбегающего с гор потока. Я сам его видел: там почти невозможно переправиться. За ним — развалины древнего поселения Хэрроудаун. Но когда мы на него наступали, то шли окружным путем и переправлялись гораздо выше по течению. Та переправа хорошо охраняется. Ваш единственный шанс на спасение — перейти через поток где-нибудь поблизости. Постарайтесь добраться до потока как можно скорее, избегайте всяких контактов, пока будете в Помойной Яме, все время следите за тем, что творится у вас за спиной, и бегите до наступления Самой Короткой Ночи. После уже будет поздно: прибудет Глашатай Слова, о Триффане и Спиндле тут же вспомнят, не преминут их разыскать и потом казнить.

Почему ты решил прийти нам на помощь, Алдер?

— Сам не знаю. Знаю только, что после вашего ухода I совсем лишился покоя. Мне все время хочется узнать про Камень побольше.

— Что с той парой — братом и сестрой?

— Давай, не задерживайся! — прикрикнул Алдер, сделал вид, будто бьет Триффана, чтобы другие не заинтересовались их разговором, и тихо ответил: — Оба здоровы. Они согласились пройти через Покаяние во время торжеств Летней Ночи, но это только для виду, чтобы выиграть время и тоже попытаться сбежать. Тайм немного рассказала о Камне, но мне не терпится узнать еще…

— Если есть желание, Камень тебе сам поможет. Он покровительствует всем и любит всех кротов одинаково.

— Кто ты? — спросил с трепетом в голосе Алдер. — Ты не простой крот, я это сразу понял. Я давно не испытывал такого покоя, какой почувствовал там, в норе, едва ты вошел. Тебя даже наша ненависть не испугала.

— Все, чем я обладаю, дали мне другие — такие, как ты. Но придет некто более значительный, чем я, и ты узнаешь его сам, — ответил Триффан. — Так что не терзай себя и за нас не беспокойся. Лучше расскажи о Пенниворте и Тайм.

— Их направили на земляные работы ближе к Темзе. Они привыкли к сырым почвам, а у элдрен там не хватает строителей тоннелей. Здесь, в низинах, другая земля, наши строители с севера не справляются. Но Пенниворт и Тайм думают о побеге… да и я сам тоже. Правда, не знаю, куда мне потом деваться. После исцеления Тайм… я… я совсем не знаю что делать.

— Ты пробудился, Алдер. Камень дал тебе свое благословение. Не теряй веры, старайся побольше беседовать с Тайм, она тверда в вере своей. Ищи таких же, как ты. И доверься Камню. Что же касается нас, — и Триффан тихонько рассмеялся, — Спиндл не даст мне умереть.

Алдер взглянул на него, поражаясь его мужеству и спокойствию и сам проникаясь уверенностью в собственных силах.

— А как твой приятель? Он ведь тоже принимал участие в Семеричном Действе. На него тоже пал выбор Камня.

— Маррам? Он догадывается, что я отступился от Слова, но молчит. Со мной он этого не обсуждает. Может, со временем он обратится к Камню. Он хороший, сильный и очень умелый боец. Ему тоже не нравятся все эти бесконечные казни. Он напуган, но меня не выдаст.

Они постепенно подымались вверх. По пути им попадались аккуратные, чистые жилища. Их обитателями были обычные кроты — хорошо ухоженные, опрятные, сытые. Однако от Триффана со Спиндлом они отшатывались, как от прокаженных.

— Их ведут в Помойную Яму, — слышался шепот, и все провожали их глазами. Триффан, правда, мог судить только о внешней стороне их жизни. Глядя на уютные норы и добрые запасы червяков, он не переставал удивляться, как в обстановке тотальной жестокости могла протекать, казалось бы, вполне нормальная жизнь.

— Вы — камнепоклонники? — спросила какая-то кротиха, когда они проходили мимо.

— Да, конечно! — живо откликнулся Триффан.

Она плюнула в него, отпрянула назад и крикнула вслед:

— Благословенно Слово, что карает подобную нечисть! Да сгинете вы в муках!

Подъем сделался круче, и вскоре твердый, влажный грунт сменился более сухим песчаником. Тоннели стали выше, просторнее, и каждый их шаг гулко отдавался в стенах и потолке.

Внезапно стражи, шедшие впереди, остановились, и пленники увидели, что впереди — там, где тоннель расширялся, — их ожидают два других охранника.

Алдер улучил минуту, пока оба сопровождавших Спиндла переговаривались с ними, и напомнил о необходимости бежать как можно быстрее — иначе их ждет смерть. Он даже предложил им сделать это с его помощью немедля.

— Нет, это не для меня, — отозвался Триффан. — Тебя за это обязательно убьют, скорее всего, подвесят; к тому же мы сейчас очень слабы, и нас быстро поймают. Камень, думаю я, назначил нам другой удел. Мы пойдем и Помойную Яму, потому что многие там, возможно, нуждаются в нашей помощи; наверняка там есть наши единоверцы. Вероятно, они смогут нам помочь, если не делом, то советом. Что до заразы и мора, то разве я не лекарь? Думаю, мы как-нибудь продержимся. Тебе же, Алдер, следует поступать по своему разумению и постараться сбежать.

— Но куда я денусь? — прошептал Алдер. — Я же грайк, это всякому видно.

Триффан окинул его внимательным взглядом. Он видел перед собою крота, чья зарождающаяся вера еще очень непрочна, чье мужество поколеблено страхом; однако Триффан увидел в нем и другое — силу духа и решительность. Он чувствовал, что Камень назначил Алдеру выполнить нечто особое, может быть, весьма значительное, и был уверен, что тот сумеет справиться.

— Слушай меня внимательно, — торопливо зашептал Триффан. — Ступай и рассказывай другим все, что узнал от меня о пришествии Крота Камня. Расскажи об этом Пенниворту и Тайм при встрече. Говори только с теми, кому доверяешь. Скажи им еще: существует система, где обитают избранные; где тоннели хранят Свет и Безмолвие Камня. Вера всегда будет обитать в этом поселении, ибо любовь к Камню живет в сердцах ее жителей — кротов, чей мех пропитан солнцем и ветрами.

— Что это за система? Назови ее — и я постараюсь до нее добраться. Говори же! — воскликнул Алдер с нетерпением, и стало ясно: тоска поселилась в сердце Алдера задолго до его встречи с Триффаном; возможно, она родилась прежде, чем он покинул родной Север. Это была жажда света и любви, которая живет всегда в глубине души любого крота — как бы ни был он обижен на судьбу, ожесточен или испорчен.

— Назови ее! — зашептал снова Алдер.

— Данктонским Лесом зовется она, и там стоит большой Камень — древний и добрый. Говори о нем другим, Алдер, пусть они идут к нему. Когда же сам достигнешь Данктона, разыщи крота по имени Комфри.

Он мой сводный брат, и в мире нет более храброго, более справедливого, более стойкого крота, чем он. Найди его, расскажи обо всем, и он научит тебя внимать Безмолвию Камня.

Поддерживаемый Спиндлом, Триффан говорил с трудом, хотя голос его звучал уверенно.

— Но если, — запинаясь продолжал он совсем тихо, — если мы туда не доберемся… если ты нас больше не увидишь, передай Комфри, что я любил его. Скажи, пусть за меня он коснется Камня. Там покоятся мои родители, и я бы сам должен был выполнить древний обычай — прочесть благодарственную молитву и дотронуться до Камня.

Ни Алдер, ни Спиндл не нашлись, что сказать в ответ.

— Данктонский Лес! — наконец проговорил Алдер. — Я слышал об этой системе. Она еще не взята.

— И никогда не будет. Но даже если бы это и случилось, и тогда вера в Камень там не умрет. Она будет светить всем, жаждущим веры; она станет путеводною звездою, и эту звезду когда-нибудь увидит мир. Ну как, Алдер? Согласен ты передать мои слова Комфри, если ты доберешься туда, а мы — нет? Выполнишь ли мое поручение?

— Ты сделаешь это прежде меня! — прошептал Алдер.

— Но если нет… Если все же нет, то передай Комфри: его имя было у меня на устах, когда я входил в страшное место, именуемое Помойной Ямой.

— Пока я не знаю, как молиться вашему Камню, но я научусь и буду молиться за тебя и спутника твоего, Спиндла.

Подошли новые охранники. Они повели Триффана со Спиндлом уходившим вверх тоннелем, темным и узким, откуда несло зловонием и страхом, и Алдер вскоре перестал их видеть.

Глава тринадцатая

Путь был извилист, повороты следовали один за другим, а зловоние временами становилось таким удушливым, что пленники, возможно, попытались бы повернуть назад, если бы не слышали за спиною тяжелую поступь и громыханье могучих когтей грайков.

Вскоре, однако, длинный тоннель резко повернул, и они оказались в глубоком темном помещении с единственным отвесным выходом — шахтой-колодцем, уходящим наверх; оттуда проникал тусклый свет. То и дело его заслоняли какие-то тени: видимо, это были те самые патрульные, от которых их предостерегал Алдер.

В дальнем конце помещения стояла огромная каменная глыба, а перед нею, нагло развалясь, сидел отталкивающего вида, весь в прыщах и болячках, крот. Вся морда его была изъедена какой-то болезнью, отчего глаза казались необычно большими, а рот растянут в застывшей болезненной гримасе. Не говоря ни слова, он встал, подошел к ним вплотную, оглядел их и злорадно пробормотал что-то себе под нос. Потом отвернулся, подошел к шахте и окликнул патрульных. Тут же два огромных грайка с изношенными грязными когтями спустились вниз.

— Новые уборщики, — бросил прыщавый.

— Всего два? — спросил один из грайков.

— Ага. Жаль, что не бабы. Ну, сейчас вас там примут как надо, отродье вы этакое.

Триффан со Спиндлом стояли молча.

— Ладно, теперь слушай, — сказал прыщавый и указал на каменную глыбу: — Как мы ее откатим — сразу входи. Не пойдешь — прикончим на месте, усвоил?

Триффан кивнул.

— И твой напарник усвоил? Не пройдешь — прихлопнем, как муху.

Спиндл тоже торопливо закивал: от страха его бока часто вздымались и опадали.

— Давай, откатывай! — проронил второй.

Глыбу откатили, и за нею открылся тоннель, откуда потянуло влажным сладковатым смрадом, как от падали.

— Приготовились? Ну, пошли!

Один из грайков ухватил Триффана за плечо и с силой толкнул вперед, другой пнул Спиндла. Как бы ни был силен инстинкт самосохранения, не позволявший кротам войти в нору, где сам воздух был насыщен заразой, они никак не могли воспротивиться. Кувыркаясь, наталкиваясь друг на друга, они полетели в тоннель, и раньше, чем успели что-либо сообразить, каменный блок стал на прежнее место, а они оказались в густом полумраке наедине со своими страхами. Лишь тошнотворный смрад, мрак и дуновение смерти.

Что есть зло, когда оно невидимо? Что такое ужас, если ты не знаешь, чем он вызван? Как назвать то ощущение опасности, которое вдруг без видимой причины возникает у крота в тоннеле? Все это можно выразить одним коротким словом — страх.

Страх, который пробирает до костей, который заставляет крота сжиматься в комок и припадать к земле, словно она единственное его спасение. Этот страх изгоняет из его сердца все самое дорогое, все, ради чего стоит жить: память о теплой летней ночи, о сочувствии друзей, вытравляет мечты и желания, которые приносит весна…

Именно такой страх охватил тогда Спиндла. Даже Триффан ощутил его ледяное дыхание. Однако через малое время им удалось овладеть собой, хотя они все еще плотно прижимались к земле. Впереди был виден слабый и свет, и оттуда доносилось эхо, как бывает, когда объем подземного помещения становится больше. Они двинулись в том направлении, и тут же в полумраке перед ними мелькнула какая-то тень. Мелькнула — и исчезла. Несмотря на слабость, Триффан инстинктивно выдвинулся вперед, закрывая собою Спиндла, и затаился, готовый отразить нападение. Вообще-то, кротам-писцам не рекомендуется драться, но Триффан, помимо всего прочего, во время своего путешествия с Босвеллом понял, что если хочешь себя сберечь, то самое важное — никогда не показывать страха.

Полумрак не рассеивался, и зловоние ничуть не уменьшалось. Воздух был настолько едким, что слезились глаза. Разглядеть что-либо или кого-либо, если там впереди действительно кто-то был, казалось почти невозможным. Однако зрение не обмануло Триффана: Спиндл толкнул его в бок, — на этот раз оба услышали шорох и затем царапанье когтей по полу.

— Он за нами следит, — прошептал Спиндл.

Стараясь не дышать, они подождали еще немного.

Потом Триффан сделал шаг вперед и сказал:

— Если тут кто-то есть, покажись и объясни, куда идти.

Никто не отозвался, но из темноты их явно продолжали разглядывать. Триффан потерял терпение.

— Пойдем, Спиндл, — проговорил он. — Если он не отваживается приблизиться и заговорить, подойдем к нему сами.

— Смело сказано? Очень, очень смело! — раздался из полутьмы чей-то голос. Он донесся значительно левее того места, где ожидал услышать его Триффан. Голос был мужской, молодой, довольно визгливый и льстивый. Однако, судя по всему, его обладатель был сообразителен и далеко не тупица.

— Покажешься ты или нет? — раздраженно произнес Триффан.

— Ну, зачем же так грубо? Надо же, какой нетерпеливый! — с тихим смешком произнес невидимка. Теперь его голос доносился откуда-то справа. — Похоже, вы не робкого, не трусливого десятка! Нет, совсем не из таких! Что ж, добро пожаловать к нам. Оч-чень, оч-чень рады вам, храбрые господа! Помойная Яма приветствует вас! — сказал он звонко и уже тише добавил: — Вам нечего бояться. — Крот придвинулся ближе, они уловили смутные очертания его тела, потом из темноты вытянулась костлявая лапа и сделала приглашающий жест.

— Сюда пожалуйте, сюда! — раздался голос.

— Идем, Спиндл. Если останемся здесь, точно умрем от голода. Более бесплодного, лишенного червяков тоннеля я в жизни не встречал. Тот крот, который впереди, он…

— Продолжайте, почтеннейший, достойнейший и храбрейший господин! Какой же он, по-вашему?

— Вполне безобидный, — договорил Триффан.

В ответ — ни звука: видимо, неизвестного поразили слова Триффана.

— Безобидный? Безобидный? — шепотом повторил он. — Просто удивительно! Как только меня до этого не обзывали, но безобидным — еще ни разу! Следует над этим подумать. Потом я вам выскажу свое мнение на этот счет, а сейчас хочу только еще раз поздравить вас с прибытием, добрые господа, и попросить следовать за мной.

Они двинулись за ним, но неизвестный крот по-прежнему продолжал держаться в густой тени, чтобы они не могли разглядеть его. Так, постоянно прячась в самых темных расселинах и углах, крот уводил их все дальше от входа, при этом его льстивый голос не стихал ни на минуту.

— Не такое уж это скверное место, господа. Надо только к нему чуть-чуть привыкнуть. Я вам припас кое-что перекусить. Большего не могу, а это — всегда пожалуйста. Вы из казематов, да? Ужасно, просто ужасно! Долгое одиночное заключение — что может быть страшнее?! Мне многие о нем рассказывали, так что я хорошо себе представляю! Ну ничего, вы только позвольте, здесь мы вас быстренько поставим на ноги. Поправитесь и будете в прекрасной форме, уверяю вас!

В его голосе, во всех его движениях, насколько можно было судить в этом полумраке, сквозила какая-то жалкая угодливость, как у провинившегося, растерянного подростка, который неожиданно нашел родителей: ему и подбежать к ним скорее хочется, и боязно, что его накажут и прогонят прочь.

— Ну вот, отдохните и поешьте, милые господа! Счастлив познакомиться с вами и быть вам полезным! — неожиданно произнес он.

И верно, на полу они увидели еду.

— Ешьте, жуйте, хрустите и наслаждайтесь, господа хорошие, — добавил он.

Триффан и Спиндл не заставили себя упрашивать. Когда они покончили со скудной трапезой, крот снова заговорил:

— Теперь будьте настолько любезны — следуйте за мной, причем быстро, как только можете. Да-да, поскорее, пожалуйста!

Они продолжили путь уже по новому тоннелю. Проводник по-прежнему держался в отдалении: его тощая тень маячила где-то впереди. Время от времени он приостанавливался, оглядывался и принюхивался, словно удостоверяясь, идут ли они за ним следом. Однако рыльца своего он так ни разу и не показал.

Переходы были старые, кое-где полузасыпанные, кое-где подправленные, а некоторые наглухо закрытые. Духота стояла страшная, притока воздуха почти никакого; пахло гнилью, сыростью, смертью и разложением. Впереди слышались звуки голосов, однако это была не веселая болтовня, не живой перестук деловито снующих кротов и не песенки кротих, окончивших возню по хозяйству; это была шаркающая поступь усталых и больных; шаги отчаявшихся, живущих одной лишь робкой надеждой, за которую каждый крот цепляется до последнего вздоха, — надеждой на перемену судьбы, на то, что жизнь в любом случае предпочтительнее смерти.

Они сократили расстояние, отделявшее их от проводника, однако и теперь он ухитрялся держаться в глубокой тени и не показывать им своей мордочки. Из деликатности они не пытались подойти поближе. Неожиданно проводник остановился, и они увидели впереди широкий тоннель, пересекавший их путь. Оттуда-то и доносились звуки, которые они недавно слышали. Проводник припал к земле и вежливо попросил последовать его примеру.

И тут до них снова долетели звуки приближающихся шагов, потом бормотание. Судя по голосу, это была кротиха — она постанывала и тяжело, с надрывом дышала. Затем появилась и она сама. Она шла по большому тоннелю откуда-то слева. Вид ее был страшен: меха не было, одна розовато-серая, висящая складками кожа обтягивала костяк. Она была стара, но, очевидно, когда-то много рожала, потому что пустые соски свисали до самой земли, причем один из них представлял собою сплошной гнойник. Видимо, язвы были у нее и на шее, потому что она то и дело дергала головой, словно пыталась унять зуд или зализать место, до которого не могла дотянуться. Лапы были все в ссадинах, когти растрескались. Но самое жуткое состояло в другом: в искореженных зубах она держала пожелтевшую челюстную кость; можно было подумать, что когда-то давно на нее напали, произошла схватка, и теперь в ее зубах намертво засела челюсть убитого врага. Казалось, кротиха на ходу сосала эту кость, и из ее рта текла вязкая слюна.

— Кто это? — прошептал Триффан.

— Вам незачем говорить шепотом, добрый, великодушный господин мой, — произнес проводник, не понижая голоса. — Она вас все равно не услышит!

Однако кротиха, будто почуяв чье-то присутствие, остановилась и стала принюхиваться, вертя головой, но по-прежнему не разжимая зубов. Тут они увидели, что там, где должны быть глаза, у нее открытые, сочащиеся кровью язвы. Не успели Триффан и Спиндл опомниться, как кротиха двинулась дальше и скрылась из вида.

— Примите извинения и сожаления, о достойнейшие, за тяжкое зрелище, которому вам довелось стать свидетелями. Что поделаешь — болезнь. Зрелище ужасное, угнетающее, в этом нет сомнений. Но увы — здесь некому лечить и не на что надеяться, остается только пытаться протянуть как можно дольше! Уж я-то знаю — кому же и знать, как не мне! А теперь снова скажу лишь одно многообещающее слово: вперед!

Однако Триффан не двинулся с места.

— Назови свое имя, крот! — внятно произнес он.

— Ах, как мило с твоей стороны спросить об этом! — поглядев через плечо, воскликнул проводник. — И как вежливо, как торжественно звучат эти древние формы обращения, которые ты употребляешь! Я знал, что такие сеть, но никогда не слышал, чтобы их произносили вслух. Ты, наверное, очень ученый крот. Конечно, почтенный и многоумный господин мой, ты прав: даже у такого ничтожного, никому не известного крота, как я, есть собственное имя. Так ты и вправду желаешь его узнать? Это красивое имя, и оно действительно мое и больше ничье.

— Мы на самом деле хотим узнать, как тебя зовут, чтобы поблагодарить за еду и за то, что ты нас сопровождаешь.

— Даже так! — воскликнул крот, останавливаясь, и потом как бы про себя пробормотал: — Надо же! Эти добрые господа меня благодарят! Такие ученые, такие великодушные — они хотят поблагодарить, и кого — меня?! Это стоит запомнить. Тут есть над чем задуматься, есть за что благословить судьбу!..

Пока он говорил сам с собою, Триффан и Спиндл подошли к нему совсем близко. Он стоял к ним спиной, вжавшись всем хрупким тельцем в одну из стенных трещин.

— Так как же все-таки тебя называть? — мягко произнес Триффан.

— Вы все про имя? Да оно, в общем-то, совсем обыкновенное… — Голос у него стал испуганный.

— Покажи нам себя, — еще тише, еще ласковее сказал Триффан.

— Я не хочу… Да и вы сами не захотите… — разлился робкий шепот.

— Не страшись нас, крот. Мы не причиним тебе вреда.

Они застыли в ожидании, между тем как из широкого тоннеля продолжали нестись стоны и тяжкое дыхание изможденных кротов. Проводник несмело повернулся, но они смогли различить лишь испуганные, настороженные глаза, желтые искривленные зубы, тощие лапы и тупые, сношенные, как у глубокого старика, когти.

— Покажись! — проговорил Триффан.

Но крот лишь затряс головой, втянул рыльце в плечи и забился еще дальше в тень.

— Ты боишься?

— Да, — проронил крот.

— Чего?

— Это мой секрет. Это очень личное, и вы все равно не поймете. Про это никто не знает. Не касайтесь этого хотя бы пока.

Триффан пристальным взглядом окинул его щуплое тело и ласково сказал:

— Кажется, я знаю, в чем состоит твой секрет.

— Неужели? Не могу в это поверить, достопочтенный господин. При всем твоем уме, ты вряд ли можешь догадаться о том, чего я сам толком не понимаю.

— Ты встречаешь всех, кто прибывает сюда, в Помойную Яму, не так ли?

— Да, и считаю это для себя большой честью.

— И разумеется, поскольку они никогда тебя прежде не видели, то не знают, что о тебе думать?

— Верно, господин мой. Так оно и есть. — Голос крота внезапно утратил всякую живость. Он зазвучал устало и тускло.

— Значит, ты пытаешься скрыть свое имя и не показываться на глаза, чтобы они как можно дольше относились к тебе с уважением, — спокойно произнес Триффан.

— Я… мне…

— В этом весь твой секрет.

Крот сделал неуверенный шаг навстречу.

— Так я прав?

— Да, господин, — просто ответил крот.

Наступило молчание: чувствовалось, что проводник все еще не может справиться со своим волнением.

— Твое имя? — еле слышно, словно весенний ветерок над одуванчиками, прошелестел голос Триффана.

И крот вышел наконец из тени: он стоял, низко опустив рыльце, будто не смея поднять глаза, будто стыдясь самого своего существования.

Они увидели, что мех весь облез с его рыльца, что у него впалые, все в чирьях бока и такие же лапы; бедра же воспаленно-багровые, как глаза у той старухи, хотя язвы на них еще не появились. По цвету они напоминали незажившую рану.

В глазах крота застыло выражение самого жгучего стыда, какое им когда-либо приходилось видеть. Он явно стыдился не какого-то своего проступка, а самого себя, каким он стал внешне и внутренне. И все же за потоком лести и витиеватой болтовни до этого момента в нем угадывались и ум, и некая уверенность в своих силах. Сейчас от всего этого не осталось и следа.

— Бедняга! — проговорил потрясенный Триффан и невольно протянул лапу, чтобы сочувственно коснуться его плеча.

Но тот поспешно отпрянул и со страхом закричал:

— Нет! Только не дотрагивайтесь до меня! Ни в коем случае! Вы же не хотите получить вот это! — И он с жестом отвращения указал на свои облысевшие бока.

— Твое имя? — настойчиво повторил Триффан.

— Когда-то меня назвали Мэйуид. С этим именем, означающим «сорняк», мне теперь и жить до конца дней.

Он снова попятился, но Триффан все же успел положить лапу на его плечо. Мэйуид вскрикнул один раз, потом другой. Он завороженно посмотрел на лапу Триффана, затем поднял глаза и медленно сказал:

— Нехорошо до меня дотрагиваться, господин. Для вас нехорошо.

— Кто дал тебе такое имя — Мэйуид?

— Я… я не знаю. Уже не помню.

— Кто дал тебе это имя? — повторил Триффан, не снимая лапы с плеча Мэйуида.

— Она… или они оба… Это было так давно! Не хочу вспоминать! Что угодно, только не это! И больше не дотрагивайтесь до меня, господин, а то я расплачусь.

— Ты же крот, верно?

— Ну и что из того? Да, я крот! Но кроты бывают разные — неужели не ясно?! — вызывающе воскликнул проводник. — Да, Мэйуид — тоже в некотором роде крот, но другие обычно сторонятся его, до него не дотрагиваются — разве что когда бьют, а это совсем другое дело, согласен?

— Согласен. Так за что же тебя бьют?

— За то, что я сорняк, Мэйуид — за что же еще?

Некоторое время они смотрели друг другу прямо в глаза, но затем Мэйуид, понурившись, отвернулся, словно решив для себя, что теперь, когда они знают его, скоро тоже начнут относиться к нему, как все остальные. Тем не менее Спиндл заметил, что походка его стала более твердой, как будто своим мимолетным прикосновением Триффан заставил его вспомнить о том, что такое уважение к себе.

Видимо, Мэйуид и сам понял это, потому что он вдруг остановился, обернулся и быстро проговорил:

— Приятно чувствовать чью-то лапу на плече, храбрый господин! Просто несказанно приятно, добрый господин! Очень великодушно с вашей стороны! Мэйуид об этом не забудет. Мэйуид никогда ничего не забывает!

Так они дошли до другой пещеры, более обширной, чем та, откуда начали свой путь.

— Говори, что он строитель! — торопливо зашептал вдруг Мэйуид, кивая на Спиндла. — Скажи им это обязательно — иначе ему долго не протянуть!

Прежде чем Триффан успел что-то ответить, он скрылся в одном из боковых ходов.

Они оказались перед двумя грайками — кротом и кротихой. Оба были молоды и мускулисты; у обоих на чистых мордочках застыло сосредоточенно серьезное выражение, свойственное фанатикам, которые непоколебимо уверены в том, что они всегда правы, а все остальные — нет. На бедрах крота виднелись маленькие струпья, и мех на мордочке у кротихи уже начал выпадать. Видно, Помойная Яма действительно была поражена заразой, если болезнь добралась даже до них.

— Слово да пребудет с вами! — выкрикнула кротиха.

— И с вами! — поспешил откликнуться Спиндл за них обоих.

Окинув их оценивающим взглядом, кротиха спросила:

— Вас привел Мэйуид?

Они кивнули.

— Не доверяйте ему, — продолжала она. — Проныра и подлипала — вот он кто.

— Вы назначаетесь к Скинту на Северный Конец, — резко бросил крот.

— Мой спутник — строитель, — начал Триффан, стараясь, чтобы его голос звучал как можно увереннее, что давалось ему с трудом: он страшно устал. — Он обучен этому делу с детства. Он…

— Заткнись! — приказал крот. — Это Мэйуид велел тебе так говорить. Мы направляем вас к Скинту, а уж он сам разберется, чего на самом деле стоит твой дружок.

— К Скинту?

— Ну да, к Скинту. Идите прямо по этому ходу.

— И не смейте болтать и задерживаться! — крикнула кротиха им вслед, когда они уже двигались по широкому тоннелю в северном направлении. — Идите прямо и разыщите Скинта, или он сам вас найдет!

Не успели они сделать несколько шагов, как впереди из-за поворота до них донесся знакомый голос:

— Тише! Это я, доблестные господа! Это я, Мэйуид, ваш друг и смиренный проводник! Идите за мной, я вас отведу прямо к Скинту. И сделаю это не по долгу службы, а из личной симпатии!

❦

Мэйуид сдержал свое обещание. После долгого пути по обвалившимся ходам, мимо полумертвых кротов они прибыли на Северный Конец и оказались перед немолодым кротом. Мех на нем, хотя короткий, жесткий и тронутый сединой, был густой. Весь он был сух и подтянут; это был первый вполне здоровый крот, из всех тех, которые до сих пор им встретились в Помойной Яме. Они нашли его спокойно сидящим в небольшой норе.

— Ну, что у тебя? — бросил он.

— Еще двое прибыли в твое подчинение, добрейший господин Скинт, дабы облегчить твои труды. Они понятливые, быстро всему научатся и очень покладистые…

— Замолчи, Мэйуид, — тихо и властно произнес Скинт.

— Какому делу нам предстоит научиться? — устало спросил Триффан.

— Уборке.

— Уборке? — удивленно переспросил Спиндл, который до этого почти все время молчал. — Неужели ты считаешь, что этому надо обучать?

— Кротов следует обучать всему, особенно тех, которые с юга. Все они неженки, — бесстрастно проговорил Скинт.

— Да неужели?

Скинт смерил Спиндла уничтожающим взглядом и сказал:

— В вашем теперешнем состоянии вам такую работу не потянуть. Так что подкрепитесь, выспитесь, а потом потихоньку начнем. — Он провел их чуть подальше, в свободные от кротов норы. Там было зябко и пыльно, но в остальном они были вполне пригодны для жилья. Тут возле них снова возник Мэйуид. Как обычно, он появился с той стороны, откуда его меньше всего ждали.

— Принести им поесть? Что-нибудь повкуснее, да?

— Полчервяка, — односложно бросил Скинт.

— Слушаюсь, господин. Полчервяка так полчервяка, — подобострастно склонив рыльце к земле, отозвался Мэйуид. Он исчез, но тут же вернулся со свежей добычей в зубах и уже собирался поровну разделить ее между Триффаном и Спиндлом, когда Скинт рявкнул:

— Я сказал не по полчервяка каждому, а половину на двоих!

— Извините, господин! Как я, дурак, сам не догадался, остолоп я этакий! Ну конечно: половинка на двоих — вполне достаточно, просто щедро!

— Так оно и есть, — пробурчал Скинт и, наблюдая, как приятели расправляются с убогой закуской, прежним ворчливым тоном добавил:

— Дай таким дохлым, как вы, сразу много — тут же окочуритесь! А теперь, Мэйуид, катись отсюда!

Тот, рассыпаясь в благодарностях и низко кланяясь, испарился.

— Вы сделали ошибку — были с ним чересчур вежливы. Теперь он от вас не отстанет, — заметил Скинт. —

Если опять явится, лучше не вступайте с ним в дружбу. Не потакайте ему, держитесь от него подальше. Он пройдоха, каких мало, ничтожество. К тому же может быть опасен: не исключено, что он агент Феск.

— Какое это имеет значение? — вырвалось у Спиндла. Усталость и раздражение по поводу того, что они успели увидеть, заставили его забыть про страх. — Она служит Слову, да и ты сам, должно быть, заинтересован, чтобы ей о нас доносили. Разве ты не такой же, как они все?

— Был когда-то такой же. Но теперь?! После того как поработаешь с мое чистильщиком, после того, что повидаешь, для тебя все станет едино — что Слово, что Камень. Главное — выполнить работу, вот и все дела. Это единственное, о чем следует помнить уборщику трупов. Мэйуид полезен, потому что много знает и о многом пробалтывается. К тому же он лучше всех здесь знаком со всеми ходами и переходами. Что тоже важно. А теперь отдыхайте. Станете усердно работать, не будете пытаться сбежать — и к вам будут относиться хорошо. Здесь работы осталось совсем немного. Потом нас перебросят, и думаю, следующее место окажется в любом случае более здоровым, чем здешнее. — С этими малообнадеживающими словами Скинт удалился.

Правда, и тут им не удалось остаться вдвоем, потому что, как всегда, неизвестно откуда Мэйуид немедленно заявился снова и проговорил, вопросительно заглядывая им в глаза:

— Он предупреждал вас насчет меня, да? Разве не так, косматые господа? Говорил, что я плохой, да? Согласен, я действительно многим кажусь таким. Но это же Помойная Яма, как тут будешь хорошим? Тут не то место, где легко остаться чистеньким, разве не так?

Он уже успел залезть к ним в нору, и Спиндл, обнаружив возле себя это облезшее, покрытое зловонными гнойниками существо, назойливо набивавшееся к ним в друзья, невольно отодвинулся и, если бы не знак Триффана, наверняка велел бы ему убираться вон.

Триффан же смотрел на Мэйуида скорее с интересом, нежели со страхом или отвращением. Тот, в свою очередь, разглядывал Триффана.

— А я вижу, тебя, господин мой, на мякине не проведешь! Ты умный, сразу видно. Знаешь, как заставить крота разговориться, ясное дело! — сказал он, помолчав. От его робости не осталось и следа. Он приблизил свое рыльце вплотную к Триффану и вызывающе продолжал: — Разве тебе не говорили, что ты умрешь, если притронешься к больному лысухой?

— Лысухой? А что это такое? — спросил Триффан.

— То, что у меня! Вот это самое! — И Мэйуид показал на свою облезшую голову. — И когда от тебя вот так начинает вонять, то ты умираешь! — С этими словами он показал Триффану гнойники на боку.

— Сколько времени ты здесь пробыл? — никак не реагируя на его выходку, спросил Триффан.

— Дольше всех, кто здесь сейчас, — буркнул Мэйуид. — Целую вечность.

— И тем не менее ты до сих пор жив. Так отчего же мы должны обязательно умереть?

— Опять повторю: очень ты умный! Умный и хитрый, прямо как лис. Складно все у тебя выходит! Нет, ты непременно умрешь в конце концов, хоть сейчас еще и вполне здоров! И случится это скорее рано, чем поздно… Из-за того, что спятишь; или потому, что тебе проткнут нос. От лысухи, от раны, но все равно непременно умрешь, и доброта твоя тебя не спасет!

— Но ты же не умер, — абсолютно спокойно заметил Триффан.

— У меня свой резон, чтобы выжить!

— Какой?

— А тебе не терпится узнать? Не скажу. Никогда никому не говорил и тебе не скажу. Но он есть.

— Вот и у нас тоже есть свой резон, чтобы выжить, — улыбнулся Триффан.

— Опять умничаешь! Тогда скажи Мэйуиду, он тебя не выдаст! Ну скажи, пожалуйста! — заклянчил он, как капризный ребенок.

— Нет, не скажу. А теперь, с твоего позволения, я хочу поспать.

— Так нечестно! Сначала раздразнил, а теперь собирается спать! Тогда не дам тебе червячка. И больше не жди от меня помощи!

Но Триффан уже закрыл глаза и тут же спокойно и крепко уснул.

Мэйуид скрылся в боковом тоннеле, Спиндл тоже попытался заснуть, но был слишком возбужден, и это ему никак не удавалось.

— Эй, послушай! — раздался шепот.

— Ну что еще?

— Как его зовут?

— Триффан.

— А тебя?

— Спиндл.

— Что за причина, которую он не хотел назвать? Скажи мне, я не проговорюсь, просто мне интересно.

— Думаю, он сам тебе ее объяснит, — ответил Спиндл. Непонятно почему, но он вдруг перестал испытывать страх перед этим кротом с его болячками. Вероятно, это произошло оттого, что его не побоялся Триффан. Что касалось причины выжить, то для Спиндла она была очевидна: Камень.

— Вот для него червяк, — неожиданно сказал Мэйуид и вытащил из тоннеля свою добычу.

— Спасибо тебе.

— Как, ты сказал, его зовут — Триффан?

Спиндл настороженно кивнул.

— Из каких он мест?

— Данктон, — лаконично ответил Спиндл, решив не давать Мэйуиду никаких лишних сведений.

— И большая это Система?

— Одна из семи самых древних.

— Значит, он камнепоклонник?

— Ну да.

— Триффан! Хорошее имя, хотя немного смешное. Триффан — надо же!

— Тише! Ты его разбудишь!

— Он не испугался моей лысухи!

— Триффан вообще мало чего боится.

— А вот те, что были до вас, всего боялись. Они тут спятили совсем, кости трупов стали грызть. Пытались бежать, но их, ясное дело, поймали и подвесили. Хотя я их предупреждал, да-да, предупреждал! Они и сейчас еще висят там, наверху. А Триффан не испугался.

— А чего ему бояться? — мягко спросил Спиндл.

— Она же заразная, эта лысуха.

Триффан пошевелился и открыл глаза.

— Самое заразное — это страх, — произнес он.

— Ну надо же такое придумать — «самое заразное — это страх»! — воскликнул Мэйуид с восхищенным смехом.

Спиндл почувствовал, как у него от усталости слипаются глаза, и они с Триффаном забылись сном. Мэйуид глядел на них с нескрываемым удивлением. Улыбка сбежала с его мордочки. От лукавства, от льстивости не осталось никакого следа. Теперь он выглядел очень молодым и очень напуганным.

— Ничего, если я прикорну поблизости, добрые господа? — пробормотал он. — Вы не будете против? Вот так, чтобы я мог хотя бы вас видеть? Хорошо, когда кто-то рядом. Не люблю засыпать, когда один. Ты мне по душе, господин. Ты добрый. Ты до меня дотронулся, и это было для меня…

Он так и не договорил, чем это для него было. Просто улегся, положив мордочку на вытянутые лапы, и не сводил взгляда с Триффана, пока его глаза не закрылись сами собой, будто он наконец-то ощутил себя в безопасности и рад был насладиться этим, пока мог.

Много позднее, когда в норе царила уже полная тишина, Триффан проснулся. Волею Камня он оказался среди потерявших себя и обездоленных; среди тех, кто познал страх, тех, кто не знал, куда податься. Наверняка тут были и те, кто, сам не осознавая того, жаждал правды, и такие, в глубине души вполне достойные, как Мэйуид. К таким летописцу надлежало проявлять любовь и сострадание, независимо от того, как с ними обошлась жизнь. Все больше Триффан начинал понимать: если Камень даст ему мудрость и силы, именно такие помогут ему с успехом выполнить свою миссию. Он легко коснулся странного крота по имени Мэйуид и нашептал молитвы. Он молился, чтобы страх покинул несчастного; чтобы Камень смилостивился над ним и помог ему излечиться.

В какой-то момент Мэйуид беспокойно зашевелился. Его глаза приоткрылись, и он с испугом поглядел на Триффана. Но голос Триффана был тих и ласков, как и его прикосновение, и крот снова закрыл глаза. Возможно, он решил, что все это происходит во сне: его защищают, его ласкают; великий, древний крот, добрый, как Триффан, стережет его покой, — и он действительно задремал снова.

Глава четырнадцатая

Триффан со Спиндлом вскоре поняли, на чем был основан ужас Алдера перед Помойной Ямой. Собственно, она представляла собою развитую систему ходов и тоннелей, и попавший туда крот оставался там до самой смерти. Если же кто и доживал до окончания работ, то его перебрасывали в другую систему, но в точно такое же место. Два срока удавалось выдержать немногим, три — никому.

Первые их впечатления оказались совершенно правильными: здесь выполняли опасную, тяжелую работу, плохо кормили и над каждым висела угроза немедленной жестокой расправы. Однако здесь присутствовало и зло совсем иного рода — невидимое глазу и не имеющее конкретных очертаний. Правда, им потребуется еще некоторое время, чтобы добраться до его сути.

В день, последовавший за тем, когда они прибыли, Скинт начал их инструктировать. При дневном свете он казался уже не столь дружелюбным, как при первой встрече, однако этот крот вызывал невольное уважение. Рыльце его было изборождено морщинами; он был подвижен и физически силен, хотя и несколько меньше ростом, чем им показалось вначале. Прищуренные глаза смотрели настороженно и подозрительно, будто он заранее ждал от каждого крота обмана или подвоха. И все же по его движениям и по мелькавшим временами искоркам в глазах можно было догадаться, что он отнюдь не такой безжалостный, каким хочет казаться. Голос у него был тонкий, он произносил слова с таким ко твердым акцентом, как Алдер, причем всегда говорил короткими отрывистыми фразами, как крот, привыкший отдавать распоряжения.

— Последняя партия, присланная Феск, оказалась никуда не годной — блохи безногие, да и только. На вас я тоже больших надежд не возлагаю. За обучение сам я никаких благодарностей не получаю. Так что на мое время особо не рассчитывайте. Слова требуют усилий, усилия — пищи, а пищи здесь мало. Поэтому слушайте внимательно. Дважды я повторять не привык. — Они согласно кивнули. — Сначала небольшая предыстория. Здешний Слопсайд, или Помойная Яма, как ее мы называем, — самое тяжелое из всех мест, где мне приходилось работать, и к тому же самое обширное. Видимо, здешние жители мерли, как мухи, потому что в некоторых тоннелях трупы лежат в три, а то и в четыре слоя. Их многие сотни — и всех надо вытаскивать на поверхность. Здесь умирали от бубонной чумы, от холеры, от гнойного ящура, от последствий каннибализма, от отеков после дистрофии. Те, кто жил в центральном Бакленде, у подножия холма, были ребята с юмором: они просто запечатали все входы в зараженную часть системы и предоставили всех, кто там остался, своей участи. Да! И еще поубивали всех, кто пытался оттуда вырваться. Сюда они насильно загоняли и беженцев из соседних селений. Так что сегодня мы имеем дело с норами, которые битком набиты трупами. Отвратительнее не придумаешь.

Мы прибыли сюда в январе из Роллрайта. Нам бы еще и там дел хватило, но Глашатай Слова распорядилась приводить в порядок именно Бакленд. Он, видите ли, должен стать нашим центром для всего юга, и поселение следует сделать как можно более удобным и просторным, хотя, по-моему, вряд ли из этого получится что-нибудь путное. Но приказ — есть приказ? С очисткой мы сильно запаздываем — из-за того, что здесь свирепствует эта болезнь, лысуха…

— Что это такое, собственно говоря? — спросил Триффан.

— Поглядите на Мэйуида — и поймете. В конце концов ее подцепляют все. Начинается с зуда на голове. Крот ни о чем, кроме этого, уже думать не в состоянии. Некоторые теряют рассудок. Потом на этих местах начинает выпадать мех, кожа сохнет, лопается, и образуются струпья. Они появляются сначала на шее, потом на животе — иногда даже безо всякого зуда. Расчесы просто ускоряют ход болезни. Когда они начинают гноиться и вонять, считай, это конец. Лысуха неизлечима. Конечно, многие живут с ней довольно долго: крот по природе своей живуч, но конец всегда один — смерть. И смерть страшная, мучительная, хуже, чем от чумы. Глаза перестают видеть, рыльце покрывается язвами, и все тело ломит. Таких мы избавляем от мучений, если только они сами не выбираются на поверхность, где их тут же приканчивают патрульные.

— Но ты же не заболел!

— Нет, — ответил Скинт с мрачной улыбкой. — Мне повезло. Зуд начался, но я стерпел, ни разу не почесался. Я за собой слежу. Зуд пропал, и струпьев нет. Пока нет. Большинство заболевают сразу, но есть которые держатся. Скажу тебе одну вещь: молодые фанатики, которые нами руководят, заболевают быстрее остальных. Ты спросишь почему? Не знаю. Разве что они хотят скорее умереть, чтобы их славные имена начертали на Скале Слова.

Теперь о деле. Наша задача — избавиться от трупов и починить тоннели к празднику Середины Лета. Это значит, у нас остается чуть больше двух недель. Самое тяжелое уже позади. В первые месяцы было очень трудно. Честно скажу: с того времени немногие остались живы. Только я, Смитхиллз — его вы скоро сами увидите, будь он неладен, — и еще один, Манро. Именно он начинал здесь все работы. Манро вообще избежал лысухи, он в полном порядке. Да, еще Виллоу. С ней дело плохо, но она кротиха крепкая. Если мы ее вовремя отсюда вытащим, то, пожалуй, оклемается.

Триффан заметил, что при упоминании этого имени глаза Скинта потеплели. Это выражение не пропало, когда он ворчливо добавил:

Ну и этот, как его? Мэйуид. Он тоже из первой партии, но у него болезнь прогрессирует. Ему долго не протянуть.

А теперь посвящу вас в один секрет. Элдрен Феск, которой Смитхиллз оказал в Роллрайте одну услугу, обещала после окончания этой работы отпустить его домой. А меня освободят после Аффингтона.

— Аффингтона? — переспросил Триффан.

— Там сейчас трупов уже почти нет, — сказал Спиндл и тут же прикусил язык.

Но Скинт видно не придал никакого значения его словам, потому что ответил:

— У нас там будет другая работа.

— Какая?

— Разрушить все до основания. Пока Священные Норы существуют, у камнепоклонников всегда будет куда стремиться и о чем мечтать. Разве не так? Во всяком случае, такова официальная версия. Мнение быдла, подобного мне, никого не интересует. Но если бы меня спросили, то я бы назвал это глупостью. Порушив тоннели, веру не порушишь, верно ведь?

— Верно. Разрушать стоит, когда можешь предложить лучшее.

— То-то и оно, — откликнулся Скинт. — Может, ты и прав. Теперь перейдем к инструктажу. Сейчас нам нужно поднажать, чтобы закончить к летним торжествам, чтобы Феск и вся ее братия могли перейти сюда и организовать здесь гвардейский учебный центр. Хенбейн сначала думала сделать центром Роллрайт, но Слово подсказало ей, что он должен быть именно здесь. После окончания работ тут расположатся гвардейцы, а нижние тоннели тогда займет сидим, который переведут сюда с севера. После этого всех южан быстро обратят в истинную веру, и наступят счастливые времена.

— Почему бы просто не запечатать всю эту старую систему ходов и не создать новую? Это было бы куда безопаснее, — заметил Триффан.

— Наше дело — выполнять приказы, а не рассуждать, — мрачно отозвался Скинт. — Глашатай Слова говорит, будто бы так надо, потому что Словом кроту назначено рыть и копать, дабы все познали могущество Слова. Мол, кротами выкопаны эти ходы, значит, кротам и следует их сохранить. А чуму изгнать отсюда на веки вечные.

Триффан заметил, что эта часть инструктажа в устах Скинта прозвучала наименее убедительно.

— Несколько дней вы пробудете в моей команде, — продолжал Скинт. — Я научу вас, как говорит Феск, «наиболее экономной» уборке трупов. Нужно усвоить определенные навыки, чтобы дело шло скорее, а также во избежание заразы — я вас этому тоже буду учить. Что касается тебя, крот Спиндл, я дам тебе шанс показать, что ты смыслишь в рытье тоннелей. Если у тебя получится, наши руководители-энтузиасты найдут тебе применение по этой части. И еще одно. Помните: хозяин здесь я. В моем ведении запас червяков. Без моего разрешения — ни одного червяка здесь не есть, запомнили? Небось Мэйуид уже таскал вам еду?

— Да, — признался Триффан. Он решил, что Скинту лучше не врать.

— Так я и думал. Вечно под ногами путается, дуралей несчастный. Так вот, после того как получите рабочее задание, вас поставят на довольствие. Дураки будете, если станете все сжирать сразу. Пищи здесь выдают мало, но вполне достаточно, чтобы выжить. И вообще, на воле крот привык есть слишком много. Пока вы при мне, будете получать по червяку утром, по три в перерыв и по два перед сном. Нормальному кроту больше и не требуется.

Теперь о гигиене: неопрятность — это смерть. Опрятность — залог жизни. Я чищусь постоянно, и мех у меня не лезет. У нечистоплотных он грязный, поэтому они и болеют. Поглядите на Мэйуида — грязнее некуда. Поглядите на Смитхиллза, когда с ним встретитесь, — тоже грязнуля. И всегда был таким, с самого детства. Так вот, у него лысуха, а у меня нет. Сами делайте выводы и поступайте соответственно. А то многие видят, что делается у них на глазах, а мозгой пошевелить ленятся. Вот и мрут, идиоты!

Итак, основные правила. Чиститься до и после выноса каждого трупа. Особенно тщательно прочищайте когти. Не есть личинок. Избегать по возможности блох.

Не есть тухлых червей. Каждые четыре дня производить уборку в норе, где спите. Испражняться только наверчу — за это патрули вас не убьют. Или под землей, но в отдельной пустой норе. Избегать контактов с неряхами и с кротихами. Проветривать свое помещение. Вопросы ость? Нет? Хорошо, тогда пошли. Я вас поставлю на наименее сложный участок. Будете делать все, как я сказал, — справитесь.

Он деловито зашагал по тоннелю, и вскоре они подошли к норе. В запечатанном входе ее зиял пролом. С трудом перебравшись через комья грунта, они протиснулись внутрь. Жалкое и мрачное зрелище предстало перед ними.

— Массовое захоронение, — отрывисто бросил Скинт. — Похоже, тех, кто здесь был, замуровали заживо извне здоровые кроты. Они держали здешних обитателей в полной изоляции.

Он бесстрастно глядел на кучу трупов у самого входа, давая Триффану и Спиндлу хоть немного прийти в себя. Спиндл в ужасе уткнулся рыльцем в землю; Триффан же, хотя и не менее потрясенный увиденным, безмолвно осматривал нору.

Несмотря на скудный свет, им удалось разглядеть, что помещение было довольно просторно, хотя устроено весьма примитивно. Запыленные стены покрывала слизь. Центр и одна сторона были сверху донизу забиты кучей переплетенных мертвых тел. За малым исключением они уже высохли и распались, так что узнать кого-либо не было возможности. В большинстве своем они являли собой скелеты, с остатками кожи и клочьями меха. Огромный скелет лежал поверх остальных. Одна из его уцелевших лап свисала книзу, к черепу молодого крота, словно вбитого в землю. Другой скелет — значительно меньшего размера, вероятно, принадлежавший кротихе: его поднятые вверх лапы словно молили о пощаде. За нею — два тела, отвратительно сплетенные, будто смерть застала их в момент соития: челюсти белого черепа крота железной хваткой были сомкнуты на загривке лежавшей под ним самки. Вся эта груда тел была плотно спрессована и присыпана мелкой светло-коричневой пылью.

Чем дольше Триффан смотрел, тем явственнее для него становился смысл трагедии, которую нес с собой мор — тот самый, который еще до его рождения поразил его родной Данктон и чуть не уничтожил всю систему. Именно после этого нижние тоннели Данктона были покинуты кротами, и оставшиеся в живых переселились в верхние этажи древнего поселения, — в противоположность тому, что было сделано здесь, в Бакленде.

— Нам не известно, по какой именно причине, — продолжал Скинт, — только последние из уцелевших почему-то вскарабкивались наверх. Лично я думаю, чтобы было чем дышать. Вы увидите сами, что некоторые оставались в живых довольно долго после того, как остальные погибали. Есть свидетельства, что весной самки здесь даже приносили потомство. Правда, младенцы, как правило, не выживали: их сжирали ногтевые черви, да и молока у матерей не было.

Голос Скинта звучал жестко и холодно, а взгляд оставался бесстрастным.

— Здесь попадаются и живые. Но это обычно слабоумные, и мы их приканчиваем — для их же блага, чтобы зря не мучились. Они выжили за счет каннибализма. В свое время могли бы и выбраться на поверхность, но не осмеливались: думали, те, кто запечатывал тоннели, все еще поджидают их там и наверняка убьют. Возьмем хотя бы Мэйуида. Вот уж действительно бедолага…

На мгновение в бесстрастном голосе Скинта Триффан услышал нотки невольного изумления.

— Так что насчет Мэйуида? — со всегдашним своим любопытством спросил Спиндл.

— Он из тех, кто выжил. Здесь, в Помойной Яме, — и уцелел! Странная это история!

— Расскажи ее нам, пожалуйста, — попросил Триффан.

Скинт искоса взглянул на него: он не привык к тому, чтобы его о чем-то просили таким тоном. Однако, видимо решив для себя, что имеет дело с не совсем обычным кротом, уступил и начал свой рассказ.

— Когда мы сюда только что пришли, тут ходили упорные слухи о том, будто бы здесь уже кто-то живет.

Он ото всех скрывается, но отсюда не уходит. Первое подтверждение этому мы получили, когда один из уборщиков поранился и, одурманенный едким воздухом, заблудился. Несколько дней спустя он появился. Он утверждал, будто ему встретился совсем молодой крот, который держал себя очень странно и болтал не переставая. Крот провел его в чистое помещение, кормил его, ухаживал за ним, а потом вывел к знакомым тоннелям. Слухи дошли до грайков, и те, конечно, не могли потерпеть, чтобы кто-то тут свободно разгуливал, даже притом, что этот «кто-то» обитал в норах, пребывание в которых для других означало верную смерть. К тому времени мы знали, что здесь свирепствует эта лысуха, потому что от нее уже погибли несколько наших товарищей. Кончилось тем, что мы устроили ему ловушку.

Один крот притворился, будто потерял дорогу; Мэйуид появился, мы его поймали и спросили: чем это ты, братец, здесь занимаешься? Единственной, с кем он согласился говорить, была Виллоу. Этот дурень плакал, словно младенец, когда увидел ее. Она, видите ли, напомнила ему мать. Виллоу предполагает, что он, вероятно, был из осеннего помета. Вот и верь тому, кто говорит, будто осенние — самые счастливые! Возможно, его произвели на свет, когда система была уже опечатана извне. Одному Слову известно, как его выкормила мать, чем она питалась и что ел он сам. Брр, лучше об этом вообще не думать! Правда, кроме него наверняка были и другие уцелевшие. Судя по его речи, по тому, как он вежливо называет всех «господин» и «госпожа», что были кроты образованные. Вероятно, они предупредили его, чтобы не вылезал наверх — иначе здоровые наверняка убьют его. Вот он и сидел под землей, пока мы его не обнаружили. Когда он начал говорить, его было уже не удержать. Он нас своей болтовней доводил до бешенства. Однако он знал здешнюю систему ходов, как никто другой, — знал, где водятся червяки, знал даже, как обойти патрульных и благополучно вернуться. Мы подозреваем, что ему известны безопасные выходы из Слопсайда, только он нам их ни за что не показывает. Никогда не встречал лучшего знатока тоннелей, чем он, а уж я-то повидал этих тоннелей немало. Рыльце у него словно какое-то особое: всегда чует, в какую сторону надо идти! — Последние слова Скинт произнес с нескрываемым восхищением, немного помолчал и добавил: — Отсюда, из Помойной Ямы, его ничем не выманишь. Одному Слову известно, что станется с ним, когда мы закончим, а до этого осталось совсем недолго. Пока что он обретается тут, у нас, на Северном Конце и если не находится в одной из своих таинственных отлучек, то всегда либо со мной, либо на участке у Виллоу.

На этом Скинт закончил свое повествование и стал обходить помещение, примериваясь, с чего начать расчистку.

Сверху, сквозь потолок, к трупам протянулись корешки растений. Они оплели собой останки. Как это ни чудовищно, они жили и питались за счет тех, кто стал прахом.

— Похоже, здесь их штук двадцать, — хладнокровно заметил Скинт, как будто речь шла о переноске обыкновенного груза. — Опытные чистильщики справились бы тут дня за четыре, но боюсь, вам за этот срок не управиться. С другой стороны, где-то вам все равно надо начинать.

— Почему бы просто не запечатать эту пещеру и не оставить их в покое? — хриплым голосом спросил Спиндл. Он был близок к тому, чтобы заплакать, сознавая свою полную беспомощность.

— Потому что это быстрее, чем строить новые норы и тоннели, — отозвался Скинт. — Тем более когда у вас много даровых рабочих, и не важно, если половина из них сдохнет, а еще потому, что так велит Глашатай Слова, Хенбейн, и потому что это — ваша работа во славу Слова. Теперь, прежде чем вы к ней приступите, еще несколько советов. Самая большая проблема — корни: стоит неловко вытянуть труп — и можно вызвать обвал, а это значит — добавочную работу. Так что будьте с ними поосторожнее, если надо, перекусывайте. Дальше: всегда начинайте с самого верха, потому что тела имеют обыкновение соскальзывать, и вы можете оказаться под ними, как в ловушке. Эти вроде бы уже высохли, следов разложения нет. Оно особенно опасно. Самые сложные — это нижние: воздух туда не проникает, и они сохраняются дольше.

Следовательно, в них может быть трупный яд и другая опасная зараза. Аарч, брат Манро, не проявил должной осторожности. Его завалило, и он почти задохнулся. Был еще жив, когда его вытащили, но ногтевые черви успели впиться ему в бока и спину. А раз они впились, их уже не вытащишь. Его парализовало за три дня. Манро сам полонил конец его мучениям. Это было в феврале. Так что будьте осторожны.

Скинт вдруг замолчал и стал вглядываться в землю у кучи тел. Потом подался вперед и наклонился над чем-то. Втянул в себя воздух, фыркнул, прошептал: «Так и и думал. Считай, нам повезло» — и отпрянул назад. Потом, задрав голову, взглянул на возвышавшуюся груду костей и кожи, поманил к себе Триффана и Спиндла и указал в темноту у своих передних лап.

— Я говорил о ногтевых червях. А ну, загляните-ка сюда.

Они заглянули. Перед ними лежал желто-белый череп. Он был весь облеплен темно-красными высохшими червяками, тонкими и короткими. От них исходил странный острый запах мятой крапивы.

— Вот они — ногтевые черви. Только эти уже сдохли, нечего было уже им глодать, гадам мелким. Запомните этот запах, и если его учуете, будьте настороже. Учуял запах крапивы — действуй быстро, особенно если у тебя рана или царапина. На здоровых они обычно не нападают, но стоит им почуять кровь — и они тут как тут. Открытая рана для них — самая лучшая приманка. Правда, здесь я на них давно не натыкался, может, они отсюда уже убрались. Им свежатину подавай.

— Как они выглядят живые? — спросил Триффан.

— Черно-красные, блестящие, верткие и цепкие. Хорошо еще, что, когда они впиваются, чувствуешь боль. Можно хоть вовремя раздавить. — Он медленно обошел вокруг кучи и, подняв одну из высохших лап, сказал: — Никогда не берите за лапы, когда вытаскиваете труп. Они моментально ломаются. Лучше брать за плечи или за середину туловища, предпочтительнее за плечи. Не робейте. — Правой лапой он подхватил тело за загривок возле лопатки. — Вот так — видите? Это совсем легко.

Не слишком быстро, но и не очень медленно. Старайтесь, чтобы он не рассыпался. — И Скинт ловко опустил ношу на пол.

— Чтобы доставить его на поверхность, лучше работать по двое: один несет, другой подхватывает. Если тело в разложившемся состоянии, старайтесь не поднимать его над собой, иначе на вас будет вываливаться всякая гадость. Главное — вытащить в целости и как можно быстрее. Только наверху не застревайте — там грачей и сов, как на свалке. Да и патрули не церемонятся: могут убить просто так, ни за что ни про что.

Он закинул голову, поглядел на проблеск дневного света в старом выходном отверстии, и на миг в его глазах мелькнуло тоскливое выражение, какое бывает у крота, долго пробывшего под землею и мечтающего хоть разок ощутить на себе прикосновение солнца и свежего ветра, чтобы можно было просто постоять, а не спешить вниз, за очередным трупом.

Наступило молчание. Триффан со Спиндлом думали о том же, что и Скинт. Ведь они тоже не были на поверхности земли уже много кротовьих месяцев, и тоже тосковали по давно ушедшим дням, когда могли бродить где вздумается.

— Есть другие вопросы?

Они лишь глядели на него, не произнося ни слова.

— Хорошо. Пока можете работать вместе. Ваша норма — четыре штуки на каждого, так что не тяните время. Через два дня, когда пообвыкнете, надо будет таскать по шесть. И не забудьте: меньше перенесете — меньше червяков получите. И последнее. Еще раз повторяю: не шатайтесь по тоннелям. Грайки постоянно наблюдают. Они везде — и наверху, и в примыкающих тоннелях. С уборщиками не церемонятся. — С этими напутственными словами Скинт отправился отдавать распоряжения другим, и до них еще долго долетал его приглушенный голос из соседних нор.

Работа продвигалась медленно. Она была изнурительная и унылая, но они кое-как справлялись и одно за другим вытаскивали тела на поверхность. Время от времени кто-либо из кротов проходил мимо, но в разговоры не вступал. На боках и на спинах у всех были струпья.

Один раз подошел свирепого вида крот, он постоял, понаблюдал за ними и скрылся. Вероятно, это был грайк.

Другой раз на поверхности верзила-патрульный крикнул Спиндлу, остановившемуся глотнуть свежего воздуха: «Лезь вниз, мразь этакая!» Правда, Спиндл и сам не был расположен задерживаться: земля вокруг была затоптана, кругом валялись кожа и кости, и с запада летели черной стаей грачи… Ничего удивительного, что патрульные нервничали.

Настала ночь, а с нею — безмерная усталость и полное отупение. Первоначальный шок сменился брезгливым безразличием и убеждением, что так им долго иг протянуть.

В первый день они вынесли на три тела меньше, чем положено, однако были настолько измучены, что с трудом проглотили даже свой урезанный паек. Настал и прошел второй день, за ним третий… Утром пятого дня они вычистили и привели в порядок свое жилье. Затем последовал день шестой…

Это случилось вечером. Впервые за все время они почувствовали, что у них еще есть силы на то, чтобы хоть немного поговорить. У входа в нору, где они вместе со Скинтом съедали свою последнюю за этот день порцию, вдруг послышался какой-то шум и на пороге возник большущий крот.

Выглядел он довольно потрепанным, но, по меркам Слопсайда, был довольно упитан: брюхо его приятно круглилось, а глаза смотрели сыто и весело.

Лапы у него были ловкие и большие, хотя так же, как и мех на боках, лохматые и грязные. На одном боку они заметили знакомые приметы все той же лысухи — струпья, поредевший мех и воспаленную, дряблую кожу.

— Как всегда лопаешь, прохвост ты этакий! — громко провозгласил он, обращаясь к Скинту. — А эти несчастные идиоты — они что же, твои новые помощнички?

Скинт ничего не ответил, но Триффан учтиво сказал: — Меня зовут Триффан, а моего товарища — Спиндл.

— Ага, это я уже знаю. А меня — Смитхиллз. Тружусь в восточной части Северного Конца, чтоб он скис! Там все разложилось. Местечко — хуже не придумаешь. Ну, мы почти что закончили. Все! После этого я отправляюсь домой! Эй, Скинт! Тебе что, даже поздороваться трудно, а?

— Он вымогатель, — пробормотал Скинт, бросая на Смитхиллза насмешливый взгляд. — Не успеете оглянуться, как он уведет у вас червяков из-под самого носа.

— Это я вымогатель?! — возмущенно воскликнул Смитхиллз. — Да разве чем от тебя разживешься? В жизни не встречал такого скупердяя, как ты, Скинт!

Он довольно хмыкнул и уселся напротив, умильно глядя на Скинта, словно ждал от него угощения.

— И не думай, и не проси! — взорвался Скинт. — И заикаться об этом не смей, а не то сейчас же уматывай из нашей норы!

— Слушай, докажи, что я был не прав, когда назвал тебя скупердяем. Кинь парочку червяков, а?

— От тебя воняет. Хоть бы почистился!

— Ты так жмешься с червями, что непонятно, как еще сам ноги таскаешь! — отозвался Смитхиллз.

Еще некоторое время старые приятели пререкались, пока Скинт не сдался и не дал ему одного червяка. После чего вконец расщедрился и объявил, что двое новеньких совсем неплохо поработали для начала и тоже заслуживают добавочной порции.

— Эй, Мэйуид! — крикнул он. — Где ты там? Раздобудь нам еще червей!

Мэйуид, который всегда был где-то поблизости, тут же появился с едой: он, видимо, припас ее заранее.

— Новенькие у нас замечательные, — затараторил он, как обычно. — Безусловно и всенепременно они заслуживают, чтобы их подкормили. Я, Мэйуид, смиренный и ничтожный, каким всегда был, есть и буду, польщен тем, что могу это для них сделать.

— Мне — самого большого! — заявил Смитхиллз.

— Великое, не сравнимое ни с чем удовольствие видеть вас снова здесь, господин Смитхиллз!

— Ну вот, хоть один нашелся, кто мне рад! — откликнулся тот, закусывая червяком.

Скинт буркнул что-то неодобрительное себе под нос, и потом, словно нехотя, сказал:

— Ладно, раз ты уж все равно здесь, выкладывай, что у тебя за новости, если, конечно, они есть.

— Есть, да еще какие! — с ухмылкой отозвался Смитхиллз и со значительным видом замолчал.

— Ну? — бросил Скинт.

— Вот видите, теперь он желает со мной разговаривать! — весело блеснув глазами, воскликнул Смитхиллз. — Потому что думает выудить для себя что-нибудь полезное. Всегда был таким — разве я не прав, а, Скинт, старый жмот? Хорошо, что я всегда всех прощаю, га кое уж у меня большое сердце.

— Брюхо у тебя большое, а не сердце, — пробурчал Скинт.

Мэйуид, пристроившийся в дальнем уголке в надежно, что его не выгонят, тихо засмеялся и словно про себя проговорил:

— Вот это да! Надо же, до чего остроумный наш достойный Скинт — сравнил брюхо с сердцем — вот это да! Великолеп…

— Заткнись-ка! — нетерпеливо сказал Скинт. — Я желаю знать, что за новости у Смитхиллза.

— Да, господин, как скажете, конечно, я хотел лишь выразить свое восхищение вашим умом, только и всего…

— Будь добр, помолчи пожалуйста, Мэйуид, — более добродушно сказал Скинт.

— Это было потрясающе! — напыщенно воскликнул Мэйуид и затих в своем углу.

Некоторое время они дружно жевали и молчали в предвкушении момента, когда можно будет предаться столь же любимому всеми кротами занятию — болтовне о том о сем.

Однако Смитхиллз с рассказом не торопился.

— Ну? Давай выкладывай! — не выдержал наконец Скинт.

Смитхиллз многозначительно посмотрел в сторону Триффана и Спиндла, давая понять, что предпочел бы узнать о них побольше, чтобы понять, можно ли им довериться, и сказал:

— Что ж, кроты, теперь, когда вы сыты, неплохо бы послушать, кто вы есть и как тут очутились.

— Это длинная история, — с неохотой отозвался Триффан. Он не был склонен открывать перед ними душу, но понимал, что оба многоопытных чистильщика не отступятся, пока не узнают их получше. Не исключено, что во время церемоний Летней Ночи, когда начнутся ритуальные казни, союз с такими влиятельными и сильными кротами, как эти двое, окажется для них со Спиндлом полезным.

— Для длинных историй лучшего времени и придумать трудно! — весело откликнулся Скинт, стараясь показать, что умеет быть не менее жизнерадостным, чем его приятель. Он и Смитхиллз привольно разлеглись, вытянув перед собою лапы; Мэйуид коротко вздохнул: он был безмерно рад, что ему позволили остаться, но молчание давалось ему с великим трудом. Его глаза перебегали с одного собеседника на другого, пока не остановились наконец на Триффане.

Триффан рассказал все, как было, утаив лишь несколько наиболее важных деталей: свое посвящение в летописцы, их тайную миссию и посещение Камней Покоя. Об остальном же — о Босвелле, о разрушении Священных Нор, о Брейвисе и о содержании в казематах Бакленда — говорил подробно.

Оба слушали внимательно, в особенности то, что было связано с верою в Камень. Чувствовалось, что им впервые попался столь сведущий собеседник, к тому же так ясно и доступно выражающий свои мысли. Триффан понял и другое: оба его слушателя весьма скептически относятся к Слову, а следовательно, более способны воспринять новое, чем многие из тех, кого они встречали прежде. В конце Триффан не забыл упомянуть и о подвигах Спиндла, чтобы Смитхиллз понял, что тот тоже достойный и знающий крот.

— Интересно и хорошо рассказано, — заявил Скинт, когда Триффан закончил.

— Согласен, — поддакнул Смитхиллз.

— Вы восхитили всех нас, достойнейший господин… — пискнул Мэйуид.

— Заткнись! — рассеянно оборвал его Скинт, и тот «заткнулся», всем своим видом пытаясь выразить восторг.

Думаю, этим двоим тоже не помешает услышать то, что я собираюсь рассказать, — заметил Смитхиллз. — Впереди нас ждут такие времена, что лишняя пара здоровых, предприимчивых кротов нам пригодится. А новости у меня вот какие. Хенбейн уже в пути и через неделю будет в Бакленде, так что нам, кровь из носу, надо поднажать и привести все в порядок — иначе расправ не миновать. И еще: явно назревают какие-то события. Это заметно по патрульным: охрана усилена, в составе патрулей происходят замены и перестановки. Как мне помнится, такое происходило в Роллрайте перед известными событиями, о которых неохота сейчас и говорить.

— Когда ты об этом узнал? — сразу посерьезнев, спросил Скинт.

— Сегодня, — так же озабоченно отозвался Смитхиллз. — Мы должны прийти к определенному решению, Скинт. Следует быть начеку. Нужно иметь готовый план действий.

При этом ни тот ни другой не стали объяснять, о каком именно решении и о каком плане идет речь, кто это «мы» и относительно кого или чего следует быть начеку. Скинт молчал, погруженный в раздумья. Смитхиллз жевал, ожидая, когда тот выскажется. Триффан со Спиндлом решили пока воздержаться от расспросов и тоже хранили молчание.

— Как насчет остальных? — спросил наконец Скинт.

— Виллоу в нерешительности. Манро держится молодцом, он в полном порядке. А что насчет этих? — Смитхиллз кивнул в сторону Триффана и Спиндла. — Им можно доверять?

— Не уверен. Слишком мало их знаю. Они здесь всего шесть дней. Но поддержка нам необходима.

Вслушиваясь разговор Скинта и Смитхиллза, Триффан понял, что им все еще не полностью доверяют. Грядут неприятные события; вероятно, они связаны с прибытием Хенбейн и дальнейшей судьбой уборщиков. Вспомнят ли Сликит и Феск о своей угрозе подвесить их в Короткую Ночь?! Скорее всего — да. От беззаботной атмосферы, господствовавшей в начале вечера, не осталось и следа. Триффан почти физически ощущал возникшую напряженность: ему было ясно, что Скинту и Смитхиллзу нужно срочно обсудить что-то важное без свидетелей.

— Пойдем, пожалуй, — предложил он Спиндлу.

— Останьтесь, — приказал Скинт. — Наше со Смитхиллзом дело можно обсудить еще через несколько дней. Возможно, ты, Триффан, нам пригодишься. — При этом он многозначительно поглядел на Триффана и пренебрежительно — на Спиндла: тот, вымотанный шестидневной работой, расслабленно откинулся назад, старательно вычищая грязь из-под растрескавшихся когтей.

— Я без него — никуда! — решительно сказал Триффан, поймав этот взгляд.

Скинт согласно покивал.

— Конечно, конечно! Само собою! — рассеянно отозвался он.

Когда Триффан и Спиндл вернулись к себе, Триффан не счел возможным скрыть от друга свои опасения: видимо, гроза приближается; им следует держать ухо востро и быть готовыми что-то предпринять. Похоже, Слопсайд обречен.

— Нам нельзя терять друг друга из вида ни на минуту, Спиндл, — сказал он. — Нужно собирать любые слухи, любое невзначай оброненное слово. Скинт и Смитхиллз производят хорошее впечатление.

— Все равно: они не веруют в Камень.

— Сдается мне, в Слово они тоже не очень-то веруют. Ладно, насчет этого мы еще увидим. Пока ясно одно: приход Хенбейн грозит нам смертью; так что, если хотим выжить, надо составить план спасения.

Этот вечер, проведенный в обществе Смитхиллза, как и множество подобных вечеров, когда им доводилось встречаться с другими чистильщиками, лишний раз убедили Триффана в том, как им повезло, что они попали под начало именно Скинта. Бесстрастность и жестокость служили ему лишь своеобразной защитой в том опасном, немыслимом мире, где он жил многие годы.

Вскоре они уже знали его со Смитхиллзом историю. Оба были родом из Грассингтона. Как они рассказывали, это было небольшое поселение возле самого Верна. В отличие от представлений Триффана и Спиндла об этих местах как о сумрачном, голодном крае, Грассингтон, судя по словам Скинта, был вполне обжитым, благополучным поселением, хотя очень отличался от южных систем: там было больше дождей, быстрых рек, другие почвы и растительность.

Они выросли в соседних норах, и, как многие юноши их поколения, видели отряды грайков, во имя победы Слова направлявшиеся к югу, и внимали пропаганде его великих достоинств. С приходом лета, когда настало время покидать родные норы, Скинт со Смитхиллзом присоединились к грайкам и вскоре были переведены в гвардейцы. Оба обнаружили недюжинные способности: Смитхиллз оказался особенно искусен в ближнем бою, Скинт проявил себя, скорее, как стратег. Они хорошо понимали друг друга и всегда держались вместе.

Однако грассингтонцы очень независимы по натуре. Не привыкшие к спартанскому образу жизни, оба они не очень-то считались с суровыми правилами, установленными для словопоклонников. Не нравились им и жестокие методы, которыми пользовались грайки для утверждения господства Слова. Правда, с обязанностями своими оба справлялись отлично и шаг за шагом поднимались по служебной лестнице.

После нескольких лихих выходок, после того как они однажды задумали сбежать домой и были схвачены, их лишили всех чинов и званий. Потом был Роллрайт. Там бои были особенно тяжелыми, случился мятеж, они умудрились проявить неуважение к элдрен Феск — Хенбейн направила ее туда, чтобы навести порядок, — и их перевели в команду уборщиков. Не привыкший к долгому пребыванию под землей и запаху тления, Скинт сразу заболел, его выходила престарелая кротиха — Виллоу, их соседка по Грассингтону. С тех пор оба — и Скинт, и Смитхиллз — старались оберегать ее, хотя она предпочитала быть сама по себе и жила отдельно от них. Они поддерживали ее, чем могли, и считали «своей». Четвертым из «своих» был некий Манро. Не слишком умный, он обладал незаурядной выносливостью, был отличным бойцом, что доказал еще в Роллрайте, умел держать язык за зубами, — в общем, на него можно было положиться во всем. Раньше «своих» было гораздо больше, но за последнее время кое-кто умер от болезней, кое-кто был казнен, кого-то перебросили в другое место, так что после Роллрайта в их группе осталось всего четверо. Они поддерживали между собой постоянную связь и все молчаливо признавали авторитет Скинта.

Когда их перевели в Бакленд, как-то само собой получилось, что к ним присоединился Мэйуид.

Смитхиллз и Скинт рассказали, что в Роллрайте после окончания работ всех больных чистильщиков перебили и только горстку наиболее здоровых перевели в Бакленд. Судя по усилению охраны, вероятно, такую же бойню собирались учинить вскоре и здесь. Из четверых Виллоу грозила верная гибель; в опасности оказался и Смитхиллз, поскольку у него лысуха уже давала о себе знать. Триффан со Спиндлом, хотя еще и не заболевшие, тоже неминуемо должны были умереть — только через подвешивание за нос. Мэйуида же гвардейцы не пощадят в любом случае.

Оставшись вдвоем на новом участке, куда их определили после обучения у Скинта, они пришли к выводу, что самое лучшее для них — держаться поближе к Скинту, потому что чем дольше они жили в Слопсайде, тем яснее понимали, сколь милостив был к ним Камень, определив под начало Скинта.

Глава пятнадцатая

Их совместной работе неожиданно наступил конец. Однажды из сумрака вынырнул молодой фанатик, которого они мельком видели в день прибытия, и, обращаясь к Спиндлу, приказал:

— Эй, ты! А ну, быстро сюда!

С ним были двое патрульных неопрятного вида. Одного из них они встречали здесь постоянно, другой был явно из вновь назначенных и еще сохранил относительно здоровый вид. Все трое держались агрессивно, как будто ждали малейшего предлога, чтобы начать избиение.

Триффан, который оказался к ним ближе, сразу подошел, хотя бы для того, чтобы поддержать Спиндла своим присутствием, потому что вновь прибывшие даже не пытались скрыть крайней враждебности.

— Не ты! — рявкнул старший. — Ты Слову пока не требуешься.

Триффан остановился, но не отошел, и, хотя они грозно на него посмотрели, прогонять не стали.

— Ты наврал или и вправду умеешь строить тоннели? — спросил молодой грайк.

Спиндл на какую-то долю секунды замешкался: он смутно помнил, что Триффан по совету Мэйуида действительно заявил, будто он по профессии строитель.

— Твой дружок об этом говорил. На строителя ты мало похож, хотя кто вас, южан, разберет! Слово свидетель: все вы тут хлипкие с виду. Может, это тебе Мэйуид подсказал, может, ты и на самом деле на что-то годишься… Ну, да мы скоро сами разберемся!

Сопровождающие обменялись недобрыми ухмылками, которые не оставляли ни малейших сомнений в последствиях того, что будет, если окажется, будто Спиндл соврал.

— Ну так как, крот? Строитель ты или нет? Если нет — признайся сразу. Тогда останешься здесь и будешь по-прежнему заниматься очисткой. Если назовешься строителем, а мы обнаружим, что ты в этом деле ничего не смыслишь, то Слово тебя накажет. Отвечай!

Спиндл испуганно взглянул на Триффана и снова перевел взгляд на старшего.

— Видите ли, я действительно строитель и позволю себе заметить, строитель очень опытный, — заговорил он, подражая самодовольной плавной речи аффингтонских старцев и тем самым стараясь придать себе уверенность, которой вовсе не ощущал. — Добавлю при этом, что готов с радостью послужить Слову, ибо сознаю всю силу и мудрость его.

Взгляд молодого фанатика после этого набора глупостей, произнесенных Спиндлом, несколько смягчился, и уже более миролюбиво он сказал:

— Ладно, тогда пошли с нами. Предстоит большая работа. Нам нужны здоровые, а ты, похоже, пока здоров.

— Не окажете ли вы любезность, господин хороший, и не позволите ли моему приятелю присоединиться ко мне? — вкрадчиво проговорил Спиндл.

— А он что — тоже строитель?

На какой-то момент Спиндл опять заколебался. Несмотря на горячее желание иметь подле себя Триффана, он не хотел подвергать смертельной опасности их обоих в случае, если обнаружится их неосведомленность в — строительном деле. К тому же инстинкт подсказывал Спиндлу, что влезать в авантюру лучше ему одному.

Поэтому он рассмеялся и с абсолютно несвойственной его нерешительному и рассеянному нраву манере заметил со снисходительной усмешкой:

— Он — строитель?! Да вы что! Для этого смекалка требуется! — При этом он многозначительно повел глазами в сторону патрульных и, обращаясь к молодому фанатику, как к равному себе по интеллекту, понизив голос, добавил:

— У одних кротов, мой господин, есть мускулы, а у других — мозги. Моя специальность — это составление проектов. Честно говоря, насколько мне удалось познакомиться с тоннелями Слопсайда, их строили в основном не столько с помощью мозгов, сколько с помощью мускульной силы.

Надсмотрщик бегло улыбнулся и сказал:

— Идем со мной. Будем надеяться, что твои «проекты» окажутся не хуже, чем твой бойкий язык, иначе долго не проживешь. Что касается твоего дружка… — Он пошептался с одним из местных патрульных и, обернувшись к Триффану, докончил: — Позже доложись вот ему — тебе укажут новый участок. Пока можешь идти!

Оставшись один, без своего верного друга и неизменного спутника, Триффан стал молиться о его безопасности и о том, чтобы обман Спиндла не был обнаружен.

Скинт был очень обеспокоен таким поворотом событий. Ни у него, ни у Смитхиллза не было особых иллюзий по поводу того, удастся ли выжить Спиндлу. Многие другие до него уже пытались прибегнуть к подобной хитрости, потому что со строителями чуть получше обращались и позволяли им большую свободу передвижений. Однако из тех, кто решился на это, в живых не осталось ни одного. Рыть и копать землю, естественно, может любой крот; но устройство тоннелей — искусство древнее: оно передается от отца к сыну. В каждой системе обычно всего несколько семей, хранящих в секрете от других сведения о потоках воздуха, о почвах, влаге и освещении — этих ключевых элементах тоннельного дела.

— Спиндл — крот, обладающий очень широкими познаниями, — сказал Скинту Триффан. — Хотя он в Священных Норах занимался совсем другим, однако наверняка обратил особое внимание на устройство тамошних тоннелей, а от Брейвиса немало наслышался и о баклендских ходах.

— Что ж, будем надеяться! — вздохнул Скинт. — Если у него получится, то он может узнать гораздо больше, чем Мэйуид: тот ловит лишь случайные обрывки разговоров, а тоннельщики обычно в курсе всех событий. Правда, мне не совсем понятно, для чего им вдруг понадобились строители тоннелей, ведь большинство работ уже закончено. Выходит, Спиндл куда храбрее, чем казался, но… — Скинт покрутил головой, — мне очень жаль, Триффан, но я бы на твоем месте не очень-то надеялся на благоприятный исход. А теперь извини: нам со Смитхиллзом надо поговорить наедине.

Триффана это скорее разочаровало, чем удивило. Он понимал, что ему еще не доверяют, — это было вполне естественно: в Слопсайде наступали опасные времена, и в их желании сохранить свою группу, куда уже входило четверо, как можно более сплоченной, не было ничего странного.

Он ушел и в течение последующих дней пребывал в ужасном настроении, просто места себе не находил от беспокойства. Вскоре охранник отвел ему новый участок работы, на некотором расстоянии от Скинта и ближе к Смитхиллзу. Это был один из последних «карманов», подлежавших очистке. Он вычистил и приспособил под жилье свободную нору, отыскал место, богатое червяками, и стал жить отдельно от остальных. Старался хорошо питаться и побольше отдыхать, так как понимал: чтобы выжить в одиночку, ему прежде всего нужно восстановить здоровье, подорванное заключением в каземате. Он тщательно соблюдал правила гигиены.

❦

Однажды под вечер, когда, после двух тяжелых рабочих смен, Триффан пытался сосредоточиться на медитации, он неожиданно услышал легкие торопливые шаги, и перед ним возник Мэйуид.

— Я знаю, ты пребываешь в печали, достойнейший Триффан, — сказал он, — тревожишься о несравненном Спиндле, да-да!

— Очень тревожусь, ты прав, — отозвался Триффан, искренне обрадовавшись этому странному существу.

— Не тревожься! — с оптимизмом воскликнул Мэйуид.

— Ты его видел? — оживился Триффан.

— Мертвым? Нет, господин, не видел. Это значит, он еще жив. Кое-как, наверное, перебивается. На самом-то деле никакой он не строитель, ведь так? Мэйуида не проведешь! Однако у милого вам Спиндла есть другое, гораздо более важное качество: он, как и я, умеет выживать. Он постоянно думает о том, как бы не погибнуть, думает и умненько все рассчитывает, не то что я, неученый, жалкий Мэйуид. Так что не печалься, господин мой. Я не видел его трупа и надеюсь, что не увижу. Я не зря посоветовал тебе выдать бесценного Спиндла за строителя! Мэйуид с первого взгляда понимает, кто чего стоит! Спиндл только поглядел на меня тогда у входа — и я сразу понял: у него глаз тоннельщика. Скоро мы о нем услышим, добрейший господин.

После этой тирады Мэйуид уже собирался исчезнуть, когда Триффан его остановил словами:

— Ты все же поищи его, ладно?

— Не сомневайся, господин! Ты был добр ко мне с самого начала, и я к тебе — всем сердцем… Последнее время лишь тем и занимался, что его высматривал, да только… только недоброе что-то затевается. Распоряжаться начали те, кого Мэйуид страшится. Мэйуид слабый, Мэйуид не умеет драться когтями, и сейчас ему очень страшно. Подслушать — и то ничего не удается. В тоннелях грайки так и снуют: они могут убить Мэйуида одним взмахом лапы. Так что Мэйуиду почти нигде не пройти, а ему совсем не нравится, когда он не может спокойно бегать. Мэйуид делает все, что в его силах, но сил-то этих немного, мягко говоря! Ой, беда, беда!

— Скинт тебя в обиду не даст, ты только попроси! Он тебя любит.

Мэйуид в замешательстве поскреб загривок и скороговоркой произнес:

— Нет-нет-нет, милый господин мой, это ты не дашь меня в обиду, вот в чем вся штука! Это Мэйуида радует, это его ободряет! Не сомневайся, для тебя Мэйуид добудет сведения о Спиндле!

Он хохотнул, растянув беззубый рот в широкой ухмылке, и скрылся. Беспокойство Триффана чуть-чуть улеглось. Перед тем как заснуть, он не без юмора подумал, что, если именно такому, как Мэйуид, суждено стать первым, кого им со Спиндлом удалось привлечь на свою сторону, любой следующий наверняка покажется им более достойным, потому что этот — хуже некуда. Однако он тут же осудил себя за эту мысль, ведь все кроты равны перед Камнем, какими бы жалкими они ни были. К тому же, похоже, Мэйуид отнюдь не был настолько слабым и никчемным, как о нем думали. На долгом пути к Безмолвию Камня он, возможно, еще проявит себя как вполне достойный его последователь.

Спустя несколько дней, когда Триффан возвращался на свой участок после выноса очередного трупа, он был удивлен, заметив у одного из боковых ходов, где не должно было быть посторонних, пожилую кротиху. Она вся дрожала. Было ясно, что она сбилась с дороги и не знает, как ей выбраться. Триффан сразу понял, кто она, и мягко спросил:

— Тебе куда нужно, Виллоу?

Но это еще больше смутило ее: она вообразила, что находится дома, в Грассингтоне, и приняла его за старого знакомого.

— Эге, никак это ты опять ко мне в гости? Ну, как там наверху — ветерок теплый? Ты меня туда проводишь? — сказала она со смешком.

Ее старческий голос был еле слышен, но что-то в нем еще осталось от счастливых лет молодости, предшествовавших теперешней беспросветной жизни.

— Здесь тебе нельзя выходить наверх, Виллоу. Местным кротам это не понравится, — проговорил Триффан, раздумывая, как бы половчее доставить ее к Скинту, который приглядывал за ней. Однако она никуда не хотела идти, упрямилась и стала громко протестовать, когда Триффан попытался легонько ее подтолкнуть. Он стал опасаться, как бы ее выкрики не привлекли внимания охранников, поэтому, сделав вид, что никуда не спешит, растянулся рядом с ней и вздохнул с облегчением, когда она последовала его примеру.

— Ты же не собираешься уйти и покинуть своего друга Скинта? — спросил он.

Виллоу немного подумала, втянула в себя воздух и, очевидно, наконец сообразила, где находится.

— Я хотела пойти в Вэрфедейл, мой милый. Хотя бы ненадолго, а то уж больно тут мрачно, и с каждым днем мне становится все хуже.

— В Вэрфедейл? Туда, где река? Ну нет — только не сегодня! — отозвался Триффан с напускной серьезностью. — Это слишком далеко.

— Раз так, милок, — попросила она, — расскажи-ка мне про Вэрфедейл, я же знаю, ты ведь из тех самых мест, да-да, я тебя помню! Расскажи мне про то, как там бывало хорошо в прежние годы.

И такая тоска прозвучала в ее старческом голосе, что Триффан отбросил прочь свои насущные заботы и, склонившись над нею, тихо заговорил:

— Сейчас там у нас лето в самом разгаре, и жаворонки заливаются высоко над пустошью, там бегут прозрачные ручьи, там вдоволь вкусной еды, и теплый ветер шумит в вересковых кустах. Ты ведь помнишь их запах, правда, Виллоу? — Триффан умолк, а она приподняла рыльце и с наслаждением втянула воздух, словно и впрямь вдыхала летние ароматы, а не затхлый смрад Слопсайда.

— Да-да! — покивала она головой. — Я даже слышу стук овечьих копытец. Он легкий, как весенний дождик, слышишь?

— Конечно, — откликнулся Триффан, сам поражаясь, как удалось ему вызвать в ее памяти картины жизни в том краю, где он никогда не был. Что ж, видимо, это возможно, если у тебя достаточно любви и веры в Камень. Слова лились из его уст сами собой, словно чистая родниковая вода со склонов холма; как слова утешения, которые отец не задумываясь говорит больному или обиженному ребенку.

Триффан сумел найти эти слова; очевидно, в этом ему помогли рассказы Скинта и Смитхиллза о Грассингтоне, так же как истории о северных системах, которые ему доводилось слышать от Босвелла.

Как бы там ни было, но Триффан продолжал:

— Хорошо там у нас! Червяков — сколько душе угодно, молодежь перенимает у стариков их песни… Да, во всем мире нет места краше нашего Вэрфедейла! — сказал Триффан, и вдруг странное чувство охватило его: ему безумно захотелось увидеть все те места, которые до сих пор были ему известны только из сказок.

— Верно говоришь, милок! Отведи меня туда, лучше прямо теперь. Больно уж тут темно, я тут все время путаюсь.

— Пока не могу, Виллоу. Давай-ка лучше спой мне какую-нибудь песню.

— Ладно. Только не про Слово и не про Камень, а старинную песню. Я ее пела когда-то давно, ой как давно!

— Пой же, Виллоу! — мягко, но настойчиво попросил Триффан.

Старческим, надтреснутым голосом Виллоу завела песню, ту, что молоденькой певала еще до чумы, до потери близких, до того, как черная тень сидима и Слова пала на кротов, разлучив их с родными местами навеки. Она пела о родных краях, а когда окончила, то сказала:

— Прежде чем уйдешь обратно в Вэрфедейл, проводи меня, миленький, пожалуйста, до норы.

Триффан пошел рядом с нею; впрочем, скорее, она его вела, потому что эта часть Слопсайда была ему незнакома.

— Ну вот, теперь можешь меня тут оставить, — проговорила Виллоу, когда они наконец оказались перед входом в запущенную, грязную нору, скорее не нору, а просто небольшое углубление, вырытое второпях. — Это теперь мой дом, — сказала Виллоу и вдруг смущенно добавила: — У меня когда-то опрятное было жилье — ты ведь сам знаешь… — Она совсем сникла.

— Да, помню, — отозвался Триффан. Он приложил лапу к ее гноящемуся боку, провел по ее безволосой голове и прошептал: — Да пребудет с тобою Камень, и да подарит он тебе покой и забвение печалей!

— Не надо, не трогай, — сказала Виллоу, но не отстранилась. — Устала я, — еле слышно прошептала она.

— Поспи. Завтра тебе станет лучше.

Виллоу отвернулась от него и забилась в тот единственный угол, который отныне служил для нее домом, а Триффан направился к себе. Он не заметил крота, который следил за ними из темноты и слышал каждое его слово. После того как Триффан скрылся из вида, крот заглянул в нору Виллоу.

— Кто там? — сонно окликнула она. — Это ты, Скинт? Я собралась обратно в Вэрфедейл. А один крот остановил меня. Молодой такой, я его уже когда-то видела, только не помню, как его зовут. Ты его знаешь, Скинт?

— Да. Его зовут Триффан.

— Триффан? — Она затрясла головой. — Нет, не так. Представляешь — он до меня дотронулся: вот здесь и здесь. Ласково так дотронулся, будто он… будто я маленькая. Словно он мой… Как, ты сказал, его зовут?

— Триффан. А теперь спи, Виллоу. Надо, чтобы ты набралась сил. Возможно, скоро нам предстоит дорога. Придется отсюда бежать, и мы заберем тебя с собой.

— Кто он такой? — бормотала Виллоу, уже засыпая. — Я же помню, когда-то меня уже так гладили… Когда-то… Надо было спросить, как его зовут…

Она задышала ровно и глубоко, а Скинт еще долго стоял в задумчивости, глядя в ту сторону, где скрылся Триффан, и в глазах его застыло озадаченное выражение.

— Кто же ты на самом деле, крот? — прошептал он. — Не знаю. Сам не могу понять, что за дела такие!

Этот случай окончательно убедил Скинта, что Триффану вполне можно довериться. То, что произошло двумя днями позже, заставило его относиться к Триффану не только с полным доверием, но и с большим уважением.

Началось все вполне обычно — с патрульных, которые наверху творили зверскую расправу над очередным беглецом. Скинт отправился к Виллоу, чтобы узнать, как она себя чувствует. По дороге он встретил Триффана. Наверху, казалось, все стихло, и они разошлись каждый на свой участок.

Немного времени спустя Скинту по какому-то делу понадобилось подняться наверх, и тут его остановил незнакомый патрульный.

— Эй ты, отребье! — проговорил он, подходя к Скинту.

Скинт, не привыкший к оскорблениям, пренебрежительно молчал.

— А ну, скажи: «Слушаю, господин! Да, я отребье, господин!» — издевательски хохотнул охранник.

Скинт только плечом повел. Ему и прежде приходилось сталкиваться с обнаглевшими патрульными, но всякий раз они отступали под его грозным взглядом. Однако на этот раз все вышло иначе. К первому подошел еще один, потом третий, за ним четвертый. У последних двоих когти были в крови, и глаза горели безумным огнем. Оба прерывисто дышали: все говорило о том, что они только что участвовали в убийстве.

— Это отребье не хочет признаться, что он отребье! — заявил первый. — Нужно, чтобы он это понял!

— Нужно, чтобы Слово его наказало! — закричал третий.

— На фиг нам Слово! — взревел четвертый. — Сейчас мы его сами проучим!

Он расхохотался, и Скинту сделалось страшно: он понял, что сейчас умрет. Охранники были законченными злодеями, к тому же их возбудил вид только что пролитой крови. Обратиться в бегство — значило вызвать преследование, а это распалит их еще больше. Остаться на месте? Тогда надо быстро придумать, что бы им сказать такое, от чего они опомнились бы…

Но было уже поздно. Один из них подскочил, протянул окровавленные когти к самому рыльцу Скинта и с отвратительной усмешкой сказал:

— Не нравишься ты мне, отребье!

— Он и нам не нравится! — произнес первый.

— А ну, пошли прогуляемся! — заявил четвертый, набычился и толкнул Скинта в спину, направляя его в сторону участка, покрытого травой.

— Сейчас мы тебе кое-что покажем! — ухмыляясь, проговорил тот, чьи когти были обагрены кровью.

«Где ты, Смитхиллз?!» — была последняя мысль, мелькнувшая в голове Скинта, прежде чем его потащили дальше.

Испуганный, весь покрытый струпьями, крот, задыхаясь, несся сквозь тоннели Северного Конца; он бежал из последних сил, но бежал не к Смитхиллзу, а к Триффану.

— Господин, скорее, скорее!

— В чем дело, Мэйуид? — проговорил Триффан, отрываясь от работы.

— Они собираются его убить, господин! Убить Скинта! Скорее, скорее, а то не успеем!

Никогда не забыть Мэйуиду, как мгновенно Триффан откликнулся на его призыв о помощи. Мэйуид оказался свидетелем того, как попался Скинт, потому что еще раньше он видел, как патрульные убивали беглеца. И когда они потом направились в сторону Северного Конца, он потихоньку последовал за ними. Он видел, как Скинта схватили, видел, как его потащили туда, где был тот, другой, которого уже не стало…

— Веди меня, — сказал Триффан.

Он стоял — огромный, мощный, блестя мехом и расправляя когти. Нет, Мэйуид никогда не забудет этого и никогда не усомнится: именно Триффан, и никто другой, всегда знает, что и как надо делать; именно он, и никто другой, способен принять самое верное решение в минуту опасности.

— Следуйте за мной, господин, живее, милостивый и храбрый господин мой!

Мэйуид бежал как безумный: сначала он бежал по Северному Концу, потом петлял по каким-то незнакомым ходам; камни, корни, повороты, зигзаги мелькали, как во сне, перед глазами Триффана.

— Далеко еще? — на бегу крикнул он.

— Тише! Мы на месте! — шепнул Мэйуид, внезапно останавливаясь и указывая вперед и вверх. Это был даже не проход, скорее, трещина в земле, расширенная благодаря чьим-то (очевидно, самого Мэйуида!) усилиями. Здесь было довольно светло: рядом виднелся конец кола изгороди, от которого и треснула сухая земля. Ветер донес до них дребезжание проволоки и неясный гул голосов.

— Ты — отребье, и поэтому сейчас мы тебя… — услышал Триффан и дольше ждать не стал.

Он протиснулся мимо Мэйуида и яростно полез наверх, так что только трава и комья земли полетели в стороны. Его появление было настолько внезапным, что охранники отшатнулись, а тот, который уже занес лапу, чтобы нанести Скинту удар, ошеломленно застыл на месте.

Уверенным шагом Триффан подошел вплотную к самому злобному и свирепому из патрульных, тяжело опустил лапу на его плечо и властно сказал:

— Так вот как вы исполняете свои патрульные обязанности?! Где ваш пост? Не здесь? Так я и знал! Немедленно возвращайтесь на свои места, не то, клянусь Словом, вы за это дорого заплатите!

Все четверо переглянулись между собой, и, хотя, возможно, кто-то из них до этого и встречал его, сейчас они были не в состоянии его узнать. Триффан словно вырос; он казался почти черным, он был страшен, когти его грозно блестели.

— Это отребье, но его зовут Скинт, и он знает о здешних распроклятых ходах больше, чем кто другой. Он нам нужен. А сейчас убирайтесь отсюда, пока я о вас не доложил!

Охранники снова нерешительно переглянулись, но ни у одного недостало храбрости осведомиться, кто он, собственно, такой, этот незнакомый крот. Он явно привык командовать и был настроен весьма решительно. Триффан не сводил с них пронзительных глаз. Некоторое время они еще колебались, и он уже начал опасаться, что его трюк не пройдет, но тут один, а за ним и второй охранник пробормотали, что уходят, и вскоре все четверо удалились.

Однако, как впоследствии рассказывал Скинт, когда уже после их ухода Триффан, остро блестя когтями, обернулся и взглянул на него своим холодным, темным взглядом, он испытал чуть ли не больший ужас, чем тот, что пережил до этого.

Через минуту Триффан уже стал таким, как всегда, и повел Скинта прочь от того самого места, где, окровавленный и бездыханный, остался лежать их несчастный собрат.

С этого момента Триффан сделался непременным участником совещаний между Скинтом и Смитхиллзом, целью которых была подготовка побега из Слопсайда в тот момент, когда здесь начнут проводиться карательные меры, подготовка к которым уже шла вовсю. Было решено для спасения воспользоваться тем самым маршрутом, о котором говорил Триффану Алдер, — переправой через ручей к северу от Слопсайда.

— Не беспокойтесь, переправим вас в лучшем виде! — уверенно говорил Смитхиллз. — Мы, северяне, к воде привычные — ни течения, ни водоворотов не боимся. Есть много способов перейти через быстрину, главное — не терять присутствия духа и знать, как себя вести.

Скинт не посвящал Виллоу в подробности плана, хотя она теперь навещала их гораздо чаще; однако другой из их компании, по имени Манро, вникал во все детали, и Триффан был рад этому новому знакомству. Как и предупреждал Смитхиллз, он был не мастер говорить, однако оказался весельчаком и всегда был готов поделиться чем-нибудь вкусным. Обычно, когда Смитхиллз затягивал одну из своих излюбленных песен, Манро, весело смеясь, начинал отбивать такт большими тяжелыми лапами.

— Червячок да песенка — больше ничего нашему дружку и не надо, верно я говорю, а, Манро? — поддразнивал его Смитхиллз, и Манро в ответ расплывался в широкой улыбке и поудобнее пристраивал свое громоздкое тело, частенько при этом сбивая с ног бедную Виллоу.

— Ой, извини, я нечаянно, — непременно говорил он, помогая ей подняться.

— Ничего, ничего, милый! — добродушно откликалась старая кротиха.

— Ты всегда говоришь, что нечаянно, а потом снова делаешь то же самое! — ворчливо говорил Смитхиллз. И Манро извинялся опять.

Триффан ни разу не видел, чтобы он впал в ярость. Однако такое случалось. Рассказывали, что однажды он обратил в бегство охранника одной только своей угрожающей позой; говорили также, что ему удалось таким образом спасти некоторых своих товарищей от неминуемой расправы.

— Он полезный крот, этот Манро, правда, Скинт? — говорил бывало Смитхиллз.

— Манро? Ага! — откликался немногословный Скинт.

Но вот однажды, в самый разгар рабочей смены, сразу после того, как Триффана проверил охранник, как всегда, из самого неожиданного закоулка вынырнул Мэйуид.

— Испугался, добрый господин? Это всего лишь я, жалкий Мэйуид, усталый после долгой дороги Мэйуид, но я не один! Да-да-да! Не один… — Прежде чем он успел докончить, мимо него, что-то шепча на ходу, протиснулся какой-то крот, и, к неописуемой радости, Триффан признал в нем своего друга. Спиндл выглядел здоровым, явно прибавил в весе — теперь уже он не походил на скелет, обтянутый кожей, а стал просто худышкой, каким его помнил Триффан по прежним временам.

Первые же его торопливые слова заставили сердце Триффана тревожно забиться.

— Привет, это я. Не могу терять ни минуты. Не должен здесь находиться. Беда идет. Совсем скоро. Знаешь, что у нас сейчас?

— Лето.

— Почти середина лета. Самая Короткая Ночь на пороге. Хенбейн уже в Бакленде. Кругом гвардейцы, патрули усилены, расправа вот-вот начнется. Это случится не сегодня-завтра, Триффан! — Спиндл говорил отрывисто, в глазах была тревога. — Теперь слушай…

Оказывается, из Роллрайта прибыл новый отряд тоннельщиков, и они, чтобы не попасть в зону заражения, занимаются расчисткой ходов непосредственно под Слопсайдом. Спиндла взяли в группу, в задачу которой входило осуществлять связь между вновь прибывшими и здешними строителями. Ему удалось убедить грайков, что он разбирается в тоннельном деле, однако многих уже разоблачили и прикончили. У Спиндла не было особых иллюзий относительно собственной судьбы. После окончания работ посредников «уберут» первыми. Точную дату завершения работ назвать трудно, но ждать осталось недолго. Уже в предыдущую ночь один из команды Спиндла исчез бесследно; вполне возможно, он сам окажется следующим.

Именно поэтому он и решился прийти. Помимо Слопсайда доступ в центральные системы Бакленда у него был ограниченный. Там ему удалось выяснить, будто бы перед тем, как строители приступят к последней стадии ввода в строй тоннелей, все чистильщики будут перемещены по поверхности на другой участок.

— По поверхности? В таком большом количестве? — удивленно воскликнул Триффан и с сомнением покачал головой: он знал, как опасны массовые передвижения кротов по открытому пространству: они становились легкой добычей сов и воронья.

— Думаю, перемещение — всего лишь предлог, чтобы вывести всех на землю и там уничтожить. Заметил, сколько новых охранников наверху? Заметил, как усилены патрули?

Триффан молча кивнул.

— Так и думал, что ты заметишь. Мне удалось перекинуться парой слов с Алдером. Он сказал, что Тайм и Пенниворт здоровы, хотя работают под конвоем. Их участок возле самой реки. Алдер поговорил с Маррамом, и тот вроде бы склоняется к истинной вере. Больше ничего про них узнать не успел. Теперь еще одна важная новость. Ожидаются волнения среди чистильщиков, поэтому все прилегающие к Слопсайду тоннели и площадки земли наверху забиты гвардейцами, чтобы ни один чистильщик не ушел. Так что план Скинта сможет сорваться. Теперь о Брейвисе. Точно о нем ничего узнать не удалось, но я встретил одного охранника, который был там в наше время. Он утверждает, что в казематах почти никого не осталось: их либо уничтожили, либо отослали сюда. Он полагает, что Брейвиса все же оставили там, потому что был приказ приберечь его для ритуального жертвоприношения Летней Ночи… Мне нужно уходить, а то хватятся… Мэйуид передаст вам все, что узнаю, и тогда действуй, Триффан, действуй сразу. От этого зависит моя жизнь и жизнь Брейвиса тоже. — Спиндл скрылся, а с ним, чтобы скорее проводить его обратно, убежал и Мэйуид.

Никогда еще Триффан не ощущал такого беспомощного отчаяния, как после этой встречи. Знать, что твой самый близкий друг подвергает себя страшной опасности, и не быть в состоянии последовать за ним; проводить в мучительном ожидании каждый миг; вздрагивать при каждом шорохе, остерегаться любой тени; быть постоянно готовым к немедленным действиям, при этом неотвязно думая, что, может быть, в этот самый момент милый твоему сердцу друг гибнет в безвестности, без поддержки и любви… Это было невыносимо!

Все, о чем говорил Спиндл, он пересказал Скинту, и тот предупредил всех остальных. В случае, если кто-либо из них заметит что-нибудь необычное или услышит о начале истребления, всем следует немедленно собраться вместе. Виллоу, несмотря на ее протесты, перевели ночевать к Скинту. Манро тоже переселился поближе. Ночи стали казаться темнее, дни тянулись бесконечно, сон, когда он все же приходил, был тяжелым и тревожным. Они вздрагивали, то и дело просыпались. Им казалось, что их накрывает беспросветная мгла; иногда ее разрывали яркие всполохи, похожие на глаза ревущих сов; они были не ярко-желтые, как обычно, а красные, как кровь жертв, обагряющая их клювы… Мучительные то были ночи. Мучительные — и…

— Проснитесь, господин, проснитесь, только тише, пожалуйста!

Триффан мгновенно оказался на ногах и принял оборонительную позу, выпустив когти.

— Это я, Мэйуид! Идите за мной!

— Куда?

— Куда нужно. Пожалуйста, скорее! Спиндл велел поспешить! Скорей, скорей! Брейвис! Мы будем его вызволять. Сегодня последний шанс! Идемте же!

— Да-да, иду, только сначала предупрежу Скинта.

— Нет времени, господин! — едва не плача, воскликнул Мэйуид.

— Я все же должен это сделать.

— Он тебя не пустит, а меня побьет!

Но Триффан его не слушал. Он побежал по опустевшим ходам и нашел Скинта уже проснувшимся.

— Что-то случилось? — спросил тот.

— Да. Скоро здесь начнется бойня, — проговорил Триффан.

Он торопливо объяснил Скинту, что хочет попробовать спасти Брейвиса и намеревается привести его в Слопсайд. За этим, скорее всего, последует вступление сюда отборных отрядов грайков. Не исключено, что Слопсайд уже взят ими в кольцо.

— Теперь вот что, — закончил Триффан. — Как можно скорее собери всех в моей норе. Поспеши!

Скинт не стал спорить, хотя Триффан и был намного младше. Триффан уже однажды спас ему жизнь и, очевидно, был готов сделать это снова. Скинт считал себя знатоком подземных работ, но чувствовал в Триффане натуру гораздо более сильную и знающую, а Скинт привык полагаться на свой инстинкт.

— Возьми на себя Манро, а я приведу остальных, — сказал он.

Молча, в страшной спешке, они собрали всех: подняли Смитхиллза, притащили Виллоу, и все собрались у Триффана, где их поджидал близкий к отчаянию Мэйуид.

— Пошли же скорее! Пошли! — закричал он при виде Триффана.

— Заткнись, Мэйуид, — привычно обрезал его Триффан и обратился к остальным: — Слушайте и верьте — я хочу вас спасти. Не знаю, что именно должно произойти. Но это будет скоро и гибельно для всех. Мэйуид принес тревожную весть. Вам нужно где-нибудь на время спрятаться. Никто не знает здешних тоннелей лучше Мэйуида, он нас будет сопровождать. По дороге к Спиндлу мы отыщем для вас временное убежище. Я же поспешу к Спиндлу, чтобы помочь ему вызволить Брей-виса.

— Мы с тобой. Лишние пары лап тебе не помешают, — сказал Скинт.

Триффан покачал головой:

— Нет. Вам лучше всем вместе где-нибудь переждать. Сбежите, когда начнется всеобщая паника. Если повезет, то к тому времени мы с Брейвисом, Спиндлом и Мэйуидом успеем к вам присоединиться и дальше будем двигаться вместе. Если же не вернемся, то тебе, Скинт, придется выводить всех самому.

Скинт хмуро кивнул в знак согласия.

Триффан сделал знак Мэйуиду, который подпрыгивал на месте, в полном расстройстве от того, что они так задерживаются, и с криком: «За мной, достойные господа и милостивая госпожа!» — он бросился вперед.

Триффан не припоминал, чтобы когда-либо раньше ему приходилось двигаться столь запутанными ходами. Общее направление было ясно: они шли на юго-восток, где Слопсайд соприкасался с центральным Баклендом. В остальном же это скорее напоминало бесконечный лабиринт. Они пробирались по заброшенным ходам, через опечатанные норы, где в проникавшем через полузасыпанные отверстия лунном свете смутно белели кости. Наконец они достигли места, где на поверхности росло одинокое дерево. Его толстые скрюченные корни могли служить хорошим убежищем. Мэйуид их остановил и предложил спрятаться здесь. Отсюда можно было легко вылезти на поверхность, легко обороняться, да и запомнить это место было несложно. Триффан с ним согласился.

— Сидите тихо, наберитесь терпения, но не ждите нас слишком долго: как только начнется свара, бегите, — сказал он на прощание.

— А где летописец, которого вы собираетесь спасать? — спросил Скинт.

— В одном из казематов прямо под Слопсайдом. Но это не ваша забота. Помните: едва забрезжит рассвет, уходите отсюда, не дожидайтесь нас. Если же что-то будет вам угрожать, выбирайтесь до утра. Если мы не встретимся больше, помните: вам нужно во что бы то ни стало добраться до Данктона. Идите все время на запад. Там вас приютят.

С этими словами он обернулся к Мэйуиду, и они побежали дальше. Оставшиеся стали укрываться под корнями и ждать рассвета, который должен был решить их — да и не только их — дальнейшую судьбу.

Глава шестнадцатая

Коричневая сова, устроившаяся на ветках дерева, под чьими корнями укрылись беглецы, поскребла дерево когтями и издала пронзительный крик, когда Триффан с Мэйуидом приготовились тронуться сквозь полную опасностей ночь.

— Теперь придется немножко пройти по поверхности, господин. Сова под своим деревом не охотится, уж поверьте Мэйуиду, — выдохнул крот.

Они заспешили дальше. Сначала пробирались через росистую траву, потом заскользили вниз по склону, огибая острые, причудливой формы камни, пока не оказались в щели, настолько узкой, что, казалось, их сейчас раздавит; потом неожиданно вышли в огромное помещение, где их шаги гулко отдавались эхом. Это было древнее захоронение двуногих: вокруг белели громадные кости и какие-то блестящие предметы, имевшие отношение к смерти.

— Не останавливайтесь, мой господин! Мы уже почти пришли. Мэйуид тут знает каждый поворот!

Они снова нырнули в узкий тоннель, где уже не слышно было никакого эха, затем опять полезли наверх и побежали, перебираясь через корни, — а ветер овевал их тела, и луна озаряла их, — как вдруг из тени наперерез им кинулся крот. Это был Спиндл.

— Нельзя терять ни минуты, Триффан!

— Но…

— Пойми — времени в обрез! С рассветом гвардейцы займут все прилегающие тоннели, и чистильщикам будет отдан приказ выходить по одному на поверхность. Там одного за другим их будут уничтожать. По очереди — чтобы не узнали те, кто еще не вышел. Их растащат совы. Грайки уже такое проделывали.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. Тоннельщики много чего знают. Мэйуид правильно сделал, что подал мне идею прикинуться строителем, хотя ничего приятного в этом занятии нет. Мы собираемся освободить Брейвиса и провести его в Слопсайд, но нам надо успеть до рассвета. К тому времени большая часть грайков уже соберется наверху, и нам будет легче пройти через Слопсайд и выйти с северной стороны. Мэйуид нас выведет.

— Мэйуид знает, как это опасно, но он это сделает. Дальше он с вами не пойдет, ему страшно, понимаете? Ужас, до чего ему страшно. Лучше он останется там, где все знает, так ему спокойней. Но до тех пор я в вашем полном распоряжении!

Триффан вкратце рассказал Спиндлу о том, что они оставили Скинта и других в укромном месте, договорились вернуться туда с Брейвисом, чтобы потом двигаться сообща. Вокруг было по-прежнему темно, но луна опустилась совсем низко, и то здесь, то там уже слышалось, как перепархивали с ветки на ветку ранние пташки в предвкушении скорого рассвета.

— Пора! — проговорил Спиндл. — Мэйуид знает, как туда подобраться, а я договорился с Алдером, что сегодня он будет нести дежурство в казематах. Это было нетрудно, потому что все охранники жаждут участвовать в расправе наверху.

Спиндл передернулся от ужаса и отвращения, потом кивнул Мэйуиду, и они снова заскользили по тоннелям. Иногда до них долетал гул голосов грайков и поступь множества лап тех, кто поднимался вверх по ходам, ведущим в Слопсайд. Однако путь, избранный Мэйуидом, обеспечивал безопасность: он вел их по ходам, которыми грайки не пользовались, считая тупиковыми.

Мэйуид ухитрился сам создать видимость запечатанных тоннелей и завалов, так что они иногда вдруг оказывались будто бы перед глухой стеной, но Мэйуид у них на глазах удалял какой-нибудь камешек или кучку песка — и они свободно проникали дальше, а он так же ловко снова маскировал пробоину.

— Мэйуид все здесь знает, господин! Мэйуид про все помнит! Даже про то, о чем не знает никто. На рассвете все ходы будут залиты кровью, Мэйуид и про это знает, только это будет не его кровь — так-то вот! — бормотал этот странный крот, спускаясь все ниже и ниже, пока наконец не замер на месте, сделав им знак молчать. Через некоторое время Триффан вдруг услышал за стеной справа от себя мерные шаги часовых и понял, что они двигаются по ходу, идущему параллельно главному тоннелю.

— Почти пришли! — шепнул Мэйуид и с гордостью добавил: — Много времени на это потратил. Сто раз схватить могли!

— Так ты сам сделал этот тоннель?! — изумленно проговорил Триффан.

— Ну да, вырыл его вот этими самыми слабыми, больными своими лапами. Правда, здорово?

— Действительно здорово, — искренне похвалил его Триффан.

— Лучший материал для замазки тоннеля — это галька и земля. Выходит совсем незаметно, только слепить трудно. Но Мэйуид хитрый, он придумал. Выходное отверстие заделано в самом темном уголочке. Ну-ка, ну-ка, сейчас найдем… — Его коготки заскользили по стене, которая здесь действительно состояла из гравия с землей, и через минуту он удовлетворенно кивнул: — Ага, вот тут. Теперь нужно ждать, пока все стихнет.

Тишины ждать пришлось долго. Более того, на какое-то время передвижение по главному тоннелю сделалось еще более интенсивным; все трое съежились и затаили дыхание, боясь малейшим шумом привлечь внимание грайков. Даже когда все стихло и у них появился шанс сломать печатку и вылезти в главный тоннель, однако Триффан испытал непонятное беспокойство и все удерживал Мэйуида, рвавшегося вперед, призывая его к осторожности.

И правильно делал. Не успел он в очередной раз произнести слова предостережения, как впереди послышался какой-то звук. Они замерли перед пробоиной.

Вначале до них донеслась слабая вибрация от чьих-то шагов, потом тихие уверенные голоса. Не выкрики, не ругань гвардейцев, а голоса спокойно беседующих кротов.

— Да, совершенно верно, — говорил один. — Скоро пойдет уже Слопсайд, так что нам пора подниматься на поверхность.

Голос звучал властно, однако он словно соскальзывал со стен тоннеля, подобно корешкам глухой крапивы, запах фиолетово-желтых цветов которой — яд для кротов. Триффан уже слышал этот голос, только не мог припомнить, кому он принадлежал.

Едва они успели сообразить, что в их направлении идет кто-то из начальства, как показался и сам говоривший. Это был сильный крот невысокого роста, с искривленным налево рыльцем, с проницательным взглядом, от которого, казалось, ничто не ускользало. Однако притаившегося в темном отверстии Мэйуида он не увидел.

Триффан, похолодев, обернулся к Спиндлу, но слова были излишни: они оба тотчас признали Уида, подручного самой Хенбейн… В следующий миг у них перехватило дух, подкосились лапы, бока покрылись холодным потом: за Уидом показалась еще одна, на этот раз женская фигура — высокая, с черным блестящим мехом; тоннель, казалось, был слишком тесен ей — столько злой силы и энергии заключало ее большое, ловкое тело. Хенбейн из Верна собственной персоной находилась всего на расстоянии вытянутой лапы от них. Она была стройна и двигалась так плавно, будто не шла вовсе, а стояла на одном месте.

Мэйуид непроизвольно дернулся назад, но тяжелая лапа Триффана прижала его к земле. Однако уже одно это легкое движение привлекло внимание Хенбейн. Она остановилась и повернула голову. Им померещилось, будто она глядит прямо на них. В черных глазах ее горели красные огоньки. Это были прекрасные, грозные глаза, способные заворожить и подчинить своей воле любого. И Мэйуид уже готов был завопить от ужаса, но когти Триффана впились ему в бок: Триффан надеялся, что боль заставит Мэйуида забыть о страхе.

Хенбейн чуть наклонилась вперед, настороженно всматриваясь в темноту, и тут раздался голос Уида: он звал ее за собой к выходу наверх. Хенбейн не двигалась: она вся подобралась для атаки. Кругом стояла мертвая тишина, какая бывает в глухую полночь. Казалось, время остановилось. А Хенбейн все продолжала вглядываться, и те, на кого она смотрела, не могли постичь, как она может их не видеть. Мэйуида объял непередаваемый ужас; Спиндлу тоже было страшно, но к этому страху примешивалось отвращение. Триффан же, впервые встретивший эту кротиху, изменившую весь ход истории для народа кротов, увидел в ней еще нечто, помимо властности и красоты: полное и абсолютное отсутствие жалости. Восполнить это чувство невозможно ничем — ни действием, ни словом. Когда же Хенбейн — о радость! — все же с неохотой двинулась дальше, понуждаемая нетерпеливо ожидающим ее Уидом, и показался замыкающий шествие гвардеец, то в ее последнем взгляде промелькнуло что-то совсем иное, очень его встревожившее. Поэтому, когда все снова стихло и все взахлеб принялись шепотом поздравлять друг друга с избавлением от опасности, Триффан рассеянно молчал. Было, было в ее взгляде что-то еще, что ему следовало бы разгадать, но он не смог… Он тряхнул головой, пытаясь избавиться от этого непонятного наваждения.

— Казематы чуть ниже места, где мы сейчас находимся, — заговорил Спиндл. — Кроме Алдера, там еще двое охранников. Нужно действовать очень быстро.

Он опасливо поежился: сам он, да и Мэйуид, не умели по-настоящему драться. Из них троих лишь Триффан по силе и сноровке, возможно, не уступал любому гвардейцу. Однако, хотя он в последнее время питался достаточно хорошо, пребывание в каземате все еще давало о себе знать.

Триффан, разумеется, принял команду на себя, и они бесшумно тронулись вперед. Приходилось спешить: время летело быстро, рассвет приближался, а им надо было много успеть сделать. Если на поверхность поднялось высшее руководство, то события могли начаться в любую минуту.

Спиндл оказался прав в своих расчетах. Вскоре они увидели короткий широкий тоннель, который вел прямиком к казематам. Триффан содрогнулся от мрачных воспоминаний, связанных для него и Спиндла с этим местом.

Они услышали голоса стражников, и Триффан, надеясь на фактор неожиданности и на присутствие Алдера, двинулся по короткому переходу один, сделав Спиндлу и Мэйуиду знак затаиться.

В тоннеле было уже светло. Сверху доносился птичий гомон. Триффан завернул за угол и сразу увидел всех трех охранников. Камень, похоже, был с Триффаном заодно, потому что двое стояли к нему спиной; зато его увидел Алдер и еле заметно кивнул, тем самым будто давая знать, что можно начинать атаку.

Он пошел решительно, но не торопился, отмечая для себя любую выемку в стенах, где можно в случае необходимости выбрать позицию, чтобы защищаться. Он знал, что мало сведущ в боевом искусстве. Отец когда-то учил его, но посоветовал обязательно в будущем отыскать себе настоящего наставника. Однако Триффан так и не нашел для этого времени. Едва ли ему будет под силу справиться хотя бы с одним кротом, не говоря уже о двух.

— Опасность! Развернитесь, быстро! — закричал вдруг Алдер, поднимаясь на задние лапы и не сводя глаз с Триффана. Тот на мгновение оторопел, но тут же понял тактику Алдера: в момент, когда оба стражника обернулись и один ринулся навстречу Триффану, Алдер нанес второму сокрушительный удар, и тот свалился замертво.

Когти первого стражника мелькнули у самых глаз Триффана, но ему удалось парировать удар, отступить и ударить самому. Однако стражник легко отскочил в сторону и ранил Триффана в плечо. Триффан снова пошел в наступление. На этот раз его удар достиг цели. Одновременно подоспевший Алдер располосовал охраннику спину, тот упал, а Триффан рывком распорол ему брюхо, после чего тот уже не поднялся. Алдер прикончил его, и стражник испустил дух, так и не успев понять, откуда пришла беда. Оба — Триффан и Алдер — были в крови и тяжело дышали. Потом Алдер проговорил:

— Я приведу Брейвиса и немедленно уходите.

Он исчез и быстро вернулся с ничего не понимающим Брейвисом. После торопливого обмена приветствиями Триффан объяснил ему свой план.

— Меня тут немного подкормили для ритуального жертвоприношения, — пошутил Брейвис, — поэтому я чувствую себя получше. Быстро двигаться не смогу, но с помощью Камня и с твоей поддержкой, может, нам удастся выбраться.

— Тогда в путь!

— Я остаюсь! — объявил Алдер. — Хочу вывести отсюда Пенниворта и Тайм.

— Если ты останешься, они догадаются, что ты нам помог! — возразил Триффан.

Алдер подошел к нему совсем близко и с вызовом произнес:

— Но я же оказал сопротивление! Я ранен! Ну же, Триффан, давай, ударь меня!

Когда Триффан осознал, что это действительно единственный выход, то нанес Алдеру скользящий удар по боку — так, чтобы вызвать кровотечение. Рана выглядела вполне убедительно.

— А теперь уходите! — стиснув от боли зубы, выговорил Алдер. — Бегите же! — И он лег на землю рядом с двумя трупами, обмазал себя их кровью и притворился, будто потерял сознание.

— Только бы Камень привел нам свидеться, — сказал на прощание Триффан и кинулся бежать, подталкивая впереди себя Брейвиса. Не останавливаясь возле Спиндла и Мэйуида, он сделал им знак следовать к пробоине. Триффан надеялся, что если они успеют нырнуть в секретный ход Мэйуида, то смогут укрыться в одном из самых темных мест. Однако его надежде не суждено было сбыться.

Позади послышались тревожные крики, а когда, подхватив Брейвиса, они повернули за угол, то увидели, что несколько кротов обследуют стену у пролома, который они оставили незакрытым, чтобы не терять времени по пути обратно.

Двое стояли у самой стены, третий же смотрел в противоположную от них сторону, однако он учуял их приближение, обернулся, предупредил остальных, и внезапно маленький отряд оказался в окружении: впереди стояли три дюжих гвардейца, а за спинами слышался шум погони.

Мэйуид затрясся от страха: он глупо заулыбался, словно полагая, что его улыбка сможет кого-то смягчить и позволит ему выйти из безысходной, казалось бы, ситуации.

— Пожалуйста, господин! — залопотал он, обращаясь неизвестно к кому. — Пожалейте несчастненького!

Триффан поднял лапу, весь напружинился и в считанные секунды до того, как они поравнялись с гвардейцами, приказал:

— Притворитесь, что напуганы донельзя. Ты, Мэйуид, заткнись! Камень не даст нас в обиду! А сейчас — вперед и не смейте останавливаться! Спиндл — назад, Брейвис — посередине и Мэйуид — со мной!

— Нет, нет, только не это! Я не могу, я боюсь, острых когтей боюсь! — захныкал Мэйуид.

Однако Триффан, не слушая причитаний, вытолкнул его перед собой и решительным шагом двинулся прямо навстречу гвардейцам, которые, решив, что беглецы идут сдаваться, спокойно ждали их приближения.

— Берегись! — вдруг закричал Триффан. — Это больной! У него заразная болезнь! Лысуха!

Гвардейцы тревожно зашевелились и с ужасом уставились на беднягу Мэйуида с его облысевшей головой, желтыми зубами, гноящимися боками…

Воспользовавшись их растерянностью, Триффан нанес одному сильный удар по голове, другим ударом повалил второго, так что тот сбил с ног своего товарища.

Потом подтолкнул вперед Спиндла, Брейвиса и приказал бежать что было сил. Сам же обернулся и успел нанести еще один боковой удар. Маленький отряд стал карабкаться вверх по тоннелю, а он закричал:

— Предатели! Вон они, вон там!

На этот раз его крики были адресованы тем, кто, обнаружив пропажу Брейвиса, а также мертвых и «раненого», гнались за ними сзади. Он надеялся, что, приняв своих за чужих, преследователи вступят в драку с гвардейцами и в общей сумятице ему удастся от них оторваться.

Если бы только удалось добраться до тоннеля, что вел в Слопсайд! Проход там узкий, держать оборону легче… Если бы… Но гвардейцы неумолимо приближались. Он слышал их яростные крики, слышал их тяжелое дыхание… Расстояние быстро сокращалось: вот уже двадцать ярдов… пятнадцать… десять…

Он увидел, как впереди Спиндл остановился и обернулся в его сторону, меж тем как Мэйуид и Брейвис уже скрылись в большом гроте, предварявшим вход в Слопсайд. Триффан поймал выражение глаз Спиндла и понял, что еще миг — и могучие лапы гвардейцев дотянутся до него.

Триффан остановился и стал вслепую отбиваться. Гвардейцев было много, и они налетели на него с такой скоростью, что он оказался на спине под массой их тел, не находил в себе сил встать на ноги и понимал, что спасения нет…

— Хватай его! — слышал он над собой голоса. — Надо задержать и других, пока они не ушли в Слопсайд!

Двое навалились на него, и Триффан выпустил когти, чтобы нанести последний в этой жизни удар, как вдруг почувствовал, что его вытаскивают из-под них и услышал знакомый неторопливый голос:

— Ступай-ка ты к остальным, Триффан, а этих предоставь нам!

Оглянувшись, он увидел, что на том месте, где его только что повалили, стоит могучий Манро, а рядом с ним — Скинт и Смитхиллз.

— Желаете драться? — донесся до него голос Скинта.

— Смелее, подходите! Уж мы вам сейчас врежем! — азартно добавил Смитхиллз.

Перед гвардейцами внезапно оказались три бывалых воина, понимающих толк в обороне; они выставили вперед мощные когти, а Триффан бросился догонять остальных. Чистильщики оборонялись по всем правилам бойцовского искусства; они медленно отходили, ловко сдерживая атакующих. Особенно сокрушительными оказались удары Манро: среди нападавших то и дело раздавались крики боли. Они держали оборону до тех пор, пока один за другим не втиснулись в тоннель Слопсайда.

Там они немедля приступили к тому, что, видимо, спланировали заранее. Манро оттеснил всех вглубь, в го время как Скинт со Смитхиллзом быстро подрыли свод, и он с шумом обвалился. Посыпались обломки, взметнулись клубы пыли, и Слопсайд оказался наглухо запечатанным.

— Это только начало! — проревел Смитхиллз, перекрывая грохот и вопли разъяренных гвардейцев. — Пойдете дальше — подцепите заразу и сразу помрете!

— Добро пожаловать в Слопсайд, господин летописец! — обратился Скинт к Брейвису, отряхивая с него пыль. — Не считаю себя последователем Камня, однако после сегодняшнего, сдается мне, что вы все же лучше словопоклонников.

— Но я велел вам… — начал было Триффан.

— Знаю, ты велел нам ждать. Но мы, чистильщики, своих в обиду не даем, а ты, Триффан, стал для нас своим. Ты ведь тоже, как-никак, чистильщик! Пошли! Теперь мы, можно сказать, пока в безопасности. Гвардейцы все наверху, убивают всех подряд, включая добровольцев. Прорвемся! Мэйуид нас выведет!

— Конечно, само собой, господин Скинт! А червяков потом дадите?

— Сколько пожелаешь. А теперь выводи к дереву…

— Сюда, пожалуйста…

— Сюда?

— Да, да, здесь самый быстрый, самый короткий, самый безопасный путь. Уж Мэйуид знает, он все знает, он не подведет…

— Веди нас, Мэйуид! — со смехом сказал Триффан.

После схватки и счастливого спасения он был радостно возбужден. Теперь он был уверен, что Камень их не оставит и дальше.

Вытянувшись в цепочку, они шли за Мэйуидом, который уверенно следовал впереди. Корень или вбитый в землю кол, всеми забытый грот, фальшивая печать на тоннеле, переход от света к тьме — все это служило ему приметами, о которых знал только он. Между тем наверху, над всей территорией Слопсайда, началось избиение, подобного которому еще не знала история народа кротов.

Глава семнадцатая

«Никак нельзя допустить, чтобы они сбежали! Всем нам тогда не сносить головы! Сама Хенбейн здесь, и Уид, и все начальство! Еще никто не видел Феск в такой ярости» — то приближаясь, то отдаляясь, доносились эти тревожные выкрики до притаившегося в корнях дерева маленького отряда. Гвардейские патрули в полной панике обшаривали ходы и переходы Слопсайда в поисках кротов, которые выкрали Брейвиса, а сами как сквозь землю провалились.

До Триффана и остальных то и дело долетали их тяжелые торопливые шаги: гвардейцы вынюхивали следы, не представляя точно, сколько беглецов на самом деле.

Солнце давно взошло, и избиение чистильщиков было почти завершено. Отчаянные крики раздавались все реже, но укрывшимся между корнями одинокого дерева предстояло помнить о них до конца своих дней.

Они вернулись в то же укромное место, откуда Триффан с Мэйуидом отправились освобождать Брейвиса. Там их терпеливо поджидала Виллоу. Она не отходила далеко — всего на несколько шагов, чтобы подкрепиться червяками. За ними никто не погнался: этому помешали устроенный Скинтом и Смитхиллзом обвал и нежелание грайков проникнуть на зараженную территорию Помойной Ямы.

Итак, первая часть плана, связанная с освобождением Брейвиса, можно считать, завершилась благополучно. Однако немедленно бежать дальше они пока не могли: во-первых, слишком устали, а во-вторых, наверху все еще было полно гвардейцев, и им все равно не удалось бы уйти далеко.

Они едва успели примоститься в узких ходах под корнями, как стало совсем светло. В утренней тишине, которую сначала нарушали лишь хлопанье вороньих крыльев и шаги грайков, они услышали, как один за другим из всех ходов Слопсайда полезли чистильщики. Они поверили, что их после успешного завершения работ переводят в другое место. Больные, ослабевшие, отвыкшие от яркого света, они не могли оказать серьезного сопротивления, и вначале грайки расправлялись с ними с легкостью: до беглецов доносилось только тяжелое дыхание опьяненных видом крови убийц.

Однако через какое-то время более сильные и осторожные из находившихся еще под землей, видимо, догадались о том, что происходит наверху. Некоторые пытались спастись бегством, некоторые вступали в неравный бой. Грайков это не застало врасплох: они послали вниз добровольцев, чтобы те выгнали оставшихся на поверхность, а упрямых уничтожили прямо на месте.

Когда в тоннелях не осталось больше никого, началась последняя, самая чудовищная акция. Историки утверждают, что впервые ее осуществила в Роллрайте элдрен Феск: ее жертвами стали сами добровольцы и грайки, несшие патрульную службу в Слопсайде непосредственно перед началом кровопролития. Они, в свою очередь, тоже были уничтожены, словно Хенбейн и ее сподвижники страшились, как заразы, всех, кто был каким-то образом связан со Слопсайдом.

После того как и эта часть операции была завершена, все усилия обозленных и усталых грайков сосредоточились на поисках Брейвиса и его друзей. Снова настала тишина. Беглецы старались не дышать. Съежившись, они замерли под корнями в томительном ожидании. Никто из них не мог предвидеть, как повернутся события в самое ближайшее время.

Солнце уже светило ярко. Черная стая воронья опустилась на землю и начала свой пир. Это зрелище никто из них не забыл. Триффан позаботился об этом: одного за другим он отправлял их на поверхность, чтобы каждый мог увидеть все собственными глазами. Окровавленные тела, распростертые кругом, тут и там мелькающие черные крылья и блестящие изогнутые клювы хищников, а над ними — привлеченные запахом пищи, но отпугиваемые вороньем белые чайки — такая картина предстала перед ними.

Но самое ужасное состояло в другом. Вороны обычно избегают есть мертвых кротов. Поэтому они брезгливо щипали как мертвых, так и умирающих, ибо некоторые были еще живы и стонали. Клюнет — отскочит, потом снова клюнет — так они завершали черное дело, организованное Феск.

А что же Хенбейн? Она не показывалась. Наверняка наблюдала откуда-то, но, видимо, не желала пачкать в крови свои черные коготки. Она предпочла, чтобы грязную работу за нее выполняли другие, — таковы были методы Слова!

Около полудня стервятники вдруг загалдели, вслед за этим беглецы услышали хлопанье тысяч крыльев, на землю пала черная тень, потом она отступила, упала снова и пропала. Стая снялась с места и унеслась прочь.

Стало тихо, только откуда-то с запада до них доносился отчаянный одинокий вопль. С каждой минутой он становился все слабее и слабее. Потом и он прекратился. Тишина. Лишь легкий шорох листвы от внезапно задувшего ветра да редкий зловещий клекот совы и шелест ее крыльев, доносимый старыми корнями дерева. Она забилась в самую гущу кроны, терпеливо ожидая наступления темноты. Уж она-то своего не упустит: под покровом ночи бесшумно скользнет вниз, отыщет и схватит добычу, в которой еще будет теплиться жизнь, и раздерет на куски в своем убежище. Совы не любят мертвечины.

Во второй половине дня до них начали доноситься топот ног в тоннелях Слопсайда и яростный голос элдрен Феск, которая сама стала руководить розыском беглецов. В результате выловили еще нескольких кротов, укрывшихся в отдаленных норах в надежде, что их не найдут. Временами они слышали, как кого-то выволакивали на поверхность, где немедленно приканчивали.

— Свидетелей не оставлять, пленников не брать — они предатели, словоотступники и заслуживают только смерти! — визжала Феск, и грайки с готовностью выполняли ее указание.

Гвардейцы вели поиски усердно, временами они подходили совсем близко к тому месту, где над ними среди корней, ни живые ни мертвые от страха, затаились беглецы. Ближе к вечеру все тоннели были обысканы, а последние чистильщики обнаружены и умерщвлены.

— Я знаю, они где-то здесь! Кругом охрана, и, если бы они побежали, их бы заметили! Я их отыщу! — кричала Феск и снова приказывала искать в самых, казалось бы, невероятных местах.

— Она боится Хенбейн! — шепнул Спиндл. — Я слыхал, Хенбейн и так уже недовольна ходом дел в Бакленде. Многие считают, что всех в Слопсайде надо было уничтожить давным-давно.

— Как же так? — возразил Скинт. — Ведь мы расчистили всю центральную часть и сделали это к назначенному сроку!

Скинт и поныне не переставал испытывать профессиональную гордость за свою работу.

— Они и не собирались использовать тоннели под жилье — ни для гвардейцев, ни для кого-либо другого, — осклабился Мэйуид. — Нет, нет, не этого они добивались!

— Что ты такое несешь? — возмутился Смитхиллз.

— Ничего особенного, господин. Ничего плохого я не хотел сказать.

— Он хотел сказать только одно, — мрачно пояснил Спиндл. — Слопсайд использовали для того, чтобы держать всех чистильщиков под наблюдением в одном месте до тех пор, пока Хенбейн не сочтет, что они ей больше не нужны. К тому же это был удобный способ избавиться от всех неугодных — в том числе и от последователей Камня, таких, как мы. Она ведь и не собиралась делать Слопсайд обитаемым — не так ли, Мэйуид? Правда, нескольких кротов вроде Брейвиса она придерживала или казни в Летнюю Ночь…

— Да, господин, именно так, абсолютно верно! — подтвердил Мэйуид.

Почему же ты нам не сказал об этом раньше? — и один голос возмущенно воскликнули Скинт и Смитхиллз.

— Мэйуид не был уверен, господа мои, — залепетал крот. — Я не хотел врать, а узнал слишком поздно. Мэйуид раскаивается, пожалейте бедного Мэйуида! — И он стал всхлипывать.

Неожиданно они сообразили, что во всем Слопсайде воцарилась странная тишина. Пока они спорили, что-то изменилось. Вдруг повеяло холодом, словно посреди лета снова задул северный ветер.

— Что-то не так, — шепнул Скинт. — Пора нам отсюда уходить, Триффан.

Прежде чем Триффан успел ответить, до них донесся шум многочисленных шагов: сначала тихий, он постепенно становился все громче и стал напоминать топот, который они слышали, когда Уид с охранниками преследовали их в Аффингтоне. Тоннели гудели от грозного топота, временами слышались крики и слова команд. На некоторое время шум стих, но тут же возобновился опять.

Кроты в страхе переглянулись. Один Триффан оставался спокойным.

— Думаю, ими начал руководить кто-то другой — Уид или… или Хенбейн.

Именно об этом подумали и остальные.

— Похоже, что так, — пробормотал Смитхиллз.

Они опасливо посмотрели наверх. Там после жаркого дня солнце склонилось к закату, и всеми овладело неудержимое желание немедленно вылезти на поверхность и бежать прочь.

— Еще не время, — словно угадав их мысли, твердо сказал Триффан. — Они только этого и ждут, особенно Хенбейн. Она рассчитывает нас вспугнуть. Тут нас и сцапают. Наверняка наверху и внизу выставлены наблюдательные посты. Выждем до сумерек. Тогда будет менее опасно двигаться по открытому месту: чайки и грачи нас не заметят.

Триффан внимательно оглядел всех, опасаясь паники. Смитхиллз почесывался, неторопливо посматривая по сторонам; Манро широко улыбался, видимо просто не отдавая себе отчета в степени опасности; Виллоу выглядела сонной и усталой. Временами она поводила носом и пыталась двинуться куда-то, но Скинт удерживал ее подле себя; Брейвис погрузился в медитацию: его рыльце было чуть склонено в сторону, а по боку то и дело пробегала судорога. Он выглядел изможденным и совсем дряхлым. Возле него припал к земле Спиндл. Глаза его были широко открыты, и в них застыла тревога: события этого дня отразились на нем сильнее всего. Мэйуид не переставал бессмысленно улыбаться и яростно расчесывал гнойник на ноге. Он, без сомнения, выглядел наиболее испуганным. Все молчали.

Сам же Триффан был спокоен и решителен, как никогда. Он стремился всеми силами поддержать бодрость духа в своих товарищах, хотя понимал, что долго им здесь не продержаться и что нужно найти подходящий для бегства момент с максимальной точностью — другого шанса у них не будет. Он остался доволен, как они держались, хотя, сами того не сознавая, они сохраняли спокойствие лишь в надежде на него. Скинт и Манро вполне способны вместе с ним в случае необходимости принять бой; Смитхиллз, хоть и больной, тоже отличный боец. Виллоу и Брейвис выглядели плохо: они совсем выбились из сил, но при поддержке и помощи остальных их можно будет спасти. Восьмым был Мэйуид. В таком составе разделяться на две группы не стоило.

— Мэйуида оставьте, милостивый господин, — проговорил тот, словно догадавшись, о чем думает Триффан. — Мэйуид не хочет идти с вами, ему здесь лучше. Он здесь как дома. Тут его никакие грайки не поймают. А если пойдет с вами, то его обязательно схватят и будут мучить, и тогда он… сам не знает, что может сделать…

— Или сказать, — шепнул Скинт.

Все с опаской покосились на Мэйуида.

— Тебе лучше пойти с нами, — спокойно сказал Триффан.

— Но, господин…

— Никаких «но»! Только дрогни — и я тебя сам прикончу! Если тебя схватят, то будут мучить, и ты выложишь все, что о нас знаешь.

— Все, что знаю? Да я ничегошеньки не знаю! Как есть — ничего! Ни имен, ни планов, ни намерений — вообще ничего, поверьте!

— Помните, — продолжал Триффан, — надо двигаться всем вместе, одновременно. Переправляться через поток будем выше по течению. Сколько нам нужно времени, чтобы туда добраться, Мэйуид?

— Весьма польщен, что вы меня спрашиваете, и имею честь сообщить: это расстояние — два взмаха совиных крыльев или сто голубиных, Триффан, господин наш и единственная надежда!

— А в кротовьих шагах? — спросил Смитхиллз.

— В один мах, многоумный господин, нам не пробежать. Можно одолеть в два приема, да только почтенная госпожа Виллоу и Брейвис — уж очень они слабы, хотя в этом нет их вины, разумеется!

— Гвардейцы не будут ожидать, что мы двинемся именно в этом направлении. Если повезет, проскользнем незамеченными, — произнес Триффан, обращаясь главным образом к Скинту. — А заметят — поостерегутся преследовать без сильного прикрытия: испугаются сов, и мы сумеем выиграть время.

Он оглядел маленький отряд, и все подобрались. Они поняли: Триффан уже принял решение; момент побега близок.

— Так, Скинт и Смитхиллз — вы пойдете впереди; Виллоу, Спиндл и Мэйуид — в центре; я с Манро пойдем последними и, если надо, будем подгонять всех вперед.

— Господин! — захныкал было Мэйуид, но Триффан отмахнулся от него: совсем рядом с ними послышался какой-то звук.

— Поднимаемся на поверхность, — тихо произнес Триффан.

Кроме Смитхиллза и Скинта, все посмотрели на него с изумлением. Не раз попадавшие в подобные ситуации бывалые вояки кивнули: они знали, что по верху бежать сподручнее — меньше шансов попасть в ловушку и больше возможностей застать стражей врасплох.

Между тем топот ног неумолимо приближался и потом внезапно затих. Гвардейцы шарили повсюду, их голоса слышались со всех сторон, и Триффану с большим трудом удавалось заставить свой небольшой отряд сохранять спокойствие, не обращаясь в паническое бегство. Казалось, солнце никогда не сядет и темнота не наступит никогда! И все-таки наконец стало смеркаться: стены тоннеля и корни погрузились во мрак; ствол дерева сначала порозовел, и, по мере того как солнце все ниже клонилось к горизонту, сумерки окутали и его. На северо-западе, куда лежал их путь, небо постепенно темнело, создавая столь необходимое им прикрытие…

Совсем рядом раздалось методичное простукивание.

— Посмотрите выше! Этот тоннель мы не проверяли! — услышали они совсем близко холодный, властный голос.

— Это Уид! — шепнул Скинт. — Кажется, они нашли наш ход!

Триффан молча обвел всех взглядом, ободряюще коснулся каждого и кивнул, пропуская вперед Смитхиллза и Скинта. За спинами они слышали шум скребущих землю когтей и тяжелый топот ног.

— Все еще хочешь остаться, Мэйуид? — подмигнув, спросил Скинт.

— Нет! Заберите Мэйуида с собой! — всхлипнул крот.

Каждый занял назначенное ему Триффаном место. Кивнув, Скинт набрал воздуха, вытянул вверх лапу и броском выскочил на поверхность. Торопливо оглядевшись по сторонам, он шепотом сообщил остальным, что все спокойно. Через минуту все были уже наверху под деревом и, определив нужное направление, двинулись к потоку…

Многочисленные легенды донесли до нас описание их отчаянного перехода через усеянное телами погибших пространство над Слопсайдом. Как они двигались короткими перебежками, помогая слабым; как каждый из них действовал согласно разработанному плану; как Манро отбивался от нападавших на них сов; как они наскочили на четверку патрульных — тех самых, что чуть не расправились со Скинтом; как Триффан со Смитхиллзом, защищая других, сумели в этом коротком поединке одержать победу, благодаря помощи все того же неустрашимого Манро, который, спасая других, получил страшный удар и вскоре из-за этого лишился жизни; наконец, как после стычки с охранниками и бегства они замешкались и внезапно заблудились — заблудились и слишком рано повернули на запад. И тогда Мэйуид, этот странный непредсказуемый Мэйуид, забежал вперед и сам вызвался вывести их в нужное место, уверяя, что у него особое чутье; и несмотря на ворчание Смитхиллза и Скинта, которые были убеждены, что он их заведет не туда, Мэйуиду удалось все-таки отыскать нужный поворот и провести их сначала поверху, а потом под землею, пока они внезапно не оказались на берегу шумящего потока.

Удивительно, но первой, кто ступил в воду, была Виллоу. Она объявила, что ей всегда нравилась вода, особенно быстро бегущая. «Водичка чистая, совсем как в моей родной речке», — сказала она, хотя кротам-южанам поток казался черным и опасным.

Она двинулась вперед, а за нею последовал и Скинт. Северянин Смитхиллз остановился посередине и стал помогать остальным. Бедняга Мэйуид совсем ошалел от страха, и Смитхиллзу пришлось перетаскивать его на себе.

Не достиг противоположного берега один лишь Манро. Во время переправы он услышал, что приближаются грайки, вернулся и увлек их за собой в другую сторону. Однако к тому времени, когда ему удалось сбить грайков со следа и он стал переправляться ниже по течению, он совсем обессилел от ран. Его хватило только на то, чтобы кинуться с берега в воду; поток закрутил его, захлестнул и унес прочь. Он был первым, кто отдал жизнь на долгом и тяжком пути Триффана в поисках Безмолвия Камня.

Однако гибель Манро спасла всем жизнь: никто не заметил, где и как они переправились. Грайки в нерешительности топтались на берегу, между тем как вся семерка забилась поглубже в густую траву.

Позднее Триффан со Смитхиллзом отправились на поиски Манро. Поток прибил его бездыханное тело к берегу: Манро лежал, уткнувшись в землю, на которую ему не суждено было ступить живым. Одни говорили, будто Триффан прочел над ним молитву; другие утверждали, что они просто постояли возле него в молчании. Но, пожалуй, лучше всего довериться тому, как описал это верный Спиндл в своих записках: «Мой господин Триффан вместе со Смитхиллзом родом из Грассингтона столкнули тело обратно в поток, и Триффан помолился о том, чтобы сова не нашла его и чтобы тело Манро вынесло в Темзу, а она понесла бы его дальше, в тот край, что зовется Вен, и доблестная добрая душа попала туда прежде них самих».

Как бы там ни было, Триффан и Смитхиллз вернулись, собрали остальных, и все они направились не вниз по склону, что казалось значительно проще, а вверх, к одинокой купе деревьев, известной под именем Хэрроудаун.

Они добрались туда уже глубокой ночью и легли, глядя на север, в темноту долин, и на восток, где остался Бакленд, погруженный во мрак, который изредка прорезывал свет ревущих сов.

Под ними в полном мраке струилась Темза, и тут Триффан вместе со всеми прочел молитву в память о Манро и в благодарность за спасение.

— Некоторое время пробудем здесь, — сказал он затем. — Тут есть свой Камень, и он нас убережет. Мы передохнем, наберемся сил и, когда грайки прекратят поиски, двинемся на север, доберемся до переправы двуногих, а затем…

— А затем? — заторопил его Спиндл.

— Затем пойдем к Данктону. Там нас приютят и подлечат, а дальше Камень укажет нам путь. А сейчас — спать, — обессиленно закончил Триффан. — Спать…

— Нам здесь нельзя застревать надолго, — забеспокоился Спиндл. — Ты же не собираешься это делать, Триффан?

— Ненадолго, совсем ненадолго, — проговорил Триффан, засыпая.

Вслед за ним заснули Виллоу, Мэйуид и Брейвис. Только Спиндл не спал. Он бережно охранял сон Триффана, то и дело бросая тревожные взгляды в сторону Бакленда. Смитхиллз и Скинт стояли на страже, а над Xэрроудауном настала самая глухая пора ночи.

Глава восемнадцатая

Как свидетельствуют исторические хроники народа кротов, нередко обстоятельства времени и места складывались таким образом, что какая-то ранее абсолютно ничем не примечательная точка земной поверхности вдруг оказывалась знаменательной для его дальнейших судеб и с той поры ее назначение бывало вписано в скрижали истории.

Именно таким местом в те июньские дни суждено было стать Хэрроудауну, хотя собравшиеся там кроты об этом тогда и не подозревали. Впрочем, догадываться мог разве что Спиндл, чье долгое пребывание в Священных Норах, а затем постоянное общение с Триффаном обострило его наблюдательность и историческое чутье в то славное и полное опасностей время.

В наши дни, когда все кроты уже знают грамоту, нам трудно даже представить себе, какой переворот в сознании должен был произойти у Спиндла, чтобы он мог мечтать о сочинении записок. Ведь Спиндл был всего лишь скромным служкой, с малых лет воспитанным в убеждении, что писцы — народ особый и что письмо есть таинственное магическое искусство, доступное только избранным. Тем не менее с того самого знаменательного утра, когда они, покинув убежище у Поющего Камня, начали свой путь от Аффингтона, у Спиндла крепла уверенность в необходимости записать все, чему он стал свидетелем, и желание выполнить это самому.

Он не делился своим дерзким намерением с Триффаном, однако не из боязни и не из желания что-либо утаить от друга, а скорее от скромности. К тому же он полагал, что Триффан, будучи сам живым воплощением грядущих перемен, все же не был до конца уверен в успешном исходе своей миссии и потому не считал важным точную и подробную запись всех событий. Спиндла же этот вопрос очень тревожил: он предвидел то, о чем никто, кроме Босвелла, не догадывался: время, когда грамота считалась занятием священным, тайным, когда к посредству ее прибегали лишь для составления манускриптов и схоластических ученых книг, которые обитатели Священных Нор ревниво оберегали от посторонних взглядов, — это время подошло к концу. Весь кротовий мир подвергся суровым переменам; мор сыграл в этом значительно большую роль, чем Камень или Слово, и для того, чтобы будущие поколения узнали истину, нужны были подробные записи событий. Самое большое достоинство Спиндла состояло в том, что он понял: истина не остается таковой на вечные времена, само ее понимание подвержено изменению. Поэтому одиночке не дано запечатлеть ее, лишь впоследствии, много лет спустя после смерти автора, потомки смогут судить о том, насколько эти записи правдивы. Все, что заинтересованный в истине крот способен совершить, — это наблюдать, фиксировать факты и пытаться сохранить их для последующих поколений. Итак, Белый Крот Босвелл поступил как нельзя мудро, избрав Спиндла в спутники Триффану. Едва ли можно было найти другого, более верующего и всею душою преданного делу Триффана, чем Спиндл, с одной стороны, и в то же время более наблюдательного, прошедшего обучение у самого Брейвиса — с другой. Именно школа Брейвиса позволила Спиндлу прийти к выводу, что уничтожение Священных Нор — это вовсе не конец, а всего лишь начало новой эпохи, в которой огромная роль будет отведена не одиночкам, а многим и многим. Именно в Хэрроудауне у Спиндла созрело решение каким-то способом день за днем фиксировать все происходящее.

Вероятно, в давно ушедшие времена Хэрроудаун представлял собою нечто более значительное, чем просто маленькую, открытую всем ветрам рощу вдалеке от проложенных кротами путей. Таким он выглядит теперь. Видимо, что-то о нем было известно и двуногим, потому что они, распахав все вокруг, огородили это место проволокой, предоставив его обитателям спокойно жить своей жизнью.

Но любой крот, по сей день навещающий это место, знает, почему они так поступили: здесь, посреди древних деревьев, лежит небольшой для двуногого, но достаточно большой для крота Камень, а камни двуногие не трогают.

Рощица была маленькая, скудная червяками, да и вообще пустоватая, потому что находилась на возвышенности; со всех сторон ее обдували ветры, пригнувшие к земле дубки и рябины. На северном склоне, спускавшемся к далекой реке, жили барсуки, судя по экскрементам; здесь обитал и лис, хотя они его так и не видели. Кое-где еще виднелись признаки того, что до прихода грайков здесь жили кроты, хотя ходы и норы были почти полностью разрушены. На южной оконечности рощицы на колючках все еще висело несколько жалких, полуистлевших трупов. В большинстве своем это были исхудалые, изможденные тела — останки живших впроголодь и принявших смерть в муках. Когда задувал ветер, он все еще доносил оттуда запах тления, от которого мутило в желудке и делалось тяжко на душе.

В первый же день их пребывания Брейвис повел туда Триффана и Спиндла, чтобы помолиться за замученных; некоторых из них Брейвис знал. Они припали к земле в скорбном молчании. Скинт и Смитхиллз, хоть и не были последователями Камня, отправились вместе с ними и уважительно наблюдали со стороны. Виллоу осталась, где была: ее такие вещи не интересовали; Мэйуид же держался на почтительном расстоянии и следил за ними издали, отворачиваясь всякий раз, как Брейвис произносил священные заклинания, и с опаской озираясь на тихо покоившийся среди деревьев Камень.

— Мэйуиду ведь не обязательно прикасаться к нему, господин? — робко спросил он. Брейвис, обычно немногословный, лишь кивнул в знак согласия.

Спустя несколько дней Скинт и Смитхиллз сняли тела и оттащили их в пшеничное поле. Они вернулись мрачные и раздраженные.

— Не больно-то помог им твой Камень, Брейвис, — вырвалось у Скинта. — Точно так же, как и Слово тем, кто полег в Слопсайде. Не обижайся, но для простых кротов вроде меня и Смитхиллза что Камень, что Слово — все едино. И то и другое — дерьмо!

— Не во власти Камня воспрепятствовать страданиям, — коротко отозвался Брейвис.

— Тогда зачем вся эта чепуха?

— Умно подмечено, строгий господин Скинт! — с восторгом поддержал его Мэйуид. — Я и сам, столько выстрадавший, больной и унижаемый Мэйуид, часто говорил себе то же самое. «Тогда зачем вся эта чепуха?!» Мэйуид с величайшим нетерпением ждет вашего мудрого ответа, многоуважаемый Брейвис.

— Никакого «мудрого ответа» у Брейвиса нет, — устало отозвался тот. — Брейвис знает лишь одно: жизнь тяжела, и тот, кто не может этого осознать, будет только понапрасну тратить свое время в тщетных усилиях исправить то, что исправить не дано. Независимо от Камня и Слова, кроты все равно будут продолжать гибнуть: некоторые в результате жестокой, бессмысленной казни, как безобидные обитатели Хэрроудауна, но в большинстве — просто от болезней и старости. Жизнь тяжела, это правда.

— Гм! — пробурчал Смитхиллз. — Выходит, надо только радоваться за Манро, что он от нее избавился? Раз нам говорят, что жизнь тяжела, выходит, незачем за нее и держаться.

— Согласен! Ваш преданный друг Мэйуид думает в точности так же! — воскликнул Мэйуид. — Интересно, что по этому поводу скажет господин наш, Триффан?

Все дни, пока они были в Хэрроудауне, Триффан говорил совсем мало. Большую часть времени он проводил в размышлениях возле Камня. Его старались не беспокоить. Постоянно при нем находился только Спиндл, да еще изредка он разговаривал с Брейвисом. Остальные относились к его замкнутости с уважением: они понимали, что Триффан готовит себя к предстоящему путешествию.

— Нам нужно успокоиться, отдохнуть, окрепнуть. После этого можно будет двигаться дальше, — сказал он им в самом начале. — Отдыхайте и просто возносите хвалы Камню или Слову — кому хотите — за то, что спаслись. Настанет час — и мы отправимся в дорогу.

В нем появились черты величавости, раньше отсутствовавшие. Возможно, это впечатление возникло из-за того, что физически он выглядел гораздо более мощным и крепким, чем все остальные: одиночное заключение и жизнь в Слопсайде только закалили его. Глаза приняли спокойное, сосредоточенное выражение. Уважение, которое оказывали ему остальные, исходило от ощущения его несгибаемой силы духа, да и просто оттого, что они успели привязаться к нему всем сердцем. Как позднее описывал Спиндл, уже в то время в Триффане чувствовалась некая отстраненность — это удерживало кротов на почтительном от него расстоянии. Что он был посвящен в сан писца, тогда знали лишь Спиндл да Брейвис, однако все понимали: он — сам по себе, у него особое предназначение — и воспринимали его замкнутость и желание уединиться как нечто само собой разумеющееся.

— Найди время для беседы с ними, — сказал ему однажды Спиндл. — Мы живем в тревоге из-за того, что нас ждет. Нам не по себе потому, что могут нагрянуть грайки — мы от них слишком близко.

— Все еще слишком утомлены, чтобы продолжать путь, — отозвался Триффан.

— Тем более, поговори с ними. Побеседуй со Смитхиллзом, с Виллоу, с Мэйуидом, наконец. Его, беднягу, совсем замучили струпья.

— Ничего с ним не сделается, с твоим Мэйуидом, — нетерпеливо бросил Триффан.

Однако вскоре он все же нашел час-другой для разговора с ними всеми. При этом отыскал такие добрые слова, что каждый почувствовал, будто он обращается именно к нему одному. Все они — и верующие, и сомневающиеся, и совсем юные, как Мэйуид, и пожилые, как Виллоу, — тогда собирались вокруг него. Именно один из таких моментов настал и теперь, в июне, как раз перед Самой Короткой Летней Ночью, когда Мэйуид спросил, что думает Триффан о соображениях Брейвиса относительно тяжести жизни.

Возможно, Триффану предстояло еще многому научиться, потому что от него ускользнуло тогда выражение мучительной боли в глазах Мэйуида. И все же его ответ был примечателен, хотя и относился ко всем — и ни к кому в отдельности: Триффан разъяснил слова своего наставника Босвелла.

— Босвелл говорил, — начал он, — что главное для крота — решить, о какой именно жизни идет речь: о реальной, которую он ведет, или о той, какою он ее себе представляет. Да, жизнь тяжела. Если крот не остается все время под землею, опасности подстерегают его на каждом шагу. Но даже если он постоянно будет находиться в своих тоннелях, то и тогда ему не избежать опасностей, быть может, даже более серьезных, чем наверху. Да, жизнь тяжела хотя бы потому, что не вечна: рано или поздно к каждому приходит смерть. Но если видеть смысл жизни лишь в том, как уберечься от гибели, твое существование станет еще более тяжким, даже невыносимым, ибо ты ставишь перед собою задачу невыполнимую. В результате ты начинаешь страшиться самой жизни. Поэтому, приняв истину, что жизнь нелегка, ты делаешь первый шаг к своему освобождению от страха. Но Босвелл прав: познание это дается тяжко.

Триффан умолк. Мэйуид беспокойно завертел рыльцем, словно пытаясь найти обходной путь по сравнительно ровной местности, ухмыльнулся и сделался вдруг необычно серьезным.

— Мэйуид слушает, Мэйуид старается понять, Мэйуид хочет слушать еще, — произнес он и забился в глухую тень, как сделал это при первой встрече.

— Тогда подумай, Мэйуид, вот над чем: пока в тебе сидит страх, не услышать тебе Безмолвия и не увидеть чистого света. Лишь шум и тьма, лишь бесконечные тоннели, из которых нет выхода, будут окружать тебя, и в этих тоннелях ты неминуемо заблудишься, как бы хорош ни был твой нюх.

Мэйуид невольно вздрогнул: именно это ему часто мерещилось во время ночных кошмаров.

— Для некоторых из нас путь к свету и Безмолвию есть путь веры в Камень. Мы сделали свой выбор и стараемся следовать этому пути в меру своих сил. Для писцов — таких, как Брейвис, — этот путь более тяжел и суров; другим легче, но для них дорога к свету будет более длинной. Так говорил мне мой друг Босвелл.

— Значит ли это, что ваш Камень не требует себе поклонения и строгого исполнения бесчисленных обрядов и правил? — спросил Скинт.

— Да, есть обряды, которые должно выполнять писцу; есть ритуалы, предписанные для всех по большим праздникам, — таким, как Зимнее или Летнее Солнцестояние, — ответил Триффан, пожимая плечами. — Но если ты желаешь знать, следует ли выполнять их под страхом наказания, то я отвечу: нет, путь Камня не таков. Я полагаю, признание, что жизнь тяжела, требует от крота соблюдения определенной дисциплины, обряды помогают ему в этом, особенно в минуты сомнений и трудностей.

— Это правда, Брейвис? — спросил Скинт, обращаясь к писцу как к высшему, чем Триффан, авторитету.

— Правда, — с улыбкой подтвердил Брейвис. — Триффан все очень хорошо сказал.

— Мэйуид желает задать вопрос, достопочтенные господа, очень важный, как Мэйуиду кажется, вопрос. И очень рискованный, но я все же спрошу.

— Мы тебя слушаем, — отозвался Триффан.

Мэйуид лукаво скривился, затем улыбнулся своей обычной, обезоруживающей улыбкой и проговорил:

— Если самый быстрый путь достичь Безмолвия и света — это стать писцом, то на что может надеяться обыкновенное, жалкое создание — такое, как Мэйуид, например? Или же ты, многоумный и справедливый господин Триффан, хочешь сказать, что даже заразный Мэйуид, рожденный во мраке Помойной Ямы и вытащенный тобою оттуда против воли, хотя и с наилучшими намерениями, тоже может возвыситься до сана писца?

Так наступил странный и, как понял тогда Спиндл, переломный момент во всей истории народа кротов.

Триффан, очевидно, тоже ощутил его значимость, потому что не стал отвечать сразу. Он встал, сделал несколько шагов, окинул взглядом уходящие на север и запад долины и что лежало за их пределами и только после этого сказал:

— В учении о Камне нет запрета на то, чтобы грамоту знал каждый. Об этом нигде не говорится. Нужно лишь найти писца, который будет готов обучить тебя.

— Потрясающе! Прямо немыслимо! Невероятно! — объявил Мэйуид.

Триффан рассмеялся, но Брейвис даже не улыбнулся.

— А что тебе хотелось бы написать? — внезапно, уже совсем иным, серьезным тоном, спросил Триффан.

Мэйуид озадаченно наморщил лоб и впервые за время их знакомства не нашелся сразу. Затем со щемящей тоской и робостью он оглядел всего себя — от растрескавшихся когтей до изъеденных болезнью боков — и тихо произнес:

— Мэйуид начертал бы свое имя — только и всего. А потом показал бы это другим, чтобы они поняли, что Мэйуид — не грязное отребье, что с ним можно водиться, раз он умеет вывести целиком свое имя.

Триффан что-то тихо шепнул Спиндлу и ушел.

— Что он сказал? Плохое или хорошее, добрый Спиндл?

— Сказал, тебе необязательно чертить свое имя, ты и без того вполне достойный крот, Мэйуид.

— Да? Так и сказал? — воскликнул Мэйуид.

— Так и сказал — и сказал вполне искренне.

— Неужто? Ах-ах-ах!

Вскоре кроты вырыли удобные норы и создали небольшую, но удобную систему ходов с тем, чтобы приближение чужих не застало их врасплох и в случае необходимости у них были надежные пути к бегству. Скинт со Смитхиллзом трудились в северном и западном направлениях и вырыли прочные, солидные ходы, как это было принято у них на родине. Спиндл копал к востоку и к югу, у него ходы получились затейливые, он ловко использовал осколки и мелкие камешки в почве, так что его тоннели привлекали своей непредсказуемостью: то тут, то там были устроены небольшие ниши и неожиданные приспособления для большего комфорта. Триффан впервые за много месяцев тоже целиком отдался этому занятию: его тоннели, выполненные в данктонском стиле, были просторными, в них легко дышалось, а входы и выходы были отделаны с особым тщанием. Мэйуиду они понравились больше всех, и он расположился неподалеку от самого Триффана. Триффан же вскоре оставил всякие попытки уследить за передвижениями Мэйуида. Он понял, что у того свой собственный уклад жизни, и Мэйуид не потеряется: у него природный дар находить дорогу и укрытия в самых, казалось бы, неожиданных местах.

Для Брейвиса Спиндл вырыл нору между своей и норой Триффана с выходом на юг, чтобы солнце весь день освещало ее: после долгого заключения и напряжения сил во время бегства писцу требовался полный покой и отдых.

На девятый день их пребывания в Хэрроудауне Скинт и Смитхиллз объявили, что следующим вечером собираются немного повеселиться и попеть, потому что это будет праздничная ночь Середины Лета. Они не знают, как отмечают ее камнепоклонники, но у них, северян, принято веселиться, а без песен да без занятной истории какое веселье?

— Каждый пускай празднует, как ему хочется, а остальные вольны принимать или не принимать участие, — решил Триффан.

Все разбрелись кто куда и стали готовиться к торжествам Короткой Ночи. Из нор Смитхиллза и Скинта доносились пение и смех, из приюта Виллоу — монотонная тихая мелодия: она повторяла речные песни детства; из пещерки Брейвиса слышались молитвы писцов Священных Нор. Спиндл припоминал приличествующие торжеству забавные рассказы; Триффан же, одиноко растянувшись на солнцепеке, наслаждался теплом и звуками летнего дня. Один Мэйуид словно был не в себе: он хмурился, не находил себе места и в конце концов отправился бродить один. Вечером он долго потерянно смотрел на звезды, словно силясь что-то отыскать, но что — и сам не знал. Все следующее утро он не вылезал из своей норы и ни с кем не разговаривал.

Рассвет Середины Лета выдался на редкость красивый. Каждый готовился к торжеству на свой лад. Однако к Камню никто из них не подходил; было известно, что ночью все они встретятся именно возле него. Брейвис с Триффаном, вероятно, прочтут молитвы, остальные же могут просто постоять рядом.

Миновал долгий ленивый день, и настал тихий вечер. Последние лучи сверкнули в водах Темзы, далеко внизу прокладывавшей себе путь среди полей и древесных кущ; кое-где замелькали огоньки в жилищах двуногих; на миг вспыхнули глаза ревущей совы, потом она отвернулась, свет исчез, и на Хэрроудаун легли сумерки.

— Где Мэйуид? — спросил Триффан. Среди собравшихся его не оказалось.

— Весь день его не видел, — отозвался Смитхиллз.

— Последнее время у него очень подавленный вид, — добавил Спиндл.

— Утром сидел в своей норе, но сейчас его там нет, — сказал Скинт.

Триффан предложил немного подождать. Они стали ждать, уже совсем стемнело, и взошел молодой месяц, а Мэйуид все не появлялся. Его искали, звали, но он не откликался.

— Ладно, будем начинать. Он придет, — сказал Триффан, глядя в темноту, где, возможно, скрывался тот, кто хотел к ним присоединиться, но не знал, как это лучше сделать. — Он придет обязательно, — мягко проговорил Триффан.

И праздник начался. Они пели, смеялись, шутили, рассказывали диковинные истории, отмечая каждый на свой лад Середину Лета; они наблюдали, как поднимается над деревьями месяц — все выше, выше, выше… А какую прекрасную песню исполнил Смитхиллз, какую чудную мелодию напела им Виллоу, как красиво помолился Брейвис об их будущем! А Спиндл?! Спиндл рассказывал им презабавные истории о первых днях Брейвиса в Священных Норах, и все смеялись до упаду! Затем Триффан снова поглядел в темноту и сказал намеренно громко:

— Как жаль, что с нами нет Мэйуида! Мне так его недостает?

— И нам! И нам! — закричали все.

Но Мэйуид так и не вышел, и тень, мелькнувшая, как показалось Триффану, среди деревьев, исчезла.

Затем Триффан принялся рассказывать им о Данктонском Лесе, о тех, кто обитал там еще до мора. Захватывающие это были истории, их стоило запомнить, хотя они и отошли в прошлое. Ночь шла своим чередом. Они закусывали, потом снова пели, а под конец все собрались у Камня, чтобы попрощаться с Серединой Лета.

Они веселились, и никто не заметил ухода Триффана. А если и заметили, подумали, что он отлучился на минуту-другую.

Встревоженный Триффан тем временем направлялся к западной оконечности рощи, обращенной к Слопсайду. Он потянул носом воздух, посмотрел вперед, а затем стал быстро спускаться вниз, время от времени принюхиваясь, словно отыскивал знакомый след. Так он оказался над берегом потока. Вода немного убыла, но поток выглядел по-прежнему довольно грозно.

— Мэйуид! — тихонько позвал он в темноту. — Мэйуид, я знаю, что ты там!

Ответа не последовало. Тогда Триффан спустился к самой воде и, теперь уже не на шутку встревоженный, стал прочесывать берег пядь за пядью, принюхиваясь и время от. времени зовя Мэйуида.

Он нашел его наконец. Нашел по чистой случайности: Мэйуид затаился под сгнившей веткой, выброшенной весенним паводком. Весь мокрый, покрытый грязью, он дрожал, словно осиновый лист, припав к земле, и беззвучно плакал.

— Мэйуид! — ласково произнес Триффан, и Мэйуид заплакал навзрыд. Триффан положил лапу на его плечо и терпеливо ждал, пока плач уймется и он сможет говорить.

— Мэйуиду очень плохо, — выговорил тот наконец, — очень плохо, совсем худо.

— Что ты собирался сделать? — спросил Триффан, не совсем еще уверенный в своей догадке.

— Хотел вернуться домой, — всхлипнул Мэйуид. — Пускай там опасно, пускай я умру от заразы, все равно хочу домой?

— Но почему?!

— Мэйуиду тоскливо, — проговорил крот и опять горько зарыдал. — Ему очень и очень тоскливо!

— Но почему ты нам ничего не сказал?

— Не решался. Не мог себя заставить, господин! Я боялся!

— Чего?

— Боялся, что прогоните. Решил, сам уйду, пока не прогнали.

— Почему ты решил, что мы тебя прогоним? Ты же спас нам жизнь, ты единственный, кто знал дорогу! Ты такой же, как и мы, ты один из нас!

Но слова Триффана лишь заставили Мэйуида зарыдать еще горше. Кое-как справившись со слезами, он проговорил:

— Мэйуид хотел быть вместе со всеми, но не мог. Скинт и Смитхиллз знают песни; Виллоу — свои мелодии; Брейвис — молитвы; Спиндл — забавные истории; у тебя, господин Триффан, есть твой родной Данктонский Лес. А Мэйуид? Что есть у него, какими воспоминаниями он может поделиться с вами? У Мэйуида их нет — он знает только черные тоннели.

Триффану стало стыдно: и как только он не догадался о терзаниях крота, доверившегося его попечению?! Он понял, что Мэйуид сказал не все, что умолчал о чем-то гораздо более серьезном.

— А еще что, Мэйуид? — спросил он осторожно.

— И еще… Я… Я очень боюсь… Все мое тело…

Крот не смог продолжать. Никогда еще не доводилось Триффану видеть более отчаявшееся существо. Вымокший после своей опасной и тщетной попытки перебраться через поток, угнетенный тем, что у него нет никакого прошлого и ни одного светлого воспоминания, к тому же явно терзаемый страхом по поводу своего физического состояния, представлял он собою тяжелое зрелище.

— Скажи мне, в чем дело? — ласково спросил Триффан.

— Больно. Все у Мэйуида болит, лысуха меня изгрызла! Мне больно, больно везде! — вскрикнул он, и в глазах его Триффан прочел безнадежное отчаяние. — Мэйуид умирает.

Над ними ярко светил месяц, он беспощадно освещал изъеденные бока, лапы и спину крота. Триффан увидел, что язвы его почернели. Слова Мэйуида означали, что силы его и впрямь на исходе.

— Не домой я собирался, а хотел утопиться, — выдавил из себя Мэйуид. — Жизнь стала слишком тяжела для Мэйуида.

— Что ж, — силясь подобрать нужные слова и не находя их, проговорил Триффан. — Значит, надобно сделать так, чтобы положить конец твоим мукам.

— Я и сам знаю, но каким образом? Мэйуид много раз видел смерть, но он не знал, что это так больно!

— Идем со мной.

— Мэйуид не хочет. Ты поведешь его к Камню, а Мэйуиду нечего ему предложить… Мэйуид чует смерть, он хочет умереть…

Тут крот сделал отчаянный рывок, намереваясь броситься в воду. Триффан схватил его и, очевидно, сильно поранил, потому что Мэйуид отчаянно вскрикнул и зарыдал еще горше. Триффан отпустил его, но ему стало ясно, что болезнь Мэйуида зашла куда дальше и стала гораздо опаснее, чем была у Тайм. Понял он и то, сколь терпеливо переносил Мэйуид свои страдания, до сих пор не произнеся вслух ни единой жалобы…

— Нужно было рассказать нам раньше, — пробормотал Триффан.

— Вы бы меня тогда прогнали, и я снова остался бы один.

— Ты больше не один. Я хочу, чтобы ты кое-что послушал. Это тебе поможет.

— Но мне нечего дать Камню!

— У любого есть что отдать, и у тебя — тоже.

— Что?

— Камень сам укажет, только верь ему. Идем, идем же.

Мэйуид позволил Триффану повести себя наверх. Каждый шаг давался Мэйуиду с величайшим трудом.

Он шел, опираясь на могучего Триффана, и в свете молодого месяца тихо колебались перед ними обе их тени.

На полдороге им встретился встревоженный Спиндл, затем и другие обступили их со всех сторон. Узнав, в чем дело, они по очереди коснулись Мэйуида. Однако от этого его боли сделались лишь сильнее. А может, ему только так казалось теперь, после того как он перестал бояться, что его прогонят.

Когда достигли Камня, он уже был не в состоянии идти самостоятельно: острая боль приковала его к месту. Триффан подвел его к самому основанию Камня. Все столпились вокруг, словно стражи, охраняющие священное действо. Они увидели, как Мэйуид прислонился к Триффану, увидели, как Триффан поднял голову и устремил взгляд к верхушке Камня.

— Просвети меня! — зашептал он. — Помоги тем, кто страдает. В этот священный час, сегодня, в Самый Долгий День и Самую Короткую Ночь, в твоей власти поддержать отчаявшегося и немощного!

Триффан смолк и постарался, как учил его Босвелл, отрешиться от всего суетного. Никто, даже Спиндл, не мог потом сказать, сколь долго длилось молчание. Но покой постепенно объял Хэрроудаун, и тогда Триффан положил Мэйуида на землю, обернулся к остальным и произнес:

— Сегодня мы далеко от родных мест, но каждый вспоминает все, чему его учили в детские годы, еще до мора; вспоминает родной дом, будь то Грассингтон, Вэрфедейл, Семь Холмов или Бакленд, да, да, и Бакленд, а также Данктон. Но есть среди нас один, кто не знает, что такое родной край, кто всегда был одинок. Рожденный осенью, рожденный во мраке, не знавший ни одной живой души, пока его не подобрали чистильщики. Это — его первый святой День Середины Лета, это — его первая Самая Короткая Ночь.

С давних времен, в течение многих поколений, у нас в Данктоне было заведено подводить в эту ночь к Камню молодых кротов в первый раз. В их честь читали молитвы. Мой отец перенял их от доблестнейшего из кротов, по имени Халвер, и научил им моего брата Комфри и меня, дабы мы обучили этой молитве других. Сегодня ночью мой брат будет произносить ее в Данктоне, как я произнесу ее сейчас для вас всех, в особенности же для Мэйуида, который среди нас в эту минуту и кому мы верим, как самим себе. Я призываю тебя, Мэйуид, вслед за мною повторять слова мои, и откроется тебе истина, сокрытая в них, и обретет покой твое тело, и преисполнится любви душа твоя!

Триффан обернулся затем к Мэйуиду, возложил лапы на плечи его и, черно-белый в ярком свете месяца, начал произносить слова, которым научил его Брекен…

❦

Яркий месяц лил свой свет в этот миг и на другой, гораздо более величественный по размерам Камень, возвышавшийся далеко к востоку от Хэрроудауна, в глубине Данктонского Леса. Он освещал нелепую фигуру взлохмаченного пожилого крота с кротким выражением глаз и лапами, которые умели исцелять все недуги.

Комфри сам не понимал, что привело его снова к Камню: все обряды были завершены, под землею в ходах и переходах наступило время беззаботного веселья. Но он пришел сюда, словно его издалека позвал знакомый, но забытый голос. Комфри знал лишь одно: это был голос близкого и дорогого ему существа.

Вначале он не мог понять, кто и зачем зовет его, понимал только, что к нему взывают о помощи.

Он подчинился голосу, приковылял к Камню и теперь терпеливо стоял, временами касаясь его и, как обычно заикаясь, вел с ним тихий разговор.

Прошло время, и Комфри осознал, что от него требуется, и стал произносить те самые слова, какие уже говорил собравшимся ранее возле Камня молодым кротам. Он стал произносить заклинание горячо и с охотой, потому что понял: где-то остался тот, кто еще не слышал его никогда в жизни. Но перед тем как начать, он прошептал:

— О, Камень… Если это Т-Триффан зовет меня, ппередай-дай, что я с-слышу его, ппож-жалуйста! Так, т-только бы чего не п-пропустить! В-всегда б-боюсь, что забуду, но н-нет, к-как можно!

Затем Комфри поднял лапу, инстинктивно повернулся на запад, потому что зов доносился именно с той стороны, и начал произносить слова, которые в эту поистине особенную ночь надлежит говорить каждому кроту:

В Камня тени,

В темени ночи,

Летнею Ночью

Норы оставив…

Тут Комфри сам прервал себя и озадаченно пробормотал:

— Правда, я уверен, что они давно оставили норы и теперь мирно спят, в то время как их родичи распевают песни. Т-тем не менее придется повторить все сначала:

Смотрим, как Камень благословляет

Наше потомство, кротышей малых…

Комфри говорил ясным, четким голосом. Уже без всяких колебаний он обернулся к западу — туда, где, как он был теперь убежден, находился крот, нуждавшийся в защите и утешении, и продолжал:

Росами омоем лапы их,

Ветрами западными шкуры вычистим,

Лучшею одарим землею,

Солнечным светом пожалуем.

Молим семькрат благодать

Благодати:

Милости обличья,

Милости добродетели

Милости…

За много миль от Данктона одновременно с Комфри шептал эту молитву в Хэрроудауне и Триффан. Когда он дошел до этого места, неожиданно к нему присоединился еще один голос — это был голос Мэйуида. Постепенно он набирал силу, и пораженные кроты стали свидетелями незабываемого явления: из мрака, из глубин сердца, измученного болью и страхами, им с верою посылал свое благословение… Мэйуид:

Милости страдания,

Милости мудрости,

Милости верных словес,

Доверия милости,

Милости благообразия.

Лапы омоем потоками света,

Души отверзнем любви когтями —

Пусть же внемлют они Безмолвию Камня*.

(*Перевод Александра Чеха)

Хроники утверждают, что эти слова произносил Мэйуид, хотя непонятно, откуда он их взял и где нашел силы, чтобы выговорить. Известно только, что он обернулся к востоку и что голову его озарял свет месяца. Было видно, что боль не ушла из его тела, но ясно было и другое: надежда и знание явились к нему в этот миг, а ощущение одиночества прошло. Ему дано было услышать Безмолвие. Оно исцелило Мэйуида, изгнало мрак, сопутствовавший его детству, и одарило способностью любить и верить…

В Хэрроудауне все молчали. Смолкли разговоры в этот миг и во многих иных краях, где обитали кроты. Бодрствовал всю ночь до рассвета у Данктонского Камня и добрый Комфри. Когда же занялась заря, Мэйуида проводили до его норы и отправились соснуть, пока не настанет день. Когда же он настал, этот день, то принес с собою радость исцеления: у Мэйуида раны затянулись, и струпья засохли; у Смитхиллза следы лысухи тоже начали исчезать. Даже старушка Виллоу повеселела и заметно окрепла, что было немедленно замечено всеми.

Глава девятнадцатая

После того как этим событием была отмечена Середина Лета, жизнь в Хэрроудауне потекла мирно и спокойно. Успокоился и Мэйуид в ожидании того момента, когда Триффан найдет нужным увести их из окрестностей Бакленда. Он рассчитывал начать путешествие недели через две-три.

— Нам не следует так долго здесь задерживаться, — озабоченно говорил Скинт. — Поверьте, уж я-то знаю словопоклонников. Наше бегство они расценят как поношение Слова и не успокоятся, пока нас не найдут. Они объявят нас вне закона. Это будет означать, что ни одна система нас не примет — все будут бояться преследований и казней. Лучше уйти как можно скорее — прежде чем разошлют приказы о нашем задержании.

Однако Триффан не согласился с ним и решил выждать. В пользу своего решения он привел пример их бегства из Аффингтона: тогда грайки прекратили преследование почти сразу. К тому же, полагал он, вряд ли кому-либо придет в голову искать их у самого Слопсайда, в крошечном Хэрроудауне.

В любом случае ни грайков, ни патрулей поблизости не было, их до сих пор не обнаружили, и, судя по всему, у их преследователей было много других неотложных дел помимо поиска беглецов.

Триффан не возвращался более к событию у Камня, не упоминал об исцелении. Его примеру следовали остальные. Хотя никто из них не догадывался о сане Триффана, все интуитивно признавали его авторитет. Скинту, Смитхиллзу да и всем прочим было достаточно уже того, что Триффан избавил их от тяжкой, отвратительной работы и вернул к нормальной жизни.

Через день-два после исцеления Мэйуида Триффан пришел к Брейвису и с соблюдением надлежащего этикета попросил ученого писца позаниматься с ним, Триффаном, ибо, как он выразился, «время не ждет».

— Чему я могу научить тебя? — спросил Брейвис своего молодого собрата. — Ты и так сведущ во всем не менее, чем я сам.

— Всему, что касается письма: в этом деле Босвелл не успел обучить меня по-настоящему.

И Брейвис начал заниматься с Триффаном прямо там, в заброшенном Хэрроудауне; они работали с таким напряжением, будто знали: надо спешить. Долгие дни проходили в изучении древних текстов Священных Нор, которые Брейвис воспроизводил по памяти: из их пещерки постоянно слышалось поскребывание когтей по коре и земле.

Именно в тот период Спиндл и упросил их обоих научить его искусству письма — его и Мэйуида. Спиндл на этом не успокоился: ему удалось убедить Триффана сочинить новые тексты, которые были бы более просты и не столь сухи и академичны, как те, несомненно важные, что были известны Брейвису.

Так случилось, что в последние дни июня и начала июля Хэрроудаун сделался центром возобновления древних традиций ведения записей, относящихся к событиям повседневной жизни простых кротов. Именно тогда Брей-висом была составлена книга под названием «Воспоминания о грайках в Бакленде». Туда вошло все, о чем своими словами поведали Смитхиллз, Скинт и Виллоу. Брейвис наставлял Триффана и Спиндла, как следует слушать очевидцев, чтобы каждый говорящий мог высказать все до конца без всякого понуждения и поправок.

Тогда же ради практики в письме Виллоу стала диктовать Спиндлу свои «Песни и стихи Вэрфедейла»; впоследствии из них получилась прекрасная книга, благодаря которой имя Виллоу из Вэрфедейла останется жить навсегда в памяти кротов.

В этот же период самим Триффаном была составлена книга воспоминаний и написаны несколько коротких очерков, среди которых наиболее значительным явился набросок книги «Наставления Белого Крота Босвелла». Он написал еще несколько рассказов, таких, как чудесная «Повесть о бегстве из заточения», «Сказание о Мэйуиде из Бакленда», записанное им со слов самого Мэйуида, а также первая книга его труда под названием «Сага Данктонского Леса».

Спиндл более всего был озабочен сохранением всех этих трудов. Он доказывал, что их рискованно брать с собой в дорогу. По его указанию Смитхиллз и Скинт вырыли глубокую пещерку, чтобы сохранить их, а затем перенести в надлежащее место.

В Хэрроудауне это был период напряженнейшей работы: каждый знал, что их пребывание здесь подходит к концу и время дорого. Все стремились быть полезными: Виллоу взяла на себя роль бессменного стража, а Мэйуид, счастливый тем, что и ему что-то поручили, принялся за обследование северного склона к Темзе, чтобы найти самый верный и короткий путь на случай поспешного отступления.

В один из таких напряженных дней Скинт и Смитхиллз обратились к писцам с необычной просьбой:

— Коли уж мы решили идти вместе с тобой, Триффан, то подумали, что не мешало бы тебе рассказать нам побольше об этом вашем Камне, как мы тебе рассказывали про Слово. Не то чтобы мы собрались переходить в вашу веру, однако хорошо бы кое-что для себя выяснить — правда, Смитхиллз?

Тот кивнул в знак согласия.

Итак, Триффану пришлось именно здесь начать свои первые проповеди. Он приступил к этому с неохотой, все еще не считая себя достаточно подготовленным. Однако Брейвис и Спиндл сумели его уговорить, и он начал заниматься со Скинтом и Смитхиллзом. Занятия проходили и на рассвете, и на закате, и среди бела дня.

Его слушали все, включая старенькую Виллоу и юного Мэйуида, который по привычке держался поодаль и сидел либо в своей норке, либо в одном из ближайших тоннелей, откуда его не было видно.

Между тем время шло. Однажды стояла особенно теплая, ясная ночь. Ярко светили звезды; внизу устремляла свои воды на север величественная Темза, и Триффан понял, что настало время собираться в дорогу. Отчего-то он испытывал смутное беспокойство. Может, этому виной был багрово-красный закат, а может, то, что Хэрроудаунский Камень, к которому он прикоснулся, показался ему холодным как лед. Той ночью Триффан объявил всем о своем решении оставить Хэрроудаун. И, очевидно, той же самой ночью с восточной оконечности Слопсайда, никем не замеченные, перебрались через поток несколько кротов. Они подозрительно начали обшаривать берег и вскоре обнаружили следы, которые вели на Хэрроудаунский Холм.

— Там искали? — спросил один.

— По-моему, нет, — отозвался другой.

— Так-так, значит, поищем, — заключил главный.

Наверху, в Хэрроудауне, думали, что находятся в полной безопасности: во-первых, кто-то постоянно стоял на страже, во-вторых, Мэйуид нашел скрытный ход, по которому они могли уйти в случае нападения.

Однако в тот вечер наблюдателей не оставили: все собрались вокруг Триффана, потому что он обещал сообщить им нечто важное.

— Ты нам много рассказал о Камне, о его силе и обрядах. Но что нам требуется запомнить прежде всего?

Долго молчал Триффан, стоя в темноте под звездным небом. Потом глубоко вздохнул и начал говорить. Он назвал им Три Связующие правила Камня.

— Первое. Верующему надлежит воспитать в себе дисциплину. Без нее невозможно разрешить ни одной из проблем, которые неизбежны, если принять истину, что жизнь тяжела. Многие стремятся устраниться от их решения, а потому, можно сказать, и не живут вовсе, жизнь как раз заключается в их разрешении. Уклоняющийся от этого пребывает в постоянном смятении духа.

Дисциплина — есть пребывание в реальности, а не в мечтаниях о том, чего в ней недостает; признание, что впереди много трудностей, и решимость их преодолеть во что бы то ни стало; признание истины, какой бы неприятной она ни казалась; умение существовать во мраке и неустанно стремиться к свету.

Второе. Верующему надлежит дарить всем любовь, а это значит, что он должен иметь ее в сердце своем. Любовь должна быть бескорыстной. Всякая другая есть порождение похоти, алчности или страха. Любовь — это искреннее стремление вести ближнего дорогою Камня; любить — значит ставить интересы другого выше собственных. Но в то же время именно это должно стать твоим личным и высшим интересом! Звучит странно? Что ж, последователю Камня не чуждо чувство юмора! Крот учится любви с детства, но если он не превзошел эту науку тогда, что бывает нередко, он учится любви у других или же у самого Камня.

Третье. По мере того как он осознает, что вокруг него другие, последователь Камня должен постоянно думать и о своем собственном «я». Камень поддерживает всех, поэтому, познавая других, ты глубже познаешь Камень. Со всеми и каждым в отдельности, через них и сам по себе — собирай крупицу за крупицей этого знания. Это и есть жизнь. Помните: Камень открыт для всех; он свободен и светел. Он не есть тайна и не есть тьма. И еще: сначала доверься, а осудить всегда успеешь.

И пусть всегда верующий подчинится дисциплине, стремится любить и тянется к жизни, как голодный — к червяку. Это нелегко. И никогда не станет легко!

Триффан говорил горячо и вдохновенно. Последние слова он выкрикнул и потом рассмеялся — ведь, в конце концов, как он сам сказал, последователь Камня непременно должен обладать чувством юмора.

В воздухе вдруг повеяло холодом. Всем отчего-то стало не по себе. Триффан еще раз напомнил, что завтра они уходят из Хэрроудауна, однако смутное беспокойство не проходило: во мраке за деревьями темнота как-то странно колыхалась, будто в ней что-то двигалось и дышало. Однако сторожевые тоннели, которые на всякий случай обошли перед сном Скинт и Смитхиллз, глухо молчали.

— Что-то мне неспокойно, — сказал Скинт напоследок, перед тем как идти к себе.

— Завтра утром уйдем, — заверил его Триффан.

Спиндл направился было в свою нору, но на полпути вернулся, выбрался наверх и, пробежав по упавшей ветви, снова нырнул в тоннель. Вход в него был настолько хорошо замаскирован, что, хотя Спиндл сам все это устроил, ему приходилось каждый раз отыскивать его заново. Тоннель вел в глубокую пещерку, которую Смитхиллз со Скинтом вырыли по его указаниям для хранения книг. Спиндл стал ее наглухо запечатывать, остановился, сбегал к Брейвису, забрал у него, несмотря на его протесты, еще не оконченную рукопись, бережно уложил ее вместе с другими, вылез обратно и снова стал наглухо запечатывать отверстие. Он проделал это не один и не два, а целых три раза. Теперь он был уверен, что без указаний тайник не удастся обнаружить никому. Усталый, он добрался до своей норы и крепко заснул.

Тем временем Триффан не мог улечься. Он был радостно возбужден предстоящей дорогой и решил еще раз выбраться наверх. Некоторое время он стоял, не двигаясь и устремив взгляд на север. На мгновение ему показалось, что весь кротовий мир для него сосредоточился в одной точке — в Хэрроудауне. Далеко внизу, отражаясь в темной воде излучин, посверкивали звезды. Триффан вздрогнул и стал спускаться под землю, мельком подумав, что, возможно, надо было увести всех отсюда еще сегодня. Потом усталость взяла свое: до завтрашнего дня, в конце концов, осталось всего несколько часов.

Кроты, несшие мрак и смерть, явились, когда они все крепко спали. На рассвете, с первым взмахом крыльев цапли, они уже были на месте. Незаметные, неразличимые в сером сумраке, они ползли и карабкались со всех сторон. И самым неразличимым, на кого так трудно было смотреть при ярком свете дня, был Уид, ибо даже мех его имел налет серости — цвета обмана и клеветы. Он тоже был среди них.

Были и другие, чьи имена станут известны всем рано или поздно, потому что утром вокруг Хэрроудауна собрались как раз те, кому судьба в предстоящие годы тяжкой борьбы Камня и Слова назначила еще не раз сходиться на поле брани, когда победа склонялась то в одну, то в другую сторону: негодяй Смэйли со своим дружком Пивлом и, конечно, печально известная Феск…

Раздался глухой сигнальный стук. Он означал, что Хэрроудаун взят в кольцо и все готовы к броску. Да, следует назвать еще два женских имени — Сликит, тайный агент и доверенное лицо, хотя так ли уж ей доверяли? И Хенбейн, которая чуяла здесь присутствие иного источника света, кроме звезд, и вознамерилась его уничтожить. Она тоже была здесь, но не в качестве активной участницы, а в качестве мощной направляющей силы, какой, к примеру, является страх для панически настроенной толпы или темнота для ночи. Она находилась поодаль — чтобы лучше все видеть, прочувствовать и дождаться часа своего торжества…

К восходу солнца Хэрроудаун был окружен полностью, все ходы и выходы отысканы и охранялись грайками. Они двигались осторожно, не подходя слишком близко и избегая наветренной стороны, чтобы спящие до поры не учуяли их запах.

Тем не менее Триффан вдруг беспокойно зашевелился и немедленно вскочил, услышав тревожный шепот:

— Триффан, просыпайся! Быстрее!

Это был Скинт. Склонив голову набок, он чутко прислушивался и нюхал воздух. Рядом с ним стоял Смитхиллз.

— Ничего не слышу! — прошептал, весь напрягшись, Триффан.

— Нет, что-то есть! — проронил Скинт.

— Точно, — подтвердил Смитхиллз.

— Быстро поднимите Спиндла и остальных, — распорядился Триффан, и они кинулись вон из норы.

Вскоре все собрались вместе. Последним прибежал Мэйуид.

— Беда, господин! Беда! Я чую опасность, я слышу ее! Но Мэйуид не боится, он знает безопасный путь!

— Когда они нападут, то сделают это молниеносно, и сопротивление будет бесполезно, — произнес Скинт. — Я говорил, надо было уходить раньше.

Скинт был прав: их тоннели годились лишь как укрытие; в этих условиях семь кротов не могли противостоять опытному и многочисленному противнику.

Глаза всех были устремлены на Триффана.

— Да, нужно было уйти раньше. Но теперь об этом поздно жалеть. Я полностью доверяю чутью Скинта и Мэйуида. Сам я ничего не слышу, но раз они говорят, значит, точно что-то есть. Если мы останемся здесь, то все погибнем; если попытаемся бежать вместе, нас услышат. Единственное, что нам остается, — это сбить их с толку и рассредоточиться.

Скинт и Смитхиллз молча кивнули.

— Каждый пусть выберет себе тоннель, который знает лучше всего. Затаитесь там. Потом соберемся на северной оконечности рощи, где еще темно.

Спиндл стал было возражать — ему не нравилось, что он должен будет расстаться с Триффаном.

— Сделайте это тотчас и старайтесь не шуметь, — торопливо продолжал Триффан. — Они вряд ли смогут поставить охрану у каждого выхода. Встретимся наверху.

— Мэйуид знает безопасную дорогу! Через барсучий и через лисий лаз можно спуститься прямо к Темзе. Доверьтесь Мэйуиду, послушайте его!

Едва он успел договорить, как тоннели заполнились гулом: сначала отдаленный, он грозно нарастал с каждой минутой.

Все стало понятно без слов. Наверху послышался шорох, потом едва слышный сигнал, и все поняли, что беда неминуема: Скинт оказался прав в своем предчувствии.

Все разбежались, и нора опустела, только эхо удаляющихся шагов говорило о том, что совсем недавно здесь были кроты.

Скинт взял с собой Виллоу, Триффан — Брейвиса, остальные бежали поодиночке.

Триффан всем существом ощущал дух зла. Он шел по тоннелям, которые строил сам, и злился на себя, что не увел всех раньше. Теперь каяться было поздно, и за его оплошность придется дорого расплачиваться…

Вскоре за спиной он услышал шум: там началась схватка. Он с трудом удержался, чтобы не повернуть назад, однако понимал, что для их маленькой группы бегство по одному — единственный способ спасения: одиночек грайки будут брать в плен, сплоченную группу просто уничтожат.

Брейвис и Триффан продолжали бежать, не останавливаясь. Теперь звуки боя доносились с поверхности, к северу от них: очевидно, Скинта и Смитхиллза уже схватили. Наверху послышался топот, затем там наступила полная тишина, и вслед за этим все мысли о том, что происходит в других местах, были вытеснены появлением впереди огромных грайков. Потом своды позади них с грохотом рухнули, и из кучи земли за их спинами выросли еще двое.

— Будете сопротивляться — останетесь калеками на всю жизнь, — произнес один из тех, кто шел им навстречу.

— Только лапу поднимите — изувечу! — пообещал тот, кто стоял за спиной.

— Сопротивляться глупо! — прозвучал сверху голос, знакомый Триффану по Аффингтону.

Они с Брейвисом вылезли на поверхность и немедленно оказались в кольце грайков. Прямо перед Триффаном стоял Уид.

— Так, так, так! — проговорил тот с мрачной улыбкой. — А я-то все думал, когда мы снова встретимся? Вот и встретились. Да иначе и быть не могло — отщепенцам не убежать! И ты тут? Прекрасно! — зловеще сказал он, узнав Брейвиса.

Он стал подходить ближе, причем его свернутое набок рыло создавало впечатление, будто он обходит вокруг. Хотя на самом деле шел прямо на них.

— Триффан из Данктона! — произнес он, растягивая слова. — Значит, и Спиндл где-то неподалеку. И Брейвис — прямехонько из наших казематов — чудесно!

— Сколько вас тут всего? — спросил Уид, сверля Триффана немигающим взглядом.

«Он не знает! — мелькнуло у того в голове. — Не знает — или хочет меня поймать на вранье? Впрочем, это уже не важно…» И решил рискнуть.

— Четверо! — сказал он, решив назвать минимальное число: они с Брейвисом, тот, кто сражался где-то позади, и, предположим, один на поверхности…

— Четверо? Сейчас посмотрим. Возьмите их! — распорядился Уид.

Их повели поверху к южной опушке рощи, где были собраны остальные. Уже подходя, Триффан услышал громкий протестующий голос Скинта: «Убери от меня свои грязные лапы, парень, не то знаешь, что подцепишь? Чуму!»

«Узнаю Скинта. Он-то без сопротивления не сдастся!» — усмехнулся про себя Триффан.

Тут же подвели отчаянно оборонявшегося Смитхиллза: четверо гвардейцев едва с ним справлялись. Смитхиллз только по знаку Триффана перестал сопротивляться. Здесь была и легко раненная Виллоу. Затем привели Спиндла. Судя по всему, пока его вели, он говорил, не закрывая рта, потому что один из гвардейцев рявкнул:

— Еще одно слово — и я тебя так полосну, что век не забудешь!

— Я только хотел…

— Спиндл! — одернул его Триффан, и тот сразу замолчал.

Их всех подвели к колючей изгороди, на которой еще недавно висели тела прежних обитателей Хэрроудауна. Все молча переглядывались. Они знали, что одного крота все же не нашли: Мэйуида среди них не было.

— Внизу больше никого? — спросил Уид.

— Ни крота, ни полкрота — пусто, — отозвался один из грайков. — Полно ходов, но мы все обыскали. Да какие это ходы — дырки дурацкие, там и блохе не спрятаться. Нет больше ни души.

— Интересно, оказывается, вы, камнепоклонники, не очень-то сильны в арифметике! — насмешливо проронил Уид. — Вместо шести у вас почему-то получается четыре! Может, вот это прибавит вам способностей? — С этими словами он поднял высоко обе лапы, выпустил когти и нанес Брейвису сокрушительный удар. Тот невольно вскрикнул и пошатнулся, обливаясь кровью.

Триффан рванулся на помощь, но его держали крепко. Брейвис между тем выпрямился, попытался зажать лапой кровь и дрожащим голосом сказал:

— Ничего, Триффан, это пустяки, Камень все залечит.

— Кто еще, старик?

— Что значит «кто еще»? — еле выговорил Брейвис.

— Был ли кто-нибудь здесь еще кроме вас? — спросил Уид и угрожающе занес лапу.

— Больше никого, — солгал Брейвис. Когти Уида вновь располосовали ему плечо, он упал, но твердо повторил: — Больше никого.

Уид окинул маленькую группу высокомерным взглядом. Его густой серый мех и крепко сбитое тело представляли разительный контраст с распростертым у его ног немощным Брейвисом.

— Так как же — поверить или нет? — вопросил Уид, не обращаясь ни к кому в отдельности.

Пленники молчали, молясь про себя лишь о том, чтобы Мэйуид не появился и Брейвиса не изобличили во лжи.

— Значит, говорите, вас шестеро? — настойчиво повторил Уид.

— Обычно они путешествуют всемером, — вдруг раздался скрипучий женский голос. Пленники обернулись, и их глаза встретились с ненавидящим взглядом Феск. — Семерка у них считается счастливым числом, — добавила она.

Уид усмехнулся:

— Счастливым? Ну что ж. А ну-ка, гвардейцы, обшарьте все углы и тоннели еще разок. Я собираюсь в любом случае лишить их удачи: найдете еще одного — хорошо, не найдете — для казни и шесть число неплохое.

Никогда еще всего один час не казался Триффану столь долгим, так как именно час потребовался грайкам, чтобы заново обыскать все тоннели. Ни Брейвису, ни Виллоу, несмотря на раны, не было позволено прилечь.

Скинт с тревогой следил за Виллоу и не скрывал своей ярости: ни один из грайков не желал хоть чем-то помочь старой кротихе. Время тянулось бесконечно, солнце поднялось уже высоко, день выдался теплый и ясный, но Триффан не видел ничего вокруг: каждую минуту он ожидал, что Мэйуида найдут. Всех сковал страх.

Уид расположился как можно удобнее и терпеливо ждал. Привычные к безусловному повиновению гвардейцы тоже хранили почтительное молчание. Через какое-то время Триффан ощутил еще чье-то невидимое присутствие. Ему почудилось, будто над Хэрроудауном воздух вдруг странно и угрожающе похолодел. Видимо, что-то похожее почувствовал и Брейвис, потому что он поежился и зашептал заклятие от дурного глаза.

— А ну, сейчас же прекрати! — крикнул грайк и полоснул Брейвиса по бедру.

Тот замолчал. Все услышали его тяжелое прерывистое дыхание.

Но вот грайки, посланные на розыски, стали один за другим возвращаться. Тоннели были пусты: они никого не нашли.

— Странно, — подала голос Феск. — Ведь нор-то семь. Ничего, в конце концов мы узнаем правду!

И снова стало тихо. Молчание сделалось гнетущим; даже гвардейцев, похоже, охватил непонятный страх. Все как один они обернулись к югу и попятились, будто сама судьба должна была выйти к ним оттуда, Феск придвинула свое скрюченное тело ближе к Уйду. Тот лишь улыбнулся.

И тут под корнями огромного дуба, что стоял неподалеку, показалась чья-то тень. Вскоре она приняла более определенные очертания. Кто-то двигался к ним, но двигался неспешно, так что вначале трудно было разобрать, крот это или кротиха. От силуэта исходил странный зловещий свет: он слепил глаза, хотя имел черно-серый оттенок; он исходил от меха, который отражал солнце, но был черен, как сама ночь. Фигура казалась огромной, мощной и наводила ужас.

Триффан замер, как и все остальные, кроме Уида. В тишине было слышно, как лапы Уида в радостном нетерпении царапают по земле. Смэйли подобострастно припал к земле; Феск вся сжалась и растянула отвратительный рот в улыбке.

Фигура стала медленно поворачиваться. Ее движения были величественны; она шла с таким видом, словно в своих цепких лапах держала весь кротовий мир. Хенбейн из Верна — собственной персоной! Она медленно обводила их взглядом, и каждый ощущал: стоит ему хоть когтем шевельнуть — и он мертвец.

Ее глаза остановились на пленниках. Взгляд этот притягивал, поглощал тебя целиком. Триффан понял, что ей указали на него, потому что именно на Триффане в конце концов остановился ее взгляд.

— Значит, это ты — Триффан, — проговорила она, впиваясь в него глазами, и он ощутил ее магическое притяжение, почувствовал, как ее злая воля проникает в его сердце, парализует и подчиняет его.

— А меня зовут Хенбейн, — тихо произнесла она кокетливым тоном.

Триффан с ужасом понял, что теряет контроль над собой; еще минута — и он целиком предоставит себя ее воле… Ее лицо приняло оскорбленное выражение, будто Триффан и все остальные каким-то образом обманули ее ожидания и она не могла понять, за что ее обижают.

— Ты — друг милейшего Босвелла?

— Да, — отозвался Триффан каким-то чужим голосом.

— Тогда я рада передать тебе от него весточку, — отозвалась она.

Тело ее, такое обманчиво прекрасное, дышало силой; острые когти черно поблескивали, а глаза… глаза глядели ему прямо в душу.

— Мне не терпится ее услышать, — пролепетал Триффан. Он изо всех сил боролся с желанием любить ее, пасть к ее ногам, молить о прощении… — Что же… что он просил передать? — выдавил он наконец.

Она наклонилась и, лаская, коснулась его плеча, его головы, его туловища… И ее прикосновение… оно было столь чувственным, столь многообещающим, что Триффану хотелось лишь одного — чтобы эта ласка длилась до бесконечности… Он затрепетал и, собрав все силы, чтобы не поддаться этому голосу, этому взгляду, снова шепотом повторил свой вопрос:

— Что же он просил передать?

— Да так, ничего существенного, — прозвучал небрежный ответ. — Дело в том, что Босвелл, последний летописец и знаменитый крот Аффингтона, Белый Крот Босвелл… мертв.

Как громом пораженный, Триффан пошатнулся и стал задыхаться. Ее когти впились ему в плечо, он почувствовал дикую боль, а когти проникали в его плоть все глубже, а лицо Хенбейн исказила страшная своей неприкрытой жестокостью улыбка наслаждения, больше похожая на гримасу.

Потом она разодрала когтями ему щеку, отвернулась и, указав на Брейвиса и Виллоу, произнесла:

— Казните их!

Глава двадцатая

Не успела Хенбейн отдать свой приказ, как несколько гвардейцев кинулись деловито выполнять его. По бокам Брейвиса и Виллоу встали грайки. Подошел еще один и вонзил когти в плечо каждого…

Протесты, крики гнева, страха и боли, попытки вырваться из лап мучителей — все было напрасно. Перевес в силах был слишком очевиден. Обе жертвы после нанесенных ударов впали в состояние оцепенения, между тем как грайки продолжали вершить свое черное дело. Над ними в листве древней рощи захлопала крыльями горлица, и ее призывное воркование разнеслось в теплом воздухе июльского дня, словно в мире все шло своим чередом. Ласковое солнышко пробилось сквозь прорези в зеленой кроне и упало на белые цветы чемерицы — цветы печали, цветы смерти.

Кротов подвели к колючей проволоке, провисшей между полусгнившими столбами старой ограды, огибавшей Хэрроудаун. Над нею у самой земли колыхалась колючая ветка терновника.

Брейвис после нанесенных ударов находился в полузабытьи; Виллоу обезумела от боли и своим слабым, надтреснутым голоском все звала и звала на помощь Скинта. Смитхиллз и Скинт сначала отчаянно рвались из лап стражников, но потом обессилели и, низко опустив головы, затихли.

Грайки же продолжали действовать так, будто выполняли обычную, будничную работу.

— Подвинь его немного. Правильно. Вот так будет в самый раз, — слышались слова. И еще: — Ты только себе вредишь, старая перечница. Перестань трепыхаться — тебе же лучше, скорее все кончится. — Оба крота делали слабые попытки сопротивляться, понимая, что страшный конец уже близок, однако после нанесенных ударов их передние лапы бессильно повисли, и на землю с них капала кровь.

Когда последние приготовления были завершены и грайки обернулись к Уйду, ожидая сигнала, Триффан закричал:

— Во имя любви к роду кротовьему, о Хенбейн из Верна, останови эту жестокую казнь! Если не хочешь, то хотя бы позволь мне встать на их место — я их вожак, я за них в ответе!

Хенбейн подняла лапу, и грайки схватили кротов. Проволока теперь приходилась прямо над их головами. Они ждали только сигнала.

— Конечно, Триффан, я тебя вполне понимаю. Наблюдать, как наказывают, даже если наказание справедливо, — всегда неприятно. Покайся — и они останутся жить.

— Что значит покаяться?

— Да ничего особенного — признайся, что грешен, признай Слово и откажись от Камня.

— Я…

— Нет! — вскрикнул Брейвис. — Ты не посмеешь!

— В знак моего особого расположения, а также потому, что эти двое слишком напуганы, чтобы отвечать за свои поступки, я дозволяю тебе произнести покаяние и за них, — произнесла Хенбейн, подходя совсем близко к Триффану и не спуская с него глаз.

— Одно только слово, — прошептала она. — Всего одно слово или кивок — и…

— Будь ты проклята! — неожиданно прохрипела Виллоу. — Ни ему, ни кому другому не позволю говорить за себя!

— Ну так как, Триффан? — вкрадчиво произнесла Хенбейн, лаская его плечо.

— Если… если я покаюсь, отпустишь ли ты всех?

— Я поступлю по справедливости.

— Ты их отпустишь?

— Может быть.

— Они станут свободными?

Ярость на мгновение сверкнула в глазах Хенбейн. Как? Кто-то собирается ставить ей условия!

— Милость Слова велика! — процедила она сквозь зубы.

— Феск пообещала мне свободу, но не сделала этого! — крикнул Скинт.

Хенбейн пропустила его слова мимо ушей. Гроза в данный момент миновала Скинта. Однако грайки нетерпеливо переминались в ожидании приказа, и Хенбейн, видимо, настроилась не отступать.

— Ну так что, Триффан, готов ли ты принять покаяние за себя и за остальных?

Наверное, ни одному кроту не доводилось переживать такого смятения, какое охватило тогда Триффана. Вокруг него и внутри него царил сплошной мрак, и не стало на свете Босвелла, чтобы поддержать его!

— Я могу отвечать только за себя, Хенбейн, но не за других. Брейвис объявил свое решение, да и Виллоу тоже, хотя ей-то и вообще не в чем каяться. Ваша расправа над ней показывает еще раз, как бессмысленно и беспощадно Слово. Она прокляла тебя… Я же сам…

— Ну?

— Я же сам готов покаяться, если Словом поклянешься, что отпустишь остальных.

С минуту Хенбейн глядела на него с ненавистью, а затем произнесла:

— Ловко ты придумал! Но так не пойдет. Хватит торговаться. — И закончила, обернувшись к грайкам: — Не нравится мне этот крот, что-то в нем не внушает мне доверия. Нет, не внушает.

Тут Хенбейн захлестнула такая волна ярости, что глаза ее сузились, рот оскалился, черная шерсть на спине стала дыбом.

— Отдай приказ — казнить этих двух, потом подвесишь за носы и остальных, — бросила она, обращаясь к Уйду. Вдруг ее голос сорвался и перешел в истошный вопль, который запомнился им на весь остаток дней: — Во имя Слова, волею Слова да будут они наказаны! В жертву тебе приносим мы их, о Слово! Они не желают каяться, не желают быть прощенными. Так пусть же память о них умрет вместе с их предсмертным стоном? Но да станет известно всем, что Триффан из Данктона оказался трусом и предал свой Камень, потому что согласился принять покаяние!

— Сжальтесь над ними! — закричали Триффан и Скинт. — Возьмите нас вместо них!..

Брейвис и Виллоу в последний раз взглянули на своих друзей: в их глазах не было страха — одна лишь любовь. И Виллоу, как бы в утешение им обоим, но обращаясь к Скинту, прошептала:

— Не надо, мой милый. Я готова умереть и приму смерть с радостью. А ты… у тебя еще много сил, ты молод. Поклонись вместо меня милому Вэрфедейлу. Верю, тебе это удастся, что бы там ни говорило это чудовище… Обещай, что выполнишь мою просьбу?

И Скинт, со слезами на глазах, молча кивнул головою.

— Подвесить их! — крикнула Хенбейн.

Рыльца Брейвиса и Виллоу высоко задрали и резким движением насадили на проволоку; брызнула кровь, и рты несчастных жертв раскрылись в предсмертном вопле…

Затем их отпустили, и они повисли; какое-то время они еще пытались схватиться за проволоку, но израненные передние лапы не подчинялись им; тела их судорожно задергались, а в широко раскрытых глазах застыл ужас неминуемого конца…

Когда они вскрикнули от невыносимой боли, Триффан, вырываясь из удерживавших его лап грайков, закричал тоже:

— Камень, яви милость свою! Пошли им Безмолвие сразу!

Затем Брейвис и Виллоу тихо вздохнули — и Безмолвие осенило их, и наступила смерть. Души их покинули тело.

Грайки были ошеломлены. Один из них подошел, ткнул когтями в Брейвиса, но другой сказал:

— Не видишь, что ли, — он уже мертвый. Оставь беднягу в покое.

Триффан же словно вырос: громким раскатистым голосом он произнес:

— Так вот на что толкает вас Слово?? Никогда — слышите? — никогда не признаю я его власти!

Грайки в страхе отшатнулись от него, а Триффан, обращаясь уже непосредственно к Хенбейн, продолжал:

— Проклятие Камня да падет на тебя, Хенбейн! Слово твое — обман. Ты умрешь, и вера в Слово будет сокрушена!

Его гнев, казалось, услышало само небо: черные тучи над Хэрроудауном скрыли солнце, и задул резкий холодный ветер.

На Хенбейн его внезапный взрыв гнева, очевидно, произвел сильное впечатление, и она невольно попятилась. Она почувствовала в нем волю, равную ее собственной. Решив тут же отплатить, она поднялась на задние лапы и приготовилась нанести ему смертельный удар. Но Триффан, действуя скорее из чистого инстинкта, чем по расчету, опередил ее и тем самым возместил оплошность, допущенную накануне, когда, вопреки тому же инстинкту, решился ждать утра следующего дня. Вместо того чтобы, как ожидали все, вступить с Хенбейн в безнадежное единоборство, он двумя могучими ударами поразил стоявших по обеим его сторонам грайков, обрушился на третьего и, раскидав остальных, молниеносно оказался рядом со Скинтом.

— Бегите же! — крикнул он. — С нами Камень!

Скинт, не медля ни минуты, стал сыпать удары направо и налево; его примеру последовали Смитхиллз и Спиндл, среди грайков возникла сумятица, и все четверо ринулись к лесу.

— Убейте их! — крикнул Уид.

Он понял, что перед ним не обычный крот, и сам возглавил преследование. Черным валом грайки ринулись в погоню.

— За мной! — бросил на бегу друзьям Триффан. Не раздумывая, бежал он навстречу солнцу, так чтобы преследователям оно било прямо в глаза. — Смитхиллз, ты замыкающий!

— Поймайте их и приведите сюда! — невозмутимо распорядилась Хенбейн.

Однако им удалось оторваться. Путь, избранный Триффаном, был непрост: он предполагал глубокое знание леса, а этого знания грайкам явно недоставало. Беглецы пробирались под корнями, под кучами истлевшей листвы; лезли по сгнившим веткам и по вывернутым, упавшим стволам; когда преследователи приближались, они выходили на яркий солнечный свет, а потом возвращались обратно по своим следам…

Грайкам приходилось беспрестанно останавливаться, чтобы сориентироваться: по звукам они не могли сообразить, где свои, где чужие. Когда же Уид в конце концов отдал приказ замереть на месте, они услышали шум удаляющихся шагов вовсе не на юге, а на северной опушке леса, где его окаймляло вспаханное поле. За полем шло пастбище, спускающееся к Темзе.

— Следуйте за ними! — раздался громовой голос Хенбейн, от которого затряслись деревья: она сама спешила через рощу, уже понимая, что погоня может завершиться неудачей.

Беглецы выскочили на опушку, и тут Триффан обнаружил барсучий лаз, о котором говорил им Мэйуид, лаз через поле, выходивший к далекой Темзе.

— Вперед? — вопила Хенбейн.

Грайки заколебались: они не видели перед собою никакого удобного прохода и решили, что беглецы двинулись напролом, не разбирая дороги. Подстегиваемые яростными криками Хенбейн и Уида, они наконец сомкнули ряды и кинулись вперед: топот их сильных лап слышался уже под холмом Хэрроудауна. Все, кроме Триффана, безмерно устали; он же казался неутомимым и бежал, не снижая темпа.

— Уже недолго осталось! Не поддадимся, им нас не поймать! — подбадривали они друг друга.

— Только не останавливаться! — кричал Триффан.

Однако грайки умели бегать не хуже их; к тому же Хенбейн и Уид не давали им передышки. Расстояние между преследователями и беглецами неумолимо сокращалось. Грайки обнаружили барсучий лаз и удвоили усилия. Неожиданно Триффан оставил пробитую барсуком дорогу и свернул налево, к востоку.

— Здесь где-то ручей, он даст нам передышку, — проговорил он.

Через несколько минут они и вправду оказались на берегу потока. Он был шире того, через который они переправлялись во время бегства из Слопсайда, зато значительно более мелкий. Вода грозно бурлила, и казалось, что перейти через поток невозможно.

— Не теряйте веры! — крикнул Триффан.

— Идиотство! — пробурчал Смитхиллз.

— Безумие! — подал голос Спиндл.

— Нет, это и есть настоящее мужество! — отозвался Скинт.

— Пошли! — произнес Триффан, и они бросились в воду вместе.

Смитхиллз внимательно следил за каждым — он держался на воде лучше остальных. Грайки уже подходили к берегу. Беглецы боролись с течением: вода захлестывала их, лапы не доставали до дна; поток крутил, швырял, гудел в ушах; холодная вода попадала в рот, в легкие, не давала вздохнуть… Отчаянный рывок, скольжение. Задние лапы повисли в пустоте — и вот они уже на спасительном противоположном берегу. Спиндл выбрался последним: проворные когти Смитхиллза выловили его из потока.

— Смитхиллз и Скинт, спрячьтесь за чем-нибудь! Спиндл и я притворимся, что почти утонули, — быстро приказал Триффан…

Когда грайки высыпали к ручью, они увидели лишь двух мокрых, дрожащих кротов, лежащих наполовину в воде у противоположного берега и явно не способных к сопротивлению.

Уид прищурился и отдал приказ переправиться.

— Доставьте их сюда, но будьте начеку: притвориться обессилевшим — трюк, старый как мир! — предупредил он.

Два грайка немедленно спустились в воду чуть выше по течению, чтобы их отнесло к тому месту, где, тяжело дыша и стеная, лежали Спиндл с Триффаном. Двое других прошли по берегу еще некоторое расстояние и тоже начали переправляться. Триффан следил за ними испуганными глазами, всем своим видом показывая, что изранен и слишком обессилен, чтобы бежать…

— Их всего двое, — сказал Уид, идя навстречу Хенбейн. — Остальным удалось бежать. Слово все равно их настигнет.

— Приведите живыми. Я сама их казню, — отозвалась та.

Триффан исподволь внимательно следил за приближением грайков. Первые двое выбрались на берег и, едва держась на ногах после опасной переправы, начали подходить; вторая пара как раз пыталась вылезти на берег, когда Триффан, пошатываясь, поднялся на ноги. В следующее мгновение он оставил притворство и напал на преследователей с яростью и отвагой, ошеломившей тех, кто стоял на другом берегу. Он кликнул на помощь Смитхиллза и Скинта и одновременно вспрыгнул на спину ближайшего к нему грайка. Двух ударов и сильного толчка оказалось достаточно. Грайк полетел в ручей, и вода моментально окрасилась его кровью. Так же он расправился и с другим. Смитхиллз тем временем напал на вторую пару грайков. Одного из них убил Скинт, второй же обратился в бегство и кинулся в воду. Поток подхватил его. Грайк пытался найти хоть какую-то опору и вылезти обратно, но не тут то было: вода вскоре накрыла его с головой.

С противоположного берега новый отряд грайков кинулся в воду. Однако теперь Триффан с товарищами оказались в более выгодном положении: они расправлялись с нападавшими по очереди, не давали им вылезти на берег и сталкивали обратно в воду. Еще четверо утонули, прежде чем Хенбейн отдала приказ остановиться.

— Очевидно, Слово не желает, чтобы смерть настигла этого крота сейчас, — объявила она. — Сегодня Слово решило покарать неумелых гвардейцев. У него много способов наказывать провинившихся!

Все, в том числе и четверо беглецов с обагренными кровью грайков когтями, молчали, ожидая продолжения ее речи. Грайки со страхом взирали не столько на нее, сколько на Триффана.

Хенбейн не казалась обозленной; она смотрела на Триффана с явным интересом, и, как всегда наблюдательный, Спиндл впоследствии написал, что в прищуренных глазах Уида мелькнуло удивление, будто он заметил во взгляде своей госпожи нечто для себя неожиданное и нежелательное. Спиндл полагал, что это было уважение к достойному противнику, с которым ей приятно будет в конце концов расправиться.

Триффан смело встретил ее взгляд. Он словно видел Хенбейн впервые: солнце освещало ее гладкие бока, глаза светились темным светом, когти и плечи поражали мощью. Ее силуэт четко выделялся на фоне безоблачного синего неба.

— Откуда ты родом? — крикнула Хенбейн через шумящий поток.

— Из Семи Систем веду я свой род, — отозвался Триффан. Он не слышал своего голоса. Казалось, само Безмолвие вещало его устами. — И к ним я возвращусь.

— К чему ты стремишься?

— К тому, чтобы восславить Камень; к тому, чтобы исполнить миссию его и осуществить победу Камня над Словом; к тому, чтобы отомстить за смерть Босвелла не силою, но любовью.

— Ах да, Босвелл! Весьма достойный крот, этот ваш Босвелл!

Триффан услышал в ее голосе то, что желал услышать больше всего на свете: Босвелл еще жив! Сердце его забилось от счастья!

— Для тебя он все равно что мертв. Он там, где ни один крот и никакой Камень его не достанет.

Ее высокомерный тон не обманул Триффана. Босвелл не умер — это самое главное! Он не должен был умереть — теперь ему и это стало ясно. Триффан смотрел на Хенбейн и не испытывал уже никакого сердечного трепета: у нее не осталось над ним никакой власти.

— Откуда в тебе столько силы, крот? — почти ласково и с неподдельным интересом спросила Хенбейн. Уид недоуменно покосился на нее.

— От Камня, которому посвятил себя.

— Ты писец?

Триффан молча кивнул, а остальные подошли к нему и стали рядом, будто показывая, что теперь, когда то, о чем они прежде только догадывались, подтвердилось, они считают своим долгом подчиняться ему и защищать его всеми силами.

— При следующей нашей встрече я не допущу, чтобы ты ушел живым, — тихо проговорила Хенбейн. — А до той поры… до той поры всякий, кто заговорит с тобою, даст тебе кров и последует за тобою, будет вздернут за нос именем Слова. Ты — отщепенец, тебя будут гнать отовсюду; с этой минуты тебя больше нет. И никогда не будет тебе прощения, никогда не узнаешь ты покаяния. Я обрекаю тебя на пожизненное одиночество!

Триффан воздел обе лапы и тихо сказал:

— Камень да смилуется над тобою и твоим Словом. И да одарит Камень Босвелла Безмолвием своим!

Хенбейн вздыбилась, словно ослепленная нестерпимо ярким светом.

— Я не нуждаюсь в твоей милости! — пронзительно вскрикнула она. — Я не нуждаюсь в твоем Камне и в этом его Безмолвии!

За ее спиною в немом молчании замерли скрученные ветрами древние деревья Хэрроудауна.

— Может, придет день, когда ты будешь… — произнес Триффан.

— Договаривай! — нетерпеливо выкрикнул Уид, потому что, как истинный грайк, ненавидел умолчания и тайны.

Но Триффан не стал отвечать ему. В сопровождении Спиндла и остальных он начал выбираться на высокий берег и ни разу не оглянулся, хотя понимал, что, оставив выгодную позицию у воды, может быть без труда настигнут и схвачен. Однако Хенбейн не отдала приказа продолжать погоню, а распорядилась всем возвращаться обратно в Бакленд. Она уходила последней. Одиноко стоя на берегу, она провожала взглядом Триффана, пока тот не скрылся из вида.

— Что же ты такое, Триффан из Данктона? — прошептала она, и взгляд ее был странно потерян и пуст. — И что означали его слова: «Может, придет день, когда ты будешь…» Она обернулась и посмотрела вверх, где на Хэрроудаунском Холме чернела древняя роща. Там, на фоне согнутых ветром деревьев на самой опушке, висели тела убитых ею кротов. Заброшенностью и печалью повеяло на нее оттуда и… — «И придет день, когда я буду…» вот так же… Нет! Никогда!

Хенбейн поднялась наверх, и первой, кого она увидела перед собою, была элдрен Феск — мрачная старуха с желтыми клыками, безобразная, никем не любимая — бесполезное, никчемное существо.

— Это твоя вина! — произнесла Хенбейн.

Она замахнулась, острые ее когти рассекли облезлую грудь Феск, и та упала замертво.

— Ты во всем виновата! — продолжала она вопить, и кровь оставалась на земле, там, где ступали ее лапы, и все грайки затрепетали и боялись поднять на нее глаза.

Один Уид продолжал как ни в чем не бывало улыбаться: он выжидал.

— Этот крот направится прямиком в Данктон, — наконец заговорил он. — Теперь, когда ты объявила его вне закона, ему больше негде укрыться. Возможно, мы напрасно доверились донесениям, будто бы после мора и пожаров Данктон совсем опустел.

— Ты прав, — отозвалась Хенбейн. — Если из этой системы выходят такие, как Триффан, то нам следует организовать туда поход и истребить под корень всех тамошних камнепоклонников. Таково повеление Хенбейн! Такова воля Слова!

Затем, обращаясь к гвардейцам, распорядилась:

— Чтобы ни один из вас не смел говорить, будто этим кротам удалось избежать наказания Слова или будто они сорвали наши замыслы! Это не так. Мы казнили писца Брейвиса, и в этом наша великая победа. Другой — теперь все равно что мертвец. Остальных — под страхом казни зарубите себе на носу — Слово пока что пощадило потому, что они еще ему понадобятся. Именно поэтому я дала им уйти.

«Чтобы ни один не смел это обсуждать…» — приказала она, и все же обсуждать стали. Шептались о Триффане, о том, как он спасся, убив десять или одиннадцать кротов. «Да нет, гораздо больше, — уверяли грайки, — наверно, больше сотни полегло»; о ярости Хенбейн и о том, как ей пришлось вернуться ни с чем; о смерти ненавистной Феск… Слухи расползались и множились, хотя в открытую говорить боялись: у Хенбейн были длинные лапы и длинные острые когти.

— Его зовут Триффан…

— Он убивает наповал с одного удара…

— Странное имя, наверно, он из Шибода.

— Шибода?

— Ну да, это система, где обитают дикие, могучие кроты, они там до сих пор и не думают поддаваться Слову!

Это было верно: грайки так и не покорили Шибод, и по его поводу среди них ходили мрачные слухи. То, что имя «Триффан» происходило из Шибода и что этот самый Триффан заставил дрогнуть Хенбейн, способствовало упрочению грозной славы Шибода.

В то же время возможная связь Триффана с этой системой придавала больше веса и ему самому.

— Этот Триффан — камнепоклонник, и много тех, кто идет за ним…

— Излови Триффана — и тебе обеспечена нора в таком богатом червяками месте, что хватит до конца жизни…

— Ну да! Будешь ловить — себе дороже: убьет, как муху!

— Триффан? Видно, не простой это крот! Кто говорит, он из Данктона, кто — из Шибода…

Слухи ширились, и им суждено было вскоре нанести серьезный ущерб движению словопоклонников. А между тем… Хенбейн вовсе не чувствовала злости. Наоборот: по ночам она шепотом благодарила Слово за то, что оно наконец-то послало ей достойного соперника, смерть которого в скором времени нанесет смертельный удар камнепоклонникам.

Однако одновременно с упомянутыми слухами, по наущению Хенбейн и коварного Уида, стали распространяться и другие, очерняющие Триффана. Начали поговаривать, будто бы Триффан, выдающий себя за преданного служителя Камня, на самом деле трус; будто по его вине погибли доблестный старец Брейвис и кроткая Виллоу; будто он пожертвовал ими, чтобы спасти собственную жизнь…

Уид довольно посмеивался: если хочешь, чтобы никто не догадался об истине, самое лучшее — распустить ложный слух.

Слухи… Слухи… Камень против Слова; свет против тьмы. Как простому кроту разобраться, что правда, а что ложь? Твердой поступью и чистым сердцем надобно обладать тому, кто ищет истинный путь…

❦

По мере того как Триффан с товарищами приближались к реке, земля у них под ногами становилась все более сырой, а продвижение все более трудным. В воздухе веяло влагой, хотя сама широкая гладь Темзы по-прежнему оставалась невидимой. Канавы, через которые им постоянно приходилось перебираться, заросли высокой болотной травой и водяными растениями; под лапами даже в этот летний сезон чавкала грязь. Травы колыхались высоко над их головами.

Триффана и Спиндла эти незнакомые звуки немало смущали; северянам, уже проделавшим долгий путь, было легче. Они в свое время пересекали Темзу, но тогда они шли дорогой ревущих сов. Теперь же, среди мокрых полей слушая шум ветра в высоких кронах одиноких деревьев, шорох крыльев замершей в траве малой цапли или кваканье невидимой лягушки, все чувствовали себя неуютно. Запахи тоже настораживали и пугали: они чуяли лисиц и водяных крыс. Высоко в небе кружила черноголовая чайка, а однажды над ними промелькнула тень большой цапли.

Начало смеркаться. Они молчали: каждый заново переживал опасности бегства и смерть друзей. У одной из канав они остановились передохнуть в заброшенной норе ласки. Легкий туман навис над самой травой, проникавшие сквозь него лучи заходящего солнца озаряли все вокруг тихим, загадочным светом.

— Кажется, я оказался никудышним вождем, — вдруг заговорил Триффан. Голос его звучал глухо, голова была понуро опущена к самой земле. — Брейвис и Виллоу мертвы, Мэйуид пропал, и наверняка ему грозит страшная опасность, если он вообще еще жив. Да защитит Камень Мэйуида и да пошлет он мне свое прощение! Несомненно, гвардейцы продолжают наблюдать за рощей: Уид ведь так до конца и не поверил, что обнаружили всех, кто там был. Как только Мэйуид выйдет из укрытия, его наверняка поймают. Я не могу оставить его одного. И не оставлю ни за что. Но не могу и просить вас вернуться обратно…

— Возвращаться не имеет смысла, Триффан, — решительно возразил Скинт. — Этот Мэйуид знает, как выжить, лучше, чем кто-либо из нас.

— Нет, — отозвался Триффан, — я иду за ним.

Скинту понадобилось немало усилий, чтобы убедить его отказаться от своего намерения. В конце концов ему это удалось, и Триффан сдался.

— Если Мэйуиду все же удалось бежать, то нужно хотя бы попытаться сообразить, что он станет делать и куда двинется, — сказал он.

— И как только он ухитрился спрятаться — ума не приложу! — восхищенно проговорил Смитхиллз и с недоумением покрутил головой. — В жизни я не испытывал такого страха, как тогда, когда все они кинулись его искать!

Остальные подтвердили, что чувствовали то же самое.

— Мэйуид гораздо более сложная натура, чем кажется на первый взгляд, — отозвался Триффан. Он только теперь понял, как за столь короткий срок успел привязаться к Мэйуиду и другим. — Так, будь я на его месте… — Триффан запнулся, и Спиндл за него продолжил: —…обязательно направился бы к Темзе. Он сам предложил нам такой маршрут, а значит, будет рассчитывать, что мы именно им и воспользуемся.

Триффан согласился, но предложил все же подождать его или хотя бы оставить какие-то знаки, по которым Мэйуид смог бы догадаться, что они здесь проходили.

— Давайте дождемся утра; если он к тому времени не появится, то пойдем дальше без него, — сказал он. — А теперь ложитесь-ка спать. Я посторожу и еще хорошенько подумаю.

Триффан вылез на поверхность и принялся размышлять о том, как поступил бы Мэйуид, если уцелел. Он пойдет к реке — это ясно. А дальше? Что он предпримет затем? Вероятно, двинется вниз по течению в направлении Данктона. Он знал, что Триффан собирается идти именно туда. Поскольку Мэйуид был чрезвычайно сообразителен во всем, что касалось маршрутов, то, скорее всего, он направится вниз по течению до того места, где крота легко увидеть на расстоянии, к примеру, до моста через реку… Да, это очевидно.

Лишь теперь Триффан поверил, что Мэйуид действительно каким-то чудом уцелел: в нем было что-то несокрушимое, как сама жизнь. Или, быть может, это нечто совсем иное… Размышления Триффана внезапно были прерваны: яркий пучок оранжево-желтого света вырвался откуда-то с востока, прочертил небосвод и снова исчез. Он сосредоточил внимание в том направлении и услышал мягкое урчание ревущей совы. Оно то нарастало, то стихало. Вот опять темноту прорезали и скрылись огни. Значит, там переправа. Именно к этому месту и будет двигаться Мэйуид…

Триффан вернулся к друзьям. Некоторые уже успели заснуть.

— Выходим немедленно, прямо сейчас! — объявил Триффан. Он объяснил, что им лучше всего остановиться возле переправы для ревущих сов, потому что это самое приметное место. Там они и будут ждать Мэйуида: если он цел, то направится туда.

— В местах скопления этих ревущих сов всегда такая грязища! — проворчал Смитхиллз. — Но, может, ты прав. Это далеко отсюда? И как долго ты намереваешься там его ждать?

— Это не очень далеко. Хотя бы несколько дней нам нужно будет подождать. Надо дать Мэйуиду как можно больше шансов.

— А если он не появится? Если ему все же не удалось вырваться?

Лицо Триффана омрачилось.

— Когда это выяснится, тогда и будем решать, как быть. Ради Мэйуида стоит и потерпеть. Он это заслужил.

Они выстроились цепочкой, осторожно двинулись к реке и были приятно удивлены, когда обнаружили тянущуюся вдоль берега тропу, хорошо укрытую травой. По пути они оставляли свои метки, чтобы Мэйуиду было легче найти дорогу.

Вокруг них кипела жизнь: судя по запаху, здесь жили барсуки и топотуны-ежи, но никаких хищников они не учуяли. Кроты тоже явно обитали здесь: им часто попадались холмики свежевырытой земли. Они решили возле них не задерживаться и оставляли тяжелые утоптанные следы, чтобы по ним нельзя было догадаться, что здесь проходили именно кроты. После слов Хенбейн чем меньше о них будет известно, тем лучше.

По мере их приближения к переправе огни ревущих сов делались все ярче. Это придавало всему ландшафту какую-то нереальность. Спиндл и Триффан ощущали тревогу. Остальным уже доводилось сталкиваться с подобным явлением, и они вели себя спокойно.

— Главное — не смотрите ревущим совам прямо в глаза: они заставляют застывать на месте, — наставительно сказал Скинт. — Когда они пролетают близко, старайтесь получше укрыться: вибрация от них так сильна, что крот на какое-то время перестает соображать и абсолютно беззащитен.

Шум нарастал. Тропа спустилась к самой реке, которая уносилась мимо них в темноту; на ее черной поверхности играли отблески ярких желтых огней, которые висели высоко над каменным мостом,

— Ну, куда теперь? — спросил Скинт,

Земля здесь была плотно сбитая, грязная; покрытая скудной травой, она пахла собаками и двуногими, Они держались все время в тени. Триффан подвел их к одному из оснований моста.

— Думаю, Мэйуид придет именно сюда, — сказал Триффан, — Давайте осмотримся и выберем подходящее место для отдыха.

Над ними аркой возвышался мост, там было шумно: шли двуногие, проносились, вспыхивая огнями и оставляя после себя смрад, ревущие совы.

Скинт поежился:

— Никогда не нравились мне подобные места. Ни как к ним не привыкну, И как только кроты тут существуют!

— В любом случае дня два придется тут побыть, — отозвался Триффан, Внезапно он потянул носом и воскликнул: — Смотрите-ка, кроты!

Он указал вперед, где среди смятой грязной травы виднелась свежая кучка земли.

— Крот одиночка и только что начал рыть, — определил Скинт. — Хотите, взгляну?

Ему действительно потребовался всего один взгляд, после чего он объявил:

— Жилье не настоящее, это всего одна видимость!

Это был старый трюк, которым пользовались, чтобы привлечь внимание путника, а потом его атаковать, Не успели Триффан со Скинтом сделать и шага в сторону, как из темноты раздался голос:

— Не двигаться!

— Кто здесь? — воскликнул Триффан, принимая оборонительную позу,

— Мы не хотим вам ничего плохого, Следуйте к мосту. Немедленно!

Голос был дружелюбный, хотя и повелительный, и кроты подчинились, не пытаясь оглянуться назад.

Мост накрыл их своей огромной тенью; у самых ног темнота струилась и дышала — это была река, Воздух был наполнен влагой, и земля совсем мокрая. Затем под своими лапами они ощутили нечто твердое — асфальт. Кроты его терпеть не могут: сквозь него не пророешься.

— Еще дальше, в самую тень! — снова раздался приказ.

Над ними пролет моста вздымался в вышину, и внезапно им стало слышно гулкое эхо собственных шагов. Триффан остановился. Впереди какое-то движение, чьи-то рыльца. Настроены кроты, похоже, не враждебно.

— Хватит. Дальше ни один из нас не сделает ни шагу, пока не объясните, что вам от нас нужно, — сказал он и собрал вокруг себя остальных на случай, если им придется обороняться.

— Хорошо, просто замечательно, — раздался голос. — Приветствуем вас с радостью!

Глаза Триффана к тому времени уже привыкли к темноте, и фигура крота показалась ему знакомой. В то же мгновение один из кротов, находившихся во мраке, сделал шаг вперед и заговорил:

— Здравствуйте, господин. Ужасно рад видеть вас в здравии! Вот — решили сделать вам сюрприз!

Вкрадчивый, льстивый голосок, самый милый голосок на свете — голос Мэйуида!

— Неужели это ты, Мэйуид? — с радостным изумлением воскликнул Триффан и тоже шагнул вперед.

— И не только Мэйуид!

— Как? Кто еще?

— Мэйуид сначала спрятался, а потом, когда начали обыскивать тоннели, кинулся наутек. Быстро, как заяц, помчался он сначала через этот противный поток, а потом — прямо к Слопсайду. Там Мэйуид остановился, чтобы подумать и заморить червячка. И тогда он сказал себе: «Триффану не суждено погибнуть, он ни за что не умрет! Он проберется вниз, найдет барсучий лаз и переправится через ручей». Мэйуид был уверен — он поступит именно так. Я угадал?

Триффан, улыбаясь, кивнул.

— Ну вот. А потом Мэйуид подумал: времени терять нельзя, надо спешить, пока Хенбейн и другие не вернулись. Тогда Мэйуид спустился в Слопсайд, потому что он вспомнил про кротов, что полюбились Триффану, и про стражника, которому господин доверял. Вспомнил, что их звали Пенниворт, Тайм и Алдер. Мэйуид их всех нашел и спас собственными силами — вот так!

Триффан чуть не подпрыгнул от радости: надо же — Мэйуиду удалось вывести и спасти других!

— Они здесь?

— Здесь. Усталые, зато свободные.

Один за другим они выходили на свет: застенчивый Пенниворт, Тайм и Рэгворт, тот самый, кто сопровождал их в гостевую нору.

Самым последним шел крот, который отдавал команды и чей силуэт показался Триффану знакомым. Это был…

— Алдер, это ты? — неуверенно произнес он.

— Точно, господин, Алдер. Я немного сомневался, идти ли, но Мэйуид уверил, что вы меня не кинете на произвол судьбы.

Триффан еще раз обвел всех медленным взглядом, и Алдер, как бы читая его мысли, сказал:

— Мой друг Маррам так и не решился идти, хотя мы его уговаривали. Но он нас не выдаст, господин.

Триффан все еще не мог поверить собственным глазам: целые и невредимые, все они собрались вокруг него и все видели в нем своего лидера.

— Счастлив, что вы пришли, — произнес он. — Мы вместе будем отстаивать правое дело. Теперь же мне бы хотелось остаться одному и немного собраться с мыслями. После этого будем решать, что делать дальше.

Он спустился к воде и долго стоял, глядя в темную глубину, благодаря Камень за то, что столь многим удалось спастись…

Тем временем Тайм подошла к Спиндлу и сказала:

— Я думала, мы с тобой больше никогда не увидимся!

— Я тоже, — отозвался Спиндл. Прямой взгляд Тайм его смущал, и удивляла происшедшая с ней перемена: она поздоровела и выглядела очень привлекательно. — Ты… ты очень переменилась, — с запинкой оказал он.

Тайм рассмеялась:

— А ты похудел еще больше, хотя, вроде бы, дальше некуда. Имя Спиндл — «щепка» — тебе очень подходит!

— Что да, то да! — со вздохом откликнулся Спиндл: разговор с особами женского пола всегда давался ему нелегко, От таких, как Тайм, у него голова шла кругом,

— В Помойной Яме да и в Хэрроудауне не особенно раскормишься.

— Мне очень хотелось тебя еще увидеть! — тихо сказала Тайм.

— Ну вот и встретились, = нервно пробормотал Спиндл, — Пойду взгляну, как там Триффан! — воскликнул он и поспешно обратился в бегство.

Триффану казалось, что он стоит у реки целую вечность. Ревущие совы пролетали над ним по мосту все реже, и глаза их все реже пронизывали темноту. Одна ревущая сова неожиданно замерла перед мостом, и глаза ее погасли, После этого еще некоторое время сверху долетали голоса двуногих; одно из них отошло в сторону и пустило струю, обозначая свою территорию,

Оно дышало тяжело, двигалось шаркающей походкой, и кроты невольно отпрянули, учуяв шедший от него омерзительный запах. Потом оно скрылось, свет вновь прорезал тьму, сова взревела и полетела дальше а ночь. Триффан обернулся и в неясном свете месяца увидел, что все собрались возле него и выжидающе на него смотрят,

— Мы теперь — вне закона, — заговорил Триффан. — У нас мало сил, но мы едины. Верю: если мы будем держаться друг друга и уповать на помощь Камня, то начатое сегодня а Хэрроудауне со временем станет известно всему миру и положит конец власти Слова, Однако борьба наша будет долгой, и множество страданий придется претерпеть нам!

Триффан остановился и пытливо оглядел собравшихся, Он ожидал увидеть сомнения и страх, но в глазах всех он прочел лишь одно — непоколебимую веру в него, Триффана.

— Теперь слушайте, — продолжал он решительно. — Я поведу вас в Данктон. Поведу тропами, которые известны одним писцам, как вел меня Босвелл. Там нам надлежит собрать как можно больше кротов, чтобы создать армию и ее силами сокрушить власть Слова. Но это лишь начало. На нас, последователей Камня, возложена задача подготовить себя и весь кротовий мир к пришествию того, кто поможет всем внять Безмолвию Камня. Он придет еще при нас; великим он будет, безмерно добрым, и мы должны быть готовы к встрече с ним.

— Как его зовут? — спросила Тайм.

— В древних книгах и аффингтонских пророчествах его называют обычно Кротом Камня, но истинное имя его скрыто от нас до поры.

— Что же он такое? — спросил Пенниворт.

— Он более велик, чем все мы, вместе взятые. Он — тот, кто познал Безмолвие и обладает великой силой даровать прощение. Он мудр, и любовь его объемлет все вокруг; он добр, и цели его благородны. Благодаря ему будет покончено с казнями. Его пришествие — благословение, ниспосланное народу кротов. И счастье наше — жить в ту эпоху, когда ему назначено появиться.

Они смотрели на него, как завороженные. Он говорил громко, горячо, и его слова будили эхо под каменными сводами моста…

Затем Триффан благословил их всех. Как и подобает писцу, он прикасался к каждому, при этом произнося его имя: «Благословляю тебя, Алдер, благословение да пребудет с тобою, Тайм…»

— Поверь мне, он — не простой крот! — шепнула брату Тайм, и тот с ней согласился.

В темноте Тайм прижалась боком к Спиндлу, и он не отстранился.

— Ты что, боишься меня? — спросила она.

— Нет, — просто отозвался тот.

Она взглянула на его слабые когти, на ввалившиеся бока, сердце ее странно сжалось, и она чуть смелее произнесла:

— Тогда скажи мне, отчего ты дрожишь?

— Не привык, чтобы до меня дотрагивались, — пытаясь скрыть смущение, с вызовом сказал он.

— Но тебе ведь не больно?

— Нет, — проговорил он, сам прижимаясь к ней. — Кажется, нет.

— Так когда отправляемся? — раздался громкий голос Скинта.

— Прямо сейчас, — отозвался Триффан.

Он повернулся, вскарабкался на берег рядом с мостом и по его просторной поверхности повел маленький отряд в дальний путь — к Данктону.

Часть III. Данктонский Лес

Глава двадцать первая

Данктонский Лес — самая восточная из Семи Древних Систем кротовьего мира и, как была во время событий, описанных в Данктонских хрониках, так и осталась вплоть до настоящих дней, — самая любимая.

При этом и сегодня она продолжает быть наиболее таинственной из семи, поскольку находится в естественной изоляции и отрезана от других систем. С трех сторон Данктон окружен большим изгибом Темзы, с четвертой границей ему служит гигантское шоссе ревущих сов, которое кроты-путешественники избегают пересекать. Пройти же под ним трудно, ибо единственный путь — это огромный, отдающий гулким эхом тоннель, по которому водят коров и которым кроты опасаются пользоваться, ощущая себя слишком на виду.

Сам древний Лес расположен на холме, что величественно возвышается над обычными для этой части страны глинистыми речными долинами. В верхней части Леса растут буки и ясени, а на склонах пониже — дубы. И река, и шоссе довольно далеко, так что кроты Данктона редко слышат ревущих сов и никогда не подходят к реке. К западу лежат Луга, где тоже обитают кроты. Они не дружат с кротами Данктона, хотя и живут на их земле.

Когда родители Триффана, Брекен и Ребекка, были молодыми, большая часть действующей системы располагалась на северном, более пологом склоне. Сам же Камень, которым славен Данктон, камень, чья священная мощь сделала Данктон одной из Семи Систем, стоял в центре площадки среди высоких буков на вершине Холма, охраняя заброшенные ходы погибшей и всеми забытой Древней Системы.

Именно на эти ходы обратил внимание молодой Брекен и вдохновился идеей возродить старую систему, а потом, уже вместе с Ребеккой, положить конец бедам и несчастьям кротов Данктона, виновных, скорее всего, в пренебрежении к Камню. Однако разве можно предугадать будущее? Данктон раздирали междоусобицы и распри. К этому времени два крота, два вожака стали злыми гениями системы. Одним был Мандрейк из Шибода, отец Ребекки, другим — Рун, про которого теперь известно, что он происходил из Верна и являлся Повелителем Звука Устрашения. Он был воплощением зла и врагом Брекена, он похотливо поглядывал на Ребекку и заполучил бы ее, если бы Брекен не отстоял свою возлюбленную. Правление Мандрейка и Руна окончилось с нашествием чумы и последовавшего за ней пожара, уничтожившего много деревьев в Лесу на нижних склонах.

К тому времени, как родился Триффан, Мандрейк, Рун и их дела стали не более как дурным воспоминанием. И оставшиеся в живых после всех злоключений согласились переселиться вслед за Брекеном и Ребеккой в Древнюю Систему. Там, предводительствуемые ими и следуя примеру их любви, они учредили порядок, основой которого стало почитание Камня, исполненное простоты и глубокой веры. Устраивались увлекательные празднества, на которых рассказывались предания. Особенно пышно отмечались Середина Лета в июне и важнейший из праздников — Самая Долгая Ночь, которая наступает в декабре и знаменует собой великий поворот от тьмы к свету.

Так что Триффан родился хоть и не в полностью восстановленной, но в некогда весьма почитаемой и многообещающей системе, чей символ — Камень — питал его целеустремленность и любовь, а собственная родословная придавала силу и мужество.

Когда под великим Камнем Данктона был найден седьмой святой Камень — Камень Покоя — и Босвелл спас его, ни у кого, естественно, не возникло сомнений, что именно Триффан, прирожденный вожак своего поколения, должен сопровождать Босвелла во время его возвращения в Аффингтон.

Таким же естественным представлялось, что целителем и вожаком системы станет сводный брат Триффана Комфри, рожденный от Ру и Брекена, но вскормленный и воспитанный Ребеккой, несмотря на то что Комфри всегда был очень застенчив и казался неуверенным в себе. Однако недостаток силы во внешнем облике возмещался внутренним спокойствием Комфри, а также любовью и доверием, которое испытывали к нему другие; именно он убедил Ребекку покинуть Данктон и отправиться искать своего возлюбленного, Брекена, как раз в тот момент, когда Брекен больше всего нуждался в ней; именно Комфри правил кротами в ее отсутствие и поддерживал в них надежду в течение долгих лет после того, как Ребекка вместе с Брекеном окончательно удалились в Безмолвие Камня. Очень уважаем и всеми любим был внешне робкий Комфри.

Когда его сводный младший брат Триффан уходил с Босвеллом, последние прощальные слова Комфри тихо прошептал, заикаясь (он страдал этим недостатком от рождения): «П-п-пусть вернутся они домой невредимыми» — и, что случалось с ним крайне редко, засмеялся, так как верил, что Камень будет охранять их на опасном пути. И наступит день, когда брат, которого Комфри любил больше всех на свете, наконец вернется.

❦

Пришел ноябрь, и с Лугов подул пронизывающе-холодный ветер, который Комфри любил; этот ветер срывал с деревьев последние листья, почему-то застрявшие на них, и напоминал кротам, что если они еще не привели в порядок свои зимние норы, то следует поторопиться, так как дожди и холода, а возможно, и снег, придут раньше, чем закончится кротовий год, и что время, когда нужно исчезнуть и залечь в спячку, уже наступает на пятки.

— Тум, ти, т-т-тум, — мурлыкал тихонько Комфри; он сновал туда-сюда по своей норе, вырытой недалеко от Камня, морщил рыльце, оглядывался по сторонам и с удовольствием занимался любимым делом: разбрасывал кучки сухих трав и зерен и сгребал их по-новому, в еще более аппетитно пахнущие сочетания.

Вдруг наверху затопал какой-то крот и, спускаясь по одному из ходов, ведущих в нору, позвал:

— Комфри, ты здесь?

Конечно же, он был здесь; он всегда оказывался на месте, когда в нем нуждались: ведь главное в искусстве целителя, которому его обучили Роза, а потом и Ребекка, — быть там, где в тебе нуждаются. Иногда кроты приходили к Комфри просто так, потому что им нравились его удобные ходы и царившая в его норе атмосфера милого беспорядка.

— С-с-спускайся! — откликнулся Комфри, продолжая свои занятия и бормоча про себя: — Ну, где… К-к-куда, эти бедняжки… нет, не сюда. Туда, угу. Ох нет, не туда. Знаю или думаю, что знаю…

Как охотно смеялись кроты Данктона над рассеянностью Комфри, не понимая, что это был его способ заставить их почувствовать себя непринужденно, сделать так, чтобы они нашли утешение в самом факте своего существования. Потому что Комфри твердо знал: врачуют не травы, а то, как протягивается лапа, держащая их, и как откликается сердце, которое их получает.

— Холодный ветер, Комфри, — проговорила посетительница.

— Правда х-х-холодный, Монди? — Он был рад ее приходу, потому что любил ее больше всех кротов Данктона и понимал, что ей не нужны ни совет, ни лекарство, вообще ничего.

— По-моему, холодный, — повторила Монди.

— О! — произнес Комфри, сильно удивившись. Он не ощутил холода, когда совсем недавно поднимался на поверхность. Почувствовал только, что ветер ерошил его потертый мех, гнул дерет и тряс сучьями над его, Комфри, головой.

— Эти осенние юнцы кроты трудятся хорошо, — сказала Монди.

Нора ее находилась в Истсайде, и она часто приходила поболтать с Комфри и сообщить ему новости, Ни у Комфри, ни у Монди не было пары, и, похоже, теперь уже не появлялось желания заводить таковую, хотя когда-то у Монди были и муж, и дети; сейчас обоим было достаточно того, что они друзья, которые помнят старые времена и радуются возможности поболтать. Мех у них потускнел, рыльца покрылись морщинами, и они смеялись над воспоминаниями, о которых другие либо забыли, либо были еще слишком молоды, чтобы разделить их,

— М-м-молодцы, говоришь? Я очень рад, правда, Системе нужна молодежь,

— Не только молодежь, Комфри, — ей нужна жизнь, — задумчиво проговорила Монди,

— Т-т-требуется время, чтобы прийти в себя после чумы. Поколение или д-д-два, К тому же Древняя Система не так богата червями, как нижние склоны холма,

— Выть может, когда-нибудь… — начала Монди и высказала мнение, которое часто высказывала: что было бы неплохо, если бы кто-нибудь отправился вниз и об-следовал нижние склоны.

— К-к-камень скажет нам. Не торопись.

Кротиха пожала плечами.

— Тебе лучше знать, Комфри, Все кроты понимают это.

— Лучше всех знает К-камень, не я, — мягко возразил Комфри, повторив то, что часто говорил прежде, — Я только прислушиваюсь к его Безмолвию и говорю то, что из него вытекает. Любой крот может это делать.

— Но не так хорошо, как ты! — заявила Монди, — Тебя учили Брекен и Ребекка!

— Да, — согласился Комфри, — Верно.

Монди заметила, как в глазах его мелькнула тоска и пробежало облачко легкой грусти, Кротиха знала, что она одна из немногих в Данктоне, кому разрешалось видеть такое.

— Ты скучаешь по ним? — спросила она, подходя ближе, чтобы Комфри мог ощутить нежность, которую она испытывала к нему. Вожак и целитель часто одинок и нуждается в любви так же, как любой другой крот.

— В-в-временами, — ответил Комфри. — По Ребекке я скучаю весной, когда распускаются анемоны. Она так любила их и танцевала среди них, даже когда стала старой. А по Брекену я скучаю в минуты, когда должен проявить сильную волю, потому что у него была сильная воля. Н-н-но…

— Что, Комфри? — В голосе Монди было столько любви, что он прозвучал почти как голос Ребекки.

— Ну, я скучаю… я скучаю по Т-т-триффану. Он мой сводный брат, я любил его. Он был сильнее меня. Ты помнишь его?

— Мы все, кто жил в те времена, когда он и Босвелл ушли в Аффингтон, помним его. Никогда не видела крота красивее.

— Т-ты правда так считаешь? — спросил Комфри.

— Конечно! И он любил тебя так же, как любил Брекена.

— Откуда ты знаешь?

— Я же видела.

— О? — произнес Комфри. — Я очень скучаю по нему осенью, потому что он ушел именно осенью. И я иду наверх к Камню и молюсь за него. Сказать по правде, я и сегодня там был.

— И что Камень сказал тебе?

Комфри долго молчал, опустив рыльце, теребя когтями стебли сухого чабреца, лежавшие у стенки норы. Монди смотрела на него очень озабоченно, потому что, хоть ей и доводилось видеть Комфри в подобные минуты, редко он выглядел таким печальным. И она не очень этому удивилась: ведь что-то потянуло ее к его норе, что-то сказало ей, что она нужна здесь.

— Он сказал тебе что-нибудь? — настойчиво повторила свой вопрос Монди.

— Да, с-с-сказал, — проговорил наконец Комфри, — и не в первый раз! В Ночь Середины Лета я поднялся к Камню после того, как все кроты разошлись по норам. Триффану нужна была моя помощь, и я помог ему.

Комфри произнес это так, будто это было самым естественным делом, и Монди ничуть не усомнилась, что все — правда. Она верила в силу Камня и очень хорошо понимала, как скучает Комфри по своему брату и как часто думает о нем.

— А что произошло сегодня? — спросила кротиха.

— Когда я молился за Триффана, я словно бы воочию увидел брошенные ходы, и это были ходы Данктона. И я увидел кровь. Увидел несчастье. Безмолвие Камня нарушилось, кругом были шум и боль. Что-то произойдет здесь. Я н-н-не знаю что.

— Ты узнал что-нибудь о Триффане?

— Н-н-неопределенно. Неясно. — Комфри опять замолчал.

— Может, мне помолиться Камню за тебя? — спросила Монди, потому что иногда она и раньше так делала и знала, что Комфри радовался этому.

— Знаешь, сегодня я убежал, потому что мне было страшно! Я оказался не на высоте, понимаешь, да? Но теперь, когда ты здесь, я чувствую себя лучше, и мы можем вернуться к К-к-камню и помолиться ему, — сказал Комфри.

На поверхности все еще гулял сильный ветер; он раздувал мех на шубках кротов и играл с листьями, которые были все еще сырыми после прошедшего прошлой ночью дождя, разгоняя их во все стороны, забивая под торчавшие из земли корни деревьев и снова выдувая оттуда.

Кроты поднялись по склону от самого близкого к вершине Холма входа в нору Комфри к площадке, на которой стоял Камень, и почтительно приблизились к нему. Громада Камня возвышалась над ними, неподвижная на фоне качающихся ветвей буков, кора которых блестела серебром в тусклом ноябрьском свете.

Во времена Брекена и Ребекки здесь стоял еще один бук, у самого Камня, так что он даже наклонился в одну сторону; но однажды, в такой же ветреный день, дерево рухнуло, его корни поднялись из земли и болтались в воздухе вокруг Камня. А сам Камень, вместо того чтобы упасть, покачался и встал, на сей раз совершенно прямо. Двуногие, которые обычно редко тревожили покой Данктона, пришли и унесли упавшее дерево, а потом выровняли землю вокруг Камки, а его оставили стоять, так что теперь меловая почва стала плоской площадкой, на которой скопились осыпавшиеся за два года листья с буков, а среди них гордо высился Камень.

Мольбы и заклинании Комфри были совершенно особыми, придуманными им самим, ведь целителем он стал случайно, в результате стечения обстоятельств. Да и сама Ребекка но придерживалась точности в произносимых ею молитвах, и Роза тоже. Роза жила на Дугах и вообще ни в чем не соблюдала традиций. Может быть, все целители таковы. Но всяком случае у Комфри была плохая память на слова и слабое чувство ритма; он предпочитал разговаривать с Камнем, как если бы это был крот, такой же, как он сам.

— Ну вот, — начал Комфри, — мы подумали, что надо помолиться за Триффана, он очень достойный крот.

— Да, — поддержала его Монди, окинув взглядом махину Камня от низа до самой вершины и почувствовав себя маленькой, как детеныш.

— Меня и раньше беспокоило то, что должно произойти, — продолжал Комфри, — и сейчас беспокоит. Я надеюсь, что Триффан под твоей защитой, и если он нам будет нужен, то скоро вернется.

Комфри поводил рыльцем в разные стороны, словно чуял какой-то запах, но не мог определить, откуда он доносится. Потом пристально посмотрел на Камень. В какой-то момент ему даже почудилось, что на фоне колышущихся ветвей и плывущих над ними серых туч Камень тоже задвигался. Наклонился к западу… Приняв это как намек-указание, Комфри повернулся и двинулся туда, где на западной стороне Леса к площадке примыкали Луга, всего в нескольких кротовьих ярдах от самого Камня. Монди последовала за Комфри, но он не обращал на нее внимании, все время нюхая воздух, словно, словно…

— Это Т-т-триффан, — проговорил Комфри.

— Что он делает? — спросила Монди. — Что он делает?

— Он идет, — ответил Комфри просто, — но ему трудно, он в печали. Вот так.

Он серьезно взглянул на Монди и произнес со спокойной уверенностью, несколько удивленно:

— Триффан возвращается домой! Возвращается!

— Но это же хорошо, Комфри! — воскликнула Монди.

— Нет… это н-н-нехорошо, — твердо возразил Комфри. — Выть беде.

— Когда он придет? — спросила Монди.

— Скоро, — ответил Комфри, поводил рыльцем по сторонам, еще понюхал воздух, несколько раз фыркнул и стал спускаться: при этом рыльце его все время было обращено в сторону Лугов, на запад, — Да, — добавил он, — скоро. Вот-вот.

Однако, когда другие кроты в Данктоне узнали о предчувствии Комфри, «вот-вот» показалось им невероятно долгим сроком.

Несколько часов спустя вея система гудела, обсуждая новость: Комфри возвестил о возвращении Триффана домой, следовательно, так и будет. Скоро. Триффан, молодой крот, который оказал честь системе, сопровождая старого Босвелла в Аффингтон, — Триффан возвращается домой!

Одни кроты немедленно принялись чистить ковры, другие гадали, нашел ли Триффан себе пару (а если нет, то почему), и если нашел, то какие у них малыши. С другой стороны, замечали третьи, Триффан мог стать кротом-летописцем, а те дают обет безбрачия. Однако, если он возвращается домой, он не может быть летописцем, но поскольку у Триффана было твердое намерения стать летописцем, а он им не стал, значит, случилось что-то плохое. Да, случилось что-то плохое. Так эйфория сменилась сомнением, сомнение — беспокойством, а беспокойстве породило многочисленные предположения; обсуждались и оценивались все варианты, что могли произойти под солнцем, и многие из тех, что могли случиться под луной.

Главная проблема заключалась в том, когда он придет. Кроты, ожидавшие, что Триффан появится через несколько часов после сообщения Комфри, вскоре почувствовали разочарование.

Только в одном все были единодушны: Триффана нужно приветствовать, и притом достойно. Это означало, что какой-нибудь крот или несколько кротов должны пойти и встретить его.

Сама Монди выдвинула эту идею и добилась поддержки у Комфри, которого смущало лишь одно: Триффан мог появиться с любой стороны.

— Ты же нюхал воздух, повернувшись носом к западу, когда почувствовал его приближение, — заметила Монди.

— Ах вот как! Разве? Может, так оно и было. Аффингтон и находится на западе или примерно так. Мне к-к-кажется, он придет оттуда.

Потом кроты вспомнили, что единственная дорога, которая приводила в Данктонский Лес и выводила из него, пролегала по коровьему тоннелю под шоссе ревущих сов, уходившему на юго-восток, поэтому двух кротов отправили к самому шоссе. Там они терпеливо ждали. День. Два…

…Пока их не сменили, потом пришли следующие— и зародились сомнения в правильности предсказания Комфри. Во всяком случае, ворчуны стали поговаривать, что чужаки в системе не нужны никому, что один гость означает много гостей, так что приход Триффана, в конце концов, не такое уж желанное событие.

Однако Комфри оставался спокойным и уверенным. Он не сомневался в факте приближения Триффана, но не мог сказать, когда это произойдет. Потом ноябрь сменился декабрем, впереди замаячила радостная перспектива Самой Долгой Ночи, и мысли большинства кротов оказались заняты отнюдь не пророчеством о возвращении Триффана.

Естественно, кто-то надеялся, что он вернется в эту святую ночь, но большинство говорили: «Не рассчитывайте на это; со времени предсказания Комфри прошло уже полтора кротовьих года, и пока что не показалось ни одно рыльце. Да и вряд ли в эти дни вы найдете крота, который пойдет выполнять обязанности встречающего! Только не я! Я уже был там дважды…»

Все это было верно. Многие проделали путь к шоссе ревущих сов и тщетно ждали там на холоде возвращения Триффана. Конечно, это очень почетно — оказаться тем самым кротом, который… но у кротов было много более интересных дел в преддверии Самой Долгой Ночи: нужно было многое приготовить и научить молодежь песням и обрядам.

И Самая Долгая Ночь наступила, а с ней и всеобщее ликование. Обряды начались вскоре после полудня, когда свет стал меркнуть, а кроты поодиночке или парами, а иногда и по трое, пробираться ходами или по поверхности к Камню. Одни шептали молитвы, которые сами сочинили, другие просто смотрели на Камень, который с наступлением темноты стал казаться еще больше, чем был на самом деле.

Многие пришли, чтобы встретиться со старыми друзьями, с которыми не виделись, быть может, больше кротовьего года — потому что кроты любят мир и покой, и никто не станет нарушать уединение другого.

И вот, вокруг болтали, звенел тихий смех, празднующие приходили и уходили, и никто не забывал прошептать имя Линден — имя первой Белой Кротихи. Ее историю всегда вспоминали и повторяли в Самую Долгую Ночь.

Облака на небе разошлись, и показалась луна — слегка в тумане, но ее было прекрасно видно, — хороший знак для будущего цикла времен года! Кроты любят, когда в Самую Долгую Ночь показывается луна.

Комфри в одиночестве подошел к Камню. Сначала его просто не заметили, а когда заметили, не стали окликать, потому что знали, он не любит, чтобы его беспокоили, когда он молится. Когда Комфри закончил молитвы, Монди пожелала ему счастливой Самой Долгой Ночи, быть может, несколько робко, и они очень мило потолкали друг дружку; остальным очень нравилось наблюдать это, так как если существовали два крота, которым следовало бы создать пару, то это были Монди и Комфри.

— Так что, придет Триффан сегодня ночью? — раздался в темноте чей-то голос, осмелившийся задать вопрос, ответ на который жаждали услышать все. Все надеялись, что Триффан придет, но лишь немногие действительно допускали такую возможность, так как в эту Самую Долгую Ночь в воздухе витал дух какой-то незавершенности и ожидания,

— Он совеем близко, — проговорил Комфри, — Я д-думаю, он придет.

— Он очень свирепый? — спросил один из юнцов, Триффан был весьма популярен среди молодежи, о нем рассказывали много легенд.

— Он сильный, — ответил Комфри.

— И свирепый?

— Н-нет, — сказал Комфри, улыбаясь, — Только по отношению к врагам,

— Он умный, ведь правда?

— Да, — ответил Комфри.

— И, уж конечно, красивый? — хихикнула молодая самочка, родившаяся прошлой весной, у которой еще не было пары.,

На это Комфри не отреагировал.

— Мы будем ждать его? — спросил еще кто-то.

— Н-н-нет, Когда ждешь, события очень затягиваются, — объяснил Комфри, — Будем есть вкусную пищу внизу, в общем зале, и рассказывать разные истории, И, может быть, один или двое останутся на поверхности, чтобы встретить Триффана,

Но никто из кротов не захотел в такую ночь остаться, а сам Комфри не мог, потому что ому надо было руководить празднеством,

— Ладно, — сказал он, неохотно позволяя увести себя вниз, — л-л-лучше бы…

Но одна кротиха тихонько отошла от всех и выбралась на поверхность, Она понимала, как Комфри огорчен, что никто не встретит Триффана, если тот придет.

— А где М-м-монди? — позже поинтересовался Комфри, заметив ее отсутствие и опечалившись; в такую ночь, как эта, ему хотелось, чтобы его старая подруга была рядом. Но никто не знал, где Монди.

А на поверхности, у Камня, Монди смотрела, как сгущается темнота, и какое-то время прислушивалась к доносившейся снизу болтовне и смеху пирующих кротов.

Она вздохнула, произнесла одну-две молитвы и подумала, что для Комфри, который так много и самоотверженно отдал Данктонскому Лесу, лучшего подарка, чем прибытие Триффана, быть не может. И все же… Тьма сгущалась, шум пира стихал, кое-кто, особенно юнцы, начал уставать и подумывать о том, что не худо бы вздремнуть, прежде чем пускаться в обратный путь из общего зала в собственную нору — на восток, на запад или на север.

Старая Монди вздохнула, еще раз произнесла про себя молитву и, подумав, что ночь так хороша, как только можно пожелать для Самой Долгой Ночи, двинулась в путь; выйдя из леса, она направилась в сторону Лугов, а потом прямо к шоссе, словно этим она могла ускорить приближение Триффана, если он вообще придет.

Монди добралась до выхода из коровьего тоннеля, откуда, как она рассчитывала, должны были появиться гости (насыпь возвышалась где-то очень высоко), и устроилась ждать, глядя на шоссе, по которому с ревом неслись хищные совы. И сверкающие глаза неслись прямо по краям высоко поднятой над землей дороги, но дым, который они испускали, почти не доходил до живущих под землей кротов. Совы неслись в обоих направлениях, поодиночке, парами устремляясь на юг, куда вела дорога. «Странное занятие, — подумала Монди, — реветь, трястись и заглядывать так далеко».

«Если ты в пути, Триффан из Данктона, пожалуйста, поторопись!» — проговорила она про себя, всматриваясь в тоннель под шоссе, который никак не могли миновать кроты, идущие с запада. Потом Монди улыбнулась, потому что это была прекрасная ночь и самое лучшее время для того, чтобы побыть немного в одиночестве, подумать о прошлом и будущем, которое вот-вот наступит.

— Крот! Это крот! Крот!

Бедняжка Монди задремала и теперь проснулась в испуге, потому что над ней склонился огромный крот-самец и навис очень-очень близко.

За ним виднелись уходящие в высоту ужасающие массы бетона — колонны, подпиравшие место, где носились ревущие совы. Перед Монди была страшная стена, соединявшая колонны, а под ней (так говорили) — тоннель, который вел под шоссе. Монди никогда там не бывала, она никогда не заходила дальше того места, где была сейчас, да ей и не хотелось.

Голос крота-чужака раздался совсем близко, но Монди почти не могла разглядеть того, кому он принадлежал. Звучал голос очень свирепо:

— Крот!

— Привет! — сказала Монди в темноту со всем радушием, на какое была способна.

— И правда крот, — произнес другой голос. — Берегись!

Монди и охнуть не успела, как почувствовала коготь у себя на правом боку и другой на левом и увидела перед собой третьего крота, а еще два появились из выхода тоннеля.

— Что за крот? Слова? Камня? Бродяга? Больной?

Они переговаривались низкими голосами, а потом мягко, но решительно вытолкнули Монди на свет, который лился сверху от проносившихся по шоссе ревущих сов.

— Я была… — начала Монди. Тут она полностью проснулась и, внезапно разозлившись, встряхнулась, глянула на этих кротов, которые ей угрожали, и гордо заявила:

— Я из Данктона! А это значит, что пора тебе убрать, наконец, свои когти с моих боков, юноша!

Рядом раздался басистый смех.

— Юноша — каково, Смитхиллз? — проговорил Скинт. — Она думает, что я юноша!

— Ну и что? — отозвался тот, осторожно подходя сбоку к возмущенной кротихе. — Значит, и я молодой! — Он ухмыльнулся так дружелюбно, как только мог, показывая, что не собирается причинить ей зла.

— Кто вы? — спросила. Монди, и ее голос слегка дрогнул. — И зачем пугаете такую безобидную кротиху, как я?

— Просим прощения, — извинился Скинт, — мы только хотели выяснить, кто вы.

— Выяснить, кто я? — повторила Монди сердито. — Я-то живу тут. А вот кто вы такие?

— Сейчас опасные времена, и тоннели вроде этого могут оказаться ловушкой для неосторожных. Почему ты не сидишь в уютной норе с друзьями, празднуя Самую Долгую Ночь? — спросил тот, кого звали Скинт.

— Я была там, пока не спустилась сюда, — ответила Монди. — Я…— Тут она замолчала, потому что из тоннеля вышли еще несколько кротов и окружили ее. — Я пришла сюда, чтобы приветствовать кое-кого, а не для того, чтобы меня оскорбляли и угрожали мне чужаки!

Один крот, державшийся до сих пор в тени, выступил немного вперед, и Скинт повернулся к нему.

— Говорит, что она из Данктона, — сказал Скинт. — И я склонен ей поверить.

Новый крот рассмеялся глубоким счастливым смехом, и было в этом смехе что-то теплое и внушающее уверенность, что сразу успокоило старую Монди, готовую, если нужно, защищаться от сотни кротов.

— Ладно! — сказала она. — Кто ты?

— Разве ты не узнаешь меня, Монди? Неужели за это время меня совсем забыли?

— Ой! — воскликнула Монди, разволновавшись и оттого внезапно задохнувшись. — Ты…— И она потянулась и дотронулась до него естественно и дружелюбно, словно желая убедиться, что он действительно здесь.

— Это и правда я! — сказал тот, снова рассмеявшись.

— Я надеюсь, что это так, Триффан из Данктона. Ты очень задержался.

— Задержался? — как эхо, отозвался Триффан.

— Задержался? — повторили с удивлением и другие.

— Да, именно так я сказала и именно это имела в виду! Кроты Данктона не шатаются по окрестностям в Самую Долгую Ночь, они выказывают почтение Камню, поедят немного, попоют немного, потом сидят и рассказывают истории. И… — добавила она, угрожающе наступая на Смитхиллза и Скинта, — не пугают таких старых кротих, как я! Ты задержался, Триффан, и тебе лучше поторопиться, потому что к тому времени, как мы туда доберемся, они все заснут.

Монди повела всех по направлению к Лесу, но вдруг остановилась, обернулась и снова посмотрела на Триффана. Ее раздражение, похоже, испарилось. Она опять дотронулась до Триффана с той теплотой, какую его друзья всегда отмечали в нем самом, и проговорила:

— Ни один крот не мог бы стать более желанным гостем в эту ночь, да и в любую другую. Добро пожаловать, Триффан! Твое путешествие было долгим?

— Дольше, чем жизнь крота, — ответил тот. — А Комфри?

— Комфри здоров и ожидает тебя. Он будет очень рад встрече.

— Он догадывается, что я приду?

— Камень объявил ему об этом в ноябре, но, думаю, он знал еще в Ночь Середины Лета. Мы ждали тебя, Триффан, ты нужен нам.

— Мне тоже нужен Комфри и вы все, — ответил Триффан. Потом с улыбкой повернулся к своим друзьям. — Разве я не говорил, что Комфри почует?

— Говорил! — отозвался Спиндл.

— Комфри знал, — подтвердила Монди. — А теперь идите за мной. И чувствуйте себя как дома. В норах Данктона Триффана ждут угощение, песни и друзья!

❦

Вот так случилось, что старая Монди оказалась проводником Триффана и его спутников на последней стадии их пути в Данктон, и происходило это в самые святые часы, сразу после полуночи, в Самую Долгую Ночь, когда весь кротовий мир отмечает начало перехода от тьмы к свету.

Говорят, что, как только они подошли к краю Лугов, Комфри понял, что Триффан вернулся, прервал на середине песню, поднял рыльце к поверхности и тихо сказал:

— Д-д-думаю, вы можете будить молодежь и идти со мной, потому что Триффан, мой брат, пришел.

И Комфри направился к поверхности, а кроты Данктона последовали за ним. Все собрались у Камня, так как слышали доносившиеся с Лугов шаги кротов, и во главе шла Монди, гордая и довольная, потому что понимала, какое счастье она несет Комфри в эту ночь.

— Т-т-триффан? — позвал Комфри, когда его брат вышел из темноты после своего долгого пути. — В самом деле Триффан!

И все кроты, бывшие при этом, тоже залились слезами радости, когда братья, столько лет тосковавшие в разлуке, стали ласково похлопывать друг друга лапами, дружески тереться рыльцами и обмениваться словами любви и радости.

— У тебя появилось несколько новых морщин, да-да! — проговорил Триффан.

— У тебя т-т-тоже! — отвечал Комфри.

И они смеялись, и шутили, и превозносили Камень за то, что с его благословения они вновь вместе.

Когда слова первого приветствия были произнесены, Триффан представил своих спутников.

— Это Спиндл с Семи Холмов, он был мне другом и советчиком в течение всего долгого пути из Аффингтона; а это Скинт, который… — И так были представлены все, один за другим: все надежные, все целые и невредимые, все близкие и верные друзья. Были представлены все, кроме одного крота, который удалился.

Затем наступила другая череда представлений: Комфри познакомил друзей Триффана с присутствующими кротами системы, сказав в заключение:

— И, наконец, последняя, но не менее значительная персона, даже самая важная из всех, — мой дорогой друг Монди, которая встретила вас и привела к нам домой! Вот так! — произнес Комфри, радуясь, что Монди рядом с ним. — Вот так!

И, дотрагиваясь друг до друга, Комфри и Монди смеялись и были похожи на любовную пару, но ведь это была Самая Долгая Ночь, и кроты и кротихи, все вообще, имели право веселиться вовсю и радоваться.

— Если вы все сказали, — заявил Скинт, — мне бы не хотелось показаться невежливым, я приношу поздравления с праздником и все такое, — но нет ли у вас какой-нибудь еды?

Еда! Ее было полно! И песни! Их тоже было очень много! И истории, масса историй, которые надо было рассказать! И опять еда! Много, много, еще и еще!

— Вниз, кроты, все вниз! — крикнул Комфри. — У нас будет такая Самая Долгая Ночь, какую никто не забудет!

А когда они спустились в зал, они увидели, что там уже был один крот, он свернулся в самом удобном уголке и жевал самого сочного червяка в окружении восхищенных юнцов.

— Какое удовольствие и какое еще удовольствие впереди! — воскликнул этот крот, широко и обезоруживающе улыбнувшись. — Я устал и спустился сюда, подумав, что чем раньше я это сделаю, тем лучше, господин! Вот так. Нет лучшей норы, нет лучшей молодежи, и такой бедный крот, как я, редко видел, а тем более ел лучшего червяка в Самую Долгую Ночь, до сих пор этого не бывало никогда!

— Кто это? — спросил Комфри, изумленный поведением этого странного крота.

— Мое имя Мэйуид, и я — самый желанный гость! — заявил Мэйуид, виновато поглядывая на Триффана.

Тут все рассмеялись и велели Мэйуиду оставаться в своем удобном уголке, добавив, что, раз уж он первым съел червя, будет только справедливо, если он расскажет первую историю; Мэйуид вовсе не собирался этого делать, но, если все настаивают, он, пожалуй, попробует; если это их порадует, да, он попробует, попробует!

Вот как получилось, что, когда кроты Данктона и спутники Триффана нашли каждый себе место в дружеской обстановке теплого, битком набитого зала, именно Мэйуид — изгнанник, чудом уцелевший Мэйуид — начал первый рассказ, и начал его традиционно (или почти традиционно):

— От моего сердца, господа и дамы, к вашему сердцу. Говорить я буду и расскажу о том, как бедный крот, некогда тощий, а теперь ставший пожирнее, некогда больной, а теперь поздоровевший, некогда одинокий, а теперь окруженный друзьями, — как этот крот, родившийся на склонах далекого Бакленда, шел дорогами разными и трудными, тайными и необычными, господа и дамы, долго шел к загадочной системе, где он и все мы тоже сейчас находимся, системе, которая расположена здесь и называется Данктон; вот о чем я расскажу своими простыми словами, если вы будете слушать…

— Да! Да! Будем! — засмеялись многие. Одни жевали, другие вздыхали, третьи прижимались к тем, кто им нравился. Комфри улыбался Триффану, а Монди улыбалась им обоим.

— Так вот, милостивые господа (а также не забыть бы и дам), я начинаю…

И Мэйуид был первым в ряду рассказчиков, и едва ли многие системы в кротовьем мире могли похвалиться в эту ночь такими историями, и никто никогда не мог позабыть их.

Глава двадцать вторая

И все же, когда истории были рассказаны, Самая Долгая Ночь кончилась и возбуждение, вызванное возвращением Триффана и его спутников, улеглось, Комфри понял, что инстинкт не обманул его: приход Триффана предвещал для системы беды, а быть может, и кровопролитие.

— Не знаю, возможно, опасность и миновала бы вас, не вернись я сюда и не сделайся отверженным, — сказал однажды Триффан. — Меня и тех, кто со мной, осудила и преследует Хенбейн, и ее гвардейцы будут искать нас, пока не отыщут, потому что сам факт нашего существования — вызов Слову. Во всяком случае я уверен — они придут сюда. Хенбейн знает, что Данктон — моя родная система, а также одна из тех двух систем, которые находятся вне орбиты Слова. Вторая — ужасный Шибод. Именно это, помимо огромного желания снова увидеть Данктон, и было причиной, почему я пришел предупредить вас, чтобы вы подготовились к нашествию.

Наступил январь, пришла зима с ее снежными буранами. Триффан и Комфри лежали, уютно свернувшись бок о бок в норе Комфри, наполненной запахами трав, а на поверхности бушевал жестокий ветер. Комфри слушал Триффана, как до этого в Самую Долгую Ночь слушал страшные рассказы о странствиях беглецов, но ему трудно было поверить во все это, потому что страшные перемены, которые принесли с собой грайки, находились за пределами его понимания. До Данктонского Леса докатывались, конечно, слухи о Слове и о грайках, но кроты Данктона предпочитали не иметь никаких дел с приверженцами Слова.

Триффан не сомневался, что вскоре от данктонцев потребуются решительные действия, и хотел убедить в этом Комфри. Поэтому Триффан постарался как можно более подробно рассказать брату о том, что он слышал от очевидцев.

В Файфилд, на западе, грайки пришли прошлой весной. Они изолировали целое поколение малышей и подростков под предлогом, что взрослые, живущие в системе, — а их после чумы оставалось совсем немного, — за это время поймут смысл Искупления и научатся выполнять его. Молодежь воспитывали в духе Слова элдерны и сидимы, которые поощряли детей, когда они доносили на своих родителей. Теперь эта система фанатично предана Слову.

Во Фрилфорде, системе на песчаных возвышенностях над Темзой, грайки судили обо всех кротах по тому, насколько охотно они готовы были изучать Слово и быть верными ему. Здесь тоже молодежь поощряли придерживаться жестких правил и уложений — и снова родители и старшее поколение были уничтожены. Лишь немногие избежали гибели; они и были теми очевидцами, с которыми удалось поговорить Триффану.

— Нам рассказывали, что кротов, не прошедших учиненную грайками проверку, вывели на затопляемую пойму Темзы и заставили рыть норы в пропитанной водой земле под угрозой прокалывания рыльца. В результате многие погибли сами или были убиты. А те кроты, которые приняли Слово и удовлетворительно прошли Искупление, должны были присутствовать на казнях и насмехаться над жертвами, не признавшими Слова. Некоторые несчастные заслужили себе Искупление тем, что толкали других на затопленные луга навстречу неминуемой гибели. Большинство из таких кротов сошли с ума, и их отправили работать чистильщиками.

В Блейдоне, рассказывал Триффан, грайки тоже подстрекали молодых кротов против пожилых, что привело к почти полному их уничтожению. Увы, можно сказать, что по всему кротовьему миру последователи Камня подавлены и установилась вера в Слово.

— И все же в каждой из систем, которые мы видели, были свои бунтари, потому что всегда найдутся сильные духом кроты, которых нелегко подчинить и прибрать к лапам, — продолжал Триффан. — Во всех системах, где мы побывали и о которых слышали, встречались один или два таких крота. Кое-кто из них хотел присоединиться к нам, но мы не были готовы их принять. Я просто говорил им, что, как только они прослышат, что Хенбейн пошла на Данктон, им нужно набраться мужества и изо всех сил как можно скорее спешить сюда, чтобы сообщить, что затевается, и присоединиться к нам. Думаю, таким способом мы будем вовремя предупреждены о приближении грайков к нашей системе и соберем здесь по-настоящему храбрых кротов. Именно такие понадобятся нам в будущем, они будут держать это будущее в своих отважных лапах. Пусть Данктон станет для них святыней, вдохновляющей идеей.

Комфри кивнул, но ничего не ответил. Знакомая ему действительность была более спокойной и мирной, чем та, о которой говорил Триффан, и Комфри понимал, что Данктону в будущем потребуется иной вожак, не он.

— А что ты скажешь о тех, кто пришел с тобой? — спросил Комфри. — Они такие разные!

— Пути Камня неисповедимы, и мне выпало счастье найти кротов, достойных великой цели, для достижения которой Босвелл послал меня. За долгие кротовьи годы наших странствий я научился верить каждому из них так же, как верил бы тебе, Комфри. Они все преданны нашему делу, и у каждого из них есть свои достоинства и свои способности.

Скинт, например, историю которого я тебе рассказал, стал специалистом по пересечению шоссе ревущих сов и благополучно переводит через него в местах, где другие кроты погибли бы; Мэйуид находит дорогу под землей лучше, чем какой-либо другой крот, к тому же он верный и храбрый. У Тайм и Пенниворта прекрасный нрав, и они вносят в нашу жизнь спокойную веру, в особенности Тайм, которая обладает редкой для кротов способностью выбирать место, где нора будет теплой и удобной, а кроме того, Тайм хорошо умеет успокаивать кротов. Смитхиллз своей огромной силой защищает тех, кто нам верен, а Алдер прекрасно организует боевое построение; во Фрилфорде он, безусловно, спас нам жизнь своими мудрыми действиями. Он прошел обучение как гвардеец и знает способы ведения боя, которыми пользуются грайки.

— А Спиндл? — спросил Комфри.

Взгляд Триффана потеплел.

— Ни один крот, ни один, не был мне более верным другом. Босвелл поручил ему следить, чтобы я не уклонялся от своей цели, и лучшего выбора он сделать не мог.

Какое-то время они помолчали, а потом Триффан сказал:

— А что эта кротиха Монди? Похоже, она очень привязана к тебе, Комфри.

— Что ты хочешь знать про нее? — тихо спросил Комфри.

— Ну… — протянул Триффан, — ты не выбрал ее себе как пару? Такое впечатление, что она всегда рядом…

— Для этого у меня никогда не было достаточно времени, Триффан. А теперь я слишком стар для таких вещей! Не время.

Триффан расхохотался, а потом опять посерьезнел.

— Время течет, брат, — проговорил он, — и лучше поступать так, как велит Камень.

— Может быть, — согласился Комфри со вздохом, нервно передвигая с места на место кучку листьев и стеблей чабреца и льнянки. — М-м-может быть!

Потом он посмотрел на Триффана и, любовно дотронувшись до него, спросил:

— А ты, Триффан? Ты не встретил кротиху, которую бы полюбил?

Триффан помолчал; казалось, он ушел в себя. В конце концов он произнес:

— Когда Босвелл посвятил меня в духовный сан, я дал обет безбрачия. Босвелл не требовал этого от меня, но такова традиция в Священных Норах. Понимаешь, очень многое нужно сделать, во многих местах побывать, к тому же мне нужно заботиться о последователях Камня, как ты заботился о кротах Данктонского Леса, Нет времени, Комфри! Нет времени!

Комфри с сомнением покачал головой:

— Мне кажется, это неправильно, Я-то другой, и всегда был другим, но ты, Триффан, — понимаешь, ты крот, который создан для того, чтобы любить и быть любимым. И ты никогда?..

— Никогда! Когда пройдет январь и наступит февраль, и подумаю об этом, но пока останусь холостяком. Быть может, в один прекрасный день, когда воцарится мир и опять станут почитать Камень, я найду себе пару. Но пока — нет.

Он нахмурился. Комфри постарался побыстрее сменить тему. Иногда Триффан пугал даже его.

— Слушай, Триффан, об одном ты не рассказывал в Самую Долгую Ночь, да и потом ни словом не заикнулся; о Камне Покои. Расскажи мне о нем.

Только Триффан собрался начать, как, топоча, дрожа и восклицая «бррр», в нору ввалилась Монди. Снег таял на ее шубке.

— Наверху мокро и холодно, — объявила она. — Но я пришла!

Триффан с удовольствием наблюдал, как радостно встретил ее Комфри, как старался устроить ее поудобнее, как принес ей червяков и одновременно мило болтал о том о сем.

Потом он снова повернулся к Триффану со словами: — Монди можно доверять, она з-знает секреты системы лучше, чем я! Так расскажи нам про Камень Покоя.

Триффан позже всегда вспоминал эти минуты, когда видел их обоих, свернувшихся рядышком, как любящая пара; именно тогда он понял, что, хотя крот только в одиночестве может услышать Безмолвие Камня, похоже, ему вообще не удастся услышать его, если он не знал настоящей любви другого крота. И тут, как говорил Триффан позже, он впервые заподозрил, на поиски чего послал его Босвелл. Быть может, именно тогда он ощутил острое желание иметь рядом с собой кротиху, похожую на Монди, — желание, которое усилилось и превратилось в страстную тоску; крушение этого желания могло стать самым большим горем в его жизни, а исполнение — самым большим счастьем.

Пока же Триффан устроился поудобнее и, отвечая на вопрос о Камне Покоя, поведал Комфри и Монди о событиях в Аффингтоне, о том, как Спиндл привел Босвелла и его самого, Триффана, на каменное поле близ Семи Холмов, как он сам швырнул этот Камень в темноту и тот упал среди сотни тысяч других камней, так что опознать его невозможно. И надо ждать, когда придет крот, который найдет его и другие Камни Покоя, всего семь штук, и отнесет их на место, где они должны покоиться.

— И тогда?.. — спросил Комфри.

— И тогда, полагаю, работа, которую делали многие кроты и за которой наблюдал Белый Крот Босвелл, будет выполнена, и выполнена хорошо. Но большего я пока и сам не знаю!

— А ч-что ты с-скажешь на это? — спросил Комфри у Монди.

— Что это одна история и еще половина другой и что в ее конце Триффан найдет себе пару! — заявила Монди. — А настанет срок, Камни Покоя сами дадут о себе знать, так я думаю.

— Хм! — буркнул Комфри и, почему-то слегка обидевшись, отправился высунуть нос на поверхность, где он мог бы помолиться.

Когда он ушел, Монди сказала:

— Триффан, я слышала, о чем говорили между собой твои спутники, Скинт и Смитхиллз, Регворт, Алдер и этот Мэйуид.

Триффан рассеянно кивнул. Мысли его все еще были заняты Святыми Камнями.

— Они говорили об эвакуации системы, о том, что надо найти более безопасное место, чем это, они говорили…

Триффан поднял лапу, показывая, что хорошо бы ей замолчать, но Монди спокойно продолжала:

— Я не сомневаюсь в том, что ты поступаешь правильно, но, если дело дойдет до того, что придется покинуть Данктон, — понимаешь, всем нам уйти нельзя, бросить систему невозможно, один-два крота должны остаться. Если ты не знаешь, кого оставить, оставь меня, я могу прожить одна, спрятавшись в тайниках Болотного Края, где жили во времена твоего отца.

— Я не могу бросить тебя на произвол жестоких грайков — ты не знаешь…

— Возьми с собой Комфри, а меня не надо, — прошептала Монди. — Если кто-то должен остаться, даже один…

Но Триффан только покачал головой.

Позже, когда Монди ушла, Комфри вернулся, они поели, и Комфри заговорил:

— Э-э-э, Тр-триффан, я хочу сказать тебе кое-что, пока мы одни. Н-н-не нужно говорить об этом никому…

Триффан с любовью посмотрел на своего сводного брата.

— Понимаешь, — произнес Комфри, — когда — а я знаю, тебе придется так сделать, это единственный разумный поступок — так вот, когда ты поведешь кротов в безопасное убежище, не жди, что я последую за тобой. Я останусь. Здесь непременно должен остаться хотя бы один данктонский крот. Я еще с младенческих лет помню много мест, где можно укрыться: Болотный Край, Вест-сайд… Я спрячусь где-нибудь. Но Монди ты обязательно должен взять с собой, нельзя рисковать ею. Ты позаботишься об этом, ладно?

— Нас будет направлять Камень, — осторожно ответил Триффан, подумав при этом, что наступают времена, когда Камень не сможет защитить ни крота, ни хищника.

❦

Январь не время для путешествий, и февраль тоже, особенно если стоит такая же холодная погода, какая была долгой зимой. Когда земля замерзает, мудрые кроты сидят в норах, и их мысли обращены на дела духовные.

Но когда под землей произошло наконец первое весеннее движение и, несмотря на еще крепкие морозы, черви и куколки снова начали шевелиться, а усики корней — дрожать и искать выход для своих бело-зеленых ростков, несколько тщательно отобранных кротов высунули рыльца на холодный воздух, а потом и вообще выбрались на поверхность.

Этих кротов Алдер обучил искусству наблюдателей-сторожей, и они добровольно вызвались рискнуть и отправились к шоссе ревущих сов, чтобы не пропустить появления грайков и организовать такие же наблюдательные посты среди дружественных кротов. Уроки Хэрроудауна не прошли впустую, и Триффан со Скинтом не собирались допустить, чтобы их снова застали врасплох.

Тем временем с приближением весны кроты Данктона, как все разумные кроты, принялись искать себе пару и готовиться к рождению малышей. И вот, как всегда в это время года, пара за парой начали особо тщательно трудиться над устройством нор и проводить время вместе; они не говорили ничего особенного, однако предпочитали остаться вдвоем, желая, чтобы к ним пореже заходили, если, конечно, никто не против.

Так все и шло, и в недели, предшествующие весне, Тайм находила массу причин, чтобы поболтать со Спиндлом, который, хотя в открытую и не отвечал обнадеживающе на ее авансы, все же каким-то образом под тем или иным предлогом оказывался у ее норы, если интервал между их «случайными» встречами представлялся ему слишком длинным. Но образовать пару, сочетаться браком? Спиндл отметал подобные домыслы, говоря, что у него хватает дел и без этого: как верный товарищ, он должен помогать Триффану.

— Знаете, мой господин, если вы позволите мне такую вольность, разрешите Мэйуиду заметить, что это именно такое дело, которым всякий крот занимается именно в такое время года, и никто не удивится, если вы с милой Тайм — дивной красавицей Тайм — займетесь им. Наоборот, все будут разочарованы и удивлены, если вы этого не сделаете, — заявил Мэйуид от имени многих кротов, которые надеялись увидеть, что и у робкого Спиндла есть пара.

— Не сделаем чего? — глядя невинными глазами, спросил Спиндл.

— Хитрая, тонкая, но очень неубедительная уловка, о мой господин Спиндл, друг Триффана, умнейший крот, — произнес Мэйуид, расплывшись в улыбке. — Тайные встречи, частые встречи, нежные встречи. Это зовут любовью, да, да, да! — трижды повторил Мэйуид и почему-то рассмеялся.

— Тут нет ничего смешного, и вообще это не твое дело, — огрызнулся Спиндл. — Лучше уходи. И пожалуйста, перестань болтать об этом и отправляйся искать пару себе самому! Тогда у тебя хоть какое-то занятие появится!

Эти слова, похоже, причинили Мэйуиду боль. Он улыбнулся вымученной улыбкой и проговорил:

— Может быть, меня и подлечили, мой добрый господин, не буду отрицать, но всякий видит, что мое хилое, жалкое тело разрушено болезнью, голова облысела, а мех местами вылез. Никому Мэйуид не нужен ни теперь, ни когда-либо, твой друг Мэйуид обречен быть одиноким всю жизнь, никто не полюбит его, такова его судьба. В этом смысле, Спиндл, господин мой, только в этом невыгодном для него смысле я такой же, как Триффан. Мы оба холостяки. У нас обоих нет любящих жен. Мэйуид печален, несчастен и физически страдает, когда думает об этом, а потому он не может постичь, как ты, такой великолепный, всеми уважаемый, отворачиваешься от любви, особенно если речь идет о столь желанной, незаурядной кротихе, как Тайм.

— Полно, — пробурчал Спиндл покаянно, сожалея, что больно задел Мэйуида. — Помимо всего прочего, я очень сомневаюсь, чтобы Тайм заинтересовалась такими вещами, тем более если речь идет обо мне.

От Мэйуида не укрылась дрожь в голосе Спиндла.

— Сомневаешься, господин! Великолепно и знаменательно. Когда все так неопределенно — любовь на пороге! Да, мой господин, желаю удачи, любезный мой, система хочет, чтобы все свершилось как полагается, и будет разочарована, если этого не произойдет.

— Уходи, Мэйуид.

— Простите, господин! — И он удалился.

Спиндл потом весь день пребывал в дурном расположении духа и избегал общества Тайм до самого вечера. Когда она наконец отыскала его, они вместе поужинали, почти не обменявшись ни словом, потому что ни тот ни другая не могли придумать, что бы такое сказать.

Обращенные к Тайм комплименты Мэйуида отнюдь не были преувеличенными. Тайм сильно изменилась с тех пор, как Триффан и Спиндл встретили ее в Бакленде, когда она была очень больна. Тогда она выглядела изможденной, в глазах застыло потерянное выражение — болезнь высосала из нее энергию и жизнь. Однако лето, проведенное в странствиях и доброй компании, вернуло блеск ее шубке и гордое выражение ее взгляду; она стала достойным, заслуживающим уважения членом любого общества, веселой кротихой, с которой любому приятно быть рядом. Тайм понравилась кротам Данктона и очень быстро была принята ими. Ее уважали за то, что она прошла такой путь, и за то, как умело устроила она нору, в которой радушно принимала гостей, хорошо кормила их и развлекала.

Кроме того, она верила в Камень и молилась ему, и, хотя уже многие самцы обратили на нее внимание и неизменно поворачивали рыльце в ее сторону — особенно когда наступил февраль и присущая Тайм женственность, казалось, возросла бесконечно, — она не проявляла интереса ни к кому: мало кто из них был истинным последователем Камня.

— Я хочу, чтобы мой супруг не только говорил, что верит в Камень, но чтобы он жил им и для него, чтобы в этом заключалась вся его жизнь, — признавалась однажды Тайм Монди, с которой очень подружилась и рядом с ее норой вырыла ходы и одну-две прелестные норы для себя.

— Скажи, а нет ли определенного самца, которого ты имеешь в виду? — заметила Монди рассудительно. — Приближается февраль, и у тебя уже остается совсем немного недель на размышления.

— Ну, — начала Тайм застенчиво, — я мечтаю, да, мечтаю.

— Мечтаешь? — повторила Монди. — Ты хочешь сказать — жаждешь?

Тайм подумала над словом «жаждешь» и решила, что да, вероятно, так оно и есть.

— А ты спаривалась когда-нибудь? — спросила она у Монди, уклоняясь от ответа.

— И приносила потомство, и выращивала детей. Но это было раньше. Понимаешь, я нужна Комфри, а его голова, как мне кажется, занята другими вещами.

Тайм засмеялась.

— Более интересными?

Монди улыбнулась и ничего не ответила.

— Ты ведь любишь его, правда? — проговорила Тайм.

— Да, — сказала Монди просто. — Наверное, люблю. Какое-то время они посидели и помолчали.

— Ну, — произнесла наконец Монди. — Так что это за крот?

— Ты прекрасно знаешь, — коротко ответила Тайм с недовольным видом.

— А он знает? — засмеялась Монди и добавила: — Этого крота надо подтолкнуть.

Тем временем страдания бедного Спиндла усиливались с каждым днем. Казалось, все вокруг способны были разговаривать только о кротах противоположного пола. Алдер уже давно исчез в Истсайде, а теперь и Скинт со Смитхиллзом, которых Спиндл считал слишком старыми, чтобы думать о «подобных вещах», как он это называл, ушли «на разведку». Спиндл знал, что это означало: к самкам.

Сам же Спиндл занимался устройством зала в малоизвестной части Древней Системы, зала, где можно было бы хранить книги и тексты, которые напишет Триффан. Потому что у Спиндла тоже была прекрасная мечта, которую он, не поделившись ни с кем, хранил про себя: мечта, что когда-нибудь в Данктоне будет библиотека, такая, какой не бывало нигде в кротовьем мире, кроме Священных Нор, библиотека, рукописи для которой он уже начал собирать сначала в Семи Холмах, потом в Хэрроудауне и которые можно будет потом перенести сюда, в Данктон. Триффан уже начал сам писать некоторые тексты, а Спиндл и Мэйуид, пусть менее умело, записывали хронику событий своего времени, чтобы кроты, которые будут жить после них, могли узнать, что же происходило на самом деле. Эти зимние месяцы оказались прекрасным временем, чтобы Триффан мог продолжить уроки, начатые в Хэрроудауне, и Спиндл с Мэйуидом многому у него научились. И вот Спиндл организовал библиотеку в месте, которое нашел Мэйуид, и устроил все так, что обнаружить это место было действительно трудно. Даже когда Триффан направился туда, он прошел мимо маленького хода, который вел вниз, в зал-библиотеку, да не один раз, а дважды, и вообще не нашел бы его, если бы ему не показали. Пока что только эти трое имели право спускаться сюда, и Спиндл трудился тут постоянно. Инстинкт подсказывал ему, что скоро могут наступить времена, когда система частично или целиком будет захвачена грайками, и очень важно, чтобы место, устроенное им для хранения рукописей, не было найдено.

Труды Спиндла были нарушены наступлением брачного сезона и появлением неосознанных смутных желаний, которые заставляли кротов заглядываться на самок и искать их общества.

Спиндла тянуло к Тайм, но пока он еще не предпринял никаких шагов и искал утешения в компании Триффана, рассказывая другу, что он чувствует себя как-то «странно».

— Странно? — пробурчал Триффан, зевая, потому что ему уже начала надоедать нерешительность Спиндла, отказывающегося понимать, что они с Тайм должны проделать то, что все разумные кроты делают в конце февраля, если у них есть такая возможность.

— Ну, необычно, — протянул Спиндл. — Непонятно, неспокойно, не как всегда. Странно.

— Я этого не понимаю, — сказал Триффан. — Я дал обет безбрачия.

— В самом деле? — удивился Спиндл. — Но я не слышал от тебя такой клятвы, когда Босвелл посвящал тебя в летописцы.

— И все же это так, — заявил Триффан, который, похоже, примирился с судьбой и не испытывал никакой потребности преследовать самок, как это делают другие кроты.

— Конечно, мне очень нравится Тайм, — проговорил Спиндл и добавил, как будто эта внезапная мысль удивила его и не имела ничего общего со «странным» чувством: — Она очень славная.

— Славная! — воскликнул Триффан. — Раз это все, что ты можешь сказать о Тайм, я не стану ее осуждать, если она найдет себе другого крота.

— А что, она подумывает об этом? — встревожился Спиндл.

У Триффана хватило выдержки промолчать: пусть Спиндла помучает эта мысль.

— Ладно, — проговорил наконец бедный Спиндл. — Я имел в виду больше, чем «славная». Она — ну, она, хм, — что-то вроде, хм, — ну, ты понимаешь.

— Что? — спросил Триффан.

— Ну, хм, красивая.

Спиндл опустил глаза, посмотрел сначала в одну сторону, потом в другую, понизил голос, словно, выговорив это слово, сделал ужасное признание.

— Так когда ж ты сделаешь ей предложение?

— Завтра, — с подозрительной решимостью, не раздумывая, ответил Спиндл. — Или через день. Когда попрактикуюсь. Да. Определенно через день.

— Определенно?

— Почти наверняка, — неуверенно произнес Спиндл.

Триффан рассмеялся.

❦

Через день после этого разговора Монди встретила Триффана возле Камня.

— Ну, сговорятся они или нет? — спросила она.

— Надеюсь, сговорятся, — ответил Триффан, — но Спиндл пока ничего не предпринимает.

— Может, им надо помочь? Так говорит Комфри.

— Как это «помочь»? — Триффан в недоумении уставился на кротиху.

— Ты мудрый крот, Триффан, — проговорила Монди, — но есть вещи, в которых ты ничего не понимаешь.

— Боюсь, таких вещей полно, — печально согласился Триффан. Иногда он чувствовал себя таким юным, неопытным, и возвращение в Данктон только усилило это ощущение.

— Может быть, сводишь нас как-нибудь на нижние склоны, — проговорила Монди, подумав немного. — Выбери славный солнечный денек, когда в ходах светло и по поверхности ходить безопасно, и покажи нам Данктонский Лес, каким он был раньше.

— Нам? — повторил Триффан.

— Спиндлу, Тайм и мне.

— Зачем? — простодушно удивился Триффан.

— Всякое случается во время таких походов по системе, возникают разные возможности.

На том и порешили, и через день или два — а Спиндл все еще колебался — все четверо встретились и под предводительством Триффана двинулись вниз по склону. День был холодный, но кристально ясный, слой листьев на земле был красиво подернут инеем. Как по волшебству, он таял под лапами кротов, превращаясь в капли воды, которые, как хрусталики, сверкали на солнце, рассыпаясь в разные стороны.

Спиндл почему-то держался подальше от Тайм, а однажды, когда из-за неровностей почвы им пришлось соприкоснуться боками, он, казалось, готов был выпрыгнуть из своей шкуры, а Тайм не знала, куда отвести глаза.

Беседу вели Монди и Триффан.

— Это что за место? — спросила Монди, прекрасно зная ответ и не обращая внимания на молчание Спиндла и Тайм.

— Его обычно называют Вестсайд, — ответил Триффан, ведя их к краю леса, за которым начинались Луга. — Мой отец Брекен родился в Вестсайде, но оставался тут только до мая. Он был самым слабым в помете и потому ушел отсюда. Здесь жили тогда ужасные драчуны.

— А я думала, он был могучим кротом, — проговорила Тайм, не придумав ничего другого, что бы сказать.

— Верно, — отозвалась Монди, — но он стал таким только потом, со временем.

— Не с этим временем*, — неудачно пошутил Спиндл и неестественно, визгливо расхохотался.

(*Time [taɪm] — время — и Thyme [taɪm] (чабрец) — имя — звучат по-английски одинаково.)

Триффан и Монди поглядели друг на друга и засмеялись, но Тайм даже не улыбнулась.

Спиндл смотрел вокруг, не проявляя никакого интереса. В этот день, когда Тайм была так близко, а он не знал, что сказать, когда его одолевали такие странные мысли, когда он был влюблен и испытывал столь непривычные желания, не понимая, что с этим делать, — в такой день дерево могло свалиться у него под носом, а он бы и не заметил.

— Говорят, раньше это место было очень богато червями, — сказал Триффан.

— Верно, — подтвердила Монди, — но я никогда здесь не была. Очень достойные кроты, эти вестсайдцы, но, пожалуй, держатся замкнуто.

— А где ты родилась, Монди? — спросила Тайм.

— Вблизи Бэрроу-Вэйла, — ответила та и неопределенно кивнула рыльцем в направлении востока.

Следы пожара, последовавшего за чумой, еще оставались здесь заметны. Многие деревья были либо мертвы, либо обгорели с одной стороны: ветер, гнавший огонь через лес, дул с севера, и пожар продвигался к Болотному Краю, а затем вверх по склону, к самому Камню. Там, наверху, большие буки уцелели, так как они росли довольно далеко друг от друга, а под ними было мало травы и кустарника, которые могли бы послужить пищей огню.

Но здесь, внизу, где сегодня гуляла эта четверка, лес пострадал особенно сильно. Зато на земле, под деревьями, благодаря тому что полог ветвей и листьев стал густым и сюда проникало теперь больше света, от старых корней пошли тоненькие побеги берез и ясеней, вокруг которых уже пробивались дикие цветы, хотя зацвели лишь немногие. Ветреница, колокольчики и бледно-желтые нарциссы, которые никогда здесь раньше не росли, и вьющийся шиповник — скоро он распустится во всей красе красно-розовыми цветами, станет таким же высоким, как наперстянка, и будет благоухать все лето. Но сейчас только пятна снега блестели тут и там да желтые акониты.

Однако насекомые уже проснулись, и, когда Триффан вел своих друзей через лес, рассказывая с помощью Монди о недавнем прошлом этого леса, которое, казалось, относилось к прошлому веку, вокруг них суетились муравьи.

— Где-то здесь были норы Мандрейка, и сюда легко было добраться из Бэрроу-Вэйла. В те дни это был центр системы, здесь собирались все кроты, тут можно было вволю посплетничать, — но не в брачный сезон, когда все дела затихали.

Тайм робко, с надеждой подняла глаза. Спиндл демонстрировал безразличие.

— Давайте найдем Бэрроу-Вэйл, я думаю, это сюда, — предложила Монди, направляясь в заведомо неверном направлении.

— А мне кажется, нет, — удивленно возразил Триффан.

Монди придавила его лапу своей, повернулась к Спиндлу и сказала:

— Может, Триффан прав… вы с Тайм поищите его в той стороне, а мы будем искать в этой.

— Но я… — начал Спиндл.

— Я бы лучше осталась с… — продолжила Тайм.

Но Монди уже повернулась и пошла, увлекая за собой Триффана, так что Спиндл был вынужден остаться наедине со смущенной Тайм. А лес вокруг был залит зимним солнцем, и каждая прогалинка, каждый крошечный росток, казалось, светились под его лучами; лишайник на деревьях ожил и зазеленел, и даже прошлогодние листья под лапами кротов были яркими и мягкими. Где-то неподалеку взлетел и снова сел на ветку крапивник, стал смотреть вниз и вспорхнул только тогда, когда увидел, как самочка черного дрозда прыгает среди сухого папоротника, выискивая веточку или стебелек для гнезда, которое она начала строить.

— Не понимаю, почему они ушли, — пробурчал Спиндл.

Тайм промолчала, разглядывая свои когти. Потом она подняла глаза, и ее голова нервно дернулась.

— Я чувствую себя очень странно, — проговорила она.

Спиндл не знал, куда смотреть, он припал к земле, повернув голову на сторону, как будто серьезно задумавшись; в действительности же он думал только о том, что должен что-то сказать, но не может придумать что.

— В самом деле? — промолвил он наконец.

— Да, — неожиданно решительно произнесла Тайм и почувствовала себя лучше, выговорив это. — Да.

Спиндл ответил:

— Я тоже чувствую себя немного странно. Хм… хм.

Хм. Это слово повисло между ними, и Тайм вдруг рассердилась.

— Ну, Спиндл?

— Хм, — повторил тот, на сей раз осмелившись посмотреть на Тайм. Она ответила на его взгляд.

— Э-э, — протянул Спиндл, неловко переступая лапами. — Наверное… нам лучше… пойти…

Звук его голоса медленно растаял, они продолжали смотреть друг на друга, и Спиндл обнаружил, что это приятно, приятнее, чем куда-то идти. Потихоньку они придвигались все ближе друг к другу.

Спиндл сказал:

— Я не очень-то силен в этом.

Тайм посмотрела на него.

— Верю, что не очень, — согласилась она, но не отвернулась, и Спиндл оказался так близко, что почти коснулся ее. — Да и я, кажется, не лучше, — добавила Тайм ободряюще.

— Я тоже так думаю, — заявил Спиндл. — Я хочу сказать, помощи от тебя немного. Они теперь были так близко друг от друга, что, если бы кто-нибудь подвинулся на волосок… если бы… и оба подвинулись.

— Ммм, — вздохнула Тайм.

Спиндл расплывчато, как в тумане, видел деревья, и корни, и небо, потому что перед его глазами был мех Тайм, а голова кружилась от запаха ее тела.

— М-м-м! — произнес он, поскольку оказалось, что это такое же хорошее выражение чувств, как любое другое. — Тайм? — позвал Спиндл.

— М-м-м… м-м-м? — прошептала она, и Спиндл почувствовал блаженство — его бока коснулся ее бок, теплый, восхитительный; похожего ощущения он не испытывал никогда в жизни.

Они не переставали осторожно касаться друг друга, затем осторожное прикосновение превратилось в объятие, Тайм завздыхала, а Спиндл застонал, и не существовало в эти минуты во всем кротовьем мире ничего, кроме того, что они чувствовали по отношению друг к другу.

— О-о-о-ох? — вздохнула Тайм.

— Да! — произнес Спиндл более самоуверенно.

Наступила тишина. Солнце светило на них, и глаза их были закрыты. Они ласкались друг к другу и так и этак, по-разному, долго-долго, пока их вздохи не стали чем-то большим, чем просто вздохи, а солнечный свет в лесу засиял так, словно достиг состояния иступленного восторга, заливая их золотом, яркостью, сверканием, унося их вздохи к самому небу.

Спустя некоторое время свет опять поблек до обычного своего состояния, а они обрели легкое изящество, которое появляется у кротов после занятий любовью. Спиндл заметил глубокомысленно:

— Любовь — странная штука.

— Да, это верно, — согласилась Тайм.

После этого они долго молчали. Потом Спиндл, обретя большую уверенность в себе, попробовал привлечь Тайм к себе поближе, а она, слегка сопротивляясь, заставила тащить себя с большей силой. Потом она пришла к нему, а он к ней, и то, что они делали, кроты делали миллионы раз до них, и, пока будут живы любящие друг друга кроты, это будет для них так же прекрасно, как было для Спиндла и Тайм, потому что они были кротами, которые собрали все свое мужество, дотянулись лапками друг до друга и нежно коснулись один другого.

Гораздо позже разговор между ними возобновился.

— Спиндл?

— М-м-м?

— Что мы делали?

— Когда?

— Раньше.

— Искали Бэрроу-Вэйл.

— Может, поищем сейчас?

Спиндл поднялся и потянулся. Тайм понюхала воздух. Спиндл в ответ тоже понюхал воздух. Оба не чувствовали голода, хотя с утра не ели ни крошки.

— Что я делал? — спросил Спиндл.

— Потягивался, — ответила Тайм.

— Угу, — лениво отозвался Спиндл.

Они не спеша поднялись, пошли и без всякого труда отыскали Бэрроу-Вэйл.

В центре его, окруженный деревьями, вытянув рыльце на солнышко, дремал Триффан.

— Вот вы где! — приветствовал он Спиндла и Тайм, заслышав их шаги задолго до того, как они вышли на поляну. Триффан улыбнулся, увидев, что впереди идет Тайм, а Спиндл за ней, что у него чуть глуповатый, но гордый вид, совершенно иной, чем был прежде.

— А где Монди? — спросила Тайм.

— Пошла обратно, наверх, — объяснил Триффан. — А вы, я вижу, времени не теряли.

Спиндл и Тайм ничего не ответили, но по тому, с какой нежностью они посмотрели друг на друга, Триффан понял, что свершилось то, что представлялось неизбежным всем знавшим их кротам.

— Ну вот, это Бэрроу-Вэйл, — сказал Триффан и повел их вокруг поляны, рассказывая о собраниях старейшин, проводившихся, когда были еще живы Халвер и Мандрейк; и Рун приходил на них. Добрые кроты и злые, все они уже умерли, оставив после себя разрушенную систему.

Потом Триффан повел Спиндла и Тайм вниз, к Болотному Краю, месту загадочному и мрачному.

— А нельзя спуститься и пройти по ходам? — спросил Спиндл.

— Лучше этого не делать, — ответил Триффан. — Комфри установил правило: оставить тоннели в покое в течение двух поколений.

— И их ни разу не чистили? — опять спросил Спиндл.

Триффан покачал головой.

— Ну, теперь им понадобятся настоящие уборщики системы, так что, может, они возьмут нас! Ты и я, Скинт и Смитхиллз — мы быстренько вычистим эти ходы!

Триффан ничего не ответил. Время заниматься этим еще не пришло, сначала нужно было сделать многое другое. Здешняя система не была готова для возрождения, ей предстояло еще какое-то время пребывать в запустении, с ходами, где будет скапливаться пыль, с обвалившимися норами. Жизнь, которой ее лишили чума и пожар, вернется не скоро.

Пока они бродили то тут, то там, день стал клониться к вечеру, и в воздухе почувствовалась прохлада.

— Я рада, что ты привел нас сюда, — сказала Тайм. — Мне кажется, будто я познакомилась с системой, которая будет играть важную роль… в нашей жизни.. — Она протянула лапу Спиндлу, и Триффан обрадовался, увидев, что они начали открыто проявлять свою любовь.

— Ладно, — проговорил он, — пора идти. Я пошел домой… Вы ведь найдете дорогу обратно?

С этими словами он покинул их и двинулся в обход, через Болотный Край и Истсайд. В глубине души он надеялся, что, может быть, по пути ему удастся найти остатки норы, где когда-то жила Ребекка и которую она сама ему показывала, норы, куда Меккинс, самый великий из кротов Болотного Края и самый любимый, принес крошку Комфри, чтобы у Ребекки было существо, которое она могла бы любить, после того как погибло ее первое потомство.

Триффан чувствовал себя каким-то потерянным и одиноким; это чувство усугублялось лицезрением счастья Спиндла, и Триффан думал, что, если он посетит место, вблизи которого жила его мать, это придаст ему силы. Поэтому он повернулся и пошел — одинокая фигурка в голом по-зимнему лесу.

Солнце стало садиться, и свет над Болотным Краем медленно гаснул. Спиндл со своей Тайм отправились обратно тем же путем, каким пришли сюда, и, когда голые потрепанные стволы деревьев над ними порозовели в лучах заходящего солнца, обнаружили, что они опять в Бэрроу-Вэйле.

Какое-то время они полежали, приникнув к земле, а потом Тайм сказала:

— Мне бы хотелось на минутку спуститься в ходы, просто посмотреть…

— Но Триффан говорил… — нерешительно начал Спиндл, — я хочу сказать, там нечего смотреть…

— Спиндл, разве ты не чувствуешь, здесь есть что-то особое? Что-то, предназначенное специально для нас?

— Не знаю… — с сомнением проговорил он. — Я не знаю, я…

Над ними, хотя солнце еще не село, на бледном вечернем небе зажглись первые белые звездочки, и дневной шум леса смолк, стало тихо. Потом воцарилось полное Безмолвие, и покой окутал Бэрроу-Вэйл.

— Да, — проговорил Спиндл с уверенностью. — Я чувствую это.

И они в благоговении припали к земле, прижавшись друг к другу, бок о бок, а свет над ними казался сияющим и белым, и они поняли, что Камень с ними и в них.

Должно быть, один из них поднялся первым, потом, правда, они не могли вспомнить, кто именно; шурша сухой травой, побродили между низкими кустиками в поисках входа и вдруг, обернувшись, увидели его совершенно отчетливо, словно он всегда был тут. На вход лился гостеприимный свет, а шелестящий шепот легкого ветерка точно говорил: «Теперь это ваше место, и ваше присутствие оказывает ему честь. Идите, идите ко мне…» И они вошли в этот странный вход и попали в знаменитую большую общую нору Бэрроу-Вэйла; на полу лежал толстый слой пыли, но все равно эхо повторяло каждый их шаг. Вокруг торчали скрюченные старые корни сгоревших деревьев, растрескавшиеся, мертвые; из норы в разные стороны вели тоннели. Однако воздух здесь был свежим, теплым и приятным.

— Тайм… — И Тайм повернулась к Спиндлу, а он к ней, и его когти оказались у нее на спине, и он не нервничал и не был таким неловким, как тогда, наверху, когда они занимались любовью первый раз, а вздохи, которые они испускали в экстазе, отдавались эхом от стен и снова наплывали на них. Наконец, когда они успокоились, Спиндлу и Тайм показалось, что Бэрроу-Вэйл принадлежит им и теперь будет принадлежать всегда. Это их место, да — их и их рода.

— Спиндл, — прошептала Тайм, — ты слышишь?

— Да, — с благоговейным страхом отозвался Спиндл. — Безмолвие Камня.

— Это всегда останется в Бэрроу-Вэйле — конец и начало, потому что Камень — не символ одного какого-то места, его место повсюду. О, — вздохнула Тайм, — здесь… здесь я чувствую что-то, идущее из очень-очень далекого будущего. И мы — часть этого, Спиндл, мы чужие здесь, чужие даже друг для друга, и никто в стране кротов не знает, что мы пришли сюда.

— Не знаю, по правде говоря, я не уверен, но… — начал было Спиндл, но замолчал, потому что вокруг них разлился свет Камня, белый и ясный, и из самых дальних уголков послышался визг и писк малышей, потом болтовня подрастающих кротышей, потом беготня и игры молодежи, а за всем этим, далеко-далеко, еле слышный шепот: кто-то звал другого по имени, но расслышать было невозможно, и ответом на зов, казалось, был разлитый вокруг свет, ответом была теплота, светившаяся в их взглядах, наполнявшая глаза слезами и заставлявшая теснее прижиматься друг к другу.

— Спиндл, мне страшно, — прошептала Тайм. Она услышала внутри себя жизнь, жизнь будущих поколений.

— Тайм, — произнес Спиндл, его худенькое тело так и лучилось гордостью и уверенностью. — Да будет благословение Камня на нас и на наших детях.

— Любовь моя, — прошептала Тайм, — если мы когда-нибудь будем разлучены, то, что бы ни случилось, пусть это место будет нашим местом, местом, куда мы придем.

— Бэрроу-Вэйл Данктона, — тоже шепотом отозвался Спиндл. — Да.

— Наше место, — вздохнула Тайм. — Наше святилище.

— Мы будем сюда возвращаться, куда бы судьба ни завела нас и что бы с нами ни произошло, — проговорил Спиндл. — Мы скажем нашим детям, а они скажут своим.

— О да, — согласилась Тайм, — что бы ни произошло, куда бы Камень ни послал нас, это — наше место.

Потом они пошли обратно и нашли вход, через который попали сюда, и выбрались на поверхность. Сумерки уже наступили, и краски померкли.

— Надо идти наверх, — сказал Спиндл, когда раздался первый крик совы.

— Да-а, — неопределенно протянула Тайм. Она поглядывала на Бэрроу-Вэйл, словно искала что-то. Потом подошла поближе к Спиндлу и произнесла: — А где этот вход, через который мы спускались? Его больше нет.

И его действительно не было, он исчез, как будто никогда не существовал.

— Нам пора, — сказал Спиндл, и они пошли.

Но когда они добрались до деревьев, окаймлявших Бэрроу-Вэйл, Тайм остановилась. Спиндл протянул ей лапу, и оба внезапно замерли, потому что впереди них на стеблях, листьях, сучьях и ветвях засиял яркий свет. Он лился откуда-то сзади, из того места, где они только что были.

— Не оглядывайся, — прошептала Тайм. — Любовь моя, не оглядывайся.

И Спиндл послушался ее. Он прижался к земле и застыл так на какое-то время. Потом они продолжили путь, а впереди продолжал сиять свет.

❦

А оттуда, где был вход в нору, за ними наблюдал, охраняя их, старый крот — Белый Крот. Он простирал в их сторону лапы, словно дотягивался до них, он как будто был вездесущ. Он вел их, постоянно указывая дорогу, так что они, того не сознавая, находили самый безопасный путь на вершину Данктонского Холма — путь, на котором не было ни сов, ни лис.

Потом тот же древний крот, всеми любимый Белый Крот, потянулся, чтобы коснуться и благословить еще одного крота — Триффана, летописца, храбреца, вожака, в тот момент чувствовавшего себя очень одиноко, Триффана, который нашел старую нору Ребекки, где некогда она выкармливала Комфри, спустился туда и полежал некоторое время, шепча: «Помоги мне».

Триффан чувствовал себя подавленным и одиноким, так как теперь он знал, что не может навсегда остаться в Данктоне, что он пришел сюда, чтобы обрести силу самому и дать возможность тем, кто пришел вместе с ним, подышать благотворным воздухом Древней Системы, на которой все еще лежало благословение Камня, системы, свободной от Слова. «Укажи мне путь, потому что я чувствую неуверенность, как будто я блуждаю в темноте».

И тут над головой Триффана в деревьях зашелестел легкий ветерок и зашептал: «Тебя очень любят, Триффан, о тебе все время думают», — и Триффан услышал этот тихий голос и понял, что Камень с ним. Всем телом он ощутил нежное прикосновение его любви. Потом Триффан выбрался на поверхность, увидел над собой свет и почувствовал присутствие старого крота, которого любил и понимал. Триффан заплакал от тоски по нему, оттого, что так хорошо знал его, любил, надеялся и верил, что тот жив и невредим.

И тогда один-одинешенек, не чувствуя ни капли страха, Триффан двинулся по тропе к великому Камню, в его Безмолвие, чтобы возблагодарить за то, что тот наставил его на верный путь.

Глава двадцать третья

Это произошло в конце марта, когда последняя вспышка зимних холодов была уже позади, снег сошел, земля оттаяла и солнце сияло так ярко, что кротам приходилось жмуриться, когда они выбирались на поверхность. В Данктонский Лес пришел перепуганный крот, усталый и изголодавшийся до смерти.

Его привел наверх от шоссе ревущих сов Регворт, один из тех, кого Алдер в феврале послал сторожить границы; сам Регворт добрался в Данктон из системы вблизи Бакленда, через Файфилд, где его чуть было не поймали и не заставили служить уборщиком.

Прибывший заявил, что пришел сюда, потому что услышал про крота по имени Триффан, который нанес поражение Хенбейн из Верна и один, собственными лапами, убил двадцать ее гвардейцев. Про крота, который славится справедливостью и которого любят последователи Камня. Про крота, который будет бороться со злом и поведет тех, кто поддерживает его, к свободе; про крота, крота…

А Триффан, слушая обезумевшего от горя молодого крота, которому пришлось присутствовать при том, как проткнули рыльца трем его братьям и искалечили его мать, и которого спасло только мужество его отца, после чего ему тоже проткнули рыльце и он погиб… Триффан думал, что это только первый из многих, кто в последующие годы и месяцы явится в Данктон, чтобы он, Триффан, повел их.

Одни — побуждаемые верой, другие — страхом, третьи — жаждой лучшей жизни, четвертые — какими-то собственными тайными мотивами. Глядя на этого нетерпеливого, на все готового крота, Триффан понял, как тяжела ноша, возложенная на него Босвеллом.

Он молился про себя: «Помоги мне, о Камень, остаться верным твоему Безмолвию и повести этих кротов вперед, сохранить справедливость во имя справедливости, мир во имя мира, истину во имя истины. Помоги мне». Потому что, слушая речи этого первого беженца, Триффан осознал, что одно дело — вызволить маленькую группку кротов, а другое, гораздо более трудное, — стать во главе толпы беженцев и доставить их в безопасное место… Только вот где оно, это безопасное место?..

«Помоги мне избежать того, чтобы дело Камня стало похожим на дело Слова. Помоги мне двигаться в сторону света, в сторону Безмолвия. Помоги мне привести этих кротов к миру».

— Где этот Триффан? — спрашивал молодой крот. — Отведите меня к нему, чтобы я мог выразить ему свое уважение и поклясться в верности.

Хроники свидетельствуют, что Триффан ответил:

— Триффана, о котором тебе говорили и которого ты описал, не существует.

В замешательстве пришелец пробормотал:

— Но это же Данктонский Лес? Разве Триффана здесь нет?

Триффан произнес:

— Он такой же крот, как ты, и если он поведет тебя, то пусть и он будет послушен тебе и всем таким, как ты, а ты подчиняйся ему только в одном.

— Я готов! — не колеблясь, воскликнул молодой крот, но удивляться не перестал.

— Тогда поклянись в верности Камню, а не Триффану, потому что он — лишь один из последователей Камня. И служи Триффану, позволяя ему служить тебе. Если ты, крот, будешь поступать так, значит, ты настоящий последователь.

— Я постараюсь! — заявил пришелец. — Сделаю все! Я хочу сам сказать Триффану об этом!

Триффан улыбнулся:

— Ты уже сказал.

Он поклонился гостю и попросил дотронуться до его, Триффана, правого плеча в знак того, что молодой крот понял всю важность сказанного и чтобы еще раз подчеркнуть, что среди последователей Камня ведущие — это те, кто отдает распоряжения, но при этом и сам подчиняется ведомым.

❦

С наступлением апреля в Данктоне стали появляться и другие беженцы, поодиночке и парами; они, как и первый, рассказывали страшные истории о зверствах грайков; каждый из прибывших познал на своем пути ужас и потери.

Спиндлу пришло в голову, что следует записывать рассказы всех прибывающих об этом. Эту работу начал Триффан, продолжил Спиндл, а Мэйуид помогал ему. Теперь Триффан в любой момент мог получить представление о количестве грайков и их диспозиции, а Спиндл — начать составлять отчеты, которые сегодня известны как Свитки Беженцев, и вычертить карту бедствия — карту распространения Слова, а также записать множество сведений из устной истории каждой системы, касающихся ее обрядов, традиций, — все, что мог собрать любознательный Спиндл.

Полученная информация не оставляла у Триффана и других старейшин сомнений, что, как только весна начнет переходить в лето, грайки соберутся вокруг Данктона и нападут на него. Это будет грандиозная операция, остановить которую кроты, вероятно, не смогут, причем произойдет это скоро.

Некоторые наиболее наблюдательные пришельцы сообщили еще одну, едва ли не самую пугающую новость. Дело в том, что после Середины Лета методы грайков изменились, жестокость и казни уступили место иным, более мягким способам, вроде тех, какие Триффан сам раньше наблюдал во Фрилфорде и Блейдоне. Когда рождались кротята, в них воспитывали фанатичную верность Слову, Камень же подвергался насмешкам и оскорблениям. Этому способствовало то, что грайки-самцы оказались более плодовиты, чем южане, которых коснулась чума, и, когда наступал брачный сезон, самки предпочитали их. Так что многие новорожденные были полу-грайками, и на них легче было воздействовать.

— Говорю тебе, Триффан, это может оказаться опаснее, чем представляется на первый взгляд, — предупреждал Спиндл. — Нам придется вести войну не со злобными незнакомцами, а с образом жизни, воспринимаемым все большим числом кротов.

— Но этот образ жизни не имеет стержня, — отвечал Триффан. — В нем нет Безмолвия Камня. Образ жизни, который в конце концов потерпит крах, если не будет найден стержень, который сможет поддерживать духовную жизнь кротов или изменить ее к лучшему.

Спиндл пожал плечами.

— Что знают простые кроты о Безмолвии или о «духовной жизни» и думают ли они об этом? Если у них есть здоровье, заведенный порядок, червяки, теплая нора, они могут мирно размножаться, а иногда успешно повоевать…

— Тогда зачем они бегут в Данктон? — спросил Триффан.

— Я считал нужным предупредить тебя о новых методах грайков, — сказал Спиндл.

Триффан улыбнулся, но вдруг снова посерьезнел.

— Не покидай меня, Спиндл, что бы я ни говорил и что бы ни делал. Бремя мое — вести этих кротов — тяжело, и порой мне хочется остаться одному. Будь рядом, предупреждай меня, если я начну держаться отчужденно, напоминай мне, что я лишь простой крот, ведь я всегда буду прислушиваться к твоим словам.

— Хорошо, Триффан, — пообещал Спиндл, — даже если придет день, когда тебе этого не захочется!

— Такой день никогда не придет! — возразил Триффан.

Спиндл ничего не ответил, но вскоре ушел: явились Скинт со Смитхиллзом поговорить о том, что нужно как можно скорее подготовиться к нашествию грайков.

❦

В такой вот атмосфере ожидания перемен стали рождаться той весной малыши, и потом те немногие, кто остался в живых, вспоминали о царившем повсюду возбуждении. Взрослые были постоянно заняты. Многие самцы и самки, у которых не было детенышей, прошли обучение у Алдера и стали бойцами. Под командованием Смитхиллза они занимались сооружением оборонительных укреплений на юго-восточной стороне системы, где ее защищало только шоссе ревущих сов.

Что же касается родивших самок, их плодовитость оказалась невысокой. У многих случился выкидыш, а у тех, относительно немногих, что родили, потомство состояло из одного, двух, редко трех малышей. Самки очень хорошо понимали причину этого: болезнь. Со времени чумы плодовитость стала низкой, и нельзя было не заметить, что в случаях, когда самка была здоровой, а самец перенес болезнь (даже если он выздоровел и был во всех отношениях нормален), случался выкидыш или детеныши рождались уродами. Когда такое случалось, в норах царила очень тяжкая атмосфера: малышей следовало уничтожить, чтобы бедняжки-калеки, выжив, не позорили своих родителей-кротов.

Об этом обычае, как правило, самцы не знали, потому что они не присутствовали при родах — их близко не подпускали к норам; а что может возразить самец, если мать говорит, что детеныш родился мертвым.

Однако Триффан знал, что «мертв» значит «убит», и рассказал ему об этом Смитхиллз. Супруга Смитхиллза, самка с Истсайда, родила малышей, но ему сказали, что они умерли.

— Наверное, этого следовало ожидать, Триффан, — горько объяснил Смитхиллз. — Всякий, кто хоть что-то знает об этой лысухе, понимает, уж если она была у крота, безразлично, самца или самки, у них не будет здоровых детей. Самка может забеременеть, самец может оплодотворить ее, но если у того или другого были язвы, то малыши либо вообще не родятся, либо родятся мертвыми.

— Но твоя лысуха прошла, — возразил Триффан.

— Прости, пожалуйста, Триффан, ты тогда не вылечил меня, а залечил мои язвы. Это разные вещи. Я ничего не говорю, я благодарен тебе, просто я знаю, что у меня уже не может быть детей.

— Ты говорил об этом своей подруге? — спросил Триффан.

— Конечно, говорил, иначе было бы нечестно. Но ты же знаешь, каковы самки: если они думают, что есть хоть какой-то шанс получить детенышей, а другого крота рядом нет, они согласны даже на такого облезлого старика, как я, а уж я не стану останавливать их.

Триффан хмыкнул, но Смитхиллз вопреки своему обыкновению не присоединился к нему, и Триффан понял, что его друг хочет добавить еще что-то.

— Понимаешь, в потомстве моей подруги были живые, но их убили.

— Кто это сделал? — спросил пораженный Триффан.

— Другие самки. Так полагается. Они сидят в родильной норе и смотрят. Если малыши неполноценны… убивают их.

— Но почему? — возмутился Триффан.

— Такова традиция, — сказал Смитхиллз. — Я спросил супругу, и она сказала, что таково желание Камня. «А что было не в порядке у малышей?» — спросил я. «Три передние лапы, рыльца нет», — ответила она. Убить их — не стыдно; позор, если об этом узнает самец.

Смитхиллз опустил голову.

— Говорят, такая беда случалась после чумы, а некоторые вспоминают, что и раньше тоже. Но теперь дело обстоит хуже, Триффан, выживших кротят очень мало.

— Тем драгоценнее они для нас, — сказал Триффан.

Обо всем этом Триффан позже расспросил Монди в норе у Комфри.

— Смитхиллз говорит правду, — подтвердила Монди. — Это обязанность самок. Это кажется жестоким, я знаю, но так надо. Нельзя доверить самой матери убивать детенышей, хотя некоторые и выражают готовность. Но мы стараемся, чтобы при ней была другая, которая бы помогла.

— Ты хочешь сказать — убила, — гневно выпалил Триффан.

— Таким малышам лучше умереть, — сухо произнесла Монди.

— Но ведь сам Босвелл был от рождения калекой, ты бы и его убила?

Монди взглянула на Триффана и проговорила:

— Угу, в этой системе такой крот не выжил бы.

— Это неправильно, Монди. Камень — сама жизнь, и он не хочет, чтобы его детей убивали, какими бы они ни были.

— Тогда моли Камень, чтобы тебе никогда не пришлось присутствовать при таких родах, какие я видела после чумы, — сказала Монди. — Или решать, кто из плохого помета должен остаться жить, а кто умереть.

Когда Монди ушла, Триффан спросил Комфри:

— А ты знал об этом?

— Мало к-кто из самцов знает, но я з-знал, Т-т-триффан. Да, з-з-знал.

На следующий день, немного успокоившись, Триффан спросил у Монди:

— Рождались ли когда-нибудь у перенесшего лысуху крота здоровые дети?

— Насколько я знаю — нет, и думаю, никогда не родятся, если у родителей были язвы. То же самое, если крот перенес чуму, ящур или что-нибудь подобное. Многие кроты в кротовьем мире хотели бы иметь детей, но их тело загублено болезнью, и Камень не разрешает им иметь потомство.,

Триффан увидел слезы на глазах у Монди и печаль, потому что кротихи обожают детей и любят учить малышей тому, что знают сами.

Узнав про все это, Триффан не удивился, когда ему сказали, что у Тайм тоже трудные роды. Спиндл не подхватил лысуху на склонах и, похоже, был совершенно здоров, но когда они впервые встретили Тайм, она была больна и потом, во время беременности, опять болела. Болела так сильно, что Комфри и Монди с трудом выходили ее, и Монди сама осталась с Тайм, когда начались роды.

Они были долгими и трудными, и, когда родился детеныш, а родился только один, он был очень слаб. И все же не так слаб, как сама Тайм. К ней, видно, вернулась болезнь, от которой она страдала в Бакленде, и она была совершенно не в состоянии заботиться о своем малыше. Более того, кровотечение не прекращалось, и никакие усилия Монди и травы Комфри не могли его остановить. Так что какое-то время после рождения малыш лежал один, пищал от голода, а Тайм боролась со смертью. Но потом наступил момент, когда Тайм, казалось, поняла, что ее слабость не пройдет, и она храбро попросила Монди найти для малыша другую, более сильную мать.

— Попроси Спиндла самого взять его, пусть найдет самку, которая захочет принять детеныша, — проговорила Тайм.

— Лучше это сделаю я, — проговорила Монди. — Самка не примет детеныша от самца.

— Нет, нет, пусть Спиндл возьмет его, — прошептала Тайм. — Он знает, куда пойти.

И Спиндла привели в родильную нору Тайм, и он увидел, что его любимая так ослабела после родов, что даже не могла подняться ему навстречу. У ее сухих пустых сосков Спиндл увидел их сыночка, крошечного, тщетно пытающегося сосать.

— Возьми его, — прошептала Тайм. — Пока еще есть время, возьми его, любовь моя.

— Но я не знал, что ты так… — пробормотал бедный Спиндл, пораженный видом Тайм, совершенно больной и истощенной болезнью.

— С ним, конечно же, все будет в порядке, как только…

Но Тайм покачала головой.

— Не медли, Спиндл, отнеси его сейчас же. Найди самку, которая позаботится о нем. Иди сейчас, пожалуйста, иди…

— Но я не знаю куда… — проговорил Спиндл.

Тогда Тайм потянулась к его лапе и, коснувшись ее, произнесла:

— Ты знаешь — это место, где, как мы договаривались, мы всегда будем встречаться, место, где мы впервые обрели нашу любовь. Отнеси его туда, дорогой, да поторопись.

И Спиндл неловко ухватил своего малыша зубами за шкирку — ведь самцам это не очень привычно, — а Тайм улыбнулась и попросила:

— Поднеси его ко мне.

Что Спиндл и сделал, и положил детеныша перед ней. Тайм посмотрела на своего маленького сына и сказала:

— Моего отца звали Бэйли, пусть и он носит это имя.

Потом она стала необыкновенно ласково говорить с Бэйли, гладить его, повторяя снова и снова одни и те же слова, будто это были единственные слова, которые малышу суждено было услышать от родной матери:

— Я очень люблю тебя.

Снова, снова и снова, только с каждым разом все слабее и слабее. Голос Тайм постепенно замирал в темной норе.

Монди сделала знак Спиндлу, он опять поднял Бэйли, повернулся и не услышал, как Тайм прошептала ему вслед:

— И ты, Спиндл, не забывай никогда, что я тебя тоже любила, очень-очень.

Спиндл ушел. Он двинулся вниз по склону Данктонского Холма на север, зная, куда он должен прийти — в Бэрроу-Вэйл, где они с Тайм познали любовь, поклялись приходить сюда снова и наказать своему потомству поступать так же.

Спиндл никому не рассказывал ни о своем долгом пути, ни о том, что случилось, когда он добрался до Бэрроу-Вэйла. Это сделала одна кротиха, она видела все, запомнила и повторила все, что знала.

Сюда, в темноту Бэрроу-Вэйла, где извивались корни мертвых деревьев и лежала пыль прошлого, Спиндл принес Бэйли и обнаружил, что их ждет какая-то самка.

Она была изможденной, но ее сосцы были полны молока, и она жаждала вскармливать детенышей.

— Кто ты? — спросил Спиндл, увидев ее, и положил Бэйли перед ней.

— Я молилась Камню, — испуганно прошептала самка. — Он велел мне прийти сюда…

Тут она замолчала, наклонилась и приласкала малыша, облизала его, погладила и, свернувшись, легла так, чтобы тот мог сосать ее.

— Как тебя зовут? — повторил вопрос Спиндл.

— Он очень милый, а как его зовут?

— Бэйли, — сказал Спиндл.

— Хорошее имя, — проговорила кротиха, а малыш между тем сосал ее.

— У тебя есть дети? — спросил удивленный Спиндл.

— Да, — ответила кротиха. — Родились двое здоровых, один больной. Больного убили. Бэйли заменит его.

Спиндл хотел попросить ее: «Скажи ему, что его родителями были Тайм и Спиндл», но вместо этого произнес:

— Скажи ему: если когда-нибудь для него наступит трудный день, пусть доверится Камню и придет в Бэрроу-Вэйл, где ты нашла его. Сделаешь это?

Кротиха подняла голову и посмотрела на Спиндла. В ее глазах сияла радость матери, нашедшей своего детеныша. Она сказала:

— Клянусь Камнем, который был так добр ко мне, сделаю. Скажу, что Бэрроу-Вэйл — это место, куда он должен прийти во дни сомнений. Скажу ему.

И она повернула голову к крошечному Бэйли и придвинула его к себе так близко, как только было возможно.

— Мне надо идти, — проговорил Спиндл; его мучил страх за Тайм, и он хотел поскорее вернуться к ней.

— Да, да, — рассеянно отозвалась кротиха и не подняла глаз, когда Спиндл двинулся к выходу и пыльными ходами Бэрроу-Вэйла отправился в обратный путь.

Ему мерещился шепот: «Я очень тебя люблю…», он хотел было обернуться, потому что он страшно испугался, услышав слова, которые произнесла тогда Тайм, а потом так странно повторяла.

Вот опять: «Я очень люблю тебя…» И Спиндл бросился бежать из Бэрроу-Вэйла вверх по длинному склону, но прежде чем он добрался до норы своей Тайм, ему навстречу вышла Монди и по ее выражению и по тому, как она двигалась, он понял, что Тайм больше нет.

Одни говорят, что он побежал к Камню, другие — что он обезумел от горя и набросился на самого Триффана. Только один крот знал правду и поведал ее: Спиндл вернулся в Бэрроу-Вэйл, он хотел отыскать Бэйли и забрать его обратно, но когда он туда прибежал, кротиха вместе с Бэйли уже ушла. Спиндл остался один в Бэрроу-Вэйле, оплакивая свою потерю и гневаясь на Камень.

С приближением весны все в Данктоне ощущали нарастающую напряженность, воздух в ходах был просто насыщен ею. Каждый понимал, что наступает время испытаний и что многие из кротов могут погибнуть.

Уже был образован совет старейшин, старшим членом которого стал Комфри, а вожаком, естественно, Триффан. В совет вошли Скинт и Монди, а также Спиндл и Смитхиллз.

Членом совета должен был стать и Алдер, но кое-кто в Данктоне еще не вполне доверял кроту, который совсем недавно был гвардейцем. Однако все были довольны, что Алдер по-прежнему брал на себя заботу о вновь прибывших. Многие из прошедших у него тренировку стали хорошими бойцами после того, как научились соблюдать дисциплину и подготовились к будущей длительной борьбе.

Что касается Мэйуида, то о своих занятиях он отчитывался только перед Триффаном или Скинтом; Мэйуид жил по собственным правилам, исчезал неизвестно куда, исследовал ходы и тропинки, где никто никогда не бывал, и был занят собственными мыслями. Время от времени Мэйуид посвящал Триффана в свой очередной секрет или рассказывал ему о тайной дороге, которую отыскал.

Все в системе понимали, что с каждым теплым днем возможность нападения грайков возрастает. Число бойцов на границе системы было увеличено, однако от них поступали доклады лишь о некотором естественном возбуждении, какое весной охватывало кротовий мир. Для своего нападения грайки, без сомнения, выберут благоприятный момент, все хорошо спланируют, соберут силы. Но где и когда?..

Тем временем Триффан и совет старейшин тоже выработали план действий, хотя без разногласий не обошлось и для его принятия потребовались долгие дискуссии. Война не была привычным делом для данктонских кротов, и они не могли всерьез поверить в ужасы, которые им грозили. Луговые же кроты, жившие на западе, когда их спросили, будут ли они сражаться бок о бок с кротами Данктона, просто рассмеялись.

Опыт, приобретенный в Бакленде, научил Триффана, что способ, каким пользовались грайки, планируя и организуя свои кампании, давал им определенные преимущества и неплохо было бы этим способом воспользоваться, если кроты Данктона хотят выжить.

Скинта вместе со Смитхиллзом и Мэйуидом отправили проверить защитные сооружения системы. Им потребовалось три дня на то, чтобы обойти их, следуя по течению Темзы, которая почти целиком окружала Данктон, а затем вдоль шоссе, под которым они прошли, когда впервые появились здесь, воспользовавшись коровьим тоннелем, сделанным двуногими. Не очень приятная дорога для кротов, но в сухую погоду пригодная. Они нашли под шоссе дренажные трубы, зарытые в гравий, подобраться к которым было трудно, и, запомнив их расположение, постарались хорошенько скрыть входы и выходы.

— Однако надо признать, — докладывал Скинт совету по возвращении, — если грайки придут с юго-востока, а это для них единственно возможный путь, нам не удастся уйти иначе, как только пробившись сквозь их ряды, потому что реку не перейти, а другие дороги они перекроют.

— Тогда нам прежде всего нужно установить посты, которые отразят первые атаки и позволят добраться до безопасных выходов, — сказал Триффан.

— Нам действительно нужно будет о-о-оставить Данктон? — спросил Комфри с несчастным видом.

— Мы не можем защитить Данктон и находящихся там кротов от превосходящих сил грайков, — ответил Триффан. — Да, нам придется уйти — на время. Я думаю, Хенбейн хотела бы уничтожить нас здесь в знак могущества Слова и как урок кротам, у которых в глубине души теплится надежда остаться верными Камню. Поэтому эвакуация — не поражение, а скорее, нарушение их планов, и это позволит нам продолжить войну, когда мы займем лучшую позицию.

— Тогда почему нам не уйти теперь, пока путь свободен? — спросил Смитхиллз; он мог не добавлять, что, если бы они оставили Хэрроудаун вовремя, Брейвис и Виллоу были бы живы.

Триффан с каждым разом убеждался, как раньше и отец его, что руководить кротами — нелегкое дело, которое часто требует балансирования на грани, так как установленных твердых правил крайне мало и приходится выбирать между решениями, продиктованными либо инстинктом, либо разумным осознанием задачи.

— Мы со Скинтом уже обсуждали это, — ответил Триффан, — и нам представляется, что сейчас эвакуация преждевременна. Во-первых, мы не знаем наверняка, где находятся грайки, и, следовательно, можем совершить ошибку, направившись в их сторону, тем более что встреча произойдет в местности, которая нам незнакома и которую мы не сможем оборонять столь же успешно, как свою систему. Конечно, вблизи грайков пока нет, иначе наши сторожевые уже заметили бы признаки их появления. Во-вторых, к нам каждый день приходят беженцы и умножают наши ряды. Хотя сейчас их приходит меньше, но, уйдя, мы лишимся тех, кто мог бы присоединиться к нам.

Совет выслушал мнение Триффана и неохотно согласился с ним. Всем хотелось защитить своих недавно родившихся детей от опасности возможного нападения; в то же время кроты понимали, что чем дольше они останутся в Данктоне, тем больше малыши окрепнут и тем большее их число выживет.

Но у Триффана было еще одно соображение, которое он хотел высказать.

— Кроме всего, — добавил он, — нам надо обеспечить существование Данктона после нашего ухода.

— Как это? — изумилась Монди.

Триффан и Скинт кивнули.

— Нас слишком мало, чтобы разбить в бою силы Хенбейн, и война с ней может затянуться — пожалуй, ну, на много кротовьих лет. Однако до сих пор кроты не причиняли покорившим их грайкам особенных хлопот. И не только потому, что их системы жестоко пострадали от чумы. В течение последних десятилетий, а может быть, даже веков, мы жили мирно и войны между системами случались редко. Поэтому грайки ни разу не встретили серьезного сопротивления. Они установили свой порядок и позволили жить в нем кротам, деморализованным чумой и ослаблением веры, а то слабое сопротивление, которое было оказано, они сокрушили угрозами, жестокостью и казнями.

Однако сейчас здесь, в Данктоне, есть кроты, готовые бороться до конца и отдать свою жизнь за то, во что они верят.

Кроты — члены совета кивнули: среди них не было ни одного, кто не согласился бы умереть за Камень. И к этому еще было добавлено (хоть Триффан и протестовал против таких слов), что нет ни одного, кто не согласился бы умереть за самого Триффана.

— Грайки, сами о том не подозревая, научили нас, что сопротивляться им можно и изнутри системы, — объяснил Скинт, — используя для этого тайные ходы и тактику внезапных нападений и быстрых отходов. Это непривычный способ борьбы для кротов, но не менее непривычны для нас прокалывание рылец или жестокость Слова. Пока мы малочисленны, нам следует выбирать любые возможные для нас способы действия. Наступит день, когда Хенбейн и Уид пожалеют, что отправляли таких, как мы, в Слопсайд, потому что там мы поняли, что выжить можно и в условиях, казалось бы, совершенно немыслимых для кротов, и даже успешно бороться в этих условиях, деморализовать своих врагов и потом бежать оттуда. Среди нас есть трое — здесь присутствуют Скинт, Смитхиллз и Мэйуид, — кто выжил в Слопсайде, как и ты сам, Триффан, да и Спиндл тоже.

— Да, да, — подтвердил Триффан, — но в чем заключается твой план, Скинт?

— Мне представляется, нам следует построить в Данктоне тайные ходы, куда мы могли бы вернуться после того, как уйдем из системы. Оттуда мы сможем постоянно беспокоить грайков, если они останутся здесь. Некоторые из нас пусть спрячутся там и после того, как остальные уйдут, начнут изводить гвардейцев Хенбейн.

— Вот уж, — проговорил Смитхиллз, — этой работенкой я с удовольствием займусь, да и многие тоже, если не ошибаюсь.

— П-п-пусть ведет нас Камень и сохранит, пока мы не будем готовы для б-б-будущей битвы, — подвел итог Комфри, стараясь, чтобы его слова прозвучали ободряюще, хотя он никогда не был силен в том, что касалось войн.

И все же Камень, должно быть, слушал или по крайней мере направлял кротов Данктона в эти полные опасностей дни. Одного крота, во всяком случае, он направил, и это был Мэйуид, который прибежал к Триффану, полный энтузиазма и возбужденный, как никогда.

Мэйуид, как и многие другие кроты, сильно изменился за время пребывания в Данктоне. Он пополнел, повеселел и с готовностью исполнял любую порученную ему работу, часто принимая почему-то загадочный, таинственный вид. Его очень любила молодежь; хорошо зная многих из них, он чувствовал себя среди них свободно, они же с удовольствием слушали его длинные, сложно закрученные истории.

Однако в тот день, когда он прибежал к Триффану, вид у Мэйуида был исключительно деловой.

— Осмелюсь попросить, мужественный господин мой, пойдем быстро, сейчас, немедленно! Мэйуид покажет тебе кое-что удивительное. Потрясающее!

— Что это, Мэйуид?

— Не расскажу — покажу, господин. Не буду портить эффект своим рассказом, к тому же у ходов есть уши, а Мэйуид думает, что об этом никто не должен узнать, кроме великолепного Триффана, который умеет молчать. Ш-ш-ш, мой господин!

Триффан вздохнул, потому что у него было много дел, а «секреты» Мэйуида всегда отнимали массу времени, поскольку неизменно были связаны с необходимостью отправляться в самые неожиданные места.

— Я очень занят, Мэйуид, кое-кого из кротов надо повидать, кое-чем распорядиться.

— Одно слово все объяснит, мой господин. Только одно слово. Я тихонько шепну его… Отход.

— Отход? — повторил Триффан.

— Из Данктона, мой господин! — проговорил Мэйуид в восторге от себя самого.

— Отход кого?

— Всех, милостивый мой господин! Всех, от мала до велика. Всех-всех.

Триффан внимательно посмотрел на Мэйуида, а тот на Триффана.

— Доволен, господин? — спросил Мэйуид.

— Показывай, — решил Триффан, — сейчас же! Только зайдем за Скинтом, потому что ему следует знать, что ты отыскал.

— Если это нужно, не буду возражать, мой господин, поскольку предвкушаю одобрение Скинта.

Триффан улыбнулся. Между Мэйуидом и Скинтом установились несколько странные, хотя и вполне уважительные отношения, скрываемые под внешней раздражительностью со стороны Скинта и завуалированным сарказмом со стороны Мэйуида. Скинт сделает вид, что ему совсем неинтересно, но пойдет.

Так и случилось. Скинту пришлось согласиться отправиться вниз, к Болотному Краю, где, как объяснил Мэйуид, они встретятся с кротом, который отведет их на место, которое хочет показать им он, Мэйуид.

Они спустились под землю и пошли петлять по ходам, потому что именно такие пути выбирал обычно Мэйуид; потом подошли к сырому Болотному Краю, где в одном из ходов их ждал крот, который был грязен так, как только может быть грязен крот. Его мех был вымазан жидким илом, когти немыслимо перепачканы (словно их никогда не чистили), рыльце залеплено какой-то дрянью. Однако глаза были широко распахнуты и смотрели простодушно. Это был молодой крот, но вид у него был весьма неприглядный.

— Это тот крот, который поведет нас, — так, что ли, Мэйуид? — усомнился Скинт.

— Хоум, мой господин, — так его зовут. Он говорит немного, хотя говорить может и иногда это делает, но не часто, нет, нет, не очень часто, — правда, Хоум? — гордо заявил Мэйуид и, представляя своего нового друга, похлопал его по спине.

— Ты откуда родом, Хоум? — спросил Скинт, выказывая естественную в те дни подозрительность.

Хоум ничего не ответил, только посмотрел на всех пугливо, с таким выражением, будто его застали врасплох, если вообще под грязью, покрывавшей его рыльце, можно было разглядеть какое-нибудь выражение. Взглядом он словно просил Мэйуида ответить за него.

— Ты хочешь знать, откуда он взялся, господин? Куда он идет — этот вопрос, пожалуй, будет поважнее! — Мэйуид победно ухмыльнулся. — Я нашел его там, где ни один крот не может и не должен находиться. На дереве — понимаете? Он скрывался там, как летучая мышь или сова, в норе, которую сам соорудил каким-то непонятным образом. Не очень высоко, но достаточно, чтобы я сказал себе: такой вид кротов надо культивировать, мой господин. Да, да, культивировать!

— А ты-то что там делал? — спросил Триффан, улыбаясь. Он любил Мэйуида и доверял ему.

— Обследовал окрестности. И почуял запах крота, услышал, что где-то скребется крот. Это и был Хоум. Перепугал меня до смерти — правда, Хоум?

Хоум кивнул. Он вертелся не переставая, словно не мог долго усидеть на одном месте.

— А где это дерево? — спросил Скинт, который все еще не отбросил подозрения.

— И куда идет Хоум? — добавил Триффан.

Мэйуид широко улыбнулся, от удовольствия показав все зубы, и склонил голову на сторону. Его быстрые глазки оценивающе перебегали с одного на другого, пока он думал, какую часть тайны открыть друзьям.

— Дерево стояло в болоте, господин, совсем-совсем мертвое. А Хоум взобрался на него — посмотреть, сможет ли оно послужить ему, когда наступит паводок.

— Какой еще паводок? — спросил Скинт.

— Который будет в следующем году, через два года, когда-нибудь, мой господин. Хоум всегда думает о будущем, он строит далекие планы. Потому-то он жив, а другие совсем даже мертвы. Теперь, блистательный Триффан и умнейший Скинт, я покажу вам ход, совсем особый, замечательный. Его нашел Хоум, а я обследовал, и мы дошли до его конца. Все хорошо и очень ловко, господин Триффан и господин Скинт, вам понравится. Не правда ли, Хоум?

Хоум энергично кивнул своей узкой, как у ласки, головой, посмотрел на Мэйуида, будто ища у того поддержки, и выжал из себя болезненную улыбку.

— Тогда, во имя Камня, ведите нас! — нетерпеливо заявил Скинт.

— Сию минуту, мой господин. Что же я, остолоп, трачу попусту ваше драгоценное время! Вот дурак-то! — И нарочито нервной походкой Мэйуид двинулся на север ходами, которые начинались у корней дерева и вели в самое Болото.

Мэйуид шел так быстро, что остальные с трудом поспевали за ним, и им было не до жалоб. Скинт же охотно выразил бы неудовольствие, потому что все кроты терпеть не могут путешествовать по болотам. Почва была сырой, пропитанной влагой, и, когда кроты прикасались к стенкам хода, к их шубкам прилипала земля. Неожиданно Мэйуид остановился и произнес:

— Мы почти у начала хода, уважаемые господа. Это прекрасно, это очень приятно, это действительно замечательно!.. И вы оба, конечно, теряетесь в догадках, где мы, хотя и очень умны, но этого-то мы и добивались — правда, Хоум?

Хоум кивнул, а Триффану со Скинтом пришлось признать, что они не имеют ни малейшего представления о том, где находятся, и не смогут сориентироваться, пока Мэйуид не выведет их на поверхность.

Они видели только, что почва темная и влажная, а под лапами было такое ощущение, будто вода совсем близко.

— Мы находимся к северу от Болотного Края, ведь так, Мэйуид? — спросил Триффан.

— «К северу» — совершенно правильно и очень точно, да, да, мой господин. На север, на север, на север, почти все время на север! Нет, нет, вы не волнуйтесь и спокойно следуйте за мной, только ступайте осторожно. Хоум пойдет последним, так что вы не потеряетесь. Мэйуид пойдет первым. Там противно, там действительно ужасно противно, но, когда вы дойдете до конца, который для кротов Данктона станет новым началом, все будет замечательно. Как поэтично выражается Мэйуид, в какие выси его унесет восторг! Это великолепно!

Скинт тоскливо посмотрел на Триффана, чью терпимость к выходкам Мэйуида он не разделял, они повернулись и двинулись за своим проводником. Почти сразу же Мэйуид остановился.

— Станет темно, очень темно, любезные господа, как ночью.

— Почти черно, — неожиданно раздался голос Хоума позади них; это были единственные слова, которые Хоум произнес в тот день.

— Держитесь ближе друг к другу. Хоум последует за вами.

Ход резко пошел вниз, стало холодно, а стенки, казалось, были насквозь пропитаны влагой, и это очень не нравилось кротам. Вдоль правой стенки хода тек тоненький ручеек и исчезал впереди в темноте, и, хоть кроты и пытались не ступать в него, время от времени их лапы шлепали по слякоти, и брызги воды долетали до идущего спереди или сзади.

— Ты уверен, что этот ход выведет нас куда-нибудь? — спросил Скинт, потому что они продолжали спускаться все ниже, вокруг становилось все темнее, а выходы на поверхность попадались все реже, пока совсем не пропали, так что мрак впереди едва освещался проникавшим сзади светом, который с каждым шагом все убывал.

— Я-то уверен, а вот вы, к несчастью, нет. Но и вы в конце концов убедитесь.

Голос Мэйуида эхом отражался от стен, прерываемый зловещими звуками журчащей воды. Иногда она капала с потолка прямо на головы и спины. Стало еще холоднее. Свет вообще исчез, и наступила темнота. Ручеек у них под лапами стал заметно глубже и шире. Но все же, пусть медленнее, чем в начале, они продвигались, вытянув вперед рыльца; первым шел Мэйуид, за ним Триффан, потом Скинт, и замыкал шествие Хоум, который подталкивал когтями Скинта под зад, чтобы тот не отставал от идущих впереди.

Триффан скоро потерял всякое представление о том, где они находятся и в каком направлении идут; он мог ориентироваться только по движениям Мэйуида да воркотне Скинта, который то и дело натыкался на него сзади.

— Где мы?..

— Ш-ш, господин, — прервал Триффана Мэйуид. — Терпенье!

Мэйуид остановился, они все сбились в тесную кучку, лапа к лапе, мокрый дрожащий бок одного к такому же боку другого. Тишину нарушал только шум воды где-то впереди.

— Начинается последний отрезок пути. Слушайте меня внимательно, — послышался в темноте голос Мэйуида. — Идти будет не просто, поэтому держитесь так, чтобы стенка была поближе к левой лапе и можно было дотянуться до нее, только не очень-то прикасайтесь: она мокрая и грязная. А еще противная, мерзкая, отвратительная! — Мэйуид говорил раздражающе весело.

Триффан буркнул: «Ладно, пошли», Скинт выругался, а идущий позади всех Хоум не произнес ничего.

Они медленно продвигались вперед, пока Мэйуид, обернувшись, не прошептал на ходу:

— Следующие несколько футов мы проплывем. Покажется долго, но это не так.

И вот они погрузились по брюхо, а потом под восклицания Скинта «Брр!», «Святой Камень» и прочие окунулись целиком в воду с илом; казалось, это длилось целую вечность; вокруг была полная тьма, и доносился только шум от движений Мэйуида, который плыл впереди.

Потом Триффан с облегчением снова почувствовал дно, вылез из воды и обнаружил, что стоит на более твердой почве, чем та, по которой они до сих пор шли.

— Теперь будет гравий и песок, — проговорил Мэйуид, — идти осталось недалеко.

Через какое-то время непонятно откуда вновь начал просачиваться свет, и Триффан опять мог, хоть и смутно, разглядеть фигуру идущего впереди. Ход пошел вверх, почва, как сказал Мэйуид, стала песчаной, но стенки оставались по-прежнему сырыми. Триффану было холодно, но он чувствовал облегчение. Никогда раньше не приходилось ему бывать в таком глубоком и мокром месте, и ему оно не понравилось.

Кроты ощутили дуновение холодного воздуха на рыльцах, а вскоре увидели над собой выходы на поверхность, почуяли манящий запах червяков, запах жизни, и вот уже вверху стали попадаться первые усики молодых корешков.

Они молча шли еще несколько минут, воздух с каждой секундой становился теплее, а свет ярче, они уже ясно видели друг друга и опять слышали доносившиеся с поверхности звуки. Но это были не обычные для Данктонского Леса звуки и не глухие звуки Болотного Края.

Они слышали клекотание птицы-лысухи и кряканье диких уток, шорох ветра в тростнике, крепкие корни которого торчали у них над головами в наносной земле поймы. И еще один звук — шум ревущих сов, близкий и мощный. Где они?

— Теперь, господа, мы можем выбраться на поверхность, — заявил Мэйуид, и в его голосе прозвучал триумф. — Следуйте за мной!

Так они и сделали, и вылезли на свет солнца, которого не было видно, когда они спускались под землю. Это была местность, совсем не похожая на ту, которую они покинули. Никогда еще на поверхность не вылезали четверо более перепачканных кротов. Оглядев друг друга, они увидели, что мех их намок и вымазан илом, а когти облеплены песком и грязью.

Мэйуид провел друзей через полосу тростника к травянистому лугу, и они увидели великую реку, которая мирно текла мимо.

— Но… — удивленно начал Скинт.

— … она течет слева от нас! — закончил пораженный Триффан.

— Но, но, но, но, да, да, да, да, храбрые мои господа! — почти пропел Мэйуид.

Триффан поднял рыльце к солнцу, снова посмотрел на текущую рядом великую реку и воскликнул:

— Ты провел нас под Темзой!

— Правильно, мой господин, Мэйуид скромно соглашается, — улыбаясь до ушей, произнес Мэйуид.

— Но как ты нашел этот ход? И откуда он взялся?

— Хороший вопрос — простой ответ, достопочтеннейшие! — провозгласил Мэйуид. — Я рыскал по Болотному Краю и натолкнулся вот на этого Хоума, который, как я вам совершенно точно описал, сидел на дереве, вернее, внутри дерева. Когда он спустился, я заметил, что он очень грязен. Очень. Хоум — болотный крот, господа, он способен забираться в сырые места и благополучно вылезать оттуда. Его предки были кротами Болотного Края, они рисковали заходить в опасные топи и в случае нужды прямо там, в грязи, прятались. Когда пришла чума, она погубила почти всех болотных кротов. Этот Хоум, как и я в свое время, остался совсем один, господа, а потому не очень-то преуспел в искусстве разговаривать.

Хоум приподнялся, энергично кивнул, потом потряс головой и снова приник к земле. В отличие от остальных, которые, разговаривая, принялись чиститься, Хоум удовлетворенно жмурился, повернув рыльце в сторону реки, полузакрыв глаза и предоставив грязи на его шкурке подсыхать и трескаться на солнце.

— Но он поговорил со мной, правда же, мой героический Хоум? Тебе многое было известно из того, что желал узнать Мэйуид; известны пути, о которых хотелось узнать твоему доброму другу Мэйуиду. Да, он рассказал. Рассказал, что слышал про этот ход, и мы пустились искать его. Заваленный, темный, душный, опасный — едва ли такой путь по зубам кроту, спустившемуся в него в одиночку! Вполне можно сойти с ума и умереть здесь, во тьме.

Хоум тяжело вздохнул.

— Можете себе представить, разумнейшие господа, восторг и удивление Мэйуида, когда несколько дней назад он, как сейчас вы, вылез на поверхность по другую сторону Темзы. Он стал первым кротом на памяти многих поколений, который перешел с одного берега этой великой реки на другой. Мэйуид не дурак, и Мэйуид сказал себе: «Это путь, по которому кроты Данктона эвакуируют систему, не оставив после себя никаких следов!» Так подумал Мэйуид, так он думает и сейчас, а видя ваши лица, господа Скинт и Триффан, умнейший среди кротов и их вожак, Мэйуид знает, что вы согласны с ним!

— Но…

— Но как мы проведем массу кротов в полной темноте? Это будет как раз момент торжества Мэйуида, господин. Мэйуид поведет их, Хоум будет идти позади всех, а другие — смелые, целеустремленные, решительные, те, кто обладает мужественным сердцем, займут место посередине; несколько кротов, у кого большие когти и задиристый характер, будут замыкать шествие. И мы проведем их, мой господин! Мэйуид смиренно просит, чтобы вы не говорили об этом никому, пока они не окажутся здесь, совсем ничего не рассказывали, а потом мы заставим их пойти. Демократия, осмеливается утверждать Мэйуид, в этом случае неприемлема, потому что всякий крот, даже со слабыми следами разума, наверняка откажется идти по тоннелю под рекой, каким бы замечательным он ни был. Для нас это будет радостное событие, мой господин, и Хоум не может дождаться минуты, когда он будет помогать нам.

— А еще хоть один крот знает? — спросил Скинт.

Мэйуид состроил обиженную гримасу.

— Мэйуид прекрасно понимает, достойнейшие господа, среди нас есть кроты, которым нельзя доверять.

Мэйуид повторяет: он предлагает вам, господа, держать всех остальных во тьме… Хи, хи, хи. — Мэйуид счел свой каламбур очень забавным, его худые бока нелепо заколебались, и он визгливо расхохотался. Хоум рассмеялся вслед за ним, но абсолютно беззвучно.

Скинт бросил на них сердитый взгляд.

— Тоннель держать во тьме. Это маленькая шуточка Мэйуида, мой господин, — пояснил Мэйуид.

Скинт нахмурился и опять взглянул сердито.

Мэйуид произнес:

— Действительно, это не смешно, совсем не смешно, мой господин, Скинт абсолютно прав, потешаться тут не над чем. Заткнись, Хоум.

Но Хоуму каламбур Мэйуида показался таким забавным, что он продолжал беззвучно хохотать, да так, что опрокинулся на бок. Потом, так же неожиданно, как начал, он перестал смеяться, встал на лапы, приник к земле и опустил рыльце.

— Хоум успокоился, — заметил Мэйуид.

— А там что? — спросил Скинт. Он махнул лапой в сторону канавы, отходившей от реки. Вдоль канавы росли густые ивы.

— Давай, Хоум, покажи им, — проговорил Мэйуид.

Хоум быстро повел Скинта и Триффана вдоль берега реки, которая повернула вправо, а потом по деревянным мосткам, переброшенным через канаву. И они увидели над собой бетонные колонны, поддерживающие шоссе ревущих сов; высоко в небе раздавались их рычание и грохот, но зловоние до кротов не доходило, они ощущали только запах реки и песка с илом, высыхающего на их шубках.

— А пройти под этим можно? — спросил Триффан.

Хоум кивнул.

— Тогда, Скинт, я считаю, что Мэйуид и этот болотный крот Хоум нашли путь, по которому мы сможем уйти от грайков без сражения, тайно, повергнув в полное замешательство Хенбейн. Мне кажется, Мэйуид заслужил поздравления.

— Прибереги их, пожалуйста, пока он не приведет нас обратно живыми, и не перехвали, а то он станет совсем невыносим, — проговорил Скинт, сощурив глаза, пока они шли обратно к Мэйуиду, который тем временем с удовольствием чем-то закусывал.

— Добро пожаловать, господа и Хоум…

Скинт поднял лапу.

— Помолчи и постарайся отвести нас благополучно обратно, Мэйуид, — сказал он.

— Конечно, господа мои, Мэйуид отведет вас. Тронулись?

Что он и сделал — сквозь тьму, сырость и грязь.

Глава двадцать четвертая

Когда в Данктонский Лес пришел май, там в атмосфере растущего напряжения и секретности делались последние приготовления к встрече грайков. Разведчики Алдера докладывали о том, что грайки, не торопясь, скапливаются в Файфилде, и ходили слухи, будто среди беженцев, прибывших в Данктон, были сидимы, то есть шпионы Хенбейн.

Никто не знал и никогда не узнал, было ли это правдой, но Триффан решил не рисковать и закончить все, что еще не сделано, побыстрее и абсолютно тайно. Триффан сам еще раз побывал в Болотном Краю вместе с Мэйуидом, прошел по тоннелю под рекой, а потом в течение двух дней обследовал дороги на другом берегу, желая убедиться, что по ним можно будет быстро отойти в сторону Вена, если кроты выберут этот путь.

Триффан и Скинт изо всех сил старались, чтобы ни один крот не смог заподозрить, какие планы вынашивались по поводу Болотного Края. Тем временем Монди наблюдала за тем, как недавно ставших матерями кротих вместе с их подросшим непослушным потомством выводили из Истсайда на центральные склоны.

Алдер завершил обучение кротов, разделил их на группы по четыре (считалось, что такими отрядами легче всего управлять и в битве, и в обороне) и разместил своих бойцов в опустевших норах Истсайда, где они должны были вырыть систему ходов и убежищ, которая позволила бы небольшому числу кротов держать длительную оборону.

Другие отряды были размещены на юго-восточных склонах за лесом, обращенных к шоссе ревущих сов, чтобы подготовить там линию защитных укреплений на двух уровнях, систему, которую придумали Алдер со Скинтом, благодаря чему их признали величайшими стратегами своего времени.

Тогда же совершенно секретно отобрали несколько кротов, чьи имена неизвестны и по сей день, потому что они не были упомянуты в отчетах Спиндла (известно только, что руководил ими Триффан, а помогали ему Мэйуид и по-прежнему немногословный Хоум), и они построили ходы и ложные тупики восточной части Болотного Края, в ее самых заброшенных уголках. Они надеялись, что, после того как основная масса кротов Данктона уйдет, маленькая группка смельчаков сможет незаметно укрыться здесь и неожиданными нападениями постоянно пугать и изводить захватчиков.

Единственным из старейшин, который знал об этой работе, был Скинт. Только ему и Триффану были известны планы, касающиеся всей системы в целом.

Ночь за ночью Триффан с немногочисленными спутниками пробирались к Болотному Краю, теперь охраняемому часовыми; там они рыли эти необычной формы залы и тайные тоннели, которые потом получили название Линия обороны Болотного Края. Они работали на четырех уровнях — иногда даже втайне один от другого, — строя такие крошечные и столь искусно замаскированные входы и выходы, что, как говорили, крот, выбравшийся с глубины, где он трудился, наружу, чтобы подышать свежим воздухом, мог не найти дороги обратно.

Кроме Скинта и Триффана (да еще Мэйуида, за передвижениями которого трудно было уследить), право свободно ходить по системе имел только Спиндл, который эти последние дни проводил в беседах со старыми кротами, собирая все, что мог, об истории системы — стихи, рассказы об обычаях и традициях. В это время была допущена одна ошибка. Тайная библиотека, которую создал Спиндл, располагалась на юге, то есть там, откуда вероятнее всего можно было ждать нашествия грайков. Спиндл трудился день и ночь, записывая то, что рассказывали кроты; иногда ему помогал Мэйуид, который, помимо собственных записей, делал зарисовки обследованных им тоннелей. Впервые в истории кротов система была отображена и зафиксирована подобным образом.

— Что это? — спрашивал Спиндл, глядя на непонятные наброски.

Это тоннели, дороги и тропинки, ученейший господин, — отвечал Мэйуид, — чтобы кротам легче было определить, где они находятся.

Однако там, где проходила Линия обороны Болотного Края, Мэйуид оставил на плане пустое место — на случай, если его чертеж найдут и станут изучать враги.

Иногда на очень короткое время Спиндл выбирался на поверхность Древней Системы, оглядывал ее пустые склоны и тосковал по своей Тайм. Потом он думал о своем сыне Бэйли, беспокоился, в безопасности ли он, от души надеясь, что с ним все в порядке. Спиндл ничего не слышал о Бэйли, хотя в своих странствиях по системе забредал дальше, чем кто-либо другой, но в это время года подрастающее поколение держали поближе к норам, и крот-самец мог вообще не видеть кротят. Потом Спиндл снова спускался к себе, чтобы в трудах, возложенных им на себя, забыться и приглушить чувство потери.

Тем временем на поверхности, будто вопреки этим мрачным лихорадочным приготовлениям, Лес захлестнул радостный май. Благодатная весна принесла с собой столько красоты, что, хотя мало кто в эти напряженные дни мог остановиться и полюбоваться ею, все, кто был тогда в Данктоне, вспоминали о тех днях, как о сказке, навсегда оставившей у них желание вернуться туда.

На самом верху холма, где Лес кончался, на больших буках лопнули почки и появились робкие зеленые листики; потом эта робость исчезла, словно подхваченная дуновением несущего майские ароматы ветерка, и кроны деревьев развернулись во всем великолепии, образовав залитые светом зеленые живые залы с коричневым полом, усыпанным прошлогодней листвой. А над великим Камнем сквозь вздымающиеся ввысь огромные ветви лились на землю лучи света, внушавшие кроту, которому случилось бы оказаться здесь, что быть кротом и быть в Данктоне — значит вечно наслаждаться жизнью и летом.

На южных и восточных склонах, где бойцы Алдера трудились, готовя под землей оборонительные сооружения, сквозь слой сухих буковых листьев и низкого кустарника пробились зеленые завитки ростков папоротника-орляка. Его стебли, казалось, были наполнены солнечным светом, а листья, поначалу слабые, набирали силу день ото дня, поднимаясь все выше, становясь все гуще, крепче, и все увереннее шуршали на ветру.

Среди папоротника сновали возбужденные белки и перелетали с места на место лесные дятлы. А иногда по хрустнувшей ветке или брызнувшему из нее соку можно было понять, что тут прошла лиса, остановилась, осмотрелась, слегка поколебалась, а потом стремглав понеслась с крутого восточного откоса на свои широко раскинувшиеся охотничьи угодья в Лугах.

И все же самым красивым и в то же время скромным было море колокольчиков, разлившееся на нижних склонах. В конце апреля цветы были еще в бутонах, а в мае они раскрылись, сменив белые анемоны, и залили синевой тихие поляны, где с первым весенним теплом появлялись желтые первоцветы. Там же, где несколько лет назад прошел огонь, выросли высокие пролески, дающие укрытие и кроту, и черному дрозду. Иногда солнце проникало до самой земли и освещало потаенные места меж сырыми стволами деревьев, откуда выглядывали пурпурные дикие орхидеи или где затаилась лесная мышь, дрожа, вся в волнении, морща лоб и размышляя, вернутся ли сюда когда-нибудь кроты, хозяева леса, в это чудесное место, где некогда, до чумы, они властвовали. Пока что этого не произошло, но мышь, как и другие твари, еще долго будет нервничать, рыскать вокруг, потому что живые существа понимают, что значит равновесие жизни в лесу, и всем хотелось бы, чтобы древний порядок вернулся; это означало бы, что годы бед миновали, а для Данктона наступил день, когда хозяевами в лесу снова стали кроты.

Май между тем спокойно шествовал вперед, к влажным топям и в заросли Болотного Края, где когда-то свободно разгуливали жившие на самых нижних склонах кроты Данктона и куда теперь допускались только самые доверенные.

Однако и сюда пришла краса лета, и стрелка дикого лука заставила одного из кротов, кто рыл здесь секретные ходы, вылезти наверх и полюбоваться звездочками его цветов, горевших особенно ярко в этом сыром месте. А вдоль границы леса, там, где он переходил в негостеприимные болота, под которыми Мэйуид нашел путь к их спасению, качались на ветерке цветы сердечника лугового, и с цветка на цветок перепархивала бабочка с оранжевой каймой на крыльях. Она садилась и замирала, ее крылышки тихонько подымались и опускались, пока она пила нектар; потом опять взлетала над розовым цветком, и ветерок несся вслед за ней, и она весело летела над камышами в сторону Темзы, но внезапно спохватывалась и начинала метаться, словно чувствовала, что кроты, чьи души бабочка считала самыми великими среди лесных тварей, тоже мечутся.

Да, вот так: и ветерок дул, и бабочка порхала, и крот хоть на мгновение останавливался, поразившись красоте леса, охраняемого Камнем, но потом и крот, и бабочка оборачивались, прислушивались и готовились: они чуяли приближение опасности и знали, что надвигается она с запада.

❦

А потом наступил день, когда солнце впервые пригрело по-летнему и в воздухе почувствовалась вечерняя гроза. Алдер поднялся наверх с юго-восточных склонов, и с ним пришли двое измученных долгой дорогой бойцов, ' посланных им для наблюдения за окрестностями.

— Началось, — проговорил Алдер своим низким голосом. — Грайки выступили. Расскажите Триффану то, что рассказали мне.

Оба бойца вернулись в систему независимо друг от друга, один из Файфилда, другой из Блейдона, чтобы сообщить о движении грайков в сторону Данктона. Оно было равномерным и медленным, так как грайки не знали дороги и иногда поворачивали не туда, куда нужно. Кроты бежали день и ночь и рассчитывали, что опередили грайков по крайней мере на два дня — но не больше, чем на четыре.

— Теперь начнут прибывать и другие, Триффан, — сказал Алдер, — и мы узнаем точнее, каковы в действительности силы грайков и где они находятся. Но можешь рассчитывать на два спокойных дня.

Хотя Алдер и догадывался, что у Триффана есть определенный план эвакуации системы, подробностей он не знал, да и знать не хотел. Он продолжал:

— Мы будем сообщать тебе обо всем, о чем услышим. Чтобы, когда придет время, ты успел принять решение. Но знай — мы к бою готовы.

— Да, мы будем сражаться за Данктон не на жизнь, а на смерть, — горячо проговорил один из бойцов.

Это был момент, которого Триффан ждал и к которому он и другие готовились. В этот вечер Триффан созвал всех в большой зал возле Камня, где они праздновали Самую Долгую Ночь, когда только что вернулись в систему. Тогда для данктонцев места было достаточно, но теперь число кротов увеличилось за счет беженцев и родившейся весной молодежи, и войти в зал смогли не все. Поэтому одни набились в тоннели, ведущие в зал, а другие тянули шеи, чтобы заглянуть туда через лазы на поверхности и услышать, что говорит вожак.

— Наше время в Данктоне почти истекло, ведь вы все понимаете — мы не можем победить грайков в сражении, они сильнее нас и их больше, — начал Триффан. — Поэтому мы уйдем…

Как будто волна тревоги прокатилась по рядам кротов. Они посмотрели друг на друга: ведь большинство думало, что строительство оборонительных сооружений означает, что они останутся здесь, по крайней мере на время.

— Но мы уйдем, сохранив порядок, и уйдем по дороге, которую одобрили избранные вами старейшины. Организацией отхода будут руководить Монди и ее помощники, которые обучены этому. Эвакуация будет проходить спокойно, и все окажутся в безопасности, как того хочет Камень. Я не говорю, что опасности не существует, она есть. Многим здесь, быть может, придется проявить такое мужество, какого они сами от себя не ожидают. Но история запомнит это время и поведает потомкам, что все кроты Данктона, кем бы они ни были, проявили отвагу и целеустремленность и сделали все возможное. Вы все получите распоряжения и будете знать свою задачу; мы покинем эту великую систему, которая в течение веков служила прибежищем для последователей Камня. И опять будет служить…

— Да будет так! Будет! — вскричал кто-то из кротов.

— Потому что Камень защитит нас и даст нам силу, которая потребуется нам на грядущие дни, месяцы, годы. Все вы здесь — последователи Камня, как и я, вы верите в Камень и в его великое Безмолвие.

— Да, верим! Хвала Камню! — раздались крики.

— Кроты Данктона и те, кто родился в других системах и оказал нам честь, избрав Данктон своим убежищем, а нас — своими друзьями! Теперь Камень ставит перед вами великую задачу, мы начинаем выполнять ее сегодня и будем продолжать в ближайшие дни. Ведь вы — первые из последователей Камня, кто выступит против грайков, возглавляемых жестокой Хенбейн, и кто скажет: «Все! Вы можете причинять увечья, калечить и пытать, протыкать рыльца и загонять до смерти, но наш дух и нашу цель вам не убить!»

— Да, каждое слово — правда! Мы тоже так думаем! — закричал один из самых верных бойцов Алдера, который обычно не отличался красноречием, и его крик был подхвачен другими, так что зал задрожал от изъявлений поддержки Триффану.

— Камень даст вам силы, если вы станете слушать его Безмолвие, это хорошо понимал мой отец Брекен, и этому меня научил сам Босвелл…

— Да будет благословенна его память! — провозгласила одна старая кротиха.

— Скажи нам, что мы должны делать, — воззвала другая, — и мы выполним это, Триффан! Скажи, куда ты поведешь нас!

— Слушайте, и я скажу вам. Грайки безжалостны, хорошо организованы, и у них есть определенная цель. Их гвардейцы обучены и убивать, и сражаться. Но у нас есть план, часть его вам известна, а о другой мы сочли за лучшее молчать, пока он не осуществится. Некоторые из вас займут позицию на юго-восточной стороне, где я скоро присоединюсь к вам. Вы задержите грайков, насколько сможете, а потом медленно отступите, как учил вас Алдер, и это даст нам необходимое время, чтобы уйти.

Вторая группа отведет детей в надежное место, хотя, по какой дороге, еще не решено. Чем дольше мы будем откладывать отход, тем больше оснований надеяться, что грайки решат, будто мы все здесь. Тогда большинство гвардейцев будут посланы в Данктон, и меньше вероятность, что они перехватят отступающих… Третьей группе даны особые инструкции, о которых нет необходимости говорить.

— Но куда мы пойдем и где найдем прибежище? — спросил один крот, выразив то, о чем думали многие.

Все замолчали и погрузились в размышления, потому что одно дело — отступить, а другое — прийти в безопасное место. И тогда впервые кроты ясно осознали, что скоро, очень скоро они покинут свою любимую систему и что некоторые из них, возможно, не вернутся обратно.

— Мы пойдем, — начал Триффан, обводя взглядом битком набитый примолкший зал. — Мы пойдем…

Тут он остановился, опустил рыльце и помолчал какое-то время. Его губы шевелились, он взывал к Камню, и Спиндл, находившийся рядом с Триффаном с одной стороны, и Комфри — с другой, молча ждали, как и все остальные, чтобы он заговорил. Наконец Триффан поднял голову и произнес:

— То, что я сейчас скажу, обращено главным образом к молодежи и к матерям, родившим ее. К тем, кто видел одну Самую Долгую Ночь, потому что они — наше будущее, и с ними я хочу говорить. Поэтому пропустите их вперед.

И один за другим молодые кроты — и недавно родившиеся, совсем малыши, и многие из тех, кто по причине малого роста или особой стеснительности были отодвинуты назад или в тоннели вне зала, — оказывались впереди, потому что старые кроты посторонились и ободряли робких, уговаривая подойти как можно ближе к Триффану и другим старейшинам. Стоя рядом с Триффаном, Спиндл смотрел на эту толпу кротов и пытался разглядеть среди них того, кто мог бы оказаться Бэйли; он так мечтал увидеть его хотя бы один раз!

— Меня спросили, куда мы направимся, в какую часть кротовьего мира, от которого, как может показаться, Камень отказался и который захвачен и разрушен грайками. Я скажу вам правду: я не знаю, где мы будем завтра или послезавтра. Ни на следующей неделе, ни через месяц — не знаю. Я знаю лишь одно: куда вы принесете память о Данктонском Лесе, о системе, которую любили многие поколения кротов, в которую верили не только они, но и те, кто никогда не был здесь, — куда вы принесете память об этом, там мы и будем. Всегда. Если вы станете вспоминать место, где были детьми, где вас любили, где вблизи от великого Камня впервые пробудилась ваша душа, значит, мы все вместе. В этой памяти, частичка которой заложена в каждом из вас как самое драгоценное зерно, в этих воспоминаниях мы всегда будем с вами, мы будем ждать. Как листья больших буков вянут и умирают осенью, так будет и с нами, покидающими сейчас эту систему. Но так же, как снова набухают почки и появляются листья и деревья опять стоят во всей своей летней красе, — так в один прекрасный день некоторые из нас вернутся. Далек этот день, и мы не знаем, когда он придет, но куда бы вас ни забросила судьба, в вашей благодарной памяти наша система будет жить, как семя, которое вскармливают время, любовь и вера, пока не взойдет заря и пока вы, ваши дети или внуки рыльцами своими не почувствуете дуновение доброго ветра и не скажете: «Вот теперь Данктон готов принять нас, теперь мы отправимся в Данктон». И тогда вы или ваши дети и внуки придете и в тени великого Камня, вера в который будет жива в вас, поймете, что, где бы вы ни были, вы никогда не уходили далеко, вы вообще никуда не уходили.

Тут голос Триффана перешел в шепот, а молодежь, казалось, придвинулась еще ближе. Он продолжал:

— Запомните это, вы, у кого впереди много Самых Долгих Ночей, и подумайте, зачем мы собрали вас здесь и почему мы встревожены, почему говорим шепотом: наступит время, когда не станет меня, и Комфри, которого вы любите, и Спиндла, моего друга; тогда вы будете смутно вспоминать какой-то далекий май. Когда кроты, которые любили вас и видели, что над вами нависла угроза, поняли, что будущее не в них, а в вас, и сделали все, чтобы сохранить вас.

Как вы узнаете, когда возвращаться? Узнать это трудно; быть может, тому, кто захочет вернуться, потребуется столько же мужества, сколько нам теперь, чтобы уйти. Как же вы узнаете?

Триффан замолчал и оглянулся на Спиндла, а тот улыбнулся и дотронулся до своего друга, как бы говоря, что все здесь считают Триффана своим вожаком, и верят его словам, и последуют за ним.

— Да, — продолжал Триффан свою речь, и голос его окреп. — Да, вы узнаете. Потому что придет тот, кто покончит с несчастьями этих лет, — и это будет Крот Камня. Он придет, и я верю, что все мы в Данктоне и даже те из вас, кто еще не видел ни одной Самой Долгой Ночи, будут способствовать его приходу. Я верю, что имя Данктона прозвучит на весь кротовий мир так же звонко, как цокают наши когти по твердой гальке.

Крот Камня придет, и Безмолвие Камня станет всеобщим. Когда частички памяти о системе, которая когда-то существовала — а к тому времени это будут лишь частички, — шевельнутся и задрожат в ваших сердцах или в сердцах ваших детей и расскажут о том, что было место, где некогда кроты были любимы и снова будут любимы. Не просто любимы, а очень любимы, где они были в безопасности, где их родина.

Возможно, эта система не очень отличалась от прочих, не была какой-то особенной, избранной. Но ее кроты никогда не отворачивались от Камня. В награду за это и будет послан Крот Камня, чтобы вернуть утерянное нами и показать, как кроты, где бы они ни оказались, умеют хранить верность.

В один прекрасный день в кротовьем мире скажут: «Данктон? О, там жили настоящие кроты, они помогали друг другу, они были мужественны и верили в Камень, они никогда, ни разу не поддались злому Слову. Ни разу». И тогда наши потомки почувствуют гордость. Тогда оживут ваши воспоминания. Тогда появится безотчетное желание вернуться. Тогда те немногие, кто еще будет жив, осмелятся возвратиться и начать сначала.

Поэтому слушайте: идите в наш лес, побродите между деревьями, спускайтесь в тоннели, потрогайте их стены, зайдите даже в Грот Корней под самым Камнем, погуляйте на солнце поодиночке и группами. Смотрите, прикасайтесь и запоминайте. А потом, когда вы все это сделаете, возвращайтесь и последний раз дотроньтесь до Камня. Потому что в нем наше начало и наш конец, и в его тени мы снова обретем свое начало. Сейчас он посылает нас в путь, но придет день, когда он снова приведет наш род домой и сохранит его.

Триффан закончил свою речь, протянул лапу и дотронулся до крота, который был к нему ближе всех, а тот дотронулся до соседей, благословив их. Так кроты Данктона выразили тогда любовь друг к другу. После этого кроты отправились бродить. Они выбирались на поверхность, спускались в любимые, такие знакомые ходы, делали то, что им велел Триффан: последний раз ходили по системе и запоминали ее навсегда.

Одни смотрели на разросшийся папоротник и на подымающиеся ввысь березы, другие — на колокольчики, усыпавшие нижние склоны, третьи останавливались, прикасались друг к другу, разговаривали и впитывали запах богатых червями тоннелей своей системы. Кто-то танцевал, кто-то пел, и все вместе они творили память, которая должна была провести их через будущие испытания.

❦

— Нет, Старлинг, сюда нельзя! Старлинг!

— Он сказал, чтобы мы ходили всюду! Ладно, Лоррен, ты всегда устраиваешь сцены, а мы просто хотим спуститься и посмотреть!

Голоса принадлежали двум юным кротихам. Голос Лоррен звучал неуверенно и испуганно, голос Старлинг — смело. Она говорила решительно, как ребенок, который привык командовать другими и не знает, что такое спрашивать разрешения или колебаться. В ее голосе не было страха, только нетерпение и любопытство, смешенное с радостным возбуждением.

Происходило это в Бэрроу-Вэйле, а кротом, подслушавшим спор по поводу того, забираться в его ходы или нет, был Спиндл. После обращения Триффана к собранию кротов Спиндл пришел сюда, пробравшись между высокими деревьями на склонах, пришел, чтобы еще один, последний раз вернуться на место, где они с Тайм так нежно любили друг друга. Спиндл знал, что отныне его задача — быть всегда рядом с Триффаном, следовать за ним, быть его советчиком, быть рядом, когда необходимо. И все же не только печаль заставила Спиндла прийти в Бэрроу-Вэйл: он помнил предложение Тайм в дни бед и сомнений приходить сюда и находить в Бэрроу-Вэйле помощь и успокоение. Поэтому Спиндл отважился еще раз спуститься по тоннелям туда, где они с Тайм впервые познали любовь и куда потом он принес своего детеныша; теперь он пришел сюда в третий и последний раз, чтобы предаться воспоминаниям и обрести силу для предстоящих испытаний.

Однако как раз в тот момент, когда он решил, что пора идти к Камню, наверху послышалось топотание и суетня и показался молодой крот, а за ним еще двое. Раздались голоса, возник спор. Спиндл укрылся в тени и стал слушать.

— Ну, что ты скажешь? Ты согласен с Лоррен или со мной? Ведь ты сам хотел спуститься?

Это снова был голос Старлинг, она вроде бы спрашивала, а на самом деле командовала. Спиндл улыбнулся, сочувствуя третьему кроту, и стал ждать, что тот ответит.

Ответил он так тихо, что Спиндл слов не расслышал, но смысл был достаточно ясен, так как Старлинг закричала, торжествуя:

— Видишь, Лоррен, тебе придется идти с нами, либо ты останешься здесь одна и тогда делай что хочешь.

— Это нечестно! — жалобно пропищала Лоррен. Однако ее протест не был услышал, потому что двое других скребли землю вблизи хода, через который спустился Спиндл; скоро они обнаружили сам ход, сунули в него рыльца и стали оглядываться.

— Страшно! — произнес голос.

— Пыльно, — возразила Старлинг. — Пошли! — С этими словами все трое скатились в святой для Спиндла зал Бэрроу-Вэйла.

Какое-то время Спиндл молча наблюдал за ними. Когда их глаза привыкли к темноте, они начали бегать по залу: две молоденькие самочки и юный самец. Сразу можно было определить, кто из них Старлинг. Она была крупнее остальных, и в ней ощущалась привлекательная пылкость существа, влюбленного в жизнь и нетерпеливо жаждавшего взять от нее все возможное. «Лоррен была меньше и не так уверена в себе, но, как и Старлинг, это была хорошенькая кротиха с блестящей шубкой и чистыми лапками. Третий, молоденький самец, был хорошо сложен, крепок, имел серьезный вид и, явно волнуясь, оглядывался вокруг.

— Привет! — как можно дружелюбнее поздоровался Спиндл.

Троица от неожиданности испугалась. Старлинг скомандовала: «Бежим!» — и со смехом бросилась к выходу. Лоррен с готовностью помчалась за ней, выкрикивая что-то на бегу. Молодой самец, однако же, остался на месте и без страха смотрел на Спиндла.

— Как тебя зовут? — доверчиво спросил он, как крот, которому никогда не причиняли зла и который просто не ожидает этого от других.

— Спиндл, — ответил Спиндл.

— Я слышал о тебе!

У самого выхода шептались самочки, потом Лоррен фыркнула, а Старлинг зашипела на нее, чтобы не мешала слушать.

— Я не обижу тебя, — проговорил Спиндл.

— Если ты попробуешь меня обидеть, придет Старлинг и заступится за меня, — заявил юнец.

— А тебя как зовут? — спросил Спиндл. Потом он на секунду задумался и произнес: — Впрочем, мне кажется, я знаю. — Потому что он знал имя юнца, как свое собственное.

— Как же?

— Ты Бэйли, — с нежностью проговорил Спиндл.

— Да, — подтвердил Бэйли, ничуть не удивившись.

Они подошли поближе друг к другу, а самочки остались сзади, подальше, как будто чувствуя, что не следует им мешать.

— Почему ты пришел сюда? — спросил Спиндл.

— Не знаю, — ответил Бэйли. — Мне хотелось увидеть Бэрроу-Вэйл, а Старлинг сказала, что сегодня я могу идти всюду, куда захочу. Она собиралась посмотреть Болотный Край, но потом решила, что пойдет со мной, и Лоррен тоже пришлось идти. Мы всюду ходим вместе. Они мне как сестры, а Старлинг — мой лучший друг.

— Тогда тебе повезло. Кроту необходимы друзья.

— А ты почему здесь? — спросил Бэйли.

— Наверное, чтобы встретиться с тобой, — ответил Спиндл, и в его глазах блеснули слезы.

— Зачем?

— Чтобы ты запомнил меня на всю жизнь. И узнал, что я очень люблю тебя и тех двух, что хихикают там, в углу, тоже.

Бэйли внимательно посмотрел на Спиндла.

— Ты возьмешь нас с собой к Камню, теперь, когда мы посмотрели Бэрроу-Вэйл? — проговорил он. — Ты для этого и пришел?

— Наверное, так, Бэйли. Наверное, для этого я и пришел.

Бэйли повернулся, подошел к Старлинг и Лоррен и сказал:

— Он возьмет нас с собой к Камню. Он — очень важная персона. Его зовут Спиндл.

— Ух ты! — немного испуганно произнесли молодые кротихи.

— Ты расскажешь нам что-нибудь по дороге? — попросила Старлинг.

— О чем? — отозвался Спиндл, ведя их к выходу на поверхность.

— О чем-нибудь интересном, — проговорила Лоррен.

— Что-нибудь потрясающее, чего никто другой не может нам рассказать, — потребовала Старлинг.

Спиндл повернулся к Бэйли, который трусил теперь очень близко от его правого бока.

— А ты что хочешь, чтобы я рассказал? — спросил он.

— Ну, я, правда, не знаю, — ответил Бэйли. — Все, что хочешь, только не беги так быстро!

И Спиндл замедлил шаг, чтобы его сын мог идти рядом с ним.

— Тогда я расскажу вам о кротихе по имени Тайм, — сказал Спиндл.

— Это сказка? — поинтересовалась Лоррен.

— Спорим, про любовь! — воскликнула Старлинг.

— Это будет грустная история? — спросил Бэйли.

— И да, и нет, — ответил Спиндл.

Среди тех, кто в это послеполуденное время направлялся к Камню, не было крота счастливее его: рядом с ним, так близко, как только может находиться крот, шел его сын. И ни у кого из кротов, старавшихся сегодня запомнить побольше, как советовал Триффан, ни у кого из них не осталось больше счастливых воспоминаний, чем у Старлинг, у Лоррен, у Спиндла и у их с Тайм сына, которому она дала имя Бэйли.

И никто не чувствовал себя более уютно в обществе друг друга, чем эта четверка, когда позже, у Камня, Триффан и Комфри возносили молитвы и просили благословения для собравшихся здесь кротов, желали всем добра и говорили, что наступит день, когда они вернутся в Данктонский Лес и будут жить спокойно, не опасаясь грайков и храня верность родной системе и Камню.

Вечером, с наступлением сумерек, все разошлись по своим норам, чтобы подготовиться к завтрашнему дню, к нашествию грайков.

Глава двадцать пятая

Через два дня, когда еще не рассвело и в призрачном сумраке самые простые предметы вокруг кажутся странными, когда часовые теряют бдительность, грайки вторглись в Данктонский Лес.

Неожиданно, мощно, жестоко.

Они поверху перешли шоссе ревущих сов, чего от них никак не ожидали, спустились по водостоку и бесшумно поднялись по другому его берегу к одному из оборонительных постов Алдера, оставив в стороне кротов, охранявших коровий тоннель.

— Эй! Куда ты, крот? — закричал кто-то из часовых, и его голос выдавал, как сильно он устал. — Откуда ты, парень? Бежал к нам? Тебя послали часовые…

Но этот крот больше никогда не произнес ни слова, потому что на его голову обрушился страшный удар когтей гвардейца, и смертельная боль пронзила его… тут же другой гвардеец, огромный, злобный, налетел на второго часового, потом они убили третьего — и ход был залит кровью кротов Данктона.

Так появились гвардейцы и, благодаря внезапности и решительности нападения, захватили оборонительные посты. Какое-то время казалось, что кроты-часовые ничего не могут сделать: ни противостоять первой бешеной атаке, ни тем более послать сообщение в Главную систему о том, что грайки пришли.

Но потом появился Алдер, взял на себя командование, собственными когтями убил двух или трех нападавших, поставил вместо убитых других кротов, а остальных отправил тайными ходами к коровьему тоннелю, где в скорости должна была начаться главная битва.

Несмотря на понесенные вначале потери, Алдер, опытный боец, не растерялся и даже не был удивлен тем, что случилось. Урон был бы еще больше, если бы Данктонский Лес не был с трех сторон окружен Темзой, защищавшей его от нападения. Четвертую, юго-восточную сторону, хорошо прикрывало шоссе ревущих сов, проходившее по склонам, поросшим лесом. Бреши существовали только в отдельных местах, например у большого тоннеля и возле некоторых дренажных труб, и эти места были хорошо защищены. Но невозможно было защититься от тех, кто переходил шоссе поверху. Они могли сделать это в любом месте, и прикрытием служил лишь ров, тянувшийся ниже шоссе, который нападающим пришлось бы форсировать. Через ров двуногими были переброшены маленькие мосточки, в разных местах его пересекали канавки, и грайки должны были воспользоваться ими, если рассчитывали вторгнуться в Данктон с этой стороны. Главная опасность была не здесь, тем более что напасть можно было только ночью или ранним утром, когда по шоссе носится мало ревущих сов.

Поэтому следовало ожидать атаку на рассвете возле одной из канавок, хотя трудно было предугадать, в каком именно месте произойдет вторжение. Отослав к Триффану гонца, Алдер сам отправился посмотреть, как обстоят дела.

— Вот! Вот откуда они лезут! — закричал он, обследовав местность к югу от тоннеля.

Алдер возглавил бойцов, и какое-то время они сражались с грайками за то, в чьих лапах будет проход по канавке. Битва была трудной, несколько кротов погибли, однако бойцы Алдера выдержали атаку и отбросили оставшихся грайков за канавку под неистовые крики с обеих сторон. Тогда кроты впервые увидели и поняли, насколько яростной будет борьба.

Так боль и кровь ознаменовали вторжение грайков. Оно началось, когда солнце только поднималось над долинами, лежащими под Данктонским Холмом, а великий Камень на его вершине под первыми рассветными лучами стал красным, как сама кровь.

❦

Атака перешла в длительное сражение, и кроты приступили к осуществлению плана, разработанного Триффаном и Скинтом.

Разбудили детей, матери уже были наготове, самцы, которые не участвовали в битве, а должны были сопровождать уходящих, заняли свои места. Первый этап эвакуации Данктона начался. Все молча и спокойно ждали, доверившись старейшинам и помощникам Монди, успокаивая напуганных малышей и растерявшихся стариков.

Заранее было определено, кто и где должен находиться, и все же некоторых пришлось разводить по местам. Кроты, которым это поручили, деловито бегали по тоннелям, и энергичное топтание лап эхом отдавалось от стен.

Другие, и среди них Монди, двигались более неторопливо, проверяя, находится ли каждая группа в указанном ей месте: ни один крот не должен был тронуться в путь без приказа, впрочем, никто и вправду не знал, куда они отправятся, — тайну берегли крепко.

Один или два крота заблудились, и их пришлось отводить к своим. Какой-то юнец из большой семьи, всегда умудрявшийся что-нибудь перепутать, набрел на группу о чем-то мрачно беседующих часовых. Они показались ему очень большими и страшными, он начал плакать от ужаса, тараща глаза, пока лапа взрослого не опустилась ему на плечо, а низкий голос не произнес? «Ну-ну, не реви! Ты не сможешь помочь одолеть грайков, если будешь так себя вести! Скажи-ка лучше, как тебя зовут и чей ты?» Всхлипывания прекратились, и боец благополучно доставил его в родную семью. Кротыш больше не плакал, у него было радостное выражение ребенка, который жаждет рассказать о своих приключениях.

На верхних склонах Монди обнаружила бродившего там старого крота. Он сказал, что выбрался наружу поискать еды, потому что привык всегда так делать в это время дня.

— Пойдем, старина, пойдем со мной. Ты же знаешь меня, я Монди.

— A-а, подружка Комфри…

Монди улыбнулась, услышав, как ее назвали, и отвела старого крота обратно и передала часовому.

Тем временем в зале старейшин у камня собрался совет во главе с Триффаном: Скинт, Комфри, Смитхиллз и другие, чтобы выслушивать сообщения о ходе сражения и об эвакуации.

Ни Триффан, ни Скинт не питали иллюзий относительно возможности разгрома грайков. Они лишь надеялись, что смогут упорядоченно отходить с одной оборонительной позиции на другую. В настоящий момент, когда прошло первое потрясение от неожиданного нападения, все бои сконцентрировались у коровьего тоннеля.

— Часовые Алдера прикрывают фланги, так ведь? — спрашивал Смитхиллз.

— Да, да, дороги в систему надежно перекрыты, и, как только наши бойцы будут атакованы, к ним немедленно подойдут резервы, — ответил Триффан. — Если шпионы еще не рассказали об этих путях, грайки скоро сами их обнаружат.

— Я считаю, хватит сидеть и болтать, — нетерпеливо заявил Смитхиллз, вытягивая и вбирая когти. — Знаете, разрабатывать планы — это прекрасно, но мне не терпится вонзить когти в этих ублюдков.

— Среди нас нет никого, кто бы не хотел быть сейчас внизу, — проговорил Триффан. — Твое время, Смитхиллз, придет, а пока лучше подождать здесь сообщений и позаботиться, чтобы эвакуация велась по плану. В любом случае общее командование внизу следует поручить Алдеру. Я тоже скоро отправлюсь туда. Мы пойдем вместе, Смитхиллз. Вот у тебя и будет такая возможность.

Смитхиллз успокоился, удовлетворенно кивнул, припал к земле и замолчал.

Триффан повернулся к Скинту, который устроился поближе к Комфри и был напряженно-серьезен.

— Скинт останется здесь, как договорились, — продолжал Триффан, — он знает и план обороны, и все подробности эвакуации.

— Ты р-р-решил, какой путь нам следует избрать, или подождем и посмотрим, как развернется сражение? — спросил Комфри. В последние недели он передал руководство Триффану и спокойно относился к тому, что разработанный план известен только брату да еще Скинту.

— Да, мы решили, по какой дороге уходить, но даже сейчас не будем говорить об этом… Самое важное, чтобы грайки не проведали, какой путь мы выбрали. — Он замолчал, потому что внизу, в ходах, послышалась какая-то суета и появилась Монди.

Она запыхалась, но была спокойна и, улыбнувшись всем, сказала:

— Я уже не так молода, но это не помеха! Все группы на своих местах, кроты совершенно спокойны и ждут распоряжений. Раш все проверяет и перепроверяет и будет посылать сюда донесения. — Монди заняла свое обычное место рядом с Комфри, а он протянул лапу и дотронулся до нее, как делал всегда.

— Хорошо, вы славно поработали! — похвалил Триффан. — Теперь вот что: кто-нибудь должен все время находиться здесь, чтобы принять решение о начале эвакуации. Но нам необходимо оттянуть к центру сражения побольше сил Хенбейн, чтобы выходы из системы были, насколько возможно, свободны. Запомните: если почему-либо мы оба, Скинт и я, исчезнем, тогда слушайтесь Мэйуида. Он все знает, он поведет вас.

Присутствующие переглянулись. «Исчезнем» означало «будем убиты».

Триффан ласково посмотрел на всех, и они почувствовали его спокойную решимость.

— А где Спиндл? — спросил он.

— Да, где, во имя Камня, Спиндл? — спохватился Скинт.

— Я видела его совсем недавно, — сказала Монди, — возле Грота Корней. Он нес какие-то тексты и просил передать, что долго не задержится и чтобы ты не волновался.

Триффан улыбнулся.

— Он прячет отчеты для будущих поколений, точно так же, как он спрятал кое-какие рукописи в Семи Холмах и Хэрроудауне.

— Ну мог бы заняться чем-нибудь более полезным, — проворчал Смитхиллз.

Триффан поднял лапу, останавливая его.

— Каждый делает свое дело. Разве ты не хочешь, чтобы наши потомки в Данктоне знали, какую роль ты играл в эти исторические дни?

— Я? Писать о старой кляче Смитхиллзе? Славное дельце! — фыркнул Смитхиллз.

— Кто знает, какие отчеты хранит Спиндл, — проговорил Триффан. — Я, во всяком случае, не знаю. Ну а теперь, Смитхиллз, нам пора идти вниз, в Истсайд.

— А Спиндл?

— Он позаботится о себе сам, — успокоил Смитхиллза Триффан, — и не бойся, его рыльце окажется вовремя в нужном месте!

Они быстро попрощались и самым коротким путем стали спускаться по склону. Как раз в это время косые лучи раннего солнышка осветили восточный склон Данктонского Холма. Триффан и Скинт поняли, что дует легкий ветер с юго-востока, потому что до них доносились несмолкающее рычание ревущих сов, которые с наступлением утра начали носиться по шоссе. Зимой в это время можно было разглядеть сплошную линию, прочерченную их горящими глазами, летом же слышался грохот и ощущалось зловоние, от которого кротам становилось дурно.

— Если бы удалось отбросить их за канаву, то до наступления ночи, когда ревущих сов опять станет мало, они не смогут перейти шоссе и прислать подкрепление, — говорил Триффан на ходу.

Смитхиллз не отвечал, он был очень серьезен. Вот уже целый год он мечтал, как вонзит свои когти в грайка, и это время наконец пришло.

Они поднялись к последней, расположенной у самой поверхности оборонительной норе. Встретившие их там кроты были возбуждены, но держались спокойно.

— Добро пожаловать, Триффан, — произнес командир отряда, — ты пришел как раз вовремя, успеешь пожелать нам успеха: сейчас снизу придет группа передохнуть, а мы отправимся туда им на смену.

Триффан каждому сказал ободряющие слова и добавил: они со Смитхиллзом не только желают им удачи, но и сами пойдут посмотреть вместе с ними, как идет оборона тоннеля. Возбуждение кротов усилилось, а настроение стало еще более приподнятым, ведь идти в бой с самим Триффаном — это большая честь, и это сулит успех…

Один крот, совсем молоденький, держался чуть в стороне от других и не принимал участия в общем разговоре. Казалось, он что-то шепчет про себя. Триффан подошел к нему.

— Ну? — тихо проговорил Триффан. — Нервничаешь, как и я?

— Ты нервничаешь, господин мой? — изумился крот.

— Да, нервничаю, — ответил Триффан, — только не говори остальным!

— А я думал, это только я так, — сказал крот.

— Ну что ты! — успокоил его Триффан. — Скажи-ка, а что ты шептал?

— Просто молился Камню. Как меня научили в родной норе.

— Вот что, крот, — проговорил Триффан уже громче, — мне кажется, хорошо будет, если ты повторишь эту молитву для всех нас.

Остальные, услышав это, согласно закивали, и молодой крот стал просить Камень направить его и защитить.

Когда молитва была произнесена и каждый в заключение добавил к ней свои собственные слова, из хода, который вел снизу вверх по склону, послышались шум, крики, топотание, и в нору ввалились двое усталых до изнеможения крота, а за ними третий; он хромал, из рваной раны на плече текла кровь.

— Рамсей ранен? — воскликнул один из тех, к го ждал своей очереди сражаться.

Рамсей был известен Триффану как один из самых толковых, воинственных и стойких бойцов Алдера — как крот, с которым шутки плохи.

— Ублюдки грайки, — бормотал Рамсей. — Но двоих я уложил. Не так уж они, оказывается, сильны, когда запустишь в них когти.

Потом, когда кто-то попытался зализать его рану, Рамсей начал орать и ругаться, а в конце концов признал, что лучше будет, если он ненадолго припадет к земле и отдохнет.

Триффан кивком подал знак Смитхиллзу и кротам из резерва, и все они вышли. Пройдя некоторое расстояние под землей, они выбрались на поверхность у самого коровьего тоннеля. Четверка кротов, с которыми шли Триффан и Смитхиллз, повернула направо к входу в тоннель, темный проем которого вздымался высоко над их головами, а им навстречу вышел Алдер.

— Триффан! Добро пожаловать! Какое последнее донесение ты получил?

— Тоннель вы удерживаете, канава отбита, а ревущие совы начали утреннюю гонку.

— Все верно, — подтвердил Алдер.

Триффан взглянул на него. Мех Алдера был перепачкан, правое плечо и лапа исцарапаны и кровоточили. Он выглядел усталым, но держался уверенно. К нему то и дело подходили кроты, и он отдавал им приказы ясно и четко. Кроты Данктона занимали хорошую позицию, позволявшую оборонять тоннель, и Триффан понял, что поступил правильно, сделав Алдера командиром.

— Дело в том, Триффан, что грайки все делают, как их когда-то учили. Они и пришли оттуда, откуда мы их ждали, хотя их первое нападение и ошеломило нас. Наверное, перейти шоссе ночью придумал Уид — с помощью шпионов.

— Уида и Хенбейн не заметили?

— Нет, но они где-нибудь поблизости. Надо отдать им справедливость — они не из трусливых.

Триффан рассказал Алдеру, что в самой системе все в порядке и подготовка к отходу проведена.

— Чем дольше мы продержимся, тем больше гвардейцев им придется посылать сюда и тем спокойнее пройдет эвакуация.

— Путь уже выбран?

— В общем-то, да, — уклончиво ответил Триффан. Он хранил эту тайну до последнего, даже от такого крота, как Алдер, которому полностью доверял. — Как держатся бойцы, Алдер?

— Хорошо. Очень хорошо. А теперь, увидев тебя здесь, будут биться еще лучше. Пойдем, покажись им, а по пути поговорим.

Алдер повел Триффана по ходам, сооруженным рядом с коровьим тоннелем, и Триффан старался показать свое рыльце всем, кому мог. Он говорил с бойцами, рассказывал им о малышах — у многих в системе остались дети, — что о них заботятся и с ними ничего дурного не случится.

— Сейчас затишье, грайки собираются менять тактику. На всех открытых местах, откуда они могут появиться, у нас часовые. На всех выходах по склонам.

Триффан одобрительно кивнул.

— Ночью надо будет подумать о канавах и рвах, грайки снова могут перейти шоссе, когда ревущие совы утихнут, — проговорил он. — Но если мы удержим их — хорошо бы до утра — и только потом сдадим тоннель и отойдем к следующей линии обороны, тогда наше положение будет даже лучше, чем мы надеялись, и мы покажем грайкам, что у последователей Камня есть и воля, и сила.

Триффан умолк, Алдер поднял лапу, показывая, что они подошли к крайней линии обороны. Молча они спустились по проложенной двуногими бетонной дренажной трубе, вход в которую охраняли кроты Данктона.

— Вот мы и подошли к самому уязвимому месту, — прошептал Алдер, и они выбрались на поверхность.

Над ними виднелся потолок тоннеля. Воздух здесь был холоднее, высокие бетонные опоры преграждали путь солнечным лучам, и вокруг гудело эхо от смешения разных звуков: далекого рычания ревущих сов, шороха капающей воды и зловещего цоканья по земле когтей гвардейцев.

Один отряд поместился в норе у самой поверхности возле входа в тоннель, другой расположился поблизости на земле, третий, и с ними Смитхиллз, прополз чуть вперед, к высокой куче крупных серых камней. Земля была влажной, кругом стояли лужи, а у дальней стены тоннеля лежали два мертвых гвардейца; кровь, стекая с их тел, окрашивала воду в лужах.

— Было больше, — лаконично пояснил Алдер, — но мы сбросили их в канаву. — Он указал на низкую стенку, перегораживающую вход в тоннель, за которой был глубокий обрыв. Как, во имя Камня, попал туда Смитхиллз? Что ему там надо? Мы вполне способны…

Внезапно из темноты тоннеля послышался шум, оттуда выбежали три гвардейца и набросились на передовой отряд. Смитхиллз с ревом ринулся на них, остальные кроты за ним. Сильным ударом он отбросил в сторону одного и двинулся навстречу двум оставшимся, а гулкое эхо повторяло его рев и крики, заглушавшие все другие звуки в тоннеле…

Триффан инстинктивно шагнул вперед, но Алдер удержал его, положив. лапу на плечо.

— «Мы выиграем эту войну точно рассчитанным отступлением, а не безрассудной храбростью…» — Это ведь твои слова, Триффан. Смитхиллз и остальные справятся с этой атакой.

Так и было. Хотя к гвардейцам присоединились потом еще трое, они не выдержали и отступили. Смитхиллз рычал и ругался им вслед. Одному бойцу, который был ранен, помогли уйти, и его место немедленно занял Другой.

— Видишь, грайки добиваются успеха, только если нападают большими группами, но когда они попытались так действовать, мы стали укрываться в норах у самой поверхности, быстро выскакивать оттуда и давать им трепку, приводя их в замешательство. Сейчас грайки не знают, что предпринять, — объяснил Алдер. — Они не привычны к упорному сопротивлению.

— Можешь за них не волноваться, они быстро переучатся, — мрачно заметил Триффан. — А впрочем, быть может, не так уж быстро, и у нас будет время уйти, как задумано.

Смитхиллз в тоннеле еще раз воинственно потряс когтями и вернулся к Триффану и Алдеру.

— Такого момента стоило ждать хоть всю жизнь! — заявил он. — Я не убил этого мерзавца, только ранил, но велел ему передать кое-что от меня своим друзьям.

— Что? — спросил Триффан.

— «Передай им: в Данктонском Лесу таких, как Смитхиллз, полно!» Вот! Так я ему сказал!

Триффан расхохотался.

— Тогда пошли, покажешь свою прыть еще где-нибудь, ведь нам нужно зайти и в другие ходы возле шоссе.

— Я пока останусь здесь, — сказал Алдер. — Очевидно, вы встретите Рамсея, он наверняка снова отправился сюда, к канаве, готовить оборону на вечер. Может, тебе удастся убедить его немного передохнуть — я не сумел!

Они пошли вперед и вскоре действительно встретили Рамсея, хромающего из-за раны в плече, усталого, но веселого и очень довольного утренним успехом. Только приказ Триффана заставил его согласиться немного отдохнуть. Но уговорить его было нелегко. Кроме того, Рамсей считал, что Триффану не следует ходить в сопровождении одного Смитхиллза, поскольку это опасно.

— Что, во имя Камня, ты хочешь этим сказать — «одного Смитхиллза»? — передразнил Рамсея оскорбленный Смитхиллз.

— Иди, Рамсей, наверх, — уговаривал его Триффан. — Камень защитит меня, а если он этого не сделает, то, я уверен, это сделает Смитхиллз. Только так я могу помешать ему начать в одиночку сражаться с гвардейцами!

И все же в это утро им пришлось пережить несколько опасных минут. Пройдя оборонительные ходы, ведущие на северо-восток, к реке, Триффан и Смитхиллз повернули на юго-запад и совершили длинный марш до самых болот. Канавы на их пути были в основном непроходимыми, за исключением мест, где через них были переброшены доски или стволы поваленных деревьев. В этих местах Алдер организовал оборонительные посты. Здесь первоначально планировался отход, но теперь Триффан убедился, что воспользоваться им все равно бы не удалось, тем более что силы грайков концентрировались на другой стороне шоссе. Придется отдавать приказ эвакуироваться по ходу под рекой, но не сию минуту… Правильно определить этот момент — самое важное решение, которое предстоит принять.

Удостоверившись, что переходы через канавы хорошо охраняются, а кроты-бойцы понимают, как важно оставаться на своих местах, Триффан и Смитхиллз направились обратно к тоннелю. Вдруг они увидели возле одной широкой канавы яростную схватку. Гвардейцы сосредоточили здесь большие силы, им удалось прорвать оборону, бойцы отступили и продолжали отходить, когда к ним подбежали Триффан и Смитхиллз.

— Семеро убитых, господин, заменять почти некем, нам больше не продержаться, — прохрипел один из бойцов, увидев Смитхиллза. Пока он говорил, гвардейцы опять прорвали оборону.

Триффан шагнул вперед, Смитхиллз не отставал от него. Они оказались прямо перед атакующими гвардейцами. Хроники Спиндла говорят, что Триффану необязательно было вмешиваться в бой, во избежание ранения или чего-нибудь похуже. Но он случайно увидел среди мертвых крота, которого хорошо знал и успел полюбить. Немногие помнят сегодня, как звали этого крота, ведь его роль в истории так мала — впрочем, сам Спиндл полагал, что ход истории определяют и те, о ком никто не слышал. Таким был и Пенниворт, брат Тайм, один из уцелевших на Семи Холмах возле Бакленда. После смерти Тайм он остался совсем один и стал бойцом, хотя и был поставлен только в оборону, потому что никогда не отличался ни силой, ни драчливостью. Здесь, в этом месте, оказавшемся слабым звеном обороны, ему суждено было погибнуть, и теперь, как и многие другие кроты, он был мертв. Его убили грайки, когда он защищал систему, которая даже не была его родной системой.

Когда Триффан увидел труп Пенниворта, его охватила неукротимая ярость, и он не колеблясь пошел на самого крупного и, похоже, самого свирепого гвардейца, бока которого угрожающе раздувались. Триффан нанес ему сильный удар, а потом прыгнул и вцепился в заднюю ногу врага. Смитхиллз тем временем набросился на другого гвардейца. Передние нападающие были остановлены, но грайки быстро перегруппировались, пытаясь окружить двух данктонских вожаков. На какой-то момент создалось впечатление, что их буквально захлестнул шквал налетевших грайков, но Смитхиллз, дико крича, поднял лапу со страшными когтями и вместе с Триффаном бросился на врагов. В это время бойцы остановились, повернули и, призывая на помощь Камень, пробились сквозь ряды гвардейцев, чтобы сражаться рядом с Триффаном.

Долго вокруг царили шум и неразбериха, но потом внезапно строй гвардейцев оказался сломлен, один из них упал, другие побежали, а кроты Данктона преследовали их, внося еще больший беспорядок в их ряды. Они гнали грайков по трубе, переброшенной через канаву, и Триффану больше не с кем стало сражаться.

С воплем «Вы несете зло, и вы погибнете!» Смитхиллз погнался за гвардейцами. Он налетел на отставшего, вонзил в него когти и хотел уже прикончить, но Триффан крикнул Смитхиллзу:

— Оставь его!

Гвардеец был напуган, ранен, но вел себя вызывающе.

— Вы прокляты Словом! — истерично орал он, а кровь текла у него из раны на спине. — Прокляты!

Остальные гвардейцы, добравшись до другого берега канавы, обернулись, наблюдая за происходящим.

— Убить его? — холодно спросил Смитхиллз, поднимая когти и намереваясь выполнить свою угрозу.

Триффан взглянул на раненого крота и покачал головой.

— Отойди, — попросил он.

Смитхиллзу очень не хотелось оставлять Триффана на открытом месте один на один с гвардейцем, пусть даже и раненым, но Триффан снова приказал ему отойти. Смитхиллз повиновался, убедившись, что грайки не собираются прийти на помощь товарищу.

Когда Смитхиллз отошел, Триффан взглянул на охваченного страхом гвардейца. Очевидно, он считал, что настал его последний час. Возможно, так оно и было, потому что из глубокой раны у него на спине не переставая текла кровь.

— Делай что хочешь, крот Данктона, — прохрипел гвардеец. — Убей меня! Все равно твои дни сочтены!

— Я не хочу, чтобы ты сейчас умер, — проговорил Триффан с мрачной улыбкой. — Ты отнесешь мое послание Хенбейн. Передай, что эту систему ей никогда не покорить, что за нами есть еще кроты, а за ними — еще, их много, и все они мечтают вонзить в вас когти! Скажи ей: Камень защищает нас и, даже если она силой и числом захватит нашу систему, Камень сделает нас невидимыми, она не найдет нас и не сможет убить. Скажи ей и всем, с кем будешь говорить, если вы хотите найти нас, слушайте Безмолвие…

— Слушать Безмолвие? — прошептал перепуганный до смерти гвардеец, пораженный, что этот большой, явно обладающий властью крот говорит с ним мягко и, кажется, не собирается его убивать.

— Да, — тихо продолжал Триффан, — вы найдете нас в Безмолвии, оно станет со временем известно всем кротам. В него мы и уйдем, и никакие силы не помогут Хенбейн найти нас?

— Вас не так много. Мы наверняка завоюем вашу систему, — возразил гвардеец, обессиленный от потери крови. — Тогда мы найдем вас…

Триффан покачал головой, и ему, как и гвардейцу, показалось, что битва, бушевавшая вокруг них, прекратилась и наступил мир.

— Скажи Хенбейн, если она спросит, куда мы ушли, что мы ушли в Безмолвие, скажи ей это.

Триффан протянул вперед лапу и гвардеец отпрянул в ужасе.

— Не бойся, — проговорил Триффан, передней левой лапой коснулся раны на теле гвардейца и почувствовал, как это было с Тайм в Бакленде и с Мэйуидом в Хэрроудауне, что сила Камня при нем. Он ощущал чудотворность Камня, его доброту и знал каким-то непонятным образом, что он сам сейчас находится рядом с Босвеллом или Босвелл рядом с ним.

— Мы в Данктоне не желаем вам зла, — сказал Триффан, — но мы должны защищаться. А сейчас ничего не бойся. Силой Камня ты будешь исцелен.

Гвардеец с изумлением смотрел на Триффана, потом скосил глаза на свою рану и увидел, что кровь перестала течь; он почувствовал, что может пошевелить передними лапами.

— Но я, — прошептал крот.

— Не рассказывай никому об исцелении, возвращайся к своим, крот, и помни, что, хоть мы и «прокляты», как тебе говорили, мы такие же кроты, как ты, у нас такие же страхи и желания, мы ничем от тебя не отличаемся. А теперь иди.

И крот почувствовал, что он в состоянии подняться и пойти. В его глазах, когда он посмотрел на Триффана, читался благоговейный трепет. Он произнес:

— Как тебя зовут? Скажи мне свое имя.

— Меня зовут Триффан, я родом из Данктона. Мне бы хотелось, чтобы сюда, где мой дом, все кроты могли… приходить мирно. Я бы лечил всех, как я вылечил тебя; мне бы хотелось, чтобы это место стало святилищем, неподвластным ни силе Слова, ни силе Камня, если она когда-нибудь будет извращена.

Раненый посмотрел на Триффана, исполненного уверенности и решимости.

— Меня зовут Трифт, — произнес он робко.

— Да, Трифт? — проговорил Триффан, не отводя от крота пристального взгляда.

— Если я могу что-нибудь сделать, если когда-нибудь…

— Такой день может настать, Трифт, потому что кроты нужны друг другу, и так будет всегда.

Трифт поднял голову и посмотрел на склоны, поднимающиеся за спиной Триффана, потом выше — на деревья, на лес, который под лучами утреннего солнца сиял во всей своей красе.

— Я не забуду о твоем желании сделать Данктон местом, где царили бы мир и покой. Я не забуду. Мы не хотели…

— Иди с миром, — прервал его Триффан.

В это время грайки снова начали пробираться по трубе в их сторону, а бойцы продвигаться им навстречу. Крот Трифт ушел. Дойдя до своих, он оглянулся и посмотрел на Триффана удивленно, но как-то странно спокойно. Тогда Триффан повернулся, пошел и вскоре присоединился к друзьям. О том, что произошло, он не сказал ни слова.

❦

После полудня Триффан оставил Смитхиллза на передней линии, чтобы тот помогал Алдеру, а сам отправился обратно вверх, сопровождаемый двумя бойцами. Триффану нужно было вернуться в Главную систему и узнать, как идут там дела. Однако, двинувшись в путь, он почувствовал непреодолимую потребность выйти на поверхность и посмотреть вниз, в сторону шоссе ревущих сов и еще дальше — на поля, в тени которых скрывались Новые Кроты.

— Смитхиллз велел не пускать тебя на поверхность одного, — запротестовал один из бойцов.

Триффан улыбнулся.

— Смитхиллз и не пустил бы, — произнес он. — Но я только на минутку.

Бойцы не стали спорить, чувствуя, что их вожаку необходимо побыть одному. И Триффан выбрался на поверхность, на свет послеполуденного майского солнца, и остановился. Он знал, что у него в лапах — будущее Данктона, а может быть, и всего кротовьего мира.

Триффан думал о Комфри и Монди, об Алдере и Смитхиллзе, бок о бок с которыми сражался и за судьбу которых продолжал волноваться, о Мэйуиде, который сейчас, должно быть, находится внизу, в Болотном Крае, о Спиндле, которого любил и который обязательно найдет его, Триффана, еще до наступления ночи. Триффан знал, многие, кто сейчас доблестно сражается с грайками, не доживут до того дня, когда Данктон снова станет свободным. И среди гвардейцев многие погибнут.

В такие моменты вожак всегда чувствует одиночество. Так было и с Триффаном, и он мог только молиться, чтобы Камень хранил его кротов, как он хранил весь кротовий мир, а его последователи будут внимательно слушать его зов.

— Триффан! — закричал в беспокойстве один из бойцов. — Пожалуйста! Тебе пора возвращаться!

Триффан бросил последний взгляд вниз, где у подножия холма продолжали сражаться бойцы, и вернулся в тоннель, вернулся к своей задаче — спасти кротов своей любимой системы.

Глава двадцать шестая

Поздним вечером следующего дня грайки в конце концов овладели коровьим тоннелем и прорвались ко второй оборонительной линии Алдера. Произошло это в результате искусно проведенной атаки одновременно в трех местах: у самого тоннеля, у большого рва и у канавы, в защите которой накануне принимали участие Триффан и Смитхиллз.

Однако еще до этого множество групп ожидавших эвакуации кротов были отведены вниз по склону в сторону Болотного Края, причем все прошло без особых затруднений и паники. Кротов провели в ходы, заброшенные с того времени, когда пришла чума.

Теперь кроты вернулись, и Бэрроу-Вэйл, некогда сердце всей системы, вновь огласился многоголосыми звуками — разговорами, шумом играющей детворы, голосами взрослых. Однако звучали голоса глухо, так как кроты чувствовали себя подавленными, да и в тоннелях полно было пыли, а в некоторых местах они даже заросли травой или оказались перегорожены обвалами. И все же эти ходы стали местом, где кроты ждали распоряжений, переглядываясь при виде гонца, торопившегося наверх, в нору старейшин возле Камня, откуда новости о сражении потом снова распространялись вниз.

Малыши заснули, взрослые бодрствовали; наступила ночь, в ходах стало совсем темно. Несколько кротов вместе с Монди ходили по тоннелям, подбадривая, успокаивая детей, молодежь да и родителей тоже. Все испытывали страх за жизнь своих близких, участвующих в сражении.

Незадолго до полуночи усилился ветер, и по полуразрушенным ходам стали гулять сквозняки, наполняя их странными шорохами, что сильно беспокоило любящих уют и порядок кротов. Внезапно даже крепко спавшие дети были разбужены прокатившимся над лесом ударом грома. Сверкание молнии на мгновение высветило кротов, собравшихся в кучки, прижавшихся к стенкам ходов. Потом хлынул дождь, снова молния, снова гром, дождь превратился в ливень, тут и там в ходах стало капать, и кротам приходилось передвигаться с места на место.

Поздно ночью, когда дождь продолжал равномерно лить, по лесу торопливо бежал одинокий крот. Он хорошо знал дорогу и двигался быстро, искусно петляя и выбирая тропинки, где ему не грозила опасность быть пойманным совой, — ведь совы, как известно, нападают на неосторожные создания, опрометчиво считающие дождь надежным укрытием.

В Бэрроу-Вэйле этот крот заскочил в ход, пробежал мимо любопытных рылец, которые отшатывались, когда видели, как странно он выглядит, какой у него пристальный взгляд и непривычная улыбка, отталкивающая поначалу тех, кому она не была знакома.

— Извините, благодарю вас, очень мило, удивительно любезно с вашей стороны, да-да-да, нет-нет, вы мне ничуть не мешаете… — бормотал Мэйуид, пробираясь в тесной толпе. Потом он заспешил дальше, только изредка останавливаясь, чтобы с беспокойством прислушаться к шуму дождя.

❦

Тем временем у линии оборонительных нор в Истсайде, в темноте, под проливным дождем, данктонцы жестоко сражались с грайками. Гонцы один за другим приносили новости Алдеру на позицию чуть выше по склону. Эти новости, доставленные из разных точек боя, показывали, что отступление, хоть и организованное, продолжается. Более того, потери среди кротов Данктона росли, и Алдеру приходилось уже брать резервы из дальних точек, где были посты на случай прорыва грайков с флангов.

Триффан ждал сообщения о введении в дело резервов, чтобы начать эвакуацию. Нельзя было рисковать и допустить грайков в систему, когда кроты еще не ушли. Более того, мог быть обнаружен ход, по которому намечалась эвакуация, и тогда таинственность «исчезновения» кротов Данктона была бы нарушена. Грайки теперь не только удерживали коровий тоннель, но и начали предпринимать систематические атаки на фланги линии оборонительных нор. Пока еще они не послали туда крупные боевые отряды, но Алдер не хотел испытывать судьбу, и с приближением рассвета, когда ливень, вместе с ураганным ветром обрушившийся на Данктон, перешел в мелкий дождичек, дал приказ отступить.

При этом одна группа кротов Данктона продолжала скрываться в глубоких ходах, под самым скоплением грайков. Эта группа под командованием Рамсея должна была последней неожиданно атаковать грайков, чтобы замедлить их продвижение, а потом отступить в такие глубокие ходы, что грайки не смогут обнаружить их. Увы, дело шло к концу, и Алдер, усталый, с двумя царапинами на голове и более серьезной раной на плече, послал еще одного гонца предупредить Триффана, что момент последнего отступления приближается.

— Скажи Триффану — мы будем ждать его приказа уходить, но если к восходу солнца я его не получу, я сам начну отступление, — сказал Алдер гонцу, а когда он убежал, несмотря на усталость, вернулся в оборонительную нору снова и снова принимать сообщения. Алдер хотел удержаться здесь подольше и обеспечить прикрытие группе Рамсея, чтобы она могла уйти в глубокие ходы, если все будет потеряно. Алдер дал указания Рамсею уйти не позже середины утра.

Возле самого Камня долго было темно, небо все еще закрывали тучи, а когда наконец рассвело, стала видна мокрая земля, грязь и деревья, казавшиеся безжизненными после ураганного ветра и ливня.

Триффан вместе с другими старейшинами ждал в норе сообщений о ходе сражения и уже собрался было сам еще раз спуститься к подножию холма, когда, проделав длинный путь от Болотного Края, появился Мэйуид.

— Прошу прощения, совсем не хочу никого здесь волновать, — проговорил он, прерывая совещание старейшин, — но я обращаюсь ко всем вам, милостивые господа, и к каждому отдельно: мне кажется, я думаю, я полагаю, что лучше бы начать движение. Ход под рекой стало заливать дождем. Да, мой господин, простите, — объявил Мэйуид.

За последние недели и раньше шли дожди, и у Мэйуида, конечно, была возможность проверить, что при этом происходит. Настоящего потопа можно было не бояться — похоже, такого не случалось никогда, — однако почву могло сильно размыть, что замедлило бы движение. Трудно было предсказать, что произойдет, когда намокшие стены станут сотрясаться от топота пробирающейся по ходу большой толпы кротов.

Мэйуид уже пришел в себя после быстрого подъема на вершину холма, старейшины обсуждали принесенные им новости и план эвакуации, который им наконец сообщили Триффан и Скинт, когда появился гонец Алдера из Истсайда: отступление продолжается, приходится оголять фланги системы, значит, пришло время уходить.

Триффан отдал последние приказы. Комфри, Монди, Скинт и Мэйуид должны немедленно отправиться в Бэрроу-Вэйл, откуда они поведут эвакуируемых вниз, через Болотный Край. Присутствие Комфри и Монди необходимо, они обеспечат спокойствие и порядок. Кроты всегда боялись болота, края сырого, вредного, опасного, а места за ним вообще считались непроходимыми. Однако Комфри кроты доверяют, и за ним они пойдут.

— А где же Спиндл? — спросил Комфри.

— В нужный момент он появится, — заверил его Триффан и, похоже, этот момент наступил, потому что у входа в зал появился хмурый Спиндл, оглядел всех и произнес:

— Следует понять, что мы уходим?

— Уходим, — ответил Триффан.

— Ладно, — вздохнул Спиндл, — моей работе никогда не будет конца. Я сделал все, что мог, и, если кроты Хенбейн обнаружат библиотеку, которую спрятали мы с Мэйуидом, значит, Камень не так хорошо относится к нам, как я полагал.

Спиндл выглядел утомленным, и неудивительно: он посвятил двое последних суток составлению заключительных отчетов, назвав в них события этих дней критическим, переломным моментом истории, хотя вожаки — Триффан, Скинт и Алдер — были слишком заняты и не придавали трудам Спиндла особого значения.

— Я пойду с тобой, если ты не против, — проговорил Спиндл, узнав, что Триффан собирается вниз посмотреть, как идет отступление. — Заодно погляжу, чем все кончится. Мне бы хотелось сунуть рыльце туда, где происходит главное действие, и у меня есть предчувствие… — Тут он замолчал, отвернулся и постучал одной лапой о другую.

— Тогда пошли, — сказал Триффан. Он был необыкновенно рад приходу Спиндла; он очень его любил и в кажущейся слабости друга черпал силу.

Триффан собирался вместе со Спиндлом позже присоединиться к уходившим, вероятно, в проходе под рекой, но не ранее, чем он убедится, что ушли все кроты, включая группу, направленную в лабиринт Болотного Края.

Тяжелее всех остальных переживали эти минуты Комфри и Монди. В глубине души они понимали, что им не суждено больше никогда увидеть Камень Данктона. Однако все было решено, спланировано, да и среди кротов многие никуда не пойдут, пока не увидят, что их самый любимый старейшина тоже уходит.

Комфри говорил им, что Данктонский Лес следует покинуть ради молодого поколения и взрослые кроты должны показать при отступлении пример мужества и терпения, а потом как можно точнее передать предания и традиции Данктона тем, кто когда-нибудь обретет силу и сможет вернуться.

И вот старейшины в последний раз все вместе вышли на поляну Камня и там под дождем произнесли молитвы; потом старый Комфри подошел к Камню и коснулся его, прося благословения для верных ему кротов.

Под конец Комфри сказал:

— А когда п-п-придут другие, дай им услышать твое Безмолвие, Камень, и признать твою любовь. Пусть происходящее сейчас будет просто тяжелым переходом к временам, когда мир снова вернется в Данктон, кроты опять смогут жить здесь свободно и ничего не боясь, верить, во что хотят, и лечить друг друга любовью твоего Безмолвия.

Все остальные смотрели, как Комфри повернулся к Монди, протянул лапу, коснулся ее и продолжил:

— Мы оба старые и многое-многое видели, а теперь впервые, когда конец нашей жизни близок, мы должны отправиться в путь. Таково твое желание, Камень, и мы верим тебе.

— Верим, — прошептала Монди, подходя ближе. Ее седой бок коснулся бока Комфри, они приникли к земле, и все остальные вместе с ними, а Камень вздымался над их головами, и высоко вверху ветви больших буков роняли на них капли дождя, и лес вокруг был наполнен тусклым утренним светом.

— Пойдем, дорогой, — мягко проговорила Монди, — пора уходить.

Словно выполняя ритуал прощания за оцепеневшего от горя Комфри, Монди по очереди подошла к каждому кроту и дотронулась до него, и прошептала его имя, и пожелала в один прекрасный день благополучно возвратиться домой.

После этого оба старых крота увели всех вниз. У Камня остались только Триффан и Спиндл.

— Ну вот, — проговорил Триффан, — пора идти… а я волнуюсь, очень волнуюсь.

— Знаю, — отозвался Спиндл с улыбкой. — Почему, как ты думаешь, я здесь, с тобой? Ты понял, что трудно быть вожаком, правда ведь?

Триффан кивнул.

— Трудно. Кроты не должны видеть мою слабость и мои сомнения, а я часто ощущаю и то и другое. И война… Знаешь, Спиндл, должны существовать другие методы, лучшие. Последний гонец сказал мне, что наши резервы иссякли. Там, внизу, в Болотном Крае, есть кротихи, которые никогда больше не увидят своих мужей, и дети, которые не услышат голоса своих отцов, они останутся только в их памяти. Что я им скажу? Еще многие не вернутся в дом, который они любили. А вел их я! Кто знает, может, лучше было остаться здесь? Как можем мы быть уверены, что Хенбейн не проявит милосердия?

— Все беженцы говорили одно и то же; она ни разу этого не сделала.

Триффан вздохнул.

— Ладно, когда-нибудь найдут методы получше. Когда-нибудь…

— А когда это будет, Триффан? — спросил Спиндл.

— Когда придет Крот Камня. Да сохранит меня Камень, чтобы я мог это увидеть?

— И я! — воскликнул Спиндл.

— Ну, а теперь последний раз зайдем к Алдеру, — сказал Триффан, — и посмотрим, как у них дела.

Они ушли с поляны Камня по тропинке между буками, поступь Триффана неожиданно стала легкой, как будто с его души спала тяжесть: все решения приняты, осталось только выполнить их до конца.

— Вперед, Спиндл! — крикнул Триффан, когда они достигли края леса и перед ними показался склон Ист-сайда, и побежал быстрее. Ни тот ни другой не оглядывались, Камень вскоре скрылся за деревьями; поэтому кроты и не увидели, как столб света пробился вдруг из-за облаков, коснулся мокрых боков Камня и он засиял.

Алдера они нашли на том же месте — в центральной норе последней оборонительной линии на юго-восточном склоне, но это были последние минуты. Его бойцы были настолько утомлены или так страдали от ран, что даже не поднимали голов, когда Триффан со Спиндлом проходили мимо.

Но что было еще хуже — за несколько минут до появления Триффана гвардейцы окружили и поймали на поверхности двух бойцов, один из которых был ранен, и теперь сверху доносились громкие голоса обозленных грайков, обсуждающих, что делать с пленниками.

Как бы ни устали кроты, находившиеся в ходах, они готовы были попытаться спасти товарищей, но именно этого и добивались грайки, как твердо заявил Алдер, запретив своим бойцам выходить на поверхность. Триффан легко мог понять почему. Земля над норой была неровной, несколько гвардейцев заняли позицию за кочками, а дальше, за ограждением из колючей проволоки, склон круто обрывался, и кто знает, сколько гвардейцев пряталось там и ждало возможности атаковать.

— Они пытаются выманить нас отсюда тем, что держат пленников у нас на виду, — проговорил Алдер, — каковы бы ни были наши чувства, я никому не разрешу выйти.

Он недобрым взглядом окинул ходы. Как и все остальные, Алдер очень устал, мех был перепачкан грязью, потом и кровью. Кровь запеклась, но иногда раны снова открывались, и тогда капли крови попадали Алдеру в глаза. Однако многим в тот день досталось еще больше.

— А нельзя добраться туда по ходам? — спросил Триффан, в ужасе глядя, как подвели раненого бойца к заграждению из колючей проволоки. Но он уже понял: к этому месту ходы не вели. — А какие новости от Рамсея и его группы? — продолжал расспрашивать Триффан. Он знал, что они залегли ниже по склону, окруженные почти со всех сторон. Свободным был только один ход, который вел в нору, где сейчас находились Алдер и другие.

— Никаких, — ответил Алдер, — но глубокий ход по-прежнему свободен, и мы думаем, что грайки его не обнаружили. Я не знаю, атаковал ли Рамсей, но, похоже, атаковал. Он не вернулся сюда, но нам нужно отступать.

В этот момент гвардейцы прекратили орать, и вдруг раздался протестующий крик, а следом за ним — ужасный вопль. Кроты Данктона поняли: их раненого товарища подвесили за рыльце на колючую проволоку.

Гнев, бессилие, ярость… казалось, сама нора потемнела от ненависти к грайкам.

— Мы должны им помочь, Алдер, — сказали одновременно несколько кротов, — мы должны…

В этот момент до них донесся насмешливый голос гвардейца.

— Один готов и второй на очереди! — кричал он. — Если вы все не сдадитесь. Ну? Решайте быстрее…

Они увидели, как их товарищ пытается отбиться от трех гвардейцев, удерживающих его возле проволоки. Из рыльца их несчастного друга хлестала кровь, она текла изо рта и пузырилась, пока затихали его последние всхлипы, такие страшные, что и вообразить нельзя.

— Мы пойдем, Алдер, даже если сам ты останешься здесь, — сказал один из бойцов. — Мы не позволим им подвесить Уилдена. Он мой друг.

Уилденом звали второго пленника.

Пока он говорил, появились еще два гвардейца. Более крупный пристально посмотрел в сторону оборонительной норы, и Алдер застыл от удивления.

— Этот крот там… вон тот! Это Маррам, Триффан, вот это кто! — Маррам был товарищем Алдера в Бакленде.

Все уставились на Алдера. Внезапно Триффан шагнул вперед и принял командование на себя.

— Никто из вас не выйдет на поверхность, — произнес он сухим тоном приказа. — А теперь быстро покажите-ка, если я побегу по поверхности, где мне найти вход в глубокие норы, в которых скрывается Рамсей?

Ему указали направление.

— Теперь слушайте внимательно. Я выйду один. Пусть это выглядит, словно я хочу вести с ними переговоры. Они придут в замешательство, увидев одинокого крота. Я выберу момент и — как его зовут? Уилден? — увлеку Уилдена вниз по склону. Воспользуйтесь суматохой и уведите вверх всех раненых, кого сможете. Здесь оставьте только охрану, я постараюсь вернуться с Рамсеем и остальными из глубоких ходов. Пошлите гонцов по линии обороны с приказом о немедленном и окончательном отступлении. Когда этот Уилден окажется в безопасности и группа Рамсея благополучно вернется, мы уйдем все вместе.

Снова до них донесся насмешливый голос гвардейца.

— Эй, данктонцы, ваш друг начал потеть и дрожать. Выходит, он бился рядом с трусами? Неужели у вас не хватит мужества сдаться и спасти ему жизнь?

И тут Триффан вышел на поверхность. Его неожиданное появление заставило грайков застыть от изумления. Державшие Уилдена припали к земле и напряженно следили, как под серым моросящим дождем в полной тишине Триффан медленно, уверено шел в их сторону. На ходу он говорил — ясно, четко, так, что было хорошо слышно даже остававшимся позади него бойцам:

— Я иду с миром и доброй волей Камня, обращенной ко всем кротам. Если среди вас есть такие, кто испытывает жалость или кто когда-нибудь задумывался о Безмолвии Камня, пусть шагнут вперед и заключат с нами мир!

При этом Триффан не сводил глаз с Маррама, со смехом говорившего приятелям:

— Он что, надеется найти здесь союзника?

— Видно, он совсем ненормальный! — откликнулся его товарищ.

Но бойцы заметили, что Маррам отступил за спины других, а потом быстро стал спускаться по склону и вскоре исчез из виду.

По обе стороны тропинки, по которой шел Триффан, в траве и чертополохе прятались гвардейцы, готовые броситься на него. Сердце Триффана колотилось, но он видел перед собой лишь ужас в глазах Уилдена — тем отчетливее, чем ближе подходил. Триффану казалось, что весь кротовий мир погрузился в молчание. Но не совсем полное, потому что сзади послышалось пыхтенье и топот, и Триффан замедлил шаг, не будучи уверен, что это не грайки, однако твердо решил не показывать страха.

— Право же, знаешь, мне кажется, ты мог бы и подождать… — Это был Спиндл, спешивший вдогонку Триффану. Выражение у него было весьма озабоченное, хотя и с примесью нарочитого простодушия.

— Что, во имя Камня?.. — начал Триффан сквозь стиснутые зубы, стараясь сохранить невозмутимость, чтобы уставившиеся на него гвардейцы продолжали пребывать в оцепенении и он успел бы дойти до Уилдена. Но со Спиндлом…

— Я хочу сказать, — продолжал Спиндл, который, догнав Триффана, немного замедлил бег и стал говорить очень громко: — Я хочу сказать, что неблагородно присвоить одному себе удовольствие, если не привилегию, сдаться этим великолепным кротам, которые прошли такой далекий путь, только чтобы…

— Спиндл! — попытался остановить его Триффан. Они теперь находились всего в нескольких ярдах от проволочного ограждения, сразу за которым стоял Уилден.

— …чтобы, э… э, спасти наших кротов от ужасного заблуждения: ведь для них существует лишь одна истина — Камень.

Пока Спиндл, улыбаясь, произносил эту тираду, а разъяренный Триффан шел рядом, гвардейцы переглядывались, удивляясь, кто это так беспечно направляется в самую их гущу, рассуждая о Камне. Тем временем парочка добралась до проволоки. Повешенный за рыльце окровавленный крот был перед ними, его лапы скрючились в предсмертной агонии. За проволокой склон шел круто вниз, и во влажном утреннем воздухе был слышен шум ревущих сов, разносившийся над Лугами.

Ниже на склоне расположились еще десяток или чуть больше гвардейцев, и при появлении Триффана, для них явно неожиданном, они приподнялись и уставились на него.

— Я полагаю, — совершенно спокойно начал Триффан, подыгрывая Спиндлу… Он прошел под проволокой. Спиндл следовал за ним. Они оказались в нескольких шагах от Уилдена. — Я полагаю, нам следует представиться.

Гвардейцы начали принимать угрожающие позы, они крепче схватили Уилдена и подошли ближе.

Триффан повернулся к одному из них, по виду — вожаку.

— Крот, которого вы поймали, — это Уилден… — Триффан начал говорить быстрее, в его голосе неожиданно зазвучала непререкаемая властность, хотя слова он произносил так же спокойно, как раньше. — Мы хотим побеседовать мирно, я предлагаю вам — не держите его. Он никуда не убежит. — И когда гвардейцы отпустили Уилдена, продолжал: — Это мой добрый друг Спиндл, родом из Семи Холмов, мое же имя — Триффан.

На минуту наступила тишина. Один или два гвардейца попытались что-то сказать, даже открыли рты, но другие стали окружать Триффана. Однако, прежде чем они успели это сделать, он сказал:

— А теперь, Уилден, я думаю, пришло время!

И бросился вперед, обрушив мощный удар на одного из четверых гвардейцев, стоявших возле Уилдена. Сам Уилден сбил второго, и тот покатился вниз по склону. Триффан не рассчитывал на Спиндла, однако он не остался в стороне: воспользовался неожиданностью нападения и вонзил когти в бок третьего гвардейца. Триффан шагнул вперед, отшвырнул в сторону четвертого стража и приказал Спиндлу и Уилдену бежать вниз по склону, в самую гущу находившихся там пораженных гвардейцев.

— Быстрее! — крикнул Триффан.

Они понеслись вниз по склону. Триффана вела твердая вера, какой он никогда ранее не испытывал, что они останутся невредимы, если будут действовать уверенно.

— Остановите их! За ними! Убейте их!

И тут, когда стоявшие позади гвардейцы бросились за ними в погоню, а те, кто были впереди, вышли из транса, отнюдь не Триффан увидел, что путь к спасению пролегал по расстилавшимся перед ними Лугам, а Спиндл. Выдохнув на бегу «За мной!», он понесся прямо на самого крупного и самого сильного крота — Маррама. Триффану и Уилдену ничего не оставалось, как последовать за Спиндлом, держась к нему как можно ближе, чтобы отражать удары грайков, стремительно приближавшихся справа и слева.

— Сюда! — крикнул Спиндл и еще быстрее помчался вниз, в сторону гвардейца, выставившего свои огромные когти.

— Но ты бежишь к самому большому! — выдохнул Уилден.

— Правильно! — ответил Спиндл. — Я думаю, он за нас. А если нет, нам осталось недолго жить.

Но Маррам был на их стороне — в результате ли слов Триффана о Камне или пришел к решению еще раньше, они не знали, да это их вовсе и не заботило. Когда они добежали до Маррама, тот отступил в сторону, пропуская их, а потом одним ударом убил подскочившего первым гвардейца. Нападающие застыли на месте.

Теперь уже Триффан, не сомневаясь в успехе, искал замаскированный вход в глубокую нору, где залег Рамсей. И вдруг Рамсей оказался среди них. Он выскочил из тайного входа, привлеченный криками и топотом бегущих лап. Рамсей выбрался на поверхность, за ним еще двое или трое. Пропустив Триффана, они встали рядом с Маррамом, а группу Триффана, почти совсем обессилевшую от бега, отправили вниз, под землю: Уилдена первого, за ним Спиндла, а потом боец почти силой столкнул туда и Триффана.

— Живей! — крикнул он. — Грайки, похоже, очухались!

И вместе с остальными бойцами последовал за Триффаном вниз, в то время как Рамсей и Маррам остались отбиваться от преследователей, а Триффан крикнул снизу громко, так, чтобы могли услышать грайки:

— Все к коровьему тоннелю, быстро! Наверх, к Камню, еще рано!

Потом под землю спустились Рамсей и Маррам, а грайки кружили на поверхности, обнюхивали все и кричали: «Они пошли по ходам к тоннелю! Предупредите Хенбейн и Уида! Бегите туда, вниз!.. Все вниз! Вниз по склону, к коровьему тоннелю! Это контратака, только Слово знает, сколько их там, внизу!

Кто-то из грайков попытался проникнуть в ведущий на глубину ход, но получил удар когтями по рыльцу, и вскоре они отступились, а кроты Данктона с облегчением перевели дух.

— Ты хорошо встретил нас, Маррам, — сказал Триффан. — Правда, хорошо. А теперь, кроты, пошли-ка обратно!

И, не замеченные гвардейцами, они отправились по глубокому ходу вверх и пришли в нору, где оставался Алдер.

Алдер безукоризненно выполнил свою работу: линия обороны была почти всеми покинута, раненые эвакуированы. С Алдером оставались только двое самых сильных бойцов. Они ждали Триффана.

— Я привел тебе друга! — проговорил Триффан, когда в нору вошел Маррам.

При виде его Алдер, который целых два дня прекрасно владел собой и успешно командовал другими, растерялся сначала от изумления, а потом от радости. Он хлопнул старого товарища по плечу, и они от души расхохотались.

Решив поговорить с Маррамом позже, Алдер объявил:

— А теперь нам лучше убираться отсюда. — Однако, уходя, он все же еще раз обернулся к Марраму и добавил: — Дружище, у меня есть работенка тебе по вкусу!

Так, со смехом и восклицаниями, последний боец покинул юго-восточный склон, оставив его грайкам.

Наверху остановились и оглянулись.

— Торопиться они не будут, — заверил Триффана Маррам. — Всегда так. Они проверят каждый ход и каждую нору по пути наверх, к Главной системе, и я не удивлюсь, если полезут еще на фланги — грайки действуют, как велит Слово, а оно учит осторожности при захвате новых систем.

— У нас есть для них кое-какие неожиданности, — проговорил Алдер.

— Гвардейцы были очень удивлены, встретив здесь вчера сопротивление, они к такому не привыкли. Но они быстро учатся. Так что второй раз вам это не удастся!

— Ладно, — заключил Триффан, — пора идти.

Они повернули к Данктонскому Лесу, провели кротов через Древнюю Систему, а потом вниз, к далекому Болотному Краю, оставив за собой пустую систему, в которой не было ни одного крота, за исключением последних бойцов на восточном склоне, которые, как и Триффан, уходили теперь на север и дальше.

Глава двадцать седьмая

К тому времени, когда Триффан с товарищами добрался до Бэрроу-Вэйла, основная масса кротов уже ушла с Комфри вниз, к Болотному Краю, а оттуда группами — к началу хода под рекой. На месте оставили только одного бойца — рассказать Триффану, что сделано, и передать указания другим бойцам, которые продолжали подходить с оборонительных позиций на юго-восточном склоне.

Только убедившись, что система полностью очищена и все кроты ушли, Триффан и Спиндл тоже отправились вниз. Эвакуация под руководством Комфри и Мэйуида проходила гладко, а потому они вместе со Скинтом присоединились к отряду бойцов, которым предстояло укрыться в специально прорытых ходах на северо-востоке Болотного Края. Алдер и Маррам, очень заинтересованные, тоже пошли с ними, а Смитхиллз остался на своем посту у начала хода под рекой, чтобы в случае необходимости помогать Комфри.

Прощание Скинта и Смитхиллза, которые никогда не разлучались с той поры, как покинули Грассингтон много лет назад, было коротким и трогательным. Они крепко обнялись, причем большой Смитхиллз приподнял в воздух маленького Скинта, пожелали друг другу удачи и договорились поскорее снова встретиться и выполнить то, что давно обещали себе: отправиться вместе на север, обратно в родную систему.

— Эй, и не забывай Вэрфедейл. Нам нужно будет помолиться о старой Виллоу, да будет благословенна ее память! — проговорил Смитхиллз.

— Ну и счастливый же наступит день, и он будет еще счастливее, если ты будешь рядом — ты, чумазый старый мошенник!

— Ладно, лучше позаботься о том, чтобы остаться в живых, — слышишь, Скинт? Да не скромничай слишком с червяками, потолстей хоть немного!

Когда появились Скинт и его друзья, бойцы уже закончили оборудовать свою нору на линии обороны Болотного Края и занимались последним камуфлированием входов, а также собирали кое-какие запасы продовольствия.

Скинт и Триффан поговорили о том, как будет проходить кампания — секретная война, которую поведет Скинт, аналогов которой не было в истории кротовьего мира. Идея этой войны заключалась в том, чтобы нападать на отдельных кротов и, постоянно изматывая грайков, деморализовать их.

Секретный отряд состоял из семи кротов: этого достаточно, чтобы действовать в двух точках одновременно, и вместе с тем немного, так что руководить ими будет легко. Командиром был Скинт, а его помощником — Рамсей, он все еще приходил в себя после сражения с грайками. Один из первоначального состава семерки был убит в бою, и его место занял боец по имени Тандри.

Триффан оглядел темную нору, где собрался отряд — сильные кроты, которым в течение ближайших месяцев предстояло многое узнать о грайках, а может быть, и погибнуть.

Кроме Триффана, Смитхиллза, Спиндла и Мэйуида, а теперь еще и Алдера с Маррамом, никто из кротов не знал, что такой отряд остается, и Триффан намеревался и в будущем уклончиво отвечать на вопросы, где эти кроты и что они делают. Он в последний раз осмотрел ходы, которые они с Мэйуидом и Хоумом вырыли; он не видел их уже несколько недель. Входы хорошо замаскированы. Почва в Болотном Крае была сырой и темной, на ней лежал толстый слой полусгнивших растений, поэтому место было почти непроходимым, что и являлось его достоинством. Близко к поверхности располагались ходы, выглядевшие как заброшенные. В них попадались куски обвалившейся кровли, стебли и листья, всякие корни — все, что обычно кроты вычищали, а здесь предусмотрительно оставили на месте. Так легче было замаскировать проходы в более глубокие галереи и проделать дырки для света, необходимого обитающим там кротам.

Этот второй, средний комплекс сам по себе являлся маскировкой для третьего, еще более глубокого уровня, местами погруженного в полную темноту. Здесь были узкие кривые ходы, которые Мэйуид намеревался превратить в постоянные жилища, подлинную базу будущих тайных операций Скинта и его отряда.

Однако темно было не везде. Мэйуид соорудил этот уровень вокруг старого, сожженного молнией дерева. Мертвые корни расходились под землей в разные стороны, а выгоревший ствол был полым. В нем были только гнилушки, куски земли и окаменевшие останки грызунов, ставших добычей совы, которая по ночам устраивалась на верхушке ствола как на насесте и иногда роняла в ствол свою добычу.

Мэйуид и Хоум прорыли ход к этому дереву, очистили сердцевину ствола, обеспечив источник света. Даже солнце и дождь проникали туда, и кроты могли тайно жить там целые недели. Захватчики, конечно же, станут избегать обжитое совой дерево и никогда не заподозрят, что в норе под ним живут кроты, используя его как окошко в небо.

Если смотреть вверх из зала под деревом, свет казался странным — зеленым, серым, а местами розовым от древесины; там, где обломились ветки или поработали дятлы, в стволе имелись дырки, солнце, облака, всякое движение на небе отражалось внутри ствола и внизу, на полу зала, переливчатой игрой красок.

Именно в этом зале на третьем, самом глубоком уровне и собрались кроты поговорить напоследок и попрощаться. Маррам пришел сюда, чтобы рассказать Скинту и его товарищам об организации дел у грайков. Эти сведения потом спасли жизнь не одному из присутствующих здесь бойцов.

Триффану и Скинту важно было решить, как они впоследствии станут общаться. Триффан считал, что секретные операции не должны длиться бесконечно. Никто не сомневался: это будет трудная, опасная и утомительная работа, и ради сохранения боевого духа кротов нужно было знать, что время их пребывания здесь ограничено. Вместе с тем никто не мог предсказать, что произойдет в будущем с Триффаном и другими кротами. Поэтому строить определенные планы было трудно.

Старейшины в свое время решили, что следующая встреча состоится в Самую Долгую Ночь — наиболее удобное время, когда кроты обычно отправляются в свои родные системы, и чужаки не так сильно привлекают к себе внимание, да и дисциплина гвардейцев, возможно, слабеет.

Но где? Местом встречи выбрали Роллрайт; хоть эта система и захвачена грайками, ее ходы хорошо знакомы Скинту и Смитхиллзу, которые работали на их расчистке, а сама система очень разветвленная, так что гвардейцам трудно уследить за всеми кротами. Кроме того, Роллрайт одна из Древних Систем, и ее Камни действительно могущественны. Все одобрили это место встречи еще и потому, что оно недалеко от Данктона и к нему можно легко добраться из Вена. И оно находилось на пути, который в конечном счете вел в Верн, куда увели Босвелла и куда Триффан в один прекрасный день собирался отправиться.

Однако это был весьма примерный план, многое могло нарушить его.

— Мы не знаем сейчас и не будем знать еще долго, как развернется наша борьба, — сказал Триффан. — Каждому из нас нужно готовиться к пришествию Крота Камня, ободрять тех, кто верит в Камень, и учить, как сражаться за него. Где, когда и как это будет происходить, мы не знаем.

Задача Спиндла и моя определена Босвеллом. Мы пойдем на восток, в самый центр Вена, напутствие Босвелла будет вдохновлять нас. Другие пойдут, куда захотят или куда направит их Камень. На какое-то время они будут потеряны для Данктона и друг для друга. Каждый будет сам искать Безмолвие Камня, и я верю, кто-то найдет его, а кто-то подойдет очень близко, но истинное Безмолвие можно будет познать только по пришествии Крота Камня.

— А что будет с такими, как я, кто сомневается и в Камне, и в Слове? — спросил упрямо Скинт. — Это относится и к Смитхиллзу!

— И ко мне! — заявил Маррам. Алдер же промолчал, он верил в Камень.

— Таких сомневающихся, как вы, много, — подумав, ответил Триффан, — и хотя я предпочел бы, чтобы вы были верующими, никто не имеет права указывать другому, как ему думать или поступать. Достаточно, что вы поддерживаете нас, достаточно, что вы осознаете зло в Слове. Я скажу вам лишь одно: не лгите Камню. Будьте откровенны друг с другом, как откровенен со мной Скинт, обсуждайте свои сомнения и уважайте тех, кто, не разделяя вашу веру, говорит искренне, говорит с достоинством. Спорьте с идеей, а не с кротами, ведь Камень объемлет всех кротов, кем бы они ни были.

Если со временем вы обретете веру, я буду очень рад. Но предпочту иметь рядом с собой одного честного сомневающегося крота, чем сотню таких, кто вслух признает Камень, но не имеет истины в душе.

И еще одно, последнее слово — про нашу будущую встречу, — продолжал Триффан. — Может быть, обстоятельства не позволят нам попасть в Роллрайт в следующую Самую Долгую Ночь. Мало ли что может случиться. Запомните: в долгие годы борьбы, которые, я думаю, ждут нас впереди, Камни Семи Древних Систем всегда будут на месте, чтобы направлять кротов, верующих в них. Я знаю — в Самую Долгую Ночь или Ночь Середины Лета кроты Камня всегда будут стремиться прийти к Камню, будь это один из семи или какой-нибудь другой. Так что, если вы заблудитесь и не будете знать, где находитесь или куда идти, прислушайтесь к Камням, и они позаботятся о вас.

Я понимаю, что со временем вожакам последователей Камня, кто бы они ни были, нужно будет собрать совет и обсудить стратегию борьбы с кротами Слова. Способ борьбы будет найден, и вы узнаете, когда это произойдет. Он должен быть найден!

Кроты еще немного поговорили, пока покидавшим Данктон не пришло время присоединиться к остальным у начала хода под рекой. Долго молчавший Маррам вышел вперед и заявил:

— Я не знаю, имеет ли это значение для будущего, но могу сказать, что вы не единственные кроты, воюющие против Хенбейн. Всегда один или два крота прятались в таких местах, где их трудно было поймать, ну, да вы знаете о них… А вот недавно я услышал, что кроты Шибода начали сопротивляться. Нападение на Данктон произошло бы гораздо раньше, если бы Рекину не пришлось оттянуть часть своих сил обратно в Шибод, и не очень-то это помогло, как мне говорили! Вот я и подумал, вы обрадуетесь, узнав, что в кротовьем мире не вы одни оказываете сопротивление Слову!

— Я уверен, Триффан рад, — проговорил Спиндл, — ведь его назвали в честь Шибода.

Поскольку кое-кто из присутствующих этого не знал, Спиндл быстро пояснил: мать Триффана жила в Шибоде, и у нее там были дети, не от Брекена. А потом, когда родился Триффан, Брекен назвал его в честь снежной вершины Шибода — Триффана, — где стоят два Камня и куда кротам не добраться. Мало кто из кротов видел их, но Брекен видел и навсегда запомнил, а когда он в первый раз увидел свое потомство, сказал, что поза одного из кротят напоминает ему очертания этой горы, и назвал малыша Триффаном.

— Кажется, это правда, и я очень рад. Кроты Шибода не похожи на других кротов, и у меня там есть родственники по материнской линии. Когда-нибудь я пойду туда и познакомлюсь наконец с ними.

Потом Скинт вывел Триффана и его друзей на поверхность. Напоследок попросил:

— Присмотри за Смитхиллзом, Триффан, ради меня. Пожалуйста, последи, чтобы этот дуралей уцелел, пока я снова не присоединюсь к вам и не поведу его обратно на север! Он никогда сам этого не сделает. Он обязательно ввяжется в какую-нибудь потасовку, и его убьют.

А Спиндлу Скинт сказал:

— А ты смотри за Триффаном, ради всех нас, потому что у меня такое впечатление, что ты единственный, к кому он прислушивается, хотя только Камень знает почему.

— Хорошо, буду присматривать — во всяком случае, постараюсь! — ответил Спиндл.

Дотронувшись последний раз до друзей, Скинт засмеялся и исчез в густой траве подлеска. Он вернулся обратно к своим товарищам, а лес молчал, и огромное мертвое дерево высилось спокойно, как будто ни сейчас, ни раньше ни один крот не жил в его корнях.

— Такого храброго крота, как этот Скинт, я еще не видел! — с восхищением заметил Маррам. — А ведь он даже не верит в Камень!

— Он ближе к Камню, чем большинство других, — возразил Триффан. — К Безмолвию крота приводят дела, а не слова.

— Да будет он целым и невредимым и встретит еще одну или две Самые Долгие Ночи, — отозвался Алдер, который также успел проникнуться к Скинту большим уважением. — И хорошо бы вместе со мной!

— И с нами! — сказал Триффан.

❦

Кроты во главе с Комфри уже спустились к дальнему концу Болотного Края и собирались там отдельными группами у самого начала хода под Темзой. К тому времени, как сюда добрались Триффан со Спиндлом, две группы уже прошли и третья, которую вел Хоум, готовилась выйти.

Это был опасный момент во всей операции, под землей было мало места, где кроты могли бы ожидать своей очереди, и они разбрелись по поверхности, хотя не очень далеко, потому что их ограждали со всех сторон сторожевые посты. И Триффан со Спиндлом, двигавшиеся в сером предвечернем свете, были задержаны часовыми — факт, который произвел сильное впечатление на Спиндла, а в Триффана вселил уверенность.

Этот боец сообщил тревожные новости.

— Триффан, грайки в системе, в ее южном конце, и упорно продвигаются по Истсайду. Двое наших задержались там и убедились, что они и правда пришли, а еще один крот видел их на юге. Не знаю, сколько времени им понадобится добраться сюда, на север, но если они будут идти так же быстро, они застанут нас!

— Спасибо за важные сведения, крот… А теперь пойдем с нами, не надо тебе оставаться одному.

Итак, Триффан пришел к ходу под рекой, уже зная, что грайки в Данктоне.

Под землей воздух был сырой и холодный. Дождь на поверхности прекратился давно, но здесь все еще капало, и ожидающие отправления кроты с беспокойством поглядывали на стены, по которым стекала вода.

Нора на другом берегу еще несколько недель назад была приготовлена для приема кротов, чтобы их не пришлось сразу выводить на поверхность, где местность была почти голой, а это грозило встречей с совами.

Пока Триффан всматривался в глубину хода, оттуда донесся далекий голос, сопровождаемый шлепаньем мокрых лап.

— Добро пожаловать, добро пожаловать, милостивые господа! Какое облегчение и какая честь видеть вас в этом темном и сыром месте, да-да, это так! И все так удачно проведено, так умело выполнено, так блестяще продумано, почтеннейшие!

Сначала Триффан и Спиндл ничего не могли разобрать в темноте, потом увидели донельзя грязного и мокрого крота, чистой была только одна розовая точка — его тоненькое, худое рыльце. Голос и слова, однако, могли принадлежать только Мэйуиду!

— Третья партия геройски прошла, доблестно ведомая моим добрым другом Хоумом, — продолжал Мэйуид. — Я прошел мимо них на середине хода. Однако есть одно зловещее «но». Я должен сказать, что нам следует поторопиться, стены с каждой минутой становятся все более сырыми и неустойчивыми. Да, да, увы, это так!

— Расскажи нам, что уже сделано. Комфри на той стороне?

— Отвечаю на ваш вопрос, понимая вашу озабоченность: Комфри и Монди уже на том берегу и взяли на себя заботы об уже перешедших туда кротах. Все прошло в соответствии с вашим замечательным, вашим великим стратегическим планом, — проговорил Мэйуид и расплылся в самой широкой из своих улыбок, а зубы его, обычно желтые, сейчас на грязном фоне казались сверкающе-белыми.

Пока собиралась следующая партия, Мэйуид рассказал Триффану и Спиндлу, что уже сделано, он старался говорить как можно быстрее и повторял «господа» так редко, как только мог.

Условия ухудшались с каждым мгновением, и Мэйуид убеждал Комфри не ждать Триффана, старый крот согласился и поручил Мэйуиду вести первую группу. Мэйуид удостоверился, что малыши надежно размещены среди взрослых, и строго велел всем молчать, чтобы в темном ходе, где капала вода и отдавалось эхо, были ясно слышны его, Мэйуида, инструкции.

Первая группа прошла весь путь легко, но вот во второй один старый крот отстал от остальных и, к несчастью, утонул в жидкой грязи. На Мэйуида и Хоума легла тяжелая обязанность найти и вытащить тело. Если бы оно всплыло из воды, поднялась бы ужасная паника.

Мэйуид постарался, чтобы на данктонском берегу не узнали о случившемся; паника замедлила бы операцию, а может быть, сделала невозможным ее проведение. Хоум довел группу до конца, а Мэйуид в абсолютной тьме замуровал тело крота в стенку. Потом пришел обратно Хоум, и они с Мэйуидом отправились за третьей партией. Мэйуид оставил ее под водительством Хоума на середине пути и вернулся, чтобы сэкономить время.

О смерти старого крота Мэйуид, обычно многоречивый, говорил почти односложно:

— Тяжело, очень печально. Никто не знает, кроме Хоума и меня, никто… Надо двигаться быстро, ход стал непрочным, опасным, каждый раз в самом низком месте все больше воды, больше грязи. Трудно детенышам, так трудно… Я понимаю, что они чувствуют, сам когда-то был маленьким…

Мэйуид улыбнулся, это была грустная улыбка, болезненная и бледная, будто призрак улыбки. Триффан заметил, что Мэйуид вообще старался держаться поближе к детенышам, которые нервничали больше других, шутил с ними, рассказывал им, что на другом конце хода все залито солнечным светом, и многие малыши почти поверили.

Молодежь, кто раньше знал Мэйуида, столпились вокруг него.

— Правда, Мэйуид? — слышал он голос одной очень молоденькой самочки. — Я хочу сказать, если мы пройдем, мы увидим там солнце?

— Ну, мадам малышка, один крот скажет, что солнце есть, а другой — что нет. Да, да, но если ты думаешь, что оно есть, значит, так оно и будет в конце концов, всегда и вечно. Да. Не бойся.

— Я хочу пойти с тобой, господин Мэйуид! — произнес голосок, который Спиндл узнал.

— Я? «Господин»? Нет, нет, нет, я недостоин такого обращения! Это для Триффана и Спиндла, вот они здесь. А как тебя зовут и где твои родители, братья и сестры?

— Я Лоррен, а здесь еще Бэйли, он как брат мне, и моя сестра Старлинг. Не люблю ее.

— Но это же твоя сестра, — запротестовал Мэйуид.

— Она жадная, не поделится червяком и не позволяет нам играть. Мой папа сражается вместе с Алдером, а мама где-то здесь, но я хочу пойти с тобой, Мэйуид, пожалуйста! Ты милый.

Спиндл искал глазами Старлинг и Бэйли. Сначала была такая давка, что он не мог их увидеть, но потом чья-то лапка дотронулась до его бока. Это были Бэйли и Старлинг.

— Привет! — проговорила она. — Бэйли хочет поздороваться.

— Привет! — произнес Бэйли тихо и серьезно.

Легко было догадаться, почему он так серьезен: поздоровавшись со Спиндлом, он перевел взгляд на Триффана и исполнился благоговения перед его ростом и силой. Видя Триффана, малыши всегда замолкали.

— Ну, — произнес Триффан, глядя вниз на Бэйли — И кто же это, Спиндл?

Однако непривычное для Спиндла выражение родительской любви достаточно ясно сказало Триффану, кто такой Бэйли. Он знал, как умирала Тайм, знал, что малыша отдали самке с детенышами и после этого Спиндл видел сына только один раз.

— Ну, кротыш, ты выглядишь достаточно спокойным, чтобы успокоить и всех нас, — проговорил Триффан, протянул лапу и дотронулся до головы Бэйли.

— Спасибо, господин! — ответил Бэйли, широко раскрыв глаза.

— А меня зовут Старлинг, — заявила подружка Бэйли, проталкиваясь вперед. — Спорим, я тоже выгляжу спокойной.

— Очень спокойной, — подтвердил Триффан с улыбкой, отвернулся и занялся другими делами.

Однако впоследствии Бэйли чаще всего вспоминал не Триффана, а Спиндла. Нервное, торопливое прикосновение Спиндла, не привыкшего проявлять отцовские чувства, оказалось удивительно ласковым, а его тихие слова предназначались одному Бэйли.

— Я очень люблю тебя, Бэйли, никогда не забывай этого! — произнес шепотом Спиндл, отвернулся от сына и двинулся вслед за Триффаном.

— Что он сказал? — спросила Старлинг.

— Это секрет! — ответил Бэйли.

— Скажи мне, и тогда можешь пойти вместе с Лоррен и со мной, — потребовала Старлинг.

— Нет, — отказался Бэйли, — не скажу!

— Ну и не надо, — фыркнула Старлинг. — Пошли, Лоррен! — И с заносчивым, командирским видом, даже не взглянув больше на Бэйли, она подошла к Мэйуиду и заявила:

— Мы идем с тобой!

— Но, милые дамы, красавицы, я не тот, с кем можно идти, не тот крот Мэйуид, который бродит тут, и там, и повсюду, — вы потеряетесь со мной.

— Ну вот еще! — воскликнула Старлинг. — Тебе просто нужно будет посматривать и проверять, не потерялись ли мы, потому что Лоррен очень волнуется, правда, Лоррен?

— Да! — подтвердила Лоррен.

Мэйуид вздохнул, ухмыльнулся и объяснил, что они пойдут в следующей группе, что теперь им следует быть начеку, держаться поближе к нему и он проведет их.

— И Бэйли, — проговорила Старлинг. — Он тоже с нами.

— А я думала, ты сказала, что ему нельзя, — протянула Лоррен.

— Просто чтобы проучить его. Конечно же, он пойдет с нами, ведь он наш.

Но Бэйли не было. Решив, что Старлинг говорит серьезно, он остался невозмутим и последовал за Спиндлом. Однако в темноте и давке, когда одни кроты шли в одну сторону, а другие — в обратную, Бэйли потерял Спиндла из виду и потом вообще не мог найти ни одного знакомого крота.

Бэйли не впал в панику, он просто стал искал кого-нибудь, кто позаботился бы о нем так, как заботилась Старлинг, несмотря на ее высокомерие, она всегда это делала.

«Все равно, — говорил себе Бэйли, — если никто другой не станет присматривать за мной, Старлинг вернется, найдет меня, и все будет хорошо».

Тем временем Мэйуид начал заводить четвертую группу в ход, заполненный грязью, поторапливая кротов, не позволяя никому останавливаться, подбадривая, когда они очутились в сырой и скользкой темноте, где легко потерять направление. Триффан занял место в середине, Спиндл и еще несколько взрослых кротов замыкали шествие, а вел всех Мэйуид.

— Все время прикасайтесь к тем, кто идет впереди… да, да, не отставайте… без паники, все будет хорошо. Я прямо перед вами…

— Где Мэйуид? Мэйуид! — жалобно закричал какой-то малыш, по голосу легко было понять, что он близок к истерике.

— Я здесь, дорогой мой! Впереди, в абсолютной темноте, и наслаждаюсь от души, благодарю вас! — Голос Мэйуида, веселый, успокаивающий, доходил до кротов, а лапы их в это время скользили по грязи, которая становилась все более жидкой, и кроты пытались держаться левой стороны, где было посуше.

Триффан не бывал внутри хода уже несколько дней и заметил, что сейчас шум воды над головой стал отчетливее и капли то и дело падали на него с потолка. Шлепанье мокрых лап по грязи, затрудненное дыхание и бодрый голос — чаще обращенный к малышам, но однажды к пожилому кроту, которого кто-то опрокинул, — вот и все, что слышал Триффан.

Потом наконец посветлело, начался подъем по более твердому грунту, и они уже за рекой, их радостно встречают кроты, помогают малышам счищать грязь с шубок и приводить себя в порядок.

Триффан чувствовал облегчение, оказавшись за рекой, но понимал, что ему придется вернуться. Он испытал все большее уважение к Мэйуиду и молчаливому Хоуму, которые проделали этот ужасный путь по нескольку раз.

Действительно, убедившись, что с прибывшими все благополучно, Мэйуид немедленно повернулся и собрался еще раз спуститься под реку.

— Мне надо идти, господин, теперь их осталось немного. Ты устал, очень устал. Мэйуид отправится, а ты оставайся здесь с добрым Спиндлом.

Триффан расхохотался.

— Может, я и кажусь усталым, Мэйуид, но сам ты выглядишь не лучше. Я пойду с тобой. Это будет последний раз, мы проведем их всех вместе, одной партией.

— Ну и упрям, словно наш герой, самый славный сын кротовьего мира! Не переспоришь!

— Пошли, Мэйуид, — прервал его Триффан, заметив, что кроты усмехаются, слушая цветистые речи Мэйуида.

— И я говорю то же, мой господин!

Причина спешки Мэйуида была ясна: вначале они мало что могли различить, а потом и вовсе ничего, но по звуку капавшей воды, по образовавшимся лужам можно было понять, что ход затопляет, а стены и потолок едва держатся. Положение было угрожающим, тоннель превращался в болото, возникали ямы, заполненные жидкой грязью, и, когда Триффан и Мэйуид подошли к самому низкому месту, где раньше нужно было проплыть несколько футов, теперь приходилось проплывать несколько ярдов. Если бы не особое умение Мэйуида находить дорогу, Триффан заблудился бы.

— Сюда… Сюда, господин! — говорил Мэйуид, и Триффан ощупью пробирался вперед по воде на его голос.

— Как это тебе удается, Мэйуид? — спросил он.

— Я родился и вырос во тьме, — объяснил Мэйуид. Его голос прозвучал тихо, в отличие от обыкновения, он не бубнил. — Я ориентируюсь по звуку и вибрации. Мне это удается, потому что меня научили.

Голос Мэйуида неожиданно зазвучал сильно и уверенно, как будто в этом кромешном мраке он стал самим собой: сильным кротом, победившим страх и научившимся выживать в одиночку.

Ответ Мэйуида прозвучал настолько искренне и ясно, что Триффан неожиданно для себя обнаружил, как произносит:

— Мне страшно здесь, Мэйуид. Очень страшно.

— Знаю, Триффан, — ответил Мэйуид, впервые назвав его по имени без почтительных дополнений, и повторил мягко, утешая: — Знаю.

И Триффан понял, что когда-то Мэйуиду тоже было страшно, так страшно, что он чуть не умер, когда в течение долгих месяцев, а может, и лет, сидел один в темных ходах, где лежали трупы погибших от чумы кротов. Совсем маленький, покинутый всеми, брошенный в вечную тьму и никогда не забывавший последний наказ матери: «Не выходи, они убьют тебя. Оставайся здесь, оставайся…» Мэйуид выжил. Вот здесь, во тьме, где никто не видит его тощее, обезображенное рубцами тело, он становится самим собой, по-настоящему сильным физически и духовно.

— Знаю, — еще раз повторил Мэйуид, и Триффан почувствовал, как ему близок Мэйуид. — А теперь пошли, Триффан, — проговорил Мэйуид. — Здесь уже недалеко.

Когда они вышли на свет, Триффан почти пожалел об этом, потому что опять увидел перед собой старого Мэйуида — жалкое тело, изменившиеся интонации. Сильный и уверенный крот, чей голос так успокаивал и утешал его там, внизу, на глазах снова превратился в несуразного Мэйуида, который забубнил:

— Прекрасно, мы прошли, мы проделали это очень хорошо, не правда ли, мой господин?

— Мэйуид… — начал Триффан, надеясь вернуть «истинного» Мэйуида, но легким покачиванием головы тот отверг попытку Триффана снять личину, добровольно надетую им на себя.

Какое-то время Триффан наблюдал за сутулым тощим кротом, а потом зашептал молитву, обращенную к Камню: «Если когда-нибудь можно будет помочь Мэйуиду стать… самим собой… кротом, у которого хватило мужества вести остальных через мрак и тьму, пусть такая возможность не будет упущена».

— Пошли, дорогой мой господин, пошли. Последняя группа кротов ждет, и, как ты совершенно правильно предложил, мы проведем их всех вместе, потому что времени ужасающе мало!

— А вот и Мэйуид! Он же сказал, что придет. За нами, за мной!

Это была Старлинг, единственная из всех беспокойно жмущихся друг к другу кротов, у кого еще оставалась какая-то энергия. Рядом с ней была Лоррен, следившая за каждым ее движением.

— Так, так, так, молодое поколение! — проговорил Мэйуид. — Да кто же смог бы забыть вас?

— Ты не забыл! — воскликнула Старлинг.

— Ты, кажется, очень самоуверенна, юная леди! — улыбнулся Мэйуид.

— Я — да, а она — нет, — объявила Старлинг, небрежно указывая на Лоррен. — Только, знаешь, я не могу уходить, потому что я потеряла Бэйли. Он должен быть где-то здесь, глупый Бэйли.

И он действительно был недалеко, только в самом конце, позади других. Он нашел Раш, которую привык называть матерью, и решил остаться в ее обществе, так спокойнее. Старлинг — это хорошо, но иногда хочется быть рядом с кем-нибудь из взрослых.

Найдя Бэйли, Мэйуид предложил ему пройти вперед, к Старлинг.

— Не пойду с ней, — буркнул Бэйли и решительно придвинулся ближе к Раш.

— Тогда пойдешь последним, юный высокочтимый господин! — решил Мэйуид.

— Я не против, только не говори Старлинг, что нашел меня, пусть поволнуется.

— Это нелюбезно, невеликодушно и вообще плохо, — объявил Мэйуид. — Конечно же, я скажу Старлинг, мой юный господин, и скажу, что ты просил не говорить! И Спиндлу скажу, потому что, по-моему, ему тоже хочется знать, где ты.

— Ладно, — разочарованно протянул Бэйли, как всякий ребенок, знающий, что мир полон взрослых, которые не станут потакать капризам и с мнением которых придется считаться.

Мэйуид и Раш обменялись улыбками. Регворт и другие бойцы заняли места в арьергарде, Триффан, Маррам и Алдер — посередине, Мэйуид пробрался вперед, Смитхиллз — с ним, и все отправились в путь последний раз.

— Дорогие господа, великолепные дамы! — прокричал Мэйуид, когда кроты подошли к самому началу зловещего хода, — мы пойдем быстро. Не отставайте от того, кто идет впереди, не разговаривайте, потому что мне нужна тишина, чтобы находить дорогу. Будьте готовы, когда доберемся до середины хода, немного поплавать.

— Но я не умею… — заныл какой-то крот.

— Умеешь, умеешь, храбрый, ловкий господин, ты выглядишь сильным кротом, и те, кто впереди и сзади тебя, помогут… ничего, ничего! Ха! Это так же легко, как перепачкаться в грязи, даже легче! Ну-ка, поближе друг к другу, быстрее, никто не отстал? Отправляемся! — И не давая времени на разговоры, чтобы не зародились сомнения, Мэйуид увел кротов на глубину, а на поверхности тем временем потемнело и в небе над Данктонским Лесом стали скапливаться грозовые тучи.

Кроме хлюпанья лап по грязи во мраке тишину нарушало только щебетанье Старлинг и Лоррен. Напрасно Мэйуид тратил красноречие на таких, как Старлинг.

— Я буду послушной — весело заявила Старлинг.

— Обычно ты не слушаешься, — возразила Лоррен, — и вряд ли станешь слушаться сейчас. Я думаю…

— Заткнитесь! — раздался из темноты голос крота, кого именно — было не разобрать.

— Сам заткнись! — огрызнулась Лоррен.

Мрачная тишина опускалась на кротов по мере того, как они уходили вниз по страшному ходу. Отдельный шум воды стал громче, Триффан начал замечать, что в местах, где раньше просачивались только редкие капли, теперь зловеще хлюпает жидкая грязь. И вот они уже в полной темноте, и кроты шепчутся в страхе, спрашивая, далеко ли еще идти.

Мэйуид невольно пошел медленнее, оборачиваясь, шепотом приказывая идти осторожно и стараться по возможности не касаться стенок.

И все же единственная серьезная задержка произошла, как и предчувствовал Мэйуид, на середине хода, у большой лужи. Они со Смитхиллзом преодолели ее легко, но кротов пришлось уговаривать, переправлять каждого поодиночке. Наконец и Триффан, последний в средней группе, оказался на другой стороне.

— Веди их вперед, Триффан, — решительно скомандовал в темноте Мэйуид, потому что стены хода вокруг, казалось, пришли в движение и задрожали, а пол стал опускаться.

— Пошли, — крикнул Триффан, но тут закапризничала Лоррен; она-то была не против идти вперед, но теперь отказывалась потому, что Старлинг решила остаться с Мэйуидом.

— А ты иди! — потребовала Старлинг, подталкивая Лоррен. — Я только подожду Бэйли, он иногда бывает таким глупым и, может быть, уже надоел Раш.

Мэйуид вздохнул, велел Старлинг держаться поближе к нему и позвать следующего крота к луже. Весь ход теперь сотрясался, и даже веселый голос Мэйуида зазвучал глухо.

— Вперед, юный господин, пожалуйста, побыстрее…

Тем временем Триффан повел остальных дальше, и вот уже посветлело, ход пошел кверху, и кроты почувствовали под лапами более твердую песчаную почву. Это значило, что они достигли другого берега Темзы.

— Побыстрее теперь, — крикнул Триффан. — И отошел в сторону, пропуская Лоррен и остальных наверх, где их ждали у выхода кроты, готовые обласкать их и успокоить. Как медленно они двигались, усталые, грязные, вымокшие, перепачканные желто-коричневым илом! Лоррен беспокойно оглядывалась, не идут ли Старлинг и Бэйли.

— Она сию минуту появится, — сказала кротиха, которой Триффан дал знак побыстрее увести наверх первую партию прибывших, потому что потолок намокал все быстрее — с него текли струйки чистой воды.

Триффан вернулся в ход, он торопил малышей и взрослых, но все так устали, и еще много кротов канителилось где-то позади, они останавливались и объясняли друг другу, что теперь благополучно добрались…

Триффан крикнул в темноту:

— Мэйуид, скорее, скорее!

Его крик потонул во внезапном грохоте: земля стремительно начала оседать. Раздался странный шум, хлынула вода, смешанная с грязью, и из глубины хода донесся голос Мэйуида, словно эхом повторяющий призыв Триффана:

— Скорее, Старлинг, беги, беги!

Это было все, что услышал Триффан. Шум усилился, и, вглядевшись, Триффан смог различить лишь несколько фигур, отчаянно пытавшихся выкарабкаться наружу, а за ними — стену воды и ила, желтую, страшную. Она неслась все быстрее, заглушая вопли, топя кротов, переворачивая их, увлекая их тела в сторону Триффана… Вот и его самого подхватило, опрокинуло, он захлебнулся, отчаянно пытаясь ухватиться за что-нибудь. Его продолжало вертеть, он потерял всякое представление о том, где верх, где низ, рот был полон ила, он не мог дышать и только отчаянно боролся за глоток воздуха, а в легких была боль, потом они сжались, и Триффан хотел только одного — вздохнуть, а во рту был ил…

Кто-то схватил его и вытащил из воды, он стал глотать воздух, его вырвало. Потом он пытался отдышаться, уставившись на море грязи, где только что был ход.

— Они там?.. — начал Триффан.

Ему никто не ответил, даже крот, который его вытащил. Все были насквозь мокрыми, покрытыми грязью, а вокруг себя и позади Триффан видел только смерть. Море жидкой грязи пузырилось, дрожало и волновалось, а в нем тонули, погибали кроты.

Прежде чем кто-нибудь успел его остановить, Триффан бросился в илистую воду и стал нырять снова и снова, пока случайно не наткнулся на захлебывающегося Мэйуида и с невероятным трудом выволок его на поверхность.

— Мой господин, со мной была Старлинг… она там, пожалуйста…

Триффан опять нырнул и продолжал искать. Он почти потерял надежду и начал уже выбираться на поверхность, как вдруг ощутил на боку слабое царапанье коготков. Триффан вытащил из воды обмякшее тельце какой-то самочки. Это была Старлинг.

— Держи ее, Мэйуид, держи ее…

Когда Мэйуид подхватил тело полумертвой Старлинг и вытащил на сухое место, Триффан нырнул опять. На сей раз он не смог пробыть под водой долго. Побарахтавшись и истощив силы, измученный Триффан выбрался на землю. Другие кроты тоже пытались нырять, но больше никого не нашли, ни живого, ни мертвого.

Трагедия была еще страшнее, чем могло показаться сначала. Погибли не только почти все кроты, находившиеся под землей; стремительный поток воды с илом унес и тех, кто, казалось, уже был в безопасности — в столь заботливо приготовленных норах. В одной из этих нор утонули все кроты, застигнутые на месте потопом, в другой — часть кротов засосало обратно в ход. Уцелели те, кто, как и Триффан, оказались между норами и ходом. Это было самое удивительное и самое ужасное. Все кругом рыдали.

Когда подсчитали оставшихся в живых, выяснилось, что больше половины эвакуированных кротов погибло! Больше половины? И оставшиеся в живых могли только утешать друг друга и последовать совету немногих уцелевших вожаков: очистить с себя холодную грязь и постараться согреться.

Триффан, Спиндл и Мэйуид уцелели, и Смитхиллз, который один спас несколько кротов, и Маррам, и Алдер. Комфри тоже был жив, но он находился в шоке после гибели стольких друзей.

Кое-кто, включая и Триффана, вглядывался в клокочущую грязь, но ничто живое не появлялось на ее поверхности, иногда только то тут, то там всплывал, качаясь, бок утонувшего крота. Их оставляли в воде, вытаскивать не имело смысла, разве только уложить рядом с другими трупами…

Лоррен нашла Старлинг, и сестры прижались друг к другу, оплакивая Бэйли, который наверняка погиб вместе с их матерью. Сами они не отходили от Мэйуида, им казалось, что стоит ему их оставить — и они умрут. Все, кто находился в самой низкой части хода, погибли, и Регворт, увы, тоже. Однако горе несет с собой и страшную усталость, поэтому, когда наступила ночь, всех одолел неспокойный сон. Старлинг и Лоррен прижались к боку Мэйуида, и он обнял обеих лапой, уставившись невидящими глазами в темноту.

— Теперь за нами присматриваешь ты? — проговорила Старлинг, внезапно проснувшись. — Ведь ты же Мэйуид?

— Да, — прошептал он. — Я буду присматривать за вами. А теперь устраивайся, юная дама, поудобнее, пожалуйста…

Наверное, только сознание своей необходимости уберегло в эту ночь бедного Мэйуида от безумия. В его мозгу неотступно вертелась мысль о собственной вине: ведь это он нашел этот ход.

— Им могла грозить и худшая судьба, — проговорил Триффан.

— Да, но сейчас они были бы еще живы, — возразил Мэйуид.

— Возможно.

В эту длинную ночь Мэйуид не заснул ни на мгновение. Он не снимал лапы со своих подопечных; много времени спустя Спиндл засвидетельствовал в своих хрониках, что в какой-то момент на рассвете из глаз Мэйуида навсегда исчезло выражение заблудившегося детеныша. Вместо него появилось выражение, присущее пожилому, сердитому и очень несчастному кроту, у которого, однако, есть цель в жизни и который намерен достичь этой цели. И когда Старлинг во сне шевелилась и начинала дрожать, Мэйуид не уставал шептать ей:

— Мэйуид никогда не оставит тебя, юная дама, нет, только не он.

Так спали уцелевшие — беспокойным сном, потрясенные потерями, позади у них была только смерть, а впереди — только опасность.

❦

Наступило утро, а с ним тяжкое пробуждение. Триффан бродил между убитыми горем кротами, Спиндл не отставал от него ни на шаг, оба были безутешны. Триффан страдал за всех кротов, потерявших родных и друзей, Спиндл — от страха, что Бэйли, его единственное дитя, погиб, и даже упорная вера Старлинг, что Бэйли обязательно выживет, не могла прогнать его тоску.

Только Комфри, похоже, пришел в себя, словно его возраст позволял ему по-иному смотреть на случившееся.

— Н-надо бы собрать совет старейшин, Т-т-риффан, — медленно проговорил он. — Здесь, чтобы все могли слышать нас.

Подошел Смитхиллз, собрались и остальные.

Однако говорить было не о чем. Среди них не было ни одного крота, который не потерял бы друга или родственника в битве или во время катастрофы, живых осталось мало. Еще теплилась надежда, что кто-то спасся, не утонул, что вода вытолкнула кого-нибудь на другую сторону, обратно, но это была слабая надежда. Кроты понимали, что, если кто и выжил, он неминуемо попадет в лапы грайков.

Что же касается Скинта и Тандри и…

— Где же они, Триффан? Их не было в последней партии.

Но даже сейчас Триффан не мог открыть правд, чтобы она ненароком не попала к грайкам.

— Они в надежном месте, и кое-кто из ваших родных тоже, — загадочно проговорил Триффан, чувствуя, что ему не удалось приободрить кротов.

Среди них внезапно поднялось раздражение.

— Лучше бы мы никуда не уходили…

— Да, и мой брат был бы сейчас жив, — добавил другой.

— Мы только с твоих слов знаем, что грайки такие страшные. Но не страшнее же смерти…

Триффан и другие старейшины, утомленные прошедшими неделями, потрясенные событиями предыдущей ночи, неуверенно смотрели на кротов.

— Да, это твоя вина, Триффан! Если бы не ты…

— Ты должен сказать всем что-нибудь убедительное, — прошептал Триффану Спиндл. — Нельзя, чтобы они видели растерянность старейшин. Они хотят, чтобы им указали путь. Скажи, что ты проведешь их на восток, где безопасно, что камень защитит тех, кто остался в Данктонском лесу. Скажи им.

Наступила тишина. Все почувствовали важность момента. Кроты смотрели на Триффана, а печальный Триффан — на них. С поверхности в зал донесся хриплый крик лысухи, гоготанье и хлопанье гусиных крыльев — гуси поднялись с места и полетели к близкой реке.

Триффан поднял лапу и мягко произнес:

— Все, что я собираюсь вам сказать, я скажу наверху, где мы будем видеть нашу великую систему.

— Ты хочешь сказать, некогда великую, — перебил его какой-то крот.

— Она опять будет такой! — воскликнул Триффан. — Да, будет!

Потом, вдохновляя всех своим примером, он вывел кротов на поверхность, на широко раскинувшуюся долину реки, за которой смутно виднелись деревья на пологом склоне Данктонского Холма. Погода по сравнению со вчерашним днем прояснилась, хотя на небе еще клубились тучи. Однако воздух был свеж, и солнечные лучи тут и там достигали земли, освещая деревья в лесу, высокую качающуюся осоку у реки и самих кротов.

Триффан инстинктивно повернулся к востоку, потому что именно туда они направлялись. Там она сможет оставить отдельные группы кротов в разных системах, и они будут жить, ожидая момента, когда в один прекрасный, но далекий день вернуться последователи Камня, состоится пришествие Крота Камня, и данктонцы найдут дорогу домой.

Быть может, кое-кто из них дойдет до самого Вена; они принесут туда рассказы о том, что помнят и знают, и тем самым пополнят историю родной системы. Некоторые из них никогда не вернуться.

Данктон остался в прошлом, Данктон их будущее. Однако сейчас они скитальцы, бродячие, бездомные кроты, и каждому предстоит черпать мужество в воспоминаниях, надежде, вере и любви к друг другу.

Молча собрались кроты вокруг Триффана, видя, что он погружен в глубокую задумчивость, что усталость и неуверенность, вызванные крушением планов, покинули его и к нему вернулась сила. Казалось даже, отсвет самого Камня лежит на нем, да так и было на самом деле. Разве не бывал Триффан в самих Священных Норах, разве не был его учителем Босвелл, разве он не?… Поэтому, когда Триффан заговорил, все замолчали.

— Мы выживем, — спокойно сказал Триффан, — все, кто здесь, и те, кто еще находится в нашей великой системе. сегодня нас разделяет река, разделяют понесенные потери; страх, безнадежность, неопределенность ослабляют нас, и все же… — Он говорил очень убедительно. — Мы выживем, потому что Камень с нами и в нас и он будет направлять нас. Он приведет нас на восток, к Вену.

Глаза широко раскрылись в изумлении от услышанного, и кроты затрепетали.

— А сколько нам еще бедствовать? — спросил старший крот, у которого было много друзей среди погибших.

Триффан мягко улыбнулся. Камень был с ним, и он мог ответить.

— Пока не придет Крот Камня, — проговорил он. — Тогда настанет ваше время, тогда состоится возвращение. А пока я ничего не могу обещать вам, кроме награды за товарищество и веру, за знания и мужество — и этой наградой будет великое Безмолвие Камня. Я не могу давать несбыточных обещаний или пробуждать ложные надежды. Многие из вас не вернутся, но вернутся ваши дети или дети ваших детей. Поэтому вы должны нести сегодняшнюю историю в будущее и рассказывать ее везде, куда идете, кротам, которым вы можете доверять, чтобы они помнили ее, передавали дальше и помнили место, куда в один прекрасный день они вернутся, которое называется Данктонский Лес.

Рассказывайте и об упадке нашей системы, как и всех систем Камня; расскажите, как последователи его сбились с пути и как пришли кроты Слова, прокладывая себе путь не только с помощью своей силы, но и за счет нашей слабости. Расскажите своим детям, как вам удалось научиться быть сильными и какой длинный путь пришлось для этого проделать.

Сейчас мы отправимся в дорогу, и по пути наших странствий — кто-то пойдет в одну сторону, кто-то в другую — каждый найдет себе убежище, где сможет ждать и передавать потомству знания. Придет когда-нибудь день, мы снова все соберемся, а сейчас я поведу вас не в какое-то определенное место, а к вам самим…

Триффан кончил говорить. Наступила тишина, которую нарушил Комфри, чтобы благословить всех и попросить Камень когда-нибудь в будущем даровать кротам Данктона возможность вернуться к себе домой.

Затем Комфри повернулся к сводному брату и сказал:

— Веди нас, Триффан. Направляй нас в начале пути, пока не обретем силу идти собственной дорогой, мы верим тебе и верим К-Камню. Мы хотим верить, что придет Крот Камня, на кого-то из нас снизойдет благословение и мы найдем путь возвращения в Данктонский Лес.

— Пойдемте, — сказал Триффан, — наше время здесь истекло, началось странствие в Безмолвие.

И кроты, один за другим, последовали за ним по дороге, которую они с Мэйуидом заранее выбрали. Кое-кто на мгновение оглянулся, а многие не стали этого делать: их дни в Данктоне подошли к концу и следовало обратить свой взор вперед. Кроты повернули на восток и спустились под землю — и вот их уже нет; в том месте, где они только что были, раскачивается сосна да по-прежнему продолжают течь черные воды Темзы.

А за рекой деревья Данктонского Леса ловили изменчивый свет летнего дня, то прячась в тени, то поблескивая на солнце.

❦

Сегодня любят говорить об исходе кротов из Данктона как о триумфе, о поворотном пункте в истории кротовьего мира, как об успехе. Однако Триффан никогда так не думал, и близкие к нему кроты знали, какого напряжения потребовали от него эти дни, какие испытания он тогда перенес. Ни за что другое Триффан не заплатил так дорого, как за ужасное бегство по тоннелю под рекой, когда погибло столько кротов. Говорили даже, что он желал понести за это наказание, словно наказание могло смягчить боль, вызванную потерями. Другие полагали, что Триффан из Данктона и так был жестоко наказан, и это наказание длилось много кротовьих лет. Однако кому дано судить Безмолвие, в которое вступают по доброй воле? Не следует даже гадать, наказание это или благословение.

Глава двадцать восьмая

Хенбейн из Верна всегда готова была убивать. Рекин, командир гвардейцев, знал это. Ее сидим Сликит знала это, Смэйл, их общий слуга, исполнитель всех жестоких приказов, знал это.

Однако лучше других знал это Уид, советник Глашатая Слова.

Никогда за все долгое время своего знакомства с Хенбейн — «знакомство» здесь самое точное слово, потому что эти кроты не очень-то любили друг друга и никак нельзя было сказать, что они друзья, — никогда Уид не видел ее такой злой. Достаточно любому из них допустить малейший промах, и она убьет, не задумываясь.

Ее злость постоянно росла с того момента, как, войдя в это Словом забытое место, которое так почитали аборигены и называли Данктонским Лесом, она не обнаружила в системе ни одного крота. Вообще никого, на ком Хенбейн могла бы сорвать досаду по поводу долгой обороны. Досада перешла в раздражение, а теперь раздражение сменилось убийственной яростью.

Итак, атмосфера у великого Камня, где находились Хенбейн и ее приближенные, была весьма напряженной и могла в любой момент взорваться, как взрываются в жаркий сентябрьский день стручки кипрея…

Приход Хенбейн и кротов Слова в Данктон с самого начала сопровождался чем-то странным и угрожающим, и это бросало тень на сделанное ею раньше заявление, что это будет финал долгой кампании покорения южной части кротовьего мира и уничтожение последователей Камня.

Два дня кроты Данктона сражались с мужеством и решимостью, которых от них никто не ожидал, понеся при этом меньше потерь, чем нападающие, и впервые вынудили Хенбейн замедлить наступление. Это было первое настоящее сопротивление, оказанное грайкам, если не считать волнений в Шибоде, который никак не хотел покориться Слову, однако Хенбейн не считала Шибод для себя особенно важным. Вот Данктон — другое дело, он находился в центре кротовьего мира, трудности при его завоевании деморализовали грайков настолько, что они были готовы вообще проиграть сражение.

Действительно, если бы не военное искусство Уида, не железная воля Хенбейн, не терпевшей неудач, не боевая мощь гвардейцев, оборона Данктона могла бы оказаться еще более успешной.

Однако постепенно кроты Данктона теряли силы. Сначала отступили от коровьего тоннеля, где погибло столько грайков, а потом по склонам к оборонительной линии, так умно организованной; ни Уид, ни Рекин ничего подобного раньше не встречали. Здесь кроты Данктона продержались еще полдня, предпринимая частые вылазки, чем еще больше замедлили продвижение грайков.

А потом внезапно они ушли со всех фронтов. Норы были брошены, оборонительные ходы опустели, никого не осталось.

Гвардейцы постарались скорее забыть, как жутко им было, когда они впервые проникли в систему Данктона. Как медленно продвигались они вверх по склону, каждую минуту ожидая засады, как вошли в лес и обнаружили там красивые древние ходы, ныне пустые, в которых слышались только странные звуки, издаваемые корнями высоких деревьев, что очень нервировало их, торфяниковых кротов. К тому же случились два инцидента, когда грайкам показалось, что на них напали, и они бросились на своих же кротов. Неслыханно!

Сомнений не было: место брошено, оно пусто, кроты ушли. Никаких следов, и, что еще хуже, ходы оставлены прибранными, норы чисты: значит, никакой паники не было, и, как шептались некоторые грайки, пугливо оглядываясь через плечо, «похоже, они собираются вернуться».

А надо всем этим высился такой грозный для кротов Слова великий Камень Данктона, всегда хранящий безмолвие, оно внушало им страх и днем, и далеко заполночь. Безмолвие, от которого кроту хотелось выть.

А потом был странный рассказ гвардейца Трифта, который заявил, что во время сражения беседовал с вождем Данктона Триффаном. Невероятно! Рекин не поверил ни одному его слову, но Уид поверил и выудил у крота все, что тот мог сообщить. Уид тайно проведет Трифта к Хенбейн и заставит повторить послание Триффана: «Если Хенбейн захочет найти кротов Данктона, пусть слушает Безмолвие Камня». Именно после рассказа Трифта досада Хенбейн, как заметил Уид, возросла, и он подумал: интересно, станет ли Трифт жертвой ее гнева? Однако не стал, и, что еще более странно, Хенбейн попросила его описать Триффана и повторять снова и снова, словно была зачарована односложной речью гвардейца («большой», «сильный», «властный взгляд», «выглядит добрым» — добрым!). Хенбейн всегда нравились кроты, выступавшие против нее, хотя в конце концов она убивала их или приказывала убить.

Что бы ни означало это послание (Уид был достаточно осторожен и не велел Трифту повторять глупости об исцелении. Во время битвы? Один противник исцелил другого? Смешно?), захват системы, имевшей такие древние связи с Камнем и столь важной для последователей Камня, не принес счастья кротам Слова. Никогда еще радость победы не была так испорчена. Какое удовлетворение могла принести победа над кротами, которых нигде не было?

Однако, если поначалу их беспокойство было вызвано дурным настроением, к которому примешивались суеверия, вскоре грайки получили более реальную причину для тревоги. В день своего прибытия группа гвардейцев, осматривая Древнюю Систему, спустилась к огромным, проросшим вертикально вниз корням деревьев, которые загораживали подземную часть Камня. Гвардейцы надеялись найти проход к основанию Камня, но корни преградили им путь. По правде говоря, никто никогда не видел ничего подобного: удивительное сплетение перекрученных древесных корней; одни — старые, серые, другие — молодые, бледные, сырые. И все это дрожало, вибрировало и звенело, когда качались деревья, которых эти корни кормили и поддерживали.

Гвардейцы вошли в дебри из корней, несколько обеспокоенные их гулом и движением, из-за этого грайки теряли ориентацию, а корни подбирались все ближе, прикасались к кротам, толкали их и начинали неожиданно громко шуметь, когда сильные порывы ветра раскачивали деревья на поверхности земли, превращая зал корней в дробящую, размалывающую, гигантскую нору ужасов. Гвардейцы видели, как корни хватали их товарищей одного за другим, переворачивали, сбивали, сжимали, а потом раздавливали; глаза несчастных вылезали из орбит, вены рвались, рты разевались, челюсти трещали, животы лопались. Раздавался последний вопль — и наступала страшная смерть в объятиях корней.

Шестеро погибли. Стали поговаривать, что каждый из них расплатился жизнью за одну из Семи Древних Систем последователей Камня. Будь покорен Шибод — погибло бы семеро.

Что было особо скверно — Хенбейн и Уид находились неподалеку от этой смертельной схватки с корнями; они тут же прибежали, но поделать ничего не могли, только беспомощно наблюдали, как умирают их кроты. Никто из гвардейцев не отважился пройти между корнями и достать трупы. Так они и висели, скрюченные, переломанные, а корни трепетали, как живые существа. Так древесные корни показали, что Хенбейн не всевластна, и какая-то доля доверия к ней умерла вместе с этими кротами.

Через два дня двух гвардейцев нашли мертвыми в противоположных точках системы. Убитые лежали там, где их обязательно должны были увидеть. Но никакого признака присутствия других кротов. Потом третий гвардеец просто исчез. Его послали с поручением, и он не вернулся. Ни звука, ни следа. Потом еще один? Паника, тревога, патрули соглашались теперь выходить только вдвоем или втроем. Гвардейцы официально, через самого Рекина, обратились к Хенбейн с просьбой произнести Слово и защитить их от напастей, посланных духами мертвых приверженцев Камня.

Хенбейн отказалась, презрев суеверные страхи, она приказала тщательно обыскать систему и найти виновников, которые наверняка где-то прячутся. Рекин обыскал — от леса на вершине Холма до самого болота. Никаких следов. Хенбейн приказала как следует охранять дороги, дабы «кроты-призраки» не смогли прокрасться в систему извне. В течение недели гвардейцы стояли на постах; ничего больше не случилось, и спокойствие начало восстанавливаться. Внезапно еще один крот был убит внутри системы — девятый, не считая двух пропавших. Его тело нашли ночью, услышав странные, жуткие звуки. Гвардейцев послали обыскивать систему, а Хенбейн созвала к Камню кротов выслушать доклад Рекина. Однако и на сей раз поиски оказались тщетными, ни одного живого крота не нашли. Хенбейн прижалась к земле, время от времени бросая злобные взгляды на великий Камень, и, казалось, видела в нем больше, чем мог увидеть Уид. Для него это был просто… камень. Он видел их и раньше, самый большой стоял в Эйвбери. Высоченная глыба, которая странно вбирала в себя свет.

А Хенбейн смотрела, смотрела, а потом проворчала:

— Безмолвие? Какое Безмолвие? Как может этот крот скрываться в Безмолвии, а тем более целая система кротов?

Потом ее глаза задвигались, стали перебегать с одного на. другого, всматриваясь, выискивая (Уид это хорошо знал!) признаки проявления слабости. Она довольно быстро нашла их — у Смэйла, конечно. Однако его она убивать не собиралась. Кроты, которые так хорошо, как он, исполняли приказания, которые держали рты на замке, для которых высочайшей честью было выполнить какое-нибудь грязное дело, — такие кроты, и вправду, редкое явление, и Хенбейн слишком умна, чтобы убивать их. Такой степени безумия она все же не достигла.

Рекин не проявит слабости под взглядом Хенбейн, не дрогнет и сам Уид — это он хорошо понимал. А сидим Сликит? Ммм… Уид посмотрел на нее. Продвинувшаяся по иерархической лестнице быстрее других, служивших в данное время на юге, Сликит была приближена к Хенбейн еще в Бакленде, сразу после смерти элдрен Феск.

Уид знал этот тип; он тренировал таких сидим в дни, когда был в Верне с Хенбейн, готовя ее для Руна. Да, Сликит вполне соответствовала этому типу: умная, холодная, скрытная, безгранично циничная, собранная. И все же в ней что-то не то. Уид не знал, что именно. Что-то, заставлявшее сомневаться. Когда-то все было в порядке, а сейчас нет. Уид уговорил Хенбейн выбрать Сликит в обход других, чтобы самому — а он, разумеется, тоже был сидим — легче было за ней наблюдать.

Еще до сегодняшнего дня, до этого противного ветреного дня, когда они торчали здесь на холме с обозленной Хенбейн, Уид нашел ответ на этот вопрос, хотя сначала отбросил его как абсолютно невероятный. Однако Уид был учителем, экспертом и отнюдь не столь страстной личностью, как Хенбейн, поэтому он и смог разглядеть в глазах Сликит благоговение перед Камнем. Не то чтобы она боялась его — кто из грайков не испытывал страха перед Камнем, если только не был глуп? Нет, то был не страх, а благоговение, даже больше, чем благоговение. Любовь. И этого Сликит скрыть не могла. Любовь. Малюсенькая, слабая, неуловимая, но любовь была. Сидим, влюбленная в Камень. Немыслимо. И воспрепятствовать этому невозможно. Может быть, она сама даже не подозревает об этом. Он, Уид, должен придумать способ, как использовать свое открытие. Не говорить Хенбейн, это понятно, но и сидим Сликит не должна знать, что он знает. Да, да, использовать сидим, благоговеющую перед Камнем. Использовать ее, чтобы добраться до этого Триффана. Ммм…

Мысли Уида вернулись к Хенбейн, внешне он оставался непроницаем. Хенбейн собиралась говорить. Пора бы уж.

— А как ты считаешь, Рекин, куда ушли эти кроты? — спросила Хенбейн. Она прекрасно знала, что Рекин, как и Уид, был одним из немногих, не испытывавших перед ней страха. — И откуда появляются эти невидимки, убивающие твоих гвардейцев? Как насчет луговых кротов на западе?

— Мы заперли их систему и поставили посты на всех входах.

— И никаких признаков кротов?

Рекин ожидал этого вопроса и приготовил маленький сюрприз, который придерживал, чтобы отвлечь Хенбейн от неприятной темы.

— Свежих следов никаких. Однако мы знаем или думаем, что знаем, как они ушли. На севере лежат болота, за ними река Темза. Мы нашли тоннели, которые ведут к краю болот, и временные норы, заполненные жидкой грязью.

— Кроты никогда не пойдут по грязи! — нетерпеливо перебила его Хенбейн.

— Там не только грязь, глашатай Слова. Там и трупы. Много трупов. Утонувшие кроты. Мы думаем, что они в спешке прорыли тоннель под рекой и попытались пройти по нему, но он обрушился, и часть кротов утонула.

Тоннель под рекой? Хенбейн задумалась над этим и почувствовала облегчение. Такой тоннель означал панику и замешательство. Тщетность их попытки спастись обрадовала ее, позволяла чувствовать себя не столь оскорбленной. Оказывается, кроты Данктона не так уж умны.

— А уцелевших нет? — Голос Хенбейн прозвучал холодно, она задала вопрос не из сострадания или жалости, а в надежде покарать выживших.

— Мы не видели ни одного. Однако такая вероятность существует. К несчастью, Болотный Край у леса не только отвратительно грязен, но еще иссечен массой ходов. Мы тщательно обыскиваем их, и, если какие-то кроты уцелели, мы обязательно найдем их. Однако мысль, что эти кроты могли убить гвардейцев, кажется мне нелепой. Кроты, выжившие после такой штуки, как обрушившийся тоннель, в который хлынула вода, не способны к тайным набегам. — Подумав, Рекин добавил: — Если они ушли именно таким путем, а не по какому-то переходу, который соорудили двуногие и который мы проглядели, это свидетельствует об их находчивости и смелости. Я хочу только предостеречь тебя: легко недооценить врага после такой длинной серии успехов, какая была у нас. Знаю, многие гвардейцы приписывают кротам Данктона волшебную силу, позволившую им исчезнуть. Однако их уход, конечно же, должен иметь разумное объяснение, и мне кажется, что такое объяснение — тоннель под рекой.

Хенбейн пристально посмотрела на бесстрастного воина. Если бы она не находилась в таком отвратительном настроении, она бы мрачно улыбнулась. Рекин воевал, действуя с помощью логики и ума, и в течение многих лет, сражаясь за Хенбейн, разработал почти безошибочный метод покорения систем. Одна за другой они падали под ударами гвардейцев. Но здесь, в Данктонском Лесу, случилось то, чего не случалось никогда раньше, и Рекину это не нравилось. С его точки зрения, важно было лишь одно: победа, одержанная еще над одной системой. Смерти же и волнения казались ему событиями незначительными.

— Мы все выясним, Глашатай Слова, не беспокойся. Я оставил достаточно гвардейцев в близлежащих системах, чтобы они собирали сведения о каждом беглеце, и новости скоро начнут поступать. У всех гвардейцев есть приказ хватать пленных и допрашивать их любыми способами.

Рот Рекина сжался, а взгляд стал холодным. Рекин был кротом-воином, отнюдь не палачом, однако инстинкт говорил ему, что кроты Данктона — более ревностные последователи Камня, чем все, кого он разгромил ранее, и он боялся, что допросы пленных могут быть переданы сидим, Уид наложит на это дело лапу.

Рекин больше ничего не сказал, и Уид покачал головой, выражая недоверие:

— И этот все?

— А что еще? — холодно спросил воин. — Данктонцы организовали хорошую оборону, она не выдержала — мы победили. Они ушли, и нам кое-что неясно. Но они отлично сражались, и я уважаю их.

— Уважаешь их? А тебе не приходило в голову, Рекин, что здесь, в Данктонском Лесу, произошло что-то странное?

— Ты видишь тени даже в ярком сиянии солнца, Уид. Всегда видел и всегда будешь видеть. Мы победили, Уид. Мы разгромили их. Чего ты еще хочешь?

Уид открыл было рот, собираясь продолжить спор, но Хенбейн подняла лапу, останавливая его, повернулась к Рекину, поблагодарила за все, что он сделал, и велела идти отдыхать. А когда начнут поступать новости, сообщить ей о них.

Сликит поднялась, собираясь уйти вслед за Рекином, но Хенбейн сделала ей знак остаться, сказав при этом:

— Ты должна выслушивать все, сидим, все. Разве Мастер не говорил тебе? — Голос Хенбейн был пугающе мягким, но звучал угрожающе. Сликит улыбнулась, посмотрела на Уида и вернулась на место.

— Ну? — проговорила Хенбейн, внезапно поворачиваясь к Уйду. — Разве мы не разгромили их?

Уид беспокойно задвигался, посмотрев на Камень, поднял глаза на раскинувшиеся вверху мощные ветви буков, понюхал валявшиеся у его лап сырые листья.

— Мне не нравится Данктонский Лес, — произнес он, сморщив рыльце, и снова быстро взглянул на Камень. — В этом месте мы не можем долго оставаться. Странные пустые ходы, деревья на холме. Такое мне никогда не нравилось. Долины — вот где должны расти деревья, холмы — это для безлесых торфяников.

Он бросил взгляд на Хенбейн, желая увидеть, какой эффект произвело на нее упоминание о торфяниках. Хенбейн выросла в торфяниках, и Уид знал, что она скучает по ним. Поскольку война в последние годы шла на юге, Хенбейн начала терять к ней интерес. Ей хотелось вернуться на север, хотя бы на время. Ей хотелось снова увидеть Руна. Очень хотелось.

Но Хенбейн молчала, ожидая продолжения.

Сликит забралась в тень и замерла, не дыша.

— Рекин не придает должного значения факту, что нам здесь было оказано сопротивление, — добавил Уид. — За все долгие годы нашего продвижения на юг кротовьего мира я не могу припомнить лучше организованной обороны. И не могу припомнить лучше организованного отступления. Ушли абсолютно все. Кто-то утонул, но многие, вероятно, выжили и впоследствии снова начнут войну.

Хенбейн кивнула, необычно спокойная. К словам Уида она прислушивалась, потому что, хотя он и не умел командовать в бою, у него была способность предвидеть более тонкие и более зловещие последствия событий. Хенбейн пользовалась им как резонатором, как стеной, отзывающейся звуками.

— Этот Триффан умнее, чем кроты, с которыми мы сталкивались в последние годы, — проговорил Уид. — И, судя по тому, как он увел отсюда кротов, он еще и отличный вожак.

Хенбейн передернула плечами.

— Были и другие вожаки, — сказала она. — Сейчас все они мертвы. Может, и он мертв.

Она вопросительно посмотрела на Камень, потом безразличным взглядом — на Сликит, потом — в пространство. В ее глазах промелькнуло воспоминание. Уид прекрасно понял о чем. О кротах, самцах, вожаках, которых она знала, с которыми была близка, после чего их убивала.

— Не забывайте, — неожиданно встрепенулась Хенбейн, — бунтовщики тоже полезны. Они не дают скучать гвардейцам. Кстати, я не единственный крот, который хочет вернуться в Верн, — вдруг добавила она.

«Хенбейн хорошо читает мои мысли, — подумал Уид, — по крайней мере, некоторые».

— Что меня беспокоит в этом месте, — проговорил он вслух, — так это нездоровый запах веры, которым оно пропитано, и чуждые мысли, которые оно вкладывает в кротов Слова — о том, что в данный момент природа вещей против них.

— Ну-ка, подробнее, — потребовала Хенбейн, поворачиваясь к Уйду и внимательно ловя каждое слово.

— Сликит знает об этом не меньше меня, — заявил внезапно Уид, глянул на сидим и подобрался к ней поближе. — Ведь знаешь, правда?

В вопросе прозвучала затаенная ярость, и на какой-то миг Сликит была ошеломлена. Потом она посмотрела на Камень, отвела глаза и холодно улыбнулась Уйду.

— Я знаю многое, чему ты научил меня. Да, я постигла многое. Данктон — нехорошее место для кротов Слова, и я уверена, что Глашатай Слова придумает способ разрушить его, чтобы кроты никогда не могли сюда вернуться.

«Ловкий ответ», — подумал Уид.

— Мы даже не сознаем, что потеряли инициативу в борьбе с последователями Камня. Из-за них мы выглядим бессильными, и у нас нет пленных, которых можно было бы допросить.

— Так найди кого-нибудь! Найди их! — сердито проговорила Хенбейн. — Я хочу, чтобы их нашли!

— Мы так и сделаем, — ответил Уид и подумал: «Интересно, кто ими окажется?» Хенбейн не терпела поражений, и, хотя крот Триффан не мог этого знать, эвакуация системы нанесла Хенбейн оскорбление, которое она не забудет, и не позволит, чтобы оно осталось безнаказанным.

— Позаботься, чтобы их нашли, Уид, найди для меня хоть одного крота из Данктона, которого я могла бы… — повторила Хенбейн тихим-тихим голосом, как будто эти слова были адресованы только Уйду.

— Найду, — прошептал он успокаивающе.

— Сделай это, Уид. Но если найдут Триффана, я хочу, чтобы его доставили живым, совсем живым.

В глазах Уида мелькнула улыбка, желтые зубы сверкнули, розовый язык на минуту высунулся и исчез.

— А пока найди мне любого крота из Данктона, я хочу поговорить с ним. — Глаза Хенбейн смотрели злобно, когти царапали землю, рот приоткрылся. Уид решил, что, пожалуй, действительно нужно найти какого-нибудь крота, безразлично какого, потому что он будет мертв, как только Хенбейн увидит его.

— А теперь оставьте меня, — произнесла Хенбейн и, махнув лапой, отпустила и Уида, и Сликит.

Когда они ушли, Хенбейн решительно, без колебаний отвернулась от Камня. С непривычным для нее печальным выражением она устало припала к земле.

— Сколько еще? — прошептала Хенбейн. — Рун, сколько еще? — Слезы катились по ее щекам, а она тихо шептала: — Рун, я устала, я соскучилась по Верну. А ты, ты ждешь меня?

Она вздохнула, глубоко — как детеныш, попавший в беду. Затихла. Глаза стали шарить повсюду, в них появилось жестокое выражение. Не наблюдает ли за ней какой-то крот? Увидевший ее в таком состоянии должен умереть. Хенбейн снова поникла, снова оглянулась на Камень.

И все же один крот наблюдал за ней. Уид прятался в тени на южной стороне поляны. Это была его работа, и он умел делать ее.

Казалось, Хенбейн сейчас снова начнет шептать, как вдруг позади стоявших кольцом деревьев послышался легкий шум — отдаленный, боязливый, слабый. Хенбейн застыла, вглядываясь; глаза ее превратились в щелочки, когти напряглись, мощные черные плечи приподнялись.

Позади невидимый ей Уид тоже приготовился. Шел крот. Помоги Слово кроту, нарушившему уединение Хенбейн! Уид снова улегся на землю. Сейчас он увидит, как этот крот умрет.

Хенбейн, казалось, растворилась в тени Камня, она не шевелилась.

Незваный гость пришел с севера, высунул из травы маленькое розовое рыльце, поднял глаза на Камень и, глядя на него, вышел на открытую поляну.

Потом он произнес тоненьким детским голоском:

— Я же знал, что смогу добраться сам.

Выглядел он очень печальным и очень испуганным.

— Отлично! — воскликнула Хенбейн из тени и тут же выскочила на свет. Она казалась огромной, даже больше, чем великий Камень, и, конечно, страшнее.

— Ой! — вскрикнул крот.

— Кто ты? — спросила Хенбейн сладким голосом. Крот, без сомнения, не мог не задрожать от скрытой угрозы.

— Я родом из Данктона, — ответил юнец.

— Ты весь в грязи, ты напуган, ты пришел к Камню, и мне бы хотелось знать, как ты пробрался мимо моих гвардейцев.

— Я обошел их, — объяснил юнец. — Это было нелегко, но мне удалось.

Хенбейн улыбнулась, юнец вздохнул с облегчением, а невидимый им обоим Уид приподнял голову. Конечно, она убьет его.

— Как тебя зовут? — спросила Хенбейн обычным своим тоном. Ее когти сжимались и разжимались, готовые нанести удар.

Юнец широко, доверчиво раскрыл глаза и пошел к ней.

— Я — Бэйли, — сказал он.

❦

С того момента, как Триффан распрощался с ними, командование маленьким отрядом кротов принял на себя Скинт. Он был скуп на слова и установил суровую дисциплину. Главным требованием была тишина, беспрекословное подчинение — вторым. Скинт понимал также, если они хотят остаться в живых, необходимо взаимное доверие.

После ухода Триффана и других кротов Скинт, не теряя драгоценного времени, отправил своих бойцов закончить глубокие норы, которые им наверняка понадобятся.

В разведку Скинт послал двух надежных кротов; заметив грайков, они должны были немедленно доложить. Это были Ярроу, пожилой крот, отличившийся в сражении и при этом не получивший ранений, и Тандри, который стоял на посту возле реки во время битвы и умел сохранять хладнокровие. Обоим было велено возвращаться как можно тише, опробовать систему прослушивания в тайных ходах и норах.

Тем временем проверили, достаточны ли запасы пищи, снова и снова осмотрели замаскированные входы и выходы, добавили в верхних тоннелях камней и сухих листьев, которые, создавая шум, должны были сообщить о приближении чужих кротов. А когда начало темнеть, все собрались вместе и стали ждать возвращения Ярроу и Тандри.

Система прослушивания работала хорошо: шаги Ярроу уловили сразу, Тандри — чуть позже, он шел с другой стороны. Разведчики доложили, что видели, как грайки приблизились к Древней Системе. Подсчитав приблизительно их количество и осмотрев затем Истсайд, убедились, что там тоже есть грайки. Ярроу и Тандри не тронули их и вернулись к Болотному Краю.

— Теперь долго будет тихо, может, несколько часов, а может, и дней, — подвел итог Скинт, — но в конце концов мы что-нибудь услышим. Поскольку мы не можем сидеть здесь без дела, будем заниматься наблюдением и мало-помалу поймем, чем дышат грайки. Мы знаем, что у них хорошая организация и они любят порядок — значит, появятся охрана, патрули и все прочее, но главное — выяснить их обычный распорядок и каждодневные дела, ничем не обнаружив себя. Вопросы есть?

— А если кого-нибудь из нас поймают? — спросил Фидлер, молодой боец, который за последние дни не раз проявлял находчивость и способность действовать самостоятельно. В отряд его рекомендовал сам Скинт.

— Попадетесь — отвечаете сами за себя. Ничего не выдавать. Не ждите, что вам придут на выручку, лучше не попадайтесь.

Все мрачно посмотрели друг на друга. Попасться — наверняка значило умереть.

Лишь через сутки они впервые услышали, как по поверхности ходят кроты. Звуки были громкие, кроты ходили, не опасаясь. Два крота… нет, один задержался, другой ушел.

Тандри пошел посмотреть, что там происходит, и скоро вернулся.

— Самец, крупный, похоже, бестолковый. Прошел всего в нескольких футах от восточного входа и ничего не заметил.

— А другой? — поинтересовался Скинт.

— Только следы. Тоже самец. Направился на юг.

Они молча сидели и слушали, как где-то неподалеку бродит чужой крот.

На рассвете следующего дня Фидлер и Ярроу вышли наверх осмотреть окрестности. Спустя два часа они вернулись. Вид у обоих был слегка виноватый.

— Мы наткнулись на крота-одиночку, — проговорил Ярроу. — Пришлось его прикончить. Он видел нас.

Скинт был очень недоволен.

— Мертвый крот- означает, что есть живые кроты, которые совершили это убийство. Теперь уж ничего не поделаешь, по крайней мере, это напугает их, но, конечно, они будут пытаться найти нас. Мы должны оставаться для них невидимками. Понятно?

Все дружно кивнули; это была самая сплоченная группа последователей Камня, оставшихся в Данктоне.

— Прошло еще всего несколько дней, впереди у нас много дел. Так что с этого момента мы ничего не предпринимаем, не обсудив заранее, не спланировав и не обдумав. Я не хочу сказать, что случилась катастрофа, но мы оказались недостаточно организованными. Вы знаете, в чем наша задача?

Скинт угрюмо оглядел всех.

— Вселить страх, — произнес он. — Да, страх. Сколько я могу припомнить, грайки всегда нагоняли ужас на кротовий мир, и делали это двумя способами. Во-первых, жестокостью, во-вторых, страхом перед Словом. Вот так. А теперь… — Скинт немного помолчал. — Мы заставим их так бояться Данктона, что им не захочется долго здесь оставаться. Будем истреблять грайков поодиночке. Убьем одного или двух. И сделаем так, чтобы это выглядело страшно. Когда придется убивать, убивайте быстро, но чтобы потом это выглядело свирепым убийством. Несколько грайков должны исчезнуть, это заставит их встревожиться. Я знаю. Так уже было в Слопсайде. И вы понимаете, что нам еще предстоит сделать…

❦

— Бэйли? — переспросила Хенбейн. Ее глаза сощурились, а когти жаждали вонзиться в его юную плоть.

— Да, — подтвердил Бэйли. — А сестру мою зовут Старлинг, а другую сестру — Лоррен, а…

— Ну-ну? — промурлыкала Хенбейн.

— Ты не назвала своего имени, — проговорил Бэйли, подходя к ней еще ближе.

Уид моргнул. Крот был жив. Когти Хенбейн немного втянулись. Кротыш был слишком близко от нее, это было неприятно. И тут он…

— Никогда больше не делай этого! — взвизгнула Хенбейн, отшатываясь.

— Я только дотронулся до тебя, — виновато сказал Бэйли. — У тебя такой красивый блестящий мех.

Наступила тишина. Уид опять моргнул. Он вспотел, хотя день вовсе не был жарким. Этот противный юнец все еще был жив.

И вдруг Хенбейн рассмеялась. Да так, словно не смеялась никогда; гвардеец, который прозевал Бэйли, прибежал на поляну и уставился на нее. Хенбейн хохотала почти истерически.

— Почему ты смеешься? — спросил Бэйли.

Смех прекратился так же внезапно, как разразился. Хенбейн увидела гвардейца.

Она сказала Бэйли:

— Стой на месте.

Потом пошла к гвардейцу.

— Ты видел, как проходил этот молодой крот?

— Нет, Глашатай Слова. Я… — запинаясь, начал он.

Хенбейн убила его. А Бэйли смотрел, широко раскрыв глаза, просто смотрел. Смотрел на кровь у нее на когтях. Смотрел на тело гвардейца, лежащее перед ней. Смотрел на прибежавшего на шум второго гвардейца, рыльце которого посерело, а сам он дрожал от страха. Потом и второй был убит.

Тогда Бэйли проговорил:

— Ты мне не нравишься. Я не люблю тебя.

Услышав его слова, Хенбейн в ярости повернулась к Бэйли. Казалось, дикий гнев ее удвоился, утроился, учетверился. Она стала медленно приближаться к Бэйли, а тот отступал, пока не уперся спиной в Камень, громадой возвышающийся над ним.

Глядя на все это, Уид сглотнул.

— И я не думаю, — продолжал Бэйли, — что Камень любит тебя. Он совсем тебя не любит и никогда не будет любить, и, если бы Старлинг была здесь, я знаю, что бы она сказала, точно знаю, она сказала бы, она бы сказала…

На последних словах голос Бэйли задрожал, глаза наполнились слезами, и он перевел взгляд с Хенбейн на убитых ею гвардейцев и опять на Хенбейн. Потом, к несказанному изумлению Уида, Бэйли, дрожащий, но настроенный весьма решительно, вышел из тени великого Камня Данктона и, словно не испытывая ни малейшего страха, двинулся прямо к Хенбейн, повторяя на ходу:

— Старлинг велела бы тебе убираться и никогда, никогда больше не приходить сюда. Уходи! — закричал он и заплакал.

К еще большему удивлению Уида, Хенбейн, покорительница кротовьего мира, дочь Руна, Глашатая Слова, Хенбейн из Верна уставилась на юного крота. Глаза ее были широко раскрыты, челюсти двигались, она протянула лапу, оттолкнула, точнее, приподняла Бэйли и отодвинула его в сторону, потом повернулась, сделала ему знак замолчать — он и так уже достаточно наговорил. Она подняла когти и вонзила их в землю, где только что был Бэйли, а потом стала смотреть на взрытую почву и развороченные листья. Опять подняла когти и снова коснулась земли, но на сей раз мягко, как это сделала бы мать; опустила рыльце и тоже заплакала.

Никто, никто не должен видеть плачущую Хенбейн. А если увидел — он должен умереть. Уид действовал быстро. Он вышел из тени, но Хенбейн даже не обратила на него внимания. Она продолжала рыдать. Ее всхлипывания были такими же яростными, как гнев и ненависть, их страшно было слушать. Это были рыдания детеныша, которому никогда раньше не разрешали плакать, но который в конце концов все же разрыдался.

Уид никого не подпускал близко к поляне. Этот несчастный дурачок Бэйли продолжал хныкать. Больше никого не было.

Потом, когда Хенбейн затихла, Уид сказал:

— Тебе надо отдохнуть, Глашатай Слова. — Его голос звучал почтительно, но властно.

Она кивнула, не глядя на него.

— Он пойдет со мной, — проговорила Хенбейн, имея в виду Бэйли.

— Не пойду, — заявил тот.

Уид схватил его за плечо и прошипел:

— Пойдешь, сопляк, еще как пойдешь!

И перепугавшийся Бэйли сказал:

— Ладно!

И, словно двух кротят, Уид отвел самого могущественного властителя кротовьего мира и другого, до этой минуты самого слабого из всех кротов, — отвел вниз, в ходы Данктона, в нору, где их никто не мог увидеть.

❦

Несколько дней грайки не видели Хенбейн. Ни Сликит, ни даже Рекин, хотя у того было о чем доложить. Хенбейн не видели, но слышали смех и видели юнца по имени Бэйли.

Однако об исчезновении еще одного грайка и о смерти другого Хенбейн следовало поставить в известность. Уид сказал, что он это сделает сам. Может, так оно и было, только Хенбейн не появилась и тогда. И снова этот смех, как будто там, внизу, играют малыши, да еще предупреждение: если Бэйли обнаружат, когда он будет выходить наверх поесть, не трогать его и не причинять вреда.

Снова ропот, Рекин во гневе. Что с Глашатаем Слова? Раздались требования, чтобы она показалась. Уид улыбался.

— А она знает, что происходит? Знает, что в этой жалкой системе продолжаются убийства? Знает, что кротов Данктона, которые отсюда ушли, заметили в других системах? И она играет?

— Она знает, — отвечал Уид.

Хенбейн появилась только через две недели, и рядом с ней был Бэйли. Никто не осмелился сказать ни слова. Хенбейн велела позвать Рекина, Сликит и кое-кого еще.

Она внимательно посмотрела на них и, казалось, задумалась, хотя подумать у нее времени было достаточно.

Первым заговорил Бэйли:

— Пойдем, я покажу тебе Истсайд, где была моя нора.

Начались перешептывания. Хенбейн улыбнулась.

— Я приду, Бэйли, скоро приду. Оставь нас ненадолго. Это было сказано мягко, голосом, какого никто раньше не слышал у Хенбейн. Голосом, который заставлял поверить, что она тоже крот. Бэйли отправился на поверхность.

Хенбейн повернулась к Сликит и проговорила:

— Скажи-ка, где поблизости еще существует эта болезнь — лысуха?

— Она еще есть в Эйвбери, — немедленно ответила Сликит. Знать такие вещи — была ее работа. — А поблизости… Восточный Блейдон, Фрилфорд, немного в Уитхэме. И…

— Да? — голос Хенбейн прозвучал отрывисто и требовательно.

— Я сказала, что она есть в Эйвбери, и это правда, но, кажется, там, кроме нее, появилось кое-что похуже. Съедает крота, разрушает его кожу, ужасно… Говорят, эта болезнь встречается теперь там чаще лысухи. Очень неприятно.

— Хорошо. Теперь слушайте все. Я знаю, что в Данктоне скрываются кроты. Уид говорил мне о новых убийствах. Не думаю, что нам легко удастся их найти. Но не так уж это важно. В такой войне нелегко победить, если вообще возможно. И разрушить такую систему, как эта, нелегко. Разве Верн был когда-нибудь разрушен после того, как его занял Сцирпас, хотя летописцы в течение многих веков и стараются убедить нас в этом? Нет, не был. Но мне пришла в голову мысль…

Хенбейн прищурила глаза и стала говорить тише и медленнее.

— Я хочу, чтобы все подготовили и чтобы кроты, пораженные лысухой и любыми другими болезнями — чем страшнее, тем лучше, — были доставлены в Данктон. Чтобы они все были собраны в Данктоне. Если кроты Данктона ушли из своей системы, мы найдем кротов, которые захотят сюда прийти. Кротов, которым некуда больше деться. Уид, проследи, чтобы все больные, все слабоумные, все кроты-инвалиды из других систем были доставлены сюда, все-все, до единого.

— Сделаю, — ответил Уид, с радостью отмечая, как воля и жестокое коварство возвращаются к Хенбейн.

Она повернулась к Рекину.

— Твоя догадка относительно тоннеля под рекой была правильной. Очаровательный малыш Бэйли подтвердил это. Кроты Данктона воспользовались ходом, и, хотя многие из них погибли, многие уцелели. Итак, вот тебе, Рекин, задача. Кротов Триффана, Спиндла, Комфри, Алдера, Мэйуида и Маррама найти и доставить ко мне, где бы я ни была. Живых. Эти имена мне назвал Бэйли. Всех других кротов Данктона, куда бы они ни ушли и сколько бы времени для этого ни потребовалось, следует найти и убить. Повторяю: найти и убить.

— У нас тоже есть новость: одна их группа движется на восток, — прервал ее Рекин.

— Хорошо.

— Мы выслали вслед за ними боевой отряд.

— Очень хорошо. Однако другие могут ускользнуть. Используй любые средства, какие хочешь, выясни, куда они пошли. Если у Триффана есть голова на плечах, он заставит своих кротов рассеяться. Отлично. Вылови их. Мы разрушим это место, сделав его системой позора, болезней, оскорблением Камню. Ни один крот никогда не захочет быть связанным с ним. Мы навсегда уничтожим кротов, которые здесь жили, и тех, кто называет себя луговыми кротами. С этого момента Данктона больше нет.

Волна возбуждения прокатилась по слушателям. Это была Хенбейн, какой они ее знали раньше. Властная и решительная. Умная. Жестокая. Изобретательная.

— Еще одно, Рекин. Скажи это всем, кто будет искать данктонцев. Когда найдут кротиху по имени Старлинг или кротиху по имени Лоррен, я хочу, чтобы мне об этом сообщили. И под страхом смерти от моих собственных когтей не говорить об этом Бэйли. Никогда. Во всяком случае, — улыбнулась она ужасной улыбкой, — не раньше, чем я разберусь с ними. Так что… запомните их имена: Старлинг, Лоррен.

— Их следует убить? — спросил кто-то.

— О нет, ни в коем случае. Я хочу получить их живыми. По правде говоря, я не меньше хочу видеть этих кротов перед собой, чем хотела бы увидеть Триффана. Придет день, когда кроты, которых я назвала, пожалеют, что они родились. Придет день, когда они отрекутся от Камня, отрекутся от самих себя. Они отрекутся от своих друзей и близких, даже, подозреваю, от братьев и сестер. Найди их. Приведи их.

— Хорошо, Глашатай Слова.

— И еще, Рекин, — добавила Хенбейн. — Я хочу поговорить с тобой о Шибоде.

Рекин кивнул, исполненный благоговения. Вот это действительно Хенбейн. Кротиха, которой он с радостью служит.

— Шибод беспокоит меня, — сказала Хенбейн просто. — Возьми его.

— Возьму, — пообещал Рекин.

После того как все, кроме Уида, ушли, Хенбейн проговорила:

— Ну, Уид, такого ты не ожидал?

— Пожалуй, ожидал, — ответил Уид.

Хенбейн засмеялась, как смеялась рядом с Бэйли.

— У меня появилось желание на некоторое время отправиться домой, в Верн. Мне хочется показать Бэйли Руну. В этом кроте есть кое-что интересное…

— И что это? — с искренним любопытством спросил Уид.

— Простодушие, — ответила Хенбейн. — Вера в Камень и в свою сестру Старлинг, непоколебимая вера. Наверное, Мастеру на старости лет будет интересно найти способ сломить ее.

Уид улыбнулся. Он все понял, и он был рад. Ему тоже хотелось домой. Хотя бы на время.

— Когда мы отправляемся? — спросил он.

— Когда я увижу Данктон, заселенный больными и калеками, которых ты отыщешь.

— А кто будет командовать Данктоном?

— Удивляюсь твоему вопросу, Уид. Ты стареешь. Конечно, гвардейцы, и чем глупее они будут и чем безжалостнее, тем лучше. И потом, когда все калеки поселятся здесь, не оказывайте им никакой поддержки, ничего. Этот Данктон станет местом, которое ни один крот никогда не захочет посетить. И если, как я подозреваю, здесь в укрытии прячутся кроты, которые надеются запугать нас, они сами, мой дорогой Уид, очень скоро постараются убраться отсюда! Но Рекин должен, конечно, позаботиться о том, чтобы коровий тоннель строго охранялся. Если уж крот окажется в новом Данктонском Лесу, он или она живыми его не покинут никогда.

Хенбейн подошла к выходу и выглянула наружу.

— Вот так, — вздохнула она. — Проследи за этим, Уид. А теперь мне надо найти Бэйли. Наверное, ему хочется «поиграть». Я никогда не слышала, Уид, чтобы моя дорогая мамочка Чарлок употребляла это слово! «Поиграть». Совершенно прелестно. Ладно, придет день, придет день… и этот крот действительно будет играть. И его сестра Старлинг будет здесь. Бедняжка. Мерзкая бедняжка. О да, Бэйли поиграет. И Рун будет доволен.

Хенбейн рассмеялась. Смех был горьким, ревнивым, но потом неожиданно стал свирепым.

— Этот Триффан, — проговорила она тихо, прежде чем уйти, — велел передать, чтобы я слушала Безмолвие, если хочу найти его. Безмолвия нет, Уид. Никакого. И никогда не будет.

— Ты скоро? — позвал с поверхности Бэйли.

— Да, Бэйли, иду.

❦

Кривое рыльце Уида сияло и дергалось в разные стороны от обуревавших его мыслей. Лоб наморщился. Хорошо это или плохо — жестоко-игривая Хенбейн? Трудно сказать. Впервые в жизни Уид столкнулся с чем-то непонятным. Что это означало? Пожалуй, пришло время возвратиться в Верн к Руну…

Глава двадцать девятая

В течение нескольких дней после ухода кротов Данктона из своей системы Триффан был настроен двигаться насколько хватит сил быстро. Он не сомневался, что грайки очень скоро бросятся в погоню, и, хотя им придется в поисках переправы через реку идти кружным путем, они будут продвигаться со значительно большей скоростью, чем группы Триффана.

Нескольким надежным кротам Алдера, чей авторитет необыкновенно вырос во время обороны Данктона, была поручена охрана. Все кроты были разбиты на три группы. Первая состояла из молодежи, и вел их Триффан. Во второй шли пожилые кроты и подростки, и руководили ими Комфри и Монди, а в последней, которой командовал Смитхиллз, двигались охрана и опытные бойцы. Такие кроты, как Мэйуид, Хоум и Маррам, шли сами по себе, как хотели, а Спиндл взял на себя обязанность, переходя от одной группы к другой, быть глазами и ушами Триффана и рассказывать ему о положении дел в группах.

Триффана беспокоило многое, например кто-то может умереть, не выдержав трудностей пути. И действительно через две недели опасения начали сбываться: умер старый крот, а на следующий день ушла кротиха, как это иногда делают старики из опасения причинить другим беспокойство, вернее, желая умереть в одиночестве. Каждый имеет право умереть, как он хочет.

Смерть этих уважаемых кротов подействовала на всех удручающе. Кроты стали двигаться медленнее, настроение у них испортилось: ужас, сопровождающий их уход из Данктона, потеря друзей и родных — все это погасило первоначальный порыв энтузиазма, сменившись, неуверенностью в будущем.

Именно тогда Триффан и Алдер, предвидя трудности по защите такой многочисленной и беспомощной группы, решили побыстрее рассредоточить кротов. Сделать это легче в восточных районах, пока еще не занятых грайками. Можно было надеяться, что данктонцы при поддержке местных кротов сумеют, разбившись на маленькие группки, тихо влиться в другие системы, на время там «затеряться». Даже если грайки в дальнейшем будут захватывать новые системы, кротам Данктона, вероятно, удастся скрыть, откуда они родом, покориться грайкам и ждать, когда снова придет их время.

Вопрос состоял в том, когда начать расходиться. Они все еще были на широкой равнине, над которой возвышался Данктонский Лес, и ушли недостаточно далеко от дома, чтобы чувствовать себя в безопасности. Данктонцы пересекли уже предательские болота Отмура, одолели высоты Брилла, приблизились к системе Тэйм… Но все равно им казалось, что пока еще они ушли совсем недалеко.

Вечерами, когда опускался туман и воздух становился влажным, небо на востоке начинало вспыхивать, словно глаза ревущих сов. Триффан понял, что там Вен, а поскольку уровень повышается к востоку, Вен лежит в такой же большой долине, как и их собственная, и лучше всего расходиться у гребня, который отделяет одну долину от другой.

Кроты двигались главным образом в сумерках и ранним утром, избегая глубокой ночи и жарких дневных часов. Они знали, что скоро им придется расстаться, и потому шли молча, готовя себя к предстоящей разлуке.

Мало кто намеревался продолжать путь в одиночку, и кроты начали собираться по двое и по трое; кого-то связывали давние семейные или дружеские отношения, другие познакомились во время пути.

Алдер и Маррам уже наметили себе определенную цель. Когда именно они приняли решение, ни они сами, ни Триффан не знали — и хроники Спиндла ничего не говорят на этот счет. Эти два сильных крота (оба опытные воины, прошедшие обучение у грайков) собирались повернуть обратно, на запад, и проделать путь в далекий Шибод, который мало кому по силам. Если сведения Маррама верны, Шибод, должно быть, единственная система из Семи Древних, не павшая под ударами грайков, и теперь, когда Данктон взят, Хенбейн, несомненно, постарается ликвидировать это упущение. А раз так, то Шибод, очевидно, будет рад принять таких кротов, как Алдер и Маррам, и захочет узнать о событиях в Данктоне.

— Я бы сам с вами пошел, — с искренним сожалением говорил Триффан, — но мой путь лежит на восток, в Вен. Однако ты, Алдер, лучше всех подходишь для такого опасного предприятия. Ты уже проделал вместе со мной далекий путь, ты знаешь наши дороги. Придешь в Шибод, познакомишься с кротами и поможешь им воевать против грайков.

— Я принесу кротам Шибода вести из Данктона! И пойду особенно охотно, потому что со мной Маррам, — заявил Алдер.

Триффан поведал им все, что мог припомнить из рассказов родителей о Шибоде.

Однако они договорились, что Алдер и Маррам проводят Триффана и остальных до места расставания, их сила и мужество могут понадобиться, если на кротов Данктона нападут прежде, чем они достигнут гребня.

И у других кротов появились свои планы. Смитхиллз, например, решил пойти на север и остаться в пределах досягаемости Роллрайта, чтобы легче было встретить там Скинта в Самую Долгую Ночь, если Триффан со своим отрядом не вернется к этому времени из Вена. Смитхиллз уже сейчас скучал без Скинта и не испытывал желания уходить далеко от Данктона.

Триффан много размышлял, кого взять с собой. Сначала он думал пойти с группой примерно из семи кротов, где обязательно будет Смитхиллз. Намерения Смитхиллза все меняли, и Триффан решил отправиться в путь только со Спиндлом, прихватив с собой разве что еще какого-нибудь одного крота.

Но кого? Комфри слишком стар, да и Монди обязательно захочет идти с ним, а двое стариков будут обузой в опасном путешествии в Вен. Действительно, Комфри уже сейчас давал повод для беспокойства: он легко уставал и не мог идти быстро и долго, часто останавливался.

Триффан подумывал взять с собой одного из бойцов Алдера. Это будет дисциплинированный и хорошо тренированный спутник, на которого можно положиться в случае неожиданных трудностей. А в том, что впереди его ожидают трудности, Триффан не сомневался.

Однако Триффан продолжал колебаться. Кого бы он ни выбрал, этот крот окажется вовлеченным в опасное дело, какое мало кому выпадало на долю, ему потребуется нечто большее, чем храбрость, терпение и ум. Триффану нужен был крот, привыкший к риску, способный выжить.

Крот, который мог выжить и выживет. Таким был Мэйуид. Забавный Мэйуид, которого Триффан научился уважать и полюбил, его странные манеры, хоть и раздражали иногда, чаще заставляли смеяться и доставляли удовольствие.

После обвала тоннеля под рекой Мэйуид очень изменился. Он ушел в себя, стал молчалив и хмур, перестал щебетать, как прежде. В эти дни он не отпускал от себя Старлинг и Лоррен. После роковой ночи, когда они потеряли своего брата Бэйли и их мать Раш тоже пропала, они цеплялись за Мэйуида, словно он был их отцом, и не желали расстаться с ним даже на короткое время. Хоум тоже входил в их группу, и, если можно было говорить о каком-то предпочтении, Хоум заботился о Лоррен, а Мэйуид — о Старлинг.

Бывали моменты, когда Мэйуиду и Хоуму приходилось отлучаться, так как Мэйуид лучше всех находил дорогу и любил обследовать местность. Старлинг горько жаловалась, что ей не разрешают участвовать в разведке, но Лоррен и она были слишком молоды, и Мэйуид на это время отдавал обеих под опеку Смитхиллза, который с солдатской простотой давал им уроки боевого искусства.

— Вам придется сражаться, когда повзрослеете, — говорил он весело, — так что учитесь получать от этого удовольствие.

Старлинг вначале эти уроки не слишком нравились, но вскоре она обнаружила, что учиться стоило, потому что другие юнцы начали ее слушаться, она стала для них таким же авторитетом, как Монди для стариков.

— Она природный вожак, — заметил как-то Триффан в разговоре со Спиндлом и Комфри. — Если у нас будут такие кроты, как Старлинг, наша система выживет. Только… они с Лоррен так привыкли к Мэйуиду, что ни за что не захотят с ним расстаться, и, как бы нам ни хотелось, мы не сможем взять с собой Мэйуида в Вен. Не вести же за собой стайку юнцов!

Все-таки Триффан наблюдал за Мэйуидом и его компанией, с радостью отмечал, как Старлинг с каждым днем делается взрослее и разумнее, и задумывался, не с ними ли ему пуститься в свой трудный поход.

Так они и шли — постоянно начеку, оглядываясь, строя планы на месяцы и годы вперед, испытывая — страх перед пылающим ночным небом Вена, которое становилось ярче с каждой пройденной милей. Так они и шли. День за днем, неделя за неделей. Май сменился июнем.

И вот в середине июня на окраине Тэймской системы появились грайки. Их заметили не часовые, не Мэйуид, а молчун Хоум.

— Грайки. Двое. Беседовали. Идут. Еще, еще, еще, — проговорил он и, устав от такой длинной речи, привалился к стенке хода.

— Когда? — спросил Спиндл.

— Два дня, — ответил Хоум. — Не один, не три, а два. Их очень много, целая армия. Понятно?

— О да! Полезнейший Хоум, да-да! — в возбуждении воскликнул Мэйуид, пришедший в откровенный восторг от того, что его ученик проявил такую ловкость, сам, в одиночку, обнаружив грайков. Мэйуид явно воспрянул духом, подавленное настроение испарилось. — Блестящий Хоум, умница Хоум, ведь он таков, не правда ли, победоносный Триффан?

Два дня тому назад. Но видели ли грайки кротов Данктона? Похоже, что так. Кротиха, которая ушла умирать, говорила с каким-то кротом, а тот еще с другим. Новости распространялись. Грайки знали. Да, знали достаточно хорошо.

Для Триффана и кротов посильнее теперь появилась задача заставить медленно идущих выдерживать более быстрый и равномерный темп. Комфри хотел вместе с другими стариками спрятаться где-нибудь тут, чтобы не задерживать остальных. Однако никто из молодежи на это не согласился.

Если сведения Хоума были верны, то у кротов Данктона есть пять-шесть дней, пока их догонят. Триффан полагал, что они успеют добраться до гребня и там решат, как лучше расходиться.

Странное дело, но настроение кротов улучшилось. Этому способствовало и то, что глинистый подъем сменился меловой почвой. Ходы, которые они здесь нашли, были старыми и удобными, земля легкой, дышалось хорошо, так что все, кроме Хоума, который любил болото, почувствовали себя увереннее. Самым счастливым был Спиндл — он вырос на такой земле, знал ее особенности, знал цветы, которые на ней росли.

— Смотри! — позвал он как-то Триффана. — Смотри!

Там, впереди, в траве при первых лучах утреннего солнца, упавших на блестящие крылья просыпающихся грачей и на сверкающие листья буков, виднелись два колокольчика, которые кивали высокому небу нежными бледно-голубыми головками.

— Я не видел их с детства, такие цветы росли между великими Камнями у Семи Холмов.

— Не такой уж ты старый, Спиндл, — заметил Триффан.

— Но и не молодой, — отозвался Спиндл. — Как и ты, и даже Мэйуид. Нам всем надо поторопиться жить, пока еще есть силы.

— Силы-то пока есть… — проговорил Триффан, глубоко вздохнув. — Здесь хорошие места, чувствуешь себя в безопасности, и где-то поблизости Камни… недалеко, совсем недалеко.

Ощущение Камня подтвердил Комфри. Когда Триффан отстал, чтобы пойти вместе с братом, Комфри сказал:

— Т-т-триффан, ты чувствуешь? Ч-ч-чувствуешь?

— Камень?

— Я чувствую, а Монди — нет.

— Он всегда чувствует Камни, этот Комфри, — проворчала Монди. — Утверждает, будто за каждым углом есть Камень, если только крот знает, куда смотреть.

— Есть! — произнес Комфри, и это прозвучало по-детски упрямо.

Комфри шел, пошатываясь, он ужасно постарел за последние недели. Глаза поблекли, он то и дело оглядывался, как потерянный.

— Я хочу умереть возле Камня, — прошептал Комфри, обращаясь скорее к себе самому, чем к другим.

— Не надо умирать, Комфри! — вскричала Монди с дрожью в голосе, бросив на Триффана беспомощный взгляд.

— Я не умру, пока не увижу, что мои кроты в безопасности, — сказал Комфри и в доказательство своих слов обогнал обоих.

Триффан, глядя на брата, заметил, что мех его стал седым и редким, походка неустойчивой, бока запали. Зато его постоянно окружала молодежь, сильные кроты, чей мех был густым, а дух бодрым. Они инстинктивно тянулись к Комфри, разговаривали с ним, поддерживали его и помогали ему передвигаться.

— Вам с Комфри надо было иметь детей, Монди, — проговорил Триффан.

— Их много, много, Триффан… ты можешь увидеть наших детей и там, и тут. — Монди протянула лапу и дотронулась до юнца, оказавшегося поблизости. — Важнее воспитать детей, чем родить, гораздо важнее. Комфри был самым лучшим отцом, какого только могла пожелать система, когда вы с Босвеллом ушли после чумы. Никто не забудет, как он учил слушать Камень.

— И тебя никто не забудет, Монди.

— Ну, может, и нет. Может, и нет, — вздохнула она. Потом внезапно покачнулась и почти упала. Триффан остановился и придержал внезапно ослабевшую кротиху.

— Что случилось? — обеспокоенно спросил он.

— Не говори ему, — прошептала Монди, — не надо пугаться из-за меня…

Триффану показалось, что мир, который он любит, зашатался, когда покачнулась Монди, и планы, которые он строил, рушатся. Он остановил группу и настоял, чтобы все отдохнули.

Этот день, когда устроили передышку, был жарким, и юнцы собрались вокруг старого Комфри, а он рассказывал им сказку — легенду, как он ее назвал, — о кротихе, жившей очень-очень давно. Ее звали Ребекка, и он, Комфри, любил ее больше всех в жизни, за исключением еще одной.

— А кто она? — спросила Лоррен.

— Он не скажет, глупышка, — заявила Старлинг, — но догадаться легко!

Что она и сделала, причем очень точно, показав глазами на противоположный уголок норы, где дремала старая кротиха; Монди дышала немного затрудненно, но сохраняла покойное, умиротворенное выражение.

— Монди! — прошептала Лоррен. — Он имел в виду Монди?

— Да, — кивнула Старлинг. — Думаю, что так.

Триффан смотрел, как Комфри, закончив свой рассказ и отправив молодежь спать в дальние уголки временного убежища, подошел к Монди, погладил по спине и принес ей червяка, хотя, похоже, она была не в силах есть. Потом Комфри устроился рядом с ней, и оба старика, положив рыльца на вытянутые лапы, заснули, как и находившаяся поблизости молодежь.

Этим же вечером, всего после часа-двух марша, несмотря на опасность промедления, Триффан еще раз объявил передышку, потому что Монди и еще два пожилых крота сильно ослабели. Чуть позже Монди захотела выбраться на поверхность и попросила, чтобы сопровождали ее только Комфри и Триффан.

На землю спустились сумерки, и на востоке ярко горели огни Вена, а на западе, где садилось солнце, они увидели, или им показалось, что они увидели, Данктонский Лес, вздымавшийся над пустошью Отмура.

— Дорогой мой, я так устала, — мягко проговорила Монди, и Комфри, не сказав ни слова, подошел к ней еще ближе. — Ты тоже выглядишь утомленным, — добавила она, слегка подталкивая его. — Но ты доведешь их до безопасного места, правда? — И когда Комфри кивнул, она снова оперлась об его бок и стала смотреть в сторону Данктона. Потом Монди незаметно погрузилась в сон. А потом сон медленно перешел в… Комфри беспомощно взглянул на Триффана, он чуть не плакал. Триффан подошел, посмотрел на Монди и нежно дотронулся до нее. Она не проснулась, а только, казалось, приникла ближе к Комфри, из глаз которого потекли слезы.

Когда бок Монди, которым она прижималась к Комфри, похолодел, тот понял, что ее больше нет. Оставить Данктон означало для нее конец, но она ушла, чтобы быть рядом с Комфри, и хотела, пока могла, не покидать тех, кто ей был дорог.

Когда наступил рассвет и на востоке взошло солнце, они оставили ее. Но Комфри решил повернуть Монди головой на запад, в сторону Данктона, потому что ее последним желанием было увидеть, как солнечный свет заливает любимые склоны и деревья. Комфри постоял, Триффан рядом, а потом они двинулись на восток.

— Впереди есть К-камень, — произнес Комфри. — Недалеко. День или д-два пути. Я хочу дойти т-туда, Триффан.

— Дойдешь, Комфри, и дойдешь гораздо дальше.

— Камень всегда там, куда кроту обязательно нужно дойти, — отозвался Комфри.

Полтора дня спустя, приятным ранним вечером, когда дул легкий ветерок, высоко в синем небе плыли белые облака, и все вокруг было наполнено звенящими летними звуками, к Триффану подошел Алдер и еще один боец.

— Грайки? — спросил Триффан.

Они кивнули.

— Всего в половине дня пути, а может, и меньше, — проговорил боец. — Со стороны Тэйма.

— Много?

— Слишком много, — сказал Алдер.

— Значит, нужно спешить, — решил Триффан. — Впереди есть Камень. Всего несколько часов ходу. А за ним, мне кажется, гребень этого холма, дальше начинается спуск, там мы и разойдемся, как договорились.

— Все слишком устали и не могут идти быстро, — проговорил Алдер.

— Если не поторопятся, погибнут, — возразил Триффан. — Зови бойцов, Алдер, быстро собери свою группу, а я скажу остальным.

По ходам среди кротов прошелестело: скорей-скорей, грайки близко, могут быть здесь к ночи. Опасно. Торопитесь, тогда можем спастись. Триффан говорит…

Да будут они все благословенны! Был среди них крот, который вел их последние несколько миль до спасения, — это был старый Комфри. Спокойно, решительно, ни разу не пожаловавшись, он нашел в себе силы уверенно идти вперед, своей неукротимой волей вдохновляя других кротов, молодых и стариков, заставляя их превозмочь страх и усталость. Последние мили они шли по лугу, а потом по овечьему выгону, пробрались под оградами, через боярышник. Но вот почва стала выравниваться, они стали двигаться еще быстрее, и каждый, насколько он был способен, мог почувствовать присутствие Камня впереди. О да, Комфри ужасно устал, но вот он, Камень, теперь уже недалеко, и все кроты собрались вокруг него. Камень, к которому он шел всю свою жизнь.

— Почему моя М-монди опередила меня! — шептал Комфри, а вечернее солнце заливало сиянием все вокруг, и казалось, глаза старого крота сверкали радостью и любовью.

— Она здесь, Триффан, в Безмолвии возле Камня. Она здесь!

Другие отстали, а Триффан помог Комфри одолеть последние несколько ярдов до одинокого Камня, который стоял на вершине гребня, куда они так долго и упорно взбирались. Камень был освещен теплым меркнущим светом и словно излучал надежду для всех кротов, приближавшихся к нему.

Кроты Данктонского Леса, все, кто уцелел, добрались до высот Чолтерна и смотрели на восток, откуда надвигалась ночь. Когда стало совсем темно, небо засветилось ярким рассеянным светом, оранжевым и желтым… а долина, где начинался Вен, замигала тысячью, может быть, даже миллионом чужих глаз — там, далеко впереди, один огонек, другой, огоньки странные и таинственные, глаза ревущих сов и двуногих, огни опасности…

— Отсюда все выглядит очень красиво и вовсе не опасно, — прошептал Комфри, когда они с Триффаном устроились рядом с Камнем. — Я даже хотел бы пойти с вами.

— Комфри…

Но Комфри положил лапу Триффану на плечо, как будто оперся на него, и эта лапа была слабой и дрожала от старости, как будто старость одолевала Комфри все быстрей, и усталость тоже, и у него не было больше сил спорить с Триффаном о том, чего хочет Камень. Комфри знал, чего он хочет, он слышал, зов Камня был чистым, как воздух в эту ночь, и красивым, как огни, если только крот вообще умеет смотреть и слушать. Это был свет, более прекрасный, чем на небе, и он все настойчивее призывал в Безмолвие.

— Передай детям… — прошептал Комфри; говорить громче он уже не мог. Его бок задрожал, когда Триффан прижался к брату, желая согреть его, так как Комфри было очень холодно… — Передай им, чтобы были мужественны и чтобы хранили в памяти все, что могут, о системе, в которой жили, ведь однажды…

— Да, Комфри?

— Ты передашь им?

— Я думаю, ты сам скажешь им, Комфри, — проговорил Триффан. Несмотря на темень, молодые кроты стали подходить и устраиваться вокруг них обоих, а древний Камень высился надо всеми, и небо так странно светилось впереди.

— Да. Хорошо. Просто пусть помнят, что говорила нам Ребекка. Ты помнишь… кроту необходима любовь, большая любовь, и мы в Данктоне старались научиться любить. Мы делали это, рассказывая истории, прикасаясь друг к другу, но больше всего через Камень, именно так можно приобщиться любви, если у крота есть мужество и его научили, как это делать. Это не трудно, Тр-триффан, Ребекка научила меня как. Она любила меня. А когда я стал стар, Монди тоже любила меня. Ты знаешь, а может, и не знаешь… да нет, знаешь, ведь ты Триффан, правда же?.. Ты знаешь, Ребекка не была моей матерью, ею была Ру, но она отдала меня Ребекке, и Меккинс… расскажи им. Передай, чтобы в один прекрасный день они вернулись, потому что они там родились, а крот никогда не должен забывать, где он родился, это важно для него самого. А если они не смогут вернуться, пусть передадут своим детям, пусть слагают сказания о системе, куда их дети могут вернуться, и гордиться ею, и коснуться камня, который я любил, и мой отец Брекен. Я соскучился по нему, Триффан, и я соскучился по Ребекке, но больше всего я соскучился по Монди. Ждет ли она меня, Триффан, по ту сторону Безмолвия, чтобы я присоединился к ней и чтобы мы пустились в путь вместе? Ждет ли? Передай им, что они не добьются добра, если будут ходить по кругу, передай, чтобы шли вперед. Им придется научиться, верно?.. Покажи им, Триффан, как показали нам. Сделай это.

— Я постараюсь… — прошептал Триффан.

…И тут наступило Безмолвие, на небе сиял яркий свет, а сзади, где находился Данктон, была темнота, и многие подошли и прикоснулись к старому Комфри, а он посмотрел в глаза каждому с любовью. Потом подошла Лоррен. А самой последней — Старлинг.

— Я тебя очень люблю, Старлинг, — прошептал Комфри.

— И Бэйли тоже, скажи это, пожалуйста, — попросила она.

— Да, — прошептал Комфри.

— Бэйли, — произнесла Старлинг.

— Б-бэйли, — с трудом выговорил Комфри. Больше говорить он не мог.

Потом спустилась глубокая тьма. Еще какое-то время они будут в безопасности. Молодые кроты устроились вокруг и заснули, а взрослые охраняли их.

❦

До рассвета было еще далеко, когда замерзший Триффан зашевелился.

Прижавшийся к его боку Комфри, теплый, худой, вздохнул и произнес:

— Я хочу видеть, как вы уйдете, Триффан. Внизу вы будете в безопасности. Я хочу, чтобы вы все отправились в надежное место… и оставили меня здесь. — Выражение глаз Комфри не допускало возражений.

Кроты понемногу задвигались, поднялись и, предводительствуемые Смитхиллзом и Мэйуидом, поодиночке покинули Камень и стали спускаться по крутому склону, чтобы внизу снова собраться вместе, последний раз, а потом разбрестись в разные стороны.

Старый Комфри смотрел, как они уходят. Когда возле него остался только Триффан, Комфри устало пошевелился и проговорил:

— И-и-иди, Триффан, ты им нужен, и они будут любить тебя, как мы любили.

Триффан в последний раз дотронулся до брата и двинулся вслед за всеми — вниз, в сторону рассвета. Он не видел, куда ступают его лапы, слезы застилали ему глаза — он оплакивал всех, кто был ему дорог. А впереди был далекий Вен, где вот уже много веков не бывал никто из кротов. И Триффану было страшно.

Однако, спускаясь с откоса, он принял наконец решение, с кем отправиться в этот трудный путь. Спиндл — раз, Мэйуид — два: он будет находить дорогу, помогать им, смешить их. А третьей будет Старлинг, смышленая девчонка, будущее. Мэйуид без нее все равно не пойдет, только вместе с ней. Ну что ж, она самая толковая среди своего поколения, и Камень защитит ее на пути в Вен и при выходе оттуда! Да, они пойдут вчетвером.

❦

Позже, когда Триффан спустился к подножью откоса, где начиналась ровная долина, его в последний раз обступили кроты. Наступил момент расставания. Кое-кто собирался на север, кое-кто — на юг, и только они, четверо, на восток, в сторону Вена.

Один юный крот спросил:

— Скажи, пожалуйста, мой господин, что это был за Камень, возле которого мы оставили Комфри?

— Это Камень Комфри, единственный Камень во всем кротовьем мире, названный именем определенного крота, — ответил Триффан. Вот так просто это место получило свое название.

— А почему? — спросила Старлинг.

— Чтобы Комфри не был забыт.

— Я не забуду его, — заявила Старлинг. — И Лоррен не забудет. — Она немного подумала и добавила: — И Бэйли тоже, когда я расскажу ему!

— Ты уверена, что он жив, Старлинг?

— Бэйли — мой брат, так что он должен быть жив, — ответила Старлинг.

— Камень Комфри, — прошептал кто-то из молодых кротов, подняв глаза на далекий теперь гребень, с которого они так быстро спустились.

— Да, — проговорил Триффан. — Запомните это место! Я думаю, придет день, даже если это случится не скоро, и здесь произойдет нечто, о чем кротовий мир никогда не забудет. Запомните этот Камень! Расскажите о нем своим потомкам!

Лучи восходящего солнца коснулись склона высокого откоса, а на самый его гребень, туда, где стоял Камень, солнце бросило пучок света такой яркости, что у кротов перехватило дыхание.

— Неужели мы были там? — с благоговейным трепетом спросила Лоррен.

— Конечно, оттуда мы и спустились, — ответила Старлинг.

— Смотрите, — прошептал Триффан, — это Камень Комфри. Крот, который сумеет добраться до него, коснуться его, наверняка в один прекрасный день найдет дорогу домой… А теперь идите, как договорились. Идите скрытно, осторожно, выбирайте дорогу аккуратно, идите с теми, кого вы знаете, кому верите, идите…

И кроты двинулись в путь. Кто-то, прощаясь, прикасался друг к другу, кто-то говорил добрые слова. Лоррен пошла с Хоумом, теперь она стала старше и могла расстаться со своей сестрой Старлинг, пришло время разлуки с родными. Потом ушли Алдер с Маррамом, сильные, решительные. И добрый Смитхиллз, с неохотой покидавший друзей, не перестававший твердить, что они опять скоро встретятся в Роллрайте и Скинт расскажет им про свои подвиги…

И вот остались только Триффан, Спиндл, которого очень растрогало прощание с друзьями, Старлинг, вся в слезах, но изо всех сил старавшаяся выглядеть бодро, и Мэйуид, не отходивший от нее ни на шаг, — четверка кротов, направлявшаяся на восток.

— Пошли! — произнес Триффан.

— Благородный Триффан, и блестящий Спиндл, и юная отважная дама Старлинг, Мэйуид считает для себя великой честью ваше общество, Мэйуид обещает, что он не даст вам заблудиться! — воскликнул Мэйуид.

— Пошли! — повторил Триффан.

Спиндл улыбнулся, а сердце Старлинг встрепенулось от возбуждения. Она старалась казаться взрослой, что ей почти удавалось.

Мэйуид бежал позади всех, по обыкновению оглядываясь по сторонам, потому что крот должен запоминать, откуда пришел, если ему предстоит отыскивать дорогу обратно. Так, пробираясь один за другим между деревьями, они и ушли, направляясь в центральные районы, в глубь Вена.

Тем временем всех кротов Данктона, исчезавших в уходящих вдаль долинах, охранял сверху мудрый любящий крот, лежавший совсем тихо под лучами заливавшего его света, более прекрасного, чем свет солнца.

❦

Гораздо позже, когда стало совсем светло, гвардейцы-грайки, пыхтя и отдуваясь, взобрались вверх по длинному массивному склону и вместо толпы кротов, которую надеялись найти, нашли лишь одного, уже остывшего, тихо лежащего рядом с большим Камнем.

— Поднимите его, — грубо скомандовал вожак. — Подвесьте его, чтобы остальные увидели.

На востоке ослепительно сияло солнце, и его лучи окутывали Камень плотной пеленой, блестящей и жаркой, так что грайки отступили. Никто из них, ни один, не осмелился подойти и прикоснуться к старому кроту, который лежал под защитой Камня.

Тогда вожак, сильный грайк, участник многих боевых кампаний, приблизился к кроту. Солнечный свет был таким ярким, что грайк почти ничего не видел. Но когда он дотронулся до крота, — о чудо, он не смог его даже пошевелить, все звуки исчезли, и на него опустилось пугающее Безмолвие.

Вожак с проклятиями отшатнулся, сказал «Ну и наплевать» и приказал отдыхать. Они найдут живых кротов и тогда сделают то, что велела Хенбейн, — убьют их. Никто не должен уцелеть, кроме тех, кого она назвала.

— Да, да! — закричали грайки, стараясь поддержать свой упавший дух. Однако их крики казались слабым шепотом, растворяющимся в небе, в которое устремлялся этот Камень, защищавший всех, кого любил.

Глава тридцатая

Это лето в Данктонском Лесу было очень напряженным. Постоянно кто-то приходил, кто-то уходил — грайки, предводительствуемые Хенбейн из Верна, превратили Данктон во временный центр своих действий.

Давно уже Хенбейн не чувствовала себя столь хорошо, а Уид не наблюдал ее в таком прекрасном настроении: казалось, окончательная победа над кротами Камня в Данктоне воскресила в Хенбейн боевой дух и энергию, отличавшие ее много лет назад, когда она только покинула Верн и Руна, и которые потом понемногу растеряла во время походов на юг, насаждая повсюду законы Слова.

Когда поутихло раздражение и оскорбленное самолюбие, сопровождавшие вступление в Данктонский Лес, Хенбейн снова стала действовать целеустремленно и решительно, подводя свою длительную боевую кампанию к заключительному триумфу, отдавая приказ за приказом, целью которых было окончательное порабощение всего кротовьего мира и преобразование его по законам Слова. Операция, направленная против ушедших из Данктона кротов, прошла даже успешнее, чем можно было ожидать. Путь их проследили до Камня на западе Вена. Оттуда кроты попытались бежать на север и на юг, за ними гнались и многих поймали. Всех, кого поймали, убили, предварительно заставив их говорить.

Крот Триффан и с ним несколько других, личности незначительные, отправились на восток, и кроты Рекина их не отыскали. Но теперь это было несущественно. Рекин проявил непривычное для прямодушного крота коварство и пустил слух, будто Триффана нашли, но он обменял свою жизнь на сведения о местонахождении кротов Данктона. Гвардейцы Рекина говорили всем, с кем сталкивались, что великий Триффан, спасая свою шкуру, предал свою систему и своих последователей.

Рекин был не так глуп, чтобы заявить, что Триффан убит, ведь всегда оставалась возможность, что тот объявится, хоть это и казалось маловероятным: Триффан ушел к центру Вена, и грайки, попытавшиеся идти по его следам, докладывали, что двигаться вперед им было необыкновенно трудно. Не верилось, что кроты смогли проникнуть глубоко в Вен и остаться в живых. Ревущие совы, двуногие, дым, бетон, затопляемые водой ходы, крысы… грайки едва унесли оттуда ноги. Ни один крот не может выжить в Вене, говорили они.

Рекин не был столь уверен. Как ни выгодно было ему поддерживать молву о том, что Триффан мертв, он удержался, поборол искушение и вместо этого сеял слухи о предательстве Триффана. Рекин понимал, что не всех кротов Данктона удастся поймать, а значит, уцелевшие услышат эти толки и впадут в уныние.

Если же кроты сдадутся и согласятся искупить свою вину, объявили грайки, быть может, им сохранят жизнь. Еще одна ложь. Кое-кто сдался, надеясь, что сможет приспособиться к жизни в системах, управляемых грайками, что в будущем произойдут перемены и Данктон опять станет доступен для них. Тщетные надежды: этих кротов допрашивали и убивали. Однако об этом грайки молчали.

Итак, по утверждению Рекина, к концу августа кроты Данктона как жизнеспособная сила были ликвидированы, и, когда Рекин вернулся, Хенбейн выразила ему свое удовлетворение.

— Мне жаль, конечно, что ты не нашел Триффана и других, кого я назвала, но, несмотря на это, твои гвардейцы хорошо поработали.

Рекин мрачно улыбнулся.

— Я довольна, — проговорила Хенбейн.

— Мне подумалось, что теперь ты, наверное, покинешь Данктон, Глашатай Слова, — отозвался Рекин, — потому что твоя мудрость и твое руководство, несомненно, нужны в Бакленде.

— Возможно, — вздохнула Хенбейн, наслаждаясь почтением, прозвучавшим в голосе Рекина, и сделав вид, что ей требуется его совет и поддержка. Такова была ее манера — заставить кротов подумать, будто она нуждается в них. Устоять было трудно, но Рекин слишком давно знал Хенбейн, и ее уловки на него не действовали. Взгляд воина был по-прежнему почтителен, но холоден.

— Мы скучали без тебя, — солгала Хенбейн. — Принято много решений и многое сделано для будущего, так что положение Бакленда как центра южного кротовьего мира сейчас совершенно твердо.

— Кто там теперь главная? — спросил Рекин. Его голос выдавал отвращение, которое он испытывал к элдрен. Хенбейн улыбнулась. Это было очень умно — посадить во главе систем элдрен, а армии грайков отдать под командование таких кротов, как Рекин, при том, что сама она, Хенбейн, управляла и теми и другими. Хенбейн устраивало, что элдрен и воины-грайки не любили друг друга. А больше всего она радовалась, что и те и другие терпеть не могли сидим. В такой атмосфере недоверия Глашатаю Слова легче было, как некогда учил Рун, удерживать за собой контроль и сохранять абсолютную власть.

— Элдрен Бик управляет Баклендом. Она делает это отлично.

— Бик? Но она молода, — удивился Рекин.

— Я тоже была молода. И ты был молод. Молодость умеет быть безжалостной, а именно это необходимо элдрен. Бик справится. Ведь она поставляет тебе достаточное число гвардейцев, не правда ли?

— Да, — согласился Рекин. Гвардейцев и соглядатаев. Сидим, вероятно, тоже, хотя о них Бик, скорее всего, не знает. У Рекина были свои методы выслеживать шпионов и доносчиков, и, хотя он никогда не произнес по этому поводу ни слова, с такими кротами, засланными к нему, без сомнения, по приказу Хенбейн, то и дело происходили несчастные случаи, подстроенные Рекином. Хенбейн знала об этом, Рекин знал о том, что она знает, Уид знал, элдрен подозревали. Это была игра, в которую они играли, никогда не говоря о ее правилах. — О да, — повторил Рекин, — гвардейцев достаточно, хотя они не чета грайкам старой школы, которых мы воспитывали. Нам потребуется их еще больше, и придется мириться с полукровками, рожденными от семени грайков, помещенного в утробу южанок. Нам нужны здоровые, сильные гвардейцы, хорошо вышколенные элдрен, верные Слову, отрицающие Камень. — Помолчав, он добавил с необычным для него ностальгическим выражением: — И все же это не грайки старой выучки из Верна, Глашатай Слова.

Хенбейн улыбалась. Ей нравилось, когда у кротов развязывались языки.

— Да, все мы соскучились по северу, Рекин, все-все.

— Я рад, что нужно идти завоевывать Шибод, Глашатай Слова. Хорошо, когда можно предложить гвардейцам кое-что большее, чем обязанности охранников. Многие рвутся туда, да и таким образом их легче держать в руках. Теперь мы скоро возьмем Шибод.

— Да, так я слышала. Это хорошо. Мне бы хотелось покончить с этим, прежде чем… — Она не договорила.

— Прежде чем что? — переспросил Рекин и пошевелился, слегка расслабив стойку. Его тело было еще очень крепким, но в последнее время прибавилось морщин, и он постоянно хмурился — болел старый шрам на носу.

— Просто прежде чем, — проговорил из тени Уид. — Прежде чем одно, прежде чем другое.

— А! — произнес Рекин, понимая, что проявил излишнее любопытство. Рекин изо всех сил старался сохранять бесстрастное выражение. Он даже не знал, что Уид тоже здесь.

— Значит, все хорошо. Все в порядке. Все решено, — проговорила Хенбейн.

Рекин неожиданно почувствовал себя неспокойно и насторожился. Все в порядке — что в порядке? Все решено — что решено? Все хорошо, слишком хорошо? Ему было тревожно.

— Ты отправишься в Шибод? — мягко спросила Хенбейн.

Отправляться ли ему? Или не надо? Рекин чувствовал себя беспомощным без своих лучших гвардейцев, а они под предводительством Гиннелла, крота, которого он сам обучил и которому доверял, были уже в Шибоде или на пути туда.

— Я колебался, идти ли мне, не зная, каково твое желание, Глашатай Слова.

Хенбейн прищурилась. Из своего укрытия за ними бесстрастно наблюдал Уид. Рекин ждал, всматриваясь и вслушиваясь. Он нервничал.

— Иди, Рекин. Это скорее мой совет, чем приказ. Может случиться, что Шибод будет труднее взять, чем мы себе представляем. Там понадобится твой опыт. А когда все будет закончено, возвращайся в Бакленд.

— Ты будешь там к этому времени?

Хенбейн пожала плечами.

— Если буду, мы с тобой встретимся и поговорим. Если нет, мне бы хотелось иметь в Бакленде того, кому я могла бы доверять.

— А Бик?

— Бик там уже не будет.

— А! — пробормотал Рекин, ничего не поняв. — Значит, я иду в Шибод. И возвращаюсь в Бакленд.

— И побыстрее, Рекин. Будь стремителен и беспощаден. Мне не нравится вызывающее неповиновение этой системы. Шибод — последняя из семи, самая последняя. Когда ты возьмешь ее и подчинишь себе, пошли гонца в Верн. Пусть в Верне узнают. Верн должен узнать.

«Ага. Так. Хенбейн собирается в Верн. Похоже, так. Тогда лучше уж быть в Шибоде со своими верными гвардейцами», — решил Рекин.

— Сделай это, — прошептала Хенбейн и снова вздохнула. — А теперь я устала…

Рекин ушел, бросив на прощание взгляд на Уида. После его ухода Хенбейн повернулась к Уйду.

— Мне хочется получить весточку от Руна, Уид, хочется узнать о нем.

— Теперь уже скоро, Хенбейн. Я уверен, скоро получишь. К Руну послан гонец.

— Хорошо. Хорошо. Шибод — последняя цель. Рекин справится с этой задачей прекрасно. А ты веришь Рекину? Крота, который жаждет отдыха и мечтает о доме, следует заменить. Я хочу уйти еще до конца сентября. Я обещала, что мы уйдем.

И она удалилась. Уид остался один. Он не шевелился. Он думал. «Я обещала, < что мы уйдем». Уид мрачно ухмыльнулся. О да, он отправил послание Руну, но оно не заключало в себе вопросов. Это был совет. «Вели ей возвращаться, — говорилось в нем. — Время пришло». Уид знал, что хорошее настроение Хенбейн вызвано не только ее намерением вскоре вернуться в Верн, причем гораздо раньше, чем Рекин придет из далекого Шибода.

Не только перспектива возвращения радовала ее. Еще и присутствие Бэйли, которого все больше начинали ненавидеть грайки, находившиеся в Данктоне, включая самого Уида. Не в обыкновении Уида было любить или не любить кого-либо; он, как учил его Рун, просто давал оценку тому или другому. Жалкий Бэйли радовал ее! Уид же рассматривал крота Бэйли как повод для тревоги, потому что Бэйли выпустил на волю кое-что, таившееся в Хенбейн, о чем не подозревал даже Рун. Чему в Слове не было определения, нечто неконтролируемое. В течение всего лета, после того как появился этот юнец, Уид думал-думал и пришел к заключению, что только Рун может принять правильное решение, хотя Уид сделал для себя вывод и готов дать совет. Что он и исполнил, отправив срочное послание: «Вели ей возвращаться». И он тоже будет рад такому приказу Руна. Как и Хенбейн, как и Рекину, ему тоже хотелось домой.

❦

Бэйли глупо ухмылялся. Он всегда был рядом с Хенбейн. Ее покровительство было надежной защитой, и грайки-гвардейцы вынуждены были скрывать свою ненависть к нему за маской безразличия. Хенбейн сердилась. Толстощекий Бэйли ухмылялся.

С момента своего появления в Древней Системе он стал приемышем Хенбейн. Такое случалось и раньше с молодыми самцами, однако Уид, который знал Хенбейн, как никто другой, видел, что ее интерес к Бэйли совершенно иного, особого свойства. Скорее, он был связан с наивностью Бэйли и его доверием к ней. Потеряв старшую сестру Старлинг, он отвел эту роль Хенбейн, которая была самим воплощением зла. Бэйли получил право доступа к ней, право на ее внимание, на что мог бы претендовать младший брат или даже сын, потому что в отношении Хенбейн к этому наивному юнцу явно замечались материнские черточки. Бэйли достаточно спокойно мирился с тем, что временами его отсылали прочь. Однако, как бы резко ни прогоняла его Хенбейн, он всегда приходил обратно, будучи почему-то твердо уверен, что она его примет.

Уид знал об этом, так как всюду имел глаза, шпионившие для него, и уши, подслушивающие для него. Уид молчал, хранил тайны и хорошо умел узнавать о самых секретных, самых постыдных… а теперь и о самых необычных вещах.

Только он, и никто другой, знал, что в глубокой норе, которую она выбрала для себя и куда был категорически закрыт вход всем, Хенбейн менялась. Оставшись наедине с Бэйли, дочь Руна, та, что внушала дикий страх всем кротам, жестокая Хенбейн, которая, использовав своих любовников, калечила их, а потом убивала… эта самая Хенбейн становилась снова ребенком: она злилась, как маленькая, дулась, как маленькая и… часто смеялась, как маленькая…

— Где ты был, Бэйли?

— Не знаю.

— Но ты же был где-то!

— Ну и был.

— Я знаю, что ты знаешь, где ты был? Ненавижу тебя, Бэйли, и не буду разговаривать с тобой.

(И это Хенбейн! Неудивительно, что Уид отправил послание Руну.)

Молчание.

— Что ты делал? Я спрашиваю — что ты делал?

Молчание.

— Бэйли? Я с тобой говорю! — заорала Хенбейн. Ее красивые стройные бока раздувались от ярости, мех на голове встопорщился, глаза сузились и неожиданно стали крошечными, как у свиньи, а блестящие когти опасно скрючились.

А Бэйли, который, хотя он сильно вырос за лето, был все еще меньше ее и по-прежнему выглядел беззащитным, обиженно смотрел на Хенбейн.

— Не скажу, если ты будешь на меня кричать, — огрызнулся он. — Не буду играть с тобой! Я проголодался, Хенбейн, я хотел есть, мне надо было поесть, я нашел червяков и поел.

— Ты разжиреешь! — воскликнула Хенбейн, властительница кротовьего мира.

— То же самое говорила Старлинг.

— Мне наплевать, что говорила Старлинг! — рявкнула Хенбейн. — Терпеть не могу, когда ты вспоминаешь о ней. Ты разозлил меня! Я думала, ты забыл ее.

— Да, — спокойно произнес Бэйли, — забыл.

Тихий шепот. Щекочут друг друга? Молчание. Смех. Смех! Потом…

— Все равно я не хочу, чтобы ты произносил ее имя, Бэйли.

— Не буду, — согласился Бэйли.

Уид услышал боль в его голосе, свидетельство ощущения потери, и понял (хотя Хенбейн, похоже, не чувствовала этого), что Бэйли помнил из своего прошлого больше, чем показывал. Гораздо больше. Каким бы простодушным ни выглядел юнец, он понимал вполне достаточно, чтобы играть в игру, доставляющую удовольствие Хенбейн: якобы он зачеркнул свое прошлое. Уид не сомневался, что Бэйли помнил достаточно много.

Почему-то в Ночь Середины Лета Уид обнаружил юнца плачущим у Камня…

— Что ты тут делаешь? — спросил Уид, отворачивая нос, так как он не выносил Камень. — Поклоняешься, да?

— Н-нет, — захныкал Бэйли. — Просто кроты Данктона приходят сюда в Ночь Середины Лета. Старлинг хотела, чтобы я пришел, вот я и пришел. — Он уставился на Камень и стал что-то невнятно шептать; как по волшебству, в его душе возродились какие-то молитвы и песни, которые он считал забытыми.

— Ты пришел делать что? — спросил Уид.

— Не знаю, — ответил Бэйли. — Не могу вспомнить.

— Последняя такая ночь была еще до твоего рождения, так что тебя не было при этом, а, Бэйли?

— Н-не было, — проговорил Бэйли.

— Тогда лучше беги-ка! Глашатай Слова, наверное, уже соскучилась без тебя, — произнес Уид.

— А я обязательно должен?

Уид рассмеялся.

— Не должен, но лучше беги, — посоветовал он.

— Хорошо, — сказал Бэйли.

❦

Хотя прошло много кротовьих месяцев и уже надвигался сентябрь, Бэйли все еще помнил многое, что, по мнению Хенбейн, он должен был забыть.

❦

— Я жду тебя! Ты не подумал об этом? Мы выйдем на поверхность и пойдем вниз, к Бэрроу-Вэйл, — скандально заявила Хенбейн, продолжая спор. — Я сердита на тебя, — заключила она капризным тоном.

Бэйли широко улыбнулся.

— Я могу найти тебе поесть, если хочешь. Тогда ты не будешь сердиться…

— Ладно…

— Правда, могу! Сейчас найду.

Уид, укрывшись в тени, за углом, подслушивая, шпионя, увидел, как Бэйли протопал мимо него. Потом Уид заглянул в нору, обвел ее взглядом и отметил, как странно изменилась Хенбейн: в какой-то момент она показалась ему даже беззащитной, совсем как обычный крот. Уид, знавший ее лучше, чем кто-либо другой, увидел то, чего не видел никто: Хенбейн из Верна, беспечная, игривая, ласковая, свернулась клубочком в углу, как юная самочка, играющая со своими сверстниками.

Итак, Бэйли завоевал благосклонность, и более стройные, крепкие, крупные грайки-гвардейцы не могли понять, почему Хенбейн дарила его своим вниманием; им оставалось лишь гадать о том, что делали эти двое там, глубоко внизу, в норе Хенбейн.

— Они там?.. — любопытствовали одни.

— Он уже?.. — спрашивали другие.

— Нет, — отвечал Уид. Хенбейн в настоящее время не интересовалась любовью.

Однако иногда он раздражал ее по-настоящему. Однажды в присутствии Уида она ударила Бэйли так, что у того на плече показалась кровь. В другой раз (и хотя никто не видел этого, многие слышали и полагали, что Бэйли настал конец) Хенбейн в дикой ярости вышвырнула Бэйли из своей норы, а потом, позже, пошла искать его и утешала так ласково, что грайкам было тошно слушать.

И еще Бэйли осмеливался ухмыляться. Каким бы милым в детстве ни был крот, его характер может измениться, если он попадет в плохие лапы. Бэйли изменился. Но с приходом осени юнцы в любом случае обязательно меняются, кровь бежит быстрее, тело обретает силу, а мозг еще не привык к этому, и чувства на какое-то время становятся необузданными, пока все не успокоится. Так было и с Бэйли.

Он выказал очень слабый интерес к самочке, дочери одного из гвардейцев. Этот гвардеец ужасно ругался и хотел хорошенько поколотить Бэйли, но, поразмыслив, решил не рисковать.

Хенбейн видела эту самочку. Глупенькое юное создание, она поощряла ухаживания Бэйли и даже хвасталась перед друзьями. Вот так… Хенбейн злобно наорала на Бэйли, и его широкая ухмылка сменилась выражением недоумения, обиды и раздражения. Ведь раньше он никогда не испытывал подобных чувств, и они казались ему безобидными.

А потом Бэйли страшно испугался. Хенбейн стала холодна с ним, чего не было с момента их первой встречи у Камня, и Бэйли ощущал этот холод, как если бы это был зимний мороз, лишающий жизни. Бэйли понимал: его поведение, каким бы безобидным оно ему ни казалось, заставит Хенбейн совершить в ответ какой-нибудь поступок. Бэйли не знал слов «месть» и «кара», однако почувствовал, что возможны ужасные последствия, как чувствует крот, только заглянув в огромные круглые, ничего не выражающие глаза совы, железную хватку ее когтей.

Расплата последовала в тот же день. Бэйли чувствовал, что собираются тучи. Беготня, кого-то хватают, приказы, кто-то приходит, кого-то требуют.

— Она зовет тебя, — объявил гвардеец. В его глазах светилась ненависть к Бэйли.

Он явился. У юной самочки, с которой он подружился, имелась мать. Эта мать сейчас находилась здесь. Обыкновенная кротиха, супруга гвардейца. Родом она была из Бакленда и в свое время доставлена сюда.

Хенбейн тоже была здесь, властная, злобная. Кротиха замерла, она не смела пошевелиться, ее мех слипся, она взмокла от страха.

— Смотри, — приказала Хенбейн Бэйли, когда он вошел. Она торжествовала, она широко усмехалась, а в глазах у нее было то же выражение, что у всех, кто ненавидел Бэйли.

— Пожалуйста, не надо, — взмолился он.

Хенбейн ударом когтей убила кротиху. Это длилось всего один миг, но оттого было еще страшнее. И тут, прежде чем Бэйли смог заговорить, ввели дочь кротихи, самочку, с которой Бэйли недавно познакомился. Она смеялась. Гвардеец, который пришел за ней, сказал, что ее ждет приятный сюрприз…

Ее мать мертва. Когда Бэйли услышал крик, который она испустила, все померкло перед его глазами.

— Кто-то должен был умереть — твоя мать или этот крот из Данктона, — проговорила Хенбейн, — и я подумала, что тебе захочется, чтобы крот, который тебе нравится, остался жив. — Она обращалась к юной самочке, а смотрела на Бэйли.

Малышка была в таком горе, так потрясена, что, казалось, почти перестала дышать. Потом она взглянула на Бэйли, и тот впервые увидел в глазах другого желание, чтобы он, Бэйли, умер. Наблюдая эту жестокую сцену, Хенбейн мурлыкала от удовольствия.

— Пошли вон! — взвизгнула она, и все убрались прочь, вытащив заодно и труп. Все, кроме Бэйли.

— А ты останься! — крикнула Хенбейн.

Тишина. Тяжелое, гнетущее молчание.

— Я должна была так поступить, — повторяла Хенбейн снова и снова. — Мне очень жаль, Бэйли, что я заставила тебя страдать, но твое поведение вынудило меня. Я люблю тебя, но ты не должен оскорблять мою любовь, понимаешь? — Вытирая кровь с когтей, Хенбейн плакала настоящими слезами, и от этого Бэйли тоже зарыдал. — Зачем ты вынудил меня сделать это? — повторяла Хенбейн опять и опять, пока Бэйли не стал просить извинений. К тому времени уже стало темно.

Несколько дней Бэйли почти не спал, его мучили кошмары — какой-то крот, самка, смотрела на него, ненавидя его, отвергая его, и этим кротом была его сестра Старлинг, потерянная для него навсегда. И Бэйли плакал.

— В чем дело, сладенький мой? — шептала Хенбейн в темноте. Они были одни. — Не печалься. — Она шептала разные слова, и тон, которым она их произносила, она переняла у своей страшной матери Чарлок, которая учила ее, как сама Хенбейн сейчас учила Бэйли, а Бэйли плакал, и принимал ее утешения, и мучился, потому что причиной его горя была Хенбейн, и он чувствовал, что ненавидит ее, и все же здесь, рядом, была она, и утешала его она.

— Ненавижу Старлинг, она бросила меня, — бормотал Бэйли, и Хенбейн улыбалась и поддакивала: «Да, да, бросила», обращая недобрые чувства вконец запутавшегося Бэйли на его сестру.

И все же у крота, которого в детстве действительно любили, не может исчезнуть свет любви. А если крот не только был любим, но и рос вблизи Безмолвия Камня, он может услышать это Безмолвие, даже если и не узнает его, потому что жизнь сделала его глухим.

Так и Бэйли.

Однажды, движимый безумным отчаянием, он сумел убежать от гвардейцев-часовых и даже от самого Уида и направился в Бэрроу-Вэйл. Бэйли смутно помнил из детства, будто ему говорили, что, если ему станет очень плохо, пусть он пойдет туда. Хенбейн этого не знала. Никто из них не знал. Это была его тайна. И Бэйли отправился в Бэрроу-Вэйл.

Он припадал к земле, он плакал, и в конце концов, оглушенный темнотой и чувством собственной вины, прошептал одно-единственное слово: «Камень».

Никакого ответа. Вообще ничего. Только дуновение легкого ветерка наверху, на поверхности. Ничего, что облегчило бы его страдания, причину которых ему трудно было понять, что прогнало бы страх перед Хенбейн, любовь к ней, зависимость от нее, все, что заставляло душу Бэйли метаться из стороны в сторону.

В отчаянии он бросился обратно и выскочил на поверхность.

— Крот! Стой!

Бэйли остановился. Он попытался было вернуться под землю, опасаясь, что его увидят и узнают, где он был, но еле различимый в сумерках неизвестный крот обнаружил его.

— Стой!

— Кто это? — испуганно спросил Бэйли.

— Сидим Сликит.

Бэйли стало легче. Сликит никто не доверял, однако Бэйли не испытывал перед ней физического страха, такого, как перед другими.

— Я искал пищу, — солгал он.

— Ты молился Камню, — проговорила она.

— Нет! — почти закричал Бэйли. Потом произнес спокойнее, причем голос его звучал жалобно, а пухлые бока вздымались, он запыхался: — Нет!

Сидим вышла из тени. Посмотрела на Бэйли. В ее взгляде он не увидел ненависти. Вообще ничего особенного.

— Когда кроты Данктона были здесь…

— Что тогда? — прошептал Бэйли.

— Они когда-нибудь говорили о Безмолвии?

Он не осмелился ничего произнести вслух, но кивнул.

— Безмолвие — что это такое? — спросила Сликит. Ее глаза были широко раскрыты, и Бэйли увидел в них знакомые ему чувства — те, что сам ощущал раньше, возможно, и сейчас. Он увидел испуг, сомнения и желание разобраться, в чем же таится правда.

— Не знаю, — ответил Бэйли.

— Ты не помнишь?

— Там кроты в безопасности, туда трудно добраться.

— Где это?

— Возле Камня, — прошептал он.

— Что же это такое? — снова спросила Сликит.

И тут душа Бэйли очнулась от сна, словно Старлинг была здесь и к ней можно было подбежать, словно он опять оказался в безопасности, словно, как когда-то, взбирался вверх по склону к Камню рядом с кротом, которого звали Спиндл, и он все время рассказывал им про кротиху, которую звали Тайм. Словно Камень услышал его и позволил ему обидеть себя, накричать на себя, угрожать себе, ненавидеть себя — и все же остался на месте, чтобы Бэйли рядом с Камнем мог почувствовать себя в безопасности.

Бэйли зарыдал. От стыда, такого ужасного, что, казалось, его невозможно перенести, он опустил перед Сликит рыльце и выплакивал душу. Без слов — лишь слезы и всхлипывания. Бэйли знал, что она не расскажет, никогда никому не расскажет. Он почувствовал, что она — Друг. Более того, он осознал, что у него появился друг и что в нем самом еще остается частица добра, частица того, каким он был прежде. Пораженный, Бэйли посмотрел на Сликит и убежал.

Когда он ушел, Сликит долго не шевелилась. Ничто в ее жизни, невзирая на пройденную тренировку, на всю власть Слова, не подготовило ее к подобному. Началось все с Триффана в Бакленде, когда она была участницей Семеричного Действа. В последующие годы это воспоминание не давало ей покоя. В Данктоне стало еще хуже. Впервые приблизившись к Камню, она инстинктивно поняла, что сюда была устремлена вся ее жизнь. А теперь неожиданно это чувство распустилось пышным цветом при виде слез этого крота, к которому все в покоренной системе испытывали только презрение. И все же он плакал перед ней и дал долгожданный ответ на ее вопрос, который она и задать-то едва осмелилась:

— Что это такое — Безмолвие?

И ответил он не словами. Между ними воцарилось Безмолвие, где словам не было места. Сидим Сликит охватила радость, ей хотелось только одного — подняться наверх по склону и принести благодарность Камню. И она отправилась туда, понимая, что Хенбейн не должна узнать об этом, и Уид тоже. Если они узнают, то просто убьют ее.

Этот Триффан сказал гвардейцу Трифту, что кротов Данктона можно найти в Безмолвии. Какое-то время это бесило Хенбейн: она терпеть не могла никаких загадок, кроме тех, которые задавала сама. Потом она забыла об этом, хотя Сликит сомневалась, так ли это на самом деле. Хенбейн ничего не забывала.

Теперь Сликит поняла, что хотел сказать Триффан. Ну конечно. Ведь тот, кто серьезно искал Безмолвие, должен что-то знать о самом Безмолвии, а зная, такой крот мог легко найти Триффана. Но в этом случае Безмолвие заставит его (или ее) присоединиться к Триффану, а никак не убить его.

Сликит рассмеялась и побежала. Она видела красоту Данктонского Леса и могла представить себе, как сильно кроты Данктона будут скучать по нему. И Сликит поняла, каким злым должно быть Слово, чтобы выгнать таких кротов. Ей захотелось присоединиться к ним в поисках Безмолвия. О да! Сликит, сидим, испытала вдруг глубокое смирение. Один крот открыл ей свою душу, доверился ей и ответил на вопрос, который был действительно очень важным.

— Помоги ему! — шептала Сликит.

Однако она понимала, что молится за другого крота, не за Бэйли. За самку, за сидим, за саму себя, которой теперь грозила опасность.

— Помоги мне! — молилась Сликит.

❦

Когда наступил сентябрь, в систему стали прибывать больные и калеки, которых Хенбейн приказала поселить здесь, и с их появлением здоровые кроты почувствовали неудержимое желание уйти.

Убогие приходили по двое и по трое, гвардейцы, относившиеся к ним с отвращением, сбивали их в стадо — покрытых язвами, хромых, жалких. Тут были и немые, и слепые, причем они не просто ослепли — их глаза и рыльца были выедены болезнью, которая не имела названия, но предвестником ее была страшная лысуха.

Их доставляли в систему через коровий тоннель, а потом под страхом смерти (хотя мало кто мог оказать сопротивление) гнали вдоль Истсайда вниз, в грязный Болотный Край.

Со стороны грайков такой выбор места был вполне понятен: именно там могут скрываться периодически нападающие на них кроты — там, на северной окраине леса, где воздух был сырой, а растительность жалкой. Так и возникла эта мысль — поселить страшных кротов в страшное место.

— Что они заставят нас здесь делать? — спрашивали больные.

— Они хотят, чтобы мы тут остались, — отвечали калеки.

От страха они замолкали, потом молчание переходило в хохот, когда им объясняли, что делать ничего не

надо, просто жить — и умирать.

— Жить? — проговорил один, чье истерзанное тело причиняло ему невыносимые страдания.

— Здесь? — прошептала другая, которая не могла поднять глаза, разглядеть небо и услышать пение птиц. Однако грайка, который указывал ей, куда идти, она видела достаточно ясно.

Так они приходили в течение сентября — новые обитатели Данктонского Леса, собранные по приказу Хенбейн. Когда станет известно, что кроты, подобные этим, живут в одном месте, живут по своим правилам, вводя свои нелепые законы, выбирая собственных старейшин, подчиняясь одному лишь простому правилу, установленному для них грайками, — никогда не покидать Данктон, то содрогнется весь кротовий мир. Сюда они должны были прийти, здесь они должны оставаться, превращая в подобие ада систему, некогда процветавшую и любимую.

Так, понемногу, все кроты, перенесшие чуму, больные, немощные, психически неполноценные, негодяи, преступники, отбросы общества, паралитики, больные раком — все, кого грайкам удалось отыскать в соседних системах, были приведены в легендарный Данктонский Лес и выпущены там на свободу.

Хенбейн была довольна. Уид и Смэйл, которые руководили переселением, тоже радовались. Уже начались убийства. Формировались банды. Распространялись болезни.

— Повешение за рыльце отжило свой век, Уид. Наказание ссылкой в новый Данктон — штука намного более страшная, так будут считать во всем кротовьем мире, как только об этом пойдут слухи. Ссылка в Данктон будет страшнее, чем повешение. Это будет смерть при жизни.

— Но как же будут распространяться слухи?

Хенбейн пожала плечами.

— Распространятся как-нибудь, так всегда бывает. Однако я послала за элдрен Бик, чтобы она довершила дело. Она прикажет запечатать систему и назначит патрули из гвардейцев. Со временем надобность в патрулях отпадет, может быть, они нужны будут только в отдельных случаях, если, например, новые кроты Данктона попытаются выйти со своей мерзостью за пределы системы. Тогда, разумеется, придется принять меры. А сам новый Данктон превратится в такую грязную, отвратительную систему, что никто из кротов никогда не придет сюда — не захочет прийти. В Данктоне окажутся только те, кого мы накажем ссылкой.

А что станет говорить кротовий мир? Скажут, что Камень, великим символом которого является Камень Данктона, не защитил своих приверженцев. Станут издеваться. А самое главное — всех кротов со странностями, всех неприспособленных к жизни, больных, увечных будут просить отправить в Данктон. Умно придумано.

Уид улыбнулся. Умно. Очень умно.

— Рун будет доволен, — проговорил он.

— Рун… — вздохнула Хенбейн. — Когда он пришлет гонца?

— Скоро, — успокоил ее Уид. Он надеялся, что скоро. Казалось, он отправил послание на север так давно… и никакого ответа, вообще ничего. Была только ложная тревога, когда прибыл какой-то крот. Но это оказалась Бик. Она была недовольна новым назначением, но никто не смел отказаться выполнить волю Хенбейн.

❦

Однако в конце концов посланник Руна все-таки явился. Он прошел через коровий тоннель, сопровождаемый грайками. Истинными грайками. Черными, сильными, бесстрастными. Сердце Рекина порадовалось бы при виде их.

— Отведите меня к Глашатаю Слова, — коротко потребовал посланец. Голосом, который привык к повиновению. Уид, услышав его, улыбнулся. Он знал его. Последний раз он его видел, когда тот был порочным подростком: Рун мудро выбрал преемника Хенбейн. Уид поторопился найти ее.

— Они пришли, — доложил он.

— Ты говорил с ними? — спросила Хенбейн.

— Видел их. Говорил с ними. Я знаю гонца, — ответил Уид.

— Кого послал Рун?

— Он сам назовет тебе свое имя, Хенбейн. Он будет тебе верен. Он сделает все, как ты скажешь, выполнит все твои приказания. Рун сделал мудрый выбор — тот, кто заменит тебя на юге, должен быть безжалостен и обладать очень слабым воображением.

Хенбейн улыбнулась.

— Мы заставим его подождать, — решила она, хотя ей не терпелось увидеть этого крота.

Прошли часы. Она играла с Бэйли. Доносился смех. Крот, проделавший такой длинный путь, был в ярости. Ночь. Сон. Во всей системе — беспокойство.

Наступило утро.

— Приведи его, — велела Хенбейн.

Посланец явился. Моложе Рекина, сильный, но с еще недостаточно острыми когтями.

Хенбейн молча смотрела на него.

— Глашатай Слова, — произнес он, и в голосе прозвучала такая интонация, словно он обращался к божеству. Хенбейн заурчала.

— Твое имя?

— Вайр, — ответил тот.

— Ты принес послание?

— Рун хочет, чтобы ты вернулась домой, в Верн. Он очень доволен.

— А ты, Вайр, что ты должен делать?

— Остаться вместо тебя на юге.

— Отлично.

Когда они остались одни — не считая Уида и Сликит, — Хенбейн рассказала Вайру все, что тому следовало знать. Это заняло довольно много времени, потом они поели. Вайр поведал Хенбейн о своем путешествии. Кротовий мир покорен. Он полнится слухами. Последние — о Данктоне, как система стала отверженной, где нормальному кроту не место. Триффан схвачен, кроты знают об этом.

— Это не так, но все равно хорошо, — проговорила Хенбейн. — Очень хорошо.

Через день Хенбейн со своими приближенными приготовилась уходить. Бик, очень недовольная, оставалась в системе и должна была проследить, чтобы Данктон был запечатан и поставили охрану. Вайр собирался отправиться на запад, в Бакленд.

— Я хотела бы поговорить с тобой наедине, Вайр, — сказала Хенбейн, перед тем как уйти.

Они вышли на поверхность, на открытое место. Ни одного крота не было поблизости.

— Иначе Уид подслушает, — проговорила Хенбейн, объясняя свое поведение.

— Это его работа, — отозвался Вайр.

Хенбейн улыбнулась, потом ее взгляд стал холодным.

— Как Рун? — спросила она.

— Устал, — ответил Вайр. — Ждет твоего возвращения. Не беспокойся, я оправдаю твои надежды, Глашатай Слова. Это большая честь.

Она махнула лапой, давая ему знак замолчать. Вайр взглянул на нее.

— Ты хочешь, чтобы я сделал еще что-нибудь? — спросил он.

Она кивнула.

— Когда Рекин покорит Шибод, он вернется в Бакленд. Кротовий мир будет весь наш. Тогда…

— Да, Глашатай Слова? Твоя воля для меня закон. — Темные глаза Вайра сверкнули. Он явно был охвачен глупым пылом, присущим молодости. Однако Хенбейн не сомневалась, что он все сделает. На данный момент — прекрасный выбор.

— Тогда, Вайр… Когда Рекин вернется, убей его.

Тут Хенбейн из Верна отвернулась от Вайра и вместе с Уидом, державшимся рядом, Бэйли, который был тут же, и Сликит двинулась вниз, к кротовьему тоннелю. Группу сопровождали несколько тщательно отобранных гвардейцев. Когда они подошли к тоннелю, оттуда выходили какие-то калеки. Гвардейцы, пригнавшие их, оттолкнули несчастных в тень. Те посмотрели на внушавшую ужас Хенбейн, проходившую мимо, потом перевели взгляд на холм, возвышавшийся перед ними, и на лес, который покрывал большую часть его склонов.

— Будьте счастливы в своем новом доме, — со смехом проговорил один из гвардейцев Хенбейн, довольный, что покидает это место.

Хенбейн прошла через тоннель, ни разу не оглянувшись на систему, которую погубила, и повернула на север. Начался путь домой, в Верн.

Об издании

Литературно-художественное издание

Уильям Хорвуд

ТАЙНАЯ МИССИЯ

Роман из цикла «Данктонский Лес»

Перевод с английского

Ответственный редактор Ольга Салютина

Редактор Ада Варковецкая

Художественный редактор Вадим Пожидаев

Технический редактор Татьяна Раткевич

Корректоры: Татьяна Андрианова, Анастасия Келле-Пелле

Компьютерная верстка Алексея Соколова

ЛР № 071177 от 05.06.95.

Подписано к печати с готовых диапозитивов 25.05.97.

Формат издания 84Х108^1/32. Печать офсетная.

Гарнитура Антиква. Усл. печ. л. 29,4. Тираж 10 000 экз.

Изд. № 447. Заказ № 819.

Издательство «Азбука».

196105, Санкт-Петербург, а/я 192.

Отпечатано с с готовых диапозитивов в типографии им. Володарского Лениздата.

191023, Санкт-Петербург, наб. р. Фонтанки, 57.

☙❧

Эта книга о любви и ненависти, страданиях и жестокости, вере и безверии. Едва обитатели Семи Древних Систем сумели оправиться от голода и мора, как на ЗАПОВЕДНЫЙ МИР обрушились новые беды. Кроты-фанатики грайки безжалостно преследуют всех, кого считают иноверцами. А восстать против несправедливости и защитить немногих оставшихся в живых приверженцев Камня суждено Триффану, сыну Брекена и Ребекки. И в этом состоит его ТАЙНАЯ МИССИЯ.

Content

Уильям Хорвуд
Тайная миссия

Часть I. Возвращение в Аффингтон

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Часть II. Бакленд

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Часть III. Данктонский Лес

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Об издании

☙❧