Уильям Хорвуд

НА ИСХОДЕ ЛЕТА

Издательство выражает благодарность литературному агентству Эндрю Нюрнберг (Andrew Nurnberg).

Перевод с английского М. КОНОНОВА, Е. ФРАДКИНОЙ

Иллюстрация на обложке В. ПОЖИДАЕВА.

"Терра" 1999

☙❧

Пролог

Итак, он пришел в кротовий мир, пришел под именем Крота Камня.

То был результат благословенного союза, таинственного и странного, состоявшегося в свете Безмолвия Камня.

Отцом этого крота стал мудрый Босвелл, Белый крот, уже завоевавший наше доверие и любовь. Единственного сына оставил нам Босвелл, и не для того, чтобы тот вел нас, а чтобы мы вели его.

Матерью его была грациозная Фиверфью, рожденная в Вене. Она оказалась последней в древнем роду, и ее великим предназначением стало вскормить крота, о благословенной жизни которого мы и поведем теперь свой рассказ.

Триффану же Босвелл завещал заботиться о Кроте Камня и помочь Фиверфью подготовить сына к опасностям, что ждут его на жизненном пути.

Все вы, кто помнит Данктон, каким он был, когда начиналась эта история, и кто сопровождал Брекена и Триффана в их полных опасностей странствиях, наберитесь мужества. Ведь опасности, с которыми столкнется Крот Камня, могут угрожать и вам. Его жизнь сложится, она состоится и принесет плоды, а сладкие или горькие — это зависит от поступков и мыслей всех кротов, а также и от вас с вашими заботами, любовью и сомнениями.

Блаженный Босвелл знал, что в тяжелые времена кротам трудно сохранить веру. И потому еще давным-давно он говорил о первом, а точнее, первой, кто последует по пути Крота Камня: он сказал, что это будет кротиха и что своим примером она осветит путь для всех. Путь, еще не известный нам. Его предстоит открыть мужественным кротам, кротам с искренним сердцем и рыльцем, обращенным к Камню.

И теперь вы, кто некогда молился за Брекена и волновался за отважного Триффана, вознесите молитвы за тех двоих, что последовали за ними. Сначала за Крота Камня, чьего рождения вы стали свидетелями, потом за ту, которая первой из живущих кротов поймет смысл его жизни и покажет нам, как следует чтить его.

Давайте же мудро и осмотрительно выберем себе попутчиков, поскольку путь этот нам предстоит совершить единожды, и они, эти кроты, должны быть искренне готовы помочь нам попасть в то место, которое мы утратили, не успев по-настоящему узнать его, но где, быть может, мы вновь обретем свой Данктон.

Часть I. Праздник середины лета

Глава первая

Июнь. В прохладных и тихих глубинах Данктонского Леса солнце пробивалось сквозь ветви и огромные живописные стволы буков. Свет проник в каждый уголок, в каждую щелку и засверкал на съежившихся сухих листьях, а легчайший ветерок нежно обдувал серые корни деревьев и затихал в зеленых листочках пролесника.

Июнь. Свет летнего дня так чист и добр, что, кажется, он обновляет все, чего ни коснется: и самый скромный цветочек, и самый невзрачный клочок земли, и самый заскорузлый корень.

Этот свет предвещает Середину Лета, а все кроты знают, что в это время можно высказать Камню свои мечты и надеяться, что нынешние беды и разочарования вскоре кончатся, что ждать недолго, скоро все будет хорошо.

❦

Этот самый свет в то июньское утро засиял на шерстке двух кротов, вылезших на поверхность и глядевших вверх, туда, где среди деревьев возвышался Камень. Одним из этих двоих был Триффан, родившийся в Данктоне. Теперь он вновь вернулся на родину и больше не имел желания покинуть ее. Когда-то этого крота обуревало нетерпение юности, и его черная шерстка лоснилась, но теперь он стал гораздо старше, тело его было покрыто боевыми шрамами, а шерстка поседела.

Живость и грация юности ушли, но на их место пришла спокойная сила крота, крепко стоящего на четырех лапах и двигающего ими только при необходимости.

Его зрение потеряло остроту; он так полностью и не оправился от жестоких ран, нанесенных вернскими кротами, и, чтобы наслаждаться окружающим миром, ему приходилось всматриваться и вслушиваться, чуть свесив голову набок. Только так удавалось ему расслышать звуки летнего леса и уловить жизнь одной из самых почитаемых, хотя и переживающей ныне тяжелые времена системы.

Второй из этих двоих была Фиверфью, она припала к земле рядом с Триффаном. Фиверфью была помоложе, но не намного, ее тоже потрепала жизнь, а на голове виднелись рубцы от перенесенной лысухи. Но дух ее был по-прежнему крепок, и теперь кротиха с видимым наслаждением впитывала в себя окружающий мир.

Некоторое время оба молчали, как кроты, хорошо знающие друг друга, объединенные взаимным доверием и пониманием. Всякий, кто когда-нибудь был хоть чуть влюблен, сразу догадался бы, что эти двое — пара, нежно любящая друг друга.

— Ну, Фиверфью, уж если не сегодня пришло время отвести нашего молодца на поляну и показать ему Камень, то не знаю, когда представится лучший случай!

— Да, мой любый, — ответила она, с легким акцентом, на древнем данбарском диалекте. Так говорили в далеком Вене, где Триффан впервые встретил ее и откуда она пришла в Данктонский Лес, положив тем самым начало переменам, которых с таким нетерпением ожидали в кротовьем мире.

— Куда он пропал? Обследует тоннели? Или роет новые?

Триффан говорил о сыне Фиверфью с особым теплом и любовью. Хоть тот и не был его сыном, старый Босвелл завещал Триффану вместе с Фиверфью воспитать кротенка и стать для него отцом. Из всех самцов кротовьего мира Босвелл выбрал Триффана Данктонского, зная, что детенышу предстоит сделаться Кротом Камня, который научит всех слышать Безмолвие Камня.

— Он идет сюда, — сказала Фиверфью, оглянувшись на вход в тоннель чуть ниже по склону. Триффан удивленно проследил за ее взглядом: правда, слух у Фиверфью и впрямь был лучше, чем у него, и все же казалось, что она каким-то таинственным образом всегда знает, где находится сын и что он делает.

Не имея опыта воспитания собственных кротят, Триффан не мог постичь, каким чутьем мать узнает, что беспокоит ее детеныша и когда она нужна ему. Именно инстинкт делал этого кротенка исключительным для Фиверфью, не таким, как все. И потому происшедшие в нем за последние недели перемены воспринимались особенно остро. Кротенок становился все более независимым, и скоро предстояло признать эту его самостоятельность.

Обычная роль матери была почти завершена, и теперь наступил черед Триффана начать обучение молодого крота письму и всему тому, что может понадобиться Кроту Камня.

Пока Триффан и Фиверфью ждали его появления на поверхности, казалось, что весь свет июньского дня, и без того яркий, стал еще ярче и сконцентрировался на входе в тоннель, куда указывала кротиха.

И вот появился он: сначала рыльце, потом молодая лапа; ясный свет засверкал вокруг, заиграл и заискрился на листьях деревьев, словно специально освещая для всех, кто мог видеть, место его выхода.

Крот Камня вылез на поверхность и, так же как Триффан с Фиверфью до этого, осмотрел окружающий мир. В его широко раскрытых глазах светилась невинность юности; она же угадывалась в мягкой шерстке и в трогательной неуклюжести, присущей подросткам этого возраста.

Он быстро подбежал к Фиверфью, но обратился к Триффану:

— Сегодня вы отведете меня к Камню? Ты говорил, что, когда подойдет Середина Лета и солнце будет ярким, ты отведешь меня. Сегодня? — Его глаза и движения выдавали жгучее нетерпение.

— Да, да, время пришло.

И что-то было в этом молодом кроте такое, отчего глаза Триффана наполнились слезами, хотя он сам не понимал почему, быть может, из-за предчувствия, что когда-нибудь на эти хрупкие плечи навалится тяжесть бед и тревог всего кротовьего мира. И тем не менее пора сыну Фиверфью прикоснуться к Камню и узнать о своем священном предназначении.

Фиверфью и Крот Камня ждали, когда Триффан выберет путь вверх по холму, но Триффан, следя за игрой света на траве, думал совсем о другом. Определенно где-то здесь, в свете и тенях, скрывался невидимый Босвелл. Наверное, уже никто и никогда не увидит его, а он наблюдает за своим сыном, как наблюдал за всеми и всегда — с любовью и надеждой, что они отыщут путь к Безмолвию.

— Да, — тяжело вздохнув, прошептал Триффан, и его глаза снова наполнились слезами. Старея, он порой так остро ощущал одиночество, которое несла с собой мудрость, и так хотелось ему, чтобы рядом оказался Босвелл, чтобы можно было говорить с ним, задавать вопросы. Как жаль, что столько вопросов остались незаданными в свое время… когда он, Триффан, был таким, как сейчас этот молодой крот. Триффан горько улыбнулся. Интересно, чему он может научить Крота Камня? Наверное, чему-то касающемуся жизни…

— Настал день, настал час, — нежно проговорила Фиверфью сыну и, положив лапу ему на плечо, обратилась к Триффану: — Пошли, драгой мой, пошли вместе, покажем ему, где он рожден и что ему предстоит.

— Мне страшно, — сказал молодой крот, не двигаясь с места.

Лес внезапно замер, вокруг повисла торжественная тишина, воздух затих, а свет словно замерцал и померк.

— Лучшее средство против страха — повернуться рыльцем к тому, что пугает, и твердо переставлять лапы, — сказал Триффан. — Пошли, июньское солнце зовет нас, влечет к Камню… Пошли, я должен тебе кое-что рассказать.

Так, один за другим, Триффан во главе и Фиверфью позади, они направились вверх по склону на поляну, где одиноко стоял великий и могучий Данктонский Камень, всегда ожидающий, что к нему подойдет крот, полный смирения и веры.

Глава вторая

Несколько дней после рождения кротенка Триффан и Фиверфью не могли решить, как назвать его. Крот Камня — это не имя, с которым можно жить. А ведь имя значит больше, чем может показаться: с ним наследуется нечто от тех, кто носил его раньше, и оно может затем передать это нечто другим, кто еще придет в мир.

Очень немногие имена — если вообще есть такие — звучат как-то зловеще, и все же некоторые кажутся мрачнее других. Так, мрачно звучит имя Мандрейк или Рун, а вот Брекен — имя доброе и основательное, Роза — имя для кротихи, чья жизнь много обещает другим. Но как назвать Крота Камня?

Триффан знал, что его самого отец назвал сразу, едва увидев, как новорожденный кротенок вскарабкался выше своих братьев и сестер и задрал вверх рыльце, напомнив в миниатюре, как сказал Брекен, одинокий пик в окрестностях Шибода, на вершине которого возвышается Камень.

Вспомнив это, Триффан почувствовал, что именно ему придется дать имя Кроту Камня, и несколько дней, отдуваясь и вздыхая, все придумывал, прикидывал так и эдак, ожидая вдохновения, которое все не приходило.

Но как-то раз Фиверфью, как это водится у матерей, шептала что-то бессвязное довольному малышу, примостившемуся у нее на брюхе, и Триффану дозволено было слушать это; он улыбался, видя их обоих довольными, и едва ли разбирал, что она говорит:

— Ты мой сыне-сияне, буди сияне для всех нас…

«Мой сын», «для всех нас»…

Она говорила не так, как говорят данктонские кроты, и на ее певучем диалекте слово «сияне» вызывало мысль о ветре, дующем на цветы жарким августовским днем; ветер разбрасывал семена и сеял их, чтобы схоронить в сердце теплой земли до новой весны.

Но слово «сияне» имело и другое значение — «солнце». Триффан, знавший традиции данбарских кротов, почувствовал и разгадал естественную игру слов, подразумевавшую, что Крот Камня не только ее сын, или Босвелла, или обоих, но что он является солнцем, которое будет сиять всем и посеет новую жизнь.

И Триффан почувствовал это — скорее инстинктивно, не поняв до конца ход собственных мыслей. В какой-то момент он догадался, что для Фиверфью «сыне-сияне» означает множество вещей, и его собственные мысли двинулись дальше, и ему вспомнился день — теплый солнечный день, когда солнце действительно сияло! — день, когда он впервые пришел в Биченхилл и почувствовал, что это доброе место, и с того дня оно словно запало ему в душу своей природной красотой, какую кротовий мир уже забыл; там Триффан ощутил себя дома.

Биченхилл, где солнце, освещая пологие холмы, изменяло перспективу и делало небо шире, чем во всех системах, какие он видел в жизни. Биченхилл! Кроту Камня лучше было бы родиться там, а не в заброшенном Данктоне. Да, Биченхилл.

То самое место, где Мэйуид и Сликит, повинуясь инстинкту, спрятали двух кротят Триффана от Хенбейн и тем самым спасли, поскольку с той же уверенностью, как в восходе солнца утром, Триффан чувствовал, что Уорф и Хеабелл в безопасности, и надеялся, что когда-нибудь они увидят своего отца или хотя бы узнают о его любви к ним.

И, размышляя об этом, Триффан задрожал и прошептал, глядя на Крота Камня:

— Его можно назвать Бичен, любовь моя, в честь места, посетив которое кроты познают любовь. Это место добрых кротов, любящих кротов, кротов, которым можно верить. Бичен — это достойное имя.

Фиверфью задумалась, а потом, коснувшись детеныша, шепнула ему это имя, и он оглянулся и придвинулся ближе. Она шептала снова и снова, приучая к этому имени его и себя, и не заметила дрожи Триффана, не догадалась о сладкой печали в его сердце, не заметила слез, текущих из его глаз. А когда заметила…

— Мой любый!.. — воскликнула она тревожно.

— Ничего, крот может поплакать, когда ему хочется, — пробормотал Триффан, посмотрев на Бичена, а потом на нее. — Я боюсь за детеныша, Фиверфью, и не знаю, что можно сделать для крота, отмеченного Камнем, как помочь ему.

— Люби его истинно, — сказала Фиверфью, нежно погладив Триффана и утерев его слезы. — Не бойся, Камень — его отец, он сумеет оборонить его. Вопреки горестным сомнениям, будем вместе молить Камень, и он направит нас. Бичен теперь его имя.

Так Бичен получил имя, и Триффан знал, что, где бы ни странствовал в будущем Крот Камня, он обязательно придет в Биченхилл. И Триффан был благодарен, что Камень послал туда его собственных кротят и что когда-нибудь Бичен сможет сообщить им об их отце,

когда они в своей черед станут свидетелями пришествия Крота Камня и окажут ему поддержку, в которой он будет нуждаться.

❦

Детство Бичена протекало как обычно у всех кротов. Он вырос в такой же норе, в таких же тоннелях, как много кротовьих лет назад Ру — кротиха, давшая первое потомство Брекена, среди которого был и любимый всеми Комфри.

Фиверфью предпочла поселиться в этих скромных тоннелях, и, хотя земля здесь не изобиловала червями, как другие земли в Данктоне, она не придавала этому значения, ведь прокормить нужно было лишь себя и единственного детеныша.

Несмотря на огромное значение, придававшееся рождению кротенка, который вызывал всеобщий интерес, данктонцы понимали, что Фиверфью и ее детенышу нужно уединение. Поэтому, хотя кроты не могли дождаться дня, когда Бичен выйдет к ним и станет частью их жизни, тоннели, где жил кротенок, оставили в покое. Лишь некоторые появлялись поблизости — главным образом кротихи, жаждущие иметь своих детенышей, но проклятые бесплодием. Чума, постоянные лишения и прочие связанные с этим болезни, похоже, навсегда оставили свое клеймо на системе. Но никто из кротих не видел детеныша: Триффан вежливо выпроваживал их и просил не появляться вновь — пока.

И Бичен рос в уединении, как, собственно, и следует расти всем кротятам. Он узнавал новое со слов Фиверфью, и ее диалект был первым, что он услышал в жизни. Позже, повзрослев, Бичен усвоил материнский мягкий акцент и несколько необычные обороты речи, что лишало его речь признаков времени — словно она исходила из прошлого и уходила в будущее.

Его глаза открылись через день или два после того, как он получил имя, и сразу оказались живыми и любопытными. Бичен оглядывался вокруг в поисках материнского молока; насытившись, не засыпал, как другие кротята, а глядел матери в глаза, а потом начинал крутиться, стараясь вырваться из ее заботливых лап.

Поначалу он не смел удаляться от Фиверфью, не рисковал приближаться к огромному Триффану. Однако тот был ласков с кротенком, и вскоре Бичен уже ползал вокруг названого отца и боролся с ним, пихая его своими мягкими лапками. Шерстка у Бичена была светлой, и Триффан, прикасаясь своей загрубевшей, потрескавшейся лапой, удивлялся ее мягкости. Казалось чудом, что такая нежная, такая хрупкая вначале жизнь в конце концов побеждает.

Прошли холодные апрельские дни, когда кротенок не появлялся на поверхности: его берегли от холодного ветра и проливного дождя, так легко проникавшего во все еще голый лес.

Но в первые дни мая, когда Бичен подрос и научился разговаривать, Фиверфью позволила ему отыскать путь из родных тоннелей к ясному свету и свежему воздуху.

Малыш добрался до выхода, высунул рыльце наружу, услышал шум ветра в ветвях с набухшими почками и бросился назад, в безопасность. Но любопытство гонит кротов наверх, наружу. К тому же Фиверфью тоже захотелось выйти на поверхность, и спустя несколько дней Бичен набрался мужества вылезти вместе с ней наружу и постепенно научился различать звуки леса. Теперь уже они вызывали у него представление о радости, а не об опасности. Шорох листвы означал приближение Триффана, хлопанье крыльев — полет безобидного дрозда, и малыш мог ненадолго забыть о матери, пока она приводила в порядок шерстку и нежилась в первых лучах теплого майского солнца. Но вот странный звук — скрип ветвей, тревожный крик грача, — и кротенок бросается обратно, вниз, в надежное убежище родной норы.

Что за птица грач? И Фиверфью рассказывала. Шорох листьев бывает не только от лап Триффана? Фиверфью объясняла. Как звучат крики совы в ночи? Она предостерегала.

Но любопытство пересиливало страх, и Бичен опять отправлялся наверх и уходил все дальше, теперь уже так далеко, что заботливая Фиверфью следовала за ним, благодаря судьбу, что нет других малышей, за которыми пришлось бы метаться по лесу.

Пока компанию Бичену составлял еще только Триффан, которому пришлось заменить собой всех соплеменников, братьев и сестер, игривых, беспокойных, великодушных, молчаливых, не отходящих ни на шаг, но изменчивых и непредсказуемых, пока их не узнаешь как следует.

В те кротовьи майские месяцы Фиверфью не могла нарадоваться многотерпению Триффана, его мягкости и снисходительности к малышу. Бичен способен был здорово докучать, поскольку бойкость его не знала границ, и, когда в мае он окреп и вырос, с ним нелегко стало совладать.

Но Триффан разговаривал с Биченом, успокаивал, смеялся вместе с ним — а когда надо, и над ним, — и шалости прекращались, проявления грубости исчезали. Кротенок научился молча слушать разговоры Триффана и Фиверфью, когда те рассуждали о прошлом, вспоминали легенды, рассказанные им когда-то, и, как это любят делать кроты, добавляли кое-что от себя.

Взрослые часто говорили о Камне, обращались к нему и молились: Триффан — по своему данктонскому обычаю, а Фиверфью — как это принято у венских кротов, тихо и страстно. Но с Биченом они никогда не говорили о Камне, предоставляя ему самому осознать, что они делают и говорят, и спрашивать, если чего-то не понял.

Однако первый прямой вопрос он задал не им, а одному из тех кротов, что в середине мая стали появляться в их кругу. Естественно, все они были взрослые, поскольку той весной детенышей больше не родилось. В основном это были кроты, которые находились рядом с Триффаном и Фиверфью во время рождения Бичена и, сотворив благостное Семеричное Действо, стали его естественными покровителями. Впрочем, старому Скинту и бравому Смитхиллзу интереснее было говорить с Триффаном, чем с несмышленым кротенком. А с Биченом в те дни много играл Бэйли. Он хорошо понимал малышей, и, возможно, игры позволяли ему вспомнить любимых утраченных сестер — Старлинг и Лоррен. Еще приходил Маррам, но тот больше молчал. Этого крота все уважали за его путешествие в Шибод, но он никогда не говорил без крайней необходимости. Из кротих приходила лишь одна — Сликит, подруга Мэйуида. Она многое знала и о многом рассказывала. Бичен побаивался ее, но она вызывала его любопытство, и, когда Сликит приходила, он старался держаться поближе. От Фиверфью и Триффана он слышал о детенышах Хенбейн и о том, как двоих из них, Уорфа и Хеабелл, Сликит и Мэйуид увели из Верна и какое-то время воспитывали. Порой Бичен мечтал о братьях и сестрах и думал об этих двух незнакомых кротятах, но Сликит казалась слишком грозной, чтобы попросить ее рассказать о страшных днях в Верне.

И никого из этих бывалых кротов Бичен не спрашивал о Камне. Он задал этот вопрос одному нашему знакомцу, который из всех живущих был более всех предан Триффану.

Если внешность бывает обманчива и крот выглядит не совсем так, каков он на самом деле, то это был именно тот случай. Грязные лапы, гнилые зубы, потертые бока — но сообразительные глаза, живой ум, добродушный нрав и поистине великая душа для такого худого, невзрачного тела. Крот, великий своим смиренным духом… Мэйуид вошел в жизнь Бичена совершенно неожиданно — и, как и к другим кротам, чьи пути он пересек и чьи жизни изменил, пришел как раз вовремя.

Бичен забрел далеко от дома, дальше, чем хотелось бы Фиверфью, и она, отвлеченная гостями, потеряла его из виду. Весенний лес впереди манил к себе, и Бичен шел все дальше и дальше, пока вдруг не потемнело. Близился вечер. Кротенка охватил естественный страх перед неведомым, он повернулся и скорее побежал назад, однако, к своему ужасу, обнаружил, что места вокруг совершенно незнакомы. Лес и деревья словно запутали его, тоннели, куда он хотел спуститься, пахли зловеще. Бичен постарался сохранять спокойствие, но попытка оказалась тщетной. И вот, когда им овладела паника, откуда-то сзади, словно из пустоты, возник крот.

Бичен привстал в довольно жалкой боевой стойке, он не мог совладать с дрожью в задних лапах; незнакомец же поднял лапу в знак приветствия и проговорил:

— Дрожащий малыш, ошеломленный моим внезапным появлением, обрати внимание на мою улыбку — она безусловно дружелюбна. Обрати внимание на мою стойку — она скромна и неагрессивна. И отметь мою жалкую комплекцию: разве я могу причинить вред?

— Ты кто? — неуверенно спросил Бичен.

— Достойный господин, я отвечу тебе. Я смиренный крот, не стоящий внимания, у меня и имени-то толкового нет.

— Ты — Мэйуид! — с облегчением сказал Бичен. Мэйуид широко улыбнулся, а Бичен продолжил:

— Ты друг Сликит. И Триффана. Ты…

— Я еще много чего, подрастающий мой господин, сын плодовитой Фиверфью!

— Мне говорили, что ты странно выражаешься.

— Кто, когда, где и при каких обстоятельствах говорил это? — требовательно спросил Мэйуид.

— Ну, как сказать… — начал Бичен.

— А как промолчать? — немедленно откликнулся Мэйуид, и его глаза вспыхнули от предвкушения словесной игры.

— Как безмолвствовать? — сказал Бичен.

— Онеметь! — воскликнул Мэйуид в восторге, что Бичен способен и желает продолжить игру.

— М-м-м… Заткнуться?

— Затихнуть, проглотить язык, набрать в рот воды, держать язык за зубами, — проговорил Мэйуид, излучая довольство. Он вспомнил еще дюжину слов, которые мог бы добавить к перечню, но решил не произносить их вслух.

— И все-таки, как сказать! — с улыбкой произнес Бичен.

— Да, как сказать, с этим крот по имени Мэйуид согласен, — наконец успокоился Мэйуид.

— Я и не знал, что потерялся, — признался Бичен, удивившись, что они вернулись на знакомую тропинку.

— Это очень серьезно — оказаться в таком положении, сам-себя-теряющий господин, очень серьезно.

— Мне хочется еще поговорить с тобой, — сказал Бичен при расставании.

— Говорливый господин, этот крот еще вернется. Он всегда возвращается. Он знает, где найти потерявшихся, знает, где притаилась темнота, он везде, где ходят кроты, когда они теряют себя, и помогает им снова найтись. Он понимает. О чем же господин хочет поговорить?

— О Камне, — сказал Бичен. — И о Босвелле. — И с этими словами ушел.

Теперь настал черед Мэйуиду удивиться и даже ощутить растерянность. Но через несколько мгновений он снова растянул рот в улыбке и направился прочь. Побродив в меркнущем свете по поверхности, он спустился под землю, продолжая вспоминать о Босвелле, благоговейно размышляя о множестве нигде не отмеченных путей Камня.

❦

При следующей встрече Бичен попросил Мэйуида показать, как он находит путь, что тот и проделал на свой особый манер: для начала дал Бичену безнадежно заблудиться в знакомых собственных тоннелях.

— Потерявшись, приятель, прочувствуй это состояние и насладись им. Потеряться — это блаженство для путепроходца, потеряться, вопреки общепринятому мнению, — это величайшее наслаждение. Смиреннейший обожает теряться, он жаждет этого. Потеряться! Но теперь это слишком редко случается с ним, а тем более здесь, в Данктоне.

— Но разве Данктон не велик? — спросил Бичен. — Не можешь же ты знать весь Данктон!

— Чрезмерно нетерпеливый юный крот совершил первую ошибку: он сказал «знать». Под «знать» он разумеет «помнить». Смиреннейший Мэйуид помнит больше других и потому знает больше-путей, чем другие кроты, но находит он их иначе. Другие никогда не ищут путей: они бродят, отчаянно держась за то немногое, что знают, и поэтому в голове у них сразу все путается, как только они обнаруживают, что заблудились, — вот как ты теперь, зауряднейший господин. Короче говоря, они изучают путь, запоминают его и неизбежно теряются, если делают хотя бы шаг в сторону. Смиреннейший из смиренных утверждает, что в общем и целом кроты чересчур боятся заблудиться, а посему никуда в новые места не ходят. Мэйуиду кажется, что это гораздо хуже, чем просто потеряться, хуже этого разве что смерть.

Заплутавший вроде тебя крот оказывается в состоянии поиска, как забавно называют это кроты Слова. Состояние поиска! Мэйуид в восторге! Ха-ха-ха! Открою тебе один секрет: значительно лучший путь к продвижению вперед — исходно признать, что ты потерялся, и начать изучать каждый перекресток заново. Это исключительно интересно! Туда? Или вон туда? Когда крот думает, он молодеет! Так куда же? Начнем!

С теорией временно было покончено, и бедный Бичен, смущенный тем, что заблудился в знакомых тоннелях, огляделся, а Мэйуид шнырял туда-сюда, кружил вокруг него, то появляясь, то исчезая, и его рыльце то возникало, то пропадало с самой неожиданной стороны.

— Потерявший нить Бичен, вот тебе ее кончик: приникни к земле. Почистись. Задумайся о радости быть живым. Забудь, что ты потерялся. Пусть твое тело напомнит тебе то, что забыл ум: ты не можешь потеряться, пока ты здесь. Посмотри на свою лапу! Вот она. Посмотри, какие следы она оставляет в пыли. Вот они! Прислушайся к своему неровному дыханию. Ясно, что ты здесь! Значит, ты не потерялся.

Обдумав все это, Бичен с облегчением вздохнул, но проговорил:

— Однако я не знаю, где нахожусь.

Мэйуид весь засветился от радости, словно Бичен попался в расставленную им ловушку:

— Озадаченный Бичен опять ошибается. Страшно ошибается. Думай — это единственный путь стать путепроходцем. Не говори: «Не знаю, где я нахожусь», а говори: «Не знаю, где находится это место». Понял? Осознал? Уловил?

— Отчасти, — сказал Бичен, в самом деле отчасти поняв Мэйуида.

Молодой крот ощущал теперь меньшую тревогу, чем до того; он видел, что проблема заключается не в нем, а в месте, и это помогало сохранять спокойствие. И вот уже он заметил в здешних стенах что-то знакомое.

Мэйуид восторженно смотрел, как Бичен повертел рыльцем туда-сюда, поскреб голову, глубоко вздохнул и с отрадным чувством (какое бывает у крота, упавшего с обрыва, а потом, после того как он несколько раз перевернулся через голову, снова оказавшегося на четырех лапах) понял, где находится.

— Но мы же здесь! — воскликнул он. И он рассердился на себя и на мир, одурачивший его, заставивший думать, что он потерялся, когда он вовсе не терялся.

— Да, да, да, да, да, да, да! — восхищенно подтвердил Мэйуид. — Видишь, понимаешь, чувствуешь, как чудесно… ты нашелся, молодой господин!

— Однако… — неуверенно возразил Бичен.

— Ах! Пораженный и предельно разозленный молодой крот удивлен, как это смиренный Мэйуид обхитрил его и заставил почувствовать себя потерявшимся на знакомом месте? Мэйуид — смиренный мастер на такие штуки. Смиренный Мэйуид долго учился этому. Смиренный Мэйуид всех в этом превзошел. Повороты туда-сюда сбивают с толку молодой неискушенный ум, делая знакомое незнакомым, и огорошенный юнец не может рассмотреть даже то, что у него под самыми лапами. Мы в тоннелях, где он проходил много раз, но пришли с необычного направления и взглянули на место под необычным углом. Результат? Замешательство, паника и чувство потерянности. Милый мой введенный в заблуждение господин, и это только начало! — Мэйуид снова рассмеялся, почесался, ненадолго задумался и наконец велел Бичену отвести его на поверхность и найти что-нибудь поесть.

Когда они отдохнули и поели, Бичен спросил:

— А я когда-нибудь стану хорошим путепроходцем?

— С усердием и настойчивостью и при малой толике таланта — да, юный господин станет, — удовлетворенно ответил Мэйуид.

— Ты научишь меня? — с загоревшимися глазами спросил Бичен.

— А ты будешь учиться?

— Да, — серьезно ответил он.

Последовала пауза, потом Бичен, внезапно решившись, спросил:

— А что такое Камень, можешь сказать?

— Вот это настойчивость! — воскликнул Мэйуид. — Не успел он найтись, как сломя голову стремится в самый запутанный лабиринт! При всей своей скромности я догадался, что дерзкий Бичен скоро отыщет вход в таинственный мир, но я тщетно надеялся, что, заблудившись, обескураженный господин утратит интерес к подобным вещам. Я, Мэйуид, не тот, кому пристало говорить о Камне. Триффан знает это лучше. Его учил сам Босвелл.

— А кто такой Босвелл?

— Все ясно, ретивый и смышленый господин, теперь вопросы последуют чередой, как звуки в плохо прорытом тоннеле, и Мэйуид не сможет с ними совладать. Триффан лучше ответит тебе, чем Мэйуид…

— Я слышал, как Триффан говорил Фиверфью, что ты знаешь о природе Камня больше, чем любой из ныне живущих.

— Он так сказал? — тихо переспросил Мэйуид, и его яркие глаза вдруг увлажнились. — Нет, нет, великий Триффан не может так считать, да и вообще, желторотым юнцам лучше помалкивать о случайно услышанном, пока они сами не убедятся, что это правда.

— А что такое «писание»?

— Упрямый господин никак не угомонится! — вздохнул Мэйуид.

Но тут шорох лап на поверхности избавил его от необходимости отвечать. Приближался какой-то крот, и Мэйуид спросил Бичена:

— Кто это там, молодой господин?

— Это Триффан, и он устал.

— Ответ точный, но неполный. Откуда он идет?

— Не знаю, — сказал Бичен.

— Это оттого, что мой словоохотливый приятель так много говорил и задавал мне, недостойному, столько вопросов, что забыл главное правило путепроходцев: держать ухо востро, все примечать и слышать все звуки. Триффан идет сверху, по пути, ведущему от Камня.

Что Триффан и подтвердил, присоединившись к ним:

— Но не от самого Камня. Никто еще не был там с тех пор, как родился Бичен. Все ждут. Что ты по этому поводу думаешь, а, Мэйуид?

Мэйуид со вздохом кивнул:

— Этот крот задает множество вопросов, несравненный Триффан, да ему так и положено. Смиреннейший Мэйуид и сам любит поспрашивать и не может остановиться. Он и умрет задавая вопросы, потому что так положено путепроходцам. Однако он знает, кого спрашивать (по большей части себя самого), а взрослеющий Бичен спрашивает не того крота. По мнению Мэйуида, он должен бы направить свои вопросы тебе, вышеозначенный Триффан.

Триффан рассмеялся, но Мэйуид даже не улыбнулся. Потом, когда Бичен, которому наскучила их беседа, отошел от старших, Мэйуид тихо сказал:

— Мэйуида напугали вопросы этого отрока: «Какова природа Камня?», «Кто такой был Босвелл?», «В чем смысл письма?», «Как идти?..» — Он пристально посмотрел Триффану в глаза и покачал головой: — Рядом с этим кротом мне страшно, страшно за кротовий мир. Я чувствую, что не могу помочь ему, не могу вести его за собой, как умею водить других. Я готов заплакать.

Триффан кивнул и погладил старого друга:

— Ты не одинок в этом, Мэйуид. Бичен быстро растет, он спрашивает обо всем. Но о Камне и Босвелле он еще не спрашивал ни меня, ни Фиверфью.

Мэйуид невесело хмыкнул:

— Вот оно что… Он не может не спрашивать, но боится наших ответов. Детство, мудрейший Триффан, — весьма трогательная пора, но признайся, разве ты не рад, что твое собственное детство осталось позади?

Триффан улыбнулся:

— Когда Босвелл впервые сказал мне, что когда-нибудь Крот Камня придет к нам, я думал, что он придет зрелым, взрослым, готовым вести нас за собой. Однако…

Они посмотрели туда, где Бичен, казавшийся таким юным в мягком свете мая, подошел к дереву, пощупал кору, взглянул на сук, понюхал какие-то листья и залез на корень, чтобы полюбоваться сверху на пятнистую тень на траве.

Триффан продолжил:

— Однако он явился новорожденным младенцем, и нам пришлось заботиться о нем. Каждый из нас в Данктоне должен дать ему что может, постараться научить всему, что знает сам, и, что бы он ни спросил, на это нужно отвечать правду. Когда кроты боятся отвечать на вопросы, это означает, что они боятся чего-то в себе и не верят в заветы Камня. Ответь на его вопросы, Мэйуид, и скажи остальным в Данктоне, чтобы тоже отвечали. Потому что скоро мы покинем родную нору и я отведу его в Болотный Край. Там, когда настанет Середина Лета, я научу его письму, как в ту далекую Середину Лета в Хэрроудауне учил тебя. Не бойся, Мэйуид. Здесь он среди добрых кротов, тех, что оказались тут по воле Камня. А мы его защитники и опекуны, и, пока он не готов учить нас и вести за собой, мы должны стать его учителями.

Триффан с Мэйуидом еще немного понаблюдали за Биченом, пока, возможно заметив их молчание, он не подбежал к ним. В его глазах отражалась красота леса.

— Он учит меня находить путь, — сказал Бичен Триффану, подходя к Мэйуиду.

— Значит, тебе достался лучший учитель в кротовьем мире, — ответил Триффан. — А теперь пошли, твоя мать хочет поговорить с тобой.

Когда они ушли, Мэйуид посмотрел им вслед. В его глазах по-прежнему была тревога. Он посмотрел на еще неокрепшие лапы Бичена, но потом взгляд его упал на Триффана и уже не отрывался.

— Я буду помогать тебе, сколько понадобится, — прошептал путепроходец. — Крот Мэйуид любит Триффана, и то, что великий Спиндл начал в Аффингтоне, этот крот завершит. Кто знает, какие пути лежат впереди, но, пока ты озабочен воспитанием Крота Камня, я буду заботиться о тебе! Теперь ты уже не молод, мой господин, твоя шерстка поседела и топорщится, но Мэйуид видит впереди путь для тебя. Может быть, этот путь нелегко найти, но смиренный Мэйуид поможет тебе.

Потом, когда кроты остановились у входа в тоннель, Бичен обернулся и взглянул сквозь лес туда, откуда на них смотрел Мэйуид. Увидев его, Крот Камня приподнял лапу и на какое-то мгновение замер, и Мэйуид уловил выражение его глаз: это был взгляд любви, беззаветной и сильной, и кроту нелегко было вынести этот взгляд не дрогнув. А в поднятой лапе словно что-то светилось, и Мэйуид понял, что Бичен благословил его и что кротовьему миру будет указан путь, если только мир сумеет увидеть и услышать. Это время грядет, а пока у жителей осажденного Данктона есть задача: научить этого молодого крота всему, что знают сами, — великая и добрая задача.

❦

С началом июня все заметили, что Бичен сделался замкнутым, с ним стало трудно разговаривать, он задавал вопросы и не слушал ответов, то замолкал на полуслове, то вдруг взрывался. Если бы у Бичена были друзья-ровесники, возможно, он поделился бы с ними тем, что его мучило.

К тому же Бичен повадился забредать далеко, никому ничего не говоря. Иногда его замечали у Истсайда или близ Болотного Края, но он не пытался приблизиться к Камню или выйти на небезопасные Луга и всегда возвращался к Фиверфью отдохнуть и поесть, однако она понимала, что время, которое он проводит с ней, уже подходит к концу.

— Мне страшно, когда он ходит один неизвестно где, — говорила Фиверфью Триффану.

— Нам всем страшно, любовь моя, но я боюсь не безвестных данктонских призраков, а темной силы — грайков. Я знаю обычаи Верна. Даже если, по словам Мэйуида и Сликит, Рун умер, его место заняла Хенбейн — Госпожа Слова! Она проклянет своего отца за то, что тот не убил Босвелла, когда мог. Теперь пришел сын Босвелла, и грайки, конечно, догадываются об этом и не успокоятся, пока не схватят его. Скоро настанет день, когда они поймут, что он в Данктонском Лесу, и ему придется бежать отсюда. Сейчас Бичену нужно многому научиться, и мы поможем ему — это наш долг. Я отведу его в Болотный Край, милая, и там обучу письму, насколько сам умею, а потом другие данктонцы — те, что так долго и терпеливо ждали его прихода и не мешали ему, хотя им не терпелось увидеть Крота Камня, — расскажут ему, что знают. Все это пригодится Бичену на его пути в кротовий мир со словом Камня для кротов.

— Он мой сын, — тихо сказала Фиверфью.

Мысли о назначении Бичена и Камне все больше беспокоили ее. Она, родившая Крота Камня, не хотела отпускать его от себя. И пока июньское солнце разгоралось все ярче, Фиверфью тревожили предчувствия.

❦

Нынешние историки, изучающие то время, выискивают признаки того, чем Бичену предстояло стать, в немногих отрывочных историях, которые рассказывали о нем после. Некоторые говорили, что он с детства обладал целительной силой и уже к концу мая исцелял кротов, другие — что он отправился в Болотный Край и пророчествовал там.

Но это не так. Сам Триффан в своих записях, проливающих свет на этот вопрос, сообщает, что до знаменательного дня в середине июня Бичен был обычным кротенком, а потом подростком и почти ничем не отличался от любого другого — разве что какой-то особой грацией и смышленостью крота, которому не нужно ничего повторять дважды.

В дни, предшествовавшие прикосновению Бичена к Камню, словно осознав, что детство наконец осталось позади, он плохо спал, его мучили кошмары, но последнюю ночь молодой крот спал спокойно.

Наконец настал рассвет, позвавший Триффана и Фиверфью в лес. Пока они чистили шерстку и ели, весь кротовий мир словно внезапно проснулся навстречу этому дню красоты — новому дню, когда кроты могли наконец взяться за исполнение своей задачи. Все чувствовали, что теперь, когда ночи мрака остались позади, кроты стали ближе друг к другу и к грядущему дню радости.

— К ясному дню вроде нынешнего, — тихо проговорил Триффан, оглядывая лес, который так любил, — к дню, когда мы снова обретем Данктон. Думаю, к тому времени меня уже не будет здесь и тебя тоже, любовь моя! Наши задачи будут выполнены, на этом месте будут жить другие кроты, они будут озираться по сторонам, как мы сейчас, и радоваться лету. Они унаследуют оставленное нами, как унаследовали мы то, что оставили нам наши предки, а те — что оставили их предки. Им предстоит разгадать то, что узнали мы, и узнать то, чего мы узнать не смогли.

Но солнце будет то же, и оно будет пригревать им шерстку, как нам сейчас. И Камень будет тот же и на том же самом месте. Прикоснувшись к Камню, они станут ближе к хорошему в нас. А мы, прикоснувшись к Камню, можем ощутить то, что будет хорошего в них. Безмолвие, к которому будут стремиться они, то же, что с помощью Камня обретем и мы.

Триффан и Фиверфью прижались друг к другу; свет падал на них и на росу вокруг, и Данктонский Лес был как бы одно целое, устремленное к единой цели, а потому не знающее сомнений.

Чуть позже в то же самое утро Бичен вылез из тоннеля и посмотрел на солнце. Все поняли, что для сына Босвелла и Фиверфью настала пора прикоснуться к Камню. И пока кротовий мир ждал, когда солнце взойдет выше, трое двинулись наверх, к Данктонскому Камню.

Глава третья

То же утреннее июньское солнце, что освещало им путь, дарило свой особый свет и другим кротам в других частях кротовьего мира. Одни смотрели на него радостно, другие мрачно.

Даже в системах, уже давно находящихся во власти грайков, где господствовало Слово (если это можно так назвать), — все знали, что в кротовьем мире есть Семь Древних Систем, где возвышаются Камни и где верующие кроты стремятся сохранить свою веру.

Большинство этих систем, такие как Роллрайт, Эйвбери и Файфилд, уже давно заняли грайки, а тамошние последователи Камня были разбиты и рассеяны. Но даже и тогда некоторые — очень, правда, немногие — верующие сохраняли слабую надежду, что когда-нибудь придут новые времена и можно будет снова открыть сердце своему Камню, снова прикоснуться к нему.

Однако две системы из Семи Древних были полностью опустошены и не заселены ни грайками, ни камнепоклонниками. Одна из них — Аффингтон, где Хенбейн из Верна захватила Босвелла и на много лет отняла его у кротовьего мира.

Другой была наименее известная из Семи Систем — Кэйр-Карадок, расположенный на западе, где в недавние времена жили лишь бродячие семейства. Теперь из прежних кротов остался лишь один, и он жил одиноко, без подруги, блуждая по холмам дикого Валлийского Пограничья вместе с немногими уцелевшими последователями Камня, не имевшими ни вождя, ни своей системы и держащимися за свою веру с особым упрямством и гордостью, какие отличают кротов тех бедных червями земель.

Отец назвал его Карадоком в честь Камней, назначивших его быть их хранителем, и он уже сыграл свою роль в нашем повествовании, ибо это именно Карадок привел посланников Триффана — Алдера и Маррама — в Шибод, куда, к счастью или к несчастью, они пришли показать осажденным шибодским кротам, как можно противостоять грайкам.

Об этом мы скоро узнаем подробнее; сегодня же, этим июньским днем, проследим за потрепанным и голодным Карадоком, взбирающимся по крутому склону к Камням — своему наследству и своему бремени.

Несколько дней он, гонимый каким-то внутренним зовом, спешил с западных холмов, по которым странствовал, назад, к оседлым кротам, к давно забытому времени. Через жимолость, сквозь заросли таволги и под конец — через унылые, поросшие папоротником склоны к смутно вырисовывавшемуся наверху Кэйр-Карадоку, к его плоской, невидимой снизу вершине.

Сначала медленно, потом все убыстряя шаг, Карадок возвращался туда, где началась его жизнь и где, как он был уверен, она должна была закончиться.

В те дни никто, кроме обитателей самого Данктонского Леса, не знал, кто такой Крот Камня и явился ли он в кротовий мир. Этот секрет был пока достоянием Данктонского Леса и должен был раскрыться только тогда и так, как повелит Камень. Однако многие в кротовьем мире догадались, что он уже пришел, — по ярко сиявшей Звезде. И хотя грайки и неверующие утверждали, что это было просто небесным явлением, последователи Камня не сомневались в пришествии Крота Камня. Они знали, что скоро их вера подвергнется тяжкому испытанию и что нужно быть готовыми к этому.

Таким верующим был и кочующий с места на место Карадок, и рвение его было так велико, что те немногие друзья, которым он поверял свои сокровенные мысли, говорили между собой, будто Карадок видит знаки Камня во всем, даже в бредущей мимо овце.

Но он не обращал на это внимания, и, когда внутренний зов повелел ему вернуться к Камням, свет показался ему особенно ясным, а земля словно задрожала от ожидания и надежды.

Путь был нелегок; другой крот наверняка проклял бы росу, которая мешала подниматься по склону и заставляла скользить вниз, но Карадок видел в сверкающих каплях лишь яркий свет и радовался, что еще достаточно здоров и силен, чтобы одолеть этот склон. Иногда он останавливался перевести дыхание, восхититься зеленью листьев дубровника и подивиться, что этим утром в воздухе прямо-таки ощущается запах перемен. Потом, вновь обретя дыхание, видя перед собой Камни и приблизившуюся плоскую вершину, он упорно продолжал путь, разговаривая сам с собою и произнося вслух молитвы, как это часто делают кроты, проводящие много времени в одиночестве.

Кажущаяся слабость его изможденного тела контрастировала с очевидной силой духа, способного подавить эту слабость, а дух его питала истовая вера, что когда-нибудь в это заброшенное пустынное место, где большую часть года дуют холодные ветры и лежит плотный снег, придет сам Крот Камня. Да, придет и благословит это место, и все долгие годы одинокой веры и мужества будут вознаграждены. И разумеется, вдохновленные сознанием, что Крот Камня добрался даже сюда, кроты снова вернутся в Кэйр-Карадок и возродят здешнюю систему, хотя почва здесь не так богата червями, как в долинах внизу.

Еще несколько ярдов, еще немного усилий — и вот уже Карадок снова здесь, перед столь любезными его сердцу Камнями. Тем, кто знает Данктонский Камень, Карадокские Камни покажутся довольно скромными, но для Карадока, не видевшего других Камней и преисполненного великой веры, не было и не могло быть Камней более великих. И правда, хотя и скромные по размерам, они возвышались гордо и величественно, и не много нашлось бы во всем кротовьем мире зрелищ более поразительных, чем долины и холмы, раскинувшиеся на запад и восток, на север и юг, и царящие над всем этим Камни. Сердце Карадока забилось от радости, а вера еще более укрепилась — он не сомневался, что когда-нибудь, если кроты найдут в себе силы, кротовий мир снова сможет жить праведно.

Да! Сияющее среди Камней солнце, ветерок над сверкающей травой, папоротником и буйно разросшимся вереском — это могло придать кроту веры! Когда же Карадок обозрел холмы и горы на севере и западе, он ахнул от удивления, различив на горизонте далекие Шибод и Триффан. Карадок буквально задохнулся от удивительного чувства, что сегодня — в этот день и час? — рядом с ним находится величайшая на земле сила, трепетное обещание жизни и смерти, света и тьмы, что если кроту суждено познать Безмолвие — а это и есть высочайшее стремление последователей Камня, — то ему нельзя дрогнуть, с какой бы задачей ни пришлось столкнуться. Да!

И Карадок двинулся вперед, чтобы прикоснуться к самому большому из Камней, но, добравшись до него, отпрянул в страхе и сомнении, озираясь по сторонам, словно на него надвинулись угрожающие тени. Рядом не было ничего, кроме света, опасность явно померещилась ему. Но Карадок опустился на землю перед Камнем и решил пока не прикасаться к нему.

— Еще не время, — пробормотал он, сам не зная почему, и принял смиренную позу. — Нет, еще не время. Но думаю, скоро оно настанет. Нынче утром у меня такое ощущение, будто в нужный момент я пойму, что нужно делать.

Он замолчал и низко опустил рыльце; его сотрясала дрожь, хотя день стоял теплый.

— Я испугался, вот что, — сказал Карадок себе. — Мне просто хочется, чтобы кто-то был рядом. Крот не может вечно жить один.

Потом он произнес молитву:

— Пришли сюда кротов, Камень, пришли кротов, которые кочуют, как и я, пришли их в Карадок. Пришли их когда-нибудь, чтобы они, как и я, увидели свет, чтобы я поделился с ними красотой Камня. Пусть те, кто поблизости, придут в Карадок, а те, кто блуждает у других систем, идут в свои системы. Пришли кротов в это место и оживи его снова. Сделай это, Камень, если такова твоя воля. И сделай так, чтобы я нашел себе подругу и познал радость увидеть своих кротят, бегающих и резвящихся среди Камней, потому что за всю свою жизнь я лишь раз слышал детский смех — свой собственный, когда был кротенком. Сделай это, если такова твоя воля!

Карадок молился, а солнце пригревало его, и, хотя сам он не видел этого, шерстка его засияла на солнце, как никогда раньше, а он ждал момента, чтобы прикоснуться к Камню.

❦

Пока Карадок ждет, мы должны идти дальше, в систему, название которой уже слышали раньше, но чьи заросшие травой тропинки и гордые Камни еще не посещали. Мы должны отправиться туда, чтобы засвидетельствовать начало жизни, посвященной Камню, начало жизни кротихи, которая в свое время будет поистине очень любима.

Если крот сможет выбрать день для посещения этого места, куда мы сейчас направляемся, пусть он выберет такой же июньский день, когда ярко сияет солнце и голубые колокольчики шелестят среди покрытой меловой пылью травы, а высоко вздымающиеся буки на холмах отбрасывают таинственные тени на древние Камни.

Это знаменитый Эйвбери, самая южная из систем, и его история такова и так огромна его святость, что не было бы ничего удивительного, выйди отсюда великий крот или кротиха.

Но теперь Эйвбери уже давно и жестоко страдает. Ибо сюда пришла чума, а потом вторглись грайки и убили большую часть взрослых последователей Камня, а молодняк совратили Словом, чтобы лишить души и достоинства.

Из всех летописей, описывающих вторжение грайков, мало найдется таких печальных, как посвященные Эйвбери, чьи молодые кротихи были принуждены жить с кротами Слова и рожать им детенышей, а радостные ритуалы, песни и танцы, исполняемые к смене времен года, подвергались издевательствам и насмешкам, и за их исполнение жестоко карали.

❦

Но там, в тоннелях, где господствовали грайки, жила одна старая кротиха, помнившая времена до чумы и до Слова, а значит, помнившая сами Камни, и в Эйвбери она осталась последней, кто прикасался к ним.

Ее звали Виолета. К тому июньскому утру, когда Крота Камня в отдаленном Данктоне привели к Камню, она была совсем старой, и ее время близилось к концу. Она избежала казни и Покаяния, притворившись тупой и ничего не соображающей, но те немногие, кто хорошо ее знал, понимали, что эта кротиха значительнее, чем кажется, хотя и не догадывались насколько.

Грайки оставили ей жизнь, потому что она была хорошей нянькой для их кротят, держала малышей в чистоте, а в свое время дарила гвардейцам здоровое, крепкое потомство. Но потом, когда Виолета состарилась, грайки, считая, что ее плодовитость исчерпана, позволили ей удалиться вместе с немногими оставшимися в живых убогими местными кротами и кротихами. С кем она спарилась, никто не знает, но Виолета зачала детенышей, и в тот цикл сезонов, когда мы посетили Эйвбери, принесла свой последний приплод.

Старая кротиха растила малышей в надежде, что среди них найдется один или одна, с кем можно будет поделиться вечными секретами Камня. Но тот, на кого она надеялась, — сын по имени Уоррен — объявил, что станет гвардейцем, и она не смогла доверить ему то, о чем следовало молчать. Виолета знала, что Слово часто использует сыновей против матерей, такова уж его подлая природа.

Кое-как кротиха пережила зимние дни, и вот пришла новая весна, та самая, когда Уоррен нашел себе пару и завел детенышей. Виолете, видевшей все хуже и хуже, позволили навестить их, и когда она пришла и ощупала кротят своими сморщенными лапами, то ощутила милость Камня и поняла, что среди выводка есть одна, на кого пал свет Камня. Самочка, хорошенькая и крепкая, вскоре проявившая свою натуру, столь близкую и понятную Виолете, поскольку давным-давно, еще до прихода грайков, когда кроты свободно бегали среди Эйвберийских Камней, в дни своего детства она сама была такой же.

Малышке дали имя Мистлтоу, но сразу же стали звать просто Мистл. Когда наступил май и Мистл начала говорить и познавать окружающий мир, Виолета попросила Уоррена позволить подрастающей кротихе покинуть родную нору и поселиться в старом жилище у бабки, чтобы помогать старухе, которой уже трудно добывать червей и прочищать летние тоннели.

И Уоррен согласился, убедив свою глуповатую подругу, что в семье останется меньше ртов, да и его дряхлая мать заслужила какую-то помощь на старости лет.

Когда Мистл пришла к ней, Виолета потихоньку начала рассказывать ей о Камне — исподволь, деликатно, ласково, как взрослые говорят с маленькими, вспоминая, какими были сами, и Мистл почувствовала особую природу этих бесед и поняла, что это секрет, доверенный ей одной.

Когда настал июнь, Мистл неожиданно попросила бабушку, теперь уж совсем дряхлую, слепую и слишком слабую, чтобы ходить далеко, взять ее с собой посмотреть на Камни.

— Тише, моя милая, мы не должны говорить об этом.

— Но ведь ты не боишься их, как другие кроты, правда? Я слышала, как ты обращаешься к ним.

— И что ты подумала, любовь моя? — спросила Виолета, не решившись отрицать. Она знала, что в последнее время говорит сама с собой и, без сомнения, с Камнями.

— Я… я не знаю. Но думаю, я не боюсь Камней.

— Ты говорила кому-нибудь, что слышала, как я говорю с Камнями?

— Нет! — воскликнула Мистл. — Другие не поняли бы этого, хотя ты понимаешь, я знаю.

— Что я понимаю, моя милая? — тихо проговорила Виолета, и ее голос дрожал. Она чувствовала, что ее ведет Камень.

— Что Камни есть. Они были всегда. Они — как сама земля или небо. И… И…

— Да, Мистл?

— Мне… мне… мне страшно, — прошептала Мистл дрожащими губами. — Это… Я хочу сказать… Нас учат, будто Слово — единственный путь, но это неверно. Я чувствую, это не так, потому что Камни есть.

И она заплакала и поделилась с Виолетой своими страхами и тем, как они смущают ее душу.

— Вот почему я захотела, чтобы ты взяла меня к Камням, — чтобы я смогла сама увидеть их и решить, что это такое: пережитки прошлого или что-то еще. Ты понимаешь меня?

В ее глазах была боль, но также и мужество, и, хотя Виолета не могла видеть внучку, она почувствовала это, коснувшись ее лапой.

— Тише, милая, я скажу тебе то, чего не смела говорить никому с тех пор, как была почти твоих лет. Я верую в Камень. В Камне я была воспитана и в этой вере умру.

Мистл ощутила облегчение; она придвинулась поближе к Виолете, погладила ее, и та рассказала:

— В ночь, когда ты родилась, на востоке взошла Звезда, и в ту ночь я поняла, что на кротовий мир снизошла благодать, и надежда окрепла во многих старых сердцах вроде моего. Через несколько дней, впервые ощупав выводок Уоррена, я ощутила, что со мной говорит Камень. На тебе печать Камня, моя милая, хотя я не знаю, почему и с какой целью он коснулся тебя, как и не знаю, почему он говорил со мной, простой кротихой, которой недолго осталось жить.

Но рядом была ты, моя милая, и я молила Камень сделать так, чтобы ты пришла ко мне и я научила тебя, чему смогу. Свет озарил ночь твоего рождения, твоя жизнь пройдет, осененная этим светом, и ты должна хранить ему верность.

Они помолчали, прижавшись друг к другу, словно стали свидетелями истины, которая не нуждается в словах. Потом Мистл проговорила:

— Когда я заплакала, то не только из-за того, чему учит элдрен, а оттого, что ощутила сущность Камней. Это было что-то великое, и мне стало страшно. Что-то близится, и иногда оно снится мне, иногда я чувствую его, проснувшись. Но оно похоже на что-то, к чему я должна прикоснуться, чтобы узнать его, но не могу дотянуться, — я тянусь, но у меня нет сил… — Она снова заплакала, и Виолета обняла ее, поняв, что ее внучка начинает ощущать предназначение, какое имеет каждый крот, хотя не многие осознают его.

— Ты найдешь силы, любовь моя, ибо Камень не ставит перед кротами задач, которые они не могут выполнить. У тебя хватит сил и мужества.

— Ты расскажешь мне о Камне? — спросила Мистл.

— Я научу тебя всему, что знаю, всему, чему меня учили, и всему, чему научила жизнь. Но ты должна слушать внимательно и все запоминать, потому что времени у нас немного…

34

— А в других местах тоже есть Камни? Есть системы, где кроты могут свободно прикасаться к ним? Ты расскажешь мне о них?

— Непременно, и еще я помолюсь, чтобы пришел день, когда мы имели бы право снова вернуться к ним. А теперь, придвинься поближе, внученька, и ты узнаешь первое, что тебе нужно запомнить: имена Семи Древних систем, где есть Камень или Камни.

— Эйвбери — одна из этих семи?

— Да, моя милая, и, поскольку вера в Камень жива здесь, в тебе и во мне, я верю, она живет и в других и ждет времени, которое, мне кажется, уже начинается. Ног чти имена… На западе отсюда лежит Аффингтон, а за ним Файфилд. Потом таинственный Данктон и великий Роллрайт, — вместе с нами это будет пять. Еще две системы далеко на западе — это Кэйр-Карадок и Шибод.

Так старая Виолета стала понемногу рассказывать юной Мистл все, что знала сама, вплетая в свой рассказ истории о Камне, о связанных с ним ритуалах, стихи и песни.

— Из этих систем я слышала только о Данктоне, — сказала Мистл. — Это место, куда сослали злодеев и подонков.

Она содрогнулась. Хотя сама Мистл была тогда еще слишком мала, чтобы помнить изгнание больных и убогих, большинство помнивших частенько вспоминали, как по велению Хенбейн из Эйвбери и других систем самых убогих отправили далеко на запад, в Данктонкий Лес. Больных, а также смутьянов высылали туда по прежнему, и все кроты ощущали, что перед ними мочит Данктон, что всем им грозит приговор, равносильный смертному.

Виолета молча кивнула:

— Я хорошо помню это, и все же, уверяю тебя, в Данктоне остались кроты, заслуживающие доверия. По рассказам моих родителей, это всегда было загадочное, колдовское место, и, говорят, там есть Камень, такой же как наши, — а у нас добрые Камни, в чем, надеюсь, ты сама когда-нибудь убедишься! Может быть, Данктон и в самом деле так страшен, как о нем говорят, а может быть и нет. Но, моя милая, скажу тебе вот что: у Камня свои неведомые пути, и он дарит свою защиту так, как считает наилучшим. Сама я уже никогда не уйду отсюда, но, если бы могла куда-нибудь пойти, из всех мест я выбрала бы Данктон.

— А теперь послушай, — добавила она с улыбкой, чтобы скрыть серьезность момента и овладевшее ею ощущение чуда, — сейчас я научу тебя некоторым словам, которые ты должна запомнить. Они повторялись из поколения в поколение и срослись с прошлым, как наши лапы с нами самими. Признаюсь тебе по секрету, милая, всю жизнь я повторяла эти слова, каждый раз, когда было положено. Но с тех пор как пришли грайки — а это случилось еще в моей молодости, — я произносила их только про себя в надежде, что когда-нибудь появится кто-то, кому я смогу их передать. И теперь я научу им тебя и помолюсь, чтобы когда-нибудь ты смогла открыто произнести их перед Камнями или чтобы это сделали другие, которых научишь ты.

— Что же это за слова? — широко раскрыв глаза, спросила Мистл.

— Это слова для пробуждения дня, слова к Самой Долгой Ночи, слова к съедению червя и слова для исцеления больных. Слова, чтобы заставить безумных забыться и позволить Камню помочь им. Слова для зачатия кротят, слова для возвращения любви, когда она уходит. И конечно, слова ритуала Середины Лета, когда кроты благодарят Камень за то, что он благополучно довел кротят до возмужания.

— Когда ты начнешь учить меня?

— Сегодня же, сейчас же…

И в тот июнь Виолета начала день за днем учить Мистл всему, что знала и помнила сама. И учила до этого утра — этого утра, того самого, когда Триффан и Фиверфью повели сына Босвелла к Данктонскому Камню; того самого, когда Карадок опустился перед своим любимым Камнем, ожидая момента, чтобы прикоснуться к нему. И этим утром необъяснимое и неколебимое спокойствие снизошло на Виолету. Она хотела позвать Мистл, но в этом не было нужды, поскольку Мистл и так выбежала на ласковое июньское солнышко, словно заранее знала, что ее позовут.

— Я услышала твой зов? — сказала она.

— Вот как, моя милая? — прошептала Виолета, которая никого не звала.

— Чем тебе помочь? Принести поесть? Прочистить тоннели? Поскрести шерстку? Выучить новые слова? — Мистл хихикнула, так как столькому уже научилась, что не могла не радоваться жизни. Но этим утром, таким необычным, особенным утром, крот должен был что-то делать, а не просто быть.

— Я хотела, чтобы ты показала мне утро, — тихо проговорила Виолета. — И описала все, что видишь. Мои никуда не годные глаза говорят мне только, что солнце светит ярко, но сердце говорит больше. Отведи меня к Камням и будь моими глазами!

— Но гвардейцы… — с сомнением проговорила Мистл.

— Они позволят. Камни позаботятся об этом. Этот долгожданный день пришел раньше, чем я ожидала, но теперь я готова, и ты должна помочь мне.

— Какой день? В чем помочь?

Но Виолета уже вылезала на поверхность, пыхтя и отдуваясь и несколько неуверенно отыскивая путь. Но все же она продвигалась вперед, и Мистл, обеспокоенная, побежала следом.

— Нам нужно идти к Камням, моя милая. Теперь, в это утро. Это раньше, чем я предполагала, но я хочу прикоснуться к ним, пока мое время не прошло.

— Что ты имеешь в виду? — вскрикнула Мистл, вдруг испугавшись. Ее одинаково пугала как дряхлость бабушки, так и поход туда, куда кротам запрещалось ходить, и она добавила, пытаясь удержать Виолету: — Это запрещено!

Обе замерли, когда раздался чей-то голос, низкий и грубый:

— Что случилось, голубушки? Куда это вы собрались?

Это был Уоррен. Он преградил им путь через поле, которое Мистл не могла рассмотреть, но чувствовала, что кроме огромных теней там есть что-то еще, более великое.

— К Камням, сынок, вот куда, — сказала Виолета. — К Камням, которые прислали сегодня сюда тебя, чтобы ты пропустил нас. К Камням, которые когда-нибудь и тебе укажут твое предназначение. — Виолета говорила твердо, даже резковато, как говорит состарившаяся мать со своим взрослым сыном.

— Никто из вас туда не пройдет, потому что среди Камней я не смогу защитить вас. А ну-ка…

— Значит, на твоих когтях будет кровь матери и дочери, Уоррен, а хоть ты и гвардеец, я знаю, что ты не такой. Если сам не можешь пойти с нами, то благослови нас и попрощайся, ибо сами Камни заменят тебя и оградят нас от опасности. Сегодня кругом свет, он защитит нас и направит. Я стара, и мне нечего бояться. Я прикоснусь к Камням еще раз и покажу их твоей дочке.

Бедный Уоррен, как ни сильны были его лапы, сник от слов матери под яркими солнечными лучами. Он был обеспокоен и очень напуган, потому что любил обеих и не желал им вреда.

— Ладно, идите, а я постараюсь присмотреть за этим путем, пока вы не вернетесь. Вокруг не так много грайков и гвардейцев, и я не знаю, с чего это я сам сюда пришел.

— Камень послал тебя, — с улыбкой сказала Виолета. Она прижалась к сыну, а он к ней, потом Мистл тоже прижалась к отцу.

— Я постараюсь прикрыть вас, — крикнул Уоррен им вслед, — но вы давайте поскорее!

Итак, Мистл повела Виолету к Камням, чьи отблески и тени лежали под ногами, указывая путь — вроде бы никуда, но каждый Камень, мимо которого проходила Мистл, придавал ей сил на дни и годы предстоящей жизни; и свет этого пути поведет ее не только в самое сердце нашего повествования о Данктонском Лесе, но в самое сердце Камня.

Наконец они подошли к Камню, который Виолета инстинктивно определила как тот, в орбите которого она росла. Он высоко вздымался над полем, и солнце золотилось на его поверхности, а позади синело небо с плывущими белыми облачками.

— Ты прикоснешься к нему? — спросила Мистл, пораженная, но без страха.

— Сначала мы поклонимся ему, а потом, возможно, когда настанет время, прикоснемся — ты и я, и это старое тело завершит свое дело и увидит Безмолвие Камня в сердце другой кротихи.

Вот он, моя милая, видишь — мы не можем больше замыкаться в себе. Слишком поглощенные порой жизненными тревогами и будничными делами, мы всегда храним в своих сердцах Безмолвие и, сознавая свое несовершенство, можем иногда ощутить его. Вероятно, когда-нибудь придет крот, который сумеет познать Безмолвие и остаться живым. Так говорил мне мой добрый отец, а теперь я говорю тебе. Поэтому склонись к земле и прислушайся к Безмолвию, а когда настанет момент, мы прикоснемся к Камню.

— А пока можно мне прижаться к тебе? — спросила Мистл.

Виолета молча кивнула. Она выглядела усталой, солнце как будто светило чересчур ярко для ее старой шкуры и шерстки.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Мистл, придвигаясь ближе, и словно вдруг повзрослела, произнеся эти слова.

— Я устала, моя милая, и я слишком долго была вдали от Камней. Но теперь я здесь, и ты со мной, и мы просто подождем, пока придет время прикоснуться к Камню.

Так, бок о бок, взявшись за лапы, они ждали, старая и молодая, и Камень Виолеты возвышался перед ними, и его тень становилась все короче, а солнце поднималось все выше.

Глава четыре

Теперь обратим рыльца к Роллрайту, еще одной системе из Семи Древних, к месту, где жил очень дорогой Триффану и его друзьям крот, хотя они не виделись уже много кротовьих лет.

Его звали Хоум, это был худой, вечно чумазый болотный крот, живший в любезном его сердцу захолустье вместе с данктонской кротихой Лоррен. Оба пережили возглавляемое Хенбейн нашествие грайков и последовавшую за ним трагическую эвакуацию из Данктонского Леса. У Хоума не было родных, но у Лоррен были, и она с тех пор не видела ни свою сестру Старлинг, ни Бэйли, младшего брата, которого всегда вспоминала с любовью.

Но все это было в прошлом, а сегодня, в этот ясный день, заглянем в нору Хоума и Лоррен и увидим там Хоума. Он обычно молчал, предоставляя говорить Лоррен, любившей поболтать, а если и приходилось что-то сказать самому, не тратил слов попусту. Это был немногословный, но дельный крот, он пользовался славой путепроходца, которого обучал сам Мэйуид — ни больше ни меньше.

Если Хоум не был весь в грязи, то его сплошь покрывала пыль. Он обладал своеобразными манерами, стремительными и порывистыми; рыльце его неожиданно для всех могло выглянуть откуда-нибудь из-за угла. Только что он был здесь, слушая разговоры Лоррен о прекрасном дне наверху — «таком прекрасном, что просто сердце радуется, я буду не я, если он не понравился бы Старлинг и маленькому Бэйли, будь они здесь, но их нет…», — и вот Хоум уже на поверхности, но совсем рядом, у самой норы.

Лоррен гордилась своим Хоумом, как и он ею, и, хотя за годы совместной жизни они так и не удосужились привести нору в порядок, там все же поселилось счастье, — впрочем, может быть, как раз по этой самой причине.

Неприбранное, неопрятное, пыльное счастье, созданное для безалаберных, но послушных подростков, которые горячо любили своих родителей и, поселившись отдельно, не забывали их и часто навещали. Дети Хоума и Лоррен знали о Камне, и, хотя добродушная роллрайтская элдрен, чье неодобрение выражалось лишь в суровых предупреждениях, обратила некоторых из них к Слову, они почитали своих родителей и относили родительскую веру в Камень к безобидным чудачествам. А роллрайтская элдрен легко прощала чудачества, поскольку ее гвардейцы любили спокойную жизнь и предпочитали не будить лихо, пока спит тихо.

Но для Лоррен малыши были уже в прошлом, грайки не приставали к ней и Хоуму. Эти двое были довольны своей жизнью в первую взрослую весну без молодняка, обретя свой неряшливый покой, о котором давно мечтали…

Хоум вдруг снова появился внизу и горящими глазами уставился на Лоррен. Его рот приоткрылся, маленький крот имел весьма взволнованный вид, — казалось даже, он близок к отчаянию. Хоум явно готовился что-то сказать. Лоррен ждала.

— Мне нужно идти, — наконец выговорил он. — Камни. К Камням. Отвести Рэмпион.

— Рэмпион? — переспросила Лоррен. — Но мы не видели ее несколько недель. Она слишком занята своими малышами.

Рэмпион была их дочерью из более раннего помета, она нежно любила отца и мать и частенько умудрялась выкроить время, чтобы забежать к ним. Она жила к югу от Роллрайтских Камней и вместе с другими последователями Камня для совершения ритуалов тайно ходила к Шепчущимся Горностаям — группе камней к югу от основного круга. К самому кругу Камней ходить было запрещено и слишком опасно, поэтому камнепоклонники собирались у Горностаев.

— Сегодня она пойдет к Горностаям, но потом — к Камням. А ведь не должна, правда?

— Конечно не должна, но с чего ты это взял?.. То есть я хочу сказать: откуда ты знаешь?

— Без меня она не дойдет, — оборвал подругу Хоум.

И внезапно исчез, оставив Лоррен смотреть на пустое место разинув рот. Немного яркого солнца не повод, чтобы тащиться к Камням, где можно получить от грайков трепку, если не хуже.

Но только она собралась позвать Хоума, как его голова снова просунулась в тоннель:

— Хоума не увидят. Хоума учил Мэйуид. Хоум в безопасности, как в норе. Не суетись. Хоум тебя любит.

Он опять исчез, а бедная Лоррен заплакала, поскольку не в его обычаях было вслух говорить о любви, хотя она и знала, что это правда. Но он говорил об этом только в случае опасности. И Лоррен немного поворчала про себя: наверняка он знал, что его слова вызовут у нее слезы.

— Нужно заняться уборкой! — решительно сказала Лоррен, хлюпая носом и вытирая глаза грязными лапами. — Он хороший крот, самый лучший, и когда-нибудь Камень исполнит самое сильное его желание.

Эта пара истинно любила друг друга; молясь, Лоррен всегда думала о Хоуме и всегда заканчивала молитву просьбой, чтобы когда-нибудь ему было дано снова встретиться с его лучшим другом Мэйуидом, а Хоум мечтал о дне, когда его Лоррен соединится со своей любимой сестрой Старлинг и названым братом Бэйли.

Хоум не ошибся: Рэмпион была на поверхности, в кругу Горностаев. Она не медитировала и не молилась, а беспокойно озиралась и поводила рыльцем из стороны в сторону.

— Ты! — воскликнула Рэмпион с удивлением и облегчением в глазах.

Он кивнул, но ничего не сказал. Само его присутствие вполне заменяло слова: если уж они оба пришли сюда, не было нужды в словах, объясняющих, почему здесь она и зачем пришел он.

Хоум направился прочь, и Рэмпион последовала за ним, оставив позади знакомые безопасные пути и двигаясь вперед через поле между запретными Шепчущимися Горностаями. Солнце освещало им путь — то самое солнце, что в этот день заливало весь кротовий мир.

Хоум провел дочь по поверхности ближе к роллрайтскому кругу, потом под землей туда, где должно было находиться основание Камня, возвышающегося в центре круга. Сверху, через щели в утоптанной овцами почве, просачивался свет, и Рэмпион удивилась, что пол в подземном гроте хранит признаки чьего-то пребывания. Здесь явно кто-то был, и был недавно.

— Я, — сказал Хоум, отвечая на вопрос в ее глазах.

— Ты! — удивленно воскликнула Рэмпион. — Но ты никогда не говорил нам. Я думала, это Лоррен — ярая сторонница Камня.

Хоум выпучив глаза смотрел на каменную стену и потрескавшийся потолок.

— У нас разные пути, но цель одна. Лучше всего для пары. Только так и можно.

— Можно выйти на поверхность и прикоснуться к Камню? В случае чего мы могли бы ускользнуть обратно…

— Да. Но еще не сейчас. Скоро.

И он повел ее прямо вверх, к Камню, охраняемому, чтобы к нему не прикасались, а потом, сморщив рыльце, внимательно уставился на потолок. Из трещин сочился свет, свет исходил также от корней росших на поверхности растений — травы и подорожника. Потолок казался тонким и непрочным, и создавалось ощущение, что ослепительный свет наверху ждет, чтобы его пустили внутрь. Хоум пощупал зыбкую почву, и внутрь проник маленький лучик.

— Ждать недолго. Вылезем и коснемся Камня. Грайки увидят. Погонятся. Но мы должны, Рэмпион. Нужно показать Кроту Камня, что в этой системе знают о его пришествии. Все Семь Систем должны постараться сделать это. Хоум чувствует. Мэйуид учил Хоума не только прокладывать маршруты.

— Мне страшно, — сказала Рэмпион. Мир вдруг показался ей хрупким, ожидающим чего-то, что изменит все ранее существовавшее.

— Ему тоже страшно, — тихо проговорил Хоум. — И мы нужны ему, все мы.

Снова повисла тишина, и в полумраке отец и дочь ждали момента, когда нужно будет набраться мужества, вырваться на свет и прикоснуться к Камню.

У нас есть лишь одна запись о последователях Камня, умерших в то утро рядом или в пределах видимости Камня одной из Семи Древних Систем, запись очень странная и знаменательная.

В Файфилде случился инцидент, не зафиксированный кротами Камня, но в тот же день отмеченный тамошней элдрен, и эта элдрен была совсем не похожа на свою добродушную роллрайтскую коллегу.

Ее имя было Уорт, и все, что мы должны сказать о ней сейчас, можно выразить следующими словами: не будь ее, многие последователи Камня остались бы жить. То, что в Роллрайте допускалось благодаря снисходительности и благодушию, Уорт стократно возместила своей жестокостью в преследовании камнепоклонников.

И вот, борясь с подлыми камнепоклонниками (как это ей представлялось), в тот июньский день Уорт с когортой гвардейцев оказалась рядом с Файфилдским Камнем, поджидая трех кротов, которые, следуя тому же зову, что мы упомянули ранее, смело прокладывали путь к Камню.

Уорт убила их. Вонзив им в горло когти, она смотрела в глаза своим жертвам, померкшие и остекленевшие на ярком солнце, пока последние хрипы не затихли и несчастные не испустили дух. После этого, приказав гвардейцам временно отойти, Уорт приблизилась к Камню, чтобы осквернить его кровью нечестивцев, обагрявшей ее когти.

Никто в кротовьем мире не питал к Камню особенной злобы, никто не видел так ясно, как Уорт, какую угрозу этот соблазн представляет для Слова. «Разыскать и уничтожить всех сторонников Камня, ибо они суть зло, а их подлая вера — зараза» — эти слова можно было бы назвать ее девизом.

Нам известно, что Уорт в одиночестве стояла перед Камнем; известно, что она протянула когти, чтобы с насмешкой и презрением прикоснуться к нему. И о том, что случилось дальше, нам известно с ее собственных слов. Вот что она записала.

«Берегись! — предупредила я себя. — Ибо даже здесь, с еще не высохшей кровью на лапах и шерсти, кровью кротов, заслуживших смерть, я вижу поджидающий меня соблазн. Этот Камень представляется прекрасным…

О, это было испытание! И я решила выждать, пока не смогу убедиться, что не совращена и не подавлена Камнем: ведь только Господин Слова владеет и повелевает всем сущим. И в то утро, в то удивительное утро, я ждала и радовалась испытанию своей силы, я вздыхала и стонала перед Файфилдским Камнем в ожидании момента, когда узнаю, что прошла испытание и смогу прикоснуться к Камню безнаказанно!»

Так записала элдрен Уорт, и в дальнейшем мы увидим, как в своей милости Камень обратился к ней и как получилось, что самая недостойная из всех тем утром приобщилась к вере в Камень.

А теперь перенесемся в Шибод. Имя крота, которого мы здесь встретим, нам известно: Глиддер. Мы знаем, что он очень стар, но не страдает изнеженностью — естественное следствие жизни, проведенной на бедной червями почве. Он прожил деятельную жизнь, провел шибодских кротов через многие смутные времена и, живя в системе с крутыми тоннелями и сланцевыми ходами, всегда сохранял бодрость и здоровье. Однако в последнее время он начал сдавать и уже не слушал разговоров кротов помоложе, поскольку слишком много раз слышал их раньше.

Мы, исследующие то июньское утро в истории Данктона, когда Глиддер карабкался на холм, знаем, что его матерью была Ребекка, данктонская кротиха, и что через нее он приходился сводным братом Триффану. Глиддер был мудрым кротом, это он познакомил своих товарищей с Алдером и Маррамом и от них узнал о существовании Триффана и о его миссии. Если было в жизни Глиддера хоть одно разочарование, оно заключалось в том, что Камень так и не направил его с братьями — И-Виддфой, Дафиддом и Фахом — для встречи с Триффаном и его родней.

Что ж, все желания не могут сбыться; во всяком случае, Камень одаряет крота более чем достаточно, давая ему глаза, чтобы видеть, и крепкое тело, чтобы ощущать радость жизни.

Весна прошла, и Глиддер начал отходить в те места, которые шибодские кроты называли высотами. Настоящее стало казаться ему прошлым, и он потерял к нему интерес. Сначала умер один брат, И-Виддфа, потом Дафидд и Фах. Глиддер остался последним в роду, ему было одиноко, и он решил покинуть Шибод и прожить последние кротовьи годы в одиночестве, созерцая то, что всю жизнь охранял, — Шибодские Камни.

Глиддер сделал все возможное, чтобы подготовить своих кротов к будущему, доверив Алдеру руководство продолжающейся борьбой с грайками и охрану шибодских путей, по которым молодые и старые со своими старейшинами ушли в безопасный Карнедду.

После этого, сдержанно простившись с друзьями и Алдером, с которым они столь многого достигли, Глиддер, более медлительный, чем некогда, и уже не с такой твердой походкой, с поседевшей и местами вытершейся шерсткой, отправился вниз, в Огвенскую долину, никому не рассказав о своих истинных намерениях. А они заключались попросту в том, чтобы взобраться на Триффан и прикоснуться к Камням. Дальше он не загадывал, поскольку считал: что бы ни случилось дальше, его жизнь должна закончиться.

Прошел не один день, пока он добрался до Огвена, и еще два дня, пока забрался на бугристые склоны, возвышавшиеся к западу от Ллин-Огвена, и миновал усеянные валунами уступы. Там он решил подождать оттепели, когда высоты станут более доступными.

Март перешел в апрель, а потом в май, и отшельничество Глиддера из борьбы за выживание превратилось в блаженство. Он вдохнул чистого воздуха и ощутил наконец свободу, к которой всегда стремился. Солнце поднялось выше, залив своим светом темные уголки Огвена, и в те дни Глиддер мог любоваться игрой солнечных бликов на отвесных скалах И-Грибина, Глиддер-Фаха и на широкой громаде Триффана, удивляясь, как это ему пришло в голову подняться на такую высоту.

Но когда снег и лед на южных склонах начали таять, Глиддер услышал и почуял приближение двуногих. Сначала он встревожился, но вскоре стал все больше к этой мысли привыкать и даже подумал, уже не сошел ли он с ума без общества кротов, если находит утешение в присутствии двуногих.

Рано утром появился один из них. По-своему, по-двуножьи, возвышаясь над утренней мглой, он прошел мимо скал, где старый крот устроил себе дом. Глиддер слышал его дыхание, стук шагов по камню, но к обычному сладковатому запаху двуногого примешивался запах страха. Здесь было отчего насторожиться, так как Глиддер раньше не знал, что этим существам знаком страх. К тому же путь этого двуногого был необычен, так как вел к безымянному утесу рядом с тоннелями Глиддера, на который, конечно же, никакое существо, кроме разве что воронов, не могло безопасно взобраться. Но, к удивлению Глиддера, двуногий начал карабкаться на отвесный склон, его продвижение было медленным и трудным, а дыхание и невнятные возгласы эхом отдавались от скалы. Он взбирался все выше и выше, и в холодном воздухе явно распространялся запах страха.

Сам же Глиддер пока не успел испугаться, а скорее просто заинтересовался и испытал некоторый трепет. Пробравшись к тому месту, откуда двуногий начал свое восхождение, он обнюхал и рассмотрел оставленные там вещи. Их цвета чуть не ослепили его. Фиолетовый, оранжевый, зеленый…

Потом, когда солнце стало ярче, двуногий наверху затих и замер, но случайные шорохи и вздохи, стоны и шепот выражали страх. И вдруг он поскользнулся, дернул за что-то, ярко змеившееся среди скал, раздался оглушительный крик, и двуногий упал почти на то самое место, где находился Глиддер. Запахло кровью, и послышался безошибочно узнаваемый звук, знакомый всем живым существам, — звук боли.

В первый и единственный раз за всю свою долгую жизнь Глиддер оказался так близко от двуногого, что мог прикоснуться к нему, и от запаха ему стало плохо. Но он остался на месте и встретил дрожащий угасающий взгляд. Двуногий умирал.

И вот тогда Глиддер Шибодский открыл то, чего, возможно, не знал никто из кротов за всю историю кротовьего мира, а если кто-то и знал, то до Глиддера это нигде не было записано. Фактически простейшая вещь, какая только может быть: глядя на двуногого, Глиддер понял, что тот, в сущности, такое же существо, как и он сам, с жизнью и смертью, со светом и тьмой, заключенными в единой оболочке. Как ласка, как кролик, как сова. И Глиддер навсегда избавился от страха: он понял, что вся окружающая жизнь — это целое, одно целое.

Однако двуногий умирал, и Глиддер помолился за него. Глаза умирающего повернулись к кроту и опять уставились вдаль. Но дыхание еще вырывалось изо рта двуногого, и жизнь еще издавала свой запах.

Глиддер снова помолился за двуногого, а потом обратил рыльце ввысь, к склонам огромного Триффана, и понял, что пора лезть наверх. Трещина за трещиной, выше и выше. Наступила ночь, Глиддер попил дождевой воды из расщелины и съел несколько жуков — червей здесь не было и не могло быть.

Он поспал и с рассветом проснулся и карабкался еще день, все выше и выше, пока вдруг не наткнулся на растение, которое часто искал, — белоснежную звездчатую идуолскую лилию, такую редкую, что крот, нашедший ее, считается благословленным. Там Глиддер отдыхал до вечера, поклявшись на рассвете следующего дня, если погода будет ясной, начать последнее восхождение к недосягаемым Камням. Старый крот уснул у лилии, и ее аромат всю ночь покоил его душу и сердце.

Наступило утро, то самое утро, что пришло в тот день для всего кротовьего мира. Глиддер проснулся в глубокой тени, которая каждый день охватывала западные склоны Триффана, и посмотрел на светлеющее небо. Солнце начинало освещать великие вершины И-Гарна и страшного Тулл-Ду, громадой вздымающегося над Идуолской расселиной.

Подкрепившись одной чистой водой из выемки рядом с лилией, он продолжил свое восхождение в тени, зная, что увидит солнце, лишь достигнув вершины, где стоят сами Камни. Что касается жизни потом, он сомневался, что она продолжится, поскольку на такой высоте нет пищи и ее не будет все дни обратного спуска.

Так, вверив себя Камню, Глиддер лез вверх, а утренний свет чудесным образом разливался по скале, узкой расселине и ручейку далеко-далеко внизу. И единственным сопровождавшим Глиддера звуком был тихий шорох ветра да приглушенный шум ревущей совы вдали.

— И для сов, и для того двуногого внизу карабкаюсь я вверх в этот день, — сказал себе Глиддер, — потому что Камень существует для всех живущих, даже для двуногих.

Острые камни затрудняли путь, но он продолжал восхождение по затененному склону. Слева возвышался Карнедду, а справа Фавр и Фах, согретые и расцвеченные ясным солнечным светом.

Потом, не в силах отдышаться, с дрожащими лапами и пересохшим горлом, Глиддер заметил, что массивные скалы впереди становятся все менее крутыми: он взобрался туда, где еще не бывал ни один крот, разве что сам Белый Крот, или какой-нибудь святой, или легендарный великан из прошлого.

Преодолев последний участок, Глиддер выполз на залитое солнцем плато, и так светло было там, что два возвышающихся рядом Камня показались кроту на фоне безбрежного неба ослепительно белыми.

Дул ветерок, мир распахнулся во все стороны, и свет словно наполнил старого Глиддера силой. Он прошел немного в сторону, чтобы взглянуть на Камни без слепящего глаза солнца, и увидел их отвесные бока, а потом посмотрел вдаль, на темные склоны Мойл-Шибода, место своего рождения.

Старый крот уже хотел прикоснуться к Камням, но что-то удержало его. Он посмотрел на свои натруженные лапы, на когти, изношенные временем и восхождением на высоту, куда не залезал еще ни один крот. Взглянув на Камни, старый Глиддер отдернул лапу. Еще не время касаться Камней. Сейчас нужно подойти ближе и успокоиться, сейчас нужно углубиться в себя и ждать.

— Да! — с гордостью прошептал он, чувствуя свою силу, но зная также и свою слабость. — Не надо спешить прикоснуться к ним, однако надо быть готовым к * этому, когда придет время. Но сделай так, Камень, чтобы это случилось поскорее, потому что старый крот может умереть здесь!

Солнце поднималось, а ветер совсем стих.

❦

Итак, в Шибоде мы побывали. А теперь отправимся в Биченхилл. Там на молодой летней травке отдыхают четыре крота, два брата и две сестры.

Пара постарше, Бетони и ее брат Брамбл, — дети Сквизбелли, вождя биченхиллских кротов. Именно они, еще подростками, почти на этом самом месте нашли Триффана и отвели к Биченхиллскому Камню, где он рассказывал о том, чего хочет от кротов Камень, и о том, как кротам найти мужество выполнить свое предназначение.

Вторая пара, помоложе, — Уорф и его сестра Хеабелл, двое из трех детенышей того рокового помета, когда Хенбейн пленила Триффана. Это были осенние кроты, родившиеся в октябре, и на них еще оставался налет юности. Третьим в том помете был Люцерн, которого вскормила и воспитала Хенбейн, но о его существовании и темной сущности они пока ничего не знали.

В Биченхилл Уорфа и к Хеабелл тайно доставили Мэйуид и Сликит и оставили там на попечение Сквизбелли, чтобы тот вырастил их, не дав никому заподозрить об истинном происхождении кротят. И самим кротятам ничего не говорили до поры до времени, а время это предстояло определить Сквизбелли, после чего Уорфу и Хеабелл следовало решить, каким путем идти дальше.

Бетони и Брамбл стали их покровителями и друзьями, и, пока кротята были маленькими, старшие не отходили от них ни на шаг. Теперь, когда малыши выросли и были почти готовы к взрослой жизни, дети Сквизбелли наслаждались их обществом. Уорф и Хеабелл обладали прирожденной силой и властностью, которые уже начали проявляться. Грациозная Хеабелл отличалась умом, отражавшимся, как сияние света, в ее глазах, и, хотя все ее существо излучало доброжелательность, в ней виделась и настороженная печаль, словно юная кротиха чувствовала темные стороны жизни и готовила себя к ним.

Уорф был крупнее ее и гораздо сильней. Сам того не сознавая, он обладал силой, какой Триффан отличался в молодости, а может, даже большей. Эта сила проявлялась в минуты гнева, правда нечастые, и тогда он напоминал Мандрейка Шибодского: отчасти своей жесткой шерсткой, крепкими когтями, а главным образом уверенностью, с которой поворачивал голову и смотрел, как некогда Мандрейк, на несущиеся по небу облака, словно что-то потерял там. В этом взгляде был тот же налет грусти, что и у Хеабелл, и эта грусть проистекала от того, что этим двоим пришлось пережить, когда через несколько мгновений после рождения их оторвали от материнского соска и увели подальше от тлетворного влияния Верна.

Солнце в то утро поднималось медленно, и кроты нежились под его разгорающимися лучами, блестевшими на листве и на росе, покрывавшей траву. Лежа у ручейка и глядя на искрящуюся воду, они снова заговорили о том, что готовит им будущее. Каждый хотел отправиться к Камням Семи Систем, как бы ни отнеслись к этому грайки, и все сходились в том, что из всех Камней больше всего хочется увидеть великий Данктонский Камень — Камень системы, откуда пришел сам Триффан. Оттуда же, без сомнения, когда-нибудь придет и Крот Камня, придет в кротовий мир, и обязательно в Биченхилл!

Но тут потянуло холодным ветерком, от которого, Хеабелл знала, у ее брата всегда портилось настроение. В течение нескольких секунд никто не замечал, что Уорф оторопелыми глазами как завороженный смотрит на север. По небу, клубясь и поднимаясь все выше, на них надвигалась темная туча. Уорф увидел тучу, и Хеабелл тоже, но остальные глядели на юг и, думая о другом, видели лишь яркое солнце.

Уорф поднялся, успокаивая себя, и бросил взгляд на сестру, а потом снова уставился на юг, словно стараясь выбросить что-то из головы.

— Что такое, Уорф? — озабоченно спросила Хеабелл. Другие тоже встревожились.

Уорф обернулся к ним и с улыбкой сказал:

— Все мы хорошие друзья, брат с братом, сестра с сестрой, и, куда бы мы ни пошли, всюду будем заодно. Скоро — раньше, чем мы думаем, — нам придется разлучиться. Но должен прийти день, когда мы снова будем вместе. И тогда… мы встретимся у… — Он замолчал, не договорив.

— У Данктонского Камня! — в возбуждении воскликнул Брамбл: ему понравилась эта мысль.

— Здесь, на этом самом месте, — улыбнулась Хеабелл.

— Не знаю, — проговорила Бетони, и озабоченность Хеабелл усилилась.

Все трое повернулись к Уорфу, чтобы он решил этот вопрос, но тот как будто потерял интерес к разговору и безотрывно смотрел на север, на все увеличивающуюся в размерах темную, вздымающуюся тучу.

Вновь взгляд его стал растерянным, Уорф озирался, точно потерял что-то.

— Мне послышалось…

— Что послышалось?

— Звук. Глубокий, сильный, он словно звал нас всех. Неужто никто не слышал? — Уорф, казалось, был удивлен и опечален.

И тут внезапно раздался звук — глубокий, скорбный, очень короткий и в то же время настойчивый, как плач голодного кротенка.

— Нас зовут! — уверенно воскликнул Уорф. — Так звали мы, когда были маленькие, и другие понимали, что они нужны нам и надо поспешить.

Все в тревоге посмотрели на него и надвигающуюся тучу и встали с такой же, как у него, готовностью, а Уорф, повернувшись к ним, сказал:

— Я нужен Камню. Сейчас. Мы все нужны, хотя я не знаю зачем. Весь кротовий мир нужен. Разве вы не чувствуете?

И он пустился вниз по склону, а Брамбл, меньше других ощутивший важность момента, крикнул вслед:

— Ты так и не сказал, где мы встретимся снова! Ты не сказал…

— У нашего собственного Камня, в Биченхилле, — туда мы должны спешить теперь и там когда-нибудь встретимся вновь. У Биченхиллского Камня…

И сын Триффана и Хенбейн так быстро помчался по склону сквозь траву, что остальные не смогли поспеть за ним, а бежать было далеко, далеко — к Биченхиллскому Камню.

Уорф бежал все скорее, подгоняемый темнеющим небом. Июньское солнце, светящее ему в спину, потускнело. Поотстав, за ним спешили другие, а попадающиеся на пути кроты дивились, что это за суматоха, пока сами не замечали мрачнеющего неба и не начинали беспокоиться, уж не гроза ли собирается, поскольку воздух был тяжелый, тревожный и освещение приобрело какой-то странный оттенок.

А Уорф бежал, все дальше отрываясь от сестры и друзей в стремлении достичь Камня раньше, чем темное небо накроет его своей тенью и проливным дождем. На бегу он чувствовал, что каким-то страшным и таинственным образом само будущее кротовьего мира зависит от него. Но не только от него — от всех кротов; спасти это будущее или погубить — зависит от них самих.

❦

А теперь — на север, за Темную Вершину, в тревожные тени, что запутывают идущего сюда крота. Мимо Грассингтона, мимо утеса Килнси, через реку Уорф, обозначающую границу Верна и давшую имя сыну Триффана и Хенбейн, а затем наверх, по известняковым террасам, образующим западный край Верна.

Там нет солнца. Свет померк, и об июне здесь словно не знают.

Люцерн с матерью вышли полюбоваться недобрым лиловым небом.

Люцерн, самый темный из трех. Чадо Хенбейн, взлелеянное и избалованное ею, воспитанное в сознании своего предназначения, привыкшее потакать своим самым низким инстинктам, Люцерн — надежда фанатичных приверженцев Слова.

Люцерн, зеркальное отражение Уорфа, но отражение, какое бывает видно в темных, манящих глубинах злого омута. Те же глаза и тело, только, пожалуй, чересчур красивые, чтобы внушать доверие. Необычная, надменная и зловещая красота.

Если в жилах Уорфа текла кровь одного из предков — Мандрейка, то в жилы Люцерна проникла кровь другого — Руна.

— Что случилось, милый? — спросила Хенбейн, улыбаясь из тени вернских тоннелей, откуда предпочитала не выходить.

— Свет, который я ненавижу, ушел за болота, и отсюда на юг распространяется тьма, — так и должно быть, я полагаю, — прошептал Люцерн. Он повернулся к матери и, хотя был уже почти взрослым, припал к ее лоснящемуся соску, положив лапы ей на бок. Хенбейн чувственно ворошила его шерстку.

— Свет ушел, — прошептал он еще раз, оторвав голову от брюха матери.

— Хорошо, — сказала Хенбейн. — Хорошо.

Но в ее глазах была усталость, как у кротихи, которая, видя, что задача уже почти выполнена, вдруг начинает сомневаться в ее важности. Чтобы придать себе уверенности, Госпожа Слова вышла из тоннеля и погладила сына. Он не ответил; его глаза тревожно смотрели на неспокойное небо.

— Я хочу увидеть Камень, — сказал он. — Скорее.

— Их много, любовь моя, слишком много для одного крота. Зачем тебе понадобился Камень?

— Я хотел бы владеть им ради Слова. Я бы прикоснулся к нему, и громко восславил Слово, и обратил бы могущество Камня нам на пользу.

«Обратил» было его любимым словом. Люцерн часто произносил его.

Позади прокатился гром. Яркая белая вспышка осветила небо. Налетел ветер, и внезапно хлынул дождь. На мгновение Люцерн будто испугался.

Хенбейн с улыбкой снова сунула ему сосок, и Люцерн уже почти взял его. Пока он колебался, вспыхнула молния, ее свет озарил тело кротихи, ее влажные сосцы, и Люцерну померещились в глазах матери ужас и отвращение.

— Пососи, пососи меня, любовь моя, — сказала Хенбейн.

Вокруг неистово полыхали молнии, оглушительно гремел гром; повинуясь неожиданному импульсу, с ненавистью в глазах, Люцерн повернулся к матери и ударил ее.

— Хватит! — сказал он. И с плачем, в котором смешались ощущения утраты и обретения чего-то нового, отвернулся, чтобы прочувствовать происшедшее. Сверху хлынул дождь, и кротиная шерстка ярко засияла от воды.

Пораженная, испытывающая боль скорее в сердце и душе, чем в теле, Хенбейн попятилась, ища укрытия от дождя и от ярости Люцерна.

Не глядя на нее, он крикнул:

— Я убью Камень! — и протянул выгнутые острые когти к небу.

Из вышины, словно по его команде, снова прогремел гром. Люцерн рассмеялся, довольный страшной сценой, и поднял лапу, словно стремясь дотянуться до одному ему видного Камня. Небо потемнело от проливного дождя, по нему неслись грязные тучи, нависая над высочайшими вершинами Верна, и буря пронеслась над всем кротовьим миром на юг. Хенбейн ушла, и Люцерн остался торжествовать в одиночестве.

Глава пятая

В тот солнечный день Бичен с Триффаном продолжали путь к Данктонскому Камню. Подъем не становился легче, и по дороге к поляне Бичен не раз спрашивал: «Скоро? Мы уже близко?»

Его голос звучал все более взволнованно, поскольку Фиверфью поотстала, и Бичен знал: это не оттого, что она не может поспеть за ними, а потому, что этот путь знаменует собой его, Бичена, переход из-под ее опеки под опеку Триффана.

Потом и Триффан исчез среди зеленой поросли, ветвей и сучков, потрескивающих под его лапами.

Триффан оглянулся и не увидел Бичена, хотя и слышал его шаги. Триффан крикнул, чтобы тот оставался на месте, пока сам он не разыщет путь… Старый крот злился на себя: ведь никто не знал Данктон лучше, и вот надо же такому случиться — этот день сбил его с толку, и он словно потерял власть над собственными лапами! Все пути вели куда-то не туда, а воздух нагрелся от лесной почвы и напитался глубоким, богатым ароматом. Странно! Земля здесь должна была бы быть суше, а высокие буки вокруг поляны с Камнем — ближе. Однако почва казалась совсем не такой, как надо, неровной… Прочь отсюда! Но лес вдруг наполнился каким-то необычным светом, и Триффану померещилось, что среди деревьев блуждают призраки кротов. Он в трепете припал к земле.

А Бичен, видя, что Триффан ушел вперед и исчез в зарослях ежевики, скорее побежал следом, чтобы догнать его. Но, достигнув места, где думал найти названого отца, никого там не обнаружил. Только солнце да шепот ветра в вышине. Повернувшись, Бичен увидел, как кусты ежевики словно тоже поворачиваются, и, испугавшись, бросился обратно, но прежнее место оказалось совсем другим. Он остался один; он потерялся.

Потерялся? Нет, нет… Бичену вспомнился урок Мэйуида. Он здесь: вот его лапы, вот рыльце, весь он. Здесь. Мэйуид… Вызвав в памяти образ чудаковатого крота, Бичен успокоился. Нет, он не потерялся. Он свободен. И рядом Камень. Нужно только… Мэйуид говорил, что нужно нащупать путь вперед, или назад, или куда-нибудь. Постараться сделать место знакомым и, используя этот метод, идти дальше, не впадать в панику.

И Бичен — взволнованный, но не потерявший голову — двинулся вперед. Кругом лежали листья, сухие сучья и мелкие веточки, колючий подмаренник цеплял его за бока, как будто чьи-то предательские мягкие лапы стремились сбить его с пути. С какого пути? И, снова запутавшись, чуть не плача, Бичен услышал, как, проламываясь через заросли, к нему движется какой-то крот, явно чтобы схватить его. Мгновенно забыв уроки Мэйуида, Бичен не разбирая дороги бросился бежать! Яркое солнце мелькало в глазах, ветви хлестали по бокам и качались позади, и, наверное, он закричал бы от страха, если бы вдруг не услышал:

— Сюда! Сюда!

У Камня среди огромных Камней стояла молодая кротиха и еще одна, постарше, но они были далеко, и, сколько Бичен ни старался, он так и не приблизился к ним. А кротихи все кричали: «Сюда!»

— Как тебя зовут? — спросил он молодую кротиху.

— Мистл, — прошептал ветер. — Я жду, когда же ты наконец придешь.

— Нет, нет, это вы должны прийти ко мне, — сказал Бичен, но они исчезли, однако Камень, на который показывала Мистл, еще некоторое время оставался, а на небе появился первый намек на облака. Приближалось что-то темное.

Заросли вдруг пропали, деревья расступились, и перед Биченом возник тощий, потрепанный крот и закричал, предлагая помощь:

— Сюда, крот! Сюда! Я так долго ждал тебя! Мое имя Карадок.

— Но это ты должен прийти ко мне, — снова прошептал Бичен, стремясь к нему, но вдруг обнаружил, что склон стал круче и там, где только что был Карадок, теперь возвышаются серые скалы, а в воздухе холодало, и ветер усилился.

Теперь сверху его звал Глиддер, указывая путь и говоря, что до вершины не так далеко.

— Но это ты… — чуть ли не в отчаянии проговорил Бичен, поскольку, как близко все они ни казались, им предстоял далекий путь и только он мог помочь этим кротам, а он был слаб, и темнота надвигалась на них всех, а его лапы устали, и он тяжело дышал.

Потом и Шибод исчез, и снова вокруг стояли деревья, и другая кротиха звала из круга Камней. Рядом с ней стоял маленький крот с блестящими глазами. Оба призывали Бичена найти спасение среди их Камней, если бы только, когда приблизишься, круг остался материальным, и Камень, к которому звала кротиха, оказался на месте, и к нему было можно прикоснуться…

— Сюда, Крот Камня, сюда! — кричала Рэмпион.

Но круг Камней растаял, и на его месте появился другой, еле видный, — Файфилдский, где какой-то грайк, а точнее, кротиха из грайков, элдрен, стремилась прикоснуться к Камню и тоже звала его.

— Сюда! — послышался самоуверенный голос Уорт, элдрен из Файфилда.

Повсюду он был нужен, и отовсюду ему же предлагали помощь.

Или почти отовсюду. Потому что теперь Бичен оказался там, где когда-то были Священные Норы, ныне обвалившиеся и заброшенные. Высокий Аффингтонский Холм, усыпанный белыми костями кротов. Здесь никого нет. Где-то рядом находился Поющий Камень, но слишком далеко, чтобы заблудившийся крот мог найти его и добраться к нему до темноты.

И тут лапы понесли Бичена туда, куда раньше побежали другие, но ему требовалась помощь, потому что приближалась великая неотвратимая тьма, огромная, невыносимо огромная. Кроты разбежались с этого места, и Бичен поежился, ему стало страшно.

— На помощь! — крикнул он, и его зов пронесся над пустынным холмом, который вдруг чудесным образом изменился, и, оглядев его, Бичен понял, что это прекрасный Биченхилл.

— Сюда! — кричал Уорф. — Сюда, скорее…

И Бичен почувствовал охвативший всех ужас.

Но как только им овладел мучительный страх, раздался другой голос:

— Бичен! — Голос был таким старым, таким знакомым — именно этого голоса он ждал. — Бичен!

Старый, совершенно седой, белый хромой крот с теплыми добрыми глазами, со скрюченными лапами, а вокруг возвышались буки — чистый буковый лес.

— Бичен, помоги же мне.

Старый крот повернулся, и Бичен пошел за ним на поляну, залитую солнцем, светлым, как глаза старика, и догнал его. Старик улыбнулся.

— Пошли, сынок, — сказал он.

Перед ними возвышался Камень, его поверхность поглощала все краски солнца, и он вздымался к самому небу.

— Ты знаешь мое имя и кто я?

Бичен кивнул.

— Тогда помоги им прикоснуться к Камню. Помоги им ради меня.

— Мне страшно.

— Им тоже страшно. Помоги им, помоги ради меня.

И Босвелл поковылял к Камню, сияющему великим светом, и от него исходило Безмолвие, какого еще не слышал крот. Когда Бичен попытался догнать старика, свет исчез, и Бичен обнаружил, что стоит перед Данктонским Камнем.

Светило июньское солнце, звуки огромного леса остались внизу, и Бичен попытался дотянуться лапой до Камня.

Но как это было трудно, как страшно! Ему стремились помочь всего несколько кротов, чьи имена он только что узнал, но уже забыл.

— Помогите мне! — снова крикнул Бичен, и те немногие, что ждали его, услышали этот зов.

Карадок, хранитель Кэйр-Карадока.

Мистл перед Камнем Виолеты в Эйвбери.

Глиддер у Шибодских Камней.

А в Файфилде Уорт — одинокая, напуганная, тянущаяся к Камню, испытывая на себе его силу и превозмогая страх.

— Помогите мне, — прошептала она, словно эхом повторяя зов Бичена.

И Рэмпион, родившаяся и выросшая в Роллрайте, — превозмогая себя, тянулась к грозному Камню.

Все стремились к нему, все протянули лапы, в шести из Семи Древних Систем, и до полной семерки требовался еще один.

— Помогите мне! — закричал Бичен, дрожа от усилий.

Воздух вокруг сгустился, небо трепетало от надвигающейся темноты.

❦

Но мольба не была услышана там, где в другое время ее ощутили бы, — в Аффингтоне, первой из Семи Древних Систем, но последней, где следовало сейчас искать кротов, которые помогут. Здесь давно никого нет. Здесь остались лишь воспоминания, и мольбы глохнут тут в обрушившихся тоннелях и не находят ответа у костей давно умерших кротов. Здесь мольбу не услышат. Теперь нужна другая Седьмая, а вместе с ней столь долгожданные перемены в кротовьем мире. Как звезды перемещаются на небесах, так теперь переориентировались Камни кротовьего мира. Новая сила пришла на место старой. Традиция умирает, и традиция возрождается. Только так можно ответить на подобные мольбы.

— Помоги нам! — снова беспомощно воззвал Бичен и, отвернувшись от безжизненного Аффингтона, направил мольбу на север, в Биченхилл, где темнело небо и приближалась гроза. Но там, где стоял Камень, было светло. Свет сиял здесь ярче, чем вокруг, но то был тревожный свет, и какой-то крот, выбиваясь из сил, отчаянно стремился к Камню.

— Поздно! Я опоздал! — в отчаянии крикнул Уорф, его друзья далеко отстали.

Так он бежал к сверкающему Камню, пока грозовая туча не заслонила солнце и невозвратимый момент не был навеки упущен. Откуда в храбрых кротах берется сила? От веры? От упорства? По велению звезд? Нет, крот, она приходит из Безмолвия, которого большинство не находит. Она приходит оттуда, и это наследие всех кротов.

Ощутив первые капли дождя, Уорф напряг последние силы. Земля перед ним шла вверх, там стоял Камень, и Уорф слишком изнемог, чтобы чего-либо бояться. Он протянул лапу с первыми полновесными дождевыми каплями и положил на Камень, а на шерстке его уже блестела вода.

— Посвящаю жизнь свою и все свои помыслы Камню! — крикнул он. — И предлагаю помощь всем нуждающимся в ней!

— И я! — крикнул Карадок в далеком Валлийском Пограничье, где он так долго ждал в одиночестве. — И я предлагаю свою помощь!

То же крикнула Мистл в Эйвбери, прикоснувшись к Камню, и Глиддер — за шибодских кротов, и Рэмпион, рожденная в Роллрайте. А в Файфилде мудрый Камень принял прикосновение Уорт, хотя она служила Слову и имела дурные намерения. Но все же шесть кротов касались Камня, желая помочь Кроту Камня также прикоснуться к нему.

И в это самое мгновение Бичен поднялся, прикоснулся к Данктонскому Камню и произнес слова, признав тем самым свою великую духовную миссию:

— Камень, сотворивший меня, помоги мне в служении кротам, помоги мне узнать твою истину, которую через меня услышат и они! Научи меня понимать все таким, как оно есть, — свет и тьму, шум и Безмолвие, тех, кто дает, и тех, кто берет. Помоги мне так возлюбить их, чтобы за пределами этой жизни, что я посвящаю им, они услышали твое Безмолвие!

Так молился Бичен, и Триффан с Фиверфью нашли его склонившимся перед Данктонским Камнем. Левой лапой он касался Камня, а вокруг распространялись святость и Безмолвие. Они подошли ближе и, глядя на Бичена с любовью, вместе помолчали перед Камнем.

Солнце померкло, когда его заслонили собравшиеся тучи, небо расколола молния, на землю хлынул дождь и залил водой и шумом весь кротовий мир.

Но Бичен, ощущая лишь радость, проговорил:

— Я не один. Со мной другие, хоть я и не помню их имен. Но они будут ждать меня. Они узнают меня и помогут мне, пока здесь, где я родился и куда пришел сегодня, я не появлюсь на свет снова, и тогда они узнают меня и узнают самих себя.

Слезы Бичена и слезы его матери и Триффана смешались с дождем. Добрая данктонская земля впитала их бесследно.

И все же, когда они ушли с поляны, Камень дрожал, по его мокрой поверхности бежали отраженные в ней тучи. Юный крот посвятил свою жизнь Безмолвию, но велика была тьма в кротовьем мире, а крот мал. И Камень в Данктоне трепетал, ожидая, что будет.

❦

А тем временем над одним-единственным местом в кротовьем мире в тот день снова засияло солнце, вернув к жизни мокрые бледные утесы и скалистые возвышенности. Оно засияло в Верне, его свет упал на Люцерна, и он прищурил глаза. Солнце ему не нравилось.

Люцерн вернулся под землю, его глаза потемнели, а лапы направились туда, где началась его жизнь, — к неподвижному озеру Скалы Слова. Он пошел туда и нашел там Хенбейн.

— Что ты собираешься делать? — спросила она.

День тьмы и солнца, когда любимый сын ударил ее, стал для Хенбейн днем возвращения к жизни и обновления.

— Я не люблю свет и не люблю Камень, — прошептал Люцерн над темной водой у Скалы Слова. Он замолк, размышляя, как бы окончательно погасить свет и разрушить Камень.

— Его падение будет твоей миссией, — сказала Хенбейн. — Когда придет время, я не буду препятствовать твоему восшествию.

— Да, — спокойно проговорил Люцерн. — Ты не воспрепятствуешь.

Он обернулся и уставился ей в глаза, и, как ни сильна она была, его взгляд оказался сильнее, и мать отвела взгляд. На что она смотрела? На Скалу? На неизвестно куда ведущие тоннели?

— Оставь меня, — сказал Люцерн.

Но не Скала, не тоннели стояли у Хенбейн перед глазами, когда она ушла. А воспоминание, смутное и неопределенное, как свет, пробивающийся сквозь щели высоко наверху. Воспоминание о том, что случилось когда-то давно. Воспоминание, возникшее в этом самом гроте, когда родилась она сама. Воспоминание о мимолетном лучике света, когда Чарлок и Рун, ее свирепый отец, подарили ей жизнь. За последующие суровые годы это воспоминание стерлось. И до сих пор не проявлялось. Осознав это, Хенбейн в первый раз с тех незапамятных времен, когда была еще мокрым, только что родившимся детенышем, пришла в замешательство.

— Оставь меня! — проревел Люцерн.

Что Хенбейн и сделала, растолкав столпившихся у верхних тоннелей сидимов, запыхавшаяся, отчаянно стремясь на поверхность за светом почти прошедшего июньского дня, воссиявшим вслед за очищающим дождем и грозой.

— Свет, — тихо проговорила Хенбейн, словно увидев его впервые, и заплакала, поняв, кем она была и кем теперь стал Люцерн. Заплакала о своей загубленной жизни и чужих загубленных жизнях, которые уже не вернуть.

— Помоги нам, — прошептала она, глядя на свет дня, уже погасшего над Верном, как и над всем кротовьим миром, и увидев надвигающуюся темноту.

Но была ли ее молитва услышана Словом или чем-то более могущественным, никто не знает. Кротовий мир наконец столкнулся сам с собой, и дальше все будет зависеть от того, что он будет теперь делать и как.

Глава шестая

Когда дождливый день в Данктонском Лесу наконец уступил место прохладному вечеру, Триффан начал свой рассказ. Он рассказал Бичену о событиях, происшедших здесь, на этом самом месте, перед Камнем, до его рождения.

Фиверфью оставалось лишь подтвердить все сказанное Триффаном, а иногда, когда он сомневался или память подводила его, она излагала свое видение событий, ибо история всегда неоднозначна и рассказать ее можно по-разному.

Снова и снова, доходя до какого-то места, Триффан говорил:

— Чтобы узнать об этом подробнее, тебе нужно будет посмотреть работы Спиндла. Это по его настоянию все было записано, чтобы оставить для будущего правду о происшедших событиях, и многие тексты сейчас спрятаны там, где он их писал. Когда-нибудь должны прийти мирные времена, и тогда эти манускрипты найдут. Спиндл вместе со мной жил в Болотном Крае и написал обширный отчет обо всем, что было. Он говорил, что когда-нибудь его труд будет востребован. И мне кажется, это случится раньше, чем думал Спиндл! С тех пор как я был в твоем возрасте, кротовий мир стал шагать гораздо быстрее. Но как бы то ни было, я вместе с Фиверфью расскажу тебе о самых важных вещах, а подробности могут подождать, пока ты сам научишься читать и писать…

Триффан рассказал о своем путешествии в Аффингтон, о Босвелле, о нашествии грайков и долгом затмении света Камня тьмой Слова; о своих похождениях вместе со Спиндлом и о проникновении в самое сердце Верна, где он встретил Фиверфью. А потом про Верн, и про возвращение в Данктон, и про небесную звезду, возвестившую о его, Бичена, рождении.

Когда на землю упала ночь, а в небе взошла луна, Триффан живо описал Бичену разных кротов, многие из которых так и остались неизвестными, а их задачи невыполненными, но эти кроты несли в сердцах свет надежды и веры в то, что когда-нибудь придет крот и укажет им путь из темноты. Многие начали понимать, что они сами помогали проложить этот путь. И так Триффан довел свой рассказ до пришествия Крота Камня.

— Ведь ты знаешь, Бичен, кто такой Крот Камня?

Бичен кивнул и посмотрел на освещенный лунным светом Камень.

— Это я, да? — просто спросил он и добавил с трогательной скромностью: — Но я всего лишь крот. Самый обыкновенный. И… — Бичен запнулся.

Триффан придвинулся к нему с одного боку, Фиверфью с другого, и все трое посмотрели на Камень и на темное небо за ним.

Бичен тихо продолжил:

— Иногда мне кажется, что я — не просто я, и это пугает меня, но также и волнует. Я чувствую, что кроты ждут меня, но не знаю, как и где их найти. Прикоснувшись к Камню, я понял, что некоторые из них были рядом и помогали мне. Но…

Бичен обернулся к Триффану, а потом к матери, и в глазах его были слезы и страх. В лунном свете он казался совсем кротенком.

— Но пока мне еще не надо уходить, а?

— Нет, пока еще не надо, — сказал Триффан, не в состоянии скрыть обуревавшие его чувства, видя в Бичене смесь страха и покорного принятия своего назначения, трудность и величие которого молодой крот уже ощутил. — Тебе нужно кое-чему научиться в Данктоне, и все мы поможем тебе. Твоя задача сейчас в том, чтобы слушать других и учиться у них по их словам и поступкам.

В прежние времена подростки уходили из дома вскоре после Середины Лета. В Данктоне они уходили на Луга, а некоторые, как я, совсем покидали систему. В первый раз я ушел из Данктона в сентябре, и, думаю, тебе тоже настанет пора уйти, когда придет осень, но в этом тебя направит Камень. Возможно, кто-нибудь из нас пойдет с тобой, ибо тебе предстоит многое сделать и тебе понадобится помощь, как она нужна была мне. Но тебе также поможет и Камень, как он помог мне найти Спиндла, и Мэйуида, и многих других, кого я полюбил. Да, крот, уходить страшно, но это одновременно и вызов судьбе. А по пути тебе встретится немало кротов, и ты найдешь у них многое такое, о чем и не мечтал.

Однако теперь ты должен покинуть свою мать. Я проведу тебя по системе, чтобы ты получил представление о тоннелях и познакомился с живущими там кротами. Мы поселимся в Болотном Крае, и к Середине Лета ты уже немного научишься писать. Потом ты постигнешь еще многое, и это будет нелегко, потому что времени мало — летние годы почти наверняка, но не дольше. Я провел с Босвеллом больше времени, но никогда не чувствовал, что узнал достаточно! Однако давай пока поспим. Близится рассвет, и нам нужно спешить отсюда.

Естественная осмотрительность Триффана уже подсказала ему, что лучшее место для Бичена — тоннели Болотного Края. Там находились хранилища манускриптов самого Спиндла, где на протяжении долгих зимних лет до нынешнего лета Триффан писал свои тексты, и в той атмосфере Бичен должен был узнать все, что можно, о сделанном кротами Камня, а также обо всем, что не сделано.

— Как бы то ни было, — сказал Триффан Фиверфью чуть позже, когда Бичен уснул, — теперь, с наступлением лета, я чувствую: нужно вернуться к писаниям, которые я прекратил, когда умер Спиндл и родился твой сын. У меня куча работы, и он может мне помочь, а заодно и сам научится кое-чему. В Бэрроу-Вэйл и Болотном Крае многие будут рады встретиться с ним, а он любознательный и доброжелательный юноша и многому научится у них.

— Я буду скучать, — сказала Фиверфью. — Но потребны ли кроту тишь и покой после весенних страстей? Следи за ним, любый мой, и за собою тоже.

— Я прослежу, Фиверфью. Но и ты не забредай далеко. Праздник Середины Лета — такое время, когда грайки начинают проявлять бдительность, и, несомненно, они возьмутся за Данктон и его окрестности. Впрочем, ты знаешь ходы в нашей системе и сумеешь скрыться от пришельцев, а Скинт лучше любого другого знаком с местами вдоль пути ревущих сов, и он организовал дозоры, так что грайки не застигнут нас врасплох.

Они подремали вместе, лапа к лапе, бок к боку, уткнувшись рыльцем друг другу в шерстку, и рассвет, прокравшись сквозь ветви деревьев в сырой от дождя лес, облил спящих кротов своим мягким светом, пока восходящее солнце пригревало им шкурку. Оно высушило влагу на их лапах, и тогда кроты проснулись.

Почистив шерстку и мирно позавтракав, все трое прочли короткую молитву Камню и спустились по склону вниз. Вчерашние волнения остались за деревьями и кустами, и вскоре показались ходы и тоннели, которые Триффан, Фиверфью и Бичен делили с апреля.

Триффан и Бичен попрощались с Фиверфью и, повернувшись, стали спускаться еще ниже, чувствуя грусть от разлуки, а перед ними расстилались роскошные нижние склоны Данктонского Леса, и для Бичена началась новая, самая важная часть жизни.

❦

Возвращение Триффана в Бэрроу-Вэйл после столь долгого отсутствия, да еще вместе с самим Биче-ном, Кротом Камня, не прошло незамеченным и вызвало большое возбуждение. С самого апреля спорили, на кого Бичен похож, обсуждалось то немногое, о чем поведали его опекуны — Бэйли, Сликит и Мэйуид, и эти разговоры усиливали уверенность, что действительно Бичен — крот, которым система может гордиться, что он призван оправдать надежды данктонских кротов, ощущавших до его появления, что время и события проходят мимо, а Данктон безнадежно обречен на забвение.

И когда разнеслась весть, что к Бэрроу-Вэйл приближается Триффан с молодым кротом, — нет, что они уже в Бэрроу-Вэйл, — многие бросили рытье летних тоннелей, а кто в это время завтракал — своих червяков и под предлогом необходимости поздороваться вышли посмотреть на Бичена.

Триффан, ныне, возможно, менее общительный, чем прежде, был не слишком рад всей этой толкотне, протянутым лапам и похлопываниям по спине, но его обрадовало, что Бичен со всеми дружелюбен, хотя и несколько ошеломлен таким радушным приемом.

В толпе оказалось несколько знакомых, им Бичен особенно обрадовался. Тут был Бэйли, которого Бичен очень любил и который, он знал, занимал особое место в сердце Фиверфью с тех пор, как Босвелл поручил Бэйли проводить ее в Данктонский Лес. Здесь был также молчаливый Маррам, который пожелал Бичену здоровья и сказал, что, когда Триффан сочтет время подходящим, он будет рад рассказать молодому кроту о гвардейцах (ведь Маррам сам некогда служил гвардейцем) и о Шибоде, где какое-то время жил.

— Шибод! — воскликнул Бичен. — Яс радостью послушаю про это место!

За разговорами они задержались дольше, чем Триффану хотелось, и, хотя первоначально намеревались добраться до Болотного Края в тот же день, в конце концов решили остаться в Бэрроу-Вэйл на ночь. Кроты были в восторге, и тихий вечер перешел в ночь увлекательных рассказов, а потом — об этом надо упомянуть — праздничное веселье смешалось со скорбными воспоминаниями об умерших, тоской по незабвенным временам, и Триффан уже радовался, что они с Биче-ном остались. Молодому кроту было полезно послушать старших, попеть с ними старые песни и узнать, в какой необычной, всеми уважаемой системе он родился.

Кроты собрались в большом общем зале Бэрроу-Вэйл, где раньше, объяснил Триффан, собирался совет старейшин, где великий и печально знаменитый Мандрейк вершил свой суд и где зловещий Рун, тогда еще молодой, впервые достиг власти над южной системой и познал слабость и силу последователей Камня.

— Еще до моего рождения, — промолвил Триффан, вспоминая о тех днях, — Рун домогался моей матери, а она не хотела его. И за это много позже я был сурово наказан!

Он указал лапой на свои шрамы вокруг глаз, и кроты затихли, ибо каждый, кроме Бичена, мог поведать свою страшную историю, как он пострадал от кротов Слова, и самые ужасные истории рассказывали те, кто сам когда-то был грайком или гвардейцем и кого Слово предало.

Зал Бэрроу-Вэйл, так долго пустовавший после чумы, снова был заполнен, с пола смели пыль, входы прочистили. Ощущение древности исходило не столько от земляных стен, сколько от тянущихся с поверхности древесных корней, служивших залу опорой и сводом. Кое-где — в самых удобных местах, где кроты лежали, — корни были отполированы до блеска, а в остальных ободраны и исцарапаны когтями.

Друзья Триффана, такие как Бэйли и Маррам, а также Сликит, которая присоединилась к компании позже, и кроты посмелее, желавшие получше рассмотреть Крота Камня, образовали вокруг Триффана с Биченом внутреннее кольцо. Но среди жителей Бэрроу-Вэйл гораздо больше было тихих и скромных: они, многие из которых были уже пожилыми, образовали внешний круг. Хотя сами кроты в основном молчали, их глаза говорили многое. Старики смотрели на Бичена с трогательным нетерпением и преданностью и чуть ли не благоговейно слушали общую беседу.

Когда позже, разнося червей, Бичен подошел к ним, они смутились и растерялись, но были рады, что он подошел так близко.

И все же в зале не было мира и спокойствия: кроты просто не умели подолгу находиться вместе и среди них несколько раз за ночь вспыхивали споры.

Один крот, казалось, вызывал особое презрение у прочих, его имя было Доддер. Этот старый крот когда-то был гвардейцем, причем гвардейцем из старших. Его словно раздражал весь кротовий мир, он нарывался на склоку с любым, кто оказывался рядом, и это вызывало ответное раздражение и агрессивность.

— Не стой тут, старый пень, — сказал ему один из кротов, когда Доддер пришел с поверхности.

— Не больно-то и хотелось, Мэддер. Хватит с меня того, что я оказался с тобой в одной норе! Просто ступить некуда! И вот за таких мы проливали кровь!

Мэддер возмущенно хмыкнул.

И так далее. Но вспышки вроде этой вскоре затихли, и кроты задремали, размышляя о том, что первый выход Бичена прошел успешно и молодой крот оправдал ожидания. А что касается «Крота Камня» и всего такого прочего, вроде рождения при свете странной звезды, то теперь, когда Бичен вырос, он выглядит вполне обычным кротом, ничего такого святого. И по правде сказать, все были даже несколько разочарованы его заурядностью…

Но с приходом утра многие, забыв вчерашнюю робость, подходили и желали Бичену доброго здоровья, а услышав, что в Болотном Крае он станет учиться письму, шепотом выражали надежду, что достопочтенный Триффан не будет слишком уж строг и позволит ему время от времени выходить на воздух.

— Спасибо, — неуверенно отвечал Бичен, сам не до конца понимая, за что, собственно, благодарит, и втайне гадал, что они такого видят в Триффане.

Через несколько кротовьих лет многие, вспоминая первую встречу с Биченом в Бэрроу-Вэйл, говорили с налетом ностальгической грусти (что вообще характерно для воспоминаний о безвозвратно ушедшем):

— Тогда он был простым молодым кротом и взирал на окружающий мир глазами распахнутыми, как клюв у скворца! Кто бы мог подумать?..

Но что бы ни мог кто-то подумать, по крайней мере один крот имел особые причины помнить те давние дни, и его краткий рассказ достаточно ярко показывает, что при всей своей «заурядности» Бичен уже в юности был отмечен Камнем и, хотя, вероятно, еще сам не знал этого, протянул лапу к самому сердцу кротовьего мира.

В то утро, вскоре после ухода из Бэрроу-Вэйл, путникам повстречался крот; худой и старый, он словно поджидал их, чтобы только бросить взгляд, когда они будут проходить. Такое случалось не раз, и Триффан уже привык к подобному, поскольку многие данктонские узники пережили такие беды, что стали робкими и забитыми; а если к тому же их коснулась болезнь — они были совершенно сломлены, однако в глубине души жаждали уважения.

Хотя Триффан был не склонен оказывать особые пики учтивости — возможно, потому, что зрение его было уже не то, — для таких кротов он всегда находил в сердце приветливые слова, по мере возможности избегая длительных бесед. Но приветливость, участие, чуть-чуть теплоты всегда можно проявить. Стоит ли отказывать в такой малости?

Однако в тот день после задержки в Бэрроу-Вэйл Триффану не терпелось двигаться вперед. В глазах встреченного крота определенно виделась робость, но смешанная с любопытством и ожиданием. Триффан уже видел этого несчастного в ночь, когда родился Бичен, но не знал его имени, и накануне в Бэрроу-Вэйл его не было.

— Да пребудет с тобой Камень, юноша! — проговорил крот, к облегчению Триффана не делая попыток добавить что-то еще или приблизиться.

И они уже почти прошли мимо, когда Бичен вдруг остановился и обернулся к незнакомцу.

— Пошли, Бичен, — сказал Триффан, не желая снова задерживаться.

Но было поздно — Бичен уже вернулся к старому кроту и приветливо поздоровался с ним.

Голова старика была изъедена лысухой, лапы распухли, скрючились и, очевидно, болели. Когда Бичен приблизился, он словно удивился, встревожился и даже приготовился бежать, но Бичен оказался слишком быстр для него, и старый крот, сделав два-три шага, замер и выдавил неуверенную улыбку:

— Я просто хотел пожелать вам здоровья. Просто посмотреть на тебя.

Бичен ничего не говорил, а крот взволнованно продолжал:

— Говорят, твое имя Бичен. Раньше я не слышал такого имени, но оно звучит внушительно.

Несмотря на свою застенчивость, он говорил связно и гладко. По местному акценту Триффан догадался, что крот пришел в Данктон из близлежащих систем.

— А как твое имя? — спросил Бичен.

— Мое? — переспросил старик. Он словно сам точно не знал, и это казалось странным, потому что крот должен знать свое имя, даже если он болен и склонен к забывчивости. — Мое имя? Это… хм, не знаю. Я… — Его голос перешел в жалкое хихиканье, казалось, крот считал себя настолько ничтожным, что даже забыл собственное имя.

Триффан уже готов был прекратить этот разговор и призвать Бичена продолжить путь в Болотный Край, но что-то остановило его. К удивлению Триффана, Бичен подошел и прикоснулся к голове старого крота.

— Как бы ни называли тебя другие все эти годы, это не было имя, данное тебе матерью. Как тебя звали на самом деле?

Лишь несколько мгновений крот смог выдержать взгляд Бичена, потом глаза старика погасли, рыльце поникло, и он покачал головой, словно отгоняя воспоминания, слишком болезненные теперь, в свете нынешнего дня.

Триффан ощутил дрожь предчувствия и понял, что эта или подобные ей сцены еще не раз повторятся в последующие годы, когда Бичен одним прикосновением будет снимать чужие сомнения и разгадывать увертки.

— Да тебе-то откуда это знать? — сказал старик. — Никто не знает моего настоящего имени.

Бичен молча и пристально смотрел на него, и крот фыркнул, а потом, словно убитый горем, принял самый жалостный вид. Его подслеповатые глаза бегали туда-сюда, тщетно ища поддержки. И наконец он заплакал и позволил Бичену еще раз прикоснуться к себе.

— Да, ты прав. Меня звали… Меня звали… — И прошло немало времени, прежде чем он смог выговорить его: — Когда-то мое имя было Соррел, но грайки отняли его у меня и не вернули. Они забрали мою подругу и наших детей и сослали меня сюда. И теперь никто не зовет меня Соррелом.

— Откуда ты?

— Из Файфилда — грачу ничего не стоит долететь туда.

— Соррел Файфилдский, — тихо проговорил Бичен.

— Да, был когда-то, и гордился этим. Но не теперь. Взгляни на меня теперь… Взгляни на меня.

Тогда Бичен заговорил тихим, но властным голосом, и казалось, что замерла даже листва на деревьях и миг превратился в вечность.

— Ты снова станешь Соррелом, — сказал Бичен. — Для кротов, которые дороги тебе, ты снова будешь Соррелом. Теперь скажи мне имя твоей подруги и ваших детей.

— Ее имя… ее имя… Они убили ее у Файфилдского Камня. Там было много убитых. Они убили мою подругу. Ее звали Слоу, и она была создана для любви. У нас была дочка, Уин, и два сына, Бим и Эш. Их отняли у нас, мы едва успели попрощаться. Я велел им помнить нас и верить в Камень, но грайки убили Слоу, чуть ли не сразу как увели детей, и… и я больше не верю в Камень. Он погубил лучших кротов, каких я только встречал. Он…

Тут Триффан увидел, что свет в глазах несчастного Соррела словно стал ярче, когда он взглянул в глаза Бичену, хотя неизвестно, откуда взялся этот свет.

— Поверь Камню, Соррел, и он принесет тебе покой. Твоя жизнь не кончена, и тебя ожидают еще события, которые ты встретишь с радостью. И они придут, потому что я — Крот Камня. Но никому ничего не говори об этом, говори только, что твое имя было Соррел и что теперь ты опять Соррел и гордишься этим. Говори всем только это.

Бичен с Триффаном ушли, оставив старого Соррела благоговейно глядеть им вслед и. дивиться встрече с кротом, который прикоснулся к нему и чье прикосновение он ощутил как солнечный луч.

Позже другие нашли его и спросили:

— Крот, почему у тебя такой вид, будто ты увидел привидение?

— Мое имя Соррел, — твердо сказал Соррел.

— Соррел? Правда? А ты слышал об этом кроте — Бичене?

— Я встретил его, — прошептал Соррел. — Это поистине был Крот Камня. Его шерстка лоснится, на ней сияет небо, и его глаза ярки, как весенние цветы, что я видел в детстве. Он знал мое имя, которого не знал никто, и это имя — Соррел. Он знал мое имя, и прикоснулся ко мне, и сказал, что я еще не так стар и что еще есть события, которых я могу ждать с радостью.

— Какие события?

— События, о которых крот не стал говорить, пока они не произойдут.

— И он в самом деле знал твое имя, а не ты сказал ему? Ты уверен?..

— Он знал, — ответил Соррел.

И с этого начались все многочисленные истории и мифы о Кроте Камня — о том, как за несколько мгновений он изменял что-то в самом сердце кротов и напоминал им, кто они на самом деле. Эти простые истории в свое время перерастут в рассказы об исцелениях и пророчествах, о волшебстве и чудесах, и с ними не сможет справиться целая армия грайков. Поистине, в кротовий мир пришел Крот Камня, и его имя было Бичен.

❦

В июне Болотный Край во всей красе открылся кротам, сумевшим пробраться сквозь заросли кустарника в чащу, куда солнце пробивалось через влажную зелень листвы, сладкий, окутанный тайной шафран и последнее, бледное цветение чемерицы.

Но даже летом эта часть Данктонского Леса оставалась темной и таинственной, так как буки холма уступали здесь место мелкой и густой ольхе, платанам и низкорослым дубкам, возвышающимся над кустарником и буреломом.

В темных закоулках этого места еще таилась зимняя депрессия; спеша за Триффаном, Бичен с некоторым беспокойством озирался вокруг. Крот Камня в сердце оставался обычным кротом, подверженным естественным для подростка страхам в незнакомом месте.

Но редкие цветы вокруг вселяли бодрость, а яркий пучок лесного щавеля с хрупкими зелеными стебельками и нежными бледными листочками заставил Биче-па в восхищении остановиться. Но больше всего его очаровала люминесцирующая зелень мха на древесных стволах — она словно ловила и усиливала свет.

Потом, как будто этого было мало и Болотный Край котел продемонстрировать Бичену все свои чудеса, кроты ступили на заросший черемшой берег ложбины, по дну которой струился ручей.

Триффану пришлось перечислить Бичену названия растений, поскольку раньше тот и не слышал про такие; он показал молодому кроту, как листья черемши, если их раздавить, издают столь любимый лекарями горько-сладкий запах.

— В этих местах моя мать Ребекка встретила Розу. Роза была последней целительницей с Лугов и научила мою мать всему, что умела сама, а та, в свою очередь, передала знания моему сводному брату Комфри.

Пока Бичен восхищенно смотрел на звездочки цветов черемши, Триффан рассказал ему об обитателях Болотного Края — кротах, которые некогда боялись и не любили данктонцев.

— Мой отец Брекен рассказывал мне о своем отце. Тот был вестсайдским старейшиной и любил повторять: «Где водятся лягушки, жабы и змеи, там ищи и жителей Болотного Края!» Но здешние обитатели совсем не напоминали гадин.

Сама природа этого места — сырого и темного, бедного червями — создана для особой породы кротов: с живым умом, истово преданных своему роду, более худых и не таких крупных, как большие вестсайдские кроты, но сообразительных и упорных, что восполняло отсутствие силы. И в дни Брекена уроженец здешних мест Меккинс был одним из самых находчивых и уважаемых старейшин.

Но для кротов за пределами Болотного Края он был исключением: для них, боявшихся этого места, здешние жители казались таинственными и коварными. Считалось, что Болотного Края следует избегать, а также избегать здешних жителей, если их много, — они всегда защищали друг друга и действовали заодно. Ну а одинокого болотного крота можно было и поколотить.

Впрочем, теперь не осталось никого, — вздохнул Триффан, унаследовавший от своих родителей особую привязанность к Болотному Краю. Брекен и Ребекка имели основание быть ему благодарными. — Но знай, что немало жителей Болотного Края пережили эвакуацию из системы, и если придет день, когда сюда вернутся данктонские кроты, помнящие родное место, или их потомки, которым они передали свои воспоминания, то я гарантирую, что жители Болотного Края восстановят свое обиталище раньше всех! Такие здесь жили кроты.

— А кто живет здесь теперь? — спросил Бичен, оглядывая сомнительное место и радуясь, что Триффан рядом и ведет его. Они двинулись дальше, к известным Триффану тоннелям, где он собирался устроить для них обоих временное жилище.

— Когда отверженных сослали в Данктон, самые слабые подались сюда в надежде, что более сильные не прогонят их. Вестсайд всегда был самым богатым на червей местом. А на востоке селились кроты покрепче, более приспособленные. Кто здесь живет теперь? Думаю, остались одни старики. К сожалению, многие из них больны, и им ничего не остается, как вспоминать о трудных временах и о переменах, как этому Соррелу, которого мы встретили. И таких мы встретим немало, прежде чем сделаем свое дело! Когда Спиндл и я впервые пришли сюда, здесь еще оставалась горстка исповедовавших Слово, как и группа поклонявшихся Камню. Для некоторых религиозные споры стали способом выживания, причем способом не хуже любого другого. Позже, я слышал, здесь все успокоилось и пришло в запустение из-за отсутствия кротят.

Но то, что по пути мы никого не встретили, я думаю, объясняется просто: большинство кротов здесь слишком робки, чтобы задирать нас или даже выйти поздороваться. Более храбрые чаще всего похожи на тех, кого прошлой ночью мы видели в Бэрроу-Вэйл. Но не следует недооценивать кротов из сырых мест. Они невзрачны с виду, но скажу тебе по своему опыту: хотя все их богатство — убогие тоннели да редкие черви, когда познакомишься с ними поближе, эти кроты оказываются более дружелюбными и гостеприимными, чем большинство других.

Вскоре путники свернули на восток, и Триффан начал озираться, выискивая что-то среди деревьев.

— Старый засохший дуб. Ты его не видишь? Это и есть наша цель — он обозначает место, которое мы называем Убежищем. Попроси Скинта рассказать тебе о нем. Однако где же он?.. — И Триффан медленно двинулся вперед, потерев предварительно глаза, чтобы лучше видеть.

Но первым дерево заметил Бичен, и они двинулись через густые заросли и бурелом к его основанию, где встретили самого сильного крота из всех, кого Бичен до сих пор видел, который, судя по радости на его открытом дружелюбном рыльце, был приятелем Триффана.

Однако он не сразу заговорил с ними, а сначала, строго взглянув на Бичена, задал традиционный вопрос:

— Кто ты и куда держишь путь?

Это было древнее ритуальное приветствие, и Бичен запнулся, поглядывая на Триффана в ожидании помощи, но тот молчал. А большой крот продолжал широко улыбаться:

— Что же ты не отвечаешь?

— Меня зовут Бичен, а путь я держу… сюда!

— А откуда ты идешь?

— От Камня, — ответил Бичен. — Вчера утром мы были там.

— Теперь ты должен спросить мое имя, — сказал крот, приняв строгий вид. — Ну, спроси!

— М-м-м… ну… как твое имя и… куда ты держишь путь?

Триффан рассмеялся и стал ждать ответа.

— Меня зовут Хей, а что касается моего пути, то в данный момент никуда — вот самый лучший ответ.

И Хей лапами погладил Триффана, и двое, не видевшиеся с самого рождения Бичена, начали беседу и обмен новостями. Но не прошло и нескольких минут, как Триффан, обернувшись к Бичену, сказал:

— Не стой без дела. Разыщи чего-нибудь поесть и смотри не потеряйся. В Болотном Крае темнеет быстро, а совы сидят низко.

Бичен начал копаться в земле, прислушиваясь к шороху крыльев в ветвях наверху и незнакомым крикам невидимых болотных птиц вдалеке.

Вернувшись к старым друзьям, он дал им червей.

— Фиверфью, должно быть, рада остаться одна, — говорил Хей.

— Да. Вырастить даже одного детеныша — тяжелое дело, и она предвкушает летний отдых. Фиверфью скучает по Вену и по Старлинг, они подружились, когда я уходил в Верн. Но…. большинство здесь оторвано от своих систем. Однако могу твердо заявить: Фиверфью не долго будет тосковать, а скоро начнет выходить, встречаться с другими — теперь ей больше не надо заботиться об этом вот подростке! — Триффан любовно пихнул Бичена в бок. — А как остальные, кого мы со Спиндлом знали?

— Ну, многие не долго протянули после апреля и рождения Крота К… то есть Бичена. Но Боридж еще здесь, а его некогда неугомонная подруга немного успокоилась, хотя кротят у них так и нет. Она теперь вся обратилась к Камню. На мой взгляд, даже чересчур ревностно. Старая Тизл здорова, она отправилась в Ист-сайд и все еще видит… — Хей замолчал, чувствуя, что лучше не упоминать про первое связанное с Биченом чудо: возвращение зрения Тизл, когда он родился. — Но у нас еще будет время поговорить. Я слышал, ты пришел сюда учить Бичена письму. Желаю вам обоим удачи! Мне представляется, это нелегкое дело! Но ты, конечно, и сам собираешься что-то писать?

Однако вместо ответа Хей услышал лишь неопределенное хмыканье. Даже самому Спиндлу Триффан не любил рассказывать, что пишет. Он писал для потомства, для тех дней, когда большинство кротов освоят грамоту. Он хотел, чтобы среди кротов это умение воспринималось как само собой разумеющееся, а не как таинство, каким старались представить его аффингтонские книжники. Триффан считал, что в этом была их ошибка.

— Я слышал, что вы вдвоем направляетесь сюда, но ожидал вас раньше, — сказал Хей, ничуть не обиженный тем, что Триффан не выразил желания рассказывать о своих делах. Он знал Триффана лучше других, И оба крота очень уважали друг друга. — Ты найдешь тоннели проветренными и сухими. Мэйуид там иногда бывает и следит, чтобы оставленные тобой тексты и листы были хорошо укрыты, чтобы со стен и потолка на них ничего не падало. Другие кроты туда не ходят из уважения к памяти Спиндла и к твоему уединению, но в Болотном Крае обидятся, если ты опять спрячешься, как в зимние годы.

Триффан издал смешок:

— Вряд ли мы будем прятаться. Бичену не терпится побродить там и сям, и боюсь, мне придется силком удерживать его рыльце у текстов!

Бичен улыбнулся и приободрился, почувствовав надежду на новую компанию и дружбу, а также узнав, что сюда порой приходит Мэйуид и, может быть, появится снова.

С радостью в сердце он последовал за Хеем и Триффаном в кусты, скрывавшие вход в укромные тоннели, где все трое спустились под землю.

В тоннелях оказалось чисто, непыльно, а норы в глубине были опрятны и прибраны. Наверху почва выглядела темной и рыхлой — почва сырого места, — однако по мере того, как Триффан спускался, стены и пол становились все крепче и плотнее.

Но здесь раздавался странный, сбивающий с толку гул ветра, совершенно не похожий ни на что слышанное Биченом раньше, и, боясь потерять ориентацию, он постарался держаться поближе к двум кротам.

— Творение Мэйуида, а помогал ему Скинт, — через плечо объяснял Триффан, спеша вперед в нетерпении снова добраться до манускриптов, которые так долго не видел. — Даже если враг найдет этот путь, то не только сам запутается, но другие издалека услышат его и скроются по особым, предусмотренным Мэйуидом ходам. Можно надеяться, что все эти предосторожности больше не нужны, что никто не вторгнется в эти тоннели и им больше не придется служить укрытием от нападений. Как бы то ни было, после Верна и дороги домой, которую без Спиндла мне бы не одолеть, мне… мне больше не хочется ни сражаться самому, ни подбивать к этому других.

Они подошли к хитроумно скрытому спуску на нижний уровень, и Хей дальше не пошел.

— Мне пора, — сказал он. — Но ты знаешь, где меня найти, Триффан, и я обижусь, если вскоре ты не зайдешь. Что до тебя, Бичен, не давай ему слишком налегать на себя. Я не уверен, что кроту на пользу письмо, особенно в летние месяцы, когда в лесу столько интересного. Ты тоже заходи ко мне — он скажет, где меня найти. А что касается еды, у верхних тоннелей червей в избытке, да и я буду рядом.

Хей не ушел, пока Триффан не спустился по почти вертикальной шахте на следующий уровень. Потом Триффан и Бичен несколько раз повернули вправо и влево, вперед и вниз; наконец эта путаница кончилась, гул ветра затих, и через мгновение кромешной тьмы, пока они спускались еще на уровень, оба крота оказались в широком и тихом тоннеле, который вел в пустой ствол огромного дерева. Этот дуб Триффан и показывал Бичену на поверхности.

Оттуда пробивался слабый свет и еще более слабый ветерок. Почва здесь была светлее, чем наверху, за века выщелоченная дождями, с золой и обгоревшими стеблями растений — свидетельством древних пожаров, что бушевали в лесу задолго до того, как дерево, теперь уже и само умершее, было еще семенем.

Так из прошлого вырастает настоящее, так настоящее стареет…

Здесь, на нижних уровнях, Триффан и Спиндл некогда решили провести свои последние кротовьи годы, вместе работая, скрывшись ото всех, в уединении и безопасности, чтобы создать тексты, будущее которых невозможно было ни узнать, ни даже предугадать.

И теперь Триффан привел сюда Бичена. Старый летописец был растроган возвращением в свое бывшее жилище и, остановившись в ровном свете, осмотрел белые мертвые корни, образующие стены, взглянул на норы, где тоннель расширялся и где в полумраке вырисовывались ряды манускриптов.

— Я мало рассказывал тебе о Спиндле, да? — внезапно охрипшим голосом спросил Триффан; его губы дрожали, голова склонилась. — Не выразить словами, как мне не хватает его. Он был самым хорошим другом, каким только может быть крот.

Он медленно двинулся мимо текстов, Бичен молча шел следом. Триффан подносил затупившийся коготь то к одному, то к другому фолианту. Вот он коснулся какой-то книги, потом заглянул в нору рядом.

— Это моя нора, — сказал старый крот. — А вон та — Спиндла, — добавил он, указывая чуть вперед. — Ты можешь расположиться там.

Как и у Триффана, нора Спиндла была вырыта вдоль пустого ствола, и через вход в нее проникали свет и свежий воздух. Там было опрятнее, чем у Триффана, имелось небольшое возвышение для сна, и еще одно, побольше, где, как догадался Бичен, Спиндл творил свои писания. Кроме покрывавшего все тонкого слоя пыли, единственным, что нарушало порядок в норе, были три фолианта из коры, небрежно брошенные на возвышении, словно оставленные кротом, который сейчас вернется.

— Он работал над ними, пока не ушел в последний раз. Это случилось накануне твоего рождения.

Протянув лапу, Бичен потрогал фолианты. Казалось странным видеть и осязать предметы, положенные сюда накануне твоего рождения.

— Думаю, мне понравится эта нора, — сказал он. — Я чувствую здесь дух Спиндла.

— Да, — ответил Триффан. — Он бы обрадовался, если бы знал, кто здесь поселится. Спиндл всегда интересовался историей и записывал все так, как оно происходило за годы его жизни. Он был летописцем, как и я, но никогда не называл себя так и всегда оставался скромным. Еще никто не знаком с его трудами, и никто не знает их все, даже я, поскольку был занят своими и вечно бегал туда-сюда. Да! — На глазах у Триффана выступили слезы, но он не заплакал, а приосанился, потому что лично знал такого замечательного крота. — Теперь здесь, на этом самом месте, в то короткое время, что у нас осталось, прежде чем ты начнешь свою великую миссию в кротовьем мире, я научу тебя письму и покажу наши со Спиндлом книги. Из трудов Спиндла ты узнаешь историю нашего времени, а мои поведают тебе кое-что об учении Босвелла, твоего отца.

Изучай их, изучай внимательно, и открой для себя, как создавать собственные тексты, но всегда помни, что писания начинаются с живых кротов и что, закончив, крот должен отложить их, выйти в мир и жить. Если они не помогают кротам, они ничто. Манускрипт всего лишь тоннель, проделанный одним кротом по трудной местности, чтобы другим было легче идти. Трудность может заключаться в писании правды — как это делал Спиндл — или в достижении дарованного Камнем вдохновения, чтобы установить глубокий смысл, заложенный в жизнь кротов, — как делал Босвелл.

Ни манускрипт, ни текст, ни фолиант не затронет душу другого крота так, чтобы заменить ему прикосновение живой лапы к телу. Книги не заменят доверительной сердечной беседы с другом — прикосновения любви. Аффингтонские летописцы об этом забыли, хотя они и оставили нам великое наследство. Я не уверен, что даже Спиндл, при всех своих неоспоримых достоинствах, всегда помнил об этом. Но меня учил Босвелл, а потому я на долгие годы оставлял свои писания, чтобы прожить жизнь полностью и научиться мудрости у других кротов.

— Ты будешь здесь писать или только учить меня? — спросил Бичен.

— Крот может только помочь другому приобрести собственный опыт, — ответил Триффан. — Все прочее — пустые слова. Поэтому я буду писать, а ты, глядя на меня, учиться, и, хотя могут быть лучшие способы, ты будешь учиться именно так, и это будет нелегко.

— А что ты будешь писать?

Триффан не сразу ответил; он снова обвел взглядом написанные им и Спиндлом тексты, походил среди них, в глубокой задумчивости потрогал некоторые и лишь потом сказал:

— Видишь ли, крот, не то чтобы я не хотел сказать тебе, скорее, я боюсь сказать. Босвелл не раз говорил мне, что летописцу лучше никому не рассказывать о том, что он собирается написать, чтобы в разговорах не потерять волю к писанию, и я всегда следовал его совету. Но когда я уясню себе свои замыслы, выбери момент и спроси меня снова, и я открою их тебе. Во всяком случае я хочу, чтобы ты узнал их до… до нашей разлуки, которая произойдет в свое время. Возможно, ты сможешь поведать другим о моих писаниях, ведь иначе никто никогда не узнает, о чем я написал.

Триффан задумался, потом взглянул на Бичена и вдруг сказал со смешком:

— Да не смотри ты так серьезно! Когда я впервые познакомился с Босвеллом, он показался мне величайшим кладезем знаний, и я думал, что он скрывает их от меня. А когда он отрицал это и говорил, что я сам все знаю и просто забыл, я не верил. «Когда-нибудь, крот, ты поверишь», — говорил он, теряя терпение.

— А как выглядел Босвелл? — спросил Бичен.

— Он выглядел здравомыслящим кротом, — сказал Триффан. — Достаточно здравомыслящим, чтобы понимать, что подобные беседы ведут лишь к пустым мечтаниям и праздной болтовне. И крот, которому надо многое узнать, тоже должен для начала понять это. Так что займи нору Спиндла. Мне нужно поработать.

— Но что мне там делать? — спросил Бичен.

— Что делать? — повторил Триффан с веселой искоркой в глазах. — Попробуй не делать ничего. Просто поразмышляй. Ощути присутствие Спиндла, который когда-то усердно трудился здесь, а потом попробуй сделать нору Спиндла своей. Поразмысли над этим.

— Но… — начал было Бичен, чувствуя некоторую странность такого способа начинать что-либо.

Но Триффан уже ушел и замолк у себя в норе.

Забравшись в нору Спиндла, Бичен решительно принял задумчивую позу, но никак не мог понять, как приступить к собственно размышлению. Возможно, в конце концов ему удалось бы это, если бы тишину не нарушили скребущие звуки в норе Триффана, сначала нерешительные, прерываемые неожиданными паузами и невнятным бормотанием, потом все более громкие и уверенные.

— Он пишет! — догадался наконец Бичен, распознав звуки когтей по коре, и уставился на фолианты, оставленные Спиндлом в день своей смерти.

Он пощупал и обнюхал их, не представляя, как сможет когда-нибудь осмыслить эти тексты, не говоря уж о том, чтобы самому найти слова и написать свои.

Глава седьмая

Темные глаза, холодные и немигающие, темными кристаллами блестят в тоннелях, куда не проникает свет.

Глаза следят за Хенбейн, Госпожой Слова, вызывая у нее злость. С тех пор как Люцерн ударил ее, Хенбейн напоминала крота-бродягу, исступленно блуждающего по скале, край которой — пропасть под названием мука.

Глаза, что видит Хенбейн, — это глаза сидимов, она видит в этих глазах упрек и презрение, и те же чувства испытывает к себе и сама.

Злобно ударив мать на склоне Высокого Сидима, когда полыхнула молния и хлынул ливень, Люцерн ощутил свою возмужавшую силу. А Хенбейн ощутила подступившую старость, свой возраст. И он уже не отступит.

Сомнения, чувство вины, утраты, но больше всего неспособность решить, что делать, сводили Хенбейн с ума. И в тоннелях, где она правила с тех пор, как собственными когтями убила своего отца Руна, виделись ей теперь только эти блестящие немигающие глаза. И Госпожа Слова одиноко бродила, что-то бормоча, иногда нанося удары и убивая кого-нибудь, но постоянно чувствуя холод, который нес с собой возраст.

Однако она двигалась с прежней устрашающей грацией, всегда провоцировавшей самцов домогаться ее, вызывающей томительную тоску по чему-то такому, чем, они чувствовали, Хенбейн обладала и что — возможно, неосознанно — обещала.

После рождения детей от Триффана темные сосцы Хенбейн, которые Люцерн сосал до взрослого состояния, явственно выделялись на густой, более светлой шерсти. Хотя шерстка у Хенбейн по-прежнему лоснилась, а тело сохраняло стройность, от материнства она несомненно отяжелела, стала спокойнее, и это спокойствие переросло в нечто иное — в усталость от жизни.

Что-то сломалось в Хенбейн в тот момент, когда Люцерн ударил ее, словно все ее мироощущение держалось на хрупком стержне, который, треснув, привел к полному крушению.

Или почти полному. Она еще не сокрушена, хотя жизнь ее уже не течет по-прежнему. И все же она — та, кого проклинали камнепоклонники, она, принесшая столько мук и несчастий в системы кротовьего мира, большие и малые, она, кого ненавидели все добрые кроты… — она совершила то, чего сделать не смогли бы намного более отважные кроты. Хенбейн всмотрелась в темноту, всмотрелась в темный омут своей жизни, увидела зло, но не отпрянула и не отвернулась. Она увидела всю ее черноту — но не умерла. Она увидела себя — и предпочла жить.

Так отнесемся же к Хенбейн с терпимостью, но не с жалостью и снисхождением — этими качествами сама она никогда не обладала и не стремилась найти в других, — а проявим уважение к мужеству, что потребовалось ей, когда она увидела внутри себя сплошную черноту.

Не начинала ли Хенбейн сходить с ума? Многие так думали, а некоторые, поощряемые Люцерном, даже говорили об этом вслух. Но сама Хенбейн, понимая, насколько они близки к истине, и видя, что стоит на краю тьмы, напуганная, как пугалась темноты в детстве, нашла в себе мужество остановиться, задуматься и решиться действовать.

Этим объяснялось ее бормотание, ее блуждания, а также тот факт, что даже сидимы, говорившие о ее безумии, пока не смели выступать против ее авторитета. Люцерн же тем временем наблюдал и выжидал, начав готовить конец ее владычеству. И Хенбейн осмелилась на самое трудное, что только способен совершить крот. Измученная и истерзанная, отчаявшаяся и слабая, старая и страдающая, не имея никакого прибежища, она решилась начать жизнь заново.

❦

Но как? Самым необычным и мужественным способом. Госпожа Слова дерзнула отринуть от себя Слово — и сделала это, в последний раз вызвав в воображении отвратительные обычаи, которым ее учила сначала мать Чарлок, потом отец Рун, заставила себя увидеть вернские традиции такими, какими они были.

Чтобы кроту Камня, привыкшему к свету, любви и добру, осознать всю трагедию Хенбейн, он должен, подобно Хенбейн, вернуться в те отдаленные годы и узнать, как Слово возникло. Это случилось еще до того, как тоннели Верна услышали первые кротовьи шаги.

Долго темные тоннели ждали своего часа, и лишь капанье холодной воды отсчитывало тысячелетия.

Снежные бури рано приходят в Верн, суровые и неистовые, и вот как-то однажды, еще в самом начале зимы, холодный буйный ветер укутал в белое холмы, шевеля мертвый жесткий ковер торчащей сквозь снег травы. Завывания того ветра предупреждали о грядущих жестоких зимних столетиях.

Это случилось после одной из таких бурь, в Самую Долгую Ночь, когда Сцирпас впервые привел своих учеников — их было двадцать четыре — на самый край Верна, оставил их под нависающим Килнсийским утесом и пошел дальше один.

И там, скорее мертвые от голода, чем живые, скорее отчаявшиеся, чем питающие хоть какую-либо надежду, дожидаясь его, ученики впервые услышали рев подземных вод и тонкое завывание ветра в известняке. В тот день в небе вспыхнул неестественный свет, знаменуя несчастье. Водопады замерзли, у кротов и скал появились тени, но солнца не было. И необъяснимый страх охватил учеников Сцирпаса.

В тот день перед Самой Долгой Ночью, когда время года переступает порог, знаменующий переход опять к свету, Сцирпас один отправился в вернские тоннели, чтобы там помолиться и попросить направить его. И по-видимому, какой-то злой рок направил его, поскольку Сцирпас не заблудился и прошел в самое сердце Высокого Сидима, а оттуда по опасному, неизведанному маршруту проник к огромному гроту у дальнего края, где за озером, отражаясь в его темном блеске, возвышается Скала Слова. Там он омылся холодными водами и после должной медитации познал первое из двенадцати откровений Слова, из которых и возникла Книга Слова.

Эти двенадцать откровений стали известны как Двенадцать Истин Слова, и последователи Слова верят, что эти Двенадцать Истин возникали на Скале исключительно для Сцирпаса. А когда он выучивал их, блекли и исчезали. В течение двенадцати дней, поддерживая себя лишь ледяной водой из озера, Сцирпас оставался перед Скалой и каждый день свидетельствовал об одной Истине. Говорили, что каждый день умирало по одному из его учеников. Если ученик в это время что-то говорил, то взгляд его вдруг останавливался, на губах застывали недоговоренные слова, тело деревенело и холодело, открытые глаза стекленели. Смерть.

Двадцать четыре крота пришли в Килнси со Сцирпасом, но, когда он вернулся, получив знания о Книге Слова, их осталось двенадцать. Хуже того, чтобы выжить, эти двенадцать ели своих умерших товарищей.

И Сцирпас повел оставшихся учеников назад, к Высокому Сидиму, где, одного за другим, поставил перед самой Скалой и каждого посвятил в одну из Истин. Под страхом смерти каждый поклялся перед Скалой, что его Истину не узнает никто из остальных одиннадцати. И что она никогда не будет записана, а останется тайной ненаписанной Книги, живущей в памяти избранных, или Хранителей, и только один Господин Слова — а первым Господином стал Сцирпас — будет знать все ее слова и всю ее мудрость.

Но время всегда вносит перемены, изменило оно и ритуал помазания сидимов — самую отвратительную из всех вернских традиций. Мы расскажем об этом опасном и древнем обряде.

Сцирпас знал, что сидимам понадобится защита от врагов — последователей Камня, ведомых летописцами далекого Аффингтона. В те дни они были могущественнее и активнее, чем стали потом, и преследовали кротов Слова чуть ли не у самого Верна. Чтобы защитить своих сидимов, Сцирпас создал грайков.

Существует много легенд о появлении грайков, но большинство считает, что эту расу Сцирпас произвел от самки, угнанной из близлежащей системы под названием Грисдейл-Лат. Эта самка стала его супругой и родила ему детенышей. Среди них был один (остальных Сцирпас отринул), отмеченный порочным клеймом Слова. Мутант положил начало чудовищной породе, уродливой и ужасной, но его мерзкая кровь оказалась сильной. Его назвали Грайком, и Сцирпас обучил его искусству убийства.

Грайк был скорее хитер и коварен, чем умен, но его преданность не знала границ. Чтобы удовлетворить его адскую похоть, ему присылали кротих из близлежащих систем. Хуже того, соблазненные рассказами о вернском могуществе, влекомые чарами, природа которых до сих пор остается скрытой в вернских писаниях, кротихи сами приходили спариться со зверем по имени Грайк. И от них он произвел страшное семейство кротов, крепких, коренастых и похотливых, с не знающими жалости когтями и одним убеждением: «Закон — это Слово, и, следуя Слову, мы всегда правы».

Сыновья Грайка стали первым поколением грайков, и от его семени произошли все остальные грайки, и до сего дня кровь Грайка легко распознать в кротах, презирающих это свое родство. Грайки были мутантами от крови Сцирпаса, они пришли из темноты вернских холмов, от рождения унаследовав жестокость и страсть к насилию, и их единственной верой была покорность Слову и беспрекословное подчинение сидимам, для служения которым они были вскормлены.

❦

Все это Хенбейн прекрасно знала, хотя к ее времени роль сидимов и грайков изменилась и значительно расширилась. Хенбейн рассказывали эту легенду как историю, прославляющую Сцирпаса, а также придающую грозное величие Слову. Но теперь, обдумав ее заново, Хенбейн поняла, что подобно тому, как капля яда может отравить глубочайший колодец, так и две группы кротов — одна из фанатичных и ограниченных последователей Слова, а другая из их безжалостных слуг — отравили весь некогда прекрасный и спокойный кротовий мир.

Но с этим ужасным прошлым Хенбейн уже смирилась, благодарная хотя бы за то, что, насколько она знала, в ее жилах не течет кровь грайков. Впрочем, это было слабое утешение в той глубине мучений, которые терзали ее по ночам. Ведь ее кровь была кровью Руна и страшной Чарлок, а ее наследство — царство Сцирпаса.

Но если на ней это клеймо, как же вырваться отсюда? И куда бежать? Эти вопросы не имели ответа. Теперь Хенбейн не могла отделаться от мысли, что древние традиции, темные искусства, которым ее учили в детстве, заставили ее испортить и то единственно чистое, что она создала за всю свою жизнь, — Люцерна.

Да, она растлила его. Растлила своим телом, своей кровосмесительной лаской, когда все свое детство и юность, а потом и начало взрослой жизни он мог прикасаться к матери и обращаться с ней так, как может только любовник. Она сделала с ним то, что в свое время сделали с ней ее родители.

Но Хенбейн знала о себе и худшее. Когда Люцерн чуть подрос, но еще не вымолвил свое первое слово, она, прекрасно сознавая, что делает, выбрала ему наставника — Терца, старшего и самого омерзительного из Хранителей.

Терц любил молодежь. В самом деле, все служившие ему сидимы были юны, все умны, а некоторые просто прекрасны. Казалось, само Слово направляло его карьеру к единственной цели: стать достойным наставником для одаренного, способного на величайшее зло юноши — Люцерна.

— И все же он не был порочен, пока к нему не прикоснулся этот крот Терц… — прошептала Хенбейн, когда в самые мрачные воспоминания о поступках, которые уже не исправить, вкралось это: совершенно сознательно она отдала своего единственного детеныша Терцу…

Листы, хранящие сведения о появлении Терца в Верне, были уничтожены — возможно, самим Терцем. Протоколы собраний Хранителей, где его сделали Двенадцатым избранным, ликвидировал он сам. Все записи, относящиеся к роли Терца как Хранителя и наставника Люцерна, были «затеряны» — тоже дело его лап.

Но хотя бы в общих чертах мы кое-что знаем о прошлом Терца. Он родился в Крее, что чуть севернее Верна, в скромной семье, имена его родителей остались неизвестны. Избранный своим предшественником, он всего за восемь дней твердо заучил свою самую трудную Истину — Двенадцатую. Чтобы обуздать честолюбие и гордость Терца, ему дали задание: укрепить дисциплину среди уорфедейлских грайков-гвардейцев. Его единственная просьба — дать ему помощника — была удовлетворена, и, как выяснилось позже, роковым образом. Выбранного Терцем крота звали Лейт, и он был идеальным исполнителем. Жестоким и неразборчивым в средствах был этот крот, и не было у него большего желания, чем служить тому, кто даст ему власть, причем власть прочную. О да, эти двое выполнили задание и навели среди грайков порядок! Хуже того, они добились власти над ними: одни говорят, с одобрения Руна, другие говорят — без его ведома. Но получилось так, что в долгие дни, пока Хенбейн со своим полководцем Рекином и адъютантом Уидом захватывала южную часть кротовьего мира, Терц добился власти среди Хранителей. Умный Терц остался незамаранным, когда Хенбейн после смерти Руна стала Госпожой Слова, и он первым предложил свою службу Хенбейн.

— Позволь мне стать наставником твоего сына Люцерна, — попросил Терц, — я научу его такому, на что не способен никто, кроме тебя самой.

— Он станет Господином Слова после меня, — ответила она.

И Терц согласился — что да, станет. Ибо как Лейт не имел желания занять место Терца — он гордился своей ролью тени, — так и Терц не собирался бороться за власть с нынешней ее обладательницей. Не собирался бороться для себя. А вот для Люцерна — совсем другое дело. На это он пойдет.

— Можно мне взглянуть на детеныша, Госпожа?

И Хенбейн велела привести молчаливого и робкого Люцерна к грозному старшему Хранителю.

Терц внимательно осмотрел малыша и протянул лапу.

Люцерн не дрогнул от прикосновения Терца, а подарил его блестящим, гордым взглядом.

— Я хотела бы, чтобы он постиг твою Истину, — сказала Хенбейн.

Терц продолжал внимательно смотреть. Люцерн не отвел глаз. Терц улыбнулся, и Люцерн улыбнулся в ответ. Терц с удовлетворением отметил, что малыш не боится.

— Он прекрасно усвоит ее, — сказал Двенадцатый Хранитель. — Я научу его всему, что знаю сам.

— И сделай это со всей суровостью, как некогда учили меня, — велела Хенбейн. — Но пусть он по-прежнему видится со мной.

— Отдай его мне в Самую Долгую Ночь, Госпожа, — попросил Терц, — и я подготовлю его, чтобы он стал Господином Слова, первым среди равных, выше всех, кроме тебя.

— Пусть в учебе у него будут товарищи. У меня в детстве их не было… и теперь я жалею об этом.

— Я выберу ему хороших товарищей. Но только двоих, как предписывает традиция. И еще, Госпожа… — Терц замолк, словно не решаясь сказать.

— Говори прямо, Хранитель.

— Госпожа, пусть он сосет твое молоко и выйдя из младенческого возраста. Это привяжет его к тебе крепче, чем любые слова, а в конце концов заставит ненавидеть тебя, и эту ненависть я обращу против камнепоклонников. В подобных делах Двенадцатая Истина сделала меня мастером.

— Мне известно это, — сказала Хенбейн, — я сама колебалась, отлучать ли его от сосцов. И теперь не отлучу — да он, похоже, и не хочет этого. Он до сих пор спит у моего соска. Значит, до Самой Долгой Ночи, Терц, а потом я отдам его тебе.

Оставив Госпожу Слова с ее детенышем, Терц услышал за спиной отвратительный рефрен:

— Подойди, пососи меня, любовь моя.

Как же радостно он улыбнулся! Что крылось за этой улыбкой и как перед смертью Рун обсуждал с Терцем свои замыслы, чтобы увековечить свое имя, нам предстоит еще рассказать. Этого Хенбейн не знала. Но она была права, чувствуя, что в Терце глубоко укоренился порок и что Двенадцатый Хранитель таит в душе неслыханные кощунства и зловещие замыслы, достойные времен самого Сцирпаса. О да, мы еще не раскрыли до конца всю глубину его зла. И какими же ничтожными могут показаться силы добра, если — пока речь идет о Верне — его единственным поборником выступает сама погрязшая в пороках Госпожа — Хенбейн.

Терц улыбался, потому что видел, как претворяются в жизнь замыслы Руна. Замыслы, в которых Хенбейн отводилась еще более гнусная роль, чем до сих пор. Они распространялись и на ее сына Люцерна, и на нее саму, но главное место отводилось Руну, Отцу всех кротов. Его миссия уже выходила за пределы роли Господина, и его слава никогда не сможет быть развенчана. Первое место в этом священном ряду желал занять Рун, последнее, очевидно, захочет Хенбейн, хотя, похоже, уже тронутая каким-то новым светом.

Поэтому трепещите, кроты, от невидимой улыбки Терца, когда Хенбейн заговорит о кормлении Люцерна своим молоком. И надейтесь, что Камень все же отыщет защитника добра посильнее, чем нам пока довелось видеть.

❦

Обезумевшая Хенбейн бродила по тоннелям, в каждом встречном видя упрек, а Верн тем временем погрузился в хаос. Июнь — беспокойный месяц, в июне сидимы готовятся к обряду посвящения послушников, переживших Лабиринт, и этот обряд приурочивается к Середине Лета.

Все это требовало внимания и одобрения Госпожи Слова, и здесь Хенбейн сохраняла свою власть — и знала об этом. Ибо без выполнения обряда младшие сидимы не считались сидимами, и захват власти, который замышлял Люцерн, опираясь на молодежь, был бы затруднен. Да и сам он еще не был помазан, хотя многие, включая Терца, убеждали Хенбейн, что Люцерн не должен подвергаться испытанию Середины Лета — риск мог оказаться чрезмерным.

При всем своем кажущемся безумии Хенбейн сознавала глубину своей власти и понимала, что сидимы не признают Люцерна, пока он не пройдет обряд посвящения. Потому они мирились с ее безумием и блужданием по тоннелям, когда она скребла когтями священные стены Высокого Сидима, вызывая Звук Устрашения и крича что-то про кровосмесительство, двоих утраченных детенышей и многое другое, что глодало ее изнутри.

Но надвигалась Середина Лета, а кое-какие из необходимых обрядов, требующих ее участия, оставались невыполненными, и Хранители послали Люцерна и Терца поговорить с Госпожой Слова.

— Матушка, — начал Люцерн, и из всех его пор исходило лицемерие, — ты по-прежнему Госпожа, и у тебя есть обязанности. Я…

— Да, сын мой?

— Я сам не знаю, с чего это ударил тебя. — И хотя слова эти не содержали просьбу о прощении, ее заменил извиняющийся тон.

Но Хенбейн смотрела на Терца. Искренность? Лицемерие? Пополам того и другого, решила она. Но в глазах Терца Хенбейн увидела кое-что еще — уверенность, что даже если она и не обезумела, то все равно утратила силу. Силу для чего?

Она улыбнулась, догадавшись. Для того, чтобы воспользоваться тем, что некогда предложил Терц и чего она больше не делает, — кормить Люцерна своим молоком до его возмужания. «Это привяжет его к тебе сильнее, чем любые слова», — сказал тогда Терц. Но теперь, догадалась Хенбейн, он рассудил, что на это-то она больше и неспособна: слишком слаба, слишком ошеломлена — так, без сомнения, они думают. Но Хенбейн знала, что сможет. Не сейчас, но когда-нибудь. Да, когда-нибудь. Люцерн по-прежнему нуждается в том утешении, какое она может ему дать, но природная гордость и все более видное положение не позволяют ему ни попросить об этом, ни просто принять.

Хенбейн воспрянула духом, теперь эта мысль поможет ей сохранить здравый рассудок, придаст сил и каким-то образом — она не понимала как, но где-то в потаенной глубине души, какой-то крохотной частичкой себя, знала — поведет к чему-то, что еще может принести избавление от нынешних мук.

— Я была больна, — к облегчению Терца и Люцерна, сказала наконец Хенбейн, — но теперь Слово придаст мне сил. А пока, с твоей помощью, Терц, и твоей, любимый сын, доверимся Слову, пусть ведет нас к обряду Середины Лета, а мы сделаем все необходимые приготовления.

Хенбейн с удовлетворением увидела, что они не верят в ее способность выжить. Радовалась, потому что в их заблуждении видела свое спасение. Они воспользуются ею, чтобы во время обряда узаконить послушников как сидимов, а потом… потом избавятся от нее за ненадобностью.

— Пойдем, матушка, — сказал Люцерн, положив лапу ей на бок, — мы поможем тебе остаться Госпожой Слова.

— Поможете? — переспросила она.

— Да, — ответил он.

Но мать видела его лицемерие лучше, чем кто-либо, потому что это же искусство должно было помочь ей оставаться Госпожой Слова несколько кротовьих недель до Середины Лета.

Глава восьмая

В те первые кротовьи недели июня в Болотном Крае, пока Бичен бился над поставленными перед ним задачами, Триффан проявил себя терпеливым учителем. И как ни хотел он продолжать собственные писания, ему знакомо было возбуждение, что охватывает кротов с приближением Середины Лета.

За несколько дней до этого знаменательного дня, когда стояла теплая и ясная погода и ни одному кроту не следует сидеть в тоннелях уткнувшись в текст, Триффан вдруг объявил:

— Хватит! Всему есть мера! Мы поднимемся на поверхность и присоединимся к общему веселью, а также навестим кое-кого.

Бичен втайне был рад, поскольку, время от времени выбегая на поверхность, слышал поблизости болтовню радующихся июньскому дню кротов, и ему хотелось присоединиться к ним.

— А куда мы пойдем? Кого навестим?

— Мне хочется показать тебе нору, где моя мать Ребекка воспитывала Комфри, хотя отыщу я ее или нет — это вопрос. А что касается кротов, что ж… В Середину Лета кроты имеют обыкновение ходить в гости, так что никогда не знаешь, кого где застанешь и застанешь ли — разве что случайно и не в своей норе. Кроты собираются вместе, беседуют, веселятся, постепенно их собирается все больше, и они отправляются к Камню совершить обряд Середины Лета.

Бичену показалось, что за короткое время с тех пор, как они с Триффаном впервые спустились под землю в Болотном Крае, в лесу произошли большие перемены.

Листья деревьев стали зелеными, кустарник и трава гуще, пение птиц переливистее, земля теплее, а кроты и другие твари — величественнее и представительнее. Снова появившись на поверхности, Бичен ощутил счастье жизни, какого еще не чувствовал, и готов был выполнить любую задачу, какую бы ни поставил перед ним Камень.

Все вокруг ласкало глаз и ухо, и, не будь рядом Триффана, Бичен только кружился бы и кружился на месте, не зная, куда повернуться, в какой стороне интереснее.

— Великолепное место — Болотный Край, когда приходит Середина Лета, — сказал Триффан, вдыхая чистый воздух. — В это время кротов не надо искать, Они сами попадаются на пути — так, во всяком случае, было раньше. Что ж, как я уже говорил, посмотрим, что грядет теперь!

И они увидели, что грядет какой-то крот, — как оказалось, знакомый им обоим.

— Приветствую вас! Я догадался, что в такой день вы должны быть где-то здесь. Куда направляетесь? — спросил Хей.

Триффан объяснил, что они собираются найти нору, которая находится где-то на востоке, где вырос его сводный брат. Не будучи коренным данктонцем, Хей не имел представления, где она может находиться, но с радостью присоединился к ним, и все трое продолжили путь.

— Если мы и дальше пойдем в этом направлении, — в конце концов сказал Хей после не лишенного приятности блуждания, в течение которого Триффан то и дело останавливался в тщетной попытке определить, где же может быть старый Ребеккин тоннель, — то придем к старому Бориджу. Он-то ничего, но вот насчет Хизер не уверен… То есть я хочу сказать, на нее слишком влияют летние дни, — вы понимаете, что я хочу сказать. С тех пор как…

Но Триффан, нахмурившись и подняв лапу, остановил его:

— Близится Самый Долгий День, и нужно принимать кротов такими, какими мы их видим. Так поступает Камень.

Бичен знал, что Триффан никогда не сплетничает о других.

Они прошли мимо обвалившихся входов к нескольким тоннелям в той части Болотного Края, которая никогда не была густо заселена, но потом, когда свернули на юго-восток и чуть поднялись по склону, картину запустения сменила другая, более подобающая этому времени года. Три крота вышли на чистую солнечную поляну, где нашли гостеприимный вход в тоннель.

Жившие там кроты, видимо, знали об их приближении, потому что, как только путники подошли, из входа высунулось солидное флегматичное рыльце и вылез дородный крот.

Бичен уже кое-что слышал о Боридже. Он знал, что этот большой крот в свое время многое претерпел и перенес тяжелые болезни — о чем свидетельствовали рубцы и пятна на его боках.

Прежде чем Боридж успел произнести приветствие, следом за ним вылезла кротиха с застывшей на рыльце улыбкой праведницы и странными глазами, смотрящими куда-то мимо гостей, словно позади них раскинулась волшебная, блаженная страна.

— Приветствую вас! Да пребудет Камень со всеми нами! — радушно сказала Хизер, но ее глаза не могли скрыть удивления и беспокойства, доставленного визитом сразу трех кротов. — Камень оказал нам честь, — продолжала она не совсем уверенно, — направив в нашу скромную нору самого Триффана и…

— Бичен, — представился Бичен.

— Так ты и есть Бичен? Видный статный крот, любой это подтвердит, ты делаешь матери честь, если можно так выразиться. Да, молодец, молодец. Да пребудет с тобой Камень, Бичен!

— М-м-м, спасибо, — ответил Бичен, не в силах удержаться от бессмысленной улыбки в ответ на постоянную блаженную улыбку Хизер.

— С той ночи, как родился, ты подрос, — сказала кротиха. — Хвала Камню!

— Было бы странно, будь это иначе, — заметил Хей, но Хизер пропустила его иронию мимо ушей и, словно стремясь запечатлеть свое мнение о Бичене, добавила:

— Благословен будь Камень, что привел вас сюда! Да пребудет с вами его милость!

Триффан, явно желая избежать дальнейших славословий, торопливо перебил ее:

— Бичен, Боридж многое знает о Бакленде, южном оплоте грайков. Редко кто из кротов знает больше. Тебе не мешало бы поговорить с ним.

— Я расскажу о Бакленде все, что знаю, — сказал Боридж, — но не сейчас. Сегодня не время вспоминать это мрачное место.

— Камень… — снова начала Хизер, но Хей перебил ее:

— Мы ищем кое-какие тоннели, на которые Триффан хочет посмотреть. Так мы пойдем, Боридж… и Хизер.

— Тогда и я пойду с вами! — засияла она, и прежде, чем Хей успел возразить, Триффан сказал:

— Хорошая мысль. Присоединяйтесь оба. Чем больше компания, тем веселее. Я хочу, чтобы Бичен повстречал как можно больше кротов.

— Это она от бесплодия такая, — шепнул Триффану Боридж, когда они отошли. — У нее нет дурных намерений.

— В любви к Камню нет ничего плохого, — успокоил его Триффан.

Теперь кротов было уже пять, и Бичен почти не сомневался, что скоро они встретят еще кого-нибудь. По пути Хизер громко говорила с Биченом о благости жизни и о Камне, а Хей подталкивал его сзади и подмигивал:

— Перед выздоровлением ей всегда становится хуже, а если встретим не тех кротов, может стать совсем плохо. Нужно лишь… о, только не это! — Хей в притворном ужасе закатил глаза.

Обогнув дерево, все увидели ковыляющую к ним старую кротиху. Она обнюхивала траву и кусты и напевала себе под нос так тихо, что мелодию было не разобрать.

— Приближаются кроты! — сказал она громко, приложив ухо к земле, опустила рыльце и лишь потом взглянула.

— Тизл! — с отвращением воскликнула Хизер. — Та, чья жизнь основана на лжи. Та, в ком когда-то поселилась гадина Слова. С дороги! Триффан и я служим Камню!

— Тизл тоже служит Камню, — твердо сказал Триффан и пошел навстречу кротихе, чье зрение, как и его, оставляло желать лучшего.

— Триффан! — удивленно и радостно воскликнула она. — Я буду не я, если ты снова не вернулся к нам! И надо сказать, ты не слишком спешил, если учесть, что вот-вот наступит Середина Лета. А где тот кротенок, которого ты опекаешь? Куда ты его запрятал?

— Что это Тизл все молодеет день ото дня? — рассмеялся Триффан, подойдя к ней поближе, а потом отстранился, чтобы лучше рассмотреть. — Ты ни капли не изменилась с нашей последней встречи!

— Хорошо бы, если так. А ты постарел, крот, и похудел, осунулся… — Протянув лапу, она нежно погладила рубцы вокруг его глаз. — Я скучала по тебе, Триффан, да, а поскольку привыкла изливать тебе свои мысли, не упущу случая. Системе нужен вождь, и тебе лучше бы побольше показываться. Все сидишь один, а никто не может тебя разыскать… Это неправильно, Триффан! Не такова твоя задача.

— Я не вождь системы, Тизл. Я уже не тот, каким был. И я не уверен, что системе нужен такой вождь.

— Вздор и чепуха! — воскликнула Тизл. — Кроты ничего не могут достичь по своему согласию, им нужен кто-то, чтобы вести их.

— И куда же их вести? — спокойно спросил Триффан.

— Подальше отсюда, где столько страданий и одиночества! — ответила старая кротиха.

— Страдания и одиночество ты найдешь везде, куда бы ни пошла, — возразил Триффан, — а можешь найти что-нибудь и похуже. То, что мы ищем, — здесь, у нас под носом, и ждет, когда мы найдем его. Я всегда это знал, но раньше и сам не верил.

— Так покажи мне! — сказала Тизл. — Ну-ка покажи, крот!

Но Триффан молча смотрел на нее, и кроты внезапно затихли, ощутив утрату, словно упустили нечто важное, и никто не знал, что сказать.

— Ладно, — проговорила Тизл, и вдруг всем она показалась очень старой и больной, а под шкурой у нее словно были одни кости. — Печально, что мы так жалки перед Серединой Лета и в глазах этого кротенка, о котором ты заботишься. И все-таки где он, Триффан? Я не отстану от тебя, пока не скажешь…

Она замолкла, по взгляду Триффана поняв, что подросток, стоящий рядом с ним, и есть тот самый Крот Камня. Старая кротиха приблизилась, чтобы получше его рассмотреть, а точнее, взглянуть в устремленные на нее глаза, яркие и ясные, прямые и честные, и ощутила замешательство, не зная, как себя вести.

Поняв, кто такой Бичен, Тизл ощутила в нем и вокруг него, в самом его присутствии нечто более великое, чем все они, нечто такое, что умиротворяет кротовьи души и наполняет покоем их лапы.

Позже Хей говорил, что в вере и убежденности Тизл было что-то особенное, благодаря чему стал возможен этот момент и все смогли увидеть, что Бичен действительно отмечен Камнем.

— Почти все время он был, в общем, обыкновенным кротом, — вспоминал Хей, — но иногда, когда рядом появлялся кто-нибудь истинно верующий, вроде Тизл, казалось, словно вместе их было больше, чем двое. Глядя на них, мы словно озарялись излучаемым ими светом. И тогда эти двое могли творить чудеса, они заставляли кротов опомниться, словно нам только того и надо было — увидеть свет в его правдивых глазах, чтобы снова стать единым целым.

Некоторые думают, что так было всегда, но это неправда. Сам я не раз видел его до того момента со <трои Тизл и, если честно, был разочарован, не разглядев в нем ничего особенного. Обычный здоровый парень, из него вышел бы хороший летописец и даже боец, если нужно, но не более того… Однако когда я увидел его глазами Тизл, то уже не мог забыть. И другие кроты, увидев, готовы были следовать за ним на край кротовьего мира или прийти с края кротовьего мира, просто чтобы увидеть его снова…

Что бы ни увидела и ни почувствовала Тизл, она, во всяком случае, недолго испытывала благоговейный трепет. Природная естественность заставила ее подойти и прикоснуться к Бичену с той же теплотой, как раньше к Триффану.

— Добро пожаловать, крот, добро пожаловать, — сказала она. — Дай мне посмотреть на тебя. Ведь я видела тебя в последний раз, когда тебе отроду было всего несколько мгновений, а теперь — посмотрите! Совсем взрослый — или почти совсем. В ту ночь вокруг тебя сиял такой свет, что всех, кто на тебя глядел, словно ослепило, а вот я в ту самую ночь обрела зрение, как всем известно, хотя никто об этом не говорит. Ну и я скажу! Это верно, как то, что я стою здесь. Однако ты этого не помнишь.

Бичен покачал головой. Старая кротиха продолжила:

— Я — Тизл, и ты еще меня узнаешь. Наверное, Триффан ни разу не называл тебе моего имени. Но вот она я, какая есть, и сделаю для тебя все, что в кротовьих силах.

Бичен совсем растерялся и только ласково гладил старую кротиху. Триффан объяснил Тизл, что они ищут кое-какие тоннели, а поскольку к ним присоединились другие, он надеется и на ее компанию.

— А кто живет в этих тоннелях? — спросила Тизл.

— Сейчас? Не знаю. А раньше там жила Ребекка, но это было еще до тебя. До всех нас, не считая меня. Впрочем, и к моему появлению она уже давно покинула эти тоннели. Но Комфри показывал их мне.

— Да, — неопределенно сказала Тизл, более заинтересованная Биченом, чем тоннелями, — это было до меня.

Они пошли дальше, болтая, споря, смеясь и иногда затихая, чтобы восхититься лесом.

— Ты не знаешь, мы хоть приблизились к этим тоннелям? — наконец спросил Хей.

Озадаченно оглядевшись, Триффан покачал седой головой.

— Я скажу вам, к чьим тоннелям мы приблизились, — сказала Тизл. — Здесь живет Кроссворт!

Хей и Боридж застонали, но Триффан вдруг оживился, поднял рыльце и принюхался.

— Это где-то рядом! — сказал он и быстро двинулся вперед.

— Но это участок Кроссворт, — напомнил Боридж.

— Да, Кроссворт, — подтвердила Тизл.

— Это то самое место, — принюхавшись, сказал Триффан.

— Она тебе не обрадуется! — предупредила Тизл. — Это сердитая кротиха, но даже если она не сердится, все равно еще до окончания дня откусит тебе голову.

— Это несомненно… — начал Триффан со все большей уверенностью.

— Камень явно не с ней, — сказала Хизер, — и когда я в последний раз пыталась поговорить с ней о его величии, она употребила очень неприятные выражения. Мне стоило больших усилий найти в себе достаточно великодушия, чтобы попросить Камень простить ее. Но в конце концов я сделала это, вспомнив историю о…

— Ты права, Хизер, — прервал ее Боридж, — она не очень приветливая кротиха.

Пока они говорили, из норы неподалеку высунулось явно недоброжелательное рыльце, за ним злые серые глаза, а затем маленькие сморщенные лапки. Да, определенно это была неприветливая кротиха, и склонность противоречить во всем была словно написана на ее сморщенном рыльце и горела в негодующих глазах.

Однако каких только чудес на свете не бывает! Кроссворт попыталась улыбнуться, хоть это и потребовало от нее огромного напряжения и вызвало истинную муку.

Но эта мука была ничто по сравнению с той, какую кротиха испытала, когда произнесла, а точнее, с огромным неудовольствием выплюнула столь невыносимые для ее губ слова:

— Добро пожаловать.

Все были поражены; если бы деревья вокруг вдруг запели и заплясали, это не вызвало бы больше удивления.

— «Добро пожаловать»? — переспросил ошеломленный Хей.

— Да, — прошипела Кроссворт. — Добро пожаловать. — У нее был такой вид, будто ей стало дурно от этих ужасных слов, и тоном кротихи, которая сама не верит своим ушам, она добавила: — Пожалуйста, заходите и чувствуйте себя как дома.

— «Пожалуйста, заходите»? — повторила удивленная Тизл.

— «Чувствуйте себя как дома»? — еле слышно пролепетал Хей.

— Тут что-то не так, — сказала Хизер. — Если только… да! Свет Камня коснулся ее! О радость! Воистину велик Камень, если даже такая пропащая кротиха, как Кроссворт, возродилась для истинной веры!

К счастью, Кроссворт не услышала этой тирады. Торопясь отвести гостей вниз, она повернулась к входу, велев всем следовать за собой.

И все спустились в тоннель. Только теперь Триффан вспомнил эти ходы, куда приходил всего один раз вместе с Комфри. Сам Комфри должен был помнить их лучше, потому что там его вырастила Ребекка вместе с немощной кротихой по имени Келью, которой и принадлежали эти тоннели. Теперь они казались Триффану маленькими, и, несмотря на относительную чистоту, в них было сыро и тесно.

Кроссворт семенила впереди, бормоча, что не имела времени привести все в порядок, что ее не предупредили о количестве гостей и не будут ли они так любезны быть повнимательнее со стенами и следить за своими когтями, поскольку почва здесь рыхлая и осыпается.

Но когда они наконец достигли общего помещения, атмосфера неожиданно разрядилась.

— Э-э-э, добро пожаловать, — повторила Кроссворт, оглядываясь на какого-то крота у дальней стены. Похоже, она его боялась.

Один за другим гости протиснулись через узкий проход и оказались в сразу ставшей тесной норе. Это и был единственный общий зал в тоннелях Кроссворт. И один за другим все увидели знакомого им крота, вальяжно развалившегося и с удовольствием жующего жирного червяка. С широкой улыбкой, выражающей искреннюю радость, крот взглянул на пришедших.

— Господа и дамы, смиреннейший из кротов интересуется, что вас так задержало, — сказал Мэйуид, явно в восторге от доставленного сюрприза и от недоумения, вызванного его столь неожиданным присутствием в этом месте.

❦

— Ошеломительная мадам, — проговорил Мэйуид, оборачиваясь к Кроссворт и подняв лапу, чтобы остановить удивленные и радостные приветствия, — теперь у тебя есть возможность загладить вину. Захотим ли мы поесть? Захотим. Принесешь ли ты нам поесть, как гостеприимная хозяйка, без жалоб? Несомненно. Увы, побледневшая мадам, семь голодных кротов в твоих тоннелях ждут, когда за ними поухаживают. Любая пытка — блаженство по сравнению с этим, не так ли?

Но пока ты ворчишь по поводу нескольких червяков и бормочешь себе под нос о несправедливости всего этого, задумайся над следующим: ты услышишь здесь дружескую беседу, интересные истории, ты разделишь веселье, которое рассудительные кроты позволяют себе в течение последних дней и ночей перед Ночью Середины Лета, и зато потом они вечно будут повторять: «Помните тот случай, когда мы повеселились, как не веселились много лет? А все началось в тоннелях Кроссворт!» Тебе будут завидовать грядущие поколения, до-сих-пор-наводившая-ужас мадам, и другие кроты будут жалеть, что их здесь не было. А потому червей, мадам, да побольше!

Друзья Мэйуида восторженно приветствовали эту его речь, и кое-кто из них попросил Кроссворт принести хотя бы двух червей ему лично, а лучше, если можно, трех.

Когда приготовления были сделаны, кроты устроились поудобнее, а Мэйуид, словно находясь при исполнении обязанностей, произнес:

— Изумленные господа и дамы, мне кажется, вы гадаете, откуда здесь взялся сам скромнейший. Смелый Бичен, — а тебе особое приветствие, молодой господин, поскольку без твоего присутствия эта Середина Лета в Данктонском Лесу была бы достойна сожаления, так как ты единственный росток юности в нашей бедной, старой, заброшенной системе, — я вижу, что ты особенно изумлен. Но не удивляйся.

Мэйуид собирался вытащить вас из Болотного Края и пришел как раз в тот момент, когда Хей спрашивал, куда вы собрались. Узнав о вашем намерении посетить бывшие тоннели Ребекки и понимая, что ваша радость будет неполной, если я отведу вас прямо туда (ибо поиск пути — половина удовольствия), и что она будет подпорчена еще больше, если Кроссворт окажется не готовой к вашему прибытию, я решил вас опередить.

Зная радушие Кроссворт, Мэйуид подготовил почву. Короче говоря, я ей пригрозил: «Несчастная, единственный раз за свою ужасную жизнь ты получишь удовольствие принять гостей, и если упустишь такой замечательный шанс, то я, Мэйуид, смиреннейший из кротов, заставлю тебя пожалеть об этом!» Приблизительно такую речь я произнес, а она ответила на мое непрошеное вмешательство руганью, проклятиями и побоями. Но угрожающий крот должен уметь претворить в жизнь свои угрозы, и я соответственно пнул ее туда, пихнул сюда — словом, проделал все то, чего никто от Мэйуида не ожидает. Сначала ее ярость не имела границ, но Мэйуид не ослаблял усилий, и неизбежным результатом стали ее слезы. Она заплакала. Кротихам и даже кротам полезно бывает поплакать. Смиреннейший Мэйуид признается, что изредка и сам плачет. Не всякий знает, что делать с плачущей кротихой, — разве что посидеть молча, что я и сделал. Хотя было бы приятнее дожидаться окончания слез, имея под лапой что-нибудь съестное. Но в конце концов она затихла.

«Ранее плакавшая, а ныне переставшая плакать мадам, — сказал я. — Скромнейший путепроходец Мэйуид посидит здесь в ожидании червей, положенных гостю, — или мне нужно повторить всю процедуру сначала?» И когда Кроссворт принесла червей, я проинструктировал ее, как нужно вас встретить. Теперь мадам ищет для вас червей, и, видя затруднения, с которыми она столкнулась и продолжает сталкиваться, Мэйуид смиренно предполагает, что она достойна некоторого уважения и заслуживает того, чтобы труд ее был оценен. Почему некоторого уважения? Потому что если другие будут вести себя с ней не так решительно, как я, она опять превратится в прежнюю Кроссворт. Такими становятся, а не рождаются. А если другие будут обходиться с ней, подобно мне, прямо и честно и будут стоять на своем, то она может исправиться навсегда. Но спросите ее сами! Она возвращается!

И в самом деле снова появилась Кроссворт, таща несколько червей — жирных червей, — и неуверенно положила их у входа. Какое-то мгновение все молчали, но потом вдруг сразу несколько кротов закричали: «Спасибо!» — и пригласили Кроссворт присоединиться, настаивая, чтобы она осталась и разделила с ними с таким трудом собранную пищу.

— Камень благословил тебя! — объявила Хизер, но никто не поощрил ее продолжать, а меньше всех Кроссворт, все еще не верившая, что принимает гостей в своих тоннелях. Испытывая нечто вроде удовольствия, она озиралась со все возрастающим удивлением. А когда Хей подтолкнул ее и сказал, что пойдет с ней и поможет набрать еще червей, поскольку скоро они понадобятся, ее счастье было полным. Разве Хей не всеми уважаемый крот? И этот крот сам вызвался помочь ей! В стремлении услужить Кроссворт чуть из шкуры не вылезла, и если порой еще срабатывала врожденная привычка поворчать и пожаловаться — «тут становится жарко» или «кто-нибудь еще мог бы помочь», — то жалобы глохли под приливом желания быть приятной.

Если первую встречу Бичена с изгнанниками, которые кротовьи годы назад нашли приют в Данктонском Лесу, можно назвать теплой, то нынешняя была еще теплее, веселее, шумнее и запомнилась еще крепче.

Хотя кроты иногда обращались к Бичену, чаще он просто молча слушал их беседу, скромно примостившись в углу, а кроты с удовольствием рассказывали и добрые, и печальные истории, иногда поправляя друг друга.

Триффан начал с трогательного повествования о том, как многие годы назад Ребекка пришла в эту самую нору, с опасно набухшими сосцами после того, как Мандрейк убил всех ее детенышей. Какая стояла тишина, когда своим глубоким голосом он описывал, как добрый Меккинс, величайший уроженец Болотного Края тех времен, подобрал одного из детенышей Брекена и Ру и принес его Ребекке!

— Я слышал эту историю от самого Брекена. Он пошел вслед за Меккинсом и убедился, что его детеныш нашел у Ребекки любовь и защиту, — рассказывал Триффан. — Брекен говорил, что малыш был на краю гибели, но в конце концов сумел пососать молока, и оба, кротенок и кротиха, выжили.

— А как звали кротенка? — спросила Тизл.

— Комфри, и не было крота более нежного и любящего из всех, кто когда-либо возглавлял систему. Он приходился мне сводным братом, и я искренне любил его, а Камень, у которого он умер, — тот Камень, что царит над широкой долиной, где лежит Вен, — назвали Камнем Комфри.

— Еще червей и еще историю! — потребовал Хей.

— Пока мадам займется первым, вы, веселый господин, примитесь за второе, — сказал Мэйуид.

Хей сказал, что не сможет растрогать всех до слез, как Триффан, разве что это будут слезы смеха, поскольку по пути в Данктонский Лес с ним самим случилась презабавнейшая история…

И эта история в самом деле заставила кротов рыдать от смеха, потому что Хей даже с грайком умудрялся сыграть шутку — и все ему сходило. После рассказа Хея все помолчали, приходя в себя, а потом Хизер предложила спеть песенку или две, которым научилась в детстве, и все согласились, что это было бы неплохо, только если там не будет упоминаться Камень и творение добра во имя его. Тогда Хизер призналась, что там действительно есть упоминание о Камне, но ведь это не ее вина, правда? И все равно…

Последовал спор, в котором Хизер горячо отстаивала свою точку зрения, пока, ко всеобщему удивлению, Кроссворт не велела ей заткнуться или убираться, по скольку она, Кроссворт, здесь хозяйка и, пока Хизер не влезла со своими песенками, всем было так хорошо!

Тогда Тизл предложила спеть песню без Камня, например о бабочках, если никто не станет возражать против ее старого, надтреснутого голоса, Боридж снизойдет исполнить басовую партию, а Хизер подтянет дискантом, в чем она мастерица.

Итак, неприятный момент миновал, и после песен на смену воспоминаниям пришли смешные анекдоты. Часы летели, и никто из кротов не упустил случая рассказать что-то свое, а Бичен даже вызвал аплодисменты, поведав им о том, что написал Спиндл о своем возвращении в Данктон с Триффаном.

Снаружи сгустилась тьма, и, когда Мэйуид предложил, а Кроссворт любезно согласилась, все решили, что можно так провести всю ночь и не спешить обратно к себе. Уханье неясыти напомнило о легенде про неясыть-убийцу, и Мэйуид рассказал ее.

Когда его повествование, замысловатое и странное, похожее на пути, которые Мэйуид прокладывал через системы, подошло к развязке, Кроссворт, заслышав на поверхности шаги, выскользнула посмотреть, что там за крот, и громкий спор наверху заглушил рассказ Мэйуида.

— Но у меня гости, ко мне нельзя! — раздался голос Кроссворт, опасно напоминающий ее прежнюю тональность.

— Гости? И я не приглашен? Я, крот, терпевший твой несносный характер так долго, что и подумать страшно? Гости? Если это правда — в чем я лично сомневаюсь, — то это хамство самого низкого пошиба, типичное для кротов Камня. А если ложь, тем хуже, и я тебя заставлю впустить меня!

— Не так громко, Доддер, а то они услышат!

— Услышат? Что услышат? — Его голос загремел громче. — Услышат правду о тебе, вот что! О твоих коварных обещаниях и бесчестном поведении. Клянусь Словом, они все услышат! Услышат, как ты обманула бедного, израненного старого крота, думавшего, что в этом проклятом лесу найдется хоть одна кротиха, в которой есть искра сострадания. И она внушила этому старому, но не совсем еще дряхлому кроту надежду, что его последние годы могут пройти не в полном одиночестве и что его нора и тоннели не навсегда покинуты кротихами!

Если пришедшие к Кроссворт кроты раньше удивлялись оказанному им гостеприимству, то теперь они удивились еще больше, обнаружив, что кротиха, известная своей неуживчивостью и сварливостью, имеет воздыхателя. Все шестеро потеряли всякий интерес к рассказу Мэйуида и, затаив дыхание, ждали, что ответит Кроссворт.

— Я никогда ничего такого не обещала, — прошипела она, стараясь говорить шепотом, но не совсем успешно, и ее шепот только добавил сцене драматизма. — Если я на что-то и намекнула хоть словечком или жестом, то это было тайно, только между нами, никто не должен был узнать об этом. А теперь весь Данктон будет смеяться надо мной, и не только…

— Да, камнепоклонница, поганая обольстительница, ты думаешь только о себе и ни о ком больше. Гости, ишь ты! Ну а теперь пришел еще один гость, и он расскажет им о кротихе, которую знал когда-то и которая дала ему надежду на счастье, — старому бойцу, служившему Слову верой и правдой, — а потом отпихнула его от себя, потому что испугалась, как бы над ней не стали смеяться! Я ухожу от тебя, Кроссворт! Я бросаю тебя! Но все же войду в тоннели, чтобы показать твоим так называемым гостям, чего стоит это фальшивое гостеприимство.

Вдруг его голос взревел еще громче:

— Гости? Я должен был сразу догадаться! Гость. Один. Самец. Так, я прав? Меня хотели обмануть! Но, клянусь Словом, прежде чем уйдет, он узнает мои когти! Нет! Не пытайся удержать меня! Я обучен убивать! И теперь я иду в атаку, вызываю его на смертный бой! Если он победит, найди с ним свое несчастье. Если он погибнет, то я все равно убью себя, и два трупа станут тебе наградой за твое коварство! Гости? Пусти меня к нему…

Кроты внизу в тревоге переглянулись, услышав старческие шаги по тоннелю.

— Это бывший гвардеец Додцер! — прошептал Хей. Шаги приближались к входу в нору, а Кроссворт, в истерике от гнева и растерянности, бежала сзади, крича на старого крота, чтобы он остановился и не выставлял себя дураком.

Но было поздно. Додцер ворвался в узенький проход, подняв сморщенные лапы, выставив хрупкие когти, сощурив глаза в темноту, где, по его мнению, должен был скрываться соперник. Бичен заметил, что некогда это был большой красивый крот, ставший теперь старым и близоруким.

— Срам! Мерзость! Обманщица! — кричал Доддер, кружась на месте, готовый к бою.

Но когда его глаза привыкли к темноте, вместо одного он увидел семь кротов, с приветливыми улыбками уютно расположившихся на полу, и среди них не было видно врагов и обманщиков.

Возникла долгая пауза, потом Доддер спрятал когти и медленно принял обычную стойку.

— Вижу, ты была права, и я сам выставил себя дураком. Хуже того, я, старый заслуженный воин, проявил ужасную невоспитанность.

Подавленный, но сохраняя важность и достоинство, Доддер повернулся к Кроссворт и проговорил:

— Ударьте меня, мадам, ударьте по голове. И посильнее, если вам угодно. Тогда я уйду и больше не буду вам мешать. Стукните меня, мадам! Увидите, я не дрогну!

Ко всеобщему удивлению, Кроссворт повела себя весьма достойно.

— Ни за что, — сказала она. — И раз уж ты пришел, то лучше оставайся, хотя и не зря тебе стыдно. Да, Доддер… — И проницательный наблюдатель, кое-что понимающий в кротах, заметил бы в глазах Кроссворт нечто вроде глубокого уважения, словно проявление гнева со стороны Доддера и его ревность убедили ее в чем-то, в чем раньше она сомневалась…

Эта трогательная сцена благополучно разрешилась, и, вероятно, паре предоставили бы возможность исследовать свои чувства друг к другу, если бы Хизер не высунулась из тени в дальнем конце зала и, указывая лапой на Доддера и судорожно схватив Бичена за плечо, не заголосила:

— Посмотри, Бичен! Посмотри на мерзавца, послушай его надменный голос, познай его подлую натуру! Да будут его глаза ослеплены твоей мощью, о Камень, его уши оглушены твоим Безмолвием, а его Слово раздавлено, как плющится медлительный червяк под гневными лапами твоих приверженцев! Не подведи нас, Бичен! Вырасти сильным и неси мщение! Накажи неверного, ибо на твоей стороне сила и многие ждут твоего праведного гнева как знака следовать за тобой. Не обмани наших надежд!

Когда это словоизвержение закончилось, Доддер, который слушал и не верил своим ушам, спросил:

— Это она, случайно, не меня имеет в виду? — А потом, осознав, кто такая Хизер, пробормотал: — Сумасшедшая, ничего не соображает.

— «Сумасшедшая»? — недоверчиво повторила Хизер и, отпустив Бичена, с угрожающим видом приблизилась к Доддеру.

Но Триффан не дал перепалке перейти в драку, напомнив, что близится Середина Лета, время для примирения, к тому же все устали. Еще несколько историй, несколько песен, и пора спать. Утром можно будет пойти еще куда-нибудь, а поскольку Кроссворт оказала всем такое гостеприимство, то ей и выбирать, куда пойти.

— Дай нам чего-нибудь поесть, Бичен! — попросил он, и, когда Бичен сделал это, все сошлись в одном: Бичен симпатичный, воспитанный крот и всеобщая надежда.

Но день был долог, он принес много впечатлений, и Бичен уснул вскоре после того, как принес червей, под продолжающиеся с прежней живостью разговоры, начиная понимать своеобразную натуру общины, в которой родился.

Когда настало утро и кроты, разнеженные прошедшей ночью, почистились и погуляли по поверхности, Кроссворт объявила, что раз уж решать ей, то все должны отправиться к Мэддеру, соседу и врагу Доддера, и что она не хочет слышать никаких возражений ни от кого, а особенно от бывших гвардейцев.

— К Мэддеру! — возмутился Доддер. — Пойти в гости к Мэддеру! Ничего себе!

Но день был теплым и ясным, и все в веселом настроении отправились наверх, в Истсайд.

❦

Настроение у Додцера улучшилось, и в начальной части пути он не выказывал недовольства, вел себя вполне дружелюбно и даже пригласил встретившихся по пути Смитхиллза и Скинта присоединиться к компании. Но, приблизившись к своим и Мэддера тоннелям, опять принял воинственный тон и стал рассказывать всем, кто соглашался слушать, какой ужасный крот этот Мэддер.

— Будь осмотрителен, Бичен, — сказал он тихо, не желая, чтобы Кроссворт услышала его жалобы. — Когда начнешь устраивать собственные тоннели, сначала выясни, кто будет твоими соседями и каковы у них привычки. Мэддер — это образец того, что я называю недисциплинированным кротом. Впрочем, сам увидишь, сам увидишь.

И они увидели. Приблизившись к участку Доддера — к тому, что он называл своим участком, — все увидели двух кротов. Один самозабвенно жевал червяка, а другой озабоченно смотрел на него.

— Это Флинт, его тоннели примыкают к тоннелям Доддера, — шепнул Хей. — И он никак не может решить, чью сторону принять.

Его прервал Мэддер, который, увидев Доддера и кротов с ним, подпрыгнул и завизжал:

— Мы знали, что ты вернешься, несчастный ублюдок, и вот ты здесь! Бывшим гвардейцам и прочим подобным негодяям лучше не ступать на мой участок, иначе им придется пожалеть об этом! Остальным, конечно, добро пожаловать, а ты… Катись в свои тоннели, пока не изведал моих когтей!

В ответ Доддер выпрямился и принял угрожающую позу, высокомерно взирая на врага. Мэддер последовал его примеру, тщетно пытаясь отряхнуться и пригладить шерстку. Но трудность заключалась в том, что, будучи моложе Доддера, он не имел его бравой гвардейской осанки, а если бы даже и имел, эффект от боевой стойки все равно пошел бы насмарку из-за его до неприличия взъерошенного, косматого вида. Хотя его шерсть была достаточно густой и даже лоснящейся, она никогда не лежала ровно, топорщась во все стороны.

Глаза его, к сожалению, тоже были не лучше. Кроме того, они косили — один смотрел куда-то вдаль, а другой на кончик носа, — и собеседнику Мэддера трудно было решить, глядит ли он на него или нет, и еще труднее встать так, чтобы удобно было продолжать разговор.

Казалось, дело приближается к потасовке, когда Кроссворт бросилась между противниками со словами:

— Опомнись, Мэддер! Вот так гостеприимство ты мне оказываешь!

— Клянусь Камнем, да это же Кроссворт! Будь я проклят…

В глазах Мэддера отразилась тревога, когда он взглянул на кротиху, а потом на прочих и осознал, что может повлечь за собой этот визит. Придется искать червей, любезно улыбаться; устроят в норе полный кавардак…

— Да, Мэддер! Мы пришли в гости, все мы, и я буду очень недовольна, если перед самой Серединой Лета ты не найдешь в себе сил быть любезным с нами, и с Доддером в том числе.

— Но… — промямлил Мэддер, предчувствуя самое худшее, и начал оправдываться: — Так много дел… тоннели засорились… червей мало для этого времени года…

— Мадам, — вмешался Доддер, — видя недостаток учтивости и любезности со стороны этого вздорного крота и его очевидное, я бы даже сказал упорное, нежелание пригласить нас…

— Успокойся, Доддер! — прервала его Кроссворт. — Так что ты говоришь, Мэддер?

— Я говорю: добро пожаловать! Счастлив видеть вас в добром здравии и пригласить всех к себе, — ответил тот, добавив в надежде, что никто не услышит: — Хотя я намеревался пригласить тебя одну, Кроссворт, чтобы мы могли… Ну, ты понимаешь… ближе познакомиться.

— Он неисправим! — вскричал Додцер. — Нашептывает, замышляет что-то, увиливая от своих общественно полезных обязанностей. Да, ничего другого я от него и не ожидал… — И, обернувшись к Бичену, специально для него продолжил: — Держи с ним ухо востро. Это распущенный крот, и его внешность выдает его сущность. Если я говорю, — а я говорю! — что он крот Камня, я не имею в виду неотесанность камнепоклонников вообще. Впрочем, — тут Додцер скромно улыбнулся, — льщу себя надеждой, что моя внешность лучше характеризует кротов Слова, чем этот кавардак — Камень. Будь бдителен, молодой крот, держи ухо востро.

— Прекрасно! Говорит он складно, но какой зловредный смысл скрывается в его речах! — незамедлительно откликнулся Мэддер, не двигаясь с места. — Не хочу никого из вас обидеть, но удивлен, увидев его в вашей компании… Извините за грубость, я рад видеть у себя любого крота, но не бывшего гвардейца с когтями, обагренными кровью последователей Камня.

Тут Триффан приподнялся на задних лапах, с гневным взглядом, темный, мощный, словно сама земля разверзлась и оттуда поднялся древний корень.

— Что касается меня, — сказал Триффан с такой спокойной властностью, что все зашикали на Мэддера, и он медленно опустил лапы вдоль боков, — то я устал и хочу есть. Жаль, что Мэддер не умеет скрывать свои чувства. Жаль, что Доддер нарочно его провоцирует. Но больше всего мне жаль видеть поднятые друг на друга когти, потому что всякое насилие ведет в тупик.

— Да, — вдруг проговорил Хей, — мы все устали от ваших ссор, и пора бы их прекратить.

— А им нравится, — вмешался робкий Флинт, — они любят ссориться. Они несчастны, когда не ругаются. Им это нужно.

Возникла пауза, а потом Хей и Тизл рассмеялись.

— Хорошо сказано, мой милый! — воскликнула Тизл, пока Доддер и Мэддер смотрели друг на друга.

— И что еще важнее, — сказал Флинт доверительным шепотом, как если бы думал, что никто из противников его не слышит, — если вы нападете на одного, другой бросится заступаться.

— Вот кого тебе надо выбрать, Кроссворт, — Флинта. Это очень здравомыслящий крот.

— Сказать по правде, я уже делал ей предложение, — признался Флинт. — Но она отказала.

— Непредсказуемые господа и дамы, а также дипломатичный Флинт! Смиреннейший Мэйуид, как и Триффан, голоден. Можно нам поесть?

— Ну, Мэддер? — сурово проговорила Кроссворт.

Бросив негодующий взгляд на Флинта, Мэддер повел всех в свои тоннели.

❦

Наверху он мог быть агрессивным и сварливым, но внизу это был совсем другой крот, казалось, собственные тоннели наводят на него тоску.

В этом не было ничего удивительного — такой там царил хаос. Да, они были так неблагоустроенны, так неряшливы, что и остальные кроты притихли. И хотя, придя в гости, полагалось отпустить одну-две любезности, в норе Мэддера трудно было найти что-либо, о чем можно было бы сказать что-то лестное.

— М-м-м, очень уютно, — выговорил Хей, оглядывая верхний тоннель, забитый гниющей травой.

— Не очень просторно, но интересно, — сказала Тизл, начиная жалеть о том, что упомянула, как раньше кроты в Середину Лета ходили в гости.

— Хм! — только и сказала Кроссворт, неодобрительным взором обведя тоннели и отгребая кучу мусора с дороги.

Мэддер, разумеется, понимал, какое впечатление производит его жилище, потому что суетливо шмыгал туда-сюда в тщетных попытках хоть чуть-чуть навести порядок перед спускающимися гостями: передней лапой запихал кучу травы в угол, а задней сгреб горку дохлых червей подальше от глаз. Все время он бормотал извинения, твердил, что не готовился к приему и что никак не найдет времени привести нору в порядок, который вообще-то любит.

В конце концов все собрались в захламленном зале и, ощущая неловкость, посмотрели друг на друга. Почти все отвергли предложенное Мэддером угощение, а хозяин, отказавшись от претензий на опрятность, стремился теперь продемонстрировать радушие. Он схватил какого-то разлагающегося, покрытого пылью червяка и предложил гостям.

— Ах, спасибо, не надо, я и так плотно поел, — сказал Смитхиллз, похлопав себя по объемистому животу.

— Это мне? — с испугом в обычно суровом взгляде спросил Скинт. — Нет, нет, я не ем в это время дня.

Ехидный Смитхиллз указал на бедного Хея:

— Вот он всегда голоден. Он, наверное, поест.

— Нет! — вскрикнул Хей. — То есть я хотел сказать…

— Крот, если можно, я бы отведал этого червяка, — вдруг вмешался Триффан. — И Бичен тоже поест со мной.

Бичену, к его чести, удалось скрыть свое отношение к столь страшной перспективе, и Мэддер с явным облегчением и радостью, что сам Триффан принимает его угощение, постарался стереть с червяка пыль и придать ему вид поаппетитнее, после чего положил перед Триффаном.

Это был странный и трогательный момент, и, хотя некоторые, вроде Доддера и Кроссворт, могли счесть Триффана не слишком умным кротом за готовность съесть столь отвратительного червя, большинство оценили его великодушие и были слегка пристыжены.

Торжественно приняв жалкое угощение, Триффан посмотрел на Мэддера, чьи глаза нервно бегали туда-сюда, и спросил:

— Не прочтешь ли ты молитву перед трапезой в своей норе?

— Если кроты Слова и остальные не возражают, я бы предпочел уступить тебе это право, — ответил Мэддер. — Право, так было бы лучше.

— Что ж… — ответил Триффан.

Он молча протянул лапу к Бичену, который с чрезвычайным любопытством наблюдал за этой серьезной сценой:

— Есть одна традиционная данктонская молитва, которая вам, возможно, понравится. Бичен знает ее и прочтет для нас.

Кроты затихли, некоторые опустили рыльца. Додцер хотел что-то сказать, но решил промолчать. Кроссворт нахмурила брови, словно молитва могла таить какую-то угрозу, а Хизер зажмурила глаза и повернула рыльце в сторону Камня. Мэйуид растянул рот в улыбке, а Скинт и Смитхиллз устроились в непринужденных позах, как кроты, давно знающие Триффана и уважающие его приверженность традициям.

Бичен подождал, когда все успокоятся, и чистым громким голосом, как Триффан учил его, произнес:

Благословение древнего Камня,

Будь с нами.

Разделим мирную трапезу

Здесь между нами.

Эта пища — чтобы жить,

Наша жизнь — чтобы отдать ее,

Отдать ее — чтобы спастись.

Разделим мирную трапезу

Здесь между нами.

С этими словами он протянул лапу к червяку, и оказалось, хотя червь этот так отвратителен, а предложения Мэддера отведать его были отвергнуты, что все кроты должны принять участие в трапезе, веруют они в Камень или нет.

Закончив молитву, Бичен ритуальным жестом разорвал червяка и дал каждому по кусочку, сопровождая угощение словами:

— Разделим трапезу.

И последователи Камня отвечали:

— Разделим с тобой.

А Доддер и один из двух других неверующих просто взяли свою долю и сказали: «Да!» — соглашаясь разделить трапезу.

Когда был отдан последний кусок, Триффан тихо проговорил:

— Благословение Древнего Камня с нами! — И кроты в дружественной тишине съели каждый свою долю.

Потом они отдохнули и поболтали. Бичен сидел между Доддером и Мэддером и, слушая их рассказы, узнал, как это случилось, что в нынешние горестные времена, потрясшие кротовий мир, крот Слова и крот Камня поселились в соседних тоннелях заброшенной системы.

— Ты бы в самом деле вступился за Доддера, как сказал Флинт? — шепотом спросил Бичен Мэддера.

— Флинту не стоило об этом говорить, но — да, я бы вступился. Какой он ни есть и что ни совершил в жизни, но теперь он данктонский крот, один из нас, разве не так?

Когда Бичен задал тот же вопрос Доддеру, тот ответил:

— Я бы вступился, но ты, Бичен, никому об этом не рассказывай. В боевой ситуации он бы не знал, как себя вести, а я — старый вояка и сразу нашелся бы.

Немного позже Триффан повернулся к Мэддеру и сказал:

— Говорят, на твои тоннели стоит посмотреть. Не окажешь ли ты нам честь, проведя нас по ним?

— Покажи нам их, пожалуйста, — поддержал Триффана Хей, к удивлению польщенного Мэддера. — Я как раз говорил Триффану, что ты большой знаток растений и деревьев.

Мэддера не пришлось долго уговаривать, и он повел гостей по грязным тоннелям, отшвыривая попадавшийся на пути хлам и мусор, которого становилось все больше, и в конце концов привел всех в тоннели, вырытые им самим. На первый взгляд тоннели хаотично вились мимо живых ясеневых корней наверх, к поверхности, и мало кто из кротов видел раньше что-либо подобное.

Ходы казались прорытыми каким-то странным образом и при этом невероятно заросшими, — странным потому, что в них угадывалась своя система. В этой сухой части леса чувствовалась приятная влага и, куда ни глянь, всюду было на что посмотреть. Здесь, среди зеленых дебрей и исходящего отовсюду чудесного света, отбрасывающего мягкие тени, Мэддер удивительно преобразился: он словно стал частью леса. В этом укромном уголке, устроенном его собственными лапами, исчезла владевшая им ранее подавленность. Он сновал взад-вперед, поправляя корни, подпирая растения и непрестанно болтая. Даже его растрепанная шерстка словно пригладилась, как будто здешняя игра света придала ей новый вид… да, опрятный и чистый, какой только может быть у шерстки. Таким казался Мэддер, и таким было сотворенное им обиталище. Растения на заднем плане оказались крапивой. Высокая, гордая и яркая, она казалась еще ярче, оттененная густым темно-зеленым плющом, обвившим ствол ясеня позади.

— Цветущая крапива смотрится наиболее выгодно, но скоро она поблекнет, как и все цветы. Когда же в июльские и августовские годы солнце снова начнет припекать, глаз будет ласкать папоротник, я дал ему тут разрастись…

Мэддер указал на ростки папоротника, который гости могли и не заметить, поскольку его листья еще не распустились и сам он наполовину скрывался за корнем дерева.

— Папоротник любит тень и сырость, а когда его узорчатых листьев касается солнце, они сияют нежной зеленью, давая ажурную тень.

— Это всего лишь папоротник, — пробурчала не убежденная его словами Кроссворт.

— «Всего лишь папоротник»! — рассмеялся Мэддер с искренним восторгом крота, знающего, что другие заблуждаются, но, когда увидят ошибочность своих взглядов, отбросят предубеждения — и тогда какое же их ждет удовольствие! — Возможно, и так. — Он отошел от гостей, предоставив им возможность судить самим. Что они и сделали — и признали его правоту.

Там было на что посмотреть, в этом тихом оазисе, сотворенном Мэддером у выхода из своих тоннелей, и гости неохотно покидали его, а Мэддер уже спешил показать им другие свои сокровища.

За папоротниками открылась извилистая таинственная тропинка, огибавшая заросли красновато-коричневых стеблей шиповника. Землю устилали скрученные листья бука, придавая воздуху приятный аромат. Кроты то и дело останавливались, потому что в разные стороны поминутно ответвлялись заманчивые дорожки или открывались виды, мимо которых невозможно было пройти. Крот или кротиха смотрели и думали, что мир поистине велик, если в его крохотном уголке можно встретить так много чудесного.

— Все это нелегко сохранять, — сказал Мэддер. — Здесь любят бегать мыши — не знаю почему, — а когда в июне дует восточный ветер, он треплет тонкие веточки и листочки, и их приходится поправлять, если они неправильно загибаются. Столько хлопот!

— Похоже, тут много червей, — заметил Боридж.

— Червей? О, я здешних червей не ем, — с едва заметным упреком ответил Мэддер. — Ведь это только прибавило бы мне хлопот, правда?

— Хм, конечно, — согласился Боридж, предположив, что, должно быть, так оно и есть.

Мэддер все спешил вперед, пока не привел кротов ко второму оазису, весьма отличному от первого. Над ним царило гигантское дерево падуба, чьи сверкающие листья заслоняли свет. Часть листьев опала, но они невредимые лежали на земле, коричневые с желтыми крапинками.

Обойдя дерево, кроты взобрались на небольшую возвышенность, на вершине которой виднелась меловая почва. Такие места встречались в Истсайде, а порой и в верхнем лесу.

Взобравшись на пригорок, кроты увидели кроличьи следы; здесь ощущался также запах ласки.

— Мы все ходим сюда, — сказал Мэддер, объединяя кротов с другими существами, словно все в лесу были едины. — В этой части леса растет три вида деревьев — ясень, дуб и бук, и отсюда мне виден свет каждого из них. Вот колеблющийся, добрый свет ясеня, зеленый, воздушный свет бука — его листья словно шепчутся, и дуб — в Данктоне дубы не такие большие, какие я видел в других местах, но здесь они выделяются. У каждого дерева свой путь, как любила говорить моя мать, и крот никогда не изучит их во всей глубине.

Вот здесь я стоял, когда понял, что мне придется навсегда остаться в Данктонском Лесу, нравится мне это или нет. Здесь я впервые ощутил покой с тех пор, как покинул родную систему. Я думал: да, здесь нет реки с ее особым запахом; нет лысух, перекликающихся над рекой; нет осоки, чтобы любоваться на нее и слушать ее шорох; нет желтых ирисов, так мило покачивающихся на ветру; здесь не порхает зимородок, не услышишь внезапного всплеска форели, — всех этих пейзажей и звуков моего любимого Эйвона здесь нет. Но скажу вам, кроты, и здесь есть на что посмотреть: другие звуки и другие запахи. И много мест, где можно заниматься растениями, как учила меня мать, где никто не побеспокоит, никто не навредит.

Вот что я сказал себе, придя сюда и отыскав здесь кое-что, о чем раньше только слышал. Буковые сережки, орхидеи среди ясеней, благоухающий на ветру в июльский день воронец с черными ягодами, предупреждающими крота о грехе и стыде. Я прихожу сюда, когда хочется подумать.

И тут, ко всеобщей тревоге, Доддер, до того молчавший, повернулся к Мэддеру и заявил:

— Должен сказать, я бы не довел свои тоннели до такого состояния, как ты. Впрочем… — Он оглядел прелестное место, куда привел их Мэддер, и добавил: — Впрочем, должен признать, ты обладаешь кое-чем, чего у меня никогда не было. Да и никогда не будет.

— И что же это, удивляющий всех господин? — тихо спросил Мэйуид, быстро оглянувшись и сверкнув глазом, чтобы предостеречь остальных от каких-либо слов, которые могли испортить торжественность момента.

— Мэддер умеет создать место, где чувствуешь себя как дома, а не как во временном пристанище, — сказал Доддер. — Замечательный уединенный уголок, куда вряд ли забредут гвардейцы, потому что трудно ожидать здесь такое. Честно говоря, Мэддер… я тебе завидую.

Мэддер перестал нервно теребить шерстку, и в его диковинных косых глазах, уставившихся на Доддера, сверкнуло неподдельное удовольствие.

— Значит… тебе здесь понравилось? — спросил он с трогательной робостью.

— Лучшего места я в Данктоне не видел! — не терпящим возражений тоном сказал Доддер. А потом пошутил: — Конечно, если не считать соседей. Скучная публика. Жалобщики, нытики и придиры. Кроты Слова или… — Доддер сделал паузу, улыбнулся Мэддеру, Кроссворт и наконец Флинту, — или кроты, которые вообще ни во что не верят!

— Хорошо сказано, некогда сварливый господин! — воскликнул Мэйуид, и кроты согласились, радуясь, что в такой чудесный день между двумя противниками установился мир.

Услышав о приходе Триффана с Биченом, после полудня к ним присоединились новые кроты, а среди них Бэйли и Сликит.

Скинт рассказал историю о том, как Триффан, ведомый Мэйуидом, как-то раз спас его от неминуемой смерти в лапах гвардейцев печально знаменитого баклендского Слопсайда. Тизл показала, как можно узнать о прошлом и будущем, бросая лепестки шиповника, и кроты выстроились в очередь погадать.

Но когда Бичен подбросил свои лепестки, ветерок подхватил их и понес по лесу, пока они не исчезли из виду.

— Что это значит? — спросил Бичен, но Тизл только печально улыбнулась и сказала, что не знает.

А небо уже темнело, пора было собираться, и все ждали куда. Выбирать предложили Мэддеру.

— Идем к Фиверфью, — сказал он.

Все поддержали его, и Триффан всячески приветствовал этот выбор, так как знал, что она ждет его и Бичена, поскольку завтра — Середина Лета и все кроты должны будут пойти к Камню.

Пока они взбирались на холм, где располагалось жилище Фиверфью, Мэйуид подошел к Тизл и спросил:

— Удрученная мадам, что ты увидела в исчезновении сорванных Биченом лепестков?

Тизл поежилась:

— В ночь, когда Бичен родился, его прикосновение вернуло мне зрение, но лучше бы мне не видеть и не знать, что показали эти лепестки. Рядом с ним должен быть кто-то. Ему нужны все мы. Никто не способен пойти так далеко, как должен пойти он, но никто так не нуждается в помощи.

— Мадам, мы все рядом с ним, — сказал добрый Мэйуид, и Тизл проследила за его взглядом. Кроты, окружив Бичена и беззаботно смеясь, взбирались вверх по склону.

— Он так молод, — прошептала Тизл, — и по мне, лучше бы Середина Лета не наступала. Но она наступит. А кроты стареют.

— Философствующая мадам, кроты стареют, даже такие смиренные, как мы! И мы медлительны, да, да, да, и мы беспокоимся, да, да, и мы не знаем, что будет. Да?

— Да, — согласилась Тизл.

Мэйуид улыбнулся, и вместе они, как могли, поспешили за остальными.

Глава девятая

Через несколько кротовьих недель после того, как Хенбейн уступила Люцерну и Терцу и согласилась помочь им подготовиться к обряду Середины Лета, Госпожа Слова столкнулась с врагом более опасным и хитрым, чем все когда-либо раньше виденные, — с собственным желанием узнать правду о себе, Слове и о воспитании Люцерна.

Что-то было не так, хотя она не понимала, что именно. Нужны были какие-то действия, но она не понимала, какого рода и к каким это приведет последствиям. Только крот, сам сталкивавшийся с подобными вопросами, может понять ее тогдашнее одиночество.

Хенбейн утратила веру в Слово, но не нашла подходящей замены, которая могла бы утешить, и кошмарная реальность истинной сущности Слова под правлением Руна и ее собственным становилась для нее все более ясной. Первое понимание пришло к Хенбейн в тот страшный момент, когда Люцерн ударил ее, и такие откровения приходили также и в последующие дни и недели. Это напоминало набегающие одна за другой волны во время наводнения в тоннеле, где гибнет крот.

Хенбейн окружали страшные сомнения и неопределенность, ее преследовала боль кротихи, ненавидящей саму себя за то, какая она есть, за все, что совершено и чего уже не изменишь.

Гибнущая мать и крепнущий сын кружили вокруг друг друга, ожидая удара. Оба понимали, что момент еще не настал, но скоро, очень скоро настанет — сразу после Середины Лета. До тех пор они нуждались друг в друге, и обоим нужно было притворяться, лицемерить, произносить лживые речи.

Все это время Хенбейн не оставляла одна мысль: на чем было основано воспитание Люцерна, в чем слабость ее сына — если таковая есть? Короче говоря, где Люцерн более всего уязвим?

К этому примешивалось чувство материнской вины, материнского стыда, материнской муки, вызванной воспоминаниями о детстве Люцерна, которое она сознательно изуродовала, о ребенке, растленном с ее помощью… А в результате он скоро придет к своему триумфу, — это ужасно и неотвратимо. Хенбейн не сомневалась, что когда-нибудь Люцерн добьется признания его Господином Слова, а это признание невозможно без прохождения обряда Середины Лета. Она видела, что все его стремления направлены на достижение власти, так же как ее собственные стремления — к тому, чтобы выжить, спасти свою жизнь.

И вот, пока они с сыном обменивались любезностями и прикрывающими ненависть улыбками, а Терц, призвав всю свою двуличность, парил между ними обоими, Хенбейн попыталась составить план, а точнее, постаралась проникнуть в сущность натуры собственного сына, чтобы понять, как сокрушить его.

Ее задача была бы легче и имела бы больше шансов на успех — если детоубийство можно назвать успехом, — если бы Хенбейн понимала, почему в конце жизни она вознамерилась исправить свои ошибки, слишком страшные, чтобы можно было осознать всю их глубину.

Поскольку добро и зло — это светлая и темная стороны одного и того же, в то мимолетное мгновение, когда Люцерн ударил ее, Хенбейн увидела не /только все зло Слова, а еще нечто — более великое и прекрасное, чем она могла себе представить.

И, единожды мелькнув, это нечто — свет, Безмолвие, неистовый огонь стремления к правде — стало дверью, которая никогда уже не сможет закрыться и за которой крот видит доселе невиданную грозную красоту.

Впрочем, Хенбейн, хотя и мельком, уже видела этот свет раньше. При своем рождении она видела упавший в Грот Скалы луч света, перед которым задрожали Рун и Чарлок. То далекое неосознанное воспоминание вернулось к Хенбейн, и этот свет вдруг перечеркнул всю ее жизнь и помог увидеть заново то, что она не видела раньше.

И воспоминания о своей жизни теперь превратились в муку, так как Хенбейн увидела, что жизнь, какая бы она у нее ни была, дала ей многое, ценность чего она не распознала или старалась не замечать.

Должно быть, таких воспоминаний накопилось немало, однако мы, исследующие историю Госпожи Слова, достоверно знаем лишь немногие эпизоды. Некоторые из них казались ей теперь непостижимыми… Например, эпизод с Брейвисом — аффингтонским летописцем, кротом, который вместе со старой Биллоу был вздернут в Хэрроудауне по ее личному указанию. В то время она недооценила их отвагу и лишь теперь пожалела, что не поговорила с этими двумя очень разными, но мудрыми кротами, которых убила, не задумавшись ни на мгновение. Двое из множества…

Но если подобных воспоминаний было не счесть, некоторые выделялись, возможно, ярче всех — тот вечер и ночь, когда она и Триффан познали друг друга в ее норах Высокого Сидима. Вспоминалась страсть и самозабвенный восторг, когда они любили друг друга. Теперь, кротовьи годы спустя, первый раз в жизни она ощутила горечь утраты, потому что осознала: те мгновения близости больше не повторятся, и она слишком поздно поняла, как они были прекрасны, как необыкновенны. Казалось чудом, что ей довелось узнать такой свет, и не где-нибудь, а здесь, в Верне.

И она плакала, что не оценила их по достоинству, и вздыхала с раскаянием и болью.

Эти скорбные воспоминания привели ее к окончательному и полному осознанию, как следует поступить с Люцерном. Ибо результатом той ночи с Триффаном была — и это весьма знаменательно — единственная в ее жизни беременность.

Теперь она плакала, вспоминая, как вынашивала детенышей Триффана. Несмотря на свою слабость, несмотря на все страхи, а главное — несмотря на чувство утраты, которое, она знала, принесет этот поступок, Хенбейн все же нашла в себе мужество приказать Сликит забрать двоих новорожденных. В конце концов двое спаслись — или, во всяком случае, выбрались из Верна живыми.

— Пусть они будут живы, пусть будут сильны… Пусть никто не узнает, кто была их мать, пусть живут без имени… — часто шептала она себе в те дни перед Серединой Лета.

Но третий детеныш, Люцерн, не покинул Верн, остался под ее опекой, и в этой опеке на какое-то время она нашла новую и страшную утеху. Ради сына она убила своего отца Руна, а потом, если бы не темный Звук Устрашения и не тлетворная сила Скалы, она могла бы спасти и Люцерна.

Но злые силы возобладали над ней вместе с династическими устремлениями, и она посвятила своего сына безрадостному Слову, сделав с ним то, что в свое время сделали с ней. Хуже того, она сделала это добросовестно. И еще хуже — чтобы сделать это, она даже отказалась от собственного мятущегося «я», отринула память о Триффане, отринула светлое побуждение, которое на короткое время захватило ее и заставило приказать Сликит забрать двух других кротят.

Потом, когда детеныш созрел для того, чтобы радоваться жизни, солнцу, воздуху и любви, она сама оказалась отринутой, и пришлось позволить ему это.

— Я уступила его Терцу… Уступила…

От этих мыслей когти ее сжались в муке и ненависти к себе за то, что она предала единственное, что осталось в жизни. Из всего содеянного об этом было больнее всего думать.

И все же, как ни порочна была жизнь Хенбейн, она мужественно заставила себя взглянуть назад…

❦

И теперь мы видим, как она играет роль Госпожи Слова, дает позволение начать приготовления к обряду Середины Лета и одновременно храбро сражается с одолевающими мыслями о том, чего она могла бы не совершить в жизни.

К чести Хенбейн нужно сказать, что в конце концов ей удалось преодолеть сожаления и сосредоточиться на сегодняшнем дне, задав себе вопрос: что же делать теперь? По причинам, которые мы скоро узнаем, она не думала, что Люцерна можно исправить. Он был таким, каким сделали его она же сама, Терц и в конечном счете Закон Слова. Вновь и вновь Хенбейн спрашивала себя: в чем слабость Люцерна и как ею воспользоваться?

Живя в погрязшем в междоусобицах вернском мире, Хенбейн понимала, что Люцерн догадывается о ее мыслях и намерениях и вместе с Терцем стремится ограничить власть Госпожи чисто ритуальной ролью, а ее окружить шпионами и загрузить работой, чтобы не осталось времени и возможности каким-либо образом претворить в жизнь планы, если таковые есть у нее.

— Когда придет Середина Лета и она выполнит свою роль… — промурлыкал Люцерн.

— Да, — сказал Двенадцатый Хранитель и ничего не добавил.

Сама сущность подобных кротов заключается в коварстве и лицемерии, обычная их манера — двусмысленности и недоговоренности, и, когда, волею судеб, они движутся к одной цели, трудно упрекнуть их в том, что они до конца не открывают друг другу своих замыслов — как убрать с пути третьего.

Но в чем же все-таки заключалась слабость Люцерна, если таковая была? Над этим-то измученная, окруженная врагами Хенбейн и ломала голову, отлично понимая, что, когда ее обязанности будут выполнены, Терц с Люцерном захотят избавиться от нее. И избавятся. И вновь Хенбейн размышляла о воспитании сына с той Самой Долгой Ночи. Существовало нечто, о чем знали только она и Терц: она — как Госпожа, он — как Хранитель Двенадцатой Истины. Эта Истина содержала один из основополагающих принципов веры в Слово: ни один крот не бывает совершенным; и в обязанности Двенадцатого Хранителя входит выявить, какой слабостью отличается каждый сидим, чтобы в случае надобности Господин или Госпожа могли воспользоваться ею. Эта ядовитая истина, эта червоточина на летней розе — величайшее из искусств Двенадцатого Хранителя. Хенбейн знала, что Терц обязательно вложил в Люцерна какую-то слабость, но не знала, какую именно.

— В чем же она? — сотни раз спрашивала себя Хенбейн. — Да будет мне дано открыть ее!..

Это стремление найти ответ заставляло ее снова и снова перебирать в памяти все, что она могла вспомнить о страшном воспитании Люцерна в когтях Терца….

Мы уже говорили, что, как бы неприятно это ни было, мы должны написать об этом воспитании. Это действительно неприятно, но необходимо. И пусть все, кто отдает своих детенышей на воспитание, задумаются о своих обязанностях и о том, как содействие — или противодействие — природе Безмолвия зависит от любви — или недостатка любви — к своим кротятам.

Чтобы родители твердо усвоили: время быстро совершает свой круг, дети сами становятся родителями, а о кротах судят по качествам, которые он или она почерпнули из прошлого, чтобы сделать в настоящем что-то такое, что обогатит будущее. В настоящем же нет ничего реальнее, и ничто не требует большего внимания, чем находящиеся на попечении крота детеныши. Ничего. В случае успеха ничто не может принести большего удовлетворения. И никакая неудача не может быть страшнее…

Люцерн начинал как все кротята: скулил, сосал молоко, играл — жил. Это был хорошенький кротенок, хотя темный и беспокойный, но многие кротята рождаются такими. И далеко не все становятся чудовищами.

Любуясь на него, Хенбейн ощущала великую радость. Но, слыша, как он скулит, и не понимая почему, уставая от его ребячьей активности и назойливости и не имея необходимого терпения и опыта, Хенбейн не знала, что делать, и злилась на саму себя.

В мрачном месте, где родился Люцерн, в окружении самцов, приученных смотреть на самок с отвращением и страхом, Хенбейн не к кому было обратиться за советом. Немногие матери среди обширного кротовьего мира были так плохо подготовлены к материнству или попали в такое неудачное место для столь великой и в то же время тривиальной задачи — подготовки кротенка к зрелости, причем подготовки с любовью.

Знай она хотя бы, что и так уже сделала больше, чем смогли бы сделать многие матери: сражалась за своих детенышей, помогла всем им выжить и благодаря какому-то инстинкту, более глубокому, чем само время, дала возможность двоим из них спастись… Однако ей не дано было найти в этом утешение.

— Милый мой, лапушка, деточка моя, — мурлыкала она слова, которых сама никогда не слышала от страшной Чарлок.

Хенбейн плакала, видя его счастливым и чувствуя себя неспособной испытывать такое же счастье; хуже того, когда он требовал любви, на нее накатывала волна необъяснимой злобы. Эта злоба таилась внутри нее, и неумение выразить любовь превращалось в ощущение собственной никчемности, заставляя мать выплескивать на невинного детеныша свою обиду и месть за то, что некогда было проделано с ней самой. Пожалеем ее: она просто не знала, как смягчить ненависть, которая в этом маленьком скулящем существе росла рядом с любовью, подобно тому как черный плющ обвивает ствол платана.

Вновь и вновь Хенбейн вспоминала, с какой настойчивостью Терц просил привести к нему Люцерна на Самую Долгую Ночь, чтобы начать обучение:

— Это самое подходящее время, Госпожа, самое подходящее для него.

Она дала согласие и еще раз подтвердила его, но Герц при каждом удобном и неудобном случае продолжал напоминать Хенбейн о ее обещании, вызывая у нее раздражение и чувство вины за то, что она расстается с сыном и передает его чужому кроту, словно желал лишний раз проявить свое искусство Двенадцатого Хранителя.

Хенбейн отнюдь не была глупа и приняла вызов.

— О да, Госпожа, я понимаю, что мое усердие может вызывать раздражение. Но это необходимо, если детеныша нужно полностью подготовить к тому, что его ждет. Я повторяю: чтобы выполнить свою задачу, он должен возненавидеть тебя.

— Какую задачу ты имеешь в виду, Двенадцатый Хранитель?

Поколебался ли тогда Терц? Она следила за его реакцией, изощренная в наблюдательности, как и он в бесстрастности. И не заметила никаких колебаний. И все-таки знала, что он лжет.

— Его задача, Госпожа, — стать Господином Слова после тебя. Стать твоим достойным преемником.

Нет, нет, нет. Тут крылось что-то еще. Что-то задуманное Руном. Что-то…

— Ты — порождение Руна, Хранитель.

Никогда еще Хенбейн не была так близка к обвинению в лживости.

— Но ты можешь меня переделать! — как ни в чем не бывало ответил Терц. Его глаза были холодны и бесстрастны, как и ее собственные.

— Что ж, ладно. Он придет к тебе. Придет. Вот только…

— Слово Госпожи?

— Он будет воспитываться вместе с другими кротятами, как я приказала?

— Я отобрал двоих, Госпожа.

— Расскажи мне о них.

Хенбейн удивилась, обнаружив в себе ревность к этим кротятам, и удивилась тому, что Терц отступил в тень, словно, заметив ее ревность, понял, что один из тех, кого он выбрал, испытает эту ревность на себе. Хенбейн вспомнила, что Терц хотел посеять ненависть между сыном и матерью, и улыбнулась. Один из будущих товарищей Люцерна будет уничтожен, если она так пожелает, — это плата за ненависть сына.

— Первого я выбрал после долгих раздумий, а второго — повинуясь инстинкту, а также выполняя клятву, данную Слову.

И снова Хенбейн удивилась, потому что такие клятвы были редки, особенно редко они исходили от Хранителей, и уж совсем редко — от Хранителей Двенадцатой Истины.

— Первый — это Клаудер, уроженец Хоксвика, умный, агрессивный, хитрый. Это редкий крот, прирожденный лидер, и он хорошо послужит тому, в кого поверит. Если можно так выразиться, Госпожа, как ты служила Руну в его кампании на юге, так Клаудер будет служить Люцерну. Я сделаю его достойным этой великой задачи.

Великой задачи? Терц знал что-то, чего не знала Хенбейн. Терц замышлял нечто большее, чем говорил. И снова Хенбейн различила здесь зловещий коготь Руна.

— А другой послушник, что скажешь о нем?

Терц замялся. Искренне? Или притворяется? Хенбейн не поняла. Ей не нравился этот крот, но про себя она признавала, что он мастер своего дела — и, следовательно, годится в наставники для ее сына.

— Не знаю, что сказать, но обещание сидима перед Словом священно, — ответил Терц. — Не знаю…

— Чего ты не знаешь, Хранитель?

То было удивительное признание, и Двенадцатый Хранитель выглядел небывало смущенным. Этот момент быстро миновал, когда он повторил еще раз, что выбор был сделан инстинктивно, а до сих пор его, Терца, интуиция еще не подводила…

— Говори, — холодно приказала Хенбейн.

Оказалось, у Двенадцатого Хранителя были кротиха и детеныши, что является привилегией Хранителей и допускается при условии соблюдения приличий и вне пределов Высокого Сидима.

Хенбейн, олицетворение власти, позволила себе рассмеяться.

— И что же ты наобещал ей? — спросила она, и ее глаза засветились, когда она промурлыкала: — Ты заставляешь меня думать, что Хранители не так уж черствы и отрешены от жизни, какими обычно кажутся. Так кто же твоя подруга? Скажи мне, Терц.

— Эта кротиха пришла прошлой весной, но не смогла найти покровительства. Ее звали Линтон. Стать сидимом ей не хватило здоровья.

Он чуть запнулся, и Хенбейн заметила это.

— Ты в нерешительности, крот, и все еще с нежностью думаешь о той, которая сумела заставить Хранителя, грозу всех послушников, поклясться перед Словом.

Терц не улыбнулся.

— Она действительно не совсем обычная кротиха. И я пообещал, что если у нее родятся детеныши, то я постараюсь взять лучшего из выводка в послушники, независимо от того, покажется он подходящим для этого или нет. Пообещал перед Словом.

— И кого же ты счел «лучшим», кто будет служить моему «лучшему»?

В голосе Хенбейн слышался сарказм и неприязнь. Если кому-то суждено быть принесенным в жертву ее ревности, это будет сын Терца.

— В прошлом месяце Линтон дала знать, что готова отправить мне детеныша, и я со дня на день жду возвращения моего помощника Лейта, которого я послал за ним. Лейт в таких делах осмотрителен. Я окажу честь ее желанию и выбору, поскольку считаю, что мать, родившая и вырастившая детеныша, если она умна и чтит Слово, как Линтон, — самый лучший судья.

Хенбейн елейно улыбнулась:

— Похоже, у тебя в таких делах большой опыт для крота, давшего обет целомудрия. Ну да ладно… Ты сообщишь мне, когда прибудет этот «лучший»: как его имя и что он собой представляет.

— Я сообщу, Госпожа.

И за несколько дней до Самой Долгой Ночи он сообщил.

Отвратительный Лейт тайно провел кротенка через Верн в Высокий Сидим, к Терцу. Глянув на детеныша, Терц едва удержался от улыбки, даже от смеха, что случалось с ним крайне редко — если вообще случалось. Линтон выбрала самку.

— Я отказываюсь от нее как от дочери, — прошептал он, глядя на миловидную самочку, — но я должен обучить ее.

Однако кровосмешения не было у него на уме, такое даже не пришло ему в голову. Можно сказать, его извращенность остановилась на начальной стадии.

— Как тебя зовут? — спросил он малышку, которая в конце концов родилась от его семени.

— Мэллис, отец, — ответила она.

В ее глазах не было страха. Это были его глаза, а силу духа она взяла от Линтон. Терц ощутил гордость. А потом страх и ужас. Потому что дочь его была недостаточно крепка, и, даже если она переживет обряд Середины Лета — что, конечно, маловероятно, — ее погубит ревность Хенбейн. Возможно, он недооценил Линтон, придумавшую ему такую кару.

— Ты принята, — сказал Терц, — но если еще когда нибудь назовешь меня отцом, я убью тебя.

— Понятно, — сказала она.

А ему стало понятно, что Линтон вырастила дочь в ненависти к отцу.

Терц отвел молодую кротиху к Госпоже Слова, и та ужасно развеселилась.

— Ну, Терц, — со смехом сказала она, разглядывая Мэллис, — и разношерстная же у тебя команда послушников к обряду Середины Лета! Неуклюжий умненький крот по имени Клаудер, твоя дочь Мэллис, которой мать, похоже, выбрала подходящее имя — Злоба, и мой сын Люцерн. — Она снова повернулась к Мэллис и приласкала ее, к явному неудовольствию Терца. — А что, поистине эта самочка послана нам Словом. Она нравится мне, хотя не знаю, переживет ли она обряд посвящения. С виду такая слабая.

Глаза Хенбейн обратились на Терца.

— Предупреждаю тебя, Терц, подготовь этих троих послушников получше, да смотри, чтобы они выжили, ибо если хоть один погибнет, то ты тоже умрешь. Я сама позабочусь об этом. Да поможет тебе Слово в день обряда! А пока я пойду к моему Люцерну, а тебе передам его в темные часы Самой Долгой Ночи.

— Госпожа, я прошу прощения… Не забывай давать ему сосать молоко. Это отвечает твоим целям.

— Знаю, — прошипела Хенбейн.

Все это она вспоминала сейчас в подробностях. А еще больше — ту Самую Долгую Ночь.

❦

Это произошло в небольшой норе, примыкающей к Скале; жизнь в то время еще невинного Люцерна была вверена Терцу, словно для того, чтобы навсегда убить в Хенбейн чувство радости. Она запомнила все детали своего последнего недалекого пути с подрастающим сыном, его доверчивость — так жестоко и подло обманутую! — его ожидание, его распахнутые в любопытстве умные прекрасные глаза. Но за всем этим таился страх неизвестного, страх, который мог перейти в ужас, если бы он или Хенбейн догадались, что грядет вскоре.

Но никаких подозрений у нее не возникло, и так получилось, что невинный кротенок, немного напуганный взрослым миром, но не желавший сердить мать, в ту Самую Долгую Ночь послушно трусил рядом с ней, твердо веря, что это все нужно для его же блага.

И все же внутри его глодали сомнения.

— Зачем?

Этот вопрос он задавал себе снова и снова с решимостью, которая при плохом воспитании может превратиться в злое упрямство.

— Затем, что пришло время немного повзрослеть, любовь моя. Я не могу вечно следить за тобой. У меня много других забот. И Терц научит тебя Слову лучше, чем я. Он опытен в таких делах…

— Зачем?

— Такова воля Слова. Как учили меня, так будут учить и тебя. Ты не все время будешь детенышем. А я стану гордиться тобой и любить тебя больше, если ты будешь учиться.

— Зачем?

— Не бойся, Люцерн. Терц добрый и позаботится о тебе. Люцерн…

Но, не дослушав, маленький Люцерн расплакался.

О да, Хенбейн вспомнила все это, до самого последнего момента: и медленное, изощренное запугивание, и угрозы лишить его своей любви, которыми она частенько пользовалась для своих целей. Губы Люцерна дрожали, он отчаянно хотел довериться матери, но не мог…

— Все будет хорошо? То есть… Я смогу с тобой видеться? Часто?

— Да, по мере надобности.

По мере надобности! Какой кротенок догадается спросить: а кто определит, когда возникнет эта надобность? Какой кротенок догадается, что та, кому он доверял больше всех в мире, передаст право судить об этой жизненно необходимой надобности такому кроту, как Терц? Это предательство оставило в его душе заразу более тлетворную, чем самая страшная парша или чума. Такое предательство любви может уничтожить крота, и часто уничтожает.

В муках Хенбейн вспоминала, как накануне Самой Долгой Ночи Люцерн проснулся с криком. Но насколько ее нынешние муки страшнее тех, что она испытала в последний момент, когда вместе с Люцерном свернула за угол и вошла в нору, где ждал Терц. Тогда она еще сомневалась, еще могла поддаться сомнениям.

— Почему же я не поддалась? Почему?

Горьки ее мучения, горше смерти, когда очень любишь жизнь. Горьки, как жизнь, прожитая впустую.

Свернув за темный угол, Люцерн взглянул на мать, инстинктивно веря в спасение, а она сказала:

— Все будет хорошо.

И эти слова эхом отразили его страх, он понял, что хорошо не будет.

Потом, когда Люцерн в последний раз выдавил храбрую улыбку, обозначившую конец его невинности, изъеденные временем известняковые стены расступились, и там, в тени, дожидался Терц — спокойный, уверенный, не сомневающийся в своей власти. Он улыбался.

Рядом были двое кротят не старше самого Люцерна. Благоговейно взирая на Хенбейн, они зашептались: — Госпожа Слова! Госпожа Слова! — и почтительно склонили рыльца. А потом взглянули на Люцерна, а он на них.

— Это Люцерн, — представил его Терц.

— Клаудер, — сказал самец. Почтительно, но недружелюбно.

— Мэллис, — представилась самочка. Почтительно и расчетливо.

Когда Люцерн присоединился к ним и Терц повернулся, чтобы увести кротят в тайную нору на севере от Высокого Сидима, где их ждало длительное и усердное обучение, Хенбейн отчетливо ощутила, что у нее отняли сына.

— Поздно, — прошептала она, когда они скрылись. Так началось воспитание Люцерна.

❦

Даже теперь о страшном обучении сидимов известно мало. Ничего подобного не существовало во всем опыте кротов Камня, даже в Аффингтоне в самые аскетические периоды. Единственное подробное описание этого обучения оставлено Мэйуидом со слов Сликит, сделанное кротовьи годы спустя после того, как она покинула Верн и, отринув Слово, жила в Данктоне.

Ее повествование, хотя и правдивое, похоже, не полно. Трудно сказать почему — то ли из страха неосознанно развратить тех, кто будет работать с Мэйуидовыми текстами, то ли действительно многое из памяти Сликит просто стерлось. Ясно одно — о некоторых моментах обучения сидимов она умолчала. Но таинственные ритуалы, суровый аскетизм, самоистязание и наказания, обучение допросам и пыткам до смерти с использованием детенышей грайков из других систем, внушение веры, что лишь те, кто предан Слову и получил Искупление, достоин жизни, — об этом Сликит поведала.

Мы не знаем всего, но кое-что можем рассказать о том, как в течение длительного периода между Самой Долгой Ночью и обрядом Середины Лета Клаудер, Мэллис и Люцерн находились в когтях Двенадцатого Хранителя и, когда снова пришел июнь, невинность, доброта, искренность и кротость были полностью вытравлены из их сердец. На подопечных Терца опустилась холодная блестящая пыль взрослости, опыт кротов, видевших больше, чем следует видеть кротам, совершивших сверх того, что следует делать кротам. Их мечты и пугающие фантазии исполнились. Обучение послушников было нацелено на одно: научить их, как лучше всего обращать других на службу Слову, обучить мастерству в использовании и растлении других кротов.

Но если все это являлось нормой для обычных сидимов — нормой, которую Сликит позже подробно описала, — то в отношении тех троих Терц имел более далеко идущую цель, беспрецедентную в темных анналах Верна, первоначально разработанную Сцирпасом и претворенную в жизнь Руном через Терца.

Клаудеру, Мэллис и Люцерну надлежало стать троицей, чьей единственной целью было бы окончательное возвышение Слова. Новой Эре, начатой Руном и продолженной Хенбейн, предстояло найти свое завершение в Люцерне, а двое других должны были сделаться его ближайшими соратниками.

А потому из троих когда-то невинных кротят Терц выращивал не просто сидимов. Этим троим уготовано было стать архисидимами и совершать то, чего не может никто: один — Клаудер — будет силой вести за собой, другая — Мэллис — растлевать, а именем третьего — Люцерна — будут возвеличивать славу и несокрушимость Слова.

Назовем вещи своими именами. Терц добился своего истязаниями души. Лишением света. Голоданием. Оскорблениями и побоями от кротов, которых приводили единственно для этого, а потом убивали. Полным насыщением подростковой похоти. Разлагающим, иссушающим заучиванием Истин. А единственным знаком почтения к Люцерну и его порочной привилегией было позволение по-прежнему сосать свою мать.

Темны, темны и нескончаемы должны казаться послушникам те кротовьи годы. Садизм и мазохизм, тронутые огнем восторга. Воспоминания об испуганных подростках, приговоренных стать жертвами Слова. Кровь и когти. И все это вокруг темного подземного озера к северу от Доубер-Джилла, на чьих берегах Терц поселил их и в чьих водах разве что не топил, чтобы лучше подготовить к грядущему обряду Середины Лета.

Никто не мог выполнить эту задачу лучше Терца.

И Хенбейн видела успехи сына в учебе, потому что каждый день кормила его, каждый день ощущала его ненависть за свой отказ забрать его, каждый день видела перемены в нем. Она стала свидетельницей и соучастницей его растления. Она сама была частью зла.

— Я была злом. Я есть зло. Я убила невинность моего сына, мою радость жизни, и теперь я должна убить его.

Таково было осознание Хенбейн своей роли в те прошлые кротовьи годы и ее неизбежных последствий. Но как убить обученного, могучего крота, рядом с которым Клаудер, Мэллис и Терц — трое заботящихся о его возвышении, которое даст им власть и славу?

И снова она спрашивала себя: «В чем же его слабость?» — и молилась (какой силе, если не Слову, ей было все равно), чтобы пришел день, когда она наконец узнает это. И чтобы этот день пришел до Середины Лета, потому что потом будет поздно.

Глава десятая

В холодном Верне наступила Середина Лета, и черная, внушающая трепет тьма в подземном Гроте Скалы Слова начала рассеиваться от света, порождая зловещие кротовьи тени.

Послушники, ждущие обряда посвящения в сидимы, уже давно собрались и теперь толпились в нижней части грота, у самого края озера, на дальнем берегу которого возвышалась Скала.

В течение ночи все двенадцать Хранителей один за другим заняли свои места у края грота, оставив свободной самую дальнюю, самую темную верхнюю часть, куда не дозволялось ступать никому, кроме Госпожи Слова.

Когда свет восходящего вдали солнца заиграл на кривых трещинах в потолке, все замерли в ожидании. Ни звука, кроме стука капель и журчания воды да визгливых криков летучих мышей наверху, раздраженных светом и в негодовании покинувших свои насесты.

Двенадцать Хранителей затянули протяжный гимн. Это было начало обряда — песнопение, чьи древние замысловатые ритмы будут следовать за медленным перемещением яркого луча света, падающего в грот, когда солнце достаточно высоко поднимется на небе.

Сначала луч света совсем короток и остается в вышине среди темных щелей, но потом, с продолжением гимна по мере восхода солнца, свет усиливается, проникает в грот все ниже и проходит через все его пространство.

Трепещущие послушники наблюдают, пока вдруг, в момент, который они уже никогда не забудут, свет достигает точки, где самым таинственным образом появляется Господин или Госпожа в позе глубокой задумчивости: ни малейшего движения, шерстка сверкает на солнце, глаза — непроницаемые колодцы темноты — готовы отдать приказ, которого боятся даже самые самоуверенные из послушников.

Песнопение становится ниже и громче, и послушники ощущают, как тонут в его звуке, а луч света придвигается к самой кромке озера. Когда первый солнечный зайчик, отразившись от воды, падает на Скалу, Господин произносит первое слово; и в то утро Середины Лета его сказала Хенбейн:

— Начнем.

Никто, кроме прошедших обряд сидимов, не поймет страха, возбуждения и ужаса, охватывающего послушников в этот момент: «Начнем!».

Теперь все их жизни висят на волоске; к окончанию дня чья-нибудь неминуемо закончится, многие же действительно начнут жизнь заново — измененную, вырванную из когтей самого тяжелого из всех ритуалов Слова.

Когда Хенбейн в тот июньский день произнесла команду, среди собравшихся воцарилась мертвая тишина и взгляды послушников в страхе сосредоточились на единственном луче света, продолжавшем двигаться и теперь бывшем наполовину на берегу, а наполовину в озере, где бледно-зеленое известняковое дно уходило вглубь и терялось в колеблющейся холодной воде.

Яркость луча только подчеркивала темноту грота, лишь на Скале играли зайчики отраженного света. Скала останется такой еще несколько часов, пока путь луча через озеро не завершится и луч не упадет на саму Скалу, а потом поднимется туда, откуда пришел, — в ночную тьму. Но к тому времени много молодых кротов, ныне загипнотизированных светом, утонут, будут мертвы и больше не увидят света. Это и есть — или было — величайшей иронией кротовьего мира: кроты Слова празднуют Середину Лета днем, в то время как кроты Камня осуществляют свой ритуал, когда вернется ночь. Но пока… пройдем через страшный обычай Слова…

❦

Хенбейн по-прежнему восседала на каменном выступе в дальнем конце грота. Высокая пещера позади нее вела туда, куда запрещалось входить сидимам, — там покоились останки прежних Господ Слова. Их тела давно уже превратились в сталагмиты, скрывшись под известняковыми корками, образованными капающей с потолка водой, которая потом струйками стекала вниз по невидимым расселинам, питая огромное озеро.

Через одну из таких расселин, узкую, темную, куда не ступала лапа крота, кротовьи годы назад Мэйуид увел Сликит, и оба унесли по тогда еще безымянному детенышу Хенбейн, рожденным ею от Триффана, которые впоследствии станут Уорфом и Хеабелл. Побег стал возможен благодаря благоговейному трепету, что испытывали сидимы перед этим местом, и неохоте, с которой они выполняли приказ Хенбейн догнать и убить беглецов.

Что же касается тех пяти сидимов, подчинившихся приказу, то ни один из них не вернулся назад, заблудившись в темноте. Возможно, они утонули в страшных Клоаках, куда засасывает неосторожных путников. Кроме того, вернские тоннели нередко затопляются, и кроты гибнут там. Предполагалось, что Мэйуид, Сликит и кротята тоже погибли там, и никто не верил в их спасение, кроме Хенбейн, не терявшей надежды, что ее детеныши уцелели.

Не раз Хенбейн оглядывалась назад, на пещеру с причудливо искаженными, словно оплывшими фигурами прежних Господ Слова, и ее взгляд останавливался на последнем из умерших — Руне, убитом ею отце. Его тело уже покрылось коркой и затвердело в поблескивающих кристаллах известняка; черные когти приобрели молочную белизну; спина бросала отблеск на стоящую сзади гротескно искривленную столетиями фигуру какого-то Господина, рыльце которого неестественно удлинилось, и с него капала вода. Позади уходил в темноту самый большой из питающих озеро тоннелей. Содрогнувшись, Хенбейн отвернулась и стала наблюдать за началом обряда.

Любой посвященный сразу заметил бы, что рядом с каждым Хранителем теснились прикрепленные к нему послушники. Кроме самой Хенбейн, среди остальных кротов выделялись четверо, занявшие место непосредственно под возвышением, где стояла она: Терц, Клаудер, Мэллис и Люцерн.

Таков был леденящий кровь авторитет Двенадцатого Хранителя, что Терца заметили бы в любое время и в любом окружении; но в тот день во время обряда он выделялся особенно.

Его большое худое тело было настолько неподвижно, что иные кроты приглядывались, жив ли он вообще: об ном говорили лишь открытые внимательные глаза да едва уловимое дыхание. Чуть пониже Терца, справа, стоял Клаудер, уже вполне сформировавшийся крот с безжалостным взглядом; его физическая сила была очевидной и грозной. Слева от Двенадцатого Хранителя стояла молодая кротиха — Мэллис, его дочь. Многие пробивались вперед, чтобы посмотреть на нее. Сходство было несомненным: голова и тело такие же худые и темные, как у отца, и те же глаза. Хотя ростом она уступала Терцу и Клаудеру, нечто в ее глазах и челюстях предостерегало крота от того, чтобы встать у нее на пути, тем более в ту Середину Лета, поскольку, как и остальные, она боялась и страх делал ее миловидные черты злобными.

Последним в этом квартете был Люцерн, занявший особо привилегированное место позади и выше Терца, ближе всех к своей матери Хенбейн. Самым пугающим в Люцерне было бесстрашие, с которым он встречал близящийся обряд. Его черные глаза смотрели с вызывающей самоуверенностью. Люцерн не был похож на крота, который может потерпеть неудачу.

Собравшись вместе, эти четверо представляли собой могучий заслон, стоящий перед Хенбейн; их можно было принять за телохранителей Госпожи Слова — или за конвоиров, что, как многие знали, в данном случае более соответствовало действительности.

Мало кто верил, что Хенбейн излечилась от безумия, поразившего ее в начале июня, и Верн полнился слухами, что эти четверо во главе с Терцем или самим Люцерном выходили ее для нынешнего обряда, и только для него. Потом… как знать. В сущности, она уже выполнила свою задачу. Люцерн вполне способен заменить Хенбейн и занять ее место; Терца, своего наставника, он сделает вторым по могуществу во всем кротовьем мире. Если Люцерн так решит, никто не станет возражать: этот сидим будет более сильным Господином, чем нынешняя больная Хенбейн.

Немало было и других слухов, особенно о Мэллис, о том, как Люцерн с Клаудером пользовались ею — с ее согласия, и даже еще более гнусных: как она и ее собственный отец, Терц… Но мало кто из присутствующих осмеливался долго смотреть на нее. Мэллис словно чувствовала чужие взгляды и обращала на любопытствующих свои прищуренные глаза, оставляя у крота ощущение, что он отмечен для будущей мести, если вызвал ее неудовольствие. В Мэллис было что-то от прельстительной властности Хенбейн, но ничего от ее странного очарования. Однако теперь… все стало ничем перед реальностью надвигающегося обряда.

— Начнем! — сказала Хенбейн, и, когда эхо ее короткого приказа затихло в гулкой вышине, вперед вышел Первый Хранитель.

Это был старый худой крот со сморщенным рыльцем, сохранивший, однако, величие. Подойдя к воде, он обернулся и дал знак послушнику, чтобы тот приблизился к нему. Из рядов выступил молодой крот. Хранитель затянул гимн, обозначивший начало обряда Середины Лета. Его голос, холодный и удивительно мощный для такого возраста, вызвал устрашающее эхо отдаленной Скалы. Казалось, свет затрепетал вокруг старого крота, а черная вода озера отхлынула в самые темные уголки грота.

Первый Хранитель замолк и огляделся, стоя передними лапами в воде. Он посмотрел на крота, замершего перед ним опустив рыльце у самого края озера.

— Поскольку сей крот был допущен к знаниям Слова, — произнес Хранитель, — пусть он возблагодарит Слово за его милость и с благодарностью примет суд в холодных водах его справедливости. Если Слово сочтет тебя достойным, значит, ты будешь жить, если нет — ты умрешь и отправишься в Клоаки, чтобы в вечных и справедливых муках каяться в своих ошибках. Благодарен ли ты за свой жребий?

— Да, — робко прошептал послушник.

— Ты готов?

— Да, — еще тише ответил тот, его бока заметно дрожали.

— Тогда приготовься отдать во власть и могущество Слова свою волю и последние следы своего стыда и тщеславия — здесь, сейчас, пред нами, твоими свидетелями.

— Я приготовился! — сказал послушник.

Первый Хранитель возложил лапы на голову ученика, и Хенбейн властным тоном произнесла:

— Из тех, что стоят пред нами, о всемогущее Слово, некоторые неуверенны и слабы, их желания лживы, их намерения не совпадают с твоей целью. Да покарают их твои темные воды, и мы станем свидетелями их позора!

— Да будет так! — сказали остальные одиннадцать Хранителей.

— Да будет так! — повторила Хенбейн. Это был знак Первому Хранителю скомандовать ученику повернуться рыльцем к Госпоже.

— Послушник Бренден, уроженец Хаука, представляю тебя к посвящению Слову! — сказал он.

— Кто является вторым поручителем послушника Брендена, уроженца Хаука? — спросила Хенбейн.

— Я, Четвертый Хранитель, — шагнув вперед, сказал один из Хранителей.

— Послушник Бренден, готов ли ты объявить о своем согласии пройти испытания Словом перед Скалой и этими свидетелями? — спросила Хенбейн.

— Готов, — ответил послушник.

— Через этот обряд ты станешь сидимом или бесславно погибнешь. Сидимы являются единственными истинными представителями Слова, посвященными в его тайны, приобщенными к его могуществу, разделяющими его цели. Они исповедуют веру в Истины, открытые Сцирпасу на этом святом месте, и каждое новое поколение должно подтвердить свою преданность Слову. Твое обучение было признано завершенным Первым Хранителем, и за тебя поручился Четвертый Хранитель. Настал час твоего испытания. В своем торжественном обещании ты подтвердишь свою верность Слову.

Хенбейн умолкла, и наступила зловещая тишина. Собравшись с духом, послушник ответил предписанными словами:

— Я, послушник Бренден, уроженец Хаука, подтверждаю и объявляю свою веру в Слово и в мощь Искупления.

Снова заговорила Хенбейн:

— Сидим призван вести кротов за собой, заботиться о них, дабы они могли служить Слову и показывать проклятым путь Искупления. Его обязанность — следить за душевным здоровьем своих подопечных, награждать добродетель и безжалостно карать в соответствии с Законами Слова всех погрязших в заблуждениях. Он признает абсолютную власть Господина или Госпожи Слова и учит тому же других. Все сидимы действуют заодно и, благодаря своему познавшему истину правителю, следуют верному пути. И чтобы мы, последователи великого Сцирпаса, узнали твою душу и намерения, и чтобы те из вас, избранных, кому дано пережить обряд, стали свидетелями твоего признания, я, твоя Госпожа, требую от тебя произнести торжественную клятву. Веришь ли ты, насколько ведомо тебе твое сердце, что Слово призвало тебя на службу и на труд сидима?

— Я верю, что Слово призвало меня.

— Признаешь ли ты начертанное Слово откровением, необходимым для спасения кротов?

— Да, я верю в это.

— Признаешь ли ты учение об Искуплении?

— Поистине я верю в это.

— Принимаешь ли ты на все времена суд Господина или Госпожи Слова и дисциплину сидимов?

— С благодарностью принимаю.

— Будешь ли ты прилежен в изучении Слова, в молитвах, в дисциплине, в поддержании правды против заблуждений?

— С помощью Слова, буду.

— Будешь ли ты стремиться претворить свою жизнь пусть даже в смерть, если такова воля Слова?

— Со смирением — буду.

— Будешь ли ты во все времена свидетелем Слова и истинным вершителем его воли?

— Как меня учили, буду.

— А теперь давайте помолимся за послушника Брендена. О Слово, если такова твоя воля, пусть он останется жить. Дай ему силы с честью пройти обряд и стать сидимом!

— Да будет так! — воскликнули вместе послушники и Хранители.

— Так пусть же Слово засвидетельствует твою веру, пусть воды озера очистят твое тело и пусть Слово будет милостиво к тебе, если заблуждение вкрадется в твое сердце! — Этими словами Хенбейн закончила Клятву Согласия, являвшуюся первой частью церемонии, и кивнула Первому Хранителю, чтобы он продолжал обряд.

Напуганный послушник медленно попятился в озеро и сохранил равновесие только благодаря крепкой хватке Хранителя, державшего его за правое плечо. Было очевидно, что милость Слова сейчас подвергнется испытанию.

Четвертый Хранитель, второй поручитель послушника, теперь тоже зашел в воду и, протянув лапу, схватил послушника за левое плечо.

— Да свершится над сим послушником суд Слова! — сказала Хенбейн, когда двое Хранителей положили лапы на горло Брендена. Резким движением они закинули ему голову назад, так что крот со всплеском почти полностью скрылся под водой.

В своем рассказе об обряде Сликит говорила, что была совершенно не подготовлена к шоку от ощущения ледяной воды на голове, рыльце, в глазах. К этому добавлялись полная дезориентация и уязвимость, которые испытывает крот в подобной позе, и они усугублялись тем, что ее держали так, пока дыхание не сперло в легких и ее не охватила паника.

Тогда, говорила Сликит, так же внезапно, как погрузили, ее вытащили под ослепительно яркий луч света из трещины в вышине. Острые, сдавливающие горло когти повернули ее к Скале, и круговорот темного звука, созданного эхом от пения кротов перед Скалой, показался ей новым утоплением, еще более страшным.

И тогда Хранитель прошептал ей:

— Плыви! И да будет с тобою Слово! Плыви и помни все, чему тебя учили. Держись левее и не останавливайся, не ослабляй усилий ни на мгновение. Плыви!

И она поплыла через пугающий, леденящий, отупляющий холод озера, через ослепительный свет к Скале — а та словно отступала с каждым отчаянным гребком, и от невероятного холода немело не только тело, но и ум.

Так Сликит рассказывала Мэйуиду; то же самое, должно быть, ощущал послушник Бренден из Хаука. Все взгляды устремились на него. Он должен был доплыть до Скалы, начертить на ней знак и вернуться обратно. Если возвратиться назад слишком быстро, не оставив пометки, умрешь от когтей Хранителя-Наставника и поручителя. Если плыть слишком долго и медленно, потеряешь ориентацию, поддашься холоду, начнешь блуждать, и это тоже смерть — от стремительных, затягивающих водоворотов у середины Скалы.

— Держись левее! Все время левее! — был традиционный совет, и поколение за поколением послушников удивлялись, почему Хранитель-Наставник так надоедливо повторяет одно и то же.

Но теперь Бренден начал понимать — истинное Слово, он понял! Вода сковала его холодом, когда послушник поплыл на луч света в колышущуюся тьму и услышал то, о чем его предупреждали: жуткое многоголосое эхо своего испуганного, отчаянного дыхания, отражающееся от скалы впереди.

— Плыви на звук, — говорили ему. — Питайся от его силы, чтобы стать сильнее, иначе его слабость ослабит тебя.

Но Бренден чувствовал слабость, а также панику, потому что в неведомой темной глубине под собой ощутил мощное течение, относящее его в сторону, хватающее за выбрасываемые вперед лапы. Дыхание его стало частым, отчаянным, и страшное эхо несло с собой слабость.

Как и многие до него, Бренден старался вспомнить кротовьи годы тренировок. Чтобы сохранить силы, он решительно устремился вперед, к левой части Скалы, и, преодолев смертельно опасный участок, оказался у цели.

— Левее, левее, — шептал он, стуча зубами при виде призрачной темной пасти в середине Скалы, куда засасывалась вода и куда невидимый поток начал затягивать его. Там, в вечном проклятии Клоак, пропали предыдущие неудачники.

— Левее!

Память о тренировках начала изменять Брендену, безнадежность сковывала отчаянно гребущие лапы, темный звук завораживал и манил к себе, и все, чему учили послушника, оказалось напрасным. Паника охватила крота, и он стал очередной жертвой…

Его лапы протянулись к Скале. «Левее! Левее!» — твердила ослабевающая память, но его несло вправо, течение становилось все более стремительным и неумолимым.

Бренден сделал роковую передышку, чтобы оглядеться в поисках спасения, но спасения не было. Он увидел лишь луч света и далекие силуэты кротов, а течение несло его в самый центр темного звука — отражения его собственного страха. Страха осязаемого; страха, имеющего вкус; страха, ощущаемого как все возрастающая боль; и отчаянные гребки послушника становились все более беспорядочными. Скала нависала над ним, а на ней виднелись надписи. Никто не видел их так близко, кроме тех, кто сразу после этого и умер.

Тогда он закричал, послушник Бренден из Хаука, и от его крика Скала издала звук, страшнее которого никто не слышал прежде. Он возник как черный коготь, пронзающий и выворачивающий кишки, и это было хуже повешения за рыльце, а как только Бренден успел издать второй крик, темная вода затянула его и завертела в круговороте. Последним рывком, последним осмысленным усилием послушник попытался дотянуться до Скалы, но тщетно. Течение ободрало ему голову о низкий свод и засосало вниз. Бренден ощутил отчаяние, поняв, что все испытания в его жизни, все надежды, все опасения, все вообще, даже любовь, даже первые детские воспоминания, вели в никуда — только к этому безнадежному ужасу и чувству, что разрываются легкие.

Так послушник Бренден был потерян для мира. Донесся лишь его предсмертный крик и царапающие звуки, усиленные эхом и вселившие еще больший страх в остальных послушников. Эти звуки придали Хранителям вид судей и палачей, а Хенбейн, мрачная и спокойная, манящая и безжалостная, показалась олицетворением самого Слова.

— Следующий! — сказала она, и второй ученик Первого Хранителя нерешительно вышел вперед, и церемония обряда возобновилась.

❦

Еще трое погибли, выжил пока один, — и это был последний из учеников Первого Хранителя. Зловещее начало. Оно омрачит будущее этого Хранителя. О наставнике судят по его ученикам — так говорит Слово. Но когда выживший выкарабкался на берег, всеобщий страх, поселившийся в гроте, сменился чрезмерным энтузиазмом. Если смог один, смогут и другие! Это возможно!

К своему кругу посвящений приступил Второй Хранитель, затем следующий, и глубоко в черном сердце Верна обряд продолжался весь этот день Середины Лета. Зловещее начало проложило путь серии удач, и, пока луч света двигался через озеро к Скале, несколько послушников благополучно доплыли до Скалы и вернулись обратно.

Так прошло тринадцать посвящений, а потом, уже среди учеников Четвертого Хранителя, еще одна смерть, за ней еще одна, за ней третья. Мрачные предчувствия охватили свидетелей ритуала, так как умирали знакомые им кроты и умрут еще другие. Ничего не оставалось, как со все усиливающимся трепетом смотреть на Хенбейн и выполняющего обряд Хранителя и завидовать тем, кто уже успешно прошел испытание.

С этими выжившими произошло странное превращение. На них словно снизошел свет успеха и самоуверенности — жесткий, безжалостный свет кротов, которых испытывали и испытали, и теперь они ощущали свою исключительность и не считали достойными уважения тех, кто еще не проявил себя. Такое пренебрежение к остальным со стороны только что прошедших посвящение и есть главная цель обряда Середины Лета. Он готовит кротов к подавлению других и к тирании, теперь уже в роли настоящих сидимов.

Тем временем своей очереди дожидались Клаудер, Мэллис и Люцерн.

Частью великого искусства, которым владеет Двенадцатый Хранитель, является невозмутимость, сохраняемая в течение всего обряда, и уверенность, что его ученики уцелеют. Они же подвергаются двойному испытанию: видят гибель кротов и дольше других сталкиваются с высокомерием, открывшимся у выживших.

Терц вроде бы хорошо справился со своей задачей: за весь день ни один из его учеников не дрогнул и не подал виду, что волнуется. Наблюдатель мог бы только уловить, как Терц придвинулся поближе к ним, а они к нему, и теперь все четверо казались сплошной кротовьей массой, грозной и устрашающей. Даже Мэллис, самая слабая из троих, проявляла несокрушимое спокойствие.

Над ними возвышалась Хенбейн, как прежде недвижимая, и все же можно было заметить постепенно происходившую в ней перемену. Обряд продолжался, он дошел уже до подопечных Десятого Хранителя (из которых погиб один), а потом и Одиннадцатого (двое из четырех сгинули в пасти Скалы).

Мало кто знал, хотя многие догадывались, о борьбе между Хенбейн и Люцерном, в которой Терц играл двусмысленную роль, и кроты многозначительно покашливали при упоминании ее имени. Она согласилась участвовать в обряде только потому, что у нее не было выбора.

Хенбейн не доверяла сыну. Более того, она давно возненавидела его. Пока ее единственным намерением было попытаться исправить содеянное — свое соучастие вместе со Словом и с другими кротами в превращении Люцерна в олицетворение зла. Но, ощущая собственное бессилие, она со все возрастающим отчаянием наблюдала за обрядом. Какое смятение бушевало в душе Хенбейн всякий раз, когда она поднимала лапу и произносила страшное «Следующий!». Ей было все труднее сохранять спокойствие, все труднее не закричать от сознания собственного ничтожества.

Но она достаточно хорошо знала Терца, Люцерна и остальных, кто был ее стражами. Отсюда не сбежишь. Когда обряд завершится, Люцерн станет законным сидимом, и ее жизнь будет кончена. Хенбейн ничего не оставалось, кроме как надеяться, даже в этот последний час, пока обряд еще продолжается, что может найтись какой-то способ остановить Люцерна.

Внешне спокойная, Хенбейн мысленно перебирала способы спастись. Убить его, убить сына! Будь он поближе, это было бы возможно. Убила же она Руна! Да, в течение дня эти мысли не раз приходили и уходили. Но если не получится… Ее бесчестье будет славным началом его правления. А кроме того, ее когти больше не хотели убийств. Она стремилась к жизни, к жизни и свету, которые следовало узнать раньше…

Может быть, есть надежда, что он не переживет обряда? Еще утром Хенбейн мечтала об этом. Его гибель была бы для нее наилучшим выходом. Но, наблюдая за сыном, видя его самоуверенность, видя, что выживают и более слабые, чувствуя уверенность Клаудера и Терца, она сомневалась, что можно надеяться на такой исход. Только Мэллис представлялась слабой. Она могла погибнуть — но не Люцерн.

И вдруг Хенбейн озарило, она поняла, что делать, и Терц, похоже, почувствовал это, потому что напрягся и не спускал с нее глаз, ломая голову, что же она могла придумать. Что ж… он готов ко всему. Планы великого Руна, исполнителем которых он являлся, будут претворены в жизнь.

Последний из учеников Одиннадцатого Хранителя выполз на берег, осталось всего трое, и собравшихся охватило возбуждение. Предстояло волнующее зрелище с участием Люцерна, сына Госпожи Слова, и Мэллис, дочери Двенадцатого Хранителя. Для остальных послушников, точнее, уже сидимов оно представит интерес в любом случае — успеха или неудачи.

Любопытство, возбуждение… Но и огромное напряжение, особенно для Хенбейн. Никогда она не стояла так спокойно, с такой грозной властностью и величием, какие придает возраст, а глаза не были такими непроницаемыми.

— Следующий! — сказала она.

Терц кивнул Люцерну, и тот медленно поднялся и пошел за Хранителем к кромке воды. Обряд начался точно так же, как и множество до того: Хранитель-Наставник вошел в воду, обернулся и поднял лапы.

В этот момент луч света у него за спиной упал на Скалу, в самую ее середину, и наблюдающие Хранители, и только что посвященные сидимы, и трое ждущих своей очереди послушников смогли ясно увидеть страшную внутренность пещеры, куда стремительно втекало озеро. Солнечный свет над мрачным местом — прямой у основания, отраженный и играющий зайчиками на своде — выхватил надписи на Скале, прекрасные и внушающие трепет. Тихо бормотал темный звук, плескалась вода, и один раз в вышине пронзительно пискнула невидимая летучая мышь.

Терц уже раскрыл рот, чтобы вызвать Люцерна и начать Клятву Согласия, как вдруг Хенбейн наклонилась вперед — первое ее движение за последние часы. Этого хватило, чтобы пораженные кроты затаили дыхание.

— Не его, — негромко произнесла Госпожа. — Не моего сына. Я рассудила, что он еще не готов.

Возбужденный и тревожный гул пронесся среди кротов. Последствия были очевидны: непосвященный Люцерн не мог иметь никакой власти. Непосвященный, он становился ниже, чем был до сих пор, поскольку другие, прошедшие посвящение, теперь имели перед ним преимущество.

На мгновение Люцерн замер, а потом повернулся к матери, сверкнув глазами, в то время как стоящий на берегу Клаудер в ярости шагнул к Хенбейн и Мэллис тоже. Все кроты, кроме одного, пришли в замешательство от короткой фразы Хенбейн. Этим одним был Терц.

Люцерн собрался что-то сказать, возможно, крикнуть, а Клаудер приготовился действовать. Среди кротов пронесся шепот. Только Терц сохранил спокойствие, не уступающее ледяному спокойствию Хенбейн.

— Послушник Люцерн, — прошипел он, — вернись на место. Такова воля Госпожи Слова.

Но была ли в его голосе прежняя уверенность? Предвидел ли он этот ход Хенбейн? Приготовил ли план на такой случай? Или его тоже застали врасплох и он пытался сохранить свою сомнительную преданность? Тогда никто этого не понял, да и теперь по-настоящему никто не знает. На протяжении всех описываемых событий Терц сохранял хладнокровие и сделал лишь одну перемену, о которой узнали другие. Это случилось, когда Люцерн, ворча, вернулся на место и Госпожа Слова еще раз сказала: «Следующий!» Тогда Терц кивнул не Мэллис, как собирался раньше, а Клаудеру.

Смысл этого был довольно ясен. Если послушник Терца потерпит неудачу, то положение Двенадцатого Хранителя серьезно ослабится. Из Клаудера и Мэллис первый явно имел больше шансов на успех, и этот успех, несомненно, придаст мужества Мэллис, когда придет ее очередь, а потом… Никто не сомневался, что Терц придумает способ, как Люцерну получить дозволение Хенбейн — если не по-хорошему, то силой.

Мимо сжавшего зубы Люцерна вперед вышел Клаудер; грот затих от затаенного возбуждения. Луч ярко освещал Скалу, из пасти пещеры слышалось алчное чмоканье, озерная вода плескалась у берега. Никто, кроме Терца и Клаудера, не двигался.

Ни у кого не вызывал сомнений благополучный исход посвящения Клаудера; такой уверенности не было даже в отношении сильнейших из уже прошедших посвящение. Уверенность была в его манерах, в том, как он без помощи Хранителей встал после погружения, повернулся и ровно поплыл к Скале. Ни разу не сбился с ритма, ни разу не отклонился, ни разу не замедлил движение. Дыхание Клаудера вырывалось уверенно и мощно, и темный звук поддерживал его силу.

Его заплыв словно снял общее напряжение. Клаудер быстро начертал на Скале свою отметку, повернулся и уже плыл назад, вода стекала с его рыльца, а спина при каждом гребке высовывалась все ближе к берегу. Он вылез без чьей-либо помощи, самодовольно поглядел на Хенбейн, а потом, вместо того чтобы присоединиться к остальным, успешно прошедшим испытание, снова встал рядом с Люцерном.

— Следующий! — ледяным тоном скомандовала Хенбейн, и вперед мимо Люцерна и Клаудера вышла Мэллис. Она подошла к Терцу, и обряд начался еще раз.

Кроты следили за ритуалом с несколько ослабевшим интересом. После триумфа Клаудера испытание казалось легким, и у прошедших его уже не было прежнего ощущения радости и обновления. Люцерн словно стал меньше ростом, а страх, который все раньше испытывали перед Мэллис, казался нелепым. Что бы ни замышляли Терц с Люцерном, какие бы беды ни преследовали Хенбейн, она снова оказалась на высоте, и выжившие могли расслабиться в предвкушении удовольствий, которые им сулило новое положение сидимов.

Трудно, а может быть невозможно, сказать, почему и когда кроты постепенно, один за другим осознали, что становятся свидетелями переломного момента в истории Верна.

Возможно, это было вызвано напряжением в голосе Хенбейн, словно говорящим, что если Мэллис потерпит неудачу, то Госпожа Слова каким-то образом вновь обретет реальную власть. А может быть, дело было в едва уловимой дрожи в голосе Терца — как будто в последний момент ритуала Двенадцатый Хранитель обнаружил в себе привязанность к этой кротихе, о его родстве с которой все знали. Кроты почувствовали страх Терца за дочь.

Но самое главное заключалось в том, как на протяжении ритуала смотрел на нее униженный Люцерн. В его взгляде тоже была привязанность, о которой никто не догадывался. Не любовь, нет, поскольку подобное чувство было незнакомо Люцерну, и не похоть. Даже не симпатия.

Нужда… Именно нужда. Он нуждался в ней. Существовала какая-то близость между этими двумя: им, отстраненным от участия в обряде, и ею — теперь кроты уже были почти уверены, — не имевшей сил для его прохождения. Таково ли было намерение Хенбейн, когда она не допустила Люцерна к ритуалу, — лишить Мэллис поддержки, которую мог дать его успех? Оторвать от Люцерна? И таким образом сокрушить обоих?

Если да, то подтверждением этому служила агрессивная стойка Клаудера, то, как он свирепо посматривал на Госпожу Слова и вопросительно на Терца, словно ожидая его приказа поднять когти на Хенбейн и убить ее.

Столь явной была его ярость, что некоторые Хранители уже начали подвигаться поближе к Хенбейн, словно вновь признав ее право на власть и желая ей успеха в сохранении своего положения. Они не позволили бы Клаудеру и ему подобным напасть на Госпожу Слова.

Поймите правильно: все это оставалось невысказанным. Все происходило лишь в воображении наблюдавших. Кротом, державшим ситуацию под контролем, сдерживавшим гнев и затаенную злобу, был Терц. Спокойный, неподвижный, владеющий собой. А вокруг раздавался шепот ужасного темного звука от Скалы: он словно отвечал на все, что делали и о чем думали кроты, эхом отражая их молчаливую борьбу.

Мэллис погрузили в воду. Встав, она повернулась к Скале и, сопровождаемая последним советом, который неизменно давался послушникам: «Держись левее! Держись левее!» — отправилась в неумолимое озеро.

Она плыла медленнее, чем могучий Клаудер, но поначалу довольно ровно и прямо. Сияющая пасть оставалась справа, гребки сохраняли размеренность. Озеро мрачно колыхалось, и темный звук не усиливался злобой.

Но когда Мэллис уже почти достигла Скалы и кроты вздохнули с облегчением, она вдруг вскрикнула, и темный звук устрашающе поднялся к вершине Скалы. Мэллис снова вскрикнула, ее смятение усилилось.

Теперь она приближалась к роковому концу, свидетелями которого уже не раз стали здесь кроты в этот день Середины Лета. Гребки Мэллис ослабли, и когда она наконец добралась до Скалы, то смогла лишь скользнуть вправо вдоль нижнего края. Ее метка оказалась слабой и жалкой. Несчастная оттолкнулась от Скалы, чтобы плыть назад, к берегу, по долгому неотвратимому пути, через бурлящую стремительную воду с затягивающими водоворотами. Ее гребки стали беспорядочными; она с трудом продвигалась вперед, когда, полуобернувшись, увидела нависающую Скалу и засасывающую пасть пещеры. И тогда Мэллис выкрикнула незабываемые слова, каких не кричал еще никто из послушников:

— Я не умру! Твоя мощь, о Слово, во мне! Я не умру?

Кроты на берегу, пораженные ее поведением, онемели и замерли. Терц стоял в воде, не отрывая глаз от дочери; Клаудер подался вперед, вытянув лапу, словно стремясь броситься на помощь. А Люцерн… Существуют ли слова, чтобы выразить чувства, каких другие не ощущают? Нет таких слов. Утрата, гнев, отчаяние… непонятная гордость…

— Я не умру! — крикнула Мэллис, а Люцерн выглядел… гордым? Даже когда течение понесло ее на верную смерть? Да! Подавшись вперед, как и Клаудер, прищурив глаза, он вытянул рыльце, и его поза, изящные бока и мех, отливавший сумеречным злым светом, выражали готовность вонзить когти в самое сердце времени и повернуть его вспять. Его дыхание участилось, Люцерн чувствовал, что час его могущества близок, что он вот-вот наступит.

Однако кроты, видя, что Мэллис на грани смерти, и желая быть заодно с тем, кому суждено стать победителем в этом необъявленном состязании, разыгравшемся у них на глазах, инстинктивно затянули зловещее пение, побуждая кротиху Терцева семени покориться неотвратимой смерти.

Люцерн медленно повернулся к ним. Гортанное пение, главным рефреном которого могли быть слова: «Умри, умри, умри!» — вполне органично вырывалось из этих изгибающихся в рычании ртов с оскаленными зубами, из рылец с выпученными покрасневшими глазами. «Умри — и обряд посвящения будет завершен, и мы сможем начать наше празднование! Умри — и начнется наша жизнь сидимов! Умри, ибо ты только задерживаешь то, что могло бы уже начаться!»

Это пение своим завлекающим ритмом вызвало эхо Скалы, оно парило над жалкой фигуркой сопротивляющейся Мэллис. Увлекаемая течением, она продолжала отчаянно бороться со смертью. Ее когти скребли и царапали Скалу, и к древним письменам добавились новые метки.

Но…

— Умри! — донеслось до Мэллис пение.

— Умри! — Эхо, отразившись от Скалы, было полно такой злобы, что ужас охватил всех услышавших его; глаза расширились, чувства словно еще сильнее устремились туда, где сконцентрировалось бессилие — где Мэллис тщетно пыталась спастись. Единственным, кто сохранял спокойствие, был Терц, Двенадцатый Хранитель. Он тоже смотрел, как по прихоти судьбы вместе с дочерью в воде гибнет его репутация.

Слабость угадывалась теперь и в недавнем оплоте силы — Клаудере, он тоже замер и беспомощно смотрел, как у него на глазах умирает подруга по многолетней учебе.

Казалось бы, здесь, в этом гроте, невозможен даже малейший проблеск жалости. И все же воздадим хвалу Камню за его дары: жалость была! Одинокая горькая слезинка показалась на глазах у одной кротихи, у Хенбейн. Она, которая больше всех выигрывала от гибели Мэллис, была единственной, в чьем сердце нашлось место состраданию. Настолько далеко ушла Госпожа Слова по нелегкому пути к свету. Но именно настолько — не дальше.

А больше никто не проронил ни слезинки, да и глаза Хенбейн стали жестче, когда она вспомнила, что смерть этой кротихи сулит ей надежду на победу над Люцерном, и Хенбейн пожалела Мэллис, но не более того.

Постепенно всех поразила странная и грозная тишина; казалось, темный звук достиг пика и на этом его устрашающее действие на кротов закончилось. Теперь отраженное от Скалы эхо начало замирать, а кроты познали страх, худший, чем знали до сих пор, — страх тишины, о существовании которой раньше не подозревали и в которой крот, как учит Слово, становится и вправду ничем.

Вот в этой-то тишине кроты увидели, что Мэллис еще жива. Она вцепилась в Скалу, с кощунственными проклятиями борясь за жизнь. Ее не затянуло в бездну, ее когти ухватились за какой-то выступ или трещину у самой пещеры, а темный, злобный поток бурлил вокруг ее тела. Мэллис больше не кричала, и в наступившей тишине кроты услышали ответ на свое гортанное смертное пение.

— Нет! — прошептала Мэллис, и это слово прозвучало как обвинение им.

Все дрожали, все чувствовали злобу и растерянность. Та, что должна была умереть, не умерла. Скале бросили вызов. Скалу унизили. И все же это был величественный момент, момент откровения, а выжившая, но еще не спасшаяся Мэллис посмела рассмеяться!

И тогда Люцерн двинулся вперед. Словно мрачные тени ожили и двинулись на свет. Будто сами очертания грота начали меняться.

— Хранитель-Наставник, — сказал Люцерн, демонстративно не обращая внимания на мать. — Я произнесу Клятву Согласия. Сейчас же!

— Нет! — крикнула Хенбейн.

Клаудер обернулся к ней, готовый напасть, но Терц прошептал:

— Послушник Клаудер, ты еще не сидим. Обряд не завершен. Но нарушает Закон Слова сама Госпожа. Этот крот хочет произнести Клятву Согласия, и ему нельзя отказать.

Хенбейн беспомощно смотрела, как Клаудер снова повернулся к Люцерну, наклонился к нему, словно защищая, и не было там никого, кто мог бы остановить или перебить последнего послушника, когда он вошел в воду.

— Я верю… Да, я верю в это… С помощью Слова… — громкой скороговоркой произносил он ответы.

Терц выполнял одновременно свою роль и роль Госпожи. Шок от столь явного кощунства был почти осязаем, и некоторые из Хранителей в замешательстве переминались, готовые запротестовать. Но вокруг Люцерна словно сконцентрировался свет и величие момента, и так уверенна, так быстра и ошеломительна была его речь, так сочеталась она со светом и тьмой, царящими в пещере, так отвечала вызову борющейся из последних сил у самой Скалы Мэллис, что никто не посмел помешать Люцерну и тем самым нарушить обряд. А если бы кто-то и попытался, то с большой долей уверенности можно сказать, что Клаудер поднял бы на него когти и вышиб из него жизнь.

Терц дал знак Клаудеру подойти, и они вдвоем — самый главный из Хранителей и послушник, последним прошедший посвящение, — подошли к Люцерну, чтобы погрузить его в очищающие воды озера.

Но даже здесь ритуал был нарушен.

Нетерпеливо махнув лапой, Люцерн сам повернулся к Скале за озером. Он опустил лапы в воду и обдал себя каскадом сверкающих брызг.

— Слово, служению тебе я отдаю всего себя, — сказал он. — Твоей милости я вверяю свое тело, твоей воле отдаю свою душу, твоим целям посвящаю свою жизнь!

С этими словами он бросился в воду и поплыл к Скале, но не_левее и не правее, а прямо к ее темному сердцу, в самую середину, где ждала помощи Мэллис.

Никто из свидетелей судьбоносного в вернской истории момента, кроме Хенбейн, не отрицал зловещего великолепия этого чудесного и ужасного зрелища. Ей же он показался моментом возвращения зла.

Все дальше плыл Люцерн, быстро и уверенно, казалось, само озеро и Скала обеспечивают ему успех.

Воды несли его вперед, луч света, падая на Скалу и играя в отражениях, освещал ему путь.

Это было становление Господина Слова. Это было возрождение сцирпасской власти. В этом было нечто от силы, которая заставит всех увидевших ее следовать за ним всегда. Всех, кроме Хенбейн.

Люцерн подплывал к Мэллис справа, бросая вызов течению, которое должно было снести его. Он отвернулся от Скалы и не касался ее, будто не нуждаясь в поддержке.

— Вернись к новой жизни! Я приказываю тебе! — крикнул он Мэллис.

Темный звук зашептал, возвращая ей силы, и Мэллис поплыла против течения, преодолевая поток. Назад, к потрясенным кротам, по мерцающей воде, а Люцерн смотрел ей вслед. Его могущество не вызывало сомнений.

Он повернулся, взглянул вверх на Скалу, а потом, когда поток приподнял его, дотянулся когтями и смело и властно начертал свою метку.

И такой темный звук раздался тогда, что кроты в страхе заткнули уши, в ужасе закрыли глаза и тщетно попытались спрятать рыльца в неподатливом грунте.

Потом, когда звук начал затихать, они посмотрели через озеро и увидели приближающуюся Мэллис, а чуть позади оберегающего ее Люцерна. И Клаудер у воды уже встречал крота, который, коснувшись берега, будет, несомненно, признан Господином Слова; что касается спасенной им кротихи, она станет его парой, его супругой.

Так они смотрели и продолжали бы смотреть, если бы внезапный шорох не напомнил им о том, что Госпожа Слова наблюдает за собственным смещением. Как один, кроты повернулись и увидели, что Хенбейн скрылась в пещере, где лежали покрытые известковой корой мертвые правители.

— Взять ее! — крикнул Терц. — Своей властью Двенадцатого Хранителя я приказываю вам следовать за ней туда, где лежат Господа Слова прошлого. Схватить ее!

И триумфальное возвращение Люцерна с Мэллис было смазано. Кроты лезли на возвышение, где раньше находилась Хенбейн, и мчались дальше — туда, где она скрылась среди покрытых известняковой коркой фигур.

Преследователи сразу заметили Хенбейн у входа в тоннель, куда вытекал один из питающих озеро ручейков, рядом со сталагмитом, под которым покоился Рун.

— Взять ее! — проревел снизу ее сын Люцерн — еще не вступивший в должность, но общепризнанный Господин. Он только что вылез на берег и старался вскарабкаться наверх. — Все милости тому, кто первый вонзит в нее когти!

Случившееся затем было зловеще и противоестественно. О таком еще никто не слышал. Это было отвратительно. И предвещало нечто худшее.

Хенбейн колебалась, так как, чтобы убежать, нужно было повернуться к неизвестному, а это даже теперь казалось страшнее зла, от которого она бежала. Но кроты окружали ее в жажде вонзить свои когти.

Хенбейн быстро повернулась, но вдруг споткнулась и левой лапой ударила в бок своего мертвого отца Руна. То, что произошло дальше, было столь же неожиданно, сколь омерзительно.

Бок Руна треснул. Его мертвая плоть развалилась. Известковая корка сломалась и обнажила мертвое тело в слизи и темных пупырчатых вздутиях, зловонных пузырях, которые, с брызгами лопаясь, заскользили и потекли навстречу бросившимся к Хенбейн кротам. Смрад превосходил все изведанное ими до сих пор; казалось, все зло собралось в том извергающем брызги, расползающемся месиве, которое было когда-то телом Руна.

На несколько долгих мгновений Хенбейн завязла в разложившейся плоти своего отца и закричала от ужаса. Но она нашла в себе силы справиться с оцепенением, рванулась и оставила растекающуюся слизистую лужу позади. Из потревоженной жижи поднялось еще большее зловоние. Преследователи остановились как вкопанные.

Одни отступили назад, другие — слишком поздно! — обнаружили, что их ноздри и рты забиты отвратительной массой, и не смогли удержать выворачивающую внутренности рвоту. Остальных, отставших, охватил ужас; под оглушительные крики и приказы Люцерна они развернулись и убежали, со слезящимися невидящими глазами, борясь с позывами тошноты.

Но если кто и поразил всех без исключения, так это Люцерн. Сутолока и смятение не позволяли ему пробиться вперед. Но его ничуть не мутило, смрад будто не действовал на него. Гниение смерти не имело над ним власти.

— Хватайте ее! — кричал Люцерн, но никто его не слушал.

— Тогда поднимайтесь на поверхность! — пришлось приказать ему. — Разыщите ее, и суд Слова через меня свершится над ней!

По знакомым ему тоннелям Люцерн повел их наверх. Обряд свершился, и власть перешла в другие лапы. Новый Господин Слова стремился покарать Госпожу, чью власть украл.

❦

А тем временем в самой глубине Верна одинокая Хенбейн бежала от расползающегося трупа отца. С трудом сохраняя сознание, задыхаясь, она бежала в отчаянии, не зная, что ее никто не преследует. Она стремилась на свет и воздух, чтобы спастись от духа разложения. От власти она бежала к безвластию, от владычества к полной незначительности.

Чем дальше убегала Хенбейн, оставляя позади смрад, тем сильнее она ощущала свежесть жизни впереди. Дальше, дальше, к сверканию нового дня.

Она смеялась, плакала и шептала на ходу:

— Веди меня, помоги мне, направь меня туда, где живут те, кого я так давно потеряла. Веди меня…

Хенбейн шла тем же путем, каким шел когда-то Мэйуид; она неслась по следам храброй Сликит, словно чувствуя, что этой дорогой убежали ее дети, чьих имен она еще не знала.

— Помоги мне? — шептала Хенбейн на бегу.

И тоннель помог ей, и воздух очистился, а на поверхности над Верном сиял добрый свет, и она увидела великолепие солнца в небе и обрела новую надежду.

— Дай мне силы! — взмолилась Хенбейн, когда лучи озарили ее старую шкурку, а потом повернулась и пошла через вернские холмы искать тот свет, который у нее еще будет время найти.

— Я найду вас, — шептала она своим давно утраченным детенышам, — и вы научите меня тому, что не было мне дано.

Среди унылых торфяных болот вдруг показалось озеро. Не черное и заросшее, какими обычно бывают озерца в этих местах, а голубое и чистое, как летний день, оно отражало высокое небо. Хенбейн подошла к нему и совершила омовение.

— Свет, заставивший сверкать эту воду, возродил меня, — произнесла она и, выйдя на поросшее вереском открытое место, чтобы высушить шерстку, ощутила, как улетучивается унаследованное ею от родителей зло.

— Мое имя больше не Хенбейн, — сказала она. — Какая бы задача теперь ни стояла передо мною, обещаю, что выполню ее хорошо.

Солнце начало гаснуть, и особая, волшебная темнота Середины Лета укрыла кротиху. Кротиху, которая отныне была уже не Хенбейн, а никому не известной кротихой.

В эту особую ночь другие кроты, вдали от системы под названием Верн, кроты, чьи сердца обращены не к темному звуку Слова, а к великому Безмолвию Камня, гладили лапами друг друга, поднимали глаза к небу и молились за тех, кому повезло меньше, чем им, за тех, кто блуждает и ищет самое трудное из всего — лучший путь.

Так в ночь Середины Лета одна старая кротиха обрела свободу — свободу найти то, что когда-то у темного, грозного озера перед Скалой родители отняли у нее.

— Куда идти? — спрашивала она себя.

А потом со вздохом, наконец доверившись себе, пошла вперед.

Куда?

Кроты, пусть она идет за нашими молитвами…

Глава одиннадцатая

В эту же ночь в далеком Данктоне проходил Посвящение Бичен. По другому обряду, не менее древнему, чем тот, свидетелями которого мы стали в Верне, но наполненному любовью и проходившему перед Камнем.

На широкой поляне, стоя перед кротами, с которыми подружился в июньские дни, Бичен принял участие в том великом Летнем ритуале, что знаменует переход крота во взрослое состояние.

На том же месте, где давным-давно стоял отец Триффана Брекен, а когда-то и сам Триффан, теперь стоял Бичен. Многих из толпящихся вокруг, чтобы с гордостью засвидетельствовать произнесенные Триффаном ритуальные слова, мы уже знаем.

Там были Фиверфью — мать Бичена, Мэйуид со Сликит, добрый храбрый Бэйли, Скинт и Смитхиллз, Маррам — сильные кроты, которых возраст утомил и сделал медлительными, но еще не одолел окончательно.

Были и другие наши знакомцы, изгнанники Данктонского Леса, — Доддер и Мэддер, а с ними ворчливая Кроссворт и веселый умный Флинт.

Здесь были также Тизл и старый Соррел Файфилдский, их тела сморщились, но души сверкали ярко, как звезды, зажегшиеся в небе, когда на холмы и лес стала наползать темнота. Рядом стояли Хей, и Боридж, и Хизер.

Все эти, и еще много других, о ком мы не упоминали в своем повествовании, но, если позволит время, тоже расскажем. Все уцелевшие изгнанники, они собрались здесь со смирением, трепеща в присутствии Камня, словно впитавшего в себя свет луны и звезд.

В лесу постепенно темнело, от огромных деревьев остались одни тени, а ощущение Середины Лета рядом с Камнем все усиливалось, и всеми любимый Триффан — вождь, который предпочел больше не вести других за собой, крот, чьи когти давно забыли свой последний бой и теперь касались земли, изношенные, изломанные, они уже никогда гневно не поднимутся вновь, — Триффан смиренно стоял перед Камнем и читал молитву.

— О Камень! — говорил он. — Многие здесь еще не стояли перед тобой так, как сегодня. Одни не имели возможности, другие — потому что они вообще не кроты Камня, но теперь, будучи членами нашей заброшенной общины, хотят участвовать в нашем ритуале в эту особую ночь и присоединяют свои лапы к нашим. Доведи мою молитву до их сердец, приведи их сердца к моему и услышь в эту ночь все наши молитвы, какой бы веры мы ни были!

Прежде всего мы молимся за тех, кого здесь нет, но будут, если им выпадет такая возможность. За кротов, которых мы знаем, которых любим, которых потеряли, но верим, что они живы…

Бедный Бэйли, всегда готовый пролить слезу, заплакал. Опустив рыльце на лапы, он думал об утраченных сестрах — Лоррен и Старлинг. И Фиверфью, понявшая, о ком он плачет, подошла поближе и, положив ему на плечо лапу, прошептала за него молитву, чтобы по доброте и милости Камня его сестры когда-нибудь вновь встретились со своим названым братом.

А Мэддер вспоминал родную систему на Эйвоне. Доддер, элегантный, серебрящийся сединой в свете Камня, протянул лапу и коснулся крота, которого так долго считал врагом.

— Затем помолимся за тех, чья вера отлична от нашей, — тихо продолжал Триффан. — Мы просим, чтобы они доверились своему сердцу и душе, прежде чем выслушают наши доводы. Ведь, может быть, они правы, Камень, а мы заблуждаемся! Все кроты найдут свое истинное место в твоем великом сердце и там узнают, как много путей ведут кротов туда и как много имен кроты дают тебе.

И наконец, отведи меня обратно к сердцам тех, кто исповедует Камень, — к таким отношусь и я сам. Несовершенный наш дух еще далек от твоего Безмолвия, но он стремится к нему. И все же дай нам гордиться собой такими, какие мы есть, и дай нам всегда думать о восходящем солнце грядущего дня, а не о гаснущем солнце дня уходящего. Направь нас вперед к истине, о Камень, а не назад ко лжи!

Триффан помолчал, чтобы собравшиеся могли обдумать молитву, а также прочитать свои молитвы, которые кроту лучше всего произносить в обществе других, чья вера усиливает его собственную.

Наконец Триффан заговорил снова:

— Середина Лета всегда была любимым праздником кротов, так же как и Самая Долгая Ночь в конце декабрьских лет. Но то темное время — празднование освобождения, оно знаменует приближение весны, когда жизнь начинается вновь. А в эту ночь мы отмечаем момент, когда молодые кроты достигают зрелости. Это время, когда родители должны погладить своих детей в последний раз и пожелать им удачи в грядущей многообразной, богатой событиями жизни. Это время, к которому предыдущие кротовьи годы были лишь подготовкой. Родители обычно не хотят расставаться со своими детенышами. Тяжело думать, что детеныши выросли и мы больше не нужны им. Нам трудно вернуться назад к себе и начать все сначала. Трудно снова найти смысл и наших делах, полагаясь уже на любовь к себе, а не к нашим детям. И для таких кротов обряд Середины Лета тоже полезен.

Но здесь, в Данктоне, в этот погожий июньский день собрались многие, кто не смог завести кротят, кто из-за болезней остался бесплодным. Для них прошедшие кротовьи годы, особенно весенние, были тяжелы и горьки, и ты, Камень, казался черствым и безжалостным. Помоги им теперь. Пусть этот обряд позволит им отринуть постигшее их горе и увидеть себя заново, увидеть то, что у них есть, — и красоту места, где живут, и вновь Обретенную великую свободу.

И все же ты благословил нас всех. Один детеныш у нас родился. Мы знали его младенцем, теперь видим подростком. А сейчас и здесь он станет взрослым. Его присутствие несет нам радость и придает в эту ночь особое значение ритуалу Середины Лета, — особое для нас всех.

Тут Триффан повернулся и дал знак Бичену подойти. Вдвоем они выбрались из кольца кротов и направились к Камню. Ободряющий шепот пронесся среди собравшихся, пока Триффан и Бичен прокладывали путь вперт. я крупные кроты, вроде Смитхиллза и Маррама, отодвинулись назад и подбадривали более робких, чтобы те продвинулись поближе и, пока можно, заняли место получше.

— Священным словам, которые я произнесу этой ночью, меня научил мой отец Брекен, — сказал Триффан. — А тот в свою очередь узнал их от очень почитаемого и всеми любимого данктонского старейшины по имени Халвер. На это самое место они приходили в те дни, когда Данктоном привили Мандрейк и Рун, запрещавшие поклонение Камню

Но храбрый Халвер пришел сюда произнести эти слова, и его поддержал еще один крот по имени Биндль. Они произнесли ритуальные слова, а Мандрейк и Рун убили их за это. Но мой отец, тогда еще совсем молодой, не старше Бичена, встал на место Халвера и закончил ритуал, и тогда Камень помог ему убежать и спас жизнь.

Давайте вспомним храброго Халвера и верного Биндль и своей молитвой пошлем нашу силу тем, кто в эту самую ночь, может быть, столкнулся с такими же опасностями, как когда-то Халвер и Биндль. Мы не знаем их имен, не знаем, где они, но мы верим, что когда обращаемся к Камню с любовью и с искренним сердцем, то и другим кротам — рядом с другими Камнями, вдали отсюда — наша молитва что-то дает.

Триффан вдруг замолчал. Казалось, он чем-то поглощен. И некоторые, в том числе и Фиверфью, подошли поближе к нему. А Бичен протянул Триффану лапу, словно чувствуя, что его наставник ощутил, как кто-то далекий нуждается в поддержке.

— Иногда… — запинаясь, проговорил Триффан, — иногда кроты находятся вдали от Камня и даже не знают его имени, а если знают, то проклинают его. Эти кроты поистине отважны, потому что идут в незнакомое, затененное для их души и сердца место, без проводника, в страшном одиночестве. Если этой ночью где-то есть такие… — Бедный Триффан снова запнулся и своей большой лапой сжал лапу Бичена, будто знал, что этой ночью в далеком Верне блуждает кротиха, у которой больше нет имени… — Если этой ночью где-то есть такой крот, мы добавим к нашей молитве еще одну, чтобы послать к нему — или к ней… Или к ней… — Его повторение «к ней» словно задело какую-то струну в сердце Сликит; она обернулась к Мэйуиду и взглянула на него, а он на нее, и в его глазах было удивление, и он кивнул подруге, чтобы она присоединила свою молитву к Триффановой…

— Пошли им свою помощь, Камень, где бы они ни были и кто бы они ни были, — проговорила Сликит.

— Да! — прошептали остальные, придвинувшись друг к другу. — Да!

И в этот момент Данктон вновь стал истинной общиной, достаточно сильной, чтобы послать свою любовь вдаль, к тем, кто нуждается в помощи.

Эта общая поддержка словно воодушевила Триффана и снова придала ему сил. Взглянув на Камень и протянув к нему лапы, он проговорил:

— После того как мои родители Брекен и Ребекка ушли к Камню, мой сводный брат Комфри, которого многие из вас знали, много кротовьих лет продолжал наши традиции, пока не пришло поистине страшное время, когда данктонским кротам пришлось бежать из родной системы и рассеяться по кротовьему миру. Комфри надеялся и всем сердцем желал, чтобы когда-нибудь кто-нибудь из тех, кто был вынужден покинуть родину, вернулся сюда, а если не они сами, то хотя бы их дети или родичи. Им он завещал свою систему и сказал, что когда-нибудь Камень обязательно вернет сюда покой, и у здешних входов и выходов не будет грайков, и Данктон снова будет свободен. Боюсь, сам я не доживу до того дня, чтобы увидеть…

Кроты испуганно зашептались, но Триффан возвысил голос и продолжал, перекрывая шум:

— Как ни прискорбно, это может оказаться так. Но я по крайней мере дожил, чтобы увидеть начало этого возвращения. Еще в ту ночь, когда в Данктон пришла Фиверфью и родила нам Бичена, в глубине души я знал, что так оно и будет.

Некоторые из нас зовут его Кротом Камня, другие гадают, кем он станет. Да он и сам гадает! — Триффан улыбнулся Бичену, и остальные тоже. — Я скажу вам, кем, думаю, он может стать. Он станет кротом, которым все мы, свидетели его рождения, будем гордиться. До сих пор мне не хотелось говорить об этом, потому что это слишком великая ноша для столь молодого крота. Но сегодня, когда мы свидетельствуем переход юности в зрелость, я скажу.

Бичен родился от блаженного союза Босвелла и Фиверфью. Мой учитель Босвелл, научивший меня величайшему благу, какому только один крот может научить другого, — любви и вере в себя, — послал нам своего сына.

Он послал его сюда, в Данктон, потому что знал, что мы достойно встретим его и расскажем ему обо всем, что знаем сами. Но более того — он послал его в место, где сам обрел счастье, где был принят и нашел дружбу двух кротов, которые любили его даже больше, чем я, — моих родителей. Босвелл знал: здесь Бичен будет в безопасности и научится всему, что понадобится при выполнении великой задачи, стоящей перед ним. Наш Бичен, которого мы все любим, теперь не может долго ждать. Он скоро покинет нас, ему нужно в путь…

Кроты сокрушенно вздохнули, а Бичен низко опустил рыльце.

— Что делать, — просто и печально сказал Триффан. — Сейчас кротовий мир нуждается в нем, и такова природа Крота Камня. Крот Камня — это тот, кто нужен другим, тот, в ком другие найдут свой путь.

Так гордитесь же, кроты, потому что в эту ночь мы, каждый по-своему, выполнили задачу, доверенную нам Босвеллом. Мы довели кротенка до зрелости и дали ему то, что нужно для познания себя. Какими бы ничтожными вы ни чувствовали себя, даже если вы, как вам кажется, дали ему слишком мало, какими бы недостойными вы себя ни считали, своим присутствием здесь, своей принадлежностью к нашей общине вы помогли ему. И теперь все вы в нем. Все хорошее и плохое, что в вас есть, все ваши светлые и темные стороны, ваше спокойствие и ваше смятение.

Из всех систем Босвелл выбрал для его рождения и воспитания нашу. Он доверился нам, зная, что, хотя многие здесь не верят в Камень, они с честью выполнят свою задачу.

Кроты, вы уже оправдали его доверие, и в эту Летнюю Ночь мы празднуем то, что все вместе совершили. Чтобы никто не сомневался в моих словах и не чувствовал, что сделал еще недостаточно, в грядущие летние годы обдумайте хорошенько все, что я сказал, и действуйте соответственно. Бичен не сразу покинет нас. Он еще недостаточно научился письму и должен помочь мне закончить последний текст. Этот текст — Свод законов. А кроме всего, Бичен должен иметь возможность получить от вас то, что вы можете дать ему до его ухода в обширный кротовий мир, когда настанет пора.

Да, он уйдет, уйдет от нас. А может быть, и не он один. Тьма добровольно не уступает свету. Она видоизменяется, находит окольные пути, чтобы превратить хорошее в дурное. И кротовьему миру еще предстоит значительно более серьезная война, чем та, что мы видели, — война, где кроты будут воевать духом правды и мира, а не когтями, зубами и злобой. Крот Камня пришел, чтобы вести нас на эту войну, и мы окажемся в самой ее гуще. Это будет в другом месте, хотя на какое-то время может представиться, что она разыгрывается здесь. Однако, несомненно, главные события произойдут где-то близ Верна, потому что там бьется сердце нынешнего зла.

Дрожь пробежала по спинам кротов, а Триффан продолжал:

— Но она еще впереди, и мне известно о ней не больше, чем вам, хотя я знаю, сколько еще предстоит сделать. Это знание — та печаль, которую мы ощущаем, чувствуя наступление старости и глядя на неуверенные шаги молодых кротов, идущих нам на смену.

Наступила глубокая ночь. Ярко блестели звезды, сквозь деревья светила луна, роняя свое сияние на Камень. Вокруг царили лунный свет и тьма, все замерло.

И тогда Триффан начал читать заключительную молитву ритуала:

В тени Камня,

Среди ночных теней,

В эту ночь Середины Лета

Мы, кроты Данктонского Камня,

Видим нашего благословенного отпрыска…

Росами омоем лапы его,

Ветрами западными шкуру вычистим,

Лучшею одарим землею,

Солнечным светом пожалуем.

Молим семькрат благодать

Благодати:

Милости обличья,

Милости добродетели,

Милости страдания,

Милости мудрости,

Милости верных словес,

Доверия милости,

Милости благообразия.

Лапы омоем потоками света,

Душу отверзем любви когтями, —

Пусть же внемлет он Безмолвию Камня.

Так сказал Триффан, и повторил молитву, чтобы кроты, в том числе и Бичен, смогли запомнить слова и научить молитве других, как в свое время научили Триффана.

— Я не забыл, что кроме меня среди нас есть еще один, кто родился в этом лесу, — продолжал старый крот. — Это Бэйли. Выйди вперед, Бэйли. Мы, знакомые с его историей, знаем о его страданиях, его утрате и его мужестве. Мы знаем о том, что он благополучно привел сюда Фиверфью и она родила нам Бичена. В какую-нибудь будущую Середину Лета, когда меня не станет, молю, чтобы Бэйли был здесь и произнес молитву вместо меня. А теперь, Бэйли, прошу, повтори ее в последний раз для нас, для себя и для Бичена, для тех, кого он потерял, но с помощью Камня еще может найти вновь, — несомненно, в эту Ночь ночей они тоже глядят на звезды и думают о тех, кого любят.

И Бэйли, запинаясь, поскольку был скромным кротом и редко выступал публично, произнес ритуальные слова, чтобы показать, что тоже знает их, и многие, даже не только кроты Камня, шепотом повторили за ним и добавили к этой молитве собственные слова, пожелав Бичену удачи в предстоящих делах.

Потом Триффан вышел вперед и дал Бичену знак прикоснуться к Камню: в эту ночь младшему из кротов полагается сделать это первым. Потом Камня коснулся Бэйли, а за ним остальные, и кроты начали разговаривать и смеяться, ощущая легкость и дух товарищества. Касаясь Камня, все почувствовали, что это прикосновение уходит назад, к великому Безмолвию Камня, и поняли, что даже друг без друга они не одни.

Самыми последними к Камню прикоснулись четверо: Мэйуид и Сликит, Триффан и Фиверфью. Они помолчали, погрузившись в себя, потом отвернулись от тени Камня к лунному свету и увидели Бичена в окружении множества кротов, стремящихся предложить ему свою помощь, пригласить в ближайшие летние годы к себе в нору и пожелать удачи и мужества в грядущей жизни.

— Господа и дамы, следуйте за Хеем, он отведет вас в зал, который смиреннейший Мэйуид хорошо знает! Там легко и весело и много червей! А также историй, господа, и сюрпризов, милые дамы! — Так Мэйуид направил данктонских кротов в Древнюю Систему, чтобы там развлечься и повеселиться, как по традиции положено после обряда Середины Лета.

А Бичен и его мать наконец остались одни вместе с семью опекунами: Мэйуидом, Сликит, Маррамом, Скин-том, Смитхиллзом, Бэйли и Триффаном.

Лунный свет отражался в глазах Бичена и на возвышавшемся над ним огромном Камне, над которым блестело и сверкало звездами ночное небо.

— Я чувствую… что меня очень любят, — чуть не плача, сказал Бичен.

— Значит, Камень помог нам выполнить нашу задачу, которую с твоим появлением возложил на нас Босвелл, — ответил Триффан. — На некоторое время тебе придется вернуться со мной в Болотный Край, потому что тебе еще многим надо овладеть в искусстве письма.

Бичен казался одновременно растерянным и озабоченным. Ему понравилось встречаться с разными кротами, но в тоне Триффана, когда он сказал «вернуться», слышалась суровость, и это означало, что дальше будет труднее, чем раньше.

Однако остальные как будто не заметили этого и один за другим по очереди прикоснулись к нему и сказали то, что только они и могли сказать.

Последней Бичена обняла Фиверфью.

— Мой сын, — прошептала она, — с любовью и нежностью ты ныне и вовеки в моем сердце. Дай мне насмотреться на тебя.

И она посмотрела на него в последний раз — на своего детеныша, своего кротенка, а потом отпустила вниз веселиться с другими, и рядом остался один Триффан.

Он подошел к ней, и вместе они посмотрели на Камень.

— Я отпустила его, возлюбленный мой, и я очень боюсь. И ты тоже скоро покинешь меня…

Старый Триффан не стал ничего отрицать, а только придвинулся ближе.

— Мой любый, что это за кротиха, за которую ты молился?

— Хенбейн, — прошептал Триффан. — Но я сам не знаю почему.

— Ты любил ее когда-то, — просто сказала Фиверфью, — и любишь до сих пор.

— Она родила мне единственных детенышей, кто остался жить, — сказал он. — Я думал сегодня о них. И о ней. Она… она… — И Триффан заплакал, каким-то образом ощутив трагедию Хенбейн.

— Ей нужна твоя молитва, мой любый, больше, чем мне, ибо сегодня ночью я видела моего сына выросшим, сильным, и рядом со мной был ты. Когда он уйдет от нас, мой любый? И куда?

— В сентябре, когда с буков начнут опадать листья, ему нужно уйти. К тому времени он многому научится, и, возможно, ему лучше быть вдали отсюда. Я боюсь того, что может случиться. Мне нужно еще кое-что написать, и я верю, что успею закончить. Боюсь, нас ждет беда.

— Закончи это «кое-что», а потом до осени у нас останется время любить друг друга, — с улыбкой сказала Фиверфью.

— Много, много времени! — улыбнулся Триффан.

До них донеслись звуки смеха и веселья из общего зала в Древней Системе, и бок о бок, касаясь друг друга, Триффан и Фиверфью отправились к друзьям, чтобы вместе отпраздновать лучшее время года.

Часть II. На исходе лета

Глава двенадцатая

После радостной суматохи, сопутствовавшей ритуалу Середины Лета, Бичену не особенно хотелось возвращаться с Триффаном в Болотный Край и снова сражаться с премудростями письма.

И предчувствия не обманули Бичена. Оказалось, правда, он не совсем верно представлял себе, какие именно неприятности ему грозят. Самым худшим были не сами тяготы ученичества, а внезапная перемена в поведении Триффана. Как только они очутились в глубоких тоннелях укреплений Болотного Края, того словно подменили.

Крот-летописец, прежде такой мягкий и доброжелательный, был теперь постоянно озабоченным, безразличным и неприветливым. Он все время пребывал в дурном расположении духа и раздражался по пустякам.

Резкие окрики, жалобы по поводу того, что пришлось так долго дожидаться пищи (к тому же несъедобной!), обвинения в неопрятности (при том, что Бичен не встречал более неопрятного крота, чем Триффан) — вот неполный перечень того, с чем приходилось мириться Бичену. Триффан проявлял крайнее нетерпение в вопросах обучения письму, всячески давая понять, что зря взвалил себе на плечи такую ношу. Из его поведения Бичен мог заключить, что начисто лишен способностей к такого рода занятиям. Когда бы он ни обратился к кроту-летописцу с просьбой помочь, единственное, что тот произносил, было:

— Крот, ты же видишь, что я занят, и все-таки упорно стремишься оторвать меня от дела. Переписывать и еще раз переписывать — вот все, что тебе нужно. Вокруг тебя великое множество текстов, и даже если ты почти ничего в них не смыслишь, должен же ты извлечь хоть самую малость.

— Но, Триффан…

— Что еще?

— Я не понимаю то, что переписываю, к тому же ты не говоришь, хорошо ли у меня получается.

— В самом деле? Ну что же, давай-ка посмотрим. Так, так… Значит, ты не понимаешь вот это? Но здесь же все совершенно ясно даже для крота с крайне убогим интеллектом. Да этот текст не стал бы яснее, даже если бы заговорил вслух. Впрочем, этого нельзя ожидать, не правда ли? Возрази мне, если не согласен! Терпеть не могу, когда молча дуются! Итак, я не говорю, хорошо ли у тебя получается. Честно говоря, плохо. Просто ужасно. Ты должен больше стараться. А теперь о понимании текстов, которые ты переписываешь. Ну что же, лично я чем старше становлюсь, тем меньше понимаю. Ты должен испытывать благодарность, а не обижаться… А теперь мне действительно нужно работать…

Ко всему прочему у Триффана появилась манера молча исчезать, не предупредив, куда направляется и когда вернется. Он лишь строго-настрого наказывал Бичену никуда не уходить, а уж если тому непременно захочется вылезти наверх, ограничиваться ближайшими входами.

И наконец, в довершение всего Триффан был само очарование, когда к ним заходили Хей, Тизл и Мэйуид — единственные три крота, наносившие им визиты. В таких случаях из норы Триффана доносились смех, чавканье, одобрительные восклицания, иногда даже обрывки песен. А Бичен был лишен всего этого, так как именно тогда, когда приходили гости, Триффан давал ему особенно трудные задания. Крот-летописец говорил, что Бичен может присоединиться к старшим, как только выполнит работу, но чаще всего посетители к этому моменту уже расходились. Как казалось раздосадованному Бичену, Триффан бывал рад, что его ученик упустил возможность повеселиться.

Сколько раз у Бичена возникало желание отправиться наверх — туда, где, наверное, светит солнце. Ему хотелось отыскать входы в тоннели, где его радушно встретят кроты, похожие на тех, в Бэрроу-Вэйл. Как ему недоставало свободы, которой он наслаждался дома, как не хватало тепла и юмора Фиверфью! Чего бы он только не дал, чтобы вновь услышать, как спорят Доддер и Мэддер, а флегматичная Хизер читает проповеди о Камне!

Бичена удерживало здесь собственное упрямство и решимость все преодолеть, а также (хотя он неохотно в этом себе признавался) какое-то странное очарование текстов, которые так бережно сохранил Спиндл.

Шли кротовьи недели, и Бичен вдруг обнаружил, что Триффан научил-таки его кое-чему, поскольку он уже понимал наиболее простые тексты. Чем больше он переписывал, тем яснее становился смысл. Из чистого упрямства Бичен не желал переписывать тексты Триффана, и в результате почерк его напоминал аккуратный почерк Спиндла. До работы Бичена приятно было дотронуться.

Теперь, когда Бичен все быстрее переписывал тексты и все лучше их понимал, возрос его интерес к разнообразным предметам, о которых писал Спиндл. Из разговоров Фиверфью и Триффана, слышанных в детстве, Бичен знал о таких местах, как Верн и Аффингтон, Роллрайт и Вен. Теперь он узнал о них еще больше, а также о кротах, повстречавшихся Триффану и Спиндлу в их путешествиях, — все они были описаны в историях Спиндла. И что еще важнее, Бичен познакомился теперь с идеями, касающимися Камня и Безмолвия, а также Слова. Услышал он впервые и о вражде, существовавшей между кротами. Порой, когда Бичен забывал о неприятных сторонах работы под началом Триффана, ему казалось, будто Спиндл находится рядом, а сам он слушает затаив дыхание.

Бичен полюбил Спиндла всей душой. Он утешался, когда, посмеиваясь про себя, читал места, посвященные Триффану. Спиндл писал о нем с нежностью, хотя и сетовал на поведение крота-летописца, характер которого и в те времена был нелегким.

Бичен не раз задумывался о смелых деяниях Триффана в молодые годы, когда тот вел за собой кротов, а также над переменой, которая в нем произошла. Судя по записям Спиндла, раньше он готов был сражаться зубами и когтями и призывать к этому других. Теперь же Триффан, напротив, готов был подчиниться воле кротов-анархистов Вестсайда, даже если это грозило казнью у Камня, а сам лапой бы не шевельнул, чтобы защититься и таким образом нарушить свое пацифистское кредо.

В некоторых случаях из этого долгого и трудного для Бичена периода в Болотном Крае с Триффаном его решимость остаться с кротом-летописцем объясняется исключительно твердостью духа и адским терпением, удивительным для юного крота, даже с такой великой миссией, как у Бичена.

Однако совсем не удивительно, что Бичен не сдавался, несмотря на все, с чем ему приходилось мириться. Ведь, совершенствуясь в искусстве письма, он переписывал тексты, подобные, например, такому вот отрывку из дневника Спиндла, в котором описывается путешествие двух кротов из Верна обратно в Данктон:

«Когда нам оставался всего лишь день пути до Данктонского Леса, я, к несчастью, заболел, съев отравленного червя. Места там были опасные, грайков полным-полно, но Триффан все же настоял, чтобы я лег, и принялся ухаживать за мной. Нужно было добывать пищу, и Триффан выбивался из сил, так как болели его раны (думаю, он до конца своих дней не избавится от этого) да и спать приходилось мало. Не сомневаюсь, что, если бы нас обнаружили в те дни, когда я был слаб и почти все время без сознания, Триффан сражался бы за мою жизнь и не задумываясь отдал свою.

Именно в те дни я впервые осознал и оценил, что за все долгие годы нашего нелегкого путешествия из Верна он ни разу не пожаловался на боль и страдания, которые переносил. Этот крот, когда-то обладавший острым зрением и железным здоровьем, превратился в развалину после того, как его изуродовал Рун со своими сидимами. Триффан часто благодарил меня за то, что спасся, но никогда не признавал, сколь многим обязан себе самому. Он не самый легкий крот из всех, кого я знавал, но это — мой лучший друг».

А вот еще один отрывок, переписанный Биченом. В нем рассказывается о том, как Триффан из Данктона помог двум повстречавшимся кротам, которые были смертельно больны:

«Он настоял на том, чтобы провести с ними несколько дней, но не подпускал меня близко, говоря, что у них заразная болезнь. Когда я пытался возражать, он сказал, что таким кротам нужны забота и утешение, а он может им дать и то и другое, ведь было бы нехорошо отказать беднягам в такой малости. Он оставался с этими кротами до самой их смерти и присоединился ко мне, лишь убедившись, что не заразился чумой. Я молился Камню, прося, чтобы в смертный час Триффана (если меня не окажется рядом) его утешил какой-нибудь крот, как сам он утешил этих несчастных. Пусть мой друг до самого конца чувствует, что любим и не одинок».

Изучая тексты и наблюдая за Триффаном, Бичен в те тяжелые кротовьи недели, вероятно, начал понимать, что старому кроту-летописцу приходится преодолевать в своей работе огромные трудности. Он понял, что неприятные минуты, доставляемые ему раздражительностью учителя, — ничто по сравнению с теми тяготами, которые преодолевает сам крот-летописец, ни словом не обмолвившись об этом.

Несомненно также, что Бичена весьма взбадривало общение с посетителями Триффана — в тех редких случаях, когда ему разрешалось с ними повидаться. Однако единственный крот, оставивший об этом записи, — Мэйуид, и благодаря ему теперь можно узнать о последних годах Триффана.

Настоящим утешением была Тизл, всегда после визита к Триффану она заходила к Бичену. Вероятно, старый крот догадывался об этом, но предпочитал не подавать виду.

Однако больше всего оживления в безрадостную жизнь Бичена вносил Мэйуид. Хотя его визиты были краткими, они поднимали настроение юного крота и давали ему пищу для размышлений.

— Прилежный господин, — однажды произнес Мэйуид, выслушав бесконечные жалобы Бичена, — смиреннейший из кротов внимает твоим словам и заявляет: «Уходи тотчас же, если…» — после чего умолкает.

— Что ты имеешь в виду, говоря: «Уходи тотчас же, если»? Если что?

— О безутешный крот, об этом крот Мэйуид, не столь безутешный, понятия не имеет. Быть может, «Уходи тотчас же, если ты действительно полагаешь, что должен это сделать», или «Уходи тотчас же, если слишком жалок и неразумен, чтобы понять: удрученный Триффан делает все правильно», или даже, о глуповатый, «Уходи тотчас же, если ты уже овладел всеми премудростями письма столь блистательно, что величайшему кроту-летописцу нашего времени нечему тебя учить».

— Ты же сам знаешь, что это не так, — буркнул Бичен.

— В таком случае тебе следует остаться, о печальный и замученный работой господин! Не правда ли? Молчание, даже при надутой физиономии, — знак согласия. Мэйуид тебя поддерживает! Мудрое решение! Превосходное решение!

— Но он мало со мной занимается.

— О исполненный чрезмерных ожиданий господин! Крот, который перед тобой, рад, что Триффан «мало» с тобой занимается. Обычно умеренное обучение дает лучшие результаты, нежели чрезмерное, и те кроты, которым кажется, будто они ничему не научились, как раз научились больше всех.

Мэйуид замолчал, склонив голову набок, и глаза у него блеснули. Природный юмор этого странного крота действовал столь обезоруживающе, что Бичен против воли усмехнулся.

— Я думаю, что немного научился письму, — признал он. — Поскольку Триффан меня не учит, я занялся переписыванием текстов, которые нашел в старой норе Спиндла. Тебе показать?

— Отчего же нет, о ретивый господин! Порази меня!

Бичен принялся писать на полу комнаты, в которой они беседовали. Он делал это медленно и не без изящества. Мэйуид пришел в восторг. Он приблизился и, касаясь юного крота плечом, обнюхивал и трогал лапкой все, что вывел Бичен.

— И все это по памяти! — воскликнул Мэйуид. — Да еще такими красивыми буквами, словно маргаритки на лугу летом! И этот юный господин имеет наглость утверждать, будто Триффан ничему его не научил! Должно быть, умственные способности Мэйуида весьма ограничены, более того, он, то есть Мэйуид, туп как кролик!

— Нет, конечно, я кое-чему научился…

— А! — перебил его Мэйуид. — Не произноси больше ни слова, о вконец запутавшийся новичок, великовозрастный дурень. У смиреннейшего прямо лапы чешутся что-нибудь написать, и именно этим он сейчас и займется!

И Мэйуид с неистовым пылом принялся что-то писать на земле, с замысловатыми росчерками. Почерк у него был тонкий и неряшливый, как он сам, а писал он так стремительно, что земля летела из-под когтей во все стороны.

Закончив писать, Мэйуид выпрямился и принялся с нескрываемым восхищением созерцать свою работу. Затем он произнес со своей самой невероятной ухмылкой:

— Ничего особенного, зато свое собственное! А теперь пожелаю тебе дальнейших успехов, или, как сказал бы добродушный и полный энтузиазма Хей: «Давай, парень! Вперед! Не сдавайся!» А я, Мэйуид, одобрил бы этот призыв всей душой! Итак, до свидания!

Мэйуид ушел, а Бичен долго смотрел ему вслед. Он был слегка раздосадован и утомлен — ведь ни одному кроту не удавалось и слова вставить, когда заходил Мэйуид. Тем не менее юный крот ощущал теперь себя гораздо бодрее. Протянув лапку, он потрогал то, что написал путепроходец, и прочел следующее: «Сегодня крот Бичен узнал, что кое-чему вчера научился. Чему он сможет научиться завтра? Пожалуй, ему следует совершенствовать свой почерк, а также вести беседы о важных материях. Таким образом он отыщет свой путь вперед». Подпись: «Смиренный крот, в общем-то, ниоткуда».

Бичен рассмеялся и, почувствовав, что ему лучше, вернулся в свою нору, исполненный решимости работать еще упорнее, быть послушным и не обращать внимания на причуды Триффана.

Однако терпение его иногда подвергалось тяжким испытаниям. Например, как-то раз Триффан призвал Бичена в свою нору и велел все бросить и заняться созерцанием червей.

— Червей? — недоверчиво переспросил Бичен.

— Я не люблю повторять дважды.

— Но при чем тут черви? — удивился Бичен. — Я хочу писать, а не смотреть на червей.

— Крот, я не просил тебя смотреть на червей. Я просил тебя созерцать их. Но конечно, если это тебе не по вкусу… — Пожав плечами, Триффан вернулся к прерванной работе.

Вспомнив свое решение повиноваться Триффану, как бы сложно это ни было, Бичен покорно сказал, что непременно будет созерцать червей. Но не объяснит ли ему Триффан хотя бы вкратце, зачем это и каким образом?..

К удивлению Бичена, Триффан вдруг оживился и пришел в хорошее расположение духа, описывая — правда, несколько загадочно, — как крот должен созерцать червей:

— …Не будучи. Твой отец Босвелл рассказывал мне, что начинающим кротам-летописцам в Аффингтоне рекомендовали взять червя, пристально посмотреть на него, потом закрыть глаза и вообразить его, открыть глаза и… ну что же, дальше, полагаю, все понятно. Чтобы созерцать червя, нужно положить его прямо перед собой и глядеть на него. Но в конце концов нужно приучаться видеть червя, не имея его перед собой. Точно так, когда детеныша отнимают от материнской груди, он продолжает любить свою мать. Вот и ты так же должен любить червя и изыскивать способы познавать его, когда его нет перед тобой. Однако ты, наверное, недоумеваешь, к чему столько хлопот? Черви — это жизнь, вот к чему. Лучшего предмета для созерцания не придумаешь, не так ли? Без червей нас бы не было. Жизнь, знаешь ли!

К полному изумлению Бичена, Триффан громко рассмеялся гортанным смехом.

— Помню, как-то раз мы со Спиндлом, с большим трудом найдя червя, принялись созерцать его. Спиндл попросил меня объяснить самую суть учения Босвелла — именно это я пытаюсь сейчас сделать. Он записывал, — несомненно, ты найдешь где-нибудь эту историю. Мы положили червя, и я принялся пристально смотреть на него. Правда, это длилось недолго: внезапно под влиянием порыва я съел червя. Спиндл был возмущен. «Зачем ты это сделал?» — спросил он. Ха! — снова засмеялся Триффан и вернулся к своей работе.

— А зачем ты это сделал? — спросил озадаченный Бичен.

— Чтобы еще лучше созерцать его. Червя лучше созерцать желудком, а не разумом. Уверен, что со временем ты со мной согласишься. — Триффан продолжал тихонько посмеиваться, и, лишь когда он снова принялся писать, царапанье заглушило смех. И тут Бичен остро почувствовал, как близки были Триффан со Спиндлом. Два очень разных крота, у которых было так много общего. Два друга.

Несколько позже в тот день Бичен заметил, что Триффан умолк и из его норы не доносится никаких звуков. Чувствуя, что старый крот нуждается в утешении, Бичен вылез наверх и раздобыл пищу.

Он тихонько подошел к входу в нору Триффана и положил перед ним червя.

Триффан молча взглянул на Бичена, и тот сказал:

— Порой тебе недостает Спиндла, не правда ли?

— Да, это так, крот, — хрипло ответил Триффан и, принявшись за еду, продолжал: — Когда стареешь, прежние времена иногда кажутся реальнее нынешних. Я ловлю себя на том, что заглядываю за угол тоннеля, ожидая увидеть там Комфри или Брекена, которых очень любил. А наверху… я… я смотрю направо, где привык видеть рядом с собой Спиндла, и удивляюсь, что его там нет. А в последнее время мне часто не хватает Босвелла. Я думаю, Спиндлу пришлось много выстрадать из-за того, что я скучал по Босвеллу. У меня нелегкий характер, Бичен. Я… я боюсь, ты тоже много страдал из-за меня в последние недели, но, понимаешь, я скучал по твоей матери и остальным кротам.

— Ничего, все в порядке, — успокоил его Бичен, которому больно было видеть, как расстроен Триффан.

— Хотелось бы мне, крот, чтобы все было в порядке! Но жизнь сурова, и нам приходится прилагать слишком много усилий, чтобы уцелеть в этом меняющемся мире. Знаешь ли ты, что у нас с твоей матерью когда-то были дети? Но… они умерли, и есть вещи, о которых трудно говорить. Думаю, не секрет, что мать моих единственных оставшихся в живых детей — Хенбейн из Верна. Я их никогда не видел. Мой добрый друг Мэйуид и его супруга Сликит воспитали тех двоих, что удалось вырвать из Верна. Они говорят, это милые малыши. Зовут их Хеабелл и Уорф. Был еще третий… но он остался с Хенбейн. Мне хочется верить, что однажды ты встретишься хотя бы с теми двумя, что выбрались из Верна, и расскажешь им обо мне…

— Непременно, — сказал Бичен.

— И если так случится, скажи им, что, какие бы истории им ни рассказывали кроты, их мать… их мать… — Бедный Триффан был не в силах продолжать, и Бичен впервые увидел, как он плачет.

Бичен сидел рядом, и хотя он не произнес ни слова, все же чувствовал, что само его присутствие утешительно для Триффана.

— Я познал с Хенбейн счастье, равного которому никогда ни с кем не испытывал. Глубокое и безумное. Твоя мать знает об этом, так что сейчас я не разглашаю никакой тайны. Если ты когда-нибудь увидишь Уорфа и Хеабелл, скажи им, что то недолгое время, когда я был с Хенбейн, их матерью, я ощущал: часть ее души предана Камню, как ни у кого другого. Кроты часто спрашивали, почему я пошел в Верн. Мне кажется, я сделал это ради немногих часов, проведенных с Хенбейн. Надеюсь, когда-нибудь мое путешествие в Верн обернется благом для кротовьего мира. — Триффан неловко смахнул слезы, затем печально улыбнулся: — Видишь ли, Бичен, когда крот стареет, в голову ему приходят такие странные мысли… А ты иногда напоминаешь мне Босвелла! Нет, ты крупнее, и шерсть у тебя темнее, и характер терпеливее… А вот способность понимать у тебя та же. Ты выслушал болтовню старого крота, сумел его утешить и понял, что в словах его есть нечто стоящее. Ты знал, что и когда сделать, даже не задумываясь. Вот таким и должен быть крот-летописец. И скажу больше: именно таким и должен быть крот. Ты многому научился. Молодец!

Бичен не знал, плакать ему или смеяться от этих слов. Однако ночью, когда Триффан уснул, а Бичен все еще бодрствовал, он вдруг улыбнулся, так как кое-что понял. Ведь это именно Триффан знал, что и когда сделать, и потому сказал Бичену все эти слова. Да, Триффан был прекрасным, мудрым учителем. Теперь Бичен действительно понял, каким должен быть крот-летописец и почему он сам все лучше овладевает искусством письма, вынося все тяготы совместного житья со старым кротом.

❦

Нам ничего не известно о многих подробностях глубокой медитации, в которую погрузился тогда Бичен, да и тщетно было бы гадать об этом. Шли дни, и им овладела какая-то неспешность и покой, а желание покинуть тоннели и заняться другими делами почти начисто забылось.

Ему открывались все новые глубины в искусстве письма и в червях, которых он приносил сверху, и внезапно он осознал то, что, возможно, было очевидным для любого крота, знавшего это: в основе письма лежало упругое туловище червя. Чем в большем согласии пребывал крот с собой и с тем, что давало ему жизнь, тем легче и естественнее ему писалось.

— Но почему же ты мне об этом не сказал? — иногда хотелось спросить Бичену у Триффана, однако в глубине души он знал, каков будет ответ: хуже всего крот усваивает то, что ему все время твердят, а лучше всего — то, что познал на собственном опыте. Это относится и к письму, и к червям, и к жизни вообще. Этот урок Бичен никогда не забывал.

По крайней мере, теперь Триффан охотно отвечал на вопросы. Правда, он был так поглощен собственной работой и столь беспощадно обрывал Бичена, если ему казалось, что тот понапрасну отнимает время, что юный крот вскоре отучился спрашивать о несущественном.

Триффан неоднократно повторял на разные лады:

— Крот, который задает другому вопрос, не подумав сперва, или высказывает мнение, не пораскинув вначале мозгами, или пытается описать чувство, еще не зная точно, что это такое, тем самым неучтиво обходится с другими и оказывает им плохую услугу. С какой стати обременять кого-то собственной неразберихой? Возможно, тому по горло хватает своей собственной! К чему просить другого подумать за тебя? Ведь таким образом ты демонстрируешь, что не готов переварить мысли, которыми он с тобой поделится. Лень так же препятствует общению между кротами, как страх перед истиной, а поскольку они, как правило, шагают лапа об лапу, беседе грозит множество смертей. Помни об этом, крот, и ты убедишься в истинности моих слов, когда тебе придется столкнуться с другими кротами в будущем — особенно с теми, что живут не в Данктонском Лесу и плохо тебя знают.

❦

Итак, как-то раз Бичен, осмелившийся после длительных размышлений преодолеть несколько кротовьих ярдов, отделявших его от норы Триффана, принялся в почтительном молчании ждать, пока крот-летописец освободится. Наконец Триффан оторвался от своей работы и бросил на ученика дружеский взгляд.

— Да, Бичен? — спросил Триффан.

— Не покажешь ли ты мне, как правильно писать слово «почва»? — с сомнением в голосе обратился к нему Бичен. В написании этого слова, казалось, не было никакой логики, и оно имело много разных форм.

Триффан с минуту размышлял. По-видимому, этот вопрос порадовал его.

— Что касается почвы, тут ты не найдешь однозначного ответа, — ответил он, — так как постоянно меняется и сама ее природа, и взгляд крота на нее. Ощущения кротов меняются в зависимости от того, где они находятся, и это, естественно, отражается на их почерке. Точно так же меняется твой голос, когда ты нервничаешь, или твой нос, когда ты болен.

— Значит, нет правильного способа написать это слово?

— Отчего же, крот? Всегда есть правильный способ, просто он все время меняется. Проблема заключается в том, чтобы знать правильный способ в тот момент, когда пишешь это слово, — ведь он может измениться на протяжении одного предложения. Ты увидишь, что у Спиндла написание «почвы» изменяется очень незначительно — его подобные идеи не интересовали. А вот у Мэйуида написание этого слова меняется даже на протяжении самого слова, потому что это крот, вся жизнь которого связана с почвой. Он всегда умел лучше меня судить, что правильно в данный конкретный момент. Возможно, тебе стоит задать этот вопрос именно Мэйуиду. Всегда очень важно знать, у какого крота что спрашивать. Редко можно встретить такого, который хоть в чем-нибудь не разбирался бы лучше других, и кроту-летописцу следует помнить об этом. Не существует такого крота, у которого нечему было бы поучиться.

— Существует также много вариантов слова «тоннель», — заметил Бичен.

— Что же, так и должно быть, не правда ли? Было бы странно, если бы все тоннели оказались одинаковы. Знаешь, Спиндл как-то рассказывал мне, что в Библиотеке Священных Нор хранилась книга, посвященная исключительно местным изменениям слова «тоннель». Ее составил один библиотекарь после восемнадцати лет исследований «Системных Реестров». Это одна из книг, утраченных, когда пришли грайки. Правда, мне думается, что это не самая большая потеря…

Итак, прежние чувства неудовлетворенности и злости, обуревавшие Бичена, начали стихать. У него возникло такое ощущение, словно прошла гроза и ливень освежил воздух и землю. Оба крота продолжали свою работу, каждый в своей норе, но теперь их объединяло сознание важности цели. Бичену все больше раскрывался смысл текстов, и он все глубже постигал природу письма.

Иногда Триффан по собственной инициативе высказывал какое-нибудь предложение или давал совет. Большое значение имеет поза, говорил он, ибо крот не может хорошо писать, если задние лапы недостаточно устойчивы, а дыхание неправильно.

Бичен понял, что, говоря: «Хорошо писать», Триффан имеет в виду «писать слова, которые того стоят», а не просто почерк, приятный на ощупь.

— Боюсь, что мой собственный почерк не слишком изящен, но, видишь ли, я никогда этому не обучался. У Спиндла более четкий почерк, да и вообще он был более опрятным кротом. Боюсь, что ни один из нас не достиг изящества и красоты, подобных тем, которыми мы имели возможность любоваться в тоннелях Данбара. Крот, сочетающий в своем письме изящество формы с изяществом мысли, обязательно добьется результатов, которые принесут благо кротовьему миру.

Бичен не заметил взгляда, брошенного на него при этих словах. Это был взгляд крота-летописца, прекрасно сознающего силу своего ученика и довольного его скромностью. Если Бичен и думал в эти дни о том, что он Крот Камня, то не подавал виду.

Бичен сказал лишь:

— Мне бы хотелось увидеть старинные тексты, на которые ссылается Спиндл в своих записях и о которых ты сейчас упомянул.

— Возможно, когда-нибудь и увидишь, если не будешь тратить слишком много времени на пустые мечты! Тексты, которые Спиндл спрятал в Семи Холмах — а некоторые из них древнее текстов Вена, — безусловно ценны. Они включают все шесть Книг Заветных Камней. Я считаю, что они — величайшее рукописное наследие кротовьего мира. Однако помни всегда, что важнее всего не сам текст, а мысль, в нем заключенная.

— Но разве Заветных Камней не семь?

— Да, это так, но Книга Безмолвия, которая должна сопровождать последний Заветный Камень, так и не была написана. Почти все мы верили, что Босвелл именно тот крот, который напишет ее. Однако он ни словом не обмолвился на эту тему ни когда мы с ним совершали путешествие обратно в Аффингтон, ни позже, когда вместе со мной и Спиндлом он был на Семи Холмах, где мы оставили Заветные Камни на сохранение.

— Кто же из кротов напишет Книгу Безмолвия?

Триффан пожал плечами:

— Во всяком случае не я, это совершенно точно. У меня хватает мороки с тем пустячком, который я сейчас пишу. Нет, это должен был сделать Босвелл, и порой мне кажется, что, возможно, он написал Книгу Безмолвия и она ждет того часа, когда ее найдут, как Заветные Камни! Однажды их найдут и соединят, и, когда наступит этот день, кротовий мир познает Безмолвие, а быть может, и его Книгу. Меня к тому времени давно уже не будет в живых, а возможно, и тебя, Бичен. Ну все, крот, надеюсь, у тебя больше нет вопросов. Я устал, и к тому же мне еще нужно поработать…

— Еще всего один!

Рассмеявшись, Триффан устроился поудобнее. Трудные дни были позади, и теперь между двумя кротами установились дружеские, уважительные отношения.

— Спиндл иногда упоминает Звук Устрашения, и в твоих текстах это понятие тоже встречается.

На челе у Триффана проступили морщины, он помрачнел.

— Да, существует форма письма, называемая Звуком Устрашения. Ее мастерами всегда были грайки, хотя и сам Данбар владел этим искусством. Правда, он использовал Звук Устрашения в благородных целях, желая сохранить для потомства свои пророчества. У нас в Данктоне есть Грот Темного Звука, или Темных Созвучий, хотя немногие знают об этом, ведь он находится почти в центре Древней Системы — возле Камня. Мой отец хорошо знал туда дорогу, и у него было достаточно сил, чтобы разыскать этот грот.

— А что такое Звук Устрашения?

— Это письмо, которое вбирает в себя звук, исходящий от крота, и выдает его в искаженном виде. Таким образом, крот слышит свою собственную худшую сторону, но она предстает в самом заманчивом виде. Когда он слышит темный звук, ему кажется, что он совершает дурные поступки и при этом остается в живых, а это заставляет его жаждать их в реальности.

Так Бичен постепенно узнавал о свете и тени кротовьего мира, а также о Камне. Однако временами Триффан все еще бывал несносен…

По мере того как отношения между учителем и учеником улучшались, Бичен повадился задерживаться наверху, что пришлось не по вкусу Триффану. Юный крот наслаждался свежим воздухом и птичьим пением. Ему не хватало визитов Мэйуида и остальных — в последнее время все они куда-то исчезли.

Как-то ясным утром в конце июля Бичен вернулся очень поздно. Триффан уже поджидал его.

— Решил прогуляться, крот, сменить обстановку? Тебе, наверное, наскучило мое общество? — спросил старый крот, прищурившись.

— О нет. Я… ну… нет! Я хочу учиться письму.

— Хорошо, — одобрил Триффан, — вот истинная преданность делу. Что же, жаль, ведь я-то как раз собираюсь наверх. Нужно встретиться кое с кем из кротов, есть разные дела.

— Но я… — начал Бичен, не зная, как теперь взять назад свои опрометчивые слова.

— Ну что ж, как-нибудь в другой раз! — сказал Триффан, с довольным вздохом разводя лапами. — В такой летний денек кроту кажется, что он наработался на всю оставшуюся жизнь. Я с удовольствием сделаю перерыв! — И с этими словами он ушел, а Бичен остался, раздосадованный еще более, чем обычно, гадая, с какими интересными кротами собирается встретиться Триффан и какие именно волнующие дела ждут его наверху.

Но это настроение прошло, и Бичен не в первый раз задумался над тем, что это так долго и с таким трудом пишет Триффан. Крот-летописец лишь упомянул как-то в этой связи Свод законов для общины, но Бичен не знал, что это такое.

К тому времени, как вернулся Триффан, уже стемнело, и Бичен засыпал в своей норе. Он не пошевелился, когда учитель заглянул к нему и тихонько позвал по имени. Однако Бичена растрогало, что прежде, чем удалиться к себе, Триффан прошептал благословение.

Когда на рассвете Бичен проснулся, он услышал, что Триффан ворочается в беспокойном сне. Бичен некоторое время прислушивался, потом решил, что старый крот, вероятно, еще поспит. Он поднялся наверх, чтобы почиститься и раздобыть пищу для себя и Триффана. Досада на учителя, накануне не взявшего его с собой, совсем прошла, и сегодня Бичена никуда не тянуло.

Рассвет был серенький, лишь на востоке сквозь туман брезжило солнце. Воздух в лесу был сырой и холодный, повсюду лежали темные тени. Но на опушке леса запел черный дрозд, а где-то вдали встрепенулся и захлопал крыльями лесной голубь. Бичен ощутил радость оттого, что он — часть начинающегося дня, а затем нетерпеливое стремление поскорее вернуться к Триффану. Он принялся искать пищу, и во все стороны полетели листья. Бичен попил воды из лужицы, образовавшейся меж корней дерева. В ней плавал сухой мох, и на темной воде белело прозрачное перышко птенца.

Вспомнив про неотложные дела, Бичен вернулся под землю и, не стараясь передвигаться бесшумно и, вопреки обыкновению, не прислушиваясь к эху в тоннелях, обычно смущавшему его, поспешил в библиотеку.

Проснувшийся Триффан поджидал его. Свет, проникавший сюда из полого ствола, стал ярче.

— Доброе утро, Бичен! — приветствовал его Триффан. — Снова хороший денек для прогулок наверху?

Бичен знал, что любое сказанное им слово может обернуться против него, и поэтому так долго колебался, прежде чем ответить, что в конце концов оба рассмеялись.

— Что бы я ни сказал, ты заставишь меня делать противоположное!

— Нет, крот, не заставлю. Решай сам!

— Я сделаю как ты пожелаешь, — ответил Бичен,

и слова его прозвучали искренне.

Ну что же, — воскликнул Триффан, который явно был очень доволен, — я полагаю, тебе нужен свежий воздух и общество и ты должен продолжить учиться у кротов этого леса. Каждый может научить тебя многому, но мало кто из них догадывается об этом… Я сказал Хею и Мэйуиду, что ты идешь в систему, и ни минуты не сомневаюсь, что Тизл прослышит об этом и выследит тебя. Не забудь заглянуть на участок к Мэддеру — они с Доддером расскажут тебе интересные вещи о растениях и о Слове, а также многое другое.

— А ты… как же ты будешь здесь один?

Триффан рассмеялся:

— По правде говоря, мне нужно на какое-то время остаться в одиночестве. Я так долго удерживал тебя здесь только потому, что мне не хотелось продолжать свою работу. Передо мной стоит нелегкая задача! Впрочем, писать всегда трудно.

— А что ты пишешь? — с любопытством осведомился Бичен.

— Это будет Свод законов, по которым могла бы жить община, — ответил Триффан, — подобных тем, по которым много столетий жили кроты Вена. Но хотя у Спиндла есть записи о Своде Законов Вена, их нелегко приспособить к другой системе и другим временам.

Я хочу, чтобы ты время от времени возвращался в наши тоннели и обсуждал со мной то, что узнал. Я бы пошел вместе с тобой, но теперь ты научишься большему без моей помощи. Иногда у тебя будет возникать необходимость вернуться, чтобы поразмышлять в одиночестве. Да к тому же и мне может понадобиться твоя помощь — ведь я теперь не такой проворный, как когда-то, да и вижу неважно, как тебе известно. Зрение мое все ухудшается… ну ничего, оно еще служит мне, и я смогу закончить свою последнюю работу.

Итак, отправляйся в путь, встречайся там с кротами. Передай им от меня привет и наилучшие пожелания, а если спросят обо мне, скажи, что все хорошо и я горжусь общиной, членом которой являюсь!

Бичен обнял старого грубоватого Триффана и заверил, что скоро придет и расскажет, какие новые истины постиг.

— Обязательно приходи, крот, — сказал Триффан. — Я буду скучать по тебе каждый день.

— Так же, как ты скучаешь по Спиндлу? — спросил Бичен, оглядев опрятную нору, унаследованную им от него.

— Да, так же, как скучаю по этому великому кроту, и по Босвеллу, и по стольким другим. Но они здесь, Бичен, со мной, они здесь. — И Триффан показал лапой на свое крупное тело, покрытое шрамами и морщинами, словно желая сказать, что каждая отметина времени и мудрости — память о каком-то кроте, встреченном им на жизненном пути.

Бичен улыбнулся и, взглянув на Триффана, удалился. А крот-летописец смотрел ему вслед со слезами на глазах, но в них не было горечи. Он прошептал:

— Крот Камня, ты навеки станешь для кротовьего мира тем, кем были для меня те кроты.

Затем Триффан вернулся в свою нору, и в пустынных тоннелях и покинутых норах все стихло — только сверху доносился шум лета да слышалось царапанье коготков, медленно выводивших буквы.

Глава тринадцатая

Пока Бичен начинает исследовать летний Данктонский Лес и готовится к встрече с миром за его пределами, другие кроты, чьи имена так же, как и его, еще не известны последователям Слова, тоже делают свои приготовления и пускаются в путешествия.

Мы вскоре встретимся с каждым из них по очереди — ведь это кроты, которые в тот памятный июньский день добрались до Камней всех Семи Систем, готовые пожертвовать своими жизнями ради дела Крота Камня.

Карадок из Кэйр-Карадока; старый Глиддер под горой Триффан в Огвене; Уорф, сын Триффана, в Биченхилле; Уорт, ужасная элдрен, истязавшая последователей Камня в Файфилде и случайно оказавшаяся среди кротов, удостоенных чести посвятить себя Камню; Рэмпион и ее отец Хоум — мужественные и верные сторонники Камня в Роллрайте. Они обязательно справятся со своей миссией, и мы воздадим им почести.

Итак, осталась еще одна из этой шестерки — юная Мистл. Она единственная из всех родилась под той самой звездой, что отметила ночь, когда появился на свет Бичен…

❦

Мы расстались с ней, дрожащей и напуганной, в тот июньский день, когда они вместе с Виолетой застыли перед Камнем в Эйвбери, тесно прижавшись друг к другу. Это было в тот самый день и даже в те самые минуты, когда Бичен в далеком Данктоне ждал помощи от кротов, чтобы коснуться Камня и таким образом принять на себя великую миссию.

Свет вокруг Мистл и Виолеты стал ярче, но он не слепил — нет, краски начинали сверкать, а очертания становились четче. Поэтому и Камень, и трава, и даже их собственные передние лапы казались реальнее всего, что когда-либо видела Мистл. Долгое время она ничего не замечала вокруг себя, кроме выражения восторженной веры у Виолеты и слез радости, катившихся из ее глаз. Бабушка Мистл долго ждала этого дня, и вот он наступил.

Затем они ощутили, как сгущается атмосфера тревоги и напряженности, и это заставило их еще теснее прижаться друг к другу и придвинуться поближе к Камню. Однако они боялись не за себя — их защищал Камень, и они это чувствовали, — а за кого-то неведомого.

Виолета начала читать молитву, и, хотя Мистл слышала ее впервые, слова эти запомнились ей навсегда:

Великий Камень,

Утешитель нашей жизни,

Наш добрый защитник,

Усыпи страх встревоженного.

Имени его мы не ведаем,

Самого никогда не видели,

Любовь его нам не разделить,

Но он принадлежит Камню,

И он наш.

Великий Камень,

Утешение нашей жизни,

Стань теперь утешением для него.

Наш добрый защитник,

Защити его.

Усыпи его страх.

Имен наших он не ведает,

Самих нас может никогда не увидеть,

Любовь нашу может не разделить,

Но мы едины в тебе, о Камень,

Поведай ему о нашей любви.

Почему встревоженная Мистл вскрикнула, услышав последние слова молитвы Виолеты? И почему повторила их еще раз?

— Поведай ему о нашей любви.

Виолета прикоснулась к ее лапе и сказала:

— А теперь, малышка, Камень ждет, чтобы ты дотронулась до него, и тот крот, за которого мы молимся, тоже ждет. Дотронься же, дорогая, и помоги мне тоже дотронуться, так как я не вижу и мне кажется, что Камень очень далеко.

Свет, исходивший от Камня, сиял у них перед глазами, и, чувствуя себя смиренными и слабыми, они двинулись вперед и, добравшись до Камня, прикоснулись к нему.

Теперь мы знаем, что при этом они соприкоснулись с Карадоком, Глиддером, Уорфом, Уорт и Рэмпион, которые в своих системах также дотронулись до Камней. Таким образом они придали силы Бичену, Кроту Камня, чтобы тот смог приступить к своей великой миссии.

Но Мистл обо всем этом даже не догадывалась. Однако, когда она прикоснулась к Камню в Эйвбери, ей почудилось, что там, во внутреннем круге Камней, есть и другие. По словам Виолеты, в этот круг не мог войти никто, кроме священного крота, и в прежние времена никто на это не осмеливался. Однако там, казалось, были какие-то кроты, почти неразличимые, и они звали Мистл. А еще в кругу Камня было Безмолвие.

Оказалось, что касаться Камня очень трудно, и обеим пришлось приложить для этого все свои силы, которых, однако, хватило не надолго, и вскоре Мистл задрожала, а Виолета повалилась на землю.

Лапы Мистл слабели, и она знала, что без помощи других кротов она вообще не смогла бы дотронуться до Камня. Теперь Мистл захотелось узнать их имена. Но незнакомцы тоже слабели.

Когда они окончательно исчезли из виду, у Мистл возникло такое чувство, словно она теряет друзей, которых искала всю жизнь, сама того не ведая, и которым она тоже нужна. Но еще не время, пока что им не дотянуться до нее.

— Я Мистл, Мистл… — закричала она им, но они, по-видимому, не услышали, и она осталась одна, — кроме нее, Камня касался лишь тот крот, которому они пытались помочь.

— Я Мистл, — повторила она шепотом. — Услышь мое имя. — Однако даже до того, за кого молилась Виолета, не доходили слова Мистл.

— Мистл, — снова прошептала она, теряя связь с ним, со всеми остальными и с Камнем.

— Виолета, помоги мне, — сказала Мистл, не желая сдаваться. — Я не могу до них дотянуться! Мы должны ему помочь, но не можем сделать это в одиночку. Виолета, помоги нам.

Но ответила ей не бабушка — Мистл услышала голос своего отца. Уоррен пришел сюда следом за ними. Он дотронулся до плеча Мистл и, когда та обернулась, сказал:

— Тише, дочь, гвардейцы тебя услышат и узнают, где мы…

Виолета, старенькая и хрупкая, лежала совсем обессилевшая, переводя взгляд с Мистл на Камень.

— Ты их видела?.. — начала Мистл, не в силах подыскать слова, которые передали бы все, что она пережила.

— Да, моя дорогая, о да! — прошептала Виолета. — А теперь тебе надо уходить, любовь моя…

Мистл дико озиралась, и не успела она услышать приближавшиеся шаги, как показались сами гвардейцы. Сердитые и запыхавшиеся, они носились среди других Камней внешнего круга.

— Беги, девочка, — посоветовал Уоррен. — Возможно, они тебя еще не заметили.

— Но я не могу оставить Виолету, не могу…

Топот грайков слышался все отчетливее, но позади Мистл, за Камнем, все еще звучало Безмолвие, и, хотя это было лишь слабое эхо, оно казалось ей громче шагов грайков, и она не боялась.

— Ты должна идти, Мистл, — сказала Виолета. — Уоррен присмотрит за мной, пока я не…

— Пока что? — воскликнула Мистл, хотя прекрасно знала, о чем идет речь. Она видела, что Виолета теперь уже очень скоро будет с Камнем, наконец-то в безопасности.

— Куда я должна идти? — спросила Мистл, внезапно охваченная паникой, но не от страха, а от сознания, что сейчас она навеки расстанется с той, которая любила и учила ее. И паника ее была тем сильнее, что кротовий мир, казалось, призывал Мистл, и он был такой большой, а она такая маленькая и неуверенная в себе.

— Ступай и поищи кротов, которые хотели узнать твое имя, моя дорогая, иди к ним…

— Так ты слышала их, Виолета, ты их видела? — прошептала изумленная Мистл. — Они вместе со мной пытались помочь тому кроту, за которого ты молилась, и они желали узнать мое имя, но не смогли разобрать его.

Старая Виолета кивнула и, улыбнувшись, с невыразимой нежностью дотронулась до внучки. Голоса грайков раздавались совсем близко; гвардейцы кричали:

— Они там, вот они!

— Беги мимо Камня, любовь моя, в святилище внутреннего круга Камней. Грайки не найдут тебя там.

— Ступай, девочка, ступай же! — настойчиво повторял Уоррен, приближаясь к матери и заслоняя ее от опасности.

— Но ты же сама говорила, Виолета, что там не место простым кротам. Ты сказала…

Но грайки были совсем рядом, и Мистл знала, что ей нужно бежать сломя голову, ибо то воля Камня. Знала она также, что Виолета теперь в безопасности, так близко от своего Камня, и ей никто не сможет причинить вреда.

— А теперь иди, моя дорогая, а я буду прислушиваться к твоим удаляющимся шагам, — сказала Виолета, и ее слепые глаза наполнились слезами. — И когда тебе станет страшно, вспомни, что тебя любят, очень сильно любят…

И тогда Мистл отвернулась от нее и, ничего не видя перед собой, прошла мимо Камня и направилась к внушавшему ей благоговейный страх внутреннему кругу Камней, откуда до нее недавно доносился звук Безмолвия и где она видела ожидавших ее кротов.

— Мне там не место, — шептала Мистл на бегу.

— Тебе там место, — возразил нежный голос Виолеты у нее за спиной, — казалось, теперь он исходил от всех Камней. — Для тебя я жила, в тебя вложила всю свою любовь, познания и веру. Иди же, моя дорогая, и найди тех кротов, что ищут тебя. Ступай поскорее! Однажды в их свете и любви ты вновь узнаешь мою любовь.

Эти странные слова были последним, что услышала Мистл от Виолеты, но они помогли ей. За спиной раздались громкие крики, и появились разъяренные гвардейцы, но Мистл уже была вне досягаемости, в святилище Эйвбери.

❦

Должно быть, Мистл поспала, и камни защищали ее, так как проснулась она невредимой. Была темная ночь. День перед тем выдался очень ясный, а ночь — хоть глаз выколи. В этой кромешной мгле насмерть перепуганная Мистл, дрожа всем телом, бежала из Эйвбери на восток.

Она шла, выбирая самые укромные тропинки и чувствуя, что ею руководит какая-то неведомая сила, которая не может спасти от опасностей, но по крайней мере указывает путь. И если она спотыкалась или замедляла шаг, надежда найти кротов, которые вместе с ней касались Камня, давала ей силы.

Когда снова рассвело, Мистл, даже не поев, сразу же уснула. Впоследствии она помнила только, что проснулась уже в сумерках и продолжила путь. Она спешила вперед, останавливаясь лишь для того, чтобы спрятаться от кротов, появлявшихся на ее пути. Она не осмеливалась приблизиться, опасаясь, что они могут оказаться гвардейцами.

И вот так прошло много темных ночей, а Мистл, растерянная, одинокая, слабая, все шла и шла, и вперед ее вела вера, что однажды она встретит тех избранных кротов.

Она инстинктивно двигалась на восток, надеясь, что в конце концов доберется до Аффингтона, а затем и до Данктонского Леса. Виолета говорила, что это священные места.

Дорога из Эйвбери извилиста и трудна для крота, ее преграждают ручьи и вырытые двуногими канавы. Попадаются также поля, вспаханные под пар, и открытые пастбища, через которые опасно перебираться. Но возможно, именно это обстоятельство отбило у грайков охоту преследовать Мистл по такой скверной дороге и спасло ей жизнь.

Итак, она брела во мгле одна-одинешенька, снова и снова сбиваясь с пути и чуя опасность, грозившую со всех сторон. Она так устала, что едва способна была передвигаться…

«Нужно идти вперед, нужно ставить одну лапу перед другой, ведь у меня за спиной страшные кроты, они хотят меня схватить, большие, страшные кроты… Нельзя останавливаться, я так устала, слишком устала, чтобы а те кроты, которых я хочу найти… я их подвожу. Нужно идти вперед, нужно…»

— А… гм! Э… привет! Гм… Барышня! Ты мертва? Хоть, бы она была мертва! Но нет, погодите-ка… увы, она дышит. Она задыхается! Она бормочет. Ожила, бедняжка! Ожила только для того, чтобы снова умереть! Тс-с! Перестань бороться за жизнь. Лежи тихо. Барышни, умри на минутку!

Мистл очнулись от кошмара и увидела, что ночь сменил день и в глаза ей светит яркое солнце. Она почувствовала нерешительное прикосновение к своему плечу и разглядела крота, с тревогой рассматривавшего ее.

Мистл в испуге пристально взглянула на него и затихла, охваченная страшной усталостью. Она приготовилась к тому, что сейчас ее схватят, и не в силах была сопротивляться. Однако крот настойчиво произнес:

— Умри, барышня, или хотя бы сделай вид, что умерла!

И не успела Мистл собрать силы, чтобы ответить, как он убрал лапу с ее плеча и она почувствовала, вернее, почуяла, что рядом другие кроты. Большие и препротивные кроты — грайки.

— Господа, — раздался у нее за спиной голос, теперь обращавшийся к грайкам, — здесь только я и моя бедная мать. К несчастью, она умерла и никогда больше не увидит своего единственного сына.

Мистл лежала совершенно неподвижно, приоткрыв рот, муравьи и блохи сновали у нее в шкуре. Да, вероятно, она замертво свалилась здесь, и насекомые решили, что она умерла! Ей даже не пришлось притворяться, она действительно чувствовала себя мертвой.

— Чума? — спросил один из грайков.

— Нет, господин, она была совсем здорова.

— А мне кажется, у нее был сифилис.

— Мертвецкий сифилис! — сострил другой грайк.

— Подобным предположением вы оскорбляете меня и мою семью.

Послышался дружный смех грайков, и Мистл с облегчением поняла, что они не собираются к ней приближаться, а, напротив, отходят подальше.

— Только Каддесдон способен признать своей родней труп, зараженный чумой! — услышала она слова одного из кротов. — Но твоя мать умерла несколько лет назад в Бакленде. Дурак ты, вот ты кто.

— Где тут черви, идиот? — спросил другой.

— Ах да, они-то по крайней мере живы. Пять шагов назад, пятьдесят направо и два шага налево, и вы увидите славное сырое местечко, где полным-полно червей. Но, господа, вы же сами разрешили мне съесть следующего червя, которого я найду.

— Теперь все черви наши, крот. Если ты проголодался, жри ее.

Они грубо загоготали, и Каддесдон притворился оскорбленным.

— Мертвых следует чтить так же, как живых.

— Чти сифилис, — ответил один из грайков, хохоча но всю глотку, и, к несказанному облегчению Мистл, она услышала, как они удаляются.

— Их язык шокирует, он совершенно омерзителен, — сказал себе Каддесдон. Затем он снова дотронулся до Мистл. — Так ты мертва? — спросил он.

Она попыталась сказать: «Нет!» — но язык не слушался. У нее даже не хватало сил, чтобы согнать муравьев. Она взглянула на крота, но глазам стало невыносимо больно от яркого солнечного света и сверкающего неба.

— Я так же хорошо отыскиваю воду, как червей, — сказал Каддесдон, — но мне тебя туда не дотащить. Если ты не сможешь сдвинуться с места, то умрешь. А если не умрешь немедленно, они найдут тебя, когда вернутся. Так что, принимая все во внимание, тебе бы лучше сосредоточиться на мысли о жизни и попытаться встать.

С этими словами он несколько раз сильно ткнул Мистл в бок, она непроизвольно вздрогнула и неожиданно для себя нашла силы, чтобы перевернуться и встать на лапы. Затем она взглянула на Каддесдона.

Он был примерно ее возраста, худой, с пытливым, беспокойным взглядом и грязными когтями. У него было выразительное рыльце, на котором сейчас было написано сдержанное любопытство.

Меня зовут Каддесдон, — представился он.

Мистл, — с трудом выговорила она.

— Это как в слове «мистлтоу» — «омела»? — уточнил он.

— Да, ответила Мистл, для которой сейчас было мучением вспоминать слова.

— Тебя совершенно не отличить от мертвой, что при данных обстоятельствах оказалось весьма кстати. Как же ты дошла до такого состояния? Это, должно быть, целая история, и я буду не я, если не услышу ее. Но прежде всего вода. Ничто так не воскрешает, как вода. Следуй за мной!

— А грайки… — нервно начала Мистл.

— Тут их всего трое, и они заняты едой, а это надолго: ведь им нужно прочесть свои лицемерные молитвы перед трапезой и всласть попрыгать после нее. — Каддесдон рассмеялся, отзываясь о грайках так, словно это были несносные малыши, а не его грозные хозяева, и его спокойствие помогло Мистл сдвинуться с места.

Он повел ее хорошей дорогой — через нежную зеленую пшеницу, которую пригревало июньское солнышко. Жужжали насекомые, а сверху на Каддесдона и Мистл сквозь колышущиеся побеги глядело синее небо, в котором пел невидимый жаворонок.

Несмотря на то что грайки были неподалеку, Мистл почувствовала себя в большей безопасности сейчас, когда они передвигались. Все вокруг казалось ей словно зачарованным, окутанным легкой дымкой.

Шедший впереди Каддесдон замедлил шаг, оглянулся и наконец остановился.

— Не могла бы ты немного прибавить шагу? — спросил он.

— Нет, не могу, да и не хочу, — ответила Мистл, сама удивляясь своему упрямству.

Никогда еще не ощущала она такой слабости и в то же время такого упоения. Все казалось ей прекрасным — даже крот, пристально смотревший на нее, и ничто не могло с этим сравниться, разве что Виолета у Камня в тот день…

— Кажется, это было так давно, — прошептала Мистл.

— Что именно?

— Мой побег. А Середина Лета уже была? — Ей вспомнились слова Виолеты, что Середина Лета уже не за горами… но, возможно, она уже миновала.

— Да, была и закончилась, — ответил Каддесдон. — Скоро июль.

— Где мы находимся?.. Я имею в виду…

— Сначала вода, потом хорошее укромное местечко, а уж потом вопросы, — твердо произнес Каддесдон. Но хотя он командовал, это было так не похоже на грубый тон гвардейцев в Эйвбери! Мистл было хорошо рядом с ним, приятно, что о ней заботятся.

Они шли через следующее поле. Пшеница была здесь посеяна редко, и, хотя земля казалась сухой, запах сырости в воздухе говорил о близости воды. Каддесдон часто останавливался, поджидая Мистл, которая нее больше теряла силы.

— Еще далеко? — спросила она.

— Я знаю это место не лучше, чем ты, — сказал он, — но вода очень близко, не так ли?

Она принюхалась. Значит, вот почему тут так славно пахнет. Вода! Ну что же, если это вода, она гораздо лучше, чем в Эйвбери, — чище и без солоноватого привкуса.

Они продолжили свой путь и, миновав поле пшеницы и изгородь из боярышника, оказались на верхнем конце пастбища. Мистл никогда не видела такой зеленой, сочной травы, да и запах у нее был восхитительный. В Эйвбери трава была жесткая, грубая, а почва известковая. Здесь зелень дышала свежестью, и земля, согретая солнцем, раскинулась, как ковер, сверкающий яркими красками. Обоим кротам захотелось спуститься по склону и исследовать секреты этого благословенного края.

— Оказывается, вода дальше, чем мне казалось, — сказал Каддесдон, оглядываясь назад, словно желая проверить, сколько они прошли, — но не так уж далеко. Пошли!

Однако Мистл и так уже опередила его. Она старалась не споткнуться и не упасть от слабости.

— Не уверен, что нам следует идти прямо — там ведь открытое поле. Если придут грайки… — с сомнением произнес Каддесдон у нее за спиной.

По с каждым шагом Мистл ощущала все большую уверенность, что она в безопасности. Во всяком случае, склон, который теперь возвышался у них за спиной, был барьером. защищавшим от грайков, а впереди простирался новый мир. Та сила, которая руководила ею до сих пор, вела ее сейчас вперед. К тому же Мистл мучила жажда!

Но она подождала, пока Каддесдон поравняется с ней, и, показав на склон за ними, сказала:

— Я слишком устала, чтобы пройти теперь весь обратный путь. Я ни за что не вернусь назад!

— Значит, пути назад нет? — спросил Каддесдон скорее себя, нежели Мистл. — Здесь, сейчас Каддесдон делает шаг в неизвестное. Шаг к свободе. Ну да ладно, я всегда знал, что это произойдет вот так неожиданно, как сейчас. Что же, пойдем.

И они пошли вперед по полю — туда, к кустам и деревьям, за которыми они чуяли запах воды. Ступая по траве, согретой солнцем, и вдыхая ароматный воздух, они вскоре утратили последнюю осторожность. Свобода! То ли это слово, произнесенное Каддесдоном, то ли сам удивительный день и местность опьянили их, а быть может, все, вместе взятое. Мерцающий свет, исходивший от воды, притягивал их, и наконец они перестали озираться, нет ли поблизости других кротов или хищников, и даже не замечали, есть ли на земле следы от коровьих копыт.

— Смотри! — сказал Каддесдон.

— Да… — испустила Мистл счастливый вздох. Потому что они дошли до берега ручья, прохладного, чистого и манящего.

Он тихо струился прямо перед двумя кротами. Видно было, как покачиваются водоросли и их зеленые концы разрывают голубое небо, отраженное в воде.

Растения на другом берегу ручья поражали разнообразием форм и красок. Мистл, в жизни не видевшая ничего подобного, с изумлением глядела на них. Особенно поразило ее одно, громадное, с блестящими зазубренными листьями. Среди листьев виднелись яркие желтые цветы, и эти маленькие солнца представляли великолепное зрелище. За тем берегом тянулось еще одно пшеничное поле, окаймленное маками, которые трепал легкий ветерок. Над полем медленно летел грач, и его черные крылья сверкали в солнечном свете. Взгляд Мистл снова обратился к цветам.

— Да они похожи на солнца, — с благоговением произнесла она и внезапно ощутила, какая она грязная, как устала и как хочет пить.

— Это первоцветы, — пояснил Каддесдон. — Однако стоят ли они того, чтобы становиться из-за них изгоем? Да! Конечно! Почему бы нет? Давай умрем за цветы! А теперь, Мистл, попей, поскольку тебя томит жажда, и смой с себя грязь. А я посмотрю, нет ли тут поблизости моих бывших хозяев. Правда, они так ленивы, что едва ли потащились бы за нами так далеко, да еще после еды. Возможно, несколько позже…

Итак, Мистл напилась холодной воды, вода заплескалась вокруг ее лап, когда она зашла в воду, ощущая, как в нее проникает холодок, — вот так свет ясного зимнего утра заглядывает в тоннель.

Мистл попила еще и почувствовала себя так, словно родилась заново. Казалось, она снова видит свет Камня, слышит эхо Безмолвия и знает, что ее послал сюда Камень.

Она никогда прежде не погружалась в воду, а сейчас окунулась, сначала робко, потом все смелее, и у нес захватило дух от прохладной свежести ручья. Вода брызнула Мистл в глаза, и свет раздробился на сверкающие брызги. Мистл глубоко вздохнула от удовольствия и принялась плескаться в воде, которая смывала нс только грязь, но и годы, проведенные в страхе, томи ищем тех, кто исповедовал запрещенную веру.

— Мистл! Мистл! Будь осторожна!

Мистл повернула голову и, взглянув на берег, поняла, что ее отнесло вниз по течению. Каддесдон, по-видимому боявшийся воды, изо всех сил бежал по берегу, чтобы не отстать от нее. Мистл тщетно попыталась нащупать дно, впала в панику и принялась барахтаться. Наконец она ощутила каменистое дно и выбрилась на берег. Хотя она устала и замерзла, ей стало весело.

— Это было удивительно, — сказала Мистл, поворачиваясь к солнцу и прикрывая глаза.

— Удивительно глупо! — ответил Каддесдон. — Я боялся, что ты утонешь. Могла бы по крайней мере предупредить, что умеешь плавать!

— А я не знала, что умею, — призналась она, подставляя солнцу правый бок. Там, откуда я родом, нет ручьев.

Каддесдон рассеянно произнес: «А-а!» — и огляделся, проверяя, надежно ли они укрыты от посторонних глаз. Затем он заметил, что у Мистл очень усталый вид и она вот вот заснет глубоким сном, и легонько подтолкнул ее. Они направились вдоль берега, пока не нашли укромное местечко в густой траве, где при желании можно было вырыть нору.

— А грайки не станут тебя искать? Вдруг они заметят, что я ушла и, значит, не умерла? — Она еле ворочала языком, задавая эти вопросы.

— Вероятно. Но день сегодня солнечный, а грайки не особенно беспокоятся о том, чего не могут видеть. И вообще, у них есть дела поважнее. Я пропадал и раньше, а они считают меня трусом, который побоится убежать далеко. Но я полагаю, что на этот раз я действительно убегу.

— О, — вздохнула Мистл с облегчением. Она слишком устала, чтобы задавать вопросы. Пока она в безопасности… Она вытянулась, обсыхая на солнышке, и снова прикрыла глаза, отдаваясь блаженному ощущению покоя. Мистл зевнула, еще раз вздохнула и погрузилась в продолжительный сон без сновидений.

❦

Когда Мистл проснулась, солнце все еще светило, трава была теплой и, хотя все тело ныло, она хорошо себя чувствовала. Открыв глаза, она увидела, что Каддесдон дремлет. Но он славно потрудился: приготовил целую гору еды и вырыл временную нору — за ним высилась кучка коричневой земли.

Мистл взглянула на Каддесдона и заметила, что сейчас он выглядит старше, чем ей показалось вначале. В его чертах запечатлелись тревоги и заботы, на лбу обозначились морщины, нос был кривоват. В целом он выглядел скорее неопрятным, чем грязным, словно у него были дела поважнее забот о собственной внешности. Она разглядела шрамы у него на боках. Мистл прекрасно знала, откуда они, — у многих кротов в Эйвбери были точно такие же следы когтей гвардейцев.

В тот самый момент, как Мистл пошевельнулась, он открыл глаза и сказал:

— Поешь, а потом попей. И ничего не говори, а то не сможешь остановиться.

— Хорошо, — ответила она и неторопливо принялась за еду, чувствуя себя с Каддесдоном совсем непринужденно.

— Ты знаешь, где мы находимся? — наконец спросила Мистл.

— Я как раз размышлял над этим вопросом. Мне кажется, что мы у ручья, который затем становится рекой, впадающей в великую Темзу. Если это так, то кроты, живущие к югу отсюда, зовут этот ручей Кеннет.

— А в какой стороне находится Эйвбери? — спросила она.

Он указал на северо-запад.

— А Аффингтон?

— Вверх по склону, на северо-восток, по известнякам, а потом нужно еще пройти очень пологий путь.

— Значит, я сбилась с пути, — решила Мистл.

— Почему? Только не говори мне, что ты из Эйвбери.

Она кивнула, и Каддесдон рассмеялся:

— В таком случае, кротиха, тебя бы не убили, — конечно, при условии, что у грайков хватило бы ума допросить тебя перед тем, как убить. Мы двигались к Эйвбери и отклонились к югу лишь потому, что дорога стала скверной да и червей маловато. Не сомневайся, они бы тебя в два счета туда доставили, а в этом мало приятного. Ведь Эйвбери похож на Данктон: оттуда так же трудно выбраться.

— А почему они туда направлялись? И… и кто ты такой? — спросила Мистл.

— Их послал сам Вайр, чтобы обложить Эйвбери налогом.

Так как было ясно, что Мистл не знает, кто такой Вайр, а следовательно, и кто такой сам Каддесдон, то он, в соответствии с особенностями своего стиля, быстро успокоил ее:

— Вайр — это сидим, управляющий Баклендом да и всей южной частью кротовьего мира. Я, конечно, не могу сказать, что он — мой близкий друг, но можешь поверить мне на слово — это крот, которому подчиняются другие. В данный момент он никуда не выходит, так как, говорят, у него стригущий лишай, что весьма прискорбно для самого Вайра, но огорчает далеко не всех его приближенных. Вероятно, слишком уж часто он совал нос в печально знаменитые тоннели Слопсайда, там и подцепил эту заразу. Возможно, на него разгневалось Слово!

Мистл, которая понятия не имела, о чем толкует Каддесдон, хотя и знала, что такое Бакленд, не на шутку встревожилась при упоминании о Слове.

— Не беспокойся, я не грайк, если ты об этом подумала. И я не принадлежу к последователям Слова.

Мистл открыла рот от изумления, так как никогда в жизни не слышала, чтобы кто-нибудь, за исключением Виолеты, открыто признавался в таких вещах.

— Правда, ты можешь спросить, почему я оказался в их компании? — продолжал Каддесдон. — Отвечаю: я — презренный трус, и, когда гвардеец говорит: «Пляши!» — я пляшу. Меня послали их обслуживать, что означает главным образом добывать пищу и рыть тоннели, — дело в том, что я недурно с тем и другим справляюсь.

По натуре я благоразумен и осторожен и вот почему сегодня еще жив. Хотя, если вдуматься, то вот это — тут он взмахнул лапой, имея в виду их побег от грайков, — едва ли можно назвать благоразумным. Так что, возможно, мне бы лучше снова стать самим собой и спросить, откуда ты и, как говорят старые кроты, верящие в Камень: «Куда лежит твой путь?»

— Ну что же, ты знаешь, я из Эйвбери…

— Ты говоришь, что из Эйвбери!

— Я никогда не лгу, — отрезала Мистл. — Никогда!

— Хорошо! Прекрасно! Беру свои слова обратно. Ты из Эйвбери.

— Конечно из Эйвбери. А… а что до того, куда я направляюсь, то я не совсем уверена. Могу ли я тебе доверять?

— Можешь.

Мистл хихикнула и спросила шаловливым тоном:

— Откуда ты знаешь, что я не грайк?

— Таким же загадочным образом, как знаю, где черви. Ты кажешься мне сбежавшим кротом, который попал в беду и чудом спасся.

Они немного помолчали, дружелюбно глядя друг на друга. Затем Каддесдон воскликнул:

— Эйвбери! Это впечатляет. Не думаю, что кротам так уж легко сбежать оттуда. Одна из Семи Древних Систем, которую очень зорко охраняют по приказу Вайра. Как Данктонский Лес, Файфилд и Роллрайт.

— Ну а я сбежала, — туманно ответила Мистл.

— Расскажи, — попросил Каддесдон.

— А не лучше ли будет, — спокойно сказала Мистл, — если ты сначала расскажешь мне о себе?

— Справедливо. Моих родителей привезли в Бакленд еще до моего рождения — фактически там они и встретились. Общего у них было то, что они родились в одной системе. Вообще, они единственные из всей своей системы остались в живых. Видишь ли, судьба сыграла шутку, сведя их. Мой отец умер, когда я еще не появился на свет, а мать умерла вскоре после моего рождения. Все, что я о них знаю, — это имя, которое они мне дали, — Каддесдон. Так называется место, откуда они родом.

Каддесдон умолк, и в конце концов Мистл спросила:

— Ну… а ты знаешь что-нибудь о Каддесдоне, к примеру, где он?

Пожав плечами, Каддесдон указал в северо-восточном направлении:

— Все, что я знаю, — прекрасный Каддесдон находится там. Но что-то говорит мне — это неплохое место, чтобы начать.

— Начать что? — спросила Мистл.

— Не одно, так другое, — ответил Каддесдон, нахмурившись. — Что-нибудь стоящее. Не очень-то хорошо не иметь ни родителей, ни братьев, ни сестер — вообще никого. И не так уж приятно произносить: «Я родился в Бакленде». Я иначе представляю себе родную систему. Давным-давно я решил уйти, попытаться отыскать Каддесдон и начать там… что-нибудь. Я встретил последователя Камня, и он убедил меня, что его вера лучше, чем у последователей Слова. Это подало мне идею, что я должен возродить там веру в Камень. Но чем старше я становлюсь, тем яснее понимаю, что ничего или почти ничего не знаю о Камне. Если уж на то пошло, крот, которого я встретил, тоже знал не так уж много, но мне понравилось то, что он рассказывал. А если прибавить к этому прекрасный Каддесдон с его живописными видами и всем прочим, совсем неплохо было бы начать там что-нибудь!

— Откуда тебе известно, какие там виды?

— Моя мать говорила мне. Знаешь, почему я был не прочь пойти в Эйвбери?

Мистл покачала головой.

— Потому что там есть Камень. Эйвбери славится своими Камнями. Я имею в виду настоящие Камни Камней. Вот почему грайки не любят это место и так хорошо его охраняют. А мне до сих пор не приходилось видеть Камни, потому что грайки терпеть их не могут и в Бакленде их нет. С тех пор как мы отправились в путь, я видел несколько, но когда нашел их, просто не знал, что делать. Камни там просто стояли.

Мистл засмеялась и принялась за червя.

— Не нахожу тут ничего смешного, — обиделся Каддесдон.

— Я наслаждаюсь жизнью, — объяснила Мистл. Затем она внезапно вспомнила Виолету и Эйвбери, и слезы навернулись ей на глаза. Она ощутила тоску по дому и неуверенно продолжила: — Но…

Каддесдон сразу же предостерегающе поднял лапу:

— Никаких «но». Эти «но» — сомнительные штучки, со своей собственной отрицательной жизнью. «Но» — это слово грайков, так же как «нельзя», «не следует», «запрещено», «грех», «наказание», «искупление», а дальше — «казнь» и «смерть». Так что, если ты хочешь оставаться в моем обществе, больше никаких «но». Итак… Я рассказал о себе, а теперь расскажи ты. Куда это ты шла, пока не рухнула на землю? В Аффингтон?

— А потом, я думаю, в Данктонский Лес, — ответила Мистл.

— О! Стоит только задать дурацкий вопрос, и у кротов из Эйвбери тотчас готов дурацкий ответ. В самом деле, Данктонский Лес? Чудесное местечко, чтобы подцепить инфекционную болезнь и до конца своих дней влачить жалкое существование.

— Виолета, моя бабушка, говорила, что кроты находятся там в безопасности.

— Видно, твоя бабушка Виолета вела жизнь, полную немыслимых опасностей, если назвала Данктонский Лес спокойным местом. Там так же безопасно, как в гнезде совы. Должно быть, твоя бабушка безумна. — Но, увидев, что Мистл от его слов снова расплакалась, Каддесдон сказал с удивительной мягкостью: — Мне бы хотелось, чтобы ты рассказала о Камнях Эйвбери… и о Виолете.

— Она не имела в виду когти. Она говорила о безопасности для… в общем…

— Да? — произнес Каддесдон.

— Для верующих кротов.

— Верующих во что?

— Просто верующих, — ответила Мистл, которая настолько привыкла хранить молчание относительно Камня, что даже сейчас не могла заставить себя упомянуть его, хотя чувствовала всей душой: Каддесдону можно доверять.

— Постой-ка! — сказал Каддесдон скорее себе, чем Мистл. — Неужели ты настоящий, истинный последователь? Я имею в виду — последователь Камня? Никаких «если» и «но»! Отвечай прямо!

— Ну что же… — начала Мистл, последние сомнения которой растаяли при виде искреннего изумления и восторга Каддесдона. — Я не совсем уверена, что именно ты подразумеваешь, говоря «последователь», но…

— Последователь — это крот, который знает, по какому пути идти, но не знает точно, как это сделать и куда он ведет. Ты учишься, как это сделать, во время самого пути, и…

— …и в конце концов не важно, куда ты идешь, поскольку твоя вера приведет тебя туда!

— Ну да! — воскликнул Каддесдон. — Именно так я подумал, когда решил отправиться на поиски системы, откуда моя семья родом, и начать там что-нибудь. Я знаю, все будет хорошо, если только не сворачивать с пути, даже когда понятия не имеешь, что дальше. Вот так нам помогает вера!

— Да, — согласилась Мистл, — у меня бы ничего не вышло, если бы я попыталась предсказать, что сегодня буду здесь с тобой. Невозможно было вообразить, что, уйдя от трех грайков, готовых нас убить, я буду сейчас греться на солнышке у красивой реки такая счастливая! Виолета всегда говорила, что нет смысла думать о завтрашнем дне, потому что, если не разберешься с сегодняшним, в любом случае не выйдет ничего хорошего. Возможно, вера помогает подготовиться сегодня к завтрашнему дню, и тогда все идет хорошо.

— Да, Виолета, судя по всему, достойная кротиха.

— Была, — тихо сказала Мистл. — Думаю, сейчас она уже ушла к Камню — так мне кажется. — Она взглянула на Каддесдона, все яснее сознавая, что никогда больше не увидит Виолету и, не поговорит с нею, и глаза ее снова наполнились слезами. Правда, Мистл не заплакала, но позволила себе некоторое время погоревать, прежде чем продолжить. Каддесдон сочувственно посмотрел на нее, потом, наслаждаясь теплом, которое изливало солнце, положил рыльце на лапы и прикрыл глаза.

— Ей бы понравился сегодняшний день, — наконец сказала Мистл. — Ей бы понравилось здесь. Ей бы понравился ты.

Каддесдон приоткрыл глаза, но ничего не сказал — он был погружен в свои мысли.

— Подумать только, что я нашел настоящего последователя Камня! — произнес он в конце концов. — Да, вот уж повезло. Расскажи мне, каким образом ты покинула Эйвбери, расскажи…

Но ему не пришлось расспрашивать Мистл, так как внезапно ей захотелось рассказывать, и плакать, и даже рыдать. Но больше всего ей хотелось говорить о Виолете, о том, как сильно они любили друг друга. И о том, что больше не увидит бабушку, но все, чему та учила, у нее в сердце и она никогда, никогда не забудет этого…

Каддесдон слушал, не произнося ни звука, и иногда глаза его тоже увлажнялись. А когда Мистл умолкала, он терпеливо ждал, пока она снова начнет свой рассказ. Наконец она закончила и, немного помолчав, сказала:

— Теперь мне лучше, гораздо лучше.

— Я сказал, что никогда по-настоящему не видел Камень, — сказал Каддесдон. — А сейчас, слушая тебя, я понял, как мало знаю. Я был тронут тем, что ты говорила, и твой рассказ меня поразил. Это невероятно! Я хочу знать о Камне все: о ритуалах, о молитвах — словом, все-все. Тогда я узнаю, как стать настоящим последователем.

— Но это совсем не так… — начала Мистл. — Это просто… ну… просто есть. Это легко, а ты все усложняешь. Во всяком случае, ты уже последователь.

— Ты так думаешь? — серьезно переспросил Каддесдон.

Мистл рассмеялась и принялась за очередного червя.

Впервые за то долгое время, что они беседовали, солнце спряталось, и Каддесдон, немного пройдясь, вернулся и заявил:

— Нам бы лучше отправиться в путь. — Затем, с минуту поколебавшись, добавил: — Мы продолжим путешествие вместе? Я хочу сказать…

— Конечно вместе, — ответила Мистл, — ведь правда?

И они смущенно замолчали — так обычно ведут себя два крота, которым не хочется расставаться, причем оба не уверены в реакции другого. Они смотрели куда угодно, только не друг на друга. Но казалось, сам день благоприятствовал их совместному путешествию, и, словно скрепляя печатью это решение, ненадолго выглянуло солнце.

Серебристая плотва, вынырнув из ручья, поймала муху и снова скрылась, и по воде долго расходились круги, пока не исчезли совсем. Затем в паутину над ними влетел какой-то жучок, прорвал ее и повис, отчаянно хлопая крыльями. Солнце играло на его синем туловище и черных блестящих крыльях. Лапки жучка бешено задергались, тельце выпрямилось, а свободное крыло забилось в воздухе, пока он вдруг не вырвался из сетей паука. Жучок взмыл и, перелетев через ручей, скрылся из виду.

— Помнишь, как ты спросил, куда я направляюсь, а я ответила: в Данктонский Лес? Так вот, это не вся правда, — сказала Мистл под влиянием порыва. — Раз уж мы собираемся путешествовать вместе, мне бы не хотелось начинать со лжи. Виолета говорила, что лгать все равно что царапать и себя, и других.

— Так что же ты хочешь мне рассказать?

— Думаю, я действительно пытаюсь попасть в Данктон, но причина в том, что я ищу кротов, которых видела, или мне кажется, что видела. И я думаю, что скорее всего найду их там. Я рассказала тебе не все о том, как ушла из Эйвбери. Видишь ли, я действительно не знала, что уйду, пока не прикоснулась к Камню…

Итак, Каддесдон слушал, а Мистл принялась рассказывать остальную часть истории, сказав под конец, что верит, будто ее вела из Эйвбери какая-то сила, а увиденные ею кроты однажды окажутся реальными. Все они пытались помочь одному кроту, и это трудно объяснить, но…

— Но никаких «но»! — Она улыбнулась. — Не кажется ли тебе все это странным? Ведь это действительно звучит странно, когда я вот так рассказываю.

— Нет. Все это звучит не более странно, чем то, о чем я умолчал… Видишь ли, я ищу не просто Каддесдон, но и одного крота. Его зовут Крот Камня. Единственное, что я знаю о легендах Камня, — это что однажды он придет. В общем… Я слышал, многие последователи полагают, что он уже пришел. И… Я тоже так думаю. В этот момент он где-то там, далеко, и мне кажется, если я смогу его найти, то узнаю, что именно должен сделать в Каддесдоне, когда доберусь туда.

— Крот Камня? — благоговейно прошептала Мистл.

— По-видимому, весной появилась Звезда — как раз после того, как я родился. Последователи говорят, что тогда-то он и пришел, а сейчас объявился в кротовьем мире. Ты, конечно, о нем слышала?..

Мистл кивнула, так как, по словам Виолеты, кроты верили, что Крот Камня придет, но ей казалось, что это произойдет в далеком будущем.

— Он действительно пришел? — спокойно произнесла она, с удивлением глядя на Каддесдона и вспоминая, как возле Камня почувствовала, что все они помогают другому кроту, одному кроту, особенному кроту. Она вдруг испугалась. Но Каддесдон уже был рядом и обнял ее, защищая.

— Ты дрожишь, — вот все, что он сказал.

— Да, — прошептала она. Зубы у нее стучали, но не от холода. — Это когда ты сказал: «Крот Камня». Я знаю, что он пришел. Когда я прикоснулась к Камню, я почувствовала, что он здесь и что мы нужны ему, мы все. И… и…

Опустив рыльце, она заплакала, и Каддесдон прижал ее к себе еще теснее и ждал, когда она сможет продолжать.

— Я родилась в ту ночь, когда появилась та звезда, — прошептала она наконец. — Виолета рассказала мне о звезде. Она подумала, что кто-то из детенышей, которые тогда родились у моих родителей, будет особенным. После того как я немного подросла, она убедила отца и мать отдать меня ей и воспитала сама… Это ему мы пытались помочь, ему. — И она снова заплакала, а Каддесдон, обнимавший ее, знал: им было предначертано встретиться. Камень желал, чтобы они проделали путь к Кроту Камня вместе.

— Нам бы лучше переправиться через ручей до того, как стемнеет, и начать путешествие, — мягко вымолвил он.

— Да, — согласилась Мистл.

Затем она спустилась к ручью и, только раз оглянувшись и убедившись, что он следует за ней, поплыла Голова ее была высоко поднята, а взгляд устремлен в темнеющее на востоке небо над дальним берегом.

Когда они переплыли ручей и выбрались из воды, Мистл сказала:

— Вот видишь, ты хорошо умеешь плавать. Это нетрудно.

— Ты права, — согласился Каддесдон, отряхиваясь от воды.

Затем они вскарабкались на берег и ушли, и только маки, качавшиеся на фоне вечернего неба, отмечали их путь.

Глава четырнадцатая

Июнь предвещал великолепное лето, и так и случилось: поляны и просеки Данктонского Леса залило благословенным теплом.

Лес будто чувствовал, какую роль ему суждено сыграть в воспитании Бичена, и так постарался, что, когда тому пришла пора уйти из Данктона, он унес лес в своем сердце. Стоило ему впоследствии заговорить о родных краях, и все сразу видели этот лес, освещенный солнцем.

Каждый рассвет оглашался воркованием дикого голубя, его нежный зов эхом отдавался в кронах деревьев. Затем, когда воздух согревался солнечными лучами, голуби перебирались повыше и хлопанье крыльев отмечало начало дня.

А потом внизу просыпались кроты, выглядывали из нор и прислушивались к стремительному полету птиц. Лисицы, юркнув, исчезали из виду, а барсуки возвращались спать в свои норы на склонах Истсайда.

Тоннели весело гудели от топота кротов; суетливые лапки рыли сухую летнюю почву, а голодные носы тыкались в нее. Кроты чистились, завтракали, и начиналось новое утро в бесконечной, как казалось, череде летних дней.

В полдень, когда все прочие обитатели леса затихали, кроты искали компанию и, выбрав теплое местечко, согретое солнцем, устраивались поболтать или просто помолчать вместе. Какие приятные мысли посещали тогда этих изгнанников? Вне всякого сомнения, порой им бывало грустно, но в конце концов кроты решали, что раз уж приходится заканчивать свои дни далеко от дома, то такое лето может пригрезиться в самых смелых мечтах.

Бичен бродил в эти дни по всему Данктону, и повсюду его радушно встречали. Воздух был пропитан воспоминаниями и ностальгией. Те кроты, которые, пострадав от грайков, в преклонном возрасте были пригнаны в Данктон, после ритуала Середины Лета открыли в своей жизни какую-то новую гармонию. Теперь, в эти долгие годы лета, они с удовольствием беседовали о прошлом, о котором прежде им больно было вспоминать.

Многие чувствовали, что, хотят они того или нет, конец их близок. Они пережили страшную чуму и прочие болезни, оккупацию своих систем, изгнание и анархию, но теперь Камень (а для некоторых, например для Доддера, — Слово) гарантировал им покой и безопасность в этой заброшенной системе, куда грайки больше не заглядывали.

Как и предвидел Триффан, эти кроты охотно делились с Биченом своими знаниями и мудростью. Он был их будущим, их бессмертием.

Если какая-то кротиха слабела и должна была скоро умереть, другие разыскивали Бичена и говорили: «Крот, зайди к ней… Ее срок настал, и она хотела бы поговорить с тобой перед тем, как уйдет…» Некоторые были слишком робки и застенчивы, чтобы самим искать Бичена, и его приводили друзья. К их удивлению, оказывалось, что Бичен и сам довольно робок и совсем не похож на того грозного крота, которого они воображали, услышав имя Крот Камня.

— Но ведь ты такой же крот, как мы… — удивленно тянули они, а он усаживался рядом, и тогда они сразу становились самими собой.

Что же говорили ему такие кроты? Какую мудрость передавали, сами не ведая о том? Почему многим хотелось рассказать ему о себе?

На эти вопросы найдется много различных ответов в ходе этой истории, но мы можем догадаться уже сейчас, что кроты говорили о прошлом, так много значившем для них, и счастливом, и мучительном. Эти мысли не давали кротам покоя, и им надо было высказаться.

— Что вы хотели мне рассказать? — спрашивал Бичен, и они отвечали:

— Да так, ничего особенного, крот, об этом и говорить-то не стоит, но когда я был молодым, редко отваживался выйти за пределы тоннеля. И вот однажды… — так они начинали и рассказывали ему, как познавали мир. Другие говорили о своей любви, некоторые — о своих печалях.

Но были и такие, которые говорили только о неприятном, вспоминая свои дурные поступки. Некоторые — их было не так уж мало, и среди них не одни последователи Слова — рассказывали об убийствах, которые совершили, и о ранах, которые нанесли. Если бы все начать сначала, говорили эти кроты, они бы так не поступили.

— Я никогда не прощу себе этого, никогда, — плакал такой крот. — Не могу забыть о том, что сделал это. Хорошенько подумай, Бичен, прежде чем поддаваться порыву гнева или страха, сто раз подумай. Любовь — вот единственный путь, хотя не мне об этом говорить, ведь я-то никогда никого особенно не любил… Да, когда делаешь зло, то самое большое зло причиняешь самому себе…

Бичен слушал и кивал, а иногда тоже плакал, и не было такого крота, который, побеседовав с ним, не почувствовал бы себя лучше.

Не существует точных записей о прогулках Бичена в те летние годы. Мы знаем только, что было два места, куда он постоянно наведывался и откуда выходил, восстановив силы. Одним из них был тоннель крота Мэддера. Бичен находил в его саду покой и умиротворение, как нигде больше. Кроме Мэддера, компанию ему составляли там Доддер и Флинт. В их единении кроты видели доказательство того, что Бичен наделен даром вносить гармонию туда, где прежде царил разлад. Все понимали, что, когда Бичен гостит у Мэддера, его лучше не беспокоить.

Второе место, куда он удалялся, был Болотный Край. Триффан вернулся туда после Середины Лета, чтобы завершить Свод законов для общины. Там Бичен возобновил свои занятия письмом, изучая тексты Спиндла и Триффана, а также тексты, написанные Мэйуидом в его эксцентричной манере. Сам Бичен делал записи о кротах, с которыми беседовал в эти летние месяцы, перерабатывая таким образом их слова во что-то свое.

Но Бичен возвращался в Болотный Край не только ради этих занятий. Всем теперь стало очевидно, что старому кроту нужна постоянная помощь. Кроме того, Бичен охранял Триффана, когда тот вылезал из тоннеля и часами неподвижно сидел, размышляя об угасании дневного света и о непрерывной смене заката и восхода в жизни леса.

Когда Бичен жил вместе с Триффаном, то разыскивал для него червей и охранял его. Но когда он путешествовал, следуя совету Триффана, и учился мудрости у обитателей леса, на его место заступал крепкий Хей. Когда же он спал или отлучался по делам, его сменяли Скинт или Смитхиллз. А в августе в Болотный Край перебралась Фиверфью.

Мы говорили, что Бичен разгуливал по лесу в полной безопасности, и так оно и было. Дело в том, что его охраняли другие. Более опытные кроты. В некотором смысле Бичена опекали все кроты, но что касается защиты от внешней опасности, то есть от грайков, тут приоритет принадлежал Скинту, теперь уже слабому и немощному.

Никто лучше Скинта не знал всех тонкостей оборонной системы. Когда Хенбейн вторглась в Данктон, Скинт остался в нем, дав Триффану и Мэйуиду возможность возглавить бегство обитавших там кротов.

Теперь Скинт постарел, а сильных и хорошо обученных кротов, которые могли бы нести караул, у него в распоряжении было мало. Поэтому в его задачу входила не активная оборона, а скорее наблюдение за деятельностью грайков возле подземного перехода. Кроме того, нужна была система оповещения на случай, если грайки попытаются снова вторгнуться в Данктон.

Именно Скинт высказывал подобные опасения и настаивал на мерах предосторожности, он никогда не доверял грайкам, даже если казалось, что теперь-то они оставили Данктон в покое.

— В тот день, когда Слово будет навсегда забыто, мы сможем снять сторожевые посты, но этот день наступит еще не скоро, — говорил Скинт. — Пока я жив, я всегда буду держать ушки на макушке.

Караульную службу у Скинта несли разные кроты, в первую очередь Маррам и Хей, а Мэйуид и Сликит представляли собой грозный интеллектуальный потенциал. Тизл, которая в период анархии, воцарившейся после изгнания из системы, шпионила и передавала информацию от одной враждующей группировки изгнанников к другой, была ценным союзником. А поскольку она была преданна Триффану и обладала врожденным здравым смыслом, Скинт ей доверял.

Смитхиллзу была отведена роль помощника Скинта, но те, кто знал его, ни минуты не сомневались, что в случае необходимости Смитхиллз из последних сил будет сражаться за крота, с которым столько лет шел бок о бок.

Скинт давно сообщил Триффану, что, по его мнению, угроза со стороны грайков снова возникнет после Середины Лета. Детеныши к тому времени подрастут, и свободными от забот грайками овладеет жажда деятельности. Кроме того, именно в летнюю пору, согласно традиции, сменялись посты сидимов и патрули гвардейцев. То, что было незыблемо с прошлой зимы, разом рушилось, поскольку и сидимы и гвардейцы горели желанием показать своему начальству, что они лучше справляются с обязанностями, чем их предшественники. Тогда они начинали всюду совать свой нос, что было чревато неприятностями.

— Ручаюсь, придет день, когда кто-нибудь из наших проболтается у подземного перехода о присутствии Бичена в системе, а какой-то ретивый сидим услышит это, — сказал Скинт. — Ну что же, если придется дать сигнал тревоги, мне хотелось бы сделать это самому!

Триффан рад был предоставить Скинту заниматься всеми этими делами. Кроты Данктона ощущали теперь уверенность, что никто не предаст их — разве что случайно проговорится по старости. Такое иногда бывает. Во всяком случае, когда Камню будет угодно, чтоб о появлении Бичена стало известно, наблюдатели Скинта, как всегда, справятся со своей задачей: нужно надеяться, что Бичен отсидится в укромном месте и при первой возможности сбежит. А если их минует вторжение грайков, то осенью Бичен сможет спокойно уйти из системы, и кто-то из своих проводит его.

Между тем и Триффан и Скинт знали, что на их систему махнули рукой из-за ее дурной славы. Считалось, что там легко заразиться. Скинт поддерживал эти слухи, посылая к подземному переходу самых больных, если удавалось их уговорить. Он хотел показать, что болезни все еще свирепствуют в Данктонском Лесу.

Однако подобные попытки были небезопасны: два-три крота не вернулись и возле подземного перехода был найден труп одного из них. По-видимому, его убили гвардейцы, которым надоело нести караульную службу и бояться заразы.

Кроты считали предосторожности Скинта разумными, и он без труда находил достаточно желающих наблюдать за подземным переходом и его окрестностями.

Обо всем этом Бичен не знал либо не интересовался. И вообще, уже тогда он не особенно опасался последователей Слова. Он вырос и стал сильным кротом, правда не слишком крупным и совсем не воинственным. Его красота и грация бросались бы в глаза не только в Данктоне, где дряхлость и болезни стали нормой, но и в системе, где живут здоровые кроты.

Шерсть у Бичена, скорее серая, нежели черная, красиво лежала и так блестела, что, казалось, излучала свет. Нос у него был прямой, лапы стройные, а голос мужественный, но мелодичный.

Хотя в его присутствии все обретали какой-то странный покой, сам он не был безмятежен, а временами, казалось, что-то его тревожило, как уже было в последние месяцы детства. Хорошо знавшие его понимали, что Бичен каким-то образом ощущает всю тяжесть требований, которые когда-нибудь предъявит ему Камень. К тому же мысли его занимали странные обстоятельства его зачатия у Камня Комфри и тайна смерти Босвелла.

Триффан проницательно пишет об отношении Бичена к Камню:

«Я знаю, что когда он беседовал с другими, то никогда не говорил о Камне. Мне это известно, потому что об этом рассказывали и мне и Фиверфью, причем с немалым удивлением. Несколько раз я слышал, как кроты спрашивали его о Камне и он на это неизменно отвечал: „Скажите мне, что вы сами о нем знаете" — и больше ничего не добавлял».

Истина заключается в том, что в тот самый период, когда, по мнению многих, Бичен почти не проявлял интереса к Камню, он постоянно занимал мысли юного крота. В те дни, когда Бичен уединялся с Триффаном, Камень неизменно служил темой их бесед. Говорили они и о Босвелле. Снова и снова Бичен расспрашивал Триффана обо всем, что тот помнил о высказываниях и поступках Босвелла. Он работал над теми текстами, в которых Триффан и Спиндл записывали слова Босвелла.

Нам известно об этом также из записи, сделанной бывшим сидимом Сликит, подругой Мэйуида. Вот как она передает свой разговор с Фиверфью:

«Как-то она сказала мне, что когда Бичен навещал ее, то часто расспрашивал о своем отце и о собственном зачатии у Камня Комфри, но она помнила совсем немного. Она говорила, что ей казалось, будто Бичен смутно помнил своего отца, но воспоминания ускользали от него и ему хотелось закрепить их. „Босфелл был для него слофно сон наяву, которого он страстно желал, а порой слофно боялся. И фее так странно, хотел уснать, петняжка, но этто так ефо мучило…“»

Иногда кроты забывают, какой удивительной была Сликит. И дело не только в том, что она была одной из немногих сидимов женского пола. Сликит единственная за долгие века, прошедшие со времен Сцирпаса, отвернулась от бездушного учения Слова и обратила свое сердце к Камню. Несомненно, Бичен мог многому у нее научиться и узнать не только о вере в Камень, но и об истинной природе Слова, а также о Звуке Устрашения.

❦

Итак, в то лето Бичена видели в разных местах системы и почти все кроты встречали его с радостью и проводили с ним много времени. Его тревоги и радости, мысли о ноше, возложенной на него Камнем, и сомнения в собственных силах стали всеобщим достоянием. Как-то в конце августа, еще до тех чудесных исцелений, которые совершил Бичен перед уходом из Данктона, появилось первое неопровержимое доказательство способности Бичена управлять событиями. Свидетелями этого были два крота. Все началось случайно, когда Сликит, к своему великому удивлению, увидела Бичена, замершего перед Камнем.

— Бичен, у тебя такой вид, словно ты не столько молишься Камню, сколько ждешь, чтобы появился кто-нибудь из кротов.

— Возможно, так оно и есть, — ответил Бичен, с улыбкой обернувшись к ней.

— Но я думала…

— Что мне не нравится это место? Ты слышала, будто Камень меня удручает?

— Да, что-то в этом роде, — сказала Сликит и подумала, что, хотя кротам и становится лучше под прямым и открытым взглядом Бичена, они ощущают при этом какую-то неловкость. Происходило это оттого, что он никогда не вел праздных разговоров, а продолжал молча смотреть на собеседников, так что они заполняли паузу болтовней, иногда несли чепуху, а иногда выкладывали этому юному кроту самое сокровенное.

Но Сликит тоже молчала, чувствуя себя вполне непринужденно. Она нашла свой путь, и знала это. В Данктоне Сликит завоевала всеобщее уважение как сдержанностью и внутренним согласием с собой, так и тем, что жила вместе с Мэйуидом — самым эксцентричным и всеми любимым кротом в Данктоне.

Бичен печально оглянулся на Камень и, первым подойдя к Сликит в знак того, что признает ее старшинство, произнес:.

— Меня привело сюда любопытство, а не благоговение! Мне просто было интересно, верны ли все слухи о Древней Системе Данктона и о старых тоннелях, темных и опасных. Триффан — единственный крот, о котором я знаю наверняка, что он туда спускался, но он об этом не говорил, когда я был маленьким, и теперь, конечно, не станет. Вообще-то, я надеялся встретить крота, который бы проводил меня туда… — Бичен сердечно улыбнулся.

Сликит рассмеялась и сказала:

— Камень внял твоей просьбе раньше, чем можно было ожидать. Мэйуид иногда брал меня в окрестности Древней Системы, и почему бы мне не проводить тебя туда? Правда, теперь там особенно не на что смотреть. А вообще-то, непонятно, зачем я тебе нужна, — по словам Мэйуида, ты теперь сам стал прекрасным путепроходцем. Я бы не советовала тебе спускаться в глубокие центральные тоннели старой системы.

— Значит, это опасно? — спросил Бичен.

— Для слабого духом крота очень опасно. Но в любом случае осторожность не повредит. Даже Мэйуид неохотно отправляется в эти тоннели.

— Триффан рассказывал мне о Звуке Устрашения, но сам я никогда его не слышал.

Впервые у Сликит сделался встревоженный вид. Ее умные глаза затуманились, когда она вспомнила, как сама впервые услышала Звук Устрашения. Это случилось в Середине Лета, и она, тогда начинающий сидим, чудом уцелела, переплыв глубокое озеро Верна, чтобы сделать надпись на Скале Слова.

Глаза Бичена пристально смотрели на Сликит, и она почувствовала, что сейчас, сегодня Камень испытывает ее и в ближайшие часы ей, возможно, потребуется все самообладание и мужество.

Сейчас это был не юный Бичен — нет, перед ней стоял Крот Камня. Это его взгляд сверлил ее, приказывая вести в Древнюю Систему, даже в самые глубокие места, и слушать там Звук Устрашения. Испуганная Сликит задрожала. Но…

— Пойдем, — наконец прошептала она и повела его вниз, в Древнюю Систему, оставляя далеко позади свет, тепло и шелест лета, доносившийся сверху и суливший безопасность.

❦

В тот же самый день крепыш Маррам, дежуривший вместе со своим напарником на юго-восточных склонах возле подземного перехода, впервые увидел доказательство того, что страхи Скинта не лишены оснований. Он получил подтверждение, что оживление интереса грайков к Данктону и возобновление гонений на сторонников Камня — вещи вполне возможные.

Все началось вполне безобидно. Соррел, второй дозорный, — тот самый Соррел, которого Бичен вместе с Триффаном встретил, впервые появившись в Болотном Крае, — так вот, Соррел прошел мимо спрятавшегося Маррама и спустился в подземный переход. Таким путем проверяли реакцию грайков и часто получали информацию о том, что происходит за подземным переходом, поскольку грайки зачастую бывали довольно общительны и не всегда недоброжелательны.

Обычно гвардейцы просто прогоняли забредших к тоннелю данктонцев обратно и, поскольку те были немощны (хотя и не до такой степени, как изображали), давали им время уйти. Часто гвардейцы смеялись и подшучивали над этими беднягами и махали им, указывая правильное направление и беззлобно выкрикивая ругательства, если это был крот, или непристойности, если кротиха. Храбрая Тизл, которую гвардейцы теперь уже хорошо знали, никогда не оставалась в долгу, таким образом выигрывая время, чтобы посмотреть, нет ли среди них новеньких и не произошли ли перемены в количестве и в настроениях гвардейцев.

В тот день Маррам, наблюдавший за подземным переходом из укрытия, понял, что теперь дела обстоят совсем по-иному.

Когда Соррел приблизился к подземному переходу, навстречу ему выступили два новых гвардейца, которых никогда здесь не видели, а третий крот, молодой, худощавый и неприятный, наблюдал за ними холодным взглядом, стоя в тени бетонных стоек дороги ревущих сов.

— Имя и происхождение? — спросил более крупный из гвардейцев.

К несчастью, в тот день приманкой служил Соррел, а не Тизл, — она бы лучше справилась с этим делом. Если бы Соррел засмеялся, прикинулся дурачком или просто промолчал, все бы обошлось. Но в тот день Соррел то ли устал, то ли плохо себя чувствовал, — в самом деле, кожа у него на голове была мертвенного цвета и он тяжело хромал на больную ногу. К ужасу Маррама, он воинственно ответил:

— А какое происхождение у тебя, крот? Самое низкое. А как твое имя? Подонок.

Даже после этого гвардеец, привыкший к странным выходкам этих безумных изгоев, мог бы проигнорировать вспышку Соррела, приписав ее старческой раздражительности. Однако новый гвардеец, к которому были обращены слова старого крота, оскорбился и рассвирепел. И все же даже он, возможно, предпочел бы ничего не предпринимать, чтобы избежать контактов с заразным кротом. Но тут молодой крот, укрывавшийся в тени, быстро кивнул, приказывая взять Соррела.

Гвардеец приблизился к Соррелу и, нависнув над ним, схватил когтями за рыльце.

— Я правильно расслышал то, что ты сказал, или то была шутка ветра? — угрожающе произнес гвардеец, прищурившись.

— Ты верно расслышал, подонок, — ответил Соррел, с трудом поизнося слова, так как ему мешали когти гвардейца, вонзившиеся в подбородок. — Такие ублюдки, как ты, убили мою родню в Файфилде.

При этих словах второй гвардеец тоже подошел к Соррелу, без всякого предупреждения несколько раз стукнул его и оцарапал бок. Старый крот, окровавленный и задыхающийся, повалился на землю. Тогда оба гвардейца поволокли его, почти бесчувственного, к кроту, наблюдавшему за ними.

Храбрый Маррам подполз поближе, чтобы лучше слышать и видеть и при первой же возможности вмешаться.

Когда третий крот приблизился к едва дышавшему Соррелу и его осветили солнечные лучи, Маррам определил по властному виду и холодному взгляду умных глаз, что это сидим, причем совсем новый, никогда прежде не появлявшийся возле подземного перехода.

Со все возрастающим беспокойством Маррам наблюдал из оврага, расположенного параллельно дороге ревущих сов, как сидим кружит возле Соррела, с отвращением поглядывая на него и поджидая, когда тот придет в себя.

— Твое имя? — спросил сидим, когда Соррел открыл глаза. Затем, не дожидаясь ответа, он вонзил коготь в ухо Соррела и поворачивал до тех пор, пока старый крот не вскрикнул.

— Это чтобы ты лучше слышал… Так как твое имя?

— Соррел, — захныкал тот, и глаза у него расширились от страха при виде когтя, застывшего на волоске от его носа. Соррел больше ничего не изображал.

Затем сидим произнес слова, от которых Маррам похолодел, исполненный мрачных предчувствий.

— Соррел, — сказал сидим с фальшивым участием, — сторонники Камня упорно стремятся сюда, пытаясь войти в вашу систему. Ты знаешь крота, которого они ищут? А? — Теперь его когти касались носа Соррела, а два гвардейца тоже придерживали Соррела когтями, чтобы он не вырвался и не набросился на сидима. Правда, старик был настолько немощен, что эти меры были нелепыми и свидетельствовали скорее о бессмысленной жестокости. Внезапно сидим отработанным жестом вонзил когти в нос Соррела, и старый крот снова вскрикнул.

Хотя Маррам был близок к тому, чтобы вмешаться, он помедлил с минуту, чтобы посмотреть, не выложит ли сидим еще какие-нибудь ценные сведения.

— Да, Соррел, — продолжал тот, — они думают, что в Данктонской системе есть крот по имени Крот Камня. Ну как? Это правда?

Маррам, слишком хорошо знавший, как умеют пытать сидимы, не сомневающийся, что они быстро вырвут у бедного Соррела признание, которое выдаст присутствие Бичена, продемонстрировал теперь свое мужество и находчивость.

Вместо того чтобы бездумно броситься на выручку Соррелу, он быстро пробежал по оврагу, удаляясь от подземного перехода к Лугам. Затем выбрался из оврага и снова повернул в сторону перехода, сделав вид, что оказался здесь случайно. Маррам шел медленно, прихрамывая, чтобы выглядеть безобиднее. Только когда он почти поравнялся с тремя последователями Слова, занятыми Соррелом, те услышали его шаги.

Более крупный из кротов резко обернулся, но, даже когда он выступил вперед, Маррам очень быстро проскользнул мимо него, продолжая хромать, и очутился в подземном переходе, словно собирался убежать из системы. На самом деле он хотел удостовериться, что поблизости нет других гвардейцев, которые могли бы оказать помощь тем троим. К счастью, там никого не было, и Маррам мог приступить к выполнению своего плана.

Как раз в тот момент, когда гвардеец окликнул его, а двое других перестали пытать Соррела, Маррам внезапно повернул к ним и, все еще притворно хромая, пошел прямо на гвардейца, словно не расслышав его слова.

В последний раз Маррам дрался очень давно, и после ухода из Шибода у него не возникало такого желания. Теперь он был таким же миролюбивым, как Триффан. Он знал, что три последователя Слова моложе и сильнее его и Соррела можно спасти только хитростью. Не забыл Маррам и о силе внезапного натиска.

Точно рассчитав момент, Маррам вдруг ринулся вперед и, как будто случайно, пребольно цапнул более крупного из гвардейцев за нос. При этом он еще и споткнулся, и его левая лапа нанесла сидиму удар, от которого тот отлетел к бетонной стене и, сильно стукнувшись головой, рухнул на землю.

Улучив момент в этой неразберихе, им же созданной, Маррам подхватил Соррела под плечо и, приподняв, подтолкнул в сторону склонов Данктона, затем повернулся ко второму гвардейцу, который в изумлении смотрел на него, и с извиняющейся улыбкой произнес:

— Я не хотел ничего дурного, и он тоже. Ничего дурного… — И Маррам поспешно попятился назад.

Первый гвардеец катался от боли, слезы выступили у него на глазах, а эхо в мокром подземном переходе вторило сердитым выкрикам. Сидим был в полном отупении и никак не мог понять, что с ним приключилось.

Итак, теперь только один гвардеец преследовал Маррама. Тот вдруг перестал хромать и, выпрямившись во весь рост, повернулся к гвардейцу, который резко остановился.

— Он всего-навсего старый дурак, — обратился к нему Маррам. — Позвольте ему спокойно умереть.

Гвардеец уставился на Маррама, теперь такого грозного. Раздумав атаковать, он нашел простейший выход:

— Проваливай-ка отсюда, пока мой приятель и сидим не оклемались. Спрячься хорошенько, да там и оставайся.

— Почему? — спросил Маррам, стараясь говорить повелительным тоном.

— Потому что это не единственный новый сидим, которого прислали, и они нанесут визит в Данктон, если вы будете высовывать свои гнусные рыла. Так вот… нам это ни к чему, потому что очень нам нужно рыскать по вашей Словом проклятой системе и подцеплять заразу. Если нам придется этим заняться, мы будем не очень-то любезны.

— Ты здесь новенький. Что, смена патрулей? — осмелился спросить напоследок Маррам.

— Смена во всем чертовом кротовьем мире, старина. А теперь вали отсюда!

Маррам с благодарностью последовал этому совету, догнал неустрашимого Соррела и сделал все от него зависящее, чтобы их побег в лес, лежавший за склонами, был в высшей степени стремительным.

❦

Известие об этом инциденте быстро облетело Данктонский Лес, и вскоре Скинт вытащил Триффана послушать отчет из первых лап, от Маррама и Соррела, который ни о чем не сожалел. В тот же день после полудня в Бэрроу-Вэйл, куда стеклось большое количество взволнованных кротов, они поведали о своем приключении. Скромный и краткий отчет Маррама был ярко проиллюстрирован Соррелом, который все еще не остыл. Старик хвастался своими ранами и вовсе не выглядел таким уж беспомощным, — напротив, он, казалось, на глазах обретал силу.

Как только Скинт услышал новости, он спокойно и деловито расставил дополнительные посты по всему пути к подземному переходу, на случай если грайки пошлют карательный отряд. Одновременно такие кроты, как Мэддер и Доддер, были эвакуированы с Истсайда в Бэрроу-Вэйл, и та часть системы опустела.

Однако возле подземного перехода все было спокойно, гвардейцы выполняли свои обычные обязанности, и угроза, казалось, отступила, по крайней мере на время.

Между тем в Бэрроу-Вэйл Мэддер произнес пламенную речь против всех сидимов и грайков, которую горячо поддержал Додцер, — правда, последний избегал критиковать само Слово. Потом потребовали, чтобы Маррам еще раз рассказал о своем чудесном спасении.

А после его рассказа разгорелась дискуссия об опасностях, которыми чреват новый режим сидимов у подземного перехода, и о мрачных новостях, согласно которым грайки могут вновь начать свирепствовать во всем кротовьем мире.

Все знали, как незащищен Данктон, и понимали, что счастливые и беспечные летние дни скоро закончатся, как давно уже предупреждал старый Скинт. Все боялись, что…

— Да, а где же Бичен? — вдруг спросил кто-то, вызвав всеобщую тревогу. Кроты забегали, разыскивая Бичена, и обнаружили, что его среди них нет. Никто в тот день его не видел! Он вполне может оказаться в опасности! Скорее! Найти его! Спасти его!

Триффан успокоил их.

— Не такой он дурак, — проворчал Триффан, — чтобы в одиночку отправиться на юго-восточные склоны. Паника никому еще не помогала. Где Мэйуид? Он тот, кто найдет его.

— Смиреннейший здесь, о язвительный Триффан, и он тот, кто найдет его. Или, если взглянуть на это дело под другим углом, он тот, кто найдет нас! Уловили? Да? Нет? Не уловили? Мы что, сегодня туго соображаем? Да, так и есть! Мэйуид смиренно откланивается и отправляется искать его и здесь и там и в конце концов найдет его, как и весь кротовий мир однажды его обретет.

Пока многие кроты качали головами над этим загадочным заявлением, а некоторые все еще рвались лично отправиться на поиски Бичена, Мэйуид несколько раз повернулся, повел носом в сторону севера, востока и запада, потом решительно повернулся к югу, в сторону Камня и Древней Системы, и сказал:

— Да, господа, да, дамы, да, да, да!

Потом, промурлыкав что-то бодрое себе под нос, подмигнув Триффану и хитро ухмыльнувшись Фиверфью, Мэйуид произнес:

— Одна моя половина лучше другой, и лучшая половина знает, где сейчас находится храбрый Бичен. К ней-то и направится Мэйуид, он же смиреннейший. На юг! Прощайте, доброй ночи!

Мэйуид остановился для пущего драматического эффекта, и тут, словно по заказу, налетел ветерок и зашуршал в листве. В сумерках, сгущавшихся над тихим лесом, Мэйуид бесследно исчез…

❦

С того самого момента, как Сликит повела Бичена вниз, в тоннели Древней Системы, она ощущала тревогу и растерянность, словно совершала что-то неслыханно трудное и сомневалась в своих силах. Сколько бы она ни напоминала себе, что Мэйуид уже водил ее сюда и ничего дурного с ними не произошло, сердце ее беспокойно билось. Не прибавляли Сликит бодрости и отдаленные отголоски Звука Устрашения, казалось проникавшие в эти тоннели.

Если бы не Бичен, который бодро следовал за ней, не обращая внимания на эти звуки и, по-видимому, не сомневаясь в компетентности Сликит, она бы сбежала на поверхность от сжимавшихся вокруг нее когтей опасности, пока еще было можно. Но, по правде говоря, дело состояло не только в том, что она не могла подвести Бичена. Как любой крот, на которого возлагается важная миссия, она чувствовала, что отказаться — значит расписаться в собственном поражении. Итак, Сликит продолжала идти вперед.

Сперва их маршрут определялся праздным любопытством или необходимостью повернуть в ту или иную сторону из-за препятствий на пути. Та часть системы, в которую они попали вначале, состояла из тоннелей старинного стиля, со сводами, которые кроты Данктона не применяли в более поздний период заселении нижних склонов и Болотного Края. Тоннели эти были в весьма плачевном состоянии. Помимо того что почва растрескалась от знойного лета, ее разрушили корни деревьев и подлеска, которые со времен Брекена сильно разрослись. Полевки и ласки прорыли ходы в норы и вместе с белками, лисицами и барсуками до неузнаваемости испортили некоторые участки Древней Системы. Теперь трудно представить себе, какими прежде были эти тоннели и гроты, которые когда-то составляли славу Данктона. Сейчас они были открыты солнечному свету, осквернены птичьим пометом, обвалены упавшими деревьями и ветками и почти совсем разрушены.

Однако эти руины были связаны с более глубокими тоннелями, которые не пострадали. Именно туда и направлялись Бичен со Сликит, несмотря на кажущуюся произвольность маршрута. У Сликит возникло пугающее ощущение, что какая-то сила неуклонно ведет их туда, куда ей не хочется идти. Она знала, как называется это место, от Мэйуида, но пока у нее не возникало желания сказать об этом Бичену.

Сликит не имела представления, долго ли они шли в тот летний день, то спускаясь под землю, то выбираясь на поверхность, когда натыкались на корень или обрушившийся свод. Наконец начали попадаться тоннели, которые сохранились лучше. Шум ветра стал явственнее, отголоски Звука Устрашения — более зловещими. И вот показался поворот на запад, к центру Древней Системы, где находился сам Камень.

Их не удивило, что эти тоннели были не так сильно повреждены, а некоторые и вовсе не пострадали. Дело в том, что буки здесь были старые и высокие, с мощными кронами, постоянная тень, а также толстый ковер из опавших листьев препятствовали образованию подлеска и не давали зверью проникать в тоннели. Вначале Бичен и Сликит продвигались медленно, осторожно обнюхивая тоннели и прислушиваясь к слабому шуму ветра. Время от времени они вылезали на поверхность, чтобы определить, где находятся.

Но вот наконец руины остались позади, тоннели стали глубже, и оба крота всерьез занялись исследованиями.

Природа почвы изменилась, она стала суше и тверже, — здесь было много известняка. Они обнаружили чрезвычайно изысканные тоннели, пустынные и пыльные. Кроты, построившие их в древние времена, оставляли в стенах кремень, блестящая поверхность которого отражала свет, проникавший сверху сквозь сухие листья.

Откуда-то издалека доносился Звук Устрашения, который невозможно ни с чем спутать, и Сликит снова и снова останавливалась, спрашивая Бичена, уверен ли он, что хочет идти дальше.

Наконец он остановился сам и, в упор глядя на нее своим прямым взглядом, произнес:

— Я думаю, это ты не хочешь идти дальше. И дело не в моем, а в твоем страхе.

— Я… я слышу Звук Устрашения, — прошептала Сликит, и ей стало стыдно, что она выдала свой страх перед кротом, который моложе ее.

— А я слышу какой-то шум, — ответил Бичен. Затем, подойдя к Сликит и дотронувшись до нее, он мягко произнес: — Знаешь, мне нужно идти в ту сторону, пока я не найду этот шум. Такова моя задача, Сликит. Я пойду один, если ты… если ты боишься. Но Босвелл учил Триффана, что ни один крот не поможет другому, заслоняя того от его собственного страха или демонстрируя, что такой страх можно преодолеть. Если я пойду один, это не поможет ни тебе, ни мне, поскольку моя миссия касается всех кротов!

При этих словах Бичен даже улыбнулся, и Сликит очень растрогалась, видя, как отважен Бичен и как заботится о ней.

Она ответила:

— Мой дорогой, я боюсь. Я слышала Звук Устрашения и раньше, но тогда я была моложе и, возможно, сильнее, чем сейчас.

— Это когда ты была сидимом в Верне? — спросил Бичен. — Ты никогда мне об этом не рассказывала, да и вообще никому — я спрашивал.

— Вряд ли тут место об этом говорить, — возразила Сликит, обводя взглядом затененные своды тоннелей и прислушиваясь к зловещим звукам, доносившимся издалека.

— А почему бы и нет? — беспечно сказал Бичен. — Если выжидать подходящее время и место, можно прождать всю жизнь. По словам Триффана, Босвелл говорил, что сейчас — самое подходящее время, какое только можно представить.

— У Триффана на все есть ответ! — заметила Сликит, но потом улыбнулась и продолжала: — Но ты совершенно прав, я никому об этом не говорила. Я ничем не отличаюсь от большинства кротов в Данктоне, которые хотят все забыть. Иногда я чувствую: мне повезло, что я здесь, живая, — и у меня нет никакого желания вспоминать свое прошлое.

Бичен молча смотрел на Сликит, а она — на него.

— Так ты мне расскажешь? — наконец спросил он.

Сликит вздохнула и ответила:

— Полагаю, я должна!

Именно там, в тоннелях Древней Системы, под аккомпанемент зловещих шепотов, Бичен впервые услышал подробный рассказ о тех событиях, которые привели к вторжению Хенбейн в Данктон. Сликит сочла также необходимым рассказать Бичену о Верне, о сидимах и о Слове. Поведала она и об обряде Середины Лета в Верне, и о Скале Слова, и об Учителе Руне.

Услышал Бичен и всю правду о Хенбейн, о том, как растлил ее Рун, о странном союзе с Триффаном и об их еще более странной любви, которая походила на свет, вспыхнувший в темноте. Узнал он и о том, как Триффана чуть не убили сидимы Руна.

Затем Сликит рассказала, как Мэйуид нашел их с Хенбейн, и о том, что Хенбейн родила Триффану детенышей, двоих из которых Сликит с Мэйуидом спасли и унесли из Верна в Биченхилл.

— Уорф и Хеабелл, — вставил Бичен, — Триффан рассказывал мне о них.

— Да, — сказала Сликит. — А выращивая их, я научилась любить Мэйуида, а он — меня. У нас нет собственных детей, и мы не можем их иметь, так как из-за болезни крот делается бесплодным. Но мы вырастили тех двоих, а когда они достигли зрелости, поручили их заботам вожака Биченхилла, Сквизбелли. Он там самый лучший из всех кротов и самый истинно верующий.

— А что с третьим детенышем?

Сликит покачала головой:

— Не знаю. Мы оставили его в том ужасном месте с Руном и Хенбейн, которые дрались из-за него. Я не знаю…

— Но у тебя есть хоть какое-то предположение?

— Я только знаю, что, если он выжил, из него вырастили сидима. Учитывая его происхождение, он может стать Господином Слова. Если это так и его действительно хорошо обучили, то он — твой враг и враг Камня.

Внезапно усилился шум ветра, и вокруг них раздался рев и вой Звука Устрашения, словно их окружили угрожающие, враждебные кроты.

— Сликит, — прошептал Бичен, — я думаю, тот крот жив. Я чувствую, что он жив. И я полагаю… я полагаю, мне известно, куда я должен пойти после Данктона.

— Только не в Верн, Бичен! — настойчиво предостерегла Сликит. — Ни в коем случае! Потому что они убьют тебя, а с тобой погибнет весь кротовий мир.

— Не в Верн… — слабо повторил Бичен, но Сликит было неясно, вторил ли он ее словам или и вправду имел в виду другое место.

Свет в тоннелях померк, сгустился мрак.

— Нужно возвращаться наверх, — задрожав, сказала Сликит. — Продолжим в другой раз.

— Нет, нет, — возразил Бичен, — мы должны продолжить сейчас. И ты обязательно пойдешь со мной, несмотря на свой страх. Я покажу тебе, как от него избавиться. Я знаю способ. Я учусь этому с самого первого часа своей жизни. Идем сейчас же…

Однако даже теперь он медлил, словно предчувствуя, какое тяжкое испытание ему предстоит пройти.

— Триффан сказал мне, что любил Хенбейн.

— Это правда. Я знаю, что моя Госпожа очень любила его. В их союзе я впервые увидела добро и свет в Верне. Триффан открыл дверцу в сердце Хенбейн, которая, полагаю, не может снова закрыться. Она… она… — Сликит опустила рыльце.

— Да? — спросил Бичен.

— Она не была такой дурной, как казалось. Она творила зло, но сама не была плохой. И всегда, всегда в ней было что-то, чего часто не имели другие кроты, даже хорошие, даже последователи Камня. В ней была жизнь, и я видела, как ее любил Триффан и как она принесла их детенышей — с мужеством, равного которому я не знала. И тогда я поняла, что кроты, в которых есть жизнь, то есть которые обладают мужеством, чтобы испытать то, что им выпадает на жизненном пути, могут в конце концов — несмотря на совершенное ими зло — повернуть нос к свету Камня.

— Другие считают ее плохой.

Сликит возразила на это:

— Другие когда-то считали моего Мэйуида заурядным кротом. Я полюбила его так же, как полюбила ее, несмотря на все, что говорят другие.

— Возможно, у тебя зоркий глаз на свет истины, — прошептал Бичен.

Сликит не ответила на это, а лишь воскликнула со страстью, что было на нее не похоже:

— Я боюсь за них обоих. Что станет с моим Мэйуидом? Что стало с Хенбейн?

Ей ответил лишь шум ветра в тоннелях.

— Мне часто кажется, что ты знаешь больше, чем делаешь вид, — заметила Сликит.

Казалось, ей ответил не Бичен, не этот молодой крот.

— Возможно, я знаю больше страха, чем они, это мое наследство, — сказал Крот Камня, и глаза его ярко светили в темноте, а силуэт был едва различим в тени. — Итак, ты рассказала мне о Звуке Устрашения Верна. А что же тут? Что за звуки мы слышим весь день? Объясни мне!

Но Сликит могла лишь повторить то немногое, что ей рассказывали Мэйуид и Триффан о месте, которое Брекен назвал Гротом Темных Созвучий, где как-то погибли кроты, преследовавшие Мандрейка. Истории о былых временах, еще до чумы, — страшные истории.

— В таком случае давай повернемся лицом к нашим страхам и отыщем этот грот! — храбро предложил Бичен.

❦

Итак, они свернули в боковые тоннели, скрытые густыми тенями, откуда громче всего доносился темный звук. Тоннели постепенно углублялись, и шелест листвы буков был здесь не так хорошо слышен. Кое-где сквозь щели и трещины в потолке пробивался свет восходившей луны. Шум ветра и Звук Устрашения в тоннелях усилился, и наконец Сликит не выдержала и остановилась, пропустив Бичена вперед, так как ее мужество снова иссякло.

То пугающее, что находилось в тоннелях и гроте впереди, эхом отзывалось на шаги двух кротов, искажая их и делая болезненными для слуха.

— Это похоже на звук, который я слышала, когда он отражался Скалой Слова, — сказала Сликит.

— Тогда следуй за мной по пятам, и встретимся с ним лицом к лицу, — ответил Бичен.

Вскоре после этого тоннель расширился, и Бичен повел Сликит в тот легендарный грот, куда уже очень давно не ступала лапа крота.

Грот был такой огромный, что не ощупать всех стен. Такой высокий, что не разглядеть потолка. Такой длинный, что словами не описать. Прямо перед ними, далеко впереди, высилась западная стена грота, кремнистая, сверкающая, покрытая надписями. В центре ее внизу был вход, совсем крошечный по сравнению с огромной стеной. Он вел в Грот Корней, откуда доносились мощные шепоты.

Но это был необычный вход: начиная от него, по всей стене раскинулось изображение алчного разинутого клюва совы, образованное из надписей, которые создавали темный звук.

Кремнистая стена сверкала, отражая темный свет, и легчайший вздох или шаг мгновенно исторгал из стены эхо, искаженное и устрашающее.

Бичен бросил на эту картину взгляд, исполненный страха и удивления, но, увидев вход, сказал, с минуту поколебавшись:

— Нам сюда. Вот куда нам нужно идти.

— Но Звук Устрашения… — прошептала Сликит. — Он станет еще хуже, когда мы приблизимся. Это похоже на Скалу Слова, созданную для того, чтобы сбить крота с пути, а затем погубить.

Несомненно, она была права. Когда глаза их привыкли к странному свету, они увидели, что по полу разбросаны останки кротов, побывавших здесь до них. Бичен и Сликит догадались, что это тела воинов, которые в давние времена гнались за Брекеном и Мандрейком. Они разглядели также, что вход частично завален кусками кремня и изувеченными телами кротов.

— Не бойся, — успокаивающе сказал Бичен Сликит, протянув к ней лапу. — Вот путь, по которому мы должны пройти.

Как только они сдвинулись с места и лапы их зашаркали по неровному твердому полу, Звук Устрашения отразился от стены и обрушился на них, и Сликит показалось, что воздух кишит какими-то враждебными существами, которые жаждут сокрушить ее дух и тело.

Только фигура Бичена, маячившая перед Сликит, не давала ей запутаться в какофонии звуков, только прикосновение его лапы не позволяло сбиться с пути. И тут он внезапно остановился, словно услышав что-то еще более страшное, чем Звук Устрашения. Затем, к своему ужасу, Сликит тоже это услышала.

Неверные шаги и жалобный, плачущий голос. Крот, пребывающий в отчаянии. Заблудившийся крот, зовущий кого-то по имени.

— Что за имя он называет? — спросил Бичен, повернувшись к ней.

Голос прозвучал еще громче и ближе, у самого входа, к которому они пробивались; послышались шаги и крик, уже безнадежный.

И тут она узнала имя, которое выкрикивал крот. Это было ее собственное имя.

— Сликит! Сликит, помоги мне! Помоги мне, потому что я заблудился, заблудился… Сликит… помоги…

Затем он медленно вошел в грот, пробираясь сквозь трупы и завалы то с силой отчаяния, то с бессилием безнадежности. Мэйуид. Путепроходец. Заблудившийся. Голос его звучал странно, но именно это был его истинный голос. Бедный Мэйуид.

Сликит посмотрела на него и в страхе отвела глаза. У нее не было сил сделать еще хоть шаг и помочь ему.

— Иди к нему! — крикнул ей Бичен, как она и ожидала.

Сликит снова бросила на Мэйуида взгляд и беспомощно отвернулась.

— Я не могу ему помочь, — прошептала она. — Я слишком боюсь Звука.

Она не могла сдвинуться с места. Это было похоже на морозный день зимой, когда холод проникает в самое нутро и крот перестает соображать. Он видит, как все медленно и безмолвно кружится, но не в силах ничего сделать. И Сликит смотрела, как Мэйуид, спотыкаясь, бредет по Гроту Темных Созвучий, как натыкается на исписанную стену, крича от невыносимой муки и пытаясь лапами остановить губящие его звуки. Он продолжал звать ее. По-видимому, его ослепил звук, так как он не видел Сликит и Бичена, неподвижно застывших и наблюдавших за ним.

Наконец, прямо у нее на глазах, бедный Мэйуид опустился на землю и расплакался, испуская ужасные вопли, словно потерявшийся детеныш крота. Детеныш, заблудившийся в темноте. Сликит снова отвела взгляд.

И тогда Бичен приказал:

— Помоги ему. У тебе есть еще один шанс.

Помочь ему? Именно это должен был сказать Бичен; правда, звуки в гроте были такими странными и так сбивали с толку, что Сликит показалось, будто это заговорили надписи на стене.

Но она не могла помочь Мэйуиду. Ее единственным спасением здесь был Бичен, вокруг которого словно витало само Безмолвие, дававшее ей жизненное пространство. Оторваться от него и подойти к Мэйуиду было свыше ее сил.

— Помоги ему, — повторил Бичен.

Мэйуид был сейчас заблудившимся кротом, потерявшимся в своих воспоминаниях о детстве. Он снова заблудился в Слопсайде в Бакленде, где его когда-то спасли: с тех пор вся жизнь его была одной долгой попыткой выбраться из этой темноты.

— Сликит, он заблудился, потом его нашли, а теперь он снова заблудился. Я не могу его спасти, я не могу спасти ни одного крота — они должны спастись сами, познав через меня Камень. Для этого я и явился — показать, как мы можем помочь друг другу. Вы с Мэйуидом — единое целое, так что найди в себе мужество, отойди от меня и приблизься к нему. Призови всю свою любовь, всю свою силу и иди к нему — туда, где давным-давно его бросила мать. Помоги ему. Научи его, как он сам научил многих других. Он слаб. Он умирает. С твоей помощью он сможет выжить и стать еще сильнее, так чтобы однажды ему хватило сил для его последней задачи. Она будет заключаться в том, чтобы проводить Триффана в такую тьму, которую невозможно себе вообразить.

— Его последняя задача? — прошептала Сликит, зная, что, если сейчас отведет взгляд от Мэйуида, у нее не хватит мужества снова посмотреть на него.

— Крот должен отвечать любовью на любовь, поэтому покажи ему сейчас дорогу, Сликит. Я думаю, он пришел сюда, чтобы найти нас. Никто лучше Мэйуида не представляет себе, какие опасности таит это место и какие мучения может принести. Несмотря ни на что, он пришел сюда, и это сейчас убивает его. Он поступил так ради нас с тобой. Его любовь дает тебе силу помочь ему сейчас. Ответь на его любовь, помоги ему.

Затем Бичен сделал шаг в сторону в ужасном гроте, и Сликит ощутила на себе всю силу Звука Устрашения и подумала, что умирает. Однако каким-то образом к ней вернулись самообладание и вера — первому она научилась у Слова, второе ей открыл Камень, — и наконец она нашла в себе силы приблизиться сквозь ледяную бурю темноты к Мэйуиду, крики которого уже начинали слабеть.

— Мой дорогой, мой дорогой… — произнесла она, подойдя к Мэйуиду, и, обхватив его лапами, принялась утешать, а он рыдал, как детеныш, повторяя, что заблудился.

— Да, вот так и помогай ему, — сказал Бичен, и Сликит с любовью прижала к себе Мэйуида, распростертого на полу, шепча ему успокаивающие слова и баюкая, как младенца.

Внезапно Звук Устрашения вокруг них начал замирать, и воцарилась тишина, и тут из глаз Бичена стал изливаться свет любви — свет Безмолвия.

Тогда Крот Камня подошел к обоим кротам и дотронулся до каждого, и они почувствовали, как в сердце им проникло исцеление, и поняли, что они в безопасности, а грот перестал пугать их.

— Следуйте за мной, — сказал Бичен, и они с трудом пошли за ним, и казалось, каждый шаг исторгает из надписей на высившейся над ними стене нежный звук.

Они вошли в Грот Корней и остановились там перед колышущимся занавесом из корней, сквозь который может пройти только верящий крот.

Мэйуид, которого поддерживала Сликит, ничего не говорил и только глядел на корни, тускло освещенные пробивавшимся сверху лунным светом.

Бичена эти корни, по-видимому, мало интересовали, однако Сликит заметила, что, когда его взгляд скользнул по ним, они замерли и затихли и Безмолвие заворожило и сами корни, и грот, в котором они царили.

Бичен произнес со вздохом:

— Пойдемте, мы услышали и увидели вполне достаточно. Этот грот может подождать до того времени, когда Данктон будет вновь обретен. У нас есть другие дела. Пойдемте, мы должны выбраться на поверхность и отправиться в Бэрроу-Вэйл, где за нас волнуются Друзья.

Они поднялись наверх и, прежде чем спуститься по склону, повернули назад, к Камню, залитому лунным светом, и постояли перед ним в ночной темноте.

— Я никогда не забуду вас, и это место, и кротов, которые научили меня столь многому, — вдруг вымолвил Бичен.

Ни Мэйуид, ни Сликит не произнесли ни слова, но оба подошли поближе, поняв, что Бичен уже начинает прощаться с системой, создавшей его. Они почувствовали, что время его ухода приближается.

Мэйуид отошел от Сликит и стоял не отрывая взгляда от Камня. Но он все еще не произнес ни слова.

— О чем ты думаешь, любовь моя? — спросила Сликит. Слезы выступили на глазах у мужественного Мэйуида.

Он не стал произносить в ответ длинные фразы. Или странные слова. Не улыбнулся, не подмигнул, не ухмыльнулся — ничего такого. Однако сейчас Мэйуид был больше самим собой, чем тот смиренный крот, каким его привыкли видеть.

— Что ты чувствуешь? — прошептал Бичен. Казалось, заговорил сам Камень.

— Что чувствую? — удивленно переспросил Мэйуид. — Я не чувствую страха.

— А ты, Сликит?

— Я тоже.

Левой лапой Бичен дотронулся до Мэйуида, правой — до Сликит:

— Никому не рассказывайте об этом, а также о том, что я сейчас скажу. Скоро я вас покину и отправлюсь туда, куда должен идти. Вы оба пойдете со мной, и одна проделает со мной весь путь, а второй лишь немного проводит нас в путешествие, о котором узнает весь кротовий мир. Мэйуид, это ты должен будешь вернуться. Твоя миссия касается Триффана, так как ты должен будешь повести его в последний раз.

— Увижу ли я Мэйуида после этого? — испуганно спросила Сликит.

Бичен покачал головой:

— Время, отпущенное вам в Данктоне, — вот все, что у вас есть. Сегодня вы слышали Безмолвие, вы видели свет, и вам не нужно будет никакого общества, кроме вашего собственного. То время, что осталось, подготовит вас к расставанию, которое скоро предстоит.

— Но кому же я буду так нужна, что мне придется покинуть Мэйуида? — спросила Сликит, глядя на Камень.

— Ты будешь нужна детям Триффана. И мне. Ты будешь нужна многим.

— Но… — начала Сликит.

Однако Бичен взглянул на нее, и она умолкла.

— Не рассказывайте никому о Звуке Устрашения, который вы победили, и о том, что я вам сказал. Ни один крот, даже сам Триффан, пока что вас не поймет. А теперь… нам пора в Бэрроу-Вэйл. Отведите меня туда, потому что сейчас я почувствовал слабость и нуждаюсь в вашей помощи. Проводите меня туда, а потом оставайтесь наедине, пока для каждого из вас не придет время выполнить его последнюю миссию.

— Когда это будет? — спросила Сликит.

— Когда начнут облетать листья с буков в этом Высоком Лесу и осень возвестит о приходе самой темной зимы для кротовьего мира.

Высоко наверху в ночи зашелестел ветер в ветвях буков, и на поляну упало несколько листьев, слишком рано сменивших зеленый цвет на бурый.

Мэйуид и Сликит повернулись к Бичену и при белом свете луны увидели, что шкура у него влажная от пота, глаза полны страха и он смертельно устал. Тогда они вместе отошли от Камня и повели Бичена вниз по склону в Бэрроу-Вэйл.

Глава пятнадцатая

Тревожное открытие Маррама, что грайки усилили патрулирование подземного перехода и, возможно, собираются снова вторгнуться в Данктонский Лес, ничуть не удивило бы большую часть кротовьего мира.

Волшебное спокойствие данктонского лета, благодаря которому Бичен не спеша обучался истинам общины и Камня, показалось бы несбыточной мечтой кротам, жившим в других системах.

Задолго до того, как первые осенние листья упали к лапам Бичена на поляне возле Камня той августовской ночью, словно предупреждая о наступлении беды, она уже надвигалась с севера. А вместе с ней — и новое ужасное имя, которое передавалось из уст в уста.

Люцерн.

Да, это он. Сын великой Хенбейн. Вскоре станет Господином Слова, если уже не стал. О да, Хранители его приняли. При нем кое-что изменится… — говорила молва.

Это имя наводило ужас на последователей Камня, которых элдрены, поставленные Словом править в системах, либо не замечали, либо прижимали — в зависимости от собственного рвения. «Перемены» при Люцерне означали новые преследования, еще более жестокие, чем прежде. Гораздо более жестокие.

А тех последователей Слова, которые хотели спокойной жизни и пользовались привилегиями за прошлые заслуги, это грозное имя заставляло время от времени преследовать тех, кто верил в Камень. Таким образом эти лентяи доказывали свое рвение.

Но малочисленным фанатикам Слова, которые не всегда пользовались влиянием в своих системах, это имя давало надежду на «справедливые» приговоры: на вакханалию Искуплений, захват власти и восстановление пошатнувшегося величия Слова.

«Господин Люцерн, твоему делу посвящу я свою жизнь, тебе одному, благословенный Господин, дарованный всем нам Словом…»

Вот так шептали это имя фанатики, и его нес вперед авангард молодых сидимов, которые в то лето быстро надвигались на кротовий мир с севера, переходя от одной системы к другой, где начинали свое беспощадное дело…

Но прежде чем мы, удрученные и безутешные, последуем за сидимами Люцерна, чтобы с ужасом наблюдать за делом их рук, давайте присмотримся к тому, что стояло за кампанией молодого Господина, имеющей целью навсегда утвердить власть Слова и выкорчевать веру в Камень.

Не следует сомневаться, что наследственность наделила Люцерна талантом властвовать, который еще более развило обучение. Крот этот не был обычным кротом, не был заурядным злом, не был тенью, которая тает под лучами восходящего солнца и навсегда стирается из памяти.

Это была тлетворная зараза, которая навсегда погрузила бы кротовий мир во мрак, превратив в зловонную клоаку, откуда навсегда исчез бы свет любви и веры. Это была тьма, в которую не проникал свет Камня. Она явилась на землю в виде крота. Это был материализованный Звук Устрашения.

Именно таким злом был Люцерн.

Нам повезло, так как у нас есть записи Терца, сделанные в те времена. Изо дня в день он скрупулезно записывал все решения и действия нового правителя Верна, которого часто называли «Господин», хотя он еще не вступил в должность. Но фактически он уже был Господином.

Как мы видели, восхождение Люцерна к власти соответствовало плану, возникшему у Руна, когда Хенбейн ждала потомства, а Рун догадался, что дни его сочтены.

Руну и в голову не приходило, что он погибнет от когтей Хенбейн. Скорее всего он просто хотел выбрать лучшего из ее малышей и, самолично воспитав, осуществить свою навязчивую идею и утолить тщеславие. Рун надеялся, что у него хватит времени, чтобы направить своего избранника на путь, ведущий к власти. Он не мог предугадать свой конец, но строил планы, чтобы не уйти преждевременно. Терц призван был осуществить эти планы.

Когда Рун нашел Терца и наделил его почти неограниченной властью, то продемонстрировал тем самым свою гениальность. У него был редкий дар открывать и приручать тех, кого можно было использовать для своих целей, а это нелегко для любого предводителя кротов, творит ли он добро или зло. Блистательный подданный должен отдать всего себя, свой ум и энергию и пожертвовать всем для высшей цели своего хозяина.

Чарлок, мать Хенбейн, сумела воспитать дочь таким образом, чтобы она стала всесильной и подчинялась только своему отцу Руну; Уид умел шпионить за Хенбейн и в то же время быть ей преданным; Рекин, этот великий ум, направлявший действия ее армии, умел не поддаваться чарам Хенбейн, одновременно помогая ей держать в узде гвардейцев, которые нужны были ему самому.

Рун умел не только верно распознать силу кротов, но и почувствовать тот момент, когда они начинали слабеть. Тогда они теряли свою ценность в его глазах и он отбирал у них власть. Так, он устроил, что Рекин получил отставку. И так же безошибочно Рун рассчитал, когда следует отозвать Хенбейн обратно в Верн. А в Верне, по правде сказать, он намеренно допустил ее союз с Триффаном. Считал ли он, что их семье не помешает свежая кровь? Или инстинктивно понимал, какой сокрушительный крах потерпит могущество Камня, если крот, который возглавит последнюю атаку Слова на Камень, будет потомком великого Триффана из Данктона, самой благородной из Семи Древних Систем?

Из записок Терца мы знаем, что Рун действительно намеревался выбрать одного из детенышей Хенбейн и сделать его Господином.

Хотя Рун умер, когда дети Хенбейн еще не успели вырасти, он так удачно назначил Терца Двенадцатым Хранителем, что план его попал в умелые и безжалостные лапы. Даже когда Хенбейн избавилась от отца, убив его, она, сама того не ведая, поддалась Терцу — то есть самому Руну. Слово могло торжествовать в тот день, когда с ней остался один Люцерн. Терц, который так набил лапу в искусстве убеждать, даже улыбался при мысли о том, как легко можно управлять Люцерном и растлевать его, подчиняя влиянию Слова.

Но должно быть, еще больше радовался он удиви-, тельному уму и амбициям Люцерна, находя в них подтверждение мудрости и божественности Слова, а также самого Руна.

Божественность? Руна? Да, именно такова была цель Руна: божественность. Развратить само развращающее Слово и поставить его на службу себе и всей своей родне на веки вечные. Утвердить себя в роли Отца всех грядущих Господ, которые станут создателями вечного золотого века Слова. Таким образом, его семя будет бессмертно и священно на все времена. Ни один крот не может жить вечно, но Рун хотел жить в других и таким образом добиться того, что не удалось даже Сцирпасу, — стать святым Слова.

Такова была цель Руна, и таков был единственный смысл жизни Терца. Поэтому он нашел в Люцерне идеальную кандидатуру для достижения посмертных амбиций Руна, а Люцерн в Терце — идеальную кандидатуру для достижения собственных целей. Таков был союз, заключенный во мраке, и, чтобы разорвать его и спасти кротовий мир, необходимы были незаурядный крот и необычные обстоятельства.

Зная это (а также догадываясь, что планы Терца этим не ограничивались), мы ничуть не удивимся тому, с какой скоростью и безжалостностью Люцерн с Терцем утвердили свою власть в Верне.

Трое Хранителей выступили против Люцерна (если бы они так не сделали, Люцерн потребовал бы этого, ибо ему нужно было как можно скорее продемонстрировать свою беспощадность во имя Слова и запугать тех, кто был с ним не согласен!).

Люцерн не стал пачкать свои когти кровью этих троих, а просто дал знать через Терца, что Слову не угодно, чтобы подобные кроты оставались в живых.

Никто также не видел, чтобы убивал Терц, хотя его упоение при виде крови и его садизм со временем стали известны и, наводя ужас, способствовали кампании во имя Руна.

Но нашлись другие. Двум кротам Люцерн и Терц доверяли всецело: это были Клаудер и Мэллис. Оба с самого начала играли особые роли, и значение их возрастало вместе с расширением власти Люцерна. Клаудер стал для Люцерна тем, чем был Рекин для Хенбейн: участником кампании, командующим войском, главным стратегом, вторым лицом в армии.

Но Мэллис… Во всей истории Верна невозможно найти ничего подобного той роли, которую она играла. Были супруги Господина; были Хранители-кротихи; сама Хенбейн была элдрен сидимов. Но никогда еще все эти три функции не совмещались в одной кротихе, ответственной за то, что можно назвать осуществлением темной изнанки политики Люцерна.

Именно холодная и расчетливая Мэллис с самого начала возложила на себя выполнение приказов Люцерна, касающихся ликвидации. Она стала его шпионом. Ее узкие глаза высматривали для него, ее темный вездесущий нос вынюхивал, не угрожает ли какой-нибудь крот ее Господину. И этого опального ждала смерть.

Своими собственными когтями Мэллис убила первые жертвы — трех Хранителей. Однако довольно скоро она обнаружила, как приятно развращать других, чтобы они тоже убивали. И тогда ее злой гений нашел других шпионов и убийц во имя Слова, и она создала такую смертельную паутину, какой не знала история кротовьего мира. Как заразная чума распространяется по всему телу крота, впервые появившись в виде крошечного пятнышка, так и убийства, начавшиеся сразу после Середины Лета и побега Хенбейн, охватывали все большие участки кротовьего мира, пока он не захлебнулся в кровавой оргии, посвященной великому Слову.

Мэллис убила тех троих наверху, при свете дня. Ослепляющий удар по носу — и наслаждение при виде медленной агонии трех старых Хранителей. И мы не станем умалчивать о том, что случилось после этого. Похоть, обращенная к ее Господину, лишь к нему одному. К нему, спасшему ее от смерти в озере и отдавшему приказ, согласно которому она убила тех троих (со временем она пройдет по трупам через весь кротовий мир). Совершив убийство, Мэллис ощущала дикое и необузданное желание, так что рот наполнялся слюной. Когда она брала чью-то жизнь, то испытывала неодолимое желание восстановить ее, вступив в сношения со злом. Это была неутомимая, прямо-таки осязаемая похоть. Мэллис могла заниматься любовью, лишь убив кого-то. Вот какова была супруга крота, которого Терц стремился обожествить.

А как вел себя Люцерн в подобные моменты? Он был холоден, как лед, но при этом прекрасно знал, что это еще больше разжигает ее…

Но какова же была его цель? Конечно, потомство. Наследники зла, то есть Люцерна. Во имя того, чтобы божественность процветала и жила вечно, и, таким образом, Мэллис стала бы матерью божества. И все они предельно развращенные! И порочные! О позор и бесчестие! Смилуйся над нами, Камень, ибо с севера надвигается страшная буря зла…

Можете не сомневаться, умерли еще многие, прежде чем Люцерн почувствовал, что Верн принадлежит ему. Например, несколько старых сидимов, которые слишком преданно служили Хенбейн, чтобы теперь уцелеть. Терц высказал мнение, что их хорошо бы убрать. Люцерн согласился. Мэллис исполнила это и, конечно же, как всегда, безумно возжелала Люцерна.

Однако были и другие… Четыре недавно прошедших обряд посвящения новичка также были убиты за то, что выказали враждебность по отношению к Люцерну и им нельзя было доверить сложную работу, весьма важную для осуществления великих планов, которую предстояло выполнить сидимам. Лето выдалось такое хлопотное, что их не скоро должны были хватиться. Пока что такие ликвидации держались в тайне, однако в воздухе носились слухи. Тайна и успех сопутствовали всем деяниям Люцерна.

Вообще-то, Люцерн с Терцем потерпели неудачу лишь в одном случае — с Хенбейн.

Бегство Госпожи из системы через потайной ход, который впервые использовал Мэйуид, было столь стремительным, что кротам Люцерна, посланным вдогонку, не удалось ее найти.

Однако позже стало ясно, каким путем шла Хенбейн, — они узнали это, наткнувшись на мертвых и умирающих, которых она оставляла за собой. В первый раз они услышали отчаянный крик на склонах над Доубер-Джилл, где нашли нового раненого сидима и добили его. Надо сказать, что он был отнюдь не слабым и вполне мог бы сражаться на равных со стареющей Хенбейн. Однако это ему не удалось.

В тот же день, несколько позже, выше в горах и южнее нашли еще двоих. Один из них был мертвый, второй — умирающий, но ни на одном не было следов борьбы. Глаза их были открыты, взгляд устремлен на что-то, сильно удивившее их, а на груди — всего лишь следы от приласкавших когтей.

Что они увидели? Возможно, Хенбейн заворожила их и поведала им истинную суть Слова, заключающуюся во лжи, и именно это вызвало их смертельную оторопь. Нам кажется, скорее всего так оно и было.

Четвертого сидима нашли у Водопада Провидение, где его окружали отвесные скалы, а шум воды заглушал его вопли. Он повторял только одно слово: «Госпожа», и от него не смогли добиться, как он туда попал. Однако он там был, причем в состоянии близком к помешательству.

— Где эта дрянь? — взревел Клаудер, так как знал, что необходимо для окончательной победы Люцерна: сама Хенбейн и ее наказание. Нужен был ее труп, выставленный напоказ.

Исчезновение Хенбейн означало неизвестность, вероятность того, что она может вернуться. Даже мысль о такой возможности умаляла могущество будущего Господина. А если когда-нибудь ему суждено стать божественным, его могущество должно быть абсолютным.

Они обыскали Водопад Провидение так же тщательно, как южные склоны, но не нашли никаких следов Хенбейн.

Люцерн и Клаудер принялись размышлять, но именно Мэллис лучше всех их знала, что делать.

— Разошлите гонцов к дозорным на вершинах — на юг, на запад и на север. Прикажите им давать описание Хенбейн во всех системах, где она может появиться. Сделайте все это быстро и пообещайте хорошую награду тому, кто ее захватит. И схватить ее надо живой. — Глаза Мэллис сверкнули, и Люцерн кивнул, размышляя.

Темный, как ночь, с блестящей шерстью, острыми когтями, крупным носом — воплощенный Господин. Он был наделен властью, которой обладала его мать: притягивать к себе взгляды, наводя на всех ужас, словно какая-то сила должна была вырваться и поглотить их. Даже его самые обычные слова казались исполненными какого-то тайного смысла. Наконец Люцерн произнес:

— Ее бегство облегчает нашу задачу, так как Госпожа не должна убегать, и только из-за одного этого она потеряет поддержку, которую, возможно, имела. — Подумав еще немного, он дополнил предложения Мэллис: — Гонцы должны сказать, что она проклята Словом за позорную трусость. Если ее найдут, она должна умереть только по моему приказу и от когтей того крота, которого назначу я сам.

При этих словах Мэллис чуть не задрожала от восторга, так как взгляд Люцерна упал на нее и она знала, кому будет дано такое поручение. О, какой это будет экстаз! Лишить жизни мать своего супруга! А с какой стати она станет жалеть эту тварь? Разве та не убила в свое время собственную мать Чарлок? Вот так зло порождает зло.

— Если ее не найдут, — продолжал Люцерн, — тогда пусть все кроты знают, что она проклята и осуждена на медленную и мучительную смерть от болезни. Такова воля Слова, и я ее провозглашаю.

— Господин проклинает Хенбейн, — эту новость передавали шепотом в Верне и за его пределами. — Если какой-нибудь крот или какая-нибудь система предоставит ей убежище, сознательно или случайно, они также будут прокляты. Пусть каждый крот держит ухо востро и, захватив Хенбейн, доставит ее обратно в Верн. Бывшая Госпожа Хенбейн, богохульствовавшая против Слова, объявляется отверженной Господином Люцерном! Такова воля Слова!

Оставим теперь Хенбейн, против которой обращены эти угрозы и проклятия, и подумаем, сможет ли такая кротиха, как она, найти прощение и получить последний шанс спасти крупицу добра в своей душе. Как бы тверды ни были наши сердца, как бы непримиримы они ни были, все же нам следует помнить, что Камень милосерден, и доверять ему больше, чем себе, в жизненно важных вопросах.

Пока первый приказ Люцерна зачитывали в соседних системах грайков, сам Люцерн, не тратя времени на то, что больше от него не зависело, направил свое внимание на другой вопрос. Он размышлял, как бы получше использовать взрыв энтузиазма, последовавший после его успеха в такой благоприятный день, как Середина Лета.

Он снискал шумное одобрение, отклонив все предложения вступить в должность в тот самый день Середины Лета. Люцерн чувствовал, что лучше отложить этот обряд до того времени, когда будут отмечаться другие торжественные события, — ведь тогда не только сидимы, но и другие кроты увидят триумф своего Господина. Между тем он с притворной скромностью просил пока не называть его так, хотя глаза у него блестели, когда его не слушались.

Они с Терцем устроили так, чтобы троих убитых Хранителей заменили Мэллис, Клаудер и он сам, Люцерн также довел до всеобщего сведения, что, когда он станет Господином, освободившееся место Хранителя займет тот крот, который проявит самое большое рвение в следовании по пути Слова в предстоящие летние месяцы.

Вот такими способами Люцерн часто сеял семена тщеславия и сомнения, предательства и обмана среди тех, кто служил ему, заставляя их шпионить друг за другом и никому не верить. Он удерживал власть, нажимая на такие рычаги, как неуверенность и страх.

А часто он просто обещал светлое будущее.

В эту самую пресловутую ночь, не упуская инициативу, Люцерн собрал сидимов в одном из самых больших гротов Верна и произнес зажигательную речь о будущем. Он сказал, что есть много важных задач для тех, кто хочет верно служить Слову. Пришло время сидимам принять вызов, брошенный в день бегства Сцирпаса с юга. Когда наступит день торжества Слова и его положение навеки упрочится, центр Слова опять переместится на юг.

Немногие тогда понимали всю смелость этого предложения. Переместить центр Слова с севера на юг! Ведь, таким образом, Верн в конце концов мог отодвинуться в иерархии Слова на второе место.

Сидимы были поражены услышанным, хотя немногие из них, помимо Терца, понимали, что, убрав сидимов из Верна и оставив там лишь своих гвардейцев, Люцерн сосредоточивал в своих лапах всю власть в духовном доме Слова. В самом деле, каким могущественным становился крот, который решал, кто имеет право совершить паломничество в Верн!

Несколько сидимов осмелились высказать критические замечания. Люцерн был слишком умен, чтобы убить их сразу, однако Мэллис взяла этих непокорных на заметку, чтобы назначить на опасные посты, где их легко можно ликвидировать в случае соответствующего приказа Люцерна. А пока что Люцерн ослепил их речами, которые были всего-навсего дешевой риторикой, но в его устах звучали величественно и угрожающе.

— Должны ли мы в Верне быть беженцами? — вопрошал он с пафосом. — Должны ли мы всегда быть жертвами недоброжелательности Камня? Сцирпас привел нас сюда с юга, чтобы мы смогли выжить и познать Слово. Здесь он обрел Слово, и Слово жило в нас. Но Сцирпас не говорил, чтобы мы навсегда оставались в этом скалистом, унылом месте. Нет, он только хотел, чтобы мы выждали время и, как следует подготовившись, обрушились всей своей силой на врагов Слова и отобрали у них принадлежащее нам по праву. Наши отцы ждали великого дня, когда навеки провозгласят Слово. И вот это время пришло. Этот день наступил!

И теперь, при вашей поддержке, я, Люцерн, внук Руна, поведу вас назад в тот край, что кишит червями, откуда наши предки были несправедливо изгнаны. Там мы очистим тоннели и норы, которые так долго оскверняли последователи Камня, и принудим этих кротов к Искуплению. Мы окажем помощь и поддержку тем, кто в прошедшие годы выказал верность Слову.

Они вопиют в пустыне юга, и мы услышим их! Они молят о помощи, и мы дадим ее. Они плачут, и мы утешим их. Это воля Слова. Это само Слово.

Нечестивое восхищение загорелось в глазах тех, кто слушал Люцерна, все кроты пришли в возбуждение. Гнев, слезы, исступленная любовь — Люцерну верили слепо.

— Наши задачи велики. Наказать недостойных, поддержать пострадавших от Камня» наконец-то принести мир всем кротам. И вы, прошедшие сегодня обряд посвящения, вы, шкура которых еще не высохла после испытания в озере у Скалы, — вы будете новыми поборниками Слова, его верными слугами.

Молодые сидимы притихли, с благоговением вслушиваясь в напыщенные речи Люцерна, они готовы были подняться и выполнить любой его приказ.

— Друзья мои, когда кроты оглянутся на это великое время и спросят себя, где лучше всего было жить и для чего, ваши подвиги скажут им так: лучше всего было жить в Верне, жить ради Слова. Они будут чтить вас, они будут помнить вас, они будут с благоговением произносить ваше имя и говорить: «Он был в Верне, его жизнь была посвящена Слову, он принял вызов, не дрогнув и не выискивая легких путей».

Люцерн замолчал, прерывисто дыша. Шкура его блестела от пота, а горделивый взгляд призывал к верности и требовал поддержки.

И тогда по рядам новичков-сидимов пробежал возбужденный гул, и, подхватив слова Люцерна, они принялись все громче и громче скандировать:

— Великий поход! Мы пойдем в поход! Послужим Слову! — И тоннели Верна огласились восторженным ревом.

С помощью таких вот приемов Люцерн завоевал сердца сидимов и убедил, что ради своего светлого будущего они должны покинуть Верн и отправиться в поход на юг.

❦

Однако, завоевав их сердца, Люцерн намеренно заставил сидимов ждать. Он сказал, что они должны проявить терпение и проверить свою силу воли перед грядущими испытаниями. Возможно, он чувствовал, что рановато перемещать кротов Верна оттуда, где был центр их веры. Да и сам он никогда не выбирался из системы и маловато знал о кротовьем мире за ее пределами. Следуя совету Терца, он решил выждать и как следует подготовиться.

В Верне стало традицией, что сидимы, выполняющие различные поручения в отдаленных системах на юге (путешествия в которые отнимали целые кротовьи месяцы и даже годы), возвращаясь в Верн, отчитывались об увиденном в чужих краях. Сам Рун был когда-то послан с подобным заданием на юг, и ему пришлось нелегко, когда по возвращении в Верн он пытался убедить тогдашнего Господина, что нужно воспользоваться слабостью кротовьего мира после чумы.

Люцерн решил дать младшим сидимам такие задания, которые проверили бы их и заняли до тех пор, пока он не будет готов начать великий поход. Новички-сиди-мы совершали путешествия в сопровождении старших сидимов, им вменялось разузнать о силах сторонников Камня и Слова. Одновременно Люцерн посылал сидимов, которым особенно доверял, в своего рода марш-бросок на юг и на запад, чтобы дополнить сведения, добытые другими.

Старых заставляли работать в паре с молодыми, и сидимы вынуждены были подтверждать свое мастерство и авторитет. Способностям теперь отдавали предпочтение перед званием. Дух беспокойства овладел Верном. Темноватые тоннели, когда-то такие спокойные, теперь оглашались эхом торопливых шагов; кроты приходили и уходили, доложив, куда они идут, что делали или откуда только что вернулись. И над всей этой суетой грозно сверкал резкий свет вновь обретенной веры, согласно которой кротов судили и решали, достаточно ли рвения они проявили.

Послушав их и ознакомившись с отчетами, которые они представляли Хранителям, номинальной главой которых был Терц, а фактической — Люцерн, никто бы не усомнился в способностях нового Господина как руководителя.

По одному мановению его когтистой лапы благоговейная тишина и неторопливые ритуалы пожилых сидимов сменились энергичными действиями молодых кротов, отличавшихся здоровьем, умом, расторопностью и горячей преданностью Верну.

Хотя Двенадцать Хранителей традиционно собирались в определенном месте неподалеку от Скалы Слова, Люцерн перенес их встречи в меньшее, более светлое и менее помпезное помещение, которое было частью покоев Хенбейн, с расселинами в стене, выходящими на ревущий Доубер-Джилл. Из одной такой расселины, находившейся поблизости, Хенбейн вышвырнула ненавистного Уида, и, возможно, именно благодаря этому хорошо известному факту Люцерну полюбилось это место.

Но скорее всего тут сыграло роль то, что у этого помещения были галереи, скрытые в стенах, главным образом потайные. Эти галереи шли вверху по всему гроту в смежных норах. Рун использовал их для того, чтобы шпионить за кротами, и никто о них не знал, кроме Терца.

Акустика этого места была такова, что звук легко долетал до потайных галерей из гротов и тоннелей. Спрятавшись в ней, можно было шпионить за кротами, которые свободно беседовали внизу, полагая, что они одни.

Терц открыл секреты этих галерей Люцерну, а тот позволял приходить сюда только Мэллис. Это стало ее тайным убежищем, и, спрятавшись здесь, она подслушивала, что шепчут друг другу сидимы. Иногда она даже подстраивала так, чтобы кроты беседовали в смежных с гротом норах, и настолько ясно слышала все их разговоры, будто сидела рядом с ними.

Таким образом многие попались в ловушку, многих обвинили в измене. Однако надо сказать, что некоторые оказались верными.

«Не доверяй этому кроту», — говорила Мэллис. Или: «Спроси его, что бы он сделал, если бы узнал, что его возлюбленная — последовательница Камня, и пристально смотри на него, когда он будет лгать, — я точно знаю, он способен на предательство». Или: «Она больна, но скрывает это от тебя, чтобы ты не заменил ее здоровым кротом. Однако она предана тебе, мой дорогой Господин, так что не будь к ней чересчур суров…» Да, Мэллис не чуждо было своего рода милосердие, милосердие к самым слепым фанатикам, преданным Господину и Слову, — именно в таком порядке. А что касается выражений «дорогой Господин», «Господин, любовь моя» и аналогичных фраз, то тому кроту, который будет иметь несчастье описывать жизнь Мэллис, супруги Люцерна, не избежать их. Такова была ее манера выражаться, и она произносила эти слова с тошнотворным обожанием, тем более мерзким, если вспомнить, с каким презрением и жестокостью она относилась к остальным кротам.

Подобные беседы и повышения, понижения и ужасные наказания, являющиеся следствием этих бесед, свидетельствовали об ужесточении контроля Люцерна над Верном и сидимами в июле и августе.

К тому времени многие, естественно, уже слышали об опале Хенбейн и осторожно наведывались в Верн. Они не были уверены в своей судьбе и не знали, как себя вести, чтобы не навредить себе. Люцерн и его клика уже прославились своей безжалостностью. Стало обычным делом, когда какой-нибудь немолодой сидим, имевший многолетний опыт, вдруг бесследно и необъяснимо исчезал. Это случалось с теми кротами, которых шокировали события, происходившие в Верне. Не в состоянии скрыть свои чувства, они прямо давали понять, чтобы Люцерн на них не рассчитывал.

Люцерн весьма недвусмысленно показывал, что предпочтение отдается молодым и они могут быстро продвинуться при условии, если будут ему безраздельно преданы.

Однако Люцерн был неглуп, да и Мэллис тоже, и они прекрасно понимали, что, хотя лояльность некоторых кротов поначалу может быть сомнительна, они нужны, так как поставляют ценные сведения о системах и их обитателях.

Люцерн также быстро сообразил, что, если он собирается переместить основные силы сидимов на юг, это нужно делать осенью, до наступления зимы. А в таком случае молодые неопытные сидимы не успеют совершить дальнее путешествие на юг и доложить ему о результатах. Тогда придется вырабатывать план великого похода на основании сведений, добытых старшими сидимами. А если некоторые из них заслуживают наказания, их имена можно записать и отложить возмездие до того дня, когда от них можно будет безболезненно избавиться, заменив более молодыми и рьяными. Однако, какими бы недостатками ни обладали старшие сидимы, их отчеты рисовали Люцерну и его Хранителям картину упадка, слишком исчерпывающую, чтобы можно было в ней усомниться. И как показывали события, достаточно точную, а потому грозная стратегия нового наступления Слова, которую разрабатывали Люцерн и Терц, определенно могла рассчитывать на успех.

Существует запись об этих отчетах, поскольку у Терца и его помощников была привычка фиксировать все, что они слышали.

Первое время Люцерн редко прерывал докладчика вопросами — он предоставлял это старым и опытным Хранителям, сам же пытался определить, что их больше всего интересует. По-видимому, он предпочитал сначала послушать и научиться понимать услышанное. Есть доказательства, что одновременно под руководством Терца он изучал прежние отчеты, тщательно сохранявшиеся в отведенных для этого норах.

Когда наконец в конце июля Люцерн начал задавать вопросы, они всегда попадали в точку и свидетельствовали о его прекрасной осведомленности. Те, кого он опрашивал, говорили, что никогда не встречали крота, который лучше схватывал бы самую суть сильных и слабых сторон Слова в кротовьем мире или детали отдельных систем. Даже те, кто посетил эти системы или жил в них, иногда не могли похвалиться такой осведомленностью.

Любопытно и то, что сидимы, особенно старшие, которые привыкли идти легкими путями, не в состоянии были ответить на вопросы, больше всего интересовавшие Люцерна.

Снова и снова мы читаем в записях об отчетах, как Люцерн перебивал какого-нибудь незадачливого сиди-ма: «Мне не нужны догадки или ответы, которые, по твоему мнению, нам бы хотелось услышать. Мне нужны факты, факты и еще раз факты». И затем опять, с раздражением: «Крот, ты попусту отнимаешь у нас время. Мы не можем строить свой поход на предположениях. Сколько дней потребуется, чтобы добраться из одной системы в другую при хорошей погоде? И сколько при плохой?»

Люцерн вместе с Терцем и Клаудером, всегда находившимися при нем, особенно интересовался числом гвардейцев и числом последователей Камня в разных системах, распространением болезней среди кротов Слова или тем, что казалось пустяками раздосадованным сидимам, например безопасностью и удобством маршрутов, количеством кротов в том или ином месте и даже диалектами, а также структурой почвы и наличием червей.

Часто сидимы бывали обескуражены подобными вопросами и не знали, что отвечать. В общем, вскоре Люцерн превратил опрос сидимов в суровое испытание. У многих после этого не оставалось сомнений, что у них нет никаких шансов на успех в грядущем походе. Другие, напротив, демонстрировали свой ум и находчивость. Казалось, им недоставало именно такого вождя, чтобы раскрылись их возможности служить Слову.

Новым сидимам дали ясно понять, что, когда они вернутся с отчетами, им следует ожидать подробного опроса и подготовить ответы, не ограничивающиеся бодрыми утверждениями, что Законы Слова соблюдаются.

К началу августа Люцерн и его советники узнали достаточно, чтобы разработать предварительный план великого похода.

Во-первых, несмотря на беспощадность, проявленную в свое время Хенбейн на юге, и эффективность, с которой во всех крупных системах были внедрены элдрены и гвардейцы, вера в Камень не умерла, а лишь затаилась. Надо отметить, что иногда к ней проявляли терпимость. В трех Древних Системах из семи — а именно в Роллрайте, Данктоне и Файфилде — Камень жил в сердцах кротов и вера в него укреплялась. Только в Эйвбери ее, по-видимому, вырвали с корнем.

Движение последователей Камня подтолкнула вера, широко распространившаяся с весны, хотя и не подтвержденная фактами, — вера в то, что пришел Крот Камня. Существовал ли такой крот в действительности, было спорным вопросом: отчеты, полученные Люцерном, были весьма противоречивыми. В целом преобладало мнение, что этот крот живет или родился в беспокойной системе Данктонского Леса.

Однако если события в этих областях давали повод для беспокойства, то все, происходившее к западу от них, было уже прямым нарушением закона. По-видимому, Люцерну известно было имя Алдера, бывшего гвардейца, который взял на себя военное командование в Шибоде. В июле они с Клаудером узнали еще об одном великом кроте из тех мест — Тредфахе из Тин-и-Бедва. Ни в одном отчете последователей Слова не говорилось, что они его видели, но, судя по случайным фразам захваченных сторонников Камня, было очевидно, что у мятежников Пограничья Тредфах пользуется влиянием.

Даже кое-где к северу от Верна открыто отвергали Слово и отклоняли попытки направить их на путь истинный.

— Они упорствуют в своей привязанности к Камню, поскольку их система была основана задолго до прихода Слова, — докладывал один из новых сидимов Люцерну.

— Ты знаешь эти системы? — спросил Люцерн Терца.

— Их обсуждали Хранители в прежние времена, — осторожно ответил Двенадцатый Хранитель, — но сочли, что они недостойны особого внимания. Мы не можем контролировать каждую систему. Когда Рибблсдейл отошел к Слову, посчитали, что эти немногочисленные системы к западу от него не нужны для нас.

— Ну так как? — повернулся Люцерн к молодому сидиму. — А сейчас они достойны внимания?

Крот в замешательстве переводил взгляд с будущего Господина на Терца, не желая оказаться между двумя огнями.

— Говори правду, крот, — мягко произнес Люцерн, улыбаясь. — Я все равно узнаю, если ты покривишь душой.

— Возможно, когда-то они и не были достойны, — ответил сидим, — но, кажется, зараза их веры распространяется сейчас в системе самого Рибблсдейла.

— Разве элдрены не послали гвардейцев, чтобы предостеречь заблудших и наставить их на путь истинный?

— Послали, но безрезультатно. Я тоже их посетил.

— Хорошо, очень хорошо, — одобрил Люцерн. — Никто из этих кротов не причинил тебе вреда?

— Мне не угрожали, но…

— Они не хотели внимать Слову?

— Они вежливо выслушали меня и сказали, что я «заблуждаюсь». Я спросил, какова их вера, и вот все, что они сказали: «Слова не тронут твое сердце. Поживи с нами, и тогда узнаешь». Я пригрозил им местью Слова, если они будут ходить в Рибблсдейл с разговорами о Камне. Они сказали, что не ходят туда. Сказали, что ни один крот не должен распространять веру, включая веру в Слово. Я сказал, что Слово есть. Они ответили: «Может быть». Эти кроты ни разу мне не угрожали, хотя я слышал от гвардейца, побывавшего там, что применять против них силу не рекомендуется. Я спросил их об этом, и…

Терц бросил на Люцерна довольный взгляд — отчет положительно ему нравился.

— …и они сказали, что никогда намеренно никого бы не убили и не позволили бы другому. По этой причине они и сопротивляются атакам. Вначале гвардейцы попробовали применить против них силу, поэтому одному из кротов пришлось их остановить.

— Одному из этих кротов? — переспросил Люцерн.

— Да, — невозмутимо произнес сидим. — Он один остановил восьмерых гвардейцев.

— Убил их?

Сидим отрицательно покачал головой:

— Вывел их из строя.

После такого исключительного отчета воцарилась тишина.

— Это случалось уже раз, — продолжал сидим. — Насколько я понимаю, первое, что делают новые элдрены в Рибблсдейле, — пытаются заставить этих кротов пройти Искупление, но это еще ни разу никому не удалось.

— Как название этой непокорной системы? — спросил Люцерн.

— Маллерстанг, — ответил сидим.

— Ты мне еще расскажешь о ней, — сказал Люцерн. — Но не сейчас… Ты молодец. Мы еще побеседуем об этом Маллерстанге.

Но вероятно, самым известным примером успешного сопротивления был Биченхилл, который никак не удавалось подавить. Ставший легендарным мятежник Сквизбелли возглавлял там борьбу с грайками, гвардейцами и сидимами, которые отваживались сунуть нос в его земли. Несомненно, это была система Камня. В отличие от кротов Маллерстанга, обитатели Биченхилла готовы были убивать, чтобы защитить свои ошибочные убеждения.

Таково было в общих чертах положение дел с оппозицией Слову, с которым Люцерн ознакомился к разгару лета, в августе. Одновременно он собрал много сведений об отдельных сидимах и элдренах и начал планировать, кому брать разболтанные системы, а кому отправляться на поддержку туда, где не хватало своих сторонников.

— «Разболтанные» — вот подходящее слово, Терц. Разболтанные, — сказал как-то Люцерн. — Большинство систем принадлежит Слову, над ними не нависла физическая угроза Камня. Те же, где господствует Камень, всего лишь пограничные области, такие как запад и Биченхилл, где мы их сдерживаем. Но… Зараза легко распространяется. Победа моей матери в этой кампании не была завершена. Обучение юного сидима завершает строгий Хранитель-Наставник, и мы будем таким Хранителем-Наставником для кротовьего мира и очистим его от вредных идей! Я не потерплю вседозволенности и расхлябанности… Мы вольем свежие силы в гвардию главных систем и дадим элдренам власть, чтобы принудить мятежников к Искуплению.

Но пожалуй, больше всего его тревожил Вайр в Бакленде, все еще остававшемся твердыней на юге. Вайр получил власть при Хенбейн, но отчеты о нем были теперь весьма противоречивы. В свое время он, несомненно, был сильным и решительным кротом, но с весны подхватил какую-то заразу и утратил доверие некоторых кротов в Бакленде. Поступали сообщения о возрастающем беспокойстве в системах к югу от Данктонского Леса. Однако сведения эти были отрывочными и слишком неопределенными, а потому Люцерн не мог решить, что именно следует там предпринять.

— Ясно одно, — заявил он Терцу. — Мы знаем достаточно, чтобы не сомневаться — пришла пора начать поход против Камня, но в то же время нам известно слишком мало деталей, поэтому можно планировать лишь общую стратегию… Я должен знать больше. Мне нужны факты. Я должен знать, где атаковать в первую очередь, куда нанести самый сильный удар и где слабое место у веры последователей Камня.

Терц согласился.

— Наши сидимы научатся собирать информацию, — сказал он.

— И квалифицированнее излагать ее! — перебил Люцерн. — Но для этого нам нужно перенести свой центр на юг.

— Именно это всегда говорил Господин Рун, — подхватил Терц. — Причем в такую систему, до которой легко добраться и с севера, и с юга.

— И расположенную так, чтобы удобно было начать кампанию против западной части кротовьего мира, — добавил Клаудер. — Мне не нравятся отчеты с Пограничья, а также то, что мы опять потеряли свои позиции и Шибоде. Однако… прошло много времени с тех пор, как мы провели кампанию, и придется кое-чему поучиться. Что случилось с Рекином, командующим при Хенбейн?

— В отставке, — ответил Терц. — Возможно, умер. Он родился к северу от этих мест.

— А Гиннелл? — спросил Клаудер.

— Заместитель Рекина? Он все еще на севере. Я никогда его не встречал, но слышал о нем только хорошее. Он регулярно посылал отчеты, но никогда не использовал сидимов. Как и Рекин, он сомневается в сидимах. — Терц позволил себе холодно улыбнуться.

— Думаю, нам следует с ним побеседовать, — повернулся Клаудер к Люцерну.

— Согласен, — ответил Люцерн.

— Мне вызвать его? — спросил Клаудер.

— Это не такой крот, с которым можно обойтись небрежно, — предостерег Терц. — Он может расценить простой вызов как оскорбление.

— Я это знаю, Хранитель-Наставник, прекрасно знаю, — огрызнулся Клаудер. — Хоть он и заслуживает уважения, боюсь, от него нам будет мало проку.

Люцерн улыбнулся. Он вспомнил слова своей матери о том, что ум военного и ум сидима не имеют ничего общего. Клаудер, по крайней мере, прошел обряд посвящения, и никто не смог бы усомниться в его преданности Слову. Если он станет для Люцерна тем, чем был Рекин для Хенбейн, именно такая прямота и резкость — то, что нужно. Ничего страшного, если между Терцем и Клаудером возникнет конфликт, при условии, что ни один не будет считать, будто другой — правая лапа Люцерна.

— Мы переместимся на юг, в систему, которую я назову, — заявил Люцерн, прекращая их спор, пока дело не зашло слишком далеко. — Туда мы и вызовем Гиннелла, и он расскажет нам о Пограничье и Шибоде. Если он действительно таков, как я слышал, то знает гораздо больше. Ты некоторое время послужишь вместе с ним, Клаудер.

— Вместе с ним? — медленно повторил Клаудер.

Люцерн вперил в него немигающим взгляд:

— Тогда в качестве его подчиненного. А почему бы и нет? Немного смирения никому не повредит. Тебе нужно кое-чему научиться, а уж он тебя научит.

Клаудер онемел. Терц был явно доволен, что Клаудера щелкнули по носу.

— А ты, Двенадцатый Хранитель, меня удивляешь, — сказал Люцерн, внезапно повернувшись к нему. — Ты даже не удосужился узнать, жив Рекин или умер. А если он жив и сейчас на севере? Что если последователи Камня найдут его? Если бы мне сказали раньше, что, возможно, он жив, наши шансы захватить Хенбейн возросли бы.

Терц выглядел смущенным. Теперь пришел черед Клаудеру злорадствовать.

Люцерн угрожающе наклонился к Терцу, и оба крота обменялись холодными взглядами.

— Рекин — единственный крот, кроме Триффана из Данктона, о котором моя мать говорила с уважением. Не могла ли она сбежать к нему? Если есть хоть малейший шанс, что это так, следует проверить, ты согласен со мной? Нет нужды говорить, как важно, чтобы она нашлась или чтобы стало известно о ее судьбе. Кроты должны знать, что она мертва, в противном случае она подрывает наше могущество. Я недоволен тобой, Терц.

Выражение лица Терца осталось бесстрастным.

— Я позабочусь об этом.

— Да уж, пожалуйста, позаботься. И если Рекин жив, Клаудеру придется переговорить с ним. — Люцерн сделал паузу и напустил на себя усталый и разочарованный вид. — Мы не победим ни в каких походах, если будем тщеславными… — он взглянул на Клаудера, — или разболтанными… — перевел взгляд на Терца. Затем Люцерн повернулся и покинул их, и в воздухе повисло ощущение молчаливой угрозы.

Терц мрачно улыбнулся:

— Он станет самым великим Господином Слова, какой когда-либо существовал.

— Да, непременно станет, Хранитель-Наставник, — согласился с ним Клаудер, — и тогда свершится воля Слова. — Они посмотрели в ту сторону, куда удалился Люцерн, и Клаудер добавил с гримасой: — Но путь, по которому он нас поведет, будет еще более трудным, чем твое обучение.

— Я знаю, и это меня радует, — ответил Терц.

❦

Когда в следующий раз они увидели Люцерна, он появился вместе с Мэллис.

— Остальные Хранители уже вызваны и скоро соберутся здесь. А пока я расскажу вам, что именно они сейчас согласятся сделать.

Хранители и основная масса сидимов через три дня отправятся на юг. Слово укажет, в какой именно системе разместится наш новый центр.

Но те новые сидимы, которые уже доказали, что способны собирать ценную информацию в южных системах, вернутся сюда с наступлением зимы и помогут нам готовиться к походу. Многим будет дан шанс, и не одним только сидимам.

В то же время меня беспокоит и возмущает, что в Рибблсдейле есть кроты, которые постоянно глумятся над Словом. Мы должны как можно скорее показать на примере — так, чтобы это дошло до всех, — что нельзя безнаказанно игнорировать Слово и насмехаться над ним. Все должны запомнить раз и навсегда: представителям Слова следует безоговорочно повиноваться. Поэтому ты, Клаудер, немедленно отправишься в Рибблсдейл и сокрушишь до основания мятежную систему Маллерстанга. Такие действия вызовут у Гиннелла уважение к тебе — ведь ты затем присоединишься к нам на юге и встретишься с ним. Я знаю, ты не подведешь, но постарайся уничтожить Маллерстанг таким образом, чтобы, когда новости об этом разнесутся по кротовьему миру, никто больше не сомневался в могуществе Слова и в суровом возмездии тем, кто воротит от него нос. Этот пример воодушевит других. Ты меня понял?

— Они будут безжалостно сокрушены, и все, кто узнает об этом, никогда больше не усомнятся в могуществе Слова и его справедливом отмщении, — сказал Клаудер. Увидев, как блеснули его глаза, ощетинилась шерсть, а огромные когти принялись яростно рыть землю, никто ни на минуту не усомнился бы, что так и будет.

— Мэллис, для тебя у меня есть другое задание: Биченхилл. Пошли туда наших шпионов, чтобы узнать о его слабых сторонах. Когда придет время его разрушить, мне бы хотелось, чтобы это было сделано хорошо, очень хорошо. Но пока что еще не время. Это случится после того, как мы переберемся на юг и Сквизбелли решит, что его предпочли оставить в покое. Разузнай все, что сможешь, об этом месте и о кротах, живущих там.

— Непременно, — ответила она, и ее губы скривились в жестокой усмешке, а глаза с нежностью смотрели на своего Господина.

— Да будет с тобой Слово, — произнес он.

— А я? — спросил Терц.

— Оно будет также и с тобой! — пошутил Люцерн. — Ты останешься со мной, Хранитель-Наставник, и будешь наблюдать за перемещением на юг. Организуй все поторжественнее. Пусть кроты знают, что такова воля Слова и что само Слово направляет нас.

Так решительно были отданы тщательно продуманные приказы, касающиеся великого похода Слова, и начаты приготовления к нему.

К концу августа отбыли все кроты, получившие задания, включая большинство Хранителей и сидимов, которые должны были помочь устроить новый центр на юге.

Остался только отряд отборных сидимов и гвардейцев, которые составляли гарнизон Верна; они имели задание закрыть туда доступ для всех кротов, за исключением тех, у кого было разрешение Люцерна и Терца.

Был ясный солнечный день. Папоротники у болота начали окрашиваться в цвета осени, а вересковая пустошь стала розовато-лиловой.

Люцерн постоял последний раз перед Скалой и, выбравшись наверх, в сопровождении своих преданных гвардейцев направился к известняковым скалам на западных склонах, через которые пролегает путь на Килнси и Грассингтон, к югу.

Внизу, в долине, вилась река Уорф. Деревья на ее берегах уже начали багроветь.

— Да будет с тобой Слово, Господин! — обратился к Люцерну один из остававшихся в Верне преданных кротов, когда тот наконец собрался уходить.

Люцерн соблаговолил улыбнуться:

— Я пока еще не Господин, крот. Но под руководством Слова и при поддержке таких кротов, как ты, может быстро наступить день, когда Камень разобьется вдребезги и тысячи его кусков разлетятся по всему кротовьему миру. Тогда я вернусь в это священное место и снова услышу, как воет ветер на его болотах и в его тоннелях.

— Тогда ты сделаешься Господином и все мы сможем возрадоваться твоему триумфу?

— Пусть так и будет, крот. Да будет с тобой Слово.

С этими словами Люцерн покинул Верн в сопровождении Терца и горсточки сидимов. Великий поход начался.

Глава шестнадцатая

Сентябрь пришел в Данктон, как и повсюду, с дождями, сереньким небом и непрерывно дующим ветром. Кроты высовывали нос из норы, принюхивались к влажному воздуху, бежали к выходам на поверхность, смотрели на качавшиеся вверху ветки и завалы влажных листьев внизу и вздыхали.

Покой долгого лета был позади, снова начинались осенние хлопоты. Нужно было рыть тоннели, чинить входы, благоустраивать и убирать норы — словом, возвращаться к будничным заботам.

Когда подул осенний ветер, большинство кротов в Данктоне почувствовали, что не сегодня-завтра грядут перемены. Недолго им теперь осталось быть вместе с Биченом: как и все юные кроты, он скоро должен будет уйти.

Словно подтверждая эти мысли и готовя кротов Данктона к разлуке, Бичен удалился от них. Прежде всего он пошел к Мэддеру, а потом отправился в Болотный Край, к Триффану. Когда порой он выбирался наверх, было ясно, что ему нужно побыть одному, и кроты не докучали ему и не отрывали от размышлений. Однако когда он наконец собирался спуститься в тоннель, то часто находил у входа оставленную для него пищу. Иногда Бичен обнаруживал, что какой-нибудь старый крот стережет его. Тот смущенно объяснял свое присутствие:

— Просто хотел убедиться, что тебе не мешают… просто хотел убедиться.

И тогда Бичен подходил к нему, пристально смотрел в глаза, прикасался со странной улыбкой, в которой сквозила грусть, и шел своим путем.

Некоторые осмеливались просить у него благословения, и он спокойно благословлял их. Другие — вероятно, их было больше, чем нам известно, — просили у него исцеления. Однако они могли и не просить об этом, так как те, кто нуждался в исцелении или утешении, обнаруживали, что оно пришло к ним через прикосновение его лапы и теплый взгляд. Но не было случая, чтобы он при этом не прошептал:

— Не говори об этом, пусть знают лишь твое сердце и Камень: другим не нужно знать.

Возможно также, что, когда Бичен уходил, самые чувствительные плакали и шептали ему вслед молитвы, прося Камень дать ему силу и проявить свое милосердие. Сентябрьский ветер с шумом качал ветки, а внезапно хлынувший ливень загонял кротов в норы, где они принимались думать об этом лете и о Бичене, тронувшем их сердца.

Много немощных стариков в Данктоне, у которых ныли кости от сырости, знали, что им не увидеть больше лета. Быть может, еще выглянет солнышко, когда расчистится небо и прекратится дождь, но не так уж долго будет тепло, и мало времени осталось для дружбы. И все же… После них останутся жить кроты, подобные Бичену, и с помощью Камня плечи этих кротов вынесут такой груз забот, о котором эти юнцы и понятия не имеют, и в свою очередь научат своих детенышей тому, что постигли сами.

С такими вот мыслями Данктон готовился к предстоящим суровым кротовьим годам. Но, насколько нам известно, лишь один крот, а именно добрая и здравомыслящая Тизл, которой даже старость дарила улыбку, решила в один из ясных дней проделать путь к Камню, чтобы помолиться за Бичена.

Незадолго до того она видела его наверху, в Болотном Крае, и вначале решила, что его печалит близость разлуки. Однако потом, когда она провела день сначала с одними старыми кротами, потом с другими и наконец с третьими, ее вдруг осенило: «Да ведь Бичен здесь одинок! Мы дали ему то, что могли, и он отдал обратно больше, чем кто бы то ни было. Теперь ему нужно найти других кротов, помоложе нас, которые смогут дать ему — да, ну конечно же, которые… ну что же, я надеюсь, что они это сделают. Или она, по крайней мере!»

Вот тогда-то она пошла к Камню и с любовью и юмором во взгляде помолилась ему так просто, как только она это умела:

— Камень, он тоскует по чему-то, а названия этому не знает! Ему нужна подруга, чтобы завершить образование, ведь слова не могут дать ему ту тайную мудрость, которую передает прикосновение подруги. Камень, если ты меня сейчас слушаешь, пошли ему любовь, он станет еще лучше, если познает прикосновение любимой. И сделай ее такой же здравомыслящей и сильной, как я! Никаких легкомысленных вертихвосток! Эх, будь я помоложе, я бы предложила ему себя, да разве эти молодые кроты умеют оценить что-нибудь стоящее! Запомни, Камень, ему нужна именно подруга!

Эта молитва была ничуть не хуже другой, зря кроты думают, будто Камень не уважает подобные молитвы и не прислушивается с удовольствием к такому добросердечному смеху, как у Тизл, да будет им известно, что Камень стал от ее молитвы ярче, и она снова почувствовала себя молодой и вприпрыжку побежала по лесу. Тизл не замечала ни серенького неба, ни накрапывающего дождя — ее согревали собственные добрые мысли. Да, хотя летние дни были на исходе, крот вполне мог чувствовать себя счастливым!

Однако немногие могли похвалиться такой же бодростью духа, как Тизл. Ощущение того, что близится пора тяжких испытаний, угнетало и пугало их. Они делились с друзьями надеждами, что скоро покажется старый Триффан и поделится с ними Сводом законов, который так долго пишет, — возможно, это принесет какое-то утешение.

— Не заболел ли Триффан? — спрашивали у Бичена. — Скажи нам, ведь ты, конечно, знаешь.

— Нет, нет, он здоров. Он уже почти закончил. Триффан более медлителен, чем раньше, но теперь моя мать все время с ним, и она ему помогает. Он скоро расскажет вам о Своде законов, который написал. Наберитесь терпения…

— Да мы только спросили, просто поинтересовались.

Тогда Бичен улыбался и отвечал:

— Ничего, я передам ему, что вы беспокоитесь, — и уходил на свои одинокие прогулки по лесу, который он так любил и который был его единственным домом.

Настало осеннее равноденствие, когда серп луны становится совсем тонким и близится конец сентября, а на кротов надвигается темнота. Тогда-то Триффан и вышел из Болотного Края, чтобы поведать о своем Своде законов.

Никто из кротов не смог бы сказать, откуда они узнали, что нужно идти в Бэрроу-Вэйл. Разве что погода прояснилась перед последними теплыми днями. Оставшиеся листья на буке пожелтели, и лес окрасился в золотисто-коричневые тона.

Как бы то ни было, кроты знали, и один говорил другому:

— Триффан хочет, чтобы мы собрались в Бэрроу-Вэйле, он будет говорить с нами и расскажет о своем Своде законов.

Другие не могли не грустить:

— Теперь Бичен нас покинет. Листья держатся на деревьях только потому, что ветер стих. Как только снова подует ветер, все они облетят, и он уйдет.

Все кроты знали, что им нужно идти в Бэрроу-Вэйл слушать Триффана, даже самые дряхлые, последние месяцы не выбиравшиеся на поверхность, встрепенулись, почистили шкуру и хрупкие когти и принялись звать:

— Если кто-нибудь меня слышит, придите и помогите старому кроту вылезти наверх! Со мной не будет никаких хлопот!.. О, вы меня услышали! Это же я! Мне трудновато выбраться на поверхность, меня нужно только слегка подтолкнуть…

Некоторые просили заранее, чтобы кто-нибудь за ними пришел и протянул лапу помощи.

— Только, пожалуйста, пораньше, я не хочу пропустить ни одного слова и ужасно расстроюсь, если опоздаю.

Вот так получилось, что в тот мягкий осенний день весь лес ожил очень рано — это кроты стекались в Бэрроу-Вэйл с севера и юга, востока и запада. Почти все шли группами — кто-то встретил по пути друзей, кто-то остановился, чтобы помочь другим, и теперь медленно продвигался вперед, поддерживая хромых или ведя слепых.

— Моя шерсть лежит хорошо? Да? Что ты сказал? О, хорошо… правда? Ты уверен, да? — Вот так они и шли с надеждой и решимостью добраться до Бэрроу-Вэйла и услышать Триффана.

Когда они наконец попали в большой грот Бэрроу-Вэйла, расщепленный корнями, то остановились, огляделись робко или смело (в зависимости от характера), нашли себе место и устроились, в волнении ожидая начала.

Иногда один спрашивал другого:

— А где же?.. — И они принимались искать и, не найдя, посылали какого-нибудь крота помоложе или покрепче привести отставших. Тизл подобрала нескольких по пути, Хей тоже, и, ко всеобщему изумлению, даже странная бездетная Хизер помогла дойти какому-то престарелому кроту.

Хотя к полудню еще не было никаких признаков появления Триффана, Бичен прошел по залу, уверяя, что старый крот-летописец появится с минуты на минуту и Фиверфью уже ведет его. Триффан не очень хорошо себя чувствовал и работал над Сводом законов до последнего.

— Работа крота-летописца никогда не кончается, — сказал Бичен, — а даже если она закончена, ему кажется, что все не так и что могло быть гораздо лучше!

Старые кроты, слушавшие его, смущенно улыбались: они не представляли себе, чем именно занимается крот-летописец, но были рады, что хотя бы Бичен это понимает. Он умный крот, который делает честь всем им, и можно надеяться, что, когда придет Триффан, он так и скажет. А может быть, и гораздо больше! Во всяком случае, совсем скоро он будет здесь и они все узнают.

Пришел Бэйли, следом за ним — Маррам, который привел с собой старого Соррела и удобно устроил рядом с его друзьями. Когда день перевалил за полдень и лучи солнца у входов легли в обратную сторону, Бичен с озабоченным видом принялся переходить от одного крота к другому и тихо беседовать с ними. Некоторые качали головами, другие озирались и указывали на кого-нибудь еще, словно те могли что-то знать… но и те в свою очередь отрицательно качали головами.

Затем послышались голоса, и прибыло сразу несколько кротов — сначала Мэддер, за ним Доддер, а последним Флинт. Все они говорили одновременно.

— Т-сс! — приказал Доддер, когда они вошли в грот. — Не так громко!

— Это не я говорю, — возразил Мэддер.

— Это был ты, и, зная тебя, не вижу ничего удивительного, — отрезал Доддер.

Заметив их, Бичен подошел и спросил, не видели ли они Кроссворт.

— Нездорова, — ответил Мэддер.

— Не смогла, — сказал Доддер.

— Не пожелала, — пояснил Флинт.

Бичен молча смотрел на них, а они виновато переглянулись.

— Я приведу ее, — предложил Флинт.

— Клянусь Словом, ты этого не сделаешь! — заявил Доддер.

— Пока вы тут спорите, я…

— Вы не сделаете ничего подобного, — перебила их сама Кроссворт, появившаяся вслед за ними. — Что касается тебя, — продолжала она, обращаясь к Бичену, — то тебе бы лучше побеспокоиться о других кротах, co мной-то все в порядке! Но где же Триффан? Опаздывает? Или просто не торопится?

— Он уже идет, — с улыбкой ответил Бичен, — и скоро будет.

Оглядев грот, он подумал, что не припомнит, чтобы видел так много кротов, собравшихся вместе, и попытался определить, кого здесь нет. Он недосчитался нескольких, но, как только вспоминал, они появлялись сами или кто-то из их друзей, прочитав его мысли, говорил:

— Я знаю, она в пути, хотела не спеша прогуляться по лесу. Не беспокойся, она скоро будет.

Скинт появился в числе последних, объявил, что Смитхиллз и еще двое не придут, поскольку согласились подежурить сегодня на юго-восточных склонах.

— Теперь нужно все время нести караул, — заметил Скинт, и это были единственные слова за весь день, несколько омрачившие настроение.

— Да, — вздохнул Соррел, — сейчас нужно проявить бдительность, ведь я заплатил дорогой ценой…

— Он собирается снова рассказать нам, как его чуть не убили возле подземного перехода, — сказал кто-то.

— Пускай, ведь его рассказ становится с каждым разом все более захватывающим! — возразил другой крот.

Первая половина дня промелькнула с удивительной быстротой: ведь все время подходили новые кроты и нужно было обменяться приветствиями, да и посмотреть было на что. Но время шло, выглянуло солнце, кое-кто вылез наверх, и по гроту прошел нетерпеливый шепот.

И вдруг все снова изменилось — это появились Мэйуид и Сликит, и дружный приветственный гул встретил их. Мэйуид был кротом, который точно знал, где и когда появиться, и все догадались, что теперь скоро придет и Триффан.

— Господа и дамы, — бодро обратился к ним Мэйуид, — мы оба приветствуем всех и каждого в этом зале — я, Мэйуид, и моя подруга. Нас было не видно последнее время, да? Совсем не видно! Мы были невидимками, не так ли?

— Вот именно, Мэйуид! — выкрикнул какой-то крот. — Где ты скрывался?

— Нежничал, — ответил Мэйуид. — Все мое время было отдано Сликит! — Он улыбнулся, и Сликит улыбнулась, сияя от удовольствия. В более молодой компании по этому поводу могли бы отпустить рискованную шуточку, но, быть может, и нет: от этих двоих веяло таким великим покоем и несказанной близостью, что на них приятно было посмотреть. Не так уж часто можно было встретить такое в Данктонском Лесу — любовь и… нежничанье.

Несколько кротов — причем не только женского пола — не смогли удержаться, чтобы не поведать друг другу шепотом мысли, которые, если кратко подытожить их, сводились к следующему: «Мэйуид выглядит старше, чем прежде, а Сликит — моложе. Вот что может сделать с кротами любовь».

— Все мы старше, чем были, — возразил более рассудительный крот. — Все, кроме Бичена.

Они могли бы добавить: «и Бэйли». Только Бичен был моложе, чем Бэйли. С тех пор как много лет назад Бэйли разлучился со своими сестрами, Старлинг и Лоррен, с лица его не сходило потерянное и озадаченное выражение. Тем не менее он выглядел как детеныш, каким был тогда. В отличие от большинства, Бэйли был склонен к полноте, и, возможно, это придавало ему более бодрый вид и отличало от тощих престарелых кротов.

Оглядев собравшееся общество, Бэйли усмехнулся и произнес:

— Они идут, теперь уже скоро. Я устроюсь возле тебя, Скинт, если не возражаешь.

По залу прошел взволнованный шепот, и вдруг все затихло в ожидании, когда из тоннеля, ведущего в Болотный Край, послышался звук шаркающих шагов и приглушенные голоса — один грубоватый, другой нежный.

Затем в тоннеле потемнело — дойдя до грота, крот остановился, вглядываясь в собрание. За ним двигалась еще одна тень, и свет в тоннеле совсем померк.

Последовало молчание, все почувствовали на себе взгляд Триффана. Потом он сделал шаг вперед, свет упал на него, и кроты стали перешептываться. Наконец все угомонились, ожидая слов Триффана.

Шрамы у него на лице обозначились еще глубже, запавшие глаза казались бездонными. Голова Триффана слегка тряслась, стертые когти утратили блеск. Дыхание было тяжелое и сиплое, — казалось, ему нездоровится.

Триффан принес с собой рукопись из тонкой коры, которую держал под правой лапой. Когда она начала выскальзывать, Фиверфью, стоявшая справа от Триффана, слегка поддерживая его, подхватила рукопись и водворила на место.

Триффан ничего не говорил и только вглядывался в собравшихся, словно искал кого-то и не находил. Фиверфью выступила вперед и, что-то прошептав ему на ухо, указала на то место, где находился Бичен. Взглянув в ту сторону, Триффан что-то пробормотал себе под нос, кивнул и стал медленно огибать грот.

Кроты зашевелились, когда он проходил мимо: кто-то хотел прикоснуться к нему, кто-то улыбался, кто-то от робости или из благоговения утыкался носом в землю. Казалось, он не видит их и думает лишь о том, как бы добраться до Бичена.

Когда Триффан дошел до него, они коснулись друг друга с удивительной нежностью, а Бичен помог Триффану повернуться лицом к центру зала с такой любовью, что наблюдавшие эту сцену кроты дружно издали вздох. Некоторые, как, например, Тизл и Мэддер, даже уронили слезу.

Место, выбранное Триффаном, находилось у самого выхода на поверхность, а потому освещено ярким светом. И тут все увидели, что шкура на Триффане висит складками, так сильно он похудел. Мех в некоторых местах поседел и вытерся. Словом, он выглядел словно крот, последний срок которого близок.

Однако при взгляде на Триффана сразу же становилось ясно, каким он был в молодости. Плечи и сейчас еще были могучими, и, хотя голова тряслась, все четыре лапы твердо стояли на земле. Природная сила духа укрепляла его тело. Он пристально смотрел на них. Хотя Триффану требовалась помощь, он был бесстрашнее, чем когда-либо прежде.

— Где Скинт? — озабоченно спросил Триффан, вновь окинув взглядом собрание.

Скинт сидел как раз напротив него, на самом видном месте.

— Я здесь, Триффан, здесь… — отозвался он, пошевелившись. Крот-летописец повернулся в его сторону и сказал:

— Подойди поближе, крот, чтобы я мог тебя увидеть. Да, так лучше.

Медленно и осторожно ступая, Триффан прошел немного вперед, причем с обеих сторон его поддерживали Фиверфью и Бичен, и положил рукопись на пол, в то место, куда падал луч света, чтобы все могли ее видеть.

Затем он вернулся на прежнее место и, тяжело дыша, спросил:

— А Мэйуид здесь?

Он склонил голову набок, словно для того, чтобы лучше слышать, глядя в землю, и всем стало ясно, что он почти ничего не видит.

— Обеспокоенный друг, — сказал Мэйуид, — смиреннейший всегда находится где-то неподалеку от тебя. Мэйуид любит тебя и никогда больше не покинет.

Даже тут Триффан не взглянул в сторону Мэйуида, а только ниже наклонил голову, и легкая улыбка, от которой появились морщинки в уголках глаз, тронула его губы. Потом он поднял взгляд, в котором было столько доброты и мудрости, и сидевшие поблизости увидели, что слезы блестят у него на глазах.

— Да, я знаю, Мэйуид, я знаю, — медленно проговорил он. — Это много для меня значит. Вы все здесь?

— Все, кто смог сюда прийти, — ответил Скинт. — Смитхиллз дежурит у подземного перехода, и с ним двое других.

Триффан кивнул, но ничего не сказал. Взгляд его был обращен к рукописи, лежавшей перед ним. Снова воцарилась тишина, лишь иногда кто-то случайно поскребет по полу или чихнет да сверху послышится щебетанье птицы или шум ветра в деревьях.

И тогда наконец Триффан заговорил:

— Вы знаете, что я Триффан, родившийся здесь, в Данктоне, и посланный Камнем охранять Босвелла в его путешествии в Аффингтон с Заветным Камнем Молчания. Вы знаете, что по воле Босвелла я сделался кротом-летописцем, кроме того, он поручил мне подготовить кротовий мир к приходу того, кого мы называем Кротом Камня.

Время шло, и вокруг меня собрались кроты, которых я любил. Первым из них был Спиндл, мой самый старый и дорогой друг. Он ушел к Камню в ту ночь, когда родился Бичен, но его сын Бэйли здесь, среди нас. Другие кроты, которые путешествовали вместе со мной, тоже здесь, а также те, кого я встретил перед своим возвращением в Данктонский Лес.

Сделав паузу, Триффан медленно, с любовью перечислил их имена:

— Ты, Скинт… и ты, славный Мэйуид… Смитхиллз, которого сейчас здесь нет… Маррам… Фиверфью, моя дорогая подруга… И другие, которых я узнал и полюбил с тех пор, как возвратился в Данктонский Лес. Хей — первый, кого мы со Спиндлом встретили, вернувшись, Тизл, поверившая мне, Боридж, Хизер… Некоторых я узнал совсем недавно: это Доддер, Мэддер… я мог бы продолжать перечисление до бесконечности, если бы позволило время. Но вы сами все прекрасно знаете.

Кротам не дано узнать многих, кого они смогли бы назвать друзьями, поскольку у них — или, по крайней мере, у этого старого крота, стоящего сейчас перед вами, — не так уж много любви и сил, чтобы хватило на всех. Хотелось бы мне, чтобы было иначе! Крот должен считать, что ему повезло, если он может выбирать друзей, и вдвойне повезло, если его выбор правилен. — Триффан улыбнулся, и все кроты улыбнулись ему в ответ.

До них донесся приятный шум ветерка в ветвях деревьев Бэрроу-Вэйл. Хотя почти непрерывно светило солнце, лучи которого проникали сюда сквозь входы, время от времени его закрывали облака, и тогда в гроте становилось темно.

— Я написал Свод законов для нашей общины, который она сможет использовать в будущем. Все они заключены вот в этой невзрачной рукописи. — Триффан взмахнул лапой, указывая на текст, лежащий перед Слова, а кроты Слова — кротов Камня. Община не исключает никого, даже самых пропащих.

Община состоит из кротов, преданных ей, но не в ущерб собственным интересам. А если у крота возникает конфликт со своей общиной, то лучше ему винить себя! Пусть крот в первую очередь подозревает себя, а не общину. А когда он особенно уверен в своей правоте, пусть не сомневается, что не прав!

Триффан снова улыбнулся, на этот раз немного грустно, и многие кроты тоже улыбнулись: им было хорошо известно., сколь часто они ставили свои интересы выше всех других.

— В общине говорят только правду, а это суровая вещь! Более мудрые кроты, чем я, возможно, изложат это лучше, но тот, кто действительно знает себя, согласится со мной. Босвелл говорил всегда только чистую правду, но даже он иногда заблуждался! Так что, когда вы особенно уверены в своих словах, вам следует быть осторожными. Чем больше кротов, которых вы любите и которым доверяете, говорят, что вы не правы, тем больше вы должны сомневаться в своей правоте. Там, где в общине говорят без страха, победил здравый смысл!

Но при всем при том в общине, основанной на правде, трудно жить, особенно на первых порах, поскольку каждый крот там испытывается правдой. Постепенно становится легче, как известно многим из нас, и наконец правда становится единственным возможным путем.

Нельзя ожидать, чтобы все кроты были всегда согласны друг с другом. Ни в коем случае! В общине спорят, но спорят с любовью и говорят с доверием, и каждый крот учится очень внимательно слушать. И тогда, как бы трудно ни было, утешает мысль, что община не свернет с верного пути. Иногда община может попытаться сбежать от себя самой, но большинство ее членов всегда знают, что ей больше некуда идти, у нее один путь — путь правды. Такие конфликты и их мирное разрешение — верный признак того, что в системе все в порядке.

Я часто наблюдал, как община пыталась поставить кого-то во главе и таким образом избежать необходимости принимать решения. У большинства систем Камня в прежние времена были старейшины, у всех систем Слова есть элдрены.

Аргументы в пользу правителей кажутся столь непреложными, а желание кротов переложить ответственность на других столь велико, что не многим общинам удалось избежать этого пути. Кроты так привыкли, что в их системах есть вожди, что не могут представить себе, как можно без них обходиться, — просто им никогда не приходилось жить без вождей. Они справедливо полагают, что в результате может возникнуть только хаос. Я сказал «справедливо полагают». Но они просто боятся признать, что в истинной общине такой хаос невозможен. Каждого крота там ценят по его заслугам, и он гордится ими. У нас здесь тоже был хаос. Если бы Хенбейн не вынудила нас когда-то отсюда уйти, сомневаюсь, чтобы возникла наша община, — вряд ли мы нашли в себе мужество создать ее. Вот так тьма иногда ведет к свету. Были среди вас такие, кто был недоволен, что я не возглавил общину весной. Но Свод законов, который вы помогли мне написать, запрещает, чтобы кто-нибудь из кротов становился вождем и вел за собой других. Община, идущая этим путем, боится сама себя и разрушает свою сердцевину. А эта сердце-вина заключается в том, что каждый может дать что-то свое, особенное, и его голос должен быть услышан. Кроты не любят жить без вождей, но придется, если только они хотят стать истинной общиной.

Некоторые кроты могут предложить больше, нежели другие, но община должна им напоминать, что, как бы они этим ни гордились, главное — служить тем, кого любишь, и ничто не сравнится с этой честью. По правде говоря, ни один крот не может судить, кто из них одареннее и больше дает общине. В истинной общине все помогают друг другу, учась ценить то, что дают другие, больше собственных даров.

А что же получает сам крот за все эти хлопоты? Гарантированную возможность быть самим собой и веру в то, что другие ему это позволят. Утешение, когда сбился с пути. Радость. Любовь. Свободу, которая нелегко досталась. Чувство гордости.

Когда крот старится и тело его слабеет, а сам он ощущает усталость, он спрашивает себя: что же хорошего было в его жизни? И тогда он думает о других кротах и о тех минутах, когда его принимали таким, какой он есть, и любили. Подумайте о своей собственной жизни, вспомните, какие моменты вы цените больше всего, и вы обнаружите, что так оно и есть. Как это ни странно, в истинной общине крот всегда может оставаться самим собой. Но это нелегко, и община должна всегда быть начеку, чтобы никого не исключить. Я родился с верой в Камень, и я крот-летописец, служащий ему, но больше не считаю, что это единственный путь…

При этих словах послышался удивленный шепот, и Триффану пришлось повысить голос, чтобы перекрыть его. Он продолжил:

— Если это единственный путь, то как же могло случиться, что я встретил так много кротов, воспитанных в вере в Слово, которые научили меня столь многому? Некоторые из них сейчас здесь, с нами. Это Маррам, Сликит, Доддер, Скинт, Смитхиллз и многие другие.

Сейчас большинство этих кротов — последователи Камня, однако в молодости все они поклонялись Слову. Нет, нет, Камень — это всего лишь один из путей, и истинная община, какова бы ни была ее вера, с открытой душой примет всех, даже если они считают, что их путь — единственный. Да, даже и тогда. Душа изменяется, когда перед ней живой пример, а не просто слова. А познать новое можно лишь на опыте. Чтобы служить примером для других, община должна быть открытой. Она все время меняется, подобно тоннелям, меняющимся с каждым новым обитателем. Сколько от него шума! Как мало он может изменить! Но прогоните его — и какими мертвыми вскоре станут эти тоннели!

Некоторые говорят, что великие тоннели Аффингтона были разрушены грайками. Но я, который там был и которого учил сам Босвелл, заявляю следующее: Аффингтон умер задолго до того. И Данктон тоже. То же самое, мне кажется, произошло и с Верном.

Триффан помолчал немного, и кроты то смотрели на него, то переглядывались друг с другом, о чем-то перешептываясь. Он слегка выступил вперед, возможно, чтобы снова привлечь их внимание к тексту, который написал.

— Но конечно, община хороша лишь настолько, насколько хороши те кроты, из которых она состоит. А кротам свойственно ошибаться. Да, свойственно.

Меня воспитали в этой системе Ребекка и мой отец Брекен. Они были уже в преклонном возрасте, и теперь я думаю, что выиграл от этого, хотя до прошлого лета это не приходило мне в голову. Действительно, я не думал о подобных вещах до тех пор, пока Фиверфью не появилась среди нас при свете Звезды Крота Камня и не родила Бичена, который был послан нам Босвеллом.

Итак, мать у Бичена, так же как и моя мать, не так уж молода. Я же взял на себя отцовские обязанности. Этим летом вы разделили со мной эти обязанности, и каждый по-своему дал Бичену очень много.

Он же поделился со мной тем, что вы ему дали, и таким образом помог мне понять это многое, что и позволило написать Свод законов. Рукопись, которую вы видите, и есть Свод законов, и каждый из вас помог мне его создать, каждый из вас.

Триффан произнес последние слова очень медленно, то обводя взглядом кротов, то возвращаясь к тексту.

— Я сказал, что община хороша лишь настолько, насколько хороши ее члены, и это утверждение справедливо и для нашей общины. Почти все мы старики, и нам недолго осталось жить. Многих из тех, кто присутствовал при рождении Бичена, больше нет с нами. Многие из присутствующих здесь не доживут до Самой Долгой Ночи. Я думаю, грядет время перемен, и наша община снова в опасности, как уже не раз случалось в прошлом. Она вскоре может умереть. О да, может. Кто из присутствующих здесь не чувствовал, что наступает тьма? Кто не задрожал, услышав, что случилось с Маррамом и Соррелом у подземного перехода?

Итак, о нашем Своде законов. Ну что же, тут нет ничего нового — ведь Аффингтон тоже жил по Своду законов, позволявших кротам-летописцам проводить свою жизнь в учении и поклонении Камню. Однако их Свод был большим и сложным. Мне кажется, что и у Верна есть Свод законов, правда тайный, негласный. И находится он в лапах Господина или Госпожи Слова, а также группы элдренов, которых они называют Хранителями.

У кротов Данбара, живших в Вене, также был Свод законов, сочиненный самим великим Данбаром, и я его знаю по Вену. Когда мы вернулись сюда, Спиндл записал его по памяти. Я часто заглядывал в рукопись Спиндла, создавая наш Свод законов, и меня поразило то обстоятельство, что многое из того, чем вы делились этим летом с Биченом, было также известно Данбару.

Но наш Свод законов отличается от его Свода одним важным моментом. Его Свод написан для Камня, ритуалы которого помогали создать его форму. Можно подумать, кроты Данбара избрали своим вождем не крота, а Камень. Там община умерла. Кроты забыли, что нужно думать самим. Наш Свод законов предполагает волю Камня, чтобы каждый из нас был перед ним самим собой, а не притворялся тем, чем следует быть.

И наш Свод законов не требует от кротов быть более смиренными и благоговейными перед Камнем, чем друг перед другом. Камень — это они сами как часть общины, стремящейся стать как можно лучше.

Что касается таких Сводов законов, как у Аффингтона и Верна, то наш сильно отличается от них, поскольку у него другая цель. Он должен помочь кротам объединиться в общину и выполнить обязательства перед ней. Это не набор правил, за нарушение которых следует карать.

Отсюда можно заключить, что наш Свод законов несет добро. Он такой же, какой была моя мать Ребекка, — добрый. Она предпочитала подводить крота к тому, что он смог бы сделать, а не выговаривать ему за то, чего не сделал. Подобные ей кроты верят, что те, кто воспитан соответствующим образом, смиренно учатся любить самих себя, и, таким образом, их жизнь полна удивления по поводу того, каковы они. Такие кроты — у самой сердцевины истинной общины.

Вот и наш Свод законов занимается той реальностью, которая здесь, сейчас, а не совершенным миром, который должен когда-нибудь прийти. Вот почему ложь и обман не помогают кроту, а мешают ему и той общине, где он живет. Они маскируют реальность, знать которую нужно всем.

Но чтобы знать реальность и ясно видеть ее, необходима дисциплина, а это тяжело. Вы снова и снова, каждый по-своему, говорили Бичену, что жизнь крота тяжела. Наш Свод законов помогает кроту, показывая, что, как бы тяжела ни была правда, ложь и неясность в конечном счете тяжелее. Они-то и создают тот хаос, которым окружает себя крот и от которого трудно избавиться.

Однако как же нам избавиться от хаоса? Как научиться отдавать все, что имеем, общине, в которой живем? Слово учит, что крот должен искупить то, что сделал неправильно, и только тогда его могут признать достойным. Короче говоря, Слово наказывает крота за то, что он крот, и говорит, что только через наказание и страдание он может спастись.

Наш Свод законов не указывает кроту этот путь, и я не верю, что Камень этого хотел бы. Мы говорим, что ни один крот не совершенен, так что все кроты должны в той или иной степени нести с собой свой хаос. Такова их реальность. Но помочь им покончить с хаосом нельзя через наказание — оно лишь подтверждает, что крот не прав. Нет, нужно учить кротов, что в любой момент они снова могут повернуться к восходящему солнцу, которое является светом Камня, и увидеть, что, потянувшись к нему, они могут моментально отбросить свой хаос.

Этот поворот к реальности — он может отнять целые годы, а иногда требуется всего одна минута — кроты-летописцы в прежние времена называли благодатью. Но мы почти утратили это слово, его значение связано с удивлением и верой, которые также потеряны. Благодать — это состояние, которое не будет с нами вечно. Оно может уйти так же, как приходит, и крот не обретет его снова, если не повернет свой нос к восходящему солнцу еще раз.

Однако мне известно, что многих из вас осенила подобная благодать здесь, в Данктоне, причем без всяких усилий, без Искупления и наказания. Вы завернули за угол и увидели солнце и правду широко открытыми глазами, оставив свой хаос далеко позади. Как же могло случиться, что больные и изгнанные кроты нашли благодать и, покончив с хаосом, обрели общину? Более того, как смогли мы — такие несовершенные, — как мы смогли дать так много Бичену?

Ответ также лежит в Своде законов, который вы помогли мне написать. Многие из нас пришли сюда полные злобы и ненависти. Мы не любили наших соседей, не доверяли друзьям. Мы делали больно другим, поскольку нам самим сделали больно. Вот так начиналась эта община изгоев, и при ее болезненном рождении многие умерли. Однако когда мы остались наедине с Безмолвием Камня и мудрой сменой времен года, которые ежедневно показывают нам, кто мы такие, кем были и чем станем, то потихоньку прекратили бороться за то, чего нам не дано иметь. Некоторые перестали жаловаться, другие нашли покой в скромной норе, третьи обнаружили, что чем больше слушаешь, тем меньше приходится говорить. А многие научились поднимать носы от своих мелких забот и видеть, как восходит солнце каждый день, и познали радость от уверенности, что правда того стоит.

Итак, постепенно мы учились друг у друга, и в нас самих произошло нечто. Мы перестали так упорно сражаться за то, в чем на самом деле не нуждались, и обнаружили, как богата червями почва, которую дал нам Камень. А затем мы постарели, стали медлительнее и… увидели солнце.

В Своде законов, который вы помогли мне создать, об этом много говорится. Путь истины в конечном счете не такой уж тяжелый, а только кажется таким, когда кроты запутываются в собственном хаосе. Однако как же медленно мы учимся не бояться и не стыдиться того, чем являемся, и не грустить по этому поводу! Мы такие же, как восходящее солнце, и поскольку Камень нас знает и видит, каковы мы на самом деле, то можем принять себя без всякой лжи. В этом есть великий покой, и это великий дар нам от Камня. А когда мы полностью примем это, мы откроем Безмолвие.

Все это изложено в нашем Своде законов. Мы это знаем и, как сумели, передали Бичену. Это простые истины, которые слишком часто заставляла нас забывать борьба. Кротовий мир их забыл. Теперь наступает самая долгая зимняя ночь, а он к ней не готов. Она наступает всю нашу жизнь — да, всю жизнь. Однако есть надежда. Словно предчувствуя, что такое время наступит, наши предки создали миф о Кроте Камня, который станет нашим спасителем. Мы полагали, что он будет сильнее нас, мудрее, лучше, могущественнее.

Но когда он пришел, мы увидели, что это самый обычный крот. Он такой же, как мы. Такой же изгой, как мы. Из плоти и крови, как мы. Склонен ошибаться, как мы. Боится, как мы. Босвелл, Белый Крот, носитель Седьмого Заветного Камня, который принадлежит Безмолвию, послал к нам своего сына — Крота Камня — и оказал честь Данктону, поручив его воспитание нам. Мы старались, как могли, и теперь, накануне долгой зимы, должны сделать последнее, что указано в нашем Своде. Мы должны довериться себе и отпустить Бичена.

Нужно предоставить ему свободу покинуть нас, дать ему знать, что мы доверяем ему, — это последний и самый великий дар, который мы имеем, ведь в прощании тоже таится сила. Наш ритуал Середины Лета помог подготовить и нас, и его к расставанию. Теперь пришла пора проститься. Это тот момент, с которым сталкиваются все кроты, у которых есть детеныши, и они должны научится относиться к нему с таким же доверием, как к восходящему солнцу.

Бичен — наша юность, он — свет восходящего солнца, который мы увидели, он — любовь, которую мы отдавали, ничего не прося взамен, он — дар, который мы приносим другим. Как наша община отдавала нам, так мы отдавали ему, и со временем он передаст дух Свода законов, созданного нами, всем кротам.

Его учение, содержащее нашу мудрость, зажжет для кротов свет в великой тьме. Он такой же, как мы сами, и если мы слабы, то он будет слаб, и если нашей силы в нем недостаточно, тогда победит тьма. Что касается этого Свода законов — слабого отражения того, что мы вложили в сердце Бичена, — то его можно поместить туда, где великий летописец Спиндл спрятал тексты, написанные нами при его жизни.

Если Камню будет угодно, чтобы кротовий мир пережил мрачную зиму сомнений, то когда-нибудь эти тексты найдут другие. Величайшей мечтой моего брата Комфри было, чтобы детеныши или внуки тех, кто покинул когда-то Данктонский Лес, вернулись. Я молюсь, чтобы именно так и было и чтобы они нашли этот Свод законов и, хорошо изучив, открыли для себя уже открытые нами истины. Мне не известно, где тайник Спиндла, но Мэйуид знает. Он выберет крота, который вместе с ним отнесет туда Свод законов, чтобы кто-то еще знал.

— О практичный патриарх, я уже выбрал! — заявил Мэйуид. — Этот крот — Бэйли.

— Но… — начал было Бэйли.

— Да, это именно Бэйли! Разве не все мы с этим согласны? — На его слова ответили одобрительным гулом. — Община решает, и господа и дамы действуют как один крот! Невероятно. Похоже, оптимизм Триффана не лишен оснований. Превосходно!

Триффан улыбнулся и поднял лапу:

— Я должен сказать еще одну последнюю вещь, и, если я слишком уж похож на вождя, который сам себя назначил, немедленно урезоньте меня. Пусть Бичен покинет нас завтра. Пусть добрый Мэйуид проводит его, а Сликит пойдет вместе с ними. Да поможет нам Камень, и этого будет достаточно, чтобы Бичен в целости и сохранности выбрался из Данктона.

А у нас, остающихся здесь, будет новая задача: выдержать, собрав воедино всю волю общины, те испытания, которые ждут нас впереди. Однажды, когда сюда пришли грайки, я сбежал. Теперь мне бы хотелось, чтобы я этого не делал. Основная мысль нашего Свода законов заключается в том, что ни один крот не выигрывает, сбегая от тьмы.

Вернувшись сюда со Спиндлом, я сказал ему, что никогда больше не уйду. И сейчас я этого не сделаю, хотя все говорит за то, что скоро на нас снова могут напасть грайки. Вот какова будет наша задача, наша величайшая задача, хотя мы уже стары: мы встретим кротов Слова так, словно они — наша возвращающаяся родня. Не будем их бить. Не причиним им вреда. Мы покажем им, кто мы такие — община, которая борется лишь за то, чтобы в себе самой лелеять любовь и веру в Камень.

Мы ощутим страх. Нам могут причинить вред. Нас вполне могут убить. Но если кто-нибудь из присутствующих знает лучший путь, чем просто оставаться самими собой, когда придут грайки, пусть он об этом скажет.

Никто не произнес ни слова.

— Тогда завтра, на рассвете, при восходящем солнце, мы проводим Бичена на юго-восточные склоны, а оттуда по опасному пути, через дорогу ревущих сов, которую знает Мэйуид, он вместе со Сликит уведет от нас Бичена. После этого их всех поведет Камень.

Больше Триффан ничего не сказал. Опустившись на передние лапы, он поел и побеседовал со многими, кто подходил к нему в тот долгий вечер и ночь. Все это время вместе с ним были Бичен и Фиверфью, и многие подходили и дотрагивались до них.

Было еще темно, когда кроты медленно пошли по лесу — одни по тоннелям, другие поверху. Наконец они добрались до опушки леса, находившегося на юго-востоке.

Дорога ревущих сов была тихой, лишь изредка по ней что-то проносилось. Ветер шумел в подлеске, облетали листья с буков; перед самым рассветом, когда небо начало светлеть, Мэйуид с Бэйли вернулись из Древней Системы, где они прятали текст.

Они подошли к Бичену, по обе стороны которого стояли Триффан и Фиверфью, и присоединились к ним. То же самое сделали Скинт и Смитхиллз, Сликит и Маррам, и тут кроты увидели, что все семь опекунов Бичена, которые во время его рождения собрались у Данктонского Камня, снова окружили Бичена.

На востоке начало восходить солнце, и во всем кротовьем мире занялся рассвет.

— В дни Аффингтона, — произнес Триффан, — стало традицией в Священных Норах, чтобы произносилось благословение, когда крот-летописец отправляется в путешествие по кротовьему миру. Итак, сейчас я прочитаю для Бичена это древнее благословение Камня, прочитаю с любовью, которую мы все здесь ощущаем.

Повернувшись к Бичену, он положил свою большую лапу на правую лапу молодого крота и в предрассветной тишине произнес такие слова Камня:

Миром силы твоей да направь его.

И да пребудет с ним милость Белого Крота,

Дабы целым и здравым в родную вернулся нору.

Когда кроты и все опекуны, кроме Мэйуида и Сликит, попрощались с Биченом, на склонах под ними заблестела под солнцем утренняя роса.

Бичен повернулся к Триффану и Фиверфью. Старый Триффан пылко обнял своего ученика, крепко сжав его плечи. Последней с ним прощалась Фиверфью. Она просила его никогда не забывать, что его «сильно любят, ош-шень любят».

Затем Мэйуид и Сликит увели Бичена, а Бэйли немного проводил их вниз по склону. Солнце стало светить ярче, так что кротам, смотревшим им вслед, пришлось прищуриться. А когда солнце поднялось настолько высоко, что опять стали видны склоны, Сликит, Мэйуид и Бичен уже исчезли из поля зрения кротов.

Единственное, что они смогли разглядеть, — это дорогу ревущих сов и следы ушедших на росистой траве на Лугах. А там, внизу, застыл Бэйли, приподнявший правую лапу.

За ними шумел ветер в больших деревьях, несколько листьев слетело вниз, на склоны. Один за другим данктонцы повернули назад, к лесу, в свои тоннели, готовиться к предстоящему великому испытанию.

Глава семнадцатая

Однако лето все еще не покидало Шибод, вопреки ожиданиям, что оно уйдет отсюда в первую очередь. Над горами простиралось ясное небо, а легкий ветерок лишь ласкал. Казалось, еще несколько славных деньков отпущено Шибоду, которому особенно нужны будут воспоминания о лете во времена грядущих испытаний.

Кроты Шибода, не веря своему везению, находились в приподнятом настроении и без умолку болтали. Собравшись группами у входов в тоннели, они наслаждались каждой минутой последних летних денечков.

У их предводителя, великого Алдера, тоже были основания радоваться. Он выбрал именно это время для сбора всех вождей повстанцев Валлийского Пограничья, прекрасно понимая, чем рискует. Будь погода скверной, собралось бы меньше кротов и шансы объединить валлийские повстанческие силы до прихода зимы были бы потеряны. Но Камень позаботился, чтобы погода оставалась хорошей, и на встречу с Алдером прибыли более двадцати вождей. Они представляли и крупные, и небольшие системы со всего Пограничья, и каждому было что рассказать, и каждый нуждался в поддержке.

Цепь высоких гор Шибода и прилегающий к ним Карнедду на севере сияли осенними красками. Солнце, светившее целый день, пригревало зеленые лишайники на скалах и освещало розовато-лиловые вересковые пустоши. Его лучи превращали цвет торфяников в сочный темно-коричневый, и даже неприступные для кротов отвесные скалы, влажные от прошедшего дождя, отражали ясное небо.

Идея созвать вождей принадлежала хитрому Карадоку, который в августе преодолел нелегкий путь от своих нор в Кэйр-Карадоке, расположенном в центре Пограничья, где обитал в одиночестве, до Шибода и явился к Алдеру с целью убедить того в необходимости совещания.

— С самого июня я все время на лапах, сную с севера на юг и обратно, и вот теперь я здесь, — объяснил он. — Я беседовал со всеми вождями повстанцев, которых ты знаешь, и с некоторыми новыми, которых не знаешь, и мне передали сообщения от тех, кого я никогда не встречал. Им необходимо поскорее собраться, Алдер, или они в отчаянии удалятся в свои норы и тогда будут потеряны для нашего дела.

Они изолированы, они теряют надежду, и у многих почти не осталось сторонников. Им известно, что грайки на востоке под предводительством Гиннелла отнюдь не ослабли и все еще оккупируют долины под самим Шибодом.

Вождей повстанцев поддерживают только два обстоятельства. Во-первых, ваши подвиги в Шибоде, где вы отобрали у грайков свои тоннели. Вожди знают, что все еще есть кроты, стерегущие священные Камни Шибода. Гордость за вас дает им силы защищать свои собственные системы. Во-вторых, это слухи, которые передают шепотом с тех пор, как весной на востоке загорелась Звезда и кроты сказали, что пришел Крот Камня.

Алдер был крупным и сильным кротом, тело которого носило следы трудов и забот, но мускулы были крепки, а шерсть блестела. Он сменил позу и слегка расслабился. Именно Карадок приветствовал его много лет назад, когда Триффан послал их с Маррамом сюда и они впервые прибыли в Пограничье. С тех пор Алдер полюбил Карадока и питал к нему неизменное уважение.

Алдер знал, что порой, в долгие мрачные годы борьбы, в суровом краю Шибода кроты забывали, за что именно они сражаются, то есть о своей вере в Камень. Но существовал один крот, на которого всегда можно было в этом смысле положиться, и это был Карадок. Он непременно заставил бы любого вспомнить, за что тот борется.

Одни называли его «безумным Карадоком», другие «одержимым». Но это делалось за спиной у Карадока, который часто отправлялся в свои одинокие путешествия в дальние системы, чтобы вдохновить там кротов, беседуя с ними о Камне. Он говорил им, что когда-нибудь наступит Великий покой и кротовий мир познает Безмолвие Камня. При малейшем поощрении он рассказывал и о Кэйр-Карадоке, и о том, как однажды Крот Камня придет даже туда и он, Карадок, еще доживет до этого дня, если так будет угодно Камню. И тогда эта система, которая когда-то была великой и, подобно Шибоду, входила в Древнюю Семерку, вновь возродится.

Алдер был кротом-воином, воспитанным в вере в Слово, а когда-то и гвардейцем. Однако Триффан, разглядевший в нем задатки великого полководца, обратил его в другую веру, и теперь Алдер был последователем Камня. Это было очень давно, и с тех пор его лучший друг Маррам повернулся спиной к сражениям и Шибоду и вернулся на юго-восток, так как поверил в приход Крота Камня.

Наступила зима, но так ничего и не случилось. Кроты уже начали было терять надежду, но тут весной в небе засияла та странная Звезда.

— Говорю тебе, он сейчас в кротовьем мире, — сказал тогда Карадок Алдеру. — Он здесь. Если мы не отступимся от нашей веры, он пришлет нам знак, и мы будем сражаться за нечто великое. Вот увидишь!

Эта Звезда на востоке оказала воздействие не на одного Карадока. Старый Глиддер, который долгое время был предводителем Шибода, в конце концов повернулся носом к вершине Триффан и отправился «прикоснуться к Камням». Алдер знал, что таков был эвфемизм, который гордые кроты Шибода употребляли вместо слова «умереть». Глиддер был последним из четырех сыновей, которых Ребекка из Данктона родила в те далекие дни, когда пришла в Шибод. Кроме Гаура — сына одного из покойных братьев Глиддера, — из потомства Ребекки не осталось никого. Все были убиты за долгие годы борьбы с грайками.

Однако Гаур, родившийся в прошлую весну, возмужал и стал хорошим бойцом. Перед тем как отправиться в путь, Глиддер оставил последнего потомка Ребекки на попечении Алдера. Этот парень был молодцом и со временем вполне мог завоевать уважение кротов Шибода. Алдер надеялся, что так и будет, поскольку за прошедшее лето устал и готов был сложить с себя обязанности предводителя Шибода и передать их более молодому кроту.

Потом, в августе, вернулся Карадок и повторил свой рассказ, исполненный надежд на Крота Камня. Алдер смотрел на него, слушая пламенную речь с сомнением, но и с интересом. Он был благодарен за то, что Камень создавал таких кротов, как Карадок, чтобы напоминать другим о том, что действительно имеет значение.

— Разошли гонцов, Алдер, и созови совет, как это делали в старые времена, — настаивал Карадок. — Твоим молодцам полезно попутешествовать, я сам буду направлять их и присматривать за ними. Распорядись, чтобы все явились в конце сентября, пока не испортилась погода. И собери их здесь, чтобы прибывшие сюда могли видеть Камни, возвышающиеся на Триффане. Ты об этом не пожалеешь…

В конце концов Алдер поднял лапу и, смеясь, прервал его:

— Ты прав, Карадок, я сам о чем-то подобном размышлял, хотя и не в таком масштабе. Да, да… Определенно имеет смысл созвать такое совещание, иначе нам трудно представить себе нашу силу и нашу слабость. Мы не знаем, сколько кротов можно быстро собрать, если того потребует дело. Я верю, что когда-нибудь мы займемся чем-нибудь настоящим. А пока что мы можем только нападать на грайков в долинах и защищать свои твердыни. Это означает, что мы постепенно слабеем и теряем веру, в то время как грайки под предводительством Гиннелла сидят и смотрят, как мы умираем. Он умный воин, этот Гиннелл.

— Его хорошо обучил Рекин, который был великим полководцем, — заметил Карадок. — Жаль, что он не на нашей стороне. И теперь Гиннелл…

— Да, но мы еще посмотрим. Можно подождать и посмотреть, у кого нервы не выдержат.

— Чего же ты ждешь, крот? — спросил Карадок. — Чтобы сам Камень явился к тебе в нору и велел захватить восток? Да?

Алдер рассмеялся и подтолкнул к Карадоку тощего шибодского червя.

— Если бы мы стали наступать, то потерпели бы поражение. Ты же сам сказал, что мы разобщены и можем лишь защищать каждый свою землю. Восточная часть Пограничья захвачена грайками, — во всяком случае, так говорят кроты, взятые нами в плен. Я знаю грайков, я сам был гвардейцем, и мне известно, что по дисциплине и порядку нашим повстанцам до них далеко. В настоящее время мы способны лишь совершать набеги и грабить.

Нет, Карадок, я не поведу кротов, которых люблю, на верную гибель. Как превратить нас в войско, которое будут уважать грайки, — одному Камню ведомо, а я не знаю. Нужен какой-нибудь предводитель помоложе меня. это уж точно! И более достойная цель, чем ненависть и валлийская гордость, заставляющая защищать священные Камни. Когда весной пошли слухи о Кроте Камня, у меня появилась надежда, да и не только у меня, но ведь ничего не случилось, не так ли? Нельзя кип. одними надеждами, боевой дух может угаснуть. И так, мы ждем, Карадок. А ты можешь мне сказать, чего именно?

— Да, могу, мы ждем, что придет Крот Камня, как и всегда предсказывал. Он будет тем…

— Но он не пришел, Карадок, — безжалостно оборвал его Алдер. — Он всего лишь мечта, о которой говорят кроты, а уж лучше тебя никто не умеет мечтать! Я тебе верю, но другие… Нет, тебе придется предъявить что-то убедительнее одних слов, если когда-нибудь мы соберем здесь совещание.

К изумлению Алдера, Карадок тупо уставился на него, пытаясь что-то произнести, и, не в силах подыскать, слова, опустил нос и расплакался.

— Но, крот… — начал Алдер, радуясь хотя бы тому, что они здесь одни: ведь кроты Шибода не понимали слез, разве что это были слезы ярости. — Что такое? Я не хотел сказать…

— Да, хотел, но я тебя не виню! — слабым голосом выговорил Карадок. — Тяжело было сохранить мою веру, я был так одинок. Но в июне кое-что случилось — я тебе не говорил об этом, — и тогда стало еще тяжелее. Ты не заметил во мне изменений с тех пор, как видел меня последний раз? А? Посмотри на меня и скажи.

Не многие кроты умели судить о других лучше, чем Алдер. Вожди должны знать, как выбирать кротов, которые будут выполнять их приказы, а великие кроты умеют это лучше всех. Что же касается валлийских кротов, каждый из которых считает себя по меньшей мере не хуже других и гордится своей независимостью, то, чтобы вести их, нужно действительно прекрасно разбираться в характерах.

Алдер это умел, и теперь он пристально смотрел на крота, которого так хорошо знал. Вопрос Карадока заставил его облечь в слова то, о чем он раньше лишь подозревал. Но…

— Продолжай, Алдер, я знаю тебя дольше, чем кого бы то ни было здесь. Между нами никогда не вставала ложь, и этого не будет, — по крайней мере, я за себя ручаюсь. Что, по-твоему, изменилось?

— Но, Карадок…

— Говори со мной начистоту, Алдер. Я хочу услышать правду.

Итак, Алдер взглянул на него и понял, в чем дело.

— Когда я впервые встретил тебя у Камней Кэйр-Карадока, то подумал, что никогда за всю свою жизнь не видел такого одинокого крота. Вокруг тебя высились Камни, а перед тобой были два больших гвардейца, которые вполне могли тебя убить. Но ты стоял смело глядя нам в глаза. Убежденность никогда не покидала тебя, а твое вдохновение повернуло наши носы к Камню. Но с июня ты кажешься…

— Да? — прошептал Карадок.

— Что-то изменилось. Ты кажешься еще более одиноким и покинутым. Вот в чем дело, не правда ли? Ты стал еще более одиноким.

Глаза Карадока наполнились слезами, и он молча кивнул. Когда Алдер дотронулся до него большой лапой, плечи Карадока сгорбились, и он зарыдал.

— Случилось нечто, о чем я никому не осмелился рассказывать, понимаешь? Я знаю, многие смеются надо мной, считая, что я рехнулся, живя один в Кэйр-Карадоке, без подруги и друзей. Они слышали, как я много раз говорил, что Крот Камня придет даже туда и что однажды… однажды…

И тут Карадок, в точности как когда-то Мистл, которая в то лето раскрыла перед Каддесдоном свою душу и рассказала о кротах, вместе с ней в июне державшихся за камень и спрашивавших ее имя, рассказал ту же самую историю Алдеру.

— Я ощущал, что Крот Камня близко, — заключил он, — и мы нужны ему, Алдер, мы все. Мы были так нужны ему. Но один за другим мы слабели, не в силах больше касаться Камня, — это как в детстве, когда кто-то сильнее тебя и побеждает в драке, а тебе приходится сдаваться… Ну что же, крот, я сдался, я отпустил Камень и почувствовал, что проигрываю, и те, другие, как мне казалось, сделали то же самое. С тех пор все лето я обыскиваю Пограничье в надежде их найти, и я буду чувствовать себя потерянным, пока не найду. — Он сделал паузу, пристально посмотрел на друга и попросил: — А теперь скажи мне, Алдер, что стали бы говорить кроты, если бы я рассказал им то же, что тебе сегодня.

— Они бы сказали, что Карадок окончательно свихнулся, — спокойно ответил Алдер.

— Да, верно. А что скажешь ты?

Алдер заколебался. Чувство собственного достоинства Карадока — а возможно, и что-то более важное — зависело не только от того, что он скажет, но и от того как. Он отвел взгляд и смотрел теперь на горы. Что он может сказать? Карадок был искренен с ним, и Алдер верил его словам. Он… и тут, под влиянием порыва, Алдер снова повернулся к нему:

— Старый друг, я верю, что ты сказал правду. Я верю, что Крот Камня придет. Мы соберем совещание, как ты предлагаешь. Будем надеяться, этот неуловимый Крот Камня подаст знак, который даст мне силу воодушевить кротов Валлийского Пограничья, чтобы они оставались стойкими в предстоящие зимние годы.

Карадок с благодарностью на него взглянул.

— Ты действительно веришь? — с удивлением спросил он. — Знаешь, Алдер, то, что случилось, породило во мне ощущение даже большей потери, чем когда умер мой отец и я остался один в покинутом Кэйр-Карадоке. Это что-то вроде боли в сердце, и знаю, мне не будет покоя, пока я не найду тех кротов или пока не придет Крот Камня. Мне не знать покоя…

Еще долго после того как Карадок закончил, Алдер не сводил глаз со странного крота, который беспокойно метался перед ним. Карадок устал, он слишком сильно устал, и странная история, которую он рассказал, подорвала его последние силы.

— Тебе нужно поспать, — мягко произнес Алдер. — А когда проснешься, я позову сюда столько молодых кротов, сколько ты сочтешь нужным, и ты сам разошлешь их на север и на юг, по всему Пограничью, и скажешь, каких вождей вызывать к нам. Все будет как ты хочешь. И более того, мы найдем среди кротов добровольцев, которые перейдут через линии грайков на востоке и попробуют разузнать насчет этого Крота Камня. Это задание мы сможем доверить последнему сыну покойного Фаха, Гауру. А теперь спи, Карадок, отдыхай.

Быстрый и методичный ум Алдера уже принялся разрабатывать организацию совещания, а Карадок молча кивнул и отправился в тоннели Шибода. Там он нашел себе местечко и, поблагодарив Камень за то, что Алдер поверил ему, крепко уснул.

❦

Совещание собралось в последние дни сентября, как они и планировали. Кроты расположились в одном из гротов с высокими сводами и стенами из сланца, которыми славится Шибод. Огромные воины казались крошечными на фоне мрачных черных стен, где даже в солнечные дни неуютно, серо и холодно. Как ни странно, именно в то время, когда наверху снег и лед, свет в этих гротах делается ярким; сверкая и блестя, он отражается в воде, которая вечно капает со стен на сланец у входов.

Знаменит Шибод и шумом ветра, эхом прокатывающимся по угрюмым тоннелям. И если на минуту покажется, что ветер вдруг стих, это значит, что он просто завернул за угол и затаился перед тем, как снова ударить в стену и вернуться еще более гулким и искаженным, чем прежде.

Жутковатым местом был этот Шибод, а все же здесь не было ощущения зла, которое нам так хорошо известно после путешествия вместе с кротами Данктона в тоннели Верна и негостеприимный Вен. И здесь было не так уж мрачно, поскольку после теплого лета, когда стояла такая прекрасная погода, воздух в тоннеле согрелся и сюда просачивался солнечный свет. Однако через расселины в сланце тянуло сквозняком, а сквозь щели виднелись темневшие пропасти, куда не отважился бы заглянуть ни один из собравшихся здесь кротов, каким бы храбрым он ни был.

294

Хитроумный Алдер, тонко чувствовавший историческое значение события, настоял, чтобы как можно больше молодых кротов Шибода присутствовало в зале заседаний в качестве зрителей. Разумеется, на нижних склонах остались надежные часовые.

Когда Алдер занял свое место и огляделся, он увидел, что состав сильно изменился с тех пор, как он впервые встречался с кротами Пограничья и Шибода. На совещании в Кэпел-Гармоне много лет назад такие кроты, как Кумифор, Мэйнод и Вентнор из Майнда были на переднем плане. Теперь они были мертвы либо слишком стары. Не явился и великий Клогвин из И-Виддфы, признавший в свое время великие достоинства Алдера. К сожалению, кроты помоложе, которые теперь могли бы стать предводителями, погибли в борьбе с грайками: Лаймор, Блен-кум и, что всего печальнее, великий стратег Ститт из Ратлингхоупа.

Однако, увидев нынешних вождей, Алдер утешился тем, что некоторые из великих кротов остались в живых, а кроме того, появились новые. Из тех, кто собирался на том первом совещании в Гармоне, по крайней мере двое были еще достаточно сильны, чтобы постоять за себя в любой компании: Клун, крот крепкого телосложения и с грубоватым чувством юмора, и Гэлри, способный тактик, который в недавние годы снова и снова с успехом использовал свое небольшое войско против превосходящих сил противника.

Что касается третьего, то он возвышался над всеми остальными и по росту, и по уму, и по способности вести за собой. Это был Тредфах из Тин-и-Бедва. Кроты Пограничья, не склонные относиться с почтением к кому бы то ни было, именно так относились к нему. Он вынырнул из полной безвестности своей маленькой системы на юго-западе и после смерти Блен-кума занял его место. Теперь Тредфах командовал обширной и жизнеспособной сетью систем, находившихся южнее Кэйр-Карадока.

Только самого Алдера ценили еще выше, потому что он, единственный в Уэльсе, повел своих кротов в бой и вернул территорию, отнятую грайками, а самих грайков держал в страхе. К тому же это произошло в легендарном Шибоде, а ведь Алдер даже не был шибодским кротом!

Наряду с этими известными вождями тут были и другие, явившиеся с юга. Они возглавляли небольшие системы в области, где, по счастью, грайки были не очень сильны. Самое большое впечатление на Алдера произвел Гарег из Мертира. Это был крот с умными глазами и такой же прирожденной властностью, как у Гаура. Он был так же молод, как Гаур, так что еще многому мог научиться.

Алдер слышал, что он еще совсем юным проделал путешествие по всему Пограничью в поисках Тредфаха и этот великий крот прекрасно обучил Гарега и снова послал на юг, чтобы тот приобрел опыт.

Алдер и Карадок надеялись, что небольшой отряд, который возглавил Гаур, вернется к началу совещания и сможет сообщить какие-нибудь новые сведения о грайках. Однако этот отряд еще не появился. Пришлось начинать без Гаура и довольствоваться местными данными. Разумеется, Тредфах сразу бросался в глаза: его черный мех, громовой голос, огромные лапы и плечи, покрытые шрамами в бесчисленных сражениях, привлекали всеобщее внимание. Пленные грайки сообщили, что его имя, а также имена Алдера и Карадока были единственными, которые знали грайки, и они произносили эти имена с почтением и страхом.

С самого начала Тредфах выступил за то, чтобы атаковать до прихода зимы, считая, что хороший рывок на восток заставит грайков поджать хвост и обратиться в бегство.

Это была популярная позиция, и многие разделяли подобное мнение. Алдеру сейчас очень недоставало такого союзника, каким когда-то был Ститт, который хорошо разбирался бы в стратегии и понимал, что, как только они окажутся на чужой территории, в восточных долинах, им не выстоять против прекрасно организованного противника.

Однако Тредфах, несмотря на всю свою воинственность, умел выслушать чужое мнение и был склонен прислушаться к совету Алдера. В глубине души Алдер понимал, что если бы Тредфах захотел, то мог бы возглавить большое наступление на кротов Слова, что бы он, Алдер, ни говорил.

Поэтому Алдер почувствовал облегчение, когда на второй день совещания Гарег из Мертира смело возразил Тредфаху, призывая его к осторожности.

— Дело не в недостатке мужества или воли, — заявил он, — а в понимании того, что мы можем, а чего не можем. Если мне придется поднимать кротов в Мер-тире, нужно нечто большее, нежели просто рассказ о том, как смело мы выступали в Шибоде!

Тредфах печально кивнул, соглашаясь с молодым кротом, и признал, что слишком многое еще неясно и поэтому пока нельзя выработать правильную стратегию. Однако он выразил надежду, что никто на этом совете ни на минуту не сомневается, как именно склонен поступить он, Тредфах!

Итак, дебаты продолжались уже второй день, и после полудня Алдер и Карадок уже сильно сомневались, будет ли от этого собрания вообще какая-то польза, разве что эти кроты, которые так редко встречаются, получше познакомятся и увидят Шибод.

Но тут вдруг все внезапно переменилось. По залу прошел взволнованный шепот, кроты замолкли и переглянулись. Один из кротов Шибода, стоявший на часах, вошел в зал и, извинившись, что-то тихо прошептал на ухо Алдеру, который тут же вышел.

После этого послышались громкие голоса:

— Это Гаур! Он вернулся! И все другие, что пошли с ним, кроме одного. Нет, нет, из него и слова не вытянуть, пока он не переговорит с Алдером.

Совет недолго держали в напряжении. Вернулся Алдер, рядом с которым шел Гаур, за ними — весь маленький отряд. У всех был усталый вид, на теле у некоторых — в том числе и у Гаура — следы драки. Однако они были здесь, живые и готовые доложить.

Воцарилась тишина, когда Алдер произнес:

— Вам хорошо известно о задании, с которым был послан Гаур, и вы видите, что он возвратился домой целый и, можно сказать, невредимый.

— Благодаря милости Камня? — заметил Тредфах.

— Да, и своим собственным стараниям! — добавил другой. Послышался грубоватый, но уважительный смех, ведь у всех присутствующих были шрамы, свидетельствующие о стычках с грайками. Все они прекрасно понимали, какой опасности избежал Гаур.

Взглянув на молодого крота, они заметили, что и у него, и у его спутников мрачный вид. В глазах у них был вызов, и это внушило мудрым кротам дурное предчувствие. Они поняли, что там, где побывал отряд, он столкнулся с бедой и что она движется сюда.

— Гаур вкратце рассказал мне то, что имеет большое значение для наших дебатов, и, хотя он устал, будет лучше, если он расскажет все сам…

Кроты принялись возбужденно перешептываться, потом все снова стихло, когда Гаур выступил вперед. Это был могучий крот с типичным шибодским телосложением, гордым носом и умными глазами. Те, кто, подобно Карадоку, знал его прежде, заметили, что задание, на которое его так предусмотрительно послал Алдер, придало ему солидности, а когтям — силы.

Гаур, явно уставший, не стал понапрасну тратить слова, описывая, каким образом он добыл свои сведения. Детали могли подождать, и в свое время кроты услышат всю историю. А пока что важны лишь факты.

— Гиннелл все еще во главе грайков, и его база там же, где и была, — напротив позиции Тредфаха, к югу от Карадока, — сказал Гаур. — Но пока что они не будут атаковать или менять позицию — Гиннелл отправился куда-то на север.

— А ты не знаешь, крот, зачем? — спросил Тредфах.

— Да, нам хорошо известно, зачем он туда отправился, — незамедлительно ответил Гаур, переглянувшись со своими товарищами, которые кивнули в знак согласия. — Или, лучше сказать, нам известно то, что знают грайки. У них большие перемены, и они все только об этом и толкуют. В июне у Верна появился новый Господин Слова…

Послышался удивленный ропот, так как Гауру было поручено лишь разведать о силах противника, а не собирать сведения о Верне.

— Хенбейн сверг ее сын Люцерн и занял ее место. Насколько мы поняли, он, так же как его мать до него, направляется на юг и нужно ожидать нового вторжения Слова. Гиннелла вызвали на юг, где он должен встретиться с Люцерном, и, несомненно, он не получит приказ удалиться из этих краев. Мы мало знаем о новом Господине Слова, разве что его очень боятся. Вот в основном все, что мы узнали…

— А твой источник надежный, крот? — перебил Клун.

Гаур устало взглянул на предводителя средней части Уэльса, но во взгляде его читалась уверенность.

— Самый лучший, — ответил он, и в голосе его слышалось отвращение. — Камень нам помогал. Мы захватили сидима Слова, причем такого, который встречался с этим самым Люцерном.

— Вы захватили его в плен? — поинтересовался Тредфах.

— Он был нашим пленником, — ответил Гаур. — Он убил одного из наших и, к несчастью, сам был убит при попытке к бегству. Однако мы успели узнать от него достаточно и поняли, что у нас, сражающимся за Камень против Слова, есть еще больше оснований продолжать сражаться…

Одно стало несомненно в результате задания, с блеском выполненного Гауром: положение Шибода было недостаточно центральным, чтобы он мог стать базой для контрнаступления на грайков. Если бы удалось оттеснить грайков из долин к востоку, Шибод оказался бы в большей безопасности, а центр их кампании мог бы передвинуться на восток.

— Да, именно это некоторые из нас… — пылко начал Гарег, но Тредфах поднял лапу.

Воцарилась тишина.

— Гарег собирался сказать то, что уже сказано теми, кто постарше него, — загремел этот огромный крот, — и они были правы, как и он, по моему мнению. — Тредфах издал смешок и сказал: — Продолжай, крот, я не хочу портить твой звездный час.

— Кэйр-Карадок — это естественный центр, — горячо продолжал Гарег, — и мы в южном Пограничье никогда не забываем, что когда-то это была одна из Семи Древних Систем, которые кроты-летописцы Аффингтона в своей мудрости создали в этих краях. Все мы знаем, что Кэйр-Карадок покинут, там мало червей, и даже грайков он совершенно не интересует. Но это потому, что они не спускают глаз с Шибода, мы же думаем только об обороне. Но если мы решим когда-нибудь двинуться на восток, то лучшей базы не придумаешь.

— Согласен, — сказал Гаур, моментально проникнувшись симпатией к Гарегу, — поскольку мы сами сейчас рискнули и забрались туда. Кэйр-Карадок следует снова занять.

— Причем как можно скорее, пока сухая погода. А при скверной погоде Кэйр-Карадок будет так же трудно штурмовать, как саму Виддфу! — сказал Тредфах.

Советом завладела новая цель, и от волнения всем захотелось высказаться одновременно. Если раньше еще оставались какие-то сомнения, выступать ли на восток, то теперь этот вопрос больше не стоял. Все согласились, что к тому времени, как они приведут свое войско в движение, в кротовьем мире может измениться так много, что они шагнут в неизвестность.

Уж лучше оставаться на своих позициях, еще эффективнее наладить оборону и сосредоточить все усилия на том, чтобы вытеснить грайков из долин к востоку от Шибода. Некоторые высказывали мнение, что можно спокойно занять Кэйр-Карадок силами Тредфаха с юга и Гэлри — с севера.

— А что… — начал Алдер, когда все уже высказались, сойдясь на том, что второй день был весьма плодотворным и утром остается лишь уточнить детали, — что скажет обо всем этом наш друг Карадок?

Раздался дружный смех, потому что Алдер был не единственным, кто ласково поглядывал на Карадока. Тот с полузакрытыми глазами слушал жаркие споры о том, чтобы вновь занять систему, которую он так долго охранял в одиночестве.

— Что я думаю? Я думаю, нас поведет Камень, но боюсь, что путь все же будет трудным. Вы знаете, я всегда верил, что когда-нибудь кроты вернутся в Кэйр-Карадок. Но в моих мечтах их возвращение было мирным. Кэйр-Карадок снова должен стать местом, где воспитывались бы юные кроты. Я все еще живу этой мечтой, и в то время, как вы, молодежь, рветесь в бой, я и другие, подобные мне, напомнят вам, зачем мы сражаемся. Ведь однажды Крот Камня придет даже в Кэйр-Карадок, и мне бы хотелось, чтобы он обрел там покой, а вместе с ним и кроты, которые любят Безмолвие его Камня.

— Хорошо сказано, Карадок, — одобрил Алдер, глядя на молодого Гаура, — и…

— Да! Это так! — загремел Тредфах, бросив многозначительный взгляд на Гарега.

— И пусть никто не забывает, что только до тех пор, пока Камень действительно у нас в сердце, наши когти будут сражаться за мир.

Вот этим своевременным напоминанием закончился второй день совещания. Кроты почистились, поели, потолковали, собравшись в группы, а молодежь Шибода прислуживала им, с широко открытыми глазами слушая их рассказы о мужестве и стойкости.

❦

Позже, когда наступил вечер и воздух стал прохладнее, Алдер вместе с Карадоком и Тредфахом оказался на высоких северных склонах Мойл-Шибода. Взгляд его был устремлен вдаль, за долины. Солнце садилось за огромный Триффан, на котором гордо высились священные Камни.

Они долго смотрели, как сгущаются вечерние тени, и наконец Тредфах сказал:

— Ты хорошо говорил, Алдер, особенно о Камне. Некоторые из этих молодых кротов…

Алдер рассмеялся:

— Мы были точно такими же в молодости, во всяком случае я. Но нам нужен их задор. Я не уверен, что отправлюсь с тобой в Кэйр-Карадок: Гауру нужно многому научиться, и он пойдет вместо меня.

— Нет, крот, это тебе нужно идти в Кэйр-Карадок, а не ему.

— Но они же последуют за тобой, Тредфах, и ты знаешь те места лучше, чем я. Центр борьбы смещается, и теперь ее должны возглавить другие.

— Пусть Гаур пока что проявит себя здесь, — предложил Тредфах. — Пусть поможет тебе изгнать грайков с нижних склонов, а затем можешь оставить его здесь вместо себя. Пусть совершит свои ошибки здесь, в относительной безопасности: ведь одно дело — возглавить небольшой отряд и совсем другое — участвовать в длительной кампании.

— Ну что же, мне бы хотелось еще хотя бы раз увидеть Кэйр-Карадок, — признался Алдер, — и оказаться поближе к английской части кротовьего мира. Камень выслал меня сюда, чтобы я загладил зло, которое причинил, когда был гвардейцем.

Тредфах ухмыльнулся и шутливо подтолкнул Алдера:

— Есть учесть, что ты южанин, из тебя получился не такой уж плохой шибодский крот.

— По правде говоря, я люблю эти края, — сказал Алдер, обводя взглядом горы, — так же сильно, как Карадок любит Кэйр-Карадок.

— Может быть, даже сильнее, — возразил Карадок, — потому что теперь я больше всего люблю Крота Камня.

Тредфах и Алдер обменялись взглядами, но Алдер не выдал то, чем поделился с ним Карадок.

Сгустились сумерки; на жесткой траве появилась роса, а в долине внизу — легкий туман. Его клубы плыли над вереском и торфяниками, задерживаясь на сланцевых вкраплениях в скалах. Под ними, в темной долине, подал голос затерявшийся кроншнеп, и откуда-то печально отозвался другой.

Из тоннеля вышли несколько юных кротов и кротих и встали рядом с Алдером и двумя другими. Все молча смотрели на дальний пик, где высились Камни, которые они охраняли. Камни находились так далеко, что кроты не могли их рассмотреть, однако даже на таком расстоянии ощущалось их мощное воздействие. Одна из кротих негромко запела:

— Помоги нам, Камень, потому что мы удручены и мы не знаем, как лучше поступить. Помоги нам сейчас.

Алдер слушал эти слова и думал о том, что именно из-за таких вот минут, когда священная тайна окутывала горы, о которых всегда помнили эти гордые и скрытные кроты, он полюбил Шибод и сделал его своим домом.

Он наблюдал за клубившимся внизу туманом, вспоминая, как взбирался много лет назад по этим самым склонам, а рядом был Маррам. Они впервые были тогда в этих местах. А там, где сейчас стоит он сам, их поджидал… поджидал…

Какое-то движение. Это не туман. Внезапное движение там, внизу, на склонах.

Остальные тоже заметили и теперь напряженно всматривались, пытаясь что-нибудь различить в тумане.

Сгусток тумана скользнул мимо скалы, оставляя за собой бледный след. Потом со стуком скатился вниз камешек, и один из зорких юных кротов взволнованно воскликнул:

— Это крот!

Туман снова пришел в движение, и тут все увидели, что юнец прав: это действительно был крот! Старый крот, с серой всклокоченной шерстью, тяжело брел к ним, взбираясь вверх по склону.

Это был крупный крот, и даже сейчас чувствовалось, что когда-то он был очень сильным. Остановившись, он взглянул на них, потом опустил нос и возобновил свой путь.

И тут Карадок сказал:

— Всемогущий Камень, да ведь это же сам великий Глиддер восстал из мертвых! — В голосе его прозвучал такой благоговейный страх, что двое младших кротов в испуге отбежали подальше.

— Да, это действительно Глиддер! — подтвердил изумленный Алдер.

— Но ведь он давно умер, не так ли? — прошептал один из юных кротов.

— А мне так кажется, что он живехонек, — возразил Тредфах, и в его взгляде отразилось восхищение. Карадок с Алдером уже спешили вниз приветствовать благородного старца, который упорно стремился к ним.

❦

Он медленно шел в Шибод, взбираясь на склоны, по которым когда-то бродил. Иногда он останавливался, размышляя над течением лет, приносившим много перемен, — с того момента, как чуть не умер при рождении, и дальше, когда вел долгую борьбу с грайками.

Поскольку Глиддер не был уверен, что здесь нет грайков, он придерживался западных склонов. Добравшись до главного северного входа в тоннели, он с удивлением увидел целую армию кротов, поджидавших его и, судя по всему, напуганных до полусмерти. Да уж, времена действительно переменились!

— Старый друг, — обратился к нему Алдер, который спустился вместе с Карадоком и теперь обнимал старого крота, когда-то такого сильного, — когда мы с тобой прощались, я думал, что вижу тебя в последний раз. Ты сказал тогда, что умрешь в Огвене в одиночестве, наверху, чтобы тело твое сожрали совы.

— Да, Алдер, я умру совсем скоро, — с раздражением ответил Глиддер, — но совам я, видно, пока не нужен — ведь я дал им столько шансов, отправившись сюда. У меня ушли на это путешествие целые недели. Должно быть, вы прослышали, что я иду, и решили, будто я собираюсь напасть на вас в одиночку! Я никогда не видел, чтобы так странно встречали старого одинокого крота.

— Значит, ты не знал, что мы созвали совещание?

— Знал? А кто это мог мне о нем сказать? Я живу один. Никто не заходит в Огвен. Никто. Нет, нет, я пришел сюда, чтобы найти кое-кого из кротов.

— Каких кротов? — прошептал Карадок удивленно, сообразив что-то неизвестное Алдеру.

Глиддер перевел взгляд на Карадока, и они впервые посмотрели друг на друга. Возможно, Алдер понял лучше любого из них, что сейчас произойдет. На лицах этих двоих отразилось изумление, благоговение и даже страх, а затем такая радость и облегчение, каких ему в жизни не приходилось наблюдать.

— Я долго ждал и много прошел, чтобы встретиться с тобой, крот, — наконец сказал Глиддер.

— А я — с тобой, — ответил Карадок.

— А есть здесь, в Шибоде, еще кто-нибудь из нас?

Карадок покачал головой. Было сказано совсем мало, но достаточно, чтобы подтвердить, что в июне оба испытали прикосновение к Камню и чувство потери.

Глиддер с — сомнением взглянул на Алдера.

— Я объяснил ему, что случилось, — быстро сказал Карадок, — и он мне верит.

— И ты дошел до священных Камней Триффана, Глиддер? — спросил Алдер.

— Да, но я не думал, что мне кто-нибудь поверит.

Он снова взглянул на Карадока, и ни один из кротов не нарушил молчания.

— Нужно о многом поговорить, многое обсудить, — сказал Алдер, когда другие тоже спустились по склону, недоумевая, чем вызвана задержка.

— Для этого я и вернулся в Шибод, — просто сказал Глиддер.

— Для чего? — спросил озадаченный Тредфах, подойдя к ним.

Глиддер дотронулся до лапы Тредфаха и устремил на него пронзительный взгляд.

— Не для окровавленных когтей, крот, и не для бесплодных битв, а чтобы рассказать вам о видении, которое я не могу забыть. — Затем он добавил уже менее серьезным тоном: — Но сначала я послушаю о том, какие тут перемены и как прогнали грайков. И еще я поем. А если у меня хватит сил, то спою пару старых шибодских песен, когда наступит ночь, а потом…

— А что потом? — нетерпеливо спросил один из юнцов, с благоговением взиравших на Глиддера.

— Ну что же, если останется время, я сделаю то, что делают кроты в Шибоде, когда нечего делать и не с кем сражаться ни словами, ни когтями, — я пойду спать!

Речь Глиддера вызвала восторженные крики молодежи, и они повели его наверх, в тоннель Шибода, чтобы петь о прошлом и беседовать о будущем.

❦

Если возвращение Гаура накануне вызвало волнение, то появление Глиддера следующим утром на заключительном заседании совета стало настоящей сенсацией. В его приходе было что-то драматичное и поистине шибодское, и задолго до начала заседания в большом гроте не осталось ни одного свободного места.

Глиддер вошел медленно, поддерживаемый Гауром — его единственным оставшимся в живых родственником.

Старик что-то бормотал себе под нос и ворчал, ничуть не оробев при виде такого множества кротов.

Воцарилось молчание, когда он, оглядевшись с раздраженным видом, поднялся на возвышение, еще сильнее опираясь на Гаура. По залу прошел шепот:

— Это действительно Глиддер! Все еще жив!

Не успел Алдер сказать вступительное слово, как Глиддер проворчал:

— Да, это Глиддер, сын Ребекки, Глиддер, который покончил с битвами и сражениями, Глиддер, который ел тощих червей Огвена в полном молчании, — кстати, некоторым из вас оно бы тоже не повредило. Я вернулся, понятно? А сказать вам зачем? Во-первых, для того, чтобы увидеть одного крота, и я это сделал, уже сделал.

Он улыбнулся, и в его глазах неожиданно появилась теплота. Те, кто находился поближе, увидели, как он обменялся взглядами с Карадоком.

— А еще потому, что хотел кое-что рассказать тем кротам, которых здесь найду. Я не ожидал, что попаду на совещание, но такова воля Камня. Я скажу то, что должен, всего один раз, вот и все. Если хотя бы один из вас запомнит мои слова и передаст другим, этого будет достаточно.

Глиддер замолчал, погрузившись на некоторое время в размышления, потом вдруг страстно заговорил:

— Огвен не то место, где крот может подправить свое здоровье. Там холодно и очень мало червей, так что нужно приложить большие усилия, чтобы остаться в живых. Солнце поздно всходит и освещает только склоны гор, куда кроту не попасть. В середине дня оно начинает пригревать, но совсем недолго.

Однако я рад был очутиться там после смерти моих братьев, рад побыть в одиночестве. Когда долго возглавляешь такую систему, как Шибод, да еще в такие времена, устаешь от речей, борьбы и сражений. Так устаешь, что можно умереть от усталости, да еще от холода.

Я полагал, что умру зимой. Меня бы это устроило. Я старый крот, много повидавший, много совершивший, последний из своего поколения. Я рад был бы уйти. Иногда в тяжкий час я кричал Камню: «Позволь мне сейчас умереть, Камень, позволь мне услышать Безмолвие! У тебя мои братья, мои дети, почти вся моя родня, возьми и меня»; И я стоял под Триффаном, глядя на Камни и не обращая внимания на дождь, лед и снег. Но я не умер. Я чувствовал себя как последний старый дурак. Наконец я перестал предлагать себя Камню и пошел побродить по Огвену в поисках червей. Их там так мало! Я сильно похудел и стал тощим, как птенец, выпавший из гнезда.

Вытянув костлявую лапу, Глиддер скорбно посмотрел на нее, потом перевел взгляд на свой бок. Шкура на нем висела — так бывает, когда стареет крот, который в расцвете сил был крупным и мускулистым. У него за спиной во мраке гулко капала вода на сланцевые плитки.

— Я потерял счет времени, но иногда пытался его восстановить. Так, я помнил, когда началось лето. Лед и снег растаяли, земля стала слишком влажной на кротовий вкус, и ручьи текли прямо под лапами. Правда, всплыли черви, но они тут же утонули. Повсюду расцвели цветы, а в расщелинах — там, куда попала вода, — вырос мох, я никогда не видел такого зеленого. Тогда я начал есть жуков. В Огвене кроты не должны быть разборчивы в еде.

Даже жуки перестали возбуждать мой аппетит, когда потеплело. Я глядел на них, а они — на меня.

Глиддер рассмеялся про себя, — должно быть, так, как тогда, в мае. Потом он поджал губы и покачал головой:

— Слизни тоже так себе еда, но, как я уже говорил, кротам в Огвене не приходится привередничать. Я съел нескольких, и они, кажется, не имели ничего против. Я спросил у Камней: «Кому больше повезло, слизню или мне? Кто первым услышит Безмолвие? Слизень, вот кто. Почему ты не сказал мне много лет назад, что Безмолвие у меня в желудке?»

В Огвене голос Камней — это ветер, и он слышнее там, где скалы круче/ а лучше всего он слышен возле Камней Триффана. Я сказал Камням: «Крот может взобраться на Триффан, если постарается, особенно крот, который меньше жука и слизня». Камни не сразу ответили, но я знал, что скоро ответят. В конце концов они всегда отвечают. Камни дают тебе знать, когда ты готов.

А в середине июня в расщелине появился двуногий, который очень шумел. Я чуть не помер со страху! Спрятался под щебенкой и трясся, пока он не прошел мимо. Топ, топ — туда, вверх, где под скалой растет зеленый мох. Тишина. Даже вороны заткнулись. Камни говорили со мной голосом ветра, и тут я услышал, как двуногий вскрикнул и упал. Его стоны были оглушительны, как зимний камнепад в Кастелл-и-Гвинте. Я пошел взглянуть. Взобрался по зеленому мху туда, где водопад. Двуногий лежал тихо. Лапа у него больше, чем я весь, белая, а пахнет, как перезрелая жимолость. Не очень приятный запах. На лапе кровь, и, пока я смотрел, она из красной стала бурой. Двуногий застонал, глядя на меня. А голова большая, и на ней растет шерсть.

Глиддер перешел на шепот, сейчас он повернулся к Карадоку, к которому, казалось, были обращены его слова. Иногда он забывал, где находится, и называл себя «Глиддер», словно говорил не о себе, а о каком-то другом кроте.

— Я сказал Камням: «Что мне делать?» — и Камни ответили: «Наблюдай за ним». Так Глиддер и сделал, и он почуял, что двуногий умирает. Значит, они умирают так же, как мы!

Когда взошло солнце, осветив скалы, двуногий пошевелился, но взгляд его стал затуманиваться. Я сказал Камням: «Мне помолиться за него как за крота?» И Камни ответили: «Как за жука, как за слизня». И тогда старый Глиддер ощутил радость, потому что он больше не боялся. Чего же бояться, если ты — частица всего? Это заставляет страх бояться тебя самого. Итак, я помолился за двуногого, у которого затуманились глаза. Я подошел совсем близко, и, когда его осветило солнце, запах слегка изменился, а глаза совсем потускнели.

В тот день Глиддер стал взбираться на Триффан и дотронулся до Камней. Увидел с вершины кротовий мир — кротовий мир, в котором живут двуногие! Двуногие там, где живем мы, кроты…

Казалось, Глиддер не замечает удивленного и недоверчивого перешептывания по поводу того, что он мимоходом сказал, будто забрался на Триффан. Большинство сильно сомневалось, что он действительно имел это в виду.

— До самой вершины? — непочтительно перебил Глиддера один из кротов помоложе, из Валлийского Пограничья, с понимающей улыбкой оглядывая присутствующих.

— Он так сказал, — зарычал Тредфах, и смешки сразу же смолкли, хотя многие все еще смотрели с сомнением.

— Да, да, — раздраженно ответил Глиддер, — но не это главное, поняли? Дело в двуногом.

На него смотрели с недоумением.

— Ему же Камень нужен, как нам. Как жукам, и слизням, и всем нам. Я понял это, когда взгляд двуногого затуманился. Я понял это на вершине Триффана, когда стих ветер. Я знаю это сейчас. Я и пришел сюда, чтобы рассказать вам это. Вот почему Камни оставили меня в живых. Слушайте! Есть много путей в Огвен, и их легко найти. Но с июня у меня ушло так много кротовьих лет, чтобы найти оттуда выход, а двуногий так и не нашел, значит, ему нужно больше учиться, чем нам. Прекратите сражаться, кроты! Скажите себе и своим врагам, что Безмолвие будет обретено там, где двуногие. Да, где проносятся ревущие совы. Там Безмолвие для крота!

— Скорее уж смерть, — возразил кто-то.

На него зашикали, потому что, какими бы странными ни казались слова Глиддера, была в них какая-то безмятежная уверенность.

— Слушайте, — спокойно продолжил он, говоря медленнее, словно ему все надоели и у него не было ни сил, ни желания много говорить. — Счастлив тот крот, который получает хотя бы четверть того, о чем мечтал, правда? Очень счастлив. Когда он добирается до конца своей жизни, лучше ему ни о чем не жалеть. В этом нет смысла! Он оглядывается и видит, как другие совершают ошибки или поступают правильно, и он думает, что когда-то тоже шел этим путем. Он надеется, что другие будут поступать правильнее, чем он. Если же этот крот дурак, то он будет навязывать другим свои советы, рассчитывая, что их примут. А быть может, он просто надеется, что кто-то из молодых кротов сделает то, на что у него никогда не хватало времени, — и удачи им!

Некоторые стали проявлять беспокойство, поскольку речь Глиддера замедлилась, а мысли где-то блуждали. Старик сказал достаточно, и, какую бы цель он ни преследовал, он ее давно достиг. Ему пора заткнуться и дать им заняться более важными делами… Но не все так думали. Среди присутствующих было немало таких, кто чувствовал, что слова Глиддера внушены ему Камнем, и эти кроты сдерживали нетерпение остальных.

— Кроты, — обратился к ним Глиддер, — когда я увидел, как затуманивается взгляд двуногого, я услышал начало Безмолвия. Обратите ваш взор туда, куда больше всего боитесь взглянуть, и, возможно, там окажется то, что вам больше всего хотелось найти.

После этих заключительных слов Глиддер умолк так же неожиданно, как заговорил, и обвел взглядом собравшихся кротов. Когда затих его голос, он как-то съежился и ослабел, так что Гауру пришлось снова его поддержать.

— Я сказал довольно, Карадок, я сказал все, что знаю. Камни пожелали, чтобы я рассказал вам об увиденном в Огвене. Остальное мы с вами знаем, и отныне я умолкаю. Сейчас я устал, и мне нужно поспать. А когда я посплю, мне понадобится помощь, так как теперь, когда я закончил, Огвен зовет меня обратно, чтобы мой дух снова стал свободным вблизи Камней, — так закончил Глиддер, и, хотя многое еще было сказано после того, как его увел Гаур, его речь отметила конец совещания.

Одни говорили, что он безумен, другие — что просто стар, а некоторые воодушевились. Но никто никогда не забывал его речь, поскольку, когда крот раскрывает свое сердце, как это сделал Глиддер, его слова живут долго, входя в жизнь тех, кто их услышал.

❦

Позже Алдер, слегка кривя душой, попытался уговорить Глиддера, чтобы он не уходил.

— Так будет лучше для меня, — сказал Глиддер. — Пусть Гаур проводит меня домой. По пути я расскажу ему то, что помню о его родне. Если крот не знает этого, то он не знает ничего.

Алдер кивнул в знак согласия. Что же до Гаура, то он рад был пойти вместе с Глиддером и как-то странно растроган тем, что поведет своего дядю из Шибода, словно это было началом нового путешествия.

На следующее утро, когда другие кроты, прибывшие на совещание, начали уходить на восток, север и юг, эти двое выбрались на холодную поверхность западного Шибода и оттуда стали потихоньку спускаться к Кэпел-Куригу, направляясь к расщелинам Огвена. Карадок немного проводил их, и Гаур дал им попрощаться без свидетелей, скромно отойдя в сторону и углубившись в созерцание холмов.

Когда Гаур снова посмотрел в их сторону, Карадок уже удалился от них по росистой траве, направляясь к Мойл-Шибоду. Он не оглядывался.

— Кроту это и не нужно, — сказал Глиддер, верно истолковав мысли Гаура, — когда он живет в твоем сердце, вы вместе познали благословение Камня и однажды снова встретитесь.

Глиддер хихикнул, видя, что Гаур явно обескуражен, и продолжил:

— А теперь помоги мне вернуться в Огвен, где я найду покой, и я расскажу тебе о твоем отце и о твоих шибодских дядях, а также о том, что Алдер поведал мне о Триффане. В прошедшие кротовьи годы у нас было слишком мало времени для родни, слишком мало времени для Камня. А теперь слушай и не забывай поддерживать меня, а я расскажу тебе все, что знаю об одной кротихе из Данктона: она пришла туда, где ей не следовало находиться, — то есть на высокие склоны Шибода, — да еще в плохое время года, и стала рожать.

Все это случилось давным-давно, и начать нужно с крота, о котором ты никогда не слышал. Он был даже больше твоего отца…

— А как его звали? — спросил Гаур, глядя на длинную дорогу впереди и думая о том, что, поскольку Глиддер не может быстро идти, эта история поможет скоротать время в пути.

— Мандрейк, — ответил Глиддер, и, когда он произносил это имя, казалось, над ними прошла какая-то тень. Гаур обернулся и приготовился защищать себя и старика. Но там ничего не было — только голая скала да впадина на земле.

— Да, возможно, это был он. Говорят, дух его вернулся, после того как он умер перед Данктонским Камнем, а сейчас охраняет свою родню на этих вот склонах и следит, чтобы с ней не случилось ничего дурного. Итак, на чем я остановился?

— Мандрейк… — прошептал Гаур еле слышно, нервно озираясь. Интересно, кто кого защищает?

— Да, — снова начал Глиддер. — Он был моим и твоим родственником, и это был истинно шибодский крот. Я расскажу тебе эту историю так, как следует, чтобы она шла от сердца к сердцу, а ты когда-нибудь передашь ее своим детям. И скажи им, что они могут гордиться собой, потому что Камень с ними. Ты им это скажешь?

— Скажу, — заверил его Гаур, неожиданно расчувствовавшись. — Обязательно скажу!

— Тогда слушай, я начинаю. — И Глиддер начал рассказ, совершая свой последний путь к священным Камням, защищать которые было миссией всей его жизни.

Часть III. Наступление темноты

Глава восемнадцатая

Люцерн из Верна, еще не введенный в должность, но уже бесспорный Господин Слова, ужасный сын исчезнувшей Хенбейн, развращенный крот, любовь которого к другим и вообще к чему бы то ни было начиналась и кончалась им самим, — Люцерн из Верна был недоволен.

А это означало, что все вокруг должны были дрожать за свою жизнь и опасаться мучительной смерти. Там, где улыбался Люцерн, ни один крот не смеялся. Там, где смеялся Люцерн, другие кроты умирали. Там, где находился Люцерн, в воздухе нависала угроза, и те, кто предан любви и правде, были обречены.

❦

Сейчас мы видим его в большой красивой норе, вырытой в песчаной почве Кэннока — системы на юго-западе от Темной Вершины. Перед ним, дрожа, стояли три последователя Камня, найденные в их убежище на Кэннок-Чейз. В их взорах горела слепая вера и преклонение перед Камнем, от чего Люцерна тошнило.

Однако, как ни велика была их вера, он с презрением заметил, что они испуганно поглядывают на двух кротов, стоящих по обе стороны от них. Значит, Камень не может защитить их от реальности.

Одним из этих двоих был гвардеец Друл, с огромными лапами и маленькими глазками. Люцерн нашел его в Киндер-Скауте, когда проходил через Темную Вершину. Друл совершил там бессмысленное убийство молодых кротих — последовательниц Слова, которых застали, когда они развлекались с последователями Камня. Это теперь Друл стал знаменитостью, а тогда его никто не знал. Однако Люцерн разглядел исключительное рвение, с которым тот исполнял волю Слова, в сочетании с абсолютной преданностью и коварством. Решив, что такой крот может ему пригодиться, Люцерн сделал Друла своим телохранителем. Друл вскоре стал тем, кому можно было поручить самые темные дела, не опасаясь, что слухи о них просочатся. Некоторые тайные задания Друла скрывались даже от Мэллис, и все, кроме нее, боялись этого зловещего крота. Люцерн находил какое-то извращенное наслаждение в том, чтобы наблюдать, как гораздо более умные кроты, чем Друл, угодливо улыбались ему и громко хохотали над его грубыми и тупыми шутками.

Второй, сидим Слай, выглядел совершенно безобидным, так как был маленьким и учтивым, с любезной улыбкой. Он действительно был безобидным во всех отношениях, кроме одного. Это был сидим, которого Терц подыскал, чтобы помочь в организации великого похода. Терц сразу понял, что Слай — воплощенная предприимчивость, именно то, что может понадобиться Люцерну в грядущие кротовьи месяцы и годы. Господину Слова нужно, чтобы рядом находился именно такой крот. Его постоянное присутствие и готовность проводить политику Господина позволяли Люцерну с Терцем отдать все силы обсуждению стратегии. К тому же аналитический ум Слая умел находить проблемы и потенциальные опасности для Слова там, где другие, и в том числе сам Терц, не видели ничего угрожающего.

Нам больно описывать отвратительные вкусы Слая, который был ненасытен, когда дело касалось юных, невинных детенышей мужского пола. Он был одним из самых порочных и похотливых кротов из всех сторонников Слова.

А пока что знайте, что эти двое откликнулись на приказ Люцерна доставлять к нему таких последователей Камня, как те, что стояли сейчас перед ним. Люцерн говорил:

— Перед тем как мы решим, какой курс лучше выбрать, мы должны понять этих кротов и выяснить, что дает им их вера и в чем их слабость.

Терц не был с ним согласен, не видя ничего, кроме опасности, в подобном общении с последователями Камня и считая, что в отчетах, которые теперь ежедневно присылали сидимы со всех концов кротовьего мира, содержится вся необходимая информация.

— Но, Терц, нельзя завоевать умы кротов, не зная, каким образом они работают. Ты меня сам этому учил. Я ни минуты не сомневаюсь, что мы уничтожим всех последователей Камня, которых найдем, но это обойдется нам недешево. А вот если мы будем знать, как они мыслят, то сможем найти более быстрые и эффективные пути.

Итак, Люцерн взял верх над Терцем, но тот не особенно возражал. Разве не сам он научил внука Руна думать самостоятельно? Итак, Терц пожал плечами, повторил свои предостережения и больше не сказал ни слова. В конце концов, возможно, Люцерн прав, как это часто бывало и раньше… а Терцу было хорошо известно, что он обязан своим высоким положением собственной гибкости.

В течение нескольких утомительных часов Люцерн обсуждал Камень с тремя его последователями, и за все это время Терц, находившийся рядом, не произнес ни звука. Но наконец, к своему облегчению, он заметил, что Люцерн устал и удручен.

На кротов Камня не подействовали аргументы Люцерна и завуалированные угрозы, но это не имело бы значения, если бы они выдвинули какие-то достойные аргументы, которыми он мог бы насладиться. Вместо этого они лишь твердили о вере, основанной исключительно на воспитании, и ничем не подтверждали могущество своего Камня.

— По-видимому, эти кроты совершенно не умеют думать, — раздраженно произнес Люцерн, — и их ничему не научили. Они ничего не знают о своей вере и абсолютно невежественны. — Это было сказано в присутствии трех последователей Камня, которые лишь улыбнулись при этой вспышке.

— Господин, — сказал Терц, — я сомневаюсь, чтобы многие из наших кротов смогли лучше объяснить свою веру, чем эти последователи — свою. Тебя слишком долго учили, и ты чересчур долго жил с одними сидимами, а потому ожидаешь слишком многого.

Что особенно разозлило Люцерна, так это отказ кротов назвать имена других последователей Камня. А когда им намекнули на пытки, ответили — и тут у них в глазах загорелась эта тошнотворная вера, — что, коли так, значит, это воля Камня и они тут ничего не могут поделать.

— Но ты же дрожишь, крот, когда Друл подходит близко. Ты знаешь: одно мое слово — и его когти вонзятся в тебя. Чего стоит твоя вера, если ты ей не доверяешь и не надеешься, что она защитит тебя сейчас?

Друл постучал своими когтями и, сделав страшные глаза, захихикал, придя в полный восторг от себя самого. Переглянувшись, трое кротов тонко улыбнулись, и один из них ответил:

— Мы доверяем тебе, господин. Больше мы ничего не можем сделать. Что же касается страха — ну что же, ведь мы всего лишь кроты. Если бы ты оказался на нашем месте и тебе бы угрожали, а ты был бы беззащитен, разве не ощутил бы ты страх?

— Я — нет, — ответил Люцерн, которому не понравился дерзкий тон этого крота, — потому что все идет от Слова и я должен покориться его воле.

Последовало молчание, Люцерн сердился все больше. Ему требовались аргументы, а не просто вера. Ему нужно было больше информации, чем могли дать такие вот необразованные последователи Камня.

— Убить их, Господин? — спросил Друл, читая мысли Люцерна.

— Ты сказал… — боязливо начал один из последователей.

— Он шутит, — немедленно заверил его Люцерн. — Я сказал, что вы свободно уйдете отсюда, и так непременно будет — в свое время.

Он расплылся в улыбке, против которой никто не мог устоять, и все кроты с облегчением вздохнули, включая гвардейцев, находившихся в тени, в задней части грота. Друл помрачнел, Слай что-то явно прикидывал в уме, и только Терц хранил бесстрастное выражение.

— Уведите их, накормите и охраняйте, пока я не распоряжусь освободить их, — приказал Люцерн гвардейцам.

— Благодарим тебя! — сказал один из последователей Камня. — Да, благодарим! Единственный путь вперед — это, как мы уже говорили, взаимная любовь и понимание, общая ответственность, готовность выслушать другую сторону…

Люцерн поднял лапу.

— Ты уже не раз излагал свою точку зрения, — сказал он. — Повтори это еще хоть раз, и Друл зубами вырвет у тебя язык. Он это превосходно умеет делать.

Друл оскалился, и кроты были шокированы, но потом улыбнулись. Им даже удалось рассмеяться, когда захихикали гвардейцы. Друл просто сиял от удовольствия.

— Это всего лишь шутка Господина, — сказал он, зловеще ухмыляясь.

Можно ли верить Люцерну? Его глаза смотрели мрачно, а обещания звучали малоубедительно. В словах Люцерна содержалась ужасная угроза. Последователь Камня замолчал.

— Итак… о вас позаботятся. Уведите их.

В ту самую минуту, как их увели, Люцерн спросил:

— Ну так как, убьем их?

Друл с безразличным видом пожал плечами. Не его дело принимать такие решения.

Слай сказал:

— Они сослужили свою службу, Господин, и больше не могут сообщить нам никакой информации, да и в любом случае они мало что нам дали.

— Терц? — снова задал вопрос Люцерн. Он любил выслушать других перед тем, как принять решение.

— Я был не прав, Люцерн, а ты прав, что случается чересчур часто и приводит в уныние такого старика, как я.

Люцерн слегка улыбнулся, довольный этой лестью.

— Итак? Ты не сказал ни слова с тех пор, как они пришли.

Немного подумав, Терц сказал:

— Для меня самым важным было не то, что они сказали и чего не сказали, а то, какими они были.

— Какими они были? — нахмурившись, переспросил Слай. Он любил факты и ясность, а не утонченную неопределенность.

— Они были благодарными, — ответил Терц, — а благодарность — это слабость, которую легко можно использовать.

— Благодарными? — заинтересовался Люцерн. — Продолжай.

— Они были благодарны по двум причинам. Во-первых, разумеется, потому, что ты их пощадил. Но это неважно. Во-вторых, потому что, беседуя с ними, ты придал им законность, и они были довольны этим, следовательно, благодарны тебе.

Несомненно, это могло бы представлять опасность, но если действовать правильно, то можно вызвать на откровенность большое число сторонников Камня. Мы можем вовлечь их в дискуссию и таким образом выявить их, получив возможность ударить наверняка в самое чувствительное место. Мы ударим по ним во имя Слова, доказав вначале, что они бесчестны. Мы протягиваем им лапу дружбы, они вонзают в нее когти, — итак, они не правы, и мы правы, наказывая их. — Договорив, Терц выразительно пожал плечами: ведь таков путь Слова, не правда ли?

Люцерн сразу понял все преимущества и перспективы такой стратегии.

— Твое предложение имеет свои привлекательные стороны, — сказал он, — и я над ним подумаю. А пока что держите этих последователей поблизости, хорошо обращайтесь с ними, а когда я буду готов, то попробую еще раз взглянуть на них. Я пока что не знаю, освободим ли мы их или попросим Друла проводить в темную нору.

Люцерн улыбнулся над своим эвфемизмом, заменившим слово «смерть», и остальные тоже улыбнулись.

Жестокие улыбки, мрачные улыбки, улыбки безразличия — в зависимости от занимаемого положения, — и абсолютно все безжалостные.

❦

Великий поход начался, как того и хотел Люцерн, — просто и хорошо. У него не было ни малейшего желания слишком рано возбуждать большие надежды, Так как несбывшиеся надежды разочаровывают кротов и ими становится труднее командовать.

Хранители повели новых сидимов на юг через Грассингтон, а затем — через Темную Вершину. Пока что их встречали одни приветствия; правда, в некоторых системах — особенно когда они проходили через южную часть Вершины, находившуюся неподалеку от Биченхилла, — Люцерну хотелось бы, чтобы приветствия были потеплее. Впрочем, Слай тут же брал на заметку те системы, в которых выказывалось недостаточно энтузиазма в отношении Слова. Подобную апатию следует наказывать.

Разумеется, новые сидимы горели желанием увидеть, как наказывают за преступления против Слова, но Люцерн был осторожен и не спешил карать, не желая вызвать сочувствие к сторонникам Камня. Из отчетов, полученных к этому времени, становилось ясно, что внушение правильных идей требовало времени, но было более разумным, чем жестокое подавление, которое последовало за вторжением Хенбейн.

Уж если кого-то наказывать, то лучше — распущенных кротов Слова, потому что это внушит страх другим сторонникам Слова, утроив их рвение, и в то же время усыпит бдительность сторонников Камня, внушив им ложное ощущение безопасности.

Тем не менее Люцерн решил пойти навстречу пожеланиям новых сидимов, когда они добрались до Эшбурна. Это место находилось неподалеку от Биченхилла, заняться которым Люцерн поручил Мэллис. Уинстер, пожилая элдрен из Эшбурна, и некоторые из ее гвардейцев оказались «распущенными», и их подвесили за носы после формального слушания дела Хранителями.

Это была первая публичная казнь, которую осуществил Друл, и он получил от нее удовольствие. Все новые сидимы присутствовали на казни, и на мордах у них было выражение невыносимого самодовольства, которое появляется у праведных кротов, когда они видят, как других справедливо наказывают. Слай проявил себя не слишком хорошо, — не тогда, когда кричали несчастные гвардейцы, а когда вешали элдрен. Он совершенно не выносил кротих — как наслаждающихся, так и мучающихся. Вид их крови вызывал у него тошноту.

Вскоре после того, как они покинули Эшбурн, Люцерн почувствовал, что еще один скоропалительный суд и наказание упрочили бы его репутацию справедливого и безжалостного правителя. Такая репутация уже начала создаваться, когда за недавними событиями в Верне последовали казни в Эшбурне. Толстяк Феннибор, сидим из Белпера, был подходящей жертвой, которую каждый бы заметил. Друл гонял его три дня, заставляя маршировать вместе с новыми сидимами, и наконец повесил на колючке, чтобы все могли увидеть, как сурово Слово к тем, кто оскорбляет его доверие. Терц произнес речь после смерти Феннибора, заявив, что долг каждого крота — доносить на тех, кто недостаточно усердно молится, не соблюдает ритуалы или плохо отзывается о Слове.

После этого у новых сидимов развилась необычайная подозрительность и страсть к молитвам, и все стали тщательно соблюдать ритуалы Слова, до последней буквы. Ни одного червя не съедали, предварительно не прочитав молитву; ни один новый сидим не ложился спать, не прочитав молитвы, в которой просил Слово защитить его, причем старались, чтобы об этом знали другие; и еще старательнее доносили на тех, кто был недостаточно усерден.

Вот такими способами Люцерн начал утверждать могущество Слова, выбирая для наказания самых заметных кротов и пока что избегая гонений против сторонников Камня.

Большую часть сентября стояла скверная погода, часто шли дожди; поход продвигался вперед неуклонно, но медленно. Они пересекли южную часть Темной Вершины и спустились в низину, а там Люцерн, повинуясь инстинкту, свернул на юго-запад. Как раз тогда один из сидимов, посланных из Верна до того, как выступил основной отряд, нашел Люцерна и доложил о существовании системы Кэннок, почти совсем покинутой.

Кэннок находится к югу от лишенного червей пустынного края Кэннок-Чейз (отсюда и название всей системы). Там жили только молодые кроты из соседних систем или изгои, которые не нужны были ни одной системе, а во времена Люцерна — последователи Камня.

Именно здесь, патрулируя Чейз, гвардейцы впоследствии захватили тех троих последователей Камня, с которыми беседовал Люцерн. Но это было позже, а когда Люцерн прибыл в эти места, у него не было времени для подобных бесед. Тогда его больше интересовало, правильный ли выбор он сделал. Наконец он убедился, что это так.

В Кэнноке было вполне достаточно червей, чтобы прокормиться зимой, и он идеально подходил для цели, поставленной Люцерном. Эта система находилась достаточно близко к центру кротовьего мира, и вместе с тем отсюда удобно было вести мощную кампанию против Камня, легко добираясь до самых потаенных уголков, где еще могли втайне исповедовать эту запрещенную религию.

Кроме местоположения, Кэннок мало чем мог похвалиться. Тоннели были убогие и не представляли интереса после холодного изысканного великолепия Верна. Однако Люцерн был достаточно практичен и потому оценил преимущество места, в котором сидимам не захочется долго засиживаться. В подобных местах кроты проходят испытания, и становится ясно, кто из них лучше всех, а кто самый слабый. Да и другим не взбредет в голову захватить эти тоннели, изгнав владельцев. К тому же тут не было Камней, и это к лучшему. Сидимы не любили Камни, и Люцерн потворствовал их страху, хотя сам с удовольствием забрался бы подальше на юг, чтобы увидеть великие Камни Древних Систем, о которых так много слышал. Но пока было некогда, и это удовольствие могло подождать.

Что еще привлекало его к Кэнноку, так это соседство с Биченхиллом. У него было какое-то безотчетное чувство, что эта система имеет большое значение и что сокрушить ее — значит ускорить падение Камня. Люцерн с нетерпением ждал отчета о Биченхилле, который должна была представить Мэллис. Ему вообще-то не нравилось, что она далеко от него. Но Люцерн хорошо знал, что она должна обойтись на сей раз без его помощи. Мэллис нужно завоевать уважение сидимов, с блеском выполнив важное задание.

Кэннок был не так уж далеко, и Клаудер мог быстро добраться туда после того, как он успешно завершил дела в Рибблсдейле. В тот самый момент, когда Кэннок был выбран в качестве базы, Люцерн велел Слаю разослать гонцов в ключевые точки маршрута, чтобы кроты знали, куда возвращаться и каков кратчайший путь.

Вскоре стали поступать отчеты от кротов, разосланных Люцерном из Верна. В них подтверждалось, что слухи о приходе Крота Камня воодушевили последователей и они организовали встречи возле Камней по всему кротовьему миру. Были и другие вопиющие демонстрации сторонников этой веры. Однако ни один сидим пока что не дал описания внешности этого Крота Камня; следовательно, подтверждалось мнение Терца, что эти слухи лишь отражают потребность последователей в вожде.

Между тем из Шибода и Уэльса поступали более тревожные вести. Вскоре после того, как Люцерн обосновался в Кэнноке, он услышал рассказ свидетеля о том, как гвардейцев разбили наголову и изгнали из тоннелей гористой части Шибода. Этим очевидцем был старший гвардеец самого Гиннелла.

Люцерн уже слышал, как в марте гвардейцы потерпели поражение в Шибоде, восстание распространилось по всему Уэльсу и выплеснулось через пограничную область. В августе все было тихо, и Гиннелл успокоился, уверовав, что западный фронт в надежных лапах.

Из того же источника Люцерн впервые услышал имя Карадока — «безумного» крота, жившего в одиночестве в заброшенной твердыни Кэйр-Карадока (отсюда его имя).

— Никто из тех, кого я знаю, его не видел, хотя ним известны другие вожди повстанцев, — например, Гиннел видел Тредфаха из Тин-и-Бедва. Что касается Алдера, то он сам в прошлом гвардеец.

— Меня об этом не информировали, — нахмурился Люцерн. — Значит, Шибод возглавляет бывший гвардеец? Вот этого крота я бы хотел подвергнуть наказанию Слова и не сомневаюсь, что в свое время ему этого не избежать.

— Но Шибод — ужасное место, Господин, и оно едва ли стоит того, чтобы с ним возиться. Вот почему Гиннелл хотел отступить на восток…

Если бы гвардеец Гиннелла получше знал Люцерна, он не стал бы столь бестактно говорить об «отступлении». Люцерн резко оборвал его:

— Слову совершенно безразлично, отмерзнут ли лапы у кротов в Шибоде. Важно не место, а то, что за ним стоит. Неужели я должен быть окружен кротами, которые этого не понимают?

Он замкнулся в леденящем молчании, и у гвардейца хватило ума не нарушать его. Наконец Терц дипломатично сменил тему:

— Алдер, Тредфах… назови нам другие имена, крот, побольше имен. Слай, записывай их, записывай!

Гвардеец понял, что положение еще можно исправить, и был благодарен Терцу, давшему ему этот шанс.

— Есть умный молодой крот по имени Гарег на юге, и еще один, Гэлри. И конечно же, Карадок… Пленные, которых мы захватили, клянутся его именем и рассказывают, что он распространяет слухи, будто Крот Камня однажды нанесет визит лично ему.

— Вечно этот Крот Камня! — холодно сказал Люцерн. — Вечно! Эти ваши пленные — от них много удастся узнать?

— Любой пленник скажет что угодно, Господин, если за него правильно взяться. Но… С помощью пытки от них ничего не добьешься — они будут лгать или клясться Камнем. А Гиннелл против таких мер.

— Как и Рекин до него, — заметил Терц.

— Интересно, не разговорит ли их Друл, — улыбнулся Люцерн, а улыбался он нечасто. — Когда здесь будет Гиннелл?

— Через одну-две недели, Господин. Ему просто не терпится сюда прибыть.

— Ты свободен! — сказал Люцерн.

— Вечно этот Крот Камня! — снова воскликнул Люцерн, когда гвардеец удалился. — Я заявляю тебе, Терц, что первый, кто представит мне доказательства существования этого крота, получит от меня знаки признательности.

— Это указ, Господин?

— Указ? Что?.. Ах, насчет Крота Камня? Да. Да, пусть это будет указом. Вели всем сидимам, которые сейчас отправляются из Кэннока на задание, чтобы они говорили, что Господин Люцерн будет весьма признателен тем, кто представит достоверный отчет об этом Кроте Камня.

— Хорошо, Господин.

В это сложное время сбора информации и бездействия Люцерна постоянно раздражал также вопрос о Вайре в Бакленде. Не было никакого сомнения, что он жив: в первых же отчетах из этой системы сообщалось, что представители Слова имеют там силу. Люцерн с облегчением узнал, что Вайр, действуя своей властью, приказал усилить бдительность гвардейцев и подавлял любое недовольство Словом в зародыше с помощью суровых и решительных мер, направленных против систем, выбранных со знанием дела.

Все это было хорошо, но сам Вайр, которого Рун избрал для замены Хенбейн, когда она вернется с победой после южной кампании, — сам Вайр стал отшельником. Ни в одном отчете не сообщалось, что кто-то его видел. Все сведения были из вторых лап: кто-то что-то слышал от других, но никто не знал ничего определенного о самом Вайре.

По-видимому, дело было в том, что он все еще был болен стригущим лишаем.

— Нам нужно нечто большее, нежели одни слухи, Терц… Если его следует заменить, то чем скорее, тем лучше. Если он избегает контактов, потому что серьезно болен, то это само по себе нелояльность и неповиновение, и за это надо наказывать.

— По крайней мере, два сидима прислали отчеты из Бакленда, но, поскольку оба были неудовлетворительные, Слай отправил туда еще одного.

— Вполне может оказаться, что нам понадобится пример на юге, — зловещим тоном сказал Люцерн. — Очень хороший пример — такой, который не забудет ни один крот. Должно быть, Вайр теперь стар.

— Четыре Самых Долгих Ночи, — ответил Терц. — Почти мой ровесник.

— Он и в самом деле стар, Старший Хранитель. Достаточно стар, чтобы от него избавиться, ты так не думаешь?

— Может быть, — произнес Терц с совершенно непроницаемым видом.

— Ну что же, скоро мы, наверное, все узнаем. Позаботься об этом. Нет незаменимых кротов.

— Да, Господин, — согласился Терц.

— Требования Слова не должны игнорироваться кротами просто потому, что им так удобно. Подобное отношение является преступлением против Слова… — Голос Люцерна повысился, и он угрожающе сгорбился. Сейчас у него был разгневанный вид, как в тех случаях, когда все шло не так, как надо, и ситуация выходила из-под контроля.

— Мы должны опасаться не того, что кроты делают, а того, что они думают и чувствуют, — вот что мы должны изменить. И нужно заставить наших сидимов понять это, Терц, или все, что мы делаем, пойдем насмарку. Например, этот гвардеец Гиннелла не понял, что опасен не Шибод, а сам факт его существования. Я сокрушу не Биченхилл, а дух мятежа, который он воплощает. Это только кажется, что в нашем походе важны когти и физическая сила. На самом деле главное — это завоевание умов. Ты меня понимаешь, Терц? А они поймут?

— С каждым днем я понимаю тебя все лучше, Господин. Если мне позволено будет сказать, не проявляя непочтения к твоему дедушке, то Слово сегодня яснее говорит через тебя, чем когда-либо — через Господина Руна.

Люцерн улыбнулся от удовольствия, но затем возразил, словно из скромности:

— Но без его трудов нашу задачу было бы трудно сегодня выполнить. Твое дело — помочь мне в том, чтобы новые сидимы поняли наши намерения. Клаудер, Мэллис, Слай и другие завоюют под моим предводительством власть, но духовная власть — вот в конечном счете наша истинная задача. Когда каждый крот познает власть Слова, поверит в него и почувствует к нему любовь — только тогда наконец умрет Камень. Это нелегко сделать, но разве я не прав, полагая, что такова наша конечная цель и достижение ее будет величайшим триумфом?

— Ты прав, Господин, — прошептал Терц успокаивающим тоном.

В такие минуты движения Люцерна становились резкими, взгляд — пламенным, он не выносил возражений, так что только очень отважный крот мог возражать ему. Терц хорошо знал своего Господина.

— У Слова всегда есть решение, — заявил наконец Люцерн, — и оно подскажет мне его. Это моя задача. А теперь скажи мне, Терц, что ты знаешь о «Системных Реестрах» Аффингтона? — Люцерн не сделал паузы перед этим вопросом, но по более спокойному тону Терц понял, что он уже остыл, снова став самим собой. При всем своим опыте общения с Руном, Хенбейн, с другими Хранителями Терц никогда не встречал крота, который так умел бы отрешиться от вопросов, волновавших его минуту назад, и целиком отдаться чему-нибудь другому.

— «Системные Реестры»? — повторил Терц, собираясь с мыслями и улыбаясь от удовольствия служить такому Господину.

— Слай упомянул о них при мне, — нетерпеливо сказал Люцерн.

— Насколько нам известно, в период расцвета Аффингтона было заведено, чтобы каждый крот-летописец отправлялся в кротовий мир и возвращался с отчетом о системах, в которых побывал. Эти отчеты и составили великие архивы, или «Системные Реестры», которые хранились в Священных Норах. Библиотеку раз громили воины Госпожи Хенбейн, что, возможно, было недальновидно.

— Весьма недальновидно, должен сказать. Для чего использовались эти архивы?

Терц с удивлением взглянул на него:

— Конечно для управления, хотя кроты-летописцы не назвали бы это так. Благодаря подобным «Системным Реестрам» целые поколения кротов-летописцев узнавали историю и нравы каждой системы и, таким образом, могли судить, как действовать наилучшим образом, когда возникнут проблемы.

— Эта информация и нам бы пригодилась, — раздраженно заметил Люцерн. — А не следует ли нам теперь сделать то же самое?

— В некотором смысле мы это и делаем. Отчеты сидимов сохраняются, и их накопилось немало за прошедшие века. Правда, до Руна записи вели нерегулярно, и они были очень краткими.

— Если ты имеешь в виду записи, которые я видел в Верне, то они совершенно бесполезны, Терц. Мы можем и лучше. Если мы хотим сплотить силы, которые имеем, и поддерживать их в хорошем состоянии, то должны справиться лучше. Невозможно править без знаний. Мы создадим Записки Систем, которые не уступят никаким «Системным Реестрам». Сидимы, отправляющиеся в путешествия, будут вдохновляться тем, что их отчеты составят часть Записок, необходимых для окончательной победы Слова.

— Где они будут храниться?

— В Верне. И только в Верне. Господин, который контролирует такой архив, сосредоточит в своих лапах огромную власть для Слова. Праздные сидимы получат, таким образом, занятие. Кроме того, у нас появится возможность давать нескончаемые задания тем сиди-мам, которыми мы недовольны. Это будет очень удобно для нас.

Терц кивнул.

— Мы со Слаем займемся этим, — сказал он.

Вот таким образом в осенние годы сентября и раннего октября разрабатывалась стратегия великого похода Люцерна и обеспечивался его успех. Делая все терпеливо и методично и до поры до времени не злоупотребляя насилием, Люцерн укреплял свою власть, в то же время все больше узнавая о кротовьем мире.

К середине октября большинство новых сидимов, посланных с заданием составить отчеты, возвратились в Кэннок, и суть их отчетов была доведена до Люцерна и Хранителей. Хотя на некоторые ключевые вопросы пока что не было дано ответов и Люцерну еще надо было встретиться с Гиннеллом, а также узнать правду о Вайре, он инстинктивно ощущал, что пришла пора дать более конкретное и объединяющее задание. Он знал, что скоро придет зима и, если он хочет, чтобы сидимы добрались до пунктов назначения с новыми поручениями, нельзя терять время. К тому же сидимы начали проявлять беспокойство, так как все знали про новые задания и большинство жаждало отличиться.

Люцерн был склонен действовать быстро, а Терц призывал его к осторожности.

— Подожди вестей от Клаудера и возвращения Мэллис. Они прошли обряд посвящения вместе с тобой и тоже захотят участвовать. А Гиннелл… ему может показаться, что его игнорируют, если он узнает, что сидимы отправились в путь без консультации с ним, особенно если дело касается гвардейцев.

— Ты прав, — неожиданно согласился Люцерн. — Я переутомился. Я дам им еще немного времени. Почему Мэллис до сих пор не вернулась?

— Тебе не хватает ее, Господин? — спросил Терц.

— Да, Терц. Но ведь она твоя дочь — разве ты не боишься за нее? У нее опасное задание.

— Я верю Слову, Господин. Я знаю, оно защитит ее.

— Я тоже верю в это. Но я устал, и Кэннок начинает меня утомлять. Отчеты, опросы, планирование… Я покину его на время. Ты займешь мое место.

— Но, Господин… — начал Терц, сильно встревоженный. До сих пор Люцерн никогда не находился вдали от своего Наставника, и тот всегда мог его контролировать. Кроме того, Терца не привлекала идея абсолютной власти.

— У меня возникла необходимость снова найти Слово, — спокойно сказал Люцерн. — А где же Слай? Гвардеец, позови его!

Торопливо вошел Слай, который всегда был где-то рядом.

— Да, Господин? — спросил он.

— Я ненадолго покину Кэннок… — На лице у Слая появилось то же выражение тревоги, что у Терца, и Люцерн громко рассмеялся. — Я буду в безопасности! Обо мне позаботится Слово! А теперь слушайте… Наше планирование почти закончено. Когда я вернусь, мы запустим следующие этапы похода. Боюсь, тогда он станет неуправляем, и мы, стоящие во главе, не будем знать ни минуты отдыха. Так что, пока у меня есть время, я поищу свой путь к Слову.

— Конечно, Господин, — с убитым видом сказал Слай.

— Но… — сделал новую попытку Терц.

— А пока что у меня есть задания для тебя и Слая, так что тебе некогда будет беспокоиться обо мне, Хранитель-Наставник. — Люцерн улыбнулся, обратившись к Терцу, как в прежние времена. — Когда вы будете консультировать новых сидимов, то начнете группировать их и гвардейцев в тройки, не говоря о своих истинных намерениях. Каждая группа должна уметь делать записи и сражаться, поэтому хотя бы один в ней должен быть сидимом и один — гвардейцем. Третий может быть либо тем, либо другим, или просто помощником — вы сами решите. Организуйте таким образом всех новых сидимов. Слай уже составил список всех систем согласно их преданности Слову. В каждую систему надо назначить такую тройку. Начните подбирать их, хотя окончательное решение приму я сам по возвращении. Ну вот и все. Если Слову будет угодно, чтобы Клаудер, Гиннелл и Мэллис вернулись, когда меня еще не будет, подробно введите их в курс дела. Я не хочу терять время, когда вернусь.

— Будет сделано, — сказал Терц.

Люцерн поднял когтистую лапу:

— И пусть никто не следует за мной, Терц. Я хочу быть один. Мне не нужен даже Друл. — Терц с виноватым видом переглянулся со Слаем, так как собирался послать вслед Господину надежного гвардейца.

— Я действительно не хочу этого, Терц. Кого бы ты ни послал за мной, я убью его, и будет жаль, — заявил Люцерн своим чарующе прохладным тоном. — Как любому кроту, Господину тоже иногда хочется побыть в одиночестве. Я сейчас же отправляюсь в путь.

— Господин?

— Да, Слай?

— Просто для записей… будет у этих групп какое-нибудь название?

Люцерн задумался.

— Назови их тройками. Это подходящее название, и оно понравится сидимам.

— «Тройки», — прошептал Слай, смакуя это слово.

— «Тройки», — повторил Люцерн и отбыл.

Так родились тройки — самые ненавистные из всех нововведений Люцерна, повсеместно наводившие страх.

И так начался чрезвычайный и загадочный период, когда Люцерн исчез из поля зрения всех кротов Слова в Кэнноке, не исключая даже самого Терца.

❦

— Хранитель Терц? Можно задать вопрос?

— Да, Слай?

— Куда ушел Господин?

— Господин ищет ту, которую, боюсь, ни за что не найдет: свою мать Хенбейн. Он сам не догадывается, что ему это необходимо. Когда с ним Мэллис, он забывает об этом, так как она все для этого делает. А теперь, когда ее нет, боль снова вернулась. Думаю, он не найдет Хенбейн, но, несомненно, скоро встретит какую-нибудь малышку, которая даже не догадается, что за крот к ней пришел.

— Мне не нравится не знать, где мой Господин, — сказал Слай.

— Мне тоже, Слай, притом гораздо больше. Я совершил ошибку, позволив Мэллис отправиться так далеко и покинуть его так надолго. Больше я такого не допущу.

— Но ведь он Господин, и он может поступать как ему заблагорассудится, — возразил Слай.

— Нет, Слай, не может, потому что он слуга Слова. Не забывай об этом. Никогда не забывай. От того, насколько хорошо ты это понимаешь, зависит, как ты в конечном счете выполнишь задачу. Напомню, что я предпочел именно тебя.

Слай пристально посмотрел на Терца и заморгал.

— У нас есть задача, Старший Хранитель, — вымолвил он наконец.

— Да, есть, Слай.

Люцерна еще не было, когда в Кэннок наконец явился Клаудер, а затем и Гиннелл. Терц просветил их относительно того, что происходит, и записал их сообщения.

— Никому об этом не говори, Клаудер, — сказал он, когда тот закончил рассказ о том, что сделал в Рибблсдейле. С таким разгромом мало что могло сравниться, разве что бойня при Уиде и Феске в Слопсайде в Бакленде, когда было перебито множество кротов, а Триффану и другим последователям Камня едва удалось бежать.

Гиннелл был крупным кротом с поседевшей шкурой. Он был немногословен и очень наблюдателен: моментально схватывал сильные и слабые стороны кротов Слова и Камня. Он дал Терцу детальный отчет.

Никто не верил, что Терцу не известно, где Люцерн.

Терц просто пожал плечами и вздохнул, сказав:

— Он пожелал остаться в одиночестве. Ведь он не только Господин, но и крот.

— Гм! — произнес Клаудер.

— Никто не знает, где главнокомандующий? — недоверчиво спросил Гиннелл.

— Он знает, где мы, — ответил Терц.

— Ну и ну! — сказал Гиннелл, который привык, чтобы крот, даже если это Господин, оказывался там, где обещал быть.

— Он скоро вернется, — обнадежил Терц.

— Да уж! — хихикнул Клаудер. — Непременно! Господин, точнее, Хранитель Люцерн, каковым он пока что является, вероятно, с Мэллис, а если не с ней, то с какой-нибудь кротихой помоложе. Он так их любит! Да, Терц?

— Возможно, — осторожно ответил Терц.

— Ну что же, когда он появится, дайте мне знать, — попросил Гиннелл.

— Обязательно, — сказал Клаудер. — Непременно дадим знать, крот.

Клаудер хорошо знал своего друга и Господина, но Терц, который сам создал Люцерна, знал его еще лучше.

И все-таки вся правда о кратком исчезновении Люцерна из Кэннока тогда в октябре пока что не известна. Мы лишь можем строить догадки на основании одной записи, сделанной гораздо позже неким кротом по имени… впрочем, лучше пока что не называть его имя.

Как бы то ни было, много лет спустя, когда эта история уподобилась призрачным теням, пробегавшим над заброшенными полями, у этого крота появились свои причины отправиться на вересковые пустоши к северо-востоку от Кэннок-Чейза. Свои причины побеседовать с кротами, встречавшимися в пути, свои причины поспешить вперед и ответить, когда ему задали вопрос:

— Здравствуй, крот, куда лежит твой путь?

— Я иду взглянуть на Пять Туч. Можешь подсказать, как туда добраться?

— Да, крот, это недалеко. День пути на северо-запад — и ты их увидишь. Придерживайся ручьев, на берегу можно найти пищу.

Это не была кротовья земля, однако тот крот все шел и шел и наконец увидел пять выступов из мелкозернистого песчаника, темневших на фоне неба. Под ними жила та, ради которой было пройдено столько миль. Должно быть, она была так же стара, как темный песчаник, в тени которого находились уединенные, уютные тоннели, вырытые ею и ее родней. Ее шкура была темной, а глаза яркими, как вероника.

Он увидел ее, увидел всю родню — целые поколения ее потомков, — и лицо его прояснилось. Она заметила его, и в ее ясном взгляде выразилось беспокойство.

— Ты знаешь, кто я такой?

— Я догадываюсь, кем ты можешь быть.

— А ты можешь догадаться, для чего я сюда пришел?

— Могу. Как ты узнал?

— Он никогда не забывал, — ответил путник. Глаза старой кротихи вспыхнули от удовольствия, а он тихо произнес: — Ты мне расскажешь?

Она внимательно посмотрела на него, и, когда юные кроты подошли взглянуть на него, отослала их. Потом она долго молчала, глядя вверх, на Пять Туч. Наконец она сказала:

— Я никогда об этом не говорила. Почему я должна говорить с тобой?

— Посмотри на меня, кротиха, посмотри хорошенько.

Она посмотрела и со вздохом кивнула. Потом она заговорила, а незнакомец записывал ее слова:

«Я не знала его имени. Он был молод и не похож ни на одного крота из тех, кого я знала. Шкура его ярко блестела под лучами солнца. Я испугалась его и спросила, куда он держит путь. Он не ответил, и тогда я спросила:

— Ты идешь в Биченхилл?

В те дни это была система, где искали убежища изгнанники и последователи Камня, а Пять Туч и Роучиз — самый безопасный путь туда. Мы часто видели, как эти кроты брели мимо.

— У тебя неприятности с грайками?

Тогда в первый и последний раз он мрачно взглянул на меня. Этот взгляд заставил меня заплакать. Он спросил, верю ли я в Камень, а я сказала, что не знаю. Но если Камень похож на Пять Туч — ну что же, значит, я верю в Камень. А если Слово похоже на Пять Туч, значит, я выбираю Слово. Я удивилась, когда он спросил меня, что такое Пять Туч, и тогда я отвела его туда. Был октябрь, однако погода стояла теплая. Я еще была никем не тронута. До того как он пришел, я чувствовала себя молодой и веселой, но в ту самую минуту, как он взглянул на меня, мне показалось, что я ждала его всю жизнь и что моя жизнь была долгой. Мы немного поднялись по склону, чтобы лучше видеть Пять Туч, и когда он увидел их, то захотел подойти к ним. Я сказала, что нельзя туда идти, а он сказал, что можно. Он повел меня туда, а потом дальше, в Роучиз, где воздух напоен пьянящим ароматом сосен, а округлые скалы кажутся невесомыми. Там, над Пятью Тучами, куда, мне до того казалось, я никогда не смогу подняться, мы любили друг друга. На какое-то время он стал для меня всем. Я никогда не знала, что с кем-нибудь можно испытывать такую радость, и с тех пор больше не испытывала ничего подобного. Его когти были и грубыми и нежными, он был неистовым и свободным, а тело — сильным. Однако временами он становился в моих объятиях похожим на детеныша и даже сам сказал, что, если бы у меня было молоко, он бы пососал. Но это был всего лишь разговор влюбленных. Иногда он казался настоящим детенышем…

Не знаю, сколько дней мы там провели. В последний день я показала на восток и сказала:

— Биченхилл там. Ты шел туда?

Он ответил:

— Я знаю, что он там. Знаю.

Если бы он не был так силен, так неистов порой, так уверен в себе, я бы сказала, что он боится.

— Обещай мне, что никогда не пойдешь туда, никогда.

Я обещала. Я пообещала бы что угодно.

Мы медленно спустились по склону сюда, где он меня и оставил, а ты сейчас нашел. Я знала, что он не вернется».

— Как его звали?

— Я никогда не спрашивала его имя, — сказала она, — ни разу. А он не спрашивал мое. Если нам нужно было имя, мы брали его у земли, у воздуха или у неба, когда занимались любовью. Он был такой красивый. Он был моей жизнью.

— Он когда-нибудь говорил, откуда пришел или куда держит путь?

Она покачала головой.

— Ты знаешь, кем он был?

— Он предпочитал не говорить, а я — не спрашивать. Зачем мне менять что-нибудь сейчас? — Она огляделась и увидела своих правнуков. Им было любопытно, и они снова подползли поближе. Она была очень старой, и только глаза, в которых отражались воспоминания, казались молодыми, как эти малыши.

— Что он хочет? — спросил один из них.

— Поговорить о Пяти Тучах, — ответила она.

— Ах вот что! Когда он уйдет?

— Не будь таким нахальным и грубым, — рассмеялась она.

— Он уже уходит! — сказали они. — Что он хотел?

Она ничего не ответила и лишь смотрела вслед этому кроту, темная шкура которого блестела на солнце. Задолго до того, как он остановился и, оглянувшись, поднял лапу в знак прощания, она отвернулась и пошла играть с детенышами.

Люцерн вернулся в Кэннок так же тайно, как ушел. Как и предсказывал Терц, он горел желанием поскорее начать поход.

— Все сидимы здесь, Господин, все ждут, всем не терпится, — сказал Терц. Слай находился тут же.

— Все? А Мэллис здесь?

— Нет, Господин.

— Я недоволен.

— Но твое… путешествие? Ты… удовлетворен?

— Чем удовлетворен?

— Тем, где побывал.

Люцерн так взглянул на Терца, что тот никогда больше не задавал подобных вопросов. А когда Мэллис позже услышала об этом, у нее хватило ума ничего не спрашивать. И никто больше не задавал вопросов. Что было, то было. Теперь важнее то, что будет.

— Клаудер и Гиннелл отчитались?

— Полностью.

— Хорошие новости?

— Превосходные.

— Прекрасно. Теперь введи меня в курс дела до того, как я с ними увижусь. Это сэкономит время. А пока что, Слай, оповести сидимов, что завтра рано утром я соберу их всех и расскажу, какого рода задание получат тройки. После того как я побеседую с Терцем и переговорю с Клаудером и Гиннеллом, мы встретимся втроем еще раз и решим, какие тройки куда отправятся. Это будет долгая ночь, Терц.

— И начало еще более долгой ночи для последователей Камня, — ответил Двенадцатый Хранитель.

— Ты ближе к правде, чем можешь себе представить! — сказал Люцерн, и глаза его блеснули. — А теперь ознакомь меня с делами.

Мы скоро узнаем больше обо всех ужасах и жестоком кровопролитии в Маллерстанге и в Рибблсдейле. Это было одно из первых избиений во имя Слова. Все поголовно — кроты обоего пола, старики и детеныши, попавшиеся на глаза Клаудеру с его гвардейцами в этом тихом, мирном месте, — были зверски убиты. Это была гнусная оргия разбоя и насилия. Кроты Хортона, которых сочли неповинными перед Словом, тем не менее вынуждены были любоваться зловещими плодами трудов Клаудера, когда взбирались по склонам Маллерстанга, политым кровью. А чтобы ни у кого не оставалось ни малейшего сомнения, в чем заключается долг крота, Клаудер заставил элдрен и старших гвардейцев Хортона повесить нескольких кротов, которым специально для этой цели сохранили жизнь.

По сей день склоны Маллерстанга хранят память об этой бойне, а в октябре, когда приходит осень, склоны кажутся красными. «Да, красными от крови невинно убиенных», — говорят местные жители.

— Очень хорошо, — одобрил Люцерн. — Пусть Клаудер завтра подробно расскажет эту историю перед собранием сидимов. Это подбодрит их и прояснит им мозги. Маллерстанг послужит для всех нас примером, как сурово мстит Слово грешным и лукавым.

Рано утром на следующий день Люцерн произнес речь перед сидимами, собравшимися в полном составе. Те, кто сейчас, затаив дыхание, с нетерпением ждал, чтобы он заговорил, сильно отличались от слушавших его в Середине Лета в Верне после низвержения Хенбейн. У этих был более суровый вид: у одних появились шрамы после путешествий, другие выглядели гораздо старше, чем прежде. Слабые ушли, а те новички, что остались, и старые сидимы, пережившие тяжелые времена проверок и опросов, были исполнены решимости и блестяще вымуштрованы.

Перед выступлением Люцерна Терц рассказал собравшимся о тройках, а Слай зачитал заранее составленные им списки. Теперь каждый знал, с кем ему предстоит выполнять задание и куда он направляется. Правда, пока что было неизвестно, чем им придется заниматься.

Волнение и любопытство по этому поводу все возрастали, и тут поднялся Клаудер и хладнокровно и бесстрастно описал разрушение Маллерстанга. Он рассказал, как его обитатели глумились над Словом, — вот почему его суд был беспощадным. После окончания его отчета воцарилась благоговейная тишина, затем раздались крики, которые обычно издает сброд, когда чувствует свою полную безнаказанность. Эти вопли требуют новых жертвоприношений и смерти тех, кто не на их стороне.

В этой атмосфере, где ненависть и жестокость били через край, наконец поднялся Люцерн. Мгновенно все стихло. Его речь была длинной и страстной, хотя в записи Терца ее мощь утрачена, а страсть выхолощена. Однако из этой записи видно, что все, кто ее слышал, были в восторге от такого вождя и от заданий Слова, которые неизбежно приведут к гибели Камня.

Когда Люцерн заговорил, на лицах сидимов появилось восторженное выражение; когда он улыбнулся, они рассмеялись; когда он засмеялся, некоторые растрогались до слез.

— Помоги ему, Слово! — взывали они.

— Благословен будь, Господин!

— Нет, пока что я не Господин Слова, потому что еще не введен в должность. — Он умолк, и воцарилась такая мертвая тишина, что, если бы кто-нибудь осмелился дышать, его бы услышали.

— Нет, мои собратья сидимы, я еще не введен в должность. И я клянусь перед вами и перед Словом, которому мы служим и которое дает нам жизнь, что, когда наша цель будет достигнута, в ту же ночь я буду введен в должность. Произнесенным шепотом Словом, окровавленным Камнем, скрежетом праведного когтя буду я введен в должность. Когда придет эта ночь, ужасная для тех, кто боится суда Слова, и ликование наполнит сердца всех, кто гордится тем, что совершает, — тогда Слово назначит меня Господином. Но что это будет за ночь? Чем станет она для нас?

— Скажи нам, Господин! — заорали сидимы.

— Господин, расскажи нам, что мы должны сделать, чтобы тебя ввели в должность!

— Вы должны выполнить свои задания, — ответил Люцерн просто, и голос его вдруг зазвучал спокойно. Он сделал паузу, внимательно следя за реакцией сидимов, и стер белую слюну с уголка рта.

— Каково наше задание? — спросил другой, умоляя взглядом, чтобы Люцерн наконец сказал.

— Послушно отбыть тройками, в которые вас включили. Направиться в те системы, куда вас назначили. — Он смотрел на сидимов, играя с их ужасным рвением.

— Но что мы будем делать? — наконец снова не выдержал кто-то.

— Делать то, что труднее всего. Вы будете… слушать. Слушать последователей Камня. Слушать об этом обмане и мошенничестве, которое они называют Безмолвием. Слушать и записывать имена, места, сильные и слабые стороны — все о последователях.

Сидимы переглядывались друг с другом, недоумевая.

— И только-то? — прошептал один сидим.

— Только-то?! — с притворным негодованием воскликнул Люцерн. — Это «все» будет самой сутью разрушения Камня. Слово будет знать силу своего врага. Слово будет знать места, где обитает его враг. Слово будет знать все. Вы завоюете их Доверие, ваши тройки будут встречать с почетом. Элдрены и гвардейцы будут вам повиноваться, в вашем распоряжении будут все средства. Кроме одного.

Подняв лапу, Люцерн вытянул острый, сверкающий, изогнутый коготь.

— Не должно быть насилия. Пока что. Не должно быть наказания. Пока что. Если над вами будут насмехаться или вам станут угрожать, вы будете улыбаться и не станете платить той же монетой. Вы будете только слушать. Но поскольку Слово могущественно, поскольку Слово велико, то мы все вместе сделаем такие записи о системах, что будем знать, где находится Камень, что это такое и как его уничтожить.

Вот это и есть ваше задание. И его нужно выполнить быстро, поскольку Слово жаждет поскорее вынести приговор тем, кто глумится над ним с помощью своей веры. Помните это. За каждое нечестивое слово, которое вы услышите, умрут десять последователей Камня, за каждую насмешку над сидимом или угрозу в его адрес умрут сто последователей. За каждого крота, повернувшегося спиной к Слову и лицом к Камню, умрут его жена, дети, родня — весь его подлый род будет караться смертью.

— Когда это будет? — вскричали они.

— Когда? — прошептал Люцерн, и глаза его сузились и стали еще чернее. — Я хотел бы вам сказать когда, но не смею сделать это даже здесь, поскольку среди нас сейчас скрывается Камень. Да, кроты, он здесь! Я скажу, когда настанет срок и я буду уверен, что предатель-Камень не успеет предупредить свое отродье. Но узнайте же, по крайней мере, вот что. — Тут рыльце Люцерна помрачнело. Его когти принялись скрести землю, он сгорбился, подавшись вперед, и все пододвинулись чуть ближе, словно то, что Люцерн собирался поведать, было самой темной тайной. — Благодаря заданиям, которые вы выполните, Слово сможет обрушить на Камень всю свою силу правосудия и отмщения. Это и будет та ночь, когда я вступлю в должность. И вот тогда все мы будем облечены могуществом суда Слова.

Вот что сказал Люцерн, и этого было достаточно, чтобы Кэннок загудел от волнения, как муравейник, а сидимы зловещими тройками разбрелись по всему кротовьему миру, целеустремленные и исполненные решимости.

Весь следующий день кроты покидали Кэннок, торопясь выполнить свои задания. Многие приходили попрощаться с Люцерном. Другие, знавшие его не так уж хорошо, медлили, стараясь улучить возможность хотя бы улыбнуться ему в надежде завоевать расположение. Гиннеллу было поручено удерживать западные границы, пока Клаудер не пришлет новые приказы, а это должно было произойти очень скоро.

Даже незначительные детали не были забыты. Три последователя Камня, которых стерег Друл, были отпущены на свободу.

— Они будут исподволь внушать доверие к нам, — сказал Люцерн, но Друл не понял и нахмурился.

— Не огорчайся, Друл, скоро у тебя будет столько работы, что ты не можешь себе представить в самых смелых мечтах.

Через день в Кэнноке не осталось сидимов, и зараза Слова опять начала расползаться по всему кротовьему миру.

После этого Люцерн снова стал беспокойным, и вот тут наконец Мэллис вернулась из Биченхилла.

— Тебя долго не было, — сказал Люцерн.

Мэллис улыбнулась и погладила его бок.

— Там, где я была, много приятного и удивительного, — заметила она.

— В Биченхилле?

Она кивнула.

— Там много приятного?

— Да, мой дорогой. Очень, очень приятного. Ты будешь доволен.

— Расскажи мне, — прорычал он.

— Полностью или вкратце и только самое приятное?

— Вкратце.

— Там живут твои родственники.

— Мои родственники? Ты имеешь в виду Хенбейн? — В его голосе прозвучали ужасная надежда и ужасный гнев.

Мэллис рассмеялась: с

— Нет, нет, мой дорогой, гораздо лучше. Твои родственники, твои пропавшие брат и сестра.

— Мои брат и сестра? — слабым голосом повторил Люцерн, словно не понимая значения этих слов.

Она медленно кивнула, не собираясь торопиться. Подобно тому как Люцерн мог вертеть толпой кротов, Мэллис умела вертеть Люцерном.

— Да, да, любовь моя. Нежная Хеабелл и сильный Уорф. Твоя сестра. Твой брат.

— Они живут в Биченхилле? — спросил потрясенный Люцерн.

— О да, да, именно так. И это еще не все… хотя, поскольку ты сказал, чтобы я рассказала вкратце… — Мэллис хихикнула.

— Рассказывай, — нетерпеливо приказал он.

— Тебе не стоит ими гордиться. Судя по всему, они оба такие достойные последователи Камня.

— Если это правда…

— Правда, мой Господин, чистая правда. А поскольку это так, что ты сделаешь? — спросила она, и, хотя рот ее наполнился слюной от предвкушения, в широко открытых глазах было самое невинное выражение.

— Нечто такое, чего никогда не забудет кротовий мир, — самым угрюмым тоном ответил Люцерн.

— Хорошо, о, хорошо, — промурлыкала Мэллис. — Я знаю, что это будет Хорошо.

Глава девятнадцатая

Те кроты, которые никогда не бывали в Биченхилле, возможно, удивятся, как этой системе удавалось так долго сопротивляться Слову. Но те, кому приходилось туда забредать и кто останавливался, чтобы полюбоваться на струившиеся ручьи, кого одурачивали туманы, каждый раз до неузнаваемости преображавшие долины, — те поймут. Биченхилл не так-то легко найти, а не то что захватить.

Пока армия продвигалась бы к возвышенности, с трудом пробираясь по запутанным известняковым тоннелям Биченхилла, туда, где высится скромный Камень системы, ее приход был бы давно замечен, а обитавшие здесь кроты давно попрятались бы.

Это воистину благословенное место, и, должно быть, на него пролился особый свет Камня в те давние времена, когда Камень создал кротовий мир и явился первый Белый Крот, Бэллаган.

И не то чтобы Биченхиллу не досталась его доля чумы и бед, а в недавнем времени не его коснулось тревожное ожидание прихода тьмы. В самом деле, с того самого странного дня в июне, когда Уорф так неожиданно покинул свою сестру и спутников и какое-то безумие заставило его кинуться к Камню и коснуться его, Биченхилл, можно сказать, был начеку.

Кроты Биченхилла, которые всегда были близки к Камню и его предзнаменованиям, принимали такие вещи всерьез, тем более на этот раз. Дело в том, что после того, как Уорф коснулся Камня, с севера пригнало грозовые тучи и разразился такой ужасный ливень, что потоки воды затопили тоннели. Погибло семь кротов: четверо утонули в своих норах, не успев выбежать, двоих разбило о камни, куда их швырнул бурный поток, а седьмая умерла непонятно от чего. Когда ее нашел Сквизбелли, ее безжизненный взгляд был устремлен на мрачное небо, откуда изливались потоки воды: казалось, она увидела что-то такое, от чего ей расхотелось жить.

Ливень прекратился, земля вскоре подсохла, но эта буря оставила в сердцах всех кротов какое-то дурное предчувствие, отравившее радость лета. Великий Сквизбелли стал задумчивым и осторожным. Он предвидел грядущие беды, с которыми не могли сравниться те, которые обрушивались на них прежде.

Однако долгая и благородная история его системы хорошо подготовила Сквизбелли. В юности отец ознакомил его со всеми ходами-выходами из тоннелей и показал всевозможные маршруты, которые мог избрать враг, и также варианты отступления и потайные места, где можно спрятаться. Благодаря всему этому кроты Биченхилла могли запутать и деморализовать даже самого упорного захватчика.

На всякий случай Сквизбелли обошел все тоннели и вновь удостоверился, что все еще знает свою систему. Именно эти знания, которые он так удачно применял в тяжелые годы, когда ему выпало на долю быть вождем единственной значительной системы на севере, помогли успешно сопротивляться грайкам.

Когда Сквизбелли был молодым, Рун уже правил, и зловещее могущество Слова, а также обычаи его последователей были хорошо известны кротам Биченхилла. Они воочию видели ужас, разрушение и жестокость, сопровождавшие долгий поход Хенбейн на юг.

Сквизбелли мужал именно в этот опасный и тяжелый период, и мало кто так стойко защищал Камень, систему и кротов от злобного Слова. Заставляя захватчиков заблудиться в очаровательных долинах и на прелестных склонах и затрудняя им доступ к более высоким точкам, кроты Биченхилла сохраняли свою общину.

Несмотря ни на что, они оставались искренними и открытыми, но их трудно было одурачить; хитрыми, но не коварными; сильными физически, но не агрессивными и не задиристыми; реалистичными, но помнящими о любви к родному краю и о вере, в которой были воспитаны.

Сквизбелли был олицетворением всех этих прекрасных качеств, а кроме того, обладал чувством юмора и грубоватым добродушием, за которыми скрывались прочие достоинства: ум и здравый смысл. К тому же он умел добиваться, чтобы ни один крот не разленивался: Сквизбелли напоминал нерадивым, что Камню нужно служить надлежащим образом, что он требует постоянного внимания и кристальной честности.

Благодаря этим свойствам Сквизбелли создал Биченхиллу такую репутацию, что все без исключения, и друзья и враги, произносили это название с благоговением.

Годы правления Хенбейн ушли в прошлое, и Биченхилл становился все более одиноким в своем сопротивлении грайкам. Тройки делали хорошую мину при плохой игре, рассуждая о незначительности Биченхилла. Оставшиеся сторонники Камня, ценившие свободу духа превыше собственной жизни, тянулись к Биченхиллу, как тянется к теплу недужный крот.

Благодаря подобным беженцам кроты Биченхилла и их вождь, несмотря на свою изолированность, были прекрасно осведомлены обо всем, что происходило в кротовьем мире, о его борьбе и бедах.

Кротов всегда удивляло, что, в то время как грайкам не удавалось проникнуть в тоннели Биченхилла, странники и последователи Камня обычно успешно попадали туда, несмотря на расставленные вокруг патрули грайков.

Одна из причин заключалась в том, что Биченхилл поддерживал добрые отношения с кротами в соседних системах, которые внешне были сторонниками Слова. Такие кроты узнавали путников, веривших в Камень, и благополучно доставляли их в Биченхилл. В то же время система разработала эффективную сеть дозорных, в основном из молодых кротов обоего пола, которые хорошо знали тоннели. В их обязанности входило дежурить на окраинах системы, поддерживать контакты с дружелюбными соседями и провожать гостей в Биченхилл, удостоверившись сначала, что они не шпионы.

Однако такая миссия была опасной. Понимая, что в любое время одного из дозорных грайки могут захватить и пытками вытянуть сведения о системе, Сквизбелли позаботился о том, чтобы каждый из дозорных знал лишь ограниченный участок тоннелей Биченхилла. К несчастью, время от времени дозорных действительно брали в плен, однако, благодаря предусмотрительности Сквизбелли, грайки узнавали очень мало. К тому же кроты Биченхилла тут же исправляли дело, быстро меняя в тоннелях то, что было раскрыто.

Поскольку все кроты Биченхилла должны были по очереди нести дозорную службу, Уорф и Хеабелл также выполняли свой долг. Сквизбелли очень волновался, когда приходил их черед, однако считал, что для них это необходимо. Весь май они прекрасно справлялись с этим поручением.

За время правления Сквизбелли лишь одной группе кротов удалось провести всех грайков и дозорных вокруг Биченхилла и незамеченными пробраться в самое сердце системы, к Камню. Это были Триффан и Спиндл, которых вел Мэйуид.

Когда Сквизбелли услыхал, что какой-то крот добрался до Камня и беседует с Брамблом и Бетони, его собственными детьми, он рассмеялся своим гортанным смехом и сказал:

— Клянусь Камнем, этот визит принесет нам великое благо. Так было предначертано, это предвещает какие-то перемены в кротовьем мире, которые я не могу предсказать.

Вот так, с открытой душой, Сквизбелли слушал в тот незабываемый день, как Триффан проповедует отказ от насилия перед скромным Камнем Биченхилла. Вождь Биченхилла чувствовал, что именно с этим связано будущее его системы. Именно тогда он начал верить, что в Биченхилле — системе, которая никогда не была агрессивной и только защищалась, — воплотился идеал кротов Камня. Потому что если Триффан прав и нужно отказаться от насилия, то все кроты должны учиться защищаться, не причиняя вреда другим. Но как же может крот защищаться от тех, кто хочет его убить и уничтожить его веру, не причиняя им вреда?

Над этим сложным парадоксом Сквизбелли бился с тех пор, как Триффан посетил Биченхилл. И если другие говорили, что он неразрешим, и спрашивали, что бы с ними сейчас было, если бы их отцы порой не убивали грайков, чтобы остаться самим в живых, Сквизбелли был другого мнения. Он находил утешение и косвенное подтверждение своей правоты в том факте, что Камень выбрал из всех кротов и всех систем в кротовьем мире именно его, Сквизбелли, и Биченхилл и доверил им двоих детенышей Триффана, рожденных Хенбейн.

Когда странный Мэйуид вместе со Сликит принесли к нему этих малышей и рассказали правду об их происхождении, Сквизбелли сразу понял все значение этого события. Мало кто смог бы в будущем лучше разрешить конфликты кротовьего мира и найти компромисс между Камнем и Словом — фактически между парадоксами жизни, — чем те, кто родился от союза Госпожи Слова, Хенбейн из Верна, и великого Триффана из Данктонского Леса, первого крота, осмелившегося донести свет Камня до самого Верна.

Так что Сквизбелли лелеял Уорфа и Хеабелл и поручил их заботам своих собственных детей. Его ничуть не удивило, что именно Уорф стал естественным лидером в этой счастливой четверке друзей. Однажды этот крот сможет также возглавить и Биченхилл.

Своими собственными детьми он гордился, хотя и не питал на их счет никаких иллюзий. Брамбл был мечтателем, и больше всего на свете его интересовала история Биченхилла. Он даже мог назвать по памяти каждого из многочисленных кротов, когда-либо посетивших Биченхилл. Что касается Бетони, то она была удивительно нежной и любящей, и единственное, что расстраивало Сквизбелли, — это ее безответная любовь к Уорфу. Отец Бетони наблюдал, как эта любовь с годами становилась все более зрелой, и был достаточно проницателен, чтобы заметить, что она не находит отклика. Уорф, который был сделан из более прочного материала, чем Бетони, всегда будет видеть в ней только друга.

Что касается-последней из этой четверки, Хеабелл, то Сквизбелли никогда не видел более грациозного и живого создания, чем она. Он надеялся, что, когда придет ее время, она найдет достойного спутника и их дети сделают честь системе, приютившей Хеабелл.

В те годы, когда четыре юных крота взрослели, Сквизбелли частенько забирался куда-нибудь повыше, в свои любимые места в Биченхилле, и предавался простодушным мечтам. Он размышлял о том, что его Биченхилл, возможно, избран Камнем в качестве последнего оплота в самый трудный час. Здесь, как казалось Сквизбелли, произойдут великие события, и он молился о том, чтобы кроты Биченхилла оказались достойными такой чести, в особенности юная четверка.

❦

Именно Сквизбелли лучше всех понял значение удивительного поступка Уорфа, кинувшегося к Камню и коснувшегося его. Он догадался, что поток, хлынувший после этого в тоннели, где ни разу не пролилась кровь от темных когтей Слова, и убивший нескольких кротов, был началом испытаний, посланных Биченхиллу, а возможно, и всему кротовьему миру.

В летние кротовьи годы, последовавшие за июнем, Сквизбелли заметил, что Уорф сделался сосредоточенным и даже грустным и стал предпочитать одинокие прогулки. Сначала он приписал это естественным изменениям, когда крот созревает и начинает ощущать ограниченность родной системы, а также подумывает о поиске подруги. Когда Сквизбелли был помоложе, такие мысли у кротов возникали обычно в январе, в темные зимние месяцы, в уютной норе, а не в самый разгар лета. Но Сквизбелли был мудрым кротом и потому заметил, что из-за стрессов, связанных с чумой и грайками, даже самые здравомыслящие кроты ведут себя иногда весьма странно и необычно.

Однако и Брамбл, и Хеабелл придерживались иного мнения, и как-то раз старый крот получил значительно лучшее объяснение от своей дочери Бетони:

— Что-то случилось, когда он прикоснулся к Камню, но он не хочет сказать, что именно. Это расстроило его больше, чем он хочет признать. Ты знаешь, что он делает, когда уходит один?

Покачав головой, Сквизбелли почесал свой полный бок. Нет, он не знает, и у него теперь такая фигура, что он не склонен ходить по пятам за молодыми кротами и прятаться в чертополохе, подглядывая за ними.

— Ну так я тебе скажу. Он ищет каких-то незнакомых кротов. Он заглядывает в глаза каждому, кто сюда заходит, в надежде увидеть то, что ищет.

— И что же он ищет, Бетони? — спросил весьма озадаченный Сквизбелли.

— Уорф не говорит. Знаю лишь, что не подругу. Я как-то прямо спросила его, и он сказал, что нет, а Уорф никогда не лжет, я и успокоилась. Я думаю, это имеет отношение к Камню.

— А-а! — произнес Сквизбелли и решил подождать, пока Уорф сам все ему расскажет. Судя по несчастному виду Уорфа, необычному для него, да еще в такое прекрасное лето, этот момент должен был скоро настать.

Пока что Сквизбелли занимал его, как и других, тренировками и дозором, направленными на укрепление обороны. Он поручил им разработать два специальных маршрута на север и на запад, если возникнет необходимость бежать. Сам Сквизбелли в любом случае не собирался покидать Биченхилл, но, возможно, кого-то из более молодых кротов можно будет вывести этими путями.

Естественно, кроты спрашивали его, что происходит, и он поведал им кое-что из своих опасений и надежд:

— Я не знаю, когда и каким образом придут грайки, но нам следует быть начеку. Кроме того, Камень может подать нам знак, и мы должны быть готовы распознать его. Ведь Камень действует весьма загадочно, и не всегда легко понять, чего он от нас хочет.

— А ты совсем не представляешь себе, что именно мы можем увидеть? — спросила Хеабелл.

— Он сказал бы нам, если бы знал, — заметил Уорф.

Хеабелл усмехнулась:

— Когда мы были малышами, он не всегда говорил нам, что мы идем неверным путем в тоннелях, и ждал, пока мы заблудимся! То есть до тех пор, пока не растолстел настолько, что не может больше пробираться потайными путями!

Все, кроме Уорфа, рассмеялись, а Сквизбелли — громче всех. Погладив свой большой живот, он сказал:

— Это же мускулы, мои дорогие, ни капли жира! А теперь послушайте. За свои долгие годы я много узнал, особенно из разговоров с последователями, которых Камень посылал к нам, включая самого Триффана. Они всегда приходят летом, поэтому будьте внимательны, когда они появятся, и смотрите в оба. Возможно, среди них будет тот, кто даст нам ключ к тому, что мы ищем.

Лето — время для визитов, поскольку кротами в других системах овладевает беспокойство. Это лето не было исключением, и в конце июля, а особенно в августе было много гостей. В ответ на радушный прием их обычно просили рассказать, что происходит в кротовьем мире за пределами Биченхилла: Сквизбелли заботился о том, чтобы его кроты были хорошо осведомлены о событиях в мире. В августе они впервые получили подтверждение слухов о переменах в Верне и о том, что Люцерн, сын Хенбейн, стал Господином Слова.

Это действительно была сенсационная новость, и она неизбежно повлекла за собой пересказ старых историй о Хенбейн и ее вторжении на юг. Снова вспоминали ее описания, данные Мэйуидом и Сликит, когда они привели сюда Уорфа и Хеабелл.

В таких случаях Сквизбелли всегда спрашивал себя, сколько еще он должен хранить в тайне от Уорфа и Хеабелл их происхождение и правильно ли поступает, держа их в неведении. Он заметил, что Уорф сомневается относительно того, что Мэйуид и Сликит — их родители, но никогда прямо не спрашивает, правда ли это, словно боясь услышать ответ. Иногда оба говорили, что им хотелось бы снова увидеть Мэйуида и Сликит, однако кроты привыкли к странствиям и разлукам, а в те времена — и к потерям.

А теперь, когда пришло известие, что Хенбейн свергли и что она пропала, очевидно, пришла пора сказать всю правду. И как-то в сентябре представилась такая возможность.

Это случилось вскоре после того, как Уорф возвратился из опасной разведки через Дав-Вэлли к Эшбурну, подтвердившей усиление активности грайков. Уорф и Хеабелл и их друзья Брамбл и Бетони собрались в норе Сквизбелли.

Это было одно из тех семейных сборищ, когда болтовня может быть праздной, но чувства искренни и глубоки, когда кроты, любящие друг друга, могут сказать все, что имеет для них большое значение. Для Сквизбелли это был идеальный случай рассказать то, что он давно хотел, а присутствие его детей было очень кстати.

Но первым заговорил Уорф, причем совершенно неожиданно.

— Простите, — вдруг начал он, — что все лето, с самого июня, я был таким угрюмым…

В норе воцарилось молчание. Наконец он произнес то, о чем в разное время думали все они и только Бетони осмеливалась говорить об этом с Уорфом.

— Мне следовало поделиться с вами раньше.

Хеабелл молча кивнула.

— Но это было нелегко.

— И никогда не бывает легко, — заметил Брамбл.

— Пусть продолжает, — одернула брата Бетони.

— Ну что же… Не знаю, с чего начать. Это случилось в тот день, когда я дотронулся до Камня, фактически в тот самый момент, как дотронулся. В тот день, когда пошел дождь.

Никто ничего не сказал, все вспоминали.

— Когда я дотронулся до Камня, у меня возникло чувство, что другие дотрагиваются вместе со мной.

— Но ты же был один, — удивилась Бетони. — Мы добрались до тебя очень нескоро.

— Я знаю. Но я не имею в виду кротов, которых можно увидеть или которые были там. Это было как… — И тут он попытался рассказать, на что это было похоже, как Мистл попыталась рассказать Каддесдону, а Карадок — Алдеру и как Глиддер рассказал одному Карадоку, который уже знал.

Возможно, им трудно было понять, что именно пытался описать Уорф, но когда крот, которого они так хорошо знали, самый сильный из них, крот, на которого когда-нибудь ляжет вся тяжесть ответственности за Биченхилл, — когда говорил такой крот, они верили ему и вполне ощущали силу его чувств.

— Почему ты не сказал раньше? — обратилась к нему Хеабелл. — Возможно, мы бы смогли помочь.

— Кроты, которые вместе со мной дотронулись до Камня, казались мне такими реальными. А что касается того, которому все мы пытались помочь, я знаю, он реален, как любой из вас. Я знаю, что когда-нибудь встречусь с ним.

— Это крот, не так ли? — с облегчением произнесла Бетони, словно уже вообразила, что это кротиха, которая непременно похитит сердце Уорфа. Все засмеялись, как бывает в такие минуты в семейном кругу.

— А не приходило тебе в голову, что ты пытался помочь Кроту Камня? — спросил Сквизбелли.

Уорф кивнул, слегка сменив позу. Его темная шерсть казалась еще темнее рядом со светлой шкуркой Хеабелл.

— Я уверен, что это был он, — ответил Уорф. — Возможно, мы все — кроты Биченхилла и последователи Камня в других системах, и кроты, подобные Хенбейн, и этот Люцерн в Верне — мы все составляем часть чего-то, что началось с приходом Крота Камня.

— Если он действительно пришел, — вставил Брамбл. — Миф о приходе Крота Камня такой древний, что трудно поверить в реальность его претворения в жизнь. Однако, когда берет власть такой крот, как Рун из Верна, а такие, как Босвелл из Аффингтона и Триффан из Данктона, пускаются в странствия, может произойти что угодно.

Снова последовала тишина, и вдруг все почувствовали, что Сквизбелли о чем-то умалчивает. Он беспокойно поерзал, вздохнул и наконец заговорил:

— Ну ладно, я же знал, что подходящий момент никогда не наступит. Крот не может все делать правильно!

— О чем это ты? — тотчас же спросила Бетони, нахмурившись. Она редко видела своего отца смущенным.

И тогда он рассказал им историю о том, как Уорф и Хеабелл попали в систему. Он рассказал ее с самого начала, с того места, как Триффан отправился на север, проповедуя отказ от насилия, пока наконец не добрался до Верна. И о том, как там он встретил Хенбейн, как они любили друг друга, как потом сидимы Руна чуть не убили его. Остальное они знали или слышали от других: о том, как Мэйуид и Сликит спасли двоих из трех родившихся детенышей и принесли их в Биченхилл и как… Впрочем, ни Уорф, ни Хеабелл больше не слушали, так велико было потрясение, когда они узнали, кем на самом деле были их родители.

— Он был нашим отцом? — с изумлением произнес Уорф.

— Хенбейн была нашей матерью? — сказала Хеабелл.

— Она… — начал Сквизбелли.

— Тебе следовало сказать нам раньше! — закричал Уорф.

— Нам и своим детям! — воскликнула Хеабелл, повернувшись к Брамблу и Бетони, которые были поражены ничуть не меньше своих друзей.

Были тут и слезы, и гнев, и обида. Потом каждый по-своему снова рассердился — и на Сквизбелли, и друг на друга, а в конце концов — на Триффана. Все это время Сквизбелли оставался печальным, но спокойным, не уставая повторять, что ни один крот — ни он, ни Триффан — не может всегда все делать правильно.

— Но Хенбейн! — с отвращением вскричала Хеабелл. — Триффан с Хенбейн!

— С ним было не так-то легко, с этим Триффаном, но никто из тех, кого я знал, не был более предан Камню, чем он, — сказал Сквизбелли, чувствуя необходимость противопоставить что-то их гневу. — Брамбл и Бетони лучше любого из нас помнят его проповеди и то, каким великим кротом он был.

Бетони кивнула, положив свою лапу на лапу Уорфа, и глаза ее затуманились слезами. Хеабелл и Уорф, все еще в ужасе, мрачно смотрели на остальных.

— Ты бы так гордился им, — прошептала Бетони Уорфу и с наилучшими намерениями бестактно добавила: — И теперь, когда я знаю правду, я вижу, ты на него очень похож. Он был такой темный, большой и грозный.

Уорф выглядел оскорбленным.

— А я? — спросила несчастная Хеабелл, указывая на свой серый мех. — Что во мне от него? Я похожа на Хенбейн, вот на кого!

Сквизбелли подошел к ней и обнял своими большими лапами, а она заплакала, и, если в его глазах тоже были слезы, он не замечал этого. Когда Хеабелл успокоилась, он сказал:

— Я никогда не видел Хенбейн, но встречал тех, кто был с ней знаком. Никто не знал ее лучше, чем Сликит, которая любила тебя, словно ты была ее собственным детенышем. Она сказала мне, что, когда придет день поведать тебе всю правду, я должен объяснить вот что. С того момента, как Хенбейн встретила Триффана, великая любовь и свет зажглись в ее Госпоже (Сликит всегда ее так называла). Ничего подобного она прежде в Хенбейн не замечала, хотя, должно быть, это было в ней всегда.

Сквизбелли говорил медленно, и в каждом его слове ощущалась такая нежность и тревога за них всех, что атмосфера в норе стала спокойнее.

— Сликит рассказывала, что в то время, когда Хенбейн ждала потомства, ее чувства к своим детенышам — к вам — изменились и безразличие сменилось любовью. Когда она почувствовала, как вы шевелитесь у нее внутри, она словно поняла что-то в природе света, который мельком увидела когда-то давно и познала снова, когда они с Триффаном любили друг друга. Чем сильнее становились эти чувства, тем больше она боялась того, что вам угрожало, — не только со стороны Руна и его сидимов, но и с ее стороны: ведь Хенбейн знала себя.

Она просила, она умоляла Сликит забрать вас у нее, как только вы родитесь, хотя ей этого и не хотелось. Она чувствовала, что ее любви к вам будет недостаточно и она окажется недостойной вас. Это очень мужественный поступок с ее стороны, и, по словам Сликит, она сильно страдала, когда вам пришло время появиться на свет. Однако она повторяла свою просьбу снова и снова. После встречи с вашим отцом, Триффаном, она впервые увидела свет и хотела, чтобы ее детеныши также его узнали, даже если ей самой этого не дано.

Сердитесь на нее, если вам угодно, но знайте — она сделала больше, чтобы доказать свою любовь к вам, чем многие родители. И в конце концов, когда вы родились и были такие беспомощные, она собрала все свои силы, чтобы бороться за вас, и это дало возможность Сликит и Мэйуиду спасти хотя бы вас двоих и унести из Верна. Вы можете гордиться своей матерью. А что касается твоего серого меха, Хеабелл, который, как ты думаешь, унаследовала от Хенбейн, — ну что же, по-моему, это говорит о том, что твоя мать была удивительно красива. И если такой крот, как Триффан, полюбил ее и ты родилась от их союза, то, несомненно, Камень каким-то образом благословил этот союз, и однажды кротовий мир это также узнает.

Сквизбелли замолчал.

— Но… этот Люцерн, — наконец прошептала Хеаболл, — он наш брат. Господин Слова — наш брат.

Сквизбелли пристально посмотрел на юных кротов и сказал:

— Мы живем во времена, которые я не всегда понимаю. С тех пор как сюда пришел Триффан, я чувствовал, что Камень избрал Биченхилл из всех систем для чего-то особенного. Все эти годы, все эти десятилетия, задолго до моего рождения, с появлением первого крота Камень благословил эту систему. Он поддерживал ее кротов в здравии и вере, словно знал, что когда-нибудь ему понадобится место, подобающее для его света Безмолвия. Я все больше верю, что это великое событие близится. Я верю, что оно стало еще ближе с тех пор, как впервые появилась Звезда Крота Камня. Я верю, что ваше странное рождение от родителей, один из которых всецело принадлежит Камню, а другая — Слову, является частью этого события.

И если бы мне пришлось заглянуть в будущее, я бы сказал вам обоим, что, если наступит день, когда вы встретитесь со своим братом Люцерном, нечто большее, чем ваша жизнь, будет зависеть от того, как вы себя с ним поведете. Мне кажется, весь кротовий мир будет трепетать в этот час и со временем узнает все, лучшее или худшее.

Ваш отец проповедовал перед нашим Камнем, говоря об отказе от насилия. Я не знаю, как достигнуть этого, но я всегда пытаюсь найти этот путь. Я не могу сказать, где Триффан сейчас и что с ним случилось. Ваша мать стояла во главе насилия, которое Слово обрушило на кротовий мир, однако она дала вам возможность жить при свете Камня. Сейчас она лишилась власти, но больше мне ничего о ней не известно.

Я знаю лишь, что мне, а через меня — Биченхиллу были доверены ваши жизни. Мы воспитали вас здесь как могли, в общине, которая познала свет Камня. Ну что же, если бы ваши родители смогли вас сейчас увидеть, как вижу я, думаю, они бы вами гордились, как вы должны гордиться ими.

Так говорил Сквизбелли, и никто бы ни на минуту не усомнился, что он выполнил свой долг перед этими двумя кротами. Они смотрели на него с любовью, так же как Брамбл и Бетони, и, хотя сейчас им не приходила в голову одна мысль, когда-нибудь она должна будет прийти. Они поймут, что, потеряв своих родителей, а потом и двух кротов, которые спасли их и выходили, в Сквизбелли они нашли столько любви и веры, что это сделало бы честь настоящим родителям.

— А теперь, — сказал он, — думаю, нам следует решить, сохраните ли вы все это в тайне или расскажете другим кротам. Мы все поступим так, как вы пожелаете.

— В тайне, — ответил Уорф, — хотя мне это про-тинно.

— Пока что в тайне, — добавила Хеабелл, — хотя мне тоже противно. Однако кроты могли бы не понять…

— Только временно, — сказал Уорф. — Но когда-нибудь мы должны будем сказать.

— Да будет так, — заключил Сквизбелли. — Брамбл? Бетони?

— Мы не скажем, — заверил Брамбл.

— Я никогда не скажу, — присоединилась к нему Бетони, послав Уорфу нежный взгляд.

❦

Число посетителей в Биченхилле стало уменьшаться с тех пор, как в систему пришло известие о переменах в Верне, и к концу сентября их не стало совсем.

Погода испортилась, и с приходом осени количество патрулей грайков на окраинах увеличилось, причем не только на востоке и юге, но и на менее населенных западе и севере. Это было зловещим знаком.

Теперь, словно сгущающиеся тени, новости, которые просачивались в Биченхилл, становились все мрачнее. На восточной стороне пропал наблюдатель. Нашли двух странников, убитых грайками. Судя по всему, они пытались пробраться со стороны запада, где обычно было безопасно.

А в конце сентября пришли вести от последователей Камня в Эшбурне, сообщавших о большом скоплении кротов. Вскоре после этого стало известно о казни элдрен Эшбурна и трех ее гвардейцев, — одного из них Сквизбелли знал как храброго крота, тайно поддержи-пившего сторонников Камня. Это было сильным ударом, так как Эшбурн с Биченхиллом всегда связывали дружеские узы. Судя по тому, что новый режим Слова убивал своих заблудших сторонников, он работал очень эффективно и скрупулезно.

Предвидя возможность нападения, Сквизбелли распорядился, чтобы все жители окраин перешли в центральную часть системы. Уорф и другие молодые кроты получили приказ наблюдать за передвижениями грайков. Теперь в тоннелях царила атмосфера страха, и все знали, что бедствия, о которых так давно предупреждал Сквизбелли, могут скоро на них обрушиться.

Однако несколько дней прошли спокойно, потом еще неделя, потом две. Те, кто был послан на задание, возвратились и сообщили, что никаких действий грайков против сторонников Камня не наблюдается. Напряжение ослабло, пришло коварное ощущение, что опасность миновала и вскоре Камень, конечно же, пришлет им добрые вести. И поначалу казалось, что так и будет.

Уорфа послали на северо-запад с тремя другими кротами, включая Брамбла. Они провели разведку далеко от Биченхилла и убедились в наличии патрулей грайков в Мэнифолд-Вэлли — на западной границе Биченхилла. Но дальше, на Гриндонской Пустоши, и севернее, на Ревидж-Хит, грайков не было.

Однако, когда они повернули назад, к дому, через Эктон, который всегда охранялся грайками, Уорф, пробиравшийся сквозь жесткую траву, вдруг оказался лицом к лицу с поседевшим кротом свирепого вида. По-видимому, тот был один. Крот серьезно смотрел на них оценивающим взглядом, стоя совершенно неподвижно. Он не выглядел ни напуганным, ни агрессивным. Уорфу редко приходилось видеть, чтобы кто-нибудь в подобных обстоятельствах проявлял такое хладнокровие. Молодой крот спросил незнакомца с чисто биченхиллским спокойствием:

— Как твое имя, крот, и куда ты держишь путь?

И сам ответ, и тон крота удивил их. Хотя их было четверо против одного, он отвечал без всякого страха и весьма уверенно. У незнакомца был сильный северный акцент, и, если бы он говорил не так медленно, его было бы трудно понять.

— Ни мое имя, ни куда я иду не имеют к вам ни малейшего отношения. А вы откуда?

— Это мы тебя спрашиваем, ведь сила — на нашей стороне, — с улыбкой заметил Уорф.

— Не имеет значения, — невозмутимо заявил крот, усаживаясь на землю, и улыбнулся так, что они почувствовали себя неуверенно.

Уорф растерялся и не знал, что дальше делать. Наконец незнакомый крот, который выглядел значительно старше Уорфа, но явно был крепким и сильным, нарушил неловкое молчание:

— Мы можем провести весь день глядя друг на друга и так ничего и не узнать.

— Или ты можешь ответить на наше приветствие и сообщить свое имя и куда идешь, — предложил Уорф.

Крот ничего не ответил.

— Или хотя бы сказать, откуда ты, — добавил Брамбл.

Немного поразмыслив, крот наконец решил ответить. Однако было ясно, что отвечает он вовсе не потому, что ему что-то грозит.

— Я из Маллерстанга, — сказал он, наблюдая за реакцией Уорфа.

Маллерстанг… это название нелегко забыть, и оно пробудило в памяти Уорфа что-то, о чем говорил Сквизбелли.

— Ты знаешь это название, или тебе о нем говорили, — сказал крот, словно читая мысли Уорфа. — Тогда я назову еще и имя: Медлар. Маллерстанг и Медлар. Что теперь пробудилось в твоей памяти?

Брамбл, чья любовь к легендам и истории была хорошо известна, что-то прошептал Уорфу. Тот кивнул, что-то переспросил и наконец с удивлением взглянул на незнакомца.

— Я вижу, это имя о чем-то тебе говорит, — обратился крот к Брамблу.

— Да, — ответил Брамбл. — Медлар — это крот из твоей системы, который много лет назад побывал в этих краях Он пришел вместе с другим кротом, имя которого мы не можем вспомнить.

— Роук, — подсказал крот.

— Да, верно! — обрадовался Брамбл. — Роук!

При упоминании этого имени взгляд незнакомца потеплел, и он даже улыбнулся от удовольствия. Отвернувшись от них, он позвал:

— Идите сюда, все в порядке! Эти кроты не причинят нам вреда!

К удивлению Уорфа и остальных, привыкших к дальним путешествиям и умевших искусно прятаться, две тени на траве ожили и превратились в кротов. Они поднялись и, подойдя к незнакомцу, заняли место по обе стороны от него.

— Мое имя Скелдер, — представился крот. — Это Гилл, — указал он на того, что находился справа (это был молодой крот, около двух Самых Долгих Ночей). — А это Квинс.

Она была немного меньше своих спутников и стройнее. Подобно им, у нее был безмятежный вид и открытый, честный взгляд. Чувствовалось, что у нее острый ум и сильная воля. Она была примерно одних лет с Уорфом.

— Роук был моим родственником, — сказал Скелдер, — и, как, возможно, известно твоему другу, он совершил путешествие на юг вместе с Медларом. Они добрались до системы под названием Биченхилл. Там они погостили некоторое время, затем Медлар отправился дальше, а Роук вернулся в Маллерстанг. Он сохранил добрую память о Биченхилле и говорил, что это благословенный край, где очень искренне поклоняются Камню.

— Чего вы хотите? — спросил Уорф.

Ему ответила Квинс, глядя прямо на него:

— Убежища. Ты не знаешь, где находится Биченхилл?

— Мы из Биченхилла, — сказал Уорф. — Почему вы ищете убежища?

— Грайки разрушили нашу систему, — вмешался в разговор Гилл, — и только мы остались в живых.

Уорф в ужасе смотрел на них, смирение в их взгляде еще больше усиливало его ужас.

— Мы проделали большой путь, чтобы до вас добраться, — сказал Скелдер. — Мы не знали больше никаких систем, куда можно было бы направиться. Мы думали, в вашей системе безопасно. Мы полагали…

Его слова звучали так искренне, что Уорф понял: Скелдер говорит правду. Всем троим вера в Камень придала такое благородство, что сразу стало ясно: им можно доверять. Начиная разговор, Уорф еще сомневался и присматривался к ним, но теперь ни у него, ни у его спутников больше не было вопросов.

— Пойдемте, мы проводим вас в Биченхилл, — предложил Уорф. — Это займет у нас два дня, если мы пойдем тем путем, где нет грайков.

Но им не повезло, так как, хотя удалось благополучно миновать Эктон и переправиться через реку, на склонах Эктон-Хилла они наткнулись на патруль. Это была засада, и Уорф пожалел сейчас, что они так долго беседовали на открытом месте с кротами из Маллерстанга, — вероятно, их заметили.

Грайки, которых было пятеро, атаковали внезапно и яростно, следуя своей обычной манере. Сначала напасть и лишь потом задавать вопросы — такой тактики они всегда придерживались. Кроты Биченхилла при таких встречах предпочитали отступить, если была такая возможность, а если нет, прикидывались скудоумными, а потом удирали. Такова была тактика двух сторон, отработанная целыми поколениями, но в данном случае она не годилась. Грайки были огромные, устрашающего вида и, поскольку противник имел численный перевес, исполнены решимости драться всерьез. Если бы и дошло до вопросов, могло оказаться слишком поздно. С другой стороны, единственный путь к отступлению лежал вниз по склону, назад к Эктону, а Уорф знал, что там великое множество кротов, с которыми ему не хотелось бы встретиться.

Но пока в голове у него мелькали все эти мысли и он готовился встретить атаку приближавшихся грайков, три крота из Маллерстанга начали двигаться как единый слаженный механизм. Как впоследствии вспоминал Уорф, впечатление было очень странное: казалось, что все, кроме троих из Маллерстанга, застыли на месте, а эти трое двинулись вперед так плавно, что ничего невозможно было разобрать. То тут, то там лапа ударяла одного грайка, коготь гладил другого, а плечо толкало третьего. И все это молча. Потом все вернулось на свои места, и в тишине слышен был лишь шум ветра в вереске на пустоши да тяжелое дыхание грайков.

Два грайка валялись на земле без чувств, третий лежал тихо, словно онемел от того, что увидел, четвертый пытался подняться, чтобы удрать, а пятый уже бросился наутек, и его фигура маячила далеко внизу на склоне.

— Они пострадали несильно и скоро очнутся, — спокойно сказал Скелдер. Гилл и Квинс подошли к нему и снова заняли места по бокам. — Побыстрее уведите нас отсюда, пока они не пришли в себя.

Скоро они добрались до тоннелей, которые хорошо знал Уорф, и быстро двинулись в Биченхилл. В те редкие минуты, когда они делали передышку, Уорф пытался узнать у Скелдера и его товарищей, как им удалось справиться с грайками, но они только пожимали плечами и говорили, что не любят никому причинять вред, это не в их правилах.

Их прибытие в Биченхилл вызвало большое волнение. Как только они поели и отдохнули, их привели к Сквизбелли, в главный грот общины, находившийся возле Камня. Когда Сквизбелли узнал, кто эти кроты, он радушно приветствовал их.

— Маллерстанг? — загудел он. — Конечно, я знаю о нем! Медлар и Роук? Они приходили сюда, когда меня еще не было на свете, но мой отец о них рассказывал. Однако…

Уорф рассказал вкратце, как случилось, что эти трое пришли в Биченхилл, и Сквизбелли печально посмотрел на них.

— Мне бы хотелось, чтобы ваш визит сюда имел место при других обстоятельствах, — сказал он. — Расскажите нам, что случилось.

И Скелдер поведал им об ужасных событиях. О том, как мирные кроты Маллерстанга, чья система находится на склонах над Хортон-кум-Рибблсдейл, услышали о приходе отряда гвардейцев и сидимов, возглавляемого кротом из Верна по имени Клаудер. О том, как их элдренов обманом заставили встретиться с этими кротами и заманили в такое место, где те не могли защищаться и были перебиты.

О том, как другие обитатели Маллерстанга, прекрасно владевшие искусством индивидуального боя или сражения небольшими группами, но не умевшие сражаться в большой битве, также были убиты.

— Поставьте любого из нас против двух-трех из них, и мы обезвредим их, не прибегнув к их уничтожению, — с чувством произнес Скелдер. — Но когда мы сталкиваемся с такой вымуштрованной и безжалостной силой, как эта, то всегда проигрываем. — Он продолжал свой рассказ…

Продвигаясь по тоннелям, грайки истребляли кротов Маллерстанга, которые совершили ошибку, скопившись в тех местах, где их легко можно было убивать. Не желая убегать в чужие края, они оставались на месте и погибали в тоннелях, наполненных теперь жуткой тишиной.

— Но разве никто не спасся бегством? — спросил потрясенный Уорф.

— Это не в наших правилах, — просто сказал Квинс. — Мы беседуем, мы отступаем, мы выматываем противника. Потом позволяем им жить среди нас, и они понимают, что наш путь — правильный. В нашей общине есть — было — немало кротов, в прошлом грайков, да и вообще самых разных кротов. Мы не сражаемся, мы не убегаем — мы показываем. Но перед лицом такого абсолютного насилия мы не знали, что делать.

— А как же тогда случилось, что вы трое остались в живых? — спросил Брамбл.

— Случайно. Помогла игра теней. Во время дождя в поле может остаться сухой клочок — вот так нас не заметили. Мы услышали, как убивают, и замерли, поняв, как велико количество врагов. Нас просто пропустили. Мы даже не были вместе, а находились в разных местах. Когда грайки ушли, мы отыскали друг друга, а когда они ненадолго вернулись с кротами Хортона, мы спрятались. Самый страшный момент. Мы слышали, как они убивают пленных. Это было хуже всего.

Скелдер покачал головой с покорностью судьбе.

— Кротам не дано остановить дождь, или солнце, или смену времен года, или смерть. Смерть пришла в нашу систему, и это было давным-давно предсказано. Мы трое остались в живых, и это тоже было предопределено. Так должно было случиться.

Уорфу это показалось в высшей степени странным. Если бы такая катастрофа случилась в Биченхилле, он бы… он бы…

— Что бы ты сделал? — спросила Квинс, положив свою лапу на его и глядя на него пронзительным взглядом.

— Заплакал, — ответил он.

— Мы плакали, — сказала она. — А когда слезы высохли и мы увидели, что нам ничего не остается делать в Маллерстанге, то решили идти в Биченхилл. Роук столько рассказывал об этой системе, когда вернулся в Маллерстанг.

Никто ничего не сказал, никто не осмелился посмотреть другому в глаза. Что мог сказать крот перед лицом таких событий?

Тишину нарушила Квинс, по-видимому желая сменить тему и покончить с воспоминаниями, причинявшими такую боль. Повернувшись к Сквизбелли, она спросила:

— Ваш отец не говорил, что случилось с Медларом?

— О да, я знаю, что с ним случилось, хотя об этом мне рассказал не отец, а крот по имени Триффан из Данктонского Леса. Это его отец встретил Медлара, и тот обучил его борьбе.

— Защите, — поправила Квинс. — Медлар назвал бы это защитой, а не борьбой.

— Тогда защите, — продолжал Сквизбелли с хитрой улыбкой. — Медлар был великим кротом, он пришел в Аффингтон и стал там Священным Кротом.

На лицах трех кротов из Маллерстанга появилось выражение несказанной радости.

— Вы этого не знали? — спросил Сквизбелли.

— Мы не могли это знать, — ответил Скелдер. — Но Мотт, один из великих старейшин Маллерстанга, предсказавший многое из того, что случилось, и в том числе спасение трех кротов в бойне, свидетелями которой мы явились, сказал также следующее: «Крот из Маллерстанга пойдет в кротовий мир и поднимется к вершинам мудрости в величайшей из всех систем Камня и Слова».

— Тогда его предсказание сбылось, — заметил Сквизбелли. — Мы будем рады, если вы погостите у нас, сколько захотите, — продолжал он. — В течение многих лет такие беженцы, как вы, приносили благо Биченхиллу.

Но если новость, принесенная этими кротами, была просто тревожной, то следующая говорила о прямой угрозе Биченхиллу со стороны грайков.

Как-то вечером в октябре Сквизбелли разговаривал со Скелдером, Уорфом и Хеабелл, как вдруг их беседа была внезапно прервана. Появился взволнованный, запыхавшийся дозорный — один из тех, кто вместе с Бетони и двумя другими кротами был послан патрулировать южную окраину. Он еле стоял на лапах от усталости, а кроме того, был ранен.

— В чем дело, крот? — спросил Сквизбелли, и обычно бодрое выражение сошло с его рыльца.

— Твою дочь Бетони, — сказал дозорный, — захватили грайки.

Бетони! Та, которую все они знали и любили. Нежная Бетони!

Рассказ был коротким. На склонах над Эшбурном они вчетвером наткнулись на одинокую кротиху, заявившую, что она из Тиссингтона и пытается пробраться в Биченхилл с двумя другими кротами, которые прячутся неподалеку… Дозорные продолжали беседовать с ней, проверяя ее, — точно так же поступил Уорф, встретив Скелдера. Она говорила убедительно и назвалась именем, которое, как потом не без оснований решил дозорный, было фальшивым.

Совершенно неожиданно на них напали несколько грайков, и кротиха, с которой они беседовали, первой нанесла удар. Дозорных не спасла ни отвага, ни вера: одного убили сразу же, остальных схватили и подвергли допросу. Незнакомка, оказавшаяся далеко не такой уж безобидной, была самой жестокой из всех. По-видимому, она вскоре почувствовала, что Бетони особенно хорошо осведомлена о системе.

Они применили самые изощренные пытки к одному из дозорных, и вскоре Бетони не смогла выносить вида его мучений.

— Она пыталась лгать, чтобы спасти его, но незнакомка безошибочно чувствовала самую тонкую ложь. Моего друга стали пытать еще сильнее, и довольно скоро они узнали, что Сквизбелли — ее отец.

Слушатели в ужасе переглянулись.

— Тогда та кротиха распорядилась, чтобы моего друга освободили, а Бетони увели. Когда они отвернулись от нас, я увидел, что оставшиеся грайки готовятся убить нас. Я крикнул своему другу и побежал к тоннелям. Они нас преследовали, но мы хорошо знаем эти места. Одного нам удалось уложить, и тогда они повернули обратно. Я… Я хотел преследовать врагов, но их оказалось слишком много… Я не мог спасти ее, Сквизбелли. Не мог. Я отдал бы жизнь за Бетони. — Уткнувшись носом в землю, он заплакал.

Сквизбелли, Уорф и Хеабелл беспомощно смотрели друг на друга. Потом Сквизбелли отдал приказ нескольким кротам отправиться на южную окраину и попытаться что-нибудь разузнать… Однако все знали, что это бесполезно.

— Как их звали, этих грайков?

— Их было так много… но я услышал имя той кротихи. Это было не то имя, которое она назвала вначале.

— Да, крот? — прорычал Уорф.

— Ее называли сидим Мэллис.

— Да защитит ее Камень, если она причинит вред Бетони, — сердито заявил Уорф. — Я сам возглавлю ее поиски.

— Она так много знает, — тихо промолвил Сквизбелли. Он безмолвно смотрел на Уорфа и Хеабелл, не решаясь говорить вслух об ужасных последствиях этого события.

Глава двадцатая

Подобно старому кроту, который умеет беречь силы в длинном путешествии, река Темза медленно несет свои воды через южную Англию, от истока в Котсуолдских холмах до отдаленных морских отмелей на востоке, которые находятся за пределами Вена.

До того как пришли двуногие и в нескольких местах навели свою переправу, великая река была преградой, которую преодолевали лишь немногие кроты. Они прославились как герои в легендах прошлого. Из них самой большой известностью пользуется Бэллаган, Белый Крот, принесший весть о Камне из дикого края, который находится еще севернее самого Верна. Он преодолел эту реку одним мощным прыжком, а там, где завершился его седьмой прыжок, основал Аффингтон.

Но хотя Темза течет на восток, в середине своего пути она делает большую петлю, которая образует северную и восточную границы большой долины Аффингтона. Данктон, граничащий с Темзой, находится к северу от этой петли, а Священные Норы Аффингтона расположены на южной стороне долины, где находится известняковая Уэссекская возвышенность, а еще южнее — Эйвбери.

Тут-то и расположен этот скрытый от глаз зеленый и напоенный речной прохладой край. В его безмятежных системах жили первые летописцы Аффингтона. Чарни и Стэнфорд в долине, Шеллингфорд и Гроув, Марчам и Лашингмарч… Файфилд, еще одна Древняя Система, тоже находится там. Из этих мест вышли великие летописцы прошлого.

Не случайно Рун повелел, чтобы благословенная долина Бакленда стала центром южной кампании грайков, которая в юные годы Триффана почти начисто разрушила изысканную древнюю культуру Камня.

Однако, даже если дух Камня и был изгнан из этих краев, холмы и долины не изменились. Когда приходит октябрь и созревают фрукты, а изгороди и деревья приобретают красноватый и желтовато-коричневый оттенок, мысль о тьме Слова легко покидает крота, который достаточно жизнерадостен, чтобы видеть вокруг себя свет. Потому что тогда Темза становится игривой и полноводной и долину переполняет то легкое ощущение туманной осенней красоты, которое всегда вызывает живая вода.

В то время как сойки и белки делают свои запасы, а из травы, влажной от росы, показываются грибы, кроты чистят свои тоннели. Покончив с этим делом, они выглядывают наружу и принюхиваются к свежему осеннему воздуху. Они смотрят на уховерток и божьих коровок, копошащихся среди опавших листьев, и не трогают их. Им известно, что с началом заморозков черви заберутся поглубже в землю и всегда будут под лапой, когда это нужнее всего.

Как раз в начале такого октября Бичен вместе с Мэйуидом и Сликит держали путь к этой прекрасной долине.

Хотя их вел Мэйуид, путникам не удалось так легко выбраться из Данктонского Леса, как они надеялись. Мэйуид взобрался на насыпь у дороги ревущих сов, собираясь идти на север, пока не найдет безопасный переход. То есть безопасный от ревущих сов и от грайков, поджидавших на дальнем конце. Затем Мэйуид намеревался идти на север, используя один из небольших подземных переходов, чтобы перебраться на ту сторону великой Темзы. А оттуда — спокойными тропинками в Роллрайт, до которого не так уж далеко.

Бичен выбрал Роллрайт потому, что его величайшим желанием было первым делом посетить еще одну Древнюю Систему. Хотя Роллрайт и не был ближайшей системой, Триффан знал, что туда не слишком трудно проникнуть, — по крайней мере, так было, когда они со Спиндлом пришли туда с севера. Это казалось разумным выбором, особенно Мэйуиду, поскольку его старый друг, путепроходец Хоум, жил именно там. Несомненно, он окажет им самый теплый прием.

Но все получилось не совсем так.

Очутившись на насыпи дороги ревущих сов, Мэйуид потянул носом, повернувшись к северу, и явно остался недоволен.

— Грайки, затаившиеся грайки, весьма малоприятные. Ждут не дождутся добычи. А поскольку у смиреннейшего из кротов сегодня двойной груз ответственности, ибо с ним отважный Бичен и красавица Сликит, он предпочитает быть чрезвычайно осторожным.

Мэйуиду приходилось выкрикивать слова, поскольку мимо нескончаемым потоком с воем проносились ревущие совы, испуская клубы дыма. Бичен и Сликит спрятались в траве, причем Мэйуид строго-настрого запретил им смотреть на ревущих сов.

— От них исходит довольно неприятная вонь, но когда во мраке горят их глаза — тут уж держись! Крот, которого сначала отравили, а потом загипнотизировали, может начать разгуливать там, где не следует, пока не привыкнет к ним. Подобные прогулки могут привести к смерти даже Кротов Камня. Мэйуиду часто удавалось выйти сухим из воды, но даже ему было бы трудновато подыскать слова, чтобы поведать Триффану и твоей матушке мрачную правду о том, что величайшая надежда кротовьего мира была раздавлена у самого Данктонского Леса. Не очень-то хорошее начало! И другие вряд ли пойдут по твоим стопам. Нет, нет, ничего хорошего. — Мэйуид скорчил рожу и рассмеялся, а Бичен хоть и усмехнулся, но принял предостережение всерьез.

Повторив свой совет несколько раз, Мэйуид в конце концов повернул и повел Бичена на юг. Возможно, им удастся благополучно перейти через дорогу и пробраться через коровий подземный переход — единственный прямой выход из Данктонского Леса.

Они не останавливались весь день, а ночью нашли не очень-то удобное прибежище и стали поджидать рассвет. Утром Мэйуид продолжил двигаться на юг, и еще один день они храбро переносили непрерывную гонку ревущих сов и угрожающее кружение пустельги над головой.

Все это время неподражаемый Мэйуид делал замечания и давал советы, которые, как ему казалось, могли пригодиться Бичену.

— О господин, обладающий зоркими глазами, — сказал он после одной из наиболее устрашающих атак пустельги, — дело не в том, что наш пернатый друг пустельга любит кротовье мясо, потому что это вовсе не так. Оно кажется ей горьким. Просто она (как ни странно) принимает нас за полевок, к которым питает неослабевающий интерес. Ха-ха-ха! Поэтому кроту следует внимательно присмотреться к устремившейся вниз пустельге и решить, есть ли у нее мозги. Если глаза у нее близко поставлены, а у хвоста и крыльев дурацкий вид — шлепай лапами и старайся выглядеть самым отъявленным кротом, тогда она поймет намек и улетит прочь.

— А ревущие совы? — рассмеялся Бичен. — Они нас любят?

Мэйуид хмыкнул:

— Еще как! Останови одну из них и проверь сам, а потом сообщи нам ее ответ!

Они провели еще одну беспокойную ночь у насыпи.

— О покрытый пылью Бичен, — обратился к нему Мэйуид на следующее утро. — Мы извиняемся, моя супруга Сликит и я, за эти непредвиденные неудобства и грязь, но что поделаешь! Что остается кроту? Оставаться кротом! Ха! Видишь? Он улыбается, моя милая, пыльная любовь, наш подопечный понимает шутки! Но если говорить серьезно… — И тут Мэйуид наморщил нос и стал вглядываться то в одну, то в другую сторону. — Я, Мэйуид, чувствовал бы себя лучше, если бы шел на юг. С северным маршрутом что-то не так. Что-то не совсем в порядке.

— Возможно, нам и следует идти на юг. Быть может, что-то не так с намерением идти на север, — резонно заметил Бичен. — Ив любом случае Файфилд именно в той стороне, а эта Древняя Система ничуть не хуже Роллрайта согласно текстам Спиндла.

— О господин не только весьма сведущий, но и блистательный, это верно. Позволь мне обратить нос к югу с учетом твоих слов и посмотреть, что мы имеем! Гм! Мы имеем, мы имеем…

— Мы имеем нечто весьма привлекательное, — сказала Сликит. — Мы свернем с этой дороги ревущих сов в места, где было положено начало летописям.

При этих словах с Мэйуидом произошла удивительная метаморфоза.

— Мы также, мы также… о я, смиреннейший, мы…

За каких-то несколько минут Мэйуид превратился в крота, буквально трясущегося от страха.

Сликит сразу подошла к нему, с нежностью прикоснулась и, взглядом приказав Бичену ничего не говорить, спросила:

— В чем дело, любовь моя?

— Бакленд, тоннели Слопсайда, черные, как ночь. Смиреннейший ни за что не хочет туда возвращаться. Это тоже на юге, и недалеко от Файфилда.

— Но ведь никто не заставляет тебя туда идти, Мэйуид, — сказала Сликит.

— Правда? Ты уверена? Нет, ты не можешь быть уверена. Мэйуид весь дрожит, поскольку Бичен сказал правильную вещь — нам следует идти на юг, и это плохо. А вот Роллрайт, куда мы направлялись с общего согласия, судя по всему, вряд ли находится на юге, так как он — в противоположном направлении. Но если смиреннейшему из кротов позволено будет изложить парадокс путешествий, он заключается в следующем: самый длинный путь часто оказывается наилучшим. Да, да, путь в обход, возможно, единственно верный путь. Да, именно так. Но лично я не хочу идти этим путем, поскольку там находится Бакленд, который ждет.

— Ну что же… — начала Сликит.

— Но ведь это путь, которым мы должны идти, не так ли? — властным тоном сказал Бичен. — Мне он кажется верным.

Мэйуид печально кивнул, потом устало потряс головой, потом снова кивнул.

— Я пойду один, — заявил Бичен, — мы выбрались из Данктона, и теперь я смогу найти дорогу.

Но Мэйуид быстро прошел мимо него, сделал несколько шагов вперед по дороге, обернулся и, невесело усмехнувшись, обратился к Бичену:

— Пообещай мне одну вещь, о храбрейший: если наш «верный» путь приведет нас куда-нибудь, где неподалеку окажется Бакленд, не говоря уже о Слопсайде, ты, Бичен, пойдешь первым. — И с этими словами, решив отдаться свободному духу странствий, который часто приводит тех, кто имеет мужество следовать ему, туда, куда угодно Камню, Мэйуид свел их с насыпи при дороге ревущих сов и направился на юг, в Долину Аффингтона.

❦

Детали их первоначального маршрута, вошедшего в историю как Первое Странствие Бичена, сделались предметом исследований, и о них много спорили. Можно с уверенностью говорить лишь о нескольких фактах, касающихся ранних недель этого путешествия. Мы знаем только, что Бичен, привыкший к тому, что все кроты — друзья, проявлял естественное желание побеседовать с любым встречным. Поэтому Мэйуиду и Сликит стоило больших усилий убедить его, чтобы он был осторожнее, хотя бы на первых порах. Бичен все-таки внял их советам, и Мэйуид, худой, весь покрытый шрамами, и Сликит, элегантная и властная (это качество она приобрела, готовясь стать сидимом), шли впереди него.

Однако нет доказательств того, чтобы на Бичена кто-либо обращал особое внимание, — обыкновенные кроты, гвардейцы или грайки. Хотя та часть долины, куда они попали, была под властью Слова, тут обитало очень немного грайков. Дело в том, что Вайр в Бакленде проводил определенную политику, заключающуюся в следующем: он сгонял кротов в крупные системы, а мелкие сами собой отмирали. Это имело смысл, поскольку чума и первое вторжение унесли много жизней. Вайр знал, что некоторые изгои селятся в опустевших системах, и боролся с этим с помощью налетов гвардейцев, бравших в плен кого им удавалось захватить, а также примерного и жестокого их наказания.

Кроты, умудрявшиеся избежать пленения, были самыми хитрыми и ловкими. Большинство были сторонниками Камня, а остальные имели свои собственные причины жить и давать жить другим. Эти кроты хранили в секрете то немногое, что осталось у них от веры, а что до их потомства, родившегося весной, то к октябрю оно подросло. Хотя эти юные кроты и опасались грайков, они обладали храбростью и наивностью молодости, так что рисковали прокладывать тоннели в опасных местах, лишь бы червей было побольше.

Именно такого рода свободомыслие должно было искореняться великим походом. Так что, если бы Бичен отложил свое путешествие в эту долину до ноября, он увидел бы здесь гораздо более мрачную картину.

В самом деле, если бы они с Мэйуидом не решили, что правильнее всего идти из Данктона на юг, они угодили бы прямо в приближавшуюся темную тучу, которую Люцерн выслал из Кэннока.

Можно с полным основанием сказать, что сам Камень привел их в Долину Аффингтона, ибо в начале октября Бичен все еще мог свободно разгуливать среди ее жителей, которые поклонялись Камню, в относительной безопасности. И даже более того — он нашел такое место, где отважные молодые кроты, воспитанные в вере в Камень, готовы были следовать за тем, кто проповедовал Безмолвие Камня.

Как мы можем догадаться, в первые кротовьи недели путешествия Мэйуид и Сликит много раз предостерегали Бичена, чтобы он не слишком откровенничал относительно Камня. Но в любом случае несомненно, что первым делом он поступил именно так, как советовал Триффан. Тот учил слушать и еще раз слушать — и, только когда сердце наполнится любовью, а ум успокоится, говорить.

Должно быть, именно это Бичен и сделал, но, поскольку скрытность и обман были не в его характере и, по его мнению, крот должен твердо стоять на всех четырех лапах, довольно скоро он стал называть свое имя, систему и веру.

Однако удивительно, что самая ранняя запись о первом путешествии Бичена (не считая кратких записок, оставленных Мэйуидом) сделана неизвестным сидимом в Благроуве — небольшой системе грайков, находящейся между Данктоном и Файфилдом.

«Благроув. Два изгнанника, один из которых болен, второй — Каменный придурок. Они с готовностью сообщили свои имена: Мэйуид и Бекнон. С востока; систему не указали. Бекнон говорил о Камне. Я предупредил его, но он продолжал свои дурацкие рассуждения. С лета стало больше Каменных придурков, и что-то следует предпринять».

В этой записи не упомянута Сликит, — возможно, она спряталась, чтобы ее не узнал бывший соратник-сидим. Что касается «Бекнона», то это, вероятно, имя Бичен, которое сидим плохо расслышал.

Слова о «Каменных придурках» наводят на мысль, что в той части долины было немало кротов, настолько обезумевших от болезней, пережитых бед и тягот бродячей жизни, что они открыто говорили о Камне. Ясно, что до тех пор у грайков не возникало необходимости их наказывать, поскольку они считали, что «Каменные придурки» совершенно безобидны. Однако фраза: «Что-то следует предпринять» — зловещий предвестник новых репрессий, которые должны были скоро начаться.

Хотя на первых порах Бичену и его друзьям удавалось оставаться незамеченными, вскоре имя Бичена стало более широко известно среди последователей Камня в долине.

Особенно показателен в этом смысле инцидент с исцелением крота по имени Букрам в Драй-Сандфорде. По-видимому, до небольшой колонии кротов, живших в Сандфорде (вересковая пустошь чуть западнее Благроува), дошли слухи о кроте, всецело принадлежащем Камню. Возможно, также стало известно, что он — целитель. Как бы то ни было, однажды перед Биченом и его друзьями, которые в тот момент обедали, предстал крот, спросивший, не является ли один из них поклонником Камня.

— Мы все камнепоклонники, — тихо ответил Бичен, пристально глядя на незнакомца. — Что тебя беспокоит?

Незнакомец, имя которого было Поплар, удивился такому ответу и, запинаясь, сказал:

— Ничего. Просто мы слышали, что ты можешь… мы думали, ты бы мог… твое имя Бичен? Один крот сказал нам, что ты говорил о Камне. Ну вот мы и хотели бы послушать, что ты говоришь.

— Что тебя беспокоит? — снова повторил Бичен. — Я нужен тебе из-за этого, а не из-за моих слов.

— Ты пойдешь? — поспешно спросил Поплар. — Пожалуйста!

И они отправились в путь по пыльной дороге, ведущей вверх, в Сандфорд. Там, на склоне над ручьем, Бичен увидел несколько убогих нор и пять кротов.

Вскоре Бичен услышал рассказ о кроте, который, как он прочитал в сердце Поплара, внушает им страх. Маленькая колония образовалась, когда у Поплара и его подруги осенью появилось трое детенышей, один из которых умер. Оставшиеся в живых дочери вырыли тоннели рядом с жильем родителей, а весной явился какой-то путник и взял себе в жены одну из них. Потомства у них пока что не было.

— Мы живем тихо и мирно, избегая грайков. На вересковой пустоши, наверху, куда не заглядывают гвардейцы, мы встречаемся со своими единомышленниками и по-своему возносим молитвы Камню. Но в августе наш покой был нарушен, и теперь нашей жизни угрожает опасность. Мы не смеем перебраться отсюда, но в то же время опасаемся и оставаться здесь… — По виду остальных было ясно, что они живут в постоянном страхе.

— Вы позвали нас сюда не для того, чтобы узнать о Камне, не так ли? — нетерпеливо спросил Бичен. Поплар молчал. — Вы цените наши когти, а не сердца, — продолжал Бичен. — Ответь мне, трудно помочь тому, кто не осмеливается сказать правду.

Поплар уткнулся в землю носом.

— Итак, крот?

Поплар кивнул и, подняв голову, выпалил:

— Я не знаю, как ты об этом узнал, но ты прав. Мы услышали, что где-то неподалеку появился Каменный придурок. Говорили, что ты сильный на вид, а с тобой — двое других. Правда, я не знал, что они старые. Но я все равно подумал, что, если вы придете, тот, который нам угрожает, может испугаться и уйти.

Посмотрев на Сликит, Мэйуид изрек:

— Ну что, старуха, не очень-то мы тут нужны. А потому давай сейчас покушаем и на покой. Почему бы и нет? Ведь такие старики, как мы, могут только есть и спать. — И с этими словами он одарил бедного Поплара одной из своих немыслимых улыбок, обнажив оставшиеся желтые зубы, и снова умолк.

— Я не имел в виду… я хотел сказать… в общем…

— Расскажи нам об этом кроте. Почему вы так боитесь его?

— Он болен! — сказала одна из дочерей Поплара.

— Он угрожает нам! — добавила ее сестра.

— Он говорит, что убьет нас, если мы попытаемся уйти, — сообщила жена Поплара.

— Или скажет грайкам, что мы последователи Камня.

Имя этого крота было Букрам. Это был гвардеец, захворавший чумой. В этих краях все знали, что его выселили из Файфилда. Говорили, что он убил там своих же — гвардейцев, которые чем-то досадили ему. Он совершенно запугал кротов, возле которых поселился. Как-то в конце августа он появился на собрании последователей Камня на пустоши, накричал на них, а потом поранил одного из кротов, который с ним поспорил.

— Он говорил ужасные вещи, — пояснил Поплар, — и сорвал нашу встречу. Потом, когда она закончилась, почему-то привязался ко мне. Он шел за мной, не произнося ни слова. Мы думали, он оставит нас в покое, но вышло иначе. Букрам поселился в норе на склоне, прямо над нами, и теперь все время угрожает. Он забирает наших червей и пьет из ручья там, где мы любим пить, хотя есть много других мест. Никто из соседей не хочет нам помочь, потому что у него чума. Недавно он пришел в ярость и, напав на меня, согнал с моего места у ручья. Это хорошо обученный гвардеец. Он очень сильный и…

— Чего ты хочешь от меня?

Поплар с надеждой взглянул на Бичена:

— Прогони его. Ты мне кажешься сильным, а поскольку вы сами изгнанники, то могли бы здесь задержаться. Вы бы все нашли себе место. Грайки вас не побеспокоят.

— Но меня побеспокоит мое сердце, — сказал Бичен, обводя их всех взглядом, и страшное отчаяние отразилось в его чертах. — Ты говоришь, его зовут Букрам? Я хочу видеть его. Сейчас.

— Мы можем указать, где он живет, — с готовностью ответил Поплар.

— На пустоши, где вы молитесь, есть Камень?

— Нет, ближайший находится в Файфилде. Но никто не может туда пойти и вернуться живым.

— Вам бы хотелось, чтобы над вашими норами возвышался Камень?

— Вообще-то… да. Мы последователи, не так ли? Но здесь нет Камня и никогда не было.

— Здесь есть Камень, Поплар, но ты не можешь его увидеть. Он возвышается там, где ждет Букрам. — Подавшись к оробевшему Поплару, Бичен тронул его за лапу и взглянул на него так пристально, что тот не мог отвести глаза. — Твой камень там, где он, и пока ждет Букрам, ждет и Камень. Взгляни на него по-настоящему, крот, и ты увидишь свой Камень.

Поплар с благоговением воззрился на Бичена и, когда Бичен убрал лапу, поднял свою, до которой дотронулся Бичен, и так посмотрел на нее, словно ожидал увидеть что-то необыкновенное.

— Я не знаю, что делать, — сказал он и затем, повернувшись к своей семье, повторил: — Я никогда не знал, что делать.

— Значит, ты просишь другого, с которым едва знаком, сделать за тебя сам не знаешь что? Нет, крот, иди к нему ты. Иди сейчас и позови его сюда, — возможно, ты узнаешь, что именно должен сделать. Он не причинит тебе большего вреда, чем ты сможешь вынести.

— Я боюсь.

— Тогда возьми с собой этих кротов, потому что они — то, что ты любишь больше всего, и он это знает. Идите вместе, попросите его прийти сюда с вами, а мы подождем.

— Но… но… — начал Поплар, однако, словно действуя во сне, он дал знак остальным выйти из норы и последовал за ними. У выхода он повернулся и спросил: — Кто ты такой?

— Ты знаешь мое имя.

— Да, да, знаю, — сказал Поплар. — Что мне сказать Букраму? Что случится, если…

— Камень, который вырастет перед тобой, подскажет, что говорить. А теперь не думай больше, положись на свое сердце. Иди к нему.

Так они и сделали, а Бичен с друзьями поднялись вслед за ними на поверхность и смотрели теперь, как они осторожно взбираются по склону. Кроты жались друг к другу в страхе от того, что с ними может сделать Букрам.

Они увидели, как группа остановилась и Поплар вышел вперед. Они догадались, что он позвал Букрама по имени, так как услышали яростный рев. Показался огромный крот, который навис над Попларом.

Затем все стихло и воцарилась мертвая тишина. Поплар отвернулся от Букрама, и огромный гвардеец, весь покрытый кровоточащими язвами, последовал за ним кротко, как маленький детеныш.

Они заметили, что во взгляде и походке Поплара выразились удивление и странная гордость.

Когда они подошли, первым заговорил Букрам. Голос у него был грубый и надтреснутый, а поза такая, словно он приготовился к бою.

— Он сказал… крот сказал… он сказал мне…

— Что. он сказал тебе? — спросил Бичен, подходя к больному кроту и кладя лапы на самые страшные раны. — Что он сказал?

Но Букрам не мог говорить, его нос был низко опущен, а истерзанное болезнью тело, казалось, вот-вот рухнет на землю.

— Я сказал, что ты — Крот Камня, — ответил за него Поплар, с благоговением глядя на Бичена.

Потом он медленно повернулся к Букраму и, протянув лапу, коснулся его бока. Раны уже начали затягиваться.

— Я сказал, что ты пришел сюда ради него. Я сказал, сказал…

И тут на склоне, где никогда не было Камня, поднялся могучий Камень, созданный из веры и сияющий ее светом. Потому что именно там кроты превратили свой страх в любовь и с любовью дотронулись до того, кто, как они думали, ничего не сможет дать им взамен.

И тогда Поплар взглянул на кротов, окружавших его, и увидел их в таком ярком свете, какого никогда не знал прежде. Улыбнувшись, он сказал, что видит Камень и знает, что теперь всегда будет видеть.

❦

С того самого времени начала распространяться новость о приходе Бичена, хотя вначале ее узнали лишь кроты, прятавшиеся в укромных местах и выбравшие себе для жилья самые неприступные места в долине. Никто не знает, каким образом эта весть облетела долину: Бичен всегда просил кротов не говорить о том, что он для них сделал. Он говорил, что это касается только их и Камня.

Но кротам всегда хочется поделиться с другими тем волнующим, что вошло в их жизнь. Даже если они пытаются сохранить все в тайне, другие видят в их глазах свет и скоро все узнают. И в самом деле, разве община не причастна к этому свету?

Еще несколько дней Бичен и его спутники оставались с Попларом и его семьей, чтобы скрасить Букраму одиночество, пока он выздоравливал. Даже в этот короткий период кроты приходили на берег ручья, чтобы встретиться с тем, о ком они слышали новости, передававшиеся шепотом. Бичен никого не отправлял обратно, но, когда самые смелые спрашивали, действительно ли он Крот Камня, отвечал:

— Я — последователь Камня, и, если вы видите во мне Камень, вы видите только правду в своем собственном сердце.

Бичен проводил много времени с Букрамом, который до того, как заразился чумой, был старшим гвардейцем в Файфилде. Он любил наказывать других, особенно последователей Камня. Но элдрен Уорт, верившая, что его болезнь — кара Слова, приказала вышвырнуть его в долину, чтобы он заразил последователей Камня.

Так начались его долгие кротовьи годы одиночества, когда он узнал, что никому не нужен. И тогда он придумал способ добиться, чтобы кроты его замечали, — запугать их. Их страх был его единственным утешением.

— Почему ты шел тогда после собрания кротов за Попларом? — спросил Бичен.

— Я хотел его напугать. У него было то, чего я лишен, — здоровье, семья и своя нора. Я думал… Я не знаю, о чем думал.

— Существует Камень и ты можешь ударить его, не причинив боль никому, кроме себя.

— Но я бы не мог ударить тебя, — с тревогой произнес Букрам, думая, что Бичен говорит о себе.

— А некоторые кроты смогли бы, — ответил Бичен, — и, боюсь, когда-нибудь они сделают это.

Внезапно Букрам поднялся во весь рост, и, несмотря на его слабость и недавно исцеленные раны, все увидели, какой это свирепый и ужасный крот.

— Я никому не позволю причинить тебе вред!

Но Бичен не отвечал, хотя в глазах Букрама горел свет истинной веры.

Когда Бичен решил, что им пора уходить, Букрам попросил взять его с собой.

— Что ты можешь для меня сделать? — спросил Бичен.

— Когда ко мне вернется сила, я напугаю тех, кто тебе угрожает, — ответил он.

Но Бичен снова промолчал.

А когда они попрощались и, покинув жилище Поплара, стали спускаться по склону, Букрам вылез из своей норы и последовал за ними. Поплар и его семья слышали, как он еще раз попросил позволения идти вместе с Биченом.

— Что ты скажешь кротам, которые мне угрожают? — спросил Бичен, пристально глядя ему в глаза.

— Он скажет, куда им идти! — вставил Поплар.

— Одно движение его когтей, и они не осмелятся тебя обидеть, Крот Камня! — сказала жена Поплара.

Но когда Бичен улыбнулся и покачал головой, Букрам опустил свой большой грубый нос и пробормотал:

— Нет, нет, я этого не сделаю. Больше никогда. Нет, я скажу, чтобы они не боялись. Ведь я тоже когда-то боялся, а теперь — нет. Я скажу им это.

И тогда Бичен взглянул на него с радостью и умилением и произнес:

— В таком случае ты мне очень нужен, и ты будешь со мной и возле меня, так как придет день, когда я буду бояться и мне понадобится твоя помощь.

И тогда Букрам взглянул на Крота Камня с любовью и понял, что Камень дал ему задание на всю жизнь.

— А пока что, Букрам, ты останешься здесь и наберешься сил. Ты поможешь другим поклоняться Камню, а он научит тебя, что делать. И кроты будут вспоминать название этого места и говорить, что в Сандфордской Пустоши возродилась вера в Камень.

— Когда мне прийти к тебе? — взволнованно спросил Букрам.

— Когда обнажится последнее дерево и начнутся морозы, твоя работа здесь будет завершена. Тогда найди меня там, где ты впервые отрекся от Камня. Мне понадобится, чтобы рядом был такой, как ты. Найди меня там.

Изумленные кроты смотрели, как Бичен спускается по склону в сопровождении Мэйуида и Сликит.

— Что он имел в виду, говоря: «Где ты впервые отрекся от Камня»? — спросил Поплар.

— Файфилд, — просто ответил Букрам.

— Но тебя же изгнали оттуда. Они тебя убьют, если узнают, что ты туда вернулся.

— Камень благополучно доведет меня туда, — сказал Букрам, — точно так же как привел сюда.

❦

Осенью и в начале зимы Бичен, Мэйуид и Сликит странствовали в северной части Долины Аффингтона. Куда бы они ни приходили, сразу же собирались кроты послушать Бичена и исцелиться. Иногда их было немного — всего несколько семей, таких как семья Поплара в Сандфордской Пустоши. А в другой раз весть о приходе Бичена опережала его, и тогда Бичена поджидали все кроты системы, чтобы приветствовать его.

Это была очень счастливая пора для Бичена: у него было время, чтобы побеседовать с кротами, которых он встречал, и узнать побольше об их жизни и опыте. Он слушал внимательно, научившись этому тогда, когда еще жил в Данктонском Лесу.

Теперь он впервые познакомился с кротами, которые были моложе его, и кротихами, недавно ставшими матерями. Он узнал об их надеждах и страхах, а также об обыденных вещах, из которых состоит жизнь крота.

— А Данктонский Камень очень большой? И… и какой он? — спросил его один малыш, который никогда в жизни не видел Камня и не мог представить себе, что это такое.

— Он не такой уж большой для меня и для любого крота, который в него верит, — ответил Бичен. — А что касается того, какой он, то все видят его по-разному. Дело в том, что трудно увидеть его целиком, и каждый раз, когда он открывается с новой стороны, та часть, которую вы видели раньше, кажется другой.

— О! — сказал малыш, размышляя над этим. — Но для меня он был бы большим, правда?

Мать детеныша улыбнулась, а другие сочувственно рассмеялись, так как почувствовали, что малыш боится этого Камня, о котором говорят взрослые. Они тоже боялись, когда их родители впервые заговорили о Камне.

Но Бичен не улыбнулся и не засмеялся, поскольку понял, что малыш действительно боится и для него Камень — это что-то очень большое. А раз большое, то страшное.

Не обращая внимания на взрослых, Бичен поискал что-то на земле и, найдя небольшой камешек, взял его в лапу.

— А вот этот большой? — спросил он малыша.

— Он не большой, а маленький.

Бичен попросил малыша не шевелиться и положил камешек ему в ямку между лопатками.

— Если бы ты был камнем, а этот маленький камешек — его верхушкой, был бы он большим?

— В самый раз, и не очень большой!

— А когда ты вырастешь и станешь взрослым, разве он не станет больше?

— В самый раз, — сказал малыш, тщетно пытаясь увидеть камешек, — потому что тогда я сам стану больше.

— И на что он будет похож?

— На меня, раз я — его остальная часть!

— Вот такой же и Данктонский Камень для кротов, которые правильно его видят, такой он всегда. Он растет, как кроты, и никогда не бывает так, чтобы они не могли до него дотянуться. Им нужно только знать себя, чтобы узнать, на что он похож.

Бичен снял камешек с малыша и положил обратно на землю среди других камней.

— Который это был? — спросил малыш.

— Как тебя зовут, крот?

— Милтон, — рассеянно ответил тот, не отрывая взгляда от камешков. — Какой же? Вот этот? — подняв один из камней, он протянул его Бичену.

Бичен покачал головой:

— Камень, до которого я дотронулся, еще не готов, чтобы ты его нашел, Милтон. Поиски его заведут тебя и таких, как ты, туда, куда тебе будет страшно идти, и там ты его найдешь.

❦

К началу ноября несколько кротов предупредили Бичена о том, что его положение в Аффингтонской Долине становится все более опасным. Чем больше он странствовал, тем большие толпы последователей Камня собирались вокруг него и тем скорее могли узнать грайки, что здесь объявился не просто «Каменный придурок», а совсем особенный крот. В самом деле, повсюду, где он появлялся, некоторые открыто называли его Кротом Камня, и возникало притягательное, но опасное чувство волнения, подъема, массового движения к Камню.

— Еще одно такое сборище, — заметила Сликит в Фрилфорде, — и вся долина будет знать, что Крот Камня явился. Еще одно исцеление, еще одна проповедь, еще одно что-то, показывающее, что ты действительно принадлежишь Камню. Ты этого хочешь, Бичен? Начать здесь то, что не в нашей власти закончить?.. Я знаю гвардейцев грайков — они тебя схватят, и ты будешь для нас потерян, как был потерян твой отец Босвелл давным-давно в Верне. Потерян или того хуже.

— Что думаешь ты, Мэйуид? — спросил Бичен.

Последнее время Мэйуид был покорным и тихим, и Сликит приписывала это тому, что теперь они двигались в сторону Бакленда.

— Что думаю я? У меня в мыслях хаос. Все вокруг вертится, а мне, Мэйуиду, особенно нечего делать. Храбрейший на моих глазах стал вождем кротов, а я изумляюсь и бездействую. Поручи мне что-нибудь найти, и я найду. Заставь меня бездельничать, и тьма и хаос одолеют меня. К тому же мысль о Бакленде не очень-то способствует бодрости, как, несомненно, уже пошептала тебе на ухо моя драгоценная супруга. «Бедный старый Мэйуид, — сказал она, — у Мэйуида нервное истощение». И она совершенно права, впрочем как всегда.

— Ну вот что, — сказал Бичен, вдруг придя в уныние, — что касается меня, то я устал. В Данктоне всегда можно было быть самим собой. Думаю, мне нужен покой. Я скучаю по Данктону!

— Ты весь день окружен кротами, которым нужен, — сказала Сликит. — Тебе следует на некоторое время уединиться, а когда волнение вокруг тебя уляжется, мы сможем получше выбрать момент.

— Момент для чего? — резко произнес Бичен. — Сейчас единственный момент для кротов, именно сей час. Крот, думающий только о завтрашнем дне, забывает о сегодняшнем.

— Как тебе известно, нас предостерегли насчет Файфилда, а также Кумнора на севере. Таким образом, остается Бакленд на юге — а Мэйуид непременно умер бы, если бы ему пришлось туда снова пойти — или Темза на западе, в обход Файфилда.

— Да, Темза, — тихо сказал Бичен. — Я видел ее в Данктоне только издалека. Все, кто там был, говорят о ней. Я хотел бы увидеть Темзу и Файфилд. Да…

— Если Мэйуид найдет спокойное и надежное место, ты туда пойдешь и побудешь какое-то время? — спросила Сликит.

— Если там покой и то, чего я ищу, тогда да. — Он проницательно взглянул на Сликит и произнес: — Возможно, это нужно тебе и Мэйуиду, а не мне.

— Всем нам, — с улыбкой ответила Сликит.

Мэйуид посмотрел на них, переводя взгляд с одного на другого, потом, по своему обыкновению, хитро ухмыльнулся и сказал:

— Ха! У смиренного крота снова появилось задание! У него прямо нос чешется! Он как птица полетит и обратно прибежит! Он снова стал собой. Слишком много кротов, слишком много последователей, слишком много шума. Я тебя люблю, Сликит, но мне действительно нужно проветриться. До свидания, обними меня и не торопись отстраняться. Покажи этому невинному, Сликит, что такое настоящая страсть.

Сликит рассмеялась и подошла к Мэйуиду. Ее здоровая, блестящая шерсть смешалась с его тонкой и редкой, их лапы соединились, носы соприкоснулись, а глаза улыбались. Любой, кто увидел бы их сейчас — а Бичен был единственным свидетелем этой сцены, — понял бы, что это настоящие влюбленные. Возможно, самые странные и нежные и самые загадочные во всем кротовьем мире.

— Не приближайся к Бакленду, любовь моя, — сказала она, и в голосе ее прозвучала тревога.

— Куда угодно кроме, в прямо противоположном направлении. Давайте-ка посмотрим… так, так… есть!

Мэйуид оторвался от Сликит и раза два крутанулся на месте, а при слове «Есть!» указал на северо-запад.

— Что там такое «есть»? — поинтересовалась Сликит.

— Покой, и тишина, и река, и то, в чем больше всего нуждается Бичен, — ответил Мэйуид.

— Нам тоже нужен покой, — заметила Сликит.

— Госпожа! Прощайте! — И он исчез, издав напоследок смешок.

Несколько минут Сликит глядела ему вслед, потом, повернувшись к Бичену, сказала:

— Надеюсь, когда-нибудь Камень пошлет тебе такую любовь, какую нашла я.

— Кроты-летописцы Аффингтона давали обет безбрачия, — печально усмехнулся Бичен, — а я полагаю, что стал в некотором роде летописцем. Хотя, познакомившись по записям Спиндла с повадками в Аффингтоне, можно не без оснований считать, что не все летописцы были такими уж и безбрачными.

Сликит вздохнула и присела на землю.

— Я знаю все об обете безбрачия, — сказала она. — Как сидиму мне полагалось дать такой обет, и много лет я была целомудренной. Даже теперь, когда Мэйуид называет меня своей любовью, я вспоминаю иногда, что нарушила обет. Я думаю, что в те годы я увядала, сама о том не ведая. Но должна признаться, что после того, как я покинула Верн…

— С Мэйуидом, — вставил Бичен.

— …после того, как Мэйуид и я покинули Верн, все переменилось. Я могу вспомнить, что такое безбрачие, и, как ни странно, могу представить себе, как возвращаюсь к нему, хотя никогда бы по доброй воле не сделала этого. Я так много узнала с Мэйуидом, хотя, наверное, мы должны казаться странной парой.

— Не более странной, чем любая другая пара, когда узнаешь их поближе. Я имею в виду, что моя мать и Триффан не очень-то подходят друг другу, не правда ли?

Засмеявшись, Сликит сказала:

— Если бы тебя сейчас могли слышать последователи Камня! Они вряд ли ожидают таких речей от Крота Камня!

— «Крот Камня»! У меня нет никакого желания быть не собой, а кем-то другим — этому учили меня и Триффан, и Фиверфью. Они-то определенно не давали обет безбрачия. И мой отец, Босвелл, если только он был моим отцом…

— Если? — переспросила Сликит.

— Видишь ли… — немного виновато пояснил Бичен, — Фиверфью никогда об этом не говорила. Но если он был моим отцом, то едва ли он давал обет безбрачия!

— Фиверфью не хотела об этом говорить, но ведь там был еще и Бэйли.

— Единственное, что Бэйли помнит, — это свет Камня и то, что мой отец… Босвелл звал Фиверфью.

— Ты действительно не хочешь давать обет безбрачия, не так ли? — спросила Сликит.

— Ну, я хочу сказать, что… в общем… нет! — заявил Бичен и снова стал совсем юным.

Она снова засмеялась, дружески потрепав его по плечу:

— Если о тебе когда-нибудь будут писать — а это непременно случится, мой дорогой, — уверена, об этом они не напишут. Они захотят, чтобы тебя считали чистым. Я скажу одну вещь о Господах Слова: они никогда не давали себе труда притворяться относительно безбрачия, и это было единственное, в чем они не лукавили!

— Видишь ли, — серьезно продолжал Бичен, все еще погруженный в свои мысли, — большинство кротов, которых я встречал, имеют возлюбленных или жен, а у некоторых есть детеныши. И я чувствую, что у них есть что-то, чего я не понимаю. — У Бичена был до смешного озадаченный вид, но Сликит чувствовала, насколько все это для него серьезно. Она вспомнила слова Триффана, что Крот Камня прежде всего «только крот» и должен им быть, чтобы тронуть сердца других кротов. И только затем он — Крот Камня.

— Ты знаешь много такого, чего не понимают они и к чему их нужно вести, точно так, как ты вел нас с Мэйуидом через Грот Темных Созвучий в Данктоне, — сказала Сликит.

Увидев, что от ее слов боль в сердце Бичена не унимается, она добавила:

— Крот, в тот момент, когда я встретила Мэйуида в Верне, я в последнюю очередь думала о любви и браке. Я и не мечтала, что это произойдет. Кто-то мечтает об этом и ищет это всю жизнь, но никогда не находит. Когда ты был в долине, то говорил многим, что крот не должен искать то, чего у него нет: нужно терпеливо ждать и верить, что Камень даст ему то, в чем он нуждается, когда будет нужно. Если суждено, чтобы к тебе пришла любовь, она придет.

— Я это знаю, — тихо сказал Бичен. — Я так верю в это. Однако иногда я ощущаю такое томление… Помнишь крота Поплара и его семью, которую он так старался защитить? Как много у него есть, как много! Конечно, брак и дети — самый большой дар кроту от Камня. Ведь не каждому дано выбрать безбрачие или стать летописцем или сидимом. Но когда кроты прикасаются к своему собственному малышу, тогда, если у них есть глаза, чтобы видеть, и сердце, чтобы чувствовать, они познают уязвимость и силу самой жизни. Как может крот, который прикоснулся к своему детенышу, причинить кому-то вред? Как может он не ощущать любовь ко всем вокруг? Вот в этом-то и кроется Безмолвие.

— У меня никогда не было своих собственных детенышей, — сказала Сликит, понурившись.

— Но ты выбрала другой путь к Безмолвию, и кроты, которых ты знала, помогли тебе в этом. И в любом случае — ты вырастила двух малышей Триффана, а это ничуть не хуже.

Взгляд Сликит потеплел от любви при этих воспоминаниях.

— Уорф и Хеабелл. Я сама их так назвала.

— Иногда мне кажется, что они мне брат и сестра, а я никогда их не встречал.

— Был и третий, — мрачно произнесла Сликит. — Я видела его своими собственными глазами.

— Я знаю, — сказал Бичен. — Я это хорошо знаю. Да поможет им всем Камень.

— Да, — вздохнула Сликит, — и моей Госпоже Хенбейн тоже. А что касается Поплара, которого ты упомянул, вспомни, как много дал ему ты, Бичен.

Они умолкли, задумавшись, затем Бичен сказал:

— Сликит, тьма, которую чувствуют многие, наступает. Часто я боюсь, что у меня не хватит сил для того, что мне предстоит совершить. Я вижу, как вы с Мэйуидом любите друг друга, и чувствую, что, когда наступит тот неизвестный момент в будущем, которого я так боюсь, меня укрепила бы такая любовь, как ваша.

— Ну что же, Бичен, — с теплотой произнесла Сликит, — я могу с уверенностью сказать вот что. Если к тебе придет любовь, такие мрачные мысли улетучатся сами собой! Во всяком случае, если она будет такой, как у нас с Мэйуидом. — Она взглянула в том направлении, куда ушел Мэйуид и спросила: — Как ты думаешь, он в безопасности?.. Я имею в виду…

Теперь пришел черед смеяться Бичену.

— Можно не сомневаться, что крот, который провел Триффана в Верн и вывел тебя оттуда, сможет вполне благополучно прогуляться в этих местах. Именно этим он занимается всю свою жизнь.

❦

Место, на поиски которого отправился Мэйуид и в котором они втроем могли бы найти покой и уединение, становилось все нужнее с каждым днем. Кроты непрерывно искали общества Бичена, и он никогда не оставался наедине с собой.

Но теперь часто чувствовалось, что назревает недовольство определенной части кротов, грозящее скандалом, которого Бичен не желал, но все же не мог избежать. И вот вскоре после того, как ушел Мэйуид, а Бичен все еще выступал во Фрилфорде, произошла небольшая, но неприятная стычка с группой из трех кротов, которых остальные считали последователями Камня. Вид у них был воинственный, но сначала они держались в тени, в задней части грота, где собирались кроты. Никто не знал, кто они такие, но это никого не беспокоило. Такие кроты появлялись на собраниях и раньше, поскольку Бичен всегда приглашал всех, кто хотел его послушать. Последнее время один такой крот, похожий на грайка, появлялся на сборищах, словно следуя за Биченом по пятам. Никто не знал, кто он и откуда. Он по большей части молчал, и коль скоро явно мог за себя постоять, ни у кого не возникало желания заговорить с ним. Как-то он задал вопрос об исцелении, а также о том, каких кротов не допускают к Камню, и Бичен четко ответил, что все будут тепло приняты и никому не откажут в исцелении.

Этот крот находился в толпе на последней встрече Бичена во Фрилфорде, когда имел место неприятный инцидент, напомнивший многим о грубой реальности Слова. К концу встречи три крота стали прерывать Бичена выкриками и пытались сбить его с толку. Они насмехались над ним и сулили, что Слово ударит по камнепоклонникам.

Два самых рослых последователя Камня пытались увещевать их, но в ответ получили одни удары, и Бичену пришлось их утихомиривать, чтобы не возникло драки. К концу встречи он подошел к этим троим в сопровождении Сликит и еще нескольких кротов. Троица принялась осыпать Бичена бранью, упирая на то, что он проповедует против Слова. Между ними и несколькими последователями Камня завязалась потасовка, и самого Бичена слегка потрепали и оцарапали бок, хотя он не нанес ни одного удара. Когда он упал, один из последователей был серьезно ранен. Поскольку Бичен сейчас не мог их сдерживать, другие последователи были склонны отомстить за него. Казалось, эта стычка перерастет в настоящее побоище, — видимо, этого и добивались те трое.

Именно в этот трудный момент незнакомый крот, следовавший за Биченом с собрания на собрание, выступил вперед с властным видом и, раздавая удары направо и налево, разнял сцепившихся кротов. Затем он со смехом напомнил им, что день был долгим и что горячим головам не повредил бы холодный ноябрьский воздух. Трое драчунов покинули зал, и покой был восстановлен.

Оказавшись рядом с этим кротом, Бичен пристально на него посмотрел:

— Чего ты хочешь, крот? Почему ты следуешь за мной, не говоря ни слова?

— Камень — для всех кротов?

— Да.

— Даже для тех, кто другой веры?

— Камень выслушает, всех кротов, которые попытаются говорить правду, — ответил Бичен. — Пришли своего друга ко мне.

— Откуда ты знаешь, что я пришел не ради себя?

— Это видно по твоей позе, крот, и я вижу всего тебя так же ясно, как свою собственную душу. Пришли своего друга ко мне. Скажи, чтобы он не боялся.

— Я постараюсь привести его, — почтительно произнес крот.

Когда он ушел, Бичен посмотрел ему вслед и прошептал:

— Страх правит кротовьим миром, Сликит, — страх, а не любовь. Я чувствую страх во всех кротах вокруг себя, и именно от этого я так жажду отдохнуть.

— Пойдем отсюда, Бичен, — попросила Сликит.

— Иди, скройся на время, Крот Камня, — поддержали ее другие последователи. Потому что после того, как с трудом удалось предотвратить драку, страх поселился в сердцах кротов. Впервые за все время странствий Бичена в долине ощущение опасности, которое так давно носилось в воздухе, приняло осязаемую форму в виде крови, бежавшей из ран Бичена.

— Мы должны на какое-то время удалиться в уединенное место, — сказала Сликит. — Пусть тут все уляжется. Так будет лучше для последователей Камня.

Бичен согласился и решил отправиться в Гарфорд — небольшую систему к юго-западу от Фрилфорда. Однако, когда он уже собирался уходить, подошел последователь и предупредил его, что гвардейцы из Файфилда услышали о его приходе и выслали патрули.

— В Файфилде многое изменилось, и три важных крота пришли из этого ужасного Кумнора. Ходят странные слухи. Некоторые говорят, что начинаются новые гонения, а другие — что последователи Камня могут свободно исповедовать свою веру.

— Ну что же, если начинаются гонения, мы можем лишь довериться нашей вере, а если нам предоставят свободу, будем проповедовать то, во что верим. Я иду в Гарфорд, потому что меня туда позвали. Однако расскажи мне об этом Кумноре. Ты назвал его «ужасным», и мне хотелось бы о нем услышать.

— Это не такая большая система, как Файфилд, но у него намного худшая репутация среди последователей Камня из-за Уорт. Это элдрен, которая управляет Кумнором. Она была элдрен Файфилда, но Вайр понизил се в должности, переведя в неприметный Кумнор.

— Я слышал об Уорт от Букрама в Сандфорде. А за какой проступок ее понизили в должности?

— За избыток рвения, с которым она наказывала кротов Слова, не выполнявших ритуалы Слова и пренебрегавших молитвами. А также за излишнюю жестокость к последователям Камня, имевшим несчастье угодить ей в лапы. К тому времени к последователям Камня стали относиться мягче и терпимее. Такие, как Уорт, стали мешать, и их начали отправлять туда, где они причинили бы меньше вреда.

— Кто такая Уорт? — спросил Бичен.

— Ну, Крот Камня, я же сказал, что она…

— Нет, крот, она нечто большее… Уорт. Действительно ли я впервые услышал это имя от Букрама? Уорт. Знаешь, Сликит, когда я произношу это имя, мне хочется, чтобы здесь был Букрам. По-видимому, страх заразителен.

— Бичен…

— Пойдем, нам нужно в Гарфорд, у нас много работы.

❦

Через два дня после того, как они попали в Гарфорд — славную систему, расположенную на холме над лугами, где последователи Камня, как обычно, жаждали послушать проповеди Бичена, — сообщили, что приближаются четверо гвардейцев. Возникла паника, но Бичен всех успокоил, сказав, что продолжит встречу — грайки не причинят вреда ни ему, ни им.

Грайки появились, когда Бичен выступал. Несмотря на протесты Бичена, последователи Камня окружили его, хотя многие были напуганы.

— Есть ли среди вас крот по имени Бичен? — спросил грайк, который, вероятно, был начальником. — Каменный придурок, который читает проповеди в этих местах?

Бичен попросил последователей пропустить гвардейца, а когда тот приблизился, сказал, что его имя Бичен, а что касается Каменного придурка, то Камню судить, так это или нет.

— Возможно, — сказал гвардеец, с явным презрением оглядывая пестрое сборище последователей. — Меня зовут Хэйл, я старший гвардеец Файфилда. Ты должен пойти с нами в Файфилд. Тебе гарантируется безопасность на входе и на выходе.

— Это ловушка! — выкрикнул один из последователей.

— Он так шутит! — сказал другой.

Выражение лица гвардейца осталось бесстрастным.

— Какие тут шутки. По какой-то причине наши новые сидимы хотят встретиться с последователем Камня. Было упомянуто имя Бичена, и нам не пришлось долго его искать. Он довольно-таки известен.

— Но он не такой дурак, чтобы пойти с тобой, гвардеец Слова! — воскликнул последователь.

Гвардеец мрачно усмехнулся:

— Мне начхать, пойдет он или нет. Я в любом случае не собираюсь его заставлять. Посланы и другие — они должны найти таких же Каменных придурков, и кто-нибудь из них пойдет.

— Нет, крот, — вдруг вмешался Бичен, — хватит и одного. Пойдет только один. Им буду я. — Он говорил спокойно, и все вокруг замерли.

— Приятно быть уверенным в себе, не так ли? — заметил Хэйл.

— Чего хотят ваши сидимы от последователей Камня? — спросил Бичен.

Гвардеец пожал плечами.

— Полечить их от глупости, — пробормотал один из его подчиненных.

— Заткнись, — рявкнул Хэйл. — Новый Господин Слова издал указ, чтобы с кротами Камня беседовали, прислушиваясь к их нуждам. Вот все, что мне сказали…

Его голос потонул в одобрительных восклицаниях.

— Должно быть, эта кровавая Хенбейн умерла! — выкрикнул какой-то крот. — И пусть она сгниет в Верне, откуда явилась.

Бичен взглядом утихомирил толпу.

— Как имя нового Господина? — спросил он.

— Он еще не Господин, — негромко сказал один из гвардейцев Хэйлу. — Говорят, его еще не ввели в должность.

— Вот тут мой хорошо осведомленный друг говорит, что он пока не Господин, — сказал Хэйл. — Однако, каков бы ни был его титул, могу сказать, что его зовут Люцерн.

— Хенбейн умерла… — прошептала Сликит. Вид у нее был потерянный. — Значит, ее детеныш Люцерн…

Протянув лапу, Бичен прикоснулся к Сликит.

— Я пойду в Файфилд, — сказал он, — и эта кротиха, Сликит, пойдет со мной, но больше никто. Больше… никто. — Он дважды подчеркнул это слово, и взволнованные, расшумевшиеся кроты покорно отступили. Хэйла это, по-видимому, удивило, словно он не ожидал, что у Каменного придурка такая власть над кротами.

— Мы идем прямо сейчас, — сказал Бичен.

Хэйл взглянул на Сликит один раз, потом второй, как это часто делают кроты. Несмотря на возраст, у нее все еще была властная осанка.

— Ну что же, мне безразлично, кто пойдет, хоть все, при условии, что они не будут тащиться слишком медленно. Вам обеспечен безопасный вход и выход.

— У вас будут неприятности, если это не так, — пригрозил один из наиболее рослых последователей.

— Спокойно, крот… — предостерегающе произнес Хэйл, но обращался он к своему собственному гвардейцу, враждебно смотревшему на этого последователя. — Пошли, Каменный придурок, вперед, — обратился он к Бичену, явно не желая дальнейших осложнений.

— Не бойтесь, — обратился Бичен к кротам Гарфорда, — так велит Камень. Оставайтесь здесь, молитесь, поблагодарите Камень, если эта новость — правда. Будьте осторожны.

Затем Хэйл увел Бичена и Сликит, и они направились в Файфилд.

На следующий день, когда они подходили к Файфилду, старший гвардеец вдруг сказал:

— Крот, ты действительно будешь в безопасности.

— Я это знаю, — миролюбиво сказал Бичен. — За себя я не беспокоюсь, но кроты, которые со мной…

— Она тоже будет в безопасности.

— А другой?

— У тебя нет других.

— Один меня ждет, — возразил Бичен.

— До чего же странный тип, — прошептал один гвардеец другому. — Сдается без борьбы, идет с нами покорно, как слизень, ничего не боится, я специально к нему приглядывался. А теперь еще болтает о каком-то кроте, поджидающем его, которого мы не видим.

Когда они добрались до Файфилда и их остановили у первого входа, а потом пропустили, Бичен сказал:

— Тут неподалеку есть последователь Камня.

Один из гвардейцев, дежуривших у входа, сказал:

— Здесь нет последователей Камня, приятель, просто…

— Он здесь, — заявил Бичен.

— Хорошо, — вмешался Хэйл. — Вы кого-нибудь недавно впускали?

— Только одного. Он в камере. Это тот идиот..

— Всего один?

— Да.

— Приведи его сюда. Да побыстрее! — отрывисто приказал Хэйл.

— Ты будешь не очень-то доволен.

— Веди его, — снова приказал Хэйл.

Гвардейцы, которые явно боялись Хэйла, поспешили прочь и скоро возвратились со своим пленником. Он был огромный и свирепый. Увидев его, Сликит с облегчением вздохнула.

— Гвардеец Букрам, какого черта ты тут делаешь? — спросил изумленный Хэйл. Повернувшись к Бичену, он спросил: — Ты имел в виду вот этого крота?

— Он может сам ответить, — сказал Бичен.

Букрам стоял перед ними с гордым видом. Его исцеленные раны уже заросли шерстью.

— До этой минуты я не был уверен, — промолвил он, не сводя глаз с Бичена. — Но теперь я знаю, меня привело сюда не Слово, а сам Камень!

— Добро пожаловать, Букрам, — обратился к нему Бичен. — Теперь нас трое, и у нас есть цель — вернуть веру в Камень в эту древнюю систему. Нам не причинят вреда.

— Я думал, мы тебя больше не увидим, Букрам, — заметил Хэйл, с удивлением глядя на его исцеленное тело.

— Ты правильно думал. Я не тот крот, которого ты знал, — сказал Букрам.

— Гм! — произнес Хэйл. — Все же должен заметить, что эта религия пошла тебе на пользу. Когда я видел тебя последний раз, ты пытался убить сразу трех гвардейцев, да еще Уорт в придачу, и тебе это почти удалось. Больше не будешь дебоширить, а? — Он повернулся к дежурным гвардейцам: — Кто-нибудь еще приходил?

— Насколько нам известно, нет.

— Ну что же, мне кажется, что этого вполне достаточно! Куда нам идти?

— К Камню. Так сказали сидимы.

— К Камню! — воскликнул Хэйл. Потом, качая головой и ворча себе под нос на ходу, он повел трех кротов вверх по склону, к Файфилдскому Камню, а его гвардейцы замыкали шествие.

Глава двадцать первая

Файфилд — это наименее примечательная из Семи Древних Систем. Ее происхождение связано с теми давними временами, когда Аффингтон стал духовным центром кротовьего мира. Она была родной системой для нескольких Священных Кротов. В Файфилде сильны были традиции поклонения Камню, и там очень трепетно относились к легендам и сказаниям о Камне.

Говорят, здесь находилась первая библиотека рукописей, так как, несомненно, именно в этой системе родился крот-летописец Одли, который был создателем Системных Реестров». Он много путешествовал и, пока его не избрали Священным Кротом, жил в Файфилде. Однако при окончательном переселении Одли в Аффингтон библиотека великих текстов, созданная им в Файфилде, была перенесена в Священные Норы. Там она и оставалась в неприкосновенности, пока при Хенбейн грайки не разгромили Аффингтон.

Файфилд находится на известняковом хребте, достаточно высоком и могучем, чтобы повернуть Темзу на север. Только в Данктоне она прорывается снова на юг. По масштабам Верна или Шибода этот хребет всего-навсего холм, но он защищает такие системы, как Файфилд, от затопления водами Темзы. Хотя почва здесь суховата, в ней много червей.

Самый большой интерес представляют древние тоннели Файфилда, построенные со знанием дела. Под их закругленными сводами ощущается аромат прошлых веков, когда кроты боялись Камня больше, чем друг друга, и относились к старейшинам системы с глубоким почтением.

Хотя в средние века был краткий период, когда тоннели продлевали на запад, Файфилд никогда не был большой системой. Старый Файфилд, его первоначальный центр, был старым уже тогда, когда кротам древних времен, основавшим впоследствии большинство систем, еще не пришло в голову их создать.

Чума, приход которой отмечает начало наших Хроник, опустошила Файфилд, и эта система была бы давно забыта, если бы не обратила на себя внимание грайков своей принадлежностью к Семи Древним Системам. Кроме того, каким бы скромным ни было это место, тут находился Камень редкого могущества. Он высился прямо над центральным гротом общины Файфилда, одна из стен которого была образована его основанием, находившимся под землей.

Естественно, грайки обходили стороной самую древнюю часть системы, так же как избегали Камней в других Древних Системах, оккупированных ими, например в Эйвбери и Роллрайте. Они предпочитали западную, более новую часть системы и не только завалили тоннели, которые вели в Старый Файфилд, но и вырыли новые тоннели прямо по периферии старых. Таким образом они пытались объединить систему вокруг нового центра.

Была еще одна, более серьезная, цель такой обширной реконструкции, лишь частично удавшейся. Грайки хотели изолировать самый центр Старого Файфилда, чтобы ни один крот больше никогда не вошел в его тоннели. Даже сейчас нет убедительного объяснения, почему грайки так хотели вычеркнуть из истории даже память об этих тоннелях и о Камне, возвышающемся над ними. Однако в Файфилде широко распространялись слухи об удивительно изощренной, гнусной и неоправданной жестокости, чинимой с момента прихода грайков, хотя они и подавляли эти слухи*.

(* Страшная правда, скрывавшаяся за этими упорно ходившими слухами, открылась только после экспедиции Фьюла из Тулвика, которая провела раскопки. Его записки по этому вопросу сейчас хорошо известны, хотя противоположная точка зрения высказана в работе крота Слова Нодблейла из Кэннока. — Прим, автора.)

По-видимому, Бичену было известно о слухах еще до того, как он попал в Файфилд. Однако, если это было не так, возможно, пока Хэйл торопил его и других на встречу с тройкой, Букрам успел сообщить ему на ухо, что означают странные завалы и неожиданные повороты в тоннелях, где они проходили.

Это объясняет несговорчивость и непримиримость Бичена при его первом разговоре с тройкой кротов Слова.

Эта встреча проходила в невыразительном гроте общины, который создали грайки в части системы, названной Западным Файфилдом. Сюда-то и вел их Хэйл.

В гроте было много кротов, тут царила атмосфера беспокойства и возбуждения. Здесь уже находились три других последователя Камня — кроты, доставленные откуда-то с юга, с дороги на Бакленд.

У них не было никакого желания попасть в Файфилд, и они представляли собой печальное зрелище. Эти кроты не верили ни одному слову из обещанного им, а именно что им позволят невредимыми выбраться из Файфилда и что новые сидимы, только что прибывшие сюда, просто хотят побеседовать с ними. Последователям не причинили вреда, но они со все возрастающей тревогой смотрели, как в грот прибывают новые кроты Слова — гвардейцы, элдрены со своими помощниками и, наконец, сидимы.

Тройка, прибывшая с севера, не собиралась руководить, а просто стояла в конце грота, приняв величественные позы, и это тоже вызывало волнение.

— Как мне только что сообщили, Каменный придурок собирается присоединиться к нам для дружеского обмена мнениями, — вкрадчиво заговорил один из сидимов. — Пока он не появился, я предлагаю тем, кто не знает друг друга, познакомиться. Да, мне кажется, это неплохая идея…

Завязались разговоры, хотя и несколько принужденные, так как все присутствующие уже были осведомлены о том, что тройка с севера составляет отчет непосредственно для нового Господина. Кроты чувствовали, что за ними молча, бесстрастно наблюдают.

Кроты, собравшиеся на эту странную встречу, делали отчаянные попытки вести себя так, чтобы произвести на тройку самое выгодное впечатление, продемонстрировав свой ум, набожность и рвение. Поскольку у каждого было свое представление о том, как этого достичь, вначале было настоящее столпотворение. Некоторые громко молились Слову, другие становились в позу медитации, третьи громко рассуждали о своей любви к Слову, а кое-кто подходил к последователям Камня и оскорблял их. К счастью, трем дюжим гвардейцам приказано было охранять последователей, пресекая насилие. Временами казалось, что само присутствие последователей озлобляет толпу.

Ожидание Каменного придурка затянулось дольше, чем рассчитывали. Шум смолк, собравшиеся теперь переговаривались шепотом. В основном обсуждали тройку и ее цели.

Судя по всему, это были важные кроты. Элдрен Файфилда, Смок, даже сейчас в почтительной позе стояла возле них, хотя явно была не в духе. Сюда они прибыли всего несколько дней назад из Кумнора, где, по слухам, Уорт произвела на них благоприятное впечатление своей преданностью Слову.

Смок, менее фанатичная, чем Уорт, просто повиновалась их приказаниям и предоставила в распоряжение сидимов свою систему и гвардейцев, а также послала за последователями Камня.

— Там есть один, по имени Бичен, многие ему сочувствуют. Я сама собиралась его послушать. Сейчас он в Гарфорде, который недалеко отсюда… Есть и другие, которых мы всегда можем отыскать.

Итак, за последователями Камня послали. А пока что тройка, возглавляемая суровым и аскетичным молодым кротом, Тенором из Нидда, начала опрашивать старших чинов, желая узнать все, что касается Камня. Каждая беседа заканчивалась предостережением, что до приказа самого Господина Люцерна (новость, что Хенбейн смещена, пришла еще в сентябре) последователей Камня ни под каким видом нельзя трогать. Гвардейцам это трудно было переварить, поскольку им доставляло большое удовольствие время от времени устроить набег и немного потрепать последователей Камня. Однако Генор дал это указание таким угрожающим тоном, что ни у кого не осталось сомнений: наказание будет суровым.

Гарнизон Файфилда понятия не имел, каковы намерения сидимов. Однако, когда было объявлено, что состоится дискуссия с последователями Камня и что старшие чины могут присутствовать, в грот общины набилась большая толпа. Вид презренных последователей исторг у некоторых оскорбительные замечания в их адрес, однако взгляда глаз-бусинок Тенора и присутствия трех дюжих гвардейцев было достаточно, чтобы дальше этого не пошло.

Время от времени Тенор, наклонившись к элдрен Смок, кивал в сторону какого-нибудь крота в толпе, — вероятно, спрашивал его имя. Шепот, быстрый взгляд — и запись на память. Неудивительно, что атмосфера в зале становилась все более напряженной, а у последователей Камня был испуганный вид и шкуры их потемнели от пота.

Затем все стихло, и гонец, смиренный крот, один из немногих оставшихся коренных жителей Файфилда, вошел и что-то прошептал на ухо Тенору, а тот в свою очередь — коллегам. Судя по всему, скоро должен был появиться этот Каменный придурок.

❦

Вот перед такой напряженной и замершей в ожидании аудиторией спустя несколько минут предстали Бичен, Сликит и Букрам, которых ввел Хэйл. Вероятно, они представляли собой странное, но внушительное зрелище, с точки зрения кротов Слова: немолодая, но очень стройная и изящная Сликит, имеющая к тому же властный вид; Букрам, исцеленный от чумы, которого многие здесь давно знали; и, что всего удивительнее, — последний из вошедших, молодой Каменный придурок, красивый, здоровый, открытый и отнюдь не жалкий.

— Добро пожаловать, — обратился к ним Тенор, когда они вошли и устроились рядом с тремя другими последователями. — Мое имя — Тенор из Нидда, я сидим, прошедший обряд посвящения перед Скалой Слова. Нас прислал сюда Господин Слова Люцерн с самыми мирными намерениями. В последующие месяцы мы будем заниматься тем же, чем уже занимались, то есть будем обсуждать с истинными последователями Камня природу их жалоб и опасений и попытаемся понять их сомнения относительно Слова.

Тенор говорил хорошо, четко и любезно. В его словах была какая-то убаюкивающая рассудительность. Повернувшись к своим коллегам, он представил их — сидима и могучего гвардейца, имена которых теперь уже забыты.

— А это элдрен Смок, — заключил Тенор с учтивой улыбкой. — Я благодарен ей за любезность, которую она проявляла к нам в эти дни. Уверен, что Слово ею очень довольно.

Смок сделала вид, что ей безразлична эта похвала, и, подавшись к Тенору, что-то прошептала ему, указывая на Букрама.

— В самом деле? Да… Насколько я понимаю, ты — некто Букрам, бывший гвардеец, а теперь ренегат Слова.

По толпе прошел сердитый шепот. Букрам улыбнулся и, пожав плечами, сказал:

— Я не знаю, что это за «гад» такой, но если вы хотите сказать, что я раньше верил в Слово, а теперь — в Камень, то вы правы. Это самое лучшее, что со мной когда-либо случалось.

Снова в зале зашептались. Такая откровенность, остающаяся безнаказанной, была неслыханна, и если новый порядок в Верне собирался идти вот таким путем — да поможет им Слово. Однако в поведении Тенора чувствовалась какая-то угроза, которая утешила всех. А самые проницательные решили, что, судя по самоуверенному выражению лица Смок, за всем этим что-то кроется.

— Мы не знаем твоего имени, крот, — обратился Тенор к Сликит.

Этот вопрос часто обсуждали Бичен, Сликит и Мэйуид — называть ли свои настоящие имена. Они решили, что надо называть, поскольку имя крота удостоверяет его личность для других и лгать на этот счет — с какими бы благими намерениями это ни делалось — значит ронять свое достоинство. Однако во время всех этих споров они представить себе не могли, что их спросит об этом сидим.

— Сликит, — смело сказала Сликит, — из Данктонского Леса.

Это также вызвало шумок в зале. Сликит часто задумывалась и на эту тему и пришла к мысли, что поскольку она впервые обнаружила свои истинные чувства к Камню в Данктоне во времена Хенбейн, то на законном основании может заявить, что родилась — заново родилась! — именно там.

Сидим никак не прореагировал на ответ Сликит; даже если он знал, что при Госпоже Хенбейн состояла сидим Сликит, то не подумал, что это она и есть.

— А ты, значит, Бичен, или, как говорят в этих краях, Каменный придурок.

— Крот, — холодно сказал Бичен, которого ничуть не смягчила притворная вежливость Тенора, — что, по-твоему, должны делать последователи Камня в системе, залитой кровью? Как нам жить в тоннелях, где еще слышатся крики умирающих кротов?

Если бы сидим Тенор не сжал губы, было бы совсем незаметно, что эти слова рассердили его. В глазах у него сохранилась любезная, хотя и фальшивая улыбка.

— Крот, — решительно сказал он, — мы никуда не продвинемся…

— Да, не продвинемся! — твердо заявил Бичен, отвернувшись от Тенора, чтобы его могли видеть собравшиеся. И что же они увидели? Не жалкого последователя Камня, каким его всегда изображали элдрены и сидимы, и не обезумевшего Каменного придурка — из тех, над которыми они насмехались. Нет, перед ними стоял крот, в котором чувствовалась подлинная сила, и смотрел на них так, что они не могли оторвать от него глаз, ожидая, что он скажет.

— Нет, мы никуда не продвинемся по этому пути.

Тенор снова попытался овладеть собранием и сказал:

— Но, крот, я…

— И по этому пути тоже! — воскликнул Бичен, отворачиваясь и от Тенора, и от собравшихся кротов и указывая правой лапой на троих последователей Камня, которые безмолвно наблюдали за происходящим. Да и все остальные хранили молчание, потому что никогда в своей жизни не видели, чтобы сидим, грайки и гвардейцы смутились под взглядом какого-то крота, к тому же еще и камнепоклонника.

— Кто эти кроты? — загремел Бичен. Затем он приблизился к ним, и обескураженные гвардейцы отступили. Глаза его блестели, как солнечные лучи, отразившиеся в лужице между корнями дерева. Затем Бичен повернулся к трем последователям и сказал уже гораздо тише, с любовью в голосе: — Кто эти кроты?

Потом он протянул к ним лапы, и они дотронулись до него и удивленно прошептали:

— Кто ты такой? Кто?

Улыбнувшись, Бичен сказал:

— Уходите отсюда, не бойтесь. Никто вас не тронет, пока я здесь. Уходите сейчас и расскажите об этом. Скажите, что вы пришли в пораженный Файфилд в страхе, а когда уходили, страх вытеснила гордость за себя.

Было тихо, никто не осмеливался произнести ни слова. Три последователя Камня посмотрели сначала на гвардейцев, приставленных к ним, потом на тройку, возглавляемую Тенором, потом еще раз на Бичена, и взгляд их был полон благоговения.

— Разве они не свободны и не могут уйти? — воскликнул Бичен, внезапно снова поворачиваясь и глядя прямо в глаза Тенору. — Свободный вход, свободный выход — так сказали и нам, и им. Это было сказано самим Словом! Итак, Тенор из Нидда, прошедший обряд посвящения перед самой Скалой, посмотрим-ка, насколько правдиво твое Слово. Пусть они уйдут отсюда, они тут ни при чем!

Тенор, у которого теперь был яростный вид, кивнул, и три последователя повернулись и бегом кинулись из грота.

— Нет, кроты, ступайте не как преступники и изгнанники, а как кроты, рожденные свободными, которые могут идти, куда их направляет Камень. Идите спокойно и горделиво.

— Что нам сказать последователям Камня, которых мы встретим? — спросил один из них Бичена, когда они беспрепятственно дошли до выхода.

— Скажи им, что Крот Камня пришел в кротовий мир, пусть готовятся. Скажи, чтобы они жили мирно и любили всех кротов, независимо от того, верят ли те в Слово или в Камень. Пусть они протянут всем лапу, как я сейчас протяну этому кроту!

И с этими словами Бичен быстро вышел вперед и сделал то, на что не осмелился бы даже последователь Слова: дотронулся до плеча Тенора.

— Идите! — повторил Бичен, и они пошли, медленно и с достоинством, и, уже находясь в тоннеле, оглянулись, чтобы бросить прощальный взгляд на Бичена.

Они шли так медленно, словно им не хотелось покидать его. Бичен отступил от Тенора и двух его коллег, которые были совершенно ошарашены внезапным ходом встречи. Несколько гвардейцев, судя по всему, уже пришли в себя и подались вперед, так что Бичен со своими спутниками оказался со всех сторон окруженным кротами, жаждавшими их крови.

Все это произошло в считанные минуты. Толпа начала угрюмо ворчать, и это напоминало опасный и зловещий звук, который издает стена града, надвигаясь на крота в голом лесу.

— Мы просили тебя рассказать нам о Камне! — сказал Тенор, изо всех сил стараясь восстановить свое достоинство. — Нам неинтересно наблюдать, как ты показываешь когти, орешь и стараешься выставить на посмешище кротов, которые хотят… хотят послушать тебя и побеседовать с тобой.

Генор говорил все тише и медленнее, и улыбка вернулась на его лицо, правда несколько натянутая.

— Мы хотели послушать тех кротов, которых ты отослал, мы…

Тяжело дыша, Бичен уткнулся носом в землю. Казалось, он совсем не слышит Тенора. Бока его блестели от пота и дрожали, и вдруг показалось, что он сейчас даже более жалок, чем самый несчастный, загнанный крот.

— Здесь есть крот, который во мне сомневается, — сказал он, снова отворачиваясь от Тенора, который смотрел на Бичена так, словно тот был сумасшедшим. Другие тоже могли бы так подумать, если бы к ним не был обращен завораживающий взгляд Бичена, который не мог видеть Генор.

— Она делает мне больно, — сказал Бичен, произнеся слово «больно» так, словно ему действительно было больно. Во взгляде его было страдание. Но трудно было сказать, куда он смотрит, так как голова его тряслась. — Она сомневается во мне и делает мне больно, и она сейчас здесь, среди вас. Она ненавидит то, что больше всего любит. Камень, исцели ее сейчас, покажи ей свою любовь! Она делает мне больно….

Слезы текли из глаз Бичена, а у него за спиной Смок настойчиво шептала Тенору:

— Это надо прекратить! Сидим Генор, так не может продолжаться…

И тут Бичен внезапно освободился от страданий, которые испытывал. К нему подошли Сликит и Букрам; Букрам положил ему на плечо свою большую лапу, и измученный Бичен прислонился к нему.

— Ты будешь мне нужен, Букрам, очень нужен. Не оставляй меня.

— Ни за что, никогда, — прошептал Букрам. — Покажи мне крота, который делает тебе больно.

— Ее больше нет, она ушла, однако, когда ты будешь готов, ты ее увидишь.

Повернувшись к Тенору, Бичен сказал:

— Сидим, я честно пришел сюда, чтобы рассказать тебе о Камне. Я увидел крота с холодным взглядом, произносившего слова, в которых не было ни любви, ни правды, и Камень подсказал мне, что делать. Я говорил с тремя кротами, боявшимися тебя, и дал им мужество. Я говорил с кротом, сделавшим мне больно, и направил ее на путь, ведущий к Камню. Меня утешила Сликит, присутствовавшая при моем рождении, и поддержал Букрам — крот, который меня любит. Во всем этом ты мог видеть Камень.

— Крот, ты ничего нам не рассказал о Камне, совсем ничего, — заметил тот, что стоял рядом с Тенором.

— Все это просто фокусы и предрассудки прошлого, — проворчал другой.

— В чем заключается суть твой веры? — спросила Смок. — Скажи нам.

— Вы называете меня и кротов, подобных мне, Каменными придурками. Вы без конца насмехаетесь над последователями Камня, и они приходят ко мне за утешением из кротовьего мира, который вы держите в рабстве. Возможно, я глуп, но разве я говорил бы с ними, если бы они были глухи? Улыбался бы им, если бы они были слепы? А главное, слушал бы их, если бы они были немы? Нет, я не смог бы этого сделать. Я честно пришел сюда, чтобы встретиться с вами, но я безмолвен перед вашей глухотой, бессилен перед вашей слепотой и не могу услышать ваши пустые речи.

Я могу коснуться вас только таким образом. Однако мы еще встретимся. Придет день, когда вы увидите и услышите, словно снова стали детенышами, открытыми для света кротовьего мира.

А теперь так же, как те трое последователей Камня, мы тоже уйдем втроем. Мы пойдем к Камню Файфилда и помолимся за тех, чья кровь еще не высохла и чьи крики еще звучат в этой системе, захваченной кротами Слова.

Тенор из Нидда, пойдем к Камню вместе с нами, не бойся его. Давайте пойдем туда все. Вы послушаете мои молитвы, вспомните тех кротов, которые погибли, а затем вместе с другими последуете за мной в Кум-нор. На этом трудном пути вы узнаете о Камне больше, чем вежливо рассуждая тут до последней Самой Долгой Ночи.

С этими словами Бичен отвернулся от Тенора и сделал Букраму знак, чтобы тот отвел его к Камню. Когда собрание закончилось и все зашумели, он вышел из грота.

— Этот крот безумен! — сказали одни.

— Вот что с ними делает Камень! — говорили другие.

— Благословенное Слово, накажи этого нечестивца, этого труса! — просили некоторые, опустив нос в землю, прикрыв глаза и застыв, словно пораженные тем, что увидели.

— Если он идет в Кумнор, тем лучше, — сказал один крот другому. — Будь моя воля, я бы немедленно повесил его и ему подобных. Но не волнуйтесь, Уорт из Кумнора сделает это за нас.

В то время как Тенор с остальными сидимами, не раз потерпевшие от Бичена поражение в сегодняшней встрече, хмурясь и перешептываясь, неохотно последовали за ним, другие тоже вышли из грота, возбужденно переговариваясь.

И тут из тени выступила кротиха. По бокам у нее были два крота, крепкие и сильные гвардейцы.

— К Камню? — спросил один.

— Нас увидят, — проворчал другой.

— Мы последуем за ними на расстоянии, — решила кротиха, — причем очень осторожно. Я хочу посмотреть на этого крота у Файфилдского Камня.

— Тенору следовало убить этого ублюдка, — сказал первый гвардеец. >

— Да уж следовало.

❦

Бичен недолго оставался возле Файфилдского Камня. Судя по записи Сликит, пребывание там не доставило ему удовольствия, поскольку он все еще не остыл после сцены с Тенором. Букрам привел туда Бичена, и он недолго смотрел на этот древний неровный Камень. Дул влажный ветер. Казалось, он хочет сдуть на север все, на что натыкается, и даже саму землю. Ветер завывал и шумел в изгороди, утыканной колючками.

Генор с остальными шли позади Бичена и его спутников, и ноябрьский ветер ерошил их шерсть. Они как раз оказались в пределах слышимости, когда Бичен начал произносить молитву.

Но перед тем как прочитать ее, он сказал следующее:

— Здесь и неподалеку отсюда умерли кроты, мучась оттого, что были покинуты. Здесь и неподалеку отсюда Камень и тоннели дрожали от их криков. Давайте вспомним их и скажем эти слова, чтобы благодаря Камню или могуществу Слова те, кто погиб, смогли их услышать и узнать — они не одиноки и не покинуты.

Прими тех, чьи крики я слышал,

В свое великое Безмолвие;

Пусть они теперь отдохнут, пусть узнают покой.

Прими их, чтобы, когда подует ветер,

И покажется солнце, и снова сменятся времена года, Больше не слышались их крики.

Прими их в свое великое Безмолвие.

— Ты говорил о Слове, — заметила Сликит, когда Бичен умолк.

— Да, крот, говорил, — сказал Генор.

— Потому что здесь умерли также кроты Слова, Генор. Теперь ступай, крот. Защити себя. Помолись, потому что на тебе тьма!

Потом Бичен обернулся к Букраму и Сликит и, отряхиваясь, как крот, вылезший из грязной воды, в которой ему пришлось плавать, произнес:

— Мы отправляемся в Кумнор, который последователи Камня зовут ужасным, и пусть с нами идут все, кто хочет. Эти кроты Слова хотят что-нибудь узнать о Камне. Они узнают об этом не на словах, а на деле, и пусть туда идут все последователи Камня, которые могут. Пусть они вылезают из нор, в которых вынуждены прятаться, пусть испытают этого нового сидима, которого прислало Слово, пусть покажут свою веру!

Яростный ветер подхватил его призыв, а Бичен повернул на север, к Кумнору. Больше он не произнес ни единого слова, пока они не вышли из Файфилда.

Генор со своими спутниками повернул в тоннели Файфилда, и тогда откуда-то вынырнула кротиха, которую никто не видел. Вместе с двумя своими гвардейцами она наблюдала за Биченом.

— Последуем за ним? — спросил один.

Кротиха покачала головой.

— Мы уже видели достаточно, — сказала она. Затем оглянулась в ту сторону, куда ушел Генор из Нидда, и добавила: — Это он разрешил кощунство. Наша задача связана с ним, во имя священного Слова.

— Что затем, элдрен Уорт? — прошептал второй.

— Ну что же, крот, Слово пошлет нас обратно в Кумнор, и мы попадем туда раньше этого придурка, которого мы видели, и быстрее, чем летит ворон.

Они повернулись, и по траве, которую нещадно трепал ветер, пошли прочь.

❦

Ноябрьский ветер действительно был очень сильным, поверхность реки, протекавшей южнее Гарфорда, покрылась рябью, а обнаженные ивы бешено раскачивало над водой.

— Да, — прошептала Мистл, глядя на эту унылую картину, — я чувствую волнение и вижу свет, как иногда бывало со мной летом. О, Каддесдон, я уверена, он близко.

— Лучше бы он действительно был рядом, потому что тогда я бы наконец смог отдохнуть, оставить тебя с ним и продолжить путь в одиночестве и более спокойно.

— Но ты же не покинешь меня! Я имею в виду, если мы найдем его. Это было бы… было бы…

— Для одного из нас чудесно, Мистл, для другого катастрофично. Но я знаю, что ты хочешь сказать. Поскольку мы попали в эти места и встретили многих, которые рассказывают о Кроте Камня и говорят…

— Они говорят, что его зовут Бичен!

— …и говорят, что этот Бичен где-то поблизости… и всегда добавляют, что мы немного разминулись с ним… Сознаюсь, что я снова испытал волнение по поводу моей собственной миссии. Не думаю, впрочем, что ты помнишь, в чем она заключается!

— Отправиться в Каддесдон и начать там «что-нибудь», — быстро сказала Мистл.

— О! Да, верно. Я чувствую, что приблизился к пониманию того, что это такое.

— Каддесдон, Крот Камня реален, — страстно произнесла Мистл. — Я знаю, что он пришел ради нас, чтобы помочь нам. Я знаю, это так.

— Когда мы наконец догоним его, предупреждаю, ты будешь разочарована. Так что уж лучше мне остаться с тобой, чтобы у тебя рядом имелось плечо, на котором можно было бы выплакаться.

Она засмеялась и по-дружески хлопнула его, а он ее, и они повернули вверх по склону, направляясь в Гарфорд. Это была еще одна система из многих, которые они посетили в надежде найти наконец Крота Камня.

Со времени своей первой встречи к востоку от Эйвбери в июне, когда они приняли решение путешествовать вместе на север, к Данктонскому Лесу, Мистл и Каддесдон многое узнали друг о друге. А еще они научились благополучно пробираться через кротовий мир, оккупированный грайками.

Мистл быстро оправилась после их первой встречи, и ее робость и неуверенность в себе, вполне естественные для крота, который жил под гнетом Слова в Эйвбери, сменились уверенностью и ощущением важности своей миссии. Прошло совсем немного времени, и она стала лидером. Ее здравый смысл, способность принимать решения и выполнять их были качествами, которыми не обладал, но восхищался Каддесдон. Помимо ума и простой веры, Мистл отличалась еще непреодолимой тягой к Безмолвию Камня, и, как вскоре обнаружил Каддесдон, другие последователи, встречавшиеся на пути, распознавали это свойство и заражались им.

Любовь Мистл к Камню привносила радость во все, чем она занималась: в рытье временной норы, добывание пищи, в трапезы или созерцание видов. Она говорила с Камнем так, словно это был ее приятель, которого она могла и побранить и похвалить, и с которым ей было хорошо и радостно. Когда она размышляла над какой-нибудь проблемой — например, куда пойти или где расположиться, — то громко молилась Камню. А если она делилась своими мыслями с Каддесдоном, то говорила так, словно Камень был всего лишь еще одним кротом рядом с ними, который мог их услышать.

Она часто с нежностью вспоминала Виолету, и Каддесдон, который был добрым кротом, а в более зрелые годы стал мудрым, понял, что это Виолета сделала Мистл такой, какая она есть. Это от нее, как он догадался, унаследовала Мистл самое поразительное качество из всех. Правда, оно поначалу угнетало Каддесдона, привыкшего к кротам, которые суетились и куда-то неслись и у которых вечно не хватало времени.

В отличие от всех, кого он встречал, для Мистл время было не врагом, а другом. Казалось, оно растягивалось для нее, и она успевала все, причем не последним из ее занятий было выслушивание других.

Первое время Каддесдону пришлось трудно, потому что он не привык, чтобы крот молча слушал, не отрывая от него взгляда, словно каждое его слово было очень важным. Это заставляло его хорошо обдумывать свои слова.

Другие кроты тоже замечали это свойство Мистл. Некоторых оно смущало, так как ее молчаливое внимание заставляло их сгорать от стыда, если они сказали глупость, но большинство отвечали Мистл тем, что говорили правду, таким образом чувствуя себя с ней более непринужденно. И действительно, Каддесдона изумляло, как много кроты рассказывали ей о себе и о своей вере, словно специально ее для этого дожидались.

Хотя они довольно быстро выяснили, где находится Аффингтон и далеко ли от него до Данктонского Леса, Мистл решила, что они пойдут медленно, наслаждаясь летом. Они двигались на юг по долине Кеннета, многое узнавая о кротовьем мире. Оказалось, что было много таких, как они, которые верили в Камень и втайне молились. А еще больше было таких, кого силой обратили в свою веру кроты Слова. Они тосковали по чему-то такому, что, как они чувствовали, может дать им только Камень.

Итак, соблюдая осторожность, поскольку вокруг было много грайков, Мистл и Каддесдон встречались со многими последователями Камня. Но как-то в конце августа они узнали, что новые сидимы всюду суют свой нос и что близятся перемены, и тогда Мистл решила идти на север, к Камню.

— Несомненно, это будет опасно, — заметила она, — но мы должны попытать судьбу, Каддесдон, надо верить, что Камень направит наши лапы и приведет наконец в безопасное место.

Они начали выбираться из речных долин, карабкаясь вверх по известковому склону, который медленно поднимается к северу. Они слышали, что тот, кому хватит упорства преодолеть этот нескончаемый склон, попадет через пустынные холмы Лэмбурна в Аффингтон. Они надеялись найти там безопасный путь в Данктонский Лес и Каддесдон-Хилл.

Они отправились в путь, надеясь дойти быстро, но расстояния оказались большими, чем они ожидали. Кроме того, иногда случались задержки. Их поразило, как мало грайков в этих краях.

— Они не любят Камни, — как-то раз объяснил им один жизнерадостный бродяга. — И я не могу их за это винить. Чем дальше и выше отсюда забираешься, тем больше становится Камней, и не можешь отделаться от ощущения, что за тобой наблюдают. Вы встретите не так уж много кротов к северу отсюда, а если кто и попадется, то они предпочитают, чтобы их оставили в покое и не задавали вопросов о Камне или Слове! А по мне, так в обоих нет ничего хорошего…

Подобные разговоры Мистл и Каддесдон слышали и раньше, поскольку даже те, кто осмеливался открыто поддерживать Камень, рассказывали, как в тяжкие времена потеряли связь со своими общинами, и жаловались, что им не помог Камень.

По мере того как они продвигались вперед, в земле становилось все меньше червей. Поля тут были обширнее, а деревьев меньше. С наступлением сумерек зажигались немногочисленные огни двуногих. Иногда по узкой дороге мчалась ревущая сова, сверкая желтыми глазами, и ее рев оглашал всю округу.

Те немногие кроты, что здесь попадались, жили по берегам ручьев или в рощицах. Они были уклончивы и боязливы, а когда Мистл говорила, что они держат путь в Аффингтон, бросали быстрый взгляд на склон и сразу же отводили глаза.

— Это место заброшено, летописцы ушли оттуда давным-давно, — твердили они. — Говорят, что придет Крот Камня, но он так и не пришел и никогда не придет. Я бы никогда не пошел в те места. Кроты, что туда уходят, никогда не возвращаются обратно.

Каддесдон не сразу сообразил, что, когда кроты говорят, будто грайки боятся идти на север к Камням возле Аффингтона, боятся этого и они сами. Да и он, признаться, испугался бы, довелись идти в одиночку. Возможно, оба они чувствовали, что, не будь рядом спутника, они могли бы повернуть обратно на юг…

— Ты бы мог, Каддесдон, а я — никогда! — твердо заявила Мистл.

Наблюдая изо дня в день, как она упорно идет впереди, Каддесдон понимал, что она говорит правду, и ругал себя за недостаток веры и решимости.

Только к середине сентября они добрались до того места, где почва была суше и где перед ними гордо высились Камни. У обоих появилось ощущение, что они — одинокие исследователи в пустынном краю.

Единственные, кого они здесь встречали, — это изгнанники, покрытые шрамами от болезней или от столкновений с грайками. Они предпочитали провести остаток лет в каком-нибудь необитаемом месте, куда не заглядывают грайки. Один из таких кротов предостерег их относительно того места, к которому они приближались, и сказал его название.

— Это место называется Лэмбурн, но теперь там никого не осталось, оно станет безымянным, когда я умру, — сказал он. — Сам я не отсюда, но здесь самое подходящее место для крота, который многое выстрадал. Когда я пришел сюда в феврале, тут поблизости был. еще один. Ему нужно было общество, и он сказал мне, как называется это место и кое-что еще. Во всяком случае, если подняться по склону еще выше, там ледяной холод и полно Камней, — кажется, они наблюдают за кротом, когда тот проходит мимо.

— Откуда ты знаешь, если никогда там не бывал? — спросила Мистл.

— Поднимался туда в июне, когда зажглась Звезда, — ответил он. — Потом меня покинуло мужество, и я поспешил вернуться вниз. Вы меня больше не заставите туда подняться. Если бы вы прислушались к моему совету — но вы этого не сделаете, — вы бы обошли Лэмбурн с запада.

— Зачем? — поинтересовался Каддесдон.

— Потому что иначе вы наткнетесь прямо на Семь Холмов, а уж в этом месте совсем нечисто.

— Гм! — буркнула Мистл.

— Вот тебе и «гм», юная кротиха, все вы думаете, что самые умные, но сами увидите, если не послушаетесь меня.

— А тот крот, что жил здесь, когда ты пришел, — где он теперь?

— Не крот, а кротиха. Пропала, — мрачно сказал крот. — Пропала среди этих Камней, где что-то нечисто. И неудивительно, что пропала. Если вы вернетесь оттуда, пожалуйста, загляните ко мне и расскажите, что видели.

В его голосе слышалась тоска, и Мистл спросила:

— Почему ты боишься Камней? Они не причиняют кротам зла.

— Крот теряется среди них, вот почему! Я боюсь их больше, чем гвардейцев или грайков. Нет, если мне нужно иметь дело с подобными вещами, уж лучше я помолюсь Слову.

— Мы помолимся за тебя перед Камнями, — тихо пообещала Мистл, глядя ему прямо в глаза.

Он опустил глаза, понурившись, и когти его стали скрести землю. У него за спиной вдали простирались Лэмбурнские Холмы, и он выглядел очень одиноким и заброшенным.

— Обещаешь, да? — спросил крот, пытаясь обратить все в шутку.

Но Мистл была серьезна.

— Да, — ответила она.

— Мое имя Фурз, назови Камням это имя, — хрипло попросил крот, и, взглянув на него, они поняли, как много это для него значит. И Каддесдону не раз приходилось видеть, как Мистл вызывает кротов на разговор, помогая проявить себя.

❦

Их удивило, как быстро они дошли до Семи Холмов после этой краткой встречи: ведь Фурз так говорил об этом месте, словно оно было слишком ужасным, чтобы оказаться поблизости. Но вот они, эти холмы, — пожалуй, загадочные, но на первый взгляд совсем не страшные для крота. По-видимому, Камни находились за холмами, поскольку по дороге они не видели ничего, кроме травы.

Они решили здесь заночевать, потому что не испытывали особого желания добраться до Камней ночью. Но когда сумерки начали сгущаться, появилось ощущение тревоги от призрачности этого места. Каддесдон не мог побороть волнения и беспокойства, а Мистл — любопытства.

— Я хочу идти дальше, — сказала она, словно разговаривая сама с собой, — хотя мы и устали. Сейчас мне бы хотелось быть поближе к Камням.

— Мистл! В пути нас настигнет ночь, выпадет роса, а если станет холоднее, образуется туман и не видно будет ни зги, — возразил Каддесдон. — Во всяком случае, и здесь я ощущаю тревогу, а уж каковы эти Камни, мне и подумать страшно. Давай подождем до утра — вдруг нам повезет и выглянет солнышко, осветит нам путь.

Но Мистл не слушала его. Она устремила взгляд куда-то вдаль, за холмы, в сгущающуюся мглу.

— Он сейчас приближается… или мы. Может быть, он идет туда же, куда и мы.

— Кто? — с раздражением спросил Каддесдон, отпрянув, когда рядом с ними шевельнулась трава.

— Не знаю. Я только знаю, что это он, — прошептала Мистл. Потом неожиданно она поднялась и пошла, и Каддесдон, которому не улыбалось остаться здесь одному, поспешил за ней.

Итак, во мраке и тумане они добрались до больших каменных полей, находящихся к западу от Семи Холмов. Сюда зимой, после разгрома Священных Нор, храбрый Спиндл принес шесть из семи Заветных Камней. А позднее Спиндл привел в это же место Босвелла и Триффана, и этот великий крот, тогда еще молодой, принес последний Заветный Камень и бросил его среди Камней, которые так таинственно выглядят в этих полях.

Все это было неизвестно Мистл и Каддесдону, но оба ощущали могущество этого места. Они молча смотрели, как с наступлением ночи ярче светят звезды, а Камни будто становятся еще выше. Они рискнули немного побродить по каменным полям, рассматривая разбросанные осколки Камней, валявшиеся вокруг, — многие были меньше, чем их лапы. Камни, возвышавшиеся на фоне ночного неба, казались близкими, однако, когда кроты приближались, они слово отступали, как будто могли двигаться. Казалось, когда один показывался, другой снова таял в сумерках.

— Не бойся, — сказала Мистл, дотрагиваясь до Каддесдона. — Среди таких Камней крот в безопасности. Я выросла возле Камней Эйвбери, и это они помогли мне сбежать… Пожалуйста, не бойся. Это самое священное место, Каддесдон. Разве ты этого не чувствуешь? Я думаю… думаю, здесь что-то начиналось, давным-давно, и в прошедшие века много кротов стояли здесь, как мы с тобой сейчас, и чувствовали себя такими же смиренными. Виолета говорила, что крот, который ощущает страх среди Камней, на самом деле просто боится чего-то в себе самом.

— Я бы испугался, если бы тебя не было рядом, — ответил Каддесдон, и голос его слегка дрожал. — Там, где нет Камней, темно, а на них трудно смотреть — словно там какой-то свет, который не совсем виден, а если виден, то все время перемещается.

— Каддесдон, — прошептала Мистл, протягивая к нему лапы.

Быстро повернувшись к ней, он увидел при свете звезд, что глаза ее полны слез, и, приблизившись, прижал к себе.

— Я чувствую, что здесь многое случилось и еще случится. Здесь кроты, которым нужна помощь, и другие, что еще придут, и я хочу прикоснуться ко всем и прижать к себе, как ты прижимаешь меня.

— Ты не можешь помочь всем, Мистл, хотя иногда я думаю, что тебе хочется попытаться. Ты не можешь любить всех нас.

— Да, — согласилась она и, заплакав, тоже прижала его к себе. — Но ты прав: мне хочется попытаться.

— А тот крот, которого, ты сказала, хочешь встретить, тоже здесь?.

Мистл смотрела на туманные силуэты Камней, и каждый из них казался кротом, поднявшимся во весь рост. Повсюду она видела очертания кротов, которые были когда-то или еще будут.

— Не знаю, — прошептала она звездам, мерцавшим в небе, — но я так не думаю… он такой, как мы, точно такой же. Он существует сейчас, именно сейчас.

Каддесдон с удивлением обнаружил, что ревнует Мистл к неизвестному кроту.

Ее лапа, лежавшая на его лапе, напряглась, и она улыбнулась в темноте.

— Не отпускай меня, Каддесдон, — сказала Мистл. — Держи меня. Я люблю тебя, Каддесдон. Я надеюсь, мы всегда будем так близки.

Они уснули рядом в ложбинке на каменном поле, а когда проснулись, то увидели, что косые лучи солнца легли на Камни, а мелкие камешки и гравий светятся и сверкают. Однако когда они дотянулись до них, то обнаружили, что свет в них угас, зато зажглись другие — там, вдали. Вот так удаляется радуга, когда крот хочет до нее дотронуться.

Когда взошло солнце, они все шли и шли вперед, увлеченные игрой в блестящие камешки, пытаясь дотронуться до них. Они брели по равнине как самые близкие друзья, смеясь и наслаждаясь. Они чувствовали себя в безопасности и на минуту даже забыли о своем путешествии.

Друзья утратили чувство времени и пространства, пока не оказалось, что они находятся на возвышенности, к северу от каменных полей. Был полдень.

— Я думаю, когда-нибудь сюда вернутся кроты и будут здесь жить, — сказала Мистл, — и Семь Холмов снова станут обитаемыми.

Внизу прямо перед ними произвольным узором возвышались Камни. Казалось, это стражи потайного места.

Каддесдон вздрогнул.

— Ну что же! Мне не хочется возвращаться туда и снова оказаться среди них. Ты говоришь, эти шесть Камней дружески настроены к кротам, но они все-таки внушают мне тревогу. Если в Каддесдоне есть какой-нибудь один — совсем небольшой — Камень, для меня этого вполне достаточно.

— Здесь семь Камней для Семи Холмов, — сказала Мистл, следуя за ним, — а не шесть.

— Шесть, — уверенно возразил он.

Они снова обернулись, чтобы выяснить, кто прав, и пересчитали Камни.

— Шесть, — слабым голосом произнесла Мистл. — Да, шесть. — Потом она сказала: — Я совсем забыла о своем обещании Фурзу помолиться за него перед Камнями. Мне нужно вернуться…

Тень от тучи упала на каменные поля, и Камни вдруг показались им темными и грозными.

— Это обязательно? — спросил Каддесдон.

— Я пойду одна, — сказала Мистл, и, несмотря на возражения Каддесдона, пытавшегося убедить ее, что впереди еще встретится Камень, перед которым они смогут помолиться, она настояла на том, чтобы вернуться.

— Оставайся здесь. Я быстро.

Итак, она вернулась одна и почувствовала себя очень одинокой, снова очутившись среди Камней. Она обнаружила, что, как и прежде, небольшие Камни блестят впереди, но их свет гаснет, когда она до них добирается.

— Где же мне произнести молитву? — спросила она себя. — Перед каждым Камнем?

Она переходила от одного Камня к другому, каждый раз колеблясь и чувствуя, что следующий будет еще лучше. Один, два… они подходила к каждому; три, четыре… она начала уставать… пять, шесть… но был еще один. Она видела его, вон там, неподалеку. Она оказалась права: Камней семь.

Когда она приблизилась к Камню, к ней пришло ощущение покоя, и она почувствовала то, что ощущает крот, собираясь в темноте дотронуться до чего-то, чего не может увидеть, но точно знает, что оно там. Этот камень был выше остальных, и, когда Мистл, стоявшая в тени у его подножия, вышла на солнце, она увидела маленький камешек, в глубине которого отражался солнечный свет. При ее приближении он не погас.

Это был самый белый свет, какой Мистл когда-либо приходилось видеть. Звуки вокруг нее замолкли, словно их прекратил звук Безмолвия, который издавал камешек. Она уже слышала этот звук в Эйвбери, но на этот раз ее не звали никакие незнакомые кроты, и она была одна.

Она смотрела на Камень, не смея прикоснуться к нему. Все кругом было свет, покой и белизна, и она ощущала жизнь в своем теле, как боль, с которой не могла, да пока и не хотела расстаться.

Она шепотом произнесла молитвы за Фурза, потом помолилась за Виолету и Каддесдона. И за многих других кротов, а также за тех, кто еще придет. Она не чувствовала страха и знала, что каждый день приближает ее к тому, кого она ищет. Ради этого стоило выносить боль жизни, ради этого Камень поможет ей выжить.

— Помоги ему, — шептала она. — Помоги им всем.

Потом так же внезапно, как она оказалась возле седьмого Камня, Мистл обнаружила, что торопится от него прочь, не смея оглянуться. Однако, дойдя до склона, ведущего вверх, она обернулась и пересчитала таинственные Камни. Их было семь, несомненно семь, и все же теперь они выглядели как-то иначе…

Мистл побежала вверх по склону и с облегчением снова увидела Каддесдона, а он с неменьшим облегчением — ее.

— Сосчитай Камни, — обратилась она к нему.

Он сосчитал.

— Шесть, — наконец сказал Каддесдон. — Так же, как раньше. А что?

— Ты не заметил в них ничего необычного, когда я там была? — спросила Мистл.

Мистл попыталась объяснить, что произошло, хотя при пересказе все это звучало довольно странно. Однако Каддесдон серьезно выслушал ее рассказ до конца.

— Не рассчитывай, что я скажу что-нибудь умное, так как я не сумею, — заметил Каддесдон, когда она закончила. — Но я думал. Этот крот, с которым, по твоим словам, тебе нужно встретиться… Давай-ка отправимся поскорее в путь и найдем его.

— Давай, — ответила Мистл, которая вдруг обрадовалась тому, что она уже не среди Камней, а опять с Каддесдоном. Они рассмеялись и, больше не оглядываясь, побежали вперед.

❦

После каменных полей Семи Холмов Священные Норы Аффингтона не произвели на Мистл особого впечатления. Возможно, дело было в том, что перед этим она пережила такое глубокое потрясение возле седьмого Камня. Что бы ни рассказывала ей Виолета об Аффингтоне, когда-то самой священной из всех систем, сейчас Мистл видела его таким, каким он был, — покинутым, разоренным, с угасшим духом.

Правда, Поющий Камень был на месте, но он не зазвучал для Мистл и Каддесдона, когда они проходили мимо. Позади осталось их прошлое, впереди ждало будущее, а разрушенные тоннели Аффингтона были всего лишь каким-то местом, мимо которого они проходили. Его время ушло.

Они остановились на вершине Аффингтонского Холма и взглянули вниз, на долину. Мистл прислушалась и затихла, склонив голову набок. Каддесдон спросил ее:

— Что ты слышишь?

— Вой ревущих сов, — дала она странный ответ. — Он вдруг показался мне очень громким.

Они появились в долине, когда туда дошла весть о новом походе кротов Слова из Верна. Тут полно было грайков, и, если бы Мистл с Каддесдоном не стали к этому времени такими опытными путешественниками, их бы непременно схватили. Но Мистл с чрезвычайной осторожностью повела Каддесдона на север, останавливаясь на несколько дней то тут, то там. Ей не терпелось попасть туда, куда они шли, но она не спешила и, как всегда, была в ладах со временем — за это Каддесдон ее особенно любил. И благодаря везению и милости Камня им удалось избежать Бакленда.

Случилось так, что примерно после середины октября они впервые услышали слухи о Каменном придурке, который проповедовал и исцелял. Он побывал в месте под названием Драй-Сандфорд.

— Это он. Я чувствую, что это он, — сказала Мистл. — Скоро мы его найдем.

Но когда они наконец добрались до Сандфорда, выяснилось, что Каменный придурок давно оттуда ушел. Исчез и другой крот, по имени Букрам, который отправился на его поиски. Тот, кого звали Поплар, сказал:

— Его называли Кротом Камня, и неспроста: я сам видел, как он исцелял кротов. Но он был похож на обыкновенного крота — когда не говорил о Камне и не смотрел на тебя.

— Да? — спросила Мистл, пристально глядя на Поплара.

— Ну что же, еще я могу сказать, что его звали Бичен и с ним было двое других. Старые кроты. Мэйуид и Сликит.

— Бичен, — с легкой улыбкой повторила Мистл.

— Да, я так и сказал.

— А куда отправился этот Букрам?

— Файфилд… вы туда не ходите! Там грайки!

— Нас поведет Камень, — смеясь, успокоила его Мистл.

Когда они ушли, Поплар долго смотрел ей вслед, как когда-то Бичену, и наконец сказал:

— Она чем-то напоминает мне Бичена, эта Мистл.

Они шли по следам Бичена, переходя из одного места в другое, пока наконец не пришли в Гарфорд, — как оказалось, слишком поздно.

Но не слишком поздно, чтобы узнать поистине нечто странное от крота, который слышал это от другого, а тот — от…

— Кумнор.

— Они все ушли в Кумнор, душенька, вся эта их компания, кроме меня и еще немногих, у кого мозги на месте. Говорят, пришел Крот Камня, а еще говорят, он был здесь. Но вам бы лучше поторопиться, если вы хотите его найти.

— А вы его видели, когда он был здесь?

Глаза старой кротихи вспыхнули.

— Конечно, я его видела и когда за ним пришли гвардейцы, и когда он стоял перед ними, такой свирепый и гордый. «Хотите поговорить о Камне, да?» — говорит он. «Да», — отвечают они. «Тогда я пойду», — говорит он и уходит. А потом является последователь Камня, весь забрызганный грязью, и говорит: «В Кумнор, ребята, Крот Камня говорит — в Кумнор». — «Какой такой Крот Камня? Кто сказал, что он пришел?» — спрашивает тогда один из наших. «Он был здесь, ты, гриб поганый, — говорит тогда последователь. — Крот по имени Бичен, ты же его видел. Экий ты дурень, положи перед кротом из Гарфорда червя, и он не будет знать, что с ним делать, пока кто-нибудь не придет и не скажет: „Ешь“. Вот тупоголовые! Здесь был не кто иной, как Крот Камня, и мы идем в Кумнор, он там будет укрощать взглядом Уорт и проповедовать о Камне!»

Вот как было дело, и мне не терпится услышать, какой ерундой они там занимались, когда те, кто уцелеет после встречи с грайками и этими проклятыми ревущими совами, вернутся домой. А пока что, прошу прощения, не в обиду вам будь сказано, я пойду в тихое местечко немного передохнуть.

— Иногда мне кажется, — заметил Каддесдон, — что мы никогда не доберемся до твоего Крота Камня.

— Нет, Каддесдон, это не мы доберемся до него, мы должны позволить ему добраться до нас.

— Это слишком тонко для меня, Мистл. Да… итак, в Кумнор? — спросил он, в шутку притворяясь обессиленным. — Или это уж слишком далеко для нас?

— В Кумнор, — ответила Мистл. — Знаешь, Каддесдон, но, если мы не найдем его в Кумноре, я постараюсь больше не искать его.

— Значит, в Кумнор!

Впервые Мистл позволила Каддесдону идти первым и пошла за ним. В глазах ее была любовь, и она увидела в нем то, что появилось совсем недавно: теперь он ступал медленно и грациозно, открыв, что время не враг, а друг крота.

Глава двадцать вторая

Из всего сумасшедшего путешествия в Кумнор Сликит вспоминала впоследствии только одно: прощение Биченом крота Слова под аккомпанемент пронизывающего ветра и проливного дождя, а также топот бесчисленных кротовьих лап, несущихся вперед.

— Каменный придурок! — прошипел в темноте чей-то голос.

Это было в лесу, в Эпплтоне.

— Каменный придурок, он здесь!

В Эпплтоне ночью Бичена остановил какой-то крот, которого никто не знал. Немедленно подскочили Букрам и Сликит, всюду подозревавшие ловушки. Бичен никогда не замечал подобных вещей. Для такого мудрого крота он казался удивительно простодушным, но те, кто его хорошо знал, любили его именно за это.

Бичен сказал:

— Крот, ты помог нам в Фрилфорде. Чем я теперь могу помочь тебе?

— Со мной крот, который ищет прощения, — ответил незнакомец.

Бичен кивнул, и крот повел его, Сликит и все еще настороженного Букрама туда, где сгнивший пень служил защитой от ветра. Здесь пахло грибами и сыростью, и вскоре они почувствовали еще один запах: отвратительный смрад чумы.

Там, в тени, скорчился крот. Бока его дрожали, а все тело было поражено язвами, говорившими о заключительной стадии чумы. Из глаз сочился гной, слышалось затрудненное, хриплое дыхание.

— Как тебя зовут? — мягко спросил Бичен. — И чего ты от меня хочешь?

Крот, который привел их сюда, подошел к больному, словно защищая его, как Букрам — Бичена:

— Это мой отец. Он хочет прощения перед смертью.

— За что? — спросил Бичен.

Но не успел крот ответить, как Букрам приблизился, пристально вглядываясь в больного.

— Бичен, — взволнованно прошептал он, — я знаю этого крота, я знаю его, он…

— Пусть скажет сам, Букрам.

Взглянув на больного крота, Бичен спросил:

— Кто ты?

— Я тот, кто наказан, но не прощен, — прошептал крот, и каждое слово стоило ему страшных усилий.

— Чем я могу тебе помочь?

— Мой сын сказал, что ты Крот Камня. — Крот обратил к Бичену взгляд, полный страдания. Бока его тяжело вздымались, когда он пытался справиться с болью. Потом он снова заговорил: — Мое имя Вайр. Я наказан за то, что сделал, но хочу прощения.

— Да… Вайр из Бакленда, — сказал Букрам, догадка которого подтвердилась.

— Что же ты сделал, крот? — спросил Бичен.

— Многое, — ответил Вайр. — Многое, чего не должен был делать.

К нему подошел сын и склонился над больным, шепча слова утешения.

— Тогда, крот, если ты хочешь прощения и больше чем прощения, сделай то, что должен, — произнес Бичен скорее сурово, чем сочувственно. — Повернись в эту ночь спиной к Слову, а носом — к Камню. И тогда все, что тебе нужно, будет тебе дано, даже в час твоей смерти.

— Где найти Камень?

— Он здесь, Вайр, здесь, перед тобой. Не отнимай время у меня и у других кротов и у твоего сына в поисках того, что, как ты знаешь в глубине души, ты нашел давным-давно, — тебе просто не хватало мужества признать это. Сейчас оно здесь, крот, и ты это знаешь. — Бичен произносил это бесстрастным и будничным тоном. — Кроты Слова много говорят об Искуплении, или наказании, или возмездии. Ты страдаешь за кротов, которых ты и другие по твоему приказу мучили и наказывали во имя Слова. Ты заразился чумой от их страданий. Я осуждаю тебя не за это — ты сам уже осудил себя. Если ты хочешь прощения, то должен начать сначала, как новорожденный, и отказаться от всего, что имеешь.

— Мне не от чего отказываться, кроме боли, — с горечью ответил Вайр.

Бичен перевел взгляд с Вайра на его сына, затем снова посмотрел на больного:

— Крот, у тебя есть сын. Скажи ему, чтобы сегодня ночью он пошел со мной.

— Я при смерти, и мне бы не хотелось, чтобы сын уходил от меня. — В глазах у Вайра появился страх, который вытеснил даже страдание.

Бичен сурово ответил:

— Отдай Камню то, что имеешь, повернись к Безмолвию, которое так давно звучит в твоем сердце, и ты найдешь прощение, которого хочешь. Через меня говорит Камень, услышь его, крот, и стань свободным.

И тогда умирающий Вайр повернулся к сыну и прошептал:

— Иди с ним в Кумнор.

— Пойдем, — тихо сказал Бичен, — потому что ты больше не понадобишься своему отцу. Иди вместе с другими последователями и узнай о Камне.

❦

И они вернулись на тропинку в лесу, которая вела в Кумнор, на север, и пошли вперед по вересковым пустошам, и ветер дул в спину, а трава и увядший чертополох шуршали под лапами*.

(* Дальнейшая история Уолдена, сына Вайра, изложена в «Рассказах Самой Долгой Ночи». — Прим, автора.)

В те ночи многие были в пути, и они видели, как по утрам небо становилось красным от предзнаменований и от крови.

❦

Двое гвардейцев Уорт тоже спешили вперед по вересковой пустоши, убегая от дела лап своих. Да, они сделали свое черное дело ночью, а к утру удрали. Тройка была убита на месте.

Генор и двое других погибли от когтей этих гвардейцев. А Смок, от удивления поднявшая лапы, не смогла отразить предательского удара Уорт.

Их тела тайно притащили к Файфилдскому Камню, и когда пришли другие (их вызвал тот самый солдат, который совершил убийство), Уорт указала на трупы и воскликнула:

— Они убиты подручными Крота Камня! Измена! Обман! Их вызвали сюда мирно, позволили уйти мирно, и вот что они оставляют за собой! Слово будет отмщено. Трава, на которой Каменный придурок молился за мертвых, теперь снова обагрилась кровью, теперь уже во имя этого Крота Камня. Кому понравится такое утро? Кто сможет спать в такие ночи? Каменного придурка следует наказать.

Кроты Файфилда были удручены, — правда, скорее смертью Смок (хотя у нее хватало врагов и не все скорбели искренне), чем гибелью Тенора и остальных членов тройки. Хотя и он был кротом Слова, разве не он позволил Каменному придурку сделать из них дураков? Однако они видели, как уходил Каменный придурок. Должно быть, это очень умный крот, если ему удалось незаметно вернуться снова. Итак, озадаченные кроты унесли с собою тела, оставив Уорт возле Камня.

— Теперь в Кумнор? — спросил один из ее гвардейцев.

— В Кумнор, кроты. И быстро. Быстрее, чем этот мерзкий ветер, потому что я хочу сама поймать этого Каменного придурка.

— Некоторые называют его Кротом Камня. Некоторые говорят, что он тот, кого все ждали.

— Пусть называют его как хотят, но Уорт сначала увидит его под пытками, а потом мертвым.

Они рассмеялись, и бешеный ветер унес их смех в ту сторону, где шел вперед Крот Камня. Этот смех выражал ненависть и презрение. И они понеслись вперед, туда, куда стремились все, — на высокий мрачный холм Кумнора.

Если в ясный день какой-нибудь крот остановится в Кумноре, где тогда правила фанатичная Уорт, и бросит взгляд через дорогу ревущих сов, портящую вид, он увидит благословенный Данктонский Холм, поросший лесом. Этот ландшафт гораздо привлекательнее, чем поросшая вереском и покрытая шрамами истории земля у него под лапами.

Конечно, в тот ветреный унылый день, когда там собрались последователи Камня, дрожа от холода и мрачных предчувствий, это место едва ли показалось им приятным. Им не верилось, что сюда придет Крот Камня, как о том говорили другие, — кто эти другие? Ни один крот не знал! Пустынное, забытое место, куда сослали безумную Уорт. Внизу непрерывным потоком неслись ревущие совы, вверху было безнадежное серое небо.

Вначале кроты собрались в Вуттон-Хай, который находится несколько южнее. Те, кто посмелее, помнившие Кумнор до Уорт и знавшие местность, вели последователей Камня вперед, распевая, чтобы подбодрить себя, и держась вместе на случай нападения гвардейцев. Правда, их смелость не была беспредельной, и потому они сделали остановку в Хэнвуде, чтобы подождать остальных.

А в последний момент последователи Камня окончательно оробели и решили не идти в ту часть Кумнора, где была штаб-квартира Уорт, — безликий Чоли-Энд к западу от холма.

Вместо этого они направились прямо на север, поднимаясь в гору, и наконец добрались до вершины. Это было открытое голое место, в тоннелях которого воняло лисицами и больными кроликами. Ни одного Камня. Все безрадостно и уныло, но безопаснее, чем в любом другом месте. Гвардейцам было бы трудно устроить здесь засаду. А вообще-то, судя по всему, гвардейцев Кумнора захватило врасплох нашествие последователей Камня, и, что еще лучше, Уорт отсутствовала.

Два гвардейца, дежурившие на восточной стороне системы, куда и направились последователи Камня, глазам своим не поверили, когда появилось такое огромное количество кротов. Они без особого энтузиазма окликнули первого, кто им встретился, а потом ретировались и исчезли из виду, вернувшись в Чоли-Энд. А последователи Камня продолжали свое восхождение по склону, подбадривая себя возгласами, очень довольные тем, что впервые у них на глазах грайки отступили. Однако они не вполне представляли себе, куда идти. Дойдя до вершины, они остановились, глядя, как подтягиваются другие.

Вскоре из Чоли-Энда прибыл отряд грайков, свирепых и хмурых, и состоялся обмен «любезностями». Однако грайки были в меньшинстве, и, вероятно, им объяснили, что такое собрание в данный момент не угрожает Слову.

И все же гвардейцы окружили последователей Камня и принялись разглядывать в упор, словно стараясь запомнить.

Вначале многие испугались, но вскоре численное превосходство придало им уверенности, и, поддерживая друг друга, они начали дразнить грайков. Когда гвардеец спрашивал крота, откуда он, тот со смехом отвечал: «Данктонский Лес, приятель, вот откуда я родом», называя ту единственную систему, откуда, как все знали, он никак не мог происходить.

— Это верно, я его там видел. Я тоже из Данктона! — вторил ему другой.

— Как и остальные — из Данктонского Леса, дорогой, — ответила какая-то кротиха, когда ей задали тот же вопрос.

Бросив на толпу сердитый взгляд, грайки отошли подальше и беспомощно наблюдали, как кроты все прибывают и прибывают.

Когда начало смеркаться, у последователей Камня был такой огромный численный перевес, что если вначале у грайков и возникла идея атаковать или просто запугать кротов, то они от нее отказались, оставив нескольких на посту; остальные удалились в Чоли-Энд.

Что касается последователей Камня, то, поскольку Бичен все не появлялся, некоторые ушли до наступления ночи. Однако большинство осталось, вырыв временные норы или расположившись в тоннелях, которые еще сохранились на вершине холма.

Не пришел Бичен и на следующий день, не было его и ночью. Кое-кто еще ушел, а некоторые пришли, сообщив, что кроты, которых они повстречали, слышали наверняка, что Крот Камня в пути и скоро будет здесь. Снова возродились надежды, и была даже ложная тревога, когда с востока, из Хинкси, явилась небольшая группа кротов. Их привело сюда загадочное чувство, которое появляется у кротов, когда происходит какое-то важное событие.

На третий день, ближе к вечеру, когда свет стал меркнуть и немало кротов стали подумывать о том, чтобы уйти отсюда, пока еще не стемнело, по временным норам и тоннелям прокатилась весть, что Крот Камня уже совсем рядом.

Так оно и было, потому что он упорно взбирался по южному склону вместе с двумя другими кротами, удаляясь от Хэнвуда. Впереди него шло много кротов, позади — тоже.

Как же они разглядели на таком расстоянии, что это был Крот Камня? Самое странное заключалось в том, что, где бы он ни проходил, тропинки, облака, линия леса, расположение кротов вокруг него подчеркивали, что он — средоточие всего. А если бы и этого было недостаточно — там, где он находился, был какой-то особый свет. Где бы ни появлялся Крот Камня, кроты в первую очередь смотрели на него.

Он двигался медленно и грациозно, но чувствовалось, что он спешит по безотлагательному делу. Среди тех, кто пришел его послушать, было несколько больных кротов. Он останавливался возле таких и дотрагивался до них, что-то ласково шепча. Вот так, беседуя с кротами, он шел между ними.

Многие уже слышали о Букраме и его чудесном исцелении. Знали и то, что он стал последователем Камня и везде следовал за Кротом Камня, или Биче-ном, — кроты теперь знали это имя. Хотя Бичена никто не назвал бы маленьким, Букрам был гораздо крупнее; а поскольку он всегда оставался возле Крота Камня, эта пара выглядела как большой крот, отбрасывающий еще большую тень. Сликит не всегда была рядом, иногда она шла среди кротов, беседуя с ними и запоминая, с кем из них было бы интересно поговорить Бичену.

Однако Бичен явно хотел сначала побыть среди кротов, что-то для себя уяснить и лишь потом обратиться к ним с речью. Поэтому вскоре все расселись, терпеливо ожидая, пока Бичен расхаживал взад и вперед, порой останавливаясь возле какого-нибудь крота, погруженного в молитву. Никто никому не говорил, что делать, но все, по-видимому, и без того знали.

С наступлением вечера Бичен стал подводить одного крота к другому или двоих — к третьему и просил их побеседовать друг с другом и помочь. Таким образом он постепенно превратил беспорядочную толпу в нечто вроде общины.

И только тогда он решил обратиться к ним. На небе уже появилась луна, и оно было светлым. Внизу горели глаза ревущих сов, и на востоке зажглись огоньки в жилищах двуногих. Бичен поднялся на самое высокое место Кумнор-Хилл и повернулся в ту сторону, где совсем не было огней двуногих.

Там на фоне неба вырисовывался темный холм, который с юго-востока огибала дорога ревущих сов. Какое-то время Бичен молча стоял в раздумье, и последователи стали небольшими группами приближаться к нему. Они чувствовали, что скоро он заговорит и поведает им, что у него на сердце.

Когда все кроты устроились, к нему подошла Сликит и, положив лапу на плечо, что-то прошептала, вероятно: «Крот Камня, Бичен, эти кроты готовы». Луна поднялась выше в сияющем небе, и на холме повеяло холодным западным ветром. Но почти никто не заметил холода, потому что при Кроте Камня холм, вначале показавшийся им таким опасным, теперь был мирным. Каким-то загадочный образом он стал самым центром кротовьего мира.

На дальнем конце круга, образованного кротами, появилось несколько гвардейцев. Прищуренными глазами они неодобрительно и с сомнением наблюдали за тем, что происходит. Один Букрам заметил их и, поскольку Бичен был в безопасности, решил занять позицию на окраине. Почувствовав на себе его бдительный взгляд, гвардейцы взглянули на освещенную луной шкуру Букрама; когти его были гораздо больше, чем у многих, и гвардейцы опасались его ярости. Одного его присутствия было достаточно, чтобы сдерживать гвардейцев и создавать у последователей Камня чувство безопасности.

Бичен встал так, чтобы его было видно всем, и оглядел собравшихся. Потом он начал говорить. Голос у него был низкий и приятный, и если вначале он звучал тихо, то потом стал набирать силу. Вся его фигура казалась теперь могучей, и если сейчас здесь был центр кротовьего мира, то он был центром этого центра. Он был сейчас подобен Камню — серый, двигающийся, говорящий. Очертания его все время менялись, голос убаюкивал, в то же время проникая в самое сердце.

— Я буду говорить с вами от сердца к сердцу и расскажу о месте, где родился. Все вы можете увидеть его отсюда, — тут он снова повернулся к темневшему вдали таинственному холму, — потому что это Данктонский Лес. Да, это так!

Это заявление вызвало удивленный шепот, поскольку хотя и ходили упорные слухи о том, что Крот Камня — из Данктонского Леса, не многие в это верили. Ведь грайки зорко стерегли эту систему, и туда никто бы не смог проскочить. А жили там, как известно, одни лишь больные изгои.

— Моя мать пришла в Данктон в апреле, а привел ее крот, историю которого вы когда-нибудь узнаете. Она родила меня перед Данктонским Камнем. Сликит, присутствующая здесь, может это подтвердить, так как все видела собственными глазами. Я родился при свете Звезды, которую многие из вас видели. Моим отцом был Босвелл, многие из вас о нем слышали.

— Белый Крот! — с благоговением произнес один последователь Камня, и другие тоже стали удивленно шептаться.

Голос Бичена стал более мощным.

— Знайте же, что я — крот, названный Кротом Камня, — пришел ради вас, ради всех вас. Время, в которое я был рожден и в которое вы живете, — это избранное время, оно наступает в кротовьем мире и за его пределами лишь однажды. Время испытаний, время, когда тьма сгущается, а свет должен обрести величайшее могущество.

Вот для того, чтобы указать кротам путь в это тяжкое время, я и пришел в кротовий мир. Но меня породил крот, и сам я крот, поэтому все мои достоинства — от кротов. То, что я есть, сделали вы, а чем мне быть, предстоит решить вашему мужеству, вашей вере, а также вашему страху и ошибкам. Да будет Камень со всеми нами, и да хватит нам сил победить тьму, наступающую на нас.

Сегодня ночью я буду говорить с вами о рождении и смерти тела и духа на примере Данктонского Леса, потому что там община умерла, однако родилась заново, так же как рождаются и умирают кроты и могут родиться снова.

Знайте же, что жил когда-то крот по имени Брекен и у него была вера в Камень и мужество исповедовать ее. И жила в те времена одна кротиха, по имени Ребекка, у которой тоже была вера, а также любовь и жизнь. Был сентябрьский день, дождливый день, когда эти двое встретились впервые… — вот так начал Бичен свою речь о системе и о кротах, которые там жили и умирали. Он много говорил и о Триффане, рассказывая о том, как бдительно должна стремиться община к тому, чтобы оставаться верной себе, а значит, и Камню.

Некоторым его слова казались лишь мечтой, поскольку они никогда не знали общины, — это были изгои, жившие под гнетом грайков. Старшим кротам и немногим молодым, кто слышал о прошлом от родителей, сказанное Биченом напомнило о том, что они знали или слышали.

Но для всех в речи Бичена звучало то, чего, как они чувствовали, им не хватало, — жажда стать чем-то большим. Именно эта жажда придала им мужества, чтобы пойти в Кумнор и послушать Крота Камня.

Иногда кроты задавали ему вопросы — сначала простые, о Данктонском Лесе и о болезнях, распространенных там; спрашивали, откуда родом его мать. Затем, позже, его стали расспрашивать о Камне и о вере, а также о том, что им нужно сделать для истинного служения Камню.

Некоторые говорили о своих сомнениях, надеждах или страхах. Да, страхи оставляли напоследок, а их было немало. Страх был повсюду.

И тогда наступила великая тишина, и даже гвардейцы с увлечением слушали, не в силах отвести глаза от Бичена. Они были так сосредоточены, что не заметили темный блеск зубов в ночи и когти ползущих гвардейцев. И глаза, пристально глядевшие из тоннеля, по которому она сюда пришла, — Уорт. Но Букрам заметил. Не шевелясь, он наблюдал, как Уорт дала знак гвардейцам оставаться на месте, а сама подошла к кругу и тихонько уселась среди последователей Камня. Она так же сосредоточенно слушала, как они, но глаза ее были полны ненависти и страха.

— Ты сказал, Бичен, Камень миролюбив и просит, чтобы мы никому не причиняли зла и отказались от насилия. Как же тогда мы сможем себя защитить, когда придут гвардейцы грайков? Как мы защитим наших детенышей от когтей грайка и от учения элдрен?

Кроты сочувственно зашептались, и Бичен кивнул в знак того, что понял вопрос. Немного подумав, он рассказал им одну историю:

— Послушайте, что мне рассказывала моя мать Фиверфью, а ей тоже так рассказывали… Когда-то родилось трое детенышей, трое кротят, и один из них был слабым. Когда он искал соски матери, его отталкивали. Он научился терпению. Когда он брал принесенного червя, его отнимали. Он научился независимости. Когда он пытался вылезти на поверхность, один из братьев загораживал ему путь и вылезал первым. Он узнал, что всегда найдется другой путь. Этот крот вырос в системе, где всегда дрались, а он знал, что не сможет постоять за себя. И тогда он пошел к старейшине и спросил, что ему делать. «Учись драться» — сказал Алдер. Он пошел к другому и задал тот же вопрос. «Покинь эту систему и живи один», — сказал тот ему. Он пошел к третьему. ♦Найди крота, который тебя защитит».

И тогда он пошел к Камню, чтобы помолиться и попросить направить его. А до него к Камню пришел целитель из той же системы и сказал: «Камень, в этой системе так много дерутся, что мне нужна помощь, но я не могу найти крота, который мне нужен. Камень, пошли мне крота, у которого есть терпение, который умеет самостоятельно думать и который всегда сумеет найти другой способ, как что-нибудь сделать, если первый не годится». Потом целитель отвернулся от Камня и увидел молодого крота, спокойно стоявшего там, и спросил: «Кто послал мне тебя?» — «Камень», — ответил молодой крот.

Закончив эту историю, Бичен остановился и обвел взглядом кротов. Он увидел, что одни поняли его историю, а другие просили кого-нибудь объяснить.

— Одни спрашивают меня, как защитить себя от когтей врага, другие — как это Камень допускает, чтобы враг побеждал кротов и даже убивал их.

Кроты, будьте такими же, как тот юный крот, — целителями для ваших врагов. Знайте же, что Камень не спасает и не может спасти жизнь своих последователей. Камень не стена, защищающая вас от врага и его когтей, а тоннель, который открыт и для вас, и для вашего врага. Это путь, который вы выбираете, и занести свои когти над теми, кто вам угрожает, — значит закрыть этот путь не только для них, но и для себя.

Увидев занесенные когти, кроты думают, что перед ними — величайшая опасность. То, что они видят, — это страх. Последователь Камня должен поступать как целитель — бесстрашно и со здравым смыслом, бесстрашно и с умом, бесстрашно и с радостью. Когда в вашем распоряжении такие силы, то ломаются самые сильные когти и самый спесивый и злобный крот опускает нос и покоряется. Но стоит вам со страху первым занести когти и попытаться первым нанести удар, ранить, даже убить — и вы разрушаете себя и Камень в себе. Поэтому идите по пути целителей.

Однако не будьте слабыми, потому что слабость — это сточная канава, которая привлекает к себе все темное. Слабость фальшива. Крот-целитель, верящий в Камень, сильный. Иногда он может быть свирепым, иногда раздражительным, иногда заблуждающимся. Но он не слабый, никогда не прячет крепкие когти своего духа и не станет жертвовать своей правдой, чтобы расположить к себе кого-то.

Крот-целитель умеет слушать и дает понять тем, кто ему угрожает, что слышит слова, скрывающиеся за произносимыми словами. Даже перед лицом смерти его глаза остаются ясными, а уши продолжают слышать. Но если в конце концов он испугается, это потому, что он всего лишь крот. И тогда в него войдет Камень и скажет, что его любят.

Ночь стала холодной, и луна начала опускаться. Бичен посмотрел в одну сторону, затем в другую и вдруг сказал совсем негромко:

— Здесь есть один, кто причиняет мне боль, тот, кто любит меня больше, чем многие, и все же делает мне больно…

Кроты удивленно зашептались, и Букрам, вспомнивший, что Бичен говорил то же самое в Файфилде, быстро приблизился к нему и прошептал:

— Скажи мне, кто это. Покажи мне его.

— Ты ее узнаешь, Букрам. Прости ее и скажи, что я ее полюблю.

— Но если она делает тебе больно…

— Тем более ты должен простить ее.

— Бичен…

Но Бичен больше ничего не сказал и снова принялся разгуливать среди кротов, беседуя, прикасаясь и выслушивая мысли, которыми они с ним делились. Внизу угомонились и затихли ревущие совы, а огни двуногих погасли, за исключением нескольких огоньков за долиной и на дорогах. Многие заснули, но Букрам бодрствовал, охраняя Бичена и настороженно вглядываясь в темноту до самого рассвета.

Когда взошло солнце, кроты увидели, что на холме подморозило, а траву покрыл иней. Они почувствовали, что их время с Кротом Камня почти закончилось, и увидели, что гвардейцы ушли. Они поняли, что слушать больше не придется, поскольку грайки наверняка собирают сейчас свои силы. Лучше уйти, пока не поздно.

— Идите мирно, — сказал в заключение Бичен, — ступайте в свои общины, ступайте горделиво и говорите о Камне с теми, кто захочет слушать. Скажите, что среди вас появился Крот Камня. Живите не в страхе за то, что должно прийти, а в радости за то, что имеете. Но если вас подавляют, а когти тьмы занесены над вами, знайте, что Камень послал меня сказать вам: он близко, он говорит через меня и его познают через мои слова.

— Когда мы увидим тебя снова? — спросил кто-то.

— Вы услышите обо мне. В Самую Долгую Ночь я буду молиться за тех, кого встретил так же, как вас. Но мне предстоит дальний путь, нужно многое увидеть, и я больше не вернусь на эту дорогу. — Кроты издали вздох разочарования. — Другие придут вместо меня, как пойдете сейчас вы, рассказывая кротам, о чем я говорил. Тьма падет на кротовий мир, но моя Звезда появится вновь. В ту ночь, когда вы ее увидите, знайте: я сделал свое дело.

Кроты с озадаченным и тревожным видом переглядывались, спрашивая друг друга, что он имел в виду.

Но Бичен, не произнося больше ни слова, повел их вниз с Кумнор-Хилл, к Хэнвуду. Солнце стало пригревать, иней на траве таял у них под лапами, и позади оставалась широкая лента следов.

По пути с Биченом или Сликит побеседовали еще несколько кротов, и среди тех, кто сюда пришел, едва ли нашелся бы такой, который, вернувшись в свою общину или к семьям, не рассказал, что говорил с самим Кротом Камня или с милой и ласковой кротихой, шедшей рядом с ним. И едва ли нашелся бы такой, кто не смог бы пересказать его истории и мудрые слова.

Вначале кроты держались вместе, но, когда спускались под гору, те, кто был впереди, прибавили шагу, а шедшие позади отстали. Те же, что были в середине, растянулись. Группы распадались из-за изгородей и канав, поскольку некоторым требовалось больше времени, чем другим, чтобы преодолеть эти препятствия.

Бичен сказал, чтобы они шли мирно, и чудесный день к этому располагал. Солнце стояло высоко в небе над полями, подернутыми инеем, и под его лучами блестел ледок, затянувший лужи и канавы. Однако в какой-то момент, когда большинство потеряло из виду группу, в центре которой находились Бичен, Букрам и Сликит, среди кротов возникла спешка и даже паника.

Достаточно было, чтобы одному кроту показалось, будто в этих ложбинах, где было холоднее всего и образовался толстый слой инея, движется что-то темное, чтобы он сказал:

— Грайки!

— Грайки идут?

— Атакуют!

Вот так кроты подумали, или им послышалось, и они заспешили туда, где можно было укрыться под деревьями Хэнвуда. А другие, оставшиеся далеко позади, услышали крики и, подумав, что опасность впереди, еще больше замедлили шаг и насторожились.

А Букрам еще ближе подобрался к Бичену и смотрел по сторонам еще бдительнее. Наконец, когда до леса оставалось совсем немного, он ослушался Бичена и, не выдержав, стал подгонять его к лесу своей огромной лапой, спеша укрыть от опасности.

❦

Букрам был совершенно прав, проявляя подобную бдительность, потому что впереди, на южной опушке леса, гвардейцы со все возрастающим нетерпением поджидали, когда первые кроты спустятся с холма. Они залегли в засаде, образовав растянувшуюся поперек всего леса цепочку. На восточной и западной стороне тоже были грайки, хотя эти маршруты и считались менее популярными. В центре этой грозной цепочки, на дороге, по которой многие шли к Пустоши Пикетта на юг, стояла Уорт. По обе стороны от нее находились ее гвардейцы, зорко всматривавшиеся в лес и ловившие звуки, свидетельствовавшие о приближении кротов.

У всех гвардейцев был раздраженный вид, поскольку им не нравились инструкции, которые дали им Уорт и ее сидимы, подняв среди ночи.

— Никакой бойни, никакого возмездия, пусть кроты свободно проходят. Остановите только тех троих, которых я вам опишу, причем сделайте это незаметно, чтобы никто не увидел. Затащите их под землю и держите там, послав гонца к одному из нас. Под страхом смерти не причиняйте вреда тем троим, если схватите их. Вероятно, их не будет среди первых, тем не менее внимательно проверяйте всех.

Итак, сейчас гвардейцы ждали, прохаживаясь взад и вперед, чтобы согреться. Они залегли в засаде еще до рассвета, а ночь была холодная. Опавшие листья прихватило морозом, и черви ушли вглубь.

— Хоть бы эти мерзавцы поторопились, мы тут болтаемся уже половину ночи.

— Да, тащатся с холма с тех пор, как этот Каменный придурок закончил свои речи. Жуткие, как этот Камень наверху. Я рад был оттуда убраться.

— Тсс! Тсс!

— Что такое?

— Кроты приближаются. Только помни, что говорила Уорт. Никакого насилия.

Гвардейцы взглянули на свои толстые черные когти, и один сказал другому:

— Какое насилие? Ты, должно быть, шутишь. Да я и мухи не обижу!

Второй издал неприятный смешок, и они принялись наблюдать за дорогой, на которой скоро должны были показаться кроты.

И они пришли, растянувшись по всей ширине цепочки. Некоторые торопились, думая, что их преследуют, и заметили грайков, только когда наткнулись на них.

— Чего испугались, кретины, мы просто хотим удостовериться, что нет беспорядков. Не бойтесь, не будет вам никаких наказаний.

И тогда первые с облегчением прошли сквозь цепочку, а другие благодарно последовали за ними, останавливаясь только для того, чтобы посмотреть, правду ли сказали грайки и всех ли пропускают.

Вот так начался исход из Хэнвуда. Иногда какой-нибудь последователь Камня останавливался и, поразмыслив, возвращался назад, осознав, что грайки могут поджидать Крота Камня и, если его не предупредить, он попадется прямо в ловушку.

Но гвардейцы быстро расправлялись с такими, поворачивая их обратно на юг и советуя не останавливаться, пока не дойдут до Пустоши Пикетта.

И они продолжали путь, а их тревога проходила, потому что день был ясный, Хэнвуд остался позади, а в сердце звучали слова Крота Камня: быть бесстрашными и верить Камню; никому не причинять зла и донести то, что узнали, до своих общин.

❦

Когда эти кроты, находившиеся в первых рядах, вышли из леса и стали спускаться к Пустоши Пикетта. Мистл и Каддесдон направлялись к Хэнвуду. Им казалось, что сегодня они встретятся с теми кротами.

Они знали, где должен быть Крот Камня, потому что за день до того столкнулись с двумя кротами, которые, потеряв терпение, покинули Кумнор-Хилл до того, как туда пришел Бичен. Конечно, они были настроены скептически и заявили, что он не пришел и вряд ли придет. Однако Мистл не дала себя переубедить и настояла на том, чтобы продолжить путь.

По правде говоря, Каддесдону этого не хотелось, потому что он наконец-то получил четкие сведения о Каддесдон-Хилл. Он узнал от крота, побывавшего в его окрестностях всего какой-нибудь месяц назад, что туда можно добраться за неделю.

— Ты ступай, Каддесдон, а я тебя там найду, — сказала Мистл. — Если Крота Камня нет в Кумноре, я откажусь от своих поисков и последую за тобой в Каддесдон-Хилл.

Но Каддесдон отверг эту идею. Неужели они проделали такой далекий путь к Данктонскому Лесу лишь для того, чтобы он теперь повернул вспять, к тому же без нее? Нет, не для того. Он хочет сопровождать ее в Данктон и, стоя рядом с ней перед Камнем, поблагодарить за тот день, когда они встретились, и за то, что Камень так долго их защищает. Если после этого она решит направиться в Каддесдон-Хилл, он будет рад, но в глубине души знает, что всегда останется для нее только другом, хотя и очень любимым. Он всегда был честен и знал, что не создан для брака, а даже если это и не так, Мистл не для него. Ей нужен совсем другой крот, который мог бы дать ей так же много, как она ему, — если только такой крот существует, в чем Каддесдон сильно сомневался.

Итак, в то утро они отправились в путь по подмороженной земле и начали взбираться вверх, к Хэнвуду. Им было известно, что за ним находится Кумнор-Хилл, где они еще могут застать Бичена.

Но на Пустоши Пикетта их ждало разочарование, так как они встретили кротов, первыми вышедших из леса, и услышали, что встреча с Кротом Камня закончилась, все начали расходиться, а в Хэнвуд не стоит ходить, потому что там грайки.

— Но они не нападают на кротов? — спросила Мистл.

— Пока что нет. Но я слышал, там сама Уорт, а это не такой крот, чтобы спокойно стоять, когда мимо проходят последователи Камня. Я бы туда не ходил, крот. Что-то там не так.

— А Крот Камня не сказал, куда пойдет дальше? — спросила Мистл.

— Вот что странно. Он сказал, что больше не пойдет по этой дороге, ему нужно выполнить задание, но мы об этом узнаем. Сказал, нам нужно возвращаться в свои общины и норы и никому не причинять зла, а жить с верой в Камень. Но не стоит здесь мешкать. Нам нужно быстрее возвращаться домой…

— Как мы его узнаем? — задала Мистл вопрос вдогонку кроту.

— По той, что с ним (она старше), и по Бук-раму — это бывший гвардеец, большой, как дерево. А что касается Крота Камня — у него такие глаза! В них взглянешь — и хочется с ним никогда не расставаться.

Пока этот крот беседовал с ними, мимо спешили другие. Разочарованная, Мистл смотрела на склон, не зная, что делать.

— Безопаснее всего остаться» здесь и подождать его. Он непременно пойдет этим путем, — сказал Каддесдон.

— Но чем выше мы поднимемся по склону, тем вернее встретим его, — возразила Мистл. — Каддесдон, ты отправляйся на восток, не стоит рисковать обоим, а что до меня… до меня…

— Что до тебя?

— Я хочу его увидеть. Я чувствую, теперь совсем близко, я должна его найти.

— Пошли, крот, — сказал Каддесдон, становясь впереди. — Пошли!

Итак, они пошли, и Мистл впервые торопилась. Другие спешили вниз, обходя их справа и слева. Никто из этих кротов не был похож на Крота Камня, каким его представляла себе Мистл.

Чем выше они забирались и чем ближе становились деревья Хэнвуда, тем нетерпеливее делалась Мистл.

— Мы близко, — сказала Мистл. — Я чувствую, что близко. Это как тогда, в Эйвбери, тот же самый зов. О, Каддесдон, пойдем скорее…

Ветви старых дубов сомкнулись над ними, когда они наконец вошли в неприветливый лес. Казалось, яркое солнце навсегда осталось позади, на подмороженной земле.

— Наверное, он где-то здесь, — сказал Каддесдон, который бежал позади Мистл. — Но тут еще и грайки. Мистл, мы должны быть осторожны!

Но Мистл не слушала: путь был свободен и идти было легко. Склон был пологий, и теперь она неслась вперед. В глазах ее светилась надежда, потому что она чувствовала, что он здесь, что он…

Дорога неожиданно свернула, и Мистл, которая бежала, ничего не видя перед собой, споткнулась и полетела прямо в лапы гвардейца.

— Ну и ну! — проворчал он удивленно. — Вот это да!

Он холодно посмотрел на Мистл и угрожающе навис над ней, когда подошел Каддесдон.

— Посмотри-ка, что у нас тут, элдрен Уорт! — позвал гвардеец, крепко держа Мистл.

Подлесок у дороги раздвинулся, и оттуда вышла элдрен Уорт. Она была средних лет, довольно хрупкая и худощавая; круглое простодушное рыльце портили холодные узкие глаза. У Уорт была неприятная манера слишком близко подходить к кроту.

— Что у нас тут? Юная кротиха!

Стоя нос к носу, Уорт и Мистл пристально смотрели друг на друга.

— Ну и ну, — тихо сказала Мистл, — я думала, что ты… — Никто никогда не говорил с элдрен таким тоном, и у гвардейцев был удивленный вид, а у Уорт, как ни странно, нет. Она не рассердилась — скорее не совсем представляла, что делать.

— Они не из тех кротов, которых я ищу, — наконец произнесла она, но взгляд ее все еще не отрывался от Мистл, а та так же внимательно смотрела на нее. — Пусть идут.

— Но они идут не в ту сторону, — возразил солдат, отпуская Мистл.

— Пошли, Мистл, — взволнованно прошептал Каддесдон, — давай поскорее уйдем от них.

— Но она одна из них, — сказала Мистл. — Там, в Эйвбери, она была одной из них.

— Кротиха, — начала Уорт, снова поворачиваясь к Мистл, с любопытством, но в то же время с угрозой, — почему ты идешь в ту сторону?

Пока она это говорила, на дороге показались еще двое последователей, вышедших из лесной чащи, словно подтверждая странность поведения Мистл. Однако этого было достаточно, чтобы отвлечь внимание Уорт и гвардейца, и Каддесдон сказал:

— Мы потеряли того, кто был с нами, и возвращаемся за ним. — И он быстро подтолкнул Мистл прочь, увлекая в чащу.

— Кажется, ты видела этого крота раньше, — заметил солдат.

Уорт нахмурилась, и глаза ее сверкнули.

— Камень пагубен, и способы у него изощренные, — пробормотала она. — Думаю, я действительно видела ее раньше, да, мне кажется, я помню где. — Потом она вдруг настойчиво приказала: — Грайк, ступай за ней. Приведи ее назад, но не причиняй вреда. Быстрее!

❦

Но Мистл и Каддесдон были не единственными, кто прорвался через линию в обратном направлении. До них один храбрый последователь, который уже миновал грайков, решил, что должен обязательно вернуться и предупредить Крота Камня об опасности. Было такое столпотворение, что ему удалось незаметно проскочить сквозь цепь и забраться в лес, чтобы предостеречь Бичена.

Он нашел его и Букрама на полпути в лесу, где дорога круто шла вверх: они ждали, чтобы Сликит отдышалась после слишком крутого для нее подъема.

Вскарабкавшись на склон, последователь Камня описал то, что видел.

— Уорт там? — сразу же спросил Букрам, он слишком хорошо знал эту кротиху.

— Я не знаю, как она выглядит, но там в лесу гвардейцы — яс трудом пробрался обратно.

— Они перегородили дорогу, по которой мы идем? — спросил Букрам.

Последователь Камня кивнул.

Пока они беседовали, сзади подходили все новые кроты, и Букрам внезапно оказался в самой гуще толпы. Никто точно не знал, что происходит. Одни были убеждены, что за ними гонятся, в то время как другие, уловив кое-что из слов вернувшегося последователя Камня, решили, что опасность поджидает их впереди.

— Тихо! — рявкнул Букрам, которому помогла его гвардейская выучка. — Все, кроме Крота Камня, Сликит и меня, продолжают путь. Для вас безопаснее всего идти вперед. Если гвардейцы направятся в нашу сторону, устройте давку, но не нападайте. Это даст мне время увести Крота Камня другим путем. — Снизу послышался зловещий треск, и Букрам приказал: — Теперь ступайте, от этого зависит жизнь Крота Камня?

И они храбро выполнили распоряжение Букрама, кувырком скатившись по склону, в то время как навстречу им карабкались два крота — Мистл и Каддесдон…

❦

Бедная Мистл? Как раз в тот момент, когда она наконец-то увидела такого большого крота, выделявшегося среди остальных на склоне, что это не мог быть никто иной, кроме Букрама, — а значит, где-то рядом Крот Камня! — все кроты беспорядочной толпой кинулись вниз, прямо на нее с Каддесдоном. Оба устали, потому что очень спешили, не без оснований опасаясь, что их станут преследовать грайки.

Они беспомощно смотрели на толпу, которая на них обрушилась, не давая возможности двигаться вперед.

Именно в этот миг Мистл увидела крота, которого так долго искала. Он стоял в профиль, беседуя с какой-то кротихой — Мистл догадалась, что это Сликит, — затем повернулся к Букраму, который указывал на запад.

Мистл позвала их, и три крота взглянули в ее сторону, возможно решив, что она — одна из тех, кому велено было бежать под гору. Крот, который, как она подумала — нет, знала, — был Крот Камня, впервые посмотрел прямо на нее, но тут Букрам увидел на склоне то, что его встревожило, — кого-то преследующих грайков.

Букрам повернулся к Кроту Камня, снова указывая на запад, и, обхватив его за плечи, чуть ли не насильно повернул в ту сторону, крикнув Сликит, чтобы она следовала за ними. Мистл показалось, что и эти кроты, и она движутся слишком медленно — так медленно, что взгляд, которым она обменялась с Кротом Камня, длится бесконечно долго.

Потом она увидела, как он вырывается из лап Бук-рама, желая спуститься к ней и побеседовать. Но Букрам снова принялся его увещевать. Она увидела, что взгляд его ускользает, и отчаянно попыталась прорваться к нему, позвать, сказать… сказать…

— Мистл!

В тишине, окружившей Мистл в этот долгий миг — отчаянный миг, когда она могла лишь молча наблюдать за происходящим, — взорвался голос Каддес-дона:

— Мистл, один из грайков приближается! Беги!

Оглянувшись, она увидела, что толпа кротов, пробежавших мимо них, поравнялась с дюжим гвардейцем, которого Мистл с Каддесдоном встретили раньше. К счастью, его эта толпа тоже задержала, хотя он и раздавал удары направо и налево, отшвыривая их в сторону и взбираясь по рыхлому склону, усыпанному опавшей листвой.

— Беги, Мистл!

Каддесдон мчался впереди, и теперь, когда Мистл повернула, чтобы взбежать вверх по склону, она поймала прощальный взгляд Крота Камня, которого Букрам увлекал на запад. Посмотрев на нее так же отчаянно, как она на него, Бичен исчез из виду.

— Стой! Стой, кротиха! — проревел солдат снизу, из-под деревьев.

— Мистл! Сюда, наверх! — позвал Каддесдон сверху.

И тут прямо на нее понеслись новые последователи Камня, и она свернула сначала направо, потом налево, уворачиваясь от них.

— Мистл! — Теперь голос Каддесдона звучал откуда-то издалека, и она совсем растерялась. Кругом были поваленные стволы и сломанные ветки, подлесок, ложбина, а позади все ближе слышался треск. Грайк догонял ее, крича, чтобы она остановилась. Мистл охватила паника, и она побежала налево, ничего перед собой не видя.

— Мистл… — Голос Каддесдона едва различим, да и где бы ни был Каддесдон, грайк ближе, и нужно от него бежать. И Мистл бежала до тех пор, пока не кончилось дыхание. Споткнувшись о ветку, она остановилась и спряталась. Ее пугали звуки погони, ужасные выкрики грайка, и Мистл старалась, чтобы он не услышал ее отчаянное, прерывистое дыхание.

Гвардеец пробежал поблизости и остановился. Она не осмеливалась пошевелиться и видела сквозь листву, как вздымаются его бока. Она не могла оторвать взгляд, и ужас приковал ее к месту.

Грайк прислушался, склонив голову набок, и, выругавшись, пробормотал:

— Наверное, эта тварь спряталась…

— Он начал рыскать среди поваленных веток и подлеска, подойдя так близко, что Мистл слышала его тяжелое дыхание и даже могла сосчитать каждый волосок на шкуре. Потом он замер в тени, выжидая, чтобы она пошевельнулась. Уховертка поползла по ее лапе, справа от Мистл из земли показался блестящий красный кончик червя и сразу же исчез. От земли тянуло сыростью и плесенью, и она говорила себе: «Думай о чем-нибудь, чтобы не шевелиться, Мистл, думай о чем-нибудь!» Но не могла думать ни о чем, кроме страха, от которого оцепенела. И больше ни о чем.

Прождав довольно долго, солдат, все еще ругаясь, наконец-то ушел, и Мистл почувствовала, что снова может дышать. Но только значительно позже, когда движение последователей Камня по лесу прекратилось, осмелилась она расправить онемевшие лапы.

Наступили сумерки. Мистл замерзла. Выглянув из укрытия, она никого не увидела и не услышала. Зимний лес казался темным и враждебным, и ей было очень одиноко и хотелось как можно скорее убежать отсюда.

Но не на юг, вниз по склону, где могли быть грайки, и не на север, вверх к Кумнору. Тогда на восток или на запад. Она не знала. Каддесдон… он, наверное, тоже убежал от гвардейца. Остаться ли ей там, где она находится, в надежде, что он может вернуться? Каким путем мог он уйти? Должно быть, на восток или на запад — она понятия не имела.

— Веди меня, Камень, — молилась Мистл, — веди меня туда, где я смогу принести большую пользу.

Она подумала о Кроте Камня, о Букраме, который уводит его лесом на запад, прочь от опасности. В той стороне и лес был светлее — его освещали последние лучи солнца. Она по опыту знала, что, если крот в опасности, в лесу лучше всего двигаться к свету, потому что тогда видишь все раньше, чем увидят тебя. Да, вот как поступил бы Каддесдон. Со вздохом она повернула на запад, надеясь, что доберется до опушки темного леса прежде, чем наступит ночь или ее одолеет усталость.

❦

Ночью был пронизывающий холод. К рассвету подморозило, и только слышно было, как на высоких деревьях хлопают крыльями грачи. Когда начало светать, одинокий крот увидел трех приближающихся путников. Он был кругленьким и веселым, этот крот. Наморщив лоб, он дул на лапы, чтобы согреть их, приговаривая: «Ну и мороз!» Однако он умел позаботиться о себе и потому уютно устроился в теплом гнездышке, которое наскоро соорудил из моха и листьев.

Наблюдая за тремя кротами, он сказал себе: «Да, пора!» Потом вылез из своего гнезда, отряхнул сухие листья и, выйдя из тени на свет, стал ждать, чтобы его заметили.

Самый крупный из троих, который действительно был огромным и походил на гвардейца, не внушал ему доверия, но все же крот смело обратился к ним:

— Доброе утро! Ты Букрам?

Букрам подошел поближе, озираясь направо и налево на случай ловушек, и сказал:

— Да.

— Тогда твои друзья, должно быть, Сликит и Бичен из Данктонского Леса.

Те двое встали рядом с Букрамом, с недоумением глядя на незнакомца.

— Поразительно, — сказал он. — Абсолютно поразительно. Я встречал в своей жизни несколько необычных кротов, но… нет, у меня просто нет слов.

Он смотрел на них с сияющей улыбкой.

— Кто ты такой? — спросил Букрам.

— Друг друга. Мое имя Табни, а его Мэйуид. И он тоже поразительный крот.

При этих словах все вздохнули с облегчением. Бичен усмехнулся, Сликит смахнула слезу, а Букрам задал еще один вопрос:

— Где он?

— Недалеко, не слишком далеко. Тут есть гвардейцы, вот почему я пришел в этот ужасный лес вместе с несколькими кротами. Он расставил нас по местам и попросил смотреть в оба. Он очень забавный, ваш друг Мэйуид. «Смотрите в оба и расслабьтесь, да, да, да!» Расслабиться! Обычно я так и делаю. Кроты из Баблока не очень-то любят напрягаться. Так вот, Мэйуид объявился, осмотрелся, сказал, что наша система как раз то, что он искал всю жизнь, и не возражаем ли мы, если три крота немного поживут здесь, только это большой секрет, и, пожалуйста, не волнуйтесь. Он сказал, что когда кому-нибудь из нас выпадет несомненная честь (именно так он и выразился) найти вас, то нужно привести к нему, и он сам проводит вас в Баблок.

— Ну, раз так распорядился Мэйуид, лучше тебе это сделать! — со смехом сказал Бичен. — Ив любом случае, думаю, ему не терпится снова увидеть свою подругу.

Табни с почтительным удивлением взглянул на Сликит. Потом внезапно смутился, подумав, что такую элегантную пожилую кротиху не следует заставлять ждать ни одной минуты.

— О! Понятно! Я не знал, что госпожа приходится Мэйуиду… э… супругой! Ну что же, конечно, да, да, пожалуйста… он захочет как можно скорее увидеться с вами, так что, пожалуйста, следуйте за мной.

Табни повернулся и, переваливаясь на ходу, повел их вперед. Сликит и Бичен, переглянувшись с добродушной усмешкой, последовали за ним, а Букрам замыкал шествие.

Они пошли окольным путем, захватив с собой трех кротов, которым тоже было поручено караулить. Миновав небольшой подземный переход, они остановились.

— Где он? — спросила Сликит.

— Гибкая Сликит, любимая, взгляни вверх и ты увидишь своего друга!

Подняв голову, они действительно увидели Мэйуида, который, радостно осклабившись, смотрел на них с вершины у перехода. Скатившись вниз, он объяснил, что давно поджидает их.

— Мечты сбываются! — сказал он после того, как встал на все четыре лапы, отряхнулся и поздоровался со Сликит, нежно обняв ее. — Я нашел место, где мы сможем отдохнуть! В твоей позе я вижу унылую томность, храбрый Бичен! Она пройдет в Баблоке. Твое чело нахмурено, удивительная Сликит? В Баблоке это тоже пройдет. Меньше чем за день мы доберемся в такое место, о котором крот может мечтать всю жизнь.

— Пойдем же, Мэйуид, — сказал Бичен, и в голосе его послышалось нетерпение.

— Да, да, я вижу, что у вас усталый вид, мой удрученный господин, и не стану больше медлить! — Повернувшись к одному из баблокских кротов, он сказал: — Мой вновь обретенный друг, пойди и скажи остальным дозорным, что те, кого мы ждали, уже пришли. Мы пойдем вперед. Итак, все в путь! Дородный Табни, веди нас!

Дорога в основном проходила через поля и вересковые пустоши, и земля подмерзла. Они шли на запад, направляясь в большую долину реки Темзы.

С самого начала было ясно, что Бичен не расположен говорить, да и вообще он неохотно шел с ними. Он постоянно останавливался и окидывал взглядом большую туманную долину внизу.

Его поведение было полной противоположностью настроению других. Теперь, когда перед ними появилась перспектива отдохнуть в спокойном месте, они, казалось, вновь обрели силы и бодрость. Мэйуид и Сликит весело болтали о пустяках, словно опять стали молодыми. Оказалось, что у Букрама есть о чем поговорить с Табни, и поэтому все не сразу заметили, что Бичен совсем на себя не похож.

Он остановился. Сликит вернулась к нему и, к своему удивлению, обнаружила, что у Бичена слезы на глазах и он выглядит совсем юным и измученным. Вся компания остановилась, когда Сликит заговорила с Биченом. О чем он беседовал с ней, мы можем только догадываться, — об ощущении, что он больше не с ними, о странном беспокойстве, о желании побыть одному. И… о той, которую он на такой короткий миг увидел в Хэнвуде, о той, к которой должен вернуться, о той, чей взгляд не в силах забыть. Та, которую он собирается найти, да, вот именно — сейчас!

Вся поза его выражала решимость тотчас же отправиться назад, вверх по склону.

— Бичен… — начала Сликит, проявляя верх понимания и деликатности. Но что бы она ни говорила, это не оказывало никакого действия. Он увидел ее, солдаты за ней гнались, она была в опасности, он должен ее найти. И он пойдет один.

— Она была не просто кротом, не так ли? — сказала Сликит.

— Я не знаю, кем она была, — с несчастным видом ответил Бичен. — Она показалась мне целым кротовьим миром. Я хочу… это смешно. Простите…

Крот Камня ведет себя как… как молодой крот. Да он ведь действительно молодой крот! «Прежде всего он крот», — сказал Триффан, и теперь они в этом убедились. Словно после долгого испытания, когда ему надо было для всех быть Кротом Камня, теперь Бичен хотел быть «всего лишь кротом».

Естественно, все они, и в первую очередь Букрам, были против того, чтобы Бичен пошел один.

— Кротиха? — шепотом спросил Мэйуид у Сликит, и та кивнула.

— Тогда удачи храбрейшему. Я, его друг Мэйуид, влюбился в эту вот нежную Сликит в мгновение ока! Ступай и найди ее! Приведи ее к нам! Мы предостережем ее, но дадим свое благословение! Что касается опасности, то она, конечно, есть, ужасная опасность. Но если бы не безумства молодости, мир никогда бы не менялся. Да здравствует опасность! Вспомните, что смиреннейший из кротов лично обучал Бичена искать дорогу, когда тот еще был детенышем, и вы поймете, что он готов к любым испытаниям. Иногда кроту нужно побыть в одиночестве. Приключения! Опасность! Риск! Это заставляет кровь быстрее бежать по жилам! И если в конце ждет настоящая любовь, то какую историю мы будем потом рассказывать! Мы, степенные старцы, удалимся в прелестный Баблок и в уюте и безопасности возблагодарим Камень, что больше не подвержены приступам безумия, заставляющим крота, в других отношениях вполне здравомыслящего, нестись куда-то в поисках самого неуловимого и непостоянного, что украшает солнечные тропинки кротовьего мира, — своей любимой, или, что еще хуже, подвергаться преследованиям со стороны самого свирепого монстра, какого только можно встретить, — кротихи, влюбленной в него. Но смиреннейший намеренно шутит и говорит всем и каждому: оставьте Бичена в покое, пусть делает что хочет, все равно с ним не будет сладу. А когда он снова придет в себя, с ним опять-таки не будет сладу. Так уж устроена эта удивительная жизнь. Итак, в Баблок, а он нас потом догонит — все время под гору! Ха-ха!

Закончив свой романтический полет фантазии, Мэйуид объяснил Бичену кратчайший путь в Баблок.

— А теперь я посмотрю, как вы уходите, — сказал Бичен, чувствуя себя намного лучше после беседы с друзьями. Он остался стоять, а остальные не очень-то охотно, несмотря на слова Мэйуида, с ворчанием стали спускаться по склону.

— Не нравится мне, что мы покидаем его, — не мог не сказать бедный Букрам. — Он спас мне жизнь.

— Добросердечный и заблуждающийся крот, — обратился к нему Мэйуид, — вполне возможно, что спас, но, если бы ты удержал его здесь, он сделал бы твою жизнь невыносимой.

Они оглянулись, чтобы помахать на прощание, но там, где стоял Бичен, уже никого не было. Он ушел.

❦

Вторая ночь после прохода последователей через Хэнвуд была еще более ясной, чем первая, а воздух становился все холоднее. Казалось, тепло покинуло южные края и затерялось среди мерцающих звезд.

На рассвете листья потрескивали от мороза, а каждая травинка на опушке Хэнвуда сгибалась под тяжестью белого инея.

Мистл окинула взглядом холодный, бледный пейзаж. Ее задние лапы еще хранили тепло земли, в которой она провела ночь, но розовый нос пощипывало от мороза. Несмотря ни на что, Мистл не чувствовала себя одинокой и подавленной, и ее затопила волна каких-то незнакомых чувств.

Сильнее всего было новое ощущение облегчения, смешанного с виной. Облегчение оттого, что она теперь одна, свободная; вина — оттого что не скучает по Каддесдону и не беспокоится о нем.

С тех самых пор, как она поймала взгляд Крота Камня и оправилась от паники из-за того, что потеряла Каддесдона, ощущение свободы все возрастало. После того как ушел гвардеец и она осмелилась снова пуститься в путь, она решила идти на запад — ведь именно туда направился Крот Камня, а возможно, и Каддесдон. Правда, чем больше она об этом думала, тем больше понимала, что он-то как раз стремится на восток, где, как ему сказали, находится Каддесдон.

Ну что ж, пусть будет как будет. Камню решать… Вот с этой утешительной мыслью усталая Мистл вырыла себе нору и проспала первую ночь. На следующее утро она проснулась от шума и поняла, что рядом какие-то кроты. Она услышала, как они суетятся, и увидела невдалеке двух больших кротов, походивших на гвардейцев. Мистл отсиживалась в своей норе полдня.

В полдень вдруг похолодало, и ветки деревьев казались наклеенными на бледно-голубое зимнее небо. Все стихло, и она чувствовала, и даже знала, что гвардейцы ушли и можно трогаться в путь.

Вынужденное бездействие прояснило ее ум и успокоило, и она медленно двинулась на запад, наслаждаясь темно-фиолетовыми предвечерними тенями и потрескиванием листьев под лапой.

Наверху суетились и хлопали крыльями грачи, но не улетали с веток. Мистл дошла до опушки леса. Услышав впереди вой одинокой ревущей совы, она решила сделать еще одну остановку и провести эту ночь на самой опушке леса. На следующее утро она попытает счастья на вересковой пустоши.

Мистл помолилась Камню за Каддесдона, за себя, а затем за крота, которого видела, — неважно, действительно ли это Крот Камня. Она все больше привыкала к его образу в своем воображении и думала о нем как о простом кроте с глазами, пронзившими ее. Вероятность того, что она может увидеть его, заговорить с ним, волновала Мистл, и она прочитала молитвы, чтобы успокоиться. Неожиданно молитвы сменились веселыми, какими-то глупыми мыслями… Это были летние мысли, а между тем вокруг стояла зимняя ночь. Мистл смотрела на звезды, прислушивалась к звукам леса, а потом опустилась пониже, в более теплое место, и, свернувшись в своей временной норе, крепко уснула.

Проснувшись на следующее утро, Мистл почувствовала себя свежей и бодрой. Свет на вересковой пустоши перед ней усиливался: позади всходило солнце и его лучи пробивались сквозь голые деревья. Она увидела, как взъерошенный чибис сел на пустошь, потом снова взлетел, и услышала, как спорят грачи. Мистл почистилась, поела — она выжидала.

Потом, почувствовав, что настало время, она отправилась в путь, оставив лес позади, словно сбросила с себя старый мех и свое прошлое.

— Сейчас ноябрь, холодно, и все-таки я чувствую себя так, словно весна! — с удивлением сказала она себе. Подумав о Виолете, она улыбнулась. Виолете все это так понравилось бы!

Итак, Мистл отправилась на запад, и вдруг подъем совершенно неожиданно закончился, и она увидела внизу туманную долину реки Темзы. Она не видела воду, так как ее заслоняли ряды обнаженных деревьев. Однако на северо-западе, где деревья на берегу уступали место пастбищам и лугам, она заметила темную линию.

Она знала, что где-то там должен быть Данктонский Лес — место, куда Виолета наказала ей идти.

Мистл повернула на север; пустоши переходили в поля, а изгороди преграждали ей путь. Она понимала, что если свернет на северо-восток и поднимется слишком высоко, то может попасть в Кумнор. Однако Мистл чувствовала, что, хотя разумнее всего спуститься к реке, она идет правильно.

Она не была сейчас разумной. Она чувствовала себя свободной, слева и справа от нее простирался кротовий мир, вытесняя Кумнор и грайков. К ее лапам вернулась сила, и она пошла быстрее — ее подбадривал свет холодного зимнего солнца, встававшего за спиной. Его лучи были слишком слабыми, чтобы прогреть землю, и изморозь не таяла.

Мистл всегда хотела впервые увидеть Данктонский Лес в такой вот чудесный день, и сейчас она начинала думать, что ее желание сбудется. Ей казалось, она — единое целое с землей, по которой ступала, с воздухом, который вдыхала, и со всем кротовьим миром вокруг нее.

Мистл дважды останавливалась и пряталась, когда небо заслоняли темные тени, — возможно, грач, а быть может, цапля. Но вскоре они исчезли, и она продолжала путь.

Немного позже она снова остановилась, чтобы передохнуть и поесть. Было холодно, но она чувствовала приятное тепло от движения. Темза внизу стала видна лучше, так как теперь солнце освещало ее. Она шла по полям, пролезая под изгородями и скользя по первому ледку на канавах.

Вперед, вперед, все быстрее, потому что ей хотелось скорее попасть туда, куда ее направлял Камень, оберегая в пути. Хотелось добраться туда, пока солнце высоко, а день такой ясный.

И наконец там, за изгородью, после небольшого откоса, она увидела холм, на котором стоял Данктонский Лес. Вот он!

Он был освещен солнечным светом и казался таким близким, что крот мог бы дотянуться до него через небольшую долину, открывавшуюся внизу, и даже дотронуться. Данктон!

— Данктонский Лес, — она прошептала эти слова, и сердце ее наполнилось радостью. — О, Виолета, я попала сюда, я попала в Данктон! Виолета, он такой красивый! — сказала она.

Она смотрела на большие склоны и вверх, туда, где лес был гуще всего. Обнаженные буки были там сверкающе-серыми, а случайно попавшийся среди них падуб вносил зеленый штрих. Такой мирный!

Круче всего был западный склон холма, где луга спускались к реке. А там, дальше, простирался кротовий мир. Мистл ощутила уверенность, что все идет как надо.

— Я чувствую себя так, словно пришла домой, — сказала она. — Домой из дома. Виолета, я пойду в то место, о котором ты мечтала. Когда-нибудь Каддесдон найдет меня там, в Данктонском Лесу. Когда-нибудь…

Крот где-то рядом. Крот. Она поняла это, но не испугалась, поскольку солнце и холодная ясность дня прогнали страх с лица земли. Она посмотрела направо и налево, потом назад, удивляясь, что не видит крота, хотя чувствует, что он здесь.

Солнце стало пригревать, шкурка ее блестела, в лапах была уверенность. Крот здесь. Она еще раз взглянула на Данктонский Лес, повернулась, чтобы продолжить свой путь, и вдруг увидела его. Он стоял в той же позе, в которой только что стояла она, глядя на далекий холм.

Он повернулся сразу, как только она остановилась при виде его, и тут заметил ее. Они были слишком далеко друг от друга, чтобы заговорить, и слишком близко, чтобы закричать, так что с минуту просто смотрели друг на друга, столь же потрясенные, как тогда, в Хэнвуде.

Потом одновременно начали двигаться навстречу друг другу. И тогда Мистл опустила глаза, вдруг смутившись. Она посмотрела в землю, потом снова подняла глаза, потом отвела взгляд, потом осмелилась взглянуть еще раз. Вот он, вот она, и оба улыбаются, а солнце освещает их обоих.

— Ты… — начала она.

— Я Бичен, родившийся в Данктоне, — сказал он. Казалось, он не хочет, чтобы его назвали Кротом Камня. Он казался более крупным, чем тогда, в лесу, два дня назад, и у него был усталый вид. Он улыбался. Он…

В голове у нее роилось множество мыслей, и она вдруг услышала свой голос:

— Мое имя Мистл, я родилась в Эйвбери…

Он подошел поближе, и глаза у него были ясные, как самое чистое небо, и не было ничего, кроме него, — вообще ничего.

— Я подумал… — начал он.

— …Что мы могли бы не найти друг друга, — продолжила она за него. Голос ее сорвался. «Он крот, крот», — говорила она себе и почувствовала неимоверное облегчение. Она ощутила, что лапы ее дрожат, и увидела, что он тоже волнуется. И не только волнуется, он просто в смятении. Значит, он всего лишь крот, точно такой же, как она…

— Это Данктон? — спросила она, не в силах отвернуться от него, чтобы указать в ту сторону.

— Да, — ответил он, глядя на нее, как она — на него. — Он там, куда ты смотрела раньше.

— Да, — сказала она, все еще не отрывая от него взгляда.

И тогда неуклюже, лапа к лапе, они вместе повернулись и посмотрели на Данктонский Лес. Правда, они его не заметили, как будто его окутал густой туман, поскольку каждый был поглощен близостью другого.

— Он красивый, — сказала она.

— Я никогда не ощущал такого страха, как сейчас, — сказал он. — Ты его ощущаешь?

Да, да, да, да, да, да.

— Да, — рассеянно ответила она.

Ни один из них не произнес ни слова, они застыли на месте, все еще глядя на Данктонский Лес невидящими глазами.

Прерывисто дыша, он медленно вытянул левую лапу и положил на ее правую.

— Мистл, — прошептал он. Это был не вопрос, а утверждение.

Она взглянула на его лапу и затем осмелилась взглянуть на него самого, — осмелилась, потому что он все еще смотрел вперед. Мистл чувствовала, как он трепещет, и это было самое большое блаженство. В их прикосновении был кротовий мир. Она смотрела на Бичена, ее захлестнула волна радости и облегчения, и тогда она произнесла:

— Бичен?

И это был вопрос. Много вопросов. Целая жизнь из вопросов, целая жизнь, которая начиналась.

Повернувшись к ней, он подошел еще ближе, и их лапы нашли друг друга, а когда оба почувствовали облегчение от этого прикосновения, ей захотелось плакать и смеяться, бегать и танцевать. В этот миг она почувствовала, что смогла бы дотянуться до самого солнца и все-таки оставаться на земле. А когда он наконец заговорил и когда она ответила, им нужно было сказать много, очень много, и еще гораздо больше.

Глава двадцать третья

Через два дня Уорт, элдрен из мрачного Кумнора, поняла, что Бичен, который — она теперь была уверена — и есть столь давно предвещаемый Крот Камня, умудрился от нее ускользнуть.

Убедившись в этом, она отдала гвардейцам приказ оставаться в Кумноре и ни в коем случае не покидать его до ее возвращения. На вопрос, куда она отправляется, Уорт ответила загадочно:

— Меня поведет Слово.

Впрочем, таинственность вообще стала здесь теперь основой. В таинственности, как любила говорить Уорт, кроется их сила, и такова воля Слова, чтобы участь кумнорских кротов еще какое-то время оставалась покрытой мраком.

Очевидно, утверждали наиболее преданные приверженцы в Кумнорском Чоли-Энде, Слово просто недовольно ими: ведь представилась редкая, единственная быть может, возможность схватить этого Бичена, который мог оказаться Кротом Камня, — «который, без всякого сомнения, и есть Крот Камня», вставляла Уорт, — а Слово воспрепятствовало этому.

— Слово испытывает силу нашего духа и показывает нам, как мы тщеславны, — выговаривала им элдрен Уорт. — Неужели вы не понимаете значения того, что Крот Камня не был пойман? Давайте же с благодарностью примем случившееся и извлечем подобающий урок из этого провала.

Так всепоглощающа и крепка была вера в Слово у этой печально известной элдрен, что все, что бы ни случилось с ней самой или с каким-нибудь истово верующим в Слово кротом, всегда воспринималось как знамение, предначертание или наглядное доказательство провидения. И чем страшнее было несчастье, тем большим проявлением милости представлялось это изуродованному, извращенному верой уму. Их могла поразить чума — что ж, улыбайтесь, примите это как испытание, как возмездие, которое посылает Слово слабым духом кротам; за чрезмерное рвение Вайр изгнал Уорт и ее близких друзей из Файфилда в Кумнор — улыбайтесь, ибо это Слово бросило нас во тьму, дабы еще сильнее очистить нашу веру, поскольку близок тот суровый и прекрасный час, когда мы станем когтями Слова на его последнем судилище. И так далее. Опасное безумие.

Какие бы препятствия ни встречались на ее пути, Уорт стойко переносила их, оборачивала в свою пользу и черпала в них силу. Пока ее всепоглощающая вера вроде бы не принесла ей добра, но подобные ей кротихи не склонны отступать, а Уорт меньше чем кто-либо. Она чувствовала: настал решительный момент, он оправдает все, что было с ней раньше, и верила — надо только правильно действовать. И Слово направит ее на путь, который приведет к уготованному ей великому предназначению. Неудивительно поэтому, что неудачу с поимкой Крота Камня она представляла как успех.

Как всегда в такие моменты, она обратилась к Слову в молитве:

— Святое Слово, мать души моей и отец тела моего, очисти меня от сомнений, от отчаяния, от печали, смой с меня пыль и мерзость заразы и соблазна, что несет с собой Камень. Святое Слово, мать моя и отец мой, направь меня!

Она выговаривала слова быстро, с неистовой страстностью, и они вызывали слезы на глазах слушавших.

— Покарай врагов моих страданиями и смертью, ибо они твои враги, о Слово. Научи меня узнавать твою волю и помоги когтям моим карать тех, чье невежество оскорбляет великую красоту твою и чье упорство в следовании Камню угрожает твоему великому покою!

Замолчав, она уставилась на приспешников и стоявших вокруг. Здесь собрались разные кроты: фанатики вроде нее самой, самцы и самки, и жестокие, преданные Слову приверженцы, и гвардейцы, изгнанные из более умеренных систем и теперь угнездившиеся в Кумноре, как червяки в гнилом плоде.

Уж что-что, а как повести за собой таких кротов — элдрен Уорт знала. Она внедрила дисциплину и привила им веру, что скоро можно будет открыто идти вперед и, как верным слугам Слова, вершить его волю среди всех остальных. Она потворствовала их бесстыдной убежденности в своей правоте и в заблуждениях остальных. И с тех пор как Вайр лишил ее должности файфилдской элдрен, Уорт потихоньку узаконила в Кумноре свою свору неудачников, садистов, выродков и маньяков, ярким образцом коих являлась сама. Ее верой было послушание Слову. Непослушание являлось отступничеством. Крот, преступивший веру, больше не был кротом, с ним можно было сделать что угодно. Она сама решала, что считать отступничеством. Поскольку Уорт следовала Слову и являлась его верным представителем, уже само сомнение она считала отступничеством. Таким замкнутым кругом оборачивалось гармоничное зло в сознании Уорт.

На самом же деле у Уорт был свой злой гений. Она первая догадалась, что Бичен — это и есть Крот Камня. Она первая поняла, что если настойчивые слухи о том, что он находится в Данктонском Лесу, — правда, то крайне важно, кто из кротов охраняет данктонский подземный переход, и очень долго убеждала в этом Вайра, но тот пропускал ее слова мимо ушей. И это делало его самого подозрительным в ее извращенном понимании. Она настолько верила в значительность Данктона в деле Крота Камня, что в сентябре, не спросив разрешения у Вайра, послала несколько собственных гвардейцев «укрепить» патрули в данктонском подземном переходе.

Но этот подземный переход был также ключевым пунктом на пути между севером и югом, благодаря чему через своих удачно расставленных гвардейцев Уорт узнала, когда туда впервые пришел Люцернов сидим. К тому же отличие ее гвардейцев от прочих, более беспечных, очень понравилось сидиму, и он замолвил за них словечко. Новых охранников набирали теперь уже из Кумнора. Сидим и не заметил, как к концу сентября подземный переход уже полностью контролировался Уорт.

Поэтому тройку во главе с Тенором направили в Кумнор именно кроты Уорт. Решение о понижении элдрен настроило членов тройки против Вайра, потому что Уорт хорошо приняла их, говорила языком исполненным рвения и веры, который был так мил их сердцам. От них она первой узнала, что Люцерн щедро наградит того, кто раньше всех доставит ему сведения о Кроте Камня. Ее смутило их желание побеседовать с камне-поклонниками, но утешило, что они намерены сделать это в Файфилде и потому ее влиянию ничто не угрожает.

Уорт была достаточно проницательна, чтобы понять значение полученных сведений, и достаточно хитра, чтобы этого не показать. Очень может быть, решила она, что опытный и умный Тенор скоро выяснит истину — кто такой этот Каменный придурок, а потому рискнула вернуться в Файфилд и поскорее убить Тенора, а заодно и Смок, тамошнюю элдрен, — представив все это делом последователей Камня.

Уорт оправдывала себя тем, что Слово оскорблено провалом Тенора в поимке Бичена, само присутствие которого в Файфилде было вызовом Слову. На самом же деле со смертью Тенора ей самой легче будет получить награду за поимку Крота Камня.

Из ее молитв явствует, что поведала приближенным Уорт о своих намерениях:

— Слово ведет меня, Слово говорит мне, что наше терпение будет вознаграждено, что грядет наш час. Я вверяю свою жизнь Слову. Я отправляюсь в дальний Кэннок и буду просить там Люцерна, отца нашего в кротовьем мире, нашего возлюбленного будущего Господина Слова, о безотлагательной помощи. Он даст мне полномочия действовать против Крота Камня должным образом. Разве это не растленный Данктон породил отступника? Он! Разве не должно за это Слово покарать Данктон, как оно покарало Священные Норы Аффингтона? Должно, и так будет! Такова великая задача Кум-нора, и этим он навеки войдет в историю. Ваша элдрен вернется и поведет вас и всех, кого соберем, на Данктонский Лес.

— Но, элдрен, это место заброшено, там полно заразы!

— Крот, ты прав — только такое место и могло породить зло, называемое Биченом! Но не беспокойтесь, Слово поведет нас и защитит от болезней.

Затем она распорядилась, чтобы до ее возвращения все вели себя тихо и неприметно, и, завершив приготовления, все еще не до конца понятая, не оцененная по заслугам, элдрен Уорт вместе с двумя приближенными отправилась на север, в Кэннок, чтобы исполнить свое зловещее предназначение.

❦

За короткое время Люцерн со своими сидимами переустроил Кэннок, и система, в которой раньше были только скучные тоннели, приобрела теперь какой-то порочный блеск. А зараза, которую Слово приносит всюду, куда бы оно ни пришло, и которая поселилась в тоннелях Верна, теперь заполнила ходы, норы и гроты Кэннока.

Мэллис, всегда внимательная к нуждам Люцерна, как к своим собственным, следила за переустройством этого места и оборудовала Люцерну жилище в центре южной окраины Кэннока, достаточно близко к помещению общины, где кроты собирались вместе, чтобы посмотреть и послушать, что происходит.

В Верне она привыкла к тайным ходам и укромным местам для подслушивания и велела прорыть такие же в Кэнноке. Мало что происходило в системе без ее ведома; обо всем докладывалось Люцерну и о многом Терцу.

Так в Кэнноке, как и в Верне, появилось страшное место, о котором кроты предпочитали не говорить.

Оно находилось у подножия склона к востоку от Кэннока, где протекали подземные воды и где они вымыли несколько полостей — глубоких, сырых, неуютных, с гулким эхом. По указанию Мэллис их углубили и замуровали таким образом, что получились камеры, где удобно было держать кротов. Единственное, что не могло здесь послужить причиной смерти узников, — это жажда, так как вода капала и сочилась повсюду, образуя вязкие лужи и грязные ямы. Это место так и назвали — Ямы, и это слово напоминало всем, кто слышал его, что отсюда так же трудно выйти живым, как из Бернских Клоак.

Ямы располагались на разных уровнях. В нижних тоннелях всегда было холодно и сыро, потому что их периодически заливало водой, когда снаружи лили дожди, и тогда внизу все заполнял рев несущейся воды. Воздух в глубоких камерах был затхлый, свет в них не проникал. Крот, заключенный в такие камеры, был обречен на постоянную темноту, а единственными звуками, проникающими сюда, были угрожающий рев воды да шарканье лап, когда узникам приносили какую-нибудь вонючую еду.

Несколько верхних камер были сравнительно благоустроены, и те, кого ненадолго заточали в Ямы, не догадывались о страхах и мучениях кротов во мраке и безмолвии нижнего уровня.

В Ямах заправляли всеми делами трое: Мэллис, самая могущественная из всех, Друл, отвечающий за служащих здесь гвардейцев, и Слай, который дотошно записывал все о заключенных, но никогда надолго у них не задерживался.

Ямы служили трем различным целям. Во-первых, для наказания кротов Слова, замеченных в легкомыслии, лености и святотатстве. Во-вторых, там пытали тех, кто обладал нужными для Люцерна и его слуг сведениями. В-третьих, сюда надежно упрятывали кротов — главным образом последователей Камня, — которые хоть и не были осуждены, но могли пригодиться на что-нибудь в будущем, а пока им лучше всего было исчезнуть.

«Исчезнуть» — поистине очень удачное слово, поскольку один Слай знал имена всех узников и камеры, где они размещены, и если он допускал описку — а он их допускал — или терял интерес к кроту, этот крот исчезал в буквальном смысле этого слова, ему оставалось лишь умирать в темноте и заброшенности.

К ноябрю Ямы уже вовсю использовались, и их мрачные тоннели наполнялись стонами узников, которые кричали от боли, кашляли и истекали кровью. Заключенные в Ямы кроты зачастую теряли рассудок. Друл, застенных дел мастер, вскоре обнаружил — на собственном опыте, — что длительное пребывание в Нижних Ямах приводит к умственному расстройству. Как правило, это происходило за двенадцать дней, но некоторым хватало и восьми. Угроза перевести вниз безотказно действовала на тех, кто уже побывал там раньше и испытал все тамошние кошмары.

Постоянная темнота, гнилая пища, реальная угроза утонуть наводили на кротов больший ужас, чем любые пытки, вызывая страшные галлюцинации и заставляя почувствовать эти пытки явственнее, чем если бы их вершил палач.

Верхние Ямы всего лишь отнимали свободу, не причиняя большого вреда здоровью. Но даже и здесь было место, скорее похожее на обычную комнату, чем на камеру, где некоторых кротов жестоко пытали; туда легко могли проникнуть такие кроты, как Люцерн и Терц, не омрачая себе настроение созерцанием ужасов нижних уровней.

Насколько Люцерн был посвящен в происходящее там? Мэллис все знала — ведь она не была ни слепой, ни глухой, часто посещала Верхние Ямы, а при случае и Средние. Зачем она ходила туда? Одно слово: пытки. О, это она любила!

И все, все делалось именем Слова. Впрочем, нужно сказать, что приговоренный к Ямам крот или кротиха по существу кротом больше не являлся. Именно этим можно объяснить, почему гвардейцы, которые у себя дома в Кэнноке беспечно играли с детьми и любили подруг, вернувшись после отпуска или перерыва в Ямы, снова становились монстрами. И все же в глубине души они чувствовали вину — иначе как объяснить, что они никогда не упоминали о Ямах?

Мы бы тоже обошли вниманием это место, но не можем. Один из знакомых нам кротов, точнее, кротиха, которую мы уже успели узнать и полюбить, попала туда.

Бетони. Дочь Сквизбелли. Сестра Брамбла, названая сестра Хеабелл и Уорфа. Бедная Бетони! Страдалица Бетони! К ноябрю она была едва жива.

Через несколько часов после столкновения с дозором, в котором находилась Бетони, Мэллис уже точно знала, кто попал ей в лапы. Не теряя времени даром, она направилась в Эшбурн, а оттуда в Кэннок, чувствуя, что потрудилась на славу.

Бетони была уже чуть жива, когда попала в Ямы, так как в пути Мэллис вырвала у нее много сведений путем жестоких пыток и издевательств.

Мэллис открыла Люцерну источник своих удивительных сведений о том, что Уорф и Хеабелл — его брат и сестра и что они живут в Биченхилле, однако сделала она это тогда, когда раздразнила Люцерна и у того разыгралось любопытство…

— Да, Господин, еще кое-что. Сегодня у нас необычный пленник. Ты наверняка захочешь повидаться.

— Так давай же его сюда.

— Ее — и лучше тебе самому пойти к ней, — сказала Мэллис. — Едва ли она в том состоянии, чтобы далеко ходить. Поранила лапки.

Она тут же отвела Люцерна в Верхние Ямы, где Друл и отвратительного вида тюремщица сидели уставившись на какую-то молодую кротиху. Люцерн увидел, что она еще жива, хотя вся истерзана. Четыре когтя на одной ее лапе и два на другой были вырваны.

— Иначе отказывалась говорить, — объяснила Мэллис, кивнув тюремщице, чтобы та вышла. Друл, улыбаясь, остался.

— Кто такая? — спросил Люцерн, глядя на пленницу, нисколько не тронутый страхом в ее глазах и болезненным дерганьем лап.

— Она назовет свое имя. Правда? — проворковала Мэллис, проводя когтем по исцарапанному рыльцу Бетони. — Она скажет тебе все. Ведь скажешь, бедная ты моя, истерзанная детка? Она заговорит снова и скажет больше, чем уже сказала мне. Потом я предложу Друлу заняться с ней по-своему, чтобы вытянуть остатки. Друл мастер выжимать информацию из кротих.

— Ты кто? — спросил Люцерн.

— Я подруга Уорфа и Хеабелл, — тонким голоском жалобно проговорила Бетони, и в глазах ее были отчаяние и безнадежность.

— Это кто такие?

Бедняжка бросила испуганный взгляд на Мэллис. Одинокая слеза стекла по ее рыльцу, обезображенному запекшимися рубцами от первой пытки.

— Дети Хенбейн.

Сначала удивление, а потом восторг промелькнули в глазах Люцерна, он без промедления задал следующий вопрос:

— Откуда ты знаешь?

— Мне сказал мой отец.

— А кто твой отец, кротиха?

— Сквизбелли Биченхиллский.

— Тебя как зовут?

— Бетони, — сказала она. Ее глаза, хотя и открытые, на мгновение затуманились, словно упоминание своего имени мысленно вернуло ее к тому, что теперь навсегда утрачено. — Пожалуйста, не мучьте меня, я больше ничего не знаю.

— Ну, ты еще сама не сознаешь, как много тебе известно, — сказала Мэллис.

— Откуда ты знаешь этих Уорфа и Хеабелл?

Люцерн надвинулся на нее, не отрывая глаз, и несчастное создание затряслось от страха.

— Пожалуйста, не надо… Не надо! Я уже говорила ей, что их привели в Биченхилл Мэйуид и Сликит. Мой отец их воспитал.

Люцерн велел Друлу выйти вон.

— Сликит! Знакомое имя, — сказал он, внезапно выдав свой гнев, и снова обернулся к Бетони: — Эта кротиха — проклятая камнепоклонница, но нам она еще пригодится. Пока не отдадим ее Друлу — пока, а то после его обработки кротиха уже ни на что не годна. Мы должны разузнать все о Биченхилле, и она нужна нам живой. За живую Сквизбелли даст немало, а мертвая она лишь добавит ему решимости.

Мэллис кивнула.

— Не надо было ее пытать, — проговорил Люцерн, все еще раздраженный.

— Тогда бы она ничего не сказала, — спокойно возразила Мэллис. — Мужества ей не занимать.

Люцерн уставился на Бетони.

— Как они выглядят? — внезапно спросил он. Мэллис подошла и попыталась увести его. — Какие они? — спросил он опять, уже настойчиво.

Бетони взглянула на него — на глаза, на бока, на лапы, на рыльце.

— Они… Они…

— Ну?

— Похожи на тебя, вот только глаза другие…

— Глаза? — прошептал Люцерн, казалось, впервые за этот допрос он проявил скорее удивление, чем гнев.

— Глаза у них не как у тебя, а как у их… твоего отца. У них глаза Триффана, полные любви. Не похожие на твои…

— Любовь моя, — с восторгом промурлыкала Мэллис, — она рассказала тебе то, что скрыла бы от меня.

Бетони потеряла сознание.

— Ты ее не слишком замучила?.. — начал Люцерн.

— Твоя подруга знает свое дело, — с улыбкой сказала Мэллис. — Эта кротиха пока еще поживет. Но она устала, а боль отупляет. Пусть поспит.

— Да будет так. Ты славно поработала. Эта кротиха станет гибелью Биченхилла. Подумать только: мои собственные брат и сестра — последователи Камня! Потомки Хенбейн, порождение Триффана! И Слово покарает их через меня, в чьих жилах течет кровь Руна, истинного Господина Слова. Это приводит меня в восторг, Мэллис.

— Я так и думала, — тихо проговорила она.

Он рассмеялся и двинулся к выходу, возбужденный и довольный.

— Ты всемогуще, о Слово, и твои когти принесут горе и разорение Биченхиллу, и эта кара, как в Маллерстанге и прочих местах, где нам еще предстоит побывать, покажется лишь приятной прелюдией на пути к полной агонии Камня. Будь благословенно, о Слово!

— Будь благословенно! — подхватила Мэллис, и они выскользнули из страшных Ям, где жила теперь заживо похороненная Бетони.

❦

Так начались страдания Бетони в Кэнноке, и часто она хотела умереть, и умерла бы, будь на то ее воля. Но жирная тюремщица поддерживала в ней жизнь и, когда Бетони становилось совсем худо, позволяла ей вдохнуть немного свежего воздуха, и так тянулись кротовьи месяцы, и мозг узницы начал тупеть, а душа онемела, словно что-то внутри защищало Бетони от осознания своей ужасной судьбы. Одного лишь она не могла знать: что ее присутствие волновало Люцерна, потому что задевало какую-то струну в его сердце, о которой ему хотелось бы забыть, — интерес к брату и сестре, рожденным вместе с ним. Пока не появилась Бетони, он считал, что они скорее всего умерли, как уверяла его Хенбейн; но при известии, что они живы, его охватило желание побольше узнать о них.

К тому же стало известно, что эта мерзкая кротиха, что сейчас у него в плену, видела Триффана, его отца, и говорила с ним. Жив ли он? Едва ли. Даже если он одолел обратную дорогу в Данктонский Лес, чума и болезни этого места наверняка свели его в могилу. А если нет? Часто Люцерн не мог заснуть, мучимый этим не имеющим ответа вопросом.

— Господин?

— Да, Мэллис?

— Придвинься ко мне, это поможет тебе успокоиться и уснуть.

— Эта кротиха…

— Бедняжка Бетони?

— Она самая.

— И что?

— Мне бы хотелось поговорить с ней. Разузнать кое-что про Биченхилл.

— Опять? Она не скажет ничего нового. Иди ко мне.

Она улыбнулась и потерлась о него бедрами. Теперь ей хотелось кротят, детей от Господина Слова, хотелось родить наследника, чтобы укрепить свое высокое положение матери будущего Господина Слова.

После появления Бетони та же мысль не давала покоя и Люцерну — будто, став отцом, он мог каким-то странным образом заполнить пустоту своей жизни, возникшую с утратой Хенбейн, а потом с появлением известия о брате и сестре, которых никогда не знал.

Люцерн повернулся к Мэллис и овладел ею. Они предавались любви неистово, его когтистые лапы оставляли глубокие царапины на ее спине, а зубы кусали ее плечи, — наглядный урок того, как близка любовь к ненависти, а ненависть к убийству.

— Ты так меня ненавидишь, словно я твоя мать, — в упоении кричала Мэллис.

И она была близка к страшной правде.

Но когда все заканчивалось и энергия их иссякала, Мэллис отпускала его для долгих бесед с Бетони, во время которых он только смотрел на нее и снова и снова задавал один и тот же вопрос:

— На кого они похожи?

— Мне больше нечего сказать… — шептала Бетони.

— Говори, не то я снова отправлю тебе в Нижние Ямы, как прошлый раз, в наказание. Скажи хоть что-то новое — и останешься здесь.

— Они… — И Бетони безутешно плакала, потому что не осталось уже ни одной тайной подробности из ее жизни с Уорфом и Хеабелл, которую этот крот, так похожий на них, не вырвал бы из ее сердца. Хуже всего было, что она начинала ненавидеть их обоих за те муки, которым этот крот подверг ее из-за них.

— Да благословит тебя Слово, Бетони, — говорил он ей. — Признай меня своим Господином, пусть это будет твоим Искуплением, пусть могущество Слова не оставит и тени воспоминаний о Камне.

— Но… н-но…

Она смотрела сквозь слезы на затвердевшие рубцы, где раньше были ее когти, смотрела на сырой пол, на мрачные стены, на щели наверху, где мерцал мертвый свет. Где-то закричал крот, и Бетони осмелилась сказать:

— Н-но Камень — это все, что у меня осталось.

— Никакого Камня нет.

Откуда в кротах берется мужество, которое так долго не изменяло Бетони, откуда они черпают надежду?

— Он есть, — сказала она. — И он найдет тебя.

❦

К середине ноября донесения троек уже регулярно поступали, и каждый день сидимы приносили в Кэннок известия о камнепоклонниках и Камне.

Люцерн и Хранители, казалось, постоянно совещались, обдумывая и взвешивая донесения по мере их поступления, и в тоннелях царила атмосфера секретности и возбуждения, а также ожидания.

Хотя Люцерн и Терц держали свои замыслы в тайне, но по разговорам сидимов в ходах можно было определить, к чему идет дело. Хранители спорили, где и когда нанести карающий удар великого похода, который Люцерн почти пообещал в октябре, перед отправлением троек. Где и когда… и насколько решительно.

Мнение сидимов зависело от того, откуда поступали их собственные донесения. Вернувшиеся с востока видели там широкое наступление Слова и настаивали, что кара должна быть скорой и полной.

Тройки из Мидленда и с западных низин, где Слово было в силе, а малочисленные камнепоклонники изолированы, соглашались, что удар нужен, но настаивали на ограниченной показательной операции в одной области или системе.

Кроме этих имелись мнения тех троек, что вернулись с юго-востока, из старой цитадели веры в Камень, где находились некогда могущественные Священные Норы Аффингтона. Странные и мрачные вести пришли из этого важного района: тройки, направленные в Бакленд, вернулись с донесением, что Вайр умер от чумы и теперь в Бакленде нет вождя; более того, что тройка, возглавляемая Тенором Ниддским, была убита в Файфилде тамошними камнепоклонниками, Файфилд же имел большое символическое значение, поскольку являлся одной из Семи Древних Систем Камня.

Это окончательно вывело из себя Люцерна, который надеялся, что эта тройка выяснит, насколько правдивы утверждения, что его отец Триффан вернулся в Данктон из Верна. Если он жив… Но эта навязчивая мысль была развеяна ошеломляющим известием, что несколько баклендских троек получили подробные донесения о некоем юродивом, которого местные камнепоклонники осмеливались называть Кротом Камня, что привело будущего Господина Слова в некоторое замешательство…

— Что скажешь, Мэллис?

— Ходят разговоры, что Слово будет унижено, если ты оставишь убийство Тенора безнаказанным. В то же время, если наши гвардейцы накажут преступников, если поймают и предадут смерти Крота Камня, они могут этим создать образ мученика…

— Нужен один мощный удар, вроде того, что я нанес в Маллерстанге, — сказал Клаудер. — Гиннелл настаивает на взятии Кэйр-Карадока, одной из Семи Древних Систем Камня, и я согласен с ним. Когда я покидал Пограничье, оно опять было захвачено камнепоклонниками. Если бы не приказ временно не предпринимать жестоких мер, сейчас Карадок уже был бы нами отбит. Но когда придет время, это будет нетрудно сделать. — Он пожал плечами и улыбнулся. — А сейчас, думаю, пришла пора Биченхилла. Наши источники дали нам полную информацию, какая может понадобиться для успешного вторжения. Для многих Биченхилл остается символом сопротивления, в частности для кротов, обитающих в областях к северу отсюда, и это несмываемое оскорбление Слову. Положим же конец этому святотатству, дабы все знали, к чему приводит подобное сопротивление. Вот хороший способ показать, чего мы хотим, и не думаю, что камнепоклонники на юге найдут в себе достаточно сил, чтобы использовать Биченхилл как призыв к сплочению.

Люцерн поднял лапу, прекращая споры:

— Приходят все новые донесения. Слово пока не желает наших действий. Вероятно, подходящий срок — Самая Долгая Ночь, и у нас есть время собрать свои силы на юге, севере или западе, в зависимости от того, что мы в конце концов выберем.

Силы камнепоклонников не кажутся мне настолько серьезными, как мы опасались. Во всяком случае, с тех пор, как мы разослали тройки, наши позиции стали надежнее, чем раньше. Взвесим все еще раз. Это никому из кротов не причинит вреда, а если наши сидимы в тоннелях за пределами этого помещения еще немного поспорят, посплетничают и позлятся, это может оказаться только на пользу Слову.

— Ладно, — поморщившись, проворчал Клаудер. — Прошу только, чтобы это тянулось не слишком долго, а то при каждом моем возвращении сидимы пристают с расспросами о том, что решило Слово, и давят на меня, чтобы я передал Слову их советы, что нужно делать.

— А мне нравится, когда на меня давят, — проговорила Мэллис. — Это позволяет много узнать о кротовьей жадности…

❦

Когда через день или два после совещания Хранителей в Кэннок прибыла элдрен Уорт, состоялась бурная, волнующая сцена.

Хотя гвардейцам, патрулирующим ведущие в Кэннок пути, было дано строгое указание не пускать никого, кроме сидимов и членов троек, Уорт быстро пресекла все попытки остановить ее. Не для того она так быстро проделала столь длинный путь, чтобы ее задержали какие-то гвардейцы.

Пришедших с ней приспешников путешествие вконец измотало, однако Уорт, как все сознающие свое предназначение и уверенные в своей правоте кроты, излучала энергию и целеустремленность.

— Отведите меня к будущему Господину Слова! — требовала она и непрестанно повторяла…

— Да, да, кумнорская элдрен, ты уже говорила это, — перебивал ее очередной крот, вызванный, чтобы унять скандальную кротиху.

— А я буду повторять это снова и снова, пока вы не пропустите меня. Мы здесь, чтобы служить Слову, и я считаю, что ваша бездеятельность начинает становиться кощунственной. У меня важное сообщение для будущего Господина, и он услышит его только от меня лично!

Элдрен Уорт понимала, что если раньше времени сообщит свое донесение какому-нибудь незначительному кроту, не способному оценить его важность, то ни к чему хорошему это не приведет, не говоря уже о риске, что он может воспользоваться им в своих интересах.

И так она всем успела надоесть, что наконец вызвали одного сидима, которому Уорт открыла: она видела Крота Камня.

— Я хочу поговорить об этом с будущим Господином Слова.

— Элдрен, вряд ли Господин Слова захочет с тобой разговаривать.

— Точнее, будущий Господин Слова, крот. Полагаю, что он не хочет разговаривать с теми, кому нечего сказать. А у меня есть, и очень много. Так что ступай и сделай что-нибудь.

— Кротиха!..

— На твоем месте я бы так и сделал, приятель, — устало посоветовал один из приверженцев. — В конечном счете это обойдется тебе дешевле.

Так Уорт сумела добиться, чтобы ее привели хотя бы пред очи тихого, безобидного с виду крота, о котором она не знала ничего, кроме того, что его имя Слай.

Пошептавшись с приведшим ее сидимом, он обратил к Уорт свой кроткий взор и спросил:

— Ну так что ты хочешь сообщить мне?

— Именем Слова, я буду говорить только с тем, кто служит его целям. Какова твоя должность?

— Я местный распорядитель, — беззлобно отвечал Слай.

— Тогда, крот, извини за грубость, но распорядись, чтобы Господина Слова проинформировали, что я могу ему сообщить кое-что о Кроте Камня.

Слай криво улыбнулся, но взгляд его посуровел. Эту неистовую кротиху, казалось, с нетерпением ждут Ямы — и все же что-то в ней впечатляет. Он тщательно обдумал свои слова, так как знал, что сидим Мэллис подслушивает.

— Элдрен Уорт, прошу тебя отнестись с полным доверием ко всему, что я сейчас скажу, — ко всему.

Уорт моргнула и уставилась на него. Слай выглядел мягким, но она чувствовала, что встретила наконец крота, обладающего настоящей властью.

— Если ты не скажешь мне достаточно для того, чтобы я решил, кому из нескольких кротов, включая меня, лучше выслушать твое сообщение, то ты очень долго не покинешь Кэннок и за все это время ни разу не увидишь неба и не ощутишь дуновения ветерка. Поэтому лучше скажи.

Уорт выдавила бледную улыбку. В Слае она встретила достойного противника.

— Крот Камня — это некто Бичен Данктонский. Он не юродивый, не самозванец и не сумасшедший. Это Крот Камня. Он имеет власть над камнепоклонниками, какой еще не знали кроты Слова. Он — зло, пришедшее в кротовий мир. Я видела его, убедилась в его могуществе и говорю тебе, сидим Слай: если ты не поверишь мне, если не оправдаешь оказанного тебе доверия и не сообщишь нужному кроту о всей значительности сказанного мной, то не важно, заключишь ли ты меня в темницу навеки, потому что «навеки» не получится: придет Крот Камня и Слово будет повержено.

Теперь пришел черед Слая заморгать. В этот миг вход в комнату заслонила чья-то тень, и, взглянув мимо Уорт и ее приспешников, Слай увидел Мэллис.

Она улыбнулась и кивнула, а когда Уорт обернулась взглянуть, кто там, Мэллис сказала:

— Думаю, Слай, наш будущий Господин Слова захочет выслушать эту кротиху. Пожалуйста, сообщи ему.

Очень скоро Уорт предстала перед самим Люцерном. Рядом с ним была Мэллис.

— Любовь моя, — сказала она, — думаю, было бы мудро позвать Хранителя Терца.

Люцерн кивнул, чтобы Слай привел его, продолжая тем временем рассматривать странную посетительницу.

— Сидим Слай рассказал мне вкратце, что ты сообщила ему, — любезным тоном проговорил он. — А скажи-ка, не примыкает ли Кумнор к Данктонскому Лесу?

— Примыкает, будущий Господин Слова, — проговорила Уорт.

Люцерн поразил ее. Он оказался первым в Кэнноке, кто слышал об этом.

— Я тоже поражен, — сказал Люцерн.

Уорт вздрогнула: казалось, Господин Слова умеет читать мысли.

— Ты не напугана. Большинство кротов боятся встречаться со мной, причем не только в первый раз.

— Я не трепещу ни перед кем, кроме великого Слова, которому принадлежит моя жизнь, — отвечала Уорт. — Перед ним все мы слуги, в том числе и ты. А поскольку ты — величайший из слуг, да будет оценено твое величие как Господина.

Пока она говорила, вошел Терц и, услышав последние слова, удивился, так же как и Мэллис, поскольку Уорт ступила на опасную почву.

— А Хенбейн — признает ли элдрен Уорт ее величайшей Госпожой Слова?

Понимала ли Уорт всю грозящую ей опасность или нет, трудно сказать, но ее открытое рыльце не выдало ничего, кроме веры и решимости.

— Хенбейн стала Госпожой благодаря Слову и именем Слова, как и ты станешь Господином. Она унизила Слово, не направив свой взор на юго-восток и не искоренив заразу Камня, и теперь он процветает даже там, где простерли свои лапы назначенные ею кроты. Не мне судить, мог ли другой на ее месте действовать лучше. Знаю, многие бы все сделали еще хуже. Возможно, все мы позорим Слово, будучи не такими, какими должны быть. Знаю, я сама позорю Слово. И все же я стараюсь и верю, и всемогущее Слово знает это. Старалась ли по-настоящему Хенбейн? Я понимаю, что тебе лучше судить об этом, а не мне.

— Хороший ответ, будущий Господин Слова! — с улыбкой сказал Терц.

— Умный ответ, — сказала Мэллис.

— Что ты хочешь сообщить мне? — спросил Люцерн.

— Кротовий мир, само Слово находятся в величайшей опасности, о которой, похоже, никто не догадывается. Крот Камня пришел, он среди нас. Он…

— Ты видела его, кротиха? — спросил Люцерн.

— Я смотрела ему в глаза, я ощущала его когти в своем сердце, и да простит меня святое Слово — отец мой и мать моя, — если бы он овладел моим телом, я не стала бы ближе к нему, чем уже была. Будущий Господин, зло идет на нас, и я пришла сюда предупредить о нем.

Никто не вымолвил ни слова, никто не переглянулся. Эта кротиха была или сумасшедшая, или ниспосланная свыше, и, кем бы ни была, она вселяла страх даже в эти сердца. Люцерн кивнул, понимая серьезность услышанного, и повернулся к своему помощнику:

— Слай, отложи назначенные мной на сегодня дела. Я хочу поговорить с этой кротихой.

— Будущий Господин Слова, я не ела ни сегодня, ни вчера, — проговорила неутомимая Уорт.

— А выглядишь ты замечательно.

— Слово питало меня, но тому, что я хочу сообщить, не повредит другая пища.

Все широко заулыбались, даже Терц.

— Так и быть. Ешь, пей, приведи себя в порядок, а потом все расскажешь.

Такой впервые предстала элдрен Уорт перед Люцерном в Кэнноке — целеустремленной и уверенной в своем служении Слову.

Пока ее не было, Люцерн сказал Терцу:

— Замечательная кротиха, а?

— Устрашающая, — ответил Двенадцатый Хранитель.

— А как тебе показалось, Мэллис?

Мэллис ответила, взвешивая каждое слово, что вообще-то было нехарактерно для нее:

— Думаю, и надеюсь, что не ошибаюсь, — все мы ждали кого-то вроде нее, и Слово послало ее нам.

К тому времени когда Уорт вернулась, Люцерн уже вызвал Клаудера, а также Друла. Он чувствовал, что все должны услышать сказанное этой элдрен. Когда она пришла, Люцерн предложил ей устраиваться поудобнее.

— Расскажи нам что-нибудь о себе, кротиха, потому что о словах крота легче судить, когда знаешь, кто он и откуда, — сказал он, приняв самый любезный вид. — Не спеши и не пропускай ничего. Слай будет записывать, но не обращай внимания.

И группа самых могущественных кротов кротовьего мира затихла, слушая, как это могло случиться, что не только они, но и само Слово встретилось с величайшей опасностью из когда-либо существовавших.

❦

— Я родилась в Нунхэме, рядом с Данктоном, точнее, к югу от него, — начала Уорт и тут же с гордостью добавила: — Но моим отцом был гвардеец Седж, рожденный на севере.

Нас хорошо учили Слову, и я смолоду видела его мудрость и умела скромно служить ему, когда была еще совсем маленькой, благодаря чему меня заметили помощники элдрен*.

(* Долгая и презренная карьера Уорт как гонительницы последователей Камня в самом деле началась рано. Среди «скромных услуг», выполняемых ею с детства в Нунхэме, было выслеживание камнепоклонников, к которым она притворно себя причисляла. В результате ее доносов пытали и убивали истинно верующих последователей Камня, включая ее мать, одного из братьев и дядю. — Прим, автора.)

Незадолго до того как элдрен Феск отправилась служить в Данктонский Лес, меня из Нунхэма послали в Бакленд, а потом, с приходом достойного Вайра, начались перемены. Мне оказали честь, назначив помощницей элдрен в Файфилде — системе к югу от Данктона.

Вскоре Слово позвало элдрен на последнюю службу, и тогда я приняла руководство Файфилдом и с усердием и строгостью насаждала там Слово**.

(** Существует свидетельство, что Уорт убила правящую в то время элдрен, и еще одно свидетельство, вполне надежное, что она приказала предать смерти Герна, когда он пригрозил доложить Вайру о своих подозрениях по поводу этого убийства. — Прим, автора.)

Моей единственной целью было блюсти Слово в Файфилде, и я с тех пор безжалостно преследовала кротов, проповедовавших Камень или подбивавших на это других. Кроме того, я считала своим долгом перед самим Словом клеймить как святотатца любого крота, будь то простой грайк, гвардеец или даже сидим, кто, не имея на то оснований, был слишком волен со Словом.

Когда пришли зимние годы, мы в Файфилде и некоторые из моих самых надежных товарищей в соседних системах узнали о повышенном интересе к так называемому Кроту Камня, чей приход предсказывался камнепоклонниками после появления на востоке Звезды.

Я видела ее сама. Кротов с неустойчивой психикой можно, пожалуй, простить за мысль, что это некое предзнаменование, но мы в Файфилде, хотя и не имели по этому вопросу инструкций от Вайра, который, я думаю, в то время уже заразился чумой, заключили, что Звезду следует считать предупреждением Слова, чтобы мы не теряли бдительности. Я верю, что мы не ошиблись.

Интерес к этому Кроту Камня все возрастал, и я заметила, что многие файфилдские кроты, ставшие, несмотря на мои предупреждения и усилия, жертвами злых козней и искушений Камня, пускались на северо-восток, к Данктону, утверждая, что Крот Камня появится там. Гвардейцев предупредили, что эти походы следует пресекать, и в назидание остальным двоих камнепоклонников пришлось предать смерти. Я лично подкараулила их у Файфилдского Камня.

Я горжусь, что ни один файфилдский крот не присоединился к тому безрассудному походу на поиски Крота Камня. Это было не что иное, как кощунственный марш, но до меня доходили донесения, что в других системах камнепоклонники упорствовали в этом. Я приложила все усилия, чтобы предупредить Вайра, но он был недоступен даже для элдрен. Как мне сказали, он не считает, что подавление было бы мудрым и достойным Слова шагом, и это меня потрясло.

Хотя скопление камнепоклонников у единственного входа в Данктонский Лес было таким огромным, что контролировать их выходило за пределы возможностей сидима и гвардейцев, Вайр ничего не предпринимал. Я решила, что, если в будущем Слово даст в мои лапы власть контролировать данктонский подземный переход, я быстро разгоню этих святотатцев. И горжусь, что смогла это выполнить.

Признаюсь, я ожидала, что с приходом весны ажиотаж спадет и все вернется к привычному рождению кротят и заботам об их воспитании. Что касается Файфилда, за редким исключением так оно и было. Не скажу, что тогда я знала, как упорен интерес к Кроту Камня и что многие по-прежнему верят в его пришествие и продолжают прибывать в Данктонский Лес. Этот лес всегда считался прекрасным местом: он возвышается над огибающей его величавой рекой и над дорогой ревущих сов, — говорила Уорт. — Сама я не была там, но слышала от других, что в лесу на самом высоком месте находится могущественный Камень и кроты подходят к нему с благоговейным трепетом. Для меня, будущий Господин Слова, видевшей некоторые из этих Камней, включая и Файфилдский, непонятны эти страхи, я думаю, они преувеличены и недостойны. Слово хранит всех кротов, кто истинно верит в него. Что касается остального Данктона, то он довольно зауряден. Наряду с местами, изобилующими червями, встречаются места скудные, как и в других системах. Там есть область, называемая Болотный Край, где сыро и распространены болотные болезни. Кроты мало посещают это место с тех пор, как Госпожа Слова Хенбейн опустошила его.

— И все же ты назвала этого Бичена Данктонским, — сказал Терц. — Как ты додумалась до этого?

— Он сам сказал, — ответила Уорт.

В уголках ее рта собралась пена, когти злобно напряглись, словно в ожидании, что сейчас тут появится сам Бичен. В ней была какая-то одержимость; возможно, то было органическое кротовье проклятие — истовость, не смягченная юмором.

— При виде беспорядков в некоторых соседних системах и недостатка рвения у гвардейцев в самом Данктонском Лесу я сочла своим долгом направить надежных кротов понаблюдать за событиями, связанными с так называемым Кротом Камня. Ходили разные слухи, настолько захватившие камнепоклонников, что трое из них во вверенной мне системе вылезли из сделанного ими тайника и пытались выполнить у Файфилдского Камня некий нечестивый обряд. Естественно, доступ к Камню был закрыт для всех местных кротов, кроме патрулей.

Эти трое были схвачены, и я решила лично наказать их перед Камнем. А когда они умирали, я впервые ощутила тлетворный соблазн Камня и поняла, что это искушение моей веры в Слово.

Я приказала гвардейцам убраться и решила доказать свою веру в Слово. Будущий Господин Слова, никакими словами не выразить муки, через которые я тогда прошла. Мне показалось, что Слово послало свое испытание в виде крота неописуемой красоты, который предстал передо мной как некое свечение. Этот крот звал меня, и другие с ним тоже звали меня, и они просили меня именем этого крота прикоснуться к Камню, словно, совершив это, мы поможем ему.

Свечение было прекрасно, как и день, не похожий ни на один день на моей памяти. Я плакала, мне было жаль того крота, но в уголке моего сердца что-то говорило мне: «Ты принадлежишь Слову и существуешь для Слова, и Слово здесь, и оно укрепит тебя!» Только вновь почувствовав силу, я подошла к Камню и прикоснулась к нему, веря, что этим не уступлю Камню, а покажу ему и этому кроту, что могу трогать его безнаказанно.

— Элдрен Уорт, почему ты думаешь, что этот крот, который, по твоим собственным словам, являлся не более чем игрой света, был Кротом Камня? — спросила Мэллис.

— Потому что потом я увидела этого крота во плоти и видела то же свечение вокруг него, так же ощущала его присутствие. Я не сомневаюсь в этом, и ты бы тоже не усомнилась.

Но еще до того, после июньского видения перед Файфилдским Камнем, как я это называю, я дала гвардейцам строгий наказ, что если будет задержан или просто замечен молодой крот, способный вести за собой других, сообщить об этом мне лично.

— Я не совсем поняла, элдрен Уорт. Ты дала им описание крота, которого видела лишь как «свечение»?

— Я чувствовала, кем он может оказаться. Я догадалась, что это молодой самец. Дело в том, что я верила: этот крот послан испытать меня перед Словом и что в его присутствии зло представится добром. Казалось необходимым, чтобы как можно меньше кротов знало о его появлении, прежде чем я задержу его. Извини меня, Господин, я…

Люцерн кивнул и проговорил:

— Уорт, твои показания впечатляют более, чем любые другие, особенно из-за твоего стремления прояснить кое-что непонятное. Говори все без опаски. Слово рассудит тебя по заслугам! Ты достойна должности элдрен.

— Благодарю. — Она продолжала, стараясь вложить в слова все свое нетерпение и всю душу и рассказать о переживаниях, которые так сильно повлияли на нее, что даже теперь кровь прилила к голове. — Весть об отданном мною приказе, а также о карах, наложенных мной на троих святотатцев-камнепоклонников, дошла до ушей Вайра. И он сместил меня с моей должности в Файфилде и сослал в Кумнор, никому не известное и пустынное место к северу от моей любимой системы, в самой тени нечестивого Данктонского Леса.

Но поскольку Вайр действовал от имени Слова, я подчинилась и отправилась туда беспрекословно. Однако Слово было милостиво и возобладало над представителями Вайра, и они позволили тем немногим, кто захотел, отправиться со мною в Кумнор. Это было дальнейшее испытание моей веры в Слово, ибо я понимала, что, лишившись власти и почета, с горсткой оставшихся у меня кротов мне предстоит испытать свою веру, а также путь, которым я как элдрен вела вверенную мне систему. Я верю, что в Кумноре не разочаровала Слово, и вскоре оно послало мне других праведных кротов, недовольных попустительством Вайра в Бакленде, и дало им мужество служить мне. Вышло так, что в Кумноре у меня оказалось достаточно кротов, и я смогла послать нескольких гвардейцев в данктонский переход. Это было весьма полезно для Слова.

Но о проповедующем и исцеляющем юродивом я в конце концов услышала от других кротов, примкнувших ко мне в октябре вблизи Фрилфорда. Они говорили то же, что мне самой уже довелось видеть в Файфилде. Потом один из моих информаторов, притворявшийся последователем Камня, предложил отвести меня на одно из сборищ, какие устраивал этот юродивый.

Несмотря на огромную опасность — не только того, что камнепоклонники узнают меня, но и что я могу оказаться соблазненной Камнем, — я осознавала свой долг перед Словом. Чтобы уменьшить риск быть узнанной, я отправилась туда со своими гвардейцами.

— И что же ты увидела? — в нетерпении спросила Мэллис.

— Зло, принявшее обличье чего-то прекрасного! — воскликнула Уорт. — Сборище происходило на возвышенности к востоку от Фрилфорда, в месте ветреном и бедном червями. Там вокруг много тоннелей, их в основном используют, чтобы избежать встречи с патрулями. Элдрен, готовая замарать свои лапы мерзкими учениями, может многое узнать там. Мой информатор уверенно вел меня, и, хотя мы то и дело натыкались на других кротов, идущих туда же, — несомненно, камнепоклонников, — мы держались в тени, как и они, и не тратили времени на разговоры. В камнепоклонниках есть какая-то скрытность, что-то отвратительное. Нет в них достоинства, присущего истинным кротам Слова.

Как бы то ни было, я дошла до большой норы, где состоялось сборище, и никто меня не окликнул, мне даже ни разу не пришлось назвать себя. Лишь потом я поняла, что эта кажущаяся открытость служит приманкой для привлечения кротов Слова, которые иначе могли бы побояться прийти туда. Как хитро поганый Камень совершает свои обращения!

Я держалась подальше от прохода, у самой задней стенки, но нашла хорошую точку, откуда могла видеть других кротов и все происходящее. Я узнала двоих гвардейцев — мне еще предстоит привести их на суд Слова — и еще одного-двух кротов, занимающих незначительные должности в файфилдской системе.

Не буду долго останавливаться на том, что происходило в норе до появления Бичена, скажу лишь, что там были песнопения на старые, ныне забытые мелодии со словами, превозносящими Камень. Я заметила, что среди собравшихся кротов много явных калек и тяжелобольных. Жалкое зрелище! Тем не менее я оставалась там, а поскольку возбуждение в толпе возросло в ожидании появления Крота Камня, мною никто не интересовался.

В помещении пахло потом и становилось все жарче, как вдруг все затихло и в дальнем углу, у входа, охраняемого двумя-тремя кротами покрупнее, мне незнакомыми, появились двое. Это были пожилые кроты — ничем не примечательный крот с облезлой головой и того же возраста кротиха, но здоровая.

— Жаль, что ты не узнала их имен, — пробормотал Терц.

— Почему же не узнала! — оскорбленно воскликнула Уорт. — Ободренная тем, что меня никто не приметил, я спросила об этом ближайшего камнепоклонника, поскольку мой собственный информатор стоял поодаль, чтобы меня не обнаружили, но он потом подтвердил названные имена. Это были Мэйуид и Сликит.

Заметив изумление Люцерна и Терца, Уорт прервала свое повествование и спросила:

— Вы знаете их?

— Мы слышали о Мэйуиде, — спокойно проговорил Терц. — А Сликит — это бывшая сидим, помощница Госпожи Слова Хенбейн. Что ж! Это просто замечательно, будущий Господин Слова!

— Да, Хранитель-Наставник Терц. Продолжай, Уорт.

— За этими двумя вошел тот, кого называли Кротом Камня. Перед его приходом возникла пауза, возбуждение возросло еще больше. Признаюсь, мне стало плохо от жары и оттого, что я присутствую в таком святотатственном месте, и я вознесла молитву Слову с просьбой охранить меня…

Но тут он вошел. Вошел один — в это душное, шумное, сумрачное помещение…

Она замолчала, а глаза ее смотрели куда-то мимо Люцерна и Терца: перед ней проходила картина, что она наблюдала тогда. Но самое необычное в этой паузе, поначалу нарушаемой лишь звуком, производимым когтями Слая, записывавшего слова элдрен, то, что явственно почувствовалось, как менялось отношение Уорт к Бичену, словно, вспоминая тот момент, она не могла решить, как ей говорить об увиденном — уничижительно или с благоговением.

Пауза затянулась, поскольку сомнения, возросшие от этой явной борьбы противоречивых чувств, закрались и в умы слушающих, — спустя несколько минут Уорт проговорила с истовой страстностью:

— Крот Камня — это молодой самец, красивый, здоровый, с глазами, от которых трудно отвести взгляд. Он быстро осмотрелся, и я узнала в нем крота, который раньше предстал передо мной как свечение. Он улыбнулся, и его улыбка была улыбкой невинности, он заговорил, и его голос ласкал слух. О, берегитесь этого крота, кроты Слова! Берегитесь речей, произносимых им, соблазна, исходящего от него! Я никому еще не признавалась в этом, но я боюсь силы, которой он владеет! Да, боюсь! Зло кроется в его внешности, исполненной красоты и силы, зло содержится в его речах, сладких и убедительных, зло живет в его идеях, основанных на бездумной, безрассудной убежденности в грядущем Безмолвии. Но самое главное зло — в его глазах, которые влекут к себе, как взгляд ревущих сов, и ослепляют, парализуют, приводят к гибели.

Такова природа зла, увиденного мной тогда: это обольщение, которому тот крот подверг всех слышавших его, кроме меня, хранимой мудростью истинного Слова.

И все же я была свидетелем его могущества. Другие пытаются отрицать это могущество. Они не скажут вам правды, потому что боятся его или обольщены им. Но я видела, я засвидетельствовала его могущество и говорю вам о нем. Я уже сказала, что в помещении было жарко и смрадно, пока не пришел этот крот Бичен, но, когда он вошел, стало прохладно, и распространилось благоухание, подобное запаху травы в июне, и беспокойные сразу притихли. Зло! Я говорила, что там были калеки и болящие. Я видела это и свидетельствую: они звали его Крот Камня, и он говорил о Камне. Они окружили его и прикасались к нему — и исцелялись. Я видела крота, который еле передвигался с помощью других, и он исцелился от прикосновения лапы Крота Камня. Я видела, как он вернулся на место без посторонней помощи. Я видела слепого, его глаза были в слизи от проказы, — его зрение восстановилось. И я видела слабоумного, чья речь была бессвязным бормотанием, — он стал говорить ясно. Зло! Все это зло и порок.

Я не буду описывать всю эту ночь — не могу, скажу только, что исцеления перемежались молитвами и песнопениями, славящими Камень по старому языческому обычаю. Иногда крот Бичен произносил их, иногда присутствующие кроты выкрикивали их, и на это было страшно смотреть.

Но когда крот Бичен попросил всех с любовью прикоснуться друг к другу, настало испытание для меня. Я чувствовала, что Слово не хочет моего участия в этом обряде, и поэтому только притворилась, что коснулась крота рядом со мной, но на самом деле не касалась его.

И в этот момент моего обмана Крот Камня закричал, словно от боли, и сказал:

— Кто из вас не прикоснулся ко мне? — И потом еще раз: — Кто из вас не любит меня?

Когда в третий раз я не прикоснулась к стоящему рядом кроту, Бичен крикнул:

— Говорю вам, среди вас есть одна, кто мучит меня, и Камень узнает ее, Камень придет к ней, и Камень простит ее, потому что в момент моего ухода она позовет меня, как я зову ее сейчас, и она коснется меня, когда остальные побоятся сделать это. Ее имя будут поносить, но она будет прощена. Я уже знаю ее и узнаю снова. Да будет так со всеми, кто сражается против Камня, — пусть в конце концов они будут прощены!

Когда Уорт повторяла слова Бичена — или его предполагаемые слова, — ее голос менялся, становился мягким, певучим, а рыльце принимало забавное блаженное и нежное выражение, которое только подчеркивало ее сущность — непреклонную нищету духа.

Потом ее манеры резко изменились, и в злобе, еще более страшной по контрасту с прежним спокойствием, она вскричала:

— Зло! Мерзкое зло! Пучина разверзлась предо мною, и я ощутила мгновенный порыв прыгнуть в ее глубины. Я, преданная Слову, твоя слуга, Господин! Покарай меня! Терзай меня! Казни меня! Ибо я испытала соблазн закричать, прикоснуться, познать это ложное Безмолвие, о котором говорят камнепоклонники. Даже я испытала его!

Ее голос, поначалу обличавший громко и гневно, перешел в шепот униженного страха, словно она ощутила себя почти порочной.

Но когда к ней вновь вернулась внутренняя убежденность в собственной праведности, рыльце ее снова приняло обычное самодовольное выражение, скрытое, пусть не вполне успешно, под маской притворной скромности.

— Но я не поддалась. Когти Слова были рядом со мной, они утешали и охраняли меня. Момент искушения миновал, и я осталась, еще более сильная и несокрушимая в своей преданности Слову, когда распознала коварную сущность Камня и его представителя в кротовьем мире. Я видела, что под красотой этого крота кроется ужасное искушение, большее, чем когда-либо знали кроты Слова. Еще дважды я видела его: один раз в Файфилде, где этот Бичен встречался с твоим сидимом Тенором, и второй раз — у границ собственной системы в Кумноре.

Господин, стоя здесь пред тобой, я представляю, как убила бы его тогда собственными когтями… и у меня была такая мысль. Но Слово упрекнуло меня и сказало: «Не собираешься ли ты своими лапами вершить законы Слова? Не собираешься ли ты судить и карать? Ведь это дело Господина, и только его. Он решит. Расскажи ему об увиденном, и он рассудит, он покарает». Так, мне слышалось, говорило мне Слово, и вот почему я пришла сюда и рассказываю.

Когда она закончила, Люцерн еще долго неподвижно смотрел на нее. Ни одно из прежних показаний не было столь полным и ясным, и ни одно не несло столь явного предупреждения.

Потом к Люцерну подошел Терц и что-то шепнул ему. Люцерн кивнул, взглянул на Уорт и снова кивнул.

— Будущий Господин Слова, — проговорила она, увидев это, — если я поступила неправильно, накажи меня. Но все, что я делала, я делала во имя Слова.

— Я знаю это, кротиха. А теперь скажи мне, что для тебя твой Господин?

— Источник истины о Слове.

— А могла бы ты солгать своему Господину?

— Пусть Слово покарает меня, если такое случится!

— Тогда ответь мне, элдрен Уорт, и ответь правдиво, ибо кара может наступить раньше, чем ты думаешь.

— Да, будущий Господин Слова?

— Что тебе известно о смерти Тенора и членов его тройки?

Уорт, казалось, была удивлена вопросом, не столько его сутью, сколько его незначительностью.

— Я лично убила их во имя Слова. Они оскорбили Слово.

— А Вайра?

— Нет, он умер своей смертью. Но элдрен Смок убила я.

Люцерн зловеще улыбнулся:

— Значит, кротиха, ты лишила нас тройки и файфилдской элдрен.

— Они получили по заслугам, будущий Господин Слова. Если бы ты был там, ты поступил бы так же.

— Друл, Слай… — холодно проговорил Люцерн, — уведите элдрен Уорт, не спускайте с нее глаз и ждите моего вызова.

Глаза Уорт расширились от ужаса, когда страшный Друл и Слай подошли к ней с двух сторон, но она ничего не сказала и дала увести себя.

— Ну как? — спросил Люцерн.

— Опасная кротиха, — сказал Терц.

— Не хотел бы я делить с ней нору, — сказал Клаудер.

— Это то, что нам нужно! — с восхищением объявила Мэллис.

— Она произвела на меня впечатление, — проговорил Люцерн. — Нужно или наказать ее за ряд кощунственных поступков и оскорблений власти, какие мало кто из кротов совершал, или дать ей задание, соответствующее многим ее достоинствам. Мне больше по душе второе.

— Для нее есть какое-то задание? — спросил Клаудер.

— Несколько. Она обладает качеством, какого не хватает многим сидимам: способностью самостоятельно думать и действовать.

— Жаль, что она слишком высоко ставит собственную особу, — сказал Клаудер.

— Вот как? Не думаю. Возможно, это именно то качество, которое нужно для выполнения задачи, уготованной ей Словом. Эта кротиха страшно изобретательна и обладает большим мужеством, к тому же она преданна Слову, как никто другой. Нам нужны кроты, которым можно доверить секрет и которые достаточно сильны, чтобы служить только нам.

— Но у нее нет никакого опыта, кроме того, что она рассказала, и она не сидим.

— Кроту необязательно быть сидимом, чтобы приносить пользу Слову и нам. У этой кротихи абсолютная вера в Слово и в правоту своих воззрений и поступков, и мне это по душе. Думаю, это вселит страх и уважение в сердца тех, кто окажется под ее руководством.

Но больше всего мне нравится скрытность ее натуры, эта таинственность, в которой она предпочитает жить и работать. Уверен: если она предварительно не решит, правая лапа ее не будет знать, что делает левая. Нужно только, чтобы кто-то присматривал за ней, а то как бы она внезапно не решила, что святотатство совершил ты, Терц, или ты, Клаудер! Не говоря уж обо мне! Давайте позовем ее и тех, других, обратно.

Когда они вошли, Уорт казалась несколько удрученной мыслью о грядущем наказании, но Люцерн сказал Друлу и Слаю:

— Отправитесь с этой кротихой! Вот так!

Все трое в замешательстве переглянулись. Друл смотрел сердито, Слай хлопал глазами, Уорт словно не верила своим ушам. Люцерн злорадно улыбнулся:

— Ты слишком долго просидел в Кэнноке, Друл. И ты тоже, Слай.

— Но мы здесь, чтобы служить тебе, будущий Господин Слова.

— Вот именно. А что касается тебя, элдрен Уорт, нет слов, чтобы выразить мое восхищение. Ты по-прежнему будешь известна как элдрен Уорт Кумнорская, но под твоей властью будет также Файфилд, и, более того, ты станешь работать на благо Слова с Друлом и Слаем, они будут твоими соратниками в великом походе. Да… не надо возражений, Друл, ты прекрасно все сделаешь, и это не займет много времени. И ты, Слай, — больше действия и меньше писанины, это пойдет на пользу твоим когтям. Да, у вас всех будет совершенно особое задание, которое могут выполнить только кроты, в которых я уверен, что мне они всегда говорят правду.

— Какова наша задача, будущий Господин Слова? — спросила Уорт.

— Найти способ и средство сделать так, чтобы Бичена Данктонского постигла кара Слова и чтобы в конце концов Слово убило его с позором, который обесчестит всю веру, сыном коей он является. Как вы это выполните, не знаю — об этом вам предстоит рассказать мне потом. А пока, втроем и с теми кротами, что теперь под твоей властью, элдрен Уорт, ты нанесешь нужный нам удар, который мы уже долго обсуждаем.

— Какой удар? — спросила Уорт.

— Объясни ей, Слай.

Уорт внимательно выслушала краткий отчет Слая о спорах, кипевших в тоннелях, и о тайных совещаниях, проходивших в прошлые кротовьи недели.

— Понятно, — сказала она наконец. — Понятно. Да.

— Да? — переспросил Люцерн.

— О да, будущий Господин Слова, я поняла. Кротовьему миру нужно увидеть могущество Слова так, чтобы мощь его потрясла кротов. То, что очевидно для таких, как мы, может быть неясно для тех, кто меньше думает и не так благочестив. Мы должны постепенно сомкнуть когти Слова вокруг Крота Камня и подготовить его к справедливому возмездию Слова.

— Да, — подтвердил Люцерн: ему нравился ход мыслей этой кротихи.

— Потом мы должны уничтожить место, где впервые появился Крот Камня. Поскольку Священные Норы уже опустошены, нужно опустошить Данктонский Лес. Это место уже запущено и заброшено, и как камнепоклонники, так и кроты Слова считают его гиблым местом. Мы должны очистить кротовий мир от Данктона и от кротов, что еще борются там за жизнь.

— Но Триффана не трогайте. Если он жив, я лично решу его судьбу. И особенно подчеркиваю: пока не будем карать смертью Крота Камня, — сказал Люцерн. — Отрезанный от своей родной системы, изгнанный из окраинных тоннелей и нор, где он мог бы найти помощь, он будет бесприютно блуждать по кротовьему миру, становясь все более одиноким и слабым. И лучше всего — не правда ли? — разорить Данктонский Лес в Самую Долгую Ночь, когда я приму посвящение как Господин Слова.

— Но значит, у нас мало времени, — возразил было Слай.

— Туда долго добираться, и нужно все организовать, — сказал Друл.

— Слово поведет ваши когти, как ведет мои! — с пылом проговорила Уорт. — Да будет оно благословенно!

— Да будет благословенно! — прошептал Люцерн.

— Будущий Господин Слова, я бы хотел в Самую Долгую Ночь присутствовать на твоем посвящении, — сказал Слай, не желая отправляться в путь так скоро, как собиралась неугомонная Уорт.

— Мой дорогой Слай, ты и будешь присутствовать. В Самую Долгую Ночь у Данктонского Камня я буду посвящен кровью тех кротов, которых вы обречете на уничтожение. Пусть Слово радуется, что Камень будет посрамлен его именем на том самом месте, что породило Крота Камня. А если Слово пощадило моего отца — что ж, для меня это радость, а для него — честь увидеть посвящение сына. — Люцерн захохотал над своей шуткой и ледяным тоном добавил: — Это будет последнее, что он увидит.

— Да будет так!. — закричали все, радуясь, что их намерения не противоречат справедливости, — все, кроме Терца. Хотя он тоже кричал «да!», но выглядел мрачным и встревоженным.

— Итак, в Данктон! — торжественно объявила Уорт.

Но когда все, кроме Терца, ушли, Люцерн сказал:

— Двенадцатый Хранитель, что тебя тревожит?

Но Терц никогда не сказал бы, что его действительно тревожило: над его Господином замаячило заклятие Руна.

— Постоянно опасайся Камня, Терц. Его происки намного коварнее, чем думают кроты. Путь возвышения Слова неразрывно связан с ослепляющим светом Камня.

— Именно Камень и беспокоит меня, Господин, — сказал Терц, решив, что лучшая ложь та, что ближе всего к правде. — Данктонский Камень — один из самых могущественных. Даже Господин Слова Рун уважал его. Камень может испортить твое посвящение и тем самым унизить тебя.

— Возможно, Терц. По-моему, напоминание элдрен Уорт о могуществе Камня было очень своевременно. Но именно это и подстрекнуло меня к решению принять посвящение в Данктоне. Есть там вода для обряда?

— Думаю, нет, будущий Господин Слова. Письмена говорят, что он расположен на холме.

— Значит, слезы и кровь последователей будут служить нам омовением.

— Да, будущий Господин Слова, так тому и быть.

Глава двадцать четвертая

У кротов всегда должно быть место, о котором они могли бы мечтать, куда могли бы мысленно отправиться и быть там снова счастливыми, когда одолевают хлопоты, когда стареющее тело болит, когда сердце тоскует по любви, по былым друзьям, по былым временам.

Место простое и праведное и настолько гармоничное, что, хотя каждая отдельно взятая часть может казаться скромной и незначительной, все вместе они представляются совершенством.

Некоторые — возможно, многие — скажут, что такого места нет нигде, кроме как в памяти, из которой с такой легкостью уходят беды и несчастья и где остаются лишь радужные воспоминания, не омраченные неприятностями и тревогами, благоприобретенными или унаследованными от родителей.

Другие улыбнутся и скажут, что все было именно так, как они запомнили, и что это вовсе не мечты. Так, взрослые кроты вспоминают дни своего детства, и они правы, потому что дни, когда они были кротятами, вполне могли быть радужными, если жизненные невзгоды и опасности брали на себя их родители.

И все же есть одна счастливая категория кротов, которые знают, что реальность была именно так хороша, как их воспоминания о ней. Это кроты, которые знали — или знают — взрослую любовь. Не первую любовь, которая часто слепа (и это благо для нее!), не вторую, чья страсть не может длиться вечно, но ту позднюю кротовью любовь, когда смотрят друг другу в глаза и знают друг друга такими, какие они есть на самом деле, и все же любят, любовь от этого знания только усиливается.

Описывая на склоне лет своего — или свою — возлюбленного, такие кроты непременно скажут, что он — или она — были неимоверно красивыми, самыми красивыми, а место, где они жили, — да, это, несомненно, было прекрасное место: ведь именно там расцвела их любовь!

Да, все это действительно так. Но есть все же некоторые места — их очень, очень немного, — которые обладают такой гармонией, что о них вспоминают с особенной теплотой. Счастлив тот крот, кто полюбил в таком месте, или тот, чья любовь нашла там новую жизнь.

Таким волшебным местом был — и остается — Баблок над рекой Темзой. Место тихое, скромное, уединенное, подобное солнечной поляне в дремучем лесу, имеющее к тому же еще одно качество, которое невозможно произвольно создать или предусмотреть, — неожиданность, с какой оно появляется в поле зрения.

Только что крот тащился вдоль берега — и вот он уже в Баблокской Пристани. Только что он спускался с вересковых холмов над рекой, и вот он свернул за угол, обогнул поворот, заглянул под забор, и — бац! — он в Баблокской Пристани.

Никто при этом не может точно сказать, где это место начинается и где кончается, и многие кроты, в других вопросах умные и рассудительные, могут пройти Баблок от одного края до другого и ровным счетом ничего не заметить.

Короче говоря, такие Баблоки кротовьего мира непросто находят своих кротов, как и кроты непросто находят их. На деле кроты вполне могут прозевать свой Баблок, если потеряют связь друг с другом, и потом станут клясться, что это скучнейшее место. В то же время другой, совершенно вроде бы ничем не примечательный крот может провести в Баблоке всю жизнь, не сознавая этого, до того дня, — очень счастливого дня! — когда вдруг оглянется вокруг и воскликнет:

— Я и не знал до сих пор — да ведь это Баблокская Пристань!

И все вокруг запляшут и скажут с облегчением:

— Наконец-то до него дошло!

Когда в начале ноября Мэйуид вышел из Фрилфорда в поисках места, где Бичен мог бы временно отдохнуть, никем не узнанный, он лишь втайне подозревал, что ищет Баблок. На эту мысль наводило тревожащее воспоминание собственной его жизни со Сликит, которую беззаветно полюбил с момента их драматичной встречи у Водопада Провидение в Верне.

Он мог ее беззаветно любить и тем не менее быть в вечных странствиях, никогда не добираясь до места назначения. Не в его натуре было стоять на месте в безмятежном довольстве и созерцать, как порхают бабочки. Им владело постоянное беспокойное чувство, словно что-то темное могло настичь его сзади. И потому он шел вперед, увлекая за собой тех, кого полюбил на своем зачастую непредсказуемом пути.

Его подруга жизни Сликит была, напротив, домоседкой. Обученная в Верне медитации и дисциплине, от природы сдержанная, беззаветно преданная, она находила удовлетворение в размышлениях и покое. Ее любовь к Мэйуиду для многих оставалась загадкой, но, возможно, в нем и его болезненном беспокойстве она черпала силы для самозабвенной любви, которую могла проявлять только по отношению к Уорфу и Хеабелл в тот достаточно краткий период, когда вместе с Мэйуидом растила их сначала в Бернском Клинтсе, а потом в Биченхилле.

И все же во время того удивительного эпизода, когда они с Биченом в древних тоннелях Данктона наткнулись на Мэйуида, подпавшего под власть Звука Устрашения, и она подошла к нему, что-то изменилось между ними. Бичен предупредил их о скорой разлуке и посоветовал извлечь все, что можно, из проводимого вместе времени, потому что оно теперь ограничено. Так они и старались с тех пор делать, и могли бы извлечь еще больше, если бы на Данктонский Лес не пала тьма и Бичену не пришлось бы как можно скорее бежать оттуда. И вот уже в который раз Сликит оказалась в пути вместе с предметом своей любви, при полном отсутствии времени, которое они могли бы потратить на себя.

Жаловалась ли она? Ни разу. Она путешествовала вместе с Мэйуидом во время Первого Странствия Бичена и делала все, что нужно было, чтобы помочь обоим. Но в тот день, когда Сликит сказала, что Бичен устал, Мэйуид заметил, что и сама она устала. Оглянувшись мысленно на их совместную жизнь, он увидел, чем она была для Сликит — заполненная бесконечными переходами и тяжелой работой и текущая хоть и в согласии, но отнюдь не в покое.

И вот теперь, покинув Бичена и Сликит, любящую и понимающую его, верящую, что он будет цел и невредим, но не сказавшую ни слова о том, как ей будет не хватать его, Мэйуид сердцем понимал, что ищет Баблок для них обоих. Ищет место, где, как он надеялся, Сликит сможет наконец ощутить себя любимой и в безопасности в это отведенное им друг для друга время и будет довольна, зная, что он тоже доволен. Место, которое станет свидетелем кульминации их любви и примет их в свое сердце, и они полюбят его так же искренне, как всегда старались любить друг друга.

Что до Бичена — что ж, он мог бы и сам попытать удачу. Да, да, да, мог бы! Он молод, у него есть силы, ему не нужен никакой Баблок! Нет, нет, нет!

В таком приподнятом состоянии духа, больше заботящийся об интересах Сликит, чем Бичена, Мэйуид отправился на поиски места, какое только можно пожелать для своей любимой.

Откуда, когда и почему забрел он в Баблок, мы не знаем, да это и не важно. Так или иначе, дорога наконец вывела его к реке Темзе, он свернул за поворот, посмотрел на облака, поразмышлял о птице-лысухе, обдумал жизнь червяка и наткнулся на неподвижно стоящего крота, созерцающего текущую мимо него реку.

— Толстенький господин, ты выглядишь довольным!

— Да, я доволен.

— Довольный крот, позволь смиреннейшему из кротов спросить, что ты тут делаешь?

— Да в общем-то ничего.

— А!

— В Баблоке, вообще, особенно нечего делать, кроме того, что делаю я.

— Круглейший, это место мне подходит, — заключил Мэйуид, опускаясь на землю. — Примерно такое местечко я и ищу.

— Оно гораздо лучше того, куда ты, по-видимому, так спешишь.

— Куда же это? — спросил, улыбаясь, заинтригованный Мэйуид.

— Что за удивительная у тебя улыбка! Почти оскал. На меня уже давно никто не скалился. Но не в этом суть. Ты выглядишь так, будто куда-то спешишь.

— Нет, нет, нет, нет, заблуждающийся крот, я шел именно сюда.

— Ну что ж, угостись червячком и постой спокойно, потому что было бы непростительной ошибкой пройти мимо.

Мэйуид, обожавший кротов, изъясняющихся подобно ему самому, устроился поудобнее и откопал червяка.

— Меня зовут Мэйуид, — сказал он наконец.

— Табни, — сказал Табни. И после долгой-долгой паузы, во время которой он созерцал текущую мимо реку, глубокую и темную, добавил: — Что же за местечко ты ищешь?

— Мэйуид не просит многого. Он влюблен и хотел бы найти такое место, которое было бы тихим и спокойным. Он не возражает против одного — трех посетителей, но чтобы туда не вторглись грайки или еще кто-нибудь.

— Считай, что прибыл, — сказал Табни, — так что угостись еще одним червячком.

— Прости смиреннейшего из кротов за невольное сомнение, но как гостеприимный господин может быть так уверен? Неужели у этого господина не чешется ни один коготь, не шевелится в беспокойстве хвост и не подрагивает шерстка оттого, что где-то чуть дальше может быть местечко получше? Добродушный господин не любопытен?

— Хм… — медленно проговорил Табни, нахмурившись и посмотрев на медленно текущую воду, а потом на небо. — Любопытен… ли… я? Да, полагаю, в некотором роде любопытен.

— «В некотором роде»! — воскликнул Мэйуид. — В некотором роде, милейший господин! Крот не может быть «в некотором роде» любопытен. Любопытство — это абсолют, затрагивающий личность крота полностью. Если ты любопытен, ты сбиваешься с лап, удовлетворяя свое любопытство. Если нет… ты мертв.

— Умно, но неверно, друг мой, — сказал Табни. — Причина, по которой я доволен местом, где живу, кроется в том, что все приходящие сюда кроты говорят мне, что я должен быть им доволен. В то же время все вместе они пропутешествовали больше, чем когда-либо смог бы я, и потому имеет смысл поверить им. К тому же это гораздо проще, чем путешествовать. Конечно, они могут ошибаться, вот почему мне в некотором роде интересно посмотреть, правы ли они. Но не так любопытно, чтобы я спешил это выяснить. Возьмем тебя, Мэйуид. Ты достаточно много путешествовал?

— Более чем. Покажи мне любой путь, и скорее всего окажется, что я уже прошел им.

— Так я и думал. А теперь давай сделаем так: ты пойдешь и осмотришь Баблок, поздороваешься с местными кротами, проведешь с ними денек, а потом вернешься сюда и объяснишь мне, почему я должен покинуть это место. к

— Давай! — согласился Мэйуид.

Так они и сделали.

Мэйуид обследовал изобилующие червями тоннели, поздоровался с милыми, добрыми кротами, побродил по берегу широкой, дугой изогнувшейся Темзы, вдоль которой расположилась эта система. Он посмотрел на медленные водовороты в тихой воде, проследил за охотой лысухи, постоял спокойно и послушал, как течет река, и ощутил аромат лугов.

В этих блужданиях прошел день, пока путь не вернул Мэйуида обратно на то место, где стоял Табни.

— Ну? — спросил тот.

— Как, ты сказал, называется это место?

— Баблокская Пристань.

— Совершенство.

— Почти, но не совсем, иначе тут было бы слишком скучно.

— Объясни, объясни, пожалуйста, пожалуйста! — воскликнул Мэйуид: Табни все больше восхищал его.

— Ну, понимаешь, приходят посетители. Говорят, они бывают надоедливы и без них жизнь была бы совершенством — так ты это назвал? Но в самом слове «посетители» заложено обещание, что они уйдут… Иначе они были бы не посетителями, а жителями. И что я ощущаю, когда они уходят? Покой, Мэйуид. Блаженный, восхитительный покой. И потому я радушно встречаю посетителей: ведь беспокойная натура заставляет их уйти, а когда они уходят, я вспоминаю о том, что я имел и чуть было не потерял.

— Философствующий господин, я должен все это записать, поскольку в твоих словах, похоже, заключена глубокая истина о природе счастья.

— Ну если ты умеешь писать, это делает тебя интересным посетителем, что, впрочем, сомнительное благо. Интересные посетители зачастую склонны навязывать свои взгляды, задавать вопросы, — словом, нарушать покой. Это может быть утомительно, но когда они уходят… — Добродушное рыльце Табни расплылось в блаженной улыбке. — Да, когда интересные посетители наконец уходят, особенно очень интересные, дорогой мой, то сама мысль об этом вызывает блаженное тепло во всем теле. Какая радость видеть, как они удаляются, исчезают из виду, — чистейшее удовольствие от сознания, что они будут интересны где-то в другом месте, возможно даже еще интереснее, а главное, не здесь. Мэйуид, ты не представляешь, как это приятно и какую радость мне доставляет думать об этом.

— Господин очень красноречив и дал мне действительно прекрасную идею. Один последний вопрос: как насчет влюбленных кротов? Подходят ли они для Баблока?

— Порой у нас бывали такие. Очаровательные, восхитительные, они вызывают у меня на глазах слезы. Они обычно любят ночной берег реки и всякое такое прочее. Они смотрят на луну и порой резвятся на берегу. Они загадочны: могут часами стоять над обрывом и глядеть друг на друга, а это представляется странным, если учесть, что вокруг так много более интересного, чем крот. Но наверное, я говорю о молодой любви. Зрелая любовь — та, которую могут себе позволить кроты вроде тебя, — совсем другое дело. О да. Это по мне, понимаешь ли. Зрелая любовь.

— Она?..

— …Умерла? Нет. Отлучилась, как и полагается время от времени зрелой любви. Отправилась вверх по склону. Делает, что ей нравится, пока я делаю, что нравится мне, — вообще-то, ничего, как ты уже знаешь.

— Может ли смиреннейший спросить имя твоей любви?

— Крокус. Когда-нибудь я расскажу тебе ее историю.

— А кротята у вас есть?

— Дюжины. Сотни. Теперь все они разбрелись.

По рыльцу Табни медленно скатилась слеза.

— Послушай, крот… Я… Мэйуид… Он сожалеет… Он…

— Сожалеешь? О чем? Мои слезы — это слезы радости. Никогда не забуду того дня, когда последний из наших кротят объявил самым решительным тоном — и не в первый раз, — что уходит, и потом, к моей неизбывной радости, в самом деле ушел! Такого дня стоило дожидаться! — На его физиономию вернулась улыбка.

— Чудесный крот, у Мэйуида возникло чувство, что в Баблоке есть все, что он ищет.

Впервые Табни проявил озабоченность.

— Но ты не собираешься остаться здесь жить, нет?

— Нет, нет, я всего лишь посетитель. Мы здесь поживем со Сликит, моей подругой жизни, и Биченом, моим, э-э-э, хм, просто знакомым кротом.

— Просто как посетители?

— Да: в конце концов нам придется уйти.

Табни с облегчением вздохнул.

— Тогда, дорогой мой господин, тебе и твоим друзьям здесь, в Баблокской Пристани, будут очень, очень рады.

В то время Мэйуид не мог знать о визите Бичена в Кумнор — поскольку Крот Камня еще сам не знал, куда пойдет дальше, — но вполне мог предполагать о его намерении направиться туда.

Поэтому Мэйуид засуетился и наметил маршрут в обход сомнительных мест, чтобы избежать возможных затруднений, связанных с Кумнором. Предполагалось, что Роллрайт, к северу от Данктона, будет их первой целью, и Мэйуид чувствовал, что было бы разумно вскоре отправиться туда.

Тем временем, несмотря на все усилия Табни «ничего, в общем-то, не делать», Мэйуид, не теряя времени даром, вербовал баблокских кротов в приверженцы дела Бичена.

— Только представь, мой новообретенный кругленький приятель, насколько велик будет твой восторг и облегчение, если ты на время покинешь свою систему, поможешь другим, проявишь свое чувство ответственности за кротов Камня, что подвергаются опасности, и осознаешь, что ты и баблокские кроты сделали что-то полезное!

— «Полезное»! «Ответственность»! «Покинешь!», «Поможешь!», — стонал Табни. — Зачем? Разве не достаточно того, что мы обеспечиваем радушный прием тем, кто нас находит?

Мэйуид уставился на него и ничего не ответил.

— Я хочу сказать, — смущенно продолжал Табни, — эти кроты, которым мы, по-твоему, должны помочь спастись, — от одного слова «спастись» так веет опасностью и беспокойством, что меня бросает в дрожь, — не могли бы они как-нибудь спастись сами?

— Но представь, будто к вам сюда пришли грайки-гвардейцы, эгоистичный господин, — разве ты не захочешь, чтобы кто-то тебя спас?

— О да, но… Мне надо было объяснить. Я сам гвардеец во втором колене, третьего ранга, в резерве, в отставке. Видишь ли, моего отца послали сюда, он посмотрел на это место и, в общем, решил остаться. После чего, можно сказать, погиб здесь при исполнении служебных обязанностей. Точнее говоря, утонул. Кувыркнулся в реку, и его унесло течением. Было следствие, допросы, гвардейцы рыскали кругом, да так и ушли ни с чем, и тогда он вышел из своего укрытия.

— И больше никто не беспокоил Баблок? — спросил Мэйуид.

— Элдрен Уорт из Кумнора пыталась. Нас не трогали несколько лет, а потом она послала сюда двух очень странных кротов, напыщенно болтавших о Слове, утверждавших, что святотатцы будут разысканы и так далее и тому подобное. Мы дали им кучу червей, помогли прекрасно провести время, сказали, что совершенно с ними согласны, — о, это было потрясающе! Они вернулись назад удовлетворенные, хотя и с чувством вины, какое бывает у тех, кто слишком снисходителен к себе. После этого Баблок оставался вне сферы их деятельности. Порой, правда, один из этих двух прокрадывался к нам, и мы прекрасно проводили время, притворяясь истово верующими и сокрушаясь по поводу того, каким распущенным становится кротовий мир.

— Неисправимый господин, ты поражаешь меня. Но теперь я узнал, что мои друзья собираются в Кумнор, и им может понадобиться помощь…

— О да, в Кумнор. Они будут там завтра или, может быть, послезавтра… Надо сказать, несколько последователей Камня уже прибыли туда, и кроты в Чоли-Энде очень смущены этим…

— Откуда ты знаешь об этом? — воскликнул Мэйуид.

— Нельзя же быть праздным все время — можно только большую часть времени. А насчет твоих друзей — это правда, что один из них к… к…?

Табни одними губами, не произнося вслух, проговорил: «Крот Камня».

Мэйуид рассмеялся:

— Да, колеблющийся господин, да!

— Крокус так и говорила. Она, конечно, вся трепетала. От восторга. Хотя бы ради нее я нарушу свой покой, как только мы выясним, что делает Уорт и ее приспешники.

— Но разве они не придут прямо сюда?

— Нет, не придут, не так все просто. Но я полагаю, ты ведь наверняка разработал план спасения, если тебе и твоим друзьям, которые явятся сюда, придется неожиданно бежать?

— Ты не перестаешь ошарашивать меня, Табни, — сказал Мэйуид.

— Через Пинкхилл?

— Нет, через Суинфорд. Это быстрее и более неожиданно.

— О-хо-хо!.. Суинфорд. Очень дерзко, очень энергично, очень решительно.

— Может быть, Табни, но только подумай, какое облегчение ты испытаешь, когда мы уйдем!

— Я думаю об этом, все время думаю. Теперь отдохни, потому что твои беспокойные когти и решительный оскал вгоняют меня в пот. Все в порядке, и, когда нам сообщат обстановку, мы отправимся в Хэнвуд и будем готовы отыскать твоих друзей. Съешь червячка или еще что-нибудь, расскажи мне сказку, успокойся, ты же в Баблоке! Все будет в порядке.

Все так и произошло, если не считать неожиданного желания Бичена — после спасения из Хэнвуда, остаться одному и покинуть друзей на самом пороге Баблока.

— Успокойся! — не раз повторял Мэйуид озабоченному Букраму, когда огромный крот принимал потерянный и жалкий вид и корил себя, что не справился со своими обязанностями.

— Что толку говорить ему, Мэйуид, — заметил Табни, продолжая путь. — Никто не успокаивается, когда им советуют успокоиться. Предоставь это Баблоку, Баблок все расставит на свои места. Это займет день-два — возможно, в данном конкретном случае, три, — но поверь мне, есть что-то такое в баблокском воздухе, в том, как течет река, и… и…

Но ему не было нужды продолжать, потому что кроты свернули за угол и пересекли таинственную границу, отделявшую их от мира, который был Баблоком.

Перед ними раскинулась тронутая заморозками земля; косые лучи бледного солнца проникали сквозь кроны прибрежных деревьев, и над покрытой гравием террасой, где расположился Баблок, царили звуки и запахи, издаваемые излучиной реки. Там и сям еще сохранились краски уже почти прошедшей осени. Сликит подошла к Мэйуиду, и оба замерли, глядя на доброго Табни, который вел Букрама, уговаривая его отвлечься от мыслей о Бичене.

— Любовь моя, вот место, которое я нашел для нас, — сказал Мэйуид.

— Мэйуид, ты не перестаешь удивлять меня с нашей первой встречи и до сего момента.

— Смиреннейший из кротов долго думал и решил, что его любимой нужно место, где можно отдохнуть и в полной мере насладиться его обществом. Баблок и его обитатели обеспечат это. Праздность и негу излучает здесь каждый тоннель, они словно благоухающая подстилка в гнездышке на каждом шагу. Моя дорогая уже наверняка заметила, что здешний воздух вызывает у Мэйуида прилив романтики.

Сликит сладко вздохнула, прильнула к другу, осмотрелась, подтолкнула его к реке и притянула ближе к себе, снова вздохнула, опустилась на землю, поднялась, повела рыльцем туда-сюда, вздохнула в третий раз и сказала:

— Бичен действительно будет здесь в безопасности?

— Мэйуид не знает, хотя очень боится за него. Но думает, что Бичена хранит Камень, как он хранит нас. Пусть крот побудет один, ему нужно побыть одному. Бичен думает, что влюблен. Пусть побродит немножко, это ему не повредит. Баблокские кроты не такие уж бездельники, какими хотят показаться, и, без сомнения, Табни увидит, как они ждут Бичена. Когда Бичен будет готов, он придет сюда, и мы покажем ему все прелести этого места.

— А долго мы здесь останемся?

Мэйуид улегся на землю, вытянул рыльце вдоль лап, посмотрел вниз по реке, а потом вверх, на север.

— К Самой Долгой Ночи я бы хотел отвести вас обоих в Роллрайт. Я…

— Не продолжай, дорогой, это все, что я хотела узнать. Когда ты скажешь, мы уйдем, а до тех пор я буду считать, что мы здесь навсегда.

Так она с большим удовольствием и поступала. А ясные небеса тем временем принесли мороз на кротовий мир, и кроты наслаждались днями, когда светило бледное солнце, и ночами, когда сияли яркие звезды, словно решив удовлетворить самые заветные мечты влюбленных, молодых и старых.

❦

В укромных местах вдоль вересковых склонов невдалеке от Баблока и на покрытых инеем лугах, где лежит Уитли, два крота начали постигать всю глубину своей ниспосланной провидением любви.

Неуверенность первой встречи прошла, и Бичен с Мистл открыли для себя радость, какую приносит полное приятие друг друга, душой и телом. Порой такая любовь бывает слепа и безрассудна, но тем, кто погрузился в ее приносящие все новые открытия глубины, все — место, время и обстоятельства — кажется полностью соответствующим их целям.

Некоторые говорят, что Бичену — Кроту Камня — не следовало влюбляться. Другие — что любовь Мистл к такому кроту не могла не быть смешана с благоговением, что это, в сущности, была не любовь, а поклонение. Но были и такие, кто заявлял, что любовь этих двух молодых кротов была столь чистой, столь идеальной, что только что выпавший снег в сравнении с ней показался бы грязным.

Нет. Все это неправда. Забудьте их прошлую жизнь и их предназначение; пусть перед вами будут просто двое, движимые обычной потребностью молодых взрослых кротов к единению, которое позволяет вместе переносить невзгоды, дает силы бороться с трудностями, неизбежными в кротовьем мире. Бичен мог быть Кротом Камня, однако, как Триффан не уставал напоминать в Данктонском Лесу, он был обычным кротом с обычной потребностью любить; и Мистл в этом смысле тоже была такой же, как все.

Однако, несмотря на все сказанное, в их любви было нечто крайне необычное, а именно: с самого начала ее природа, ее сущность и само ее существование были вдохновлены Камнем. Если когда-нибудь любовь двух кротов излучала свет Камня, то это была любовь Бичена из Данктонского Леса и Мистл из Эйвбери. Значение и смысл любви, которые многие пары так часто тщетно ищут, удивляясь, почему страсть внезапно исчезает или почему после разговора остается ощущение пустоты, — эти двое открыли с самого начала.

Их любовь не только вдохновлена была Камнем, она явилась его торжеством, и теперь, когда первая нервозность прошла, куда бы они ни направлялись в те особенные ноябрьские дни, сияние Камня окружало их.

Как Мэйуид и Сликит, Бичен и Мистл также смотрели на яркое ночное небо и удивлялись спокойному морозному утру, когда над Темзой поднимался таинственный туман; они слушали звуки природы и узнавали суровые запахи зимы; они ощущали полное согласие с самими собой и со своим миром. Каждое движение их исполнено было почтения к миру, но при этом они оставались спокойны и веселы.

Историки оставили описание короткого периода их любви, записав отдельные детали, которые где-то откопали или о которых просто догадались; мы, однако, такой способ отвергаем. То было их время — время, когда им открылась любовь. И если в найденных либо вырытых ими тоннелях или на побелевших берегах реки они любили друг друга, то давайте просто поверим, что это была истинная любовь, и пусть так оно и будет.

Если кто-нибудь захочет узнать, как они жили тогда, пусть он или она вспомнит свою первую истинную любовь и представит, что и на них был тот же благословенный свет Камня. Камень сделал этих двоих единым целым, так порадуемся же за них, не прибегая к пересудам и сплетням.

В конце ноября подул восточный ветер, появились дождевые тучи. Ветер гнал их на Кумнорские Холмы, орошая ливнями их западные склоны, и дальше на Баблок, где текла река.

Заморозки прошли, с деревьев капало, река изменила цвет и немного поднялась, и Бичен сказал Мистл:

— Видно, пора нам двигаться в Баблок.

И вот по тоннелям и мокрой поверхности, под обдувающим со всех сторон шерстку ветром, смеясь и с удовольствием деля даже трудные дни, они, как кротята, ввалились в один из тоннелей Баблокской Пристани, где их и нашел Табни, предупрежденный самым бдительным из дозорных.

— Добро пожаловать, Бичен, наконец-то! — просиял он. — И… подружка?

— Мистл, — с улыбкой сказал Бичен. — Из Эйвбери.

— Прекрасно! Добро пожаловать, Мистл из Эйвбери. Что за дождь! Что за ливень!

— Не так уж и плохо, когда укроешься от него в норе, — сказала Мистл.

— Ах, молодежь! Но конечно, здесь гораздо лучше, чем снаружи, — ответил Табни. — Думаю, и остальные обрадуются. Я говорю «думаю», потому что, сами знаете, они уже довольно долго в Баблоке и могли забыть, что вне его существует кто-то еще.

Мистл с удовольствием осмотрела тоннель, отряхнула шерстку и совсем не удивилась, что место, куда они с Биченом попали с вересковых склонов, на которых провели столько волнующих дней, так же приятно и уютно внутри, как им казалось снаружи.

— Я хочу все здесь осмотреть, — сказала Мистл.

Чем они с Биченом и занялись, несмотря на мягкие возражения Табни, полагавшего, что, возможно, ему следует сообщить кому-нибудь о долгожданном приходе Бичена, который к тому же привел с собой очень элегантную, очень симпатичную, очень…

— Табни? — раздался голос Крокус, и не подчиниться ему было невозможно.

— Да, дорогая, иду, иду.

Так первой об их прибытии узнала Крокус. Сначала она не поверила Табни, что Крот Камня Бичен привел с собой подружку. Можно было услышать, как Крокус спрашивает:

— Ты уверен?

— Да, пожалуй. То есть мне так кажется: они вошли в один и тот же вход и вымокли под одним и тем же дождем.

— Ну что ж… — услышал бы дальше подслушивающий крот. — Придется подыскать им совсем другую нору, не ту, что я имела в виду раньше. Отдельную нору, с отдельным входом и выходом и с видом на реку. Да. Это предоставь мне!

— Дорогая, я собирался…

— Я сама скажу остальным, как только приготовлю нору для молодых, но Мэйуиду можешь сказать ты, потому что ты единственный, кто знает, где его искать.

— Он обычно со Сликит и ничем особенно не занят.

— Вот и скажи ему.

Табни неторопливо отправился искать Мэйуида и Сликит, приговаривая: «Ох, спешка, спешка, спешка…»

Сликит стоило лишь взглянуть на Бичена, чтобы понять происшедшую в нем перемену. Бичен выступал более твердо, основательно, более гордо. И только когда представлял им с Мэйуидом Мистл, что-то похожее на застенчивость проскользнуло в нем.

— Моя милая, — ласково проговорила Сликит, — мы тебе очень рады, очень рады, я только сожалею, что здесь нет матушки Бичена Фиверфью, которая сказала бы то же самое, потому что я знаю, она была бы тоже очень рада.

— Барышня Мистл, меня зовут Мэйуид, и, несмотря на незначительность крота такой скромной комплекции, моя радость за вас обоих больше, чем у самого огромного крота.

В самом деле, настолько велика была их радость при виде Бичена, настолько искренне они восхищались Мистл, что на глазах у той выступили слезы. Она повернулась к Бичену и сказала, как бы ей хотелось, чтобы Виолета была жива и посмотрела на ее счастье и познакомилась с такими добрыми и великодушными кротами.

Что до Букрама, то, увидев Мистл, он стал сама предупредительность и сделал Бичену выговор за то, что тот раньше не привел ее в Баблок, чтобы их обоих не схватили грайки.

— Я не видел ни одного гвардейца, Букрам, ни одного!

— Ладно, Крот Камня, это последний раз, когда я упустил тебя из виду!

И наступили ночи бесконечных разговоров, и дни всеобщей неги, а с каким восторгом слушали баблокские кроты рассказы Мэйуида, которые подтверждала Сликит! Как они охали, слушая историю побега Мистл из Эйвбери, и как рыдала Крокус при рассказе о Виолете! Как она бледнела от страха, слушая про Верн и все же стремясь узнать больше…

Потом Букрам стал мрачно рассказывать о Файфилде и Уорт, пояснив, однако, что не все гвардейцы плохие, некоторые просто оказались жертвой веры, ставящей на первое место преданность, а совесть на второе, и попали в когти кротов, правящих посредством страха.

Рассказано было множество историй, а Табни вмешивался, поворачивая беседу по-всякому, внося разрядку, когда она становилась совсем уж мрачной, и серьезность, когда чересчур много шутили.

Кроты наслаждались духом веселья, царящим всюду, где были Бичен и Мистл, и тем, как оба они говорили о Камне, не упоминая его.

Наступил декабрь, ветер снова переменился, и вместо дождей пришли туманы и мгла, тяжелые тучи нависли так низко, что туман, перемещаясь на север, задевал за верхушки деревьев Данктонского Леса, и самые высокие вершины не были видны.

И пришел день, когда Табни увидел, что Мэйуид в одиночестве смотрит на темные воды Темзы. Стоял полдень, но свет был таким тусклым, что трава и деревья вдоль берега казались бесцветными.

— Ты выглядишь хмурым, мой добрый друг, — сказал Табни.

502

— Мэйуид хмур, но старается приободриться. Он, его любовь и его друзья провели в Баблокской Пристани дни, которых никогда не забудут. Но дни пришли и прошли, а смиреннейшему из кротов не хочется уходить. Скоро наступит Самая Долгая Ночь, а он знает, что Бичен со своей Мистл захотят отпраздновать ее у Камня, и Мэйуид чувствует, что это будет в Роллрайте.

Табни долго молчал, скорбно глядя на текущую мимо реку. Из кустов выглянула куропатка и снова спряталась, словно не одобрив увиденный мир. Замерзшая утка со взъерошенными, поблекшими перьями безвольно проплыла мимо вниз по течению, словно у нее недоставало сил даже перебирать лапами.

— Мой добрый друг, — сказал Табни, — когда ты уйдешь, я буду горевать, а не радоваться. Я наслаждался каждым моментом твоего общества, потому что ты смешил меня.

— Ну… — с несчастным видом проговорил Мэйуид, глубоко тронутый признанием Табни. — Ну… — И слезы покатились из его глаз. Потом он сказал: — Мэйуиду посчастливилось в жизни иметь много друзей, но в последнее время он часто задумывался и теперь говорит: из всех друзей, из всех кротов, которых он любил, нет в кротовьем мире никого, с кем ему было бы приятнее сидеть у реки и ничего, в общем-то, не делать, чем с Табни Баблокским. У Табни Мэйуид научился тому, что для многих очень трудно, и когда смиреннейший из кротов уйдет, то надеется найти в себе достаточно твердости, чтобы хотя бы раз в день, в общем-то, ничего не делать. И если это получится, он помолится Камню за крота, которого когда-то знал в Баблокской Пристани.

Великая река текла тогда, как течет и поныне, и новые друзья смотрели на нее в декабрьских сумерках и плакали о столь скорой разлуке. Потом, наплакавшись, один из них вздохнул и сказал:

— Круглейший, дороднейший, мы должны идти!

А другой вздохнул и сказал:

— Удивительный крот, если ты должен, значит должен, но Баблок уже не увидит ничего подобного тебе.

В тот же вечер Мэйуид объявил, что пора уходить, и последняя ночь шумного веселья завершила их пребывание в Баб л оке.

На следующий день рано утром кроты собрались в путь, и их баблокские друзья решили проводить их, — кроме Крокус, которая, казалось, была слишком растрогана, чтобы попрощаться на открытом месте.

Табни произнес речь; он сказал, что никогда еще Баблок не знал таких интересных, веселых, приятных гостей, и выразил надежду, что путь их будет благополучным.

Перед тем как закончить, он повернулся к Бичену и сказал:

— Что касается тебя, Бичен, и твоей возлюбленной Мистл, мы здесь в Баблоке принимали вас запросто, как и сами желали бы быть принятыми, если когда-нибудь нам случится посетить вашу систему. Но мы бы не хотели, чтобы вы подумали, будто из-за того мы недостаточно часто называли тебя Кротом Камня. Мы тоже видели твою Звезду, тоже ждали твоего прихода, и Камень оказал нам честь, направив тебя сюда. Что касается Самой Долгой Ночи, то мы отпразднуем ее здесь, думая в эту священную ночь о тебе и твоих близких. И если когда-нибудь придет день, когда мы сможем сослужить службу тебе и твоему великому делу, помимо простой преданности Камню, то мы сделаем все возможное.

А пока в эти ясные дни, когда нам виден Данктонский Лес, мы будем с радостью думать, что Крот Камня родился так близко от нас, и сознавать, что свою любовь он нашел среди наших вересковых полян и в наших скромных тоннелях. Мистл, бесспорно, озаряет сердце старого доброго крота, но я знаю, она великодушна и не обидится, если он скажет, что та, кого этот крот никогда не забудет — за ее ум, мудрость, ее молодость, — это Сликит! — закончил свою речь Табни, а Сликит заулыбалась от удовольствия, услышав этот тонкий комплимент. Остальные рассмеялись, и Мэйуид хитро посматривал на всех.

Потом под воркование одинокого лесного голубя в ветвях и приглушенные всхлипывания Крокус, доносящиеся из норы, они пошли через кусты и траву вдоль берега на север.

Неутешные баблокские кроты разошлись по своим делам, а Табни спустился в нору — утешить свою драгоценную подругу. Это заняло некоторое время, но в конце концов ее слезы высохли.

Тогда Табни снова поднялся и оглядел окрестности. Поглядел вверх, вниз, вперед, назад. Пошел на свое излюбленное место на берегу, то самое, где его впервые обнаружил Мэйуид, и тихонько устроился там. Уютно уложил рыльце на лапы, втянул носом зимний воздух и стал созерцать текущую мимо реку. Понемножку его тело расслабилось, и постепенно, словно после унылого дня на закате снова показалось солнце, на рыльце у него расплылась улыбка.

Он прошептал название своей родной системы, и темная ласковая речная вода повторила его:

— Баблокская Пристань.

❦

Каким мрачным показался Мэйуиду и остальным путь в Роллрайт! Под высящимися холмами Данктонского Леса, через опасные переходы Суинфорда, и дальше, по бесконечным вересковым полям, на север.

Мэйуид вывел спутников на то самое место, где так давно и с таким печальным результатом он и Триффан проводили данктонских кротов под рекой. Путники посмотрели за реку и подумали о друзьях в этом лесу. Как близок он был, но каким казался темным и непроходимым! Затем Бичен благословил память кротов, которые умерли, и помолился за тех, кто еще жил там.

Мэйуид стоял рядом со Сликит и долго смотрел через реку. Он опустил рыльце и, казалось, не хотел уходить.

— Лес такой мрачный в этом освещении, — прошептала Мистл.

— Отсюда виден Болотный Край, — ответил Бичен. — Я долго жил там с Триффаном. Ты уверена, что еще хочешь жить в Данктоне?

Мистл рассказала ему о фантазии, которая родилась у нее, когда она впервые увидела этот лес с холма над Баблоком.

— Другого места нет, — прошептала Мистл. — Но без тебя я не смогла бы там жить.

— Я всегда буду с тобой, — дрогнувшим голосом проговорил Бичен и коснулся ее лапы. Но Мистл ощутила его страх.

— И я с тобой всегда, — сказала она.

— Смиреннейший из кротов несчастен, — сказал Мэйуид, — потому что ему не нравится быть так близко к Триффану и не иметь возможности зайти к нему. Давным-давно Мэйуид пообещал себе, что всегда будет рядом с Триффаном, когда нужен ему.

— Но он сам захотел, чтобы ты увел Бичена, — ты это и сделал. Но после Роллрайта, мой родной, ты должен вернуться к Триффану.

— А ты, любовь моя? — спросил Мэйуид, полный дурных предчувствий, — ведь Бичен предупреждал их о разлуке.

Сликит только вздохнула.

— Мэйуид смотрит через болото на деревья Болотного Края и видит, что они словно окружены, что им тревожно, они ждут чего-то. Если бы Мэйуид мог переплыть эту широкую реку, он бы отправился туда и был рядом с Триффаном. При всей своей скромности Мэйуид думает, что скоро понадобится ему.

— Любовь моя…

Но ни Сликит, ни кто другой не могли утешить Мэйуида. Он молча вел их, не слышно было его обычной болтовни, пока путники не оказались вдали от того места и от крота, в любви к которому Мэйуид вырос.

Они шли все дальше, и каждый день после жизни в Баблоке казался потерянным. Им угрожали ревущие совы, за ними гналась собака, таща за собой двуногого; заслоняя декабрьское небо, над ними хлопала крыльями цапля.

И все же они шли дальше с Мэйуидом во главе и с замыкающим их цепочку Букрамом. Мало кротов, за исключением грайков, встречается в этих заброшенных краях; путникам оставалось только верить, что к Самой Долгой Ночи они достигнут Роллрайта. И все обрадовались, когда местность стала повышаться и вывела их из глинистых низин Темзы снова на песчаную почву.

Дни становились короче, уже почти наступила Самая Долгая Ночь, и кроты держались ближе друг к другу, словно так легче было сохранить тепло.

Еще день и еще два Мэйуид быстро вел их вперед, пока утром перед Самой Долгой Ночью наконец возникло ощущение, что Роллрайт рядом, и Мэйуид вдруг снова повеселел.

— Тум-ту, тум, те-дум! — без мелодии пел он на ходу.

— Любовь моя, некоторых очень раздражает твое пение, — сказала Сликит.

— Но я взволнован! Это Самая Долгая Ночь, и мы успели вовремя. Камни рядом, мы приближаемся, и это значит, что, хотя Мэйуид наплакал целую желудевую шляпку слез, расставаясь с недавно обретенным другом Табни, он уже подумывает об удовольствии от встречи со своим давно утраченным другом, не таким уж пропащим Хоумом. Чумазейшим! Да, да, да! — Он возвысил голос и закричал в видневшиеся впереди заросли вереска: — Хоум, радуйся! Хоум, готовься к беседе? Мэйуид возвращается. Мэйуид уже почти вернулся! Да!

Гора перед ними поросла лесом, они взобрались на самый ее верх, а впереди, за неглубокой впадиной, земля поднималась еще выше. Темное и унылое это было место. И Мэйуид сказал:

— Дамы и господа, любимая и все остальные, посмотрите на цель нашего похода. Роллрайт! Опасность манит, друзья призывают, и будь что будет!

С этими словами и не прибавив ничего более, Мэйуид повел всех за собой через вереск к системе, прославившейся своими Роллрайтскими Камнями. Там не было заметно никаких признаков грайков, да и кротов вообще.

С величайшей осторожностью путники приблизились к первому увиденному входу. Мэйуид с Букрамом вышли вперед, опасаясь, как бы не наткнуться на гвардейцев. Но там никого не было — совсем никого. Не оказалось гвардейцев и во втором входе, и в третьем. Войдя в тоннель, все притихли, слышалось только эхо от лап.

Мэйуид нахмурился и ускорил шаги.

— Дамы и господа, Мэйуиду это не нравится. Никаких гвардейцев, никаких кротов, вообще никого. Его рыльце дрожит от недобрых предчувствий. Он просит Бичена и Мистл делать все так, как он скажет.

Когда Мэйуид обернулся, все увидели, как он озабочен.

— Но может быть, на этом краю системы нет гвардейцев, — сказала Мистл. — К тому же сегодня Самая Долгая Ночь.

— Может быть, может быть. Букрам, оставайся здесь при своих обязанностях, а моя любовь и я пойдем дальше и выясним что сможем. Спрячьтесь здесь и не двигайтесь, кто-нибудь из нас скоро за вами вернется.

Мэйуид и Сликит осторожно двинулись дальше. В другое время их бы давно окликнули, но на этот раз они услышали кротовий голос, только приблизившись к самому центру системы.

Потом… послышался смех — о, такой веселый смех!

— Последователи Камня! — прошептал Мэйуид, осматриваясь.

Он и Сликит вышли из тени и обнаружили компанию из пяти веселящихся кротов.

— Привет, братец! — воскликнул один. — Здравствуй, сестрица! Угоститесь червячком!

— Где все? — спросила Сликит.

— У Камня, где ж еще? Готовятся к Самой Долгой Ночи.

— Пускающий слюни незнакомец, — сказал Мэйуид, — прости мне мою серость, но где гвардейцы? Где элдрен? Где?..

— Ах эти! Ушли, почти все ушли. Оставили у Камней символическую охрану, но и та сейчас присоединится к нашему веселью. Элдрен и прочие ушли несколько дней назад. Свобода! Съешь червячка и веселись!

— Куда они ушли? — допытывалась Сликит.

Веселящиеся последователи Камня посмотрели на них, словно пришельцы в самом деле были беспросветно серыми.

— Эти болваны пошли в Данктонский Лес, — сказал один. — Все — грайки, сидимы, будущий Господин Слова и кое-кто из наших, прислуга. Мы их предупреждали, что там можно подхватить хворь, но эти наивные ублюдки не послушали. Так что впервые за долгое время роллрайтские кроты могут радоваться Камням и устроить пир в честь Самой Долгой Ночи.

— Пир, — тихо повторила Сликит. — Пир?

А Мэйуид ничего не сказал, он только в недоумении уставился на веселящихся кротов. Пир — понятно, но Самая Долгая Ночь — это священная ночь, и пиры устраивают после выражения почтения, не до того. А грайки, сидимы и будущий Господин Слова — пошли в Данктон?

— Мэйуид несчастен, — сказал Мэйуид.

— Пойдем, родной, это не сулит ничего хорошего. Нужно привести остальных и решить, что делать.

— Да, да, да, да, потому что нет, нет, нет, нет, нет — Мэйуид несчастлив.

Глава двадцать пятая

Мэйуид вернулся к Бичену и остальным, когда уже смеркалось. Начиналась Самая Долгая Ночь. На высоких, заросших травой холмах вокруг Роллрайта шелестел ветер, низко над горизонтом за хилыми деревцами блестела луна.

Когда Бичен услышал, что через Роллрайт по направлению к Данктонскому Лесу прошел мощный отряд грайков, в нем произошла разительная перемена.

— Ты говоришь, с ними был будущий Господин Слова?

— Говорят, встревоженный Бичен, так говорят, — ответил Мэйуид.

Бичен словно внезапно постарел: погас свет, зажженный в нем любовью к Мистл, как будто на его плечи вдруг свалилось тяжкое бремя. Бичен казался рассерженным и грозным, и, поглядев на него, все увидели, что он также и опечален. Мистл подошла к нему.

— Мэйуид, — прошептал Бичен, — Мистл… и ты, Сликит… и Букрам. Помогите мне.

Все приблизились к нему, и, к величайшей их тревоге, он рухнул на землю и заплакал, но отказался сказать почему. Когда же они попытались его утешить, он воззвал к Камню:

— Камень, веди нас, ибо нас так мало и свет, что несем мы, так слаб против тьмы, которую несет эта ночь! Камень, помоги мне, ведь ты сотворил меня всего лишь кротом, и я слаб!

Потом он протянул лапу Мэйуиду и, устремив рыльце на юг, проговорил:

— Какая из Семи Систем лежит там?

— Данктон, — ответил Мэйуид, — а далеко за ним Аффингтон. А к юго-западу Эйвбери.

Бичен долго смотрел туда, после чего спросил, повернувшись на северо-запад:

— А там?

— Кэйр-Карадок и Шибод, где высятся священные Камни Триффана.

— Да, ах да, — сказал Крот Камня и медленно повернулся на север. — А там, Мэйуид?

— Ничего, мой храбрый Бичен, странный Крот Камня, ни одна из систем не лежит в том направлении.

— А что там? — прошептал Бичен.

— Биченхилл, Крот Камня, там расположен гордый Биченхилл.

— Биченхилл, — прошептал он, и казалось, это проговорили звезды на небе. — Каким темным кажется путь на север, каким темным!

Он снова повернулся к югу, к Данктонскому Лесу, и Мэйуид проговорил:

— Крот Камня, если грайки, и будущий Господин Слова Люцерн, и даже элдрены ушли в Данктонский Лес, значит… значит, что нам делать? Я должен сам пойти туда, потому что кроты там беззащитны и я буду нужен Триффану. Но ты…

— Неужели Баблок и тамошние кроты ничему тебя не научили, Мэйуид? — со страстью проговорил Бичен. — Сегодня Самая Долгая Ночь, самая священная из ночей. Ты не покинешь нас этой ночью, а пойдешь, как и все мы, к Роллрайтским Камням и помолишься Безмолвию, — вот что должны делать этой ночью все кроты. Только это, потому что этого достаточно.

Он посмотрел еще раз в сторону Данктона и потом, словно к нему вновь вернулась сила, сказал:

— Мистл, Сликит, Букрам, пойдемте. Мэйуид, веди нас к Роллрайтским Камням, потому что нам нужно туда. Пошли!

Переход был нелегким, так как Мэйуид решил идти по поверхности, а последняя часть пути шла в гору. Но если они хотели достойно подготовиться к предстоящему обряду, то им это не удалось. Задолго до того как добраться до Камней, они натолкнулись на последователей Камня, предающихся необузданному и непристойному разгулу, хохочущих и поющих, отпускающих шутки.

— Привет, кроты! — закричал один из них, хотя Бичен, приняв серьезный, неприступный вид, постарался пройти мимо. — О! Извините! Некоторые тут… — продолжил было крот, но замолк, когда на него сердито уставился вышедший из тени Букрам.

Еще несколько кротов веселились у Шепчущихся Горностаев, трех темных, склонившихся друг к другу камней чуть южнее собственно Роллрайтских Камней. Смех, шутки, кроты и кротихи гоняются друг за другом; похоже, какой-то важный крот, отказавшись от попыток призвать сброд к порядку, сам присоединился к распутному веселью.

— Камни не так далеко, — сказал Мэйуид, — давайте только сначала… — Он подошел к группе пирующих и спросил: — Вы не видели Хоума и Лоррен?

— Наверху, у Камней. Он, наверное, бесится от возмущения, — последовал ответ. — Только что был здесь, пытался навести порядок, коротышечка, а мы сказали, чтобы катился отсюда. Что он и сделал! Ха-ха-ха!..

Крот отвернулся, прочие наблюдавшие снова расхохотались, а Мэйуид и остальные с угрюмым видом двинулись дальше.

У самих Камней стоял такой хохот, что его слышно было издалека, и, добравшись туда, путники увидели форменное столпотворение. Несколько кротов резвились среди самих Камней, кто-то пел, кто-то хохотал, кто-то дрался.

Побледнев, Мэйуид остановился с краю и смотрел с ужасом и отвращением. То, что считалось святейшей ночью, в Роллрайте превратили в разнузданное веселье.

Кроты так погружены были в свои непотребные развлечения, что никто не заметил в тени за кругом вновь прибывших. Никто не заметил ни отрешенно смотрящего Бичена, ни потрясенной Мистл. Никто не заметил Букрама, вытянувшегося в струну позади Бичена и что-то яростно бормочущего про себя.

Это место действительно предназначено было для празднеств в особую ночь, знаменующую великую перемену в природе, когда темнота вновь уступает место свету. Однако сначала кроты, преисполнившись почтительности, должны поблагодарить Камень, помолиться, в молчании постоять у него и только потом чинно удалиться от Камня и всей общиной насладиться благодарственным пиром.

Но уж во всяком случае не так, как это происходило в Роллрайте в ту ночь, чему свидетелем стал Крот Камня и чего он никогда больше не увидит.

— Смотри! — тихо сказала Сликит Мэйуиду, указывая на шумную толчею. — О, посмотри, дорогой!

Сама же она не могла больше видеть словно лишившихся разума кротов, ища утешения у Мистл и Бичена.

Но Мэйуид смотрел и видел — и знал, что нужно делать.

Дело в том, что в самой гуще так называемых последователей Камня, у величайшего в этом огромном кругу Камня, стоял чумазый крот: маленький, шерстка вся в пыли, когти в грязи. Он устремил взор вверх, на Камень, и, наперекор происходящему вокруг, пытался произнести молитву. Это было непросто, — казалось, он не может выговорить ни слова. Ни единого. Немые слезы текли по его рыльцу. Он не находил слов для молитвы и наконец опустил рыльце, словно не смея больше смотреть на Камень.

А рядом, тщетно пытаясь утешить его, стояла кротиха, тоже небольшая, но больше своего друга. Она накрыла его лапами, словно пытаясь защитить от шума вокруг, и вертелась во все стороны, крича на веселящихся кротов, чтобы те успокоились и помолчали.

— Это Хоум, — сдавленно проговорил Мэйуид. — А рядом Лоррен.

Потом, велев остальным оставаться на месте, он двинулся в круг и медленно, но решительно стал проталкиваться сквозь толпу к своему старому другу.

Трудно сказать, когда Лоррен заметила его, но внезапно ее безнадежные крики прекратились, на ее рыльце мелькнуло удивление, потом надежда, а когда Мэйуид приблизился — невероятное облегчение.

Она обернулась к Хоуму, что-то шепнула ему, и он тоже обернулся.

Сначала маленький крот казался ошеломленным, потом его глаза наполнились радостью, затем в них отразились скорбь и стыд, и он, как безумный, затряс головой, словно говоря: «Нет, не сейчас и не так я хотел снова встретить тебя!» Но Хоум не рожден был для речей, он только тряс головой и плакал.

Когда Мэйуид приблизился и поздоровался с обоими, Хоум сделал такой беспомощный жест отчаяния, что Сликит вскрикнула и задохнулась от жалости.

Добравшись до Хоума и Лоррен, Мэйуид сказал им что-то. Потом, посреди не умолкавшего вокруг веселья, медленно повернулся к Бичену, которого так никто и не замечал.

Мэйуид еще что-то прошептал. На рыльце Хоума отразилось недоверие, он прижался к Лоррен, потом в глазах его появилось несказанное изумление. Потому что из тени, медленно и величественно, словно это пришел в движение один из Камней, вышел Бичен.

В его глазах не было доброты и нежности.

Но не было в них и укоризны; он вообще не смотрел на кротов: в полном отчаянии он устремил взор на огромный Камень, перед которым так беспомощно стояли Хоум и Лоррен.

Глаза Бичена словно ловили блеск звезд и луны, его шерстка горела страшным огнем, его когти сверкали. За ним шли Букрам, Мистл и Сликит, и с их приближением шум начал стихать. Кроты расступались перед Биченом; тех, кто не увидел его и продолжал петь, спорить или шуметь, одергивали остальные. Кроты сгрудились вокруг, чтобы лучше видеть, и с трепетом смотрели на него.

Когда Крот Камня подошел к Хоуму и Лоррен, те словно тоже озарились его светом, и на огромный Камень также упал свет.

Один из гвардейцев начал подбадривать толпу, шутя и спрашивая, что произошло, но кроты, мгновение назад неистовствовавшие в веселье, повернулись к Бичену и замолкли.

— В веселье нет стыда, — сказал Бичен, — если это не ложное веселье, призванное скрыть испуг в сердце, и если это не маска, прячущая собственную пустоту. А потому, если вы не напуганы и живете полной жизнью, — танцуйте, пойте, я присоединюсь к вам!

Он осмотрелся вокруг, поглядел на одного крота, на другого, потом протянул лапы и улыбнулся. Но улыбка его была мрачна. Никто не танцевал, никто не пел.

— Это святейшая ночь для кротовьего мира, — сказал Бичен тихо, не громче шелестевшего по гладкому Камню ветерка. — Это ночь, когда мы, последователи Камня, приносим ему благодарность за то, что имеем; ночь, когда мы молимся за тех, кто нуждается в помощи Камня в предстоящие зимние дни; ночь, когда надо преисполниться благоговения.

Кроты замерли, а один, которому не было видно происходящее, пробормотал, ничего не понимая:

— Кто это? Что он говорит?

Тогда Бичен сказал:

— Ваши собратья в Данктонском Лесу попали в тень Слова. Тьма упала на весь кротовий мир — а здесь, в Роллрайте, я не слышу этой ночью ни одной молитвы.

Бичен положил большую лапу на плечо Хоуму:

— Но разве могут кроты молиться о других, не о самих себе? Этот крот молит Камень простить его, потому что считает, что ему не удалось достойно вознести молитву. Однако ему удалось это, потому что Камень слышит молитвы тех, чей голос слаб, чей голос заглушен воплями тысяч танцующих и поющих, которым следовало бы молиться. Да, Камень хорошо слышит его молитву.

— Кто это? — снова пробормотал какой-то крот.

— О чем это он? — спросил другой.

— Я — тот, кем вы делаете меня, — вдруг выкрикнул Бичен. — Я — Крот Камня, явившийся вам. Ваша слабость — это мое бремя, ваше безверие — словно когти во мне. Тени ваши черны для меня, как тень Слова. Так не для вас ли явился я?

Страшная тишина повисла над Роллрайтскими Камнями и, казалось, распространилась на Шепчущихся Горностаев поблизости, шум веселья замолк и там: кроты спешили посмотреть, что происходит у центральных Камней.

— Хорошо, что вы молчите. В эту ночь, святейшую из ночей, я произнесу молитвы и выполню обряды нашей веры, как нас учили со времен Бэллагана. Меня научил им Триффан Данктонский, а его учили его родители и Босвелл Аффингтонский, мой отец. Сейчас мы начнем наше бдение, мы отринем суету, что царит внутри нас, и вновь обретем почтение, которое должен испытывать крот перед Камнем. А если кто-нибудь здесь не хочет молиться со мной, пусть идет с миром.

Все затихло, а какая-то пожилая кротиха, указав когтем на одного из гвардейцев, крикнула странным полуистеричным голосом:

— А что делать с ним? Он не наш, он служит Слову, Слову!

Остальные тоже закричали, указывая на других гвардейцев, которые начали испуганно озираться. Последователи Камня кричали все громче, полные злобы; некоторые глумились, а те, кто посильнее, проталкивались вперед, стараясь ударить гвардейцев.

— Ударив их, вы ударите меня! — воскликнул Бичен. — Ударив меня, вы ударите Камень.

Он когтем указал на огромный Камень, чей свет, казалось, так ярко светил на них. Потом, смягчившись, проговорил:

— Крот, который ударит Камень, похож на затравленную, объятую страхом мышь.

Сказав это, он молча подошел к гвардейцам и спросил:

— Хотите помолиться с нами?

Один из гвардейцев кивнул, слишком напуганный, чтобы говорить.

— А ты, крот, будешь молиться с нами? А ты?

Другие тоже кивнули.

Тогда Бичен улыбнулся и тихо спросил того, кто раньше кричал громче всех:

— А ты?

В тиши ночи злоба улеглась. И тогда Бичен сказал:

— Знайте же, что все мы едины в своих ожиданиях перед Камнем, а они состоят в том, чтобы разделить нашу печаль и нашу радость, избавиться от страхов и найти силы. Перед Камнем не важно, кто ты, а важно лишь, что ты искренне хочешь открыть свое сердце. И в этом тихом месте что значит слово «Слово»? И что значит слово «Камень»? Нет никаких слов, только бессловесный плач слепых кротят, охваченных сковывающим страхом перед жизнью, которая перед ними открылась.

Поэтому так же, как вы помогаете кротятам вырасти, помогите и друг другу и знайте, что, помогая другому, вы помогаете себе, и, любя другого, вы возлюбите себя, и в этом великая радость Камня. Как родитель видит своих благополучно растущих кротят, так Камень видит вас, растущих благополучно. Как родитель вздрагивает, чувствуя боль своих кротят, так Камень чувствует вашу боль, а еще больнее ему, если вы причиняете боль друг другу. Вот теперь начнем молиться, ведь нынче самая священная ночь…

Вот так говорил Бичен перед Роллрайтскими Камнями, и кроты, слышавшие его, узнали в нем явившегося им Крота Камня и возрадовались.

❦

Еще за несколько дней до Самой Долгой Ночи Скинт и Смитхиллз предупреждали Триффана, что с таким страхом ожидаемое наступление грайков на Данктонский Лес скоро состоится.

Дозорные, которых Скинт еще летом посылал на разведку к подземному переходу, состарились, а некоторые из них умерли в холодные дни к концу ноября. Тем не менее, как ни жалки были дозоры Скинта, данктонцы заметили, что с началом декабря патрулирование подземного перехода усилилось.

Теперь гвардейцы осмелели, они то и дело проникали в саму систему, и подсматривающие за ними дозорные удивлялись, что молодых и сильных кротов послали стеречь больных и убогих стариков.

Гвардейцы между тем становились не только назойливее, но и наглее. Раньше они дразнили и преследовали старых кротов в лесу, а теперь стали при возможности бить их, как избили в свое время Соррела. В декабре избиения привели к еще одной смерти, и Триффан посоветовал снять дозоры…

Но Скинт и Смитхиллз получили слишком хорошую боевую подготовку, чтобы совсем ничего не предпринимать.

— Системам нужны дозорные, как кротам глаза, — говорили они. И, не желая обременять остальных несением дежурств, сами переселились на Луга и по очереди наблюдали за подземным переходом. Изредка компанию им составлял Маррам.

Скинт в эти дни мало разговаривал, Смитхиллз становился все медлительнее, но наблюдать — это было их дело, хотя оба уже и не знали, что же предпринять, если увидят какую-либо опасность.

Сказать по правде, оба надеялись, особенно Скинт, до конца своих дней увидеть невероятное: как отряд грайков пройдет через подземный переход и поднимется по склону сказать, что противостояние закончено, что никто не победил и никто не проиграл, что есть Слово и есть Камень, а потому — да будет мир!

Это была мечта двух старых кротов, столь же единодушная, как воспоминания обоих о Грассингтоне и реке Уорф, где оба провели детство, и для обоих Слово и Камень значили тогда одно и то же, а именно ничего. И они были счастливы.

Но действительность не имеет ничего общего с мечтами, и оба знали это. Грайки сосредоточивали силы, патрулирование проводилось все жестче. Близилась беда.

Но как бы Скинт и Смитхиллз ни беспокоились о судьбе системы — об угрозе для самих себя они не думали. Они уже начали уставать от жизни и забывать чувство страха, и теперь их больше тревожило предчувствие, а не сами грядущие беды.

Один другому даже сказал как-то:

— А что, старина, если они придут, сразимся с ними. Заберем с собой нескольких ублюдков!

На что другой ответил:

— Я тоже так думаю, но смотри, как бы твои слова не дошли до Триффана!

Их предупреждения, однако, не нарушали все возрастающего благодушия, которое воцарилось в Данктоне после ухода Бичена. Кроты беседовали между собой, вера в Камень возрастала, все были в полном умиротворении — насколько это могут позволить ноябрьские холода. Община, говорил Триффан, заботится о своей смерти так же, как и о жизни.

Итак, в системе царило благодушие; поговаривали, что лучшее тому подтверждение — вид ворчуна Доддера, бывшего яростного сторонника Слова, который время от времени приходил с Мэддером и Флинтом к Камню и прохлаждался на поляне, пока его друзья возносили молитвы. Потом, очень медленно, помогая друг Другу, они прокладывали путь через лес обратно к Ист-сайду, и там возобновлялось шумное, но дружелюбное ворчание.

После объявления Закона Триффан не вернулся в Болотный Край, а остался с Фиверфью в южных норах, где они вырастили Бичена.

Так спокойно было в системе, так стары оставшиеся в ней кроты, многие из которых отсчитывали дни до Самой Долгой Ночи, с трогательной надеждой говоря, что, если Камень позволит им дожить, они увидят встречу весны с зимой. Однако старость одолевала их; молодой крот Бичен, их гордость и радость, ушел и был в безопасности, и теперь слабеющие, запавшие глаза могли лишь всматриваться в декабрьское небо и гадать, где он и как, да молить Камень дать ему силы.

Декабрь тянулся медленно, до Самой Долгой Ночи оставалась целая жизнь. Некоторые и вправду умерли, не дождавшись ее, с удивлением на сморщенных рыльцах. Совершенно неожиданно умер Боридж, а Хизер, страшно исхудавшая, баюкала его и разговаривала с ним до самого конца, как с кротенком, которых у нее так никогда и не было.

Ослабла Тизл, Фиверфью поспешила к ней. И старая добрая кротиха стала поправляться, говоря, что дождется Самой Долгой Ночи, пусть даже это будет последним, что она увидит в жизни.

Дождь, мгла, холод, ясные дни, голые деревья… Сам лес, казалось, постарел.

Во второй трети декабря, когда Самая Долгая Ночь наконец приблизилась, Скинт своей неуверенной походкой пришел с юго-восточных склонов предупредить Триффана, что грайки сосредоточивают все большие силы и, похоже, что-то замышляют, и Триффан опять пошел к Камню и устроил там бдение.

Пришедшие туда слышали его слова, что, если кроты Слова придут в Данктон, их нужно встретить со всей любезностью, «даже в смерти». Так он говорил, и те, кто еще не совсем состарился, шептались, что возраст наконец сказался и на нем. Но никто не смел сказать ему это прямо или взглянуть в его несчастные глаза и высказать истинные чувства. Даже теперь он держался властно, и, хотя голова его тряслась и порой Фиверфью приходилось класть на его лапы свою, чтобы остановить их непроизвольную дрожь, облик его сохранял величие. И в присутствии Триффана каждый чувствовал, что способен на многое.

Когда наконец настал день перед Самой Долгой Ночью, в Данктоне не было ни одного крота, кто, проснувшись, не обрадовался бы, что дожил. Такой день, каким бы тусклым он ни был, нужно прожить с удовольствием, ведь после него наступит святейшая ночь, и крот сможет вознести благодарность за прошлое и грядущее, как и за то, что вообще способен еще произнести молитву.

Дожившие с того кажущегося теперь далеким дня, когда они прощались с Биченом, по-прежнему помогая друг другу, еле передвигая лапы, старые, больные, ослепшие кроты один за другим отправились к Камню.

Большинство были последователями Камня, но даже из кротов Слова, таких как Додцер, лишь немногие не пришли. Считанных кротов можно было назвать нестарыми. Хей, например, да и Фиверфью были моложе многих, моложе всех был Бэйли, — и они старательно помогали остальным. До сумерек все, кроме Скинта и Смитхиллза, собрались на поляне и молчали, радуясь, что они вместе.

— Мои друзья Скинт и Смитхиллз скоро будут, — просто сказал Триффан. — Маррам и Бэйли пошли искать их, и, когда они придут, начнем. А пока давайте помолчим наедине с собой и вознесем благодарность за все хорошее, что жизнь дала нам.

И данктонские кроты дребезжащими голосами начали свою смиренную молитву.

❦

Уже второй раз по прибытии в данктонский подземный переход, всего за несколько дней до Самой Долгой Ночи, элдрен Уорт с приближенными отправилась на юго-восточные склоны и осмотрела возвышающийся над Лугами таинственный лес.

Она довольно часто смотрела на него из Кумнора, но с этой стороны он выглядел более грозным, а его склоны совсем неприступными. Неудивительно, что в дни Рекина гвардейцы с таким трудом овладели ими.

Но нынче она не беспокоилась, зная, что там живут лишь отверженные старики. Ее гвардейцы захватили одного данктонского затворника и, прежде чем убить, получили от него достаточно информации, подтверждающей, что со стороны местных кротов не будет серьезного сопротивления, поскольку они очень малочисленны и очень стары.

И все же элдрен Уорт предпочла бы начать вторжение до Самой Долгой Ночи — просто для полной уверенности, что не будет никаких хлопот и неприятностей, когда будущий Господин Слова «Люцерн прибудет на великий обряд посвящения, который задуман как осквернение Камня и о котором скоро узнают все камнепоклонники.

Но Люцерн предельно ясно выразил свое желание: до его прибытия в саму систему не входить. Возможно, улыбнулась про себя Уорт, так будет не хуже. У захваченного крота она и ее гвардейцы выпытали, что крот по имени Триффан, тот самый, что некогда был в Верне, еще жив и находится в Данктоне. С какой радостью услышала эту новость Уорт, но насколько больше обрадуется Господин.

Более того, данктонский крот сказал, что Самая Долгая Ночь — это такая ночь, когда все кроты, даже хромые и больные, приложат все силы, чтобы собраться в одном месте.

Как утонченно правосудие Слова! Поскольку Триффан — отец Люцерна, будущий Господин Слова будет весьма обрадован. И не менее приятно, что кротиху Фиверфью называют матерью Бичена — Крота Камня. Прекрасно, прекрасно, прекрасно! Для Уорт это было лишним свидетельством того, что Бичен не более чем обычный крот, каким бы вдохновенным он ни казался. Все эти разговоры о Звезде на востоке — выдумки камнепоклонников!

Если бы она поддалась тщеславию обдумать все происшедшее, то пришла бы к выводу, как мудр оказался Люцерн, возвысив ее. В отношениях с Друлом и Слаем она быстро поставила себя во главе, в этом не оставалось сомнений. И хотя они по-прежнему сохраняли высокие должности, руководила ими элдрен Уорт, внеся пламенное рвение в работу отвратительной тройки.

Они прибыли в Роллрайт раньше Люцерна и несколько дней нетерпеливо ждали его там. Но и в эти несколько дней Уорт не теряла времени зря, а осмотрела систему и нашла, что местные гвардейцы и элдрен не проявляют должного рвения на службе Слову. Система показалась ей более распущенной, чем докладывала тройка. Однако Слай убедил неугомонную Уорт умерить рвение, заметив, что надзор за местной элдрен и гвардейскими чинами может осуществить любой крот и это совсем не то, чего хотел от них Господин.

— Хм! — поколебалась Уорт. — А вас не бесит их порочность?

Она задала вопрос таким тоном, что ответить «нет» было равносильно тому, чтобы признаться в поддержке Камня, и Слай промолчал.

Друл внешне согласился со Слаем по поводу нецелесообразности казней, но наедине с Уорт высказал мнение, что один-два несчастных случая с высшими чинами — например, увечье или исчезновение одного-двух особенно недисциплинированных, особенно злостных — может дать не худший результат, чем публичная казнь. Уорт приняла этот весьма разумный компромисс, и он доказал свою эффективность, поскольку никто не задавал лишних вопросов, но все стали гораздо более усердно следить за своим благочестием.

Прибывший в Роллрайт Люцерн с интересом осмотрел Камни, нашел их убогими и великодушно объявил, что всем гвардейцам — за малым исключением — дозволяется прийти в Данктон на посвящение. Уорт втайне не одобрила этого.

— Они не заслужили такого права! — заявила она, но добавила: — Однако устами Господина говорит Слово, а нам не всегда дано понять его волю.

Но дело заключалось в том, что в Роллрайт с Люцерном прибыли всего лишь двадцать сидимов и Двенадцать Хранителей, а Люцерн считал, что как можно больше кротов должны стать свидетелями его возвышения: это связано с возвеличиванием Слова. Впрочем, ожидались кроты из Бакленда и других южных систем, за ними уже были разосланы гонцы.

Теперь, за два дня до Самой Долгой Ночи, область вокруг подземного перехода кишела кротами, и по этой или по другой причине Уорт хотелось направить их в Данктонский Лес, но она подчинялась приказу Господина Слова.

Последний день и последняя ночь тянулись бесконечно, потом наступил рассвет, и наконец из Роллрайта прибыли передовые части гвардейцев, сообщившие о скором появлении будущего Господина Слова.

Элдрен Уорт пришлось проявить все свои способности, перед ней неожиданно встала задача по организации встречи множества кротов. Были вызваны ее собственные кумнорцы, и их приверженность дисциплине, полное отсутствие юмора и аскетическая суровость элдрен задали тон все увеличивающейся толпе. Кроты были тихи и молчаливы, они начинали ощущать священный трепет. Над всеми нависли незнакомые очертания Данктонского Леса; пришло осознание того, что ночью тамошних кротов ждет смерть и Слово устроит суд над Камнем, осквернив одну из самых священных его систем.

Люцерн явился в полдень, его сопровождали Хранители. Мало кто из гвардейцев когда-либо видел подобное зрелище, и по тоннелям у подземного перехода пробежал шумок предвкушения. Хранители молились, сидимы пели, а вездесущий Терц был холоден как лед.

Элдрен Уорт знала свое место и то, как удержать его. Только дождавшись вызова, она подошла к Терцу и вкратце доложила, что выяснила.

— Думаешь, Триффан здесь?

— Я знаю, что он здесь, — ответила она и рассказала, что удалось выпытать у захваченного крота.

— А Бичен, Крот Камня?

— Едва ли. Известно, что он покинул эту систему и не собирался возвращаться. Но Фиверфью, мать Крота Камня, предположительно все еще здесь — если не умерла. Она не могла отсюда выбраться.

— Бичен выбрался, — ледяным тоном проговорил Терц.

— Это произошло до того, как подземный переход взяли под контроль мои кроты, Двенадцатый Хранитель.

— Ладно. Ты хорошо поработала, элдрен Уорт.

— Я служу только Слову и его воле, выражаемой будущим Господином Слова и его слугами, — ответствовала Уорт.

— Мне это известно, элдрен Уорт, мне это хорошо известно.

День был холодный, серый, безветренный, но к вечеру небо стало проясняться, и с севера подул свежий ветер.

Терц скрылся, Люцерна и Мэллис никто не видел, часовые гвардейцы поеживались и переглядывались, не смея поговорить друг с другом. Слово подавило их; Слово внушало трепет; ночью Слово собиралось проявить свою мощь.

Понемногу сгустились сумерки, земля и растительность приобрели расплывчатые очертания, и над местом, где собрались кроты, появились ревущие совы — их было больше, чем обычно, и, пока небо темнело, их вопли становились все громче, а глаза разгорались все ярче.

Короткие, резкие команды привели гвардейцев в состояние готовности для взятия Данктонской системы, и Клаудер, принявший командование, забрался на возвышение, откуда мог всех видеть.

Когда больше дел не осталось, Уорт встала у выхода из подземного перехода, чтобы лучше видеть начало наступления. Она смотрела на темнеющие склоны, и когти ее чесались. Она видела Друла и вышедшего вперед Клаудера, но Слай был с будущим Господином, его видно не было.

— Святое Слово, мать моя и отец мой, принеси покой слуге твоему Люцерну и всем слугам твоим здесь. Научи нас смирению перед тобой, научи нас всему, чтобы мы узнали, как следовать твоему славному пути. Святое Слово, мать моя и отец мой… — шепотом молилась Уорт.

Передовой отряд, готовящийся войти в систему, замер. Лапы выпрямились, рыльца вытянулись, глаза насторожились. Уорт наблюдала за ними. Она не отвечала за передвижения гвардейцев, за грядущий обряд и величие ритуальной ночи и могла спокойно насладиться всем, что вот-вот должно было начаться. Она выполнила свою часть работы и теперь увидит вступление кротов Слова в систему и его кульминацию — первое посвящение Господина Слова на юге. Уорт роняла слезы благодарности за то, что в такой момент оказалась здесь.

— Святое Слово, мать моя и отец мой… — проговорила она тихо, когда раздался приказ и первый отряд двинулся вперед. — Святое Слово, да будет слава твоя, да упадет окончательный мрак твой на презренную власть Камня…

❦

Сумерки сменились темнотой, делать здесь больше было нечего, и Смитхиллз уже направлялся от подземного перехода к склону, когда сбылся худший из кошмаров немного задержавшегося Скинта.

Не веря своим старым глазам, Скинт смотрел, как одна, потом две, потом три колонны гвардейцев появились из подземного перехода и начали взбираться по склонам: одна по левому, другая по правому и самая большая — по среднему, прямо к Высокому Лесу.

Никто, даже Смитхиллз, лучше Скинта не понимал всего значения происходящего. Так велико было число гвардейцев и с такой решимостью шли они вперед, что несколько мгновений он только пораженно смотрел на них.

— Смитхиллз! — позвал Скинт, обернувшись и не опасаясь, что его услышат. Теперь это не имело значения, потому что он знал: даже если бы возраст данктонских кротов был вдвое меньше, а число их вчетверо больше, они не могли бы противостоять такой силе. Гвардейцы подходили все ближе, ближе и ближе.

— Смитхиллз! — позвал он снова, поднимаясь по склону со всей скоростью, какую позволяли старые лапы.

Но Смитхиллз был далеко и, похоже, не слышал; до этого Скинт сказал ему, что хочет побыть один и потом сам придет вслед за ним. Смитхиллз знал, что этой ночью Скинт может в последний раз постоять дозором, потому что, даже если он что-нибудь заметит, где связные, где прикрытие, где кроты, способные сражаться? Все или ушли, или состарились, или давно умерли. И вдруг — «Смитхиллз!».

Поднявшийся к тому времени почти к краю леса Смитхиллз обернулся и взглянул вниз с удивлением, а потом и с тревогой. В темноте он видел лишь своего друга, спешащего к нему.

— Смитхиллз! — вновь раздался отчаянный крик.

Смитхиллз вмиг развернулся и припустил вниз со всей скоростью, на какую был способен, — не очень быстро, так как его лапы плохо слушались. Да, славную пару дозорных представляли эти двое! И все же, пожалуй, они еще не так стары, чтобы не задержать пару гвардейцев, шляющихся здесь в Самую Долгую Ночь.

— Смотри! — сказал Скинт, когда его более рослый товарищ оказался рядом.

Смитхиллз посмотрел вниз и вскрикнул от неожиданности. Все пространство вокруг подземного перехода чернело от кротов, гвардейцы приближались тремя колоннами; главная неуклонно двигалась прямо на них, другие еще быстрее поднимались по обе стороны.

— Да ведь сегодня Самая Долгая Ночь? — воскликнул Смитхиллз. — Вот оно что! Все должны быть…

— Беги скорее на поляну, предупреди Триффана, вели ему спрятать наших в Древней Системе.

— Да, а ты как? Проведешь вечерок с ними?

Скинт обернулся, его глаза горели.

— Действуй, Смитхиллз. Это приказ.

Смитхиллз взглянул вниз, откуда неумолимо наступали грайки, потом опять на Скинта, потом повернулся и, как мог быстрее, исчез в темноте.

Скинт посмотрел ему вслед и, удовлетворенный, спокойно оглядел окрестные склоны. Он хорошо знал местность и уже устроился на пятачке, где естественная опора давала ему преимущество перед поднимающимися снизу.

Передвигаясь по пятачку из края в край, он спокойно ждал, один против многих.

Кроты внизу поднимались медленно, но неуклонно. Они были хорошо обучены тому, чтобы карабкаться по таким склонам, и знали, что лучший способ сберечь силы для сражения на вершине — это двигаться равномерно. Колонны справа и слева от Скинта уже поднялись выше него, поскольку склоны там были не так круты, и у старого бойца возникло чувство, что его окружает армия грайков. Смитхиллзу нужно поторопиться, чтобы вовремя успеть на поляну.

Никогда в жизни Скинт не был так спокоен. Он выждал, когда первые ряды средней колонны приблизились достаточно, чтобы его услышать, — так близко, что до него доносилось тяжелое дыхание гвардейцев, — и крикнул:

— Стой!

Он знал, что им еще не видно, сколько кротов в укрытии, а потому придется остановиться и произвести разведку. Таким блефом Скинт выигрывал несколько мгновений, и наступавшие уже растянулись, чтобы обойти его с двух сторон.

— Стой! — снова крикнул Скинт.

Но они молчали, эти темные кроты, продолжая наступать, и он догадался, что им известна численность его войска…

Снизу послышался приказ:

— Вы, двое, обойдите его. Пока не убивать!

Пока не убивать…

На короткое время его взяло зло, затем сработали выучка и природные склонности. Мысли о приказе Триффана не сопротивляться покинули его. Он снова был тем же кротом, что и годы — десятилетия — назад, кротом, во имя Слова покинувшим Грассингтон, кротом с силой и умом, способным выполнить любой приказ. Его обучали сражаться.

Пока не убивать.

— Сколько смогу, столько заберу с собой вас, гадов, — тихо сказал он себе.

Кроты внизу остановились, но были так близко, что Скинт видел отсвет ночного неба на когтях, блеск зубов. Их товарищи крались по склону с двух сторон.

— Здесь только один! — услышал он.

— Вы, четверо, зайдите с двух сторон!

Скинт уперся лапами в землю и застыл в ожидании, не зная, с какой стороны появится первый противник. Он не возражал умереть сейчас, но хотелось…

Резко обернувшись к возникшей сзади тени, он не успел рассмотреть, кто это, как вдруг горячо любимый голос Смитхиллза проговорил:

— Пентюх ты, Скинт, каким был глупым, таким и останешься. Думал, я оставлю тебя одного против них?

— Но остальные… — начал было Скинт.

— Подниматься нет смысла, даже если бы я и хотел. В лесу грайки, они опередили меня, отрезали от поляны. Нет, мое место здесь, с тобой, старина. Я займу правый фланг, тебе оставляю левый.

— К нему присоединился еще один! — услышали они крик грайка.

— Хватит возиться! — последовал нетерпеливый ответ. — Разделайтесь с ними!

Не спеша, уверенные в себе, грайки двинулись вперед, зная, что там всего лишь два старика с седеющей клочковатой шерстью и слабыми лапами.

— Выходите, вы, двое, мы вас не тронем!

— Ври больше, приятель! — ответил Смитхиллз. — Мы это уже слышали.

— Убейте их, если будет задержка, — пролаял снизу старший. — Нужно продолжать движение.

— Попробуй! — пробормотал Смитхиллз.

Четверо одновременно бросились на Скинта и Смитхиллза, по двое с каждой стороны, однако их ожидал неприятный сюрприз.

С рычанием Смитхиллз сбил на землю первого и привычным приемом с силой толкнул его на второго нападавшего, который от неожиданности потерял равновесие и оказался незащищенным.

— Ублюдок! — выкрикнул Смитхиллз и вонзил когти прямо ему в брюхо.

Крот с визгом покатился вниз по склону, в то время как Скинт разделался с первым напавшим на него, оцарапал ему рыльце, а потом лапой разодрал горло второму.

Когда подоспели остальные, двое защитников стояли спиной к спине, и наступление замедлилось, поскольку гвардейцы, не понимая, что происходит, останавливались, оборачивались и кричали.

Скинт и Смитхиллз знали, что сейчас с поднятыми когтями на них бросятся хрипящие кроты с одним желанием — убить. Двое прикрывали друг друга и продолжали стойко сражаться, извлекая выгоду из особенностей ландшафта, а также из замешательства нападающих.

Один ощущал спину другого, и каждый знал, что другой еще сражается, и когда оба почувствовали, что по бокам течет кровь, то не могли бы сказать, своя ли это кровь или кровь друга.

Они сражались и ревели, бросаясь на грайков, и те падали от их ударов. Они боролись, пока оба не изнемогли, пока каждый по подрагиванию бедер другого не почувствовал неодолимое приближение смерти.

— Скинт, старый дурак! — еле дыша, воскликнул Смитхиллз, в последний раз поднимая когти.

— Сам хорош, Смитхиллз! — прохрипел Скинт.

Но то были его последние слова; Смитхиллз услышал, как его друг вдруг застонал от боли, и тогда, отвернувшись от своего противника, больше не думая о себе, стал тщетно пытаться прикрыть бедного Скинта от новых ран.

Смертельные удары обрушились на широкую спину Смитхиллза, они разили вновь и вновь, пока он не ослаб, пока глаза не застлала красная пелена и он уже ничего не сознавал.

— Какие мерзавцы! — сказал израненный и окровавленный в сражении грайк, глядя на окруженных мертвыми телами двух кротов, сражавшихся до последнего дыхания.

Подошедший гвардеец по имени Ромни взглянул на них:

— Храбрые мерзавцы.

Первый, рассмотрев своих противников получше, заметил:

— Это такие же грайки, как мы, мы своих убили.

— Но если бы ты их не убил, они убили бы тебя, эти двое кое-что смыслили в военном деле.

— Хватит там валять дурака! Вперед, вперед, вперед! — крикнул командир, и двое гвардейцев отвернулись от пятачка на юго-восточных Лугах, снова встали в строй и без всяких угрызений совести двинулись вверх, к южному краю Высокого Леса.

❦

На кратчайший миг Триффан и остальные подумали, что это Скинт и Смитхиллз идут через лес, но шум был громче, чем могли произвести двое друзей, и вдруг со всех сторон хлынули кроты, заполняя поляну, слишком широкую, чтобы можно было укрыться, если бы кто-то и подумал об этом.

Но никто не прятался. Все придвинулись ближе друг к другу, и Триффан, обратив рыльце к Камню, воскликнул:

— Камень, мы, данктонцы, стары и слабы и не уверены в себе, направь же нас. Помоги нам выполнить твою волю всей нашей силой?

Только он произнес это, как на поляну вышли три флегматичного вида крота и огляделись. Потом еще двое с другой стороны, и еще четверо. В лесу эхом раздавались крики, приказы, куда идти, — и всех охватило чувство бессилия и сознание, что они пойманы в ловушку.

Данктонские кроты, в большинстве своем напуганные, некоторые обозленные, другие в полном замешательстве, инстинктивно сбились в кучу у Камня, вокруг Триффана и Фиверфью. Возможно, если бы грайки набросились на них и стали драться, они бы сопротивлялись, но грайки не нападали.

Они осмотрели поляну, молодые и сильные, особенно зловещие в своем молчании, и единственная, с кем они заговорили, оказалась Тизл. Старая кротиха была настолько ошарашена этим вторжением, что осталась стоять где стояла, на краю поляны. С подчеркнутой любезностью старший из гвардейцев помог ей присоединиться к остальным:

— Ну-ка, милая, стой лучше здесь. И вы все, если будете хорошо вести себя, никто вас не тронет.

— Сомнительно! — пробормотал Мэддер.

— Кто это сказал? — раздался из темноты за поляной голос, хриплый и угрожающий.

Данктонские кроты молчали — никто не знал, чей это голос.

— Что вам надо от нас? — крикнул Хей, стараясь протолкаться вперед.

— Спокойно, крот, — сказал Триффан, удерживая его лапой. — Успокойся.

Через несколько мгновений, казалось, уже вся поляна была заполнена гвардейцами, часть из них окружила данктонских кротов, и не оставалось сомнений, что всякое сопротивление бессмысленно.

— Все здесь? — раздался голос. — А?

— Вокруг никого, и не видно было, чтобы кто-нибудь убежал. Может быть, кто-то остался в тоннелях, но едва ли. Это же Самая Долгая Ночь.

— На Лугах тоже никого.

— Хорошо. Скоро прибудут Хранители, так что давайте разберемся пока с этими. Мы знаем, кто нам нужен.

Нельзя было понять, от кого исходили голоса, доносящиеся с края поляны, а через лес продолжали пробираться все новые кроты, и гвардейцы стали строиться.

— Триффана уже нашли?

— Собираемся, господин.

Вопрос раздался из группы кротов, стоявших в темноте за Камнем.

— Не признавайся, Триффан! — прошептал Хей. — Если сам не признаешься, никто тебя не выдаст.

— Он прав, — откликнулся Доддер.

— Говорите только правду, не сопротивляйтесь, будьте с ними приветливы. Это наш единственный выход, — сказал Триффан. Фиверфью придвинулась к нему, обхватила лапами.

— Что, нашли его? — раздался голос ближе; это был глубокий и властный голос.

— Нет, господин Клаудер, еще нет. Он среди тех, у Камня… Друл собирается отсортировать их.

— Он уже занимается этим? — спросил Клаудер.

Эти бесплотные голоса, доносящиеся из мрака, не сулили ничего хорошего, и все же старики были застигнуты врасплох видом показавшегося на дальнем краю Друла. Его освещал свет звезд и взошедшей луны. Крот был огромный и казался толстым, неуклюжим и равнодушным. Он встал напротив данктонских кротов, взглянул на Камень, сплюнул и спросил:

— Кто из вас Триффан?

Заплывшие маленькие глазки уставились на них. Огромное туловище, мощные когти, курносое рыло — все в нем было отвратительно и вызывало ужас. Не возникало сомнений, что этот крот не будет зря тратить время, поскольку, после кратчайшей паузы в ожидании ответа, он когтем указал на ближайшую кротиху. Ею оказалась Тизл, которую последней втолкнули в толпу.

— Давайте сюда вот ее.

Когда два дюжих гвардейца хотели выволочь ее, данктонские кроты во главе с Хеем попытались воспрепятствовать этому, но подошедшие шестеро гвардейцев решительно пресекли все попытки сопротивления.

— Так кто же из них Триффан? — спросил Друл у бессмысленно уставившейся на него Тизл.

— Меня зовут Тизл, — сказала она, — и я не понимаю, зачем вы здесь. Нынче Самая Долгая Ночь.

Друл кивнул двум гвардейцам, и они подвели ее ближе. Огромной, жирной когтистой лапой он схватил старую кротиху за горло и подтащил к себе, причем проделал это так быстро, что все только молча разинули рты.

Потом он отодвинул Тизл от себя и медленно приподнял, когти сжимали ей горло, и ее крики превратились в хрип и кашель. Старые лапы беспомощно дергались в воздухе, рот раскрылся.

— Она не Триффан, — сказал Друл, глядя то на Тизл, то на сбившихся у Камня беззащитных кротов. — А кто Триффан?

Толпа раздалась, и вперед вышел Триффан.

— Отпусти ее, — сказал он. — Я Триффан Данктонский.

Медленно — казалось, слишком медленно — Друл опустил Тизл на землю. Но не разжал когти.

— Отведите его к Камню, — сказал он. — Остальных соберите позади меня и вразумите тех, кто вздумает сопротивляться.

Он отпустил Тизл, и она упала на землю, открытым ртом вниз, левой лапой беспомощно стараясь дотянуться до горла. В воздухе повис страх.

— Пустите меня к ней! — со своим странным акцентом крикнула Фиверфью, пытаясь прорваться через гвардейцев.

— Держите ее, — сказал Друл.

Несмотря на наказ Триффана, некоторые пытались сопротивляться, подбиваемые Хеем и Мэддером. Возникла шумная борьба, поскольку никто не хотел покинуть Триффана, и меньше всех Фиверфью.

— Мой любый, мой любый… — повторяла она.

После короткой безнадежной схватки Хей оказался на земле без сознания, Мэддер был жестоко избит, а Фиверфью отволокли прочь, ее буквально оторвали от Триффана и передали другим; Триффана же гвардейцы окружили и заставили неподвижно стоять у Камня.

Стариков согнали в дальний конец поляны, в тень Камня, некоторые из них плакали, большинство смотрели и молчали, кое-кто ухаживал за ранеными. Потом два крота оттащили Тизл обратно к остальным.

— Она умирает! — крикнул один из стариков. — Вы убили ее!

Друл ухмыльнулся и цыкнул зубом, а в лесу слышались спокойные приказы Клаудера:

— Да, оставайтесь на месте… Будущий Господин Слова придет сюда… Нет, сначала Хранители… Да, крота Триффана поставили к Камню.

А старый крот, величественный, благородный, стоял в тени Камня, уже не обращая внимания на царившее вокруг смятение. Взглянув на Друла, он спросил:

— За что вы мучите нас и таких, как мы?

Друлу было нечего ответить, да он и не пытался и не собирался отвечать, а обернулся к одному из своих помощников, стоявшему в лесу, и крикнул:

— Скажи Двенадцати Хранителям, что крот Триффан здесь.

— Уже сказали, господин.

❦

Чувство растерянности оттого, что Триффан и все они схвачены, что события совершенно вышли из-под контроля, усилилось при звуках низкого гортанного пения, донесшегося из Высокого Леса.

Невозможно описать ни этот звук, ни ужас, который захлестнул всех, когда они услышали его. Сопровождаемое топотом лап из кустарника, пение стало приближаться.

Распевая все громче, на поляну в две колонны, по одной с обеих сторон, вышли кроты и встали вдоль ее края. Ужас данктонских кротов все усиливался: они не понимали, что происходит; они не знали, что это сидимы и старшие командиры гвардейцев пришли поприветствовать будущего Господина Слова на месте его посвящения.

Для Триффана и остальных эти звуки были так не похожи на все, что они когда-либо слышали, так контрастировали с величием и Безмолвием Камня, были так неуместны среди зимних деревьев Высокого Леса, что, если бы перья вороны вдруг покраснели и оставили в небе кровавый след, это не показалось бы столь странным и зловещим.

Низкое гортанное пение, непонятные слова и перекрывающие их команды гвардейцев:

— Стоять смирно, здесь Хранители! Не шевелиться!

В этот момент на поляну скользнула элдрен Уорт и встала рядом с кротами Слова, выстроившимися у входа на поляну.

— Что происходит? — спросил было один из данктонских кротов. Гвардеец обернулся, раздался звук удара, стон, и все затихло. Остальные молчали.

Пение стало еще громче, и на поляну вышли Хранители. Все они, кроме Мэллис и Клаудера, были стары и медлительны и двигались не в ногу, что свидетельствовало об их высоком положении и значительности. Некоторые оглядывались, другие опустили рыльца к земле. Мэллис загоревшимися глазами взглянула на Камень, а потом, что-то шепнув Клаудеру, указала на Триффана. Слай расставил Хранителей рядом с тем местом, где Друл сторожил стариков, и отступил в сторону, ближе к Камню.

Так же внезапно, как началось, пение прекратилось, и повисла страшная, зловещая тишина. Меры, принятые к пытавшемуся заговорить, казалось, усмирили данктонских кротов, лишь один, оглушенный, что-то бормотал и вскрикивал, а одна кротиха тихо всхлипывала.

— Заткните эту тварь, — прошипел гвардеец.

— Не бейте ее, — прошептала одна из кротих, сама чуть не плача. — Она больше не издаст ни звука.

— Пусть только попробует! — прорычал гвардеец.

Из мрака за пределами поляны, откуда пришли сидимы и Хранители, выдвинулись две фигуры. Все, кроме Триффана, посмотрели туда, и данктонские кроты тоже, поскольку во всей сцене, помимо ужаса, была какая-то странная, завораживающая притягательность. Только Триффан не смотрел: он уставился в землю перед собой. Но его осанка говорила не о поражении и смирении, скорее о глубокой печали.

Потом из мрака появился Терц, а за ним, излучая власть и величие, с высоко поднятой головой вышел Люцерн. Он посмотрел на Камень, потом на Триффана у подножия.

— Это и есть крот Триффан? — спросил Терц у стоявшей рядом элдрен Уорт.

— Да, Двенадцатый Хранитель. Триффан Данктонский.

Люцерн шепнул что-то шедшему рядом Терцу. Опасения Двенадцатого Хранителя, что Камень может возобладать над кротами Слова, оказались напрасными. Между Триффаном и Люцерном возникла напряженность, и Люцерн чувствовал свое превосходство. Они стояли друг против друга, младший высокомерно смотрел на старого, а старый спокойно смотрел в землю.

— Значит, ты Триффан, — сказал Люцерн.

Триффан медленно поднял глаза и снова их опустил. В бледном свете шрамы вокруг его глаз превратились в непроницаемые тени. Он явно был опечален, но, гневается ли он, трудно было сказать.

— Это священная ночь, — проговорил Триффан, — и мы совершали обряд поклонения. Присоединяйтесь к нам.

На рыльце Люцерна появилась едва заметная улыбка.

— Ты знаешь, кто я? — спросил он. — Взгляни на меня, Триффан Данктонский.

— Я знаю, кем ты должен быть, — ответил Триффан.

— Так смотри же на меня с гордостью! — воскликнул Люцерн.

Дал ли понять Триффан хоть намеком, что узнал его? Проявил ли хоть какую-то тень тревоги, надежды, удивления, ужаса? Нет. Что бы он ни ощутил, он не выдал этого, а только холодно проговорил:

— Я совершал немало ошибок, крот, но гордиться тобой — такую ошибку я не совершу.

Среди данктонских кротов раздался смех, это хохотал Хей, но его хохот был тут же пресечен тяжелым ударом, а у элдрен Уорт захватило дыхание от нанесенного будущему Господину Слова оскорбления.

— Освободи кротов этой системы, отпразднуй с нами Самую Долгую Ночь, хоть ты и иной веры. Не бойся нас, — сказал Триффан.

— Я твой сын, Триффан. Я — Люцерн Бернский, Я твой будущий Господин и пришел на свое посвящение. Приветствуй меня должным образом.

Гвардейцы хранили мертвое молчание, Мэллис смотрела с нескрываемым ликованием, Уорт, прикрыв глаза, молилась, и только данктонские кроты переминались с лапы на лапу и выражали одновременно удивление, замешательство, недоверие.

— Будущий Господин Слова его сын? Люцерн его сын?

— Мы рады всем кротам, Люцерн, кто бы вы ни были, какова бы ни была ваша вера, — сказал Триффан. — Мы всех приветствуем у нашего Камня.

Кроты, наблюдавшие за этой сценой, заметили, что Люцерн сделал паузу, прежде чем ответить; еще двое перевели взгляд с Триффана на Люцерна — Мэллис и Терц. Они увидели, что Люцерн раздражен, и знали — это вызвано не словами Триффана, а тем, чего он не сказал: он никак не отреагировал на признание Люцерна.

— Отрекись от своего Камня, — сказал Люцерн внезапно охрипшим голосом. Никогда еще четыре произнесенных в этом осененном благодатью месте слова не звучали так угрожающе и так зловеще, но и ответ никогда не звучал так категорично:

— Я не могу.

Сын — отцу, отец — сыну; Слово — Камню, Камень — Слову.

— Я заставлю тебя, крот.

— Ты не сможешь, Люцерн, — отвечал Триффан в первый и единственный раз. Это было произнесено тоном, каким отец говорит с сыном, но в его усталом голосе слышалось предупреждение, а не любовь.

Люцерн предпринял последнюю попытку:

— Теперь, в эту священную ночь, может наступить момент твоей величайшей гордости, Триффан Данктонский. Твой сын будет посвящен как Господин Слова. Именем Слова я заклинаю тебя: отрекись от Камня, и возрадуемся вместе!

— Крот, Триффан не отречется от нашего Камня, — донесся сзади голос Фиверфью, он звучал тепло, по-матерински, словно она говорила с подростком. — Он не может отречься от себя. Камень есть, и никто не может отрицать этого.

— Она права, — сказал Триффан, медленно отворачиваясь от Люцерна к Камню. Это движение означало окончательный отказ; некоторые говорят даже, будто двоих гвардейцев, стоявших рядом, потом казнили за то, что они допустили такое оскорбление будущего Господина. Но с того момента участь Триффана — и, возможно, остальных кротов — была предрешена.

Если Триффан намеревался вознести молитву Камню, ему не дали сделать этого. По команде Друла его оттащили в сторону, а Люцерн, пожав плечами, обернулся к Терцу и кивнул, и без дальнейших хлопот и препятствий началось посвящение Люцерна Бернского, Господина Слова, славного в своей вере, знающего все Двенадцать Истин.

Терц, Двенадцатый Хранитель, самый старший, произнес первые слова:

— Господин призван Словом трудиться со своими соратниками Хранителями и с сидимами как слуга среди кротов, которым он послан. Это священная должность. Он наследник великого Сцирпаса, принявшего Истины. Слушайте же…

То, что услышали неверующие последователи Камня, было цитированием: Двенадцать Хранителей цитировали, каким должно быть Господину согласно писаниям прежних Господ Слова, занимавших эту печально известную должность, начиная с первого. И это продолжалось так долго, что последователи Камня вообразили, будто им в этом обряде отводится роль простых свидетелей.

Однако потом начался обряд жертвоприношения, когда каждый Хранитель по очереди призывал Слово охранять Господина от бедствий и от проступков, которые тот мог совершить…

— От всяческого зла и раздора, от греха, от хитростей и козней Камня, от твоего гнева… упаси нас, благое Слово, и прими посвящение Господина!

С первого же призыва стоявшие в ожидании последователи Камня поняли, зачем они здесь нужны грайкам, поскольку при этих словах из толпы данктонцев выволокли яростно и тщетно упирающегося Хея и поставили к Камню, а Друл встал перед ним.

— Признаешь ли ты, крот Камня, законы Слова и твоего Господина? — спросил Терц.

— Нет! Не признаю! — крикнул Хей, его глаза сверкали.

Повернувшись к Триффану, Терц проговорил:

— В твоей власти спасти жизнь этого крота: отрекись за него ты.

— Не делай этого! — крикнул храбрый Хей, и Друл приготовил когти для смертельного удара.

— Я могу говорить только за себя, — сказал Триффан.

Больше Хея ни о чем не спрашивали. Терц яростно кивнул Друлу, и воля Слова стала известна, а затем все увидели, и его мощь: когти страшного Дру-ла поднялись и резким движением метнулись вниз. Раздался ужасный стон Хея, когда палач разодрал ему рыльце.

Но худшее было впереди. Перед Камнем явилось само зло.

— Святое Слово, мать моя и отец мой… — Пока элдрен Уорт шептала свою мерзкую молитву, вперед вышел один из Хранителей, запустил когти в разверстую рану на голове Хея и, набрав крови, помазал Люцерну лоб над бровями.

— Эта кровь Искупления смоет твои грехи, своей первой жертвой ты возрадовал Слово как Господин.

Не успел свершиться этот обряд, как другой Хранитель вышел вперед, произнес молитву во здравие Господина, и еще одну жертву выволокли к Камню.

…От всяческой слепоты ума, от гордыни и лицемерия, от зависти, ненависти и злобы; от желаний плоти и от гнева твоего… упаси нас, благое Слово!

И не стало безобидного Трифта, который некогда на этом самом месте спас жизнь Триффану. Потом еще один Хранитель, еще одно требование отречься от Камня, еще один отказ, еще одна смерть…

— От похотливых мыслей, от неправедного блуда, от обмана, от чумы ума и духа, от гнева твоего… упаси нас, благое Слово!

Тизл, и так уже полумертвой, Друл размозжил голову о Камень. Еще один Хранитель, еще одна жертва…

Даже самый стойкий крот, услышав об этой жестокости, подумает, что пелена ужаса накрыла его разум, и с недоверием отнесется к тому, что описано как происходившее там. Почему Триффан молчал? Почему, кроме Хея, никто не сопротивлялся? Почему вообще происходят такие вещи?

Пусть крот не может ответить на эти вопросы — но он не может и отмахнуться от них. Если он хочет постичь Безмолвие Камня, то должен знать, что нельзя не обращать внимание на такие преграды к его постижению, как зло и порок, жадность или стремление к власти, охватившие тогда Люцерна. Не существует такого пути к Безмолвию, и нельзя прорыть такой тоннель, который не проходил бы через тьму страданий, мглу кротовьих самолюбивых амбиций и гнетущую темноту зла.

Триффан, уже повидавший и переживший так много, теперь увидел и пережил гораздо больше, чем отведено кроту.

Потому что непрестанно в течение часов, пока проходил ритуал посвящения Люцерна, к нему обращались со словами:

— Отрекись от Камня, Триффан, и не будет нужды приносить этих кротов в жертву. Слово примет твое отречение вместо их крови, Слово смилостивится. Отрекись.

Все новые и новые жертвы приносились у основания великого Камня. А между убийствами — или жертвоприношениями, как называют их священнослужители Слова, — Терц и другие Хранители продолжали избранный Люцерном таинственный и кощунственный обряд.

Мэддер трогательно попросил друга простить его, словно после всего пережитого ими Доддеру еще было что прощать.

За Мэддером тут же пришла очередь Доддера.

— Отрекаешься ли?..

— Он не последователь Камня, — быстро проговорил Триффан.

— Он проявил слабость и позволил себе быть вместе с тобой, — прошипела элдрен Уорт: это были ее единственные слова.

— Я не отрекаюсь, и Триффан не должен отрекаться за меня, — с достоинством сказал Доддер.

Кивок, и Друл убил его, и его теплой кровью Терц коснулся уже рта Люцерна, а слабеющий шепот несчастного заглушило пение.

Флинт. Вскрик. Как велик казался Камень, как он сиял теперь! Флинта не стало.

Фиверфью. И шепот:

— Это мать Крота Камня, будущий Господин Слова.

— Она отрекается? — Голос Люцерна выражал полное безразличие к судьбе Фиверфью и к тому, кто она такая; он побуждал к продолжению посвящения, к его кульминации.

Сами деревья, казалось, были потрясены; увеличивающаяся луна словно потускнела, ветер спустился к корням и улетел.

Впервые Триффан проявил волнение, его голова низко склонилась, и он заговорил, прося сохранить Фиверфью жизнь. Но Фиверфью без страха, глазами полными любви глянула на него и сказала:

— Не надо, любый мой. Все, что могли, мы получили, и этого довольно. Это гораздо больше, чем когда-либо получит молодой беспокойный крот Люцерн.

Кивок Терца, удар Друла, и сам Камень, казалось, содрогнулся в ночи, когда Фиверфью упала и умерла на том самом месте, где дала жизнь Кроту Камня.

Так была принесена последняя жертва, и все затихло, песнопения закончились.

Тогда Терц, начинавший обряд, закончил его завершающей формулой обряда:

— Люцерн Вернский, прими Дух Слова здесь и сейчас, когда я, Двенадцатый Хранитель, возложу свою лапу на твою голову в знак веры, что ты принадлежишь всем кротам Слова. Помни, что ты укрепляешь наш слабый и нерешительный дух своим превосходством, как образец власти, гнева и воли Слова. Учи нас, убеждай нас, доведи до нас святую волю Слова, и, какие бы средства ты ни избрал, мы подчинимся тебе. Требуй покорности, прояви безжалостность к слабым и нерадивым и к врагам Слова. Веди нас, и мы последуем за тобой, которого отныне, впервые и навсегда будем наконец звать Господином. Люцерн, Господин Слова!

— Люцерн! Господин Слова! — радостно закричали сидимы, и грайки ринулись вперед, стараясь коснуться его. Гвардейцы улыбались, Хранители радостно кивали, все заговорило и весело зашумело, и все перед Камнем радовались за своего Господина.

Но Триффан, по-прежнему под охраной, мог лишь безучастно смотреть на обезображенные тела своих друзей. Одинаково безучастно смотрел он на своего сына и так же безучастно — на Камень. И плакал о Фиверфью.

❦

Луна сместилась на небе, Самая Долгая Ночь была долгой, и долгим было празднование Слова у Камня. Но наконец гвардейцы, сидимы и Хранители ушли через ночь обратно к подземному переходу, оставив у Камня лишь троих: нового Господина Слова, чудовище Друла с красными от запекшейся крови когтями и обреченного Триффана.

Старик казался полумертвым, и Люцерн подошел к нему вплотную:

— Отец, прошу тебя в последний раз: отрекись от Камня!

Он прошептал эти слова, и в них содержалась мольба, которую дозволено было услышать только Друлу.

Потупив взор, Триффан покачал головой.

— Посмотри на меня, крот. Я теперь Господин Слова. Твой Камень мертв. Взгляни на меня.

Триффан медленно поднял глаза:

— Я… Я…

Потом, забившись в огромных лапах Друла, он попытался обернуться к Камню и выкрикнул со страданием и болью:

— Прости меня, Камень! Я не могу любить его! Он мой сын, но любить его я не могу! Убери его с глаз моих, ибо бремя слишком тяжело. Дай мне умереть.

Люцерн смотрел на него, — изумление уступило место злобе и ненависти, тем более страшным, что он так долго сдерживал их.

— Камень отзовется на твою молитву, крот, и Друл выполнит его волю. Но ты не умрешь. В твоей смерти нет нужды. А вот Господина, вид которого тебе так невыносим, ты больше не увидишь. Друл, ослепи его, как еще в давние времена должен был сделать мой дед Рун.

Люцерн отвернулся от своего отца, отвернулся от Камня, отвернулся от поляны в Данктонском Лесу, и, когда когти Друла нанесли последний удар, Господин покинул место своего посвящения. Потом Друл отошел от окровавленного Триффана, с ухмылкой посмотрел на Камень, оглядел разбросанные у его основания окровавленные тела, плюнул на них на прощание и последовал за своим Господином прочь из Данктонского Леса.

Холодна, холодна Самая Долгая Ночь. Небо, звезды, луна не согревают. Как медленно темнота уступает место рассвету! Когда мгла рассеялась и свет снова упал на Данктонский Камень, все тела были белыми, белыми от инея.

А перед ними лежал на земле Триффан, его дыхание легким паром поднималось вверх. Его глазницы и рыльце покрылись коркой засохшей крови, а шерсть на спине изморозью, и он еле дышал.

Свет восходящего солнца коснулся Камня над ним; но там, где лежал Триффан, была тьма чернее ночи.

Об издании

Литературно — художественное издание

Уильям Хорвуд

НА ИСХОДЕ ЛЕТА

Роман из цикла «Данктонский Лес»

Перевод с английского

Ответственная за выпуск О. Салютина

Редактор А. Варковецкая

Художественный редактор В. Пожидаев

Технические редакторы Т. Раткевич, С. Сизова

Корректоры Т. Виноградова, А. Еращенкова

Компьютерная верстка А. Вельского

ЛР № 071669 от 26.05.98 г. Изд. № 0599231.

Подписано в печать 12.04.99 г.

Формат 84x108^1/32. Гарнитура Антиква.

Печать высокая. Усл. печ. л. 28,56.

Уч. — изд. л. 28,16. Зак. 502.

Издательство «ТЕРРА».

113093, Москва, ул. Щипок, 2, а/я 27.

Отпечатано в ОАО «Ярославский полиграфкомбинат».

150049, Ярославль, ул. Свободы, 97.1

☙❧

Эта книга о любви и ненависти, вере и безверии. Долгожданный Крот Камня явился в ЗАПОВЕДНЫЙ МИР, однако никто, кроме обитателей Данктонского Леса ставших свидетелями рождения Бичена, пока об этом не знает. Покинуть Данктон и отправиться навстречу опасностям большого кротовьего мира Кроту Камня предстоит НА ИСХОДЕ ЛЕТА.

Content

Уильям Хорвуд
НА ИСХОДЕ ЛЕТА

☙❧

Пролог

Часть I. Праздник середины лета

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четыре

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Часть II. На исходе лета

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Часть III. Наступление темноты

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Об издании

☙❧