БРИТНИ СПИРС

ЖЕНЩИНА ВО МНЕ

Для моих мальчиков, которые являются любовью всей моей жизни

ПРОЛОГ

Когда я была маленькой девочкой, я часами гуляла одна в тихом лесу за моим домом в Луизиане и пела песни. Нахождение на улице давало мне ощущение бодрости и опасности. Когда я росла, мои мать и отец постоянно ссорились. Он был алкоголиком. В доме мне обычно было страшно. Снаружи тоже не обязательно был рай, но это был мой мир. Называйте его раем или адом, он был моим.

Прежде чем идти домой, я шла по тропинке к дому наших соседей, через благоустроенный двор и мимо бассейна. У них был сад камней, усыпанный мелкими мягкими камешками, которые задерживали тепло и оставались теплыми, так приятно прижимаясь к моей коже. Я ложилась на эти камни и смотрела на небо, ощущая тепло снизу и сверху, и думала: Я могу проложить свой собственный путь в жизни. Я могу воплотить свои мечты в жизнь.

Спокойно лежа на этих камнях, я чувствовала Бога.

1

Воспитание детей на Юге раньше больше сводилось к уважению к родителям и умению держать язык за зубами. (Сегодня правила изменились — речь идет скорее об уважении к детям.) Несогласие с родителями никогда не разрешалось в моем доме. Независимо от того, насколько все было плохо, было понимание того, что нужно молчать, и если я этого не сделаю, будут последствия.

В Библии сказано, что язык ваш - меч ваш.

Мой язык и мой меч - это мое пение.

Все мое детство я пела. Я пела вместе с автомобильным радио по дороге в танцевальный класс. Я пела, когда мне было грустно. Для меня пение было духовным.

Я родилась и ходила в школу в Маккомбе, штат Миссисипи, а жила в Кентвуде, штат Луизиана, в двадцати пяти милях от него.

В Кентвуде все знали всех. Двери оставались незапертыми, светская жизнь вращалась вокруг церкви и вечеринок на заднем дворе, детей одевали в одинаковые наряды, и все умели стрелять из пистолета. Главной исторической достопримечательностью района был Кэмп-Мур - тренировочная база конфедератов, построенная Джефферсоном Дэвисом. Каждый год в выходные перед Днем благодарения здесь проводятся реконструкции Гражданской войны, и вид людей, одетых в военное обмундирование, напоминал о приближении праздника. Я любила это время года: горячий шоколад, запах камина в нашей гостиной, цвета осенних листьев на земле.

У нас был маленький кирпичный дом с обоями в зеленую полоску и деревянными панелями. В детстве я ходила в “Соник”, каталась на картингах, играла в баскетбол и посещала христианскую школу под названием Академия Парклейна.

Впервые я была по-настоящему тронута и у меня мурашки побежали по спине, когда услышала, как наша домработница поет в прачечной. Я всегда стирала и гладила в семье, но когда финансовое положение было лучше, мама нанимала кого-то в помощь. Домработница пела госпел, и это было буквально пробуждением к совершенно новому миру. Я никогда этого не забуду.

С тех пор моя тяга и страсть к пению только усилились. Пение - это волшебство. Когда я пою, я владею собой. Я могу общаться в чистом виде. Когда ты поешь, ты перестаешь использовать язык “Привет, как дела…”. Ты можешь говорить вещи гораздо более глубокие. Пение переносит меня в мистическое место, где язык больше не имеет значения, где возможно все.

Все, чего я хотела, - это уйти от повседневности и попасть в ту сферу, где я могу выразить себя, не задумываясь. Когда я оставалась наедине со своими мыслями, мой разум наполнялся заботами и страхами. Музыка заглушала шум, позволяла мне чувствовать себя уверенно и переносила меня в чистое место, где я выражала себя именно так, как хотела, чтобы меня видели и слышали. Пение приводило меня к присутствию божественного. Пока я пела, я была наполовину вне мира. Я играла на заднем дворе, как любой ребенок, но мои мысли, чувства и надежды были где-то в другом месте.

Я упорно работала над тем, чтобы все выглядело так, как я хотела. Я очень серьезно относилась к себе, когда снимала глупые клипы на песни Мэрайи Кэри на заднем дворе своей подруги. К восьми годам я считала себя режиссером. Казалось, в моем городе никто не занимался подобными вещами. Но я знала, что хочу видеть в мире, и старалась сделать это так.

Художники создают вещи и играют персонажей, потому что хотят сбежать в далекие миры, а побег - это именно то, что мне было нужно. Я хотела жить в своих мечтах, в своем чудесном выдуманном мире и избегать реальности, если только я могла это сделать. Пение стало мостом между реальностью и фантазией, миром, в котором я живу, и миром, в котором я отчаянно хотела жить.

* * *

В моей семье случаются трагедии. Мое второе имя происходит от имени матери моего отца, Эммы Джин Спирс, которую звали Джин. Я видела ее фотографии и понимаю, почему все говорят, что мы похожи. Те же светлые волосы. Та же улыбка. Она выглядела моложе своих лет.

Ее муж - мой дедушка Джун Спирс старший - был жестоким. Джин потеряла ребенка, когда ему было всего три дня от роду. Джун отправил Джин в больницу Юго-Восточной Луизианы, по общему мнению, ужасную психушку в Мандевиле, где ее посадили на литий. В 1966 году, когда ей был тридцать один год, моя бабушка Джин застрелилась из дробовика на могиле своего младенца-сына, спустя чуть более восьми лет после его смерти. Я не могу представить, какое горе она испытывала.

На Юге о таких мужчинах, как Джун, говорят: “Для него ничего не было достаточно хорошим”, что он был “перфекционистом”, что он был “очень вовлеченным отцом”. Я бы, пожалуй, выразилась более жестко.

Будучи фанатиком спорта, Джун заставлял моего отца заниматься спортом до изнеможения. Каждый день, когда отец заканчивал баскетбольную тренировку, независимо от того, насколько он был уставшим и голодным, ему нужно было забросить еще сотню мячей, прежде чем он мог зайти в дом.

Джун работал офицером в полицейском управлении Батон-Руж, и в итоге у него было десять детей от трех жен. И насколько я могу судить, никто не может сказать ни одного хорошего слова о первых пятидесяти годах его жизни. Даже в моей семье говорили, что мужчины Спирсы обычно были плохими, особенно в том, как они обращались с женщинами.

Джин была не единственной женой, которую Джун отправил в психиатрическую больницу в Мандевиле. Он отправил туда и свою вторую жену. Одна из сводных сестер моего отца рассказала, что Джун подвергал ее сексуальному насилию, начиная с одиннадцати лет и до тех пор, пока она не сбежала в шестнадцать.

Моему отцу было тринадцать, когда Джин умерла на той могиле. Я знаю, что эта травма - часть того, почему мой отец был таким, каким он был с моими братом и сестрой и со мной; почему для него никогда ничего не было достаточно хорошим. Отец заставлял моего брата добиваться успехов в спорте. Он пил до тех пор, пока не переставал соображать. Он пропадал на несколько дней подряд. Когда отец пил, он был очень грубым.

Но с возрастом Джун смягчился. Я увидела не злобного человека, который издевался над моим отцом и его братьями и сестрами, а дедушку, который казался терпеливым и милым.

* * *

Мир моего отца и мир моей матери были совершенно противоположны друг другу.

По словам моей матери, мама моей мамы - моя бабушка Лилиан “Лили” Портелл - была из элегантной, утонченной семьи в Лондоне. В ней чувствовалась экзотика, которую все отмечали: ее мать была англичанкой, а отец - уроженцем средиземноморского острова Мальта. Ее дядя был переплетчиком. Вся семья играла на музыкальных инструментах и любила петь.

Во время Второй мировой войны Лили познакомилась с американским солдатом, моим дедушкой Барни Бриджесом, на танцах для солдат. Он был шофером у генералов и любил быструю езду.

Однако она была разочарована, когда он взял ее с собой в Америку. Она представляла себе жизнь, подобную той, что была у нее в Лондоне. Когда она ехала к нему на молочную ферму из Нового Орлеана, она смотрела в окно машины Барни и была обеспокоена тем, каким пустым казался его мир. “Где все огни?” - спрашивала она своего нового мужа.

Иногда я думаю о том, как Лили едет по луизианской сельской местности, смотрит в ночь и понимает, что ее большая, яркая, наполненная музыкой жизнь с послеобеденными чаями и лондонскими музеями скоро станет маленькой и тяжелой. Вместо того чтобы ходить в театр или покупать одежду, ей придется провести жизнь взаперти в деревне, готовить, убирать и доить коров.

Поэтому моя бабушка держалась особняком, читала тонны книг, была одержима уборкой и скучала по Лондону до самой смерти. Мои родные говорили, что Барни не хотел отпускать Лили обратно в Лондон, потому что думал, что если она уедет, то не вернется домой.

Мама говорила, что Лили так отвлекалась на собственные мысли, что начинала убирать со стола раньше, чем все заканчивали есть.

Все, что я знала, - это то, что моя бабушка была красивой, и мне нравилось копировать ее британский акцент. Говорить с британским акцентом всегда доставляло мне удовольствие, потому что это заставляло меня думать о ней, моей модной бабушке. Я хотела иметь манеры и дивный голос, как у нее.

Поскольку у Лили были деньги, моя мама, Линн, ее брат Сонни и сестра Сандра выросли в обеспеченных условиях, особенно для сельской Луизианы. Несмотря на то что они были протестантами, моя мама посещала католическую школу. В подростковом возрасте она была великолепна, ее черные волосы были коротко подстрижены. Она всегда ходила в школу в самых высоких сапогах и самых маленьких юбках. Она тусовалась с геями в городе, которые катали ее на своих мотоциклах.

Мой отец проявлял к ней интерес, как и положено. И, возможно, отчасти потому, что Джун заставлял его так нелепо трудиться, мой отец был невероятно талантлив в спорте. Люди проезжали километры, чтобы посмотреть, как он играет в баскетбол.

Моя мама увидела его и сказала: “О, кто это?”.

По общему мнению, их отношения были рождены взаимным влечением и чувством приключений. Но медовый месяц закончился задолго до моего появления.

2

Когда они поженились, мои родители жили в небольшом доме в Кентвуде. Маму больше не содержала ее семья, поэтому мои родители были очень бедны. К тому же они были молоды - моей маме был двадцать один год, а отцу - двадцать три. В 1977 году у них родился мой старший брат Брайан. Когда они покинули ту первую маленькую квартирку, то купили небольшой дом на ранчо с тремя спальнями.

После рождения Брайана мама вернулась в школу, чтобы стать учительницей. Мой отец, работавший сварщиком на нефтеперерабатывающих заводах - тяжелая работа, которая длилась месяц, а иногда и три, - начал сильно пить, и вскоре это стало сказываться на семье. Как рассказывает моя мама, через пару лет после свадьбы мой дедушка Барни, мамин отец, погиб в автокатастрофе, и после этого отец ушел в запой, пропустив первый день рождения Брайана. Когда Брайан был совсем маленьким, отец напился на рождественской вечеринке и ушел в самоволку в рождественское утро. В тот раз моя мама сказала, что с нее хватит. Она уехала к Лили. В марте 1980 года она подала на развод. Но Джун и новая жена Джуна умоляли ее принять его обратно, и она это сделала.

Какое-то время все было спокойно. Мой отец перестал заниматься сваркой и занялся строительным бизнесом. Затем, после долгих усилий, он открыл бизнес в спортзале. Он назывался “Тотальный фитнес” и превратил некоторых мужчин в городе, включая моих дядей, в культуристов. Он занимался в отдельной студии на нашем участке, по соседству с домом. Бесконечная череда мускулистых мужчин входила и выходила из зала, разминая свои мышцы перед зеркалами под люминесцентными лампами.

Мой папа начал добиваться больших успехов. В нашем маленьком городке он стал одним из самых состоятельных людей. Моя семья устраивала большие вечеринки с раками на заднем дворе. Они устраивали сумасшедшие вечеринки с танцами всю ночь напролет. (Я всегда считала, что их секретным ингредиентом для того, чтобы не спать всю ночь, были амфетамины, поскольку в те времена это был самый популярный наркотик).

Моя мама открыла детский сад вместе со своей сестрой, моей тетей Сандрой. Чтобы скрепить свой брак, мои родители завели второго ребенка - меня. Я родилась 2 декабря 1981 года. Моя мама никогда не упускала возможности вспомнить, что мучительно рожала меня двадцать один час.

* * *

Я любила женщин в своей семье. Моя тетя Сандра, у которой уже было двое сыновей, в тридцать пять лет родила ребенка-сюрприз: мою кузину Лору Линн. С разницей в несколько месяцев мы с Лорой Линн были как близнецы и стали лучшими подругами. Лора Линн всегда была для меня как сестра, а Сандра - второй матерью. Она так гордилась мной и так поддерживала.

И хотя моей бабушки Джин не стало задолго до моего рождения, мне посчастливилось знать ее мать, мою прабабушку Лекси Пирс. Лекси была безумно красива, всегда накрашена, с белым-белым лицом и красной-красной помадой. Она была крутой, и с возрастом становилась все круче и круче. Мне рассказывали, и я без труда поверила, что она была замужем семь раз. Семь! Очевидно, что она недолюбливала своего зятя Джуна, но после смерти дочери Джин она осталась и заботилась о моем отце, его братьях и сестрах, а потом и о правнуках.

Мы с Лекси были очень близки. Мои самые яркие и радостные воспоминания о детстве связаны с временем, проведенным с ней. Мы оставались ночевать вдвоем. По ночам мы рылись в ее косметичке. Утром она готовила мне огромный завтрак. Ее лучшая подруга, жившая по соседству, приходила к нам в гости, и мы слушали медленные баллады 1950-х годов из коллекции пластинок Лекси. Днем мы с Лекси дремали вместе. Я любила засыпать рядом с ней, вдыхая запах ее пудры и духов, слушая, как глубоко и ровно она дышит.

Однажды мы с Лекси пошли в кинопрокат. Когда мы отъезжали от пункта проката, она столкнулась с другой машиной, а потом застряла в яме. Мы не смогли выбраться. Пришлось вызывать эвакуатор. Эта авария напугала мою маму. С тех пор мне не разрешалось общаться с прабабушкой.

“Это была даже не страшная авария!” - сказала я маме. Я умоляла увидеть Лекси. Она была моим любимым человеком.

“Нет, я боюсь, что у нее старческий маразм”, - сказала мама. “Тебе небезопасно оставаться с ней наедине”.

После этого я видела ее у себя дома, но больше не могла садиться с ней в машину или оставаться с ней на ночь. Это была огромная потеря для меня. Я не понимала, как может быть опасно быть с тем, кого я люблю.

* * *

В том возрасте моим любимым занятием, помимо времяпрепровождения с Лекси, было прятаться в шкафах. Это стало семейной шуткой: “Где сейчас Бритни?”. В доме моей тети я всегда исчезала. Все устраивали мои поиски. Как только они начинали паниковать, они открывали дверцу шкафа, и там оказывалась я.

Наверное, я хотела, чтобы они меня искали. Долгие годы это было моей фишкой - прятаться.

Прятки были одним из способов привлечь к себе внимание. А еще я любила танцевать и петь. Я пела в хоре нашей церкви и посещала танцевальные классы три вечера в неделю и по субботам. Затем я добавила занятия гимнастикой в часе езды от дома в Ковингтоне, штат Луизиана. Когда дело доходило до танцев, пения и акробатики, я не могла насытиться.

На Дне карьеры в начальной школе я сказала, что собираюсь стать юристом, но соседи и учителя стали говорить, что я “с Бродвея”, и в итоге я приняла свою сущность “маленькой артистки”.

Мне было три года на моем первом танцевальном концерте и четыре, когда я спела свое первое соло: “Что это за Младенец??” для рождественской программы в детском саду моей матери.

Я хотела спрятаться, но в то же время хотела, чтобы меня видели. И то, и другое могло быть правдой. Приседая в прохладной темноте кабинета, я чувствовала себя такой маленькой, что могла бы исчезнуть. Но когда все смотрели на меня, я становилась кем-то другим, кем-то, кто мог командовать комнатой. В белых чулках, исполняя песню, я чувствовала себя так, будто все было возможно.

3

“Мисс Линн! Мисс Линн!” - кричал мальчик. Он запыхался, пыхтел у нашей входной двери. “Вы должны прийти! Приходите сейчас же!”

Однажды, когда мне было четыре года, я была в гостиной нашего дома, сидела на диване с мамой по одну сторону и моей подругой Синди по другую. Кентвуд был похож на город из мыльной оперы - там всегда происходили драмы. Синди болтала с мамой о последнем скандале, а я слушала, пытаясь уловить суть, когда дверь распахнулась. Выражения лица мальчика было достаточно, чтобы я поняла: случилось что-то ужасное. Мое сердце упало.

Мы с мамой бросились бежать. Дорогу только что отремонтировали, и я босиком бежала по горячему черному асфальту.

“Ой! Ой! Ай!” - кричала я с каждым шагом. Я смотрела на свои ноги и видела, что смола прилипает к ним.

Наконец мы добрались до поля, где мой брат Брайан играл со своими друзьями-соседями. Они пытались скосить высокую траву своими четырехколесными мотоциклами. Это казалось им фантастической идеей, потому что они были идиотами. Неизбежно они не смогли разглядеть друг друга сквозь высокую траву и столкнулись лоб в лоб.

Я, наверное, все видела, слышала, как Брайан кричал от боли, как мама кричала от страха, но ничего из этого не помню. Думаю, Бог заставил меня отключиться, чтобы я не помнила ни боли, ни паники, ни вида раздавленного тела брата.

Вертолет доставил его в больницу.

Когда я навестила Брайана несколько дней спустя, он был в гипсе на все тело. Насколько я могла судить, у него были сломаны почти все кости. А деталь, которая поразила меня, ребенка, заключалась в том, что ему приходилось мочиться через отверстие в гипсе.

Еще одна вещь, которую я не могла не заметить, - это то, что вся комната была завалена игрушками. Мои родители были так благодарны за то, что он выжил, и так переживали за него, что во время его выздоровления каждый день был Рождеством. Моя мама угождала моему брату из-за чувства вины. Она и по сей день ему подчиняется. Забавно, как одна доля секунды может навсегда изменить отношения в семье.

Этот несчастный случай сделал меня намного ближе к брату. Наша связь сформировалась благодаря моему искреннему, неподдельному признанию его боли. Как только он вернулся домой из больницы, я не отходила от него ни на шаг. Я спала рядом с ним каждую ночь. Он не мог спать в своей кровати, потому что все еще был в гипсе. Поэтому у него была специальная кровать, а мне подложили маленький матрас в изножье. Иногда я забиралась к нему в кровать и просто обнимала его.

Когда гипс сняли, я продолжала спать с ним в одной постели еще много лет. Даже будучи совсем маленькой девочкой, я понимала, что из-за несчастного случая и того, как жестко с ним обращался наш отец, у моего брата была трудная жизнь. Я хотела принести ему утешение.

Наконец, после долгих лет мама сказала мне: “Бритни, ты уже почти в шестом классе. Ты должна начать спать сама!”

Я отказалась.

Я была таким ребенком, что не хотела спать одна. Но она настаивала, и в конце концов мне пришлось уступить.

Когда я стала жить в своей комнате, мне стало нравиться иметь собственное пространство, но я по-прежнему была очень близка с братом. Он любил меня. И я любила его так сильно - к нему я испытывала самую нежную, защитную любовь. Я не хотела, чтобы ему когда-нибудь было больно. Я и так видела, как он слишком много страдал.

Когда мой брат поправился, мы стали принимать активное участие в жизни общества. Поскольку город был небольшим, всего пара тысяч человек, все выходили поддержать три главных парада в году - Марди Гра, Четвертого июля и Рождества. Весь город с нетерпением ждал их. Улицы заполнялись людьми, которые улыбались, махали руками, оставляя на день драму своей жизни, чтобы повеселиться и посмотреть, как их соседи медленно проезжают по шоссе 38.

Однажды мы, дети, решили украсить гольф-кар и отправить его на парад Марди Гра. В гольф-каре было, наверное, восемь детей - слишком много, очевидно. Трое сидели на сиденье, пара стояла по бокам, держась за маленькую крышу, и один или двое качались сзади. Он был настолько тяжелым, что шины гольф-кара почти сплющились. Все мы были одеты в костюмы девятнадцатого века, даже не помню почему. Я сидела на коленях у старших детей впереди и махала всем рукой. Проблема была в том, что с таким количеством детей в гольф-каре, да еще и со спущенными шинами, им было трудно управлять, а смех, махание руками и возбужденная энергия… В общем, мы всего несколько раз врезались в машину впереди нас, но этого хватило, чтобы нас исключили из парада.

4

Когда мой отец снова начал сильно пить, его бизнес стал разваливаться.

Стресс от отсутствия денег усугублялся хаосом, вызванным резкими перепадами настроения моего отца. Мне было особенно страшно садиться с отцом в машину, потому что он разговаривал сам с собой за рулем. Я не могла понять, что он говорит. Казалось, он находится в своем собственном мире.

Уже тогда я понимала, что у отца были причины, по которым он хотел уйти в запой. У него был стресс из-за работы. Теперь я вижу еще яснее, что он занимался самолечением, пережив годы жестокого обращения со стороны своего отца, Джуна. Но в то время я не понимала, почему он был так жесток с нами, почему ничто из того, что мы делали, не казалось ему достаточно хорошим.

Самым печальным для меня было то, что я всегда хотела иметь отца, который любил бы меня такой, какая я есть, - такого, который сказал бы: “Я просто люблю тебя. Ты можешь сделать все, что угодно, прямо сейчас. Я все равно буду любить тебя безусловной любовью”.

Мой отец был безрассуден, холоден и жесток со мной, но с Брайаном он был еще жестче. Он так настойчиво заставлял его добиваться успехов в спорте, что это было жестоко. Жизнь Брайана в те годы была намного тяжелее, чем моя, потому что наш отец подвергал его тому же жестокому режиму, который вдалбливал ему Джун. Брайана заставляли заниматься баскетболом, а также футболом, хотя он был не создан для этого.

Мой отец также мог быть жестоким с моей мамой, но он был скорее из тех, кто пьет и пропадает на несколько дней. Честно говоря, когда он уезжал, это было для нас милостью. Я предпочитала, чтобы его не было рядом.

Что делало его пребывание дома особенно плохим, так это то, что моя мама спорила с ним всю ночь напролет. Он был настолько пьян, что не мог говорить. Не знаю, мог ли он вообще ее слышать. Но мы-то слышали. Нам с Брайаном приходилось страдать от последствий ее гнева, а это означало, что мы не могли спать всю ночь. Ее кричащий голос эхом разносился по дому.

Я выбегала в гостиную в ночной рубашке и умоляла ее: “Просто покорми его и уложи спать! Он болен!”

Она спорила с этим человеком, который даже не был в сознании. Но она не слушала. Я в ярости возвращалась в постель, смотрела в потолок, слушала ее крики и в душе проклинала ее.

Разве это не ужасно? Это он был пьян. Он был тем, чей алкоголизм сделал нас такими бедными. Это он вырубался в кресле. Но больше всего меня бесила она, потому что он хотя бы в эти моменты был спокоен. Я так отчаянно хотела спать, а она не хотела замолкать.

Несмотря на все ночные драмы, днем мама делала наш дом местом, куда хотели приходить мои друзья - по крайней мере, когда отец уважал нас настолько, чтобы пить в другом месте. К нам приходили все соседские дети. Наш дом был, если не сказать больше, крутым домом. У нас была высокая барная стойка с двенадцатью стульями вокруг нее. Моя мама была типичной молодой южной мамой, часто сплетничала, всегда курила сигареты со своими друзьями в баре (она курила “Вирджиния Слимс”, те же самые сигареты, которые я курю сейчас) или разговаривала с ними по телефону. Для всех них я была мертва. Ребята постарше сидели на барных стульях перед телевизором и играли в видеоигры. Я была самой младшей; я не знала, как играть в видеоигры, поэтому мне всегда приходилось бороться, чтобы привлечь внимание старших детей.

У нас в доме был настоящее зоопарк. Я всегда танцевала на кофейном столике, чтобы привлечь внимание, а моя мама всегда гонялась за Брайаном, когда он был маленьким, перепрыгивая через диваны, пытаясь поймать его, чтобы наказать за дерзость.

Я всегда была слишком возбужденной, пытаясь оторвать взгляд старших детей от экрана в гостиной или заставить взрослых перестать разговаривать друг с другом на кухне.

“Бритни, прекрати!” - кричала моя мама. “У нас гости! Просто будь вежливой. Веди себя хорошо”.

Но я игнорировала ее. И я всегда находила способ привлечь всеобщее внимание.

5

Я была тихой и маленькой, но когда я пела, я оживала, и я посещала достаточно уроков гимнастики, чтобы уметь хорошо двигаться. Когда мне было пять лет, я участвовала в местном танцевальном конкурсе. Мой номер заключался в танце в шляпе и с тростью. Я выиграла. Потом мама стала брать меня с собой на конкурсы по всему региону. На старых фотографиях и видео я одета в самые нелепые вещи. На мюзикле в третьем классе я была одета в мешковатую фиолетовую футболку с огромным фиолетовым бантом на голове, который делал меня похожей на рождественский подарок. Это было совершенно ужасно.

Я пробивалась через конкурсы талантов и выиграла региональный конкурс в Батон-Руж. Вскоре мои родители задумались о более широких возможностях, чем те, которых мы могли достичь, собирая призы в школьных спортзалах. Когда они увидели в газете объявление о наборе в “Новый клуб Микки Мауса”, они предложили нам поехать. Мы ехали восемь часов до Атланты. Там было более двух тысяч детей. Мне нужно было выделиться - особенно после того, как мы узнали, что они ищут только детей старше десяти лет.

Когда директор по кастингу, человек по имени Мэтт Казелла, спросил меня, сколько мне лет, я открыла рот, чтобы сказать: “Восемь”, но потом вспомнила про десятилетний ценз и сказала: “Девять!”. Он скептически посмотрел на меня.

На прослушивании я пела песню “Sweet Georgia Brown”, исполняя при этом танцевальный номер, добавив несколько гимнастических сальто.

Из тысячи кандидатов со всей страны отобрали несколько человек, среди которых была красивая девочка из Калифорнии на несколько лет старше меня по имени Кери Рассел.

Нам с девочкой из Пенсильвании по имени Кристина Агилера сказали, что мы не прошли отбор, но что мы талантливы. Мэтт сказал, что мы могли бы попасть на шоу, когда станем немного старше и опытнее. Он сказал моей маме, что, по его мнению, нам стоит поехать в Нью-Йорк, чтобы работать. Он посоветовал нам обратиться к нравившемуся ему агенту, который помогал молодым артистам начать работу в театре.

Мы не поехали сразу. Вместо этого около шести месяцев я оставалась в Луизиане и пошла работать, чтобы помочь Лекси, - я сидела за столиками в ресторане морепродуктов Granny’s Seafood and Deli.

В ресторане стоял ужасный рыбный запах. Но еда была потрясающей, невероятно вкусной. И он стал новым местом тусовки для всех детей. В старших классах мой брат и все его друзья напивались в задней комнате ресторана. А я в это время на полу в возрасте девяти лет чистила моллюсков и подавала тарелки с едой, при этом танцуя в своих милых маленьких нарядах.

* * *

Моя мама отправила видеозапись с моим участием агенту, которого рекомендовал Мэтт, Нэнси Карсон. На видео я пела “Shine On, Harvest Moon”. Это сработало: она попросила нас приехать в Нью-Йорк и встретиться с ней.

После того как я спела для Нэнси в ее офисе на двадцатом этаже здания в Мидтауне на Манхэттене, мы сели на поезд Amtrak и отправились домой. Я официально подписала контракт с агентством талантов.

* * *

Вскоре после того, как мы вернулись в Луизиану, родилась моя младшая сестра Джейми Линн. Мы с Лорой Линн часами играли с ней в домике, словно она была еще одной нашей куклой.

Через несколько дней после того, как она вернулась домой с ребенком, я готовилась к танцевальному конкурсу, когда моя мама начала вести себя странно. Она вручную зашивала прореху на моем костюме, но во время работы с иголкой и ниткой просто встала и выбросила костюм. Похоже, она не понимала, что делает. Костюм, честно говоря, был куском дерьма, но он был нужен мне для соревнований.

“Мама! Почему ты выбросила мой костюм?” - сказала я.

И тут внезапно появилась кровь. Кровь повсюду.

Что-то не так зашили после родов. Она истекала кровью. Я закричала, зовя отца. “Что с ней?” кричала я. “Что с ней?”

Папа примчался и отвез ее в больницу. Всю дорогу я кричала: “С моей мамой не может быть что-то не так!”

Мне было девять. Увидеть реку крови, вытекающую из твоей матери, было бы травмой для любого, но для ребенка в таком возрасте это было ужасно. Я никогда раньше не видела столько крови.

Когда мы добрались до врача, ее починили в течение, как мне показалось, двух секунд. Никто даже не выглядел настолько обеспокоенным. Видимо, послеродовое кровотечение - не такая уж редкость. Но этот случай запечатлелся в моей памяти.

На занятиях по гимнастике я всегда проверяла, находится ли мама по ту сторону окна и ждет, когда я закончу. Это был рефлекс, то, что я должна была делать, чтобы чувствовать себя в безопасности. Но однажды я, как обычно, выглянула в окно, а ее там не было. Я запаниковала. Она ушла. Она ушла! Может быть, навсегда! Я начала плакать. Я упала на колени. Увидев меня, можно было подумать, что кто-то только что умер.

Моя учительница бросилась ко мне, чтобы утешить. “Милая, она вернется!” - сказала она. “Все в порядке! Она, наверное, просто пошла в Уолмарт!”

Оказалось, что моя мама именно так и поступила: она отправилась в Уолмарт. Но это было нехорошо. Я не могла смириться с ее уходом. Видя, как я расстроилась, когда она вернулась, она больше никогда не отходила от окна во время занятий. И в течение следующих нескольких лет она никогда не отходила от меня.

Я была маленькой девочкой с большими мечтами. Я хотела стать звездой, как Мадонна, Долли Партон или Уитни Хьюстон. Но у меня были и более простые мечты, которые казались еще более труднодостижимыми и слишком амбициозными, чтобы произносить их вслух: Я хочу, чтобы мой папа перестал пить. Я хочу, чтобы моя мама перестала кричать. Я хочу, чтобы все были в порядке.

В моей семье все могло пойти не так в любой момент. Там у меня не было никакой власти. Только во время выступлений я была по-настоящему неуязвима. Стоя в конференц-зале на Манхэттене перед женщиной, которая могла воплотить мои мечты в реальность, я хотя бы что-то могла контролировать.

6

Когда мне было десять лет, меня пригласили стать участницей конкурса “Звездный поиск”.

На первом шоу я исполнила зажигательную версию песни, которую слышала в исполнении Джуди Гарленд: “I Don’t Care”. Я получила 3,75 звезды. Моя соперница, девушка, которая пела оперу, получила 3,5. Я прошла в следующий тур. Следующий эпизод записывался в тот же день, и мне противостоял двенадцатилетний Марти Томас, мальчик в галстуке-боло и с большим количеством лака в волосах. Мы были дружны, даже играли вместе в баскетбол перед шоу. Я спела песню Джаддс “Love Can Build a Bridge”, которую за год до этого исполняла на свадьбе своей тети.

Пока мы ждали результатов, у нас с Марти взял интервью на сцене ведущий Эд Макмахон.

“На прошлой неделе я заметил, что у тебя самые очаровательные, красивые глаза”, - сказал он мне. “У тебя есть парень?”

“Нет, сэр”, - ответила я.

“Почему?”

“Они злые”.

“Парни?” - сказал Эд. “Ты хочешь сказать, что все мальчики злые? Я не злой! А как насчет меня?”

“Ну, это зависит от обстоятельств”, - сказала я.

“Я часто это слышу”, - сказал Эд.

Я снова получила 3,75. Марти получил отличную четверку. Я улыбнулась и вежливо обняла его, а когда я уходила, Эд пожелал мне удачи. Я держала себя в руках, пока не дошла до кулис, но потом разрыдалась. После этого мама угостила меня горячим помадным мороженым.

* * *

Мы с мамой продолжали летать в Нью-Йорк и обратно. Возможность работать в городе, будучи маленькой девочкой, волновала меня, хотя и пугала.

Мне предложили работу: роль дублерши во внебродвейском мюзикле “Безжалостный!”, вдохновленном “Дурным семенем”, “Все о Еве”, “Маме” и “Цыганкой”. Я играла социопатичную детскую звезду по имени Тина Денмарк. Первая песня Тины называлась “Рожденный развлекать”. Это было очень близко к сердцу. Другой дублершей была талантливая молодая актриса по имени Натали Портман.

Пока я участвовала в шоу, мы снимали небольшую квартиру для моей мамы, малышки Джейми Линн и меня рядом с моей государственной школой, Профессиональной школой исполнительских искусств, и я посещала занятия в Бродвейском танцевальном центре. Но в основном я проводила время в Театре Players в центре города.

Этот опыт в какой-то мере подтвердил, что у меня достаточно таланта, чтобы добиться успеха в театральном мире. Но это был изнурительный график. Не было времени на то, чтобы быть обычным ребенком или заводить друзей, потому что мне приходилось работать почти каждый день. По субботам было по два спектакля.

Мне также не нравилось быть дублером. Я должна была быть в театре каждый вечер до полуночи, на случай если мне придется подменять главную Тину, Лору Белл Банди. Через несколько месяцев она уехала, и я взяла на себя главную роль, но я была ужасно измотана.

К Рождеству я отчаянно хотела домой - и тут узнала, что должна выступать на Рождество. Со слезами на глазах я спросила маму: “Я действительно буду делать это на Рождество?” Я смотрела на маленькую мини-ёлочку в нашей квартире и думала о крепкой вечнозелёной ёлке, которая будет стоять в нашей гостиной в Кентвуде.

В своем маленьком девичьем уме я не понимала, зачем мне это нужно - продолжать выступать в праздники. Поэтому я ушла из шоу и отправилась домой.

* * *

Расписание нью-йоркского театра было слишком суровым для меня в том возрасте. Но одна хорошая вещь все же была: я научилась петь в театре с небольшой акустикой. Зрители находятся прямо рядом с тобой - всего двести человек в зале. Честно говоря, это странно, но в таком пространстве ощущение от пения более электрическое. Близость, которую ты чувствуешь с людьми в зале, - это нечто особенное. Их энергия сделала меня сильнее.

Получив этот опыт, я снова прошла прослушивание в “Клуб Микки Мауса”.

* * *

В ожидании новостей о Клубе Микки Мауса, вернувшись в Кентвуд, в Академию Парклейн, я стал баскетбольным разыгрывающим. Я была миниатюрной для одиннадцати лет, но могла вести игру. Люди думают, что я была чирлидершей, но я никогда ей не была. Я немного танцевала на стороне, но в школе я хотела играть в мяч, и я играла, несмотря на свой рост. У меня была огромная майка с номером 25, слишком большая для меня. Я была маленьким мышонком, который носился по полю.

Одно время я была влюблена в одного баскетболиста, которому было пятнадцать или шестнадцать лет. Он забрасывал все трехочковые и делал это легко. Люди приезжали издалека, чтобы посмотреть на его игру, так же как и на игру моего отца. Он был хорош - не так хорош, как мой отец, но все же гений владения мячом.

Я восхищалась им и своими друзьями, которые были выше меня. Моей фишкой было отобрать мяч у соперника во время дриблинга, добежать до него и сделать бросок.

Мне нравилось быстро обводить другую команду. Я чувствовала себя такой живой из-за отсутствия сценария, непредсказуемости игры, полной неизвестности. Я была такой маленькой и такой милой, что никто не замечал моего появления.

Это было не то же самое, что оказаться на сцене в Нью-Йорке, но под ярким светом корта, в ожидании аплодисментов, это было похоже на то, что было раньше.

7

На втором прослушивании для “Клуба Микки Мауса” меня взяли. Мэтт, милый кастинг-директор, который направил мою маму к нашему агенту Нэнси, решил, что я готова.

Участие в шоу стало для меня “тренировочным лагерем” в индустрии развлечений: были долгие репетиции танцев, уроки пения, занятия по актерскому мастерству, время в студии звукозаписи и школа в промежутках. Мышкетеры быстро разделились на свои клики, разделенные гримерными комнатами, которые мы делили: Кристина Агилера и я были младшими, и мы делили гримерку с другой девочкой, Никки ДеЛоуч. Мы равнялись на ребят постарше - Кери Рассел, Райана Гослинга и Тони Лукка, который казался мне таким красивым. И быстро я сошлась с мальчиком по имени Джастин Тимберлейк.

Мы снимали в Диснейленде в Орландо, и моя мама и Джейми Линн, которой тогда было два года, поехали со мной. Днем, в перерывах, актеры ходили на аттракционы и дурачились. Это была настоящая детская мечта - невероятно весело, особенно для такого ребенка, как я. Но это была и исключительно тяжелая работа: мы прогоняли хореографию по тридцать раз за день, стараясь довести каждый шаг до совершенства.

Единственный неприятный момент был, когда незадолго до начала съемок нам позвонили и сообщили, что моя бабушка Лили умерла. Возможно, из-за сердечного приступа или инсульта, она утонула в бассейне во время плавания. Мы не могли позволить себе прилететь домой на похороны, но Линн Харлесс, добрая мама Джастина, одолжила нам билет на самолет. Это было то, что сделала бы семья, и дети и родители в этом шоу стали семьей.

* * *

Однажды Тони искал шляпу, которую гардеробщик оставил в комнате девочек, и зашел в нашу гримерку. Он вошел, и мое сердце выскочило из груди. Он был моей влюбленностью. Я не могла поверить, что этот парень только что вошел в мою гримерку! Мое маленькое сердце просто упало на пол.

В другой раз, на вечеринке с ночевкой, мы играли в игру “Правда или действие”, и кто-то загадал, чтобы Джастин поцеловал меня . На заднем плане играла песня Джанет Джексон, когда он наклонился и поцеловал меня.

Это вернуло меня в тот момент в библиотеке, когда я была в третьем классе и впервые держала парня за руку. Для меня это было самым большим событием, таким реальным, таким сильным. Это был первый раз, когда кто-то оказал мне какое-то романтическое внимание, и это было похоже на прекрасный бунт. Свет был выключен - мы смотрели фильм, и мы спрятали руки под партой, чтобы учителя не видели.

* * *

Клуб Микки Мауса был потрясающим опытом; он помог мне освоиться на телевидении. Выступление на этом шоу зажгло меня. С тех пор я знала, что хочу заниматься тем же, чем занималась там, - петь и танцевать.

Когда через полтора года шоу закончилось, многие из моих товарищей по актерскому составу уехали в Нью-Йорк или Лос-Анджелес, чтобы продолжить погоню за своей мечтой. Но я решила вернуться в Кентвуд. Внутри меня уже происходило противостояние: часть меня хотела продолжать двигаться к мечте, а другая часть хотела жить обычной жизнью в Луизиане. На минуту мне пришлось позволить нормальной жизни победить.

* * *

Возвратившись домой, я вернулась в Парклейн и стала жить нормальной подростковой жизнью - или самой близкой к нормальной, которая была возможна в моей семье.

Чтобы развлечься, начиная с восьмого класса, мы с мамой совершали двухчасовую поездку из Кентвуда в Билокси, штат Миссисипи, и, находясь там, пили дайкири. Мы называли наши коктейли “тодди”. Мне нравилось, что я могла время от времени выпивать с мамой. То, как мы пили, было совсем не похоже на то, как это делал мой отец. Когда он пил, он становился все более подавленным и замкнутым. Мы же становились счастливее, живее и авантюрнее.

Одними из лучших моментов в моей жизни с мамой были поездки на пляж с моей сестрой. Когда мы ехали, я потягивала маленькую порцию “Белого русского”. На мой вкус этот напиток напоминал мороженое. Когда в нем было идеальное количество колотого льда, сливок, сахара и не слишком много алкоголя, это был мой кусочек рая.

У нас с сестрой были одинаковые купальники и одинаковые химические завивки. Сегодня делать завивку маленькому ребенку запрещено, но в девяностые это было просто чертовски мило. В три года Джейми Линн была живой куклой - самым сумасшедшим, самым очаровательным ребенком на свете.

Так что это была наша фишка. Мы ездили в Билокси, пили, ходили на пляж и возвращались счастливыми. И нам было весело. Нам было очень весело. Даже среди всего этого мрака в моем детстве было много радости.

* * *

К тринадцати годам я пила с мамой и курила с друзьями. Свою первую сигарету я выкурила в доме своей единственной “плохой” подруги. Все остальные мои друзья были задротами, но эта подруга была популярна: ее сестра была старшеклассницей, у нее всегда был лучший макияж, и парни были по уши влюблены в нее.

Она отвела меня в сарай и дала мне мою первую сигарету. Несмотря на то что это был всего лишь табак, я почувствовала кайф. Помню, я подумала: “Неужели я умру? Пройдет ли это чувство? Когда это чувство пройдет?” Как только я выкурила свою первую сигарету, мне сразу же захотелось еще одну.

Я довольно хорошо скрывала свою привычку от матери, но однажды она попросила меня отвезти нас из магазина домой по длинной дороге, которая вела к нашему дому - я также начала водить машину в тринадцать лет, - и вдруг начала нюхать воздух.

“Я чувствую запах дыма!” - сказала она. “Ты курила?”

Она быстро схватила одну мою руку с руля и потянула ее к себе, чтобы понюхать. Когда она это сделала, я потеряла контроль над рулем, и машина покатилась по дороге. Казалось, что все происходит в замедленной съемке. Я оглянулась и увидела, что малышку Джейми Линн вдавило в сиденье: она была пристегнута ремнем безопасности, но не сидела в автокресле. Пока мы вращались, как мне казалось, очень медленно, я все время думал: “Мы умрем. Мы умрем. Мы умрем”.

И тут - бац! Зад машины врезался в телефонный столб.

То, что мы врезались в столб, было чудом. Если бы мы врезались в столб вперед, мы бы вылетели через лобовое стекло. Моя мать выскочила из машины и начала кричать - на меня за то, что я врезалась, на проезжающие мимо машины с просьбой о помощи, на весь мир за то, что он позволил этому случиться.

К счастью, никто не пострадал. Мы все трое ушли. Что еще лучше: моя мама забыла о том, что поймала меня за курением. Преступление в том, что я курила в подростковом возрасте? Неважно. Мы чуть не умерли! После этого она больше никогда не вспоминала об этом.

* * *

Однажды мальчишки из шестого класса школы попросили меня пойти покурить в раздевалку на перемене. Я была единственной девочкой, которую они пригласили присоединиться к ним. Я никогда не чувствовала себя круче. К счастью, в раздевалке мальчиков было две двери, одна из которых вела на улицу. Помню, мы заклинивали дверь, чтобы дым выходил наружу и нас не застукали.

Это стало ритуалом. Но он не продлился долго. Спустя некоторое время я решила попробовать сама, без мальчиков. На этот раз мы с моей лучшей подружкой пошли курить в раздевалку для девочек, но в этой комнате была только одна дверь. Катастрофа - нас поймали с поличным и отправили в кабинет директора.

“Вы курили?” - спросил директор.

“Нет!” сказала я. Моя лучшая подруга потянулась вниз и тайком сильно сжала мою руку. Было видно, что директор мне не поверил, но знаете что - мы отделались лишь предупреждением.

Позже моя подруга сказала: “Клянусь Богом, Бритни, ты самая ужасная лгунья, которую я когда-либо видела в своей жизни. Позволь мне в следующий раз говорить, пожалуйста”.

К этому возрасту я не только пила и курила, но и была очень любознательна, когда дело касалось мальчиков. Я была очень влюблена в одного из парней, который постоянно крутился возле дома моей “плохой” подруги. Ему было восемнадцать или девятнадцать, и в то время у него была девушка-сорванец. Они действительно были вместе, “та самая” пара в нашей школе. Мне хотелось, чтобы он обратил на меня внимание, но я не слишком на это надеялась, учитывая, что была на пять лет младше его.

Однажды ночью я ночевала у своей “плохой” подруги. Без всякого предупреждения парень, в которого я была влюблена, пробрался в дом посреди ночи - должно быть, в три часа утра. Я спала на диване и проснулась от того, что он сидел рядом со мной. Он начал целовать меня, а потом мы уже вовсю целовались на диване.

Что происходит? - подумала я. Это было похоже на какой-то спиритический сеанс, как будто я его приворожила! Я не могла поверить, что мой возлюбленный появился из ниоткуда и начал целоваться со мной. И это было мило. Он только и делал, что целовал меня. Больше он ничего не делал.

В тот год мне нравились многие мальчики из компании моего брата. В детстве Брайан был забавным, странным, но в лучшем смысле этого слова. Но когда он стал старшеклассником, то превратился в короля школы, абсолютно крутого парня.

Когда он был в выпускном классе, я начала встречаться с его лучшим другом и потеряла с ним девственность.

Я была молода для девятого класса, а парню было семнадцать. В итоге наши с ним отношения отнимали у меня много времени. Я шла в школу, как обычно, в семь утра, но уходила в обед, около часа дня, и проводила с ним вторую половину дня. Потом он отвозил меня обратно, как раз когда школа заканчивалась. Я просто невинно садилась в автобус и ехала домой, как ни в чем не бывало.

В конце концов, моей маме позвонили из школы: я пропустила семнадцать дней, которые мне пришлось наверстывать.

Мама спросила: “Как ты это сделала? Как ты просто ушла?”

“О, я подделала твою подпись”, - сказала я.

Разница в возрасте между мной и тем парнем была огромной - сейчас это кажется возмутительным, - и поэтому мой брат, который всегда очень опекал меня, начал его ненавидеть. Когда Брайан поймал меня на том, что я тайком хожу к его другу, он рассказал обо мне нашим родителям. В наказание мне пришлось целый день ходить по району с ведром, убирая мусор, как заключенный на шоссе. Брайан ходил за мной по пятам и фотографировал, как я, плача, убираю мусор.

Если отбросить подобные моменты, то в том периоде моей жизни было что-то удивительно нормальное: посещение выпускного бала, поездки по нашему маленькому городку, походы в кино.

* * *

Но, по правде говоря, я скучала по выступлениям. Моя мама поддерживала связь с адвокатом, с которым познакомилась на прослушивании, человеком по имени Ларри Рудольф, которому она иногда звонила, чтобы получить деловые советы. Она отправила ему видеозаписи моего пения, и он предложил мне записать демо. У него была песня, которую Тони Брэкстон записала для своего второго альбома, но которая так и осталась в монтажной; она называлась “Today”. Он прислал мне песню, я выучила ее, а потом записала в студии в полутора часах езды от нас, в Новом Орлеане. Это стало демо, которое я использовала, чтобы попасть в двери звукозаписывающих лейблов.

Примерно в то же время Джастин и еще один участник Клуба Микки Мауса, Джей Си Чейз, были в новом бойз-бенде NSYNC, который только собирался. Другая подруга по актерскому составу, Никки, с которой я делила ту гримерку, собиралась присоединиться к девичьей группе, но после того, как я обсудила это с мамой, мы решили заняться сольным творчеством.

Ларри проиграл демо для нескольких руководителей в Нью-Йорке, которые сказали ему, что хотят посмотреть, на что я способна. Так что я надела свои туфельки на каблучках и милое маленькое платье и вернулась в Нью-Йорк.

Я пыталась вернуться к жизни обычного подростка, но у меня ничего не получалось. Я все еще хотела чего-то большего.

8

Кто этот человек? - подумала я. Понятия не имею, но мне нравится его офис, и мне очень нравится его собака. Он был просто маленьким старичком, но его энергия была безумной. Я прикинула, что ему, наверное, лет шестьдесят пять (на самом деле ему было около пятидесяти).

Ларри сказал мне, что этот мужчина был важным человеком по имени Клайв Колдер. Я понятия не имела, чем он занимается. Если бы я знала, что он был руководителем звукозаписывающей компании, которая основала Jive Records, возможно, я бы больше нервничала. Вместо этого мне было просто любопытно. И он понравился мне с первой же секунды знакомства.

У него был невероятно пугающий трехэтажный офис. А в офисе сидел терьер - такая собака, о существовании которой я даже не подозревала, - клянусь Богом, это было самое маленькое и самое драгоценное существо. Когда я вошла и увидела этот офис и эту собаку, мне показалось, что я попала в параллельную вселенную. Все открылось в другом измерении. Я вошла в удивительный сон.

“Привет, Бритни!” - сказал он, практически вибрируя от энтузиазма. “Как дела?”

Он вел себя так, словно принадлежал к какому-то могущественному тайному обществу. У него был южноафриканский акцент, из-за которого мне показалось, что он - персонаж старого фильма. Я никогда не слышала, чтобы кто-то так говорил в реальной жизни.

Он позволил мне взять на руки его собаку. Когда я держала крошечное животное, такое теплое на руках, и оглядывала огромный офис, я не могла перестать улыбаться. В тот момент мои мечты получили толчок к развитию.

Я еще ничего не записала, кроме демо. Я просто навещала людей, с которыми Ларри посоветовал мне встретиться. Я знала, что должна была спеть песню для руководства звукозаписывающей компании. И я знала, что хочу больше находиться рядом с этим парнем, и что то, каким он был, как-то связано с тем, какой я хотела быть. Я бы не удивилась, если бы в прошлой жизни он был моим дядей. Я хотела всегда знать его.

Это была его улыбка. Умная, сообразительная, мудрая. Это была мистическая улыбка человека. Я никогда ее не забуду. Я испытала столько радости от общения с ним, и мне показалось, что поездка в Нью-Йорк была более чем достойной, даже если все, что она мне дала, - это шанс встретить такого человека, который верил в меня.

Но мой день еще не закончился. Ларри возил меня по городу, а я заходила в комнаты, полные руководителей, и пела песню Уитни Хьюстон “У меня ничего нет”. Глядя на полные комнаты мужчин в костюмах, которые разглядывали меня с ног до головы в моем маленьком платье и на высоких каблуках, я громко пела.

Клайв сразу же подписал со мной контракт. В итоге в пятнадцать лет я получила контракт на запись с Jive Records.

Моя мама преподавала во втором классе в Кентвуде, а Джейми Линн была маленькой, поэтому мы взяли подругу семьи Фелицию Кюлотту (я называла ее “мисс Фе”), чтобы она везде ходила со мной.

Лейбл хотел, чтобы я немедленно попала в студию. Они поселили нас с Фе в квартире в Нью-Йорке. Мы каждый день ездили в Нью-Джерси, и я заходила в кабинку и пела для продюсера и автора песен Эрика Фостера Уайта, который работал с Уитни Хьюстон.

Честно говоря, я была в замешательстве. Я не знала, что происходит. Я просто знала, что люблю петь и танцевать, и поэтому, кто бы из богов ни сошел и ни скоординировал это для меня, я собиралась явиться к ним. Если кто-то мог подготовить для меня что-то, что представит меня в формате, который люди смогут воспринять, я была готова. Я не знаю, что произошло, но Бог сотворил свою магию, и вот я уже в Нью-Джерси, записываюсь.

Кабинка, в которой я пела, была подземной. Когда ты находишься в ней, ты слышишь только свое пение, и ничего больше. Я занималась этим несколько месяцев. Я никогда не выходила из кабинки.

После непрерывной работы я отправилась на барбекю в чей-то дом. В то время я была очень девчачьей - всегда в платье и на каблуках. Я разговаривала с людьми, стараясь произвести хорошее впечатление, и в какой-то момент побежала за Фелицией и вывела ее на балкон. Я не знала, что там есть дверь-ширма. Я врезалась в нее, ударилась носом и упала назад. Все подняли головы и увидели, что я лежу на полу, держась за нос.

Когда я говорю, что мне было стыдно, я клянусь Богом…

Я встала, и кто-то сказал: “Ты знаешь, там есть экран”.

“Да, спасибо”, - сказала я.

Конечно, все просто рассмеялись.

Мне было так неловко. Разве не забавно, что из всего, что случилось со мной в тот первый год записи, это одно из самых ярких моих воспоминаний? Это было более двадцати пяти лет назад! Я была опустошена! Но, честно говоря, думаю, что я была больше в шоке, потому что не знала, что там был экран. Это навело меня на мысль, что я, возможно, слишком долго записывалась в этой кабинке.

Примерно через год моего пребывания в Нью-Джерси все шло к тому, чтобы записать мой первый альбом. И вдруг один из руководителей сказал мне: “Тебе нужно встретиться с этим продюсером из Швеции. Он действительно хорош. Он пишет классные песни”.

“Хорошо”, - сказала я. “А с кем он работал?”

Не знаю, как я догадалась задать этот вопрос, ведь я была неопытной, но у меня уже начали появляться четкие идеи о том, как я хочу звучать. Я также немного поискала информацию и узнала, что на тот момент он написал песни для Backstreet Boys, Robyn и Bryan Adams.

“Да”, - сказала я. “Давайте сделаем это”.

Макс Мартин прилетел в Нью-Йорк, и мы встретились за ужином, только я и он, без ассистентов или людей из лейбла. Хотя обычно в силу возраста со мной рядом были кураторы, в данном случае они хотели, чтобы я встретилась с ним один на один. Когда мы сели за стол, подошел официант и сказал: “Чем могу вам помочь?”

Каким-то образом свеча перевернулась, и весь стол охватило пламя.

Мы находились в одном из самых дорогих ресторанов Нью-Йорка, и наш стол только что превратился в стену огня - от “Чем могу вам помочь?” до стены пламени меньше чем за секунду.

Мы с Максом в ужасе посмотрели друг на друга. “Нам пора идти, да?” - сказал он.

Он был волшебником. И мы начали работать вместе.

Я полетела в Швецию, чтобы записать песни, но я едва ощущала разницу между тем местом и Нью-Джерси: я просто находилась в другой кабинке.

Фелиция заходила и говорила: “Хочешь кофе? Пойдем передохнем!”

Я отмахнулась от нее. Я работала несколько часов подряд. Моя трудовая этика была сильна. Я никогда не выходила из дома. Если бы вы знали меня тогда, вы бы не слышали обо мне несколько дней. Я оставалась в студии до тех пор, пока могла. Если кто-то хотел уйти, я говорила: “Я не была идеальна”.

В ночь перед записью “… Baby One More Time” я слушала песню Soft Cell “Tainted Love” и влюбилась в это звучание. Я засиделась допоздна, и в итоге пришла в студию уставшей, с измотанным голосом. Это сработало. Когда я пела, голос звучал хрипло, более зрело и сексуально.

Как только я почувствовала, что происходит, я полностью сосредоточилась на записи. А Макс слушал меня. Когда я сказала, что хочу, чтобы в моем голосе было больше R&B, а не попсы, он понял, что я имела в виду, и воплотил это в жизнь.

Потом, когда все песни были готовы, кто-то сказал: “Что еще ты можешь сделать? Хочешь потанцевать?”.

Я ответила: “Хочу ли я танцевать? Да, черт возьми, хочу!”

9

Лейбл пришел ко мне с концепцией клипа “… Baby One More Time”, в котором я должна была сыграть футуристического астронавта. На макете, который я видела, я выглядел как Power Ranger. Этот образ не вызвал у меня отклика, и я чувствовала, что моя аудитория тоже не отнесется к нему хорошо. Я сказала руководителям лейбла, что, по моему мнению, люди хотели бы увидеть, как мы с друзьями сидим в школе, скучаем, а потом, как только прозвенит звонок, бум - мы начинаем танцевать.

То, как хореограф заставлял нас двигаться, было таким плавным. Помогло то, что большинство танцоров были из Нью-Йорка. В мире поп-танца есть два лагеря. Большинство людей говорят, что танцоры из Лос-Анджелеса лучше. Не хочу их обидеть, но мне всегда больше нравились танцоры из Нью-Йорка - у них больше сердца. Мы репетировали в Бродвейском танцевальном центре, куда я ходила на занятия в детстве, так что мне там было комфортно. Когда в студию пришел руководитель Jive Records Барри Вайс, я включила для него музыку. В тот момент я показала ему, на что способна.

Режиссер клипа, Найджел Дик, был открыт для моих идей. Помимо школьного звонка, оповещающего о начале танцев, я добавила, что важно, чтобы в кадре были симпатичные мальчики. И я подумала, что мы должны быть одеты в школьную форму, чтобы это выглядело более захватывающе, когда мы начинаем танцевать на улице в повседневной одежде. Мы даже пригласили мисс Фе на роль моей учительницы. Мне было смешно видеть ее в занудных очках и в ужасной учительской одежде.

Снимать это видео было самой веселой частью работы над первым альбомом.

Это, наверное, тот момент в моей жизни, когда я больше всего увлекалась музыкой. Я была неизвестна, и мне нечего было терять, если бы я облажалась. В анонимности так много свободы. Я могла смотреть на толпу, которая никогда не видела меня раньше, и думать: “Вы еще не знаете, кто я такая”. Это было своего рода освобождение, когда мне не нужно было заботиться о том, что я совершаю ошибки.

Для меня выступление - это не позирование и улыбка. На сцене я была похожа на баскетболиста, несущегося по площадке. У меня было чувство мяча, чувство улицы. Я была бесстрашна. Я знала, когда нужно делать броски.

* * *

Начиная с лета, Jive отправили меня в тур по торговым центрам, в двадцать шесть торговых центров! Заниматься такой формой продвижения не слишком весело. Никто еще не знал, кто я такая. Я должна была пытаться продать себя людям, которые не были в этом заинтересованы.

Моя манера поведения была невинной, и это не было притворством. Я не знала, что делаю. Я просто говорила: “Да, привет! Моя песня действительно хороша! Вы должны ее заценить!”.

До выхода клипа мало кто знал, как я выгляжу. Но к концу сентября песня уже звучала на радио. Мне было шестнадцать, когда 23 октября 1998 года сингл “… Baby One More Time” поступил в продажу. В следующем месяце состоялась премьера видеоклипа, и внезапно меня стали узнавать везде, куда бы я ни пошла. 12 января 1999 года вышел альбом, который очень быстро разошелся тиражом более десяти миллионов копий. Я дебютировала на первом месте в чарте Billboard 200 в США. Я стала первой женщиной, дебютировавшей с синглом и альбомом номер один в одно и то же время. Я была так счастлива. И я чувствовала, как моя жизнь начинает открываться. Мне больше не нужно было выступать в торговых центрах.

Все происходило быстро. Я гастролировала с NSYNC, включая моего старого друга по клубу Микки Мауса Джастина Тимберлейка, в гастрольных автобусах. Со мной всегда были мои танцовщицы, Фелиция или один из двух моих менеджеров, Ларри Рудольф и Джонни Райт. У меня появился охранник по имени Большой Роб, который был невероятно мил со мной.

Я стала постоянным участником программы Total Request Live на MTV. Rolling Stone отправил Дэвида ЛаШапеля в Луизиану, чтобы снять меня для апрельской обложки “Внутри Сердца, Разума и Спальни подростковой мечты”. Когда журнал вышел, фотографии вызвали споры, потому что снимок на обложке, где я в нижнем белье держу в руках телепузика, подчеркивал, насколько я была молода. Моя мама была обеспокоена, но я знала, что хочу снова работать с Дэвидом Лашапелем.

Каждый день был новым. Я встречала столько интересных людей! Как раз когда вышел “Baby”, на вечеринке в Нью-Йорке я познакомилась с певицей Полой Коул. Она была старше меня примерно на четырнадцать лет. Боже мой, я так на нее равнялась - сначала просто по ее внешности. Она была самой маленькой, с вьющимися каштановыми волосами, струившимися по спине. Я понятия не имела, кто она такая, только знала, что она красивая, с невероятным взглядом и энергией.

Спустя годы я узнала, что она также была исполнительницей песен, которые я любила. Когда я впервые услышала ее голос, мне показалось, что она выглядит совсем не так, как на самом деле. Соединив ее ангельское лицо с супергрязными словами в песне “Feelin’ Love”, ее миниатюрное тело с силой ее голоса в “I Don’t Want to Wait”, я поняла, насколько сильным может быть то, что женщины бросают вызов ожиданиям.

10

Мы с Джастином Тимберлейком поддерживали связь после “Клуба Микки Мауса” и с удовольствием проводили время вместе во время тура NSYNC. Совместный опыт, полученный в столь юном возрасте, позволил нам сблизиться. У нас было так много общего. Мы встретились, когда я была в туре, и стали проводить время вместе до выступлений, а потом и после них. Очень скоро я поняла, что влюблена в него по уши - так влюблена, что это было жалко.

Когда мы с ним оказывались где-то поблизости - его мама даже говорила об этом, - нас словно магнитом притягивало друг к другу. Мы сразу же находили друг друга и держались вместе. Невозможно объяснить, как мы были вместе. Честно говоря, было странно, насколько мы были влюблены друг в друга. Его группу NSYNC люди в те времена называли “очень крутой”. Они были белыми парнями, но любили хип-хоп. По-моему, именно это отличало их от Backstreet Boys, которые, казалось, очень сознательно позиционировали себя как белую группу. NSYNC общались с черными артистами. Иногда мне казалось, что они слишком стараются соответствовать. Однажды мы с Джеем были в Нью-Йорке и ходили по тем районам города, где я никогда раньше не бывала. Навстречу нам шел парень с огромным, блестящим медальоном. Его сопровождали два огромных охранника.

Джей заволновался и громко сказал: “О да, да, да, да, да! Джинувииииин! Как дела, братан?”

После того как Джинувайн ушел, Фелиция изобразила Джея: “О да, черт возьми, черт возьми! Джинувиииииин!”.

Джей даже не смутился. Он просто взял и посмотрел на нее так: “Ладно, пошла ты, Фе”.

Именно в той поездке он получил свое первое ожерелье - большую букву “Т” в честь Тимберлейка.

Мне было трудно быть такой же беззаботной, каким казался он. Я не могла не заметить, что вопросы, которые ему задавали ведущие ток-шоу, отличались от тех, что задавали мне. Все делали странные замечания по поводу моей груди, желая узнать, не делала ли я пластическую операцию.

Пресса может быть некомфортной, но на вручении наград я испытывала настоящую радость. Ребенок во мне был в восторге, когда впервые увидел Стивена Тайлера из Aerosmith на MTV Video Music Awards. Я увидела, что он пришел с опозданием, одетый во что-то фантастическое, похожее на плащ волшебника. Я задохнулась. Это было нереально - увидеть его вживую. Ленни Кравиц тоже пришел с опозданием. И я снова подумала: “Легенды! Легенды везде, куда бы я ни посмотрела!”

Я начала сталкиваться с Мадонной по всему миру. Я давала концерты в Германии и Италии, и в итоге мы выступали на одних и тех же европейских церемониях награждения. Мы приветствовали друг друга как друзья.

На одном из шоу я постучала в дверь гримерки Мэрайи Кэри. Она открыла ее, и из нее полился самый прекрасный, потусторонний свет. Вы знаете, что сейчас у всех нас есть кольцевые светильники? Так вот, двадцать с лишним лет назад только Мэрайя Кэри знала о кольцевых светильниках. И нет, я не могу называть только ее имя. Для меня она всегда будет Мэрайей Кэри.

Я спросила, можем ли мы сфотографироваться вместе, и попыталась сделать снимок, где мы стоим, а она сказала: “Нет! Иди сюда, дорогая. Это мой свет. Это моя сторона. Я хочу, чтобы ты стояла здесь, чтобы я могла увидеть свою хорошую сторону, девочка”. Она повторяла это своим глубоким, красивым голосом: “Моя хорошая сторона, девочка. Моя хорошая сторона, девочка”.

Я сделала все, как велела Мэрайя Кэри, и мы сфотографировались. Конечно, она была полностью права - фотография получилась невероятной. Я знаю, что в тот вечер я получила награду, но я даже не могу сказать, какую. Идеальное фото с Мэрайей Кэри - вот что было настоящим призом.

Тем временем я била рекорды, став одной из самых продаваемых артисток всех времен. Люди продолжали называть меня принцессой поп-музыки.

На VMA 2000 года я спела песню Rolling Stones “(I Can’t Get No) Satisfaction”, а затем “Oops!… I Did It Again”, переходя от костюма и шляпы к сверкающему топу от бикини и обтягивающим брюкам, а мои длинные волосы были распущены. Хореографом выступил Уэйд Робсон - он всегда знал, как сделать так, чтобы я выглядела сильной и женственной одновременно. Во время танцевальных пауз в клетке я делала позы, которые позволяли мне выглядеть по-женски посреди агрессивного выступления.

Позже MTV усадило меня перед монитором и заставило смотреть, как незнакомые люди на Таймс-сквер высказывают свое мнение о моем выступлении. Некоторые из них сказали, что я хорошо справилась, но очень многие, похоже, были сосредоточены на том, что я надела откровенный наряд. Они говорили, что я оделась “слишком сексуально” и тем самым подала плохой пример детям.

Камеры были направлены на меня, ожидая, как я отреагирую на эту критику, восприму ли я ее нормально или заплачу. Сделала ли я что-то не так? - задавалась я вопросом. Я только что танцевала от всего сердца на шоу награждения. Я никогда не говорила, что являюсь образцом для подражания. Все, что я хотела делать, - это петь и танцевать.

Ведущий шоу MTV продолжал настаивать. А что я думаю о тех, кто говорит, что я развращаю американскую молодежь?

Наконец я сказала: “Некоторые из них были очень милы… Но я не родитель этих детей. Я просто должна быть собой. Я знаю, что там будут люди, и знаю, что не всем я понравлюсь”.

Это потрясло меня. И это был мой первый настоящий вкус обратной реакции, которая будет длиться годами. Казалось, что каждый раз, когда я включала развлекательное шоу, очередной человек укорял меня, говоря, что я не “аутентична”.

Я никогда не понимала, что, по мнению всех этих критиков, я должна была делать - изображать Боба Дилана? Я была девочкой-подростком с Юга. Я подписывала свое имя сердечком. Мне нравилось выглядеть мило. Почему все относились ко мне так, как будто я была опасной, даже когда я была подростком?

Тем временем я стала замечать в аудитории все больше мужчин постарше, и иногда меня пугало, что они косятся на меня, словно я была для них чем-то вроде фантазии Лолиты, особенно когда никто не мог представить меня одновременно сексуальной и способной, или талантливой и горячей. Если я была сексуальной, они считали, что я должна быть глупой. Если я была сексуальной, я не могла быть талантливой.

Жаль, что тогда я не знала шутку Долли Партон: “Я не обижаюсь на все шутки про тупых блондинок, потому что знаю, что я не тупая. А еще я знаю, что я не блондинка”. Мой настоящий цвет волос - черный.

Пытаясь найти способ защитить свое сердце от критики и сохранить внимание на главном, я начала читать религиозные книги, например серию “Беседы с Богом” Нила Дональда Уолша. Я также начала принимать “Прозак”.

* * *

Когда вышел альбом “Oops!… I Did It Again”, я стала известным человеком и контролировала свою карьеру. Примерно во время моего первого мирового турне за “Oops!” я смогла построить маме дом и рассчитаться с долгами отца. Я хотела дать им возможность начать с чистого листа.

11

Времени на репетиции почти не оставалось. У меня была всего неделя на подготовку. Я выступала на шоу в таймауте Суперкубка 2001 года вместе с Aerosmith, Mary J. Blige, Nelly и NSYNC. У Джастина и остальных участников его группы были специальные перчатки, которые стреляли фонтанами искр! Я пела “Walk This Way” в сексуальной версии футбольной формы: блестящие серебристые брюки, футболка и спортивный носок на одной из рук. Меня привели в трейлер Стивена Тайлера, чтобы познакомить с ним прямо перед выступлением, и его энергия была невероятной: он был для меня кумиром. Когда мы закончили, стадион озарился фейерверками.

Шоу в перерыве было лишь одним из, казалось бы, бесконечного количества хороших событий, произошедших со мной. Я заняла место “самой влиятельной женщины” в списке самых влиятельных знаменитостей Forbes — на следующий год я была бы номером один в общем зачете. Я узнала, что таблоиды зарабатывают так много денег на моих фотографиях, что я почти в одиночку поддерживала некоторые журналы в бизнесе. И я начала получать потрясающие предложения.

В сентябре 2001 года на церемонии вручения наград MTV Video Music Awards я должна была спеть песню “I’m a Slave 4 U”, и мы решили, что в качестве реквизита я буду использовать змею. Этот момент стал культовым в истории VMAs, но он оказался еще более ужасающим, чем казалось.

Впервые я увидела змею, когда ее принесли в маленькую заднюю комнату Метрополитен-опера на Манхэттене, где мы проводили шоу. Девушка, которая передала ее, была еще меньше меня - она выглядела такой юной, очень миниатюрной, со светлыми волосами. Я не могла поверить, что у них нет какого-то крупного парня во главе - помню, я подумала: “Вы позволяете нам, двум маленьким крошкам, управлять этой огромной змеей…?”

Но вот мы пришли, и пути назад уже не было: она подняла змею и положила ее мне на плечи и вокруг меня. Честно говоря, я немного испугалась — эта змея была огромным животным, желто-белым, морщинистым, отвратительного вида. Все было в порядке, потому что девушка, которая дала мне ее, была прямо там, плюс укротитель змей и куча других людей.

Но все изменилось, когда мне пришлось исполнять песню на сцене со змеей. На сцене я нахожусь в режиме представления: я в костюме, и кроме меня там никого нет. И снова ко мне подошла маленькая крошка и протянула мне эту огромную змею, и все, что я знала, - это смотреть вниз, потому что я чувствовала, что если я посмотрю вверх и поймаю ее взгляд, она убьет меня.

В моей голове звучали слова: “Просто выступай, просто используй свои ноги и выступай”. Но никто не знает, что, пока я пела, змея поднесла голову к моему лицу, прямо ко мне, и начала шипеть на меня. Вы не видели этот кадр по телевизору, но в реальной жизни? Я подумала: “Ты, черт возьми, серьезно сейчас?” Эта чертова змея высунула язык и зашипела на меня. Точно. Сейчас. Наконец, слава богу, я дошла до того момента, когда отдала ее обратно.

На следующий вечер в Мэдисон Сквер Гарден в Нью-Йорке, за несколько дней до 11 сентября, я исполнила дуэтом с Майклом Джексоном песню “The Way You Make Me Feel”, чтобы отметить тридцатую годовщину его сольной карьеры. На каблуках я пронеслась по всей сцене. Публика сходила с ума. В какой-то момент мне показалось, что вся двадцатитысячная толпа поет вместе с нами.

Компания Pepsi наняла меня для съемок в рекламе. В “The Joy of Pepsi” я начинала как водитель доставки, а потом оказалась в огромном танцевальном номере. В “Сейчас и потом” я надевала милые наряды из разных эпох. В разделе восьмидесятых меня загримировали под Роберта Палмера для версии “Simply Irresistible”. Моей прической и гримом занимались четыре часа, и им все равно не удалось сделать меня убедительным мужчиной. Но в пятидесятых годах мне нравилось танцевать в кинотеатре. У меня была прическа в стиле Бетти Буп. Работая во всех этих разных жанрах, я была поражена тем, насколько грамотно сделаны эти рекламные ролики.

* * *

Первый фильм, в котором я снялась, - “Перекрестки”, написанный Шондой Раймс и поставленный Тамрой Дэвис. Мы снимали его в марте 2001 года, примерно в то же время, когда я записывала альбом “Бритни”. В фильме я играла “хорошую девочку” по имени Люси Вагнер. Для меня это было непростым опытом. Моя проблема не заключалась в отношениях с кем-то из участников производства, а в том, как актёрство воздействовало на мой разум. Я, вероятно, начала использовать метод актёра, только я не знала, как выбраться из своего персонажа. Я действительно стала другим человеком. Некоторые люди применяют метод актёра, но, как правило, они осознают, что это происходит. А у меня совсем не было никакого разделения.

Стыдно признаться, но на меня словно опустилось облако, и я превратилась в девушку по имени Люси. Когда включалась камера, я была ею, а потом я уже не могла отличить, когда камера была включена, а когда нет. Я знаю, это кажется глупым, но это правда. Я относилась к этому очень серьезно. Я приняла это всерьез до такой степени, что Джастин сказал: “Почему ты так ходишь? Кто ты?”

Могу лишь сказать, что хорошо, что Люси была милой девочкой, писавшей стихи о том, что она “уже не девочка, еще не женщина”, а не серийный убийца.

В итоге я стала по-другому ходить, по-другому держаться, по-другому говорить. Я была кем-то другим в течение нескольких месяцев, пока снималась в “Перекрестках”. И по сей день девушки, с которыми я снималась в этом фильме, наверняка думают: “Она немного… странновата”. Если они так думали, то были правы.

Я была ребенком, как и персонаж. Я должна была играть себя на камеру. Но мне так хотелось сделать хорошую работу, что я все время пыталась проникнуться этим персонажем. Я была собой всю свою жизнь, и мне хотелось попробовать что-то другое! Я должна была сказать себе: “Это подростковый роуд-муви. Здесь нет ничего глубокого. Честно говоря, просто хорошо проведи время”.

После окончания фильма ко мне приехала одна из моих подруг из клуба в Лос-Анджелесе. Мы пошли в CVS. Клянусь Богом, я вошла в магазин и, разговаривая с ней, пока мы делали покупки, наконец-то вернулась к себе. Когда я снова вышла на улицу, я была избавлена от чар, наложенных фильмом. Это было так странно. Мой маленький дух снова появился в моем теле. Тот поход за косметикой с подругой был похож на взмах волшебной палочки.

Потом я разозлилась.

Я подумала: “Боже мой, что я делала последние несколько месяцев? Кем я была?”

Это было практически начало и конец моей актерской карьеры, и я почувствовала облегчение. Кастинг на “Дневник памяти” сводился ко мне и Рэйчел МакАдамс, и хотя было бы забавно воссоединиться с Райаном Гослингом после нашего времени в “Клубе Микки Мауса”, я рада, что не стала этого делать. Если бы я это сделала, то вместо работы над альбомом In the Zone я бы день и ночь вела себя как наследница 1940-х годов.

Я уверена, что во многом проблема была в том, что это был мой первый опыт актерской работы. Я представляю, что есть люди в актерской сфере, которые сталкивались с чем-то подобным, когда им было трудно отделить себя от персонажа. Но я чувствую, что они сохраняют перспективу. Я надеюсь, что никогда больше не столкнусь с подобным профессиональным риском. Жить таким образом, будучи наполовину собой, а наполовину вымышленным персонажем, - это нелегко. Через некоторое время ты уже не знаешь, что реально.

12

Когда я вспоминаю то время, я действительно жила мечтой, жила своей мечтой. Мои гастроли пронесли меня по всему миру. Одним из моих самых счастливых моментов в туре было выступление на музыкальном фестивале Rock in Rio 3 в январе 2001 года.

В Бразилии я почувствовала себя раскрепощенной, в некотором роде ребенком - женщиной и ребенком в одном лице. В тот момент я была бесстрашной, наполненной порывом и драйвом.

Ночью мы с моими танцорами — их было восемь, две девушки, остальные парни — купались нагишом в океане, пели, танцевали и смеялись друг с другом. Мы часами разговаривали под луной. Это было так прекрасно. Вымотанные, мы отправлялись в парные, где говорили еще немного.

Тогда я могла быть немного грешной — купалась нагишом, не спала всю ночь, разговаривала — ничего сверх меры. Это был вкус бунтарства и свободы, но я просто веселилась и была девятнадцатилетней.

* * *

Турне Dream Within a Dream, состоявшееся сразу после выхода моего альбома “Бритни” осенью 2001 года, было моим четвертым туром и одним из моих любимых. Каждый вечер на сцене я сражалась с зеркальной версией себя, и мне казалось, что это метафора чего-то. Но этот зеркальный номер был всего лишь одной песней. Там еще были полеты! И египетская баржа! И джунгли! Лазеры! Снег!

Режиссером и хореографом выступил Уэйд Робсон, и я отдаю должное людям, которые все это поставили. Я считаю, что все было очень хорошо продумано. Уэйд придумал, что шоу отражает новый, более зрелый этап в моей жизни. Декорации и костюмы были настолько проработанными. Когда кто-то знал, как меня одеть, я всегда была благодарна.

Они проницательно подходили к тому, как представить меня в качестве звезды, и я знаю, что я в долгу перед ними. То, как они меня запечатлели, показало, что они уважают меня как артиста. Замыслы, стоявшие за этим туром, были блестящими. Это был мой лучший тур.

Это было то, на что мы все надеялись. Я так много работала, чтобы добраться до этого момента. До выхода Baby у меня было много туров, и тур Baby стал первым, когда я увидела множество людей в толпе. Я помню, как чувствовала: “О, вау, теперь я кто-то есть”. Потом Oops! был немного больше, так что к моменту тура Dream Within a Dream все было просто волшебно.

* * *

К весне 2002 года я дважды была ведущей SNL, играя девушку, взбивающую масло в колониальном музее реконструкции, вместе с Джимми Фэллоном и Рэйчел Дрэтч, а затем младшую сестру Барби, Скиппер, вместе с Эми Полер в роли Барби. Я была самой молодой, кто вел шоу и выступал в качестве музыкального гостя в одном и том же эпизоде.

Примерно в это время меня спросили, не хотела бы я сняться в киномюзикле. Я не была уверена, что хочу снова сниматься после “Перекрестков”, но этот вариант меня соблазнил. Это был “Чикаго”.

Руководители, участвовавшие в постановке, пришли в зал, где я выступала, и спросили, не хочу ли я сняться. Я отказалась от трех или четырех фильмов, потому что в тот момент я была занята сценическим шоу. Я не хотела отвлекаться от музыки. Я была счастлива, делая то, что делала.

Но сейчас я оглядываюсь назад и думаю, что, когда дело дошло до Чикаго, я должна была это сделать. Тогда у меня была власть; я бы хотела использовать ее более обдуманно, больше быть бунтаркой. В Чикаго было бы весело. Там все танцевальные номера - мои любимые: жеманные, девчачьи безумства, движения в стиле куколки–кошечки, движения “снимай корсет”. Жаль, что я не приняла это предложение.

Я бы сыграла злодейку, которая убивает человека, да еще и поет и танцует при этом.

Возможно, я нашла бы способы, прошла бы обучение, чтобы не превратиться в чикагского персонажа, как это случилось с Люси в “Перекрестках”. Жаль, что я не попробовала что-то другое. Если бы только у меня хватило смелости не оставаться в своей безопасной зоне, делать больше вещей, которые выходили за рамки того, что я знала. Но я была полна решимости не раскачивать лодку и не жаловаться, даже когда что-то меня расстраивало.

* * *

В личной жизни я была так счастлива. Мы с Джастином жили вместе в Орландо. У нас был великолепный, просторный двухэтажный дом с черепичной крышей и бассейном на заднем дворе. Несмотря на то что мы оба много работали, мы находили время, чтобы бывать дома вместе так часто, как только могли. Я всегда возвращалась раз в несколько месяцев, чтобы мы с Джастином могли побыть вместе две недели, а иногда и два месяца. Это была наша домашняя база.

Однажды, когда Джейми Линн была еще маленькой, моя семья прилетела к нам на неделю. Мы все пошли в FAO Schwarz в Pointe Orlando. Ради нас закрыли весь магазин. Моей сестре подарили миниатюрный автомобиль-кабриолет, у которого открывались двери. Это было что-то среднее между настоящей машиной и картингом. Каким-то образом мы привезли его в Кентвуд, и она каталась на нем по всему району, пока не переросла его.

Ребенок в этой машине не был похож ни на кого другого - эта очаровательная маленькая девочка, разъезжающая в миниатюрном красном “Мерседесе”. Это была самая милая вещь, которую вы только могли увидеть за всю свою жизнь. Клянусь Богом, вид был невероятным.

Так было и с Джейми Линн: видишь, нравится, хочешь, получаешь. Насколько я могла судить, ее мир - это ожившая песня Арианы Гранде “7 колец”. (Когда я росла, у нас не было денег. Моей ценной вещью были куклы Madame Alexander. Их было несколько десятков на выбор. У них поднимались и опускались веки, и у всех были имена. Некоторые были вымышленными персонажами или историческими личностями - Скарлетт О’Хара или королева Елизавета. У меня были девочки из “Маленьких женщин”. Когда я получила свою пятнадцатую куклу, можно было подумать, что я выиграла в лотерею!)

Это было хорошее время в моей жизни. Я была так влюблена в Джастина, просто сражена наповал. Не знаю, может быть, в юности любовь - это совсем другое, но то, что было у нас с Джастином, было особенным. Ему даже не нужно было ничего говорить или делать, чтобы я почувствовала близость с ним.

На Юге мамы любят собирать детей и говорить: “Слушайте, сегодня мы пойдем в церковь, и мы все будем согласовывать цвета”. Именно так я поступила, когда мы с Джастином посетили церемонию вручения премии American Music Awards в 2001 году, которую я вела вместе с LL Cool J. Я до сих пор не могу поверить, что Джастин собирался надеть джинсы, а я сказала: “Мы должны соответствовать! Давайте наденем джинсы на джинсы!”.

Сначала, честно говоря, я подумала, что это шутка. Я не думала, что мой стилист действительно собирается это сделать, и не думала, что Джастин будет делать это вместе со мной. Но они оба выложились по полной.

Стилист принес Джастину полностью джинсовый наряд, включая джинсовую шляпу в тон джинсовой куртке и джинсовым брюкам. Когда он надел ее, я подумала: “Вау! Похоже, мы действительно это делаем!

Мы с Джастином всегда ходили на мероприятия вместе. Нам было так весело на церемонии Teen Choice Awards, и мы часто подбирали наряды по цвету. Но с одинаковыми джинсами мы все испортили. В тот вечер мой корсет так туго затянулся под джинсовым платьем, что я готова была упасть.

Я понимаю, что это было безвкусно, но в то же время по-своему здорово, и я всегда рада видеть, как это пародируют в качестве костюма на Хэллоуин. Я слышала, как Джастина осуждали за этот образ. В одном подкасте, где его подкалывали по этому поводу, он сказал: “Ты делаешь много вещей, когда ты молод и влюблен”. И это совершенно верно. Мы были в восторге, и эти наряды отражали это.

* * *

Во время наших отношений было несколько случаев, когда я знала, что Джастин мне изменил. Особенно потому, что я была так увлечена и так влюблена, я оставила все как есть, хотя таблоиды, казалось, были полны решимости ткнуть меня в это лицом. Когда NSYNC поехали в Лондон в 2000 году, фотографы застали его с одной из девушек из All Saints в машине. Но я ничего не сказала. На тот момент мы были вместе всего год.

В другой раз мы были в Вегасе, и одна из моих танцовщиц, которая тусовалась с ним, сказала мне, что он жестом указал на девушку и сказал: “Да, чувак, я сделал ее прошлой ночью”. Я не хочу говорить, о ком он говорил, потому что она очень популярна, замужем и у нее уже есть дети. Я не хочу, чтобы она чувствовала себя плохо.

Моя подруга была шокирована и считала, что Джастин сказал это только потому, что был под кайфом и хотел похвастаться. Ходили слухи о том, что у него были разные танцовщицы и поклонницы. Я отнеслась к этому спокойно, но очевидно, что он спал с кем попало. Это была одна из тех вещей, о которых ты знаешь, но просто молчишь.

Так что я тоже изменяла. Не часто - один раз, с Уэйдом Робсоном. Однажды вечером мы пошли в испанский бар. Мы танцевали и танцевали. Я целовалась с ним в ту ночь.

Я была верна Джастину долгие годы, смотрела только на него, за тем единственным исключением, в котором я ему призналась. Та ночь была списана на то, что случается, когда ты так молод, как мы были, и мы с Джастином прошли через это и остались вместе. Я думала, что мы будем вместе всегда. Я надеялась, что так и будет.

В какой-то момент, когда мы встречались, я забеременела ребенком Джастина. Это было неожиданно, но для меня это не было трагедией. Я так сильно любила Джастина. Я всегда ожидала, что однажды у нас будет общая семья. Просто это случится гораздо раньше, чем я предполагала. К тому же, что сделано, то сделано.

Но Джастин определенно не был рад беременности. Он говорил, что мы не готовы к появлению ребенка в нашей жизни, что мы слишком молоды.

Я могла его понять. То есть я как бы понимала. Если он не хотел становиться отцом, у меня не было особого выбора. Я бы не хотела подталкивать его к тому, чего он не хочет. Наши отношения были слишком важны для меня. И поэтому я уверена, что люди будут ненавидеть меня за это, но я согласился не рожать.

Аборт - это то, что я никогда не могла себе представить, но, учитывая обстоятельства, мы поступили именно так.

Я не знаю, было ли это правильным решением. Если бы оно зависело только от меня, я бы никогда не сделала этого. И все же Джастин был так уверен, что не хочет быть отцом.

Мы также решили кое-что, что в ретроспективе оказалось, на мой взгляд, неправильным, а именно то, что я не должна идти к врачу или в больницу, чтобы сделать аборт. Было важно, чтобы никто не узнал ни о беременности, ни об аборте, а это означало, что все нужно было делать дома.

Мы даже не сказали моей семье. Единственным человеком, который знал об этом, кроме меня и Джастина, была Фелиция, которая всегда была рядом, чтобы помочь мне. Мне сказали: “Будет немного больно, но все будет хорошо”.

В назначенный день, когда рядом были только Фелиция и Джастин, я приняла маленькие таблетки. Вскоре у меня начались мучительные спазмы. Я пошла в ванную и пролежала там несколько часов, лежа на полу, всхлипывая и крича. Они должны были меня чем-то обезболить, подумала я. Мне нужна была анестезия. Я хотела пойти к врачу. Мне было так страшно. Я лежала и думала, не умру ли я.

Когда я говорю вам, что это было больно, я не могу описать это. Боль была невероятной. Я опустилась на пол на колени, держась за унитаз. Долгое время я не могла пошевелиться. По сей день это одна из самых мучительных вещей, которые я когда-либо испытывала в своей жизни.

Но в больницу меня не повезли. Джастин пришел в ванную и лег со мной на пол. В какой-то момент он подумал, что, возможно, музыка поможет, поэтому он взял гитару и лег рядом со мной, бренча на ней.

Я продолжала плакать и всхлипывать, пока все не закончилось. Это заняло несколько часов, и я не помню, чем все закончилось, но двадцать лет спустя я помню боль и страх.

После этого я некоторое время была в замешательстве, особенно потому, что по-прежнему очень сильно любила Джастина. Это было безумием, как сильно я его любила, и для меня это было несчастьем.

Я должна была предвидеть разрыв, но не предвидела.

13

Когда Джастин начал записывать свой первый сольный альбом Justified, он стал вести себя со мной очень отстраненно. Думаю, это было связано с тем, что он решил использовать меня как боеприпас для своего альбома, и поэтому ему было неловко находиться рядом со мной, которая смотрела на него с такой нежностью и преданностью. В конце концов, он разорвал наши отношения с помощью текстового сообщения, когда я была на съемках клипа на ремикс “Overprotected” группы Darkchild. После того как я увидела сообщение, сидя в трейлере между дублями, мне пришлось вернуться и танцевать.

Как бы сильно Джастин меня ни обижал, в основе лежала огромная любовь, и когда он меня бросил, я была опустошена. Когда я говорю “опустошена”, я имею в виду, что в течение нескольких месяцев я едва могла говорить. Когда кто-нибудь спрашивал меня о нем, я могла только плакать. Не знаю, был ли у меня клинический шок, но мне так казалось.

Все, кто меня знал, думали, что со мной что-то не так, действительно не так. Я вернулась домой, в Кентвуд, и не могла разговаривать ни с семьей, ни с друзьями. Я почти не выходила из дома. Мне было так плохо. Я лежала в своей кровати и смотрела в потолок.

Джастин прилетел в Луизиану, чтобы навестить меня. Он привез мне длинное письмо, которое написал и вставил в рамку. Оно до сих пор лежит у меня под кроватью. В конце письма было написано - мне хочется плакать, когда я думаю об этом, - “Я не могу дышать без тебя”. Это последние слова.

Читая это, я подумала: “Черт. Он хороший писатель”. Потому что именно так я себя и чувствовала. Мне казалось, что я задыхаюсь, что я не могу дышать после всего, что произошло. Но дело в том, что даже после того, как я увидела его и прочитала письмо, я не вышла из транса. Он сделал все это, он пришел ко мне, а я все еще не могла говорить ни с ним, ни с кем-либо другим.

14

Несмотря на то, что последнее, что я хотела делать, - это выступать, в моем контракте все еще оставались даты гастролей, поэтому я вернулась, чтобы завершить их. Все, чего я хотела, - это отдохнуть от гастролей: проводить дни и ночи в полном одиночестве. Выйти на пирс Санта-Моники и вдохнуть соленый воздух, послушать грохот американских горок, посмотреть на океан. Вместо этого каждый день был сплошной рутиной. Разгрузка. Погрузка. Проверка звука. Фотосессия. Вопрос: “В каком городе мы вообще находимся?”

Мне нравилось турне “Dream Within a Dream”, когда оно началось, но оно превратилось в каторгу. Я устала душой и телом. Мне хотелось все это прекратить. Я начала фантазировать о том, чтобы открыть вместе с Фелицией маленький магазинчик на Венис-Бич и полностью уйти из шоу-бизнеса. Оглядываясь назад, я понимаю, что не дала себе достаточно времени, чтобы оправиться от разрыва с Джастином.

* * *

В конце июля 2002 года, в самом конце тура, мы отправились на юг, чтобы дать концерт в Мехико. Но поездка туда была почти катастрофой.

Мы ехали в фургонах, и как только пересекли границу, внезапно остановились. Нас остановила толпа парней с самыми большими пушками, которые я когда-либо видела. Я была в ужасе; мне казалось, что мы попали в засаду. Это не имело смысла, но все, что я знала, - нас окружили эти злобные люди. Все в моем фургоне были так напряжены; со мной была охрана, но кто знал, что произойдет. Спустя, казалось, целую вечность, начались какие-то мирные переговоры - как в кино. Для меня до сих пор загадка, что же произошло на самом деле, но в конце концов нам разрешили ехать дальше, и мы смогли выступить перед пятьюдесятью тысячами зрителей (хотя второе шоу, состоявшееся на следующий день, пришлось отменить на полпути из-за сильной грозы).

Тот отмененный из-за грозы концерт был последней датой тура Dream Within a Dream, но когда после окончания тура я сказала людям, что хочу отдохнуть, все, похоже, занервничали. Когда ты добиваешься успеха в каком-то деле, на тебя давит необходимость продолжать заниматься им, даже если ты больше не получаешь от этого удовольствия. И, как я быстро выяснила, домой уже не вернешься.

В Луизиане я дала интервью журналу People по причинам, которые казались мне смешными: я ничего не продвигала, но моя команда решила, что я должна показать, что у меня все хорошо и “просто небольшой перерыв”.

Фотограф снимал меня на улице, а потом внутри, с собаками и мамой на диване. Они заставили меня вынуть сумочку, чтобы показать, что у меня нет ни наркотиков, ни сигарет: все, что они нашли, - это жвачка Juicy Fruit, ванильные духи, мятные конфеты и маленький флакончик зверобоя. “Моя дочь прекрасно себя чувствует”, - уверенно заявила мама репортеру. “Она никогда, никогда не была близка к срыву”.

Отчасти этот период был таким трудным из-за того, что семья Джастина была единственной настоящей, любящей семьей, которая у меня была. На праздники я ходила только к нему. Я знала его бабушку и дедушку и очень их любила. Я считала их своей семьей. Моя мама время от времени приезжала к нам в гости, но я никогда не возвращалась домой к ней.

Мама пыталась оправиться от развода с моим отцом, который наконец-то состоялся; в депрессии и самолечении она едва могла подняться с дивана. Отца нигде не было. А моя младшая сестра - ну, когда я говорю, что она была полной стервой, я не преувеличиваю.

Я всегда была “рабочей пчелкой”. Пока я занималась своими делами в дороге с Фелицией, я не обращала внимания на то, что происходило в Кентвуде. Но когда я вернулась домой, то увидела, как все изменилось. Моя мама обслуживала Джейми Линн, пока та смотрела телевизор, и приносила ей маленькие шоколадные коктейли. Было ясно, что эта девушка правит балом.

В то же время я словно была ребенком-призраком. Я помню, как входила в комнату и чувствовала, что меня никто не видит. Джейми Линн видела только телевизор. Моя мама, которая в свое время была самым близким для меня человеком на свете, находилась на другой планете.

И когда Джейми Линн разговаривала с моей матерью, у меня просто рот открывался. Я слушала, как она изрыгает эти ненавистные слова, и, повернувшись к матери, говорила: “Ты позволишь этой маленькой ведьме так с тобой разговаривать?”. Она была плохая.

Я чувствовала себя преданной из-за того, как изменилась Джейми Линн. Я купила дом для Джейми Линн, чтобы она росла в нем. Она была не очень благодарна за это. Позже она говорила: “Зачем она купила нам дом?” - как будто это было какое-то навязывание. Но этот дом был подарком. Я купила его, потому что нашей семье нужен был новый дом, и я хотела, чтобы у нее была лучшая жизнь, чем у меня.

* * *

Жизнь в Луизиане прошла мимо меня. Я чувствовала, что мне не с кем поговорить. Пережив тот разрыв, вернувшись домой и увидев, как сильно я нигде не вписываюсь, я поняла, что технически я взрослею, становлюсь женщиной. И в то же время мне показалось, честно говоря, что в тот же момент я сделала шаг назад и стала моложе. Вы смотрели фильм “Загадочная история Бенджамина Баттона”? Именно так я себя и чувствовала. Каким-то образом в тот год, став более уязвимой, я снова начала чувствовать себя ребенком.

15

Чтобы вернуть уверенность в себе, в сентябре 2002 года я отправилась в Милан к Донателле Версаче. Эта поездка придала мне сил - она напомнила мне, что в мире еще есть развлечения. Мы пили потрясающее вино и ели потрясающую еду. Донателла была динамичной хозяйкой. Я надеялась, что с этого момента все немного изменится.

Она пригласила меня в Италию на один из своих показов. Донателла одела меня в красивое радужное платье с блестками. Я должна была петь, но мне не хотелось, поэтому после того, как я немного попозировала, Донателла сказала, что мы можем расслабиться. Она исполнила мою кавер-версию песни Джоан Джетт “I Love Rock ‘n’ Roll”, я поздоровалась с моделями, и мы закончили.

Затем настало время вечеринки. Донателла известна своими пышными вечеринками, и эта не стала исключением. Я помню, что видела там Ленни Кравица, всех этих крутых людей. Эта вечеринка была первой, на которой я немного заявила о себе после разрыва с Джастином - сама по себе, невинно.

Во время вечеринки я заметила одного парня и, помню, подумала, что он такой милый. Он выглядел так, словно был бразильцем: темные волосы, красивый, курит сигарету - типичный плохой парень. Он не был похож на тех актеров из Лос-Анджелеса, которых я знала, - он был больше похож на настоящего мужчину, такого, с которым у тебя секс на одну ночь. Он был просто сексом.

Когда я впервые заметила его, он разговаривал с двумя девушками, но я могла сказать, что он хочет поговорить со мной.

В конце концов мы разговорились, и я решила, что хочу выпить с ним в моем отеле. Мы направились к моей машине, но во время поездки он сделал что-то, что меня просто оттолкнуло - честно говоря, я даже не могу вспомнить, что именно. Но это была одна мелочь, которая меня очень раздражала, поэтому я попросила водителя остановиться, и, не говоря ни слова, вышвырнула парня на обочину и оставила его там.

Сейчас, когда я стала мамой, я бы никогда не сделала ничего подобного - скорее, сказала бы: “Я подвезу тебя к этому месту в такое-то время…” Но тогда, в двадцать лет, это был чистый инстинкт. Я совершила ошибку, пустив этого незнакомца в свою машину, и я выгнала его.

* * *

Вскоре после моего возвращения Джастин готовился к выпуску своего сольного альбома Justified. В программе 20/20 он исполнил для Барбары Уолтерс неизданную песню “Don’t Go (Horrible Woman)”, которая, похоже, была посвящена мне: “Я думал, что наша любовь так сильна. Наверное, я сильно ошибался. Но если посмотреть на это с положительной стороны, эй, девочка, по крайней мере, ты подарила мне песню о другой Ужасной Женщине”.

Менее чем через месяц он выпустил клип на свою песню “Cry Me a River”, в котором женщина, похожая на меня, изменяет ему, а он грустно бродит под дождем. В новостях меня описывали как блудницу, разбившую сердце золотого мальчика Америки. На самом деле я лежала в коме в Луизиане, а он счастливо носился по Голливуду.

Могу ли я сказать, что в своем взрывном альбоме и во всей прессе, которая его сопровождала, Джастин не упомянул о том, что несколько раз изменял мне?

В Голливуде всегда было больше свободы действий для мужчин, чем для женщин. И я вижу, как мужчин поощряют говорить гадости о женщинах, чтобы стать знаменитыми и влиятельными. Но я была разбита.

Мысль о том, что я предала его, придала альбому больше злости, дала ему цель: облить дерьмом неверную женщину. Мир хип-хопа той эпохи любил сюжеты на тему “Пошла ты, сука!”. Отомстить женщине за неуважение - вот что было в моде в то время. Песня Эминема “Kim”, посвященная жестокой мести, имела просто огромный успех. Единственная проблема с этим нарративом заключалась в том, что в нашем случае все было не так.

Песня “Cry Me a River” принесла ему большой успех. Все очень сочувствовали ему. И это пристыдило меня.

Я чувствовала, что в тот момент у меня не было возможности рассказать свою версию этой истории. Я не могла объяснить, потому что знала: никто не встанет на мою сторону, как только Джастин убедит мир в своей версии.

Не думаю, что Джастин осознавал, какую силу он имел, пристыдив меня. Не думаю, что он понимает это и по сей день.

После выхода “Cry Me a River”, куда бы я ни пошла, меня могли освистать. Я ходила в клубы и слышала освистывания. Однажды я пошла на игру Lakers с моей младшей сестрой и одним из друзей моего брата, и все место, вся арена освистали меня.

Джастин рассказал всем, что у нас с ним были сексуальные отношения, что, по мнению некоторых людей, изображало меня не только шлюхой-изменницей, но и лгуньей и лицемеркой. Учитывая, что у меня было так много фанатов-подростков, мои менеджеры и представители прессы долгое время пытались представить меня вечной девственницей, не обращая внимания на то, что мы с Джастином жили вместе, а сексом я занималась с четырнадцати лет.

Злилась ли я на то, что он “выдал” меня за сексуально активную? Нет. Если честно, мне понравилось, что Джастин так сказал. Почему мои менеджеры так старались, чтобы утверждать, что я была какой-то юной девственницей даже в свои двадцать с небольшим? Чье это дело, был у меня секс или нет?

Я оценила, когда Опра сказала мне на своем шоу, что моя сексуальность никого не касается и что, когда дело касается девственности, “тебе не нужно объявлять на весь мир, если ты передумаешь”.

Да, в подростковом возрасте я поддалась этому представлению, потому что все придавали этому большое значение. Но если подумать, это было довольно глупо, когда люди описывали мое тело таким образом, указывали на меня и говорили: “Смотрите! Девственница!” Это вообще никого не касается. И это отвлекало внимание от меня как музыканта и исполнителя. Я так много работала над своей музыкой и сценическими шоу. Но все, что могли придумать некоторые репортеры, так это спросить меня, настоящая ли у меня грудь (на самом деле настоящая) и цела ли моя девственная плева.

То, как Джастин признался всем, что у нас были сексуальные отношения, сломало лед и сделало так, что мне никогда не пришлось самой признаваться в том, что я не девственница. Его слова о том, что у нас был секс, никогда не беспокоили меня, и я защищала его перед людьми, которые критиковали его за это. “Это так грубо!” - говорили люди, когда он говорил обо мне в сексуальном ключе. Но мне это нравилось. Когда он это говорил, я слышала: “Она женщина. Нет, она не девственница. Заткнись”.

В детстве меня всегда мучили угрызения совести, сильный стыд, ощущение, что моя семья считала меня просто плохим человеком. Печаль и одиночество, которые обрушивались на меня, каким-то образом ощущались как моя вина, как будто я заслуживала несчастья и невезения. Я знала, что правда о наших отношениях была совсем не такой, как ее изображали, но я все еще воображала, что если я страдала, то, должно быть, заслужила это. В конце концов, я, конечно, совершала плохие поступки. Я верю в карму, и поэтому, когда случаются плохие вещи, я представляю, что это просто закон кармы настигает меня.

Я всегда была почти тревожно эмпатична. То, что чувствуют люди в Небраске, я могу подсознательно ощутить, даже находясь за тысячи миль от них. Иногда у женщин синхронизируются месячные; мне кажется, что мои эмоции всегда синхронизируются с окружающими меня людьми. Я не знаю, какое хипповское слово вы хотите использовать для этого - космическое сознание, интуиция, экстрасенсорная связь. Все, что я знаю, - это то, что я на 100 процентов чувствую энергию других людей. Я не могу не впитывать ее.

В этот момент вы, возможно, скажете себе: “О Боже, неужели она действительно собирается говорить об этих нью-эйджевских штучках?”

Только еще на одну минуту.

Дело в том, что я была так чувствительна, так молода и все еще не отошла от аборта и разрыва; я не очень хорошо справлялась с ситуацией. Джастин обставил наше совместное время так, что я стала плохим парнем, и я поверила в это, поэтому с тех пор мне кажется, что на мне лежит какое-то проклятие.

И все же я начала надеяться, что если это правда, если у меня так много плохой кармы, то именно я - как взрослая женщина - могу обратить удачу вспять, принести себе удачу.

* * *

Я больше не могла этого выносить и сбежала в Аризону с подружкой. Эта девушка встречалась с лучшим другом Джастина, и мы расстались примерно в одно и то же время, поэтому решили отправиться в путешествие, чтобы отвлечься от всего этого. Мы нашли друг друга и решили, что оставим все это позади.

Учитывая то, что ей пришлось пережить, у моей подруги тоже было разбито сердце, поэтому мы много разговаривали, смиряясь с горем и одиночеством, и я была благодарна ей за дружбу.

Небо над головой было усеяно звездами, а мы быстро ехали по пустыне в кабриолете с опущенным верхом, ветер трепал наши волосы - никакой музыки, только шум проносящейся мимо нас ночи.

Когда мы смотрели на раскинувшуюся перед нами дорогу, меня охватило жуткое чувство. Я так долго двигалась с такой скоростью, что, казалось, даже не могла перевести дыхание. Теперь же, в этот момент, что-то наполнило меня: глубокая красота, потусторонняя и смиряющая. Я посмотрела на свою подругу, размышляя, стоит ли мне что-то сказать. Но что я могла сказать? “Ты веришь в инопланетян?” Поэтому я молчала и долго сидела с этим ощущением.

Затем я услышала ее голос.

“Ты чувствуешь это?” - сказала она и посмотрела на меня. “Что это?”

Что бы это ни было, она тоже это чувствовала.

Я потянулась к ее руке и крепко сжала ее.

Поэт Руми сказал, что рана - это место, где в тебя проникает свет. Я всегда верила в это. То, что мы почувствовали той ночью в Аризоне, - мы почувствовали это в тот момент, потому что нуждались в этом. Мы были так духовно открыты и так непосредственны. Это показало нам, что существует нечто большее, чем то, что мы видим, - назовите это Богом, высшими силами или паранормальным явлением. Что бы это ни было, оно было достаточно реальным, чтобы мы могли пережить его вместе. Когда это происходило впервые, я не хотела говорить об этом своей подруге, потому что мне было неловко. Я боялась, что она подумает, будто я сошла с ума.

Было так много случаев, когда я боялась высказаться, потому что боялась, что кто-то решит, что я сошла с ума. Но теперь я усвоила этот урок, причем с большим трудом. Ты должен говорить о том, что чувствуешь, даже если это тебя пугает. Ты должен рассказать свою историю. Ты должен повысить голос.

В ту ночь, когда я заблудилась и почувствовала Бога в пустыне, мне еще многое предстояло открыть для себя. Но я знала, что не позволю тьме поглотить меня. Даже в самой темной ночи можно найти столько света.

16

Джастин переспал с шестью или семью девушками за несколько недель после того, как мы официально расстались, - так я слышала. Эй, я понимаю, он был Джастином Тимберлейком. Это был его первый сольный опыт. Он был мечтой девушек. Я была влюблена в него. Я понимала, как люди влюблены в него.

Я решила, что если Джастин ходит на свидания, то и я должна попробовать выйти на сцену. Я давно не ходила на свидания, так как у меня было разбито сердце и я была на гастролях. Той зимой я увидела парня, который показался мне симпатичным, и подруга, промоутер клуба, сказала, что у меня хороший вкус.

“Этот парень такой классный!” - сказала моя подруга. “Его зовут Колин Фаррелл, и он сейчас снимается в кино”.

Что ж, поговорим о смелости… Я села в машину и поехала на съемочную площадку его боевика “S.W.A.T.”. Кем я себя возомнила?

Охраны не было, и я прошла прямо на съемочную площадку, где снимали сцену в доме. Когда режиссер увидел меня, он сказал: “Садись в мое кресло!”

“Хорошо”, - сказала я. Я села в кресло и стала смотреть, как они снимают. Колин подошел и сказал: “У вас есть какие-нибудь указания, что я должен здесь сделать?”. Он приглашал меня стать режиссером.

В итоге у нас была двухнедельная потасовка. Потасовка — единственное подходящее слово для этого - мы набросились друг на друга, сцепившись так страстно, словно участвовали в уличной драке.

Во время нашего веселого времяпрепровождения он пригласил меня на премьеру шпионского триллера “Рекрут” с Аль Пачино. Я была так польщена, что он пригласил меня. На мне был пижамный топ. Я думала, что это настоящая блузка, потому что на ней были миниатюрные заклепки, но, увидев фотографии, я подумала: да, на премьеру Колина Фаррелла я точно надела стопроцентно пижамный топ.

Я была так взволнована тем, что попала на премьеру. Там была вся семья Колина, и они так тепло ко мне отнеслись.

Как и раньше, когда я чувствовала себя слишком привязанной к мужчине, я всячески пыталась убедить себя, что в этом нет ничего страшного, что мы просто развлекаемся, что в данном случае я была уязвима, потому что еще не забыла Джастина. Но на какой-то краткий миг мне показалось, что между нами что-то есть.

Разочарования в моей романтической жизни были лишь одной из составляющих того, что я стала изолированной. Я все время чувствовала себя так неловко.

Я пыталась общаться. Мы с Натали Портман, которую я знаю с тех пор, как мы были маленькими девочками в нью-йоркском театре, даже устроили совместную вечеринку в канун Нового года.

Но это требовало огромных усилий. В большинство дней я даже не могла заставить себя позвонить подруге по телефону. Мысль о том, чтобы выйти на сцену или в клуб, даже на вечеринку или ужин, и быть смелой, вселяла в меня страх. Радость в обществе других людей была редкостью. Большую часть времени я испытывала серьезную социальную тревогу.

Принцип действия социальной тревожности заключается в том, что то, что для большинства людей кажется совершенно нормальным разговором, для вас выглядит ужасно. Нахождение среди людей, особенно на вечеринке или в другой ситуации, когда от тебя ожидают хорошей презентации, без видимых причин вызывает приступы смущения. Я боялась, что меня осудят или я скажу какую-нибудь глупость. Когда возникает это чувство, мне хочется побыть одной. Мне становится страшно, и я просто хочу извиниться и уйти в туалет, а затем улизнуть.

Я колебалась между тем, чтобы быть очень общительной, и тем, чтобы быть невероятно замкнутой. Мне постоянно говорили, что я выгляжу такой уверенной в себе. Никому не приходило в голову, что человек, способный выступать перед тысячами зрителей, может за кулисами в компании одного-двух человек испытывать панику.

Тревога - странная штука. А моя росла по мере того, как мне становилось ясно, что все, что я делала — и даже многое из того, чего я не делала, — становилось новостями на первых полосах. Эти истории часто иллюстрировались нелестными фотографиями меня, сделанными, когда я меньше всего этого ожидала. Я уже была создана для того, чтобы заботиться о том, что думают обо мне другие; всеобщее внимание превратило мою естественную склонность к беспокойству в нечто невыносимое.

В то время как новости обо мне часто были не слишком дружелюбными, развлекательная пресса была полна позитивных историй о Джастине и Кристине Агилере. Джастин появился на обложке Rolling Stone полуголым. Кристина была на обложке Blender, одетая как мадам со Старого Запада. На обложке Rolling Stone они были вместе: он в черной майке, смотрящий на нее сексуальными глазами, она, смотрящая в камеру, в кружевной черной рубашке. В той статье она сказала, что считает, что мы с Джастином должны снова быть вместе, что было просто непонятно, учитывая, насколько негативно она была настроена в других местах.

Когда люди, которых я так близко знала, говорили обо мне в прессе в таком тоне, мне становилось не по себе. Даже если они не пытались быть жестокими, казалось, что они просто сыплют соль на рану. Почему всем было так легко забыть, что я человек - настолько уязвимое существо, что эти заголовки могут оставить синяк?

Желая исчезнуть, я несколько месяцев жила в Нью-Йорке одна, в четырехэтажной квартире в Нохо, в которой раньше жила Шер. В ней были высокие потолки, терраса с видом на Эмпайр-стейт-билдинг и действующий камин, гораздо более мощный, чем тот, что стоял в гостиной нашего дома в Кентвуде. Это была бы просто мечта, чтобы использовать эту квартиру в качестве домашней базы для знакомства с городом, но я почти никогда не покидала ее. В один из единственных раз, когда я это сделала, мужчина позади меня в лифте сказал что-то, что заставило меня рассмеяться; я обернулась, и это был Робин Уильямс.

В какой-то момент я поняла, что каким-то образом потеряла ключ от квартиры. Я была, возможно, самой большой звездой на земле, а у меня даже не было ключа от собственной квартиры. Какая же я идиотка. Я застряла, как эмоционально, так и физически; без ключа я не могла никуда пойти. Я также не желала ни с кем общаться. Мне нечего было сказать. (Но поверьте, что в наши дни у меня всегда есть ключ от дома).

Я не ходила в спортзал. Я не ходила есть. Я общалась только с охранником и Фелицией, которая - теперь, когда я больше не нуждалась в сопровождении, - стала моей помощницей и по-прежнему оставалась моей подругой. Я исчезла с лица земли. Каждый раз я ела еду на вынос. Возможно, это прозвучит странно, но я была довольна тем, что оставалась дома. Мне там нравилось. Я чувствовала себя в безопасности.

В редких случаях я выходила на улицу. Однажды вечером я надела платье Bebe за 129 долларов и туфли на высоком каблуке, и моя кузина повела меня в сексуальный подпольный клуб с низкими потолками и красными стенами. Я сделала пару затяжек из косяка, впервые покурив травку. Позже я прошла весь путь домой пешком, чтобы посмотреть на город, и по дороге сломала один из каблуков. Когда я добралась до своей квартиры, я вышла на террасу и несколько часов смотрела на звезды. В тот момент я почувствовала себя единым целым с Нью-Йорком.

* * *

Одним из немногих моих посетителей в то странное, сюрреалистическое время была Мадонна. Она вошла в это место и сразу же, конечно же, стала владелицей комнаты. Помню, я подумал: “Теперь это комната Мадонны”. Потрясающе красивая, она излучала силу и уверенность. Она подошла к окну, выглянула наружу и сказала: “Отличный вид”.

“Да, хороший вид, наверное”, - сказала я.

Непревзойденная уверенность Мадонны помогла мне взглянуть на многое в моей ситуации новыми глазами. Я думаю, что она, вероятно, интуитивно понимала, через что я прохожу. В тот момент мне нужен был совет. Я запуталась в своей жизни. Она пыталась наставлять меня.

В какой-то момент она провела со мной церемонию красной нити, чтобы посвятить меня в каббалу, и дала мне сундук, полный книг “Зоар”, чтобы я молилась. У основания шеи я вытатуировала слово на иврите, которое означает одно из семидесяти двух имен Бога. Некоторые каббалисты считают, что оно означает исцеление, а я все еще пытался это сделать.

Во многих отношениях Мадонна оказала на меня хорошее влияние. Она сказала мне, что я должна обязательно уделять время своей душе, и я старалась это делать. Она показала мне тот тип силы, который мне было необходимо увидеть. В индустрии было так много разных способов быть женщиной: вы могли получить репутацию дивы, вы могли быть профессионалом или “милой”. Я всегда так старалась угодить - угодить родителям, угодить зрителям, угодить всем.

Наверное, я научилась этой беспомощности у мамы. Я видела, как обращались с ней моя сестра и мой отец, и как она просто принимала это. В начале своей карьеры я следовала этой модели и стала пассивной. Жаль, что тогда у меня не было наставницы, которая была бы для меня крутой сучкой, чтобы я могла научиться этому раньше. Если бы я могла сейчас вернуться назад, я бы попыталась стать своим собственным родителем, своим собственным партнером, своим собственным защитником - так, как, я знала, делала Мадонна. Она пережила столько сексизма и издевательств со стороны публики и индустрии, ее столько раз позорили за ее сексуальность, но она всегда преодолевала это.

Когда Мадонна несколько лет назад принимала награду “Женщина года по версии Billboard”, она сказала, что подвергалась “вопиющему женоненавистничеству, сексизму, постоянным издевательствам и неустанным оскорблениям… “Если ты девушка, ты должна играть в эту игру”. А что это за игра? Тебе разрешено быть красивой, милой и сексуальной. Но не вести себя слишком умно. Не иметь своего мнения”.

Она права в том, что музыкальная индустрия - да и весь мир - больше настроена на мужчин. Особенно если ты “милая”, как я, то можешь быть полностью уничтожена. К тому моменту я стала почти слишком милой. Куда бы я ни пошла, Фелиция писала благодарственные записки шеф-повару, бармену, секретарю. И по сей день, как южанка, я верю в рукописную благодарственную записку.

Мадонна видела, как сильно я хотела угодить и как я хотела делать то, что хотели другие, вместо того чтобы закрепить что-то и сказать: “Так, все! Слушайте сюда! Вот что должно произойти”.

Мы решили выступить вместе на VMA.

Каждый раз, когда мы репетировали, мы делали воздушный поцелуй. Примерно за две минуты до выступления я сидела на краю сцены и думала о своем самом большом выступлении на VMA, когда я сняла костюм, чтобы продемонстрировать сверкающий наряд. Я подумала про себя: Я хочу повторить этот момент в этом году. А с поцелуем, может, мне просто пойти на это?

Об этом поцелуе было сказано много. Опра расспрашивала о нем Мадонну. К поцелую отнеслись как к огромному культурному событию - “Бритни целует Мадонну!” - и он привлек к нам обеим много внимания.

* * *

Пока мы репетировали для VMA, у меня также возникла идея сотрудничества. В студии в Калвер-Сити мы с командой сидели на серебристых металлических складных стульях и говорили о том, что звукозаписывающая компания с неохотой приняла мою новую песню “Me Against the Music” - песню, которую я любила. Я только что исполнила “I’m a Slave 4 U” на своем последнем альбоме, и Барри Вайс, который управлял моим лейблом, хотел больше таких песен. Но я настаивала на “Me Against the Music” - очень сильно.

“Тогда что, если мы сделаем о ней материал?” - сказала я. Песня может стать массовым хитом из-за события, которое ее породило. Я подумала, что если мы найдем кого-нибудь, кто бы снялся в этой песне, то сможем создать вокруг нее историю.

“Кого ты хочешь сделать героем?” - спросил мой менеджер.

“Ее!” - сказала я, указывая через всю комнату на Мадонну. “Давайте возьмем ее в песню”.

“Ни хрена себе”, - сказал он. “Да, это сработает”. Вместо того чтобы просить через ее команду, мы договорились, что я попрошу ее напрямую.

И я подошла к Мадонне. “Давай поговорим”, - сказала я. Я рассказала ей, как весело было бы сделать песню вместе, и как я думаю, что мы могли бы помочь друг другу: это было бы полезно для нас обеих. Она согласилась.

Песня “Me Against the Music” до сих пор остается одной из моих любимых, и сотрудничество с ней - часть того, что делает ее такой запоминающейся.

В первый день съемок клипа на эту песню, которые должны были длиться два или три дня, нам сообщили, что на белом костюме Мадонны разошелся шов и нужно вызвать швею, чтобы она его починила, поэтому время начала съемок задерживается. В итоге мне пришлось несколько часов просидеть в трейлере, ожидая, пока костюм починят.

Неужели? - подумала я. Я даже не знала, что можно потратить столько времени на себя. Если бы я сломала каблук на туфле, я бы никогда не заставила съемочную группу потратить пять минут на то, чтобы дать мне возможность его починить. Я делала все, что говорил мне режиссер, даже если мне приходилось ковылять на съемочную площадку без каблука, даже если мне приходилось появляться босиком.

Во время наших совместных съемок я была в восторге от того, как Мадонна не поступилась своим видением. Она держала фокус на себе. Соглашаться с идеями Мадонны и целыми днями быть в ее распоряжении - вот что значит сотрудничать с ней. Для меня это был важный урок, который я долго не могла усвоить: она требовала власти, и она ее получала. Она была в центре внимания, потому что сама поставила это условием своего появления где бы то ни было. Она сама создала себе такую жизнь. Я надеялась, что смогу найти способы делать это, сохраняя те части моей личности милой девочки, которые я хотела сохранить.

17

Я была довольна своим новым альбомом In the Zone. Первым синглом с альбома стала песня “Me Against the Music” с участием Мадонны. Следующим синглом стал “Toxic”, за который я получила премию “Грэмми”. Песня “Toxic” была новаторской и имела огромный успех, и до сих пор является одной из моих любимых песен.

Чтобы продвинуть альбом, я отправился со съемочной группой MTV в Нью-Йорк, чтобы снять специальный выпуск под названием In the Zone & Out All Night. Мы проехали через весь город, чтобы выступить в трех ночных клубах - Show, Splash и Avalon. Это было потрясающе - видеть большие группы людей, танцующих под новые песни. Как это уже не раз случалось в моей карьере, мои поклонники напомнили мне, почему я делаю то, что делаю.

Но однажды в мою дверь постучали. Когда я открыла ее, мимо меня прошли четверо мужчин, троих из которых я не узнала. Я никогда в жизни не видела их лиц.

Четвертый был моим отцом.

Они усадили меня на диван (тот самый, который и по сей день стоит у меня в спальне). Сразу же они начали засыпать меня вопросами, вопросами и еще раз вопросами. Я молчала: я не желала ни с кем разговаривать. Мне нечего было сказать.

Через день мне позвонили из моей команды и сказали, что я буду выступать перед Дайаной Сойер… и на том же диване. Из-за того, что произошло с Джастином, и из-за всего, что я пережила, я чувствовала, что больше не могу общаться с миром. Над моей головой нависло темное облако, я была травмирована.

Я часто уединялась в своей квартире, чтобы побыть одной, а теперь меня заставили говорить с Дайаной Сойер и плакать на глазах у всей страны.

Это было совершенно унизительно. Мне не сказали заранее, какие будут вопросы, и оказалось, что они на сто процентов постыдные. Тогда я была слишком ранимой, слишком чувствительной, чтобы давать такие интервью. Она спрашивала что-то вроде: “Он выходит на телевидение и говорит, что вы разбили ему сердце. Вы сделали что-то, что причинило ему столько боли. Столько страданий. Что вы сделали?”

Я не хотела делиться с миром ничем личным. Я не была обязана сообщать СМИ подробности своего разрыва. Меня не должны были заставлять выступать на национальном телевидении, заставлять плакать перед этой незнакомкой, женщиной, которая без устали задавала мне один жесткий вопрос за другим. Вместо этого я чувствовала себя так, словно меня эксплуатировали, выставляя перед всем миром.

Это интервью стало для меня переломным моментом - переключатель сработал. Я почувствовала, как по моему телу разлилось что-то темное. Я почувствовала, что превращаюсь, почти как оборотень, в Плохого человека.

Я, честно говоря, чувствую, что тот момент в моей жизни должен был стать временем для роста, а не для того, чтобы делиться всем с миром. Это был бы лучший способ исцелиться.

Но у меня не было выбора. Казалось, никому не было дела до того, что я чувствую.

* * *

Вернувшись домой в Луизиану на праздники, я пригласила к себе друзей. Мы пытались тусоваться в гостевом домике, который я построила позади основного дома, и моя мать раздражалась на нас за шум. Внезапно меня осенило, что у меня достаточно денег, чтобы нам не пришлось оставаться в Луизиане. Я заказал нам поездку в Лас-Вегас на Новый год, и к нам присоединились несколько друзей из моего тура.

Мы оторвались в Palms Casino Resort и много выпили. Я признаю, что мы вели себя феноменально глупо. Я также скажу, что это был единственный раз, когда я почувствовала себя почти ошеломленной такой свободой в Городе грехов. Я была маленькой девочкой, которая так много работала, а потом вдруг на несколько дней в расписании ничего не было, и вот: привет, алкоголь!

Пэрис Хилтон появилась в казино, чтобы потусоваться и немного выпить. Не успела я опомниться, как мы залезли на столы, сняли туфли и носились по всему клубу, как отвязные идиотки. Никто не пострадал, и я отлично провела время с Пэрис - мы просто играли, и до сих пор играем каждый раз, когда собираемся вместе.

Я никому не грубила. Это было просто невинное веселье. Большинство людей, вероятно, осудят меня, и сейчас вы не можете делать такие вещи, потому что люди все выхватывают свои камеры. Но тогда, в Вегасе, мы просто вели себя глупо. Находясь под таким пристальным вниманием СМИ, я не хотела создавать проблемы - мне нужно было почувствовать себя свободной и насладиться тем, чего я так упорно добивалась.

Как и полагается двадцатилетнему человеку после нескольких рюмок, я оказалась в постели с одним из своих старых друзей - другом детства, которого я знала всегда. На третью ночь, когда мы были там вместе, мы с ним надрались в стельку. Я вообще не помню ту ночь, но из того, что я собрала воедино, мы с ним валялись в гостиничном номере и допоздна смотрели фильмы “Улыбка Моны Лизы” и “Техасская резня бензопилой”, а потом нам пришла в голову блестящая идея пойти в A Little White Chapel в три тридцать утра. Когда мы пришли туда, другая пара уже собиралась пожениться, поэтому нам пришлось подождать. Да, мы стояли в очереди, чтобы пожениться.

Люди спрашивали меня, любила ли я его. Для ясности: мы с ним не были влюблены. Честно говоря, я просто была очень пьяна — и, вероятно, в более общем смысле в тот период моей жизни, мне было очень скучно.

На следующий день вся моя семья прилетела в Вегас. Они появились и уставились на меня такими яростными глазами. Я огляделась. “Что случилось прошлой ночью?” - спросила я. “Я кого-то убила?”

“Ты вышла замуж!” - сказали они, как будто это может быть хуже.

“Мы просто веселились”, - сказала я.

Но мои мама и папа отнеслись к этому очень серьезно.

“Мы должны это аннулировать”, - говорили они. Они придавали слишком большое значение невинной забаве. У каждого свой взгляд на это, но я не относилась к этому так серьезно. Я думала, что свадьба в Вегасе - это что-то, что люди могут сделать в шутку. А потом приехала моя семья и повела себя так, будто я начала Третью мировую войну. Я проплакала все оставшееся время, пока была в Лас-Вегасе.

“Я виновата!” - сказала я. “Мне так жаль. Я не должна была выходить замуж”.

Мы подписали все документы, которые нам сказали подписать. Брак длился пятьдесят пять часов. Мне показалось странным, что они так быстро и так решительно приняли решение, а я даже не успела толком пожалеть о своем поступке.

Дело было не в том, что я хотела создать с этим парнем семью или остаться с ним навсегда - ничего подобного. И все же случилось так, что мои родители так допрашивали меня об этом, что часть меня почти сказала: “Эй, может, я и правда хочу замуж!”

Каждый молодой человек знает, каково это - хотеть восстать против своей семьи, особенно если они контролируют его. Сейчас я чувствую, что у меня была очень человеческая реакция. Они оказывали на меня странное давление по поводу того, что я считала безобидным, и в любом случае это было мое личное дело.

На самом деле, моя семья была настолько против свадьбы, что я начала думать, может быть, я случайно совершила гениальный поступок. Потому что я поняла: что-то в том, что я нахожусь под их контролем и не имею более прочной связи с кем-то другим, стало для них очень, очень важным.

Что у меня есть перед вами, ребята? задалась я вопросом. Почему кто-то другой представляет такую огромную угрозу? Наверное, стоит упомянуть, что к этому моменту я поддерживала их финансово.

Все спрашивали меня - куда вы пойдете дальше? И это был хороший вопрос. У меня был ответ. Я снова и снова говорила интервьюерам, что больше всего мне хочется побыть одной. Я начала мечтать о том, чтобы найти настоящую любовь и остепениться. Мне казалось, что я упускаю жизнь.

18

Мы снова отправились в путь. Больше автобусов. Больше вешалок с костюмами. Больше долгих репетиций. Больше шагов и повторений.

Это уже было одно из самых мрачных времен в моей жизни, и атмосфера тура тоже была мрачной - много потных номеров, мрачных тем и угрюмого освещения. Тур также ознаменовал перемены в моих отношениях с братом Брайаном.

Теперь Брайан работал в моей команде, и ему очень хорошо заплатили - как и мне - за тур Onyx Hotel. Он также заключил для меня огромную сделку с Elizabeth Arden. И все же мне было трудно не обидеться на него, когда я отправилась в невероятно изнурительное турне, а он остался в Лос-Анджелесе и Нью-Йорке и наслаждался жизнью.

В те годы я потеряла брата из виду. И поэтому во многих отношениях мне показалось, что я потеряла Джастина и Брайана примерно в одно и то же время.

Тур был таким унылым. В Молине, штат Иллинойс, под конец выступления я сильно повредила колено. Предыдущую травму колена я получила во время репетиции клипа на песню “Sometimes” с моего первого альбома. Тогда все было гораздо серьезнее: я истерически плакала. С этой травмой мне пришлось перенести всего две даты, но в моем сознании я уже начала сдавать. Я жаждала легкости и радости в своей жизни.

* * *

А потом меня обнял Кевин Федерлайн. Это я помню лучше всего. Мы познакомились в клубе под названием “Кафе Джозефа” в Голливуде, где я обычно сидела за столиком в задней части зала. Сразу же, как только я его увидела, между нами возникла какая-то связь - что-то, что заставило меня почувствовать, что я могу сбежать от всего, что было тяжелым в моей жизни. В ту самую первую ночь, когда мы встретились, он держал меня - я имею в виду, держал - в бассейне в течение нескольких часов.

Таким он был для меня: стабильным, сильным, утешающим. Я помню, как мы плавали, а он просто обхватывал меня руками в воде и не отпускал, пока я сама этого не захочу, сколько бы времени это ни заняло. Это было не просто сексуально. Дело было не в похоти. Это было интимно. Он держал меня так долго, как я хотела. Делал ли кто-нибудь в моей жизни такое раньше? Если и было, то я не могла вспомнить, когда. И было ли что-то лучше?

После того, что я пережила с Джеем, я так долго не была с кем-то по-настоящему. Тем временем пресса продолжала предлагать известных мужчин, с которыми мне следовало бы встречаться, - королевских особ, руководителей компаний, моделей. Как я могла объяснить, что мне просто хотелось, чтобы мужчина обнимал меня в течение часа в бассейне?

Мне кажется, что многие женщины - и это определенно относится ко мне - могут быть настолько сильными, насколько хотят, могут играть эту мощную роль, но в конце дня, после того как мы сделали свою работу, заработали деньги и позаботились обо всех остальных, нам хочется, чтобы кто-то крепко обнял нас и сказал, что все будет хорошо. Простите. Я знаю, что это звучит не прогрессивно. Но я думаю, что это человеческий импульс. Мы хотим чувствовать себя в безопасности, живыми и сексуальными одновременно. И это то, что Кевин сделал для меня. Поэтому я держалась за него так, будто завтра не наступит.

* * *

Вначале наши отношения с Кевином были игривыми.

Я нравилась Кевину такой, какая я есть. Для женщины, которая потратила столько времени, пытаясь соответствовать ожиданиям общества, быть с мужчиной, который разрешил мне быть именно такой, какая я есть, было настоящим подарком.

У Кевина был имидж “плохого парня”. Тем не менее, когда мы познакомились, я понятия не имела, что у него есть малыш, и что его бывшая девушка была на восьмом месяце беременности вторым ребенком. Я была не в курсе. Я жила в замкнутом пространстве, и у меня было не так много хороших, близких друзей, которым можно было бы довериться и получить совет. Я понятия не имела, пока после того, как мы некоторое время были вместе, кто-то не сказал мне: “Ты ведь знаешь, что у него новый ребенок?”.

Я не поверила, но когда я спросила, он сказал мне, что это правда. Он сказал мне, что видит их раз в месяц.

“У тебя есть дети?” спросила я. “У тебя есть дети? Не один ребенок, а двое?”

Итак, со мной, очевидно, проделали какой-то номер. Я понятия не имела.

* * *

Той весной 2004 года мне пришлось вернуться на работу, чтобы отработать положенные по контракту сроки, хотя у меня не было настроения этим заниматься. Я решила, что Кевин сможет поехать со мной, и он согласился. Нам было так весело вместе в этом туре; он помогал мне отвлечься от работы, которая казалась как никогда сложной. После концертов мне не нужно было возвращаться в свой гостиничный номер в одиночестве. Когда мы летели домой, мы болтали без умолку, и я попросила его жениться на мне. Он отказался, а потом сделал предложение.

Мы вместе снимали гастрольные дневники. Изначально это был документальный фильм, как “Правда или желание” Мадонны, но он стал больше похож на коллекцию наших домашних видео, особенно после того, как я снова получила травму, и впоследствии вышел в виде реалити-шоу под названием “Бритни и Кевин: Хаотично”.

Тур “Onyx Hotel Tour” был просто грубым. Для начала, это было слишком сексуально. Джастин опозорил меня публично, так что моим опровержением на сцене было то, что я тоже немного переборщила. Но это было абсолютно ужасно. В тот момент я ненавидела это. На самом деле, я ненавидел весь этот дурацкий тур — так сильно, что молилась каждую ночь. Я говорила: “Боже, просто сделай так, чтобы моя рука сломалась. Сделай так, чтобы моя нога сломалась. Ты можешь заставить что-нибудь сломаться?” А затем, 8 июня 2004 года, когда до концертов оставалось еще два месяца, я снова упала на съемках своего клипа на “Outrageous”, получила еще одну травму колена, и мне пришлось делать операцию. Остальные даты тура были отменены. Я вспомнила, как сильно я страдала подростком, занимаясь физиотерапией для своего колена. Этот опыт был мучительным. Мне приходилось двигать ногами вверх и вниз, даже когда они причиняли мне невыразимую боль. Поэтому, когда врачи предложили мне викодин, я приняла его. Я не хотела снова испытывать такую сильную боль.

Я просто отправилась в свою квартиру на Манхэттене, легла в свою кровать принцессы, и если кто-то - друзья, семья, люди из бизнеса - хотел поговорить со мной в это время, я говорила: “Оставьте меня в покое. Нет, я не хочу ничего делать и ни с кем встречаться”. И я определенно не хотела возвращаться в тур на некоторое время, если могла этого избежать.

Отчасти я считала, что после такого изнурительного графика заслужила право самостоятельно принимать решения в своей личной жизни. Я чувствовала, что мной манипулировали, заставляя вернуться к работе после разрыва с Джастином, потому что это было все, что я знала. Турне Onyx было ошибкой. Но в моем сознании я думала, что должна просто делать то, что должна - работать.

Сейчас я понимаю, что мне следовало сесть и не торопясь пережить разрыв с Джастином, прежде чем возобновлять гастроли. Просто музыкальная индустрия слишком жесткая и неумолимая. Каждый день ты посещаешь разные города. Здесь нет постоянства. Невозможно найти спокойствие, когда ты в дороге. Когда я снимала видеоспектакль Britney Spears: Live and More! на Гавайях в 2000 году, я начала понимать, что телевидение - это очень просто. Телевидение - это роскошная часть бизнеса, а гастроли - нет.

Моя сестра тоже только что заключила огромный контракт с Nickelodeon. Я была счастлива за нее. Наблюдение за тем, как она разучивает свои роли и занимается примеркой гардероба, напомнило мне, что я бы хотела иметь работу, которая больше походила бы на уютный мир детского телевидения. Мне нравилось думать о “Клубе Микки Мауса” и вспоминать, как легко все казалось тогда.

Я думала, что Кевин даст мне стабильность, которой я так жаждала, и свободу тоже.

Мало кто радовался за нас с Кевином. Нравилось мне это или нет, но в то время я была одной из самых больших звезд в мире. Он жил более уединенной жизнью. Мне приходилось защищать наши отношения перед всеми.

Той осенью мы с Кевином поженились. В сентябре мы провели “неожиданную” церемонию, но юристам потребовалось больше времени для составления брачного контракта, поэтому юридическое мероприятие состоялось только через пару недель.

Люди снимали церемонию. На мне было платье без бретелек, а на подружках невесты - бордовые. После церемонии я переоделась в розовый свитшот с надписью MRS. FEDERLINE, а все остальные тоже надели спортивные костюмы Juicy, потому что после мы отправились в клуб, чтобы танцевать всю ночь. Теперь, когда я была замужем и подумывала о создании семьи, я решила отказаться от того, что мне казалось неправильным, например от тура Onyx. Я рассталась со своими менеджерами. Я разместила на своем сайте письмо к поклонникам, в котором сообщила им, что собираюсь взять отпуск, чтобы насладиться жизнью.

“Я действительно научилась говорить “НЕТ!”” написала я, и это было серьезно. “С этой вновь обретенной свободой люди как будто не знают, как вести себя рядом со мной… Мне жаль, что последние два года моя жизнь казалась такой, будто в ней все время что-то происходит. Наверное, потому что так оно и было! Теперь я понимаю, что они имеют в виду, когда говорят о детях-звездах. Идти и идти, идти и идти - это все, что я знала с пятнадцати лет… Пожалуйста, помните, что времена меняются, и я тоже”.

Я почувствовала такое умиротворение после того, как объявила о своем намерении наконец-то самой распоряжаться своей жизнью.

Здесь все изменится! - с воодушевлением подумала я.

И вот все изменилось.

19

Две вещи, связанные с беременностью: Я любила секс и любила еду. Обе эти вещи были совершенно потрясающими во время обеих моих беременностей.

В остальном я не могу сказать, что многое доставляло мне удовольствие. Я была такой злой. Вы не хотели слышать обо мне все эти два года. Я вообще не хотела находиться рядом почти ни с кем. Я была ненавистна. Я не хотела, чтобы кто-то, даже моя мама, приближался ко мне. Я была настоящей мамой-медведицей. Любимица Америки и самая злая женщина на свете.

Я также защищала Джейми Линн. После того как она пожаловалась мне на свою коллегу по телешоу, я явилась на съемочную площадку, чтобы поговорить с актрисой. Как я, должно быть, выглядела, сильно беременная, кричащая на девочку-подростка (и, как я позже узнала, невинную): “Ты распускаешь слухи о моей сестре?” (Той юной актрисе: мне очень жаль.)

Когда я была беременна, я хотела, чтобы все держались подальше: Отойдите! Здесь ребенок!

* * *

Правильно говорят: когда у тебя появляется ребенок, никто не может тебя подготовить. Это чудо. Вы создаете еще одно тело. Вы растете, говоря: “Этот человек беременный”. “У этого человека родился ребенок”. Но когда ты переживаешь это сам, это ошеломляет. Это был такой духовный опыт, такая невероятно сильная связь.

Моя мама всегда говорила о том, как болезненны роды. Она никогда не позволяла мне забыть, что вместе со мной прошла через многочасовые мучительные роды. Я хочу сказать, что все люди разные. Некоторым женщинам это дается легко. Я ужасно боялась рожать естественным путем. Когда врач предложил мне кесарево сечение, я испытала огромное облегчение.

Шон Престон появился на свет 14 сентября 2005 года. Сразу было видно, что он просто милый, добрый мальчик.

А через три месяца я снова забеременела. Я была в восторге от того, что у меня будет двое детей такого близкого возраста. Тем не менее, это было тяжело для моего тела, и в это время было много грусти и одиночества. Мне казалось, что многое в мире настроено против меня.

Главной опасностью, которой мне приходилось остерегаться, была агрессия папарацци.

Если я буду держаться подальше от посторонних глаз, то, конечно, в конце концов, думала я, фотографы оставят меня в покое. Но неважно, сидела ли я дома или пыталась выйти в магазин, фотографы находили меня. Каждый день и всю ночь они были там, ожидая, когда я выйду на улицу.

Никто из представителей СМИ, похоже, не понимал, что я и так была очень строга к себе. Я могла быть дикой, но в глубине души всегда угождала людям. Даже когда я была в самом плохом состоянии, мне было не все равно, что думают люди. Я выросла на Юге, где манеры очень важны. Я и по сей день, независимо от их возраста, называю мужчин “сэр”, а женщин - “мэм”. Просто на уровне вежливости было невероятно больно, когда ко мне относились с таким пренебрежением, с таким отвращением.

Все, что я делала с малышами, записывалось в хронику. Когда я уезжала от папарацци с Шоном Престоном на коленях, это воспринималось как доказательство моей профнепригодности. Папарацци загнали меня с ним в угол в магазине Malibu Country Mart - они продолжали фотографировать меня, когда я, попав в ловушку, держала его на руках и плакала.

Когда я пыталась выйти из здания и сесть в машину в Нью-Йорке, беременная Джейденом Джеймсом и с Шоном Престоном на руках, меня обступили фотографы. Мне сказали, что я должна сесть в машину с другой стороны, я сказала “О” и пробилась сквозь тысячи затворов фотокамер и крики “Бритни! Бритни!”, чтобы попасть туда.

Если вы посмотрите видео, а не только фотографии, то увидите, что, когда я несла в одной руке чашку с водой, а в другой - ребенка, мой каблук подвернулся, и я чуть не упала - но не упала. И, поймав себя, я не уронила ни воду, ни ребенка, который, кстати, остался совершенно невредим.

“Вот почему мне нужен пистолет”, - сказала я в камеру, что, вероятно, не очень понравилось. Но я была на пределе своих возможностей. Журналы, похоже, не любили ничего, кроме как печатать фотографии под заголовком “Бритни Спирс стала огромной! Посмотрите, она не накрашена!”. Как будто эти две вещи были каким-то грехом, как будто набрать вес - это что-то плохое, что я сделала лично для них, предательство. В какой момент я пообещала, что останусь семнадцатилетней до конца своих дней?

20

Когда Шон Престон был совсем маленьким, Кевин начал усиленно работать над собственной музыкой. Он хотел сделать себе имя, и я это поощряла. Он много записывался, и это было его страстью. Иногда я заходила в студию, где он работал, и она казалась мне клубом. Я чувствовал запах травы, исходящий от двери студии, еще до того, как входила туда. Он и другие ребята кайфовали, и мне казалось, что я им мешаю. Меня не приглашали на их вечеринку.

Я не выношу, когда вокруг дым от травки. Меня тошнило даже от его запаха. К тому же у меня был ребенок, и я была беременна, так что я не могла тусоваться целыми днями. Так что в основном я сидела дома. Не то чтобы это было так уж трудно. У меня был прекрасный дом - дом моей мечты. Мы нанимали потрясающего шеф-повара - слишком дорогого, чтобы часто пользоваться его услугами. Но однажды, съев что-то, приготовленное шеф-поваром, я сказала: “О Боже, это самое вкусное, что я когда-либо ела, и не мог бы ты жить с нами? Я так тебя люблю!” И я говорила серьезно - я любила его. Я была так благодарна за любую дополнительную помощь по дому.

Может, так и должно быть в супружеских парах, думала я по мере того, как мы с Кевином все больше отдалялись друг от друга. Вы по очереди позволяете друг другу быть немного эгоистами. Это его первый вкус славы для самого себя. Я должна позволить ему это.

Я подбадривала себя: он мой муж. Я должна уважать его, принимать его на более глубоком уровне, чем если бы я принимала кого-то, с кем просто встречалась. Он отец моих детей. Его поведение сейчас другое, но если оно изменилось, то может измениться и обратно. Люди говорят, что он собирается порвать со мной, пока у меня крошечные дети, как он сделал с матерью своих первых двух детей, когда они были младенцами, но это не так! То, каким он был со своей другой семьей, не станет таким, каким он будет со мной.

Пытаясь придумать все эти оправдания в своей голове, я лгала самой себе - все это время я полностью отрицала, что он уходит от меня. Я прилетела в Нью-Йорк, чтобы увидеться с ним. Он так долго не выходил на связь, что я решила, что нам нужно побыть вместе, как семья. В городе я поселилась в хорошем отеле, предвкушая встречу с мужем.

Но он не хотел меня видеть. Казалось, он хотел сделать вид, что меня не существует.

Его менеджер, который много лет работал в моей команде, тоже не хотел меня видеть. Теперь он был в команде Кевина, и, похоже, они покончили со мной.

“Черт, неужели?” - сказала я.

Все, о чем я могла думать, - это то, что я хотела подойти к Кевину настолько близко, чтобы спросить его, что происходит. Я хотела сказать: “Когда ты ушел, чтобы прийти сюда, мы обнялись. Ты поцеловал меня. Что происходит? Что случилось?”

Я подозревала, что что-то не так, что он меняется, особенно когда у него начал появляться пресс и он стал чувствовать себя как дома. Однажды он пришел домой поздно и сказал, что был на вечеринке. “Там был Джастин Тимберлейк!” - сказал он. “И Линдси Лохан тоже была!”

Думаешь, мне есть дело до твоей дурацкой вечеринки? - подумала я. Ты хоть представляешь, на скольких подобных вечеринках я побывала? Я знаю некоторых из них дольше, чем тебя. Ты знаешь, через что я прошла за годы жизни с Джастином? Нет, ты ничего этого не знаешь. Я не сказала ничего из этого, но мне хотелось сказать это и многое другое.

Кевин был просто в восторге от славы и власти. В своей жизни я не раз видела, как слава и деньги губят людей, и я видела, как это происходит с Кевином в замедленной съемке. По моему опыту, когда большинство людей, особенно мужчин, получают такое внимание, все заканчивается. Они любят это слишком сильно. И это не идет им на пользу.

Некоторые знаменитости хорошо справляются со славой. У них есть перспектива. Они получают удовольствие от того, что ими восхищаются, но не слишком сильно. Они знают, к чьему мнению прислушиваться, а чье игнорировать. Получать награды и трофеи - это круто, а в самом начале - в те первые два года, когда ты становишься знаменитостью, - это чувство невозможно объяснить. Я думаю, что некоторые люди прекрасно справляются со славой.

Я - нет. Первые два или три года у меня хорошо получалось, и это было прекрасно, но каково мое настоящее “я”? В школе я была баскетболисткой. Я не была болельщицей, я не хотела быть на виду. Я играла в мяч. Это то, что я любила.

Но известность? Тот мир не реален, друзья мои. Это. Не. Реальность. Ты идешь в ногу с этим, потому что, конечно же, это оплатит счета семьи и все остальное. Но для меня в нем отсутствовала суть настоящей жизни. Думаю, поэтому у меня появились дети.

Получение наград и вся эта слава? Мне это очень нравилось. Но для меня в этом нет ничего долговечного. Что я люблю, так это потеть на полу во время репетиций или просто играть в мяч и делать броски. Мне нравится работа. Мне нравится тренироваться. В этом больше подлинности и ценности, чем во всем остальном.

Я завидую людям, которые умеют заставить славу работать на них, потому что я прячусь от нее. Я становлюсь очень застенчивой. Например, Дженнифер Лопес с самого начала показалась мне человеком, который очень хорошо умеет быть знаменитым - потакать интересу людей к ней, но при этом знать, где провести черту. Она всегда хорошо держала себя в руках. Она всегда держалась с достоинством.

Кевин не умел делать ничего подобного. Признаюсь, у меня тоже не очень получается. Я нервный человек. С возрастом я убегаю от любого внимания, возможно, потому, что меня очень сильно обижали.

Во время той тяжелой поездки в Нью-Йорк я должна была понять, что мой брак закончен, но все еще думала, что его можно спасти. Позже Кевин перешел в другую студию, в Лас-Вегасе. И я отправилась туда, надеясь поговорить с ним.

Когда я нашла его, у него была выбрита голова. Он готовился к съемкам обложки для своего альбома. Он постоянно находился в студии. Он действительно думал, что теперь он рэпер. Благослови его сердце, потому что он действительно относился к этому так серьезно.

И вот я появилась в Вегасе с Шоном Престоном, все еще беременная Джейденом Джеймсом, полная сочувствия к ситуации Кевина. Он пытался что-то сделать для себя, а все, казалось, сомневались в нем. Я знала, каково это. Страшно выставлять себя на всеобщее обозрение. Нужно верить в себя, даже когда мир заставляет тебя сомневаться, есть ли у тебя то, что нужно. Но я также чувствовала, что он должен был чаще заходить в гости и проводить время со мной. Наша маленькая семья была моим сердцем. Я очень долго носила в себе его детей и многим пожертвовала. Я практически забросила свою карьеру. Я сделала все, чтобы наша жизнь стала возможной.

Я оставила Шона Престона в отеле с няней, а сама явилась на съемочную площадку. Мне снова сказали, что он не хочет меня видеть. С тех пор он говорит, что это неправда, что он никогда бы так не поступил. Все, что я знаю, это то, что я испытала: охранники, которые работали в моем доме, стояли у двери и не пускали меня. Казалось, что все на съемочной площадке сторонятся меня.

Я заглянула в окно и увидела кучу молодых людей, которые веселились. Съемочная площадка была превращена в ночной клуб. Кевин и другие актеры курили травку и выглядели счастливыми.

Я чувствовала себя совершенно не в своей тарелке. Некоторое время я наблюдала за происходящим, не замечая никого внутри. Затем я сказала охраннику: “Отлично”, развернулась и пошла обратно в отель.

Я была в отеле, опустошенная, когда раздался стук в дверь.

Я ответила, и это был один из старых друзей моего брата - Джейсон Травик. Он уже слышал о случившемся.

“Как дела?” - спросил он. Казалось, его искренне волновало, как я отвечу.

Когда в последний раз кто-то спрашивал меня об этом? Я задумалась.

21

Около первого дня рождения Шона Престона, 12 сентября 2006 года, появился Джейден Джеймс. Он был таким счастливым ребенком с самого рождения.

Как только я родила обоих мальчиков, я почувствовала себя такой легкой - такой легкой, словно я была птицей или перышком, словно я могла парить.

Мое тело казалось мне невероятным. Так вот каково это - снова стать тринадцатилетней? - подумала я. У меня больше не было живота.

Одна из моих подруг подошла и сказала: “Ого, ты выглядишь такой худой!”

“Ну, я была беременна два года подряд”, - ответила я.

После рождения детей я чувствовала себя совершенно другим человеком. Это сбивало с толку.

С одной стороны, я вдруг снова влезла в свою одежду. Когда я примеряла вещи, они выглядели хорошо! Снова полюбить одежду было откровением. Я подумала: “Вот дерьмо! Мое тело!”

С другой стороны, я была так счастлива, чувствуя, как эти малыши защищены внутри меня. Я немного приуныла, когда перестала оберегать их в своем теле. Они казались такими незащищенными в мире, где крутятся папарацци и таблоиды. Я хотела вернуть их обратно в себя, чтобы мир не мог до них добраться.

“Почему Бритни так стесняется камеры с Джейденом?” - гласил один из заголовков.

После рождения Джейдена мы с Кевином стали лучше скрывать детей, так что люди удивлялись, почему не было опубликовано ни одной его фотографии. Думаю, если бы кто-нибудь задумался над этим вопросом на секунду, то смог бы выдвинуть несколько предположений. Но никто не задавался этим вопросом. Они просто продолжали вести себя так, будто я обязана позволить людям, которые постоянно пытались поймать меня на том, что я выгляжу толстой, сфотографировать моих младенцев-сыновей.

После каждых родов я первым делом выглядывала в окно, чтобы подсчитать количество вражеских бойцов на парковке. Казалось, что их число просто умножалось каждый раз, когда я проверяла. Машин всегда было больше, чем казалось безопасным. Видеть столько мужчин, собравшихся, чтобы сфотографировать моих малышей, - от этого у меня кровь стыла в жилах. Поскольку на кону стояли огромные деньги за фотосъемку, их задачей было получить снимки мальчиков любой ценой.

А мои мальчики - они были такими крошечными. Моя работа заключалась в том, чтобы обеспечить их безопасность. Я беспокоилась, что мигающие огни и крики напугают их. Нам с Кевином пришлось придумывать стратегии, как укрыть их одеялами и при этом убедиться, что они могут дышать. Даже без одеяла я едва могла дышать.

В тот год мне не очень хотелось работать с прессой, но я дала одно интервью Мэтту Лауэру для программы Dateline. Он сказал, что люди задавали вопросы обо мне, в том числе: “Является ли Бритни плохой матерью?”. Он так и не сказал, кто их задает. По всей видимости, все. И он спросил меня, что, по моему мнению, нужно сделать, чтобы папарацци оставили меня в покое. Мне хотелось, чтобы он спросил их, чтобы, что бы это ни было, я могла сделать именно это.

К счастью, мой дом был надежным убежищем. У нас были проблемы в отношениях, но мы с Кевином построили потрясающий дом в Лос-Анджелесе, прямо рядом с домом Мела Гибсона. Сэнди из “Бриолина” тоже жила неподалеку. Я видела ее и кричала: “Привет, Оливия Ньютон-Джон! Как дела, Оливия Ньютон-Джон?”.

Для нас это был дом мечты. Там была горка, которая спускалась в бассейн. Там была песочница, полная игрушек, чтобы дети могли строить замки из песка. У нас был миниатюрный игровой домик со ступеньками, лестницей и миниатюрным крыльцом. И мы все время дополняли его.

Мне не нравились деревянные полы, поэтому я добавила везде мрамор - и, конечно, это должен был быть белый мрамор.

Дизайнер интерьера был категорически против. Он сказал: “Мраморные полы очень скользкие и жесткие, если вы упадете”.

“Я хочу мрамор!” кричала я. “Мне нужен мрамор”.

Это был мой дом и мое гнездо. Он был чертовски красив. Но, думаю, тогда я поняла, что стала странной.

У меня было двое детей. Мои гормоны были на пределе. Я была злее черта и такой властной. Для меня было очень важно иметь детей. Пытаясь сделать наш дом идеальным, я перегнула палку. Сейчас я оглядываюсь назад и думаю: Боже, это было плохо. Простите меня, подрядчики. Думаю, я слишком сильно переживала.

Я пригласила художника и нарисовала фрески в комнатах мальчиков: фантастические картины с маленькими мальчиками на Луне. Я просто выложилась по полной.

Это была моя мечта - иметь детей и растить их в самой уютной обстановке, которую я только могла создать. Для меня они были идеальными, прекрасными, всем, о чем я когда-либо мечтала. Я хотела подарить им весь мир - всю Солнечную систему.

Я начала подозревать, что немного перестраховываюсь, когда первые два месяца не позволяла маме держать Джейдена на руках. Даже после этого я давала ей подержать его пять минут, и все. Мне нужно было, чтобы он снова оказался у меня на руках. Это слишком. Теперь я это понимаю. Я не должна была быть такой контролирующей.

Опять же, я думаю, что то, что произошло, когда я впервые увидела их после их рождения, было похоже на то, что случилось со мной после разрыва с Джастином: это было как с Бенджамином Баттоном. Я постарела назад. Честно говоря, как новоиспеченная мать, это было так, как будто какая-то часть меня стала ребенком. Одна часть меня была очень требовательной взрослой женщиной, кричащей о белом мраморе, в то время как другая часть меня внезапно стала очень похожей на ребенка.

Дети очень полезны в одном смысле. Они заставляют вас меньше осуждать. Вот они, такие невинные и такие зависимые от вас. Вы понимаете, что каждый когда-то был ребенком, таким хрупким и беспомощным. С другой стороны, для меня рождение детей было психологически очень сложным. Так было, когда родилась Джейми Линн. Я так любила ее и так сопереживала, что странным образом стала ею. Когда ей было три года, какая-то часть меня тоже стала трехлетней.

Я слышала, что такое иногда случается с родителями - особенно если у вас есть травмы из детства. Когда ваши дети достигают того возраста, в котором вы были, когда переживали что-то тяжелое, вы переживаете это эмоционально.

К сожалению, в те времена не было таких разговоров о психическом здоровье, как сейчас. Я надеюсь, что все читающие это новоиспеченные мамы, которым сейчас нелегко, обратятся за помощью как можно раньше и направят свои чувства на что-то более целебное, чем белые мраморные полы. Потому что теперь я знаю, что у меня были практически все симптомы перинатальной депрессии: грусть, тревога, усталость. Когда дети родились, я добавила к этому свою растерянность и одержимость безопасностью малышей, которая усиливалась тем больше, чем больше внимания уделяли нам СМИ. Быть новоиспеченной мамой и так непросто, а еще и пытаться делать все под микроскопом.

Когда Кевин так часто уезжал, никто не мог видеть, как я теряю контроль - кроме всех папарацци в Америке.

22

Первые несколько месяцев после возвращения Джейдена домой прошли как в тумане. Я завела собаку. Фелиция то появлялась, то исчезала из моей жизни.

Когда я была беременна Джейденом, я покрасила волосы в черный цвет. Пытаясь снова стать блондинкой, я сделала их фиолетовыми. Пришлось идти в салон красоты, чтобы мне полностью сняли краску и сделали их реалистичного оттенка коричневого. Потребовалась целая вечность, чтобы добиться нужного результата. Почти все в моей жизни было похоже на это. Мягко говоря, в ней было много хаоса: разрыв с Джеем и отъезд в грубый тур Onyx, брак с человеком, которого никто не считал подходящей парой, а затем попытки быть хорошей матерью в браке, который рушился в реальном времени.

И все же в студии я всегда чувствовала себя такой счастливой и творческой. Записывая альбом для Blackout, я чувствовала такую свободу. Работая с потрясающими продюсерами, я могла играть. Продюсер по имени Нейт Хиллс, который записывался под именем Danja, был больше склонен к танцам и EDM, чем к поп-музыке; он познакомил меня с новыми звуками, и я смогла по-разному раскрыть свой голос.

Мне нравилось, что никто не перегибал палку и что я могла сказать, что мне нравится, а что нет. Я точно знала, чего хочу, и мне нравилось многое из того, что мне предлагали. Приходить в студию, слышать эти невероятные звуки и накладывать на них вокал было очень весело. Несмотря на мою репутацию в то время, я была сосредоточена и с удовольствием работала, когда приходила в студию. А вот то, что происходило за пределами студии, меня очень расстраивало.

Папарацци были похожи на армию зомби, которые пытались проникнуть внутрь каждую секунду. Они пытались вскарабкаться по стенам и сделать снимки через окна. Пытаясь войти в здание и выйти из него, ты чувствовала себя частью военной операции. Это было ужасно.

Мой представитель A&R Тереза ЛаБарбера Уайтс, которая тоже была матерью, сделала все возможное, чтобы помочь. Она поставила детские качели в одной из наших студий, что показалось мне очень милым жестом.

Альбом стал своего рода боевым кличем. После многих лет скрупулезности, попыток угодить маме и папе пришло время сказать: “Пошли вы”. Я перестала заниматься бизнесом так, как делала это раньше. Я начала сама снимать видео на улице. Я ходила в бары с другом, а друг просто брал с собой камеру, и так мы снимали “Gimme More”.

Чтобы было понятно, я не говорю, что горжусь этим. “Gimme More” - это, безусловно, худшее видео, которое я когда-либо снимала в своей жизни. Оно мне совсем не нравится - такое безвкусное. Выглядит так, будто мы потратили на съемки всего три тысячи долларов. И все же, несмотря на то, что оно было плохим, оно работало на то, что было. И чем больше я начинала делать сама, тем больше интересных людей замечали меня и хотели со мной работать. Я случайно находила очень хороших людей, просто благодаря рекомендациям.

Blackout был одним из самых легких и приятных альбомов, которые я когда-либо делала. Он сложился очень быстро. Я приходила в студию, проводила там тридцать минут и уходила. Это было не специально — все должно было быть быстро. Если я оставалась на одном месте слишком долго, папарацци снаружи размножались, словно я была загнанным в угол Пакманом, за которым гнались призраки. Мой механизм выживания заключался в том, чтобы входить и выходить из студий как можно быстрее.

Когда я записывала “Hot as Ice”, я вошла в студию, а в комнате со мной сидели шесть огромных парней. Это был, наверное, один из самых душевных моментов в моей жизни - когда все эти парни молча слушали, как я пою. Мой голос поднялся так высоко, как никогда раньше. Я спела ее два раза и ушла. Мне даже не пришлось стараться.

* * *

Если при создании Blackout я чувствовала себя хорошо, то жизнь по-прежнему рвалась на меня со всех сторон. От одной минуты до другой все было таким экстремальным. Мне нужно было иметь больше самоуважения и ценить себя, чем я могла себе представить тогда. И все же, несмотря на то, что это было очень тяжелое время практически во всех других отношениях, в художественном плане оно было великолепным. Что-то в том, где я находилась, сделало меня лучшим артистом.

При создании альбома Blackout я чувствовала захватывающий прилив сил. Мне удалось поработать в лучших студиях. Это было дикое время.

* * *

К сожалению, когда в семье все плохо, это берет верх и заставляет все хорошее, что есть на другой стороне, ощущаться не так хорошо. Я скорблю о том, как неприятно складывались мои семейные отношения, но я по-прежнему горжусь этим альбомом. Многие артисты говорили, что он повлиял на них, и я часто слышу от поклонников, что он их любимый.

Тем временем о Кевине много писали, и можно было подумать, что он только что сделал большой слэм в Мировой серии. Я больше не знала, кто он такой. Затем его попросили сняться в рекламе Super Bowl для Nationwide. Неважно, что в рекламе он смеялся над собой - играл работника фастфуда, мечтающего стать звездой. После того как он получил это предложение, я практически не видела его. Казалось, он был слишком хорош, чтобы даже разговаривать со мной. Всем остальным он говорил, что быть отцом - это все для него, лучшее, что есть в его жизни. Вы бы этого не узнали. Потому что печальная правда заключалась в том, что он часто отсутствовал.

23

Когда я выходила замуж за Кевина, я говорила об этом от всего сердца. Если вы посмотрите в мои глаза на свадебных фотографиях, то увидите это: я была так влюблена и так готова к началу нового этапа своей жизни. Я хотела детей от этого человека. Я хотела уютный дом. Я хотела состариться вместе с ним.

Мой адвокат сказал мне, что если я не подам на развод, то это сделает Кевин. Из этого я поняла, что Кевин хотел подать на развод, но чувствовала себя виноватой. Он знал, что если я подам на развод, он будет выглядеть лучше на публике. Мой адвокат сказал мне, что Кевин подаст на развод, несмотря ни на что. Меня убедили, что будет лучше, если я сделаю это первой, чтобы меня не унизили.

Я не хотела быть опозоренной, поэтому в начале ноября 2006 года, когда Джейдену было почти два месяца, я подала документы. Мы с Кевином оба просили о полной опеке над мальчиками. Я не понимала, что Кевин будет настаивать на том, чтобы я оплачивала его юридические счета. А поскольку с юридической точки зрения развод был инициирован мной, в прессе на меня возложат ответственность за то, что я разбила свою молодую семью.

Внимание прессы было сумасшедшим. Возможно, это пошло на пользу альбому Кевина, который вышел за неделю до того, как мы объявили о разводе, но меня очерняли. Некоторые люди пытались поддержать меня, но в прессе они часто делали это, проявляя жестокость по отношению к Кевину, что на самом деле было не так уж полезно.

Позже в том же месяце я выступала на церемонии American Music Awards. Пока я ждала выхода на сцену, Джимми Киммел выступил с монологом и сценкой о Кевине, которого он назвал “первым в мире чудом, не попавшим в цель”. Они запеленали муляж в ящик, погрузили его на грузовик и сбросили в океан.

Но это был отец двух моих сыновей. Жестокость по отношению к нему меня насторожила. Вся аудитория смеялась. Я не знала, что это произойдет, и это застало меня врасплох. Я вышла на сцену и отдала награду Мэри Джей Блайдж, но после этого вернулась за кулисы и попыталась дать понять, что меня застали врасплох и мне это не понравилось. Я также не думала, что в разгар борьбы за опекунство такое отношение к моему бывшему мужу пойдет мне на пользу.

Казалось, все были в восторге от новости о нашем разводе - все, кроме меня. Мне не хотелось праздновать.

* * *

Оглядываясь назад, я думаю, что и Джастин, и Кевин были очень умны. Они знали, что делают, а я на это велась.

В этом и заключается вся фишка этой индустрии. Я никогда не знала, как играть в эту игру. Я не знала, как преподнести себя на любом уровне. Я плохо одевалась - да я и сейчас плохо одеваюсь, и я это признаю. И я работаю над этим. Я стараюсь. Но как бы я ни признавала свои недостатки, в конечном итоге я знаю, что я хороший человек. Теперь я понимаю, что нужно быть достаточно умным, достаточно порочным, достаточно обдуманным, чтобы играть в эту игру, но я ее не знала. Я была по-настоящему невинна - просто не знала. Я была молодой матерью-одиночкой с двумя маленькими мальчиками, и у меня не было времени поправить волосы перед выходом в море фотографов.

Я была молода и совершила много ошибок. Но я скажу следующее: Я не была манипулятором. Я просто была глупой.

Это одна вещь, которую Джастин и Кевин испортили во мне. Раньше я доверяла людям. Но после разрыва с Джастином и развода я больше никогда не доверяла людям.

24

Одной из тех, кто был добр ко мне, когда я действительно нуждалась в доброте, была Пэрис Хилтон. Многие в Америке считали ее тусовщицей, но я находила ее элегантной - как она позировала на красных дорожках и всегда поднимала бровь, когда кто-то грубо отзывался о ней.

Она видела, что у меня есть дети и что я страдаю от разрыва, и, думаю, ей стало меня жаль. Она приходила ко мне домой и так много мне помогала. Она была так добра ко мне. Если не считать той ночи в Вегасе с Джейсоном Травиком, мне казалось, что никто не был так мил со мной уже целую вечность. Мы начали общаться. Впервые за долгое время она побудила меня попытаться повеселиться.

С Пэрис я прошла через этап вечеринок. Но давайте начистоту: он никогда не был таким диким, как его преподносит пресса. Было время, когда я вообще никуда не выходила. И наконец, когда, оставив детей дома под присмотром опытных нянь, я все же уходила из дома на несколько часов, задерживалась допоздна и пила, как любая другая двадцатилетняя девушка, я слышала только то, что я самая плохая мать на свете и ужасный человек. Таблоиды пестрели обвинениями: Она шлюха! Она принимает наркотики!

У меня никогда не было проблем с алкоголем. Я любила выпить, но это никогда не выходило из-под контроля. Хотите знать, какой наркотик я предпочитала? Единственное, что я действительно делала, кроме выпивки? Аддерол, амфетамин, который дают детям для лечения СДВГ. Да, от “Аддерола” я получала кайф, но гораздо больше меня привлекало то, что он давал мне возможность на несколько часов избавиться от депрессии. Это был единственный антидепрессант, который мне помог, и я действительно чувствовала, что нуждаюсь в нем.

Меня никогда не интересовали тяжелые наркотики. Я видела множество людей в музыкальном мире, которые занимались всем этим, но это было не для меня. Там, где я выросла, мы больше всего пили пиво; и по сей день я не люблю пить дорогое вино, потому что оно обжигает мне горло. И я никогда не любила траву, за исключением того случая в Нью-Йорке, когда я сломала каблук. Если я просто получаю контактный кайф от ее присутствия, то чувствую себя медлительной и тупой. Я ненавижу это.

Знаете, что мы с Пэрис сделали в ту якобы сумасшедшую ночь, о которой все так шумели, когда мы пошли на свидание с Линдси Лохан? Мы напились. Вот и все!

Мы жили в домике на пляже, моя мама присматривала за детьми, и я пошла с Пэрис гулять. Мы были навеселе, пили и глупили. Мне было приятно быть с друзьями и отрываться. В этом не было ничего такого, что могло бы показаться неправильным.

В конце одной ночи я вошла в пляжный домик, счастливая от своего приключения и все еще немного пьяная.

Моя мать ждала меня. Когда я вошла, она накричала на меня, и мы сильно поругались.

Она сказала, что это из-за того, что я напилась.

Она не ошиблась. Я была абсолютно пьяна. Но это не было нарушением какого-то кардинального правила в нашей семье. И в тот вечер я попросила ее посидеть с ребенком, чтобы я могла ответственно подойти к делу и не видеть детей в нетрезвом состоянии.

Обида, которую я испытывала, убила мое сердце. Я стояла и думала: “Ладно. Похоже, мне запрещено веселиться”.

Моя мама всегда заставляла меня чувствовать себя плохой или виноватой в чем-то, хотя я так старалась быть хорошей. Моя семья всегда так поступала - относилась ко мне, как к плохой. Эта ссора стала поворотным моментом в моих отношениях с мамой. Я не могла вернуться к прежним отношениям. Мы пытались, но ничего не вышло.

Сколько бы поклонников у меня ни было, родители никогда не считали, что я многого стою. Как можно было так относиться к своему ребенку, когда она переживала развод, когда она была одинока и потеряна?

Не проявлять милосердия к человеку в трудную минуту просто некрасиво, особенно когда ты не можешь взять столько же, сколько отдаешь. Когда я начала высказываться и немного критиковать их — видит Бог, они были далеки от совершенства — им это не очень понравилось. Но они по-прежнему имели надо мной огромную эмоциональную власть.

25

Все, что все говорят о том, как быть родителем, было правдой для меня. Мои мальчики наполнили мою жизнь смыслом. Я была потрясена тем, сколько чистой и мгновенной любви я испытывала к этим крошечным созданиям.

И все же стать матерью, находясь под таким сильным давлением дома и в мире, оказалось намного, намного сложнее, чем я ожидала.

Оторванная от своих друзей, я начала чувствовать себя странно. Я знаю, что в такие моменты нужно сосредоточиться только на том, чтобы быть матерью, но мне было трудно каждый день садиться и играть с ними, ставить материнство на первое место. Я чувствовала себя такой растерянной. Все, что я знала всю свою жизнь, - это то, что меня разоблачали на каждом уровне. Я не знала, куда идти и что делать. Должна ли я была вернуться домой в Луизиану, купить дом, обнесенный стеной, и спрятаться?

Сейчас я понимаю, но тогда не могла понять, что у меня отняли все составляющие нормальной жизни - возможность появляться на публике, не становясь главной сенсацией, совершать обычные ошибки, будучи молодой матерью двоих детей, чувствовать, что я могу доверять окружающим меня людям. У меня не было свободы и в то же время безопасности. В то же время я страдала, как я теперь знаю, от тяжелой послеродовой депрессии. Признаюсь, я чувствовала, что не смогу жить, если все не наладится.

Все остальные люди занимались своими делами, а за мной наблюдали со всех сторон. Джастин и Кевин могли заниматься сексом и курить траву сколько угодно, и никто не сказал им ни слова. Я вернулась домой после ночи в клубе, и моя собственная мать набросилась на меня. Из-за этого я боялась что-либо делать. Из-за семьи я чувствовала себя парализованной.

Я тяготела к любому, кто мог вмешаться и выступить в роли буфера между мной и ними, особенно к тем, кто мог пригласить меня на вечеринку и временно отвлечь от слежки, под которой я находилась. Не все из этих людей были хороши в долгосрочной перспективе, но в то время я отчаянно нуждалась в любом, кто, казалось, хотел хоть как-то помочь мне и был способен держать моих родителей на расстоянии.

* * *

Добиваясь полной опеки, Кевин пытался убедить всех, что я совершенно не контролирую себя. Он начал говорить, что я не должна больше иметь своих детей - вообще.

Когда он это сказал, я помню, как подумала: “Конечно, это шутка. Это просто для таблоидов”. Когда читаешь о ссорах женатых знаменитостей, никогда не знаешь, что из этого правда. Я всегда предполагаю, что многое из того, что вы слышите, - это истории, которые подаются в газеты как часть какой-то уловки, чтобы получить преимущество в борьбе за опекунство. Поэтому я все время ждала, что он вернет мне мальчиков после того, как заберет их. Он не только не вернул их мне, но и не позволял видеться с ними неделями напролет.

* * *

В январе 2007 года моя тетя Сандра умерла после долгой и жестокой борьбы с раком яичников. Она была мне как вторая мама. На похоронах у могилы тети Сандры я плакала сильнее, чем когда-либо.

Работа казалась мне немыслимой. В это время мне позвонил популярный режиссер и рассказал о проекте, над которым он работал. “У меня есть для тебя роль”, - сказал он. “Это очень мрачная роль”.

Я отказалась, потому что думала, что это не будет эмоционально здоровым для меня. Но мне интересно, что, просто зная об этой роли, я подсознательно прокручивала ее в голове - представляла, каково это - быть ею.

Внутри меня долгое время царила тьма. Внешне же я старалась выглядеть так, как хотели люди, вести себя так, как они хотели - постоянно быть милой и красивой. Но к этому моменту фанера была настолько стерта, что ничего не осталось. Я была как оголенный нерв.

* * *

В феврале, не видя мальчиков неделями, совершенно обезумев от горя, я пошла просить о встрече с ними. Кевин не пустил меня. Я умоляла его. Джейдену Джеймсу было пять месяцев, а Шону Престону - семнадцать. Я представляла, как они не знают, где их мать, и удивляются, почему она не хочет быть с ними. Мне хотелось взять таран, чтобы добраться до них. Я не знала, что делать.

Папарацци наблюдали за всем этим. Я не могу описать то унижение, которое я испытывала. Я была загнана в угол. За мной, как всегда, гонялись эти люди, ожидая, что я сделаю что-то, что они смогут сфотографировать.

И вот в тот вечер я дала им материал.

Я пошла в парикмахерскую, взяла машинку для стрижки и сбрила все волосы.

Все сочли это забавным. Посмотрите, какая она сумасшедшая! Даже мои родители смущались меня. Но никто, похоже, не понимал, что я просто сошла с ума от горя. У меня отняли детей.

С обритой головой меня боялись все, даже мама. Никто больше не хотел со мной разговаривать, потому что я была слишком уродливой.

Мои длинные волосы нравились людям - я это знала. Я знала, что многие парни считают длинные волосы сексуальными.

Побриться налысо было способом сказать миру: Пошел ты. Вы хотите, чтобы я была красивой для вас? Да пошел ты. Хотите, чтобы я была хорошей для вас? Пошел ты. Хочешь, чтобы я была девушкой твоей мечты? Пошел ты. Долгие годы я была хорошей девочкой. Я вежливо улыбалась, когда ведущие телешоу косились на мою грудь, когда американские родители говорили, что я гублю их детей, надевая топик, когда руководители снисходительно похлопывали меня по руке и сомневались в моем выборе карьеры, хотя я продала миллионы пластинок, пока моя семья вела себя так, будто я зло. И я устала от этого.

В конце концов, мне было все равно. Все, чего я хотела, - это видеть своих мальчиков. Меня тошнило при мысли о часах, днях, неделях, которые я пропустила с ними. Самыми особенными моментами в моей жизни был сон с моими детьми. Это самое близкое, что я когда-либо чувствовала к Богу - дремать с моими драгоценными малышами, вдыхать запах их волос, держать их крошечные ручки.

* * *

Я невероятно разозлилась. Думаю, многие другие женщины понимают это. Одна моя подруга однажды сказала: “Если бы кто-то забрал у меня ребенка, я бы сделала гораздо больше, чем просто подстриглась. Я бы сожгла город дотла”.

26

В те недели, проведенные без детей, я снова и снова срывалась. Я даже не знала, как позаботиться о себе. Из-за развода мне пришлось съехать из дома, который я любила, и я жила в случайном коттедже в английском стиле в Беверли-Хиллз. Папарацци теперь кружили вокруг меня с особым нетерпением, как акулы, когда в воде появляется кровь.

Когда я впервые побрила голову, это было почти религиозное чувство. Я жила на уровне чистого бытия.

Когда я захотела выйти в свет, я купила семь париков, все короткие. Но если я не могла видеть своих сыновей, я не хотел видеть никого.

* * *

Через несколько дней после того, как я побрилась налысо, моя кузина Алли отвезла меня к Кевину. По крайней мере, я думала, что на этот раз не будет папарацци, чтобы увидеть это. Но, видимо, кто-то предупредил одного из фотографов, и тот позвонил своему приятелю.

Когда мы остановились на заправке, они пришли за мной. Они делали снимки со вспышкой на огромную камеру и снимали меня на видео через окно, пока я сидела с разбитым сердцем на пассажирском сиденье и ждала возвращения Алли. Один из них задавал вопросы: “Как дела? У тебя все хорошо? Я беспокоюсь о тебе”.

Мы поехали к Кевину. Два папарацци следовали за нами, делая снимки, в то время как мне снова было отказано во въезде к Кевину. Развернули, когда я пыталась увидеть своих собственных детей.

После того как мы уехали, Алли остановилась, чтобы мы могли решить, что делать дальше. Видеограф снова стоял у моего окна.

“Все, что я собираюсь сделать, Бритни, - все, что я собираюсь сделать, - это задать тебе несколько вопросов”, - сказал один из них со злобным выражением лица. Он не спрашивал, можно ли. Он говорил мне, что собирается со мной сделать. “А потом я оставлю тебя в покое”.

Алли стала умолять мужчин уйти. “Пожалуйста, ребята. Не надо, ребята. Пожалуйста, пожалуйста…”

Она была так вежлива и умоляла их, словно просила пощадить наши жизни, что, в общем-то, так и было.

Но они не останавливались. Я закричала.

Им нравилось, когда я реагировала. Один парень не уходил, пока не получил то, что хотел. Он продолжал ухмыляться, задавал мне одни и те же ужасные вопросы, снова и снова пытаясь заставить меня отреагировать. В его голосе было столько уродства, столько отсутствия человечности.

Это был один из худших моментов в моей жизни, а он продолжал преследовать меня. Неужели он не может относиться ко мне по-человечески? Неужели он не может отступить? Но он не отступал. Он просто продолжал наступать. Он снова и снова спрашивал меня, как я себя чувствую, когда не могу видеть своих детей. Он улыбался.

Наконец я сорвалась.

Я схватила единственное, что было под рукой, - зеленый зонтик - и выскочила из машины. Я не собиралась его бить, потому что даже в худшем состоянии я не такой человек. Я ударила ближайший предмет, которым оказалась его машина.

Жалко, правда. Зонтик. Зонтом даже нельзя причинить никакого вреда. Это был отчаянный поступок отчаявшегося человека.

Мне было так стыдно за свой поступок, что я отправила фотоагентству записку с извинениями, в которой упомянула, что я была в претендентах на роль в мрачном фильме, что было правдой, и что я была не совсем в себе, что тоже было правдой.

Позже этот папараццо скажет в интервью для документального фильма обо мне: “Это был не лучший вечер для нее… Но это был хороший вечер для нас - потому что мы получили денежный кадр”.

* * *

Теперь мой муж, Хесам, говорит мне, что бритье головы для красивых девушек - обычное дело. По его словам, это вибрация - выбор не играть в представления об общепринятой красоте. Он пытается успокоить меня, потому что ему неприятно, что это до сих пор причиняет мне боль”.

27

Мне казалось, что я живу на краю пропасти.

Через некоторое время после того, как я побрилась налысо, я отправилась в квартиру Брайана в Лос-Анджелесе. С ним были две подружки из его прошлого в Миссисипи - моя мама тоже была там. Казалось, мама даже не смотрела на меня, потому что теперь я была некрасивой. Это доказывало, что мир заботится только о твоей внешности, даже если ты страдаешь и находишься на самом дне.

Той зимой мне сказали, что мне помогут вернуть опекунство, если я пройду курс реабилитации. И вот, хотя я чувствовала, что у меня скорее проблемы с яростью и горем, чем с наркоманией, я поехала. Когда я приехала, мой отец был там. Он сел напротив меня - между нами было три столика для пикника. Он сказал: “Ты позорище”.

Сейчас я оглядываюсь назад и думаю: почему я не позвонила Большому Робу, чтобы он помог мне? Мне и так было стыдно и неловко, а тут еще отец сказал, что я позорище. Это было определение “бить мертвую лошадь”. Он обращался со мной как с собакой, уродливой собакой. У меня никого не было. Я была так одинока. Думаю, одним из положительных моментов реабилитации было то, что я начала процесс исцеления. Я была полна решимости извлечь лучшее из мрачной ситуации.

Когда я вышла, мне удалось получить временную опеку над детьми пятьдесят на пятьдесят благодаря отличному адвокату, который помог мне. Но борьба с Кевином продолжала бушевать и пожирала меня заживо.

* * *

Blackout - вещь, которой я больше всего горжусь за всю свою карьеру, - вышел как раз на Хэллоуин в 2007 году. Я должна была исполнить песню “Gimme More” на VMAs, чтобы помочь ее продвижению. Я не хотела, но моя команда давила на меня, чтобы я вышла и показала всему миру, что я в порядке.

Единственная проблема с этим планом: я не была в порядке.

За кулисами VMA в тот вечер все шло не так, как надо. Возникли проблемы с моим костюмом и с моими накладными волосами. Я не выспалась накануне. У меня кружилась голова. Прошло меньше года с тех пор, как я родила второго ребенка за два года, но все вели себя так, словно отсутствие у меня пресса было оскорбительным. Я не могла поверить, что мне придется выходить на сцену с такими ощущениями.

За кулисами я столкнулась с Джастином. Давненько я его не видела. В его мире все шло прекрасно. Он был на вершине своей игры во всех отношениях, и у него было много задора. У меня начался приступ паники. Я недостаточно отрепетировала. Мне не нравилось, как я выгляжу. Я знала, что все будет плохо.

Я вышла на сцену и сделала все, что могла в тот момент, что - да, конечно - было далеко от того, что я делала в другие моменты. Во время выступления я видела себя на видео во всем зале; это было все равно что смотреть на себя в зеркало.

Я не собираюсь защищать это выступление или говорить, что оно было хорошим, но я скажу, что у всех нас, как у исполнителей, бывают плохие дни. Обычно они не имеют таких экстремальных последствий.

Также обычно не бывает худших дней в жизни в том же месте и в то же время, когда у вашего бывшего был один из лучших.

Джастин скользил по подиуму во время своего выступления. Он флиртовал с девушками в зале, в том числе с одной, которая повернулась и выгнула спину дугой, покачивая грудью, когда он пел ей. Затем он разделил сцену с Нелли Фуртадо и Тимбалэндом - так весело, так свободно, так легко.

Позже в тот вечер на сцену вышла комедиантка Сара Сильверман, чтобы поджарить меня. Она сказала, что в свои двадцать пять лет я уже сделала все, что стоило бы сделать в своей жизни. Она назвала двух моих малышей “самыми очаровательными ошибками, которые вы когда-либо видели”. Впрочем, я услышала это только позже. В то время я была за кулисами и истерически рыдала.

В последующие дни и недели газеты высмеивали мое тело и мое выступление. Доктор Фил назвал это крушением поезда.

Единственной публикацией Blackout стало радиоинтервью с Райаном Сикрестом в прямом эфире, когда альбом вышел в октябре 2007 года. В интервью, которое должно было быть посвящено альбому, Райан Сикрест задал мне такие вопросы, как “Как вы реагируете на тех, кто критикует вас как маму?”, “Чувствуете ли вы, что делаете все возможное для своих детей?” и “Как часто вы будете видеться с ними?”.

Казалось, люди хотели говорить только об этом: о том, хорошая я мать или нет. А не о том, как я создала такой сильный альбом, держа на бедрах двух малышей и будучи преследуемой десятками опасных мужчин каждый день.

Моя команда менеджеров уволилась. Телохранитель пришел в суд с Глорией Оллред в качестве свидетеля по делу об опеке. Он сказал, что я принимаю наркотики; его не стали допрашивать.

Назначенный судом тренер по воспитанию детей сказала, что я люблю своих детей и что мы были явно связаны друг с другом. Она также сказала, что в моем доме не было ничего такого, что можно было бы назвать жестоким обращением.

Но эта часть не попала в заголовки газет.

28

Однажды в начале января 2008 года мальчики были у меня, и в конце визита за ними пришел охранник, который раньше работал на меня, а теперь работал на Кевина.

Сначала он посадил Престона в машину. Когда он пришел за Джейденом, меня осенила мысль: возможно, я больше никогда не увижу своих мальчиков. Учитывая то, как развивались события в моем деле об опеке, мне стало страшно, что я больше не получу детей, если отдам их обратно.

Я побежала в ванную с Джейденом и заперла дверь - я просто не могла его отпустить. Я не хотела, чтобы кто-то забрал моего ребенка. Там была подруга, которая подошла к двери ванной и сказала, что охранник будет ждать. Я обняла Джейдена и так сильно плакала. Но никто не давал мне дополнительного времени. Не успела я осознать, что происходит, как в дверь ванной ворвались спецназовцы в черных костюмах, словно я кому-то причинила вред. Единственное, в чем я была виновата, так это в том, что отчаянно хотела оставить своих детей еще на несколько часов и получить хоть какую-то уверенность в том, что не потеряю их навсегда. Я посмотрела на подругу и просто сказала: “Но ты же сказала, что он подождет…”

Забрав у меня Джейдена, они переложили меня на каталку и отвезли в больницу.

В больнице меня отпустили до окончания семидесятидвухчасового перерыва. Но ущерб уже был нанесен. Не помогало и то, что папарацци все сильнее преследовали меня.

Состоялось новое слушание по делу об опеке, и мне сказали, что теперь - поскольку я так боялась потерять детей, что запаниковала, - мне будет позволено видеться с ними еще реже.

Я чувствовала, что меня никто не прикрывает. Даже моей семье, казалось, было все равно. Как-то раз во время каникул я узнала о беременности своей шестнадцатилетней сестры из эксклюзивного сообщения в таблоиде. Семья скрывала это от меня. Это было примерно в то время, когда Джейми Линн почти подала на эмансипацию от наших родителей. Среди прочего она обвинила их в том, что они отобрали у нее мобильный телефон. В итоге ей пришлось общаться с внешним миром через телефоны, которые она держала в секрете.

Теперь я понимаю, что если у кого-то не все в порядке - а у меня было действительно не все в порядке, - это время, когда нужно прийти к этому человеку и обнять его. Кевин забрал у меня мой мир. Он выбил из меня дух. А моя семья не обнимала меня.

Я начала подозревать, что они втайне радуются тому, что я переживаю худшее время в своей жизни. Но, конечно, этого не могло быть, верно? Наверняка у меня паранойя.

Ведь так?

29

В Лос-Анджелесе круглый год тепло и солнечно. Проезжая по городу, иногда трудно вспомнить, какое сейчас время года. Куда бы вы ни посмотрели, люди надевают солнцезащитные очки и пьют холодные напитки из соломинок, улыбаясь и смеясь под чистым голубым небом. Но в январе 2008 года зима действительно ощущалась как зима, даже в Калифорнии, потому что я чувствовала себя одинокой и холодной и попала в больницу.

Возможно, мне не стоит признаваться в этом, но я была в аду на колесах. Я принимала много аддерола.

Я была ужасна, и я признаю, что поступала неправильно. Я была так зла из-за того, что случилось с Кевином. Я так старалась с ним. Я отдавала все свои силы.

А он отвернулся от меня.

Я начала встречаться с фотографом. Я была полностью влюблена в него. Он был папарацци, и я понимала, что люди думают, что он замышляет недоброе, но все, что я видела в то время, это то, что он вел себя по-рыцарски и помогал мне, когда другие становились слишком агрессивными.

В те времена, если мне что-то не нравилось, я обязательно говорила об этом. И я бы не раздумывала. (Если бы меня ударили по лицу в Вегасе - как это случилось со мной в июле 2023 года, - я бы стопроцентно ударила человека в ответ).

Я была бесстрашна.

Нас постоянно преследовали папарацци. Погони были просто безумными - иногда агрессивными, а иногда и игривыми. Многие из них пытались выставить меня в плохом свете, чтобы сделать денежный снимок и показать: “О, она потерялась и сейчас выглядит сумасшедшей”. Но иногда они хотели, чтобы я выглядела хорошо.

Однажды за нами с фотографом была погоня, и это был один из тех моментов, которые я никогда не забуду. Мы ехали быстро, рядом с краем обрыва, и я не знаю почему, но я решила сделать поворот на 360, прямо на краю. Честно говоря, я даже не знала, что могу сделать 360 - это было совершенно не по мне, так что я думаю, что это был Бог. Но я выкрутилась; задние колеса машины остановились, казалось, на самом краю, и если бы колеса повернулись еще три раза, мы бы просто сорвались с обрыва.

Я посмотрела на него, он - на меня.

“Мы могли бы просто умереть”, - сказала я.

Я чувствовала себя такой живой.

Как родители, мы всегда говорим своим детям: “Будьте осторожны. Не делай этого, не делай того”. Но хотя безопасность - это самое главное, я также считаю, что важно пробуждаться и бросать вызов самим себе, чтобы почувствовать себя раскрепощенными, бесстрашными и испытать все, что может предложить мир.

* * *

Тогда я не знала, что фотограф был женат; я не догадывалась, что по сути являюсь его любовницей. Я узнала об этом только после того, как мы расстались. Я просто думала, что с ним очень весело, и наше время вместе было невероятно жарким. Он был на десять лет старше меня.

Куда бы я ни пошла - а какое-то время я часто выходила в свет, - везде были папарацци. И все же, несмотря на все сообщения о том, что я вышла из-под контроля, я не знаю, что я когда-либо выходила из-под контроля в такой степени, чтобы оправдать то, что произошло дальше. Правда в том, что мне было грустно, очень грустно, я скучала по своим детям, когда они были с Кевином.

Фотограф помог мне справиться с депрессией. Я жаждала внимания, и он давал мне то внимание, в котором я нуждалась. Это были просто похотливые отношения. Моей семье он не нравился, но и мне многое в них не нравилось.

Фотограф поощрял меня бунтовать. Он позволил мне разгуляться и все равно любил меня за это. Он любил меня безоговорочно. Это не было похоже на то, как моя мама кричит на меня за тусовки. Он говорил: “Девочка, иди, у тебя все получится, делай, что хочешь!” Он не был похож на моего отца, который ставил невозможные условия для своей любви.

И вот, заручившись поддержкой фотографа, я на сто процентов сделала то, что хотела. И это было радикально - быть настолько дикой. Быть настолько далекой от того, какой меня все хотели видеть.

Я говорила так, будто сошла с ума. Я была такой громкой - везде, куда бы я ни пошла, даже в ресторанах. Люди шли со мной ужинать, а я ложилась на стол. Это был способ сказать “Пошел ты!” любому человеку, который попадался мне на пути.

Я хочу сказать, я скажу это: я была плохой.

А может, я была не столько плохой, сколько очень, очень злой.

Я хотела сбежать. У меня не было детей, и мне нужно было скрыться от СМИ и папарацци. Я хотела уехать из Лос-Анджелеса, и мы с фотографом отправились в путешествие в Мексику.

Это было похоже на то, как будто я сбежала в безопасное место. В любом другом месте за моей дверью стоял бы миллион людей. Но когда я уехала из Лос-Анджелеса, пусть и на короткое время, я почувствовала себя вдали от всего. Это сработало - на какое-то время я почувствовала себя лучше. Я должна была воспользоваться этим.

* * *

Казалось, что мои отношения с фотографом становятся все более серьезными, и по мере того, как это происходило, я чувствовала, что моя семья пытается приблизиться ко мне - так, что мне становилось не по себе.

Однажды мама позвонила мне и сказала: “Бритни, мы чувствуем, что что-то происходит. Мы слышали, что за тобой охотятся копы. Давай поедем в домик на пляже”.

“За мной охотятся копы?” сказала я. “За что?” Я не совершала ничего противозаконного. Это я знала точно. У меня были моменты. У меня были дикие приступы. Я была под кайфом от “Аддерола” и вела себя как сумасшедшая. Но я не делала ничего криминального. На самом деле, как она знала, два предыдущих дня я была с подружками. У нас с мамой была ночевка с моей кузиной Алли и еще двумя подружками.

“Просто приходи в дом!” - сказала она. “Мы хотим с тобой поговорить”.

И я пошла с ними в дом. Там меня встретил фотограф.

Моя мама вела себя подозрительно.

Когда фотограф пришел туда, он сказал: “Что-то случилось, да?”

“Да”, - сказала я. “Что-то не так”. Внезапно вокруг дома появились вертолеты.

“Это ко мне?” - спросила я маму. “Это шутка?”

Это была не шутка.

Внезапно в моем доме появилась команда спецназа, состоящая, как мне показалось, из двадцати полицейских.

“Что, черт возьми, я сделала?” - кричала я. “Я ничего не сделала!”

Я знаю, что вела себя дико, но не было ничего такого, что оправдывало бы их отношение ко мне как к грабителю банка. Ничего, что оправдывало бы переворачивание всей моей жизни.

* * *

Позже я пришла к выводу, что в том месяце что-то изменилось с тех пор, как меня в последний раз привозили в больницу для обследования. Мой отец завязал очень тесную дружбу с Луизой “Лу” Тейлор, которую он боготворил. Она была в центре событий во время оформления опеки, которая впоследствии позволила им контролировать мою карьеру и распоряжаться ею. Лу, которая только что основала новую компанию под названием Tri Star Sports & Entertainment Group, принимала непосредственное участие в распределении обязанностей непосредственно перед консервацией. В то время у нее было мало реальных клиентов. В основном она использовала мое имя и тяжелую работу, чтобы создать свою компанию.

Консервация, также называемая опекой, обычно применяется к людям с ограниченными умственными способностями, к тем, кто не может ничего сделать для себя. Но я была вполне дееспособна. Я только что записала лучший альбом в своей карьере. Я делала многим людям большие деньги, особенно моему отцу, который, как я выяснила, получал большую зарплату, чем платил мне. Он платил себе более 6 миллионов долларов, а другим приближенным - на десятки миллионов больше.

Дело в том, что вы можете оформить опекунство, которое длится два месяца, а потом человек становится самостоятельным и снова может распоряжаться своей жизнью, но мой отец хотел не этого. Он хотел гораздо большего.

Мой отец смог установить две формы консервации: так называемую “консервацию личности” и “консервацию имущества”. Консерватор личности назначается для того, чтобы контролировать детали жизни подопечного, например, где он живет, что ест, может ли водить машину и чем занимается каждый день. Несмотря на то что я умоляла суд назначить буквально любого другого человека - в смысле, любой человек с улицы был бы лучше, - эту должность получил мой отец, тот самый человек, который заставлял меня плакать, если мне приходилось садиться с ним в машину, когда я была маленькой девочкой, потому что он разговаривал сам с собой. А суду сказали, что я слабоумная, и мне даже не позволили выбрать себе адвоката.

Консерватор имущества - а в моем случае оно стоило десятки миллионов долларов - управляет делами подопечного, чтобы не дать ему “подвергнуться неправомерному влиянию или мошенничеству”. Эту роль взял на себя мой отец совместно с адвокатом по имени Эндрю Уоллет, который в итоге получал 426 000 долларов в год за то, что удерживал меня от моих собственных денег. Я была вынуждена платить до 500 000 долларов в год назначенному судом адвокату, которого мне не разрешили сменить.

Казалось, что мой отец и сотрудник Лу Робин Гринхилл управляют моей жизнью и следят за каждым моим шагом. Я - поп-певица ростом пять футов четыре дюйма, которая называет всех “сэр” и “мэм”. Они обращались со мной, как с преступником или хищником.

В течение многих лет у меня были моменты, когда я нуждалась в отце, и я протягивала руку, а его не было рядом. Но когда пришло время стать опекуном, он, конечно же, взялся за дело! Для него всегда были важны деньги.

Не могу сказать, что моя мама была намного лучше. Она вела себя невинно, когда была там на двух ночевках с моими подружками и мной. Она все время знала, что они собираются меня забрать. Я убеждена, что все это было спланировано, и в этом замешаны мой отец, моя мама и Лу Тейлор. Три Стар даже планировала стать моим сокуратором. Позже я узнала, что на тот момент, когда меня передали под опеку, после банкротства, мой отец был финансово обязан Лу, задолжав ей не менее 40 000 долларов, что было очень много для него, особенно в те времена. Именно это мой новый адвокат Мэтью Розенгарт позже назвал в суде “конфликтом интересов”.

Вскоре после того, как меня против моей воли доставили в больницу, мне сообщили, что документы на опекунство поданы.

30

В то время как для меня все рушилось, моя мать писала мемуары. Она писала о том, как смотрела на свою красавицу-дочь, сбривающую волосы, и удивлялась, как такое возможно. Она говорила, что раньше я была “самой счастливой девочкой на свете”.

Когда я делала неверный шаг, маму это как будто не волновало. Она рассказывала о каждой моей ошибке по телевидению, рекламируя свою книгу.

Она написала ее, торгуя моим именем и рассказывая о том, как воспитывала меня, моих брата и сестру в то время, когда все трое из нас, детей, были в сложном положении. Джейми Линн была беременным подростком. Брайан пытался найти свое место в мире и все еще был уверен, что подводит нашего отца. А я была в полном расстройстве.

Когда книга вышла, она появилась на каждом утреннем шоу, чтобы прорекламировать ее. Я включала телевизор, чтобы увидеть видеоролики с моим участием и мою бритую голову, мелькающую на экране. Моя мама рассказывала Мередит Виейре на шоу Today, что она часами удивлялась, как это у меня все так не заладилось. На другом шоу зрители зааплодировали, когда она сказала, что моя сестра забеременела в шестнадцать лет. Это было очень стильно, потому что она все еще была с отцом! Да, как замечательно - она была замужем за своим мужем и родила ребенка в семнадцать лет. Они все еще вместе! Отлично! Неважно, что она - ребенок, у которого есть ребенок!

Я переживала один из самых мрачных периодов в своей жизни, а моя мама говорила зрителям: “О да, а вот и… Бритни”.

И на каждом шоу на экране появлялись мои изображения с бритой головой.

Книга была для нее огромной, и все за мой счет. Время было чертовски невероятным.

Я готова признать, что, пережив тяжелую послеродовую депрессию, то, что меня бросил муж, пытку разлуки с двумя детьми, смерть моей обожаемой тети Сандры и постоянное давление со стороны папарацци, я начала думать в некотором роде как ребенок.

И все же я смотрю на худшие поступки, которые я совершила за это время, и не верю, что их совокупность хоть сколько-нибудь близка к жестокости, как то, что сделала моя мать, написав и продвигая эту книгу.

Она выступала на утренних ток-шоу, пытаясь продать свою книгу о том, как я лежала в больницах и сходила с ума из-за того, что меня разлучали с детьми по несколько недель подряд. Она делала деньги на том мрачном времени.

В те дни я не была самой яркой лампочкой на дереве. Это правда. Но многие люди вынесли из книги моей матери следующее: “О, Бритни такая плохая”. Ее книга даже заставила меня поверить в то, что я плохая! И она сделала это в то время, когда я уже испытывала столько стыда.

Клянусь Богом, мне хочется плакать, когда я думаю о том, что моим детям пришлось бы пройти через что-то тяжелое, как мне, когда они были маленькими. Если бы один из моих сыновей проходил через что-то подобное, как вы думаете, я бы написала об этом книгу?

Я бы упала на колени. Я бы сделала все возможное, чтобы помочь ему пройти через это, обнять его, сделать так, чтобы ему стало лучше.

Последнее, что я бы сделала, - это обрезала волосы в боб, надела бы брючный костюм со вкусом, села бы на утреннее шоу напротив Мередит, мать ее, Виейры и стала бы делать деньги на несчастье моего ребенка.

Иногда я говорю гадости в Instagram. Люди не понимают, почему я так злюсь на своих родителей. Но я думаю, что если бы они были на моем месте, то поняли бы меня.

31

Консервация была введена якобы потому, что я была неспособна делать что-либо вообще - кормить себя, тратить свои собственные деньги, быть матерью, что угодно. Так почему же через несколько недель меня заставили сниматься в эпизоде “Как я встретил вашу маму”, а затем отправили в изнурительное мировое турне?

После того как началась процедура консервации, моя мама и девушка моего брата сделали короткие стрижки и отправились на ужин пить вино - там были папарацци, которые их фотографировали. Казалось, что все подстроено. Отец увез моего парня, и я не могла водить машину. Мои мама и папа забрали у меня мою женственность. Для них это был беспроигрышный вариант.

Я по-прежнему была потрясена тем, что штат Калифорния позволил такому человеку, как мой отец, - алкоголику, объявившему о банкротстве, потерпевшему неудачу в бизнесе, напугавшему меня в детстве, - контролировать меня после всех моих достижений и всего, что я сделала.

Я думала о советах, которые отец давал мне на протяжении многих лет и которым я сопротивлялась, и задавалась вопросом, смогу ли я сопротивляться дальше. Отец представлял опекунство как отличную ступеньку на пути к моему “возвращению”. Всего за несколько месяцев до этого я выпустила лучший альбом в своей карьере, но ладно. В словах отца я услышала следующее: “Теперь она великолепна! Она работает на нас! Это идеальная ситуация для нашей семьи”.

Было ли это прекрасно для меня? Или для него?

Как весело! - подумала я. Я могу снова вернуться к работе, как ни в чем не бывало! Слишком больная, чтобы выбрать себе парня, и при этом достаточно здоровая, чтобы появляться в ситкомах и утренних шоу и выступать перед тысячами людей в разных частях света каждую неделю!

С этого момента я начала думать, что он считает меня помещенной на землю только для того, чтобы помогать их денежным потокам.

В моем доме отец занял мой маленький кабинет и барную стойку, превратив их в свой кабинет. Там стояла миска, в которой лежала куча квитанций.

Да, вот мое признание: я была такой занудой, что хранила все свои квитанции в миске. Каждую неделю я подсчитывала свои расходы по старинке, чтобы отследить вычеты по налогам. Даже когда я переживала дикие приступы, основы моей личности оставались на месте. Для меня эта пачка квитанций была доказательством того, что я все еще способна управлять своими делами. Я знала музыкантов, которые употребляли героин, устраивали драки и выбрасывали телевизоры из окон отелей. Я не только ничего не украла, не причинила никому вреда и не употребляла тяжелых наркотиков - я еще и следила за своими налоговыми отчислениями.

Теперь уже нет. Отец отодвинул в сторону мою миску с квитанциями, расставляя свои вещи на барной стойке. “Хочу сказать тебе, - сказал он, - я решаю, что делать. Ты сидишь вот на этом стуле, а я рассказываю тебе, что происходит”.

Я смотрела на него с нарастающим чувством ужаса.

“Теперь я Бритни Спирс”, - сказал он.

32

В редких случаях, когда я выходила из дома, например, к своему агенту и другу Кейду на званый ужин, служба безопасности прочесывала дом до моего прихода, чтобы убедиться, что там нет алкоголя или каких-либо лекарств, даже тайленола. Никому на вечеринке не разрешалось пить, пока я не уйду. Остальные гости относились к этому спокойно, но я чувствовала, что как только я уходила, начиналась настоящая вечеринка.

Когда кто-то хотел со мной встречаться, служба безопасности, подчинявшаяся моему отцу, проверяла его биографию, заставляла подписать договор о неразглашении и даже сдать анализ крови. (А еще отец запретил мне видеться с фотографом, с которым я встречалась).

Перед свиданием Робин рассказывал мужчине мою медицинскую и сексуальную историю. Уточню: это происходило до первого свидания. Все это было унизительно, и я знаю, что безумие этой системы не позволило мне найти элементарное общение, весело провести вечер или завести новых друзей - не говоря уже о том, чтобы влюбиться.

Вспоминая о том, как воспитывал моего отца Джун и как воспитывали меня, я с самого начала знала, что это будет настоящим кошмаром - иметь его во главе. Мысль о том, что отец будет контролировать любой аспект моей жизни, вселяла в меня страх. Но взять на себя все? Это было самое худшее, что могло случиться с моей музыкой, карьерой и рассудком.

* * *

Очень быстро я позвонила странному адвокату, которого назначил мне суд, и попросила его о помощи. Невероятно, но он был всем, что у меня было, - хотя я его не выбирала. Мне сказали, что я не могу нанять никого нового, потому что мой адвокат должен быть одобрен судом. Много позже я узнала, что это была полная чушь: в течение тринадцати лет я не знала, что могла бы нанять собственного адвоката. Мне казалось, что назначенный судом адвокат не стремится помочь мне понять, что происходит, и не борется за мои права.

Моя мать, которая дружит с губернатором Луизианы, могла бы соединить меня с ним по телефону, и он сказал бы мне, что я могу взять собственного адвоката. Но она держала это в секрете; вместо этого она наняла адвоката для себя, просто чтобы иметь возможность поспорить с моим отцом, как она делала, когда я была младше.

В разные моменты я давала отпор, особенно когда отец лишал меня доступа к мобильному телефону. Мне тайком передавали личный телефон и я пыталась вырваться. Но меня всегда ловили.

И вот печальная, честная правда: после всего, что мне пришлось пережить, во мне не осталось сил бороться. Я устала, и мне было страшно. После того как меня уложили на каталку, я знала, что они могут в любой момент применить меры к моему телу. Они могли попытаться убить меня, подумала я. Я начала думать, не хотели ли они меня убить.

И когда отец сказал: “Я решаю, что делать”, я подумала: это слишком для меня. Но выхода я не видела. Поэтому я почувствовала, что мой дух отступает, и перешла на автопилот. Если я буду подыгрывать, то, конечно, они увидят, какая я хорошая, и отпустят меня.

Так я и поступила.

* * *

После того как я вышла замуж за Кевина и родила детей, Фелиция все еще была рядом; я всегда ее обожала, но как только я перестала гастролировать и стала меньше работать, мы перестали общаться. Ходили разговоры о том, что Фелиция вернется в турне Circus, но так или иначе я так и не смогла снова взять ее в качестве своей ассистентки. Позже я узнала, что мой отец сказал ей, что я не хочу, чтобы она больше работала на меня. Но я никогда этого не говорила. Если бы я знала, что она хочет что-то сделать для меня, я бы никогда не сказала ей “нет”. Без моего ведома отец скрывал ее от меня.

Я больше никогда не видела некоторых из своих близких друзей - и не вижу до сих пор. Это заставило меня психологически закрыться еще больше, чем раньше.

Родители пригласили старых друзей из дома навестить меня, чтобы я почувствовала себя лучше.

“Нет, спасибо”, - сказала я.

То есть я любила их до смерти, но у них уже были дети, и они жили дальше. Их приход ко мне больше походил на сочувствие, чем на социальный призыв. Помощь - это хорошо, но не тогда, когда о ней не просят. И не тогда, когда нет ощущения, что это выбор.

* * *

Мне трудно возвращаться к этой самой мрачной главе моей жизни и думать о том, что могло бы быть по-другому, если бы я тогда сопротивлялась сильнее. Мне совсем не нравится думать об этом, ни в коем случае. Я не могу себе этого позволить, честно. Я через слишком многое прошла.

И, когда случилась консервация, это была правда, что я развлекалась. Мое тело физически не могло больше этого выносить. Пора было успокоиться. Но я превратилась из тусовщицы в полную монахиню. Под опекой я ничего не делала.

В один момент я была с фотографом, быстро ездила на машине, жила так много. И вдруг я оказалась одна, ничего не делала, даже не всегда имела доступ к собственному мобильному телефону. Это была ночь и день.

В прежней жизни у меня была свобода: свобода принимать собственные решения, составлять программу действий, просыпаться и решать, как я хочу провести день. Даже трудные дни были моими трудными днями. Когда я отказалась от борьбы, в своей новой жизни я просыпалась каждое утро и задавала один вопрос: “Что мы делаем?”.

И затем я делала то, что мне говорили.

Когда я оставалась одна ночью, я пыталась найти вдохновение в красивой или волнующей музыке, фильмах, книгах - в чем угодно, лишь бы заглушить ужас такого положения вещей. Как и в детстве, я искала другие миры, в которые можно было бы сбежать.

Казалось, каждая просьба проходила через отца и Робина. Они решали, куда и с кем мне идти. Под руководством Робина охранники передавали мне упакованные конверты с лекарствами и следили за тем, как я их принимаю. Они установили родительский контроль на мой iPhone. Все тщательно проверялось и контролировалось. Все.

Я рано ложилась спать. А потом просыпалась и снова делала то, что они мне говорили. И снова. И снова. Это было похоже на день сурка.

Я делала это в течение тринадцати лет.

* * *

Если вы спрашиваете, почему я это делала, то у меня есть одна очень веская причина. Я делала это ради своих детей.

Поскольку я играла по правилам, я воссоединилась со своими мальчиками.

Это был восторженный опыт - снова обнять их. Когда они заснули рядом со мной в ту первую ночь, когда мы снова были вместе, я впервые за несколько месяцев почувствовала себя целой. Я просто смотрела на них и чувствовала, что мне очень, очень повезло.

Чтобы видеть их как можно чаще, я сделала все возможное, чтобы успокоить Кевина. Я оплачивала его судебные счета, алименты и еще тысячи в месяц, чтобы дети могли ездить со мной в турне Circus. За тот же короткий промежуток времени я появилась в программе “Доброе утро, Америка”, зажгла рождественскую елку в Лос-Анджелесе, сняла сегмент для Эллен, гастролировала по Европе и Австралии. Но меня снова мучил вопрос: если я была настолько больна, что не могла принимать самостоятельные решения, то почему они считали, что мне можно улыбаться, махать руками, петь и танцевать в миллионе часовых поясов в неделю?

Я назову вам одну вескую причину.

Circus тур собрал более 130 миллионов долларов.

Компания Лу Тейлор, Tri Star, получила 5 процентов. И я узнала, что даже когда у меня был перерыв в 2019 году и деньги не поступали, мой отец платил им дополнительный минимальный “фиксированный гонорар”, так что они получали на сотни тысяч долларов больше.

Мой отец тоже получал процент, плюс на протяжении всего срока консервации - около 16 000 долларов в месяц, больше, чем он когда-либо зарабатывал раньше. Он извлек огромную выгоду из консервации, став мультимиллионером.

Моя свобода в обмен на сон с моими детьми - это был обмен, на который я была готова пойти. Нет ничего, что я любила бы больше - ничего более важного для меня на этой земле, - чем мои дети. Я готова отдать за них свою жизнь.

Так почему бы мне не отдать свою свободу?

33

Как уцепиться за надежду? Я решила согласиться на опекунство ради своих сыновей, но находиться в нем было очень тяжело. Я знала, что во мне есть нечто большее, но с каждым днем чувствовала, как оно тускнеет. Со временем огонь внутри меня перегорел. Свет погас в моих глазах. Я знаю, что мои поклонники могли это видеть, хотя и не понимали всего масштаба произошедшего, потому что меня так жестко контролировали.

Я очень сочувствую той женщине, которой я была до того, как меня взяли под опеку, когда я записывала Blackout. Несмотря на то, что меня описывали как такую бунтарку и дикую девчонку, все мои лучшие работы были сделаны именно в это время. В целом, это было ужасное время. У меня родились двое малышей, и я постоянно ссорилась, пытаясь увидеться с ними.

Сейчас я оглядываюсь назад и думаю, что если бы я была мудрой, то не стала бы ничего делать, а сосредоточилась бы на своей жизни дома, как бы тяжело это ни было.

В то время Кевин говорил: “Ну, если ты встретишься со мной в эти выходные, у нас будет двухчасовая встреча, мы сделаем то-то и то-то, и я, возможно, позволю тебе видеться с мальчиками немного больше”. Все было почти как сделка с дьяволом, чтобы я получила то, что хотела.

* * *

Да, я бунтовала, но теперь я понимаю, что есть причина, по которой люди проходят через бунтарские времена. И вы должны позволить людям пройти через них. Я не говорю, что я была права, но я думаю, что препятствовать чьему-то духу и так сильно подавлять его, до такой степени, что он перестает чувствовать себя самим собой, - я не думаю, что это здорово. Мы, как люди, должны испытывать мир на прочность. Ты должен проверить свои границы, чтобы понять, кто ты, как ты хочешь жить.

Другие люди - под другими людьми я имею в виду мужчин - получали такую свободу. Рокеры-мужчины опаздывали на вручение наград, и мы считали, что это делает их круче. Мужчины-поп-звезды спали с большим количеством женщин, и это было круто. Кевин оставлял меня одну с двумя малышами, когда хотел покурить травку и записать рэп-песню “Popozão”, что на португальском языке означает “большая задница”. Потом он забрал их у меня, и журнал Details назвал его отцом года. Папарацци, который преследовал и мучил меня месяцами, подал на меня в суд на 230 000 долларов за то, что однажды я переехала ему ногу моей машиной, когда я пыталась от него убежать. Мы договорились, и мне пришлось отдать ему кучу денег.

Когда Джастин изменял мне, а потом вел себя сексуально, это воспринималось мило. Но когда я надела сверкающий боди, Дайана Сойер заставила меня плакать на национальном телевидении, MTV - слушать критику моих костюмов, а жена губернатора сказала, что хочет меня застрелить.

За мной так часто наблюдали в детстве. На меня смотрели свысока, люди говорили мне, что они думают о моем теле, с тех пор как я стала подростком. Бритье головы и агрессивное поведение были моими способами дать отпор. Но под опекой мне дали понять, что те дни уже позади. Я должна была отрастить волосы и вернуться в форму. Я должна была рано ложиться спать и принимать все лекарства, которые мне говорили.

Если я думала, что критика в прессе по поводу моего тела - это плохо, то от собственного отца было еще больнее. Он неоднократно говорил мне, что я выгляжу толстой и что мне нужно что-то с этим делать. Поэтому каждый день я надевала треники и шла в спортзал. Я занималась творчеством то тут, то там, но мое сердце больше не лежало к этому. Что касается моей страсти к пению и танцам, то в тот момент это было почти шуткой.

Чувство, что ты никогда не будешь достаточно хорош, - это душераздирающее состояние для ребенка. Он вдалбливал мне это в детстве, и даже после того, как я многого добилась, он продолжал делать это со мной.

Ты испортил меня как личность, - хотела я сказать отцу. Теперь ты заставляешь меня работать на тебя. Я сделаю это, но будь я проклята, если вложу в это всю свою душу.

* * *

Я стала роботом. Но не просто роботом, а роботом-ребенком. Меня так инфантилизировали, что я теряла частички того, что позволяло мне чувствовать себя самой собой. Все, что отец или мать велели мне делать, я отвергала. Моя женская гордость не позволяла мне воспринимать это всерьез. Консервация лишила меня женственности, превратила в ребенка. Я стала больше существом, чем человеком на сцене. Я всегда чувствовала музыку в своих костях и крови; они украли это у меня.

Если бы они позволили мне жить своей жизнью, я знаю, что последовала бы за своим сердцем, выбрала бы правильный путь и все уладила.

Прошло тринадцать лет, в течение которых я чувствовала себя тенью самой себя. Сейчас я вспоминаю, как мой отец и его помощники так долго контролировали мое тело и мои деньги, и мне становится не по себе.

Подумайте, сколько мужчин-артистов просаживали все свои деньги; сколько из них страдали наркоманией или психическими расстройствами. Никто не пытался отнять у них контроль над своим телом и деньгами. Я не заслужила того, что сделала со мной моя семья.

Но дело было в другом: я многого добилась за то время, когда якобы была неспособна позаботиться о себе.

В 2008 году я получила более двадцати наград, включая премию Cosmopolitan Ultimate Woman of the Year. На VMA, всего через год после того, как меня высмеяли за исполнение песни “Gimme More”, я выиграла три “Лунных человека”. Мой клип “Piece of Me” победил во всех номинациях, включая “Видео года”. Я благодарила Бога, своих сыновей и поклонников за то, что они поддерживали меня.

Иногда я думала, что это почти смешно, что я получила эти награды за альбом, который я сделала, когда я якобы была настолько недееспособна, что меня должна была контролировать моя семья.

Но на самом деле, когда я надолго задумывался об этом, это было совсем не смешно.

34

Хотя в целом я была несчастена, в повседневной жизни я смогла найти радость и утешение в мальчиках и в своей рутине. У меня появились друзья. Я встречалась с Джейсоном Травиком. Он был на десять лет старше меня, и у него действительно была своя жизнь. Мне нравилось, что он не был артистом, но был агентом, так что он знал бизнес и понимал мою жизнь. В итоге мы встречались три года.

Когда мы выходили вместе, он был очень внимателен. Я знала, что иногда могу быть невежественной. (Я больше не невежественна. Теперь я практически агент ЦРУ.) Он всегда все проверял, одержимо контролировал ситуацию. Я так часто общалась с папарацци, что знала, в чем дело; я знала, что происходит. Итак, увидев его в костюме, работающего в этом огромном агентстве, садящегося со мной в машину, я почувствовала, что он почти слишком хорошо осведомлен о том, кто я такая. Он слишком заботился об управлении делами. Я привыкла к тому, что фотографы окружали меня на улицах, и я почти не замечала их больше, что, я полагаю, тоже не очень хорошо.

У нас были прекрасные отношения. Я чувствовала большую любовь к нему и от него.

* * *

Я все еще была психологически подавлена всем тем, что произошло с Кевином и моими детьми, а также тем, что жила под строгим опекунством, установленным моим отцом. У меня была квартира в Тысяче Дубов, штат Калифорния. В то время мои дети были еще маленькими, и отец по-прежнему распоряжался моей жизнью.

Несмотря на то что после тура Femme Fatale у меня был перерыв, отец контролировал каждую мелочь, включая то, что я ела. Меня озадачивало то, что мама никогда ничего не говорила об этом - мои родители снова сошлись в 2010 году, через восемь лет после развода. И я чувствовала себя преданной штатом Калифорния. Моей маме, похоже, нравилось, что благодаря консервации у отца теперь есть настоящая работа. Они смотрели “Криминальные умы” на диване каждый гребаный вечер. Кто так делает?

Когда отец говорил мне, что я не могу съесть десерт, я чувствовала, что это говорит не только он, но и моя семья, и мой штат, как будто мне законно не разрешили съесть десерт, потому что он сказал “нет”.

В конце концов я начала спрашивать себя: Стоп, где я? Ничто больше не имело смысла.

Чувствуя, что мне нужно больше направлений, я решила вернуться к работе. Я пыталась занять себя продуктивной деятельностью. Я стала чаще появляться на телевизионных шоу, в том числе в 2012 году в качестве судьи на шоу The X Factor.

Я думаю, что многие люди на телевидении действительно профессиональны, как Кристина Агилера и Гвен Стефани. Когда на них направлена камера, они преуспевают. И это здорово. Когда я была моложе, я тоже так умела, но, опять же, я чувствую, что старею, когда боюсь. И я дошла до того, что очень, очень нервничала, если знала, что мне придется выходить в эфир, а мне не нравилось нервничать весь день. Может быть, я просто больше не создана для этого.

Сейчас я с этим смирилась, и это нормально. Я могу сказать людям, которые пытаются подтолкнуть меня в этом направлении, “нет”. Меня заставляли делать то, чего я не хотела, и унижали. На данный момент это не мое. Если бы вы предложили мне милое камео в веселом телешоу, где я появляюсь и исчезаю через день, это одно дело, но вести себя скептически восемь часов подряд, осуждая людей по телевизору? Нет, спасибо. Я абсолютно ненавидела это.

Как раз в это время я обручилась с Джейсоном. Он помог мне пережить многое. Но в 2012 году, вскоре после того, как он стал моим опекуном, мои чувства изменились. Тогда я не могла этого заметить, но сейчас понимаю, что то, что он был связан с организацией, контролирующей мою жизнь, возможно, сыграло свою роль в том, что из наших отношений исчезла романтика. Наступил момент, когда я поняла, что не испытываю к нему никаких плохих чувств, но и не люблю его больше. Я перестала спать с ним в одной комнате. Мне хотелось просто обнимать своих детей. Я чувствовала такую связь с ними. Я буквально закрыла перед ним дверь.

Моя мама сказала: “Это ненависть”.

“Простите, я ничего не могу с собой поделать”, - сказала я. “Я больше не люблю его таким”.

Он порвал со мной, но мне было все равно, потому что я его разлюбила. Он написал мне длинное письмо, а потом исчез. Он ушел с поста моего сокуратора, когда наши отношения закончились. Мне показалось, что у него был какой-то кризис личности. Он закрашивал волосы, ходил на пирс Санта-Моники и каждый день катался на велосипеде с кучей татуированных чуваков.

Эй, я поняла. Сейчас, когда мне за сорок, я переживаю свой собственный кризис идентичности. Думаю, нам пора расстаться.

* * *

Туры под опекой были строго трезвыми, поэтому нам не разрешалось пить. Однажды я оказалась в компании тех же танцоров, что и Кристина Агилера. Мы с танцорами встретились с Кристиной в Лос-Анджелесе. Она выглядела довольно запущенной. Но мы с танцорами поплавали в красивом бассейне и посидели в джакузи. Было бы здорово выпить с ними, стать бунтаркой, дерзкой, веселой. Мне не разрешили этого сделать, потому что под опекой моя жизнь превратилась в воскресный лагерь библейской церкви.

В некоторых отношениях они снова превратили меня в подростка, в других - в девушку. Но иногда я просто чувствовала себя взрослой женщиной, попавшей в ловушку, которая все время злится. Вот что трудно объяснить: как быстро я могла колебаться между маленькой девочкой, подростком и женщиной - из-за того, что они лишили меня свободы. Не было возможности вести себя как взрослая, поскольку они не относились ко мне как к взрослой, поэтому я регрессировала и вела себя как маленькая девочка, но потом моя взрослая сущность снова вступала в игру - только мой мир не позволял мне быть взрослой.

Женщина во мне долгое время была подавлена. Они хотели, чтобы я была дикой на сцене, как они мне говорили, а в остальное время была роботом. Я чувствовала, что меня лишают этих хороших секретов жизни - тех фундаментальных предполагаемых грехов потворства своим желаниям и приключений, которые делают нас людьми. Они хотели лишить меня этой особенности и сохранить все настолько заученным, насколько это возможно. Это было смертью для моего творчества как артиста.

* * *

Вернувшись в студию, я сделала одну хорошую песню с will.i.am - “Work Bitch”. Но я не делала много музыки, которой бы гордилась, возможно, потому что мне это не нравилось. Я была так деморализована. Казалось, что мой отец выбирает самые мрачные и уродливые студии для записи. Казалось, что некоторые люди получают удовольствие от того, что я не замечаю этих вещей. В таких ситуациях я чувствовал себя загнанной в угол; мне казалось, что они меня подставляют. Они словно питались моим страхом, превращали все это в драму, которая, в свою очередь, делала меня несчастной, и поэтому они всегда побеждали. Все, что я знала, - это то, что мне нужно работать, и я хотела сделать все правильно - записать альбом, которым я гордилась бы. Но я как будто забыла, что я - сильная женщина.

* * *

После шоу The X Factor мой менеджер предложил мне выступить в Лас-Вегасе. Я подумала: “Почему бы и нет?

Мое сердце больше не лежало к записи музыки. Во мне не было страсти, как раньше. У меня больше не было огня, который я могла бы принести. Я так устала от этого.

У меня было двое детей. У меня был срыв. Родители занялись моей карьерой. Что мне оставалось делать в этот момент, просто пойти домой?

И я согласилась.

Я поехала в Вегас так, как все ездят в Вегас - в надежде выиграть.

35

Мне нравилась сухая жара Лас-Вегаса. Мне нравилось, что все верят в удачу и мечту. Мне всегда там нравилось, даже в те времена, когда мы с Пэрис Хилтон снимали туфли и бегали по казино. Но мне казалось, что это было целую жизнь назад.

Моя резиденция началась сразу после Рождества в 2013 году. Мальчикам было семь и восемь лет. Поначалу это было отличное выступление.

Поначалу выходить на сцену в Вегасе было волнительно. И никто не позволял мне забыть, что мой резидентский статус стал знаковым для Стрипа. Мне говорили, что мое шоу привлекло молодежь обратно в Город грехов и изменило ландшафт развлечений в Лас-Вегасе для нового поколения.

Фанаты дарили мне столько энергии. Я стала отлично справляться с шоу. У меня появилось столько уверенности в себе, и какое-то время все было хорошо - настолько хорошо, насколько это вообще возможно, когда меня так жестко контролируют. Я начала встречаться с телепродюсером по имени Чарли Эберсол. Мне казалось, что он подходит для брака: он прекрасно заботился о себе. Он был близок со своей семьей. Я любила его.

Чарли тренировался каждый день, принимал добавки перед тренировкой и целую кучу витаминов. Он поделился со мной своими исследованиями в области питания и начал давать мне энергетические добавки.

Моему отцу это не нравилось. Он знал, что я ем; он даже знал, когда я хожу в туалет. Поэтому, когда я начала принимать энергетические добавки, он увидел, что у меня стало больше энергии на сцене и что я была в лучшей форме, чем раньше. Казалось очевидным, что режим Чарли был для меня полезен. Но, по-моему, отец начал думать, что у меня проблемы с этими энергетическими добавками, хотя они продавались без рецепта, а не по рецепту. Поэтому он сказал мне, что я должна с ними завязать, и отправил меня в реабилитационный центр.

Он решал, куда и когда меня отправлять. Попасть в реабилитационный центр означало, что я целый месяц не видела своих детей. Единственным утешением было то, что я знала, что это всего лишь месяц и все закончится.

Место, которое он выбрал для меня, находилось в Малибу. В тот месяц по несколько часов в день нам приходилось заниматься боксом и другими упражнениями на улице, потому что там не было спортзала.

Многие люди в этом заведении были серьезными наркоманами. Мне было страшно оставаться там одной. По крайней мере, мне разрешили иметь охранника, с которым я обедала каждый день.

Мне было трудно смириться с тем, что мой отец выставлял себя замечательным парнем и преданным дедушкой, когда он выбрасывал меня, против моей воли помещая в место с наркоманами и героином. Я просто скажу это - он был ужасен.

Когда меня выпустили, я снова начала выступать в Вегасе, как ни в чем не бывало. Отчасти потому, что отец сказал мне, что я должна вернуться туда, а отчасти потому, что я все еще была такой милой, так хотела угодить, так отчаянно хотела поступать правильно и быть хорошей девочкой.

Что бы я ни делала, отец был рядом. Я не могла водить машину. Все, кто приходил в мой трейлер, должны были подписать отказ от ответственности. Все было очень, очень безопасно - настолько безопасно, что я не могла дышать.

И сколько бы я ни сидела на диете и ни занималась спортом, отец всегда говорил мне, что я толстая. Он посадил меня на строгую диету. Ирония заключалась в том, что у нас был дворецкий - экстравагантная вещь, и я умоляла его о настоящей еде. “Сэр, - умоляла я, - не могли бы вы тайком принести мне гамбургер или мороженое?”

“Мэм, простите, - отвечал он, - у меня строгий приказ вашего отца”.

Так что в течение двух лет я почти ничего не ела, кроме курицы и консервированных овощей.

Два года - долгий срок, чтобы не иметь возможности есть то, что хочешь, особенно когда это твое тело, твой труд и твоя душа зарабатывают деньги, на которые все живут. Два года просить картошку фри и получать отказ. Я считаю это таким унизительным.

Строгая диета, на которую вы себя посадили, - это уже плохо. Но когда кто-то лишает вас еды, которую вы хотите, это еще хуже. Мне казалось, что мое тело больше не мое. Я ходила в спортзал и чувствовала себя настолько не в своей тарелке, когда тренер говорил мне, что делать с моим телом, что у меня все холодело внутри. Мне было страшно. Скажу честно, я была чертовски несчастна.

И это даже не сработало. Диета дала эффект, противоположный тому, что хотел мой отец. Я набрала вес. Несмотря на то что я не ела так много, он заставлял меня чувствовать себя такой уродливой и недостаточно хорошей. Возможно, это связано с силой ваших мыслей: что вы думаете, тем вы и становитесь. Я была настолько подавлена всем этим, что просто сдалась. Моя мама, похоже, согласилась с планом отца в отношении меня.

Меня всегда удивляло, что многие люди так спокойно говорят о моем теле. Это началось, когда я была еще совсем маленькой. Будь то незнакомцы из СМИ или члены моей собственной семьи, люди воспринимали мое тело как общественную собственность: что-то, что они могли контролировать, критиковать или использовать в качестве оружия. Мое тело было достаточно сильным, чтобы выносить двоих детей, и достаточно ловким, чтобы идеально исполнять каждое хореографическое движение на сцене. И вот теперь я здесь, каждая калория записана, чтобы люди могли продолжать обогащаться за счет моего тела.

Никому, кроме меня, не казалось возмутительным, что мой отец устанавливает для меня все эти правила, а потом идет пить виски и колу. Мои подруги ходили в гости, делали маникюр в спа-салонах и пили модное шампанское. Меня никогда не пускали в спа-салоны. Моя семья жила в Дестине, красивом пляжном городке во Флориде, в нелепо красивой квартире, которую я купила для них, и каждый вечер ели вкусную еду, пока я голодала и работала.

Тем временем моя сестра воротила нос от всех подарков, которые я дарила семье.

Однажды в Луизиане я позвонила маме и спросила: “Что ты делаешь в эти выходные?”

“О, мы с девочками завтра едем в Дестин”, - ответила она. Джейми Линн столько раз говорила, что никогда туда не ездила, что это еще одна из тех нелепых вещей, которые я купила семье и которые она никогда не хотела, а оказалось, что моя мама ездит туда каждые выходные с двумя дочерьми Джейми Линн.

Раньше мне нравилось покупать своей семье дома и машины. Но наступил момент, когда они начали воспринимать все как должное, и семья не понимала, что все это возможно, потому что я артист. И из-за того, как они ко мне относились, на долгие годы я потеряла связь со своим творчеством.

Мне выдавали пособие в размере около 2 000 долларов в неделю. Если я хотел купить пару кроссовок, которые, по мнению моих консерваторов, мне были не нужны, мне говорили “нет”. И это несмотря на то, что я провела 248 шоу и продала более 900 000 билетов в Вегасе. За каждое шоу платили сотни тысяч долларов.

В один из единственных вечеров, когда я с другом и другими людьми, включая моих танцоров, отправилась на ужин, я попыталась забрать чек за всю нашу вечеринку. Чек был на тысячу долларов, потому что группа была очень большой, но я хотела пригласить их на ужин - мне было важно, чтобы они знали, как я ценю то, как усердно они работают. В покупке мне было отказано. У меня не было достаточно денег на счете “Пособие”, чтобы покрыть ее.

36

Одна вещь, которая принесла мне утешение и надежду в то время, когда я была в Вегасе, - это преподавание танцев детям в студии раз в месяц, и мне это нравилось. Я учила группу из сорока детей. Затем в Лос-Анджелесе, недалеко от моего дома, я преподавала раз в два месяца.

Это было одно из самых веселых занятий в моей жизни. Приятно было находиться в комнате с детьми, которых никто не осуждал. В консервации люди всегда осуждали все, что я делала. Радость и доверие детей возраста тех, кого я учила, - от пяти до двенадцати лет - заразительны. Их энергия так приятна. Они хотят учиться. Я нахожу, что находиться рядом с детьми - это стопроцентное исцеление.

Однажды, делая поворот, я случайно ударил рукой по голове крошечную девочку.

“Малышка! Мне так жаль!” сказала я.

Мне было так плохо, что я встала перед ней на колени. Я сняла с пальца кольцо, одно из моих любимых колец, и протянула ей, прося прощения.

“Мисс Бритни, все в порядке!” - сказала она. “Вы даже не обидели меня”.

Я хотела сделать все, что в моих силах, чтобы дать ей понять, что мне не все равно, если ей больно, и что я сделаю все возможное, чтобы загладить свою вину.

Глядя на нее с колен на полу танцевальной студии, я подумала: “Подождите-ка. Почему люди, которым государство поручило заботиться обо мне, и вполовину не заинтересованы в моем благополучии, как я в благополучии этой маленькой девочки?”

* * *

Я решила добиваться выхода из-под опеки. В 2014 году я обратилась в суд и упомянула об алкоголизме и неустойчивом поведении отца, попросив проверить его на наркотики. В конце концов, он распоряжался моими деньгами и моей жизнью. Но мое дело ни к чему не привело. Судья просто не стал слушать.

Затем последовала попытка нанять собственного адвоката. Я даже упомянула об опеке на ток-шоу в 2016 году, но почему-то эта часть интервью не попала в эфир. Хм. Как интересно.

Это ощущение ловушки способствовало краху моей романтической жизни. После глупой ссоры мы с Чарли стали настолько гордыми, что перестали разговаривать друг с другом. Это была самая глупая вещь. Я не могла заставить себя поговорить с ним, а у него было слишком много гордости, чтобы говорить со мной.

* * *

Тогда я начала работать с двумя замечательными авторами песен, Джулией Майклс и Джастином Трантером. Мы сидели и писали все вместе. У меня была страсть к этому. Это была единственная вещь за тринадцать лет консервации, в которую я действительно вложила всю душу. Я усердно работала над песнями, и это придавало мне уверенности. Знаете, когда у вас что-то получается и вы это чувствуете? Вы начинаете что-то делать и думаете: “У меня получится”? Написание этого альбома вернуло мне уверенность в себе.

Когда он был готов, я сыграла его для своих сыновей.

“Как мне назвать альбом?” - спросила я. Мои дети очень умны в музыке.

“Просто назови его Glory”, - сказал Шон Престон.

И я так и сделала. Видя, как дети гордятся этим альбомом, я подумала: “Я тоже горжусь этим!” Такого чувства я не испытывала уже очень давно.

Я выпустила клип на песню “Make Me” и впервые с 2007 года выступила на VMAs 2016 в поддержку.

* * *

Когда я впервые увидела Хесама Асгари на съемках своего клипа на песню “Slumber Party”, я сразу поняла, что хочу, чтобы он был в моей жизни. Я была мгновенно сражена наповал. В самом начале между нами была безумная химия. Мы не могли оторваться друг от друга. Он называл меня своей львицей.

И тут же таблоиды заговорили о том, что он мне изменяет. Мы встречались две недели! Мы оставались друг с другом. Я начала чувствовать, что моя искра возвращается.

Потом мой отец решил, что должен снова отправить меня на лечение, потому что я пронесла без рецепта энергетические добавки. Он думал, что у меня проблемы, но проявил милосердие и сказал, что я могу лечиться амбулаторно, если буду четыре раза в неделю посещать группу “Анонимные алкоголики”.

Сначала я сопротивлялась, но женщины, которых я там встретила, начали меня вдохновлять. Я слушала, как они рассказывают свои истории, и думала: “Эти женщины великолепны”. Их истории на самом деле были очень, очень глубокими. На этих встречах я находила такую человеческую связь, какой не находила нигде в своей жизни. И поначалу мне это очень нравилось. Но некоторые девушки не всегда приходили. Они могли выбирать собрания, на которые хотели ходить. У меня же выбора не было. Подруги, с которыми я там познакомилась, могли ходить туда только два раза в неделю, или они ходили на утреннюю встречу в один день, а на вечернюю - на следующий. Мне же не разрешалось ничего менять.

У меня были одни и те же встречи в одно и то же время каждую неделю, независимо ни от чего.

* * *

После изнурительной череды выступлений я вернулась домой, а там были мои сыновья, мой ассистент, мама и папа.

“Пора на встречу”, - сказал мой отец.

“Могу ли я сейчас остаться дома и посмотреть фильм с мальчиками? Я никогда не пропускала ни одной встречи”, - сказала я.

Я никогда не смотрела кино со своими детьми дома в Вегасе. Я подумала, что мы могли бы поесть попкорна и приятно провести время вместе.

“Нет, ты должна идти”, - сказал он.

Я посмотрела на маму, надеясь, что она заступится за меня, но она отвернулась.

В тот момент мне стало казаться, что я нахожусь в секте, а мой отец - ее лидер. Они обращались со мной так, будто я была ему подчинена.

Но я была так хороша, думала я, размышляя о том, как усердно я работала на этих шоу. Я не была хороша, я была великолепна. Эта фраза не раз звучала в моей голове в течение следующих нескольких лет, когда я думала о том, как я не только оправдала, но и превзошла возложенные на меня надежды, и о том, как несправедливо, что я все еще не свободна.

Я так много работала и придерживалась графика, который они для меня установили, - четыре недели работы, четыре недели отдыха. Когда я работала, я делала три двухчасовых шоу в неделю. И когда я работала или не работала, я также придерживалась еженедельного графика, который они для меня составили: четыре собрания анонимных алкоголиков, два часа терапии и три часа тренировок в неделю, плюс встречи с поклонниками и три шоу. Я перегорела. И я хотела сама распоряжаться своей судьбой.

* * *

Одна парикмахерша мельком взглянула на мое расписание и сказала: “О, милая, что ты делаешь?”. У нее было две маленькие девочки, и она была очень материнской. Она мне очень понравилась.

“Вы думаете, это слишком много?” спросил я ее.

“Это больше, чем слишком”, - сказала она. “Это безумие”.

Она наклонилась ко мне, словно хотела открыть какой-то секрет. “Послушай”, - сказала она. “Чтобы быть творческой личностью, в твоем расписании должно быть место для игры. Это поможет тебе укрепить силы, если у тебя будет время на себя. Черт, да хоть в стену уставиться, если хочешь. Людям это необходимо”.

Должно быть, ее слова дошли до моего отца, потому что на следующий день моими волосами занимался кто-то другой.

Больше я эту парикмахершу не видела.

37

Как исполнительницы, мы, девушки, имеем свои волосы. Парни хотят видеть именно это. Им нравится видеть, как длинные волосы двигаются. Они хотят, чтобы вы ими трясли. Если ваши волосы двигаются, они могут поверить, что вы хорошо проводите время.

В самые деморализующие моменты моего выступления в Лас-Вегасе я надевала тугие парики и танцевала так, что на голове не шевелился ни один волос. Все, кто зарабатывал на мне деньги, хотели, чтобы я шевелила волосами, и я это знала, поэтому делала все, кроме этого.

Оглядываясь назад, я понимаю, как много себя я скрывала на сцене, как сильно, пытаясь наказать людей, которые держали меня в плену, я наказывала и всех остальных - включая моих преданных поклонников, включая себя. Но теперь я знаю, почему я так долго ходила во сне последние тринадцать лет. Я была травмирована.

Сдерживаясь на сцене, я пыталась как-то восстать, даже если я была единственной, кто знал, что именно это и происходит. Поэтому я не распускала волосы и не кокетничала. Я делала движения и пела ноты, но я не вкладывала в это тот огонь, который был в прошлом. Я сбавила свою энергию на сцене, это была моя собственная версия пассивного сопротивления.

* * *

Как артист, я не чувствовала себя способной достичь того чувства свободы, которое было у меня раньше. И это то, что мы имеем как артисты - свобода - это то, кем мы являемся и что мы делаем. В консерватории я не была свободна. Я хотела быть женщиной в этом мире. Под опекой я вообще не могла быть женщиной.

Но с Glory все было иначе. По мере того как выходили синглы Glory, я начала с большей страстью относиться к своим выступлениям. Я снова начала носить высокие каблуки. Когда я не старалась так сильно и просто позволяла себе возвыситься на сцене как звезде, тогда это получалось наиболее мощно. И тогда я действительно чувствовала, как зрители поднимают меня.

* * *

Продвигая Glory, я начала чувствовать себя лучше. На третий год в Вегасе я снова немного воспряла духом. Я начала ценить ослепительность выступлений в Городе грехов каждый вечер и спонтанность ощущения жизни перед аудиторией. Даже если на сцене я не показывала себя с лучшей стороны, во мне снова начали пробуждаться частички меня. Я смогла снова почувствовать связь между исполнителем и аудиторией.

Мне трудно объяснить людям, которые не были на сцене, каково это - чувствовать ток между своим физическим телом и телами других людей в пространстве. Единственная метафора, которая действительно работает, - это электричество. Вы чувствуете электричество. Энергия вытекает из тебя в толпу, а затем возвращается в тебя по кругу. Долгое время мне приходилось работать на автопилоте: единственным током, который был мне доступен, было то, что находилось внутри меня и заставляло меня двигаться.

Постепенно я снова начала верить в свои возможности. Некоторое время я никому не рассказывала. Я хранила это в тайне. Так же как в детстве я убегала в свои сны, чтобы скрыться от хаоса родителей, в Лас-Вегасе, теперь, будучи взрослой, но имея меньше свободы, чем в детстве, я начала убегать в новую мечту - свободу от своей семьи и возвращение к творчеству, которое, как я знала, было во мне.

Все стало казаться возможным. Мы с Хесамом стали настолько близки, что заговорили о совместном ребенке. Но мне было уже за тридцать, и я понимала, что время уходит.

* * *

В начале опеки я была перегружена визитами к врачам. Доктор за доктором, доктор за доктором - наверное, двенадцать докторов в неделю - приходили ко мне домой. И все же отец не позволил мне пойти к врачу, когда я попросила записать меня на прием, чтобы удалить внутриматочную спираль.

Когда была введена опека, все стало контролироваться, повсюду стояли охранники. Вся моя жизнь изменилась таким образом, который, возможно, был более безопасным для меня физически, но совершенно ужасным для моего чувства радости и творчества. Многие люди говорили: “О, твоя жизнь была спасена!” Но нет, не совсем. Дело в том, как вы на это смотрите. Это перспектива. Моя музыка - это моя жизнь, и опека была смертельно опасна для нее; она раздавила мою душу.

До опеки я то входила в студии, то выходила из них, записываясь. Во время опеки команда людей следила за тем, когда я схожу в туалет в студии звукозаписи. Я даже не шучу.

После опеки я прочитала, что мой отец и Робин из компании Лу Тейлор, Tri Star, вместе с нанятой ими охранной компанией Black Box отслеживали и просматривали звонки и сообщения, поступающие на мой мобильный телефон, включая личные сообщения с моим тогдашним парнем, адвокатом и моими собственными детьми, и, что еще хуже, мой отец даже установил в моем доме жучок. В моем собственном доме! Все это было частью их контроля.

Я ушла из дома подростком, потому что моя семейная жизнь была ужасной. Все те времена, когда маленькой девочкой мне приходилось выходить в гостиную и говорить: “Заткнись, мама!”, когда мой отец лежал пьяным в кресле - эти времена возвращались ко мне в четыре часа утра, когда я просыпалась и смотрела в потолок, удивляясь, как эти люди снова стали главными.

В те тихие минуты посреди ночи я клялась сделать все возможное, чтобы сбежать.

38

В тот третий год в Вегасе я почувствовала в себе нечто такое, чего не чувствовала уже очень, очень давно. Я чувствовала себя сильной. Я знала, что должна что-то сделать.

Как только я начала возвращаться к себе, мое тело, мое сердце, моя физическая сущность и мое духовное “я” не могли больше выносить опеку. Наступил момент, когда мое маленькое сердце сказало: “Я не собираюсь это терпеть”.

Родители так долго убеждали меня, что я плохая, сумасшедшая, и это полностью работало в их пользу. Это вредило моему духу. Они погасили мой огонь. Я десятилетиями недооценивала себя. Но внутри я кричала о том, что они несут чушь. Вы должны понять, что в этом есть беспомощность - беспомощность и гнев.

После моих выступлений я так злилась, видя, как моя семья пьет и отлично проводит время, в то время как мне не дали даже глотка “Джека” и “Колы”. В глазах публики я знаю, что на сцене я выглядела как звезда - на мне были симпатичные колготки и высокие каблуки, - но почему, черт возьми, я не могла грешить в Городе грехов?

Став сильнее и вступив в новую фазу своей женственности, я начала искать вокруг примеры того, как использовать силу в позитивном ключе. Риз Уизерспун стала для меня отличным примером. Она милая, приятная и очень умная.

Как только вы начинаете воспринимать себя таким образом - не просто человеком, который существует для того, чтобы сделать счастливыми всех остальных, а человеком, который заслуживает того, чтобы его желания были известны, - это меняет все. Когда я начала думать, что могу быть, как Риз, милой, но при этом сильной, это изменило мой взгляд на то, кем я была.

Если никто не привык к тому, что вы напористы, они очень пугаются, когда вы начинаете высказывать свое мнение. Я почувствовала, что превращаюсь в их худший страх. Теперь я была королевой и начинала высказывать свое мнение. Я представила, как они склоняются передо мной. Я чувствовала, как ко мне возвращается сила.

Я знала, как себя вести. Я стала сильной, выдержав такое расписание. У меня не было другого выбора, кроме как быть сильной, и, думаю, зрители это восприняли. Когда ты требуешь уважения, это говорит о многом. Это меняет все. И когда я услышала, как мои опекуны в очередной раз пытаются сказать мне, что я глупа, если пытаюсь отказаться от выступления или найти способ дать себе еще немного свободного времени, я почувствовала, что бунтую. Я подумала: если вы, ребята, пытаетесь обмануть меня, чтобы я чувствовала себя плохо из-за отказа, я не собираюсь снова на это поддаваться.

* * *

Резидентура должна была закончиться 31 декабря 2017 года. Я не могла дождаться. Во-первых, мне так надоело выступать с одним и тем же шоу неделю за неделей на протяжении многих лет. Я все время умоляла сделать ремикс или новый номер - что угодно, лишь бы разбавить монотонность.

Я начала терять ту радость от выступлений, которую испытывала в молодости. У меня больше не было той чистой, необузданной любви к пению, которая была у меня в подростковом возрасте. Теперь другие люди указывали мне, что и когда петь. Казалось, никому не было дела до того, что я хочу. Мне постоянно внушали, что их мнение имеет значение, а мое - игнорируется. Я просто выступала для них, чтобы заработать деньги.

Это было такой тратой времени. И как исполнительница, которая всегда гордилась своей музыкальностью, я не могу не подчеркнуть, насколько я была зла, что они даже не позволили мне изменить свое шоу. Между каждым концертом в Вегасе проходили недели. Столько гребаного времени было потрачено впустую. Я хотела сделать ремикс на свои песни для своих фанатов и дать им что-то новое и захватывающее. Когда я хотела исполнить свои любимые песни, такие как “Change Your Mind” или “Get Naked”, мне не разрешали. Казалось, что они хотят стеснить меня, а не позволить мне каждый вечер давать фанатам лучшее выступление, которое они заслуживают. Вместо этого мне приходилось делать одно и то же шоу из недели в неделю: одни и те же упражнения, одни и те же песни, одни и те же аранжировки. Я уже долгое время выступала в одном и том же стиле. Я отчаянно хотела изменить его, подарить моим замечательным, преданным поклонникам новые, захватывающие впечатления. Но все, что я слышала, было “нет”.

Это было настолько лениво, что даже странно. Я беспокоилась о том, что подумают обо мне мои фанаты. Мне хотелось донести до них, что я хочу дать им гораздо больше. Я любила часами ходить в студии и делать свои собственные ремиксы с инженером. Но они сказали: “Мы не можем сделать ремиксы из-за тайм-кода шоу. Нам придется все переделывать”. Я сказала: “Переделывайте!” Я известна тем, что предлагаю что-то новое, но они всегда говорили “нет”.

Когда я надавила на них, лучшее, что они могли мне предложить, это сыграть одну из моих новых песен на заднем плане, пока я переодеваюсь.

Они вели себя так, будто делают мне огромное одолжение, включая мою любимую новую песню, пока я внизу судорожно надевала и снимала костюмы.

Это было неловко, потому что я знаю этот бизнес. Я знала, что мы вполне можем изменить шоу. Мой отец был главным, и для него это не было приоритетом. Это означало, что люди, которые должны были это сделать, просто не стали этого делать. От исполнения таких старых версий песен мое тело становилось старым. Я жаждала новых звуков, новых движений. Сейчас мне кажется, что они могли бы испугаться, если бы я действительно была звездой. Вместо этого мой отец отвечал за звезду. За меня.

* * *

Когда я снимала видео на синглы с Glory, я чувствовала себя такой легкой и свободной. Glory напомнила мне, каково это - исполнять новый материал, и как сильно я в этом нуждалась. Когда мне сказали, что на следующий год после выхода Glory я получу первую в истории Radio Disney Icon Award, я подумала: “Это здорово! Я возьму мальчиков, надену милое черное платье, и это будет очень весело”.

Когда я сидела в зале и наблюдала за исполнением попурри из моих песен, у меня было столько чувств. К тому моменту, когда Джейми Линн неожиданно появилась, чтобы исполнить песню “Till the World Ends” и вручить мне награду, я была в полном восторге.

Все время, пока я смотрела шоу, я постоянно вспоминала концертное спецвыступление, которое я сделала для In the Zone. Это был ремикшированный спецвыпуск ABC. Я репетировала целую неделю и исполнила несколько новых песен. Они сняли меня так красиво. Я чувствовала себя ребенком. Честно говоря, это одна из моих лучших работ. В знойном исполнении песни “… Baby One More Time” присутствовала атмосфера кабаре, а для “Everytime” я надела красивое белое платье. Это было просто очень, очень красиво. Это было так невероятно - быть на том этапе своей карьеры, быть свободной и исполнять свою музыку так, как я хочу, с таким большим творческим контролем.

И сидя там, чтобы получить награду Icon Award на Radio Disney Music Awards, даже несмотря на то, что выступления были для меня большой честью, я была в ярости. Три певицы и моя сестра делали новые аранжировки - то, о чем я просила тринадцать лет, - развлекались с моими песнями так, как я не делала этого на сотнях выступлений, а я сидела и улыбалась.

39

До консервации мой друг и агент Кейд звонил мне и говорил, что мы должны отправиться в путешествие, и я оказывалась в машине раньше, чем он говорил мне, куда мы едем. Если бы я хотела увеличить громкость на одном из моих выступлений, я бы вежливо убедилась, что звукорежиссер сделал ее погромче. Если бы ты меня разозлил, все бы об этом узнали. Я была немного задирой. Но в Вегасе я просто улыбалась, кивала и делала одно и то же шоу снова и снова, как заводная кукла.

Единственное, что поддерживало меня, - это знание, что у меня будет два отпуска с детьми, как я делала каждый год. Но в тот год, когда вышла “Glory”, мне пришлось отправиться в турне, а это означало, что мне не разрешили поехать в отпуск; мне пришлось взять детей с собой в турне, что никому не понравилось. Так что в следующем году мне очень нужны были эти каникулы. Однажды вечером в зоне быстрой смены перед шоу пришла моя команда, и я обратила их внимание: “Эй, - сказала я, - я просто хотела предупредить вас. Мне очень нужны эти каникулы в этом году”.

Традиции так важны для меня. Мы с детьми любим ездить на Мауи, брать лодку и просто уходить в океан. Это для моего душевного здоровья, честно говоря.

“Если будет большая сумма денег, - сказала моя команда, - мы поедем и проведем, например, два турне, а потом ты сможешь вернуться и отдохнуть все лето”.

“Отлично!” - сказала я. “Мы на одной волне”.

Прошло несколько месяцев. Наконец, в декабре 2017 года Вегас подошел к концу. Я почувствовала огромное облегчение. Я провела сотни шоу.

Когда я находилась в гримерке, переодеваясь между выступлениями, кто-то из моей команды сказал: “Эй, да, значит, ты отправишься в тур в этом году после окончания Вегаса. Мы не можем просто закончить в Вегасе. Мы должны закончить тур этим летом”.

“Мы так не договаривались”, - сказала я. “Я же говорила, что везу детей на Мауи”.

Разговор быстро обострился, как это обычно происходило, когда я пыталась вести переговоры. Наконец член моей команды сказал: “Если ты не поедешь в тур, то окажешься в суде, потому что у тебя есть контракт”. Я поняла: они угрожали мне. И они знали, как сильно меня задело упоминание суда.

После этого я успокоилась. Я начала думать, что если это всего лишь несколько недель, то все не так уж плохо. Тогда я смогу вернуться и провести что-то вроде лета. Мы могли бы просто поехать на Мауи чуть позже.

* * *

Это оказалось слишком оптимистично. Тур был адским. Я знаю, что танцоры тоже это чувствовали. Мы были более чем когда-либо ограничены условиями, которые поставил мой отец. Чтобы выйти из зала, мы должны были предупредить охрану за два часа.

Вдобавок ко всему, я все еще была подавлена творчески, все еще делала одно и то же. Они по-прежнему не давали мне свободы переделывать свои песни и менять шоу. Мы могли бы изменить шоу и сделать что-то хорошее, что-то новое, что показалось бы свежим и зрителям, и мне, и танцорам. Это единственная уступка, о которой я просила, и снова, как всегда, они сказали “нет”. Потому что если бы я действительно взяла контроль над своим шоу в свои руки, это могло бы пробудить в людях понимание того, что мне, возможно, не нужен мой отец в качестве моего опекуна. Мне кажется, что ему втайне нравилось, когда я чувствовала себя “меньше, чем”. Это давало ему власть.

Когда я наконец вернулась домой, я расплакалась, увидев своих собак, - так сильно я по ним скучала. Я начала планировать поездку с мальчиками, чтобы наверстать упущенное время. Моя команда сказала: “Мы дадим тебе три недели отпуска, а потом нам нужно будет начать репетировать новое шоу в Вегасе”.

“Три недели?” - сказала я. “У меня должно было быть все лето!”

Я ненавидела турне.

Это было похоже на то, как если бы мне сказали, что выходные никогда не наступят.

40

Я уже слышала крики. На улице собрались сотни людей. Это был октябрьский день 2018 года, и у нового отеля Park MGM в Лас-Вегасе собралась огромная толпа. Суперфанаты были одеты в одинаковые одежды и размахивали флагами с буквой B. Танцоры на сцене были одеты в футболки с надписью BRITNEY. Дикторы вели прямую трансляцию, подбадривая своих подписчиков. Мигали лазерные огни. На огромном экране показывали сцены из моих клипов. Звучала танцевальная музыка. Прошел парад, участники которого громко распевали слова песни “Мое одиночество убивает меня!”.

Свет погас.

Марио Лопес, который был ведущим мероприятия, сказал в микрофон: “Мы собрались здесь, чтобы поприветствовать новую королеву Вегаса…”

Зазвучала драматическая музыка - рифф из песни “Toxic”. На Park MGM замигали сумасшедшие огни, так что казалось, будто здание пульсирует. Зазвучало попурри из других песен и проекции ракетного корабля, вертолета, циркового биг-топа и змея в Эдемском саду. Огонь вырывался из огненных ям вокруг сцены! Я поднялась с пола на гидравлическом лифте, махая руками и улыбаясь в облегающем черном платье с вырезами в виде звезд и кисточками, с длинными светлыми волосами.

“… Дамы и господа, - продолжал Марио Лопес, - Бритни Спирс!”

Я спустилась по лестнице на своих высоких каблуках под песню “Work Bitch” и дала несколько автографов поклонникам. Но затем я сделала нечто неожиданное.

Я прошла мимо камер.

Я продолжала идти, пока не села во внедорожник и не уехала.

Я ничего не сказала. Я не выступала. Если вы смотрели, то наверняка задавались вопросом: Что только что произошло?

Вы не видели, что мой отец и его команда пытались заставить меня объявить о шоу. Я сказала, что не хочу его объявлять, потому что, как я говорила уже несколько месяцев, я не хочу его делать.

Когда я пела песню “Overprotected” много лет назад, я понятия не имела, что такое чрезмерная защита. Но скоро я узнала, потому что, как только я дала понять, что не собираюсь продолжать выступать в Вегасе, моя семья заставила меня исчезнуть.

41

Когда приближались праздники, я чувствовала себя довольно хорошо. Если не считать страха, что отец что-то замышляет, я чувствовала себя сильной и вдохновлялась женщинами, которых встретила в АА. Помимо того что они были великолепны, в них было так много здравого смысла, и я многому научилась у них о том, как быть взрослой женщиной, честно и смело ориентирующейся в мире.

На мой день рождения Хесам пригласил меня в какое-то особенное место. Я начала строить планы на отпуск, но отец настоял на том, что на Рождество он заберет мальчиков. Если я хочу увидеть их, то должна увидеть и отца. Когда я возразила, отец сказал: “Мальчики не хотят быть с тобой в этом году. Они поедут домой в Луизиану со мной и твоей мамой, и точка”.

“Для меня это новость”, - сказала я, - “но если им действительно лучше быть в Луизиане на той неделе, думаю, это нормально”.

* * *

Шоу в Вегасе еще не было отменено. Я нанимала новых танцоров и просматривала номера. Однажды на репетиции я работала со всеми танцорами - и новыми, и старыми, - когда один из танцоров, работавший в шоу последние четыре года, сделал для всех нас движение. Я вздрогнула, когда увидела его: оно выглядело очень сложным. “Я не хочу его делать”, - сказала я. “Это слишком сложно”.

Мне показалось, что в этом нет ничего страшного, но внезапно моя команда и режиссеры скрылись в комнате и закрыли дверь. У меня было ощущение, что я сделала что-то ужасно неправильное, но я не понимала, как можно считать таковым нежелание делать одно движение в рутине. Ведь я была почти на пять лет старше, чем тогда, когда начиналась первая резидентура; мое тело тоже изменилось. Какая разница, что мы изменим?

Насколько я могла судить, нам всем было весело. У меня социальная тревожность, поэтому если мне что-то не нравится, я обычно чувствую это первой. Но в тот день все выглядело хорошо. Я смеялась и разговаривала с танцорами. Некоторые из новеньких умели делать гейнеры, то есть подтягивания вперед стоя. Это было потрясающе! Я спросила, могу ли я его выучить, и один из них предложил показать мне его. И все это так: мы играли и общались. Ничего не шло не так. Но то, как вела себя моя команда, заставляло меня беспокоиться, что что-то не так.

Через день на терапии мой врач обратился ко мне.

“Мы нашли в вашей сумочке энергетические добавки, - сказал он. Энергетические добавки придавали мне уверенность и энергию, и для их приема не требовалось рецепта. Он знал, что я принимала их во время выступлений в Вегасе, но сейчас он придал этому большое значение.

“Нам кажется, что за нашей спиной вы делаете гораздо худшие вещи”, - сказал он. “И нам кажется, что вы не очень хорошо ведете себя на репетициях. Вы всем мешаете”.

“Это шутка?” - спросила я.

Мгновенно я пришла в ярость. Я так старалась. Моя трудовая этика была сильна.

“Мы отправим вас в лечебное учреждение”, - сказал терапевт. “И прежде чем вы отправитесь туда, во время рождественских каникул мы пригласим женщину, которая проведет с вами психологические тесты”.

Броский доктор, которую я видела по телевизору и инстинктивно ненавидела, пришла ко мне домой против моей воли, усадила меня и несколько часов проверяла мои когнитивные способности.

Отец сказал мне, что этот врач пришла к выводу, что я провалила тесты: “Она сказала, что ты провалилась. Теперь тебе придется отправиться в психиатрическую клинику. С тобой что-то не так. Но не волнуйся - мы нашли для тебя небольшую реабилитационную программу в Беверли-Хиллз. Она обойдется тебе всего в шестьдесят тысяч долларов в месяц”.

Собирая свои вещи и плача, я спросила, на какой срок мне нужно собрать вещи, как долго они заставят меня там оставаться. Но мне ответили, что это невозможно узнать. “Может быть, месяц. Может быть, два месяца. Может быть, три месяца. Все зависит от того, насколько хорошо ты справишься и как хорошо продемонстрируешь свои возможности”. Программа была якобы “элитной”, в которой для меня была разработана специальная программа, так что я буду одна и мне не придется общаться с другими людьми.

“А что, если я не поеду?” - спросила я.

Отец сказал, что если я не поеду, то мне придется идти в суд, и я буду опозорена. Он сказал: “Мы выставим тебя гребаной идиоткой, и поверь мне, ты не выиграешь. Лучше я скажу тебе идти, чем судья в суде скажет тебе”.

Я чувствовала, что это была форма шантажа и меня пытались задушить. Мне казалось, что они пытаются меня убить. За все эти годы я ни разу не возражала отцу, никому не говорила “нет”. Мое “нет” в той комнате в тот день очень разозлило отца.

Они заставили меня уйти. Они прижали меня спиной к стене, и у меня не было выбора. Если ты не сделаешь этого, вот что с тобой случится, поэтому мы предлагаем тебе пойти и покончить с этим.

Но этого не произошло - то есть не получилось покончить с этим. Потому что, попав туда, я не смогла уйти, хотя и умоляла об этом.

Они держали меня взаперти против моей воли в течение нескольких месяцев.

42

Врачи забрали меня от детей, собак и дома. Я не могла выходить на улицу. Я не могла водить машину. Я должна была еженедельно сдавать кровь. Я не могла принимать ванну в уединении. Я не могла закрыть дверь в свою комнату. За мной следили, даже когда я переодевалась. Я должна была ложиться спать в девять вечера. С восьми до девяти часов я смотрела телевизор, лежа в постели.

Каждое утро я должна была вставать в восемь. Каждый день у меня были бесконечные встречи.

По несколько часов в день я сидела в кресле и проходила обязательную терапию. В перерывах между встречами я смотрела в окно, наблюдая, как подъезжают и уезжают машины - столько машин, столько терапевтов и охранников, врачей и медсестер. Думаю, больше всего мне вредило наблюдение за тем, как все эти люди приезжают и уезжают, в то время как мне не давали уйти.

Мне говорили, что все происходящее делается для моего же блага. Но я чувствовала себя брошенной в этом месте, и хотя все говорили, что хотят мне помочь, я так и не смогла понять, чего от меня хочет моя семья. Я делала все, что должна была делать. Мои дети приходили на час по выходным. Но если я не делала того, что “должна была делать” в течение недели, мне не разрешали с ними видеться.

Единственным человеком, который мне звонил, был Кейд. С Кейдом я всегда чувствовала себя в безопасности и в то же время чувствовала опасность. Самым забавным звонком за все время было его FaceTim из больницы в Техасе, где он рассказывал о том, как его укусил скорпион в его постели - в его постели. Его нога раздулась до размеров баскетбольного мяча, без шуток.

“Ты серьезно?” - сказала я, глядя на его распухшую ногу на своем телефоне. Это было невероятно плохо. Мысли о бедной ноге Кейда помогли мне отвлечься от того, с чем я имела дело, и я всегда буду благодарна ему и этому техасскому скорпиону.

Терапевты допрашивали меня часами и, казалось, каждый день, семь дней в неделю.

Много лет я принимала “Прозак”, но в больнице меня резко сняли с него и посадили на литий, опасный препарат, который мне был не нужен и который делает вас крайне медлительным и вялым. Я почувствовала, что мое представление о времени меняется, и стала дезориентированной. Принимая литий, я не понимала, где нахожусь и даже иногда не знала, кто я такая. Мой мозг работал не так, как раньше. Меня не оставляло ощущение, что литий - это тот самый препарат, на который подсадили в Мандевиле мою бабушку Джин, впоследствии покончившую с собой.

Тем временем моя команда охраны, с которой я так долго работала, вела себя так, словно я была преступницей.

Когда наступало время забора крови, техник, берущий у меня кровь, оказывался в окружении медсестры, охранника и моего ассистента.

Была ли я каннибалом? Была ли я грабителем банков? Была ли я диким животным? Почему со мной обращались так, словно я собиралась сжечь это место и убить всех?

Они проверяли мое кровяное давление три раза в день, как будто я была восьмидесятилетней старухой. И они не торопились. Заставляли меня сесть. Взять манжету. Медленно прикрепить ее. Медленно накачать… Три раза в день. Чтобы чувствовать себя нормально, мне нужно было двигаться. Движение было моей жизнью как танцовщицы. Я процветала в нем. Я нуждалась в нем и жаждала его. Но они держали меня в этом кресле целую вечность. Мне стало казаться, что меня подвергают ритуальным пыткам.

Я чувствовала беспокойство в ногах, в сердце и в мозгу. Я никак не могла сжечь эту энергию.

Знаете, когда ваше тело движется, вы вспоминаете, что вы живы? Это все, чего я хотела. Но я не могла двигаться, а значит, начала задумываться о том, что, возможно, я уже наполовину мертва. Я чувствовала себя разрушенной.

От многочасового сидения в кресле моя задница стала еще больше - настолько, что ни одни шорты мне больше не подходили. Я стала отчужденной от собственного тела. Мне снились ужасные кошмары, в которых я бежала по лесу - сны казались такими реальными. Пожалуйста, проснись, пожалуйста, проснись, пожалуйста, проснись… Я не хочу, чтобы это было реальностью, это просто сон, думала я.

Если идея моего пребывания в этом месте заключалась в том, чтобы исцелиться, то эффект был не таким. Я начала представлять себя птицей без крыльев. Знаете, как в детстве иногда бежишь, раскинув руки, и ветер обдувает их, и на секунду кажется, что ты летишь? Именно это я и хотела почувствовать. Вместо этого каждый день я чувствовала, что погружаюсь в землю.

Я занималась по программе в одиночку в течение двух месяцев в Беверли-Хиллз. Это был ад, как будто я попала в свой собственный фильм ужасов. Я смотрю страшные фильмы. Я смотрела “Заклятие”. После тех месяцев в лечебном центре я ничего не боюсь. Серьезно, сейчас я ничего не боюсь.

Возможно, сейчас я наименее боязливая женщина на свете, но это не придает мне сил, а заставляет грустить. Я не должна быть такой сильной. Эти месяцы сделали меня слишком жесткой. Я скучаю по тем дням, когда я была тем, кого в Кентвуде называли нахальной задницей. Время, проведенное в больнице, лишило меня нахальства. Во многих отношениях оно сломило мой дух.

* * *

После двух месяцев пребывания в одном здании меня перевели в другое, которым управляли те же люди, и в этом здании я была не одна. Хотя раньше я предпочитала быть одна, после двух месяцев, проведенных в одиночной камере и на литии, мне было гораздо приятнее находиться среди других пациентов. Мы были вместе весь день. Ночью каждый из нас оставался один в отдельной комнате - двери закрывались с глухим звуком.

В первую неделю одна из других пациенток пришла ко мне в палату и спросила: “Почему ты так громко кричишь?”

“А? Я не кричу”, - ответила я.

“Мы все тебя слышим. Ты так громко кричишь”.

Я оглядела свою комнату. “У меня даже музыка не играет”, - сказала я.

Позже я узнала, что она иногда слышала то, чего не слышали другие люди, но меня это пугало.

Приехала очень красивая девушка и сразу же стала популярной. Это было похоже на школу, где она была чирлидером, а я - деморализованным ботаником. Она пропускала все собрания.

Несмотря на то что многие люди там были чертовски дикими, большинство из них мне нравились. Одна девушка курила тонкие сигареты, которых я никогда раньше не видела. Она была очаровательна, как и ее сигареты. Я заметила, что ее отец приходил к ней по выходным. Моя семья, тем временем, бросила меня в этом месте и занялась своими делами.

“Я знаю, что ты видишь мои сигареты”, - сказала мне однажды эта очаровательная девушка. “Наверняка ты хочешь попробовать одну, не так ли?”

Я думала, она никогда не спросит. “Да”, - сказала я.

И вот я выкурила свою первую сигарету “Капри” вместе с ней и еще несколькими девушками.

У нескольких человек там были расстройства пищевого поведения, и они были ужасно худыми. Я сама ела не так уж много. Я удивлялась тому, что не истощаюсь, если учесть, как мало я ем и как много крови сдаю на анализы.

Должно быть, Бог был со мной все это время. Через три месяца заключения я начала верить, что мое маленькое сердце, то, что сделало меня Бритни, больше не находится в моем теле. Что-то большее должно было нести меня, потому что для меня одной это было слишком тяжело.

Я смотрю на то, что я выжила, и думаю: это была не я, это был Бог.

43

Самым трудным было то, что я считала, что перед врачами или посетителями я должна все время притворяться, что со мной все в порядке. Если я начинала волноваться, это воспринималось как свидетельство того, что мое состояние не улучшается. Если я расстраивалась и как-то заявляла о себе, то меня считали неуправляемой и сумасшедшей.

Это напомнило мне о том, что я всегда слышала о том, как в старину проверяли, не является ли кто-то ведьмой. Женщину бросали в пруд. Если она всплывала, значит, она была ведьмой и ее убивали. Если она тонула, значит, была невиновна, ну и ладно. Она была мертва в любом случае, но я полагаю, они решили, что все равно полезно знать, какой женщиной она была.

* * *

Через пару месяцев я позвонила отцу, чтобы попросить его отпустить меня домой.

Он сказал: “Извини, но судье придется решать, что с тобой делать. Сейчас все зависит от врачей. Я ничем не могу тебе помочь. Я передаю тебя врачам и ничем не могу тебе помочь”.

Самое странное, что до того, как меня поместили в это место, отец прислал мне на Рождество жемчужное ожерелье и красивую открытку, написанную от руки. Я спрашивала себя: почему он так поступает? Кто он такой?

Больше всего меня задевало то, что на протяжении многих лет он говорил перед камерами - когда я снималась в клипе “Work Bitch” или когда только началась процедура опеки и мы отправились в турне “Circus”, - что он заботится только обо мне и мальчиках.

“Это моя малышка!” - говорил он прямо в камеру. “Я так ее люблю”. Я застряла в трейлере с чудаковатым лакеем Лу Робином, которого я возненавидела, пока он рассказывал о том, какой он замечательный отец, всем, кто его слушал.

Но теперь, когда я отказывалась от новой резиденции в Вегасе, когда я отказывалась от туров, я все еще была его любимой девочкой?

Очевидно, нет.

Позднее адвокат скажет: “Твой отец мог бы полностью положить конец всему этому. Он мог сказать врачам: Нет, это уже слишком, давайте отпустим мою дочь домой”. Но он этого не сделал.”

Я позвонила маме, чтобы спросить, почему все ведут себя так, будто я так опасна.

“Ну, я не знаю, не знаю, не знаю…”, - отвечала она.

Я также писала сестре, когда была в том месте, и просила ее вытащить меня.

“Перестань бороться с этим”, - написала она в ответ. “Ты ничего не можешь с этим поделать, так что перестань бороться”.

Как и все остальные, она продолжала вести себя так, будто я представляю какую-то угрозу. Это прозвучит дико, но я повторю это еще раз, потому что это правда: я думала, что они попытаются меня убить.

Я не понимала, как между Джейми Линн и нашим отцом сложились такие хорошие отношения. Она знала, что я обращаюсь к ней за помощью и что он меня преследует. Мне казалось, что она должна была встать на мою сторону.

Одна из моих подруг, которая помогала мне переодеваться каждую ночь в подземной раздевалке во время моего выступления в Вегасе, позже сказала: “Бритни, мне снились три или четыре кошмара, когда ты была в том центре. Я просыпалась посреди ночи. Мне снилось, что ты покончила с собой в этом месте. И мне снилось, что Робин, женщина, которая была твоей так называемой милой помощницей, позвонила мне и с гордостью сказала: “Да, она умерла там”. Моя подруга сказала, что все это время волновалась за меня.

Через несколько недель моего пребывания там я изо всех сил пыталась не терять надежды, когда одна из медсестер, единственная, которая была чертовски настоящей, позвала меня к своему компьютеру.

“Посмотри на это”, - сказала она.

Я заглянула в ее компьютер и попыталась осмыслить увиденное. Это были женщины на ток-шоу, рассказывающие обо мне и опеке. Одна из них была одета в футболку с надписью #FreeBritney. Медсестра показала мне и другие ролики - поклонники говорили, что пытаются выяснить, не удерживают ли меня где-то против моей воли, рассказывали, как много моя музыка значит для них и как им неприятно думать, что я теперь страдаю. Они хотели помочь.

И, сделав это, они действительно помогли. Все, что видела медсестра, видели и все в больнице. В конце концов доктор заметил, что люди по всему миру спрашивают, почему меня до сих пор держат взаперти. Это было во всех новостях.

Точно так же, как я верю, что могу почувствовать чьи-то чувства в Небраске, я думаю, что моя связь с фанатами помогла им подсознательно понять, что я в опасности. У нас есть связь, независимо от того, где мы находимся в пространстве. Даже если вы находитесь на другом конце страны или мира, на каком-то уровне мы связаны друг с другом. Мои поклонники - несмотря на то, что я ничего не говорила в интернете или прессе о том, что нахожусь в заточении, - казалось, они просто знали об этом.

Видеть, как они маршируют по улицам, скандируя “Free Britney!”, - это было самое потрясающее, что я когда-либо видела в своей жизни. Я знаю, что некоторые люди смеялись над этим. Они видели розовые футболки с моим именем и говорили: “Что это за дело такое?”

Но если бы они действительно знали, через что мне пришлось пройти, и понимали, какая связь у меня с поклонниками, думаю, они бы не смеялись. Правда в том, что меня удерживали против моей воли. И я очень хотела знать, что людям не все равно, буду я жить или умру.

Что у нас есть, кроме связи друг с другом? А что может быть крепче музыки? Все, кто выступал в мою защиту, помогли мне выжить в тот тяжелый год, а их работа помогла мне завоевать свободу.

Я не думаю, что люди понимали, как много значило для меня движение #FreeBritney, особенно в начале. Ближе к концу, когда шли судебные слушания, видеть людей, выступающих в мою защиту, значило очень много. Но когда это случилось впервые, это задело мое сердце, потому что я была не в порядке, совсем не в порядке. И то, что мои друзья и поклонники почувствовали, что происходит, и сделали все это ради меня, - это долг, который я никогда не смогу вернуть. Если вы заступились за меня, когда я не могла постоять за себя: от всего сердца благодарю вас.

44

Когда я наконец вернулась в свой дом, к своим собакам и детям, я была в экстазе.

Угадайте, кто захотел навестить меня в первую неделю моего возвращения? Моя семья.

“Мы так гордимся тобой, Бритни!” - сказал мой папа. “Ты сделала это! Теперь мы все хотим приехать и остаться с тобой”. Но к этому моменту я уже полностью понимала, что он несет чушь. Я знала, что на самом деле он говорит следующее: “Мне не терпится увидеть твои деньги - то есть тебя!”

И вот они приехали - мой отец, моя мама и моя сестра со своими дочерьми, Мэдди и Иви.

Я была только внешне похожа на саму себя. Я все еще принимала литий, из-за чего мое ощущение времени было очень туманным. И мне было страшно. Мне пришло в голову, что они приехали только для того, чтобы завершить начатое несколькими месяцами ранее и убить меня по-настоящему. Если это звучит параноидально, подумайте обо всем, через что я прошла до этого момента, - о том, как они меня обманули и поместили в психушку.

Поэтому я играла в эту игру. Если я буду с ними вежлива, они больше не будут пытаться меня убить, думала я.

За три с половиной месяца меня почти никто не обнимал.

Мне хочется плакать, насколько сильным должно было быть мое маленькое сердце.

Но моя семья вошла в мой дом как ни в чем не бывало. Как будто я не пережила в этом месте почти невыносимую травму. “О, привет, девочка, что ты делаешь?” - сказала Джейми Линн, звуча бодро.

Она, моя мама и девочки всегда околачивались у меня на кухне. Джейми Линн назначала все эти встречи с участниками телешоу, когда была в Лос-Анджелесе. Мой отец ездил с ней на встречи в Голливуд, и она возвращалась шумная и счастливая. “Как дела, мальчики?” - кричала она, заходя на кухню и видя моих сыновей.

Она действительно нашла свой талисман. Я была счастлива за нее. Но в то же время мне не очень хотелось находиться рядом с ней.

“Боже мой, у меня есть отличная идея для нас с тобой!” - говорила она, вернувшись с очередной встречи, когда я, практически в коматозном состоянии, прислонялась к столешнице. “Вот это да - сестринское ток-шоу!” Каждый раз, когда она говорила, это была новая идея. Ситком! Ромком!

Она говорила, казалось, часами, а я смотрела в пол и слушала. И в моей голове эхом звучала фраза: “Что, блядь, происходит?”

* * *

Как только моя семья покинула дом после того ужасного визита, я начала по-настоящему ощущать, через что мне пришлось пройти. И у меня не осталось ничего, кроме слепой ярости. Они наказали меня. За что? За то, что я поддерживала их с самого детства?

Как я умудрилась не покончить с собой в этом месте, избавиться от страданий, как пристрелили бы хромую лошадь? Думаю, почти любой другой в моей ситуации так бы и поступил.

Думая о том, как близка я была к этому, я плакала. Затем произошло нечто, что вывело меня из ступора.

В том августе мой отец ругался с Шоном Престоном, которому тогда было тринадцать лет. Мой сын пошел закрыться в спальне, чтобы прекратить ссору, а отец выломал дверь и встряхнул его. Кевин подал заявление в полицию, и моему отцу запретили видеться с детьми.

Я знал, что должна собрать еще одну порцию сил, чтобы сразиться в последний раз. Это был такой долгий путь. Обретение веры и ее потеря. О том, как меня толкали вниз, а я снова поднималась. Я гналась за свободой, но она ускользала из моих рук.

Если я была достаточно сильна, чтобы пережить все, что пережила, я могла рискнуть и попросить у Бога еще немного. Я собирался просить, каждой частичкой своей гребаной крови и кожи, о прекращении опекунства.

Потому что я больше не хотела, чтобы эти люди управляли моей жизнью. Я даже не хотела, чтобы они были на моей чертовой кухне.

Я не хотела, чтобы у них была власть держать меня вдали от моих детей, от моего дома, от моих собак или от моей машины, никогда, никогда больше.

Если я могу заявить что-то, подумала я, то пусть я заявлю конец этому.

45

Первым шагом к обретению свободы было то, чтобы люди начали понимать, что я все еще реальный человек, и я знала, что могу сделать это, если буду больше рассказывать о своей жизни в социальных сетях. Я начала примерять новую одежду и демонстрировать ее в Instagram. Мне это показалось невероятно забавным. И хотя некоторые люди в сети считали это странным, мне было все равно. Когда тебя всю жизнь сексуализировали, приятно ощущать полный контроль над гардеробом и камерой.

Я попыталась вернуться к творчеству и следить за визуальными и музыкальными художниками в Instagram. Я наткнулась на парня, который снимал триппи видео - одно из них было просто детским розовым экраном, по которому шел белый тигр с розовыми полосками. Увидев это, я почувствовала естественное желание создать что-то самой, и я начала играть с песней. В начале песни я добавила звук детского смеха. Мне показалось, что это необычно.

Хесам сказал: “Не добавляй сюда детский смех!”.

Я прислушалась к его совету и убрала звук, но через некоторое время другой аккаунт, за которым я слежу, выложил видео со смеющимся ребенком, и я позавидовала. Я должна была сделать это! - подумала я. Этот жуткий смеющийся ребенок должен был стать моей фишкой!

Художники - странные люди, понимаете?

В то время в индустрии было так много людей, считавших, что я сошла с ума. В какой-то момент я предпочла быть “сумасшедшей” и создавать то, что хочу, чем “хорошей спортсменкой”, которая делает то, что все говорят мне делать, не имея возможности выразить себя. А в Instagram я хотела показать, что я существую.

Я также обнаружила, что стала больше смеяться под влиянием таких комиков, как Эми Шумер, Кевин Харт, Себастьян Манискалко и Джо Кой. Я прониклась уважением к их остроумию и сообразительности, к тому, как они используют язык, чтобы залезть людям под кожу и заставить их смеяться. Это дар. Услышав, как они используют свои голоса, будучи такими неповторимыми, я поняла, что это то, что я тоже могу делать, когда снимаю видео в социальных сетях или даже просто пишу в подписи. Юмор позволил мне не захлебнуться горечью.

Я всегда восхищалась людьми в индустрии развлечений, которые обладают острым умом. Смех - это лекарство от всего.

Люди могут смеяться, потому что вещи, которые я публикую, невинны или странны, или потому что я могу быть грубой, когда говорю о людях, которые причинили мне боль. Возможно, это было пробуждение феминизма. Наверное, я хочу сказать, что тайна того, кто такая настоящая я, идет мне на пользу - потому что никто не знает!

* * *

Мои дети иногда смеются надо мной, и когда они это делают, я не очень-то и возражаю.

Они всегда помогали мне менять взгляд на мир. С самого детства они всегда смотрели на вещи по-другому, и они оба такие творческие. Шон Престон - гений в школе, он очень, очень умный. У Джейдена такой невероятный дар игры на фортепиано, что у меня мурашки по коже.

До пандемии они устраивали со мной вкусные ужины два-три вечера в неделю. Они всегда делились удивительными вещами, которые они сделали, и объясняли мне, что их радует.

“Мама, посмотри, какую картину я сделал!” - говорил один из них. Я рассказывала им о том, что видела, а они отвечали: “Да, но теперь, мама, посмотри на нее вот так”. И я видела еще больше в том, что они сделали. Я люблю их за глубину и характер, за талант и доброту.

Когда мы вступили в новое десятилетие, все только начинало обретать смысл.

А потом случился КОВИД.

В первые месяцы изоляции я стала еще большим домоседом, чем была до этого. Я проводила дни и недели, сидя в своей комнате, слушая аудиокниги по самосовершенствованию, уставившись в стену или делая украшения, от скуки. Когда я прослушала тонну аудиокниг по самопомощи, я перешла к книгам о сказках, ко всему, что попадало под рубрику “Воображение”, особенно к книгам, в которых рассказчик говорил с британским акцентом.

Но во внешнем мире команда безопасности, созданная моим отцом, продолжала навязывать правила. Однажды я была на пляже и сняла маску. Прибежала охрана и стала меня ругать. Я получила выговор и была наказана на несколько недель.

Из-за карантина и его рабочего графика со мной не было Хесама.

Мне было так одиноко, что я даже начала скучать по своей семье.

Я позвонила маме и сказала: “Ребята, я хочу вас увидеть”.

Она ответила: “Мы сейчас ходим по магазинам. Надо идти! Мы позвоним тебе позже”.

А потом они не позвонили.

В Луизиане правила локдауна были другими, и они всегда были где-то.

В конце концов я бросила попытки дозвониться до них и поехала в Луизиану, чтобы увидеть их. Там они казались такими свободными.

Почему я продолжала с ними разговаривать? Не знаю точно. Почему мы вообще остаемся в неблагополучных отношениях? С одной стороны, я все еще боялась их и хотела сделать приятное. Мой отец все еще юридически был мной, как он никогда не стеснялся указывать - хотя я надеялась, что это ненадолго.

Именно в этот период общения с семьей я узнала, что, пока я находилась в психиатрической клинике, они выбросили многое из того, что хранилось в доме моей матери. Куклы мадам Александр, которые я собирала в детстве, исчезли. Так же как и три года, в течение которых я писала. У меня была папка, полная стихов, которые имели для меня реальное значение. Все пропало.

Когда я увидела пустые полки, то почувствовала непреодолимую грусть. Я думала о страницах, которые писала сквозь слезы. Я никогда не хотела публиковать их или что-то в этом роде, но они были важны для меня. А моя семья выбросила их на помойку, как и меня.

Тогда я взяла себя в руки и подумала: Я могу купить новую тетрадь и начать все сначала. Мне многое пришлось пережить. Причина, по которой я жива сегодня, в том, что я познала радость.

Пришло время снова найти Бога.

В тот момент я примирилась со своей семьей - то есть поняла, что больше не хочу их видеть, и смирилась с этим.

46

Назначенный судом адвокат, который был со мной на протяжении тринадцати лет, никогда особо не помогал, но во время пандемии я начала задумываться, не использовать ли его в своих интересах. С молитвенной настойчивостью я стала разговаривать с ним дважды в неделю, просто чтобы обдумать свои возможности. Работал ли он на меня или на моего отца и Лу?

Пока он обходил этот вопрос, я думала: “Похоже, ты не веришь в то, что я знаю: Я знаю, куда иду. Я иду до конца, чтобы покончить с этим. Я могу сказать, что ты не собираешься доводить дело до конца”.

Наконец наступил переломный момент. Честно говоря, он больше ничего не мог для меня сделать. Я должна была взять все в свои руки.

Публично я молчала обо всем этом, но мысленно молилась о том, чтобы все закончилось. Я имею в виду настоящую молитву…

* * *

Итак, в ночь на 22 июня 2021 года из своего дома в Калифорнии я позвонила в службу 911, чтобы сообщить о злоупотреблении отцом правами опекуна.

Время между тем, как я начала настойчиво добиваться прекращения опеки, и тем, как она наконец закончилась, было тяжелым периодом неопределенности. Я не знала, как все обернется. Тем временем я еще не могла сказать отцу “нет” или проложить свой собственный путь, и мне казалось, что каждый день на очередном потоковом сервисе выходит очередной документальный фильм обо мне. То же самое происходило, когда я узнала, что моя сестра собирается выпустить книгу.

Я все еще находилась под контролем отца. Я не могла ничего сказать в свое оправдание. Мне хотелось взорваться.

Смотреть документальные фильмы обо мне было тяжело. Я понимаю, что сердце у всех было на месте, но мне было обидно, что некоторые старые друзья говорили с режиссерами, не посоветовавшись со мной. Я была шокирована тем, что люди, которым я доверяла, вышли на съемочную площадку. Я не понимала, как они могли так говорить обо мне за моей спиной. Если бы это была я, я бы позвонила своей подруге, чтобы узнать, можно ли говорить о ней.

Было столько догадок о том, что я должна была думать или чувствовать.

47

“Мисс Спирс? Вы можете смело обращаться ко мне”.

Голос прозвучал в телефонной трубке. Я находилась в своей гостиной. Это был обычный летний полдень в Лос-Анджелесе.

23 июня 2021 года я наконец-то должна была выступить в суде по делам о наследстве Лос-Анджелеса по вопросу опекунства. И я знала, что мир слушает меня. Я готовилась к этому уже несколько дней, но теперь, когда момент настал, ставки казались непомерно высокими. Не в последнюю очередь потому, что, поскольку я попросила сделать слушания открытыми для публики, миллионы людей будут слушать мой голос, как только я закончу говорить.

* * *

Мой голос. Он был повсюду, по всему миру - на радио, на телевидении, в Интернете, - но во мне было так много частей, которые подавлялись. Мой голос использовали для меня и против меня столько раз, что я боялась, что теперь никто не узнает его, если я буду говорить свободно. Что, если они назовут меня сумасшедшей? Что, если они скажут, что я лгу? Что, если я скажу что-то не то, и все пойдет кувырком? Я написала так много версий этого заявления. Я перепробовала миллион способов, чтобы сделать все правильно, сказать то, что нужно, но сейчас, в тот момент, я так нервничала.

И тогда, преодолевая страх, я вспомнила, что есть еще вещи, за которые я могу держаться: мое желание, чтобы люди поняли, через что я прошла. Моя вера в то, что все это может измениться. Моя вера в то, что я имею право испытывать радость. Я знала, что заслуживаю свободы.

Глубоко прочувствованное ощущение, что женщина во мне все еще достаточно сильна, чтобы бороться за то, что правильно.

Я подняла глаза на Хесама, который сидел на диване рядом со мной. Он сжал мою руку.

И вот, впервые за то время, которое мне показалось вечностью, я начала рассказывать свою историю.

Я сказала судье: “Я лгала и говорила всему миру, что со мной все в порядке и я счастлива. Это ложь. Я думала, что если буду говорить так часто, то, возможно, стану счастливой, потому что я все отрицала… Но теперь я говорю вам правду, понимаете? Я не счастлива. Я не могу спать. Я так зла, что схожу с ума. И у меня депрессия. Я плачу каждый день”.

Я продолжила: “Я даже не пью алкоголь. Я должна пить алкоголь, учитывая, через что они заставляют проходить мое сердце”.

Я сказала: “Я хотела бы оставаться с вами на телефоне вечно, потому что, когда я заканчиваю разговор с вами, я вдруг слышу одни “нет”. И вдруг я чувствую, что на меня ополчились, что надо мной издеваются, что я чувствую себя брошенной и одинокой. И я устала чувствовать себя одинокой. Я заслуживаю тех же прав, что и все остальные, - иметь ребенка, семью, все эти вещи и даже больше. И это все, что я хотела вам сказать. И большое спасибо за то, что позволили мне поговорить с вами сегодня”.

Я едва дышала. Это была первая возможность выступить публично за столь долгое время, и на меня вылилось миллион чувств. Я ждала, как отреагирует судья. Я надеялась, что получу хоть какое-то представление о том, что происходит в ее голове.

“Я просто хочу сказать вам, что я, конечно, понимаю все, что вы сказали, и то, что вы чувствуете”, - сказала она. “Я знаю, что вам потребовалось много мужества, чтобы сказать все, что вы хотели сказать сегодня, и я хочу, чтобы вы знали, что суд очень ценит то, что вы пришли на линию и поделились своими чувствами”.

Это вызвало у меня чувство облегчения, как будто меня наконец-то выслушали после тринадцати лет работы.

Я всегда так много работала. Я долгое время мирилась с тем, что меня держат в узде. Но когда моя семья поместила меня в это учреждение, они зашли слишком далеко.

Со мной обращались как с преступником. Они заставили меня думать, что я этого заслуживаю. Они заставили меня забыть о своей самооценке и ценности.

Из всего, что они сделали, я скажу, что самое худшее - это что они заставили меня усомниться в своей вере. У меня никогда не было строгих представлений о религии. Я просто знала, что есть что-то большее, чем я. Под их контролем я на какое-то время перестала верить в Бога. Но потом, когда пришло время прекратить опекунство, я поняла одну вещь: с женщиной, которая умеет молиться, нельзя шутить. По-настоящему молиться. А я только и делала, что молилась.

48

Меня обманывали последние тринадцать лет. Весь мир знал, что мне нужен новый адвокат, и наконец я поняла то же самое. Пришло время вернуть контроль над собственной жизнью.

Я обратилась к своей команде социальных сетей и к своему другу Кейду за помощью в поиске. Тогда я пригласила Мэтью Розенгарта, и он был просто великолепен. Известный бывший федеральный прокурор, ныне работающий в крупной юридической фирме, он имел ряд знаменитых клиентов, таких как Стивен Спилберг и Киану Ривз, и большой опыт работы с громкими и сложными делами. Мы несколько раз разговаривали по телефону, а затем встретились в начале июля в моем домике у бассейна. Как только Мэтью оказался в моем команде, я почувствовала, что приближаюсь к концу. Что-то должно было произойти. Это не могло оставаться в тупике. Но, конечно, поскольку речь шла о юридической системе, нам пришлось много ждать и выстраивать стратегию.

Он был потрясен тем, что мне так долго отказывали в собственном адвокате. Он сказал, что даже жестокие преступники выбирают себе адвокатов, и заявил, что ненавидит издевательства. Я была рада, потому что считала своего отца, Лу и Робина мучителями и хотела, чтобы они исчезли из моей жизни.

Мэтью сказал, что сначала пойдет в суд и подаст ходатайство о лишении моего отца статуса опекуна, а потом, после этого, будет проще попытаться прекратить опекунство в целом. Всего через несколько недель, 26 июля, он подал ходатайство об отстранении моего отца от этой роли. После большого судебного заседания, состоявшегося 29 сентября, отец был отстранен от роли моего опекуна. Об этом сообщили во всех новостях еще до того, как Мэтью успел позвонить мне после суда.

Я почувствовала, как меня охватило облегчение. Человек, который пугал меня в детстве и властвовал надо мной во взрослой жизни, который сделал больше, чем кто-либо другой, чтобы подорвать мою уверенность в себе, отныне не контролировал мою жизнь.

В тот момент, когда мой отец был устранен, Мэтью сказал мне, что у нас появился импульс, и подал прошение о прекращении опеки вообще.

В ноябре я была на курорте на Таити, когда Мэтью позвонил мне и сообщил, что я больше не нахожусь под опекой. Он сказал мне, когда я уезжала в путешествие, что в один прекрасный день я смогу впервые за тринадцать лет проснуться свободной женщиной. И все же я не могла поверить, когда он позвонил мне сразу после заседания суда и сказал, что все кончено. Я была свободна.

Несмотря на то что победа досталась нам благодаря его стратегии, он сказал мне, что в случившемся есть и моя заслуга. Он сказал, что, дав показания, я освободилась сама и, возможно, помогла другим людям, оказавшимся под несправедливой опекой. После того как мой отец так долго ставил себе в заслугу все, что делала я, для меня было очень важно, чтобы этот человек сказал мне, что я сама изменила свою жизнь к лучшему.

И теперь, наконец, это была моя собственная жизнь.

То, что меня контролировали, приводило меня в ярость от имени всех, кто не имеет возможности самостоятельно определять свою судьбу.

“Я просто благодарна, честно говоря, за каждый день… Я здесь не для того, чтобы быть жертвой”, - написала я в Instagram после прекращения опекунства. “В детстве я всю жизнь жила с жертвами. Вот почему я выбралась из своего дома. И работала двадцать лет, выкладываясь по полной… Надеюсь, моя история окажет влияние и внесет некоторые изменения в коррумпированную систему”.

* * *

За месяцы, прошедшие после того телефонного звонка, я изо дня в день пытаюсь перестроить свою жизнь. Я пытаюсь научиться заботиться о себе и развлекаться.

Во время отпуска в Канкуне я занялась тем, что полюбила много лет назад, - катанием на гидроцикле. Последний раз до этого я каталась на гидроцикле в Майами с мальчиками, когда я ехала слишком быстро, потому что старалась не отстать от них. Эти дети очень опасны на гидроцикле! Они едут очень быстро и совершают прыжки. Катаясь за ними по волнам, я сильно ударялась - бум, бум, бум - и упала, потеряв сознание и повредив руку.

Не желая повторять этот опыт, в мае 2022 года я попросила своего помощника покатать меня. Как я убедилась, гораздо лучше, когда тебя кто-то везет. На этот раз я чувствовала мощь двигателя, могла наслаждаться пребыванием на чистой голубой воде и развивать именно ту скорость, которую хотела.

Именно этим я сейчас и занимаюсь - стараюсь получать удовольствие и быть доброй к себе, чтобы делать все в своем собственном темпе. И впервые за долгое время я снова позволила себе доверять.

Каждый день я включаю музыку. Когда я хожу по дому и пою, я чувствую себя абсолютно свободной, абсолютно спокойной, абсолютно счастливой. Неважно, идеально я звучу или нет, мне все равно. Пение помогает мне чувствовать себя уверенной и сильной, так же как физические упражнения или молитва. (Помните: ваш язык - ваш меч.) Все, что заставляет сердце биться чаще, полезно. Музыка - это то же самое, плюс связь с Богом. Вот где мое сердце.

Когда у меня был постоянный доступ к студии в Малибу, я любила регулярно туда ездить. В один день я создала шесть песен. Музыка становится для меня самой чистой, когда я делаю ее для себя. Я думала, что когда-нибудь снова обзаведусь студией и буду просто петь, но в течение некоторого времени я не думала о записи.

Я изменила свое мнение, когда меня пригласили записать песню с артистом, которым я восхищалась всю свою жизнь: сэром Элтоном Джоном. Он один из моих любимых исполнителей всех времен. Я познакомилась с ним на вечеринке по случаю вручения “Оскара” около десяти лет назад, и мы так хорошо поладили. И вот теперь он обратился ко мне с самым милым видеообращением, спрашивая, не хочу ли я поработать над одной из его самых культовых песен. “Hold Me Closer” будет модернизированной дуэтной версией его хита “Tiny Dancer”, с кусочками нескольких других его песен.

Для меня это было большой честью. Как и я, Элтон Джон прошел так много, так публично. Это дало ему невероятное сострадание. Это прекрасный человек на всех уровнях.

Чтобы сделать сотрудничество еще более значимым: в детстве я слушала “Tiny Dancer” в машине в Луизиане, когда ехала на занятия по танцам и гимнастике и обратно.

Сэр Элтон был добр и заставил меня чувствовать себя очень комфортно. Как только мы договорились о дате записи песни, я отправилась в домашнюю студию продюсера в Беверли-Хиллз.

Студия находилась в подвале дома. Я никогда не видела ничего подобного: это была полностью открытая студия с гитарами, пианино, деками и музыкальным оборудованием. Я нервничала, потому что впервые за шесть лет мир услышит мой голос в новом исполнении, но я верила в песню и в себя, так что я согласилась.

Я встала перед микрофоном, ускорила темп и начала петь. Через несколько часов мы закончили. Я записала дуэт с одним из моих любимых исполнителей на одну из моих любимых песен. В течение нескольких недель, предшествовавших выходу альбома, я была взволнована, тревожна и эмоциональна.

До опеки я выходила на сцену, и все смотрели на меня, чтобы понять, что пора начинать шоу. Я поднимала указательный палец, чтобы сказать: “Поехали”. В условиях опеки мне всегда приходилось ждать остальных. Мне говорили: “Мы дадим вам знать, когда будем готовы”. Я не чувствовала, что они относятся ко мне так, как будто я представляю какую-то ценность. Я ненавидела это.

Меня приучили к тому, что во время опеки я чувствовала себя слишком хрупкой, слишком испуганной. Такова была цена, которую я заплатила в консервации. Они лишили меня женственности, меча, стержня, голоса, способности сказать “Пошел ты”. И я знаю, что это звучит плохо, но в этом есть что-то крайне важное. Не стоит недооценивать свою силу.

* * *

Дебют песни “Hold Me Closer” состоялся 26 августа 2022 года. К 27 августа мы стали номером один в сорока странах. Мой первый номер один и самый долгоиграющий сингл за последние почти десять лет. И на моих собственных условиях. Полностью контролируя ситуацию. Поклонники говорили, что на треке я звучала потрясающе. Делиться своей работой с миром страшно. Но, по моему опыту, это всегда оправдывает себя. Записать “Hold Me Closer” и выпустить его в мир было фантастическим опытом. Это было не просто приятно - это было здорово.

В данный момент я не собираюсь продвигаться в музыкальной карьере. Сейчас для меня настало время привести в порядок свою духовную жизнь, обратить внимание на мелочи, замедлиться. Пришло время не быть тем, кто нужен другим людям, а найти себя.

С возрастом мне нравится проводить время в одиночестве. Быть артистом было здорово, но за последние пять лет моя страсть к выступлениям перед живой аудиторией ослабла. Теперь я делаю это для себя. Я больше чувствую Бога, когда остаюсь одна.

Я не святая, но я знаю Бога.

Мне предстоит многое понять. Это будет процесс. Я уже наслаждаюсь им. Перемены - это хорошо. Мы с Хесамом всегда молимся вместе. Я равняюсь на него - на его постоянство в тренировках, на то, что он хороший человек, здоровый, заботится обо мне и помогает мне узнать, как мы можем заботиться друг о друге.

Он так вдохновляет меня, и я ему благодарна. Время окончания опеки было идеальным для наших отношений; мы смогли начать новую жизнь вместе, без ограничений, и пожениться. Наша свадьба была прекрасным праздником того, через что мы прошли вместе и как глубоко мы желали друг другу счастья.

* * *

В тот день, когда опекунство закончилось, я испытала столько эмоций: шок, облегчение, восторг, грусть, радость.

Я чувствовала себя преданной своим отцом и, к сожалению, остальными членами моей семьи. Мы с сестрой должны были найти утешение друг в друге, но, к сожалению, этого не произошло. Пока я боролась с опекунством и привлекала внимание прессы, она писала книгу, извлекая из этого выгоду. Она набросала обо мне пикантные истории, многие из которых были обидными и возмутительными. Я была очень расстроена.

Разве сестры не должны иметь возможность признаться друг другу в своих страхах или уязвимости без того, чтобы это потом использовалось как доказательство нестабильности?

Я не могла отделаться от ощущения, что она не понимает, через что мне пришлось пройти. Похоже, она считала, что мне было легко, потому что такая слава пришла ко мне так рано, и винила меня за мой успех и все, что с ним связано.

Джейми Линн явно страдала и в нашем семейном доме. Она выросла в разводе, а я - нет. Похоже, что ей не досталось много воспитания, и я знаю, что ей было тяжело пытаться петь, выступать и прокладывать свой собственный путь в мире в тени брата или сестры, которые получали не только большую часть внимания семьи, но и большую часть внимания всего мира. По всем этим причинам у меня к ней душа лежит.

Но я не думаю, что она до конца понимает, насколько отчаянно бедными мы были до ее рождения. Благодаря деньгам, которые я приносила в семью, она не была беспомощной перед лицом нашего отца, как мы с матерью в 1980-х. Когда у тебя ничего нет, эта боль усиливается из-за невозможности убежать. Мы с мамой были вынуждены наблюдать за уродством и насилием, не веря, что нам есть куда бежать.

Она всегда будет моей сестрой, и я люблю ее и ее прекрасную семью. Я желаю им всего самого лучшего. Она прошла через многое, включая подростковую беременность, развод и несчастный случай с дочерью, едва не ставший причиной смерти. Она рассказала о боли, которую ей пришлось пережить, когда она росла в моей тени. Я стараюсь испытывать больше сострадания, чем злости, по отношению к ней и ко всем, кто, как мне кажется, обидел меня. Это нелегко.

Мне снились сны, в которых Джун говорил мне, что знает, что причинил боль моему отцу, который затем причинил боль мне. Я чувствовала его любовь и то, что он изменился на другой стороне. Я надеюсь, что однажды я смогу лучше относиться и к остальным членам моей семьи.

* * *

Мой гнев проявляется физически, особенно в виде головных болей, сопровождающихся мигренью.

Когда они у меня появляются, я не хочу идти к врачу, потому что то, что меня все эти годы отправляли к одному врачу за другим, породило у меня фобию по отношению к ним. Поэтому я забочусь обо всем сама. Что касается мигреней, то я не люблю говорить о них, потому что в какой-то мере верю, что если я это сделаю, то они будут беспокоить меня еще больше.

Когда у меня мигрень, я не могу выйти на свет и не могу двигаться. В темноте я остаюсь очень неподвижной. От любого света у меня пульсирует голова, и я чувствую, что сейчас потеряю сознание - настолько это больно. Мне приходится спать по полтора дня. До недавнего времени у меня никогда в жизни не болела голова. Мой брат часто жаловался на головные боли, и я думала, что он преувеличивает, насколько они сильны. Теперь я жалею, что вообще когда-либо сомневалась в нем.

Для меня мигрень хуже, чем желудочный вирус. При последнем вы хотя бы можете здраво мыслить. Голова может помочь вам понять, что вы хотите сделать, какие фильмы посмотреть. Но когда у вас мигрень, вы не можете ничего сделать, потому что ваш мозг отсутствует. Мигрени - это только одна часть физического и эмоционального ущерба, который я испытываю сейчас, когда я вышла из-под опеки. Я не думаю, что моя семья понимает, какой реальный ущерб они нанесли.

В течение тринадцати лет мне не разрешали есть то, что я хочу, водить машину, тратить деньги по своему усмотрению, пить алкоголь или даже кофе.

Свобода делать то, что я хочу, вернула мне мою женственность. В свои сорок с небольшим я пробую все как будто впервые. Я чувствую, что женщина во мне так долго была подавлена.

А теперь, наконец, я с ревом возвращаюсь к жизни. Возможно, я и в самом деле смогу пойти на грех в Городе грехов.

49

Впервые за много лет я начала ощущать все богатства взрослой женщины. Мне кажется, что я так долго находилась под водой, лишь изредка всплывая на поверхность, чтобы глотнуть воздуха и поесть. Когда я вновь обрела свободу, это стало сигналом к тому, чтобы выйти на сушу и в любой момент отправиться в отпуск, потягивать коктейль, водить машину, ехать на курорт или смотреть на океан.

Я живу одним днем и стараюсь быть благодарной за мелочи. Я благодарна за то, что моего отца нет в моей жизни. Мне больше не нужно его бояться. Если я набираю вес, то с облегчением понимаю, что никто не будет кричать мне: “Тебе нужно подтянуться!”. Я снова могу есть шоколад.

Как только мой отец перестал быть рядом и заставлять меня есть то, что он хотел, мое тело стало сильным, и вернулся огонь. У меня появилась уверенность в себе, и мне снова стало нравиться, как я выгляжу. Мне нравится играть в переодевания в Instagram.

Я знаю, что многие люди не понимают, почему я люблю фотографировать себя голой или в новых платьях. Но я думаю, если бы их тысячи раз фотографировали другие люди, заставляли позировать для чужого одобрения, они бы поняли, что я получаю огромное удовольствие от того, что позирую так, как мне кажется сексуальным, и делаю свою собственную фотографию, делая с ней все, что захочу. Я родилась в этом мире обнаженной, и мне, честно говоря, кажется, что вся тяжесть мира легла на мои плечи. Я хотела видеть себя более легкой и свободной. Когда я была младенцем, передо мной была вся моя жизнь, и сейчас я чувствую себя как чистый лист.

Я действительно чувствую себя заново родившейся. Я пою, гуляя по дому, как в детстве, и наслаждаюсь тем, как звук покидает мое тело и возвращается ко мне. Я снова нахожу радость в том, почему я хотела петь. Это чувство священно для меня. Я делаю это для себя и ни для кого другого.

Меня постоянно спрашивают, когда я снова начну устраивать шоу. Признаюсь, что этот вопрос не дает мне покоя. Я наслаждаюсь танцами и пением так, как раньше, когда была моложе, и не пытаюсь делать это ради семьи, не пытаюсь что-то получить, а делаю это для себя и из-за своей искренней любви к этому.

* * *

Только сейчас я чувствую, что ко мне возвращается доверие к другим людям и вера в Бога. Я знаю, что делает меня счастливой и приносит мне радость. Я стараюсь медитировать на те места и мысли, которые позволяют мне это испытать. Я люблю красивые места, моих сыновей, моего мужа, моих друзей, моих домашних животных. Я люблю своих поклонников.

Когда речь заходит о поклонниках, люди иногда спрашивают меня о моих особых отношениях с гей-сообществом.

Для меня все дело в любви - безусловной любви. Мои друзья-геи всегда оберегали меня, возможно, потому, что знали, что я в некотором роде невинна. Не глупая, но слишком добрая. И я думаю, что многие геи, которые меня окружали, поддерживали меня. Я даже чувствовала это на сцене, когда они были рядом со мной. Если мне казалось, что я выступила не лучшим образом, я могла рассчитывать на то, что мои друзья поймут, что я не очень хорошо себя чувствую, и все равно скажут: “Ты так хорошо выступила!”. Такая любовь значит для меня все.

Одними из моих любимых вечеров были вечера, когда я выходила со своими танцорами. Однажды в Европе мы пошли в гей-клуб, где мне казалось, что все вокруг меня на танцполе такие высокие. В клубе играла отличная электротанцевальная музыка, и мне это нравилось. Я танцевала до шести утра, и мне казалось, что это время пролетело за две секунды. Мое сердце было таким живым. Это было похоже на мистическое время в Аризоне - это был духовный опыт - быть с людьми, которые, как я чувствовала, любили меня безоговорочно. С такими друзьями неважно, что ты делаешь, говоришь или кого знаешь. Это и есть настоящая любовь.

Помню, однажды в Италии я тоже попала на шоукейс, где несколько драг-артистов исполняли мои песни. Это было так потрясающе. Артисты были прекрасны. Они жили моментом, и я видела, что им нравится выступать. У них было такое сердце и драйв, и я это очень уважаю.

* * *

Когда меня освободили от опеки, я смогла съездить в два места отдыха, которые пропустила, - Мауи и Канкун. Я плавала в океане, нежилась на солнце, играла со своим новым щенком Сойером и каталась на лодке с Хесамом. Я много читала и писала эту книгу. Пока я путешествовала, я узнала, что беременна. Я так много лет хотела еще одного ребенка. Мы с Хесамом уже давно хотели создать свою семью. Я оценила, насколько он стабилен. Мне нравится, что он даже не пьет. Он - подарок от Бога. И когда я узнала, что у нас с ним скоро будет общий ребенок, я почувствовала головокружение.

Но мне было и страшно. Когда я была беременна Шоном Престоном и Джейденом, я страдала от депрессии. Беременность в этот раз во многом была такой же - я чувствовала себя немного больной, любила еду и секс, - и поэтому я задавалась вопросом, не вернется ли и депрессия. Я действительно чувствовала себя немного медленнее. Я люблю быть на ногах и в движении. Но моя жизнь стала намного лучше, и у меня было столько поддержки, что я была уверена, что справлюсь.

Перед окончанием первого триместра у меня случился выкидыш. Я была так взволнована своей беременностью, что рассказала об этом всему миру, а это означало, что я должна была не рассказывать им. Мы написали в Instagram: “С глубочайшей печалью мы вынуждены сообщить, что потеряли нашего чудо-ребенка на ранних сроках беременности. Это разрушительное время для любого родителя. Возможно, нам следовало подождать с объявлением до более позднего срока. Однако мы были слишком взволнованы, чтобы не поделиться радостной новостью. Наша любовь друг к другу - наша сила. Мы будем и дальше стремиться к расширению нашей прекрасной семьи. Мы благодарны за всю вашу поддержку. Мы просим вас о конфиденциальности в этот трудный момент”.

Я была опустошена тем, что потеряла ребенка. Но снова я использовала музыку, чтобы обрести понимание и перспективу. Каждая песня, под которую я пою или танцую, позволяет мне рассказать другую историю и дает мне новый способ убежать. Прослушивание музыки на моем телефоне помогает мне справляться с гневом и печалью, с которыми я сталкиваюсь во взрослой жизни.

* * *

В последние дни я стараюсь не думать о своей семье, но мне интересно, что они подумают об этой книге. Поскольку меня заставляли молчать тринадцать лет, я задаюсь вопросом, не приходила ли им в голову мысль о том, что, когда они видят, как я высказываюсь, они иногда думают: “Может быть, она права”. Я верю, что их мучает совесть, что в глубине души они знают, что было очень, очень неправильно поступать со мной так, как они поступали.

За все эти годы, когда я заставляла себя делать то, что мне говорили, и когда со мной обращались определенным образом, я поняла, с какими людьми я хочу быть рядом, а с какими - нет. Многие средства массовой информации были жестоки по отношению ко мне, и это не изменилось только потому, что я вышла из-под опеки. Было много спекуляций о том, как у меня дела. Я знаю, что моим поклонникам не все равно. Теперь я свободна. Я просто остаюсь собой и пытаюсь вылечиться. Наконец-то я могу делать то, что хочу и когда хочу. И я ни минуты не принимаю это как должное.

Свобода означает быть бестолковой, глупой и веселиться в социальных сетях. Свобода - это возможность отдохнуть от Instagram без того, чтобы люди звонили в 911. Свобода - это возможность совершать ошибки и учиться на них. Свобода означает, что мне не нужно ни перед кем выступать - ни на сцене, ни вне ее. Свобода означает, что я могу быть такой же прекрасно несовершенной, как и все остальные. И свобода означает возможность и право искать радость по-своему, на своих условиях.

Мне потребовалось много времени и много работы, чтобы почувствовать себя готовой рассказать свою историю. Я надеюсь, что она вдохновит людей и затронет сердца. С тех пор как я стала свободной, мне пришлось создать совершенно другую личность. Мне пришлось сказать: “Погодите-ка, вот кем я была - кем-то пассивным и приятным. Девочка. А вот кто я сейчас - сильная и уверенная в себе. Женщина”.

Когда я была маленькой девочкой, лежащей на теплых камнях в саду моих соседей, у меня были большие мечты. Я чувствовала себя спокойной и контролировала ситуацию. Я знала, что смогу воплотить свои мечты в жизнь. Долгое время у меня не всегда хватало сил сделать мир таким, каким я хотела его видеть, но теперь во многом это так. Я не могу изменить прошлое, но мне больше не нужно быть одинокой или бояться. Я столько всего пережила с тех пор, как в детстве бродила по лесам Луизианы. Я создавала музыку, путешествовала по всему миру, стала матерью, находила любовь, теряла ее и снова находила. Прошло немало времени с тех пор, как я по-настоящему ощущала свое присутствие в своей жизни, свою силу, свою женственность. Но теперь я здесь.

БЛАГОДАРНОСТИ

Если вы следите за мной в Instagram, вы подумали, что эта книга будет написана эмодзи, не так ли?

Спасибо команде, которая так старалась помочь мне выпустить мемуары в свет, в том числе: Кейд Хадсон, Мэтью Розенгарт, Кейт Хойт, мои соавторы (вы знаете, кто вы), а также Дженнифер Бергстром, Лорен Шпигель и всем сотрудникам Gallery Books.

Спасибо моим поклонникам: Вы навсегда сохранили мое сердце и мою благодарность. Эта книга для вас.

ОБ АВТОРЕ

Мультиплатиновая поп-икона Бритни Спирс, обладательница премии “Грэмми”, - одна из самых успешных и знаменитых артисток в истории музыки, продавшая более 100 миллионов пластинок по всему миру. В 2021 году она вошла в список 100 самых влиятельных людей по версии журнала Time. В 2012 году альбом Спирс Blackout был включен в библиотеку и архивы Зала славы рок-н-ролла. Она живет в Лос-Анджелесе, штат Калифорния.

Поддержать переводчика

Перевод любительский, но я буду рада, если вы решите поддержать меня рублём, долларом, а то и фунтом стерлингов :)

По ссылке можно найти мои реквизиты для донатов, а также Telegram-канал, где я выкладываю переводы.

stationtranslation.ru/r/britney

Content

БРИТНИ СПИРС
ЖЕНЩИНА ВО МНЕ

ПРОЛОГ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

БЛАГОДАРНОСТИ

ОБ АВТОРЕ

Поддержать переводчика