Георг Николаи

Биология войны. Можно ли победить «демонов прошлого»?

Предисловие

В этой книге я постарался нелицеприятно осветить войну — явление, к которому я раньше относился совершенно безразлично, видя в нем нечто чуждое мне, нечто давно преодоленное моим миросозерцанием и моим мышлением. Ныне я знаю, что такое война. Теперь мне ведомо, какова власть демонов прошлого даже над нами, людьми нового времени, и отныне я ненавижу войну!

Эта книга написана мною под гнетом обстоятельств, которые я ощущал почти с физическою болью. Я счел себя вынужденным протестовать против явления, которое, сперва к моему крайнему изумлению, а затем и глубокому негодованию, уничтожило все, что до этого я благоговейно почитал.

Войну можно любить или ненавидеть: можно чувствовать «неприязнь к борьбе» или подчеркивать свое «сочувствие к борьбе»; но если не одобряешь войны в принципе, то нельзя стараться и оправдать ее указаниями на разные привходящие обстоятельства. Слишком открыто лгали люди или слишком легковерно поддавались мы обману; нигде не замечалось хотя бы стремления к истине. Люди желали воодушевиться и добровольно соглашались на обман: значимостью обладало настроение, а не обоснование, инстинкт, а не свободная воля.

Мы выделялись среди массы интеллигентов, которые, не задумываясь, отстранились от всего специфически человеческого. Расчет на сознательную культурность этих кругов оказался ошибочным. При таких обстоятельствах я счел своей обязанностью высказать и обосновать, по мере своего разумения, как свое личное мнение то, в чем я усматривал справедливость и строгую неизбежность.

Это предварительное объяснение представлялось мне необходимым для того, чтобы определить характер данной книги. Я старался по возможности объективно подобрать материал; последний я использовал затем под углом зрения одной руководящей идеи — идеи гуманности. Если угодно, и эту идею можно формулировать объективно таким образом: фактически существует только genus humanum (род людской), и этот род людской, как доказано, представляет собой единый организм.

Впрочем, установление этого факта означало бы антиципацию данной книги, позитивное содержание которой определяется доказательством этой объективной основы, идеей гуманности.

Часть 1. Воинственные инстинкты

Значение инстинктов

В течение тысячелетий войну ненавидели. Ни один мыслящий человек никогда не сказал о ней ни одного доброго слова, по крайней мере в тех случаях, когда он излагал свои мысли письменно. Между тем сейчас почти все любят и восхваляют войну. Ясно, тут что-то неладно: или образованные люди всех времен, или нынешние интеллигенты просто-напросто ошиблись.

В действительности ошиблись и те, и другие: разум никогда не сможет оправдать войну, и попытки наших современников все-таки сделать это потерпели жалкое фиаско. Это знали люди древности, и потому они проклинали войну. Но они не знали, как силен инстинкт войны у человека, инстинкт, сидящий в нем глубже всякого разума. Это современники воочию пережили отчасти с содроганием, отчасти с изумлением. Но и они ошибаются, думая, что, так как во всех нас силен инстинкт, его надо восхвалять.

Правильная оценка войны может быть лишь результатом такого двойственного познания. Дело в том, что даже из уст самого откровенного противника войны раздается какой-то возглас в пользу войны. Природное влечение, нечто такое, что напоминает самые потайные источники человеческой силы, заставляет нас любить войну.

Любовь к войне содержится в самой крови народа подобно скрытому инстинкту, и с наступлением подходящего случая она оживает и дает о себе знать. В мирные времена такое опьянение требует искусственного стимула. Выпив свое пиво, баварец дерется; английский матрос, уничтожив достаточное количество виски, приступает к боксу; упоенный водкою русский лезет в рукопашную; наконец, итальянец, насладившись всласть вином, хватается за нож.

Когда народами овладевает опьянение войной, тогда драка-бокс, ножовщина становятся всеобщими. Тогда французы перестают быть «декадентствующими болтунами», британцы — «самодовольно-флегматичными коровами», русские — «нежными мечтателями», итальянцы — «увлекающимися влюбленными», немцы — «опьяненными гуманностью идеалистами». Все тогда превращаются в людей дела. Именно эта универсальность увлечения войною доказывает, что мы имеем здесь дело со врожденным роду человеческому инстинктом, всегда готовым обнаружиться.

И вот, так как любовь к войне является инстинктом, независимым от какого-либо размышления, она и кажется священною. Нас учили: «Инстинкты представляют самое ценное в человеке; как только народ утрачивает свои истинные инстинкты и следует ложным, он погибает».

Собственно говоря, второе утверждение аннулирует первое: хотя и существуют инстинкты ложные, мы не можем слепо следовать каждому инстинкту, а должны всякий раз справляться, с нашим рассудком.

Итак, если рассудок в конечном счете является здесь решающим моментом, можно было бы думать, что весь вопрос об инстинктах не имеет для нас, людей, никакого практического значения. Между тем это отнюдь не так. Человеческие инстинкты имеют для поступков человека гораздо большее значение, чем принято думать. Рассудок может, конечно, делать известный выбор, может развивать один инстинкт и подавлять другой, но сила действования вырастает из недр неведомых нам инстинктов. И хотя мы признаем воинственные инстинкты тысячу раз неправильными, мы все-таки сумеем только преодолеть их, заменив их иными, более миролюбивыми инстинктами! Посмотрим теперь, что, в сущности, представляет собой инстинкт вообще и как развились инстинкты воинственности в частности.

Понятие инстинкта является центральной, узловой точкой всего нашего знания о жизни души. Без анализа инстинктов невозможно распознать человеческую психику, а следовательно, и страстное влечение человека к войне. Так как из инстинктов нами овладели наиболее необыкновенные, ложные и потому труднее всего постижимые, то полузнание окутало все инстинкты вообще вуалью мистики. Но для того, чтобы точно узнать положение вещей, необходимо начать с простейших инстинктов. В этих целях мы позволяем себе следующее небольшое отступление.

Инстинктивным мы называем такой акт, который выполняется животным с чисто механической, машинной закономерностью и бессознательно, например сосание молока у матери, опускание век при грозящей опасности поранения глаза и т. п. Так как поразительное большинство инстинктивных действий обнаруживает прямо-таки ошеломляющую «целесообразность», далеко превышающую мыслительные способности данного животного, то возникло мнение, будто всякий инстинкт безразлично целесообразен.

Заметили, как птица, никогда не видевшая процесса сооружения гнезда, исполняет эту трудную работу без всякого наставника и как она, не имея никакого представления о будущем существовании своих птенцов, устраивает это гнездо именно для их удобства. Наблюдали, как перелетные птицы в определенное время устремляются на юг и как пчелы строят себе шестиугольные ячейки, относительно которых только современная наука вычислила, что это наиболее целесообразная из всех возможных конструкций.

Итак, инстинкт животных превосходит человеческий интеллект, он более верен, устойчив и, по-видимому, точно предусматривает грядущее, почему Жан-Поль Рихтер и называет его «чувством будущего».

У низших животных все действия носят автоматический характер. Подобно тому как свет, падающий на камень, заставляет его всегда равномерно расширяться, этот же свет принуждает определенные простейшие организмы (например, бактерии) либо обращаться к нему (так называемый положительный гелиотропизм), либо отворачиваться от него (отрицательный гелиотропизм). Аналогичным образом всевозможные воздействия вызывают у таких низших животных совершенно определенные, обязательные реакции. Сами по себе эти реакции только закономерны, но отнюдь не целесообразны или не нецелесообразны. Если же они оказываются для данного животного вредными, то соответствующая порода скоро вымирает. Отсюда вытекает, что сохранились только те виды животных, природа которых была такова, что они тяготели к полезному и удалялись от вредного для них. Равным образом возникли и сложные инстинкты высших животных, и не следует удивляться тому, что они отличаются целесообразностью.

Некоторые из этих реакций настолько важны для жизни, что они должны быть одинаково присущи всем животным; ни одно, например, животное не могло бы уцелеть, если бы оно инстинктивно тяготело к поглощению ядовитых веществ. Следовательно, совершенно понятно, что возникла только такая протоплазма (а в процессе дальнейшего развития возникли и соответственные животные), которая воспринимает нужные для ее питания элементы и невольно отворачивается от ядовитых веществ. Поэтому мы не должны удивляться тому, что все животные избегают ядовитых для них растений.

Изменение инстинктов

Между тем, если животное с верными инстинктами изъять из его обычной обстановки и переместить в такую местность, где попадаются неведомые ему растения, нередко бывает, что животное поедает растения для него вредные, и от этого погибает. При изменившихся условиях «верный инстинкт» превращается таким образом, в ложный.

Подобные явления встречаются в природе нередко. Если, например, моль летит на свет или если самка дрозда кормит молодую кукушку, пока последняя не выбросит ее собственных птенцов из гнезда, то это инстинкты вредные. Но таковыми они были не всегда. Стремление моли к источнику света возникло в такое время, когда еще не существовало ламп и направление полета к солнцу и вверх было не только безопасно, но даже полезно. Кормление птенцов — инстинкт, без наличия которого развитие птиц вообще было бы немыслимо. То же обстоятельство, что время от времени в гнезде дрозда оказывается яйцо кукушки, не может и не должно изменить инстинкты дрозда.

Итак, в природе, наряду со многими полезными, обнаруживаются и некоторые вредные инстинкты. Во всяком случае, факт, что какое-нибудь действие совершается инстинктивно, сам по себе еще не доказывает, чтобы оно при данных обстоятельствах было целесообразно. Но, с другой стороны, мы можем с уверенностью сказать, что это действие в то время, когда возник данный инстинкт, было полезно.

Следовательно, если человек обладает воинственными инстинктами, то это доказывает, что ведение войны было когда-то необходимо, но отнюдь еще не доказывает, что война и теперь необходима. Как это можно вывести из примера летящей на свет моли, инстинкты чрезвычайно консервативны и продолжают существовать, несмотря на то что вызвавшие их условия давно исчезли. Таких «рудиментарных инстинктов» существует бесчисленное множество. И собака была когда-то злым разбойником, но отказалась от своих разбойничьих свойств раньше своего хозяина, так что может казаться будто кнут лучший воспитатель, чем этические требования.

Как бы то ни было, но с тех времен унаследована (до сих пор прославляемая как признак великого ума волков) привычка зарывать в землю свои экскременты. Это было вполне целесообразно тогда, когда бродивший по ночам хищник старался по возможности уничтожить явные следы своего пребывания. Но подобно тому, как он тогда не имел никакого представления о целесообразности этой меры, так и поныне пес, несмотря на свой теперь гораздо более миролюбивый образ жизни, сохранил эту свою бессознательную привычку. Смешно видеть, как наши уличные собаки, покончив со своими делами на асфальтовой мостовой современных городов, делают ряд царапающих движений задними лапами. Вот вам пример бессмысленного и бесцельного инстинкта!

Приходится признать, что и у людей существуют рудиментарные инстинкты. Когда древняя обезьяна шла на противника, она сначала, как поступают многие животные, показывала для «устрашения» свое оружие. Приподняв верхнюю губу, она обнажала свои передние зубы и грозила сжатым кулаком. И по сей день еще, когда мы, цивилизованные европейцы не кусающиеся и едва ли пускающие в ход свои кулаки, свирепеем, мы в аффекте вздергиваем верхнюю губу и сжимаем кулак, как это делал и наш предок древняя лесная обезьяна.

Итак, ни один инстинкт сам по себе не полезен. Право на существование он сохраняет лишь до тех пор, пока не изменились окружающие его условия. Подобно тому как животное, тысячелетиями переселявшееся к северу, постепенно приобретало более густую шерсть, ему приходится воспринимать другие привычки и усваивать иные инстинкты. К нам, людям, сказанное приложимо еще в гораздо большей степени. Так как нам предоставлена возможность в значительно большей мере, чем всем животным, самостоятельно изменять окружающую нас среду, то мы легче и чаще оказываемся вынужденными жить при изменившихся условиях. Поэтому на нас возлагается обязанность приспособления наших привычек (инстинктов) к нами самими созданным условиям жизни.

Это трудно, потому что, как было уже отмечено, инстинкты отличаются упорным консерватизмом. Со времени изобретения оружия нам уже не приходится при наших стычках с врагами пускать в ход наши зубы; тем не менее на протяжении ряда тысячелетий мы не перестаем показывать им свои зубы. Когда мы постигли пользу мировой организации, наступила как будто бы пора подавить и некогда ценный воинственный инстинкт. Я не сетую на то, что это подвигается весьма медленно, но (да простят меня!) люди, доселе восторженно отдающиеся своим воинственным наклонностям, всегда вызывают в моей памяти картину собак на асфальтовой мостовой!

Необходимо подчеркнуть (и я с особенной радостью делаю это), что инстинкты важны для человека, важнее многого, что мы делаем разумно. Ведь все необходимейшее для жизни определенно не поддается регулированию столь легко вводимого в заблуждение рассудка; хотя мы и осознаем голод и жажду, половое влечение, материнскую любовь и т. п., но все это регулируется инстинктами. Нечто еще более важное, например биение сердца, дыхание, пищеварение, несомненно функционирует помимо нашего ведома. Рассудок может ошибаться, инстинкт же никогда, по крайней мере тогда, когда (как в вышеприведенных примерах) его влияние простирается на такие явления, которые, основываясь на строении человеческого тела, почти неизменны.

Однако необоснованное обобщение этого положения побудило многих отрицать мировой прогресс. Бактерия действует всегда правильно, человек же в большинстве случаев неправильно. К чему, следовательно, вся эволюция от основной клеточки до человека? Но и этот взгляд (я сказал бы, к счастью) покоится лишь на полузнании. Хотя инстинкт и непогрешим, и в этом его преимущество, но он слеп и не в состоянии учиться, и в этом его роковое свойство. Если животное попадает в новую среду, обладая несоответствующими последней инстинктами, оно в силу своей природы все еще продолжает действовать правильно, но погибает при этом. Так погибли целые ряды поколений животных, потому что они не могли измениться. Неужели же погибнуть и человеку, потому что он не желает измениться?

Человек ведь мог бы измениться. Ему не нужно, подобно бактерии, делать постоянно только то, что «соответствует его природе»; он может поступать и иначе и постоянно приспособляться. Один только человек в силах совершить невозможное; он выбирает, и в своем выборе он, конечно, может ошибаться. Но это проклятие заблуждения есть неизбежное следствие свободы и порождает благодатную способность изменяться, т. е. учиться. Воистину древняя Библия поступает умнее всех фанатиков инстинкта, приурочивая грехопадение к моменту возникновения человека: условием нравственности человека является предоставленная ему свобода грешить или не грешить. Животное не может поступать греховно; но именно потому оно и не в силах поступать этично. Хотя человек и заблуждается, стремясь вперед но он вместе с тем знает, что если бы не было заблуждений, то не было бы и стремлений: тому, кто, следуя своему определенному инстинкту, движется по пути своему, не приходится отыскивать себе верную дорогу.

На протяжении тысячелетий гармоничный человек является нашим идеалом. Тем не менее мы не смогли отрешиться от таких чисто плотских инстинктов, как вздергивание верхней губы. С более сложными духовными инстинктами дело обстоит еще хуже: человеку свойственно считать все подобные унаследованные привычки, особенно такие, которые не представляются чисто физическими, весьма почтенными.

Такая традиционная переоценка всего древнего в конечном итоге основывается, хотя мы этого и не сознаем, именно на том, что здесь дело идет об унаследованных, ставших священными инстинктах. Последние и без того обладают тенденциею к самосохранению; а так как мы не отдаем себе в этом ясного отчета, а лишь смутно это предполагаем, то мы думаем, что оберегаем вечные истины, когда, в сущности, охраняем старину. На основании такой недостаточной осведомленности нам представляется более достойным быть по-старинному людьми воинственными, чем по-современному миролюбивыми.

В нашем мировоззрении все еще сильна древняя индоевропейская мысль, будто каста воинов выше каст купцов и земледельцев. Средневековое «pigrum et iners videtur sudore adquirere, quod possis sanguine parare» (признаком лени и бездеятельности кажется добывание потом того, что можно добыть ценою крови) и сейчас находит своих рыцарских поклонников-романтиков. Их ослепляет блеск оружия, и потому они не замечают, что всюду рост культуры сопровождается повышением оценки труда.

После всего сказанного ясно, что значение нынешних воинственных инстинктов можно правильно определить лишь в том случае, если знать условия, в свое время породившие эту воинственность. Если эти условия сейчас иные, то к ним не подходит и прежний инстинкт; если же они превратились в прямую противоположность былому, то данный инстинкт становится даже вредным. В этом отношении он похож на нашу рудиментарную слепую кишку, некогда также игравшую большую роль, сейчас же не только бесполезную, но вызывающую болезни.

Собственно, это самоочевидно и давно уже признано и другими «историческими» науками. Так, например, Рошер заявляет, что только тот может правильно судить, где, когда и почему должны быть упразднены устаревшие установления, кто вполне понял, отчего в свое время их пришлось ввести.

Нам теперь надлежит без всякой предвзятости уяснить себе историю развития воинственных инстинктов и вообще войны. Это само собою послужит указанием, как следует в настоящее время относиться к войне.

Стадные инстинкты людей

Не трудно доказать, что воинственные инстинкты вовсе не представляют необходимых или хотя бы характерных свойств рода человеческого, а напротив, знаменуют извращение мысли о человечестве. Ведь человек по своей природе с самого начала существо мирное и общительное. Это вытекает уже из анатомического строения его тела. Его облик направляет его к миролюбию, а не к разбойному убийству и опустошению. Человек самое беззащитное животное, какое только мы знаем: у него нет ни рогов, ни клыков, ни когтей, ни чешуи, ни ядовитых желез. Его безоружные предки, обезьяны, могли сохраниться лишь благодаря тому, что, хотя бы несколько ограждая себя, избирали местом своего пребывания ветви высоких деревьев.

Человеком, шествующим с выпрямленным позвоночником, ступая по земле, развил себе ноги. То обстоятельство, что с тех пор только задние конечности стали служить для передвижения, освободило передние конечности. Пятипалую примитивную руку имели уже древнейшие позвоночные, напр. лягушка; но эта рука у всех животных преобразовалась или, если угодно, усовершенствовалась в специальный орган, большею частью в оружие (лапу или копыто). Только у беззащитных обезьян она осталась рукою, упражнявшейся в хватании ветвей. Эта по своему происхождению миролюбивая рука, не умевшая ни бить, ни царапать, а только ловить и держать, оказалась лишней при передвижении обезьяны по земле; она поэтому освободилась и оказалась в состоянии хватать нечто иное, чем ветви; и вот она схватила оружие и тем самым стала средством и символом всего будущего величия человечества.

Но важнее этого неоспоримого факта нечто другое. Если бы человек в те времена, когда он собирался покинуть безопасные верхушки деревьев, был существом одиноким, он вовсе не смог бы предпринять этого шага: он безусловно был бы уничтожен своими значительно более сильными и вдобавок вооруженными природою врагами. То обстоятельство, что он все-таки рискнул сделать этот решительный шаг, в результате которого он подчинил себе всю землю, доказывает, что он уже тогда должен был обладать оружием. Найдя камень, ставший для него топором, лишь на земле, он усмотрел свое «могучее оружие» только в мысли, что единичная слабая личность черпает силу во взаимопомощи. Лишь оттого, что он был социальным существом, он и мог победить!

Против этого социального происхождения человеческой расы серьезных возражений быть не может. Единственное известное мне возражение (а именно, что человекообразные обезьяны, т. е. орангутанги, шимпанзе, гориллы, живут только семьями, а не социальными группами) покоится на ошибочно приписывавшемся Дарвину и давно уже опровергнутом мнении, будто человек ведет свое происхождение именно от этих обезьян. Ныне мы знаем, что антропоиды приходятся нам двоюродными братьями и что нашими прямыми предками были гораздо ниже стоящие обезьяны. Все эти низшие породы обезьян живут ордами. Известны их совместные нападения на плантации (причем они выставляют даже дозорных) и их общие усилия, когда приходится сдвигать тяжелые камни и доставать из-под них копошащихся там червей и т. п.

Итак, мы происходим от социальных, стадных животных и были существами общественными задолго до возникновения семьи, на которую люди, ослепленные традиционною святостью семьи, некогда смотрели как на первоисточник всех наших социальных и государственных установлений. Если бы они были правы, то общественное стремление людей действительно носило бы второстепенный характер. Между тем дело обстоит иначе: не человек произвольно создал себе ту или другую общественность (напр, сперва семью, затем род племя, общину и т. д.), а предварительно существовавшая общественность превратила обезьяну в человека.

Фактически все низшие племена, бушмены, жители Огненной Земли, эскимосы и др., живут всегда ордами, не зная даже зачатков семейного быта. Сообразно с этим и все их обычаи могут быть сведены к стадным инстинктам. Так, напр., упоминаемые всеми путешественниками болтовня и гримасничанье дикарей весьма живо напоминают аналогичные явления у стадных животных (обезьян и попугаев); среди первоначально одиноко живших пород эти явления никогда не могли бы развиться. Вообще дикари чрезвычайно общительны; в одиночестве они физически и духовно погибают. Недаром одиночное заключение является одним из тягчайших наказаний — даже для самых культурных европейцев.

Равным образом определенно и категорически подтверждают первоначальное существование орд тщеславие и подражательные способности дикарей: пред кем одинокий отшельник стал бы проявлять свое тщеславие, кому мог бы он подражать, с кем болтать? Как далеко можно проследить это стадное свойство и вытекающие из него привычки в ряде человеческих поколений, доказывает хотя бы древнейший скелет, найденный в пещере Ле-Мустье, скелет человека, стоявшего на низшей ступени развития. По мнению Клаача, этот скелет обнаруживает следы тщательного погребения. Те, которые так усердно заботились о своих умерших, непременно должны были как-нибудь заботиться и о своих живых товарищах, т. е. должны были быть существами социальными.

Все эти первобытные качества мы снова встречаем, как и следовало ожидать, у ребенка. Мы знаем, что всякая отдельная особь проходит через все эволюционные этапы, которые проделали ее предки. В связи с этим первые проявления детской психики выражаются в таких формах, которые мы находим и у взрослого дикаря, а именно в тщеславии, подражании и болтовне (в лепете ребенка).

Быть может, наиболее ярким доказательством первоначальной стадности рода человеческого является язык. Никто не сомневается и даже не может сомневаться в том, что человек без речи не человек и что, следовательно, умение говорить совпадает, по крайней мере, с превращением животного в человека, вероятнее же всего предшествует ему. Вполне очевидно, что речь никогда не может возникнуть у особей, живущих одиноко, а всегда возникает лишь как результат общения.

И на самом деле мы наблюдаем речь (или возможность соответствующей дрессировки) только у стадных животных вроде попугаев и аистов, уток и кур, собак и лошадей, тюленей и коров. Напротив, все одиноко живущие животные, даже обладающие относительно высокоразвитым мозгом (напр., хищные птицы, кошки и киты), остаются немыми или в лучшем случае обладают только звуками любовного призыва (мяуканье кошек) или звуками устрашения (рев льва). Другими словами, они начинают издавать звуки лишь тогда, когда вступают в сношения с другими зверями. Речь предполагает существование известных взаимоотношений, и тот факт, что человек говорит, доказывает, что подобные взаимоотношения существовали с самого начала.

Следовательно, как это утверждал еще Аристотель, человек по природе своей животное общественное. Общее братство людей древнее и первоначальнее их взаимной борьбы, которую человечество познало гораздо позже.

Часть 2. Война и собственность

Миролюбие животных

Когда волк бросается на овцу или лев на газель, то это не связано для нападающих ни с какою опасностью; вообще животные, которых уничтожают другие звери, становятся опасными для своих преследователей лишь в исключительных случаях. Когда же животное нападает на своего сородича, оно всегда рискует быть побежденным своим более сильным противником.

Следовательно, не безопасно вступать в драку с себе подобными. Так как каждое животное инстинктивно боится боли, то вполне естественно, что борьба или война между однородными животными происходит чрезвычайно редко. Это бывает так редко, что можно почти утверждать, что война, подобно многому другому, представляет собой изобретение человека. В пользу этого как будто говорит и впервые высказанная англичанином Пай-Смитом гипотеза, что наблюдаемая только у человека праворукость есть следствие его воинственных привычек (сражаются правою рукою, чтобы ограждать левою «левый бок, в котором слышится учащенное биение сердца»). Уже древние изумлялись явному миролюбию или, по крайней мере, невоинственному образу жизни хищных зверей.

Сравнивая душевные качества животных с человеческими, Монтень высказывает такой же взгляд. Он заявляет, что война — свойство, специфически присущее людям, причем отнюдь нельзя усматривать в нем их преимущества. Это скорее признак человеческой глупости и несовершенства. Ему лично, во всяком случае, кажется, что самоусовершенствование в искусстве взаимного истребления и тем самым уничтожения собственной расы отнюдь не может быть признано желательным. Равным образом Шефтсбери указывает на несостоятельность положения «homo homini lupus» (человек человеку — волк), «если принять во внимание, что волки очень нежно относятся к волкам».

И действительно, знаменательно, что лишь некоторые виды животных ведут настоящие войны. У большинства же животных, напр. у щенят и котят, возня сводится лишь к игре в войну, имеющей, разумеется совершенно иное значение, чем настоящая борьба Тут вовсе не преследуется цель причинения вреда товарищу по игре, а происходят лишь упражнения и подготовка к будущей борьбе с животными иной породы. Следовательно, эти явления можно сравнить со спортивными состязаниями людей.

Настоящие войны со своими сородичами ведут только олени, муравьи, пчелы и некоторые птицы. Теперь необходимо объяснить, каким образом эти немногие виды животных, ведущие стадный образ жизни, пришли к тому, чтобы уничтожать друг друга (что, как мы увидим ниже, противоречит общим законам жизни). С самого начала ясно одно: так как борьба с себе подобными опасна, то награда, могущая быть результатом победы, должна соответствовать риску, во всяком случае, если даже допустить неумение животного точно оценивать условия, должна существовать какая-нибудь возможная награда, побуждающая к борьбе. Но что может побудить тигра выступить против тигра? Тигр не пожирает себе подобных, и вообще лишь ничтожное число животных поедает своих сородичей.

Каннибализм, подобно войне, является культурным достижением, свойственным одним людям. Но, кроме своего тела, тигр не располагает ничем, что могло бы прельстить другого тигра. Те районы охоты, над которыми он властвует, не принадлежат ему, и если другой тигр пожелает воспользоваться ими, то он начинает там же охотиться; если второй оказывается проворнее первого и благодаря этому перехватывает у первого всю добычу, последний принужден, если не желает погибнуть с голода, покинуть данное место; если же первый тигр проворнее, то приходится удалиться пришельцу.

Таким образом, борьба между ними протекает без уничтожения противника. Настоящее достояние тигра (его силу, проворство и другие телесные свойства) никакой противник отнять у него не может: все это умирает вместе с ним.

Собственность, война и рабство

Итак, для того чтобы война была вообще мыслима среди сородичей, им приходится быть либо каннибалами, либо владеть чем-нибудь, что стоило бы похитить. Последнее обстоятельство гораздо важнее первого. Следовательно, война действительно признак культуры: человек или животное должны при этом достичь, по крайней мере, такой степени развития, чтобы осознать право собственности на что-нибудь, будь то старая кость, которую собака припрятала для себя и которую она защищает столь же энергично, как человек свой кошель с деньгами, или же самка, за обладание которою олени и петухи борются совсем как люди.

Настоящие войны начались только тогда, когда культура положила начало накоплению собственности. Поэтому в мире животных наблюдаются войны почти только у муравьев и пчел, которые ведут их ради жилищ, пищевых запасов и меда. Ради подобного же воюет и первобытный человек. Тут собственность может состоять в так или иначе возделанных полях, в оружии или орудиях; речь может идти также о стадах или женщинах (в качестве рабочей силы или для удовлетворения половых потребностей), наконец, и о самом человеке, в качестве раба становящемся собственностью победителя.

Где ничего нельзя добыть, там нет и борьбы. Юм справедливо замечает, что дикарь редко впадает в искушение прогнать дикаря из его хижины или похитить у него его копье: у него самого уже имеется и то, и другое. Поэтому наиболее миролюбивы те животные, которые собственности не имеют. Самые свирепые хищники среди зверей борются друг с другом лишь в редчайших, исключительных случаях, которые обычно и рассматриваются как признаки их вырождения.

Итак, первобытные люди несомненно отличались миролюбием, и сейчас еще дикие племена никогда не бывают воинственны в нашем смысле слова. А мы, цивилизованные люди, также отличались бы миролюбием, если бы мы, подобно нашим отдаленным предкам, не знали собственности. О, если бы человек запомнил раз навсегда: война не заключает в себе ничего естественного, великого и благородного, являясь лишь одним из бесчисленных последствий института собственности! По существу своему она такое же предприятие, как и тысячи других; только она нечестна и применяет насилие. Это, разумеется, ничего не изменяет на практике. Еще не столь давно глава торгового дома, как и предводитель военного отряда, назывался капитаном (capitano); поэтому современному подпоручику нечего глядеть свысока на приказчика: они сродни друг другу, и их титулы происходят от одного и того же корня (латинского capere — брать).

Каковы бы ни были цели и результаты войны, здесь всегда дело идет об эксплуатации человека, выражающейся в том, что захватывают избыток его труда или стремятся присвоить себе продукты его будущей работы.

Итак, всякая война, если она вообще ведет к практическим результатам и не является излишней, по необходимости влечет за собой порабощение некоторой части человечества. Из этого следует, что война лишь до тех пор имела законное основание, пока люди считали себя вправе требовать от побежденных, чтобы они прислуживали им в качестве рабов в какой бы то ни было форме. Далее, из того же вытекает, что война целесообразна лишь до тех пор, пока люди в состоянии насильственно установить подобное порабощение.

Даже при беглом, поверхностном рассмотрении мы без труда заметим, что современные мирные договоры все еще стремятся к своего рода порабощению. Что представляет собой военная контрибуция, как не часть труда побежденного противника, которой мы его насильственно лишаем? Гёте совершенно был прав, заявив, что «честные», но взимающие контрибуцию солдаты почти ничем не отличаются от воровской шайки. В настоящее время заботятся об ограждении частной собственности. Если это и так, то она ограждается лишь путем того, что отдельную личность грабят не прямо, а косвенно, облагая всю массу побежденного народа.

Далее, может ли присоединение какой-нибудь провинции иметь иной смысл, как не тот, что мы желаем воспользоваться проделанной там бывшим неприятелем работой, т. е. опять-таки занимаемся эксплуатациею? Это, разумеется, имеет место и в том случае, когда мы усматриваем в завоеванной провинции только область для колонизации и расширения нашего национального могущества. Правда, здесь играет роль не единичная личность, а весь коллектив в целом, и вопрос касается не только материальных благ, но и культурных. В принципе, однако, тут нет никакой разницы.

Другой вопрос, осуществима ли вышеуказанная эксплуатация путем войны. Во всяком случае, она — цель войны. Следовательно, если бы рабство фактически было упразднено, война стала бы бесцельною; она действительно постольку и бесцельна, поскольку упразднено рабство. А так как современными законами рабство запрещено и в силу фактических условий отчасти действительно стало невозможным, то война вдвойне утратила свое право на существование. De jure она столь же безнравственна, как и рабство, a de facto с нею не может быть связана большая польза, чем с рабством.

Конечно, на деле до сих пор сохранилось еще много пережитков рабства (эксплуатация), и с этой точки зрения войну и теперь можно было бы признать целесообразною. Но пусть каждый, отстаивающий войну во что бы то ни стало, ведает, что тем самым он отстаивает рабство. Ведь в священной триаде (капитализм, война и рабство) ни одна составная часть не отделима от другой.

Преодоление капиталистической триады

Вообще эта внутренне неразрывная связь указывает, между прочим, на то, что война (подобно рабству) некогда была полезна. Несомненно, в известную эпоху культурного развития человечества было не только полезно, но и крайне необходимо заставить большинство людей работать на других. Жизнь животного почти целиком заполняется отыскиванием пищи. Травоядным приходится пожирать бесконечное количество пищи; остальное время уходит у них на переваривание или пережевывание последней. Равным образом и хищный зверь проводит свой день за охотою, едою и сном, знаменующим для него отдых в целях восстановления сил для новых хищнических набегов. Если к этому присоединить время, потребное животному для его сексуальной жизни и некоторого ухода за своим телом, то навряд ли у него останется какой-либо досуг.

Первобытный человек едва ли вел другой образ жизни. И у него весь день без остатка уходил на удовлетворение телесных потребностей. Между тем, в противоположность животному, у культурного человека имеются и духовные потребности. Когда последние стали проявляться сильнее, в то время как люди были вынуждены почти целый день трудиться над добыванием средств пропитания, возникла необходимость для большинства работать несколько усиленнее, чем это было нужно для него самого: благодаря этому некоторое меньшинство, само не работая, могло за счет избытка добытых другими благ спокойно заниматься на досуге насаждением культуры.

Равным образом следует признать необходимым и полезным тот факт, что некоторые народы жили за счет избытков труда прочих народов, чтобы также иметь досуг для культурных занятий. Изумительная античная культура была бы совершенно необъяснима при отсутствии рабства. Но и в Германии возникновение первоначально чисто рыцарской духовной культуры было бы невозможно, если бы развившееся в XII веке разделение труда не повело к новому социальному расчленению на классы, если бы крепостные и крестьяне не работали на дворянина-помещика; затем возникла буржуазия, а ныне к ним присоединяется пролетариат.

Это произошло так потому, что иного рода организация сделала излишним насильственный, вынужденный, рабский труд. Все общество добровольно отказалось от части своих доходов, чтобы за их счет создавать культурные ценности, ибо если государство уделяет часть своих налоговых поступлений на нужды министерства просвещения, то тем самым восполняется культурный фактор рабства. И вот, как некогда благодаря рабству, горсть избранных имеет теперь возможность жить за счет всех.

К этому следует присоединить еще и то обстоятельство, что (по крайней мере, принципиально) значительную часть работы, которая раньше лежала на рабах, могут в наше время выполнять машины. Если бы, в связи с техническими усовершенствованиями, наши потребности не возросли, к сожалению, в такой мере, что они все еще превосходят размеры машинного производства, если бы мы могли удовлетвориться утроенным количеством продуктов рабского труда греко-римской эпохи (что само по себе было бы не так плохо), то нашим рабочим приходилось бы трудиться лишь несколько часов в день.

Машины наши производят работу примерно в десять раз большую, чем та, которую могли бы произвести обслуживающие их люди; следовательно, для того, чтобы создать только в три раза столько, сколько создал бы голый человеческий труд машинам пришлось бы быть в ходу лишь в течение одной трети того времени, какое они работают теперь. Следовательно, и рабочим пришлось бы работать примерно в три раза меньше, чем теперь. Но потребности растут и искусственно раздуваются, и этот рост потребностей до сих пор поощряет рабство в виде эксплуатации трудящихся и в форме войны.

Подобно тому как собственность вызвала воровство, она породила и войну, а вслед за ней и все пороки. Конечно, для некоторых лиц она является и источником добродетели: тем слабовольным людям, которые действуют только тогда, когда они могут рассчитывать на конкретное обогащение, собственность служит единственным стимулом к труду.

Грабеж вызвал любостяжание, а последнее, в свою очередь, вызвало гнев и месть. И гомеровская Илиада, и древнегерманский эпос, свидетельствуя о правильном понимании жизненной правды, провозглашают целью войны месть и грабеж. Лишь изредка кучка людей как будто боролась за какую-нибудь чистую идею (таковы, например, альбигойцы). Но мне сдается, что и это одна лишь видимость и что при более детальном рассмотрении тут также обнаружились бы совершенно иные мотивы. Я решительно не могу себе представить возможности обнажения меча за чистую идею, совершенно свободную от всякой примеси элементов власти.

Даже за чистую идею отечества можно бороться, стараясь в себе самом (и тем самым соблюдая и интересы всех прочих), по возможности, развивать хорошие наклонности и стремления своего народа: но навряд ли будет полезно для этой чистой идеи отечества, если мы, защищая ее, пустим в ход пушки.

Итак, война, собственность и рабство теснейшим образом связаны друг с другом.

Часть 3. Борьба за существование и война

Дарвинизм

При рассмотрении первоначальных инстинктов войны обнаружилось, что поводом к возникновению ее было стремление к собственности. Это, однако, отнюдь не значит, что и по сей день еще смысл войны тот же: с течением времени характер того или иного явления меняется. Подобное «изменение функций» встречается у многих органов человеческого тела. Напр, когда наши отдаленнейшие предки еще плавали в прудах, их легкие, которыми мы теперь пользуемся для дыхания, исполняли роль плавательных пузырей. Позже, когда наши предки жили уже на деревьях, руки, которыми современный человек хватается за молот, грифель, топор и меч, служили для лазанья. И все наши установления с течением времени видоизменялись: брак и театр, ныне являющиеся нравственными институтами, возникли из стремления к обладанию собственностью (брак) и из потребности в движении (пляска — музыка — трагедия).

Нечто подобное можно, пожалуй, сказать и о войне. Если бы даже удалось выяснить ее теперешнюю непригодность как средство к грабежу и доказать, что война в крайнем случае полезна только небольшим группам людей, то это еще не говорило бы о бесполезности войны вообще; ведь и она могла испытать «изменение функций»: некогда полезная для легкого обогащения война, быть может, в конце концов действительно стала, как это охотно утверждают ее современные адепты, необходимым средством для отбора и усовершенствования народов; быть может, таково было ее влияние с самого начала, хотя человек и не культивировал ее специально с этой целью. Во всяком случае, необходимо рассмотреть ее и под этим углом зрения.

Война, несомненно, изменила человека Первоначально возникшее в человеке стремление к собственности только объясняет, как мы, в противоположность нашим мирным прародителям, пришли к тому, чтобы впервые начать войну. После этого война уже перестала быть только «действием»; она превратилась в «фактор воспитания». Мы совершаем действия, а затем мы зависим от них. Убив своего брата Авеля, Каин стал иным, чем он был раньше, и от печати Каина человечество не освободилось до сего дня. В этом отношении война ничем не отличается от всех других человеческих деяний. Мы создали язык, земледелие, технику и многое другое; теперь же они воспитывают нас. Мы когда-то поедали людей, держали рабов, поклонялись идолам, и все эти временные явления оставили неизгладимые следы на человеческой психике.

Равным образом и тот факт, что наши предки в течение свыше десяти тысяч лет вели длительные войны, не мог пройти бесследно: им определяется некоторая воинственность даже самого миролюбивого человека. Еще в другом, и притом гораздо более важном, отношении войне приписывается огромное влияние на развитие человечества: она будто бы не только воспитывает, приучает нас, но в качестве специального вида борьбы за существование влияет на отбор.

Нынешние теоретики-защитники войны в большинстве случаев не естествоиспытатели. Но, во всяком случае, они знают мнение Дарвина, что путем борьбы все живое идет к победе; тем, что всюду уничтожается непригодное, определяется дальнейшее существование пригодного, и таким образом происходит усовершенствование расы. Что могло бы быть приемлемее, чем применение этой теории к войне? Сильные народы побеждают, слабые погибают. Хотя это, к сожалению, и жестоко, и в единичных случаях тормозит культуру, но тем не менее это единственное средство к отделению ценного от плохого. Такой путь, правда, долог и кровав, но он все-таки ведет ввысь. Итак, подобно борьбе за существование, война является одним из тех неумолимых естественных правомочий, которые рождаются вместе с нами. Наравне с борьбой за существование и война, безусловно, полезна.

Независимо от того, что ссылка на врожденное естественное право представляет ничего не значащую фразу, независимо от того, что борьба за существование отнюдь не всегда полезна, война, как сейчас будет показано, вовсе не совпадает с понятием борьбы за существование в истинном значении этого слова. От указанного утверждения остается, следовательно, очень мало. Тем не менее мы не должны удивляться ему. Наше поколение навряд ли способно оценить то чувство воодушевления, какое вызвало во всей Европе вышедшее 26 ноября 1854 года сочинение Дарвина о происхождении видов. Под влиянием первоначального восторга идея борьбы как бы загипнотизировала все науки: эту идею распространили на химию и астрономию, космологию и историю, психологию и социологию.

Здесь нас интересует лишь ее применение к социологии; применение оказалось особенно опасным. Борьба, захватывающая всю природу, конечно, не приостановилась в тот момент, когда возникло человечество. И человек безусловно зависит от борьбы; да никто в этом никогда и не сомневался. Гёте сказал:

Ведь и я был человеком;

Это значит: был борцом.

Но, начиная с ветхозаветного Иова и вплоть до Гёте, вероятно, никто не вздумал бы утверждать, что борьба, заполняющая всю жизнь человека, должна вестись с помощью ружей и пушек. Конечно, не считал этого возможным и Дарвин, устанавливая свою формулу «борьбы за жизнь» (struggle for life).

Борьба повсеместна; однако средства борьбы меняются Лисица борется с зайцем, поедая его. Заяц борется с серною, поедая у нее корм. Два вида мышей борются друг с другом, причем один из них, например, выносливее к перенесению холода. Различные виды борьбы в природе отнюдь не могут быть просто сопоставляемы и сравниваемы друг с другом. У всякой расы имеется своеобразный метод борьбы.

Также неправильно усматривать в борьбе за существование жестокость или даже грубость. Сам Дарвин в V главе своего «Происхождения человека» пояснил, что уже низшим животным присущи социальные инстинкты, и притом имеющие большое значение. Однако последователи Дарвина не обратили должного внимания на эту сторону его учения, упустив из виду то обстоятельство, что если доискиваешься происхождения социальных инстинктов, то доходишь до принципов, развивающихся на почве борьбы, но коренящихся не в ней.

Не случайно, что почти исключительно русские ученые, т. е. представители той расы и жители той страны, в которой осуществлялся принцип мирской общины («мира»), подчеркнули именно эту сторону учения самого Дарвина и тем самым восстали против крайностей современного дарвинизма. Первым, определенно выдвинувшим значение социального инстинкта в качестве корректива к так называемому дарвинизму, был русский зоолог Кесслер, к сожалению, вскоре затем умерший. Но он побудил Кропоткина опубликовать в течение семи лет в «Nineteenth Century» серию статей «О взаимопомощи». Наконец, во многих своих сочинениях Новиков также указал на это.

Подобно всем прочим животным, человечество тоже ведет борьбу за существование (без жестокости, но и без милосердия, вовсе не встречающихся в бесчувственной природе) по железным, вечным, великим законам. Но — и это самое главное — борьба должна быть «борьбой за жизнь», а не «борьбой против жизни» какова война.

Борьба человечества

Что у войны общего с борьбою за существование? Конечно, ничего (не говоря уже о том, что она постоянно уничтожает одну, хотя бы и незначительную, часть человечества, нисколько не способствуя успехам настоящей борьбы)! Следовательно, война — продукт чистейшего вырождения. Нам врождено лишь право вести иную, бескровную борьбу, борьбу требующую напряжения всех наших физических, умственных и нравственных сил. Посильное участие в этой борьбе — наше неотъемлемое право и прямая обязанность.

Война допустима. Но не осужденная разумом война вчерашнего дня, борьба людей против людей, а та новая, живительная, вечно юная война за господство человека над землею и ее силами, миллионную часть которой мы едва еще проделали, но в которой наше время выступает с совершенно иными средствами, чем раньше. Мы являемся свидетелями удивительного подчинения природы, свидетелями таких побед над нею, каких до сих пор человек еще не одерживал. Этой творческой борьбой необходимо заменить борьбу разрушительную.

Профессор Габер, использовавший свои знания для изготовления бомб с удушливыми газами, также, вероятно, не будет забыт. Но пусть он не мечтает о славе Архимеда, «защитившего родину от римского самбука»! Во-первых, с тех пор прошло две тысячи лет; во-вторых, Архимед защищал только осажденные Сиракузы (при этом, однако, он не употреблял яда, применение которого всегда было излюбленным средством только в определенных кругах); наконец, слава Архимеда зиждется не на том, что он в течение двух лет спасал свою, находившуюся в союзе с карфагенянами, родину от мощного напора европейской мысли, которую тогда олицетворял или, по крайней мере, предвосхищал Рим, а на том, что он был первым настоящим физиком, т. е. подготовил, в сущности, почву для всех будущих плодотворных достижений.

Да, наши орудия представляют собой оружие, но оружие, направленное против природы, а не против людей. Наше первое орудие, камень, было оружием, но оружием в борьбе за пищу, орудием для рытья почвы. Лишь впоследствии это оружие против земли и дерева стало применяться в борьбе с животными и, наконец, с человеком. Основная ошибка войны в том, что на войне человек рассматривается не как нечто противопоставляемое и противоположное всей природе, а как часть самой природы (по выражению Канта, тут пренебрегают достоинством человека). Однако это не только безнравственно, но и неверно, потому что мы отнюдь не просто часть природы.

Я, естествовед, хотел бы особенно оттенить эту своеобразную позицию человека. В небольшом человеческом мозгу было передумано и проделано все «миросотворение», и явившаяся в результате этого процесса свобода привела к тому, что мы «живем по своим собственным законам». Поэтому действие человека есть нечто отличное от явления природы, и поэтому к войне приходится относиться иначе, чем к землетрясению.

Если бы даже было верно (между тем, как показано, это не так), что война является единственным лозунгом природы, то эта принудительность ее для нас не была бы обязательна, и человек мог бы браться за меч лишь по своему свободному усмотрению, сознавая ответственность своего поступка. Как уже было сказано, борьба за существование никогда не может оправдать войну и даже не аналогична ей. Это бессознательно признается даже практикою войны: желающий ныне воевать должен вооружать других, так как единичная личность, несмотря на всю присущую ей храбрость, слишком слаба.

Вооружать же других людей и вербовать союзников (даже в рядах собственного народа) возможно исключительно путем убеждения, интеллектуального воздействия, т. е. словами. Следовательно, убеждение, умственная борьба являются даже при мнимом устранении ее основным и решающим моментом (как это, впрочем, ясно доказывает настоящая война, исход которой покажет это еще нагляднее!). Во всяком случае, не должна исчезнуть вера в свободу и всемогущество духа, и в настоящее время все надеющиеся на какое-нибудь улучшение положения в тайниках своей души убеждены, что слово сильнее всякой реальной действительности.

Прежде всего, это относится к друзьям мира, по-видимому, ныне совершенно растерявшимся. Об этой горсточке людей иронически говорят, что если бы она захотела одолеть исполина войны, то она уподобилась бы маленькой собачке, лающей на мчащийся курьерский поезд: локомотив раздавит ее, даже не заметив этого. Разумеется! Ведь собака располагает в лучшем случае лишь одной миллионной долей той живой силы, которая заключена в курьерском поезде. И если бы человек не умел ничего иного, как только противопоставлять свое тело такому грозному бедствию, как война, то все его могущество ничего бы не стоило. Но воля человека не прикована к силе, которой располагает его тело, а обладает способностью пускать в ход какие угодно силы. Достаточно ему отвинтить одну гайку на рельсах, и весь величественный поезд превратится в обломки. Этого не может сделать собака, но зато это может сделать человек.

Все-таки влияние слова велико. Христос и Дарвин, Лютер и Вольтер познали такую силу слова. В свое время каждый из них являлся молниею, зажигавшей и приводившей в движение накопившуюся массовую энергию целого мира. И слово всегда оставалось победителем. Эта победа легкого, как дуновение ветерка, слова над всеми силами в мире сводится в сущности к тому, что Кант называл автономиею практического разума и достоинством человечества.

Для того чтобы покончить, например, с войною, достаточно автономии мозга (в понимании естествоведа), и Фридрих II, в этом отношении действительно Великий, был вполне прав, когда он заявил: «Если бы мои солдаты захотели мыслить, ни одного из них не осталось бы в армии».

К сожалению, однако, прав и Шопенгауэр, заявивший: «Люди — существа не мыслящие». Впрочем, Шопенгауэр был пессимистом, а в наши дни можно быть, пожалуй, даже оптимистом. Ныне, по крайней мере, общеизвестно то, чего еще в точности не знал Шопенгауэр, а именно, что, если люди и не мыслят, мозг их все-таки способен мыслить. Один из любопытнейших фактов, обнаруженных современной физиологией мозга, показывает нам, что в мозгу животных и человека таятся возможности, значительно превосходящие то, что развили в себе когда-либо собственники этого мозга. Во всяком мозгу имеется огромный ряд еще не использованных путей.

Точное подтверждение сказанного базируется на замечательных трудах гениального русского физиолога И. П. Павлова. Детальное рассмотрение этого вопроса завело бы нас здесь, однако, слишком далеко, а потому поясним изложенное лишь двумя примерами. Животные, особенно обезьяны, при общении с людьми могут научиться вещам, далеко выходящим за пределы их умственного горизонта; но мозг их от этого не изменяется; следовательно, он должен был быть приспособлен к выполнению подобных функций раньше. Если бы японцам пришлось самостоятельно выработать у себя западно-европейскую культуру, то они, наверное, употребили бы на это столетия, если не тысячелетия. Между тем за несколько лет они научились так же быстро подражать европейцам, как они раньше подражали культуре китайцев. Когда же обезьяны или японцы вступают на новый путь, они действуют безупречно. Ученая обезьяна столь же изящно курит папиросу, как любой франт.

То обстоятельство, что в мозгу многое содержится в потенциальном виде, оставаясь неизвестным человеку, содействует выяснению целого ряда явлений в жизни народов. Достаточно указать здесь на то, что именно этим объясняется приводящая нас нередко в отчаяние консервативная тенденция избитых путей и, наоборот, внезапное появление чего-то нового, после того как удалось привести эти «мертвые пути» в движение, разбудить эти «дремлющие струны». Физиология мозга оправдывает в этом случае оптимизм: как бы резко ни проявлялась ненависть, но противоположные социальные тенденции уже давно покоятся в нашем мозгу как древнейшее унаследованное нами достояние. Эти струны еще не звучат, но когда-нибудь и они заговорят, и тогда они заглушат весь средневековый и современный хлам.

Война как деяние человека

Пока люди не знают и не верят, что та естественная организация, частью которой является отдельная личность, обязывает нас (как бы физически) к соблюдению определенных правил в наших взаимоотношениях, до тех пор можно возражать: именно оттого, что человечество свободно и не подчинено природе, оно может воевать, так как оно желает этого; а так как оно всегда желало этого, то оно пожелает этого и впредь, ибо «война всегда существовала и потому всегда будет существовать!» Не стоит останавливаться на подобных доводах, ибо с таким же успехом можно было бы отстаивать каннибализм и культуру каменного века.

Между тем войну постоянно признавали логосом, разумом. Правда, не разумом человечества, а (и это характерно!) только королей. Кальдерон (1694) иронически заявил, что на войне последним словом королей является порох и свинец. Но короли не поняли этой иронии, и на пушках Короля-Солнца, равно как и на орудиях Фридриха II Прусского, были выгравированы слова «ultima ratio regum» (последний довод королей). Во Франции Национальное собрание уничтожило 17 августа 1791 года эту дерзкую надпись. Но в Пруссии она существует до сих пор, причем — достопримечательно! — лишь на полевых орудиях, предназначенных для наступательных действий, тогда как на оборонительных, крепостных орудиях ее нет. Тем самым еще резче подчеркивается, что пушки — символ разума не людей вообще, а именно только монархов. Если же война действительно последний довод королей, то республиканцам тем более следует надлежащим образом ответить на это.

Часто высказывается мысль, что война — дело чести. «Подл народ не жертвующий всем ради своей чести». Разумеется, вопрос только в том, можно ли реабилитировать свою честь при помощи оружия. Народ, считающий это возможным, обладает действительной честью в столь же малой степени, в какой таковая присуща хорошему стрелку, доверяющему свою честь умению стрелять из пистолета.

Честь человека покоится на уважении других людей. Честь нации базируется на уважении прочих народов; миновали те времена, когда это уважение вызывалось мускульной силой. Сколь необходимой ни казалась бы война, будь то вследствие унаследованного представления о ней, или как разумное действие, или, наконец, как дело чести, она таковой быть не может. Подобной необходимости для человека существовать не должно; для него необходимо только то, что он признал справедливым в силу своего свободного размышления.

Кто объявляет войну необходимостью, тот низводит ее тем самым на степень животного акта, и Фенелон (Telemaque, 1699, livre XI) прав, заявляя, что «позор человеческого рода состоит в том, что война кажется иногда неизбежной». Ведь война загоняет человечество на неестественные пути, а животная борьба увековечивает животное состояние в человеке и препятствует возможности специфически человеческого развития. Поэтому война свидетельствует не о случайном заблуждении, а о полном непонимании положения, занимаемого человеком в природе.

Зная, сколько в нас таится животного, мы с особенным усердием должны ежедневно и ежечасно развивать в себе все человеческое. Паскаль понимал жизнь, когда, в годы своего медленного угасания, писал (Pensées, IV, 7): «Опасно показывать человеку, как сильно он похож на животных, не напоминая ему об его величии. Еще опаснее показывать ему слишком часто его величие, не упоминая об его слабостях. Опаснее же всего скрывать от него и то, и другое. Наоборот, весьма полезно раскрывать перед ним и то, и другое».

Кто постиг эту изумительно глубокую мысль, тот должен признать лишь естественным выводом из сказанного, что война, как на это указывает Паскаль в другом месте (VI, 9), есть издевательство над понятием человечества. Именно здесь становится ясно, что война не только грех, но и смертный грех.

Часть 4. Действие войны на людей

Пробный камень народов

«Война есть пробный камень народов; что гнило, то во время войны погибает», — говорит проф. К.Штенгель («Weltstaat u. Friedensproblem», 1909), а один богослов, фамилию которого я забыл, выразился еще картиннее, заявив, что война — большая лопата, которою Бег отметает зерно от мякины.

Война, разумеется вызывает отбор. Вообще в мире не случается ничего, что не заключало бы в себе элемента отбора: при издании нового биржевого регламента погибают (по крайней мере, в качестве биржевиков) те, кто не может приспособиться к новым условиям; когда входят в силу новые правила верховой езды, первые призы уже не достаются прежним наездникам. Но этим вовсе не сказано, что новые правила облегчают верховую езду. Так обстоит дело и с войной. Она, разумеется, сортирует людей; в первую голову она отделяет живых от мертвых. Но кто внушил вышеуказанным мнимым последователям Дарвина, что остается зерно и отлетает мякина? А что, если дело обстоит как раз наоборот? Ведь важно то, положителен ли или отрицателен отбор. Он может влиять в сторону улучшения или ухудшения породы.

Если погибает всякая газель, не видящая и не слышащая подкарауливающего ее льва или неспособная достаточно быстро убежать от него, то в конце концов выживают только те газели, которые отличаются острым зрением, тонким слухом и проворными ногами; только такие экземпляры размножаются, и их порода становится более зоркой, более чуткой и ловкой.

Если вымирают все черепахи, обладающие слишком хрупкими щитами, то остаются в живых только черепахи с очень толстыми щитами. Обладают ли они, кроме того, хорошим зрением или тонким слухом, сравнительно безразлично, а так как тут отсутствует стимулирующий момент отбора, то со временем, поскольку нет иных решающих моментов, эти чувства совершенно притупляются. Вследствие такого отрицательного отбора возникают существа неповоротливые, слабо реагирующие. Тем не менее черепаха, как и газель, превосходно приспособлена к особым условиям существования своей породы.

Точно таким же образом произошло бы, несомненно, полное приспособление человека к войне, если бы война в течение продолжительного времени была главным его занятием. При современном способе ведения войны нечего ожидать возникновения особенно мужественной, сильной и интеллигентной породы людей (как мы сейчас увидим, война только истребляет подобных людей); очень длительная позиционная война в окопах скорее способна создать, так сказать, людей кроликообразных.

Подобно кроликам, такой новый человек не знал бы утонченных потребностей (их нельзя было бы удовлетворять в окопах, в ямах), лишился бы чувства обоняния, хотя бы для того, чтобы без труда переносить смрад от разлагающихся трупов; с другой стороны, он был бы подвижен и проворен, обладал бы хорошим зрением и слухом, чтобы в нужный момент замечать опасность и быстро исчезать из окопов или прятаться в них Хорошее зрение понадобилось бы ему и для прицела, хотя, как учит опыт, при продолжительной борьбе стремление к умерщвлению ослабевает и усиливается забота о самозащите.

У него уменьшилась бы мыслительная способность, потому что его занятие крайне примитивно. Он стал бы презирать мирный труд, так как человеческой природе присуще считать собственную деятельность особенно ценною. Интересы его понизились бы, свелись бы почти исключительно к еде и питью; развился бы некоторый дух товарищества, но главную роль играли бы ненависть к врагам и страх перед ними.

Результатом длительной позиционной войны была бы подобная полуидиотская порода пещерных людей. Приблизительное представление о такого рода людях дает нам средневековый ландскнехт; вновь народившийся солдат был бы худшею копией последнего. Еще в мирное время обнаружилось, как мало пригодны для современной жизни невежественные, испорченные многолетней муштровкой воины-люди. Отставному офицеру остается превратиться лишь в коммивояжера, а ни к чему не приспособленные и тем не менее полные чванства отставные заслуженные унтер-офицеры являются сущим наказанием для тех гражданских ведомств, которым приходится принимать их на службу.

Так обстояли дела еще в мирное время! Что же будет по окончании войны, когда нормальное число бывших военных увеличится на несколько миллионов, притом таких, которые вследствие полученных ими ранений не будут в состоянии заниматься своей прежней профессией и которых придется в кратчайший срок подготовить к новой деятельности? Поспешная подготовка и слабое здоровье окончательно обесценят их, и они лягут тяжелым бременем на всех нас.

Этих фактов никто не станет и не может оспаривать. Впрочем, на это могут возразить, что некоторое количество воинов указанного кроличьего типа, если оно является результатом кратковременной войны, даже полезно. Это возражение столь же трудно опровергнуть, как известные поговорки: «Один раз не в счет» и «Немного — не вредно». Если же мы уверены, что прогресс человечества обусловливается нашей волей, то подобные половинчатые воззрения недопустимы: наши желания, стремления и тенденции станут для будущих поколений обязательными, и то, что ныне только намечено, претворится тогда в факт. Важно не то, что мы собой представляем, а то направление, которого мы придерживаемся. Каждым нашим поступком намечается известная цель и бесповоротно определяется наш путь. Именно это усугубляет нашу ответственность, и потому-то мы должны развить наши мысли до конца и поставить вопрос: попытаемся ли мы повести борьбу за существование таким образом, чтобы люди приспособились к военным конфликтам, или мы изберем противоположное направление?

Раньше, чем ответить на этот вопрос, необходимо уяснить себе, что всякая война делает народ не только «немного» воинственнее, но безусловно и бесповоротно содействует усилению его общей воинственности. Кто, следовательно, поощряет воинственное настроение народа или хотя бы одобряет его, тому приходится считаться и с тем конечным состоянием, до которого доходят и впредь будут доходить воинственные народы. Наоборот, предотвращение войны способствует миролюбивому настроению, и всякому, кто пытается предупредить войну, приходится считаться с конечным результатом этой тенденции — непригодностью людей для войны.

Вообще, для полной ясности необходимо установить, следует ли особенно стремиться к превращению людей в солдат или, напротив, к воспитанию их в духе мирной гражданственности, и каков будет тон отдаленного будущего, воинственный или же миролюбивый. Вся наша теперешняя деятельность представляет собой лишь подготовку будущего человечества, и я убежден, что тут мы избегли бы многих осложнений, если бы всегда отдавали себе отчет в конечных результатах наших действий. Между тем люди думают, что всегда возможны по желанию любые отклонения в сторону. Подобно тому как существует, убеждение, что можно раз-другой напиться без риска превратиться в «заядлого пьяницу», так все уверены и в том, что можно порой вести ту или иную войну, не превращаясь в «закоренелого вояку». При этом забывают, однако, что если подобное рассуждение применимо к отдельной личности, то оно недопустимо по отношению к целой расе или породе, ибо тогда возник бы так называемый отрицательный отбор.

Доказать это легко. Общеизвестна истина, что своим теперешним положением в мире человек обязан исключительно развитию своего мозга. Напомним здесь о вышесказанном, именно о том, что это условие человеческого развития было установлено еще тогда, когда лесной житель создал себе орудие и тем самым подготовил освобождение своего мозга. С тех пор человечество продолжало шествовать по великому пути дальнейшего освобождения мозга, и, думается, мы можем быть довольны этим…

Прежде чем исследовать, каким образом война влияет на развитие мозга, необходимо вкратце коснуться очень распространенного мнения, будто на войне выживает вообще «более пригодный». Я оставлю здесь без внимания факт, что в действительности пригодность к жизни и жизнеспособность человека связаны с развитием его мозга; я оставлю также в стороне все те человеческие моменты, которые явятся в последующем решающим критерием; ради любителей войны я решительно стану на животную точку зрения, готов допустить, что более сильный, лучше переваривающий пищу и более крепкий человек более пригоден к жизни, и задаю вопрос, наблюдается ли во время войны по крайней мере в этом направлении положительный отбор.

Поскольку речь идет о древних временах, есть, пожалуй, доля истины в том мнении, что на войне выживает более пригодный. Во-первых, в силу естественных причин отдельные орды, города или государства были тогда приблизительно одинаковой величины: права государства зависели от внешних условий и путей сообщения, которые, по-видимому, нигде существенно не отличались друг от друга.

Когда несколько таких оря городов или государств сталкивались на войне, то (так как количественная разница не играла роли) с самого начала казалось вероятным, что решающим окажется начало качественное, т. е. что победит более пригодный (или лучший). Последний избивал всю массу побежденных (следовательно, не только выступившие на поле брани отборные элементы, но и пребывавшие дома «остальные») или уводил ее в плен; вражеских женщин он либо также умерщвлял, либо насиловал их, создавая таким путем особое «поколение победителей». Подобная, вызванная стремлением к похищению женщин или, во всяком случае, кончавшаяся им борьба являлась в известном смысле даже биологически необходимой: она предупреждала вредные последствия браков между ближайшими родственниками, которых иначе не избегли бы жившие небольшими ордами люди.

Этим варварским, но вполне целесообразным способом ведения войны действительно достигалось то, что физически более слабые устранялись, и хотя можно оспаривать степень пригодности такого рода отбора и считать более целесообразными иные формы его, однако в те времена война не представляла собой отрицательного отбора. Ныне же такой отбор стал отрицательным, и правила ведения современных войн с большим искусством устраняют всякую биологическую пользу от войны. «Всеобщая воинская повинность» особенно вредно отражается именно на наилучших индивидах. На попечении государства остаются дети и старики, затем слепые, глухонемые, полоумные, горбуны, худосочные, идиоты, слабосильные, паралитики, эпилептики, карлики, уроды. Весь этот минус человеческой породы может быть спокоен: в него не попадут пули, и, пока молодые, храбрые, сильные мужчины гниют на поле брани, эти люди могут спокойно сидеть дома и лечить свои недуги.

Выживают и морально менее ценные элементы. Во-первых, по принципиальным соображениям, все заключенные в тюрьмах; затем все трусы, потому что с различными тонкими ухищрениями по части уклонения от военной службы даже самый опытный военный врач, в конце концов, ничего не может поделать. Подобные люди, раз они уже попадут в армию, несут совершенно безопасную службу (в качестве писцов, этапных комендантов и т. п.) или слоняются по лазаретам. В большинстве случаев, впрочем, они добиваются полного освобождения от воинской повинности. Для достижения этой цели они прибегают к рискованнейшим средствам, иногда надолго подтачивающим их здоровье. Подобно тому как солдат нередко из трусости не боится смерти, так этот сорт «антимилитаристов» не останавливается даже перед самоубийством.

Ввиду того, что за мною «также» установилась репутация антимилитариста и я был одновременно врачом, мне было предоставлено сомнительное преимущество глубже проникнуть в тайники и пути многих из этих душ. Ни разу мне не удалось ссылкой на собственный пример уяснить этим людям, что единственно достойный путь — это открыто отказаться от военной службы и присяги. Эти наблюдения чрезвычайно удручали меня. Среди нынешних противников войны найдутся, быть может, весьма храбрые люди, но, несомненно, вместе с тем и отъявленнейшие трусы.

Для находящихся в тылу война является, следовательно, своего рода страхованием жизни: эта «гвардия калек», как физических, так и нравственных, которая в мирное время, при свободной конкуренции со своими более пригодными соперниками, едва могла существовать, получает теперь самые выгодные места и хорошо оплачивается.

Быть может, еще хуже, что пребывающая в тылу непригодная половина мужского населения получает благодаря войне чрезвычайно солидные и длительные выгоды. Оставшийся дома присяжный поверенный или врач может и не быть непригодным; но если даже он относится к категории последних, он, само собою, приобретает клиентуру своего поневоле покинувшего насиженное место коллеги; оставшийся дома купец приобретает заказчиков своего биологически, быть может, более ценного конкурента, ушедшего на фронт.

Тем самым, однако, часто экономически непоправимо страдает вся здоровая часть населения, хотя бы она вернулась с войны невредимою. Правда, эти люди живы, но, вместе с тем, они как бы умерли: они оторваны от нормальной работы и обычной деятельности; кроме того, на них отныне ложится также забота о поддержании вернувшихся с войны инвалидов, о сиротах и вдовах убитых на войне. Таким образом, причиненный стране биологический ущерб не поддается даже учету. К тому же нельзя забывать и того, что «ущемленный интеллигент» почти неизбежно превращается в недовольного гражданина, а это, конечно, также невыгодно для общей массы населения.

Далее: среди солдат война также пожинает свою жатву не слепо; и на войне более храбрые и толковые люди привлекаются к более трудным, а потому и более опасным операциям, почему они и гибнут в большом числе. Между тем у них едва ли имеется, как это было раньше, возможность ограждать себя благодаря своей большей ловкости от опасности, потому что пуля настигает всякого. Короче говоря, если бы война затянулась, она автоматически привела бы к тому, что ведущий войну народ всецело превратился бы в массу малоценных элементов, исключая разве немногих «высших военачальников», которые обычно не столь подвержены опасностям войны, как все прочие.

К этому присоединяется еще следующее обстоятельство: оставшиеся дома слабоумные и болезненные соотечественники обзаводятся потомством, — притом у народа, войска которого находятся на вражеской территории и который, следовательно, собирается выйти из войны «победителем», почти исключительно своими силами, тогда как у другого народа, в стране которого находится неприятель, по крайней мере некоторая, довольно значительная, доля этого грядущего поколения создается более сильной «военной породой».

Об этом можно было бы сказать еще многое. Но и изложенного вполне достаточно. Ни один здравомыслящий человек не усомнится в том, что прямым следствием настоящей войны явится в первую очередь непоправимое ухудшение физических свойств всех участников борьбы, у победителей, по меньшей мере, в такой же степени, как и у побежденных.

Влияние войны на интеллект

Мы уже показали, что развитие человека зависит в общем от развития его мозга и что мозг, в свою очередь, в известном смысле свободен и, прежде всего, может самодеятельно развиваться. Из этого вытекает, что благодаря деятельности своего мозга человек в состоянии оказывать определенное влияние на развитие своей породы. Эту способность свободного, разностороннего развития, отсутствующую у животных, мы называем человеческой свободой.

Вышеизложенное является лишь натуралистическим обоснованием присущего всем людям естественного свойства. Это обоснование, однако, не совсем излишне и разъясняет нам единственное, обусловливаемое возникновением этой свободы, ограничение: если дело идет о специфически человеческом развитии, то развитию мозга следует содействовать.

Это можно выразить таким образом: каждая победа умных над глупыми знаменует прогресс, есть признак положительного отбора; каждая победа глупцов над умными знаменует регресс, есть признак отрицательного отбора (Новиков). Можно совершенно определенно сказать, что там, где решающим моментом является насилие (будь то грубое насилие пушки или столь же грубое насилие нетерпимости), там победа умного, т. е. положительный отбор по мозговым квалификациям, встречает преграды. Поэтому решение всякого недоразумения насильственными средствами должно быть с натуралистической точки зрения отвергнуто.

Таков единственный вывод, какой можно, по-видимому, не без основания сделать из факта победоносной войны. Некоторые полагают, однако, что лица, с успехом занимающиеся избиением ближних, могут творить великое и в области культуры. Это, конечно, хотя и мыслимо, но мало вероятно.

Подобную точку зрения отстаивает, пожалуй, наиболее последовательно д-р С. Р. Штейнметц (Steinmetz: «Philosophie des Krieges», 1907). Он заявляет, что победа — удел не только одного положительного свойства, одной добродетели, а как бы целой суммы их; сюда он относит верность, чувство солидарности, выдержку, совестливость, образование, бережливость, богатство, физическое здоровье и силу.

Ниже нам придется еще коснуться вопроса о том, существует ли подобная связь между специфически военными и общечеловеческими добродетелями. Тут же мы отметим только, что аргументация победителей сводится просто к признанию добродетелью того, что способствует победе. Ведь фактически все названные качества представляют собой отнюдь не абсолютные, а лишь относительные преимущества, превращающиеся в добродетели или в пороки, смотря по связываемой с ними цели: можно оставаться верным как хорошему, так и дурному, можно быть солидарным как с хорошим, так и с дурным, и т. п.

Таким образом, все перечисленные Штейнметцем добродетели представляются таковыми лишь тому, кто в войне и ее результатах усматривает благо; если же стоять на противоположной точке зрения, то они превращаются в пороки. Выше было уже установлено, что консерватизм воинственных инстинктов человечества теперь уже не признается положительным качеством; в равной мере должно быть отвергнуто чувство солидарности небольших групп, тормозящих солидарность всего человечества (например, патриотов).

Характерно, что в перечне Штейнметца отсутствуют такие добродетели, как любовь и правдивость, к которым неприложимо понятие относительности. Впрочем, и в отдельности «добродетели» оцениваются различно, в зависимости от положения лица, производящего оценку. Побежденный никогда не согласится с тем, будто победу обеспечивают верность и совестливость. Можно удивляться утверждению, будто бережливость способствует победе: в настоящее время, говорят, победа достанется тому, кто потратит больше денег на гранаты и снаряды. Но Штейнметц имеет в виду не бережливость во время войны, а экономию в мирное время. В этом пункте с ним, разумеется, можно согласиться. Трудно, однако, допустить, что добродетель заключается в сокращении расходов на образовательные и культурные цели (единственная область, в которой воинствующее государство может экономить).

Характерно, что Штейнметц забывает о мужестве. И в самом деле, в настоящее время оно не причисляется к военным доблестям. Такое обесценение мужества косвенно подтверждают и те, которые в пароксизме воодушевления заявляют, что сейчас исключительных героев нет, что ныне все — герои. Кому известно, как редко встречаются мужественные люди, тот знает и цену такому уверению. Подобно тому как организация генерального штаба поглощает единичных стратегов, так и окопы поглощают отдельных героев.

Было время, когда храбрость была добродетелью; теперь оно миновало: мужество — свойство индивидуальное, и чем больше отдельная особь, пребывающая в рядах современных исполинских армий, превращается в простой номер, тем скорее исчезает там и личное мужество, находящее лишь в других областях почву для своего развития.

Если сейчас и существует доблесть в военном деле, то это — организационный талант. Железные дороги и транспорт должны быть поставлены безукоризненно. Необходимо позаботиться о снарядах, о продовольствии и о тысяче других нужных вещей. Но здесь сказывается как раз правильность вышеприведенного общего соображения: организаторский талант, сам по себе, отнюдь не добродетель, а только ее форма; добродетелью он становится лишь благодаря своему содержанию, т. е. той цели, какую он преследует.

Мы организовали войну для истребления других, и все, кто считает истребление добродетелью, могут быть довольны. А кто усматривает добродетель в созидании, тот потребует, чтобы этот испытанный организаторский талант был использован для творческой деятельности. Во времена Фридриха II или Наполеона можно было бы еще представить себе добровольно сражающегося культурного человека. В наши дни это уже немыслимо.

Разделение труда придало культуре и военному искусству столь исключающие друг друга формы, что в настоящее время соединение их просто невозможно. Нам кажется странным, в нас вызывает чувство неловкости тот факт, что раньше, когда это было бы, пожалуй, и уместно, ни одному культурному человеку не пришло бы в голову принять участие в войне; лишь теперь, когда дифференциация общества достигла своего апогея, была придумана всеобщая воинская повинность, совершенно зря подвергающая наиболее культурного человека тем же опасным случайностям, что и ландскнехта, по самой природе своей предназначенного для военного ремесла.

Однако культурные люди настолько забывают о своих обязанностях по отношению к отечеству и человечеству, что добровольно лезут на арену борьбы и с воодушевлением кричат о своей готовности умереть. Еще в 50-х годах великий поэт Шарль Бодлер писал своему другу Пьеру Дюпону, который на первый полученный им за стихи гонорар нанял себе заместителя по военной службе: «Утешительно, что непрактичная муза хоть раз сделала нечто полезное» (Paul Fort. «Les poetes de la guerre en France», Journal de Geneve, 16/X, 1916). В настоящее время такой взгляд на вещи почти непонятен, и Поль Фор заявляет совершенно в духе большинства: «Нечто подобное теперь, слава Богу, невозможно». Люди, однако, забывают, что истинное воодушевление возможно лишь в связи с созиданием жизни. Жизнь же говорит, что всякий пригоден лишь на своем месте: солдат не на Пегасе, поэт не в окопах.

В противном случае получилось бы то же самое, что при попытке сотворить скелет человека из клеточек мозга. Результатом такой процедуры было бы лишь уничтожение последних и сохранение одного только костяка. Такого рода отбор и произведет современная война: люди мозга погибнут, останутся только люди костей. Конечно, и это своего рода отбор, но отнюдь не прогрессивный, требующий усовершенствования человеческого мозга. Удачен отбор только в том случае, если он содействует развитию таланта и культуры.

Если мы общим взглядом окинем всю область истории, то бросится в глаза культурное превосходство миролюбивых народов. Из всех известных нам народов наиболее культурными, в широком смысле этого слова, были греки, и хотя в случае необходимости, т. е. когда их культура подвергалась угрозе уничтожения, они сражались весьма недурно, все-таки их никак нельзя назвать воинственными; во всяком случае, они были не столь воинственны, как те племена, с которыми они боролись и которых они (что весьма важно) побеждали.

Вообще миролюбивые племена, в силу своего более высокого умственного развития, часто одерживали верх над воинственными народами. Среди самих греков наибольшею воинственностью отличались спартанцы, а позже македоняне. Они же были и наименее культурными греками. Римляне, наоборот, отличались воинственностью, но для процветания культуры они сделали мало.

Но правильно ли, что война в состоянии физически укрепить народ? Швейцарцы и англичане долгое время не вели войн и все-таки остались физически крепкими и воинственными народами. Наоборот, турки и французы всегда считались наиболее воинственными в Европе нациями, а между тем и те и другие считаются вымирающими. «Больной» на Босфоре стал в такой же степени притчею во языцех, как и «вырождающийся француз».

В качестве наиболее яркого примера во всех учебниках приводится «зимовка Ганнибала в Капуе». С тех пор как Ливий заявил, что в этом «центре разнузданности» войска Ганнибала изнежились, все с уверенностью повторяют это вслед за ним. Как? Неужели эта армия, имевшая за собою многолетние войны в Испании, с оружием в руках пробившая себе путь к беспримерно трудному переходу чрез покрытые льдами и снегами альпийские перевалы (причем, как говорят, там погибла одна треть ее), одержавшая затем, в ближайший же год громкие победы на Тичино, на Требии и на Тразименском озере, а в следующем году прославившаяся своими блестящими успехами в грандиознейшей, быть может, в мировой истории битве при Каннах, — неужели такая армия за одну зиму своего пребывания в Капуе настолько изнежилась, что Марцелл мог без всякого труда разгромить ее под Нолой? По-видимому, прав Жан-Поль Рихтер, заявивший: «Укрепление человека на войне не прочнее крахмаления белья».

Если же это действительно так, если даже полугодичный мир может лишить испытанное на войне войско всей его мощи, и если мы, во избежание подобного положения вещей, должны ежегодно воевать, по крайней мере, дважды, то цена такого достижения представляется нам все-таки слишком дорогой: большинство людей охотнее откажется от такой закалки, чем жить в состоянии беспрерывной войны.

Однако, быть может, вовсе не Капуя, а предшествовавшая захвату ее война ослабила воинственность армии Ганнибала? Все военные писатели сходятся в том, что солдаты по истечении известного периода войны (от 6 до 12 месяцев) достигают апогея своей выносливости и пригодности. В большинстве случаев предполагается, что воин за указанный период времени несколько отвыкает от обычной дисциплины и усваивает ряд приемов, которые дают ему возможность искуснее и легче, чем то делает храбрый, но не испытанный в боях новичок, преодолевать опасности.

К этому присоединяется еще момент отрицательного отбора. В силу последнего армия с течением времени естественно лишается своих наиболее ценных элементов. Знаменитый маршал фон дер Гольц пишет по этому поводу: «Смерть, понятно, собирает наиболее обильную жатву среди лучших воинов: храбрейшие всегда впереди, и их прежде всего настигают пули. Никто не станет поэтому отрицать, что ценность армии понижается после каждого боя. Кроме того, войска, месяцами находящиеся на фронте, перенесшие всевозможные тяготы и лишения, истощенные трудными переходами и сыростью ночных бивуаков, в значительной мере чувствуют понижение пыла своей воинственности. Свободными от всех этих влияний остаются лишь натуры избранные, но отнюдь не общая масса. Люди, не знающие войны, обычно игнорируют это обстоятельство; они представляют себе „ветеранов“ переходящими со всевозрастающей храбростью от боя к бою, думают, что ежедневно укрепляются их презрение к смерти и их опыт, и полагают, что им становится все легче и легче вплетать новые лавры в свои венки победителей.

Между тем совершенно невозможно неизменно оставаться героем в течение ряда месяцев, когда приходится драться почти ежедневно, при постоянно возобновляющихся опасностях, когда весь день топчешься в грязи дорог, а ночи проводишь на сырых стоянках Правда, юноша преисполнен отваги в ожидании первого боя. Военная жизнь представляется ему неведомым царством, овеянным ореолом романтики. Здесь он ищет опасности и приключения, к которым его тянет. Но обстоятельства совершенно меняются после того, как ему пришлось пережить два, три, десять, двенадцать сражений, удалось достичь желанной славы и сознания, что в роковой час он исполнил свой долг, презрев опасность смерти. Невольно в его груди возникает тогда желание, чтобы всему этому наступил скорее конец и чтобы приобретенным им на войне богатым опытом можно было спокойно наслаждаться дома».

Последние года Семилетней войны и участь Наполеона подтверждают правильность этого взгляда. Таким образом, по мнению компетентных специалистов-военных, сама война постепенно способствует разложению армий.

К этому присоединяется еще один, быть может, самый существенный момент, выявленный лишь последней русско-японской войной. Это могучая борьба народов впервые обратила наше внимание на прямо-таки беспримерное расстройство всей нервной системы, являющееся спутником современной войны, быть может, в гораздо большей мере, чем прежних войн. Одним из первых отметил это влияние не военный (и не врач), а молодой русский писатель Леонид Андреев. В своем произведении «Красный смех» он нарисовал потрясающую картину того, как надламывает война людей и как утрачивают они способность переносить тысячи ужасов длительной войны.

Андреев убежден, что мощь России разбилась об этот красный смех, распространившийся по обширной территории России. С Андреевым соглашались, но утешали себя мыслью, что подобная неустойчивость нервов — специфическое свойство мягкой славянской души. Бенгеффер выступил с публичною речью, в которой совершенно отрицал реальность прежде столь часто употреблявшегося выражения «военный психоз». Правда, он хотел этим сказать только то, что вызываемое войною душевное расстройство человека ничем «не отличается от всех прочих душевных заболеваний, возникающих вследствие физического и психического напряжения и резких впечатлений». Но так как война представляет для большинства людей наиболее сильное физическое и психическое переживание, то не приходится удивляться тому, что именно война обычно пробуждает и усиливает ранее дремавшие в людях предрасположения к болезням.

Во всяком случае, все, кто имел возможность неоднократно наблюдать офицеров и солдат, вернувшихся с театра военных действий, прекрасно знают, что такое «красный смех». Очень часто обстановка походной жизни ведет к сумасшествию, и если дело и не доходит до психического расстройства, то все-таки отмечается болезненное состояние солдат: они долго не могут заснуть, ворочаются на койках; заснув же, терзаются тяжелыми, кошмарными сновидениями.

Даже спокойные, уравновешенные люди обнаруживают невероятную раздражительность, тяжело отражающуюся на их семейной жизни. Стойкие мужчины начинают плакать по малейшему поводу и сами сознают свою беспомощность. В глубине души все они испытывают страх пред ужасами боя, хотя воспитание и правила приличия в большинстве случаев заставляют единичные личности не признаваться в этом.

Удивительно при этом то, что подобные тяжкие психопатические недуги проявляются почти исключительно по возвращении участников войны домой, на почве контраста мирного образа жизни у родного очага. Дело доходило до того, что требовались административные мероприятия: учитывая, с каким трудом удается вернуть на фронт солдат, особенно раненых, военные власти стали по возможности ограничивать отпуск военных домой.

Эти наблюдения заставляют думать, что не зимовка в Капуе ослабила войска Ганнибала, а психические заболевания среди них во время предшествовавшего похода. Что люди научаются на войне ездить верхом и маршировать, стойко переносить непогоду и мириться с неудобствами плохих стоянок, это разумеется само собою; несомненно также, что все это в известном смысле закаляет тело. Но столь же несомненно и то, что победа достигается не руками и ногами, а мозгом. Мозг же безусловно страдает от войны.

Следовательно, война является для важнейшего человеческого органа моментом не укрепляющим, а, наоборот, ослабляющим.

Влияние войны на чувства

Участие человека в войне носит совершенно иной характер, чем все его другие действия: на войне его роль одновременно активна и пассивна. Во время воспроизведения музыкальной пьесы можно быть исполнителем или слушателем, при казни — палачом или его жертвой; короче говоря, всегда человек является либо субъектом, либо объектом. Только на войне человек, стреляя в других, в свою очередь расстреливается ими.

Такая двойственность обусловливает и совершенно своеобразное влияние войны на человеческую личность. Во многих неопровержимых местах своих сочинений Кант указывает на трудность и даже невозможность быть одновременно объектом и субъектом. Несомненно, он прав. И только в пределах чувств любви и ненависти человек как бы инстинктивно в состоянии испытывать это двойственное ощущение: любовь и ответная любовь, ненависть и вызываемая ею контрненависть легко сливаются в одно-единое чувство.

Правда, это неизбежно, потому что можно любить и ненавидеть, не возбуждая к себе ни любви, ни ненависти. Но на войне это не так: никто не может воевать, не вызывая другого на то же. В области любви требование любить своего ближнего как самого себя делает возможным полное слияние с ним. В сфере войны и ненависти это невозможно: ненавидеть ближнего как самого себя, разумеется, бессмыслица.

Существует термин «общность», заключающий в себе в различных случаях возможности всяческого смешения субъекта с объектом. Полнейший синтез мыслим только в отношении любви; поэтому социальное значение этого слова обнимает все то, что человек может пережить как субъект и объект всеобъемлющей мировой любви. Зато, как уже было указано, невозможен синтез в отношении ненависти; здесь попытка слить объект с субъектом ведет лишь к карикатурам, где не может быть выявлена ни настоящая объективность, ни настоящая субъективность.

Пока человек ничего не знал о возможности объективного отношения к другим существам, следовательно, пока он в этом смысле был зверем, — он беззаботно и радостно-наивно забавлялся своими веселыми и напоминавшими игру битвами. Аналогично этому мальчик с улыбкою беспощадно умерщвляет кошек и разоряет птичьи гнезда. Но такое состояние невинности не вечно, и человек, некогда безусловно представлявший собой довольно радостного зверя, превратился затем, по меткому выражению Фридриха Шлегеля, в «зверя серьезного». Он научился анализировать самого себя, быть объективным, обладать собственным достоинством или по крайней мере делать вид что обладает им.

Обычно люди инстинктивно цепляются за свое былое достоинство и, внешним образом еще ярче подчеркивая свое внутреннее — к сожалению, утраченное ими — достоинство, с сугубой серьезностью относятся к деяниям, которые должны быть оскорбительны для всякого человеческого достоинства. Та самая возмутительная серьезность одетых в белые мантии судей, разбиравших дела еретиков, которая некогда «окропляла небесную пальму человеческой кровью», ныне с воодушевлением взирает на кровь, проливаемую за земные престолы.

Лишь эта столь деловито выступающая серьезность превращает легкомысленное восхищение войной в тот смертный грех, которому нет прощения. Поэты сверкают очами в порыве «прекрасного безумия»; но именно потому они являются безответственными. Между тем философы, хотя и бессознательно, но все-таки под влиянием «здравого смысла», жертвовали человеческим достоинством, от чего, при минимальной и законной доле обдуманности, следовало бы им воздержаться. Если бравый вахмистр и наградит новобранца в минуту возмущения его глупостью или подлостью пощечиной, то хотя это и запрещено, однако, едва ли вредно отразится на характерах того и другого. Если же телесное наказание устанавливается сознательно и проводится в жизнь самым серьезным образом, то это губит целое сословие, а в случае всеобщего применения такого наказания — и целый народ. А между тем, читая труды наших современных философов войны, мы испытываем такое ощущение, будто нас гонят сквозь строй.

Цель войны, практически и теоретически, сводится к уничтожению объекта субъектом и одновременно к уничтожению субъекта объектом. А так как дело обстоит именно таким образом (в чем никто не сомневается и сомневаться не может), то, собственно говоря, трудно понять, почему многие люди так часто удивляются естественному результату войны — обоюдной подлости. Наиболее подходящим для войны символом все-таки являются два взаимно пожирающих друг друга льва, которые попеременно могут быть названы и субъектом, и объектом.

Еще другим образом сказывается это своеобразное двойное воздействие войны. На первый взгляд две вещи кажутся характерными для войны: решимость убивать и готовность умереть. Готовность умереть за идею признавалась ценным проявлением нравственного величия всегда и почти всеми, принципиально всеми, за исключением одних только — потому, быть может, столь дорожащих жизнью — китайцев; преднамеренное же умерщвление или желание убить другого, наоборот, всегда и всеми считалось проявлением нравственной одичалости. Можно было бы думать, что величие и подлость — друг друга исключающие явления, что субъективному усмотрению всякого индивидуума предоставляется подчеркнуть в большей или меньшей степени хорошую или дурную стороны войны и что даже, пожалуй, только от характера каждого отдельного участника войны зависит извлечь из нее максимум нравственных сил или максимум одичалости.

В практике патриотов такая двойная возможность является, во всяком случае, весьма удобным предлогом для резких противопоставлений; «возвысившаяся благодаря войне толпа героев» — столь же распространенное среди народов выражение, как и «на войне огрубелая солдатчина» неприятеля. Между тем жертвовать собой человек имеет возможность во многих случаях: революционеры жертвовали собой во имя человечества, разные врачи — во имя изучения чумы; матери жертвуют собой ради своих детей, дети — ради родителей, «порядочный человек» — ради своих ближних.

Короче говоря, каждому человеку жизнь предоставляет достаточно поводов к самопожертвованию, и ему вовсе нет нужды прибегать к тому методу, при котором ему приходится предварительно умерщвлять множество других себе подобных.

Нельзя поэтому, как это часто делается, усматривать в происходящих на войне случаях самопожертвования доказательство необходимости самой войны. Существует ряд других областей, где можно столь же героически, но гораздо разумнее жертвовать своей жизнью: например, на пути к новым открытиям в борьбе с болезнями, во время пожаров, при добыче важных предметов потребления. Есть ли разница между героизмом офицера, под градом пуль несущего знамя впереди своего полка, и подвигом профессора Петтенкофера, с полным сознанием роковых последствий своего поступка проглотившего 7 октября 1892 года в Мюнхене культуру холеры ради изучения причин гамбургской эпидемии? Разве образ старца, мужественно идущего навстречу верной смерти, чтобы помочь человечеству, не возвышеннее и грандиознее образа генерала, пребывающего в полной безопасности в штабе и хладнокровно отправляющего тысячи людей на смерть и погибель?

Если наше время не богато Петтенкоферами, то следовало бы принять все меры к тому, чтобы их было как можно больше. Побольше Петтенкоферов и поменьше солдат! Сумма героизма осталась бы прежней, сумма же человеческого счастья на Земле возросла бы.

Следовательно, не «умирание», а «умерщвление» является характерным, настоящим признаком войны. Умерщвление же приводит к огрубению, к бесповоротному одичанию, если даже речь идет об умерщвлении животных и если даже убийство совершается в таких безупречно законных формах, как работа палача. Таково и всенародное убеждение: живодер и палач (добровольная гражданская служба, аналогичная недобровольной военной службе) не столь давно считались еще людьми позорной профессии и до сих пор живут инкогнито и довольно одиноко. Я не знаю и не желал бы знать ни одного из них.

Разница между палачом и солдатом, разумеется, все же существует: солдат (по крайней мере, ныне) несет в большинстве случаев свою службу по принуждению, вызывая тем самым с нашей стороны сострадание, тогда как палач совершенно не ведает в своей работе примиряющего коррелятива самопожертвования. Но так как последнее и не представляет собой необходимого, характерного признака войны, то неизбежным и неизменным результатом войны является лишь пренебрежение к субъекту в служащем предметом войны объекте, способствующее постепенно возрастающей дисгармонии между субъектом и объектом, т. е. усилению эгоизма.

Жажда крови

Один американский писатель, фамилию которого я позабыл, пишет: «Человек ведет свое происхождение не от благородных хищных животных, а от трусливых травоядных, которые, не будучи в силах умертвить другого, невольно набрасываются друг на друга».

Это соображение несомненно ошибочно (в большинстве случаев травоядные вовсе не нападают друг на друга; к тому же гораздо легче умертвить другое, более слабое животное, чем своего сородича), и по всей вероятности стремление человека к умерщвлению, представляющееся ныне даже врожденным, вообще не может быть рассматриваемо как унаследованное от животных предков, а является качеством, приобретенным лишь впоследствии.

В таком резко выраженном виде как у человека (у которого на известной ступени культурного развития оно почти всегда превращается в людоедство) это стремление не встречается среди животных Правда, утверждают, что иногда животные пожирают своих детенышей (например, свиньи). Но даже среди низших животных только в исключительных случаях взрослые особи пожирают друг друга.

Инстинктивное уважение к себе подобным, по-видимому, одно из основных свойств животного и наблюдается даже у самых первобытных животных. Среди же обезьян вообще не существует такой породы, у которой наблюдались бы черты каннибализма; поэтому можно с уверенностью сказать, что каннибализм отнюдь не пережиток звериной дикости, а чисто человеческое свойство.

Это подтверждается и тем, что в жилищах первобытных людей находили обожженные и раздробленные кости различных животных (мелких), но никогда не попадались в подобном же виде человеческие кости. Впрочем, несколько позже наступил период, когда почти все племена были людоедами. Предания о Пелопидах, Гайе, Полифеме ясно свидетельствуют об этом; в Библии тоже имеются кое-какие указания на это, а в раннем детстве мы читали об этом в сказках о людоедах.

Из того факта, что во всех преданиях речь идет о родителях, поедающих своих детей, можно заключить, что мы имеем здесь дело, по-видимому, с самым примитивным, самым естественным видом каннибализма, биологической целью которого являлось возможно скорое уничтожение слабосильных новорожденных, чтобы дать место здоровому потомству (по аналогичным причинам обычай умерщвления детей встречается у физически весьма сильных народов, напр. у спартанцев и китайцев). Быть может, к этому нередко присоединялись и практические соображения, дети служат обузой для кочевых племен.

Первоначально, следовательно, стремление людей к умерщвлению своих сородичей было понятно и целесообразно. Но вскоре сюда примешалось суеверие. Вкушая тела добрых предков или храбрых врагов, люди рассчитывали на то, что к ним перейдут и отменные качества поедаемых. Подобное суеверие, которое могло, конечно, и не быть исходным моментом каннибализма, перенесло обычай умерщвления даже в такие эпохи, когда сам по себе он утратил всякую целесообразность. Каждому поневоле должно броситься в глаза, как часто каннибализм и человеческие жертвоприношения встречаются в связи с религиозными церемониями. Китайцы и индусы, финикийцы и карфагеняне, иудеи и египтяне, греки и римляне, кельты, германцы и славяне, негры, индейцы и островитяне Тихого океана — все они приносили человеческие жертвы.

Ветхий завет также знал человеческие жертвоприношения, против которых восстало, однако, христианство. Впрочем, и само христианство, несомненно, обнаруживает в таинстве евхаристии черты каннибализма, вследствие чего и насмешливое прозвище «mangeurs du bon Dieu» (поедатели Господа Бога) вовсе не лишено основания. Но и независимо от этих догматических воспоминаний на практике тенденция к умерщвлению была сильнее принципа христианского учения, причем под видом еретиков и ведьм уничтожалось особенно много людей. Во всяком случае достопримечателен тот факт, что величайший палач инквизиции Торквемада сжег за 15 лет своей деятельности не более 9000 человек, в то время как современный второстепенный полководец за один только день уничтожает такое же количество людей.

Но своего апогея достигли подобные ужасы в Мексике. С религиозными целями там ежегодно, в особо предназначенный для этого день, умерщвлялось от 20 до 50 тысяч человек (в 1486 году даже сразу целых 100 тысяч). Остро отточенными каменными ножами несчастным вскрывали грудь, извлекали оттуда сердце и бросали его, еще трепещущим, в отверстую пасть тут же стоявшего идола. Но не одни только ацтеки придерживались этого кровавого обычая: высокообразованные перуанские инки, равно как и все прочие первобытные племена Америки, поступали таким же образом. Эти религиозные бойни показывают, быть может, ярче всяких других примеров, как глубоко коренится в человеке жажда крови.

Постепенно, однако, человек лишался возможности утолять эту кошмарную жажду, и в течение XVIII века вышли из употребления почти все способы законного умерщвления людей. Бедняки продолжали, конечно, умирать за лиц высокопоставленных, но народ погибал молча и уже не на арене. Лишь в немногих местах сохранились пережитки прежних официальных кровавых зрелищ: в Испании устраивались бои быков, в Англии матросы занимались боксом, в Германии студенты дрались на рапирах, в России существовали секты изуверов, умерщвлявших себя и своих детей. Но в общем, благодаря успехам Французской революции (также поглотившей большое количество людей), в Европе иссякла возможность удовлетворения кровавых инстинктов человечества.

Осталась одна только война, и за нее ухватились все эти древние инстинкты. И в этом смысле война является неправильно понятым пережитком седой старины. Жажда крови утратила свою целесообразность, но традиция сохранилась и стала священной. Нет поэтому ничего удивительного, что со временем идея так называемого «народного» войска пустила глубокие корни в массы и что взлелеянная прежними кровожадными инстинктами любовь к войне возросла до гигантских размеров.

С тем же фанатизмом, с каким некогда папа Иннокентий III благословлял сожжение «во славу Божию» огромного количества еретиков, немецкий поэт Рихард Демель торжествует, когда «к вящей славе родины» истекают кровью «внутренние враги» Германии (т. е. такие люди, которые не желают признавать мировой гегемонии Германии).

Итак, война, не брезгующая самым жестоким оружием, — кровавое дело. Но повествование о «льве, отведавшем крови» отнюдь не сказка, и человеческой природе действительно присуща большая легкость исполнения того, что повторяется неоднократно. «Первый шаг труден», и «аппетит появляется во время еды». Этот факт служит базой всякого развития, всякого обучения. Впрочем, научиться дурному не труднее (быть может, даже легче), чем хорошему.

На войне жизнь теряет свою ценность. Во время сражения люди отправляются на убой целыми полками, а военно-полевые суды приговаривают к смерти граждан и солдат за такие проступки, которые в обычное время едва ли караются. Люди хладнокровно расстреливаются (например, заложники), причем расстреливающие убеждены в личной невиновности своих жертв.

Равнодушие к ужасам войны проявляется и в том, что люди не стесняются в выражениях. Двадцать врагов «уничтожено» — гласят, например, официальные сообщения. Подобно тому как прежде очищали старое платье от грязи и насекомых, ныне от неприятеля «очищаются» окопы. Война содействует огрубению, потому что заставляет человека совершать гнусности чисто механическим путем.

Можно, разумеется, как это делают софисты, утверждать, что противника дозволено убивать в бою, потому что он выступает добровольно, и что, следовательно, его собственная воля не насилуется, но при отказе от пощады отпадает и это мнимое основание: ведь если кто-нибудь просит пощады, то совершенно ясно, что уже никто не имеет права ссылаться в случае его умерщвления на молчаливое взаимное соглашение.

Отказ от пощады, чем бы с военной точки зрения он ни оправдывался, является, таким образом, по принципиальным соображениям, несомненно, наиболее тяжким преступлением против человеческой личности.

Переоценка всех ценностей

Истина всегда страдала от войны, и еще Жан-Поль Рихтер сказал, что в течение самого продолжительного мирного периода человек не изрекает и половины того вздора, какой он распространяет за время самой короткой войны. Но никогда с правдой не обращались так бесцеремонно, как сейчас. Никогда ложь не была так хорошо сорганизована; никогда столько людей не было к ее услугам. Сведения о нашем и вражеском урожае, о прибытии и отбытии судов, о ценах на продукты питания, о смертных случаях, о болезнях, о количестве рекрутов, словом, факты, которые, несомненно, всем были хорошо известны, сообщались в извращенном виде.

Мне не хочется приводить здесь утомительные детали (они потребовали бы, пожалуй, ровно столько места, сколько занял бы комплект ежедневной газеты за целых три года). Но всякий, кто читал бюллетени, которые ежедневно получали газеты в форме «информации», знает, что это не были случайные заблуждения, что тут имел место отчасти умышленный обман. Люди боялись потерять престиж, оставаясь верными истине; поэтому они решили победить без нее. Время покажет ошибочность этого расчета. Некоторые виды этой лжи в течение ряда месяцев пользовались популярностью и, вероятно, навсегда запечатлелись в памяти у всех.

Правда, некоторые из этих видов лжи имеют известное основание. Когда утверждают, что наши враги принимают в войска уголовных арестантов, то нельзя отрицать того, что во всех государствах в начале войны или по другим знаменательным поводам объявляется амнистия.

Так как правда была изгнана из обихода, то она утратила и власть над душой человека Никто больше не верил в свои собственные взгляды, и в день объявления войны все, не задумываясь, отказались от своих убеждений; социалист-интернационалист окончательно выбросил за борт свой идеал братства народов, а либерал — свою любовь к свободе: тот и другой обрели в лице сабли нового бога.

Впрочем, все это отнюдь не ново. Еще Юм говорил: «Когда наш народ воюет с другим, мы ненавидим последний, называем его жестоким, неверным, несправедливым и грубым; самих же себя и своих союзников мы находим справедливыми, умеренными и мягкими. Наши измены мы приписываем своему уму, нашу жестокость — своей справедливости. Одним словом, каждый недостаток свой мы стараемся затушевать или удостаиваем его наименования той добродетели, которая является его контрастом».

Это было написано 200 лет тому назад. Но хотя в настоящее время у народов имеется больше возможностей узнать друг друга, чем прежде, тем не менее в этом вопросе, по-видимому, все осталось без изменения. Разница лишь в том, что уже нет Юма, который смеялся над этим, и не существует Георга III, который назначил насмешника помощником статс-секретаря.

Разумеется, с самого начала нужно признать, что ложь часто бывает полезна единичной личности; благодаря лжи она может порой удержаться на такой позиции, с которой она вынуждена была бы сойти, если бы опиралась на правду. Но целесообразно ли подобное удержание позиции? В некоторых случаях несомненно. Если отдельная личность (или отдельный народ) переживает кризис и я знаю, что после исчезновения данных ненормальных условий она вновь заживет вполне нормально, я, пожалуй, вправе, по общечеловеческим соображениям, помочь ей посредством лжи. Известно, что врачи широко пользуются этим правом; но совершенно ясно, что тут должен играть роль какой-нибудь не личный интерес.

Кто лжет в своих собственных интересах, того нельзя назвать благородным лжецом. Так и наше правительство, признавая себя врачом опытным, считает своим правом лгать народу. С этой точки зрения оно всегда, особенно в военное время, старалось отстаивать официальный способ осведомления. Постоянно повторялось, что мы находимся в исключительном положении, носящем характер кризиса, который мы, по техническому выражению, должны изжить. При таких условиях правительство имеет-де полное право считать ложь дозволенной. Полагали, что народ проявит большую стойкость, если он не будет иметь представления об истинном положении вещей, почему правительство и находит целесообразным скрывать правду. Следовательно, война приучает ко лжи. Но тут отпадает всякое моральное оправдание: лгут исключительно в своих собственных интересах и в интересах своего народа.

Такой деморализующий результат войны сильнее всего сказывается среди остающегося в тылу и не участвующего непосредственно в военных действиях гражданского населения. Для солдата все это менее вредно. С имеющимися налицо фактами приходится считаться реальным, а потому и более или менее сознательным, образом. Наблюдая, как умирает противник на поле битвы, фронтовик научается уважать его. Но в то время как солдат справедливо оценивал противника, торчавшие в тылу газетные писаки, сумевшие забронировать себя и свое имущество, спокойно орудовали языком или, вернее, чернилами и типографской краской, не задумываясь над тем, что унижая врага, они умаляют победу собственной родины.

Самым ужасным свойством «военной» лжи является то, что она постепенно усиливается и, передаваясь с одной стороны другой, превращается в истину. Неужели только стремлению к сохранению внутреннего спокойствия в стране следует приписать то обстоятельство, что почти никто не протестовал против подобной лжи в печати и не сказал: «Нам стыдно, что существуют немецкие газеты, что существуют в нашей среде официальные и неофициальные лица, которые осмелились „служить“ своей родине, пользуясь такими гнусными средствами?»

В свое оправдание говорят, что при этом имелось в виду укрепить бодрость народа. Но это было совершенно бесцельно; инициаторы клеветнической кампании должны были бы давным-давно понять, что этим путем и сопротивление противника будет усилено. Таким образом, взаимоотношения враждующих сторон не изменились, и абсолютно излишним результатом всей этой инсценировки настроений явились взаимная ненависть и беспредельное презрение друг к другу.

В одинаковой степени деморализующе действуют и попытки свалить с себя и переложить на другие народы вину за войну. Вполне естественно, что никто не желает быть виновником войны. Но пока еще не одержана победа и нет возможности оправдать этой победой свою инициативу в деле провоцирования войны, никому не интересно принимать на себя какую бы то ни было ответственность за скандальное натравливание друг на друга миллионов людей, а потому, чтобы доказать свою невиновность, каждый народ продолжает эту травлю. Весь указанный спор можно было бы, пожалуй, считать несущественным. Ведь не народы начали войну, и потому, быть может, даже хорошее предзнаменование заключается в том, что народы, сознающие свою невиновность, упорно доискиваются настоящего виновника войны.

Между тем народы вовсе не так неповинны, потому что в условиях настоящего времени всякий народ несет ответственность за свое правительство. Но весь ужас в том, что народ, отрицающий свою долю ответственности за войну, ничего не предпринимает, чтобы противодействовать ей. Каждый народ убежден и серьезно убежден в том, что другой народ дерзко напал на него и впредь будет так поступать; следовательно, он и в дальнейшем будет думать, что для предотвращения войн необходимо увеличивать вооружение и, в видах предосторожности, не доверять братским народам. Таким образом, в этом отношении (как и во всех других отношениях) война укрепляет антисоциальный уклон народной психики.

Лишь тогда, когда каждый человек и каждый народ примет на себя выпадающую на него долю виновности, лишь тогда, когда грехи этой войны, добровольно или по необходимости, будут искуплены, может наступить улучшение общего положения Европы. Прежде всего для этого необходимо, конечно, чтобы отдельные народы перестали, как это они делали до сих пор, валить вину друг на друга. Ужасное притупление чувства ответственности исчезло бы само собой, если бы был создан авторитетный общеевропейский орган; ведь всякая ответственность перед лицом всего мира сама по себе воспитывает в людях чувство ответственности. Ибсен выразил эту мысль красиво, ясно и определенно словами: «свобода и ответственность!»

Свобода и ответственность означают основу, критерий и неизбежные пределы всякой нравственности; если же, как это наблюдается ныне, уничтожается всякая мера ответственности и провозглашается лозунг, что «на войне, в конце концов, все дозволено», то тем самым устраняется самая возможность проявления нравственности и одновременно ухудшается и удаляется от своего прямого назначения тип человека.

Если мы беспристрастно взглянем на факты, приведенные в этой главе, то обнаружим могучее влияние войны на всю нашу жизнь. Верно, что война переоценивает все наши представления об истине, добре и красоте, но не думаю, чтобы можно было сказать, что она возвышает. Показательна в этом отношении партизанская война: нигде эта двойная истина, двойная мораль и двойное эстетическое влияние не бросаются так резко в глаза, как именно тут.

Историки, моралисты и художники во всех странах и во все времена единодушно венчали громкой славой тех воинов, которые добровольно противопоставляли врагу свою обнаженную грудь, если это были их соотечественники, и столь же единодушно осуждали и клеймили их как бандитов и разбойников, если то были неприятели.

Часть 5. Действие войны на народы

Бесполезность войны

Война, несомненно, не является фактором в общечеловеческой борьбе за существование; война нисколько не содействует ни благосостоянию человечества, ни его уюту, ни его умственной и физической культуре. Каждое собранное зерно ржи, каждая вновь изобретенная лампа, каждый новый метод производства, рассчитанный на сбережение сил, словом, все то, чего добиваются, ради блага людей, в жизненной борьбе человеческий труд или человеческое дарование, полезны для человеческого коллектива. Ведь каждое зерно служит человеку пищей, каждая лампа освещает его жилище и всякое улучшение в конструкции машины увеличивает его досуг, необходимый для культурной работы.

Между тем война не создает материальных ценностей. Быть может, подобно тому как уличный грабеж выгоден единичной личности, так и война доставляет отдельному народу какие-нибудь жизненные плюсы, приобрести которые при помощи труда он неспособен. Но такие случаи редки. Обычно же на долю победителя приходится в лучшем случае только такое количество благополучия, какое теряет побежденный в результате своей работы. В лучшем случае, следовательно, война может переместить счастье, но не умножить его, не говоря уже о том, что при этом выигрывает менее пригодный для работы, но сильнейший, а проигрывает более трудоспособный, но слабейший.

В действительности итог войны оказывается еще более печальным, так как война разрушает материальные ценности: снарядами повреждаются здания, уничтожаются посевы, убиваются люди, причем ничего реального взамен не создается. Поэтому, после всех перемещений счастья, общий результат получается отрицательный, хотя бы отдельные лица и сказочно разбогатели благодаря войне.

Отсюда следует, что зря потраченной энергией является не только сама война, но и всякая направленная в ее сторону работа. При этом надо принять еще во внимание то обстоятельство, что, производя полезное, мы даем другим возможность отдохнуть, уничтожая же полезное, мы ставим других в необходимость исправлять разрушенное. Однако те немногие, которые «остаются в барышах» и которые в большинстве случаев одновременно решают вопросы войны, очень редко бывают заинтересованы в предотвращении войны, так как даже в войне, требующей крупных жертв, они едва ли чем-либо рискуют. Эти люди зарабатывают во всяком случае, именно они и затевают войны.

Трюизм — слова Бисмарка: «Большинство обычно не проявляет склонности к войне; война поощряется меньшинством, а в монархических странах государями или их министрами». Важно, что это сказал Бисмарк: в приведенных словах ясно выражена мысль, что, если бы всюду выполнялась воля народов, войны исчезли бы навсегда. Эта воля народов играет, конечно, главную роль, ибо в устранении войн заинтересовано все человечество.

Не следует думать, что созываемые различными самодержцами гаагские конференции способны сколько-нибудь удачно разрешить мирные проблемы. Лишь заинтересованный в осуществлении какой-либо идеи в состоянии провести ее в жизнь; а так как только человечество в целом заинтересовано в ликвидации войн, то одно оно в состоянии что-нибудь сделать в этом направлении. Каждый отдельный народ может еще рассчитывать «завоевать» себе при помощи особенно хороших пушек летательных аппаратов или подводных лодок какую-либо выгоду, не являющуюся результатом упорного труда и, следовательно, представляющуюся большинству людей весьма желательной.

Но такой расчет, ошибочный или правильный, не может быть предусмотрен заранее, а потому ни один народ не соблазнится им. Для массы расчет ясен как день: в случае возникновения войны она теряет. Когда все человечество окончательно убедится в этом, тогда настанет всеобщий и вечный мир. Мир будет обеспечен не «империей», а исключительно международной демократией. Последней не придется вовсе добиваться мира насильственным путем: если она в один прекрасный день вообще будет осуществлена, то мир станет необходимым условием ее существования.

Трудно сказать, преуспевал ли когда-либо какой-нибудь народ благодаря войне, потому что, при едва ли не беспрерывных войнах и переменном военном счастье, каждому народу удавалось иногда одерживать победы, и его возвышение могло быть приписано этим победам. Во всяком случае, поражает и наводит на размышления тот факт, что единственные из уцелевших с древнейших времен народов — китайцы и евреи — в сущности почти никогда не вели войн, а если им и приходилось воевать, они неизменно терпели поражения. Но с уверенностью можно сказать, что еще ни один народ не исчез с лица Земли благодаря проигранной им войне.

Войска завоевателей могут быть уничтожены в чужой неприятельской стране, при известных обстоятельствах, вплоть до последнего человека — такова была участь полчищ Ганнибала и Наполеона, — но это доказывает только бесполезность предшествовавшего поражению завоевания. Также может быть разрушен целый город, а все его жители могут быть перебиты; и если такой город, как, например, Карфаген, раньше возглавлял обширные области, то создается впечатление, будто в данном случае разрушено великое государство. Однако не было еще случая, чтобы весь народ погиб во время войны; это случалось иногда после войны.

Разумеется, опустившийся и вымирающий народ проигрывает войны, но, с другой стороны, мы хорошо знаем, что война не является причиной гибели народов. Так, например, индейцы были истреблены не пулями, а водкой и болезнями; гибнут и малайцы, хотя никто их не побеждал. Негры же раса не вымирающая; и хотя они никогда не побеждали — по крайней мере в Америке, — они именно там начинают представлять известную опасность.

Следовательно, в грубейшем смысле этого слова, отбор путем войны, несомненно, не соответствует действительности. Однако некоторые думают, что благодаря победоносной войне народ может достичь таких материальных преимуществ, которые облегчают его дальнейшее существование и тем самым дают ему возможность подняться на высокую ступень культурного развития.

В прежние времена войны, конечно, были прибыльны: на средней ступени культурного развития дикарь, одержав победу, мог получить все, в чем он нуждался. На возделанных врагом полях он мог собрать готовую жатву; отобранный у неприятеля скот давал ему пищу и одежду; пленные, которых превращали в рабов, были тоже желанной добычей. Позже накопленные запасы всякого добра или серебряный и золотой фонд делали войну еще более выгодной. Следовательно, пока богатство народов исключительно или большей частью состояло из накопленных запасов и могло быть просто унесено, до тех пор война была делом стоящим и сулила завидные шансы предприимчивым, мужественным и сильным народам и их вождям.

Но теперь в основе богатства отдельных лиц и народов лежит, главным образом, их кредитоспособность (т. е. значение их подписи на векселе), другими словами, нечто такое, что нельзя ни захватить, ни унести; поэтому ныне бесчестный грабеж становится делом столь же ненадежным и неприбыльным, сколь в первобытные времена таковым был честный труд. Основываясь именно на этой утилитарной точке зрения, трезвые англичане уже давно признали войну убыточной. Так например, еще в 1826 году экономист Т. Купер восставал против усиления военного флота (большинство его соотечественников, как тогда, так и позже, считали такое усиление крайне необходимым), ссылаясь на то, что «еще ни одна морская война не оправдала вызванных ею расходов».

Норман Энджел с ничем не прикрываемой резкостью и блестящим остроумием разоблачил деловую сторону данного вопроса, сторону, которая постоянно заглушалась всевозможными воинственными и пацифистскими выкриками. Трудно, впрочем, установить, безусловно ли справедлива его мысль о невыгодности всякой войны. Пожалуй, надо признать, что (по крайней мере, в частной жизни) эксплуатация все еще очень прибыльна: крупные предприниматели и землевладельцы зарабатывают всюду колоссальные деньги, заставляя работать тысячи подчиненных им людей; многие «чиновники» нередко грабят население еще по старому, примитивному способу. Но то, что может сделать единичная личность, в конце концов доступно и крупным коллективам. Следовательно, в этом отношении вопрос заключается лишь в том, пригодна ли война для подобного обогащения.

С точки зрения чистой наживы война, несомненно, не представляется приемлемым средством обогащения, а при огромных размерах основного капитала, требуемого войной, в настоящее время даже победителю не приходится рассчитывать на то, что он когда-либо вернет израсходованные на нее суммы. Таких огромных сумм не вернуть ни посредством контрибуции, ни при помощи военных возмещений, ни путем ежегодных взносов побежденных; чтобы собрать подобные суммы, пришлось бы затратить новые миллионы на содержание армий, предназначенных для их взыскания.

Пожалуй, могут возразить: когда бедный народ оккупирует богатую страну, то выгода бедного народа сказывается в том, что усиленные подати, взимаемые с вновь приобретенной области, облегчают бремя плательщиков, живущих на территории победоносного народа.

Словом, война стала делом неприбыльным. Но этот вопрос, по поводу которого Энджел высказал, с натуралистической точки зрения, немало трезвых взглядов, представляет лишь второстепенный интерес. Важнее то, что война и стремление к ней (т. е. милитаризм) поневоле толкают народ на совершенно неправильные пути. Это, естественно, влечет за собой убытки отчасти материального свойства. Возведение укреплений тормозит развитие городов и опустошает обширные участки земли. Благодаря тому, что государство строит шоссейные и железнодорожные пути, руководствуясь соображениями стратегического характера, отпадает возможность рационального использования путей сообщения. Так, например, Фридрих II сознательно не строил в Пруссии шоссейных дорог, потому что не хотел, в случае возникновения войны, облегчить своим врагам доступ внутрь страны.

Вследствие того что государство поддерживает только те отрасли промышленности, которые могли бы оказаться полезными в случае войны, труд и энергия миллионов людей растрачиваются на изготовление в сущности никому не нужных вещей. Ясно, что опасение войны побуждает к безрассудному накоплению различных предметов вооружения, вовлекает целые отрасли промышленности в непроизводительную работу и, создавая вечное беспокойство, препятствует свободному развитию всей жизни.

Политическое влияние войны

Древнейшая народная мудрость, по-видимому, постоянно внушала подсознательному «я» человека, что побежденный на войне не только часто бывает прав, но что именно на его долю в большинстве случаев выпадают все выгоды от борьбы. Во всяком случае, характерно, что предание о происхождении римлян называет их предками не какой-нибудь народ-победитель, а троянцев, потерпевших жестокое поражение. Из всех жителей многолюдного Илиона избег смертоносного меча греков один лишь Эней (по другим сведениям, еще Антенор). Но за уничтожение Трои отмстили потомки Энея, и победоносная Греция стала впоследствии провинцией потомков побежденных троянцев.

Можно было бы привести еще много аналогичных легенд, в большинстве случаев имеющих характер морали и подтверждающих, что победители никогда не пользуются плодами своих насилий. Впрочем, и трезвый Монтескье посвятил особую главу выгодам побежденного, а не победителя, и даже современные адепты войны считают, по-видимому, этот взгляд правильным, по крайней мере по отношению к минувшим временам. Так, например, Штейнметц обращает внимание на тот факт, что мировое господство Александра Великого предоставило побежденным выгоды греческой культуры и что победоносная Римская империя дала побежденным иудеям возможность широко распространить свою религию.

А кто в конце концов подчинил себе разлагавшуюся изнутри Римскую державу? Отнюдь не победоносно сохранившее свою независимость западно-германское племя херусков, а ранее покоренные римлянами и подпавшие под их влияние восточные германцы. И действительно, если война вообще доставляет кому-либо жизненные выгоды, то, несомненно, лишь побежденным. Дело в том, что всякий сколько-нибудь дельный народ после проигранной им войны работает с удвоенной энергией, учится новому и ограничивает свои потребности в предметах роскоши, тогда как народ-победитель, полагаясь на свои мнимые военные достижения, считает излишними труд научный прогресс и самоограничение и становится высокомерно-заносчивым и расточительным.

Война влечет за собой «широкий размах жизнепонимания». Кому ежедневно приходится рисковать своей жизнью, тот смотрит на жизнь легко. Однако у победителей нет того нравственного импульса, который быстро отучает побежденных от усвоенных ими на войне воинственных привычек, между тем чувствующие свое превосходство победители считают возможным продолжать даже при изменившихся условиях мирного времени свой прежний легкомысленный образ жизни.

Война — «ремесло», как и всякое другое (что она ремесло грубое, основанное на насилии, нисколько не меняет дела), а кто занимается одним ремеслом, тот забывает остальные. Те европейцы, которые провели некоторое время в тропических странах на положении существ высшего порядка, нередко в течение ряда лет не могут свыкнуться со своей скромной ролью у себя на родине; кто хотя бы несколько дней был господином, тому не хочется стать слугой, а кто был солдатом, тот неохотно расстается со своим военным мундиром.

Если народ часто ведет войны, он становится воинственным и отвыкает от мирных занятий. Но так как война может в лучшем случае лишь защитить культуру, мирное же время создает ее, то раньше или позже наступает такой момент, когда воинственным народам нечего защищать, и тогда они погибают. В большинстве случаев это происходит так, что более сильный разбойник отнимает у них добычу. Но это не неизбежно; нередко привыкший к победам народ становится жертвой неосновательной уверенности в своей непобедимости. Это понял еще библейский псалмопевец; в 68-м псалме он восклицает: «Господь рассеивает народы, любящие воевать». Давид знает жизнь и правильно оценивает ее, но ему просто кажется невероятным, чтобы народы, любящие войну и занимающиеся ею, могли очутиться под властью того, кто мало заботиться о войне; поэтому Богу приходится карать заносчивых царей.

Таков был способ, каким благочестивый иудей реагировал на непонятные ему вещи. Но глубже вникал в дело его великий современник, который не был, подобно Давиду, царем и священником, а был законодателем и философом: изумительная книга этого китайского мудреца доказывает, что основатель атеистической религии уже вполне уяснял себе мощную связь явлений природы. «С сильным оружием в руках не победишь». Этими словами (в другом месте он повторяет это столь же категорически) он хотел сказать, что с человеческим оружием дело обстоит так же, как с растениями: твердая древесина мертва; живы молодые, мягкие части верхушки и корня. При помощи этих живых элементов растение борется, расширяется и растет, добывает себе пищу, крепнет и развивается. В таком же положении находятся и люди — при помощи железа и войны не побеждает никто; победа достается лишь труду и разуму.

То, что это означает на практике, однажды очень ярко пояснил умный Ли-хун-чанг генералу Вальдерзее. Последний удивлялся тому, как спокойно взирают китайцы на то, что европейские солдаты убивают тысячи, быть может, миллионы их соотечественников. Но Ли заявил, что это сравнительно ничтожное обстоятельство. «Некогда, — сказал он, — на нас напали татары, вооруженные луками и стрелами. Татары всегда нас побеждали и умерщвляли миллионы китайцев; китайцы ни разу не одержали победы». «И однако, — закончил с улыбкой последователь Лао-цзы, — где ныне татары?»

Да, где они? Китай не имеет сильного военного оружия, которое могло бы решить исход хотя бы одного сражения, но в его распоряжении было и есть то «живое оружие», при помощи которого одерживаются гораздо более громкие и значительные победы, победы, решающие судьбы целых народов. Тот факт, что никогда еще ни один народ не пожинал плодов своих побед, подтверждается даже поверхностным обзором истории. Лютер выразил эту мысль словами: «Насилием мы ничего не достигнем»; в другой раз он сослался в виде примера на Ганнибала, который, несмотря на победу при Каннах, быть может, одну из величайших в мировой истории, погиб впоследствии самым жалким образом.

Впрочем, вместо одного Ганнибала можно было бы указать на сотни других. Куда девались державы побежденного Александра и непобежденного Тамерлана? Как быстро рухнули воздвигнутые германцами при помощи меча троны V века! В течение нескольких лет дикие воины покорили Рим и Византию, Испанию и Африку, а немного позже лишь полузабытые песни прославляли доблесть этих смелых завоевателей.

Победы «бича Божьего» Атиллы были только эпизодом, подобно тому как бунт Пугачева, правда, сохранившийся в памяти русского народа, не оказал особого влияния на ход всемирной истории.

Какую пользу принесло Карлу XII завоевание России, Дании и Польши, а Наполеону завоевание Европы? К чему привели несметные гекатомбы Чингисхана и бесчисленные жертвы крестовых походов? Какая участь постигла арабов, победоносно укрепившихся на всем побережье Средиземного моря?

Более прочные завоевания также оказались в конечном счете бесполезными. Базировавшиеся на войнах и угнетении исполинские державы Востока рухнули после кратковременного существования. Погибли и державы Запада. Мировая Испанская держава, в пределах которой в XVI веке никогда не заходило солнце, превратилась во второстепенное государство. В начале XVII века Генеральные штаты были первой в мире морской державой, но уже спустя несколько лет после того, как адмирал Рейтер вторично победоносно вошел со своим флотом в устье Темзы, Голландии пришлось окончательно выбыть из строя. Без применения оружия, связанная даже узами союза и персональной унии с Голландией (Вильгельм II Оранский был штатгальтером Нидерландов и королем английским), Англия одержала верх благодаря своему географическому положению, своим коммерческим способностям и соответствовавшей духу времени гибкости и как бы естественно вытеснила Голландию с ее позиции владычицы морей.

В конце XVII века, после победоносных войн Густава-Адольфа и Карла XII, Швеция стала, по общему признанию, одной из первых в мире великих держав, но уже эпоха Великой французской революции застала ее в роли незначительной страны. Дело в том, что перевес Голландии на море и господство Швеции на суше были в конце концов явлениями искусственными, отнюдь не обусловленными реальными фактами. Их вполне понятное и, если угодно, справедливое падение показывает, насколько безрассудно до крайности напрягать силы народа на войне и тем самым расточать их.

Дальнейшими примерами служат Португалия и Венеция, колониальные или, вернее, клиентурные владения которых значительно превышали их собственные размеры. С этим фактом связано совсем не парадоксальное изречение Макиавелли: «Венеция никогда не была более могущественной, чем тогда, когда у нее не было и одной мили своей земли в Италии». А какую пользу извлекли Франция или Швеция из того, что они заняли германскую территорию? Какая, в свою очередь, получилась выгода для Германии от того, что она оккупировала итальянские или польские земли? Равным образом победоносная Англия не смогла удержать завоеванной ею на чужбине территории и утратила Францию. При жизни Шекспира Генрих V был наиболее выдающимся героем своей страны, а битва при Азенкуре была величайшим событием в истории Англии. Разумеется, мировое, симптоматическое значение имело то обстоятельство, что в этой битве 10000 гражданских ратников перестреляли почти в пять раз более многочисленное рыцарское войско коннетабля. Но какой реальный плюс получился от того, что поля Франции были орошены кровью 18000 ее лучших сынов?

Два года Англия господствовала над Францией. И как раз в это время бургундская династия, при Иоанне Бесстрашном и Филиппе Добром, достигла апогея своего могущества. Четырнадцать лет спустя после битвы при Азенкуре Жанна д'Арк освободила Реймс и преподнесла корону своему государю. И все осталось по-прежнему; потоки крови были пролиты понапрасну. Кто вспоминает в настоящее время об Азенкуре и о безрассудном и в конечном счете даже бесславном короле, там победившем?

Сказанное в еще большей мере приложимо к новому времени. Вольтер писал полтораста лет тому назад, что «великую пользу принесла (или, по крайней мере, могла принести) современная история тем, что она показала государям, что начиная с XV века все цивилизованные нации всегда объединялись против той державы, значение которой слишком возрастало». Вольтер имел здесь в виду державы Карла V и Людовика XIV, но его слова оправдались и на примере Наполеона.

Нынче народы действуют таким образом, как будто они знают, что глубочайший смысл мировых событий сводится к уничтожению побед, одержанных оружием. Это — начало грандиозного финала, который наступит тогда, когда народы поймут, что необходимо сломить меч. Но ошибочно думать, что это инстинктивное чувство солидарности народов есть не что иное, как «зависть отсталых наций». Победу одержит тот народ, который первый постигнет эту грядущую истину. Тот же народ, который усвоит ее последним, погибнет. Следовательно, война является совершенно бесполезным в большинстве случаев фейерверком.

Конечно, нельзя отрицать того, что иногда война заставляет проснуться спящий народ, но тут происходит то же самое, что и с остановившимися часами. Если их сильно стукнуть о стол, то они обыкновенно ломаются; иногда же их ход восстанавливается. Впрочем, часы, по крайней мере, когда они действуют, функционируют правильно. Народ же, аппетит которого возбужден войной, не знает, что ему пожрать.

В большинстве случаев война, особенно заканчивающаяся быстрой победой, возбуждает воинственность народа и тем самым толкает последний навстречу гибели.

Влияние войны на мощь народов

Больше всего переоценивалось влияние войны на национальную мощь народов. Однако война не содействует ни сколько-нибудь заметному численному росту населения, ни повышению его национального самосознания. Правда, на основании наблюдавшегося после некоторых войн незначительного увеличения рождаемости, некоторые ученые считали себя вправе говорить о благоприятном влиянии войны на жизнеспособность народа. Однако прирост населения всегда настолько невелик, что он почти не влияет на предшествующее войне понижение рождаемости.

Число рождений в той или иной стране вообще не зависит от одних только биологических факторов. Всякому народу доступна возможность гораздо большей рождаемости, чем та, которая наблюдается в действительности. Рост деторождения замедляется в силу разнообразных, главным же образом экономических причин; народ инстинктивно чувствует, что для большего количества детей не имеется достаточно благоприятных условий для их прокормления. И вот война освобождает в этом отношении места; с одной стороны, погибает известное количество мужчин, а с другой — в военное время детей всегда рождается меньше.

Статистические данные ясно показывают, что в течение первых 9 месяцев после начала войны наступает резкое уменьшение числа рождений, и это уменьшение продолжается еще на протяжении примерно 9 месяцев после заключения мира. Так как на основании средних данных за последние три года известна приблизительная кривая рождаемости, которая была бы вероятна, если не было бы войны, то нетрудно вычислить убыль деторождения. Она превышает 100 000 душ. Если к этому присоединить число лиц, умерших непосредственно от войны, то получится общая убыль населения почти в четверть миллиона. Эта убыль впоследствии постепенно восполняется, хотя гораздо медленнее, чем она произошла. Одна уже медленность восполнения убыли населения показывает, что не войне, как таковой, приходится приписывать тут благотворное влияние.

Более детальное рассмотрение приводит нас к дальнейшим небезынтересным выводам. За первые 9 месяцев войны 1871 г. родилось относительно слишком мало детей. Это, в свою очередь, могло быть обусловлено разными причинами: экономическим застоем в связи с близостью предстоящей войны, учащением выкидышей вследствие сильных переживаний и волнений в первые месяцы войны, увеличением числа абортов под влиянием страха перед неопределенностью будущего и т. п. Все это, если и не прямой результат войны, то, во всяком случае, косвенное последствие сопутствующих ей явлений.

Особенно бросается в глаза тот факт, что уже в ноябре 1871 г. число рождений довольно быстро вновь достигает прежней высоты. Следовательно, еще в апреле 1871 г. произошло примерно нормальное число зачатий. Между тем, тогда были демобилизованы лишь гарнизонные части, остававшиеся в Германии, тогда как огромная действующая армия пребывала в неприкосновенном виде во Франции. Эти, несомненно, менее сильные гарнизонные войска дали, следовательно, жизнь большему числу детей, чем они это сделали бы в нормальное время (около 60000 детей).

Этот факт доказывает, во-первых, то, о чем уже говорилось, а именно, что число рождений не зависит исключительно от биологических факторов, а во-вторых, что благодаря войне менее пригодные отцы фактически дают жизнь большему проценту детей, что, следовательно, раса ухудшается. Во всяком случае, не приходится ожидать благотворного влияния войны на качество расы. Этот вывод, получающийся на основании анализа материала, представляемого отцами, подкрепляется рассмотрением детского материала: я не нашел — правда, при не особенно тщательном просмотре — почти ни одного выдающегося человека, зачатого в период войны или отцом, вернувшимся с театра войны. Число таких незаурядных людей, как бы то ни было, менее значительно, чем оно в сущности должно было бы быть, если сопоставить число войн с числом выдающихся людей.

К этому чисто биологическому моменту присоединяется еще момент психологический: у каждого порабощенного народа чрезвычайно повышается национальное самосознание. Конечно, это приложимо, главным образом, к новому времени: кроме евреев, древность не знала примера национального самосознания; последнее заменялось сознанием общности культуры. Повышение национального самосознания вполне понятно: ведь народ которому только что было доказано, что сильнейшему дозволено притеснять слабейшего, которому о всех неприятных последствиях такого притеснения ежедневно напоминают тысячи мелких придирок, в конце концов поневоле убеждается в том, что полезно стать сильным.

Такой народ старается поэтому напряжением своего национального самосознания добиться того национального престижа, которым пользовался победитель. Внутренняя мощь народа и никогда не утрачиваемое право на национальное развитие (два адекватных понятия) одерживают победу наперекор всяким военным успехам. Мертвое оружие тщетно торжествует: в конечном счете решает дело живое оружие.

Итак, «укрепляющее влияние» поражения и «изнеживающий» результат победы никогда не приводят в состояние равновесия ту справедливость, при помощи которой войне приходится регулировать взаимоотношения народов. Сызнова угнетаемый опять возвращается к мысли о мести, и всякий раз его усилия в этом направлении завершаются успехом. Этим обуславливается утомительная скука истории, представляющей вечную смену никогда не прекращающихся войн. Лишь свободная воля человека, сознающего, что так продолжаться не может, в состоянии изменить подобное положение вещей.

Кажется, что почти никто не хочет извлечь из всего этого никаких уроков. Прав Гегель, сказавший: «История учит только тому, что она никогда ничему людей не научила». Именно в данном случае каждый народ очевидно, стремится доказать, что он еще молод и жизнерадостен, что он чисто по-детски не обращает внимания на наставления стариков и живет собственным опытом. Эти опыты будут производиться и впредь, но тогда будет слишком поздно. Государства бывали прочны лишь в тех случаях, когда заступ следовал за мечом, как это было в Риме, или цивилизация следует за пушками, как это наблюдается в английских колониях.

Но этим вопрос еще не исчерпывается до конца: основная причина успеха двух упомянутых мировых держав, Рима и Англии, заключается, быть может, в том отнюдь не случайном факте, что как римляне, так и англичане называли побежденные народы не «подвластными», а «союзными». Только на принципах свободы может базироваться мировая держава.

В тех случаях, когда с этой свободой не считались, не было никакой пользы даже от, по-видимому, прочного завоевания мечом. При помощи штыков можно сделать многое, но нельзя завоевать страну. Каждый народ вправе основывать колонии и распространяться по мере своих сил. Но, чтобы быть в состоянии сделать это, ему надо стремиться к наиважнейшему — к напряжению своих жизненных сил, к усилению своего живого оружия. Кто рассчитывает создать колонии при содействии меча, тот беспомощный безумец.

Сильному и умному меч не нужен: он необходим лишь слабому и глупому. Еще свыше 2000 лет тому назад сказал Лао-цзы: «Кто ищет в себе силу победить врага, тот не борется с ним».

Часть 6. Преодоление войны

История воинственности

Так как никто в точности не знает, как смотрели на войну наши, надо полагать, миролюбивые предки — первобытные люди, то приходится ограничиться более поздней эпохой, которая распадается на три периода, а именно:

1. Архаический (непосредственно воинственный) период, когда состояние войны являлось чем-то само собой разумеющимся (он начался в доисторическое время и окончился, вероятно, повсюду раньше, чем тот или другой народ появился на исторической сцене).

2. Культурный (относительно мирный) период, в течение которого только определенная каста профессиональных воинов занималась военным ремеслом, в то время как все прочие люди интересовались культурой.

3. Архаистический (сентиментально-воинственный) период, когда вновь организованные «народные войска» снова превратили всех людей в воинов (он начинается с эпохи войн Великой революции, т. е. с конца XVIII столетия).

Хотя полудикие первобытные люди были в общем, надо думать, миролюбивы, тем не менее едва ли подлежит сомнению, что с того момента, как произошло первое братоубийство, человечество находится в состоянии беспрерывной войны, в том смысле, что сперва все люди, а затем одни только мужчины жили и живут в постоянной готовности взяться за оружие для защиты и нападения: подобно тому, как в настоящее время некому защищать права отдельных государств, кроме них самих, так и в былые времена отдельная личность жила «своим правом», и ей самой приходилось защищать это право от посягательства со стороны другого лица; эта защита при отсутствии каких-либо правовых гарантий по необходимости базировалась на применении силы. Поэтому взгляд на войну как на естественное состояние представляется совершенно понятным, а так как первобытному человеку все его привычки и поступки казались правильными и справедливыми, то неудивительно, что на известной ступени развития люди считали войну или состояние войны чем-то законным и хорошим.

Взгляд этот неправилен, но понятен. Еще Гераклит называл войну отцом всего сущего (polemon patron pantwn) и видел в ней движущее начало всего мира. Но подобно тому как первобытный человек, вероятно, брался за оружие в силу необходимости, так и для Гераклита война была только средством; цель же социальной жизни он тоже усматривал в мире.

Однако не только закон и право, но и слова передаются как болезнь, из поколения в поколение (Гёте); и плохо понятое и вырванное из общей связи изречение Гераклита довольно часто повторялось теми, кто искал философского обоснования для своей воинственности.

Сами философы почти никогда не высказывали подобного взгляда. Хотя Платон в своих «Законах» и говорит устами Клиния, что фактически все государства постоянно воюют между собой, но он тут же указывает, что это явление ненормальное. Нечто такое, что можно было бы истолковать в смысле признания законности войны, мы встречаем впервые у Гоббса, который в своем трактате «De cive» («О гражданине», 1642) говорит, что люди не только фактически воюют между собой, но и что война вполне естественное состояние. Однако еще в 1851 г. Форлендер разъяснил, что эта мысль только гипотетическая научная абстракция, а отнюдь не философско-исторический взгляд К тому же Гоббс полагает; что подобное состояние должно быть изжито.

Вообще до XIX столетия в мировой литературе война восхвалялась очень редко, и, хотя в древних сказаниях и легендах мы повсюду встречаем указания на борьбу между богами и людьми, нигде не говорится о том, что эта борьба достойна похвалы и моральна Полководцы, описавшие свои походы, как, например, Ксенофонт и Юлий Цезарь, никогда не восторгались войной.

Чтобы представить себе отношение первобытных людей к войне, приходится брать примеры из новейших эпох Аналогия бросается здесь резко в глаза, и наши военные организации удивительно напоминают нам варварские времена.

Мольтке и его школа

Апологеты войны встречались изредка уже давно. Так, например, Макиавелли в своей книге «О государе», восхваляя и оправдывая убийство, измену, предательство и насилие, словом, все, что может открыть путь к власти, восхваляет и оправдывает также войну. Если он и не заходит так далеко, как наши современники, которые не стесняются говорить даже о пользе войны, то все-таки о вреде войны он высказывается с довольно предосудительным легкомыслием как истый ученик Цезаря Борджиа.

Но если Макиавелли и восхвалял войну, то в свое время он все же стоял особняком, и даже те, кто на практике следовали его принципам, были настолько совестливы, что, по крайней мере, в теории оспаривали его взгляды. Так продолжалось довольно долго, и лишь во второй половине XIX столетия некоторые лица рискнули открыто стать на сторону Макиавелли. К сожалению, это произошло, главным образом, в той самой Пруссии, король которой когда-то написал сочинение «Анти-Макиавелли». Этот странный возврат к взглядам первобытного человека станет нам более понятен, если мы примем во внимание, что он обусловлен троякого рода обстоятельствами.

Прежде всего следует отметить, что в течение прошлого столетия была восстановлена казавшаяся навеки исчезнувшей подготовка всего народа к войнам. С тех пор в войне было непосредственно заинтересовано уже не только ограниченное число солдат, как то наблюдалось прежде, а весь народ. С человеческой точки зрения вполне понятно, что отцы научились любить тех солдат, к числу которых принадлежали их сыновья; от солдат любовь перешла на армии вообще, а от них и на войну, хотя идея народных армий, которые возникли в эпоху Великой революции, служила первоначально именно противовесом идее войны, так как тогда имелось в виду создать войска для выступления против войны, организовать народные массы в знак протеста против опиравшейся на солдатчину тирании.

Французская революция создала по образцу Америки свои народные армии. Вначале их существование вызывалось необходимостью бороться за свободу, впоследствии же они были использованы преимущественно для таких войн, которые носили более или менее династический, или, по крайней мере, чисто личный характер. Но во время этих войн они не оправдали своего назначения, между тем как воевавшие с Францией государства, перенявшие у нее же систему конскрипций (наборов), одержали ряд блестящих побед. Но у них, как и во Франции, созданная первоначально только на время войны и для борьбы за свободу военная организация превратилась затем в постоянный институт, проникшийся духом меттерниховской эпохи.

Таким образом, современные исполинские армии, возникшие благодаря революции, стали орудием в руках реакции. Происхождение их было вскоре забыто; существование же их способствовало росту воинственности народов, так как все существующее стремится, как известно, к тому, чтобы проявить деятельность, соответствующую его назначению.

Затем тот часто оспариваемый, но в общей своей форме бесспорный биологический принцип, который был установлен Ч.Дарвином, а именно, что борьба за существование заключает в себе все предпосылки к успешному развитию расы, послужил с теоретической точки зрения также источником возрождения воинственности людей. С тех пор многие, впрочем, главным образом профессионалы-военные, стали усматривать в борьбе, как и в войне вообще, не только нечто красивое, но и целесообразное и даже этически ценное.

Наконец, принято думать, что объединение Германии явилось прямым результатом трех последовавших одна за другой войн, главным образом франко-прусской, и что, таким образом, здесь впервые во всемирной истории бесспорно ценное достижение было добыто кровью и железом. Поэтому не удивительно, что именно в этой стране раздался — впервые за время существования человечества — голос, который восхвалял войну ради самой войны.

Герой этих трех войн Гельмут фон Мольтке в своем знаменитом письме (от 11 декабря 1880 г.) на имя профессора Блунчли заявил следующее: «Вечный мир — это сон, и притом даже вовсе не из прекрасных, война же — самим Богом созданный мировой порядок. В ней получают развитие высшие добродетели человека: мужество и самоотверженность, чувство долга и самопожертвование. Не будь войны, человечество погрязло бы в тине материализма».

Трудно поверить, чтобы на языке поборников немецкого идеализма, Гердера, Шиллера и Фихте, можно было выразить подобную мысль. Но это в действительности так: приведенное письмо — подлинное и дало свои плоды, хотя лапидарность слов Мольтке никем из его последователей еще не была превзойдена. К сожалению, Мольтке будет жить в нашей памяти, вероятно, в неразрывной связи с этими словами. Между тем, справедливость требует сказать, что они все-таки не вполне соответствуют характеру этого крайне задушевного человека и были им произнесены, по-видимому, под влиянием пережитых им во время войны потрясений. Ибо в то время, когда он еще не достиг наивысших почестей, какие только возможны в Германии, когда он был еще простым штабс-капитаном, он сказал однажды, что увеличение благосостояния мирным путем лучше всяких завоеваний, и что он надеется на то, «что удастся, по всей вероятности, уменьшить количество постоянных армий в Европе и тем самым не только сберечь миллиарды марок и миллионы цветущих людей, которых отвлекают от работы для того, чтобы подготовить их к возможной войне, но и использовать эти громадные силы более продуктивным образом».

Он же сказал в другой раз: «Мы открыто исповедуем идею всеобщего мира, так часто высмеиваемую среди европейских народов. Но разве ход всемирной истории не представляется приближением к этому всеобщему миру?» Правда, он относился довольно скептически к этому «приближению к идеалу», так как полагал, что войны только потому происходят теперь реже прежнего, что они стоят слишком дорого. Но все же на войну, даже победоносную, он смотрел как на народное бедствие. «К сожалению, — говорил он, — такой взгляд еще не является общепризнанным и может сделаться таковым только в будущем, как следствие углубления религиозного и нравственного воспитания народов».

Громадное влияние войны 1870 г. на умы Европы доказывает, быть может, еще лучше, чем слова фельдмаршала Мольтке, мысли французского теолога и философа Эрнеста Ренана. В 1870 г. он писал: «Значение современной истории заключается в том, что патриотизм, с одной стороны, и демократическое движение, с другой, уравновешивают друг друга. Последнее явится, быть может, великим умиротворителем будущего. Не подлежит сомнению, что демократическая партия занимается вопросами, стоящими выше отечества; приверженцы этой партии протягивают друг другу руки через средостения национальностей и проявляют полное безразличие к вопросам самолюбия и чести, которыми интересуются преимущественно дворяне и военные». Свои рассуждения он закончил словами: «То, что открывает доступ в Валгаллу, закрывает врата царства Божьего».

Однако всего лишь год спустя Ренан писал: «Если бы, вследствие безрассудства, небрежности и близорукости правительства, время от времени не происходили столкновения народов, то трудно себе представить, до какой степени упадка дошло бы человечество. Война является одним из условий прогресса, бичом, который не позволяет стране впасть в сонное состояние, заставляет самодовольную посредственность очнуться от своей апатии. Человек живет только напряжением и борьбой. В тот день, когда люди создадут новую мирную Римскую империю, империю без достойных врагов, в этот самый день они подвергнут себя наибольшей нравственной и умственной опасности».

Другие — менее значительные — писатели часто шли по стопам Мольтке, что объясняется вышеприведенными обстоятельствами: существованием народных армий (в связи со всеобщей воинской повинностью), плохо понятным дарвинизмом и последствиями войны 1870/71 г. Но так как «менее значительных» авторов гораздо больше, чем великих, то пароксизм воинственности проник и в народные массы. Люди уже не задавались вопросом о смысле и цели определенной, конкретной войны, а желали войны как таковой, войны ради самой войны. Голоса, взывавшие к войне, раздавались преимущественно в Германии.

Впрочем, всякий здоровый человек проявляет некоторое естественное пристрастие к военным и героическим подвигам. Но люди с развитой нравственностью умеют обуздывать подобного рода наклонности; поэтому они обычно не обнаруживают их, и только тогда, когда какие-либо новые утопии опять выдвигают идею вечного мира, они решаются открыто выступить против этой идеи. Помимо большого числа малоизвестных писателей, следует отметить Ансельма Фейербаха и Гегеля как противников Канта; но и они считали войну только необходимой, а вовсе не полезной и заслуживающей одобрения.

Оптимистический взгляд на войну мы встречаем лишь в последнее время. Правда, не все те, которых мы имеем здесь в виду, определенно высказывались в защиту войны, но в их литературных выступлениях красной нитью проходит попытка найти для войны этическое оправдание. Так, например, В. Штейнметц («Философия войны», 1907 г.) называет войну «существенной формой выявления государственности и единственной функцией, благодаря которой народы могут направить все свои силы на единую цель». Он считает ее божественным установлением и говорит о ней как о великом судном дне, когда кладутся на чаши весов те и другие народы со всеми их добродетелями, пороками и слабостями, от которых и зависит успех или поражение в каждом отдельном случае. Все это, как и то, что пишется многими другими, например, Лассоном, Раценгофером, Штенгелем, адмиралом Маганом и другими, вызовет у читателей будущих времен одно только недоумение.

Наиболее смело и резко такое понимание войны выражено в появившейся в 1912 г. книге германского генерала Бернгарди, озаглавленной «Deutschland und der nachste Krieg» («Германия и будущая война»). Эта книга произвела огромное впечатление, главным образом, благодаря личности ее автора, который считается общепризнанным авторитетом в области стратегии. Бернгарди находит, что Германия должна бороться за гегемонию, не считаясь с правами и интересами других народов. Он говорит об «обязанности воевать», называет германское движение в пользу всеобщего мира «ядом» и считает, что историческая задача германского народа может быть разрешена только мечом.

Он проповедует, следовательно, наступательную войну и доходит до утверждения, что военные захваты ценнее и желательнее мирных завоеваний. Попытка уничтожить войны представляется ему не только делом «безнравственным» и «недостойным человечества», но и лишающим людей высшего блага — права жертвовать своей жизнью во имя идеальных целей.

Столь же откровенно высказался только американский президент Теодор Рузвельт. Он заявил, что презирает народы и людей, которые спокойно переносят обиды, и вовсе не восторгается миролюбием трусов. Америка, если она желает играть мировую роль, должна решиться на кровавые подвиги, обеспечивающие народу славу, ибо только на войне нация может приобрести ту энергию, которая необходима в борьбе за существование; если же народ будет жить в мире и покое, то ему придется подчиниться другим народам, которые еще не утратили мужественного стремления к авантюрам.

В общем до начала мировой войны воинственность проявлялась в литературе не особенно часто, но она существовала в скрытом состоянии, о чем неопровержимо свидетельствует вспышка, происшедшая после объявления последней войны. Бернгарди имел только смелость открыто провозгласить то, что тысячи других думали, но не решались высказать.

Голоса в пользу мира

Эпоха, лежащая между почти неизвестной нам доисторической и, к сожалению, слишком хорошо известной современно-архаической воинственностью, была периодом возникновения культуры. После того как разделение труда создало различные профессии, стали понимать, что «крестьянин» сможет лучше обработать свою землю, если он будет только земледельцем, предоставляя другим «заниматься войной». Но постепенно в равноправности этих профессий произошел сдвиг. Носившие оружие захватили власть, сделались господами. Своей властью они часто злоупотребляли; поэтому воины и хлеборобы стали вскоре врагами. Противоположность интересов обоих сословий и определила отношение мирного гражданина к войне.

Эту эпоху, обнимающую весь известный нам исторический период, можно разделить на время до и после нашей эры. Правда, до возникновения христианства война не пользовалась глубокими симпатиями, но на нее все же смотрели как на естественную необходимость, и только со времени провозглашения принципа всеобщей любви к ближнему началась сознательная война против войны.

Старейший эпос древнего мира, Илиада, воспевает, правда, войну и наивно восхищается подвигами героев, но мы не найдем ни одного места, где Гомер помянул бы добрым словом войну как таковую; во вступлении к эпосу он говорит о том, что война причинила эллинам много горя и, погубив множество героев, отдала их на съедение псам. Вообще Гомер связывает войну только с такими эпитетами, которые выражают его глубокое отвращение к ней; он называет ее кровавым палачом, которому совершенно безразлично, кого рубить. В пятой песне он говорит о том, что сам царь богов Зевс низверг бы войну в еще более глубокую пропасть, чем восставших против него титанов, если бы бог войны Арей не был его сыном. Это напоминает нам наше время, когда властители народов не могут отказаться от войны по династическим соображениям.

Но и взятая в целом, эта эпопея войны не представляется воинственной в современном значении этого слова. Правда, она воспевает успешное окончание войны; но меж строк она твердит о том, что война будет постепенно изжита. Уже цель Троянской войны выявляет перспективы будущего; эта война разгорелась из-за того, что было нарушено древнее человеческое право, право гостеприимства (соответствующее понятию всемирного гражданства), что и требовало возмездия (ср. Кант «О вечном мире»). И кто же вел эту войну?

Раздираемая постоянными распрями Эллада, объединившаяся ради этой цели. Это — идея, которая Гомеру казалась едва ли не мечтой далекого будущего. Эллины собрались против Трои со всех концов на тысячах кораблей; все маленькие области Лаконии, Аргоса и Мессении соединились для общей цели; воины стекались со всех островов, с Родоса и Крита и из греческих колоний. Для Гомера это был весь мир, и он описывает такую войну, которую мы до сего дня еще не видывали и которую мы себе представляем в отдаленном будущем как единственно возможную форму ее: войну федерации народов, осуществляющую карательную власть над мятежником, нарушившим международное право.

Затем, хотя Гомер в начале своего эпоса воспевает гнев Ахилла, гнев постепенно уступает место миролюбивому настроению, последние песни Одиссеи призывают к забвению братоубийственной войны, к возрождению взаимной любви и через нее к благополучию и вечному миру. Однако еще нечто большее сделал он, этот «вечный Гомер»: он не только воспел далекое будущее, но и набросал программу осуществления этого будущего.

От Гомера до сего дня человечество прошло ряд ступеней, члены первобытной семьи считали себя братьями; затем объединились граждане одного и того же города, а города образовали отдельные государства; ныне мы видим уже союзы государств, а завтра объединенное в один международный союз человечество будет считать всякую войну «гражданской» и зачинщика ее, как этого желал Гомер, объявит вне закона, откажет ему навсегда в помощи и защите.

Вот в чем смысл старейшего эпоса, посвященного войне. Отец истории Геродот описывал тоже, собственно говоря, только войны; но он их ненавидел, «ибо никто, — полагал он, — не лишен рассудка настолько, чтобы предпочесть войну миру, так как во время мира дети хоронят отцов, а во время войны — отцы своих детей». Он не мог постичь смысла такого порядка вещей и потому поясняет: «Вероятно, каким-то демонам угодно, чтобы возникали войны».

Подобно отцам поэзии и истории размышлял и отец философии Сократ, который однажды сказал, как передает Диоген Лаэртский, следующее: «Надо философствовать до тех пор, пока полководцы не превратятся в погонщиков ослов». Тот, кто хочет узнать, как смотрел на войну отец комедии Аристофан, пусть прочтет его прекрасное произведение «Ахарняне»; он будет им восторгаться, даже не будучи пацифистом.

Итак, мы видим, что все те, кто считается провозвестниками нашей культуры, высказывали одинаковые суждения о войне, и эти суждения сделались общим достоянием народов. Никому не приходила в голову мысль считать войну чем-то хорошим. Всем она представлялась бичом человечества. Даже у воинственных римлян мы не находим ни одного гимна войне, а Гораций, который жалуется в своей оде, посвященной Меценату, на ничтожные радости жизни, упоминая в их числе войну, называет ее «ненавистной».

Такое же отношение к войне наблюдалось и в течение следующих столетий. О воинственности Средних веков большинство имеет совершенно ложное представление. Ничего хорошего не могли говорить о войне в те времена, когда Европа стонала, раздираемая религиозными войнами. С другой стороны, постепенно увеличивавшееся общение народов создавало и поддерживало убеждение, что война между правовыми государствами не только ужасна, но и нелепа и бесцельна. Так, например, средневековый мыслитель Эразм Роттердамский считал войну «безумной», а его современник Мартин Лютер называл пушки «проклятыми машинами и творением дьявола».

В XVII веке Гуго Гроций написал свое знаменитое сочинение «О праве войны и мира», в котором впервые была высказана мысль об ограничении войны и которое долгое время служило как бы кодексом международного права. Монтескье утверждал, что войны его времени оказывают на торговлю и на культуру более пагубное влияние, чем войны древности. Гольбах говорил, что война не щадит победителя и что даже самая счастливая война все-таки является несчастьем. Великие скептики XVII–XVIII столетий расчистили путь будущим исследователям, доказав, что по этому вопросу не существует твердо установленных положений, и что о войнах следует судить сообразно условиям времени.

С какой резкостью клеймили тогда безнравственность и варварство войны показывают следующие примеры. Надо при этом заметить, что большинству писателей того времени и в голову не приходила мысль, что осуждение войны требует серьезного обоснования. Так, например, Лейбниц писал по поводу войны за испанское наследство: «Философия совершенно не заинтересована в войне». Спиноза говорил, что до военных столкновений ему нет никакого дела; пусть солдат умирает за свое воображаемое счастье; он же, Спиноза, может жить только ради истинного.

Все эти мыслители держались в стороне от войн и думали, что в связи с развитием культуры войны исчезнут сами собой; если же в своих сочинениях они упоминали о войне, то ограничивались несколькими осуждающими ее словами. Так, например, Юм сравнивает воюющие нации с двумя пьяницами, затеявшими драку в посудной лавке. «Помимо необходимости залечить полученные ими синяки, — говорит он, — им придется еще оплатить счет за разбитую посуду».

Паскаль указывал на то, что «воровство, кровосмешение, детоубийство и отцеубийство — все это когда-то считалось доблестью, но только не война… потому что не может быть ничего смешнее того, чтобы человеку было дозволено убить меня только потому, что он живет по ту сторону реки, и что его князь имеет претензии к моему, хотя я не имею никакой претензии к его князю».

Вольтер замечает по этому поводу, что «смешно» — здесь неподходящее выражение; надо было бы сказать «отвратительное безумие». Этот друг Фридриха Великого утверждал, что «все войны предпринимались с целью грабежа», а в другом месте говорит, что «первый король был ловким вором». Ту же самую мысль высказывает Шопенгауэр: «Первоисточником всех войн является воровской инстинкт». Даже «смеющийся философ» К.М. Вебер (1840) впадает в серьезный тон, когда заводит речь о войне; он считает ее бичом человечества, безумным антихристом; от него произошли и деспотизм, и феодальное право, и через него свободные люди стали рабами. Клопшток писал: «Война — это адский смех человечества; у охраняющего ад пса Цербера три пасти, а у войны тысячи». Высшим принципом Французской революции он считал «отказ от завоеваний» и уговаривал герцога Брауншвейгского, когда Европа готовилась напасть на Французскую республику, не брать на себя командования армией.

Можно было бы заполнить тысячи страниц подобными изречениями, и они все-таки не были бы исчерпаны. Однако нельзя обойти молчанием блестящих представителей германского гуманизма — Гердера, Канта и Гете. Последний часто цитируется в настоящей книге. Поэтому я не стану здесь останавливаться на нем. Гердер говорит в своих «Письмах о гуманизме»: «Благие стремления человечества едва ли могут преуспевать в государстве до тех пор, пока над ним развевается знамя завоевательных поползновений и носители их одеты в мундиры высших сановников страны». — «Все благородные люди должны были бы распространять эту идею, а отцы и матери внушать ее своим детям, дабы ужасное слово „война“, которое повторяется столь легкомысленно, стало людям не только ненавистно, но и произносилось с таким же трепетом, как пляска св. Витта, чума, голод, мор и землетрясение».

Кант пишет: «Мы цивилизованы до крайности в отношении общественного этикета и всяких правил приличия. Но для того, чтобы мы могли считаться морализованными, нам недостает еще многого. Ибо… пока государства все свои силы тратят на эгоистические стремления к насильственному расширению своих границ и таким образом беспрерывно задерживают внутреннее развитие мысли, до тех пор ничего хорошего от них ждать не приходится».

Войну ненавидели не одни только миролюбивые писатели и ученые, но и военные и, что всего замечательнее, даже всемогущие полководцы. Многие из тех, «подвиги» которых запечатлены на страницах истории как деяния кровавых злодеев и опустошителей стран, на старости лет раскаялись в своем прошлом.

В этом отношении можно сослаться как на пример «образованного солдата» новейшего времени на Сирано де Бержерака, самого задорного из писателей всех времен, убившего на дуэли более дюжины соперников. Этот воинственный «рыцарь Гаскони», столь ярко изображенный в поэме Ростана, несмотря на весь свой задор и пыл, презирал войну, утверждая, что «все живое создано для общения, и только человек нарушает его». «Если каждая из воюющих сторон считает себя правой, то почему же они не обращаются к третейскому суду?» — восклицает он. В другом месте он говорит, что «поражение на войне столь же мало позорно, как проигрыш в кости», а победу на научном поприще он считал более существенной, чем победу на поле сражения. Сирано был проникнут мыслью, что война — недостойная человеческого рода форма борьбы; будучи безусловно храбрым человеком, он отрицал войну, усматривая в ней признак человеческой трусости.

Начиная с Сирано и кончая полковником Морицем фон Эгиди, который имел мужество сказать в 1890 г, что «с христианством война несовместима», мы можем перечислить целый ряд таких лиц, которые пришли к такому же выводу на полях битвы.

Не следует забывать, что самый рьяный и самый гениальный враг войны, Лев Толстой, был в молодости гвардейским офицером, равно как и другой русский миролюбец князь Петр Кропоткин. Гарибальди, который всегда был готов сражаться, сказал, однако, что задача Европы — сделать войну невозможной.

Поскольку нам могут возразить, что так рассуждают только незначительные военные авторитеты, проверим это на крупных и обратимся к героям сражений при Лейтене и Аустерлице. Фридрих Великий мыслил отнюдь не иначе, называя войну «чудовищем, медным лбом, алчущим разорения и крови», а в другом месте «грустно-дикой любовницей хаоса (L'ode de la guerre)».

В одном из своих писем к Вольтеру он иронизирует над самим собой: «Неужели вы думаете, что удовольствие — вести такую жизнь, видеть вокруг себя умирающих людей и самому посылать людей на смерть? Может ли вообще государь, который одевает своих солдат в синие мундиры и шляпы с белыми шнурами и заставляет их затем по команде поворачиваться направо и налево, отправить их в поход и не получить за это клички предводителя негодяев, которые только из-за нужды становятся палачами и занимаются почтенным ремеслом разбойников с большой дороги?

Философам следовало бы послать миссионеров, чтобы последние своей проповедью незаметно избавили страны от больших армий, толкающих их в пропасть, и чтобы, таким образом, со временем некому было воевать. Ни один государь, ни один народ не будут тогда одержимы страстью к завоеваниям, влекущей за собой пагубные последствия. Я очень сожалею, что мой возраст лишает меня надежды увидеть хотя бы проблески этого Чудесного дня. Меня и моих современников будут жалеть за то, что мы жили в мрачную эпоху, лишь на исходе которой стало заметно прояснение разума». — Можно ли быть более рьяным пацифистом в теории, чем этот вояка?

Даже Наполеон, которого называли солдатским императором, даже этот профессиональный воин, который обязан был войне всем, чего он достиг, не усматривал в ней ничего безусловно великого. Еще будучи молодым офицером, он жаловался на то, что взялся не за свое дело, и эта мысль никогда не покидала его вполне. Впоследствии он утверждал, что он «и любит, и ненавидит это ремесло». Хотя он и вел столько войн и одержал столько блестящих побед, как никто другой, война — это «варварское ремесло», как он ее называл, — была для него в лучшем случае средством, а не целью, так как он считал своей задачей «установить прочный гражданский порядок».

Когда он учредил орден Почетного легиона, первый военный орден, который мог быть пожалован лицам всех сословий, он сказал: «Скоро и великий полководец будет иметь право носить тот самый орден, который носит известный ученый и писатель». Он серьезно задумывался над уничтожением армии и введением милиции и говорил: «В мирное время я заставлю суверенов не держать никаких войск, кроме личной охраны».

Его противник, австрийский фельдмаршал эрцгерцог Карл, единственное лицо, которое в те времена всеобщего разгрома сумело победить революционные войска (и однажды самого Наполеона — при Асперне и Эслинге), этот единственный в то время выдающийся немецкий полководец утверждал, что «слишком большие армии — несчастье для человечества и ведут государства к погибели».

Бисмарк, современник и отчасти друг Мольтке, был слишком умен для того, чтобы искать какое-либо этическое оправдание войны; напротив, прежде чем начать свою третью войну (1870 г.), он писал дипломатическим представителям Северо-Германского союза, что «считает даже победоносную войну большим злом, от которого должно предохранять народы искусство государственных мужей», и полагал, что предыдущие две войны были лишь исторически неизбежным последствием событий прежних веков. Отличившийся в тех войнах кронпринц Фридрих питал отвращение к войне, считая, что «мы, к стыду своему, в этом отношении все еще являемся варварами».

Я привел здесь изречения таких людей, от которых едва ли можно было ожидать особого миролюбия. Пожалуй, на это мне возразят, что история тех народов, судьбы которых находились в руках названных лиц, доказывает, что все сказанное ими — сплошное лицемерие, что на деле все они поощряли войну. Но не следует забывать, что сущность современного милитаризма заключается не в том факте, что ведутся войны, а в том идейном направлении, которое усматривает в войне нечто великое. С этим направлением мыслей и надлежит бороться, а новые мысли сами собой создадут и новые факты.

Пацифисты и их «противники»

Тот факт, что пацифистам пришлось образовать особую группу, — плохое знамение времени. То, что прежде казалось совершенно очевидным и потому не имело особого наименования, теперь называется в виде похвалы или укора — пацифизмом. Если я, несмотря на все свое сочувствие этому направлению, не останавливаюсь на громадной литературе пацифизма и на его поборниках, то я этого не делаю не потому, что я не ценю чрезвычайно полезную работу их, а потому, что их мысли могли бы показаться предвзятыми, а мне важно было доказать, что не одни пацифисты рассуждают так, что в конце концов с ними согласны все мыслящие люди.

Что касается противников пацифизма, то их не следует смешивать с поклонниками войны; многие из них, не симпатизируя идеям пацифизма, в то же самое время мало интересовались вопросами войны. На деле они были искренними друзьями мира; между тем их отдельные, вырванные из общей связи, суждения были использованы сторонниками войны в интересах последней. К таким лицам следует отнести Гумбольдта, заявившего в одном из своих ранних сочинений, что «война кажется ему одним из полезнейших явлений в развитии человечества»; он сожалеет о том, что она постепенно сходит со сцены, так как, хотя она и представляется мерой крайней и притом по существу ужасной, но зато она закаляет человека, приучает его ко всяким опасностям и трудностям. Однако красоту он усматривает лишь в войнах древности; современные же войны он осуждает, а постоянные армии, превращающие в ожидании возможной войны значительную часть населения в подобие машин, он считает явлением пагубным.

Излишен был бы здесь перечень других примеров, и я остановлюсь только на мыслях двух наиболее выдающихся сторонников подобного неправильного толкования, философа Ф. Т. Фишера и Фридриха Ницше, которого многие считают даже духовным отцом войны.

В главе «Война и искусство» своей «Эстетики», появившейся после 1870 г, Ф. Т. Фишер говорит, между прочим, что «в войне находит свое выражение идея германского духа». За эти слова его рьяно ухватились германофобы. Однако мы имеем здесь дело лишь с проявлением того настроения, которое охватило всю Германию после войны 1870 г. Никогда не следует судить об ученом на основании того, что было им написано в период войны. С этим когда-нибудь должны будут считаться именно в Германии. Но когда Фишер находился еще в расцвете лет, он смотрел на эти вещи иначе. В своих «Критических очерках» (изд. 1840 г.) он утверждал, что трата громадных сумм на постоянные армии является величайшим злом; с насмешкой говорил он о патриотических песнях Беккера («Wacht am Rhein») и вообще придерживался мнения, что в XIX столетии «узко германский интерес уступил место всемирно-историческому». Но в 1870 г. он уже отрицал подобный ход развития германского духа и полагал, что идеал последнего — война. Тут, по-видимому, сказалось мощное влияние воинственной эпохи на почтенного старца.

Обратимся теперь к Ницше. Этот подлинный философ войны вовсе не был воинственно настроен. Его мысль не затмили победы 1870 г., и он, быть может, первым понял, какое влияние окажут успехи этой войны на самосознание германского народа. Он пророчески предвидел, что увлечение «героизмом» уступит место увлечению «милитаризмом», и глубоко сожалел об этом еще во время самой войны. Он всегда и везде осуждал войну и в своем «Ессе homo» решительно протестовал против того, что под его выражением «необходимая борьба» подразумевают войну. Да, он проповедует войну, но войну без дыма и пороха, без воинственных поз и без искалеченных тел. Его война та, которую вел Вольтер, война свободной мысли против ложного идеализма, к каковому он причисляет также ходячую «любовь к отечеству», или патриотизм.

В появившемся в 1886 г. сочинении «Der Wanderer und sein Schatten» («Странник и его тень»), в главах «Война как целебное средство» и «Средство для достижения настоящего мира», Ницше высказывает мысль, что война необходима только больным народам, а здоровым она не нужна, и что всеобщее вооружение (следовательно, всеобщая воинская повинность) противоречит идее гуманности и хуже самой войны.

Он надеется, что появится народ, который воскликнет: «Мы сломаем меч!» и уничтожит до основания все свои военные силы, готовый дважды погибнуть, лишь бы не быть предметом ненависти и страха.

Прекрасные мысли его нелишне привести здесь целиком. Ницше говорит: «Ни одно правительство не хочет в настоящее время сознаться, что оно содержит армию для того, чтобы при случае иметь возможность осуществить свои стремления к завоеваниям. Армия должна, говорят, служить целям самозащиты, и тот нравственный принцип, который оправдывает необходимую оборону, постоянно приводится в обоснование ее существования. Но ведь это значит приписывать нравственный принцип только себе, а противнику приписывать безнравственный, ибо если наше государство должно думать о защите, то на стороне другого предполагается намерение напасть; кроме того, этого противника, который, как и мы, отрицает свои завоевательные помыслы и тоже содержит армию в целях обороны, мы ввиду подобной мотивировки объявляем лицемером и хитрым преступником, который собирается врасплох на невинную жертву наброситься.

Так относятся друг к другу все государства: другим они приписывают дурной образ мыслей, а себе благородный. Но подобная точка зрения противоречит понятию гуманности и столь же пагубна и еще пагубнее, чем война. Собственно говоря она заключает в себе даже некоторый вызов и является причиной войны, потому что она, как уже сказано, приписывает соседу безнравственные побуждения и тем самым провоцирует его враждебные чувства и действия. От взгляда на армию как на средство необходимой обороны следует отречься навсегда, равно как и от завоевательных стремлений. И может быть, когда-нибудь настанет великий день, когда народ отличившийся своими войнами и победами, мощным развитием своей военной организации и своей интеллигентностью и привыкший приносить во имя этих целей тягчайшие жертвы, — по своей доброй воле воскликнет: „Мы ломаем меч!“ и уничтожит до основания все свои военные силы.

Обезоружить себя в тот момент, когда ты лучше всех вооружен, сделать это из чувства благородства — вот средство для достижения настоящего мира. Последний должен покоиться на миролюбии. Между тем так называемый вооруженный мир, который распространен теперь во всем мире, свидетельствует о раздоре, об отсутствии доверия и к себе, и к соседу и отчасти из ненависти, отчасти из страха заставляет держать оружие наготове. Но лучше погибнуть, нежели ненавидеть, и лучше дважды погибнуть, нежели служить предметом ненависти и страха.

Это должно когда-нибудь стать высшим принципом каждого государственного объединения! Нашим либеральным народным представителям не остается, как известно, времени для размышления о человеческой природе; иначе они бы поняли, что они напрасно так ратуют за „постепенное уменьшение военных тягот“. Напротив: чем хуже в этом отношении, тем лучше и тем скорее придет на помощь то единственное, что может помочь в этом деле. Древо военных лавров может быть уничтожено только молниеносным ударом; молния же низвергается из тучи, т. е. сверху».

И после этого люди осмеливаются ссылаться на Ницше в оправдание своих кровавых побоищ! Дух лжи стал мощною силою в германском государстве и охватил, по-видимому, всех; в противном случае, подобные факты не были бы возможны.

Война и религия

Пропасть, отделяющая войну как мировой фактор от мира как мировой мечты, становится еще очевиднее, если обратить внимание на то, как относилась религия к войне.

В Ветхом завете категорически сказано: «Не убий!». Эта заповедь старее и священнее остальных девяти, ибо уже после потопа Бог сказал Ною: «Кто прольет кровь человеческую, кровь того будет пролита от руки человека», и это повторяется в книгах Моисея десятки раз. Разве не убедительно, когда Бог говорит: «Если кто-нибудь ударит кого-либо железом, бросит в него камень или побьет его палкой так, что он умрет, тот убийца и должен быть сам убит, ибо он оскверняет страну, в которой живет, и страна не может очиститься иначе, как через кровь того, кто ее пролил»?

Еще во времена Христа существовало старое пророчество: «Взявший меч от меча да погибнет!» Христос выразился еще резче: «Кто возьмется за меч, тот от него и погибнет; кто ненавидит брата своего, тот убийца, кто на него гневается, тот подлежит суду». Уже в силу этого древнего закона, который распространился среди всего человечества, война должна была бы стать невозможной, тем более что новая религия обязывала своих последователей к всеобщей любви. Это учение было провозглашено Иисусом Христом (хотя и не им впервые) в Нагорной проповеди.

Главное, чем христианство вправе гордиться, — это впервые проникшая в сознание широких масс идея всеобщего братства человечества, которая раньше высказывалась только немногими философами. Со времени Нагорной проповеди не должно было бы существовать войны вообще. «Война — насмешка над Новым заветом», — говорит в своем дневнике Фридрих III.

Все это настолько понятно, что всякое лишнее слово по этому поводу может казаться надругательством над истинным духом христианства. Хотя для нас теперь Нагорная проповедь является не единственным источником нравственного закона, но все-таки она была таковым в течение почти двух тысячелетий, и христианство должно ответить за то, как оно распорядилось этим вверенным ему заветом братской любви.

Что первобытное христианство не только в принципе, но и на практике отрицало войну, в этом никто не может сомневаться. Древние христиане относились к своей религии искренно. Мужественно отказывались они от военной службы, и в Риме их за это жестоко преследовали, но безуспешно. Как мирные борцы за идею, они смело вступали на арену, где неистовствовали львы, и безоружные, геройски шли навстречу верной смерти. У христианских писателей мы тоже встречаем ряд «антигосударственных» изречений. Так, например, Тертуллиан называет всякую государственную, а в особенности военную, службу «служением дьяволу», а Ориген говорит, что ни один служитель Бога не должен браться за оружие и что исполнение хотя бы законного смертного приговора непозволительно для христианина.

Но в таком положении дело оставалось недолго; последователи Христа очень скоро перешли в лагерь милитаристов. Даже при жизни своей Учитель не мог отучить своих учеников действовать оружием. По преданию, Петр отрубил воину Малху правое ухо. Между тем Петра христианская церковь избрала своим апостолом и именно престол св. Петра так рьяно обратил родившееся под знаком «мира на Земле» христианство в ecclesia militans (воинствующую церковь), так что в конце концов папа Юлий II открыто сменил рясу на кольчугу. Тогда же христианство было «втиснуто» в рамки государства и, по выражению Германа Ховэна, Иисус Христос стал государственным узником Последствия этого не замедлили обнаружиться: всем известно и не требует доказательств, что (если не считать зверств Чингисхана) никогда еще не наблюдалось такого злоупотребления ядом, мечом и огнем, как в христианскую эру; отчасти это исходило от самой церкви (инквизиция и суды над еретиками), отчасти делалось от ее имени (крестовые походы против турок, альбигойцев и гуситов и международные религиозные войны XVI и XVII столетий).

Но, не говоря уже об этом прямом вмешательстве церкви в светские дела, гордые носители духовной культуры более всех других поощряли войну. Это происходило главным образом оттого, что в те времена, когда народу еще нужна была религия, европейская церковь, т. е. христианство, не оказывала достаточного сопротивления отнюдь не христианским стремлениям к убийствам со стороны сильных мира сего. Христианству никогда не удастся освободиться от этого упрека «Tua culpa, tua maxima culpa!» («Твоя вина, твоя тягчайшая вина!»)

Оправдать этот трусливый компромисс нельзя, но его можно понять. Почти всегда покоящаяся на пафосе новой идеи энергия умирает вместе с теми, кто вдохновился ею в час ее рождения. Все последующие поколения в лучшем случае сентиментальничают, и подобное сентиментальничание никому еще не мешало быть в жизни практичным Точно так же и христиане, утомленные постоянными преследованиями, сделались трусливыми и перестали противиться приказу убивать во имя государства. Римские легионы явились главным рассадником нового вероучения Правда, вначале в свое оправдание они ссылались на слова Христа «воздайте кесарю кесарево, а Божье Богу» и думали найти в этом выход из коллизии своих нравственных обязанностей. Но тут уже все покатилось по наклонной плоскости: Константин первым начал молить Бога о даровании победы его оружию, а когда при Сильвестре христианская церковь стала государственной (в 324 г.), миролюбию христианства пришел конец. Старый бог войны Марс под именем Мартина был причислен к лику святых, и мирная деятельность миссионеров первых веков христианства сменилась обращением в новую веру при помощи меча.

Это началось со времени войн Карла Великого с саксами. Среди последних он, по выражению одного из его современников, «проповедовал христианство железным языком». Под влиянием воинственного ислама и массового психоза, этот метод во время крестовых походов и инквизиции достиг своего апогея; затем постепенно он вылился в форму насильственной пропаганды среди язычников в колониях; пройдя через костры и драгонады, эта пропаганда додумалась в настоящее время до такого тонкого приема, как экономический гнет. Не говоря уже о дореволюционной России и Германии, даже в Англии акты, устранявшие иноверцев от участия в государственной жизни, были отменены лишь в 1829 г. Тот, кто сравнит принципы нового учения с практическим осуществлением их церковью, не удивится тому факту, что соборы запрещали чтение даже Библии.

Среди еретиков еще соблюдались некоторое время первоначальные заветы христианства: неоманихеи, альбигойцы, моравские братья и квакеры отказывались от несения военной службы. Но Петр победил в конце концов Христа, и менониты в Германии, духоборы в России и другие сектанты, вместе с социалистическими вольнодумцами, сидят ныне в окопах и стреляют друг в друга. Таким образом, религия любви на деле угасла, и если прежде при этом некоторых мучила совесть или они вынуждены были подчиняться силе, то в настоящее время об этом не может быть речи; признаком отсутствия всякого влияния христианства на массы может служит факт, что никто уже не интересуется тем, было ли христианство гуманно и миролюбиво или нет. Какое нам дело — говорят — до христианской любви? Мы за войну и за национальность! — Столь безразличное отношение к принципам нравственности хуже былых религиозных войн.

Христианская философия первоначально, по крайней мере в принципе, была миролюбива. Схоластик Альберик Генилис указывал, что в природе войн не существует; войны, которые тогда велись, он считал происками дьявола и «бичом Господним», и его точку зрения разделяли в то время почти все. Но войны продолжались, и по отношению к ним стал проявляться какой-то эклектизм; на них начали смотреть как на нечто такое, над чем не следует особенно задумываться. Только в эпоху Реформации возобновились, отчасти под влиянием Лютера, попытки оправдать войну с теоретическо-христианской точки зрения. Но, хотя с тех пор войну систематически прикрывали христианскими символами, посылая на фронт полевых священников, освещая знамена и пушки и производя обряд крещения над военными судами, все-таки и тогда большинству война вовсе не казалась христианским установлением.

Еще в эпоху Крымской кампании попытка основателя христианского социализма в Англии Чарльза Кингслея оправдать эту войну как предпринятую против тиранов и самодержцев, — причем он писал, что «Иисус Христос — властитель не только мира, но и войны», — хотя и нашла сочувствие среди политических друзей самого Кингслея, но, с другой стороны, встретила в обществе резкий протест. Тем не менее колесо истории катилось дальше, и уже полвека спустя основная идея христианства, которая в течение 2000 лет тщетно старалась овладеть миром, настолько была забыта и абсурдное понятие «христианской войны» настолько вошло в плоть и кровь народов, что ныне уже ничему не приходится удивляться.

Когда после войн 1861–1871 гг. Константин Франц противопоставил прусско-милитаристической идее государства идею христианства и полагал при этом, что безнравственным велениям государства не следует подчиняться, его взгляд вызвал только улыбку. И в настоящее время некоторые христианские богословы пытаются бороться с «военной религией», например, марбургский профессор Раде, протестовавший против вторжения в Бельгию. Но иначе рассуждают другие пасторы и богословы. Так, например, профессор Баумгартен, признавая несоответствие национальной этики Нагорной проповеди, рекомендовал «придерживаться текста Ветхого завета», любекский пастор Леман советовал «на некоторое время проститься с Христом», а теолог Браузевейер писал: «Только 1914 г. показал нам, что такое святой дух».

В таком же роде высказываются и другие интеллигенты, отличающиеся наклонностью к религиозным размышлениям. Но, видимо, так именно и должны мыслить в Пруссии, где председатель Палаты депутатов призвал в 1912 г. к порядку оратора, заявившего, что война есть издевательство над христианством. Незадолго до этого некто из власть имущих провозгласил, что только истый христианин может быть хорошим солдатом, а известный германский философ Коген доказывал на одной из своих лекций о войне, что лишь истый кантианец может быть хорошим солдатом.

Между тем при рождении Христа, как повествует легенда, хор ангелов пел «Мир да будет на Земле», а Кант сочинил прекрасный «Манифест о вечном мире».

Компромисс философии

Злоупотребление именем Канта, пожалуй, еще более симптоматично, чем злоупотребление религией. Так как оно типично для жалкого компромисса философии, то отметим его характерные черты. Философия в этом отношении идет по стопам религии. Кровожадные ученики Канта отрекаются от вытекающей из философии их наставника веры в достоинство и свободу человечества, игнорируя совершенно определенные указания своего учителя.

Как известно, говоря о «вечном мире», Кант отвергает:

1) заключение половинчатых мирных договоров, являющихся зародышами будущих войн;

2) аннексии (даже в виде добровольных уступок);

3) постоянные армии;

4) займы с целью вооружения;

5) интервенции (вмешательство во внутренние дела других государств).

Он предлагает затем:

6) введение республиканского строя во всех странах;

7) образование федерации свободных государств;

8) учреждение всемирного гражданства.

Между тем современные кантианцы при первом же грохоте пушек склоняются в сторону новой ориентации, по-видимому считая это явлением вполне нормальным. Однако может ли подготовка людей для войны считаться желательной и соответствующей духу Канта? Отрицательный ответ на этот вопрос дают все творения долгой жизни Канта, а не только его «Манифест о вечном мире», который, впрочем, является не случайной декларацией, а последовательным выводом из всего учения Канта о нравственности.

Указывают на то, что в одном из своих сочинений («Kritik der Urteilskraft», § 28) сам Кант называет войну «чем-то величественным» («Selbst der Krieg ist etwas erhabenes»), но дело в том, что это выражение он употребляет в связи с рассуждением о величии природы и что величественным, т. е. возвышающим душу, он считает то. что вызывает в человеке возвышенные мысли; природа же, по его мнению, никогда не бывает сама по себе величественной: мы только называем ее таковой, потому что она наводит нас на возвышенные мысли (это он формулирует как «отрицательный восторг»). Бесформенное и бесцельное явление, — говорит он, — которое действует на грубого человека устрашающим образом, мыслящему человеку кажется возвышенным и величественным, если (что Кант особенно подчеркивает) он сам находится в безопасности и не считает это явление «такой силой, перед которой следует преклоняться».

Теперь понятно, в каком смысле Кант называет войну величественной: он считает ее бесцельным явлением, которое мыслящий человек фактически не может устранить, но перед которым он в душе своей не преклоняется. Когда Кант писал это (в 1790 г.), он не постиг еще смысла Французской революции, показавшей, что народы свободны в своих поступках и отвечают за таковые; поэтому столь бессмысленное явление, как война, казалось ему непредотвратимым, но уже в то время он понимал, что оно не властвует над человеком. Здесь Кант вовсе не расходится со своей идеей вечного мира, а, напротив, ощупью приближается к ней. В приведенных мыслях чувствуется, что великий философ уже отказался от старого взгляда на войну, но еще не превозмог идеи войны как таковой.

Основные положения буддизма о всеобщем братстве сильно сближают его с христианством, хотя надо сознаться что миролюбие и терпимость буддизма несколько преувеличивались. Когда Япония вела войну с Россией, один из буддийских первосвященников, Соэн-Шаку, написал апологию этой войны, где доказывал, ссылаясь на изречения Будды, что учение последнего должно утвердиться повсюду, причем он находил возможным распространять это учение не только путем пропаганды, но и при помощи меча.

Что люди вроде Соэн-Шаку извращают слова Христа, Будды или Канта, в этом нет еще такой беды, как в том факте, что никто этим не возмущается и за них не краснеет. По-видимому, человечество свыклось с убеждением, что нельзя согласовать теорию с практикой. Хороша ли война или дурна, с ней считаются как с непреложным фактом, о котором можно судить так или иначе, но устранить который люди чувствуют себя не в силах. Как будто война не дело человеческих рук, а непреодолимое явление природы! Есть люди, которые сознают всю несуразность своего образа мыслей; но они уже не ждут Александра Великого, который рассек бы Гордиев узел этих противоречий, а заставляют свой разум склоняться перед реальной традицией.

Право на индивидуальность

Никогда еще враги войны между братскими народами не чувствовали себя столь одинокими, как именно теперь. Это напоминает эпоху крестовых походов, когда Петр Амьенский своим «deus hoc vult» («Бог этого желает») сводил с ума весь мир в течение двух столетий до такой степени, что в конце концов даже дети собрались в поход. Опять послышались звуки свистульки гамельнского крысолова, и если теперь уже не идут сражаться «pro Deo» («за Бога»), то новый лозунг «pro patria» («за отечество») действует на человечество не слабее прежнего.

Понятно, что в такое время наше понятие о праве и чести высмеивается, нашу иначе понимаемую любовь к отечеству называют изменой, нашу веру в человечество считают идиотизмом. Мы же испытываем удручающее чувство одиночества, как своего рода стадное чувство наизнанку. Уже по одному этому наша точка зрения дискредитирована. Мало пользы от того, что мы с гордостью утешаем себя мыслью, что мы правы и что будущее докажет это; пока мы одиноки, всеми покинуты и, не находя сочувствия среди современников, едва дерзаем отстаивать свои взгляды.

В минуты сомнений, которые могут возникнуть у каждого из нас, мы спрашиваем себя: вправе ли мы, одинокие, идти против целого народа, не играет ли тут известную роль количественное соотношение и не будет ли то чувство, которым охвачены сорок миллионов, иметь большее значение, чем то, которое разум подсказывает немногим? Может быть, народу в целом позволительно творить нелепости? Может быть, его законное право — руководствоваться чувством там, где в сущности должен решать рассудок? К чему же тогда эта безнадежная борьба?

И все-таки встречаются люди, имеющие гражданское мужество говорить и поступать так, как им подсказывает совесть, не считаясь ни с теми последствиями, которые это может повлечь за собой для них, ни с тем, получится ли от этого какая-либо практическая польза. Они признают за собой не только право, но и обязанность высказаться и отстаивать свое особое мнение.

Но если на это имеет право каждая отдельная личность, то не существует ли на стороне всего народа такого права и даже обязанности отстаивать особенности своего духа против каких бы то ни было посягательств? Бесспорно, это так, и вопрос может заключаться только в том, имеют ли эти особенности — у отдельного лица или у целого народа — какое-либо законное основание. Казалось бы, что самое понятие «особенность» указывает на то, что за каждым человеком признается право проявлять ее так, как ему это нравится, и это было бы вполне справедливо, если бы в этом отношении ни над личностью, ни над народом не господствовало никакое верховное начало. Но принято думать, что такую роль играет рассудок; иначе на всякое отступление от общей нормы смотрели бы не как на особенность, а как на безрассудство.

Существует массовое безрассудство или массовый психоз; это мы знаем из прошлого и настоящего. Наука ссылается при этом на крестовые походы детей, на эпидемии самоубийств, сжигание ведьм в Средние века, садистские оргии в римских цирках и самобичевания в средневековых монастырях Люди всегда склонны усматривать в распространении неугодных им мнений и взглядов проявление психоза, не только в переносном, но и в прямом смысле этого слова. Язычество считало христианство безумием, а последнее, достигнув власти, приписывало безумие еретикам. Еще в XIX столетии (правда, в дни сильнейшей реакции) какому-то кандидату медицинских наук захотелось представить диссертацию на тему «De morbo democratico, nova forma insaniae» («О демократической болезни, новой форме безумия»), и только благодаря вмешательству Рудольфа Вирхова удалось избавить германский университет от рассмотрения подобной работы.

Ныне очень многие также готовы были считать безумием воинственный пыл — однако лишь в отношении врагов. Но страх перед шпионажем, преследование иностранцев, строгости цензуры, поэтические излияния по поводу войны, крикливый национализм — словом, все внешние проявления нашего воинственного духа также напоминают собой дом умалишенных.

В Германии, как известно, принято делать различие между чистым разумом и практическим разумом, — обсудим эту двойственную форму разума, для того чтобы выяснить, какие, собственно говоря, особенности следует считать естественными и законными и какие нет. Все затруднение в этом вопросе возникает оттого, что проявление известной особенности один из этих разумов находит недопустимым, а другой, напротив, допустимым, и несчастный человек с двумя разумами не знает, которому из них следует подчиниться.

Это затруднение не выдумано Кантом, а только иначе, по-новому, им сформулировано. Во все времена полагали, что существует двоякая возможность миропонимания, но только не через двоякого рода «разум»: можно было постичь мир разумом или объять его любовью. Логической стороной этой проблемы занялась наука, а чувственной — религия причем каждая из них пыталась при помощи внутреннего созерцания установить свое особое мировоззрение.

Кант доказал, что примирить эти два мировоззрения невозможно, и изложил эту точку зрения в своей великолепной системе антиномистической философии. Так как оба разума друг другу противоположны, то ему пришлось прибегнуть к некоторой метафизике и создать мистическое понятие личности, в которой и происходит этот непостижимый синтез. Это объяснение ныне почти всеми признано неудачным. Если даже допустить, что понятия свободы, божества и бессмертия вытекают из примата практического разума, а математические понятия из примата чистого разума, то между ними, например между божеством и Пифагором, лежит весь видимый мир. Куда же девать его? Этот вопрос приходится разрешать в каждом случае отдельно.

Такой неудовлетворительный результат можно было предвидеть заранее, если считать доказанным существование двух самостоятельных видов разума. В этом случае не может быть речи о примате какого-либо из них. Решение вопроса о том, какому разуму принадлежит преимущество, было бы возможно только тогда, если бы судьей в этом деле явился принцип, стоящий выше обоих указанных начал Кант не знал такого судьи и не мог его знать, так как по его теории человеческий дух есть нечто недосягаемое и непостижимое. В нем он обнаружил эти два несоединимых начала, которые он по необходимости должен был причислить к прирожденным идеям человека, не поддающимся объяснению.

Между тем для нас в этом смысле необъяснимых вещей не существует, так как мы не признаем ничего прирожденного. Все же прирожденные идеи, которые выдвигала старая наука, в настоящее время подвергнуты анализу с точки зрения их эволюционного развития. Мы знаем, что два существа, как бы различны они ни были, всегда могут быть сведены к одному — стоит только достаточно углубиться в их эволюционное прошлое; всегда в этом случае найдется точка, где они сходятся и начинают расходиться. Это применимо как в отношении организмов и органических образований, так и в отношении их жизненных функций.

Наша психика тоже не появилась на свет внезапно, как Афина из головы Зевса, а развивалась медленно и постепенно на почве тех сил и законов, взаимодействию которых она вообще обязана своим возникновением. Эти законы и силы существовали раньше человеческого разума и потому стоят выше его. Во всяком случае, к ним надо обратиться за разрешением вопроса — какому из двух разумов, чистому или практическому, следует в данном случае отдать предпочтение.

Канту эволюционная идея еще не была известна, хотя смутно он ее уже сознавал. Поэтому для него многие явления были непонятны. Подобно тому, как иногда стоишь в недоумении перед созревшим плодом, не зная некоторых свойств его цветка, так и некоторые свойства человеческого духа представляются нам неясными и загадочными. Во времена Канта знали только один созревший плод — законченного человека вместе с законченной душой его. Ныне же установлены общие черты его развития на протяжении ряда тысячелетий и имеется полная возможность объяснить высшие идеи человечества доступным нашему разуму образом.

Этим же разрешается и вышеуказанный нами вопрос. В принципе существует только один способ познания, один вид разума. Если нам иногда кажется, что дело обстоит иначе, то это объясняется тем, что некоторые области нами еще недостаточно исследованы, а потому, разбираясь в них, мы вынуждены руководствоваться инстинктами. Но это только временное затруднение, которое рано или поздно будет устранено.

Издревле люди опирались на примат разума. Еще первобытный человек напрягал свои мыслительные способности, насколько это было в его силах, выдумывая демонов и дриад чтобы как-нибудь объяснить причинную связь между явлениями природы. В прекрасной Элладе вера в этот примат разума обнаруживалась во всем, и лучший выразитель эллинской души Сократ провозгласил его раньше, чем возник сам термин; ставя разум выше всякой метафизики и в особенности метафизической этики, он утверждал, что добродетели можно научиться. При этом он указал и путь, по которому мы можем дойти до понимания ее, ссылаясь на старинное дельфийское изречение «Познай самого себя!».

Таким образом, добродетель постигается через самопознание. Этим подчеркивается субъективный момент, ибо нет добродетели, которая была бы одинакова для всех; она, как и все вообще, заложена в индивидуальности каждого отдельного человека. Но этот субъективизм имеет свои границы, так как в отношении добродетели действует общий объективный принцип, в силу которого добродетель (как и всякое другое качество) недоступна тому, кто не обладает необходимой для этого способностью.

Отсюда следует, что человек должен учесть свои силы и способности и развить их до возможного совершенства. Это относится не только к практической деятельности человека, но и к духовной стороне его личности; последняя также подвержена законам эволюции, причем это касается как отдельной личности, так и целого народа и всего человечества.

Но усовершенствование возможно в одном только определенном направлении. В главе о естественном подборе нами было указано, что во всем происходящем в этом мире можно усмотреть известное непреложное направление, которое и является единственным объективным масштабом при оценке всех событий и стремлений. По отношению ко всему прочему миру — одушевленному и неодушевленному — зависимость от природы охотно признается всеми, по отношению же к человеку ее отрицают.

Действительно, человек имеет возможность преодолеть такую зависимость от природы, поскольку он в состоянии использовать свои силы в любом направлении; создавать же новые силы он не может. Каждый имеет возможность путем напряжения воли развивать свои природные способности до наивысшего достижимого для него предела, но только в одном каком-нибудь направлении: математик не может сделаться вдруг поэтом и, наоборот, самый талантливый поэт не может внезапно стать выдающимся математиком.

Мысль Гете, что только односторонность создает гения, теперь уже ходячая истина. Это самоограничение человеческой деятельности и разделение труда среди людей неизбежно создает своего рода спайку между субъективным и объективным началом; допуская неограниченное развитие индивидуальности, эта спайка приведет к полезнейшему виду социализма.

Народный дух

Общность отечества и одинаковый уровень культуры вырабатывают в людях, принадлежащих к одной и той же нации, известное однообразие характеров и способностей, в чем и выражается индивидуальность того или другого народа. Самоограничение деятельности, о котором речь была выше, имеет для человеческого коллектива, для нации, для народа еще большее значение, чем для отдельного человека.

Подобно тому, как было бы крайне безрассудно, если бы человек, обладающий талантом к определенному ремеслу, стал заниматься недоступной его умственному развитию наукой, столь же неразумно было бы, если бы народ выказывающий особые способности в известной области, стал бы домогаться развития в совершенно ином направлении. Это свидетельствовало бы об отсутствии у него сократовой «добродетели».

Так как народ вообще консервативнее, чем отдельная личность, то его труднее направить на новый путь: для этого потребовалось бы вполне тождественное изменение во взглядах и наклонностях большинства его представителей, а это случается очень редко. Поэтому, какими бы разносторонними способностями ни отличался данный народ что-либо полезное он в состоянии создать только в одном ему свойственном направлении; народ же, который хочет все испробовать, проявляет не добродетель, а дилетантизм.

Если говорят о гармоническом развитии народов, то подразумевают, что каждый народ дает от себя человечеству все то лучшее, чем он располагает. Есть масса вещей, которые несвойственны тому или другому народу и которые он осилить не может, но почти у каждого народа имеется дар, которым он может осчастливить все другие народы Многосторонность никогда еще не достигала совершенства ни в каком отношении.

Из сказанного ясно, в чем дело. Если какой-либо народ довольствуется тем, что он занимает скромное место среди других народов, ничем особенным от них не отличаясь, то он может позволить себе раз в столетие испытать свои силы на чем-либо новом. Подобные попытки послужат наукой для потомств. Если же он пожелает сказать миру свое собственное слово, то ему необходимо заранее выяснить, откуда проистекает его сила и в чем коренится его особенность; этой последней он и должен придерживаться.

Если об единичном человеке можно сказать, что вследствие своих природных способностей, своей судьбы и условий воспитания он всегда в состоянии создать что-либо такое, чего не может другой, то к народам это относится в еще большей степени. Среди миллионов людей, составляющих народ разница в способностях отдельных лиц не столь значительна и резка, чтобы для осуществления общественных целей нельзя было одного человека заменить другим. Но иное наблюдаем мы в отношении отдельных культурных народов, которых существует не более десятка: среди них нет ни одного, без которого можно было бы обойтись. Нет такого народа, который решительно во всем — в искусстве, науке, политике, технике, торговле — словом, во всех областях проявления человеческого духа занимал бы первое место и превосходил бы все остальные народы, вместе взятые. Поэтому в интересах каждого народа заимствовать у другого то лучшее, что он может ему дать.

В своей «Истории цивилизации Франции» Гизо говорит, что основные черты развития цивилизации в различных странах Европы почти одинаковы, но формы ее проявления бесконечно разнообразны и ни в одной стране не достигли совершенства; поэтому элементы цивилизации приходится искать то во Франции, то в Германии, то в Испании. Это разнообразие бросается теперь еще больше в глаза, чем во времена Гизо. Поэтому на вопросе, желательна ли, да и возможна ли вообще совершенно замкнутая жизнь отдельного народа, останавливаться не приходится.

Каждый народ имеет свои преимущества и свои недостатки, и часто первые обусловлены вторыми, и наоборот. Противоречило бы всеобщему в природе принципу экономии сил, если бы все преимущества были только на стороне одного народа, и хотя каждому из нас свойственно стремление к тому, чтобы сделаться «венцом творения», но одного нашего желания для этого недостаточно. Тот, кто познал эту невозможность, не станет приписывать своему народу все преимущества и не будет хулить другой народ за какие-либо его недостатки.

В сущности Достоевский ошибался, полагая, что какой-либо народ может или даже обязан дать миру новую идею (он надеялся, что это будут русские): мир ныне слишком велик и разнообразен для этого, и если какой-либо народ желает сделать что-либо существенное для будущего, он должен помочь человечеству разобраться в этом многообразии и использовать его наилучшим образом.

Преодоление милитаризма

Термин милитаризм происходит от латинского «miles» (солдат), а последнее от «mille» (тысяча). В слове «miles» нет той презрительной нотки, которая слышится в слове «Soldat» (солдат — наемный воин, получающий плату — solidum); оно указывает просто на человека, одного из тысячи других, из массы, из народа. Так это слово понимали в Древнем Риме, и тот же смысл оно сохранило в слове «милиция», под которой подразумевают народное войско. Ныне же милитаризмом называют то ненормальное явление, когда вооруженный человек властвует над невооруженным. При этом имеют в виду прерогативы офицерства, воинскую повинность, субординацию, мундиры и пр. Одновременно воображению рисуется огромная организация, безукоризненно функционирующая, удивительным образом объединяющая силы целого народа, рисуется военная слава, пренебрежение жизнью. Таким образом, этот термин имеет и хороший и дурной смысл.

Для нас значение этого слова вытекает из его первоначальной тенденции: служить выражением веры в то, будто при помощи множества таких тысяч, т. е. физической силы, можно чего-либо достичь на этом свете. Это — миросозерцание, провозглашающее, что животная борьба зубами или снарядами действительнее борьбы словами и убеждением. Большинство современных немцев понимает милитаризм именно в таком смысле; этот факт представляется тем более странным, что он противоречит культурным стремлениям Германии, которые она так часто проявляла на деле, и что все великие люди ее прошлого верили в победу разума и осуждали войну. Подобное противоречие отчасти объясняется вышеуказанным умиранием немецкой приспособляемости. Но отказ от наших лучших традиций не мог бы последовать столь быстро и единогласно, если бы он не был обусловлен чем-то коренящимся в характере народа. Вероятно, в душе нашего народа таились задатки, благоприятные как для гуманизма, так и для милитаризма.

Приходится только сожалеть о том, что наиболее сильное и надежное оружие немецкого духа — его общечеловечность — могло до такой степени притупиться, что выраженную в нем идею стали распространять при помощи силы, а не пропаганды. Правда, немаловажную роль играют здесь погоня за успехом и стремление к власти, о чем, в частности, и свидетельствует прусский милитаризм. Но суть дела все-таки в этой всеобъемлющей идее человечества, в этом гуманизме, избравшем, к сожалению, ложный путь воздействия на других — не разумом, а силой. Однако в настоящее время твердо установлено, что только свободная и высококультурная нация становится непобедимой, и Германия восторжествует, если она будет действовать, прибегая к этому привычному ей испокон веков оружию.

Преодоление пессимизма

Никто не станет отрицать, что между людьми существуют естественная связь и реальные отношения; весь вопрос только в том, что больше соответствует этим отношениям — взаимная ли борьба или взаимная поддержка, и должны ли господствовать в мире любовь или ненависть, альтруизм или эгоизм, право или сила.

Нет человека, который был бы настолько лишен всякого человеческого чувства, чтобы он, хотя бы только в дни великих торжеств, не считал возможным верить в такие вещи, как право, альтруизм, любовь, солидарность; но, к сожалению, впоследствии он все-таки поступает по-будничному! И все это происходит оттого, что он верит в эти вещи не как в нечто реальное, а как в нечто самим им созданное, «идеальное», которое можно отбросить, если оно почему-либо не отвечает реальной политике.

Между тем нет ничего более гнусного, чем так называемая реальная политика, когда она становится противоположностью идеализма Особенно затруднительно в этом отношении положение Германии: она витает в мире нравственных понятий и ссылается на идеализм такого человека, как Кант, в то время как фактически она опирается на действительность и проводит реальную политику по рецепту Бисмарка. Разделяющую этих людей пропасть можно было бы еще заполнить. Но Кант выродился в Когена, а Бисмарк — в Бернгарди, и с тех пор исчезла всякая связь между этими двумя мирами; именно потому, что немец вознес нравственность в теории на небывалую высоту, он мог или, быть может, должен был на практике стать совершенно иным. Кто стремится найти квадратуру круга, тот легко может забыть даже тройное правило.

Несмотря на это, столь бесплодные попытки почти никогда не проходят бесследно: из невозможности найти для числа рационапьное выражение возникла новая наука об иррациональных числах Точно так же идеализм не остался без последствий: из невозможности осуществить требования морали на идеалистической основе возникла необходимость отыскать для этого другую основу. Ибо если кантовская Германия, не отрицая самое себя, без остатка растворилась в реальной политике, то это доказывает только, что мы не должны ограничиться формулировкой добрых пожеланий, что самый величественный воздушный замок не в силах устоять против натиска земных вожделений и что идеалистическая основа морали вовсе не представляет собой солидного фундамента.

Найти последний должно нас заставить то крушение идеализма, которое имело место в 1914 г. Оно показало яснее, чем когда-либо, что обычная идеалистическая мораль, будь она кантовская или христианская сравнима ли она, как это утверждает Кант, только со звездным небом или же, как учит церковь, пребывает в мире надзвездном, совершенно непригодна, так как никого из своих последователей она не побудила действовать морально. Из числа всех народов ни один не имеет более веских оснований искать этот новый фундамент морали, чем немцы, философия которых выдвинула столь высоконравственные проблемы. Может быть, прежде чем возвыситься, необходимо было опуститься может быть, необходима была Иена для того, чтобы дойти до Лейпцига, и, может быть, точно так же необходимо было объявить право клочком бумаги, чтобы побудить человечество отыскать более прочные гарантии, чем бумажные. Если бы это действительно случилось и если бы новое не-идеалистическое, но зато выросшее на реальной почве учение о добродетели улучшило бы людей, то и эта последняя война была бы таким явлением, о котором будущие поколения могли бы вспоминать с радостью как о родившейся в муках новой общности сознания, которая, в свою очередь, будет способствовать общности деятельности человечества.

Ни одна страна, быть может, не имеет столь благоприятные для этого возможности, как именно Германия. Две противоположные стороны своего существа она развивала по преимуществу, эти два течения, связанные с именами двух исполинов, суть: идеализм Канта и реальная политика Бисмарка. То и другое были настоящей войной уничтожены, потому что они не были связаны друг с другом. Надо думать, что ближайшая задача Германии будет состоять в том, чтобы эти, кажущиеся противоречивыми, стороны ее существа воссоединить по возможности в новом синтезе, высвободив почти раздавленную гармонию народного характера из тисков навязанных и чуждых ей вожделений. Полная возможность и осуществимость такого «реального» идеализма будет доказана в дальнейшем. И когда будет создана эта естественная мораль, Германия выполнит свою миссию, которая заключается не в том, чтобы продавать коленкор в Багдаде, а в том, чтобы обеспечить народам мир. Я знаю, что для этого ей нужно пройти суровую школу, без чего недостижимо познание своего собственного «я». Но случится же когда-нибудь, что немец снова станет немцем, и пятьдесят лет спустя возродится самодовлеющая Германия, гордая своим духом, а не своим оружием.

Какой-то высшей справедливостью веет от всего этого убийственного кошмара. Надо только ее осознать, и современное человечество сможет взирать на это столь же оптимистически, как воспетый две тысячи лет тому назад Эсхилом Прометей, который говорит:

От моей матери Фемиды, богини вечной правды,

Когда-то слышал я такое изреченье,

Что силе предстоит крушенье, мудрости — победа.

Но пока еще Прометей прикован к скале и «противится всякому примирению». Для нас может служить утешением, по крайней мере, то, что уже древнейший трагик отличался таким оптимизмом и был проникнут подобной верой в будущее. Тайна Прометея, которую старался выпытать у него Зевс, обещая освободить его от оков, на что тот не соглашался, будучи уверен, что он и без того освободится, — эта тайна представляла собой не какую-либо кабалистическую формулу, как это думали схоластики, а заключалась в том, что Прометей был осведомлен о предстоящем крушении созданного волей Зевса царства богов, олицетворявшего собой воинственно-эгоистическую эпоху, в которую жил Эсхил.

Прометей, подаривший человечеству в виде огня основы науки, искусства, цивилизации и техники, знал, что все эти культурные силы низвергнут царство эгоистической воли и что при их содействии восторжествует идея общечеловеческой солидарности. Как бы символом этой победы любви над эгоизмом представляется пророчество Эсхила, предсказывающего освобождение Прометея, если кто-либо другой из любви к человеку спустится в ад вместо Прометея и пожертвует собой ради него, т. е. ради всего человечества.

В то время не было еще Христа, который исполнил бы это пророчество: тогда еще царила война, но люди уже мечтали о мире.

Вот в чем заключалась тайна Прометея. Самое удивительное в этой воспетой Эсхилом легенде — инстинктивная вера в эволюцию человечества. Эта вера и является источником провидящего оптимизма.

Часть 7. Война и право

Право и всемирное гражданство

Пессимизм усматривает в истории одно лишь бесцельное шатание из стороны в сторону. Она представляется ему, как это предполагает Шопенгауэр, чем-то преходящим, как бы смутным сном человечества, сном, лишенным цели или плана Я думаю, что Шопенгауэр ошибался: существует целесообразное развитие. Но хотя подтверждающие это положение факты добыты лишь естествознанием новейшего времени, все-таки во все времена существовало немало оптимистов и, следовательно, бессознательных приверженцев эволюционной теории; за исключением Шопенгауэра и древних софистов, все серьезные мыслители надеялись, что им удастся проследить «красную нить» всемирной истории и направление ее развития. Они верили в существование закона, приближающего нас к идеалу, и, как бы разнообразны ни были их взгляды, все они искали этот идеал в праве, все они шли по стопам древнего мудреца Гераклита, который провозгласил борьбу за право задачей жизни всех народов.

К сожалению, эта борьба велась неодинаково даже теми, кто в сущности домогался одного и того же. Одна группа — идеалисты в обыденном смысле этого слова — пыталась привить идею права душе человека (совершенно метафизически) и улучшить таким образом человеческие отношения; материалистическое же мировоззрение стремилось, наоборот, прежде всего к внешней социальной эволюции и надеялось добиться этим путем усовершенствования души человека. Вместо того чтобы содействовать друг другу, оба течения боролись между собой.

Невзирая на все затруднения, человечество с тех пор, как Гераклит благословил его на борьбу, а Эсхил предсказал ему победу, значительно продвинулось вперед. Во взаимоотношениях между отдельными личностями одержала верх Фемида, так как, по крайней мере в принципе, «право сильнейшего» тут не действует, но как говорит Дёйссен, «принцип права сильнейшего, вытесненный из области внутренних отношений государства, продолжает господствовать в сфере международных отношений».

Этих внутригосударственных начал и следует твердо придерживаться, чтобы не прийти в отчаяние. Ведь тот, кто изучает историю, может думать, что искать правду на Земле вообще утопично. Всюду слышен возглас «vae victis!» («горе побежденным!»), всегда какой-нибудь Бренн бросает свой меч на весы справедливости, и все еще властвует ветхозаветный закон: «сила выше права».

Откуда же берется, невзирая ни на что, эта вера человечества, что существуют вечное право, любовь к ближнему, альтруизм, человеческое достоинство и тому подобные способы обозначения того принципа, что каждый человек должен уважать в другом самого себя?

Об этом спорили с тех пор, как существует мир, но всегда при этом ставили вопрос, вложен ли этот правовой принцип в нашу душу самой природой или он возник искусственно, в результате ряда компромиссов нашей умственной деятельности. Психическую природу альтруизма считали, таким образом, чем-то самодовлеющим, и вовсе не допускали мысли о том, что «общение между людьми» может быть функцией их организма и тем самым реально осязаемым явлением. Если бы это было так, то уже нельзя было бы утверждать, что право сотворено людьми.

Таким образом, вечный вопрос о происхождении нравственности разрешался в том смысле, что она вложена в душу человека самой природой (или божеством) или, выражаясь по-современному, что она составляет природное, имманентное свойство человека, причем первое, более метафизическое выражение соответствует инстинктивному чувству, что веления права не зависят от нашей личной воли и стоят выше человеческого разума.

Так рассуждали все в силу здравого и бессознательно правильного инстинкта; за исключением того краткого периода времени, когда софисты учили, что право не дано от природы, а установлено людьми, всегда признавалось божественное (или естественное) право, т. е. такое право, которое существует вне воли человека, как нечто безлично реальное. Ибо, как говорил Сократ, если нет абсолютного права, то права вообще не существует. При ближайшем рассмотрении это положение становится настолько очевидным, что оно почти никем не оспаривалось.

В одном только отношении ученики Сократа расходились со своим учителем, к своей невыгоде. Игнорируя то обстоятельство, что «физика» к тому времени сменилась метафизикой, они усматривали основу абсолютного уже не в естественной реальности, как Сократ, а в метафизическом (сверхъестественном) происхождении абсолютного, как полагал Аристотель. Таким образом, то, что стали называть «естественным правом», было вовсе не естественным, а скорее правом метафизическим и притом человеческим.

Когда выяснилось это недоразумение, само собой возник вопрос, не исчезнет ли противоречие между взглядами Сократа и его противников, если удастся обосновать абсолютное право на абсолютных естественных законах. Я думаю, что это возможно, так как существует абсолютное право, которое зиждется на натуралистически доказанном понимании человечества как организма. Такая абсолютность должна нас удовлетворить, потому что выше своего собственного «я» и его естественных условий никто подняться не может. Но как только человечество постигнет это абсолютное для него право, оно узнает тайну Прометея, пессимизм будет изжит и осуществится мечта первых христиан. Тогда и все попытки метафизического обоснования права станут излишними. Но двухтысячелетние усилия в этом направлении не прошли бесследно, так как для развития идеи права важнее всего было доказать безусловность права, а в те времена, когда еще не существовало настоящего естествознания, это не было возможно без метафизики.

Знаменательно и то, что все великие представители метафизической этики древности были космополитами. Очень часто забывали, что это вполне естественно, так как абсолютное право должно быть обязательно для всего человечества. Иисус был не первым космополитом: еще Сократ проповедовал всеобщее братство народов, за что афиняне поднесли ему чашу с ядом, подобно тому как ныне те, кто не мыслит в духе национализма, подвергаются оскорблениям со стороны невежественной массы.

Но так как смерть Сократа произвела сильное впечатление на его учеников, от которых мы только и имеем сведения об их учителе, то они мало распространялись на эту тему. Тем не менее она, вероятно, была многим известна, ибо даже Эпиктет, малознакомый с литературой, пятьсот лет спустя ссылается на афинского мудреца, указывая на свою веру в существование общего отечества всех людей. Если правда — говорит он, — что, как утверждают философы, между божеством и людьми существует родство, то им не остается ничего другого, как на вопрос об их отечестве ответить подобно Сократу «Я не афинянин и не коринфянин, а гражданин мира».

Подобные взгляды встречались на Западе сплошь и рядом, особенно среди циников и стоиков. Но и на Востоке можно найти аналогичные примеры в древнеиндийской и китайской литературе. Вообще это были только проблески мысли в умах немногих выдающихся людей, и только с начала нашей эры, на что впервые указал Толстой, идея всемирного гражданства, как «вариант идеи человечества», ожила во всем мире. В то самое время, когда Сенека проповедовал в Риме всеобщую любовь, еврейский ученый Гиллель излагал подобные же мысли в Вавилоне, а Конфуций вещал о братстве на Дальнем Востоке. Тогда же возникло христианство. О всеобщем братстве говорят уже апостол Павел, а также отцы церкви и первые схоластики, причем, однако, революционный характер этой идеи умертвил ее саму, так что космополитическое «царство Божие» пришлось постепенно переместить с Земли на небеса.

Так же мыслили и философы-миряне, независимо от своей принадлежности к той или иной школе; все они были космополитами. Но затем настало время, когда пробудившееся национальное чувство отодвинуло на задний план идею всемирного гражданства. Это произошло впервые во Франции и Англии, потом в Германии, а в настоящее время это наблюдается у малых народностей, например чехов и украинцев, между тем как в Англии и во Франции вновь усилились космополитические тенденции.

Принято думать, что одна только мощь народа способна наделить его правами; всякий избегает называть себя гражданином мира, в лучшем случае причисляя себя к интернационалистам.

Право и сила

Если, следовательно, сама идея права заключает в себе как бы молчаливое признание всемирного гражданства, то отсюда с необходимостью вытекает, что право и война не могут существовать рядом. Тем не менее каждый твердит о справедливости своей войны, так как каждому человеку присуща уверенность в справедливости именно своего дела. Кастилианский или сицилийский разбойник грабящий одних только богачей, думает, что он осуществляет какую-то справедливость. Едва ли найдется вообще какой-либо настоящий преступник, действующий под влиянием страсти, который не был бы в состоянии отыскать в своем подсознательном «я» какого-либо нравственного оправдания для своего поступка; даже тот, кто идет на преступление с корыстной целью и холодным расчетом и добывает себе богатство и славу, рискуя попасть в исправительный дом, убежден, что он не переходит границ закона.

Если это справедливо по отношению к единичным личностям, то тем более верно по отношению к массе. Если 100 человек делают одно и то же, то каждому в отдельности инстинкт подсказывает, что данное деяние справедливо. На войне это стадное чувство проявляется сильнее всего. Не приходится поэтому надеяться на то, что какой-либо народ начнет сомневаться в справедливости своей войны.

Существует ли какая-либо объективная точка зрения, позволяющая судить о справедливости той или другой войны? «Inter arma silent leges» («во время войны законы безмолвствуют») — говорили отнюдь не сентиментальные римляне, которые и в данном случае рассуждали последовательно: война, как таковая, означает устранение правовых понятий; обращаясь к оружию, люди выражают тем самым свое нежелание признавать право высшей инстанции; они противопоставляют праву силу.

Можно смотреть на войну как на естественную необходимость, как на непредотвратимую болезнь, как на целебное средство, как на расовый инстинкт и тому подобное, но справедливой ее нельзя назвать никоим образом, не разрушая тем самым представления о праве и справедливости. Еще Платон говорил: «Нет худшей несправедливости, чем та, которая прикрывается правом», и почти то же самое сказал в 186 г. нашей эры один из римских консулов, мотивируя перед римлянами необходимость уничтожения вакханалий, в которых «впервые выявилось безграничное распутство, укрывшееся за завесой богами установленного права».

В Риме казнили в то время несколько тысяч распутников; мы же, из ложной сентиментальности, боимся хотя бы сказать правду садистам, апологетам войны, потому что они руководствуются якобы идеальными соображениями.

Требует ли доказательства положение, что война против войны — сопротивление несправедливости и как таковое является обязанностью каждого? Разве не непреложная истина, что, как говорит Вебер, «в идее права уже заключается идея мира»? Что послужило поводом к войне, это совершенно безразлично; как бы справедлив ни был факт сам по себе, но раз взялись за оружие во имя какого-либо дела, это дело становится уже несправедливым: оно перестает быть объектом права и превращается в объект силы.

Для того чтобы возникло правовое отношение между двумя лицами, необходимо, чтобы они заключили друг с другом соглашение, а это они могут сделать лишь в том случае, если они, как выражаются юристы, способны к правотворчеству, если они инстинктивно считают себя, как сказал бы натуралист, членами правовой общины. Тут и выступает на сцену государство как представитель единой общей воли, как живой сознательный организм. И подобно тому как единичное лицо — не только индивидуум, но и одновременно часть государства, следовательно, гражданин, точно так же каждое государство является частью всего человечества и, следовательно, как бы коллективным гражданином мира. Отсюда вытекает юридическая возможность объединения отдельных народов в единую общечеловеческую правовую общину.

Из этих бесспорных предпосылок получается следующий вывод: правовой порядок среди людей немыслим без признания всеми ими государственной общины; правовой порядок среди государств точно так же невозможен, если ими не признан какой-либо стоящий над государствами коллектив. Всякая тяжба об имуществе (как и разбор уголовного дела) доказывает, что обе стороны — пусть не добровольно, а, может быть, даже вынужденно — подчиняются государству как высшей инстанции. Всякий самосуд есть отрицание государства.

То же самое наблюдается и по отношению к государствам: всякая самопомощь, всякая война отрицает сверхгосударственную организацию и разрушает тем самым единственно возможный источник права. «Справедливая война» поэтому, с юридической точки зрения — внутреннее противоречие.

Исключительно при тех условиях, при которых вообще допустима самопомощь, в виде необходимой обороны, народ вправе сопротивляться силой. Лишь в том случае, когда кто-либо посягает на прирожденные, неотъемлемые права отдельной личности или целого народа, позволительно прибегнуть к самообороне против кого бы то ни было. Такой революционный метод допустим и для меньшинства в его борьбе с большинством. Войны прекратятся когда окрепнет мировая организация, революции же не исчезнут никогда.

Теперь остается еще упомянуть о созданном людьми международном праве, постановления которого не должны терять силы даже во время войны. Тут как будто открывается возможность согласования права с войной; но это только так кажется. То обстоятельство, что до сих пор не было еще войны, во время которой международное право не было бы нарушаемо, не имеет значения и не имело бы его и в том случае, если бы подобные нарушения не были исключениями, а обратились бы в правило; идея международного права пострадала бы от этого так же мало, как мало пострадала бы идея гражданского права, если бы внутри государства правонарушители составляли большинство.

С другой стороны, самое добросовестное соблюдение военных обычаев не могло бы установить связи между войной и правом, ибо там, где существует международное право, не может быть войны, а где есть война, там не может быть международного права. Принцип международного права, предписывающий щадить раненых, означает лишь, что с ранеными не воюют; точно так же и другие международные постановления доказывают только, что известные части государственного механизма не участвуют в войне. Ибо что же означают в сущности те или иные нормы международного права как не то, что известные объекты и во время войны остаются как бы неприкосновенными? Тут, подобно экстерриториальности посольств в чужой стране, тоже создается своего рода «экстерриториальность».

Международное право может существовать во время войны и наряду с ней, и где оно существует, там оно суживает границы войны; быть может, настанет время, когда оно сведет ее на нет. Поэтому следует с радостью приветствовать все попытки создать международные нормы войны, но только не следует предаваться иллюзии, будто этим путем удастся примирить войну с правом; напротив, приходится сознательно считаться с тем, что именно здесь право борется со злейшим врагом, с войной.

На деле никто не признает действующее ныне международное право правом в настоящем смысле этого слова; это, кроме всего прочего, подтверждается прежде всего постоянно раздающимися угрозами применения «законных» репрессалий и осуществлением таковых.

Можно, конечно, согласиться с тем, что репрессалии имеют в виду прекратить какую-либо несправедливость и что, следовательно, в них коренится известная идея, но легко доказать, что подобный прием неуместен и не достигает цели: если рассматривать нарушения Женевской конвенции или других постановлений международного права как действительные правонарушения, то так поступать не следует: никто не станет красть, потому что другой его обокрал, и никто не будет обращаться с преступником иначе, как согласно праву и закону. Репрессалии же ничего общего с правом не имеют.

На эту, казалось бы, единственно правильную точку зрения стали только русские интеллигенты, заявившие в своем воззвании, что война влечет за собой всякие эксцессы и что они, русские, считают своим долгом протестовать против тех несправедливостей, которые чинят именно русские войска; остальное же касается других народов. Но большинство других народов протестовало, наоборот, против «позорных деяний» неприятеля, а образ действия своих армий обрисовывало в возможно благоприятном свете. В одной только Англии значительное меньшинство старалось и в этом отношении соблюсти объективность.

Далее: никто, даже в Германии, не станет отрицать того, что, например, вступление нашей армии в Бельгию, потопление торговых судов и применение ядовитых газов противоречат постановлениям международного права. Но, как на это указал имперский канцлер Бетман-Гольвег, если считать вообще войну допустимым явлением, то для народа, борющегося за свое существование, международное право не может служить руководящим началом. Как это ни печально, но нельзя отрицать некоторой основательности подобного взгляда, хотя тем самым в сущности подтверждается, что так называемое международное право — вовсе не право, так как при применении его возможны различные оговорки и исключения; право же не терпит исключений и вообще не является какой-то величиной, которая может быть улучшена или ухудшена количественно путем ее увеличения или уменьшения. Во всяком случае, это неприменимо к тому праву, о котором здесь идет речь.

Слово «право» (Recht) обнимает собой два совершенно различных понятия: моральное право (Right) и действующее право (закон, law); но есть, кроме того, еще и третье понятие: субъективная мораль человека (justice, справедливость). На этой почве могут, конечно, возникнуть разные недоразумения, и французское выражение «la raison du plus fort» точнее немецкого «Das Recht des Starkeren» («право сильнейшего»). Это право — право только по названию, и с тем правом, которое базируется на морали, ничего общего не имеет. Но ведь борьба с предрассудками нередко является борьбой с неправильными выражениями, и созвучие в словах, выражающих понятие, с одной стороны, права, основанного на силе, а с другой — того права, которое покоится на чувстве ответственности или долга, натворило немало бед.

В действительности право часто создается сильным. Это знали и в древности. Так Пиндар говорил: «Закон освящает своей победоносной рукой любое насилие». Уже в те времена пытались обосновать такое право натуралистическими (как бы дарвинистическими) соображениями. Калликл говорит, например, следующее: «В государстве, как и в природе, более сильный должен властвовать над более слабым; в этом и состоит нравственный закон природы». Сократу и Платону известно, что «существующее право основано на случайных проявлениях силы», но эти мыслители высказываются в том смысле, что такой взгляд однако, не соответствует требованиям нравственности.

Со времен Сократа вопрос о том, должен ли человек быть идеалистом или реалистом, служит предметом постоянного спора. Но если даже все без исключения люди в теории тяготеют к тому праву, которое они чувствуют в своей душе как неотъемлемый идеал, то все-таки большинство из них следует за трезво рассуждающим Аристотелем, довольствовавшимся констатированием факта, что в сущности справедливости на Земле не существует. Только в краткий период первобытного христианства более значительные массы предавались мечте о справедливости; однако беспощадные факты скоро покончили с этими мечтаниями, и даже такие, проникнутые сознанием права и справедливости, люди, как Спиноза, в конце концов соглашались с тем, что «права каждого простираются только до тех границ, до которых доходит его сила». В лучшем случае подобное откровенное признание пытались смягчить пояснением: «божественное начало, заключающееся в каждом человеке, не допустит слишком большого злоупотребления силой».

Долго господствовала эта пессимистическая нерешительность (Гоббс, Мальбранш и др.), и проведение, для облегчения народного понимания, резкой грани между «юдолью печали» и «небесным раем» делало всякие рассуждения на этот счет совершенно излишними. Только в последнее время широкие массы пожелали вкусить «блаженство рая уже на Земле» и поэтому снова задались вопросом, в чем же заключаются их права Но некоторые революционеры повторили ошибку феодальных угнетателей прошлого, пытаясь свое новое право провести путем насилия. Уже Руссо отстаивал положение, что в этом мире эгоистичного интереса очень часто приходится добро насаждать силой, а люди вроде Робеспьера и Сен-Жюста претворяли эту мысль в дело. Этот, сам по себе весьма понятный, рецидив метода старого режима, конечно, препятствовал последовательному и радикальному водворению желательного порядка. Если вдохновенные поборники нового права сами применяли силу, то неудивительно, что к ней постоянно обращались военные и дипломаты.

Поэтому преклонение перед силой распространено в настоящее время больше, чем когда-либо, и весьма знаменателен факт, что и в Германии человек, который в глазах народных масс представляется первым провозвестником основанного на справедливости государства будущего, в то же самое время проповедовал старый принцип права сильнейшего. Это был Фердинанд Лассаль, столь резко нападавший на учение о приобретенных правах и снова возбудивший спор о силе, предшествующей праву. В своих речах и брошюрах о конституционализме он стоял на той точке зрения, что и вопросы конституционализма (или, вообще говоря, правовые вопросы) являются вопросами силы, потому что существующее право представляется функцией действительного соотношения сил; поэтому писаное право только в том случае имеет значение и шансы на существование, если оно является точным выражением существующего соотношения сил.

Это смелое положение Лассаля, по-видимому, оправдывает всякое насилие, грабеж, и пр., и реакция, конечно, сейчас же учла это. Прусский военный министр фон Роон заявил 12 сентября 1862 г. в палате депутатов: «Главное содержание истории (как во взаимоотношениях между отдельными государствами, так и внутри их) заключается ни в чем ином, как в борьбе за власть и за ее расширение».

Тогдашний министр-президент Бисмарк в некотором смысле согласился со своим социалистическим противником, сказав (1862 г.), что «подобные правовые споры обыкновенно разрешаются не при помощи сопоставления противоречивых теорий, а лишь постепенно, в процессе государственно-правовой деятельности». В устах названного реального политика это, конечно, звучит как признание «существующего соотношения сил». (Сказал ли вдобавок Бисмарк, что «сила предшествует праву», об этом долго спорили; сам он отрицал это.)

Революция и эволюция

Однако была ли произнесена Бисмарком эта фраза или нет, тезис «сила предшествует праву», без сомнения, отвечал действительности с самого начала человеческой истории, и вопрос может заключаться только в том, был ли этот факт возведен в принцип.

Все согласны с тем, что грубая сила не должна пренебрегать установленными правовыми нормами, но при этом говорят, что правовое сознание меняется, а потому время от времени приходится в силу необходимости издавать новое право, что при данном условии невозможно иначе, как путем использования для этой цели силы; поэтому в данном случае сила безусловно является предпосылкой права. Но, в конце концов, подобная аргументация есть только игра словами, как это выясняется при ближайшем рассмотрении каждого конкретного случая.

Можно, например, сказать, что во время Французской революции 1789 г. победили не право, а сила народа. Но то обстоятельство, что сила могла победить, что она не осталась простой революционной вспышкой, а произвела коренной переворот во всех правовых отношениях той эпохи, показывает, что положение, существовавшее до революции, воспринималось всеми как вопиющая несправедливость. Новое право, следовательно, уже давно существовало в скрытом виде в народном сознании, и только незначительное меньшинство противопоставляло ему свое воображаемое, в действительности уже исчезнувшее право, стараясь воскресить его всякими методами насилия. Одержанная, по существу, силой революционной мысли, а внешне силой революционного действия, победа была в сущности победой нового права.

Многим эти рассуждения покажутся, быть может, слишком путаными. В некотором смысле это так и есть; но именно эта возможность жонглировать словами доказывает, что право и сила — понятия едва ли строго различимые. Если, впрочем, допустить, что только настоящее право может проявляться более или менее постоянно, то положение «сила предшествует праву» имеет свое оправдание; но можно сказать и обратное: «право предшествует силе», что означало бы, что подлинное новое право сильнее веками скрепленной власти, на какие бы внешние силы последняя ни опиралась. Эта борьба нового права со старой властью будет происходить всегда; она же является и основанием для революции.

Последняя может, однако, восторжествовать только в том случае, если правосознание всего народа настолько ослабнет, что это новое право он и будет считать настоящим правом. Другими словами, революция может осуществиться только в том случае, если предшествовавшая ей эволюция преследовала одинаковую с ней цель.

Так или почти так обстояло дело со всеми революциями, совершались ли они духовным путем или при помощи оружия. Все они имели предшественников, которые погибли потому, что новое право не стало еще силой. Сократ умер, не оказав существенного влияния на общество, великая же революция человечества связана с именем Христа.

Гус погиб, а Лютер восторжествовал, Галилей должен был отречься от своего учения, а Ньютон положил начало современной науке. Точно так же Французской революции, пожалуй, не было бы, если бы ее не подготовил Вольтер, Мабли, Руссо и многие другие.

Право на новую жизнь воплотилось в этих предтечах; старые воззрения в их время уже прогнили, но чего-то еще недоставало: время и люди не созрели, научное, этическое и политическое правосознание еще не изменилось, не эволюционировало в достаточной степени. Но эти «предтечи» постепенно пересоздавали прежнее правосознание. И всегда в таких случаях наступал известный момент, когда старое право переставало существовать.

Если в такое время пережившие представители этого отмиравшего права добровольно приспособлялись к новому, то и с внешней стороны царил покой. Однако в большинстве случаев они этого не делали, а пытались сохранить старое положение вещей. Тогда становилось неизбежным проявление известной силы. Впрочем, тот напор, под которым рушится подгнившее строение прежнего права, имеет лишь второстепенное значение. Он, во всяком случае, не причина, а лишь симптом данного явления. Но так как постороннему наблюдателю он кажется тесно связанным с происшедшим обновлением, то многие думают, что он и создал новое право. Это предположение они выражают словами «сила предшествует праву».

Думают, что решающее значение имеет эволюция, а не революция; новое право побеждает и помимо революции, но нетерпеливое человечество иногда стремится ускорить эту победу искусственным образом. Иногда ему это удавалось, но часто оно ее замедляло.

То же самое происходит и с проявлением военной силы: если германский народ таит в себе те психические и физические особенности, которые могут доставить ему мировое господство, то он достигнет последнего и без войны; если же он не обладает соответствующими качествами, то ему не поможет никакая война. При разрешении вопросов силы в истинном смысле этого слова война является лишь мимолетным и маловажным фактором. Победа на поле сражения походит на революционную вспышку, которая может быть быстро ликвидирована, если стоящая за ней действительная перегруппировка общественных сил не превратит ее в настоящую революцию.

Дело, однако, в том, что до сих пор трудно было внушить кому-либо, что роль этих побед ничтожна. Напротив, в истории расцвета или падения какого-либо народа всегда усматривали проявление какой-то справедливости судьбы, а так как до настоящего времени все великие исторические события неизменно сопровождались военными выступлениями, то в каждом отдельном случае их ставили в связь с той или другой войною, им предшествовавшей. Таким образом сложилось убеждение, что война является судом Божьим.

В древние времена наивно верили в подобное вмешательство богов. Боги Олимпа сражались под стенами Трои; древнегерманские валькирии тоже принимали участие в боях, и как Зевс, так и Вотан старались в подобных случаях дать восторжествовать правде. Древний же Иегова вступался главным образом за национальные интересы своих детей.

Немыслимо объяснить, каким образом это происходило, да и современные люди не представляют себе, как осуществляется на деле то, о чем они просят в своих молитвах, но, во всяком случае, во все времена люди смотрели на войну не как на разрешение вопроса о силе, а как на средство добиться своего права, и тот мистический порыв, который сделал «суды Божьи» (ордалии) органической частью земного правосудия, освятил также войну.

Подобно тому как верили, что в судебном поединке Бог поможет победить тому, кто прав, что невинный не утонет в воде, не обожжется о раскаленное железо и не будет отравлен ядом, точно так же были убеждены, что небесные силы на стороне того войска, которое ведет угодную Богу войну.

Это упование на личную помощь Бога на войне уступило затем место убеждению, что «Бог на стороне сильных батальонов», что на войне осуществляется какая-то «высшая справедливость». Но именно оттого, что в человеческих взаимоотношениях решающую роль играет эта «высшая справедливость», взгляд на войну как на суд Божий представляется бессмыслицей, ибо интеллигентный верующий человек едва ли поверит, что эту справедливость можно привлечь на свою сторону силой оружия, и только суеверный ханжа способен рассчитывать на то, что ему удастся использовать Бога в своих личных интересах и упросить его, чтобы он помог ему защитить на войне свое действительное или воображаемое право.

«Только истый христианин может быть хорошим солдатом». В этом звучащем как издевательство над христианским заветом любви к ближнему положении заключена доля истины: среди высоконравственных людей только тот, кто отличается детской наивностью, способен взяться за оружие. Только тот, кто глубоко убежден, что высший судья дарует победу тому, кто прав, может быть одновременно и воином, и нравственной личностью.

Собственно говоря, нет необходимости особенно подчеркивать моральную сторону войны, раз этой стороной так легко пренебрегают в других случаях. Мы могли бы примириться, говорит Вольтер, с тем, что в этом прекраснейшем из миров будет немножко больше или немного меньше несправедливости; если в экономической борьбе гибнут миллионы, то что мешает нам предоставить любителям сильных ощущений удовольствие уничтожать друг друга тысячами в настоящем, честном бою?

Во всяком случае, дело тут не в словах и не в том или другом названии; подобно тому как человек умирает от рака, хотя бы врач назвал эту болезнь доброкачественной опухолью, так и война влечет за собой неизбежные последствия, независимо от того, называем ли мы ее справедливой или нет. Большинство людей придает, однако, большое значение словам, и лишь немногие одаренные разумом существа, как, например, принцесса с Луны у Сирано де Бержерака, не понимают этого; она недоумевала, почему люди, ведущие войну, если они полагают, что право на их стороне, не обращаются к третейскому суду.

В наше время в этом ироническом вопросе, по-видимому, совершенно не разбираются и более, чем когда-либо, налегают на слова «справедливая война». Между тем подобное обозначение войны для определения ее сущности никакого значения не имеет, но говорить об этом все-таки приходится, чтобы показать, что те, кто сознательно называют войну справедливой, ссылаются, в сущности, на «право сильнейшего», т. е. на своего рода естественную справедливость, которая, однако, как это будет доказано в последующем, не имеет ничего общего ни с правом, ни с естествознанием.

Следовательно, с самого начала отпадает возражение, будто в вопросах войны естествоведение некомпетентно, так как тут играют роль якобы более сокровенные этические причины.

Естественное право

На первый взгляд кажется невозможным обосновать какие-либо обязанности природой, ибо природа сама по себе не знает ни права, ни правонарушения, ни несправедливости, и даже само выражение «закон природы» есть как бы contradictio in adjecto, вводящее лишь в заблуждение. По мнению древних греков, все вещи были либо «от природы» (jnsei), либо «установлены людьми» (nesei); в новейшее же время эти противоположности стараются примирить посредством сочетания двух слов и говорят о «закономерности природы». Ныне такое выражение, как «закон природы», является общепризнанным термином, но все же оно напоминает собой время, когда верили во что-то обусловливающее законы природы. Эти законы считали, каждый со своей точки зрения, то справедливыми, то несправедливыми, почему и полагали, что существует какое-то естественное право.

На самом же деле для натуралиста не существует ни закона, ни права, а имеются одни только факты и необходимая связь между ними, или, другими словами, условия, при наличии которых нечто происходит или не происходит. Если бы факт, что магнит притягивает железо, был законом, то железо всегда и везде должно было бы следовать этому закону. На самом же деле магнетизм является лишь одним из условий, в силу которых железо может быть приведено в движение, и если, например, тяжесть преодолевает силу магнетизма, то железо не подчиняется этому мнимому закону.

В сущности, при тех или иных условиях все возможно. В действительности же эти возможности настолько ограничены «условиями необходимости», что известная возможность повторяется всегда закономерно, как безусловная необходимость. Камень, находящийся в пространстве, может двигаться в любом направлении, в зависимости от полученного им толчка; но поблизости от Земли, где действует сила притяжения, он всегда, если только нет других препятствий, будет стремиться к центру Земли.

Точно так же и каждый человек сам по себе от природы обладает возможностью, которую он может назвать своим данным ему от природы правом делать все то, что лежит в пределах его физических сил. Так, например, каждый человек имеет, без сомнения, неограниченную возможность убивать других, грабить их, насиловать женщин, не работать, заражаться болезнями и умирать. В этом смысле и каждый индивид в отдельности, и весь народ «вправе» вести, например, войну, поскольку природа предоставила ему к тому возможность, но эта фактическая возможность делать все что угодно ничего общего не имеет с тем, что мы подразумеваем, когда говорим о праве.

Вообще, при выборе между различного рода возможностями нужно иметь пред собой для ориентировки известную цель. Но такие «цели» — по крайней мере, в качестве этических требований — находятся по ту сторону естества. Правда, естествоведение имеет право и даже обязано при известных обстоятельствах указать, что то или иное стремление должно сообразоваться с требованиями нравственности, должно существовать в психике некоторых личностей, подобно тому как оно может установить и то, что в известных кусках железа заключается магнитная сила, притягивающая железо. Но что такое магнетизм и что такое нравственное требование, на это естествоведение не дает ответа; в обоих случаях оно может только исследовать, «при каких условиях обнаруживается то и другое».

Так, например, мы стоим перед фактом, что большинство людей (или, скажем осторожнее, некоторые люди) боятся совершить убийство. Будем ли мы эту боязнь рассматривать как известное право или будем просто считаться с этим фактом, совершенно безразлично. Точно так же нельзя отрицать и того факта, что не только среди первобытных народов, но и среди современных европейцев встречаются люди — частью психически больные (или с преступной наклонностью), частью же совершенно нормальные, — которые не испытывают этой боязни; иногда кажется даже, что почти весь народ данной страны утратил подобную боязнь.

Все это факт, или, если хотите, природой данное человеку право. Во всяком случае, никто не имеет возможности ограничить это право, а потому оно действительно неотъемлемо. Если мозг какого-либо человека устроен так, что всякое убийство кажется ему грехом, то нельзя отнять у него этого сознания ни предписанием закона, ни убеждением, ни наказанием. Но можно воспрепятствовать ему осуществлять это право, и, в самом деле, государство заставляет тех из своих граждан, которые проявляют нередко встречающееся поползновение обогатиться за счет жизни другого, не следовать этой страсти; временами же, наоборот, оно принуждает стать убийцами таких людей, которые не в состоянии даже видеть кровь. То и другое делается с одинаковым успехом.

Само собой разумеется, что как влечение, так и отвращение к убийствам составляет не менее прирожденное право людей, чем приказ или запрет убивать людей. Однако и тут было бы более уместно говорить не о правах, а о разнообразных возможностях человеческой природы: веления и запреты не что иное, как такие же ограничения, какие мы наблюдаем при каждом явлении природы. Всякий камень, будучи предоставлен самому себе, падает, т. е. подвержен необходимости — или, если угодно, имеет право — падать, и мы привыкли рассматривать это явление как нечто, происходящее по законам природы. Но стоит только поставить достаточно прочную опору, и камень, который все еще имеет право упасть, уже не падает; можно сказать, что он обладает лишь тенденцией (склонностью) к падению.

Если же мы стесним камень со всех сторон, например, если мы вделаем его в стену какой-нибудь постройки, то мы лишим его целого ряда возможностей перемещения, но не всех; так, например, он будет расширяться от действия теплоты; соединенный с другими камнями, он станет даже более устойчивым, но уже не будет в состоянии упасть и тем самым разбить кому-либо голову. Точно так же и люди, подобно камням в постройке, объединены в огромные организации. Общество, как говорит Сенека, походит на каменный свод, который рухнул бы, если бы камни не поддерживали друг друга. «Склонность» или «прирожденные права» людей продолжают существовать, но вытекающие из этих склонностей действия стали невозможными.

Собственно говоря, совершенно бесцельно рассуждать об этих так называемых прирожденных правах человека. Они слишком разнообразны, а так как они вместе с тем и строго индивидуальны, то их никак нельзя объединить. Все противоположности в этой области имеют одинаковое право на существование. Кто чувствует в себе категорический императив воевать, имеет право на такое чувство и может сообразно с ним поступать, если только общество не противится этому. Тот же, кто чувствует в себе нравственное веление противиться войне, имеет и на это неотъемлемое право и тоже должен иметь возможность как-либо выразить свой протест, если общество не ставит ему в этом отношении преград.

Словом, все существующее имеет возможность и склонность, а следовательно, и право, проявить себя. Но это предполагает борьбу. Прирожденное и неотъемлемое право на борьбу и составляет высшее достижение человечества. Но так как среди всех тех прав, из-за которых происходит борьба, нет таких, которым не следовало бы отдать преимущество, то, по-видимому, невозможно установить в этом отношении чего-либо обязательного для всего человечества.

Одно только право на борьбу можно считать имеющим силу для всех индивидуальных возможностей души; если хотите, это право единственное, которое можно вообще признать подлинным естественным правом.

Закон организма

Здесь мы должны коснуться самой проблемы войны. На первый взгляд казалось бы, что эта неудержимая борьба всех против всех знаменует собой непрекращающуюся анархию и нескончаемую войну; но это не так.

Если мы хотим пользоваться этим правом на борьбу и на проявление своей личности не так, как камень или снаряд который тоже проявляет себя, когда он сокрушает все встречное или сам разбивается о препятствия, а так, как это подобает мыслящему и стремящемуся к известным целям существу, то мы должны выяснить, для чего и ради кого ведется эта борьба: в личных ли интересах, в защиту ли отечества, культуры и т. п. Затем следует себя спросить, какими средствами ведется эта борьба, ибо борьба не всегда означает войну. Война только одна из возможных форм борьбы, которая может вестись различными способами: убеждением, силой, идейным или физическим воздействием, созидательными или разрушительными методами.

Существует, таким образом, множество целей и средств борьбы, и в каждом отдельном случае вопрос заключается только в том, пригодно ли данное средство для данной цели. Но спрашивается, пригодна ли война вообще для достижения какой-либо цели, национальной или космополитической, идеальной или материальной?

Этим, однако, вопрос не исчерпывается, так как все это имело бы значение только для людей, стремящихся к известной цели и ищущих таковой. Существует, однако, масса людей, которые вообще отрицают целесообразность и которые рассуждают так: подобно тому как я ощущаю иногда удовольствие, не спрашиваю себя, преследую ли я при этом какую-либо цель, так же точно я испытываю удовольствие и от войны, даже бесцельной, войны ради ее самой.

Надо примириться с тем, что существуют подобные люди, и не осуждать их, несмотря на все презрение к ним. С ними можно спорить только на почве совершенно беспринципной науки естествознания, и именно тут обнаруживается целесообразность такого метода отыскания истины. Естествоведение задается лишь вопросом, при каких условиях камень падает и при каких он не падает, совершенно не интересуясь тем, произойдет ли от этого что-либо хорошее или дурное. Так следует поступать и по отношению к войне; здесь надо прежде всего исследовать индуктивным и эмпирическим путем условия, которые, при наличии многих других возможностей проявления человеческого духа, вызывают необходимость войны, а не чего-либо другого.

Иным образом нельзя выяснить этот вопрос. Так, например, Фришейзен-Келер («Проблема вечного мира»), пытаясь дедуктивным путем развить мысль о возможности вечного мира, приходит к заключению, что «войны не могут прекратиться благодаря естественной эволюции», потому что «они не представляют собой естественной необходимости». Но если войны не вызываются естественной необходимостью, то они являются результатом случайных причин; следовательно, и прекращение их будет делом случая.

Вывод берлинского философа, таким образом, безрезультатен; из его предпосылки (война есть нечто случайное) не следует ни того, что она должна продолжать существовать, ни того, что она должна когда-либо прекратиться. Чтобы получить надлежащее представление о войне, необходимо попытаться объяснить ее как необходимость в каждом отдельном случае, ибо только тогда, когда мы установим, при каких условиях она необходима, мы сможем решить, когда и при каких условиях она будет не нужна или даже невозможна.

Этому вопросу я посвятил те главы настоящей книги, в которых идет речь об «инстинкте войны» и о борьбе за существование в связи с войной. Там мы видели, что война является как бы переходным состоянием стремящегося к своему совершенствованию человечества, что ее время уже миновало и что она продолжает пока еще существовать как освященное обычаем право. Теперь же, когда мы знаем, что война органически не связана с природой человека, мы можем задать вопрос: что же служит нерушимым и вечным принципом для человечества? Существует ли вообще такой принцип и имеется ли, помимо индивидуальных нравственных законов (категорических императивов, обязательных для каждой отдельной личности), еще самодовлеющий высший нравственный закон, веления которого распространялись бы на всех людей и который являлся бы мерилом актуальности отдельных индивидуальных императивов?

Подобный нравственный закон, как мы увидим ниже, несомненно существует, и, как бы это ни казалось странным, он основан на физической природе человека, а так как он заложен в самом организме человека, то он столь же реален, как и самый организм: поэтому он категоричен в совершенно другом смысле, чем нравственные законы Будды, Христа или Канта. По своему же содержанию он одинаков с учениями названных трех лиц.

Этот общий нравственный закон можно было бы вывести из чистого понятия естественного права: право, которое покоится исключительно на самоопределении, остается сомнительным, пока оно переплетается с другими правами. Подобное естественное право или естественное влечение должно базироваться на таком организме, который существует самостоятельно и не затрагивает прав других.

На этом свете имеются только два феномена, отвечающие этим требованиям: во-первых, индивидуальная личность и, во-вторых, все человечество как единый организм. Индивидуальная личность занимает весьма выгодное для себя положение благодаря «относительной замкнутости» всех своих функций, которая ничем не может быть нарушена. Человечество как единый организм (если вообще можно признать существование его в таком виде, что мы постараемся доказать в последующем) естественно находится в таком положении, ибо здесь, на земле, оно почти совершенно изолировано от всяких высших космических влияний.

Не существует, следовательно, таких высших чужих прав, с которыми ему приходилось бы считаться. Все же промежуточные образования, вроде семьи или государства, представляются только случайными и непостоянными продуктами наших столь изменчивых нравов и потому не могут быть признаны естественными объединениями (это разве только условные и основанные на соглашениях коллективы). Единственными неизменными и, следовательно, стоящими вне всяких соглашений организмами являются человек и человечество. Одни они составляют фундамент всякого права. Поэтому существует только общечеловеческое право и право отдельной личности, сознающей свое право по отношению ко всему человечеству.

Чувство, которое возникает в нас благодаря тому, что мы сознаем себя частью общего организма — человечества, мы называем альтруизмом. Чувство же, возникающее на почве усвоения нами того факта, что мы как личность образуем отдельный, в некотором роде замкнутый в себе организм, мы называем эгоизмом. Альтруизм и эгоизм не составляют, таким образом, безусловной противоположности, а представляют одно и то же чувство, направленное только на разные объекты. Эгоизмом мы заниматься не будем; он проявляется везде в достаточной мере; но альтруизм надо выявить как необходимый эквивалент реальной конфигурации.

История альтруизма

Вся нравственность основана на альтруизме. Это слово новое, оно возникло лет сто тому назад и впервые встречается у Огюста Конта, который усматривает в нем необходимую предпосылку всякой культуры и нравственности. Альтруизм понимается всеми в общем одинаково, и, в сущности, совершенно безразлично, называть ли известное чувство или желание альтруистичным тогда, когда оно приносит другим людям пользу (Спенсер), или удовлетворение (Липе), или вообще какое-либо «благо» (Мэйнонг). Разногласие возникает тут только по вопросу о мере целесообразного или дозволенного альтруизма. Можно быть абсолютным альтруистом, как некоторые христиане, но можно также ограничить альтруизм и считать его нравственным лишь в том случае, если он направлен к развитию человечества или если он, как говорит Корнелиус («Введение в философию»), считается не с переживаниями отдельных личностей, а с тем, что представляет неизменную ценность для всего человечества.

Только в отношении обоснования альтруизма мнения расходятся, ибо вопрос о том, как возникает альтруистическое чувство и каким образом отдельный индивид может чувствовать за другого индивида, быть как бы эгоистом, с точки зрения последнего, — этот вопрос разрешается, в сущности, двояко.

Проще всего обойти затруднение, объявив альтруизм, как и многое другое, прирожденным свойством человека. Если так поступали древние философы, ничего не знавшие об эволюции, если Аристотель называл человека попросту «политической тварью», или если стоики думали, что человек — социальное животное, созданное на общую пользу, или если Юм говорил, что человек от природы чувствует то, что служит для общего блага, то это понятно. Но если из новейших мыслителей Спенсер заявляет, что альтруизм столь же естественен, как и эгоизм, если Джон Стюарт Милль и Вундт повторяют буквально то же самое, если Зиммель называет альтруизм наследственным инстинктом, а Рибо считает его «унаследованным», то эти ученые должны были бы знать, что подобные слова ничего не говорят, что это — пустые звуки.

Более последовательны те, которые усматривают в альтруизме скрытый эгоизм. И это мнение старо; в конце концов, основатели всех религий высказывали ту же мысль. Хотя они и требовали альтруизма, но единственным стимулом к нравственному образу действий они считали эгоистическое стремление к счастью, суля своим последователям либо блаженство на земле (4-я заповедь Моисея), либо мифическое бессмертие души.

Но если в религиях эгоистический мотив обнаруживается только в замаскированном виде, то впоследствии он высказывается открыто и вполне сознательно почти всеми, в особенности англичанами. Гоббс выводит, например, всякое право и всякую нравственность из эгоистического чувства самосохранения и сознания общей зависимости людей друг от друга; он полагает, что всякому человеку ясно, что ему самому будет лучше, если он будет уважать интересы других, и что именно этот эгоистический мотив заставляет его поступать альтруистично.

В сущности, и представители этого воззрения связывают право с полезностью, причем все аналогичные описательные выражения, как, например, «групповой эгоизм» у Иеринга или «безличный эгоизм» у Мэйнонга, также не объясняют ровно ничего.

В конце концов, едва ли не безразлично, восхвалять ли эгоизм или отрицать его, и если Кант эгоистичное чувство человека называет «радикальным злом», если Дюринг говорит, что оно не представляет собой чего-либо естественного, будучи результатом вырождения и порчи нравов, то, с другой стороны, Шопенгауэр считает эгоизм («влечение к бытию и счастью») главной психомоторной силой человека и животного, а Ницше ставит эгоистическое мировоззрение, как мораль господ, выше альтруистической морали рабов.

Давиду Юму (1738), одному из самых выдающихся мыслителей не только Англии, но и всего мира, удалось доказать, опираясь на учение Гоббса, каким образом можно и без метафизики прийти к признанию абсолютно лишенной эгоистических интересов морали. Все его рассуждения основываются на идее симпатии, встречающейся еще у перипатетиков и стоиков, которые в объединенном симпатией мире усматривали проявление великого общественного организма.

Таким образом, Юм является основателем современного учения о нравственности, которое, избегая метафизических принципов, тем не менее выдвигает перед человечеством имеющую абсолютное значение мораль. Согласно этому учению, человек нравствен не только потому, что он субъективно чувствует свою близость к другим, а потому, что объективно он является составной частью организма всего человеческого рода. В этом же духе вели свою научную работу Дж. Стюарт Милль, Герберт Спенсер, Адам Смит, Чарлз Дарвин и отчасти германские философы-натуралисты.

Итак, учение современных утилитаристов сводится к тому, что целью нашего поведения должно быть наибольшее счастье наибольшего числа людей. Этому практическому принципу Кант противопоставил, опираясь на взгляды целого ряда философов вплоть до Платона, свой, основанный также на «практическом» разуме, категорический императив, в силу которого «человек должен действовать по принципу, могущему быть в то же самое время всеобщим законом».

Мы не станем высказывать здесь своих суждений о значении и обоснованности того и другого принципа. Верно, что можно действовать этично, не нарушая хотя бы только одного из этих принципов, но не столь уже бесспорно, что мы будем действовать этично при всяких обстоятельствах, если будем руководствоваться только одним из этих принципов. Во всяком случае, из «английского» учения никогда нельзя будет вывести чего-либо вредного для общественности, а из «немецкого» учения часто придется делать выводы, которые субъективно могут показаться справедливыми, но «объективной справедливости» будут противоречить.

Не подлежит сомнению, что английский принцип практичнее кантовского, так как он допускает применение объективной мерки, в то время как категорический императив, несмотря на все усилия, все-таки не утратил известной доли субъективности.

Ясно, что порядочный человек и помимо Канта, Юма или Гоббса будет поступать честно, а непорядочный останется таковым независимо оттого, будет ли он кантианцем или последователем учения Гоббса Но все же отнюдь не случайно, что Гоббс родился в Англии, а Кант в Германии. Немец всегда считал своей особенностью, а часто даже прерогативой, мыслить индивидуалистически и чувствовать себя в этом отношении более свободным, чем представители других наций; с другой стороны, привязанность англичанина к традициям и к передающимся из поколения в поколение законам осмеивалась нами, как стадное и рабское чувство, которому он якобы подвержен, невзирая на всю свою политическую свободу.

Такое различие действительно существует и коренится, быть может, в особенностях воспитания и национального характера германского и английского народов. Оно оказывает огромное влияние на все отрасли жизни, в особенности же на практическое правосознание, выработавшееся у обоих народов в течение веков. По словам Шопенгауэра, «немец любит субъективную справедливость» (Billigkeit), а англичанин стоит за объективную справедливость (Gerechtigkeit), причем он прибавляет, что «субъективная справедливость враждебна объективной и нередко грубо посягает на нее».

Здесь не место разбираться в том, какая из этих добродетелей более благородна, объективная ли справедливость или субъективная; я лично согласен с Шопенгауэром и полагаю, что объективная справедливость более ценна для современной жизни людей; во всяком случае, она более пригодна для практической жизни.

Этот пробел кантовской этики сильнее всего ощущался немецким философом Иоганном Готлибом Фихте, пытавшимся доказать, насколько важно и необходимо установить обязательность нравственного закона, объективировать последний, ибо в противном случае каждый сможет произвольно истолковать и даже нарушать его. Следовательно, этот проницательный мыслитель ясно понимал, где «зарыта собака» (хотя его попытку разрешения проблемы при помощи подстановки божественной воли и нельзя в настоящее время признать остроумной).

Но принципиальный подход Фихте не нашел после его смерти последователей. В связи с этим интересно проследить, как в Германии, исходя от Канта и ориентируясь на «субъективную справедливость», постепенно пришли к полному отрицанию общеобязательных нравственных законов и к безоговорочному признанию приспособленной к каждому отдельному случаю утилитарной точки зрения, между тем как в Англии, исходя от Гоббса и базируясь на учении Юма о симпатии, пришли к полному признанию объективированных норм.

Кантовская мораль зиждется на субъективном категорическом императиве, и нет ничего удивительного в том, что пессимист Артур Шопенгауэр, радикал Штирнер и сверхчеловек Ницше — все они опираются якобы на Канта. И если нельзя допустить, что кто-либо из этих трех мыслил неэтично, то все-таки несомненно, что из их школы вышли такие люди, как Мольтке и Бернгарди, которые провозгласили право сильного на беззастенчивое выявление себя и своей воли всеми средствами, не исключая и насилия.

Эти взгляды, к сожалению, глубоко проникли во все слои нашей общественной и частной жизни и нашли свое выражение в «Руководстве по ведению войны на суше», изданном генеральным штабом, где настойчиво проводится взгляд, что военная необходимость должна быть поставлена выше всяких международных соглашений.

Разумеется, кто начал войну, тот вынужден и дальше действовать в том же духе. Но с чем никак нельзя примириться, это с распространившимся повсюду лицемерием тех, кто пребывает в тылу воюющих армий. Еще в мирное время у нас, в Германии, постоянно проповедовали, ссылаясь на Канта, индивидуалистический или, в лучшем случае, социальный эвдемонизм; во время же войны это учение стало у нас модным. Может быть, на самом деле не существует никакой морали, ни абсолютной, ни относительной, а потому и не приходится считаться с какими-либо нравственными принципами. Может быть, наши воинствующие философы правы, но, когда настанет время более спокойного размышления, им трудно будет признаться в этом перед вечными истинами кантовской морали.

Наши профессора или, если они этого не пожелают, наша столь легко вдохновляющаяся молодежь должны будут признаться: «Мы зарвались, мы должны вернуться к тому, с чего начинает первобытный человек: искать добра и стремиться к истине».

С тяжелым сердцем решаюсь я высказать это и не теряю надежды на то, что это так и будет.

Часть 8. Человечество как единый организм

Развитие идеи общечеловеческого организма

Из чего бы ни вытекала наша любовь к ближнему, из религиозного ли чувства или из эгоизма, в том и другом случае мы можем вести жизнь вполне согласную с правилами нравственности, но ни в том ни в другом случае у нас не будет достаточно сильной опоры против наших личных эгоистических устремлений.

Дело в том, что если альтруизм есть не что иное, как прирожденное, но притом не вызываемое какой-либо видимой причиною чувство, то он будет проявляться в действительности, конечно, лишь настолько, насколько он к тому пригоден именно как врожденное чувство. Если же кто-либо в том или ином случае поступит не как альтруист, а как эгоист, то всякие рассуждения будут излишни: природного чувства никакая философия изменить не может.

Если же альтруизм не что иное, как обратная сторона того же эгоизма, то этот первичный, основной эгоизм имеет, конечно, право (да и обязан) следовать своим альтруистическим влечениям лишь постольку, поскольку это будет оправдываться высшим эгоистическим принципом.

До тех пор пока наша нравственность остается без реального, видимого основания, она витает в воздухе, и современный человек это ясно сознает. Так, например, известный исследователь жизни Иисуса Христа Древе (Drews) говорил (в 1910 г.), что эмпирической нравственности вообще не существует и что без Бога она просто немыслима; но так как без нравственности обойтись нельзя, то приходится придерживаться идеи божества.

Подобный же взгляд высказывает и Карл Иентш («Zukunft»), придерживающийся довольно странного мнения, что «благо отдельной личности является тою целью, к которой стремится народное хозяйство». Он находит, что если нет веры в Бога, то нет более высокой цели, к которой стоило бы стремиться, чем благо единой личности, а так как народное хозяйство должно быть независимо от религии, то не остается ничего другого, как построить этику на идее блага отдельной личности.

Ход мыслей у обоих ученых различен, но оба показывают, к каким неудовлетворительным выводам приводит отрицание возможности существования эмпирической морали. Чтобы избежать этого, Древе сознательно оперирует абсурдами, а Иентш, вместо того чтобы из факта существования народного хозяйства сделать единственно возможный вывод, что именно существует нечто высшее, чем благо отдельной личности, предпочитает отрицать самый факт, ибо считать целью народного хозяйства отдельную человеческую личность — в сущности, значит отрицать факт существования народного хозяйства.

И все это происходит оттого, что земная, эмпирическая нравственность кажется им чем-то чудовищным. Причина такого морального и интеллектуального отречения от нее кроется в нашем антиномистическом образе мышления или, вернее, в слишком широкой распространенности антиномистической философии. Люди думают, что если нравственность не базируется на категорическом императиве, то это вовсе не нравственность и об ней не стоит говорить. Между тем правильно как раз обратное: если признать за кем-либо абсолютное право на хорошее отношение к нему, то оно не должно быть основано на субъективном чувстве другого и представлять собой как бы добровольно предоставленное ему право, а необходимо, чтобы именно во мне существовало известное, независимое от моего чувства и моей воли, право другого лица на подобное отношение.

Попытаемся найти в самой природе реальные предпосылки для такой объективной нравственности, которые — и в этом будет заключаться громадное практическое преимущество их — не зависят от нашего субъективного чувства порядочности.

Это вполне возможно ввиду того, что человечество, как таковое, представляет собою на деле, что научно доказано, единый организм. Эта идея проникла в сознание людей лишь постепенно. Начатки ее восходят к первобытным временам, и так как испокон веков философская мысль занималась сперва вопросами души, а потом только тела, то все мыслители говорили о мировой душе прежде, чем выработалось понятие мирового организма. Так как развитие мысли в этом направлении послужило одной из существеннейших основ того миросозерцания, которое я изложу в последующем, я позволю себе, хотя бы в самых общих чертах, изобразить ход этого развития.

Чтобы описать известное явление с точки зрения естествознания, необходимо разобрать тот механизм, при посредстве которого оно приводится в движение. Отделение желчи, например, становится понятным на основании тех сведений, которые мы имеем об анатомическом строении печени; понимание психических процессов требует знакомства с деятельностью мозга. Точно так же и для того, чтобы объяснить альтруизм, надо найти соответствующее органическое основание.

Подобно тому как эгоизм объясняется и с необходимостью вытекает из факта проникнутой единым сознанием личности, так и неоспоримый факт существования альтруизма предполагает лежащий в основе его органический субстрат, который может состоять единственно в том, что все человечество, представляя собой единый организм, обладает как бы некоторого рода коллективным сознанием. Уже первобытным народам бросалось в глаза сходство между реальной связью общины и животным организмом; на это указывают разные легенды. Однако внешнего сходства недостаточно, чтобы доказать что-либо: необходимо установить не только аналогию, но и гомологию, необходимо доказать, что человечество является не только понятием, но и реальностью.

Эта мысль может показаться абсурдной, но ведь нельзя отрицать того, что во все времена человечество верило в реальное существование мировой души. В конце концов, все более или менее возвышенные религии основаны на том глубоком сознании, что человек как отдельная личность не представляет собой высшей ступени органических образований, а является только частью более обширного органического целого, существование которого он смутно себе представляет в виде мистического образа Бога.

Когда впервые постигли эту идею божества, когда в Элладе впервые появилась философия, тогда об этой мировой душе говорили как о чем-то общеизвестном. Все, что мы знаем о существовавшей некогда гармонии эллинского миросозерцания сводится к тому, что в этом наивном и вместе с тем умном народе жила божественная идея единства мира.

Гилозоизм Фалеса и других шести первых мудрецов Греции был не чем иным, как убеждением, что весь мир — единый организм. И Гераклиту все казалось одушевленным, все полно демонов; он полагал, что все одарено сознанием и отчасти даже мышлением. Так рассуждали все мудрецы до Сократа; так же думал и греческий народ: свои представления о существовании мировой души он воплотил в созданном его воображением столь гармоничном в своем построении мире богов, об утраченной красоте которого так сокрушался Шиллер.

Только со времен Сократа, которому в остальном мы стольким обязаны, гармония эта была нарушена. Он первый превознес человека, противопоставив его высокую мораль всей остальной природе. Провозглашая такие этические заповеди, изумительный пафос которых никогда не померкнет и значение которых Сократ ясно сознавал, хотя и не умел его логически доказать, он находил, что этики вообще нельзя ни объяснить, ни обосновать: ее можно только проповедовать. Не следует, однако, думать, что нарушение этой гармонии целиком обнаружилось в учении самого Сократа; в его «даймонионе», стоящем над людьми и управляющем их судьбой, живет еще кое-что от того древнего фатума, которому поклонялись его предки, от того Рока, которому обязана своим возникновением античная трагедия.

Все это были мистические символы того, что мы, отдельные личности, со всеми нашими гордыми и своевольными стремлениями, подчинены вечным железным законам судьбы. Но так как в те времена стремились не только чувствовать, но и мыслить и так как уразумение того, что до тех пор только чувствовалось, было не особенно легким делом, то и решили обойти это затруднение тем, что старались примирить обнаружившиеся противоречия, утверждая, что «свободная сама по себе мораль человека стоит вне всякой связи с непреложными законами природы».

К каким бы прекрасным результатам ни привела нас эта воображаемая свобода человеческой морали, все-таки приходится сказать, что таким путем человек ставится как бы «вне закона природы». У Сократа это еще едва заметно, но возникшие после него религии и этические учения представляют собой не что иное, как попытки найти логическое обоснование такому положению вещей.

До тех пор пока не подошли к самому источнику указанных противоположностей, все попытки устранить их приводили либо к мистицизму, либо к рационализму. Так продолжалось вплоть до Канта, который, правда, тоже определенно не разрешил данного противоречия, но подготовил почву для его разрешения тем, что эти противоположности, созданные чисто рассудочным подходом к существующему в действительности, он резко и определенно противопоставил друг другу; если бы Кант в конце концов не попытался найти мистическое (трансцендентальное) разрешение рассматриваемой нами проблемы, то, вероятно, преимущество его точки зрения казалось бы еще более значительным.

На протяжении двух тысячелетий, от Сократа до Канта, люди жили верой в то высшее начало, которые древние мудрецы считали мировой душой. Однако постепенно это начало стало принимать образ божества, идея которого также была недоступна человеческому пониманию. Таким путем мало-помалу улетучилась та гармония земного мира, на которой покоилось учение пифагорейцев, уступив место гармонии трансцендентального мира. Уже у Платона источником единства мира является демиург, творец всего мира, эманацию которого представляют собою небесные светила. Человек же, согласно его учению, — маленький бог, существующий сам по себе, созданный по образу бессмертных богов и как бы воплощающий в самом себе все единство мира.

У Аристотеля можно найти только отрывочные представления об этой мировой душе. Он говорит, например, о душе растений. Для него, так же как и для Платона, государство — живое существо, субстанция, которая «заключает в себе принцип движения и имеет склонность к изменениям». Таким образом, государство стало предметом естествоведения, который должен быть исследован тем же методом, как и все живые существа вообще, т. е. при помощи экспериментального анализа.

Впрочем, у Аристотеля имеются на этот счет и другие подобные же указания; так, например, он говорит, что рабы — члены организма семьи, «часть своего господина, как бы самостоятельно существующая часть его тела». А о народном собрании он говорит, что это — единое сознание, единый разум. Совещание, в результате которого получается единое общее решение, есть не что иное, как совещание отдельного индивидуума с самим собою — с той только разницей, что коллективный человек проявляет больше мудрости, потому что он обладает большим числом органов и более обширным и разносторонним опытом.

Аристотель ясно высказывает также ту мысль, что механическое соприкосновение отдельных частей имеет мало значения и что организация базируется преимущественно на жизненных взаимоотношениях. Таким образом, и у Аристотеля имеются указания на то, что отдельные группы людей должны рассматриваться как организмы, но представление о всечеловеческом организме отступает у него на задний план, и о всеобщей мировой душе он более не говорит.

Эта мысль была выражена более отчетливо у стоиков, у которых пневма (pneuma — нечто движущееся и мыслящее) обнимает весь мир и потому представляет собой более интенсивно прочувствованное преобразование понятия старой мировой души. К этой концепции примкнули впоследствии Платон (рассуждающий об единстве отдельных душ), манихеи и христиане, в особенности Ориген.

Христианская эра

Христианство верило в «пневму гагион» (pneuma hagion), в святую, животворящую и воодушевляющую силу, объединяющую все отдельные души. Эта «пневма» была, однако, не душой мира, но телом его, о котором апостол Павел выразился так: «Подобно тому как на нашем теле имеются разные члены, и все они действуют не одинаково, так и все мы составляем тело Христово, а по отношению друг к другу мы — члены единого тела». Это лучшее из существующих и, во всяком случае, самое яркое определение организма и взаимоотношений его частей.

С изумлением спрашиваешь себя, каким образом первые христиане, эти простые люди, авторы священных книг, постигли такую премудрость. Ведь они не имели, вероятно, никакого представления об организме, как таковом, и едва ли знали, что такое человеческое общество. И тем не менее они нашли столь ясное определение для него!

Понятным становится это лишь в том случае, если мы докажем, что мы и собираемся доказать, что «любовь ко всему человечеству есть здоровое чувство общечеловеческого организма». Эти две вещи находятся в функциональном соотношении друг с другом, и древнее христианство было столь глубоко проникнуто любовью к ближнему, что в этой священной любви оно почерпнуло силу интуитивно распознать реальную сторону своей любви. Не следует, разумеется, придавать особого значения подобным интуициям, но всякий, кто верит в познавательную силу души, должен начертать золотыми буквами эти слова «Послания к Римлянам».

Насколько тесно и прочно связан этот взгляд с понятием человеческой любви, можно усмотреть хотя бы из того, что Сенека, который в этом отношении мыслит совершенно по-христиански, видит в отдельных людях, подобно апостолу Павлу, членов единого высшего живого организма.

Итак, христианство, казалось бы, было призвано распространить по всему миру древнеэллинскую идею гармонии, и в первые века нашей эры хилиасты, по крайней мере, действительно ожидали наступления царствия Божьего на земле (в особенности Тертуллиан). Даже Ориген, который оспаривал их учение, был в этом отношении согласен с ними; по его словам, «весь мир представляет собой как бы животное (velut animal quidam), имеющее особую единую душу».

Этим он приобщился к мудрости апостола Павла и тем самым высказал тот основной принцип, который должен стать общепризнанным и на современном языке может быть выражен следующим образом: «Подобно тому как сумма всех клеток в одном животном составляет отдельный организм, так и сумма всех отдельных личностей составляет отдельный организм высшего рода». Это должно быть понимаемо не в переносном смысле, а как реальный факт.

Однако со временем христианство стало увлекаться схоластикой, и в течение многих веков этот взгляд на человечество представлялся лишь в символе, прикрытом христианской мистикой. Уже Августин преобразовал эту чисто натуралистическую концепцию на духовно-религиозный лад; за ним последовала вся средневековая христианская философия. Мыслители стали отрицать за человеческим обществом характер природной организации, присваивая ему характер искусственного (и даже сотворенного дьяволом) механизма и противопоставляя ему, в качестве настоящего живого организма, царство небесное, мнимая реальность которого здесь, как и во всех других случаях, затрудняла понимание действительной жизни.

Перемена во взглядах произошла лишь тогда, когда натуралистическая философия эпохи Возрождения вернулась к панпсихическим идеям греческой мифологии. В ту эпоху, когда весь мир погряз в вечных битвах и убийствах, в душах лучших по тому времени людей возрождалось стремление к человеколюбию. Они были истыми в широком смысле этого слова гуманистами. Они вспомнили эллинскую гармонию и идею единства (называя это равенством), восприняли из учения древнехристианской церкви идею братства и опирались на ту свободу, которую дала им наука.

Но эта триада, победное шествие которой начиная с того времени стало очевидным, понималась в ту пору просвещенными умами не в одностороннем политическом, религиозном или социальном смысле, а служила для них с самого начала основанием нового миросозерцания, влияя главным образом на понимание сущности природы. Поэтому не удивительно, что тогда снова стала чувствоваться внутренняя связь человека с природой и что к моменту кончины Лейбница даже в наиболее отдаленные уголки Европы проникли кое-какие сведения относительно бого- и звероподобия человека.

Эта эволюция предопределила будущность данной идеи, хотя в то время она и не была господствующей. Ибо в массе своей люди до сих пор еще не мыслят ни по-эллински, ни по-христиански, ни научно, а потому и не гуманно; ни равенства, ни братства, ни свободы они не знают! Им известно только чинопочитание: они третируют подчиненного и преклоняются перед начальствующим.

Как поступают отдельные индивиды в своих взаимоотношениях, так хотели бы действовать и одни народы по отношению к другим; в том же духе ведет себя и весь человеческий род как целое, причем Бог представляется ему начальством, а животное подчиненным. То, что проделали с Богом, интересует нас здесь только как параллель: он все более и более обособлялся и терял всякую связь с человечеством; дошло до того, что в 1854 году пытались установить догму о беспорочном зачатии Богородицы. Одновременно и животным все чаще стали отказывать в свойствах, приближающих их к человеку, Декарт, считавший животных машинами, может служить в этом отношении ярким примером. Наступило даже время, когда церковь стала помогать созданию преград между отдельными группами людей, и идея, что человечество составляет единый организм, казалась совершенно забытой.

Влияние подобных тенденций сказалось еще в XVII веке. В то время старались доказать, что человек обладает не только чисто природными, но вместе с тем и духовными свойствами, которые ставят его выше природы. Гоббс заявляет в своем «Левиафане», что естественное общение животных, например пчел, муравьев и бобров, по существу своему не что иное, как основанное на разуме человеческое общество. Спиноза считал, как известно, весь мир одушевленным и говорил, что если множество людей действует, основываясь на своем общем праве, то возникает предположение, что у них общая душа; таким образом, он как бы возвращается к древним аристотелевским взглядам. Однако эта новая «государственная душа» является у него продуктом сознательного человеческого духа, а не наоборот.

Для Лейбница возврат к древнегреческой идее гармонии был бы сравнительно прост. Так как он предполагает, что индивидуальный организм состоит из бесчисленного множества отдельных монад то было бы вполне последовательно распространить это представление о составляющих одно целое отдельных частицах и на человеческое общество. Он говорит в одном месте, что каждое растение и каждое животное можно рассматривать как большой сад, полный цветов, или как пруд, полный рыб; каждую ветку растения, каждый орган животного и даже каждую каплю его соков можно, в свою очередь, рассматривать как подобный же сад или пруд.

Несмотря на такой взгляд, фактически представляющий собой описание организма, Лейбниц ни в одном из своих сочинений, насколько мне известно, не говорит о том, что он рассматривает мир как организм. Возможно, что он не считал нужным выразить словами то, что ему казалось само собой понятным. Может быть, он верил в мировую душу, но умалчивал об этом; другие также не возбуждали этого вопроса.

Такое положение вещей существовало долго, и даже Руссо в своем «возврате к природе» опирается не на натуралистические или хотя бы только естественные основы. Для него «природа», в соответствии с которой он хочет построить общество, представляется лишь идеей, как у Платона, и притом формируемой по собственному усмотрению человека. Тогда как в действительной природе наблюдается зависимость явлений от законов природы, у Руссо, напротив, природа является символом свободы. Этот ход мыслей построен на неясном и неправильном понимании чувств.

Космополитическое направление господствовало в течение всего XVIII века. Своего апогея оно достигло в немецком классицизме. Люди вроде Лессинга, Шиллера, Гете, Жана Поля, Гердера, Фихте, Шеллинга и Гумбольдта, несмотря на все различие воззрений, сходились в том, что все они верили в общечеловеческий идеал. Вообще в те времена в Германии и не существовало ни одного выдающегося человека, который не был бы настроен космополитически. Однако эта идея не проникла еще в плоть и кровь народа, а покоилась на чисто рассудочных основаниях, и если тогдашняя гуманитарная мысль совершенно исчезла во всем мире, в особенности в Германии, то это было вызвано событиями того времени.

Воинственный завершитель Французской революции захотел внушить народам кровью и железом идею единой Европы, вызвав по этому поводу протест со стороны лучших людей всего мира. Будем надеяться, что на этот раз не произойдет ничего подобного, будем надеяться, что не битвами окончится и разрешится эта война, а волей народов. Похоже на то, что так и случится, что на этот раз дремлющие в народах инстинкты всемирного братства пробудятся. Это и означало бы, что время исполнилось.

Современный эмпиризм

Вера, что весь мир представляет собой в некотором роде законченный организм, продолжала жить, и, невзирая на притеснения церкви, наука позаботилась о том, чтобы тлеющая искра этой веры не погасла.

Было бы интересно проследить всю историю развития этой идеи, но, не имея возможности сделать здесь это настолько подробно, как бы хотелось, я отсылаю интересующихся данным вопросом к объемистому труду Рикснера и Зибера (1819 г.), где приведены соответствующие взгляды мыслителей XVI и XVII века.

Рационалистический XVIII век отнесся менее сочувственно к этой идее, которая, при тогдашнем состоянии науки, казалась не лишенной некоторого мистицизма. Скорее созерцательное, чем строго научное увлечение этой идеей можно проследить вплоть до Фехнера (Zendavesta, 1851 г.), который не только верил в организм человечества, но и все звезды и солнечные системы считал одушевленными существами. В общем, подобные панпсихические фантазии скорее вредили делу. Считали, что одушевлять все окружающее — дело поэтов, а не мыслителей.

Наше время вполне оценило значение эмпирических исследований и полагает, что пора спекулятивной философии миновала. Стали обращать главное внимание на реальные явления, и отныне мы встречаем все чаще и чаще указания на такие факты, которые предполагают существование взаимной связи между отдельными личностями, другими словами, существование огромного общечеловеческого организма.

Эмпирические данные с течением времени накоплялись. На них основывался Кант, но в своих выводах он опирался не на какого-нибудь deus ex machina, а на методы современной науки; он один из первых вступил на этот путь. Он исходил из противоположности между фактической зависимостью поступков человека от окружающих условий и воображаемой свободой его самоопределения и с самого начала указал на то, что органические законы человечества, очевидно, ограничивают свободу человеческой деятельности, подобно всем остальным явлениям природы, подчиненным ее законам.

При этом он ссылался на установленный статистикой факт постоянства числа браков, рождений и смертей, сравнивая это постоянство с постоянством погоды, произрастания растений, течения рек и прочих явлений природы, наступающих с неуклонной последовательностью. Но подобно тому как климат можно определить, исходя из тех законов природы, которым подвержена земля, как самостоятельное небесное тело, так, казалось бы, и необъяснимые законы человечества могут быть раскрыты, если рассматривать человечество как единый, целостный организм.

Однако Кант не знал еще, что данный вопрос разрешается таким именно образом. Хотя он и признавал, что поступков отдельного человека нельзя объяснить исключительно свойствами его индивидуальности, он все же не разъяснил, в чем же тут дело. Но, во всяком случае, ясно осознанные и точно сформулированные Кантом противоположности указали путь дальнейшим исследователям естественных наук. Нужно было только попытаться органически примирить эти противоположности: с одной стороны, коллективную взаимную зависимость, а с другой стороны — личную свободу, отнюдь не сводя их к антиномистической, неразрешимой проблеме.

В течение XIX столетия общественная мысль развивалась в различных направлениях. Если мы пожелали бы проследить все ее разветвления, то это завело бы нас слишком далеко: поэтому я ограничусь указанием на то, что яснее всего она выражена у Герберта Спенсера. По его мнению, человеческое общество есть настоящий организм, или, как он выражается, органическое образование. Спенсер детально описывает отдельные органы общества и их функции и подробно останавливается на взаимодействии отдельных социальных сил. Но такую организацию общества он выдвигал лишь для обоснования идеи безграничной свободы индивида. Для него общественный организм не является конечной целью отдельной личности, а наоборот, отдельные личности создали, как он полагает, такую организацию только для того, чтобы иметь возможность успешно преследовать свои личные цели. Нам же важно установить, что именно организм человечества является приматом и, в сущности, единственным вечным и реальным моментом, отдельные же личности, как бы гордо и независимо они себя ни чувствовали, подобны осыпающимся листьям векового дуба.

В этом направлении, однако, индивидуалистически мыслившее XIX столетие не обнаружило прогресса; настоящие же социалистические мысли были слишком далеки от естественных наук, чтобы они могли воспользоваться их идеями.

Проявления общечеловеческого организма

Деятельность отдельных людей проявляется в весьма разнообразной форме. Обобщая ее, можно выразиться так: жизненные проявления человечества как единого организма заключаются в его культуре. Культура представляет собой нечто единое; в этом не сомневаются даже те, кто далек от мысли, что человечество — единый организм. Поэтому-то так легко было доказать, что культура и шовинизм, даже культура и патриотизм исключают друг друга. Если и существует отвлеченная культура, то таковая возможна лишь при условии подчинения патриотического чувства культурному идеалу.

Ницше сказал однажды, что война делает победителя глупым, а побежденного варваром. Это следует понимать в том смысле, что война убивает всякую культуру, но Ницше совершенно не объясняет, почему в одном случае страдает умственная культура, а в другом нравственная. Это произвольное разделение понятия культуры звучит как-то странно в устах Ницше, который всегда придерживался того взгляда, что может и должна существовать единая человеческая культура, та культура, которую эллины противопоставляли понятию варварства.

Все истинно культурные люди давно сознавали, что «дифференцированная культура» не есть настоящая культура. Так, например, Кант говорит, что культура — «проявление разумного существа к любой целесообразной деятельности». Гумбольдт находит, что «высшая и конечная цель каждого человека — наиболее гармоничное развитие совокупности его индивидуальных сил, для чего ему необходима свобода». Фихте, выражаясь не столь ясно, полагает, что «культура есть развитие всех сил, направленное к достижению полной свободы». Но определеннее и яснее всех высказывается Ницше, говоря: «Культура — это согласование противодействующих друг другу сил».

Художник, музыкант, скульптор — никто из них сам по себе не может считаться представителем известной культуры, как не может считаться им и ученый, техник или философ. Даже известное сословие не может само по себе представлять культуру. Величественное здание целого культурного периода является результатом того, что все эти и еще многие другие силы соединились воедино, слились в один организм, в котором каждый из многочисленных моментов получил полную свободу для своего развития.

Существуют, правда, эпохи преимущественно религиозные (средние века), художественные (Ренессанс), научные (рационализм XVIII столетия), политические (Французская революция) или, наконец, технические (наше время), когда преобладает одно какое-нибудь направление; но если это преобладание выражается настолько ярко, что подавляет все другие стремления человеческого духа, то такой период нельзя назвать культурным.

Подобно тому как нельзя отрубить человеку руку без того, чтобы от этого не пострадал вместе с тем и мозг, или повредить мозг без того, чтобы это не отразилось на руке, как вообще нельзя изменить части, не изменив вместе с тем и целого, так и культура теряет свое общее значение, если известная отрасль ее атрофирована. Если немного подумать, то не трудно убедиться в этом. Какую роль играет, например, музыка во всех прочих искусствах, да и в науке! Вспомним только происхождение трагедии и лирики, учение Пифагора и происхождение религий.

Каждый организм можно расчленить различно, в зависимости от того, будем ли мы делить его по частям тела (руки, ноги, голова и т. д.) или по органическим системам (кровеносная система, нервы, органы пищеварения), которые проникают во все части тела. То же самое наблюдается и в культурном организме: его можно разделить на территориальные области — греческую, римскую, германскую, романскую, славянскую, китайскую и т. д.; но его можно разделить и по системам — на духовную, естественнонаучную, техническую и т. д., которые, в свою очередь, проникают во все области культуры.

Это врастание одной культурной зоны в другую («прослойка» культуры) приобрело в последнее время, благодаря интенсивности международного общения, особенно большое значение. В этом заключается смысл современной техники, на том же зиждется и наша надежда на будущее, которое мы мысленно связываем с победой техники во всех областях.

Техническую культуру вообще нельзя себе представить ограниченной государственными пределами. Почта, телеграф, железнодорожный и водный транспорт — все это по существу своему мировые учреждения, и касающиеся их постановления обнаруживают явную тенденцию к их объединению в международном масштабе.

Научная культура также давно уже утратила свой национальный характер. Метеорология, международное соглашение об определении атомного веса, археологические исследования, статистика землетрясений, астрономия — все эти наугад взятые мною примеры неопровержимо доказывают каждому знакомому с современным состоянием науки человеку, что в данном отношении весь мир охвачен известной, независимой от какой бы то ни было национальности, организацией. Подобное положение как бы официально санкционируется существованием множества учреждений, управляемых на международных началах: таковы, например, всемирный почтовый союз в Берне, высший призовой суд в Гааге, бюро мер и весов в Париже и др.

Кроме того, существует масса международных соглашений, которыми руководствуются правительства отдельных стран. Фрид перечисляет в своем руководстве 86 конвенций, касающихся торговли, путей сообщения, правовых вопросов, науки, социальных проблем, войны, политики и т. д.

Интернациональной является также та громадная область культуры, которую именуют цивилизацией: нравы, обычаи, моды, танцы и т. п. Как люди, так и их жилища носят интернациональную окраску, и притом довольно бесцветную. Дома Парижа едва заметно отличаются от лондонских, берлинских и петербургских зданий. Хотя Москва, Бухарест, Константинополь и Мадрид имеют свои характерные особенности, но и им не чужда тенденция интернационализироваться. Портовые территории Гамбурга, Гонконга, Порт-Саида и Нью-Йорка имеют почти одинаковый внешний вид Подобное же сходство обнаруживают и аристократические кварталы всех больших городов.

Остается область искусства Оно тоже стало интернациональным. Толстой, Ибсен, Бернард Шоу создали свои школы почти во всех странах; натурализм, импрессионизм и футуризм одновременно господствуют едва ли не повсюду. Между тем именно от искусства можно было бы ожидать некоторого национального устремления, и было бы даже желательно усмотреть в нем некоторый возврат к старому родному, так как искусство живет традициями и напоминает нам о прошлом. Однако у нас нет сейчас людей, способных на подобное ретроспективное творчество. Недостаток самобытности нельзя заменить ложным пафосом, а в остальном мы проникнуты интернациональным духом, и самобытные национальные поэты, вроде Сервантеса, Данте, Рабле и Якова Бёме, более не нарождаются Поэзия, как и все другие виды искусства, стала интернациональной.

Единство человечества во времени и пространстве

Человек как отдельное, самостоятельное существо немыслим не только потому, что он является потомком бесчисленного ряда предков, живших на протяжении миллионов лет: это факт, на котором останавливаться не приходится.

Достойна внимания необыкновенная сложность, обнаруживающаяся в создавшемся благодаря этому механизме. Так как каждый человек через идиоплазму продолжает жить в своих детях и внуках, то, предполагая, что в среднем у каждого рождается трое детей, он уже через двадцать одно поколение (т. е. приблизительно через 500 лет) будет жить в таком количестве людей, которое равняется численности всего населения земного шара. И. наоборот, в каждой капле нашей крови содержится частица тех людей, которые жили 500 лет тому назад. Вследствие этого создается такое многообразие взаимоотношений, детальное выяснение которого в каждом отдельном случае решительно невозможно.

Чемберлен говорит, что все выдающееся создано германской кровью. Возможно! Но столь же возможно и то, что, как это утверждает Судай, все создано кельтскою кровью, и если кто-нибудь станет утверждать нечто подобное относительно славянской крови, то и это едва ли опровержимо. Никто не в состоянии указать, в ком из предков какого-либо гениального человека идиоплазма получила такую форму, что от нее произошел именно данный гений: он стал ведь таким не сам по себе, а как продукт целого ряда неизвестных предков, которые, оставшись неизвестными каждый в отдельности, должны быть рассматриваемы как определенная совокупность.

Еще важнее, чем эта непосредственная органическая связь, связь духовная (в конце концов также органическая). Если мы говорим, например, что человек продолжает жить в своих творениях, то это старая истина. Однако, в сущности, это явление покрыто мраком неизвестности, анонимности происхождения так как часто отдельная личность оказывает сильное влияние на будущие поколения, не имея об этом никакого представления.

Какой-нибудь доисторический человек, тело которого давным-давно истлело, от скуки, может быть, испещрил стены своей пещеры в долине Везера каракулями, изображающими мамонтов и зубров, а ныне на этом строятся теории относительно происхождения изобразительного искусства. Какая-нибудь невольница, быть может, круглая идиотка, много тысячелетий тому назад играя, слепила нелепый глиняный сосуд и озадачила тем самым всех археологов XIX столетия.

Влияние, оказываемое отдельной личностью на все человечество, представляется неизвестной величиной. Разве мы знаем, какое событие, слово или даже только жест неизвестного, быть может, человека побудили таких лиц, как Иисус или Сократ, высказать те мысли, которые имели решающее значение для судеб человечества? Знаем ли мы, какое влияние оказали родители и воспитатели на развитие известных нам великих людей?

Напрасно было бы над этим задумываться. Надо только уяснить себе, что подобная возможность имеется и представляется нам в виде целого ряда причин и следствии которых в отдельности мы не знаем и которые заставляют нас поэтому считаться с их совокупностью. Человечество в целом было бы нам непонятно, если бы мы не представляли его себе в виде единого организма.

Однако оставим эти неизвестные причины. Не подлежит сомнению, что те или иные мысли, раз они высказаны, продолжают жить в человечестве самостоятельной, отдельной жизнью, проникая в сознание других людей и действуя там подобно идиоплазме. Как эта последняя, так и мысли живут вечно и свидетельствуют о том, что человечество, как гласит древняя мудрость, представляет собой организм. В этом смысле, как говорит греческий философ Эмпедокл, нет ни рождения, ни смерти, ни начала, ни конца; существует только смешение и обмен всего перемешивающегося; смерть и рождение — громкие слова, придуманные человеком. Большего мы не знаем и в настоящее время.

Материальное и духовное единство всех людей особенно бросается в глаза, когда мы занимаемся исследованием пространственных взаимоотношений между одновременно живущими людьми. Человек говорит и учится только потому, что видит, как это делают другие, по мере того как он вступает с ними в известные отношения. Он может работать лишь постольку, поскольку он опирается на работу других. Я могу, например, писать только потому, что одни люди где-то срубили дерево, другие его переработали в бумагу, третьи изготовили перо, четвертые — чернила; чтобы написанное могло появиться в печати, нужен был, в свою очередь, целый ряд людей, начиная с рудокопов, добывающих свинец для шрифта и железо для типографских машин, и т. д.

Если обратиться к первопричинам, то нетрудно убедиться в том, что необходимо содействие всего существующего для того, чтобы малейшая мысль могла перейти от автора к читателю: эта мысль есть результат усилий миллионов голов, ее родивших, и она может быть понята читателем лишь благодаря тому, что его мозг достаточно подготовлен к ее восприятию.

Разделением труда называется принцип, согласно которому совершается работа человека; но ведь разделить можно только то, что было когда-то целым. В данном случае имеется в виду труд человечества, являющийся функцией его организма. Тот факт, что разделение труда иногда бывает бессознательным, лучше всего доказывает, что тут есть нечто реальное, стоящее выше воли отдельной личности.

Еще Кант указывал на то, что существует масса таких чисто физических свойств, которые подчиняются общим законам, вследствие чего можно создать тип среднего человека, в действительности нигде не встречающегося. Такой человек, в отношении населения Германии, на 50,6 % был бы мужчиной и на 49,4 % женщиной; он заключил бы 0,8 браков, имел бы 2,5 детей, съедал бы 2 500 калорий, совершал 0,0002 самоубийств и 0,0001 убийств и жил бы 40,5 лет. Мы воображаем, что мы можем вступать в брак, иметь детей и т. д. по свободному выбору, а на самом деле мы «делаем все это по необходимости, чтобы пополнить определенную норму».

Кроме того, в человечестве, как и в отдельном человеческом организме, наблюдается то, что Дарвин называет коррелятивным изменением; он подразумевает под этим тот факт, что благодаря неизвестному нам соотношению частей организма изменение в одной части вызывает изменение и в другой. Легко доказать, что этот принцип господствует и в жизни человечества: изобретение, например, новой ротационной машины в Америке повлияло на все печатное дело в Европе; эмиграционное движение в Европе отзывается на экономическом положении Америки и Австралии и т. д.

Но больше всего заслуживает внимания тот факт, что часто великие открытия и изобретения совершаются одновременно в разных частях земного шара, и притом совершенно независимо друг от друга. Кажется, как будто в известное время мысль различных народов одновременно тяготеет к одной и той же идее.

Не только зависть и самолюбие заставляют народы оспаривать друг у друга первенство какого-либо важного изобретения, например книгопечатания, которое голландцы приписывают Костеру, итальянцы Памфилию Кастальди, немцы Иоганну Гутенбергу. Во всяком случае, в конце XV столетия эта проблема занимала умы многих.

Метод вычисления бесконечно больших и бесконечно малых чисел был почти одновременно найден Лейбницем и Ньютоном, которые сами друг у друга оспаривали первенство, хотя претендовать на него могли бы, пожалуй, и другие, например Декарт, Галилей, Кеплер, а в известной степени даже Архимед.

То же имело место и в отношении изобретения паровой машины. Дени Папэн во Франции и Савери в Англии одновременно произвели удачные опыты в этом направлении. Из новейших изобретений такую же судьбу разделяет телеграф; а в конце XIX века почти одновременно и повсеместно люди занялись авиацией, и решить, кому принадлежит первенство в разрешении этой проблемы, весьма затруднительно.

Аналогичное явление отмечается также в области духовных течений, в особенности религиозных. Что в Европе периодически происходит усиление религиозного чувства, отмечено многими исследователями; в последнее же время установлено, что почти в то же время испытывает подобные потрясения буддизм в Азии.

В политической сфере еще Токвилль (1856) обратил внимание на сходство государственного устройства средневековой Франции, Германии и Англии, которое наблюдалось вплоть до Французской революции. По его мнению, условия, вызвавшие последнюю, были налицо во всех странах Европы, чем и объясняется столь быстрое распространение ее идей в названных странах. Другой пример: в XVIII веке увлечение республиканскими идеями было всеобщим, в то время как в XIX веке господствовали монархические тенденции. Как бы то ни было, не подлежит сомнению, что в известные времена преобладают определенные течения мысли.

А в настоящее время! Кто бы мог допустить, чтобы отдельная личность была способна на такую безумную ненависть, какой загорелись все народы в конце 1914 года. И в самом деле, в душе единичного человека ничего подобного возникнуть не может: каждый в отдельности является только отражением своей эпохи.

Все это доказывает, что, подобно тому как в отдельном человеческом организме ни одна клетка не может измениться без того, чтобы это не повлияло на все тело, так ни один человек в мире не может что-либо сделать или испытать без того, чтобы это не отразилось, хотя бы незаметным образом, на всем человечестве. Затем, подобно тому как единичная, изолированная клетка организма не может продолжать своей жизни, так и человек, будучи изолирован, погибает. В отношении ребенка это само собой понятно; но и взрослый человек, испытавший на себе влияние окружающей среды, может избегнуть смерти в одиночестве лишь при исключительно благоприятных условиях.

Этими бессознательно связующими нас отношениями обусловливается то обстоятельство, что не только в теории, но и на деле человек стоит над пространством и временем, составляя часть того общечеловеческого организма, который простирается за пределы того, что может объять единичная личность.

Общение и язык

Итак, все человечество — единый организм, покоящийся физически-материально на идиоплазме, а духовно-динамически на взаимодействии. Но в то время как отношения, которые создает единая идиоплазма, незыблемы, динамические взаимоотношения постоянно меняются, так что человечество в этом смысле представляется постоянно совершенствующимся организмом.

Эти динамические отношения, этот обмен духовными силами и есть то, чем определяется степень достигнутой человечеством организованности. Если модно было бы окончательно выяснить эти отношения, мы могли бы установить степень развития человеческого рода и знали бы, в какой мере можно требовать от него братских чувств по отношению друг к другу. Все то, что мы называем культурой, цивилизацией, нравами, законами, правом, техникой, искусством и наукой, все это — выражения подобных взаимоотношений и средства к их развитию. Препятствий для подобных достижений имеется только два — преступление и война! — и больше ничего.

Совокупность этих отношений можно охарактеризовать в общих чертах как гуманизм, ибо именно они обеспечивают человеческому роду (genus humanum) выдающееся, обособленное положение в природе. Идеал будущего заключается поэтому в укреплении и усовершенствовании ныне существующих отношений и в борьбе со всем тем, что препятствует этому, т. е. с преступлениями и с войной.

Тот, кому слово «гуманизм» кажется слишком расплывчатым, а выражение «человеческие отношения» слишком бесцветным, может употребить вместо них термин «общение». Под этим словом следует понимать не только торговлю, почту и железные дороги, но вообще все то, что заставляет человека общаться с себе подобными, причем исследование эволюционного развития этого общения доказывает происхождение его от одного корня — взаимной любви. Таким образом, гуманизм, любовь и общение — в некотором смысле синонимы.

Историю подобного общения (с точки зрения гуманизма) следовало бы написать в видах его поощрения. Я лично чувствую себя недостаточно подготовленным к этому, и для меня достаточно указания, что в этом отношении мы за последнее время переживаем кризис. Минувшее столетие ознаменовало себя таким скачком в развитии и усовершенствовании технических средств общения (следовательно, и общения вообще), который выразился не только в ускорении переездов, в увеличении корреспонденции, ввоза и вывоза, тоннажа, потребления металла, хлопка, стекла и т. п., но и во всякого рода духовных и моральных рефлексах, обусловленных этим прогрессом.

Социалистическое движение XIX века, какое-то неопределенное влечение человечества к идее любви, в котором усматривалось возрождение христианского духа, пацифизм, развитие принципов интернационализма вообще, все это и многое другое представляет собой бессознательное выражение мечтаний, порожденных усовершенствованной техникою. Но так как мечты эти жили в человечестве бессознательно и в скрытом виде, то массы, находившиеся под влиянием своего инстинктивного консерватизма, невольно противились новому течению мысли, и неизбежная реакция вылилась в форму войны 1914 года.

К сожалению, на известной ступени развития общение с другими народами может вызвать войну. Пока известное племя живет замкнуто в своей долине, оно не испытывает соблазна ограбить труднодостижимую соседнюю местность. Общение, сблизившее людей, открыло им вместе с тем доступ к сокровищам чужих стран, и так как в те времена нужда заставляла людей воевать, то это должно было, конечно, вызвать не одну войну. Впрочем, война только эпизод, общение же представляет собой эпоху, так как со временем сближающий и объединяющий элемент общения делался господствующим; народы познакомились друг с другом и научились уважать друг друга. Благодаря развитию общения между народами расширилось понятие права, что, в свою очередь, повело к ограничению произвола и насилия.

Все международное право является, таким образом, функцией международного общения.

Произнесенные Вильгельмом II в 1891 году слова: «Мир на исходе XIX столетия находится под знаком развития путей сообщения; уничтожая заставы, изолирующие народы, пути сообщения содействуют установлению между народами более тесных отношений» — заключали в себе именно эту мысль и, казалось бы, легко могли убедить его самого в том, что подготовка к войне, возбуждение шовинизма и подавление всякой свободы общественного мнения только препятствуют сближению народов. Но, к сожалению, лишь очень немногим дано не забывать тех слов, которые им подарила мысль в счастливую минуту.

Подобный же взгляд высказал довольно консервативно настроенный Рошер: «Пока, — заявил он, — мы еще только подготовляемся к созданию общечеловеческого народного хозяйства. Мы приближаемся к нему путем приобретающей все более и более космополитический характер науки, путем увеличивающегося в международном масштабе разделения труда, путем улучшения средств сообщения, эмиграции и т. д.»

Еще в 40-х годах Карл Бек, назвав железнодорожные рельсы «свадебными лентами», напоминающими нам о браке, правильно угадал их будущую роль. Будем надеяться, что оправдаются и заключительные слова его: «Брак этот означает европейскую федерацию народов».

Язык был первым средством общения между людьми, и до настоящего времени он является одним из точнейших мерил культурного уровня всякого народа Увеличение запаса слов того или иного народа свидетельствует о том, что его сношения с другими народами стали оживленнее.

Правда, можно сказать, что это относится только к представителям одной народности, т. е. группы людей, говорящих на одном и том же языке, но, с другой стороны, следует заметить, что по мере роста культуры разнообразие наречий в пределах известной территории постепенно уменьшается. Больше всего наречий в Америке; за ней следует Африка, потом Азия, а в Европе, издавна населенной культурными народностями, насчитывается всего лишь 50 наречий из существующей на земном шаре тысячи.

Объясняется это отчасти тем, что в более культурных местностях, где, следовательно, общение между отдельными народами интенсивнее, различные наречия перемешиваются, одни языки обогащаются, другие же, более бедные, ими вытесняются. Так, например, Англия обязана богатством своего языка своей культуре, тому обстоятельству, что в английском языке содержатся корни почти всех германских и романских наречий.

Усвоение иностранных слов свидетельствует не только об обогащении языка, но и о росте культуры. Позаимствовав в средние века ряд слов от латинского и греческого языков, немецкий язык ассимилировал их, и это служит доказательством того, что он приобщился к тем понятиям, предметам и отношениям, которые обозначались этими словами. Великие германские завоевания V века ввели в романские наречия множество немецких выражений, относящихся главным образом к войне и охоте.

Другим средством международного общения и преодоления государственных границ и расстояний, их разделяющих, служит письмо. Писаное слово, будучи зафиксировано, способно обойти весь мир, в то время как устное едва может распространиться в пределах родного края. При помощи письмен узы, соединяющие отдельные народы, распространяются в необъятном пространстве и не прерываются во времени. Эта возможность пространственного объединения народов осуществилась лишь в XIX веке, когда установились почтовые отношения.

Во времена греческих гемеродромов и римских табеллариев количество пересылаемых писем едва достигало, по приблизительному подсчету, одной тысячи в течение года; в настоящее же время в одну только Германию прибывает из-за границы ежегодно до одного миллиарда почтовых отправлений. При учреждении всемирного почтового союза, приблизительно сорок лет тому назад, в странах, вступивших в этот союз, подано было до трех миллиардов почтовых отправлений; в 1896 году число это увеличилось в 12 раз, а перед последней войной оно достигло почти 60 миллиардов. Вместе с тем увеличилась и скорость доставки почты. В средние века письмо из Германии в Италию шло почти месяц, а теперь доходит в сорок часов. Изобретение телеграфа и телефона почти совершенно уничтожило расстояния.

Когда в былые времена шкипер отправлялся на своем корабле в далекие страны, он для судовладельца становился недосягаем. Это в силу необходимости обеспечивало ему некоторую самостоятельность в распоряжении экипажем, принятии обратного груза, выбора пути и т. д. Ныне же в месте прибытия он находит телеграмму, содержащую распоряжения, которым он должен следовать, будучи простым исполнителем. Тут оказывается, что телеграф уничтожил частицу индивидуальной свободы в угоду организованному общению.

То же можно сказать и относительно послов, коммивояжеров, представителей фирм и даже военачальников, морских и сухопутных. Прежде последние были самостоятельны, теперь же они связаны проводами с центром и превратились в марионеток. Это, однако, отнюдь не свидетельствует об унижении их достоинства; это лишь доказывает, что современная техника умаляет самостоятельность отдельной личности в интересах общей согласованности действий. Возможность запроса понижает ответственность в сознание таковой.

Вообще техника средств общения уменьшает значение индивидуальности, создавая некоторую повсеместность однородных условий. Американский плантатор и мекленбургский крестьянин жили прежде каждый своей жизнью; ныне, благодаря газетам и письмам, они приобщились к общим интересам, и захолустный житель стал в некотором роде космополитом.

Это может не нравиться, но изменить этого нельзя.

Размеры государств в зависимости от средств сообщения

Указанные зачатки космополитизма со временем окажут свое влияние и на политику. Скорость, преодолевающая пространство, имеет непосредственное отношение к вопросу о возможном размере государств. Очевидно, что централизация в большом государстве, без хороших дорог и средств сообщения, без участия почты, денег и кредита, просто немыслима. Карл Великий вынужден был поочередно посещать все более значительные центры своей обширной империи, в целях реализации накопившихся там натуральных податей.

Не касаясь здесь этого вопроса во всем его объеме, постараемся установить лишь некоторые факты, наглядным образом свидетельствующие о зависимости размеров государства от средств сообщения. Государство не может, очевидно, простираться до бесконечности; притом оно должно иметь возможность воздействия на все части своего организма, и это воздействие должно осуществляться на практике с известной быстротой.

Размеры государства зависят, таким образом, до известной степени от той скорости, с которой происходит общение в нем. Опыт прошлого доказал, что жизнеспособными организмами оказались лишь такие государства, из определенного центра которых можно было добраться до отдельных частей его хотя бы в течение нескольких дней. Нет сомнения, что величина государства находится в известной зависимости от развития в нем путей и средств сообщения; условия этого соотношения могут быть установлены в общих чертах.

Если взять, например, Германию в то время, когда она еще была почти непроходимой страной и была населена кочующими народностями, она охватывала приблизительно 100 племен (Тацит насчитывает около 50, но имеет при этом в виду далеко не все); они занимали отдельные области размером примерно в 5000 кв. км каждая. Такую область можно было пройти в 3–4 дня. Когда появились дороги и тракты, вся Германская империя была в административном отношении разделена на десять округов, из которых каждый можно было тоже проехать в 3–4 дня. Теперь в такой срок можно проехать по железной дороге через всю Европу, от Петрограда до Барселоны или от Лондона до Константинополя. Европа, следовательно, соответствует по своей величине нормальным размерам государства современного типа.

Площадь государства, которое могли создать люди, не располагавшие никакими техническими способами передвижения, жившие в дремучих лесах, не могла быть больше городской территории. Нормальные размеры государства с сообщениями по почтовым дорогам соответствовали прусской провинции; с железнодорожным сообщением старого времени — Пруссии; с современными средствами сообщения — Европе; с будущими — всему земному шару.

Как видно, настоящие размеры современных государств сильно отстали от мощного развития техники средств сообщения в XIX веке. Если вышеизложенные рассуждения применить к действительности, то окажется, что для господства первобытных народов, пользовавшихся своими ногами как единственным средством передвижения, достаточно было горной долины; народы, организовавшие почтовые сообщения, нуждались в территории, соответствовавшей величине возникших в средние века и поныне существующих в таком же приблизительно размере стран; для современных же условий эти государства слишком миниатюрны, и лишь такие государственные образования, какие мы встречаем в Америке, Африке и Австралии, могут считаться соответствующими теперешнему уровню техники путей и средств сообщения.

Вследствие развития техники исчезли мелкие государственные образования средних веков, и по этой же причине прекратят свое существование и современные государства; в будущем, когда в два дня можно будет переместиться с одного конца земного шара на другой, весь мир станет единым государством. Такая универсальная политическая организация возникнет с непреодолимой необходимостью тогда, когда современные государства завершат цикл своего развития. Это следует понять и этому следует добровольно идти навстречу, чтобы ускорить наступление того, к чему ведет эволюция человечества.

Когда-то существующая организация мира казалась совершенной. Это было в те времена, когда отдельные народы жили настолько уединенно, что каждый из них составлял самостоятельное, законченное целое; позже началось общение между ними; оно их сблизило, но одновременно вовлекло их в борьбу и соревнование. Этот период завершится лишь тогда, когда теснейшими узами общения будет объят весь земной шар, когда возникнет один исполинский народ.

С этой точки зрения тысячелетия длящийся воинственный период истории человечества кажется преходящим великим заблуждением; с исчезновением его мы снова вернемся к тому моменту, в который прекратилось наше нормальное развитие.

Гипотеза идиоплазмы

Если нельзя обосновать какое-либо положение определенными фактами, то строится гипотеза. Так, например, если невозможно объяснить некоторые явления света, то прибегают к гипотезе о движении эфира. Чем больше фактов объясняет гипотеза, тем общепризнаннее становится она; если же обнаруживается факт, ей противоречащий, то она, конечно, отпадает. Так, например, была отброшена теория лучеиспускания, когда оказалось невозможным согласовать с ней явления поляризации; ныне вызывает сомнения теория световых волн, так как некоторые электрические феномены, несомненно связанные со световыми явлениями, по-видимому, противоречат этой теории.

Все теории проблематичны и гипотетичны и остаются таковыми до тех пор, пока не удастся подвергнуть точному наблюдению лежащие в их основе явления; в последнем случае гипотеза превращается в то, что на обыденном языке называется достоверным фактом.

То же самое приходится сказать и по поводу теории общечеловеческого организма. Хотя очень многое в существующих между отдельными лицами и целыми народами отношениях указывает на наличие органической связи между людьми, все-таки было бы гораздо ценнее и убедительнее, если бы эта связь сделалась предметом непосредственных наблюдении.

Современный человек страдает чрезмерной верой в значение материи, хотя многие и отрицают это. Наличие динамических взаимоотношений между людьми, послуживших еще Аристотелю достаточным основанием для того, чтобы усмотреть в социальных образованиях организм, нас уже не вполне удовлетворяет, и мы настойчиво требуем доказательства реального физического единства человечества. Ибо каждый читатель будет, пожалуй, недоумевать, не представляя себе, как можно сравнивать все человечество с единичным животным, составляющим, начиная с головы и кончая оконечностью хвоста, органически связанное, живое целое. А какая же связь наблюдается между европейцем и жителем Огненной Земли или хотя бы между отцом и сыном?

Идя навстречу материалистическим требованиям нашей эпохи, постараемся доказать, что на самом деле существует такая «непрерывная, живая и никогда не умиравшая связь» между людьми всех времен и всех стран и что эта связь актуальна. При этом, однако, не следует забывать того, что для эволюции человечества больше значения имеют те динамические отношения, о которых мы говорили выше, так как именно они обратили человечество в единый организм, развивались и будут развиваться дальше, в то время как реальная, т. е. телесная основа их остается неизменной.

Такая телесная связь обусловливается непрерывностью идиоплазмы. Еще в 1878 году эту мысль высказал Иегер, а два года спустя Нуссбаум; общее же признание она получила после обширных исследований Вейсмана над водяными медузами. В настоящее время эта теория настолько упрочилась, что Делаж и Гольдсмит считают «довольно банальной истиной» существование «различия между сомой и идиоплазмой, из коих первая умирает вместе с индивидуумом, а вторая продолжает жить в потомстве и, следовательно, бессмертна и непрерывна». Гипотетичны лишь те специальные выводы, которые делает Вейсман и которые нас здесь не интересуют. Нам достаточно «банальной истины», понятной для всякого, даже не знакомого с физиологией.

Всякая яйцевая клетка, из которой впоследствии формируется животное или человек, разделяется прежде всего на две части; из них первая, быстро разрастаясь, образует тело и с телом же умирает, т. е. исчезает навсегда, другая же не растет, а остается живой идиоплазмой и только иначе располагается, образуя либо сперматозоиды, либо новые яйцевые клетки. Эти последние находятся в непрерывной связи с материнской клеткой.

Эта связь сохраняется и после того, как производные клетки стали взрослыми особями. В них или, точнее, в их яичках или яичниках продолжает жить частица родителей, и эта частица опять-таки переходит непрерывно и неизменно в яйцевые клетки нисходящих. Таким образом, частица деда, внука, правнука и т. д. состоит — в буквальном смысле этого слова и совершенно реально — из одной и той же живой субстанции. И так как мы можем и должны продолжить этот ряд беспредельно, то беспрерывно разветвляющееся, так сказать, дерево представляет собой единый целостный организм, состоящий из бесконечного числа идиоплазм. Из него вырастают, как яблоки на дереве, отдельные люди в виде частичек организма; обособляются от него, становятся, таким образом, самостоятельными индивидуумами и затем умирают.

Древо идиоплазмы, наделяющее отдельных индивидуумов формой и жизнью и составляющее поэтому наиболее существенную часть человечества, живет вечно в виде целостного организма. Частица же этого целостного организма живет в каждом отдельном индивидууме, и через нее мы органически связаны с целым.

Правда, эту частицу можно удалить из тела, не уничтожая, однако, жизни, но то, что остается затем от мужчины, на это указывает нам жалкая участь кастрированных людей и евнухов, а последние опыты решительно подтверждают, что все жизненные инстинкты, делающие человека таковым, неразрывно связаны с той долей общечеловеческого организма, которую мы носим в себе и которая живет в нас. И если эгоизм выявляет, так сказать, самосознание тела, то альтруизм выявляет самосознание идиоплазмы. «Другой человек», как мы видим, имеет некоторое воплощенное в нас право в виде частицы его живого «я», живущей в нас.

Подавление в себе эгоизма и есть «умерщвление плоти», так как плотью является наше бренное тело, отделяющееся от древа человечества. Вечно живущее же в нас, порождающее любовь, т. е. в широком смысле всю мораль, есть идиоплазма или, как говорит Священное Писание, «святая, способная к оплодотворению, пневма» (pgeuma xvo poiuun). Лютер перевел это словами «святой животворящий дух», придав этому выражению символическое значение. Но выражение «пневма» имеет более обширное значение и не может быть понято иначе, как в связи с историей его возникновения в греческой мифологии, особенно у стоиков.

Мы не станем рассматривать этого вопроса подробно и сошлемся только на Диогена Лаэртского, который определенно говорит: «Мы обязаны общностью происхождения пневме»; следовательно, Диоген Лаэртский говорит здесь именно о том, что мы в настоящее время называем идиоплазмой. Шопенгауэр, указывая на заключающийся в этом выражении глубокий смысл, говорит о воплощенном в семени понятии вида.

Подобно тому как мы представляем себе действие почти невесомого количества идиоплазмы на все наше тело, превосходящее ее в тысячу биллионов (1 000 000 000 000 000) раз, так представляли себе в древности таинственное действие «Святого Духа». У Иоанна сказано: «Пневма творит все живое, плоть бессильна в этом отношении». Значит, и Священное Писание позаимствовало у стоиков «понятие вида» и, что очень важно, использовало его в области морали.

Само собой разумеется, что эта пневма ни у греков, ни в священном писании не выражает отчетливо того, что мы понимаем под идиоплазмой; тем не менее в Библии как бы интуитивно нащупывалось нечто в этом роде. Дело в том, что понятием умерщвления плоти впоследствии часто злоупотребляли, отождествляя «плоть» с чувственностью и чувственной любовью (да и с любовью вообще), а пневму с «высшими» психическими свойствами. Что это неправильно, неопровержимо доказывает 1-е послание ап. Павла к Коринфянам, где душа ясно противопоставляется пневме. Там говорится о пневматическом теле, которое, если придерживаться древнего смысла пневмы, материально и реально воплощается в физическом теле всех людей; таким образом, здесь опять идет речь об идиоплазме.

…Нередко приходилось задумываться над вопросом, зачем необходимо, чтобы воспроизведение человеческого рода совершалось при посредстве двух разнополых существ, и почему человеческое потомство не могло бы, подобно тому как это наблюдается у низших животных организмов, просто отделяться от своих бесполых родителей. Вопрос о причинах нас здесь не может интересовать; нас занимает лишь вопрос о последствиях.

Если какое-нибудь существо создаст путем партеногенеза (бесполого воспроизведения) шесть новых существ, то каждое из них, как показывает опыт, несколько отличается от других, и если представить себе, что от этих шестерых детей в свою очередь возникнет путем партеногенеза шесть поколений, то таковы будут еще менее похожи друг на друга, так как каждое поколение наследует все больше и больше новых признаков; таким образом, каждый индивид делается родоначальником нового поколения. Организмы становятся в связи с этим все более разрозненными, и если бы к известному моменту какой-нибудь вид стал господствовать (как ныне человечество) над миром, то немедленно началось бы новое расщепление.

Если бы воспроизведение людей происходило без полового совокупления, то до настоящего времени сохранились бы грешные потомки Каина или добропорядочные потомки Авеля, и если бы потомки Каина убили всех потомков Авеля, то все-таки Каиново племя снова разделилось бы на несколько частей, которые со временем становились бы все более и более непохожими друг на друга, и опять началась бы борьба между ними. Словом, бесполое размножение человеческого рода неизбежно привело бы к крайней расщепленности и одновременно к вечной войне всех против всех. Ибо унаследованные всеми общие признаки вида в конце концов сделались бы настолько незначительными, что ни о каком господстве их не могло бы быть более речи.

Однако мы появляемся на свет не таким образом, а в результате половых сношений родителей, и если у них есть, например, шестеро детей, то, хотя каждый и отличается чем-либо от других, все эти отличия постепенно сглаживаются благодаря скрещиванию потомства; поэтому резкие отличительные признаки не успевают заметным образом выделиться. Половое влечение и процесс совокупления являются, таким образом, факторами, обеспечивающими сохранение однородности воспроизводящей субстанции данного животного вида, — они как бы поддерживают единство всего расового организма…

Основа изложенных здесь взглядов известна уже сравнительно давно. Еще в 1853 году Лейкарт говорил о том, что половое размножение противодействует вырождению (тому, что мы выше назвали расщеплением расы). Дарвин еще в 1859 году заявил совершенно определенно, что скрещивание (в противоположность бесполому размножению) играет важную роль в природе в том отношении, что особи одного и того же рода сохраняют в чистом и однообразном виде особенности своего характера.

Мутация воинственных инстинктов

Прежде всего надо доказать, что эта чисто органическая связь — помимо того, что она служит реальной основой для альтруизма, — имеет еще другое практическое значение для жизни народов. Если, например, эта живая субстанция когда-нибудь, по тем или иным причинам, приобретет способность изменяться по прошествии некоторого времени, скажем, через тысячу лет, то не придется удивляться, если после истечения этого срока все те, которые носят в себе частицу этой субстанции, внезапно изменятся одинаковым образом.

Огромное значение этого явления вполне ясно. Оно означает не что иное, как то, что в телах современных людей заключается будущая история человечества как функциональная реальность. Относительно мозговых функций на это указывалось выше. Но, оказывается, это может служить общим принципом всего органического мира.

Такие изменения, такие внезапно наступающие вариации действительно наблюдаются и особенно подробно изучены в отношении растительного царства, где исследованию благоприятствует быстрая смена поколений. Врис указал на то, что в целом поле царских свечей, у которых на протяжении многих столетий потомки походили на предков, внезапно происходят существенные изменения таким образом: в определенном поле ежегодно появляются отдельные экземпляры с некоторыми аномалиями, в общем незначительными. Вдруг, в известном году одна из таких аномалий, например длинные листья, появляется у большого числа растений и становится тотчас же константной, т. е. передается по наследству в чистом виде и независимо от внешних условий. В следующем году этот новый вид царских свечей встречается почти исключительно, и в результате такой внезапной вариации или мутации, как ее называет Врис, возникает совершенно новый вид царских свечей.

Есть ли механизм этих изменений то, что Врис называет мутацией, или это, как говорят другие, лишь ретрогрессивные вариации (выявление скрытых свойств), — для нас неважно. Существенно то, что между отдельными экземплярами наблюдается какое-то взаимодействие; другими словами, совокупность царских свечей составляет, несмотря на наличие телесной индивидуализации, единый организм. Что таковой возможен, доказывают непрерывность и бессмертие идиоплазмы.

Подобная же связь существует несомненно и между людьми; и так как мы, люди, подобно прочим животным, варьируем преимущественно тем органом, который за последний период нашего развития подвергся наибольшим изменениям, а именно мозгом, то большую часть доказательств этой мутации мы найдем в области психических явлений.

Без сомнения, и в человечестве происходят относительно неожиданные перевороты, после которых человеческая психика представляется в корне изменившейся: кажется, будто вырвавшаяся из глубины наших самых сокровенных внутренних переживаний волна нового мировоззрения снесла в своем внезапном порыве все старое, отжившее. Самый факт, что существуют эпохи, когда преобладает ненависть или любовь, религиозное чувство или скептицизм, для каждого историка несомненен.

Доказательство того, что тут происходит нечто подобное мутациям царских свечей, я усматриваю не столько в самом факте видоизменения (который можно было бы объяснить одинаковыми условиями среды, массовым внушением и т. п.) и не в том, что, как указывалось выше, великие открытия часто делаются одновременно и независимо друг от друга в разных частях света и как бы носятся в воздухе (и это можно было бы объяснить тем, что люди делают именно те открытия, в которых они в данный момент больше всего нуждаются, и что их стремления в этом направлении обусловливаются одинаковыми условиями жизни).

Я усматриваю доказательство этого в одном хотя и побочном, но достойном внимания обстоятельстве. Дело в том, что во все времена существовали люди с таким своеобразным строением мозга, что те взгляды, которые они высказывали, казались из ряда вон выходящими, вследствие чего, смотря по настроению и вкусу, их считали либо сумасшедшими, либо гениями. Являются ли они тем или другим, это зависит не только от них самих, но и от того, что произойдет в будущем или, вернее, от тех мутаций, которые в скрытом виде содержатся уже в миллионах людей, кажущихся пока еще совершенно нормальными.

Тот, кто высказывает взгляд, не соответствующий общепринятому, прежде всего объявляется сумасшедшим; затем, если через сто лет большинство людей разделит этот взгляд его провозглашают гением, опередившим свое время; если же и тогда никто не одобрит его воззрений, он окончательно будет причислен к разряду анормально мыслящих.

В таком же духе можно было бы описать те явления, которые мы наблюдаем у царских свечей. Пока удлинение листьев заключено в их идиоплазме лишь в скрытом виде, растения с слишком короткими, слишком толстыми или слишком тонкими листьями представляют собой анормальные явления, быстро исчезающие и не имеющие значения; если же среди анормальных растений встречаются такие, у которых вырастают длинные листья, то и они — «гениальные» предтечи предстоящей в будущем мутации.

Так же и у людей. Пока время еще не созрело, пока в мозгу еще не существует в скрытом виде предрасположение к изменению, до тех пор никакое гениальное пророчество не приведет ни к чему; когда же время созрело, пророчество становится уже излишним, и для выявления скрытых сил достаточно малейшего повода. Гус ничего не мог достигнуть там, где Лютер без всякого труда одержал победу. Гремевший во всей Греции Сократ был забыт вскоре после того, как он выпил чашу с ядом, в то время как распятый Христос этот неизвестный мечтатель, самое существование которого подвержено сомнению, оставил после себя мировую религию.

Эти и многие другие эволюционные циклы закончены, и, обозревая их, мы всегда найдем подтверждение сказанному. Волнующие наше время проблемы ждут еще своего разрешения в процессе будущей эволюции, и, как всегда, накануне окончательного разрешения их обостряются противоположные течения мысли. Мольтке вскрыл, например, этическое значение войны в то самое время, когда Толстой с небывалой до того резкостью требовал безусловного уничтожения ее. Кто из них представитель сумасшедшей и кто — гениальной вариации, пока еще сказать трудно; это зависит от того, на чью сторону встанет большинство нашего потомства.

Я хотел бы только указать на то, что азарт, с которым велась война 1914 года, вовсе еще не служит доказательством того, что Мольтке был гениальным предтечей, потому что у организма, которому со временем предстоит пережить мутацию, уже заранее обнаруживаются значительные вариации в ту и другую сторону.

Отмеченный выше факт, что теперь мы расходимся во взглядах на войну более, чем когда-либо, служит, по-моему, подтверждением тому, что в ближайшее время общий взгляд на войну радикально изменится. А так как из всех возможных мутаций естественно должна сохраниться наиболее приемлемая для окружающей среды, то все, что нами было сказано в предыдущих главах о вреде современной войны, дает нам основание предполагать, что мутация произойдет в сторону обращения людей в безусловно миролюбивые существа и что выходящие из рамок обыкновенных человеческих рассуждений взгляды Мольтке и его последователей, вплоть до Бернгарди, могут быть рассматриваемы лишь как благоприятный признак близкого наступления подобной мутации.

Преобразование религии

Доказать вероятность только что высказанных мною мыслей составляло одну из моих задач, но если бы мне даже и удалось убедить кое-кого из читателей, то этим все-таки было бы достигнуто не слишком много, ибо я имел в виду воздействовать настоящей книгой на читателей в том направлении, чтобы, по моему глубокому убеждению, неизбежный крах идеи войны был ускорен самими людьми. Для этого, однако, недостаточно одного убеждения; человек руководствуется в своих действиях не столько отчетливо сознанной истиною, сколько смутно ощущаемыми внутренними инстинктами, которые, раз они касаются только высоких идеалов, никто не мешает нам называть даже верой.

Наперекор истине мы, конечно, не можем и не должны действовать; это бесспорно, но истина восторжествует только в том случае, если она инстинктивно чувствуется нами или — по образному выражению древности — живет в нас. Так это бывает со всем, и в частности с войной. Не политика спасет от войны человечество и не естествознание, а исключительно изменение его образа мыслей.

Выше мною было указано, почему я нахожу, что существование метафизической или религиозной потребности необходимо и вполне основательно; здесь я хотел бы только добавить, что она всегда будет оправдывать себя, ибо наши желания, наши надежды всегда опережают наши знания. Знания в этом отношении могут действовать только отрицательным или задерживающим образом: они могут нам сказать, что то и другое желание неисполнимо и потому не может быть предметом наших вожделений. То же, чего мы можем ожидать от будущего, во что мы должны верить, этого разум никогда не сможет нам доказать с такой очевидностью, чтобы мы могли почерпнуть отсюда силы для действительно положительной деятельности.

Между тем необходимо именно это, а потому мы всегда будем испытывать потребность в чем-то метафизическом или, если хотите, в религии. Спрашивается, может ли факт существования общечеловеческого организма — независимо от того или иного естественнонаучного значения его — быть в то же время источником подобного позитивного, религиозного чувства, т. е. можно ли данный факт истолковать в религиозном смысле, ибо только тогда он в состоянии воодушевить человечество на смелый подвиг.

В наше время смысл религии не может, конечно, заключаться в том, чтобы вдохновлять людей мистической верой в существование даже абстрактного, а тем более конкретного понятия божества и в необходимость поддерживать господство какой-либо церкви; если религия может вообще иметь какое-либо значение, то только постольку, поскольку она доставляет человечеству известные этические ценности, т. е., с практической точки зрения, поскольку она внушает ему уважение к достоинству ближнего и содействует осуществлению идеи братства между людьми. Но как раз в этом отношении религии не оправдали себя; это, как мы видели выше, выразилось, между прочим, в том, что со временем все они пришли к отрицанию идеи братства и санкционировали войну.

Неудача в этом отношении всех религий имеет свою совершенно естественную причину. Всякая религия (от слова religo — связываю) пытается связать человека с известными толкованиями, известными этическими принципами, соответствующими первобытному пониманию, провозглашая их в избытке наивного самомнения незыблемыми истинами; она коренится, следовательно, в традиции и связывает человека с прошлым. Ей недостает, таким образом, возможности приспособления к новым условиям, и, несмотря ни на какие обещания и надежды на будущие блага, она по существу своему ретроспективна.

Можно основывать новые религии, можно протестовать против уже существующих, но все-таки с выражением «религия» связано нечто сковывающее нас; в лучшем случае удавалось влить новое вино в старые мехи, дать новое содержание старым формам. Это было бы не так плохо, — говорят же, что новое вино в старых мехах становится вкуснее и ценнее, — если бы человечество не цеплялось за внешность, не переоценивало форму в ущерб содержанию. Ведь до сих пор всякая религия застывала в догматизме и потому в конце концов тормозила всякое дальнейшее развитие.

Никто, однако, не в состоянии вести нравственную жизнь, не будучи связан с чем-либо выше его стоящим: человек может, правда, добровольно ограничить самого себя, но для этого он должен верить в какой-либо закон или в какое-либо существо, над ним стоящее и им управляющее. Не следует только верить в нечто нереальное.

Кто, следовательно, сознает, что Бог — реальность, тот может и даже должен искать в нем нравственную поддержку. Тот же, кто знает, что Бога не существует, а между тем создает себе фантастическое представление о какой-то силе, которую он называет божеством, тот поступает глупо, и в этом отношении самый наивный идолопоклонник гораздо разумнее иного архиученого философа.

Не следует только при этом смешивать две вещи. То неопределенное чувство, которое говорит всем хорошим людям, что существует нечто высшее, чем их маленькая персона, что существует звездное небо, существует нравственный закон, такое чувство самое высокое из тех, которые он может испытать, и если он его испытывает, то этого совершенно достаточно, но воплотить это чувство во что-нибудь несуществующее, это — да простят мне резкость выражения — попросту чушь.

На вопрос о том, какой же должна быть эта основа нашей нравственности, приходится ответить: незыблемой и все-таки изменчивой, стоящей выше человека и все-таки человечной, идеальной и все-таки, вместе с тем, реальной. Это как будто антиномистическая философия; тем не менее существует нечто, удовлетворяющее всем этим требованиям: это — человечество.

Если можно было бы основать религию, которая, оставаясь как бы неизменной в своей вечной юности, все-таки была бы настолько гибка, что могла бы приспособляться к изменчивым потребностям человеческой души, она должна была бы базироваться на чем-либо постоянном и тем не менее способном к изменениям. Мы знаем, — этого доказывать не приходится, — что ничего абсолютно неизменного вообще не существует, но что для нас, людей, человек сам является абсолютом. Наш организм со всеми его возможностями к своеобразному восприятию окружающего его мира, другими словами, человек и среда, в которой он находится, для нас — вполне реальный факт; правда, развиваясь, он принимал на протяжении тысячелетий различные формы и в течение грядущих тысячелетий изменится еще больше, но в каждую данную минуту он представляется нам чем-то абсолютным. Таким образом, и человечество само по себе вечно меняется, но для нас, составляющих часть его, в каждый данный момент оно — единственное абсолютное мерило всего существующего.

Кроме того, оно стоит над человеком, оставаясь тем не менее человечным. Человечество развилось и развивается по пути и в направлении, пожалуй, случайном, но предопределенном раз навсегда. Позади нас лежит целый ряд эволюции: мы были животными и стали людьми; но и относительно своего будущего мы с уверенностью можем сказать, по крайней мере, что человек грядущего будет несколько иным, чем человек современный, хотя первый, быть может, уже заключается в последнем.

Поэтому сверхчеловек не представляет собою чего-либо нового, и все же он нечто иное. Не стоит задумываться над тем, хороша ли подобная эволюция. Она совершается, а потому было бы безрассудно (и даже преступно) противиться ей. Животное, человек и будущий сверхчеловек составляют одно объединенное во времени целое, а потому и сверхчеловек останется существом человеческим, хотя он и превзойдет человека. Таким же нераздельным целым останутся человек и сверхчеловек и в том случае, если мы будем рассматривать сверхчеловека как синтез всех ныне живущих людей, как человеческий род. Здесь перед нами одно пространственно нераздельное целое.

Итак, понятие сверхчеловека в пространстве и во времени шире понятия отдельного человека, и тем не менее оно неразрывно связано с последним.

Наконец, понятие человечества одновременно идеально и реально. Что человечество в этом смысле есть величина реальная, это мы старались доказать выше. Но если согласиться с моими доводами и признать человечество реальностью, то все-таки в известном смысле оно остается идеею в платоновском смысле. Оно является регулирующим человеческие отношения принципом, хотя и следует признать, что, будучи только частью его во времени и пространстве, мы не обладаем органами, благодаря которым мы могли бы полностью охватить его; для нас оно остается идеей совершенства, творящей в целом лучшее из того, что у нас творят или хотят творить в отдельности. «Мы несемся по волнам, они поглощают нас, и мы тонем в пучине», а этого нельзя себе представить без идеи «вечного потока», возвещенной древним греческим мудрецом. Итак, человечество само по себе реально, и все-таки оно навеки останется недосягаемым идеалом.

Таким образом, человечество удовлетворяет всем условиям, необходимым для того, чтобы построить на нем твердую религию. Это, в сущности, и понятно, ибо никто — а следовательно, и человечество — не может достигнуть совершенства без веры в самого себя. Все великие мыслители прошлого, создавая религию, находили основы для нее в своей собственной душе. Современная наука доказала, что первобытные люди поступали так же, что «по образу и подобию своему сотворили себе люди своих богов». Но так как сотворенным таким путем божествам (или, поскольку речь идет о более развитых людях, идеям божества) приписывали более или менее абсолютное существование, благодаря чему оно становилось независимым от наших внутренних переживаний, этим божествам постоянно угрожала опасность превратиться в мумии, неспособные вместе с людьми переживать их жизнь.

Реальная вера должна базироваться на реальном бытии человека, а не на вымышленных идеалах. Из этой постоянно изменяющейся реальной жизни, которая с течением времени все более совершенствуется, само собой вытекает, что будущее всегда будет казаться высшей реальностью, в которую мы можем верить, которую мы должны любить и на которую нам следует надеяться. Эти три добродетели служат краеугольным камнем всякой истинной религии; не следует только верить в то, истинность чего не доказана, любить то, чего уже не существует, и надеяться на то, что представляет собой одну лишь мечту.

Заслуживает ли подобное миросозерцание названия религии? Да и нет! В сущности, оно его заслуживает, так как оно говорит о связанности (religio), требуя лишь, чтобы мы чувствовали себя связанными с тем, с чем мы нераздельно слиты, т. е. с нашим телом и нашими чувственными восприятиями. В сущности, это должно было бы быть столь понятным, что особое название явилось бы излишним. Называть ли это религией или нет, — верить в человечество должен был бы всякий, кто гордится тем, что он человек.

Все необходимые моменты, вытекающие из того факта, что мы представляем собою людей определенной организации, и понимаемые нами как требования морали, принято называть гуманностью. Быть гуманным — значит понимать историю эволюции человечества, знать, откуда мы пришли, сознавать, куда мы идем, и в соответствии с этим приспособляться ко всему, происходящему в природе, и к тому, чему нас учит история развития человечества Мы верим в эту историю эволюции, любим человечество и надеемся на свое дальнейшее развитие, т. е. на постепенное оформление сверхчеловека.

Надо задуматься и понять, что человек — индивид и в то же самое время часть организма высшего порядка. Кто это знает и ощущает не только как извне воспринимаемую истину, а как живущий внутри его закон, тот — человек. Кто этого не ощущает, тот, как бы он ни был по своей внешности похож на человека, т. е., по выражению Канта, «цивилизован», тот не человек, так как ему недостает самого существенного, недостает того, чем человек отличается от всех прочих тварей, — сознания принадлежности к человеческому роду. Кто вообще человек, тот существо нравственное. Все частности с этой точки зрения имеют лишь преходящее значение.

Так и война. Когда победит человечность, война умрет. Но только тогда, ибо человечество не может переломить и не переломит меча до тех пор, пока оно не придет к сознанию того, что меч не входит в понятие человечества, а является чем-то чуждым ему и может быть свободно отброшен.

Content

Георг Николаи
Биология войны. Можно ли победить «демонов прошлого»?

Предисловие

Часть 1. Воинственные инстинкты

Часть 2. Война и собственность

Часть 3. Борьба за существование и война

Часть 4. Действие войны на людей

Часть 5. Действие войны на народы

Часть 6. Преодоление войны

Часть 7. Война и право

Часть 8. Человечество как единый организм