Анна Драницына

Капсула времени

© Драницына А., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Взрослые ненавидят пыль. Моя Мамзель сражается с ней так, будто вокруг нее монголо-татарские захватчики, а она – последний воин на селе. Отчаянно и самозабвенно. Вот и сейчас она стряхивает микроэлементы со шкафов, размахивая перед моим лицом мокрой тряпкой, будто саблей. Этим она как бы показывает, какая я свинья, развела в комнате бардак. Но мне наплевать, я люблю пыль. Могу часами лежать на полу и смотреть на пыль в лучах солнца, представляя, как наша Галактика кружит в невесомости. И нет на свете ничего прекраснее этого зрелища.

Дядя Лео говорил мне, что смерти нет, что все это ерунда. Ну, типа, все легко. То же самое, что спуститься в питерское метро. Вначале ты долго-долго едешь на эскалаторе, и мимо проезжают люди, люди, много людей. Некоторых ты узнаешь, некоторых нет. Они плывут вдоль тебя нескончаемой вереницей глаз, тел, разноцветных одежд. А ты выискиваешь среди них родные и любимые лица. И когда видишь такие, то машешь им рукой, а они улыбаются в ответ.

– А потом? – спросила я у него.

– Потом ждешь своего поезда на перроне. Поверь, он никогда не опаздывает.

– Ты там один?

– Один, но так даже лучше. Обычно всю жизнь толкаешься, тебе тесно и душно. В автобусе, метро, в плацкарте, в маршрутке, а тут наконец-то – один. Кайф! И приезжает не поезд, а дрезина на колесах.

– Что это за фигня еще такая?

– Небольшая тележка, управляется рычагом. Это не для пассажиров, а для рабочих метро. Они на ней выезжают по ночам и чинят рельсы или провода. Так вот, она обычно с проводником. Бородатый такой дед. Молчаливый и суровый. Ты садишься позади него, и едешь по туннелю, пока не увидишь свет.

– И что дальше?

– Дальше ты становишься пылинкой в солнечном свете и паришь, играя на легком ветерке.

Мы сидим в больничном тубзике, и он курит в открытое окно.

– Лео, откуда, блин, ты все это знаешь? Или просто хочешь, чтобы я не ревела потом, если что-то пойдет не так?

– Просто знаю и все.

Я протягиваю палец и ловлю пылинку. Привет, Лео, как дела? А у нас тут лето, снова лето. Мы за городом, и я решила наконец закончить эту историю. Мы нашли способ снова с тобой встретиться, дядя Лео. У нас там, в другой реальности, теперь есть связи. И не надо ржать, я бы тоже от смеха сдохла, скажи мне кто-нибудь такую глупость еще месяца три назад. Но теперь у меня имеются неоспоримые доказательства того, что ты не умер. Или не совсем умер. В любом случае мы снова однажды встретимся. Для этого надо – делов-то – всего лишь закопать капсулу времени. Мелкий пристал ко мне – давай закопаем, давай. Мы с братом притащили на тележке десять банок смолы и, согласно технологии Кострова, собираемся замешать все в ведре. Смолы до фига, потом расскажу, кто подарил, ты не поверишь, когда узнаешь. Целое ведро желтой прозрачной жвачки, которая не будет долго ждать и мигом поглотит все наши воспоминания. Теперь бодаемся с братом – что выкинуть, а что оставить. Столько событий произошло, что в одну капсулу все так просто не впихнешь. Ты бы сейчас не узнал Васька, он так вырос, стал похож на тебя как две капли воды. Мини-Лео без двух передних зубов. Это он бутылку с колой открывал, хорошо я вовремя заметила, а то так и шамкал бы беззубой пастью еще три года, пока новые бы росли. Пока я возилась с рецептом капсулы времени, Васек сбегал домой и притащил еще три машинки, что ты ему подарил, просит закопать все три. Сходимся на одной машинке и одном медведе, с условием, что я выкину часть записей. Придется перечитывать, блин. Хотя удовольствие не из приятных, фиговое было лето, что и говорить. Да и год был фиговый с тех пор, как ты стал пылью, Лео. Уж поверь мне.

Моя старая училка Ириша (из понтовой гимназии ее выгнали вслед за мной за сочувствие нищебродам) просто обалдела, когда я ей рассказала про это лето. У нее глаза на лоб полезли, да так там и оставались до конца рассказа. Ириша у нас очень душевная особа, за это, наверное, все ее и любят. Обычно учителя надевают на лицо выражение под кодовым названием «ненавижу мелких говнюков», а их сжатые в нитку губы и холодные рыбьи глаза видны из самого дальнего конца коридора. По крайней мере, я их сразу различаю. Но Ириша, она – другая, таких редко встретишь в стенах образовательного учреждения.

Я помню, как она пыталась со мной дружить еще там, в старой гимназии. Это выходило у нее очень коряво, но иногда поговорить с ней можно. Только я сразу отсекла все вопросы на тему – а что у вас дома? Это ее не касается ни под каким соусом. Тогда Ирина Павловна подсунула мне Селинджера «Над пропастью во ржи» и все пыталась выяснить, почему я так мрачно смотрю на мир. Хотя почему мрачно, я не поняла. Этот американский чувак, Холден, вот кто настоящий депрессняк. Он только и делает, что ноет всю дорогу, ничего не пытаясь изменить в своей жизни. Я таких парней терпеть не могу. Да и в целом мужской род кажется мне умственно отсталым. Я имею в виду ровесников. Я сменила три школы и ни разу не встретила парня, с которым можно поговорить о чем-то важном (Кирюха не в счет, он не местный). Они, как тот Холден, только и делают что ноют-ноют. И все разговоры о футболе, деньгах и компьютерных играх. А те, кто постарше, – только о сексе. У той сиськи такие, у этой сякие. Они похожи на тех дебильных собак, которые в прихожей прыгают тебе на ногу и пытаются делать с ней разные манипуляции. Особенно это неприятно в гостях, никогда не знаешь, как себя вести. Нет, ну, правда, странно как-то стоять и улыбаться, говорить – «здравствуйте, тетя Люба, чудесная погода сегодня», когда эта волосатая дура болтается у тебя на ноге. А дать пенделя, так хозяева сразу начинают вопить – не бей его, он еще маленький! Один раз такая тварь в доме моей одноклассницы запрыгнула на моего брата. Ему было года два. Конечно, я чуть не убила псину, а подруга перестала со мной разговаривать. Со мной всегда так. В общем, я объяснила нашей Ирише, что мрачно смотрю только на школу, которая является тюрьмой. А в целом – жизнь прекрасна!

– Лиза, ну почему же тюрьмой? – по-театральному вскинула руки вверх училка.

Она всегда очень эмоционально ведет урок – жестикулирует, разговаривает разными голосами, как чревовещатель. Мы умираем со смеху. А один раз даже плакала, когда читала стихотворение Блока. Сказала, что мы пока еще не понимаем, о чем оно, и очень грустно, что времена Прекрасной Дамы прошли. Мы не поняли ни фига, из-за чего она расстроилась. Но она так красиво плакала, просто блеск. А потом прочитала стихотворение «Сжала руки под черной вуалью» и что-то там еще. В классе сразу повисла легкая грусть, словно дымкой затянуло. Даже Лысый наконец заткнулся и замер, глядя в окно. Большинство теток, когда ревут, сразу становятся страшными. Нос разбухает как слива, красные узкие глаза напоминают «япону мать». Ужас! Тем дебильнее звучат советы из ток-шоу, которые так любит Мамзель. Один раз я услышала, как тетки по телику советуют зрительницам, которые мечтают подцепить богатенького буратину, «брать мужика слезами». Да, да, именно так и сказала одна крашеная лохудра с силиконовыми губищами вполлица. Уж не знаю, как это у нее работает. Может, по принципу фильмов ужасов? Наверное, как только эта губошлепка начинает плакать, мужики со страху готовы отдать все свое бабло, осыпать это огородное пугало бриллиантами, лишь бы оно прекратило страшный вой. А вот наша Ирина могла замереть, и вдруг – бац – из глаза выкатывалась красивая, словно росинка на траве, слеза. Так умеют делать только она и моя мать, когда им хочется произвести впечатление. Все в школе знают, что Ириша поступала в молодости на актерское, но не добрала баллов. Думаю, из нее вышла бы неплохая актриса. Странно, что она так и осталась училкой. Хотя только из-за нее можно с трудом, но все же переносить школу. Реально, у нее талант.

– Если бы вам в детстве сказали – можешь ходить в школу, а можешь не ходить, сиди дома, читай книжки, что бы вы ответили?

– Я любила школу. У меня было много друзей.

– Неправда. Это были товарищи по несчастью. Сокамерники. Вы не выбирали этих друзей, они просто оказались рядом волей случая. Ни один ребенок не хочет добровольно идти в сад или в школу. Его заставляют.

И тогда Ириша посоветовала мне писать. Она там что-то прогнала по поводу моего литературного дара и оригинальных сочинений. Хотя нет у меня никакого дара, кроме того, чтобы гениально говорить всем гадости. Это я точно знаю. Но одна вещь, которую она сказала, показалась мне правильной. Что-то о том, что в четырнадцать лет слишком мало опыта и когда тебе плохо, ты не понимаешь, полный ли копец тебе пришел или все-таки бывает хуже. Мне всегда казалось, что полный, а потом выяснялось, что нет. Все это были «гладиолусы». И в конце лета, когда страсти немного улеглись, я взяла и записала все, что случилось со мной, Мамзелью, Васьком, Киром, тетей Ясей и дядей Лосем этим летом. И как мы с братом удрали из дома, и как потом грянул гром. Я только вначале не понимала, кому писать. Потому что писать дневник самому себе – это бред. Что я, дура, что ли, сама с собой разговаривать? Но тут она сказала почти то же самое, что и ты, Лео, когда я рассказала тебе про капсулу времени. Ириша сказала, что через несколько лет я буду уже не я, и это вроде как послание совсем другому человеку, которому оно сможет очень сильно помочь. Может, и так, но мне все же легче писать тебе, Лео, чем какой-то там взрослой себе. Может, я вообще стану такой же фифой, как моя Мамзель, и буду жеманно поджимать губы и цокать каблуками по асфальту. Такой лучше не писать правду, она все равно не поймет, а только расстроится из-за несовершенства этого мира. Так что я беру ручку, бумагу и начинаю…

Дорогой, Лео! Письма – это такой старый дедовский способ, он давно уже не актуален. Ведь есть интернет, виберы там, вацапы и скайп. Но я ведь собираюсь заложить для нас капсулу времени, поэтому приходится пользоваться былыми методами передачи информации, как завещал нам великий Костров (про этого колдуна девяностого уровня расскажу чуть позже). Спасибо, Костров, что разрешил хоть не на бересте писать в будущее, блин! Но открою вам тайну, о потомки, у меня есть и более современный способ общения. С того самого момента, как дядя Лео стал пылью, я частенько болтаю с ним по ракушке. И хоть ты не отвечаешь, Лео, я уверена – ты слышишь нас там, где ты есть. И если все, что ты говорил про пыль, – правда, то ты там отлично поржешь надо мной, кувыркаясь в лучах утренней зари. Только не реветь, только не реветь! Возьми себя в руки, дочь самурая!

Вот, опять отвлеклась. Главное же, чем хороши капсулы времени, так это тем, что, если все пошло вдруг не так, как хотелось, можно закопать новую и снова изменить рельеф будущего. Если изобретатель Костров, конечно, не врет.

Однако лучше напишу все по порядку. Понимаю, Лео, что мы не виделись целый год, но я начну с лета, это хорошая красная линия. Для меня лето всегда было чем-то вроде границы – окончания ненавистного детского сада, потом школы. Мой личный Новый год наступает не как у всех – зимой, а именно в конце мая, когда я выхожу из школы и смотрю на небо. Я ложусь прямо на траву, где бы ни находилась эта чертова школа, и смотрю на небо, даже если идет дождь. Дядя Лео говорил, что это самый простой и доступный способ летать. А если не летать, то зачем тогда жить. Поэтому, когда я была поменьше, то старалась как следует раскрутиться до того, как лечь на землю, и потом уже реально парила над миром. Мимо проносились фонари, многоэтажки, провода, а вскоре начиналось небо. Это мой самый любимый момент. Ну, сейчас я тоже иногда так делаю, когда никто не видит, просто теперь немного стремно кружиться такой кобыле. Обычно я летаю зимой, когда звезды ярче, и можно без страха шлепнуться на мягкий снег. Короче, я вообще чокнутая. Впрочем, как и все мое семейство. Жаль только, мозги у нас всех повернуты в разные стороны, и поэтому нам зачастую сложно общаться между собой. Самый чокнутый, по мнению всех, мой брат Васек. Хотя я убью любого, кто скажет это мне в лицо, потому что он – лучший человечек в этом долбанутом мире. Маленький хрупкий воин в белой ночнушке с подтеками от молока и жеваными завязками под горлом. Один против армии взрослых упырей в белых халатах. И эти взрослые – реальные монстры, я точно вам говорю. Мало среди них живых существ попадается.

Мой брат – ребенок с синдромом СГДВ. Точнее, у него миллион разных диагнозов, мы оббили пороги всех больниц, но толку никакого. Справляюсь с ним только я, может, потому что у меня свой СГДВ, только скрытая форма. Я прочитала в интернете, что проблема синдрома СГДВ заключается в дефиците внимания. Мамзель не смогла толком сказать, что значит дефицит. Стала вспоминать капроновые колготки, которые сто пятьдесят лет тому назад не могла купить, очередь за духами и бананами, мандарины не больше килограмма в одни руки и прочую белибердень. Она у нас такая, знаете… блондинка, одним словом. Любит в ответ красиво затянуться тонкой ментоловой сигареткой и начать вспоминать бурную молодость. Пришлось лезть в Википедию. Дефицит – это превышение совокупного спроса над совокупным предложением. То есть, если нам в совокупности хотелось внимания, мы его не получали. Мой отец, чтобы не платить алименты, давно потерялся на просторах нашей великой Родины, а Васек появился у Мамзели от дяди Лео. С папашкой Васька, дядей Лео (да-да, я про тебя), она была счастлива, но он помер, оставив нам больного ребенка и кучу долгов. Сказали – сердце не выдержало. Не знаю, что там видно сверху, я пряталась, как могла, но я впервые плакала на похоронах. До этого, когда хоронили бабку, я думала – что за фигня такая, чего все рыдают? Бабка Райка никого не любила и даже в гробу лежала жутко недовольная, зло поджав губы. Бабка Райка была скупа, как тот самый рыцарь Пушкина. Хотя даже ему до Райки далеко. А в старости у нее вообще крыша поехала на этой почве. Она ныкала деньги по углам, тут же забывала про свои кладки, а потом подозревала весь мир в тайном сговоре. Меня она, кроме как маленькая сволочь и проститутка, вообще ни разу не называла.

– Воры, всюду воры. Бандиты. Ничего нельзя и на минуту оставить, – кряхтела она изо дня в день.

Один раз бабулян со всей дури огрела меня по голове половником, потому что я заглянула в кастрюлю с кипящим супом на плите. Очень хотелось есть, но я была за что-то наказана и оставлена без обеда. Может, у нее там миллион варился, не знаю, но шишка была огромная и голова болела полдня. Ну и, конечно, в доме Райки я была бандитом номер один. Трах-бах, ваза полетела на пол. Бабка тот же час возникала передо мной как из-под земли, где бы она ни находилась. Райка была похожа на черную ворону – длинный, немного крючковатый нос и маленькие глазки-бусинки, злобно следящие за каждым нашим шагом и вздохом. Я до сих пор уверена, что ее голова, с седым, небрежно подколотым пучком, могла крутиться на 180 градусов. Вот уж кому точно надо было покрутить башкой на конкурсе Гиннесса, так это ей, сорвала бы джекпот. Она видела все, каждый наш шорох, любое движение. Я была совсем мелкая, не очень помню детали. Но, кажется, бабка Райка воспитывала меня, как садист-ученый собаку – не слушаешься, жрать не дам. Соседи у нас в той деревне были хорошие, иногда подкармливали меня. Так вот одна из особенно сердобольных тетушек, тетя Зина, часто угощала меня пирожками и рассказывала, что мою Мамзель бабка родила на старости лет, что-то там за сорок ей уже было. Нашла какого-то дальнобойщика и с чисто практической целью заимела от него ребенка – ей нужен был раб, который досматривал бы ее в старости. Но Мамзель, видать, быстро прочухала, что дело пахнет керосином, и в свои семнадцать послушная Райкина дочь (а жрать захочешь, станешь как шелковая, это я на себе проверила) выкинула фортель. Получив школьный аттестат и золотую медаль, моя Мамзель вприпрыжку сбежала от Райки с молодым водилой грузовика. Этот придурок по случайности пробил колесо неподалеку от их деревни. Таким образом Мамзель, можно сказать, продолжила семейную традицию плодить шоферских детей, чего бабка ей, ясен пень, не простила никогда. По мнению Райки, молодая девушка должна была всю жизнь посвятить себя тому, чтобы стирать бабкины портки и тереть до блеска сковородки. И когда мать вернулась домой уже с приплодом (да, кстати, еще бабка называла меня – Приплод), тут мы с Мамзелью обе влипли по полной.

– Пошла вон, проститутка! – била она меня по рукам с утра до ночи. А один раз захлопнула свой мерзкий, воняющий злобной старостью комод так, что переломала мне пальцы. Мамзель ее боялась до смерти. Я не шучу, реально от Райкиного окрика у нее подкашивались ноги и синели губы. Один раз, не помню из-за чего, у них на кухне случилась свара. Бабка по старой памяти решила отмутузить Мамзель за волосы и стукнула ее для пущего воспитательного эффекта головой об косяк. У той пошла кровь из виска, но бабке все было мало, и она уже собралась приложить ее об дверь еще разок. Тогда я схватила нож с разделочной доски и приставила к бабкиной тощей шее. Бабка на днях во дворе меня учила, как надо резать кур. Мне тогда, кажется, лет восемь было. Помню, как мелькнула мысль – а что делать, если бабка с отрезанной башкой начнет, как те куры, бегать по комнате и булькать из шеи пузырями. Вот это была бы, пожалуй, реальная жуть. Я сказала: «Целься в сердце или в легкие… Только не в лицо, если клиента не опознают, то не заплатят». Это фраза из моего любимого фильма «Леон», я знаю его наизусть. Бабуля как-то сразу присмирела и отпустила Мамзель. А на меня зыркнула своими вороньими глазками и прокаркала: «Чтобы духу вашего тут больше не было!» И так бочком, бочком от меня щимится. Ну, мы, конечно, свалили от нее побыстрее, пока бабуля по одному нас ночью не передушила. Жили у каких-то друзей, даже помню, разок на лестничной площадке ночевали у мусоропровода. А потом Мамзель привезла меня к дяде Лео, Васькиному папику, и там мы остались надолго. По слухам, бабка Райка нас прокляла. Мать первое время частенько плакала, говорила, что зря я так с бабкой поступила. Мол, Мамзель перед ней виновата, не оправдала надежд. А теперь все скажут, что мы старушку-божий-одуванчик, приютившую сирот, пытались прирезать в собственном доме. Я говорю Мамзели: «Мне наплевать, кто там что скажет. Этот «одуванчик» мне пальцы переломал так, что я месяц в гипсе гоняла, а тебя чуть об дверной косяк не убила. В чем мы виноваты перед ней?»

А Мамзель занудила свою вечную отмазку: «Ты еще маленькая, ничего не понимаешь, лезешь не в свои дела, и бла-бла-бла».

Мне уже десять. На похоронах Райки Мамзель говорит, что на самом деле бабка была прекрасным человеком. Большой души женщина. Чуткая, щедрая, всеми любимая (тут я чуть со стула не падаю). Конечно, к старости все отрицательные качества человека усиливаются, были и у бабули некоторые проблемы, но в целом Раиса Сергеевна всегда будет служить нам примером доброты и терпения. Терпения и доброты, е-мое! Терпение бабки Райки я лично испытала на своей шкуре не раз. Я понимаю, что Мамзель с поминальным бокалом в руке хочет красиво выглядеть перед родственниками. Ее кок на голове печально свесился влево и подколот черным бантиком с белоснежной жемчужиной. Слеза картинно капает в бокал. Я говорю: «Тогда я, мама, пожалуй, запасу пару баночек яда для тебя, на случай некоторых проблем с терпением. В старости, разумеется. На всякий случай». Мамзель так странно на меня посмотрела и отошла в сторонку, горестно покачивая коком.

– Дочь сатаны, исчадье ада, – нарочито громко шипит ей в ухо мой дядька Коля. Этот придурок все еще надеется на бабкино наследство. – Говорили тебе, Марина, делай аборт. Не растут от осины апельсины. Слыхали, что ее девка бабулю чуть не прирезала? – это уже в ухо соседке, жирной тетке с пошлой черной вуалькой на крашеной рыжей башке. – Покойная мамочка мне рассказывала, что дьяволенок приставил ей нож к горлу и говорит с ухмылкой: «Все, бабуля, конец тебе пришел». Представляете?

– Ужас-ужас! – трясет вуалькой тетка, с опаской косясь в мою сторону.

Ну что с ним сделаешь, с дядей Колей?

После похорон я пристала к Мамзели как репей. Мне было важно понять, что происходит вокруг и почему я все время оказываюсь в дураках.

– Элоиза, доченька, надо уметь прощать. Твоя бабушка была глубоко несчастный человек. Она очень меня любила, а я ее предала. В жизни, доченька, надо уметь терпеть. Такая у нас судьба.

– У кого это, у нас?

– У нас, женщин. Только терпение поможет тебе в этой жизни. Пока ты маленькая, все хорошо. Но в жизни предстоит немало испытаний, детка.

– Ты с ума сошла! Как можно терпеть ТАКОЕ? А если бы она зажала мою голову в комоде и давила бы, пока не треснет череп, ты бы тоже терпела?

И знаете, что она сделала? Снова закурила свою дурацкую вонючую мятную сигарету. Молчала, глядя в окно, курила и кашляла. Это был самый ужасный ответ в мире. Лучше бы она несла любую чушь про то, как она принесла бы гранатомет и размазала бабку по стенке. Да так, чтобы ее мозги еще долго висели на обсиженном мухами потолке. Но Мамзель в ответ только пускала кольца дыма. И так у нас было всегда. Ненавижу ее за это. Я до сих пор не понимаю, каким образом моя мать – дочь Райки, а я – дочь своей Мамзели. «Кукушка кукушонку купила капюшон». Зачем птица это сделала, кто-нибудь задумывался? Чтобы никто не видел, что кукушонок – вылитый какаду, ну или, там, фазан. Бабка вот вороной оказалась. А мы с Мамзелью даже внешне разные. Мамзель – хрупкая блондинка, а-ля Барби. У нее длинные кудрявые волосы и голубые глаза. Ей больше всего идет, когда она не делает никаких причесок и не красится, но она обожает заниматься собой. Может часами торчать у зеркала и намазывать слоями косметику, будто масло на бутерброд. У меня волосы темные и прямые, а глаза серые. Я ношу челку до глаз и отрезаю волосы до плеч, а иногда и короче, чтобы пореже причесываться. Мне нравится, что я похожа на Матильду из «Леона-киллера», такая же худая и злая. «Бородатое» такое кино, но очень клевое. Часто в гимназии я тоже мечтала явиться к директрисе с коробкой из-под пиццы, начиненной взрывчаткой. Но все по порядку. Все же бабка Райка далеко не самое страшное, что случалось со мной в жизни. Хорошо, что потом Лео научил меня никого не бояться и бить первой (уж прости, придется про тебя немного тоже рассказать). Он был реальный чел, мой отчим. В отличие от Мамзели никогда не ныл про терпение, а вместо этого учил меня действовать. Его звали Леопольд, как дурацкого мультяшного кота, поэтому я переименовала его в Лео, чтобы звучало солиднее. Ну, и почти что Леон, как в моем кино. Пожалуй, Лео был один из немногих взрослых, кого можно уважать. Он учил меня, что страх – это такой клещ, который залез к нам в голову и сосет кровь. А чтобы победить мерзкую тварь, надо выкинуть его из головы. И способ тут работает только один – поджечь страху задницу воском в своей голове. Чем я и занималась последние несколько лет. Дядя Лео учил меня сражаться с одноклассниками, с пацанами с района из банды Говнюка, с директрисой и прочими гадами. Он лазил со мной по веревочным паркам, чтобы побороть мой страх высоты. И когда я орала, повиснув в середине пути на шатких перекладинах, стебался надо мной, злил меня, кричал: «Эй, трусиха, ты чего застряла?» И тогда я доставала свой огнемет и с криком «банзай!» жгла своего клеща, к ядреной фене. Один раз Лео устроил дикий скандал в бассейне. У нас в школе были прыжки с вышки, и в тот момент, когда надо было прыгать, мне стало страшно до жути. Я стояла и ревела в голос. Тренер вначале просто орала на меня снизу, а потом стала тыкать палкой. Видели, может, у них у всех есть такое жуткое оружие – длинная алюминиевая палка с крюком на конце. Якобы для того, чтобы вытаскивать утопающих. Как же, кто в это поверит, только полный идиот! На самом деле это тайное оружие подобных теток. Когда никто не видит, они бьют ими детей по голове, чтобы те плыли быстрее. А самое лучшее для них – это попасть прямо в мозг ребенка и там немного пошурудить этой железякой. Так сказать, для полной гарантии. Сквозь слезы я смотрела, как этот монстр в отвисших трениках беснуется внизу, размахивая оружием. Когда тетка прооралась и стала тыкать в меня крюком, пытаясь попасть по ноге, меня затрясло от страха и холода. Зубы выбивали барабанную дробь, но тетка с крюком казалась мне еще страшнее, чем развернувшаяся бездна под ногами. Одноклассники, как жабы на болоте, сбились в кучу и мерзко квакали-хихикали внизу, показывая на меня пальцами.

И тут дядя Лео, который приехал меня забрать пораньше, потому что мы договорились в этот день сходить в кино, увидел через окошко в коридоре это шоу. Недолго думая, он отпихнул мерзкую тетку с крюком, взлетел по лестнице ко мне на вышку и набросил на меня свой длинный плащ. К тому моменту я уже окончательно посинела от холода и ужаса и напоминала баклажан в красной шапочке.

– Пойдем вниз, все в порядке. Я с тобой, ничего не бойся, – сказал он.

Но тетка снизу позвала еще двух таких же крюкастых, и ситуация усугубилась. Я отрицательно покачала головой, слезы градом катились из моих глаз.

– Тогда полетели.

Он протянул мне руку, и мы прыгнули вниз, в пучину Вселенной. Плащ раскинул свои крылья, на которых мы все летели и летели сквозь вечность. Мимо пронеслась удивленная рожа Жирдяя из пятого «А», а также перекошенные морды тренерш. И мне стало вдруг так хорошо и спокойно. И ни капельки не страшно. Даже когда раздался громкий плюх и тетки заверещали как сирены. А охранник бассейна закричал, что позвонит в полицию, потому что дядя Лео не снял грязные ботинки перед плаванием и не помылся мочалкой в душе. Но нам было наплевать. Мы шли по Невскому проспекту, и ты отчаянно хлюпал ботинками, Лео. Теперь они были вполне себе чистые. И еще мы два дня сушили и разглаживали утюгом твой паспорт. Вот такой ты был мужик, Лео, реальный ковбой. Это я на всякий случай записала. Фиг знает, вдруг в далеком будущем ты станешь унылым кроликом и не будешь больше меня учить жечь клещей со всей дури. И еще я хочу сказать, что даже ты, дядя Лео, при всем уважении, ни разу не упоминал про призраков. Тетки-тренерши с крюками – это да, было такое дело. Но призраки с крюками, это же просто копец! Я элементарно не была к ним готова. Я даже не верила в них особо, считала страшилками для малышей. Вот тут-то мой клещ впился в меня по полной.

Никогда в жизни мне не было так страшно, как этим летом. Чертов туман растекся по перекопанным дачниками-жуками соткам и выпустил на прогулку ужасы нашего подсознания. «Точь-в-точь очередное американское кино про зомби», – смеялся надо мной Кир. Но я не вру, спросите брата, если не верите. Мы стояли с Васьком на веранде отчимовой дачи, чувствуя, как тот самый мороз по коже продирает нас насквозь мелкими иголками, подползает к животу и сводит его судорогой. И не важно, что мне четырнадцать, а братишке шесть. Мы оба вцепились друг в друга и не можем оторваться от жуткого зрелища. Сквозь разбросанный рваными клоками туман на нашем участке отчетливо проступает женская фигура. Как она попала туда, если я точно запирала калитку? Дядя Лось, наш новый отчим, помешанный на порядке, велел всегда проверять перед сном – закрыто ли на ночь. У него было много смешных фобий. Например, нельзя было оставлять на столе нож или кусок хлеба. А кран, если начинал капать, вызывал у него приступы мигрЭни. Он так и говорил – мигрЭнь. Но о нем чуть позже. Призрак находится совсем близко от нас, около горелого домика, к которому нам категорически запрещено подходить. Лось сказал, что там в любой момент может рухнуть крыша. Седые волосы призрака выбиваются из-под капюшона и развеваются на ветру, в руке у нее что-то железное, похожее на гигантский коготь. Васек не выдерживает первым, с визгом и ревом прячется под кровать. Я же стою, словно мои ноги приклеены к ковру. И все внутренности тоже склеились, будто я проглотила кусок пластилина. Я вижу, как призрак начинает что-то копать. Нервы сдают, я задергиваю занавески и вслед за братишкой прячусь в детское убежище. Его маленькое тельце дрожит, и я, прижимая Васька к себе, жгу задницу клеща из огнемета, но тварь не поддается. Глядя на то, как брат бьется головой о ножку кровати, я понимаю, что ему еще хуже, и клещ немного ослабляет свою хватку. Наконец малыш разрешает мне крепко его обнять. Теплое тельце трясется под футболкой и потихоньку затихает. Я чувствую, как его сердце бешено колотится под моими руками.

– Все хорошо, ничего страшного. Я с тобой.

– Кто там, Лися?

– Тетя, соседка.

– Что она делает у плохого дома?

– Ищет что-то. Может, ключи потеряла.

– Но дядя сказал, нельзя туда ходить. Тетя плохая?

– А мы дяде не скажем. Тетя найдет, что ищет, и пойдет домой.

– Я боюсь!

– Не бойся. Это старушка, она ничего нам не сделает.

– Хочу молочка. Как мама делает.

Как мама делает, как же. Она никогда ничего для нас не делает, это Лео ее научил давать нам на ночь молоко с соломинками. Начинаю опять злиться на Мамзель, а когда я злюсь, страх отступает. Это отлично работает. Чтобы обнаглеть как следует, мне всегда надо выбеситься по полной. Клацая от страха зубами, иду на кухню за молоком для малыша, по пути врубая свет везде, даже в туалете. Так страшно, что хочется выть. Может, волки тоже воют в лесу от страха неизведанного, предчувствуя близкий конец или беду? Бедный малыш чуть не сошел с ума от страха, а у него и так, по мнению врачей, «крыша набок». Он засыпает под кроватью, и я с трудом затягиваю его наверх, укрываю одеялом и кое-как пристраиваюсь рядом. Еще пару лет назад мы отлично помещались вместе, а теперь мне приходится спать на краешке, либо переползать на пол. Сил думать больше нет, глаза закрываются сами по себе. Что же это было? – перед тем как вырубиться, клещ-страх еще раз напоминает о себе.

Утром на даче все выглядит по-другому. Туман рассеялся, и любопытство берет верх. Я тихо-тихо скатываюсь с кровати на ковер и на карачках выползаю из комнаты. Надеваю резиновые сапоги и перчатки и пытаюсь смыться, пока брателло дрыхнет. Напоследок заглядываю к нему, чтобы убедиться, что все под контролем. Но он тут же высовывает свой нос из-под одеяла:

– Куда?

– Никуда, спи!

– Я с тобой.

Прямо в пижаме он тащится за мной к горелому дому с лопаткой в руках.

– Будем, будем искать клад!

В его исполнении это звучит как «бум-бум-бумскла», но я единственная, кто понимает его «язык касаток». Врачи обычно, как только слышат его речь, тут же округляют «шары по пять копеек» и начинают палить в нас разными терминами – задержка развития, дефект речи, аутизм. Бла-бла-бла, и обычная школа вам не светит, мальчика надо лечить. Щас, разбежались. Вас самих надо лечить. Таблетками от жадности, твари ненасытные. Ненавижу врачей, они напоминают мне птиц-падальщиков, которые трупами питаются. Грифоны или как-то так.

Мы осторожно подходим к обгоревшему дому. Я вижу рядом зеленую полянку и говорю брату:

– Слушай, я точно знаю, что клады в доме не закапывают. Там земли нет. Ты копай тут, а я загляну кое-куда.

Васек радостно начинает рыть ямку неподалеку от дома с привидениями.

Я с опаской засовываю голову в покосившийся дверной проем. Да уж, домику досталось. Но при этом три кирпичные стены до сих пор мужественно стоят, лишь вместо крыши болтаются прожженные балки. Четвертая стена выглядит так, будто кто-то кинул в окно гранату. Я прохожу вовнутрь – через остатки кухни попадаю в комнату, похожую на спальню. На стене до сих пор висят календари, часы, остался даже уродливый ковер с оленем. Спальня пострадала меньше всего – у стены стоит старая железная кровать с обгоревшим матрасом, на полу валяются книги. Я поднимаю одну – обожженный труп Книги рекордов Гиннесса. Неужели и тут кто-то читает про эти отстойные рекорды – сожрать сто гамбургеров с сыром или пропукать «Лунную сонату» Бетховена? Событие века, что и говорить. Я даже телик перестала смотреть, потому что там только и делают, что обсуждают идиотов. Мамзель обожает идиотов и ток-шоу про идиотов, про разных там супергероев или экстрасенсов, где какой-нибудь Аркадий умеет силой мысли открывать холодильник по ночам. Он такой жирный, этот Аркадий, что ему даже лень дверцу дернуть, чтобы пожрать. Вот он и тужится, не сходя с дивана. А Мамзель верит всему, что в «зомбоящике». Она даже рыдает, когда тетки на экране рассказывают о своей трудной судьбе. И это при том, что у нас самих жизнь – обрыдаться можно. Иногда мне кажется, что я – мать, а она тупой подросток.

Резко подул ветер, и на выбитом окне колыхнулись ободранные, черные от копоти тюлевые занавески. Я непроизвольно вздрогнула. Как страшно, наверное, оказаться ночью в горящем доме. Самая страшная смерть – это в огне, на мой взгляд. Когда Лео закопали, я выписала все страшное, что могло с ним случиться, но не случилось – утопление, удушение, рак, автокатастрофа, выпадение с балкона и тому подобное. Потому что на похоронах какой-то идиот прошептал – это счастье, умереть во сне. Ну, может, он даже прав, Лео спал под наркозом. В топе моего списка была газовая камера и авиакатастрофа, теперь вот добавился еще и пожар.

Местечко было стремное, прямо мороз по коже. Что-то дядя Лось явно недоговаривает. Темнит, зараза. Этот домик совсем не похож на гостевой. Отчим любит, когда его окружают только новые вещи – плазмы-шмазмы, мебель из «Икеи», голубой фарфор. А тут – сплошное старье. У нашей бабки Райки был точно такой же колченогий олень на ковре. Она заставляла меня выбивать его на снегу шваброй каждую субботу.

– Нашел, нашел! – вдруг завизжал Васек во дворе.

Я вылетела пулей – совсем забыла про брата, а его ведь и на минуту нельзя оставить, взрывная энергия разнесет все в радиусе ста метров.

– Что? Что нашел?

– Клад!

Малыш гордо протягивает мне нечто квадратное, заляпанное землей. Сам он тоже по уши в грязи, голубые мишки на пижаме исчезли под слоем черной сажи. Я хватаю его на руки и тащу в дом мыться.

Васек плавает в огромной ванне дяди Лося, а я сижу на краю и рассматриваю трофей. Он откопал в земле странную штуку, что-то типа самодельной фоторамки из цельного куска прозрачного пластика. Небольшой квадрат, сантиметров пять, наверное, по периметру, а внутри – фото какой-то тетки. Тут я чуть не грохнулась в ванну! Блин, тот самый призрак с крюком, что я видела ночью на пожарище! Только женщина на фото явно моложе – в руках цветы, на лице озорная улыбка. Бог мой, и как потом не верить фильмам ужасов? Голливуд forever, он даже тут, в Лебяжьем. Двое детей одни в лесу, а вокруг дома бродит неприкаянная душа. Возможно, эту тетушку с цветами грохнул наш новый папа, дядя Лось. А вдруг это дух его предыдущей жены? Ее призрак не может успокоиться и каждую ночь приходит на место преступления. Фигня всякая опять в голову лезет. Хотя с Мамзели станется выйти замуж и за Синюю Бороду. Ей лишь бы взяли.

Внутри капсулы есть что-то еще, кроме фото. Пластиковый квадратик на вид довольно толстый и увесистый. Я пытаюсь стучать по нему, царапать ногтями и ковырять ножом – все бесполезно. Коробка цельная, и залезть внутрь никак не получается. Можно, конечно, попробовать расплавить, но, скорее всего, внутренность сольется с пластиком, и мы так и не узнаем, в чем тут фишка. Прозрачная самодельная капсула, я такого раньше никогда не видела. Как будто положили фото в формочку и полили горячим желтым стеклом. С обратной стороны записка. Текст мелкий-мелкий, я смогла его разглядеть только через лупу. Пришлось порыться в тумбочке Лося. Там был такой идеальный порядок, что страшно было открывать, чтобы не занести внутрь микробов с улицы. Зато лупа сразу попалась мне на глаза.

«Моя дорогая Ясенька. Когда мы снова встретимся, я хотел бы вспомнить все, что было. Для этого прилагаю фото. Уверен, любовь не имеет границ, времени и пространства. При первом же взгляде друг на друга мы вспомним все, что было, и огонь снова вспыхнет в наших сердцах. Ты говоришь, что в будущем мы будем незнакомцами, но я уверяю тебя, память сердца можно вернуть при помощи этой таблетки. Как обычно прилагаю прядь волос и ногти.

Твой Марк».

Фу-у-у, скучнятина! Судя по всему, любовная драма соседей-пенсуриков. Ириша на уроке «литры» рассказывала, что в старые времена влюбленные дамы и кавалеры хранили в альбомах перевязанные локоны. Про ногти она умолчала. Но, может, у этой Ясеньки в семье так принято было, ногти на память откладывать, кто знает. А дядя Лось оказался ни при чем. Жаль. Из него вышел бы отличный душегуб. Я именно так маньяков и представляла – в белых перчаточках, любят идеальный порядок и моют руки каждые полчаса.

А Мамзель все равно никогда не разбиралась в людях, как ни крути. Сколько помню мать, она все время летела навстречу новой любви, ломая крылья, теряя перья. До сих пор встает за два часа до выхода, чтобы сделать прическу. Я все время просыпаюсь, когда она орошает голову вонючей аэрозолью под названием «Прелесть». Дышать становится нечем, но прическа Мамзели стоит колом, и она считает, что теперь она ИДЕАЛЬНА. Когда я морщусь, она мне обычно говорит: «Посмотри на себя – джинсы грязные, ботинки рваные. Тебе четырнадцать, ты уже барышня. Ты должна быть всегда – и-де-аль-на». Хотя что идеального в ее коконе на башке, не знаю. Взрослые – удивительные люди. Я не раз наблюдала ее в состоянии «охоты» – боевая раскраска лица, шпильки и новая стрижка. Выжидательная стойка, как у соседской афганской борзой. Для таких случаев из резной шкатулки доставались бабушкины бриллиантовые серьги (как я уже говорила, бабка Райка никому ничего не оставила, а серьги мама случайно нашла в матрасе после похорон), и Мамзель порхала, сверкая каратами. И вот свершилось. Опять – двадцать пять. Мамзель, несмотря на преклонный возраст «за тридцать» и уродскую прическу, все-таки подцепила нового мужика. Смешной такой толстячок по фамилии Лось. Директор тракторного завода. Он всегда закупал в магазинчике, где она работала, цветы на Восьмое марта для своих сотрудниц. Никому не доверяя это дело, он считал, что один на свете разбирается в цветах, как, впрочем, и во всем остальном. В тот период Мамзель сильно уставала. Она работала сутки через трое в магазине, а между сменами моталась в Финляндию, где челночила – вывозила из страны развитого капитализма гигантскую клетчатую сумку, набитую мылом «Фери» и банками растворимого кофе. Ой, Лео, про это надо отдельно. Прости, отвлекусь, но ты сам виноват – пропустил много интересного. Короче, один раз я даже пыталась ей помочь. Это, конечно, жесть, эти поездочки. Но челнокам нужно было срочно добавить в команду еще одно «человекорыло», чтобы навесить на него дополнительные килограммы стирального порошка. Тогда Мамзель предложила взять меня. Хоботова Вера (с погонялом «Хобот») была там атаманшей. Она презрительно оглядела мою субтильную фигуру и сплюнула на газон. Мамзель заволновалась, вдруг Хобот передумает, а визу мне уже сделали за 40 евриков (для нас тогда большие деньги), и велела мне поднять огромную полосатую сумку. У меня чуть позвоночник не переломился, блин. Но я хоть и худая, все-таки сильная. Отлично помогли тренировки с васькиными колясками и сумками с продуктами на пятый этаж без лифта. Короче, я даже не пискнула. Хобот сплюнула еще раз и сказала: «Ладно, так и быть, пусть девочка едет. Но с условием, что повезет водку. Три литра. Если застукают, то визу закроют. Твоей девочке по фигу, посидит подождет на границе, если что. А вот если взрослому визу закроют – то кранты, накрылись заработки медным тазом». По пути я послушала их треп и поняла, что «страна озер» была кормильцем многих семей. Дело в том, что на один день водку привозить в «Финку» нельзя, потому как и дураку понятно, что русские ее продадут и спокойненько почешут обратно. А бедные финские парни останутся бухать русское топливо и сползут по социальной лестнице вниз. Поэтому водку и сигареты на таможне могут не только отобрать, но еще и наказать как-нибудь. На границе стояло несколько больших автобусов и с десяток маршруток. Мы как раз ехали в автобусе. Челноков было человек двадцать – остальные просто туристы. Перед границей мне в школьный рюкзачок запихнули два блока сигарет и три бутылки водки. Чтобы не звенели, пришлось порвать тетрадку по алгебре и проложить бутылки листами.

– Все девочки, пошли! – скомандовала Хобот, и мы как зайчики выстроились у маленького окошка. Это была русская таможня, там всем пофиг, сколько отравы ты тащишь для финнов в рюкзачке и как громко бряцаешь стеклом. А вот на финской границе тетки занервничали – судя по всему, контрабанду тащила не я одна. Но мне было прикольно, я чувствовала себя Джеймсом Бондом. И тут, как назло, финский пограничник с красными щечками и в форме вылезает из окошка и спрашивает меня, глядя в глаза:

– Ф-фодка есть, сигареты?

И я понимаю, что он не шутит и что я влипла по полной.

«Если чувствуешь, что влипла, говори истину, глядя людям прямо в глаза. Правду, и только правду. Никогда не ври», – говорил дядя Лео.

– Три литра бухла, – честно отвечаю я, глядя ему в глаза.

– Хорошо. Проходдитте, пожжалустта.

Оглядываюсь назад – Мамзель моя, с лицом цвета ранней листвы, сползает по стенке, а Хобот ее поддерживает. Однако финн, больше не глядя на меня, печатью долбанул по паспорту, и я побрела себе спокойненько со всеми туристами по зеленому коридору. И правда, прокатило. Спасибо тебе, дядя Лео! Надеюсь, тебе хорошо там, где ты теперь.

Дальше наш десант высадился в Лаппенранте, где тетушки побежали скупать «Фери» и кофе. Хобот со злостью выхватила у меня из сумки водку и умотала впаривать ее финским парням. Мы с Мамзелью решили побыстрее затариться в ближайшей «Призме», чтобы затем немного погулять по городу. Я впервые была за границей, и Мамзель мечтала показать мне «радости капитализма», среди которых особым пунктом выделялись чистота улиц и свежий воздух. Мы быстро закупили по списку кофе, колбасу, конфеты, стиральный порошок и прочую дребедень и, закинув две такие нехилые сумки в автобус, наконец выдохнули с облегчением. Самое страшное было позади, так как на обратном пути финны русских уже не шмонают. Пока я в магазине ждала Мамзель, оформляющую какие-то возвраты налогов или что-то типа того, меня чуть тележкой не переехала парочка русских, груженные по самые помидоры всякой фигней. Пакеты с собачьим кормом, хлеб, полотенца и прочее. Венчала эту пирамиду огромная пачка туалетной бумаги.

– Вовочка, придется вернуться. Мы забыли ароматик для туалета. Мамочка нас убьет. Она пользуется только финским. Обожает с запахом лилии. Блин, там такая очередь! Опять толкаться с челноками. Ты видел их рожи? Прямо стыдно, что мы тоже русские.

Вова не смотрел на свою подружку, лишь уныло жал кнопки на айподе.

Девица в черных очках в сердцах толкнула тележку, и она прилетела железной ручкой мне в спину.

– Эй, ребята, полегче, а то растеряете по пути свои рулончики! Кстати, не знаю как насчет лилий, моя чисто русская бабка в сортирчике всегда поливала дихлофосиком. Говорила – отличное средство, и тараканы дохнут. Так что рекомендую. Мамочка будет в восторге.

Девица с перекошенным лицом смотрела на меня из-под очков, а Вовочка, похоже, впервые за последние пару месяцев оторвался от айфона.

Короче, мы с Мамзелью пошли гулять по «стране развитого капитализма». И так нам было хорошо вдвоем, что мы забыли про все на свете. Наверное, впервые в моей жизни Мамзель расслабилась и стала сама собой. Мы выпили кофе, за евро чашечка, и даже купили парочку ароматных булочек с шоколадом. Потом походили по большим магазинам, мечтая, что мы купим, когда заработаем много денег. Точнее, мечтала Мамзель, а я ей подыгрывала – она мерила всякие наряды, а я с деловым видом кивала – берем, берем. Я часто видела такие сцены в американских фильмах. Только они там обычно покупают горы шмоток, а мы просто мерили. Мамзель на меня тоже все время пыталась что-то нацепить, в основном какие-то дурацкие платья. Но мне понравилась только майка с лисой. Васек с детства называет меня Лиса или Лися, так как ему сложно было выговаривать Лиза. Лео тоже говорил, что у меня глаза иногда – ну вылитая лисица. Он подарил мне меховую игрушку – лису, до сих пор живет у меня на полке. Так что можно сказать, это мой тотемный зверь. Я даже хотела одно время тату сделать на плече в форме лисы, но Мамзель от одной этой идеи чуть в обморок не упала. Начала нудить на тему, что молодежь понаколет себе рисунков, а в старости это все сползет, обвиснет и будет смотреться уродски. И вообще, в сорок лет будет стыдно за всякие сердечки и «Лелик, ты – няшка». Но я думаю, за лису мне стыдно не будет, раз уж так меня брат прозвал. Одним словом, майка была клевая, но стоила целых, блин, тридцать, блин, евро. Куча денег за малюсенькую тряпочку для пыли. Пришлось вернуть финнам. Короче, было весело, и мы совсем не следили за временем. А когда подошли к автобусу, оказалось, что все давно нас ждут и Хобот просто в ярости. У Мамзели, видимо, сел мобильник, пока мы на него фоткались. Он уже старый и часто глючит. Поэтому тетки орали на нас как сумасшедшие. Они, понятное дело, давно уехали бы и без нас, но, оказывается, каждый челнок может провозить до 50 килограмм на одно «человекорыло», а если «рыло» где-то загуляло, то товар на границе отберут. Пригнувшись, как солдаты под обстрелом, мы, под визги товарок, начали пробираться на свои места. Водитель автобуса быстро набрал скорость. Он очень хотел успеть проскочить границу до темноты и тоже злился на нас. Прошло минут тридцать, вроде страсти кругом улеглись, и мы с Мамзелью достали по бутерброду, чтобы перекусить. Вдруг к нам снова подскочила Хобот и заорала благим матом, перекрикивая всех: «Я тебя, Марина, предупреждала? Предупреждала! Что же ты, сучка, делаешь? Второй раз нас всех подставляешь. Сейчас на границе три часа будем стоять из-за тебя и твоей дуры малолетней. Денег никаких от меня не получишь, ясно?»

Дальше пошел сплошной мат. Бедная моя Мамзель не знала, куда деваться от этого чудовища. Хобот, стоя в проходе, наступала и наступала на нее, вдавливая в сиденье. Она трясла над нами своим ужасным красным носом, как индюк кожаной бородой.

– Водитель! – заорала я что есть мочи. – Тормози!

Не знаю, зачем я это сделала, честно говоря. Сработал какой-то древний инстинкт. Водила от неожиданности резко дал по тормозам. Сто килограмм Хобота со свистом унеслось вперед, а автобус встал как вкопанный посреди трассы. Народ подофигел, и все как по команде заткнулись, с напряжением вглядываясь в груду полосатых сумок, наваленных при входе. Наконец груда зашевелилась, и из нее вылезла совершенно обалдевшая от столь стремительного полета Хобот.

– Она убьет нас, убьет, – прошептала Мамзель и схватила меня за руку.

Но Хобот, как ни в чем не бывало, села на место рядом с водителем, отхлебнула что-то из фляжки и расслабленным голосом сказала:

– Че встал? Поехали, темнеет уже.

На границе мы, конечно же, застряли, зато заехали в Дьютик, где тетки накупили дешевого бухла и сели его пить. Хобот неожиданно подобрела и подарила мне шоколадку «Фазер».

– Пойдем, – говорит, – выпьем.

Смотрю, а Мамзель смотрит на меня так печально и растерянно. С Хоботом лучше не спорить лишний раз, да и вообще надо бы помириться, а то денег не даст. Пошла я, в общем. Е-мое, а у нее там уже поляна накрыта – икра красная, шоколад, конфеты «Фереро Роше». У меня аж слюнки потекли, я первым делом парочку в карман засунула для Васьки, он их обожает.

– Че пить будешь?

– Колу.

– Куба либра, значит. Ленка, давай! Быстренько сделала нам!

Очкастая Ленка, похожая на учительницу младших классов, угодливо метнулась куда-то вглубь автобуса и вернулась с двумя пластиковыми стаканчиками. Мы чокнулись. Кола как кола, я даже не заподозрила подвоха. Хобот быстро размякла, и мы вроде как даже подружились. Через полчаса она уже рыдала у меня на плече, рассказывая:

– Понимаешь, мой Петька, когда трезвый, – прекрасный человек. Дома убирает, стирает, хавчика накупит-наготовит. Чудо, а не мужик! Но если забухал, то все, тушите свет. Лучше его не трогать лишний раз. Злой как черт становится. Крышу рвет напрочь. Вот, смотри, – вдруг широко раскрыла она рот. – Видишь дырку? Зуб мне выбил на днях ногой, тварь!

– А ты что?

– Что-что, ползала и отплевывалась. Не убил, и на том спасибо.

– Ну, и дура! Дала бы сдачи.

– Страшно. Ты бы только видела его. С ножом за мной бегал как-то раз.

– Ты ему в следующий раз в водку снотворного подмешай.

– Так, – внимательно слушала меня Хобот, чуть ли не в блокнот записывала.

– Дальше два варианта: лайт и хард.

– Лайт и хард, – послушно шевелила она губами.

– Раздень догола и вытащи на лестничную площадку. Ему утром будет стыдно, и он перестанет нажираться.

– Ой, мамочки! – Хобот аж зажмурилась от ужаса. – А хард?

– Убей его.

– Убить?

– Ну да. Купи хороший ствол. Позвонишь мне, скажу, где взять. Только обязательно с «глушителем», а то соседи сразу ментов вызовут. И еще я советую тебе для этого немного потренироваться. В тир сходи, постреляй там немного. Ну, чтобы рука не дрогнула. Развлечешься заодно. Я обожаю тир, можем вместе как-нибудь прогуляться. Ну а потом, как нажрется, воткни ему пистолет в рот и жми на курок. Лучше в коридоре или даже в ванной это делай, а то потом замучаешься за ним кровь замывать. Или пакет на голову сразу ему накрути, чтобы мозги аккуратненько туда упали. И про отпечатки не забудь. Перчатки надень, а потом все тряпочкой протри как следует. Лучше, конечно, киллера нанять, но это дорого.

– Я так не могу. Я же люблю его. Петька – наполовину якут. А у них, говорят, нет этого… как его… какого-то фермента, который водку расщепляет. В России ее уже тыщу лет все пьют, а к якутам эту отраву совсем недавно завезли. Они еще не привыкшие к этому делу. Он же, сволочь, потом рыдает, на коленях ползает, руки целует. Говорит мне: «Верочка, я если выпивши, ты меня домой не пускай. Либо сразу веревками вяжи». А как я пойму, выпил или нет, пока дверь не открою? А если открыла, то вязать уже поздно. И эти сволочи на работе знают, что ему пить нельзя, но все равно заставляют. Хотя сами потом бегом от него несутся. Он такой хлюпенький у меня, а после водки силища как у медведя. Откуда только что берется. Так и живу в кошмаре, детка. Но чтобы убить… Нет, я без него пропаду. Как же я без Петеньки.

Хобот заплакала, громко хлюпая носом, я неожиданно вырубилась и заснула у нее на плече.

Пока они разбирали товар и рассчитывались, меня отчаянно рвало на заднем сиденье в большой пакет с надписью «Duty Free». Так плохо мне еще никогда не было. Хобот велела команде «не трогать зайку» и грозно шипела на всех, кто громко шуршал пакетами рядом со мной или разговаривал. Мамзель рассказывала, что денег она дала нам даже больше, чем мы рассчитывали, и вдобавок оплатила такси до дома. Но больше меня в поездку почему-то не брали. Хотя мне даже понравилось. Нормальная такая работа, не пыльная. Пока Мамзель снова не вышла замуж, она еще гоняла в Финку раз пять. И каждый раз Хобот передавала мне привет и шоколадку «Фазер». Она вставила новый зуб, закодировала Петеньку-якута, и вроде как ее семейная жизнь наладилась. Когда я вспоминаю ту поездку, мне кажется, что это был самый счастливый день в моей жизни. Потому что, приехав домой, Мамзель вдруг достала сверток и протянула мне. Это была та самая майка с лисой за 30 евро, о которой я только могла мечтать. Я вообще не из сопливых, но тут чуть не реванула. Ну, просто это все было так странно для меня, даже не знаю, как объяснить. Ведь это реально стоило кучу денег, и они нам были нужны позарез. И тут такой подарок. Короче, я даже обняла ее, хотя уже много лет этого не делала. И мне казалось, что жизнь наконец-то налаживается. Черта с два! Потому что вскоре, Лео, начался полный трендец. Все переменилось в худшую сторону после того, как Мамзель нашла нам нового папу по фамилии Лось. Я же про это и хотела тебе рассказать на самом деле, но увлеклась. Так вот, Мамзель работала в магазине «Белые розы». И вот однажды, когда ее новый принц зашел в цветочный, то обнаружил среди роз спящую красавицу. До этого Мамзель всю ночь вязала букеты, чтобы подготовиться к наплыву покупателей в Международный женский день, и от усталости и монотонной работы заснула прямо на полу. Мужчина не стал ее будить, а аккуратно прибрал раскиданные всюду цветы, поставил их в вазы и стал дожидаться пробуждения. Вот так они и познакомились. И она сразу решила выйти замуж. На фига, спрашивается, может, ты, Лео, знаешь? Ведь еще и года не прошло, как ты умер. Как такое вообще возможно? Если б из-за денег, я бы все поняла. После твоей смерти мы экономили как сволочи. Я даже устроилась раздавать листовки у метро, но все равно ни на что не хватало. Одежду покупали в секонде, а питались в основном дешевыми макаронами. Понимаю, нашла бы Мамзель богатого спонсора, чтобы мы могли иногда позволить себе сосиски. Так нет же. Перед тем как пойти с Лосем под венец, мама предложила нам с братом сменить фамилии. Мне на минуту захотелось ее убить.

– Семья должна быть едина, а фамилия объединяет, и тогда генеалогическое древо (прикиньте, она так и сказала – ДРЕВО) прорастает сквозь века! – твердила она.

Однако мне было глубоко наплевать, куда именно прорастет лосиное древо.

– Мам, ничего, что вы с папцом вдоволь поиздевались, когда назвали меня Элоиза, – говорю я ей. – Теперь ты еще хочешь, чтобы я стала Элоиза Лось. «Здравствуйте, разрешите представиться, мадемуазель Лось. Супер, как звучит».

– А я Лось, просто Лось, – ржал Васек.

Мамзель плакала, кричала, что мы ее не любим. Она хотела, наконец, вечной любви, прожить с милым бок о бок пятьдесят лет, а потом, взявшись за руки, гулять со своим старичком по тропинкам из золотых осенних листьев. И чтобы родить еще одного сына и назвать его Эммануилом (Эммануил Лось, блин-трамплин!). Но мать была не права в главном – мы ее очень любили и от всей души хотели, чтобы она нашла наконец своего принца, после чего успокоилась и занялась нами. Но, Лео, она не успокаивалась. Нам всегда катастрофически не хватало ее. Мамзели вечно не было дома, так как по вечерам она устраивала свою личную жизнь, либо ее личная жизнь (в лице очередного хмыря) толклась на нашей маленькой кухне, пила водку и мешала всем спать. Много лет подряд мать отчаянно пыталась выйти замуж. Типичная Дюймовочка, только в годах. Хоть жаба, хоть крот, хоть удод – только возьмите меня. Лео, еще и года не прошло, и теперь у нас живет Лось. Ты, наверное, скажешь, что она лучше знает, чего хочет. Вспоминая тебя, Лео, я пытаюсь мыслить позитивно и искать в людях хоть что-то хорошее. И если взять навскидку, то, конечно, среди галереи ее жуков-пауков Лось – не самый плохой вариант. По крайней мере, чувак богат – нехилая квартирка метров сто плюс большая дача. И он почти не бухает, что тоже неплохо. Авто у него тоже ништяк – BMW, но он скулил всю дорогу на дачу, что пора менять, так как большая семья теперь не влезает. Вот, пожалуй, это все плюсы, что я увидела в нем за первый месяц совместного проживания, потому что неполадки в его системе перевешивали любые бонусы. Даже новый телефон, который он мне подарил, не шел в зачет. Потому что Лось был чертов крейзи, улетевший по идеальному порядку. Пунктик у него такой был. Иногда казалось, что даже капля воды, пролитая нечаянно на пол, действует на него, подобно взрыву атомной бомбы. Желваки начинали ходить на широкой шее, и он кидался с тряпкой устранять аварию, словно вопрос стоял о гибели человечества. Крошки хлеба на столе наливали его глаза кровью, а волосы в раковине доводили до белой горячки. Перед его приходом с работы бедная Мамзель только и делала, что драила квартиру. На что она рассчитывала, не знаю. Васек за пять минут возвращал любое пространство в доисторическое состояние полного хаоса. И Мамзель без слова упрека в нашу сторону начинала всю уборку по новой. Это жутко бесило меня. Я все ждала, когда она попросит меня о помощи, и я наконец скажу ей все, что думаю, и про нового принца, и про то, как быстро она забыла тебя, Лео. Но она лишь молча стискивала зубы и орудовала шваброй, как копьем, словно защищаясь от меня, грязной свиньи, невидимой стеной чистоты. В оправдание истерик Лося, Мамзель говорила, что он бывший военный, а в армии все должно быть идеально. Мне не очень улыбалась перспектива жить теперь в армии, но, походу, эти два идеала нашли друг друга. Нам на порядок было наплевать, мы делали в доме, что хотели, и не парились. Мне даже нравилось наблюдать их реакцию на разбросанные везде огрызки или засохшие куски еды на тарелках под кроватью. Но кульминацией наших с отчимом отношений стала, конечно же, их свадебная пати. Я не поняла, на черта Мамзели сдалась эта свадьба, мы до сих пор не отдали долги после пышных похорон, что она устроила тебе, Лео. А теперь вот наша принцесса решила замутить новую вечеринку. При этом из наших знакомых там была только парочка ее подруг, зато со стороны Лося – целый выводок одинаково круглозадых кузенов из Краснодара. Их дети были тупые и наглые, да еще и прожорливые, как колорадские жуки. Реально, как с голодного острова прилетели. Когда один толстячок лет семи грубо оттолкнул Васька от пирожных, брателло, недолго думая, укусил его за ухо. До крови не прокусил, слава богу, но ор стоял вполне себе апокалиптический. Хотя я бы даже вполне стерпела новых родственничков, если бы Лось накануне не попросил меня в ресторане не отпускать от себя Васька ни на шаг. Это была его стратегическая ошибка, потому что брателло тоже имел полное право на веселье, как и его новые кубанские братья. В результате безумные дети разнесли банкетный зал в пух и прах. Шарики были проткнуты в первые пять минут, затем Васек и укушенный им толстячок-боровичок (битва как-то их сразу сблизила) откусили кусок свадебного торта прямо с подноса, и брат с радостными объятиями, весь перемазанный жирным кремом полез к Мамзели на колени. Дядя Лось с перекошенной рожей подошел ко мне:

– Я же просил тебя смотреть за ним!

– И че? Я вам тут прислуга, что ли? Я тоже имею право на праздник.

– Все, праздник закончился. Вы едете домой. Быстро! Я уже вызвал такси.

Я посмотрела на Мамзель, она тут же опустила глаза. Впрочем, что еще от нее ждать. Каждый новый мужик для нее стоил десяток таких детей, как мы. Я демонстративно засунула пятерню в кусок торта и смачно облизала. Затем измазанной рукой взяла хрустальный бокал и посмотрела на просвет. В его изломанных гранях Лось напоминал трехглавого дракона.

– А я никуда не поеду. Мне тут нравится. Плесни-ка мне лучше еще шампусика, папа Лось. За здоровье молодых! Горько! Горько!

Тут он схватил меня за руку и выволок в гардероб. Багровое лицо Лося не предвещало ничего хорошего. Ясно было, что наши отношения не задались с самого начала. Дома он обходил меня стороной, да и я старалась лишний раз не попадаться им с Мамзелью на глаза. Они дико бесили меня тем, что изображали настоящую семью. Чтобы отгородиться от них, я выпотрошила коробку с фотками, где мы с Васьком и Мамзелью были с Лео, и уставила ими всю свою комнату. Плюс еще напечатала немного из архивов. Если двигаться по кругу комнаты, начиная от двери, можно было отследить всю нашу недолгую совместную жизнь. Вот мы купаемся в Финском заливе. Холод был собачий, как сейчас помню. Вот Лео притащил вместо елки на Новый год пальму, и мы ее украшаем. Он говорил, что всю жизнь мечтал встретить бой курантов под пальмой. Вот они с Мамзелью и кричащим синим кульком на руках, моим братом… Ну, и так далее по всему периметру моих двенадцати квадратов. Когда Мамзель увидела этот иконостас, то безудержно зарыдала. Интересно, а почему она раньше не рыдала, когда предала Лео и нас всех, обменяв на очередного хмыря самое лучшее, что было в нашей жизни. После похорон она даже ни разу не сходила на кладбище, блин-трамплин! Ты, конечно же, Лео будешь ее защищать и скажешь, что сам об этом просил. Что сто раз говорил нам о том, что тело не имеет ничего общего с душой ни до, ни после смерти. Всего лишь оболочка. Но, е-мое, я привыкла к твоей оболочке, мне чертовски не хватает именно твоей оболочки. А что там внутри у человека, знает только патологоанатом. В моей памяти нет воспоминаний о мифической душе. Там есть только ты, Лео, – твой голос, плащ, смех, сильные плечи, которые могут тащить на себе меня и брата одновременно. А какой-то там души, тонкой и прозрачной, в памяти у меня нет совсем. А вот у Мамзели в памяти дырка от бублика. Она же мотылек, бабочка-однодневка. Но ведь так не бывает, чтобы сразу все забыть. Это просто мерзко с ее стороны!

– Элоиза, детка, я очень прошу тебя, убери фото Лео. – Мамзель сидит на краю моей кровати и вытирает глаза краешком рукава.

– С какого фига? Мы скучаем по Лео. Если тебе наплевать на него, просто не заходи в мою комнату и все.

– Почему ты такая грубая? Ты совсем не думаешь о брате. Ему не надо видеть эти фото. Наш психолог советует отвлечь его от темы смерти, все это плохо на него действует.

Кошелка-психолог Мария Ивановна приходит к нам теперь каждую неделю. Когда она якобы занимается с братом, меня в комнату не пускают. Наверное, боятся, что я начищу ей рожу. Она заставляет его рисовать всякие рисунки, а потом долго охает, как сильно мы запустили ситуацию, мальчика надо срочно лечить. Почему они все считают, что горе – это такая болезнь, которую надо срочно лечить? Любые эмоции, мешающие взрослым, надо срочно вырезать, как аппендицит. Ярость, безумное веселье, ненависть, истерика – все это они считают болезнями и впихивают в нас таблетки или уколы только за то, что мы еще живы. Короче, эта швабра первая внушила предкам мысль о спецшколе для брата. Самое ужасное в психологах – это многоликость. Я прямо с ходу вижу несколько ее дежурных масок на морде, и от этого мне становится худо, будто я ночью на кладбище встретила живого мертвеца. Короче, я неделю не выходила из комнаты. Мамзель ко мне больше не совалась, только брателло иногда приносил что-нибудь поесть. За дверью слышно было, как бушует дядя Лось: «Марина, ты ее балуешь. Жрать захочет, выскочит как миленькая!» Но мне не хотелось жрать. Мне вообще ничего не хотелось. Я тупо лежала на кровати и смотрела в потолок.

И вдруг эта Нежить-психолог заходит ко мне в комнату, трогает фотографии Лео, цокает языком, охает и приторным голосом произносит:

– Ты была очень к нему привязана, Элоиза?

Она порывалась присесть ко мне на кровать, но я демонстративно растеклась по всей плоскости матраса, и ей пришлось сесть на стул, при этом делая вид, что она всю жизнь только так и общается с клиентами. Сама непосредственность. Ага.

– Послушай, Элоиза. Я тут ради тебя и твоего брата. Родители думают, что тебе нужна помощь. Что ты слишком много злишься. Тебе так не кажется?

– Я не злюсь. Это самое глупое, что можно делать. Я действую.

– Как это?

– Хожу в тир. Тренируюсь.

– Зачем, если не секрет?

– Хочу стать киллером.

– Тебе хочется убивать людей?

– Людей – нет. Мне хочется убивать тех, кто превратился в упырей. Эти – больше не люди.

– Например, кто – не люди?

– Например, ты, тетя доктор. А также те сволочи, что зарезали Лео во время операции. И моя школьная директриса. И, возможно, даже мистер Лось, который платит тебе бабло за то, чтобы отправить моего брата в психушку.

Тетя Нежить молча выскользнула из моей комнаты, и из коридора раздалось взволнованное шушуканье. Я легла на пол и по-пластунски поползла к дырке между дверью и полом. Мамзель опять рыдала, а эта крыса говорила о том, как мы с братом запущены и что нам нельзя находиться вместе. Сестра может плохо на него влиять. Шу-шу-шу. Всхлип Мамзели. «Мальчика надо лечить. Девочке нужна психологическая помощь. Травма потери, подростковая агрессия. Ситуация чрезвычайно тяжелая. Без помощи психолога вы не справитесь. Девочку лучше завтра же ко мне в стационар. Недельку проколем и все наладится. Мальчика срочно определить в специальную школу». На этих словах я решила – все, достала! Открыв дверь ногой, я вышла в коридор с озабоченным видом, заправляя пульку в духовое ружье, подарок Лео, и прицелилась в тетю Нежить. Она завизжала. Тряхнув челкой, я произнесла сакральную фразу из моего любимого фильма:

– «Винтовка – это первое оружие, которым ты должна научиться пользоваться. Потому что оно держит тебя на почтительном расстоянии от клиента. Чем ты будешь более профессиональна, тем ближе ты сможешь подобраться к клиенту».

Психологиня бешено завизжала и выскочила за дверь. Мамзель рыдала, а я закрылась в комнате и подперла дверь изнутри кроватью. Дядя Лось пытался ее взломать, но я пригрозила, что выброшусь в окно, и они тут же отстали от меня. Ночью ко мне пришел дядя Лео. Он сидел на полу в своем дурацком коричневом плаще с огромными карманами, в которые мы так любили лазить за конфетами и жвачками, и курил. В свете луны было видно, как красиво струится дым из его трубки. Лео рассказывал, что с детства тащился от фильма про Шерлока Холмса. Подозреваю, что этот зачуханный плащ и деревянная трубка родом именно оттуда. Нам с братом нравилось, как пахнет его табак, я даже утащила немного себе в коробочку и тайком нюхала, когда была еще совсем мелкой.

– Лисица, ты не права, – сказал он, глубоко затягиваясь и выпуская кольцо размером с луну. – Надо бы извиниться.

– Черта с два! Ты слышал? Они хотят нас отдать той мымре на растерзание. Меня – в психушку, брата – в интернат.

– Не переживай, этого не будет. Напиши Ирине.

– Кому?

Лео вдруг рассеялся как дым. В комнате остался только запах его трубки и мокрого плаща. Моя подушка тоже была вся мокрая от слез и, не понимая, был ли это сон или реально призрак Лео явился ко мне во всей своей красе, я на всякий случай написала Ирине, своей бывшей училке, в Контакте: «Мне нужна ваша помощь. Очень!»

Утром я, конечно, пожалела об этом тысячу раз. Блин-трамплин, она же расскажет предкам, что меня выгнали из школы. Я-то надеялась утаить эту новость до конца лета. Что за хреновые советы ты мне даешь с того света, дядя Лео! И вообще, с какой стати мне впутывать ее, фактически незнакомого человека в семейные дрязги? Короче, я быстренько написала ей в Контакте, что мой аккаунт вскрыли, и никакой помощи, денег и прочего мне не надо. У меня все прекрасно. Должно было сработать. И только меня немного отпустило, как в дверь кто-то постучал:

– Лис, привет! Это я.

Факен шит, Ириша! Наверное, не успела получить второе письмо. Пришлось отодвинуть кровать и впустить ее. В конце коридора, огромные, как блюдца, мерцали влажные глаза взволнованной Мамзели. Она выглядела весьма жалко, но видеть унылые рожи своего семейства я была еще не готова. Все они страшно бесили меня.

– Привет! – сказала Ирина. – Фу, ну, и вонища у тебя! Открой окно, и пойдем-ка прогуляемся под луной.

Мы пошли с ней в парк неподалеку, молча уселись на скамейку. Ирина попросила подождать ее минуту и вернулась с пакетами из «Макдоналдса».

– Держи. Жрать хочу, умираю!

– Еда для «жиробасов»?

– Ага, гадость. Но иногда так хочется.

– Зачем вы пришли?

– Соскучилась. Ты же знаешь, мне всегда нравились твои безумные сочинения. Я их до сих пор храню. Знаешь, я решила написать пьесу. Собираю истории. Думаю, вот Лиса, необычная девочка, наверняка расскажет что-то интересное.

– Про что пьеса?

– Про лису, волка и злого паука.

– По диким животным я главный спец. Это вы по адресу.

– Не сомневалась даже.

Мы сидели с ней на спинке скамейки, потому что кто-то натоптал на сиденье грязными ботами, и жевали бургеры, запивая апельсиновым соком. «Жиробасная» еда неожиданно пробудила мой аппетит, до этого я пару дней жила на сушках, что тайно притащил мне брателло с кухни, и воде.

– Вы не говорили им?

– Про что?

– Про школу?

– А? Нет. Меня, кстати, тоже выгнали. Буквально через неделю после тебя.

– А че так?

– Ты же знаешь Паучиху! Она пыталась унизить при мне двух первоклашек в коридоре, я заступилась, и вот результат. Но все к лучшему. Знаешь, я поняла одну вещь. Если тебя что-то реально бесит в работе или людях, с которыми ты работаешь, надо срочно это менять. В этом плане ты оказалась куда более взрослой, чем я. Плюнула на все и хлопнула дверью. А я все ждала до последнего, что все наладится, что Паучиха подобреет, деньги перестанут править миром. И я так привыкла жить в этом состоянии вечного ожидания, что не заметила, как постарела. Так обидно. Ты уже дряхлый пень, а мир все тот же. Жадный и несправедливый.

– И куда вы теперь?

– Не знаю. Хорошо бы в театр устроиться. Я согласна на любую роль, хоть стакан воды на блюде выносить.

– У вас реально талант. И театр звучит лучше, чем школа, уж поверьте.

– Мать говорит, ты сильно тоскуешь по отцу?

– Он мне не отец. Друг.

– Почти то же самое. Отец далеко не всегда бывает биологический. Тут важно родство души. Попросту говоря, любовь. – Ирина некоторое время пристально рассматривала свой маникюр, потом сказала: – Когда моя мама умерла, мне было семь. Я с горя перестала есть, и меня отправили в больницу. Там запихали в меня всяких капельниц с питательной смесью, но ничего не помогало. Мое тело таяло на глазах, и врачи уже готовили мою тетку к худшему. Потому что знаешь, Лиска, если ребенок не хочет жить, он может спокойно уйти куда хочет, взрослые ничего не смогут с этим поделать. Если ребенок по какой-либо причине расхотел жить – это очень страшно. Многие люди теряются от того, что тело ребенка, еще вчера абсолютно здоровое, вдруг начинает умирать. Без всяких диагнозов, болезней, симптомов. Взрослые так не умеют, даже если очень захотят.

– Почему?

– Их уже плотно прибило к земле каким-нибудь якорем. У тебя он тоже есть.

– И какой он, мой якорь?

– Ты сама о нем прекрасно знаешь.

Ирина собрала мусор и выбросила в урну неподалеку. Я сидела и размышляла над ее словами.

– Если ты не против, я поговорю с твоей мамой и объясню, что к чему, – дотронулась она до моей руки.

– Бесполезно. Они мечтают сдать нас на опыты в больницу, как обезьян.

– Я слышала, обезьян уже запретили мучить.

– Крыс все еще можно. Какая разница. Я – опасный для общества элемент. Угрожала психологу из духового ружья, объявила голодовку. Думаю, санитары уже приехали за мной.

– Психолог платный?

– Ты Лося нашего видела? У него бесплатно даже мухи не летают. Денег – как у дурака фантиков.

– Тогда ничего страшного. Бабло побеждает зло. Главное, чтобы вас с братом не разлучили. Так ведь?

– Типа того.

– Я знаю один проверенный способ, чтобы добиться своей цели. В самых крайних случаях прибегаю к нему.

– Покупаете на рынке огнемет?

– Это было бы слишком просто, – расхохоталась Ирина. – Нужно извиниться перед всеми, кто на тебя обижен.

– Извиниться? Ну уж нет! Легче сдохнуть.

– Не легче. Это всего лишь роль. Я же не говорю тебе, что надо при этом чувствовать искреннее раскаяние. Лишь капельку подыграть им. Твоим обиженным. Смотри, я научу тебя. Только для этого надо ненадолго стать актрисой. Закрой глаза и слушай. Не открывай, пока я не скажу. И не подглядывай.

– Что за бред, – буркнула я и натянула воротник от свитера до самой макушки. Запахло весной и шерстяными баранами. Там, за баранами, продолжала вещать Ирина.

– Все взрослые вокруг тебя играют роли. Это нормально. Когда ты один раз попробовал, уже трудно остановиться. Все кругом врут друг другу, но при этом как бы находятся каждый на своей сцене. Внутренняя сцена позволяет людям вживаться в роли и врать так убедительно, что Станиславский аплодирует стоя.

– Обычно он это делает лежа?

– Кто?

– Кто там, вы сказали? Станиславский.

– Не знаю, он давно умер. Вылезай!

Я сняла свитер с головы, и яркий свет с размахом резанул по глазам.

– Посмотри вот на эту семейную пару. Что ты видишь?

Я поморщилась и навела фокус. На скамейке напротив сидела молодая пара с коляской. Муж нервно курил, а она трясла коляску так, будто взбивала омлет.

– Что скажешь?

– Не знаю. Кажется, они поссорились.

– Правильно. Девушка играет роль обиженной жены, потому что хочет чего-то добиться от него. Заметь, она в маске.

– В смысле?

– Мы все носим маски. Вот я, например, в школе одна, в театре другая, с тобой сейчас – третья. Эта барышня надела маску ворчливой жены. Она не очень ей нравится, но мужу, кажется, наплевать.

Мы продолжили игру. Около памятника Есенина я обнаружила Бабулю, Само Совершенство. Этакая Мэри Поппинс в зеленой шляпе. Потом Ирина нашла молодого человека, Страдающего Вертера. Понятия не имею, кто это, надо погуглить. Я парировала Дамой, Которая Знает Все На Свете. Ирина ответила мне достойно. Нашла в парке мужика, Считающего Себя Собакой. Он ходил и словно метил кругом территорию своим присутствием. Еще пробежали мимо две фифы-блондинки, играющие в спорт, и прошли хохочущие студенты, которые носили маски клоунов.

– Итак, подводим итог, – отсмеявшись всласть, сказала моя училка. – Когда будешь просить прощения, представь, что ты играешь в спектакле под названием «Искреннее раскаяние». Ты – актриса, тебе не обязательно на самом деле чувствовать себя виноватой. Тебе нужно сосредоточиться и сыграть раскаяние. И как только ты почувствуешь, что получается и окружающие тебе поверили, ты испытаешь от этого настоящий кайф. И даже можешь словить настоящее раскаяние. Я точно тебе говорю.

– То есть вы сейчас учите меня врать и притворяться?

– Именно так, – просто сказала Ирина и засмеялась. – В мире взрослых это называется – социальная коммуникация.

Она проводила меня до дома, и напоследок я спросила:

– Ирина, а можно один личный вопрос?

– Конечно.

– Почему маленькая девочка расхотела умирать? Ну, тогда, в больнице.

Ирина на секунду остановилась и пристально посмотрела мне в глаза, словно сомневалась, говорить правду или нет. Потом прислонилась к двери подъезда и закурила. Ее глаза затянуло дымом-печалью, будто небо закрыло легким облачком в ясный день.

– Знаешь, я же почти все время спала тогда, была без сознания. Врачи говорили тетке – смирись, шансов, что девочка твоя выживет, почти нет. Я уже не двигалась месяц, не ела, даже в туалет ходила под себя. Но один раз ночью словно что-то заставило меня приоткрыть глаза и осмотреться. Около моей кровати на коленях стояла моя тетка, совсем еще молодая и очень красивая. Она горячо молилась Пресвятой Богородице – шептала слова молитвы и падала головой мне в ноги. На секунду она подняла лицо вверх, и я увидела ее огромные синие глаза, полные слез, а вокруг ее головы будто ореол сиял. И знаешь, Элоиза, именно тогда она стала моим якорем. Я была нужна ей, она не хотела меня отпускать. Она из последних сил держала за тонкую веревочку жизнь маленькой девочки, не давая ей оборваться. Тетка злилась на свою сестру, мою мать, которая бросила нас в момент полного отчаяния, плакала от бессилия, оттого что мои пальцы с каждым днем становились все тоньше и тоньше, будто вот-вот исчезнут с лица земли. Орала на врачей, которые ничего не могли поделать. Но – не сдавалась, держала эту нить мертвой хваткой. Понимаешь, о чем я? Вот так я и вернулась обратно.

Блин, Лео, как точно она подметила. Конечно, я знала свой якорь. Сто раз глядя в темную бездну ночи за окном, я мечтала улететь вслед за тобой, Лео. Но тут же перед глазами вставал хрупкий одинокий воин со слюнявыми завязками на груди и зареванными глазами, и черный космос отступал прочь. Я шла в детскую, гладила брателло по голове и ложилась рядом. А в груди начинало нестерпимо жечь от жалости и колючей нежности. Похоже, я и правда старею, долбаный якорь повис у меня на шее стопудовой гирей.

Короче, прикиньте, рецепт Ирины сработал. Мне даже не пришлось извиняться перед той дурой-психологом, Лось сам ее уволил. Вот думаю теперь, может, на пару с Ириной в актрисы податься? Я парилась вначале, жутко нервничала, а потом представила, как свет лампы осветил меня, стоящую в середине комнаты, как настоящую актрису на сцене. Досчитав до трех, я стала говорить вслух, что ужасно не права, что была не в себе из-за их свадьбы, потому что очень люблю Лео и мне казалось нечестно так быстро его забыть. Что я переживаю за брата и не хочу отдавать его ни в какие интернаты.

И вот же, блин-трамплин, в какой-то момент, когда зрители уже аплодировали и рыдали, рыдали и аплодировали, я даже сама пустила слезу. Мы обнялись с Мамзелью, Лось пожал мне руку, и мы договорились о мире во всем мире. Спасибо Ирине, мастеру сцены взрослого вранья, все круто сработало. Настолько круто, что я сама была в шоке. После моего шоу наш отчим, дядя Валера Лось, и Мамзель оставили нас одних с Васьком жить за городом и укатили в Египет на медовый месяц. Лось, на самом деле, просто поддался эмоциям. Конечно, он не хотел нас оставлять одних. «Марина, мы же вернемся в руины, ты с ума сошла!» – слышала я шепот с кухни. Но Мамзель уверила его, что со мной Васек как за каменной стеной, и новый папа, скрепя сердце, оставил на меня свою фазенду (не знаю, что это такое, но звучит прикольно). Уезжая, Мамзель магнитиком прикрепила мне записку на холодильнике с каким-то бредом типа полить огород и выполоть сорняки. Совсем офигевшие, честное слово! Листочек тут же оказался в мусорке. У отчима в деревне Лебяжье было целое хозяйство – огромный участок с баней, надувным бассейном, дизайнерскими клумбами и цветниками. Портил красивый вид только сгоревший недавно гостевой домик, но дядя Лось обещал, что этим летом его вывезет, и строго-настрого запретил приближаться к черному скелету. Там висела балка, утыканная гвоздями, которая собиралась вот-вот рухнуть кому-нибудь на голову. Отчим просил меня особенно тщательно следить, чтобы Васек не совал туда свой нос. Говорил, это была гостевая избушка, в которой вспыхнула старая проводка. К счастью, никто не пострадал. Пятак, где стоял «погорелец», выделялся из общего ландшафтного гламура, как колтун на голове принцессы. Вокруг черного от сажи домика росли неухоженные яблони и колосилась некошеная трава. После той жуткой ночи, когда мы с братом увидели из окна призрак, черный дом не давал мне покоя. Я знала, что еще встречусь с той женщиной, ее лицо преследовало меня во снах.

И вдруг, как назло, вечером Васек разбил на веранде окно. Он играл во дворе в футбол и засандалил со всей дури мячом по стеклу. Пришлось заклеивать дыру парниковой пленкой, хотя спать ночью без окна было, конечно, палевенько до жути. Особенно когда рядом гуляет привидение из капсулы. Хотя, что там окно! За неделю свободной жизни братишка разбил два фонаря, пробил бассейн, набросав туда камней (уверял, что по камням ходить полезно), изуродовал пушистого рыжего кота, любимца отчима. Обкорнал ему ножницами бок и, рыдая в углу, уверял, что Рыжик кишмя кишел клещами.

– Я спас его! Клещи пили его кровь. Через месяц одна шкурка бы осталась.

Сожрал, мелкий гаденыш, всю клубнику на грядке у соседей. Чуть не помер от чесотки – аллергия разукрасила его как индейца. Я думала, соседи нас прибьют. Вечером одна из них, тетя Лена, постучалась к нам в забор, и я, конечно, уши прижала. Ну, думаю, сейчас получим трюнделей по полной, а отчим потом еще добавит по приезде. Стою, глазами хлопаю, чуть в ноги к ней не падаю. Говорю – вы простите нас, ради бога. Васек у нас немного умственно отсталый, не понимает, что делает. Давайте я вам яблок вместо клубники дам. А она улыбается и протягивает мне целую корзину отборной клубники. Я просто обалдела! Можете себе представить? Маленький паразит ей всю грядку вытоптал, а она ему еще угощения принесла. У бабки Райки он бы уже в петле болтался за такие дела. Правда, когда тетя Лена увидела Васькину красную прыщавую морду, клубнику велела мне самой съесть, а брата быстро потащила к себе. В ягодах оказалось слишком много витамина С, и теперь бедняга малыш был весь в волдырях и плакал от боли. Оказалось, наша соседка – детский врач. Тетя Лена дала Ваську какие-то таблетки от аллергии, помазала лицо и спину, и он тут же вырубился у нее на диване. Я уже говорила, что врачей ненавижу, но она была прямо добрый доктор Айболит.

На даче у соседки было уютно, даже уходить не хотелось. Верандочка совсем крохотная, как в кукольном домике. Зато тут чувствовалась душа – смешные тарелки на стене, прихватки в виде кошек, незаконченное вязанье в корзинке. Теплое место.

– А с чего ты взяла, что Васенька умственно отсталый? Или с испугу ляпнула, когда меня увидела?

– Врачи так говорят. Не то чтобы совсем дебил, но с нарушениями какими-то. Дефицит внимания. Знаете такую штуку?

– Знаю, как же не знать. Сейчас вешают на всех такой ярлык. Хотя с возрастом это проходит и в принципе болезнью не считается.

– Моя мать так не думает. Она хочет отдать его в школу для дебилов.

– Глупости! Я поговорю с ней, когда они вернутся. Более того, часто именно такие дети потом становятся гениями. Вот увидишь, он вас еще удивит своими талантами.

– Ох, дожить бы.

Тетя Лена расхохоталась. Потом опять стала серьезной и спросила:

– Любишь брата?

– Я как-то об этом не думала. Просто больше некому о нем заботиться. Вот и вся любовь.

– А любовь – это и есть забота. Ты – хороший человечек.

– Вы плохо меня знаете. Я – исчадье сатаны, порождение сатаны.

– Я видела детей сатаны ближе, чем тебя сейчас. Когда работала в детской исправительной колонии. И все равно это были обычные дети, которым просто не повезло и они родились у сатаны. В остальном же они ничем не отличаются от нас с тобой.

Я погрызла печенье и все-таки решила кое-что спросить. Чем черт не шутит. Уж больно любопытно было.

– Скажите, а что это за горелый дом у дяди Валеры на участке? Тот, что прямо у вашего забора?

Ее реакция только подтвердила мои опасения. Соседка сразу встала, отвернулась и начала что-то нервно переставлять на подоконнике. Взрослые часто так делают, когда им нужно подумать перед тем, как соврать.

– Элизочка, я, честно говоря, не знаю про пожар. Меня тут не было, когда домик сгорел.

– Там кто-то умер, да?

– Что за ужасы ты говоришь на ночь глядя! Никто там не умер, замкнуло проводку, старая была, вот и сгорел. Так часто бывает. Пожарные приехали, но слишком поздно, все к тому моменту выгорело дотла.

Тетя Лена не смотрела мне в глаза. Хороший доктор был плохим вруном. А жаль, мне она вначале сильно понравилась. Но со взрослыми всегда так. Даже с добрыми. Они какие-то мутные, что ли. Это как если в ведро с родниковой водой кинуть горсть песка. И пить вроде можно, но на зубах противно поскрипывает. Ясно же, что место нечистое, что бы она тут ни заливала. Напоследок тетя Лена снова пообещала поговорить с Мамзелью по поводу Васька и его болезни. Я кивнула, но не очень-то поверила, что это сможет что-то реально изменить в нашей жизни. Мой брат из тех детей, которые просто физически не могут сидеть на одном месте. Глядя на него, кажется, что все его части тела двигаются на шарнирах, независимо друг от друга. Ошибка пилотирования, сбой в микросхеме. Кнопка сломалась и не работает. Руки-ноги-голова не слушаются друг друга. Кроме этого, он плохо говорит и иногда заикается. И, конечно, вспышки ярости. Это что-то страшное, никто не может с ними совладать, кроме меня. Я тоже долго не понимала, что делать и как вести себя в такие минуты. Сейчас мы называем это «Тантрум пришел». Тантрум – это персонаж из мультика, робот-бионикл. Вначале Васек мне про него рассказал, а потом по телику сказали, что есть целая теория насчет поведения этого робота, и вроде как многие неадекватные малыши, типа нашего, похожи на него. Тантрум страдает приступами ярости и агрессии, которые сам не может объяснить. В какие-то моменты ему надо обязательно что-то сломать, из носа вылетают клубы огня, и тогда он разрушает дома, мосты, города. Иногда это существо вселяется в Ваську. Реально страшная тварь. Если бы ты, Лео, хоть раз увидел его, понял бы, о чем я говорю. Первый раз Тантрум пришел вскоре после твоих похорон. Во времена инквизиции меня бы за такие штуки сожгли на костре. Тантрум – это дьявол, которого надо выгонять силой воли. Мы еще только учимся делать это. Когда Тантрум приближается, я начинаю свой заговор – «Тантрум-Тантрум-стоп. Тантрум-Тантрум-стоп». При этом надо говорить с каждым разом громче и громче. Потом я считаю – «Тантрум – раз, Тантрум – два, Тантрум – три». И если на счет «три» Васек не успокаивается, орет и бьется в конвульсиях, значит, Тантрум победил и на этот раз надо оставить его в покое. Я молча ухожу, даже если брат цепляется за мои ноги и ползет следом, и закрываю дверь в комнату. Поорав, Васек начинает плакать. И тут для меня наступает самое страшное. Вы скажете – что такого, пацан поорал и успокоился. Просто вы ни разу не слышали этот крик. Я как бы тоже не из чувствительных, меня черта с два до слез доведешь, но тут другое. Надо сжать всю волю в кулак и не открывать дверь, пока Тантрум не отступит. Он так ужасно кричит, бедняга «братец Кролик», будто злой робот выжигает его изнутри. Я часто сижу по другую сторону двери и беззвучно плачу вместе с ним. Не нравится мне об этом говорить, но скажу. Васек бьется в дверь, икает от слез, но открывать нельзя. Лиса, Лиса, Лиса, открой!!! Я затыкаю уши и скрючиваюсь на полу перед дверью, как креветка, так мне плохо. Но открывать нельзя ни в коем случае, иначе Тантрум останется с нами навсегда. А когда он затихает, я отпираю замок, а он стоит весь в крови, потому что бился лицом о дверь. И в глазах такая взрослая боль, которая не может, не должна там быть, черт возьми! И тут мне уже реветь нельзя ни в коем случае. Я улыбаюсь, беру малыша на руки, говорю ему – ты молодец, ты победил его, и иду за молоком. Мы взаправду почти уже победили Тантрума, он приходит все реже и реже. Но все еще приходит. Ненавижу его!

Из-за Тантрума брата не любят в детском саду. А в школу, как говорит мать, он пойдет в какую-то специализированную.

– Я нашла отличную школу для особых детей, – опять завела перед отъездом Мамзель свою шарманку.

– Для особых дебилов, – уточнила я.

– Элоиза, ты невыносима! – вновь закатила глаза мать. – Разве не видишь, как сильно он отстает в развитии, с ним надо специально заниматься. В детском саду его все ненавидят. Из-за тебя, между прочим!

– Я той жирной крысе глаз натяну на задницу, если она мелкого хоть пальцем тронет еще раз!

– Элоиза! Ты же де-воч-ка!

– А ты ма-ма-ма-ма. Занимайся им, занимайся! Учи читать, учи говорить. Просто хоть иногда будь с ним рядом. Ему надо, чтобы ты хоть иногда укладывала его спать. Кто тебе мешает? Или твой очередной красавчег-любовник не хочет иметь умственно отсталых в доме?

Бац, бац! – по моим щекам проносится наманикюренная рука, оставляя красный след. Мамзель в гневе, и ее намертво поставленная лаком «Прелесть» прическа трясется как петушиный гребень. Факен шит, это уже слишком! Скажи мне, Лео, в будущем до сих пор так? Почему взрослые считают, что детей надо бить по лицу? Это какая-то особая форма самовыражения? Садизма? Пощечина – удар прямо в сердце, в еще совсем маленькое и чахлое, как деревце на болоте, самолюбие. Это подло и гадко, потому что детское лицо совершенно беззащитно и открыто миру. Там нет специальной маски или забрала, которые рекомендуется надевать в жарком споре со взрослыми. Там всего лишь твоя наивная рожа, которая не ждет такого подвоха. Ненавижу их всех за это! Когда несколько месяцев назад я увидела, как садиковская «фрекен Бок» отвешивает нашему Ваську оплеуху, у меня просто крышу сорвало, честное слово. Тетка высотой с двухметровую березу била крохотного малыша за то, что он описался. Первая мысль – ударить ее? Бесполезно – разные весовые категории, я бы и до носа ее не допрыгнула. Кричать – тоже не имело особого смысла, эта горилла меня переорет в два горла. Поэтому я плюнула. Подошла поближе, втянула все сопли, что забились в нос с мороза, и харкнула со всей дури ей в рожу. Чуть мозг не вылетел, ей-богу. Но зато тетка обалдела, надо было видеть ее лицо. А малыши обрадовались, что взрослые так себя ведут, и давай радостно плевать друг в друга и в Гориллу. Мамзель, конечно, была в шоке. Она носила Горилле конфеты, вымаливала прощение, говорила, что я трудный подросток, что после смерти отчима со мной никто не справляется. По ее словам, Горилла рыдала у нее на груди как ребенок. Хлюпая гигантским пористым носом, утверждала, что за двадцать пять лет ее педагогической практики такого никогда не было. Никогда ее так не унижали! Мамзель жалела тетку и кормила конфетами «Рафаэлло». Но я не верю в раскаяние горилл, пусть они хоть обрыдаются на ступеньках детсада. Тем более что мамины конфеты не помогли – Васек совсем перестал разговаривать и только тихо скулил, когда я вела его по утрам в группу. Зато Тантрум сразу же почуял власть, оборзел и стал приходить снова и снова. Красный демон больше не подчинялся мне. Когда Васек выполз один раз из комнаты – вся морда в крови – я сказала Мамзели: «Вот полюбуйся, это все из-за тебя. Ты никого не любишь, только своих хахалей». Она закурила прямо на кухне, несмотря на то что ей нельзя курить вообще, астма в запущенном состоянии. А потом вообще зарыдала:

– Я работаю на двух работах, чтобы вас прокормить. Сижу по ночам в ларьке с цветами, а там даже печки нет. Я вся больная. Куда я теперь дену ребенка? В садах мест нет, я за это место отвалила заведующей двадцать тысяч. Что мне теперь делать?

– Давай выкинем уродца на помойку.

Мать потемневшим взглядом смотрела на меня и ненавидела. Проклинала тот день, когда я родилась. Потом снова зашлась в кашле.

– Ладно, успокойся. Я извинюсь перед Гориллой, и все будет ок.

И она поверила. Поверила, что я буду валяться в ногах той злобной твари и просить прощения. А Горилла будет снова и снова избивать малышей, которые только-только пришли из ласковых и теплых объятий мам в этот гнусный мир. Для меня социальная адаптация звучит как концлагерь. Ненавижу школы, детские сады и все такое. И эти бесконечные заборы. За ними бледные маленькие лица, ожидающие мам. Они даже понятия не имеют, что такое время. Даже я до сих пор толком не знаю, что это. Иногда на уроке химии мне кажется, что прошло сто лет, а стрелки показывают только сорок пять минут. А когда я читаю книги по ночам – время пролетает словно одно мгновение. Что уж говорить о малышах. Они плачут, потому что думают, что мама ушла навсегда, а Горилла осталась и тыкает носом в описанную простынку. И будет тыкать вечно.

Короче, сняла я в тот вечер ее дурацкую дорогую майку с финской лисой и больше не носила. Молча положила подарок на Мамзелину кровать. Мамзель ничего на это не сказала и убрала майку куда-то в комод. А я решила больше не водить брата в детский сад. Вместо этого я залезла в свои накопления на новый мобильник и купила мешок шоколадных яиц. У брата диатез от шоколада, поэтому договор был такой: киндер – мой, сюрприз – твой. И мы стали учить буквы, цифры, читали понемногу книжки. Одно стихотворение – одно яйцо с сюрпризом. Потихоньку на подоконнике выстраивалась целая гвардия слонов, бегемотов и машинок. Идет бычок, качается, вздыхает на ходу. Добрый доктор Айболит, он под деревом сидит. Белеет парус одинокий в тумане моря голубом. Где оно, это море? Я только слышала о нем, и дядя Лео очень круто рассказывал про океан. Когда-то он работал инженером на Кубе. Лео давал нам с братом поиграть в маракасы, а мне в наследство оставил огромную ракушку. Сказал, что море всегда теперь будет со мной, если приложить раковину к уху. Она и правда шумит, будь здоров, прямо-таки иногда смывает волной.

Лео однажды летом вывез нас на выходные на дачу своего друга на Финский залив. Мамзель в те дни работала. Дача – это, конечно, громко сказано. Хибара из картона, только печка нас и спасала от вечной мерзлоты. Как-то ночью, когда было темно, хоть глаз выколи, он разбудил нас и велел собираться. Я говорю: «Отцепись, Лео, спать хочу!» Но он погрузил нас в машину прямо в пижамах и повез на залив. Там велел нам лечь на коврик и смотреть в небо. Васек тут же опять вырубился, он еще совсем малыш был. А Лео достал ракушку из большой спортивной сумки и приложил мне к уху. Он сказал, что именно так было на Кубе – звезды и шум воды.

– Лео, давай уедем на Кубу. Бросим все, к чертовой матери.

– Не ругайся, Лиса. Что мы там будем делать?

– Да хоть что. Мамзель может учить туристов вязать букеты, а мы с тобой будем крутить сигары.

– А школа?

– В жопу ее!

– Лиса! Последнее предупреждение!

– Прости, вырвалось. Я хочу быть киллером, Лео. Вот что я хочу. Поможешь мне? Вместе мы будем супергероями. Будем мочить всех, кто обижает слабых. Что думаешь?

– Нет уж, лучше поедем на Кубу крутить сигары.

– Обещаешь?

– Когда-нибудь обязательно.

Ты соврал, Лео, как делают все родители, чтобы дети их не задалбливали. А я, дура, поверила. Васек часто просит меня достать ракушку со шкафа, а потом может часами сидеть с ней под столом, прижавшись ухом. Он говорит, что звонит папе и тот передает мне привет. Просит помахать рукой, как в скайпе. А че, я машу. Не знаю, Лео, если ты и правда там, в ракушке, то мне больше не страшно тут. Я давно простила твое вранье, честное слово. Ты же не знал, что умрешь так глупо. Какая-то там ножка почкогиссы. Звучит как название ядовитого гриба. Чертов гриб сожрал тебя, Лео, блин! Однажды я заработаю денег, возьму брата и мы поедем на Кубу крутить сигары. А ты пока подрули там сверху звезды чуток, а то в Питере их совсем не видать, все затянуто серой мглой с тех пор, как ты ушел от нас, дядя Лео. Но я стараюсь тут изо всех сил, напрягаюсь, как могу. Все, как обещала, ты же знаешь, пацанское слово – оно навсегда. И еще мы купили на остатки моих денег гигантскую улитку. Васек увидел ее в зоомагазине и вцепился мертвой хваткой. Я вообще-то хотела нам хомяка завести. Соседи нам отдали как раз старую птичью клетку, она вполне себе подходила. Но там была ракушка, почти как твоя, и малыш до слез захотел эту улитку. Короче, тут я должна признаться, что стащила у Мамзели немного денег, чтобы добавить, потому что улитка оказалась ужас какая дорогая. Мы назвали ее Моцарелла.

Барто мы с братом освоили, потом Чуковского, Маршака. Маленькие игрушки стали переползать в коробки под кровать – на окне им уже не хватало места. Я ела шоколад с кашей, поливала им фрукты, ела с мороженым, пока однажды меня не вырвало. С тех пор меня тошнит от одного запаха шоколада, больше не ем эту дрянь. До сих пор сводит зубы, и к горлу подкатывает, когда в «Пятерочке» вижу шоколадные яйца. Зато Васек потихоньку снова заговорил. Мать не могла нарадоваться, твердила – это все потому, что в садике добрая заведующая, она прониклась нашей ситуацией, и теперь с ребенком занимаются отдельно. Мамзель все еще верила в принцев на белых конях, Золушку и Деда Мороза. Но мне было наплевать, во что она там верила, в какие чудеса. Улучшение было явным, и, если бы не новый папа, никто и не вспомнил бы про спецшколу. Мамзель вечно мне все портила, все мои усилия вытащить нас из говна рассыпались, стоило ей томно закатить глаза. Такую адскую кривляку еще поискать надо.

Наступили летние каникулы, и Мамзель была в полной уверенности, что жизнь налаживается, а дети социально адаптированы. Я «лечила» про то, что прекрасно сдала все тесты, хотя, разумеется, переходные экзамены в десятый класс с грохотом провалила. Просто потому, что сто лет как забила на школу и давно там не появлялась. На самом деле всем было наплевать на меня, директриса спала и видела, чтобы меня выгнать, она лишь ждала подходящего случая. Только Ириша, актриса-русичка, немного парилась со мной, просила за меня директрису. Все бесполезно, и слава богу. Как бы мне ни нравилась Ириша, для меня со школой было покончено навсегда. Столько ненужного хлама стараются запихнуть тебе в голову на каждом предмете, что становится дурно. Хотя Ириша и правда клевая, и стихи она читала красиво, только ради нее я дальше мучиться не собиралась. Как сейчас помню: «Кукуруза – перекрестноопыляемое растение. Пыльца на каждом растении созревает на несколько дней раньше появления рылец из початков. Поэтому она может опылить цветки только тех растений, рыльца которых готовы к опылению». Блин, я три часа пыхтела над одним этим абзацем. Это же апокалипсис какой-то, а не текст, под него можно бить в барабаны и впадать в транс. Дядя Лео рассказывал, что так на Кубе аборигены делают, когда хотят полетать меж звезд. Так вот под эти долбаные рыльца я сразу засыпаю, ничего не могу с собой поделать. А такие рыльца на каждом предмете, кроме «литры» и русского. Ну, еще историк иногда жжет, когда ему самому тема нравится, а если нет, то и на истории те же рыльца, только сбоку. Я вот у Ирины как-то спросила, почему нельзя сделать так, чтобы было интересно читать и слушать, почему взрослые считают, что можно дуть нам в уши всякую ахинею, а мы должны молчать и запоминать ее. Но она ничего не смогла на это ответить, видимо, сама давно мучается тем же вопросом. Короче, выперли меня из гимназии под дробь рыльцевых барабанов. Директриса долго орала что-то об оказанном мне благодеянии и черной неблагодарности. О моем бездушии, о скользком пути наркотиков и проституции, на который я вступила. Я не понимала, из-за чего она так расстраивается. Потом тетка вроде как успокоилась и сказала, что отныне мое единственное призвание – мыть общественные туалеты. Я ответила, что теперь мне понятно, с чего начинать карьеру, чтобы дорасти до директора школы.

– Во-о-о-он, во-о-он отсюда! – захлебываясь слюной, кричала директриса, наседая на меня огромной грудью, на которой разместилась знаменитая на всю школу брошка – паук с прозрачным желтым брюхом. Когда «звезда шерифа» в виде этого уродства сияла у Марковны на груди – для школьников это был знак, что ведьма явно не в духе, и лучше с ней лишний раз не связываться.

– Сейчас сломаете орден об мой нос, и вас выгонят из паучиного общества. Останетесь без работы.

Я с интересом наблюдала, как она отчаянно борется с желанием дать мне по морде. Но за такие вещи сейчас можно в тюрьму залететь. Поэтому бедняга посинела, позеленела, но взяла себя в руки и опустилась наконец, тяжело дыша, на деревянную скамейку.

– Леночка, воды… скорее…

Мы с Паучихой возненавидели друг друга с первой минуты. И хотя директриса ненавидела всех детей без исключения, я была для нее особым, вопиющим случаем несовершеннолетней мерзости. Неблагодарная змея, пригретая на груди. Дело в том, что Лиля Марковна обожала бабло. Да так, наверное, как не любит его никто другой на свете – страстно и яростно. Баксы сияли у нее в глазах неоновым светом. Родители несли и несли ей взятки. Кто-то – чтобы запихнуть малышей в первый класс, другие – чтобы не выгнали за неуспеваемость, третьи – чтобы простили плохое поведение. Деньги, цветы, подарки отгружались в директорском кабинете тоннами. Я слышала, как один раз она говорила секретарше:

– Леночка, что делать? Несут и несут. Если бы все брала, уже дачу на Тенерифе бы построила. Но ведь, дорогая моя, сколько подлецов стало кругом, сколько сволочей! Время другое, не то что раньше. По лезвию хожу, чтобы их детей в хорошее заведение пристроить, а благодарности ни грамма. Ведь теперь как? Кругом новые технологии, чуть что не так, на камеру запишут и выложат в интернет. А там и прокуратора сразу примчится. Кстати, один папаша недавно предлагал участок в области, он там чиновник какой-то, распределяет землю. Не знаю, что ему ответить. А вдруг провокация? Страшно жить стало, просто страшно жить, Леночка! Налей-ка мне кофейку, душа моя.

Я в это время сидела около открытой двери в коридоре, а из распахнутого рядом окна раздавались крики родителей, штурмующих школу. Полным ходом шла запись в первый класс.

– Товарищи родители, стойте! Вызывайте охрану! Отойдите от двери, я сказал! Сумасшедшая дура, скотина жирная! – слышалось из окна. Обезумевшие мамаши будущих первоклассников всю ночь жгли костры, занимая очередь, а теперь вот убивали друг друга, чтобы ворваться первыми в «храм знаний». Их дети обязательно должны ходить в эту престижную школу.

– Вы за кем занимали? У меня все списки имеются. Вначале Поповы, потом Кулебякины, затем Смирновы. Что вы прете, женщина? Что значит, просто пройти? Нам всем тут просто пройти. Или вы думаете, что ваши дети лучше наших? Да я тут с трех ночи стою, а вы только что пришли. Выспались, покушали небось хорошо. Охрана, на помощь!

Сквозь приоткрытую дверь я видела, как Марковна доела белое пирожное, вытерла губы салфеткой и горестно вздохнула:

– Леночка, закрой, пожалуйста, окно. Сил моих больше нет. И позови сюда эту, убогую.

Убогая – это я.

Меня запихнули сюда нечаянно, через РОНО. Когда умер Лео, мы продали квартиру на Фонтанке и переехали из центра Петербурга в спальник Купчино, чтобы Мамзель могла отдать долги. Она до последнего пыталась спасти мужа, консультировалась у сотни врачей. И всем носила в конверте «благодарности».

– Пойми, Элоиза, у них копеечная зарплата. Если не дать денег, они не будут с ним возиться.

– А клятва Гиппократа?

– Сейчас другие времена. Каждый выживает как может. Ты знаешь, какая зарплата у врача? Это бедные, нищие люди.

Бедные нынешние гиппократы брали наши конверты, в процессе беседы мяли их в карманах белых халатов, на всякий случай проверяя на ощупь – вдруг маловато. Потом все как один твердили, что единственный выход для Лео – дорогая операция. А шансы выжить после нее – 50 на 50. И в результате, черные пятьдесят побили белые. Может, последний конверт был недостаточно пухлым, потому что Лео умер прямо на операционном столе. Я читала, что в Древнем Риме врачу отрезали руки, если у него на столе умирал пациент. Я бы хотела жить там. Чтобы все по-честному, а не так, как у нас. Не спас чужую жизнь – отдавай свою. Облажался с операцией на сердце – отдавай свое. Я бы лично вырезала сердце этому козлу доктору Смирнову, дайте только мачете. Но теперь другие времена, как говорит Мамзель.

Сейчас мне кажется, что Лео все знал заранее. Знал, что с такими гиппократами тягаться бесполезно. Когда последний раз я видела его в больнице, он попросил посадить его на каталку и отвезти за угол, покурить. Нужно было сделать это непалево, чтобы медсестра ничего не заподозрила. Поэтому мы забурились в женский туалет, и я открыла форточку. Лео с облегчением затянулся.

– Знаешь, Лиса, в былые времена преступникам, перед тем как отрубить на эшафоте голову, разрешали покурить.

– Так и представляю твою летящую тыкву с недокуренным хабариком в зубах.

– Слушай, Лиса, ты молодец, я таких крутых девчонок больше не встречал.

– Ты это к чему? Может, еще и бухло тебе принести? Нормальная такая терапия. Мне нравится.

– Я не вернусь, Лис. Мать не хочет в это верить, плачет. Но ты должна знать – вам будет нелегко.

– Да ладно, не кисни. Прорвемся. Врачи всегда врут, ты же знаешь. Им лишь бы деньги тянуть.

– Ты береги себя, ладно? И мать с братом.

Лео с трудом говорил, как будто выдавливал из себя слова. Из него отовсюду торчали прозрачные шланги, словно его нашпиговали коктейльными трубочками. И все время курил, курил.

– Лис, на самом деле я прошу тебя о помощи. Васек – особенный ребенок, к нему нужен подход. Ты будешь с ним рядом, если что?

– Чувак, ложись спокойно в больницу и ни о чем не думай.

– Нет, я серьезно. Понимаешь, мне больше не на кого положиться. А ты круто научилась держать удар. Я горжусь тобой.

– Лео, ты гонишь. Так бывает, когда страшно не за себя, а за других. Говорю тебе – ни о чем не думай, я все сделаю.

– Обещаешь?

– Клянусь!

Я-то думала, что он шутит, а он взял и взаправду умер. Короче, он был моим вторым другом, который исчез из моей жизни, даже не сказав «пока», но при этом навсегда остался рядом. Я не знаю, как это объяснить, не верю в призраков и прочую фигню. Просто мои друзья всегда тут, и их мысли текут через мою тупую башку, и точка. Хотя не знаю, за что они так со мной, почему нужно было кинуть меня в этом сраном мире совсем одну, блин! Уж прихватили бы с собой за компанию, что ли. Идиоты, ходячие мертвецы, блин! Как же мне иногда вас не хватает – хоть воем вой.

Когда мы переехали в Купчагу, мама пошла просить место в школе, и неожиданно оно оказалось в известной гимназии. Этого Паучиха не могла стерпеть. Она-то думала, что круче всех на районе, а тут свыше пришел приказ взять в ее Образцово-показательную Гимназию Номер Один какую-то нищебродку, асоциальную личность. И теперь эта убогая сидит напротив, смотрит прямо в глаза (этого с Паучихой себе никто не позволял) и даже не думает сунуть ей в тумбочку заветный конвертик. Хотя Мамзель и тут бы сунула конверт, медики ее приучили – она всем теперь сует деньги на всякий случай. Но я сказала, что тогда в школу не буду ходить вообще. Пусть только попробует.

Когда я зашла в кабинет, Марковна возвышалась над столом, словно огромная гора, и долбила что-то на компьютере. Как все люди в возрасте, она лупцевала «клаву» с такой силой, что беднягу все время подбрасывало вверх и с грохотом опускало вниз. Пока директриса делала вид, что я – пустое место, я успела как следует оглядеться. Мадам была двух-, нет, даже трехскамеечная особа. Огромная. И все в кабинете было чересчур большим и раздутым – овальное зеркало в полстены, фигурка кошки на столе высотой в четверть метра, стул с резной королевской спинкой. Представляю, как себя чувствуют тут первоклашки. Глупые блошки на ковре. Думаю, сразу писаются в штаны от страха.

– Долго ты тут не продержишься, – вдруг открыла рот Паучиха, не глядя на меня. – Я вообще не понимаю, почему чуть что, сразу к нам? У меня тут помойка, что ли?

– А разве нет?

Она наконец вынула голову из компьютера и удивленно взглянула на меня поверх очков в золоченой оправе.

– Попридержи язык, девочка, а то вылетишь отсюда в два счета, и никакое РОНО тебя не спасет. Сразу хочу сказать, у нас школа для детей из приличных семей. При-лич-ных. В 11-м сейчас учится сын футболиста Корякова, а в восьмом (она многозначительно подняла указательный палец, на котором ярко сверкнул огромный красный рубин) ребенок депутата Иващенко. – Рубин указывал вверх на портрет Иващенко. Я еще при входе обратила внимание на этого клоуна – толстые собачьи брыльки лежали на плечах как блины. Самодовольная улыбка похожа на сосиску. Мопсик с сосиской в зубах.

– Депутат – меценат нашей школы, большой души человек, – не опуская палец, громким голосом вещала Паучиха. – Поэтому сиди тише воды, ниже травы, может, и дотянем тебя до девятого. Слушаешь меня?

– Конечно, конечно. У вас жопа-то больше. (Это мой фирменный прикол, при произношении «у вас же опыта больше», исчезает гласная из «же», и фраза получает новый смысл).

– Что?!

– Опыта, говорю, у вас же больше. В делах такого рода.

– А, опыта. Да.

Директриса замолчала и заскрипела стулом.

– И сколько отстегивает вам Иващенко за сына-придурка? Нормальный, наверное, конвертик приносит этот Мопс.

– Бесстрашная, значит. Ничего не боишься? – зло просвистела Паучиха.

– Боюсь.

– И чего же, позволь полюбопытствовать?

– Разжиреть.

В новый класс я вошла с клеймом «ребенок из неблагополучной семьи». А мне это даже нравилось. Для пущего ужаса я красила волосы в черный цвет и ходила в рваных джинсах. Залезая после уроков в дорогие родительские джипы, дети изумленно смотрели мне вслед – одна, на автобусе? Глупые аквариумные рыбки с открытыми ртами. Они готовы были глотать любую информацию на лету. Все, что я «лепила» на ходу, воспринималось ими за чистую монету. Я обрадовалась и сразу наплела с три короба, что мой батяня-комбат погиб в девяностые. Он грабил олигарха, и ему отстрелили голову. А батя моего брата сидит за убийство. Но скоро его выпустят, он достанет спрятанные миллионы, и мы уедем на Кубу. Жаль, что меня так быстро выгнали из школы, я только собралась им рассказать о том, кто на самом деле моя мать. Они бы просто офигели.

Однако Мамзель хватил бы удар, узнай она о моем отчислении. В плане образования она очень щепетильная. Хотя что такого, подумаешь – выгнали из школы! Мне это среднее образование даром не нужно. Средненькое-серенькое, как и все эти унылые хоббиты-одноклассники в серой униформе. Я и сама себя могу неплохо образовать. Можно читать книги целый день. Всей жизни не хватит прочитать все на свете. Спрашивается, зачем для этого сидеть в классе с тридцатью придурками? Мать гордится тем, что получила высшее образование, какой-то там, блин, инженер. С красным дипломом, типа, все пятерки. И что толку – торчит ночами в ларьке, торгует цветами. Обалдеть, карьера. Я решила, если они продолжат свои тупые разговоры про интернат, мы с Васьком уедем на Украину, к бабуле Тимиридни. Она приезжала на похороны Лео, звала к себе жить, если будет трудно. Она была какой-то очень дальней родственницей дяди Лео. Мне она понравилась, добрая такая бабуля в ярком платочке на голове. Впервые увидев внука, она вскрикнула: «Ой, мальчисько! Скики тебе год?» А потом разрыдалась. Она все гладила Васька по голове и приговаривала – тимиридни, тимиридни. Я думала, это имя такое, а оказалось, это значит – ты мой родной. Хорошая бабуля, ласковая. Оказывается, она давно мечтала о внуках. Хотелось верить, что Тимиридни будет любить внука таким, какой есть, а не совать в школу для недоразвитых.

– Глупый Лисенок, ты понимаешь, что друзья (настоящие друзья) могут появиться только в школе? А чем старше ты становишься, тем меньше шансов их найти в этом мире, – помню, гнула свою тему училка Ириша, когда я как-то раз сдуру пришла к ней в гости попить чаю. Она все пыталась обратить меня обратно к знаниям. Но я была уже далеко от этой системы. Тогда я рассказала ей, что со своим очень близким другом я познакомилась как раз на почве нелюбви к этой долбаной школе и придуркам, что там учились.

Первым моим настоящим супер-пупер другом был Кир, пацан из деревни, где мы жили с бабкой Райкой. Ну, я рассказывала про нее. И про деревню, куда моя Мамзель догадалась притащиться со мной-приплодом, когда ее бросил мой папаша. Я пошла там в первый класс и с ходу получила под дых от рыжего пацана, которого дразнила вместе со всеми. Не знаю, зачем я это сделала. Помню, как Кир вошел в класс, и все вдруг стали кричать – рыжий дебил, рыжий дебил. И я тоже крикнула громче всех – рыжий урод. Больше, кстати, я никогда так не делала, это был хороший урок – не поддаваться общей травле. Оказывается, можно потерять лучшего друга в жизни только из-за того, что не хочешь выделяться из толпы баранов. А я по своему опыту вам стопудово скажу: дети – жестокие карлики, нельзя им доверять. Они любят выбрать одного, самого слабого, и замучить. Я пару раз сама на такое повелась, а потом бросила, потому что, как ни крути, но это не по-пацански, когда все на одного. Я вообще не очень-то люблю детей. Особенно когда их много, так бы и врезала всем. Но в тот момент Кир врезал мне, потому что я стояла рядом и громко вопила – рыжий урод, рыжик – дебил! Удар под дых, и я упала на пол и скрючилась, как дохлый червяк на асфальте. Училка утащила меня полежать в предбанник, чтобы отдышаться. Кира они не поймали, он проскочил у училки между ног и шмыгнул куда-то в коридор. Пацан был мелкий, ростом с четырехлетку, не больше. Мелкий рыжик с кривыми зубами. Но я тоже была не принцесса в момент нашей первой встречи. Надо было видеть меня – рыба, выброшенная на берег, с выпученными глазами и белыми бантами. Рука у Кира всегда была тяжелая, в папашу, видно. Позже он рассказывал, что мать умерла при родах, а папаша грохнул соседа по пьянке, убил кулаком с одного удара. Но не суть. Короче, полежала я так на деревянной лавке минут пятнадцать и решила по-тихому отползать из этого гнусного местечка – ясно уже было, что со школой как-то сразу у меня не заладилось. Думаю, ну, на фиг все, пойду гулять. Домой идти – не вариант, там бабка Райка сидит на печи и только и ждет, когда я без Мамзели припрусь, чтобы зажарить. Про это я несмотря на то, что мне и семи еще не было, хорошо соображала. Решила идти на вокзал и там ждать электричку с Мамзелью (она каждый день в город на работу моталась на поезде). Прохожу, значит, мимо гардероба, а там кто-то скулит. Сентябрь тогда холодный выдался, все завешано, закидано куртками-шапками, не видно ни фига. Я присела и высматриваю, где же лапы того, кто пищит так жалобно. А там, смотрю, рыжая башка на полу трясется. Это Кир лежит под вешалкой и плачет. А я не могу, когда кто-то плачет из малышей. Ну, не могу, и все. Не знаю, в сердце будто заноза ноет, пока они скулят. И эти слезы в круглых их шарах. Короче, тут я всегда даю слабину, что с братом, что с остальными. И помню, встала я тогда на корточки и поползла к рыжему под длинной чередой вешалок. Подгребаю к нему на коленях и говорю – пойдем погуляем. И руку протягиваю. Вдруг услышали, как училка зовет нас по фамилиям, и рванули со всех ног из детского ада. Отбежали метров на сто, и так нам хорошо стало, будто из плена вырвались. Кир взял мою сменку, закинул себе на плечо, и мы пошли шлепать по лужам. Потом это дело нам надоело, и Кир предложил сходить побить стекла в заброшенную деревню. Он там был со старшими пацанами этим летом и, по его словам, круче места не видал.

Мы жили в поселке Назия, а неподалеку было еще несколько заброшенных деревушек. Они так и назывались – Поселок номер Один, Поселок номер Два и так далее, до Десятого. Тетя Катя, тетка Кира, когда не напивалась совсем уж вдрызг, любила рассказывать про то, как они там жили раньше. И что там был фонтан и красивый театр. В кафе-столовой можно было купить шарик мороженого за три копейки. И как ее мать работала на торфяниках, стоя в воде по восемь часов в день, и застудилась так, что вскоре умерла. Когда-то в этих поселках жили тысячи людей, а теперь остались только разрушенные дома и заросшая густой травой узкоколейка. Кир сказал, если идти прямо по рельсам, то можно попасть в ту деревню. Туда мы дошли прекрасно, по пути поели черники и клюквы, а потом увидели черные дома с проломленными крышами и покосившимися заборами. Фонтан в центре деревни был похож на прорвавшую канализационную трубу. Неподалеку от него стоял Дом культуры с кривой колонной. От былой роскоши не осталось и следа. Как только я это увидела, мне сразу расхотелось идти фигачить камнями по стеклу. Это как кидать кирпичами в мертвецов – не думаю, что сильно весело. Какое-то нехорошее чувство поползло по ногам. Как будто ты навсегда теперь тут останешься один на один с этими выбитыми глазницами окон и черным небом. Небо и правда стало вдруг угрожающе черным, и полил дождь. Я стояла и смотрела на дом с колонной, не в силах оторваться. Даже сейчас помню это странное ощущение прошедшего времени, в котором я вдруг оказалась. Словно муха, что застряла между стрелками настенных часов – ни туда, ни сюда. Дождь лил мне за шиворот, но я ничего не чувствовала, потому что смотрела на медную табличку на покосившейся колонне. Там было написано – «Капсула времени», вскрыть в 2016 году. Это значит, что уже как год назад. Просроченная, что ли? Интересно – такие штуки имеют срок хранения, как молоко там или колбаса, или это не так уж важно?

– Ты че, дура, что ли? Промокнешь же!

Кир затащил меня под крышу здания, и мы сели в просторном зале, похожем на наш актовый зал в школе, только больше в два раза, скорее размером с театр. Дождь лупил как сумасшедший. Крыша кое-где протекала, но в целом была еще вполне пригодна для жизни. Мои зубы цокали как у Щелкунчика, хоть орехи подкладывай.

– Надень мою куртку, сейчас огонь разожжем.

Пока я тряслась как осиновый лист, Кир разломал деревянную скамейку, натаскал листов бумаги и устроил настоящий костер. Из пенала он достал сигарету, с видом бывалого чувака прикурил от костра и смачно затянулся. Потому протянул мне. Я, конечно, тоже втянула дым, но он застрял у меня между носом и горлом так, что я долго и мучительно кашляла. Кир поржал надо мной, но потом сжалился и сказал, что с ним тоже так было первый раз. Не пошло, что называется, чуть легкие не вылетели, пока кашлял. Да еще и тетка с ходу просекла, что он сигареты у нее спер, и надавала по рогам со всей дури.

– Как ты думаешь, что такое «Капсула времени»?

– Да фиг знает. Может, машина такая, чтобы во времени летать?

– Ты, если б нашел такую, что бы сделал?

– Не знаю, сгонял бы, позырил, что там через двадцать лет с нами будет. Как в этом фильме… как его там? Старый такой.

– «Назад в будущее».

– Ага, он. Еще моя тетка говорит, что, если бы у нее была машина времени, она бы баксы купила бы двадцать лет назад, а сейчас продала бы.

– На фига? У тебя возможность мир поменять, а ты типа торговать всякой фигней будешь?

– Да ты не дорубаешь. Никакая это не фигня. У них деньги дорогие, а у нас дешевые сейчас. Если бы вернуться в то время, когда наоборот было, можно миллионерами стать. Мы бы сейчас богатыми были. Велик бы крутой себе купил, чтобы со скоростями. Или даже мотоцикл. Много можно всего купить. А ты бы что делала?

– Я бы не полетела.

– Да ну! А че так? Прикольно же узнать, что будет.

– А вдруг я там умру? И все, капец. Ничего не изменить. Буду жить дальше и думать только об этом.

Кир, казалось, на минуту задумался, глядя в огонь.

– Это верно. Получается, что весь кайф, что называется, обломаешь. – И тут рыжик двинул мне в плечо так, что я свалилась со скамейки. – Я придумал! Придумал! Так ты в прошлое лети, там ты точно живая.

– Ну уж нет, – сказала я, забираясь обратно. – С прошлым понятно, там вообще тоска зеленая. Я лучше тогда в будущее тоже сгоняю. С тобой вместе.

– Конечно, давай. И что ты гонишь про то, что ты там мертвая? Ты теперь мой друг, и я сам за тебя сдохну, если что. Так что не парься. Жрать что-то охота, пойдем уже, что ли, капсулу возьмем и домой двинем?

Спустя много лет я думала про тот разговор. Что, если бы я могла и правда смотаться в прошлое с Киром? Жаль, что мы этого не сделали. Я бы тогда уговорила Лео ни за что, несмотря ни на какие мамзельские слезы и мольбы, не ложиться под нож. Что угодно, но только не та чертова больница. И тот мерзкий жадный хирург, щупающий конверт с деньгами сквозь халат.

Мы с Киром подобрали колченогий стол, что валялся в зале, поставили на него две табуретки и добрались до таблички «Капсула времени». Пока делали эту баррикаду, Кир пару раз грохнулся вниз, но не оставил идею отковырять медную дверцу.

– Ты зырь, это же медь или даже латунь. За такую штуковину рублей сто отвалят, точно. А в будущем и того больше.

– С чего ты взял?

– Люди же – как кроты. Они копают норы и вытаскивают из земли все, что плохо лежит. Поэтому в будущем металла не останется совсем. А тут я прилетаю – здрасьте, хотите табличку такую за сто миллионов долларов? А они – конечно, мальчик. Дай нам, дай нам! Грабли свои ко мне тянут. А я типа – в очередь, козлы!

Табличка была похожа на небольшой люк. Буквы потемнели от времени, но кое-где еще даже блестели. «Вскрыть в 2016 году». Непонятно только, как именно вскрыть. Кир долбил по медной штуковине палкой, пытался поддеть снизу гвоздем – все бесполезно. Казалось, что железка намертво вросла в бетон. Уже отчаявшись, он схватил железный прут и стал бить по стене с криком: «Открывайся, сука! Давай, тварь!» Кир, он всегда был такой, отчаянный. Если ему что-то хочется, если он видит цель, тормозить его бесполезно, только рога обломаете. Думаю, за это он мне и нравится. Маленький рыжик с ругательствами, от которых у взрослого мужика бы уши завяли, бил по стене до тех пор, пока из нее не выпала капсула и покатилась прямо к моим ногам. Она напоминала ржавую консервную банку от тушенки. Кир с диким криком индейца кинулся к банке и вскрыл ее. Оттуда выпала записка.

«Вы – поколение счастливых: над вами чистое небо, а войны в мире для всех, живущих в 2017 году, стали историей. Вы не скандировали: “Позор агрессорам Израиля!”, вам не пришлось участвовать в митингах протеста против преступной войны во Вьетнаме, читать в газетах о провокациях против революционной Кубы. Как далеко от вас эти, современные нам, события!

Давно уже не находят озорные мальчишки гильзы от патронов, заржавевшие затворы ружей. Только в суровом молчании, как и мы в 1967 году, стоите вы у обелисков погибшим, только так же трепетно, как и полвека назад, замирает сердце, когда ступаете по земле. Мы сделали лишь первый шаг в космос, а вы, наверное, будете летать на другие планеты. Вы раскроете много новых тайн природы, которые еще не известны нам, обуздаете ядерную энергию, подчините своей воле стихийные силы природы, переделаете климат, разведете в Заполярье сад…»

Мой друг был крайне разочарован. С досады он поддел банку ногой, и она ударилась в окно, которое с удовольствием наконец разбилось до конца.

– А ты чего ждал? Миллион баксов?

– Уж точно не такое фуфло. Мирное небо над головой. Где они такое увидели? Тетка говорит, что скоро на нас американцы сбросят атомную бомбу, и всем трендец. Летаете в космос… Ага, как же. Я даже в «Икее» только один раз был. Короче, нет, Лиса, тут никакой машины в будущее. Все это брехня. Зря только время потеряли.

Тут мы заметили, что наш костер догорел, стало холодно, да еще и темно. День пролетел незаметно, и, очевидно, пока мы вскрывали машину времени, наступил уже поздний вечер. До меня вдруг дошло, что Мамзель, скорее всего, вернулась с работы и теперь ищет меня по всей Назии. Пока мы бежали домой, я молилась, чтобы она пропустила электричку и опоздала. Потому что иначе меня ждал очередной кошмар и ужас – слезы и крики о том, что она больше так не может жить и скоро умрет. Что ей приходится работать на морозе, стоять с цветами у метро, а тут еще я подкидываю проблем. И вот наконец впереди замаячил свет. В кромешной тьме он казался ярким, как огромная звезда в черном небе. Мы радостно заорали и побежали вперед. Но на подходе к свету я поняла, что нас встречают все те же мертвые бойницы вместо окон и качающиеся на петлях двери. Мы словно вернулись обратно к табличке, хотя и прошли уже немало километров. Пока я шмыгала носом, Кир решил постучаться в домик, где горел свет. Дороги домой мы не знали, и, по сути, другого выхода не было. Но мы были совсем мелкие, и никто из нас не знал, кто там окажется за дверями дома в умершей деревне.

– Ты стой тут, – прошептал мне Кир, – а я пойду посмотрю в окно. А то, может, лучше нам назад валить к Капсуле, и у огня до утра потусовать. Черт знает, кто тут живет. Может, маньяк какой. Или говорят еще, тут зэки в лесу часто ошиваются.

– Стой! – Я намертво вцепилась ему в рукав. – Я с тобой!

Мне было так страшно, что я начала плакать. Время снова замерло, стрелки стоят, и мы попали в логово к людоеду. Капсула не открылась, и мы не смогли унестись в более удачное время.

– Лиса, заткнись, а то обоим нам трендец! Я зайду в дом, и, если не вернусь, беги обратно по рельсам. Так ты точно попадешь домой. Мы с тобой просто пошли не в ту сторону.

– Не-ет, не-е-е-ет, я с тобой! – Я ревела все громче и громче, пока Кир не толкнул меня локтем так, что я укатилась в кусты смородины. Он сел рядом со мной, обнял и закрыл мне рот ладошкой. Видно было, что в домике нас услыхали. Телик замолчал, а свет в окне стал тусклым. Со скрипом открылась дверь, и на порог вышел дед с длинной седой бородой – точь-в-точь Лев Толстой на стене нашего класса. В руке у него было грозно поднятое ружье. Он осмотрел свои угодья – кругом были одни яблони. Зеленые яблоки валялись везде, и, лежа под кустом, я во рту чувствовала их кислый привкус. И тут я вдруг почувствовала, что сейчас чихну. Вдобавок меня сильно морозило. Наверное, потому, что я здорово промокла сегодня под дождем. Кир круглыми глазами посмотрел на меня, но заткнуть мне нос не успел. «Лев Толстой» подпрыгнул на месте так, что ружье упало на ступеньки и выстрелило. Я упала носом в яблоко, жирный червяк вылез из черной дырки и уставился на меня, мерзко шевеля белесым брюхом под моим левым глазом.

– Дяденька, пожалуйста, не стреляйте! – пропищал Кир. – Мы заблудились, мы уже уходим. Мы ничего тут не трогали, честное слово!

– Господи Иисусе! Дети, вы как тут оказались? Давайте, я помогу. Вставай, деточка, вставай, милая. Пойдем греться скорее. Скорее, скорее! У меня и мед есть, яблочки вкусные. Не бойтесь меня. Люди все уехали отсюда давно – кто за большими деньгами, кто за веселой жизнью. Старики поумирали все. Опустел поселок, я тут один остался, скучаю. А время неспокойное, всякая сволочь по поселку ходит, тащат все, что плохо лежит, – кто себе на дачу окна выламывает, кто металл ищет. А у меня трактор чудом уцелел, так его пару раз уже пытались угнать. Вот я с ружьем и вышел, на всякий пожарный. Ночь ведь на дворе. Кабы я мог только подумать, что тут дети, я бы не стал пугать. Я сам всех боюсь, старый уже стал, еле ползаю. А где ваши родители? Как же так? Вот я идиот старый, напугал детей. Ну, простите меня, дурня старого! Одичал тут совсем, никто ко мне не приходит, уже сам с собой говорить стал от одиночества.

Мы сидели в тесной комнатенке и пили чай с малиновым вареньем. Дед теребил длинную бороду и болтал без умолку. Он был рад непрошеным гостям и не знал, как еще нас уважить. Достал каких-то кукол с чердака, но я сказала, что в куклы не играю с трех лет, после того как бабка наказала меня и оторвала им всем головы.

Домик деда был совсем маленький, но чистый. В стеклянном шкафу стояла хрустальная посуда и черно-белые фотографии. Очевидно, дедуля в молодости и его жена. Оба были на всех фото такие серьезные и грустные, как будто их за что-то ругали.

– Эх, мальцы, что же мне с вами делать? Там в Назии небось вся милиция на ушах стоит. Может, уже и лес прочесывают. А телефона тут нет, даже электричество на бензине. Короче, так, ребятки. Попробую-ка я трактор завести. Давно уже не заводил, но попробую. Я свое хозяйство в порядке держу. Мало ли что, вдруг война.

«Лев Толстой» ушел, покрякивая в бороду, и со двора стало слышно, как запыхтел трактор. Потом снова все стихло.

Кир сидел грустный-прегрустный.

– Ты че?

– Не хочу я домой. Тетка с меня три шкуры спустит, а потом в детдом сдаст. Она давно обещает. Она тут хахаля завела, теперь они вместе бухают. А как напьются – давай меня воспитывать. А сегодня просто убьют за то, что мы свалили со школы и пошли в лес.

– Какого еще хахаля? Кто это?

– Ну, любовник ейный, не знаешь, что ли.

– Дерется?

Кир промолчал, лишь нервно передернул плечами.

– Мне бабка тоже проходу не дает. Чуть что – по уху. Все время жужжит, что я бесово отродье.

– Лис, а давай тут останемся. С дедом. Будем ему по хозяйству помогать.

– А вдруг он маньяк? Убьет нас, зажарит и съест?

– Этот? Убьет? Ты что, дура, что ли? Его же по глазам видно. Добрый, как Дед Мороз. Не то что теткин хахаль.

– Да что ты пристал со своим хахалем! Дай ему в глаз разок, он и отстанет.

– Дашь ему, как же! Смотри! – Кир задрал свитер, под которым блеснула синеватая кожа в пупырышках, и повернулся ко мне спиной.

В этом момент в комнату зашел дед и тоже уставился на спину Кира. Спина была похожа на красную зебру. Кое-где виднелись синие подтеки. Дед аж в лице переменился.

– Сынок, кто это тебя так?

– Никто, – жутко застеснявшись, ответил Кир. – Я с лестницы упал. Никто меня не трогал. Никто. Пожалуйста, не говорите никому, а то меня в детдом отправят!

Дед присел рядом с нами на колени.

– Слышь, пацан, успокойся. Я никому не скажу.

– Честное слово?

– Обещаю. Так кто это сделал?

Кир раздраженно пожал плечами, и наш новый друг – Дед Мороз – еще долго и грустно смотрел в одну точку перед собой, помешивая ложкой чай в алюминиевой кружке.

Через пару часов трактор запыхте, наконец, по-взрослому, и мы поехали на нем домой. Дорога была ужасная, несколько раз трактор глох, и дед, вполголоса ругаясь, копался в моторе. А затем я то ли заснула, то ли мне привиделось. До сих пор гадаю, что это было. Кир спал как убитый, ни черта не помнит. Короче, один раз по пути трактор встал как вкопанный, и дедуля пошел с ним «договариваться по-хорошему». Я вылезла, чтобы сбегать в кусты пописать, а когда вернулась, то увидела, что наш «Лев Толстой» колдует над железной консервной банкой. Он вскрыл ее, выбросил тушенку, промыл как следует водой из бутылки и положил туда что-то похожее на записку. Затем подошел к груде наваленных камней и засунул банку между ними. Потихоньку светало, первый луч солнца осветил бескрайнее поле неподалеку от нас. Вдруг я услышала песню и пошла на звуки музыки по протоптанной тропинке. Вскоре, выйдя из леса, оказалась на дорожке, вымощенной плиткой.

Бравурная песня раздавалась из штуки, похожей на большую лампу-колокольчик, которая висела на столбе. Что-то про утро, которое встречает всех рассветом. Слева дедуля все еще ковырялся со своей банкой в камнях, а справа, за кустами сирени, я увидела пацана, чуть постарше нас с Киром. Он сидел на краю фонтана и закидывал в него удочку. Подойдя поближе, я разглядела, что это была самая обычная веревка с грузом. Мальчик водил этой веревкой по воде, а потом вытаскивал и снимал улов, который кидал в жестяную банку. Наверное, «Лев Толстой» тоже заблудился, и мы оказались в незнакомой деревне. Судя по всему, у них был большой праздник. Играла музыка, люди ходили нарядные, дети ели мороженое. Странная одежда, которую у нас в поселке никто не носил. У девчонок на башке огромные до неприличия банты, а на шее красные галстуки. За фонтаном виднелось здание с колоннами, которое показалось мне до боли знакомым. Точно! Это был такой же Дом культуры, в котором мы нашли капсулу. Только тут здание было новым, с белоснежными стенами. Перед ним на ступеньках женщина в пестром платке продавала леденцы на палочке.

– Сколько стоит? – спросила я.

– Пять копеек.

– Дайте тогда мне на все.

Я протянула ей рубль. Тетка долго и изумленно крутила его в руках, потом пожала плечами:

– Такие не принимаю.

– Дайте два, – раздался детский голос позади меня. От неожиданности я вздрогнула.

Тот пацан, что удил на палку у фонтана, теперь стоял рядом и протягивал тетке старинные десять копеек. Я такие видела у бабки Райки в комоде. Тетка протянула нам по конфете и продолжила бормотать: «Петушки, петушки на палочке… Петушки!»

– Спасибо, – сказала я пацану. – Тут какие-то другие деньги, что ли, в ходу? У нас таких давно нет.

– Ага. У нас тоже. Я, прежде чем сюда ехать, всегда беру магнит. В фонтане много мелочи, я вытаскиваю и покупаю мороженое. Пойдем, тебе обязательно надо попробовать газировку. Такую точно нигде уже не найдешь.

– Лиса.

– Ник.

– Ник – это Николай? Коля, типа?

– По-вашему, наверное, Коля. Но почему ты Лиса? Лиса-Алиса?

– Мама так меня зовет. На самом деле я – Лиза.

Ник был странно одет – черный комбинезон с какой-то желтой надписью на незнакомом языке на спине.

– Что написано у тебя на спине?

– Сити мьюзиам. Городской музей. Я там работаю. Но это не здесь. Я тут в гостях.

– Я тоже не местная. Трактор застрял, скоро домой поеду. Я и не знала, что неподалеку такое чудное место есть. Столько людей в этой деревне, ты только посмотри!

Около Дома культуры стояла огромная жестяная коробка, прямо из нее можно было налить сладкой воды. Стеклянный стаканчик был внутри. И все пили из него по очереди! Странные люди, даже не боялись заразиться ангиной друг от друга. Еще мальчик подарил мне шарик на резинке, сказал, что очень любит такие, называется «Раскидайчик».

Мы смеялись до слез. Надо же так назвать мяч, раскидайчик-вылетайчик.

Было жарко, и мы сидели на краю фонтана, опустив ноги вниз. Ник пытался выловить из воды еще одну копейку. Нам не хватало на мороженое, а тетушка в белом фартуке так аппетитно размахивала вафельными стаканчиками, что прямо слюнки текли.

Ник опускал магнит на веревочке в воду, но все бесполезно, монеты не липли.

– Наверное, медные. Медь не клеится к магниту.

– Так давай просто залезем туда и соберем их.

– Так нельзя. Тут все строго.

И тут к нам подошла красивая девочка в форме. С белым бантом на голове и в белом фартуке. На шее – красный галстук.

– Как вам не стыдно! – с укором проговорила она.

Ник удивленно посмотрел на нее.

– Вы воруете наши желания! – Девочка раздраженно схватила веревку с магнитом и выдернула из воды.

Хамка! Мне никогда не нравилось такое отношение, и я подошла к ней поближе.

– Слышь ты! Лучше сними с головы этот кошмар. Кто тебе сказал, что надо на башку завязывать бельевые веревки?

У девочки обиженно затряслась губа, но она сдержалась и лишь поправила огромный бант на голове.

– Ты из какого класса? Будешь отвечать за свое поведение завтра на совете дружины. Я, как пионерка, обязана про тебя рассказать.

– Тихо, тихо, не надо конфликта! – вмешался в нашу ссору Ник. – Мы приезжие, сейчас уйдем. Мы не знали правил.

– Иностранцы, что ли? – Девчонка отпустила меня и теперь с удивлением смотрела на Ника. Он и правда выделялся своим прикидом на общем фоне. Да и я тоже.

– Иностранцы.

– Врешь! Докажи. – У девочки от волнения глаза стали как два фонаря. Наверное, иностранцы сюда никогда не забредали.

Ник в замешательстве пожал плечами. Надпись на его спине пионерку не убедила. В карманах Ник тоже не нашел ничего, что подтверждало бы его заграничное происхождение.

Глаза девочки снова стали узкими и злыми, как у кобры. Я заметила, что она озирается в поисках подмоги, быстро порылась в кармане и нашла слипшуюся «жевку». Достала ее и протянула пионерке.

– Жвачка? Не отравленная? Нам говорили, что шпионы дают советским детям отравленные конфеты и жвачки.

– Блин, не хочешь – не ешь, я сама съем.

– Меня Маша Сергеева зовут, – сказала девочка с набитым ртом.

Она оказалась не такой уж противной, как показалась с первого взгляда. Мы научили Сергееву выдувать из жвачки пузыри, а она подарила нам по красному флажку.

– Машка, а чего ты на нас наехала у фонтана? Что такого, что Ник монеты доставал? Это запрещено?

– Я считаю, что это нечестно. Люди загадывают желание и бросают монетку, чтобы вернуться сюда. А вы эти желания у них воруете. Представляете, если никто не захочет вернуться в наш прекрасный Поселок Номер Три? Страшно даже представить, что будет.

На секунду я вдруг увидела опять выбитые окошки домов и покосившиеся колонны Дома культуры. Кир кидает камни, и осколки стекол с плачущим звоном падают на землю. Будто вспышка, воспоминание вдруг прорезало мозг, а через мгновение я опять стояла перед новыми друзьями.

– Надо мне тоже монетку кинуть, – подумала я вслух.

Ник словно ждал этих моих слов и с ходу протянул мне копейку.

Но я опять порылась в карманах и нашла жетончик на метро. Так будет надежнее, я точно буду знать, что это мое желание. Желтый жетон плюхнулся на дно фонтана, буквой «М» кверху.

– Ребя, пойдемте, сейчас начнется! – закричала Машка.

– Что начнется?

– Вы что, не в курсе? У нас открывается Дом культуры! Там будут разные кружки, мы сможем петь и танцевать на сцене. К нам буду приезжать известные артисты со всего мира. Побежали!

Мы подошли к зданию с колоннами. Там собралась огромная толпа. Видно было, как кто-то важный в шляпе и костюме зачитывает с трибуны какое-то письмо. Мы уже застали самый конец послания, и Ник расстроился.

– Как быстро время тут летит. Скоро домой, – сказал он мне.

На сцене дядька в шляпе надрывался в микрофон:

– Вы, наверное, уничтожили всех болезнетворных микробов и вирусов, известных на Земле, а теперь живете долго, не старея и не болея.

Все громко зааплодировали. Мужик положил письмо в блестящую колбу и закрыл крышкой.

– Они сейчас закопают письмо нашим потомкам. Представляете?

Маша от восторга чуть не подавилась жвачкой.

– Мы в школе обсуждали будущее. Представляете, когда они в семнадцатом году откроют письмо, вот удивятся, что мы такие дикие были. Там же все давным-давно делают роботы – и работают, и лечат, и учат. Можешь сесть на свою ракету и слетать к другу на соседнюю планету. Никто не болеет, не умирает. Вот класс! Хотела бы я там пожить хоть денек, хоть немножечко.

– Через тысячу лет, конечно, еще и не такое будет, – поддакнула я.

А Ник почему-то совсем скис. Я толкнула его локтем.

– Ты чего?

– Умеешь хранить секреты?

– Зуб даю!

– Ничего хорошего в будущем нас не ждет. Их потомки даже на Луну не успеют слетать. Они не будут думать о будущем мира или страны, как Машка Сергеева. Они будут думать только о себе.

– Ты-то откуда знаешь?

– Знаю.

– Дети, посмотрите сюда, – скомандовал какой-то дядька и щелкнул древней фотокамерой у нас перед носом.

– Нас поместят в газету! Ура! Ура! Спасибо, дяденька! Нинка из параллельного класса умрет от зависти! – заверещала Маша Сергеева и запрыгала на месте от счастья.

Тут что-то неприятно кольнуло у меня под ложечкой. Надо бы вернуться за Киром. Я увлеклась и забыла про все на свете, так мне понравилось это место. И ребята попались классные. Но вдруг «Лев Толстой» уже починил трактор и они уехали? Бросили меня в этом странном городке. И тут, словно в подтверждение моих мыслей, я увидела нашего деда. Он стоял в толпе людей, смеялся и держал в одной руке угол огромной красной тряпки, на которой сверкала надпись: «Миру будущему! Мир вам, потомки!»

Неожиданно Ник сорвался с места и начал пробираться сквозь толпу к деду. Он размахивал руками и кричал ему: «Сюда, сюда! Это я!» Очевидно, они были знакомы. Может, это его внук? Толпа волновалась и бушевала, как море в шторм, а мальчик и дедушка изо всех сил гребли руками, пытаясь пробиться сквозь нее друг к другу, словно двое потерпевших кораблекрушение. Ник был уже рядом с дедом, но тут, как назло, в центр площади вышли барабанщики и знаменная группа. Все что я успела услышать, перед тем как они начали отбивать дробь, это крик:

– Я нашел ее! Слышишь, нашел!

Ник, отчаянно работая локтями, распихивал пионеров направо и налево.

– Она? – заорал он, показывая рукой на меня.

– Да, сестра Базелевса Великого! – заорал в ответ наш дед. – Я все проверил.

Но тут вдруг банка с капсулой выскользнула из рук говорящего про светлое будущее чувака и с грохотом покатилась по каменному полу.

– Уходите, уходите скорее! – закричал Ник. – Я напишу позже!

Дед вздрогнул и словно протрезвел. Он выцепил меня взглядом и стал нервно махать рукой, я поняла это как «уходим отсюда срочно».

– Маша, мне пора.

– Как пора? – Глаза Маши налились слезами. – Я же еще не показала тебе наш музей в школе.

– Прости, но никак. Мать меня уже с собаками ищет.

– Покажешь мне музей? Я про музеи тоже много знаю, – попытался утешить ревущую Сергееву Ник. Отчаявшись добраться до «Льва Толстого», он вернулся к нам. Сергеева хлюпала носом, вытирая слезы белым фартуком.

– Жаль, что Лиса уезжает. И ты тоже. Только подружились.

– Лиса еще вернется, – уверенно сказал Ник.

– С чего ты взял? – удивила меня его уверенность.

– Ты же кинула монетку.

– Ты знаешь того деда? С длинной бородой?

– Да, это мой старинный друг. Он помогает мне спасать человечество.

– Очень смешно!

– До скорой встречи, Элоиза!

Я уже собралась бежать, но тут меня как током шарахнуло. Откуда мальчик знал мое имя, я ведь не говорила ему. Я озадаченно посмотрела на него, а он вдруг бросился ко мне и обнял, словно мы были уже как тысячу лет лучшие кореша:

– Я так рад, что нашел тебя! Так рад! Ты даже не представляешь как! Только запомни одну вещь. Однажды ты окажешься на войне. Будут лететь бомбы. Когда увидишь красного дракона и услышишь грохот, досчитай до трех и беги. Запомнила? Красный дракон, считаешь до трех и бежишь так, будто за тобой гонится стадо бизонов. Прощай, Элоиза! Береги себя и этот хрупкий мир!

Ник с Сергеевой ушли, а я все еще стояла ошарашенная на той площади. Странные вещи говорил этот мальчик. Да и сам он какой-то странный, не похож ни на одного моего знакомого. Вроде бы первоклассник, как и я, но говорит так мудрено, будто ему далеко за сорок. Не успела я все как следует обдумать, как ко мне подскочил растрепанный, с развевающейся гривой дед, схватил за руку, и мы побежали. Его борода моталась на ветру как белый флаг. И что удивительно, несмотря на бороду, он сильно помолодел. Лет двадцать ему было, не больше.

– Что случилось? – недоуменно спросила я.

– Нам надо торопиться. Сейчас нас отбросит, лучше вернуться к месту закладки. А то может в другой город откинуть. И даже в другую страну. Отдача у капсул иногда ого-го! У меня так было один раз. Оказался в гробнице Тутанхамона.

– Что-что?!

– Когда-нибудь ты все поймешь. Главное, наш с Домиником эксперимент увенчался успехом. Девочка, это событие мирового значения! Мы только что перенеслись с тобой в прошлое. Честно говоря, я не понял, почему ты там оказалась, но все к лучшему. И главное, я наконец встретил его. Доминик, мальчик из прошлого. Мы с ним десять лет копали временной тоннель навстречу друг другу, что те кроты в огороде. И вот свершилось! Теперь нам надо побыстрее вернуться в семнадцатый год, пока комсомольцы не замуровали табличку…

Когда я проснулась в тракторе, за окном светало. Я узнала кирпичное здание городской администрации. В детстве я любила рисовать мелками на красном кирпиче. Кир спал, а мне так хотелось рассказать ему свой удивительный сон. Он был настолько реальным, что я до сих пор чувствовала во рту вкус петушка на палочке. Кир заворочался во сне. Он стонал и бормотал: «Дядь Петя, дядь Петя, не бейте! Я больше не буду! Пожалуйста!»

Я погладила моего друга по голове и вытерла с веснушек слезы. Теперь рыжик улыбался во сне и смешно чмокал губами. Какая же сволочь, этот их дядя Петя. Пожалуй, пора с ним разобраться. Я уже чувствовала, что вместе с Киром – мы сила. Так странно, ведь мы были знакомы всего лишь один день, а казалось, что всю жизнь. На этой мысли я вырубилась, на этот раз крепко и без снов.

Первого домой дед отвез моего друга, потому что, когда я снова открыла глаза, за окном маячили два черных силуэта. Кира в машине уже не было. Я прилипла к окну и услышала, как дед с кем-то говорит злым шепотом. До меня донеслось: «Если еще хоть пальцем… я тебя, суку, подвешу за… у меня тут кореша остались… Кольку Копченого знаешь? Так вот либо он, либо я сам тебя прихлопну… Ты понял? Покажи, где он спит. Давай, веди!»

Дед тряс ружьем перед носом какого-то мужика в отвисших трениках, очевидно, дяди Пети, а тот трусливо пятился назад. Они скрылись в доме. Что было дальше, я уже плохо помню, потому что спать жутко хотелось…

У меня дома скандал, конечно, был жуткий. Бабка на меня орала благим матом, но мне так хотелось спать, что даже начни она меня мутузить, я бы все равно не встала с кровати. В принципе ничего нового я от нее не узнала в тот вечер. Я была все то же отродье и приплод, и покоя от меня им не будет до самой смерти. А вот Мамзель поразила меня в самое сердце. Если и было между нами хоть что-то хорошее за всю жизнь, это было в ту самую ночь. Пока бабка размахивала перед моей сонной физиономией ремнем, Мамзель взяла меня на руки и отнесла в кровать. Утром я проснулась от странного ощущения. Она лежала рядом, облокотившись на подушку, и смотрела на меня. Думаю, Мамзель так и просидела на кровати всю ночь, гладя меня по голове. Это было даже дико, ведь я уже настроилась на то, что придет конец света. А оно вон как все повернулось.

– Мам, мне такой сон странный снился. Я была в Поселке Номер Три, познакомилась там с девочкой-пионеркой. И все там было так странно – петушки на палочке, автомат с лимонадом. А в красивом доме с колоннами закладывали послание потомкам.

Мамзель сильно удивилась, и ее тонкие брови взлетели так высоко, что скрылись под самой челкой.

– Знаешь, Лиса, я ведь училась там в школе, в этом Поселке Номер Три. Так все и было, как ты рассказываешь. В фонтан люди кидали монеты, а тот день, когда открывали Дом культуры, я отлично помню. Надо же! Наверное, я тебе когда-то рассказывала про это или ты фотографии старые видела. Вот и приснилось.

На другой день в школе мы с Кирюхой стали «звездами». Оказывается, нас уже все похоронили, потому что неподалеку был глухой лес, в котором потеряться – как нефиг делать. За последние десять лет там штук двадцать взрослых грибников сгинуло, а пара человек, кто выполз через неделю, говорили, что их по болотам будто сам черт таскал. Хотя поселок был от них в сотне метров – рукой подать. И самое странное, что никто не знал, что за тракторист такой живет в одном из заброшенных домов.

С тех пор мы с Киром стали неразлейвода. И если кто-то пытался на одного из нас наехать, то получал по рогам сразу с двух сторон. Помню тот день, когда первый раз мы завалили пацана на две головы выше нас обоих (был там такой придурок-жирдяй, по кличке Фикус). Я укусила его за ухо, и его мать пришла жаловаться директору школы. После этого Кира больше никто не смел обзывать рыжим дебилом. А еще Кир придумал такую фишку – он рассказал всем, что, когда мы в лесу заблудились, то встретили дьявола, и он дал нам суперсилу и вечную жизнь. Я, конечно, поржала до слез, потому что тот «Лев Толстой» меньше всего походил на дьявола. Но разубеждать школьных придурков не стала, такая легенда была нам только на руку. Но меня мучило другое – даже если нашего нового друга деда-тракториста из местных никто в глаза не видел, то хахаль теткин (тот самый дядь Петя, что Кира дубасил ремнем с железной бляхой) должен был его знать. Что-то там такое произошло, после чего хахаль от тетки смылся в другое село, и больше его никто не видел. Тетка потом крепко забухала и все время Кира попрекала, что он ее личную жизнь изгадил. Короче, темная история с этим дядей Петей. Сгинул, и черт с ним, невелика потеря. Нам с Киром оставалось только гадать, что же с нами произошло в ту ночь на самом деле. А вскоре после кровавой стычки с бабусей, когда я чуть не отпилила ее тупую башку, мы с Мамзелью удрали в Питер. Помню, что долго скитались по друзьям и знакомым, и у меня несколько лет не было никакой возможности увидеть своего друга. Теперь я понимаю, что надо было просто сесть на автобус и приехать к нему. Но я все думала – еще неделька, и поеду, еще немного денег подкоплю и рвану в Назию. Так прошло три года. Помню, как сильно обрадовалась, что мы едем на похороны бабки Райки. Кладбище было в Назии, и я с утра уже сидела в прихожей и ждала, пока Мамзель напудрит свой фейс. Лео с нами на похороны не захотел, как я его ни уговаривала. Хотя мне было бы легче видеть всех противных родственников, если бы он был рядом. И потом я хотела познакомить его с Киром. Как только автобус остановился, я, сломя голову, побежала к старому домику Кирюхи с покосившимся забором, ударом ноги распахнула калитку и стала изо всех долбиться в дверь:

– Кир, Кир, я вернулась! Я обещала и вернулась! А ты, дурак, не верил! Открывай, блин!

Вскоре до меня дошло, что на двери висит огромный замок, и все во дворе заросло высоким бурьяном. Сердце неприятно кольнуло. Я поняла – случилось что-то нехорошее. Любимый велик Кира стоял в сарае, а Кира не было. Это не укладывалось в моей детской башке. Еще недавно он был тут, мы катались на этом драндулете по лужам. Я стояла на багажнике, а Кир рулил, и мы орали – вэ-вэ-вэ Ленинград, а теперь велик есть, а моего друга и след простыл. Я села на велик Кира и полетела в школу. Наша классуха была неплохая женщина, увидев меня в растрепанном состоянии, принесла чай с пряниками и стала расспрашивать, как дела. Но я не хотела ничего говорить про себя, не хотела слушать про этот долбаный класс и про то, как ее Леночка окончила школу на одни пятерки и поступила на филфак. Я хотела знать только одно – что они все сделали с Киром, пока меня не было. Что случилось? Неужели самое страшное? И некому было его прикрыть, подлететь сзади, когда его били враги? Я знаю, что меня долго не было. Наверное, слишком долго. Где же теперь мой добрый друг, блин-трамплин?

Училка сказала, что тетка Кира отравилась паленой водкой и умерла, а мальчика забрали органы опеки. Кир сопротивлялся как лев, укусил «опекуншу» за руку и дал деру. Но его догнал мент, который сопровождал все это гестапо, и силой запихнул в «уазик». Женщины рыдали, стоя на школьном крыльце, но ничего поделать не могли. Моего друга одолели упыри в форме.

– Понимаешь, девочка, мы говорили им – оставьте ребенка в покое, мы найдем кого-то, кто позаботится о нем. Но кто нас послушает? Пришел на него приказ и все. Забрали.

– Почему же вы не взяли его себе? Он же совсем еще маленький! Ему семья нужна! – закричала я.

Училка опешила на минуту, а потом медленно проговорила:

– Девочка, у меня своих трое хулиганов, куда мне еще один?

Куда еще? Никуда, блин. Пусть рыжик сгниет в чертовом приюте. И знаете, что самое ужасное? Она не сказала мне, куда именно его упекли. Якобы его увезла Опека, а там они сами решают, что с сиротами делать. И вообще это тайна, которую мне уж точно никто не скажет. Мне-то, естественно, не скажет, но училке ведь точно должны.

– Ниночка Петровна, пожалуйста, узнайте, в каком он детдоме. Я вас очень прошу!

Я готова была в ногах валяться у этой кошелки, лишь бы она помогла мне разыскать Кира. Но она лишь кисло улыбнулась и сказала: «Милая, я ничем не могу тебе помочь. У него там нашлись какие-то дальние родственники в Хабаровске, и, скорее всего, мальчик уже у них. Не переживай так, все у него хорошо. Я очень, очень занята сейчас. Мне надо идти».

Вот и все. Наша с Киром жизнь рухнула, а она занята. А ведь можно было помочь хоть капельку, хоть на миллиметр. Но она сидела и шуршала своими бумажками, показывая, как сильно ей некогда решать мои проблемы. Взрослые все время шуршат. Бумаги в руках – это лишь для вида. На самом деле листы с буквами для них мощное прикрытие. Броня. Чтобы непонятно было, откуда идет этот странный шур-шур. Однако, если выключить все звуки мира, вы услышите тихий шорох, будто мыши скребутся за печкой. Все потому, что у большинства людей внутри высохли органы чувств. Да, да, не надо ржать, я в этом уверена. Это как у деревьев по осени высыхают и опадают листья, так у этих училок, библиотекарш, директрис, кондукторш и кассирш «Пятерочки» (и где-то даже у моей Мамзели) с годами высыхает доброта, чуткость, чувство красоты. Внешне они почти не меняются, но копни чуть глубже – наткнешься на ворох сухой трухи.

Я стояла перед мертвым домом Кира, велик валялся на крыльце. И вдруг что-то перемкнуло во мне, будто бес вселился. Я схватила камни и стала кидать ими в окна. Если этот дом и был теперь таким же мертвецом, как те, что в заброшенных поселках, меня это больше не смущало. Я слышала громкий звон стекла и хохотала как ненормальная. Всеми фибрами детской душонки я ненавидела в тот момент его тупую тетку, которая даже бухло не могла нормальное купить, чтобы не сдохнуть. Этих ее любовников, что обижали моего друга. Один большой кирпич полетел в директора школы, которому было по фиг на нас и на то, что вампиры из опеки украли Кира. Я также кинула один в Мамзель за то, что она так не вовремя увезла меня, и я не смогла помочь Киру, когда его заламывали менты. А потом я просто упала в огород и рыдала, рыдала до рвоты, пока не стало темно и не пришлось идти домой. Мамзель посмотрела на мою рожу с черными подтеками, на стекающую с куртки грязь и промолчала. Я лежала в кровати и представляла себе грандиозный план по спасению Кира из детдома. Вот я прилетаю на вертолете, кидаю ему лестницу, и мы вместе уносимся в небо. Или лучше на огромном джипе, из окон которого торчат пулеметы. Или нет, лучше на огромном самосвале въехать в прямо в детдом и забрать с собой всех детей.

Хабаровск звучал чуть ближе, чем Марс или, там, Венера. Но до сих пор, спустя много лет, я мысленно разговариваю с рыжиком. И когда я в чем-то сомневаюсь, то словно слышу: «Давай! Ты че, дура, что ли?»

Много позже я рассказала Лео про тот случай с капсулой времени. Ну, я так, несерьезно все рассказала, немного по приколу, чтобы поржать вместе. И меня удивила его реакция. Лео выдвинул версию, которая нам с Киром и в голову не приходила.

– А вдруг, – сказал он, – вы и правда попали в машину времени, и тот дед, который непонятно откуда взялся, и те дети в пионерской форме – все они были из далекого прошлого. Каким-то образом дед преодолел пространственно-временной континуум, чтобы спасти вас, малышей, заблудившихся в лесу. Но при этом, Лиса, ты должна понимать, что он таким образом мог нарушить причинно-следственные связи.

– Блин, Лео, ты на китайском, что ли, заговорил? Вообще не врубаюсь в тему. Давай еще разок и помедленнее.

– Я просто думал, что капсула времени всегда связана с прошлым. А вдруг в будущем люди научились с ее помощью менять настоящее?

– Разбуди меня, когда закончишь.

Лео заржал как конь и взял листок бумажки. Нарисовал точку:

– Смотри. Вот, к примеру, ты можешь попасть в прошлое. Ну, есть у тебя такая капсула волшебная или машина времени, например. Ты туда летишь, пусть даже просто интереса ради, и видишь, что там есть шанс поменять настоящее. Помочь советом или спасти кого-то. – Он поставил еще одну точку на бумаге.

– О'кей. Дальше что?

– Вот! И тут начинается нарушение порядка вещей. К примеру, ты летишь в прошлое и предупреждаешь себя или своего друга о проблеме. Потом спокойненько возвращаешься домой и ложишься спать в полной уверенности, что спасла мир.

– Ну, типа да. А ты бы что сделал?

– Разумеется, все то же самое. А на самом деле тут работают только все три пункта в одной упряжке: прошлое, настоящее и будущее.

– Что-что?

– А теперь смотри сюда. – Лео стал чертить график. – Допустим, ты недовольна сейчас своей жизнью. И думаешь, что вот если пять тому лет назад я бы на бабку с ножом не прыгала, мы бы не поссорились с ней, остались жить в Назии, и я сейчас была бы с Киром.

– С бабкой Райкой остаться в прошлом? Этого я и врагу не пожелаю.

– При таком раскладе возникает миллион ситуаций настоящего. Невозможно учесть все факторы. Может, ты в прошлом полюбишь бабку и станешь такой же, как она.

– Я сейчас сблюю тебе на новые ботинки, Лео!

– Понял, отстал. Я же так, к примеру.

– Ты слишком долго пудришь мне мозги. К чему все это?

– Я просто подумал, что дед, который вас привез, изменил вашу с Киром судьбу. Во-первых, он вас спас. Однозначно этим изменив ход будущего. А во-вторых, ты сказала, что он накостылял теткиному хахалю, который обижал Кира, после чего тот таинственно исчез.

– Я уже не очень помню. Я не помню, чтобы дед навалял хахалю. Он вроде как наехал на него, но чтобы морду набить… Точно не помню.

– Это не важно. Он мог сказать ему что-то такое про его будущее, что тот сам удрал как бешеный конь. А дальше мы имеем следующую цепь событий. Дед испугал хахаля, тот сбежал, тетка спилась и умерла, Кира отправили в детдом. Точка.

– Но ведь все могло быть еще хуже?

– Несомненно. Я очень надеюсь, что твой рыжик счастлив в новой семье.

– Или давно сгнил в детдоме.

– Не говори так. Будем надеяться, что дед знал, что делает. В любом случае я попробую разыскать твоего друга.

– Мне кажется, Лео, ты вешаешь мне на уши лапшу. Любой из нас может изменить чью-то жизнь. Без всякой там машины времени. Это просто дело случая. Вот не встреть Мамзель тебя на встрече выпускников, где бы мы сейчас были?

Он смотрел на меня и хитро улыбался.

Я знаю, ты и правда пытался найти Кира, Лео. Но не успел.

Когда Лео ушел, я много думала про его рассказы о времени. Про то, что нас с Киром затянуло в капсулу. Я решила, что капсула действует как Бермудский треугольник или черная дыра. Она затягивает нас, а потом выплевывает с другой стороны, минуя настоящее. Ты меняешь прошлое и через капсулу сразу попадаешь в новое будущее. Есть, правда, опасность расслабиться и застрять в прошлом. Поэтому единственный способ вернуться обратно в свое время – это написать себе послание. Не важно, как и где, главное, чтобы однажды на него наткнуться. Это важно для тех случаев, если ты застрянешь в прошлом и забудешь, что пришел из другого времени.

И тогда это многое объясняет – например, те миллионы памятников или мемориальных табличек по всему свету. А также все эти капсулы, что советские люди с таким усердием отправляли сами себе. Я поискала в интернете эти записки, что они закладывали в банки, – бред сивой кобылы, набор слов. То, что сейчас называют НЛП и используют для промывки мозгов соседу.

Часто встречались такие фразы:

«Счастье наше в том, что в двадцатом веке всем сердцем приняли мы идею коммунизма. Сила ее – неодолима, значение – непреходяще. Разрушительному действию времени она не подвластна».

«Мы уверены в том, что коммунизм, за построение которого боремся, неизбежен, как неизбежен восход солнца».

«Наше поколение никогда не свернет с ленинского пути! Каждым ударом сердца, каждым прожитым днем, всей жизнью своей клянемся утвердить на земле коммунизм! Примите и вы, дорогие наши потомки, в свой двадцать первый век эту идею как эстафету. Завещаем и вам сверять по ней все свои помыслы и дела».

Согласитесь, непонятно же ни фига. О чем они? Какой коммунизм? Почему нельзя было написать о том, что они чувствуют, как живут. Какие звуки, запахи их окружают. Что такое любовь или смерть. Какие у них родители. Пожелать, в конце концов, себе стать красивыми и знаменитыми. Вместо этого какая-то абракадабра про коммунизм. Что это вообще такое, этот коммунизм?

Или вот еще одно, мое любимое. Понятное, но грустное. Классика жанра о том, как не сбываются мечты. Они слишком хорошо о нас думали, а мы не только ни фига не бороздим в Галактике, так еще разосрались все на планете так, что вот-вот атомная бомба бабахнет. Обидно до слез за тех, кто писал это:

«Мы верим, что вы превосходно оборудовали нашу прекрасную голубую планету Земля, освоили Луну и высадились на Марсе, что вы продолжаете штурм космоса, который начали люди первого пятидесятилетия, и ваши корабли давно уже бороздят Галактику. Что вы ведете переговоры о научном и культурном сотрудничестве с представителями других, иноземных цивилизаций. Мы верим, что дело, которое начали 50 лет тому назад наши отцы и деды и которое продолжаем мы, вы доведете до победного конца. Счастья вам, дорогие товарищи потомки!»

А потом я и вовсе «улетела» по этой теме. Мне стало казаться, что это такой вселенский заговор, и все знают о том, как путешествовать во времени, кроме меня. Это осенило меня, когда мы с Мамзелью переехали в другую квартиру и стали делать ремонт. Мамзель была как обычно в своем репертуаре, велела мне обдирать обои, а сама упорхнула в облаке парфюма на свидание с очередным ковбоем. Васек спал, я нацепила наушники с музыкой и принялась сдирать слой за слоем. Прежние хозяева не заморачивались с ремонтом и тупо лепили каждый новый рулон обоев на предыдущий. Таким образом я насчитала в общей сложности пять слоев начиная с 1969 года. Желтые куски старых газет украшали наши стены. И вот на этих газетах я впервые увидела послание самому себе. Писала девочка, которая, очевидно, росла в этой комнате и дописывала все время что-то новенькое. Чернильной ручкой там было написано:

«Яна, если ты читаешь это сообщение, значит, конец света все-таки сумели предотвратить!!! 10.02.1975».

«Очень интересно, как ты сейчас выглядишь, намного ли жирнее, чем пельмени «Ням-ням»? 23.05.2005».

«Янка, ты любишь того человека, с кем сейчас находишься??? Счастлива? Хочешь видеть его рожу каждый божий день всю жизнь?? Он помогает тебе развиваться и совершенствоваться??? Если ответ НЕТ хоть на один из этих вопросов, ТО Я ПРИКАЗЫВАЮ ТЕБЕ СРОЧНО УХОДИТЬ ОТ НЕГО И НАЧАТЬ НОВУЮ ЖИЗНЬ!!! Давай!!! Так держать!! 5.05.2008».

Я оставила этот кусок обоев, и хотя он выделялся пузырем на общем фоне ровной стены, решила не трогать послание толстой Яны. Вдруг она вернется сюда и отковыряет его, чтобы выгнать мужа-мерзавца и найти наконец свое счастье? А может, Янка уже воспользовалась машиной времени – похудела, вышла замуж за принца и предотвратила конец света. Всякое бывает. Потом я прочитала прогноз погоды 1950 года и поняла, что питерскую погоду никакая капсула времени не изменит. Тут уже как триста лет идут дожди, и по утрам толстые тучи намазываются на город, как шоколадная паста на хлеб. Бросила валик и пошла спать. Утром надо было тащиться в новую школу.

И все-таки на даче мы были счастливы целых две недели. Во-первых, совершенно одни, без взрослых. Во-вторых – там было реально клево все обставлено. На даче у нового папика Лося был шикарный телик, камин, ванна с пузырями и огромный холодильник с едой. Мы ходили на речку, читали книжки, брателло гонял машинки на приставке или носился по кругу на велосипеде. Мой способ управления им был прост. Не знаю, что там врачи парятся с этим синдромом внимания. Я использовала свой собственный «принцип белки». Дурную энергию, бурлившую в малыше, надо было выгнать до того, как мы зайдем домой. Поэтому он часами скакал на батуте, либо бегал эстафету или гонял на велике по кругу. Важно было всему придать смысл. По утрам братишка превращался в бегуна-марафонца, который борется за приз в сто тысяч долларов. Они ему отчаянно нужны, так как семья голодает. Днем на батуте нужно было допрыгнуть до самой высокой ветки, чтобы спасти бельчонка от лесного пожара. Эстафета была сложной. Каждый раз я придумывала ему новый мир, полный драконов, злых гномов или гигантских троллей. Он, разумеется, должен был всегда кого-то спасать. Васек-супергерой. Хватало часа-двух, и потом младший мог некоторое время усваивать информацию, сидя на одном месте. Затем надо было повторить марафон. К ночи он валился с ног, но зато мы успевали выучить цифры и буквы. И главное, у него появились друзья. Какие-то малыши чуть постарше увидели через забор, как он гоняет на велике, и позвали кататься наперегонки. В принципе все было хорошо. Я думала – слава богу, наступило лето. Про учебу вообще не парилась, ну, пойду работать в «Макдоналдс», что такого. В сто раз лучше, чем зад протирать, решая тесты. На все про все в школе есть четыре ответа: А, Б, С, Д, и надо из них выбрать. А если я хочу Ж или Э – вон отсюда, ненормальная. Короче, на фиг школу, как бы Мамзель с Лосем не извивались там и не обещали мне счастье в виде нового планшета. И все бы ничего, но как только появилась та женщина с крюком, все сразу у нас пошло наперекосяк. Однажды ночью я проснулась от того, что Васек громко плакал и звал маму в своей комнате. Я прибежала к нему – бедняжка сидел в углу и трясся от страха. Когда мы пили спасительное теплое молоко, он сказал:

– Тут ходят мертвецы.

– Леха болтает? Я ему завтра последние зубы выбью. Сколько у него там осталось? Два? Мелочь шепелявая. Специально тебя пугает.

– Он говорит, дядя Лось поджег старика, и теперь его душа бродит по садоводству.

– А ты знаешь историю про черную-черную руку? – спросила я, усадив малыша на колени.

– Да.

– А про гроб на колесиках?

– В одном городе жила девочка, и однажды она услышала по радио… – начали мы хором. – Понимаешь, малыш, старик из садоводства «Лебяжье» – это тоже детская страшилка.

– Расскажи, ну, пожалуйста, пожалуйста!

– Одна семья жила летом на даче. И вот как-то раз родители уехали в город на работу, а дети остались дома одни. В деревне говорили, что по ночам по дороге ходит Черный электрик. Черный-черный человек. Это был призрак настоящего электрика, который однажды, когда была сильная гроза, полез менять на столбе лампочку, но туда ударила молния и спалила его дотла. И вот теперь он ходит по ночам по садоводству, и у тех, кому он заглянет в окно, случается пожар.

– А дальше?

– И вот однажды Черный электрик заглянул в окно к тем детям. Там жили мальчик и его старшая сестренка. Мальчик был очень смелый, он понимал, что остался за главного мужчину и теперь должен защищать сестру. Он увидел обгорелое лицо электрика, но не испугался, а выскочил на крыльцо и выстрелил в него из водяного пистолета. Электрик зашипел и исчез. Так мальчик спас дом от пожара. А электрика с тех пор больше там никто не видел.

– Завтра расскажу Лехе, – засыпая, пробормотал Васек.

– Спи, мой хороший.

На другой день наше незамысловатое счастье закончилось. Раньше срока на голову свалился дядя Лось. Не знаю, какой черт его принес, но он приехал без Мамзели, с вещами и злой, как тролль из «Гарри Поттера». С ходу он увидел разбитое окно, обстриженного кота и вытоптанные клумбы. Оценил убытки, прошел в гостиную и налил себе стакан бухла. После этого сел на диван и уставился в одну точку. Я тоже так делаю, когда дело дрянь. Не в смысле бухла, конечно, а про смотрение в никуда.

Наконец заметив мое присутствие в комнате, Лось сразу наехал:

– Ты обещала смотреть за братом. И мать меня заверила, что ты взрослый и ответственный человек. И что это такое? Что все это значит, я тебя спрашиваю?

– А что такого? Кто знал, что ты сегодня приедешь? Ты в курсе, что сотовые давно изобрели, или грамота до вас еще не дошла?

– Молчать! Молчать и слушать! Значит, так. Чтобы за два дня все тут было вылизано. И ванна, и туалет, и все-все-все. Я такого бардака у себя дома не потерплю. Особенно эту ползучую тварь. – Дядя Лось с брезгливостью кивнул в сторону Моцареллы, которая ползала по столу, оставляя липкие следы. Мы иногда выпускали ее погулять, потому что в клетке ей тесновато, она выросла размером с крупную крысу. Конечно, если бы я знала, что Лось вернется, то убрала бы ее в свою комнату, как обещала, но, блин, кто же знал.

– Это раз. Второе – нужно пойти и извиниться перед соседями за то, что ты, тупая корова, не следила за братом, и он болтался по чужим участкам.

– Дядя Лось, давай без оскорблений, блин. Я не понимаю, что ты так бесишься. Попробуй хоть раз сам за ним последи для прикола. Ты мне еще спасибо должен сказать, что этот дом ПОЧТИ не пострадал. И даже твоя коллекция кошечек цела. Миленький такой фарфорчик. Только запылился немного.

– Вы? Ходили? В мою? Комнату?

Тут мне показалось, что сейчас его хватит удар. Он покраснел как рак и сжал кулаки. Но меня уже было не остановить, хоть палками закидай. Я, если разозлюсь, уже не слежу за базаром совсем.

– А что такого особенного в твоей комнате, кроме дурацких кошечек? Может, ты там труп соседа спрятал? Того деда, чей дом ты спалил. К нам тут его жена по ночам регулярно наведывается с большим крюком в руках. Говорит – зачем ваш отчим убил моего мужа? Хочешь, познакомлю вас?

Тут Лось подскочил ко мне, схватил за шею и слегка встряхнул. Только зря он это сделал.

– Отпусти меня, козел! Я завтра пойду к ментам и скажу, что ты меня бил и пытался изнасиловать.

Лось мигом свинтил свои грабли с моей шеи. Он в полном отчаянии смотрел на меня, словно видел дьявола во плоти. Руки у него тряслись, как у паралитика. Затем быстро налил себе еще стакан и выпил одним махом.

– Как ты можешь? Только недавно закончилось расследование, я чуть было не сел за чужие грехи, а теперь соседи заново написали на меня жалобу в прокуратуру. Все считают, что я убийца. И ты эти слухи продолжаешь размножать. Элоиза, я от тебя такого не ожидал, я думал, мы семья. А ты, значит, меня ненавидишь и поскорее хочешь избавиться. Пусть так, я далеко не идеал нового папы для вас. Наверное, тот, прежний, был лучше. Но ты подумай про мать, она меня любит. Если меня посадят, это убьет ее. И потом, на что и как вы будете жить без меня?

– Ничего, не парься. Не ты первый, не ты последний в ее жизни. Так за что ты грохнул деда?

– Господи! Я никогда не встречал таких злых детей. Мать в больнице, а ты ведешь себя как последняя дрянь.

Тут уже пришел мой через присесть на диван. Что он там с Мамзелью сделал, маньяк фигов? Мне на минуту стало так страшно, что даже живот скрутило.

– Как в больнице? Ты гонишь. Она же врачей как огня боится. Ты вместо чертовой уборки не мог с главного начать? Тебя в жизни, кроме чистого унитаза, вообще хоть что-то колышет?

Лось опустил голову на руки и затих. Потом, не глядя на меня, буркнул:

– Ничего страшного, Марина отравилась арбузом. Там пестициды и прочая химия оказались. Бывает иногда. Врачи посоветовали обследовать ее там, в хорошем медицинском центре, и я согласился. А потом мне позвонил следователь. Пришлось срочно вылететь.

– Блин, но если ты не убивал деда, это легко доказать. Разве нет?

– Слушай меня внимательно, Элоиза. Я теперь тут главный и прошу меня слушаться беспрекословно. Приказ номер один – никаких контактов с соседями. Никаких – это значит больше ни слова про меня, мать, про себя или брата. Приказ номер два – в выходные поможешь мне отвезти брата в санаторий. Я уже купил путевку.

– Что за бред? Не поедем мы ни в какой санаторий!

– Поедет только Вася.

– Один?

– Да.

– Вот зе фак, дядя Лось? Мы же договорились. Он не может находиться с чужими людьми, это особенный ребенок.

– Я все знаю. Но ему требуется лечение, поэтому он поедет в специализированное учреждение. Очень хороший санаторий на берегу озера с лучшими врачами. Я с большим трудом достал эту путевку и отвалил за нее кучу денег. Дешевле в Швейцарию было бы его отправить учиться, если бы он… Ну, да ладно…

– Продолжай, чего замолчал? Отправил бы учиться за границу, если бы он не был таким отсталым дебилоидом? Это ты хотел сказать?

– Нет, я имел в виду совсем другое.

– Хорошо, но я все равно поеду с ним.

– Ты не подходишь по возрасту, это место для малышей. Через два дня отвезем ребенка в санаторий и полетим вместе в Турцию. Возможно, поживем там некоторое время, пока все утихнет. Брат начнет учиться в санатории, а ты пойдешь в школу при посольстве. Я уже все устроил.

– Все устроил, значит? Сдыхал моего брата в школу для дебилов, и теперь вы с Мамзелью счастливы и спокойны.

– Это лучшая коррекционная школа в стране, очень дорогая. И мы будем его навещать.

Я чуть не задохнулась от гнева. Мне хотелось его убить, честное слово!

– Будете навещать его могилу, и мою заодно. Мы никуда не поедем.

– Это приказ, и он не обсуждается. Быстро убирай дом и потихоньку собирай вещи. Свои и брата.

– Да пошел ты со своими приказами, мы не солдаты. Сам убирай свою сраную квартиру. Я никуда не поеду. И брата тебе не отдам.

– Ты очень пожалеешь об этом, – прошептал он звенящим, как перетянутая струна на гитаре, голосом.

– Я хочу поговорить с мамой.

– Имеешь полное право. Но только при мне. Когда прилетим. Ей нельзя нервничать, а ты умеешь вытянуть жилы из любого.

– Я не обязана тебе подчиняться. Ты мне никто.

– Ты будешь подчиняться, даже если мне придется насильно тебя связать и засунуть в самолет.

Тут с улицы вбежал Васек и кинулся обнимать Лося. Дядя явно не ожидал такого порыва нежности со стороны малыша и чуть не прослезился. Обнял его в ответ и стал что-то шептать на ухо. Потом протянул ему подарок в золотой упаковочной бумаге. Нет, ну какая же двуличная сволочь! Обнимашки обнимашками, а завтра, будь добр, садись за решетку, где над тобой будут издеваться разные гориллы, а тетки в белых халатах заколют маленькое тельце острыми шприцами.

– Васек, отойди от него немедленно!

Брат с удивлением посмотрел на меня и продолжил шуршать красивой подарочной оберткой.

– Если ты сейчас же ко мне не подойдешь, будет хуже. Быстро сюда!

– Отстань от него, – грозно посмотрел на меня Лось.

У Васька глаза налились слезами, он стоял, не зная, к кому идти, и все повторял – мама, мама, мама. Потом медленно положил подарок и двинулся в мою сторону. Ну не могла же я объяснить шестилетке, что этот человек опасен. Все было слишком сложно и запутанно.

– А мама, где мама?

Васек плакал, а Лось ему что-то там тихо втирал про свою доброту и щедрость, шуршал конфетами и подарками. Мерзкий предатель, все они такие. Мамзель их будто специально выращивает в инкубаторе для мерзавцев. И самое ужасное, что она даже не поняла, какой ты был клевый отец, Лео. Даже не ощутила разницу. Ей по фигу, что за человек с ней рядом, лишь бы говорил, какая она красивая, и давал деньги.

Я в полном отчаянии залезла в Васькино убежище под кровать и до крови прикусила руку, чтобы не зареветь. Под кроватью везде валялись рисунки, на которых были изображены мы с братом. Вот мы сидим на облаке, рядом дядя Лео машет крылом, а на другом оседлали большого рыжего кота. Разного вида лисицы с короткой челкой. Слезы закапали на рыжий хвост, и он начал медленно размазываться, превращаясь в огромное пятно-солнце. Блин, Лео, если ты и правда не бросил нас и до сих пор тут, помоги мне. Я в тупике. Конечно, я сама виновата, зря мы разболтали соседям про призрака. Взрослым я бы и слова не сказала, но Васек привел к нам беззубого Леху, который запугивал его всякой фигней из детских страшилок. И я, чтобы не упасть в грязь лицом, живописала, как наш отчим поджарил на медленном огне соседского деда, и отныне его тень бродит тут по ночам. Причем рассказала так убедительно, что Леха позеленел от страха и раструбил об этом по всему поселку. На следующий день только ленивый не плюнул в красивые раздвижные ворота дяди Лося.

И вот теперь, Лео, я лежу под кроватью, рисую пальцем в пыли твое имя и не знаю, как же мне быть, как исправить ситуацию, чтобы только они не забирали брата в интернат. Чтобы оставили нас наконец в покое. Мое отчаяние было таким сильным, что я думала, задохнусь от горя. Я лежала и просто не могла дышать. Никогда еще мне не было так плохо с тех пор, как я била камнями по окнам домика Кира. И тогда я приняла решение. Мы сбежим из дома на юг, к бабушке Тимиридни. А по пути заскочим в Турцию и вызволим оттуда Мамзель. Я, конечно, не была уверена, что бабуля Тимиридни еще жива, мы давно потеряли связь, но больше бежать нам было некуда. Как только я поняла, что выход есть, кислород вернулся в легкие и я наконец выдохнула. Меньше всего мне хотелось, чтобы меня тут прибило депрессняком типа того, что случился после свадьбы Мамзели. Надо было действовать. Я быстро упаковала наши вещи и документы в рюкзак и кинула в окно. Потом, выбрасывая мусор на улице, спрятала все под мусорный бак.

Теперь нужно было выбрать время. Ночью бежать проблематично, потому что Васек, если спит, то будить его бесполезно. Придется тащить до вокзала на себе, а это очень тяжело и медленно. Я чуть мозг себе не сломала, продумывая план бегства. Решила взять тайм-аут для анализа ситуации и выдвинуться в путь на следующий день. Детали – ничто, но детали решают все. Это закон всех киллеров. Если хочешь замести следы, действуй медленно и аккуратно.

Убирать в хате я не стала принципиально, пнула ведро с водой, которое Лось демонстративно выставил на пороге, и мы на весь день ушли на речку. Когда вернулись, отчима все еще не было. Я уложила брата спать, а потом обнаружила, что клетка Моцареллы стоит пустая и дверца открыта, хотя я точно помню, что закрывала ее. Было уже далеко за полночь, а я так и не нашла улитку. Тогда я отважилась спуститься вниз в гостиную и поискать ее там. Было тихо как в гробу. Я включила свет и замерла на месте – за столом сидел массивный дядя Лось с бокалом в руке. Перед ним на большом круглом блюде дымилось мясо.

– Садись! – сияя голливудской улыбкой, широким жестом пригласил он меня к столу и положил на тарелку мяса с горкой.

Я начала жевать, как вдруг оно комом встало у меня в горле.

– Что это?

– Догадайся.

– Где моя Моцарелла?

– Понятия не имею. За своими животными следи сама.

– Странное мясо. Соседский кролик сдох?

– Французский деликатес. Улитки эскарго.

– Ты съел нашу улитку? Ты что – больной?!

Дядя Лось задумчиво жевал, запивая блюдо белым вином.

– Я ем СВОЮ улитку, а где твоя?

Я побежала в тубзик, и меня вырвало. Ночью с фонариком в руках я обшарила весь дом, но наша любимица Моцарелла как в воду канула. Блин, что же я скажу Ваську? Я порылась в мусорке, там была груда панцирей от других жертв лосиной атаки, но нашей улитки я не нашла. Возможно, этот людоед съел ее с костями. Это стало для меня последней каплей. Я отчетливо поняла, что мы попали в лапы кровожадного маньяка-убийцы. Что мне оставалось делать, Лео? Плача о мертвой Моцарелле, я прижимала твою ракушку к уху, пытаясь выйти с тобой на связь и найти ответ. Но ты молчал, Лео. Снова молчал. Под утро я уснула, и ко мне пришла женщина с крюком. Она положила капсулу со своим фото мне на кровать и сказала: «Тебе надо найти меня. Тогда все наладится, детка». Меня будто парализовало, как обычно бывает в кошмарах, и я лежала, не в силах пошевелить руками-ногами. Седовласая погладила меня по голове и стала медленно таять в предрассветном тумане.

Я проснулась в панике, совершенно не понимая, как вырваться из цепких лап отчима. Мой суперплан рассыпался каждый раз в труху, когда я пыталась продумать детали. Но вдруг дядя Лось сам меня выручил. Он сказал, что съездит на два часа по делам в город и заодно купит продуктов. Васек радостно повис у него на плечах и попросил мороженого. Глупыш! Дядя Лось оказался не таким уж простачком. Понял, видно, что Моцареллу я ему точно не прощу. Он запер ворота на ключ, завел свою тачку и уехал, даже не догадываясь, что я как следует порылась у него в комнате и знаю, где лежит дубликат всех ключей.

В спальне Лося и Мамзели был небольшой сейф, и код от него я подобрала со второго раза. Это был их день свадьбы, ха-ха! Я знаю, Лео, ты не одобришь, но там лежал белый конверт, а в нем гигантская куча бабла. Разумеется, я хапнула все – не оставлять же их этому маньяку, тем более до Турции долететь стоит ого-го сколько. Да и в целом это сильно облегчало мой план. Теперь можно было спокойно залечь на дно, снять ненадолго хату в Питере, пока я разбираюсь с тем, как попасть в Турцию без взрослых. Я погуглила и выяснила, что без предков выехать нельзя, нужен хотя бы один родитель, блин-трамплин. Когда-то один чувак в школе мне рассказывал, что знает, как перейти границу с Эстонией. У него там типа дача на Чудском озере, и они пару раз с пацанами пробирались по лесу в другую страну ради прикола. Так что, думаю, за несколько тысяч лосевых накоплений они нас туда доставят. Ну а там уже всем пофиг, с кем ты и куда едешь. Это же Европа, у них все проще. Это я, Лео, так подробно все объясняю, чтобы ты не подумал, что я тупая ворюга, которая решила красиво спустить чужие бабки. Это было бы не очень по-пацански, пусть даже это грязные бабосы маньяка Лося. Короче, сунула я толстый конверт в рюкзак, а перед уходом насладилась еще тем, что разбила лосиную коллекцию фарфоровых котиков, к чертям собачим. Просто смела всю выставку со шкафа на пол и с удовольствием смотрела, как их крохотные головы-лапки разбиваются на сотни осколков. Это тебе, Лось, за то, что ты так лихо, одним движением, разбил нашу с братом жизнь, жирная ты скотина! Убийца улиток и стариков, блин-трамплин!

Я нацепила на себя большой рюкзак, и мы пошли к электричке. Но тут по пути попался местный магазин, в котором мы обычно покупали вкусняшки, и Васек разнылся, что хочет мороженого. Без него шагу не ступит, и точка. Не хотелось, конечно, лишний раз тут светиться, но без сладкого допинга два километра было не дотянуть. К тому же Васек уже уселся прямо на дорогу и вызывающе на меня уставился. Пришлось пойти купить ему сладкую взятку. Магазин, конечно, громко сказано. Небольшой деревянный ларек, набитый дачниками. Кому-то хлеба надо, детям – чупа-чупсы или колу. Васек остался у входа. На великах подъехала компания подростков, лет двенадцати-тринадцати. Торопливо засовывая в рюкзак продукты и разные сладости-приманки для брата, я увидела через небольшое окошко, как один из этих щенков с длинными кудрявыми волосами подошел к брателле и толкнул его. Васек попытался дать сдачи, но тот был старше и ударил его так, что малыш улетел в канаву. Бросив все на пол, я выскочила из магазина и крикнула:

– А ну, отвали от него!

Малолетки окружили меня плотным кольцом. Самый высокий из них, бритый налысо, показался мне чем-то знаком. Он был среди этих салаг за главного. Уже татуху успел налепить себе на плечо в виде лисы. Осуществил, козел, мою мечту. Он стоял поодаль и наблюдал за своими «шестерками».

– Ты, что ли, сестра этого заики? – не унимался «кудряшка». – В курсе, что ваш имбецил лазит по чужим участкам?

– Что ты сказал?

– Имбецил ваш, умственно отсталый.

– Отвали, чувак, по-хорошему. Я спешу.

– Сейчас вместе отвалим. Иди ко мне, я тебе кое-что покажу.

Они стали теснить меня к забору, а Лысый взял меня рукой в захват со спины. Краем глаза я видела, как Васек вылезает из канавы. Хрипло рыча, словно волчонок, он начал подбираться поближе к пацану, что держал меня за руки, скрутив их за спиной. Черт, я знала это его состояние. Опасная штука. А нам сейчас совсем не резон было так «палиться», нужно было поскорее убраться восвояси до приезда Лося. Пришлось дать заднюю.

– Все, парни, мы уходим. Сорри, если мелкий «накосячил», он немного с головой не дружит. Я, правда, дико извиняюсь.

Пацан, что заломил меня, вроде как засомневался и ослабил хватку, но тут опять не в тему завопил «кудряшка».

– Фигасе, она извиняется! Мелкий козел моей тетке теплицу разбил старым утюгом и смылся! – заорал он противным высоким голосом.

Напротив нас кто-то выставил на помойку старый умывальник с зеркалом, и мы с Лысым отражались в нем. Я посмотрела врагу в глаза – в отражении они показались мне подозрительно знакомыми. Лысый тоже уставился на меня в зеркале как на привидение.

– Ну, че делаем? – спросил его «кудряшка».

– Пусть идут, куда шли, – кивнул чувак с лисой на плече своим дружкам и ослабил хватку. Но руку до конца не снял.

«Кудряшка» не хотел решать вопрос миром.

– Ты, че? Давай хоть сумку их потрясем, они мне за теплицу бабок должны.

И тут малыш, по-прежнему рыча как загнанный зверь, выскочил из кустов и изо всех сил впился зубами ему в руку. Тот дико заорал и стал бить мелкого по голове, чтобы отпустил. Бесполезняк, Васек намертво сжал пасть.

Мимо шли наши соседи-дачники и с явным удовольствием наблюдали эту сцену. Никто не вмешивался.

– Помогите! Пацаны, он жрет меня, никак не могу отцепить дебила! – верещал «кудряшка».

Дело было дрянь. Лысый наконец снял с меня свои грабли, и я с размаху дала ему в нос. У него пошла кровь, но он как-то странно отреагировал на мой прекрасный хук – продолжил пялиться на меня, будто под гипнозом.

«Лиза, если выхода нет, бей первой. А пока враг приходит в себя – беги», – говорил Лео. Но куда беги, если брат как бульдог повис у кудрявого на руке, намертво вцепившись в нее зубами. Я подскочила к Ваську: «Тантрум – раз, Тантрум – два…»

На счет «три» я услышала крик Лысого: «Стоять, девку не трогать!» Но было поздно – меня сзади огрели по голове чем-то тяжелым. Я упала. В голове зашумело, в ушах стоял только пронзительный крик брата – Лиса, Лиса, Лиса! Слава богу, он, кажется, разжал зубы. Я валялась на земле, не в силах встать. Облака кружились надо мной в ритме вальса. Тоже, оказывается, способ летать, Лео. Хоть и болезненный, но эффективный.

– Лиса?

Лысый навис надо мной. Точнее, облака сменяли Лысого, а Лысый – облака. И так раз пять по часовой стрелке. Наконец карусель остановилась.

– Ты – Лиса?

– Я, блин, Лиса, а ты что за хрен с горы? – процедила я, видя в облаках его нависшую надо мной окровавленную харю, и со всей силы двинула ему между ног. Лысый упал рядом и застонал:

– Лиса, ты че, дура, что ли? Больно! Это же я. Я! Кир! Блин, и зачем я только тебя драться научил.

И тут я заорала, завыла в голос, схватив его лысую голову в охапку:

– Кир, сволочь, где ты был? Где ты был все это время? Я думала, ты умер.

– Я где был? Я искал тебя везде, весь город облазил! Я думал, что тебя бабка убила. Она же вас с мамкой ненавидела.

– Ну, ты и придурок!

– Сама такая. Надо же, какая ты стала.

– Какая?

– Не знаю. Красивая. И фигура изменилась.

– Ты тоже кабан еще тот. Еле дотянулась, чтобы врезать тебе между глаз.

Мы валялись на дороге, одновременно и смеялись, и плакали.

И знаешь, Лео, это действительно был мой дружище Кир. Ты был прав, когда говорил, что тот дед, Лев Толстой, ну, помнишь, из капсулы, открыл нам двоим портал, а значит, однажды стрелки часов сойдутся, и мы попадем в одно временное пространство. Так вот, все так и есть. Правда, мы попали. Этот лысый придурок оказался моим другом детства, моим единственным теперь другом во всей Вселенной. И это случилось именно тогда, когда он позарез был мне нужен.

Вместе мы кое-как отмыли Васька у колонки на дороге. Малыш был не в себе. Он все время бормотал что-то на своем птичьем языке и плакал. Остальные пацаны быстро схватили велики и смылись с места преступления.

– Тихо, тихо, дай посмотрю, – сказал Кир и, развернув ребенка к свету, вытер кровь с его руки.

– Знаешь, а ты молоток! Если бы не ты, твоей сестре – каюк. Дай «пять»! Меня Киром зовут. Я с Лисой дружил, когда тебя еще на свете не было. Так что ты теперь тоже мой кореш. Хочешь мороженого?

Васек удивленно затих и протянул Киру руку. К счастью, кровь была не его. Похоже, он и правда прокусил обидчику руку насквозь. Тантрум разбушевался и вышел из-под контроля.

Тетка-продавщица вынесла продукты, что я оставила в магазине, и, не глядя на меня, сказала:

– Сидели бы у себя на участке и не высовывались. Никаких проблем бы не было. У нас ведь в стране как? Богачам все с рук сходит. Душу невинную сгубили – и хоть бы хны. Костров, между прочим, моих детей крестил. Чтоб твоему папаше в аду сгореть.

– Тетя Маша, у вас йода нет? Ей голову пробили, – спросил Кир.

– Нет у меня ничего, – буркнула тетя Маша и быстро шмыгнула обратно в магазин.

– Погнали ко мне, у мамы есть аптечка.

– У мамы?

– Я тебе потом все расскажу. Меня усыновила одна тетенька. Поехали ко мне. Ну, что ты тормозишь-то? Петька все мозги, что ли, тебе выбил?

– У меня беда, Кир. Я, блин, по уши в говне. Ты даже не представляешь в каком.

– Лис, я через такое прошел за эти годы, ты офигеешь, когда расскажу. Залезай на сиденье, кому говорю! По пути поболтаем.

Кир стоял передо мной с мотоциклом, но силы стали покидать меня. Клещ-страх подобрался к самому сердцу и цепко впился в него. Я села на траву и уставилась в одну точку.

– Если ты не встанешь сейчас же, я закину тебя на спину и потащу через весь поселок. Я слишком долго тебя искал, чтобы оставить тут валяться у вонючего магазина.

Кир сплюнул и нервно закурил. Такой удивительно знакомый и незнакомый одновременно. Он стал как-то старее, что ли. И еще наглее, чем был. Главное же, я по-прежнему доверяла ему.

– Кир, мы, короче, с брателлой в бегах. Новый отчим – убийца, скрывается от ментов. Мать он зачем-то оставил в Турции, врет мне в глаза, говорит, что она в больнице с отравлением, а позвонить не дает. Типа, он вернулся за мной. Брата хочет в психушку сдать, а меня куда-то повезет. А там фиг его знает, возможно, продаст на органы или еще что похуже. Я решила свалить, пока не поздно. У тебя нет в городе вписки какой? Деньги есть, но надо, чтоб без «палева».

– Фигасе приключения у тебя! Хату найдем. Запрыгивай побыстрее, пока ваш Токийский Гуль не приехал. Мелкого только держи покрепче.

Мы мчались на мотоцикле по проселочной дороге в сторону дачи Лося. И тут я увидела впереди машину отчима. Черный джип, сверкая фарами, словно огромный сказочный дракон, несся прямо на нас.

– Кир, Кир – это он, это его тачка!

Мне было так страшно, что у Кира на боках потом еще долго синели следы моих окоченевших от ужаса пальцев. Он резко свернул в поле, и мы с громким ревом мотора помчали куда-то по бездорожью. Я думала, у меня голова отвалится от кочек, по которым мы скакали как сумасшедшие. Лось нас не заметил, по крайней мере, «хвоста» за нами не было. Уже стемнело, когда мы, заглушив мотор, слезли с мотоцикла и медленно покатили его в сторону поселка. Кир сказал, что так надо, чтобы не шуметь и не привлекать внимания. Васек устал и начал капризничать. Кир посадил его себе на шею, и тот сразу же заснул.

– Куда мы идем? – спросила я. Хотя мне в принципе было все равно. Кир неожиданно стал главным. А ведь, когда мы были маленькие, я бы черта с два ему это позволила. Наверное, я так устала от событий последних лет, что начала сдуваться.

– Ко мне. Мамка на сутках, пока у меня отсидитесь, а там придумаем, как вас на юг переправить.

– Блин, Лось же первым делом по соседям пойдет. К ментам ему соваться смысла нет, сразу же примут. Он сам сказал, что его посадить хотят. Не зря же за границу свалить собирается. Тут я особо не переживаю. Но по деревне точно будет нас искать.

– Пойдет он, предположим, по домам, а там его встретят соседи с бейсбольными битами наперевес. Его же все здесь ненавидят, ты не в курсе, что ли?

– В курсе. Но я пока толком и не въехала за что.

– Все считают, что он убил человека. Сжег заживо.

– Ух ты! Я так и знала! Это была женщина? Пожилая дама с длинными седыми волосами?

– Нет, старичок. Ваш сосед.

– Блин, а я думала, это всё мои фантазии. Ну, про убийство соседа. И разболтала сдуру, а народ поверил.

– Нет, все и до тебя знали, что он деда поджег. Только доказать не могли.

Пока мы брели по полю с заглушенным мотоциклом и малышом на закорках, Кир рассказал, почему местные так окрысились на нас. На нашем участке, там, где стоит обгорелый дом, раньше жил дедушка. Пенсурик, приятный во всех отношениях, Марк Леонидович жил в деревне круглый год. Говорят, раньше деревня процветала. Там был совхоз, и народу было, по словам старожилов, почти пять тысяч человек. Даже одно время хотели дать Лебяжьему статус поселка городского типа. Но в перестройку совхоз обанкротился, люди рванули искать работу в городе. Сейчас местных в деревне от силы человек тридцать – это из тех, кто постоянно тут живет.

Марк Костров был изобретатель, местная звезда. Про него даже кино когда-то снимали, Кир мне потом показывал. Идиотизм полный, конечно. Дед сделал деревянные крылья и прыгал, размахивая руками, с крыши дома в стог сена. Но Кир сказал, что это он делал так, для прикола, чтобы киношников повеселить. А на самом деле в советское время он прославился тем, что пытался всячески облегчить быт деревенского жителя – изобрел способы длительного хранения продуктов, вечную лампочку и ловушку для моли. Делал вкусный сидр из яблок и всем раздавал по пятьдесят грамм по праздникам. Даже вариант биотуалета придумал, чтобы зимой в мороз люди не бегали в тубзик на улицу. Он был заводной мужик, этот дед, всем всегда помогал в деревне, поэтому, конечно, местные его любили. К нему шли с разными проблемами, он считался чем-то вроде местного колдуна. Даже городские иногда к нему приезжали – кто за целебными травами, кто за советом. У Кира до сих пор остались самодельные блесны, которые смастерил Марк. Детей тут весной мало было, играть не с кем. А Кир пытался рыбачить. Что только ни придумывал – и удочки разные, и приманки, – ничего не ловилось. Но он упорно охотился за большой рыбой. Ловил в дождь, высиживал ночами, ставил наживку в полнолуние. Бесполезняк. Очевидно, только динамитом. Но это было как-то неспортивно. Скучно, одним словом. И вот когда Кир совсем отчаялся, он встретил на берегу деда Марка, и тот подарил ему свою блесну. Сказал, что она волшебная, клевать будет так, что обалдеешь.

– И прикинь, я закидываю – и реально идет рыба. Одна за другой. Мать прыгала от счастья, она рыбу очень любит. Говорю тебе, реальная магия. А прошлым летом, как раз незадолго до пожара, мы с пацанами залезли к нему в домик, пока он в городе был. Он всем взрослым в деревне раздавал сидр, а нам, естественно, нет. И мы решили тоже попробовать бухнуть. Обошли дом с задней стороны и влезли через маленькое окошко в подвал. Ленька на шухере стоял, а мы туда нырнули с разбегу. Я думал, там у деда винный погребок, типа, Франция, и все дела. Он, когда сидр свой раздавал, всегда по-французски что-то распевал. Какой-то там «редарьян». Вот мы за этим «редарьяном» и приперлись. Думали, сейчас бухнем красиво, по-взрослому. Я врубил фонарик на телефоне и офигел. Там в подвале стояли огромные прозрачные банки, чуть ли не с меня ростом, а на них натянуты надутые резиновые перчатки, прикинь. В темноте вся эта дрянь колышется, руками машет, ужас! Короче, налили мы немного этого «редарьяна» – дрянь жуткая, кислятина. Но немного дало по шарам, ничего не скажу. С непривычки-то. После «редарьяна» мы осмелели, и кто-то даже предложил к деду в комнату зайти, позырить, что там.

– На фига?

– Да просто «на слабо» пошли. Про деда все местные говорили, что он колдун, вот нам интересно стало проверить. Короче, слушай дальше. Поднялись мы наверх, а там в спальне у него все стены в портретах и фотках какой-то женщины. Лет с пятнадцати, может, и до старости. А на столе стоят огромные колбы с прозрачной жидкостью, а в них плавает всякая ерунда – фотки, волосы, книги какие-то и даже бабочки и тараканы. И еще там везде были куски желтой смолы или янтаря, я не понял. Некоторые с нормальную такую собаку размером. И там тоже чего только не было! В одной из них застыла огромная кинокамера и бобины с пленкой. В другой – дохлый черный кот, прикинь? Стремно стало до жути, и мы удрали. Леха потом говорил, что в одной из банок видел мертвого младенца, но мне, кажется, это ему со страху почудилось.

– И что потом?

– Да ничего. Потом его твой отчим сжег ночью, и дело с концом. Даже костей не нашли.

– Ну, так если не нашли, может, дед жив?

– Поначалу так менты и подумали, поэтому отчима твоего отпустили. Но кто-то из соседей не успокоился и написал на них жалобу в прокуратуру. Что так, мол, и так, богатый дядя пытается отмазаться. Буквально недавно это случилось. Пришла проверка и нашла на пепелище останки. Зубы там, или фиг знает что еще.

– И ты думаешь, пожар связан с этими банками?

– Нет, просто твой отчим решил его землю захапать. Они давно бодались на эту тему, потому что дед ни за какие коврижки уезжать не хотел. И кто-то даже слышал, как твой Лось орал – сожгу твой сарай, на хрен, да и дело с концом. И менты сказали, что, возможно, деда облили каким-то раствором, потому что тело не нашли. Только зубы и волосы.

Некоторое время мы шли по темноте молча. После этих слов Кира стало мне как-то очень уж фигово. Думаю, где же там моя Мамзель, надо же было так опять нам вляпаться. Хотя я дико злилась на нее, наивную дуру, но где-то в глубине души понимала, что на этот раз злодей-паучок попался очень уж хитрый. Нашу муху в уголок поволок. Такой весь с виду толстячок-добрячок, а на самом деле – убийца. Я, кстати, читала, что все маньяки в обычной жизни – идеальные граждане и соседи. Эти твари отлично умеют маскироваться под нормальных людей. Но я тебя раскусила, дядя Лось. Осталось только понять, как нам всем спастись от твоих кровавых рук. Как же хорошо, что Кир нашелся!

– Слышь, Кир, ты где был-то все это время?

– А ты типа искала?

– Конечно, мы же поклялись кровью. Помнишь, когда охранник школу закрыл, а мы в столовке спрятались. Забыл? Тебе совсем башню, что ли, отбили за это время? Я тебе даже послание оставила в нашем тайнике. Ну, помнишь кирпич, который вываливался в старом доме, ты там деньги еще прятал, на «мотик» собирал.

– Врешь, я там был. Там только каким-то образом мой велик оказался, он был пристегнут к батарее. Колеса сперли, но я узнал его.

– Кир, не тупи! Это же я его туда привезла, а записку засунула в руль, куда ты обычно сигареты ныкал. Я подумала, что в тайник может кто-то залезть, а про велик точно только мы с тобой знали.

– Надо же, а я думал, ты уехала и забила на меня болт. Я весь интернет перекопал, ничего не нашел. Ни следа от тебя.

Кир вдруг шмыгнул носом, а может, мне только показалось, уже темно было.

Он рассказал, как его отправили в детский дом, а он сбежал. Хотел вернуться домой, чтобы со мной попрощаться. Жил в подвалах, клянчил деньги около метро. А потом его избили местные бомжи и выкинули морозной зимой в мусорный бак подыхать. Дело как раз перед Новым годом было.

– И вот прикинь, Лиса, лежу я, весь в крови, переломанный, и только вижу, как в небе салюты летают. Думаю, все, копец, вот и смерть моя пришла. Хорошо мне вдруг стало, тепло. Снится мне, что я около нашей речки лежу, засунул лицо в песок. Птицы поют, жара, благодать, короче. И знаешь, тут ко мне ты приходишь и начинаешь трясти меня и кричать: «Кир, не спи, Кир, не спи!» Я хочу глаза открыть, а они будто песком все засыпаны. Кое-как я их раздираю и вижу, что лицо у тебя злое-презлое. Думаю, ладно, сейчас, так и быть, встану, чтобы тебя мордой в реку макнуть разок за такие дела. И открыл глаза.

А потом смотрю – женщина стоит надо мной с мусорным мешком и аж рот открыла от удивления. Короче, это тетя Лена была. Она меня вытащила, отмыла и вылечила. Я говорю ей как-то: «Тетя Лена, если ты меня в детдом вернуть хочешь, то зря стараешься, я лучше в мусорном баке сдохну». И тогда она опеку оформила и меня к себе забрала. Знаешь, Лиса, если есть ангелы на земле, то она одна из них. Я таких добрых людей никогда не встречал. Она детский доктор, к ней народ толпами валит. И пока всех не примет, она домой не придет, хоть всю ночь будет сидеть в своем кабинете. И знаешь почему? Ей не все равно. У нее за каждого ребенка, хоть бедного, хоть богатого, хоть самого уродливого, душа болит.

И тут, Лео, до меня потихоньку доперло, что добрый доктор Айболит, наша соседка тетя Лена, и есть мама Кира. И это все из-за капсулы, я стопудово тебе говорю. Из-за того, что мы в нее попали, нас отбросило на несколько лет назад, с тем чтобы потом опять мы оказались бок о бок.

Васек спал на той же кушетке, что и пару недель назад, а мы с Киром пили чай с вареньем и трендели обо всем на свете без остановки. Я рассказала ему о тебе, Лео, и он сказал, что ты был крутой мен и жаль, что вы не успели познакомиться. И еще, Лео, он держал меня за руку, и так мне было хорошо, как тыщу лет уже не было. Я словно вернулась домой. Хотя уже давно забыла, что это такое, когда все дома. Я показала Киру таблетку с фоткой «тетки с крюком» и волосами внутри.

– Блин, не может быть! Тятя Яся! Ты видела призрак тети Яси?

– Кир, ну, я хэ-зэ, призрак это был или живая тетка.

– А когда ты ее видела?

– Неделю назад, не меньше.

– Тогда она не мертвая ни фига, потому что звонила нам на днях. Прикинь, это та самая тетка, которую обожал старик Костров. Царевна Ярославна – так ее мама называет. Говорит, красотка была в молодости – вырви глаз. Я тебе рассказывал, как мы к колдуну в дом вломились с пацанами. Там все стены были обклеены ее портретами. Все местные знали про несчастную любовь старика. Мама говорила, что они были по возрасту что-то вроде нас сейчас, когда влюбились друг в друга до смерти. Потом их предки разлучили. Царевнин батон был сильно понтовый чел, не хотел, чтобы она с нищебродом мутила. Увезли ее, а Костров даже и не знал куда. Искал ее много лет.

– Фигасе история!

– Ага. А потом, когда он нашел Ярославну через сто лет, она была уже занята. Замужем, что ли. Мама с ней вроде как дружит, я слышал один раз разговор по телефону. Было это незадолго до похорон пустого гроба. Мать плакала и уговаривала кого-то приехать. Я спросил – кто это? Не могу, когда она плачет, убить готов любого, кто ее довел. Так вот она объяснила, что это вроде как жена Кострова, но она не приедет на похороны, потому что боится неприятностей. Короче, местные тетю Ясю ненавидели. Как и вас, впрочем. Тут народ такой, суровый. За своих – горло порвет. А Костров был местной звездой, на него все молились. Даже памятник теперь хотят поставить.

– У нас дядя Лось – убийца, а царевну-то за что ненавидели?

– Да фиг знает. Может, потому что он по ней так убивался и каждому про эту любовь трендел. Не знаю, что Ярославна такое местным учудила, но факт – на похороны ей лучше было не соваться. Короче, она звонила маме и просила, чтобы я поискал такие капсулы, как ты нашла, по деревне. Старик их везде зачем-то раскидывал. Что-то в них, видно, важное для нее осталось. Слышь, Лиса, а ты за мамку свою не боишься?

– Боюсь. Она всегда искала приключений на свою голову и, видно, вляпалась на этот раз основательно. Я завтра полечу в Турцию ее спасать.

– Ага, щас, разбежалась! – усмехнулся Кир. – Кто тебя одну за границу выпустит? Ты же несовершеннолетняя. Да и бабла надо немерено, чтобы до Турции долететь. И потом, может, мамка твоя вообще не там. Этот убийца не дебил же полный, чтобы всю правду тебе сказать.

Мы вышли в сад, небо пестрело звездами. Я села на порог и замерла под тяжестью неба. Впервые в жизни не было ощущения легкого полета, Вселенная больше не отвечала на мои чувства. Наоборот, казалось, что звезды летят на нас и сейчас раздавят всмятку. Кир сел рядом и закурил. Он был такой взрослый и чужой. Совсем не тот, с кем я лупила пацанов на перемене. И тут мне стало так хреново, Лео, что я прямо захлебнулась от горя. Не из-за Кира, нет, из-за Мамзели. Как бы мы ни ругались, все же потерять ее для меня было смерти подобно. Я чувствовала себя совершенно беспомощной в этой ситуации. Не знала, что делать и как ее спасти. Наверное, Кир прав, надо идти в полицию, и пусть они вернут нам мать. Кир почувствовал, что я грущу, и толкнул меня со всей дури локтем под ребра. Как раньше. Надо сказать, помогло.

– Лис, а ты помнишь наши полеты?

– Я даже иногда практикую, когда никто не видит. Но это я тебе по секрету говорю.

– Тогда у меня для тебя есть космический корабль, пойдем. Закрой глаза.

Шаря с закрытыми глазами перед собой одной рукой, я дала ему увести себя вглубь садика. Он посадил меня на шаткую скамейку.

– Лис, только, чур, не жулить. Глаза не открывай, пока не скажу.

– Так точно, мой капитан!

– Держись крепко. А теперь открывай и смотри вверх. Смотри!

Его крик достиг меня где-то в слоях стратосферы. Потому что тут, Лео, я полетела. Прямо по-настоящему, в космос. Мимо проносилась чужие галактики, вселенные. Мне даже показалось краем глаза, что я видела тебя. Ты стоял на краю большой звезды и махал мне рукой. Я помахала тебе в ответ и… грохнулась с качелей.

– Ты че, дура, что ли? Зачем отпустила веревки? – с испуганным видом подскочил ко мне Кир.

Я лежала под качелями в траве и улыбалась. Звездное небо вдруг снова стало ласковым, как Мамзель, когда она в хорошем настроении заходила пожелать нам спокойной ночи. Кир лег рядом. Кажется, мы мяли какие-то грядки, но нам было по фигу. Большая Медведица качала нас в своей гигантской колыбели.

– Лиса, я так скучал по тебе. Я молил это гребаное небо каждый раз, как видел звезды, чтобы только снова увидеть твою рыжую морду. Я не могу жить без тебя. Какое счастье, что ты тут! Умеешь хранить секреты?

– Зуб даю!

– После того как мы залезли в подвал к Кострову и поняли, что он колдун, я пришел к нему в гости и попросил об одной услуге.

– Сто миллионов баксов?

– Не хочешь, не слушай.

– Все, заткнулась, молчу. Говори, пожалуйста.

– Я попросил его наколдовать, чтобы мы опять встретились. Марк сказал, что шансов мало, но он постарается. Прикинь? У него получилось!

И тут Кир поцеловал меня. Наверное, я должна была дать ему по яйцам за такие шутки, но что-то изменилось между нами. Наша дружба после стольких лет тоски и разлуки теперь стала чем-то бо́льшим. Лео, ты скажешь, наверное, – фу, какая гадость! Я и сама бы так сказала еще вчера. Но, блин, ты же любил Мамзель, и я ни разу не сказала, как отвратительно выглядели ваши поцелуи на кухне и шуршание в соседней спальне. Хотя могла бы и подстебнуть разок-другой, чтоб не расслаблялись.

Утром меня разбудил мобильник. Я включила его буквально на минуту, и сразу посыпались сообщения о миллионе пропущенных вызовов от Лося. Пришла даже пара его эсэмэсок – сначала с угрозами, потом с попытками взывать к моей совести и, наконец, с мольбами. И тут – звонок. Блин, я, конечно, уши прижала. Номер был длинный, явно зарубежный. Это оказалась Мамзель. Живая, здоровая и злая как черт. Пожалуй, такого ушата гневных слов она не выливала на меня никогда. Кричала, что я сволочь и свинья, что я похитила брата и что меня ждут за это серьезные неприятности. Что Васек в любом случае поедет в санаторий, хочу я этого или нет. Что я всю жизнь ей испортила своим характером. Что я вся в отца, у нас, мол, таких гадов в роду не было.

Между паузой, пока она всхлипывала и рыдала в трубку, мне удалось вставить:

– Мама, послушай, это важно! Помолчи минуту. Заткнись, блин, мама, хоть на секунду! Дядя Лось – убийца. Он опасный человек, тебе надо срочно от него бежать. Он сжег заживо человека. И сожрал нашу улитку Моцареллу. Он – гребаный маньяк!

Она на секунду замолчала, а потом проговорила необычным для нее ровным и ледяным голосом:

– Мой муж ни в чем не виноват, но из-за тебя его теперь объявили в международный розыск. Это все ты! Ты ненавидишь всех нас! Ты такая же, как твой отец. Отдай мне Васю и катись к чертям собачьим! Я больше не хочу тебя знать! Ты мне больше не дочь! Зря я не послушала тогда маму. Надо было делать аборт.

На секунду мне показалось, что я огромный кит, выброшенный из воды. А в боку у меня торчит гигантское копье, и я не могу дышать.

– Даже не надейся когда-нибудь увидеть нас обоих, – кое-как прохрипела я в ответ. – Ты никогда нас не любила, я тоже больше не хочу тебя знать.

На том конце трубки была какая-то возня. Лось кричал что-то про то, что ей нельзя нервничать, потом стал орать: «Алле, Элоиза, поговори со мной, я прошу тебя!»

Я повесила трубку и упала на бок. Копье причиняло невыносимую боль, Лео. Я хрипела и ползла по песчаному берегу, понимая, что умираю от горя. Ничего подобного мне раньше не приходилось испытывать. Но это последнее предательство Мамзели было просто невыносимо, я никогда еще не чувствовала себя так одиноко и беспомощно. Знаю, Лео, ты скажешь, она не ведала, что творит. Возможно, так и есть, но в тот момент мне было все равно. Я схватила чертов телефон, подарок дяди Лося, и с размаху зарядила им в стену, с удовольствием наблюдая, как он разлетается вдребезги. Потом упала на пол и стала бить по осколкам кулаком, хотя острые куски пластмассы вонзались в кожу и ранили до крови. Я каталась по полу и орала как раненое животное, потому что мой кит медленно умирал. Силы покидали меня, Лео. Я обещала тебе быть сильной, но, блин-трамплин, что все это значит? Если этот мир такой жестокий, то на фига вообще жить?

– Лися, что ты кричишь?

В дверях стоял насмерть перепуганный братишка, и мой кит стал по-быстрому отгребать обратно в море, все еще морщась от невыносимой боли. Но я не могла успокоиться, сидела, обхватив колени, и орала во весь голос. И тут Васек стал строгим, как наш учитель физкультуры Гаврила Петрович. Он в упор посмотрел на меня и на чистом русском языке проговорил: «Тантрум – раз, тантрум – два, тантрум – три». И везде были все буквы, Лео. Даже чертова буква «Р», о которой я даже мечтать не могла. Все буквы Т-А-Н-Т-Р-У-М, все до единой. Мой брат заговорил, он перестал бормотать на языке касаток, когда только я его понимала. Теперь все у нас должно быть хорошо. Я заплакала и обняла его.

– Лиса, не плачь, я люблю тебя!

И снова все буквы, Лео! Все до единой! Как жаль, что ты не слышал.

Я рассказала Киру, что нам теперь домой путь заказан. Мамзель с Лосем оказались заодно, либо он так запудрил ей мозги, что разговаривать с ней просто бесполезно. Короче, мы решили ехать в город, а оттуда на поезде – к бабушке Тимиридни на юг.

– Ты поедешь с нами, Кир? Бабуля добрая, она всех примет. Она же родственница дяди Лео. А он был очень хороший человек.

– Не надо вам туда ехать. Я слышал, там война, по телику говорили. Подожди пару дней, я что-нибудь придумаю.

– Слушай больше свой телик, там одно вранье.

– Я не пущу тебя!

– Кир, поехали с нами. Я прошу тебя, ты так мне нужен. Я не могу с тобой расстаться, мы же только недавно нашли друг друга.

Кир вдруг стал грустным-прегрустным и, отведя глаза, произнес:

– Лиса, прости, я не могу. Это разобьет ей сердце. Моей матери. Я же у нее один на свете. Я не могу вот так ее бросить. Я закончу учебу и найду тебя. И мы поженимся. Что скажешь? Ты не обидишься на меня?

Мне снова стало невыносимо грустно, мир словно рушился у меня на глазах, разлетаясь на миллиард пластиковых кусочков, как мой мобильный об стену. Но я понимала Кира. Если бы у меня была такая мама, я бы сделала точно так же. Поэтому я ответила в его стиле:

– Ты че, дурак, что ли?

Мы быстро собрались и через час уже были на Финляндском вокзале. Кир решил проводить нас до города.

– Слышь, Лиса, прежде чем ты уедешь, давай заскочим к тетя Ясе. Я хочу кое-что разъяснить. А вдруг твой отчим и правда не виноват? Может, это была случайность или что-то в этом роде. Я вспомнил, как Ярославна говорила маме о том, что люди неправильно все поняли. И потом, тебе самой не любопытно узнать про капсулы времени? Что-то подсказывает мне, что Костров оставил после себя большую тайну. Вдруг она как-то поможет нам не разлучаться.

– Не знаю, Кир. Я два раза в жизни натыкалась на эти капсулы, и все время они тащили одно говно на мою голову. Первый раз – когда мы оказались в заброшенной деревне, про которую никто и не знал. Мы отодрали медную табличку, и сразу все полетело вверх тормашками. Бабка нас выгнала, тебя я потеряла. А второй раз – когда Васек выкопал таблетку Кострова, тогда все еще жестче пошло. Одному богу известно, как наша жизнь сложится дальше. Я вот честно скажу тебе, что-то побаиваюсь я этих машин времени с недавних пор.

– А я – наоборот. Смотри, если бы не первая капсула, ты бы никогда не встретила дядю Лео, а он ведь клевый чувак и любил тебя как родную. Если б не он, возможно, бабка так и тянула бы из вас жилы до сих пор. А если бы не вторая капсула, мы бы с тобой не встретились снова.

– С чего ты взял?

– Да так. Хочу заехать к Ярославне и проверить одну теорию. Погнали, тут недалеко, я адрес у мамки спросил, сказал, что хочу отвезти ей капсулы, которые нашел. Говорю тебе, Костров был настоящий шаман.

Дверной звонок долго пел «К Элизе» Бетховена. Я решила, что это хороший знак.

Тетя Яся открыла дверь с радостной улыбкой, словно давно ждала дорогих гостей. Оказалось, что тетя Лена позвонила ей и предупредила о том, что Кир сегодня заскочит и привезет кое-что важное. Она очень обрадовалась моему братишке. Не знала, чем порадовать малыша. Взяла с полки и подарила ему очень старую модельку машинки, кабриолет или что-то в этом роде. Кир сказал, что это коллекционная. Я стала париться, что Васек тут же сломает раритет, но она велела мне не лезть, мол, это его личное дело, как обращаться с подарком. Сломает, значит, так и надо. Ведь игрушки должны служить детям, а не пылиться годами на полке у взрослых. Своих детей Бог не дал, хоть чужим порадоваться. Васек залез к ней на колени, и оба они смотрелись как на картине. Ярославна была и правда похожа на постаревшую Царевну Лебедь. Красивая фигура, тонкие пальцы и шея, огромные карие глаза. Если бы не длинные седые волосы, она выглядела бы гораздо моложе.

Тетя Яся жила в очень старом пятиэтажном доме. Как она сама рассказала – тут когда-то обитали самые первые петербуржцы. Длинный как кишка коридор уходил бесконечностью вдаль. А по бокам были комнаты, большие и маленькие. Казалось, что кто-то из наших предков прямо сейчас пройдет по длинному темному коридору с большим канделябром в руке. Еще в коридоре стояло огромное пианино с резными подсвечниками по бокам. Оно загораживало почти весь проход, я еле пролезла. Не знаю уж, как тетя Яся тут просачивалась, она покрупнее меня будет. Пианино пахло деревом и стариной, так что я не удержалась и нажала пару клавиш. Кир недовольно на меня цыкнул, а тетя Яся грустно улыбнулась. Точнее, улыбнулись ее губы, а глаза, кажется, когда-то замерли, да так и остались навсегда печальными. Впрочем, это ее не портило, скорее, наоборот.

– Инструмент расстроен, – сказала она. – Мастера пора вызывать. Но я скоро уезжаю, пианино мне с собой никак не взять, слишком большое. А жаль, это пианино в нашей семье как ангел-хранитель.

Ярославна рассказала историю про то, как во время войны их спасло пианино. Ее отец в блокаду работал на заводе неподалеку. Мама Ярославны выжила только благодаря тому, что не любила булку. Она съедала с нее сыр или колбасу, а кусок хлеба каждое утро прятала за пианино. Когда начался страшный голод и холод, бабушка собралась пианино на дрова рубить. Отодвинули они инструмент от стены, а там – батюшки родные, целое богатство! Запас сухарей, который нечаянно сделала маленькая девочка, помог им пережить лютую зиму. Вот так пианино их накормило. А на дрова пустили паркет.

Пока Васек гонял машинку по огромному коридору, мы пошли пить чай в гостиную. Чувствовалось, что Ярославне не терпится увидеть капсулу, и Кир протянул ей на ладони маленький квадратик с фото. Она взяла его, посмотрела, потом поднесла к губам и долго-долго так держала, уйдя глубоко в себя. Мы старались ей не мешать и радостно наворачивали бутерброды – время было обеденное, а мы с раннего утра ничего не ели. Так прошло минут пять, и Кир наконец не выдержал:

– Тетя Яся, а что это за штука такая, эти таблетки? Для чего они?

– Это долгая история. Спасибо, что привезли ее. Это одна из первых его капсул. Наверное, когда дом рухнул, она и вывалилась.

– Ничего, мы не сильно торопимся, – прочавкал Кир, засовывая в себя очередной бутерброд. – Рассказывайте по порядку, не волнуйтесь.

Я пнула его ногой под столом. Чувствуется же, что у человека личная драма, а он тут беспардонно жрет. Кир намек понял и быстро все проглотил.

Тетя Яся рассказала, что они с мальчиком Марком ходили в одну гимназию. И в предпоследнем классе он пригласил ее танцевать на школьном балу, после чего они влюбились друг в друга до умопомрачения. Родители тети Яси были жуткие строгачи. Будучи потомственными петербуржцами, они выделывались на этой почве и пацана на порог не пускали. У Марка же, наоборот, семья была очень дружная, но бедная. Жили они в том же доме и даже подъезде, что и семья Ярославны, только на первом этаже. Жили – не тужили в коммуналке, где было тесно и грязно, но весело. Мама Марка работала дворником. Они приехали с юга, и, для того чтобы получить жилье, им пришлось, как сейчас говорят, немного понизить статус. При этом фраза «ни фига не делаешь – будешь всю жизнь улицы мести» была актуальна еще в те далекие времена. Семья Кострова, с точки зрения местной интеллигенции, считалась низшей кастой. Не знаю конкретно, что это такое, дядя Лео говорил, что в Индии так называют бродяг и прочий сброд. Так вот как-то раз мама Ярославы увидела, как они с Марком на лестнице целуются. Что тут началось! Ярославна кричала, что родители им не указ, они теперь с Мариком муж и жена, будут вместе навсегда, отныне и вовеки веков, аминь! В ответ мать быстро собрала непокорную дочь в дорогу и отправила к бабушке в Сибирь – заканчивать школу и поступать там же в институт. Сама тоже поехала с ней, чтобы та по дороге глупостей не учудила и не сбежала обратно в Питер. И так получилось, что там они остались жить на много-много лет. Марку тоже пришлось не сладко. Когда любимую насильно увезли и растаяла последняя надежда, что девушка вернется домой хотя бы на каникулы, Марк начал закладывать капсулы времени. Точнее, так. Первый раз дети участвовали в церемонии закладки послания в будущее вместе со всем классом. Марка, Ярославну и всю школу тогда вывезли отдыхать в новый пионерский лагерь. Дети даже расписались на огромном ватмане, где было пространное письмо строителям коммунизма.

Тетя Яся сбегала в соседнюю комнату и принесла нам желтую потрепанную газету тех времен. Там была напечатана статья, посвященная открытию лагеря.

«Мы, пионеры, впервые открывая свой пионерский лагерь, шлем вам, нашим дорогим преемникам, свой пламенный пионерский привет. В создании этого лагеря мы вложили и свою долю труда. Приезжали мы сюда не только отдыхать, но и трудиться, чтобы сделать наш лагерь красивым и еще более удобным для отдыха.

Мы думали о вас, пионерах, которые будут отдыхать здесь. Нашей мечтой было сделать жизнь прекрасной и счастливой для всех людей мира, завоевать космос, строить машины, которые облегчили бы труд человека.

Ваша задача – закрепить достижения нашего поколения.

Воплотить в жизнь то, что было для нас еще мечтой. Мы призываем вас беречь как зеницу ока свою родную, завоеванную кровью наших отцов и дедов Страну Советов. И призываем вас сохранить Мир во всем Мире!

Совет дружины пионерлагеря: Стрельцова, Бадалов, Волкова, Вихров, Куприенко…»

На мутной картинке в газете видно было, как толпа детей с открытым ртом смотрит на чувака с железной банкой в руке. За спиной у него маячили серп и молот.

– Это я, а вот Марик.

Тетя Яся ткнула пальцем в двух ребят, которые не сильно отличались от остальных сорока. Какой-то детский инкубатор – все в одинаковой форме, с похожими лицами и прическами. Затем она аккуратно свернула квадратиком старую газету, в которой было напечатано это письмо в будущее, и положила в ящик стола в толстую серую папку с тряпичными завязками.

– Как сейчас помню лицо Марка, когда это письмо положили в огромную металлическую банку и залили в колонну бетоном, – продолжила рассказ Ярославна. – Марк еще долго не мог успокоиться, он говорил, что это послание должно изменить мир. Что любое послание в будущее – машина времени, через которую мы сможем изменить свое прошлое. У него даже руки дрожали каждый раз, когда он говорил об этом. Но знаете, ребята, мы же были тогда совсем наивные. Верили, что всех ждет прекрасное будущее, что ракеты будут летать меж звезд, что границ никаких на Земле не будет. Дурачки, в общем, были. Хотя, согласно одной из теорий Кострова, все изменяется в худшую сторону именно потому, что капсулам не дают долежать до срока и от этого они портятся.

– В смысле, портятся? Это же не банки с огурцами! Как послание в будущее может протухнуть? – От напряжения работы мозга Кир так сморщился, что стал похож на шарпея. Я мысленно ржала, глядя на него. Было же как день ясно, что у старичков обычная лав стори, никаких чудес. Одни романтические фантазии и мечты. Хотя и было грустно, что их разлучили в детстве. Почти как нас когда-то. Но я торопилась делать выводы, самый саспенс этой истории начался весьма быстро.

– После того случая, когда мы впервые увидели капсулу, Марик кричал на каждом углу, что капсула времени – это события, которые люди могут изменить в той или иной реальности. Не знаю, как объяснить вам. Он считал, что мы проживаем несколько жизней одновременно.

– Фигасе, дядя Лео тоже так думал, – пришел мой черед подавиться бутербродом.

Тетя Яся между тем продолжала:

– И когда люди достают эти капсулы раньше срока, они меняют свое будущее. Оно становится не таким, как там написано. Вокруг начинают твориться странные вещи.

– Почему? – чуть ли не хором воскликнули мы с Киром.

– Ну, согласно теории Марка, капсула или письмо должны дойти до адресата вовремя. Если это происходит чуть позже или раньше, вся жизнь человека меняется, и он попадает в другую историю. В другую жизнь. При этом точность доставки должна быть соблюдена как в аптеке – в названный год, час, минуту и секунду нужно извлечь Капсулу времени. Тогда она сможет помочь.

– Помочь в чем?

– Не знаю. У каждого человека есть мечты, которые за долгие годы ему не удалось осуществить. Например, мечтал дядя Петя в детстве стать летчиком, а вместо этого сидит в скучном офисе. По сути, проживает чужую жизнь.

– А если дядя Петя заложит капсулу времени, то сможет все изменить?

– Если мальчик Петя напишет послание дяде Пете в будущее (то есть самому себе), то да. По крайней мере, так утверждал Костров.

Наши вялые после бессонной ночи мозги отказывались понимать всю сложность этой теории. Но мне было чертовски необходимо знать, как все изменить, Лео. Как успеть предупредить тебя, чтобы ты ни в коем случае не ложился под нож доктора Смирнова. Чтобы вернуться в тот момент, когда ты курил в туалете, схватить коляску и увезти, умчать, спасти тебя от упырей. Не дать им разрезать твое благородное сердце, дядя Лео.

Чтобы как следует объяснить нам теорию Кострова, тетя Яся принесла из дальней комнаты какую-то формулу-картинку, нарисованную в школьной тетрадке в клетку. Согласно ей, Костров просчитал, что наш мир многомерен и мы в одно и то же время можем находиться в разных местах. И в целом мы спокойно бы проживали свою одну счастливую жизнь в разных вселенных, если бы научились правильно отправлять капсулы времени.

– Чета я не въезжаю, – повернулся ко мне Кир. – То есть Костров сам себе отправлял послания в будущее?

Тетя Яся продолжила свой удивительный рассказ. Мы с Киром сидели затаив дыхание. И даже мой неугомонный брателло, не успев открутить у машинки колеса, приполз ко мне на колени и сидел тихо, похрустывая сушками.

Марк начал писать первые послания в будущее, когда им с Ясей стукнуло пятнадцать лет. То есть как раз в тот период, когда милую насильно увезли к бабушке в деревню и запретили влюбленным общаться. Каждый день несчастный Ромео начинал с того, что посвящал своей Ярославне пылкие строки, но его письма не доходили до адресата. Юноша не знал, что мать Ярославны велела бабке прятать его письма, и та стояла на страже морали намертво, как египетский сфинкс. Бабка спустя десять лет проболталась (было это накануне свадьбы тети Яси), что «слава богу, избавились от этой чумы Марка благодаря тетке Лидке с почты». Видимо, мафия против юных Ромео и Джульетты работала по всем фронтам. Этого доподлинно уже никто не узнает. Ясно лишь одно – ребят удалось разлучить.

Много лет спустя Марк признался Ярославне, что даже думал от горя покончить с собой, отчетливо понимая, что его слова любви никогда не дойдут до нее. Они все возвращались, и возвращались, и возвращались. Бесконечная череда конвертов. Иногда это случалось быстро, иногда спустя долгие месяцы слез отчаяния и на секунду возникающей надежды. Синие и черные от многочисленных штемпелей и пометок почтальонов, письма грудой копились в его школьном столе. Вскоре ящик перестал выдвигаться вовсе, и мальчик стал складывать их под кровать. Так у Марка постепенно скопилась увесистая пачка из миллиона невысказанных слов и чувств. И тогда парень перестал писать Ясе в Сибирь, а начал писать письма в будущее. В то самое время, где они наконец будут счастливы и где не будет злых людей, пытающихся так жестоко разлучить их. Он ломал голову над тем, как переправить все письма в параллельную реальность. Марк был уверен, что есть тот мир, где он проживает свою жизнь бок о бок с любимой. Надо только туда переместиться, и сделать это можно как раз при помощи капсулы времени. Кострову так запала эта мысль в голову, что он начал конструировать свое будущее в другой вселенной. В другом счастливом мире, где он будет вместе с ненаглядной Ярославной. Для этого надо было придумать способ хранения писем, волос и ногтей. Как ему казалось, именно ногти и волосы должны были сыграть решающую роль в поиске самого себя во времени и пространстве. К тому же он уже учился на археологическом факультете и быстро узнал, что ДНК человека можно восстановить даже по одной волосинке. Однако одной волосинке Марк не доверял – вдруг потеряется во время перехода, поэтому загружал в свои капсулы длинные пряди волос и как минимум пару ногтей. Для надежности. Рассматривая как-то раз муху в янтаре, он осознал, что смола отлично сохраняет все предметы на сотни и даже тысячи лет. Копая разные архивы, молодой человек проделал огромный труд, он анализировал все, что связано с капсулами, и собирал материалы везде, где только мог. Марк искал связь между прошлым и будущим, небольшую лазейку, через которую мог бы решить собственные проблемы. Все говорило о том, что раз люди тысячи лет пишут письма в будущее, значит, должен быть и обратный ответ. Но доказательств тому не было. Хотя традиция закладывать капсулы родилась несколько тысяч лет назад в каком-то там лохматом веке у жителей древнего Шумера. Те ребята первые нащупали связь с будущим и стали закладывать таблички из обожженной глины в фундаменты своих храмов как записки будущим правителям. И с тех пор люди все время отправляли письма, по сути, в никуда. «На деревню дедушке», мало надеясь, что почта дойдет до адресата.

Позже Марк рассказал Ясе, что спустя год после ее отъезда он ночью вскрыл дверь квартиры, где раньше жила ее семья, и нашел немного ее личных вещей, которые можно было бы переправить в будущее – заколку, куклу и пару книжек со стихами. Марк боялся, что в другом мире они могут и не вспомнить все, что между ними было, поэтому подробно подписывал каждый предмет. В результате все они стали похожи на музейные экспонаты со странными подписями. «Эту заколку ты забыла у меня дома», «На этой книге мы гадали в Рождество. См. страницу 157» или «Это твоя любимая кукла, и ты с ней спала до двенадцати лет». Все это молодой человек залил в большой банке, продолбил стену и заколотил фанерой. Видно, это как раз оказалось местом перехода в другое временно́е пространство, потому что ночью дом треснул пополам. Чудом никто не пострадал, жильцов вовремя эвакуировали. Руины дома еще долго мозолили глаза местным жителям, и в какой-то момент Марку стало так жаль своей капсулы, полной милых воспоминаний, которая так бездарно попадет под ковш экскаватора и превратится в бетонную крошку, что он отправился ее искать. Юноша долго бродил среди развалин, с грустью глядя на следы былой жизни, где прошло его детство. Среди бетонных обломков попадались старые игрушки, журналы, куски обоев и листки календарей. Как символ пролетевшего незаметно, будто малая птаха, времени, на одной из стен, среди обрывков обоев, болтались часы с кукушкой. Сама кукушка давно вывалилась из них, да так обреченно и повисла клювом вниз.

Во всем этом было такое грустное дыхание прошлого, которого не вернуть, столь жестокий факт скоротечности времени, что Марк сел на кусок стены с обоями в синий цветочек и заплакал. Ему казалось странным, что, когда он был маленьким и жил в этом доме, все на свете казалось ему вечностью. Время ползло медленно-премедленно, Марк хотел поскорее вырасти, но этот процесс длился годами. Вот теперь он наконец вырос, и что? Оказывается, это вовсе не приносит счастья или утешения.

Парень сидел и грустил в центре квадрата из бетонных блоков, которые смыкались вокруг него, словно лабиринт. И вдруг случилось невероятное. Плита под его ногой треснула, и Костров увидел там блестящую металлическую трубку. Она была полностью герметичной, похожей на яйцевидный крохотный космический корабль. На ней был нарисован кружок с отпечатком пальца. Марк с опаской приложил свой палец к кружочку, и капсула с тихим жужжанием открылась. Там лежало фото, на котором двое старичков, обнявшись, сидели на поваленном дереве на фоне бурной северной реки. Он перевернул снимок и обнаружил сзади надпись:

«Камни – жидкое время. Ищи в них временны́е разломы в будущее. Связь плохая. Все время помехи. Мне нужна твоя помощь.

Доминик».

С этого момента Костров окончательно уверился в том, что связь с будущим существует. Теперь главное – понять, как это работает. На всякий случай он взял капсулу с собой, чтобы написать ответ и положить обратно. Всю ночь он не спал, сочиняя письмо неизвестному потомку Доминику. В результате решил быть краток.

«Дорогой Доминик. Я пишу тебе из 1975 года. Мне двадцать лет, но моя жизнь разрушена, а сердце разбито. Я хотел бы все исправить. Возможно, ты также мечтаешь исправить что-то в прошлом. Я готов помочь всем, чем смогу. Жду ответа.

Марк Костров».

Окрыленный успехом, он заснул сладким сном, а когда проснулся, то не обнаружил ни удивительной капсулы из будущего, ни послания Доминика и решил было, что все ему приснилось. Хотя для сна все это было слишком реально. Марк положил свое письмо в будущее в гильзу от патрона и побежал к старому дому. Дикий грохот чуть не сбил его с ног на подходе к до боли знакомой улице. К местам, где прошло его счастливое детство. Облако белой пыли покрыло деревья, автомобили. Ему на секунду показалось, что американцы рванули атомную бомбу. Пыль забилась в глаза и нос, но он все бежал и бежал к дому, где они с Ярославной полюбили друг друга. Увы, по роковому стечению обстоятельств, именно в этот день на место разрушенного дома пригнали строительную технику и превратили его в труху. Зажав заветную гильзу в кулаке, плача белыми от пыли слезами, Марк осознал, что в очередной раз потерпел поражение в своей схватке с жестоким будущим. Оставалась лишь одна надежда – отправить ответ Доминику.

– Офигеть! И они стали переписываться? Он вошел в контакт с будущим? Ваш жених? – Я не могла дождаться конца ее рассказа, так мощно эта история зацепила меня.

– Да, но это заняло десятки лет. Слушайте дальше. Марк верил в то, что делал. Он бился над разгадкой капсул почти пятьдесят лет. Полвека он шел к своей мечте! Все говорило о том, что раз люди пишут тысячи лет в будущее, значит, должен быть и ответ. Но доказательств никаких не было (не считая ответа Доминика, который, возможно, ему с горя пригрезился). Невероятная почта будущего отказывалась нормально работать, хоть ты тресни. Это выводило Кострова из себя каждый раз, когда он читал или видел, как закладывается очередная капсула времени. Он максимально стал отслеживать все значимые в стране события, во время которых закладывались послания потомкам. В газете «Правда» работал его бывший одноклассник, который регулярно сообщал ему, где и когда произойдет очередная закладка. Марк ходил и внимательно смотрел на все, что происходит. Чтобы быть поближе к этим посланиям, он записался в кружок журналистов-любителей и начал снимать события, связанные с закладками в будущее, на кинокамеру. Он пытался говорить на тему «обратной связи» со всеми, кто подписывал эти письма для потомков, но на парня смотрели как на сумасшедшего. Для всех это была всего лишь прикольная традиция, не более того. Либо государство тщательно скрывало от граждан великую тайну. Просматривая ночами отснятые кинопленки, Марк все надеялся найти хоть какую-то зацепку, которая выведет его к Доминику, мальчику из будущего. Возможно, вскоре молодой ученый успокоился бы на том, что все это – всего лишь его детские фантазии на почве неразделенной любви, но однажды случилось то, что определило его дальнейшую жизнь, а также жизнь тех, кто в той или иной мере соприкоснулся с Костровым. В том числе под раздачу попали моя жизнь, Мамзелина, Лося и даже твоя, Лео. Очень надеюсь, что и твоя. Впрочем, обо всем по порядку. Как-то раз во время просмотров своих любительских фильмов Марик сидел и размышлял о том, что все капсулы закладываются в камень (или бетон), в котором для них есть специальное отверстие. «Камни – жидкое время», – неожиданно прозвучало у него в голове. А далее к нему пришло настоящее озарение. На экране в этот момент как раз была изображена крупным планом записка, которая через секунду отправлялась в будущее, а под ней – слегка корявая надпись, будто сделанная детской рукой: «Берегите мир!» Что-то в этой надписи показалось Марку знакомым, и он, подскочив как ужаленный со старого продавленного кресла, начал в панике просматривать все свои пленки. Везде была эта чуть корявая записка, которая выделялась на общем фоне. Почти на всех посланиях детской рукой написано: «Берегите мир! Или Миру Мир! Бойтесь войны!» Марк узнал этот неровный почерк с наклоном влево – это точно был его знакомец из будущего – Доминик. Более того, кое-где на заднем плане в толпе все время мелькал один и тот же мальчик в странной одежде. На нем была куртка без рукавов, с плотно обтягивающим голову капюшоном и яркой, словно светящейся надписью City Museum на рукаве. Такое советские дети точно не носили. Даже самые «мажорные», у кого родители работали за границей. Увидев странного мальчика, Костров чуть не сжег кинопроектор, без остановки гоняя туда-сюда пленку, пока она не задымилась. Все это еще раз подтверждало его теорию о том, что связь с будущим существует, но пока что плохо налажена. И если, к примеру, вспомнить первую телефонную связь, то нормальным разговором ее тоже назовешь с большой натяжкой. А первые модемы, которые скрипели, как колесо телеги? Но не суть.

Марк снова с большим энтузиазмом взялся за дело. Он регулярно писал письма самому себе или любимой Ясеньке и разбрасывал их по миру. В формочку со смолой он обязательно помещал небольшое письмо и часть волос (когда-то девушка подарила ему локон, и теперь он по капле кроил из него, чтобы хватило на большее количество капсул). Каждый раз, отправляясь в далекое путешествие, он оставлял в земле послание. Для этого Марк старался по возможности использовать не бетонные сооружения (они все же были искусственным аналогом камня), а делать дырки в настоящих камнях, которые лежали в земле не одно тысячелетие и видели такое, что нам и не снилось. И теперь он тоже везде подписывал: «Берегите мир!» Отныне это было для них с Домиником чем-то вроде пароля, по которому тот должен был выйти на связь.

Постепенно Марк понял, что кроме Ярославны (которая, конечно же, была номер один в его параллельной Вселенной) он хочет в будущем также видеть свою кошку, рыбок, какие-то личные вещи, аудиокассеты, книги и многое другое. Поэтому его капсулы со временем становились все больше и увесистее. Рецепт власти Марка над временем был на удивление прост. Как правило, он брал необходимые в будущем предметы и заливал их эпоксидной смолой (что, по сути, аналог янтаря), а потом, когда она застывала, закапывал в землю в разных уголках земли. По словам Кострова, пару капсул он даже умудрился подкинуть в гробницу к фараону, которую они нашли где-то далеко на Алтае, еще несколько – в местах захоронений динозавров и мамонтов. Марк считал, что чем древнее место, тем ближе оно к точке координат Х. То есть перемены в этих точках могут случиться максимально быстро. По его подсчетам, переход из прошлого в будущее происходил именно в тех местах, где граница между мирами наиболее тонка. И лишь позже он понял, как ошибался. Существовал лишь один мало-мальски надежный способ, о котором он узнал, будучи уже на грани полного отчаяния и тоски. Помня о том, что его любимую увезли в Сибирь, оказавшись там однажды с экспедицией, Марк закопал последнюю капсулу, на которую еле-еле хватило ее волос и кусочка старой школьной любовной записки. Они тогда с коллегами занимались изучением дольменов и мегалитов. Это такие огромные камни, которые наши предки зачем-то притаскивали в горы и делали из них что-то наподобие домика для гномов. Посредине такого домика всегда была круглая дырка-лаз, похожая на те, что дети проделывают в снежных сугробах. Иногда встречались и совершенно гигантские сооружения для великанов, но реже. В любом случае выглядела вся эта постройка как реальный скворечник из камней. Раньше археологи думали, что в этих скворечниках древние хоронили умерших, но все последующие исследования показали, что это не так. Кое-где и правда попадались людские кости, но в основном в этих постройках находили совершенно не связанные между собой предметы – куски посуды, украшения, хвосты собак и так далее. Короче, на тот момент, когда произошел еще один сеанс связи с будущим, Костров и его друзья только-только подбирались к вопросу изучения дольменов и их появления в Сибири. В первый же поход Марка так впечатлили огромные старые камни, что он, недолго думая, засунул свое письмо в будущее в круглое отверстие дольмена. А про себя подумал – это последний шанс. Больше он никогда не будет искать свою великую любовь в этом мире. Нет так нет. Значит, так и надо. Значит, ему надо навсегда остаться одному и полностью посвятить себя науке. Он в последний раз посмотрел на фото любимой, которое залил в смоле, поцеловал ее и положил в древнее хранилище воспоминаний. И что вы думаете? Они столкнулись в тот же вечер в продуктовом магазине, выбирая синюшных кур на одном прилавке. Ярославна к тому времени уже окончила институт и работала бухгалтером на заводе. Она была так прекрасна, что Марк на минуту ослеп. Оба долго не могли поверить, что это все им не снится, держались за руки и всю ночь рассказывали друг другу о том, что им пришлось пережить.

Тут мы с Киром многозначительно переглянулись, и мне даже на миг показалось, что я, блин, краснею, хотя раньше такой пакости со мной никогда не случалось. Это другие краснели направо и налево от моих слов. А тут тетя Яся будто бы рассказывала про нас, только много лет назад, и все было нам до боли знакомо. Кир поймал мое настроение и под столом сжал мою руку. В общем, чем дальше, тем все у них было сложнее. Красавица Ярославна, до того как столкнулась с Марком над дохлыми курами, собиралась замуж за соседа. Собиралась долго и мучительно. И жених был вроде парень хороший, да и время пришло, но что-то ей словно мешало, как будто невидимая рука сдерживала девушку от опрометчивого решения. Родня Ярославны, помня ее подростковые страсти, мечтала поскорее сплавить красотку замуж и забыть обо всем как страшный сон. Но девушка все ждала, ждала своего Марка. Она не понимала, почему он не отвечает на письма, хотя первое время писала ему каждый божий день. Но парень как в воду канул. Как все влюбленные, Ярославна сходила с ума от тоски – она похудела на пять килограмм и отказывалась выходить из дома. С большим трудом бабке удалось ее убедить, что, дескать, все мужики такие, только обещают хранить верность, а на самом деле сволочи еще те. Как говорили в старину – с глаз долой, из сердца вон.

Встретив наконец свою ненаглядную, Костров понял, что приближается к разгадке. Дольмены! По мере закладки или же выкапывания капсул времени из этих загадочных сооружений жизнь всех, кто к ним имел непосредственное отношение, начинала стремительно меняться. После долгожданной встречи двух влюбленных в магазине жених Ярославны был сразу же забыт, а Яся с Марком подали заявление в загс. Но бедная девушка не успела надеть подвенечное платье, даже дошить его не успела, потому что Марка посадили в тюрьму на двадцать лет за расхищение ценных экспонатов во время раскопок. Много лет спустя выяснилось, что все это – дело рук того самого бывшего жениха тети Яси, который не смог пережить ее измены и «настучал» на археолога в соответствующие органы. Доказательств кражи не нашли, хотя долго пытались приписать ему то берцовую кость фараона, то перстень с рубином. В результате откопали в саркофаге одно из его пламенных посланий в будущее и посчитали это нарушением границ государственной собственности.

Дело было громким и показательным. Об археологе-расхитителе народного имущества писали во всех газетах, а после суда быстренько посадили за решетку. На прощание Марк сказал Ярославне, что все это его вина – он ошибся в расчетах, и реальность изменилась не так, как он планировал. Поэтому велел Ясе забыть его навсегда, мол, в следующей жизни все точно наладится.

– Это не сильно мне помогло. Я имею в виду его байки про лучшую жизнь через тысячу лет, – сказала тетя Яся. – Он разбил мое сердце вдребезги. Никогда не забуду, как я, рыдая, бежала по перрону за поездом, который увозил его далеко-далеко на Север. Что мне было до других вселенных, если в этой второй раз в жизни меня размазывало горем вслед уходящим за горизонт рельсам. И я дала себе слово забыть его, понимая, что больше не смогу пережить ничего подобного. Через два года я вышла замуж за другого. Ну а дальше, ребята, ничего для вас интересного. Я прожила с другим мужчиной пятнадцать лет, а потом меня снова разыскал Костров. Мы стали с ним… э… как бы это сказать…

– Любовники? – быстро спросила я.

Тетя Яся явно занервничала от этого слова. Хотя что тут такого, у моей Мамзели этих козлов целая пачка была – и ничего, смущения ни в одном глазу. Замуж вышла под белой фатой, вся в цветах флердоранжа, что твоя девственница Офелия.

– Да, любовниками. Марк много лет уговаривал меня бросить мужа, но я не могла. Тот ведь не был виноват в том, что мы с Марком создавали новые миры, в которых ему нет места. А потом опять случилось плохое событие – моего мужа сбила машина, он стал лежачим инвалидом. Это снова было дело рук Марка и его роковых посланий. Возможно, у него на самом деле был дар менять нашу реальность. Когда я поняла, что он натворил, то приняла решение бросить его и ухаживать за мужем до последних дней своей никчемной жизни.

– Ты любила его больше, чем Марка?

– Нет, деточка. Я совсем его не любила. Я вышла замуж для того, чтобы забыть Марка. Чтобы не умереть от горя и боли. Но это не помогло, все стало еще хуже.

– И на фига ты не развелась тогда?

Тетя Яся на секунду задумалась. Она была чудесной пожилой дамой. Именно дамой, есть такое старое слово. Она словно была человеком из прошлого и будущего одновременно. Да, старая, но красивая и благородная до невозможности. Мне эта женщина нравилась все больше и больше. Ты бы оценил, Лео. Чем-то похожа на тебя. Она совсем не врала нам, потому что мы еще типа как дети и ни черта не поймем. Она резала в глаза правду-матку, и за это хотелось ее обнять.

– Я все равно не пойму, как это работает, – вмешался Кир. – Он наладил связь с этим пацаном Домиником или нет?

– Вам правда интересно? – спросила тетя Яся.

– Конечно же, блин. Нам бы тоже не помешало с Лисой кое-что исправить в жизни, раз уж есть такой рецептик.

– Ох, ребятки, даже не пытайтесь. Думаю, лучше вам и не знать, как это работает.

Тут мы начали хором ее уговаривать рассказать нам про секрет Кострова, и она, в конце концов, сдалась.

В общем, дело было так. Пока Костров сидел в тюрьме, он много думал о будущем, читал про дольмены и мегалиты, эксперимент с которыми последний раз прошел удачно. Разумеется, с точки зрения ученого. Потому что влюбленному Марку пришлось отсидеть на нарах много лет. И все же результат был бесспорным. Хотя ответ от мальчика из будущего Марк так и не получил, но зато открыл для себя дольмены. Благодаря им он изменил настоящее и встретил свою любимую. Да, он ее снова потерял. Но то, что дольмены работают, вселяло в ученого надежду.

Чтобы занять свой мозг в тюрьме, Костров принялся изучать «жидкое время». В целом многие ученые сходились в одном – строение дольменов непосредственно связано с космосом. Скорее всего, у древних людей была возможность общаться сквозь время и пространство с другими существами либо с людьми из будущего. Костров просидел в тюрьме десять лет, и все это время отсылал свои труды и наработки разным ученым и академикам. В них он подробно описывал, как именно происходит разлом во времени, и как, возможно, на это работают дольмены. Он исписал кипы бумаги, втайне надеясь, что за заслуги перед отечеством его выпустят раньше срока. Увы, его везде ждали отказы – как в публикации его многолетнего исследования о связи настоящего, прошлого и будущего, так и в просьбе о досрочном освобождении. И вот однажды по телевизору в столовой показывали очередной репортаж о том, как в новый дом, который только-только построили, закладывают капсулу времени. Костров досконально знал всю процедуру – вот дырка в стене, вот капсула в банке, послание… Но что-то вдруг заставило его подскочить на месте так высоко, что охранник недовольно покосился в его сторону. За десять лет процедура укладки капсулы изменилась. Теперь их не закапывали в землю, а укладывали в каменные блоки с небольшим отверстием – точь-в-точь вылитые копии дольменов. Марк был в шоке. Пока он сидел в тюрьме, кто-то украл его идеи и разработки. Еще три года заняла у него процедура выдалбливания в стене подходящего отверстия. Как граф Монте-Кристо он гвоздем ковырял стену камеры до тех пор, пока не смог расположить отверстие для письма между тремя кирпичами. Согласно теории ученого, момент передачи послания в будущее происходил в ту секунду, когда первый луч солнца попадал в круглое отверстие дольмена. Он все точно рассчитал – Доминик должен был ему помочь. За много лет он узнал про него только одну вещь – этот мальчик очень боится войны и пытается докричаться до человечества XXI века и предупредить, что они в опасности. Костров написал небольшую записку и положил ее в стену, которую закрыл потом кирпичом. В центре кирпича было небольшое отверстие.

«Дорогой Доминик! Я сижу в тюрьме, это такой большой дом с решетками на окнах, откуда невозможно выйти. Большая клетка для людей. За мной следят охранники, и я не могу передвигаться за пределы территории. Помоги мне. Марк».

Костров не спал всю ночь, а рано утром первый луч солнца попал точь-в-точь в круглое отверстие самодельного дольмена. Со слезами на глазах бедный узник отодвинул кирпич, и его дикий радостный вопль разбудил половину тюрьмы – вместо записки лежала истлевшая горстка пепла. Дверь камеры распахнулась, и Марка торжественно выпустили. Начальник тюрьмы сказал, что ему велено немедленно отпустить всех ученых на свободу. Марк шагнул за порог и… попал в другую реальность. Страна теперь называлась не Советский Союз, а Россия, у нее был новый руководитель, и этот новый глава издал указ об амнистии деятелей науки.

Марк вернулся в Петербург. Жить ему было негде, все имущество конфисковали. Город, в котором он когда-то жил, тоже было не узнать – новые высокие дома в десятки этажей, дорогие машины на улицах. Такие автомобили он видел только в фильмах про далекое будущее. У многих в руках были телефоны, с которыми они запросто перемещались по улице без всякого там шнура или розетки. Вместо социализма теперь был капитализм, и ученым в нем совсем не было места. Для того чтобы выжить, нужно было уметь что-нибудь покупать подешевле и продавать подороже. Костров умел продавать только собственные мозги, но они в новом времени были никому не нужны. В тюрьму его тоже отказались пустить. Целый месяц бедный Марк скитался где придется – жил на вокзалах, ночевал на скамейках в парке. Иногда ему везло, и его пускали в гостиницу для бомжей. Там был компьютер и интернет, которым его научил пользоваться один молодой парень-наркоман. Он единственный верил в то, что Марк пришел из прошлого. Костров набрал в поиске «капсула времени», и тут же выскочила реклама фирмы, которая этим занималась. Компания «Жидкое время» отправляла послания в будущее за огромные деньги. На сайте были изображены те самые каменные строения-дольмены, которые открыл Костров. Наглая кража так взбесила старика, что он пошел разбираться. Пусть бы украли, пусть! Но отдайте тогда людям это изобретение бесплатно, он же старался для страны и потомков. А в результате получилось, что шанс на счастливое будущее был теперь только у богачей. Нет, такое Марк терпеть не мог. Товарищи по несчастью скинулись кто чем мог – наркоман дал ему джинсы, инвалид-колясочник одолжил широкополую шляпу. Так что вид у Кострова стал странный, но более-менее пристойный. В офисе компании «Письма в будущее», куда он пришел, сидел молодой парень лет тридцати. Его белоснежные зубы сверкали на фоне прекрасного загара, на всю стену красовался плакат с видом океана и роскошной яхты на нем. Излучающий счастье менеджер Валера разложил перед Костровым эскизы капсул времени – золотые и серебряные пули. Одни – совсем маленькие, другие – размером с ладонь. Они были очень похожи на ту, что однажды прислал ему Доминик. Кроме этого, на стеклянном столике для клиентов вальяжно раскинулся шикарный каталог – по нему клиент мог выбрать вид и цвет натурального камня для дольмена.

– Скажите, сударь, что нынче отправляют в будущее? – спросил Костров Валеру-улыбашку.

– Как что? Желают себе счастья и процветания. Чтобы был дом-дворец с видом на море, белоснежная яхта, жена-фотомодель.

– И как? Сбывается?

– Конечно. Иначе я бы разорился.

– Неужели больше никто не мечтает о космосе? Не хочет сажать яблони на Марсе?

– Дедушка, тут вы опоздали лет этак на двадцать, – расхохотался молодой человек. – У нас же новый век, новые технологии. Кто будет платить собственные деньги, чтобы лучше стало другим? Только идиот, разве что. Если уж мои клиенты выбирают цельный камень из лазурита, то они кладут туда исключительно собственные мечты и желания.

– Скажите, а не бывало так, что появлялись вдруг в капсуле чужие записи? Надпись «Берегите мир!» ни о чем вам не говорит? По-детски корявая, с наклоном влево?

На секунду Кострову показалось, что с молодого человека, будто коричневый чулок с ноги, сполз черноморский загар, и он вот-вот упадет в обморок. Валера долго, большими глотками пил воду прямо из графина, а потом повесил на дверь табличку «ЗАКРЫТО». Воды оказалось мало, и, чтобы успокоить нервишки, менеджер достал из шкафа бутылку коньяка. Костров давно не пил ничего приличней настойки боярышника, да и то по большим праздникам. Его слегка развезло. Витая в алкогольных парах, Марк Леонидович осмелел и велел молодому человеку рассказать все, что происходило с капсулами за последнее время. Валера сказал, что сам знает про то, как действуют капсулы, только со слов деда, который работал в секретных органах правительства. Оказывается, у нас уже как полвека великие умы страны разрабатывали машину времени. Один из известных ученых, Николай Козырев, был ближе всех к истине. Он знал, что мы видим только свет от звезды, который идет тысячу лет. То есть этот объект существует в двух временах одновременно. Можно увидеть след прошлого и настоящего. Тогда Козырев и стал ставить эксперименты с зеркалами и светом. Он создавал вогнутые конструкции, которые могли сжимать время. И люди, оказываясь в этом световом потоке, попадали в безвременье – могли видеть прошлое, будущее и настоящее одновременно. А когда Козырев в Тибете обнаружил гигантские дольмены-мегалиты, по форме напоминающие его зеркала, и предложил КГБ провести эксперимент, его упрятали в тюрьму.

– Как и меня! – поразился Костров.

– Именно! – подтвердил Валера. – Дело в том, что в это время шла отчаянная борьба с американцами, которые воровали все наши идеи и тоже пытались найти машину времени. Поэтому ученых старались спрятать подальше от глаз. Желательно, в одиночной камере. Мне дед рассказывал. Мы же конкурировали с США во всем – в промышленности, в космосе. Но главный спор был о том, кто первый покорит время. Американцы мигом пронюхали про теорию посланий и начали активные разработки по всем фронтам. Они замуровывали целые комнаты с посланиями. Я слышал, кое-где закопали пятиэтажный дом со всеми вещами бывших жильцов, а может, и с самими жильцами. Кто знает, это же все под грифом «секретно». Кроме того, америкосы отправляли свои капсулы на орбиту и на Луну. Но наши тоже не отставали. Мы были почти у цели после изобретения Козырева. Его зеркала приносили ответы из будущего. Правда, они не имели ничего общего с нашими вопросами. Все выглядело очень хаотично, словно фрагменты чьих-то мыслей или воспоминаний. Детский лепет, одним словом. Как будто нам в ответ пишет маленький ребенок.

– Так и есть. Я знаю об этом ребенке, – сказал Костров, – потому что я был первый, кто получил ответ из будущего, а твой дед всего лишь украл у меня все разработки. Для того чтобы продолжить эксперимент, мне нужны письма этого мальчика.

Валера суетливо оглянулся по сторонам, потом подошел к компьютеру и выключил камеры наблюдения. Парень предложил Кострову сделку. Он отдал ему письма Доминика в обмен на патент на капсулы времени. Марк обещал никогда не претендовать на свое собственное изобретение – «жидкое время». Именно таким было кодовое название новой машины времени, которую он усовершенствовал, пока сидел в тюрьме. Его разработки действительно попали в руки дедушки менеджера Валеры. Он в то время руководил отделом Посланий. Разработки Кострова долгое время пылились в личном деле, никому не нужные – мало ли тогда сидело по лагерям и тюрьмам разных гениев. Тем более что интерес к посланиям в будущее постепенно угас как у наших, так и у американцев. Русская разведка доносила, что иностранцы в ответ тоже получали какие-то невнятные детские рисунки и обрывки сообщений. Поэтому вскоре и те, и другие закрыли дорогостоящий проект, который сжирал не один миллион долларов в год.

И вот, когда дед умер, он завещал внуку небольшую хрущевку в спальном районе. Валера переехал, стал разбирать всякий хлам и случайно обнаружил на антресолях разработки на тему, как изменить будущее, отправляя послание потомкам. Валера был шустрый малый, он мигом соорудил у себя на даче дольмен и попросил себе «Мерседес» и собственный бизнес. Согласно подробной инструкции Кострова, он дождался первого луча солнца с Востока и полез проверить свое письмо. Оно выглядело почти истлевшим, но текст все еще читался. Внизу было дописано детским почерком: «Остановите войну!» Вскоре Валера открыл бизнес по закладыванию капсул времени, купил себе «Мерседес» и в целом сильно поднялся на этом деле.

– Понимаете, уважаемый ученый, – говорил Валера, – поначалу все шло очень круто. Бабки текли рекой, от клиентов отбоя не было. В основном все хотели, конечно же, разбогатеть. Вы же понимаете, откуда бы иначе столько миллионеров в девяностые возникло, – подмигнул он Кострову, как сообщнику, правым глазом. – И все бы ничего, но появилась одна проблемка. Этот маленький засранец из будущего, Доминик, перестал исполнять желания моих клиентов. Точнее, он их исполняет, но как бы это сказать… с нагрузкой, что ли. Уже поступило несколько жалоб, и я не знаю, как теперь быть. Я просто в шоке.

– Что за нагрузка?

– Например, хочет мой клиент сказочно разбогатеть. Становится миллионером, его жизнь резко меняется, некоторое время он наслаждается богатством. А потом – бах! – диагноз рак. Одного вот недавно киллеры подстрелили. Если так дальше пойдет, придется закрывать бизнес. Для меня это катастрофа, я же начинал фактически с нуля. Всю душу в него вложил, а тут такое!

– Причинно-следственная связь, мальчик. Ты плохо читал мой научный труд про связь с будущим. Я же сам из-за этих дольменов горя хапнул. Любимую потерял, в тюрьме отсидел. Меняя прошлое, ты меняешь настоящее. Так что с желаниями надо быть осторожнее.

Валера сразу загрустил, допил коньяк и сказал Кострову:

– Слышь, дед. Я же понял, что ты великий шаман. Давай я тебе платить буду каждый месяц, а ты выясни у этого пацана, что он хочет. Что за войну просит остановить. Я бы и сам спросил у него с удовольствием, но как?

Костров отказался от шальных денег. Что-то подсказывало ему, что не надо связываться с таким скользким типом, как Валера, когда речь идет о будущем всей планеты. Наверное, где-то там, через несколько сотен лет, бушует война, и лишь один маленький мальчик пытается все изменить и предупредить неразумных предков. Валера отдал Марку Леонидовичу письма Доминика и слезно умолял связаться с ним, если вдруг люди из будущего выйдут на связь. Костров обещал ему продолжить свои опыты.

Выйдя из офиса, он первым делом сел на электричку и поехал в лес. Там соорудил дольмен, лег спать у костра, а утром получил ответ от Доминика. В письме были указаны координаты и надпись:

«Будь в этом месте, это очень важно. Жди дальнейших указаний. Надеюсь на тебя.

Доминик».

Марк тут же поехал по указанным координатам. По его словам, более странного пожелания человека из будущего невозможно было представить. Это была заброшенная деревня, недалеко от Петербурга. Раньше туда ходила одноколейная железная дорога, теперь же все заросло бурьяном. Марк топал по рельсам километров десять, прежде чем показалась табличка: «Поселок Номер Один». Вокруг торчали остовы старых кирпичных домов, некоторые выглядели еще вполне пригодными для жизни, но Костров не стал туда даже соваться – выбитые окна напоминали глазницы мертвецов. Дома-призраки стояли стеной и с подозрением смотрели на него. Он сверился с координатами и прошел немного вглубь бывшей деревни. Когда-то она процветала. Посредине площади угадывался фонтан и разбитый памятник Ленину. Рядом стоял покосившийся Дом культуры. Костров прошел еще километра два и наткнулся на небольшой домик, заросший зеленью. Туда его привел Доминик. На удивление бедствующего Кострова, в доме он нашел теплую одежду и обувь своего размера, в подвале – запасы консервов, банки с соленьями и вареньями, а также тонну картошки и дрова. В полуразвалившемся сарае обнаружился генератор и запас бензина. Таким образом можно было подключить в доме свет. Короче, Доминик позаботился о нем, и там было все, чтобы пережить надвигающуюся зиму. Счастливый Марк растопил печь и, мысленно поблагодарив мальчика, завалился спать.

Так он прожил целый месяц. В огороде сделал небольшой дольмен, с которым экспериментировал с большим удовольствием. В процессе переписки он узнал, что мальчик из будущего – сирота, его родители погибли на войне. По словам мальчика, это был где-то 2117 год. То есть их разделяло ровно сто временны́х лет. Когда началась война, Доминика подобрал на улице и приютил у себя сторож Музея Прошлого. Малыш с трех лет жил в музее и знал его так же подробно, как иной ребенок знает свою детскую комнату. Особенно его привлекал зал Посланий. Под стеклянными витринами в нем пылились капсулы времени разных лет. Доминик любил иногда открывать и читать письма из прошлого. Конечно, это было запрещено, ведь они были очень ветхими, но мальчик умел обращаться с экспонатами и читал послания только в специально оборудованной лаборатории. Самые любимые были от одного и того же человека – Марка. Он знал их наизусть и очень хотел помочь ему найти свою любовь. Когда Доминику было восемь, он решил попробовать изменить ход событий и отменить мировую войну, которая убила его маму и папу. Как и Костров, он тоже знал про дольмены. Один из них, закрытый стеклянной витриной, занимал половину зала. Надпись на экспонате гласила, что люди прошлого пытались наладить через дольмен связь с будущим. Благодаря дольмену в музее теперь есть уникальные экспонаты, некоторые послания появлялись время от времени до сих пор. Собственно, с них и началась история Музея Прошлого. Как правило, в дольмен приходили письма, иногда небольшие старинные предметы. Больше всего Доминик любил игрушечного медвежонка Мимику. Конечно, так нельзя было вести себя смотрителю музея, но иногда он брал медвежонка с собой в постель. Вещь из прошлого согревала ребенка, и жить было не так страшно, когда за стеной бушевала смерть. Маленький Доминик обожал проверять дольмен вместе со Сторожем. Это было все равно что находить подарки под елкой на Новый год. Сердце сжималось от волнения, когда Сторож открывал дверцу, ведущую к экспонату, и разрешал мальчику первому засунуть руку в дольмен и вытащить оттуда новое послание. Так происходило пару лет после начала войны, а потом связь резко прервалась и больше не возобновлялась. Словно в машине времени вдруг села батарейка. Мучимый жутким любопытством, Доминик однажды разбил стеклянную витрину, окружавшую дольмен, и провел свой эксперимент. Он написал Кострову письмо и положил его в камень. Несколько лет подряд мальчик проверял свой дольмен. Но там было пусто, и даже пауки перестали плести внутри камней свои паутины. Каково же было его удивление, когда однажды он получил от Марка ответ. Экспонат снова заработал! Доминик бегал по музею и орал от счастья как ненормальный. Его друг-сторож к тому времени был уже совсем старый, и Доминик делал всю работу за него. Музей давно не работал, нужно было только поддерживать его в нормальном состоянии – убирать, прогревать помещения и вытирать пыль. Доминик начал писать послания каждый день, но ответ не приходил. Система работала плохо. И все-таки это был шанс. Он мечтал через дольмен попробовать отменить войну и вернуть свою семью. Путем долгих экспериментов, изучая исторические документы, Доминик выяснил, что войны бы не было, если бы у нынешнего Главнокомандующего сто лет назад не погибла под бомбежкой любимая сестра. Тогда он поклялся отомстить врагам за нее, и в результате развязалась кровавая бойня. Россия и США обменялись ядерными бомбами, но, к счастью, вовремя остановились. Однако много людей погибло и с той, и с другой стороны. В том числе и родители Доминика. Ясно было, что человечество еще долго будет зализывать раны войны. Им не до машины времени.

Днем и ночью работая в музейном архиве, к пятнадцати годам Доминик научился перемещаться в прошлое. Время от времени мальчик залезал в древний дольмен, зажав в руке то или иное письмо. Срабатывало не всегда. Но когда это происходило, он попадал на церемонии закладки посланий потомкам. Именно в тот год и час. Более того, они даже один раз встретились с Костровым, но не успели поговорить, потому что время тех, кто попадает через капсулы в прошлое, очень ограниченно. Более того, даже возраст того, кто попал в прошлое через капсулу может меняться. Путем экспериментов Доминик выяснил, что, как правило, он оказывается там семилетним. Однажды Доминик и Марк едва успели махнуть друг другу рукой, как снова оказались каждый в своем времени. И тогда мальчик начал ему писать. Доминику нужно было, чтобы тот спас девочку, сестру будущего Главнокомандующего. Чтобы тот не начал мстить и не отдал приказ сбросить ядерную бомбу, которую даже назвал ее именем – Элоиза или Элиза. Кажется, в честь известной композиции Бетховена.

– Прямо как тебя, – пихнул меня локтем Кир.

Я цыкнула на него. Было жуть как интересно узнать, что было дальше.

Один раз письмо дошло (как раз, когда Доминик помог Кострову выйти из тюрьмы и велел отправляться в заброшенную деревню), и Марк действительно спас эту девочку. Она тогда заблудилась в лесу и могла умереть. И хотя, по логике, лучше было бы совсем избавиться от сестры Главнокомандующего, чтобы избежать его кровавой мести и войны, Доминик все же не рискнул так сильно менять прошлое. Его просчеты могли дать сбой при таком сложном прогнозе событий. Ясно было одно, что у ребенка прошлого (нынешнего Главнокомандующего) есть сильная привязанность, его сестренка, и важно ее сохранить в его жизни.

Таким образом, на пару с Марком они спасли ту самую сестренку, изменив прошлое. Но все оказалось не так просто, и время продолжило сопротивляться. Девочка теперь должна была погибнуть еще более страшной смертью. Поэтому Марк и Доминик, оба гениальные изобретатели, придумывали новые способы по спасению этого ребенка, а также всего мира. Старик и мальчик из будущего подружились. Костров отправлял ему подарки – заливал в смолу разные игрушки или предметы, которых в будущем уже не было. Доминик в благодарность что-то там подрулил в будущем, и Костров вдруг выиграл в лотерею кучу денег. Это позволило ему выбраться из мертвого поселка и купить домик в благоустроенном Лебяжьем. Вскоре после переезда у Кострова снова стали налаживаться отношения с Ярославной. Она приезжала к нему в поселок несколько раз и даже вновь стала задумываться о том, чтобы быть вместе с любимым. Но лишь с одним условием – он должен был прекратить свои страшные опыты со временем и пространством.

– Тетя Яся, но ведь это так интересно! Он же реально пытался помочь тому мальчику. Хотел остановить катастрофу будущего.

– Понимаешь, Элоиза, наверное, я долго не могла ему простить то, что они с Домиником изменили наше настоящее. Жизнь в новой стране была невыносима для многих. Люди стали другие – жестокие и злые. Самое ужасное, что они не хотели быть такими! Многие еще помнили прошлое, когда деньги не были смыслом существования. Когда ценилась верность, дружба, любовь. А теперь это все покупалось и продавалось, как на Сенном рынке помидоры. Хотя сейчас, конечно, понимаю, что Марик, как ребенок, увлеченный игрой, просто не ведал, что творит, – грустно продолжала Ярославна. – В тот период мне особенно часто казалось, словно кто-то управляет моей жизнью издалека, как будто все происходит не со мной, а с кем-то другим. Моя семейная жизнь не складывалась. С мужем мы с трудом переносили друг друга и годами молча проплывали мимо друг друга по квартире. Я решилась на развод, но Марк, чтобы поторопить меня, заложил очередную капсулу времени. «Бомбу времени», как я ее называла. После нее все снова пошло не так, и мой муж попал под машину. Он переходил дорогу на зеленый свет, по правилам. Я уверена в этом, Григорий был очень мнительный человек и очень боялся смерти. На суде водитель божился, что не видел пешехода и что свет был красный. Как черт попутал. Травмы, ребятки, у него были страшные – не осталось ни лица, ни ног. Врачи буквально собирали Григория по кусочкам. Бедняга промучился так несколько лет, иногда приходя в сознание, потом опять погружаясь в свой мир. И вот тогда я окончательно поверила Марку (до этого мне казалось, что он фантазирует), поверила в его капсулы, в Доминика и сильно разозлилась. Мы почти перестали общаться, несмотря на его мольбы и уверения в том, что больше никаких посланий он отправлять не будет. Марк рыдал, когда я сказала, что ухожу от него навсегда. Каялся и говорил, что в результате долгих практик сам стал инициировать разломы во времени, и теперь из-за этих капсул многие пострадали. Возможно, Костров писал не те тексты или вкладывал в них не те смыслы. Но тот мальчик, кто находил их в далеком будущем, своими поступками менял наше настоящее. Марк сам в этом признался. Сказал, что его эксперименты зашли слишком далеко. Думаю, он не врал. В тот момент мне на самом деле казалось, что моя жизнь уже не принадлежит мне. Будто и правда кто-то в далеких вселенных меняет ее одним щелчком пальцев.

Прошло несколько лет, все это время мы переписывались, и я в результате в очередной раз простила его. Мы снова были вместе. Снова планировали совместное будущее. Но, видимо, Марк не сдержал свою клятву и опять отправил Доминику письмо. Не знаю, с какой целью. Возможно, это было что-то очень важное, потому что Марк давно уже понял, что просто так менять будущее опасно, и остановил свои опыты. Может, Доминик опять попросил его о помощи. Не знаю. После той последней закладки в дольмен на участке Кострова и произошел роковой пожар. Когда похоронили пустой гроб Марка, который я даже не могла оплакать, я думала, умру от горя. Местные тетки сказали, что закопают меня вместе с ним, если я заявлюсь на похороны. Почему-то все решили, что во всем виновата я. Мол, не захотела сделать старика счастливым и обрекла этим на страшную гибель. Но я понимаю этих людей и не сержусь. Они очень любили Марка, им нужен был хоть кто-то виноватый, чтобы выплеснуть свое горе. А вскоре я похоронила своего мужа и осталась совсем одна.

Я смотрела на эту седую девушку, и мне было невыносимо тоскливо. Скорее даже из-за Кира, а не из-за нее. Ясно было, что мы повторим судьбу этих симпатичных людей. Расстанемся сейчас навсегда, а дальше будем пытаться бандеролями слать письма в будущее, чтобы хоть иногда пересекаться друг с другом во времени и пространстве. И тут она рассказала про последнюю капсулу. Вот тут-то шаблон у меня и треснул, блин-трамплин. Да что и говорить, это был шок для всех нас! Оказалось, что тетя Яся тоже заложила капсулу, согласно рецепту Кострова.

– И вот, когда отчаяние накрыло меня взрывной волной, – рассказывала она, – я решила отправить свое послание в будущее тоже. В конце концов, почему кто-то всю жизнь решал за меня, что будет происходить в моей судьбе, я тоже хотела немного порулить! Точнее, хотела лишь одного – чтобы Марк вернулся ко мне. И я написала Доминику.

– В смысле, вернулся? С того света, что ли?

– Не важно как. Я мечтала, что однажды утром проснусь в своей старой квартире, мама заплетет мне косы, я поем манной каши и пойду в школу. Уже заходя в класс, сразу почувствую, как сердце мое трепещет, словно у пойманного в ладошку воробья. И все потому, что он уже там. Марк сидит, как обычно, за третьей партой у окна и ждет меня, чтобы сказать – привет, Царевна Ярославна. Я взяла письма, огромную пачку, что он когда-то мне писал, какие-то фото, сухие цветы, наши детские записочки, кольцо, что он подарил. Вообще много-много личных вещей, о которых знали только мы двое. И написала Доминику, что Марк погиб, сгорел во время пожара, но я готова на все, лишь бы его увидеть еще один раз. Последний раз в жизни, чтобы попрощаться. Мы же так некрасиво расстались, просто ужас! Когда я узнала про еще одну капсулу времени, отправленную им, несмотря на свою клятву, то плакала и кричала. Говорила, что знать его больше не желаю. Обзывала колдуном, который испортил наши жизни, не ведая, что творит. И вот спустя пару недель после пожара я ночью прокралась на то место, где раньше стоял его домик, и закопала свое послание в будущее.

– Блин, мы с братом видели тебя, – тихо проговорила я. – Но ты была больше похожа на привидение, чем на человека.

– Неудивительно. Я себя тоже чувствовала странно, словно парила над землей. Там, на месте его смерти, со мной произошли странные вещи. Хотите – верьте, хотите – нет. Итак, я закопала свою капсулу – уложила все вещи в банку от огурцов, а сверху все залила смолой, как мне показывал Марк. Потом, когда смола застыла, разбила банку, и получилась гигантская колобаха, похожая на большой леденец. Внутри в пузырьках воздуха навеки замерли предметы, которые столь дороги моему сердцу. При этом они совершенно не двигались. «Жидкое время», как писал Доминик. Именно так оно и выглядит. И вот я немного подреставрировала дольмен Марка (после пожара один камень упал) и положила туда капсулу. И знаете, такое странное ощущение… Когда я только стала ее укладывать в этот «почтовый ящик», у меня будто вытянуло капсулу из рук неведомой силой. Я чуть не закричала, так испугалась! Потом думаю, ерунда это все, никуда она не делась, моя посылочка потомкам. И что вы думаете?

– Исчезла?

– Именно. Я перерыла там еще на метр вокруг – ни следа. Как будто не было никогда моего послания и в помине.

Мы с Киром замерли, как кролики, понимая, что если капсула улетела так стремительно, то и эффект, скорее всего, от нее имеется. Хотя фиг его знает, какой эффект. До этого тете Ясе не сильно-то перло с этими посланиями.

– И что дальше?

– Он вернул его мне!

– Капсулу? Пришел ответ?

– Нет. Доминик вернул мне моего возлюбленного.

Тут тетя Яся протянула нам письмо.

«Дорогая моя и любимая, Царевна Ярославна! Прости, что тебе пришлось понервничать последнее время. Но я жив и здоров, сгорел только дом, а я уехал жить на Север. Точнее я очнулся именно там, не очень понимая, что произошло. Я помню, что после нашей ссоры продал участок соседу, а потом пришел, чтобы попрощаться с домом, забрать дорогие сердцу вещи и заложить последнюю капсулу времени в моей жизни. В ту ночь в деревне бушевала гроза. Я заложил капсулу в своем любимом месте, в маленьком дольмене около колодца, и пошел в подвал, чтобы уничтожить остальные. Не хотелось, чтобы новые хозяева знали о нас так много. Я собрал в папку наши фотографии, как вдруг громыхнуло, и в дом попал разряд молнии. Банки со смолой вспыхнули, и начался пожар. Скорее всего, я сгорел бы за несколько секунд, как мотылек на костре, но ты меня спасла, моя родная! И это даже не метафора, а самая что ни на есть реальность. Ты отправила письмо Доминику и рассказала, что я погиб. Этим ты помогла ему изменить ход событий. Дело в том, что он гениальный ученый. Дети будущего – это что-то особенное! Доминик доработал мое исследование и научился физически перемещаться во времени через дольмены. Но попадать он умеет только в момент закладки капсулы с посланием. Как только молодой человек (а он уже не мальчик, ты бы видела, какой статный юноша вырос!) получил твое письмо, он попытался выйти на связь со мной через ближайшую закладку к моменту трагедии. К моему счастью (хоть ты и не одобряешь это), я регулярно пополнял дольмены капсулами. Мы обменивались с Домиником письмами, вещами, а иногда встречались в моем прошлом. И благодаря тому, что прямо перед пожаром я заложил ему очередное письмо, он смог вернуться в этот момент (буквально за несколько минут до грозы) и перебросить меня на Север к геологам, которые тоже в этот момент заложили капсулу времени. Представь, моя милая Ярославна, на минуту лица этих доблестных людей, когда вдруг в сорокаградусный мороз перед ними оказался незнакомый человек в трусах и майке. Но они не бросили меня в беде, одели, накормили и взяли с собой в экспедицию. Для меня это очень почетно, я единственный археолог среди них.

Понимаю твои чувства, милая моя Царевна. Наверное, ты думаешь, что я трусливо удрал, и не веришь мне. Но я клянусь всеми богами, клянусь нашей любовью длиною в полвека, что я не обманываю тебя. Мой эксперимент наконец завершен, я переместился во времени и пространстве. И я ни на секунду не переставал любить тебя с того самого момента в первом классе, когда увидел твои белые банты. Приезжай ко мне поскорее, моя ненаглядная!

Целую, твой Марк».

Мы с Киром чуть со стульев не попадали.

– Как жив? Да не может такого быть! – заорал Кир. – Ведь нашли даже какие-то фрагменты тела. Зубы там и что-то еще. Я точно знаю, я даже со следаками разговаривал. Они ходили по домам, всех опрашивали – кто что видел.

Тетя Яся сидела и улыбалась чему-то своему, казалось, она давно не с нами. Потом вдруг вспомнила про гостей и вздрогнула, как человек, который уснул в автобусе на плече незнакомого соседа.

– Да, зубы нашли. Но это были фрагменты его капсул. Он же ничего не выбрасывал со школьных времен – собирал все свои зубы, регулярно обновлял пряди волос, ногти. У него была целая коллекция фрагментов «себя» из разного времени жизни для посланий. Я думаю, что на пепелище как раз и были обнаружены фрагменты неотправленных капсул Кострова.

– Блин! – сокрушенно покачала я головой. – Это значит, мой отчим ни фига не убийца, что ли?

– Какой убийца? Почему? – Тетя Яся вдруг сильно занервничала.

– Моего отчима в деревне все ненавидят. На него завели дело, потому что это он сжег старика, а договор продажи земли подделал.

– Я так и знала, так и знала! – На глазах Ярославны появились слезы. И теперь уже она горестно качала головой.

– Понимаете, ребята, эти капсулы опасны тем, что они, изменяя события здесь и сейчас для меня, могут в свою воронку затащить кого-то еще. Именно так произошло с моим мужем, который попал под машину. И, скорее всего, твой отчим тоже жертва послания. Того, что я отправила.

– То есть Лось, возможно, все-таки Кострова укокошил? – с надеждой воскликнула я.

– Лиса, не говори ерунду, – надулся как сыч Кир. – Я так и знал, что ты все это придумала, лишь бы в школу не ходить и из дома свалить подальше. Но ты, тупая малолетка, не понимаешь, во что впутываешься. Я вот побегал полгода, пожил на улице – врагу такого не пожелаешь.

– Да пошел ты, Кир! Я ни хрена не придумываю. Лось – убийца. Возможно, это письмо – всего лишь подделка. Ты на меня наезжаешь, потому что у самого кишка тонка все бросить и со мной удрать.

– Говорю тебе, ты ведешь себя как первоклашка. Ой, папа меня обидел, забрал конфеты – ми-ми-ми… Упеку его за это на нары. Ты что, думаешь, тюрьма – это шутки, что ли? Еще и за убийство. Я общался с теми, кто сидел, – там кромешный ад. Какой бы он ни был козел, этот твой Лось, но он не убивал. Ему не место в тюрьме, а тебе не место на улице. Все. Собирай мелкого, я везу вас домой.

– Это ты, Кир, ни хрена не понимаешь в жизни, только пальцы гнешь, типа бывалый. Пару раз на помойке заночевал – и все, крутой мен. Заруби себе на носу – нет у меня дома. Нет его, и никогда не было. Точнее, был, пока дядя Лео не опрокинулся. А потом все – лафа закончилась, никому мы больше на фиг не нужны. Особенно мелкий дебиленок – как один Мамзелин хахаль брата называл. Как только Лось до нас доберется – жопа нам всем! Особенно мелкому, потому что они его в интернат сошлют для коррекционных детей. Знаешь, что это такое? Это не идет в сравнение ни с какой помойкой, на которой ты типа валялся. Это психушка, тюрьма для малышей. Их там бьют, привязывают ремнями к кроватям, заставляют жрать какашки. Дети вначале болеют, а потом помирают, к чертям собачьим. Если нам с братом и суждено сдохнуть в ближайшее время, то пусть хотя бы на свободе.

– Ты гонишь! Твоя мама никогда такого не допустит! Это все из-за того, что ты ненавидишь нового папашу. Но это твое личное дело, все эти ваши разборки. Сегодня поссорились – завтра помирились. Главное, что чувак невиновен. И чем быстрее мы сообщим об этом ментам, тем лучше для твоей семьи. Ты че как самая последняя сволочь себя ведешь? Ты хоть представляешь себе, что будет с твоей мамой, если его упекут за убийство?

– Ты не знаешь ее. Ничего с ней не будет, – буркнула я в ответ. – Поплачет недельку-другую и нового мужика кинется искать. Так было с дядей Лео и многими другими до него. Она мотылек, понимаешь? Бабочка-однодневка. Ей все равно, кто рядом, лишь бы был.

– Лиса, послушай меня. Ты просто не представляешь себе, что такое жить одному, без семьи. Быть мусорным пакетом, который ветер подкидывает на грязном асфальте. Как хреново жить, пусть даже без самой говеной семьи, в которой тетка бухает, как сволочь, а ее мужик тебя бьет просто за то, что ты попался ему под руку. Так вот поверь мне – быть одному, скитаться, где придется, – это жесть, это настоящий ад, а все остальное – фигня собачья. Какая бы мать ни была у тебя, но она твоя мать.

И тут, Лео, мы поругались с Киром так, что тетя Яся в ужасе не знала, что с нами делать. Кажется, так сильно мы не ссорились никогда. Лучше бы он вместо этих жестоких слов дал мне под дых, как в первом классе. Мне и то было бы не так больно. Я орала, что он мне не указ и если не хочет помогать, то и не надо. И что я не просила его вмешиваться в нашу жизнь, он сам пристал как банный лист. И что я не хочу его больше видеть. Ну, и прочие гадости, которые люди обычно орут в гневе. А ты же знаешь, Лео, я в гневе совсем становлюсь идиоткой. Меня лучше сильно не заводить. Я видела, как побелели вдруг его губы, но ничего не могла с собой поделать. Мой Тантрум бушевал, и ничто не могло заставить его остановиться. Когда я уже начала громить прихожую тети Яси и опрокинула с грохотом вешалку, брателло вышел в коридор. Он был такой беззащитный и сонный. Потирая глаза кулачками, Васек спросил: «Лиса, что случилось?» От этого щемящего чувства нежности к малышу мой Тантрум сразу сдох, и на его место пришло еще более страшное существо – вселенское одиночество. Не знаю, Лео, знакомо ли оно тебе, но это типа того, когда ты стоишь совсем один на краю маленькой планеты в центре пустой и холодной Галактики и понимаешь, что больше никого там нет, в этих глубинах. Ты – последнее живое существо во Вселенной, и никто тебя не любит. И от этой тоски ты корчишься на ледяной земле в страшных муках.

Я схватила рюкзак и Васька в охапку, и мы выскочили на улицу. Через час мы уже сидели в поезде, который отправлялся до Ростова. На секунду мне показалось, что я вижу Кира, который бежит по перрону и заглядывает во все окна. Не знаю, он это был или нет, но на всякий случай я спряталась за занавеской. Я боялась, что он нас вернет. Кир, мой рыжий Кир! Ты рвал мое сердце на части, но хода назад для меня больше не было. Прости, дружище! Шелковые занавески на окошке отказывались впитывать мои слезы, а я не хотела, чтобы брателло опять расстроился из-за меня. Изо всех сил я вдохнула полные легкие жаркого воздуха вагона и взяла себя в руки. Надо было еще придумать что-то, чтобы нас не высадили по пути. Все-таки мы еще дети и совсем одни. Больше всего я боялась, что Лось все же подал в розыск, и наши с Васьком морды красуются на каждом столбе.

С нами в купе ехала одна тетушка и толстый мужик. Повезло, что тетушка ушла в туалет переодеваться, когда в купе заглянула проводница и спросила:

– Это ваша мама?

«Ага», – кивнула я в ответ и продолжила усиленно листать газету. Газета валялась на полке, и я решила немного потрепать ее для важности. Там писали про войну, которая идет неподалеку отсюда. Я так и не поняла, из-за чего они воюют, но при этом было ясно, что плохо одинаково всем. Немного у меня екнуло под ложечкой, когда я увидела название деревни бабули Тимиридни. Говорилось о том, что там идут бои. Блин, какие бои, когда еще год назад бабуля писала мне и звала к себе в гости! Я всегда знала, что по телику и в прочих СМИ – сплошное вранье.

Женщина, которую мы выдали за маму, прониклась нашей историей. А я с три короба навешала, что мама тяжело заболела, поэтому отправила нас к бабушке одних. Попутчики нас жалели, всю дорогу кормили и играли с Васьком. Все взрослые говорили про войну на Украине, а меня так и подмывало крикнуть – все это вранье, хватит пудрить себе и другим мозги! Хватит смотреть «зомбоящик»! Наша тетя-соседка стала рассказывать о том, как из деревни вывезли всех детей, потому что над ними все время взрываются бомбы. И что она едет туда потому, что у нее остались старые родители, которые отказываются переезжать.

– Говорят мне, мы одну войну пережили, так и вторая нам не страшна. А как же не страшна, если столько народу бомбами поубивало?

Короче, наслушались мы по дороге этих ужасов, но все же я до последнего надеялась, что все это вранье. Тем более, где это видано, чтобы в зону боевых действий ходили автобусы. Да и вообще, какая война в наши дни, просто смешно. Все это телик мутит, чтобы побольше бабла отмывать на доверчивых зрителях типа моей Мамзели. Нам повезло, что соседка ехала в то же село, что и мы. Она подсказала нам, где останавливается автобус. И опять-таки благодаря тому, что мы держались все время к ней поближе, у водителя не возникло никаких вопросов – с какого перепуга дети одни по миру шарахаются. Все складывалось как нельзя круто. Хотя, конечно, я всю дорогу скучала по Киру. Не надо было с ним так жестко, блин. Я – реальная дура, зачем устроила этот скандал? Да еще и при тете Ясе. Мутило от самой себя – тупая истеричка! Я понимала, что это от отчаяния, что я не увижу его больше никогда. И он тоже это понимал, поэтому так побледнел, вместо того чтобы вмазать мне с размаху. Не знаю, Лео, что произошло, но мы с Киром одновременно стали и ближе и дальше друг от друга. Вокруг нас вдруг стало так много условностей и странных ощущений. Он перестал быть моим названым братом и стал кем-то новым, кого я еще толком не знала. Где он сейчас? Думает обо мне или рад, что отделался от проблем? Иногда мне казалось, что я слышу его голос, он шел через мою голову, как когда-то в детстве, когда мы были с Киром одним целым. Но стоило мне прислушаться к словам, как голос словно таял в тумане, испарялся, будто радуга в небе, которую ты только-только собрался сфотографировать, а она взяла и растаяла. А затем ты как дура стоишь посредине огромного зала ожидания, где все снуют туда-сюда. Заглядываешь всем в глаза, надеясь найти своего друга, брата, возлюбленного. Назови это как хочешь. Но его больше нигде нет. Нет и не будет. И лишь какие-то безликие зомби, которым нет дела до твоей жизни, проходят мимо, тяжело волоча за собой ноги и большие чемоданы. Ты, Лео, скажешь, это типа и есть любовь, но тогда мне жаль всех влюбленных на свете. Потому что более мучительное ощущение сложно придумать. Мне всю дорогу хотелось пореветь в голос, но я не могла себе позволить раскиснуть, Лео. Просто не могла. У меня же брателло. Васек очень скучал по маме. Он не понимал, что происходит, почему мы куда-то все время премся и где Мамзель и дядя Лось. И мне приходилось все время врать и врать, придумывать разные небылицы о том, что мы едем спасать бабушку Тимиридни от огнедышащего красного дракона, который прилетел и терроризирует всю деревню.

– Покажи еще раз, как мы будем убивать дракона, – просит малыш.

– Мы польем его волшебной водой. Я запасла несколько банок. Ты не забыл свой пистолет?

Васек гордо прижал к груди водяной пистолет.

Наконец мы добрались до Ростова и теперь сидим в душном автобусе. Тетя, та самая соседка по купе, с улыбкой смотрит на нас. Мимо за окном проносятся оранжевые поля с подсолнухами. Так хочется сорвать хотя бы один солнечный цветок для Васька, он же никогда подобного не видел, но водитель мчит без остановок, потому что там, на границе, какой-то свой график, и нам надо успеть побыстрее.

– Как же повезло мамочке с тобой. Сейчас редко встретишь таких разумных детей. Ты вот вроде как сама еще ребенок, а справляешься с братом лучше взрослых. Умница! Мама тобой гордится, наверное. Я всегда мечтала о доченьке, но Бог не дал, одни пацаны в роду.

– Не думаю, что моя мама сильно обо мне мечтала. Просто денег на аборт не хватило.

Я заметила, что тетушку от моих слов аж передернуло, и поспешила сменить тему:

– Простите. Это я со зла. Мы с ней немного в ссоре.

– Понимаю, деточка, понимаю. Возраст у тебя непростой сейчас, все взрослые врагами кажутся. Но даже если все кругом враги, мать – единственный человек в мире, который тебя любит. Просто так, ни за что. Твоя мама любит тебя и заранее прощает все, потому что это у нее в крови. Это данность такая. Детей любят просто потому, что любят, без веской на то причины.

– Вы, тетя, забываете, что есть еще кукушки. Они детей не любят, а стараются переложить свои заботы на других. Вот моя мать как раз из таких. Кукушка кукушонку купила капюшонку.

– Это все подростковый возраст, ох, ох! Его просто надо пережить.

Тетушка разохалась, но мы вроде как поняли друг друга.

Водитель высадил всех на границе. Погранцы были все строгие, аж жуть, хуже, чем финские. Короче, посмотрели они наши документы, и оказалось, что нужна еще какая-то специальная бумага, чтобы мы могли проехать на ту сторону. Наша соседка по купе снова нас «крышевала» изо всех сил, сказала, что мы с ней, но доверенности или еще какой-то бумажки разрешительной на нас у нее, конечно же, не было. Пограничник уже выпихивал нас обратно и грозился вызвать ментов, если мы не свалим по-быстрому. Потому что дети не должны шататься по ночам без присмотра. А тетя-соседка в панике орала, что нельзя детей бросить на границе одних, это еще хуже, чем пустить без разрешения. И тут вдруг народ из автобуса единым фронтом окружил нас, чуть ли не рожу уже царапает этому пограничнику. Одна бабуська пробиралась к нам, размахивая над головой клюкой, как рыцарь мечом:

– Ты шо же, Петька, засранец, делаешь, над детьми измываешься, что те фашисты! Я твоему бате все расскажу, он тебе жопу-то надерет так, что сидеть не сможешь. Детей к бабке не пускает, где это видано! Ну и шо война? Чи не война! Твой дед партизаном был, ему вон на горе памятник стоит. Потому что он герой был и человек большой души, людей спасал. А ты маленьких детей обижаешь, морда твоя кулацкая. Ты еще попробуй моего Костика не пусти!

Костик, малыш лет трех, бабкин правнук, она его в Ростов к врачу возила, мирно сопел на заднем сиденье в обнимку с потрепанным медвежонком.

Погранец лицом изменился, помолодел лет на двадцать. Страшно ему стало, что баба Маня сейчас клюкой его оприходует при всех друзьях и знакомых. Тетя – соседка по купе – объяснила нам потом, что в деревне, где теперь граница проходит, все рядом выросли и друг друга с горшка знают. Это вам не Москва или Питер, где люди в одном доме живут и не здороваются, южане – другие. Тут все друг другу – кум, сват или брат. И тем страшнее для них эта братоубийственная война, которая недавно началась, и нет ей ни конца, ни края.

Короче, отбили нас всем автобусом, и мы поехали дальше. Вдруг водителю что-то по рации тревожное передали, и он остановился как вкопанный. А через секунду раздались взрывы кругом и всполохи пламени. Водитель заорал: «Все из автобуса быстро, ложитесь мордой вниз в канаву и не высовывайтесь, пока не прекратят бомбить!» И хвать нас с брателлой за шиворот. Вытащил из автобуса, кинул в канаву, а сам побежал за остальными. Народ из автобуса выскочил и кто куда разбежался. Тут я смотрю, а в автобусе еще один пацан остался, Костик-трехлетка, бабушкин правнук, блин-трамплин. Он, видимо, только что проснулся и страшно испугался. Вцепился в плюшевого медведя и дрожит. А бабулю его уже водила из автобуса вышвырнул в канаву, как всех, ей там плохо с сердцем стало. И знаешь, Лео, что-то нехорошее у меня предчувствие тут возникло. Смерть словно крылом своим меня обмахнула, как птица. В груди холодно-прехолодно, как будто меня льдом набили по самое горло. Ну нет, думаю, черта с два! Лео учил меня жечь задницу клещу, так получай же гад по полной!

– Брателло, слушай меня, это очень важно, – сказала я Ваську. – Ты лежи, не шевелись, я пошла за волшебной водой, чтобы дракона убить. Пока не принесу, он бессмертен. Обещаешь не двигаться с места?

Тут к нам тетя, соседка по купе, подползла, обняла Васька, целовала его и плакала, приговаривая: «Бедные детки, бедные детки!»

– Тетя, побудьте с ним, я сейчас, – попросила я.

– Стой! – орет. – Убьют тебя! Бомбы! Вернись!

Не знаю, Лео, меня будто выдернуло что-то. Не могу я, когда малыши плачут, я же говорила тебе. А тот ревет, по стеклу колотит кулачками. Совсем один. Без мамы, что самое ужасное. Только мишка облезлый рядом. И машина, как назло, гореть начала. И тут я, Лео, на самом деле увидела красного дракона. Рядом бабахнуло, и всполох был – точь-в-точь зубастая пасть древнего существа. В голове вдруг всплыло: «Увидишь дракона, считай до трех и беги, беги со всех ног!»

Ну, я нос заткнула рукавом, выскочила из канавы, забежала в автобус, схватила Костика, слышу – опять взрыв. Это был «раз». Хватаю малыша, и вдруг он вырывается и бежит назад, за мишкой своим. Ну все, думаю, трендец нам! Хватаю его опять и тащу вместе с игрушкой через задымленный проход. Бабах! Это «два». И тут я поднажала изо всех сил. Ух, жарища была адская, чуть не сдохла. Пулей мы с ребенком прыгнули к своим в канаву. Едва успела я малыша с брателлой под себя подмять на всякий случай, как дракон взлетел прямо над нами. Бедная тетушка наша была уже не в себе. Зарылась головой в землю, плакала и звала на помощь. Помню, вокруг все грохочет, мы лежим, а Васек что-то там пищит, пытается пистолет достать, чтобы от дракона отбиваться.

– Тихо, тихо, Васек! – начала я успокаивать его, а сама еле дышу от страха. – Сейчас главный дракон огонь весь сбросит, и мы с тобой постреляем. Ты молодец какой, смельчак! Лежи пока подо мной тихо. Чтоб дракон нас не унюхал.

И вдруг, Лео, грохнуло так, что меня от пацанов словно откинуло со всей силы. И что-то над ухом просвистело. И горячо так стало, блин, словно кто-то с размаху меня несколько раз треснул со всей дури.

Пару раз неподалеку еще раз громыхнуло, и все стихло. Мы вылезли из канавы и увидели, как наш автобус горит синим пламенем посреди темной-темной ночи. И вокруг люди стоят и все плачут. Кто голосит, кто просто на обочине сидит. А бабулька та, что нас клюкой от погранца отбила, стоит на коленях прямо посреди дороги, и глаза у нее стеклянные. Тут водила заметил нас, выползших словно зомби из канавы, подбежал и схватил бабушкиного правнука на руки. И вид у него такой счастливый, будто миллион в лотерею выиграл, а не тачку его только что в клочья разорвало.

– Живой, живой! Марь Иванна, дорогая, вставай! Живой пацаненок твой, ни царапинки!

И все сразу перестали реветь, стали обнимать малыша и бабку его. Короче, дурдом какой-то.

– Лиса, Лиса, тебя дракон укусил, – с удивлением посмотрел на меня Васек, и я заметила, что у меня руки и лицо в крови.

– Да фигня все, братишка! Он улетел. Дай мне руку.

И тут я провалилась в черную кроличью нору. Мне снились странные сны, Лео. И ты был там тоже со мной. Мы шли с тобой по бескрайнему полю, оно было все усеяно желтыми цветами. Шли и трещали за жизнь. И вдруг мы дошли до развилки, ты остановился, посмотрел мне в глаза и сказал:

– Лиса, я прошу тебя, вернись к маме. Ты очень ей нужна.

Я хотела, было, начать пререкаться, но ты, Лео, просто исчез, а вдали показалась она. И мне так стало на минуту грустно, просто до слез. Потому что Мамзель шла мне навстречу в белом платье, и в руках у нее были полевые цветы. Она подошла чуть ближе и раскрыла мне объятия. Я бежала к ней, но она была так далеко от меня, так невыносимо далеко, Лео! Не добежать, не доехать, не долететь. Помню, что я устала, упала на траву и заплакала. И тут кто-то подошел, сел рядом со мной и погладил меня по голове. И от этого мне вдруг стало так тепло и приятно, что я проснулась.

Очнулась я, блин, в каком-то еще более странном месте, чем мой сон. Точнее, я даже некоторое время была уверена, что все происходящее кругом – тоже сон. Я лежала в большой походной палатке, но при этом вокруг были люди в белых халатах, и моя голова была вся в бинтах, как в фильмах про войну. Я видела все одним глазом, который от удивления, наверное, был похож на гигантский рыбий. Я увидела, что у меня из руки идут какие-то трубки, а стол рядом весь уставлен цветами. Проходящий мимо доктор посмотрел на меня и заулыбался так, будто у него день рождения.

– С возвращением, доблестная маленькая Лиса! Как ты себя чувствуешь?

Откуда только он знал про мое «погонялово» Лиса? Все становилось еще более запутанным.

А потом я увидела Лося. Он спал около моей койки, скрючившись на стуле и положив голову на мою ногу. Я осторожно пошевелила ногой, но он не проснулся.

– Где мой брат? – спросила я врача.

– Он у бабушки, с ним все хорошо. А твой папа тут уже три дня живет. Мы его подкармливаем.

И доктор рассказал мне, что я теперь – местная звезда. И что дядя Лось три дня держал оборону от журналистов и благодарных местных жителей. Потому что я долго была без сознания, а они все шли и шли, чтобы сказать мне спасибо. У них в передвижном госпитале весь предбанник завален конфетами, банками с вареньем и плюшевыми игрушками. И все потому, что я за минуту до взрыва вытащила малыша из автобуса и этим спасла от верной смерти. Но так как я в канаве легла сверху на малышей, то меня около уха зацепило осколком. К счастью, он вошел неглубоко, фактически большая царапина, и врачи успешно меня заштопали. Сказали – девка в рубашке родилась. Бомба ей прямо в голову летела, а она и детей спасла, и самой хоть бы хны, даже шва не видно, потому что под волосами.

Ну а дальше, Лео, начался настоящий кипишь вокруг меня. Блин, врагу такого не пожелаешь. Когда с меня сняли швы и я смогла говорить, ко мне пришел какой-то очень важный правительственный чел и прогнал что-то про мой героизм. Там была еще куча фотографов и телевизионщиков, и, как я ни отворачивалась, моя морда везде попадала в объектив. Ужас, я тебе скажу, ощущения. Не понимаю, как актеры и певцы это терпят. Сдохнуть можно от стыда. Прабабка того пацана рыдала у меня на кровати, осыпая конфетами. Я ей говорю: «Бабуль, если бы ты меня на границе тогда не отмазала от Петьки-пограничника, все могло быть по-другому. Так что это тебе спасибо». Короче, я так устала от всего этого, что прикинулась, будто мне плохо. Важный чел поскорее нацепил мне медаль за отвагу, и все они наконец отвалили из палаты. Я обняла медведя, которого мне передал тот самый малыш из автобуса, и приготовилась к кое-чему худшему, чем бомбежка в поле. К разговору с Лосем.

Все время, пока шла эта адская фотосессия, он стоял поодаль и не давал журналистам сильно мне надоедать вопросами. Охранял, короче. А уже когда все ушли, сказал:

– Лиза, надо поговорить. Ты в порядке? Можем?

– Где мама?

– Она еще в больнице, но с ней все хорошо. Очень переживает за тебя, поэтому я наврал ей, что нашел вас и отвез к бабушке. За последний месяц, Лиза, я вру столько, сколько за всю жизнь не врал. Мне пора дать орден Почетного Брехуна.

– А ты-то зачем врешь, дядя Лось?

И тут на меня посыпались новые сюрпризы. Возможно, все это дело рук Кострова и он продолжает закапывать свои ядерные капсулы, которые в один миг взрываются во времени и ставят все с ног на голову. Короче, Лось рассказал, что Мамзель, когда полетела в Турцию, была уже изрядно беременна. Дядя Лось ног под собой не чуял от счастья, закупал коляски и кроватки, но в Турции Мамзели вдруг резко стало плохо. Врачи сказали – угроза выкидыша, и ее положили в больницу. Не зная как быть и волнуясь за нас, оставшихся одними, дядя Лось купил Ваську путевку в санаторий, а меня решил привезти к маме, потому что она вроде как сильно за меня переживала. Но тут ему позвонил следователь и сообщил, что найдены новые улики и он опять под следствием. Дядя Лось совсем офигел, потому что если его посадят, то как быть с беременной женой в Турции и детьми, которые болтаются одни на даче? И вот, несмотря на угрозу сесть в тюрьму, лишь сойдя на родную землю, он рванул за нами. По пути позвонил следаку, и тот четко дал понять, что за сумму в триста тысяч он может решить этот вопрос и закрыть дело раз и навсегда. По сути, обычное вымогательство, но в этой ситуации Лосю ничего не оставалось, как снять все деньги и попытаться откупиться. Но тут я сильно спутала ему карты, потому что сперла из сейфа все бабло, и нести в пухлом конверте тому козлу-вымогателю было элементарно нечего. Дядя Лось признался, что, когда понял, что мы сбежали, его чуть кондратий не разбил. Ситуация была безвыходная – Мамзели говорить ничего нельзя, потому что она и так в ужасном состоянии и от любого стресса может потерять ребенка. При этом дети сбежали, сам Лось под следствием и даже не может подать о нас заявление в розыск.

– Знаешь, Элоиза, я вот сидел тогда за столом один, пил водку и тупо ждал, пока за мной придут менты и посадят в тюрьму. Я дал жуткую слабину тогда, мне даже застрелиться хотелось. Но, к счастью, пришел этот мальчик, твой друг, и спас меня. Я очень благодарен Киру, он теперь и мой лучший друг тоже. Если бы они с мамой не пришли ко мне в тот вечер, не знаю, чем бы все кончилось. Они принесли письмо с новым адресом Кострова, мы дозвонились до него, и он очень удивился, что на родине его так быстро похоронили. Следствие убедилось в том, что он жив, и дело сразу закрыли. Надо было видеть рожу того шантажиста, Лиза. Его аж перекосило от злости, что так все вышло. А я подумал – даже если ты все деньги спустила на конфеты, это все же намного лучше, чем отдавать их такому гаду, который наживается на чужом горе.

– Дядя Лось, ты не волнуйся, я совсем немного тех денег потратила. Тысяч тридцать, от силы. Они в рюкзаке все. Извини, что я вела себя как последняя дура. Я же не знала, что к чему.

– Слышь, Лизок, ты же герой теперь, а героев не судят.

– Ага, герой, жопа с дырой. Брось ты!

– Я тут бумажку давно получил из твоей школы, пишут, что выгнали тебя. Но я мамке – ни слова. Могила! Мы с тобой сами этот вопрос порешаем, когда вернемся. Я вот что думаю. Не хочешь – не ходи в школу. Может, это и правда не твое. Я что-нибудь придумаю, больничный купим на год, а после шестнадцати никто тебя уже заставить не может туда ходить. Что скажешь?

И тут повисла пауза, за которую я собралась с духом и сказала:

– Мой брат и я останемся тут, у бабули Тимиридни, и никуда не поедем. Вы сможете приезжать к нам в гости.

– Лиса, клянусь, я не жрал твою улитку. Я в «Пятерочке» замороженных купил. Сам весь дом перерыл, Моцареллы нет нигде. Купил такую же, чтобы Васек не плакал. Тетя Лена за ней присматривает.

– Да я не поэтому.

– А почему?

– Потому что Ваську не место в коррекционной школе. Ты об этом прекрасно знаешь.

– Есть еще кое-что, что я хочу тебе рассказать. Если ты не против, конечно. Я, когда сидел в ту ночь с пистолетом и бутылкой водки, думал разное о жизни и смерти. И знаешь, я подумал, какой же я был болван. Мне жизнь или Господь Бог послали такую чудесную семью, а я взял и все сломал. Почему не слушал тебя? Зачем настаивал на том, чтобы отдать малыша в элитный интернат? Видишь ли, когда есть деньги, кажется, что все ими можно решить. Можно вылечить ребенка или устроить будущее дочки, отдав ее в престижную гимназию. Понимаешь, у меня же до вас никогда не было детей. Я тогда думал, что все решается деньгами. А потом понял, что это все пшик, раздувание щек. А настоящее – это то, что ты, Элоиза, делаешь, когда насмерть бьешься за брата или спасаешь из огня чужого ребенка. Вот это настоящее. А мы, взрослые, по сравнению с тобой, так, фальшивки. И знаешь, Лиса (и тут назвал меня Лиса, блин-трамплин), так мне горько от этого стало… так больно. Я же когда-то был на войне, знаю, что такое истина. Но я забыл об этом, покрылся слоем жира. Прости, если можешь. Теперь все будет по-другому. – Тут у него перехватило дыхание, и он отвернулся, чтобы я не видела его слез.

– Ты не врешь мне, дядя Лось? – не веря своим ушам, дрожащим голосом спросила я.

– Слово офицера!

– Дядя Лось… Я это… очень извиняюсь за котиков. Я иногда теряю контроль над собой, ничего не могу поделать. Я поработаю в «Макдоналдсе», куплю тебе новых.

– Да ерунда! Никогда они мне не нравились. Это бывшая жена собирала. Пару штук даже сам добил. Отлично хрустят!

– И еще кое-что. Помнишь, ты на новый диван жопой сел со всего размаха, и он сломался. Ты еще так расстроился, что типа жирный, бегать по утрам начал. Это мы с Васьком диван сломали. Попрыгали немного. Простишь?

Тут дядя Лось не удержался и заржал как конь. Никогда его таким веселым не видела.

И знаешь, Лео, я поверила ему. Кажется, первый раз за все время мы наконец нормально поговорили. Что-то словно изменилось во мне после взрыва, может, мозги мне отстрелило начисто. Но я вдруг увидела вещи совсем в другом свете своим одним глазом. Я где-то слышала, что камбала плавает с одним глазом, а когда взрослеет, второй глаз переползает к первому, и она видит мир уже по-другому, по-взрослому. Может, я стала камбалой? Когда с меня сняли повязку, все стало как прежде, только небольшой шрам остался под волосами, но его не видно особо. И при этом жизнь резко изменилась, я больше не чувствовала себя изгоем, адским Приплодом. Я даже стала, что ли, частью Вселенной, а не отдельной одинокой планетой, покрытой льдом. Не знаю, как это объяснить. Но мне вдруг до черта захотелось домой. И хотя я четко не представляла себе, где именно он находится, но предчувствие чего-то хорошего меня не покидало всю дорогу. В Ростове мы сели на самолет, и через несколько часов я уже была в турецкой больнице. Внутри было прохладно и пахло клубникой. Так странно, в наших больницах всегда воняет хлоркой. Дядя Лось приложил палец к губам и показал мне на дверь палаты. Глаза у него вдруг приняли просительное выражение:

– Лиса, ты это… поласковее с ней.

– Не парься, дядя Лось. Я что, дура, что ли, или враг своему брату Эммануилу?

– Какому еще Эммануилу?

– Мамзель тебе еще не сказала, что твоего сына будут звать Эммануил?

Пока дядя Лось стоял в коридоре с открытым ртом, я подмигнула ему и шмыгнула в приоткрытую дверь.

Я стояла в проеме, не в силах сделать шаг из-за паники, охватившей меня. Ноги словно приклеились к полу. Мамзель спала на больничной койке. Она сильно изменилась за то время, что я ее не видела. Ее живот был размером с огромный шар и словно упирался пупком в небо. Когда она успела так округлиться? Сразу было ясно, что скоро богатырь Эммануил задаст джазу нам всем. Из вены на руке шли прозрачные трубочки-капельницы. Все вены были в синяках, будто у самого прожженного наркомана, – врачи реально не оставили на ней живого места. Отовсюду торчали какие-то трубочки, датчики, что-то тикало и булькало. На секунду, Лео, вспомнила тебя в инвалидной коляске в больнице, когда я вытаскивала тебя покурить в тубзик за день до смерти, и у меня перехватило дыхание. Будто мне на шею накинули колючую проволоку и тащат по острым камням. Я подумала, что будет с нами всеми, если она умрет – Васьком, Лосем и Эммануилом? Мы же не сможем без нее никак. И еще подумала, Лео, что если нужна жертва, то лучше бы Господь прибрал меня тогда, когда прилетела бомба. Это было бы куда гуманнее. Я-то на фиг никому не нужна, кроме, разве что, брателлы. А Мамзель нужна нам всем как воздух.

Кровать была широкой, и я прилегла рядом с ней. Лицо Мамзели по цвету ничем не отличалось от больничной подушки. Прислони ее к стене в палате – исчезнет, растворится в белом. Как только она проснулась и увидела меня, ее большие голубые глаза налились слезами и стали похожи на два озера.

– Доченька, родная моя, – прошептала Мамзель. – Полежи со мной еще немного, пожалуйста.

Мы лежали вместе на кровати, как в детстве, и я рассказывала ей про свои приключения. Конечно, без подробностей. Так, по мелочи. Дядя Лось сказал же, что ей нельзя волноваться. Про то, что Васек заговорил, что я нашла Кира и снова потеряла навсегда. Про капсулы времени, про школу, в которую не хочу больше ходить.

– Ты снова надела майку с лисой?

– Да, это же моя любимая.

– Мне кажется, доченька, тебе надо поговорить с Киром. Вы же друзья детства, я помню, как ты убивалась, когда он пропал. Знаешь, такая дружба дорогого стоит. Поговоришь?

– Попробую.

– Я люблю тебя, моя старшенькая!

Короче, несмотря на мрачные прогнозы врачей (ни фига они не знают о силе духа нашего сумасшедшего семейства), у Мамзели родился здоровый малыш. Сама она, конечно, потеряла море крови, но быстро восстановилась и вернулась к нам целой и невредимой. Когда родился Эммануил, мне дали первой его подержать, потому что дядя Лось в это время танцевал лезгинку в коридоре.

– Ну, привет, брателло! – сказала я мелкому черноглазику. – Добро пожаловать в наш дурдом!

Моня (ну, не звать же существо весом в два килограмма Эммануилом, блин-трамплин) все-таки родился раньше времени. Не досидел пару месяцев. Может, темно ему там было и одиноко. Тут я его понимаю. Первые дни Лось волновался страшно, его не пустили в специальный инкубатор для недоношенных, велели быть рядом с женой. Но я сказала, что возьму ситуацию под контроль, и пробралась в больницу с другого входа. Слышно было, как орали вновь появившиеся на свет малыши. Не понимаю, зачем при рождении сразу бить ребенка по жопе? Что за бред! Если бы я была главным врачом, то завела бы правило щекотать всем только что родившимся детям пузики нежным перышком. И тогда бы первый звук, который они произведут, будет не плач, а заливистый смех. Согласитесь, есть разница.

В инкубаторе Моня лежал совсем один. Синий несчастный куренок, как же мне было его жалко. Я просунула в дырочку палец, и он схватил его и не отпускал. Когда зашла турецкая медсестра, я думала, кранты мне, выгонит в два счета. А она принесла мне чай с лимоном и печенье. Я стала приходить к Моне каждый день. Вначале одна, потом с Лосем, Мамзелью и Васьком. Затем они уходили, а я оставалась. Лось ругался, говорил, что мне надо отдохнуть и хоть разок искупаться в море, но Мамзель велела оставить нас в покое. Через две недели мы все смогли наконец уехать домой.

Собравшись с духом, я зашла за зеленую облезлую калитку. Кир сидел на качелях ко мне спиной и курил. Я подошла к нему, прислонилась к дереву, облизала пересохшие губы. Ты же знаешь, Лео, я не умею просить прощения. Может, это моя проблема, но слова будто застревают в горле, не дойдя до выхода.

– Кир, слышь? – Он не поворачивался. – Прости меня, пожалуйста, я настоящая свинья.

Он, как в замедленной съемке, поднялся с качелей, выкинул «хабарик» и посмотрел на меня:

– Ты че, дура, что ли. Я давно тебя простил.

Мы обнялись. Кир смотрел на меня как завороженный.

– Прикольный ирокез у тебя на башке. Я тоже такой хочу.

– Да, блин, пока шили, обкорнали немного. Я хотела совсем налысо, как у тебя, но не дали. Сказали – ты же де-воч-ка.

Мы летели на качелях, и звезды проносились мимо нас, как в детстве. И Кир снова был таким близким и родным, что хотелось вечно сидеть в обнимку и никогда не разлучаться. Я помню, Лео, ты говорил, что я узнаю любовь по мурашкам по коже и по жжению в районе солнечного сплетения. Короче, мурашки полезли по мне размером с небольших крокодилов, а сплетение жгло так, будто я проглотила паяльник. Но ты забыл еще одну штуку. Знаешь, Лео, когда качаешься, качели летят вверх, а потом вдруг ухают вниз. И это такое странное чувство – когда вниз. И страшно, и весело одновременно, словно наверху проглотил небольшую тучку, и она щекочет тебя изнутри. И ты такой счастливый придурок! Так вот, я к твоей любви рецепт еще добавила – «внутренние качели». Надеюсь, ты не против.

– Лис, ты поняла, что вся эта заваруха с Костровым, по сути, из-за тебя? – спросил меня Кир, когда мы пили чай с малиновым вареньем на уютной веранде тети Лены.

– Кир, – не выдержав, рассмеялась я, – я, конечно, теперь важная птица, даже орден имеется, но все же не настолько, чтобы спасать человечество.

– Ярославна сказала, что именно настолько. Мы с ней потрендели еще пару часов после того, как ты убежала, и все наконец в моей голове встало на свои места. Смотри, Костров первый раз спас тебя и меня в лесу, когда мы были совсем мелкими. После этого все наши линии как бы пересеклись. Со мной все ясно, я, как и Ярославна, просто попал под раздачу. Помнишь, я рассказывал, что однажды просил Кострова вернуть тебя? И он обещал попробовать. Так вот, дед слово свое сдержал, но в результате опять пошатнул пирамиду, и ты из-за новой смены событий попала под бомбы. Думаю, Доминик был очень огорчен. Они столько лет плели все эти расклады, чтобы тебя спасти, и тут, бац! Ты поперлась на войну, моя дикая Лиса.

– А зачем Доминику меня спасать?

– Блин, ты что, совсем не догоняешь? Ты и есть та самая девочка Элоиза, сестра Главнокомандующего Базелевса Великого. Базелевс, это же Василий по-русски. Васек твой ненаглядный.

– Ты гонишь, Кир? Какой из него Главнокомандующий? Он только недавно говорить начал, а ему шесть. Костров твой отличный сказочник, всем мозги запудрил.

– Может, и запудрил, но очень в его истории круто все сходится. Смотри, что рассказала мне Ярославна. Доминик утверждал, что в другом будущем ты погибла под бомбежкой. В автобусе, прикрыв собой детей. Васек от страха перестал разговаривать, не мог сказать, кто он и откуда, и военным не удалось разыскать его родителей. Они решили оставить пацана у себя. Таким образом, Базилевс стал «сыном полка», вырос в армии и был необычайно талантливым полководцем. Со временем он стал Главнокомандующим. Но он не смог забыть тебя и ту страшную ночь, когда прилетел красный дракон. Именно Базилевс Великий (так его все называли) отдал приказ сбросить ядерную бомбу по имени Элоиза. Началась война, на которой погибли родители Доминика. После этого парнишку подобрал сторож Музея Прошлого. Там был зал Посланий. Доминик от скуки начал читать письма Кострова, проникся его историей и нашел способ выйти с ним на связь. Дальше Костров отправил мальчику из будущего свои наработки по перемещению Капсул времени, и тот их доделал. В результате Доминик смог попадать в те моменты, когда люди прошлого закладывали капсулы. Мальчик и дед пытались повернуть события так, чтобы ты не погибла. И, судя по всему, им это удалось.

– Кир, ты сам-то веришь в эту чушь?

– Почему бы и нет? Ведь мы же вместе. Это уже чудо.

– Чудо. Да.

Эпилог

Мою училку русского Ирину (я рассказывала о ней) уволили из понтовой гимназии Паучихи за свободомыслие, но она не пошла работать в театр, как мечтала. Говорит, что не может без детей, только так чувствует себя нужной в этом мире. Поэтому Ириша пошла работать в самую обычную школу. Когда я вернулась в город, она позвонила и позвала меня в свой класс. Я поначалу сильно парилась, но знаешь, Лео, я ведь стала к тому моменту известной личностью. Все хотели со мной дружить, хотя я к этому совсем не стремилась. И даже с ходу послала всех подальше и сказала, что не собиралась никого спасать, просто забыла в автобусе свои любимые часы. Пара человек все равно ко мне прицепились, и мы создали небольшую тусовку. Ириша была нашей классухой, поэтому я блистала по литературе, и мое сочинение «Капсула времени» получило городскую денежную премию. Я купила на эти деньги Эммануилу пачку памперсов и радиоуправляемую машинку Ваську. Бабуля Тимиридни приехала к нам в гости и нянчилась с малышом. Она была счастлива, что вдруг обрела семью.

Васек не пошел в школу в этом году, мы решили немного подготовить его к нелегкому испытанию и отправить следующей осенью, пусть даже и на год позже. Все врачи обалдели от того, как круто он заговорил. Он вообще стал более взрослым и разумным, поэтому с него сняли все диагнозы. Мамзель плакала от счастья. Мы с Васькой оба полюбили щекастого Эммануила, который в нашей семье окончательно превратился в Моню, и часто устраивали соревнования, ползая наперегонки по коридору. Победитель получал сушку.

Однажды меня показали по Первому каналу, и Мамзель гордилась так, будто выиграла миллион в лотерею. Сбылась ее мечта попасть в телик. Когда к нам приехали телевизионщики, она надела свои бриллианты и зачесала кок. Я тихо посмеивалась, но не мешала ей наслаждаться лучами славы. Даже сказала на камеру, что если бы не Мамзель, я бы не была такой, какая есть. И я ни разу не соврала, потому что, не пройди мы вместе всё что прошли, я была бы похожа на тех бесхребетных мопсиков, что учились со мной в старой гимназии.

Кир остался в деревне заканчивать девятый класс, но иногда выбирался в Питер, и мы ходили в кино или же просто гуляли по улицам. Через год он решил поступить в медицинский колледж в городе, и тетя Лена его поддержала. Может, шрамы на моем черепе его на это вдохновили, фиг знает. Но с каждым днем мы становились все ближе и ближе друг к другу, это факт. Когда все уже случилось и самое странное лето моей жизни подошло к концу, я, Кир и Васек хотели даже заложить свою капсулу времени, чтобы в другой реальности нам было бы полегче. Я специально все это записала, чтобы отправить послание потомкам – вдруг они захотят изменить течение времени и некоторые не особенно приятные события. Ну и, конечно, это письмо для тебя, Лео. Мне всегда будет тебя не хватать. Но ты прости меня, Лео, я не стала закапывать капсулу времени. Не то чтобы я очень верю во всю эту историю Кострова, вполне возможно, старичок просто выжил из ума, на пару с Царевной Ярославной. А если нет? Ведь тогда не будет ни Васьки, ни Мони, ни этого стремного мира вокруг. И вообще все может повернуться черт знает как. Стану киллером, как раньше мечтала, а ведь я уже давно передумала. Сразу после того, как автобус рванул на моих глазах и прилетел красный дракон. Любой тут передумал бы на моем месте. Прости, забыла тебе сказать. Так уж вышло, Лео, я не смогла помочь тебе, и ты до сих пор летаешь надо мной клубами золотистой пыли. Это очень огорчает меня. Но мы с Киром решили, что скоро поедем на Север, навестить Кострова, и все вместе что-нибудь обязательно придумаем. Так, чтобы я смогла спасти тебя от чертовой операции. Костров – гений, он наверняка знает выход из ситуации. А пока что я поставила огромный блок из эпоксидной смолы на шкаф, и пыль оседает на нем толстым слоем. Я никому не даю ее вытирать. Вдруг таким образом ты читаешь мое письмо времени, дядя Лео, и тебе от этого хоть немного теплее в холодном космосе. Я всегда буду скучать по тебе.

Ой, чуть не забыла самое главное! Тетя Ярославна уехала к Кострову, и они поженились. Даже выслали нам фото, где они в Якутии стоят на берегу бурной реки и обнимаются. Еще в письме было другое фото – маленький мальчик с мамой и папой. Это был Доминик, мальчик из моего сна, я узнала его по ямочке на подбородке и плюшевому медведю. Прикинь, у него был тот самый медведь, которого мне подарил трехлетний Костик, чудом уцелевший после бомбежки. Позади фотографии был скотчем приклеен жетончик на метро, и было написано: «Берегите мир!»

Content

Анна Драницына
Капсула времени