Александр Прокудин

Комбинация Бруно

Глава 1

Встреча

Промахнуться мимо огромного особняка, видного почти с любой точки побережья, казалось невозможным. Но моему таксисту удалось сделать это несколько раз подряд. Лишних двадцать минут мы колесили в поисках поворота к «Облаку» – знаменитому «творческому бунгало» Феликса Бруно. Рабочему убежищу человека, чье имя, силой вложенного в него таланта, навеки впечатано во всевозможные кинематографические справочники и каталоги. Продюсера едва ли не половины всех кинохитов начала 21-го века. Всех настоящих кинохитов, я имею в виду.

Но Алихмету Шахи, как значилось на карточке в углу лобового стекла, это было совершенно по барабану. Он понятия не имел, о ком идет речь, и рулил безо всякого пиетета, тупо, по допотопному навигатору, неизвестно когда в последний раз обновлявшему дорожные карты. Я же, признаюсь, с каждой секундой нервничал все больше. Меня, 25-тилетнего сценариста, что по возрастной шкале задействованных в кино профессий следует читать, как «эмбрион» или «зародыш», ждала встреча с самим Бруно! Которую, к тому же, он назначил мне собственной персоной, по своему желанию.

Всего несколько недель назад о подобном я не посмел бы и мечтать. Рядовой журналист-газетчик, вечерами, после основной работы пишущий что-то, что отказываются публиковать даже в его собственном издании – кто рассматривает таких людей всерьез? Очень многое должно было произойти, чтобы мой рассказ хотя бы просто попал Бруно на глаза. И уж, тем более я не мог ожидать, что моя писанина обратит на себя такое внимание. С той поры произошло довольно много событий, подробно останавливаться на которых нет причины, но в итоге я кружу вокруг особняка знаменитого на весь мир продюсера, чтобы совершить с ним, вероятно, самую важную сделку своей жизни.

И опаздываю при этом на целых двадцать минут. Спасибо тебе, Али! Бьюсь об заклад, ты еще поимеешь наглость протянуть мне свою визитку, чтобы, в случае чего, я воспользовался именно твоими услугами.

Мы, наконец, нашли нужный поворот и Алихмет высадил меня перед массивными декорированными витым чугуном воротами на автоматическом управлении.

Нажав кнопку переговорного устройства, я приготовился назвать имя и цель визита, но, оказалось, домофону они не были интересны. Не задавая вопросов, он первым просипел нечто пригласительное, после чего тяжелые створки с щелчком приоткрылись. Примерно на четверть дюйма. На языке, которым шоу-бизнес говорит с новичками, это значило что-то вроде: «Добро пожаловать! Протискивайся. Если рассчитываешь на что-то всерьез, придется поработать локтями».

Я прошел по недлинной, но пышной тропической аллее, обогнул яркую, идеально ухоженную подъездную клумбу и через распахнутые стеклянные двери парадного входа вошел в нижний холл особняка. Похожий на внушительные вестибюли солидных пятизвездочных отелей, но в отличие от них, кишащих разнообразными постояльцами, абсолютно пустой. Внутри, как и снаружи, не было ни души.

Не зная, куда идти дальше, я осматривался по сторонам, в поисках того, кто открыл мне ворота. Вверх, на второй этаж, вела большая центральная лестница – устеленная темно-бордовым ковром, прибитым латунными планками к изгибам мраморных ступенек. Коридор первого этажа, полукругом лежащий под лестницей, разбегался от нее в правую и левую стороны и уходил за повороты стен. Я сделал пару шагов вглубь холла, чтобы заглянуть за них. Неожиданно, я не сразу понял, откуда, раздался искаженный акустикой просторного помещения голос:

– Пришел? Поднимайся наверх, в кабинет!

Чуть не бегом я метнулся к ступенькам, ведущим на второй этаж. Но в начале лестницы, использовав солидный запас силы воли, все же остановился, чтобы взять себя в руки. Перевел дыхание и дальше пошел быстрым, но все же намного более спокойным шагом. Несмотря на безграничное уважение, вызываемое у меня профессиональными заслугами Феликса Бруно, на сегодняшних переговорах я собирался держаться с максимальным достоинством. И даже (представьте себе!) выдвигать свои условия. У меня, как я самонадеянно полагал, были на то основания.

В кабинете, больше похожем на заставленное дизайнерской мебелью футбольное поле, к своему удивлению, я тоже никого не обнаружил. И, растерянно озираясь, остановился на пороге. Растерянность, впрочем, быстро уступила место восхищению.

Рабочий кабинет Феликса Бруно выглядел ошеломляюще. Панорамное окно во всю внешнюю стену, выходящее на океан, широкой дугою было изогнуто таким образом, чтобы можно было наблюдать за солнцем в течение всего дня, практически в любой точке эклиптики. Я вспомнил, что читал об этом в журналах. Огромных размеров стол для рабочих заседаний, вытянутый, овальный, с толстой стеклянной поверхностью по всему периметру окружали роскошные белые кресла с высокими прямоугольными спинками. Аквариум, внутри которого могла бы незаметно существовать Атлантида, расположился у дальней стены. Справа от входных дверей находился огромный бар со стойкой и камином, занимающий целую треть от противоположной окну стены. Под ногами – бесконечный ковер в тон большущей бежевой софе, на случай приступа творческой лени вытянувшейся, словно царапающая пол кошка, рядом с баром. Огромный письменный стол, дорогого темного цвета, и расположившиеся позади него стеллажи с многочисленными папками бумажных документов, и прочей канцелярской и сувенирной дребеденью, занимали остальное пространство.

Завершали маршрут, по которому продвигался мой завороженный взгляд, развешанные по стенам большущие фотографии в застекленных рамах. Немногочисленные. Общеизвестным был тот факт, что Феликс не любил ни фотографироваться, ни сниматься на видео, предпочитая всегда быть по другую сторону любых камер. Однако быть в тени все время в продюсерском бизнесе невозможно. Несколько особо удачных фото, которые нравились ему самому, кочевали из журнала в журнал, когда Бруно давал свои редкие интервью по поводу очередных сногсшибательных успехов. Самым известным был снимок с Венецианского кинофестиваля – в карнавальной маске, с поднятой вверх правой рукой. Это фото неоднократно перепечатывала пресса, уж очень ярким на нем получился жест победы. Эффект усиливала известная всему миру татуировка – лента вокруг правого запястья Бруно, с надписью «Вечность – это любовь».

Не испытывать благоговения в этом кабинете, имея хоть какое-то отношение к кино и профессиям его обслуживающим, было невозможно. Здесь принимались великие, гениальные решения по сценарным коллизиям будущих шедевров и заключались легендарные киносделки, которым по праву было суждено войти во все существующие учебники киноиндустрии.

Зачарованно разглядывая детали, я едва не забыл, с какой целью я с таким трудом сюда добирался. Мое оцепенение нарушил все тот же голос, пригласивший меня наверх. Властный и четкий. Недовольный. Раздавшийся откуда-то совсем рядом.

– Ты позволил себе опоздать. Я должен быть тебе благодарен за то, что ты вообще явился?

Голос шел со стороны письменного стола. Его высокое черное кресло было развернуто к окну, и, оказывается, полностью скрывало за своей спинкой сидящего в нем человека. Оттого я и не заметил сразу, что в кабинете кто-то есть.

– Нет, что вы! – ответил я поспешно. – Я прошу прощения. Таксист перепутал… Мне очень неловко. Поверьте …

– Ладно, ладно, забудь. Извинения ни к чему. Добро пожаловать.

Кресло крутанулось в мою сторону, и я встретился глазами с умным, проницательным взглядом человека, определенно знающего цену всем вещам и людям в этом мире. Мне, разумеется, в том числе. Молодому, начинающему писаке, у которого к 25-ти годам, возможно, впервые получилось что-то похожее на настоящий рассказ.

Говоривший покопался в бумагах на столе.

– Напомни, кто ты? – вопрос прозвучал неприятно.

– Я? Марк Новак.

Он выудил из папок, лежащих на столе, экземпляр моей работы. Прочитал вслух с обложки.

– Новак. «Моя любимая Нелли», – потер переносицу. – Ага, ага. Вспомнил…

Он откинулся на спинку кресла, сцепив пальцы рук и разместив их внизу живота. Хмурым взглядом просканировал меня от волосков на макушке до самой кроссовочной подошвы. Клянусь, мне показалось, что у меня даже вывернулись карманы! По кислятине, разлившейся от скривившихся губ по всему лицу, стало очевидно, что вряд ли сейчас я услышу что-то приятное. Наконец он заговорил, роняя каждое слово, словно свинцовый шарик в песок.

– Вот, что я тебе скажу, Марк. Ты молод и этим многое объясняется. Ты пишешь, думая, что умеешь, это делать. Или думая, что вот-вот научишься. Но нет, – он покачал головой и саркастически цыкнул сквозь зубы. – Я не думаю, что из тебя что-то выйдет. Это, – он показал на мой рассказ, – мусор. Дерьмо. Такое способен написать любой олигофрен, осиливший алфавит и электронную почту. Ты знаешь, сколько подобного дерьма я получаю каждый день? В самых разных видах? Такими сочинениями я топлю камин. Я велю их разбрасывать под пальмами на алее в качестве навоза. Если бы мой датский дог, Марк, умел срать буквами, у него бы получилось примерно то же. Только на датском языке. Ты понял, что я хочу сказать? Ты полная и безоговорочная бездарность, Марк.

Он взял паузу, пристально глядя на мое пылающее лицо.

– Что скажешь?

Что я мог сказать? Я с трудом разжал зубы и произнес:

– Мне жаль, что вам не понравилось.

– Однако ты не уходишь, – прищурив глаза, заметил мой собеседник. – Ты не послал меня на хер. Не швырнул в лицо своей писаниной. Не развернулся и не ушел, хлопнув дверью. Потому что чувствуешь, что разговор не окончен, верно? И ты прав, Марк! Ты получишь свой шанс. У меня есть к тебе предложение, на которое ты должен ответить прямо сейчас. Я тебя заинтересовал?

Он не ошибся. Я действительно был уверен, что все это лишь начало беседы. И мне было интересно, куда она повернет.

– Говорите, я слушаю.

Он расхохотался, смехом человека из высших слоев общества, которого смог удивить крестьянин. Снова откинувшись на спинку кресла, он посерьезнел и сделал свое предложение, в котором, по его словам, скрывался мой единственный шанс:

– Отсоси мне.

– Что? – этого я все-таки не ожидал.

– Отсоси мне, – повторил он. – А потом моему водителю и всей моей охране. Потом я попрошу тебя трахнуть болонку моей жены, я ее ненавижу, и под конец дать трахнуть себя моему догу. Его я обожаю. И тогда – добро пожаловать на борт!

Возникла пауза, в течение которой я не мог понять, куда деть тот воздух, который я уже вдохнул. Но первым не выдержал напряжения все-таки не я. Но и не мой собеседник. Чей-то третий истерический визгливый смех раздался вдруг из-под стола.

– Ой, я больше не могу!… – сквозь смех прозвучал умоляющий мужской голос. Из-под стола, чуть сбоку кресла, ладонью кверху появилась чья-то рука. Сделавший мне «непристойное предложение» киношный авторитет шлепнул по ней своей, «дал пять», и тоже расхохотался. Прятавшийся под столом хохотун поднялся было в полный рост, довольно внушительный, но тут же снова скорчился от смеха и, опершись руками о стол, продолжил хохотать в этой скрюченной позе. В его левой руке колыхался пустой стакан с подтаявшими остатками льда, а глаза осоловело блестели. По всей вероятности, свое невероятное чувство юмора долговязый придурок подогрел порцией спиртного. Да и перед обладателем дога и жены с болонкой также стоял пустой бокал из-под виски.

– От… со… си… мне… – бился в истерике вылезший из-под стола недоумок, как будто смешнее в жизни ничего не слышал.

– Про болонку… кстати… правда! Не…на… ви… жу… – так же заливался хохотом и оскорбивший меня киногуру, как будто ничего смешнее в жизни не произносил вслух.

Я же просто стоял перед ними и исподлобья смотрел на весь этот цирк. Возможно, сжимая кулаки и играя желваками – не думаю, чтобы я полностью себя контролировал. Но наконец, это глупое веселье стало утихать.

– Прости, брат, – сказал вылезший из-под стола верзила, вытирая слезы. – Разыграли.

– Марк, ничего личного. Просто было скучно, мы уже час тут торчим. Извини! – добавил тот, что сидел в кресле.

Я тоже успел успокоиться, поэтому знал, что отвечу.

– Не надо извиняться, – сказал я. – Тем более, что розыгрыш не совсем удался.

Парочка, по инерции дохихикивая над своей шуткой, синхронно приподняла брови, не понимая, что я имею в виду.

– Вас я узнал сразу, – сказал я тому, кто встретил меня в кабинете. – Вы Роберто Корсава. Я знаю все ваши работы. Вы дружите с Феликсом Бруно с детства, вместе делали «Неприязнь», «Хроники пустыни» и много еще чего. Конечно, я не купился, что вы это он.

– Серьезно? – Роберто Корсава был искренне удивлен и немного разочарован. – Жаль. Феликс сказал, что вы никогда не встречались. Грех было не попробовать.

– Но куда вы заведете разговор, мне было очень интересно, – сказал я, чтобы не портить «шутнику» настроения совсем.

– Вау! Какой красавец, ты слышишь? – взмахнул руками второй, произнося слова не очень приятным снисходительным тоном. – Говорит, что раскусил тебя с самого начала!

– Вас я тоже знаю, – ответил я и ему. – Вы Артур Мартин.

– Так и есть, сынок! – горделиво сказал он, и было видно, что ему польстило мое «узнавание». – Точно так же, мы вместе с Феликсом, долгие годы…

– Да, но с другим успехом. Сотрудничество с вами – худший период в его карьере. Два провальных сериала. О кино вообще можно не говорить. Одни обвинения в плагиате.

– Эй! Полегче! – Артур не ожидал, что я перейду в наступление.

– И не могу сказать, что про плагиат – неправда. «Крылья Августы» – сплошное заимствование у Бертона. А «Джессика в тени» – совершенно очевидно слизанный Бессон.

– Слушай ты… – Артур пошел в мою сторону, делая вид, что начинает угрожать мне физически. Что, конечно, было неправдой. Такого типа «воры» берут нахрапом – громкостью и наглостью. Но если выдержать их первоначальный напор, они обязательно подожмут хвост и сиганут обратно под лавку. Туда, где им самое место. Я слишком недавно покинул улицу, чтобы не помнить ее основных правил.

– Ладно, ладно, постой, Артур! Успокойся! – перехватил идущего на меня Артура Корсава. – Парень обиделся, вот и говорит лишнее. Имеет право. Тем более, что насчет «Крыльев» он прав.

– Что?! – вскинулся Артур уже на него.

– Да шучу я, шучу, – расхохотался Роберто, погасив агрессию. – Пойдем лучше к бару!

– Фишку с пуговицами, пришитыми вместо глаз я придумал за несколько лет до Бертона! – убеждал его Артур, в то время пока Роберто вел его за плечо в сторону спиртного. – Меня не приняли тогда на «Мирамакс», и я отложил идею, я же тебе рассказывал! А потом…

– Да верю я, верю, пойдем еще выпьем…

Роберто Корсава, улыбаясь, повернулся ко мне и весьма дружелюбно и даже уважительно осведомился:

– Молодой человек? Марк Новак. Что предпочитаете?

Глава 2

Знакомство

Оказалось, встречу сегодня вечером Феликс Бруно назначил не мне одному. Разливая по бокалам спиртное, Роберто Корсава посвятил меня в то, что было известно ему самому. Если коротко, у Феликса возникла мысль объединить в одну картину три новеллы: Корсавы, Артура Мартина и мою. Скажу честно, для меня это было не менее лестным, чем если бы Бруно заинтересовался мной единственным. Корсава был мэтром, признанной мега-величиной в мире кинодраматургии. С Феликсом они дружили со времен, когда Шварценеггер впервые увидел в витрине спорт-шопа гантели, а Шер еще задумывалась, стоит ли ей делать девятую пластику. Если я правильно помню, Роберто также был свидетелем на свадьбе Феликса. Вместе они двигали такими горами, у подножия которых я не смог бы себя представить даже в самых оторванных фантазиях. В общем, присутствие в фильме Корсавы было настолько крутым моментом, что я, без претензий, простил бы ему и гораздо более грубую шутку. К тому же, кто знает: возможно, со стороны это и в самом деле было забавно?

Другое дело Артур Мартин. Позволить смеяться над собой ему? Да легче заставить себя воспользоваться гигиенической помадой после бомжа! В его случае не пахло даже самыми убогими способностями к сочинительству. Как по мне, все, что у него получалось, это маскировать бездарность эпигонством – перерабатывать заимствования из работ действительно талантливых писателей и сценаристов. Но Феликс, тем не менее, держал Артура при себе, иногда даже пробуя снять что-то по его тошнотворно вторичной писанине. Секрет такой привязанности был прост – Артур Мартин являлся братом его супруги, Эмилии. Которую Феликс, это было известно всем, обожал больше жизни. Многие годы Эмилия была ему музой и путеводной звездой и отказывал он ей в чем-либо крайне редко.

Меня Артур раздражал и ничего, кроме презрения, вызывать не мог. Однако с его соседством в картине я готов был смириться. Во-первых, кто такой я сам, чтобы выбирать себе соавторов в картине подобного уровня? А, во-вторых, все равно – фильмом занимается лично Феликс Бруно, а сводный сценарий, наверняка, будет контролировать Корсава. Испортить подобное сочетание не в силах даже Артур Мартин. Режиссерский и актерский составы у Бруно тоже обычно состояли из звезд первой величины. Интересно, с кем из них он уже вел переговоры?

– Не поверишь, не в курсе! – ответил на этот вопрос Роберто, создавая в своем хрустальном стакане с виски небольшой айсберг из кубиков льда. – В принципе, я сейчас тебе выложил все, что знаю. Наверное, сегодня он нам сам всё расскажет.

Феликс, которого имел в виду Корсава, завис на важном собрании – возвращение ожидалось с минуты на минуту.

– Если хочется, можешь даже попробовать его разглядеть – кивнул Роберто Корсава куда-то в окно, на залив. – Феликс на «Медузе».

Про «Медузу» я тоже читал. Это была огромная яхта-катамаран, которой Бруно необычайно гордился. Она действительно была видна из панорамного окна, вид из которого охватывал и небольшую частную бухту, так же принадлежавшую Бруно. Стоявшая посередине нее, с высоты «Облака», «Медуза» не казалась такой уж большой, но, насколько я помнил, среди самых дорогих яхт-катамаранов в мире она занимала то ли семнадцатое, то ли восемнадцатое место. Возле «Медузы» покачивался на волнах совсем уже крошечный на таком расстоянии, тоже белого цвета, катерок.

– Важные шишки понаехали, – прокомментировал вид из окна Корсава. – Решают, кому жить, кому умереть.

Бруно, по моим сведениям, любил окружать себя такими вещами, как «Медуза» и «Облако». Которому, надо сказать, необычайно подходило это название. Нависающее над океанским заливом белое, воздушное здание виллы, казалось, по случайности зацепилось за живописный скалистый утес, на котором было построено, и ждет лишь подходящего по силе порыва ветра, чтобы освободиться и продолжить плыть по небу дальше, в сторону открытого, полного свободы моря. Гений киноиндустрии сбегал сюда от всего остального мира, обустроив тут свое личное пространство, по своим строгим правилам. Которым были вынуждены подчиняться все. Например, ни на «Облаке», ни в его окрестностях, не было мобильной связи. Бруно, оберегавший творческое одиночество всеми доступными средствами, скупил все пригодные для строительства телефонных вышек площадки в округе. Для внутренней связи в бунгало и на «Медузе» использовали рацию. Ею и воспользовался Карсава, чтобы сообщить Бруно о моем приезде.

– Феликс, прием! Мы все в сборе. И Марк Новак тут. Что там у тебя?

Рация подумала несколько секунд и выдала ответ знакомым мне голосом Бруно.

– Я понял! Но я еще занят, Роберто. Надо подождать. Познакомьтесь пока друг с другом. А заодно и с баром, хорошо?

– Хорошо, – ответил Роберто, пригубив из бокала.

– Хотя уверен, что в твоей руке и так уже стакан с виски, не так ли?

– Так, так. И не первый! – посмеялся Корсава проницательности друга.

– Не скучайте. Отбой!

Со стаканом в руке Роберто Корсава плюхнулся обратно в кресло Феликса и положил ноги на его рабочий стол. Позволить себе подобное в этом кабинете мог действительно только самый близкий друг. Артур с сигаретой улегся на бежевую софу, потягивая коньяк. Я же с налитым мне бокалом скромно примостился у края стеклянного стола для конференций, боком к панорамному окну.

Солнце уже почти нырнуло в океан. Корсава поднял со стола пульт управления и прибавил в кабинете освещения. Затем снова взял в руки папку со сценарием. Моим.

– Так, значит, говоришь Марк и Нелли… ну-ну… Давно пишешь? Я о тебе не слышал.

– Я криминальный репортер, – сказал я непонятно зачем.

– Пф! – презрительно фыркнул Артур Мартин из своего угла.

Я сделал вид, что не обратил внимания.

– А вам действительно не понравилось? – спросил я Корсаву немного излишне хриплым голосом.

– Не понравилось что? – не сразу понял он. – А! Да нет, я еще не читал. Наверное, если Феликс это одобрил, значит, что-то там есть.

Он сделал паузу величиной с глоток шотландского.

– Хотя…

И замолчал.

– Что «хотя»? – это слово меня насторожило.

– Честно говоря, ребятки, есть ощущение, что Феликс теряет хватку, – Роберто говорил легко, но серьезно. Без удовольствия, констатируя неприятные факты. – Стареем мы, что делать. Все его последние работы провалились. Прицел, похоже, сбился. Вот так.

– Про последние работы я не согласен! – подал с софы голос привставший на локте Артур. – В этом есть спорные моменты!

– Это ты про свою «Джессику»? Что тут спорного? Спиздил у Люка полсюжета, а вторую половину написал так, что это тебе надо предлагать отсосать у всех заплативших за билет зрителей и их домашних питомцев.

Я хохотнул, хотя не собирался. Артур это заметил и метнул в меня взгляд больного бешенством хорька. Он грузно вскочил с софы.

– Роберто! Как ты можешь! Было же разбирательство, где я все доказал! Это мой оригинальный сюжет! Все пересечения случайны и не выходят за рамки… художественных… м-м-м…

– Отсылок, – помог ему Роберто.

– Да! Отсылок!

– Ок. Можешь потыкать этим разбирательством себе в одно место. На провальные сборы это уже не повлияет.

Мне определенно нравилось, как Корсава обращается с Артуром Мартином.

– Своей «Джессикой» ты Феликсу еще и кучу отношений изгадил, – безжалостно отрывал мухе крылышки Роберто. – Риз, Николь и Дэнзел расплевались с ним навсегда. А теперь представь, как счастливы те, кто давал на эту херню бабки!

– Ты преувеличиваешь, Роберто! – Артур не хотел сдаваться.

– Если преувеличиваю, значит, вслед за Феликсом, теряю нюх. Но пока, дружок, насчет собственного нюха у меня такого ощущения нет. И вообще, если говорить лично обо мне… Если бы не наша дружба, то после такого косяка я бы Феликсу отказал. Да и на этот проект еще не факт, что соглашусь! – он кивнул на бумаги в папках на столе. – Вот так, коллеги.

Я молча слушал, никак не комментируя, переваривая появившееся чувство тревоги за исход всей встречи. Артур сходил еще раз к бару, затушил там сигарету, снова наполнил бокал. Отхлебнул. В его взгляде, возбужденном обвинениями Роберто, металось нечто вроде размышления – решиться на что-то или нет. Артур все же решился:

– Ок! Я кое-что знаю, что вам будет интересно услышать!

Корсава хмыкнул, я никак не отреагировал. Артур продолжил:

– Феликсу должны дать 700 миллионов! – отчеканил он каждое слово.

Повисла тишина, в которой взгляд Артура Мартина почти что слышно метался от меня к Корсаве и обратно.

– 700 миллионов! – с нажимом повторил он. – Это явно на нашу картину! Другой у него нет. Я спрашивал у Эмилии, а она про такие вещи не врет.

– Угу… Я тоже слышал… – задумчиво промычал Роберто. – Но ты сказал «должны дать», а не «дали»? Верно?

– Прямо сейчас! – загадочно заявил Артур. И пояснил: – Ему их дают прямо сейчас! Вот, что решают сейчас на «Медузе».

– Прекрасно, прекрасно, – протянул Корсава. – Но откуда уверенность, что решение будет положительным? Если пока даже я не видел, что вы там написали, и не высказал по этому поводу мнения? Там что, прям так все… бриллиантово?

Я пожал плечами, а Артур не удержался.

– Не знаю, как у газетного сосунка… извини, парень… а у меня шедевр! Нет, реально! Идея – блеск! Я…

– Подожди, – остановил его Роберто и развернулся ко мне. – Так ты говоришь «Моя любимая Нелли», Марк?

– Да, – произнес я.

– И что в ней такого, что она претендует на один фильм со мной?

– Да? – добавил Артур, сдвинув брови. – И со мной!

– Не знаю, – ответил я честно. И сделал довольно наглое предложение: – Прочитайте и скажите сами.

– Хм! – Роберто держал мой сценарий на весу на ладони. – А почему бы и нет? Феликс же велел нам познакомиться? Почитаем.

– Ну, ну, посмотрим на что ты способен, юный падаван, – ехидно и уже заметно пьяно встрял и тут Артур. – Давай, Роберто! Заряжай и пли-и-и-и-и!

Глава 3

Рассказ первый

МАРК НОВАК, «МОЯ ЛЮБИМАЯ НЕЛЛИ».

– Ты охренел, Алекс?! – голос Нелли проткнул мое ухо вязальной спицей. – Это что за дерьмо?! Это вообще что? Это месть что ли? Такая вот твоя унылая, серенькая, беспомощная месть?

Нелли никогда не любила меня. И я это знал. Но обманывать себя было проще, чем жить несчастным и одиноким. И я жил несчастным вместе с ней.

– Нелли, не кричи на меня, пожалуйста. Я понимаю, что ты имеешь в виду, но это временно.

– Да иди ты нахрен! «Временно»! Что за фокусы?! Мы же обо всем поговорили!

Когда Нелли общалась со мной, она не выбирала выражений. Я уже давно не обращал на это внимания.

– Это всего на пару дней. Пока тебе готовят квартиру. Там сейчас нет мебели, и стены еще красят.

– Сними тогда гостиницу. Тут я жить не буду!

Я сделал вид, что осмотрелся вокруг. Возмущение Нелли было ожидаемым. И это была самая слабая часть плана. Хорошо, что я заранее продумал, как подстраховаться.

– Нелли, прости, но гостиницы забиты. Сезон, ты же знаешь сама. Тебе тут всего-то пару раз переночевать. А спальня приличная. Честное слово!

Нелли презрительно покосилась на меня своим бесконечно красивым в злости взглядом. Я подбежал к дверям спальни и распахнул их, чтобы моя привередливая собеседница смогла сама все увидеть. И забросил крючок.

– А я… Раз это моя вина… Я обещаю, что и со следующей книги пол гонорара тоже достанутся тебе.

Нелли вскинула брови в попытке скрыть, как сильно мое предложение ее обрадовало. Шагнула в спальню и обвела ее взглядом. Потрогала рукой стеганое покрывало, укрывавшее большую двуспальную кровать. Справилась с волнением, вызванным своей патологической тягой к наживе, и почти кротко уточнила:

– Правда? Не шутишь?

– Ну… Почему нет? Я же ее начал, когда мы еще были вместе?

– Справедливо! – легко согласилась со мной Нелли и бросила сумочку на кресло, стоящее у аккуратно заправленной постели.

«Пометила территорию…» – подумал я про себя. А вслух сказал:

– Я занесу твои вещи. Располагайся. В холодильнике полно всего. А завтра подпишем бумаги, как ты хотела.

Нелли холодно усмехнулась и пошла смотреть уборную. Я поспешил за ее вещами, мне пора было убираться отсюда. И желательно, как можно быстрей.

План, основанный на алчности моей бывшей жены, изменявшей мне все годы супружества, с первых дней нашего медового месяца до сегодняшнего момента, ограбившей меня до последних лоскутов, и, наверное, навсегда лишившей меня способности писать то, что могло бы понравиться мне самому, сработал.

Не пройдет и пары дней, как она получит то, чего всегда заслуживала.

Моя любимая Нелли.

Жилище, в которое так не хотела даже на время переезжать моя дорогая супруга Нелли, было моим тайным убежищем. Моим музеем, в котором я хранил свою уникальную, наверняка, единственную в мире, Коллекцию. Каждая вещь, которая в ней находилась, попала сюда не случайно.

Для передачи Нелли прав на мои произведения и кое-какую недвижимость нам нужно было встретиться с моим юристом, а это, в силу обстоятельств, было возможно только тут. В этом приморском городишке, служившим мне писательским кабинетом. Такова была легенда для Нелли. Только жадность могла заставить ее покинуть столицу и приехать сюда, в это место, которое она так ненавидела, ибо тут не было ни сервисного шика, ни столичного блеска, а лишь запах рыбы, солнца, туристов и рыбаков. Я же тут бывал часто, и не только потому, что работал.

В городке мне принадлежало два жилища. Квартира, которую (вместе со всем прочим) собралась оттяпать Нелли, да небольшой домишко на отшибе, скрытый от туристических маршрутов и городского внимания. Он бы неплохо подходил мне для писательской работы, если бы не моя Коллекция внутри, которая делала смертельно опасным любое, даже самое недолгое, в нем пребывание.

Писал же я в кафешках и ресторанах, благо давно научился не обращать внимания на посторонний шум и умел сосредотачиваться на работе даже под грохот городских строек и беспрерывное блеяние автомобильных гудков из постоянной пробки на приморском проспекте. Квартира же была куплена по настоянию Нелли – для Нелли. Насколько я помню, я не более пары раз заходил в нее дальше прихожей и гостиной, на диване которой иногда ночевал. Эта квартира была для меня чужой: холодная и неприветливая, нелюбящая. Очень похожая на ту, для кого я ее приобрел.

Но Дом другое дело. Он был мной самим. Наверное, так. Те же демоны, что скрывались в моей темной душе, обитали и в его полусырых стенах. Я сам населил его ими. Без требования ежемесячной квартплаты, но, все же, с одним арендным условием. Один раз они должны будут мне кое в чем помочь.

Расквитаться с Нелли.

С моей неверной супругой, выпившей мою любовь до дна, и не испытывавшей по этому поводу ни досады, ни благодарности.

Я знаю, на что способна моя Коллекция, а скоро с этим познакомится и моя драгоценная Нелли.

Коллекцию я начал собирать случайно. Собственно, первым экспонатом в ней был сам дом. Агентству по недвижимости довольно долго не удавалось никому его сбагрить, и маклер разве что не целовал мне руки, когда я, сбив цену еще на довольно внушительную сумму, согласился-таки на покупку.

Люди с неохотой переезжают в дома, в которых кто-то умер.

Экспонатом номер два стала большая бронзовая люстра с тяжелыми, стилизованными под свечи в канделябрах, лампами. Именно с люстры я понял, что у меня может получиться Коллекция. Следующими «жильцами» дома стали большой желтый ковер и раздвижной, не новый, весь в царапинах, обеденный стол. Следом добавились газовая плита и электрический фен, а так же ванна, которую я лично перевез на своем «пассате», считайте, что с другого конца страны.

Тогда мне это просто казалось забавным. Собирать вещи-убийцы. Делать так, чтобы все они оказались в одном месте. Люстра, сорвавшаяся с плохо закрепленного крюка и размозжившая голову ни в чем неповинной старухе. Ковер отвратительного качества, жесткий, бугристый, завернувшийся с одного краю – как раз так, чтобы запнувшийся о него домашней тапкой хозяин, полетел головой прямехонько на угол обеденного стола. Сам этот стол. Газовая плита, давшая смертельную утечку, и погубившая целую семью с тремя маленькими детьми. Фен, убивший током глупенькую студентку. Ванна, поскользнувшись в которой, скончался старик, которому некому было помочь добраться до телефона и сообщить в «скорую» о сломанной шейке бедра.

Все эти вещи я «приговорил» к пожизненному заключению в своем собственном доме.

Дом тоже отличился в этой области. И, возможно, больше остальных. В нем умерла молодая супружеская пара, только-только переехавшая сюда для долгой и счастливой жизни у моря.

Она, маленькая и хрупкая барышня, пожелала осмотреть подпол нового жилища. Он, стокилограммовый бабуин, курортный тренер по паверлифтингу, стоял рядом на карачках, придерживая квадратную крышку люка и подсвечивая супруге подвальную темноту электрическим фонариком. Вызванный низким положением головы разрыв аневризмы заставил амбала потерять сознание. Упал он до смешного неудачно. Прямо на захлопнувшийся перед носом своей миниатюрной жены люк.

Их тела нашли через четыре с чем-то месяца. Все припасы, которые могли бы помочь выжить женщине в подвале, стояли не распакованные наверху, рядом с мертвым телом ее мужа.

Неудивительно, что дом с такой историей долго искал себе нового хозяина.

Сначала я и вправду думал, что создаю нечто вроде тюрьмы для преступников. Темницу для изгоев сразу двух миров – людей и созданных людьми предметов. Но потом я понял, что отношусь к ним по-другому. Их темные души, заключенные в пластик, металл и дерево, так же нуждались в понимании и сочувствии, как, например, и моя, обернутая в мышцы, жир и эпидермис. Наверное, это чем-то было похоже на молчаливую групповую терапию – где собирались те, кто мог без слов понять друг друга. Потому что тяжесть груза, легшего на их кровавое грешное прошлое, была примерно одинакова.

Как я находил свои прекрасные экспонаты? Мне это было нетрудно. Работа над криминальными романами в течение двух десятков лет принесла много знакомств в различных ведомствах, имеющих отношение к расследованию преступлений. Знакомые криминалисты, следователи, прокуроры сообщали мне обо всех мало-мальски интересных происшествиях, которые гипотетически можно было бы использовать для книги. В том числе, по моей отдельной просьбе, и о смертях такого рода – «вследствие неблагоприятного стечения обстоятельств».

Интересуясь деталями, я скрупулезно выяснял, как именно погибали жертвы. А дальше просто: я приходил к тем, кому переходило владение нужным мне имуществом, и заключал сделку. Покупал то, что меня интересовало, и перевозил это к себе в дом. Естественно, не все подряд. Тостеры, найденные в ванных самоубийц, например, мне были совершенно неинтересны. По моему неписаному закону вещь должна была убить человека самостоятельно. Без учета его воли и желания.

Коллекция росла довольно быстро, почти каждый месяц я добавлял в нее что-то новенькое. Но тогда я еще не представлял себе ее силы. Не знал о ее ужасных и беспощадных способностях.

Это выяснилось случайно.

Так вышло, что мне пришлось дать крышу над головой человеку, которого я давно, на протяжении несколько лет, ненавидел. Он сам окликнул меня в кафе на набережной, в котором я сидел под вечер, работая над очередной главой очередной книги.

– Алекс! Ты? Ха!!!

Он кинулся ко мне с объятиями, а я, еще погруженный в мысли о героях и происходящих с ними событиях, даже не сообразил кто это.

– Да! Привет!

Я ответил на объятия, одновременно «приходя в сознание». И тут, наконец, понял, кого обнимаю. Но было поздно.

Он был выпивший, потный, громкий и словоохотливый.

– Рад тебя видеть, старина! Что ты тут делаешь? Два коньяка нам! – последнее прозвучало для официанта.

– Работаю, – ответил я просто, чувствуя, как медленно подступает к рассудку забытое холодное бешенство.

Я не виделся с ним больше шести лет. Тогда мы работали вместе над книгой, поняли, что не получается и разошлись. Спустя год он выпустил ее под своим именем, нигде ни словом не упомянув о втором авторе. На телефонные звонки не отвечал, на почту тоже. Затевать скандал мне не хотелось. Это было бы как-то нелепо и, наверное, жалко. Тем более, что книга все равно действительно не получалась, и бросить ее было моим личным решением. Комфортнее было бы просто обо всем забыть. На это он и рассчитывал, на самом деле. И оказался прав – я это отпустил.

И если бы не Нелли…

– А я решил – к морю! Тут есть местечко с девками, которые… Эй, где коньяк!

Нелли спала с ним. И в то время, когда мы вместе работали, и позже. Они смеялись над тем, как я переживаю за книгу, обсуждали меня, забавлялись моими сомнениями. Нелли сама мне рассказала об этом. Когда обвиняла меня в том, что я позволил себя в очередной раз облапошить – на этот раз с украденной книгой.

Она любила рассказывать мне такое, наслаждаясь моими мучениями. Которые и в самом деле были ужасны. Никто не знает, через что мне пришлось пройти за эти годы. Кроме самой Нелли, конечно.

Он болтал без умолку:

– Скучаю по тем временам, Алекс… Мы же столько вместе пережили, старичок! А что? Ты над чем сейчас работаешь? Если не идет, можем вместе докрутить. А? У нас же получалось… Еще два коньяка!

Я не помню всего. Он пил и пьянел. Я ненавидел его все больше, но как поступить, не знал. В итоге он надрался так, что не смог встать из-за стола. Я вызвал ему такси, и он, наконец, уехал.

Я расплатился за все, что было выпито, и пошел домой. Но буквально через квартал снова встретил его. Он стоял и ссал у дерева, такси рядом не было. Вероятно, водитель его высадил, не захотев связываться с настолько пьяным клиентом.

Мне пришлось отвести его к себе. В квартиру я его взять не мог. С утра туда впервые приезжала Нелли. Тогда еще я был полон надежд, что сумею заслужить ее любовь, и эта, только что купленная квартира, была очередным доказательством моих чувств.

Рассуждения, о том, как жалок я был в этих заблуждениях, давайте, оставим на потом.

В общем, вора, пьяницу и любовника собственной супруги я привел проспаться в дом с Коллекцией. Я уложил его на кровать, поперек. Оставил у телефонного аппарата записку со своим номером, чтобы пьянчуга позвонил мне, когда проспится. Хотел даже снять с него обувь, но опомнился. Медленно отошел от кровати.

Я стоял в дверях спальни, смотрел на него и ненавидел. Я вспомнил все, что пережил из-за него.

Будем откровенны. Я желал ему смерти. Я даже подумал: а что если прямо сейчас его убить? Из кафе он уехал на такси. Позже меня с ним никто не видел. Сделаю быстро дело и вернусь в квартиру Нелли. Ждать ее, в надежде, что между нами произойдет что-то, чего не случилось за все восемь лет супружества. А он… Он в это время будет гнить среди корней приморских сосен, куда я закопаю его, завернув в толстое стеганое одеяло, снятое с двуспальной кровати – под которым когда-то задохнулся младенец, кстати…

От дома до квартиры я добрался минут через сорок. Лег в гостиной на диван и долго не мог заснуть. Курил, глядя в потолок, тихо удивляясь полному отсутствию мыслей, после настолько насыщенного эмоциями окончания дня.

Вдруг зазвонил телефон. Я поднял трубку. И услышал его голос:

– Алекс…. Алекс… – он хрипел в трубку только мое имя и больше ничего.

– Что? Что случилось? – спросил я, но ничего в ответ не услышал.

Лишь все то же: свое собственное имя.

– Алекс… А… ле… кссс…

Голос затих, а я, мигом собравшись, выскочил на улицу. Коньяк из меня почти полностью уже выветрился, поэтому я сел за руль.

Через пять минут я был у своего дома.

Он лежал на пороге спальни, куда у него получилось доползти, чтобы воспользоваться телефоном. Кровавый след тянулся за ним от мебельной стенки с баром в большой гостиной комнате. Видимо, несчастный пьяница пытался силой открыть его запертые створки. Но все, что ему удалось, это стряхнуть с верхней полки себе на голову большущие мраморные часы весом в добрые полтора десятка кило. По иронии судьбы, часы были декорированы безвкусной композицией из двух веселящихся херувимов, обнимающих стилизованный под винный бочонок циферблат.

«Время течет, как вино», – подумал я зачем-то. – «И оно истекло».

Выпачканные в крови часы лежали тут же, на боку, улыбаясь толстощекими ангельскими физиономиями прямо в мои глаза.

Я стоял над бездыханным телом и не верил тому, что вижу. Сердце билось, как сумасшедшее и кровь бешено пульсировала в висках. Но мне не было плохо. Даже наоборот, страх отступал, и это все больше становилось похожим на восторг. Тиканье часов было единственным звуком, раздававшимся в застывшей напряженной тишине. Вдруг я ясно почувствовал, что нахожусь тут не один. Резко обернувшись, я огляделся по сторонам.

И сразу понял, кто тут есть еще.

Отовсюду на меня смотрели предметы, собранные мной в Доме. Стул, чья подломившаяся ножка забрала жизнь мужчины, приземлившегося затылком на острый шип кованой каминной решетки. Пепельница, из которой выкатился окурок, уморивший ядовитым дымом сгоревшего синтетического пледа своего пьяненького хозяина. Часы, лежащие сейчас на боку в луже крови – точно так же, как до этого они уже лежали в другом доме, убив своими острыми мраморными углами другого человека.

На меня смотрели убийцы. Со всех сторон.

Но чувствовал я не угрозу, а совсем напротив.

Мы с ними понимали друг друга.

Дом сделал это для меня.

Я уверен.

Труп я завернул в одеяло и вывез из дома. Закопал в лесу. Часы отмыл и осторожно поставил на место. Провел остальную необходимую уборку, уничтожив все следы пребывания в доме еще кого-либо кроме себя. И поехал встречать Нелли.

С тех пор прошло два года. Коллекция приняла в себя еще полтора десятков экспонатов. Нелли ушла от меня, при этом раздев при разводе до нитки. Наша встреча по поводу этой квартиры и дома – последняя. Так она сказала.

Я не возражаю. Совершенно.

Моя любимая Нелли…

У меня звонит телефон. В трубке звучит ее голос.

– Алекс… Алекс…

КОНЕЦ

Глава 4

Обсуждение I

Роберто Корсава швырнул папку с моим именем на обложке на стол. Артур наливал очередную порцию коньяка. Я сидел молча, сцепив руки перед собой, в нервном ожидании, что по поводу прочитанного скажет его величество «Король сюжета». Так иногда величали в прессе Корсаво, не в силах придумать более изящного эпитета.

«Король» же предпочел сначала дать высказаться шуту гороховому.

– Ну, что думаешь, Артур? Тебе понравилось? – нарочито громко задал ему вопрос Роберто.

– Ха! Ты шутишь? Какой-то детский лепет… – сигарета в губах и выпитый алкоголь мешали словам Артура звучать четко, но пока все было понятно и так. – Феликс и вправду слетел с катушек! Так он дойдет до того, что начнет экранизировать раскраски!

Я промолчал, хоть мне и было сильно обидно. Но мне хотелось услышать мнение не только бездарного плагиатора, но и мастера тоже.

– А что скажете вы? – спросил я Корсаву.

– Что скажу я… Что скажу я… – Роберто медленно крутился на кресле Феликса из стороны в сторону и не спешил с ответом. – Я скажу, что история действительно сыровата.

– Да ее хоть выжимай! – злорадно добавил Артур, садясь напротив меня за конференц-стол. – Там же…

– Если вы не против, – жестко перебил его я. – Мне бы хотелось до конца выслушать, что думает господин Корсава.

– Слушай, слушай, – «великодушно» устранился Артур. – Давай, мочи его, Роберто!

Роберто начал «мочить».

– Во-первых, я не люблю мистику. Очень. По моему мнению, к ней прибегают, когда не могут придумать ничего убедительного, что могло бы существовать в реальности. Для меня это определенного рода беспомощность. Извини. Во-вторых, внутренние монологи от первого лица? Ты серьезно? Б-р-р-р-х!…

Артур рассмеялся в знак того, что полностью разделяет это мнение.

– Так, с таким пафосом, пишут все новички. Ну, еще Вуди Аллен… Им кажется, что читателям интересно, что именно переживает их герой в деталях и нюансах. А чаще всего, мой друг, читателю насрать на любые твои объяснения, почему герой действует так, а не иначе. Если то, что он делает вообще надо объяснять, это признак того, что от сценария несет любительством. Ну, и, в третьих, концовка немного скомкана. Мне показалось.

Роберто встал из-за стола и пошел к бару. Я сидел, опустив взгляд в стол. Мне было больно, стыдно и больше всего хотелось провалиться сквозь землю.

– А ты заметил, кто главный герой, да? – все-таки встрял Артур. – Успешный писа-а-а-атель! Это же ты себя таким видишь, да? – этот вопрос он задал мне. – Состоявшимся, с деньгами, известностью, с красивой женой? Всего-то пару раз поговорил с Феликсом и уже возомнил о себе! Поэтому и от первого лица написано. Роберто, слышишь! – повторил свою «гениальную» догадку Артур. – Поэтому от первого лица и написал, что нафантазировал, что это про него самого!

Мартин рассмеялся собственной шутке. К чести Роберто, он этого веселья не разделил. Наливая себе новую порцию виски, Корсава сказал другое.

– Вот, что я тебе скажу, Марк. Как коллега. Да и ты, Артур, послушай. Мне кажется, я все-таки понимаю, что тут нашел Феликс. Там есть нерв. В самой истории. Надо будет поработать, но шансы хорошие. Я помогу. А то, что я не люблю мистику, честно говоря, на самом-то деле, проблемы сугубо мои. Мы ведь пишем не для себя, а для зрителя и, в итоге, для кассы.

Роберто подмигнул мне и уселся с бокалом на софу. Артур, немного озадаченный, выпучил в его сторону глаза.

– И самое главное, Марк. Твой рассказ в любом случае на голову лучше, чем все, что когда-либо было написано безмозглым, уродливым, бездарным пиздюком-инвалидом по имени Артур Мартин…

– Роберто! – возмущенный Артур вскочил на ноги, а Корсава захохотал и стал бросать в объект своих жестоких насмешек кубики льда из собственного стакана.

Я улыбался во все тридцать два, очень искренне, не смотря на то, что за шутку, произнесенное Корсавой, не считал. Да и по поводу своего рассказа – мог ли я на самом деле рассчитывать на лучшее? Я и сам подозревал, что он не ахти – так, честно говоря, сказал еще Бруно. Но он же мне пообещал, что в любом случае примет написанное в оборот – в ответ на кое-какую услугу. Собственно, именно для того я сюда сегодня и явился. Я сделал то, что просил Феликс, и теперь был его черед выполнить свою часть сделки. И мне абсолютно все равно, что думает Артур Мартин о том, насколько мой рассказ хорош!

– Ну и сука же ты! – вырвалось тем временем из Артура в адрес Роберто.

С лица Корсавы слетела улыбка, уступив место чему-то вроде легкого звериного оскала. Глаза стали злыми.

– «Сука» ты сказал?

Он кинул еще кубик льда в Артура. Потянулся за ведерком, взял из него и кинул еще, и еще, стараясь бросать с каждым разом сильнее, горстями. До Артура дошло, что он «пересек линию».

– Ну, хватит! Извини! Роберто, твои шутки выведут из себя кого угодно… Перестань…

Я уже говорил про шавок, которые тут же заползают под лавку, как только ты укажешь им свое место? Это был как раз такой случай.

– Роберто! – крикнул Артур, увернувшись от очередного ледяного «снаряда» (они, кстати, у Корсавы заканчивались). – Я считаю, так несправедливо! Ты говоришь, не прочитав, что я в этот раз принес. А там… – Артур придал своей физиономии многозначительность. – Ты бы сначала ознакомился!

– Господи, что там может быть? – сказал Корсава, перевернув ведерко вверх дном, чтобы точно убедиться, что боеприпасы закончились.

– Нет, серьезно! – стал настаивать Артур. – Так нечестно. Ты выставляешь меня придурком перед этим молокососом, а сам из моего сценария не прочел и буквы!

– С меня достаточно алкогольного отравления… – пробурчал Корсава, откинувшись на спинку софы. – Что ты от меня хочешь? Чтобы я добил себя еще и твоим зельем?

– Роберто, ты не пожалеешь! – Артур кинулся к столу, нашел папку со своим именем, и повернул было обратно к Корсаве.

– Стой, где стоишь! – остановил его Роберто с софы. – Если так уж хочется, читай сам, вслух. А мы с Марком послушаем.

Артур бросил на меня недовольный взгляд, подумал было сесть за стол, на рабочее место Бруно, но под недоуменным взглядом Роберто, «передумал», и присоединился ко мне за стеклянным овальным столом. Я, впрочем, сразу же встал и отправился к стойке чего-нибудь себе налить. Заодно избежав неприятного соседства.

Но Артур этого не заметил. Он уже всецело был погружен в то, что собирался нам читать.

Глава 5

Рассказ второй

АРТУР МАРТИН, «В САНТА-МОНИКЕ ВСЕ ЛЮБЯТ ГИЛЬЕРМО».

– Ну и работенка у тебя, Макс, – покачал головой Эстебан Линарес, начальник полиции Санта-Моники. Небольшого андалузского городка, в отличие от своего более известного калифорнийского тезки, расположенного не в американском округе Лос-Анджелес, а примерно посередине между Севильей и Малагой, на одном из притоков Гвадалквивир, у подножия западных хребтов Кордильера-Бетики. – Одна радость, что в постоянной прохладе.

– Что правда, то правда, синьор комиссар, – согласился с полицейским Макс Рибальта, патологоанатом при городской больнице. – Думаю, в это время года я единственный в Санта-Монике, кто имеет шанс подхватить кашель с насморком.

Начальник полиции хохотнул и вытер платком продолжавшую по инерции потеть лысину. В полуподвальной прозекторской действительно было холодновато – не зря на Максе под медицинским халатом был свитер с высоким горлом и длинными, по середину ладоней, рукавами.

– Лукас с Еленой приедут с минуты на минуту. Ты все подготовил? – задал вопрос Линарес.

– Да, конечно, – ответил Макс. – Бумаги на столе. Осталось только подписать.

Возникла небольшая пауза, время которой начальник полиции потратил на изучение просторного помещения морга, хотя по долгу службы и до этого бывал тут не раз. Желтые стены старинной кирпичной кладки, современная холодильная установка для немногочисленных покойников (откуда бы им взяться в Санта-Монике в большом количестве?), письменный стол для оформления положенных переходу из мира живых в мир мертвых документов. В левой от входа стене – дверца, ведущая в скромную по размерам подсобку, где у Макса, на случай нечаянной ночевки на рабочем месте, стояла кровать с больничным матрасом. Вдоль другой стены высокие металлические стеллажи с хирургическими приборами и инструментами. И широкий стол из нержавеющей стали, в глубине помещения, на котором под белой простыней угадывалось чье-то тело.

Впрочем, понятно чье.

Еще раз сокрушенно покачав головой, Эстебан присел на стул возле письменного стола и, чтобы занять время разговором, со вздохом произнес:

– Гильермо, Гильермо… Я всегда за него беспокоился. Такой уж у него характер, да? Постоянно чего-нибудь жди. Балагур. А вы же вместе учились, Макс? Правильно?

– Да, синьор Линарес. За одной партой, – ответил Макс. – Да и потом тоже. То на рыбалку вместе, то просто по стаканчику вина пропустить…

Макс умолк, погрузившись в недалекие воспоминания. Но быстро опомнился и сказал твердо:

– Но такая уж у меня работа в нашем городе. Кто бы здесь не оказался, а я так или иначе его знаю.

– Да уж, в Санта-Монике друг друга знают все, – согласился глава полиции. – Но где же Лукас? На него не похоже опаздывать.

Лукас Окампо открыл двери в подвал прозекторской прямо посреди фразы Линареса. Высокий статный мужчина, чуть старше тридцатипятилетнего Макса, он снял шляпу и пригнулся, чтобы не ударится головой о притолоку. За ним следом в морг вошла красивая женщина лет тридцати, с красными заплаканными глазами – Елена, супруга Лукаса Окампо. Лукас придержал для нее дверь и помог спуститься вниз по каменным ступенькам.

– Мое почтение, синьор Линарес, – сказал он начальнику полиции. – Здравствуй, Макс!

– Здравствуйте, – тихим дрожащим голосом поздоровалась Елена сразу со всеми.

Макс задал вопрос начальнику полиции:

– Приступим?

– Да, конечно, – ответил служитель закона.

– Тогда попрошу за мной, – патологоанатом жестом пригласил всех следовать за ним. Туда, где под светом потолочной конусной лампы, выделялся из обступившей его темноты стол с накрытым простыней телом.

Макс обошел стол кругом и оказался лицом к комиссару и супружеской паре. Которая невольно замедлила шаг, не решаясь подойти ближе.

– Макс! – сглотнув через силу комок в горле, спросил Лукас. – Макс, а это… Это все? В смысле, он там… весь?

Понять странный вопрос было нетрудно. Даже не приоткрывая простыню, по одним ее контурам было очевидно, что целый человек под ней поместиться просто не мог.

– Все, что осталось, Лукас, – с печалью ответил Макс. – Все, что осталось.

– О, боже… – Елена закрыла лицо руками, а Лукас прикрыл рот тульей шляпы.

Из-за закрытой двери подсобки раздался неожиданный шум, будто на пол уронили что-то металлическое, и все автоматически обернулись в эту сторону. Кроме невозмутимого Макса.

– Крысы, – буднично заметил Рибальта. – Снова что-то перевернули. Итак… – Макс вернул внимание к накрытому простыней телу. – Предупреждаю. На лицо лучше не смотреть, от него ничего не осталось. Туловище тоже – то еще зрелище. Но, я думаю, абсолютно все нам осматривать и не нужно?

Макс нашел глазами Эстебана Линареса, и тот кивком головы согласился со сказанным.

– Вот этого, наверное, будет достаточно.

Патологоанатом аккуратно завернул вверх левый угол простыни – так, чтобы обнажилось предплечье трупа. На нем красовалась изуродованная пламенем автомобильной катастрофы, но, все же четкая и узнаваемая, татуировка. Лицо женщины, треснувшее пополам от удара молнии.

Эту татуировку Лукас, да и многие другие из жителей Санта-Моники, узнали бы безошибочно. Ее носил на своем плече Гильермо Гонсалес, одноклассник Макса и многолетний партнер по бизнесу Лукаса Окампы. И, конечно же, она была знакома и Елене. Это именно ее лицо разлеталось на куски на левой руке лежащего под простыней тела. Гильермо сделал себе этот рисунок на следующий день после их с Еленой развода. Чтобы показать ушедшей от него супруге, насколько больно ему с ней расставаться. Впрочем, сделано это было больше в шутку, чем всерьез. Как и абсолютное большинство из того, что Гильермо в жизни делал вообще.

– Да, это он, – скорбно произнес Лукас. – Я свидетельствую, это Гильермо Гонсалес.

– Я подтверждаю, – тихо, едва различимо, сквозь слезы прошелестела Елена. – Это он. Гильермо.

Начальник полиции Санта-Моники, исполняющий роль коронера, кивнул, и Макс Рибальта, исполняющий роль судмедэксперта, накрыл тело простыней обратно. Но проделал он это довольно неуклюже. Освободившись от удерживающей ее ткани, со стола вдруг резко свесилась вся левая рука трупа. Лукас и Линарес едва не подпрыгнули на месте, а Елена даже взвизгнула. Макс поспешил извиниться:

– Простите, случайно, – и заправил руку под простынь полностью.

Поставив свои подписи в протоколе опознания, и на этом закончив немногочисленные формальности этого печального и неприятного дела, Лукас и Елена Окампо, а так же комиссар Линарес, оказались на свежем воздухе.

– Я пойду в машину, – не поднимая глаз наполненных слезами, сказала Елена и удалилась.

Начальник полиции и Лукас закурили. Окампо нужно было перевести дух после увиденного. Смерть партнера, которого они с Еленой вызвались опознать, чтобы не мучить этой бесчеловечной процедурой его мать, и так убитую горем, без сомнений, выбила его из колеи. Пусть между ним и Гильермо было не так все гладко в последнее время, но все же его было искренне жаль. Одно хорошо (если, конечно, так уместно выразиться), их недавние споры по поводу ведения бизнеса можно было считать законченными. Лукас отметил про себя, что в ближайшее время следует поговорить с матерью Гильермо, синьорой Элеонорой Гонсалес – о том, как быть с их бизнесом дальше.

«Наверное, стоит предложить ей отступные и забрать фирму себе. Тысяч семьдесят должны ее устроить. Или это много? Возможно, было бы достаточно и пятидесяти …», – размышлял Окампа, дымя ментоловой сигаретой. «Предложу сначала тридцать, а потом станет видно. Если будет настаивать, до пятидесяти всегда можно поднять. А самое реальное – сорок».

Начальник полиции, не зная, о чем думает Лукас, взирал на него с сочувствием. Гильермо Гонсалеса любили в городе. Он был веселым, добрым бездельником, постепенно профукивающим наследство, полученное от почившего отца. Непритязательным жителям Санта-Моники этого было достаточно, чтобы относиться с симпатией ко всем его выходкам, а заодно, и к людям, принимающим участие в его судьбе. Таким, как семья Окампо, например.

По официальной версии, Гильермо разбился на собственном автомобиле, не справившись со скоростью на горной дороге. Машину буквально разнесло по кусочкам, а сам он, пристегнутый ремнем безопасности, и поэтому оставшийся в салоне, жутко обгорел.

– Бедная синьора Гонсалес, – в который раз за последние часы вздохнул Линарес. – Синьор Окампо, вы сообщите ей? Или мне позвонить?

– Что вы, что вы! – запротестовал Лукас, все еще решающий в уме математические задачки. – Конечно я сам!

Он достал мобильный телефон и, вынув изо рта сигарету, набрал нужный номер. Трубку в доме Элеоноры Гонсалес сняли после первого же гудка. Немолодой, но все еще звонкий и с запасом громкий голос матери Гильермо прозвучал одновременно и с тревогой, и с надеждой.

– Да?!

– Синьора Гонсалес, – произнес Лукас с сочувствием, но твердо. – Мне очень жаль, но… это он. Ваш сын. Примите мои соболезнования.

На другом конце провода раздались оглушительные рыдания.

– Крепитесь, синьора. Мне… – Лукас вспомнил о Елене. – Нам… тоже очень горько все это осознавать. Смело рассчитывайте на любую мою помощь. Нашу.

Элеонора Гонсалес произнесла что-то в ответ, но понять, что именно из-за слез и всхлипываний было невозможно.

– И еще, сеньора! Нам бы надо обговорить кое-какие деловые вопросы…, – добавил Окампо, но вместо ответа получил новый взрыв рыданий. – Но, конечно, это подождет! После похорон. Держитесь, донья Элеонора, я позвоню вам позже.

Лукас снова поймал на себе сочувствующий взгляд Линареса.

– Бедная мать, – сказал полицейский.

«Меня бы кто пожалел» – подумал Окампа и тоже вздохнул.

* * *

На похоронах Гильермо Гонсалеса было пролито много искренних слез. Ярким солнечным днем, каких в это время года становилось все больше и больше, его провожала вся Санта-Моника. Работники офиса и мастерской. Его соседи и одноклассники, их родители и их дети. Те, с кем он хоть раз в жизни выпил чашку кофе или стаканчик чего покрепче. Плюс приехавшие из других городов родственники, которых немало у каждого в таком общительном испанском регионе, как Севилья и ее окрестности.

Элеонора Гонсалес, мать Гильермо, была безутешна сверх меры. В прошлом актриса театра фламенко все свои чувства она демонстрировала с профессиональной избыточностью – чересчур ярко и слишком громко. Обыкновенный просмотр телевизионных новостей сопровождался у нее таким спектаклем, как будто умер кто-то из самых близких, или он же выиграл в лотерею миллион евро. И вот, в кои-то веки, эти актерские паузы, драматические фразы и страстные заламывания рук были оправданы и целиком соответствовали ситуации. Эль-вито – танец, в котором она всегда была неподражаема, Александр Дюма определил, как «…начинающийся с небрежностью скучающей женщины, усиливающийся с ее нетерпением, приходящий в раздражение и заканчивающийся неистовством в исступленной ярости…». Пришедшие на похороны увидели все стадии, описанные писателем, в самом ярком из исполнений.

Орошала своими слезами закрытый гроб Гильермо Гонсалеса и его бывшая супруга Елена Окампо. Но она делала это тихо. Большую часть церемонии Елена простояла молча, обняв саму себя за плечи. Лишь изредка вытирая черным кружевным платком набегающие под траурную вуаль слезы. Впрочем, как уже говорилось, на этих похоронах плакали многие. В Санта-Монике любили Гильермо Гонсалеса.

Похороны при этом были далеко не пышными. Все расходы на себя взял Лукас Окампо – этим и объяснялась скромность погребения. «Вполне достаточно того, что он сорил моими деньгами при жизни!», – бизнесмен до мозга костей, Лукас прощался со своим легкомысленным партнером, бывшим некогда первым супругом его жены, под примерно такие мысли.

Да, так вышло, что когда-то Елена одновременно получила сразу два предложения руки и сердца. От совершенно непохожих друг на друга, но хорошо знакомых между собой парней, живущих с ней на одной улице.

Прекрасным весенним утром, когда уже отцвел миндаль, но как раз принялись благоухать апельсиновые деревья, они оба стояли перед дверью ее дома, в отглаженных матерями костюмах, с цветами в руках. Невысокого роста Гильермо – с лазоревыми полевыми. Открытый и белозубый, с бесконечной любовью в глазах и таким же весельем в сердце.

И дылда Лукас – с огромной, солидной корзиной роз. Надежный и уверенный, досконально взвесивший все «за» и «против» в решении навсегда связать свою жизнь именно с ней, с Еленой.

Такими же разными, как они сами, были и принесенные женихами кольца. Гильермо преподнес Елене изящное серебренное, с хризолитом. Тоненькое, искусно выполненное в виде двух переплетенных между собой рук, мужской и женской.

Лукас же достал футляр с золотым. Из белого и красного золота, инкрустированного тремя среднего размера бриллиантами. Изделие при этом нисколько не уступало кольцу соперника во вкусе, а заодно, очевидно, превосходило его в цене.

Елена колебалась. Для нее сделанные предложения были равноценными. И в веселых глазах Гильермо, и в серьезных Лукаса, она ясно видела одинаково большую любовь. И тогда она решила прибегнуть к мнению извне.

У дома напротив всегда, даже в не самую приятную погоду, круглыми днями, от зари до позднего вечера, сидела на раскладном трехногом стуле ее соседка – сеньора Анна Моредо. Слепая старуха, известная на всю Санта-Монику и ее окрестности своими четкими суждениями обо всем на свете. Ее помощью Елена и воспользовалась.

– Донья Анна! Ответьте на пару вопросов, пожалуйста!

– Сколько угодно, милая, сколько угодно!

– Васильки или розы, донья Анна?

– Хороший вопрос, милая, – одобрительно качнула головой старуха. – Розы растят одни, чтобы продать их другим, чтобы они купили на них третьих. Васильки растут сами и ждут свою судьбу. Мне больше нравятся васильки, милая.

Лицо Гильермо осветила победная улыбка, но Елена жестом остановила его ликование, дав понять, что радоваться пока еще рано.

– Еще один вопрос, донья Анна!

– Сколько угодно, милая.

– Серебро или золото, донья Анна?

– Умный вопрос, милая, – похвалила старуха Елену снова. – Серебро тратят, золото хранят. Серебро темнеет, золото сияет вечно. Серебром не дорожат, на золото молятся. Я за золото, милая.

Пришел черед торжествовать Лукасу.

– Тогда последний вопрос, донья Анна.

– Спрашивай, милая, сколько угодно, – ответила слепая соседка.

– Гильермо Гонсалес или Лукас Окампо?

Старуха открыла рот, чтобы ответить, но неожиданно закашлялась. Прижав ладонь ко рту, и не переставая кашлять, другой она нашарила бутыль с разбавленным водою вином, всегда стоящую рядом со стулом на случай жажды. Сделав несколько глотков, Анна поставила вино на место, но до конца справиться со спазмами у нее все равно не получилось. Не менее минуты старуха била себя кулаком по груди, на ладонь ниже горла, словно пытаясь вколотить свой проклятый кашель туда, откуда он появился.

Оба жениха, да и Елена тоже, все это время с нетерпением ждали, когда же у доньи Анны пройдет приступ, внимательно ловя при этом каждое ее движение и каждый звук.

Наконец кашель унялся, и она смогла говорить.

– Дурацкий вопрос! – категорично отрезала слепая. – Конечно, Гильермо, милая! С Лукасом ты от скуки сдохнешь!

– Кхе-кхм… – закашлялся уже Гильермо.

Слова доньи Анны ему, конечно, были приятны, но и неловкость перед Лукасом он тоже ощутил.

– Мадонна! – завопила донья Анна. – Елена, ты тут не одна?

– Простите, донья Анна, – пряча смех в сгиб локтя произнесла Елена.

– Только не говори, что тут и Гильермо с Лукасом!

Елена подбежала к Лукасу, поцеловала его в щеку, сказала: «Прости!». И, взяв Гильермо за руку, бегом повела его к дверям своего дома, сообщать приятную новость родителям.

Лукас же с корзиной роз и отвергнутым золотым кольцом с бриллиантами остался посередине пустой, залитой мартовским солнцем улицы. В компании одинокой слепой старухи, только что решившей его участь.

– Лукас? Лукас, ты тут? Не переживай! – попробовала «подсластить пилюлю» Анна. – Ты меня прости, милый. Я…

– Не надо извиняться, донья Анна! – перебил ее Окампо. – Вы многое правильно сказали. Я тоже за золото, донья Анна. И мне надо просто подождать. Дождаться, когда серебро потемнеет. Пока его не решат разменять и потратить. И тогда…

Лукас говорил еще минут семь, рассказывая донне Анне о том, что не собирается отчаиваться, а будет терпеливо ждать свой шанс, что обязательно дождется того часа, когда Елена поймет свою ошибку и изменит выбор в его пользу и так далее, так далее, так далее…

– Ну-ну. Вот это самое я и имела в виду… – на исходе седьмой минуты вставила слово слепая советчица.

Подумав про себя: «И вправду: жить с Лукасом… Мадонна! Лично мне проще выложить витраж из мозаики!».

Удивительно, но Лукас оказался прав.

Елена сбежала от Гильермо уже через два месяца. Слишком непредсказуемой оказалась жизнь, которую он ей предложил. Слишком много в ней было его личной свободы, и слишком мало того, что Елена представляла себе как нормальную семейную жизнь. Выходки Гильермо, казавшиеся такими веселыми вначале, быстро начали раздражать и мучить. При этом совершенно невосприимчивый к упрекам Гильермо всем своим поведением показывал, что так будет и дальше – меняться он не собирался. Злиться на него за это было невозможно, но и жить с ним вместе во всем этом кавардаке, увы, тоже.

Лукас Окампо женился на Елене спустя еще две недели. Положительный, дисциплинированный, серьезный человек, заключение брака с которым на года прогнозировало лишь стабильность и просчитанный успех. Мать Елены, донья Луиза, на фоне воспоминаний о первом муже дочери, временами вынуждена была промаргиваться, чтобы перестать видеть над шляпой нового зятя нимб и торчащие из-за его спины белоснежные ангельские крылья.

Елена тоже была вполне себе счастлива, хоть временами ей и казалось, что она скучает по тому веселому безумию, которым щедро делился с ней Гильермо. Но наваждения быстро проходили, новый муж любил ее не меньше бывшего, полностью, и даже сверх того, во всем обеспечивая – что, в его понимании, было одним и тем же.

Отношения между Лукасом и Гильермо хоть и предсказуемо охладели из-за всей этой истории, но в целом не изменились. А с тех пор, как Лукас вложил в умирающий бизнес Гильермо свои спасительные средства, Гонсалес вообще проникся к нему исключительной благодарностью.

Доставшаяся Гильермо после смерти отца Антонио Гонсалеса мебельная мастерская была на хорошем ходу и давала приличную прибыль. Но нежелание Гильермо заниматься делами, в ущерб развлечениям, привело ее к краю пропасти. Из которой его вовремя вытащил именно Лукас, перекупив большую часть бизнеса, и лично встав у его руля. В последующие годы мастерская относительно процветала, развившись до четырех собственных салонов в разных городах Андалузии и небольшого филиала в Валенсии, тоже начинающего выходить на приличные денежные обороты.

Тем не менее, в самое последнее время Лукас уговаривал Гильермо продать все и вложиться во что-то более современное, приносящее более быструю прибыль. Гильермо, однако, упрямо не хотел торговать «смартфонами и компьютерной техникой», отговариваясь тем, что желает сохранить бизнес отца.

Лукас не произносил этого вслух, но считал, что со стороны Гильермо это крайнее лицемерие. «Если бы не я, «бизнес отца» был бы давно пропит! И на этом бы все закончилось. Гильермо никакого отношения не имеет к успеху, которого фирма добилась сейчас!» – этими эмоциями Лукас делился только с Еленой, ища поддержки у того, кто тоже знал Гильермо, как облупленного. Но она подобные слова никогда не комментировала, предоставляя мужчинам разбираться в своих скучных спорах самим.

И хотя Лукас был прав относительно собственной заслуги в успехах фирмы, кое о чем он старательно умалчивал. О том, что в почти что случившимся крахе фамильного предприятия Гильермо, он так же принял участие – причем самое непосредственное. Лукас, заплатив за это немалую сумму, обломал мастерской Гонсалесов пару ключевых заказов. А так же кое-где вмешался в поставки материала, перекупив то, что должно было прийти в мастерские, тем самым сорвав сроки, обещанные клиентам. Это было бы на самом деле не так страшно и вполне поправимо, если бы Гильермо руководил фирмой и сделал хоть что-то для устранения возникающих неприятностей. Но Лукас рассчитал правильно. Гильермо, махнув рукой на проблемы, развлекался, не замечая, как они набирают критическую массу. А когда для спасения ситуации стало поздно что-либо предпринимать, весь в белом на пороге офиса возник Лукас. Со спасительным предложением, от которого было бы глупо отказаться. Другими словами, Лукас Окампо успешно потушил тот пожар, который сам, незаметно для всех, устроил.

Всерьез по поводу бизнеса они повздорили только раз, недавно. Виной тому было лишнее спиртное, развязавшее языки до степени, превращающей аргументы в упреки. Именно на этой встрече Лукас и озвучил решение продать бизнес, и вложить деньги во что-то «более практичное». Гильермо был категорически против. И вообще «не выказал ни капли благодарности, которую я по праву рассчитывал от него услышать хотя бы раз!» – как заявил нехарактерно сильно выпивший Лукас. Начались разговоры о том, кто кому сколько должен и насколько чем обязан. Елена умоляла замолчать обоих, но от этого стало только хуже. Мужчины топили свой разум в вине, а друг друга во взаимных обвинениях. Чем закончилось, малопьющий Лукас не помнил, но уничтожающий утренний взгляд Елены говорил, что, наверняка, было сказано что-то совсем лишнее.

Пару дней после этого Гильермо пропадал, не отвечая на звонки, и не появляясь ни дома, ни в офисе. Зато потом возник сразу у дверей дома Лукаса. Со свежей речной форелью, которую принес в знак примирения. «Рыбачил, – пояснил он со своей обычной добродушной улыбкой. – Приводил мозги в порядок. Наверное, ты прав, Лукас. Но дай мне время еще подумать. Все-таки это дело моего отца. Несмотря на то, что сейчас большая его доля принадлежит тебе…».

Со спокойной душой Лукас, вместе со все еще дувшейся Еленой, уехал в запланированный отдых на острова. И вот на тебе. Через неделю Гильермо не стало. Он ушел, вместе со всеми нерешенными конфликтам и противоречиями.

«Ну и, слава богу!» – все время боялся произнести вслух Лукас Окампо.

* * *

Санта-Моника оплакала своего любимчика и вернулась к прежней размеренной жизни небольшого андалузского городка, расположенного примерно посередине между Севильей и Малагой. Выждав положенные местному приличию несколько дней, Лукас Окампо напомнил сеньоре Гонсалес о том, что надо бы обговорить будущее фирмы.

Чтобы старухе никуда не надо было выбираться, деловую встречу устроили у нее дома. Кроме Элеоноры Гонсалес и Лукаса Окампо при разговоре присутствовал семейный адвокат Гонсалесов – шестидесятидвухлетний доктор права сеньор Адриано Молина. Заранее посвященный Окампо в суть вопроса, дабы не терять время на изложение деталей и ускорить юридический ход дела. От него-то Лукас и узнал самую неожиданную для себя новость.

– Простите, но ваша фирма ничего не стоит, – заявил адвокат Молина. – Сеньора Гонсалес, конечно не против получить те двадцать тысяч, что вы предлагаете, но… Будет ли это честно с ее стороны?

Сначала Лукас отказывался верить слова адвоката, полагая это какой-то весьма неостроумной шуткой. Но Молина уверенно стоял на своем.

– Что за ахинею вы несете? – грубовато говорил Лукас, обмахивая шляпой нервную улыбку на лице. – Этого не может быть!

Но адвокат доставал из заранее приготовленной папки документ за документом, предъявляя их раскрасневшемуся до нездорового оттенка Лукасу, и подлинность их содержания, увы, не вызывала никаких сомнений.

– Все ваши активы обналичены и сняты со счетов, – продолжал объяснять Адриан Молина. – На балансе фирмы пусто. То же касается недвижимости и филиала в Валенсии. Все продано и переведено в наличность, сеньор.

– А деньги? Где сами деньги? – не мог понять Лукас.

– Судя по документам, они сняты вашим компаньоном, Гильермо Гонсалесом, – сообщил адвокат очередную, совсем уже непонятную деталь. – Непосредственно в день гибели. Насколько, я понимаю, несчастный Гильермо разбился как раз по дороге из банка.

На этом месте включилась по-прежнему безутешная, но до этого не проронившая почти ни звука, сеньора Элеонора. С оглушающим воплем «Гильермо, жизнь моя!» она приняла настолько выразительную позу муки и страдания, что расчувствовался бы и отключенный от сети вендинговый автомат. Но только не Лукас, в тот момент переживающий страдания не менее мучительные, чем мать, потерявшая сына.

– Прошу вас, сеньора! – прикрикнул Лукас на пронзительно стонущую мать Гильермо, и вновь обратился к адвокату. – То есть как? Подождите! Объясните мне, как Гильермо мог это сделать? И, главное, зачем?!!! Зачем?!

Адвокат пожал плечами и поправил съехавшие чуть в сторону с переносицы очки.

– В уставе вашего предприятия прописано равноценное право подписи обоих владельцев. Поэтому, сеньор Окампо, на все проведенные операции Гильермо не требовалось вашего разрешения. Тем более, что вы были в отъезде. Конечно, потом он был бы обязан перед вами отчитаться, ведь это ваши общие средства, но… Увы, Гильермо погиб, и ответа на этот вопрос у меня нет. По крайней мере, сейчас.

Сеньора Гонсалес снова завыла «Сынок!» и приняла очередную эффектную позу. Мысли в голове Окампы метались, как парковые белки в июльскую грозу.

– А деньги?! Где же тогда деньги?! – вопрос был все тот же, но трагедии с каждым повторением в нем звучало все больше.

– Откуда мне знать, сеньор Окампо! – Молина тоже начал терять терпение. – По идее, они должны были быть с ним, в машине.

– Ее разметало по двум километрам серпантина! – заорал на него Лукас. – Она сгорела дотла! Вместе с Гильермо, чтоб ему на том свете такой же автомобиль на полной скорости въезжал в задницу каждый день!

– Успокойтесь, сеньор Окампо, прошу вас! – чуть повысил голос и адвокат. Но тут же перешел на полушепот: – Здесь же сеньора Элеонора! Пожалуйста, пощадите чувства матери…

И, наконец, дал нечто вроде ценного совета:

– Я думаю, вам следует осведомиться в банке. И посмотреть полицейский протокол с места происшествия.

Выскочив из дома проклятых Гонсалесов Лукас кинулся в полицейский участок, одновременно на ходу названивая в банк. В банке подтвердили: Гильермо действительно снял со счета фирмы все средства прямо в день гибели. И покинул здание банка с более чем кругленькой суммой.

– Я не могу вам назвать ее по телефону, сеньор, – с профессиональным сожалением сказал директор банка, лично до которого достучался Окампо. – Но, если желаете, мы подготовим для вас полные документы.

– Естественно! – прорычал Лукас в трубку и едва не швырнул ее в гневе в лобовое стекло машины.

Знать точную сумму ему было не так уж и нужно. Учитывая, что было продано все, что можно, Лукас и так знал, что должно было набраться около трех с половиной миллионов. Он сам не так давно проводил оценку всего, что они с Гильермо имели. Как раз для подобной цели – продать все на корню, чтобы вложить в более выгодное предприятие. Но как это мог сделать Гонсалес? Он же до последнего момента был против и просил обождать? Почему он так поступил? Сбежать с этими деньгами, бросив на произвол и его, и свою старуху-мать он ведь тоже не мог, так?

«Хотел показать, что и от него есть польза, пока я на Карибах? С него бы сталось встретить нас с Еленой с чемоданом обналиченных денег. Мол, вот, Лукас! Признаю, ты был прав! Действуй!… Боже, какой идиот!» – других объяснений случившемуся взбешенному Лукасу найти не удалось.

В полиции его тоже ждало разочарование. Эстебан Линарес не смог уделить ему много времени, пришел запрос из префектуры о поисках пропавшего туриста и он был вынужден срочно заняться этим делом. Но всю возможную помощь, кроме личного внимания Линареса, Окампо оказали. Он посмотрел опись вещей, найденных на месте катастрофы. Увы, среди них значился и «вероятно кейс для деловых документов». Приписка «вероятно» значила, что предмет обгорел настолько, что точнее идентифицировать его не представляется возможным. И, тем более, узнать, что находилось у него внутри.

На всякий случай Лукас позвонил еще раз в банк. Уточнить, раз уж ему не могут назвать сумму, хотя бы в чем именно ее вынес из банка Гильермо. В этом ему с готовностью пошли навстречу, банковский кассир вспомнил, что это был кейс. «Такой, знаете, для деловых документов, сеньор Окампо», – окончательно добил Лукаса доброжелательный голос в телефонной трубке.

В этот вечер Лукас Окампо напился второй раз за месяц, что для него было крайней редкостью. А на следующий день – в третий, чего не было с ним вообще никогда. И еще пару дней он пил после этого.

* * *

Лукас очнулся от алкогольного наваждения ранним утром, после долгого двенадцатичасового сна. В душе его догорали головешки огромного костра ненависти, который полыхал до небес все эти четыре дня, щедро подпитываемый крепким спиртным и воспоминаниями о мерзавце Гильермо. Новых проклятий в его адрес измученный мозг Лукаса произвести был уже не в состоянии.

На нетвердых, подрагивающих в щиколотках и коленях ногах Лукас прошел в гостиную и огляделся. Повсюду царил устроенный им в приступе пьяного гнева бардак. Взгляд выхватил валяющуюся на ковре, примерно на треть полную, бутылку виски и Окампо едва успел донести приступ рвоты до туалетной комнаты. Выйдя оттуда, Лукас не глядя набросил на бутылку ванное полотенце, лишь бы она не попадалась ему больше на глаза. И проследовал на кухню.

Четвертью часа позже, приготовив непослушными руками огромную чашку кофе, Лукас улегся с ней в горячую ванну, где, несмотря на почти обжигающую воду, его долго трясло, как от пробирающего до костей холода. Постепенно состояние поврежденного организма стало меняться к лучшему. Принятый после ванны ледяной душ почти окончательно отвлек Окампо от непривычного ему алкогольного потрясения. Осталось лишь прескверное чувство в желудке и совершенно свободная от каких-либо мыслей, звенящая неприятной пустотой голова.

Елены в доме не было, Лукас сидел один на кухне, в не запахнутом домашнем халате, и пытался сосредоточиться. Понемногу события начали восстанавливаться в памяти. Согласно им, после визита в участок полиции, Окампо помчался в офис своей компании. Был шанс, что объяснение действиям Гильермо найдется в деловых бумагах или офисных компьютерах. Однако, каждый из документов и файлов, которые удалось найти Лукасу, лишь дополнительно свидетельствовал о том, что Гильермо действительно перевел в деньги всё, до чего дотянулись его поганые руки.

В офисе у них были отдельные кабинеты – по настоянию Лукаса. Ему не нравилось сидеть в одном помещении с вечно занимающимся чем-то посторонним Гильермо. Вместо работы обычно треплющимся по телефону с дружками и подружками, обсуждающими очередную вечеринку. Поэтому Лукас выделил партнеру отдельное помещение, через стену. Ключи себе при этом он сделал от обоих кабинетов – мало ли что из бумаг может понадобиться, не искать же ему гуляку-Гильермо по всему городу!

После того, как Окампо убедился, что ничего из содержимого компьютеров ему не поможет, он почувствовал, что готов сорваться. Снизить напряжение он попробовал глотком виски, благо у Гонсалеса и в письменном столе, и на кофейном столике, и вообще по всему кабинету, было рассредоточено множество бутылок самого разнообразного алкоголя – на любой вкус.

Выпив и сразу же захмелев, Лукас выпотрошил стол Гильермо – не хуже, чем старая торговка рыбой свежепойманного сибаса. Сделал он это с пьяной грубостью, не глядя разбрасывая все, что не представляло интереса, по кабинету. Но и тут ничего полезного найти не удалось. В ящиках стола, кроме бумаг, обнаружились лишь немногочисленные личные вещи Гильермо – из тех, что зачастую хранят на рабочем месте. Ничего из того, что могло бы пролить свет на случившееся.

Лукас выпил еще и мрачно прикинул, что будет с фирмой дальше. То, что не смог (или не успел) продать Гильермо, составляло максимум процентов десять от того, что стоило их предприятие еще пару недель назад. Причем, видимо, по закону это имущество надо было еще поделить с семьей Гонсалес!

Взгляд Лукаса упал на стоящую на столе фотографию в рамке. На ней был запечатлен Антонио Гонсалес – отец Гильермо. На фото он восседал на стуле и держал на коленях маленького, примерно пятилетнего Гильермо. Рядом с ними, приняв одну из своих самых эффектных и выразительных поз, стояла, тогда еще молодая и неотразимая, красавица Элеонора.

На этом счастливом семейном фото все улыбались.

Гонсалесы.

«Они насмехаются надо мной!» – понял сильно пьяный, от непривычки пить из горлышка, без закуски, да еще и на голодный желудок, Лукас. – «Смеются мне прямо в лицо!»…

Сидящий четыре дня спустя на кухне собственного дома Лукас вспомнил, как, психанув, швырнул рамку со снимком в стену, и как разлетелось по всему кабинету ее стекло. Как он топтал ногами ненавистную фотографию и изрыгал проклятья. Если бы это пришло ему в голову, он подпалил бы этот кабинет, чтобы тут все заполыхало к чертям. Пьяный Лукас поднял фотографию Антонио Гильермо с ковра, выдрал ее из поломанной рамки, плюнул, целясь именно в Антонио, порвал надвое, скомкал и бросил в мусорную корзину. А потом, забрав с собой пару найденных в кабинете бутылок спиртного, отправился на кладбище Санта-Моники.

К Гильермо.

Это было уже глубоким вечером. Под быстро зажигающимися в чистом черном небе высокогорья звездами, Лукас прыгал на могиле бывшего партнера, осыпая ее самыми изощренными из ему известных ругательствами, плевал на его надгробие, пинал его ногами и, вроде бы, даже там помочился.

«Только бы никто не видел!» – мучился отрезвевший Окампо, которому стало жутко стыдно за свое поведение.

Он вспомнил, как в последующие запойные дни к нему приезжал адвокат Молина, и они вместе искали варианты, как спасти то, что осталось от предприятия. Юрист нашел покупателя, заинтересовавшегося тем, что осталось от компании, причем, надо отдать должное, по довольно выгодной цене. Отказываться в сложившихся обстоятельствах от такого предложения было глупо, Лукас быстро подписал все бумаги. Но никаким утешением это ему послужить, конечно, не могло. Проводив Молину, он снова вернулся к бутылке, чтобы утопить в ней ненависть к проклятию всей его деловой и личной жизни – Гильермо Гонсалесу.

Как смутно помнил Лукас, на передачу дел новому владельцу у него было недели полторы. «Зачем столько? – мрачно подумал он про себя. – Надо сегодня же заехать и забрать из офиса вещи». Он переоделся в привычный для себя индивидуально пошитый бежевый костюм, взял с вешалки свою обычную шляпу, без которой жителям Санта-Моники было трудно его представить, и вызвал по телефону такси.

Через полчаса Лукас Окампо снова был в своем офисе.

* * *

Приехав, Лукас молча прошел мимо мгновенно притихших работников компании, и направился прямиком к себе в кабинет.

Он никогда не испытывал особых сантиментов к этому месту. А сейчас и тем более. За минут пятнадцать Лукас собрал все, что ему требовалось унести с собой. Окампо оглядел опустевший кабинет фирмы, которую еще пару дней назад называл своей, но ничего выходящего за рамки похмелья не почувствовал.

«Гильермо бы, наверное, разрыдался, дурачок!» – посетила его злая мысль.

Лукас зашел в кабинет Гильермо Гонсалеса. Как и в прошлый, недавний раз, дверь он открыл своим ключом. Устроенный там разгром мог вызвать вопросы, поэтому Лукас быстро запер за собой двери, чтобы никто из подчиненных не смог увидеть, что творится внутри. И начал прибираться – не нужно, чтобы до сеньоры Гонсалес дошли слухи о том, что он сделал с кабинетом ее только что усопшего сына.

«Надо бы попросить кого-то завезти ей личные вещи Гильермо», – подумал Лукас, начиная наводить порядок.

Окампо поставил на ножки поваленный им в пьяном угаре кофейный столик и принялся сгребать с пола бумаги, складывая их в мятую стопку на столе. Постепенно устроенный им кавардак исчезал.

Взгляд Лукаса наткнулся на осколки стекла и раздавленную рамку фотографии. Возвращать семейное фото в таком виде – плохая мысль. Его нужно просто выбросить. Лукас отправился к мусорной корзине, чтобы вынув из нее пакет, собрать туда и весь остальной хлам из кабинета, в компанию к папаше Гильермо.

И застыл в непонимании. В мусорной корзине фотографии не было.

Лукас осмотрелся внимательно, изо всех сил напрягая память. Ну, точно. И некоторые вещи лежали теперь по-другому. Стул, например, был поставлен на ноги и находился перед столом, хотя Лукас точно помнил, что бросил его в стену за него.

«Вот черт! Значит, старуха Гонсалес была тут и видела, как я обошелся с кабинетом и вещами ее сына… Представляю, какой концерт фламенко она тут закатила!» – Окампо охватила мучительная, хуже зубной боли, досада.

Он высунулся из кабинета в коридор и остановил первого попавшегося подчиненного:

– Когда здесь была сеньора Гонсалес?

– Не знаю. Я не видел, чтобы она тут была,

– Ладно, беги, – Лукас отпустил беднягу

– Но я был на месте постоянно! – на всякий случай сказал работник.

«Наверное, приходила вечером», – сделал вывод Лукас. Свои ключи у Гильермо были и от всего здания тоже.

Окампо взял себя в руки и, собрав все, что представляло хоть какую-то память о Гильермо, снова вызвал такси, чтобы добраться к Элеоноре Гонсалес. Необходимо было узнать, насколько она поняла, что он проделал с вещами ее сына.

«Ненависть ненавистью, а репутация репутацией. Скажу, что он сам оставил после себя такое», – придумал Лукас. Человек, собственными руками непонятно зачем разоривший свою же фирму, мог вытворить и не такое!

* * *

Лукас Окампо стоял на пороге дома Гонсалесов с небольшой картонной коробкой в руках. Двери открыла сеньора Элеонора, сверху донизу плотно задрапированная в траур. Лицо ее при этом было в яркой косметике, а в руках черный кружевной платок. Открыв двери, она не произнесла ни слова, застыв на пороге, словно восковая статуя.

Лукасу пришлось начать самому:

– Вот вещи вашего сына, донья Элеонора.

Сеньора молча смотрела ему в лицо суровым немигающим взглядом.

«Черт!» – выругался про себя широко, на пределе анатомии, улыбающийся Лукас. Но решил не сдаваться и следовать плану.

– Это вещи из его кабинета, я все собрал. Он такой там оставил… бардак! Ну, вы видели.

Старуха молчала, все так же пристально глядя ему в глаза. Лукас как бы пустился в «размышления вслух»:

– Что тут сказать, натворил он дел, наш Гильермо. Я имею в виду, с деньгами фирмы и так далее. Может что-то и с рассудком случилось, никогда ведь не знаешь…

– Лукас! – сеньора Гонсалес шагнула вперед и костистыми пальцами обеих рук крепко взяла его за мгновенно окаменевшие от неловкости плечи.

«Если она вздумает плюнуть в лицо, мне и защититься нечем», – подумал зажмурившийся Окампо.

– Спасибо тебе, Лукас! Для Гильермо ты был единственным настоящим другом! – сеньора Гонсалес взяла коробку из рук остолбеневшего Окампо и поцеловала его сначала в одну, а затем в другую щеку.

– Ах, что тут говорить, донья Элеонора, – облегченно выдохнул Лукас. – Я рад, что мы друг друга понимаем.

Лукас собрался было побыстрее убраться, но вспомнил кое о чем.

– Донья Элеонора! А не вернете ли вы мне ключи от кабинета Гильермо? Плохо, когда они на фирме в единственном экземпляре.

– Какие ключи, Лукас? – не поняла Элеонора. – У меня никаких ключей нет.

– Как же… Подождите, а разве на днях вы не заходили к нам? Я имею в виду… – Лукас не договорил, поскольку по реакции матери Гильермо уже понял – она понятия не имеет, о чем он спрашивает. Он улыбнулся: – Ну, неважно! Значит, это был кто-то другой.

И с этими словами, откланявшись, отправился домой.

* * *

«Кто? Кто это мог быть другой?» – думал Лукас, шагая по холмистой улочке, ведущей от дома Гильермо к той части города, где жил он сам. Ни у кого больше ключей от кабинета Гильермо быть не могло.

Кому же достался комплект ключей его погибшего компаньона? И не имеет ли этот «кто-то» отношения ко всему, что произошло с деньгами? А вдруг Гильермо влип в какую-то историю и его шантажом или угрозами заставили сделать то, что он сделал? С его образом жизни это может оказаться вполне здравым предположением…

На всякий случай Лукас позвонил в полицию и поинтересовался лично у Линареса, все еще занятого поисками пропавшего туриста: не было ли среди вещей Гильермо связки ключей? «Нет, не было!» – уверенно ответил комиссар, еще раз посмотрев опись. «Вероятно, они где-то в кустах вокруг серпантина», – предположил он, – «но как их теперь найдешь?».

Это значило, что кто-то подобрал их на месте трагедии и присвоил себе? И приперся ночью в кабинет, чтобы навести там порядок? Чушь.

«Ладно, в принципе, теперь это уже проблема тех, кто перекупает фирму. Предупрежу, чтобы сменили замки!» – решил Лукас, и на время оставил эту нерешенную головоломку. Для него сейчас было главным то, что визит к сеньоре Гонсалес закончился более чем благополучно.

* * *

Еще издали, подходя к собственному дому, Лукас увидел машину Елены. Он немедленно ускорил шаг. Следовало как можно скорее извиниться перед ней за свой, пускай первый и единственный в их совместной жизни, но все-таки явно не доставивший Елене никаких положительных эмоций, запой.

– Елена, душа моя! – позвал Лукас, сразу как вошел внутрь.

Елена не отозвалась, но, пройдя на кухню, Окампо нашел ее и без этого.

Елена стояла у широкого распахнутого окна, выходящего во внутренний дворик, и мелкими длинными глотками пила из высокого стакана молоко. На Лукаса она даже не взглянула, хотя, конечно, понимала, что он тут.

– Елена… – хрипло произнес внезапно ставшими непослушными губами провинившийся супруг. Он откашлялся и начал заново: – Елена! Прости меня, ради бога. Это черт знает, что такое…

Супруга молчала и продолжала пить молоко, разглядывая в окно аккуратные кроны черной акации и цветущий алыми пятнами гибискус.

– Прости меня, пожалуйста, моя любовь! У меня сдали нервы. Гильермо… Он выбил меня из колеи своим предательством. Я соберусь и что-нибудь придумаю. Мы снова…

– Не мы, – перебила мужа Елена. – Ты.

– Я? Что «я»? В каком смысле? – Лукас непонимающе улыбнулся и начал снова. – Мы…

Елена повернулась к мужу. На верхней губе у нее белели молочные «усы».

– Ты. Я ушла от тебя, Лукас. Два дня назад. Хотя ты, возможно, не помнишь.

– Подожди! Что ты говоришь! Елена! Это что? Как? – Лукас вскинул руки к щекам. – Из-за того, что я пил? Впервые за все годы нашей жизни? Это же смешно! Это нелепо! Тот же… Гильермо, вот кто пил по-черному! И ему всё сходило с рук, ему все всё всегда прощали! Знали бы… каким он… Елена, почему? Почему, скажи мне! Я готов извиниться и пообещать, что я больше никогда, никогда…

– Твое пьянство тут совершенно ни при чем, Лукас, – остановила своего супруга Елена. – Я просто больше не могу быть с тобой. Я ухожу.

И она действительно пошла.

Елена вышла из дома с небольшой кожаной сумкой в руках, со сложенными в нее женскими мелочами, за которыми, видимо, и возвращалась. И пошла вниз по улице: как будто без цели, куда глядят глаза.

Лукас выбежал за ней на крыльцо.

– А твоя машина? – крикнул он отчаянно.

– Мне не нужно от тебя ничего, – не оборачиваясь, бросила Елена, не замедлив шага даже на самую малость. – Я приходила, чтобы отдать ее.

– Почему? Почему?! – кричал Лукас вслед, но никакого ответа не получил.

Лукас продолжал кричать вдогонку жене, умоляя ее остаться, с порога дома, в котором они прожили последние пять лет. Дома, купленного для нее, не знавшей никогда такой роскоши. Ютившейся все два месяца своего замужества с Гильермо в двухкомнатном курятнике, в котором не было даже телефона. Не говоря о кофейном автомате, кондиционере, о телевизионной плазме в каждой комнате, о спутниковом телевидении, о гараже с двумя автомобилями последнего года выпуска.

Она ушла, бросив все это, как есть. Такая же, как когда-то пришла к нему от Гильермо.

Разрушенный Лукас Окампо вернулся в дом. Его разум искал ответы на бесконечно, по кругу, возникающие одни и те же вопросы, и не мог найти ни одного. Кроме единственного. Простого и универсального.

Всему виной был проклятый Гильермо!

Лукас почувствовал, как его заново накрывает тяжелой волной ненависти. Огонек ярости, и так обреченный тлеть в его душе до окончания времен, вновь превратился в язык пламени, в любой момент готовый вспыхнуть огненным смерчем, достающим до самых небес.

Скрежеща зубами, сжавший до хруста в костях кулаки Лукас, расхохотался истерическим смехом.

Ну, а действительно: разве не смешно? Совсем недавно он чувствовал самые настоящие угрызения совести: как перед Еленой, так и перед Гильермо. Не без серьезной на то причины. В событиях, положивших конец их браку, Лукас (разумеется, втайне от обоих) сыграл ключевую роль.

В то время Лукас Окампо частенько, по-соседски, подвозил мать своей бывшей невесты с работы до дома. Заканчивая работу в конторе, он, так или иначе, проезжал мимо швейной мастерской, в которой донья Луиза вместе с другими женщинами Санта-Моники шила платки и платья на продажу туристам региона. Лукас любезно забирал ее после работы и подвозил к дому, в котором ему когда-то отказали в предложении руки и сердца.

То же происходило и тем самым, роковым для брака Елены и Гильермо, вечером. За исключением того, что машина Лукаса вдруг забарахлила. И встала, как вкопанная, прямо напротив одного из самых веселых местечек Санта-Моники, где, как было известно многим, любил проводить свободное время Гильермо. Причем случилось это как раз в тот момент, когда в кабачок заходили сразу четверо развеселых девиц, о роде занятий которых красноречиво свидетельствовали и обтягивающие, до звона в ушах, мини-юбки, и вульгарный макияж, и похабные словечки, которыми они, хохоча, перебрасывались между собой на ходу.

«Ну? Где тут наш Гильермо Гонсалес? Не прячьте от нас этого красавчика!» – эту фразу громко, во всеуслышание сказала наиболее развратно выглядящая девица.

После чего мать Елены расплакалась и велела Лукасу срочно везти ее не домой, а к дочери. На следующий день Лукас узнал, что Елена ушла от Гильермо, не дожидаясь, пока тот возвратится с гулянки. Гильермо впоследствии не раз приходил за ней в родительский дом, куда она от него сбежала, но ничего добиться не смог. Донья Луиза не пускала его на порог, а Елена не желала слушать никаких оправданий.

На это и рассчитывал Лукас, заказывая по телефону тех четырех девиц в таверну, в которой, как он знал заранее, в тот вечер будет пьянствовать с дружками Гильермо. Изобразить поломку автомобиля перед матерью Елены ему не составило никакого труда. А уж в том, что она расскажет дочери то, что «видела собственными глазами», он не сомневался ни мгновения.

В любом случае, Лукас не считал, что делает что-то предосудительное. Он лишь ускорил то, что должно было случиться рано или поздно.

Сейчас же он хохотал над собой и называл себя «полным болваном и кретином!» за то, что посмел испытывать по этому поводу хоть какое-то чувство вины.

На глаза несчастному, брошенному и разоренному мужу, попалось горлышко бутылки бурбона, торчащее из-под брошенного им утром на пол полотенца. Лукас глядел на него секунд десять-пятнадцать, после чего пробормотал: «К черту!», и решительно направился к бутылке виски, чтобы расправиться с ней до конца.

Лукас выпил залпом почти половину из того, что оставалось, и моментально пришел в се6я. Принятого алкоголя хватило как раз на то, чтобы утолить жажду похмелья, но не так, чтобы вновь отключить разум и память.

«Хорошо же, – свирепо произнес про себя Лукас и дал себе внутренний приказ. – Думай, Лукас! Думай!».

Спустя несколько минут разрозненные мысли в его голове, наконец, стали выстраиваться в нечто вразумительное и пригодное к воплощению в действиях.

Первым делом, конечно, надо добиться внятных объяснений от жены. Что такого он сделал? Оскорбил ее? Ударил? Вряд ли. Лукас в жизни не повысил на Елену голос и уж тем более, никогда бы не поднял на нее руку. Сказал что-то обидное про Гильермо? Это самое вероятное. Она всегда к нему относилась хорошо, даже после развода. Елена смеялась даже над этой его дебильной детской выходкой – с татуировкой. Когда Гильермо заявлялся к ним в дом, он часто специально садился так, чтобы две Елены – на его предплечье и настоящая, во плоти – смотрели друг на друга. Они с Еленой шутили на эту тему, словно не замечая, насколько это раздражает его, Лукаса. Для которого всегда было загадкой: за что все вокруг любили Гильермо? Каким образом в его пустых, пошлых и дурацких выходках окружающие находили что-то достойное для умиления, а не осуждения?

Затем надо было до конца разобраться с фирмой. Того, что обещал адвокат Молина едва хватит, чтобы покрыть взятые кредиты. Возможно, придется переехать в дом попроще. Дьявол! Может Елена ушла из-за этого? Потому что теперь он не может ей дать того, что раньше? Это было на нее совсем не похоже, но зато это было понятно Лукасу. С этим вопросом надо разобраться прямо сейчас!

Лукас, несмотря на выпитое, не стал на этот раз вызывать такси, а сел за руль Елениной машины. Заодно можно будет отогнать ее ей обратно, как жест своих искренних и бескорыстных намерений.

* * *

Ехать было недолго, и вскоре Лукас Окампо уже стучал в двери того самого дома, куда когда-то они вместе с Гильермо прибыли полные надежды и любви. Открыла донья Луиза.

– Здравствуй, Лукас! – сказала она вполне дружелюбно, но, тем не менее, двери за собой закрыла, сделав шаг к Лукасу на улицу, а не пригласив его пройти в дом.

– Здравствуйте, донья Луиза! Мне нужна Елена.

– Ее здесь нет, Лукас. Она знала, что ты приедешь уговаривать, поэтому забрала вещи и уехала.

– Куда? Скажите! Я вас умоляю!

– Я не знаю, Лукас. Честно, я без понятия. Тебе придется справиться с этим самому.

Плечи Лукаса опустились, он выглядел беспомощным и растерянным. Сердце Луизы дрогнуло, она проявила к любимому зятю сочувствие:

– Я не знаю, что между вами произошло, Лукас. Но, мне кажется, тебе не стоит ее искать. Даже, если ты ее найдешь, ты ее уже потерял. Смирись с этим, и живи дальше.

Вопреки ожиданию, участие не успокоило Лукаса, а наоборот – разожгло в нем характер.

– Слишком просто вы решили от меня отделаться, донья Луиза, – заявил он, зло прищурив глаза. – И вы, и ваша дочь. Вы обе еще пожалеете об этом, я клянусь!

– Ты пьян, – ответила донья Луиза уже без каких-либо любезностей и зашла обратно в дом, захлопнув двери прямо перед носом зятя.

Лукас простоял перед запертой дверью еще с полминуты. Закрыв глаза и глубоко дыша, он пытался успокоиться и взять контроль над своими кипящими от негодования и непонимания чувствами. Но преуспеть ему в этом совершенно не удалось. Окампо с силой треснул по запертой двери ладонью, чтобы выпустить наружу накопившийся гнев. Потом ударил по ней еще раз, и еще. После чего стремительно вышел на улицу.

Солнце уже клонилось к закату. Улица была пустынна. Только возле своего дома, на противоположной ее стороне, сидела совсем уже постаревшая донья Анна. Та самая, когда-то толкнувшая Елену в супружеские объятия Гильермо.

Лукас, хмыкнув от этой полной иронии нечаянной встречи, проделал несколько неслышных шагов и замер напротив слепой соседки, на расстоянии метров пяти от нее. Он и не думал, что старая дура еще жива.

Донья Анна сидела на своем любимом трехногом стуле, с бутылкой разбавленного вина около одной из его ножек, подставив лицо уже не такому жаркому, спустя три часа после сиесты, солнцу.

Лукас смотрел на Анну Моредо, и зубы его сами собой стиснулись до резкого скрипа, а желваки наперегонки забегали по скулам.

Не совсем отдавая себе отчет в собственных действиях, Лукас поднял с земли большой, во всю его ладонь, покрытый дорожной пылью камень. Окампо взвесил камень на руке – как бы примериваясь к броску. Возможно, именно этим все бы и закончилось, если бы донья Анна вдруг не произнесла:

– Ну? В лучах заходящего солнца я особенно хороша, верно?

От неожиданности Лукас выронил камень себе на ногу.

– Чего молчишь? Столько стоял-рассматривал, что уж явно можешь сказать, права я или нет, – слепая Анна рассмеялась собственной шутке. – Кто это вообще?

Лукас откашлялся.

– Это… Лукас, донья Анна. – Лукас Окампо.

– А! – лицо старухи расплылось в улыбке. – Здравствуй, дружочек! Как ты поживаешь?

– Ха, – усмехнулся Лукас, скорее сам себе. – Да ничего.

«Уж точно получше твоего любимчика-Гильермо, старая тварь!».

– Прекрасно, прекрасно! Я очень рада, – улыбаясь, сказала старуха.

– А можно и мне вопрос, донья Анна? – Лукас бросил потирать ушибленную ногу. – Как и всем остальным?

– Конечно, милый, спрашивай! – как обычно ответила слепая.

Окампо подошел к Анне вплотную, наклонился к ее левому уху и начал говорить:

– Я давно знаю, о чем хочу вас спросить, донья Анна. Вы старая, слепая старуха, всю жизнь прожившая в нищете, без мужа и детей, без настоящей семьи. Вы годами сидите тут у дороги, на обочине настоящей жизни, ловя всего лишь некоторые из ее запахов и звуков, проносящихся мимо вас. И то не самых лучших, донья Анна! Смею вас уверить! Автомобильные выхлопы и козлиное блеяние вашей соседки Луизы – вот основное, чем вы тут дышите и что слышите. Пытаясь, хоть на миг вообразить, из чего состоит настоящая, полная красок, цветов и других прекрасных звуков и запахов жизнь. Слышите вы!

Старуха, слушавшая слова Лукаса с накапливающимися прямо у нее на лице удивлением и обидой, вздрогнула от окрика. Лукас же наклонился к ее уху еще ближе и зашипел прямо в него:

– Так вот мой вопрос, донья Анна, который я давно хочу вам задать. Почему же вы, жалкая, слепая, немощная развалина, самое яркое ощущение для которой – это ползущая по ее тупому морщинистому лицу навозная муха, позволяете себе выдавать свои идиотские советы всем, кто бы о них не попросил? Что в своей жалкой слепой жизни ты видела сама, лично, чтобы хоть что-то знать о ней наверняка?

Мутные слепые глаза доньи Анны были наполнены слезами, но ни одной из них она не позволила пролиться – как бы этого не хотелось Лукасу Окампо. Справившись с дрожащими губами и подбородком, через комок в горле она произнесла:

– Ты жесток и груб, Лукас. Но я дам тебе ответ, как и всем другим.

– Да уж, будьте любезны, донья Анна! Я очень в нем нуждаюсь! – гримасничая, Лукас изобразил издевательский поклон.

– Чтобы что-то знать наверняка, не обязательно это видеть, Лукас. Иногда это даже лишнее. Внешнее часто вводит в заблуждение, ложь любит выставлять себя напоказ. Наряжаясь в роскошные наряды и улыбаясь шире трактирных дверей, распахнутых для пьянчужек. Правда же зачастую незаметна. И если ты занят тем, что разглядываешь ложь, ты раз за разом проходишь мимо нее.

Донья Анна свою речь еще не закончила, но Лукас, схватив ее за руку, перебил:

– Как? Как вы сказали? Ложь выставляется напоказ…

– Совершенно верно, Лукас! – гордо ответила старуха.

– А то, что ты видишь, тебя обманывает… – Лукас отпустил руку Анны и поднялся во весь свой долговязый рост. – И правда тогда становится незаметна!

– Да, Лукас, да! Вот я, например, не вижу тебя. Но точно знаю, что ты злой и мерзкий сукин сын, облаявший и обливший грязью человека, который годится тебе в матери и даже в бабки. Да еще и инвалида в придачу! Гнилых костей тебе в каждое твое блюдо до скончания веков и семь тысяч болезней на каждый твой внутренний и внешний орган! Включая твой малюсенький пенис, змеиный язык и твою тухлую поганую задницу…

Однако оскорблений, беспрерывным потоком идущих от доньи Анны, слушать уже было некому. Лукас в несколько большущих прыжков оказался у машины Елены, запрыгнул внутрь нее и с пробуксовкой рванул вдаль по улице, в сторону центра Санта-Моники.

В его медленно трезвеющей голове раз за разом повторялись одни и те же слова:

«Что ты на самом деле видел, Лукас? Что ты на самом деле видел?».

* * *

– Не хватало еще повторить судьбу этого мерзавца! – сердито сказал Лукас вслух самому себе.

Замечание было справедливым: машина Елены, на которой Лукас умчался от ее родительского дома, зависла на краю обрыва с пробитым передним колесом. Окампо, гнавший на полной скорости, чудом вырулил с дороги в безопасные заросли дрока, можжевельника и сумаха.

С тех пор, как это случилось, прошло не менее получаса. Все это время Лукас просидел в машине, сжимая обеими руками руль и тихо разговаривая сам с собой.

– Вот и хорошо, что так, – продолжил Лукас. – Надо успокоиться. Надо спокойно подумать.

Небо над Санта-Моникой хмурилось и темнело на глазах. Во-первых, уже вечерело, а, во-вторых, с гор шла туча, и по всему было видно, что дело закончится грозой.

Но Лукасу Окампо и вправду нужно было о многом поразмыслить.

Отправиться прямо сейчас в полицию с теми подозрениями, которые у него были, он не мог – его бы приняли за сумасшедшего! Тем более не стоило это делать заметно выпившим и на машине с пробитым колесом.

– Даже если меня выслушают, все равно, до утра никто ничего делать не станет, – размышлял вполголоса Лукас. – Тем более, что Линарес, наверняка, еще занят этим тупицей-туристом, умудрившимся потеряться в наших местах.

Лукас сделал очередной глоток из бутылки, предусмотрительно захваченной им с собой из покинутого дома.

«Я сам разберусь во всем. Если все было так, как я думаю, еще до рассвета у меня будут все нужные доказательства!» – так как рот был занят виски, эту мысль Лукасу пришлось подумать «про себя».

Успокоившись и придя к выводу, что спешить некуда, Лукас аккуратно доехал до дома. Еленину машину он сразу загнал в гараж и пересел в свою, выгнав ее к выезду.

Окампо открыл багажник, чтобы положить туда все, что должно было ему вскоре понадобиться. А именно: взятые из гаража мощный фонарь и лопату. Мысль о том, не глотнуть ли еще скотча из снова попавшей под руку бутылки, пришлось прогнать. Слишком многое стояло на кону – Лукас поостерегся захмелеть слишком сильно. Но на всякий случай все же кинул полупустую бутылку на заднее сидение – ночь обещала быть долгой и подпитка организму наверняка еще понадобится.

После этого Окампо быстро сбегал в дом, к их семейному с Еленой компьютеру, в котором почти сразу нашлось то, что «послужит неопровержимой уликой в суде» – когда он, Лукас, доведет это непонятное, несуразное дело до конца.

Произведя с найденным в компьютере документом кое-какие редактирующие операции, Окампо распечатал «доказательство» на принтере и спрятал его во внутренний карман пиджака.

Туда же он положил еще кое-что – взятое из расположенного в их спальне домашнего сейфа.

Теперь Лукас был полностью готов.

Он зашел на кухню, обдумывая, не забыл ли все-таки чего-нибудь в спешке. Машинально заглянул в холодильник, но тут же захлопнул дверцу. Думать о какой-либо еде в том возбуждении, в котором он находился сейчас, было невозможно. Лукас взял в руку кухонный нож, вытащив его из массивной деревянной подставки. Несколькими движениями проверил, насколько тот удобен для того, зачем может ему понадобиться. Не оставшись полностью удовлетворенным, Окампо положил нож на место, и попробовал вместо него большие, остро заточенные кулинарные ножницы.

Да, вот они действительно подходили в самый раз!

Лукас еще раз собрался с мыслями, и, чтобы успокоиться и вернуть себе хладнокровие, просто уставился в наполняющееся ночной чернотой окно.

То самое, в которое несколько часов назад смотрела Елена, прежде, чем заявить, что уходит от него навсегда.

На улице, тем временем, действительно стемнело почти окончательно. Усилился ветер, предвещающий скорую грозу. Лукас смотрел на раскачивающиеся под напором ветра деревья своего сада, почти не видя их.

– Ты ответишь мне за все, проклятый подонок… – шепотом сказал Лукас Окампо в загустевающую темноту.

А затем, сделав от окна пару шагов назад, встал посередине кухни на колени и помолился.

Спустя несколько минут, сверкнув фарами на выезде со двора своего дома, Лукас вырулил в уже ночной город.

И под грохот и сверкание молний начинающейся грозы, помчался на городское кладбище Санта Моники.

* * *

Дорога до кладбища была не далекой, но довольно трудной. Начавшийся ливень заметно осложнил движение. Лукас порадовался про себя, что совершенно правильно не стал больше пить. Ветер в некоторых его порывах можно было назвать даже ураганным. Деревья, в изобилии украшавшие Санта Монику, гнуло чуть ли не до земли, а некоторые из них повалило прямо на глазах Лукаса. Но, конечно, никакая стихия не была способна сейчас его остановить. Наоборот, Окампо чувствовал, как заряжается силой от всего, что происходит вокруг. Он сам становился чем-то вроде бури, бешеного тайфуна, смерча, перед которым никто и ничто не могло устоять!

Увы, ощущения собственной небывалой мощи исчезли, как только Окампо взял в руки лопату и воткнул ее в грунт. Мгновенно напитавшаяся водой земля сделалась тяжелой, липкой и вязкой, копать ее было нелегко.

Свет положенного набок у края могилы фонаря освещал место «раскопок». Лукас оставил пиджак в машине. Одетый в голубую офисную рубашку, он махал лопатой, как неистовый, раз в две-три минуты делая промежутки в несколько секунд, чтобы дать отдых не привыкшей к физическому труду спине.

Наконец садовый инструмент звонко тюкнулся о дорогое полированное дерево гроба.

Лукас издал торжествующий рык.

После чего, однако, понадобилось еще минут пятнадцать утомительного рытья, прежде чем ему удалось очистить крышку гроба от мокрого суглинка настолько, чтобы появилась возможность ее открыть. Гроб, в котором похоронили Гильермо, оказался не только закрытым, но и запертым.

Вставив лезвие лопаты в зазор между его крышкой и корпусом, Лукас налег на черенок всем своим долговязым телом. Замки, не выдержав, с треском отлетели, и гроб Гильермо Гонсалеса распахнулся.

Тело, лежавшее внутри, было упрятано в черный пластиковый мешок на длинной молнии. Схватившись за полиэтилен обеими руками, Лукас с большим трудом поднял труп до края вырытой ямы. Но скользкий непослушный мешок слишком упорно стремился скатиться обратно в могилу – уже начавшую принимать форму прямоугольной отвратительной грязной лужи. Собрав все силы, какие у него оставались, высокорослый Лукас все же перекинул тело через неудобные, набросанные им же самим, холмики могильной земли.

Окампо с трудом выбрался из растерзанной им могилы Гильермо Гонсалеса. Отдышался, согнувшись в спине и уперев руки ладонями в колени. Подобрав фонарь, он подошел к вытянувшемуся вдоль длинного края могилы черному пакету.

Сверкнул очередной разряд молнии, осветив надгробие с выбитым на нем именем бывшего друга и партнера Лукаса. Окмапо сбегал к машине, взял из пиджака то, что было сейчас ему нужно, и вернулся к могиле.

Опустившись на колени перед мешком с телом, Окампо расстегнул на нем молнию и, наконец, увидел труп. Как он есть. От головы и вправду осталось мокрое место – почти ничего, кроме обгоревшей нижней челюсти и обломков затылочных костей.

Но не эта часть тела интересовала Окампо.

Он раскрыл пластиковый мешок так, чтобы стала видна левая рука трупа. Та самая – с татуировкой лица Елены.

«Что ты на самом деле видел, Лукас?» – эти слова снова прозвучали в его голове.

Татуировка на плече и кольцо на пальце – вот и все признаки, по которым они с Еленой опознали Гильермо. Но что такое кольцо? Предмет, который можно надеть на любую руку. А татуировка – это просто рисунок, который так же можно нанести на любое тело. Чтобы потом выдать его за чье-то другое. За тело Гильермо. Который сейчас где-то смеется над ним, Лукасом, живой и невредимый, с огромной суммой украденных у него денег.

И вот сейчас этот чудовищный, мерзкий обман (огромное спасибо тебе, старая дура Анна!) будет изобличен.

Тем более, что именно такую подделку раскрыть будет нетрудно.

Лукасу это пришло в голову сразу. Лет восемь назад левая рука Гильермо побывала в переделке – когда ее хозяина выкинули из одной забегаловки на мостовую. Прямо через стекло витрины. Лукас лично отвозил пострадавшего друга к хирургу, который при нем наложил Гильермо на запястье и предплечье более десятка швов. И все они, так же как и другие приметы, такие как, например, родинки, сейчас были у Лукаса в кармане. В буквальном смысле – на фотографии, взятой из семейного архива, увеличенной и распечатанной на домашнем цветном принтере. Для удобства сличения, на фото Лукас все родинки и шрамы компаньона аккуратно обвел фломастером. У обманщика и вора Гильермо не осталось ни единого шанса!

И сразу же, как только Лукас убедится в своей неоспоримой правоте, он тут же отправится прямиком к Линаресу. Начальнику полиции придется поручить искать тупоголового туриста кому-то другому, а самому заняться объявлением в розыск этого подонка.

Грубо откромсав кулинарными ножницами левые рукава рубашки и погребального костюма Гильермо, Окампо содрал их с руки трупа и отбросил в сторону. Туда же полетели и ножницы. Лукас взял фонарь в левую руку, в правой он уже держал фотографию, и начал тщательное сравнение. Он переводил взгляд с распечатанного снимка на руку мертвого тела и обратно, сравнивая отмеченные на фото шрамы и родимые пятна с теми, что были на руке покойника.

Но увидел Лукас Окампо совсем не то, что ожидал.

– Этого не может быть… Не может быть… – он не верил своим глазам.

Судя по тому, что они видели, рука действительно принадлежала Гильермо.

Можно инсценировать аварию на серпантине, можно скопировать татуировку с Еленой, но… подделать все до одной родинки и шрамы? Они были на месте, и они были настоящими. Никаких сомнений не оставалось. Это было тело Гильермо.

Лукас выронил фотографию и ее тут же унес ветер. Но Окампо этого не заметил, как не замечал и того, что по его телу яростно хлещут струи вновь усилившегося ливня.

Вновь сверкнула молния, и громыхнул грозовой раскат. Лукас стоял с фонарем в руке, электрический луч освещал лежащий у раскопанной могилы труп Гильермо Гонсалеса.

«Что именно ты видишь, Лукас?» – снова голосом Анны Моредо прозвучали в его голове все те же слова.

– Что именно я вижу? – повторил их Лукас сам для себя.

Еще не понимая, что он делает, Лукас отбросил фонарь в сторону, и, встав над выкопанным телом сверху, взялся за кисть его левой руки. Лукас сжал ее крепко, обеими пятернями, и, вместе с очередным раскатом грома, издав громкий отчаянный вопль, что было силы, рванул руку мертвеца вверх.

И полетел вместе с ней в могилу, из которой только что достал весь труп.

Не замечая боли от удара об уже наполовину заполненный водой гроб, Лукас издал победный вопль:

– Да-а! Да-а! Да-а, сукин ты сын!!!

Ликуюший Окампо в очередной раз выкарабкался из могилы, вместе с оторванной рукой, и под струями дождя на карачках пополз к трупу, чтобы под светом фонаря рассмотреть, что же произошло с телом.

Рука, в том месте, где она отделилась от тела, была когда-то пришита к нему толстыми черными нитками. Что ранее было невозможно увидеть – из-за обожженных лохмотьев кожи и мышц, маскировавших шов до полной незаметности. Плечо же руки с татуировкой, и кость, и мышцы, было хирургически аккуратно отпилено в районе бицепса.

Теперь все стало на свои места. В могиле не было самого Гильермо. Насколько бы дико это не звучало: там была всего лишь его рука.

Лукас совершенно точно знал, куда он отправится в следующее мгновение.

Теперь, правда, это был отнюдь не полицейский участок Эстебана Линареса.

* * *

Даже если ты патологоанатом с 15-тилетним стажем, быть готовым абсолютно ко всему все равно невозможно.

Например, к тому, что тебя будут хлестать по голове и ребрам оторванной от трупа рукой.

Макс Рибальта пытался защититься от ударов, но высокий, мощный Лукас наносил их с такой силой, что щуплому врачу-патологоанатому все равно приходилось несладко. Руку Гильермо Лукас держал за запястье, а ее «толстой стороной», где была татуировка, со всей силы лупил по Рибальте.

– Лукас, перестань! Я не понимаю, чего ты хочешь! – кричал, защищающий голову скрещенными над ней руками Макс. – Прекрати! Не бей меня, пожалуйста!

– Прекратить? Не бить? – Лукас, с ног до головы перепачканный кладбищенской землей, с темными кругами под глазами, порожденными последними бессонными ночами, свирепо щерился во всю ширину своей челюсти и выглядел по макушку полным самого настоящего безумия. – Я могу прекратить. Но не раньше, чем ты мне все расскажешь!

– Что? Что рассказать? Я ничего не знаю! – Макс почти плакал.

Лукас огрел его окоченевшей рукой Гильермо Гонсалеса еще несколько раз.

– Не строй из себя идиота! Ты дружил с Гильермо. Только с твоей помощью он мог это провернуть. Ты, такой же, как и он, неудачник, недоучка-хирург, отхватил Гильермо руку и приладил ее к чьему-то телу, чтобы все поверили в эту смерть. А потом он сбежал с моими деньгами! Сколько из них он предложил тебе, Макс? Говори!

– Ты сошел с ума, Лукас! – сказал Макс, но едва успел договорить эту фразу, поскольку на него тут же обрушился очередной град ударов.

– Пусть! Пусть! Пусть я сошел с ума! – кричал Лукас, попадая словами в такт ударов. – Но, клянусь, я забью тебя насмерть рукой этого сукиного сына, прямо тут в этом подвале. А потом я разрежу тебя на куски каким-нибудь из твоих вонючих медицинских инструментов и свалю тебя в ту же яму, откуда взял эту руку, и где сейчас валяется в одиночестве труп неизвестного мне безголового кретина! Затем я помочусь туда с края могилы, плюну на всех вас не меньше десяти тысяч раз и после этого спокойно поеду в психушку. Меня это устраивает. Я готов на это пойти! Я готов! А ты? Ты готов к этому, Макс?

– Миллион! Миллион! Миллион! – прокричал Макс.

– Что? Повтори! – Лукас остановился.

– Миллион! Гильермо предложил мне миллион! – Макс заплакал.

Лукас опустил поднятую для очередного удара руку. Облегченно выдохнул и рассмеялся.

– Миллион. Щедро, – прокомментировал он. – Но есть за что. Так как ты единственный патологоанатом в городе, осмотр любого тела поручают тебе, верно? А раз это не уголовный случай, значит, никто тебя потом не перепроверяет.

– Да, все так и есть, – подтвердил, хлюпая расквашенным носом, Макс. – Разбился и разбился. Тело доставляется в префектуру только при наличии уголовки. В остальных случаях, как судмедэксперт, даю заключение я, простой патологоанатом.

– Ловко, ловко вы придумали, нечего сказать – произнес Лукас. – И чье же это тело? Раз уж мы выяснили, что это не Гильермо. Вы пошли на такое? Убили человека ради денег?

– Нет, нет. Клянусь, нет! Я расскажу, как было.

И Макс начал рассказывать.

– Гильермо пришел ко мне пьяный, как к другу, после вашей ссоры из-за продажи бизнеса. Говорил, что узнал тебя с отвратительной стороны. Что ты подстроил все, чтобы лишить его дела своего отца, а потом явился, как спаситель.

– Ыхххх… Пьяный я идиот! – Лукас заскрипел зубами от позднего раскаяния. – Значит, я все ему сам рассказал!

– Да. И ты смеялся над ним, когда хвастался этим. Оскорблял. Он возненавидел тебя. Плакал. Я предложил успокоиться. У меня была выходная неделя, я позвал Гильермо на рыбалку. Там все и случилось. Мы ловили рыбу, Гильермо постепенно приходил в себя. И вдруг прямо на наших глазах какой-то идиот прыгнул с моста в реку. Вниз головой, прямо на камни. Мы подбежали помочь, но не было шансов – ему полголовы снесло валуном. Гильермо пошутил, что прыжок с моста хороший выход и для него. Я обратил внимание, что шутки шутками, а по росту и телосложению они с трупом похожи. Мы шли к машине, чтобы вызвать полицию, но тут Гильермо меня остановил. И предложил миллион.

– И ты согласился! – горько сказал Лукас.

– Я отговаривал! – сказал Макс. – Но он… так все четко разложил по полочкам. Все должно было получиться. Тело на машине я тут же привез сюда, в мой морг, чтобы не начало портиться на жаре. Гильермо пошел к тебе, мириться. А пока вы были в отъезде, начал собирать деньги. Снял их в банке и тут же встретился со мной, в горах. Мы усадили в его машину безголовый труп, и остатки точно такого же кейса, как тот, что был набит деньгами. Я его заранее сжег до углей тут, у себя в подвале. Потом мы подпалили машину и столкнули в том месте дороги, где за десять лет было семь аварий.

– Какие же вы твари… – Лукас испытывал настоящие муки от того, что рассказывал Макс.

– Меня, разумеется, вызвали на место аварии. Там я составил предварительный протокол о причинах смерти. А когда тело доставили сюда, сделал Гильермо операцию. Ампутировал ему руку и поменял ее местами с рукой того бедолаги. Прямо тут. Ну, и паяльной лампой поработал. Чтобы ни у кого не возникло желания рассмотреть место шва получше.

– А отпечатки пальцев и зубы? – задал вопрос Лукас, и тут же сам понял, что он очевидный.

– Отпечатки я взял тут же у Гильермо. Как и расположение пломб во рту, – подтвердил глупость вопроса Макс. – Кому в голову могло прийти проверять, правду я пишу в документах или нет?

– Вы больные ублюдки, сукины вы дети! – сквозь зубы прошипел Лукас. – И вы мне заплатите за все! Где он? Где Гильермо?

– Я не знаю! Он уехал, а куда я не знаю…

Лукас зарычал раненым диким животным, и на Макса обрушилась новая порция ударов ампутированной им собственноручно руки своего школьного товарища.

Окампо бил изо всех сил. Поэтому вскоре устал. Он отбросил оторванную руку в сторону и огляделся – в поисках чего-то настолько же убедительного, но при этом менее затратного физически. Взгляд его наткнулся на ту самую паяльную лампу. Лучшего и представить было нельзя! Хищно улыбаясь, Лукас проверил, работает ли лампа (она функционировала исправно) и повернулся к забившемуся в угол Максу Рибальте:

– Насколько ты уверен в своих словах, Макс? Про то, что не знаешь, где Гильермо? – Лукас спросил это почти весело.

– Не надо, Лукас, я прошу тебя! Не надо, – сквозь слезы шептал друг и сообщник Гильермо Гонсалеса.

Продолжая улыбаться, с горящей паяльной лампой в руке Лукас медленно пошел в его сторону. Но вдруг из-за маленькой двери, расположенной в левой от входа стене прозекторской, донесся довольно громкий шум. Будто на пол уронили что-то металлическое.

Лукас остановился. Ему все стало понятно.

– Крысы говоришь… Сейчас мы посмотрим, какой породы твои крысы, Макс!

Лукас подошел к двери в подсобку и, оглянувшись, с кривой усмешкой посмотрел на Рибальту.

Тот замер в углу, обхватив голову руками.

Лукас рывком открыл дверь и щелкнул электрическим выключателем.

В каморке Макса Рибальта, в которой он изредка оставался ночевать, задерживаясь на работе, на железной больничной кровати, застеленной казенным матрасом городской больницы Санта-Моники, сидел Гильермо Гонсалес. Бледноватый, с перевязанным в районе плеча остатком руки, но живой. Белозубый и улыбающийся, каким его знала вся Санта-Моника. С чуть виноватым видом, поскольку, видимо, это он только что уронил на пол тарелку с остатками ужина, чем и привлек внимание.

– Привет, Лукас! – улыбаясь, произнес Гонсалес. – Я рад, что ты меня нашел.

– Конечно, так я тебе и поверил… – Лукас смотрел прямо в глаза Гильермо.

Странно, но ненависти в этот момент он не почувствовал. Только спокойное удовлетворение. От собственной правоты и приближающейся развязки.

– Где мои деньги? – спросил спокойно Лукас.

– Тут, – Гильермо улыбнулся и тоже совершенно спокойно показал на большой кейс, стоящий за ним у дальней стены каморки.

Лукас удовлетворенно кивнул.

– Значит, ты все время был здесь, Гильермо?

Гонсалес, как бы одновременно извиняясь, пожал плечами в знак согласия.

– И когда мы опознавали тебя в том трупе с Еленой. И когда хоронили всем городом, – Лукас констатировал факты. И спросил абсолютно искренне: – Как ты посмел, Гильермо? Как могли все так ошибаться на твой счет? Ты, оказался такой тварью, что не пожалел даже родную мать, считающую тебя мертвым! Видел бы ты, как она убивалась на твоей могиле, бессердечный ты подонок!

– Неправда, Гильермо хороший сын!

Лукас удивленно оглянулся на голос. В дверях морга, на верху входных ступенек стояла сеньора Элеонора Гонсалес. За ее спиной, через открытые двери можно было видеть, что дождь еще не закончился, и на улице по-прежнему бушует ночная гроза.

– А мать у него хорошая актриса! – продолжила свою речь Элеонора Гонсалес. – Гильермо все рассказал мне про твою подлую проделку с нашей фирмой, Лукас! Про твой план оставить нас без гроша. И про свой план с рукой он тоже мне рассказал.

– Вы знали? – удивлению Лукаса не было предела.

– Конечно! И я одобрила то, что задумал мой мальчик. Я поддержала его!

– Почему? Почему? – Окампо не мог поверить.

– В этом было так много справедливости и… искусства! – ответила Элеонора, театрально вскинув руки и подбородок. – Ты помнишь эти похороны, Лукас? Боже, это был мой величайший спектакль! Представление всей моей жизни!

Лукас замотал головой, стряхивая наваждение.

– Я не могу поверить! Вы все больные! Одна большая чокнутая семейка! Как бы там ни было, у вас ничего не вышло. Деньги вам придется вернуть, а самим пойти под суд. Надеюсь, он будет снисходителен к сумасшедшей старухе и жалкому калеке, – в сердцах Лукас забыл упомянуть Макса Рибальту.

Пока Окампо говорил, Элеонора спустилась по лестнице. Стараясь заглянуть за спину Лукаса, чтобы увидеть сына, она прокричала:

– Будь твердым, сынок! Твоя мать по-прежнему с тобой! Не отдавай ему ни гроша!

Большой сильный Лукас, которому любой из присутствовавших по росту вряд ли доходил даже до подбородка, расхохотался.

– Интересно, как это у него получится? Или вы, может, думаете, что сумеете одолеть меня втроем?

Он поставил паяльную лампу на стол, а сам полез за пазуху и достал из кармана пиджака револьвер. Тот самый, который взял из сейфа в спальне своего дома.

Лукас навел оружие на Гильермо и скомандовал:

– Гильермо, бери деньги и выходи!

Потом повернулся к Рибальте.

– Вставай и тоже иди сюда, Макс.

Рибальта, охая, поднялся из своего угла и поплелся, куда приказал Лукас. Гильермо, повернувшись, подцепил кейс своей единственной рукой, и, осторожно спрыгнув с кровати, пошаркал к выходу из каморки. Лукас посторонился, чтобы дать ему выйти. К Гильермо тут же кинулась и заключила его в свои объятия мать.

– На стол! Поставь кейс на стол, – дал Лукас указание Гонсалесу.

Гильермо держал кейс в руке и улыбался своей знаменитой на всю Санта-Монику улыбкой. Сейчас обе противоборствующие стороны находились прямо друг напротив друга: Гильермо, обнимающая его мать, избитый Макс Рибальта и Лукас Окампо с пистолетом в руке, наведенным на бывшего партнера. Разделял их лишь стол, тот самый, на котором совсем недавно лежал якобы разбившийся в автокатастрофе Гонсалес.

– Ну! – повторил Лукас, кивнув дулом револьвера на стол. – Деньги! Поставь кейс на стол, Гильермо, иначе пожалеешь!

– Ничего не получится, Лукас. Тебе нечем стрелять.

К очередному удивлению Лукаса Окампо это произнесла его жена Елена, так же внезапно, как и Элеонора, появившаяся в дверном проеме прозекторской. В одной руке она держала свою раскрытую сумочку, а в другой – горсть патронов. Демонстративно Елена высыпала их внутрь сумки.

– Елена? – глаза Лукаса вылезли на лоб. – Я не понимаю… Почему ты тут?

– Я тоже была в курсе, Лукас, – Елена говорила, спокойно спускаясь вниз по ступенькам. – Тем вечером ты рассказал не только о том, как ты получил фирму Гонсалесов. Но и про то, как ты получил меня.

Лицо Лукаса исказила гримаса боли.

– Нет… – он опустил револьвер, но тут же снова его поднял. – Не может быть!

Окампо шагнул в сторону супруги, но, все равно не зная, что сказать, остановился.

– Елена…

– То, что ты сделал, было подло. Я бы никогда не вышла замуж за такого человека, как ты, Лукас.

Окампо завыл, как зверь, из его глаз брызнули слезы беспомощной досады. Но сдаваться он все же не собирался.

– Ну и пусть! Ну и пусть – так и знайте, вы все, мерзавцы! Я не жалею ни о чем! – Лукас обратился лично к Гильермо. – Ты жалкий и отвратительный бездельник! Кривляка и лицемер! Ты никогда не вызывал у меня ничего кроме презрения и отвращения! Каждую минуту, что я видел тебя, меня не покидала мысль о том, насколько ты ничтожен. Насколько необъяснимо и фальшиво это всеобщее обожание, которое к тебе все испытывали! К неудачнику и пропойце, к полному нулю…

– Лукас! – Гильермо, мягко улыбнувшись, прервал речь бывшего товарища. – Лукас, ты не помнишь. Ты мне все это уже говорил. В тот вечер. В том-то и дело, мой друг. Ведь в то же самое время я любил тебя, как брата. Понимаешь?

– Ты лжешь, подонок! Я не верю ни одному твоему слову!

– Это правда, Лукас, – сказал Гильермо, но Окампо было не удержать.

– Да насрать мне на это! Правда это или нет! Ты сейчас же отдашь мне все мои деньги, а потом я решу, что с тобой делать. Вести в полицию или прикончить прямо тут на месте, в этом грязном вонючем подвале!

– Какого черта! Здесь все стерильно… – проворчал задетый Макс, но Лукас оборвал его словом «Заткнись!».

– Тише, тише! Полегче, Лукас. Никто никого тут не прикончит, – раздался неожиданно еще один знакомый голос, идущий от входных дверей.

Все обернулись и увидели никого иного, как начальника полиции Санта-Моники, Эстебана Линареса собственной персоной.

Лицо Лукаса засияло неподдельной радостью.

– Сеньор комиссар! Слава богу! Слава богу, Мадонна! – облегченно воздел незанятую оружием руку к потолку морга Лукас Окампо. – Как же вы вовремя! Арестуйте их всех немедленно!

Однако Линарес не спешил никого арестовывать. Он аккуратно закрыл за собой дверь и, не торопясь, стал спускаться вниз, ко всей компании. Лукас подумал, что, вероятно, утомленный ночной работой начальник полиции просто не успел еще понять, что происходит на самом деле.

– Смотрите, сеньор Линарес! Смотрите, это Гильермо! Этот мерзавец жив, дон Эстебан! Видите? Эта шайка преступников хотела пустить меня по миру!

Спускающийся по ступенькам Эстебан Линарес согласно кивал головой, слушая громкие слова Лукаса. Однако при этом, к удивлению Окампы, никакого недоумения по поводу немыслимого поворота в истории со смертью Гильермо, не проявлял.

– Арестуйте их всех. Они сговорились… Они… – Лукас остановился на полуслове. Невероятное предположение, возникшее в его привыкшем логически мыслить мозгу бизнесмена, заставило спросить: – Сеньор Линарес, а почему вы тут? Вы же ищете пропавшего туриста?

Полицейский мягко усмехнулся:

– Того самого, которого ты раскопал на кладбище, Лукас? Думаю, мы его не найдем. Да и кому он нужен – бедняга сиганул с моста не просто так. Перед тем, как себя прикончить, он отправил э-мэйлы бросившей его жене и на работу, с которой его уволили без пенсии. О том, как они все его достали, и что он уходит из жизни с облегчением.

– Вы знаете про мост… – прошептал Лукас.

До него дошло окончательно. Эстебан Линарес, так же как и все другие присутствовавшие, участвовал в совершенном Гильермо преступлении!

– О боже! Боже!!! Есть ли хоть кто-нибудь в Санта-Монике, кто не входит в этот мерзкий сговор против меня?!

– Простите, друзья, я опоздал… – в подвальные двери, неуклюже складывая большой мокрый зонт, протиснулся адвокат семьи Гонсалес Адриан Молина.

– Я же написал в смске, что вам быть необязательно, дон Адриан, – укоризненно сказал Гильермо.

– Ну, раз поехала Элеонора, как мог остаться дома я? На всякий случай решил заглянуть, – ответил адвокат.

– И вы? Сеньор Молина, и вы?! – Лукас был вне се6я.

– А кто, ты думаешь, помог Гильермо разобраться с тем, что и как продавать из имущества фирмы? – сказала Элеонора Гонсалес.

– Пока ты избивал беднягу Макса, Гильермо нас всех вызвал, – добавил Линарес. – Ведь это наше общее дело.

– Что за чушь вы несете! Какое тут может быть общее дело! – вскричал Окампо.

– Санта-Моника, Лукас, это город честных традиций и порядочного отношения друг к другу, – с легким пафосом заметил интеллигентный Молина. – Так в нашем городе было всегда. И Гильермо у нас все любят не просто так. Он … Он… – адвокат не мог подобрать подходящего эпитета. – Да, что я говорю! Гильермо это Гильермо!

Все присутствовавшие, кроме, естественно, Лукаса, закивали, целиком соглашаясь со сказанным. Елена одобряюще положила Гильермо руку на плечо, мать приникла к его груди. Сам Гильермо благодарно улыбался всем сразу.

– А ты поступил подло, Лукас! – продолжил адвокат. – Элеонора… В смысле, сеньора Гонсалес рассказала мне, что задумал Гильермо. Мы ведь с ней… ну, не важно… Про это потом.

Юрист несколько смутился, но его вовремя поддержала Элеонора Гонсалес. Она протянула Молине руку, и когда он подошел к ней и взял ее пальцы в свою ладонь, приникла к нему в поцелуе, однозначно указывающим на то, что он между ними не первый.

– Почему потом, любовь моя? Мы с Адриано решили пожениться, – объявила Элеонора всем собравшимся.

– О! Я поздравляю вас! – искренне обрадовалась Елена.

– Мама! Сеньор Молина! Будьте счастливы! – сказал Гильермо.

И даже Макс прошамкал что-то ободряющее в адрес «молодоженов» разбитыми губами.

– Да, да, спасибо, друзья! – адвокат засмущался, но был доволен оказанным вниманием. – Я тронут.

– Дальше! – грубо оборвал всеобщие поздравления Лукас. – Извините, что перебиваю, но очень уж интересно! Вы сказали, что Элеонора вам все рассказала. Что было дальше, сеньор Молина?

– Да, прошу прощения, Лукас, – отвлекшийся от объяснений юрист. – Дальше я уговорил ее поставить в известность и начальника полиции. Нашего уважаемого дона Эстебана! – Молина уважительно склонился в сторону Линареса. – Гораздо спокойнее проворачивать такую сделку при поддержке властей.

– Я не говорил, что буду что-то поддерживать, сеньор Молина, – поправил Линарес. – Я обещал, что просто не буду вмешиваться.

Линарес подошел ближе к Лукасу.

– Я ведь учился в одном классе с отцом Гильермо. Ты не знал? Он был мне братом. Лукас, то, что ты сделал… – Линарес покачал головой. – Ты сам виноват.

Полицейский грузно сел на стоящий рядом со столом стул и продолжил:

– Они хотели тебя просто разорить, Лукас. И ты бы никогда не узнал, что случилось. Но фотография Антонио, которую Гильермо не в силах был оставить валяться в мусорном ведре – тоже, кстати, история никак тебя, Лукас, не красящая, – навела тебя на мысль, что он жив. Так как ключи от кабинета были только у него, и только ему был настолько дорог тот снимок, верно? Кстати, зачем ты возвращался в кабинет, Гильермо? – Линарес повернулся к «воскресшему» Гонсалесу.

– Искал в интернете протез, – простодушно ответил тот. – Здесь у Макса даже вай-фай мертвый! Да и принтера нет.

Елена возмущенно всплеснула руками, да и все остальные отреагировали на это «признание».

– Вот придурок, в этом ты весь! – воскликнул по-дружески Макс.

– Сынок, ну разве так можно! – сказала мать.

– Очень легкомысленно! – назидательно укорил Молина.

– Простите, друзья! – обезоруживающе сразу всем улыбнулся Гильермо. – Если бы я знал!..

– Я продолжу, – произнес Линарес, остановив вызванное легкомысленностью Гильермо негодование. – Так вот, Лукас. После твоего звонка в участок, насчет ключей, я связался с Гильермо. И узнал, что он был на фирме и забрал там фотографию отца. После этого я на всякий случай стал за тобой приглядывать. Я видел, как ты по хамски обошелся с доньей Анной. Видел, как ты рванул от нее на машине – пьяный и в ярости. Хорошо, что Елена, пока ты торчал в кустах с пробитым колесом, успела съездить к вам домой и разрядить пистолет в сейфе.

Лукас тяжело посмотрел на Елену. Но она без труда выдержала его взгляд.

– Честно говоря, я боялся, что ты собираешься навредить именно ей, – продолжал Линарес. – Но когда увидел, как ты кладешь в багажник фонарь с лопатой, понял, куда ты собрался на самом деле. Но, увы, не успел тебя перехватить. Гроза повалила на дорогу дерево, на время мне пришлось тебя упустить. Хотя, не скажу, что я особенно волновался. Даже, если бы ты узнал, что в могиле не Гильермо, ты ведь пришел бы с этим ко мне, неправда ли, Лукас? Но ты просчитал события еще дальше – этого я не ожидал, браво! – и поехал сюда, к Максу. А когда Гильермо прислал смс, что ты здесь, и ему скоро придется к тебе выйти, тут нам всем пришлось поторопиться.

Лукас смотрел прямо перед собой, сжимая в опущенной вниз руке рукоятку обезвреженного Еленой оружия. Сквозь стиснутые зубы, хриплым от ненависти голосом он проговорил:

– Так я и поверил, что все это вы делали из одной только любви к Гильермо. Вы все тут слетелись на мои денежки! Не так ли? Так же как Макс Рибальта, да?

– Ты плохо думаешь о людях, Лукас. Судишь по себе, – ответил на это Гильермо. – Все деньги вернутся на фирму, она продолжит жить. Если ты еще сам не догадался, через сеньора Молину ты продал ее никому иному, как моей матери.

Элеонора подтвердила сказанное сыном кивком головы.

– И еще одно, Лукас! – вставил слово и Макс. – Да, я рассказал тебе, что Гильермо предложил мне миллион, так и было. Но я не сказал, что согласился его взять. Я помог ему потому, что ты заслуживал наказания за то, что сделал!

– У тебя есть два выхода, Лукас, – спокойно предложил со своего стула Эстебан Линарес. – Первый: ты смиряешься с тем, что произошло, распродаешь, что у тебя осталось, и уезжаешь из Санта-Моники навсегда. Второй тебе понравится меньше. Ты останешься в Санта-Монике. Но тоже навсегда.

Шестерка переглянулась между собой. Юрист пожал плечами, Макс вытер тыльной стороной ладони разбитый нос, Елена стояла неподвижно, обхватив руками плечи. Общий сигнал, исходящий от всей компании, был достаточно четким. Они были готовы пойти на то, чтобы согласиться на второй из вариантов, предложенных Лукасу Эстебаном Линаресом.

Неожиданно Окампо подскочил, как будто очнулся от кошмарного сновидения. Он поднял руку с пистолетом и сделал несколько больших нервных шагов к выходу – так, чтобы все, кто собрался в подвале, оказались у него на мушке.

– Этого не будет! – крикнул он с нижних ступенек лестницы. – Вы все сумасшедшие!

– Не глупи, Лукас, – сказала Елена. – Ты бизнесмен, ты всегда выбирал то, что выгоднее. Поступи так же и сейчас.

Неожиданно Лукас от души рассмеялся.

– Ты права, моя милая, я так и сделаю! Как хорошо ты меня изучила, Елена! Ты все про меня знаешь. Но кроме одного, моя любовь. Кроме одного! Я не только поступаю, как мне выгодно, я еще и весьма тщательно готовлю свои поступки. И как тебе такой сюрприз? Я проверил, есть ли в револьвере патроны! И взял запасные, о которых ты понятия не имела, глупая, неверная женщина, которую я когда-то так сильно любил.

Елена побледнела. На лицах остальных застыла тревога: верить ли тому, что говорит Окампо?

– Он блефует, – уверенно сказал адвокат Молина.

И тут же грохот выстрела сотряс стены подвального помещения. Дуло револьвера дымилось, а адвокат, схватившись за бедро, с выражением крайнего удивления на лице оседал в руках Элеоноры и Макса Рибальты.

– Ну как? Похоже на блеф?! – торжествуя прокричал Лукас. И тут же, лишившись сознания, полетел кубарем с лестницы вниз, к ногам тех, кого только что держал на прицеле.

Диего Веласкес, директор банка Санта-Моники, стоял на верхних лестничных ступеньках, сжимая в руках испачканную землей лопату.

– А я вовремя, – заметил директор. – Узнал машину Лукаса. Стояла почему-то с открытым багажником.

– Думаю, он привез в нем мою руку, сеньор Веласкес. Спасибо, вы нас действительно спасли! – сказал Гильермо. И обратился к Максу, осматривающему Адриано Малину. – Макс, что там? Как вы, сеньор Молина?

– Нормально, ничего страшного, – успокоил Макс. – И калибр небольшой и попал по касательной. Месяцок придется похромать.

– Скажу, что играл с тобою в сквош, Эстебан, – прокряхтел с натянутой улыбкой раненый юрист. – Ты же вечно топчешься по ногам…

Но Линарес, подобравший в это время с пола пистолет Лукаса, шутки, видимо, не расслышал. Взвесив на ладони оружие, он серьезнейшим тоном обратился к присутствующим:

– Ну что же, друзья. Похоже, Лукас выбрал второй вариант?

В защиту вырубленного ударом лопаты бесчувственного Лукаса Окампо, лежащего на холодном каменном полу морга, никто не произнес ни слова.

Ему было суждено остаться в Санта-Монике навсегда.

ЭПИЛОГ

Сидя на дорогом белоснежном диване Елена, скучая, листала не интересующий ее медицинский каталог. Наконец из дверей врачебного кабинета выглянула улыбающаяся белозубая физиономия Гильермо.

– Ну? – с нетерпением спросила Елена, одновременно поднимаясь с дивана.

– Смотри! – ответил ей Гильермо.

Из-за двери, прямо над его головой, появилась кисть руки, состоящая из пластиковых и металлических стержней, тяг, цилиндров и миниатюрных поршней – похожая на руку робота из всем известного фильма про Терминатора, говорящего с австрийским акцентом.

Механические пальцы пошевелились с тихим жужжанием сервоприводов, посылая Елене «привет».

– Фантастика! – искренне выдохнула она.

– Еще бы! Умеют швейцарцы делать, – подхватил настроение так же светящийся от восторга Гильермо. Но вдруг изменился в лице. – Подожди! Что-то не так… Елена!

Рука вдруг, «не слушая хозяина», схватила Гильермо за волосы и рванула его голову назад.

– Стоп! О, боже, нет! Помогите! Отпусти меня, тварь!

Елена успела завизжать и кинуться на помощь Гильермо, прежде чем поняла, что он дурачится, пользуясь тем, что ей видна только его голова и часть искусственной руки. Сделав шаг вперед, он вышел из-за дверей полностью, и Елена увидела, что Гильермо сам себя держит за волосы бионической рукой-протезом, прикрепленной к тому, что осталось от его левого плеча.

– Дурак!

Елена и Гильермо хохотали вместе над этой простой шуткой, влюбленно заглядывая друг другу в глаза между приступами смеха.

– Покажи еще, – смеясь, попросила Елена, кивнув на руку.

Гильермо с удовольствием показал, как работает протез. Он слушался беспрекословно: пальцы проворно сжимались и разжимались, рука послушно сгибалась в локтевом суставе, а так же легко совершала все возможные повороты кистью.

– До чего же это круто! Она как настоящая! – восхитилась Елена.

– Обязательно пошлю маме видео, – сказал Гильермо. – Дай телефон?

– А это не слишком неосторожно? – засомневалась Елена.

– Остального меня не будет видно. Да и кто может проболтаться? В Санта-Монике?

Елена засмеялась и прильнула к плечу Гильермо. Он нежно обнял ее обеими руками: настоящей и только что купленной в дорогой швейцарской клинике. Поцелуй, который последовал за этим, поставил точку в их долгой и трудной истории поиска совместного счастья, давшегося им такой дорогой ценой.

* * *

В тот же вечер патологоанатом городской больницы Санта-Моники Макс Рибальта купил себе новую квартиру. Поближе к работе. Подсобкой, в которой он ранее, задерживаясь, оставался ночевать, он больше отчего-то не пользовался. Почему именно – доподлинно неизвестно, никто, честно признать, этим и не интересовался, но на ее двери появился новенький, внушительных размеров засов. А незадолго до этого к металлической больничной кровати, стоявшей внутри каморки, Максом крепко-накрепко была приварена прочнейшая железная цепь – с чем-то вроде наручников на конце. Изредка из подсобки доносились странные, трудно распознаваемые звуки. «Крысы», – успокаивал своих редких посетителей патологоанатом. И они ему, разумеется, верили. В Санта-Монике любили и Макса Рибальту тоже.

КОНЕЦ

Глава 6

Обсуждение II

Артур Мартин закончил чтение своего рассказа, бросил на меня торжествующий взгляд и стал искать глазами Корсаву, в надежде получить его одобрение. Роберто лежал вытянувшись на софе, ногами в сторону бара, и Артуру были видны лишь его приподнятый диванной подушкой затылок, да сложенные на груди руки.

– Роберто? Ну? Что ты думаешь? Хорошо ведь? – Артур совершил попытку выпросить комплимент.

Корсава ничего не ответил. Мало того, с софы до нас с Артуром донеслось негромкое характерное причмокивание, которое человек, бывает, бесконтрольно делает во сне. Роберто чуть повернулся, и с его пуза на ковер с глухим стуком скатился пустой стакан из-под виски.

– Роберто! – возмущенно воскликнул Артур.

– Что? – проснулся некрепко задремавший Корсава и, сделав усилие, принял сидячее положение. – Не кричи, Артур. Я почти все слышал. Сморило.

Роберто потянулся, с хрустом разминая кости.

– Там весь сок в конце! Прочитать тебе заново? – предложил Артур.

– Не надо, не надо, – Роберто поднял ладонь в останавливающем жесте. – Я совсем немного пропустил.

Мартин подошел к Корсаве и нетерпеливо повторил вопрос:

– Ну и? И что ты думаешь?

– А чего тут думать, – зевнул Роберто. – Думает пусть Феликс. Для тебя – неплохо.

Он снисходительно похлопал Артура Мартина по плечу, что только для такого, как я, могло бы быть почетной наградой. Для автора с послужным списком Артура, это выглядело, если и не совершенно оскорбительным, то уж точно не полным уважения.

– Почему? Ну, это же круто, нет? Роберто? Я когда придумал этот фокус с рукой, я… Почему тебе не нравится? – чувствовалось, что Артур готов обидеться всерьез.

– Да не могу я сказать, что мне это не нравится, – досадливо протянул Роберто, не горя желанием высказываться подробней. – Но, и что нравится, не могу. Мне надо знать, что задумал Бруно, тогда и появится мнение. Пока я представить себе не в силах, как две ваши истории соединить в одну. Они из разных опер. Обе. Это для профессора Франкенштейна работенка.

Роберто поднялся с софы и направился к кофе-машине, входящей в набор феликсовского супербара.

– Давай лучше спросим Марка? – обратился он к Артуру, одновременно приготавливая себе кофе. – Интересно, что он думает? Марк, тебе понравилось?

– Нашел эксперта! – буркнул Артур, бухнувшись на софу, освобожденную Корсавой. – Давай еще в начальной школе устроим опрос.

– Не ворчи, – ответил Роберто, всыпая в чашку с кофе ложку сахара. – Ну, Марк? Поведай нам свое впечатление.

Отмалчиваться далее я не мог. Это бы выглядело уже трусливо, либо, по крайней мере, невежливо. И хотя мне было неприятно признаваться в том, что я чувствую, я ответил честно:

– Мне понравилось. Очень.

Артур Мартин удивленно повернул в мою сторону голову. Хоть он и поджал губы, но было видно, что на самом деле он еле сдерживает их от самодовольной улыбки. Ему, голливудскому снобу и тщеславному писаке, была приятна даже моя похвала.

– Немного плавают персонажи, но это можно доработать, – продолжил я, и улыбка покинула лицо Артура мгновенно. – Ну и сцена со слепой соседкой… Это же явная Пифия, спертая у Вачовски.

– Что?! – Артур вскочил, сжимая кулаки, а Роберто расхохотался так, что чуть не опрокинул на себя приготовленный кофе.

– Причем тут Вачовски! Что там общего?! Молокосос! – в бешенстве прокричал Артур.

И, кстати, совершенно справедливо. Пифию я упомянул с единственной целью, вылить немного дерьма на эту самодовольную рожу. У которой, надо признать, получилось сочинить что-то, что, в принципе, я был бы рад написать и сам. Я действительно был впечатлен.

Артур Мартин погрозил мне кулаком, на что я лишь усмехнулся. Физических угроз с его стороны я не боялся даже в случае, если он психанет по-настоящему. В конце концов, во внутреннем кармане пиджака у меня лежало «кое-что» знаменитого 22-го калибра, что поставило бы Артура на место сразу. Впрочем, причины, по которым я взял на встречу оружие, были совершенно не связаны с тем, как владеет своими эмоциями Артур Мартин. Да и вообще – я искренне полагал и надеялся, что надобности в подобной демонстрации силы в ходе сегодняшних переговоров не возникнет.

– А что, Артур? – продолжал смеяться Роберто. – Признайся! Весь рассказ упер у какого-нибудь молодого сценарюшки? Типа Марка Новака. Поменял имена, город. Добавил от себя какой-нибудь херни, которую мне потом все равно придется вычистить. А? Нет? Не так?

– Роберто! Ты опять! Вот зачем? – Артур разве не плакал.

– Да ладно, ладно, успокойся! Ты же знаешь мои шуточки. Они всегда были грубыми. Нормальная история, держит в напряжении. Молодец! – Роберто наскучило однообразно мучить Артура, и он одобряюще «потрепал» его за щеку, словно принесшего газету ризеншнауцера.

Мартин зыркнул на меня с видом, будто в одиночку, собственными силами выиграл Первую и Вторую Мировую, предотвратив попутно Третью. Его тщеславная физиономия так и светилась самолюбованием. И, конечно, он не заметил, как Роберто за его спиной, поймав мой взгляд, насмешливо «проговорил» глазами нечто вроде: «Вот ведь кретин, правда?». Умница Корсава знал, за какие струны дергать, чтобы в любом из нужных ему людей вызвать любую из нужных ему эмоций. Во мне, без сомнения, тоже.

– Однако, где уже Феликс? – Роберто посмотрел на часы. – Не взирая на все ваши литературные таланты, коллеги, я определенно начинаю скучать.

Корсава взял рацию и принялся методично взывать по ней к Бруно, попутно придумав ему, подходящий, с его точки зрения, позывной:

– «Облако» вызывает «засранца-Феликса»! «Облако» вызывает «засранца-Феликса»! Засранец, отзовись!

Наконец рация зашипела, и из нее раздался голос хозяина бунгало. Звучал он как у чем-то серьезно занятного человека, которому не совсем удобно говорить:

– Роберто, Артур, Марк, простите, я еще занят! Большие планы требуют больших усилий. Мои извинения всем без исключения. Если их недостаточно, отыграйтесь на баре, друзья. Я скоро. Отбой!

– Да чтоб тебя вместе с твоим баром! – отреагировал Корсава на «отбой» и швырнул рацию на софу. А затем с внезапной улыбочкой потер руки. – Ну что же, он сам виноват! Я видел там закупоренный «Эллипс»… Артур! А ну-ка, сверни ему шею!

– С превеликим удовольствием! – отреагировал Артур и живенько почесал к барной стойке.

Через минуту в своих ладонях мы грели бокалы с одним из лучших коньяков, созданных во всей спиртосодержащей Вселенной. Где-то по 8 тысяч баксов за бутылку. Роберто смаковал «Эллипс» мелкими редкими глоточками, долларов по 50 каждый. Артур закурил к нему длиннющую и толстенную сигару, найденную там же, в баре. Настроение, подпорченное долгим ожиданием, снова поползло наверх.

– Вы ничего не слышали о некоем Вальцберге? – вдруг задал вопрос Корсава.

– О ком? – переспросил я сразу же.

– О Лео Вальцберге. Какая-то новая личность, за которой все гоняются.

– Я слышал, – пыхтя сигарой, ответил Артур. – Да, он, типа, супер-пупер-крутой. Восходящая звезда в кинобизнесе. От Вальцберга многие без ума, на него сейчас охота. А что?

– Да ничего. Надо бы расспросить о нем и Феликса, когда придет. Он-то своих прямых конкурентов точно знает, – задумчиво проговорил Корсава.

– Гад буду, друзья! Он выбивает сейчас нам денежки! – перевел тему на более его интересующую Артур. И пояснил, о ком говорит: – Бруно, на «Медузе»!

– Мы поняли, – все так же не спеша протянул Роберто. – Может быть, может быть. Посмотрим, что у него получится. Я все равно пока в недоумении – что он собрался со всем этим делать? Да и дадут ли ему бабки, тоже, друзья мои, большой вопрос.

Корсава поднялся из кресла и с бокалом в руке подошел к панорамному окну. Закат на побережье, как всегда, был великолепен и из «Облака» наблюдался превосходно.

– В прошлый раз, открою вам секрет, – сказал Роберто, сделав еще один микроскопический глоток из бокала, – Бруно с деньгами серьезно прокатили. И я сам, честно говоря, приложил к этому руку.

Мы с Артуром переглянулись за спиной Роберто, и он, видимо, это почувствовал.

– Бруно в курсе, поэтому и вам можно рассказать, – объяснил он свою откровенность. – Сценарий «Бархатной дюны» сначала предназначался ему. До самого последнего момента. Но… Я что-то почувствовал. Ощутил. Редкий случай для меня, но я не знаю, какое подобрать слово. Наше время проходит, время Бруно точно. Кино изменилось и подход к нему тоже. А Феликс уже не изменится. Вот, что мне стало понятно. И, вы сами знаете, я оказался прав. «Бархатная дюна» взяла все, что можно. Полный успех! А если бы ей занялся Феликс… Я почти уверен, что был бы провал. Ну, или получился бы очередной его средненький фильм, как многие последние. Короче, я увел и сценарий, и бюджет на него прямо у Феликса из-под носа.

Я молчал, как и почти все предыдущее время. Мне показалось, что и Артуру тут сказать будет нечего. Но ошибся. На лице Мартина отражались сомнения, он явно обдумывал какую-то мысль. Артур подошел к Роберто вплотную и вполголоса заговорил:

– Роберто, слушай, если ты прав, и Феликс действительно выдохся … Может нам стоит поискать другие пути? – он взял Корсаву под локоть, словно даму на рауте.

– Нам? – переспросил Корсава, приподняв бровь.

– Раз ты говоришь, что Бруно больше не тот, я тебе верю. Ты же сам сказал, что история про Гильермо весьма и весьма достойна? Может, имеет смысл… ну… вместе ее доработать? И предложить кому-то, кто…

– Я тебя понял, Артур, – остановил Мартина Корсава и положил руку ему на плечо. – Сначала ответь мне на такой вопрос. А если Феликс войдет сейчас сюда с семьюстами, как ты говорил, миллионами, мне передавать ему твое предложение? Предать его с потрохами? Сделанное в его же доме, под коньяк из его бара?

Возникла пауза, во время которой Роберто сверлил глазами Артура, пытавшегося сжаться до размера своего писательского дарования.

– Ну… Я… Подожди, Роберто! – пошел на попятную с трудом подбирающий слова Артур. – Не надо к этому относиться так… Я не имел в виду чего-то плохого… Я просто выпил и…

– Да ладно, я же снова шучу! – вновь расхохотался Роберто. – Артур, с тобой веселее, чем в цирке, ты смешнее любого клоуна! Хотя с деньгами все действительно не так гладко, – Корсава опять стал серьезнее. – Они Феликсу, на данный момент, очень нужны. Иначе, все, друзья, что вы видите вокруг себя, будет вынуждено сменить владельца.

– За «Облако» платит Роберто, – пояснил мне Артур, как единственному непосвященному. – Давно. Да и «Медуза» тоже продана.

– Феликс владеет ей последние полгода – выторговал, – подтвердил Корсава, глядя на предмет разговора через панорамное окно. – Так что дела нашего общего гениального продюсера, господа, не блестящи. Совсем.

– Оттого и все эти ссоры с Эмилией, – снова встрял Артур. – Они вроде даже разъехались!

– Ну, это временно, – лениво отреагировал Роберто. – Между ними такая связь, которую просто так не разорвать. По крайней мере, со стороны Феликса. Он привязан к ней крепче якорного каната в океанскую бурю. Но вот то, что им вместо бунгало придется перейти на рай в шалаше, это почти свершившийся факт.

– И Эмилию это устроит? – насмешливо спросил Артур.

– Ты не знаешь свою сестру совсем, – удрученно вздохнул Корсава. – И вообще в людях мало что понимаешь, если вспомнить твои сценарии. Плевать она хотела на деньги и на успех Феликса. Даже на его талант. Эмилии нужна любовь и больше ничего.

– Нда-а… – протянул Артур с неприятным ехидством. – Ну, я-то в курсе, Роберто, когда ты успел настолько понять Эмилию…

– Не похабничай, придурок, – одернул его собеседник сурово, но при этом скорее грустно, чем зло. – Я действительно ухаживал за ней и даже делал предложение. Но Эмилия мне отказала. И, слава богу, надо сказать! – у меня хватает ума понять это сейчас. У меня не было к ней любви. Страсти. А у Феликса была. Это все и решило. Да к тому же, если бы не Эмилия, у меня бы не было потом трех разводов – с моими следующими, не отказавшими мне женами. А разводы эти, надо сказать, внесли наиценейший вклад в мой жизненный опыт. В мое чувство юмора и, в итоге, в мое творчество, в конце концов.

Вдруг Роберто «осенила» мысль.

– Постой! – он развернулся от окна к Артуру с взлетевшими вверх бровями. – А не нас ли ты вывел в своем рассказе? Ну, точно! Посмотри-ка на этого наглеца, Марк! Значит, Артур, по-твоему, я тупой, жадный и мстительный Лукас, которому невеста предпочла его лучшего друга?

Конечно, Мартин тут же струсил – хотя с кого были взяты персонажи, было очевидно. Мне показалось, он даже побледнел и одновременно покрылся испариной.

– Нет, ты что! Роберто! Я бы никогда так не подумал о тебе! Ты что?

Хоть Роберто и был на полголовы ниже Артура, казалось, он навис над ним – подобно грозовой туче. Плаксивое лицо Мартина пыталось выдержать напористый взгляд Корсавы, но его с потрохами выдавал дрожащий, оправдывающийся голос.

– Роберто, я клянусь… Если бы я знал, что это тебя так заденет…

Корсава вобрал в себя воздуха, как будто готов был взорваться им Мартину прямо в лицо. Артур зажмурился. Но на выдохе Роберто, в который раз за сегодняшний вечер, просто от души расхохотался.

– Да я же снова шучу, Артур! – похлопал он перепуганного коллегу по щеке, продолжая «хвалить ризеншнауцера». – Боже, что стало с мировыми запасами иронии? Мы черпаем по донышку…

С этими словами он допил порцию «Эллипса» и отправился к бару за новой.

– А ты Марк, женат? – обратился он ко мне на ходу. – Судя по твоему рассказу, нет.

– Да, вы угадали.

– Но ты и не холостой баран, типа Артура. Путающий свободу и возможность безнаказанно трахать шлюх в любое время дня и ночи. Ищешь свою любовь? Так? Единственную?

Я пожал плечами. Меня вообще сильно устраивало, говорить как можно меньше.

– Я так и думал, – удовлетворенно заметил Роберто, наполняя бокал. – Мы похожи с тобой. Мое отличие в том, что я свои поиски закончил.

– Вам не печально от этого? – спросил я все-таки.

– Естественно, да! Но лучше жить в печали, чем в самообмане. Когда-нибудь ты тоже поймешь. Любовь это наркотик и, как всякая зависимость, она дурна и толкает на преступления. Вспомни и свой рассказ, и рассказ Артура, в конце концов.

Корсава снова устроился за рабочим столом Бруно, с бокалом в руке, закинув на столешницу ноги. И вновь заговорил серьезно:

– О Лео Вальцберге, друзья, я спросил не просто так, – вернулся Корсава к прежней теме. – Я слышал, он на днях получил контракт.

Артур пожал плечами, не имея, что сказать. Я просто внимательно слушал. И был прав: самое интересное оказалось впереди.

– На 700 миллионов, Артур, – сказал Роберто. – Сумма та же. И, я думаю, не те ли это деньги, на которые продолжает рассчитывать Феликс? В чем же, интересно, его план? Впрочем, пока он сам не придет, наверняка мы этого не узнаем. Лео Вальцберг…

– Господин Корсава! – громко подал голос я, сам от себя этого не ожидая.

– Просто Роберто, Макс, – он добродушно поморщился. – Что?

– Окей. Роберто. Извините, – так называть его мне было все равно непросто. – Мы не читали еще вашего рассказа. О чем он? Хотя бы в двух словах – чтобы сравнить с нашими.

Артур хохотнул, удивляясь моему нахальству.

– Роберто, ты слышал? Он собрался тебя сравнивать с собою! Вот же наглец! Воистину…

– Да на здоровье! – словно не слыша Артура, ответил мне Корсава.

Не снимая со столешницы ног, он выудил из общей кучи папку со своим именем и бросил ее мне – у меня получилось ее поймать, несмотря на бокал с коньяком в руке.

– Рассказ не особенно длинный, но все равно: надеюсь, Феликс придет раньше, чем ты закончишь. На здоровье, Марк, читай.

– Вслух! – ревниво крикнул Артур, прежде чем я успел прочесть написанное на обложке название.

Глава 7

Рассказ третий

РОБЕРТО КОРСАВА, «РАССКАЖИТЕ МНЕ О ДЖЕЙМСЕ».

– Ненавижу летать и плавать, – проворчал Билл Картнер, только что доставленный вертолетом на борт яхты. – Почему бы не собраться, как нормальным людям, в офисе?

– Традиции, мой друг, важная вещь! – ответил ему вальяжно устроившийся на палубном шезлонге Шон Райли. Его старый партнер по бизнесу, покеру, гольфу и выпивке.

– Мой вестибулярный аппарат тоже важная вещь, – заметил Картнер, чей возраст не так давно перешагнул за шестьдесят. – В неважном, кстати, состоянии. Ладно, я перетерплю. Тем более, сегодня. Во сколько у нас начало?

– Через двадцать минут.

– Черт, и в каюту спускаться смысла нет. Где тут наливают? Не вижу официантов.

Официантов действительно не было. Мало того, и из корабельной команды на борту тоже никто не присутствовал – такое было дано распоряжение. В этом отчасти и состояла традиция, о которой упомянул Райли. Итоговую встречу корпорации «Метро», подводящую результаты работы за год, всегда проводили в открытом море. Без посторонних глаз и ушей – находившийся неподалеку остров считался необитаемым, последние жители покинули его лет двадцать назад, после большого урагана, добившего и так угасающую инфраструктуру. Традиция завелась с тех пор, когда частью финансового успеха «Метро» стала роскошная океанская яхта вип-класса. Длинной в 76 весьма дорогостоящих метров, с девятью гостевыми каютами, вертолетной площадкой, бассейном и самым разным высококачественным оборудованием, типа новейшей спутниковой связи. Стоила «Леди Мэри», такое имя носила яхта, нескольких более чем крупных состояний. Впрочем, не для тех людей, которые ежегодно собирались на ее борту. Формально она принадлежала корпорации, но фактическим ее постоянным пользователем и капитаном был Томас Хардингтон. Тот, чью судьбу сегодня должны были решить на собрании руководства компании «Метро». А, вернее, сообщить ему о том, что она уже окончательно и бесповоротно решена.

– А в этот раз без них, – ответил на вопрос об официантах Шон Райли. – На самообслуживании.

– Шутишь? Я не помню, когда я в последний раз сам себе подтирал задницу, а тут такая сложная штука, как дайкири! – хмуря брови, воздел Картнер руки к небу.

Шон посмеялся шутке и предложил выход:

– Джимми поможет. Он с удовольствием сделает все, что попросишь.

– Джимми сейчас вырежет себе любой из парных органов и оформит купчую на родную матушку, если попросит любой из нас, – для Билла было обычным выбирать презрительные выражения, обсуждая подчиненных. – Хотя знал бы Том, что его ожидает, он, возможно, сделал бы то же самое, – продолжил он мысль.

– Эй! Не надо так про Тома, ладно? – Шону сказанное не понравилось. – Немного уважения он точно заслужил. И мы обязаны ему его оказать, не смотря на все ваши разногласия. Джимми и Томас – разные величины, и ты знаешь это сам…

– Чего ты разошелся? – не захотел спорить Билл, но скверное настроение все равно нашло выход. – Допустим. Если тебе так хочется, когда сегодня буду в последний раз смотреть в его поганую рожу, буду делать это с огромным уважением! Но, по мне, такая жалость унизительна.

Райли осуждающе покачал головой, и приготовился сказать что-то еще в защиту Хардингтона, но тут подал сигнал огромных размеров спутниковый телефон, сверкающий на послеполуденном солнце огромной, минимум с метр, никелированной антенной.

Шон взял аппарат со столика, стоящего рядом с шезлонгом, и нажал на кнопку приема вызова.

– Алло! Кто у телефона? Это Том! – просипел телефон в ухо Шону Райли сквозь свистящие звуковые помехи.

– Томас, привет! – прокричал Райли в ответ, прикрыв для лучшей слышимости одно ухо. – Это Шон, Том! Все в сборе, кроме тебя!

– Чудесно! И как там у вас? – до стоящего рядом Билла слова Тома доносились еле-еле, на нижнем пороге различимости.

– Все прекрасно! – Шон посмотрел на мрачно нависшего над его шезлонгом Картнера. – Билл передает привет!

Билл показал средний палец, уточняя, какого именно рода привет от него следует передать, и отошел к борту. Отсюда, от леера, он уже слышал только то, что говорил Райли.

– Ага. И тебе тоже, – показал средний палец в ответ Шон.

Его лицо вдруг озадачилось.

– Не понял… Том, повтори… Ты шутишь? Дьявол! – Райли закрыл трубку ладонью и пояснил свою реакцию Биллу. – Он застрял в Пасадене, его не будет. Весь день в задницу…

Шон отнял руку от динамика и продолжил разговор с Томом:

– И что теперь? Переназначаем дату?

– Мы не можем, – громко вмешался Билл, и Шон снова прикрыл трубку ладонью. – Ты же сам знаешь. В принципе, эта встреча формальность, мы ведь уже все решили. Можем сообщить ему это и по телефону!

– Да знаю, я! Тихо! Он предлагает вариант, – Шон отнял руку от динамика и вернулся к Хардингтону. – Да, Том, я тебя слышу, я понял. Хорошо, мы так и сделаем. До встречи!

Райли аккуратно нажал на кнопку «отбой» и посмотрел на Билла.

– Пошли в кают-компанию, там все объясню.

Шон поднялся с шезлонга и обратился к остальным участникам собрания, разошедшимся по разным участкам палубы с бокалами в руках.

– Эй, народ! Скоро начинаем! Прошу за мной, вниз.

Билл все же был сильно недоволен, и скрывать этого не собирался.

– И тут он обосрался! Ну, ну… – прокомментировал он создавшуюся по вине Тома ситуацию и направился к лестнице, ведущей в кают-компанию.

* * *

Кают-компания «Леди Мэри» представляла собой вместительную деловую аудиторию, роскошно оборудованную для любого рода мероприятий. В ней легко можно было устроить и групповой киносеанс – на большущем экране, занимающем целиком одну из стен, и концерт симфонического оркестра с роялем, и провести турнир по кегельбану, возникни такая необходимость. Технически кают-компания была оснащена по последнему, произнесенному в мире, слову: о чем красноречиво свидетельствовал монументальный, встроенный в стол, пульт управления всем подряд, а так же с полдесятка небольших, батареечных дистанционных пультов от не пойми чего, лежащих тут же на столе.

Шон, в соответствие с указаниями Хардингтона, направился прямиком к большому пульту. Но один его вид, с многочисленными реле, кнопками, тумблерами и мерцающими лампочками мигом привел его в замешательство.

– Есть кто-нибудь, кто разбирается в этом дерьме? – громко спросил он у собирающихся в помещении.

Как и следовало ожидать, молниеносно откликнулся Джимми Лайз.

– Я! Я могу попробовать, мистер Райли!

– Пробуй, пробуй, – сухо ответил Шон и отошел в сторону, чтобы не мешать Лайзу осваивать аппаратуру.

Вскоре Джимми удалось разобраться с техникой и включить необходимую трансляцию. На светлом полотне экрана появилось лицо Тома Хардингтона. Пока без звука. Но это все равно послужило сигналом всем остальным: они начали рассаживаться за большим столом кают-компании – так, чтобы лучше видеть экран.

Судя по не совсем четкой картинке (не смотря на отличную аппаратуру, картинка все же передавалась с помехами) Хардтингтон находился внутри джипа с приведенной в опушенное положение полотняной крышей. Камеру он пристроил на лобовое стекло. Позади Тома виднелся лишь кусок голой, без растительности скалы, да чистое, топазовой голубизны, небо. Видимо, он заехал куда повыше, чтобы лучше передавался сигнал. Томас что-то живо рассказывал, щедро сдабривая свой рассказ жестами, вероятно, не зная, что в кают-компании его все еще не слышат.

В просторном помещении свободно, не мешая друг другу, разместились все девять прибывших на борт человек. Девять основных лиц руководства корпорации «Метро», отвечающих каждый за свой сектор интересов компании. Главными персонами среди них, естественно, были Райли и Картнер, возглавляющие «Метро» на протяжении десятилетий и лично несущие ответственность за успехи корпорации перед акционерами.

Джимми усердно пытавшийся разобраться, что именно сможет заставить зазвучать застрявшего на берегу капитана яхты, наконец, нашел нужный полозок. Кают-компанию наполнил бодрый голос Тома Хардингтона.

– … вот такая жопа! – донесся до всех обрывок истории, которую он рассказывал все это время. – Ну? Как? Разобрались? Вижу, что слышите. Анекдот был несмешной, повторять его заново не буду. Джимми! Рядом с громкостью трансляции есть громкость вашего микрофона. Покрути, чтобы и я вас слышал.

Джимми выполнил указание, и лицо Тома просветлело, теперь он слышал все, что произносится в кают-компании.

– Отлично, есть! Можем начинать. Привет всем! Билл? Шон? Как дела?

– Привет, Том, – второй раз за день поздоровался с Томом Райли. – Отлично. Что случилось?

– Застрял в Пасадене, тачка вышла из строя прямо в горах. До сих пор торчу на Сан-Габриэле, в сотне кэмэ от аэропорта. Слава спутниковым технологиям, есть с вами связь. Проведем собрание так. Давайте, сразу к делу, если вы не против. «Дубль V» – больше этот проект ждать не может, вы и сами знаете. Поэтому сегодня мы должна обговорить последние детали, чтобы я мог запустить процесс. Я понимаю, что это не совсем то, что мы планировали, но раз диктуют обстоятельства…

Билл и Шон переглянулись между собой, выбирая, кто будет сообщать Тому плохие новости. Смелость взял на себя Шон Райли.

– Вынужден тебя перебить, Том. Мы долго думали, совещались, обсуждали «Дубль V» с ключевыми акционерами. И наш общий ответ такой: это мертвый проект.

Хардингтон подался вперед, как будто не был уверен, что правильно все расслышал.

– Шон! Я не понял тебя…

– Все говорит об этом, Том, – продолжил Райли. – Мы не будем развивать «Дубль V» и выделять на него деньги. И такое решение, честно говоря, мы приняли еще несколько дней назад. Но ты был в Калифорнии…

В кают-компании повисла недолгая пауза. Ее, спустя несколько мгновений, нарушил озадаченный голос Тома.

– Стоп! Я не понимаю… Билл? Шон? Почему? Подождите… Но ведь было потрачено столько времени? Столько средств…

Билл повторил то, что уже сказал Шон.

– Это мертвый проект, Том. Как и три предыдущих. Ответственность за которые, кстати, тоже лежит на тебе. Мы все так считаем.

– Собственно, мы не только свернули «Дубль V», – добавил Райли, – но так же сделали выбор в пользу другого предложения для инвестиций. И деньги туда уже ушли.

– Понятно. Если не секрет, то куда? – сказал поникший Хардингтон, сквозь закушенную губу.

– Не секрет. Ты все равно узнаешь, – ответил Билл. – Это Джеймс Форман и его «Nova vita». Возможно, ты слышал.

– Форман, «Nova vita»… – Томас потер пальцами лоб. – Да, я о нем слышал. Конечно. Но разве…

– Мы рассмотрели всесторонне, Том, – жестко оборвал партнера Картнер.

– Но это еще не все, – перешел Шон Райли к самому неприятному. – Мне жаль это говорить, но … Томас, ты тоже сходишь с дистанции.

Томас Хардингтон развел руки в стороны в непонимающем, изумленном жесте.

– Не понял? Схожу с дистанции? Что вы имеете в виду?

Билл демонстративно начал раскуривать сигару. Шон разгладил ладонями несуществующую неровность на полированной поверхности стола и уткнулся в нее взглядом. Все остальные, как низшие чины, не имеющие в этой беседе права голоса, просто дисциплинированно молчали. Спустя десять секунд тишины до Тома дошел этот четкий, коллективно посланный ему, сигнал.

– Ясно. Ясно, я понял, – сказал он смиренно, но глаза его при этом сверкнули. – А кто будет тянуть то, что было на мне, коллеги?

– Мы найдем, – ответил Шон. – Пока попробует Джим.

– Джимми Лайз? – Том горько засмеялся, как будто услышал нечто возмутительно невообразимое. – Невероятно!

Шон Райли, на правах старого товарища, попробовал хоть немного смягчить только что произнесенный приговор.

– Том, я понимаю, что ты чувствуешь, – сказал он, глядя сквозь порядком мешающие беседе видеопомехи на Тома. – Мы старые партнеры и друзья, но… это бизнес! За последние два года ты угробил 15 процентов наших активов. Мы обязаны защищать то, что имеем, ты знаешь. Я надеюсь, ты умеешь плавать, Томас. Прости, но ты за бортом.

Но Том, казалось, этих объяснений не слушал.

– Чудно… Старый друг и партнер… Охереть… – произнес он с горечью.

– Нам нужно обговорить детали, – продолжил Райли, решив не отвечать на сарказм. – Естественно, ты получишь все, что тебе причитается. С большим запасом, не сомневайся. Если хочешь, отложим этот вопрос, пока ты не вернешься из Пасадены.

– Да нет, зачем. Какой смысл? Вы же не передумаете? – Том откинулся на спинку автомобильного кресла.

Билл Картнер, все это время смотрящий не на экран, а прямо перед собой, усмехнулся такому предположению. Однако если картинка у Тома была такого же качества, что и на экране кают-компании, он вряд ли это заметил.

– Можно мне сказать пару слов? Вы позволите? – попросил разрешения Хардингтон. – Надеюсь, такую привилегию я заслужил?

– Конечно, Том. О чем разго… – начал отвечать Шон.

– Я отработал на вас 24 года, – перебил его бывший партнер. – Главным образом, на тебя, Шон и тебя, Билл. Многих, кто сейчас сидит с вами за этим столом, я привел в «Метро» за руку, лично. И они тоже пахали на вас, зарабатывая вам неплохие деньги. Я воспитал их, вырастил и сделал такими же, как я сам. Такими же, как вы. В том, что наша… – Том осекся, – …ваша компания находится на той высоте, на которой она сейчас, есть и моя заслуга.

– С этим никто не спорит, Том! – с готовностью согласился Шон. – Мы с величайшим уважением относимся ко всему, что ты сделал для «Метро». Я понимаю, ты шокирован…

– А вот и нет! – перебил его Том еще раз. – Ты не представляешь, Шон, как ты ошибаешься. Никакого шока нет. Ни-ка-ко-го! Я никогда не обманывался на ваш счет. Я точно знал, что корпорация сожрет меня, как только ей это станет выгодно. И я не имею на вас за это зла. Я бы и сам поступил так же. Это правила нашей игры. Именно потому, что вы способны продать годы дружбы, годы самых близких отношений, вы и находитесь здесь. На верху пищевой цепочки. Над всеми возможными хищными тварями. Ни акулы, ни стервятники, ни тарантулы вам не годятся в подметки. Вы знаете, почему эта яхта называется «Леди Мэри»?

Вопрос прозвучал неожиданно. Картнер, совершенно безучастно слушавший пылкую речь уволенного Хардингтона, выразил свое любопытство, задержав порцию сигарного дыма в надутых щеках. Шон Райли тоже слегка растерялся.

– Насколько я помню, ее назвали в честь… – попытался он ответить, но не смог. – В честь кого ее назвали, Билл?

Билл выпустил облако дыма «на свободу».

– Понятия не имею, никогда не задавался этим вопросом. По мне, пусть это будет хоть Мэри Поппинс!

– Врет, – прокомментировал слова Картнера Том. И нанес «удар ниже пояса». – Билл, наверняка, думает, что это в честь его бывшей жены.

– Закрой пасть! – на физиономию Билла мигом набежала тень.

– Но, на самом деле, нет, – продолжил Том. – Его жена, в разрыве с которой он продолжает меня винить и по сей день, тут абсолютно ни при чем.

Билл ничего не ответил, просто сделал очередную затяжку. Однако, не смотря на его деланное спокойствие, было понятно, что Том играет с огнем. Дальнейший разговор, тем не менее, Хардингтон повел в другом направлении.

– Вы никогда не слышали о леди Мэри Киллигру? – задал он еще один неожиданный вопрос.

– О ком, прости Господи? – переспросил Шон.

– Леди Мэри Киллигру. Это женщина бывшая пиратом. Грозой всего Ла-Манша! В шестнадцатом веке.

– Угу, – кивнул Шон в ожидании продолжения.

Все остальные в кают-компании тоже внимательно слушали Тома, при этом тайком переглядываясь между собой – словно имели дело с потенциальным сумасшедшим, которого не стоит выводить из себя, а лучше потерпеть, уделив ему ложное внимание.

– Это удивительная женщина, Шон, – продолжил Том. – Говорят, она была крайне жестока и лично приканчивала каждого взятого пленника, никогда не оставляя свидетелей. Есть легенда, что однажды ее головорезы захватили испанский галеон. Капитан сумел спрятаться на палубе и с удивлением увидел, что корсарами командует молодая, красивая женщина. Как-то у него получилось бежать и добраться до берега. В городе он направился к губернатору, чтобы сообщить о пиратах. И какого же было его удивление, когда рядом с ним он увидел ту самую бабу! Дело в том, что она была не просто пираткой. Помимо того, в светском обществе ее знали, как супругу губернатора, лорда Джона Киллигру, из города Фалмут.

Билл шумно зевнул, прикрыв рот ладонью. Остальные продолжали слушать.

– Очень интересная история, Томас, – осторожно прокомментировал Шон.

– Вы понимаете, о чем я? Она в лицо улыбалась тем, кто приходил к ее мужу, на все их губернаторские балы и приемы. Торговцам, морякам, судовладельцам. Обсуждала с ними новости, смеялась их остротам, принимала от них комплименты. А после грабила их корабли и убивала их команды. Так вот, по мне, название нашей яхты как нельзя лучше подходит для того, чтобы собрать вас всех на ней вместе!

– Том… – попробовал вставить слово Райли.

– Не перебивай, пожалуйста. Что я хочу сказать… Вы все такие же лицемерные твари, как она. Леди Мэри. Вы улыбаетесь в лицо тем, кого собираетесь убить и ограбить. Вы циничные ублюдки, которых не волнует ничего, кроме собственной наживы. Ты, Шон, продолжал сиять мне прямо в физиономию до последней минуты, перед тем, как отправить «за борт». «Друг и партнер»! И все остальные тоже. Кроме, разве что, Билла. Он изначально ненавидит меня столько лет, что лишь ему единственному я готов отказать в лицемерии.

Накопленное раздражение Картнера, не смотря на полученный «комплимент», вырвалось наружу. Он поднялся и, подойдя вплотную к экрану, заговорил почти презрительно:

– Том, к чему это все? Что за глупые нравоучения? Ты хочешь кого-то из нас пристыдить? Или что? Тронулся умом и пошел в проповедники? Кончай ломать комедию и, как мужчина, прими свою отставку!

Через экран Том оскалился прямо в лицо Картнеру. И громко прокричал:

– Я с удовольствием приму отставку, Билл! Но не свою, а вашу! И начну я вот с чего…

Неожиданно яхту качнуло. На пол полетели стаканы, приготовленные для записей блокноты, ручки и карандаши, а пара человек даже не удержалась на стульях. Сопровождалось это оглушительным, похожим на врыв, грохотом. По всей видимости, снаружи палубы что-то взлетело на воздух. Люди повскакивали с мест, поднялся общий шум, который с экрана необъяснимо веселым тоном пытался утихомирить Томас Хардингтон:

– Спокойно! Спокойно! Не паникуйте! – смеясь, он пытался завладеть вниманием перепуганных коллег. – Вы не идете ко дну, дурни! Как капитан, я за это ручаюсь! Пошлите кого-то наверх убедиться.

– Джимми! – коротко крикнул Билл, и ему не пришлось повторять дважды. Лайз мигом метнулся наверх, посмотреть, что произошло.

– А пока Джимми бегает, я сам расскажу, что случилось, – голос Тома был беззаботен и даже весел. – Когда Джимми вернется, он сообщит вам, что это взорвался вертолет, друзья! – выдал он анонс всей истории. – А так же вся спутниковая связь, кроме той, по которой мы с вами сейчас болтаем. Отныне, я ваше единственное средство общения с берегом!

Сообщение было шокирующим и не могло остаться без реакции. Салон кают-компании загудел, как улей.

– Том! Какого… Какого черта! Это сделал ты? – не мог поверить Райли.

– Да, Шон, это я! – продолжал веселиться Том. – Очень извиняюсь, но добираться до берега вам не на чем. Пошлите Джимми посмотреть и на спасательные шлюпки, чтобы не бегать лишний раз. Но, думаю, ответ вы знаете и так. Они вас тоже никуда не доставят.

С палубы с побелевшим лицом прибежал Джимми Лайз. Он начал было рассказывать о том, что увидел снаружи, но фразой «Мы знаем!» его резко перебил Билл Картнер. Переполох мало-помалу утихал, с трудом, но собравшиеся нашли в себе мужество сесть обратно за стол. Шон Райли попросил всех прийти в себя, и дать ему возможность поговорить с Хардингтоном. Райли пылал от ярости и возмущения.

– Чего ты хочешь, Том? Ты же понимаешь, что это нелепо! Ты ничего не добьешься! Что мы, по-твоему, сейчас переголосуем?

Том Хардингтон расхохотался.

– Нет, конечно! Мне от вас ничего не надо, Шон. Ваши голоса оставьте при себе. Одну секунду и я расскажу, что я от вас хочу.

Том сделал паузу на то, чтобы поправить камеру, и сам уселся к ней чуть ближе, отчего его изображение на экране увеличилось.

– А хочу я только одного, – произнес он, улыбаясь, но при этом более серьезным тоном. – Расскажите мне о Джеймсе Формане.

Девятка высших чинов корпорации «Метро» непроизвольно начала переглядываться друг с другом, не зная, как реагировать на такое странное требование.

– О ком? – уточняя, правильно ли он понял просьбу, переспросил Шон.

– О Джеймсе Формане. О человеке, – любезно разъяснил Том, – которому вы отдали деньги, предназначенные для моего «Дубль V».

– Серьезно? – Шон Райли не мог поверить. – Это все, что ты хочешь? Ты сумасшедший!

– Пусть так, – легко, без обиды сказал Том. – Но я бы хотел услышать.

– Да пошел он нахрен! – взорвался Билл Картнер и снова кинулся к экрану. – Что ты о себе думаешь, Хардингтон? Что нас не будут искать? Ну ок, это займет у них сутки. Или, о, боже мой, даже двое! И что? Да я тут на одном бухле продержусь втрое больше! Поцелуй меня в жопу, Том!

– Боюсь, это ни к чему не приедет, Билл. Ты так часто заставляешь прибегать к этой процедуре подчиненных, что она давно утратила чувствительность, – парировал Хардингтон грубость коллеги. – Ты зол и от этого демонстрируешь глупость. Если был заминирован вертолет, ты думаешь, мне было трудно заминировать и все остальное?

И Том, к ужасу всех глядящих на него из кают-компании, показал в камеру некое устройство – вроде игрового компьютерного джойстика. Которое, из-за не слишком отчетливого изображения, подробно рассмотреть было сложно. Однако, для того, чтобы все заметили на джойстике красную кнопку, качество картинки было достаточным. А что такое красная кнопка в руках человека, только что угрожавшего взрывом, в наше время никому объяснять не надо.

– Расскажите мне о Джеймсе! – повторил Том, и теперь перечить ему желающих не нашлось.

– Ок. Что ты хочешь услышать? – сказал Шон охрипшим голосом.

– Как вы на него вышли. Что вы о нем знаете, – Том сложил руки на груди в позе ожидании. «Джойстик» он осторожно поставил куда-то в «слепую зону», за пределы показываемой на экране картинки.

– Пффф! Идиотизм… – осторожно фыркнул себе под нос Райли, но начал отвечать на поставленные вопросы. – Ок. Он пришел по рекомендациям Теренса и Уилкса. С проектом, за который они поручились, и который сделали бы сами, если бы могли отвлекать такие мощности от основного направления. Они предложили перекупить его вместе с создателем – Джеймсом Форманом. Проект рабочий, живой. Не без рисков, но таких и не существует.

– Спасибо, Шон, – поблагодарил Том старого друга. – А откуда он появился у Теренса? Да еще и с готовым проектом. Ты интересовался?

– Зачем? Это не моя сфера. Я оцениваю работоспособность, финансовую эффективность и риски. Они были: а – привлекательными, и бэ – приемлемыми.

– То есть о самом Джеймсе ты ничего не знаешь? – резюмировал Хардингтон.

– Ну… – добавить к сказанному Шону было нечего.

– Понятно. Следующий, – Том Хардингтон всмотрелся в экран, ища кого-то взглядом. – Мистер Чэпман?

Том обратился к одному из директоров «Метро», отвечающему за кадры корпорации.

– Что вам известно о Формане? Вы должны были проверять его, на вас эта функция.

Чэпман, побледневший, с выступившим на лбу мелким потом, заговорил, преодолевая волнение:

– Все было в полном порядке, мистер Хардингтон. У него прекраснейшие рекомендации и солидный послужной список проектов. Он давно дорос до того, чтобы работать на таком уровне.

– Где вы ознакомились с его рекомендациями и со списком проектов? – продолжал задавать вопросы Том.

– Ну, частично их предоставили те же Теренс и Уилкс. По другим каналам, нашим обычным, я тоже проверял, – мистер Чэпмен не любил, когда подвергают сомнению его компетенцию, поэтому решился на встречный вопрос. – А что такое? Куда вы клоните?

– Пытается сказать, что парень плох, а он нет, – ответил за Тома Билл. – Ну что у тебя на него, Том? Какой компромат? Он педик? Растлитель? Нечист на руку? Чем ты нас удивишь? – задал и он свои вопросы Хардингтону.

– С этой стороны я его не знаю, – рассмеялся Том. – Я спрошу у вас еще кое-что, если вы не против. Скажите мне, как он выглядит?

– Кто? – не понял Билл.

– Джеймс Форман, – как тупому пояснил Том Хардингтон. – Человек, которому вы доверили сумму в 300 миллионов долларов.

– Что за дурацкий вопрос! – Билл рассмеялся.

– Тем более, – поддержал его своим смехом Том, – значит, ответить будет проще простого. Как он выглядит? Опишите. Мистер Чэпман? Билл, Шон?

– Я не встречался с ним лично. Кто-нибудь, ответьте ему, – буркнул Шон, ощутивший неприятно нарастающую изнутри тревогу.

Все в кают-компании снова переглянулись, но отвечать никто не вызвался.

Томас Хардингтон театрально зааплодировал в камеру.

– Браво, браво! Поверить не могу! Вы отдали огромные деньги в руки человека, которого никогда не видели! На основании одних только слов, сказанных вашими конкурентами!

– Теренс нам не конкурент, – с презрительной усмешкой ответил Билл. – И он никогда бы не осмелился подсунуть нам гниль…

– Да, тут я согласен, – быстро сказал Том. – Но знаете, что самое смешное? Если бы сейчас была возможность спросить Теренса, он бы ответил точно так же. Что он Джеймса Формана лично в глаза не видел. Как и Уилкс. И рассказал бы вам точно такую же историю. Про интересный проект и перспективного управленца, с огромным опытом, которого им в свою очередь порекомендовали. Точно так же, как и он потом вам. Только сошлется он при этом на Фрейзера.

– Ничего не понимаю, – сказал внимательно слушающий Тома Шон Райли. – На что ты намекаешь? Теренс и Уликс передали нам этого Джеймса от Фрейзера. Так? И что?

– А Фрейзер, в свою очередь, точно так же получил его от Маршалла. И тоже, точно так же, как и вы, болваны, он понятия не имеет, кто такой Форман на самом деле, и как выглядит!

Возникла пауза, в течение которой участники собрания переваривали услышанное. Ее нарушил Картнер.

– Я не верю! Бред. Что ты пытаешься нам втюхать? – жестко заговорил Билл.

– Он ума сошел! – согласился с партнером Шон. – Откуда-то этот Форман все-таки взялся?

– Да, – кивнул Том. – А как же. Его создал я.

– Что? – спросили Билл и Шон вместе.

Том улыбнулся шире чеширского кота, которому сообщили об отмене запланированной кастрации.

– Да, друзья мои. Я придумал Джеймса Формана на голом месте. Я вел переговоры от его имени. Я создавал ему легенду и условия, при которых всем было выгоднее «перепродавать» его по цепочке дальше, чем браться за проект самим. Пока не довел его до нашей конторы.

Том рассмеялся, как человек, долго ждавший момента рассказать свою лучшую шутку.

– Но зачем, Том, ради бога?! – воскликнул Шон, чье внутреннее предчувствие уже вовсю мигало тревожными огнями и орало сигнальными сиренами.

– Ну как «зачем»? – продолжал смеяться Том. – Тебя задело взрывной волной? Или напекло солнышком на палубе? Вот за этим.

Хардингтон сдвинул камеру чуть в сторону.

– Видно? Тут 300 миллионов, все до копеечки.

На большом экране все девять человек руководства компании «Метро» увидели раскрытую спортивную сумку, с как попало уложенными в нее пачками стодолларовых купюр. Сумка была огромных размеров, с такими еще ходят на тренировки хоккейные вратари.

Насладившись реакцией, вызванной это чудной картиной, Том продолжил:

– Я знал, что вы собираетесь меня сожрать. Знал. Чувствовал. И Билл, который ненавидит меня столько лет, причем напрасно, ибо я не имел отношения к тому, что произошло между ним и его благоверной…

– Да, да, конечно… – буркнул Билл.

– … и терпел только из-за жадности, потому что я приносил ему деньги. И ты, Шон, притворяющийся мне другом. Не говоря об остальных, для которых я вообще ничего не значу. Если бы я не подсунул вам готового Формана, вы бы рано или поздно нашли себе такого же сами. Привлекательного, эффектного, с безупречной репутацией. Поэтому я его создал! Такого, как вы ищите, лишь бы в очередной раз набить деньгами эту отвратительную червивую яму наших драгоценных акционеров. Перерабатывающих в гнойный компост все, что, по их мнению, перестает приносить прибыль.

Том явно получал удовольствие от того, что говорил, и поэтому смаковал каждое слово.

– И вы заглотили мою наживку! Сожрали, переварили и затем жидко обгадились. А крюк, острый, мною заточенный до идеального состояния, не заметили. И сейчас он распарывает вам ваше гнилое брюхо. С каким удовольствием я увижу, как из него вывалятся, вам же под ноги, ваши мерзкие алчные кишки!

– Ты для школьных спектаклей не сочинял? – пресек нагнанный Томасом пафос Билл, с трудом переваривающий чужую патетику.

– Согласен! – искренне засмеялся Том. – Пожалуй, многовато драмы. Я просто вас всех поимел! Такая формулировка тебя устроит, Билл?

– Чушь! – зазвучал вдруг еще чей-то голос. Все удивленно повернулись, оказалось, его подал Джимми Лайз. Вообще в «Метро» это было редкостью – чтобы кто-то из младших звеньев осмелился высказать мнение без команды сверху, да еще и в такой форме.

– Ты что-то хочешь сказать, Джимми? – с небольшим удивлением спросил Шон.

– Да, – Джимми встал и виновато посмотрел в пол, – простите, сэр.

Предполагаемый заменитель Хардингтона, скромно прокашлялся в кулак и заговорил:

– Можно было выдумать человека и проект. Создать ему фальшивую репутацию и так далее. Но для сделки и получения денег должен был кто-то существовать физически – с конкретными юридическими данными. Это очевидно.

Шон вопросительно посмотрел на Тома в ожидании ответа на сказанное Лайзом, но тот, будто и не слышал, что тот только что наговорил. Он смотрел куда-то в сторону от камеры, и по лицу его можно было предположить, что Томас увидел там что-то, или кого-то, чьему появлению весьма рад. Но он все же ответил:

– Это правда. Все так и есть. Джимми, мальчик, ты молодец!

Джимми Лайз едва не зарделся от похвалы – по инерции он все еще относился к Хардингтону, как к высшему руководству – но, опомнившись, сконфузился и опустился обратно на свое место.

– У меня для вас сюрприз, господа! – тем временем продолжил Том с некой странной торжественностью. – Можно сказать, настоящий подарок. Вы сейчас увидите Джеймса Формана!

Салон кают-компании отреагировал на новость неразборчивым общим гвалтом, а Том, тем временем, подлил масла в огонь.

– Того самого! С юридическими данными, номером социального страхования, адресом проживания и прочим, прочим, прочим…

Он отвернул камеру в сторону от джипа и на экране показался некий молодой человек, стоящий рядом с машиной. Спортивного телосложения, в водолазном костюме, с мокрыми, блестящими на солнце, черными волосами. Молодой человек сдержанно улыбался и, видимо, немного стеснялся такого внимания.

– Вот! Прошу любить и жаловать, – представил его Том. – Джеймс Форман собственной персоной. Покажи им водительские права, Джеймс. Кстати, на самом деле, вы его видели не раз.

Где-то, среди невидимых камере вещей, парень откопал свой бумажник и, все так же улыбаясь, показал в объектив, выуженные из него права. Кто успел, тот прочитал имя владельца: «Джеймс Форман».

– Вы встречались с ним на яхте, – продолжал рассказывать про Формана Том. – Он один из команды. Не мог же я в одиночку провернуть все это с вертолетом, правда? А Джеймс знает каждый уголок на «Мэри».

Кают-компания гудела, обсуждая увиденное. Молчали только Райли, Картнер и Джимми Лайз, пристально уставившийся на экран и морщивший, в каком-то активном раздумье, лоб.

Джеймс Форман переодевал водолазный костюм. Том хлопнул его по плечу.

– Обаятельный парень, правда? В костюме и с дипломатом выглядит, как настоящий кусок Уолл-стрита. Деньги ему выдали и не пикнули.

Шон Райли не выдержал:

– Но это же явно незаконно, Томас! Я не понимаю, на что ты рассчитываешь? Ты же все равно вернешь все до копейки. И теперь-то вылетишь уже точно, без всяких выходных пособий!

– Ты так полагаешь? – задал риторический вопрос Том и отвлекся на разговор с Форманом, находящимся к тому времени уже за кадром.

– Я вспомнил! – снова подал голос Джимми Лайз, но на этот раз на него не обратили внимания.

– Джеймс, ты все подготовил? – задал вопрос Том по-прежнему невидимому всем остальным Форману. Тот ответил, но что именно, разобрать с такой связью было невозможно.

Хардингтон вернул свое внимание собравшимся на яхте:

– Друзья! А не услышать ли вам окончание истории про Леди Мэри?

– В жопу пошли все твои истории – не глядя на экран ответил Билл, но Том его не послушал.

– Чудом спасшийся испанский капитан добрался до Лондона, – продолжил он рассказ, – где поведал всю историю королю. Лорд Киллигру за возможное соучастие был казнен. А вот леди Мэри, к удивлению, нет! Ее приговорили к смертной казни, но, в последствие, заменили плаху на пожизненное заключение. А через 10 лет, уж не знаю, каким образом, это исчадие ада нашло путь на свободу. И корабли Ла Манша снова стали грабить пираты под ее предводительством.

Кают-компания слушала Тома в тяжелом глубоком молчании.

– Что-то похожее происходит и у нас, не находите? – продолжил он ставшим вдруг немного усталым голосом. – Я не отрекаюсь от вас. Я такой же, как и вы – жалкий, жадный, отвратительно корыстолюбивый. Но меня вы казнили и выбросили за борт. А сами собираетесь продолжать свое пиратское плавание. Неужели это справедливо?

– Я вспомнил! – Джимми Лайз вскочил из-за стола.

– Тише, Джим! – одернул его Шон Райли, но этого выкрика уже хватило, чтобы Томас Хардингтон заговорил другим тоном.

– Друзья! – воскликнул он бодро, стряхивая остатки вызванного своим рассказом настроения. – Я обманул вас еще кое в чем. Я не в Пасадене, я намного ближе.

Том взял камеру в руку, приподнял ее над головой и повернулся вместе с ней так, чтобы всем стало понятно, откуда именно он ведет свою трансляцию.

– Красивый вид, не правда ли? – Хардингтон не спеша провел камерой по горизонтали, чтобы она как можно шире захватила окружающий пейзаж.

Вместе с машиной он находился на вершине горы, возвышающейся на острове, недалеко от которого стояла на якоре «Леди Мэри». Тщательно присмотревшись, пленники яхты могли бы увидеть на экране даже самих себя – крохотным белым перышком, покачивающимся на волнах в значительном отдалении от берега.

– Я вспомнил, где я видел Джеймса Формана! – Джимии почти закричал, и обратил на себя, наконец, всеобщее внимание. – Это же пилот вертолета!

– Джимми! Ты молодец еще раз, – лицо Тома просияло, но лишь на мгновение. Затем оно стало жестким. – Но и ты тоже, как и все остальные, собранные мной сегодня на борту, все вы вместе – это мерзкая, двуличная, беспощадная, кровавая стерва по имени Мэри Киллигру.

Все девять человек, собравшиеся в кают-компании, как один, в отчаянии смотрели на Тома Хардингтона, ловя каждое его слово.

– Сегодня я побуду вашим королем и судьей – произнес он. – И я приговариваю жестокую леди Мэри к тому, что она давно заслужила.

Последним, что увидели оцепеневшие от ужаса руководители корпорации «Метро» на огромном экране кают-компании, была рука Томаса Хардингтона, нажимающая красную кнопку на чем-то отдаленно напоминающем черный компьютерный джойстик.

В тот же момент белое перышко, покачивающееся невдалеке от горизонта на волнах океана, превратилось в черно-оранжевое.

КОНЕЦ

Глава 8

Обсуждение III

– Гениально, Роберто! Гениально! Как всегда! – Артур аплодировал, стараясь попадать ладонью о ладонь так, чтобы получалось максимально громко. – Просто великолепно! Супер!

Мне тоже многое понравилось, но чтобы приходить в такой восторг, я причины не видел. Хотя… Черт его знает, не всегда гениальность видна сразу. Уверен, для многих профессионалов и «Криминальное чтиво», и «Четыре комнаты» в тексте выглядели, как полнейшая чушь. На мой вкус, в рассказе не хватало вторых планов и отношений между героями. Имея такой талант, как у Корсавы, можно было накрутить еще много чего. В общем, может, я чего-то и не сумел уловить, но поражен этой рукописью я не был. И имел наглость – чертов коньяк! – прямо так вслух и сказать.

– Да как ты смеешь! – тут же начал отчитывать меня возмущенный Артур Мартин. – Говорить такое самому Роберто Корсаве!

Но сам Роберто моим словам всего лишь ухмыльнулся. Видно было, что мое мнение, как и мнение Артура, да и, скорей всего, мнение любого другого человека на свете, его не слишком волнует. Он даже совершенно спокойно ответил:

– Ты знаешь, Марк, я отчасти с тобой даже согласен. Дело в том, что этот рассказ написан лет двенадцать назад. И Феликс все это время про него знал и не обращал на него внимания. И я тоже его ни публиковал и не предлагал никуда снимать. По довольно простой причине. Он меня не зажигает. Он, как минимум, не так однозначен, как другие мои вещи. И ты прав про вторые планы. Конечно. Например, там нет женщины, из-за которой все началось. Той, ради любви к которой, можно заставить себя убить человека. А в каждой стоящей истории, уверяю, должна быть такая баба!

Артур подобострастно хохотнул, а Роберто, глотнув из бокала, продолжил:

– Но неожиданно Феликс захотел именно его. Настаивал. Я предлагал переписать, но он сказал «не надо». Так что для меня это еще одна загадка. За каким чертом ему понадобилась моя явно не лучшая, никому неизвестная, история?

– Интересно, – сказал вдруг Артур действительно что-то интересное. – Мой рассказ тоже нигде не публиковался. И это было строгое условие Феликса – соблюдение полной тайны. С тобой он тоже говорил об этом, Новак?

– Да, – эту правду мне скрывать не было никакого смысла.

Роберто, налив себе еще коньяка, снова обустраивался на софе.

– А вы не улавливаете связи, друзья? – спросил он вдруг с живым интересом.

– Между чем и чем, Роберто? – спросил Артур, а я, хоть и сразу понял, что имеет в виду Корсава, но на всякий случай изобразил непонимание.

– Да, наверное, неважно, – Корсава затруднился с точной формулировкой. – Но это могло бы быть забавным… Ситуации похожи. Та, что у меня в рассказе и та, что сейчас на «Медузе».

– И что, ты думаешь, он взорвет их всех там к едрене фене? Всех, кто сейчас на катамаране? – Артур засмеялся этому, как остроумной шутке.

– Ага… – хохотнул и сам Роберто. – Положа руку на сердце, там сейчас настолько бессердечные мудаки, что никто в мире не прольет по ним и слезинки.

Хотя не смеялся я один, на самом деле, мне было смешней, чем кому бы то ни было. Правда, немного по другой причине. Описанные в рассказе события удивительно совпадали с реальной действительностью еще в одном моменте. Заговорить о котором с Корсавой и Мартином я, впрочем, все равно не мог. Прояснить этот вопрос был способен только Бруно, которого мы все вместе так старательно ждали уже несколько часов.

– Глазам не верю! Наконец-то! – воскликнул вдруг Артур, пялившийся на тот момент в окно.

– Что там? – поинтересовался с софы Роберто довольно вялым тоном.

– Катер! От катамарана к берегу идет катер!

Я подошел к окну. Действительно, от яхты к причалу, которого не было видно, он был под самым уступом, оставляя за собой серебряную, в лунном свете, бороздку вспаханных прибрежных волн, бежал белоснежный катер.

– Это ничего не значит, – голос Роберто прозвучал устало. – Может быть, у них лед закончился, там алкаши еще те.

Роберто с трудом сел на софу. Он раскраснелся, на лице блестели капельки пота.

– Что-то душновато…

Артур поддержал его, разглядывая на свету бокал с коньяком:

– И действительно. Вроде дорогущая штука, а мутит от нее, как от…

– Да пошло оно все на хер! – сказал Роберто и снова решительно взял в руку рацию. – Феликс, прием! Прием, засранец!

– Роберто? – голос Феликса мне показался немного нервным, но при этом как будто чем-то «заряженным», бодрым. – Прием!

– Феликс? Это ты на катере? Мы заебались ждать!

– Нет, я еще на борту. Но все очень скоро закончится! Я обещаю!

– О, черт… – Роберто швырнул рацию на мягкий ворс ковра и улегся на софу обратно.

Рацию тут же подобрал Артур.

– Феликс, это Артур! Мы прочитали все рассказы, но ничего не поняли! – проорал он в нее.

– Терпение, друзья! Все идет, как надо! – мне показалось, что голос Феликса излучал некий оптимизм. – Я виноват, но вы будете вознаграждены по заслугам! Обещаю. Я скоро! Отбой.

Артур в ликовании воздел руки к небу:

– Я же говорил, ему дали бабки!

– Похоже на то, – апатично согласился с софы Корсава. – Уж больно он чего-то радостный. Ну что же, скоро мы узнаем, что за шедевр он собрался ваять из наших, хрен пойми как…

И вдруг панорамное окно озарила яркая вспышка.

Следом за ней, через секунду-полторы, до нас донесся и грохот. Окно заходило ходуном, почти что волнами, под давлением прилетевшей со стороны моря ударной волны. В той части акватории, где только что стояла роскошная яхта-катамаран, разлетались по воде и небу охваченные пламенем обломки бортов, мачт и прочих составных частей «Медузы».

– Твою мать! – заорал Артур и вцепился в мое плечо двумя руками. – Твою мать! «Медуза»! Она взорвалась! Она действительно взорвалась!!!

Мы с ним, чуть не обнявшись, заворожено смотрели на облака пламени, освещающие частную бухту Феликса Бруно. Я повернулся, чтобы посмотреть, как на это реагирует Роберто, но в первый момент не увидел его.

А потом заметил. Он лежал на полу, между софой и длинным столом для конференций, и ногтями обеих рук царапал себе горло.

– Роберто, что с вами? – я бросился к нему.

Но Корсава лишь хрипел и пытался выцарапать из своей гортани какую-то разрывающую его изнутри немыслимую боль.

– Артур! – заорал я не своим голосом, не отрывая взгляда от несчастного Роберто. Движения его тем временем становились все более мелкими и судорожными, а глаза закатились, обнажив белки. – Артур, сюда! На помощь! – крикнул я снова, абсолютно не представляя, что делать.

Вдруг, с той стороны, где должен был находиться Артур Мартин, до меня донесся стук упавшего тела. Обернувшись, я увидел, что и брат Эмилии Бруно лежит на полу, сжав свое горло обеими руками. Артур смотрел прямо мне в глаза, умоляющим о помощи взглядом, и хрипел, будучи не в состоянии произнести ничего внятного.

Я кинулся к Мартину, оставив Корсаву, который уже почти затих. Но и Артуру мне совершенно нечем было помочь. В течение нескольких секунд его глазные яблоки так же закатились под надбровные дуги, а судороги постепенно стали затихать.

Они оба умерли у меня на глазах в течение каких-то двух минут. Гениальный Роберто Корсава и нелепый Артур Мартин. А мгновением ранее взорвалась яхта, на борту которой был великий Феликс Бруно.

Я стоял над их телами в полной растерянности, не понимая, что случилось.

Ясно было одно: шла какая-то страшная игра, в которую меня втянули против моей воли. Страх сковал меня целиком. Не надо быть выдающимся, как Корсава, драматургом, чтобы понять, кто станет следующей жертвой. Для этого было достаточно десятой доли знаний такого, как я, или даже Артур Мартин.

Возле тела Артура, в высоком ворсе ковра, валялась выпавшая из его рук рация. Я схватил ее, как утопающий хватается за спасательный круг.

– Прием! Кто-нибудь! Прием! Прием!

Рация шипела, но никакого ответа я не получал. И вдруг мне стало понятно, что я слышу свой собственный голос. Со стороны. Искаженный коридорным эхом, он раздавался снаружи кабинета, из-за его дверей.

– Прием! – крикнул я снова, в качестве контрольного раза.

Сомнений не было. Рация, с которой я пытался связаться, находилась в коридоре. Дрожа от напряжения, я потянулся за оружием, лежащим во внутреннем кармане моего пиджака.

Но тут дверь распахнулась, и в кабинет ввалился… Феликс Бруно!

Собственной персоной. С радиопередатчиком в правой руке и перекинутой через другую руку светло-серой морской курткой. Взволнованный, бледный и мокрый от пота.

– Марк? – голос Бруно звучал одновременно устало и удивленно.

Наверное – у меня-то был еще тот видок!

– Феликс! Феликс, я думал вам конец! Вы видели! Яхта взлетела на воздух! – кричал я искренне обрадованный, что Бруно жив. – Что-то происходит! Роберто и Артур… Надо срочно вызвать скорую, может быть еще не поздно!

Я кинулся к Роберто и начал расстегивать ему рубаху на груди, не смотря на то, что выглядел он совершенно мертвым.

И вдруг до меня дошло, что что-то не сходится.

Феликс Бруно. Всего несколькими минутами ранее по рации он сказал, что находится на борту. А сейчас он уже здесь?

– Феликс, а как… – начал я задавать вопрос, разворачиваясь в его сторону.

Но тут в моей голове что-то вспыхнуло и разорвалось на тысячи частей. И я, хоть и постарался всеми силами удержаться за свое разваливающееся сознание, все же полетел вместе с ним в какую-то густую и липкую, невообразимо бесконечную пустоту.

На такие преступления идут только ради больших денег.

А они в этой истории были: те самые семьсот миллионов, которые вместо Феликса Бруно получил Лео Вальцберг.

А то, что он получил эти деньги, я знал совершенно точно. Я лично держал их в руках.

Марк Новак – мой псевдоним. Имя деда и фамилия матери.

Леонид Вальцберг – вот как меня зовут на самом деле.

Как только приду в себя, смогу показать вам свои права.

Глава 9

Комбинация Бруно

Это был план Бруно, основанный, как я узнал только сегодня, на неопубликованном, и поэтому никому неизвестном, рассказе его лучшего друга Роберто Корсавы.

Я не был посвящен в тонкости. В принципе, все, что я сделал, это поставил на паре документов подписи и еще получил деньги.

Я не задавал вопросов и лишь сейчас узнал, что сыграл роль подставного кинопродюсера. Феликс, досконально знавший все ходы и выходы киноиндустрии, сделал из меня гиганта, о котором все говорили, но при этом никто не был с ним лично знаком. Всю гниль шоу-бизнеса Феликс Бруно выжал в одну посуду, взбил, смешал, украсил, разлили по бокалам, подал и произнес тост. И заставил выпить предавших его партнеров этот мерзкий коктейль до дна. Все-таки он гений, это точно. Великий Бруно! Устроивший все так, что ему, совершенно так же, как в рассказе о Томе Хардингтоне, предпочли меня – мифического Лео Вальцберга. Созданную им самим из грязного воздуха голливудских павильонов и продюсерских кабинетов персону.

С Феликсом мы договорились, что наградой для меня будет включение сценария в его картину и 100 тысяч долларов. (Как Лео Вальцберг я, конечно, получил не все 700 миллионов сразу, а всего лишь 200 – первый транш кинокорпорации). Все остальные деньги я еще пару дней назад передал Бруно, оставив их в условленном месте. Но, на самом деле, это меня совершенно не устраивало. И сегодня я собирался перезаключить с Бруно «договор», получив от него кое-что еще.

Но он не дал мне шанса даже попробовать это сделать.

Кто же мог себе представить, что Феликс способен на такое? Скопировать не только схему мошенничества, но и пойти дальше – решиться на описанное в рассказе убийство десятка человек?

А что произошло с Корсавой и Мартином? Их тоже убил он? За что? И оставит ли он теперь в живых меня?

В рассказе, пришла мне в голову утешительная мысль, Хардингтон не убивал Джеймса Формана. Это внушало слабую, но надежду. Проверить это можно было только одним способом: поговорив с Феликсом.

Я попытался открыть глаза и пошевелиться. Получилось у меня только первое. Все, что я видел перед собой – это высокий бежевый ворс ковра и ножка софы.

Видимо, очнувшись, я издал что-то вроде стона, поскольку на меня сразу обратили внимание.

– Ну, ты заставил меня поволноваться, Марк! – услышал я голос Бруно. – Ты что же, не выпил ничего из бара за весь вечер?

Я понял, почему не могу пошевелиться, у меня были крепко связаны руки и ноги. Моток скотча, с помощью которого это было сделано, лежал тут же, перед моими глазами, на ковре.

– Я… нет… только коньяк… который дорогой… «Эллипс»… – проговорил я, потихоньку приходя в себя.

– Вы откупорили «Эллипс»! Ах, вы… Наверняка, Роберто! – не всерьез возмутился хозяин бара. – Но ладно, сейчас это уже неважно.

С трудом у меня получилось сесть, я прислонился спиной к софе.

Феликс сидел напротив меня, верхом на стуле, спинкой вперед, опершись на нее локтем правой руки. Лицо его выглядело изможденным, но глаза при этом были веселы. Бруно выглядел, как человек, проделавший огромную работу и получивший за нее долгожданный приз. Типа еще одного Оскара.

– Все спиртное, кроме «Эллипса», было отравлено, Марк. Понял? – лучезарно просветил он меня. – Расскажу тебе, раз ты выжил. Честно говоря, чертовски хочется поделиться хоть с кем-то, как я все провернул! Мне самому не верится!

– Вы сделали все, как в рассказе Корсавы, – поделился я очевидной догадкой.

– Совершенно верно! – довольно подтвердил Феликс.

– И поэтому его убили? Чтобы не было свидетелей, знающих о плане.

– М-м-м… Не совсем. Но и поэтому тоже. Роберто предал меня. Мои дела в последнее время шли неважно – возможно, ты в курсе. «Бархатная дюна» была способна их поправить. Но Роберто, мой друг, мой многолетний, мой самый верный партнер, отдал сценарий на сторону. Прекрасно зная притом, какой силы удар это нанесет по мне. Это был поступок предателя, я не могу считать по-другому.

– А Артур? Зачем было убивать его? За что?

– «Зачем» или «за что» – это разные вещи. За что – тут и так понятно. Я бы прикончил его еще год назад, если бы мне представилась хоть малейшая возможность. Этот бездарный сукин родственник подсунул мне ворованную идею, которая привела меня к краху. Иски, суды, потерянная репутация. Пол-Голливуда стали воротить от меня носы, только потому, что этот кретин не в состоянии ничего придумать самостоятельно.

– А его последний рассказ? Он не так плох, мне показалось.

– Согласен. Но именно он и приговорил Артура к смерти. Получить деньги мало, надо еще вывести их из зоны поиска. Понимаешь ли, Марк, при взрыве на «Медузе» погибли не только те, кто выдал нам с тобой деньги. Не знаю, как будет с остальными телами, но мое среди них опознают со стопроцентной гарантией.

После этих слов Феликс поднял вверх свою левую руку, которая прежде была скрыта от моих глаз – сначала наброшенной на нее курткой, затем спинкой стула. Ту самую, с известной на весь мир татуировкой – «Вечность это любовь!». Той части руки, на которую была нанесена надпись, на месте не было. Через три-четыре сантиметров после от локтевого сустава предплечье Феликса заканчивалась аккуратной медицинской повязкой. Укутывающей еще очень свежую, как я понимаю, культю.

– Гильермо… – прошептал я.

– Он! – расхохотался Бруно. – Он самый! После того, как на месте трагедии найдут мою руку, вряд ли кто-то предположит, что все остальное там искать нет смысла. А Артур унесет в могилу не только свою бездарную тушу, но и секрет того, как люди способны исчезать по частям.

Я всматривался в лицо смеющегося Бруно, пытаясь понять, что у него на уме (похоже он им совершенно тронулся!), и что в скором времени ждет лично меня.

– А я? Почему я? Неужели вы думали, что я вас раскрою? Я ведь тоже замешан в этом деле. И, в любом случае, буду молчать. Я обещаю! Если вам жаль денег…

– Пффф! Остановись! Деньги? Марк! Честно говоря, мне на них почти плевать, хоть на данный момент я почти и разорен – спасибо Артуру и Роберто. Я – художник! Мне было интересно придумать и воплотить это… как сценарий! Отличный сценарий! В котором, вот это очень важно, каждый получает по заслугам. Алчные киноублюдки наказаны за жадность. Предатель Корсава и вор Мартин также получили по делу, разве нет? Я, пусть и с неплохими деньгами, но тоже приговорен – к вечному изгнанию, и скитанию в одиночестве.

За время, которое Феликс потратил на объяснения, веселость постепенно с его лица исчезла. Он поднялся со стула и, сделав ко мне шаг, присел на корточки – чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

– Как ты думаешь, Марк… Сам ответь, – произнес он вкрадчиво, – есть ли что-то, за что и ты заслуживаешь смерти?

Я молчал, не уверенный, что мне следует отвечать. Гений Роберто Корсава был, как всегда, прав. В каждой стоящей истории должна быть женщина, из-за которой все началось.

– Вы знали о нас с Эмилией, – решился все-таки сказать я, глядя Феликсу в глаза.

– Знал, – подтвердил Феликс, так же не отводя взгляда. Голос его стал тихим, хриплым и жестким. – Знал, мелкая ты бездарная мразь, имевшая наглость не только спать с моей женой, но еще и подсовывать мне через нее свои писульки. Рассказ твой, Марк, уж прости мне мое профессиональное мнение, детское мистическое дерьмо, которому в моей схеме не нашлось никакого применения. Тебе следовало оставаться репортером.

Феликс поднялся на ноги.

– Я собирался сегодня вам все рассказать! – сказал я Феликсу чистую правду.

– Ну да, ну да… – он, конечно, не собирался мне верить.

– Честное слово! – пробовал я его убедить.

– Ты умрешь, так же, как они, – в ответ Бруно указал на тела Мартина и Корсавы.

– Нас будут искать… – попытался я воззвать непонятно к чему.

– И найдут, можешь мне поверить! – успокоил меня Феликс, – Как тебе сказать… Вы тоже были там, где свершился взрыв, Марк. На «Медузе». Знаешь ли, при составлении протокола не трудно оставить несколько граф свободными, чтобы вписать в них несколько тел попозже.

– Ты не сможешь этого сделать!

– За десять из двухсот миллионов? Еще как смогу! – далее Феликс проговорил кому-то в рацию. – Прием! Я думаю, можно начать уборку.

В кабинет вошел человек. Примерно такой, каким я представлял себе Макса Рибальту из рассказа Артура Мартина.

– Один живой? – спросил он Феликса, имея в виду меня.

– Не надолго. Сейчас волью в него немного алкоголя – менее дорогого, чем он предпочитает – и ему придет конец.

– Макс Рибальта… – проговорил я. – Медик, знакомый с ядами, у которого есть связи с судмедэкспертами.

– Там работает его брат, представляешь? – подтвердил Феликс. – Он же мне помог и с рукой.

– А как… – спросил я «Рибальту». – Каким образом вам удалось сделать так, чтобы яд подействовал на всех одновременно?

– Одновременно? – озадаченно переспросил медик. – Хм… На самом деле, такой цели не было. Но это объяснимо. Если они, – он кивнул на Мартина и Корсаву, – сделали первый глоток примерно в одно время, то это вероятно. Масса тела плюс-минус одинаковая. Вот ты бы, кстати, умер раньше.

Действительно, в сравнение с Артуром я был сильно пониже ростом, а Корсаве уступал в лишних, набранных с возрастом, килограммах.

«Рибальта» улыбался, словно разговаривал с пациентом, пришедшим жаловаться на насморк.

– Этот яд действует не сразу, но нужно его совсем чуть-чуть, – продолжал он «лекцию». – И обнаруживается с большим трудом. Для наших целей – самое то.

– Ну, а если бы они начали бить тревогу? – я пытался все понять до конца.

– А смысл? Никуда позвонить вы бы все равно не могли. А по рации вас слышали только я и Феликс, – «Макс» пожал плечами. – Да и, честно говоря, время от времени я тут приглядывал за всем, и, если что, тупо запер бы двери.

Он показал на установленные по периметру потолочные камеры наблюдения и разразился добродушным сухим смешком.

– Значит, все это время мы были под контролем, – констатировал я неизвестно для кого, – без единого шанса на спасение.

– Все, хватит разговоров, – ко мне приближался Феликс, на ходу отрывая зубами от мотка скотча липкую полосу.

– Феликс, подожди! Выслушай меня… – я хотел рассказать ему об истинной цели своего визита на виллу, но Бруно не дал мне шанса, залепив лентой рот.

«Рибальта» огляделся, оценив масштабы предстоящих работ по уборке.

– Надо заменить в баре весь алкоголь, чтобы никто после твоего отъезда не траванулся, – сказал он Феликсу. – А потом с телами разобраться. И с этим, – он указал на меня.

– Начни с того, что сожги к чертям эту писанину, – Феликс кивнул на папки с нашими рассказами, до сих пор лежащими на его столе.

Напарник Феликса сжег папки с нашими рассказами в камине у бара, затем подошел ко мне. Поразмыслив, он присел и обшарил мою одежду. И, естественно нашел то, на что у меня были хоть какие-то, связанные со спасением, мысли.

Я в очередной раз замычал сквозь скотч, пытаясь убедить Бруно дать мне возможность высказаться.

– Зря ты не обыскал его, Феликс, – сказал «Макс» демонстрируя Бруно отобранное у меня оружие.

– Револьвер? Зачем, Марк? – Бруно помрачнел и даже рассердился. – В итоге, ты пришел все-таки за деньгами. Так? Вы с Эмилией решили отправить меня на тот свет и забрать все себе?

Я замотал головой с максимальной амплитудой.

Но Феликса это не впечатлило. Он направился к барной стойке.

– Но ничего у вас, сукины дети, не вышло. Ну, что же. Прозит, Марк! Что ты предпочитаешь? Виски, коньяк, водка, вино? Они все навредят тебе примерно одинаково. А потом я отправлюсь к Эмилии. Как мне кажется, она не переживет моей внезапной смерти и наложит на себя руки.

Взяв бутылку виски, он направился ко мне.

– Знаешь, Марк, я готов признать ошибку. Кое-что из твоего рассказа мне понравилось.

Невероятно, но я был заинтригован.

Бруно медленно приближался.

– Тот момент, когда Алекс смотрит на спящего любовника своей жены и ощущает ненависть. Что-то похожее произошло и со мной, когда мы с тобой впервые встретились.

Феликс снова присел на корточки рядом со мной.

– Не понимаю, почему люди бегут от ненависти, – искренне произнес он. – Так делают только слабые, но они боятся всех сильных чувств. Ненависть прекрасна!

Глубоко в глазах Бруно заплясали темные огоньки. Он говорил, как фанатик, бескомпромиссно верящий только в свою правоту.

– Ненависть – это настоящая, бушующая внутри стихия, – продолжал он, – наделяющая тебя всей своей силой. Страстью! Желаниями! Что с того, что она сжигает того, кто ее носит? Это справедливая плата. И, по-честному: какое другое, из настоящих чувств, не сжигает? Любовь, когда она всерьез, уничтожает ничуть не хуже.

Зажав бутылку подмышкой ампутированной руки, другой рукой Феликс отвинтил пробку. Я снова замычал и задергался изо всех сил – было необходимо, чтобы он позволил мне сказать хоть слово!

– К тому же ненависть опасна, только если не дать ей вовремя выхода, – резюмировал Бруно. – А я, как видишь, этот момент подготовил более чем тщательно.

Рывком он сорвал с моих губ клейкую ленту и наклонил к ним горлышко бутылки.

– Стой! Стой, Феликс!!! – поспешил я заорать изо всех сил, чтобы не умереть раньше времени. – Тебе нельзя меня убивать!

– Это тебе нельзя было спать с моей женой, кретин… – ухмыльнулся он и наклонил бутылку еще ниже, в мой нос ударили пары отравленного спиртного.

– Иначе ты не получишь своих денег! – крикнул я.

– Да, да конечно… – Феликс не принимал меня всерьез.

– Сумки! – прокричал я – Сумки «Ред Сокс»! Пять больших сумок «Ред Сокс»!!!

Феликс застыл надо мной с почти уже опрокинутой мне в рот бутылкой с ядом. Он отшвырнул ее, не глядя, в угол кабинета и кинулся к рабочему столу. Щелкнув чем-то в его недрах, он подбежал к своему знаменитому фотопортрету в венецианской маске, сдернул его со стены и бросил в сторону. За портретом оказался большущего размера утопленный в стену сейф.

Набрав нужный код, Феликс открыл свое секретное хранилище и застыл перед ним как вкопанный.

– Где мои деньги, Марк? – спросил он тихо, не поворачиваясь. – Лучше тебе ответить честно. Они у Эмилии?

– Если ты хочешь получить деньги, Феликс, ты должен ее отпустить, – сказал я твердо. – И меня, разумеется, тоже. Ты понял?

Глава 10

Дорога

Мы ехали на квартиру, в которой я жил уже четыре года, практически все свое время работы в прессе. «Макс Рибальта» остался прибираться на «Облаке». За рулем своего собственного «мустанга», управляя им одной лишь правой рукой, сидел до зрачков обколотый обезболивающим Феликс. Дело близилось к утру, на улице было совсем светло, вот-вот должны были начать отключаться фонари. Вряд ли по пути нам случится встретить хоть одного человека.

Я так думаю. Точнее утверждать мне трудно – избитый до полусмерти и крепко связанный по рукам и ногам, я валяюсь в багажнике машины, которую ведет Бруно.

Наш с Эмилией план был прост. Часть суммы мы оставляем себе и исчезаем из жизни Бруно, переехав куда-нибудь в Европу.

Она сомневалась, что он согласится. Феликс всегда был слишком привязан к тому, что считал своим, и крайне болезненно воспринимал любые нападки на то, что, по его мнению, принадлежало только ему. Будь то кинопроекты или любимая супруга. (Как же она оказалась права!) Поэтому и было решено пойти на шантаж. Я отказывался от участия в его кино, но за это забирал Эмилию. На случай, если бы Феликс потерял голову, я захватил с собой револьвер, а Эмилия забрала деньги. Шифр от сейфа она знала давным-давно, хоть и никогда им не пользовалась.

Но ни она, ни я, к сожалению, не предполагали, что наша связь давно раскрыта, и, что Феликс сам принял решение исчезнуть со всех радаров с этим огромным, украденным у кинокорпорации состоянием.

С Эмилией я познакомился несколько месяцев назад. Как криминальный репортер я имел аккредитацию на вечер сбора средств в помощь семьям пострадавших на службе копов. Эмилия Бруно входила в попечительский совет какого-то из фондов, как и многие другие праздные «голливудские женушки», придававшие смысл своей сытой жизни за счет благотворительных балов, приемов и других, им подобных, мероприятий. Я набрался смелости и подошел к ней после официальной части. Мне всегда было интересно, каких женщин выбирают себе успешные таланты, и есть ли в них что-то, чего нет у других.

Я не ошибся. Эмилия была достойна любви гения любой величины.

Я сразу понял, кем она являлась для Бруно. Эмилия была Музой. Любовь к которой заставляет стремиться быть самым лучшим. Дает удесятеренные силы всему, что ты делаешь, особенно в творчестве. И неспроста в последние годы у Бруно все перестало получаться. Он стал относиться к Эмилии, как к своей собственности – такой же, как приобретенная недвижимость или заказанный в ресторане ужин. Он перестал ее боготворить и начал использовать. В ответ Муза лишила его своей любви. И это сразу отразилась на том, что он делал. В чем, кстати, Феликс также обвинял ее.

В общем, на момент нашего знакомства Муза была не только свободна, но и в поисках того, кого она может сделать счастливым.

Им повезло стать мне.

Чем это закончится, я не думал. И не хотел думать, счастье было для меня важнее.

Так получилось, что Эмилия прочла мой рассказ. И, не спрашивая меня, показала его Бруно. Удивительно, но он ему понравился – по крайней мере, именно это он нам с Эмилией внушил. А далее вся история продолжилась так, как вы ее уже знаете.

Каждая кочка, на которую наезжал автомобиль Бруно, отдавалась в моих переломанных ребрах и раскрошенных зубах – в багажник меня кинули лицом вниз.

Феликс выместил на мне всю накопленную злобу. Он бил меня ногами и единственной рукой до тех пор, пока не вмешался его подельник. Предложивший, не теряя драгоценного времени, прикончить меня побыстрее и попроще. Тут Бруно рассказал ему причину, по которой он меня дубасит, и далее они продолжили меня бить уже вдвоем.

Феликс требовал рассказать, где деньги, но я не вымолвил ни слова. Я не мог этого сделать. Деньги были моим единственным козырем. Без него у меня не оставалось ни единого шанса выжить. Я повторял, чтобы он связался с Эмилией и обменял эти деньги на мою и ее свободу, но это лишь приводило его в еще большее бешенство.

И… как же глупо все закончилось! «Рибальта» банально догадался обыскать мой бумажник, где и нашел адрес снимаемой мной квартиры, написанный в квитанции почтовой доставки.

Сейчас мы едем туда. И это конец.

Деньги Бруно найдет сразу, сумки стоят прямо на столе – их видно с порога. И черт с ними! Хуже то, что туда может приехать Эмилия. Или, не дай бог, она уже там. Все, на что можно рассчитывать, это, что они разминутся. Возможно, тогда он ограничится мной и, забрав деньги, просто уедет в свою Аргентину, Панаму или куда там еще он собрался, чтобы залечь на дно до конца своей жизни.

Я не хочу умирать.

Но я не вижу ничего, что бы я мог с этим поделать.

Глава 11

Квартира Марка

Феликс Бруно припарковал свой «мустанг» в пятидесяти метрах от входа в многоквартирный дом, указанный в документах Марка Новака. Быстро разобравшись с ключами, он открыл входную дверь в подъезд и, сориентировавшись по номерам квартир, определил, что ему надо на второй этаж.

Время было уже около пяти утра, дом спал в ровной и спокойной тишине.

Щелкнув дверным замком, Бруно вошел в квартиру любовника своей жены.

В квартире царило безмолвие, нарушаемое лишь негромким тиканьем массивных уродливых часов, следящих за всем, что происходит в квартире, с высокого громоздкого буфета. До нелепости огромная в такой маленькой квартирке люстра висела ровно посередине комнаты.

Оглядев обстановку Феликс усмехнулся: на что променяла Эмилия его любовь?

Но тщательно рассматривать жилище газетчика не пришлось, почти сразу Феликс увидел то, ради чего он сюда явился. На большом обеденном столе, расположенном чуть правее центра комнаты, стояли две знакомые ему сумки с эмблемами «Ред сокс». Еще три находились под ним. Даже просто по их очертаниям было понятно, что изнутри они чем-то плотно набиты, под самую завязку. Тем не менее, Феликс проверил: расстегнул молнию одной из сумок на столе и вынул из нее несколько банковских пачек стодолларовых купюр.

Все было в порядке.

Бруно перекинул ремень раскрытой сумки через плечо, и еще одну взял в здоровую левую руку.

И тут его взгляд обнаружил еще кое-что, заслуживающее внимания.

Автоответчик. Огонек приема сообщений горел заметным, привлекающим внимание оранжевым светом. Что значило, что кто-то оставил не прослушанную запись.

Феликс нажал на кнопку воспроизведения.

В тишине квартиры зазвучал всхлипывающий голос его жены.

– Марк… Я слышала ужасные новости! Феликс… Феликс мертв. Я не знаю… Нам нужно быстрее встретиться! Ты не отвечаешь на звонки, значит, ты все еще на «Облаке»? Или нет? Что произошло? Я еду к тебе. Буду ждать тебя там. Я буду скоро, уже вызвала такси.

Почти одновременно с окончанием сообщения Феликс услышал звук подъезжающего к дому автомобиля.

Осторожно выглянув в окно, он увидел такси, из которого, торопливо расплатившись с водителем, выпорхнула встревоженная Эмилия.

Феликс поставил занимавшую руку сумку на пол и достал из-за пояса отобранный у Марка Новака револьвер. Глаза его стали жесткими, а губы сжались до побелевшей полоски.

Связка ключей Эмилии загремела о входную дверь, дверной замок открылся.

– Марк! – позвала Эмилия сразу, как вошла внутрь.

– Его тут нет, Эмилия, – ответил ей Феликс.

Супруги стояли друг напротив друга, разделенные лишь пространством небольшой комнаты.

– Феликс? Ты жив! – несмотря на приближающийся окончательный разрыв с мужем, Эмилия была не только удивлена, но и обрадована. – Слава богу! Что… что с твоей рукой?

– Ее больше нет.

– Как?… Что случилось? – глаза Эмилии округлись.

– Я отрезал ее. Любовь больше не вечность, Эмилия. Она умерла и теперь гниет, как и любой другой труп. И между нами тоже все умерло, дорогая.

Феликс произносил слова с небольшой, пугающей усмешкой.

– Ты говорил с Марком, – поняла Эмилия.

– Да, говорил, – Феликс рассмеялся.

– Где он? И что произошло на «Медузе»?

– Там все погибли, Эмилия. Все, включая твоего братца, а так же Марка Новака, твоего любовника, с оружием в руках пришедшего меня шантажировать.

Бруно потряс в воздухе револьвером, и до Эмилии дошло, чье именно оружие держит в руках ее супруг. Что же должно было произойти, что оно оказалось у Феликса, а сам он встретил ее тут, в квартире Марка?

– Это был не шантаж, Феликс, а сделка, – проговорила Эмилия дрожащими губами. – Ты… убил его? Ты убил их всех? – Эмилия старалась владеть собой, но несколько слезинок, не удержавшись, все же скатилась вниз по ее щекам.

– Разве это убийство, Эмилия? – покачал головой Феликс Бруно. – Это справедливость. Тебе надо понять, дорогая. Я всегда говорил: в конечном итоге, все должны получить то, что они заслужили. И ты не исключение. Прощай.

Бруно взвел курок, подняв вытянутую вперед руку с револьвером, и сделал шаг навстречу жене.

– Феликс, нет! – успела выкрикнуть Эмилия за мгновение до выстрела.

Глава 12

В багажнике

Я слышал выстрел. Это может значить только одно – Эмилия мертва. Этот жадный, не умеющий расставаться ни с людьми, ни с вещами скот застрелил ее.

Я вою, сквозь наклеенный на рот скотч, из моих глаз брызжут слезы, смешиваясь на щеках с кровью, которой у меня залито все лицо. Я нащупываю подбородком на полу багажника что-то торчащее, твердое, головку болта или еще что-то такое, обо что можно попытаться перетереть липкую ленту. Ни руками, ни ногами я до него не дотягиваюсь, поэтому стараюсь освободить хотя бы рот. Как обезумевшее от страха животное, попавшее в капкан, не обращая внимания на боль, я раздираю о то, что нащупал, свое лицо, щеки, скулы и губы. Миллиметр за миллиметром скотч сползает с моей распухшей верхней губы, и вот он уже не заклеивает мне рот полностью, а всего лишь находится между зубами. Я могу ощупать его языком, и это вызывает у меня позывы рвоты. Но это ерунда, с этим я справлюсь.

«Боже, сделай так, чтобы мимо машины сейчас кто-нибудь прошел и услышал мои крики о помощи!».

Все зря. Я потратил последние силы на то, чтобы попытаться привлечь чье-нибудь внимание. Я орал сквозь липкую ленту, прижимающую мой язык к нёбу, кричал что было сил, пытался стучать о крышку багажника руками, ногами и головой, но ни к чему желаемому мои действия не привели. Мои руки и ноги затекли и совершенно меня не слушаются. А голос стал настолько слаб, что его почти не слышно даже мне самому.

Вместо спасительных шагов какого-нибудь утреннего прохожего, я слышу звук сигнализации, отпирающий центральный замок машины.

Феликс вернулся.

Он убил Эмилию, забрал эти проклятые деньги, а теперь пришел и за мной. Все кончено.

Я чувствую, как качнулась машина, когда Феликс садится в нее. Слышу, как хлопает дверца. Завелся двигатель, мы тронулись, но, проехав не болеесотни метров, остановились. Все понятно – он подогнал машину к черному выходу, чтобы загрузить в нее сумки с деньгами.

Я беззвучно плачу, не в силах найти в себе хоть что-то, что могло бы вернуть мне желание жить.

Сумки загружены в салон, снова хлопает дверца машины, заводится мотор и почти сразу же «мустанг» набирает приличную скорость. Бруно спешит поскорее избавиться от меня – последнего препятствия на его пути к новой жизни. Все-таки он действительно гений. Он переиграл нас всех, заманил в свои сети и ловушки, хладнокровно разыграл придуманную им комбинацию до самого конца, и скоро будет праздновать победу. Ненависти, которой я к нему испытываю, должно хватить на взрыв водородной бомбы.

Я собираю все силы, какие у меня есть, и визжу, как резаная свинья. Одновременно я извиваюсь и подпрыгиваю всем телом, чтобы издавать как можно больше шума – этот подонок должен знать, как сильно я его ненавижу и с какой одержимостью желаю ему немедленной и самой чудовищной смерти!

Глава 12

В квартире Марка

Жесткий, крайне отвратительного качества ковер желтого цвета спас ее. Запнувшись о его бугристый загнутый край, Бруно потерял равновесие и выстрелил мимо цели – пуля вошла в потолок, недалеко от крепления люстры.

Чтобы не упасть, Феликс попытался ухватиться за край обеденного стола. Ножка стола при этом подломилась, и он повалился на угол, увлекая за собой и Бруно, по понятной причине не имеющего возможности ни за что ухватиться левой рукой.

Ударившись спиной о буфет, Бруно заставил его качнуться к стене, одновременно выводя из равновесия все, что стояло на его верху. Включая огромные мраморные часы с херувимами, восседающими на винном бочонке-циферблате. Балансируя, часы зависли на самом краю буфета, прямо над головой Бруно. Видя, что через мгновение они упадут на него почти с двухметровой высоты, Феликс, буксуя ногами и отталкиваясь руками от воздуха, подскочил словно кот, которому незаметно подложили зеленый огурец. У Бруно получилось встать на ноги, но точки опоры все равно не хватало. Рукой с револьвером Феликс ухватился за тяжелую, стилизованную под старинную, люстру. Крепко схватиться за нее не вышло, но все же, благодаря ей, он вовремя отскочил из опасной зоны. Часы с оглушительным грохотом ударили в пол – в том самом месте, где только что находился Бруно.

В нарушенной тишине квартиры и остального дома постепенно затихали последние непрошеные звуки – осколки корпуса часов и детали его механизма, разлетевшиеся по полу, нашли, наконец, все свои точки покоя и замерли без движения.

Феликс повернулся к Эмилии. Он изумленно улыбался, словно не веря тому, что произошло.

– Ничего себ… – начал он фразу, но договорить ее не успел.

Сорвавшаяся с потолка люстра центральным декоративным шпилем своего каркаса вошла ему прямо в темечко. Под ее тяжестью тело ревнивого кинопродюсера мгновенно обмякло и сложилось, словно сырая гончарная глина, почти полностью уместившись на полу под нагромождением ее бесчисленных фальшивых свечек и подсвечников.

Эмилия, в ужасе прикрывшая рот ладонью, простояла в этой позе больше минуты. Постепенно приходя в себя, она поняла, что как бы ни развивались события дальше, это место ей следует покинуть, как можно быстрее.

Она обыскала карманы мертвого мужа, с облегчением найдя в них ключи от машины. Забрала так же и револьвер. На то, чтобы подогнать поближе ко входу машину и загрузить в нее сумки с деньгами у нее ушло еще около пятнадцати минут.

Эмилия Бруно держалась изо всех сил. Всегда сильная, владеющая собой женщина, она не потеряла контроль над ситуацией и сейчас. Время от времени слезы катились из ее глаз, она всхлипывала и шмыгала носом, но сильно, до боли закусив губу, не позволяла себе окончательно выпустить наружу эмоции. «Что случилось с Марком?» – вот основной вопрос, который крутился у нее в голове в тот момент, но пока она отгоняла его прочь. Потому что ответ на него был только один и он делал ее самым несчастным человеком на свете.

Едва удерживаясь от рыдания, Эмилия Бруно, согнувшаяся под тяжестью последней из большущих сумок «Ред сокс», покинула странное жилище Марка Новака. Возлюбленного ею криминального репортера, мечтавшего стать писателем, и, на основе своего необычного хобби, написавшего свой необычный детективный рассказ.

Глава 13

На дороге

На извилистой, ведущей в предгорье дороге в этот ранний час Эмилия Бруно была одна.

Она мчалась на высокой скорости, подставляя лицо ветру, чтобы он высушил ее слезы хоть немного. Ей надо было скорее добраться до «Облака», чтобы увидеть все своими глазами. А вдруг Марк и ее брат Артур все еще там, и существует хоть какой-то – мифический, эфемерный, единственный на миллион – но шанс, все-таки их спасти?

Громкий стук и дикие оглушительные вопли, неожиданно раздавшиеся со стороны багажника, застали ее врасплох. Испугавшаяся Эмилия всего на мгновение выпустила руль из рук, но и этого хватило для того, чтобы «мустанг» сошел с траектории, необходимой, чтобы вписаться в поворот.

Коллекционная машина Феликса Бруно на полной скорости влетела правым бортом в растущее у обочины дерево. От удара ее развернуло и откинуло влево, в сторону скалистых валунов с другой стороны дороги. Перелетев через них, машина совершила в воздухе пируэт и левым боком тяжело упала в заросли кювета. Через несколько секунд полной тишины, ухнув, вспыхнуло пролившееся из поврежденного бензобака топливо. Спустя полчаса от «мустанга» Феликса остался лишь дочерна обожженный, искореженный столкновением и температурой, остов.

Глава 14

Эпилог. Конец истории

В одной из многочисленных простеньких забегаловок города, в которые частенько по ночам, или под утро, заезжают таксисты на перебивающую усталость чашку крепкого кофе, скучало несколько ночных посетителей. На работающий вполголоса подвешенный к потолку телевизор никто не обращал внимания, предпочитая ему мобильные телефоны и ленивое разгадывание сканвордов. На экране, тем временем, шел показ то ли еще ночных, то ли уже утренних телевизионных новостей.

– И снова о трагедии в заливе, случившейся несколько дней назад, – профессионально безразличным голосом сообщила диктор. – Напоминаем, в результате несчастного случая погиб цвет киноконцерна «Синематрикс». Рабочее совещание, проведенное на катамаране «Медуза», принадлежавшем знаменитому кинопродюсеру Феликсу Бруно, завершилось катастрофой…

Один из посетителей все же обратил внимание на то, что говорит телевизор.

Мужчина неопределенной восточной внешности оторвался от кофе, чтобы с интересом посмотреть на экран. На нем показывались плавающие в темной океанской воде обломки, а так же общий вид на красивейший особняк побережья – словно случайно зацепившееся за высокий скалистый утес, легко плывущее по небу белоснежное «Облако».

– Тела все еще предстоит опознать по фрагментам, – продолжала дикторша, – но уже сейчас доподлинно известно, что на яхте были такие известнейшие в мире кино личности, как драматург Роберто Корсава, популярный киносценарист Артур Мартин, а так же сам Феликс Бруно, в чем, к сожалению, нет ни малейших сомнений.

На экране показали кадры того, как в черный пластиковый мешок упаковывают руку с известной на весь мир татуировкой: «Вечность это Любовь».

Единственный зритель новостей, сопереживая услышанному, сочувствующе зацокал языком и покачал головой. Кроме него, новость двухдневной свежести никого в ночной забегаловке не заинтересовала.

– Звезды всего мира в шоке от трагедии и продолжают высказывать соболезнования родным и близким погибших, – продолжала вести выпуск диктор.

На экране возник Том Круз с крайне опечаленной физиономией, говорящий естественные для сложившейся ситуации фразы соболезнования и утешения.

– Дополнительной деталью этой страшной трагедии можно считать и ужасное дорожное происшествие с супругой погибшего Феликса Бруно – миссис Эмилией Бруно. На полной скорости управляемый ей автомобиль сошел с дорожного полотна и, несколько раз перевернувшись, полностью сгорел в охватившем его после аварии пламени…

У внимательного слушателя зазвонил телефон.

– Алло? – спросил он в трубку с сильным восточным акцентом.

– К счастью, – продолжила диктор новостей, – Эмилии Бруно удалось вовремя выбраться из автомобиля, с незначительными для такой аварии травмами. По поводу смерти своего супруга она не дает никаких комментариев, очевидно, пребывая в состоянии глубоко морального посттравматического шока…

– Алло? Говорите! – повторил посетитель кафе.

– Алихмет? – прозвучал в трубке бодрый мужской голос. – Я надеюсь, ты купил новый навигатор?

Том Круз на экране сменился Стивеном Спилбергом.

* * *

Найти «Макса Рибальту» среди знакомых Феликса было не сложно. С моих слов Эмилия быстро поняла, кто это может быть. Позвонив ему, мы объяснили, чем закончилась история. И дали ему те самые 10 миллионов, обещанные Бруно. Это был правильный ход. Конечно, он бы и так был вынужден держать рот на замке, но пусть он делает это в хорошем расположении духа. А заодно, за дополнительные пятьсот тысяч, они с братом съездил на мою квартиру, чтобы навести порядок и там.

Как оказалось, выстрела из револьвера 22-го калибра, и рухнувших на пол люстры с часами, в пять утра недостаточно, чтобы разбудить хоть кого-то в моем ленивом спальном районе. По счастью, прямо подо мной квартира пустовала уже вторую неделю, в связи с ремонтом, затеянным домовладельцем. Останки (или «остатки», что звучит точнее) Феликса Бруно исчезли, словно их и не бывало. Думаю, что-то из них дополнительно внесли в окончательный протокол осмотра места взрыва «Медузы».

Случайно или нет, но дорогу в аэропорт Алихмет Шахи нашел без проблем.

Эмилия, с которой мы на всякий случай, чтобы не вызывать вопросов у прессы, на людях все это время не встречались, ждала меня уже там.

Мы сидели в самолетных креслах, нежно держась за руки. Эмилия развернулась ко мне боком, чтобы иметь возможность держать свою ладонь на моей щеке. Мое лицо, все еще израненное, незажившее после аварии и побоев, нанесенных ее покойным мужем, принимало эту ласку словно лучшее из лекарств. Сама Эмилия выглядела немногим лучше – гипс на левом предплечье и темно-синие круги под глазами, как последствие от сломанной переносицы.

– Хорошо, что ты попала в аварию, и мы теперь выглядим одинаково, – заметил я Эмилии.

– Почему это? – она не согласилась.

– Иначе бы люди думали, что ты меня бьешь, – закончил я шутку.

Эмилия улыбнулась. Я продолжил:

– Когда принесут шампанское, первый тост поднимем за крепкие ремни безопасности, а второй – за хлипкие замки багажников.

По иронии судьбы, в итоге не Эмилия освободила меня из заточения, а наоборот. От удара о дерево багажник раскрылся, и меня вышвырнуло в придорожную канаву. Освободив руки от скотча при помощи осколка бокового зеркала «мустанга», я вытащил из салона уже начавшей полыхать машины потерявшую сознание Эмилию.

Три из пяти сумок с деньгами мне так же удалось спасти – что, конечно, тоже не было лишним. Остальное сгорело дотла, сделав, и так недешевый коллекционный мустанг Феликса Бруно, дороже на несколько десятков миллионов.

– Знаешь, Марк, а ведь мне и в правду понравится твой рассказ, – сказала Эмилия, когда наш самолет уже поднялся в воздух, а стюарт принес долгожданные бокалы. – Я знаю несколько коллег Феликса, которых он мог бы заинтересовать.

– Спасибо, Эмми, но не думаю, – я улыбнулся. – С меня достаточно того чуда, что мы оба живы.

Мы снова взялись за руки. Кошмар закончился, но помнить его мы будем, без сомнений, до конца наших жизней. Перед глазами Эмилии по-прежнему стояла страшная картина смерти ее мужа. А в моем бумажнике, любезно возвращенным мне «Рибальтой», по-прежнему лежала почтовая квитанция на доставку той самой люстры, поставившей точку в истории с Бруно.

– Хотя… – вдруг мне в голову пришла забавная мысль. – Условием Феликса было, чтобы о наших рассказах никто не знал. И он уничтожил их на моих глазах.

– Что ты хочешь сказать? – Эмилия отстранилась, чтобы лучше видеть мое лицо.

– Не знаю… Не уверен… – я размышлял. – Но рассказ Артура мне, например, тоже понравился. Жалко будет, если он пропадет. Да и история Корсавы совсем неплоха. Я их хорошо запомнил.

Я не знаю, что нас ждет впереди.

Но если вдруг, лет через пять, на афишах кинотеатров вы увидите рекламу смачного триллера под названием «Все любят Антонио» или «Расскажите мне об Эдуарде», значит, я не устоял. Дело не в деньгах или славе, честное слово. Просто то, что получилось хорошо, должно быть вознаграждено – хотя бы тем, что увидит свет. Мне так кажется.

И, по крайней мере, так считал сам Бруно.

В хорошей истории, говорил он, в итоге все получают по заслугам.

Content

Александр Прокудин
Комбинация Бруно

Глава 1 Встреча

Глава 2 Знакомство

Глава 3 Рассказ первый

Глава 4 Обсуждение I

Глава 5 Рассказ второй

Глава 6 Обсуждение II

Глава 7 Рассказ третий

Глава 8 Обсуждение III

Глава 9 Комбинация Бруно

Глава 10 Дорога

Глава 11 Квартира Марка

Глава 12 В багажнике

Глава 12 В квартире Марка

Глава 13 На дороге

Глава 14 Эпилог. Конец истории