Конн Иггульден

Золотой век. Книга 1. Лев

Посвящается Мишель Уайтхед

То, что от нас остается, – любовь.

Филип Ларкин

Conn Iggulden

THE LION

Copyright © 2022 by Conn Iggulden

All rights reserved

Оформление обложки Егора Саламашенко

Иллюстрация на обложке Виталия Аникина

Карта выполнена Юлией Каташинской

© С. Н. Самуйлов, перевод, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

* * *

Пролог

Павсаний медленно и глубоко вздохнул, чувствуя, как внутри разливается спокойствие. Обменявшись взглядом с прорицателем, он поднялся с колен и зашагал через пустой зал, впервые за долгое время без сопровождающих. Вечер выдался жаркий, но в царском дворце Спарты сохранялась приятная прохлада. Тишину нарушал только звон доспехов.

Целым и невредимым Павсаний вернулся благодаря, в первую очередь, богам-покровителям – Аресу и Аполлону. Он не пострадал физически, война не сделала его уродом или калекой; лихорадка не лишила рассудка. В самом расцвете молодости он уже оправился от тягот и лишений военной службы. Конечно, победа смягчает боли и помогает легче перенести голод. Изнеможение – удел проигравшего великую битву. Победители же нередко обнаруживают, что могут пить и плясать за двоих.

Хорошо, что он успел искупаться перед вызовом во дворец. Волосы еще не высохли, и жара его не утомила. В Спарту Павсаний вернулся недавно; илоты еще чистили его плащ, когда прибыл гонец. Засохшую кровь и пыль, а также оставленные потом соляные разводы счистили щеткой и смыли, и этого было пока достаточно. Отправляясь во дворец, он перекинул плащ через плечо и скрепил железной застежкой.

Впервые погрузившись дома в холодную воду, Павсаний увидел, как от него отходит слой маслянистой грязи. Он и теперь еще надеялся, что это было хорошее предзнаменование. Тогда же, оторвав взгляд от странных узоров и подняв голову, он вдруг увидел красные глаза илотов, их дрожащие руки. Теперь Павсаний понимал их лучше, чем прежде. Они горевали. Он мог бы прогнать их – как-никак они нарушили ход его мыслей, – но не стал. Илоты тоже сражались с персами при Платеях, и потери исчислялись тысячами. Их как будто охватило безумие, и Павсаний до сих пор считал афинян виновными в этом безумии. Он сам предупреждал Аристида не позволять рабам думать, будто они мужчины!

Шагая по центральному проходу, Павсаний размышлял, что в этом году устраивать криптию не стоит. В обычное время, когда илотов становилось слишком много, молодые спартанцы охотились на них на улицах и холмах, соревнуясь в ремесле убийства. Там, в пруду, ему показалось, что в их глазах появилось что-то новое, тревожащее. Они смотрели на него так, как дикие собаки могли бы смотреть на раненого оленя.

Павсаний покачал головой. Возможно, он все-таки прикажет провести криптию. Будь проклят Аристид! Илотов слишком много, чтобы отпускать их на свободу. Спарта выбрала свой путь – по лезвию ножа, под постоянной угрозой, вынуждавшей ее оставаться сильной. Павсаний мысленно одернул себя. Никакого приказа он уже не отдаст. Его власть закончилась в тот момент, когда он ступил на землю Спарты. Теперь решения такого рода будет принимать тот, кто его вызвал.

Дойдя до конца зала, Павсаний опустился на одно колено, уткнувшись взглядом в полированный каменный пол. Молчание затянулось. Молодой царь явно хотел показать, кому здесь принадлежит власть. Павсаний еще раз напомнил себе об осторожности. Битвы ведут не только на полях сражений.

– Встань, Павсаний, – сказал наконец Плистарх.

До восемнадцатилетия молодому царю оставался еще месяц, но на то, что он – сын Леонида, указывали могучие предплечья, густо покрытые черными волосками. Плистарх отчаянно хотел командовать спартанским войском в Платеях, но эфоры запретили ему это. Они уже потеряли своего военного царя при Фермопилах, и его сын был самым ценным ресурсом, которым располагала Спарта.

Войско возглавил Павсаний, и именно он одержал невероятную, невозможную победу, положив конец великому вторжению и разбив мечты персидских царей. Триумф, однако, не принес ему благоволения. Подняв голову, он встретился с холодным взглядом царя. В любом случае, что бы его ни ждало, оно случится быстро. Это афиняне – любители разбавить любое дело разговором. Его народ тратил слова с куда большей бережливостью.

– Ты выполнил свой долг, – сказал Плистарх.

Павсаний склонил голову в ответ. Этого было достаточно, и все же больше, чем хотел сказать молодой царь.

Двое эфоров кивнули, выражая поддержку. Но гораздо важнее было то, что трое этого не сделали. Они только наблюдали за человеком, который привел спартиатов и илотов к победе.

– Я представлю имена павших, – сказал Павсаний в наступившей тишине.

Илоты в списке, разумеется, отсутствовали. Посмертное почтение полагалось только спартанским воинам. Милостью Аполлона и Ареса их было не так уж много. Гневная гордость всколыхнулась в груди, и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не дать ей выплеснуться. Он был там в тот славный день! Он удерживал своих людей в пыли и хаосе сражения, пока не наступил нужный момент, чтобы поместить их, как золотой камень, на пути персидского потока. Эфоров там не было. И сына Леонида там не было!

Павсаний почти физически ощутил упавшую на плечи тяжесть. Именно в этом и заключалась проблема. Именно поэтому они смотрели на него так, будто хотели вскрыть, словно плод, и исследовать внутренности. Запретив Плистарху покидать Спарту, эфоры тем самым лишили его величайшей победы в истории города-государства. Молодой царь, должно быть, ненавидит их за это. Или же… У него пересохло во рту. Его вызвали сюда одного. Второй, прорицатель, оказался здесь случайно, только потому, что был с ним. Дадут ли они кому-нибудь из них уйти живым? Он попытался сглотнуть. Основой жизни в Спарте была пейтархия – полное повиновение. Сыну Леонида пришлось нелегко. Каково ему было смотреть, как войско его отца уходит на войну под командой другого? Однако ж он не обронил ни слова жалобы. Что свидетельствовало в его пользу и говорило о том, каким царем он будет.

– Я решал, что с тобой делать, – сказал Плистарх.

В спину Павсания словно дохнуло холодком. Если молодой царь приказал его убить, то живым отсюда не выйти. Погибнет он от своей руки или от чужой – неважно, теперь все зависит от юнца, который обижен на него, и от эфоров, сожалеющих о сражении, которое спасло их всех.

Чувствуя, что жизнь висит на волоске, Павсаний быстро заговорил:

– Я хотел бы посетить Дельфийского оракула, узнать, что ждет нас впереди.

Расчет был правильный. Даже эфоры Спарты не проигнорировали бы просьбу поговорить с представителем Аполлона. Сидя над парами, поднимающимися из подземного мира, пифийская жрица говорила голосом бога. Сердце Павсания дрогнуло, когда двое эфоров обменялись взглядами.

Плистарх нахмурился и покачал головой:

– Возможно, посетишь, если долг позволит. Я вызвал тебя этим вечером, чтобы передать тебе командование флотом. В этом мы с царем Леотихидом согласны. Ты примешь нашу власть над городами и кораблями. У персов остались крепости. Нельзя позволить им полностью восстановиться или снова набраться сил. Спарта должна быть впереди. Ты должен быть впереди – там, вдали отсюда.

Смысл сказанного был ясен, и Павсания захлестнуло облегчение. Его бросало от гордости к страху и обратно, кровь приливала к лицу, и сердце колотилось как бешеное. Царь принял прекрасное решение. Победитель персов удаляется от молодого царя, который теперь фактически управляет вооруженными силами Спарты. Никаких неловких ситуаций уже не возникнет, столкновения удастся избежать, опасность гражданской войны исчезает. Павсаний очень хорошо знал, что люди почитают тех, кто вел их к победе. Прямо сейчас он мог бы бросить против эфоров всю армию. Они должны бояться его, и он видел страх в их глазах, видел, с какой опаской они за ним наблюдают.

И все же Павсаний подчинился и снова опустился на колено:

– Ты оказываешь мне честь.

Он с облегчением увидел улыбку на лице Плистарха. Вернувшийся с победой командующий, вероятно, его беспокоил.

– Это больше, чем награда за службу. Афины стремятся править на море так же, как мы правим на суше. Они собирались на Делосе, но я не хочу, чтобы они вели за собой наших союзников. Спартанцы – первые среди эллинов, и так будет всегда. Ты отправишься к ним на шести кораблях с полными командами из спартиатов и гребцов-илотов. Твоя власть получена от меня – напомни им об этом. И ты поведешь объединенный флот. Понятно?

– Да.

Павсаний почувствовал, как по коже пробежали мурашки и зашевелились волосы. Интересно, как к этому отнесутся афиняне. Он поднялся.

Юный царь взял его за плечи и поцеловал в обе щеки. Павсаний принял это как знак одобрения. Значит, он останется в живых. Его уже била дрожь, и кожа заблестела от пота.

– Твои корабли стоят в порту Аргоса. Возьми с собой тех, кто тебе нужен. Это я оставляю на твое усмотрение.

Павсаний молча поклонился в ответ. Конечно. Молодой царь стремился избавиться от каждого, кто мог бы поддержать Павсания, если бы тот решил вдруг заявить свои права на власть. Он принял невозмутимый вид, привычный для каждого спартиата, и, взяв царя за руку, поднял ее над головой.

– Ты хорошо послужил Спарте, – произнес эфор.

Один из тех, кто не выказал ему поддержки. Однако Павсаний поклонился. В конце концов, эти пятеро стариков говорили от имени богов и царей Спарты.

В обратном направлении по длинному проходу Павсаний шагал с высоко поднятой головой.

Увидев его и не зная, чего ждать, Тисамен вопросительно поднял брови. Проходя мимо, Павсаний хлопнул его по плечу и позволил себе сдержанную улыбку.

– Идем, мой друг, у нас много дел.

– Так ты доволен? – спросил Тисамен.

Павсаний на мгновение задумался и кивнул:

– Да. Есть хорошая новость. Они дали мне флот!

Часть первая

В удаче великой не думают люди, что могут споткнуться.

Эсхил

1

В темноте триера врезалась в берег со скоростью бегущего человека, с громким шорохом рассекая гальку. За ней тенью последовала вторая. Одна за другой они остановились, наклонившись набок. На третьей кормчие всем весом навалились на сдвоенный руль, направляя триеру к чистой береговой полосе. Внизу, под ними, гребцы – по девяносто на каждый бот – взбивали в пену волны. Побережье обследовали заранее, но ночью все три корабля шли без огней. Люди на скамьях не видели вообще ничего. Стоявший на носу гоплит всматривался в темноту, не обращая внимания на летящие в него морские брызги и готовый в любой момент подать сигнал тревоги.

Третий киль зацепил дно. От резкого толчка стоявшие на палубе люди попадали на колени, а один со сдавленным криком свалился за борт, упал на мелководье и в панике метнулся в сторону. Галька поднялась под ним, словно носовая волна, и вынесла на берег. Распластавшись на земле, он с облегчением уставился в звездное небо.

Некоторое время афинский военный корабль продолжал по инерции двигаться вперед, забираясь выше и выше, пока огромный вес не придавил его к земле. Деревянные балки заскрипели, и триера остановилась. Быстрая и живая в привычной стихии, на берегу она превратилась в нечто неуклюжее и мертвое.

Палуба медленно накренилась. Веревки и лестницы развернулись, словно праздничные ленты, и люди посыпались на берег. Гребцы по оба борта торопливо втянули свои драгоценные весла и тоже выбрались на сушу по песку и камням. Берег здесь спускался к морю полого, что и объясняло решение Кимона в пользу этого места. В ином случае им пришлось бы спускать на воду лодки, брать на буксир оставшиеся на плаву галеры и тащить их на мелководье.

Свои три корабля Кимон направил на берег, как копья. Все афиняне научились грести, меняясь на веслах, как это делала столетия назад команда «Арго». На суше они все, бормоча молитвы богам, брали в руки оружие и щиты. Кимон уже давно обратил внимание на мощные плечи и ноги гребцов, ходивших бесшумно, как кошки, и лазавших ловко, как берберийские обезьяны. По его настоянию гоплиты целыми днями сидели на веслах, набирая физическую силу, а гребцы осваивали навыки владения копьем и щитом. Все гребли и все дрались.

Гоплиты собрались чуть в стороне от темнеющих в ночи громадин. Снаряжение и оружие пешего воина обходилось в небольшое состояние, так что каждый носил на себе немалую часть семейного богатства. На хороший щит уходило трехмесячное жалованье, и копили на него целый год. Изготовив по размерам и подогнав основу, щит украшали личным гербом. Поножи тоже требовали немалого мастерства, они крепились к голени с помощью ремней. Примерно столько же стоил гребенчатый шлем. Некоторые гоплиты носили на поясе мечи, но главным оружием всегда считалось длинное копье-дори.

Каждый боевой комплект представлял собой настоящее сокровище. Его помечали именем владельца, берегли, а после битвы приносили домой, чистили и смазывали маслом. Оружие и доспехи павших подбирали и передавали в семью – старшему сыну или вдове, которая могла продать их и жить на вырученные деньги.

Выйдя на освещенный звездами берег, Кимон обнаружил полный порядок – его люди выстроились шеренгами и негромко переговаривались, уже готовые к маршу. Он удовлетворенно кивнул. Пожалуй, лучше всего гоплиты владели копьями, как и подобает людям, обученным боевым приемам с детства. Каждая из этих устрашающих штуковин заканчивалась листовидным железным наконечником. С другого конца копье уравновешивалось тяжелым втоком. В руках умелого воина это оружие помогало противостоять коннице и побеждать «бессмертных». Укрытый щитами строй гоплитов щетинился копьями, как шипами. В сражениях на поле Марафона и при Платеях копья-дори убедительно доказали, чего стоят. Свою репутацию они подтвердили и в Эйоне, где греки разграбили персидскую крепость.

Перикл наблюдал за Кимоном, стоявшим в стороне от строя, – темная, неподвижная фигура в развевающемся на ветру плаще. Сам Перикл стоял рядом с Аттикосом, гоплитом по меньшей мере вдвое старше, но принадлежавшим к его племени и дему в Афинах. Дрожа от морского бриза, Аттикос напевал под нос, чтобы никто не слышал, как у него стучат зубы. Намного ниже Перикла ростом, он больше напоминал обезьяну, чем человека, и всегда шумно дышал через нос. Сколько ему лет, Аттикос не признавался, но свое дело знал и к отцу Перикла относился с глубоким почтением. Время от времени Перикл задавался вопросом, не приставлен ли этот человек к нему Ксантиппом для обеспечения его безопасности.

– Только время зря теряем, я уже яйца отморозил, – ворчал себе под нос Аттикос. – Слышишь? Это мои шарики падают на гальку. Я б их поискал, если б не было так темно. Придется оставить здесь. Подберу на обратном пути. А тут еще спина горит после прыжка с палубы. Вот так же и в Эйоне было. И теперь только хуже будет…

Аттикос всегда бубнил, когда нервничал. Если его просили заткнуться, он умолкал на какое-то время, но потом начинал заново, сам того не замечая, как ребенок, говорящий во сне.

Перикл покачал головой и предпочел промолчать. Он был готов выступить вместе с остальными, когда Кимон отдаст приказ. Ему нравилось ощущать тяжесть щита и копья, и он знал, что не уклонится от боя, хотя мочевой пузырь грозил опорожниться прямо на ногу. Пока не поступит команда двигаться, придется терпеть и тошноту, и спазмы в животе. Бесконечные жалобы Аттикоса на физические недомогания делу никак не помогали. Он сражался и при Марафоне, и при Платеях и собрал немалую коллекцию шрамов, продемонстрировать которую с готовностью соглашался за один бронзовый обол.

По телу пробежала дрожь, и волоски на голых руках и ногах встали дыбом, как крылышки насекомого. Перикл сказал себе, что все дело в сырости и ветерке с моря. На самом же деле он просто вспомнил, что носит доспехи брата. Арифрон погиб у него на глазах, на похожем берегу этого самого моря. Перикл пытался прижать рану брата, но пальцы соскальзывали с бледнеющих краев. Вытекшая кровь забрала у Арифрона жизнь.

Аттикос продолжал бормотать что-то невнятное, и Перикл крепче сжал копье. Ладони стали влажными – должно быть, от брызг или от пота. Это ведь не смерть брата слепила их, нет. Такого не может быть. Но смотреть на пальцы Перикл не стал.

Они же готовились к этому, напомнил он себе. Так решило Афинское собрание – найти и уничтожить все персидские крепости и гарнизоны в Эгейском море. Флот выходил и тройками, и дюжинами, охота не прекращалась, и покоя враг не знал. Персия закончилась у моря. У персов больше не было там опорных пунктов – ни на островах, ни даже на побережье Фракии.

Кимон, получивший звание стратега при Саламине, собрал под своим именем около шестисот человек. Девяносто из них были опытными гоплитами, остальные прошли хорошее обучение. Месяцем ранее они высадились на той части фракийского побережья, которую персы удерживали в течение столетия. Кимон выбрал это место как цитадель и символ персидского влияния. Город окружали стены, а рядом протекала река. Перикл помнил, как Кимон вглядывался в даль, оценивая местность вокруг крепости.

Правитель города сдаться, конечно, отказался. В ответ афиняне убили посланных им гонцов, а затем перекрыли все дороги, ведущие в обнесенную стеной крепость. О своем плане Кимон рассказал им той же ночью. Перикл помнил, как стратег смотрел на него, пристально и испытующе, словно решая, чего он стоит.

– Ахиллес знал это, – сказал Кимон, – когда стоял перед Троей. Человек должен бежать навстречу смерти, а не просто принимать ее. Он должен найти смерть, стряхнуть кровь со своей бороды ей в лицо и рассмеяться! Только так воин может добыть ту славу, которая отличает нас от моряка, земледельца или горшечника. Только тогда мы сможем заслужить настоящую славу – клеос, где встречаются люди и боги.

Перикл сглотнул. Он хотел, чтобы Кимон знал, что ему можно доверять, на него можно положиться. Ему исполнилось девятнадцать. Он мог бежать весь день, а потом пить, драться или заниматься любовью всю ночь. Перикл поймал себя на том, что ухмыляется. Было бы неплохо. Он уже целый месяц не видел женщину, но оставался воином – и сыном великого героя. Афинянином. Он был создан для этого. Но действительность угрожала лишить его мужества. Она представлялась каким-то ужасным сном, настолько реальным, что Перикл чувствовал, как песок хрустит под подошвами сандалий.

Он не обрел в персидской крепости ожидаемой славы, того самого клеоса. Греки расположились вокруг города с расчетом на длительную осаду, ожидая, когда голод измотает жителей и подорвет их волю к сопротивлению. Неделя тянулась за неделей в сопровождении скуки. Каждый день они тренировались в бою на мечах. Кимон успел поговорить со всеми плотниками и корабельщиками, разведывая местность вокруг крепости. Задача войны обернулась чем-то другим, и каждую ночь он подкрадывался к стенам, чтобы осмотреть их. Перикл вздрогнул, вспомнив тот ужас, который овладел им во время одной такой вылазки.

Возводя крепостные стены, персы использовали плохой строительный раствор. Работая три дня и три ночи, люди Кимона запрудили реку, направив ее в новое русло. Уже через несколько часов вода подмыла основание, и целый участок стены обрушился, словно песочный вал.

Перикл ликовал вместе со всеми и тоже мчался вперед, навстречу врагу. Но то, что они обнаружили, заставило их умолкнуть. Персы предпочли умереть, но не попасть в плен. В самой крепости Эйон их командующий в последние мгновения убил свою семью, а затем приставил нож к собственному горлу.

Перикл сглотнул, вспомнив, как брызнула на мрамор кровь и какой яркой она казалась. После этого он уже не хватался в гневе за меч.

Они нашли сокровища в Эйоне, и это тоже было победой – выковырнуть драгоценный камень из рукояти ножа. Персия лишилась безопасного убежища и уже не могла доминировать на окружающих землях.

И все же Перикл не чувствовал, что проявил себя. Он все еще боялся, что внутри его таится какая-то слабость, похожая на трещину в щите.

Ни Кимон, ни Аттикос, казалось, не нервничали так, как он. Он сжал кулаки, говоря себе, что выбор сделан. Галька сдвинулась под ногами, и он перенес вес с одной ноги на другую, меняя позу. Он пойдет вместе с остальными и, если потребуется, умрет. Все просто. Он сможет пожертвовать своей жизнью ради клеоса и во имя отца. Сыновья Ксантиппа не могут опозорить семью.

Он ощутил нахлынувшее волной облегчение. Он может умереть, но что такое на самом деле смерть? Ничто. На берегу Саламина он нашел безжизненное тело собаки отца. Глаза у нее были белые, окрашенные то ли луной, то ли морской солью. То же случается и с людьми. Когда боги забирают принадлежащее им, оставшееся – это просто плоть.

2

Перикл поднимался по дюнам размашистым шагом, и тишину ночи нарушало только надсадное дыхание товарищей и глухое звяканье металла. Поначалу идти было легко – лишь кое-где попадались камни и низкорослые кустарники. Некоторые воины натыкались на заросли шалфея и колючие кусты, уходящие вдаль. По сравнению с ними Перикл, казалось, едва касался земли, как будто корни не могли его зацепить. Снова и снова он говорил себе, что не может и не должен никого подвести. Его отец сражался при Марафоне и победил. Репутация остается с человеком, как шрам, и Перикл был исполнен решимости скорее умереть, чем навлечь на себя презрение. В этом никаких сомнений быть не могло. Пусть мать и назвала его «Знаменитым», но слава бывает разная. Чего бы он точно не хотел, так это жить с клеймом позора. Карабкаясь в темноте по невидимому склону, Перикл в очередной раз напомнил себе об этом.

За спиной у него, нарушив приказ Кимона соблюдать тишину, негромко выругался Аттикос. Никто из них толком не знал, чего ожидать на Скиросе. Остров издавна считался местом опасным и даже проклятым. Рыбаки не бросали здесь сети, хотя прибрежные воды изобиловали анчоусами и кальмарами. Ходили слухи и о людях, одиночках – возможно, пастухах или дезертирах, – их как будто бы видели с проходивших мимо судов. Рассказывали о сожженных дотла торговых кораблях, о разорительных набегах, после которых на месте деревень оставались пепелища, об уведенных в неволю женщинах. Дурная слава защищала остров. Его предпочитали обходить стороной, не рисковать, чтобы не подвергнуться внезапному нападению пиратов, которые выскакивали из ниоткуда на небольших лодках, брали торговцев на абордаж, а потом сжигали корабли.

Воры, пираты и убийцы обосновались на Скиросе, сделав его своим убежищем. И все же не из-за них Кимон привел сюда людей. Не то чтобы он отказался очистить остров, если представится случай. Перикл видел в нем рвение, желание использовать данную ему силу. Кимона не устраивала жизнь со спокойным исполнением обязанностей. Он был из тех, кто жаждет славы, а как ее получить – не важно. Перикл остро, почти как боль, ощущал оказанную ему честь – быть среди избранных. Он не подведет. Кимон еще поймет, что может положиться на него, как на добрый клинок.

Три шеренги гоплитов перевалили через вершину первого холма и начали спускаться с другой стороны. Позади них медленно исчезало усыпанное звездными бликами море. С гоплитами шли двести гребцов, вторая половина осталась охранять корабли. Кимон не хотел рисковать и никогда не полагался на волю случая. Как и Перикл, он относился к своим обязанностям с полной серьезностью.

Холмы, снова холмы, очень мало пресной воды и разбегающиеся во все стороны зайцы – таким был Скирос. Никто по доброй воле не выбрал бы этот пустынный остров местом жительства – разве что тот, для кого остальной мир был по какой-то причине закрыт. Или, может быть, кого-то привлекала сюда возможность жить без всяких законов. Отец как-то сказал, что некоторые люди слишком слабы, чтобы держаться в рамках дозволенного. Перикл покачал головой. Раньше он думал, что Ксантипп знает все, что должно знать мужчине. Оказалось, это не так.

Вытянув шею и глядя по сторонам, Перикл долго всматривался в темноту, но никаких признаков жилищ или их обитателей не обнаружил. Он уже перекладывал копье из одной руки в другую, когда кто-то дернул его сзади, и Аттикос довольно громко указал, куда именно надо смотреть, а потом еще и пригрозил сунуть копье кое-куда потемнее.

Помня приказ хранить молчание, Перикл только сжал зубы. Конечно, передвижение сотен людей в темноте не могло происходить бесшумно, но усугублять ситуацию пустой болтовней не следовало.

Была глубокая ночь, узкий ломтик луны опускался за горизонт, и до рассвета оставалось несколько часов. Морские падальщики устроились где-то на ночь, и сам остров в темноте казался намного больше, чем при свете дня. Терять время Кимон не мог – с восходом солнца преимущество внезапности будет утрачено. Пару воинов помоложе выслали вперед без доспехов и оружия, чтобы им ничто не мешало. Словно длинноногие зайцы, они исчезли в подлеске, шурша фенхелем и шалфеем. Поднявшись на другой холм и уже потея, несмотря на ночной холод, Перикл ждал их возвращения.

Откуда-то издалека долетел звук, похожий на ржание, и тревожный вскрик. Есть ли на острове пони? Даже разбойникам и дикарям трудно обойтись без лошадей или хотя бы диких ослов, насильно поставленных в упряжку. В Афинах оставшихся лошадей можно было сосчитать по пальцам, бо́льшую их часть съели изголодавшиеся персидские солдаты. Если бы на Скиросе было приличное племенное стадо… Он отложил эту мысль на потом.

В глубокой тени долины Перикл не видел даже лиц ближайших к нему гоплитов. Аттикос шел рядом, и некоторое время они карабкались вместе, чувствуя близость друг друга, ступая со всей возможной осторожностью и цепляясь за камни и кусты по мере того, как подъем становился круче. И один, и другой сдвинули шлемы повыше. Аттикос держал щит в левой руке и, взбираясь наверх, опирался на него, как на некую бронированную конечность. У Перикла щит лежал на плечах, что давало ему чувство защищенности с тыла и неуязвимости.

Чем выше, тем труднее становился подъем. Грунт рассыпался под ногами, и мелкие камешки летели вниз по склону. При дневном свете греки выбрали бы наилучший маршрут, но ночью не оставалось ничего другого, как только держаться по возможности вместе.

К тому времени, как они добрались до вершины и подъем сменился широким, плоским гребнем, Перикл уже тяжело отдувался, хотя и старался, чтобы получалось не слишком шумно. Он также с раздражением заметил, что Аттикос дышит куда спокойнее. Казалось, физические усилия ничего ему не стоят, он готов маршировать дальше и карабкаться еще выше. Впрочем, возможно, ему было так же нелегко, но только он этого не показывал. В любом случае Перикл старался не отставать от него, хотя пот и падал со лба крупными каплями.

Ни скал, ни утесов пока не встретилось – только пологие холмы, с которых разбегались ящерицы и разлетались птицы, встревоженные приближением гоплитов.

Передняя шеренга резко остановилась, когда в темноте, внезапно ожив, дрогнула тень. Некоторые даже опустили копья, до них донесся безошибочно узнаваемый стук копыт. Какая-то сонная лошадь бросилась вниз по склону с возмущенным ржанием. Звук разнесся далеко, и Перикл огорченно покачал головой. Конское ржание, как и собачий лай, наверняка могло предупредить обитателей острова о присутствии чужаков.

Примерно на середине спуска тени, которые Перикл едва мог разглядеть, внезапно растворились, и он, поняв, что они скрывали, опустился на колено. Остальные, включая Аттикоса, гоплитов и гребцов, тоже остановились. Теперь все смотрели на лежащую внизу долину, гораздо более широкую, чем те, что встречались им раньше. Огней внизу не было, но Периклу показалось, что он различает очертания домов и даже более светлую полосу какой-то дороги, на которую падал лунный свет. Отсюда, издалека, место походило больше на поселок, чем на суровый лагерь убийц и изгнанников.

За спиной у Перикла вполголоса переговаривались гоплиты. Слава богам, он не ошибся. Остановка по ложной тревоге была бы унизительной оплошностью. Где-то едва слышно журчала вода. Ручей или какой-нибудь древний источник? Если люди поселились в этом месте, значит на то была причина. Он медленно повернул голову и прошелся взглядом по перевернутым чашам ближайших холмов. Возможно, они-то и скрывали дым костров от проходящих мимо острова судов. Или же люди здесь жили, не разводя большого огня. Кто знает…

Справа, пройдя мимо трех шеренг из тридцати гоплитов, из темноты выступил Кимон. В общем строю люди держались соответственно принадлежности к корабельным экипажам, хотя и находились под командой одного человека. Кимон относился ко всем одинаково и не отдавал предпочтения ни одному конкретному кораблю, хорошо зная, сколь ревнивыми могут быть мужчины. И спать он мог улечься на открытой палубе любой триеры.

Перикл смотрел на него с благоговением. В то время, когда он сам сидел со своей эвакуированной семьей на острове Саламин, Кимон уже командовал эскадрами, брал на абордаж и сжигал персидские корабли. То, что он видел, что испытал, осталось в его глазах и голосе. Вот он, несомненно, познал клеос. В его присутствии Перикл всегда помнил, что ему еще предстоит заслужить славу.

Кимон остановился рядом с ним. Стратег носил шлем, поножи и нагрудник поверх толстой льняной туники. Щит он нес так, будто тот ничего не весил. Гребень на его шлеме был черно-белый, но в общем он выглядел как любой из них. Тем не менее Перикл узнал его.

– Что ты видишь? – тихо спросил Кимон, вглядываясь в ночь.

Перикл моргнул, поняв, что его глаза лучше, чем у человека, которого он почитал.

– Там, внизу, дома. Может, сотня, может, чуть больше. Есть дорожка и перекресток, есть что-то вроде ручья… проточная вода.

– Я слышу, – ответил Кимон и покачал головой, будто недовольный собой.

В светлое время никаких проблем со зрением у него не было. Но Перикл знал, что некоторые люди видят ночью лучше, чем другие. Так или иначе, его способность оказалась кстати, и он даже почувствовал, как раздувается от гордости.

– Значит, мы нашли их, – пробормотал Кимон.

Перикл кивнул и тихо сказал:

– Я не вижу никакого движения.

Кимон провел тыльной стороной ладони по щетинистому подбородку.

Момент был решающий – и для гоплитов, и для падальщиков Скироса.

– Думаю, мы не можем оставить все как есть. Они знают этот остров лучше, чем мы. Не хочу, чтобы они взялись за оружие и напали на нас завтра, когда мы будем искать гробницу.

Кимон разговаривал с ним, спрашивал совета. Конечно, он мог не последовать ему, но Перикл был рад, что его включили в разговор, и воспользовался возможностью высказать свое мнение.

– Мы в долгу перед городами и островами, которые они разоряют. Нельзя оставить их в живых.

Шлем повернулся к Периклу, и после короткой, заполненной тишиной и неподвижностью паузы Кимон хлопнул его по плечу:

– Согласен. Войдем осторожно. Даже крысы кусаются, когда им грозит опасность. Ты командуешь левым крылом. Возьми три шеренги по пятнадцать человек и… половину гребцов. Не позволяй им своевольничать. Кого бы мы ни нашли внизу, если пройдем без единой раны, я буду доволен. Отнесись к противнику с тем же вниманием, какое проявил бы в полевом сражении. Щиты держать высоко и теснее. Если есть возможность, атаковать копьем. Обнажил меч – бей щитом, оттолкни противника назад.

Самое обычное наставление, какое мог бы дать новобранцам любой стратег. Но Перикл был благодарен. Он медленно поднялся, выпрямился под звездами и на мгновение почувствовал дурноту. До него вдруг с полной ясностью дошло, что ему предстоит драться насмерть, и еще неизвестно, кто выживет. Когда мыслей не остается, правильно делать самое простое. Вот к чему они так упорно, так усердно, до седьмого пота, готовились. Убийство – трудная и жестокая работа. Лишь немногим она дается легко, и эти немногие становятся либо героями, либо теми, на кого охотятся, как на львов.

– Я тебя не подведу, – сказал Перикл.

– И я тоже, стратег, – пробурчал у него за спиной Аттикос, испортив своим вмешательством мгновение гордости.

Перикл закатил глаза, но Кимон уже отвернулся и исчез в темноте, торопясь вернуться на место.

– Передайте дальше, – сказал Перикл через плечо стоявшим позади. – Выступаем как левое крыло. Идем быстро и тихо.

Он прочистил горло, вспомнив, как отец обращался к воинам старше и опытнее его. Суровость и твердость – ключ в этом. Только бы они не услышали, как дрожит его голос. Избавиться от этой дрожи у него получалось не всегда.

– Спущу шкуру с любого, кто завопит.

Двое или трое ухмыльнулись в темноте. Нервничают? Или насмехаются над командиром, которому вздумалось учить их тому, что они и без него знают?

– И будьте внимательны, вы, петухи драные, – четко и ясно произнес Аттикос. – Или я сам поговорю с вами потом.

Перикл закрыл глаза. Аттикос подрывал его авторитет в самый ответственный момент. Спустить ему это, оставить реплику без ответа было невозможно. Щеки вспыхнули словно от жара, но Кимон уже двинулся вперед, а они еще стояли.

– Ну спасибо тебе, Аттикос, – бросил он с упреком.

– Не за что, куриос, – беззаботно ответил Аттикос. – Со мной не пропадешь, будешь цел и невредим, так что не беспокойся.

3

Собака сначала гавкнула – раз, другой, – а потом, словно сорвавшись, неистово завыла. Перикл уже достиг дна долины, когда из тени между строениями вырвалось размытое пятно со скребущими землю лапами. Один из гоплитов выругался, когда оно метнулось к нему, больше опасаясь клыков, чем возможного врага. Вой резко оборвался – кто-то ткнул пса копьем, – раздался визг, и Перикл поморщился. Шум разнесся, должно быть, по всему острову.

– Держать строй! – рыкнул он. – Ровный шаг.

Они все знали свое дело лучше его, но, по крайней мере, он не дал им повода усомниться в нем. Перикл услышал скрежет: щиты смыкались и накладывались один на другой, наподобие чешуи. Теперь отряд продвигался вперед плотным боевым строем. Времени, чтобы достичь лачуг воров и пиратов, такому строю требовалось больше, зато теперь не грозила засада. Отец всегда говорил, что бой – дело опасное и преступно усложнять ситуацию беспечностью.

Вой первой собаки подхватили другие, и еще одну пришлось зарубить, когда она вцепилась зубами в край щита. Никаких признаков охраны поселка не обнаружилось, как ни всматривался Перикл в темноту, пытаясь разглядеть хоть что-то. Дома оставались темными. Неужели отсюда все ушли? Собаки вполне могли быть частью дикой своры. Хорошая была бы шутка, если бы после всех принятых мер предосторожности обнаружилось, что это место давно заброшено.

Он приказал остановиться. Кимона видно не было, но он все еще доверял Периклу и полагался на него. Перикл не мог контролировать бо́льшую часть своей жизни, но в эту ночь эти люди находились под его командой, и он не мог допустить ошибку, не мог подвести их.

– Вперед по трое, – приказал он. – Опустить копья – в помещении они бесполезны. Взять мечи. Быстро! По моему приказу. Проверить каждое помещение. Не забывать о бдительности. Здесь что-то не так. Они…

Он не договорил и резко обернулся на вскрик. Голос был женский. Или детский. Крик перекрыл все прочие шумы, и Перикл попытался определить направление. Оттуда, почти наверняка. Он протянул руку, указывая на темное строение неподалеку, и повернулся к ближайшей паре гоплитов.

– Вы двое. Пойдете с Аттикосом. Найдите того, кто кричал, и приведите ко мне. Остальные – чего ждете? По трое – и вперед.

Прикажи он идти четверками или шестерками, гоплиты перестроились бы так же быстро. Все знали свои группы, каждый знал свой маневр, и они могли перестроиться двенадцатью различными способами даже в ходе сражения. Командиры подразделений – лохаги – и стратеги могли по своему усмотрению корректировать направление атаки и распределение сил. Только полная фаланга действовала единым строем, наступая, давя противника.

Глядя, как выбивают первые двери, Перикл поймал себя на том, что ухмыляется – скорее нервно, чем от возбуждения. В его воображении эта сцена превратилась в нечто грандиозное. Афинские гоплиты в шлемах и доспехах уподобились Ахиллесу, возродившемуся в маленьком доме, – непобедимому, быстрому, несущему смерть. Падальщики, если бы их обнаружили в домах, наверняка были бы убиты на месте. Тем не менее что-то не давало покоя, заставляя сердце глухо ухать и трепетать в груди. Они знали это место. Здесь был их дом. Неужели что-то упущено?

Справа от него раздался пронзительный крик. Перикл повернулся, прислушиваясь, пытаясь понять. Гребцы все еще стояли у него за спиной и не спешили входить – он это чувствовал. Большинство людей, не имея ясно выраженного приказа действовать, предпочитали стоять, если в качестве альтернативы им предлагалось войти в темный дом, не имея ни малейшего представления о том, кто может ждать их за дверью. Не узнав, что там, и не нарвавшись на засаду, он не мог послать гребцов вслед за гоплитами. Между тем сорок пять гоплитов продвигались по улице, проверяя жилища, а издалека, справа, доносились крики и глухие удары металла по дереву – там Кимон вел второе крыло. Если кто-то и оказался между двумя флангами, поделать он ничего не мог. И все же Перикла не оставляло чувство, что здесь что-то не так. Надо бы посмотреть, проверить, но если зажечь лампу, враги слетятся на свет, как мухи на огонек.

– Еще раз укусишь – прибью.

Перикл услышал Аттикоса еще до того, как увидел. Два гоплита тащили женщину, а она вырывалась из их рук. Предупреждению селянка, должно быть, не вняла, потому что Аттикос зашипел от боли. Гоплит вскинул руку для удара, но Перикл успел схватить его за запястье.

– Нам нужно допросить ее.

Аттикос высвободил руку и пробормотал что-то, из-за чего женщина пнула его. Он отпрянул, чертыхаясь и смеясь.

Гоплит держал пленницу за длинные волосы, намотав их на кулак. Перикл жестом приказал отпустить ее. Солдат сделал это с большой осторожностью и торопливо отступил в сторону, словно опасаясь подвергнуться нападению. Перикла ее ярость восхитила, хотя сейчас она была беспомощна, как кошка, и подвергалась большой опасности. Достаточно одного его слова, чтобы ей перерезали горло. Судя по злым взглядам, которые бросал на нее Аттикос, он сделал бы это и без приказа.

– Сколько мужчин здесь живет? – спросил Перикл.

Женщина не ответила, но огляделась, похоже прикидывая, как бы ей вырваться из плена. Поняв, что трое воинов заблокировали все возможные пути бегства, она заметно поникла.

– Ты говоришь по-гречески? – задал вопрос Перикл. – Ты не нужна мне, если будешь молчать.

– Я из Фив, – сказала она. – А ты? Говоришь как афинянин.

– Хорошо, – с облегчением кивнул он. – Если тебя держат в плену, можешь сказать, сколько здесь мужчин? Поможешь нам – заберем с собой и отвезем и Афины.

– С чего бы мне тебе помогать? – Она повысила голос до обращенного в темноту крика. – Если у моего мужа есть хоть капля здравого смысла, он останется…

Аттикос шагнул вперед и ударил женщину по лицу с такой силой, что она свалилась на землю.

– Тебя никто не просил кричать, милая, – сказал он, стоя над ней.

Перикл сжал кулаки от злости. Да, он не запрещал бить ее, но полагал, что это понятно и без слов. Выходка Аттикоса напоминала неповиновение.

Посланные вперед гоплиты уже возвращались, ведя с собой женщин и детей, те плакали и причитали. Все происходящее производило какое-то странное впечатление. Обеспокоенный, Перикл покачал головой и посмотрел на пленницу. При падении ее распущенные волосы разметались по земле, и он заметил, как под ними шевельнулось что-то бледное. Ее рука потянулась к поясу… В следующий момент женщина вскочила на крепких ногах и бросилась на Аттикоса, который взвыл от боли. Его ответный удар наотмашь пришелся ей в голову, и она упала без чувств.

Аттикос вырвал из бедра ее нож и замахнулся:

– Вот дрянь!

Но Перикл встал между ним и женщиной:

– Спрашиваю здесь я. Отойди и положи нож.

Аттикос шумно засопел, скорее от гнева, чем от боли. Перикл, чувствуя, что гоплит готов ослушаться, пристально и твердо посмотрел на него. Он знал, что в случае открытого неподчинения ему придется убить Аттикоса, и был готов это сделать. Перикл не сомневался в себе, и Аттикос каким-то образом ощутил эту уверенность и, опустив голову, отступил в сторону. Тем не менее Перикл продолжал наблюдать за ним – на всякий случай. Сражаясь с братом, он время от времени попадался на какой-нибудь трюк. Мысль об Арифроне отозвалась новой болью. Даже лежа в холодной могиле, брат все еще преподавал ему уроки.

– И вот что, Аттикос, найди и приведи мне еще кого-нибудь живого.

Аттикос развернулся и исчез в темноте, даже не дослушав до конца и оставив Перикла с сотней гребцов, ожидающих приказа у него за спиной. Бесчувственная пленница лежала на земле, а толпа женщин и детей уже собралась на дороге под присмотром гоплитов.

– Свяжи ей руки, – приказал Перикл гребцу рядом с собой. – Она гречанка, хотя и из Фив. Будь с ней мягок. Она одна из наших, и, возможно, с ней жестоко здесь обошлись.

Проявив благородство, он остался доволен собой и даже пропустил мимо ушей чью-то грубую реплику. Будешь отзываться на каждое слово, никогда ничего сделать не успеешь.

– Где ваши мужчины? – обратился он к толпе.

Женщины запричитали, а стоявший позади гребец отпустил по их адресу нелестный комментарий. Перикл вспыхнул от негодования, но подавил раздражение. В гоплитах он видел порядочных людей, готовых сражаться за свой город, а потом решать общие вопросы и быть, например, судьями. Честные, благородные, они были частью афинской мечты. Гребцы казались людьми иного склада. Он сжал кулак. Что ж, он либо приструнит их, либо приставит железное лезвие к горлу каждого. Пока он командует ими, никому не будет дозволено обижать этих женщин.

– Вы здесь не одни. Где ваши мужчины?

Перикл понял, что чувствует их запах, запах трав и немытой плоти. Скоро рассвет. В свете дня их бедность и грязь станут еще яснее. Уже сейчас на востоке небо начало сереть. Их было не больше восьмидесяти, и каждую доставили сюда из какого-то другого места. Изгнанные, как собаки, из городов за какое-то преступление, мужчины, конечно, могли добраться до Скироса сами. Мужчины, но не женщины. Женщин либо похитили и привезли на остров, либо они уже родились здесь.

Некоторые пришли с маленькими детьми и теперь, заплаканные, с совиными глазами, держали их за руки или на руках. Они не представляли опасности, но где же мужчины? Это оставалось загадкой.

– Оставьте нас в покое! – донесся голос из толпы.

Старая карга!

Перикл заколебался. Ему вдруг стало не по себе. Что, если в толпе, среди других, стоит Афина? Обижать женщин рискованно, если между ними богиня.

Он с усилием сглотнул и, зная, что это прозвучало слабо, повторил еще раз:

– Больше спрашивать не буду. Где ваши мужчины?

– Они ушли на охоту, но скоро вернутся, – крикнул кто-то. – Тронете кого-нибудь из нас, и они убьют вас всех!

В ее голосе слышался страх. К Периклу, сильно прихрамывая, подошел Аттикос. Рассвет наконец рассеял тьму, и вся картина предстала яснее.

– Отправились на охоту? Ночью? – проворчал Аттикос. – Что-то не верится. Да тут и охотиться не на кого. Разве что на тех пони…

Он не договорил, а Перикл замер. Как же он не подумал раньше! Мужчины ушли на охоту, но не здесь, на острове. Они вышли в море – в поисках рыбы или какой-то другой добычи.

Перикл поднял голову и, увидев идущего к ним Кимона, подтянулся. Аттикос тоже выпрямился.

– Я никого не нашел, кроме женщин и детей. А ты?

Перикл покачал головой:

– Здесь то же самое. Думаю, мужчины ушли в море и ищут корабли, на которые можно напасть.

– Если так, – кивнул Кимон, – то они могут вернуться только через несколько дней. Сейчас это не важно. Оставь здесь кого-нибудь для охраны… тех, кому можешь доверять.

Последние слова он произнес со странным ударением, и Перикл почувствовал, что краснеет.

– Я могу остаться, куриос, – сказал Аттикос, обращаясь к Кимону, но ответил ему Перикл:

– Нет, ты нужен мне и будешь со мной. Я сам выберу тех, кто останется.

Уже поворачиваясь к Кимону, он ощутил вспышку ярости у себя за спиной.

– Ты собираешься искать гробницу?

От Кимона не ускользнуло странное напряжение между двумя мужчинами. Он вообще замечал почти все, но сейчас, не увидев в поведении и голосе Перикла слабости или нерешительности, не стал заниматься разборками, предоставив юному афинянину самому решать свои проблемы.

После короткой паузы он сдержанно кивнул и ответил:

– Для этого мы и пришли сюда. Не ради оборванцев-пиратов и не ради их женщин. Тесей умер на Скиросе. Если на острове действительно есть могила, она может быть его могилой. И в таком случае я хочу вернуть останки в Афины – для достойного погребения. Он был царем Афин. Именем его отца названо Эгейское море.

Лежавшая на земле женщина зашевелилась и, поняв, что ее связали, попыталась освободиться от пут. Теперь, в утреннем свете, Перикл увидел, что она не намного старше его самого. Ее длинные, похоже, никогда не стриженные волосы свисали до пояса грязными космами. Глаза их встретились, и Перикл испытал странное ощущение. Лицо женщины распухло, и с одной стороны темнел большой, на всю щеку, синяк.

– Парни вернутся домой и убьют вас всех, – сказала она.

Кимон усмехнулся:

– Ты гречанка? Тогда посмотри вокруг. Давай, теперь это уже не тени. Видишь моих гоплитов и гребцов? Думаешь, твои люди справятся с нами? Вряд ли у них получится. Если они хоть что-то соображают, то будут держаться подальше от острова, пока мы не уйдем. На самом деле никто из вас нас не интересует.

– Они убьют тебя, – снова сказала женщина и плюнула ему под ноги.

Перикл отметил, что даже в гневе она не забыла об осторожности и плюнула так, чтобы слюна не попала на сандалию.

Возмущенный ее дерзостью, Аттикос шагнул вперед, подняв угрожающе руку.

– Назад, Аттикос! – рыкнул Перикл. – Клянусь богами, если ты ударишь эту женщину еще раз, я на неделю привяжу тебя к носу галеры.

– Куриос, она…

– Ни слова! – оборвал его Перикл и повернулся к женщине, как будто вопрос был решен и не подлежал дальнейшему обсуждению.

Аттикос сдержался, и уголки ее рта дрогнули, хотя она и попыталась скрыть усмешку под завесой волос.

– Чего ты хочешь? – спросила она Кимона, и в ее голосе проскользнула нотка любопытства.

– Сначала скажи мне свое имя.

– Фетида, – пожала она плечами.

– Как мать Ахиллеса?

Она кивнула, и Кимон улыбнулся:

– Это старое имя – имя силы. Что ж, Фетида, мы ищем гробницу… возможно, храм. Старый, заброшенный и, вероятно, заросший. Где-то на острове. Мой отец сказал, что слышал об этом.

Он подождал, видя, что она задумалась. Глаза ее блеснули, когда он заговорил о гробнице, и Кимон затаил дыхание. От волнения у него перехватило горло.

– Ты видела что-то похожее?

– Может быть, – снова пожала она плечами. – На северной стороне, там, на высоких холмах, есть старая могила. Дети, бывает, играют возле нее.

– Скажешь, как туда добраться? Мы за этим и пришли. Остальное нас не интересует.

Голос его смягчился, как будто Кимон успокаивал дикого оленя. Женщина смотрела на него, словно не могла отвести глаз, и Перикл, к своему удивлению, ощутил укол ревности. Это же он спас ее от Аттикоса! Он свободен, в отличие от Кимона, у которого в Афинах молодая жена, уже беременная первым ребенком. Но темные глаза женщины видели только его друга.

– Я могу показать ее тебе, – сказала она.

4

С восходом солнца молодая женщина повела афинян на другую сторону долины. Вести ее Кимон поручил все еще хромающему Аттикосу. Тот от злости сильно ущипнул проводницу за руку. Перикл заметил у нее на коже бледные следы пальцев, но решил ничего не говорить, пока оставался шанс, что Фетида может убежать, оставив их вдалеке от остальных. Аттикос, похоже, все еще страдал от раны на ноге, хотя и перевязал ее. По пути через долину он донимал Фетиду угрозами и обещаниями расправы, вынуждая ее держаться от него по возможности дальше.

Путь лежал через густой подлесок и рощи оливковых деревьев, таких же древних, как сам остров. Дважды на глаза им попадались низкорослые жилистые пони, разбегавшиеся при виде вооруженных людей. Прогулка была бы даже приятной, не будь столь серьезной ее цель. Поглядывая на солнце, они старались не отставать.

Возможность увидеть гробницу Тесея так захватила Кимона, что он отправился в путь, оставив бо́льшую часть войска. Думая об этом, Перикл прикусил губу. Кимон был старше его на десяток лет, что не помешало ему совершить ошибку, более свойственную юнцу. С собой они взяли только шестерых гоплитов, остальные ждали в долине или вернулись охранять корабли.

Ведя отряд по козьей тропке, тянувшейся по земле едва заметной нитью, Фетида добралась до гребня и, сбалансировав на крутом склоне свободной рукой, без колебаний двинулась дальше. Аттикос поспешил за женщиной, но раненая нога подвернулась, и он сердито дернул Фетиду за руку. Она вскрикнула и замахнулась на обидчика, который не в первый уже раз поднял кулак. Перикл, угрюмо наблюдавший эту сцену, не выдержал.

– Аттикос! – рявкнул он, употребив голос как оружие и позабыв, что они находятся на враждебной территории.

Ближайшие холмы повторили окрик сухим, трескучим эхом, и двое гоплитов, следуя за ним, растерянно повернули голову. Остальные на мгновение замерли, как статуи, потом, поняв, что это было, ухмыльнулись. Перикл давно выработал годный для поля боя командный голос.

Аттикос, никак не ожидавший подобного, недоверчиво выругался.

Еще одна ошибка, свойственная молодости, только на этот раз его собственная. Раздражение усилилось, когда Перикл почувствовал, как вспыхнуло лицо. А все из-за Аттикоса, поставившего их обоих в неловкое положение перед Кимоном.

В наступившей тишине, чувствуя на себе взгляды остальных, Перикл шагнул вперед, жестом отстранил Аттикоса и взял Фетиду за руку.

Она внимательно посмотрела на него из-под завесы каштановых волос и, казалось, улыбнулась. Интересно, когда она в последний раз мылась?

– Он больше не обидит тебя, даю слово, – сказал Перикл, намеренно не обращая внимания на Аттикоса, стоявшего всего в паре шагов от него.

В ответ на ее быстрый и беспокойный взгляд Аттикос фыркнул, но, совладав с обидой и злостью, отошел в сторону, оставив Перикла с пленницей.

– Ты не убьешь меня, когда мы доберемся до гробницы? – спросила она.

Он удивленно посмотрел на нее.

– Нет. У меня есть сестра и мать, которые никогда бы меня не простили. Тебе не сделают ничего плохого.

– Твой друг сказал, что я буду у него… как жена… – сказала она и густо покраснела.

Перикл подумал, что и сам, наверное, выглядит таким же смущенным.

– Он мне не друг, так что это… ничего не значит. Нам туда?

Фетида кивнула и начала спускаться по склону. Гоплиты потянулись следом. В какой-то момент, оказавшись между выступающих из земли камней, она заколебалась. Женщине нужны были обе руки, и Перикл отпустил ее запястье, но остался рядом, готовый броситься за ней, если она побежит.

Будто прочитав его мысли, пленница покачала головой:

– Я покажу вам гробницу. Потом вы уйдете. Он так сказал.

– Если это гробница, нам нужно посмотреть, кто в ней лежит. Кроме этого, нас ничто здесь не интересует. Когда-то, давным-давно, здесь умер великий человек. Скирос важен для нас только поэтому.

Теперь они шли по заросшему папоротником склону. Откуда-то появились странные черные мухи, которых, казалось, привлекала обнаженная кожа. Одна из них укусила Перикла, и он, отмахнувшись, потер кровавое пятно на предплечье.

– Когда мы уйдем, ты останешься здесь, на острове? – спросил он.

Аттикос подтянулся ближе и был теперь всего лишь в нескольких шагах от Перикла. Кимон замыкал шествие, поэтому не слышал, как Аттикос, болтая с гоплитом, предположил, что «молодой куриос попался на ее прелести, как рыба на крючок».

Слышно было прекрасно, но произнесено вполголоса. Перикл поймал себя на том, что невольно сжал кулаки, и усилием воли заставил себя разжать их. В этой ситуации приходилось делать вид, что не слышишь мелких оскорблений, пусть даже нацеленных на то, чтобы уязвить или высмеять. Он уже решил, что разберется со всем потом. Если отец поручил Аттикосу прикрывать его спину, то, может быть, пришло время снять эту защиту и постоять за себя. Цена за нее оказалась слишком велика. Оглянувшись поверх висящего на плече щита, он увидел, что Аттикос наблюдает за ним с кривой усмешкой.

– Ты как там? Все в порядке? – спросил Перикл.

– Да, куриос. В полном порядке и смотрю в оба, – ответил Аттикос с нескрываемой дерзостью.

Он все еще злился из-за того, что на него наорали перед всеми, – в этом сомневаться не приходилось.

Перикл улыбнулся в ответ со всей непринужденностью, какую только получилось изобразить. Он допустил ошибку и уже не мог ее исправить. Следовало ли ему извиниться, прежде чем одергивать наглеца? Интересно, а победил бы он в честном бою? Аттикос обладал удивительной невосприимчивостью к боли, так что перспективы такого поединка просматривались недостаточно ясно. Перикл мог легко представить, как колотит старого похабника, а тот только посмеивается.

Солнце поднялось над холмами; утро медленно тянулось к полудню. Расстояние отряд прошел небольшое, но четко выраженного пути они так и не нашли. В одном месте Перикл попал в болото с черной жижей, претендовавшей на один из его сандалий и пахнущей, как кремень, когда из него высекаешь искру, или сера. То и дело приходилось перелезать через поваленные деревья, пробираться под сломанными ветками и продираться сквозь колючие кустарники, которые рубили мечами. Время от времени он возвращался к одному и тому же вопросу: не намеренно ли Фетида повела их худшим из возможных путем?

Выйдя наконец на голые скалы, над которыми кружили морские птицы, все испытали благословенное облегчение. Перикл чувствовал себя путешественником-исследователем, впервые в жизни увидевшим море. Воспрянув духом, он огляделся – и хорошее настроение мгновенно испарилось: внизу, вдоль берега, быстрым ходом шли восемь больших, заполненных людьми гребных лодок. Он посмотрел на Фетиду, и она ухмыльнулась в ответ.

– Наши мужчины вернулись. А вы здесь. Когда спуститесь в долину, они уже перебьют всех ваших людей.

– Ты так и задумала? – недоверчиво спросил Перикл.

Ее лицо светилось торжеством. Казалось, она пустится в пляс. Он видел, что женщина ждет смерти и готова ее встретить. Она обрела свой клеос и открыто смеялась над ними.

К ним, отстранив Аттикоса – не оттолкнув, а именно отстранив, причем достаточно уважительно, – подошел Кимон.

– Почему мы остановились…

Он не договорил, увидев внизу лодки. Сверху казалось, что они достаточно близко, но по суше, да еще по пересеченной местности, их разделяло изрядное расстояние. Поняв, что означает шальной взгляд Фетиды, Кимон потер щетинистый подбородок. Перикл видел – она дрожит, ожидая смерти.

– Умная девочка, – сказал Кимон. – Так что, была ли здесь гробница?

Ее взгляд метнулся в сторону, на восток, но уже в следующее мгновение пленница пожала плечами и покачала головой. Перикл крепко сжал ей руку, и она вздрогнула от боли.

Кимон тоже заметил предательское движение глаз и вытянул руку:

– Там? Или это еще одна твоя уловка?

– Они высаживаются на берег, – сказал Перикл. – Мы не успеем вернуться, даже если выступим сейчас.

Кимон посмотрел на него и кивнул. Перикл с удивлением отметил, что его старший друг спокоен, как тихий ветерок.

– Что ж, тогда можно заняться поисками, – сказал Кимон. – На случай, если наша проводница действительно видела гробницу.

Маленький отряд распался, каждый двинулся в своем направлении. Кимон посмотрел на женщину, которую держал Перикл, и коснулся пальцами рукояти меча. Пленница глубоко вздохнула и замерла, ожидая решения.

– Я позабочусь о ней, куриос, – предложил Аттикос, который никуда не ушел и остался на месте. – В конце концов, она пырнула меня ножом, и я не против потратить на нее немного времени.

– Просто сделай все быстро, – отрезал Кимон.

Он тоже был зол на женщину, которая обманом увела их из деревни, где оставшиеся могли теперь подвергнуться нападению.

Не успев подумать, Перикл выпустил руку пленницы. Она взглянула на него в замешательстве, но уже в следующее мгновение повернулась и помчалась, как олень, по голым камням.

Аттикос, выругавшись, бросился за ней.

В лучшие дни он был побыстрее, подумал Перикл. Старый гоплит напоминал гончую, умеющую идти по следу. Но гончую раненую, что давало пленнице неплохой шанс. Тот шанс, которого она заслужила, но не более. Пара – беглянка и преследователь – скрылась из виду за выступом скалы. Теперь судьба Фетиды была в руках богов.

В стороне один из гоплитов крикнул и поднял руку. Остальные устремились к нему, словно золотистые искры через зеленый утесник. Кимон, уже открывший рот, чтобы высказать упрек или замечание, обернулся.

– Что? Гробница? – крикнул он.

– Сейчас узнаем.

Перикл сорвался с места. Позабыв об усталости, они побежали.

* * *

Выхватив меч, Кимон принялся рубить лозы и корни, опутавшие огромный камень.

– Помогайте, – приказал он.

Воины присоединились к нему, работая клинками и руками, спеша освободить старинную плиту от всего, что сплелось над ней в подобие решетки. Было видно, что камень оставался в запустении долгое время.

Оторвав целый пласт белых щупальцев и отбросив его, словно ковер, Кимон наклонился и ахнул.

– Что? – спросил Перикл.

– Посмотри на этот край. Камень обработан, линии четкие. С чего бы ему быть на высокой скале? Здесь определенно поработали мастера-камнерезы. Клянусь Афиной, мы бы никогда не нашли его, если бы не эта женщина. Его и сейчас трудно заметить. Молотков у нас нет, разбить нечем – если хотим посмотреть, что лежит под камнем, придется его перевернуть.

Перикл оглянулся и посмотрел туда, где в последний раз видел беглянку и ковылявшего за ней Аттикоса. Между тем Кимон уже раскапывал ножом землю, пытаясь добраться до нижнего края плиты.

– Теперь она не твоя забота. Займись делом. Не стесняйся запачкать руки. Давай.

Упрек достиг цели, и Перикл, почувствовав его укол, кивнул, опустился на колени и тоже вынул нож.

Камень был массивный, толщиной с домашнюю надгробную плиту, и уходил в землю на два кулака. Нижний край обнажился, и стало понятно, что поднять камень будет непросто даже общими усилиями. Пока шестеро мужчин разгребали землю, двое стояли на страже. Кимон работал вместе с остальными, молча и сосредоточенно.

Форма плиты проступала все яснее по мере того, как они рубили пленившие ее побеги.

– А теперь все на одну сторону, – внезапно сказал Кимон. – Посмотрим, сможем ли мы его перевернуть.

Встав плечом к плечу, они подсунули пальцы под расчищенный выступ у края и приготовились.

Донесшийся издалека звук, похожий на пронзительный крик чайки, заставил Перикла обернуться.

– Ты нужен мне здесь, – сердито прорычал Кимон. – Держи.

Спохватившись, Перикл взялся за камень. Пальцы коснулись нижней стороны плиты, и в тот же миг он испытал странное ощущение, как будто что-то пробежало по коже.

– По моей команде, – сказал Кимон. – Готовы? И… взяли!

Плита поднялась, и мужчины закряхтели под огромным весом. Камень оказался известняком, древним, как сам мир. Земля под ним, казалось, зашипела, когда неумолимая сила разорвала вековую хватку тысячи корней. Жуки и всевозможные многоножки свернулись при свете дня, которого они никогда не видели. Между тем плита поднималась выше и выше, подчиняясь усилиям людей, а потом вдруг накренилась в другую сторону и рухнула, расколовшись пополам. Глядя на две половины, Перикл ощутил укол сожаления. Дело сделано, назад не повернешь. Две половины в целое не сложишь. Так было с братом, так было со всем, что имело значение, и он не мог отменить случившееся, не мог восстановить сломанное.

Опустившись на корточки, они заглянули в открывшееся под камнем углубление, явно бывшее местом захоронения. В неглубокой, вырубленной в земле могиле покоились останки человека огромного роста. Корни и трава заполнили пространство белыми нитями, что придавало могиле сходство с гнездом. И все же над обвитым корнями черепом был виден бронзовый шлем, а на ребрах и бедренных костях – нагрудник и поножи, темно-зеленые после долгого пребывания под камнем. Щита не было.

– Мой отец говорил, что Тесей погиб на Скиросе, – благоговейно пробормотал Кимон. – Если ему и быть где-то, то именно здесь. Никогда не думал, что мы действительно найдем его могилу. Не верил. Я понимал, что могу ошибаться насчет острова. Считал, что, где бы он ни умер, его могила может быть разграблена, разорена дикими животными, а кости разбросаны. У меня не было ничего, кроме истории о старом царе, убитом предателями. И все же я считал своим долгом искать его могилу. Я просто не мог сказать себе, что надежды нет… потому что надежда была.

Он покачал головой в безмолвном благоговении. Потом, на глазах у Перикла, наклонился, раздвинул паутину, покрывавшую кости и доспехи, и осторожно коснулся пальцами костей.

– Это Тесей, называвший Геракла другом. Это его правая рука сразила Минотавра. Это он обнимал Елену Троянскую. Наш величайший царь Афин! Ну-ка, помогите мне убрать всю эту мерзкую дрянь. Мы заберем останки и отнесем на корабль.

– Ты уверен, что это он? – спросил кто-то.

– Кто еще здесь может быть? На этом забытом богами острове? – не сводя глаз с предмета своего почитания, сказал Кимон. – Этот человек носил доспехи гоплита – вот они, состаренные веками. И посмотрите на эти кости. Если бы он поднялся, то был бы выше любого из нас. Кто еще, кроме Тесея, заслужил такой камень, который мы вместе едва смогли поднять? Даже в старости он оставался великим воином. Тот, кто принес его сюда, хотел сделать так, чтобы он никогда не восстал. Это тоже подтверждает мою правоту.

Рубя корни, срезая густую путаницу желтых нитей, разгребая землю, они справились за короткое время, так что фигура погребенного предстала перед ними в полном виде.

С грязными по локоть руками, Кимон наклонился к останкам. Перикл подумал, что тот поцелует череп павшего царя, но он лишь поднял почерневший наконечник и пальцами соскреб хлопья ржавчины.

– А ну-ка, парни, дайте мне копье, – скомандовал он, протягивая руку.

Гоплиты передали ему копье-дори, и Кимон приложил один наконечник к другому, сравнивая их. Дерево в могиле сгнило, так что от древнего копья остался только обломок крошащегося железа. Тем не менее на нем еще можно было разглядеть сову – символ Афин. Кимон поднял наконечник к свету и повернул так, чтобы его увидели все. Гоплиты с изумлением уставились на древнюю реликвию. Наконечник рассыпался у них на глазах, и бурые чешуйки ржавчины упали Кимону на ладонь.

– Принесите накидку – надо собрать всё, кости и оружие. Тесей долго ждал этого. Ждал нас. Мы вернем его домой.

Его слова были встречены одобрительными возгласами. Случилось чудо, настоящее чудо, и воины встретили его с восторгом. Встревоженные столь громким выражением чувств чайки сорвались с утеса и закружили над скалами. Захваченный общим порывом, Перикл помогал собирать кости и доспехи, с трепетом беря в руки каждый предмет и чувствуя, как колотится сердце.

Только когда все это было сложено и завязано в узел, он бегом вернулся туда, где в последний раз видел Аттикоса, и громко его позвал. Оставлять здесь старого гоплита он не хотел, хотя злость на него еще не остыла.

– Аттикос! Мы уходим! – прокричал Перикл, не обращая внимания на эхо, хотя море и лишило его голос половины обычной силы.

Ответом ему были крики чаек и тот же слабый звук, который он слышал раньше. Не думая об опасности, он ступил на выступ скалы и, прижимаясь к ней спиной, двинулся вперед. Пропасть под ним была так глубока, что посмотреть вниз недоставало духа.

Перикл услышал оклик Кимона, но оглядываться не стал. Далеко идти не пришлось. Обогнув колонну серой скалы, он увидел, что выступ перешел в узкий гребень, что-то вроде каменной дорожки, стертой почти до ленточки морскими бурями и временем. Эта ненадежная тропка протянулась над обрывом, уходящим далеко вниз, к торчащим ломаными зубьями камням. Перикл наклонился, посмотрел вниз, и в животе у него словно затянулся узлом канат.

Так и есть.

Аттикос упал неудачно. Нога у него подвернулась и лежала под неестественным углом. Перикл поморщился. Подняться при такой травме, да еще и с раненой другой ногой, у старого гоплита не оставалось ни малейшего шанса. Фетиды видно не было. Она сумела пройти по каменной тропинке, а вот афинянину не повезло.

– Перикл! Слава богам. Помоги мне! – воззвал Аттикос.

Голос его прозвучал слабо, но в нем явственно слышалось облегчение. Должно быть, он боялся, что помощь уже не придет и он умрет в одиночестве в этом жутком месте.

Перикл смотрел вниз, и над его головой кричали, борясь с ветром, чайки.

5

Вернувшись к гробнице, Перикл обнаружил, что Кимон и все остальные уже ушли. Воспринимать ли это как критику или, наоборот, как знак доверия – мол, делай, что должен, и спускайся к кораблям, – он не знал. Могила была совершенно пуста, и о том, что здесь кто-то побывал, напоминали лишь разбитая каменная плита да вытоптанная трава. К сожалению, это также означало, что рассчитывать на чью-то помощь уже не приходилось. Некоторое время он стоял над пустой могилой, размышляя. Нельзя было винить Кимона за то, что он ушел, – его людям грозила опасность. Выбора не оставалось. Бросив Аттикоса на погибель, он будет жить с этим до конца своих дней. А раз так, то нужно по крайней мере попытаться, чтобы сказать потом, что спасти старого гоплита было невозможно. Перикл вздрогнул, почувствовав на себе чей-то взгляд, и оглянулся. За ним никто не наблюдал, хотя пустая могила будто смотрела на него, обвиняя. Он вернулся к выступу.

Когда Перикл склонился над обрывом, Аттикос лежал в несколько иной позе, прижав сломанную ногу к другой.

Увидев товарища, он помахал рукой:

– Давай веревку. Я обвяжусь, и парни меня поднимут.

– Они ушли. Все! – крикнул в ответ Перикл. – Здесь только я один.

Лицо Аттикоса заметно омрачилось. Сначала это падение, которое могло закончиться еще хуже, если бы он угодил на другой выступ, десятком шагов ниже, или скатился и упал в море, теперь вот это. Похоже, бедняга израсходовал весь запас удачи.

Судя по выражению лица, Аттикос и сам это понял, и вспыхнувшая было надежда сменилась горьким разочарованием. Перикл боялся, что если спустится вниз, то уже не сможет выбраться обратно. Утес был мало того что отвесный, так еще и изрыт птичьими гнездами. Мальчишкой Перикл лазал по деревьям, но здесь все было иначе. От одной лишь мысли о падении на лбу у него выступил свежий пот и помутнело в глазах. Он медленно опустился, лег на живот и, вцепившись обеими руками в траву, высунулся вперед настолько далеко, насколько хватило смелости. Над головой с пронзительными криками носились чайки.

Перикл уже набрал в грудь воздуха, собираясь спросить Аттикоса, нет ли у него сообщения для кого-то в Афинах, но тут на глаза попалась расщелина в скале, довольно длинная трещина, которая могла бы послужить опорой для спуска, если бы ему вздумалось совершить такую глупость.

Стараясь ни о чем не думать, Перикл перекинул ногу через край. Сердце бешено стучало, голова закружилась. Он прижался к холодному камню. Безумие! Руки дрожали, но хватка не ослабевала, и он продвигался дальше и дальше, стараясь не смотреть вниз, чтобы не увидеть ноги. В какой-то момент одна сандалия угодила в узкую трещину, и он обратился к Афине с отчаянной мольбой о спасении.

Мало-помалу Перикл продвигался вниз по почти отвесному склону. Аттикос молчал, но фигура лежащего на земле гоплита то и дело появлялась в поле зрения, когда Перикл искал взглядом опору. Мышцы предплечий начали уставать, и ноги от напряжения дрожали так, словно началась лихорадка.

– Я молод, – убеждал он себя, – молод и силен. Я не упаду, – снова и снова шептал он.

Перикл едва не выказал себя лжецом, когда одна нога соскользнула и ему, как крабу, пришлось, распластавшись на каменном склоне, искать потерянную опору. Он содрал ноготь на пальце левой руки, но, как ни странно, не почувствовал боли, хотя кровь и стекала каплями на утес, прочерчивая длинную красную полосу. Кончики пальцев онемели.

Добравшись до выступа, на котором лежал Аттикос, Перикл устало привалился спиной к скале. Внизу огромной каплей расстилалось суровое море. Аттикос посмотрел на него с удивлением и как будто с недоверием.

– У тебя нет веревки? – спросил он.

Перикл покачал головой – он еще не отдышался. Страх и усталость еще сидели в нем, но силы быстро восстанавливались.

– Только… я.

– Надо было уходить с остальными, – сказал Аттикос. – Без ног мне отсюда не выбраться. А теперь и ты тоже здесь застрял. Можешь спрыгнуть в море – так хотя бы быстрее, чем умереть от жажды.

Перикл посмотрел на склон, по которому только что спустился. Ничего подобного он прежде не делал, но теперь у него за спиной уже был этот опыт. Он поморщился, посмотрев на палец с содранным ногтем. Карабкаться по отвесному склону было тяжело – и больно, – но он прошел это испытание, и в каком-то смысле ему это даже понравилось. Получится ли забраться наверх…

– Внизу только море. Думаешь, выжил бы, если бы сорвался?

Аттикос устало закряхтел:

– Одна нога сломана, в другой ножевая рана… Нет. – Он помолчал. – Та дрянь… надо думать, сбежала?

Перикл пожал плечами:

– Я ее не видел.

Он почувствовал, что гоплит смотрит на него.

– Не видел! – повторил Перикл.

– Я только подумал, что, если бы ты просто держал ее крепче, я бы не валялся здесь со сломанной ногой и не собирался скатиться, когда станет невмоготу. Вот и все.

Перикл задумался и покачал головой:

– Если б ты не ударил ее, у тебя была бы одна здоровая нога. Так что сам беду накликал.

Говоря это, он посмотрел на уходящий вверх склон. Мысль появилась раньше, но то, что казалось возможным наверху, снизу выглядело намного сложнее. Также он знал, что, прежде чем что-либо предпринимать, нужно хорошо отдохнуть. Наверное, невозможное так и останется невозможным, но ведь ему девятнадцать. В девятнадцать ничего невозможного нет.

– Это мой отец записал тебя в команду Кимона? – внезапно спросил Перикл. – Чтобы присматривать за мной?

Аттикос ощупывал сломанную ногу и морщился от мучительной, почти невыносимой боли. При этом он ни разу не вскрикнул, что служило верным подтверждением того, какой он на самом деле старый сучий сын.

– Чтобы защитить тебя, – поправил Аттикос и пожал плечами, увидев удивление на лице Перикла. – Скрывать уже ни к чему. Я все равно никуда не пойду.

– Я понесу тебя. На спине.

Аттикос посмотрел на уходящий вверх скалистый склон и побледнел еще сильнее.

– Нет, – сказал он, помолчав. – Сегодня меня ударили ножом, у меня переломаны кости, а своей шкуры я на этом проклятом утесе оставил столько, что и смотреть не хочется. Все, хватит. Я сказал твоему отцу, что буду тебя охранять… ну вот. Ты ползи назад, если сможешь. Оставь меня и передай отцу, что свой долг я выполнил.

Перикл усмехнулся. Старый хрыч, любитель драмы. Кимон будет ждать их возвращения. И если только островитяне не одолеют греческих гоплитов, то рано или поздно он пришлет кого-нибудь узнать, что случилось с его людьми. Он прикусил губу. Конечно, если Кимон убит, то их могут хватиться только через несколько дней. Ну и, наконец, может оказаться так, что за ними вообще никто не придет.

– Этого не будет, – твердо ответил Перикл. – Снимай одежду.

– Ну уж нет, не выйдет. Пока есть силы, я тебе не дамся.

Периклу было не до шуток.

– Нужно уменьшить вес. Обхватишь меня за шею и через подмышку. Думаю, если сможешь удержаться, я тебя вытащу. А потом вернусь за остальным.

Аттикос выругался – на удивление энергично, – но противиться не стал, поскольку стоящий над ним парень был настроен решительно и в случае отказа мог, чего доброго, применить силу.

Ворча и сопя, Аттикос расстегнул кожаный нагрудник, и Перикл помог ему стянуть через голову тунику. Без одежды и доспехов старый гоплит выглядел как будто усохшим. Сломанная, с потеками крови, нога распухала. Стараясь не смотреть на нее, Перикл взял Аттикоса за руки, поднял и взвалил на спину.

– Сделаю, – сказал он, обращаясь и к себе, и к зарычавшему от боли раненому.

Одну ногу Аттикосу удалось поджать, но сломанная болталась свободно. Волосатая рука под подбородком терлась Периклу о горло. В общем, получилось нескладно и неудобно, но карабкаться он все же мог.

Едва он поднял руки, как Аттикос забормотал у него над ухом.

– Афина и Аполлон, мои покровители, уберегите нас в этом испытании. Простите этому мальчику его молодость и высокомерие. Не оставьте нас и сохраните, коль есть на то воля ваша.

Перикл кивнул, ухватился обеими руками за выступ, оперся и, крякнув, выпрямился, подняв Аттикоса. До вершины было еще далеко, но он улыбнулся и подтянулся. Вперед и вверх.

– Прижмись. Держись крепче, – прошипел Перикл, ощутив дрожь в мышцах.

Аттикос сдвинулся, перенося вес, и напряжение ослабло. Время от времени, когда сломанная нога начинала раскачиваться, он жалобно постанывал, и тогда Перикл останавливался и хватал ртом воздух, чувствуя, как выступает на коже пот. Палец с сорванным ногтем снова напомнил о себе пульсацией боли в такт бешено стучащему сердцу. Позади осталось полпути, и Перикл искал ногой надежную точку опоры, когда мышцы задрожали, словно у атакованной мухами лошади. Нет. Сил хватит. Он не был уверен в себе, пока не сделал первый шаг с лежащим на спине Аттикосом. Он доберется до вершины. Вытащит их обоих.

Теперь он уже не решался смотреть ни вниз, ни по сторонам. Только на следующий выступ. Только туда, где можно найти опору. Он спешил, потому что чувствовал, как силы тают с каждым мгновением. Скоро они иссякнут совсем, и тогда они оба упадут – на камни или в море.

Аттикос помалкивал, понимая, что нельзя отвлекать того, кто держит в руках его жизнь. И только видя, как Перикл шарит растопыренными пальцами по камню, пытаясь найти трещину или выступ, он, пользуясь преимуществом лучшего обзора, давал подсказку: «Левую руку сдвинь чуть выше» или «Подтяни ногу на ширину пальца». Он тоже вспотел, и его влажная голая рука скользила по шее Перикла с нелепой для обоих интимностью.

В поле зрения мелькнула бахрома травы над краем. Перикл сосредоточился на одной-единственной цели, не позволяя себе отвлекаться, отогнав все мысли, не слыша даже криков чаек. Но жгучий пот попал в глаза, он тряхнул головой, и все, что мешало концентрации, вернулось. Перикл понял, что допустил ошибку. Он знал, что может упасть. Руки задрожали от напряжения. Он не представлял, как перевалить через край. Аттикос висел на спине свинцовым грузом.

– Слушай… я не могу… не могу перетащить нас обоих.

– И что? – прохрипел ему в ухо Аттикос. – Что я могу сделать?

– Тебе нужно… только быстро… протянуть руку и ухватиться за край, пока я не упал. Повиси на руках, а потом я тебя вытащу.

– Ладно, ты только держись. Я постараюсь.

Аттикос услышал отчаяние в его голосе. Если бы Перикл сорвался, погибли бы они оба. Он не стал спорить, но, как душитель, обхватил его одной рукой, надавив на горло так, что у Перикла поплыли круги перед глазами. Вторую руку Аттикос выбросил вверх и схватился за край утеса. Ощутив внезапную легкость, Перикл шумно выдохнул. Между тем Аттикос беспомощно повис на руках, одной ногой пытаясь найти опору. Сломанная нога бесполезно болталась, и боль была невыносимой, но старый гоплит не издал ни звука и в мрачном молчании наблюдал, как Перикл перебирается через край.

Пыхтя и отдуваясь, Перикл развернулся и взял Аттикоса сначала за одну, потом за другую руку. Какое-то время они возились, кряхтя и сопя, хватаясь друг за друга, пока не упали, совершенно обессиленные, на траву.

Чайки носились над ними, возмущенные бесцеремонным вторжением людей на их пристанище с гнездами. Сил у Перикла хватало только на то, чтобы дышать и смотреть на них.

– Не думал… что будет так… трудно, – наконец вымолвил он.

Аттикос сел. При всех травмах, ранах и изнеможении свалиться без сил, как Перикл, он себе не позволил. Его бил озноб.

– Не думаю, что ты сможешь вернуться за моими доспехами и оружием, – сказал он.

Перикл покачал головой и рассмеялся:

– Думаю, что не смогу.

– Тебе еще придется нести меня вниз, к кораблям, – напомнил Аттикос после очередной паузы.

Перикл покачал головой. Болело все тело, каждая мышца, каждый сустав. Он представил, как понесет эту голую обезьяну по холмам, через болота, и едва не застонал.

– Надо идти, – продолжил Аттикос. – Не хочу отдаваться на милость здешним женщинам, если Кимон решит, что мы не придем. Как думаешь, долго он будет ждать?

Перикл нервно сглотнул. Думать об этом не хотелось. Он перекатился на четвереньки и поднялся. Аттикос кое-как встал на одну ногу, шипя себе под нос.

– Плохо? – спросил Перикл, когда гоплит обхватил его за шею.

– У меня сломана берцовая кость, так что да, можно и так сказать, – ответил Аттикос.

– Нужны две дощечки и пара кожаных ремешков, тогда бы я привязал одну ногу к другой. Если ты не прячешь их на себе, то давай, шевелись.

Перикл раздраженно стиснул зубы, вспомнив, как сильно невзлюбил этого несносного старика.

– Идем.

Аттикос промолчал, и Перикл, согнувшись и приняв на спину нежеланную ношу, сделал первый шаг.

Через какое-то время Перикл неожиданно рассмеялся.

– Что еще такое? – недовольно пробурчал Аттикос.

Сломанная нога болталась, и боль вымывала силы, а от слабости кружилась голова.

– Подумал, что я похож сегодня на Энея. После падения Трои он отнес отца в безопасное место.

– Понятно. И что, этот Эней тоже донимал отца пустой болтовней?

– Нет, – сердито огрызнулся Перикл и надолго замолчал.

6

Перикл устало привалился к поросшему мхом берегу ручья. Просочившаяся из-под мха вода обожгла холодком руку, и он вздрогнул от неожиданности. Рядом Аттикос пробормотал что-то неразборчивое. Перикл не слышал. Сил хватало только дышать, и он думал, что если закроет глаза, то уснет и, быть может, уже не проснется. Весь этот долгий день он шел через боль – сначала старую, потом сменившую ее новую, – обдирая кожу и чувствуя, как дрожат и разбухают, наливаясь кровью, мышцы. Он много раз падал, но ни разу не уронил Аттикоса по собственной воле. Он шел и шел, с одной пульсирующей в голове мыслью, перелезал через поваленные деревья и продирался сквозь колючие кусты, царапавшие до крови кожу. Злобные, ненасытные мухи роились над ними, привлеченные потом, солью и оголенной плотью, но их укусов Перикл уже не чувствовал. Он не мог ни развести костер, ни подкрепить силы пищей. Оставалось только одно: закрыть глаза и ни о чем не думать. Он говорил себе, что силы вернутся, что он всегда делал так и нужно лишь ненадолго исчезнуть из этого мира…

Аттикос молча похлопал его по плечу, пытаясь вывести из оцепенения, и, преодолевая боль, перенес вес на здоровую ногу. Колотая рана загрязнилась, ведь путь их пролегал и по болотистой местности. Нога распухла, начинался жар. И все же он заставил себя стоять, как и полается гоплиту.

Впереди, менее чем в полудюжине шагов от того места, где они остановились, бледно-серый пони подошел к ручью утолить жажду. Опустив голову, животное пило ледяную воду, а Перикл и Аттикос, замерев, наблюдали за ним.

– Ты это видишь? – прошептал Аттикос и, как ребенок, привлекающий внимание родителя, снова похлопал Перикла по плечу.

Туман боли и усталости рассеялся, сменившись вспыхнувшим раздражением.

– Давай! Беги! – крикнул Перикл и замахал руками.

Испуганный пони вздыбился и едва не упал, но все же повернулся и, заржав, поскакал по мелкому ручью, разбрызгивая воду.

– Ты зачем это сделал? – сердито спросил Аттикос и даже вскинул руку, как будто собирался ударить Перикла, но сдержался и только потряс кулаком перед его лицом.

– Это же дикая лошадь! – разозлился Перикл. – Или ты думал прокатиться на нем верхом? Да он бы убил тебя в твоем состоянии. Пони сильные. По крайней мере, слишком сильные для нас сейчас.

Аттикос смутился, покраснел и опустил руку.

– Я в лошадях ничего не смыслю.

Он помолчал и резко добавил:

– Просто я не рос рядом с ними.

Перикл на мгновение закрыл глаза, собирая в кулак волю, и перевел дух. Он притащил этого несносного хрыча в такую даль, сделал для него больше, чем для кого-либо еще. И все будет напрасно, если он забьет его до смерти камнем из ручья.

– А я рос, поэтому знаю. И вот что. Если хочешь пить, я тебе помогу и…

Он замолчал, увидев появившийся над холмом густой дым. Конечно, они были уже недалеко от побережья.

Перикл не был хорошим следопытом, но все же узнал следы отряда Кимона, когда наткнулся на них. Он шел по ним последние несколько часов. И вот теперь они почти достигли берега.

Моргнув от боли, он убрал руки за спину и пригнулся.

– Ну же, давай. Мы уже почти на месте.

У Аттикоса пересохло во рту, но сейчас он больше всего боялся, что его бросят. Одно дело умереть, сражаясь в бою, и совсем другое – попасть в руки злобных островитянок после того, как афиняне уйдут. Он очень хорошо знал, какими мстительными и жестокими могут быть женщины. По правде говоря, они куда хуже мужчин. Особенно когда их никто не видит. В этом отношении они напоминали ему дельфинов…

Аттикос покачал головой, понимая, что начинает бредить, и, не обращая внимания на боль в сломанной ноге, обхватил Перикла за шею.

– Ну что ж, пони, пошел! – пробормотал он и щелкнул языком. – Вперед!

Перикл выругался, принимая ношу, но не дрогнул.

Нужно просто пройти еще немного.

* * *

Перебравшись через дюны, они остановились. Аттикос соскользнул со спины Перикла и, стоя на одной ноге, повернулся, подставив ветру потную грудь. Потом, кряхтя, опустился на клочок травы и неуклюже растянулся.

– Не хочу, чтобы парни увидели меня таким, – прохрипел он.

– Каким таким? – удивился Перикл. – Голым?

– Да кому до этого какое дело? Мою белую задницу они могут увидеть в любой момент, когда захотят со мной побегать. Нет, не хочу, чтобы увидели… раненым. – Аттикос скрипнул зубами, как будто в рот попал песок. – Не хочу, чтоб увидели, как меня несут… будто ребенка. Если принесешь мне пару деревяшек и копье, чтобы можно было опираться, я сам пройду остаток пути… – Он поежился от налетевшего ветра. – И какую-нибудь накидку. Если увидишь. Не ищи, просто если увидишь.

Перикл ждал продолжения, но Аттикос молчал и только вглядывался в тела, лежащие на песке и в полосе прибоя, стараясь понять, что здесь произошло. Судя по всему, пиратские лодки подошли на полном ходу и выбросились на берег. Перикл жалел, что не увидел действа с самого начала, когда до островитян внезапно дошло, что они столкнулись с численно превосходящим противником.

Две лодки были подожжены, и дым от них поднимался в чистое небо. Третья вспыхнула только что, на глазах у Аттикоса и Перикла. Аттикос усмехнулся про себя. Пиратам просто нечего было противопоставить обученным гоплитам. Он хотел поделиться своим мнением с Периклом, но когда повернулся, то увидел лишь его спину. Юноша уходил, не сказав ни слова, с видом обиженной женщины. Нужно ли было поблагодарить его за все, что он сделал? Наверное, Перикл ждал каких-то слов, но, если рассудить по чести, что еще оставалось мальчишке? Был ли у него выбор? Нет. Судьба назначила каждому из них свою роль в тот миг, когда земля ушла из-под ног Аттикоса и он скатился со скалы. Будь все наоборот, Аттикос сделал бы то же самое и пронес Перикла через весь остров. Парень всего лишь исполнил долг. Молодость. Ну и, конечно, хорошая родословная, мысленно добавил он, вспомнив отца Перикла. Нет, благодарить человека, у которого не было выбора, неразумно.

Перикл вернулся с плащом и корабельным плотником. Развернув сверток с инструментами, плотник со спокойным терпением наложил шину на сломанную голень. Дышал он через нос, издавая шипение, похожее на шум накатывающих на берег волн. Когда все закончилось, Перикл помог Аттикосу подняться, и они втроем спустились к берегу, где афиняне под руководством Кимона устраняли последствия стычки с пиратами.

Увидев Аттикоса, Кимон удивленно вскинул брови и улыбнулся, за что вернувшиеся были ему благодарны, поскольку ожидали упреков.

– Половину мы уложили здесь. Остальные убежали в горы, – с довольным видом сообщил он, оглядывая берег, который его люди прочесывали в поисках чего-нибудь ценного.

Триеры афинян стояли на некотором удалении, и Аттикос смотрел на них с молчаливым смирением.

Заметив разочарование на лице Перикла, Кимон сразу все понял. Грязный, весь в царапинах и ссадинах, с черной от засохшей болотной грязи ногой, он напоминал живую карту с отметинами от укусов насекомых и колючек. Юноша не смог поучаствовать в сражении с пиратами, потратив драгоценное время на одного незадачливого соотечественника. Кимон ухмыльнулся. День удался.

– Это все мелочи, – сказал он. – Важно то, что у нас на борту сам Тесей. Ради него мы и прибыли на Скирос. Твой отец поймет. Так ты тащил Аттикоса от самой гробницы? – Он одобрительно покачал головой: – Молодец.

Перикл покраснел и смутился. Аттикос на мгновение поднял глаза. Сам он никакого героизма не проявил, поскольку провел полдня на спине юнца, годного ему в сыновья. Но он был рад вернуться в знакомое, привычное окружение после казавшегося бесконечным путешествия, потребовавшего напряжения всех сил. Он стерпел боль и муки и не выказал слабости перед Периклом. А победа, в конце концов, досталась Кимону, руководившему всем предприятием.

– Соорудишь мне костыль, – обратился к плотнику Аттикос, – дам тебе драхму.

Плотник оценивающе оглядел его и, подняв валявшееся неподалеку сломанное весло, без слов протянул пострадавшему. Аттикос собирался сказать, что так может сделать любой дурак, но деревяшка оказалась подходящей длины, и на нее можно было опереться без особого дискомфорта. С явной неохотой выудив из-за щеки монету, он бросил ее плотнику. Тот поймал вознаграждение и, ухмыльнувшись, поспешил к кораблям. Команды уже собирались у одной из триер, чтобы спустить ее на воду, а потом вытащить в море остальные.

– Можешь идти? – спросил Кимон.

Аттикос кивнул.

– Тогда идем. Здесь нам больше делать нечего.

Аттикос поковылял к кораблю. Перикл шел рядом, как нянька, все еще оберегающая своего подопечного.

– Все в порядке, куриос. – Аттикос хотел сказать это резко, но получилось мягче, словно благодарность, и он смутился.

Ему было приятно снова оказаться среди друзей, в своем мире, и он твердо решил, что не отстанет от остальных, как какая-нибудь беспомощная старуха.

Морской воздух был чист и свеж. По пути к кораблю они прошли мимо нескольких лежащих на песке тел, и Перикл, взглянув на них, отметил глубокий загар и не впечатляющие крепкой мускулатурой ноги и руки рыбаков. Пираты явно не выглядели закаленными воинами. Судя по всему, гоплиты перебили их сразу же после высадки на берег. Под руководством опытного лохага, удерживавшего воинов от безрассудных атак и в рамках дисциплины, на берегу разыгралась самая обычная бойня. Интересно, выжил ли муж Фетиды и будет ли она рада его возвращению? Действительно ли она так привлекательна, как ему показалось? У нее были поразительные глаза, скорее серые, чем карие. Он покачал головой: что за бредовые мысли?

Кимон выглядел довольным, и его настроение передалось Периклу. Тесей с ними!

Шестеро гребцов, соорудив из веревок подобие сиденья, подняли Аттикоса на борт. Старый гоплит вскрикнул от боли, когда сломанная нога ударилась о корпус при повороте, и все, кто наблюдал за транспортировкой, невольно вздрогнули. Они хорошо знали его, и некоторые не смогли удержаться от ухмылок.

Стащить триеру с берега оказалось непростой задачей. Под весом корабля киль зарылся глубоко в песок. В обычные дни за тремя триерами шли на буксире две лодки. Закрепив канаты, оба суденышка попытались сдвинуть тяжелый корабль с места. Гребцы работали изо всех сил, канаты то натягивались, то падали в воду. На берегу, упершись в корпус, им помогали еще двадцать человек. Другим просто не хватило места.

День погружался в сумерки, и хорошее настроение Кимона таяло на глазах. Близилась ночь, а они застряли на острове. Позарез требовалось спустить на воду хотя бы одну триеру, чтобы потом стащить два других корабля. Оставаться на острове на ночь было рискованно – оправившись, пираты могли набраться смелости, подготовиться и попытаться напасть на незваных гостей. Под покровом темноты они могли, например, обстрелять суда огненными стрелами. Его любимые военные триеры лежали беспомощно на берегу, и Кимон беспокоился за них. Беспокойство переросло в тревогу, когда заходящее солнце окрасило холмы золотыми и красными оттенками.

Перикл, вместе с другими упиравшийся ногами в песок и давивший на корпус спиной, отступил и махнул рукой – людям требовалась передышка. Едкий пот струился по лицу и даже затекал в нос. Выпрямившись, он огляделся. Три пиратские лодки уже обгорели до черноты, одна догорала.

Он хлопнул себя по лбу:

– Лохаги, сюда, ко мне.

Два ближайших капитана подбежали к нему. Оба разделяли тревогу Кимона, поскольку их корабли могли остаться в уязвимом положении на всю ночь.

– Возьмите гребцов, сколько нужно, посадите на те лодки, и пусть присоединятся к нашим двум. Будем молиться Посейдону, чтобы этого оказалось достаточно.

Не теряя времени, капитаны подозвали гребцов, стоявших группами в стороне и опасливо поглядывавших на холмы. Человек шестьдесят, оставив на берегу оружие и доспехи, устремились наперегонки к пиратским лодкам, вытащили их на мелководье, расселись по местам и взялись за весла. Темные силуэты, словно отрастив паучьи лапы, заскользили по воде, удаляясь от берега. Эту работу они знали. Отойдя от берега, лодки приблизились к корме, откуда им сбросили канаты, и исчезли в темноте. Кормчие подали знак стоящим на берегу, и несколько человек перебежали на нос – поглазеть на тех, кто приготовился толкать триеру. Их с проклятьями прогнали на корму, где они своим весом, если ничем другим, могли послужить общему делу.

– Приготовились, парни! – скомандовал Перикл собравшимся у носа. – Раз, два… три! Раз, два… три!

Все навалились сообща, и корабль вдруг дрогнул, скользнул по гальке, с шумом бултыхнулся в воду и закачался. Только что лежавший мертвым грузом, он ожил в той стихии, для которой был создан.

Берег огласился восторженными криками, которые подхватили гребцы уже возвращающихся лодок. Солнце село, остров погрузился во тьму, но они вырвались из западни. Даже если бы на буксировку двух других триер ушла вся ночь, это было бы уже не важно. Они были людьми моря, и море вернуло их себе.

После того как последний из трех кораблей сошел на воду и гребцы подняли весла, Кимон поджег пиратские лодки. Да, уцелевшие островитяне когда-нибудь построят другие, но в ближайшее время они не смогут нападать на проходящие суда и совершать набеги на соседние острова в поисках женщин и рабов.

Кимон подождал, пока огонь займется. Его переполняла радость, и он жалел лишь о том, что отец умер, не узнав, что они нашли останки Тесея.

Главная триера покачивалась на мелководье, едва не цепляясь килем за дно. Скал на этом песчаном берегу не было, но Кимон знал, что успокоится только тогда, когда они выйдут на глубокую воду. Поднявшись на борт по лестнице, специально для этой цели встроенной в борт, он бросил веревку оставшимся в лодке гребцам и замер – вдалеке прозвучал голос, пронзительный и отчаянный.

– Что это? – спросил он, всматриваясь в темноту, но не видел ничего, кроме горящих лодок.

Подошедший к борту Перикл вытянул руку, указывая на что-то:

– Там. Кто-то бежит…

В свете пламени на берегу появилась бледная фигура. Человек бежал в их сторону.

– Кто-нибудь еще? – спросил Кимон, щурясь и крутя головой.

– Нет. Только один, – ответил Перикл и удивленно вскрикнул: человек с разбегу бросился в воду и замахал руками в белой пене волн.

– Бросайте веревку, – распорядился Кимон. – Кто-то из наших?

Перикл пожал плечами:

– Я не… Нет, не из наших. Это…

Прямо под ними Фетида неловко схватила брошенную веревку. Казалось, она собирается взойти по борту, но ноги соскользнули, и женщина повисла, вопя от страха. Кимон махнул рукой, и два дюжих гребца вытащили ее и поставили на палубу.

– Убежище! – выдохнула она. – Я гречанка из Фив и прошу убежища.

– Так это же?.. – удивленно произнес Кимон.

– Она самая, – кивнул Перикл, – та, что привела нас к гробнице.

– Ты сделала странный выбор, вернувшись к нам, – сказал Кимон.

– Они думают, что я предала мужчин, – объяснила Фетида. – Мой муж мертв, и у меня здесь ничего не осталось. Я – свободная гречанка, здесь – пленница. Если ты – главный, твой долг – вернуть меня целой и невредимой на родину. Это все, о чем я прошу. Дорогу домой я найду сама.

Женщина дрожала. Мокрые, спутанные волосы свисали космами, рваная одежда выглядела такой же грязной, как палуба у них под ногами. Тем не менее бесстрашие, с которым она ждала ответа, вызывало невольное восхищение. Перикл уже открыл рот, чтобы высказаться в ее защиту, но его опередил Кимон.

– Хорошо. Ты пришла из моря, и я не стану отправлять тебя обратно, чтобы не прогневить Посейдона.

– Значит, я под твоей защитой, куриос? – спросила она.

Вопрос был важный, и в ее пристальном взгляде сквозило отчаяние. В случае отказа она находилась бы на корабле в незавидном положении пленницы. По одному его слову ее могли продать в рабство – в счет компенсации расходов на экспедицию.

В своем обычном стиле, Кимон принял решение быстро и коротко кивнул:

– Даю тебе клятву. Я высажу тебя на берег в Афинах или же…

– Стратег! Корабли! – взревел кто-то.

Все повернулись на крик, мгновенно позабыв о женщине.

Триеры Кимона стояли близко к берегу, что лишало их свободы маневра. Тем не менее две из них начали разворачиваться, чтобы встретить угрозу лицом к лицу, и весла уже коснулись воды. Увы, было слишком поздно. В наступившей ночи над горизонтом повисла полная луна. Вглядываясь в ночь, Перикл увидел то, от чего у него пересохло во рту. По меньшей мере шесть военных кораблей незаметно подкрались к ним со стороны моря, закрыв ловушку, пока афиняне занимались своими делами. Может быть, их привлек к этому месту дым от горящих лодок.

– Нам придется снова выбрасываться на берег, – мрачно сказал Кимон. – Здесь они возьмут нас голыми руками. На суше у нас возможностей больше.

– Подожди… – тихо сказал Перикл. – Подожди немного… пожалуйста.

Наблюдая за движением весел, он вспомнил морское сражение при Саламине. Эти корабли не могли быть персидскими. Скорее они походили на тот корабль, на палубе которого стоял он сам. Такие строили только на афинских верфях.

– Думаю, это греческие. Более того, я в этом уверен. Это наш флот.

Кимон, никогда не полагавшийся на мнение других, нервно сжимал и разжимал кулаки. Перикл сглотнул, увидев, как с неизвестных кораблей спускают лодки. Враг мог попытаться срезать их весла или пойти на таран, набрав скорость, тогда как они были беспомощны в этом положении.

Возможно, Кимону следовало выслать вперед свои лодки, чтобы подать сигнал, подумал Перикл. Они все еще только постигали тактику морского боя. И в данном случае молодой стратег, похоже, допустил еще одну ошибку, позволив застигнуть себя врасплох у самого берега.

– Пройти вперед, – приказал Кимон. – До глубокой воды. И бросить якорь.

Не успел он договорить, как их окликнули с ближайшей лодки. Веселое приветствие на родном языке мгновенно сняло напряжение. Все заговорили разом, посыпались шутки, и даже раздался смех.

Один лишь Кимон не позволил себе ни расслабиться, ни улыбнуться. Даже если эти корабли были главной частью афинского флота, они наверняка приняли бы его командование. Какое-то время – жаль, слишком недолго – он пользовался такой же свободой, как Персей, Ясон или молодой Тесей.

Скользнув холодным взглядом по полуобнаженной молодой женщине, которая все еще ждала его ответа, он сердито нахмурился:

– Ты только не путайся под ногами.

Фетида кивнула. В ночи ее глаза как будто стали еще больше и темнее.

* * *

Подошедшая первой лодка ударилась о борт. Из находившихся в ней трех мужчин двое поднялись на палубу быстро и легко, не обращая внимания на покачивание стоящего на якоре корабля. Третий поднимался медленно и осторожно, прочно ставя ногу и держась за поручни обеими руками, как человек, не раз падавший в воду и не желающий оказаться там снова.

Двое первых всем своим видом и манерой держаться напоминали гоплитов, но мечи на палубе Кимона оставили в ножнах. Поднявшись, они не произнесли ни слова. Все наблюдали за третьим, который, прежде чем сделать последний шаг, остановился.

– Дай руку, – сказал Аристид.

Перикл, шагнув вперед, помог старику. Аристид слегка запыхался и, ступив на палубу, огляделся.

Кимон опустился на одно колено и тут же поднялся, выказав минимум вежливости по отношению к архонту Афин, чьим именем были отмечены годы в календаре.

– Для меня большая честь принимать тебя в качестве гостя, архонт Аристид, – сухо произнес Кимон.

– Да уж представляю, – сказал Аристид и ухмыльнулся, блеснув зубами в лунном свете. – Рад видеть тебя в добром здравии, Кимон. Тебя разыскивает половина нашего флота. Я рад, что приведу тебя сам.

– Приведешь меня куда? – спросил Кимон.

Перикл чувствовал его напряжение и непонимающе переводил взгляд с одного на другого.

– На остров Делос. Это два или три дня пути к югу отсюда. Мы уже созвали всех наших союзников в одно место. По правде говоря, думаю, ты будешь едва ли не последним. После всего, что ты сделал, мы просто не могли оставить тебя в неведении.

Аристид слегка нахмурился, переведя взгляд на темный остров, где, словно лагерные костры, догорали пиратские лодки.

– Но все же почему ты здесь? – спросил он. – Наши корабли ищут тебя на севере, до самой Фракии. Я уже почти отчаялся. Если бы мы не заметили дым, то прошли бы мимо.

Кимон задумчиво коснулся лба, а когда поднял взгляд, Перикл невольно усмехнулся – на лице стратега, слившись воедино, боролись скромность и гордость.

– Мы нашли кости Тесея, – сказал Кимон.

Старик переменился в лице, что доставило удовольствие всем, кто наблюдал за ним в этот момент.

– Это… клянусь богами! Отличная новость! Хорошее предзнаменование перед началом переговоров на Делосе!

– Что это за переговоры? – почтительно обратился к нему Перикл.

Аристид повернулся к нему и ответил:

– Вы слишком долго отсутствовали. На Делосе соберутся все эллины. Речь пойдет о будущем, об объединенном флоте, необходимом для победы над Персией на море. Это великое начинание, и твой отец многое сделал, чтобы оно осуществилось. Ему нелегко, но он живет ради того, чтобы увидеть, как это свершится. Впрочем, он все расскажет тебе сам. Ксантипп будет рад тебя видеть, я знаю. Итак, сейчас вы отдохните, а утром отправимся на юг, к Делосу. С благословения Афины и Посейдона, думаю, вы увидите что-то новое в этом мире.

Он протянул руку, и Кимон крепко пожал ее.

– А теперь, – продолжил Аристид, не отпуская руки Кимона, – могу ли я взглянуть на кости нашего царя?

Кимон улыбнулся и кивнул:

– Мой отец Мильтиад всегда хорошо отзывался о тебе, Аристид. Спасибо тебе за то, что отыскал нас. Что бы ни происходило на Делосе, я хочу увидеть это собственными глазами. – Он взял старика за плечо и, обернувшись, крикнул: – Принесите лампу!

7

Девять военных кораблей, держа строй, направлялись на юг, к Делосу. Хотя об этом не говорили вслух, команды Кимона не жалели сил, взбивая волны в белую пену, чтобы оставаться впереди. В конце концов, они несли кости великого афинского царя и считали себя возрожденными аргонавтами. Они были флотом Одиссея, частью истории. В любом случае, кем бы они ни были, они не могли допустить, чтобы в порт их привели старики вроде Аристида.

На второй день небо затянули тучи, грозя дождем. Накануне, отправляясь на юг, греки поставили паруса, но ветер переменился, и их пришлось снять, сложить и убрать. Мачты оставили, и на верхушке каждой стоял, претерпевая дождь и ветер, мальчишка-дозорный. Они переглядывались и даже ухмылялись друг другу, радуясь приключению, но в то же время соревнуясь между собой в стремлении первым увидеть пункт назначения, священную гавань Делоса. На посту они оставались до наступления темноты, если только раньше их не прогонял холодный штормовой ветер.

Оглянувшись назад, Кимон увидел шесть кораблей Аристида, упрямо преследующих первую тройку и не позволяющих ей оторваться. Для таких кораблей ветер опасен. Гребцы на нижних скамьях уже промокли насквозь от брызг, прорывающихся мимо кожаных рукавов. Аристид – афинский архонт и ветеран, напомнил себе Кимон. Он и его поколение стояли рядом с отцом Кимона на поле Марафона! Аристид командовал гоплитами в великой войне, когда греки сражались против персидского войска, нагрянувшего словно саранча. Аристид принадлежал к поколению его отца, которое состарилось, защищая Афины. Вот почему Кимон смотрел на него с благоговением и немалой завистью. Это не означало, что ему нравился этот человек, как не нравились и попытки загнать его домой, как непослушного ребенка.

Перикл поднялся снизу с ложкой и миской тушеной фасоли, которую, выйдя на палубу, посыпал щепоткой соли. Держа глиняную чашку на сгибе локтя, он хорошо сохранял равновесие, даже когда волны били в киль и палуба под ними содрогалась.

– Держи, согрейся. – Перикл протянул чашку старшему другу.

– А у тебя что-то есть? – спросил Кимон и, взяв чашку обеими руками, произнес, прежде чем приступить к еде, благодарственную молитву.

Перикл покачал головой и показал свою кашицу с чем-то красным, напоминающим кровь.

– Только вот это – вино, ячмень, немного тертого сыра. Попросил добавить мед, но повар лишь рассмеялся.

– А не муки ли любви лишают тебя аппетита? – усмехнувшись, спросил Кимон.

– Ты имеешь в виду ту женщину? – моргнул Перикл.

– Притворяешься, что не знаешь ее имени?

Юноша покраснел:

– Знаю. Фетида. Хотя, кажется, она положила глаз на тебя. Если я и думаю о ней, то на краю палубы.

Кимон с хмурым видом подобрал остатки тушеного мяса, которого в блюде было намного меньше, чем хрящей и подгоревших овощей. Популярная шутка гласила, что еда на корабле – ужасная гадость, и ее всегда не хватает.

– Аттикос все еще злится на нее, – заметил Кимон. – Он уже обращался ко мне. По его словам, женщина на борту – плохая примета.

Перикл похлопал себя по паху и сплюнул за борт, отгоняя сглаз.

– Она выставила его дураком, вот он и не может успокоиться. Как бы то ни было, оставить ее мы не могли. Высади на Делосе, если хочешь. В любом случае сейчас Аттикос до нее не доберется.

Кимон задумчиво почесал за ухом. Он серьезно относился к своим обязанностям, понимал, что несет ответственность за данное слово, и Перикл знал, что он попытается защитить женщину. Но и Аттикос накопил столько злобы, что мог утопить их всех.

Словно вызванный их негромким разговором, на палубе появился Аттикос, с трудом поднявшийся по ступенькам из трюма. Сломанная нога распухла до такой степени, что люди при виде ее невольно морщились. Мест для раненых на афинских военных кораблях было мало, и, кроме того, к тесноте добавлялась еще и сырость. Аттикос предпочитал морской воздух. Костыль, который выстругал для него плотник, сидел под мышкой гораздо удобнее весла, и к тому же Кимон поручил одному из гребцов сопровождать старого гоплита и помогать ему передвигаться. Теперь этот сопровождающий, плотный, крепко сбитый парень, следовал за подопечным, с беспокойством ожидая момента, когда тот начнет падать, и поглядывая на стратега.

Выйдя на палубу, Аттикос кивнул Кимону и Периклу. Он сильно потел и, очевидно, испытывал жестокую боль, но не жаловался, по крайней мере пока не спускался вниз. И даже там он позволял себе лишь проклятия, и не больше. Хотя погода стояла ветреная, Перикл уловил запах, распространяемый Аттикосом, и невольно наморщил нос, а потом, сделав шаг в сторону, встал с подветренной стороны. Старый гоплит наблюдал за его маневрами с очевидным подозрением. Перикл же, не обращая на него внимания, с гордостью наблюдал за идущими строем восьмью кораблями. Флот представлял собой огромную силу, и командовал им его соотечественник, афинянин Аристид.

На верхушке мачты дозорный взвыл по-волчьи и вытянул руку. Перикл ухмыльнулся. И действительно, на горизонте появился Делос, плоский, равнинный остров посреди моря. На его берегу родились Аполлон и его сестра-близнец Артемида. Остров изобиловал садами и храмами и славился большим портом. В обычное время, когда на Делосе не проводилось никаких празднеств, здесь жили только смотрители и священники. Остров считался нейтральной территорией, хотя финансовое бремя несли Афины, оплатившие строительство мраморных храмов и дававшие деньги смотрителям, мужчинам и женщинам, днем и ночью поддерживавшим огонь в лампах.

Перикл криво усмехнулся. Корабли – это торговля, торговля – это богатство, а богатство – да, власть.

В его размышления вторгся голос Кимона:

– Ждешь встречи с отцом?

Перикл невольно напрягся, заметив, что Аттикос повернул голову, чтобы услышать его ответ.

– Конечно.

Глаза его, однако, остались холодными. С того дня, когда они вместе стояли на персидском берегу, прошло немного времени, но горе изменило отца. После потери старшего сына Ксантипп словно лишился рассудка, совершая неоправданные жестокости и проливая кровь невинных. Перикл не видел его несколько месяцев, и мысль о том, что он снова столкнется с испытующим, словно ищущим в нем что-то – или кого-то – взглядом, совсем его не радовала. Он не мог стать своим братом. И не мог быть ничем, кроме как разочарованием для человека, явно желавшего, чтобы на том берегу погиб его сын Перикл, а не Арифрон.

* * *

В порту Делоса в тот год царило оживление, не меньшее, пожалуй, чем в великом афинском Пирее. Присутствие в одном месте такого количества кораблей, прибывших отовсюду, отозвалось у Кимона – и у всех остальных, кто был на Саламине, – болезненными воспоминаниями. Никто тогда не верил, что они смогут победить персидский флот. Однако они вступили в бой – и тысячи людей утонули или были убиты. Все, кто помнил тот день, потеряли тогда друзей, братьев или сыновей. С мрачными мыслями входили они теперь в порт Делоса.

Десятки кораблей либо покоились на берегу, либо стояли у причалов. Явившимся последними оставалось довольствоваться тем, что есть. В некоторых местах сойти на берег можно было по палубам прижавшихся бортами галер. Даже под руководством опытных капитанов команде требовался точный расчет и крепкие нервы, чтобы провести судно в подходящий для стоянки уголок, не обращая внимания на сердитые, возмущенные крики. Подведя триеры поближе и не рискуя идти дальше, Кимон передал ответственность капитанам и распорядился спустить лодку, которая доставила бы его на берег.

Аттикос пойти с ними не мог из-за сломанной ноги. Уже спускаясь по бортовой лесенке, Перикл вдруг подумал, что Фетиду нельзя оставлять на милость этого человека.

– Подожди, куриос, – бросил он Кимону, возвращаясь на палубу.

Кимон удивленно вскинул брови, но потом, когда Перикл вернулся с женщиной и направил ее к лестнице, понял, в чем дело, и кивнул.

Долгий летний вечер перетекал в серые сумерки, когда две маленькие лодки с Кимоном и его сопровождающими отошли от флагманской триеры. Впереди они увидели Аристида, стоящего в крепком маленьком суденышке с четырьмя гребцами, уже набравшем хороший ход. Вокруг царила суета: туда-сюда сновали лодки, летали брошенные канаты, гремели якоря. От берега их отделяло не более двухсот шагов.

– По тетрадрахме каждому из вас, если я ступлю на берег раньше Аристида, – сказал Кимон гребцам.

Предложение было соблазнительное – столько получали за два дня работы. Гребцы кивнули и взялись за работу с таким усердием, что море вскипело под веслами. Догнав и обходя лодку Аристида, Кимон сохранил бесстрастное выражение лица. Перикл старался не оглядываться, но ухмыльнулся, когда они подлетели к причалу. Кимон, торопливо поднявшись по ступенькам железной лестницы, ступил на камень. Верный слову, он бросил каждому из гребцов по тяжелой серебряной монете с изображением головы Геракла. Перикл вышел на берег следом за ним, последней была Фетида.

Оказавшись в чужой, незнакомой обстановке, она стояла рядом с ними, опустив голову и нервно переминаясь с ноги на ногу. Ожидая Аристида, Кимон задумчиво смотрел на женщину. Его лодка уже двинулась в обратный путь, но он слышал, как, проходя мимо стоящих на якоре кораблей Эретрии и Микен, гребцы предлагали свои услуги желающим попасть на берег.

– Если хочешь идти своим путем – препятствовать не стану, – сказал Кимон. – Решишь остаться с нами – здесь не брошу, доставлю в Афины. Тебе понадобится новая одежда, еда и место для ночлега, пока мы будем на острове. Я могу это устроить. Это не более чем воздаяние богам за наш безопасный переход и за помощь с гробницей Тесея.

Перикл улыбнулся. В Афинах Кимон заставлял друзей носить плотные плащи, а потом настаивал, чтобы они отдавали их первому встречному нуждающемуся. О его щедрости знали все, кроме, похоже, жителей Скироса, и теперь Фетида посмотрела на него с недоверием и даже подозрением.

– Я все еще под твоей защитой, афинянин?

– Если сама того желаешь, – ответил Кимон. – Я научился держать слово. На самом деле…

Женщина внезапно шагнула вперед и влепила ему пощечину.

Он удивленно посмотрел на нее:

– Зачем ты это сделала?

В его неподвижной позе таилась скрытая угроза, хотя Фетида, казалось, ничего не заметила.

– Ты убил моего мужа, афинянин. Или мужчину, которого я называла мужем. Пусть он немного для меня значил, но он был моим, а ты забрал его у меня, хотя он ничего плохого тебе не сделал.

Перикл уже шагнул, чтобы встать между ними и схватить ее за руку, но Кимон жестом остановил друга. К нему уже вернулось обычное спокойствие.

– Понимаю. Итак, теперь ты довольна? Или мне придется прикрывать спину всякий раз, когда ты окажешься так близко, чтобы напасть на меня?

Фетида моргнула. Перед ней стоял афинский стратег, полный здоровья и сил, сын афинского архонта. Его щека еще горела от ее пощечины, но он как будто уже забыл о случившемся и смотрел на женщину с едва уловимой иронией. Она поежилась.

– Я…

– И конечно, – с чуть большим нажимом продолжил Кимон, – я ожидаю, что ты сдержишь свое слово, так же как я сдержу свое. Некоторые считают, что женщины лишены чести, что они всегда нарушают обещания. Мои мать и жена называют их лгуньями. Итак, Фетида, дай мне слово, поклянись, что будешь вести себя хорошо. Я приму его. Никто не поднимет на тебя руки, никто тебя не обидит. И я высажу тебя там, куда ты пожелаешь отправиться.

Теперь покраснела она.

Из подошедшей к причалу лодки поднялся Аристид. Странная сцена привлекла его внимание, и он с интересом наблюдал за ее развитием.

– Я даю тебе слово, – сказала Фетида.

Кимон кивнул и повернулся, чтобы поприветствовать архонта:

– Рад видеть тебя целым и невредимым. По правде говоря, в какой-то момент я даже немного обеспокоился из-за непогоды.

Аристид присмотрелся к обоим афинянам. По всему причалу, разгоняя мрак, загорались масляные лампы. Старик понял, что у этой пары какие-то свои дела, которые нисколько его не интересовали и вникать в которые у него не было ни времени, ни желания. У юных свои проблемы, и, может быть, все дело в присутствии этой поразительной молодой женщины, которая потупилась при его появлении. По какой-то причине – может быть, потому, что из-за Кимона его гребцы включились в безумную гонку, но так и не пришли первыми, – Аристид почувствовал, что вся компания вызывает у него раздражение.

– Как я уже сказал, мы едва ли не последние. Перикл, твой отец надеется увидеть тебя перед завтрашним собранием. Передать, что ты зайдешь к нему?

– Конечно, – ответил Перикл и с удовлетворением заметил, что Фетида посмотрела на него с интересом.

Кимон указал на заполнявшие бухту и порт корабли. Такое нашествие остров Делос видел впервые.

– Ты не сказал, зачем нас призвали, архонт Аристид.

– Правда? Я думал, что сказал.

Старик потер подбородок, подбирая слова:

– Мы здесь, чтобы принести союзническую клятву. Если нападению подвергнется кто-то один, остальные обязаны вступить в войну. В этом суть дела. Этому нас научили Саламин и Платеи. Выстоять в одиночку не может никто, даже Афины. Но вместе мы одолели древнюю империю. Союз будет скреплен торжественной клятвой, запечатленной в железе. Один язык, один народ.

Перикл окинул взглядом корабли, пришедшие из тридцати или сорока городов и областей, но, как ни щурился, как ни всматривался в даль, так и не увидел тех, кого искал. Он видел их при Саламине, когда, стоя на дюнах, наблюдал за разворачивающимся сражением. В тот день они были в красных плащах.

– А где Спарта? – спросил он.

Аристид скривил рот, как будто высасывал кусочек хряща, застрявший между передними зубами.

– Эфоры отказались от нашего предложения, хотя твой отец лично ездил туда и пытался их убедить. Путешествие измотало его… – Аристид махнул рукой. – Такие гордецы, так высокомерны, хотя и не без основания. И все же вопрос слишком важен. Я сам сделал все, что только мог. Жаль, но мы обойдемся без них.

Кимон покачал головой. Он восхищался спартанцами больше, чем кто-либо другой, и даже взял за образец некоторые их приемы – в частности, установил жесткую дисциплину в собственной жизни, чего раньше ему определенно недоставало. На поясе у него висел спартанский нож-копис, которым можно было и срубить небольшое дерево, и убить человека.

– Спарта заслужила право быть во главе, – нахмурившись, сказал Кимон. – Ты был при Платеях, куриос. Ты знаешь.

Аристид посмотрел на него оценивающим взглядом. Бывший пьяница и беспутник, тративший деньги на развлечения и женщин, стал серьезным молодым человеком и ничем не напоминал себя прежнего. Вот почему к замечанию Кимона Аристид отнесся со всем вниманием.

– Да, я был там, и я знаю. Платеи были чудом, как и Марафон до них. Но вспомни Саламин, вспомни флот, вспомни Ксантиппа и Фемистокла. Где была Спарта?

Кимон начал было отвечать, но Аристид продолжил:

– Их сила не во флоте. Афины – великая морская держава, и мы намерены возглавить союз – со Спартой или без нее. Здесь посланцы Фракии и Халкиды, Лемноса и Керкиры и еще многих других. Почти каждый город, каждый остров, каждое царство, где говорят на греческом, представлены здесь. Спарта не может рассчитывать, что останется в стороне. Мы делаем большое… – Аристид заставил себя остановиться, хотя энтузиазм его не угас. – Думаю, ты сам увидишь.

– Без Спарты это опасная игра, – невозмутимо сказал Кимон, которого не убедила речь Аристида. – Они воспримут это как вызов.

Он повернулся к Периклу:

– Я знаю твоего отца как благородного человека, но идти этим путем опасно.

Аристид попробовал объяснить иначе:

– Пока ты искал царей древности, мы с Ксантиппом создавали союз друзей, братство. Мы с ним – свидетели его рождения. При Марафоне твой отец командовал только афинянами, но на море? Флот, отправившийся на север против персов, состоял из кораблей тридцати государств и полисов. Те из нас, у кого были глаза, увидели нечто такое, что нужно сохранить.

Кимон предпочел не отвечать и, чтобы не спорить, отвернулся к морю. Высказывая свою точку зрения, он был скорее спартанцем, чем афинянином. Аристид, похоже, понял это, хотя и опечалился.

– Что ж, отведи свою рабыню, – сказал он. – Может быть, Ксантипп объяснит это лучше. В конце концов, идея принадлежит ему.

– Я не… – начала Фетида.

Перикл покачал головой, и она закусила губу и последовала за ними к дороге, которая вела вглубь острова. Вся она была усеяна огненными точками, уходящими вдаль. Поток мужчин и женщин направлялся из порта к великолепному храму Аполлона, бога оракулов, поэзии и солнца. Целителя и распространителя чумы.

8

Храм Аполлона оказался на удивление скромен для места рождения бога. Перикл ожидал увидеть по крайней мере город или что-то в этом роде, способное соперничать с великими храмами, украшавшими Акрополь до прихода персов. Ожидания не оправдались – он увидел незамысловатое, освещенное факелами белокаменное здание. Вытянутое, невысокое, крытое черепицей, без пристроек. Интересно, подумал Перикл, где же живут жрецы, если они вообще остаются на Делосе после окончания празднеств.

Под крышей портика их встретил стоящий на страже гоплит, которому Перикл назвал их с Кимоном имена. Гоплит, молодой парень, свои обязанности представлял смутно, но, по-видимому, считал, что должен провести их дальше, и жестом предложил следовать за собой. Кимон едва заметно пожал плечами. Его позвали, он пришел. Что бы ни придумали за последний год Ксантипп и Аристид, он не нес за это никакой ответственности и только опасался, что эти двое в своих стараниях перегнули палку. Старики на склоне лет нередко заново переживают славу далекой юности и порой стараются поддерживать пламя слишком долго. Он с почтением относился и к Ксантиппу, и к Аристиду, но опасался их планов и амбиций, по меньшей мере в отношении к Спарте, которую ни один, ни другой так и не поняли.

Перикл замялся. Они привели с собой женщину и не знали, что с ней делать.

– Можешь подождать здесь, если хочешь, – нерешительно предложил он.

Гоплит наблюдал за происходящим с нескрываемым нетерпением, переминаясь с ноги на ногу.

– Хочешь избавиться от меня? – сказала она.

Перикл рассеянно кивнул; он уже всматривался в святая святых храма. В огромной медной чаше горел уголь, и в мерцающем свете он разглядел собравшихся группами людей, они разговаривали и выпивали. Вопрос Фетиды оставался без ответа, пока она не возникла в поле его зрения.

– Что? Нет, ты меня совершенно не интересуешь, – сказал Перикл. – Кимон дал слово доставить тебя в безопасное место. Я тоже имею к этому некоторое отношение. – Он махнул рукой. – Но не более того. Так что ты не моя забота. Подожди здесь.

– Вы оставите меня одну? В таком месте? Какая же это безопасность?

Перикл раздраженно посмотрел на нее. Вот же досада! Правда в ее словах была, хотя ему трудно было представить, что кто-то из приехавших гостей или стражников проявит интерес к одинокой женщине в такой важный для всех день принятия ответственных решений. В голосах, которые доносились до него, слышался говор по крайней мере дюжины областей. Если Аристид прав, то этот день и впрямь особенный… и надо увидеться с отцом.

Пока Перикл колебался, стражник напомнил о себе негромким покашливанием.

– Ладно, – сказал Перикл. – Пойдешь со мной. Держись рядом и молчи. Это ты сможешь?

Фетида, кивнув, улыбнулась. Улыбка так преобразила ее, что пораженный Перикл на мгновение замер.

Гоплит ждал, делая вид, что рассматривает потолок, а потом повел их по длинному центральному проходу.

Среди собравшихся Перикл заметил и нескольких немолодых женщин, две или три из которых, в изящных одеяниях, были, очевидно, жрицами Артемиды. Он услышал, как Фетида восхищенно ахнула, увидев женщину исключительной красоты: она вела беседу с богатым фракийцем. На поводке красавица держала олененка и, разговаривая, то наматывала на запястье, то разматывала кожаный ремешок, тогда как олененок, словно собачка, сидел у ее ног. Для поклоняющихся Артемиде в этой сцене не было ничего удивительного, но она усиливала ощущение нереальности, создаваемое горящими факелами, потрескивающими масляными лампами, золотом и тенями. И посреди всего этого, возле неугасимого огня, стоял его отец Ксантипп. Афинский архонт выглядел еще более согбенным, чем помнилось Периклу, и тяжело опирался на трость из оливкового дерева с серебром.

Вторгаясь в разговор, гоплит-стражник низко поклонился, и по тому, как мужчины повернулись и сердито посмотрели на него, Перикл решил, что они о чем-то спорили. Ксантипп уже отмахнулся от гоплита, но затем увидел сына и Кимона, а еще Фетиду. Она пряталась за их спинами и изо всех сил старалась, чтобы ее не заметили.

На мгновение воцарилась тишина. Ксантипп молча смотрел на них, и Перикл ощущал себя под его взглядом как под давящим бременем.

– Перикл, – холодно произнес архонт. – Кимон. Вы хорошо справились. Я уж думал, вы не вернетесь.

– Я тоже рад видеть тебя, отец, – сказал Перикл.

Ксантипп как будто не услышал и снова повернулся к собеседнику.

– Цеферус, это Кимон, сын покойного архонта Мильтиада, который командовал при Марафоне. Его спутник – мой младший сын Перикл.

Представлять своего спутника Ксантипп не счел необходимым, из чего следовало, что либо Цеферус занимает некое высокое положение, либо Ксантипп так и не научился относиться к сыну как к мужчине. Не укрылось от Перикла и то, что отец представил их обоих как чьих-то сыновей, словно сами они ничего собой не представляли. К такому отношению со стороны родителя он привык, но невнимание к Кимону отозвалось уколом негодования. Кимон командовал частью флота при Саламине, и Ксантипп был обязан проявить к нему уважение.

Цеферус кивнул молодым людям, довольный перерывом в их с Ксантиппом непростом обсуждении, и скользнул взглядом по Фетиде. От вопросов он воздержался, предпочтя сделать собственный вывод.

– Слышал, вы привезли с собой кое-что, – сказал Цеферус.

Брови у Перикла от удивления поползли вверх, и Цеферус рассмеялся:

– Слухи бегут быстрее огня. Быстрее, чем вы могли бы убежать из порта. Значит, правда? Это Тесей?

Ксантипп повернул голову, и в его глазах мелькнул живой интерес. Что ж, по крайней мере один человек эту новость услышал впервые. Занятому важными делами, его отцу определенно было не до праздных пересудов. Усталый вид Ксантиппа подтверждал эту догадку Перикла.

– Да, верно, – ответил Кимон, решив принять участие в разговоре. – Мы нашли его под обработанным камнем на холме, возвышающемся над морским побережьем. В могиле лежал воин необычайных размеров, в афинских доспехах.

Он поднял руку, и Перикл увидел толстое золотое кольцо, которого не замечал раньше. Вероятно, Кимон нашел его в останках, когда Перикл уже ушел от места захоронения.

– Оно принадлежало ему, – добавил Кимон.

Постукивая палкой по каменному полу, Ксантипп вышел вперед и, наклонившись, принялся рассматривать кольцо. Цеферус присоединился к нему.

– Сова, – пробормотал Ксантипп. – Печать царя Афин…

В голосе отца прозвучало изумление, и Периклу это доставило огромное удовольствие.

– …Однако ты не имеешь права его носить.

Улыбки застыли на лицах, когда он протянул руку.

– Отец, я не думаю… – начал Перикл.

Кимон же снова надел маску, которая скрывала все эмоции, и покачал головой:

– Нет, Перикл. Архонт Ксантипп, конечно, прав. Я не имею права владеть им только потому, что нашел. Оно принадлежит Афинам. Возьми, куриос.

Он передал кольцо Ксантиппу на глазах у собравшейся вокруг них небольшой толпы. Маленькая сценка не осталась незамеченной, и они вдруг оказались в центре внимания.

Ксантипп спрятал кольцо в мешочек и склонил голову. Кимон явно произвел на него впечатление.

– Спасибо. Ты напоминаешь мне моего сына Арифрона. То же чувство долга.

Он выдержал паузу и продолжил:

– Когда вернемся домой, я попрошу собрание проголосовать за выделение средств на новый храм со статуей Тесея на Акрополе. Мне трудно выразить словами, как это важно.

Взгляд его потерял ясность и ушел в никуда, а Перикл получил еще одно подтверждение того, как сильно постарел отец. Рука, державшая новую трость, заметно дрожала.

Наконец Ксантипп стряхнул с себя оцепенение и сказал:

– Добро пожаловать на завтрашнюю церемонию. Клятва будет принесена на суше, но скреплена печатью на борту кораблей. Думаю, посмотреть интересно. Будет о чем рассказать детям.

– Рад слышать, – сказал Кимон, – вот только может ли какой-либо союз быть по-настоящему законным без Спарты?

Казалось, храм объяла тишина. Не слышно было даже эха шагов. Только уголь в огромной чаше шипел и потрескивал. Перикл сглотнул. Кимон выдержал холодный взгляд его отца, не выказав ни малейших признаков слабости, напоминая, что отдал ему кольцо Тесея не из страха, а по доброй воле и собственному желанию. В присутствии знатных особ, в том числе Ксантиппа, архонта Афин, Кимон не оробел и не смутился.

– Мы свободные люди. Хочу напомнить тебе, что я просил Спарту присоединиться к нам наряду со всеми остальными государствами Пелопоннеса. Они предпочли отвернуться. Что ж, нас от этого не убудет. Наша клятва останется такой же крепкой, а цель неизменной. Завтра мы создадим нечто такое, чего еще не бывало в мире. Думаю, тогда ты поймешь.

Разговоры возобновились, звякнули чаши, зазвенел смех. Ксантипп чуть повернул плечо, закрываясь от двух молодых людей, и, наклонив голову, продолжил прерванный разговор. Кимон замер на мгновение, словно от оскорбления. Он хотел сказать что-то еще, но развернулся и ушел.

Перикл остался с Фетидой. Он принял кубок вина от прислужника и опустошил его до дна. Фетида посмотрела на него с молчаливым вопросом в глазах, и он отвел ее подальше, чтобы их не услышал отец.

– Какой суровый, – сказала она.

– Он не был таким… – возразил Перикл, задетый ее словами. – Ты не знала его другим. Я был ребенком, когда его изгнали из Афин. Слабый человек затаил бы обиду и смотрел бы на все со стороны. Но он забыл гордость и, когда его позвали, вернулся, потому что никто другой не мог взять на себя командование флотом.

– Для тебя он герой.

Теперь она стояла ближе к нему, и он чувствовал запах роз, как будто жар ее тела усиливал аромат. Интересно, где она нашла розовое масло за то короткое время, что прошло после их высадки на Делос?

– Он великий человек, независимо от того, что я думаю. И не важно, что он думает обо мне.

Фетида погрузилась в размышления, и между бровями у нее появилась морщинка. Заговорив, женщина оборвала себя на полуслове.

– В чем дело? – нахмурился Перикл.

Фетида вздохнула:

– Мужчина, которого я называла мужем… приходил ко мне со всеми своими горестями и беспокойствами, и мы обсуждали их вдвоем, ночью, в тишине. Старая привычка. Я едва не стала обсуждать твои проблемы с тобой. Извини.

– Так он не был твоим мужем по-настоящему?

Она покачала головой:

– Он похитил меня. Я была глупой девчонкой и, пока мой отец торговал, собирала ракушки на берегу. Гиппоник поймал меня, как рыбку в сеть. Потом был какой-то обряд, и я назвала его мужем. В нем еще оставалось немножко доброты.

Мысли ее, похоже, обратились в прошлое, и Перикл спросил себя, была бы она так интересна ему, не будь так привлекательна. Проклятие мужчин – видеть в красоте нечто большее, чем она есть. Если ее похитили девчонкой, понимала ли она вообще, что случилось.

– Ты жалеешь, что он мертв… – предположил Перикл.

Фетида горько усмехнулась:

– Он был моей защитой на острове. Я научилась угождать ему, чтобы он меня не бил. Понимаешь? Нет, конечно, ты не понимаешь. Если бы я не принадлежала ему, нашлась бы дюжина других мужчин, которые брали бы меня силой. С ним мне было безопаснее, вот и все. Теперь я понимаю, что его больше нет. Знала бы, что ты возьмешь меня на борт, наверное, не стала бы убегать.

Ее слова напомнили Периклу об Аттикосе. Вот у кого кровь кипела от злости. И доброты в нем было, возможно, меньше, чем в том, кого Фетида называла мужем. Кимон тоже мог быть безжалостным, о чем она, похоже, забыла. Но чутье ее не подвело – она правильно сделала, что убежала.

Кимон, вернувшись и увидев их вместе, криво усмехнулся. Его сопровождал храмовый прислужник, мальчик со свечой.

– Похоже, нам здесь определили какой-то закуток. Один на троих. Больше ничего подходящего нет. Я лягу на полу. Идемте. Не знаю, что там задумал твой отец, но начнется это рано утром.

Перикл, последовав за Кимоном и Фетидой, внезапно остро осознал, что ему придется провести с ней ночь в темной комнатушке. Сможет ли он вообще уснуть?

* * *

Он проснулся в темноте и не сразу понял, почему лежит на тюфяке, а не на качающейся палубе, завернувшись в плащ. После нескольких проведенных в море недель комната тоже как будто покачивалась. Перикл моргнул и замер, прислушиваясь к тихим ритмичным звукам, разбудившим его. Поняв их природу, он стиснул зубы, сдерживая злость и возмущение, чтобы не поддаться гневу и не вскочить. Единственное маленькое окошко находилось высоко, почти под потолком, но звездного света вполне хватало, чтобы разглядеть движущиеся под одеялом фигуры. Ревность пронзила Перикла насквозь. Тихо-тихо, как только мог, он повернулся лицом к стене, злясь на них обоих и на самого себя. Прошло немало времени, прежде чем тишину нарушил приглушенный вскрик. Потом они затихли, а он так и не смог больше уснуть.

9

Когда Перикл открыл глаза, комната была пуста. Он выругался, испугавшись, что опоздал. Облегчившись в высокий горшок, собрался выходить, но услышал шаги. Дверь открылась, и Фетида, придержав ее ногой, внесла чашу с горячей водой.

– Сядь. Время еще есть.

К себе она прижимала пузырек с маслом, в зубах держала бритвенный нож. Поставив чашу на приставной столик, Фетида жестом указала на табурет. В этот момент в комнату, вытирая лицо и шею тряпицей, вошел Кимон. Выглядел он посвежевшим и жизнерадостным. Оба – и она, и он – делали вид, будто ничего не случилось и все осталось как было.

Перикл сел и уставился в стену перед собой, а Фетида, наклонившись ближе, принялась смазывать маслом его кожу. У Кимона щеки и подбородок уже были выбриты. Стратег отличался тем, что не носил бороды. Для большинства афинян борода была знаком зрелости и ответственности, и они дорожили ею и заботились о ней. Перикл тоже пытался отпустить бороду, наглядно показать, что он взрослый мужчина, а не юноша с пухлыми щеками. Единственная трудность заключалась в том, что борода не росла.

Бритва в руке Фетиды напоминала лезвие топора с длинным изогнутым концом, так что она держала ее надежно даже влажными от масла пальцами.

– Ты и раньше это делала, – сказал Перикл, когда она остановилась, чтобы вытереть лезвие краем перекинутой через плечо тряпицы.

– Мой муж был бедняком, по твоим понятиям, но считал, что носить бороду летом слишком жарко. Бритье было роскошью на острове, и когда у нас наконец появился нож вроде этого, я брила его каждый день.

Фетида прошлась лезвием по его щекам и подбородку. Пальцы у нее были сильные и ловкие, и Перикл все острее ощущал растущее раздражение, к которому примешивались ревность и желание. Кимон явно не принуждал ее. Почему же тогда она предпочла Периклу мужчину постарше? Еще недавно ему казалось, что между ним и Фетидой возникло неясное притяжение, но выяснилось, что он сильно ошибался. Откровение прошлой ночи беспокоило его. Он чувствовал себя глупцом или даже ребенком, исключенным из мира взрослых. Ясно было одно: завести разговор на эту тему означало бы потерять остатки достоинства.

– Поесть не успеем, – сказал Кимон. – Твой отец уже на ногах, если вообще ложился. Все направляются в порт, чтобы скрепить этот их, как они называют, союз.

– Наш, – поправил Перикл.

Относясь к Кимону с большим почтением, соглашаться с ним в это утро он не хотел.

– Вероятно, да, хотя, по-моему, они напрасно отталкивают Спарту.

– Может быть, Спарты не особенно касается то, чем мы занимаемся здесь.

Кимон удивленно посмотрел на друга.

Перикл пожал плечами и вдруг зашипел от боли. Струйка крови потекла по щеке, и Фетида промокнула ее тряпкой, которую Кимон, не говоря ни слова, вложил ей в руку.

– Этот союз создается не только для торговли, но и для войны, – сказал Кимон мягко, но в его словах послышался упрек. – А на войне командует Спарта. Как, по-твоему, они отнесутся к созданию союза без них? Такое решение задевает их честь. Мы не смогли бы победить при Платеях без них. Персы бы победили и завоевали нас. Это правда, а не какая-то похвальба. Аристид должен это понимать. И твой отец…

– Мой отец очень хорошо знает, кто его союзники и кто враги. Спартанцы сражались бок о бок с афинскими гоплитами, и не только с ними. Да, они победили! Я благодарю богов за это. Они вышли из-за своей стены, потому что Афины пригрозили скорее перейти к Персии, чем допустить сожжение нашего города в третий раз. Мы пристыдили спартанцев и втянули их в войну. Не забывай об этом. Они зашевелились только тогда, когда испугались, что наш флот окажется в руках персидского царя! Друг и союзник так себя не ведет. Мой отец собирает великий союз ради общего блага. Теперь я понимаю.

– Что на тебя нашло сегодня? – спросил Кимон.

Перикл ничего не ответил, опасаясь опуститься из-за ревности до мелочных придирок. Он был прав. И даже если он зол на них обоих, на его правоте это никак не сказывалось.

– Ничего, – буркнул Перикл.

Он потер подбородок и невнятно поблагодарил Фетиду, стараясь не встречаться с ней взглядом.

– Идем. Одобряет это Спарта или нет, я хочу, чтобы этот афинский союз образовался поскорее.

Увидев, что Фетида принесла зубную палочку и горячую воду, он поковырял острым концом палочки между зубами и наконец избавился от кусочка хряща, уже давно его беспокоившего. Передав палочку Кимону, он прополоскал рот горячей водой, окунул обе руки в чашу и провел ладонями по волосам.

– Готовы? – спросил Перикл.

Кимон кивнул, а Фетида промолчала и только прикусила губу, удивляясь перемене в его настроении.

Перикл вышел из маленькой комнаты первым. Солнце едва показалось из-за горизонта, но улицы острова уже были запружены людьми. Народу на Делосе собралось гораздо больше, чем он предполагал. Цари, царицы и члены собраний – все они прибыли со слугами и рабами. Мужчины и женщины шли пешком, или их перемещали на носилках в соответствии с обычаями. А собрал их всех здесь один человек, напомнил себе Перикл. Не Кимон, не Аристид и не кто-то другой. Его отец, Ксантипп.

Ему показалось, что Фетида окликнула его по имени, но он не обернулся.

* * *

На пристани Перикл увидел отца в компании Аристида и дюжины священников. Большинство из них были последователями культов Аполлона и Ареса, но он узнал также жреца Аида и жрицу Афины, почтенную женщину с высоким шлемом на голове и в белом одеянии. Пребывая в отвратительном настроении, Перикл направился прямиком к этой группе и без колебаний встал рядом с отцом. Ксантипп взглянул на него и ничего не сказал, но прогонять сына старик не стал.

Толпа из пожилых мужчин и женщин росла на глазах, и уже казалось, что на пристани собрались едва ли не все капитаны и члены команды, все архонты и представители известных семей.

В море, на кораблях, едва лишь золотой блеск разлился над горизонтом, экипажи встали навытяжку.

Жрецы Аполлона завели утреннее песнопение, приветствуя наступающий день, дар их покровителя. Собравшиеся на берегу склонили голову, наслаждаясь перспективой согреться после прохладной ночи. Оглянувшись, Перикл увидел в нескольких рядах позади себя Кимона. Стратег стоял с серьезным видом, сдвинув брови, прекрасно понимая, какое великое событие происходит у них на глазах.

В завершение утреннего песнопения несколько вспотевших жрецов вывели быка, протяжным мычанием выражающего скорбное замешательство.

Сильное, крупное животное казалось изрядно исхудавшим из-за проступающих под кожей ребер. Возможно, его привезли на остров морем, подумал Перикл. Путешествие в трюме животные переносили плохо, в отличие от людей, которым лишения и новизна шли, похоже, на пользу.

На бронзовых плитах зажгли огонь, на голову быка пролили вино и посыпали зерна ячменя. Все делалось торжественно и в полном соответствии с ритуалом, за соблюдением которого наблюдали боги. Обращаясь с молитвами ко всему пантеону, жрецы просили благословения и мудрости для собравшихся в этом месте, на священном побережье.

Затем вперед выступили и, склонив голову, повернулись к толпе Ксантипп и Аристид. Оба выглядели усталыми, но воодушевленными. Один за другим жрецы и жрицы подходили к ним и благословляли, помазывая маслом или окропляя каплями воды, собранной с фенхеля и шалфея. Наблюдая за всем этим, Перикл внезапно осознал, что пропустил все встречи и обсуждения, проходившие в предыдущие месяцы. Он ничего не знал о планах отца. Вот почему он, как и Кимон у него за спиной, был чужим среди этих людей. Тем временем все, от царя до раба, прибывшие из сотен разных мест, с почтением и почти благоговением смотрели на двух афинских архонтов. Перикла переполняла гордость, и он надеялся, что Кимон и Фетида разделяют с ним это чувство. Всеми собравшимися здесь командовал его отец. И хотя Ксантипп постарел с тех пор, как они виделись в последний раз, сила в нем еще проявлялась.

Сжимая в правой руке трость из оливкового дерева с серебром, Ксантипп поднял левую и заговорил:

– Некоторые из нас стояли на палубах или на суше, когда Персия пришла, чтобы сделать нас рабами.

Его голос гремел когда-то над полем битвы при Марафоне и сейчас звучал уверенно и сильно, без дребезжащих старческих ноток. Как раньше, так и теперь Ксантипп умел привести толпу в восторг. Время как будто остановилось, и Перикл был рад, что вернулся.

– Тогда мы стояли вместе, потому что поодиночке мы бы не выстояли. Вместе мы вывели в море флот, равного которому никто из нас не видел прежде. По моим подсчетам, триста кораблей. Те из вас, у кого не было кораблей, садились гребцами или сражались бок о бок с афинянами. Те из вас, кого не было там, присылали продукты и добровольцев, откликаясь на наш зов. Это важно! Мы обращались за помощью, потому что у нас не было выбора. Персидский царь сжег мой город. Не один раз, а дважды. Афиняне бежали на крошечный остров, ненамного больше этого, где ждали решения своей судьбы и просто… надеялись. Моя жена, мои сыновья…

Возможно, только Перикл и кто-то из афинян знали, почему голос у Ксантиппа сорвался, остальные же ничего не заметили, потому что пауза длилась лишь мгновение.

– Моя семья ждала на дюнах Саламина, не зная, чьи воины высадятся на острове – наши или персы, которые станут грабить и насиловать.

Он оглядел притихшую толпу – никто не пошевелился. Только бык мычал в стороне, и этот жалобный звук накладывался на равнодушный шорох набегающих на берег волн.

– Если вас не было на Саламине, то, возможно, вы пришли к нам в Афины, где мы собрали армию и пошли войной на Персию. Возможно, вы предоставили продукты, серебро или вино. Все вы сыграли свою роль – никто из вас не отвернулся. Не было и не будет другого такого братства, как это. Персия пришла уничтожить нас, но вместо этого… связала нас вместе, сильнее, чем когда-либо раньше. Я называю вас братьями, потому что мы знаем одних и тех же богов, у нас один и тот же язык. У нас одни и те же предки. С этого дня я называю себя афинянином – и эллином. Я буду братом, мужем и сыном для всего нашего народа.

Он улыбнулся, и у Перикла отлегло от сердца. Он уже давно не видел у отца других проявлений эмоций, кроме кипящего гнева или разочарования. И вот теперь, услышав радость в его голосе, Перикл едва не обронил слезу – об утраченном навсегда.

– Я призываю вас сейчас, – продолжил Ксантипп, возвышая голос, – в живом присутствии богов и их жрецов, как и было согласовано, произнести священную и вечную клятву, связать наши нити в одну золотую вервь – навечно, до конца света. Создать и поддерживать союз эллинов. Вносить доли, определенные в соответствии с нашими силами, и обращаться за помощью в соответствии с потребностями. Все, как один.

С палубы пришвартованного к причалу корабля дюжина гоплитов в начищенных до блеска доспехах спустилась по дрожащему деревянному мостку. Они несли огромную глиняную урну, из тех, что использовались при голосовании по остракизму в Афинах. Даже пустую ее держали на длинных шестах, просунутых в железные ручки, шесть человек. Урну поставили на причал, и Ксантипп кивнул Аристиду. Тот подал знак, и с корабля сошли еще несколько гоплитов, которые несли набитые битком мешочки. Останавливаясь по одному перед урной, они переворачивали мешок, направляя серебряную струю в урну. Перикл оглянулся и увидел, что Кимон удивлен так же, как и он.

По меньшей мере тридцать мешков с серебряными монетами опустошили афиняне, прежде чем гоплиты отступили. За ними последовали другие. Вклад каждого отмечали на листе папируса – напротив названия города-государства. Одни высыпали дюжину мешков, другие – четыре-пять или даже меньше. Стоявший возле урны Аристид обменивался с каждым представителем несколькими словами и высказывал благодарность. Все выглядели довольными и явно гордились своим участием в общем деле. Ни у кого Перикл не заметил обиды. И никто не превзошел взнос Афин.

– Это наша сокровищница, – снова обратился к собравшимся Ксантипп. – Сумма достаточная, чтобы соблазнить воров и врагов, в этом у меня сомнений нет. После нашего ухода серебро останется здесь, в храме Аполлона на Делосе. Как мы договорились, управлять деньгами будут десять человек из Афин, и афинские корабли будут находиться в этих водах, обеспечивая их безопасность. Без разрешения братства никто на остров не высадится. Никто не возьмет из казны ни одной серебряной драхмы, если не будет решено, что он имеет на это право. Каждый год мы будем возвращаться с такой же десятиной – и через год, и через тысячу лет. Это наша клятва, принесенная серебром здесь, на родине Аполлона, перед лицом всех врагов. От имени ваших благородных домов, ваших городов, ваших царств и ваших душ повторите эти слова.

Он взял паузу. Перикл смотрел на отца и не узнавал его. Согбенный, обремененный годами, Ксантипп стоял, выпрямившись во весь рост и высоко подняв трость.

– Мы – одно братство, один союз.

Они повторили эти слова, и у некоторых на глазах выступили слезы.

Склонив голову, Перикл произнес эти слова вместе с остальными.

– В этом священном месте мы приносим священную клятву – стоять, как один, в мире и войне…

Ксантипп снова сделал паузу, чтобы люди повторили за ним.

Солнце поднималось все выше, и легкий ветерок дышал теплом на кожу.

– Возвращаться в это святое место каждый год, в один и тот же день, чтобы внести свой вклад – от каждого по его силам, для поддержания мира и флота.

Перикл повернул голову и увидел, что Фетида произносит эти слова вместе с ним. Он нахмурился. Она не представляла ни город, ни народ и не имела права участвовать в церемонии. В толпе находились и другие женщины, но они были царицами или жрицами, стоявшими намного выше мелких ограничений, установленных обычаем. Поведение Фетиды, поставившей себя наравне с ними, можно было счесть насмешкой. Перикл напрягся и бросил на нее сердитый взгляд, но сказать ничего не мог – его отец снова заговорил.

– Мы даем эту клятву по доброй воле… Зевсу и Гере, Аполлону и его сестре Артемиде. Мы даем эту клятву Афине, Посейдону, Аресу и Деметре, кузнецу Гефесту. Мы даем эту клятву Афродите и посланнику Гермесу. Мы даем ее Дионису и Гестии – вину и очагу. Мы приносим эту клятву навек, до конца всего сущего, до последнего дня.

Собрание повторило последнюю строчку. Наступила тишина. Перикл сглотнул. К таким словам всегда относились с полной ответственностью. Десяток поколений назад один из предков его матери нарушил клятву, и об этом помнили до сих пор. Присутствующие связывали клятвой не только себя, но и своих потомков, всех без исключения и без права изменить даже одно слово. Боги бывают злобны и мстительны в отношении тех, кто нарушил данную им клятву. И если в обычные времена они еще сдерживали свой гнев, то клятвопреступление влекло за собой самые тяжелые последствия. Города предавались огню, земли засаливались, развязывались войны, в результате которых целые народы обращались в прах или рабство. Слова, произнесенные этим мягким утром здесь, на Делосе, не были пустым сотрясением воздуха.

– Мы пришли сюда как сотня отдельных народов, мы уйдем как один.

Собрание повторило и эти слова. Ксантипп сделал шаг в сторону и опустил трость, давая понять, что церемония принесения клятвы закончена.

– Подайте железо, – распорядился он.

Несколько человек повторили и эти слова, другие рассмеялись, и внезапно все заулыбались, ощутив странную легкость после страха и благоговейного трепета, вызванных ужасной связующей клятвой. Перикл узнал железные блоки, которые несли через толпу. Их взяли из самых глубоких трюмов и впервые за все время подняли на свет. На военных кораблях они использовались в качестве балласта, повышая остойчивость судна. Сейчас их несли на сплетенных в форме колыбели веревках. Руки гоплитов, когда они опустили плиту на землю, напоминали бледную, неживую плоть.

Перикл оглянулся и увидел Кимона и Фетиду, которые, пробившись через толпу, встали рядом с ним. Кимон вопросительно вскинул брови. На причале лежало, наверное, около семидесяти балластных блоков.

– Я не знаю, – сказал Перикл.

Фетида наклонилась ближе, чтобы расслышать, и он вдруг разозлился и, понизив голос едва ли не до шепота, пробурчал:

– Я только знаю, что тебе не нужно было произносить клятву.

– Но я не вижу здесь Фив, – прошипела она в ответ. – Может, я говорила от имени Фив.

От наглости этого заявления Перикл на мгновение лишился дара речи. Он видел, что его отец готовится завершить церемонию, и не хотел втягиваться в спор, но то, что она сказала, было непростительно. С другой стороны – и он тоже осознал это лишь сейчас, – Фетида сказала правду. Отсутствовали не только Фивы. Что еще важнее, не прислали своих представителей Коринф и Аргос. А если добавить еще и Спарту, то получалось, что в стороне остались все основные державы Пелопоннеса. Таким образом, новый союз был, прежде всего и в первую очередь, морским братством, союзом городов побережья Эгейского моря.

Уязвленный тем, что женщина заметила то, что прошло мимо его внимания, Перикл раздраженно посмотрел на нее и сердито прошептал:

– Ни за кого ты здесь не говорила. Даже не за Скирос.

Она поджала губы и насупилась, став похожей на непослушного ребенка.

На пристани Ксантипп поднял руки, и толпа успокоилась. Архонт кивнул, и к нему подошел и встал рядом высокий мужчина крепкого телосложения. Здоровяк поставил на один из блоков нечто напоминающее металлический штырь. Второй мужчина поднял молот и с силой ударил по штырю. После нескольких ударов штырь убрали, а в блоке осталась дыра. Пара перешла к следующей пластине.

– Забрав балласт, – произнес Ксантипп, – вы будете носить символ этого союза в своих трюмах и знать, что мы делаем то же самое. Перед возвращением на корабли каждый из вас оставит один из этих железных блоков на морском дне у Делоса. Как мы и договаривались, они являются символом нашей веры. И пока они не превратятся в ничто, мы будем стоять как одно целое.

Слова его были встречены одобрительными возгласами, после чего собравшиеся стали расходиться, словно после большого празднества. Люди хлопали друг друга по спине и подходили со словами благодарности к Аристиду и Ксантиппу. Гоплиты занялись железными блоками; забирая по паре отмеченных дырой, они разносили их по кораблям вдоль причалов или стояли, терпеливо дожидаясь своей очереди.

Перикл подумал, что закончат они, пожалуй, только к вечеру. Железные пластины вполне могли потопить небольшую лодку.

Та же мысль пришла и в голову Кимону.

– Придется мне забрать парочку этих, пока не привезу свои. Не побудешь со мной? Думаю, здесь всем хватит.

Перикл кивнул, хотя и взглянул на Фетиду из-под насупленных бровей. Кимон произнес клятву, имея на то полное право как афинский стратег.

– Я не… – начал Перикл и осекся, увидев, что Кимон повернулся к морю и побледнел.

Перикл резко обернулся. Люди на пристани кричали и указывали на что-то пальцами.

Корабли, появившиеся в поле зрения, не были персидскими. Военный флот Персии здесь встретили бы свирепыми ухмылками. Нет, все было гораздо хуже.

Дюжина кораблей обогнула побережье под парусами, наполненными ветром и в лучах утреннего солнца. У шести из них паруса были красные.

Спарта и Коринф все-таки прибыли.

– Что ж, – горько усмехнулся Кимон, – полагаю, сейчас мы увидим.

Он посмотрел на Перикла и добавил:

– Надеюсь, твой отец знает, что делает. Взгляни на этих гоплитов на берегу! Львы сделались ягнятами.

Кимон указал на толпу на набережной. Радость и гордость сменились испугом. Это было видно по тому, как стоят одни и спешат другие. Но гоплиты продолжали разносить плиты. Что бы ни думала Спарта и что бы Спарта ни делала, клятва была принесена.

10

Принять всех собравшихся на Делосе капитанов было для Павсания делом нелегким. Даже на флагманском корабле для такого собрания не хватило бы места. Переговоры заняли бо́льшую часть дня, и к тому времени, когда два спартанских судна бросили якорь и пришвартовались бортами друг к другу – Перикл назвал это «еще одной танцевальной площадкой Ареса», – уже стемнело. Остальные пришедшие с Павсанием корабли окружили эту сдвоенную пару. Триерархи из таких далеких мест, как Фракия и побережье Ионии, смешались с капитанами из Афин, Эретрии и Левктры.

Сам Павсаний стоял на носу флагманского корабля, поставив одну ногу на ступеньку – на случай, если придется подняться еще выше. Вместе с ним был прорицатель Тисамен, выглядевший так, словно он лишь вчера победил в Олимпийском пятиборье, хотя с тех пор прошло уже немало лет. Большинство собравшихся знали, что дельфийский оракул пообещал Тисамену успех в пяти состязаниях. Триумф при Платеях был для него первым, и знавшие историю прорицателя сочли его присутствие добрым предзнаменованием. Человек, которого коснулось пророчество, был бы удачным выбором для любого начинания. Сам Аполлон пометил его для славы.

Палуба заскрипела, когда Перикл забрался на борт, ухватившись за руку спартанского воина, чтобы не рисковать и не оказаться, сорвавшись, в объятиях Кимона. Из-за жестких, шершавых мозолей ладонь спартанца больше напоминала старую кожаную рукавицу, чем руку человека. Подняв Перикла, он протянул ладонь следующему афинянину.

Следом за Кимоном поднялась Фетида – в свободном одеянии жрицы Артемиды, которое ей выдали в храме, когда она попросила что-нибудь чистое. Одеяние было тяжелое, и если бы женщина упала в море, то наверняка бы утонула. Не рассчитав силу, спартанец едва ли не швырнул ее на палубу, и она с трудом устояла на ногах. Перикл только вздохнул и уставился на звездное небо. Но оставить ее на борту с Аттикосом они не могли. Старый гоплит наблюдал за женщиной со Скироса с недобрым умыслом, и на флоте у него хватало приятелей и должников. Перикл не доверял ему. На каком бы корабле они ни оставили Фетиду, Аттикос мог добраться до него на небольшой лодке. Конечно, учитывая его сломанную ногу, шансы у них были примерно равны, но проблема заключалась в том, что, если бы ей удалось сбросить его за борт, Кимону пришлось бы ее повесить. Именно из такого рода ситуаций и выросло широко распространенное убеждение, что женщина на борту к несчастью. В любом случае им ничего не оставалось, как взять Фетиду с собой.

До сих пор Перикл ни словом не обмолвился о событиях прошлой ночи. Никаких признаков какой-либо новой привязанности между Кимоном и Фетидой заметно не было, но и сомневаться в своих воспоминаниях он не мог. Все случилось на самом деле. Чего Перикл не мог понять, так это почему он все еще смотрит на эту женщину с тоской и желанием. Мужчина, говорил он себе, должен уметь закрывать такого рода двери. Она – не его.

Он поймал себя на том, что опять пялится на фивянку. Перикл мог бы поклясться, что смотрит на нее не чаще, чем на Кимона, но получалось так, что Фетида притягивала его взгляд снова и снова. Оставалось только надеяться, что она этого не замечает.

– Перикл? Ты с нами? – похлопал его по плечу Кимон, выводя из задумчивости. – Идем, пока здесь еще не все собрались. Если бы сейчас подошел персидский корабль, он бы запросто отправил на дно дюжину мелких царей и благородных архонтов.

Ситуация действительно сложилась странная, и Кимона это забавляло. Втроем они медленно двинулись к носу через плотную толпу. Идя последним, Перикл изо всех сил старался не смотреть на Фетиду в ее облачении жрицы. Нет, ему нужно выбросить ее из головы!

* * *

Аристид и Ксантипп стояли рядом с Павсанием, с почтительным достоинством внимая словам спартанца. На этих двух палубах собрался весь Делосский союз. Но для того ли прибыли спартанцы, чтобы присоединиться к симмахии?

В свете факелов внушительная фигура Павсания привлекала к себе общее внимание. Железная решетка, державшаяся на железном же стержне, была сдвинута вверх и тускло мерцала, отражая пламя углей в жаровне. Когда же спартанец склонялся над бортом, огненные блики разбегались по воде. На темном море они выглядели лужей пролитого золота. Цари и военачальники ждали, когда Павсаний заговорит. Свет падал на него сверху и немного сзади, и лицо Павсания оставалось в тени, даже когда он кивнул Аристиду и тем, кого знал. Тисамен тоже поднял руку, приветствуя кого-то в толпе. Возможно, это была уловка и таким образом прорицатель напоминал о связывающих их узах, а возможно, он действительно узнал кого-то, вместе с кем смотрел при Платеях в лицо персидскому войску. Они выжили, когда думали, что умрут. В каком-то отношении эти узы связывали так же крепко, как клятва Делоса.

Павсаний немного нервничал. Он был регентом при сыне Леонида, при Платеях же не признавал над собой ничьей власти. Но здесь, на Делосе, он встретился лицом к лицу с вождями Афин и семидесяти городов и царств. Как далеко заведет его свойственная спартанцам самоуверенность? Перикл не знал.

– Я благодарю богов за то, что вижу здесь так много друзей, живых и в добром здравии, – начал Павсаний.

Его зычный голос, казалось, был создан для того, чтобы обращаться к толпе. Перикл считал голос одним из лучших своих качеств, и видеть, как таким же даром с успехом пользуется другой, было неприятно. Павсаний доказал свою храбрость на войне. Он вел за собой людей точно так же, как это сделал Кимон. Временами казалось, что Периклу так никогда и не представится случай проявить себя перед Фетидой. Если… Он поймал себя на том, что мысли приняли странный оборот. Она стояла прямо перед ним, и в свете носового факела ее фигура вырисовывалась под белым одеянием. Перикл положил руку ей на талию, представив, как обнимает и притягивает ее к себе. Все его тело пылало жаром, а по щеке, почти как слеза, пробежала струйка пота.

– Некоторые из вас узнают меня по Платеям, – продолжил Павсаний. – Те, кто был там в тот день, кто стоял со мной против персов, знают, что я – человек не опрометчивый. Спросите любого из совета Афин – они подтвердят. Я сам выбираю время – когда ждать и когда выступать, следуя в этом воле богов. На войне командует Спарта, и я – сын Спарты здесь, среди вас. Я вижу разные лица и разные облачения – вы все знаете меня: кто-то слышал обо мне от других, кто-то сражался рядом со мной.

Перикл нахмурился – Павсаний говорил так, как будто это он, а не Ксантипп, собрал их вместе на Делосе. Как будто они добирались сюда, чтобы выслушать речь спартанца. Тем не менее его выступление произвело должное впечатление, и Перикл видел это своими глазами. Павсаний сделал их всех частью судеб великих людей. Он обращался к ним не как к равным – Перикл слишком хорошо знал высокомерие спартанцев, – а как к соратникам, братьям, которые объединились ради великого предприятия. Именно таков и был дух Делоса, и Перикл мог только гадать, взял ли спартанец нужную ноту случайно, почувствовав настроение толпы, или Аполлон и Арес своим благословением вложили в его уста правильные слова. Никто не мог отрицать невероятную, невозможную победу при Платеях. И семя победы посеял сам Павсаний, который первым привлек на свою сторону Тисамена, истолковав слова оракула так, чтобы они устраивали их обоих. Возможно, из них двоих именно Павсаний был настоящим любимцем богов. Сейчас в его присутствии улыбались и капитаны, и цари.

– Я вижу среди вас тех, кто прибыл с побережья Ионии, – произнес Павсаний, оглядывая собрание. – Вы можете рассказать остальным, как Персия постепенно возвращается – через торговлю, чиновников, через свои мелочные законы и через уста людей, которые берут персидское золото, чтобы славить империю и ругать свободу.

В толпе закивали, и Павсаний тоже кивнул.

– Персия потерпела поражение при Платеях и при Саламине, где такие люди, как Фемистокл, Ксантипп и Кимон, сражались бок о бок с Эврибиадом из Спарты и где мы дали отпор врагу, многократно превосходившему нас. Мы одержали победу над ними на море и на суше, однако Персия не исчезла, и среди нас есть те, кто считает, что нельзя позволить ей снова стать сильной и предпринять новый поход. До сих пор мы только отбивались от них и впадали в спячку. Нам нужно избавиться от этого проклятия. Они пришли на фенхелевое поле Марафона, где Аристид и Ксантипп сотворили такие чудеса, о которых будут рассказывать тысячу лет. И все же та великая победа принесла Афинам всего лишь десятилетие мира – пока они не пришли снова.

– Что мы можем сделать? – крикнул кто-то.

Уж не один ли из спартанцев, подумал Перикл.

Павсаний помолчал, словно в раздумье, и ответил:

– Если гадюка устраивает гнездо под полом дома, мы не сидим сложа руки и не ждем, пока ее детеныши начнут заползать ночью в наши комнаты. Нет, мы находим гнездо и выжигаем дотла.

Окинув взглядом собравшихся и увидев на многих лицах сосредоточенность и целеустремленность, он протянул руку, указывая на темные, неподвижные воды:

– Это наше море, вечное. Оно названо в честь отца Тесея, Эгея, и мы плаваем по нему от Крита до Фракии, от Афин и Аргоса до побережья Ионии. Мы заслужили эту свободу, это право кровью и потом. При Марафоне, при Платеях и при Саламине. Мне говорили, что Персидская империя огромна, что она простирается далеко на восток – за пределы воображения. Однако же именно по этому морю Одиссей возвращался домой, и здесь Ясон искал руно. Оно – наше.

Павсаний сделал паузу, и никто не выкрикнул из толпы – все ждали, пока он подберет нужные слова. Потом он вскинул руку, как будто выхватил их из вечернего воздуха.

– Я – спартанец. Я знаю, что нет никаких истинных прав, никаких законов, кроме почитания богов и уважения того, что мы считаем своим. Все хорошее должно быть завоевано такими, как мы, вырвано из рук врагов… или отдано. Ничего другого жизнь нам не должна.

Это говорил человек, бывший регентом в Спарте и за одно лето познавший всю власть царя. Перикл внимал ему с невольным восхищением и благоговейным трепетом. Лучшего оратора он еще не слышал. Все застыли в молчании. Даже Тисамен стоял, склонив голову, словно в присутствии святыни.

Павсаний улыбнулся, приподняв, будто в изумлении, бровь.

– Сегодня вы представляете великий флот, у которого хватит сил сжечь последние персидские крепости в нашем море. Для этого я пришел сюда, к вам, чтобы соединить наши силы. Я не поведу вас против простых деревень или уже разрушенных крепостей. Нет, у Персии осталась только одна важная крепость в нашем море. У нас есть корабли и люди, чтобы изгнать их оттуда – в этом году.

Это слово уже произносили шепотом, который, словно легкий ветерок, пронесся над собранием:

– Кипр…

Остров цветов и меди. Перикл слышал о нем не в первый раз. Остров Кипр лежал к востоку, за Эгейским морем, у берегов Финикии. Пятьдесят лет назад персы перебили там местных жителей и построили город-крепость. О крепости говорили, что она неприступна, у нее высокие стены и ворота и ее защищают воины империи. После поражений у Саламина и при Платеях персы, может быть, и отступили через Эгейское море, но с Кипра они не ушли. Стоя на покачивающейся сдвоенной палубе, Перикл уже представлял, дав волю воображению, как огромный греческий флот атакует эту крепость. Какое смелое, дерзкое предприятие. Наконец-то он увидит настоящее сражение. Сердце забилось сильнее. Он докажет, чего стоит. Фетида придет к нему, поняв, что совершила ужасную ошибку, предпочтя уже женатого Кимона, когда могла обхватить своими длинными ногами его, Перикла…

– Вот почему я пришел сюда, – добавил Павсаний и улыбнулся еще шире, отразив выражение их лиц.

Безуспешно отгоняя нечестивые мысли, Перикл замер. Краем глаза он увидел, как его отец, Ксантипп, согласно кивает. А что еще ему оставалось?

– Я поговорю с военачальниками и обсужу практические вопросы, – сказал Павсаний. – Повторяю, я не склонен к опрометчивым решениям. Я выбираю нужный момент, и это лето – самое лучшее время сорвать персик.

* * *

Гребцов на лодке было четверо. Перикл, Кимон и Фетида устроились на носу, но потом к ним присоединился Ксантипп, закутавшийся от вечернего холода в плащ с меховым подбоем. Ждать свою лодку архонт не стал. Спуститься ему помогал Эпикл, которого Перикл знал с самых юных лет.

– Эпикл! Я и не думал, что ты здесь! – обрадовался он.

Намного моложе Ксантиппа, Эпикл был все же старше Перикла или Кимона. В его волосах серебрилась седина, но он оставался на редкость хорош собой. Они обнялись, отчего лодка опасно качнулась.

– Где еще мне быть, как не рядом с твоим отцом? – усмехнулся Эпикл. – А ты вырос, Перикл. Приятно видеть тебя таким сильным. Слышал, ты охотился на персов во Фракии.

– Небезуспешно. Кимон, это Эпикл, старый друг моего отца и мой второй отец.

Перикл взглянул на Ксантиппа – как он воспримет такое представление, но тот не обратил на это никакого внимания, полностью погрузившись в свои мысли.

Следующим в лодку спустился Аристид, жилистый, сухощавый старичок, все еще ежедневно бегавший по Афинам, иногда в доспехах, для поддержания сил. Два ветерана сели рядом и принялись обсуждать что-то вполголоса. Лодка отошла от причала, освобождая место у борта спартанского флагмана для другой.

Уже взошла луна, и по воде пролегла бледная лунная дорожка.

– Что ты обо всем этом думаешь? О Кипре? – спросил Перикл.

Эпикл посмотрел мимо него на гребцов, и Перикл заверил:

– Это люди Кимона, им можно доверять. Они все афиняне.

– А женщина?

– Бродяжка.

Говорить так не стоило, но Перикл был очень рад встрече с Эпиклом и не придал значения сказанному. Когда же он снова посмотрел на Фетиду, лицо ее приняло по-зимнему холодное выражение.

Весла рассекали море, унося лодку по черной воде. Тихий, ритмичный звук помогал расслабиться после шумного, беспокойного дня. Перикл уселся на скамью посредине лодки.

Эпикл, заняв место напротив, похлопал его по колену:

– Это правда, что вы нашли Тесея?

– Да, на Скиросе, – с гордостью ответил Перикл. – Могила была на холме. Ты бы видел, какие большие кости. Он был настоящим великаном.

– Возвращение великого царя Афин – доброе предзнаменование. Может быть, Павсаний действительно выбрал нужный момент.

– Неужели он… – начал Перикл, но заколебался, не зная, как выразить свои сомнения. – Как ты думаешь, он знает о союзе, о братстве? О принесенной клятве?

– Конечно знает, – отрывисто бросил Ксантипп, прежде чем Эпикл успел открыть рот. – Я бы предположил, что слухи об этом и привели его к Делосу. Я работал над созданием этого союза несколько месяцев и очень бы удивился, если бы Спарта и Коринф ничего об этом не проведали. Тем не менее предложенный ими план вполне основателен. До меня доходили слухи о персидских войсках, обосновавшихся на Кипре. Не исключаю, что я сам выбрал бы эту же цель. То, что мы собрались на Делосе, – безусловно, прекрасная демонстрация нашей морской мощи. Однако если во главе станет Спарта, не получится ли так, что все сделанное здесь сегодня окажется напрасным?

– Но ведь нам не так уж и нужны их корабли? Что, если мы не примем его руководство? Я принес клятву на Делосе. Мы стоим вместе, как один. Спарта не может заставить нас всех.

Сидевший рядом с Ксантиппом Аристид откашлялся и печально покачал головой:

– Я был при Платеях, сынок. В том-то и дело, что Спарта может. Если мы отказываем Павсанию, это приведет к войне, и на земле нет силы, которая могла бы остановить спартанцев на поле боя. Поверь мне. Я видел, как персидское войско разбивалось о них, как море разбивается о скалу. Так вот, скала устояла.

– Клятва, которую мы дали, – вечна, – тихо сказал Ксантипп, и его голос напоминал рык.

Перикл наклонился, чтобы слышать лучше, хотя отец и не смотрел на него.

– Она переживет и меня, и нас всех, – убежденно продолжил Ксантипп. – Возможно, Спарте потребуется целое поколение, чтобы понять, что́ мы здесь сделали. Это не важно. – Старик поднял голову и сурово посмотрел на сына: – Мы стали единым народом, и я рад, что ты был здесь и видел все своими глазами.

Он снова поник и закутался в плащ, защищаясь от свежего морского бриза. Эпикл стал помогать ему, поправляя складки, хотя никакой необходимости в этом не было, он просто хотел успокоить старого друга.

В темноте проступили очертания афинского флагмана, такого большого, что он мог бы раздавить идущую рядом маленькую лодку. Перикл встал вместе с Эпиклом и Аристидом, чтобы помочь отцу подняться по ступенькам и поймать его, если упадет. Ксантипп тяжело, натужно дышал – то ли от боли, то ли от усталости.

Когда отец исчез наверху, Перикл протянул руку и коснулся плеча Эпикла.

– С ним все в порядке?

Эпикл ответил не сразу, и внутри у Перикла все сжалось.

– Он болен, парень. Надеюсь, поправится, но он месяцами доводил себя до изнеможения, да и с самого начала был нездоров.

Перикл на мгновение замер, растерянно глядя на него. Эпикл тоже присутствовал при смерти Арифрона. У них было общее горе, и он знал, что Эпикл не из тех, кто говорил бы о таких вещах легкомысленно, тем более с ним.

– Я загляну утром, – пообещал Перикл.

Эпикл похлопал его по руке и поднялся по деревянным ступенькам на палубу. Аристид уже был там, и в лодке остались только люди Кимона. Гребцы снова взялись за весла, и Перикл больше ничего не сказал.

* * *

Фетида проснулась в темноте. Ей не нравился этот крошечный, тесный закуток с рулевой перекладиной под палубой, провонявший морскими водорослями и при каждом движении выдыхавший зловонный воздух. Она боялась, что эта перекладина затянет ее и раздавит, и поэтому держалась от нее как можно дальше. Лежа неподвижно в темноте, прислушиваясь к звукам корабля, женщина чувствовала, что приближается рассвет. При движении руля в закуток проникало сверху немного света.

Подумав, Фетида решила, что разбудил ее не скрип. Море у Делоса оставалось спокойным. Она задумалась, но мысли оборвались, когда дверь открылась и вошла тьма. Места здесь едва хватало для нее одной, и появление двух мужчин означало, что они уже склонились над ней. Фетида набрала в грудь воздуха, чтобы закричать, но грубые пальцы сжали ей горло, заглушая все звуки.

– Держи ее крепче, сынок. Та еще стерва. Привет, дорогуша, – прошептал Аттикос.

Она пнула его, целясь туда, где, по ее мнению, была сломанная нога.

Аттикос захрипел от боли и усмехнулся:

– За тобой должок, красавица. За ногу, за все мои неприятности.

Его глаза блеснули в темноте. Приближался рассвет. Команда уже поднималась наверху. Аттикоса не было на борту прошлым вечером, в этом Фетида не сомневалась. А раз так, то он проник на корабль каким-то особым способом, как призрак в ночи. Она ощутила во рту солоноватый вкус – от крови на губах или пальцах, не дававших кричать. Второго мужчину Фетида не знала, хотя, когда тьма чуть рассеялась, увидела на его лице почти такое же, как у Аттикоса, выражение. Он провел свободной рукой по ее ноге. Сомневаться в их намерениях не приходилось. Ее бросило в дрожь.

– Стратег сказал, что я не должен тебя обижать, – шепнул Аттикос. – Ну, как я понимаю, женщине от этого вреда никакого нет. Держи ее крепче, сынок. Потом твоя очередь.

11

За ночь пришедший на Делос флот немного разбрелся; некоторые сменили место стоянки – так овечки стараются убраться подальше в присутствии сторожевого пса. Афинские военные корабли остались там же, где и были. Перикл поспал всего лишь два часа, которые провел на палубе, завернувшись в плащ и ворочаясь с боку на бок. На корме каждого военного корабля имелось два тесных помещения, через которые проходили перекладины руля направления. Обычно Кимон использовал их для хранения продуктов и вина, но одно из них предоставили Фетиде, чтобы она была в безопасности до того момента, когда ее можно будет высадить на берег. Аттикоса на некоторое время отправили на другой корабль. Ни Кимон, ни Перикл не верили, что он охладел к объекту своей ненависти и отказался от мести. С проблемой разобрались спокойно и без шума, не прибегая к мерам физического воздействия в отношении верного, да еще и раненого афинянина.

С восходом солнца Перикл поднялся, оставив на палубе сухое пятно посреди выпавшей росы, опорожнил за борт мочевой пузырь и уже подумывал, не присесть ли над водой на корме. Зевая, он растолкал молодых гоплитов, которые, взявшись за канат, стали подтягивать покачивающуюся под кухней лодку. Глядя вдаль, Перикл еще раз зевнул, а потом нахмурился. Рядом с той лодкой, которую подтягивали гоплиты, на волнах болталась другая, тоже пустая. Была ли она здесь вечером? После всех вчерашних переездов с корабля на корабль он уже и не помнил. Вокруг него просыпалась команда; люди приходили в себя, кашляли и дрожали от холода.

Услышав свое имя, Перикл обернулся – неподалеку с борта облегчался Кимон. В животе заурчало, и он подумал, что, может быть, еще успеет перекусить, прежде чем они отправятся к отцу. С другой стороны, похлебку или рагу еще надо приготовить, а он обещал Эпиклу прибыть пораньше.

– Хочу добраться на лодке до флагмана, – сказал Перикл.

Кимон моментально принял решение и кивнул:

– Я с тобой.

Тронутый заботой друга, Перикл улыбнулся. Кимон был хорошим лидером, и это знали все экипажи.

– Старики наверняка будут обсуждать предложение спартанцев, – предположил Кимон.

Перикл моргнул, скрывая разочарование. Так вот оно что – дело не во внимании и заботе, а в холодном расчете. Все важные решения будут приниматься на афинском флагмане, и, конечно, Кимон планировал участвовать в этом.

Внизу, под ними, раздался крик, приглушенный, но пронзительный. Кимон и Перикл переглянулись, и оба подумали об одном и том же.

– Где Аттикос? – спросил Кимон.

Перикл выругался. Вторая лодка. Аттикос был на другом корабле, но кто-то перевез его сюда в темноте. Перикл быстро шагнул к центральному проходу, который вел к гребным скамьям внизу. В трюме воняло потом, прогорклым маслом и еще менее приятными вещами.

Килевая балка была едва ли в шаг шириной, но он бежал по ней в темноте. Кимон следовал за ним по пятам; как и любой гоплит, он отличался быстротой реакции. Они оба снова услышали крик, определенно женский. За ним последовал мужской рык, и крик оборвался. Ориентируясь на звуки, Перикл подбежал к закутку и ударом ноги распахнул дверь.

Там в темноте Фетида отбивалась от двух мужчин. Услышав удар в дверь, Аттикос замер на мгновение, и она, воспользовавшись предоставленным шансом, впилась ногтями ему в лицо. Старый гоплит взвыл от боли.

Схватив насильника за ворот туники, Перикл оторвал его от пола и швырнул в сторону. Аттикос с треском врезался в перекладину, пошатнулся, как пьяный, потряс головой и только тогда понял, кто поднял на него руку. Пыхтя и отдуваясь, он разжал кулаки, которые уже приготовился пустить в ход, а увидев в дверном проеме Кимона, замер, охваченный страхом, проглотил какие-то слова и сник.

Перикл помог Фетиде подняться на ноги. Щеки ее пылали от унижения.

– Разве я не ясно дал понять, что ты не должен приближаться к этой женщине? – негромко спросил Кимон, глядя в упор на старого гоплита.

Аттикос побледнел и пробормотал:

– Ты сказал, что я не должен ее обижать. Я и не обидел.

Фетида вдруг сорвалась с места и с такой силой пнула обидчика, что дощечки-шины на сломанной ноге хрустнули. Аттикос вскрикнул и рухнул как подкошенный на пол. Кровь отхлынула от лица, мгновенно налившегося восковой бледностью. Фетида шагнула к нему, и Кимон, опасаясь худшего, остановил ее.

– Пожалуйста, Фетида, поднимись на палубу. Мы с Периклом перевезем тебя на другой корабль и оставим там.

Она посмотрела на него как на предателя:

– Я понимаю. А как же он?

Слезы, наполнившие ее глаза, пролились на щеки, как вода через край чашки.

– Я свободная женщина, Кимон. Я – гречанка из Фив, – сдавленным голосом продолжила она, всхлипывая и тыча рукой в воздух. – А как же он? Как же быть с тем, что он хотел со мной сделать, пока тот, другой, держал меня? Как ты поступишь с ними?

Кимон мольбам не поддался.

– Я прикажу связать их, а решение приму, когда вернусь. Сейчас, извини, мне нужно идти.

Из-за разбитой двери появилась голова келейста, спустившегося посмотреть, из-за чего такой шум. Кимон сделал ему знак войти.

– Позаботься об этих двоих, хорошо, Нико? Пусть их свяжут, а что с ними делать, я решу потом.

Он повернулся к Фетиде и, смущенный ее растрепанным видом, поморщился.

– Не могла бы ты… Так, ладно. Ты можешь спокойно меня подождать? Если хочешь, посиди в лодке. Мне действительно пора.

Фетида бросила на Перикла горестный взгляд, как будто Кимон унизил ее. Скрывать свою обиду она, похоже, не собиралась.

– Могу. Подожду.

На полу заерзал и застонал Аттикос. По его щеке скатилась слеза. Фетида посмотрела на него без сожаления. Старый гоплит негромко выругался, когда келейст поднял его с пола. Сломанная нога с вывернутой под неестественным углом ступней висела, будто неживая. Фетида, не оглядываясь, вышла вслед за Периклом и Кимоном.

* * *

Короткое путешествие к афинскому флагману прошло в гнетущем молчании. Фетида приняла от Перикла плащ, завернулась в него, как в кокон, защищаясь от колючего ветра, и просидела так, не сказав ни слова. Кимон и Перикл, оба одинаково потрясенные случившимся, думали каждый о своем. Обойтись без наказания было невозможно. Аттикос нарушил ясно выраженный приказ своего стратега и триерарха.

С борта корабля бросили веревки, и гребцы, ухватившись за них, подтянули лодку вплотную к борту.

Кимон встал и протянул Фетиде руку:

– Пойдем с нами, если хочешь. Или подожди здесь, но решай быстро.

Женщина заколебалась, но предложение остаться в лодке с двумя здоровяками-гребцами ей было не по душе. Кимона и Перикла она уже знала и не боялась.

На борт Фетида поднялась следом за Кимоном, легко и быстро. Перикл был последним.

На палубе их встретили стоящие навытяжку гоплиты в начищенных до блеска доспехах. К Периклу и Кимону относились с большим уважением, но вниз они спустились в сопровождении вооруженных афинян. Фетида нервно сглотнула. Ей было не по себе в незнакомом окружении, но она доверяла молодым людям. Да, Перикл на острове спас Аттикоса, как она слышала. Однако до этого он дал ей шанс убежать. Пребывая в смятенных чувствах, она склонялась к тому, что не может положиться на него полностью. Кимон был мужчиной именно в том смысле, в каком им не был Перикл, несмотря на его милое лицо и горящий взгляд, который следовал за ней повсюду.

С тех пор как Кимон был здесь в последний раз, флагманский корабль успели переоборудовать. Вытянутое к корме помещение образовывали прибитые к бортам стены. Потолок висел, казалось, прямо над головой, но в целом пространства хватило даже на то, чтобы поместить стол. Теперь на нем лежали листы папируса, на которых можно было рассмотреть очертания береговых линий.

Аристид и Ксантипп уже были здесь вместе с четверкой старших триерархов, которые оживленно обсуждали что-то у стола. Два архонта подняли голову, когда дверь открылась и в комнату вошел Кимон. За ним по пятам проследовал Перикл. Аристид кивнул обоим, Ксантипп же посмотрел на сына испытующе, словно пытался отыскать в нем что-то. Судя по выражению лица, он не получил желаемого результата и потому лишь едва заметно кивнул и снова склонился над картой.

При появлении Фетиды все замолчали и уставились на нее. Первым отреагировал Аристид, обратившись к Кимону:

– Если только твоя спутница не капитан одной из наших галер, боюсь, ей придется подождать снаружи.

– Я ручаюсь за нее, – сказал Кимон.

– Не сегодня, – покачал головой Аристид. – Ей здесь ничто не угрожает. Даю тебе слово.

Больше никто ничего не сказал, но и Кимон не ответил, не желая уступать архонту и тем самым признавать его верховенство. Аристид вопросительно поднял бровь. Он знал Кимона лучше, чем большинство, но допустить присутствие постороннего при обсуждении важных вопросов не мог, независимо от того, кто за этого постороннего ручался.

Первой уступила Фетида, которую эта ситуация изрядно нервировала.

– Я пойду наверх.

Она повернулась, вышла и взбежала по ступенькам на палубу. Перикл и Кимон молча переглянулись, и Перикл закрыл дверь.

– Как я уже говорил, – с язвительной ноткой продолжил Аристид, – на самом деле ничего плохого в предложении Павсания нет. Кипр – это та цель, которую мы вполне могли бы выбрать сами. Но собирать большой флот ради того, чтобы ударить молотом по одному орешку, бессмысленно. Мы поклялись ослабить влияние Персии в Эгейском море. Кипр, несомненно, один из центров силы империи.

– Дела войны доверь спартанцам, – заметил один из триерархов, и это прозвучало как старая поговорка.

Аристид хмуро посмотрел на него:

– Верно. И все же мы не для того принимали на Делосе клятвы, чтобы подчиниться пелопоннесцам. Ни Спарта, ни Коринф, ни Аргос в наш союз не входят. Кораблей из Аргоса я не видел вообще, но на что рассчитывают Спарта и Коринф, которые прислали такой маленький флот? На то, что мы позволим им возглавить нас? Я был бы рад послать их всех далеко-далеко.

– Да только мы не можем, – сказал Ксантипп.

Голос у него был хриплый, как будто он недавно кричал, подумал Перикл. Может быть, и кричал. Наедине с собой. По крайней мере выглядел архонт довольно сердитым и все еще кутался в плащ с меховым подбоем, хотя здесь было тепло. Плащ добавил ширины плечам, что стало заметно, когда отец выпрямился и обвел взглядом собравшихся.

– Если мы позволим Спарте командовать здесь, наш союз потеряет свою основу. Но и отказать им мы не можем, не рискуя увидеть людей в красных плащах на улицах наших родных городов. Персия не смогла выстоять против них. Возможно, Афины бы и выстояли, но я сомневаюсь. Мы попали в тиски.

Он еще раз оглядел присутствующих, как будто видел их насквозь.

– Прошлой ночью мы обсуждали это с Аристидом. Мы не можем отказать Павсанию. Однако мы также не можем просто принять его план и позволить Спарте использовать наш флот как свой собственный.

Ксантипп устало выпрямился, тяжело дыша и сердито сверкая глазами, словно предлагая остальным оспорить его вывод.

Первым повисшую тишину нарушил Аристид.

– Военный царь у спартанцев молодой – сын Леонида. Второй царь – Леотихид, человек доброго характера, предпочитающий мир войне. Наш Павсаний отличился в сражении при Платеях, и после такой выдающейся победы эфоры не могли просто отправить его в отставку или изгнание. Вместо этого они отдали под его команду свой флот, – думаю, это гениальный ход. Однако же, если он потерпит неудачу здесь, пройдет много времени, прежде чем у них появится кто-то другой, обладающий достаточными полномочиями или опытом, чтобы заменить его.

– Ты сказал, что у него была неплохая возможность захватить Кипр, – заметил один из капитанов. – И есть еще этот прорицатель, как там его, который принес ему победу при Платеях.

– Верно, – подтвердил Ксантипп.

Перикл увидел, что он оправился и пришел в себя. Аристид хорошо знал его и поэтому вмешался, чтобы Ксантипп смог передохнуть.

– Мы примем Павсания как командующего…

Архонт, как ворона, ловил ртом воздух, словно каждый вдох требовал усилий, но при этом решительно рассекал воздух ладонью.

– Мы согласимся наметить Кипр в качестве цели. Я распределю обязанности перед штурмом. А теперь попрошу тех, кто не имеет звания стратега, покинуть помещение. Примите мою благодарность. Вы свободны.

Один за другим, поклонившись и не сказав ни слова, триерархи вышли за дверь. Кимон остался и быстро взглянул на Перикла, давая понять, что ему тоже следует уйти.

Перикл шагнул к выходу, но Ксантипп возразил:

– Нет. Ты должен сам все услышать.

Они остались вчетвером, у стола с картами, переступая с ноги на ногу в такт неспешному покачиванию корабля.

– Я не мог сказать это при других, – негромко проворчал Ксантипп. – Нам следует убрать его. Я говорю это только верным афинянам, и никому больше. Павсаний не должен пережить нападение на Кипр.

– Это безумие, – твердо возразил Кимон. – Я не желаю даже слышать такое.

– Ты афинянин, Кимон, – резко напомнил Ксантипп. Дыхание его затруднилось, лицо побагровело. – …Или ты нарушишь клятву, которую дал на Делосе?

– При чем тут клятва?

– Ты поклялся всем богам, принес вечную клятву верности союзу. Спарты не было там, но ты бы хотел, чтобы Спарта стояла во главе? Ты уклоняешься от своей клятвы, Кимон. Ты рискуешь навлечь гнев богов на всех нас.

– Это не то, что я имел в виду. – Кимон поднял руки, показывая, что не желает спора. – Я мог бы надеяться, что Павсаний падет в сражении, но это совсем не то, что предлагаешь ты.

– Это похоже на трусость, – внезапно подал голос Аристид и, когда все посмотрели на него, пожал плечами. – Что? Я согласен с Ксантиппом. На Делосе случилось нечто замечательное. Спарта в этом не участвовала – по собственному желанию. Коринф и Аргос тоже предпочли следовать за ней, а не за нами. Но раз так, то они не могут иметь все. Нельзя оставаться в стороне от нас, презирать нас и рассчитывать, что мы позволим им командовать нами. Это же афинский флот! И возглавляем его мы, и никто другой. Однажды Фемистоклу уже пришлось поставить на место их напыщенного глупца Эврибиада. Тогда это было правильно, а значит, правильно и сейчас.

Кимон дважды постучал костяшками пальцев по столу – то ли в отчаянии от услышанного, то ли требуя внимания.

– Даже если вы правы – а я не говорил, что принцип неверен, – мы не можем, предприняв попытку, потерпеть неудачу. – Он понизил голос до шепота. – Если хоть одно слово об убийстве Павсания просочится наружу, Спарта выступит незамедлительно. И не только царская стража или тысячное войско – нет, они выступят всей мощью, что мы видели при Платеях. Вы сами понимаете, что Афины будут разрушены. Так что, если вы можете выкроить еще немного времени, давайте обсудим другие способы развязать этот узел. Мой отец частенько говорил, что идеи рождаются в ходе разговора. Вы оба были знакомы с Мильтиадом, так окажите ему честь.

Ксантипп и Аристид обменялись взглядами. Оба знали Кимона с юности и были высокого мнения о нем. Перикл поймал себя на том, что хотел бы быть на его месте, чтобы архонты смотрели на него так же. Как завоевать уважение, если не в бою? Именно этим преимуществом обладал Кимон. И конечно, годы тоже имели значение.

К концу встречи напряжение разрядилось. Даже Ксантипп перестал хмуриться и восстановил нормальное дыхание. Кимон знал спартанцев гораздо лучше, чем остальные. Он не только много раз посещал Спарту, но и жил там и даже был в течение года представителем Спарты в Афинах. Кимон понимал, как они мыслят. Когда он стал излагать планы и возможности, Ксантиппу и Аристиду не оставалось ничего другого, как только кивать, неохотно признавая его правоту. Перикл видел, что отец с облегчением отказался от части бремени, как будто только и ждал, когда появится кто-то, кто возьмет это бремя на себя.

Разговор перешел на более легкие темы. Кимон удалился, добродушно беседуя с Аристидом, причем старик держал руку на его плече. Перикл быстрым жестом дал понять, что останется поговорить с отцом.

Внезапно они оказались вдвоем, отец и сын, в помещении со скрипучими стенами, за которыми бились о корпус корабля волны.

Только теперь, посмотрев на отца свежим взглядом, Перикл увидев, как измотали его годы, болезнь и горе. Только меховой плащ добавлял ему немного солидности. Перикл хотел что-то сказать, но слова застряли в горле, когда он наткнулся на пристальный взгляд Ксантиппа.

– Отец, я знаю, что Аттикос – твой человек. Он пытался изнасиловать женщину, которую ты видел, – сказал Перикл.

– Дисциплина на вашем корабле – не мое дело, – отрезал архонт. – Неприятности такого рода случаются постоянно. На военном корабле мало достойных людей. Прикажите его выпороть.

Взгляд его оставался ровным и ничего не подтверждал, но и ничего не опровергал.

– Кимон может приказать убить его, но Аттикос говорит, что его прислал ты с поручением присматривать за мной. Если это так, скажи, чтобы его вернули тебе. Достаточно одного лишь слова.

Ксантипп посмотрел на него холодно, почти презрительно.

– Я не знаю этого человека. Делайте с ним, что считаете нужным.

Он начал вставать, но замер, как будто что-то вцепилось в него и не пускало. Один глаз закрылся, рука схватилась за бок, и пальцы нырнули под ребро, словно чтобы ослабить шов.

– Тебе нехорошо? – спросил Перикл, протягивая к нему руку. – Эпикл сказал, что ты доводишь себя до изнеможения.

Ксантипп оттолкнул его руку.

– Он не имел права говорить ничего подобного. Кудахчет, как старая наседка. Хуже твоей матери. Долг и этот союз, эта симмахия, дают мне силы держаться. И я буду держаться столько, сколько потребуется. Так должно быть и у тебя.

Неуклюжий, закутанный в меховой плащ, он двинулся к выходу, а Перикл, провожая отца взглядом, вспомнил, каким он был когда-то – тонким, как меч, и гибким, как леопард.

* * *

Вечером того же дня Павсаний разослал сообщение всему флоту. Путь до места назначения займет месяц. Также потребуется сеть поставщиков, способная прокормить сорок тысяч человек. Делос – сердце Эгейского моря, открытый во все направления. Павсаний приказал вернуться на остров ровно через два месяца, день в день, в конце лета – с запасом продовольствия и воды, с оружием, доспехами и всем необходимым для перенесения войны к крупнейшей персидской крепости на Востоке.

* * *

Кимон вернулся с Фетидой и Периклом на первый из трех своих кораблей. Он не проронил ни слова, и Фетида тоже предпочла хранить молчание. Перикла одолевали мрачные мысли об отце, а поговорить об этом было не с кем.

На следующее утро, еще до восхода солнца, небольшая лодка подошла к афинскому флагману. Лежавший поперек лодки мужчина охал и стонал. Два человека на борту корабля подняли Аттикоса на палубу. Собравшиеся вокруг только присвистывали при виде свежих красных полос на спине старого гоплита, незаживших царапин на лице и примотанных к ноге дощечек.

– Ты вроде как на войне побывал, – заметил кто-то.

Аттикос кивнул и махнул рукой, чтобы ему помогли подняться. Было больно, но он не жаловался.

– У них там была женщина на борту, – объяснил он. – Когда такое дозволено, жди неприятностей.

Один из гребцов хлопнул его по плечу. Он не издал ни звука, хотя все болело.

– Скажу архонту Ксантиппу, что ты здесь. Погостить или на постоянную службу?

Аттикос посмотрел вдаль, туда, где три корабля поднимали паруса, и нахмурился.

– На постоянную, – сказал он и сплюнул за борт.

12

В порту Пирея царило оживление, у всех каменных причалов стояли корабли, тут и там велись ремонтные работы. Помимо обычного движения судов, доставляющих продовольствие и товары для жителей Афин, теперь здесь собрался и готовился к отплытию основной флот. Последние три недели выдались для Кимона и Перикла напряженными, оба недосыпали и работали не покладая рук. Все началось с хаоса, но потом постепенно подготовка вошла в деловое русло, в проверку счетов и оценку ресурсов. Каждый корабль требовалось обеспечить запасами пресной воды, зерна, сушеного мяса и сыра для двухсот душ на время похода. Решение одной только этой задачи требовало огромных усилий. А еще нужно было позаботиться об оружии, доспехах, шлемах и щитах. Каждая триера обзавелась собственной ремонтной мастерской и складом, где хранились гвозди, инструменты, парусина, бронзовые заготовки и дерево.

Хорошо было хотя бы уже то, что на кораблях не испытывали недостатка в рабочих руках. Команды гребцов и гоплитов трудились посменно, осваивая те или иные навыки и получая травмы. Раздавленная в уключине рука или сильный ушиб головы означали отчисление из команды. Люди старели и слабели, у них болели суставы, и они уже не могли выполнять свои обязанности так, как от них требовалось. Товарищи по команде поднимали за уходящего чашу с вином, сплевывали, чтобы отвести беду, но его место так или иначе должен был занять кто-то другой. Каждое утро из города в порт приходила толпа молодых парней, готовых учиться военному делу и взять в руки весло. Иногда за юнцом прибегали разгневанные мать или отец, которые возвращали отпрыска домой – в семейную лавку или мастерскую, – но большинство записывалось в экипаж и получало первую часть жалованья. Рабов, работающих бесплатно, в афинском флоте не было.

Каждую неделю из доков изливался такой поток серебряных драхм, что потел даже Кимон. В конце концов, собрав группу старших триерархов, он отправился в совет на агоре – за дополнительными фондами. Хотя любой желающий мог увидеть флот, до сих пор патрулирующий воды Саламинского пролива, выбить необходимые средства из своих же людей было нелегко. Рудники в Лаврионе работали день и ночь, принося в казну города гораздо больше серебра, чем во времена правления Фемистокла. Но одно дело соглашаться с тем, что что-то правильно и нужно, и совсем другое – фактически передавать таланты серебра и видеть, как их уносят. Однако на этот раз рудники не были единственным источником. В казне на Делосе лежало в общей сложности четыреста шестьдесят талантов, из которых сто двадцать внесли Афины, – огромный военный бюджет. Учитывая постоянный спрос на камень, железо и дерево, справляться с растущими потребностями в серебре рудники Лавриона уже не успевали. К счастью, торговому флоту было теперь открыто все Эгейское море. Поскольку Персия была отрезана от торговли, капитан корабля мог быстро разбогатеть, торгуя едой или красными и черными вазами. Пятую часть забирало собрание, и ни один капитан не смел жаловаться. Только у одного отозвали разрешение, а его корабль продали за долги. Остальные мирились с расходами ради получения доступа к порту и большому афинскому рынку. Благодаря притоку богатства в новом театре появились сиденья, изготовленные из дерева персидских галер. Большой шатер, в котором укрывался на берегу царь Ксеркс, стал частью задней сцены. Правда, и цены в новом театре выросли вдвое по сравнению с довоенными, но свободных мест практически не было: люди приходили смотреть сначала комедию, а потом трагедию Фриниха, после которой мужчины плакали на улице, возвращаясь домой.

Кимон зевнул. Приближался полдень, и желудок издавал странные звуки, напоминая, что он пуст со вчерашнего вечера. Занимаясь физической работой и зачастую не обращая внимания на голод, Кимон изрядно похудел. Нередко ему случалось оставаться в порту на ночь, спать на мешках и есть вместе с грузчиками.

Оглянувшись, Кимон увидел Перикла, терпеливо беседующего с одним из корабелов, нанятых Аристидом для наблюдения за портовыми счетами. Мужчина оказался настырным и донимал своей дотошностью до тех пор, пока Кимон не назначил Перикла своим представителем и не предоставил им разбираться друг с другом. Результатом стала неделя сладостного покоя, хотя Перикл жаловался, что по меньшей мере дважды был близок к тому, чтобы задушить упрямца.

Кимон нахмурился, заметив идущую за мужчинами Фетиду. На плече у нее висел кожаный мешочек, а под мышками она держала свернутые свитки. Выглядело это так, будто женщина подобрала все, что забыл Перикл, и Кимон улыбнулся, хотя и немного настороженно.

Маленькая группа должна была пройти мимо, и Кимон приготовился к моменту неловкости. Его жена и ребенок находились в Афинах. Присутствие Фетиды в порту в то время, когда флот готовился к дальнему походу, означало, что иногда они виделись. В порту Перикл был его правой рукой, заняв это положение упорным трудом и умом. Они встречались каждый день, обсуждали разные вопросы, и Фетида всегда была рядом.

Кимон хмыкнул. Для афинских мужчин было обычным делом заводить любовницу или, если уж на то пошло, коротать ночь с незнакомкой. Но не приводить ее домой! Кимон вдохнул через нос. С женщиной со Скироса он был более чем щедр и ни в чем упрекнуть себя не мог. В момент расставания с ней он представил, что сказала бы на этот счет его мать. Фетида мало того что обошлась ему недешево, так еще и доставила немало неприятностей, вынудив, в частности, уступить Ксантиппу знающего человека. Конечно, он легко мог бы выгнать ее из порта, не дав ни драхмы, но почему-то так не поступил. Вместо этого он дал женщине денег на первое время, пока она не найдет работу, и даже договорился о предложении от прачечной и швеи. Ее родной город Фивы был далеко и в друзьях у Афин не значился. Кимон ничем не был ей обязан, не нес перед ней никакой ответственности и, возможно, не увидел бы ее больше, если бы не вмешался Перикл. Этот юный идиот предложил ей прогулку по городу – посмотреть храмы и прочие достопримечательности. Прогулка вылилась в… Троица приблизилась, и Кимон поднял голову. Во что именно это вылилось, он пока еще не решил наверняка.

– А, Перикл! Как раз вспоминал тебя. Не знаю, как так получается, что все заканчивается хаосом, суетой и полным сумасшествием в последнюю минуту. Чтобы отплыть завтра, нам наверняка придется работать всю ночь. Но дай нам еще неделю, результат был бы такой же.

Как и ожидалось, они улыбнулись. Кимон говорил, просто чтобы говорить, не задумываясь. Он пользовался преимуществом, которое давало ему звание стратега. Третий в этой троице, человек Аристида… Вспомнить его имя не получилось. Кимон кивнул, включив в этот жест всех троих. Фетида молча наблюдала за происходящим. Интересно, подумал он, заманила ли она Перикла в ловушку, чтобы остаться рядом с тем, кого пожелала. Кимон надеялся, что этого еще не случилось. Надеялся, потому что не хотел неприятностей ни Периклу, ни себе самому. Ему и раньше встречались женщины такого типа – с большими глазами и запоминающимся лицом. Там, где начиналась одержимость, ничто никогда не заканчивалось хорошо – для всех.

Не в первый уже раз он утешил себя мыслью о скором отплытии. Выйти из порта и забыть обо всем. Это все его корабли. По крайней мере за большинство из них заплатили Афины. Да, возможно, командовать флотом назначат Аристида и Ксантиппа, но когда весла заскрипят в портах и волны ударят в борт, все его неприятности и проблемы останутся на берегу, как кучка брошенной одежды.

– Как твой отец, Перикл? – спросил Кимон и заметил гримасу на лице друга.

– Не очень хорошо.

Несмотря на тон, Перикл говорил так, словно его это не очень беспокоило. Отец лежал в комнате у порта, сражаясь за каждый глоток воздуха. Сын вел себя должным образом, выказывая подобающее достоинство и сдержанность, но в душе не верил, что Ксантипп действительно может умереть, что он не поправится, как всегда происходило раньше. Отец присутствовал в жизни Перикла ежедневно, и какой-либо иной вариант представлялся ему нереальным. Кимон вынес такое впечатление из разговоров с другом, в ходе которых пытался убедить его навестить архонта, просто чтобы он мог сказать потом, что сделал все возможное и произнес нужные слова.

Отец Кимона умер, когда он был еще мальчишкой. Он помнил триумф Марафона и позор последовавшей затем неудавшейся экспедиции. Бедный Мильтиад вернулся домой сломленным человеком, измученным лихорадкой и судом. Ксантипп сыграл немалую роль в обвинениях, и Кимон пристрастился к вину. Он пил за троих, терял себя в горе, боли и гневе, а Перикл… Для Перикла все было ненастоящим. Он старался, делал вид, что удручен горем, но это было притворство. Кимон заметил, как Фетида заботливо тронула его друга за руку, и поднял глаза к небу. Перикл не желал слушать и понимать, хотя Кимон не сомневался, что понимание скоро придет.

– Ты должен его увидеть, – мягко сказал Кимон. – Мы выходим завтра. Тебе нужно попрощаться.

– Конечно, – кивнул Перикл. – Так и сделаю.

Он чувствовал, что на него давят, и ему это не нравилось. Фетида понимала ситуацию лучше. Но когда Кимон повернулся к морю, всей душой желая уйти от всего этого подальше, она проводила его долгим взглядом.

* * *

Лампы были уже притушены, когда Перикл вошел в дом, расположенный недалеко от порта. Его отец владел недвижимостью в центре города и поместьем за городской чертой, но ходить ежедневно в Афины ему с некоторых пор стало трудно, и он снял несколько комнат вблизи порта, чтобы по-прежнему каждое утро спускаться к кораблям.

Перикл удивленно поднял брови, увидев свою мать Агаристу рядом с его сестрой Еленой, в темной накидке. Выйдя замуж, Елена превратилась в красивую молодую женщину, у которой уже была дочь. Еще одного ребенка она носила в себе. То ли время, то ли близость утраты прочертили у ее рта глубокие морщины. Со спокойным достоинством она подошла к брату, обняла и уткнулась лбом в его плечо. Узнать в ней девчонку со сбитыми коленками, когда-то учившую его ездить верхом на заднем поле, было нелегко, но Перикл знал, что женщины оставляют многое в прошлом.

Глаза у Елены слегка расширились, когда она увидела Фетиду за его спиной. Фетида пришла, потому что об этом попросил Перикл, но сейчас ее присутствие здесь было неуместно. Под пронзительными взглядами двух женщин она покраснела и опустила голову, пробормотав приветственные слова и понимая, что матроны уже задаются вопросом, что нужно ей от младшего сына в их доме. Временами Фетида и сама этого не знала.

В ответ на быстрый жест матери Перикл прошел вглубь комнаты, а Фетида отступила в сторону, ближе к Елене. Человек на тюфяке, казалось, не замечал их. Дыхание его было легким и неглубоким. Лицо в неярком, мягком свете лампы блестело, словно отполированное, и отливало тусклым золотом. Перикл взял отца за руку и ощутил неприятное, нездоровое тепло.

Глаза открылись, Ксантипп повернул голову и сразу задышал по-другому – натужно и шумно. Жена и дочь помогли ему подняться, подложив под спину подушки. Елена заботливо вытерла отцу пот со лба. В маленькой комнате надсадное дыхание звучало неестественно громко.

– Наконец-то ты здесь, – проворчал Ксантипп. – Я уж думал, не придешь. Как там… флот?

Словно слепой, он двигал головой вперед и назад, водил языком по сухим деснам и зубам. Рот его оставался открытым между вдохами. Теперь Перикл понял, что кожа у отца скорее желтушная.

– Новый дуб привезли? – спросил Ксантипп. – Не доверяю я этим македонским поставщикам. Надо тщательно все проверить и убедиться, что дерево здоровое.

– Я так и сделаю, отец. Не волнуйся, – заверил его Перикл и почувствовал, как отец стиснул его пальцы.

Ксантипп кивнул и откинулся на подушки. Сло́ва сына, его обещания оказалось достаточно – поняв это, Перикл проникся гордостью.

Он снова посмотрел на отца и почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Ксантипп не был так уж стар, но что-то ужасное держало его в тисках. Что-то, что могло и не отпустить.

– Ты выйдешь завтра с флотом? – спросил Перикл.

Вопрос был наивный, и он думал, что отец не ответит. Но Ксантипп открыл глаза и улыбнулся:

– Не думаю. Мне нужно немного отдохнуть и восстановить силы. Твоя мать любит суетиться из-за пустяков, ты же знаешь. Так что на Кипр отправишься без меня. Доверься Аристиду. Он хороший человек.

Глаза его закрылись, он повернул голову и снова задышал легко и неслышно.

– Уснул? – спросил Перикл. – Хорошо. Выглядит измученным.

Агариста принялась молча поправлять тюфяк и подушки, на которых лежал ее муж.

Только когда Перикл встал и потянулся, она перевела на него взгляд и спросила:

– Ты действительно должен уйти? Поместье – забота твоего отца. Он не в том состоянии… Там нужен человек, который управлял бы всем, следил, чтобы нас не окружили воры.

Перикл почувствовал, как в нем поднимается гнев. С ее стороны было неправильно говорить таким тоном, пока ее муж спит, как будто он уже ничего не значит.

– Я думаю… – начал Перикл, тщательно подбирая слова. – Я думаю, мама, вы с Еленой справитесь. Мой долг – быть с флотом.

Даже для его собственных ушей это прозвучало немного напыщенно. Отвернувшись, он увидел Фетиду, все еще стоящую у двери с широко раскрытыми глазами. Она была такая красивая, что у него дрогнуло сердце.

– Идем. Здесь больше нечего делать.

* * *

Воздух в порту пах солью, рыбой и маслом. Афинский флот готовился выйти в море на следующее утро, и сейчас этот мир был далеко-далеко от болезней и неприятностей. Этот мир был наполнен суетой, здоровым шумом и криками людей, несущих мешки или балки. Перикл вспомнил наказ отца – проверить груз дуба – и отмахнулся от этой мысли. Сейчас ему было не до этого.

Он посмотрел на Фетиду – она все еще носила кожаный мешок с планами и счетами и держала в руке свиток. Сурьма вокруг глаз размазалась полосой.

– Мне нужно… э… отнести эти счета Аристиду. Завтра я ухожу… вместе с Кимоном. Все должно быть…

Что-то в ее взгляде заставило его замолчать. Фетида вдруг выронила мешок, шагнула к нему и обняла. Ему же было неловко, он и сам не знал, хочет ли, чтобы его обнимали.

– Твой отец поправится, – сказала она.

Он вдохнул запах ее волос, аромат цветов.

– Да, поправится! Ты его не знаешь. Он такой сильный…

– И он любит тебя, – добавила она, как будто с удивлением.

Перикл глотнул воздуха и покачал головой:

– Отец любил моего брата Арифрона, а не меня.

Он посмотрел ей в глаза, внезапно отчетливо осознав, что обнимает ее, что они стоят, прижавшись друг к другу.

– А ты? Когда я уйду завтра, что ты будешь делать? Для одинокой женщины этот город небезопасен.

– У меня есть комната, – ответила Фетида и задумчиво прикусила губу, что придало ей обеспокоенный вид. – Работы здесь много. Со временем соберу денег и вернусь в Фивы. Возможно, мои родители еще живы… не знаю. У меня все будет хорошо.

Мысль о том, что он потеряет ее, стала вдруг невыносимой. Время уходило, и Перикл решился.

– Почему бы тебе не выйти за меня замуж? – предложил он. – Думаю, ты знаешь, какие у меня к тебе чувства.

Фетида замерла.

– Ты… расстроен из-за отца и собираешься в поход. Не говори того, о чем потом пожалеешь.

– Я никогда и ни в чем не был так уверен. Как моя жена, ты могла бы остаться с моей матерью. Вместе с моей семьей ты была бы в безопасности.

– Я старше тебя, – прошептала Фетида.

Она знала, что не любит его, потому что любила Кимона, своего спасителя, который после возвращения едва взглянул на нее. Но мысль о том, что она останется одна в чужом, неприветливом городе, приводила ее в ужас. В Афинах для пришлых женщин было только одно занятие. Жизнь оказалась сложнее, чем представлял Перикл. Фетиду похитили девочкой и заставили жить с мужчинами, которые были немногим лучше волков. И все же она выжила среди них.

– Скажи «да», и все остальное не важно, – сказал Перикл. – Мы проведем церемонию прямо здесь, в порту, и попросим Кимона быть свидетелем. Мои мать и сестра сейчас здесь. Позволь им принять тебя в семью. Скажи «да».

– Тогда… да, – прошептала она и вдруг поняла, что плачет.

Перикл прижался губами к ее губам так сильно, что ей стало больно.

* * *

Жрецы Геры и Аполлона, которых позвали благословить корабли, были под рукой. Перикл послал за ними гребца. С заходом солнца зажгли факелы, и все работы постепенно прекратились. Поднявшись из трюма флагмана, Кимон с удивлением обнаружил Перикла, который поспешил отвести его в сторонку.

– Я слышал, твой отец болен, – обнял друга Кимон. – Жаль. Я плохо представляю, что при этом чувствуют. А тебе бы посоветовал не делать необдуманных, опрометчивых шагов. По крайней мере некоторое время. Возможно, тебе кажется, что решение нужно принять сейчас, до выхода в море, но уверяю тебя, Фетида будет здесь, когда мы вернемся. Возможно, было бы лучше подождать до тех пор, а уже потом жениться.

– Нет, правильно сделать это сейчас. И с моим отцом все будет в порядке – он сильный. Послушай… – Перикл смутился и покраснел. – Знаю, у тебя с Фетидой…

Он замолчал, и теперь смутился уже Кимон. Ему и в голову не приходило, что Перикл не спал той ночью.

– Я… надеюсь, никаких проблем из-за этого у нас не возникнет.

– Нет, вовсе нет. Она любит меня, Кимон. И я люблю ее.

– Ты счастливчик. Вот только у нее нет отца, который должен был бы выдать ее.

– Ее муж умер, никаких родственников здесь нет. Не мог бы ты выступить как ее опекун?

– Конечно. Если ты уверен.

Перикл чувствовал, как в нем, словно сорняк, растет раздражение. Со всех сторон он слышал только критику.

– Я уверен, да.

– Тогда я рад за вас обоих.

Кимон встал рядом с Фетидой, лицом к жрецу Геры, который, произнося нараспев слова брачной церемонии, посвятил соединение двух молодых людей этой богине. В силу обстоятельств весь ритуал сократили до минимума, поскольку флот выходил на рассвете. Присутствовали только свои, люди с кораблей, радостно приветствовавшие такое событие. Женитьбу сына Ксантиппа сочли добрым предзнаменованием для всего, что ждало их впереди.

Следов радости не нашлось лишь на разъяренном лице его матери. Ее отозвали от постели больного мужа, и она пришла с переброшенной через плечо влажной тряпицей и растрепанными волосами. Агариста даже не оделась соответственно торжественному событию, но по крайней мере темный цвет ее облачения подходил к выражению ее лица. Елена, поцеловав брата, прошептала ему на ухо, что все будет хорошо.

Взяв Фетиду за руку, Кимон долго чувствовал на себе ее взгляд. Перикл стоял впереди, ожидая, когда женщина, которой предстояло стать его женой, сделает шаг к нему.

Когда жрец сделал знак, Кимон повернулся к женщине, которая выходила за его друга. Их глаза встретились, и внутри у него что-то сжалось от увиденного. Он шагнул вперед вместе с ней, но потом отступил, и Фетида заняла свое место рядом с Периклом.

Они поцеловались, зрители восторженно зашумели и, подняв пару на плечи, устремились в таверну. Небо было ясным и вечер светлым, несмотря на поздний час.

Часть вторая

Опыт – начало учения.

Алкман, спартанский поэт

13

Облокотившись о край балкона из полированного камня, Артабаз всматривался в заполненную звездами ночь. Шорох набегающих на берег волн расслаблял и успокаивал. Вдыхая соленый воздух и катая между пальцами липкий черный шарик, Артабаз ощущал свое полное единение с этим объятым покоем миром. В небе с поразительной ясностью вырисовывался узкий край луны. По ту сторону пролива виднелось персидское побережье. Кипр – прекрасный остров, огромная морская жемчужина. Артабаз кивнул, спрашивая себя, есть ли сегодня поэтический настрой, и махнул рукой. Нет, сегодня было выпито слишком много вина. Поэту потребен голод, а не удовольствия. Вот почему его стихам всегда чего-то недоставало.

Он уже положил на язык один из маленьких шариков – смесь опия и гашиша, – зная, что его ждут сны, яркие и необычные, и что он проснется, задыхаясь и хватая ртом воздух, но в то же время реальный мир растворится. В такую ночь, после красного вина и хорошей компании, купающиеся рабыни могли превратиться в нимф и ангелов. Возможно, это будет только позолота, а не настоящая реальность, но что есть красота, если не воздействие на чувства?

Артабаз напомнил себе, что утром, возможно, и не вспомнит подробностей. По правде говоря, пиршество было излишне обильным, и он понимал, что если задержится еще немного, то вечер будет испорчен. Двадцать лет назад он выдержал бы и еще одно застолье, утопив его в красном персидском вине, а потом бы еще плясал и занимался любовью до восхода солнца.

Артабаз негромко рыгнул в кулак.

Он заслужил эти маленькие радости жизни и сны поприятнее воспоминаний о Платеях и греках. Какими уверенными они были в присутствии великого царя у Саламина, до того как Ксеркс забрал часть армии и флота и просто ушел домой. После этого его несчастные, брошенные военачальники растерялись, не представляя, что делать дальше – предложить грекам свободу или сжечь дотла все их города.

Он вздохнул. Ночной воздух был напоен сладким ароматом. Прибыв сюда, Артабаз поразился изобилию ярких цветов на холмах. Кипр лежал далеко от сухой страны греков и даже от его собственной родины. Он не знал названий ни тех красных цветов, что были здесь повсюду, ни огромных кустов с розовыми и пурпурными бутонами, тянувшихся вдоль дороги к порту и насыщавших ветерок ароматами благовоний. Да и зачем ему это знать? Он – солдат или, по крайней мере, был им.

При Платеях Артабаз наблюдал, как великая доблестная армия разбилась о боевой строй спартанцев. Он шел слева, тогда как Мардоний наносил удар по центру, и видел, как персы и мидяне убивают рычащих греков в шапках из собачьих шкур. Все так хорошо начиналось! Он снова рыгнул и поморщился от поднявшейся в горле горечи.

Казалось, целую вечность персидское войско бросалось на воинов в красных плащах. Артабаз завывал вместе со всеми, ожидая, что враг не выдержит и обратится в бегство, ожидая стремительного прорыва вперед, верного признака победы. В Фермопилах в конце концов так и произошло. При Платеях – нет. Более того, брошенное копье повергло наземь Мардония, и крик его был болью отчаяния.

Он помнил лошадей, бешено носившихся без всадников. Схватить за поводья, ловко запрыгнуть на спину – дело мгновения. При этом воспоминании Артабаз нахмурился. Возможно, первым его намерением было сплотить войско, собрать конницу, растерявшуюся после гибели командующего. Но в тот момент, получив возможность спастись, он ощутил приближение собственной смерти, после чего развернул лошадь и проскакал сотни шагов в противоположном направлении.

Несколько человек ушли с ним, стыдливо опустив голову и пряча глаза. Потом, когда он заставил себя вернуться, перед ним предстала картина полного разгрома. Персидское сердце было вырвано, но спартанцы все еще стояли на том же месте, окруженные мертвецами. Афинские гоплиты тоже построили свою фалангу и стали вторым камнем, о который сломался персидский серп. Воспоминания отозвались слезами, и Артабаз вытер глаза. Опий иногда оказывал такое действие, хотя Артабаз всегда был человеком страстей, подтверждением чему служил широкий пояс. Он слишком многое видел, слишком глубоко чувствовал, слишком близко к сердцу все принимал. Такие люди, как Мардоний, были настоящими каменными глыбами по сравнению с ним. Он же мог десятилетиями расплетать узелки на нитях памяти, заново переживая болезненные моменты даже в зените радости.

Повинуясь внезапному побуждению, Артабаз зажал между зубами второй смоляной шарик, раскусил его и проглотил. Вот как нужно проживать жизнь – одним глотком! И пусть сбудутся самые смелые мечты! В ту ночь сатрап Кипра пообещал своим гостям все удовольствия мира. Подтверждая свое гостеприимство, в качестве одного из развлечений он предложил купающихся рабынь. Артабаз посмотрел на луну и с удивлением отметил, что уже перевалило за полночь. Место для нового есть всегда, подумал он. Новое прогоняет старую боль.

Платеи остались далеко позади, напомнил он себе, память о далекой земле и о другом времени. Артабаз поблагодарил Ахурамазду за спасение от ужасов поражения. Кости Мардония навеки останутся на поле боя, как и кости Масистия и Гидарнеса, командира «бессмертных».

Из всех начальников персидской армии Артабаз был единственным, кто добрался домой. В знак благодарности за это он коснулся пальцами губ и сердца.

Тогда с поля сражения вместе с ним ушли, затерявшись в пыли, тысяч двадцать воинов. Все они подались на север, в Фессалию. Там, а потом в Македонии он рассеял подозрения союзников, заявив, что выполняет личное поручение великого царя. Во Фракии его едва не убили из засады, но ему удалось вырваться. Дорога домой заняла большую часть года, но царь Ксеркс встретил его с распростертыми объятиями и поцеловал в губы. Интересно, принял бы он так же тепло Мардония? Состоять в родстве с великим царем – в этом, как оказалось, были свои преимущества.

Ксеркс пообещал ему собственную сатрапию у Геллеспонта. Очевидно, ему нужно будет построить новый мост. Опий растекался по жилам, и Артабаз ощутил легкость и холодный зуд под кожей. Все-таки Ксеркс – хороший человек. Он ценит Артабаза как члена семьи и как знатока страны эллинов. Когда придет время возвращаться – сушей или морем, – во главе войска будет он, Артабаз. И уж он-то, со всем своим опытом, не повторит ошибок Мардония. Нет. У него достаточно планов, чтобы потрясти мир.

Мысли ускользали, становясь стеклянными, и удержать их не получалось. Он моргнул, глядя на море, по которому, словно рыболовная нить, протянулась до самого берега серебристая лунная дорожка. Там что-то есть, подумал он. Что-то движется. Он моргнул, чувствуя, как сердце забилось быстрее, обжигая грудь. Его сковал внезапно расцветший страх.

Они пришли за ним. В этом не могло быть сомнений. Змеи, скользившие по водам. Они знали, что он сбежал от них, и вот теперь пришли. Греки, греки, греки.

Он закричал от страха, и его голос расколол ночную тишину.

* * *

Аристид услышал, как его приказ остановиться повторили на палубе внизу. Гребцы под палубой опустили весла, замедляя движение вперед. Он покачал головой. Теперь рядом с ним остались только четыре корабля: три афинских и спартанский. Двести кораблей уже подошли к берегу и высадили команды. Аристид наблюдал, как это происходило, и его сердце наполнялось гордостью. При Марафоне он выстоял против персидской армии, имевшей то ли двух-, то ли трехкратное преимущество. При Платеях он видел воинство, которое, казалось, могло заполнить весь мир. Впервые за все время его люди не были в меньшинстве. Они были железным молотом, падающим на руку спящего. Сердце старого архонта ликовало от этой мысли.

На берегу, под звездным небом, командиры выстраивали гоплитов и уходили вглубь острова. Словно серебристые жуки, они разбегались в поисках врага. Где-то там наверняка были Кимон и Перикл. Два друга держали свой совет. После выхода из порта Перикл стал вести себя осторожнее и сдержаннее. Аристид пытался поговорить с ним, но молодой человек не стал слушать, отмахнулся и заявил, что и сам все знает.

О болезни Ксантиппа никто не говорил, хотя Аристид ощущал его отсутствие. Ксантипп наводил страх даже на старших командиров, которые при нем робели, сбивались и теряли ход мыслей. Это был дар, и Аристид жалел, что его старого товарища нет с ними сейчас. Он улыбнулся, вспомнив свадьбу, устроенную в последнюю минуту. Ухмыляющиеся гребцы и гоплиты, собравшись у причалов, выкрикивали поздравления и непристойные пожелания. В результате получилось что-то шумное, грубое и бесстыдное, но это действо создало приподнятое настроение тем, кому предстояло выйти на следующее утро в море. Перикла вместе с женой отнесли на плечах прямо в таверну, где для них приготовили лучшую комнату.

Аристид хотел предостеречь Перикла от опрометчивых действий. В юности такие ошибки люди совершают постоянно, и очень редко все заканчивается так же, как начиналось. Он удержался от совета, зная, что услышит в ответ резкие слова или упреки.

Фетида была красавицей, и что бы ни говорили о ее странной истории и первом браке, она еще вполне могла подарить супругу детей. Конечно, Аристид хотел бы для Перикла другой свадьбы, союза между великими семьями, торжественного события, а не представления, своего рода театральной постановки – то ли комедии, то ли трагедии, что выяснится только со временем. Уж внуков-то Ксантипп определенно заслужил. Вот только есть ли у него шанс увидеть их? Как и должно быть, жизнь продолжалась, шла своим чередом.

Корабли на берегу остались под надежной охраной и в хорошем порядке. Другие бросили якорь на мелководье, готовые при необходимости отбуксировать их в море. В том, что Павсаний способен спланировать кампанию, никто не сомневался. На Кимона тоже можно было положиться. Задача самого Аристида была проще и никакой особенной активности не требовала. Мелких бухт и заливов на Кипре хватало, и, хотя греки еще днем провели разведку на рыбацкой лодке, было много потайных мест, где мог укрыться быстроходный корабль. Если его упустить, он доставит известие персидскому царю.

Эту роль Аристид выбрал для себя сам. Павсаний поведет гоплитов, а он останется, чтобы в случае необходимости перехватить гонца, поломать весла, протаранить и отправить его на дно.

Наблюдая за берегом, Аристид, как ему показалось, заметил за деревьями что-то светлое. Мачта или просто засохший дуб, у которого облетела кора? Он попытался рассмотреть получше, но не разрешил своих сомнений. Кроме него, никто ничего не увидел.

– Спусти лодку и передай сообщение. Я подойду ближе и попробую разобраться. Скажи остальным, чтобы оставались на месте и были наготове.

Еще три корабля отправились на дальнюю сторону Кипра, хотя Аристид считал, что это, скорее всего, пустая трата сил. Персидская крепость находилась на восточном побережье, ближе к материку. Позади крепости пролегали горы, но Павсаний предупреждал, что сигналы можно подавать с помощью костра. Винить спартанца за осмотрительность Аристид не мог. Известия об этом рейде должны были достичь Персии только после окончания операции.

Пока лодка курсировала от корабля к кораблю, а потом возвращалась, Аристид ждал. Ксантиппу нравились морские ритуалы, особенно военные, но Аристиду все эти маневры казались невыносимо медленными по сравнению с боевыми действиями на суше. Командуя кораблями, он даже не мог принять решение, не поставив в известность других. Да, днем флот использовал сигнальные флажки, но ночью, когда запрещалось даже зажигать лампы на палубе, каждый корабль становился просто тенью. Прислонившись к носу, Аристид ждал, не сводя глаз с острова, и луна медленно ползла по небу над его головой.

Вернувшийся первым гоплит почтительно поклонился афинскому архонту:

– Спартанец сказал, что нам надлежит держать позицию, а не гоняться за призраками. Говорит, надо подождать.

Гоплит не смотрел в глаза Аристиду, и архонт хорошо понимал его смущение. Спартанцы никогда не заботились о том, как воспринимают их слова другие.

Аристид вздохнул про себя и отпустил гонца:

– Понятно. Возвращайся на место.

Лишь после того, как гоплит присоединился к молчаливой группе товарищей, архонт, повысив голос, отдал приказ:

– Келейст, на четверти скорости – вперед. Кормчие, цель – то темное место на берегу. Держать позицию будем там, как и приказано. Проведем разведку – отойдем назад.

* * *

Возможно, это была глупая гордость или пустое мелкое упрямство, но Аристид почувствовал, как сердце забилось быстрее. Он следовал приказам Павсания при Платеях, но море быть спартанским не могло. Море – для таких людей, как Фемистокл, Ксантипп, Кимон и Аристид. Он вспомнил, что, если представится шанс, он колебаться не станет. Море принадлежит афинянам.

Под ногами у него загремели и опустились на воду весла, отправляя галеру вперед. Он услышал голос келейста, задающего ритм гребцам, которые работали вслепую, полностью полагаясь на него. Аристид подозвал мальчишку, ученика плотника, и велел ему встать у носа и смотреть, не появятся ли белые буруны. Корабль шел медленно и ровно. Сделав над собой усилие, Аристид подавил тревогу и принял уверенный вид. Он уже решил для себя, что если застрянет на мелководье или пробьет корпус, то не увидит конца этой истории.

14

Перикл бежал по полутемному коридору, Кимон был слева от него. Оба держали перед собой щиты, предназначенные для сражения в составе фаланги, где они частично прикрывали идущего рядом. Здесь, в узком пространстве, они с Кимоном полностью блокировали коридор. Те, что шли за ними, вышибали на ходу двери, обыскивали каждую комнату и убивали всех, кого находили. Они пока еще не имели представления о численности персидского гарнизона и знали только, что их главное преимущество – внезапность. И это преимущество таяло с каждым мгновением.

Главные ворота были открыты по случаю какого-то местного праздника, но планы изменились, когда через них хлынул поток гоплитов, при виде которых мужчины и женщины замерли в полной растерянности. Команды высадились на берег, миновали навесную стену и устремились во внутренние помещения. Увидев бронзовые шлемы и красные плащи, сидевшие там люди бросали чаши с вином и разбегались, пытаясь скрыться.

С высоких стен было выпущено несколько стрел, но этим лучники только привлекли к себе внимание греков внизу, и гоплиты поспешили подняться на стены по внутренним ступеням. В этот день многое для персов пошло не так, но война никогда не бывает справедливой. Они полагали, что на Кипре им ничто не угрожает, а греческий флот где-то далеко. Убедив себя в этом, они жестоко просчитались.

В конце коридора напавших поджидал отряд персов. Они уже подняли легкие, но прочные плетеные щиты и убегать не собирались. Еще не поняв толком, что происходит, Перикл обрушил на них свой щит, защищая Кимона. Одновременно он рубанул сверху вниз, но меч наткнулся на балку над головой. Жизнь ему спасли теснота и неразбериха. Персидский стражник вздрогнул от удара, которого не последовало, но не растерялся и попытался ткнуть мечом мимо широкого щита-гоплона. Бой в ограниченном пространстве всегда непрост. Перикл даже запаниковал, когда дернул застрявший в балке меч и пальцы соскользнули с рукояти. Ему повезло, что и противнику недоставало ловкости. Оставив меч, Перикл выхватил нож-копис, висевший на поясе у Кимона.

В этом месте короткий спартанский клинок оказался самым эффективным оружием. С кописом в руке юный грек сразу обрел уверенность. Выбросив руку вперед, он рассек противнику подбородок. Кровь хлынула на обоих, но упал только перс. Два других стражника метнули копья, срезав бронзовые завитки со щита, которым Перикл укрыл и себя, и Кимона. Имея в руке лишь копис, он ограничился ударами по незащищенным ногам и рукам, до чего мог дотянуться. Персы сражались храбро, но отступали и падали под натиском превосходящих сил, а полученные ранения подтачивали их силу и волю.

Кимон и Перикл шли впереди. Следующие за ними двое гоплитов предпочли орудовать длинными копьями-дори, что казалось неразумным в таком месте. Тем не менее опытные воины умело наносили удары листовидными наконечниками и успевали отвести копье назад, как если бы они были эпистатами, идущими во второй шеренге. Команда из четырех человек превратилась в своего рода стену разящего оружия и неуклонно продвигалась вперед. Защищаясь от одного выпада, персы неизбежно попадали под другой.

В какой-то момент Перикл даже удивился – то ли они с Кимоном действуют так быстро и слаженно, то ли ему это только кажется в горячке боя. Враг как будто не мог даже нанести ответный удар. Рубанув по шее еще одного перса, Перикл мгновенно отдернул копис и даже успел заметить выражение удивления, страха и боли на лице противника. Происходящее больше напоминало бойню, чем бой. Мысль эта едва промелькнула, и клинок вонзился ему в грудь, наткнулся на кость, рассекая плоть. Боль вспыхнула, обжигая, но и погасла так же быстро. Ответный удар последовал незамедлительно, и кисть обидчика отвалилась от руки. Копис был, по сути, мясницким тесаком, и обращение с ним требовало особого мастерства – быстроты и силы. Орудуя им, Перикл напоминал огрызающегося волка. Вдвоем с Кимоном они крушили персов, предоставляя идущим следом добивать поверженных и раненых, перерезать горло и следить, чтобы никто уже не поднялся.

Из какого-то дальнего помещения выбежали еще несколько стражников, и Перикл поднял щит выше. Бронзовый гоплон сам по себе был опасным оружием, он разбивал лица атакующих, врезаясь в руки, выбивая из пальцев мечи. Лишь теперь Перикл понял, почему их боевая подготовка включала в себя так много элементов кулачного боя. Слева тяжело отдувался Кимон, а у Перикла проблем с дыханием не было – сказывалось отцовское воспитание. Щит не тянул вниз руку, наносившую бесчисленные удары.

Перикл чувствовал, как от него волнами исходит жар. Воздух как будто искрился и сплетался в дрожащие нити света перед глазами. Он знал, что ранен, но времени осмотреть рану не было. В груди собиралась в комок тошнота, и что-то холодное сползало спереди по тунике. Персы носили темные стеганые доспехи с вплетенными в ткань полосками эмали. Перикл обнаружил, что не может пробить кописом защиту, хотя противник и вздрагивает при каждом ударе.

Что-то попало в ногу. Он быстро посмотрел вниз – из глубокой раны на икре толчками, словно переливаясь через край чашки, вытекала кровь. Нога внезапно ослабела, и темные капли крови разлетались в стороны при каждом движении. Однако боли не было. Кимон прокричал что-то и потянул его к себе. Внизу мелькнул пол из полированного дерева.

Один из персов врезался в гоплон с такой силой, что щит ткнулся Периклу в лицо. Почему-то именно это разозлило его сильнее, чем серьезные раны. Он рубанул кописом по рукояти вражеского меча – перс взвыл от боли и обронил на пол оружие вместе с пальцами. Перикл ухмыльнулся, обнажив испачканные кровью зубы.

Эта схватка в помещении, а не на открытом воздухе, напоминала сон. Первоначальный план изменился в тот самый момент, когда они обнаружили, что ворота просто открыты. Павсаний со спартанцами атаковал охранников, перерезав их еще до того, как они поняли, что происходит. Застигнутые врасплох, персы не оказали никакого сопротивления, позволив гоплитам беспрепятственно пересечь внутренний двор и подняться по ступенькам. Крепость была городом сама по себе, со множеством комнат, коридоров, галерей. Ничего подобного они не могли даже представить. Перикл не понимал, где оказался и какую роль играет в штурме. Он только надеялся, что их главные силы не распылены, не втянуты в десятки мелких стычек и не отвлечены на то время, пока основной гарнизон крепости готовится обрушиться на них, как зимний буран.

Перикл не устал, как устали те, кто сражался против него. Стражники, с которыми они столкнулись, были, вероятно, последними в этой части крепости и, предположительно, самыми старшими – в их бородах белела седина, на шее и запястьях висело золото. Двигались они все медленнее. Перикл обрушил на них град ударов и, пригнувшись, чтобы укрыться за щитом, резанул стражника по лодыжке. Тот упал со страшным криком. Перикл опустился на колено, чтобы закончить дело, но другой перс навалился на его щит сверху. Молодость, сила и крепость духа помогли устоять и сбросить врага.

Кимон тяжело выдохнул, едва избежав смертельного удара, но перс, с которым он сошелся в схватке, оказался умелым и опытным воином. Зацепив щит грека, он отвел его в сторону и сделал выпад, целя в грудь. В последний момент Кимон успел увернуться, и клинок прошел по ребрам. Рана вспыхнула, как от огня, но это был не худший вариант. Ответным прямым ударом он свалил перса на пол. И вдруг все закончилось. В наступившей тишине они замерли в напряженных позах, готовые отразить нападение, если оно последует.

Стражники лежали неподвижно, и Кимон с Периклом прошли дальше – усталые, перепачканные пылью и кровью, настороженные. В соседней комнате они обнаружили троих – двух женщин и мужчину. Мужчина был в шелках и роскошной накидке, но стоял перед женщинами с обнаженным, украшенным драгоценными камнями мечом. Судя по его потемневшему от ярости лицу и цепкому взгляду, которым он скользнул по грекам, оценивая их раны и состояние, сдаваться перс не собирался.

Кимон посмотрел на Перикла и лишь теперь увидел, что за его юным другом тянется кровавый след. Рана была серьезная, хотя сам Перикл об этом не догадывался. За ними в комнату вошли еще два гоплита и, не дожидаясь приказа, встали, подняв мечи против единственного врага.

В коридоре какой-то келейст или триерарх подозвал другую группу. Он просунул в комнату голову и вопросительно посмотрел на Кимона.

– У нас тут вот это.

Голова исчезла, и из коридора донесся громкий топот.

– Опусти свой меч или будешь убит, – громко и отчетливо, словно разговаривая с ребенком, произнес Кимон.

Лицо перса выдало замешательство. Похоже, он не понимал греческого. Зато греки выучили несколько слов на персидском.

– Тешлам? – спросил Кимон, неуверенно пробуя странное слово.

На приказ сдаться это походило плохо.

Мужчина нахмурился, но меч не опустил. Перикл почувствовал, что его захлестывает волна головокружения, и, чтобы сохранить равновесие, сделал шаг вперед, как будто его толкнули сзади. Перс выкрикнул какие-то слова, и Кимон, подняв щит, приготовился сразить его.

Одна из женщин протянула руки в просительном жесте.

– Пожалуйста… остановись, – сказала она на ломаном греческом. – Мой брат не знает греческий. Мы сдаемся.

За этим последовало обращение на персидском к мужчине. Оглянувшись через плечо, он бросил в ответ что-то сердитое. Женщина продолжала смотреть на него, но уже молча, как будто ждала. Наконец мужчина с гримасой отвращения отбросил меч, который скользнул по выложенному плитами полу под ноги Кимону.

– Царский двор… Ахемениды… – снова заговорила женщина.

Несмотря на странный акцент, Перикл ее понимал.

– Ты награждать… если не делать плохо…

Перикл посмотрел на нее внимательнее. В комнате как будто стало светлее. Окно на противоположной стене выходило на восток, и ветерок колыхал занавески. Он потерял представление о времени и о направлении, сама комната каким-то образом была связана с кровью и убитыми. Снова накатила дурнота. Пол был выложен каменными плитами, в большом, идеально отполированном серебряном зеркале отражался он сам. Восходит ли солнце? Да, рассвет.

Перикл лишь теперь по-настоящему посмотрел на женщину, и то, что он увидел, его поразило. Ее огромные темные глаза глядели на него. Рот… Ему пришлось напомнить себе, что он женат. Легкое многослойное голубое одеяние скрывало очевидную молодость и красоту. Сам воздух был пропитан ароматами, если только это не распускались под утренними лучами цветы. Перикла повело в сторону. Он сделал еще шаг и пошатнулся.

– Твой друг… думаю, он упадет, – сказала женщина. – Пожалуйста, не убивай нас… если он… Мы пленники. Я даю слово… клятву… как дочь Ахеменидов.

Кимон посмотрел на Перикла:

– С тобой все в порядке?

Мужчина, бросивший меч, заговорил тем же сердитым тоном, что и раньше.

Кимон взглянул на него и обратился к женщине:

– Скажи брату, пусть молчит, или я убью его.

Она тут же передала приказ. Перс злобно сверкнул глазами и провел ладонью по волосам, но промолчал.

– Свяжите их, – распорядился Кимон, повернувшись к двум гоплитам.

За спиной у него Перикл грохнулся на полированный пол.

* * *

Аристид тихо порадовался про себя, когда его военный корабль незаметно вошел в узкий залив. У каменного причала действительно стояло на якоре судно. На палубе царило оживление. Едва только его корабль остановился поперек залива, как швартовые канаты полетели на причал, а гребцы оттолкнулись от него веслами.

В следующее мгновение все изменилось – персы заметили греческий корабль, заблокировавший выход из пролива.

Аристид подумал о спартанце и улыбнулся, решив, что при встрече непременно напомнит ему об этой ошибке. Он придерживался того мнения, что не бывает напрасных уроков.

Теперь нужно было решить, что делать дальше. Проскользнуть мимо греческого корабля и выйти в открытое море персы не могли – им просто не хватило бы места. Они оказались в ловушке, из которой не было выхода. Аристид услышал приказы на персидском и нахмурился – неприятельское судно возвращалось к причалу. Тот, кто командовал им, понял, что положение безнадежно. Но, возможно, они еще не отказались от своих планов. Конечно, при свете дня убежать было труднее, но Кипр – огромный остров, и тот, кто знает его хорошо, мог успешно на нем затеряться.

– Кормчие! – крикнул Аристид. – Вперед! Нам нужно не дать им подойти к причалу.

Исполнить такой маневр было нелегко, но греки имели преимущество в скорости. Персы еще не успели начать движение назад, когда афинская триера зацепила их борт. Гребцы поспешно втянули весла, пока их не сломали. Решение было верное, оба корабля остановились. Тех немногих, что стояли на причале, словно ветром сдуло.

– Гоплиты! – крикнул Аристид.

Абордажная команда состояла из двадцати человек, и они уже собирались у борта, чтобы перепрыгнуть на вражеское судно, когда персы вышли на палубу с поднятыми руками.

– Артабаз из Ахеменидов сдается тебе, – громко произнес кто-то на греческом, – с честью и без злого умысла. Он дает тебе свое слово.

Аристид знал это имя. На мгновение память вернула его в тот давний день на равнине у Платей – в клубящуюся пыль со вкусом смерти, – и к горлу подступил комок. Он махнул гоплитам, и они, не встречая сопротивления, перебрались на другую палубу и заняли нужные позиции. Аристид с опаской заглянул в узкую щель между кораблями, но все же переступил через нее и огляделся, отыскивая говорившего.

Найти его не составляло труда – мужчина лежал на палубе лицом вниз, выказывая таким образом свое почтение. Аристида интересовал не он, а тот, кто стоял над ним, персидский военачальник Артабаз, мужчина невысокий и округлый, в отличие от соотечественников. С первого взгляда Аристид понял, что видел его раньше, в тот самый памятный день.

– Ты – Артабаз? – спросил он.

Переводчик повторил вопрос по-персидски, и маленький человечек кивнул. Глаза его потемнели – то ли от отчаяния, то ли от злости. При этом он продолжал качать головой, как будто не мог поверить в происходящее.

– Моя жизнь стоит дорого и принесет тебе состояние, – сказал Артабаз. – Но только если со мной будут хорошо обращаться.

Повторяя слова хозяина, переводчик ни разу не поднял головы, поэтому голос его звучал приглушенно.

Аристид улыбнулся. Артабаз пришел в Грецию с самим великим царем, с «бессмертными», конницей и несметным воинством. Видя его унижение, Аристид чувствовал себя так, словно в животе у него разлилось хорошее вино.

– Я принимаю твое признание, Артабаз, – не без удовольствия сказал он. – Ты – мой пленник.

Выслушав перевод, Артабаз низко поклонился. Аристид задумчиво потер подбородок.

– Скажи хозяину, что я хотел бы послушать его воспоминания о Платеях.

На лице перса, когда переводчик передал ему слова грека, отразилось удивление.

– Ты был там? – спросил переводчик.

– Я командовал афинскими гоплитами, – намеренно сухо ответил Аристид.

К его удивлению, Артабаз поклонился и что-то сказал.

– Вы хорошо сражались, – пробормотал переводчик, как будто не был уверен в правильности слов. – В тот день только предводитель спартанцев сделал больше.

Аристид почувствовал, что губы его сами растягиваются в улыбке при мысли о Павсании.

– Спартанец тоже здесь. Я представлю его тебе, Артабаз.

Перс беззвучно, как рыба, открыл и закрыл рот.

Аристид усмехнулся:

– Полагаю, Павсаний захочет тебя услышать.

15

Перикл проснулся, когда солнце стояло высоко в небе. Сам он от шеи и плеча до ребер был обернут в свежие повязки. Тело, скрытое под ними, нестерпимо чесалось, и он заерзал, пытаясь привлечь внимание человека, бывшего, по всей вероятности, лекарем. Курчавая борода выдавала перса, но хитон, в который он был одет, вполне мог украсить собой Пникс в Афинах. Кем бы он ни был, мужчина приблизился к нему, как только заметил шевеление.

Перикл отстранился, подняв руку в защитном жесте.

Лекарь поцокал языком и шлепнул его по руке ладонью.

– Успокойся, афинянин.

– Перикл, – пробормотал он.

– И что же означает твое имя? «Знаменитый»?

Перикл смутился и кивнул.

– Меня зовут Гольшан, – постучал себя по груди лекарь. – Это означает «сад».

Они молча изучали друг друга.

– Я нахожу, что вы, греки, почти такие же, как настоящие люди, по крайней мере в том, что касается обработки раны. Вы ее зашиваете, перевязываете и смазываете медом, как делают египтяне. Так? Только повязку нужно менять через день, чтобы вытянуть воду и гной. Употреблять старый мед не следует. Ты понимаешь?

– Да. Ты очень хорошо говоришь на нашем языке.

Лекарь пожал плечами, хотя похвала явно пришлась ему по вкусу.

– В юности я жил в Книдусе и учился там в школе. Мой отец говорил, что человек, умеющий хорошо лечить раны, никогда не будет голодать. В этом он был прав.

– Благодарю.

Перикл попытался ослабить тугую повязку, просунув под нее палец, но перс снова шлепнул его по руке.

– Спартанцы не чешутся.

– Я не спартанец, – ответил Перикл.

– Знаю, – улыбнулся Гольшан. – Я просто хотел поднять твой дух, поставив на более высокий уровень. Спартанцы – любимцы всех лекарей. Они жалуются меньше других. Так вот, твои раны – легкие. Останется шрам вдоль ключицы, и какое-то время будешь немного хромать. Нога должна отдыхать около месяца. Потом окрепнет. Про твои личные привычки говорить не могу, но, если выживешь, советую почаще мыться. Понимаешь?

Перикл снова покраснел. У двери стоял на страже гоплит, без сомнения поставленный Кимоном следить, чтобы перс не задушил своих беспомощных подопечных. Перикл приподнялся на локтях – и усилие отозвалось болью, он невольно закряхтел. В комнате оказалось еще трое раненых. Одного из них он вроде бы знал, но имени вспомнить не смог и поэтому только кивнул и поднял брови в неловком приветствии. К его ужасу, парень принялся чесать себя под мышками и в паху. Перикл отвернулся, едва сдерживая вспыхнувший гнев, и не заметил, как помрачнел лекарь.

– Я вымыл тебя сам, протер тряпицей, – сказал Гольшан, определенно не склонный миндальничать. – Не допускай, чтобы масло долго оставалось на теле и делалось прогорклым. Соскребай это все каждый день, обмывайся, а потом втирай розовую воду или какое-то масло полегче оливкового. В чистом поте ничего плохого нет, но оставлять его на теле вредно – он скисает. Должен сказать, твой пот особенно едкий.

– Спасибо за совет, – натянуто произнес Перикл, надеясь, что волосы на голове у перса вспыхнут от его взгляда, но Гольшан просто пожал плечами.

– Это бесплатно или, как сказал твой командир, в обмен на мою жизнь. Не забывай. Розовая вода или, возможно…

– Да. Спасибо! – не выдержал Перикл.

Лекарь поджал губы и, поднявшись, обратился к охраннику:

– Твой хозяин сказал сообщить, когда этот юноша проснется.

– Мне сказали оставаться здесь, – ответил гоплит.

– Это не моя забота, – отмахнулся Гольшан. – Я сделал то, о чем меня просили.

Гоплит состроил гримасу и выбежал из комнаты. Лекарь опустился на ложе рядом с раненым, приложил ладонь ко лбу, и Перикл внезапно почувствовал себя беспомощным. Хватит ли у него сил дать отпор, если старый перс попытается его задушить?

– Сколько я проспал? – спросил он.

Гольшан пробормотал что-то на своем родном языке.

– Я дал тебе напиток – вино с маковым соком, – когда зашивал раны. Ты… сопротивлялся… не мог усидеть на месте. Порез возле шеи был неровный, требовалась твердая рука. Если бы ты вернулся ко мне недель через шесть, я бы убрал нитки, но кто знает, где мы оба будем тогда? Что? Ах да. Вы пришли на Кипр как воры и пираты позапрошлой ночью. Это твой третий день на острове.

– И… – Перикл посмотрел в черные глаза, такие темные, что радужка сливалась со зрачком. – Мы захватили остров? Мы удержим крепость?

У него вдруг мелькнула ужасная мысль: что, если он – пленный, а охранник – стражник гарнизона?

Прежде чем ответить, лекарь церемонно наклонился и сплюнул на пол.

– Вы – хозяева Кипра. Сегодня. Пока великий царь не предложит вашему вождю столько золота, чтобы он утонул в нем.

Он говорил с насмешкой, которая, однако, сменилась замешательством, когда Перикл, морщась от боли, рассмеялся.

– Ты думаешь, твой царь предложит золото спартанцу? Ох, не могу. Не могу смеяться… больно. Давай, пусть попробует. Увидишь, как Павсаний погрузит все его золото на корабль, выведет корабль в море и утопит. Или придумает что-то еще, столь же забавное. Давай, развлеки нас разговорами о выкупе.

Стук подбитых сандалий возвестил о возвращении гоплита, который, войдя в комнату, первым делом оглядел раненых и с облегчением убедился, что за время его отсутствия перс не обезумел и никого не прибил. Лекарь закатил глаза.

– Вставай, сынок, – сказал гоплит. – Тебя спрашивает Кимон.

С приглушенным стоном Перикл поочередно скинул ноги с ложа, поднялся и только тогда обнаружил, что, кроме повязок, на нем ничего нет. Гоплит, казалось, не придал этому значения, но Перикл поискал взглядом и увидел стопку чистой одежды рядом с кучей щитов и шлемов. А вот кописа, который он с успехом применил в коридоре, видно не было. Скорее всего, нож забрал Кимон. Было бы неплохо заполучить у спартанцев другой такой же, но как это сделать, если деньги им не нужны?

– Помоги мне одеться, – приказал он.

Лекарь Гольшан, не раздумывая, сделал шаг вперед и удивленно вскинул брови, когда гоплит, услышав командный тон, которому Перикл научился у отца, сделал то же самое.

Вдвоем они завернули Перикла в цельный кусок бледно-голубого полотна, заколов его на плече бронзовой булавкой. Перикл поднялся. Чувствовал он себя намного лучше, хотя и огорчился, когда, привычно опустив руку, не нашел ничего там, где обычно висел на поясе меч. Он разочарованно постучал пальцами по талии.

* * *

Зал, в который вошел Перикл, мог бы находиться в царском дворце, но никак не в крепости. Сын Ксантиппа вряд ли мог бы сказать, что именно ожидал увидеть, но уж точно не полы полированного мрамора, ступая по которым он как будто шел по подошвам собственных ног. Его поразили увенчанные золотом колонны и потолок, расходящийся каменными лучами, будто птичьими крыльями. Подняв взгляд, Перикл вспомнил, как в детстве разрезал ворону и, рассматривая на свету кости, удивлялся тому, как сложно все устроено.

Вдоль стен стояли гоплиты, но ни покоем, ни тишиной зал его не встретил. Подойдя ближе, Перикл услышал звенящий звук, как будто кузнец бил по наковальне. В дальнем конце зала собралась толпа, человек двести или больше. Ему хватило одного взгляда, чтобы узнать соотечественников. И с первого же мгновения он ощутил их гнев и ненависть, пропитавшие, казалось, сам воздух, проступавшие в их жестах, в резком тоне голосов, слышных в промежутках между звонкими ударами, и в неразборчивых словах.

Не имея возможности пройти по залу своей обычной уверенной походкой, Перикл пересек его, прихрамывая и жалея, что у него нет костыля вроде того, что был у Аттикоса на Скиросе. Костыль пришелся бы кстати, поскольку нога уже разнылась и боль становилась острее с каждым шагом. Мало того, он обнаружил, что вспотел, и вспомнил предупреждение Гольшана, что пот может скиснуть.

Память – упрямая штука. Перикл не переносил лекарей, особенно тех, что работали на поле боя. С теми, кто копается в товарищах, происходит что-то нехорошее. Вид этих мясников, крадущихся по полю после окончания боя и отыскивающих воинов в не самом лучшем состоянии, вызывал отвращение. В любом случае он пожалел, что был недостаточно резок с лекарем и даже благодарил его, как последний дурак. Этот человек был его врагом.

Приблизившись к толпе, Перикл увидел Павсания в красном плаще. Спартанец и его стражники стояли на сооружении, напоминающем помост, на ступеньку выше над полом. Павсаний опирался на подлокотник позолоченного трона. Рядом с ним прорицатель Тисамен наполнял вином кубок. Таким сердитым и даже злым Перикл никогда его не видел. И вообще, никто здесь не радовался, не торжествовал, как будто греки проиграли битву, а не выиграли.

Перикл протиснулся сквозь толпу. Здесь рана пошла ему на пользу; люди расступались, увидев его повязки, растрепанные волосы и бледность. Кимона и Аристида он заметил раньше, чем они заметили его. Стратег и архонт разговаривали о чем-то, и лица у них были такие же мрачные, как у Тисамена, и даже еще мрачнее. Проследив за направлением их взглядов, Перикл остановился и обнаружил в центре собрания две совершенно разные группы. Где-то поблизости снова звякнуло, и он, приглядевшись, понял наконец, в чем дело.

Шеренга персов – две женщины и четверо мужчин – стояли на коленях, склонив голову. Над ними высились гоплиты в полном боевом облачении и с обнаженными мечами. Картина эта отозвалась неясным воспоминанием с колышущимися на ветру занавесками и комнатой в бледно-голубых тонах. Перед глазами возникло еще одно видение: следы крови на полированном полу. Он снова зажмурился, сопротивляясь накатившей волне головокружения, а когда открыл глаза, рядом уже был Кимон.

– Рад тебя видеть. Поправляешься? Ты там немного бредил.

– Все будет хорошо, – коротко ответил Перикл.

Прозвучавшее в вопросе Кимона беспокойство почему-то задело его, хотя по спине струился пот, а икры горели, словно их окунули в кипяток. Раны получил не он один. Перикл решил не подавать виду, какой бы сильной ни была боль. Здесь был Аристид, человек, знавший его отца и стоявший рядом с ним на поле Марафона. Он не шипел и не стонал из-за нескольких швов, когда рядом страдали другие. Кимону хватит и этого. Не сказав больше ни слова, Перикл снова повернулся к разворачивающейся у него на глазах сцене.

За шеренгой коленопреклоненных персов разместилась вторая группа – из восьми мужчин, грязных, со спутанными волосами и скованными ногами, они не могли сделать и шага. У двоих из них вместо правой руки висел обрубок, еще у одного на месте глаз зияли изрубцованные глазницы. Половину этих несчастных уже освободили от оков, и теперь гоплиты железными молотками выбивали штыри из цепей у остальных. Этот звук Перикл и слышал издалека.

Теперь он уловил запах. Запах гниения, почти смерти. Вонь была такая, что все старались держаться от них подальше. Сами недавние пленники озирались по сторонам, не вполне понимая, что происходит. Слепой, взяв обеими руками чашу с вином, сделал глоток и поморщился, словно обжегся.

– Кто эти бедняги? – спросил Перикл.

– Те, в лохмотьях? Пленные, взятые во время войны, – тихо сказал Кимон. – Двое были келейстами. Слепой – триерархом при Саламине. Все афиняне, всех подобрали из воды и подвергли пыткам. – Он вздохнул. – Сейчас их здесь только восемь.

– Тех, кто не выжил, гораздо больше, – добавил Аристид. – Если бы мы знали, что они здесь… Они умерли, дожидаясь нас.

– Мы нашли их в подвалах под крепостью, – продолжил Кимон. – Туда даже свет не проникал. Полная тьма. – Он покачал головой, прогоняя неприятное воспоминание. – Это про́клятое место. Там такие крохотные норы… много костей… и крыс. Наверное, о них в конце концов просто забыли или оставили умирать. Некоторые из триерархов требуют для пленных персов такого же наказания.

– Для этих? – негромко спросил Перикл, взглянув на стоящих на коленях.

Кимон кивнул:

– Для этих шестерых и Артабаза, родственника великого царя, командовавшего флангом при Платеях. Сейчас он внизу, в подвале, у нас под ногами. Его охраняют. Павсаний настоял, чтобы он почувствовал, как обращались с греками.

Говоря это, Кимон взглянул на Аристида, но ничего не сказал. Перикл ощутил укол ревности. К сожалению, раны не позволили ему участвовать в принятии важных решений. Его отец не стал бы спрашивать, что они собираются делать, он просто сам сказал бы, что делать, и был бы прав.

– Павсаний не возьмет выкуп, – сказал Перикл.

– Похоже на то, – вздохнул Аристид. – Я пытался обсудить этот вопрос со спартанцами, но они и слушать не желают, как будто даже разговоры о деньгах ниже их достоинства. Конечно, им же не надо платить своим гребцам. Да и кораблей у них намного меньше, чем у нас. И все же здесь командует Павсаний. Решение будет принимать он. Здесь, на Кипре, Тисамен принес ему вторую, после Платеев, победу. Теперь уже никто не посмеет отрицать, что боги улыбнулись спартанцу. Означает ли это, что Павсаний имеет право отвергать даже саму возможность получения выкупа? В конце концов, это я захватил Артабаза в плен. И Павсаний не может решать его судьбу.

Все выглядело так, будто Аристид и Кимон достигли какой-то договоренности, посвящать в которую Перикла не спешили.

Последние оковы пали. Освобожденные греки принялись разминать мышцы, ослабевшие за месяцы плена. Было видно, с каким трудом это им дается. Под оковами открылись шрамы и язвы. Один из бывших пленных плакал, уткнувшись лицом в локоть, другие как будто бредили и издавали странные звуки. Запах от них стал сильнее, и люди вокруг либо отворачивались, либо потягивали вино, защищаясь от смрадного воздуха.

Лишь спартанцы не выказывали никаких признаков неудобства. Перикл изо всех сил старался не обращать внимания на зуд под повязками, но поймал себя на том, что оторвал от пола одну пятку, чтобы встать на согнутые пальцы.

Из коридора донеслась твердая поступь, и собравшиеся насторожились. В зал вошел небольшой, из шести человек, отряд спартанцев, сопровождавший мужчину в богатом, но потрепанном одеянии.

– Артабаз, – сказал Аристид, повернувшись к Кимону.

С первого взгляда было видно, что перса жестоко избили. Лицо его ужасно распухло, и руку он прижимал к груди, как обычно делают, когда берегут сломанную кость. Вдобавок к этому Артабаз хромал так же сильно, как Перикл, и смотрел на окружающих одним глазом. Второй то ли полностью заплыл, то ли исчез. Спартанцы, подталкивавшие пленника древками копий, избили его основательно. Перикл вспомнил рассказ о том, что подготовка детей у них заканчивалась публичной поркой, перенести которую надлежало в полном молчании, не издав ни звука, чтобы показать силу воли. Эти люди были безжалостными мучителями.

Быстрыми ударами по икрам Артабаза поставили на колени. Однако он гордо поднял голову перед врагами, черпая силы в их любопытных взглядах.

Интересно, подумал Перикл, что сказал бы лекарь Гольшан, если бы находился здесь. Эта мысль отозвалась у него уколом стыда.

Спустившись с возвышения, на котором стоял трон, Павсаний прошел сквозь толпу, встал перед персом, большим пальцем убрал с его лица упавшие волосы и посмотрел в горящие глаза персидского военачальника.

Улыбнувшись, он повернулся к соплеменникам и сказал:

– Оракул Аполлона в Дельфах обещал моему прорицателю Тисамену пять великих побед за всю его жизнь.

Павсаний не повышал голос, но его слышали все.

– Платеи были первой, и там я командовал нашими силами и разбил персидское войско.

Человек, стоявший на коленях у его ног, не говорил по-гречески, но и глупцом не был. Артабаз знал, что спартанец говорит о нем, и, медленно наклонившись, плюнул на полированный пол.

– Второй победой был Кипр, – с гордостью продолжил Павсаний. – Теперь он наш, и мы удержим его в своих руках. Когда придут еще три? Кто знает? Только боги. Боги снова и снова отдают мне мягкотелых и изнеженных персидских военачальников.

Улыбка слетела с лица Павсания, и взгляд, которым он обвел толпу, посуровел. Спартанцы в красных плащах стояли за его спиной как почетная стража. Перикл вспомнил, что этот человек был регентом при военном царе. Подать себя Павсаний определенно умел, и теперь, подняв бровь, он как бы показывал, что им всем просто выпала честь находиться с ним в одной комнате.

– Здесь, среди вас, есть военачальники и стратеги, которые подходили ко мне и говорили, что мы должны взять выкуп и вернуть этих людей, что вот этот, Артабаз, – родственник великого царя. Есть такие, кто утверждает, что деньги – тоже разновидность войны.

Его суровый взгляд, казалось, искал в толпе Аристида, и Перикл тоже огляделся. Да, Аристид вполне мог обращаться к Павсанию с таким предложением. Сейчас архонт Афин стоял неподвижно и в упор смотрел на спартанца.

Павсаний покачал головой:

– Я не могу сказать, что понимаю тех, кто смотрит на мир таким образом. К счастью, командование остается за мной, иначе мы могли бы стать свидетелями того, как наше естественное преимущество продается, будто право первородства. Мы не торговцы, а вожди и воины! Мой интерес заключается в обеспечении безопасности этого острова. Мы оставим здесь гарнизон и постоянный флот для защиты от врага. Вот моя забота, а не судьба пленных! – Он снова обвел собравшихся презрительным взглядом. – Праздник Аполлона Карнейского начинается через десять дней, в конце лета. Тогда же они будут отправлены в жертву богу, чей оракул и чье благословение принесли мне победу при Платеях и здесь, на Кипре.

Переводчика у Артабаза забрали, и перс понятия не имел, о чем говорит спартанец, но его не оставляло ощущение, что ничего хорошего ждать не стоит. Он встретился взглядом с Аристидом, единственным, чье лицо здесь было ему знакомо. Несмотря на избиения, которым его подвергли, Артабаз сохранил достоинство. Поймав взгляд афинянина, он улыбнулся и кивнул в знак приветствия. Здоровый глаз блеснул, и Аристиду пришлось отвернуться.

16

Стояла тихая ночь. Берег патрулировали гоплиты, часть флота тоже оставалась начеку – на случай нападения из глубины острова. Первыми Кипр заселили греки, столетия назад обосновавшись на западной стороне. Потом, когда Персия набрала силу и расширила свои владения, греков изгнали из их маленьких поселений и рыбацких деревушек, а пришлые чужаки, поклонявшиеся Ахурамазде, начали воздвигать странные храмы и высокие стены. Остров был старый как мир, а его воздух – пропитан ароматом древних времен.

При мысли о том, что его обнаружат, Перикл похолодел. Он стоял у лодки на северной стороне острова. Глаза привыкли к темноте, но в тихом лунном свете он ощущал себя уязвимым, как будто стоял посреди пустыни. В лодке, положив на колени весла, сидели четыре гребца, которые, казалось, никакого напряжения не чувствовали. Может быть, они не понимали, что делают, или просто выполняли приказы командиров и все остальное их нисколько не волновало. Один даже начал похрапывать, и его пришлось слегка растормошить.

Сердце колотилось в груди, как бешеное. Глупцами спартанцы не были. Что бы сказал Павсаний, обнаружив их здесь? Изводя себя всевозможными сценариями катастрофы, Перикл захватил с собой два мотка рыболовной лесы. Версия с ночной ловлей кальмаров выглядела вполне правдоподобной, хотя он и не надеялся, что Павсаний в это поверит. А если Кимона и Аристида поймают? За этим вполне могла бы последовать война, и если бы она началась на Кипре, Периклу угрожала бы смертельная опасность. На флоте спартанцы были в значительном меньшинстве, но в случае войны этот фактор мог и не сработать. Вся Греция хорошо помнила и до сих пор обсуждала сражение при Фермопилах. Некоторые аспекты этой не такой уж давней истории до сих пор тревожили Перикла, когда ему приходилось вступать в какие-либо отношения с представителями этой страны.

Говорили, что ту памятную битву в горном проходе у моря пережили три спартанца. Одного отослали в самом начале с последними новостями. Вернуться на перевал до окончания сражения он не успел и со стыда повесился. Ближе к концу, когда волны персов одна за другой накатывались на изможденных спартанцев, Леонид отправил еще двух спартиатов. Из-за попавшего в глаза песка они почти ничего не видели. От этой мысли Перикл поежился. Первый из них предпочел смерть слепоте и, вернувшись на перевал, покончил там с жизнью. Второй, по имени Аристодем, все же добрался домой, в Спарту, но столкнулся с всеобщим презрением. Никто не дал ему ни приюта, ни пищи. Никто с ним не заговаривал. Его назвали трусом и оплевали. Тогда он потребовал и получил место в первой шеренге воинов при Платеях. Слепой, он сражался как безумный и все время смеялся. Там и нашла его смерть, но свою честь Аристодем восстановил.

Так это выглядело в изложении спартанцев. Не раз и не два Перикл задавал себе вопрос: сможет ли он когда-нибудь по-настоящему понять их? Дело не в том, что они поклонялись смерти – это он знал. Но как можно разбрасывать жизни, словно они всего лишь листья на ветру? Его отец, заслужив уважение, не придавал этому большого значения, но всегда с гневом говорил о своем изгнании, когда народ Афин отвернулся от него. Иногда Периклу казалось, что репутация – это самое важное на свете, а иногда – что она всего лишь пустой звук.

В подлеске что-то зашевелилось, и праздные мысли разлетелись вдребезги. Он умышленно выбрал это место на северном берегу, за мысом, похожим на вытянутый палец, указующий на север, вдалеке от спартанских кораблей. Но если бы кто-то из людей Павсания заметил его маленькую лодку, ему пришлось бы столкнуться с вооруженными спартанцами. Перикл сглотнул и сжал рукоятку заткнутого за пояс кописа. Кимон отдал нож, не сказав ни слова, стоило только попросить, но против самих спартанцев толку от этого оружия было мало. У каждого из них был такой же копис, и владели они им, как он подозревал, намного лучше. Ко всему прочему, не давали покоя раны. Вытаскивая лодку на берег, не ступить в воду невозможно. Соль обожгла икру, а вода наверняка смыла мед. Лекарь Гольшан будет опять недовольно ворчать.

Затаив дыхание и всматриваясь в тревожные тени, Перикл поймал себя на том, что нервно скалится, хотя ухмылка ни в коей мере не отражала его состояние. Можно было только надеяться, что она придает ему вид лихого рубаки, хотя и в этом оставались большие сомнения.

Слева от него, в подлеске, ухнула сова, и Перикл с облегчением выдохнул. Сложив ладони чашечкой, он подал такой же сигнал. Ответные голоса прозвучали в ночи слишком громко. Свои, подумал Перикл. Должно быть. Спартанцы пришли бы молча, и это было бы еще страшнее.

Мыс, на котором он ждал, представлял собой полоску песка, наполовину прикрытую принесенной морем веткой, длиной с лодку, и пучками высохших на солнце водорослей. Неподалеку что-то зашуршало, и Перикл насторожился. Кто там? Люди? А может быть, ящерица или черепаха?

Он ждал, наклонившись, чтобы постучать костяшками пальцев по борту, подав сигнал гребцам. По крайней мере, они не дремали.

Первым из кустов вышел Кимон. За ним появилась цепочка людей, неуклюжих, уставших и едва волочащих ноги. Последний сильно хромал и одной рукой обнимал Аристида, а другую прижимал к груди. Подойдя ближе, Артабаз рухнул на землю, едва не захватив с собой афинянина, которому переход тоже дался нелегко; он постоял, полусогнувшись, упершись ладонями в колени и тяжело дыша.

– Все было… не так просто… как я представлял, – признался, отдуваясь, Кимон. – Я уж думал… заблудились и… ходим по кругу. – Он поежился, поскреб лицо и потряс головой: – Пауки! Постоянно на них натыкался. Один точно укусил. Или, может, не паук, а терновый куст. Говорю тебе, это было хуже, чем на Скиросе. Клянусь богами, я рад тебя видеть. Когда услышал крик совы, едва не закричал от радости.

Перикл почувствовал, что расплывается в улыбке. Он со своей больной ногой к выводу пленных отношения не имел. Его роль была незначительной, хотя, да, кто-то же должен был выбрать правильное место и не позволить гребцам уснуть. Ему было приятно.

– Непредвиденных трудностей не возникло?

Кимон выпрямился и посмотрел на луну, как на врага, с которым нужно покончить до восхода солнца. Он осторожничал, и Перикл понял это еще до того, как друг покачал головой.

– Пришлось оглушить одного из наших людей, но мы сначала разбили лампу, так что он ничего не видел. Парень наверняка считает, что они сбежали сами, без посторонней помощи. Ну, давай. Артабаз уже почти встал. Помоги мне затащить его в лодку к остальным. А потом я отдохну без них.

– Ты разве не с нами?

– Нет. Нам с Аристидом нужно вернуться на корабль до восхода солнца. Если нас не будет на месте, возникнет слишком много вопросов. И тогда все наши старания пропадут зря. То же относится и к тебе. Если дело затянется, если встанет солнце, спрячь лодку и жди сумерек. Я скажу, что ты на одном из наших кораблей подсчитываешь припасы. Ты как, в порядке? Ну тогда помоги мне с ним.

Вместе они подошли к постанывающему Артабазу. Перикл пробормотал на персидском извинение, одну из немногих фраз, которые успел выучить. Артабаз в ответ разразился длинной тирадой, но афинянин только пожал плечами и повторил то, что уже сказал.

Вдвоем с Кимоном они подняли перса на ноги и передали в руки гребцов, которые накинули на него одеяло и занялись другими. За Артабазом на борт поднялись двое мужчин, один из которых посмотрел свирепо на Перикла и протянул связанные в запястьях руки, словно требуя, чтобы его освободили от пут. Перикл потянулся за кописом, но Кимон тронул его за руку.

– Не надо. Оставь его связанным. Уж больно ловок да хитер, я ему не доверяю.

Лишь теперь Перикл вспомнил ту комнату с колышущимися голубыми и золотыми занавесками и мужчину, стоявшего с поднятым мечом. Он кивнул, соглашаясь с Кимоном, протянул руку женщинам и подмигнул, когда они улыбнулись. Последней шла та, которая осталась в его памяти. В лунном свете она была так же прекрасна.

– Нас убьют? – спросила она по-гречески.

Кимон покачал головой:

– Нет, вас отпустят. Мы доставим вас на большую землю и освободим.

Женщина порывисто подалась вперед и поцеловала Кимона, он не смог отстраниться. Да и не особенно старался, подумал Перикл. И действительно, Кимон обнял ее за талию и притянул к себе. Холодно наблюдая все это, Перикл подумал о Фетиде.

Персиянка ахнула, когда Кимон отпустил ее, стыдливо отвернулась и, ступив в лодку, села на скамью рядом с братом. Тот уже закипал от злости, но ничего не сказал.

Места на всех едва хватило, но Перикл надеялся, что сумеет оттолкнуть лодку от берега. Повязка снова намокнет, с горечью подумал он. Впрочем, она и высохнуть толком не успела.

– Дальше решай сам. – Кимон поднес к губам костяшки пальцев. – Помни, если будут какие-то сомнения, укройся на день и повтори попытку завтра вечером. Когда все закончится – мы ничего не видели, ничего не слышали.

Он обращался не столько к Периклу, сколько к гребцам. Все закивали, хотя и сидели уже осовевшие:

– Хорошо.

Вдвоем они уперлись в корпус лодки, толкая ее по мелководью. Запрыгивая на борт, Перикл ударился икрой и задохнулся от боли.

– Да убережет Посейдон таких дурней, как мы, – произнес Кимон, и в его голосе послышалась улыбка.

Перикл поднял руку, гребцы опустили весла, и лодка пошла сама.

* * *

Тревожный звук рога разлетелся над заливом сигналом боевой готовности всему союзному флоту. Гоплиты на палубах потянулись за снаряжением и доспехами. Гребцы спрыгнули вниз, оставив недоеденный завтрак, заняли места на скамьях и загремели веслами. Команды подняли якоря, и корабли зашевелились, словно проснувшиеся шершни.

Когда угроза так и не проявилась, люди постепенно успокоились, не видя оснований для догадок и предположений. Павсаний, как правило, не устраивал учебных тревог, но те, кто плавал с Ксантиппом, знали, как это бывает. Тем не менее спартанские корабли в полусонное состояние уже не вернулись. С восходом солнца Павсаний поднял на корме черный флаг, созывая командующих на флагманский корабль.

Аристид и Кимон увидели сигнальный флаг каждый с палубы военного корабля. Они по крайней мере знали, в чем причина тревоги и что это все значит. Один за другим афинские корабли снова встали на якорь. Павсаний как наварх действовал в пределах своих прав. С кораблей спустили лодки, и триерархи с архонтами отправились к спартанцу, бывшему среди них старшим.

Аристиду не нравилось, когда его куда-либо вызывали. Не нравилось и то, что на спартанском флагмане он будет один. Он предполагал, что ему предложат прибыть на остров и объяснить, как пленные персы исчезли ночью из заключения. Высаживаясь на борт спартанского военного корабля, он оказывался в ужасно невыгодном положении. Другие не испытывали подобного рода опасений, но они и не были ни в чем виноваты.

Ему не понадобилось много времени, чтобы спуститься в покачивавшуюся за кормой маленькую лодку. Перикл еще не вернулся, это Аристид знал точно. Заметят ли его отсутствие? Несмотря на то что его отец пользовался огромным уважением, молодой афинянин не имел никакого высокого звания. Аристид уже представлял, как весь их план рушится и… Он стиснул зубы. Что сделано, то сделано. Сейчас им остается только одно: быстрее думать и довести дело до конца.

Невдалеке он увидел Кимона, стоящего на одном колене в лодке, которая уже подошла к флагману. Архонт успел заметить, что спартанские корабли сблизились с кораблями Коринфа. Сам собой напрашивался вывод, что остальному флоту Павсаний уже не доверяет.

Лодка подошла к спартанскому кораблю, и Аристид поднялся, чувствуя себя настоящим стариком. Флагман приближался, надвигался, становился все больше и больше. Он посмотрел на спускающиеся к воде деревянные перекладины. На палубе виднелись люди в красных плащах. Волнение усилилось, и военный корабль то устремлялся вверх, то стремительно падал вниз. Аристид, конечно, уже промок – в море невозможно сделать что-либо, не промокнув. Отказавшись от помощи гребцов, он взялся за веревку и стал подниматься. Ему пришлось остановиться, когда корабль надвинулся на него, но руки не подвели, и хватка не ослабла. Галера качнулась назад, и он, воспользовавшись этим движением, переступил, пошатнувшись, на палубу. Внизу его лодка уже отплыла, уступив место другой.

Первое, что бросилось Аристиду в глаза на палубе, – это присутствие спартанских воинов: в плащах, с оружием, готовых к бою. Единственным намеком на то, что здесь намечался мирный разговор, были поднятые шлемы. Если же не принимать во внимание эту деталь, выглядели они так, словно ожидали начала побоища. Конечно, к этому они готовы всегда, напомнил себе архонт. Как бешеные псы, они могли в мгновение ока оскалить клыки и выпустить когти.

Павсаний стоял рядом с Тисаменом, и оба наблюдали за Аристидом так, будто пытались заглянуть ему в голову. Усилившаяся качка нисколько их не беспокоила. Прорицатель похрустывал костяшками пальцев и ни взглядом, ни позой не напоминал человека, обычно мягкого и доброжелательного. Павсаний стоял, сложив на груди крепкие, с могучими предплечьями руки. Глаза его горели яростью, подогреваемой подозрением в предательстве. В нескольких шагах от себя Аристид увидел Кимона, явно настороженного. Архонт хотел встать рядом с соотечественником, но в последний момент сдержался – это могло быть воспринято как признак вины.

– Зачем меня вызвали? – спросил Аристид. – Есть вести из Греции?

Копируя Павсания, он поднял одну бровь и заставил себя расслабиться. В свое время ему приходилось сталкиваться в дебатах с такими людьми, как Фемистокл, так что Павсаний вряд ли мог заманить его в ловушку.

– Пленники сбежали, – с типично спартанской прямотой ответил Павсаний.

Другого Аристид и не ожидал.

– Ты позволил им уйти? – изумленно спросил он.

– Ничего подобного я не делал, – отрезал Павсаний.

К удивлению Аристида, говоря это, спартанец взглянул на своих капитанов. Все они были его соотечественниками, но, возможно, он не вполне доверял им. На это Аристид и надеялся, и от этого многое зависело.

– Ты здесь командуешь, Павсаний! Но скажу так: если решил освободить персов, то было бы неплохо сначала это обсудить. Я, как уже говорил раньше, попросил бы выкуп.

Павсаний побагровел от гнева. Аристид же постарался не выказывать страха, который стягивал все внутри в тугой узел. Каждый, кто дразнит бешеную собаку, заслуживает того, чтобы его укусили, но на самом деле он обращался не к Павсанию. Полагая, что звание и авторитет спасут его, он говорил с расчетом на других присутствующих спартанцев, триерархов, которые могли бы усомниться в своем командующем.

– Артабаз был моим пленником, – продолжил Аристид, как будто это только что пришло ему в голову. – Хочешь сказать, он тоже сбежал?

– Они все исчезли, – процедил сквозь зубы Павсаний.

Аристид мог бы поклясться, что услышал настоящее рычание, и почувствовал, как сжался мочевой пузырь. Такого он не испытывал уже давно, с далекого утра при Платеях, когда персидское войско двинулось на его позиции.

Поступать так со спартанцем, который одержал победу в тот день, было жестоко, но на карту было поставлено слишком многое.

– Понятно. Да, неприятно слышать.

– Хочешь сказать, что ничего об этом не знаешь? – повысил голос Павсаний.

Аристид покачал головой:

– Я с самого начала ясно изложил свою точку зрения. Родственник великого царя стоит целого состояния… или… не знаю. Известно, что царь Ксеркс обещал целые города тем, кто ему угодит. Даже сатрапии.

Аристид заметил, как два спартанских триерарха быстро переглянулись. Зерна подозрения начали прорастать.

– Должен сказать, Павсаний, я разочарован, – укоризненно покачал он головой.

– Вы согласитесь, чтобы ваши корабли обыскали? – угрюмо спросил Павсаний. – Чтобы убедиться, что они не прячутся на одном из них?

– Обыскать мои корабли? Со стороны союзника это оскорбление, наварх Павсаний. Я в своих капитанах не сомневаюсь.

Всем своим видом Аристид изображал оскорбленное достоинство.

– По-моему, ты здесь командуешь, – напомнил он. – Персы были твоими пленниками, а не моими. Если спартанцам наплевать на выкуп, то, может быть, им позволили сбежать в обмен на какую-то другую услугу? Персы давали щедрые обещания – им трудно не поддаться. Есть ли среди нас по-настоящему неподкупные? Может быть, ты?

Опасность была велика, однако Аристид ткнул пальцем в воздух. Он знал, что вряд ли кто-нибудь разговаривал с Павсанием подобным образом. Спартанец одержал победу при Платеях, но его нужно было уничтожить.

– Если тебе мало моей клятвы, – продолжил Аристид, – я позволю тебе обыскать каждый корабль, хотя это позорит нас обоих, а потом пошлю своих людей обыскать твои. А почему бы и нет, если мы не можем доверять друг другу?

– Аристид, пожалуйста, успокойся. – Это были первые слова, произнесенные Кимоном после того, как они прибыли сюда.

– С чего бы мне успокаиваться? – с негодованием отмахнулся Аристид. – Я принял твое верховенство, Павсаний. В Платеях, когда надежды уже не оставалось.

Вспоминать тот день было кощунством, но он заставил себя продолжить.

– Я относился к тебе с уважением. К тебе, к твоему положению на флоте. И теперь ты обвиняешь меня? Требуешь права обыскивать мои корабли? Ты позоришь нас обоих. Я просил выкуп за этих пленников – ты же требовал, чтобы их казнили. По крайней мере так ты говорил. И вот они убежали. Никаких выкупов. А чем платить моим гребцам? Что бы ни случилось, ответственность лежит на тебе. Не на мне.

Он повернулся и жестом указал на лодку, ожидавшую его на некотором удалении от корабля:

– Посылай своих людей, Павсаний. Обыщи трюмы твоих союзников и покажи всем, что ты никому из нас не доверяешь. Хотелось бы знать, не пыль ли это в воздухе, чтобы я ничего не увидел. И все же, повторю, ответственность лежит на тебе.

Старик спустился в лодку под пристальным взглядом спартанца. Павсаний не доверял ни Аристиду в частности, ни афинянам вообще. В конце концов, они и раньше вынуждали Спарту вступать в войну с помощью лжи и угроз. Он презирал их всех.

Следом за афинским архонтом ушел Кимон. Ушел, не говоря ни слова и сжимая кулаки, с таким видом, будто это с ними поступили несправедливо и оскорбили недоверием.

Один за другим, испросив разрешения, ушли и остальные капитаны. На борту остались Павсаний с Тисаменом и шесть спартанских триерархов. Прорицатель с обеспокоенным видом задумчиво потирал подбородок. Павсаний молча размышлял. Аристид повернул все против него. Павсаний созвал верхушку флота, чтобы выяснить, кто из них предал, но старик каким-то образом посеял сомнения в отношении его самого. Наварх заметил, как переглянулись военачальники-спартанцы. Теперь его одолевали дурные предчувствия.

– Афиняне хотели получить золото от персов, – подал голос один из спартанцев. – Если они стоят за этим, пленников спрятали либо на острове, либо на одном из их кораблей. Может, стоит поискать их?

Павсаний одобрительно кивнул. Еще два капитана молча поддержали предложение, но третий отвернулся, избегая встречаться с ним взглядом. Павсаний с усилием сглотнул. Эфоры Спарты хотели отослать его подальше. Молодой царь, сын Леонида, высказал свои намерения вполне ясно и определенно. Сейчас Павсаний был слабее, чем когда-либо. Он покачал головой. Поверят ли эфоры, что его можно подкупить? К сожалению, ответ он знал. Они поверят чему угодно, если это поможет уничтожить его.

Солнце еще только вставало. Павсаний понимал, что у него есть день, чтобы найти пленников. Найти и доказать, что все случившееся – интрига афинян. Да, это испортит его отношения со всеми участниками симмахии. Возможно, именно в этом с самого начала и состоял их план. Он стиснул зубы. Выбора не осталось.

– Обыщите остров, – приказал Павсаний. – И корабли.

17

Спартанские гоплиты сновали по кораблю, заглядывая под скамьи гребцов, вышибая ногами двери кладовых. Наблюдая за ними, Аристид видел, с каким недовольством и даже гневом смотрят на них его люди. Он сам распорядился не препятствовать обыску, даже если дело дойдет до осмотра личных вещей. И тем не менее афинские гоплиты кипели от ярости. Лишь присутствие капитана позволяло удерживать ситуацию под контролем и предотвращало взрыв страстей.

Оглядевшись, Аристид увидел красные плащи и на стоящих поблизости судах. Всего на спартанских кораблях было около двухсот гоплитов, и большинство их участвовало сейчас в поисках сбежавших пленников. Мест, где можно спрятать несколько человек, на военном корабле не так уж много. Кроме тесных помещений возле кормы, все остальное – палуба и гребной отсек – было открыто взгляду.

Между тем два спартанских корабля снялись с якоря, ощетинились веслами и двинулись вдоль берега, вероятно имея целью обойти Кипр и осмотреть берега. Какой-то смыл в этом был, хотя, учитывая размеры острова, Павсанию потребовался бы месяц, если не больше, чтобы проверить каждую пещеру и рощу.

При этой мысли Аристид улыбнулся, но тут же придал лицу сердитое выражение – к нему с отчетом направлялся командовавший обыском спартанец.

– Беглецов на борту не обнаружено, архонт, – сказал он.

– Ничего другого я и не ожидал, – отрезал Аристид. – Полагаю, и Павсаний тоже. В какую бы игру ни играли ваши хозяева, у меня пленников нет. Клянусь в этом Афиной, Аполлоном и Посейдоном, поскольку мы здесь в его владениях.

Спартанец вздрогнул, услышав такую клятву, как будто ожидал, что вот сейчас Аристида поразит молния или на небе появятся грозовые тучи. Подозрения, с которыми он прибыл на корабль, сменились замешательством, и он спустился в лодку, чтобы отправиться на следующую триеру. Никаких оснований сомневаться в словах афинского архонта у него не появилось. И это вызывало беспокойство.

Спартанская лодка приближалась к очередному кораблю. Наблюдая за ней, Аристид не улыбался, хотя каждое появление этих людей на палубе другого судна вбивало между ними клин. Архонт видел, как спартанцы высаживаются на кораблях Коринфа, хотя весь Пелопоннес считался их союзником. Везде, куда бы ни пришел, Павсаний сеял вражду и гнев, но Аристид надеялся на большее. Лучше, чем другие, спартанцев знал Кимон. Именно он и предположил, что Павсания могут отозвать на родину, если найдут подходящее обвинение. В таком случае от него удастся избавиться, не пролив ни капли крови. Весь план основывался на суждении Кимона о спартанской чести. Глядя на море, Аристид задумчиво жевал нижнюю губу.

Вдалеке греческое торговое судно обогнуло мыс в сопровождении одного из спартанских военных кораблей. Аристид вздохнул. Конечно, падальщики вот-вот слетятся. Они всегда идут по пятам армий и флотов в поисках объедков. На Кипре есть все возможности сколотить состояние – одна лишь торговля рабами приносила хорошую прибыль. Спартанцы могут пренебречь выкупом и отказаться от серебряных драхм, но у Афин – двадцать тысяч гребцов, и им всем нужно платить.

* * *

Мухи устроили на нем настоящий пир, но Перикл старался не шевелиться. День выдался жаркий, и затылок уже горел. Лодку еще в темноте вытащили на берег, бредя по колено в черной жиже, которая запеклась у него на ногах. По крайней мере, персидские пленники пробыли на этом берегу недолго. Поскальзываясь и падая, но не жалуясь и поддерживая Артабаза, они устремились в серые предрассветные сумерки, в страхе оглядываясь, как будто эту новообретенную свободу мог кто-то отнять. Перикл смотрел им вслед, пока не убедился, что все выбрались живыми, но к тому времени пускаться в обратный путь было уже поздно.

Путешествие с острова на большую землю заняло намного больше времени, чем ожидалось, и гребцы выбились из сил. То ли кто-то неверно оценил расстояние, то ли их подхватило и утащило с курса течение, но берега они достигли только к рассвету. И если Перикл еще отмахивался от сосущих его кровь мух, то гребцы спали как убитые.

На восходе солнца Перикл увидел вдалеке идущие вдоль берега корабли с красными парусами. Искали беглецов. Он понимал, что, если они узнают его имя, опасаться придется до конца жизни. В вопросах чести спартанцы никогда не шли на уступки, и вызова на поединок ему будет не избежать. Но сейчас он был бессилен. И хотя живот сводило от страха – их могли обнаружить местные жители, а освобожденные пленники могли привести с собой персидскую стражу, – ему оставалось только лежать, потея и терпя укусы мух-кровососов, и пережидать этот долгий день.

Лодку укрыли ветками и водорослями, всем, что удалось найти. Об этом Перикл позаботился еще до того, как небо начало светлеть. Опустившись на колени в густой траве, в тени кривого дерева, он поморщился, когда ногу свело судорогой. Его беспокоили швы на ране. Подтягивая лодку, он почувствовал, как на ноге что-то разошлось. Заглянуть под повязки не хватало смелости.

Время тянулось с бесконечной медлительностью. Взошло солнце, и яркий свет резанул по глазам. Один из гребцов пошевелился, хлопнул себя по лбу и, увидев, что Перикл не спит, кивнул. Пришло время отдохнуть. Перикл прислонился спиной к дереву, отвернулся от бьющего в лицо солнца и сразу же уснул.

Он то просыпался, то снова засыпал, когда гребцы меняли вахту, но больше они его не беспокоили. Он был сыном Ксантиппа, и все они знали его отца, даже если не служили под его началом при Саламине. Очнувшись в очередной раз, Перикл обнаружил, что жара спала, день катился к вечеру.

Солнце ушло на другую сторону острова и опускалось за горы. Встав, чтобы облегчиться, у дерева, которое несколько часов служило ему опорой, Перикл напомнил себе, что находится на чужой земле. Один из гребцов собирал листья, чтобы подтереться, и обрадовался, обнаружив невзрачную дикую смоковницу. Перикл огляделся. Тело чесалось от тысяч укусов, кожа горела, рана пульсировала болью, а нога под повязкой, похоже, распухла – то ли от грязи, то ли от гноя. Он не знал, как повлияют на рану черная жижа и соленая вода, но предполагал, что хороших последствий ожидать не стоит.

В животе заурчало, он надавил на него пальцами и крикнул гребцам:

– Готовьте лодку. Выходим, как только стемнеет. Пойдем тихо, без огней.

Гребцы были с корабля Кимона, и он знал их по Скиросу. Они молча кивнули и занялись делом. Кто-то попробовал сморщенный зеленый инжир, но плод оказался горьким, и его пришлось выплюнуть.

Солнце закатилось за горизонт. Наблюдая за переменой света, Перикл присматривался и к далеким кораблям. Красные паруса не появлялись, и он помолился Посейдону, прося уберечь от беды их маленькую, казавшуюся такой хрупкой лодку. С наступлением темноты они стащили суденышко в воду и забрались на борт. Перикл выругался, ударившись о корпус все тем же больным местом, и кто-то из мужчин усмехнулся.

Но стоило только отойти от берега, как настроение сразу улучшилось. Перикл сделал свое дело, высадил пленников на берег, и какая бы судьба ни ждала их там, его это уже не касалось. Вдали от суши он снова стал частью флота. Беспокоило только одно: возможная встреча в темноте со спартанским кораблем, что грозило полным провалом всего предприятия.

Гребцы старались вовсю, и лодка шла бесшумно, если не считать плеска и бульканья воды под узким корпусом. Первую половину пути они прошли в два этапа – сначала вокруг острова, потом через пролив. Теперь, на обратном пути, они попытались обойти длинную и узкую полоску суши, словно вытянутый палец указывающую в сторону персидского побережья. Впереди у них была целая ночь. Но время шло, и Периклу начало казаться, что он провел на этой лодке всю жизнь. Рана пульсировала, от голода кружилась голова. Обходя мыс, они старались держаться подальше от берега. Перикл всматривался в темноту, выискивая темные очертания кораблей. Он уже не помнил, когда ел в последний раз; потрескавшиеся сухие губы болели.

Наконец вдалеке мигнул одинокий огонек, точка в ночи то появлялась, то исчезала.

– Там, – вытянул руку Перикл.

Нахлынувшее облегчение смыло усталость. В непроглядной темноте ему казалось, что все это сон и ночь будет длиться вечно. Гребцы, обернувшись, тоже увидели свет, ту единственную лампу, которую Аристид обещал зажечь для них.

* * *

Когда на следующее утро взошло солнце, спартанский флот напоминал потревоженный улей. На одних кораблях в спешке поднимали трепещущие на ветру паруса, другие, взбивая веслами пену, бороздили море вдоль побережья. Когда Аристид, подойдя на лодке, поинтересовался, что происходит, спартанский триерарх даже не остановился, чтобы принять его и дать внятные объяснения.

Оставалось только строить предположения. Архонт умел считать. А сосчитав спартанские корабли, обнаружил, что их осталось только пять. Шестой исчез. Аристид допускал, что, возможно, он просто скрылся из виду, отправившись в патрулирование. Но такое предположение противоречило маниакальной активности оставшихся пяти. Спартанцы были чем-то встревожены, и афинянин надеялся, что приведенный в действие план сработал. Вернувшись на флагманский корабль, он вызвал к себе Кимона.

Стратег прибыл на своей лодке вместе с Периклом, и оба изо всех сил старались удержаться в рамках обычного разговора о текущих делах, что давалось им с немалым трудом. О том, что, как они надеялись, происходило на самом деле, и один и другой сознательно умалчивали. Кимон помог Периклу подняться на борт, после чего началось обсуждение самых обычных вопросов: обеспечены ли команды питьевой водой, каковы запасы сушеных бобов и зерна. Флот занимался обыденными мелкими делами, тогда как у спартанцев забот определенно прибавилось. Судя по всему, теперь они вели поиски собственного пропавшего корабля.

Уже во второй половине дня Аристид заметил, что на флагманском спартанском корабле поднимают якорь. Из-за кормы появилась лодка с четырьмя гребцами и одним пассажиром. Аристид ожидал, что Павсаний призовет его на свой корабль, и каково же было его удивление, когда он узнал человека в красном плаще, защищающем его от брызг. Море было спокойно, чего нельзя было сказать о Павсании. Аристид обменялся взглядами с Кимоном и Периклом, стоявшими рядом с ним.

– Представительный мужчина, – пробормотал Аристид. – Видели б вы его в тот день при Платеях. Да, высокомерен, но то, что мы с ним делаем… это разбивает мне сердце.

Кимон и Перикл промолчали. Они наблюдали за спартанцем, который, легко поднявшись по ступенькам, ловко, словно большая кошка, спрыгнул на палубу. Что удивительно, в этот раз его не сопровождал прорицатель Тисамен, успевший стать для Павсания чем-то вроде талисмана. Отсутствие Тисамена больше, чем что-либо другое, говорило о его поражении. Спартанец пришел с коротким мечом и кописом в ножнах с предохранительным ремешком. Подойдя ближе, он остановился и подождал, пока афиняне поклонятся. Хотя Аристид был афинским архонтом и стратегом, Павсаний занимал более высокое положение как наварх флота и бывший регент спартанского царя.

– Я знаю, что ты сделал, – сказал Павсаний.

– Понятия не имею, что ты имеешь в виду, – поднял брови Аристид.

Павсаний махнул рукой, словно слова афинянина были не более чем сотрясением воздуха.

– Я не знаю подробностей, не знаю причин, почему ты решил выступить против меня. Знаю только, что это сделал ты. Причины на самом деле не важны. Сомневаюсь, что смог бы их понять. Я ловлю себя на том, что не вполне понимаю логику мыслей афинян.

Павсаний улыбнулся, но в его глазах колыхался океан горечи. Он посмотрел на море, на пять кораблей своего флота, еще накануне состоявшего из шести.

– Один из моих капитанов взял на себя смелость сообщить о том, что здесь произошло, – об обвинениях, выдвинутых против меня. Я потерял еще один день, который уже не смогу наверстать. Итак, он расскажет эфорам Спарты о побеге персов, об исчезнувших пленниках. Они поверят… Впрочем, чему бы они ни поверили, ты получаешь то, чего хотел. Твое желание исполнится, Аристид. Я должен вернуться домой, чтобы защитить себя. Из оставшихся ты – самый старший. Ты этого хотел? Неужели это все из-за того, кто командует флотом?

Казалось, он задал вопрос искренне, без всякой задней мысли, но даже здесь, на палубе афинского корабля, Павсаний был опасен, как кобра.

Вот почему Аристид не расслабился, а лишь озадаченно нахмурился.

– Чего я хочу? Я вообще ничего не хочу, Павсаний! Что там делают спартанские капитаны, меня не касается. И политика твоей родины тоже. Хотя как человек, который когда-то был изгнан из Афин, должен напомнить тебе, что всегда есть надежда на возвращение.

– Может быть, в Афинах, – мрачно сказал Павсаний.

– Везде, где есть люди, Павсаний. Я не верю, что наши судьбы предначертаны. Они в наших руках, глазах и уме. Ты еще молод. Ты можешь вернуться после поражения – со мной так и случилось. Помни и черпай надежду из этого. Если же ты должен уйти, я желаю тебе только удачи.

Павсаний долго не отпускал его взгляд, так что мгновение неловкости растянулось в вечность. Наконец он покачал головой, всем видом показывая, как они ему противны.

– Эта, как вы ее называете… симмахия, этот союз, который вы заключили на Делосе… Да, конечно, я знаю о нем. Он не продержится долго, понимаешь? Это ошибка – пытаться объединить столь разнородные силы. Есть несколько могучих городов, таких как Спарта или Коринф, Афины, Фивы, Аргос и некоторые другие. Остальные слабы. Они никогда не смогут быть по-настоящему равными. Притворяться, что они такие же, это своего рода оскорбление для них, разве нет?

Видя, что мужчины смотрят на него непонимающе, он рубанул рукой воздух.

– Это трудно выразить словами. Если в Афинах есть флот или большие рынки, ни один маленький город не посмеет сказать – уходите. Называть их равными – значит заставлять их принимать ложь и улыбаться, когда они повинуются. Такая нечестность разъедает людей изнутри.

Аристид моргнул, получив еще одно напоминание о том, что Павсаний далеко не глуп. Спартанец обладал огромной властью, и этот опыт дал ему способность видеть глубже, чем предполагал афинянин.

То, что он делал, уничтожая великого человека, не было ему по душе, но его нежелание не имело значения и разбивалось о простую истину: Спарта не входила в их союз. Ее просили – она отказалась. А раз так, то и позволить ей командовать всеми как ни в чем не бывало было нельзя.

– Возможно, ты прав, – мягко сказал Аристид.

Павсаний ждал большего, но продолжения не последовало, и он криво усмехнулся, отступил к краю палубы и жестом подозвал лодку.

– Не знаю, встретимся ли мы снова. – Он обвел взглядом всех троих. – Возможно, будет лучше, если не встретимся.

Наварх повернулся и спустился в лодку. Закутавшись в плащ и заняв свое место, Павсаний снизу посмотрел на афинян. Втроем они смотрели ему вслед, пока лодка не подошла к флагманскому кораблю. Капитаны ждали его возвращения. На мачтах спартанских и коринфских кораблей взмыли паруса. Поймав ветер и набирая ход, они двинулись на запад, к Эгейскому морю и Спарте.

Первым затянувшееся молчание нарушил Аристид:

– Он не прав.

Перикл вопросительно посмотрел на него.

– Ты принадлежишь к племени Акамантиды, как и твой отец. Твой дем…

– Холаргос, – быстро ответил Перикл.

Аристид кивнул.

– Ты сидишь в театре с людьми филы Акамантиды. Ты ходишь в таверны в районе Холаргос. Это твой дом, твой народ. И все-таки куда больше ты предан людям, которых почти не знаешь, чьи лица тебе не знакомы. Разве нет?

– Ты имеешь в виду, что я предан Афинам? Да, конечно.

– Хорошо. Человек может любить свою родную улицу, свой город. Я полагаю, что со временем он сможет полюбить и эту землю. Это будет не так уж трудно. Есть узы, которые связывают нас всех воедино как один народ. Эти узы – наша культура. Мы все знаем Дельфийского оракула, гору Олимп на Пелопоннесе. Каждый из нас может посетить Элевсин, где проводятся ритуальные шествия в честь Деметры и Персефоны. Мы знаем имена богов – и где они родились. Мы все, от Ионии до Македонии, говорим на одном языке, пусть не у всех он звучит одинаково. Нет, Павсаний ошибается. Человек может быть в первую очередь афинянином и в то же время любить наш большой народ.

Пока Аристид излагал свою точку зрения, корабли с красными парусами уходили все дальше. День клонился к закату, и спартанские суда, идущие навстречу заходящему солнцу, казались темными на его фоне.

– Как думаешь, у Павсания все обойдется? – спросил Перикл. – Он выглядел таким… обреченным.

– Павсаний – человек достойный, – сказал Кимон. – В спартанском понимании. Но твой отец считал, что Спарта не может командовать на море. Море принадлежит нам. И то, как мы поступили с Павсанием, лучше для него же. Мы ведь не убили его.

Перикл видел отчаяние в глазах спартанца и совсем не был уверен, что для Павсания так лучше.

* * *

Другой парус на мачте привлек их внимание. Приближавшийся к острову корабль не был похож ни на одну из известных им триер. Огромный, раздутый ветром парус удерживали канаты, тянувшиеся к самой корме. Торговое судно не имело тарана, но разрезало волны носом, покрытым свинцовыми пластинами, а само дерево было смазано смолой, защищающей его от гниения. От военного корабля торговый отличался также меньшей посадкой и потому по мере приближения принимал все более угрожающие размеры.

Гребцов, которые могли бы обеспечить легкий подход к берегу, на судне не было, но капитан умело справлялся с ветром. Высокие борта и свинцовая обшивка впечатлили Перикла больше всего. В его представлении корабли были хрупкими скорлупками, которые могут перевернуться от удара волны в борт. Этот же выглядел прочным и устойчивым. Покачиваясь на волнах, он приближался к берегу на опасно близкое расстояние. Аристид нахмурился.

– Держись подальше, дурень! – проорал келейст, обращаясь к кормчему чужого корабля.

Тот, кому был адресован совет, посмотрел на него с высокой кормы и пожал плечами. Маневр был выполнен безошибочно четко, притом что экипаж состоял всего из нескольких человек. Для торговца экономия – важный пункт, и численность команды всегда сводилась к минимуму. Перикла этот странный корабль просто очаровал.

Между тем капитан торговца спустил лодку со стороны дальнего борта, где ей не грозила опасность оказаться раздавленной, взял весло, подплыл к борту флагмана и привязал веревку к ступенькам, после чего поднялся по ним на палубу. Здесь его встретили келейст и два гоплита. Впрочем, большой угрозы он вроде бы не представлял. Подойдя ближе, он упал на колено и изящным жестом протянул сверток:

– Архонт Аристид, я принес письма из Афин. Хотел бы обсудить, какой груз я могу забрать с собой с Кипра. Насколько я понимаю, командуешь флотом ты.

– Понятно. И кто тебе это сказал? – спросил Аристид.

Капитан нахмурился, возможно подумав, что допустил ошибку.

– Спартанец. Павсаний. Сначала я обратился к нему.

Аристид кивнул. Значит, Павсаний поговорил с торговцем, прежде чем прийти к нему. Не в первый уже раз он пожалел, что на пути у них встал именно Павсаний. Человек действительно незаурядный.

– Хорошо, – кивнул Аристид. – Перикл, забери у него письма.

– Перикл? – повторил капитан и помрачнел. – Мне жаль, что с твоим отцом такое случилось.

Перикл побледнел.

– С моим отцом? А что с ним случилось? – с трудом выговорил он.

– Вот как… – помрачнел капитан. – Мне еще больше жаль, что это я принес тебе дурные вести. Твой отец умер за несколько дней до того, как я вышел в море. Афины в трауре.

Перикл уставился на него, не в силах произнести ни слова. Нет, такого не могло быть. Но у него не было причин считать этого человека лжецом. Он же посторонний. Но и поверить Перикл тоже не мог. Ксантипп жив. Надо вернуться и поговорить с ним еще раз. Сказать, как много он значил…

Кимон легонько коснулся его руки:

– Мне жаль.

Перикл не почувствовал ничего, кроме раздражения. Отец не мог умереть.

– Ты отправишься домой, – сказал Аристид. – Я дам тебе корабль или, если хочешь, поезжай с ним. Хотя нет, военный быстрее. Я хотел бы вернуться с тобой, но здесь многое предстоит сделать, особенно сейчас. Я не могу отложить все дела.

– Спасибо, – выдохнул Перикл и попытался сказать что-то еще, но к горлу подкатил комок, и на глаза навернулись слезы.

И Аристид, и Кимон знали Ксантиппа дольше, чем он сам. Оба афинянина были его друзьями. Они всё понимали, но познали и свое горе. Он не станет плакать перед ними.

Отвернувшись, Перикл долго смотрел на море, пока не понял, что готов идти дальше.

18

Перикл вышел на причал Пирея, окунувшись в знакомую, привычную суету, в которой впервые почувствовал себя чужаком. Он покинул Афины в первый же день после свадьбы, и тогда впереди его ждал флот и сражения. Его отец все еще был жив и… Перикл покачал головой. Обратный путь с Кипра занял три недели с остановками на небольших островах – пополнить запасы воды или переждать непогоду. На триере его по большей части никто не трогал – то ли потому, что люди понимали его состояние, то ли потому, что он с самого начала отверг все попытки завязать разговор. Случалось так, что он по нескольку дней не произносил ни слова. Теперь, стоя на портовой пристани, Перикл вдруг подумал, что будет скучать по покою и шуму волн.

Чайки кружили над головой и усаживались на столбы, зорко поглядывая на рыболовные сети с разложенной для просушки рыбой. Самые храбрые расхаживали с важным видом мимо Перикла, пронзительными криками требуя объедков. По сходням носили мешки с зерном, и вся разгрузка сопровождалась криками и проклятиями. Двое парней с грохотом катили груженую тележку по булыжной мостовой. Люди сновали туда-сюда, занятые торговлей и прочими обыденными делами. Перикл вернулся домой, и его встретило осеннее солнце.

После долгого отсутствия он, в общем-то, и не ждал, что кто-то будет его встречать. В глубине души теплилась надежда, что Фетида, жена моряка, провела все это время на набережной в ожидании возлюбленного. Эта мысль поднимала настроение, но нет, Фетиды здесь не было.

Торговец, доставивший новости на Кипр, провел в море по меньшей мере месяц. За это время на смену лету пришла осень, и траур по Ксантиппу давно закончился. Похороны прошли еще раньше, и теперь отец лежал в семейной усыпальнице.

Перикл поднял голову. Вот куда нужно пойти. Перед отплытием Кимон дал ему мешочек с драхмами – жалованье, хотя они и не договаривались заранее о плате за службу. Тем не менее благодаря другу Перикл мог не взваливать на семью новые долги и не зависеть от щедрости посторонних. Не купить ли в порту лошадь? Поговаривали, что человек с мешочком серебра может купить там почти все, что угодно.

Хотя нет, лучше пойти пешком, размять ноги. Он забросил мешок на плечо и направился по дороге к городу. Кладбище находилось за городской стеной, и Перикл знал, что именно там найдет отца. Но прежде он попрощался и поблагодарил капитана триеры. Тот в ответ глубоко поклонился сыну Ксантиппа и прижал руку к груди.

Перикл шел легко, получая удовольствие от прогулки и удивляясь царящему на дороге оживлению. Отец однажды рассказал, как бежал наперегонки с Фемистоклом – от порта до стены – и проиграл, хотя старался изо всех сил и едва не надорвал сердце. Неожиданно для себя Перикл сорвался с места, поправляя на ходу мешок. Встречные шарахались в сторону, кляня его последними словами, когда он пролетал мимо. Другие были слишком заняты своими делами – кто-то тащил тележку или осла, кто-то увлекся разговором с попутчиком, – и таких приходилось обегать, ловя непристойные жесты и слыша за спиной смех. Вот такой его народ! Он поймал себя на том, что ухмыляется на бегу, но глаза застилал туман.

Перикл перешел наконец на шаг, а потом и остановился, уперев руки в бока и отдуваясь. Морской переход явно не пошел на пользу. Его отец бы… каждый раз, когда он думал об отце, о том, какой совет дал бы Ксантипп или что сказал бы, у него сжималось горло. Перикл надеялся, что когда-нибудь увидит его снова, на другом берегу реки, но, когда это случится, важно, чтобы ему не пришлось стыдиться за себя. Впереди у него была своя жизнь, со всеми ее ошибками и славой. Он понимал, что не сравнится с отцом, который сражался при Марафоне и Саламине и был частью золотого поколения. Того поколения, которое совершило невозможное, разгромив армию Персидской империи, хлынувшую через перевал в Фермопилах и угрожавшую всему, что они любили.

Это они восстановили разрушенные персами стены, построив новые выше прежних, которые Перикл еще помнил. Разрослось после войны и кладбище. Конечно, многие древние гробницы были полностью разрушены. Там, где стояли отдельные памятники, появились массовые захоронения. Фемистокл оскорбил многих, когда использовал надгробные плиты для новых ворот. Перикл содрогнулся при этой мысли. Отец сказал, что в любой свежей могиле можно наткнуться на старую кость. Их собирали и с почтением перезахоранивали кладбищенские служители, состарившиеся или раненые бывшие гоплиты.

Перикл кивнул двум служителям, выпалывавшим траву между могилами. Они вежливо склонили голову в ответ, хотя вряд ли знали его. Он чувствовал себя возвращающимся призраком. Последний раз Перикл был дома, когда туда привезли и захоронили под белым камнем тело его брата Арифрона. Он сглотнул, вспомнив тот день и кровь ярче солнца, заливавшую его руки. А вот смерть отца была отмечена только… его отсутствием. Вот так он это воспринимал. Не как шок или разрывающее душу горе, как в случае с братом. Было другое – осознание того, что он никогда больше не услышит голос отца и не увидит, как отец смеется над какой-нибудь глупостью. Никогда не обнимет старика, не увидит гордости или раздражения в его глазах.

Перикл замедлил шаг, заметив, что там, куда он направляется, уже кто-то есть. Человек стоял, склонившись над гробницей из железа и мрамора, и Перикл насторожился и положил руку на висевшие на поясе ножны с подаренным Кимоном кописом. Но он узнал незнакомца.

– Эпикл!

Друг Ксантиппа и самый близкий человек, ставший для Перикла вторым отцом. Эпикл всегда был рядом, особенно в годы изгнания Ксантиппа.

Услышав свое имя, Эпикл выпрямился и повернул голову. Подтянутый и стройный, он выглядел немного исхудавшим и то ли загоревшим, то ли потемневшим от времени и горя. Волосы его были всклокочены, в грязных руках он держал садовый инструмент.

– Слава богам! – воскликнул Эпикл, и удивление в его глазах сменилось радостью. – Мне так жаль. Я пытался связаться с тобой, но все случилось так быстро. Твой отец мучился недолго.

Перикл широко раскинул руки, и они обнялись так крепко, что он едва не задохнулся.

– Спасибо, что ухаживаешь за могилой, – сказал Перикл, когда они оторвались друг от друга, и вытер глаза. – Ты заботился о нем всю его жизнь.

– Да, заботился, – с гордостью сказал Эпикл. – Для меня это было честью. До сих пор не могу поверить, что все кончилось.

– Где ты сейчас живешь? – спросил Перикл. – Я еще не был дома.

– У меня есть небольшое местечко, недалеко от Акрополя. Я работаю там в театре, когда не занят здесь. Почти каждый день прихожу поговорить с твоим отцом. Пойдем, прогуляюсь с тобой.

Он передал Периклу лопатку, снял с пояса металлическую фляжку с пробкой и осторожно вылил несколько капель на каменную гробницу. В каплях блеснуло солнце.

Увидев, что Перикл колеблется, Эпикл смутился:

– Извини. Не буду тебе мешать. И не торопись. Я подожду у дороги.

Он собрал инструменты и ушел. В наступившей внезапно тишине Перикл протянул руку и провел пальцами по выгравированному на камне имени отца, потом по имени брата. Работа была прекрасная, на панелях из кремового мрамора. Часть, отведенную брату, украшала одна сцена со множеством персидских щитов, его первое и единственное сражение. У Ксантиппа к ней были добавлены сцены Марафона и Саламина – афинские гоплиты и корабли. Последней была простая домашняя сцена – Ксантипп прощался с семьей. Резчику удалось придать фигуре сходство с реальным героем. Перикл прикоснулся к отполированному лицу своего отца, словно ища у него утешения. Его собственное изображение получилось не таким хорошим, но его ведь и не было рядом со скульптором, когда тот работал. Благодаря Ксантиппу и Арифрону он стал тем, кем стал.

– Спасибо вам обоим, – сказал Перикл. – За все, что вы сделали.

Склонив голову, он помолился за души отца и брата, а когда выпрямился, на сердце стало легче. Он глубоко вдохнул, словно пробуя воздух на вкус.

– Я последний из нас. Следите за мной и оберегайте. Я вас не подведу, – похлопал он по памятнику.

Солнце уже садилось. Перикл улыбнулся и направил стопы прочь.

* * *

Павсаний нахмурился, поняв, что эфоры его не слушают. Он стоял на спартанском акрополе, священном сердце города. Горы, окружавшие их, были горами его детства и всех предыдущих поколений. Здесь он был спокоен, но вместе с тем напуган. Он знал, какими безжалостными могут быть его соотечественники, какими суровыми им приходилось быть. Они не допускали слабости, не прощали неудачи. Афины отправляли неудачников в изгнание; Спарта их убивала. Он понял, что так будет, когда узнал о сбежавших персидских пленниках.

– Если вы осуждаете меня, если возлагаете на меня ответственность за случившееся, то делаете то, на что рассчитывали афиняне, – повторил Павсаний.

Почему, почему они не хотят это понять?

– Это их заговор. Или же они дали на это свое благословение. Без одобрения Аристида никто из них и пальцем бы не шевельнул. Нет, это афиняне устроили так, чтобы персы исчезли. Возможно, они убили их и захоронили тела на кипрских холмах. Это не важно. Они знали, что подозрение падет на меня, что я буду вынужден вернуться домой и защищаться. С тех пор как я ушел с Кипра, островом владеют афиняне. Он в полном их распоряжении, остров, завоеванный под моим руководством, моя вторая победа из обещанных пяти.

Старший из эфоров участвовал в кампании в Ионии и ушел в отставку десятилетия назад. Ему было, должно быть, около восьмидесяти, и на лице у него темнели странные пятна, кожа на горле сморщилась и обвисла, сухожилия проступали так заметно, что казалось, он сделан из проволоки. На нем был хитон экзомис, оставлявший обнаженным одно плечо. Пара сандалий защищала ноги от камней. Аксинос сражался за Спарту четыре десятка лет и о традициях и законах знал больше, чем кто-либо из ныне живущих. Другие эфоры обычно следовали его примеру, и поэтому Павсаний обратился именно к нему. Аксинос ненавидел афинян так же сильно, как и все остальные, и проклинал их, когда те шантажом втянули Спарту в войну против Персии, угрожая передать свой флот великому царю. Павсаний знал, что такие, как Аксинос, не забывают былые обиды. Вот на эту ненависть старика он и рассчитывал. Когда Аксинос повернулся и вперил в него свой взгляд, Павсаний не отвел глаза.

– Персы портят все, к чему прикасаются, – изрек эфор. – Портят своей любовью к золоту и удовольствиям. Своей изнеженностью и обещаниями. Они и тебя склонили на свою сторону? Набили твой рот золотом?

– Ты был мне как отец, Аксинос. Ты знаешь, что это не так.

– Ничего такого я не знаю. Мы дали тебе флот и поручили подорвать с его помощью влияние Афин, возглавить этот их союз, благодаря которому овцы начинают чувствовать свою силу и презирать волка. И вот ты стоишь перед нами и говоришь, что они взяли верх над тобой.

Павсаний начал было отвечать, но эфор остановил его жестом:

– Либо персы развратили тебя и ты сговорился с ними, чтобы спасти пленников ради какой-то выгоды – власти или богатства, не важно. Либо ты не увидел, что их могут использовать против тебя. В любом случае ты проиграл. Говоришь, тебе было обещано пять побед. Это ложь. Победы были обещаны Тисамену. Ступай отсюда и приготовься. Когда придет время, мы дадим знать.

Павсаний преклонил колено, понимая, что лучше промолчать, хотя от услышанных слов у него свело живот. Гнев и отчаяние свились в клубок боли, пронзившей грудь. Может быть, нужно было бежать? Не возвращаться в Спарту? Мир велик, и затеряться в нем нетрудно. Но ведь он победил при Платеях! Он и помыслить не мог, что они бросят эту великую победу в огонь. Выйдя на солнечный свет, Павсаний увидел ожидающего его Тисамена.

– Они и слушать не захотели, – с трудом произнес он.

Тисамен побледнел. Он не хуже других знал, что это значит. Не родившись спартанцем, он понимал их. Прорицатель восхищался ими, но их холодность и жестокость оставались вне его разумения. Послушание ценилось ими больше всех других ценностей. Если эфоры отвернулись от Павсания, все его слова были для них ветром.

Ошеломленный и потрясенный, Павсаний шел куда глаза глядят. Жизнь разлетелась вдребезги. Он шел в дом собраний как человек, бывший регентом царя, как ветеран и победитель. Люди, узнавая, приветствовали его улыбками и брали за руку, если он им позволял. Теперь он спускался с холма тенью, покинутый своим народом.

– Неужели ничего нельзя сделать? – спросил Тисамен. – Разве ты не можешь обратиться к царю?

– Думаю, он рад избавиться от меня, – с горечью ответил Павсаний. – Он не стал бы вмешиваться, даже если бы мог. Нет, в мирное время здесь властвуют эфоры.

– Но должен же быть какой-то выход! Ты спас их всех. Они не могут закрыть на это глаза.

Павсаний чувствовал, как холодеет кровь. Тисамен был его другом и спутником, гражданином Спарты по усыновлению и имел все те же права, что и любой спартиат. Но при этом он не был одним из них в том главном, что имело значение.

– Надежда всегда была слабая. – Павсаний остановился, чтобы не споткнуться. – Я понимал это. Афиняне знали, куда ударить. Они хорошо изучили нас. Знали о нашей вечной подозрительности, о том, что за каждым нашим шагом следят. Обвинения губят человека, мой друг, особенно в Спарте, где все высматривают слабого. Чтобы быть такими, какие мы есть, требуется неусыпная бдительность, но это можно использовать и против нас… против меня.

– Значит, они отвергнут все, что ты сделал для них, для города, из-за обвинения?

Павсаний кивнул:

– Я надеялся… Да, похоже, именно это они и сделают. Слабости здесь не допускают. Смерть стирает все. Мне жаль, Тисамен.

Внезапно прорицатель схватил его за обе руки.

– Возможно, я знал слишком многих афинян, – лихорадочно заговорил он. – Но если они собираются убить тебя, почему бы не сражаться? Почему бы не убежать?

Тронутый столь явно выраженным сочувствием друга, Павсаний мягко отвел его руки.

– Если я это сделаю, они лишат меня и чести. Понимаешь? Моя жизнь – ничто. Я потратил ее при Платеях. Но мое имя останется чистым. У меня есть сын, он ученик в агогэ. Что с ним будет, если я сбегу? Моя мать еще жива! Она бы умерла от стыда. У меня есть двоюродные братья, которые будут плевать на мою могилу, не отмеченную даже камнем с моим именем, если я умру с бесчестьем.

Видя замешательство Тисамена, он вздохнул:

– Им не пришлось ничего говорить – они знают, что я не убегу. Если эфоры прикажут мне лишить себя жизни, я это сделаю. Я спартанец, Тисамен. И все же… – Его голос упал до шепота. – …и все же, признаюсь, я боюсь.

Тисамен видел, что Павсаний дрожит, охваченный противоречивыми чувствами. С вытаращенными глазами он походил на раненую собаку. Видеть друга в таком состоянии было ужасно.

– Сражаться можно по-разному, – твердо сказал Тисамен. – Ты не можешь обнажить меч – понимаю. Но нельзя просто покорно идти на смерть, когда они придут за тобой. Можем ли мы отложить вынесение приговора? Обратиться к царю Плистарху или царю Леотихиду? Провести общее голосование?

Тисамен заметил, что Павсаний слушает, и его сердце забилось быстрее.

– Эфоры не могут войти на священную землю, если я потребую убежища. Нет, не смотри так! Это… безумие, Тисамен. Это никак не повлияет на их решение, только отсрочит его. И все-таки… возможно, если царь вмешается…

– Если есть возможность, ею нужно воспользоваться. Они слишком многим тебе обязаны. За Платеи.

Павсаний нервно дернул головой, и его лицо скривилось, словно от боли.

– Ты не знаешь, что они скажут. Моя кровь – ничто, но мое слово, мое повиновение… Тебе не понять.

– Здесь храм. Войди в него и спаси свою жизнь.

– Ценой чести, – мрачно сказал Павсаний. – Нет. Я не могу этого сделать.

– Нужно использовать все, что можно, – продолжал Тисамен. – Твоя жизнь ценна и для меня.

Павсаний посмотрел на друга, чувствуя, как мир рушится у него на глазах. Прошла, казалось, вечность – и он кивнул. В двадцати шагах от того места, где они стояли, находился небольшой храм, святилище Афины Меднодомной. Храм был маленький, как и подобает богине, не очень почитаемой в Спарте. Шириной он не превышал двукратного роста мужчины. За единственной входной аркой виднелась лампа. Рядом с ней стоял, разинув рот, мальчик, пришедший долить масла. Судя по осанке, он был скорее спартанцем, чем рабом-илотом. Интересно, подумал Павсаний, чем провинился парнишка, что ему поручили такую работу.

– Куриос?

В голосе его слышалось замешательство. Его вечерний покой был нарушен, и он не знал, что сказать.

– Я требую убежища, – сказал Павсаний. – Оставь нас.

Мальчик убежал, забыв горшочек с маслом.

Утром его выпорют за это, подумал Павсаний. Тишина навалилась на него тяжким грузом. Все изменилось и уже никогда не будет прежним, он чувствовал это. И все же ему оставалось сделать кое-что еще.

– Тебя не должны здесь найти, – сказал он Тисамену.

– Меня никто ни в чем не обвиняет! Закон защищает меня, если он вообще что-то значит, – возразил прорицатель.

Павсаний покачал головой. В такую ночь, после всего услышанного, он уже ни в чем не был уверен.

– Уходи – и побыстрее. Возможно, ты сможешь найти уши, которые услышат тебя. Я останусь здесь и буду молиться. В крайнем случае получу еще один день. Спасибо тебе за это.

Они обнялись, и Тисамен выбежал в сумерки. Оставшись один, Павсаний оглядел маленький храм с золотыми панелями, отшлифованными так, что он видел в них себя. Стоило переступить порог, и храм превратился для него в темницу.

19

К загородному семейному дому Перикл добрался немного уставшим и изрядно запылившимся. Дом окружала новая, высокая и прочная стена, и впустили его не сразу. Ворота наконец открылись, Перикл и Эпикл прошли за стену и остановились на краю галереи, которая тянулась вдоль одной стороны дома как крыльцо. Красная черепичная крыша держалась на резных каменных колоннах. Перикл еще любовался результатами работы, когда из дома донесся вскрик, и следом торопливо вышла Агариста. Эпикл расцвел улыбкой, словно это он только что вызвал ее сына из ниоткуда.

В знак постигшего семью горя и соблюдая траур по мужу, Агариста носила темные одеяния. Елена, сестра Перикла, вышла замуж и жила теперь счастливо в своем доме внутри городской стены. Ее мужем был торговец, имевший пятую долю в трех кораблях. Перикл кивнул и улыбнулся матери, которая разразилась одновременно словами и слезами. Он выискивал глазами Фетиду, но не увидел ее.

Из кухни вышел Маний и, обняв молодого хозяина поместья, положил руку ему на плечо.

– Сожалею о твоем отце. Великий был человек.

Маний оглядел Перикла, и между бровями у него пролегла складка, как будто он увидел что-то новое.

– Ты повзрослел. Клянусь богами, парень, я помню, как изображал для тебя Минотавра и носил на плечах по полю! И вот я вижу тебя, такого рослого, покрытого шрамами… Жаль, что он этого не видит.

Агариста снова, уже озабоченно, посмотрела на сына, худощавого, в запыленной одежде молодого мужчину, вернувшегося домой после долгого отсутствия.

Перикл поспешил успокоить мать:

– На Кипре были небольшие стычки. Ничего серьезного. Шрам на икре да царапина на ключице. Там был хороший лекарь. Все заживет. Я потом тебе расскажу.

К удивлению Перикла, Маний похлопал его по плечу:

– Я имею в виду не раны, хотя и рад, что они заживают. Я о том, что… ты уже не мальчишка.

– А как иначе, время-то идет, – беспечно ответил Перикл, не совсем поняв, что хотел сказать Маний, а потому обратил все в шутку.

Маний только улыбнулся как-то странно и отошел в сторону.

В тени галереи появилась Фетида, и ее быстрые шаги по деревянному настилу отозвались эхом. Раскрасневшаяся, она тыльной стороной ладони вытирала грязное пятно на лбу. Высоко собранные волосы были наспех заколоты булавкой. Короткая, выше колен, темно-синяя туника больше соответствовала мужскому стилю, чем женскому. Но ноги у нее были красивые. На его лице расплылась улыбка. По пути домой, в море, он не раз представлял свое триумфальное возвращение. В мечтах он обнимал и крепко целовал ее, но никогда не видел такой – похожей на работницу конюшни, вспотевшей, испачканной чем-то похожим на навоз.

Еще мгновение муж и жена смотрели друг на друга, затаив дыхание. Глядя на них, его мать покраснела, смущенная этой близостью, отвернулась, потом, словно вспомнив что-то и заново испытав боль, оглянулась.

Фетида подбежала к нему, и все было так, как и представлял себе Перикл. Его жена расплакалась, как будто не ожидала увидеть его таким, прижалась губами к его шее, щеке. Она определенно пришла из конюшни, но это было не важно, и он притянул ее к себе и обнял так крепко, что у нее перехватило дух.

– Полегче, – прошептала Фетида. – Ты задушишь ребенка.

Мир замер и даже воздух как будто застыл, когда Перикл, отстранившись, посмотрел на женщину, которую едва знал, но которая готовилась стать матерью его ребенка. Тихий голосок в голове спросил, не Кимона ли это дитя, но время для сомнений было неподходящее. От собрания на Делосе до свадьбы прошел по меньшей мере месяц. Нет, ребенок был его, ведь в брачную ночь он четыре раза вливал в нее свое семя.

Пауза затянулась, и Перикл наконец опомнился.

– Они знают? – прошептал он.

Фетида покачала головой, прижимаясь губами к его шее.

– Я ждала, чтобы сказать тебе первому.

Этому, второму, признанию он обрадовался не меньше, чем первому. Жена ждала его. Она преданна только ему. Она на его стороне даже больше, чем мать. Он положил руку на ее живот и, ощутив легкую припухлость под туникой, повернулся к матери:

– Похоже, ты наконец станешь бабушкой. Если родится мальчик, назову Ксантиппом.

Агариста замерла, пораженная новостью, и глаза ее расширились, когда она увидела, где лежит рука ее сына. Ей, сорокалетней, это слово не подходило совершенно. Сделав над собой усилие, она шагнула к нему и обняла.

– Твой отец был бы рад это слышать. Сегодня вечером устроим пир по случаю твоего благополучного возвращения домой. Я приглашу всех соседей, всех наших друзей.

Перикл заметил, что мать не поздравила Фетиду, и невольно нахмурился.

– Пусть это будет заодно и свадебный пир, мама. Раньше у нас не было времени.

– Это было бы замечательно, – сказала Фетида.

Что-то в ее голосе зацепило Агаристу, как рыболовный крючок. Глаза блеснули, и Перикл перевел взгляд с одной женщины на другую, пытаясь понять, что происходит. Возможно, дело в том, что Фетида старше его и уже была замужем. Ясно было, что между двумя женщинами не просто понятное напряжение, но нечто большее, хотя обе изо всех сил пытались это скрыть. Это уже хорошо. Если они обе любят его, то это своего рода связь. От этого можно сплотиться дальше.

– Конечно, – согласилась мать после долгого молчания. – Фетида стала благословением для дома. Она наладила порядок во всей нашей жизни, исправив то, что было неправильно.

– Надеюсь, я не переступила черту, – сказала Фетида. – Просто у меня никогда не было собственного дома.

Перикл еще раз обнял жену, не заметив, как улыбка замерла на губах матери.

– Теперь у тебя есть дом.

Он взял ее руки в свои и прижался щекой к щеке.

– Ты родишь нашего ребенка здесь, – прошептал он ей в плечо. – И с тобой будут лучшие афинские повитухи. В конце концов, ты – хозяйка этого поместья.

– Я так и думала. Это как сон.

Открыв глаза, она наткнулась на пристальный взгляд Агаристы и улыбнулась.

– Идем, хочу показать тебе новую купальню, – предложила Фетида.

Не понять ее намерение было невозможно, что подтвердил и вспыхнувший на щеках румянец. Перикл пробормотал невнятное извинение и глупо улыбнулся, когда жена взяла его за руку и повела за собой.

Оставшись с Манием и Эпиклом, Агариста долго молчала.

– Маний, – наконец сказала она. – Разошли посыльных с приглашением на сегодняшний вечер. Пусть скажут, что мы устраиваем праздник. Думаю, ты знаешь, кого пригласить.

Слуга поклонился и вышел. Эпикл осторожно откашлялся.

Агариста была намного моложе мужа, которого потеряла, и до сих пор оставалась красивой женщиной. С возрастом она, казалось, стала еще более подтянутой, как будто время стесало лишнюю плоть. В спокойном настроении она выглядела лет на десять моложе своего возраста, и только когда улыбалась или хмурилась, у глаз и в уголках губ можно было разглядеть тончайшую паутинку морщин. Но сегодня она выглядела усталой. Не оттого ли, что ей пришлось несколько месяцев жить под одной крышей с женщиной моложе ее?

– Я собирался сегодня вечером вывести Перикла в город, познакомить с некоторыми людьми, которые уважали его отца.

Он не стал продолжать. Агариста знала его достаточно хорошо, чтобы понять – Эпикл хочет получить для них ее приглашение.

– Попроси их прийти, – махнула она рукой. – Пока мы еще можем это. Наполним дом светом, жизнью и вином. Да, вином – это хорошая мысль. Мой сын дома!

* * *

По всему поместью зажгли лампы. В вечернем сумраке все выглядело очень красиво. Следов разрушений, причиненных персами, уже не осталось. Сгоревшие балки, разбитые плиты, снесенные стены – все заменили новыми. Богатство своего рода Агариста вложила в брак с Ксантиппом, связав древнее имя с тем, кто был тогда подающим надежды молодым афинянином. Доверие и надежды обеих сторон, связанные с этим союзом, оправдались в полной мере. Имя Ксантиппа стояло в первом ряду самых известных людей в Афинах: как архонта, стратега и политика, создавшего Делосский союз.

Из тех, кого он знал, Эпикл собирался пригласить четверых или пятерых. В течение дня это число выросло сначала до тридцати, затем до шестидесяти, а потом и до двухсот. Он отправлял в поместье одного за другим посыльных с вопросом, можно ли пригласить еще одну или три дюжины гостей. В такие моменты он радовался лишь тому, что его нет рядом с Агаристой и он не слышит ее ответ. До него доходили лишь – в изложении тех же посыльных – только вежливые слова. День близился к вечеру, и на лицах гонцов все яснее проступало выражение изумления и даже священного ужаса, но число приглашенных только увеличивалось.

Половину домашних рабов отправили в город за едой и вином, результатом же стало дальнейшее распространение новостей посредством сплетен и хвастовства. Неожиданно для себя Эпикл сделался в этот день едва ли не самым популярным человеком в Афинах, поскольку все архонты и стратеги прошлых лет присылали своих представителей, пытаясь подкупом добиться приглашения. К закату он заплатил арендную плату на два года вперед и заметно пополнил личный запас вина с острова Тера, известного качеством виноградных лоз и плодородной вулканической почвой.

Когда сам Эпикл прибыл в поместье, оно уже было переполнено гостями и в вечернем эфире плыли звуки музыки. Такое нашествие навело его на мысль, что он, пожалуй, был слишком щедр с обещаниями. Что касается его самого, то он оказался в компании друзей, двоих из которых хотел познакомить с Периклом, а третий, которому он не мог отказать, сам попросил представить его сыну Ксантиппа.

Эпикла и его маленькую группу приняли со всей любезностью и направили по освещенной дорожке к избранному для пира месту. Поскольку ни одно помещение в доме не могло вместить всех гостей, Агариста раздобыла в огромном количестве дубовые и мраморные столы, а также скамьи, подушки и накидки, часть которых принесли из комнат. На сотнях блюд разложили мясо и хлеб, оливки, инжир, вареный и жареный фарш в свиных желудках. В дальнем конце поля под присмотром домашних слуг жарились над костровой ямой два кабана. Шум, смех и даже пляски рождали атмосферу праздника.

Глядя на все это сборище, Эпикл ощутил укол вины, но быстро успокоился, увидев множество довольных лиц. На смену лету пришла осень, но ветерок был мягкий, а небо ясное. Боги улыбнулись им или, возможно, хозяину поместья.

Вскоре их отыскали разносчики вина, пробиравшиеся сквозь толпу, как охотники, с чистыми чашами, которые держали между пальцами, словно цветы. Раздав чаши, они наполнили их вином и исчезли.

– Одна к трем, – заметил Эпикл, имея в виду, что красное вино разбавлено родниковой водой в таком соотношении.

Он уже успел сделать первый глоток, когда из толпы вышел Перикл.

Приветствовать гостей – обычный знак уважения со стороны хозяина, но Эпикл сразу же вырос в глазах трех его товарищей.

– Куриос, – с самым серьезным видом обратился он к Периклу, – хочу познакомить тебя с моими друзьями. Анаксагор из Ионии, гость нашего города, подавший, как я понимаю, заявление о получении гражданства.

Анаксагор низко поклонился. Высокий и худой, он напоминал задрапированный тканью столб.

– Добро пожаловать в мой дом, Анаксагор, – сказал Перикл. – Да пребудет на тебе благословение богов.

– Весьма вероятно, – ответил Анаксагор.

Перикл недоуменно моргнул, услышав столь странный ответ, но Эпикл уже подталкивал вперед другого.

– Зенон – еще один дикий лебедь. Он добрался к нам из Элеи, нашего города на западе Великой Греции.

Зенон был примерно ровесником Перикла, хотя и носил странное одеяние, собранное в большие складки и перехваченное поясом. Лицом он походил на грека, с торчащим носом и глазами слегка навыкате, как будто таращился на что-то. Пока Перикл говорил, Зенон оглядывался по сторонам с выражением восторга.

– Добро пожаловать в мой дом, Зенон, – сказал Перикл. – Я еще не бывал в новых городах на западе. Это близко к Риму?

Зенон перестал двигаться как птица и полностью сосредоточился на Перикле. Увиденное, казалось, вполне его удовлетворило, и он кивнул:

– Я жил немного южнее, в Неаполисе. Не знаю, слышал ли ты, куриос, что Рим прогнал своих царей и знать? Думаю, без нашего влияния не обошлось. Возможно, они видели, как мы свергли наших тиранов! Римляне дали начало республике, где люди сами избирают себе власть. Афины научили их многому, хотя, возможно, многому еще предстоит научиться.

Он похлопал Перикла по руке и поднял уже пустую чашу, показывая, чтобы ему налили еще.

Последний из троих был в некотором смысле наименее странным. Даже на фоне таких чудаков, как Анаксагор и Зенон, не заметить его было невозможно. С первого взгляда Перикл понял, что перед ним афинянин, равный ему по положению. В пользу этого говорило все: подстриженная борода, редеющие волнистые волосы, намасленная кожа и скромная серебряная застежка, скрепляющая хитон. От внимания Перикла не укрылось значение порядка, в котором трое гостей были представлены ему. Явно гордясь знакомством с парой чужеземцев, Эпикл именно афинянина приберег напоследок.

Перикл был моложе. В своем поместье он мог бы настоять на том, чтобы гость поклонился первым. Однако, уловив идущие от Эпикла сигналы, он низко поклонился более старшему, выражая ему свое почтение.

– Для меня большая честь представить тебе Эсхила, величайшего драматурга Афин, – сказал Эпикл.

– Ты слишком великодушен. Для меня честь познакомиться с сыном Ксантиппа, – ответил Эсхил. – Я знал твоего отца, Перикл. Я стоял с Ксантиппом при Марафоне, вместе с Эпиклом. Мы были уверены, что не вернемся домой. Я помню это так хорошо, как будто все было вчера! Твой отец, конечно, рассказывал? Возможно, он видел, как умер мой брат. Мне так и не удалось поговорить об этом с ним, но ты знал его лучше, чем я. Если у тебя есть время, я с удовольствием послушаю твои воспоминания.

Эпикл негромко откашлялся и сказал:

– Подожди, подожди. У Перикла есть свои обязанности сегодня. Уверен, ему нужно поприветствовать еще многих гостей.

Перикл бросил взгляд на старейшего друга своего отца, человека, фактически воспитывавшего его в самые трудные годы юности. Он снова понял, что́ стоит за словами Эпикла, и горло его сжалось от невыразимого горя.

– Нет, – сказал Перикл, – я хочу поговорить о нем сейчас.

Да, у него были обязанности перед гостями, но о них могли позаботиться мать и Фетида.

– В доме есть свободные комнаты, – добавил он, подумав. – Там сейчас темно, но я принесу лампы и одну-две амфоры. Идем, Эсхил. Я знаю, что моему отцу нравилась твоя работа. Я сам ходил посмотреть твою «Ниобу». Когда она, столь долго хранившая молчание, заговорила, мы все затаили дыхание. Это было… чудесно.

– Какие строфы тебе понравились? – спросил Эсхил.

Перикл на мгновение отвел взгляд в сторону, а когда поднял голову и процитировал, Эсхил пошатнулся, будто от удара.

– Сам бог родит вину в душе у смертного,

Когда восхочет ниспровергнуть дом его,

Но смертный да не будет речью дерзостен

И да лелеет благо богоданное.

Перикл не видел, как Эсхил прошептал последние слова вместе с ним. Он улыбнулся, довольный тем, что смог вспомнить эти строфы, совершенно не подозревая о том, какой эффект произвел на слушавших его.

– Добро пожаловать в мой дом. В честь моего отца давайте говорить и пить, пока не станем слепы, немы и беспомощны, как дети.

* * *

Павсаний стоял у единственного входа в храм, прозванный в народе Медным домом. Храм не шел ни в какое сравнение ни с храмом Аполлона, ни с храмом Зевса, ни с храмом Ареса. Меньше было только святилище Диониса, которого спартанцы признавали, но полюбить не смогли. Афина, по крайней мере, была воительницей, защитницей дома и очага. Женщины приходили пошептаться с ней, когда испытывали родовые муки. Других было мало. Павсаний сожалел о своем выборе, хотя произошло это случайно – каменная арка храма просто первой попалась ему на глаза, когда он принял решение ослушаться эфоров.

Слух о случившемся уже распространился по городу. В то утро на холме акрополя собралось народа больше, чем обычно, и Павсаний понимал, что причиной тому был он сам. Никто не заговаривал с ним, не произносил его имени, но половина из тех, кто поднялся на холм, пришла поглазеть на человека, бывшего регентом при военном царе Спарты, победителя при Платеях, отказавшегося подчиниться воле эфоров. Павсаний знал, что этим поступком он подверг риску не только свою жизнь, но и репутацию, честь семьи. Каждый проведенный в храме час напоминал ему об ужасном выборе, который он сделал. Повиновение лежало в основе спартанского кодекса поведения! Сказав ему идти домой и готовиться, эфоры не послали сопровождающих, которые должны были бы убедиться в том, что он исполнил их распоряжение. Мысль о том, что он может ослушаться, представлялась им невозможной. И все же он не подчинился.

Теперь Павсаний мог только стоять в тени каменной арки, молча наблюдая за поднимающимся на холм эфором, который хотел лично убедиться, что слух верен. Взошло солнце, и тепло разлилось по холму. Вспоминая великие имена прошлого, он понимал, что им бы это не понравилось. Ликург, установивший законы Спарты и сказавший, что все люди должны есть вместе. Леонид, удерживавший перевал в Фермопилах и посеявший сомнение в сердце персидской военной машины.

Зеваки на какое-то время исчезли, как будто им посоветовали держаться подальше. Во рту у Павсания пересохло. Будь рядом Тисамен, он, конечно, изложил бы суть дела. Он объяснил бы, что во всем виноваты злокозненные афиняне, а сам наварх не совершил ничего предосудительного. Павсаний молился Афине, чтобы его выслушали. Хотя это и выглядело кощунством – стоять в ее храме и шепотом обращаться к другому богу, – он также молился Аполлону, своему богу-покровителю, и даже Аресу, стоявшему с ним при Платеях и на Кипре. Ведь именно жрица Аполлона пообещала Тисамену пять побед. Он, Павсаний, добился двух, доказав тем самым божью волю. Разве ему не полагается заслуженное возмещение?

Небо было голубым, каким он помнил его с детства. День был бы приятный, если бы его судьба не висела на невидимом волоске. Забывшись, Павсаний едва не вышел из Медного дома, когда услышал приближающиеся шаги, и остановился только в самое последнее мгновение. Он был в безопасности только до тех пор, пока оставался на священной земле. Снаружи эфоры могли схватить его. Увидев пришедшего, он скрестил руки на груди. Сам военный царь Спарты пришел из города повидаться с ним. Павсаний натужно сглотнул. Царь шел легко, быстрой, пружинистой походкой, как леопард. Могучего телосложения, с едва пробившейся бородой, Плистарх был сыном Леонида. В мирное время молодой царь был вторым в Спарте. В случае войны первым становился Плистарх, и тогда никто не мог бы ослушаться его. Тем не менее он представлял власть, и Павсаний знал, что сейчас решается его судьба.

Царь остановился у каменной арки так, чтобы не переступить порог, дававший Павсанию убежище. Мужчины молча смотрели друг другу в глаза.

– Мне жаль видеть тебя в таком унизительном положении, – заговорил Плистарх. – Когда твой друг пришел ко мне, я с трудом поверил, что это правда.

Павсаний снова сглотнул. Во рту пересохло так, что потрескались губы.

– Ничего другого я придумать не смог, – ответил он. – Эфорам нет дела до чинимой в отношении меня несправедливости. Клянусь честью, я не вступал в сговор с персами и не брал золота за освобождение пленников.

– Думаешь, прятаться здесь делает тебе честь? Один из твоих капитанов вернулся в Спарту и рассказал о случившемся. Что бы ни происходило на Кипре…

– Послушай… – перебил царя Павсаний, понимая, что позволяет себе дерзость. – Афиняне…

– Афиняне перехитрили тебя! – сказал Плистарх. – Либо подкупили, либо предали. Полагаю, мы никогда этого не узнаем.

– Я клянусь… – начал Павсаний в отчаянии.

Молодой царь, словно устав от слов, поднял руку. В глазах его блеснули искры торжества.

– Сейчас все это не имеет значения. Эфоры, во всей своей мудрости, вынесли решение единогласно. Точно так же, как поступили со мной… когда ты взял мою армию и повел ее к Платеям, а я остался дома.

В груди у Павсания похолодело, ноги едва не подкосились. Он знал, что молодой царь таит обиду, завидует его победе. Но если бы он не выбрал убежище, то был бы сейчас мертв. Он выиграл несколько часов за счет собственного достоинства. Ему пришлось сделать усилие, чтобы набрать в грудь воздуха. Все потеряно.

– Позволь мне отправиться в изгнание.

Он ждал, и надежда была, как нож в груди, пока Плистарх не покачал головой:

– Не могу. Сейчас не могу. Голос эфоров – воля богов. Ты оскорбил их. Уже раздаются возгласы, призывающие вытащить тебя отсюда и разорвать на куски. Лишь гнев Афины сдерживает их. Нет, если у тебя осталась хоть капля чести, я предлагаю тебе взять клинок и вонзить его в свое сердце. Это все, что тебя ждет. Вот, я дам тебе свой.

Заставив молодого царя протянуть его собственный копис, Павсаний зашел слишком далеко. Гнев разгорелся в нем, хотя он и принял нож.

– Я не сделаю этого. Нет. Вижу, тебе было бы приятно, если бы я так и сделал. Но я разочарую тебя.

– Что бы ты ни сделал, ты ничем меня не разочаруешь. Ты уже мертв.

– У меня все еще есть друзья, которые служили со мной, – все больше распаляясь, сказал Павсаний. – Есть команды, преданные мне. Спартанцы, стоявшие со мной на поле боя. А если я попрошу их прийти и вывести меня отсюда?

Молодой царь замер, и Павсаний увидел, что он дрожит от сильного волнения. Будь у Плистарха оружие, ударил бы он его сейчас? Этот сын Леонида никогда бы не выиграл битву при Платеях. И все же Павсаний уже корил себя за то, что бросил ему вызов. Ему бы стоило прикусить себе язык, прежде чем произнести такое вслух, но взять свои слова обратно он уже не мог.

Плистарх кивнул, словно подтверждая какое-то свое суждение.

– Эфоры приняли верное решение, – сказал он. – Сначала я беспокоился, полагая, что они допустили большую ошибку. Но теперь вижу, что боги действительно говорят через них. Не думаю, что мы встретимся снова.

Царь повернулся и зашагал вниз по склону. Оставшись один, Павсаний смотрел ему вслед. Он проголодался, хотел пить, и его воротило от всего, что он сделал.

20

Перикл застонал. Болело все. Ощущение, когда он открыл глаза, было такое, будто кто-то вонзил нож в мозг. Где он? Смутно вспоминалось, как он маршировал и пел… Маршировал? Голова пульсировала в такт сердцу. Кто-то стонал. Кто? Только бы не он сам.

Он лежал на деревянной скамье, отполированной, гладкой и смазанной маслом. Изголовье украшал резной резвящийся дельфин. Перикл знал, что видел где-то похожего… Да, таких скамей там были тысячи. Но вспомнить, где именно, не получалось. Образ просто засел в памяти и никак не вязался с каким-либо воспоминанием.

Стон повторился, и теперь Перикл уже не сомневался, что источник его не он сам. Рядом что-то зашуршало, зашевелилось. Ворох замызганного тряпья развернулся, и из него выбрался человек. Анаксагор. За именем потянулся шлейф воспоминаний. Ну да. Они же сидели и разговаривали. Там еще были Зенон и Эсхил. Они что-то обсуждали… Перикл помнил, что наслаждался беседой – столько новых мыслей, идей… Проснувшееся беспокойство заставило его оглядеться. Так и есть. Театр. Справа и слева широкой дугой растянулись скамьи, за спиной виднелся Акрополь. Лежа под огромным открытым небом, он чувствовал себя ничего не значащей песчинкой. Судя по пятнам на хитоне, кого-то вырвало прямо на него. Левая рука заботливо обнимала кожаный мех, в котором что-то еще булькало. Пахло кислятиной – то ли прокисшее вино, то ли его собственное дыхание.

– Надо искупаться, – объявил Анаксагор. – Пойдем. Зенон в фонтане.

Произнесенные вслух слова как будто вытолкнули Перикла из тумана. В глазах прояснилось. Он поднялся, пошатнулся и, чтобы не упасть, ухватился за голову дельфина.

– Он что, утонул?

Анаксагор оглянулся через плечо. На сцене действительно стоял фонтан с лежащим в нем мужчиной. Одна нога высовывалась из чаши, другая оставалась невидимой.

– Не думаю, – изрек Анаксагор. – Там нет воды. Там все… – махнул он рукой, – ненастоящее. Фонтан, дворец в Персии. Понимаешь?

Перикл медленно моргнул – раз, другой. С каждым глотком воздуха мир приходил в свое обычное состояние и уже не качался. Одновременно с возвращением в реальность пришло осознание двух неопровержимых истин: от него ужасно воняет и он жутко голоден. Потрогав лоб, Перикл нащупал припухлость.

– Я… дрался?

Анаксагор пожал плечами – жест напоминал качание ветвей, как будто под одеждой у него было не два плеча, а больше.

– Не всерьез. Вы с Зеноном дрались тупыми мечами. Ты говорил, что проучишь этого недоростка, покажешь, что такое афинская подготовка.

Анаксагор повеселел, и Перикл улыбнулся и тут же поморщился от боли в рассеченной губе.

– Как я понимаю, победа досталась не мне, – сказал он.

– Зенон очень быстрый. Как гадюка. Однако он упал со сцены, и в наказание ему пришлось выпить целый бурдюк неразбавленного вина. Отсюда и фонтан.

– Это я помню! – восхищенно воскликнул Перикл. – Ты не можешь вытащить его оттуда? Городская стена… вон там, на юг. Прямо за ней река, и я собираюсь окунуть в нее голову. Освежиться. А еще там должна быть таверна, недалеко от Итонских ворот. Мой отец любил ее за жареную рыбу.

При мысли о жареной рыбе у него громко заурчало в животе. Перикл ухмыльнулся:

– Они взывают ко мне или мой желудок к ним – не знаю. Как думаешь, таверна будет открыта в такую рань?

– Уже почти полдень, так что да, полагаю, она уже открыта, – сказал Анаксагор.

Они обернулись на звуки из фонтана – проклятия и ворчание. Зенону удалось перелезть через край, отломив при этом часть бортика. Теперь он стоял в замешательстве, держа в руках раскрашенную деревяшку, которая определенно не была фонтаном.

– Где Эсхил? – внезапно спросил Перикл, оглядываясь по сторонам. – А Эпикл?

– Эсхил отправился за своим последним произведением, – сказал Анаксагор. – Помню, это было на восходе. Потом я задремал. Эпикл предпочитает спать в своей постели. Если его нет здесь, значит он там – через одну или две улицы отсюда.

– Почему я в фонтане? – со сцены подал голос Зенон, задумчиво озираясь. – Это наказание или награда?

– Награда, – заверил его Перикл, вспомнив, как они входили в город с мехами вина и факелами в руках.

Их было около дюжины, но под утро большинство разбрелось по домам. Остались только Анаксагор и Зенон, но он с удовлетворением осознал, что думает о них как о друзьях.

– Мы собираемся окунуться в реке, а потом отправиться за жареной рыбой, – сказал Анаксагор. – В таком порядке.

Зенон выпрямился, явив себя во всей красе, что ни на кого не произвело впечатления. С нарочитой осторожностью положив отломанный край бортика в чашу фонтана, он отступил и попятился.

– Хорошо. Мне тоже нужно пройтись, освежить голову. Чувствую, пока спал, она у меня распухла.

Анаксагор попытался что-то сказать, но Зенон поднял руку:

– Не надо. Не пытайся меня убедить, что это не так. Я чувствую, какая она тяжелая, а меня и без нее ноги едва держат. Может, уменьшится в холодной воде.

Уходя, Перикл оглянулся. За поднимающимися ряд за рядом скамьями виднелся Акрополь, известняковая гора с разрушенными храмами на вершине. Некоторые настаивали на том, чтобы оставить руины в таком состоянии, как напоминание о персидском вторжении.

Но в Афинах ничто не стояло на месте. Шаткие стены приходилось валить, зацепив крюками, а на их месте возводить прочные; при этом разбросанные камни уносили вниз, в город, чтобы использовать для домашних нужд. Наверху рабочие, отдыхая от трудов, перекусывали мясом и хлебом.

Вокруг себя он увидел странные, раскрашенные лестницы и стойки с панелями, с помощью которых сцена превращалась в луг, крепость или корабль на море.

Когда-то Перикл сидел на этих скамьях со своим отцом и двенадцатью тысячами афинян, и воспоминание об этом ясно запечатлелось в памяти. Он никогда не выходил в город через саму сцену, и теперь мысль об этом вызвала улыбку. Отец ушел, и оставленная его смертью рана еще не затянулась, но Перикл обрел то, что любил, и воспринимал это как чудо. Афина, несомненно, любила своих сыновей. Он чувствовал будущее, если только это не было неким эффектом, вызванным излишком вина и чересчур ярким солнцем. Он был сыном архонта и стратега, он прошел военную службу. Чтобы стать во главе Афин – или даже мечтать об этом, – нужно стать известным. Перикл снова улыбнулся. Он и впрямь вернулся домой.

* * *

В переполненной таверне, где маленькая компания расположилась за столом, было так шумно, что они едва слышали друг друга. Посвежевший, с мокрыми волосами, Перикл ожил и взбодрился. В одно ухо попала вода, и теперь он то и дело похлопывал по нему ладонью.

Скамья вдоль стены освободилась, когда другая группа поднялась и двинулась к выходу. На вакантные места претендовала компания горшечников, но Анаксагор и Зенон, проявив решительность и твердость, отстояли свое право сидеть. Теперь горшечники, вынужденные есть и пить стоя, бросали в их сторону злобные взгляды.

В таверне у городской стены витали густые запахи пота, еды и старого вина. Нервные подавальщики и подавальщицы проталкивались сквозь возбужденную толпу, принимая заказы и разнося блюда, составленные горками по шесть-семь штук. Перикл уже заказал жареную рыбу. Три блюда прибыли в полном золотистом великолепии, уложенные высокими пирамидками, вместе с закупоренной амфорой, мисками для смешивания, двумя кувшинами и набором глиняных чашек. Осколки битой посуды хрустели под ногами.

Уклоняясь в толпе от тычка локтем в бок, Перикл наткнулся на стену. Да, атмосфера здесь была иная, чем на симпозиуме с его музыкой и вежливым смехом. В шаге от них мужчина плотного телосложения описывал драку с соперником-каменщиком. Повествование шло на юмористической ноте, говорил рассказчик громко, товарищи его то и дело смеялись, так что не меньше половины находившихся в пределах слышимости посетителей оказались невольными слушателями, и, когда главный персонаж описал бессильную ярость своего противника, вокруг послышались смешки.

– Клянусь богами, он был вдвое меньше меня. Это было все равно что ударить рассерженного мальчишку…

Зенон, оторвавшись от тарелки, бросил на него недовольный взгляд.

– …но потом он кинулся на меня, размахивая руками, такой раскрасневшийся и надутый, что я рассмеялся и едва мог отбиваться. И чем больше меня пронимал смех, тем сильнее он злился, – продолжил рассказчик.

Он усмехнулся, вспоминая что-то, и окружающие улыбнулись вместе с ним.

После купания в реке, утолив голод, Перикл чувствовал себя намного лучше. Неспешно пережевывая пищу, он раздумывал над тем, как бы получше изложить идею, пришедшую ему в голову прошлой ночью или даже раньше.

– Вот ты где! – произнес знакомый голос.

Сквозь толпу пробирался Эпикл, за которым по пятам следовал Эсхил. Ни тот ни другой не знали, что каменщик излагает финал эпизода, и крик Эпикла перекрыл последнюю реплику рассказчика. Прижатые к столу, они повернулись спиной к каменщику, и Эпикл, схватив с блюда кусок жареной рыбы, сунул его в рот.

– Эй, поосторожнее, – прорычал каменщик.

Эпикл пропустил совет мимо ушей. Эсхил же оглянулся и, отметив широкие плечи и тяжелый подбородок мужчины, пожал плечами.

– У меня предложение для тебя, Перикл. Здесь есть куда присесть?

Между тем Эпикл увидел освободившийся табурет и, подцепив его ногой, подтащил поближе.

– Я же сказал, поосторожнее, – повысил голос каменщик.

Эпикл и Эсхил одновременно обернулись, и в тот же момент Перикл, Зенон и Анаксагор встали, как один, хотя их возможности ограничивал прижимавший их к стене тяжелый стол. Анаксагору пришлось сгорбиться, поскольку его огромная голова упиралась в балку.

Не колеблясь ни мгновения, Эпикл ткнул мужчину в горло двумя выставленными пальцами. Прием считался эффективным, но грязным, поскольку презрения к противнику в нем было больше, чем чего-либо другого. Пострадавший схватился за шею и уставился на обидчика, разинув рот. Прежде чем он смог ответить, Эсхил вцепился ему в бороду левой рукой, а правой врезал в лицо, повергнув противника на пол.

В таверне стало заметно тише. Перикл ждал, высматривая, не пошевелится ли кто. У сбитого с ног каменщика определенно были друзья, но сколько? Один из них гневно вскинул руку и потянулся к Эсхилу. В ответ Эпикл выхватил нож и прижал острие к подмышке заступника. Все замерли.

– Почему бы тебе не вывести друга подышать свежим воздухом? – предложил Эпикл.

Тот, к кому он обращался, медленно повернулся и увидел перед собой суровое лицо и безжалостные глаза.

Оглушенный каменщик издал невнятный сердитый звук и попытался встать. Его друг посмотрел вниз и неприятно усмехнулся:

– Храбрец, когда вас много. Бьешь человека, когда он не ждет, да? Посмотрим, как справишься, когда мой приятель поднимется.

Хозяин таверны громогласно потребовал от участников конфликта удалиться.

Между тем толпа успела потерять интерес к происходящему. За столами возобновились разговоры, люди торопились закончить с едой и вернуться к работе – семьи ждали от них денег. Но рядом с тем, кто вступил в спор с Эпиклом, оставалось человека три или четыре. Эти суровые парни интерес к ссоре не потеряли, поскольку, как и сбитый с ног Эсхилом, принадлежали к бригаде каменщиков.

Перикл сглотнул. В Афинах люди умирали и за гораздо меньшее. Он опустил руку к поясу, но подаренного Кимоном кописа на месте не было – боевое оружие осталось дома. По правде говоря, драка, закончившаяся смертельными ранами, принесла бы проблемы, даже если бы он не получил ни царапины. Скандал такого рода мог положить конец его карьере еще до того, как она по-настоящему началась. За этой мыслью последовали слова.

– Как вам не стыдно угрожать ветеранам Марафона и Саламина!

Посетители таверны повернулись на голос. Каменщики смущенно нахмурились.

– Мы пришли сюда поесть и поговорить о делах, а не устраивать заварушку! – продолжил Перикл. – Эсхил стоял в фаланге при Марафоне. Эпикл был с ним. Они вместе выходили в море при Саламине и убивали персов. Я сам это видел, потому что был мальчишкой и меня оставили на берегу с семьей. Я видел, как таранили, сжигали и топили персов. Вот это была война. Не какая-то заварушка в таверне. Убери нож, Эпикл. Эсхил, извинись перед человеком, которого ударил. – Перикл указал пальцем на каменщика.

Тот уже поднялся с пола и стоял, набычившись и чуть покачиваясь, и слушал.

– Я куплю тебе вина, но это все, что ты получишь от нас, – твердо сказал Перикл и громко, чтобы его услышали все присутствующие, добавил: – Иди своей дорогой, пока никто еще не пострадал.

На мгновение воцарилась тишина, которую разорвал всплеск смеха. Напряжение спало. Эпикл убрал нож.

– Кто этот щенок? – спросил каменщик, потирая подбородок в том месте, куда пришелся удар Эсхила.

– Сын Ксантиппа, – ответил Эпикл.

Те, кто услышал это, замолчали. Никаких шуток не последовало. Каменщик побледнел и, забыв про ноющий подбородок, шагнул вперед. Эпикл едва не схватился снова за оружие, но вовремя понял, что угрозы нет.

– Правда? Ты его сын? Архонт Ксантипп был великим человеком. Если ты его сын, я возьму твою руку в знак мира.

– Как тебя зовут? – спросил Перикл.

Это выражение он уже видел на лицах людей, которые служили вместе с его отцом, и у самого Эсхила. В их присутствии он всегда испытывал неловкость и гордость – в равных долях, как в крепком вине.

– Таланас из Леонтидов, куриос. Я служил с твоим отцом на флоте. Сражался при Саламине.

Он протянул руку, и Перикл пожал ее. Рука у каменщика была крепкая и шероховатая, словно грубая рукавица.

– Ты тоже служил с его отцом? – спросил он у Эсхила.

– Да, служил.

– Тогда я буду считать за честь, что ты сбил меня с ног. Ты скор на гнев, мой друг. Понимаю.

Эсхил кивнул, но бдительности не утратил.

Снова послышались невнятные бормотанья, кто-то указал на кого-то пальцем.

– Э… тут вроде бы был разговор, что ты поставишь нам вина, – добавил Таланас.

Перикл вздохнул. Желудок только начал успокаиваться, и вот… Он поднял руку, чтобы им принесли еще чаш.

* * *

Солнце коснулось верхушек гор, которые Павсаний знал всю свою жизнь. Здесь был его дом. По этим склонам он бегал тысячу раз. Годы занятий, подчинения дисциплине закалили его настолько, что плоть стала дубовой, а каждая кость – железной. Более того, он научился руководить другими, результатом чего стала победа при Платеях. Столкнувшись с сильной бурей, он не дрогнул. Он был спартанцем. Павсаний медленно выдохнул, глядя, как солнце бросает пурпурные и золотые полосы на его любимые холмы.

Шаги прервали размышления, и сердце забилось быстрее – по тропинке из города шагал Тисамен. Они позволили его другу вернуться, но остается вопрос: хорошая это новость или плохая? Ответа у него пока не было. Довольным Тисамен не выглядел, и настроение Павсания омрачилось – его будущее было написано на лице прорицателя.

– Мне жаль, – сказал Тисамен, останавливаясь у арки, ведущей к Медному дому. – Эфоры проголосовали. Они не позволят тебе уйти. Я попросил обоих царей вмешаться. Думаю, сын Леонида доволен, что дошло до этого. Плистарх с трудом скрывал удовлетворение. Царь Леотихид сказал только, что это дело эфоров. Он умыл руки прямо передо мной.

Павсаний кивнул.

– Они позволят тебе принести мне воды? Еды? Если продержусь несколько недель, то, возможно, подам еще одно прошение.

Он сам слышал, как безнадежно это звучит, но ничего другого не оставалось. Даже если бы Тисамен привел быстрых лошадей, оставался перешеек со стеной, которую охраняли спартанские воины. Никто не мог въехать на Пелопоннес или покинуть его без разрешения властей. По крайней мере, так было в тот год. Возможно ли добраться до Аргоса? Наверняка там были корабли, которые могли бы забрать его.

Тисамен, казалось, угадал его мысли.

– Говорят, есть распоряжение, что никто не должен помогать тебе. Тот, кто ослушается, подвергнется такому же наказанию. Я… не знаю, что сказать. Говорить с ними – то же самое, что говорить с камнем. Они как будто и не слышали меня. Я хотел сделать хотя бы что-то, заставить их изменить решение, но у меня ничего не получилось.

Павсаний протянул наружу руку. Тисамен взял ее и крепко сжал.

– Кое-что я повидал. Жаль, что у меня не получилось добыть тебе остальные победы.

– Не говори так, – сказал прорицатель.

– Нет, все в порядке, – покачал головой Павсаний. – Теперь я спокоен. Я знаю, что другого пути нет.

Они стояли, разделенные границей храма, границей между жизнью и смертью. Тисамен открыл рот, но не смог ничего сказать. Оба обернулись, услышав еще одни шаги. Павсаний прищурился, глядя в сторону заходящего солнца, и на его лице отразилось изумление.

– Это же?..

Он вдруг улыбнулся и на мгновение как будто снова стал мальчишкой.

Мать его была старой, и ей было трудно подниматься по склону. Тисамен подошел, чтобы помочь ей, но она подняла руку и не подпустила его. Прорицатель в замешательстве уставился на нее, но она смотрела только на сына.

– Спасибо, что пришла, – сказал Павсаний.

Из всех живущих она значила для него больше всех. Все свои обиды и надежды он высказывал ей. Феано знала его ребенком и, когда смотрела на него, возможно, все еще видела таким. Волосы ее поседели, и сама она сгорбилась с возрастом, но сходство между ними было очевидным. Феано приблизилась к храму, и Тисамен отступил в сторону.

Женщина опустила руку в мешочек на поясе, и прорицатель подумал, не принесла ли она сыну немного вина или хлеба, рискуя прогневить эфоров. Вместо этого старуха вытащила один-единственный кирпич и осторожно положила его поперек входа. Павсаний побледнел еще больше, так, что его кожа стала похожа на воск.

– Недостойный быть спартанцем, – сказала она, – ты не мой сын.

Позади нее на холм поднималась вереница людей. Большинство несли камни; другие размешивали в чашах известковый раствор. С ними шел и небольшой вооруженный отряд. Знакомых лиц Павсаний не увидел. Возможно, это была личная стража Плистарха, те, кто остался в Спарте, когда он ушел к Платеям.

Один из них жестом предложил старой женщине отойти и подозвал группу рабочих. Они пришли заложить вход в храм, запечатать беглеца внутри, догадался Тисамен.

Павсаний поник.

– Уходи, мать. Не смотри на это.

Женщина вздрогнула, повернулась и пошла прочь от сына. За спиной у нее рабочие устанавливали тяжелые камни, скрепляя их раствором. Прочная стена поднималась выше и выше.

Тисамену пришлось отступить, но он не сводил глаз с Павсания, пока того не скрыли камни. Толпа стала расходиться, но стража осталась. Заняв позицию перед храмом и застыв, словно статуи, они смотрели на него. Собрав в кулак мужество, Тисамен подошел ближе и приложил ухо к стене.

– Павсаний! Виноваты афиняне. Все это из-за них… Мне по-прежнему причитается три победы. И если на то будет воля богов, Афины будут разрушены. Ты меня слышишь? Я клянусь!

Ответа не последовало.

Тисамен постоял еще немного и спустился с холма.

21

Пролетел месяц, за ним неделя дождей и даже снежная ночь – в Афины пришла зима. Но, несмотря на холода, в театре жизнь била ключом. Сразу четыре разных драматурга нашли меценатов – хорегов – для постановки следующей весной шестнадцати пьес. Между тем сцена была одна, и каждая компания требовала для себя как можно больше часов. Музыканты проводили репетиции и разучивали новые мелодии, состязаясь друг с другом. Художники, готовя декорации, внезапно обнаруживали, что ведут переговоры с плотниками конкурирующей группы. У соперничающих за место хоров дело доходило до драк. Праздник в честь Диониса обеспечивал работой многих афинян. Некоторые оставались благодарны покровителям до конца своих дней.

Стоя в верхнем ряду деревянных сидений, Перикл смотрел вниз. Покачав восхищенно головой, он попытался определить, сколько же людей работает в этом месте. Счет, вероятно, шел на сотни, и огромные суммы, о которых говорил Эсхил, тратились не зря. Перикл напомнил себе, что для него большая честь стать хорегом драматурга, который уже побеждал на этом популярном весеннем фестивале. Чаще отличался только знаменитый трагик Фриних, чья карьера подходила к концу и слава сияла в прошлом. Перикл уже не был уверен, кому из них принадлежала эта идея – ему или Эсхилу. Будущее было за Эсхилом, и даже вложение в сумме четырех тысяч драхм не представлялось чрезмерно расточительным.

Об этом Перикл старался не думать. Каждый день в поместье поступали новые счета. Он дал слово Эсхилу, а значит, они подлежали оплате. Разумеется, ни жену, ни мать не радовало, что из семейной казны утекает так много серебра. В частности, Фетида настаивала на проверке каждого счета и регулярно отправляла посыльных для уточнения сумм, не понимая, в какое неудобное положение ставит мужа и как это сказывается на его репутации. Всякий раз, когда он возражал, она просто складывала руки на груди и заявляла, что они оберут его до нитки, если только она позволит. Две эти женщины, мать и жена, были очень разными, но обе одинаково напускали на себя это неприятное, каменное, неприступное выражение, и когда такое случалось, отличить одну от другой бывало нелегко.

Ободряла мысль о том, что ребенок растет. Женщины меняются, когда беременны, и, может быть, когда ребенок родится и все пройдет хорошо – он коснулся пальцами деревянной скамейки, – Фетида снова станет веселой и игривой, какой была раньше.

Перикл поймал себя на том, что покусывает нижнюю губу. Беременность уже сказывалась на жене. Почти каждое утро начиналось с того, что ее тошнило. Стали отекать ноги, и она постоянно жаловалась, как сильно они болят. В конце каждого дня домашняя рабыня растирала ей ноги, но лучше от этого не становилось. Вдобавок ко всему Фетида постоянно была чем-то недовольна и выплескивала раздражение на мужа.

Перикл никогда бы в этом не признался, но по утрам, отправляясь в город и, по сути, сбегая от ее жалоб, он испытывал облегчение. Для женщины, познавшей бедность, Фетида на удивление легко привыкла к новой жизни, к тому, что ей прислуживают рабы.

Не подчинялся ей только Маний, который получил свободу от Ксантиппа и работал в поместье за жалованье. Тем не менее она не оставляла попыток командовать им. Сам Маний обычно отмалчивался, и в конце концов вмешаться и заступиться за него пришлось Агаристе, что привело еще к одному серьезному спору. По правде говоря, Перикл даже обрадовался, когда Фетида потребовала для себя отдельную спальню.

С Акрополя подул легкий ветерок. Перикл потер висок, где начала пульсировать боль. Его знали в Афинах, и он хорошо понимал почему. Услышав имя Ксантиппа, люди выказывали глубочайшее почтение его памяти. Временами Перикл задавался вопросом, знал ли отец, сколь велика его популярность.

Перикл потому и выделил значительную часть богатства своей семьи на праздник Диониса, что Эсхил тоже знал его отца. А еще потому, что считал это своим долгом. Благородный сын служит Афинам по-разному: строит и оснащает корабль, оплачивает постановку пьесы, вступает в войско. Да, Перикл сражался на Кипре, но это было далеко от Эгейского моря, куда редко отваживались заходить даже афинские моряки и рыболовы. Стоя на Пниксе или слушая дебаты и даже участвуя в вынесении судебных решений, он понимал, что ему еще далеко до уровня своего отца. Никто не шептался и не показывал пальцем, когда он шел по городу. В случае победы пьесы на празднике Диониса его имя будет у всех на устах, а о самой пьесе будут говорить еще месяцы и годы. Перикл знал, что пьесы хороши, даже великолепны, но в соперничестве с таким человеком, как Фриних, гарантий быть не могло. Высокомерный, необъятных размеров, Фриних был великим мастером сцены. Сам Эсхил, отведав вина, признавался, что далеко не уверен в своей победе.

Из пристройки к задней сцене вышел сам драматург. Зажав под мышкой свиток папируса, Эсхил жестикулировал, объясняя что-то окружавшей его команде.

Перикл встал и начал спускаться по проходу. Драматург вернулся в пристройку, а затем появился на лестнице, ведущей на плоскую крышу. Именно там могли появляться боги, маски которых, подсвеченные снизу лампами, жутко мерцали, приводя в ужас зрителей. Эсхил помог подняться на платформу коренастому бородатому молодому человеку и показал, как стоять, декламируя реплики. Перикл вспомнил, что бородач должен сыграть призрака царя Дария. Звучание было хорошее, эхо разносило голос по всему огромному пространству театра.

Миновав нижние ряды, Перикл ступил на деревянную сцену. Здесь царило возбуждение, и он ощутил его с первых же шагов – в суете рабочих, переносящих декорации, в натянутых веревках и золотом блеске доспехов, в самих звенящих словах. По обе стороны сцены уже возвели невысокие строения из черепицы, дерева и холста. Ныряя в них, актеры меняли костюмы и маски, как того требовал сценарий.

О приближении друзей Перикла предупредили их громкие голоса, вслед за которыми появились и они сами. Он усмехнулся, увидев Зенона, который, потрясая пальцем, объяснял что-то остальным. Идущий рядом Анаксагор уже раскраснелся – то ли от смеха, то ли от огорчения.

Увидев Перикла, стоящего с умиротворенно-мечтательным выражением лица, Эпикл мгновенно понял настроение друга и улыбнулся.

– Ты должен обязательно услышать новые строфы! Они великолепны!

Собравшись группой на сцене и взявшись за руки, они отпускали ироничные замечания по ходу действия. Заметив присутствие хорега, Эсхил торопливо спустился по предназначенной для богов лестнице, отыскивая в своих свитках нужные страницы.

– Вот, Перикл. Я написал это прошлой ночью. Что ты об этом думаешь?

– Фриних, когда услышит, съест от зависти собственную бороду, – добавил с усмешкой Эпикл.

– Ты читал новые сцены? – спросил Перикл.

– Они хороши, – кивнул Эпикл. – Ты сам увидишь. Эсхил должен стать первым.

Перикл стал читать, бормоча под нос, чтобы оценить ритм и размер каждой фразы. Эсхил действительно был искусен и вполне мог рассчитывать на победу. Он обладал поразительным талантом, но… ничего подобного Перикл еще не видел. До сих пор на празднике в честь Диониса была поставлена только одна пьеса, действие которой происходило в настоящее время. Зрителям она не понравилась, и судьи оштрафовали автора на целый талант серебра, сумму, которая могла разорить даже богатого хорега.

– «Ксеркс: Моим стенаньям стоном вторь! – прочитал он. – Хор громко причитает».

– Он дома, в лохмотьях, – объяснил Эсхил, и его глаза вспыхнули внутренним светом. – Он стоит перед толпой, побежденный, сломленный. Это кульминация, Перикл, заключительные строфы! Его отец явился призраком и ушел. Ты должен прочитать и эту часть. Его матери рассказали обо всем, что потерял сын. Я перечислил половину Персии. И вот на сцене остаются только хор и Ксеркс, великий царь Персии. Он начинает, и они отвечают, как будто он не в силах закончить в одиночку. Говорю тебе, у этого жирного дурня Фриниха нет ничего подобного. Читай дальше, читай.

Следующие строфы Перикл произнес вслух:

– «Хор: Ступаем по каменьям острым.

Ксеркс: Трехъярусные корабли…

Хор:…нас сокрушили!»

Перикл сделал паузу. Его охватил благоговейный трепет. Он говорил голосом персидского царя. Он знал, что афинской публике понравится каждая строфа, ведь это было написано для победителей при Саламине!

– И он падает! – провозгласил Эсхил и проткнул воздух сжатыми наподобие птичьего клюва пальцами. – Здесь все сосредоточено на поражении. «В дворец меня сопроводите». Это нужно произнести с отчаянием. Лампы гаснут одна за другой… и наступает тьма.

Перикл оторвал взгляд от папируса.

– Отлично. Но ты уверен? Половина зрителей побывала при Саламине или Платеях. Эти скамейки сделаны из затонувших персидских кораблей! Все это было так недавно. Все остальные пьесы – о богах и героях прошлого. Я слышал, Фриних работает над пьесой о мойрах.

– Если так, то ничего хорошего у него не получится, – усмехнулся Эсхил. – Он же уличный рифмоплет, а не драматург. А это… это наша жизнь, перенесенная на сцену. Клянусь, Перикл, эти строфы лились рекой, как вино, как песня, словно я не имел к ним никакого отношения. Меня вела невидимая рука. Уверен, зрители будут с нами.

– И судьи! – сухо добавил Анаксагор. – Те, кто определяют победителя. Тебе их надо тронуть, а не толпу.

– Ты ошибаешься, мой друг, – улыбнулся Эсхил. – Если я смогу обратиться к толпе, если смогу сделать так, что зрители затаят дыхание и сердца забьются быстрее… если они полюбят моих героев, то мне не важно, что думают судьи.

Драматург говорил так страстно, что Перикл невольно задался вопросом: а можно ли завоевать публику, но проиграть по решению судей? Такая мысль пришлась ему не по душе.

– Но мы ведь попытаемся склонить на свою сторону и судей?

Пальцы у Эсхила были в чернильных пятнах, которые выглядели так, будто смыть их уже не получится. Перикл даже немного испугался, когда драматург похлопал его по плечу, а вернее, по новому белому хитону.

– Попытаемся, – сказал Эсхил. – Я слышал, у Фриниха в чашке сухо. У него хорошо получаются комедии, но трагедии – его слабое место. И ничего столь же хорошего, как у меня, у него нет.

Он забрал драгоценный лист, с которого читал Перикл, со словами:

– Добавлю сцену при персидском дворе, и все будет реально.

– В конце концов, что такое реальность? – пробормотал Зенон.

– Да, – кивнул Эсхил. – Вот именно! Потому что самая сильная история – это настоящая жизнь. И пусть пузан Фриних попробует выдать что-нибудь столь же значительное!

Где-то за пределами театра вдруг раздался звук, напоминающий шум моря. Смех стих, все повернулись на странный шум, который только усилился. Приветственные крики и пение звучали все громче.

– Что это? – спросил Анаксагор у окружавших его афинян.

Перикл сглотнул. Он сразу понял, что означает шум, поскольку ждал, когда это случится, не один месяц. На Кипре он потерял невинность и немного крови. Возвращение в Афины разделило два мира. Здесь он был хорегом праздника Диониса, наследником знатной семьи и сыном афинского героя. Там, где сливались в едином ритме голоса гребцов и гоплитов, он почти чувствовал запах моря в воздухе. Там он был кем-то другим.

– Это флот, – тихо сказал Перикл, и Анаксагор, удивленным тем, как странно прозвучал знакомый голос, посмотрел на него. – Флот вернулся домой.

С давних времен местные мальчишки завели обычай доставлять новости за небольшую плату – один обол. Полагаясь на быстроту ног, они мчались наперегонки прежде всего в более богатые демы.

Выйдя из театра, Эсхил заметил одного из таких гонцов и, свистнув, поднял руку, показывая монету. Мальчишка устремился к нему, как рыба на крючок с наживкой.

На всякий случай Эсхил схватил его за тунику:

– Ну?!

Мальчишка ухмыльнулся и попытался вывернуться.

– Корабли в Пирее! Их там сотни!

Эсхил повернулся к Периклу, но это было еще не все.

– Кимон вернулся домой, куриос. Ходят слухи, что он привез кости Тесея и к ним может прикоснуться любой желающий.

Эсхил отпустил тунику, и сорванец умчался, крича на бегу, что у него есть новости для каждого, кто готов заплатить. Драматург уже собрался что-то сказать, но тут все услышали грохот барабанов и рев рожков. Этот звук Эсхил знал хорошо, а потому закрыл рот и повернулся к улице с напряженным лицом.

Анаксагор и Зенон застонали. Перикл, нетерпеливо постукивая пальцем по бедру, смотрел туда же, куда и они. Он хотел пойти на агору поприветствовать Кимона. Почему бы и нет? По крайней мере, можно погреться в лучах чужой славы. В конце концов, он заслужил место по правую руку от Кимона. Но вместо этого ему пришлось стать свидетелем появления трагика Фриниха.

Знаменитого драматурга окружала толпа из двадцати или даже тридцати мужчин и женщин. Некоторые из них несли маленькие барабаны, отбивая рукой ритм. Другие, с длинными металлическими трубками, дули в них, издавая нестройные звуки. Необычное шествие привлекло к себе всеобщее внимание. Прохожие останавливались и глазели на них с улыбкой. Некоторые приветственно махали.

Словно бросивший якорь военный корабль, Фриних внезапно остановился. Это был крупный мужчина, на голову выше Перикла, и, пожалуй, только Анаксагор мог смотреть на него свысока. Остановить такую, с трудом помещающуюся под одеждой, массу живой плоти – что выглядело необычно на афинской улице – было, наверное, трудно.

– А, Эсхил! – изрек он, наклоняясь, как будто чтобы учуять запах дыхания того, к кому обращался.

Может, у него слабые глаза, предположил Перикл.

– Фриних, ты же знаешь, что театр по крайней мере еще час в моем распоряжении. Городской совет подтвердит тебе это.

– О нет, дорогой друг, я не против подождать. Моя маленькая труппа развлечется, наблюдая за твоей подготовкой. Мне нужен лишь только тихий уголок, где я мог бы писать. По правде говоря, я творю в любом месте.

Эсхил сердито посмотрел на трагика. Он уже хотел отправиться на агору, чтобы встретить Кимона и даже взглянуть на кости Тесея. Шум все еще не стихал, и половина города уже стремилась на торговую площадь – посмотреть, что происходит. Теперь же он обнаружил, что не хочет без боя уступать сцену конкуренту. Да, в этом было что-то детское, недостойное, но гладкощекий толстяк пробуждал в нем не самые лучшие качества.

– Как продвигаются твои пьесы, Эсхил? – продолжил Фриних. – Я за последние недели добился замечательного успеха. Две закончены или, если хочешь, заброшены.

Он рассмеялся собственной шутке, и Перикл обнаружил, что и сам смущенно улыбается.

В воздухе повисло напряжение. Эсхил вышел на улицу, потому что собирался уходить, и теперь только упрямство задерживало его здесь.

– Я закончил одну, – сухо ответил он. – У меня есть сюжет второй и наброски третьей. Последней будет, разумеется, сатировская комедия. Не люблю тратить на них время.

– Да, я видел твою работу, – беззаботно заметил Фриних.

На улице на мгновение похолодало, и румянец на его щеках стал еще гуще и заметнее.

– Я хотел сказать, что тебе лучше удается изображение благородных чувств: страха, печали и ярости. На мой взгляд, писать комедию так же трудно, как изобразить любовь. И даже еще труднее. Вижу, вы все здесь приоделись в дорогу. Уходите? Что ж, с удовольствием приступлю к делу. Со мной мой хор.

Интересно, подумал Перикл, не спланировал ли Фриних эту стычку заранее. Эсхил сказал, что он платит лазутчикам, которые наблюдают за репетициями и изменениями в сюжетах конкурентов. Как-никак ставки не могли быть выше. Весной наступит время испытаний. Одни создадут репутацию, другие ее потеряют. И это коснется не только самих драматургов, но и тех несчастных, которые потратили на создание и постановку пьес целые состояния.

– Приступай, Фриних, – сказал Эсхил. – Не думаю, что к весне один час будет иметь какое-то значение. Сегодня сцена твоя.

Глаза у Фриниха блеснули, но он промолчал и, склонив голову в знак благодарности, прошествовал мимо. Сопровождающая его группа ударила в барабаны и, войдя в театр, поспешила на сцену.

– Твоя сегодня, но моя – навек, – пробормотал Эсхил.

Перикл поймал себя на том, что посмеивается вместе с остальными, присоединяясь к толпе, идущей к агоре – встречать вернувшиеся экипажи.

22

Агора была не только большим рынком, но и местом, где вывешивались новости – их прибивали к доскам на статуях десяти племен. Также там зачитывали законы или объявляли войну. На площадь выходило и здание городского совета, в котором постоянно занимались своими делами избранные должностные лица.

Несколько лет назад персы сожгли Афины дотла, но с тех пор город отстроили заново – с использованием промасленных балок, обработанного камня и яркой черепицы. В самой атмосфере города ощущался приход нового начала, давшего толчок молодости и амбициям. И это новое начало поддерживалось торговцами и военным флотом. Ни у одного другого города не было столько кораблей и столько серебра, чтобы заплатить их командам. Гребцы тратили жалованье в Афинах, и в Афинах же заключались торговые сделки, приносившие невиданные ранее состояния и товары. На море афинские военные корабли обеспечивали безопасный проход торговым судам Делосского союза на протяжении всего сезона. Результатом был рост нового богатства и влияния.

К такому шуму Перикл готов не был. Они едва выбежали на агору из-за угла, как на них обрушилась волна звука. Только с двухсот афинских кораблей сошли почти сорок тысяч человек. Без них в городе было намного тише, но зимой они в море не выходили. И вот теперь Кимон привел эти сорок тысяч домой со всем их жалованьем. Всю площадь заполнили поющие и ликующие моряки вместе с встречающими их женщинами. Оказавшись в хвосте толпы, Перикл бросил взгляд в переулок и виновато отвернулся, увидев, что там происходит. В конце концов, они долго были в море и в мешочках у них звенели серебряные монеты. В нос били запахи жареной рыбы и фенхеля, чеснока и мяты – множество самых разных ароматов. Перикл уже представлял, как будут выглядеть утром Афины – словно после урагана.

Оглянувшись, он увидел, что улица забита бегущими людьми – всем хотелось посмотреть на вернувшихся героев. Он даже заметил, как Анаксагор успел схватить зазевавшегося Зенона, прежде чем людской поток увлек его с собой.

– Идемте, – позвал Перикл.

Он был самым молодым в этой группе и меньше всего опасался оказаться в огромной толпе. Здесь витали запахи моря, здорового человеческого пота и сырой корабельной вони, мужчины привезли их с собой домой – в бородах и одежде.

Со смехом нырнув в людскую массу, Перикл прокладывал путь, находя в ней бреши, зная, что другие следуют за ним. Поскольку настроение здесь преобладало приподнятое и доброжелательное, поначалу внимания на них не обращали и пройти вперед позволяли без особого сопротивления, разве что кто-то выставлял локти да кричал в спину. Перикл заметил, что беспричинно ухмыляется. Была ли это какая-то странная гримаса, возникающая в состоянии страха, напряжения или веселости, он не знал, но здесь и сейчас она оказалась кстати, смягчая брошенные в его сторону суровые взгляды. Но потом его стали хватать за хитон, цепляться и задерживать. Перикл вырывался, выворачивался и старался побыстрее пройти вперед, пока дело не дошло до потасовки.

Больше всего удивляло обилие в толпе женщин. Возможно, именно этим и объяснялась агрессивность некоторых мужчин, старавшихся защитить своих любимых или шлюх. Присутствовали даже дети, которых несли на плечах отцы или старшие братья. Перикл открыл простой трюк, позволяющий быстрее продвигаться в толпе. Нужно хлопнуть по плечу идущего впереди, а когда тот обернется, протиснуться в образовавшуюся щель. Он чувствовал себя форелью, плывущей вверх по реке, против течения, хотя и сомневался, что рыбинам приходилось так тяжко. Ему оттоптали ноги и наставили локтями синяков, а кто-то даже врезал по затылку – то ли хотел дать тумака, то ли бил всерьез.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он пересек агору и оказался у здания совета – булевтерия. Здесь было ядро толпы, люди стояли плотно, плечом к плечу. Там, где Периклу удавалось пройти, слышалось недовольное ворчание, а щель, в которую он протискивался, тут же закрывалась. Путь Зенону преградили два или три загорелых моряка, решивших никого не пропускать. Анаксагор и Эпикл толкали приятеля в спину, но моряки стойко смотрели перед собой, делая вид, что ничего не замечают. А вот Эсхил затерялся, и Перикл надеялся, что драматурга не сбили с ног – в таком столпотворении человека легко могли затоптать насмерть.

Загорелый и полный сил, Кимон стоял на обтесанной глыбе белого камня. По обе стороны от него расположилась дюжина старших триерархов. Перикл обрадовался, увидев, что Анаксагор и Эпикл все же пробились за ним следом и даже притащили с собой Зенона. Оглянувшись, он увидел за спиной разъяренные лица и, подтолкнув Зенона вперед, прикрыл его собой.

На ступенях здания совета стояли гоплиты в сверкающих золотом доспехах. Кимон был в простом хитоне, и Перикл, глядя на него, спросил себя, думал ли его друг о том, как его примут афиняне. Видя, как стратег улыбается переполненной агоре, он почувствовал укол зависти. Вот как создается репутация. Перикл не знал, была ли демонстрация костей Тесея заранее продуманным шагом, но результат был уже в том, как толпа вытягивала шеи и скандировала его имя. Перикл нахмурился. Он тоже был на Скиросе, когда там нашли останки великого афинского царя. Его место там, на этой каменной глыбе, рядом с Кимоном. Он тоже должен принимать поздравления народа.

Внезапно, как будто толпа выплюнула его, рядом с Периклом появился Эсхил. Выглядел драматург даже хуже Зенона – взъерошенный, потрепанный, с заплывшим глазом, в разорванном хитоне. Перикл посмеялся бы над ним, если бы не сравнивал свою судьбу с судьбой Кимона.

Отец Кимона также был стратегом и афинским архонтом, вел людей к победе при Марафоне. К тому же Кимон и сам показал себя успешным лидером. Благодаря ему Кипр стал жемчужиной Греции, огромным новым островом среди более мелких островов. Перикл покачал головой. В сравнении с такими достижениями его статус хорега на празднике Диониса представлялся гораздо более скромным и малозаметным. Не в первый уже раз Перикл спросил себя, на ту ли лошадь сделал ставку.

Высматривая возможность продвинуться дальше в движущемся невидимыми волнами людском море, он вдруг толкнул Зенона вперед, туда, где зевак сдерживали скифские стражники. Перед лицом громадной, неспокойной толпы стражникам было явно не по себе. Иностранные наемники не пользовались популярностью у афинян, хотя Перикл считал, что для контроля, например, над шумным собранием лучше использовать чужаков, чем своих. Именно скифы загоняли афинян на голосование, используя помеченную красной краской веревку и заставляя поторопиться самых ленивых. Перикл смутно припоминал, что скифы – кочевой народ, обитающий где-то далеко на востоке. Интересно, были бы они частью Персидской империи, если бы оставались на одном месте? Сама эта мысль показалась ему странной.

– Я спросил… где кости? – проревел ему в ухо Эсхил.

Перикл вздрогнул. Он действительно не расслышал вопрос в первый раз. Толпа то ли пела, то ли скандировала, и ее голос сливался с шумом моря.

– Не знаю! – крикнул он в ответ.

Он уже начал сожалеть о том, что вышел на агору и приложил столько усилий, чтобы пробиться через людское сборище. Зачем? Ради чего? Посмотреть, как Кимон становится героем? Но, находясь достаточно близко от друга, чтобы прочитать выражение его лица, он увидел печаль и даже горечь. Надо же быть таким глупцом. Он помнил, каким вернулся в Афины отец Кимона Мильтиад. Героем Марафона, победителем персов. Перикл был тогда ребенком, но воспоминания о тех днях остались с ним навсегда. Мильтиада провозгласили спасителем Афин, а потом уничтожили. И все это произошло на глазах у Кимона.

Вероятно, именно тень тех событий и омрачила лицо стратега. Мильтиад вышел в море и попал в ловушку, которую устроили ему персы. Вернувшись в Афины раненым и сломленным человеком, он утратил доброжелательное отношение к себе народа. Сам Ксантипп выступил его обвинителем, вынудив семью выплатить огромную компенсацию. Периклу приходилось слышать, что на эти деньги построили едва ли не половину флота.

Возможно, этим и объяснялось, почему Кимон выглядел таким мрачным, тогда как другие пели вместе с толпой и переправляли содержимое винных мехов себе в глотку. Перикл остановился, задумавшись о судьбе их отцов, и, сам того не желая, стал препятствием на пути людского потока. Заметив перемену в колыханиях толпы, Кимон огляделся, увидел друга и, наклонившись, прокричал что-то на ухо ближайшему гоплиту. Тот спустился по ступенькам и, выразительно жестикулируя, обратился к командиру стражи. Скифам это не понравилось, но они все же расступились, всем своим видом давая понять, что не позволят никому воспользоваться моментом.

Перикл похлопал Эпикла по плечу, поднялся по ступенькам и, повернувшись, замер в благоговейном молчании, оглядывая собравшийся на площади народ.

– Ты хорошо выглядишь, мой друг, – крикнул Кимон. – Брак пошел тебе на пользу.

Нужные слова, казалось, приходили к нему сами собой. Перикл только кивнул. В присутствии Кимона он чувствовал себя неуклюжим юнцом, но был рад, что его позвали. Внизу перед ним толпа колыхалась в водоворотах цвета и шума; на заднем фоне высились Акрополь, Пникс, Ареопаг и другие холмы Афин. Ему вспомнились слова Аристида о необходимости любить всех эллинов, а не только тех, кто рядом с тобой. Сейчас, когда тысячи собравшихся на площади распевали «Афина», это казалось далекой мечтой.

Позади Кимона, в тени галереи, лежали скрытые от глаз толпы похоронные носилки под золотистым покрывалом. Тщательно отполированный бронзовый шлем с новым гребнем отливал золотом.

Заметив взгляд, брошенный Периклом на носилки, Кимон кивнул:

– Да, Тесей. Ты был там, когда я нашел его, и должен принять участие в этом.

Перикл улыбнулся в знак благодарности, хотя и немного напрягся. Из слов Кимона следовало, что нашел останки легендарного царя Афин и вернул их в родной город один лишь Кимон, а все остальные только присутствовали. Радость померкла.

Пока Перикл оглядывался, Кимон поднял руки и призвал к тишине. На это потребовалось время, но наконец все стихло, и лишь кое-где еще прорывались короткие смешки или приглушенные реплики.

– В этот день я благодарю Афину за благословение для ее избранного народа, – громко начал Кимон и, подождав, пока стихнет оглушительный рев, продолжил: – Я также благодарю за симмахию – союз, с которым мы вернули Кипр, и за флот, который защищает в море нас и честных торговцев.

Последние слова вызвали смех в толпе. Перикл удивленно посмотрел на Кимона. Тот заметно оживился и обращался к толпе, словно к близким друзьям. Большинство мужчин дрожали и потели, когда им предлагали выступить перед большим собранием. Нравилось это немногим, и, похоже, Кимон принадлежал к этому меньшинству. Перикл попытался порадоваться за друга.

– Вы уже знаете, что нам посчастливилось найти гробницу Тесея, царя и основателя этого города, друга Геракла и аргонавтов, победителя Минотавра – сына Посейдона. Моряка.

Последнее слово отозвалось оглушительным ревом половины собравшихся, и Перикл вздрогнул.

Кимон ухмыльнулся.

– Я представляю его кости народу Афин и прошу только об одном: чтобы их чтили как останки сына этого города. Мы вернулись домой. Он вернулся домой.

Некоторое время говорить было просто невозможно. Кимон пытался успокоить толпу жестами, но все были в прекрасном настроении и даже начали скандировать: «Архонт!» – чем немало его смутили.

Наконец шум стих, и он заговорил снова:

– Команды кораблей уходят домой до весны. Люди устали и хотят поскорее увидеть жен и семьи. Те из вас, кто желает выказать почтение Тесею, могут пройти сюда после того, как все разойдутся. А теперь – смирно, афиняне!

Последние слова он произнес резко и отрывисто, хотя и с улыбкой. И тысячи дюжих гребцов в толпе как по команде вытянулись во весь рост, вскинули голову и выпятили грудь.

– Ступайте с миром! – крикнул Кимон. – Все свободны! Насчет зимних работ или невыплаченного жалованья – к начальнику порта.

Эти слова были встречены с еще большим восторгом и одобрением. Скифские стражники расступились, позволив желающим пройти мимо останков Тесея. Перикл видел, как люди, проходя, с благоговением касаются покрова, похлопывают по тому, что под ним. Нетерпеливые в толпе требовали расширить проход, но скифы не поддавались и лишь посматривали сердито на тех, кто задерживался у похоронных носилок. Постепенно люди расходились, и напряжение спадало. Перикл наблюдал за всем этим и удивлялся. Он думал, что они пришли посмотреть на Кимона или кости, но здесь было что-то другое. Что-то вроде роспуска по домам. Своего рода театральное представление, сценой которому служила площадь.

Едва ли не последними уходили Эсхил и Эпикл, Анаксагор и Зенон. Перикл указал на них Кимону.

– Эпикла ты знаешь, – напомнил он, подзывая друзей.

Кимон, казалось, обладал особым даром находить нужные слова и верный тон в общении с каждым. Стоило ему заговорить, как человек начинал улыбаться. Зенон и Анаксагор не стали исключением. Услышав имя Эсхила, Кимон отвесил ему поклон.

– Я, конечно же, знаю о тебе, куриос, и с нетерпением жду возможности увидеть твою последнюю пьесу. Надеюсь, Перикл щедр, как ему и полагается быть. Триерархия – благородная идея. Театр, военные корабли – что там еще?

– Вот-вот… – усмехнулся Эсхил. – Я то же самое говорю.

Кимон рассмеялся и похлопал драматурга по плечу. Эсхил, насколько понял Перикл, ничуть не обиделся.

– Пойдемте, – позвал Кимон. – Я покажу вам царя.

Он кивнул на похоронные носилки, и у всех полезли на лоб глаза.

Скифы пропустили Кимона с друзьями и преградили дорогу толпе.

Здесь, завернутые в ткань, кости больше напоминали лежащего человека, чем там, в могиле, обвитые корнями. Перикл без труда мог бы представить, как этот древний афинянин просыпается после долгого сна и встает.

Они расположились вокруг носилок, и Кимон кивнул двум охранявшим их гоплитам. Один поднял шлем, другой с величайшей осторожностью отвернул покрывало, обнажив тщательно очищенные кости цвета старой сосны.

Сотни людей затаили дыхание.

– Я бы хотел выступить завтра на Пниксе. Считаю, что городу стоило бы оплатить статую и достойную Тесея гробницу, возможно на Акрополе, где у Тесея был дворец. Твой отец, Перикл, сказал, что поддержал бы такое решение. Если нет, я оплачу все сам.

– Они тебе не откажут, – сказал Эпикл. – Думаю, сегодня ты мог бы попросить у них что угодно.

– Возможно.

В голосе Кимона прозвучали жесткие нотки. Может быть, вспомнил былые обиды, подумал Перикл.

Поймав его взгляд, Кимон встряхнулся и улыбнулся:

– Аристид устраивает вечером пир, и если твои друзья пожелают прийти, я буду рад принять их как моих гостей. Но день еще только начался, и я хотел бы почтить память твоего отца, Перикл, у его могилы. Если ты не против.

От удивления Перикл открыл рот. Он думал о Кимоне как о сопернике. В это мгновение все дурные мысли вылетели из головы.

– Конечно. Очень любезно с твоей стороны. Спасибо. Для меня это было бы честью.

Мужчины поняли, что им пора уходить. Взглянув в последний раз на кости Тесея, они спустились по ступенькам. Последним ушел Эсхил.

– Почтение к родителям – благородная вещь. Я рад, что ты вернулся домой, стратег. Если будет проведено голосование за избрание тебя архонтом, я тебя поддержу.

Кимон склонил голову, и драматург отвернулся.

Перикл смотрел ему вслед. Толпа убавилась более чем наполовину. Остались немногие, те, кто еще не увидел кости Тесея. Народ смотрел вперед, а не назад. Вслед за Кимоном Перикл вышел на зимний солнечный свет и поежился, когда сквозь поредевшую толпу прокрался ветерок.

Он нахмурился, увидев, что Эпикл возвращается быстрым шагом. Скифы насторожились, готовясь преградить ему путь.

– Перикл! – крикнул от подножия лестницы Эпикл. – Твоя жена пришла.

Перикл почувствовал, как в животе разлилось что-то кислое, словно он выпил слишком много вина. Дома он был одним человеком, вне дома – другим. Или, может быть, он знал, что, видя его с женой, люди узнаю́т о нем что-то такое, что он предпочел бы не выставлять на всеобщее обозрение. Так или иначе, два мира столкнулись, и ему пришлось постараться, чтобы не выказать смятения.

Фетида, разумеется, пришла не одна. Ни ее новый статус жены из знатной семьи, ни ее особое состояние не позволяли этого. Женщины, вышедшие замуж за эвпатридов, не проталкивались сквозь толпы пьяных моряков, только что вернувшихся из дальнего похода. Нет, она привела из поместья дюжину рабов. Седоволосый Маний был слишком стар для той роли, которую она определила для него, но без свободного человека в своей свите ей было не обойтись. Рабы, конечно, вступились бы за хозяйку дома, но вряд ли смогли бы оказать сопротивление гоплиту или стражнику.

Молча сдерживая закипающую ярость, Перикл наблюдал за тем, как его жена пересекает пустеющую агору. Фетида шла пешком, хотя и вела за собой лошадь. Она очень хорошо знала, в чем заключаются ее обязанности как супруги и представительницы своего класса. Кем бы она ни была в прошлом, сейчас ей полагалось находиться в поместье, а не расхаживать по городу, уподобляясь нищенке. Он думал, что она понимает это. Сейчас ее присутствие было и упреком, и унижением.

Кимон понял чувства друга, взглянув на него.

– Знаешь, моя жена ради меня в город не пришла.

Перикл натянуто улыбнулся, не сводя при этом глаз с приближающейся Фетиды.

Скифские стражники, как будто уловив какой-то сигнал, расступились и позволили ей пройти. Кимон и Перикл спустились к ней по ступенькам.

– Рада видеть тебя в добром здравии, – обратилась Фетида к Кимону. – И тебя, муж.

Расцеловав Перикла в обе щеки, она проделала то же самое с Кимоном, при этом коснувшись пальцами его подбородка и задержав на нем неравнодушный взгляд.

– Фетида, – смущенно сказал Кимон, – знаешь, мы бы не нашли кости без тебя. Не хочешь ли взглянуть на них?

На ее лице промелькнула недовольная гримаса. Перикл видел, что Фетида пришла на агору не для того, чтобы смотреть на старые кости. Что-то подсказывало ему, что она предприняла это рискованное шествие и не ради него.

Перикл только что начал собирать осколки их дружбы, но теперь, увидев, как его жена смотрит на Кимона, он ощутил в груди неприятный холодок.

Скрыть беременность было невозможно, и Кимон заметно побледнел, когда его взгляд скользнул ниже. В этой ситуации Периклу ничего не оставалось, как только ждать, пока другой решает, может ли он быть отцом ее ребенка. Он дождался – Кимон расслабился и покачал головой. День был испорчен. Перикл и сам не понимал, откуда в нем этот гнев, но поделать с собой ничего не мог.

– Ты должна вернуться домой. Находиться в городе небезопасно.

Фетида посмотрела на него, и в ее глазах он не увидел радости.

– Если ты помнишь, я приходила в порт, когда флот готовился отплыть. Я не ребенок, которого можно отправить домой.

– Думаю… – начал Кимон, который явно чувствовал себя неловко. – По-моему, меня зовут…

Он поспешил уйти, оставив Перикла и Фетиду пререкаться друг с другом. Скифы наверняка слышали каждое их слово, и он видел это по нарочито бесстрастному выражению на их лицах.

– Иди домой, – рявкнул Перикл. – Если ты не заботишься о собственной безопасности, подумай о ребенке.

– Зачем ты это делаешь? – спросила она. – Хочешь произвести впечатление на Кимона? Со мной Маний и домашние рабы. Никакая опасность мне не грозит. Или ты сделаешь меня пленницей? Да? И мне можно будет выходить только с твоего позволения?

– Почему бы и нет? – зло прошипел он. – Разве ты видишь здесь жену Кимона?

– Я вижу женщин, – возразила Фетида.

– Шлюх и рыночных торговок, – бросил он, указывая на агору. – Тех, у кого нет своих рабов.

– Я была вполне свободна на Скиросе, – парировала она. – И до того, как вышла за тебя замуж.

– Что ж, возможно, такова цена, – процедил он сквозь зубы.

– Вот как? За что же? За то, что меня приняли в твою драгоценную семейку? За то, что твоя мать открыто насмехается надо мной?

– Или за то, что тебе обеспечили безопасность? Спасли от голода? Не дали стать шлюхой для других?

Она попыталась влепить ему пощечину, но он был быстрее и отбил ее руку. В следующее мгновение понял, что сделал ей больно, и стыд захлестнул его, смешиваясь, как кислота, с гневом.

– Иди домой, Фетида, – повторил Перикл.

Она уставилась на него большими глазами, потом резко повернулась и направилась прочь, по пути сказав что-то Эпиклу. Тот даже отшатнулся, словно от ужалившей его змеи, и потер подбородок. Перикл знал, что заплатит за это, когда снова увидит ее. Он обошелся с ней слишком сурово, жестче, чем хотел. Его задело ее поведение, то, как она смотрела на его друга, как будто на тех треклятых ступеньках стоял один лишь Кимон.

– Что ж, пусть лучше ненавидят, чем не замечают, – пробормотал Перикл себе под нос.

Не самое благородное чувство, но и настроение было не самое подходящее для возвышенных эмоций. Взгляд его упал на кости Тесея. А что бы сделал на его месте древний царь? Останки уже снова накрыли, но мысль не уходила. Внезапно, без всякой на то причины, настроение поменялось едва ли не на противоположное, и он решил извиниться перед женой. И, может быть, даже объяснить, почему приревновал ее к другу.

Кимон стоял неподалеку, разговаривал с одним из капитанов, которые тоже начали расходиться. Некоторых Перикл знал и, подойдя ближе, поздоровался.

– Ты… готов? – спросил Кимон.

– Да. Мне жаль, что так получилось.

– Я ничего не видел, ничего не слышал, – сказал Кимон. – Пойдем, у меня есть амфора кипрского вина. Если ты не против, я бы вылил немного на могилу твоего отца.

Тронутый этим жестом со стороны друга, Перикл благодарно улыбнулся. Сам он даже не знал толком, где похоронен отец Кимона и уцелела ли его могила после нашествия персов.

– Я рад, что ты дома. В городе без флота слишком тихо.

Кимон рассмеялся:

– Зима – время для ремонта кораблей и пополнения запасов, чтобы весной без задержки выйти в море. Мне нравится такая жизнь. Клянусь, им придется убить меня, чтобы отнять все это.

– Даже если они сделают тебя архонтом? – спросил Перикл.

– Даже и тогда, – ответил Кимон, как будто не заметив язвительной нотки в голосе друга. – Мое место в море. Не здесь. Проведу в городе зиму, присмотрю за установкой новых килей и ремонтом, а потом снова уйду в море.

– Но ты же будешь здесь на празднествах в честь Диониса?

Кимон замялся, поняв, чего хочет Перикл.

– Я постараюсь, но если меня позовут… Наш союз работает. Это нечто новое, небывалое. Возможно, он и не возник бы, если бы не вторжение персов, но в любом случае твой отец предвидел это. Наверное, это и впрямь дело всей моей жизни.

Он увидел разочарование на лице Перикла и схватил его за шею.

– Ну ладно. Покажи мне гробницу Ксантиппа. Хочу почтить память великого афинянина. Ты же не против? А уж вечером будем пить и есть, петь и рассказывать истории. Хорошо?

Перикл кивнул. Половина афинян ухватилась бы за такое приглашение обеими руками. Он подавил боль и гнев и заставил себя улыбнуться. Кимон – благородный человек, напомнил он себе. И все это было бы неважно, если бы Фетида не была в него влюблена.

23

Самый темный день в году миновал. По утрам, до восхода солнца, было еще морозно, но случавшиеся иногда безоблачные дни обещали весну. На ночь Перикл обычно оставался в Афинах, в отцовском доме, вместо того чтобы каждый вечер возвращаться в поместье. Помимо исполнения обязанностей главы семейства и хорега в театре, он по мере возможности посещал заседания суда и принимал участие в обсуждениях, которые проходили в собрании. Там Перикла уже хорошо знали – его выступления были точными, ясными и всегда по делу.

Поначалу он удивлялся, что никто другой не высказал тех соображений, которые ему представлялись полезными и важными. Некоторые мужчины произносили тысячи слов, не сказав почти ничего по сути, как будто их единственная цель состояла в том, чтобы их услышали. Перикл же учился выражать мысли в наиболее сжатой форме, находя правильные слова. Именно это приносило ему наибольшее удовлетворение. Без сомнения, помогало частое общение с Анаксагором или Зеноном, в спорах с которыми он провел много вечеров. И тот и другой высмеивали каждое расплывчатое утверждение или двусмысленность. Зенон, например, притворялся, что падает в обморок, если Перикл допускал недостаточно обоснованное высказывание.

Именно этим он объяснял свое постоянное нахождение в городе. Ему бы, может, и поверили, если бы не были свидетелями его яростных перебранок с женой. Для некоторых женщин последние месяцы беременности – это время покоя и счастья. Фетида в эту благословенную группу определенно не входила. Ее уже давно не рвало по утрам, но зато постоянно бросало то в жар, то в холод, а спина и ноги болели беспрестанно – и днем, и ночью. В отличие от спартанок, она не считала добродетелью молчаливое терпение. Домашняя прислуга и сама Агариста переносили ее жалобы молча, поджав губы.

При всех многочисленных заботах главной для Перикла стала постановка нескольких пьес, успех или провал которых мог как упрочить его репутацию, так и погубить ее. Роль хорега не сводилась только к оплате счетов. Он убедил Эсхила заняться сатировскими пьесами и не относиться к ним как к чему-то недостойному. Мысль о сцене всегда вызывала у Перикла улыбку. Временами ему даже становилось неловко за себя, за свою любовь к театру – к этим чудесным маскам, казавшимся такими живыми, даже когда они лежали кучей, к сценическим костюмам, выглядевшими такими настоящими издалека, и, наконец, к актерам-гипокритам, очаровывавшим его своей игрой. Он видел, как человек в лохмотьях бедняка исчезает в скене и мгновением позже появляется с выбеленным лицом и в персидских доспехах как призрак Дария, с совершенно другим голосом и царской осанкой. И даже притом, что это превращение происходило у него на глазах снова и снова, оно не теряло своего волшебства.

Но дело было не только в этом, тихими вечерами признавался сам себе Перикл. Возвращение Кимона показало, сколь важны празднества в честь Диониса. Победа Перикла и Эсхила обеспечивала им постоянный доход до конца жизни. Люди восхваляли бы Перикла за верный вкус, его имя стало бы известно всему городу. Он считался бы прозорливым покровителем театра, удачливым хорегом, иметь которого на своей стороне желал бы каждый. В случае же провала его никто бы и не вспомнил, он сделался бы еще одним несчастливцем, бедолагой, поставившим не на ту лошадь.

Эсхил усердно трудился над комедией, последним произведением из определенного ему набора. Работа шла тяжело. Три законченные серьезные пьесы, по мнению Перикла, представляли собой действа, не похожие ни на что другое, когда-либо оказывавшее честь театральной сцене. Великим подарком стала пьеса о Тесее, в конце которой кости царя возвращались домой. Эсхил был гением, когда требовалось довести зрителей до слез или шокировать. Чтобы заставить их смеяться, нужен был другой талант, и потому задача представлялась непосильной. В отчаянии он обратился за помощью к Зенону и Анаксагору, попросил их написать реплики. Работать в группе было веселее, но результаты, мягко говоря, оставляли желать лучшего.

Хор на сцене перемещался с одной стороны на другую, отрабатывая движения, которые должны были навести зрителей на мысль о вернувшихся в ночь духах. В раскрашенных глиняных масках и черных накидках актеры больше походили на ворон, чем на людей. Монотонное повторение одной строфы или даже медленный поворот лицом к аудитории производили жуткое впечатление. Темные эмоции давались легче, чем ходьба по сцене с огромным болтающимся фаллосом. Один из сатиров, изучая сценарий, взял за привычку подвешивать к своему чашу для питья, и эта деталь так рассмешила Перикла, что ее решили ввести в пьесу.

При всем этом Перикл не упускал из виду и затраты на производство. Обе женщины – и Фетида, и его мать – при каждом удобном случае напоминали ему о непрерывно поступающих счетах и нехватке средств для их оплаты. Персидское вторжение нанесло хозяйству сильнейший удар. Многие арендаторы погибли, поголовье скота значительно сократилось, и на восстановление прежнего порядка, поиск новых арендаторов и налаживание торговых связей требовалось время. В Керамике Перикл наладил выпуск гончарных изделий в новом стиле – краснофигурном вместо традиционного чернофигурного. Продажи заметно увеличились. Кроме того, со Скироса он привез небольшое племенное стадо тамошних диких пони. Едва подросшие жеребята шли нарасхват – город отчаянно нуждался во вьючных животных.

Будущее выглядело достаточно светлым для грядущего поколения, но пока Периклу приходилось тратить то серебро, что семья спрятала перед пришествием персов, последние запасы. Вдобавок ко всем неприятностям разбитым оказался весь набор глиняных масок. Этого бы не случилось, потраться он на охрану, но в итоге экономия обернулась дополнительными расходами: пришлось срочно и за большие деньги нанять мастера гончарного дела. Перикл подозревал, что за диверсией стоит Фриних или один из его людей, но прямых доказательств, чтобы предъявить обвинение, не было. До фестиваля оставался еще месяц, и Перикл уже подумывал о том, чтобы обратиться за недостающими средствами к ростовщику. Вот только сделать это было невозможно без того, чтобы о займе не узнало полгорода.

Объятый тяжелыми мыслями, Перикл вздохнул, наблюдая за ходом репетиции. Эсхил не предупредил заранее, что в обязанности хорега входит содержание театральной труппы на протяжении всей зимы, обеспечение ее едой и одеждой, оплата костюмов и декораций, красок и плотницких работ, траты на шумные трапезы, заканчивавшиеся тем, что все разбредались по скользким замерзшим улицам, а некоторые, не дойдя до дома, засыпали в канавах. Воспоминания вызвали у него улыбку. Да, исполнение государственной повинности обошлось в целое состояние, но зато позволяло не возвращаться в поместье.

Со стороны города в театр, прервав декламирующего сатира, вошел Фриних. Перикл узнал трагика по внушительной комплекции и поспешил вниз, чтобы перехватить его, прежде чем Эсхил увидит конкурента. После неприятного случая с масками два драматурга, где бы ни встречались, вели себя как петухи-забияки. Даже потраченный впустую репетиционный день все равно нужно было оплачивать.

«Четыре пьесы – это безумие», – думал он, сбегая вниз по проходу.

На этот раз, похоже, Фриних пришел не только мешать сопернику или насмехаться над ним. Перикл остановился на деревянной сцене, заметив рядом с трагиком Кимона.

– Это моя сцена, – говорил Фриних. – Хотя на нее претендуют и другие. В этом году у меня прекрасный набор пьес, совершенно новых и необычных. В честь твоего отца я хотел бы посвятить свою первую трагедию ему, Мильтиаду Марафонскому.

Кимон ничего не сказал, как будто не слышал. Его молчание так смутило драматурга, что он нахмурился и прикусил губу. Перикл остановился, наблюдая со стороны за тем, как Фриних заискивает перед новоиспеченным архонтом. О богатстве семьи Кимона знали все, и трагик был готов оказывать любезности тому, кто впоследствии мог стать его покровителем.

– Думаю, ему бы это понравилось, – сказал Кимон после долгого молчания, знака отсутствия большого энтузиазма с его стороны. – А, Перикл! Хотел спросить, свободен ли ты сегодня вечером. Твой друг Зенон – человек совершенно невероятный. Возьми его с собой. И другого, того, что повыше, тоже. Посидим, повеселимся.

Не в силах сопротивляться его добродушию, Перикл ухмыльнулся. Он видел, как рядом переминается с ноги на ногу Фриних, которому не терпелось продолжить свою тему. Доски под немалым весом драматурга жалобно поскрипывали.

Чувствуя себя зрелым, уважаемым мужчиной и испытывая по этой причине законную гордость, Перикл обратился к Фриниху:

– Надеюсь, твои репетиции проходят хорошо?

– Как если бы сами боги наблюдали за нами, – ответил трагик, мгновенно заподозрив неладное.

Все трое одновременно заметили Эсхила, решительно двинувшегося в их сторону. Фриних нахмурился и насторожился. В отличие от Эсхила, он никогда не служил солдатом, и угроза насилия пробудила в нем яростную злобу.

– Говорят, твоя пьеса о сатирах весьма забавная, – продолжил Перикл, – но как твои трагедии? Я слышал, над ними еще нужно поработать.

– Ты слышал?.. Нужно поработать?.. – недоуменно уставился на Перикла Фриних, потом повернулся навстречу Эсхилу и, не сводя глаз с конкурента, заявил: – Мои трагедии потрясут Акрополь! У Эсхила нет ничего, что могло бы сравниться с моими «Минотавром» и «Нарциссом»!

Он снова обратился к Кимону:

– Не знаю, куриос, сколько мне осталось – год или два. При наличии средств… нет, достаточно одной лишь чести… наверное, я смог бы сделать больше, если бы…

– Деньги клянчишь? – громко, чтобы все услышали, спросил Эсхил и даже схватил толстяка за руку, которую тот поспешно отдернул.

– Ничего подобного, – отрезал Фриних, но все же покраснел, когда Кимон поднял брови.

– Если у тебя такие стесненные обстоятельства, я мог бы одолжить твой хор на пару сцен, – безжалостно продолжил Эсхил. – Или твоих сатиров. Говорят, фаллосы у них в этом году особенно длинные. Какое замечательное новшество!

– Ты сам все увидишь, – сказал Фриних. – Один удачливый год еще ничего не значит. Ты поймешь это, когда судьи отдадут победу мне.

– Нет. Ты никогда больше не победишь. – Эсхил улыбнулся почти с жалостью, хотя всей душой ненавидел соперника. – Твое время прошло. И этот репетиционный день мой, так что освободи сцену.

Фриних застыл с открытым ртом, а Эсхил, выдержав короткую паузу, заговорил снова:

– Так ничего и не скажешь? Ни слова? А ведь их было у тебя так много. Куда же они подевались?

Фриних молча повернулся и зашагал прочь, оставив за Эсхилом последнее слово.

– Какой сердитый, – проворчал драматург.

– Но если он все-таки победит? – серьезно спросил Кимон. – Он ведь не забудет, что ты сказал?

Эсхил пожал плечами:

– Фриних не победит. Но если такое случится, я очень сильно огорчусь и еще одного удара просто не замечу. А вот если я выиграю, эти слова будут горячей золой на его голову. – Он как будто смутился. – Ох, не надо было бы мне дергать его за нос, но в нем столько напыщенности… Да, у него и последователи имеются, и они все считают, что он лучше, чем есть на самом деле. Это иногда… раздражает.

Словно лишь теперь осознав, с кем говорит, Эсхил остановился, и Перикл увидел, как изменилось выражение его лица.

– Думаешь стать хорегом, архонт? Возможно, в следующем году, раз уж теперь тебя избрали в совет Ареопага. Вот Перикл за последние месяцы узнал больше, чем мог себе представить. Говорит, что благодаря этому стал мужчиной.

– Ничего подобного я не говорю, – фыркнул Перикл.

Кимон только улыбнулся:

– Мы служим городу по-разному. На данный момент мое место в море. Архонт и наварх союза – ни о чем таком я и мечтать не смел.

Эсхил понял Кимона и протянул руку. Мужчины обменялись солдатским рукопожатием, а Перикл, глядя на них, подумал, многие ли из его друзей предпочли ему Кимона или только его жена. Настроение от этой мысли испортилось.

– Что ж, дни становятся светлее, – заметил Эсхил, бросив взгляд сначала на сцену, а потом на заходящее солнце, уже скрывшееся за Акрополем. – Думаю, я успею еще раз просмотреть сцену с сатирами. Ослиные уши! Да, ты! Где твои ослиные уши?

Он заторопился прочь, тыча пальцем в незадачливого актера, вышедшего на сцену без необходимого реквизита.

– Трагедии у него получаются лучше, – заметил Перикл.

Кимон рассмеялся, забавляясь выходками сатиров на сцене.

– Ради него самого, надеюсь, что да.

– Думаешь стать хорегом для Фриниха? В этом году у него есть Эфиальт, но, по-моему, ни одного, ни другого соглашение не устраивает.

К огромному облегчению Перикла, Кимон покачал головой:

– Возможно, когда-нибудь потом. Я хотел сказать тебе… – Он ненадолго задумался и продолжил: – Меня не будет здесь на празднествах. Флот подготовлен, запасы есть. Как только наступит хорошая погода, мы выйдем в море. – Он коснулся рукой деревянной балки. – К тому времени, как я вернусь, ты уже станешь отцом.

– Надеюсь. Ну, ты понимаешь, что я имею в виду.

Может быть, Кимон хотел бы, чтобы он пошел с ним? Вопрос, казалось, повис в воздухе, но не прозвучал вслух. Перикл промолчал, опасаясь, что, услышав ответ, последует за другом. Кимон же, посмотрев куда-то вдаль, как будто увидел что-то, испортившее ему настроение.

– Ладно, идем. Тебе же не обязательно наблюдать за каждой репетицией? Собери остальных. Тут на днях Зенон высказался в том смысле, что великий Ахиллес не сможет догнать черепаху, если в начале у нее будет преимущество. Какая-то восхитительная бессмыслица. Я думал об этом и, кажется, понял, в чем там закавыка. Хочу услышать то же самое еще раз. Только с вином, чтобы понять лучше.

Перикл рассмеялся. Он был одним из очень немногих, кто знал, что Кимон разбавляет вино из расчета один к шести и не пьет ничего крепче. После смерти отца он не напивался ни разу, сковав себя железной дисциплиной. Это означало, что стержень в нем крепкий. Сын в отца. Возможно, это был предел их, нынешних.

* * *

Зенон осушил еще одну чашу красного вина и улыбнулся, показав потемневшие за вечер зубы. В отличие от Анаксагора, который мог всю ночь пить и ясно излагать мысли, а потом вдруг мгновенно засыпал, он быстро пьянел и уже после первой амфоры начинал дико хохотать.

Был ранний вечер, и Перикл собрал в таверне тех, кого с гордостью называл своими друзьями. Сидевший за столом Зенон то и дело наклонялся и записывал что-то, так он делал всегда.

– Еще раз? – сказал Зенон. – Очень хорошо! Начинают они вместе, но прежде Ахиллес великодушно дает нашей черепахе преимущество. Трубят рога и все такое – сами можете представить. Итак, Ахиллес – великолепный бегун…

– Это установленный факт, – усмехнулся Анаксагор.

– Да… установленный, – кивнул Зенон.

– А черепаха очень медлительная. С этим вы согласны?

Все дружно, хотя и немного рассеянно закивали. Ясность мышления сохранял разве что Кимон, пивший только сильно разбавленное вино.

– Итак… Ахиллес убегает вслед за черепахой и за короткое время преодолевает половину расстояния. Зрители в восторге, но что это такое? Черепаха не осталась на месте! Она ушла дальше. Ахиллес прибавляет. Пот струится со лба. Он снова сокращает расстояние вдвое, но и черепаха не стояла и снова проползла какой-то путь. Понимаете? – Зенон оглядел компанию с видом победителя. – Независимо от того, сколько раз Ахиллес будет сокращать вдвое расстояние между ними, он никогда не догонит черепаху.

– Если бы было так… – начал Кимон, водя пальцем по залитой вином столешнице.

– Это так! – тут же заявил Зенон.

– Тогда никто никого не смог бы поймать! – возразил Кимон. – Ни один бегун не мог бы догнать того, кто впереди. Ни одна армия не могла бы настичь другую и сразиться с ней. В твоем изложении что-то не так.

– Я так не думаю. Если представить состязание как бесконечную серию… – Зенон обвел всех торжествующим взглядом.

– Расскажи им про стрелу… – сказал Эпикл. – Нет, про стадион. Я уже костяшки пальцев грыз от отчаяния.

Он показал, как это было, и все рассмеялись.

Кимон выудил из миски два боба, положил на стол и подтолкнул один вперед.

– Смотрите, это – черепаха… – начал он.

Дверь в таверну распахнулась, и сидевшие ближе к входу недовольно заворчали. Вошедший мужчина оглядел помещение, явно выискивая кого-то, и, увидев компанию, быстро прошел вперед, остановился возле Перикла и поклонился.

– Куриос, меня послали сказать, что у твоей жены схватки. С ней повитуха.

– Сейчас? – еле слышно произнес Перикл, глядя на друзей испуганными глазами.

Посыльный кивнул, ему явно не терпелось поскорее уйти.

– Да, куриос.

– Тебе лучше пойти, – с улыбкой сказал Кимон. – Да благословят боги родившегося. Удачи!

Перикл медленно поднялся. Мысли ползли со скоростью черепахи, и даже шум в таверне звучал приглушенно и невнятно. Он знал только, что может бежать, и только это было сейчас важно.

– Ладно…

Все ухмылялись, и это показалось ему странным.

– Мне надо…

– Иди! Повидай жену, – сказал Эсхил.

Когда Перикл исчез за дверью, Зенон снова поднял чашу.

– Потому что никто из нас этого не хочет, – сказал он.

С Фетидой за последние месяцы познакомились все. Поначалу ее с Периклом перепалки казались забавными, и Эсхил даже записывал некоторые реплики, хотя наутро, читая их, лишь хмурился в замешательстве.

* * *

Перикл уже почти без сил добрался до загородного поместья. Из таверны он вышел еще в темноте, а когда подбегал к воротам, стена уже проступала в сером свете утра. У ворот ждал домашний раб, так что не пришлось стучать кулаком по железным створкам и будить домочадцев. Ворота распахнулись заранее, и он прошел, не замедляя шага.

В доме раздался громкий детский плач, и Перикл остановился, отдуваясь, а потом шагнул внутрь.

– Фетида? – окликнул он.

– Она здесь, – с нежностью в голосе ответила Агариста.

Перикл вошел в комнату, где Фетида лежала на кровати со спеленатым визжащим младенцем. Повитуха, седовласая женщина с белым глазом, собирала свои вещи и складывала их в сумку. Глядя на мать с ее взъерошенными, влажными волосами и ребенка, он подумал, что она выглядит немного вялой.

– Мальчик? – спросил он.

Повитуха кивнула, похлопала его по плечу и, уходя, приняла две серебряные монеты от Агаристы, прошептав слова благодарности.

Фетида почему-то нахмурилась, как будто его вопрос разозлил ее. Но его сердце воспарило от счастья.

– Благодарю тебя, Афина. Благодарю тебя, Гера. Благодарю тебя, Фетида! Я назову его Ксантипп – светлый конь. Посмотри на его черные волосики!

Агариста промокнула глаза и обняла сына, хотя он стоял как столб, не зная, что делать дальше.

– Ты, наверное, хочешь поцеловать жену? – подсказала мать, подталкивая его вперед.

Перикл вздрогнул и сдвинулся с места. Склонившись над Фетидой, он ощутил запах крови и пота или прокисшего молока, но все равно поцеловал ее. Ребенок успокоился.

– Мальчик хорошо сложен, – сказала Агариста. – Если боги будут добры, если он выживет, то будет твоим наследником – и моим. Наследником длинной череды архонтов, стратегов и советников царей.

Она говорила так, будто хотела напомнить Фетиде, в какую семью она вошла. Что бы ни произошло между этими двумя женщинами в последние перед родами часы, мягче в отношении друг к другу они не стали. Периклу оставалось только радоваться, что его в нелегкое время не было дома.

– Я уж думала, посыльный никогда тебя не найдет, – раздраженным тоном пожаловалась Фетида.

Младенец вертелся, гукал и ловил крохотными ручками воздух. Сын. Его сын!

– Нашел. Я… э-э… просматривал счета, – объяснил Перикл.

– Да, я чувствую по твоему дыханию. Был ли там Кимон? Он пришел с тобой?

Он знал, жена хочет сделать ему больно из-за того, что его не было рядом прошлой ночью. Но на этот раз Перикл не испытал ни ревности, ни гнева. Солнце уже взошло в это весеннее утро, и он знал, что это значит.

– Нет, Фетида. Флот готовился выйти. Кимон ушел в море.

Лицо ее сморщилось, как у ребенка, которому отказали в меде или какой-нибудь сладости. Станет ли она когда-нибудь снова такой же стройной, как раньше? Перикл уже открыл рот, чтобы задать этот вопрос, но вовремя сдержался. Еще одна колкость могла вызвать новый взрыв злобы. Сегодня для этого был неподходящий день. У него родился сын. Перикл перевел дух и поцеловал Фетиду в лоб. Младенец снова расплакался.

– Довольно, Фетида. Отдай ребенка мне. Кормилица ждет.

Агариста подняла руку и подозвала домашнюю рабыню, фракийку, которую, насколько знал Перикл, купили именно для этой роли. У кормилицы была огромная грудь, а на ее тунике проступали темные пятна. Руки ее украшали вытатуированные замысловатые узоры черного или темно-синего цвета. Женщина протянула руки, но Фетида расставаться с ребенком не захотела.

– У меня есть молоко. Я сама могу его покормить, – сказала она.

– Ребенка покормит Экра, – медленно, словно разговаривая с подростком, повторила Агариста. – Мы перевяжем тебе груди, и молока не будет. Тебе нужно заниматься поместьем, дорогая. Твоим поместьем, как ты постоянно говоришь. Или думаешь, что сможешь управлять делами и успевать кормить сына по десять раз в день? Экра вскормила уже много детей, да?

Рабыня кивнула и покраснела. Стоя с протянутыми руками, фракийка чувствовала себя неловко. Ребенок снова заплакал, и Перикл вздрогнул.

– Давай, Фетида. Я его возьму.

Она начала было протестовать, но он наклонился, поднял малыша и передал рабыне, успев, однако, почувствовать его тяжесть и тепло.

Фракийка села в углу комнаты и обнажила огромную грудь с уже сочащимся молоком. Перикл не мог отвести от нее глаз, и Агаристе пришлось вмешаться и выпроводить его из комнаты.

Отправившись на поиски съестного, он услышал тихий плач Фетиды и покачал головой. Женщины – странные создания. Выносить ребенка, а потом еще и произвести для него пищу – вот настоящее чудо. В тишине рассвета, лениво пережевывая куриную ножку, Перикл радовался тому, что его роль намного проще.

24

Перикл сидел на самом нижнем ряду, отведенном для архонтов и стратегов, а также хорегов и судей фестиваля, каждый был добровольцем из племен города. Услышав крики за сценой, он поднялся и вместе с Эпиклом отправился посмотреть, что происходит. В последнее время у Фриниха и его компании все шло кувырком, и от них стоило ждать неприятностей. Сам трагик не раз и не два появлялся в театре в неподходящее время, требуя предоставить ему сцену для репетиции и обещая отомстить любому, кто нарушит расписание. Каждый раз его прогоняли, но атмосфера в театре накалялась до предела. Нередко эти вторжения срывали их собственные репетиции, и Перикл уже начал подумывать, не в том ли и состоит настоящая цель Фриниха. Дошло до того, что при любом постороннем шуме вся команда собиралась в центре сцены, готовясь дать отпор.

Анаксагор, схватив за запястье какого-то незнакомца, свободной рукой наклонил его голову так, что тот практически согнулся. Но чужак отчаянно сопротивлялся и сдался лишь после того, как на помощь Анаксагору пришел Эпикл. Человек поднял голову, и Перикл в изумлении уставился на него.

Он не видел Аттикоса с того дня, когда бывшего гоплита после наказания плетью отослали на другой корабль. Тогда Фетида еще не принадлежала ему. Как, впрочем, и никому другому. И все же наказание было легким для того, кто пытался изнасиловать женщину. Будь они на суше, в мирное время насильника могли привязать к столбу на агоре, предоставив прохожим бросать в него камни, пока бы он не умер – от камней или от жажды. Вместо этого командовавший флотом Кимон, проявив милосердие, распорядился выпороть Аттикоса и перевести на другой корабль. Перикл не ожидал, что увидит его снова.

– Аттикос! Что ты здесь делаешь? – спросил он.

Анаксагор, увидев, что Перикл знает незнакомца, отпустил его, но Эпикл, знавший о конфликте друга с гоплитом, примеру товарища не последовал.

– Меня выгнали с корабля, о чем ты, конечно, знаешь, – угрюмо ответил Аттикос. – Распустили слух, что я оскорбил твою семью. Служил недолго гребцом – выживать-то надо. Незавидная работа для гоплита. Капитан был настроен против меня, и так получилось, что нигде больше места не нашлось.

– И какое мне до этого дело? – недоуменно сказал Перикл. – Да отпусти его, Эпикл. Он не опасен. И он не с Фринихом.

– Какое дело? – криво усмехнулся Аттикос. – Вот ты как заговорил, сынок. Твой отец поручил мне позаботиться о тебе, не дать в обиду на этом мерзком флоте, где моряки могли попытаться сделать тебя своей женщиной, или помешать чужакам проткнуть тебе печень, как твоему брату. Разве я плохо делал свое дело? А что получил за заботу о его мальчике? Изгнан отовсюду с черной меткой, теперь все смотрят на меня косо.

– Я нес тебя через весь остров, – сердито бросил Перикл. – Спас тебе жизнь. А что сделал ты? Попытался изнасиловать женщину. Ту, которая стала моей женой.

Анаксагор резко обернулся, – похоже, услышанное было для него новостью. Зато Аттикос удивления не выказал. Конечно, слухи не обошли его стороной.

– Она не была тогда твоей женой. И я думал, она вовсе не против. Ладно, ошибся. Послушай, я же сам это признал. За ошибку поплатился – до сих пор ношу полосы на спине. Но ты отнял у меня нечто большее. Ты отнял мое имя, мое место – все, что я заслужил раньше. Меня отовсюду выгнали! У меня ничего нет. Даже в гребцы не берут. Обретаюсь в порту, как калека. Вот и архонт Кимон ушел в море без меня. А коль во всех моих бедах виноват ты, я и пришел сюда.

Аттикос оглядел сцену, пробежал взглядом по скамьям и шмыгнул носом.

– Смотрю, ты неплохо стоишь на ногах. Богат как Крез, в то время как я умираю с голоду. Думаю, мог бы почтить память своего отца и дать мне работу – возможно, охранником. Ночью на улицах опасно, это всем известно. Я не прошу многого – только работу. Вот и все!

Произнося эту маленькую речь, Аттикос распалился так, что закончил ее почти на крике. Перикл на мгновение задумался: чего бы хотел от него отец? Скорее всего, Ксантипп был бы тверд как камень. Он никогда не испытывал особого сочувствия к слабакам, к тем, кто жалуется на судьбу, вместо того чтобы просто жить и стараться улучшить свое положение. Видел Перикл и то, что Аттикос сильно исхудал. Похоже, бывший гоплит и впрямь голодал, и в его дерзких речах слышалась нотка страха. Человеку без семьи и без доброго имени в этом городе было трудно.

Репетиция задерживалась, и к ним подошел Эсхил – узнать, в чем причина.

Почувствовав общее настроение, драматург нахмурился, скрывая нетерпение.

– Послушай, – наконец сказал он, – я мог бы найти ему дело – раскрашивать декорации, работать с подъемником.

– Нет, – отрезал Перикл.

Эсхил не знал Аттикоса так, как знал он. Аттикос не простил его и затаил обиду.

– В Афинах работа есть всегда. У горшечников, в порту – возить песок и золу, на стройках.

В поясе у него лежала тетрадрахма. Человеку бережливому этого хватило бы на неделю, а за это время можно найти работу. Он достал монету и бросил Аттикосу. Тот поймал ее, повертел и посмотрел на Перикла.

– Вот так, значит, да? За все, что я для тебя сделал? Такова цена твоей совести? Даже не можешь дать мне работу? Ах ты ж, сучонок!

– Ну довольно, – сказал Анаксагор, оттаскивая его в сторону.

– Она сказала тебе, что до дела не дошло? – крикнул Аттикос. – Так вот, дошло. И ей понравилось!

Он знал, куда ударить, чтобы сделать больно, и Перикл это понимал. Но удар все-таки достиг цели. Кровь отхлынула от лица, и Эпикл, увидев это, мрачно кивнул. Вдвоем с Зеноном они схватили обидчика и вывели на улицу, а вернулись немного погодя потные, с разбитыми в кровь костяшками пальцев. Кроме того, у Эпикла появился под глазом новый синяк, только поднявший ему настроение. Ухмыльнувшись, он подбросил в воздух серебряную монету, и Перикл, тоже с ухмылкой, поймал ее и убрал в пояс.

– «Персы», сцена первая! – оживился Эсхил и ткнул пальцем в актера, державшего перед собой лист папируса. – Надень маску и отложи записи. Реплики уже должны быть выучены. Через три дня все места здесь будут заняты, и я не желаю, чтобы вы опозорили меня своей игрой. Еще раз, с самого начала!

* * *

К вечеру Перикл вернулся в отцовский дом, неподалеку от Пникса. Во время вторжения персов улица сильно пострадала, но благодаря энергии и труду людей была быстро восстановлена. Новое здание из дуба и кирпича, оштукатуренное, просторное, обслуживали шесть человек, которые готовили и охраняли дом от воров в отсутствие хозяина.

Сон не шел к нему. Из головы никак не выходил эпизод с Аттикосом, из-за чего он отказался от приглашений друзей, настойчиво зазывавших в таверну. Его мрачное настроение особенно беспокоило Эпикла, но Периклу хотелось побыть наедине с собой, отдохнуть и подумать. Конечно, можно было бы вернуться в поместье, где его мать и жена, словно две кошки в мешке, постоянно цапались и шипели. Нет уж, лучше остаться в городском доме и лежать, уставившись в темноте в потолок.

В предрассветные часы улицы погружались в тишину. Лишь изредка ее нарушали голоса и смех возвращающихся домой подвыпивших мужчин. Но в этот раз его встревожил другой звук – по улице кто-то бежал. Перикл приподнялся на локтях. Прислушался. Аттикос был прав, когда говорил, что город может быть опасным, особенно ночью. Скифская стража обеспечивала порядок во время судебных разбирательств и народных собраний. В повседневной жизни каждый мужчина постоянно держал руку на рукояти ножа и не спускал глаз с тех, кто шел в одном с ним направлении. Женщины, жены и дочери, с наступлением сумерек на улицу не выходили. Бордели в районе порта работали и ночью, но свободные женщины спешили вернуться домой до темноты.

По дороге мимо его дома пробежали двое или трое. Издалека донесся крик. Перикл наклонился и на ощупь потянулся за чистым хитоном и сандалиями. В комнате было так темно, что он не видел своих рук, но это не помешало быстро одеться и пристегнуть к поясу копис. Пальцы коснулись бороздки шрамов на икре и неровной морщины, идущей от плеча через грудь. И та и другая напоминали о старой боли.

По улице пробежал кто-то еще. Что-то случилось, и в доме уже просыпались рабы. Внизу зажгли свет. Перикл спустился по ступенькам. Дверь открыли, впустив в дом ночной холодок, и он вышел в темноту, на мощеную улицу. Его встретила тишина, но в ближайших домах тоже зажигали лампы, проливавшие на дорогу лужи бледного света. Перикл глубоко вдохнул и почувствовал запах дыма.

– Храни нас, Афина, – прошептал он, высматривая, что горит.

Город строился из дерева, камня и черепицы, и когда персы подожгли его, целые улицы превратились в ад. С тех пор Афины жили в постоянном страхе, что если в каком-то доме опрокинут глиняную масляную лампу, то и сама семья, и все соседи умрут в своих постелях.

Видимый со всех сторон, высящийся, подобно часовому, над городом темнел молчаливый Акрополь. Услышав за спиной торопливые шаги, Перикл выхватил копис и повернулся, готовясь встретиться лицом к лицу с возможной угрозой. Незнакомец вздрогнул, споткнулся и едва не упал.

– Что там? – спросил Перикл.

– Пожар! – бросил мужчина и выругался в адрес того, кто напугал его до полусмерти.

Перикл замер, позабыв о кописе и внезапно ощутив слабость в ногах. Незнакомец побежал дальше, а Перикл, глядя ему вслед, увидел искру вдалеке, у подножия большой скалы. По этой дороге он проходил ежедневно уже несколько месяцев и знал ее так же хорошо, как и любую другую часть города. Театр.

Он сорвался с места и побежал.

* * *

Когда Перикл приблизился к странному свету, город уже проснулся. Издалека он представлялся живым, беспорядочно движущимся существом. Вблизи картина изменилась – вокруг толпились люди; одни метались в панике с криками отчаяния и горя, другие просто стояли, зажав ладонями рот.

Перикл поспешил к началу улицы, где уже через считаные дни должны были собраться граждане, чтобы увидеть плоды трудов лучших драматургов – трагедии и сатировские драмы. Увиденное отозвалось стоном – огонь пылал в самом сердце здания театра, протянувшись туда, где хранились маски. Перикл знал, что их охраняют. Но где же охрана?

Он стряхнул оцепенение, понимая, что должен войти туда, хотя пламя уже вырвалось наружу. Теперь это был многоязыкий зверь с острыми когтями, разрушающий месяцы труда многих людей. Ненависть всколыхнулась в груди.

– Перикл! Слава богам! – Пробегавший мимо Эпикл сбавил шаг. – Мы здесь выстраиваем цепь к реке. Если соберем человек двести или триста, то можно будет передавать ведра.

– А как насчет песка? – спросил Перикл. – Где-то здесь есть склад…

– Покажи.

Протолкавшись сквозь толпу, они пробежали шагов сорок или пятьдесят к запертым воротам. Стоявший у них стражник с копьем заметно нервничал.

– Отойди, сынок, – сказал Эпикл.

Стражник попытался поднять копье, но Перикл оттолкнул его с дороги, а Эпикл пинком распахнул ворота, сломав перекладину. Под звучащие в спину проклятия они вбежали на территорию склада, где хранилось все необходимое для приготовления раствора. Перикл взялся за ручки маленькой тележки, заполненной смесью золы и влажного песка.

– Нам нужно больше людей! – крикнул он.

Выбежав за ворота, Эпикл остановил несколько человек и направил их на склад. Им удалось быстро наполнить песком тележки. Кто-то принес лопаты.

Зачерпнув лопатой темную смесь и бросив ее на огонь у двери, Перикл на мгновение остановился. Он не очень хорошо представлял, из чего готовят строительный раствор, и знал только, что в нем используется вулканический пепел из нового города, откуда был родом Зенон. Может быть, помогла короткая молитва, может быть, что-то еще, но пламя под шлепком погасло. То, что уже сгорело однажды, не могло загореться снова.

– Еще! Бросайте еще! – крикнул он.

Теперь, когда перед ними поставили задачу, люди живо взялись за дело. Доставленные тележки быстро опустели, и их покатили за новыми порциями песка как раз в тот момент, когда из темноты появился хозяин склада, пригрозивший привлечь всех к суду за кражу. К нему подошел Эсхил, и после недолгого разговора крики и угрозы прекратились.

Между тем через улицу, от реки до театра, протянулась людская цепочка, по которой передавали ведра с водой. Перикл не видел этого, но представлял живую ленту афинян, мужчин и женщин, оторванных от сна и теперь делающих все возможное, чтобы остановить огонь. Тронутый их мужеством, он не сразу понял, что они, прежде всего, беспокоятся о себе, опасаясь, что пламя перебросится на их дома. Им всем пришлось перестраиваться – и не один раз. Они не могли допустить повторения беды.

Пламя удалось сбить, и Перикл решил проникнуть внутрь через главный вход, по обугленным деревяшкам, через дымовую завесу. Пройдя вперед, он увидел, что огонь пожирает холсты и декорации, выдыхая черный смрад. Дым стелился, как масло на воде, и расползался к пристройке, где хранились маски. Пламя уже лизало сцену, пробираясь к Акрополю. Камень выстоит, но его нельзя допустить к скамьям.

Оглянувшись, Перикл увидел, что огонь заполнил вход, отрезав ему путь к отступлению. Выход оставался только один: подняться на сцену и бежать по скамьям. Он поспешил и оказался в ловушке. Где же вода?

Неподалеку кто-то вскрикнул от боли. Перикл оглянулся. В свете пожара он узнал тучную фигуру Фриниха. Трагик махал руками и громко кричал. Огонь лизал полу его длинного хитона.

Не раздумывая ни мгновения, Перикл бросился к нему и принялся сбивать пламя. Толстяк попытался оттолкнуть его, но силы были слишком неравны. Поняв наконец, что бояться нечего, Фриних привалился к спасителю и уже не сопротивлялся. Вытащив драматурга на улицу по обугленным балкам, Перикл повернул его лицом к себе.

– Это ты устроил пожар?

Фриних в ужасе уставился на него. Задыхающийся, весь в пепле, он являл собой самое жалкое существо из всех, кого когда-либо видел Перикл.

– Нет! Я… Это же мое… Зачем мне… – прохрипел он.

Перикл кивнул – в вину Фриниха он не верил. Не верил еще и потому, что уже подозревал другого. Аттикос. Озлобленный неудачник мог задумать отомстить им всем.

Между тем живая цепочка наконец пришла в движение. Передавая из рук в руки кожаные ведра, люди выплескивали воду на огонь и тут же возвращали пустые по растянувшейся до реки шеренге. Мокрые песок и зола образовали кашицу, по которой афиняне продвигались дальше, заливая пламя. Работа была нелегкая, но на место уставших становились другие, и сбоев не случалось.

В шеренге Перикл увидел Зенона и Анаксагора и сам заменил какую-то женщину в тунике. Она поцеловала ему руку и отступила, а он уже получил первое ведро и передал его дальше, удивившись тому, какое оно тяжелое. Такие ведра были в каждом доме. Некоторые потрескались от времени и были полегче, другие лоснились, натертые воском и маслом, и были снабжены крепким кожаным ремешком. На какое-то время он освободился от всех мыслей, не позволяя им нарушать ритм простых движений.

Пристройки сгорели, это было ясно, но вода, песок и зола по крайней мере спасли сцену и скамьи за ней. И за это Перикл возблагодарил всех богов, каких только смог вспомнить.

– Эпикл! – крикнул он.

О том, чтобы выйти из цепи, не могло быть и речи, и все же Эпикл услышал и подошел – взъерошенный, с сажей в волосах и испачканным лицом, на котором блеснули в ухмылке белые зубы.

– Тебя сменить? – спросил Эпикл.

Перикл покачал головой и, бросив взгляд на стоящего в стороне Фриниха, наклонился к другу отца.

– Одежду для хора можно найти. Труднее будет с масками. Не мог бы ты сбегать в Керамик и сделать заказ? Возьми с собой Эсхила. Он знает, что нам нужно. Если они смогут изготовить сотню масок за три дня, мы заплатим столько, сколько запросят.

Перикл знал – денег в поместье осталось немного. Но другого решения не было.

– Как рассветет, отправь посыльного к трапезиту. Пусть договорится о встрече – я приду.

– У менялы будет очень дорого, – сказал Эпикл. – Я тоже собрал сбережения. Восемьдесят серебром. Это немного, но они твои.

– Нам понадобится гораздо больше, – мягко запротестовал Перикл.

– Тогда собранию придется проголосовать за выделение средств на восстановление театра!

– Уверен, так и будет, но ты все же договорись о встрече.

Эпикл кивнул и отправился выполнять поручение.

Дышать стало труднее. Горло будто сжалось – то ли от переживаний, то ли от дыма, а может, от всего вместе. Каждый вдох давался с хрипом, но Перикл продолжал принимать и передавать кожаные ведра. Пламя почти погасло, а когда на востоке посветлело, он ощутил легкое прикосновение дождя.

Лица обратились вверх – с надеждой и радостью. Дождь усилился, смывая в канавы и унося прочь черную жижу. Люди в шеренге еще продолжали передавать ведра, хотя все вокруг уже промокло. Они провели здесь несколько часов и были в полном изнеможении. Поблагодарив друг друга усталыми объятиями, они опрокинули ведра и разбрелись по домам.

Взошло солнце. Дождь еще накрапывал, но улицы уже сияли. Дрожа от усталости, Перикл посмотрел в небо, пославшее ответ на его молитвы, и повернулся к театру. Взгляд его скользнул через сцену к деревянным скамьям. Будь они каменными, никакой пожар был бы им не страшен. Возможно, когда-нибудь так и будет. Сейчас же в его распоряжении было три дня и совсем мало денег.

Эсхил ушел с Эпиклом, а Перикл неожиданно для себя обнаружил, что бредет к Фриниху. С обгоревшего хитона слетали черные хлопья. Трагик морщился, пытаясь оценить ущерб.

– Нам понадобятся плотники и холст, – сказал Перикл. – Возводить новые стены не будем – просто поставим рамы и завесим то, что сгорело.

– У меня нет декораций. Нет пейзажа. Все погибло. Все… – Фриних потер глаза и сдавил пальцами переносицу, в одно мгновение превратившись в измученного старика. – Маски остались, и мои люди знают реплики. Все мои записи сгорели, но они здесь, при мне. – Он постучал себя по голове. – Но как показать берег реки, если нет декораций? Как показать Критский лабиринт?

– У нас есть три дня… – напомнил Перикл.

Мастеров, способных изготовить декорации, в Афинах было немного. Фриних, очевидно, подумал о том же, потому что начал пятиться.

– Да. Надо посмотреть, что можно сделать…

Он повернулся и поспешно зашагал прочь.

Перикл рассмеялся, но тут же нахмурился. А смогут ли его гончары изобразить нужные сцены так же хорошо, как они расписывают вазы? Пожалуй, да, смогут. Он оглядел себя – весь в саже, в обгоревшем хитоне. На руках уже вздулись желтоватые волдыри, хотя он даже не почувствовал прикосновения пламени. Сил не осталось, все тело ныло от усталости, к горлу подступала тошнота, но, как ни странно, он словно очистился от чего-то старого и обновился.

25

Словно призванная праздником, в Афины пришла весна. В знак признания заслуг перед городом один из членов совета оставил для Аристида место, на котором архонт и устроился. В другое время он, возможно, подискутировал бы о том, насколько это правильно или неправильно. Конечно, он был старшим архонтом, стратегом и полемархом – при Марафоне, Саламине и Платеях. Он занимал все посты, которые могли предложить Афины, и был удостоен всех возможных почестей, кроме статуи на Акрополе. От статуи Аристид отказался, предложив использовать выделенные на это деньги для ремонта канализационных стоков.

В этот день у него разболелась спина, и он просто радовался тому, что не стоит в очереди вместе с толпой. На мгновение Аристид закрыл глаза, наслаждаясь теплом послеполуденного солнца на своем лице.

Жаль, Ксантипп не дожил до этого дня и не увидел, как город отозвался на пожар. Даже в отсутствие мужчин, ушедших с флотом, каждая улица в окрестностях Акрополя послала молодежь помогать восстановлению театра. Тысячи людей были готовы что-то носить, прибивать, подметать. Прежний вид театр еще не обрел, но сажу, пыль и грязь убрали, а новые постройки из сосны и холста уже скрывали актеров от зрителей. Каждую доску сцены очистили, протерли, отшлифовали и заново смазали маслом, запах которого Аристид чувствовал в воздухе вместе с запахом поджаренного кунжутного печенья с медом. Открыв глаза, он протянул продавцу бронзовую монету и получил взамен сверток с лакомством. Ткань была грубая, но, съев печенье, Аристид сложил ее и спрятал за пояс.

– Не возражаешь, если я сяду здесь? – раздался голос рядом.

Архонт поднял голову, ладонью заслонив глаза от солнца. Человека, обратившегося к нему с вопросом, он знал плохо, но согласно кивнул и указал на свободное место:

– Садись, Эфиальт.

Молодой человек был хорегом Фриниха и членом выборного совета Афин – больше Аристид не знал о нем ничего. Круглолицый и чернобородый, Эфиальт достиг тридцатилетнего возраста, отличался хорошим сложением и быстро набирал популярность в городе. Станет ли он союзником или угрозой, Аристид еще не решил.

– Благодарю, – сказал Эфиальт. – Рад видеть, что ты не из тех, кто думает, что места распределяются по племенам. Мне никогда не нравилось такое разделение. Какая разница, из Акамантидов ты или из Леонтидов? Мало ли, что там придумал Клисфен. Мы – афиняне! Только это и важно.

Аристид посмотрел в ясные глаза молодого человека, уж слишком старавшегося произвести на него впечатление. Всем поведением Эфиальт показывал, что нашел своего героя, отчего Аристид чувствовал себя неловко. С каждым годом таких почитателей становилось все больше. Но поскольку сказанное Эфиальтом совпадало и с его мнением, он кивнул.

– Более того, мы – симмахия, – добавил Аристид. – Знаешь, я видел на Делосе рождение великого союза. Я был свидетелем клятв, принесенных на корабельном железе. Один язык, один народ. Это был… это восхитительная мечта. Ты молод, Эфиальт. Возможно, такие люди, как ты и Кимон, скрепят этот союз не только водой, но и камнем.

По лицу соседа, казалось, пробежала тень.

– Возможно, – сказал он. – Хотя Кимон принял должность архонта в совете Ареопага. Я советовал ему не делать этого и надеялся, что он откажется. Я был о нем лучшего мнения.

Аристид выпрямился. Люди еще входили и рассаживались по местам; большинство выбирало те секции, которые предназначались для их филы. Таких секций было десять, и еще две были выделены для женщин и рабов. Последние сидели плечом к плечу. Аристид вспомнил, что на одном из собраний, год или два назад, Эфиальт выступил против совета архонтов. Судя по всему, традицию он понимал скорее как цепь, чем как объятие. Такие люди присутствовали в каждом поколении. Собираясь с мыслями, Аристид вдруг ощутил себя глубоким стариком. Имея за плечами более шестидесяти зим, он понимал, что их у него осталось немного. Мильтиад ушел, ушли Ксантипп и Фемистокл. Он был, пожалуй, последним из поколения, стоявшего на поле Марафона, бросившего вызов Персидской империи – и победившего. Его величайшие битвы стали воспоминаниями, его величайшими воспоминаниями были сражения. И все же у него еще осталось время поспорить с молодым человеком, в устах которого слово «архонт» прозвучало с усмешкой.

– Тебе не нравится слово «архонт»? Ты называешь себя афинянином, но отвергаешь нашу историю и традиции? Мы не переделываемся заново каждое поколение, не отбрасываем все прошлое. Нас держат те, что были прежде. Они поднимают нас – и благодаря им мы стоим выше. Да что они знали, эти старики? Они не такие сильные и современные, как мы. Но они проливали свою кровь за Афины. Наш долг достаточно прост – не посрамить их.

– Совету архонтов нет места в нынешних Афинах, – заявил Эфиальт.

Афинянин, он всегда был готов к спору, тем более что сидевшие поблизости слушали их, жуя кунжутное печенье и подталкивали друг друга локтями.

– Вы определили часть его роли, когда оказали честь Кимону, – возразил Аристид. – Как оказали честь и мне… Да, когда-то он был властью, но Клисфен забрал у него меч и щит. Мы все знаем, что подлинная власть сейчас у собрания, как и должно быть. В конце концов, собрание может проголосовать за роспуск совета Ареопага. Но не наоборот.

– Нет, он не просто тень прошлого, – не отступал Эфиальт. – Если люди преклоняют колено перед архонтами, если год в календаре называют по имени одного из их числа – годом Аристида или годом Кимона, – то получается, что архонты выше всех остальных.

– Некоторые возвышаются сами, – усмехнулся Аристид. – И разве не разумно воздать им должное за службу. Или ты считаешь, что Кимон не заслужил чести стать архонтом, благодаря своим победам и тому, что вернул домой Тесея? И он взял Кипр. Может быть, ты полагаешь, что и я недостоин своего места?

Он подождал, но Эфиальт только прикусил губу, сознавая, что их слушают зрители.

Аристид кивнул и, не дождавшись ответа, продолжил:

– Было время, когда Афинами правили тираны. Архонты были тогда их военными вождями, их знатью. Будь оно так и сегодня, я бы согласился с тобой. Но какой властью на самом деле обладают архонты по сравнению с буле, советом племен, или собранием? Мы не спартанцы. И я полагаю, нет ничего плохого в том, что у нас есть звание, которым мы отличаем самых выдающихся молодых людей. К тому же архонты ведь только советуют, имея за спиной опыт десятилетий. А власть принадлежит собранию свободнорожденных афинян. Как и должно быть.

Вокруг, словно эхо его слов, зазвучали одобрительные возгласы. Как и предполагал сам Аристид, адресовавший ответы не только к Эфиальту, но и к толпе. Сидит рядом с ним и насмехается над архонтами! Молодые всегда высокомерны, хотя, конечно, без уверенности в себе достичь чего-либо невозможно. Это он понимал. Если бы каждое новое поколение чересчур благоговело перед предшествующим, ему бы и из постели вылезать не стоило. Таков порядок вещей.

Приветственные возгласы звучали все громче, и Аристид, подняв брови, молча посмотрел на Эфиальта, предоставляя говорить людям. Конечно, они поддержали его. Они – собрание. Они тоже ждали начала действа, скучали и были рады отвлечься. Раскатываясь по дуге сидений, гул голосов вырос в рев.

Эфиальт, хватаясь за последнюю возможность выразить свою точку зрения, быстро заговорил:

– Но ведь простых людей нет среди архонтов, разве не так? Или это совпадение, что Кимон – эвпатрид, землевладелец, как и его отец, как и все остальные?

Аристид мог бы поднести руку к уху и притвориться, что не слышит. На сцену выходили актеры первого хора. Проплывший мимо них, словно военный корабль, Фриних занял место прямо в центре первого ряда. Заняли свои места и раскрасневшиеся от волнения судьи, каждый представлял одно из столь немилых Эфиальту племен. Публика уже начала успокаиваться, но Аристид не мог оставить выпад Эфиальта без ответа. В конце концов, он тоже был афинянином.

– У меня нет земли, – прокричал он сквозь шум. – Я отдал все, что у меня было.

Аристид положил руку на хитон, такой же потрепанный и старый, каким он сам чувствовал себя иногда по утрам. Краем глаза он заметил, что Эфиальт снова повернулся к нему.

– Вот почему я и подумал, что ты мог бы меня понять. Ты – человек рассудительный и мог бы увидеть правду.

Эфиальт говорил негромко, но зрители почти умолкли, ожидая, когда музыка подаст сигнал к началу сцены.

– Если доверяешь моему суждению, прими и мой вывод, – холодно сказал Аристид, задетый его репликой. – Я видел тиранов, эфоров и царей, и все они стояли выше своих соотечественников. Наше собрание – благородное учреждение, наш выборный совет, буле, управляет городом, опираясь на мнение архонтов. Что самое главное? Это все работает.

– Будет работать, – с улыбкой поправил Эфиальт. – Когда мы никого не будем возвышать. Когда все люди будут равны.

– Люди не равны, – возразил Аристид.

Получилось слишком громко, и со всех сторон на них устремились хмурые взгляды.

– Одни храбры, другие трусливы! Одни способны спасти от уничтожения целый народ, тогда как другие только причитают, рыдают и рвут на себе волосы. Как ты различишь их в этом своем новом сияющем граде?

– Мне это и не потребуется…

Сквозь надетую Эфиальтом маску холодного презрения проступила краска сильных эмоций.

– Мы достаточно благородны и без званий, все и каждый. Мне только жаль, что ты этого не понимаешь. Твоя слава осталась в прошлом. Ты порождение старого мира.

Аристид повернулся к молодому человеку с гневом и удивлением.

– Я полагаю, это место занято, хорег, – громко и отчетливо произнес он. – Найди другое, внизу, рядом с Фринихом. И побыстрее. Мне больше нечего тебе сказать.

Не замечая обращенные на него взгляды, Эфиальт поднялся и пошел по проходу к первому ряду, где для него было оставлено место. Аристид покачал головой и попытался не думать о гневливом молодом человеке. Солнце садилось, чему он был рад, и действо должно было вот-вот начаться.

* * *

В тот год билеты в театр можно было обменять на золото. О соперничестве между Фринихом и Эсхилом говорил весь город, а пожар и работы по восстановлению снова напомнили афинянам о чудесах, которые будут твориться на сцене. Каждое место продавалось по несколько раз, зрители на каждом представлении сидели плотно, как гребцы в трюме галеры, и на улицах воцарялась тишина. И еще тысячи людей собирались утром и вечером на склоне Акрополя, чтобы увидеть сцену издалека. Они не слышали слов, но могли полюбоваться костюмами и масками, услышать музыку и барабаны. На десять дней именно это место стало сердцем Афин – четыре участника состязания и шестнадцать пьес.

Последний раз Перикл спал по-человечески в ту ночь, когда случился пожар. Потом вздремнуть удавалось только урывками – за чашей вина или перекусом вместе с хором. Конечно, этого было недостаточно, но позволяло держаться на ногах.

Каждый новый день пролетал в размеренном хаосе, что было полнейшей бессмыслицей и вместе с тем совершенной правдой. Вне главной сцены Эсхил уподоблялся дикой кошке – метался, собирал, как гусей или детей, хнычущих актеров и в нужное время выталкивал их на сцену. Первые две трагедии прошли хорошо, но Фриних тоже получил свою долю аплодисментов. Эти двое шли впереди, значительно опережая двух других конкурентов, но в их борьбе ничего еще не было решено. Эсхил надеялся к этому моменту уйти далеко вперед. Теперь у него оставались только «Персы» и комедия. На сцене труппа Фриниха достигла кульминационной сцены утопления Нарцисса, в которой на него падали голубые ленты. Периклу прием показался грубоватым, но публика была в восторге, и последовавшие за этим аплодисменты и одобрительные возгласы прозвучали вполне убедительно.

Перикл мог теперь лишь наблюдать за происходящим через щель в полотняных стенах, заменивших сгоревшие балки. Причин для радости не было. Поскольку судьи сидели достаточно близко к сцене, он увидел, что двое из них вытирают глаза, а остальные улыбаются и кивают. Внутри у него что-то сжалось. Фриних побеждал на дионисиях уже четыре раза. Требовалась немалая смелость даже думать, что они смогут победить его. Но в тот год Перикл поверил, что Эсхила и впрямь отметили боги. При мысли о том, что после всех невзгод – и расходов – они могут проиграть, ему становилось физически плохо. Что бы сказал отец, узнав, что сын разоряет семью ради театральных постановок? К сожалению, ответ он знал. Ксантипп сказал бы, что на эти деньги Перикл должен был построить военный корабль и что хорошая триера обеспечивает безопасность морей для всех эллинов.

И тем не менее он ни о чем не жалел. Что бы ни говорил отец, Перикл видел в пьесах и труппах что-то значительное, даже великое, что-то, дававшее ему ощущение жизни. Интересно, испытает ли он то же самое, если победителем объявят Фриниха и весь город вознесет ему хвалу?

– Где Дарий? – крикнул Эсхил из пристройки на другой стороне сцены. – Нет, сейчас никто не уйдет. Мне наплевать, кто там что забыл! Сейчас короткий перерыв на уборку сцены, а потом выходим мы. Так что обойдешься без него, ясно? Найдите мне Дария!

Беспокойство только усиливалось. Так сильно Перикл не нервничал даже на Кипре, когда бросался навстречу персидским воинам. Возможно, тогда ставки были ниже. Он всегда чувствовал, что мог бы при необходимости пожертвовать жизнью. Вот только теперь, когда у него появился сын и от результатов состязания зависело состояние его семьи, все было по-другому.

Собрание проголосовало за выделение средств на строительство временного театра, при этом назначив нескольких членов совета следить за каждой потраченной монетой. Но все равно без сотен добровольных помощников праздник был бы невозможен. Чтобы заплатить за новые маски и костюмы, Периклу пришлось обратиться к заемщикам, давшим деньги под немыслимые проценты. Они будто чувствовали его отчаяние вместе с запахом горелого угля. Или, может быть, просто договаривались между собой, чтобы установить повышенные расценки.

Перикл покачал головой. Он справится, встанет на ноги. Его гончарам пришлось на время отложить новые проекты, но скоро они снова растопят печи, примутся за работу, и серебро пойдет. Нужно вовремя погасить долги, чтобы они не раздулись, как жаба. Он вознес молитву Гермесу, богу торговцев и купцов.

Компания Фриниха уходила со сцены с сияющими глазами, воодушевленная одобрением зрителей. Увидев конкурентов, нервно ждущих своей очереди в полумраке, они обрадовались еще больше и, проходя мимо, не поленились осыпать их обидными шутками и язвительными репликами. Эсхил даже набросился на одного из них, слишком медлившего с выходом. Зрители живо обсуждали увиденное – одни вставали, чтобы размять ноги, другие шли к глиняным корытам, где собирали мочу для красильщиков и кожевенников.

Фестивальные дни долги, и едва ли не половина публики после театра посещала купальни в гимнасиях и шла к реке – остыть и обмыться. Таверны наполнялись светом и жизнью, люди ужинали и отправлялись спать. Праздновал весь город, и все поднимали в честь Диониса чашу красного вина, напитка крови и жизни. При этой мысли Перикл улыбнулся. Он и сам достаточно часто делал это в последние месяцы. С настоящими молитвами обращались отнюдь не к богу вина. Молитвами были сами пьесы, сам акт придания им формы поклонения. В этом смысле дионисии были чем-то священным.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем зрители успокоились и приготовились к заключительной постановке вечера. В самом начале Эсхил и другие драматурги тянули жребий для определения порядка выступления, а затем расставляли по местам свои пьесы. Эсхилу просто повезло, что он занял последнее место. Как всегда, заключительный день оставляли для сатиров в их диковинных нарядах. Вот почему именно хору Эсхила предстояло последним привлечь внимание судей и всех Афин, как богатых, так и бедных. Толпы, собравшиеся на Акрополе, готовились увидеть их в свете факелов.

К тому времени, как все было готово, уже стемнело. Эсхил встал перед своей маленькой труппой, и Перикл, как хорег, занял место рядом с ним. Он понял, что знает каждого из них. Вместе с ним актеры пережили месяцы репетиций и перемен, пожар и пьяные вечеринки, которых было столько, что ему не хотелось и вспоминать. Анаксагор и Зенон стояли в хоре. В тех, кого Перикл считал всего лишь союзниками, он обрел друзей. Сейчас они улыбались. Они тоже были готовы.

– Вот и наше время пришло, – сказал Эсхил.

С поднятыми масками хоревты – участники хора – выглядели вполне нормально.

– Пока из всех Фриних немного впереди. Но он уже показал все, что может предложить, тогда как у нас есть последний шанс. Завтрашние выступления сатиров ничего не изменят. Этот момент – решающий. Реплики вы знаете. Если все пройдет хорошо, будете пересказывать их своим детям и внукам. Хор готов? Да благословит вас всех Дионис.

Сойдя со сцены, Эсхил направился на место. Перикл шел вместе с ним, и все Афины смотрели на них. Эпиклу поручили следить за входами и выходами – на случай чрезвычайных происшествий. Во время выступления трагик и хорег сидели как обычные зрители рядом с судьями. Получится ли насладиться постановкой, беспокойно спрашивал себя Перикл, или тревожное ожидание финансовой катастрофы испортит предстоящее зрелище?

Публика, проводив их взглядом, притихла. Слышно было только потрескивание факелов. По сцене разлился свет, и в это освещенное пространство вступил хор – в белых масках и черных накидках, из-за чего он напоминал стайку ворон. Неслышно проскользнув по сцене, хор занял свое место, и Перикл почувствовал, как волосы у него на затылке встали дыбом. Многодневные занятия не пропали даром – хор представлял собой единое целое, и в этом его молчаливом единстве было что-то жуткое, пугающее. Они не шли, но словно бы текли – скользящий край ночи.

Музыканты открыли сцену мелодией в персидском стиле, звучащей в этом месте непривычно и странно. Зрители зашептались и заулыбались, поняв, что и впрямь увидят на сцене персидский двор с царем Ксерксом – тем самым, который стоял на берегу в Пирее, который сжег их город – и не один раз, а дважды. Прижав к губам ладони, люди подались вперед.

И хор заговорил – единым голосом, возвысив его так, чтобы каждая строфа, каждое слово разнеслось по всему огромному открытому пространству:

Все персидское войско

В Элладу ушло…

Одной этой строкой Эсхил овладел всей аудиторией. Персы ушли, но не домой! Нет, это было в прошлом, во время вторжения. Они ушли, чтобы напасть на Афины, и впереди их ждали Фермопилы, Саламин и Платеи.

Перикл и сам наклонился вперед, упершись подбородком в сцепленные руки.

26

Перикл развернул виноградный лист, в котором лежала лепешка из жаренной в хлебных крошках рыбной икры. Выдавив на нее половинку лимона, он невольно поморщился, словно уже ощутил обжигающую язык горечь. Отсюда, с берега острова Саламин, Перикл видел раскинувшийся за проливом Пирей. В большом афинском порту царило небывалое оживление: десятки судов стояли в доке и еще больше, в два или даже три раза, на якоре в некотором удалении от берега. Самые нетерпеливые посылали лодки с требованием поскорее освободить место у причала, пока не испортился груз и на него есть покупатели. В отличие от Пирея, Саламин оставался тихим, мирным островом, хотя и заметно изменился со времен персидского нашествия. На северной стороне возник новый город. Людей тянула сюда дешевая земля, рыбаков – защищенное побережье. Приезжали целыми семьями, жизнь налаживалась, и уже мало что напоминало те дни страха, когда Перикл сидел на этих дюнах с братом, матерью и сестрой, наблюдая за начатым у них на глазах сражением.

Он коснулся пальцами губ, приложил ладонь к сердцу. Саламин пробуждал воспоминания. Перикл уже нашел скромное захоронение с вырезанным на камне именем – «Конис». Там лежал отцовский пес, утонувший в море во время большой эвакуации афинян. Ксантипп сам заплатил за небольшую плиту на его могиле. Для человека, не слишком склонного к проявлению чувств, это был удивительный поступок. Бывая на острове, Перикл всегда спускался к этому месту на побережье и похлопывал по камню.

– Должно быть, вкусно. Тебе надо это попробовать, – сказал он жене.

Фетида кивнула и приняла лист с лепешкой из его рук. Глядя на нее, Перикл с трудом подавил всплеск раздражения. Где та женщина, на которой он женился? Одно время он даже думал, что Фетида, чего доброго, сведет его мать в могилу. К счастью, этого не случилось – две женщины пришли к состоянию вооруженного перемирия, далекого, впрочем, от приемлемого мирного решения.

– Очень вкусно, – заметила Фетида, возвращая мужу виноградный лист.

Перикл бросил его на ветер. Неужели она подумала, что ему нужно это? Он предложил ей попробовать лепешку – она съела ее всю. В доме было невозможно оставлять сладости – Фетида вставала ночью, отыскивала их и съедала без остатка. Перикл прикусил губу, чтобы не сказать что-нибудь обидное, но она все равно уловила его разочарование. Он понял это по ее взгляду, по едва заметной перемене в движениях и позе, говоривших скорее о злости и недовольстве, чем о непринужденности.

В корзине проснулся и заплакал ребенок. Перикл промолчал – в конце концов, мальчик звал не его.

– Ты можешь взять ребенка? – раздраженно бросила Фетида. – Я еще не доела.

– Да.

– Что значит «да»? – повысила она голос.

– «Да» означает «да». Что еще это может означать?

– Твой тон… ты и сам прекрасно знаешь.

– Тон? Одно-единственное слово. Ты слишком впечатлительна.

Он протянул руку и взял малыша из корзинки. Ребенок замахал кулачками, крохотное личико потемнело от гнева. Неуклюже, словно сверток, держа сына, Перикл посмотрел на него.

– Ты готова, Фетида? Сам я покормить его не смогу. Конечно, если бы ты не выгнала фракийку…

– Чудесно. Давай его мне, – бросила она.

Он передал жене ребенка и поднялся, отряхивая песок с босых ног.

– Вижу, Эпикл и моя мать уже возвращаются из города…

– Так почему бы тебе не пойти к ним?

Даже прижимая к груди ребенка, Фетида выглядела злой. С чего бы?

Он вздохнул:

– Постарайся успокоиться. У тебя прокиснет молоко.

Она вспыхнула и бросила на него свирепый взгляд, но, кормя ребенка, не смогла ответить так, как ей хотелось бы.

– Просто уходи.

– Ты всегда такая сердитая, Фетида! Сама же сказала, что хочешь вырваться из дома. Ну вот, мы здесь. Разве нельзя просто наслаждаться чудесным днем? Солнце, тепло. У нас есть еда.

– Я думала, мы будем одни. Я хотела поговорить с тобой наедине. Мне и в голову не могло прийти, что ты пригласишь Эпикла и свою мать! Да еще и Мания – чтобы не спускал с меня глаз.

– Ты хорошо знаешь, что моя мать последнее время в подавленном настроении. Маний, когда здесь шло сражение, служил на корабле и острова по-настоящему не видел. И не позвать Эпикла вместе со всеми я не мог.

– Мог, – отрезала Фетида. – И когда только я смогу отдохнуть от них? У тебя дела в городе, друзья, а что у меня? Куда мне пойти? Этот дом напоминает тюрьму, где за мной постоянно наблюдают.

Фетида едва не сорвалась на крик, и Перикл нахмурился. Мужская ярость страшна, как летняя гроза. Женская ярость всегда казалась ему комичной и даже жалкой. Он приучил себя не смеяться, поэтому заговорил с легкой укоризной, желая только одного – чтобы жена успокоилась.

– Ты не хуже меня знаешь, что за ребенком нужен присмотр. Я купил кормилицу, но ты заявила, что будешь кормить сына сама. Даже сейчас ты могла бы передать его другой женщине и перевязать грудь, чтобы молоко высохло.

– Это твоя мать так говорит?

– Да. Она вырастила троих детей и хорошо знает, о чем речь. Не обижай мою мать. Ей пришлось нелегко. Ты и не представляешь, что выпало на ее долю.

– То есть у меня жизнь была легкая? Забрали девчонкой, отдали незнакомому мужчине – играть роль его жены. А потом и из его семьи увели, бросили в порту и взяли в жены из жалости. Будь ты проклят, Перикл, за всю твою доброту.

Фетида расплакалась. Перикл смотрел на нее и не чувствовал ничего, кроме разочарования. Как ее утешить? Что сделать или сказать? Он не знал и поэтому старался не принимать ее упреки близко к сердцу, но они все равно ранили и язвили душу еще несколько дней.

– Вытри глаза, – грубовато сказал он. – Я пойду поговорю с матерью и Эпиклом.

Сделав несколько шагов, Перикл остановился, ощутив вдруг острый укол вины. В ее присутствии он неизменно раздражался, но стоило только отойти, как природная доброта брала верх. Это так утомляло.

Вернувшись, Перикл остановился рядом, чувствуя себя неловко и не зная, что сказать.

– В любом случае его бы давно следовало перевести на овощную толчонку. Вот кончится молоко, и ты сразу повеселеешь.

– Просто уходи, – отрезала она.

Перикл ушел во второй раз. Неподалеку, на дюнах, он увидел Эпикла. Заслонив ладонью глаза от солнца, друг его отца смотрел через пролив.

Щурясь от яркого света, Перикл проследил за его взглядом.

– Что ты там видишь?

Эпикл кивнул ему и с грустью посмотрел на оставшуюся в одиночестве Фетиду.

– Триера входит в порт. Одна из наших. По крайней мере, одна из тех, что ушли с Кимоном.

Перикл тоже заметил корабль, и сердце встрепенулось. Начиная с весны триеры появлялись у родных берегов нечасто, хотя слухи об успехах флота до Афин доходили. Даже без кораблей Спарты или Коринфа Кимон использовал имевшиеся в его распоряжении силы с большим эффектом. Результатом стало оживление и расширение торговли. Все больше и больше торговцев, осмелев, выходило в море – впервые за многие поколения.

Перикл вспомнил свои молитвы Гермесу перед праздником. Победа, несомненно, была даром Диониса, но правдой было и то, что его положение значительно улучшилось с того дня, как судьи объявили победителем Эсхила. Он все еще помнил тот миг леденящего ужаса, когда показалось, что все пошло не так. Последняя реплика растворилась в воздухе. Актер, игравший Ксеркса, исчез со сцены, и огни погасли один за другим. Зрители притихли в наступившей темноте… Перикл подумал, что не вынесет этого. Он как будто впал в транс. А потом тишина словно взорвалась: зрители захлопали в ладоши, затопали, заревели. Такое не забывается.

Три судьи постарше выбрали Фриниха, но остальные проголосовали за Эсхила. Гермес, кроме прочего, был еще и вестником – он приносил добрые новости и богатство.

Появление одиночного военного корабля встревожило и Перикла, и Эпикла. Агариста, переводя взгляд с одного на другого, устало вздохнула, уже поняв, к чему это ведет. Перспектива коротать остаток дня в компании Фетиды ей нисколько не нравилась. Она даже подумала, что если та снова заведет речь о своих потрескавшихся сосках, то дело может дойти и до убийства. Конечно же, малыша уже давно было нужно отнять от груди. И не ее вина в том, что Фетида в гневе отослала кормилицу, когда у нее заболели полные молока груди. Тогда Агариста ничего ей не сказала, но выслушивать бесконечные жалобы становилось все труднее.

– Почему бы тебе не взять лодку и не выяснить в порту, что там происходит? – обратилась она к сыну.

Он посмотрел на нее удивленно и даже недоверчиво, разрываясь между долгом и любопытством.

– Ты уверена?

Агариста выразительно вздохнула:

– Пока ты отвлекаешься, толку от тебя никакого. Бери Эпикла и отправляйтесь, а потом вернешься за нами. Маний где-то поблизости, ищет дикие фиги. Он, правда, немного глуховат, но здесь нам опасаться нечего.

Эпикл хлопнул его по руке, и Перикл ухмыльнулся и, оглянувшись, посмотрел на Фетиду, которая все еще кормила сына.

– Я скажу ей, – успокоила его Агариста. – Дай ей отдохнуть от тебя. Может, и настроение улучшится, кто знает.

Перикл, поколебавшись, отвернулся.

– Ты будешь хорошей, правда, мама? Она уже раздражена и злится на меня.

– Я не сделаю ничего, что могло бы расстроить твою драгоценную супругу.

Агариста произнесла это совершенно бесстрастно, но Перикла ее заверения не успокоили. Ко всему прочему, мать и в свои годы оставалась грациозной и изящной, что было особенно заметно в сравнении с его женой. Разумеется, Фетида воспринимала такое сравнение как своего рода постоянный упрек.

– Спасибо тебе, – вздохнул Перикл. – Эпикл, ты готов?

Они побежали по берегу к тому месту, где оставили на якоре небольшую лодку, и быстро, как подобает старым мореходам, подняли парус. Эпикл столкнул лодку с отмели, запрыгнул на борт и повернул руль так, что ветер мигом наполнил полотнище.

* * *

Когда Перикл и Эпикл нашли место у причалов Пирея, военный корабль успел пришвартоваться и спустить сходни. В сравнении с лодкой он выглядел огромным, настоящим символом афинской мощи. Что не менее важно, неподалеку строились еще три триеры – вклад Афин в общеэллинский флот. Поднявшись по железной лестнице рядом с одним из строящихся кораблей, он увидел триерарха и группу гоплитов.

Это был мир, который Перикл знал до возвращения в отцовское поместье, и теперь, оказавшись рядом с ним, он ощутил боль утраты. В этом мире, частью которого был каждый корабль, все были на виду, все знали слабые и сильные стороны друг друга. Здесь негде было укрыться, но тот, кто любил такую жизнь, никогда не променял бы ее на другую.

Капитан, когда они с Эпиклом подошли к нему, изучал список припасов, отмечая те, которые требовалось пополнить за время стоянки. Окруженный шумной стайкой торговцев, он окинул двух незнакомцев неодобрительным взглядом. Проведя на острове бо́льшую часть дня, они предстали перед ним загоревшие, с распущенными волосами, в просоленных туниках. Возможно, капитан принял их за портовых рабочих.

Обойдя столпившихся на причале торговцев, Перикл обратился к нему:

– Добрый день, триерарх. Есть ли у тебя новости о навархе Кимоне?

– Полагаю, это не твое дело, – не поднимая глаз от ведомости, ответил капитан.

– Может, и так, – легко согласился Перикл. – Хотя Кимон, когда бывает в Афинах, обычно находит время повидаться со мной. Передай ему, что кости Тесея упокоились на Акрополе – там у него прекрасная гробница и статуя.

Капитан прикусил губу, обдумывая услышанное.

– Мои извинения, куриос. Отвлекся. Я триерарх Филандер с корабля «Хоркос». Можно узнать твое имя?

– Перикл из племени Акамантиды, дем Холаргос. Сын Ксантиппа, хорег Эсхила, – ответил он с улыбкой.

К его удивлению, капитан усмехнулся:

– Тогда ты тот, кого мне велено найти. Я уже отправил за тобой посыльных – придется их отозвать.

Он повернулся и отдал соответствующий приказ.

– Какие новости ты принес? – спросил Перикл.

Капитан улыбнулся, довольный тем, что одно из данных ему поручений исполнилось само собой.

– Новостей нет, куриос. Всего три слова. Наварх Кимон наказал мне передать всего три слова: «Приди и увидишь».

– И это все? – удивился Перикл. – Ничего больше?

– Ничем другим он со мной не поделился. «Приди и увидишь» – только это.

Перикл подумал об оставшихся на острове жене и матери. Вечером на Пниксе ожидалось голосование по вопросу о новых колониях, в частности колонии Неаполис, к югу от Рима. Город успешно развивался и процветал, в отличие от другого, во Фракии, где дела шли намного хуже. Перебравшиеся туда десять тысяч добровольцев получили орудия труда и семена и возможность начать новую жизнь в обмен на продукты своего труда. На новом месте они подвергались постоянным нападениям, и Перикл собирался выступить с предложением направить туда гоплитов – на несколько лет, пока положение там не изменится к лучшему. Конечно, такие предприятия стоят дорого, но он рассчитывал провести обсуждение…

Перикл почесал затылок и ощутил запах моря. Утром они купались у берега, и оставшаяся на коже соль жалила при каждом движении, словно зудящее напоминание о других, счастливых временах. Однако там, на острове, его возвращения ждала Фетида, да и матери нужен был кто-то, кто встал бы между ними и не допустил, чтобы язвительные реплики переросли в открытое противостояние.

Триерарх ждал ответа. Перикл кивнул и повернулся к другу:

– Я вернусь на лодке за женщинами. Не мог бы ты привести на причал Анаксагора и Зенона? Хочу взять их с собой.

– А меня? – возмутился Эпикл.

– Не хотел тебе предлагать, – сдержанно ответил Перикл. – Ты уже не молод и…

– Не уходи без меня, – уже на бегу бросил через плечо Эпикл.

Перикл проводил его долгим взглядом. Понятно, что Фетиде и Агаристе это, мягко говоря, придется не по вкусу. Если сообщить им эту новость до высадки в Пирее, переправа через пролив станет тяжелым испытанием. И все-таки даже эта перспектива не омрачила радости, охватившей его при мысли, что он снова выйдет в море.

– Приди и увидишь, – пробормотал он себе под нос и расплылся в улыбке.

* * *

Опустившись на траву рядом со снохой, Агариста увидела, что Фетида плачет, тихонько, почти неслышно всхлипывая, чтобы не разбудить ребенка. Столь очевидны были ее страдания, что сердце той, которую молодая мать сводила с ума своими неумеренными требованиями и постоянным раздражением, дрогнуло.

– В чем дело, дорогая? – спросила Агариста.

Фетида покачала головой, но при этом оглянулась.

– Ах да, Перикл отправился с Эпиклом узнать, что делает в порту какой-то корабль. Они вернутся, а если не вернутся, то мы переправимся в Пирей на рыбацкой лодке. Боюсь, мой сын склонен к таким неожиданным поступкам. Он не всегда продумывает все до конца.

Спохватившись, что Фетида может подумать, будто речь идет об их браке, Агариста прикусила губу. Неподалеку Маний нарезал кухонным ножом румяные фиги.

– Позволь мне взять ребенка? – мягко сказала она.

Фетида кивнула и передала ей сына. Агариста устроила малыша у себя на плече столбиком так, чтобы он мог срыгивать и спать на солнышке.

– Я видела, как ты спорила с Периклом, – продолжила она. – Он очень молод. Мужчина и муж, но… Вот у его отца все было по-другому. Ксантипп женился на мне уже вполне взрослым, тридцатилетним стратегом и архонтом. Со временем и Перикл станет таким, но в некотором смысле он все еще юноша.

– Дело не в его молодости! – резко возразила Фетида. – Я пытаюсь поговорить с ним, но он не слушает.

– Он не один такой. И Маний не один такой. Все мужчины глохнут, когда жены разговаривают с ними. По крайней мере иногда.

Фетида улыбнулась и вытерла слезы с раскрасневшегося лица.

– Я думала… – Она как будто попыталась что-то проглотить. – Моя мать говорила, что пока женщина кормит ребенка грудью, она не сможет забеременеть.

Агариста больше не улыбалась. Ее будто сковал груз нахлынувших воспоминаний.

– Думаю, все не так просто, – вздохнула она. – Если ты… близка с мужчиной, надежного щита просто не существует.

– В прошлом месяце у меня шла кровь, а сейчас… ничего. Вот поэтому я и кормила его, хотя соски потрескались. Думала, это поможет. Но не помогло.

Лицо Фетиды исказилось при последних словах, и Агариста прижала ее к себе, так что ребенок оказался между ними в этом тесном, теплом узле и, проснувшись, страдальчески заплакал.

– Если ты и впрямь беременна, то это хорошая новость, – сказала Агариста. – Перикл будет счастлив. Знаю, он хочет брата для маленького Ксантиппа, такого же, какой был у него самого. Или сестричку, как Елена.

– Я не могу… – всхлипнула Фетида. – Не могу… снова…

Агариста погладила ребенка одной рукой, другой потерла спину снохи и подняла глаза к небу и к богам, которые могли случайно взирать на них сверху.

– Конечно можешь, – холодно сказала она, твердо решив, что не станет делиться с матерью своих внуков знаниями о некоторых травах. – Так ты была с моим сыном после родов? Я спрашиваю, потому что некоторые молодые женщины…

– Я не настолько молода, – покачала головой Фетида. – Да, несколько раз. Мы ругаемся, и иногда он днями бывает холоден со мной, как будто я ему безразлична. Делить постель – это единственное, что нужно нам обоим. Думаю, он сожалеет, что женился на мне.

Она снова разрыдалась, и Агаристе пришлось заговорить, чтобы успокоить ее:

– Уверена, это не так. А теперь слушай. Ты даже не знаешь наверняка. Может быть, твоя кровь еще не пришла. Задержки из-за кормления ребенка случаются. Может быть, это все только у тебя в голове. А может быть, у маленького Ксантиппа будет братик или сестричка. Это тоже хорошо. Так что вытри глаза, моя дорогая. Выше голову. Да ущипни себя за щеки – добавь им немного красок к возвращению мужа. Ты слишком бледная. Еще подумает, что больна.

– Я больше не нравлюсь ему, – пожаловалась Фетида. – А после еще одного ребенка я никогда уже не буду для него привлекательной.

Агариста покачала головой. Периклу требовалось полдюжины сыновей и наследников. Похоже, свой долг он все еще выполнял, и это было все, что имело значение. Она сочувствовала Фетиде, помня, как сама была когда-то молодой женой. И все же она пережила те годы. Пережила и мужа. Агариста не могла предложить Фетиде такое утешение, но оно все равно оставалось женским утешением. В конце концов, даже любимые тираны сходят в могилу, а их жены обретают свободу.

27

В те последние дни случались моменты, когда его решение бросить все и вернуться в море подвергалось такому испытанию на прочность, что он уже почти был готов от него отказаться. Сначала случился тяжелый, со слезами, разговор с женой, переросший в очередную ссору, поскольку Фетида обвинила его в том, что он снова обрюхатил ее и теперь бросает. Мать тоже восприняла новость как своего рода предательство. Доведенный до крайности, Перикл раздраженно предложил ей пожить, пока его не будет, в городском доме. В ответ Агариста поджала губы и заявила, что никогда – по крайней мере, пока жива – не отдаст Фетиде семейное поместье. Предложение осталось открытым.

Зато пока капитан занимался пополнением запасов, Перикл успел поучаствовать в заключительных дебатах на Пниксе. Решение о создании постоянного военного лагеря на фракийском побережье приобрело большую актуальность теперь, когда он сам мог выделить на это необходимые средства. Собрание выразило ему благодарность, не забыв посчитать и записать все, до последней серебряной драхмы, деньги, отправленные на военный корабль.

Быстро решив один вопрос, Перикл занялся другими: улаживанием собственных дел и назначением доверенных, которым предстояло действовать от его имени. До следующего полугодового платежа по долгам оставалось четыре месяца. Он понимал, что, если волей судеб задержится дольше этого срока, ни мать, ни жена без него вопрос не решат. Справиться с беспокойством помогло простое рассуждение: чего бы ни хотел от него Кимон, много времени это занять не могло.

Недостаток места для личных вещей на военном корабле можно было считать как достоинством, так и недостатком. Кроме полного снаряжения гоплита, унаследованного от отца и брата и включавшего в себя, помимо прочего, щит с изображением льва, Перикл захватил одежду и запасные сандалии, бритву, туалетные камни, копис и мешочек с серебряными монетами. Помогло и то, что капитан согласился записать его не пассажиром, а гоплитом с полагающимся жалованьем. Конечно, тем самым он оказывался во власти капитана, что было не вполне удобно. В список команды включили также Эпикла, а вот Анаксагору и Зенону, как людям необученным, пришлось свое путешествие оплатить.

Из пирейского порта военный корабль вышел без большой помпы, хотя Фетида и Агариста настояли на том, чтобы прийти в порт проводить мужа и сына. Они прибыли на причал с Манием и молодым конюхом из поместья. Перикл поднял руку в знак прощания.

Весла ударили по воде, и грузный корабль медленно повернулся. В этот момент Перикл испытал чувство огромного облегчения. Возможно, он и совершил ошибку – беспокойство все еще грызло душу, – но сомнений не осталось, и внутри у него все затрепетало в такт ударам весел.

Поглядывая на команду, к ним бочком подошел капитан.

– Я… э… Надеюсь, я не обидел тебя, куриос, при нашей первой встрече.

Перикл покачал головой. Он все еще смотрел на мать и жену, оставшихся на причале, и никак не мог решить, нужно ли ему стоять здесь, пока они не скроются из виду, или можно повернуться и уйти.

Он раздумывал об этом, когда капитан наклонился ближе и прошептал на ухо:

– Я позаботился о том, другом деле. Говорю это к тому, что тебе не о чем беспокоиться.

Перикл услышал его лишь краем уха. Неподалеку на палубе стояли Зенон и Анаксагор, не скрывавшие радости от того, что находятся на борту афинского военного корабля. Здесь же был и Эпикл – седовласый, суровый, в доспехах гоплита. Ясное небо над головой, восторг в сердце – он возвращался на флот или, по крайней мере, бежал от обязанностей. Однако слова капитана зацепили внимание Перикла.

– Ты о чем? О каком другом деле?

– Надеюсь, это не должно было оставаться секретом? Ты ведь хотел, чтобы я взял его на борт? В качестве любезности.

Капитан нахмурился, видя на лице Перикла замешательство.

– Все в порядке? Он дал мне понять, что ты хотел бы видеть его на корабле. Надеюсь…

Лишь тогда Перикл понял, что все это значит. Решительно повернувшись, он прошел по палубе к ступенькам на корме и спустился в трюм, где уже вовсю работали гребцы. Люди оборачивались – посмотреть, кто вторгся в их владения. Перикл шел по проходу, всматриваясь в их лица.

Капитан, спустившись следом, обменялся беспокойным взглядом с келейстом. Он не знал, что пошло не так, но понимал, что допустил ошибку. Сын Ксантиппа и друг Кимона был не тем человеком, недовольство которого он хотел бы вызвать.

Ни с того ни с сего один из гребцов вдруг выругался. В следующее мгновение он резким, сердитым движением втянул длинное, роняющее капли воды весло и поднялся. Кроме повязки на бедрах, на нем не было больше ничего. Этого человека Перикл узнал бы где угодно. Как-никак именно его он тащил по отвесному склону утеса.

– Поднимись на палубу, Аттикос, – сказал Перикл.

– Он назвался мне другим именем… – начал капитан.

Словно не услышав его, Перикл повернулся, прошел к ступенькам и вышел на палубу – к солнцу и чистому воздуху.

Собравшиеся вместе друзья вопросительно посмотрели на него. Капитан приказал гребцам поднять весла, и корабль стал медленно терять скорость. Перикл же повернулся к тому, кто вслед за ним выбрался из мрака.

– Я знаю его, – сказал Анаксагор. – Он был в театре. Пожар – его рук дело?

– Ты, Аттикос? – спросил Перикл.

– Я ничего не сделал, – сказал Аттикос, чувствуя на себе взгляды гоплитов и команды.

Перикл знал, что бывший гоплит решает, как вести себя в данной ситуации. И действительно, Аттикос опустил глаза и ссутулился, приняв вид человека безобидного и смирного.

– Я приходил к тебе за работой, куриос, – сказал он. – Только за этим и ни за чем больше. Я просил у тебя место сторожа или гребца. И ты отказал мне, бедняку.

– А потом театр сгорел дотла, – сказал Перикл.

– Я не имею к этому никакого отношения, куриос, клянусь честью. Человек должен работать или голодать. Не у всех такой отец, как у тебя, не у всех дом из кедра, лошади…

У Перикла похолодело в груди. В поместье действительно росли кедры, посаженные его матерью после отступления персов из Афин. Было ли упоминание кедров скрытым намеком ему? Он знал – Аттикос безжалостен. И Аттикос не единственный, кто мог бы угрожать его семье.

Усилием воли Перикл подавил вспыхнувший гнев. Он мог бы выбросить Аттикоса за борт, и капитан, скорее всего, не стал бы ему мешать. Конечно, если бы Аттикос утонул, это считалось бы убийством. Какой бы уловкой ни воспользовался бывший гоплит, чтобы попасть на борт, теперь он был корабельным гребцом. И этот статус защищал его от того рода дикого правосудия, к которому склонялся Перикл. Гребцы сидели в афинских судах и имели места в совете. От них не требовалось быть хорошими людьми – достаточно было физической силы.

Он отбросил мысли о мести. Сын архонта не мог расправиться с гребцом, не сломав карьеру еще до того, как она по-настоящему началась. Рано или поздно собрание узнает об инциденте, и любой суд может принять суровое и даже жестокое решение.

Было еще не поздно вернуться в Афины, но Перикл колебался. Высадив Аттикоса в порту, не выпустит ли он крысу на свободу. Несмотря на присутствие в поместье Мания и рабов, решительно настроенный враг может добраться до его жены или матери… или сына. Глаза Аттикоса, когда он поднял голову, были холодны как лед. Перикл заставил себя улыбнуться, хотя для этого ему пришлось собрать все силы. Он видел, что и капитан ждет от него решения, понимая, что принял на борт человека, выдавшего себя за другого.

– Хорошо, – сказал Перикл, взяв серьезный тон. – Я не стану отказывать человеку в праве заработать на жизнь. И я верю, что каждый заслуживает второго шанса. Воспользуйся им и не упусти.

И человек, больше похожий на обезьяну, потер костяшками пальцев глаза, словно вытирая благодарную слезу.

– Благодарю тебя, куриос, за доброту. Знал, что ты хороший человек. Я тебя не подведу, клянусь.

– Спасибо, куриос, – сказал Периклу капитан и поклонился, что было, наверное, ошибкой, поскольку перед ним стоял всего лишь один из корабельных гоплитов.

Поняв это, капитан покраснел и выпрямился.

– Привяжите этого человека к мачте, – приказал он, указывая на Аттикоса.

Ближе всех стояли Анаксагор и Зенон, и они первыми схватили гребца за руки, хотя он и вырывался, брызжа слюной.

– Это еще что? Уберите руки! Что еще надо?

– Ты назвался не своим именем и солгал, чтобы проникнуть на борт моего корабля, – сказал капитан. – А это уже касается меня. И тебя. Никого больше.

Последние слова были адресованы Периклу – вероятно, на случай, если тот вздумает возражать. Глядя, как Аттикоса привязывают к мачте, как сдирают с него тунику, Перикл с трудом сдерживал ухмылку. Спина гребца демонстрировала рваные шрамы, выпирающие из-под кожи кости и татуированные чернильные знаки.

Обведя взглядом собравшихся, словно запоминая их лица, Аттикос крепко обхватил мачту руками и прижался щекой к шершавому дереву.

– Ну что ж, – оскалился он, – смотрите, ребята. Пусть это будет для вас уроком.

Перикл подумал, что только сейчас они в первый раз после того, как этот человек поднялся на палубу, увидели в нем мужской характер.

Капитан удивленно моргнул.

– Принесите плеть, – сказал он.

Часть третья

Спуск в Аид отовсюду одинаков.

Анаксагор

28

Кимон не находил себе места. Тесную маленькую столовую на его флагманском корабле освещала одна-единственная лампа, едва рассеивавшая тени по углам. Наварх, командовавший триерархами дюжины союзников, расхаживал взад и вперед – четыре полных шага в одну сторону и столько же в другую. На военном корабле это считалось роскошью. Стоявший рядом Анаксагор с изумлением наблюдал за тем, как Кимон, меряя шагами помещение, умудрялся при этом не удариться головой о брус. Самый высокий из них, Анаксагор плохо вписывался в крохотную столовую с низким потолком и уже набил немало шишек.

Человек, обращавшийся в этом тесном помещении к собравшимся, сильно потел. Гесиод, царь Тасоса, был на несколько десятков лет старше любого здесь. Сюда он пришел один, без охраны и, возможно, поэтому нервничал в присутствии афинян, хотя в равной мере причиной могли быть теснота и теплая, душная ночь.

Внимал ему один лишь Кимон, прочие не спускали глаз с наварха, расхаживавшего по комнате, как волк в клетке.

– Я не прошу освободить меня от клятвы, – говорил Гесиод. – Я лишь прошу освободить меня на год от уплаты взноса. Мы продаем древесину, мрамор и мед. Этот корабль, возможно, построен из леса, выросшего на Тасосе. Но деревья твердой породы растут медленно. Если я снова вырублю лес, чтобы внести взнос в казну Делосского союза, в следующем году мы будем голодать. Рынок мрамора рухнул без Персии, и ульев еще слишком мало. Мед не едят каждый день. Нам нужна передышка, и тогда в следующем году или через год мы сможем внести больше. Все, конечно, в руках богов.

Кимон остановился, собрав на себе взгляды всех присутствующих. Речь шла не о том, кто главный в этой комнате, и не о том, у кого власть в Делосском союзе. После ухода спартанцев хозяевами Эгейского моря безоговорочно стали Афины. Кимон был не только архонтом и стратегом, но и навархом союзного флота и в этом отношении шел по стопам Ксантиппа. За прошлый год Перикл хорошо узнал его и не раз спрашивал себя, сможет ли когда-нибудь командовать людьми так, как это делает Кимон и как делал его отец. Он сомневался, что это умение приходит с возрастом или сопутствует высоким званиям, хотя они, конечно, играли роль.

Кимон не позволял себе слабостей и достиг высот в своем деле. Возможно, только это и было важно.

Интересно, кем они выглядят в глазах царя Тасоса, молодые капитаны и стратеги, к которым он вынужден обратиться с просьбой. Старик обвел взглядом собравшихся, вероятно надеясь найти какую-то поддержку. Но на самом деле значение имел голос только одного из них. Все ждали, когда он прозвучит, хотя Перикл, зная Кимона достаточно хорошо, мог произнести эти слова сам. По правде говоря, Гесиод, царь Тасоса, был не первым, кто просил об особых условиях или финансовой помощи. Перикл мог назвать с полдюжины небольших государств, выступавших за пересмотр части заключенного договора.

– Ты говоришь так, будто это простой вопрос, – негромко сказал Кимон.

Старик начал отвечать, но наварх поднял руку.

– Поддержание флота на плаву обходится в суммы, которые ты даже не представляешь. Мы должны платить людям, а их десятки тысяч. Нам нужны еда и вино, чтобы поддерживать их силы. Дальше. Ремонтные работы – мачты ломаются, канаты рвутся. Только сегодня утром у человека под ногами провалился прогнивший настил. Для замены требуются доски, которые сушили не меньше года. Те запасы хорошей древесины, что хранятся на суше, должно охранять, чтобы их не растащили. А еще охранять нужно посевы и скот. И за все надо платить. Ты это себе представляешь? Флот, подобный нашему, это целый народ или его правая рука.

– Один год передышки, и мы могли бы… – быстро заговорил царь, пытаясь предотвратить уже очевидный вывод.

Кимон покачал головой:

– Я уже перечислил тебе наши потребности. Флот – это безопасность для твоей древесины, мрамора и меда. Пираты больше не нападают и не сжигают ваши корабли. Персы больше не высаживаются на побережье, не забирают ваших женщин и не убивают ваших парней. В какую цену ты определил их жизни, когда шел сюда, чтобы торговаться с нами – с теми, кто высматривает на горизонте врагов, чтобы вы могли жить в мире и покое?

Перикл видел, что Кимон разозлился. Он всегда был суров и резок с торговцами. Да, Кимон понимал, что без них не обойтись, но для них главным в мире был денежный расчет, а для него – что-то другое. Золото и серебро интересовали его так же мало, как Аристида. У него была одна забота – флот и влияние Афин. В сравнении с этим все прочее представлялось ему мелочью. Интересно, ростовщики когда-нибудь стучали в его дверь перед рассветом? В этом Перикл сомневался.

Царя определенно задело, что его отчитал человек, годящийся ему в сыновья.

– Архонт Кимон, – сухо заговорил он, – народ Тасоса благодарен флоту, но хочу напомнить, что мы не просители. Мы вносим свою долю, и каждая семья платит ради этого подати. Люди носят лохмотья, и молодые матери плачут, отдавая свои последние монеты.

– Думаешь, им было бы лучше, стань они рабами персов? Стали бы они тогда плакать? Без флота это море не было бы нашим. Это я знаю точно. Люди пользуются благами свободы, а торговля процветает, когда есть такие, как я, готовые ответить на любую угрозу. Если придут волки, мы встретим их. Из этого проистекает все, что вы цените. Без этой силы все решает случай – отнимут или нет у тебя то, что ты любишь.

– Волки, о которых ты говоришь, не те ли, что стоят на якоре вокруг Тасоса? Или просто корабли союза задерживают моих торговцев? – Царь покраснел, но все же овладел собой. – Ваши корабли стоят вокруг Тасоса уже почти год. Никакого движения! Если нам суждено голодать, какая разница, кто препятствует разгрузке зерна?

Кимон снова прошелся по комнате, как будто в движении черпал силу или спокойствие.

– Ты поклялся богами и железом, Гесиод, вместе со всеми остальными. Слитки, которые мы штамповали и сбрасывали в море у Делоса. Эти клятвы действительны до конца света. Нападение на одного из нас есть нападение на нас всех. Мы поклялись стоять вместе. Мы поклялись, что ради общей цели будем каждый год давать серебро, корабли или людей. В этом году в Афинах спущены на воду три новых корабля и еще три строятся. Мы готовим экипажи к войне и болезням и не жалуемся. А что Тасос? Разве вы когда-то не добывали золото?

Гесиод бросил на него гневный взгляд, но снова взял себя в руки. Перикл вспомнил, что семья Кимона владела рудниками на севере, где-то во Фракии, неподалеку от Тасоса. Судя по реакции царя, об этом знали далеко не все.

– Наши копи обвалились, – сказал Гесиод. – То, что осталось, почти ничего не стоит.

– «Почти ничего» – это не совсем ничего, когда речь идет о золотых копях, – возразил Кимон. – Ваш взнос – восемь талантов серебра каждый год. Одного таланта золота вполне достаточно, чтобы погасить долг. Ты опоздал на год, а играешь со своей клятвой так, будто мы торгуемся на рынке. Думаешь, я торговец?

– Нет, конечно…

– Тогда и не говори со мной как с торговцем. Заплати то, что ты поклялся заплатить. Те корабли вокруг твоего острова будут стоять до тех пор, пока ты не выполнишь свои обязательства. Если потребуется, я высажу на Тасосе десять тысяч человек и отправлю их в твой дворец, чтобы востребовать долг – у тебя или твоего преемника.

– Я член Делосского союза, – напомнил Гесиод, явно потрясенный словами наварха. – Ты угрожаешь войной? Ты нарушишь условия из-за нескольких талантов?

Кимон шагнул к нему. Гесиод отступил. Кимон сделал еще шаг.

– Ты первым нарушил клятву Делоса. Я знаю, что золото в ваших копях еще есть. Море безопасно, и ты пользуешься этим, не платя за безопасность. Ты богатеешь потому, что Афины охраняют берега.

– Если вы ступите на землю Тасоса, каждый из ваших союзников будет задаваться вопросом, кто станет следующим. Вы разрушите все, что построили.

– Нет, – сказал Кимон. – Если я ступлю на землю Тасоса, то только для того, чтобы показать, что бывает с теми, кто нарушает клятвы перед богами.

Царь с усилием сглотнул, и его кадык дернулся вверх и вниз.

– Даю тебе еще три месяца, чтобы собрать два таланта золота – один в этом году и один на следующий. Если золото не поступит, я пойду маршем на твой дворец.

– Ты не посмеешь… На моей земле? Я уничтожу любого, кто ступит на Тасос без моего разрешения.

– Ступай, Гесиод, – сказал Кимон. – Выполни свой долг, и я возьму тебя за руку как друга и союзника.

Царь пошевелил беззвучно губами, будто пробуя на вкус какие-то слова, но лишь покачал головой. Ни в Кимоне, ни в ком-либо из тех, кто смотрел на него, не было и намека на готовность уступить. В полной ли мере старик понимал угрозу? Этого Перикл не знал, но знал, что Кимон твердо верит в Делосский союз и те клятвы, что они все дали, создавая его. Перикл не сомневался, что, если понадобится сжечь Тасос дотла, Кимон сделает это – ради будущего союза.

Неловко повернувшись, Гесиод шагнул к выходу. Перикл вышел следом и закрыл за собой дверь. На ступеньках Перикл протянул руку, чтобы поддержать старика, но тот отбросил ее, словно прикосновение афинянина обожгло его.

– Я – царь, – рявкнул Гесиод, поднимаясь к свету. Он все еще дрожал – то ли от гнева, то ли от страха. – Не трогай меня. Я снес достаточно оскорблений для одного дня.

– Я не слышал оскорблений, – сказал Перикл. – Речь шла о крепости союза.

Поднявшись на палубу, старик обрушил на него все накопившееся презрение.

– Твой друг Кимон перегибает палку. Ведет себя как перс или царь, а не просто распорядитель. Да, именно так. Скажи, пусть не бросается угрозами, когда в следующий раз встретит особу царской крови. А иначе кто-нибудь заставит его пожалеть о каждом лукавом слове. – Говоря это, Гесиод тыкал пальцем в воздух.

На палубе он осмелел и, обращаясь к тому, кого считал ниже себя, взял другой тон.

– В этом году флот вызывали в дюжину разных мест, – сказал Перикл. – Ты не представляешь, как растянуты наши силы.

– Персия притихла, парень. Когда ты в последний раз видел хотя бы один из их кораблей? Они втянули рога. Сейчас нет необходимости в таком огромном флоте, разве это не ясно? Нам пришлось нести большие расходы во время войны, но теперь персы зализывают раны вдалеке отсюда. Они не вернутся. И разве я должен нищенствовать только ради того, чтобы кормить ваши команды, когда они никому не нужны? Нет.

Гесиод сделал знак гребцам на лодке, доставившей его сюда, и те подвели ее ближе. На берегу Тасоса, менее чем в двухстах шагах от корабля, своего царя ожидали вооруженные гоплиты. Здесь же, на флагмане, он был один, что говорило о его храбрости. Сомнение вызывала разве что его рассудительность.

Перикл никак не мог подобрать нужные слова для человека, с таким презрением относившегося к нему лично и его положению. И прежде чем он успел открыть рот, старик продолжил, словно сдерживаемый так долго гнев вырвался из-под пресса.

– Скажи своему другу, чтобы убрал корабли из моих вод. Если флот нужен в другом месте, пусть отправляется туда. Я – царь Тасоса, союзник и эллин, а не пленник. Не враг! Вы, афиняне, такие высокомерные. Останься Спарта во главе, они бы не допустили такой несправедливости.

Он повернулся к Периклу, и его глаза сверкнули.

– И я не допущу!

Старик спустился в лодку, и гребцы доставили его на берег. Глядя ему вслед, Перикл покачал головой. Он знал, что Кимон не изменит своего решения, но, похоже, и царь уступать не собирался. Такой итог его не устраивал. Одно дело пойти войной на персидскую крепость. И совсем другое – обнажить меч против собственного народа.

* * *

Немного позже на палубу поднялся Кимон. Следовавший за ним Анаксагор выбирался из трюма, казалось, целую вечность. Поддержанный Эсхилом и Периклом, иониец уже получил афинское гражданство и теперь попросил Кимона обучить его военному делу, как обучают гоплита, чтобы от него была польза в бою.

Боевые навыки не даются легко. Однако Кимон не стал чваниться и согласился, не видя в этом ничего дурного. Каждый вечер они проводили час-другой, выполняя упражнения с мечом, снова и снова отрабатывая одни и те же приемы, которым в Афинах обучают каждого юного воина начиная примерно с двенадцати лет. Похожие занятия Кимон уже устраивал для экипажей на Скиросе, и когда теперь с десяток гребцов попросили принять их в ученики, это было воспринято как нечто само собой разумеющееся. Роль наставника взял на себя Эпикл, после чего к группе присоединились Перикл и Зенон.

Ежевечерние занятия благотворно сказались и на самом Кимоне. Мрачное выражение, с которым он ходил последние дни, появлялось на его лице все реже, а улыбка все чаще. Он только здесь и позволяет себе расслабиться, думал Перикл. И все благодаря Анаксагору. Слух о развлечениях на афинском флагмане распространился по всему флоту, и команды союзных кораблей с интересом наблюдали за этими настоящими боями. Не обходилось, конечно, и без ран, но так бывает всегда и везде, где собирается много вооруженных мечами мужчин. Они, конечно же, становились все более грозной силой. Вот только встретится ли им когда-нибудь достойный враг? Если Гесиод прав и персы на самом деле ушли восвояси, уступив без боя…

Он легко поймал меч, брошенный ему Эпиклом. Такого рода рискованные приемы нередко имели нешуточные последствия – кто-то терял палец, кто-то целый месяц ходил с перевязанной рукой.

– Поработаешь со мной? – попросил Эпикл. – Хочу еще раз показать им первые три четырехходовки.

Каждая четырехходовка состояла из четырех шагов, так что всего получалось двенадцать, и выполняли их с невероятной быстротой двое доверяющих друг другу воинов.

Перикл кивнул. Выполнение комбинаций формировало память тела, и в бою оно реагировало само собой, без подсказки. В конце концов, разница между воином обученным и воином неподготовленным равнялась разнице между жизнью и смертью.

Он понимал, что должен благодарить отца, потратившего сотни часов на занятия с ним. Но отец ушел… как и персы.

Эта мысль не давала ему покоя, в ней было что-то тревожное. Но что? Полностью сосредоточиться никак не получалось. Эпикл начал первую серию, получил толчок в плечо и порез на шее; его крик вырвал Перикла из раздумий.

– Вторая четырехходовка, – объявил Эпикл для тех, кто наблюдал за ними.

Зенон и Анаксагор неотрывно следили за действиями двух воинов, впитывая каждое движение и повторяя их в своем воображении так, что время от времени то у одного, то у другого непроизвольно подергивались мышцы.

– И… раз… – предупредил Эпикл, нанося низкий рубящий удар, но Перикл остался на месте, и его старший товарищ едва не упал, отводя меч раньше, чем лезвие рассекло бедро.

– Извини, – сказал Перикл и повернулся к Зенону. – Встанешь на мое место?

Повторять не пришлось – Зенон, как всегда шустрый, быстро занял позицию.

– Кимон?

Наварх флота объяснял одному из гребцов какое-то движение, медленно поворачивая меч, чтобы показать угол удара.

Заметив Перикла, он повернулся к нему:

– Что?

– Царь Тасоса, пока ждал лодку, сказал кое-что, показавшееся мне странным.

– Царь – старый дурак. На Тасосе, как я слышал, не один золотой рудник, а больше. Гесиод богаче половины членов союза. Он мог бы выплачивать свою долю сто лет подряд, но придерживает золото для себя. Однажды он пожалеет об этом.

– Гесиод сказал, что персы ушли. Похоже, что так и есть. Мы уже давно не видели ни одного персидского корабля, даже торгового. Сколько, месяцев шесть? Или даже больше?

– И что из этого? Кто посмеет войти в Эгейское море, пока здесь наш флот?

– Да, знаю. Но тебе не кажется странным, что персы вдруг так притихли?

Кимон пожал плечами, но все же задумался и опустил меч.

– Какое-то движение возле Геллеспонта было, помнишь? Мы подобрали рыбаков, и они сказали, что правителем… нет, сатрапом там сейчас Артабаз. Маленькая жирная пчелка. Надо было убить его на Кипре, когда была такая возможность.

– Думаю, так оно и есть, – медленно произнес Перикл. – У них там дела, возле Византия. Они торгуют, их корабли ходят вдоль побережья. Но при этом никакого движения вблизи Кипра. А ведь побережье остается за персами. У них там войска, рыбацкие деревни, глубокие гавани, но после нас ни одного корабля никто не видел, ни даже паруса.

– Так ты, значит, согласен с царем Тасоса? Должен сказать…

– Нет, он дурак, но что-то не дает мне покоя, и во всем этом есть нечто странное. Мы встречаем у Фракии финикийских торговцев, иногда с персидскими товарами. Их останавливают для досмотра, они платят налоги и портовые сборы, что ж тут такого? Это выгодно нам и выгодно им. Но на юге? Ни паруса, ни корабля.

Перикл посмотрел на Кимона, а Кимон на Перикла. Оба подумали об одном и том же.

– Может быть, за этим ничего нет… – Кимон уже смотрел на остров, мысленно перераспределяя силы. – Они ни разу даже не попытались вернуть Кипр себе. Интересно… Как думаешь, что они скрывают?

– Может быть, они не хотят, чтобы мы были там и что-то увидели. А раз так, то мы должны это увидеть.

– Я дал старому дуралею три месяца, – сказал Кимон, имея в виду Гесиода, – и не могу увести сейчас флот, иначе он подумает, что победил.

– Хватит всего дюжины кораблей, – сказал Перикл. – Скорее всего, ничего серьезного. Отсутствие не есть доказательство. Зенону бы это понравилось. Наверное, я ошибаюсь. Просто пошли несколько кораблей осмотреть побережье Кипра. Возможно, там тихо только потому, что там тихо.

Не отводя глаз от побережья Тасоса, Кимон покачал головой:

– Нет. Я не тюремщик, каким хотел бы изобразить меня царь Гесиод. Ему предъявлены условия и назначен срок. Он либо поступит по чести, либо нет. Я не стану за ним наблюдать. Идем, Перикл. Созови капитанов.

– Всех?

– Всех до единого. У меня половина трюмов заполнена серебром, взносами за этот год, которые нужно доставить на Делос. Бросим там якорь и, если погода продержится, пойдем дальше, на Кипр.

Заметив, что Перикл нахмурился, он усмехнулся:

– Что?

– Беспокоюсь, что убедил тебя увести флот от Тасоса всего лишь из-за подозрения.

– Вот для чего и создан союз, – улыбнулся Кимон. – Вот для чего нам нужен флот. Даже если ты ошибаешься, каждый царек, увидев, как мы проходим мимо, поймет, что море наше. Идем, посмотрим, верно ли наше чутье.

29

Этот человек рядом с ним, случалось ли ему испытывать то странное ощущение трепета в животе, то холодящее чувство страха, когда просыпаешься среди ночи, задыхаясь, в пути, при восходящей луне. Никаких признаков нервозности Ксеркс в Артабазе не видел – тот был либо профессионально бесстрастен, либо одурманен опиумом или гашишем. Поговаривали, что сатрап позволял себе такого рода удовольствия, хотя, если это делалось для успокоения нервов, вреда в них не было. Во всяком случае маленькие шарики пробуждали в мужчине отвагу и храбрость, и он чувствовал себя львом.

Ксеркс заметил, что его собственные руки предательски дрожат, и сцепил их за спиной. Этим вечером ему тоже предстояло совладать со своими страхами. Омрачало настроение и то обстоятельство, что Артабаз мог помнить не такие уж давние разговоры с Мардонием, потерпевшим поражение при Платеях, или даже с Датисом, высадившимся у Марафона и там же разгромленным и погибшим. Ксеркс поежился, вспомнив детство и отца, царя царей Дария. На западных берегах Персия потеряла крови и золота столько, что ни взвесить, ни подсчитать невозможно.

Царь остановился, и Артабаз незамедлительно последовал его примеру. Он давно привык к прихотям и приливам энтузиазма человека, ныне правящего империей. Около восьмидесяти стражей и рабов следовали за ними, готовые удовлетворить любую потребность царя – развернуть и поднять полог или поднести кубок с прохладительным напитком.

Ксеркс посмотрел за реку, извилистой лентой убегавшую в горы, далеко от побережья, куда никогда не заглядывал ни один грек. В своих самых широких частях река напоминала Геллеспонт на севере, там, где Артабаз получил от него свою сатрапию. Сейчас река была, насколько хватало глаз, заполнена кораблями. В некоторых местах с одного берега на другой можно было перейти по палубам. Его флот, его имперская армия. Впечатляющее зрелище. Вид этой громадной мощи наполнил сердце восторгом. В какой-то момент ему показалось, что утренний ветерок принес дух отца. В груди всколыхнулась боль, но он поднял голову.

– Потребовались годы, чтобы достичь этого, – сказал Ксеркс. – Рабы тысячами отдавали жизнь в радостном труде. Они тонули, их давили падающие деревья, но мы проложили глубокие каналы на илистых отмелях, вырубили леса, чтобы построить корабли, и обучили людей военному делу. Скажи мне…

Он не смог произнести того, что хотел, но Артабаз понял.

– Мы можем победить, – пробормотал он. – Клянусь. Я мог бы поручиться жизнью, но ты знаешь, она уже твоя. Мы извлекли уроки из всего, через что прошли, из проклятых мест.

Он не стал называть «проклятые места», Марафон и Платеи, в присутствии царя. Они остались безымянными, хотя и лежали тяжелыми гирями на плечах царя, придавливая его к земле.

Ксеркс посмотрел на своего избранника, которому предстояло возглавить армию империи. Артабаз остался все тем же маленьким, круглым человечком, хотя и постаревшим – вокруг глаз проступили морщинки. Он познал поражение и боль, но они закалили его, как надеялся Ксеркс. Отведавший горечи постарается избежать ее.

– Империя огромна, Артабаз. Человек не способен постичь ее размеры. Мне приносят сообщения о бунтах и волнениях, о гарнизонах, изгнанных моим собственным народом. Но к тому времени, как эти известия доходят до меня, все становится уже воспоминанием, как будто ничего и не было. И все же…

Он посмотрел на военачальника. Какими страхами с ним можно поделиться? Ветерок колыхнул одежды, и он снова подумал об отце.

Трон – место для одного. Кто еще по-настоящему разделяет с ним ответственность? Никто. Ни один из тысяч, собравшихся здесь от его имени. Нельзя откровенничать в присутствии того, кто может вдохновиться твоими слабостями и чересчур осмелеть. Артабаз нужен ему для того, чтобы доставить в Грецию армию и флот, провести военную кампанию и вернуться с победой, в которой ему уже дважды было отказано.

– Повторная попытка сопряжена с опасностью, – продолжил Ксеркс после долгой паузы. – Для тебя… для порядка и покоя в империи. Отправляясь в путь, ты понесешь с собой Персию… – Царь протянул руку и похлопал по груди Артабаза: – Здесь… и здесь, – коснулся он его переносицы.

Артабаз попытался пасть ниц, но Ксеркс взял его за руку и удержал. Столь интимный жест лучше всяких слов говорил о доверии.

– Я не подведу, – пообещал Артабаз.

Ксеркс видел, что командующий вспотел и его кожа блестит на солнце.

– Тогда они знали, что мы придем. Мой отец собирал флот у Геллеспонта, а греки наблюдали за нами и сообщали обо всем – о численности армии, о пути следования. Они были готовы встретить нас. Теперь у нас есть преимущество. Сколько кораблей у нас в этом году? Сколько человек в строю?

Ксеркс улыбнулся. Ему нравилось вызывать Артабаза и забрасывать вопросами, проверяя его знания и смягчая собственное беспокойство.

– Великий царь, у нас триста восемь кораблей, еще тридцать строятся. На реке есть команды гребцов, они проходят подготовку. У нас новые флаговые сигналы – это чудо. Мы не уступим грекам, когда встретимся с ними снова, – клянусь жизнью моих детей.

– Как идет подготовка войска? «Бессмертные» разбили спартанцев при Фермопилах. Будь их у меня пятьдесят тысяч, мы не повернули бы назад.

Фермопилы не значились в списке проклятых слов. Это было единственное светлое пятно в провальной кампании, и Ксеркс вспоминал его при малейшем поводе, заново переживая те драматические дни, битву в ущелье и победу над Леонидом.

– Я бы сказал, что сейчас у нас тридцать тысяч, обученных до уровня «бессмертных» – или, если угодно, спартанцев. Еще шестьдесят тысяч подходят к этому уровню.

Артабаз решил не огорчать царя рассказами о хаосе, свидетелем которого был. Правда заключалась в том, что для создания силы, равной «бессмертным», требовалось нечто большее, чем просто время и желание. Нужна была вера в себя. Огромная армия, которую он собрал из самых отдаленных уголков сорока царств, пока еще не обрела эту веру. Но он привел их в порядок и научил держать меч и щит, носить поножи и шлемы. Они действительно многому научились у греков, и он, несмотря на страх, был рад, что получил возможность еще раз сразиться с врагом. Чем бы ни закончился поход – победой или поражением, – Артабаз знал: в его жизни это станет последним актом. Даже если он победит, Ксеркс вряд ли сможет дать ему больше, чем уже есть. Он и без того слишком толст и тяжел. Если же все закончится поражением, он скорее покончит с собой, чем позволит грекам притащить его в какой-нибудь город, где над ним будут издеваться, где в него будут плевать. Артабаз улыбнулся. Он сам выбрал такую жизнь. По сравнению с ней Персия – сокровище куда большее и стоит намного дороже, чем его одно-единственное бьющееся сердце.

– Готовь их, обучай, пока не истекут кровью, пока не закричат от боли, пока их дыхание не станет подобно огню в кузнице. Сделай их крепкими, быстрыми, смертоносными – всех до единого. Они должны стать моими новыми «бессмертными»… или их следует назвать иначе? «Индийскими тиграми» или «леопардами»?

Артабаз на мгновение задумался, хотя когда великий царь говорил такое, это не было предложением. Он подозревал, что Ксеркс только для того и явился, чтобы поделиться новой идеей. Царь постоянно придумывал что-нибудь для улучшения подготовки или совершенствования доспехов. Поэтому-то Артабаз и опасался его ежемесячных визитов. С величайшей неохотой он отказался от идеи выпустить на поле боя тигров, как будто зверей можно направить на врага, как стрелу. Опыт всего с одним тигром закончился тем, что два человека были покалечены и один убит, а сам зверь скрылся в холмах.

– Прекрасная мысль, – сказал наконец Артабаз, растянув паузу настолько, что царь начал хмуриться.

Не то чтобы идея была так уж ужасна, просто ему не нравилось, что Ксеркс вмешивался в подготовку армии. Ни одна их встреча не обходилась без завуалированных намеков на беспорядки в империи или истощение казны. Артабаз вовсе не был уверен, что великий царь когда-либо беспокоился из-за своих взбунтовавшихся подданных. В конце концов, он был избранником Ахурамазды и в его жилах текла божественная кровь. И все же случались моменты, когда Артабаз видел под золотом и роскошными одеждами насмерть испуганного человека. Ксерксу жизненно была нужна победа. Любой ценой. Ему выпал последний шанс, и он поставил на него все. Победа, когда она придет, без сомнения, станет великолепной заключительной главой в этой истории.

В безмолвной молитве Артабаз коснулся губ и сердца:

– Бог с нами.

* * *

Голоса подсчитали, решение объявили, но Эфиальт не выказал и намека на эмоции. После отставки двух старейших и смерти одного его избрали афинским стратегом – одним из десяти. Семеро ушли с Кимоном и флотом, и Эфиальт намеревался выйти на трех новых кораблях, чтобы готовить молодые экипажи в безопасных водах.

В военное время он командовал бы частью флота. Двум другим избранным в этот день стратегам предстояло остаться и заниматься вопросами охраны города. В мирное время эти должности считались малозначимыми.

На войне Эфиальт мог добиться славы и поставить свое имя в ряд с такими именами, как Аристид, Ксантипп и Фемистокл. Но у них возможностей прославиться было несравнимо больше. Без вторжения персов его ждал более трудный путь.

Однако он уже сделал шаг вперед. Жаль, родители не могли порадоваться за него. Он познал бедность, но то время прошло. Его до сих пор удивляло, как богачи обхаживают восходящих звезд собрания, даже тех, которые заявляли, что презирают богатство. Ему предлагали доли в различных предприятиях, в недавно открытом серебряном руднике, в коннозаводстве. При этом без каких-либо требований или условий. Когда он выражал сомнение в их щедрости, люди, которыми он восхищался, смотрели на него с удивлением. Какой смысл в богатстве, если не вкладываться в новое поколение? В конце концов, они все верили в справедливое общество.

Некоторые из его покровителей присутствовали при голосовании, наблюдали за избранием. От его внимания не ускользнуло, что все это были люди, поднявшиеся после войны. Его позиция по вопросу об упразднении архонтов была хорошо известна. Среди его покровителей не было ни эвпатридов, ни представителей знатных семей, к которым принадлежали, например, Перикл и Кимон. Его сторонники сами заработали то, что имели, и в этом была их сила.

Оглядевшись, он увидел Аристида, терпеливо дожидающегося, когда Эфиальт обратит на него внимание. Старик тоже пришел понаблюдать за выборами. Теперь его голос редко звучал в дебатах на Пниксе или в зале совета. Он по-прежнему облачался в поношенный хитон. Когда-то Эфиальт видел в этом проявление скромности и честности, но теперь считал уловкой, рассчитанной на внешний эффект. Сам он надел в этот день хороший белый хитон, лучший из того, что имел, и это никак не отразилось на его взглядах.

Аристид наклонил голову, и Эфиальт кивнул в ответ. В такое утро он мог позволить себе любезность. Три корабля были готовы выйти в море – под его командой, благодаря уверенной поддержке в совете. Его день настал. Он посмотрел на двух других стратегов. Оба обладали бо́льшим опытом, они воевали, выступали на Пниксе, работали в совете. Но он уже сравнялся с ними и не сомневался, что превзойдет их в ближайшие дни. Он читал записи всех речей, знал все приведенные в них аргументы. Он работал над собой, развивая ум и укрепляя тело даже в праздничные дни и собственный день рождения – в отличие от конкурентов. Успех можно выковать, как металл в кузнице, и подчинить себе, как дикую лошадь. Когда-то это стало для него откровением, и с тех пор он свято в него верил.

– Уходя, я захвачу с собой часть Афин, – начал Эфиальт и улыбнулся; юмор помогает расположить к себе людей. – Хотя, признаюсь, я рад, что у капитана больше опыта, чем у новоиспеченного стратега.

Члены совета рассмеялись, как и ожидалось, и Эфиальт снова улыбнулся – с удовольствием и без малейшей фальши.

– Я благодарен за оказанную мне честь. Представляя совет и собрание на море, на островах и флотах наших союзников, я клянусь отстаивать наши принципы – единства, мужества и народовластия. Те из вас, кто знает меня, могут подтвердить, что я всегда был верен им. Благодарю всех вас за доверие.

Его выступление встретили одобрительным шумом. Отступив в сторону, он протянул руку одному из соперников, из-за чего тот запнулся, смешался и выступил не лучшим образом. Тем не менее Эфиальт поаплодировал ему.

В заседании совета объявили перерыв, и он вышел на агору, где собрались капитаны трех триер.

– Проводите меня к флоту – я ваш стратег, – объявил Эфиальт.

30

Кипя от злости, Эфиальт расхаживал по палубе. С носа стоящей на якоре триеры он видел треклятый остров Делос и шеренгу гоплитов – афинян! – растянувшуюся вдоль пристани. И эти самые гоплиты не только не позволили ему сойти на берег, не только отказались признать его полномочия стратега, но и всячески унижали и оскорбляли его на глазах у экипажей, вышедших в море с новоиспеченным «стратегом», о чем они будут помнить всю оставшуюся жизнь.

Три последние недели он и его капитаны посещали остров за островом, инспектируя позиции афинян и их союзников. Везде его принимали как прибывшего с визитом царя, что было полностью оправданно. В качестве избранного стратега Эфиальт представлял собрание, мощь и влияние всего города, со всеми его жителями – мужчинами, женщинами и детьми. Когда ему кланялись, он принимал это именно как представитель Афин. Не как частное лицо, не из тщеславия и самомнения, а как весь народ. В конце концов, он нес с собой их честь.

Получить отказ на причале Делоса было оскорблением не его лично, а всех тех, кто стоял за ним. И злился Эфиальт не за себя, хотя встретивший его лохаг не выказал и толики уважения. Он лишь пожал плечами и плюнул с причала, когда Эфиальт назвал свой титул и заявил о своем праве ступить на остров. Оставить такое оскорбление без ответа было невозможно. Однако собрание предоставило в его распоряжение лишь корабельный экипаж и дюжину гоплитов, таких же неопытных, зеленых, как и их стратег. Только один имел боевой опыт, на основании чего и был назначен командиром небольшого отряда. Да, его новобранцы прошли подготовку и научились обращаться с копьем и щитом, но это никак не отменяло того факта, что гоплиты на Делосе превосходили их численно в соотношении четыре к одному. К тому же люди, оставленные охранять казну Делосского союза, скорее всего, были ветеранами. Они и выглядели как ветераны, когда он окинул их сердитым взглядом. Щиты и доспехи сияли на солнце, но были далеко не новыми и, по всей вероятности, достались их нынешним владельцам по наследству.

Также Эфиальт сомневался, что этих людей можно застать врасплох, предприняв попытку ночной высадки. Днем они разожгли костер на холме недалеко от пристани, а к вечеру, в ответ на сигнал, с другой стороны острова пришли две триеры, каждая с полным экипажем. Рискуя сломать весла, они прошли в опасной близости от его корабля – вероятно, чтобы оценить, какую угрозу он может представлять. Эфиальт покраснел, вспомнив, как его обзывали. Моряки – народ грубый, и хотя он уверял себя, что любит простых людей, ему нисколько не понравилось, когда мишенью их остроумия стал он сам.

Высадиться ему не позволят, это было совершенно ясно. Придя к такому заключению, Эфиальт посмотрел на заходящее солнце и побледнел при виде множества кораблей, появляющихся из-за горизонта. Неужели их вызвали тем же дымовым сигналом? Сначала появлялись паруса и только потом, как будто флот взбирался на холм, корпуса судов. Такая картина наблюдалась всегда и везде, и он не понимал этого. Важнее было другое – численность флота, его боевая мощь, и из этого следовал единственный логический вывод. В этом году на море была только одна держава, обладающая такой силой. Охватившая его в первый момент паника при мысли о персах сменилась раздражением. Конечно, за упрямым отказом делосских гоплитов и агрессивным поведением капитанов триер стоял Кимон. Эти триеры носились, как стрекозы над водой, и в сравнении с ними его экипажи выглядели медлительными и неуклюжими. Именно Кимон нес ответственность за унижение, которому подвергся назначенный должным образом афинский стратег.

– Как по вызову, – громко, чтобы его слышали все, кто стоял поблизости, сказал Эфиальт. – Как только подойдут, я обязательно выражу Кимону свое неудовольствие. Как стратег стратегу.

Он огляделся, но все вокруг суетились, занятые своими делами, и его торжественного заявления никто, похоже, не услышал. Эфиальт уже собрался продолжить, но тут на палубу, грохоча оружием и доспехами, выбежали и построились шесть гоплитов, а келейст бросился проверять готовность корабля к инспекции. Нервничают, усмехнулся про себя Эфиальт. Прискорбно, когда одни люди так унижаются перед другими. А ведь могли бы держаться на равных.

Он еще долго стоял, слегка расставив ноги и скрестив руки на груди. Солнце соскальзывало в пурпурно-серую дымку, и союзный флот подходил уже на веслах, без особой спешки. С острова потянуло ветерком. Приблизившись, корабли бросали якорь вдоль побережья.

Эфиальт наблюдал за ними с благоговейным трепетом. Как же их много! Должно быть, триста кораблей, а значит, десятки тысяч людей. В последний раз он видел их в огромных каменных доках Пирея, где многие из них были построены и спущены на воду. Теперь, встав на якорь вокруг Делоса, они производили еще более сильное впечатление, являя несокрушимую мощь морской державы.

Стратег всплеснул руками. Выходя из Пирея, три его корабля напоминали мечи в море. Глядя, как разбиваются в брызги волны и весла рвут воду, Эфиальт испытывал какую-то дикую радость. Теперь никакой радости не было. Три его корабля потерялись в окружении флота. Куда бы он ни посмотрел, повсюду люди скребли палубы, поливая их морской водой из ведер, которые поднимали на веревке. Он отвел взгляд от нескольких свесившихся над бортом бледных задниц. Проведя в море считаные недели, Эфиальт узнал, что кишечник принято опорожнять, когда корабли движутся. Капитанам не нравилось стоять на якоре в окружении болтающихся фекалий. Но, к сожалению, всегда находились те, кто просто не мог терпеть, например, из-за расстройства желудка. Сейчас они были для Эфиальта лишь тысячной частью общей суеты, в которой его никто не замечал. В нем постепенно нарастал гнев. Как-никак он афинский стратег! Кимон мог бы, по крайней мере, послать за ним лодку.

Капитан пытался привлечь его внимание, но сказать Эфиальту было нечего, и он делал вид, что не замечает вопросительных взглядов. Если повезет, капитан увидит в нем человека сурового и отстраненного, ждущего подходящего момента, чтобы объявить о своем присутствии, фигуру, достойную восхищения. Так где же лодка? Кимон не мог не знать о том, что он здесь. Или это преднамеренное оскорбление? Ничего удивительного. А чего ждать от отпрыска благородного семейства? В борьбе за власть и влияние между собой эвпатриды часто проявляли большую жестокость, чем в отношении к обычным афинянам. Эфиальт стиснул зубы и выпрямился в полный рост. Если для них это игра, то и ему есть чем ответить.

* * *

Кимон прислал лодку уже с наступлением ночи, и флот остановился. О прибытии маленькой группы кораблей он догадался с первого взгляда, почуяв их, как сторожевая собака – чужаков. Здесь все-таки находилась казна Делосского союза. Дымовой сигнал над холмом мог выглядеть как призыв о помощи, но в действительности означал почти противоположное. На Делосе у Кимона было два корабля и крупная сухопутная группировка. Одна-единственная струйка дыма служила сообщением о присутствии чужих. Двенадцать раз в год жрецы прибывали на Делос, чтобы посетить место рождения Аполлона и Артемиды, и дым возвещал об их прибытии. Появление отдельной от первой – второй – струйки дыма означало бы серьезную угрозу. В таком случае Кимон загнал бы гребцов до изнеможения.

Поддержание необходимой численности и распределение воинского контингента на острове было одной из тысячи задач, которые ежемесячно возлагались на его плечи. В том числе и поэтому на ответственные должности наварх назначал людей, которым мог доверять. Точно так же Ксантипп оказал доверие самому Кимону во время персидского вторжения, положившись на него в разгар сражения. Глядя на сына Ксантиппа, он усмехнулся про себя. Перикл набрал хорошую форму, и его плечи определенно могли выдержать и больший груз. А вот плечи самого Кимона прекрасно обошлись бы и меньшим.

Перикл явился, когда его собственный корабль приводили в порядок. Деревянным кораблям требовалось почти постоянное обслуживание, и едва ли не каждый ставил перед экипажем новую задачу – от починки треснувшей мачты до бесконечной смазки. Солнце и море вымывали масло из военного корабля, так что каждую доску и ступеньку приходилось пропитывать заново.

Перикл тихо беседовал с товарищами, а Кимон, уже улыбаясь, прогуливался по палубе. Ему особенно нравилось общество Анаксагора и Зенона. Анаксагор, прибыв в Афины и не теряя время попусту, женился на афинянке и сделал ей ребенка, чему был несказанно рад. Приятным дополнением в этой компании был Эпикл, хотя с возрастом он и стал немного глуховат. Необходимость говорить громче раздражала старого гоплита, хотя его вины в этом не было. Вдобавок ко всему Эпикл знал отца Кимона и сражался вместе с ним при Марафоне. Кимон настойчиво вытягивал из него воспоминания о тех временах и добавлял их к своим собственным. Но вообще он предпочитал общаться со сверстниками, в кругу которых не возникало неловкого чувства, что кто-то из них привел с собой отца.

Когда лодка вернулась, Кимон уже смеялся вместе со всеми. На ужин они получили по миске густого рагу и по куску хлеба. Еда была ужасная, но на Делосе хватало фруктов и овощей, так что утром на берегу их ждало кое-что повкуснее. В кладовых под палубами, под постоянной охраной, лежали таланты серебра, взносы в казну союза. Наварх любил своих людей – и боги могли бы подтвердить это, – но это не означало, что он оставил бы мешки с серебром без присмотра.

Кимон поднял голову, когда гость, отмахнувшись от поданной гоплитом руки помощи, взобрался на палубу. Он узнал Эфиальта, и настроение испортилось. Они не были близко знакомы, но Эфиальт в его присутствии всегда вел себя так, словно Кимон его чем-то обидел. Передав миску мальчишке-поваренку, наварх направился поприветствовать гостя.

– Добро пожаловать. Мне не сказали, что ты здесь, – я бы послал за тобой раньше.

Эфиальт склонил голову перед старшим по должности, но выглядело это так, словно шея у него окоченела и, чтобы согнуть ее, потребовалось приложить немалое усилие.

– Я и в самом деле спрашивал себя, уж не пренебрегает ли мной архонт Кимон.

Стратег хотел продолжить, но Кимон опередил его:

– Здесь, на флоте, я – наварх.

Эфиальт торжествующе улыбнулся и тут же воспользовался возможностью ответить тем же.

– Раз так, то пусть будет «стратег Эфиальт».

– Вот как? Поздравляю. Так твои корабли пришли пополнить флот? Мы будем им рады.

– Да, я командую ими, – сказал Эфиальт. – От лица афинского собрания.

– Вот и хорошо, – беззаботно согласился Кимон.

Новый титул, казалось, не произвел на него впечатления, и Эфиальт почувствовал, что краснеет.

– Я просто подумал, что мне нужно больше командиров… – сказал Кимон.

Эфиальт перебил его, добавив в голос жестких, звенящих нот:

– Твои гоплиты и капитаны двух твоих триер отказались признать мои полномочия. Речь идет не о моем личном достоинстве, а о достоинстве собрания. Единственно по этой причине я вынужден подать жалобу тебе как старшему по званию.

– Понимаю.

Кимон уже оценил стоящего перед ним человека. Эфиальт не понравился ему, и поэтому он взял другой тон.

– Какое именно наказание ты требуешь применить? – спросил Кимон.

Возможно, тот, кто знал его лучше, увидел бы предупреждение в этом сдержанном тоне. Эфиальт не увидел и задумался. Он не хотел прослыть мстительным, но оскорбление было нанесено, и в этом вопросе требовалось поставить точку.

– Возможно… порка. Не более того.

Кимон остановил на нем долгий взгляд, и Эфиальт наконец понял, что зашел слишком далеко. Краска на его щеках проступила еще заметнее, но взгляд он не отвел и дерзко, с вызовом, вскинул голову.

Наварх кивнул, как будто он увидел все, что должен был.

– Что ж, твоя жалоба отклонена, стратег. У капитанов есть прямой приказ не позволять никому высаживаться на Делос без моего присутствия или, в случае моей смерти, равного командующего союзным флотом. Понятно? Ни простой капитан, ни стратег не может сойти на берег Делоса, где Дельфийский союз держит свою казну. Так что виновных в данном случае нет. И я не стану потакать твоей уязвленной гордости, делая вид, что кто-то все же виновен. Ясно?

– Я… не думаю…

– Тебе ясно, стратег? – с нажимом повторил Кимон.

Эфиальт кивнул, и его глаза заблестели.

– Вот и отлично. И коль вопрос решен, надеюсь, ты поужинаешь с нами. Свежего у нас ничего нет, но повар готовит прекрасное блюдо с ячменем, сыром и бычьими хвостами. Приглашаю присоединиться в качестве моего гостя. Уверен, всем хочется услышать последние афинские новости.

– Я б-б… – Эфиальт справился с заиканием, сделав глубокий вдох.

Кимон держался свободно и раскованно, как человек, которому легко достались богатство и власть. Такие манеры формируются поколениями и передаются с кровью. Если Кимону суждено быть его врагом, не стоит показывать это заранее. И все же вынести трапезу с этим человеком после публичного унижения он не мог.

– Я хотел бы остаться, наварх, но должен позаботиться о своих кораблях. Собрание не смогло предоставить мне полные экипажи. Может быть, ты выделишь кого-то?

По лицу Кимона промелькнуло выражение, которого Эфиальт не понял.

Наварх почти с сожалением покачал головой:

– Будет лучше, если я сам выберу их для тебя. Завтра мы выгрузим серебро и отправимся на Кипр. Пойдем под парусом и на веслах, так что это займет пару недель. За это время я подберу тебе хорошую команду. Если ты позволишь моим капитанам…

– Мне нужно всего шестьдесят человек, – отрезал Эфиальт. – И я хочу напомнить тебе о моем новом звании. Разве я обращаюсь не должным образом? С самого начала, как только я прибыл сюда, мне препятствуют, меня оскорбляют. С этим покончено! Нравится тебе мое назначение или нет, мы поговорили и я попросил шестьдесят афинян. Завтра, к концу дня, направь их на три моих корабля.

Кимон холодно посмотрел на него и кивнул:

– Как пожелаешь, стратег.

Эфиальт развернулся и направился к веревочной лестнице, чтобы спуститься в ожидавшую его лодку. Кимон обернулся к своим друзьям – Периклу, Анаксагору, Зенону и Эпиклу. Все они наблюдали за происходящим с изумлением, а поскольку находились на открытой палубе, то не могли притвориться, будто ничего не слышали.

Кимон покачал головой и, возвратившись к ним, взял свою миску. Еда застыла, и ему пришлось отламывать кусок.

– Если ты позволишь капитанам посылать кого им заблагорассудится, – сказал Перикл, – то он получит худших, самых ленивых, воров и забияк.

– Да, – согласился Кимон. – Я пытался это объяснить. Но наш друг был не в том настроении, чтобы слушать.

31

Не было случая, чтобы вид идущего под парусами флота оставлял Перикла равнодушным. Едва поднимался легкий ветерок, как паруса взмывали на мачту, словно гуси. Гоплиты расхаживали по палубе в сияющих бронзовых доспехах. Скорость, блеск, радость – все, как он любил. В то утро, далеко к югу от Делоса, испортить настроение мог только вид кораблей Эфиальта. Новоиспеченный афинский стратег, получив в свое распоряжение шестьдесят человек и посадив их на скамьи, посчитал это своей победой и поднял паруса. Но все получилось так, как и предсказал Перикл, знавший флот гораздо лучше. У половины капитанов альянса были на примете буяны, задиры и выпивохи, нарушавшие дисциплину и раздражавшие остальных. Разумеется, капитаны поспешили избавиться именно от худших, от балласта.

Результат проявился уже в первый день. Военным кораблям Эфиальта требовались опытные люди для подготовки необученных экипажей. Вышло же так, что они тащились в хвосте флота, едва поспевая за остальными и явно с трудом удерживаясь на курсе. Что еще хуже, некоторых из новичков Эфиальт назначил на командные должности, где они в самом скором времени проявили себя мелкими тиранами худшего сорта, готовыми лизать сандалии нового стратега и третировать оказавшихся у них в подчинении. Говорили, что на трех кораблях каждый день устраивали порку и на каждом половина команды получила новые шрамы на спине. Вот только дисциплина от этого не улучшилась.

Заметив, куда устремлен мрачный взгляд Перикла, Анаксагор подошел и встал рядом. Высокий иониец всегда искал перила, на которые можно было бы опереться, но, конечно, на открытой палубе ничего подобного не было. В случае необходимости дозорный мог подняться по ступенькам на корму, а вот вахтовым приходилось просто стоять, пока держат ноги. Анаксагор ощущал дискомфорт острее, чем другие, и частенько потирал поясницу. В очередной раз делая это, он наблюдал за тремя отставшими кораблями, один из которых то и дело сбивался с курса.

– Скажи мне, как такого человека могли избрать стратегом, – проворчал Анаксагор.

Перикл ухмыльнулся:

– Каждый год собрание назначает десять человек. Некоторых выбирают из года в год, и они задерживаются на своем посту. Одним из таких был мой отец, другим – Аристид. Те же, кому не удается отличиться, уходят. Как пойдут дела у Эфиальта, судить пока еще рано.

– Неужели?

Перикл хмыкнул. Он уже давно обнаружил, что Анаксагор – человек весьма забавный. Поначалу это было незаметно. Анаксагор редко смеялся так, как смеялся Зенон, пока вино не начинало литься из носа. Даже женившись на афинянке, Анаксагор остался посторонним, наблюдателем. Такая позиция, в сочетании с незаурядным умом, позволяла ему смотреть на многое по-новому. Зенон сказал однажды, что Анаксагор может решить любую проблему при наличии времени и желания. С его стороны это был редкий комплимент.

– Поразительно, сколько семян раздора он посеял всего за несколько коротких недель, – вздохнул Перикл. – Он бросает вызов Кимону, как будто это их личное дело, но ему недостает знаний и опыта, чтобы сделать все как надо. Нет, Анаксагор, море – не его стихия. Иногда люди отдают власть глупцу. Единственное утешение – они же могут его убрать. Тиран продержался бы гораздо дольше.

– Возможно, раньше его убьет команда, – вставил, подойдя к ним, Зенон.

Все трое посмотрели за корму. Шагах в двухстах от них шел флагманский корабль, на котором находился Кимон. Один и тот же ветер наполнял паруса обоих кораблей, объединяя их в своего рода братство. Едва подумав об этом, Перикл увидел, как Кимон подошел к корме, наблюдая, вероятно, за все более и более отстающей троицей. Гадать, о чем думает наварх, не приходилось – свои мысли он выразил вполне ясно, хотя и не в присутствии других капитанов союза.

– Если собаку долго мучить, она и на хозяина набросится, – сказал Перикл. – Вот только если они взбунтуются, Кимону придется высадить их на берег. А если дойдет до насилия, он вправе их повесить. Они свободные люди и не обязаны служить на флоте. – Он потер щетинистый подбородок. – Но, думаю, Кимон примет меры и не допустит крайностей. Если разместить полученное Эфиальтом пополнение на ста кораблях, худшего можно избежать. Попав в хорошие команды, они притихнут и, возможно, поймут, чего от них ожидают.

– Это если исходить из теории, что хорошие яблоки превращают плохие яблоки в хорошие, – заметил Анаксагор. – Может быть. Или же они поломают дисциплину на всем флоте. Одно порченое яблоко на каждый корабль не приведет ли к хаосу?

– Люди не яблоки, – отмахнулся Перикл.

– Нет? А меня уже тошнит от тупости нашего стратега, – пробормотал Анаксагор.

– Впереди мели! – крикнул во весь голос дозорный и протянул левую руку.

Кормчие соответственно скорректировали курс, уводя корабль от возможной угрозы. Флот направлялся на юго-восток, лавируя между островами. Однажды Перикл уже прошел по этому маршруту с отцом и братом, и теперь воспоминания напомнили о себе горькой болью. К югу лежал Родос, и когда они обогнули его северную оконечность, горизонт заполнила огромная, от края до края, неведомая Персия.

Вид побережья напомнил о цели их морского похода. С тех пор как Перикл обратил внимание на отсутствие персидских судов и поделился своими подозрениями с навархом, он надеялся, что не выставит себя глупцом перед всеми. Что бы ни говорил Кимон о необходимости продемонстрировать силу союзного флота, Периклу прежде всего хотелось получить доказательства правильности его суждений.

Перикл отвернулся от ползущих в хвосте флота трех кораблей. В конце концов эту проблему пусть решает Кимон. Прикрыв ладонью глаза от солнца, он медленно протянул взгляд вдоль горизонта в поисках персидского паруса. Странно, но море здесь напоминало пустыню – ни рыбацкой лодки, ни торгового судна, не говоря уже о военном корабле.

Да, Персия – сухопутная империя, это так. Но чтобы море вдоль побережья было таким безлюдным… От яркого света заслезились глаза, но Перикл решил, что его сомнения подтвердились и флот не потратил время впустую. В этом затишье было что-то странное. Оно как будто предвещало надвигающуюся бурю.

Между тем ветер стих, и на кораблях спустили паруса и перешли на весла. Все было сделано так слаженно, что флот не только не потерял в скорости, но даже прибавил.

Не удержавшись, Перикл снова посмотрел на корабли Эфиальта. Все три барахтались в неспокойных водах, как будто наткнулись на какой-то невидимый берег. Весла появились, потом втянулись без какой-либо внятной причины. Вся эта неразбериха была бы даже забавна, если бы не заканчивалась для экипажа ежевечерней поркой. Перикл сжал кулаки.

Дома, на Пниксе, Эфиальт говорил хорошо и ясно, убедительно излагая свои взгляды. На суше он чувствовал себя уверенно, но море было другим, суровым, и не прощало ошибок. Море показывало человека таким, какой он есть.

Вечером Кимон собирал капитанов, и, скорее всего, их ожидали новые жалобы от Эфиальта.

Перикл покачал головой и отвернулся. Смотреть на все это было невозможно, хотя Зенон продолжал таращиться на отставших, будто впал в транс. А вот внимание Анаксагора переместилось в другую сторону. Флот проходил мимо широкого устья реки на персидском берегу, и в какое-то мгновение Периклу показалось, что он уловил краем глаза движение. Он присмотрелся, но то, что напоминало взмах крыла, уже исчезло, растворилось в дымке.

Солнце клонилось к закату, и Перикл подумал, что Кимон даст приказ подойти к берегу и бросить якорь. Кипр лежал южнее, и до него оставался еще день пути.

– Интересно, далеко ли уходит эта река, – задумчиво сказал Анаксагор. – В Ионии я встречал персидских купцов, которые говорили, что империи нет конца, что она просто продолжается и продолжается.

– Думаешь, они говорили правду? – спросил Зенон.

– Кто знает? – пожал плечами Анаксагор. – Однако мы уже несколько дней плывем вдоль их побережья. Ты видел ту реку? Ее устье едва ли не шире Геллеспонта, но я никогда не видел ее на карте и не слышал, как она называется. В мире так много такого, чего я никогда не увижу! Мне грустно об этом думать. А тебе, Зенон, тем более.

– Почему?

– Из-за твоего роста, друг мой. Ты никогда не увидишь столько, сколько увижу я, потому что твоя точка зрения находится намного ниже.

Зенон посмотрел на него с нескрываемым удивлением, хотя Перикл много раз слышал, как они спорили, приводя примерно такого же рода аргументы.

– По-твоему, человек на лестнице мудрее того, у кого ее нет? – продолжил Зенон.

Перикл усмехнулся и, оставив друзей, вернулся на корму – облегчиться с подветренной стороны. Других кораблей, кроме тех, что входили в состав союзного флота, видно не было.

* * *

Сигнал к остановке на ночь был подан засветло. Кимон всегда принимал такие решения заранее, до наступления темноты, чтобы капитаны могли спокойно, не рискуя выйти к мелководью на веслах и на самой малой скорости. Вода здесь была такая прозрачная, что мальчишка-дозорный мог определить глубину только на глаз. К вечеру флот успокоился, и люди занимались кто чем: ужинали, разговаривали, играли, чинили одежду и доспехи. Одни рассказывали истории, другие бренчали на самодельных музыкальных инструментах и пели песни, более древние, чем само время.

Уже в сумерках несколько гребцов отправились на лодках к берегу – поискать фрукты или расставить силки. Хотя они и захватили с собой оружие, на голых бурых холмах не было видно ни пастухов со стадами, ни местных жителей.

Для гребцов настало время отдохнуть и расслабиться. Их командиров это не касалось. Понаблюдав в течение дня за тремя кораблями Эфиальта, Перикл не удивился вызову на флагман. У него не было высокого звания. Не достигнув тридцати лет, он не мог быть ни стратегом, ни архонтом, ни представителем собрания, ни судьей. Он мог голосовать по любому вопросу или заседать в суде, мог выступать от защиты или обвинения по любому делу в рамках закона и при согласии обеих сторон. И все же ему не доверяли жизни других людей до тех пор, пока он не воспитает в себе праотес – смирение и спокойствие зрелого человека.

Именно поэтому, когда Кимон собирал старших командиров в первый раз, Перикл остался на корабле, посчитав, что его это не касается, и наварху пришлось присылать за ним лодку. Так он понял, что пользуется доверием друга, которое распространялось на немногих. Возможно, дело было в том, что их связывали общие воспоминания – не всегда приятные для Перикла, – или же в том, что их отцы знали друг друга. Причина была не важна. В какой-то момент он просто пришел к заключению, что должен стать таким, как Кимон. Перикл и общаться с ним пытался на равных, чувствуя, что Кимон ждет от него именно этого. Получалось не всегда, потому что он испытывал к старшему другу глубокое почтение. Возможно, Кимон был слишком молод, чтобы возглавить Делосский союз, но капитаны и архонты приняли его как командующего флотом, наварха. Перикл нахмурился – удивительно, что вызов Кимону бросил афинянин, Эфиальт.

В последнем свете уходящего дня к кораблю подошла лодка, и стратег поднялся на палубу по веревке и ступенькам. Грозное выражение на лице Эфиальта не обещало ничего хорошего, и Перикл устало вздохнул. Возможно, он провел весь день в стычках со своими экипажами и еще не остыл от них. На палубе он остановился, и сопровождающий поправил на нем хитон.

Едва удостоив Перикла взглядом, Эфиальт отвернулся, скривил губы и, обращаясь в пустоту, отрывисто бросил:

– Где наварх Кимон?

Поскольку вопрос не был адресован ему напрямую, Перикл не ответил. Стратег раздражал его так, что он даже не пытался разобраться в причинах. Просто есть люди, которым боги не дали ума. Сопровождающий стратега выступил из-за его спины, и у Перикла захватило дух.

Их взгляды встретились, и Аттикос кивнул. Бывший гоплит появлялся в его жизни как проклятие. Перикл не видел его несколько недель, но некоторые выводы напрашивались сами собой. По всей вероятности, капитан, на корабль которого Аттикос пробрался обманом, воспользовался представившейся возможностью избавиться от ненадежного гребца. В свою очередь Аттикос, получив шанс, каким-то образом поднялся под началом Эфиальта. Здесь, на этой палубе, он явно чувствовал себя неуютно. Интересно, подумал Перикл, как бывший гоплит преподнес свою историю новому хозяину. Наверняка это было бы интересно и Кимону.

– Я спросил, где наварх Кимон, – снова заговорил Эфиальт. – Он что, больше не встречает своих гостей?

На этот раз он обратился непосредственно к Периклу, и тот, оторвав взгляд от Аттикоса, посмотрел на стратега:

– Собрание уже началось. – Он прикусил губу, но все же не сдержался и добавил: – В назначенное время. Наварх Кимон внизу, с капитанами и стратегами. Ты – последний. Он попросил подождать тебя здесь.

Эфиальт покраснел. Он опоздал, потому что его корабли изрядно отстали от остальных. Не успев найти безопасную стоянку до наступления темноты, они сильно рисковали повредить корпус и поломать весла. Кроме того, и с доставкой самого стратега на флагманский корабль случилась заминка. Все эти обстоятельства лишь усугубили его обиду и недовольство.

– И теперь ты задерживаешь меня еще больше, – огрызнулся Эфиальт. – Идем!

Перикл повернулся и спустился вниз. Из комнаты для совещаний доносились приглушенные голоса и тихий смех. Сливаясь в негромкий гул, они напоминали мирное, довольное жужжание занятых своим делом пчел. И вот теперь Перикл собирался впустить туда рассерженную осу.

Он открыл дверь и пропустил вперед Эфиальта. Аттикос отступил в сторону.

– Надеюсь, куриос…

Перикл вошел следом за стратегом и закрыл за собой дверь. Вроде бы мелочь, но приятная. Он улыбнулся про себя и повернулся к собравшимся.

Лившийся неспешно разговор сбился, как будто ручеек наткнулся на преграду. Большинство присутствующих держали чаши с вином, но висевшее в воздухе веселье заметно стихло, когда Эфиальт вскинул голову и свирепо полыхнул глазами.

– Я ожидал тебя раньше, – сказал Кимон достаточно мягким тоном, в котором Эфиальт все же услышал упрек.

– Меня не известили вовремя.

– Вот как? Что ж, теперь это уже не важно. Ты здесь. Все серьезные вопросы мы обсудили. Полагаю, мне остается только поднять тост за хороший день и отпустить вас на свои корабли.

Кимон поднял чашу, и собравшиеся в небольшой комнате последовали его примеру. Все пребывали в хорошем настроении, и только Эфиальт стоял у двери, как грозовая туча. Выходя, они перебрасывались шутками и улыбались, унося с собой частичку легкой, дружеской атмосферы.

– Я… э… Стратег Эфиальт? – сказал Кимон. – Попрошу задержаться на пару слов, если ты не против.

Эфиальт кивнул и отступил в сторону, дожидаясь, пока все пройдут мимо. Некоторые, выходя, поглядывали на него, кое-кто даже с интересом. Он же только хмурился.

С палубы донеслись шаги и голоса – капитаны подзывали ожидавшие их лодки. Сама комната для совещаний представляла собой кормовую часть трюма, и в углу лежали мешки с мукой, которых там раньше не было. С трудом вместившее даже стратегов и некоторых капитанов пространство, оно вдруг словно расширилось, когда в нем остались трое – Кимон, Перикл и Эфиальт.

Перикл поклонился и отступил к двери, собираясь оставить двух мужчин наедине. Он догадывался, что скажет Кимон, но не хотел быть тем свидетелем, о котором Эфиальт когда-нибудь вспомнит.

– Ты не мог бы остаться, Перикл? – догнал его голос Кимона. – Хочу, чтобы ты при необходимости подтвердил то, что сейчас услышишь.

Сердце на мгновение замерло. В открытом дверном проеме Перикл увидел застывшего с растерянным лицом Аттикоса. Подслушивал, конечно, подумал он.

Казалось, Эфиальт тоже почувствовал в воздухе опасность и решил, не дожидаясь, пока наварх продолжит, первым перейти в наступление.

– Что все это значит? Отсылаешь людей, а меня задерживаешь? Оповещаешь о собрании позже, чем других, и заканчиваешь, как только я прибываю! Я всего лишь прошу уважения, подобающего моему чину, и ничего больше.

– Если я освобожу тебя от обязанностей, Эфиальт, Афины никогда и не вспомнят твое имя.

Эфиальт прищурился:

– Если бы ты решился на такое, не имея веских оснований, тебе пришлось бы предать меня суду. Ты это понимаешь? Не думай, что ты выше закона. Я удивлен, что мне приходится объяснять такие вещи сыну Мильтиада! Попытаешься опорочить мое имя из злобы или зависти, от наказания не уйдешь.

Эфиальт взглянул на Перикла, который стоял, пораженный услышанным, словно громом.

– И не важно, кто твои друзья, – добавил он.

Перикл наблюдал за Кимоном. Праотес – не та форма спокойствия и кротости, к которой обращаются в кругу друзей или в солнечный день. Его призывают в момент бури, когда важно не поддаться чувствам и сохранить хладнокровие. Достигавшие такого состояния гордились тем, что встречали беду с тихой улыбкой. Именно это и продемонстрировал Кимон.

– Я командую флотом, Эфиальт. Нет, позволь мне ответить. У нас нет мира с Персией. Мы остаемся в состоянии боевой готовности, по крайней мере на данный момент. Поэтому я не стану пытаться склонить тебя на свою сторону. Какова бы ни была причина твоей враждебности, я ее не разделяю. Я тоже афинянин, но я также наварх союзного флота и отвечаю за дисциплину и поведение всех капитанов, находящихся под моим командованием. И за твое в том числе. Я мог бы назначить на твои корабли более опытных капитанов. Возможно, мне следует так и сделать.

Эфиальт снова попытался заговорить, но Кимон остановил его, подняв руку. Стратегу пришлось подчиниться, но гордость его была уязвлена и лицо сделалось красным, как кирпич.

– Как наварх, я хочу сохранить нашу морскую мощь. Как афинянин, я не хочу, чтобы одного из старших командиров флота унижали и высмеивали! Поэтому ты вернешь худших из полученного пополнения на те корабли, с которых они пришли. Я должен был настоять на том, чтобы тебе прислали не только отбросы.

– Так вот оно что! – сказал Эфиальт. – И для чего это было сделано? Чтобы посмеяться надо мной? Или преподать мне урок? Я должен был догадаться…

Словно и не слыша стратега, Кимон продолжил:

– Я пришлю на твои корабли четыре дюжины лучших из тех, что у нас есть. Если этого будет мало, придется как-нибудь обойтись. Те, кого я пришлю, люди гораздо лучшего качества. Все необходимые замены мы осуществим на Кипре завтра вечером, если будет на то воля Посейдона.

– Я не…

– Это приказ, стратег Эфиальт. Откажешься – никакой суд на Пниксе тебя не спасет. Так было с моим отцом, Мильтиадом. В тот день против него выступал Ксантипп. Ты знал об этом? Отец Перикла, который от имени Афин осудил человека, взявшего на себя непосильную задачу, что стоило жизни многим. Я был с отцом в тот день и прекрасно понимаю, какие последствия влечет поражение или бесчестье. Тем не менее я принял на себя ответственность за этот флот, став его навархом. Поймешь это, Эфиальт, и между нами все будет хорошо.

Эфиальт понял, что имеет дело с человеком гораздо более высокого уровня. Разинув рот, словно попавшая в сети рыба, он не сразу нашелся, что сказать. Потом холодно кивнул.

– Тебе никогда не понять людей, которые служат в моих экипажах. У них не было того, что было у тебя, наварх Кимон. Но они так и не научились преклонять колени перед сильными мира сего, как предпочли бы некоторые. Тем не менее я принимаю твою власть – в присутствии свидетеля. Ты не сможешь утверждать обратное. Я свободен?

Перикл видел, как ранила Кимона злоба, прозвучавшая в голосе наварха. Он даже опустил голову и отвернулся, чтобы не смотреть Эфиальту в спину.

Не зная, как быть – уйти или остаться, – Перикл замешкался.

– Мне не нужно, чтобы он был на моей стороне, – сказал наконец Кимон. – Только чтобы не отставал от флота и держался наравне со всеми. – Он невесело улыбнулся. – Насчет отстранения Эфиальт, наверное, прав. Я мог бы это сделать, но и собрание могло бы отнять у меня все, что я ценю.

– Не уверен. Делосский союз – это не только Афины. Думаю, ты все равно остался бы навархом.

– Нет, потому что они могли бы назначить другого командующим афинским флотом. Того же Эфиальта… Нет, – покачал он головой, – я буду очень осторожен…

Он замолчал, а Перикл подошел к двери и открыл ее. Стоявший за дверью Аттикос резко выпрямился.

– Завязываю ремешок на сандалии, – объяснил он с лукавой усмешкой, всегда бывшей у него наготове.

– Возвращайся к своему хозяину, – холодно сказал Перикл.

Аттикос поклонился и исчез. Перикл, закрыв дверь, вздохнул:

– Ты мог бы послать Эфиальта пройти вверх по той реке, которую мы только что миновали. Пусть бы занялся делом на несколько дней. Думаю, я видел там парус, а Анаксагор говорит, что у нас нет карт персидского побережья.

В глазах Кимона мелькнул интерес, но он сказал:

– Впервые встречаю человека, который способен сам вызвать бунт на своем корабле или посадить тот же корабль на мель. Предложение заманчивое, но я его не приму. Я дам ему лучших людей, тех, кому по-настоящему доверяю. Пусть негодует и злится, но зато в моем распоряжении будут три хороших военных корабля. Это лучше, чем угодить ему и лишиться их.

Словно предчувствуя, что последует за этим, Перикл открыл рот, но в последний момент промолчал и в результате принял удар.

– Я дам ему тех, на кого могу положиться… как на тебя, – сказал Кимон, и ему все же хватило приличия изобразить смущение.

Находиться на одном корабле с Эфиальтом – любой счел бы это слишком жестоким наказанием. Но служба есть служба. И есть праотес.

Перикл с натугой сглотнул и ответил:

– Я бы хотел взять с собой Анаксагора, Зенона и Эпикла.

– Не торгуйся. Я дам тебе все, что ты захочешь. Через шесть месяцев флот станет сильнее, и наш новый стратег научится любить море.

– Надеюсь.

Кимон улыбнулся и сразу нахмурился:

– Тебе показалось, что ты видел парус? Сегодня?

Перикл махнул рукой:

– Скорее всего, нет. На таком расстоянии… это могла быть птица.

– Мне никто ни о чем подобном не докладывал.

– Я тоже, – ответил Перикл, пожимая плечами.

Кимон кивнул и, на мгновение задумавшись, принял решение:

– На рассвете вернись к устью. До того, как мы поднимем паруса. Пройди до первого изгиба, разведай, а затем возвращайся.

* * *

Артабаз ждал в темноте. На берегах реки Эвримедонт не разводили костров, по крайней мере пока греки стояли на якоре вблизи побережья. На палубах и на суше его люди молча ели холодную пищу. Ощущение было такое, как если бы громадное морское чудище проплыло мимо в поисках добычи. Пот струился по щеке, словно прочерчивая линию на коже. Артабаз потер щеку, чувствуя под пальцами напрягшиеся мышцы. Однажды в детстве он разбил любимое отцовское блюдо и потом несколько часов ждал его возвращения домой, его гнева и кожаного ремня. То ожидание было страшнее самого наказания. И сейчас к нему вернулось эхо полузабытого страха – долгие часы в меркнущем свете дня, приближение бури, ярости и боли. Он почувствовал, что дрожит, и проклял себя за слабость. С ним были полки «бессмертных», флот, превосходивший флот греков. С ним был царь – в шатре, более похожем на дворец. Так почему же он боится? Нет, это он, Артабаз, – возвращающийся домой отец. Это он несет наказание. Вот как нужно думать. Он глубоко вздохнул и потянулся за маленьким липким шариком. Еще один – унять тревогу и уснуть. Утром флот уйдет.

Артабаз вздрогнул от какого-то шума в темноте. Он предпочел бы, чтобы лагерь освещали факелы, но зажигать их запрещал его собственный приказ. Странный звук напоминал шаги отца, когда он поднимался по лестнице: медленная, нагоняющая ужас поступь… Однажды он уже приходил в Грецию и сжег Афины. В ответ они пришли за ним на Кипр. И вот теперь идут за ним снова, неумолимые охотники, мучители, являющиеся ему в страхах.

«Дай поспать, – взмолился он. – Я буду хорошим. Пожалуйста, просто дай мне поспать».

32

С десяток рук потянули парус вниз, и он упал, сложившись складками, на палубу. Жесткий от соли, с поблескивающими на солнце узорами из кристалликов. Тут и там на нем виднелись заплатки. Как и все остальное, ткань проигрывала в противостоянии с морем. Это не входило в его представление о большом флоте, но жизнь в море сводилась к непрекращающемуся ремонту. На кораблях под хорошим управлением необходимые работы выполнялись заранее, до того, как какая-нибудь жизненно важная деталь ломалась или выходила из строя. У некоторых членов союза, особенно на старых кораблях, такое случалось всякий раз, стоило только подуть ветру.

Перикл усмехнулся, глядя, как Анаксагор и Зенон вместе поднимают парус. Оба уже доказали, что не зря едят свой хлеб, хотя формально в состав экипажа не входили. Анаксагор так долго и внимательно осматривал судно, что мог бы по памяти набросать план боевой триеры. Он даже предложил усовершенствованный вариант рулевого рычага, чем заинтересовал Кимона, пообещавшего изготовить и опробовать новую конструкцию.

Внизу, под палубой, загрохотали, проталкиваясь через порты и опускаясь к воде, весла. В прошлом гребцы на галере располагались в один ряд, обеспечивая лишь небольшую скорость передвижения. С тремя рядами профессионально обученных гребцов корабль шел значительно быстрее, а скорость на море – это сила, что и было доказано при Саламине.

Парус скатали и связали, весла ударили по воде, и устье реки будто раскрылось перед ними.

«Сейчас оно проглотит нас», – почему-то подумал вдруг Перикл и нервно усмехнулся.

Такие внезапные мысли могли быть как праздными фантазиями, так и посланиями богов. Накануне его рождения матери приснился лев. Он и сейчас носил щит с изображением зверя как символ воли. В любом случае сам факт знания этого придавал ему силы.

Капитан прошел через палубу к носу. Корабельный мальчик ловко, как маленькая обезьянка, забрался на мачту. Они вошли в незнакомые воды, и вся команда заметно нервничала. Неведомые течения могли отвернуть корабль с курса, а скрытые под водой песчаные отмели схватить триеру крепко, как любовницу. Учитывая, что их возвращения ждали Кимон и флот, попасть в такую ловушку было бы унизительно как для капитана, так и для всего экипажа.

Широкое устье реки с приближением к морю приобретало форму рыбьего хвоста. Мутно-бурая вода несла с собой ил и песок, смытый с далеких гор, увидеть которые Перикл даже не надеялся. Едва войдя в пресные воды, корабль ощутил могучую силу потока. Гребцам пришлось налечь на весла, чтобы сохранить скорость. Теперь они шли посредине широкого русла.

С удалением от моря течение начало понемногу слабеть, и корабль набрал неплохую скорость. Прямо из воды поднимались красные глинистые холмы с деревьями и кустами, их корни цеплялись за осыпающиеся склоны. Низко над водой и прямо над головой носились птицы. Здесь была жизнь.

Всматриваясь в даль и бросая взгляд то в одну, то в другую сторону, капитан на носу совершал резкие, птичьи движения. Перикл сочувствовал ему. Вода оставалась мутной, и они вполне могли не заметить камень, который мог разорвать корпус. Он с гордостью вспомнил отца, сказавшего однажды, что в ситуации, когда поделать ничего нельзя, нет смысла выказывать страх. Рано или поздно заканчивается все, и тогда люди вспоминают тех, кто встретил смерть спокойно и с достоинством. И вот теперь Перикл сам стоял на палубе, всматриваясь в мир, непохожий на тот, который он знал.

Они приближались к первому большому изгибу реки. Берега оставались пустынными, если не считать немногочисленных диких коз. Увидев триеру, животные разбежались, из чего следовало, что и корабль, и людей они видят не в первый раз. Перикл нахмурился. Местность выглядела безлюдной, а значит, придется вернуться к Кимону с извинениями…

Мальчишка-дозорный громко крикнул. Перикл взглянул сначала на него и поэтому не сразу заметил, что привлекло его внимание. Капитан вглядывался в бурлящие воды и тоже немного опоздал. Он еще стоял, открыв рот, когда келейст окликнул его и спросил, что такое они там увидели. Наступил момент хаоса, и Перикл смотрел только вперед.

За поворотом реки ждал флот, стоящий на якоре у обоих берегов. Вдалеке виднелись марширующие в туманной дымке персидские полки. Перикл не успел еще выдохнуть, а капитан уже отдавал приказание – уходить.

Между тем к ним, словно хищники, уже неслись лодки, узкие, как кинжалы, и быстрые, с шестью гребцами. Ошибиться в их намерениях было невозможно. Перикл повернулся, чтобы взять меч и копье, и оказавшийся рядом Эпикл передал их ему. Гоплиты уже вооружились и приготовились защищать корабль. Это была дисциплинированная и опытная команда, и они подняли длинные копья еще до того, как первые лодки достигли корабля.

Под палубой келейст проревел гребцам новые приказы. Маневр был сложный, но они отрабатывали его тысячу раз. При медленном повороте на рулях они проникли бы еще глубже во вражеские воды. Вместо этого гребцы всех трех рядов одного борта переменили движение весел на противоположное, тогда как гребцы другого борта продолжали работать в прежнем режиме. Со стороны это выглядело так, будто корабль разворачивался практически на месте. В незнакомых водах такой маневр был сопряжен с немалым риском. Поворачиваясь, триера содрогнулась, застонала и опасно накренилась.

Стоя на открытой палубе, Перикл наблюдал за рассекающими воду лодками. Помимо гребцов, на центральной перекладине стояли на коленях воины в персидских доспехах, которые он не видел со времен Кипра. При одном только взгляде на них в животе похолодело. Такие же воины убили его брата на побережье неподалеку отсюда. Нет, он не отвернется, сказал он себе, хотя они сотни раз являлись ему в кошмарах.

Словно мелькающие тени, с лодок полетели копья. Вместе с другими Перикл поднял щит, частично прикрывая им соседа слева. Удар был такой силы, что его отбросило на шаг назад. С десяток копий с грохотом упали на палубу и покатились под ноги. Не сказав ни слова, Эпикл ударил сверху по его шлему, который съехал вниз, поцарапав нос. Но Перикл был не в обиде. Воин должен смотреть на мир через щель в бронзовом шлеме. Слабость уступила место холодной решимости. Он даже поднял правую руку, приготовившись бросить копье-дори. Его задача – защищать корабль. Они должны уйти и рассказать Кимону о том, что видели.

Триера уже развернулась, но гребцы не успели перестроиться, и возникшей паузой воспользовались персы, поставив поперек реки флотилию лодок и отрезав грекам путь к отступлению. Теперь копья летели с двух сторон, одно из них поразило гоплита в спину. Он упал со стоном на палубу, и у Перикла не было времени узнать, защитили ли его доспехи. Еще одно копье просвистело в воздухе, и ему пришлось укрыться за щитом. Поддавшись злости, он едва сам не метнул копье, но его остановил спокойный и слегка раздраженный голос командира:

– Ждать! Не бросать без моего приказа. Стоимость каждого потерянного в море копья будет вычтена из жалованья.

Перикл поймал себя на том, что ухмыляется. Анаксагор и Зенон стояли рядом с ним, держа старые деревянные щиты, скрепленные проволокой и гвоздями. Оба провели на палубе много часов, упражняясь с мечом и копьем, но вид атакующих корабль вооруженных персов был для них чем-то новым. Перикл понял, что они ждут от него наставлений.

– Просто успокойтесь, – сказал он.

Услышавший его гоплит кивнул. Паника зачастую была большим врагом, чем противник. Это был первый урок, который им преподавали, и первое, что запомнил Перикл: паника убивает больше людей, чем чума, оспа или неверные любовницы.

Он сделал долгий, медленный вдох и почувствовал, что может улыбнуться.

– Наша задача – вернуться к флоту, а не сражаться с этими лодками.

Снизу донесся громкий голос келейста, требовавшего прибавить ходу. Теперь корабль окружали с десяток лодок, откуда в греков полетели стрелы. Узкие деревянные раковины раскачивались, прицелиться как следует было невозможно, и Перикл молча поблагодарил за вмешательство Посейдона и на всякий случай Артемиду.

Нескольким персам удалось подняться по ступенькам до палубы, где гоплиты встретили их щитами и копьями и сбросили в воду. Другие хватались за весла – рассчитывая то ли забраться по ним на палубу, то ли просто помешать гребцам. В голове у Перикла возникла картина: лев, отбивающийся от полчищ жалящих муравьев.

Внезапно через борт рядом с ним перевалились двое и, прокатившись по палубе, вскочили на ноги. Они были совершено мокрые и выглядели так, словно попали под удары весел. Первого Перикл ударил копьем в грудь и столкнул в реку, так что тот даже не вскрикнул. Второго сразил гоплит. Впереди, у носа, что-то треснуло и заскрежетало. Нырнув за щит, Перикл обернулся посмотреть, что там происходит, и увидел, как одна из лодок ломается от удара тарана военного корабля. Перепуганные люди попытались запрыгнуть на нос триеры, но все сорвались и ушли под киль. Перикл представил, как они кувыркаются в темной, мутной воде под давящим корпусом, и содрогнулся. Тем не менее это означало, что корабль прорвался к морю. С далекого берега донесся заунывный клич рога, и Перикл понял, что лодки отзывают. Проводив греков проклятиями и оскорбительными жестами, персы остановились и прекратили погоню.

Устало отдуваясь, он смотрел, как Анаксагор и Зенон помогают очистить палубу от полудюжины тел. Стрелы и копья тоже летели за борт, за исключением тех, которые брали в качестве трофея.

Одним из тех, кто успел собрать полный набор, был Эпикл. Помогать ему Перикл не стал и, проходя мимо, только похлопал по плечу. Все случилось совершенно неожиданно, но ошеломило его не нападение, а то, что он увидел. Похожую картину Перикл вместе с матерью, сестрой и братом уже наблюдал с берега острова Саламин. Тогда вторжение персов означало конец света, а сражение в проливе происходило на фоне охваченных пламенем Афин. Он не знал, что означает присутствие персов здесь, но ощущал прилив холодного гнева.

В короткой схватке погибли четверо гоплитов. Их отнесли вниз, чтобы обернуть в похоронные покрова. Дюжину убитых на палубе персов без лишних церемоний сбросили в море. Их оказалось больше, чем представлялось в горячке боя, и лишь теперь Перикл понял, что все могло закончиться иначе.

На глазах у него последний перс перевалился через край и упал на весла. Тело кувыркалось под ударами весел и наконец проскользнуло между ними и головой вниз ушло в глубину.

* * *

Новость разлетелась по флоту, словно подхваченная ветром искра. Капитаны поспешили прибыть на флагман и так же быстро отбыли восвояси с полученными приказами. Флот начал готовиться к войне.

Кимон встретил известие с мрачным удовлетворением – он наконец оказался в своей стихии. Ему предстояло решить тысячу различных вопросов и отдать сотни приказов. Перикл задумался, не вызвали ли его на флагманский корабль просто в качестве свидетеля. Но потом Кимон подошел к нему и положил руку на плечо. Он только что отправил десяток капитанов с приказом высадить гоплитов на берег и поставить их под команду старшего по званию.

– Ты оказался прав. Чутье не подвело. Нам представилась возможность послать нашу охотничью стаю против старого врага.

– Мы идем на них?

Кимон кивнул:

– Каждый потерянный нами час – это час, найденный ими, чтобы лучше подготовиться. Можно потратить месяц, планируя нападение, и все равно потерпеть неудачу. – Он сглотнул, и глаза его потускнели. – Скажи мне еще раз: сколько их?

– Я видел только мельком, но их много. Намного больше, чем нас.

– Тогда придется высаживать экипажи. Подготовку они прошли, каждый – боевой пес. Драться будут на мечах?

Перикл понял, что Кимон добивается от него одобрения принимаемых им решений. Понять его он мог, потому что и сам чувствовал их тяжесть. Отец Кимона атаковал персов, не просчитав все варианты, и был разбит. Стратег вернулся в Афины раненым, сломленным человеком. Вернулся в город, еще недавно скандировавший его имя и бросавший цветы к его ногам. Мысль о том, что история повторится, должно быть, приводила Кимона в ужас, но сейчас Перикл согласился с его выводом и подумал, что должен сказать то, что Кимон хочет услышать.

– Да, они будут в восторге. Правильное решение.

В глазах Кимона снова вспыхнул огонек. Он быстро пожал Периклу руку, выразив благодарность единственным доступным способом.

– Мы разобьем их армию, а потом я сожгу их корабли. Пошлю кого-нибудь – пусть обстреляют флот огненными стрелами и вызовут панику.

– У них есть лодки. Они уже будут готовы.

– Что ж, вы отбились и они пусть отбиваются. Я не могу делать все сам. Передай приказ, Перикл. Всем экипажам высадиться, к берегу подходить на максимальной скорости.

– Мы потеряем корабли, – засомневался Перикл.

– Мы потеряем все, если ничего не сделаем. Сегодня важна быстрота. Если высаживать экипажи в правильном порядке, один за другим, их будут ждать и перебьют. Наш шанс – одновременное наступление всеми имеющимися силами. Итак: гоплиты и экипажи в корабельных формированиях под командой лохагов и стратегов. Верховное командование – за мной. По прибытии на место приказы будут передаваться через посыльных. Поначалу будет неразбериха, но потом…

Он не договорил, поймав за руку пробегавшего мимо члена экипажа:

– Ты. Все капитаны должны… Как называется эта треклятая река, кто-нибудь знает?

– Я не знаю, куриос.

– Ладно, это не так уж важно. Я не вижу здесь Эфиальта. Передай ему приказ: всем кораблям на полной скорости идти вверх по реке, провести высадку команд и экипажей и ждать дальнейших распоряжений. Понял?

Посыльный кивнул и побежал искать лодку, чтобы выполнить поручение. Они подошли к устью реки, когда распространилась еще одна новость: блокировать выход в море и никого не выпускать.

Перикл поймал себя на том, что снова ухмыляется, хотя ему было вовсе не до смеха. Он терпеть не мог хаос, но Кимон был прав. Бывают ситуации, когда лидеру приходится тщательно планировать операцию, продумывать детали, принимать во внимание особенности местности и наличие припасов. Но бывает и так, что лучше всего просто подбежать и врезать врагу кулаком в лицо. Перикл потер подбородок. Конечно, самое сложное во всем этом – определить, какой вариант подходит для данной ситуации.

Посыльный, которого Кимон только что отправил к Эфиальту, неожиданно вернулся.

– Эвримедонт, куриос.

Кимон посмотрел на него в замешательстве.

– Что?

– Название реки, куриос. Я слышал, как кто-то назвал ее так. Ты же спрашивал.

– Эвримедонт, – повторил Кимон.

Посыльный кивнул и исчез, а на палубу уже поднималась новая группа, и наварх пошел им навстречу. Перикл жестом подозвал ожидавшую его лодку. Завтра на восходе солнца он и его команда снова встретятся с персами лицом к лицу. Он обнажит меч и поставит на кон свою жизнь. Проходя мимо команды с Наксоса, Перикл понял, что его бьет дрожь. Неужели тело подведет его в такой момент? Нет, не может быть. Вероятно, это от радости или возбуждения. Его отец сражался при Марафоне, а Аристид и Павсаний разгромили персов при Платеях. Если они в третий раз собрали такое огромное войско, то только для нового вторжения. Быть частью такого противостояния – честь для каждого участника, и осознание этого укрепляло его решимость. Он готовился к этому всю свою жизнь.

Перикл спустился в ожидавшую его лодку и сел на носу. Команда – единственная во всем флоте, побывавшая в сражении, – ждала новостей, затаив дыхание. Люди стояли на палубе, заслонив глаза от солнца и наблюдая за приближающейся лодкой. Он сжал рукоять кописа и разжал пальцы, только когда они перестали дрожать.

Перикл поднимался по ступенькам, когда его посетило краткое видение: афинский театр и зрители, смеющиеся или плачущие всего лишь от самых простых слов. Если Кимон потерпит поражение, все это может исчезнуть из мира. Перикл напомнил себе, что Эсхил – не просто драматург. Он стоял при Марафоне. В том сражении погиб его брат.

Афины – это Пникс и народ. Но также и истории, мысли, изобретения. И все это могло сгореть. Все это могло исчезнуть, если бы не суровые, жестокие люди, готовые идти навстречу армии, намного превосходящей их собственную.

33

Перикл покачал головой, отгоняя образы прошлого. Однажды он уже высаживался на враждебный берег, неся щит брата. Как Кимон сегодня, тогда всем командовал его отец. Он снова оказался среди первых, кто вошел в реку, но легче от этого не стало.

Он передал приказы Кимона Эфиальту и едва успел спуститься в лодку, как три корабля устремились вперед с невиданной скоростью. Крохотное суденышко Перикла качнулось на разогнанных ими волнах. Гонка началась. В любом случае, какую бы цель ни ставил перед собой Эфиальт, стремясь первым вступить в бой, Перикл твердо намеревался помешать ему в этом. Стратег ничем не заслужил чести, которая могла бы выпасть людям куда более достойным.

Привязав лодку и поднимаясь по ступенькам, он уже прокричал приказ Кимона – вперед! В море все происходит медленно, очень медленно, а потом вдруг, ни с того ни с сего, быстро и очень быстро. Эпикл уже принес снаряжение и помог облачиться в доспехи. Надевать бронзу, отправляясь куда-то на небольшой лодке, слишком рискованно, но гоплиты на палубе свою не снимали. Они стояли с мрачными, суровыми лицами, готовые вступить в бой.

Расстояние между ними и тремя кораблями Эфиальта постепенно сокращалось, что совсем не удивило Перикла. Из-за новостей о персидском флоте Кимон не успел произвести запланированные перестановки и разбросать нарушителей дисциплины по всему флоту. Все осталось, как было, и проявлялось в дерганом ритме движения, в беспорядочной толпе на палубе и обгаженных веслах внизу. Тем не менее к излучине реки корабли Эфиальта подошли немного раньше.

Персидский лагерь выглядел не так, как утром, когда Перикл увидел его впервые, и это бросилось в глаза сразу же, как только четыре корабля прошли изгиб. Утром все было спокойно, но Перикл растревожил улей, и теперь люди носились взад и вперед по берегу. Несколько полков в белой форме выстраивались в боевой порядок. Перикл сглотнул. Это были «бессмертные», и он слышал о них. Это они сражались со спартанцами в Фермопильском ущелье и разрубили на куски их царя Леонида. «Бессмертные» считались элитой персидской армии, и здесь их собралось больше, чем где-либо еще.

Перикл оглянулся – дюжина кораблей союза шла по реке вслед за ними. Еще дальше к устью приближался остальной флот. Кимон вышел на поле боя. Но все же Эфиальт был первым.

Стоя на носу, капитан высматривал лучшее место для высадки. Свободного пространства ни на одном, ни на другом берегу не было, персидские корабли стояли едва ли не вплотную. Попытаться втиснуться между ними было слишком рискованно.

Каким бы ни было решение, его ценой была кровь, и на этот раз Перикл мог только смотреть и ждать. Его отец любил командовать; теперь он понимал это лучше. Дело не в тяжком бремени ответственности, а в том, что альтернатива – это жить, подчиняясь прихоти другого. Перикл вытер пот с лица – нет, это невозможно.

Впереди Эфиальт заметил отмели. Находясь недалеко, Перикл слышал, какие приказы он отдает, и видел, на что указывает. Кормчие повернули рули, и корабли устремились к берегу. Мачты на двух из них переломились, носы вырвались из воды, роняя черную жижу с массивных таранов. Люди полезли через борт, чтобы выбраться на сушу, рискуя утопнуть в грязи.

Перикл услышал, как выругался капитан. Пологого склона здесь не было, и капитан указал на участок берега, заросший травой и кустами, с деревьями, склонившимися над водой.

Корабль повернул и рванулся к берегу, словно намеревался запрыгнуть на него. Перикл сглотнул.

– Приготовиться! – взревел капитан. – Приготовиться!

Перикл уже не сомневался, что корабль не выживет. Он даже не был уверен, что выживет кто-то из них.

Прибытие греческих военных кораблей не осталось незамеченным. Вся персидская армия, казалось, устремилась к месту высадки, чтобы помешать грекам принять боевой строй. Насколько мог видеть Перикл, преимущество в скорости было на стороне персов, и две стороны неудержимо спешили навстречу друг другу, соревнуясь в желании пролить кровь.

Гребцы внизу услышали крик капитана, но они ничего не видели и только ждали удара. Некоторые из них могли легко погибнуть при столкновении с берегом. Все это было следствием отданных Кимоном рискованных, но все же правильных приказов. Перикл увидел наконец Эфиальта. Стратег выбрался на берег и теперь стоял, грязный по колено, и с ужасом смотрел на военный корабль, несущийся навстречу гибели.

Перикл сжал кулаки и начал молиться.

* * *

Ксеркс сидел на подушке из овечьей шерсти и шелка, возвышаясь над своими стражниками. Ему нравились животные, в особенности такие большие. Слон всегда считался символом верховной власти, царем леса. Много лет назад вот этот самый слон сопровождал Ксеркса и его отца Дария в походе на Ионийское побережье. Ксеркс запустил пальцы в клочок волос на загривке животного и перевел взгляд на реку, которую быстро заполняли греческие корабли. Издалека они напоминали беспокойных, норовящих ужалить шершней. Перед этим один-единственный корабль прошел вверх по Эвримедонту, до первой излучины. Против него выслали лодки, но ему удалось развернуться, прорвать окружение и выйти в море. Впрочем, это не имело значения. Ксеркс хорошо знал греков. Если бы корабль не вернулся, они стали бы его искать. Такой уж они народ, любопытный. Вот и его армию отыскали вместе с флотом, когда они еще не закончили подготовку.

И теперь результат – их корабли идут вверх по реке, русло которой очистили его люди. Год назад они бы не прошли так легко, обязательно наткнулись бы на мель. Воспользовались его трудами, повернули его планы против него же самого.

Ксеркс оскалился и даже приподнялся с подушки, но снова сел. На его собственной земле! Неслыханное оскорбление. Дерзкие наглецы. Это высокомерие, рожденное удачей и спартанцами, из них нужно выбить. Он поискал глазами красные паруса и медленно выдохнул, успокаиваясь. Надо же, подвергнуться нападению на своей земле. Но, по крайней мере, у него есть огромная армия. И у Артабаза с греками давние счеты. Он даже вернул в свои ряды македонца, простив ему неудачи в первой кампании. Тогда царь Александр не смог убедить Афины сдаться, что было в их же интересах, но он по сей день оставался во главе македонской армии, по праву считавшейся одной из лучших. Сам Артабаз отзывался о ней с похвалой.

Ксеркс рассчитывал еще шесть месяцев или, в крайнем случае, год готовить новых «бессмертных» для битвы. В противном случае он не посмел бы встретиться с тенью отца.

Здесь грекам пришлось оставить корабли и сойти на берег. Воины Ксеркса чувствовали себя дома, под ногами у них была их собственная земля. Они знали, что он, царь царей, смотрит на них, и за ним стоят его предки, его отец, чье дыхание приносил ветер.

Подъехавший верхом Артабаз спешился перед слоном и распластался на животе. Царь протянул руку, и слон поднял хобот, обхватил хозяина и с величайшей осторожностью опустил на землю. Ксеркс посмотрел на первые греческие корабли, которые уже приближались к берегу.

– Встань, Артабаз, – сказал он. – Что тебе понадобилось от меня в такой час?

– Только твое благословение, великий царь.

Глядя в темные расширенные зрачки, Ксеркс подумал, что его командующий уже успел пожевать те черные смоляные горошинки.

– Мое благословение с тобой. Это конец, Артабаз, ты понимаешь? Того, что мой отец начал при Марафоне, за который я отомстил при Фермопилах. Того, что не смог завершить при Платеях бедный Мардоний. Мы завоевали воинские почести, но и понесли потери. Теперь настал твой черед. Заверши это все здесь, сейчас.

Царь оглянулся, словно собираясь поделиться с полководцем секретом. Стражники с бесстрастными лицами изображали из себя глухих.

– Истрать все, что у тебя есть. Все – до последнего человека, до последней монеты. Еще одного поражения я не переживу. Ты понимаешь? В Афинах ставят пьесы… показывают меня и моего отца, обращающегося ко мне словами, которых он никогда не произносил. Это уж слишком. Обрушь на них мой гнев, и я сделаю тебя царем.

* * *

Люди хватались за все, что попадало под руку. Огромный корабль проскользнул, как камень, почти бесшумно по илистому дну и врезался носом в берег.

На ногах не устоял никто. Мачта сломалась ровно у основания и грохнулась на корму, раздавив одного из кормчих. Несчастный вскрикнул, а корабль продолжил движение, производя странный, напоминающий стон звук, становившийся громче и громче. Перикл, пошатываясь, поднялся на ноги. Перед его изумленным взором нос триеры поднимался выше и выше, словно вырвавшийся из воды кит. Палуба скрипела и содрогалась под ногами. Это напомнило ему верховую езду, и он вскинул щит и заревел громко и восторженно. Некоторые посмотрели на него как на сумасшедшего, но он только ухмыльнулся в ответ.

Корабль хрустнул. Что-то в нем надломилось – скорее всего, сама килевая балка, которая и удерживала всю конструкцию. За тяжелым глухим ударом последовала серия коротких скрипучих звуков, после которых триера наконец замерла, как будто крушившая ее буря умчалась дальше. Перикл чувствовал – судно, которое он знал и любил, в море больше не выйдет.

Выбравшиеся из трюма гребцы растерянно оглядывались, смущенные странным наклоном палубы и видом упавшей мачты. Все они держали в руках короткие мечи, многие также несли щиты. Они, конечно, отличались от дисциплинированных, защищенных поножами, шлемами и нагрудниками гоплитов, но настроены были так же решительно. Их корабль был мертв, и они стали воинами.

Перикл спрыгнул на землю вместе со всеми и, обернувшись, еще раз посмотрел на триеру. Пропахав тараном берег, она упокоилась между похожими на застывшие волны валами. Киль, хребет корабля, переломился в двух местах. Похоже, это и впрямь был конец. Перикл опустился на колено и собрал горсточку земли. Его брат погиб на персидском берегу. Возможно, какая-то часть его духа все еще пребывала здесь.

– Привет, Арифрон, – прошептал Перикл. – Я вернулся.

Люди с его корабля выстроились позади рядов гоплитов, добавив две сотни мечей к шестистам Эфиальта. Пришедшие со второй волной корабли все еще искали подходящие для высадки места. Повернувшись, Перикл увидел идущего вдоль первой шеренги Эфиальта. Рядом с ним шагал Аттикос, сумевший завоевать доверие стратега.

Подойдя ближе, Эфиальт остановился и посмотрел в сторону персов, спешащих вступить с греками в бой. Вытирая струящийся по разгоряченному лицу пот, стратег сжимал и разжимал пальцы на рукояти лежащего в ножнах меча. Перикл поднял голову в знак приветствия, но ответил ему Аттикос, с интересом наблюдавший за тем, как лохаги выравнивают шеренги гоплитов и гребцов.

– Как в старые добрые времена, куриос? Помнишь Скирос? Тот остров, с которого твоя жена.

Ответить на это было нечего, тем более что рядом находился Эфиальт. Перикл почувствовал злобу в голосе Аттикоса и взглянул на стратега. Высокомерия у него явно поубавилось, и хотя он облачился в доспехи гоплита с прекрасным гребнем на шлеме и новым, отливавшим золотом блестящим щитом, было видно, что ему не по себе. Теперь Перикл понял, почему Эфиальт держит рядом с собой Аттикоса. В отличие от многих других, стратег никогда раньше не сталкивался с персами в бою и, конечно, испугался. В этот раз у Перикла было перед ним преимущество.

– Если у них есть хоть капля здравого смысла, – сказал Перикл, – они ударят как можно быстрее и сильнее. Мы получаем подкрепление с каждым пришедшим кораблем, они же будут только слабеть. Вот почему их цель – сокрушить нас первым ударом.

Перикл адресовал свои слова Эфиальту, полагая, что тот будет признателен за поддержку. Однако стратег дернул головой, как будто его ужалили, и метнул в него свирепый взгляд.

– Мы здесь беззащитны, без подкрепления. Я уже начинаю думать, не умышленно ли Кимон отправил меня первым?

Такого возмутительного обвинения Перикл не ожидал даже от Эфиальта. Никто ведь не заставлял его мчаться впереди остальных. Но кому-то в любом случае нужно было высадиться первым и удержать позицию. Да, дело неблагодарное, но…

Впереди зазвучали рога, и Аттикос пробормотал что-то, наклонившись к своему хозяину. Кивнув, Эфиальт встал в первую шеренгу укрытых щитами гоплитов.

Персы шли в бодром ритме, и в сухом, чистом воздухе Перикл мог разглядеть каждую деталь их снаряжения, от щитов до белых стеганых панцирей. Он видел их завитые бороды и красные губы. Наверное, им пришлось бежать сюда откуда-то издалека, с наблюдательного поста на холме через всю долину. Возможно, они устали, хотя никаких признаков этого заметно не было. Фланги наступающего строя составляли лучники, заметив которых Перикл нервно сглотнул и обратился с молитвой к Аресу и Афине.

Останавливаться, оценивать силы противника, определять тактику они не собирались. Расчет персов был ясен: пользуясь численным преимуществом, как можно быстрее сбросить греков в реку.

В ответ шеренги гоплитов сомкнули щиты. Их задача была также проста: выстоять, удержать позицию и тем самым дать другим возможность высадиться и прийти на помощь.

Прежде чем опустить шлем, Перикл еще раз оглянулся. Подошедшие за ними корабли покачивались на мелководье и отнюдь не торопились бросаться с ходу на берег. Он понял, что начинать сражение придется без подкрепления, и бросил взгляд влево и вправо от себя. Зенон стоял неподалеку, держа щит, который смастерил для него Анаксагор. Сам Анаксагор возвышался над шеренгой в разбитом шлеме, который он укрепил свинцом. Шлем блестел не хуже серебряного, хотя и мог расколоться от одного крепкого удара. Чуть дальше стоял Эпикл, как всегда присматривавший за сыном ушедшего друга. Все эти хорошие люди могли погибнуть только лишь ради того, чтобы удержать клочок земли на берегу реки, которую никто из них не видел до сегодняшнего утра.

34

Полк «бессмертных» приближался к ним быстрым шагом. Из-за холма в туманной дали выдвигался второй, – казалось, это муравьи тащат на спинах блеклые листья. Возможности персов ограничивала необходимость защищать протяженный участок берега, а возможно, и двух. Перикл знал, что он – острие копья и земля, на которой он стоит, это место, с которого им нельзя сойти.

Персы шли хорошим темпом, а вот восемьсот греков переминались и готовились. Внимание Перикла привлек один гоплит без пальцев, привязывавший копье к руке, чтобы его нельзя было выбить.

На расстоянии двухсот шагов «бессмертные» представляли собой море голов, движущихся ног и сияющих под солнцем доспехов. Могло ли что-то остановить их, тем более что они составляли лишь небольшую часть целого?

В горле у Перикла пересохло. Обычно перед сражением между шеренгами сновали мальчишки, разносившие разбавленное вино. Их отсутствие здесь было мелочью, но мелочью раздражающей.

Над строем персов разнеслись гортанные голоса, и строй словно ощетинился шипами. Сотни стрел взмыли в небо и, описав дугу, дождем устремились вниз. Точность не имела значения. Рассекая со свистом воздух, стрелы падали на поднятые греческие щиты, и там, где они пробивали защиты, слышались крики боли.

У большинства гребцов никаких щитов не было, и для них плотники сколачивали из корабельных досок навесы, под которыми помещалось по пять-шесть человек. Судя по тому, что стрелы падали и падали, колчаны у персидских лучников были полные. Огонь они вели без передышки, пока наконец не выдыхались и не скалили зубы, как загнанные псы.

Восемьдесят шагов.

В первых рядах все гоплиты остались на месте, хотя нескольким пришлось, обломав древко, вытаскивать стрелу из руки. В шестой шеренге у одного здоровяка-гребца рука оказалась прибитой к щиту. Не почувствовав в первые мгновения боли, он удивленно уставился на нее, а когда товарищ попытался ему помочь, он выругался и рассмеялся.

«Бессмертные» подошли ближе, и Перикл не слышал уже ничего, кроме громыханья шагов и лязга доспехов. Он ощущал нервозность стоящих рядом гоплитов и даже командиров, пробегавших вдоль строя, что-то поправлявших и повторявших снова и снова: держаться! держаться!

Перикл знал, что в этот день сражаться здесь будут посланцы десятков других городов союза, но здесь, в этот момент, рядом с ним были афиняне. Они были с его корабля, и он знал их всех, а они знали его. В этом был один из секретов фаланги. Их не собрали вместе из разных мест, чтобы сражаться за какую-то далекую империю. Нет, эти люди знали друг друга. Они подняли парус и месяцами упражнялись с мечом и щитом. Они делили на всех хлеб и воду, и никто из них не убежал бы, бросив товарищей. Перикл вдруг вспомнил о спартанцах при Фермопилах. Теперь он понимал их немного лучше. Позор хуже смерти.

Бегавший вдоль строя лохаг остановился рядом с ним, возможно увидев страх на чьем-то лице. Враг был близко, и у командира остались считаные мгновения, но он решил провести их здесь. Снова засвистели стрелы, он поднял щит и, укрывшись в его тени, хлопнул Перикла по плечу.

– Помните, мы лучшие! – крикнул лохаг. – Мы стоим за наших отцов и наших богов. За Афину! В конце концов, она – это все, что по-настоящему важно.

Он увидел, что Перикл кивнул, и, понизив голос, добавил, вероятно имея в виду Зенона и Анаксагора:

– Присматривай за друзьями.

Перикл снова кивнул, и лохаг прошел в конец шеренги, откуда мог наблюдать за половиной своих людей.

Впереди заревели во всю мочь рога. Теперь, когда два войска разделяло не больше двадцати шагов, персы побежали – с криком, который нарастал и нарастал, пока не наполнил воздух подобно пыли. Вся эта ревущая масса врезалась в афинские щиты. Удар получился жестокий, но афиняне устояли, а потом началось месиво. С первых же мгновений стало ясно, что персы сделали ставку на удары с флангов.

Там их встретили гребцы. Крепкие, неутомимые, они с отчаянной свирепостью били врага копьями и мечами, но в столкновении с сильным врагом быстро забыли обо всем, чему их учили. Гоплитам с самых ранних лет вдалбливали одну простую истину: твой щит защищает соседа слева, а не тебя самого. Когда в тебя направлен меч, трудно не сдвинуть свой щит вправо, доверив свою защиту товарищу слева.

Ни сотни часов тренировок с мечом, ни огромная сила и прекрасная физическая форма не помогли гребцам на флангах сохранить боевой порядок. Копья, которыми они плохо пользовались, были отброшены слишком сгоряча, и мечи обнажены слишком рано.

Перикл выругался себе под нос. Будь у Эфиальта больше людей, он мог бы растянуть строй и прикрыть фланги. Теперь же получилось, что удары следовали одновременно с трех сторон. Эфиальт сражался в самой гуще, противостоя врагу, желавшему быстрой победы на собственной земле. Персы сражались без страха и усталости. Здесь были лучшие из них, и, возможно, они знали, что за ними наблюдает царь. И все-таки даже они были только людьми. Против сплоченного строя с надежной защитой, из-за которой вырываются разящие, разрывающие плоть и проскальзывающие между ребрами копья, даже лучшие не могли ничего поделать. Руки наливались тяжестью, и дыхание склеивалось во рту горячей слюной. Точно так же, мастерством и дисциплиной, афиняне разбили персов при Марафоне. Гнева для победы недостаточно, как и храбрости.

Впереди греки наносили противнику тяжелый урон. Их смертоносные копья покраснели от крови. Перикл знал: пока первые ряды стоят, у них есть шанс победить.

Приказ был суров и прост: держаться, дать остальным время высадиться и построиться. В том, что Кимон поступит правильно, Перикл не сомневался. Он их не бросит. Перикл знал это так же, как знал имена богов. Но пока он ждал, считая вдохи, строй впереди сдвинулся.

Линия щитов не выдержала, и Перикл почувствовал, как внутри у него все сжалось. Он вдруг вспомнил, что люди, стоящие лицом к лицу с персидскими «бессмертными», едва ли не худшие из всего флота, что это те, кого отобрал стратег, не пожелавший прислушаться к доброму совету. Командиры почти не подавали голос, хотя сейчас нужно было реветь, а когда кто-то пытался прикрикнуть, его просто-напросто не слушали. Мало того, на глазах у Перикла сам Эфиальт упал, сбитый с ног. Он еще попытался встать, неловко размахивая руками, но оказавшийся рядом Аттикос подхватил стратега и повел через строй в безопасное место. Лицо у Эфиальта было в крови. Возможно, его оглушил удар в голову. Эвакуации с поля боя он не сопротивлялся.

Что-то сломалось, а когда в обороне что-то ломается, дальше все происходит быстро и каждый вдруг оказывается одиноким и уязвимым. «Бессмертные» вовремя почувствовали перемену и взвыли, издав звук, от которого холодели сердца. Это были ветераны, уже приходившие в Грецию грабить и жечь. Это были воины империи, дикие и безжалостные. Фронт дрогнул и смялся, и теперь смерть косила греков. Есть только один шанс выжить при отступлении: отходить назад лицом к врагу, так, чтобы он видел лишь бронзовый шлем с прорезями, щит и поножи, меч или копье, готовые нанести удар. Но персы не дали грекам такого шанса. Они преследовали отступающих по пятам, не позволяя организоваться. Удары не прекращались, давление только нарастало, и грекам ничего не оставалось, кроме как повернуться к персам спиной и бежать.

Во всем этом хаосе только команда Перикла сохраняла порядок и не поддавалась начавшейся панике. Так, по крайней мере, казалось ему самому. Лохаги орали на людей, но в разгар сражения оскорбления и проклятия действовали, как ни странно, успокаивающе. Перикл посмотрел направо – Зенон, Анаксагор и Эпикл держались вместе, плотной группой, понимая, что бежать ни в коем случае нельзя. И дело было не в какой-то особой храбрости – они просто не запаниковали. Это был их день, и они приняли его таким, каким он пришел. Ветераны-гоплиты предпочитали умирать на ногах, лицом к врагу, и считали позором получить рану в спину. В этом, когда все остальные побежали, был их клеос или, по крайней мере, надежда на него.

Шеренги, которыми командовал Эфиальт, больше не сопротивлялись. С диким ревом, лязгом и грохотом персы решительным натиском смяли ближайшие ряды. Перикл вдруг оказался в толпе бегущих мужчин – забрызганных кровью, обезумевших от страха, подгоняемых шуршаньем крыл их собственной смерти. Ряды гоплитов растворились в хаосе, и персы гнали их, словно гончие, к реке.

– Как в старые времена! – прокричал чей-то голос.

Он оглянулся и увидел ухмыляющегося Аттикоса. Слева от него поправлял шлем Эфиальт. Перикл покачал головой. Если ему и суждено умереть, то лучше бы не на глазах у Аттикоса и под его комментарии. Этот человек был источником неиссякаемой злобы.

– Слышал молитвы, обращенные к Афине? – спросил, наклоняясь, Аттикос. – Есть другая, и мне она нравится больше – Адрастея. Мне и таким, как я, которым весь мир наступил на горло. Твоя Афина может прийти и спасти воина, но Адрастея не придет. Она не знает милосердия, сынок. Она – богиня возмездия.

Перикл отвел взгляд от ликующего Аттикоса. Персы теснили греков, откатывавшихся назад в полном беспорядке. Здесь, в этом месте, стояли экипажи, которые привел Эфиальт и которым не доверяли ни капитаны, ни лохаги. Да, среди них было немало бойцов, но также немало было воров и лжецов, насильников и бузотеров. Без Эфиальта, который мог бы их сплотить, они нарушили строй и побежали, расталкивая и сбивая с ног других. Один из них, с безумными глазами, врезался в Перикла. Другой едва не налетел на копье Анаксагора, который успел отвернуть его в последний момент.

– Назад! К кораблям! – взревел Эфиальт.

Лишь немногие повернулись, чтобы посмотреть, кто отдал приказ, большинство уже обратилось в бегство. На глазах у Перикла отступление оборачивалось разгромом. Его люди были лучше обучены, но они прекрасно понимали, что это не их день. Когда никто уже не сопротивляется, целью становится выживание. Людской поток несся рядом с ним и через него. Кто-то падал – их либо бросали, либо подхватывали друзья. Некоторых персы догоняли и убивали ударом в спину. В этом диком сумбуре Перикл уловил краем глаза вскинувшуюся руку с чем-то темным, зажатым в ней. Он попытался пригнуться, но не успел и, получив сильный удар, упал на землю. Кто-то – наверное, Анаксагор – окликнул его по имени, но подняться не получилось. Перед глазами мелькали ноги, и он никак не мог понять, почему они на одном уровне с его глазами. Потом его ударили еще раз, и вытерпеть эту боль Перикл уже не мог. Последние греческие шеренги отступили, и персидские «бессмертные» с победными воплями понеслись по полю, гоня их к реке.

* * *

На глазах у Кимона первые корабли врезались в берег. Такой тактикой греки пользовались издавна. Цель ее состояла в том, чтобы максимально быстро высадить войско на берег, иногда даже ценой самого флота. Ему, как человеку моря, видеть это было невыносимо, но ничего другого придумать не удавалось.

Персы собрали огромное войско и имели преимущество как по позиции, так и в снабжении. Кимон знал, что, если не сможет быстро развернуть свои силы, враг проглотит его, как змея, пожирающая одно птичье гнездо за другим.

Быть командиром означает принимать решения, от которых зависит исход дня – победа или поражение, жизнь его людей и его собственная. Он знал это, когда направил флот на отмели ближе к излучине реки. При таком решении они теряли меньше кораблей, но первым высадившимся пришлось бы построиться на ходу в боевой порядок и принять на себя самый сильный удар.

Шагая вместе со всеми, Кимон ничего не мог поделать с поднимающимся, словно жар, чувством вины. Он никогда бы не бросил Эфиальта – не говоря уже о Перикле – без поддержки. И он знал, что они будут ждать его, ждать основные силы и стоять до последнего, пока он не совершит часовой переход от места высадки ниже по реке. Те, первые, послужат свечой, которая привлечет персидских мотыльков. Вступив в бой с греками за излучиной реки, персы не заметят основное войско, идущее на них с тыла. План был хороший, но Кимон прикусил губу и почувствовал во рту вкус крови. Каждое решение принимал он, и ответственность лежала на нем. Испытывал ли его отец такое же смешанное со страхом и радостью возбуждение, как он сейчас? Да, конечно испытывал. На свете нет ничего, что сравнится с этой сладостью и этой болью.

Он вытянул шею, услышав впереди звуки боя, и страх сжал сердце – что же там? На берегу лежали корабли, и персы в белых доспехах «бессмертных» теснили отступающих на мелководье греков.

– Перестроиться! – проревел Кимон.

Колонна прибавила шагу, всем не терпелось ударить в тыл ничего не подозревающему врагу.

– Из колонны в фалангу!

Они готовились к этому сотни дней и могли осуществить маневр на ходу с закрытыми глазами. Кимон даже не обернулся, полностью полагаясь на командиров-лохагов, под руководством которых колонны превращались в аккуратные шеренги с копьями наготове. Длинные копья-дори – ужасное оружие при обороне и еще более страшное при нападении.

Персы наконец заметили движение вдоль берега реки. Командиры попытались вернуть увлеченных погоней воинов и организовать достойный отпор новой угрозе. Наблюдая за персами, Кимон нахмурился. «Бессмертных» называли лучшими в персидской армии. На одном из заседаний совета Аристид рассказал, как они сражались при Платеях. Даже на старика эти части имперской армии произвели впечатление. Но сейчас они отнюдь не спешили выполнять приказы, поворачиваться и встречать заходящего им во фланг врага. Кимон оскалился. Какие бы доспехи они ни надели, бессмертными они не были.

– Копья и щиты! Союз! Вперед! – крикнул он во весь голос.

Передние шеренги ощетинились копьями. Кимон знал, что сейчас они ударят во фланг разворачивающихся персов. Они удержат это место до подхода остального флота. Персы же наверняка бросят сюда все, что у них есть.

Он сглотнул. Греческий строй – самый лучший в мире. Самый дисциплинированный. В этом никаких сомнений быть не могло. Однако еще утром никто из них не мог и подумать, что их ждет сражение. Он обратился с молитвой к богам-покровителям и приготовился к бойне. Работа предстояла кровавая.

35

Перикл чувствовал, что его тащат и сандалии цепляются за что-то. Стемнело, по ночному небу ползли тучи. Сколько времени он пробыл без сознания? Последнее, что он помнил, это Аттикос в бегущем потоке людей – и потом ничего. Неужели его ударил этот мерзавец? Похоже, да. Перикл попытался пошевелиться и обнаружил, что связан. Он посмотрел по сторонам, и отчаяние сдавило сердце. Даже в вечернем сумраке он узнал их по смазанным маслом, завитым черным бородам, но постарался удержать нарастающую панику. О том, как поступают персы с захваченными афинянами, ходило немало слухов. Милосердия у них было не больше, чем у спартанцев, – то есть совсем никакого. Оставалось надеяться, что рассказчики, как обычно, преувеличивают, как делают все любители страшных историй о духах и проклятиях, для которых главное – напугать друзей.

Перикл не знал, сколько прошло времени, когда его наконец бросили на землю, и тело тут же отозвалось жгучей болью. Судя по палаткам и расходящимся во все стороны тропинкам, он находился в лагере, должно быть, в самом центре. По обе стороны от него лежали связанные люди, наверное с полдюжины. Одни не двигались и не подавали признаков жизни, другие негромко стонали. Пока Перикл оглядывался, охранники принесли цепи к железному столбу. Намерения их были ясны, и он, несмотря на боль и изнеможение и чувствуя себя змеей, сбрасывающей кожу, попытался уползти в темноту. Далеко продвинуться не удалось – один из охранников подошел и пнул его в ребра. От боли перехватило дух, перс же только усмехнулся. Лишь теперь Перикл понял, что ранен, хотя, как это случилось, не помнил. Охранник вернулся к своим делам, а Перикл стиснул зубы – злость и гнев поднимались в нем, как пар. Злился и гневался он едва ли не на всех: на Аттикоса, на своих – за то, что они его бросили, на того сучьего сына, который ударил его, когда он был уже без чувств, и, наконец, на перса, пинавшего человека, который не мог ответить. Злость и гнев все же лучше страха, и Перикл не стал их сдерживать.

Пока два охранника надевали ему на руки цепи и приковывали к столбу, третий приставил к его горлу кинжал. Предосторожность была явно лишней, учитывая состояние пленника. Перикл сел, свел колени и оглядел вражеский лагерь. Через некоторое время его вырвало, хотя в желудке не было ничего, кроме желчи. Голова раскалывалась, перед глазами плыли круги.

Он устало выдохнул и едва слышно пробормотал:

– Кто-нибудь видел Кимона?

Двое пленников все еще лежали без сознания. Третий повернулся на голос и открыл глаза.

– Кимон пришел. Отбросил «бессмертных». Они подобрали меня при отступлении. Будут допрашивать. Нас обоих ждет раскаленное железо.

Перикл приоткрыл один глаз и взглянул на весельчака, прикованного цепью рядом. Он не чувствовал себя большим храбрецом, чем товарищ по несчастью, но что-то в его унылом голосе высекло в нем искру духа.

– По крайней мере, не замерзнем.

Весельчак с любопытством посмотрел на него. Праотес – спокойствие перед лицом смерти. Он усмехнулся.

– Меня зовут Лаодес. С военного корабля «Пенелопа». Это корабль стратега…

– Эфиальта, да. Я знаю. Видел, как вы высаживались утром… как врезались в берег. У нас от удара сломался киль.

– Потише там! – рявкнул кто-то.

Перикл поднял голову – греческий язык во вражеском стане?

– А ты уйми, – ответил он.

– Ну ты дуралей… – прошипел Лаодес. – Он идет сюда! Не называй им свое настоящее имя.

Подошедший мужчина в доспехах гоплита посмотрел сверху вниз на жалких пленников, прикованных цепями к столбу. Судя по выговору, это был македонянин. Натянув до предела цепи, Перикл подался вперед и попытался плюнуть. Попытка, однако, не удалась – во рту просто не набралось слюны.

– Как тебя зовут? – спросил македонянин.

– Меня? Лаодес, – сказал Перикл.

Он услышал, как сдавленно пырскнул товарищ по несчастью, и сам невольно ухмыльнулся.

Гоплит ткнул его в бок достаточно сильно, чтобы дать понять – в следующий раз может быть хуже.

– Что ж, Лаодес, ты будешь первым, когда Артабаз придет допрашивать тебя завтра. Предлагаю рассказать, что знаешь, и тогда он сделает все быстро.

– Что с вами такое, македоняне? – покачал головой Перикл. – Ваш царь приезжал в Афины и просил, чтобы мы сдались. Чтобы мы поступились нашей гордостью, как вы поступились своей. Мы послали его, и он ушел ни с чем, а мы отправились встречать персов в Платеях. Вы слышали об этом в своих северных лесах?

– Несчастный, – с нескрываемым презрением сказал гоплит. – Ты думаешь, будущее за твоим городишком? Я видел империю, такую обширную и сильную, что ты и представить себе не можешь. Я думал, наше время прошло, пока мы не стали союзниками Персии. Наш царь почувствовал, куда подул ветер, вот и все.

– Нет, он продал тебя, – возразил Перикл. – Твой царь продал Македонию, чтобы сидеть у ног чужого царя.

Македонянин покачал головой:

– Я не убью тебя, Лаодес, если это то, чего ты добиваешься. Но я с удовольствием посмотрю, как тебя будут допрашивать.

Он повернулся и отошел. Перикл проводил его взглядом.

– Почему ты назвался моим именем? – спросил Лаодес.

Перикл устало рассмеялся:

– Оно первым пришло мне в голову.

Далеко на востоке уже бледнело небо. Удивительно – оказывается, он провалялся без сознания целую ночь. Удар по голове – штука неприятная. Перикл помнил, как спрыгнул с корабля, но все остальное терялось в темноте, изредка взрывающейся вспышками видений.

Между тем на противоположном горизонте появился другой свет. Повернувшись на восток, потом на запад, он заметил движение пламени. В считаные мгновения ночной покой разлетелся вдребезги. Затрубили рога, предупреждая о нападении.

– Он поджег их флот, – восхищенно прошептал Лаодес. – Ты только посмотри! Клянусь Аресом, он сожжет все корабли.

Перикл посмотрел на веревки, стягивавшие его запястья, и на железные звенья проходящей через них цепи. Цепь выглядела прочной, хотя и грубой, но сломать ее он не мог. Весь огромный лагерь уже пришел в движение. Перикл понимал, что в живых пленников не оставят. Персы выскакивали из палаток, крича и указывая вдаль, натягивая доспехи и хватая оружие.

– Кимон идет, – с удовлетворением сказал Перикл, потому что знал своего друга.

Он придвинулся к железному столбу и принялся тереть путы о столб, рассчитывая для начала растрепать веревки.

* * *

Утренний свет не мог соперничать с огненным заревом над рекой. Когда солнце показалось над горизонтом, Ксеркс уже видел языки пламени, взметнувшиеся выше кораблей. Он слышал крики людей, оказавшихся в этой печи. Многие прыгали в воду, надеясь добраться до берега вплавь.

Сидя верхом на боевом коне, Ксеркс с отчаянием взирал на гибнущие в пламени надежды. Восковое лицо Артабаза, тоже сидевшего верхом, потемнело от гнева. Греки, всегда греки. Конь Ксеркса попытался склонить голову и пощипать травку у реки, но царь еще крепче сжал поводья, не находя слов, чтобы выразить свою ярость.

– Разве мы не можем атаковать их? – спросил Ксеркс, и даже для его уха это прозвучало слабо и жалобно.

Он откашлялся и попробовал снова.

– Просто скажи, куда мне идти. Я знаю, увидев меня, они сплотятся. Мы еще можем восстановить флот.

– Опять? И какой в этом смысл? – пробормотал Артабаз.

Ксеркс даже моргнул от удивления: он не ослышался? Артабаз всегда был образцовым военачальником, почтительным и спокойным. Но зрелище горящих кораблей вывело его из равновесия.

– Что ты сказал?

– Я имел в виду, великий царь, что они позаботились обо всем и подожгли корабли по обе стороны реки. Килевые балки и ребра перекроют реку на годы. Восстановить флот невозможно, по крайней мере сейчас.

Ксеркс кивнул, как будто всего лишь выслушал обычный отчет, а не приговор его надеждам. Он попытался скрыть полыхнувшую жаром панику. Лучше, чем кто-либо другой, лучше даже, чем сам Артабаз, царь знал, что народы империи не допустят еще одной попытки. Он довел до нищеты царей и до смерти – тысячи рабов. Цена в золоте и крови, непосильная даже для империи, разоряла Персию – от Марафона до Фермопил и Платеев. И вот это – последний бросок кости. Огненная полоса, соперничавшая с солнцем, была концом.

Ксеркс снова прочистил горло, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но руки дрожали, и с этим он не мог ничего поделать.

– Можем ли мы увидеть врага?

Артабаз устало покачал головой:

– Их корабли на плаву. Даже если мы их увидим, сделать ничего уже не сможем.

И снова непривычная нота. В устах кого-то другого это могло бы показаться дерзостью. Великий царь нахмурился, но Артабаз не спешился, чтобы пасть ниц, как сделал бы в другое время. Требовать же демонстрации покорности и почитания было бы с его стороны проявлением слабости.

Артабаз махнул рукой в сторону реки. В свете пламени были видны греческие корабли, пытавшиеся пройти по середине русла. Он видел, как экипажи поднимают на веревках ведра и поливают палубу – на тот случай, если разлетающиеся в утреннем воздухе золотистые искры упадут на нее. Суда наверняка бы сгорели, если бы на них вспыхнул пожар. Но рассчитывать на это не приходилось.

Артабаз потер подбородок тыльной стороной ладони и пристальнее посмотрел на реку.

– Великий царь… – начал он, – мы подняли наши полки, как только загорелись первые корабли. Тогда я еще надеялся спасти их. Однако никакой массовой высадки не произошло. Это больше похоже на…

Издалека донесся звук рога, и полководец выругался и развернул коня. Ксеркс хотел спросить, что происходит, но Артабаз даже не стал его слушать. Свистнув командирам, он протянул руку в направлении главного лагеря.

– Это отвлекающий маневр! Они позади нас.

– Что происходит? – рявкнул, не выдержав, Ксеркс.

Артабаз с видимым усилием взял себя в руки.

– Великий царь, греки пытаются отвлечь нас, сжигая наши корабли. Нам нужно вернуться в лагерь. Нельзя терять ни мгновения. Пожалуйста, великий царь, поезжай со мной.

Ксеркс стиснул зубы и резко кивнул:

– Хорошо, Артабаз. Веди нас в бой.

* * *

Эту шеренгу щитов Перикл знал так же хорошо, как лицо своего друга. Для наступления на главный лагерь Кимон собрал всех гоплитов флота, и Перикл с замиранием сердца наблюдал, как шесть тысяч сияющих золотом воинов гонят перед собой все, что встречается на пути. Копья снова блеснули на солнце, и он вдруг понял, что его могут насадить на одно из них.

– Эй! Здесь пленные! – закричал он, показывая, что в руках ничего нет. – Пленные греки!

К счастью, его услышали. Услышали за топотом тысяч ног и лязгом оружия. Шеренга разомкнулась; строй обтекал его с двух сторон, как камень в реке. Перикл попросил нож, и один из гоплитов остановился и быстро перерезал веревки на руках Лаодеса. К тому времени все пленники проснулись и встали, кроме одного, который плохо понимал, что происходит, и его поддерживал товарищ.

– Где Кимон? Зенон? Анаксагор? Эпикл? – Перикл выкрикивал имена, получая проклятия и болезненные тычки от своих же соотечественников.

Люди настроились сражаться, и он им только мешал. За короткое время его прокляли столько раз, сколько не проклинали за всю жизнь. Тоже урок, подумал Перикл и рассмеялся.

– Перикл! – раздался голос слева.

Кимон шел с лучшими воинами союза в окружении дюжины посыльных, одним из которых был Зенон. Они радостно поприветствовали друг друга.

– Он самый, – ответил Перикл.

– Так ты сын Ксантиппа? – спросил стоявший рядом Лаодес.

Перикл кивнул.

– Твой отец был хорошим человеком. Для меня это большая честь, – сказал Лаодес, потирая запястья.

– Все отцы – хорошие люди, – ответил Перикл.

– Если бы так, – вздохнул Лаодес. – Тем не менее я рад. Если бы мне нашли копье и щит, я был бы очень благодарен.

Долетевшие до них звуки боя заставили гоплитов поторопиться, и Периклу снова пришлось идти против течения, за что он получил новую порцию проклятий. Красный от смущения, он все же добрался до Кимона.

– А вот и я – и все еще живой.

Кимон кивнул:

– Я сжег их корабли. Если пощиплем их здесь, повернемся и встретим остальных.

Оглядев друга, он покачал головой:

– У тебя нет ни щита, ни доспехов. Возвращайся на корабль. Там Анаксагор с Эпиклом. Вчера оба получили ранения.

– Пытаешься спасти меня?

– Просто объясняю. В любом случае со мной тебе оставаться нельзя.

– Дай мне свой копис, – сказал Перикл. – Буду с тобой. Как на Скиросе и Кипре.

Кимон прикусил губу, но протянул копис и перевел взгляд на стоящего рядом Лаодеса.

– Я видел, как тебя однажды били плетью. За воровство? Нет, за нападение на командира?

Перикл оглянулся и с удивлением обнаружил, что Лаодес смутился, как любой мальчишка в присутствии человека, к которому испытывает глубочайшее почтение.

– Да, куриос, все так. В свою защиту скажу, что он был настоящей скотиной.

Кимон протянул руку и снял меч с пояса одного из гоплитов. Гоплит не протестовал, но пристально посмотрел на того, кому передали его оружие.

Лаодес поклонился, принимая меч.

– Искупи свою вину, – сказал наварх.

В глазах Лаодеса блеснули слезы. Смахнув их костяшками пальцев, он расправил плечи и встал в строй.

* * *

Быстро, как только мог, Артабаз повел полки в лагерь. На душе было тяжело. Они не спали и даже не отдыхали из-за внезапной тревоги и марша к реке, после которого пришлось развернуться и идти назад по той же пересеченной местности. Он еще надеялся, что греки, тоже не спавшие всю ночь, устали не меньше.

Утро выдалось холодное и ясное, и Артабаз увидел лагерь издалека. Что-то еще догорало, и к небу поднимались черные струйки дыма. Подойдя ближе, он уже смог представить, какая здесь случилась бойня. Бойня – не бой, а потом греки построились и теперь ждали их. Артабаз с усилием сглотнул и вспомнил Платеи.

Для полноты картины не хватало только красных плащей. Щиты блестели на солнце, и их было много. Тысячи. Десятки тысяч. Артабаз знал, что́ представляет собой этот строй, этот золотой камень. Знал он и тех, кого царь упорно называл «бессмертными», хотя по своим качествам они не шли ни в какое сравнение с персидской элитой. Переодевание одних в форму других, лучших, не дает им ничего, кроме ложного представления о самих себе. Он видел, как они важничают, расхаживая в одеждах, которых не заслужили.

Артабаз глубоко вдохнул холодный воздух. В стороне от лагеря возвышался холм, и Артабаз направил к царю посыльного с указанием подняться на этот холм в сопровождении личной стражи.

Подвергать Ксеркса риску там, где будут летать стрелы и копья, нельзя. Жизнь царя – единственное, что имеет значение. Он безжалостно подавил всколыхнувшееся негодование. У него есть задача и средства для ее решения. Какие бы маневры ни устраивали греки, что бы ни учинили в лагере, в его распоряжении есть армия, вдвое больше той, которая ему противостояла.

Ксеркс со свитой направился к холму. Провожая его взглядом, Артабаз спрашивал себя, оставит ли царь его в живых даже в случае победы. Потеря флота нанесла рану им всем, и Артабаз понимал – вина за эту потерю ляжет на него, что бы ни случилось. С этой мыслью он направился к догорающему лагерю и выстроившимся за ним грекам.

36

– Союз! Союз! – Кимон растянул крик насколько хватило духу, так что получилось подобие волчьего воя.

Когда все повернулись к нему, он продолжил:

– Мой отец сражался при Марафоне!

За спиной у него догорал персидский лагерь, и сейчас он чувствовал себя одним из того благословенного поколения. В этот момент он понял наконец, каково это – стоять со своими братьями, афинянами, когда за спиной родной город и судьба мира. Афины… Нет, не только. Кимон искал нужные слова, и они вдруг пришли, полились, как вода из чаши…

– Некоторые из вас стояли вместе с ними. С Мильтиадом, Ксантиппом, Аристидом и Фемистоклом – такими же людьми, как мы. Там, на фенхелевом поле, они сразились с огромной армией и сбросили Персию в море. Империя потребовала, чтобы мы преклонили колени. Мы сказали «нет» и подняли против них копье и щит.

Он оглядел закованные в бронзу шеренги гоплитов и тех, кто стоял на флангах. Все замерли, напряглись, вслушиваясь в его слова. А между тем персы приближались, и их тяжелая поступь звучала громче и громче.

– То был величайший момент в жизни моего отца, – продолжил Кимон во всю силу своих легких. – Он сам мне так сказал. Когда он вернулся в город, люди подняли его на плечи и подарили цветы амаранта. Они говорили, что Мильтиад – бессмертен. Да, память о нем жива.

В шеренгах кивали. Молодые понимали то, чего не могли понять мужчины постарше. У Перикла от избытка чувств сдавило горло. Никогда раньше он не слышал, чтобы Кимон так говорил. Войско замерло в безмолвном восторге.

– Потом они пришли снова, и я сражался с ними при Саламине. Они привели армию больше той, что вы видите здесь, больше целого города. День и ночь мы не выпускали из рук весел, мы таранили и жгли их. И мы разбили их – на море и на суше. Я был афинянином.

Он перевел дух.

– Сегодня я больше, чем только афинянин. Я вижу здесь афинян, как и в тот день при Марафоне, но я вижу также воинов из других городов, из царств таких далеких, как Иония. В нашем союзе мы все связаны в единое целое. Друзья мои! Марафон и Платеи остались в прошлом. Пришло наше время, наш день. День сыновей. Здесь, у реки – это наше место. Они приходили к нам. Теперь мы пришли к ним. И здесь мы их остановим. Посмотрите на тех, кто рядом. На тех, кого вы знаете. Персы разобьются о нас, как море о скалу.

Кимон на мгновение умолк перед тем, как дать знак лохагам заняться привычным делом – навести дисциплину в шеренгах, пригрозить одним и высмеять других и таким образом отвлечь людей от приближающегося к ним врага. Но наступившая тишина взорвалась вдруг восторженными криками, в которых звучал вызов персам. Если Кимон и хотел сказать что-то еще, его слова утонули в зарождающемся реве, грозном, нарастающем и достигшем такой мощи, что задрожала сама земля. Хотя, возможно, она уже дрожала от тяжелой поступи персов.

В первых рядах шли полки в белых стеганых панцирях. Выглядели они внушительно, как и подобает «бессмертным». Их было много. Вдалеке от этого необъятного войска отделилась небольшая группа и направилась к холму с деревцами. Возможно, это был их царь, готовый наблюдать за сражением со стороны, как он делал когда-то из шатра, стоявшего на набережной Пирея.

Все проклятия, какие только знал, Перикл обрушил на Ксеркса. Он хотел бы увидеть царя таким, каким показал его в своей трагедии Эсхил: отчаявшимся, увлекаемым хором во тьму. Ксеркс не должен победить! Персия привела войско в Грецию, чтобы поставить их на колени. Из-за персов Кимон потерял отца, а Перикл – брата. Десятилетиями персы осыпали их золотом и умывали кровью, меняя в угоду себе. От этой мысли Перикл содрогнулся. Теперь они с Кимоном стояли на этом красном берегу и ждали громадную волну.

* * *

Проезжая вдоль крыла, Артабаз изо всех сил старался не показать снедающий его страх. Он слишком хорошо помнил Платеи, чтобы спокойно смотреть на шеренги гоплитов. Однако сейчас с ними не было спартанцев, не было красных плащей. Артабаз позаботился о том, чтобы эта новость распространилась по полкам. Но при Платеях были и афиняне. Их он тоже помнил. Тогда они не сломались. Отчаяние сдавило сердце, и он ничего не мог с этим поделать. Почему одни не отводят глаза и не сворачивают в сторону, а другие бегут? Греки не сильнее и не храбрее его воинов. В этом у него не было ни малейших сомнений. Да, эллины умели воевать и были искусны и безжалостны. Но ведь и персы тоже. Артабаз натаскивал их так, как никогда и никого не готовил, укрепляя силу и выносливость, повторяя снова и снова строевые маневры. Пусть ему было неприятно видеть их в доспехах «бессмертных», но ведь им это нравилось. Почему греки не бежали при виде столь огромного воинства? Боги, которым они поклонялись, были всего лишь отголосками мыслей Ахурамазды, владыки мудрости.

Артабаз стиснул зубы – прочь сомнения. Платеи далеко – и во времени, и в пространстве. Их тень не бесконечна. Здесь он ступал по своей земле, тысячи лет орошавшейся кровью его предков. Цивилизация была здесь еще в те времена, когда греки жили в пещерах и пугались каждой бури. Артабаз вспомнил фразу, произнесенную много лет назад почти шепотом. Бурей был он и его люди. И сейчас они разметают греков, как ветер, сорвавшийся с гор. Он помолился об этом, глядя вслед Ксерксу и его личной страже, устремившимся к указанному им холму.

Сегодня царь увидит, как искупило свою вину это поколение, пообещал себе Артабаз и сглотнул, хотя горло пересохло, словно от пыли. Он ощутил вкус пыли на языке, как будто снова был у Платеев, но покачал головой, отказываясь подчиниться страху.

– Лучники, приготовиться!

Они первыми нанесут удар, как это было при Фермопилах, и заставят врага дрожать и испуганно, как дети, пригибаться. Это будет первый гром, первая кровь.

– «Бессмертные»! Приготовиться!

Как бы ни старался Артабаз, его голос не мог достичь всех, и поэтому приказ передавали от полка к полку; слова накладывались друг на друга и звучали как стихи. По телу прокатилась волнительная дрожь. Утро прохладное, сказал он себе, да еще и ветерок с реки. В этом дело, а не в том, что он едет навстречу собственной смерти.

Ритм движения ускорился, и ему, чтобы не отстать, пришлось пустить лошадь рысью. Он счел это хорошим знаком. Все-таки его люди готовились к этому, хотя и ожидали встретиться с греками в другой стране и не в этом году. Но, возможно, их также возмутило присутствие гоплитов на их собственной земле и сожжение кораблей и лагеря, о чем напоминал поднимающийся в небо дым. За день и ночь греки показали себя страшной разрушительной силой. И вот теперь он несет им ответ.

Артабаз понял, что бормочет себе под нос, и прикусил губу.

Он не столько увидел, сколько почувствовал обращенные к нему лица. Стрелы летели только по его слову, а он отвлекся и пропустил несколько десятков шагов, позволив врагу беспрепятственно подойти ближе.

– Лучники! Пошлите им бурю! – проревел Артабаз.

Десять тысяч луков согнулись и распрямились. Стрелы роем врезались в воздух, и он зашелестел, как легкий ветерок. По греческим шеренгам будто прокатилась волна, вскинувшая вверх щиты. Артабаз чувствовал их страх.

– Вперед! За царя Ксеркса! – снова крикнул он.

Его голос затерялся в топоте ног и щелканье тетив, но их повторили от шеренги к шеренге. Слова попали в каждое сердце и отозвались гортанным ревом.

Артабаз уже был вместе со всеми, в третьем ряду. Он видел лица греков, укрывшихся от стрел щитами и опустившихся на колено. К многим из них уже летела смерть. Он видел, как колыхнулся строй, но люди тут же исчезли за сияющей чешуей щитов. Артабаз улыбнулся, спешился и похлопал лошадь по крупу, отгоняя в сторону. На него оглядывались, и он заметил, как люди ухмыляются, видя безумное, дикое выражение на его лице. Он почувствовал, как воспарила душа, когда передние шеренги обоих воинств сошлись, каждая в стремительном порыве вперед. В этот момент Артабаз хотел только одного: чтобы греки сломались и обратились в бегство.

Голоса поднялись до криков, и крики звучали все громче, но это были голоса персов. Крики досады, гнева и боли. Длинные копья пробивали доспехи и, окрасившись кровью, отступали, чтобы в следующее мгновение нанести новый удар.

Первая атака в центре натолкнулась на сомкнутую линию щитов. На флангах лучникам повезло больше, и Артабаз видел, как падают сраженные стрелами греки. Но здесь, в центре, они держались, хотя численное превосходство оставалось за персами.

Червячок сомнения зашевелился, когда захлебнулась атака по центру. Ей недоставало мощи. Мощь дает движение, а для движения не было места. Передние оказались прижатыми к греческим щитам и копьям, задние же только давили, стоя на месте и не имея возможности сделать хотя бы шаг. В такой скученности ожесточение дошло до предела, и люди с обеих сторон гибли сотнями. Оглядевшись, Артабаз заметил, что на флангах персам противостоят греки без золотых доспехов, столь знакомых ему по ночным кошмарам. Они тоже, как и остальные, были вооружены копьями и мечами, но щиты у них были деревянные и плетеные, и эти люди не носили шлемов.

Он отдал приказ усилить давление на флангах. Ждать результата пришлось недолго – греки подались назад. Успех окрылил. Артабаз взревел, привлекая к себе внимание, и бросился в самую гущу боя. Вдохновленные примером военачальника, персы усилили натиск. Но все-таки греческий центр держался, как острие клина, и какие бы силы ни бросал Артабаз, сдвинуть этот золотой камень не удавалось. Зато «бессмертные», сраженные железом и бронзой, устилали землю под ногами.

Кто-то из греческих командиров, заметив продвижение персов на флангах, прокричал приказ. И тут же все их войско внезапно отступило на двадцать шагов. Персы беспорядочной толпой устремились вперед, спотыкаясь о своих и падая. Артабаз замахал руками и закричал, опасаясь ловушки и призывая всех держать строй. Настоящие «бессмертные» сохранили бы боевой порядок и дисциплину. Эти же, взяв чужое имя, остались толпой, покатившейся вслед за противником, который уже перестроился. Щиты снова сомкнулись, а копья встретили тех персов, которые превзошли во рвении остальных, – каждого поразили два, а то и три острия.

Артабаз слышал приказы их командиров и видел, как слаженно работают гоплиты – удар, копье назад, снова удар. В этой деловитости было что-то бесчеловечное, уродливое, но своей цели оно достигало. Какими бы сильными и храбрыми ни были эти «бессмертные», справиться с копьями, бьющими то низко, то высоко, они не могли. Попытки отвести удар не удавались просто потому, что по каждой цели били два-три копья. Прошивая или минуя защиту, железные наконечники рвали бедра, руки, плечи, пока человек не падал замертво.

Отчаяние стеснило грудь. Пробить, продавить эту колючую стену не было никакой возможности. Греки уже убили сотни, тысячи персов, а сами потеряли десятки. Подняв копья и прикрывшись щитами, они стояли как вкопанные. Артабаз видел только темные прорези шлемов, поножи под щитами и нарисованные на щитах, смеющиеся над ним лица.

Персы опять потеснили греков на флангах, вынудив отступить весь строй. Продвинувшись вперед, Артабаз обнаружил, что под ногами у него обгоревшие остатки палаток, пепел и вдавленные в мягкую землю мертвецы. Возможно, ему удалось бы отодвинуть греков к реке и разгромить фланги. Перестроиться, когда за спиной бушует река, невозможно. И вот тогда… Артабаз кивнул, соглашаясь с собственным планом. Он уничтожит их на глазах у Ксеркса.

Артабаз уже приготовился отдать новый приказ, но его опередил какой-то грек, громко раздававший указания гоплитам. Расстояние, разделявшее их, было невелико, и Артабаз, привстав, повернул голову и замер от удивления. В командире греков он узнал Кимона, с которым уже встречался на Кипре. Рядом с ним стоял еще один знакомый – молодой парень, перевезший Артабаза и других пленников с острова на материк. Пока он раздумывал, вражеский строй снова сдвинулся назад. Греки выдерживали натиск превосходящих сил, но и они понимали, чем грозит отступление к реке. Чтобы отвоевать себе немного пространства, передние шеренги бросились вперед, убрав копья и используя в качестве оружия только щиты. Эта вылазка вернула им лишь несколько шагов утраченной территории, но тут Артабаз увидел то, отчего сжалось сердце.

В самом центре с десяток его людей повели себя странно. Возможно, они устали и хотели только отступить на несколько шагов и перестроиться или же просто испугались. Так или иначе они повернулись спиной к врагу и побежали навстречу своим. Страх тут же распространился, как огонь по сухой траве.

Артабаз заметил, что греки не ринулись беспорядочно вперед, как это сделали его люди. Тем не менее их командиры увидели, как изменилась ситуация, и попытались воспользоваться шансом. Артабаз услышал новые команды. Гоплиты снова убрали копья и обрушились на персов, давя и колотя их щитами, а затем, вызвав смятение, взялись за копья, нанося удары куда только можно.

Центр подался назад, и Артабаз увидел, как его строй принимает форму чаши. В создавшейся давке его люди не знали, что делать, и чувствовали себя беспомощными. Страх и беспомощность порождали панику.

– Стойте! Держите центр! За царя! – взревел Артабаз.

Некоторые его услышали – большинство нет. Люди только видели, что их передние шеренги отступают под натиском врага.

Многие старались держаться, не желая опорочить звание «бессмертного». Но перед каждым вставал выбор: умереть или жить. И большинство отворачивалось от беспощадного лика смерти и копий, которые били и били, забрызгивая кровью золотые щиты.

– Стоять! – в отчаянии закричал Артабаз, но его уже не слушали.

Строй сломался, и началась резня.

* * *

Ксеркс с ужасом наблюдал за тем, как золотой клин вонзается в самое сердце его войска, сам становясь копьем. Удержать строй «бессмертные» не могли, и, глядя на них, он подумал, а не проклята ли его жизнь. Победа была так близка, но в последний момент ее у него отняли. Он поднял ногу, поставил ее на сцепленные руки личного раба, перенес другую ногу через спину коня и оглянулся. Сражение продолжалось.

– Хватит. Увезите меня отсюда. И побыстрее, пока они не пришли.

Странно, но стражники только посматривали по сторонам, лениво похлопывали по шее лошадей и не спешили исполнять приказ. Он чувствовал, как в нем нарастает гнев – из-за этой бычьей тупости, из-за греков, из-за всех неудач и поражений.

– Сражение проиграно! Садитесь по коням! Или хотите, чтобы вашего царя взяли в плен?

Его тон, казалось, подействовал. Из сорока человек, которые пришли с ним на холм, несколько смутились и покраснели. Но и они, разворачивая коней, все еще поглядывали туда, где продолжалась битва. Ксеркс покачал головой. Сражения ведут мужчины, а мужчины растут, как сорняки вдоль дорог. Он еще придет сюда и отстроит все заново.

Командир личной стражи служил еще его отцу. По правде говоря, Хафез был немного староват для должности, которую занимал, – впрочем, скорее церемониальной, чем какой-либо еще. У него была туго завитая борода и прокаленная жесткая кожа. Ксеркс знал его с детства. Старик откашлялся и повернулся к нему.

– Великий царь, тебе нужно спешиться, – мягко, словно разговаривая с ребенком, сказал Хафез.

– Что значит «нужно»? – рявкнул Ксеркс.

Уж не спятил ли старый дурень? Царь еще раз взглянул на поле битвы. Одни греки бродили между тел персов, собирая трофеи, другие преследовали остатки его разбитого войска. «Бессмертные» полегли.

Один из стражников положил руку на поводья, удержав коня на месте. Ксеркс моргнул. В порыве гнева он ударил жеребца пятками в бока, рассчитывая опрокинуть наглеца. Стражник, однако, отвернул морду скакуна, который протестующее фыркал и ржал. Ксеркс потянулся к украшенному драгоценными камнями мечу на поясе, но его схватили за руку. Они посмели прикоснуться к нему!

Сопровождавшие его рабы лежали неподвижно на земле. Стражники стояли молча, с суровыми лицами. Ксеркс испугался.

– Дай мне проехать, Хафез, – дрожащим голосом произнес он. – Ты же не нарушишь клятву. Ту, что давал моему отцу, а потом мне.

– Спешивайся, господин, – уже другим, твердым голосом повторил Хафез.

Все это напоминало дурной сон. Плохо понимая, что делает, Ксеркс сполз с коня и вздрогнул, когда его взяли за руки.

– Уезжайте, вы все, – коротко бросил Хафез, и его голос напоминал удар хлыста. – Вас это не касается. Возвращайтесь домой. Отдохните.

– Я отдам город тому из вас, кто убьет этого человека, – громко и ясно сказал Ксеркс.

Он поднял голову, но никто не ответил на его взгляд. Стражники и рабы уже уходили, и никто из них даже не оглянулся.

Все ушли, остались только двое – Хафез и его сын.

– Отпусти меня, – сказал Ксеркс. – Прошу тебя. Я смогу собрать другую армию, другой флот.

– Нет, – с сожалением сказал Хафез. – Нет, не сможешь.

Топот лошадиных ног добавил в ситуацию на холме напряжение другого рода. Ксеркс с надеждой повернулся, и глаза его расширились от удивления, когда он узнал всадника.

– Артабаз! Спаси меня от этих предателей. Ты дал мне клятву – соблюдай же ее!

Полководец бросил взгляд на затихающее внизу сражение, потом повернулся, посмотрел на царя и, ничего не сказав, покачал головой и поехал дальше.

Ксеркс поник, но, воспользовавшись тем, что Хафез и его сын отвлеклись на Артабаза, выхватил кинжал и ударил предателя. В последний момент Хафез отклонился, и клинок лишь оцарапал панцирь. Старик вырвал кинжал и бесцеремонно встряхнул царя.

– Мой отец доверял тебе, – заговорил Ксеркс. – Он наблюдает за тобой сейчас.

– Тогда мне жаль, – сказал Хафез.

Одним ударом он всадил кинжал под ребра царю и дважды повернул клинок в ране. Ксеркс охнул, чувствуя, как уходят силы. Его опустили на землю и прислонили к дереву.

Хафез и его сын с грустью посмотрели друг на друга. Их лошади мирно щипали чахлую траву на холме, и солнце клонилось к горизонту, окрашивая реку в золотой цвет. Греческий отряд шел от поля брани к холму – кто-то обратил внимание на тех, кто все еще оставался там.

– Дело сделано, – тихо сказал Хафез и, наклонившись, осмотрел молодого царя, которого любил всю свою жизнь. – Он мертв. Отныне империя в скорби. Мы должны доставить тело домой.

37

Эфиальт шел по полю, усеянному мертвецами и оружием. Сражение закончилось, но тишина и покой еще не наступили – у павших персов было чем поживиться: амулеты, монеты и даже вплетенные в бороды бусы, нередко из золота и нефрита. Поле разделили между корабельными командами, и гребцы косо посматривали на каждого, кто проходил мимо, когда они раздевали мертвых.

Направляясь к Кимону, Эфиальт стал свидетелем нескольких не самых приятных сцен. Аттикос ковылял рядом, как ручной волк, и, по правде говоря, стратег был рад, что у него есть такой сопровождающий. В недавней людской толчее, где лилась кровь и сверкал смертоносный металл, Аттикос спас ему жизнь. Полученная рана оказалась не более чем порезом на лбу, под самой линией волос, но в первые мгновения, когда темная кровь потекла по лицу, Эфиальт подумал, что может расстаться с жизнью. Корабельный плотник сшил края, но жизнью Эфиальт был обязан Аттикосу.

Сейчас этот малорослый и немолодой афинянин сердито зыркал на каждого, кто подходил к его хозяину слишком близко. Аттикос напоминал недокормленную, покрытую шрамами обезьяну. Эфиальт уже понял, что между ним и Кимоном, а также Периклом существует вражда. Подробностей он не знал, но видел, как те двое смотрят на бывшего гоплита. Завидев наварха, Эфиальт подумал, что Аттикоса действительно следует отправить к реке, где уже сновали лодки и требовались умелые руки. На то, чтобы спустить на воду флот, могла уйти еще неделя. Кимон буквально бросил все на берега Эвримедонта. Некоторые корабли разбирали до основания, оставляя только кили и балки. Палубы возвращающихся кораблей будут забиты людьми, думал Эфиальт и добавлял: возвращающихся с победой.

Влияние Кимона возросло. Здесь, на чужой земле, без спартанцев, он разбил огромный флот и армию – на море и на суше. Догорающие обломки персидских кораблей еще падали с шипением в мутные воды.

Эфиальт увидел, что Кимон разговаривает с одним из врагов, человеком в доспехах, слегка отличающихся от других, со связанными руками. Так похоже на него, подумал стратег, – играть благородного архонта в то время, как его люди еще умирают от ран.

Он отмахнулся от стража, попытавшегося задержать его, и Кимон, заметив это, улыбнулся как победитель. Эфиальт ответил тем же, хотя внутри у него все сжалось. Наварх не получил ни одной раны. Как и все ему подобные, он предпочитал сидеть сложа руки в безопасности, предоставляя другим выполнять грязную работу. Разумеется, по возвращении он с готовностью примет одобрение и обожание толпы.

– Стратег Эфиальт, – встретил его Кимон. – Рад видеть тебя на ногах. Рана выглядела жутко.

Эфиальт кивнул, тронутый вниманием наварха, но тут же одернул себя, напомнив, что это обычный трюк, один из тех, с помощью которых богачи внушают людям, что заботятся и думают о них. Архонты и сыновья архонтов. Наверняка эвпатридов обучают таким приемам с колыбели, решил он, но все же склонил голову, принимая слова Кимона.

– Меня немного заштопали. А ты, как вижу, остался цел и невредим?

– Да, слава богам.

– Понимаю, – сухо заметил Эфиальт.

Рядом с ним насмешливо фыркнул Аттикос.

Кимон посмотрел на него и, узнав, нахмурился.

– Человек с тобой, стратег, мастер устраивать неприятности. Его дважды наказывали плетью, причем он легко отделался, учитывая все, что он сделал.

Эфиальт пренебрежительно посмотрел на него.

– Неужели? По-моему, он вполне надежен. Возможно, я сужу о человеке по тому, каким его вижу, а не по его прошлому.

– Это опасно, – заметил Кимон. – Прошлое может быть учителем или служить предупреждением.

Он хотел сказать что-то еще, но сдержался и даже прикусил губу.

Пока Эфиальт раздумывал над остроумным или язвительным ответом, Кимон указал на человека со связанными руками, который молча слушал их разговор.

– Позволь представить царя Александра Македонского, нашего пленника.

Царь поклонился им обоим, хотя, на взгляд Эфиальта, в его поклоне проскользнуло некое превосходство, как будто македонянина и Кимона объединяла какая-то шутка, над которой они посмеялись вместе. Тот факт, что один был пленником другого, не помешал им повеселиться.

– Предатель Греции, – сказал Эфиальт.

Царь резко взглянул на него, но ничего не ответил.

Кимон вздохнул, внезапно почувствовав запоздалую усталость. Весь в пыли и синяках, он не ел весь этот день и не спал прошлой ночью. Азарт и возбуждение иссякли, и все тело словно налилось свинцом.

– Царь Александр не грек, – сказал он и жестом предложил пленнику повернуться, а когда македонянин сделал это, резким движением перерезал веревки.

Царь потер запястья и вопросительно посмотрел на Кимона.

– Забирай своих людей и отправляйся домой, – сказал наварх. – Я так решил.

– Ты отпускаешь его? – взвизгнул Эфиальт.

Кимон побледнел от гнева и так резко повернулся к стратегу, что Аттикос потянулся к мечу.

– Здесь командую я, Эфиальт. Я – наварх и архонт Афин. Ты думаешь, что можешь присоединиться к моему флоту в последние дни, губить корабли и экипажи, а потом подвергать сомнению принятое мною решение? Не слишком ли много ты себе позволяешь? И… Аттикос. Тронешь меч, и я заставлю тебя съесть его.

Эфиальт беззвучно пошевелил губами.

Македонский царь прочистил горло, и Кимон повернулся к нему.

– Дай мне слово, Александр. С этого дня ты больше не выступишь с войной против кого-либо из членов Делосского союза, будешь называть нас друзьями и почетными союзниками.

– Клянусь, – сказал Александр.

Кимон кивнул, и царь торопливо зашагал прочь, на ходу свистнув своим людям, ожидавшим поворота судьбы без оружия и доспехов и практически без охраны. Эфиальт наблюдал за всем этим с угрюмым выражением и едва скрываемой злостью. На его взгляд, Кимон был слишком снисходителен и даже дружелюбен с людьми, которые, хотя и говорили на греческом, сражались на стороне врага. Их преступления взывали к небесам, и Эфиальт искренне удивился, увидев, что их не обезглавили или не загнали на корабль и не подожгли. Вот так с ними следовало поступить, а не отпускать домой.

С того момента, как сражение закончилось, Эфиальт знал, что должен как-то наладить отношения с Кимоном. В конце концов, он сражался наравне с другими и был ранен. Теперь, одержав великую победу, они могли бы отбросить любые мелкие разногласия и начать все сначала. Однако его охранник столкнулся с резкими и презрительными замечаниями в свой адрес. И теперь, пока стратег собирался с мыслями, щеки его пылали от негодования.

– Что ж, это твое решение, – сказал он. – Надеюсь, когда мы вернемся, собрание с ним согласится.

Вот так. Пусть теперь подумает. Эфиальт принял надменное выражение, с которым и встретил пристальный взгляд Кимона.

– Это угроза, стратег?

– Вовсе нет. Если только ты не отказываешь собранию в его правах. Мы вернемся в Афины, и народ разберется, кому воздавать почести, а кому выносить порицание. Так ведь уже было после Саламина? Будет проведено расследование, будут вызваны свидетели, которые расскажут все, что они видели. Полагаю, некоторых удивит, что ты освободил пленных, но это может подождать. Ничего еще не закончилось.

Эфиальт заставил себя добавить позитивную ноту, внезапно осознав, что прямо сейчас было бы лучше, если бы Кимон не принимал его за врага. Армии теряют людей каждый день – на море и на суше. Ранения ведут к лихорадке и смерти, не говоря уже о дезертирстве и боях, так что у человека на войне есть сотня возможностей не вернуться домой. Именно так Эфиальт справился бы с ситуацией, если бы они с Кимоном поменялись местами. Он уже подозревал, что с этого момента придется вести себя осторожнее и, конечно, держать рядом с собой Аттикоса. Из-за него не нужно было беспокоиться. Аттикос понимал, что ему лучше оставаться рядом со стратегом.

Кимон как-то странно посмотрел на Эфиальта и уже начал отвечать, но увидел приближающихся Перикла и Эпикла и, позабыв об Эфиальте, повернулся к ним. Оба выглядели до крайности измученными, особенно Эпикл, который едва держался на ногах и чуть ли не засыпал на ходу. Будучи самым старшим из всей компании, он все же нашел силы, чтобы бросить на Аттикоса сердитый взгляд.

– Опять ты? – буркнул Эпикл.

Аттикос, довольный тем, что его знают и боятся, подмигнул ему:

– Как театр? Все перестроено?

Эпикл скривился, как будто попробовал что-то отвратительное, но отвечать не стал и отвернулся.

Перикл тоже заметил Аттикоса, и улыбка на его лице сменилась неприязненной гримасой.

Эфиальт покачал головой.

– Мы ведь победили, – громко сказал он. – Почему же так много сердитых лиц? Уверяю вас, выступая перед собранием, я обо всех отзовусь хорошо.

Он улыбнулся, довольный своей сообразительностью. Кимон и Перикл переглянулись и согласно кивнули.

– Сколько у нас кораблей на плаву? – спросил Кимон.

– Мы потеряли около дюжины, которые невозможно восстановить. Еще двадцать можно привести в порядок в хорошем порту. Их стоит подлатать и отбуксировать домой. Так говорит Анаксагор, а он в этих вещах разбирается, и я ему верю. Если удастся разместить экипажи на исправных кораблях и если нам повезет с погодой, то мы сумеем доставить их домой. Все, что надо, это пара человек на рулях и впередсмотрящий. Чем легче, тем лучше, я думаю.

– Хорошо. Это больше, чем я надеялся. Сейчас недостаточно светло, чтобы начинать посадку. Передай мой приказ – разбить лагерь. Еды у нас мало, но есть река, можно умыться. Дел хватит до утра, а утром будем собираться.

– Подожди… разве мы не продолжим? – перебил его Эфиальт. – Половина их армии убегает отсюда. Ты собираешься их отпустить?

Кимон стиснул зубы, но ответил осторожно, понимая, что его слова могут быть повторены перед афинским собранием.

– Мы сожгли их флот и разбили их армию, но у меня нет ни людей, ни припасов для похода вглубь персидской территории. Моя задача состояла в том, чтобы сломить, сжечь и уничтожить силу, которую они собрали в этом месте. Цель достигнута. Ни собрание, ни Делосский союз не давали мне приказ о вторжении в империю.

– Тем не менее мне представляется неразумным отказываться от преимущества, которое дает нам эта позиция, – увлеченно продолжил Эфиальт. – Почему бы не задержаться хотя бы на день и не пройти немного дальше? Кто знает, что нас там ждет?

– Можешь попробовать, стратег, – холодно ответил Кимон. – Но я больше не рискну ни одной жизнью без веской причины. И как наварх флота приказываю выйти в море. И вот что еще, стратег Эфиальт. Я заменю команду на твоем корабле. Твои плохо обучены и недисциплинированны. Ты отстаешь при каждом маневре.

– Однако именно я возглавил высадку, – напомнил Эфиальт.

Аттикос снова фыркнул.

– И был наголову разбит, – сказал Перикл.

Эфиальт посмотрел на него. Да, конечно, Перикл поддерживает Кимона. Они же все свои. Все друг за друга. Так же и Кимон освободил македонского царя да еще и подмигнул ему, и улыбнулся. Вот как устроен их мир.

– Я считаю, что, несмотря на подавляющее превосходство врага, моя команда показала себя хорошо, – сказал Эфиальт. – Я бы предпочел, чтобы мои люди остались со мной. Если их у меня отберут, это будет против моей воли, и я буду вынужден по возвращении домой подать жалобу. В дополнение к остальным моим показаниям.

Приняв задумчивый вид, он поскреб ногтем нижнюю губу и прибавил:

– Мне вот интересно… Надеюсь, это неправда. Это ведь не из-за того, что тебя покинуло самообладание? Возможно…

Кимон, не ожидавший такого выпада со стороны стратега, усмехнулся, хотя ничего даже отдаленно похожего на смех в этом звуке не было. Перикл услышал в нем боль.

– Мой отец сражался при Марафоне и в стремлении наказать персов получил рану, которая его убила. Я сражался при Саламине и видел, что людей там утонуло больше, чем выжило. Вот сколько, Эфиальт! Они барахтались там вместе. Персы. Греки. Я был на Кипре, когда он стал нашим. Я был навархом флота. Эта река, Эвримедонт, вода в ней красная и черная – от угля и пепла. Нет, мы закончили здесь. Иди куда хочешь, а я сегодня достаточно насмотрелся на смерть.

Эфиальт молчал. Он видел перед собой настоящее, открытое чувство и ненавидел Кимона в этот момент. Ему требовалось подтверждение своего представления об эвпатридах как о людях неглубоких, слабых и изнеженных. Не таких. Он попытался найти что-то еще, чем можно было бы уязвить благородного сына Афин.

– Когда ты отпустил царя Македонии после сражения, я и подумать не мог, что ты уведешь армию и флот в самый момент нашего триумфа. Он что-то предложил тебе, архонт Кимон? Ты разговаривал с ним, когда я подошел. Что обещал тебе этот царь и союзник персов?

– Ах ты неблагодарный сучий сын! – прорычал Эпикл и уже начал вытаскивать меч.

Аттикос потянулся за своим. Понимая, что они в меньшинстве, Эфиальт схватил его за руку:

– Мы здесь все свои, и в насилии нет нужды.

Он улыбнулся, и, хотя закончить разговор собирался не так, все сложилось как надо. Кимон попался, в этом он был уверен. Никакие защитники его уже не спасут, как не спасли и его отца.

– По возвращении домой, – продолжил Эфиальт, – я сочту своим долгом призвать к судебному разбирательству для определения правомерности или неправомерности тех действий, свидетелем которых я здесь был. Справедливость восторжествует там, а не здесь, на чужом поле.

Он не сомневался, что обвинения будет достаточно, как было и в случае с Павсанием в Спарте. Эфиальт видел, что и сам Кимон начинает это понимать. Из присутствующих он лучше всех знал, как низко может пасть герой-победитель. Кимон был на суде над своим отцом, привлеченным всего лишь за неудачное сражение. Собрание никогда не отличалось постоянством и предсказуемостью и наказывало человека за малейший намек на бесчестие. Если обвинителем выступит афинский стратег, с Кимоном будет покончено.

– Разбирательства потребую я, – внезапно сказал Перикл. – Когда-то мой отец выступил против его отца, а теперь это сделаю я.

– Что? – Такого поворота Эфиальт никак не ожидал.

Перикл пожал плечами.

– Это мое право как свободного афинянина. Ты затеял дело, но обвинение выдвину я.

– Но я думал…

– Мне жаль. Надо было так и сказать. Но теперь я уже не отступлю. Повторяю, у меня есть право. И я хочу, чтобы правосудие свершилось и чтобы оно было быстрым и суровым. Как хотел когда-то мой отец.

Кимон посмотрел на того, кто только что предал его. И Эфиальт, заметив этот взгляд, кивнул, подумав про себя, что эти двое похожи на петухов. Стоило лишь слегка подтолкнуть, и сыны знатных семейств набрасывались друг на друга, пускали в ход когти и дрались до крови. А то, что обвинение выдвинет Перикл, будет даже лучше. Правда, теперь и сам Перикл предстал в новом свете. Если он так безжалостен с тем, кого называл другом, за ним следует понаблюдать.

– А теперь пусть все займутся своими обязанностями, – сказал Кимон, ни на кого не глядя. – Позаботьтесь о раненых и соберите оружие и доспехи. Мы уходим отсюда завтра.

38

Разбуженный в темноте, царь Тасоса пошевелился и сел, услышав осторожное покашливание слуги. Уже всходило солнце, но спал он плохо и теперь зевал. Ночью он дважды вставал – справить малую нужду в горшок под кроватью. Спустив ноги с ложа, царь ощутил под пятками холодный пол.

– Господин, есть важные новости.

Гесиод, моргая, уставился на него, и слуга опустил голову.

Босые ноги царя напоминали высохшие деревяшки, обвислая кожа – сморщенные складки ткани. Когда-то они были сильными и крепкими, и он иногда удивлялся, когда, опустив голову, обнаруживал не то, что память сохранила с юных лет. Когда-то он перепрыгивал через стены, отыскивая врагов или – бывало и такое – их дочерей. Он и жену себе украл и принес домой на плече, когда ее отец и братья искали его по кустам. Гесиод потер глаза; сонная одурь понемногу рассеивалась. От него не укрылось тогда ни то, что она заранее оделась так, словно собралась в дорогу, ни то, что братья даже не приблизились в своих поисках к нужному месту. Вот были денечки. Память о них до сих пор поднимала настроение.

Гесиод протянул, не глядя, руку и погладил то место на кровати, где она обычно лежала. Столько лет. Потом ее не стало, и он все еще скучал по ней.

Медленно – по утрам все происходит медленно – Гесиод поднялся и прошел в купальню, где, как обычно перед рассветом, для него нагрели чаны с водой. Рабы приготовили ванну, омолодившую на двадцать лет его суставы и прогнавшую остатки сна. Он оглянулся – слуга все еще ждал. Его вытерли – он вздохнул, но вытерпел, а потом отмахнулся, когда они стали помогать с одеждой. Еще чего! Вот жене ближе к концу помощь требовалась постоянно. К тому времени лицо ее как-то странно обвисло с одной стороны. Он такой слабости счастливо избежал – по крайней мере, до сих пор.

Когда Гесиод надел тунику и сандалии, присутствие слуги уже начало раздражать.

– Ладно, что там? Из-за каких известий ты вьешься здесь, словно муха? Я и поесть еще не успел.

Слуга, молодой мужчина, затараторил, спеша избавиться от новости, которая, похоже, немало его огорчила.

– Флот Делосского союза вернулся. Они окружили Тасос. В порту ждут твоих приказов.

Гесиод поднялся во весь рост и расправил плечи. Он сам когда-то был воином и хорошо помнил высокомерие афинян.

Выйдя из комнаты, царь пробежал трусцой по длинному коридору и поднялся по лестнице в башню дворца, самую высокую точку острова. После восьмидесяти ступенек жалобно ныли ноги и перед глазами вспыхивали огоньки. Не запыхайся он так сильно, дыхание наверняка бы перехватило от открывшегося зрелища. День выдался теплый, с легким ветерком, но пока Гесиод стоял, пораженный увиденным, на лбу у него выступил пот.

Тасос окружили сотни кораблей. Царь узнал их по форме и типу, и для него не была тайной цель их захода в его воды. Его собственный флот ушел из порта еще перед первым визитом Кимона, и, таким образом, ему было легче отказаться от внесения своей доли в казну союза деньгами или кораблями. Чем делиться, если в порту пусто?

Опершись локтем о каменный парапет, Гесиод задумчиво потер подбородок. Подъем на башню пошел на пользу – мысли прояснились. Он видел лодки, идущие к берегу, – без его позволения. В доках стояли его гоплиты, и если не отдать новый приказ, там случится кровопролитие. Царь выругался и шагнул к лестнице. Внизу он остановился и вызвал посыльного.

Войны выигрывают по-разному.

* * *

Флагманская триера Кимона остановилась рядом с прекрасным военным кораблем, которого не было в порту в прошлый раз. Досадно. Гесиод мог запросто передать два таких судна и снять все претензии. Флот всегда нуждался в золоте и людях – но больше всего в кораблях, которых осталось немало на берегу Эвримедонта.

Неподалеку от причала прохаживались, как будто они могли помешать высадке, с десяток гоплитов. Опытные кормчие Кимона подвели триеру ближе к берегу, и он решил обратиться непосредственно к ним. На этот раз рядом не было Эфиальта, тянувшегося со своей командой где-то в хвосте флота. Представить гнев стратега было нетрудно, но наварх не улыбнулся. Этот человек представлял собой угрозу и пока еще неразрешенную проблему.

В значительной степени именно поэтому Кимон решил вернуться на Тасос. Если бы расследование в Афинах обернулось не лучшим образом, его могли подвергнуть остракизму или даже предать смерти. И даже если бы удалось отвергнуть большинство обвинений, контроль над флотом он мог потерять, и тогда Гесиод избежал бы наказания, а Тасос не стал бы показательным примером для строптивых.

Кимон скрипнул зубами, увидев подъехавшего к пристани всадника. Сам царь спешился почти на скаку, явив лихость, свойственную более всаднику вдвое младше. Вся царская стража держала в руках луки; ими же были вооружены экипажи, стоявшие на палубах царских кораблей и с неприязнью посматривавшие на чужаков. Кимон упрямо, как бык перед врагом, наклонил голову. Пусть это его деяние последнее на посту наварха, милосердия в нем не осталось ни капли. Видя негодование Гесиода, которому все же пришлось посмотреть на афинянина, он бросил на него сердитый взгляд.

– У тебя было время обдумать ответ союзу. Намерен ли ты соблюсти клятву, данную на Делосе, или нарушишь ее перед богами и обречешь весь свой народ – и свой род – на проклятие?

– Известия о твоей победе достигли меня здесь несколько недель назад, – ответил Гесиод, напрягая голос, чтобы его услышал Кимон. – Какой флот сейчас у Персии? Тасос – остров, и напасть на нас можно только с моря.

Возможно, потому, что он стоял на своей земле, Гесиод говорил уверенно и на его губах играла улыбка.

– Пусть все закончится здесь. Я освобождаю Делосский союз от обязательств в отношении Тасоса, а ты освободи нас – от наших. И пусть этого будет достаточно.

Кимон вздохнул. Ничего другого он и не ожидал, хотя в доке стояли прекрасные военные корабли, а золотые рудники на Тасосе могли обеспечить выплату взноса на десяток лет вперед. Спорить о справедливости и несправедливости можно до скончания веков, но от этого ничего бы не изменилось. Да и не для того он вернулся на остров, чтобы спорить.

– Как наварх Делосского союза, я приказываю схватить царя и незамедлительно предать суду. Возьмите его.

Разинув от изумления рот, Гесиод огляделся. Его личная стража приготовилась дать отпор, а гоплиты на его кораблях начали спускаться на пристань. Сам он потел под утренним солнцем, понимая, что положение его ужасно. Делосский союз не обладал властью сверх той, которую он сам ему передал, но флот союза окружил Тасос, и выхода не было.

Между тем сошедшие с кораблей гоплиты вовсе не собирались охранять царя, но окружили его стражу. Завязалась потасовка, на булыжники брызнула яркая кровь. Царь отпрянул, но люди наварха схватили его и связали руки за спиной.

Кимон сошел на берег по пружинящим сходням. Он не улыбнулся, и Гесиод с натугой сглотнул, увидев в лице наварха что-то темное, чего там не было раньше. Война меняет человека, понял Гесиод. Мысль эта совсем его не обрадовала. Он грозил, обманывал – и попался. Осознание этого растеклось в нем, словно хворь.

– Не надо никого убивать! – воскликнул Гесиод. – Что ты наделал? Где мои люди?

– Большинство из них связаны и сидят в трюмах твоих кораблей, – сказал Кимон, подходя ближе. – Несколько человек подрались прошлой ночью. Плохое руководство. Не люблю наказывать рабов, когда можно наказать их хозяина.

– Я заплачу, афинянин, – сказал Гесиод. – Возьми один из моих военных кораблей – с трюмом, полным серебра. В этом году я удвою взнос.

Кимон посмотрел на расстилающийся перед ним остров. Он пришел к Тасосу с намерением наказать Гесиода. Царь, казалось, понимал, что его жизнь висит на волоске, и пот стекал по его щекам, как слезы. Вытереть его связанными руками он не мог.

Наварх потер подбородок, размышляя, как отразится на союзе казнь царя – укрепит или ослабит. Он вспомнил рассказ Перикла о том, как Ксантипп после смерти старшего сына потерял контроль над собой и сжег несколько персидских городов. Это временное помутнение рассудка бросило пятно позора на всю семью.

Не важно, что Кимон больше не мог доверять Периклу. Они не обменялись ни словом с тех пор, как бывший друг вызвался поддержать Эфиальта после возвращения в Афины. Кимон подумал о своем отце Мильтиаде и принял решение. Пусть даже оно станет еще одним камнем, который Эфиальт потом бросит в него, но Кимон не отдаст приказ убить старика.

– Твой взнос будет больше, Гесиод. Я вижу в доке шесть кораблей. Я возьму их на замену тем, которые мы потеряли в сражениях с персами в этом году.

– Это слишком м-много… – начал, заикаясь, Гесиод.

Не обращая внимания на его нытье, Кимон продолжил:

– Ты проведешь моих людей в свою сокровищницу и откроешь ее. Все, что там есть, теперь принадлежит союзу.

– Это разбой! Как ты смеешь…

– И еще. Мы разрушим стены вокруг твоей столицы и…

– Ты не имеешь права! Я – царь!

– Еще? – неумолимо продолжил Кимон. – Очень хорошо! Мы превратим в руины твой дворец. Еще одно слово, и я отдам твою столицу на разграбление. Ты называешь меня афинянином? Тогда имей в виду – я знаю, как выглядит сожженный город. Ты нарушил данную на Делосе клятву. Я предлагаю тебе выбор: покаяние перед богами и искупление вины или уничтожение. Решай сам.

Гесиод сверкнул глазами. Кимон смотрел на него, зная, о чем он думает. Но царь, похоже, не склонился – взгляд его пылал гневом и триумфом.

– Хорошо, – сказал он наконец.

– Тогда веди меня, Гесиод. Хочу увидеть твою знаменитую сокровищницу. Сосчитано будет все, до последней монеты.

Гесиод предпочел промолчать. Погруженный в раздумья, он шел с опущенной головой, спотыкаясь, когда его толкали. С первого их появления здесь царь знал, что они вернутся и высадятся на берег. Он не был уверен, что они позволят ему жить, но обдумывал и планировал свои действия с тех самых пор, как Кимон высказал угрозы с обычным афинским высокомерием, сквозившим в каждом взгляде, в каждом повороте головы.

Царь повел их в столицу пешком и видел, как испуганные семьи отступают при виде незнакомых солдат. Некоторые осмеливались окликнуть его, спросить, все ли хорошо, и он чувствовал укол унижения. Советники предупреждали, что Кимон ничего не забудет, но Гесиод думал, что обвинения сняты и угрозы оставлены, а сам наварх слишком занят битвой с персами на какой-то далекой реке на Востоке, названия которой царь не знал. Но потом союзный флот вернулся, и все его надежды рухнули.

Гесиод ошибся, полагая, что они никогда не посмеют пойти против одного из членов союза. Однако персы утратили силу на пути от Марафона к Фермопилам и Платеям, а потом и к той далекой реке на Востоке. Причины, по которым был создан Делосский союз, больше не существовали. Люди, подобные Ксантиппу, ушли из этого мира. Как и клятвы.

Сотни гоплитов, несомненно посланных заранее, чтобы обеспечить целостность казны, уже ждали во дворце. Гесиод не мог смотреть, как они разрушают стены, используя копья с привязанными крючьями и веревками и огромные молоты. Это делалось с намеренной, рассчитанной жестокостью, и царь не увидел сожаления в глазах Кимона, когда они посмотрели друг на друга.

Гесиод кивнул. Они задумали подвергнуть его примерному наказанию. Они называли себя союзом, но сердцем его был один только город. Да, один, независимо от того, признавали они это или нет. Афины стали великой державой, что подтверждалось присутствием Кимона в его царском дворце.

И только один город мог остановить их. Увидев, что сокровищница открыта и первые мешки уже выносят, Гесиод подумал о юном посыльном, которому доверил важное поручение. Когда стемнеет, парнишка возьмет лодку и поплывет на материк. Он доберется до союзников, и слова царя разнесутся по всей стране. Вот тогда их будет уже не остановить. Крик о помощи достигнет царей Спарты – и они примут меры.

Эпилог

Сквозь высокую траву спартанский царь смотрел на человека, которого хотел убить. Место, где он стоял, пригнувшись, больше напоминало сад, чем поле боя. Темные заросли тростника и река, протекающая в этой части Пелопоннеса, надежно скрывали его людей. Здесь все было не так, как в пыльной Спарте, где приходилось бороться за воду и пищу. Аркадия была чудесным зеленым краем с фруктовыми деревьями и мягкими пастбищами. Результаты этого Плистарх видел в молодом царе, ехавшем беззаботно верхом в полной убежденности, что он – охотник, а не добыча.

Плистарх почувствовал, что человек рядом с ним пытается подняться и, протянув руку, до боли сжал его предплечье. Тисамен заворчал и стал вырываться, но безуспешно. Почва была болотистая, под ними хлюпала вода, и неподалеку что-то плескалось. Плистарх сжал пальцы еще крепче. Хотя Тисамен и был гражданином Спарты, спартанцем он не родился. И что бы Аполлон ни обещал прорицателю, Плистарх ему не доверял.

– Отпусти меня! – побледнев от боли, зашипел Тисамен.

– Чтобы с тобой ушла моя удача? Нет. Молчи, – сказал Плистарх и разжал пальцы, зная, что приказа будет достаточно.

В глазах Тисамена мелькнул настоящий гнев, но Плистарх не удостоил его и взглядом – пусть вспомнит, что в присутствии любого спартанца он беспомощен, как ребенок. Если бы Плистарх приказал убить прорицателя, Тисамен не устоял бы против слабейшего из них. И даже выдав их, в живых он бы не остался.

В сотне шагов от них молодой царь Дипеи поднял руку, заслонив глаза от солнца. Утром он и его охотники обнаружили у стен города четырех человек и проследили за ними до этого места у границы. Хотя его люди хорошо знали территорию и отличались выносливостью, чужаки неизменно оставались впереди и появлялись только вдалеке, когда пересекали холмы. Царь Анаис не знал, какую из дюжины территорий Пелопоннеса они называют домом, но знал, что они оставляют след, по которому мог бы пройти ребенок. Царь прославился как великий охотник, и сейчас на его могучих плечах лежала шкура льва, убитого им самим.

План был хороший, и началось все хорошо. Молодой царь, пытавшийся объединить народы Пелопоннеса в единый союз, выехал из города со свитой под звуки рога и с реющим флагом, но едва не столкнулся с группой неизвестных, которые бежали от его стражи. Имея перед собой четкий след, Анаис вместе с охраной должен был выйти прямиком к поджидающим их спартанцам.

Плистарх пришел сюда с восемьюдесятью воинами-спартиатами. Каждому из них было за тридцать, и каждый имел сына. Они были элитой, мастерами своего дела; имя каждого знала вся Спарта. Сейчас они стояли на коленях в болотной жиже и ждали, когда сын Леонида прикажет подняться.

Небольшие городки на севере находились всего в нескольких днях пути от Спарты. Плистарх спланировал быструю вылазку с целью подавить в зародыше этот зреющий бунт, пока он не распространился на весь полуостров. Вождем аркадийцев был Анаис, бравший пример с афинян и созданного ими Делосского союза. Суть заключалась в том, что овцы учились не бояться волка.

Плистарх раздвинул стебли тростника. Судя по всему, этот Анаис умел хорошо говорить. О новом поколении, о молодости и силе. В иные времена они могли бы стать друзьями. Но Анаис встал на путь, который привел его к гибели. Не будет никакого союза малых государств, который бросил бы вызов Спарте. На этой священной земле – не будет. Вождь этого опасного движения будет убит, а его голова насажена на копье и выставлена перед стенами его города. Идея объединения умрет и забудется через поколение. Здесь правит Спарта. И никто не может бросить ей вызов.

Плистарх не боялся того охотничьего отряда численностью не более сотни человек, который пришел сюда по следу, оставленному его четверкой. Опасность мог представлять другой, куда больший отряд, приближавшийся к этому месту со стороны холма. Пришел ли этот отряд из расположенной поблизости Мантинеи или откуда-то еще, Плистарх пока еще не знал. Он ждал, оценивая их силу и чувствуя, как скользят по бедрам пиявки или лягушки.

Молодой царь оставался на месте, и каждый раз, когда он поворачивался, чтобы осмотреться, у Плистарха возникало ощущение, что Анаис видит его. Может быть, блик солнца на щите. Спартанцы из предосторожности обмазали их грязью, но все равно спрятать на болоте восемьдесят человек – дело непростое, тем более что несколько охотников были верхом. Один из них что-то сказал царю, и тот рассмеялся.

– Уходим? – шепотом спросил Тисамен.

К болоту подошли шестьсот человек. Вызвали их сюда каким-то невидимым сигналом или они просто проводили здесь занятия, неизвестно, но план убийства Анаиса они, безусловно, сорвали.

Плистарх бросил на него сердитый взгляд, хотя он всего лишь констатировал очевидное. Тисамен не союзник, напомнил себе Плистарх. Прорицателя взяли только потому, что ему было обещано пять побед. Первой были Платеи, второй, предположительно, Кипр, – по крайней мере, афиняне называли это победой. Оставалось еще три. На мгновение он закрыл глаза, посвятив свою жизнь Аполлону и Аресу, и попросил отцовского благословения.

– Вставайте, ребята, – сказал Плистарх. – Перережем этих веселых сучьих детей.

Они поднялись из болота как один, испачканные черной грязью, в шлемах, с копьями. Царь замер с открытым ртом, когда они вдруг возникли перед ним. Тисамен рванулся вперед вместе со всеми, чтобы не попасть им под ноги. Он увидел, как молодой царь дернул поводья и как побелели глаза у лошади.

У Анаиса не было ни одного шанса. Сразу несколько копий вонзилось в него, и ни одно не задело лошадь. Спартанцы знали, что ранить животное нельзя, потому что оно может унести всадника, поэтому целью был царь. Лишь когда тело соскользнуло на землю, лошадь взбрыкнула и умчалась.

Царская стража пришла на болото охотиться на преступников, но никак не сражаться со спартанцами. Смерть Анаиса заставила их сплотиться, но это уже не помогло. Их мечи были легко отбиты, а сами они свалены на землю ударами щитов.

Тисамену ничего не оставалось, как только идти рядом с сыном Леонида. Их противники уже занервничали, поняв, с кем имеют дело. Одно лишь слово «Спарта» стоило целого полка. Численное преимущество было за ними, но Плистарх направил отряд прямо в сердце вражеского строя. Первый удар спартанцы нанесли копьями, сразив ближайших, которые упали под ноги товарищам. Но остальные успели собраться, выстроить защитную шеренгу и поднять копья. Войны выигрывают не оружием, а мастерством. Каждый пришедший с Плистархом спартанец знал, как преодолеть такую защиту, и умел это делать. Они прошли строй гоплитов с такой легкостью, как если бы опытным воинам противостояли зеленые юнцы.

Когда копья ломались или застревали в телах, в ход шли не мечи, а наводящие ужас кописы, которыми спартанцы прокладывали себе путь. Каждый воин представлял собой стену из бронзы и безжалостного клинка, рубящего по пальцам, голеням, ртам. Они прорубали кровавый проход в человеческой массе, не зная ни устали, ни жалости.

Гневный рев утонул в криках, и когда все стихло, каждый испытал облегчение. Бежавших не преследовали, хотя Плистарх и не сдерживал никого. Спартанцы понимали, что преимущество все еще за аркадийцами, хотя половина их лежала на траве, поливая землю кровью.

Плистарх остановился, отдуваясь. Он знал, что убил человека, но не смог найти тело в этой кровавой мешанине и едва не зарезал Тисамена, когда тот вдруг возник в поле зрения. Прорицатель поднял руки и побледнел от той жестокости, которую увидел в спартанском боевом царе. Усилием воли Плистарх взял себя в руки, потушив воинственный пыл. Он вытер копис, осмотрел оставшиеся на лезвии зазубрины. За кописом проверке подверглись шлем и прочие доспехи. Это был обычный успокаивающий ритуал, знакомый с детства. И, как всегда, он помог.

– Хороший денек.

Тисамен стоял в отдалении, следя за тем, как царь понемногу возвращается в обычное состояние.

– Это третье, – мрачно сказал прорицатель.

– Если случится еще одно восстание против спартанского правления, я призову тебя снова, – сказал Плистарх.

– Ты потратишь впустую то, что было мне обещано! – ответил Тисамен.

– Тем не менее я воспользуюсь тобой. Во славу Спарты. Возможно, мы могли бы победить сегодня и без тебя, но возможно, и нет. Кто знает? Я не стану пренебрегать обещанием Аполлона.

– У меня другие планы… – начал Тисамен.

Плистарх посмотрел на него с неподдельным удивлением.

– Тебя приняли как спартиата. Я не могу отменить то, что сделано. Но как спартиат ты подчиняешься мне. Так у тебя было и с Павсанием. Если я решу использовать твой дар еще в двух сражениях, то потом отпущу тебя, как и было обещано. Или прикажу тебя убить. – Плистарх пожал плечами. – Хочешь – подчиняйся, не хочешь – не подчиняйся. Ты мужчина – выбор за тобой.

– Тогда я попрошу об одолжении, – сказал Тисамен.

– Не могу пообещать заранее, что соглашусь. Говори.

– Если я останусь на твоей стороне ради еще одной победы, моей четвертой, то прошу, чтобы последнюю ты приберег для афинян. Я дал клятву Павсанию и буду ее соблюдать.

Плистарх усмехнулся. День был нежаркий, и ветерок обдувал лицо теплом.

– Я согласен, прорицатель, – кивнул царь. – Хорошо. Даю тебе слово.

Историческая справка

История Кимона – это, несомненно, история одного из величайших деятелей Древней Греции. Сын Мильтиада, командовавшего греческим войском при Марафоне, Кимон в юности пристрастился к вину, но потом взял себя в руки и стал афинским стратегом во время персидского вторжения. Роль, которую он сыграл впоследствии, засвидетельствована многочисленными источниками. Имея в своем распоряжении им лично подобранные команды, он сжег персидские крепости – такие как Эйон – и очистил от пиратов остров Скирос, где нашел кости Тесея, которые вернул в Афины. Кимон также захватил Кипр и предотвратил третье вторжение персов в Грецию, уничтожив их флот на реке Эвримедонт и разгромив там армию. Таким образом Кимон содействовал падению царя Ксеркса, убитого его собственной охраной. Кимон стал величайшим стратегом Афин, львом нового поколения.

К сожалению, информации о ключевых годах между персидскими войнами и конфликтом со Спартой очень мало. Утрачены, например, подробности кончины Ксантиппа, умершего около 478 года до н. э. – сразу после образования Делосского союза. Это событие – основополагающее для современной Греции и потому имеет особое значение. Такие люди, как Аристид и Ксантипп, собрали греческих лидеров на Делосе и добились принесения всеми вечной клятвы. Физическим подтверждением договора, имеющим также и метафорическое значение, стали брошенные в воду железные слитки. Казна союза в течение многих лет находилась на Делосе.

Сведений о Перикле до достижения им тридцати лет тоже немного. Учитывая активное участие его отца в делах флота, можно предположить с высокой долей вероятности, что он находился рядом с Кимоном во время описываемых в книге событий, но полной уверенности в этом нет. В последующие годы он возглавлял руководство как на море, так и на суше. Но готовиться к этой роли Перикл мог только в указанное время.

Я позволил себе вольность, отправив персидского полководца Артабаза на Кипр ко времени нападения Греции. Артабаз действительно участвовал в сражении при Платеях и остался жив – единственный из крупных военачальников персидской армии. Используя подкуп, убеждение, силу и откровенную ложь, он вывел около двадцати тысяч персов через Македонию и современную Болгарию (Фракию) на территорию империи. Здесь можно провести поразительное сравнение с «маршем десяти тысяч», описанным Ксенофонтом (как показано в «Соколе Спарты»). Урок заключается в следующем: независимо от того, пишут историю победители или нет, кто-то должен это делать. Без Ксенофонта, поведавшего об этом эпическом возвращении, подробности утеряны навсегда. Ксеркс принял Артабаза весьма радушно и в награду за службу назначил его сатрапом в область Геллеспонта. Я также сделал его участником сражения на реке Эвримедонт, хотя свидетельств этому нет. Так или иначе, его военная карьера продолжалась и после этого.

Перикл вернулся домой в Афины после смерти отца. Он и в самом деле был хорегом (меценатом) постановок Эсхила, включая «Персов», самой ранней из сохранившихся трагедий, для праздника в честь Диониса, проходившего в Афинах каждую весну. Греческий театр описан мною со всей возможной точностью. Сама драма, по-видимому, была формой поклонения Дионису – ее постановка и посещение. Каждого драматурга оценивали десять судей, выбранных наугад из десяти афинских племен. Драматург и хорег представляли репертуар из четырех пьес – трех трагедий и сатировской драмы.

(Замечу, что сатировские пьесы были своего рода трагикомедией, представляемой вместе с тремя более серьезными произведениями. Сатиры, о которых идет речь, действительно носили огромные эрегированные фаллосы и ослиные уши, так что особой утонченностью эти постановки не отличались. К сожалению, сохранилась только одна работа Еврипида – и несколько фрагментов других. На основе этого описать весь жанр трудно. Ученые также спорят о том, распределялись ли места в Афинах по племенам и были ли у женщин и рабов отдельные места.)

На этом этапе драма, как правило, была действительно очень серьезной и часто состояла из реконструкций легенд и мифов. Постановка пьесы, действие которой происходит в недавнем прошлом и персонажи которой еще живы, – решение необычное и дерзкое. Надеюсь, что я представил театр пятого века до нашей эры с некоторой долей оригинальной энергии. Со своей стороны, я рекомендую более поздние пьесы Аристофана. Он был настоящим безумным гением, и получалось у него весьма забавно.

Спонсирование театральных постановок было одним из хорошо зарекомендовавших себя способов сделать карьеру в афинской политике. Поддерживая Эсхила, Перикл помогал человеку, сражавшемуся вместе с его отцом на Марафонском поле. Вместе они, Перикл и Эсхил, не только победили в состязании. В то же десятилетие Перикл собрал замечательную группу опасных мыслителей. У Зенона он учился искусству диспута, у Анаксагора – естественным наукам. Эти неустроенные аутсайдеры того времени стали его большими друзьями и оказали на него огромное влияние. Тот Перикл, который показан здесь, это еще не тот Перикл, которым ему суждено было стать.

Примечание. Имена сыновей Перикла: Ксантипп – в честь отца Перикла, и Парал – в честь афинского героя. Пробелы в послужном списке всегда интересны писателям, например бо́льшая часть его первого брака.

Греки избегали наделять властью мужчин в возрасте от двадцати до тридцати лет, поскольку это десятилетие считалось самым опасным. Они, безусловно, были вполне взрослыми, полными жизненных сил, но, по причине неопытности, склонными принимать в высшей степени ошибочные решения. Вот почему их не выбирали на важные должности. До достижения тридцати лет они не могли быть стратегами или магистратами или баллотироваться в совет.

Трагическую историю Павсания я передал так, как она описана Фукидидом. События – это одно, понять мотивацию бывает труднее. Павсания обвиняли в исчезновении персидских пленных, чему сопутствовало подозрение во взяточничестве, но обстоятельства его смерти удивительны. Я полагаю, что молодой царь Плистарх – и, конечно, его эфоры – мог бы быть рад низложению победителя Платей. Павсаний действительно нашел убежище в маленьком храме Афины, известном как Медный дом – или Бронзовый дом в современных переводах. Забрать его из этого святилища было нельзя. Его мать Феано заложила камнем дверной проем, отказав ему в праве быть ее сыном. После чего он был замурован и умер от жажды. На мой взгляд, он заслуживал гораздо лучшего. Когда царь Плистарх умер, не оставив наследника, род Павсания поднялся снова. Его сын станет царем, чем можно объяснить установку статуи Павсанию в том месте.

После сражения на реке Эвримедонт угроза со стороны Персии при Ксерксе исчезла. Кимон сыграл в этом решающую роль и стал лидером Делийского союза после устранения Павсания. Наверное, с учетом этих обстоятельств, не стоит удивляться той жестокости, которую он проявил в эпизоде с восстанием на острове Тасос. Жители острова высказали обоснованное замечание о том, что в новых условиях необходимости в огромном платеже в казну Делосского союза уже нет. В ответ Кимон устроил двухлетнюю осаду, уничтожил их небольшой флот и окружил столицу. Жители Тасоса были потрясены и, что неудивительно, послали гонцов в Спарту, единственную военную силу в Греции, способную укротить Афины, с просьбой о справедливости и заступничестве.

Жизнь линейна в одном смысле – события действительно следуют одно за другим. Иногда несколько событий происходят в одно и то же время, а иногда все случается разом. Возникает соблазн изложить события в чистом виде: Скирос, Кипр, Эвримедонт, Тасос. Однако история всегда сложнее. С расстояния более двух тысяч лет события иногда могут казаться неизбежными. Действительность такова, что люди делают лучший, как им представляется, выбор – во благо или во зло, и иногда все, что они ценили, бывало сметено силами, которые они не могли ни контролировать, ни предсказать. Для тех, кто желает узнать больше об этом необычайном периоде, я рекомендую книгу «Перикл. Биография в контексте» Томаса Р. Мартина.

И последнее. Я всегда предпочитал вычеркивать малособытийные годы, хотя иногда оставался при этом со слишком молодыми персонажами. Я сжал те годы жизни Перикла, когда ему было за двадцать. Древний мир жил медленно, а флоты – еще медленнее. Мне кажется, сюжеты должны развиваться быстрее.

Последняя книга серии переносит нас в великие годы Перикла, что и было моим намерением с самого начала. В ней также будет рассказано о войне со Спартой.

Конн Иггульден Лондон, 2021 год

Content

Конн Иггульден
Золотой век. Книга 1. Лев

Пролог

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть вторая

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

Часть третья

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

Эпилог

Историческая справка