Кэрол Лоуренс

Кинжал Клеопатры

Посвящается Кайли Айзек – самой потрясающей племяннице, остроумной и удивительно одаренной молодой девушке

Вы ждали, вы всегда ждете – молчаливые и прекрасные посланники.

Уолт Уитмен «Бруклинский паром»

Carole Lawrence

Cleopatra’s Dagger

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Text copyright © 2022 by Carole Bugge

This edition is made possible under a license arrangement originating with Amazon Publishing, www.apub.com, in collaboration with Synopsis Literary Agency

© Белякова А., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Пролог

Нью-Йорк, 1880 год

Ох, они мягкие, такие мягкие… и такие красивые – упругие, как капли дождя, их тела округлые, а кожа белая, как фарфор.

Но он знал, что они были сущим злом – Иезавель, Саломея и Далила, каждая из них. Они привлекали мужчин сладостным пением сирен, заманивая их в ловушку порочными способами: либо утаивали от путников свои намерения, либо позволяли им вкусить райского блаженства, убаюкивая своих жертв до забвения, пока не становилось слишком поздно. Они были подобны паукам, а мужчины были всего лишь несчастными насекомыми, тщетно пытающимися выбраться из их сладкой, липкой паутины. Их красота была самым коварным оружием в арсенале ловушек, предназначенных для заманивая в сети и контролирования податливой добычи.

Он задумчиво поглаживал белоснежный мех Клео – его любимой кошки персидской породы, пока смотрел в окно на туманный вечер позднего лета. Она замурлыкала и потянулась от его прикосновения, выгнув свой гибкий позвоночник и задрожав от удовольствия.

– Ах, Клео, – сказал он, – ты ведь никогда не предашь меня, правда?

Она посмотрела на него широко раскрытыми голубыми глазами, дергая кончиком хвоста.

Небо снаружи потемнело, когда над городским пейзажем проплыло густое серое облако. Порыв ветра расшевелил листья на дереве, стоящем рядом с окном; те затрепетали, а затем замерли. Они напоминали ему муху, попавшую в паутину, из последних сил сопротивляющуюся неминуемой судьбе. Сделав глубокий вдох, он почувствовал, как воздух проникает в легкие, наполняя его тело энергией. Он поклялся никогда не оказываться на месте этих мух – ни в роли жертвы, ни в роли объекта охоты.

Вместо этого он станет охотником.

Глава 1

Элизабет ван ден Брук выбежала из своего многоквартирного дома, расположенного на 18-й Ист-стрит, в такой спешке, что успела пробежать целый квартал, прежде чем тяжелая входная дверь закрылась за ней. Было почти восемь часов, и она вновь проспала. Прошло меньше недели с тех пор, как она поселилась в Стайвесанте, отчего почти каждую ночь не спала, распаковывая и раскладывая вещи. Девушке повезло, что ей удалось снять комнату в этом здании – первом в своем роде в Нью-Йорке. Его построили десять лет назад, в 1870 году, и он стал первым в городе жилым комплексом во французском стиле, который ранее состоял только из многоквартирных домов и таунхаусов. У района Стайвесант была отличная репутация, поэтому заботящаяся о своем статусе мать Элизабет потянула за определенные ниточки, чтобы снять для нее там квартиру.

Порыв ветра подхватил шляпу Элизабет и едва не сорвал ее с головы. Свободной рукой она прижала ее обратно, другой сжимая свой драгоценный портфель. Мама всегда упрекала ее за то, что она использовала мало шпилек для прически на своих каштановых волосах. Те были густыми, грубыми и с непослушными кудрями, с которыми часто было трудно справиться. На этот раз она с грустью поняла, что мама была права. Придерживая шляпу на голове, она неуклюже побежала, повернув на Ирвинг Плейс ко входу железнодорожной станции на Третьей авеню, с которой доберется на поезде до работы в издательстве «Нью-Йорк геральд».

Будучи единственной женщиной-репортером газеты, Элизабет отчаянно хотела произвести хорошее впечатление. Подходя ко входу железнодорожной станции, она на секунду задумалась о том, чтобы вызвать кеб, но пришла к выводу, что в это время даже самые быстрые лошади, вероятней всего, будут двигаться медленно. А трамваи, как известно, часто застревали в пробке. Нет, подумала она, пусть поезд шумный, грязный и вонючий, но ей лучше воспользоваться транспортом высоко над землей в печально известный час пик.

На 14-й улице уже кипела жизнь. В этот час город был наполнен движением. Пешеходы боролись с кебами, повозками, каретами и гужевыми трамваями, проходящими по западно-восточному маршруту. Маленькие мальчики с неподдельной смелостью бросались прямо перед встречными машинами, пока их матери выкрикивали слова предостережения своим безрассудным отпрыскам. Собаки лаяли. Лошади скакали рысью. Родители кричали на своих детей. Хорошо одетые бизнесмены вызывали кебы. Торговцы на тележках предлагали свой товар, используя множество лестных фраз. Городские власти неодобрительно относились к уличным торговцам из-за чрезмерного уровня шума в городе, поэтому они, как правило, собирались возле определенных железнодорожных станций и паромных портов. Станция на 14-й улице была золотой жилой для продавцов, поскольку в час пик через нее проходили тысячи потенциальных клиентов. Продавцы устриц соревновались за внимание прохожих с торговцами старья, кукурузы и другими торгашами.

– Устри-т-цы! Дорогуша, попробуй свежие устри-т-цы!

– Ветошь, шмотки, старые тряпки! Старье! Старое тряпье! Любо-о-е тряпье на ваш выбор!

Тонкий женский голос перебивал более низкие мужские голоса:

– Горячая кукуруза, горячая кукуруза, такая горячая! Только что достали из кипящего котла!

Девочка с чумазым лицом, продававшая кукурузу, была юной – слишком юной, подумала Элизабет. Ей было не больше десяти лет. Несмотря на то что Элизабет опаздывала, она вложила в грязную руку девочки монету в пять центов. Откинув в сторону прядь запутанных волос, ребенок в замешательстве уставился на нее.

– Две кукурузы стоят один цент, мисс.

– Я возьму одну.

– Но, мисс…

– Сдачу оставь себе.

Глаза девочки округлились от удивления, когда она протянула Элизабет початок жареной кукурузы в мохнатом зеленом колосе.

– Спасибо, – произнесла Элизабет. Она знала, что лучше не давать девочке больше – любые лишние деньги в любом случае окажутся в кармане ее «куратора». Девочки, продающие горячую кукурузу, отличались от проституток только тем, что были моложе и (надеюсь) не сексуально доступны. В остальном их жизни были похожи – они находились в рабстве у мужа или сутенера, столь отчаявшегося и бедного, что не приходилось надеяться на лучшую жизнь.

Осторожно переступая через кучи конского навоза, Элизабет пробиралась сквозь толпу к железнодорожной станции «Третья авеню». Перед входом выстроилось несколько экипажей, извозчики были одеты в длинные темные пальто и цилиндры. Управлять экипажем – запряженной резвой лошадью, принадлежавшей породе, выведенной специально для подобной работы, было тяжело и зябко. Особенно в плохую погоду. Конные повозки, безусловно, были самым популярным видом транспорта, поскольку требовалось, чтобы кучер сидел снаружи, подвергаясь воздействию непогоды, в то время как его пассажиры наслаждались комфортом и уютом внутри несколько тесного салона. Элизабет взглянула на небо – солнце уже скрылось за грозовыми тучами. День был теплый, но вскоре извозчикам придется укутаться в их длинные пальто, если хмурые грозовые тучи принесут ливень, который предвещают.

Проходя мимо извозчиков, она слышала, как те рекламировали свои услуги хриплым голосом, огрубевшим от непогоды и выпивки.

– Кеб, кеб, кеб![1]

Один из них поймал взгляд Элизабет и приподнял цилиндр, широко улыбаясь. Его зубы были цвета переваренной печенки, с серыми пятнами, вероятно, из-за многолетнего курения дешевых сигарет. Он носил потрепанные матерчатые перчатки с отрезанными пальцами, чтобы было легче давать сдачу, когда клиенты оплачивали проезд.

– Кеб, мисс? – сказал он, слегка поклонившись. Выговор не оставлял сомнений в его происхождении из рабочего класса. Нью-Йорку нравилось позиционировать себя как город возможностей, но было достаточно провести в нем один день, чтобы понять, что это все вымысел.

– В другой раз, спасибо, – ответила она, отводя взгляд. Мама постоянно предупреждала ее, чтобы она «вела себя как леди», а леди было не положено отвечать на взгляды незнакомых мужчин, даже если те пытались ей что-то продать. Она, разумеется, не пялилась на них – хотя Элизабет, одержимая ненасытным любопытством, часто пренебрегала этим правилом, особенно когда ее матери не было рядом, чтобы сделать ей замечание. Теперь же, будучи журналисткой, Элизабет считала своей обязанностью следовать своему любопытству, куда бы оно ее ни привело. И если это сопрягалось с разглядыванием мужчин, то так тому и быть.

Поднимаясь по лестнице на железнодорожную платформу, она тесно прижалась к толпе людей, идущих вместе с ней вверх по ступенькам. Элизабет улыбнулась, подумав, что ее мама предпочла бы, чтобы она взяла кеб – еще одна причина, по которой ей нравилось пользоваться общественным транспортом. Ступив на платформу наряду со своими согражданами, она словно наяву услышала протесты матери: «Это нелепо. Ты же знаешь, твой отец может позволить себе оплатить кеб. Ты просто упрямишься».

Втиснувшись в третий вагон, зажатая между сотрудниками юридических контор, офисными служащими и работниками розничной торговли, Элизабет на секунду пожалела, что так упорно сопротивлялась изволению матери. Она затаила дыхание, когда запах чесночной колбасы ударил ей в нос, без сомнения, исходящий от увесистого мужчины слева от нее. Шрамы и царапины на его пальцах указывали на профессию мясника так же безоговорочно, как и аромат говяжьего и бараньего жира, распространяющийся от его мятой куртки. С другой стороны от нее стояла тощая женщина средних лет с исхудавшим лицом, извиваясь, чтобы не задеть коренастого, похотливо пялящегося юнца рядом с ней. Одетый в грубошерстные штаны и поношенную куртку, с загорелым лицом и руками, он был похож на чистильщика обуви или мальчика на побегушках в одном из многочисленных магазинов, расположенных вдоль Нижнего Бродвея. Он попытался поймать взгляд Элизабет, но она отвела глаза, чувствуя его пристальный взгляд на своем затылке. Ее мать пришла бы в ужас от того, что она оказалась в окружении таких отвратительных типов, но Элизабет была полностью уверена в своей способности защитить себя.

Поезд накренился и закачался на узкой эстакаде, выбрасывая в воздух черную сажу и дым, пыхтя как огромный мрачный монстр, пробирающийся мимо многоквартирных домов, магазинов, церквей и борделей. Из вагона открывался вид на третий этаж зданий, когда тот проезжал мимо них. Это, должно быть, удивило жильцов, когда дорога была впервые открыта два года назад. Их частная жизнь внезапно нарушилась – и единственным способом сохранить некое подобие конфиденциальности было закрыть окно, избавляясь от лишнего света и воздуха, ограждая ценное уединение в перенаселенном городе.

И все же Элизабет всегда поражалась тому, как многие люди, казалось, равнодушно относились к любопытным взглядам пассажиров. Как будто они отказывались принять новую реальность своего положения, игнорируя тысячи незнакомцев, заглядывающих в их дома. Возможно, они считали, что проблеск, возникающий из-за быстро движущего поезда, вряд ли стоит их внимания, а некоторые, в чем она была уверена, испытывали трепет от того, что за ними наблюдали незнакомцы. Анна Бродиген, ее первая соседка по комнате в Вассаре, была такой. Она выставляла свое тело напоказ публике, питаясь вниманием мужчин. Элизабет была ее полной противоположностью, скромной и застенчивой в отношении подобного и смотрела на поступки Анны со смесью отвращения и восхищения.

Когда поезд проезжал мимо Купер-юнион, самой северной точки Бауэри, прежде чем он разделится на Третью и Четвертую авеню, Элизабет заметила пару пьяниц, слонявшихся возле пивного бара «Максорлис». В этом не было ничего необычного, даже в такой час, размышляла она, пока поезд продолжал свой путь на юг по улице Бауэри, которая чаще всего ассоциировалась с порочными, деградировавшими и гнусными людьми. На авеню располагалось огромное количество салунов[2], таверн (лицензированных и нелицензированных), ночлежек, борделей и азартных заведений. Она было центром развлечений для самых бедных граждан Нью-Йорка.

Когда они сбавили скорость, чтобы пропустить приближающийся поезд, идущий на север недалеко от пересечения с Ривингтон-стрит, Элизабет посмотрела в окно многоквартирного полуразрушенного здания. На втором этаже находилась мясная лавка. Но ее внимание привлекла квартира на третьем этаже. Льняные занавески, когда-то белые, а теперь запачканные сажей, были слегка раздвинуты, так что она смогла разглядеть две фигуры – мужчину и женщину. Она была молодой, пожалуй, даже слишком, ее волосы были настолько светлыми, что казались почти белыми. Мужчина был несколько старше – высокий, крепкого телосложения, одетый в черную шляпу и темно-бордовый сюртук. В утреннем свете, пробивающемся сквозь щель в занавесках, Элизабет на секунду показалось, что они танцуют. Но сразу стало ясно, что они вступили в физическую борьбу. Тело девушки наклонилось назад, она вцепилась пальцами в запястья мужчины, а тот обхватил руками ее шею.

Элизабет наблюдала за ними, и у нее перехватило дыхание: мужчина пытался задушить женщину. Она оглядела вагон, чтобы посмотреть, понимает ли кто-то из ее попутчиков, что там происходит. Но они были заняты поеданием сладостей, болтовней, чтением газет или обмахиванием веером. Никто, кроме нее, казалось, не замечал ужасной сцены, происходившей всего в нескольких метрах от них. Вытянув шею, она попыталась удержать пару в поле зрения, пока поезд, пыхтя, начал двигаться вперед, но здание вскоре исчезло в серой дымке вздымающегося тумана.

Глава 2

– У вас уже есть колонка, – сказал Карл Шустер. – И посмею добавить, вам повезло получить ее.

Элизабет последовала за своим редактором в захламленный кабинет на втором этаже, закрыв за собой дверь, когда тот тяжело опустился в свое рабочее кресло. Он был крупным, крепко сложенным мужчиной, отчего стул заскрипел под его весом.

– Но я уверена, что видела…

– Мы не можем позволить себе освещать каждую Streit[3] между мужем и женой, – добавил он, перебирая бумаги на своем столе. Он разговаривал на английском почти безупречно и без акцента, но все равно вставлял в свои предложения немецкие слова и фразы.

– Он мог быть грабителем! Какой порядочный муж будет пытаться задушить свою жену? Разве вас не беспокоит судьба бедной молодой девушки?

– Das macht nichts[4], – произнес он, потирая лоб. – Наш лучший редактор дома, ухаживает за своей беременной женой, которая должна вот-вот родить, два репортера заболели дизентерией…

– Очевидно, результат поедания нескольких дюжин устриц в сомнительной таверне вчера…

– И я вынужден осветить сегодня колонку местных новостей, пока мистер Этвуд хоронит свою мать.

– И моя история отлично подойдет! – захныкала Элизабет. – Этот случай и есть местные новости…

– Genug![5] Не донимайте меня больше по этому вопросу, – процедил мужчина, со стуком опустив кулак на стол. Его квадратное лицо покраснело. Высокий, широкоплечий и со светлыми волосами, которые всегда были взлохмачены, у Карла Шустера были толстые пальцы и невероятно бледно-голубые глаза. Он больше походил на портового рабочего или фермера, чем на редактора газеты. Мужчина оставил должность главного редактора в «Нью-Йорк штатс-цайтунг» – уважаемой еженедельной газете на немецком языке, чтобы работать в «Геральд». Ходили слухи, что он ушел в отставку из-за разногласий с известным главным редактором газеты – Освальдом Оттендорфером.

Элизабет выпрямилась со всей гордостью, которая у нее была.

– Я так понимаю, мне придется изучать таинственные деяния своих сограждан в свободное от работы время.

Шустер наклонился вперед, положив локти на массивный дубовый стол, который был на удивление в полном беспорядке. Мать Элизабет всегда хвалила немцев за то, что те были чрезвычайно организованными, но Карл Шустер, похоже, взял на себя смелость разрушить эту репутацию. Его кабинет был образцом неряшливости. Старые экземпляры «Геральд» и других нью-йоркских еженедельных газет пыльными стопками лежали по углам. Башни томов шатались в ненадежных кучах. На полу стояло больше книг, чем на книжных полках. Горы бумаг валялись на столе, торчали из ящиков, засунутые в каждую щель и рассыпанные по полу, как опавшие листья. Однако вместо атмосферы хаоса весь этот беспорядок создавал ауру спокойствия. В кабинете довольно уютно, избыток вещей создавал ощущение убаюкивания в теплом коконе.

Карл покачал своей лохматой белокурой головой. Он выглядел немного грустным.

– Мисс ван ден Брук, как бы я ни одобрял вашу целеустремленную решительность, позвольте напомнить вам, что как единственная женщина-репортер в «Геральд»…

– Тем больше причин беспокоиться о притеснении женщин!

Шустер взглянул на свои карманные часы.

– У вас есть ровно два часа, чтобы добраться до особняка Асторов на Пятой авеню.

– Зачем?

– Вы осветите вечеринку в саду миссис Астор. На ней будут присутствовать все из высшего общества. У вас едва ли есть время переодеться, так что, полагаю, вам придется пойти в том виде, в котором вы есть.

– А разве я плохо одета?

– Для отдела новостей – нет. Но для светской вечеринки в саду…

– Я позаимствую что-нибудь у мамы по дороге.

– Как поживает ваша мама?

– Печется о каждом моем решении. Но ей нравится страдать, так как это улучшает цвет ее лица.

– Eine feine Dame. Настоящая леди. Ganz würdig[6].

Элизабет нахмурилась. Немецкое слово «достойный» было схоже с голландским, так что она поняла его значение. Однако не хотелось, чтобы ей напоминали, что она получила работу в «Геральд» отчасти благодаря связям родителей. Ей хотелось верить, что ее академические достижения в Вассаре внесли некоторый вклад, но она подозревала, что тем самым только обманывает себя. Семья ван ден Брук берет свои корни от первых голландских поселенцев города, которые назвали этот район новый Амстердам, прежде чем англичане переименовали его.

И теперь многие люди стекались к берегам Манхэттена, поскольку Великий картофельный голод вынуждал бедные ирландские семьи искать пристанище в быстро растущих городских трущобах. Вскоре за ними последовали, в меньшем количестве, китайцы. Немцы, такие как Карл Шустер, как правило, были более образованными и состоятельными. В 1863 году в городе даже был избран мэром немец.

– Ну? – спросил он. – И чего вы ждете?

– Ладно, – ответила она. – Но вы еще не раз услышите от меня об этом. – Она медленно развернулась, пересекла комнату в три шага и с такой силой распахнула дверь, что чуть не вырвала ее из рамы. Элизабет была высокой, крепкой девушкой, больше похожей на своего отца, чем на более хрупкую и невероятно красивую мать.

Торопливо спускаясь по белой мраморной лестнице со второго этажа редакции, Элизабет кивнула паре коллег-репортеров, поднимающихся наверх. Они приветливо улыбнулись ей, хотя она знала, как они будут вести себя, оставшись наедине. Большинство ее коллег не скрывали своего убеждения, что женщинам и близко не место в редакции, разве что приносить кофе или мыть полы.

На площадке второго этажа она увидела Саймона Снида, поднимающегося к ней по лестнице. Он был мерзким, скользким человеком, который, казалось, оставлял за собой след от слизи, как слизняк. Его недавно повысили с должности редактора до помощника главного редактора, и ходили слухи, что у него были связи с коррумпированными политиками Таммани-холл.

Остановившись перед ней, он улыбнулся, зубочистка свисала с одной стороны его рта.

– Неужто это наша знаменитая мисс ван ден Брук, – проворчал он, оглядывая ее с ног до головы, словно она была лошадью на продажу. Будучи высоким и стройным, он двигался плавно, подобно пантере, и, казалось, всегда был готов нанести удар. С самого первого дня в «Геральд» Элизабет чувствовала на себе взгляд Снида. Дело было не столько в том, что он говорил, сколько в том, что она чувствовала в его присутствии: растерянность, волнение и неуверенность в себе.

– Доброе утро, мистер Снид, – поприветствовала Элизабет, избегая зрительного контакта.

Она двинулась, чтобы пройти мимо него, но он поймал ее за локоть.

– Куда спешите? Направляетесь на пожар?

– Извините, у меня есть поручение…

– Которое может подождать еще несколько минут, – сказал он, сильнее сжимая ее руку. – Не стоит вести себя невежливо по отношению к коллегам, не так ли? Думаю, не нужно отказываться от предложения дружбы.

Его наглый тон раздражал ее.

– У меня достаточно друзей, – процедила она, отстраняясь, чтобы уйти. Но, прежде чем она успела сделать шаг, он схватил ее за запястье и притянул к себе.

– О, не думаю, что у кого-то может быть слишком много друзей, – произнес он, его лицо было так близко к ее, что она чувствовала запах его лаймового лосьона после бритья. – Никогда не знаешь, когда они пригодятся. – Прикрыв глаза, он наклонился ближе, как будто хотел ее поцеловать. В этот момент Элизабет услышала звук приближающихся шагов и голоса, доносившиеся с той же стороны. Кто-то направлялся к ним со стороны вестибюля – судя по всему, двое мужчин. Элизабет воспользовалась моментом, чтобы отстраниться, но Саймон крепко держал ее за запястье, наклонившись вперед, чтобы прошептать ей на ухо:

– Помни, что я сказал – никогда не знаешь, когда тебе понадобится друг. – Отпустив ее, он рассмеялся и быстро поднялся по лестнице, тихо насвистывая.

Чувствуя, как к щекам приливает жар, Элизабет потерла запястье и встряхнулась, прежде чем продолжить свой путь вниз в вестибюль. Двое мужчин, которых она слышала ранее, приподняли шляпы, проходя мимо. Она коротко кивнула в ответ, не в силах выдавить улыбку. Ее лицо горело – не от стыда, а от гнева. Она поклялась не спускать глаз с Саймона Снида, даже когда прокручивала в уме его слова, рассматривая приглашение в рамках скрытой угрозы. Он, конечно, был не из тех, кого хотелось бы иметь в качестве врага, однако она чувствовала, что он мог бы быть полезен как «друг», если бы только она могла играть с ним так, как он пытался играть с ней.

Оказавшись снаружи, Элизабет сделала глубокий выдох. Хоть воздух в августе в Нью-Йорке был далеко не самым чистым, ей было приятней вдыхать его, нежели чем делить воздух с таким человеком, как Саймон Снид. Через дорогу, на западном углу Энн-стрит и Бродвея, люди входили и выходили из часовни Святого Павла, и так было весь день напролет. Она повернулась, чтобы взглянуть на пятиэтажное здание редакции «Геральд» позади нее, с высокой мансардной крышей и белым мраморным фасадом. Построенный во французском стиле времен Второй империи[7], он был детищем Джеймса Гордона Беннетта-младшего – сына знаменитого основателя газеты «Геральд». Он купил участок бывшего Американского музея Барнума, чтобы построить элегантное чугунное здание с утонченными мансардными окнами и богато украшенной металлической отделкой.

Обычно Элизабет нравилось любоваться им, однако в данный момент она была в дурном настроении, расстроенная ограничениями, налагаемыми на ее пол. Она прекрасно понимала, что будь она мужчиной, ее не заставили бы освещать вечеринку в саду вместо возможного случая убийства. Быстро шагая на север по Парк-Роу, известном как Издательская улица (или Печатный двор, названный в честь улицы в Лондоне), она миновала небоскреб знаменитого журнала «Таймс», офиса газеты «Трибюн» с часовой башней, маленькое здание «Штатс-цайтунг» и завернула за северный угол здания редакции «Уорлд», круглый купол которого повторял купол городской ратуши через дорогу.

Элизабет подумала было поймать кеб, но решила вернуться на железнодорожную станцию в центре города, надеясь мельком взглянуть в окна квартиры, где она видела, как напали на женщину. Она думала, что сможет рассмотреть то место.

Глава 3

Элизабет села на поезд до 28-й улицы, пройдя два квартала до дома своих родителей. Городской особняк во французском стиле шато находился всего в четырех кварталах к югу от дома Асторов, и хотя его отделка не была такой роскошной, как часто фотографируемый особняк Асторов, он тем не менее выглядел достаточно величественно, отчего каждый раз, входя в него, Элизабет чувствовала, будто ее жизненные ценности принижаются.

Войдя в мраморное фойе, украшенное сверкающими люстрами и застекленными шкафами, заполненными старинной китайской керамикой, Элизабет услышала знакомые звуки рояля, доносившиеся из гостиной. Ее мать играла произведение Бетховена. Элизабет узнала быстрое исполнение невероятно сложной композиции «Патетическая соната», поскольку не раз пыталась справиться с ней сама. Однако ее мать довела технику исполнения до идеала благодаря природному таланту: каждая нота была жемчужиной точности и красоты, сверкающими капельками в струящемся фонтане совершенства.

Катарина ван ден Брук обладала таким даром, который вызывал зависть у музыкантов более заурядного таланта. Будучи представительницей последней категории, Элизабет давно перестала испытывать что-либо, кроме удивления способностям своей матери, не говоря уже о ее дисциплине и преданности делу. Пожалуй, это была единственная черта характера ее матери, которой она искренне и открыто восхищалась. И еще, конечно, ее красотой: неземной, неоспоримой и захватывающей дух. Что всегда впечатляло Элизабет, как и всех, кто встречался с ней: ее мать была способна удивить окружающих безразличием к своей внешности. Хотя Элизабет прекрасно понимала, что это всего лишь продуманный образ. Катарина прекрасно знала, как ее внешность влияет на окружающих, и весьма уместно использовала ее в своих интересах.

Внезапно музыка фортепиано прекратилась. Вслед за легким стуком каблуков по полированному паркету появилась стройная фигура ее матери в открытом дверном проеме. Лишенное макияжа и обрамленное прядями золотистых волос, ее лицо было настолько прекрасным, что у Элизабет перехватило дыхание. Сила красоты ее мамы всегда немного шокировала. Одетая в платье медового цвета с кремовым французским кружевом в области декольте, подчеркивающее ее светло-карие глаза, Катарина ван ден Брук выглядела по меньшей мере на десять лет моложе своих сорока двух лет.

– Элисабет, дорогая, какой приятный сюрприз! – воскликнула она, бросаясь к Элизабет с присущим ей энтузиазмом и целуя ее в обе щеки. Она произносила имя своей дочери как «Эй-лис-а-бет», хотя оно было английским, а не голландским. Дать такие имена своим дочерям, которые могли бы сойти за английские, была идея отца Элизабет. По его словам, они соответствуют духу будущего города, а не его прошлому. Голландские колонисты проявили подобную практичность, когда передали Манхэттен англичанам во избежание кровопролитной войны.

Катарина отступила назад, чтобы разглядеть свою дочь.

– Ты похудела, – промолвила она, нахмурившись. – Ты плохо питаешься.

Элизабет улыбнулась. Мама постоянно сетовала по этому поводу с тех пор, как Элизабет переехала в Вассар. Хотя она отнюдь не была тучной, тем не менее Элизабет всегда была немного полнее своей стройной мамы. И все же Катарину вечно беспокоило, что Элизабет слишком худая, даже после того, как та набрала нормальный вес в первый год обучения в школе.

– Я питаюсь довольно хорошо, – ответила Элизабет. – Ты чудесно исполнила Бетховена, – добавила она, быстро меняя тему.

Ее мать отмахнулась от комплимента, вскинув руку.

– Я все еще пытаюсь довести до высокого уровня технику арпеджио[8] на левой руке.

– По мне, так все было великолепно.

– Говоришь, как твой отец. А он далеко не музыкант, ты и сама знаешь.

– В таком случае ты сыграла просто ужасно.

– А вот язвить не нужно. Я как раз собиралась выпить чаю в северной гостиной – присоединяйся ко мне. – В доме ее родителей были не только северная и южная гостиные, но и роскошная столовая, вмещавшая до пятидесяти человек, а также большой бальный зал.

– Боюсь, я не могу…

– Нора как раз собиралась накрывать на стол. Я просто скажу ей, чтобы она принесла еще одну чашку.

Нора О’Доннелл была их горничной из Ирландии – замкнутой и обидчивой девушкой, которую ее мать непостижимо любила, считая бесценной. Элизабет знала, что Нора обкрадывает ее родителей, но, видя бедственное положение иммигрантов из Ирландии, Элизабет ничего не рассказала.

– С сожалением должна сказать, что не могу остаться. Пожалуйста, не беспокой Нору из-за меня.

Катарина вздохнула.

– Мне правда очень хотелось бы, чтобы ты наняла горничную. Твой отец с радостью бы оплатил ее работу.

– Раз в неделю владелец Стайвесанта приглашает уборщицу по очень разумной цене.

– Ну, по крайней мере, это приличное место для проживания. Хотя, должна сказать, мне нет дела до некоторых отбросов общества в том районе.

– Там я в полной безопасности, мама.

– Раз ты так говоришь, – с сомнением ответила Катарина. – Но если ты не можешь остаться на чай, то зачем тогда пришла?

– Я лишь зашла, чтобы одолжить платье.

– Для чего?

– Главный редактор моей газеты поручил мне осветить вечеринку в саду у Асторов…

– У Асторов?

– Да.

– Сегодня? В их особняке на Пятой авеню?

– Начало меньше чем через час.

Ее мать горестно усмехнулась.

– Без сомнения, это будет грандиозный прием. – Выражение тяжелой потери промелькнуло на ее лице. – Не понимаю, почему миссис Астор – как она просит себя называть – не считает семью ван ден Брук одной из «Четырехсот». Жаль, что твоего отца это особо не волнует. Уверена, будь все иначе, мы были бы в списке гостей.

Элизабет одновременно разозлила и тронула попытка матери сохранить лицо. Так называемые «Четыреста» были списком людей, которые имели влияние в светском обществе, представляя собой элиту Нью-Йорка. Ходили слухи, что список был недостоверным. Что такого документа не существовало. И что число «четыреста» просто отражало количество людей, которые могли собраться в бальном зале дома миссис Астор.

– И все же зачем ты пришла сюда? – спросила Катарина.

– Как можешь видеть, мне не хватает подходящего наряда, – ответила Элизабет, указывая на свое довольно скромное зеленое платье и сшитый на заказ жакет в тон. – У меня есть несколько платьев в моей квартире, но они не подходят для данного мероприятия.

Ее мать кивнула.

– В этом наряде ты будешь как белая ворона в доме Асторов. В конце концов, твоя колонка в газете освещает все светские хроники.

Элизабет вздохнула.

– Не представляю, кто вообще читает эту колонку.

– Вероятно, другие женщины.

– Скорее, глупые и поверхностные, у которых слишком много свободного времени.

Катарина скрестила руки на груди.

– Кто бы говорил – ты обязана своей работой высокому положению своей семьи, и тебе это прекрасно известно.

– Я не горжусь этим. По правде говоря, я…

– Ты не была такой гордой, когда пользовалась нашим влиянием.

– Мне пришлось, если таким образом я смогу принести пользу миру.

– Тем не менее сейчас самое главное – чтобы ты оделась должным образом для этого поручения, – на лице ее матери появилась высокомерная улыбка.

– Все знают, что у тебя самые красивые платья в городе, – заявила Элизабет, заменив лесть правдой, а именно тот факт, что у нее не было времени заскочить домой в Стайвесант, чтобы переодеться.

– Я не слышала такого, – ответила Катарина. – Но я посмотрю, что можно тебе предложить.

Она развернулась и грациозно выскользнула из комнаты как раз в тот момент, когда Нора вошла из двери, ведущей на кухню, неся сверкающий серебряный чайный сервиз. Когда она увидела Элизабет, то попыталась изобразить на лице подобие улыбки. Это было похоже на то, как лава пытается течь обратно в вулкан, и все же девушке наконец удалось слащаво и самодовольно ухмыльнуться.

– Доброе утро, мисс, – поздоровалась она, делая реверанс. – Не знала, что вы придете.

– Я и не планировала, Нора, но вот она я. Как поживаешь?

– Не могу жаловаться, мисс, – ответила та, ставя поднос на край стола. – Я принесу еще одну чашку…

– Я не останусь, – сказала Элизабет, наслаждаясь тем, как девушка пыталась скрыть свое облегчение еще одним неубедительным выражением лица. Нора О’Доннелл не была одаренной актрисой, но она была ловкой воровкой, крадущей маленькие безделушки из обширной коллекции украшений Катарины. Она всегда тщательно выбирала более дешевые вещи, которые ее хозяйка редко носила. Ее неприязнь к Элизабет, без сомнения, подпитывалась знанием того, что та знала тайну, поскольку не раз видела, как Нора засовывала украденные вещи в свои карманы. Она притворилась, что не подозревает о воровстве девушки, а Нора притворилась, что не знает, что Элизабет ее раскусила. Это была маленькая игра, в которую они играли и в которой Элизабет одерживала верх, что приводило Нору в ярость. Отсюда и ее едва сдерживаемая злоба. Элизабет подумывала о том, чтобы открыто поговорить с девушкой, ее восхищала смелость горничной. Но в то же время ее возмущало безрассудство матери и равнодушное отношение к кражам, происходящим прямо у нее под носом. Вдобавок ее еще больше тревожило то, что она наняла на работу такую вспыльчивую девушку.

– Может, мне принести вам что-нибудь, мисс?

– Нет, спасибо, Нора, все нормально.

Убрав прядь темных волос со лба, Нора вновь присела в реверансе, задержавшись чуть дольше, чем необходимо, чтобы показать свое неповиновение, прежде чем покинуть комнату. Элизабет почувствовала облегчение, когда горничная ушла. Однако она находила девушку довольно симпатичной: у той были блестящие черные кудрявые волосы и чистая белая кожа, хотя ее мать не раз заявляла, что толстые лодыжки Норы выдают ее принадлежность к крестьянам. Катарина ван ден Брук умела ставить людей на место оскорблениями, выдавая их за замечания, тем самым проявляя собственное превосходство. Элизабет считала, что ее мать не осознавала, что ведет себя высокомерно. Элизабет также, несомненно, считала, что если укажет матери на это, то та будет все отрицать, глубоко оскорбленная таким предположением. Ведь она проявляет излишнюю вежливость, и ничего более.

Катарина, как образец светской грации, вошла в гостиную с желтым шелковым платьем в руках. Элизабет видела ее в нем на многих балах и званых вечерах. Это было одно из любимых платьев ее матери, всего на несколько тонов светлее ее золотистых волос, с присборенным шлейфом и волнами из черного кружева на плечах.

– Оно всегда было мне немного велико, – сказала Катарина, кладя платье на диван. – И ты сейчас довольно худенькая, так что, думаю, оно может подойти.

– Ты уверена, что хочешь одолжить мне его? – спросила Элизабет, проводя рукой по глянцевой ткани. – Оно одно из твоих любимых.

– Что за вздор, у меня слишком много платьев. Твой отец с удовольствием покупает их для меня, как бы я ни ругала его за расточительность.

Элизабет улыбнулась. Первое утверждение было правдой. Хендрик ван ден Брук души не чаял в своей красавице-жене и получал огромное удовольствие, демонстрируя ее в нарядах, подобающих жене видного судьи. Что касается протеста ее матери против покупки новых платьев, Элизабет не видела никаких доказательств этому. Она еще не встречала женщину, которая была бы недовольна красивой одеждой в качестве подарка.

– Это очень щедро с твоей стороны, – призналась она и пошла примерять платье. Оно действительно подходило, даже если и было тесным в нескольких местах, однако в комплекте с перчатками и шелковой сумочкой, подаренной матерью, Элизабет чувствовала себя поистине элегантной.

– Возьми мою любимую парасоль, – предложила мама, доставая из прихожей красивый золотой зонтик с отделкой из черного кружева. – Это настоящий китовый ус, а не металл, из которого изготавливают большинство зонтов в наши дни.

– Не стоит…

Хмурое выражение омрачило прекрасное лицо Катарины.

– Даже не думай появляться у миссис Астор без парасоли. Жаль, что у нас нет времени как следует причесать тебя. Стой спокойно, – добавила она, вплетая желтую ленту в каштановые кудри Элизабет. – Вот так неплохо, – сказала она, отступая назад, чтобы полюбоваться своей работой. – Увы, ты несколько выше, чем подобает быть женщине, но с этим ничего не поделаешь. Но не бери в голову – зато у тебя от природы густые волосы, а у леди Астор, как известно, редкие. Она часто носит парики – разумеется, очень дорогие. Она будет тебе завидовать, а в высшем обществе зависть часто маскируется под восхищение.

– Мне нет дела до того, чтобы мне завидовали или восхищались…

– А вот тут ты ошибаешься. Лесть – неизменная валюта общества, а зависть – ее алчный кузен. Когда люди завидуют тебе, то притворяются, что восхищаются тобой, дабы сохранить лицо. И это дает тебе власть над ними.

– Я не хочу иметь власть над другими людьми.

Катарина ван ден Брук погладила лицо своей дочери.

– О, моя дорогая, ты слишком молода, чтобы знать, чего хочешь.

Элизабет попятилась, возмущенная снисходительностью матери.

– Я знаю, чего хочу.

– Чего же?

– Чтобы моя сестра вылечилась.

Лицо ее матери побледнело, а губы плотно сжались.

– Все в руках Божьих, – тихо произнесла она.

– Почему ты никогда не говоришь о Лоре?

– Для твоего отца это слишком болезненная тема.

– Ты когда-нибудь навещаешь ее?

– Во сколько начинается мероприятие? – спросила ее мать, пересекая всю комнату, чтобы налить чай из сервиза. – Ты уверена, что не хочешь чаю?

– Нет, спасибо.

– Нора может принести дополнительную чашку. Это не проблема, – добавила она, избегая смотреть на Элизабет.

Видя, что ее мать чувствует себя некомфортно, Элизабет пожалела, что затронула тему болезни сестры. В детстве эти двое были почти неразлучны. Будучи всего на два года старше, Лора была как мама для Элизабет, защищая ее от резких всплесков настроения Катарины. В свою очередь, Элизабет уговаривала свою тихую сестру присоединиться к ней во многих приключениях, которые две маленькие девочки совершали. Катались верхом на лошадях по Центральному парку Нью-Йорка или на пони в сосновом лесу их летнего домика в Киндерхуке.

Лора впервые начала слышать голоса, когда Элизабет училась в колледже. Вскоре последовали параноидальные образы. Ей стало казаться, что кто-то разбрасывает стекла по полу ее спальни, пока она спит. Она отказывалась есть, если не могла наблюдать, как готовят еду, поскольку была уверена, что ее кто-то пытается отравить. Когда Элизабет вернулась на рождественские каникулы во время обучения на втором курсе колледжа, ее мать пыталась скрыть болезнь сестры. Но как только все раскрылось, та сначала преуменьшила состояние сестры, а после вообще полностью отрицала все.

Катарина, которая обладала ледяным взглядом и сохраняла гробовое молчание, выбегала из комнаты в слезах, решительно отвергая попытки отца Элизабет поднять эту тему, когда все ее усилия закрывать на это глаза ни к чему не приводили. Хендрик был беспомощен перед лицом эмоционально неустойчивой жены. Он имел старомодный взгляд на жизнь – смотрел на женщин как на хрупких созданий, которых следует защищать и баловать. Что удивляло Элизабет, поскольку Катарина обладала железной волей и властностью. Тем не менее ее отец обожал свою умницу-красавицу жену с отчаянной страстью, которая напоминала Элизабет Шарля Бовари – без памяти влюбленного мужа Эммы из романа «Мадам Бовари». Эта книга была основным произведением на уроках французской литературы в колледже, и, хотя Элизабет испытывала трудности с французским языком, история ее покорила.

Заметив тревожные симптомы у своей сестры, Элизабет вернулась в Вассар обеспокоенная и озадаченная, но каким-то образом сумела полностью погрузиться в учебу. Когда она вернулась домой после окончания второго курса, невозможно было отрицать, что ее сестра изменилась. Исхудав и побледнев, Лора оказалась во власти голосов, которые могла слышать только она. Иногда они заставляли ее смеяться, но чаще они пугали ее. Элизабет могла лишь наблюдать, как ее любимая сестра все глубже погружается в мир, где никто не мог до нее добраться. Когда-то ходили разговоры о поступлении Лоры в художественную школу, но они прекратились, поскольку ее состояние ухудшилось.

К концу третьего курса обучения Элизабет родители поместили Лору в больницу Белвью – в недавно достроенное отделение для душевнобольных. Когда Элизабет вернулась в город после окончания колледжа, она навещала сестру раз в неделю и зачастую возвращалась домой в состоянии нервного истощения, видя, как та уходит от реальности.

– Я виделась с ней два дня назад, – сказала Элизабет своей матери, которая до сих пор возилась с чаем.

– Она узнала тебя? – спросила Катарина, не оборачиваясь.

– Да, – заявила Элизабет, хотя, по правде говоря, она не была уверена.

– Они перевели ее в отдельную палату.

– Твой отец устроил это, – сказала ее мать. – Он состоит в Совете директоров больницы.

– Мы могли бы как-нибудь навестить ее вместе, – сказала она, как раз в тот момент, когда ее мать уронила чашку, разбив ее, отчего осколки костяного фарфора рассыпались по паркетному полу.

На мгновение Катарина уставилась на беспорядок, затем ее лицо сморщилось, как китайский веер.

– Какая я неуклюжая. Что со мной будет дальше? – разразившись рыданиями, она выбежала из комнаты.

В нормальной семье дочь могла бы пойти утешить ее, но Элизабет прекрасно понимала, что они не нормальная семья. Катарина ван ден Брук терпеть не могла, когда ее видели плачущей, даже родная дочь. Бегство из комнаты было равносильно тому, как римский центурион натягивал плащ на лицо, чтобы скрыть свои страдания. Элизабет знала, что лучше не следовать за мамой.

Она взяла парасоль, шелковую сумочку и перчатки, которые одолжила Катарина. Сунула их под подмышку и тихо выскользнула из дома.

Глава 4

Когда Элизабет вышла на Пятую авеню, шел небольшой дождь. Не желая пачкать свои модные туфли, она взяла кеб, чтобы доехать до места проведения званого вечера. Приехав туда, девушка увидела вереницу экипажей, протянувшуюся на четыре квартала в обе стороны. Большинство гостей на вечеринке, устроенной Кэролайн Астор, владели собственным экипажем и желали показать это всем.

По сравнению со зданием в стиле французского замка, расположенным через дорогу, особняк Асторов снаружи выглядел на удивление неприметно. Расплатившись с извозчиком, Элизабет вышла из кеба и поднялась по массивной каменной лестнице, ведущей к парадной четырехэтажного дома. Дверь открыл дворецкий, цвет его кожи был похож на цвет высушенной кукурузы. Оглядев девушку сквозь свои бифокальные очки, он неохотно взял ее визитную карточку, приподняв бровь, когда увидел надпись «Нью-Йорк геральд» над ее именем.

– Значит, вы журналист? – спросил он, произнося слово «журналист» тем же тоном, который используют для описания неприятной физиологической функции организма.

Уставшая от такого отношения, Элизабет коротко кивнула, и ее молча сопроводили в роскошный бальный зал, расположенный в отдельном крыле дома. Шикарные восточные ковры покрывали почти каждый сантиметр блестящего паркетного пола. Стены были увешаны массивными картинами, на которых были изображены в основном пейзажи. Они висели очень близко друг к другу, отчего увесистые рамы многих из них соприкасались. Мраморные статуи, растения в горшках и замысловатые светильники украшали углы комнаты; диваны, кресла и пуфы были выстроены вдоль стен. Элизабет также заметила знаменитую тахту миссис Астор: мягкое маленькое кресло с красочным полосатым подлокотником, подходящее для турецкого принца.

Увидев идеализированный портрет Кэролайн Астор в молодости, Элизабет не сразу узнала ее в той женщине средних лет с грубыми чертами лица, которая сидела на красной округлой оттоманке в центре бального зала. Она величественно восседала в комнате, полной гостей в дорогой и красивой одежде. Сама хозяйка была одета в роскошное фиолетовое бархатное платье, настолько темное, что казалось почти черным, с кремовым французским кружевом на шее и локтях. Бросив взгляд на обильную копну темных волос, уложенных на макушке, Элизабет заподозрила, что это парик. Если слова, сказанные ее матерью, были правдой.

Комната была освещена мягким светом от десятков свечей на огромной люстре, висящей над оттоманкой. Сама люстра была еще одним демонстративным проявлением богатства – помимо изысканного хрусталя для нее было необходимо использовать десятки свечей, что было куда сложнее и отнимало больше времени, чем для оснащения газовых бра в комнате. Только человек с большим достатком мог позволить себе нанять персонал, который бы чистил люстры и заменял десятки сгоревших свечей.

Когда Элизабет нерешительно вошла в комнату, шумные разговоры резко стихли и миссис Астор повернула свою довольно большую голову в ее сторону. Она прищурила глаза и сжала губы, склонив голову набок, словно оценивала Элизабет, а затем ее лицо расплылось в широкой улыбке.

– Иди сюда, дитя, – сказала знатная дама, подзывая ее.

Элизабет сделала шаг в ее сторону.

Миссис Астор протянула украшенную драгоценностями руку.

– Не волнуйся, я не укушу, независимо от дошедших до тебя слухов.

Несколько дам захихикали, джентльмены улыбнулись, и в этот момент Элизабет поняла, что ее мать была права: миссис Кэролайн Астор действительно правила всеми в своем окружении.

Миссис Астор посмотрела на Элизабет сквозь пенсне.

– Почему я не знаю тебя? Кто твои родители?

– Моего отца зовут Хендрик ван ден Брук, а мать…

– Катарина ван ден Брук, урожденная ван Доорен. Ее отец был каким-то выдающимся человеком, – она улыбнулась озадаченному выражению лица Элизабет. – А твой отец – уважаемый судья и член клуба «Никерброкер», полагаю. – «Никерброкер» был старейшим и самым престижным мужским клубом Нью-Йорка, принимавшим членов только из богатых и старинных семей.

Элизабет почувствовала, как краснеет.

– Вы правы.

Миссис Астор улыбнулась.

– Безусловно, я знаю гораздо больше, чем нужно. Но мое положение требует, чтобы я следила за всеми, кто имеет влияние – или может иметь – в нью-йоркском обществе.

Элизабет позабавила мысль, что миссис Астор приравняла ее мать к категории «те, кто может иметь влияние».

– Как тебя зовут, дитя мое?

– Элизабет ван ден Брук.

– Где ты живешь?

– Стайвесант, 18-я Ист-стрит.

– Довольное престижное место, – сказала она, бросив взгляд на своих приспешниц, и те кивнули. Дамы взмахнули веерами, разглядывая Элизабет поверх краев из французского кружева. Она чувствовала себя одинокой газелью под пристальным взором стаи голодных львиц. Миссис Астор повернулась к ней. – Калверт Во проживает в Стайвесанте, а вдова генерала Кастера живет на втором этаже.

– Вы поражаете меня, мадам, – ответила Элизабет. – Говорят, вы знаете все, но ваша репутация не делает вам чести.

– Tu es très agreable, ma petite[9], – сказала миссис Астор, пристально глядя на Элизабет через пенсне. – Très belle[10].

– Merci, madame[11], – ответила Элизабет, отметив, что Кэролайн использовала неформальное «tu» – тонкое напоминание о высоком социальном положении пожилой дамы. – J’espère que vous aurez quelque chose à dire pour le «Геральд»[12].

– Ah, tu es journaliste. Admirable[13].

Элизабет удивилась, почувствовав приятную дрожь от слов миссис Астор. Она долгое время считала, что социальный статус – это, по сути, банальная чепуха. Тем не менее, стоя сейчас здесь, в святая святых самой влиятельной фигуры в нью-йоркском обществе, окруженная мягким светом сотни свечей, она ощутила, что ее кожу начало покалывать. Она почувствовала, что каким-то образом добилась своего.

По настоянию миссис Астор Элизабет налила себе чаю из одного из фарфоровых чайничков с цветочным узором, стоявших на буфете. Избавившись от лишнего веса, который она набрала во время учебы в колледже, она отказалась от предложенных леди сладостей, за исключением небольшого кусочка лимонного слоеного пирога, который выглядел слишком аппетитно, чтобы его не попробовать.

– Пойдем, я познакомлю тебя с моими гостями, – предложила миссис Астор, подводя Элизабет к двум дорого одетым дамам, стоявшим рядом с чашей для пунша из граненого хрусталя. – Позволь мне представить тебе миссис Лилиан Абернати, – сказала она, указывая на более взрослую даму, – и ее племянницу – мисс Элоизу Пратт.

– Приятно познакомиться, – сказала мисс Пратт, протягивая руку. На ней были кремово-желтые лайковые перчатки, которые сочетались с кружевом на платье. Она была юной и миловидной, с блестящими черными волосами и живыми темными глазами.

– Рада с вами познакомиться, – сказала Элизабет, пожимая ее руку.

Ее тетя была не менее привлекательна, чем племянница: высокая и стройная, с лебединой шеей и маленькой, правильной формы головой. Казалось, она была несколько менее рада знакомству с Элизабет, чем ее племянница, но достаточно вежливой, чтобы любезно расспрашивать Элизабет о жизни.

– Ну надо же, – воскликнула она, узнав, что Элизабет – журналистка. – Очень предприимчиво с твоей стороны.

– И тебе совсем не страшно? – спросила ее племянница, широко раскрыв свои большие карие глаза, с нетерпением ожидая ответа.

– Чего мне бояться? – спросила Элизабет.

– Ну, жестоких людей, разумеется.

– Я не встречаю таких, поскольку пишу статьи о светской хронике.

– О, – удивилась мисс Пратт, выглядя при этом немного разочарованной. Она поджала свои красивые губы и взмахнула веером, когда ее тетя наклонилась к Элизабет.

– В наши дни столь много неприятных личностей, – заметила миссис Абернати, тихо шепча. – А центр города, по слухам, изобилует злодеяниями.

Элизабет нахмурилась.

– Если это – правда, то она, без сомнения, является продуктом бедности и болезней.

– Безвольности личности, скорее, – поправила ее миссис Абернати.

– И отсутствия воспитания, – добавила ее племянница. – Папа всегда говорит, что хорошие манеры не спрячешь.

– Следует подметить, что и среди высших классов имеет место быть дурное поведение, – сдержанно заметила Элизабет.

– Конечно, но не в такой степени, – сказала миссис Абернати. – Я хочу сказать, что некоторые люди из низших слоев живут как животные.

– Если так и есть, то только потому, что они вынуждены так жить, – натянуто ответила Элизабет, не пытаясь скрыть свое раздражение.

Глаза миссис Абернати округлились, а мисс Пратт яростно взмахнула веером.

– Ну и ну! – воскликнула пожилая дама. – Я никогда…

– Да, мадам, – холодно ответила Элизабет. – Вы никогда так не жили, и именно в этом и заключается проблема.

– И кто же это очаровательное создание? – произнес мужской голос у нее за спиной.

Элизабет обернулась и увидела высокого, утонченного джентльмена с зачесанными назад седыми волосами. У него широкий лоб и проницательные, глубоко посаженные серые глаза.

Рядом с ним стояла миссис Астор, обвив свою руку вокруг его.

– Позволь мне представить мистера Чарльза Абернати – известного египтолога.

– Рада с вами познакомиться, – сказала Элизабет.

– Это взаимно, уверяю вас, – сказал он, кланяясь и целуя ее руку, задержавшись чуть дольше, чем необходимо.

Она резко отстранилась, с опаской глядя на миссис Абернати. Суровое, но при этом стоическое выражение лица жены указывало на то, что она видела подобное поведение сотни раз и уже давно оставила попытки изменить его.

– Мистер Абернати сотрудник музея Метрополитен, – заявила миссис Астор.

– Должно быть, это очень благодарная работа, – заметила Элизабет, и ей показалось, что она увидела, как миссис Абернати закатывает глаза за веером.

– Я довольно безуспешно пытался убедить их основать зал, посвященный Египту, – сказал он, пожав плечами.

– Вы слышали о древнем обелиске, известном как Игла Клеопатры?[14] – спросила взволнованная мисс Пратт. Было трудно испытывать к ней неприязнь, даже учитывая ее непросвещенные взгляды. Она напоминала щенка спаниеля: взбудораженная и дерганая. Элизабет чувствовала, что для нее еще не все потеряно.

– Полагаю, он установлен в Лондоне, – предположила миссис Астор. – Прошу вас извинить меня, я должна поприветствовать своих гостей, – добавила она, указывая на пару средних лет, входящую в комнату.

– Один также расположен в Париже, и вот скоро в Нью-Йорке появится свой обелиск! – сказала мисс Пратт. Казалось, она пребывала в восторге от этого.

– Да, – подтвердила Элизабет. – Наша газета «Геральд» опубликовала статью об этой новости ранее. Он из Египта, но не имеет никакого отношения к Клеопатре.

– Я вижу, вы так же хорошо информированы, как и привлекательны, – заметил мистер Абернати.

Его жена поджала губы и нахмурилась. Повернувшись к чаше с пуншем, она налила себе большой бокал. Затем, обмахнувшись веером, присоединилась к группе людей в другом конце комнаты. Это было по меньшей мере невежливо, но Элизабет не могла ее винить. Ее муж проигнорировал ее поведение, а племянница, казалось, почти ничего не заметила. Она восторженно смотрела на своего дядю, когда тот рассказывал о своем участии в приобретении обелиска. Элизабет терпеливо подождала, когда он закончит, прежде чем извиниться и уйти. В этом мужчине было что-то отталкивающее, и ей не нравилось явное восхищение мисс Пратт, которое, как она опасалась, намекало на кое-что похуже.

Используя чувство жажды в качестве оправдания, Элизабет пересекла комнату, направляясь к чайному сервизу, проходя мимо миссис Астор, которая сидела на своей оттоманке. Дама поманила ее к себе.

– Увы, боюсь, дождь загнал нашу компанию в дом, – сказала она, ставя свою чашку. Элизабет подсчитала, что деньги, полученные от продажи кольца с рубином на ее правой руке, могли бы обеспечить семью из четырех человек приличным жильем на несколько лет. – Но, если дождь не слишком сильный, может, ты хотела бы посмотреть мой сад?

– Мне не хотелось бы, чтобы вы тратили на меня свое время, – сказала Элизабет, ставя чашку на столик с замысловатой резьбой и мраморной столешницей, пока хозяйка поместья поднималась с плюшевой бархатной оттоманки. Несколько элегантно одетых дам ткнули своих спутников-мужчин, которые наклонились вперед, чтобы предложить ей свою помощь.

– Я вполне способна встать сама, благодарю, – сказала миссис Астор. – Хочется надеяться, что я еще не настолько дряхлая. Пойдем, дитя мое. – От нее исходил слабый аромат цветущих орхидей, когда она взяла Элизабет за руку. – Давай прогуляемся по саду, где сможем поговорить наедине. Стоукс, – позвала она бледного дворецкого, который стоял у входа в бальный зал.

– Да, мадам? – спросил он, делая шаг вперед.

– Дождь прекратился?

– Да, мадам, хотя земля все еще довольно влажная.

– Спасибо, Стоукс.

– Не хочет ли мадам, чтобы я…

– Я сообщу вам, если мне потребуется дополнительная помощь, благодарю.

Миссис Астор провела Элизабет по узкому коридору в большой, просторный и роскошный сад, с двух сторон окаймленный азалиями, а сзади – ивовой рощицей. Влажный воздух был насыщен ароматом цветов и сладким запахом суглинистой почвы. Они шли по каменной дорожке, мимо рядов лилий, хризантем и гвоздик, пока не достигли центральной части сада – большой клумбы с розами. Поникнув к концу августа, когда цветение уже прошло свой пик, бутоны источали пьянящий, перенасыщенный аромат.

– Rosa gallica officinals[15], – уточнила миссис Астор, рассматривая свои розы. – Мой любимый сорт – старинный и способный многое выдержать, очень похож на меня.

– Но ведь вы совсем не старая.

– Не льсти мне, моя дорогая. Тебе это не идет.

– Эти розы прекрасны, – ответила Элизабет, покраснев.

– Так и есть, хотя они уже миновали свой пик цветения. Итак, моя дорогая, что вы надеялись разузнать о высшем обществе Нью-Йорка?

Застигнутая врасплох ее откровенностью, Элизабет, заикаясь, ответила:

– Ч-что, я не совсем понимаю.

– Нужно всегда показывать уверенность, – сказала хозяйка дома, срывая самую красную розу со стебля, старательно избегая шипов. – Даже если это всего лишь поза, – она понюхала цветок, затем бросила его на землю и пошла дальше. Глядя на раздавленный бутон, Элизабет подумала, что такая женщина может избавляться от людей так же легко, как и от этого цветка.

Глава 5

– Совершенно очевидно, что ты здесь против своей воли, – заметила миссис Астор, направляясь в дальнюю часть сада, где под ивами находился каменный пруд с золотыми рыбками. – Но именно поэтому ты меня и заинтересовала.

– Не знаю, по какой причине у вас создалось впечатление, будто я…

Хозяйка рассмеялась, показав крупные, неровные зубы, но довольно крепкие, как и все остальное в ней.

– У меня есть определенная способность читать людей, которая сослужила мне хорошую службу, поскольку все в обществе выставляют себя напоказ. У меня вошло в привычку видеть людей насквозь, и я ясно вижу, что ты не рада находиться здесь.

– Осмелюсь не согласиться…

– Это не обвинение, моя дорогая, просто наблюдение, – сказала она, следя за рыбами, лениво плавающими в своем каменном вольере. Послеполуденное солнце проглядывало сквозь облачный покров, отчего золотистая чешуя облаков мерцала в его бледных лучах. – Посмотри на них, они плавают кругами, – подметила она. – Интересно, им когда-нибудь становится скучно?

– Миссис Астор, я хотела бы опровергнуть, что… – начала Элизабет, но понимала, что ее тон был неубедительным.

– Честно признаться, я восхищаюсь твоим независимым мышлением. Большинство людей мать родную бы продали, лишь бы оказаться приглашенными на одну из моих вечеринок. А ты же выглядишь встревоженной и несчастной, находясь здесь. Это нужно уважать.

Элизабет не могла понять, прикрывал ли ее насмешливый тон гнев и неодобрение или же миссис Астор действительно имела в виду то, что сказала. Ее манеры были настолько безупречно отрепетированы, что было трудно понять ее истинные чувства.

– Полагаю, мне следует попросить, чтобы вы дали положительный отчет о моем званом ужине, однако вы, разумеется, должны писать то, что думаете.

Элизабет собиралась ответить, когда в сад вошел молодой человек лет семнадцати. Высокий и худощавый, с широким лбом, аккуратными бровями и светло-каштановыми волосами. Пышные усы подчеркивали ямочку на подбородке, что придавало его лицу больше мужественности, которой в силу возраста ему могло не хватать. Самой красивой чертой его были глаза: большие, светлые и глубоко посаженные, они придавали его юному облику немного серьезности.

– Что за сокровище ты здесь прячешь? – спросил он миссис Астор.

– Позволь мне представить мисс Элизабет ван ден Брук, – ответила она, поворачиваясь к Элизабет. – Это мой сын, Джон Джейкоб Астор IV.

– Зовите меня просто Джек, – сказал он, направляясь к ним неуклюжей, подпрыгивающей походкой. На нем был полосатый сюртук и брюки в тон, пошитые из качественной и дорогой ткани. Тем не менее он выглядел в них неуклюже из-за своей застенчивой манеры. Парень расплылся в широкой улыбке, демонстрируя те же крупные и неровные зубы, что и у его матери. – Крайне рад с вами познакомиться.

– Мисс ван ден Брук – журналистка, – сказала миссис Астор.

– В самом деле? Она ужасно хорошенькая.

– Не обращай на него внимания, – сказала она Элизабет. – Он еще юн, а молодые люди склоны к нелепому поведению.

– Моя мать никогда не воспринимала меня всерьез, – сказал он. – Для нее я всегда был на последнем месте.

– Уверена, что это не…

– Знали ли вы, что у меня есть четыре старших сестры?

– Перестань болтать, Джек, – сказала его мать. – Я должна вернуться к своим гостям, – она подобрала шлейф своего платья, чтобы он не задел мокрую клумбу с анютиными глазками.

– Я вас провожу, – быстро предложила Элизабет.

– Тогда я присоединяюсь к вам, – заявил Джек.

– Ты не переносишь чаепития, – ответила его мать.

– Я решил начать новую жизнь, – сказал он, протягивая руку Элизабет.

Элизабет провела остаток вечеринки, пытаясь выполнить свою работу, пока Джек ходил за ней по пятам, как влюбленный щенок. И к тому моменту, как она была готова уходить, девушка успела отвергнуть знаки внимания пожилого виконта, пролила чай на герцогиню и была оскорблена пышной светской дамой, которая, как сказал Джек, была «позером с большими амбициями». Несколько раз миссис Астор представляла ее как Элизабет ван ден Брук – «младшую дочь Киндерхука ван ден Брука». Хотя откуда она знала о сестре Элизабет, не говоря уже о проживании ее семьи в округе Колумбия, девушка понятия не имела. Однако женщина не упоминала тот факт, что Элизабет была журналисткой.

К концу вечера Элизабет пришла к выводу, что, несмотря на все деньги и влияние, представители высшего общества очень похожи на всех остальных: мелочные, корыстолюбивые и глупые. Когда она представила эту точку зрения юному Джеку, он запрокинул голову и рассмеялся. Его выступающий кадык энергично подпрыгнул над накрахмаленным белым воротничком.

– На вашем месте я бы не стал публиковать это в печати, – сказал он, стоя в фойе и наблюдая, как Элизабет натягивает перчатки.

– У меня нет намерения делать это. Более того, я понятия не имею, почему сказала вам это.

– Не бойтесь, ваш секрет в безопасности со мной, – сказал он, вручая ей зонтик, который той одолжила мать.

Когда она повернулась, чтобы уйти, в фойе вошла миссис Астор.

– Моя дорогая мисс ван ден Брук, вы покидаете нас так рано?

– Я глубоко сожалею об этом, но у меня есть нужный материал для статьи.

– Ты ни капельки не сожалеешь об этом, и все же это красивая ложь, – миссис Астор взяла ее руку и сжала между своими. – Было очень приятно с тобой познакомиться. Пожалуйста, передай мои наилучшие пожелания мистеру Беннетту. Я знала его отца – такой чудесный человек.

– Передам, благодарю, – сказала Элизабет. Она еще не виделась с богатым и эксцентричным издателем – Джеймсом Гордоном Беннеттом-младшим, не говоря уже о том, чтобы поговорить с ним, хотя ее не удивило, что миссис Астор его знала.

– Скажи ему, что у меня есть великолепное хрустальное пресс-папье в виде совы, которое я приобрела в Париже.

– Если увижу его, то обязательно скажу. – Одержимость мистера Беннетта совами была всем хорошо известна. Он носил запонки и булавки для галстука с совами, и ходили слухи, что он даже держал живых птиц в качестве домашних животных.

– О, и пожалуйста, передай своей матери, что я скоро навещу ее.

– Спасибо, обязательно передам, – сказала Элизабет, взглянув на Джека, который подмигнул ей. Все они были прекрасно осведомлены о значении данного жеста. Правила этикета в «приличном обществе» были жесткими и незыблемыми. Например, миссис Астор, как известно, никогда не «обращалась» к богатой семье Вандербильтов, считая их нуворишами[16] и, следовательно, не заслуживающими внимания со стороны семей «старых денег»[17], таких как Асторы. Таким образом, Вандербильты не считались частью приличного общества. Кэролайн Астор следовало дать разрешение стать самопровозглашенной королевой нью-йоркского общества.

– Я провожу вас до кареты, – сказал Джек.

– Я приехала не на карете, – ответила Элизабет. По правде говоря, у ее родителей карет не было. Они вполне могли себе их позволить, но ее отец считал это несерьезным расходом, предпочитал вкладывать деньги в то, что советовал его двоюродный брат, который работал на Уолл-стрит.

– Тогда я вызову вам кеб, – сказал Джек.

– Я предпочитаю ходить пешком.

– Тогда я…

– Простите меня, – сказала Элизабет, – но сколько вам лет?

– В июле следующего года мне будет семнадцать.

– И, поскольку сейчас август, значит, вам только недавно исполнилось шестнадцать.

Он нахмурился и потянул за узел на своем шелковом галстуке цвета лаванды.

– Как вам известно, джентльменам не следует спрашивать возраст у дам.

– Тогда я сама скажу. Мне двадцать два, что делает меня на шесть лет старше.

– Это не такая уж большая разница.

– Для такого молодого парня, как вы, – да.

Джек вздохнул.

– Девушки моего возраста утомительны. Их волнуют только красивые платья и балы. Почему я должен ждать, когда они повзрослеют?

– Потому что таков порядок вещей.

– Он мне совсем не нравится.

– Есть очень много порядков, которые и мне не нравятся, но миру безразличны наши прихоти.

– Теперь вы говорите, как моя мать.

Элизабет улыбнулась.

– Хорошего дня, мистер Джек Астор, – сказала она, протягивая ему руку.

Он взял ее и поцеловал, затем испытующе посмотрел на нее.

– Возможно, через несколько лет вы измените свое мнение.

– Не могу сказать, но уверена, что вы точно измените свое мнение.

– Уверяю вас, такого не случится.

– До свидания, – попрощалась Элизабет и свернула на широкую Пятую авеню.

– Надеюсь увидеть вас снова! – крикнул он ей вслед.

Она помахала, не оборачиваясь. Девушка повторяла себе, что его нетерпеливость была лишь проявлением подростковой влюбленности, но, несмотря на это, что-то в юном Джеке Асторе тревожило ее.

Глава 6

Он стоял у окна своей гостиной, глядя на город, раскинувшийся перед ним, как послушный любовник. Его сограждане сновали туда-сюда, полагая, что их жизни важны, что они что-то значат. Вытирая пот со лба, неся пакеты, зажатые под мышками, и держа сопливых детей на руках – все они были рабами привычек, условностей, мнений окружающих, думая, что могут управлять своей судьбой. Они трудились, потели, спали и ссорились на грязных, переполненных людьми улицах, потому что верили, что смогут облегчить свою участь, если только будут работать достаточно усердно. Они пересекли пенящиеся, охваченные штормами океаны и суровые, враждебные пустыни, чтобы высадиться на этом берегу, в надежде на будущее, о котором они едва осмеливались мечтать на своей родине. Они прибывали толпами, стаями, стадами, ордами – спасаясь от чумы, голода, преследований и нищеты. И высаживались, запыхавшиеся и измученные, в шумном порту Нью-Йорка.

Надежда на новое начало заложена в самом названии города – Нью-Йорк. Они считали, что, прибыв сюда, обеспечат себе светлое будущее. Но ему было виднее.

Налив себе чашку ромашкового чая, он отпил из хрупкой фарфоровой чашки с крошечными розовыми цветами, пока Клео терлась о его ногу. Он наклонился, чтобы почесать ее за ушками, и она лизнула его палец своим шершавым языком.

Город, который, как они верили, принял их, на самом деле пережевывал их и выплевывал, как ненужный мусор. Никакая упорная работа, усилия, амбиции и доброжелательность не помогут добиться успеха в городе, в котором так много зла и коррупции.

Он осознавал все это, и понимание такого положения дел давало ему власть над кроткими овечками, населявшими многолюдные и безжалостные улицы и переулки. Они считали, что такие адские дыры, как Файв-Пойнтс, Руж-Эллей и Уотер-стрит, не соответствовали такому доброму и всепрощающему городу. Но он знал, что они были его сердцем, и то, что там происходило – блуд, азартные игры, воровство, драки, бойни, – определяло жизнь в Нью-Йорке. Он был огромным, безличным и высосал бы из вас жизнь, не будь вы осторожными. Или же удачливыми, умными и богатыми. Большинство несчастных душ, которые вышли из переполненных пароходов на его берега, не имели ничего из этого.

Допив чай, он вытер рот накрахмаленной салфеткой из белого льна. Бедолаги за его окном спешили в пивные бары и таверны или же в бакалейные лавки на углу, в которых торговали дешевым спиртным. Они стремились смыть с себя грязь прошедшего дня кружкой эля, рюмкой виски или стаканом джина.

Но он не пил, не курил и не посещал опиумные притоны, спрятанные в тускло освещенном подвале на Мотт-стрит. Он сохранил свое тело незапятнанным, его разум отточен годами привередливой жизни, чтобы вознести его над смердящей толпой и зловонными улицами. Вздохнув, он отвернулся от окна и неторопливо направился на кухню. Всегда верная Клео последовала за ним по пятам.

Нью-Йорк был мрачным, грязным и опасным. И он был его игровой площадкой.

Глава 7

– Что она сказала? – затаив дыхание, спросила мать Элизабет, расхаживая перед эркером, выходящим на Пятую авеню. Элизабет зашла переодеться, и ее рассказ о встрече с миссис Астор привел Катарину в замешательство. Теперь ее мать делала то, что и всегда, когда была взволнована или встревожена, – ходила взад-вперед, заламывая руки. – Скажи мне точно, что она сказала! Не утаивай ничего.

– Что она скоро зайдет к нам.

– Ты совершенно уверена, что она произнесла именно эту фразу – что скоро зайдет ко мне?

– О, мама, неужели ты думаешь, что я не знаю значение этого слова?

– Нет, – сказала Катарина. – Но ты совершенно уверена…

– Не спрашивай меня об этом снова.

– Какой она была?

– Притворялась более суровой, чем есть на самом деле. И гораздо более мудрой, чем люди о ней думают.

– Да-да, – сказала Катарина, заламывая пальцы. – Но что насчет ее одежды, манер? Действительно ли ее драгоценности так прекрасны, как говорят? Ее дом действительно такой великолепный, как все утверждают?

– Я должна вернуться в редакцию «Геральд», – сказала Элизабет, натягивая перчатки.

Увидев их, ее мать нахмурилась.

– Элизабет, это хлопок?

– Полагаю, смесь хлопка и шелка.

– Почему бы тебе не надеть что-нибудь получше? Ты ведь можешь позволить себе носить лайковые перчатки. Например, те, которые я подарила тебе на прошлое Рождество.

– Потому что сейчас лето, а я не люблю душную одежду.

Катарина покачала головой.

– Так люди будут расценивать твой социальный статус, как низкий…

– Ну и пусть, – воскликнула Элизабет. – Может, таким образом люди будут более охотно разговаривать со мной, если посчитают, что я ближе к ним по социальному статусу.

– Надеюсь, ты проявляешь некую осмотрительность в отношении того, с кем общаешься, – сказала ее мать, надменно шмыгнув носом.

Элизабет в отчаянии всплеснула руками.

– Я – журналистка, мама! Я не собираюсь провести остаток жизни, посещая вечеринки высокомерных светских дам…

– Не понимаю, что в этом ужасного.

– То, что снаружи огромный, бескрайний и полный приключений мир, – сказала Элизабет дрожащим от волнения голосом. – И я собираюсь изучить его настолько, насколько смогу.

– Тебе следует больше заботиться о своей безопасности, моя дорогая, – сказала Катарина, похлопав ее по руке. – Мир гораздо опаснее, чем ты, похоже, считаешь.

– Из-за таких установок женщины и лишаются возможности прожить полноценную и захватывающую жизнь! – нетерпеливо воскликнула Элизабет.

– Захватывающая жизнь – совсем не та, какой ты ее считаешь, Элизабет. Ты думаешь, что знаешь все, поскольку училась в колледже. Но это не так, и мне больно говорить тебе это.

– Я не утверждаю, что знаю все, мам. Я лишь хочу, чтобы мне позволили жить своей жизнью, без груза старых ценностей, сдерживающих меня.

Ее мать ничего не ответила, и Элизабет испугалась, что ранила ее гордость. Катарина была щепетильна в вопросе своего возраста, и ей только что напомнили, что они принадлежат к разным поколениям. Она казалась застигнутой врасплох, безмолвно уставившись в пол.

– Не сердись на меня, – мягко произнесла Элизабет, быстро целуя ее в щеку. – И спасибо тебе за платье. Оно прекрасно – даже миссис Астор так сказала. – Это замечание, разумеется, было ложью, и Элизабет была немного шокирована, что произнесла его.

Лицо Катарины просветлело, но, прежде чем она смогла ответить, Элизабет вышла за дверь. Злясь на себя за то, что придумала глупую ложь, чтобы успокоить чувства своей матери, она вздохнула и покинула дом. Ожидая карету перед городским особняком родителей на Пятой авеню, Элизабет услышала звуки этюда Шопена, доносившиеся из гостиной. Она узнала в нем ноты опуса 10, номер 4, и мастерство ее матери в этом сложном произведении захватывало дух. Элизабет слушала, как ее мама виртуозно исполняет композицию в престиссимо[18] и легко справляется с грохочущими басами октавы – несмотря на свою хрупкую фигуру и маленькие руки. Катарина играла на пианино энергично и задорно, как какой-нибудь мужчина-виртуоз. И снова Элизабет удивилась, как кто-то может быть таким одаренным и в то же время столь старомодным.

Элизабет добралась до редакции «Геральд» вскоре после того, как почти все работники разошлись на полуденную трапезу, которая могла длиться часами в такой неспешный день без новостей. Обычно в подобные дни мужчины направлялись в ближайший устричный бар, в котором предлагали дешевый эль на разлив в больших количествах. С облегчением обнаружив, что в офисе тише, чем обычно, Элизабет устроилась за своим угловым столом на третьем этаже с видом на Уильям-стрит. Деревья вдоль улиц выглядят поникшими в разгар позднего лета: листья сухие и увядающие, словно им не терпится сдаться порыву осеннего ветра.

Ей дали это место в кругу репортеров, спрятанное за колонной, рядом с маленьким, довольно грязным окном, потому что до этого здесь никто не хотел сидеть. Однако ей нравился этот укромный уголок оживленного отдела новостей. Она дорожила относительным уединением, так же как и потрепанным, подержанным письменным столом со скрипучими ящиками и поцарапанной поверхностью. Может, он и старый, но зато сделан из хорошего тяжелого дуба. Такой же прочный и надежный, как старый друг. Быть независимой женщиной-специалистом захватывало. Ей не хотелось подражать комфортной, бесцельной жизни матери, наполненной вечеринками, зваными ужинами и бесконечными прогулками по популярным музеям и модным бутикам. Несмотря на свою одаренность и красоту, Катарина ван ден Брук была тенью своего мужа, такого же красивого и талантливого, и все же его тенью. Элизабет подозревала, что из-за отсутствия цели в жизни ее мать и стала непостоянной и взвинченной, которую заботил только социальный статус.

Закрыв жалюзи, чтобы заслониться от ослепительного дневного солнца, Элизабет села писать свою статью. Если во время написания новостей она могла достаточно хорошо сконцентрироваться, то мир вокруг нее переставал существовать и она даже не замечала, как течет время. В других случаях слова не приходили, и она боролась с беспокойством и желанием заняться чем-то другим.

Сегодня был один из хороших дней – карандаш в ее руке летал по странице, не поспевая за быстро вращающимися мыслями. Писательство представляло собой ряд откровений и осознаний в лучшем их проявлении. Сам процесс изложения впечатлений на бумаге помогал ей понимать свои мысли и чувства. Будто сама статья не только извлекала факты и наблюдения из ее головы, но и создавала их в процессе.

Час спустя она все еще сидела, сгорбившись, над своей работой, когда ее коллеги, пошатываясь, вернулись после обеденной трапезы с сонными глазами и полными пива и устриц животами. Фредди Эванс неторопливо вошел в комнату и плюхнулся за свой стол, который стоял рядом с ее.

– Добрый день, мисс. Не видел вас весь день. – Штатный фотограф «Геральд» Фредди был невысоким и мускулистым, с густой копной волос песочного цвета. Все его лицо покрывали веснушки, отчего почти не был виден натуральный цвет его кожи. Сегодня его лицо было розовее, чем обычно, – без сомнения, результат обеда в пивном пабе «У МакКалистера», любимом месте многих, кто работал в Печатном дворе. Фредди был неплохой: он любил разыгрывать из себя негодяя, но был добродушным и благонамеренным, без какой-либо злобы, которую некоторые из ее коллег проявляли по отношению к ней. Он был родом из лондонского Ист-Энда, и его самоуверенная, непринужденная манера держаться противоречила тому факту, что он был очень хорошим фотографом.

– Я была на вечеринке в саду, – сказала она.

– Неплохо, – сказал он, убирая прядь волос со лба. Выгоревшие на летнем солнце за несколько месяцев, его волосы приобрели цвет и структуру соломы. – И где проходила вечеринка?

– У Асторов.

– О-о-о, разве вы не важная особа? – сказал он, откидываясь на спинку стула так сильно, что тот чуть не опрокинулся.

– Нет, друг мой, она больше аристократка, – раздался голос у них за спиной. Элизабет подняла глаза и увидела приятеля Фредди – Тома Баннистера. Высокий и жилистый, лицом Том напоминал собаку породы бассет-хаунд: у него были мешки под глазами, хотя ему было всего двадцать семь. Родом из Йоркшира, он приехал из Лондона вместе с Фредди после нескольких лет работы в «Гардиан» – самой либеральной газете страны. «Геральд» вряд ли можно было назвать прогрессивной газетой, тем не менее определенный престиж у нее был. Если не считать того, что Том выпивал слишком много эля за обедом, он был одним из самых трудолюбивых фотографов газеты. Они с Фредди по-дружески соревновались и, когда не работали, редко проводили время не вместе.

– Том прав, – сказал Фредди, улыбаясь Элизабет. – Вы больше аристократка, ведь так? – В «Геральд» ни для кого не было секретом, что она происходила из знатной старинной семьи со средствами, и слово «особа» было жаргоном для такого человека. «Особы» принадлежали к нуворишам, и, поскольку они заработали свое богатство совсем недавно, нью-йоркская элита не слишком высоко ценила их. Ярким примером были Асторы и им подобные.

– Аристократка? Она? Сомневаюсь в этом, – все трое обернулись и увидели Саймона Снида, крадущегося к ним. – Чтобы быть аристократкой, нужно принадлежать к высшим сословиям, – сказал он, скрестив руки на груди и скривив губы в усмешке.

– Что вы знаете о сословиях, Снид? – сказал Том, и его бледное лицо стало темно-пунцовым. – Я слышал, ваша мама была посудомойкой.

Снид сделал шаг к нему.

– На вашем месте я бы извинился за это замечание. Конечно, если вы не хотите, чтобы ваше лицо подправили. Хотя, на мой взгляд, вам бы это не помешало.

Том не дрогнул, хотя Элизабет видела, как подергивались его пальцы, а кадык подпрыгивал вверх-вниз, словно пружинка.

Фредди протиснулся между Томом и Саймоном Снидом, сжав кулаки.

– Сначала вам придется пройти через меня, Снид, – спокойно сказал он. Будучи на несколько сантиметров ниже Снида, Фредди был сложен как бульмастиф: в сравнении с его массивными мускулистыми плечами шея казалась совсем маленькой.

– С удовольствием, если вы соблаговолите выйти, – также спокойно ответил Снид.

– Что здесь происходит? – потребовал Карл Шустер, входя в комнату. Он направился к ним, его большие ноги тяжело ступали по голому деревянному полу.

– У нас просто была небольшая дискуссия, – ответил Снид.

– Это правда? – спросил редактор, поворачиваясь к Фредди.

– Да, шеф, – ответил Фредди. – Это просто обычная дискуссия.

– Что ж, займитесь этим в свое свободное время, – нахмурившись, ответил Шустер. – Вы уже закончили свою статью? – спросил он Элизабет. – Нам нужно поместить ее в завтрашний выпуск, иначе «Сан» нас обгонят.

– Репортер «Сан» также присутствовал у Асторов? Я не видела…

– Просто принесите мне ее к четырем, хорошо? – сказал он, выходя из комнаты не оглядываясь.

– Увидимся с вами позже, – сказал Снид Фредди, прежде чем неторопливо уйти.

– Надеюсь, нет, – пробормотал Фредди. Когда Снид ушел, он повернулся к Элизабет, ухмыляясь. – Не беспокойся о таких, как он, пока я рядом.

Элизабет улыбнулась. Она считала Фредди милым: в нем сочетались хвастовство парня из Ист-Энда и мальчишеское обаяние. С того момента как она появилась в «Геральд», он взял на себя роль защитника, проявляя в равной степени гордость и высокомерие. Несмотря на свою решимость излучать уверенность, Элизабет успокаивалась в его присутствии.

Вернувшись к своей работе, она сосредоточилась на том, чтобы закончить статью, сдав ее за пятнадцать минут до крайнего срока. Ее мысли были совсем в другом месте: ей не терпелось уйти из «Геральд» и вернуться в квартиру на третьем этаже в Бауэри. Надев шляпку и перчатки, она быстро спустилась по мраморной лестнице на первый этаж и вышла на улицу, где светило послеполуденное солнце. Дождь прекратился, но с земли начал подниматься туман, отражая золотистый свет на влажных булыжниках, пока Элизабет быстро шла к железнодорожной станции «Парк-Роу».

Глава 8

Час пик еще не наступил, поэтому в поезде было не так многолюдно, и Элизабет заняла место у окна, глядя в него на клубы дыма, поднимающиеся из-под локомотива, пока поезд, пыхтя, мчался в центр города. Воздух был густым от сажи и пепла, и она видела, как ее мать качает головой, озадаченная ее выбором транспорта: «Такой грязный и вонючий! С какой стати кому-то, кто может позволить себе комфортно передвигаться, хотеть…»

Ее размышления были прерваны витриной магазина с коваными перилами и старомодной надписью:

Hermann Weber – Metzger

Feines Fleisch

Ее немецкий был достаточно хорошим, чтобы понять, что написано на вывеске: «Герман Вебер – мясник. Наивкуснейшее мясо». Она быстро встала и чуть не упала на пол, когда машинист резко затормозил перед следующей остановкой.

Выйдя из поезда, она направилась обратно к магазину. Эта часть Бауэри находилась на южной окраине района, известного как Маленькая Германия, или Kleindeutschland, где проживало самое большое количество немецких иммигрантов. Более зажиточные люди обитали к северу от Хьюстона, но чем ближе вы продвигались к центру города, тем больше могли заметить, как бедность сковывала людей в тиски. Белье висело на веревках, натянутых поперек аллей и балконов. Дети с немытыми лицами, оставленные матерями без присмотра, пока те страдали от гнета ежедневных обязанностей, сновали по подъездам. Звуки плача младенцев и лая собак соперничали с грохотом проносящегося мимо вагона поезда, извергающего дым и сажу в загрязненный воздух. Такова была жизнь бедных работяг в Нью-Йорке, и Элизабет страстно хотелось писать о них, а не об избалованных павлинах Пятой авеню.

Высокий мужчина в холщовом фартуке и котелке стоял перед мясной лавкой, покуривая трубку с замысловатой резьбой. У него были усы, похожие на щетку для обуви – темные, густые и пушистые, – а рукава рубашки, закатанные до локтей, обнажали мускулистые предплечья. На вид ему было чуть за сорок, отчего этот мужчина с властным видом напомнил Элизабет самого мистера Вебера. Рыжая кошка обвила своим гибким телом его голень, приподняв хвост и держа глаза полузакрытыми – воплощение кошачьей безмятежности. У многих магазинов города были свои усатые друзья, и Элизабет с трудом могла представить себе лучшую жизнь для животного, чем в мясной лавке. Она позавидовала этому простому счастью.

Светский этикет запрещал уважаемой молодой леди приближаться к незнакомому мужчине на улице. Глядя в темное окно третьего этажа, она размышляла, что делать, как вдруг мясник постучал своей трубкой о железный поручень, вытряхнул остатки пепла и вернулся в свою лавку.

Элизабет посмотрела на квартиру на третьем этаже, но не увидела никакого движения за темными окнами: в ней не прослеживалось признаков жизни. Она уже собиралась войти в мясную лавку, когда услышала позади себя шипение:

– Псс, мисс! Сюда, мисс!

Обернувшись, она увидела женщину неопределенного возраста, с бугристой кожей и проницательными темными глазами. Ей могло быть как сорок, так и восемьдесят лет. Пьянство и разгульная жизнь уже сказались на ней, сделав кожу тусклой, а кости истонченными. Она стояла перед салуном «Запойная ворона» через две двери. Таких заведений на Бауэри было множество, часто по три и более на квартал.

Одетая во все черное, с выдающимся тонким носом и острыми скулами, женщина напомнила Элизабет ворону. И вправду, при каждом шаге в ее сторону женщина проявляла настороженность, подобно птице: начала оглядываться по сторонам, быстро вертя головой, словно проверяла, нет ли опасности. Ее настороженность казалась излишней. Все на улице, казалось, были поглощены своими делами, спеша, как типичные жители Нью-Йорка. Считалось, что людям, приехавшим в город из других мест, хватало всего месяц, чтобы начать быстрее ходить, быстрее говорить и даже быстрее есть и пить.

Она пристально посмотрела на Элизабет.

– Вы выглядите, как та молодая леди.

Элизабет почувствовала запах алкоголя в ее дыхании: дешевого зернового виски, такого, от которого у вас разъедаются внутренности и гниют зубы.

– Какую юную леди вы имеете в виду?

– Ту, которая жила там, на третьем этаже, в квартире, на которую вы смотрели.

– Вы ее знаете?

– Знала. Ее больше нет, – сказала женщина, громко рыгнув. Кислый запах колбасы и лука исходил из ее грязного рта.

– Куда она уехала?

Женщина приблизила свое лицо так близко к лицу Элизабет, что та могла отчетливо разглядеть каждый бугорок. Ее кожа напоминала изрытую кратерами поверхность Луны.

– О-о-она ис-с-чезла, – сказала женщина, невнятно выговаривая слова. – Сегодня утром, а сейчас в комнатах пусто. Все ее вещи исчезли. Даже не сказала «пока».

– Откуда вы знаете?

– Домовладелец иногда нанимает меня убирать. Сказал, чтобы я прибралась для нового жильца, кто-то завтра переедет.

– Что произошло?

– Что-то плохое.

– Что именно?

– Не знаю, но вы ни от кого здесь не получите ответа.

– Почему?

Женщина посмотрела на мясную лавку.

– Я думаю, им кто-то заплатил.

– Кто?

– Не знаю, но сегодня утром я видела старину мистера Вебера с изрядной суммой наличных. Их было так много, что он закрыл магазин в полдень, чтобы пойти в банк.

– Может быть, он просто продал сегодня утром много мяса?

Женщина рассмеялась, что вызвало приступ кашля.

– Может, вам дать воды? – предложила Элизабет.

– Воды? Эта дрянь вас убьет, – сказала она, рассмеявшись так громко, отчего еще сильнее закашляла. Наконец она ударила себя в грудь, затем откашлялась и выплюнула огромный комок мокроты в грязную сточную канаву.

Борясь с желанием подавить рвотный позыв, Элизабет глубоко вздохнула.

– У вас есть какие-нибудь предположения, кто дал ему эти деньги?

– Возможно, – сказала женщина с лукавой улыбкой. – Например, за определенную плату.

Элизабет порылась в сумочке и достала пятьдесят центов. Едва она достала их, как женщина жадно выхватила деньги из ее рук.

– Вот так, милая. Грэмми Нэгл нужно поесть.

– Вам следует поесть, а не тратить деньги на виски.

Женщина сунула монеты в карман своего поношенного пальто.

– Не волнуйтесь насчет Грэмми, милая. Она сама о себе позаботится.

– Грэмми – это ваше имя?

– Мое настоящее имя Матильда, но все зовут меня Грэмми.

– Что ж, Грэмми, кто дал мистеру Веберу денег?

– Я не разглядела его лица, но могу сказать, что он был высоким и крепко сложенным.

– А что насчет его одежды?

– Она была достаточно приличной. На нем был темно-бордовый сюртук и брюки в серую полоску и чесаная шляпа. Но что меня больше всего поразило, так это то, что обувь была чистой, будто он никогда не ходил по этим улицам, – добавила она, указывая на булыжники, забрызганные конским навозом, апельсиновыми корками, окурками сигар и прочим мусором. Казалось, даже знаменитые чистоплотностью немцы не смогли содержать свои улицы в чистоте в Нью-Йорке.

Упоминание Грэмми о темно-бордовом сюртуке привлекло внимание Элизабет.

– Вы видели, как он давал мистеру Веберу деньги?

– Не совсем… но он зашел в магазин с сумкой и вышел без нее. Многие же люди заходят в мясную лавку, чтобы что-нибудь купить, верно?

– Возможно, у него были другие дела.

Грэмми пожала плечами.

– Я знаю лишь то, что позже мистер Вебер закрыл магазин и направился в банк, и, похоже, он очень спешил.

– Спасибо вам, миссис…

– Зовите меня Грэмми. Вам еще что-нибудь нужно знать? – спросила она, облизывая губы.

– Нет, спасибо, – сказала Элизабет, давая ей еще пятьдесят центов.

– Благодарю! – заявила она, кладя деньги в карман. – Если я вам снова понадоблюсь, вы знаете, где меня найти.

Элизабет наблюдала, как Грэмми проскользнула обратно через боковую дверь, или «дамский вход», в «Запойную ворону». Ей было интересно, где бедная женщина спала по ночам, если она вообще спала. Накинув на плечи пиджак, Элизабет направилась в мясную лавку Германа Вебера в поисках дополнительных ответов. Взгромоздившись на перекладину газового фонаря, одинокая ворона смотрела на нее сверху вниз своими черными глазами-бусинками.

Память мясника оказалась удручающе плохой – либо так, либо, как подозревала Элизабет, он что-то скрывал.

– Nein, Ich habe keinen solchen Mann gesehen, – сказал он, когда она спросила его о хорошо одетом мужчине, которого описала Грэмми. – Сегодня такой человек не приходил.

– Возможно, ваш помощник встречался с ним?

– У меня нет помощника, – сказал он, вытирая свои большие, запачканные кровью руки окровавленным полотенцем.

На протяжении всего их разговора он оставался неизменно любезным, что для Элизабет было не столько дружелюбием, сколько фасадом, призванным развеять ее подозрения. Она ушла с отчетливым ощущением, что ей солгали. Но она не знала – почему.

Глава 9

Пока Элизабет возвращалась домой, уже взошла желтая августовская луна, а солнце медленно опускалось за Норт-ривер. Она решила прогуляться пешком, направляясь в центр города вдоль улицы Бауэри, пока та не начала разветвляться на Третью и Четвертую авеню у Купер-сквер. Как и любая другая «сквер»[19] в Нью-Йорке, за исключением Томпкинс-сквер-парк, она была далека от геометрической формы, предполагаемой ее названием. На самом деле эта улица представляла собой кривую трапецию, в начале которой возвышался величественный Купер Юнион, где Авраам Линкольн произнес волнующую речь, которая позже помогла ему стать президентом. Она не могла пройти мимо здания, не вспомнив о той ночи. И хотя ей тогда было всего два года, ее отец присутствовал на церемонии, и его глаза до сих пор загорались, когда он говорил о том дне.

Пройдя по Четвертой авеню, она подошла к Юнион-сквер, где в сумерках поблескивала статуя Линкольна – суровая и высокая. Хотя Линкольн пал от пули наемного убийцы семь лет назад, Элизабет все еще помнила унылое состояние отца. После этого он несколько дней сидел, уставившись в окно, и мотал головой всякий раз, когда ее мать требовала, чтобы он поел. Катарина была непостоянна и подвержена эмоциональным вспышкам, однако Элизабет всегда считала своего отца уязвимым человеком и иногда задавалась вопросом, не передал ли он свою тревожность ее сестре.

Она подумала о том, чтобы навестить Лору прежде, чем отправиться домой, но волна усталости убедила ее в обратном. Испытывая укол вины, она продолжила путь на север, к Стайвесанту, по 18-й Ист-стрит. Поднимаясь в свою квартиру на третьем этаже, она встретила спускающуюся по лестнице невысокую молодую женщину. Маленький черно-белый терьер трусил за ней.

– Здравствуйте! – поприветствовала она ровным и холодным, как вода, голосом.

– Добрый вечер, – вежливо ответила Элизабет, продолжая подниматься по лестнице.

– Я вас раньше не видела, – сказала женщина. Она была одета как представительница богемы: в длинную цветастую юбку и свободную белую блузку с длинными рукавами и искусной ручной вышивкой. Толстые золотые браслеты охватывали ее тонкие запястья, а с ушей свисали золотые серьги в форме кольца. Ее темные волосы были длинными и распущенными, а губы и щеки казались искусственно розовыми в тусклом освещении лестничной клетки. – Вы здесь живете? – спросила она, убирая прядь волос с лица.

– Я живу на третьем этаже, – ответила Элизабет.

– Как здорово – моя студия на пятом.

– О, так вы художница? – Пятый этаж был отведен под мастерские художников, но Элизабет еще ни с кем из них не встречалась.

– Вообще-то скульптор. Я немного рисую, но мне нравится ощущать глину между пальцами. А вы? Держу пари, вы писательница.

– Я журналистка газеты «Геральд».

– Я так и знала! Без сомнения, в ящике вашего стола лежит роман?

– Вовсе нет. Я увлекаюсь поэзией, но…

– Вы всегда хотели написать роман, «роман с ключом»[20], но боитесь, что это может оскорбить ценности вашей семьи.

Элизабет рассмеялась.

– Я боюсь лишь оскорбить читателей своим низким уровнем мастерства.

– Так вы действительно работаете над романом… превосходно!

Такая настойчивость из уст любого другого могла бы показаться дерзостью, однако живость и ум этой молодой девушки настолько привлекали, что Элизабет было невозможно обижаться на нее.

– Меня зовут Карлотта, – сказала она. – Карлотта Аккерман.

– Элизабет ван ден Брук.

– Очень рада с вами познакомиться, – сказала она, беря Элизабет за руку. Ее рука была теплой и сильной, кожа несколько шершавой. – Вы знали, что вдова генерала Кастера живет на втором этаже?

– Да, мне это уже говорили.

– И сам Калверт Во – дизайнер Центрального парка! Вы его знаете?

– Боюсь, что нет. Я живу здесь совсем недавно.

– Я думаю, это просто великолепно… Вы можете себе представить?

Это был открытый вопрос, который, казалось, не требовал ответа, поэтому Элизабет просто кивнула.

– Что ж, не буду вас больше задерживать. Пойдем, Тоби! – сказала мисс Аккерман терьеру, который терпеливо сидел у ее ног. – Приятно было познакомиться с вами, Элизабет ван ден Брук.

– Взаимно, – сказала Элизабет, продолжая свой путь.

– Тогда до завтрашнего утра – жду вас ровно в семь часов на ступенях у музея Метрополитен. Не опаздывайте!

Элизабет остановилась, положив руку на перила.

– Прошу прощения?

– Мне нравится гулять с Тоби в парке. А Метрополитен – хорошее место для встреч.

– Я не…

– Каждый нуждается в ежедневном отдыхе. Он творит чудеса с вашим цветом лица.

– Но я…

– Я принесу бейгл.

– Что это?

– Вот увидите, они вам понравятся! Увидимся завтра! – сказала она, быстро спускаясь по лестнице вприпрыжку, ее маленькая собачка бодро трусила за ней.

Элизабет постояла немного, прислушиваясь к ее удаляющимся шагам, прежде чем подняться на последний этаж в свою квартиру. Она понимала, что только что встретила необычного человека, но не имела ни малейшего намерения заводить с ней дружбу, не говоря уже о том, чтобы вставать для этого на рассвете.

И все же, когда ранним утром следующего дня первые лучи солнечного света пробились сквозь щель в ее розовых дамасских занавесках, она поняла, что совершенно не хочет спать, пока глядела в потолок. Перекатившись на бок, она натянула одеяло на голову, но это было бесполезно. Раздраженная, она свесила ноги с края кровати и сунула ступни в меховые тапочки – подарок матери на первый год учебы в Вассаре.

Быстро умывшись, Элизабет оделась и через тридцать минут вышла за дверь. На этот раз она воспользовалась кебом – было достаточно рано, чтобы улицы еще не были забиты экипажами, тележками с молоком, трамваями, запряженными лошадьми, и пешеходами. Гладкошерстный каштановый мерин бодрой рысью несся по Парк-авеню. Было чуть больше семи часов, когда они свернули на запад, на 72-ю улицу. Через несколько минут они остановились перед входом в музей на Пятой авеню.

– Он откроется только через два часа, мисс, – сказал извозчик, когда Элизабет расплачивалась с ним.

– Я кое с кем встречаюсь.

– Хотите, я подожду, мисс?

– Нет, спасибо, – ответила она, заметив одинокую фигуру с собакой перед громоздким зданием в стиле неоготики. Извозчик приподнял шляпу и уехал, а Элизабет поспешила к Карлотте.

Тоби залаял, натянул поводок и завилял маленьким хвостиком, когда Элизабет приблизилась. Карлотта помахала ей рукой.

– Я уже начала бояться, что ты не появишься.

– Я сама не думала, что приду.

– Ты бы упустила шанс попробовать это, – сказала Карлотта, протягивая ей маленький, еще теплый сверток, завернутый в вощеную бумагу.

– Что это?

– Бейгл, разумеется! С маком и маслом, – добавила она, когда Элизабет развернула его, вдыхая мягкий дрожжевой аромат.

– Он похож на гигантский пончик.

– Но совсем не такой сладкий. Попробуй.

– Ммм, – сказала она, откусывая кусочек. – Откуда они взялись?

– Родом из Польши, но это из пекарни моей семьи на Орчард-стрит. Это основной продукт еврейской кухни. Надеюсь, тебя не беспокоит, что я еврейка? – спросила она в своей обычной откровенной манере.

– Конечно нет. Я бы никогда…

– Тогда пойдем, – прервала ее Карлотта, запихивая свой бейгл в сумку, которую она перекинула через спину. – В этот час парк будет в нашем полном распоряжении.

Жуя бейгл, Элизабет последовала за ней вдоль южной стены музея в парк. Роса на траве искрилась в лучах утреннего солнца, как крошечные бриллианты, а воздух был наполнен птичьим пением. Ее мрачные мысли о прошлой ночи испарились вместе с туманом, поднимавшимся с лугов, когда они направлялись в глубь парка.

– Тоби здесь нравится, – сказала Карлотта, когда пес заметался, засовывая нос в кусты, живые изгороди и норы. – Что это? – спросила она, когда они приблизились к строительной площадке позади музея, где аккуратными кучками были сложены горы выкопанной земли. – Они расширяют музей?

– О, это, должно быть, место установки обелиска, – сказала Элизабет.

– Обелиск?

– Разве ты не слышала об Игле Клеопатры?

– Возможно, я что-то читала об этом, – беззаботно сказала Карлотта, когда Тоби отправился исследовать заманчивые холмики грязи.

– Это древнеегипетский обелиск. Такой есть в Париже, и три года назад подобный установили в Лондоне. И вот, теперь он будет и у нас.

– Зачем?

– Судя по тому, что я прочитала, это жест благодарности от Каира.

– Интересно, не проклят ли он, – сказала Карлотта. – Какая огромная яма, – добавила она, когда они приблизились. Территория была оцеплена простым забором, сделанным из красной веревки, намотанной на деревянные колья, воткнутые в землю.

– Сомневаюсь, что эта веревка действительно кого-то отпугивает, – размышляла Элизабет, пока они осматривали строительную площадку. Яма была все еще довольно неглубокой, около шести футов глубиной, но дно скрывалось в глубокой тени, невидимое из-за косых лучей утреннего солнца. Когда они обошли дом с другой стороны, Тоби начал яростно лаять из-за кучи грязи.

– Тоби! – позвала его Карлотта, но он проигнорировал ее. Его лай становился все громче и настойчивее, перемежаясь рычанием. – Тоби, да что ж такое… – сказала она, следуя за ним.

Когда она шагнула за кучу земли, собака внезапно замолчала. Элизабет услышала удивленный вскрик Карлотты, а затем звук, похожий на падение тела на землю.

– Карлотта? Карлотта! – закричала Элизабет, но ответа не последовало. В панике она бросилась на другую сторону кучи земли и увидела Карлотту на земле в состоянии, похожем на глубокий обморок. Тоби стоял над ней, неистово облизывая ее лицо.

Когда Элизабет опустилась рядом с ней на колени, что-то на дне ямы привлекло ее внимание. Прикрывая глаза от солнца, она посмотрела вниз на объект, теперь хорошо заметный под этим углом. У нее перехватило дыхание, когда она увидела, что это было. Сначала она подумала, что у нее, должно быть, галлюцинация, но потом поняла, что Карлотта и Тоби тоже это видели.

На дне недавно вырытой ямы лежало тело, очень напоминающее нетронутую египетскую мумию, завернутую в белую ткань.

Глава 10

– Значит, ты тоже это видишь, – сказала Карлотта, садясь и стряхивая траву с волос. – Это не мираж.

– Нет, если только у нас обеих не галлюцинации, – сказала Элизабет, помогая ей подняться на ноги. – С тобой все в порядке?

– Я просто упала в обморок. Пустяк.

– Ты должна быть осторожней.

– Уверяю тебя, я в полном порядке.

– У тебя может быть какое-то заболевание…

– Пожалуйста, воздержись от продолжения этого расследования. У нас есть кое-что гораздо более неотложное, с чем нужно разобраться, – сказала Карлотта, глядя на мумию сверху. Тоби выжидающе посмотрел на нее, нетерпеливо виляя хвостом. – Это похоже на женщину. Как думаешь, это реально?

– Возможно, это розыгрыш, – сказала Элизабет, опускаясь на колени рядом с ямой. – Но есть только один способ выяснить это. Помоги мне, пожалуйста.

– Ты не… Нет, ты не можешь!

– Могу и сделаю это.

– Но мы должны сообщить в полицию.

– И мы так и сделаем. Но сначала я хотела бы взглянуть поближе.

– Ты же на самом деле не веришь, что там… тело, правда?

– Если так и есть, то это история, от которой мой редактор не сможет отказаться. Руку, пожалуйста.

Карлотта помогла ей спуститься в яму, которая оказалась на удивление холодной и сырой. Как в могиле. Элизабет вздрогнула, шагнув к неподвижной фигуре в белом. По мере приближения к ней убежденность в том, что это розыгрыш, – таяла. Чем ближе она подходила, тем больше силуэт походил на настоящее тело.

– Будь осторожна! – окликнула ее Карлотта. – Оно может быть переносчиком любых заболеваний. – Элизабет оглянулась на них, когда Тоби снова начал лаять. Карлотта схватила его за поводок: – Помолчи, Тоби! – терьер повиновался, послушно примостившись рядом с ней, но его тело нетерпеливо подалось вперед.

Элизабет с трудом сглотнула и склонилась над неподвижной фигурой. Она была почти уверена, что мумия внезапно оживет. И подумала, что, если это произойдет, то она тоже упадет в обморок. Наклонившись, она нерешительно коснулась ее плеча. Оно было холодно, как камень. В неподвижных конечностях не чувствовалось ни малейшего признака жизни. И вдруг девушка осознала то, во что отказывалась верить, – она находилась в присутствии недавно умершего человека. Также было ясно, что тело принадлежало женщине.

Она опустилась на колени рядом с ней и обхватила ладонью ее руку. Она была как марионетка: на плоти начинали появляться трупные окоченения, а признаки живого человека – исчезать. Слегка кисловатый запах с легким привкусом сладости, исходящий из-под матерчатой обертки, не оставлял никаких сомнений. Когда до нее дошло осознание всей ситуации, она отшатнулась, ее желудок сжался в непроизвольном позыве к рвоте.

– Ну? – спросила Карлотта. – Что это?

Элизабет сглотнула, к горлу подступила желчь.

– Мы должны сообщить в полицию… сейчас же.

Час спустя две женщины стояли под зонтиком, который держал патрульный, в то время как небольшая группа полицейских осторожно фотографировала носилки с телом. Погода испортилась, солнечное небо раннего утра сменилось моросящим дождем. Дрожа, Элизабет смотрела, как фигуру, завернутую в белое, на носилках укладывают в полицейскую повозку. Даже лошадь, казалось, чувствовала, какой груз ей придется вести: она ерзала, пока мужчины закрепляли носилки, прежде чем накрыть их клеенкой, дабы защитить от дождя.

За процессом наблюдал детектив-сержант Уильям О’Грейди, который, внимательно выслушав рассказ женщин, попросил их остаться до тех пор, пока тело не будет вывезено. Элизабет неохотно согласилась, но ей все больше хотелось уехать. Она не хотела опаздывать на работу, но еще больше беспокоилась о том, что репортер из конкурирующей газеты может пронюхать об этой истории и опередит «Геральд». Карлотта говорила мало, ее природная жизнерадостность была омрачена тревожностью. Даже Тоби, казалось, утихомирился. Он тихо сидел рядом с Карлоттой, прижавшись своим маленьким тельцем к ее голеням.

Проследив за погрузкой тела в повозку, к ним подошел сержант О’Грейди. Мужчина среднего роста, с вьющимися черными волосами и серо-зелеными глазами, был воплощением нью-йоркского полицейского. В его речи прослеживался акцент жителей Изумрудного острова, как и у многих его коллег-полицейских, поскольку большинство из них прибыли из Ирландии. Дождь теперь лил сильнее, капли отскакивали от его клеенчатого плаща и стекали с козырька кепки на кончик носа. Стряхнув их, он потер руки друг о друга, чтобы согреться.

– Есть ли еще что-нибудь, что вы, леди, можете вспомнить? Вам случайно не попадались на глаза какие-нибудь сомнительные личности, слоняющиеся без дела?

– Боюсь, что нет, – ответила Элизабет. – В парке не было ни души. Судя по всему, тело положили туда ночью.

– Откуда вы знаете?

– Похоже, по нему прошелся дождь, но земля под ним была сухой.

– Хорошо подмечено, мисс… Простите, напомните, как вас зовут?

– Элизабет ван ден Брук.

Он посмотрел на Карлотту, которая дрожала.

– А вы, мисс…

– К-Карлотта А-А-Аккерман, – ответила она сквозь стучащие зубы.

– Итак, вы что-нибудь заметили, мисс Аккерман? Что-нибудь необычное?

– Н-н-нет.

– Нам нужно отвести ее в теплое место, – сказала Элизабет. – Пока она не заболела.

– Значит, вы живете поблизости? – спросил он Карлотту.

– Н-н-нет. Я живу в центре города.

– Я могу отвезти вас в участок и угостить чашечкой вкусного горячего чая. А также принести тебе несколько одеял.

– А к-к-как же Тоби?

– Ребята хорошо о нем позаботятся. И даже, думаю, накормят больше, чем следует. А как насчет вас, мисс? – спросил он Элизабет.

– Я должна идти. Я уже опаздываю на работу.

– И где же вы работаете, мисс?

– Газета «Нью-Йорк геральд».

Он нахмурился.

– Вы из газеты? – Полиция настороженно относилась к прессе, и это чувство было взаимным, хотя многие репортеры полагались на полицейских информаторов и не гнушались щедро платить им. Конечно, это было строго против правил, тем не менее это было взаимовыгодное соглашение.

– Да. Я репортер, – сказала она.

– Я бы предложил вас подвезти, но нам не по пути.

– Я доберусь сама, благодарю.

Сержант О’Грейди приподнял шляпу и посмотрел на полицейскую повозку. Закрепив тело, его люди выглядели довольно угрюмо из-за непрекращающегося ливня.

– Тогда пойдемте, мисс, – сказал он Карлотте. – Вы можете сесть впереди.

Она повернулась к Элизабет и порывисто обняла ее.

– Будь осторожна. Я зайду к тебе сегодня вечером.

– О, тебе не нужно…

– Не говори глупостей. Я обязательно приду, – твердо сказала Карлотта. Она, казалось, немного оправилась от шока и решительно последовала за сержантом О’Грейди к экипажу. Элизабет проводила их взглядом, прежде чем пересечь небольшое расстояние до Пятой авеню, чтобы поймать кеб. На ходу она несколько раз оглядывалась через плечо и не могла отделаться от ощущения, что ее дрожь вызвана не только дождем.

Глава 11

Элизабет молча сидела, пока кеб, грохоча, ехал по залитым дождем улицам, и смотрела на капли, отскакивающие от булыжников, словно крошечные обезумевшие танцоры. Дождь стер краски с города, размыв острые углы зданий и приглушив постоянный гул и гвалт до низкого гудения.

Импульсивное проявление эмоций Карлотты было трогательным, но Элизабет почувствовала себя неловко из-за такого откровенного жеста со стороны человека, с которым она только что познакомилась. Тем не менее она говорила себе, мол, обстоятельства были чрезвычайными и Карлотта, по понятным причинам, была расстроена. Элизабет сама была взволнована, но чувствовала, что она более эмоционально устойчива, чем Карлотта, которая, казалось, обладала более переменчивым характером.

К тому времени, когда Элизабет прибыла в «Геральд», ливень усилился, и она вошла в здание как раз в тот момент, когда раскат грома потряс улицы Нижнего Манхэттена. Зазубренные блики желтых молний прочертили небо, пока девушка поднималась по мраморной лестнице на второй этаж. Она представила бедную женщину, которую они нашли в Центральном парке, во власти стихии, пока ее тело лежало в импровизированной могиле. И Элизабет была рада, что они с Карлоттой обнаружили ее до того, как разразился шторм.

– Хотя на самом деле ее нашел Тоби, – пробормотала она, подходя к площадке второго этажа.

– Что ты сказала? – произнес чей-то голос, отчего она подняла глаза и увидела Саймона Снида, уставившегося на нее с ухмылкой на своем холеном, гладко выбритом лице. Даже без щетины, как и у большинства других мужчин, у него был весьма угрожающий вид. Без бороды острые линии его подбородка и скул казались более выраженными, что делало его похожим на хищную птицу.

– Ничего. Я просто, э-э, бормотала себе под нос, – ответила она, собираясь обойти его, но он преградил ей путь, и в этот момент громкий раскат грома потряс небеса. Она слегка подпрыгнула, и он придвинулся еще ближе. Она могла видеть поры на его длинном заостренном носу.

– Тебе лучше быть осторожной – некоторые люди могут воспринять это как признак расстройства психики. Насколько мне известно, у тебя в семье есть такие случаи.

Ярость пронзила Элизабет. Откуда он узнал о Лоре? И если уж на то пошло, кто еще в «Геральд» знал? Она боролась с желанием ударить его по лицу, выцарапать ему глаза, столкнуть с лестницы. Девушка боролась с собой, чтобы не заговориться и не привести задуманное в действие, поэтому хранила молчание. Она прищурилась, глядя на него снизу вверх и скрестив руки на груди, словно провоцируя его заговорить снова. Она чувствовала, как пот собирается у нее под воротником и на ладонях.

Спустя, казалось бы, целую вечность позади нее послышались тяжелые шаги, и она обернулась и увидела своего редактора – Карла Шустера, неуклюже поднимающегося по лестнице. Будучи крупным мужчиной, он шел размеренной походкой, однако его шаги были быстрее, чем обычно, – нехороший знак.

– Вот вы где! – сказал он, нахмурившись. – Где вы были? – спросил он.

– Я объясню, но не здесь, сэр, – твердо ответила Элизабет, немного удивленная собственной самоуверенностью. – Мы можем поговорить в вашем кабинете.

Шустер, казалось, был застигнут врасплох, его голубые глаза расширились от удивления.

– Хорошо, – сказал он, продолжая подниматься по лестнице. Однако, сделав несколько шагов, он остановился и свирепо посмотрел на Снида. – На кой ляд вы уставились?

– Ни на кой. Я просто…

– Если вам нечем заняться, то могу найти для вас работу.

– Д-да, сэр, – захныкал Снид. – Я как раз собирался…

– Недостаточно быстро! – взревел Шустер. – Иди куда шел, парень!

Элизабет ухмыльнулась Сниду, когда тот начал торопливо спускаться по лестнице. Проходя мимо, он посмотрел на нее. От его взгляда по спине робкой девушки прошлась дрожь, но Элизабет чувствовала некую силу после того, как самоутвердилась перед своим редактором. И лишь следуя за Карлом Шустером в его кабинет, она задумалась, не пожалеет ли потом о проявлении такой смелости.

– А теперь, – сказал Шустер, плюхаясь в свое кресло, – мне нужно поговорить с вами о вашей статье об Асторах.

– Сэр, мне нужно поговорить с вами еще по одному вопросу, – сказала она, стоя перед его столом.

– Во-первых, она была написана чересчур литературно. Все подробности о личности миссис Астор и тому подобное.

– Видите ли, дело в том, что…

– Никого это не волнует. Они просто хотят знать, во что были одеты люди, что они ели и сколько это стоило.

Она стукнула кулаком по столу.

– Сэр!

Он поднял голову, чтобы посмотреть на нее, без сомнения, ошеломленный ее дерзостью.

– Теперь послушайте, мисс ван ден Брук…

– Да будь прокляты эти Асторы! – заявила она. – У меня есть важная новость. Если мы будем действовать быстро, то сможем опередить остальные газеты.

– Что же такого срочного…

– Если вы согласны выслушать, я вам расскажу. Но сначала я хочу получить гарантии.

– Какого рода гарантии?

– Что вы позволите мне написать об этом.

– Что за новость?

– Она связана с убийством – зловещим и необычным. Тем самым, о котором будут говорить на первых полосах и размещать баннеры по всему городу, – у нее перехватило дыхание, она была взволнована и удивлена своей способностью думать о бедной покойнице как о трамплине для собственного карьерного успеха.

– Баннеры? – с сомнением произнес он.

– Ну, на первых полосах говорить точно будут.

– Расскажите мне об этом.

– Сначала я хочу получить от вас обещание.

– Кто обнаружил тело?

– Я. Но прежде чем я скажу вам что-нибудь еще, пожалуйста, дайте мне обещание.

– В «Геральд» нет женщин-репортеров в области криминалистики – да и в любой другой газете, о которой я знаю, если уж на то пошло.

– Значит, я буду первой.

– Я должен получить одобрение от мистера Беннетта.

– У нас нет времени. Пока мы разговариваем, «Таймс» или «Сан» могут уже работать над этой новостью. Или, быть может, даже «Штатс-цайтунг», – добавила она с легкой улыбкой.

Он нахмурился при упоминании своего бывшего места работы.

– Guter Gott[21]. Как мне объяснить это мистеру Беннетту?

– Ну, для этого нужна лишь капля мужества, мистер Шустер. Haben Sie keinen Mut?[22]

Он глубоко вздохнул и провел рукой по своей неопрятной копне светлых волос.

– Следуйте за мной, – сказал он, с удивительной скоростью поднимая свое грузное тело со стула.

С колотящимся сердцем Элизабет последовала за ним по коридору к столу криминального редактора. Кеннет Фергюсон, известный своей бестактностью и быстрой манерой речи, обладал сильным акцентом, который у нее ассоциировался с городами Бруклин и Глазго, откуда были его корни. Он работал в газете с начала правления Гордона Беннетта-младшего и был достаточно импульсивным и эксцентричным редактором. Он был довольно невысокого роста, с четко очерченными чертами лица, длинным клювовидным носом с острым, как лезвие, кончиком и темными, глубоко посаженными глазами. У него были длинные, густые каштановые волосы с пробором посередине, а в зубах он постоянно держал незажженную, наполовину изжеванную сигару. Он не сидел на месте, постоянно двигаясь, словно находился в кинетическом фильме, отчего его миниатюрное тело было достаточно жилистым, как у бегуна на длинные дистанции.

– Шустер! – воскликнул он, увидев Карла и Элизабет. – Что привело тебя в наше маленькое воровское логово? – В его замечании была правда – некоторые из репортеров, которые работали на него, были не так уж далеки от преступников, о которых они писали. Ходили слухи, что один из них убил человека в Кентукки.

Шустер терпеливо повторил все, что рассказала ему Элизабет. Закончив, Фергюсон вынул сигару изо рта и оглядел Элизабет с ног до головы.

– Что ж, ладно. А у вас есть наглость, юная леди. Значит, писать о высшем обществе уже не так увлекательно?

Элизабет ответила на его пристальный взгляд.

– Кровь больше будоражит льва, чем зайца.

– Ха! Цитируете Шекспира? Превосходно! Она мне нравится, – сказал он Шустеру, который мрачно кивнул. Сунув сигару обратно в рот, Фергюсон повернулся к Элизабет. – Что ж, поскольку вы, похоже, являетесь поклонницей Барда[23], позвольте мне сказать, что он лишь отважная блоха, которая осмелилась есть свой завтрак из львиной пасти. Неужели вы добиваетесь того же? Чувства опасности, возбуждения?

– Правосудия, – ответила она. – Я добиваюсь справедливости. Если для этого мне придется залезть в пасть льву, то так тому и быть.

– Ха! А она пылкая молодая леди, – сказал он Шустеру.

– Значит, мы договорились? – спросила она.

Он ухмыльнулся, сигара опасно болталась у него в зубах.

– Было бы невежливо отказывать такой стойкой и решительной молодой девушке, как вы. Но только при условии, что история действительно окажется столь достойной освещения в прессе, как вы утверждаете.

– Могу заверить, что я не обманула вас на этот счет, – сказала она и рассказала им обо всем, что они с Карлоттой видели.

Глаза Карла Шустера расширялись с каждым поворотом истории, однако Фергюсон никак не отреагировал. Скрестив руки на груди и склонив голову набок, он внимательно вслушивался в каждое слово. Когда она закончила, двое мужчин обменялись взглядами.

– Это действительно дельная история, – сказал Фергюсон. – Как звали того сержанта-детектива?

– Уильям О’Грейди из двадцать третьего округа. Участок находится на углу 6-й Ист-стрит и Четвертой авеню.

Карл Шустер перенес вес тела на одну ногу.

– Вы меня извините, но мне нужно заняться работой.

– Конечно, – сказал Фергюсон. – Хорошего дня, Шустер.

– И вам. Удачи, – добавил он, взглянув на Элизабет.

– Вы опубликуете мою статью об Асторах? – спросила она его.

– Мы добавим некоторые изменения и опубликуем ее в завтрашнем выпуске.

– Вы требуете, чтобы я…

– Я сделаю все возможное, чтобы внести в нее соответствующие поправки.

Когда Шустер ушел, Кеннет Фергюсон энергично потер руки.

– Итак, мне нужно отправить телеграмму мистеру Беннетту, и, если он согласится, мы поместим вашу новость на первую полосу завтрашней газеты.

Джеймс Гордон Беннетт-младший проводил большую часть своего времени в Париже, где работал над основанием международного отделения «Геральд». Однако широко распространено мнение, что он бежал в Европу из-за скандала, связанного с его невестой – светской львицей Кэролайн Мэй, в 1877 году. По слухам, он опоздал на вечеринку в особняк ее семьи и прибыл туда пьяным, а после отправился справлять нужду в камин. (Некоторые утверждали, что это был рояль.) Но где бы ни был расположен его импровизированный туалет, помолвка была расторгнута, и вскоре после этого Беннетт уехал в Европу.

– Прежде чем мы продолжим, – начал Фергюсон, – я должен напомнить вам, что еще не поздно изменить свое мнение.

– Почему я должна менять его?

Он вытащил окурок сигары и уселся на край своего стола, скрестив руки на груди.

– Вероятно, мысль стать криминальным репортером кажется вам захватывающей, но я считаю своим долгом предупредить, что это может оказаться совсем не тем, на что вы рассчитывали. И, возможно, это не та профессия, которая прекрасно подходит таким юным леди, как вы.

– Мистер Фергюсон, – медленно произнесла она, – я не сомневаюсь, что у вас добрые намерения. И под «такими юными леди, как вы», я полагаю, вы имеете в виду мое привилегированное происхождение и довольно безмятежную жизнь.

– Ну, вы же…

– Это правда, что за двадцать два года жизни я испытывала мало трудностей. Но я воочию убедилась в ошеломляющем неравенстве в Нью-Йорке – как и любой, кто потрудился открыть глаза и увидеть, на что на самом деле похожа жизнь в этом городе. Будучи дочерью судьи, я выросла с убеждением, что необходимо противостоять несправедливости. Если я могу внести хотя бы малую лепту в то, чтобы сделать город более безопасным местом для притесненных, то я считаю это своим долгом.

– Я понимаю вашу точку зрения, и я ожидал такого ответа. Но я счел своим долгом предупредить вас.

– Теперь, когда вы выполнили свой долг, можем мы продолжить?

– Хорошо. Вы можете начать писать свою историю. Обязательно укажите собственную роль в этом деле – читателям будет интересен рассказ от первого лица.

– Как я…

– Просто расскажите им, что произошло. Постарайтесь заставить их почувствовать, что они находились в тот момент с вами, – он достал из жилета карманные часы. – А теперь я должен зайти к А Кену, пока он не закрылся на обед.

А Кен был китайцем, который держал пользующийся большой популярностью табачный магазин на Парк-Роу. Элизабет много раз проходила мимо этого заведения, и у мистера Кена всегда были клиенты, отчасти из-за его большого и разнообразного инвентаря. Но его жизнерадостный характер и неизменное хорошее настроение тоже сыграли свою роль. Многие китайские иммигранты относились к белым жителям Нью-Йорка с вполне обоснованным подозрением, но дружелюбные манеры А Кена и остроумные замечания сделали его кем-то вроде знаменитости как для местных жителей, так и для туристов.

Без дальнейших комментариев Фергюсон выбежал из офиса. Элизабет вернулась к своему столу, держа в руке карандаш и лист чистой белой бумаги. Группа репортеров безучастно уставились на нее. За окном дождь перешел в мелкую морось, но ветер все еще хлестал лодки на Ист-Ривер. Она смотрела, как изящно спроектированная шхуна прокладывает себе путь на юг, направляясь в Нью-Йоркскую гавань, ветер сильно бил в ее паруса. Бруклинский паром, пыхтя, направлялся на восток, темные клубы дыма поднимались над его длинной черной трубой, напоминающие угли на фоне серого неба. Она подумала об Уолте Уитмене[24] и о множестве душ на борту этого судна – о своих соотечественниках и согражданах.

От мысли о том, что она несет ответственность за этот заголовок на первой полосе, у нее закружилась голова. Она остро ощущала тиканье искусно вырезанных настенных часов с римскими цифрами прямо над своим столом. Тик-так, тик-так. Она чувствовала, как ускользают минуты, а вместе с ними и ее шанс на то, чего она хотела больше всего на свете. Она опустила взгляд на чистый лист бумаги. «Постарайтесь заставить их почувствовать, что они находились в тот момент с вами». Она глубоко вздохнула и склонилась над своим столом.

Мумия за музеем

Если бы не любопытство маленького пятнистого терьера, тело женщины в Центральном парке могло бы подвергнуться дополнительному унижению – промокнуть под ливнем. Как бы то ни было, кто-то счел нужным завернуть ее в белую ткань, прежде чем опустить в большую яму, вырытую для египетского обелиска, известного как Игла Клеопатры. Кто виновен в ее безвременной кончине – это еще предстоит определить, тем не менее отвратительное обращение с ее телом не оставляет сомнений в том, что в нашем городе на свободе разгуливает монстр. Возможно, для него это некое шоу, и если это правда так, то оно ужасно извращенное.

Она отдавала себе отчет в том, что ее статья написана чересчур кардинально, но также знала, что выделение мрачных элементов истории поспособствует хорошей продаже газеты. Полчаса спустя, когда Кеннет Фергюсон вернулся, она все еще яростно строчила.

Шагнув к ней, он оперся одной рукой о ее стол и торжествующе улыбнулся.

– Мне потребовалось немало времени, чтобы убедить мистера Беннетта. Но когда он узнал, что вы обнаружили тело… что ж, он достаточно хороший репортер, чтобы понять, стоящий ли материал.

То, что он мог говорить об их начальнике с такой снисходительностью, говорило о его высочайшей уверенности в себе. Она еще не встречала мужчину с таким непоколебимым самомнением.

– Итак, – начал он, – что вы написали?

– Я еще не закончила, сэр.

– Давайте посмотрим, что у вас есть на данный момент.

– Но…

– Вы уже написали статью на целый лист?

– Да.

– Позвольте посмотреть, нам нельзя терять ни минуты.

Она протянула ему то, что написала. Тонкие волоски на затылке покрылись испариной, пока она смотрела, как он читает, по-прежнему держа в зубах окурок сигары. Элизабет стало интересно, использует ли он один и тот же изо дня в день, храня его в коробке на своем столе.

– Хм, очень даже хорошо, – сказал он спустя, как казалось, вечность, хотя на деле прошло всего несколько минут. – Вы не лишены таланта, мисс ван ден Брук. О, полагаю, мистер Беннетт знаком с вашим отцом?

– Да, сэр, знаком.

– Держу пари, это только поспособствовало вашей работе. Что ж, тогда, – сказал он, щелкнув пальцами, – вам пора идти.

– Прошу прощения, сэр? Куда идти?

– Разузнать оставшуюся часть истории. Кто жертва, есть ли подозреваемые и так далее. Тот сержант О’Грейди – он же вас теперь знает?

– Детектив-сержант О’Грейди, и да, сэр, знает.

– Скажите ему, что наши читатели заслуживают того, чтобы знать, на свободе ли этот сумасшедший. И что это вопрос общественной безопасности – и так далее, и тому подобное.

– А если ему все равно?

– Примените свои уловки. Используйте свое женское обаяние. Ни один мужчина не остается равнодушным к мольбам красивой женщины – по крайней мере, ненадолго.

Он сказал это таким сухим, безличным тоном, что Элизабет не почувствовала, будто у него были на нее какие-то виды. Это было лишь объективное оценивание. Несмотря на его острый ум и импульсивность, в Кеннете Фергюсоне было что-то безжизненное. Он был похож на охотничью собаку, идущую по следу и занятую своим делом, и ничто не могло отвлечь его от цели. Она боялась – и надеялась, – что и сама немного была такой.

– Возьмите с собой юного Фредди. Он не самый опытный наш фотограф, но он полон энтузиазма и проявил определенные способности.

– Фредди Эванс?

– Так вы его знаете?

– Да.

– И вы с ним ладите?

– Да, сэр.

– Тогда чего же вы ждете?

– А что насчет моей статьи, сэр?

– Я закончу ее сам.

– Но…

– Никаких «но», вы сделали самую трудную часть. Я только немного приведу ее в порядок и добавлю все недостающие фрагменты информации. И не беспокойтесь – ваше имя появится первым в заголовке.

– Это очень великодушно с вашей стороны, сэр.

– Чепуха. Так поступают все добросовестные коллеги. Не стоит подставлять людей – рано или поздно это обернется против вас.

– Хорошо сказано, сэр, – сказала Элизабет, но он уже переключил свое внимание на что-то другое. Сунув блокнот в сумку, она вышла из офиса, чтобы найти Фредди. Она чувствовала на себе взгляды, пока торопливо шла по коридору. Девушка обернулась и увидела Саймона Снида, пристально глядящего на нее с такой злобой, что ее накрыла волна головокружения. Глубоко втянув воздух, она ответила ему таким стальным взглядом, на какой только была способна, прежде чем продолжить свой путь. Несмотря на свою уверенную походку, она знала, что, если бы можно было убить взглядом, она бы уже была мертва.

Глава 12

Возможно, показателем беззаботной жизни Элизабет было то, что она никогда раньше не бывала в полицейском участке. Когда она вошла в прочное каменное здание на 68-й Ист-стрит, то оказалась не готова к тому темпу работы, с которым столкнулась. Патрульные сновали туда-сюда, заряженные общим делом и преисполненные чувством собственной важности. Постоянное шарканье кожаных подошв по полированному полу напомнило ей о поездках через Центральный вокзал, когда она садилась на поезд до Вассара и обратно.

На темно-синей форме у всех служащих были золотые пуговицы, расположенные в один или два ряда на задней вставке кителей длиной до колен. Воротники или манжеты украшали блестящие латунные пуговицы, которые соответствовали начищенным значкам, носимым на сердцах полицейских. И у всех были одинаковые усы, по крайней мере, так казалось. Густые и пушистые, подстриженные чуть выше верхней губы, что усиливало впечатление единообразия.

Пока Элизабет стояла среди шума и суеты, к ней подошел сержант О’Грейди. В отличие от коллег, у него не было растительности на лице, и вид его гладко выбритого лица успокаивал.

– Добрый день, мисс ван ден Брук, – сказал он, приподнимая шляпу с широким плоским верхом и жесткими кожаными полями. Некоторые из патрульных были одеты в более объемистые шлемы, украшенные медными знаками отличия.

– Здесь всегда такой хаос? – спросила она, довольная тем, что он запомнил ее имя.

– Боюсь, вы прибыли во время пересменки. Скоро все должно утихомириться.

Элизабет огляделась в поисках Фредди Эванса. Он шел прямо за ней, когда она зашла в участок, но куда-то исчез.

– Странно, – пробормотала она. – Где он… – И в этот момент входная дверь распахнулась, и вошел Фредди, запыхавшийся, сжимая в одной руке фотоаппарат, а под мышкой – громоздкий штатив. – Вот ты где, – сказала она. – Что с тобой случилось?

– Извините, мисс, – сказал он, тяжело дыша. – Я увидел потрясающий кадр, когда мы входили. Я окликнул вас, но вы меня не услышали.

О’Грейди нахмурился при виде коренастого фотографа с веснушчатым лицом и акцентом кокни.

– И кто же это?

– Это Фредди Эванс, штатный фотограф газеты «Геральд».

– И зачем вы взяли с собой мистера Фредди Эванса, штатного фотографа? Если уж на то пошло, чему я обязан вашим присутствием здесь?

– Я думала, это очевидно, – сказала она, краснея. – Именно я обнаружила тело…

– Не здесь, – сказал он, нервно оглядываясь по сторонам. – Пойдемте со мной.

Элизабет и Фредди последовали за О’Грейди в угловую комнату, расположенную в задней части полицейского участка, которая использовалась как складское помещение. Вдоль одной стены были сложены коробки с бумагой и печатными бланками; перед ними стояло несколько сломанных стульев и письменный стол без ножки. В углу валялась сломанная дубинка. Она содрогнулась, представив хруст костей под тяжелыми ударами, проломленные черепа и другие ужасные травмы. Она достаточно насмотрелась на поведение полицейских, чтобы понимать, что ее фантазии не были совсем уж безрассудными.

Если не считать незажженного газового настенного бра, единственным источником света в комнате было маленькое окно. Тусклый летний солнечный свет проникал сквозь грязное стекло, погружая комнату в серый полумрак. О’Грейди, казалось, был рад относительной темноте, когда закрывал за ними дверь.

– Значит, он знает о… теле? – спросил О’Грейди, указывая на Фредди.

– Я объяснила ему это по дороге сюда. Почему вы спрашиваете?

– Как много вы знаете?

– Только то, что видела в парке.

О’Грейди закусил губу и перевел взгляд с Элизабет на Фредди.

– Дело в том, что… это очень странный случай. Не похож ни на что, что я видел прежде.

– В этом нет ничего удивительного.

– Преступник явно неуравновешенный.

– Мне кажется, что любой, кто стал бы заворачивать мертвую женщину, как мумию…

– Нет, это еще не все.

– Не все? – спросила она, внезапно осознав, насколько душно в комнате, воздух пыльный и спертый. – Что вы имеете в виду? – прохрипела она, у нее внезапно пересохло в горле.

О’Грейди посмотрел на Фредди.

– Ему можно доверять?

– Детектив-сержант О’Грейди, я здесь как представитель «Геральда», как и Фредди. Так что можете говорить все, что пожелаете нужным…

О’Грейди снял фуражку и провел рукой по своим волнистым черным волосам. Элизабет не смогла подавить дрожь удовольствия при виде его пышных локонов.

– Видите ли, только что пришел отчет из офиса коронера.

– Была ли установлена причина смерти?

– Были признаки удушения, но она умерла не от этого.

– Тогда… от чего она умерла? – спросил Фредди едва слышным голосом.

О’Грейди скрестил руки на груди, словно защищаясь от их реакции.

– Обескровливание.

И без того бледное лицо Фредди стало еще белее. Он с трудом сглотнул, его кадык запрыгал вверх-вниз, как поплавок.

– Значит…

О’Грейди пристально посмотрел на молодого человека.

– Кто-то выкачал из нее всю кровь.

Фредди ахнул.

Элизабет сделала глубокий вдох и медленно выдохнула.

– Логично ли предположить, что тот же человек, который это сделал, также завернул ее и оставил тело там, где мы его нашли?

Она произнесла эти слова без каких-либо эмоций, отчего О’Грейди уставился на нее, словно пораженный ее холодностью. По правде говоря, ситуация глубоко затронула ее, но как репортер – и к тому же женщина – она хотела создать впечатление профессионала, который, как она надеялась, заслуживает его уважения.

– Да, – медленно произнес О’Грейди, – если только у него не было сообщника.

– Вы опознали эту женщину?

– Нет. Под тканью она была… увы, обнаженная. Прошу прощения, мисс, – сказал он, и румянец залил его щеки.

– Кто-нибудь из них уже знает об этом? – спросила она, кивнув в сторону закрытой двери, по другую сторону которой находились полицейские из 23-го отделения.

– Никто не знает, кроме меня и капитана. Но в данный момент его нет в участке.

– Я хотела бы увидеть тело.

– У меня нет полномочий…

– Вы только что сказали мне, что вашего капитана нет на месте.

– Да, но…

– Вы главный следователь, не так ли?

О’Грейди грыз ноготь большого пальца, уставившись в пол.

– Не знаю, стоит ли…

– Дело вот в чем, детектив, – начала Элизабет, – для того чтобы раскрыть преступление, вам нужно установить личность вашей жертвы. Что может быть лучше, чем поместить ее фотографию на первой странице «Геральд»?

– Но…

– Хочу напомнить вам, что именно я обнаружила тело и незамедлительно довела данное происшествие до вашего сведения. Я могла бы сначала связаться со своим редактором, но сразу же обратилась к вам, – она заявила об этом смело, хотя и сознавала, что ее доводы ложны. К тому времени, когда она предупредила «Геральд», кто-то еще мог наткнуться на тело, но она надеялась, что сержанту О’Грейди это не придет в голову.

– Все верно, вы так и сделали, – сказал он. – Но что касается осмотра тела, возможно, мне лучше подождать капитана…

– У нас нет времени, чтобы тратить его впустую. Статья в «Геральд» поступит в печать менее чем через два часа. Обещаю вам, Фредди сделает фотографии на высшем уровне… Верно, Фредди?

Он нетерпеливо кивнул.

– Помоги мне, Господи.

– Вы должны защитить общественность от этого монстра, – продолжила Элизабет. – Позвольте нам помочь вам, пожалуйста. «Геральд» всегда тесно сотрудничал с департаментом полиции, – это была наглая ложь, и подобное нельзя было сказать ни об одной газете в городе. Но она надеялась, что сама смелость поможет ей проскользнуть мимо.

Раздался стук в дверь.

– В чем дело? – рявкнул детектив. Дверь приоткрылась, и показалось гладковыбритое розоватое лицо высокого, очень молодого полицейского. – Да, Дженкинс? – нетерпеливо спросил О’Грейди.

– Прошу прощения, сэр, но я просто хотел спросить, не хотите ли вы чаю.

Элизабет достаточно часто слышала от своего отца, что мужчины в полиции предпочитают виски, пиво, чай и кофе именно в таком порядке. В крайнем случае они пили джин, ром или сидр – и даже зерновой спирт, если уж на то пошло. Но большинство полицейских зарабатывали достаточно, чтобы можно было не посещать бары или ночлежки, где подают алкоголь, от которого портятся кишки или даже наступает слепота.

– Я сейчас выйду, Дженкинс, – сказал О’Грейди. – Закрой за собой дверь.

Элизабет воспользовалась возможностью, чтобы настоять на своем.

– Ну что, детектив? – спросила она, делая шаг ближе к нему. – Что скажете? Вы позволите нам помочь вам привлечь убийцу к ответственности?

Детектив снова провел рукой по волосам и вздохнул.

– Думаю, это не повредит.

– Вот это правильный настрой! – воскликнула Элизабет. – Вы не пожалеете об этом.

– Надеюсь, вы правы, мисс, – с сомнением сказал он. Он протянул ей визитную карточку.

Детектив-сержант Уильям О’Грейди

23-е отделение, 86-я Ист-стрит

Город Нью-Йорк

Ее внимание привлекло старомодное написание названия города, когда она засовывала карточку в карман своего приталенного жакета.

– Попросите о встрече с Виком Новаком – сокращенно от Виктор. Он поляк, но хороший человек. Если вам повезет, то в морге будет его смена. Передайте ему мою визитку и скажите, что вас к нему направил я.

– Премного благодарна, детектив, – сказала Элизабет. Она поспешила из полицейского участка, за ней последовал Фредди Эванс, тащивший свое громоздкое оборудование. Она не оглядывалась, словно, сделав это, она могла превратиться в камень.

Глава 13

Городской морг располагался на территории больницы Белвью, с которой Элизабет была хорошо знакома, поскольку часто посещала свою сестру. Однако даже этот факт не прибавил ей желания посетить это ужасное место. Дождь прекратился, но улицы были мокрые. Пока Фредди тащил за собой оборудование для фотоаппарата, она поймала кеб, пообещав заплатить извозчику большие чаевые, если он быстро доберется до Белвью. Он принял ее предложение и начал пробираться сквозь поток машин на Второй авеню, проносясь по перекресткам, мимо трамваев, продавцов старья и торговых тележек, пугая пешеходов громким свистом. Похоже, он остался вполне доволен суммой, которую ему заплатила Элизабет. На прощание мужчина приподнял шляпу, прежде чем ударить длинным кнутом своего мерина, подгоняя его бежать быстрой рысью вверх по Первой авеню.

Пока Элизабет стояла перед главным зданием с красивым кирпичным фасадом, остроконечными мансардными крышами и причудливыми башенками, ей не в первый раз пришло в голову, что оно больше напоминает сказочный замок, чем больницу. Ее взгляд скользнул по северному крылу – недавно построенному для «душевнобольных», – где лежала ее сестра. Она не навещала Лору уже несколько дней, но ее чувство долга было сильнее, чем привязанность к попавшей в беду сестре. Она не солгала, когда сказала сержанту О’Грейди, что статья поступит в печать через несколько часов, и хотела включить фотографию таинственной мумии в свой рассказ.

– Вы же знаете, где находится морг? – спросил Фредди, следуя за ней в здание со штативом на одном плече и камерой в другой руке.

– Не знаю, но такую информацию легко раздобыть.

Пожилая медсестра, чье лицо, казалось, было накрахмалено вместе с ее униформой, с сомнением посмотрела на них, когда Элизабет задала вопрос. Женщина указала им на полутемный узкий коридор, ведущий в заднюю часть здания. Они миновали отделение скорой помощи, где увидели две повозки, запряженные лошадьми, похожие на те, которые полиция использовала для перевозки подозреваемых и преступников. На боку каждой кареты трафаретом было написано «Больница Белвью». Навещая свою сестру, Элизабет узнала, что госпиталь Белвью был первым, кто начал использовать кареты скорой помощи. Это было детище одного из штабных хирургов во время Гражданской войны, который в 1869 году придумал такой метод для транспортировки раненых с поля боя в многолюдном городе.

Морг, хотя и был небольшим, хорошо проветривался и освещался благодаря высоким окнам, расположенным вдоль одной из стен. Освещение дополняли газовые настенные бра. У одной стены стояло полдюжины металлических столов, на каждом из которых лежал недавно умерший человек. Над каждым столом, подвешенная к потолку, висела металлическая водопроводная труба, из которой на трупы постоянно лилась холодная вода. Каждый из них был завернут в длинную белую простыню, скрывая их наготу ради приличия. Элизабет предположила, что одежда, висевшая на стенных крючках позади них, предназначалась для покойников.

Виктор Новак действительно находился на дежурстве, но он был не один. Группа хорошо одетых людей склонилась над бледной фигурой молодой женщины. Красивая женщина средних лет, которую Элизабет приняла за мать покойной, безутешно плакала, заламывая руки, в то время как маленький мальчик неловко стоял рядом с состоятельным мужчиной в цилиндре и с бакенбардами. На его аристократическом лице застыло выражение стоического страдания. Было ясно, что он являлся патриархом семейства. Казалось неприличным быть свидетелем их горя. Элизабет чувствовала себя крайне неловко, и, судя по тому, как Фредди переминался с ноги на ногу, он чувствовал то же самое.

Однако Виктор Новак, по всей видимости, не испытывал подобных угрызений совести. Хотя на его круглом лице застыло выражение сострадания и терпеливости, Элизабет не могла не заметить, что он притопывает левой ногой, поглаживая свою жидкую светлую бородку. Члены семьи покойной оплакивали ее еще некоторое время, прежде чем наконец закончили свое бдение, чтобы оставить любимого человека на попечение мистера Новака.

Уходя, глава семьи вложил несколько монет в руку служащего морга, и Новак почтительно поклонился. Элизабет достала из сумочки немного денег, подумав, что, возможно, ей следует дать чаевые, прежде чем просить его о помощи.

– Увы, смерть приходит ко всем, – довольно весело сказал мистер Новак после ухода семьи, убирая в карман только что полученные монеты. – И все же жаль – такая молодая и такая хорошенькая. Итак, мисс, – сказал он, поворачиваясь к Элизабет, – чем могу быть полезен? – Хоть у него и был легкий польский акцент, тем не менее его английский был безупречен. Он был среднего роста, худощавого телосложения, с жизнерадостным круглым лицом, необычайно бледными глазами, пыльно-светлыми волосами, бровями и бородой. На нем был мешковатый костюм горчичного цвета с жилетом и галстуком в тон; шляпа-котелок лихо сидела у него на голове.

– Меня зовут Элизабет ван ден Брук, а это – Фредди Эванс.

– Приятно познакомиться, – сказал Фредди, приподнимая свою кепку.

– Виктор Новак. Рад встрече с вами. Добро пожаловать в мое маленькое королевство.

– Могу я задать вопрос? – спросил Фредди. – Зачем здесь вода? – спросил он, указывая на брызги, летящие из труб, подвешенных на потолок.

– О, это для того, чтобы тела оставались как можно более свежими, пока они здесь. Остальные лежат в том холодном помещении, – сказал Новак, указывая на вход в другую камеру. – Туда приходят люди, чтобы посмотреть на своих недавно умерших близких, поскольку тела, как правило, начинают разлагаться под воздействием тепла. Отсюда и холодная вода – хотя через день или два они начинают раздуваться из-за нее. Я стараюсь не держать их здесь долго. Кстати, об этом, извините меня, но мне нужно отойти на минутку, – сказал он, выходя в коридор.

Через несколько минут он вернулся с другим мужчиной, одетым в белый халат, похожий на те, что носят врачи в больнице.

– Это мистер Бенджамин Хиггинс – санитар больницы и превосходный возничий «скорой помощи». И, когда у него бывает время, – мой верный помощник. А это мисс ван ден Брук и мистер Эванс.

Хиггинс приподнял шляпу. Он был довольно высокого роста, выше среднего, со светлой кожей, широкими плечами и массивным телом. Его глаза казались слишком маленькими в соотношении с его большой головой, однако черты его лица были приятными и выглядели непримечательно на фоне светло-каштановых волос.

– Рад познакомиться с вами обоими.

– Взаимно, – ответил Фредди.

– Вы пришли сфотографировать мертвых? – У него был высокий голос, Элизабет не ожидала услышать его из уст такого крупного, сильного на вид мужчины. У него был акцент рабочего класса, хотя и с нотками, свидетельствовавшими о некотором образовании. По его глазам можно было сказать, что он весьма умен.

– Не совсем, – сказал Фредди. – Мы…

– Простите меня, – перебил Новак, – но время мистера Хиггинса весьма ценно.

Веснушчатое лицо Фредди покраснело.

– Все в порядке… я понимаю.

Служащий морга повернулся к своему коллеге:

– Мистер Хиггинс, если вы будете так любезны перевезти мисс Уэллс в соседнюю комнату, я был бы вам очень признателен. Не думаю, что она сейчас в хорошем состоянии, – добавил он почти вполголоса. – Я понимаю, – сказал он в ответ на удивленный взгляд Элизабет. – Это звучит ужасно, но я не могу научиться контролировать себя.

Он вздохнул, когда мистер Хиггинс осторожно поднял мертвую женщину со стола, обернув ее простыней, чтобы не показать ничего неприличного.

– Смерть – очень тяжелый случай… ну вот я снова начинаю, видите? – Он сделал шаг в сторону, пропуская Хиггинса с мисс Уэллс на руках. Итак, – сказал он, поворачиваясь к Элизабет, – чем я могу помочь?

Она протянула ему визитку, которую ей дал сержант О’Грейди.

– Значит, детектив О’Грейди послал вас ко мне?

– Он передавал свои наилучшие пожелания.

– Неужели? Так-так. А вы передадите ему то же самое от меня?

– Обязательно.

– Он отличный парень. Возможно, немного серьезный… но dobry człowiek[25]. Хороший. Откуда вы его знаете?

– Мы вместе работаем над одним делом.

– Вы работаете в полиции?

– Я репортер газеты «Нью-Йорк геральд».

– Леди-репортер… ну и ну, разрази меня гром![26] Без обид, – сказал он телам на плитах позади себя.

Элизабет обменялась взглядом с Фредди. Виктор Новак был чудаковат, но они нуждались в нем. Она вложила деньги в его руку, которая была удивительно мягкой и нежной, как у женщины.

– Я была бы очень признательна вам за помощь.

– Ваше желание для меня закон, – ответил он, подмигнув. – Пройдемте сюда.

Он провел их во вторую, более просторную комнату как раз в тот момент, когда из нее вышел Хиггинс.

– Большое вам спасибо, – сказал Новак, приподняв шляпу.

– Всегда рад помочь, – ответил Хиггинс. – Приятно познакомиться с вами обоими, и удачи с тем, что вы ищете.

– Благодарю, – сказала Элизабет, спускаясь вслед за Новаком по ступенькам в комнату. Вдоль стен от пола до уровня плеч стояли деревянные шкафы с выдвижными ящиками и металлическими петлями, которые являлись холодильными камерами для покойных. У каждого отсека была прорезь для карточки с этикеткой. Некоторые из них были пусты, а на других были написаны имена аккуратными курсивными буквами. Ожидая, пока мистер Новак найдет нужный отсек, Элизабет прочитала несколько имен.

Мистер Теодор Хайнс

Мисс Виннет Греггс

Младенец, имя неизвестно

Хоть ей и было интересно, как мистер Хайнс и мисс Греггс встретили свою кончину, именно неизвестный младенец тронул ее сердце. Неужели мать бросила его умирать? Или его мать постигла та же печальная участь и ее личность была стерта в этом огромном, равнодушном мегаполисе, который позволял женщинам и детям голодать на улицах? Даже Фредди, казалось, был поражен десяткам имен, вывешенных на стенах. Он прислонился к гранитной колонне в одном конце комнаты, перекинув через плечо тяжелую камеру, в то время как мистер Новак просматривал ряды имен.

– А, вот и она! – воскликнул он, рассматривая одну из карточек. Взявшись за ручку ящика, он дернул его, и тот плавно заскользил вперед на металлических роликах.

Элизабет не знала, чего ожидать, но при виде бледного лица у нее перехватило дыхание. Даже после смерти было легко разглядеть красоту молодой женщины – ее лицо в форме сердца и маленький заостренный подбородок делали ее еще моложе, чем она, вероятно, была при жизни. Но что поразило Элизабет больше всего, так это странный оттенок белокурых волос – того же цвета, что и у женщины, которую она видела из поезда. Когда она получше вгляделась в холодное и неподвижное тело, все ее сомнения развеялись. Элизабет была свидетельницей – возможно, единственной, не считая убийцы, – ее смерти. Она ничего не сказала. По крайней мере, сейчас она считала, что лучше держать эту информацию при себе.

Простая белая простыня прикрывала стройную фигуру, которая казалась еще бледнее, чем тела в соседней комнате. Пурпурный синяк украшал ее фарфоровую шею, но на лице не было ни единой царапины. Элизабет обернулась и увидела, что Фредди готовит свое оборудование, устанавливая камеру на прочный деревянный штатив.

– Я так понимаю, ее личность еще не установлена, – сказала Элизабет, когда Виктор Новак нежно убрал длинные светлые пряди с ее лица.

– Нет, бедняжка, – сказал он, и впервые с тех пор, как они приехали, его лицо выразило печаль. – Хотя, к сожалению, в этом нет ничего необычного. Вы были бы удивлены, узнав, сколько людей, которых привозят сюда, оказываются не нужны своим родственникам или любимым людям.

– Извините меня, – сказал Фредди из-за своей камеры. – Я готов приступить к работе, так что, если вы не против, можете отойти на минутку в сторону, чтобы я занялся делом.

– Конечно, – сказал Новак, когда они с Элизабет отошли в другой конец комнаты. Новак достал трубку из кармана пиджака. Набив ее табаком, закурил и задумчиво затянулся, пока Фредди работал, перемещая камеру, чтобы сфотографировать лицо мертвой девушки с разных ракурсов.

– Налицо явные признаки удушения, но, насколько я понимаю, коронер постановил, что причиной смерти стало обескровливание, – заметила Элизабет.

– Это довольно необычно, – ответил Новак. – На теле нет явных зияющих ран: ни огнестрельных ранений, ни глубоких порезов ножом, как обычно бывает в таких случаях, но я обнаружил одну любопытную вещь.

– А? Что же? – спросила Элизабет, когда Фредди помахал им рукой.

– Так, я закончил, – сказал он, отходя от штатива камеры. – Думаю, у меня достаточно снимков, чтобы хоть один из них получился.

– Позвольте мне показать вам, – сказал мистер Новак, когда они подошли к девушке, лежащей на металлическом столе. Осторожно повернув ее голову набок, он указал на левую сторону ее шеи. – Вот.

Элизабет склонилась над телом, вдыхая слабый, слегка сладковатый аромат разложения. Сбоку на ее шее был вырезан необычный узор: три пересекающихся круга, состоящих из закрученных линий, образующих все более плотные концентрические круги.

– Что это? – спросила она.

– Похоже на какой-то символ.

Фредди с трудом сглотнул.

– Это…

– Похоже, это рана, через которую вытекла ее кровь. Она расположена прямо над яремной веной.

– Ты можешь это четко сфотографировать, Фредди? – спросила Элизабет.

– Да, мисс, – сказал он, устанавливая камеру.

– Вы, кажется, очень хорошо разбираетесь в медицинских вопросах, – подметила Элизабет.

– Я изучал медицину в надежде стать коронером, но финансовое положение моей семьи… к счастью, я нашел хорошую работу здесь.

Элизабет кивнула.

– Сколько времени ей потребовалось бы, чтобы?..

– Чтобы умереть от потери крови, не требуется много времени. К тому же она, возможно, была без сознания, когда он… ну. Однако любопытно то, что из ее тела была выкачана практически вся кровь.

– Какой дьявол мог сотворить нечто подобное? – спросил Фредди.

– Вампир, – сказал Новак.

Элизабет посмотрела на него, думая, что он мрачно пошутил, но он не улыбался.

– Вампиров не существует, – сказала она. – Это просто фольклор, – но даже когда она произносила это, слова звучали так же ничтожно и опустошенно, как и тело бедной девушки, лежащее перед ней на холодной металлической поверхности.

Глава 14

– Этот парень был чересчур жизнерадостным, не так ли? – спросил Фредди, пока они ехали по неровному участку дороги, сидя на заднем сиденье экипажа. Элизабет вновь поймала кеб с надеждой, что Кеннет Фергюсон возместит ей расходы после того, как увидит фотографии Фредди и выслушает ее отчет.

– Возможно, такой настрой помогает ему справляться с подобной работой каждый день.

– Немного странно быть таким веселым, когда вокруг тебя одни мертвецы.

– Это лучше, чем впадать в меланхолию.

– Наверно, – сказал он, крепче прижимая штатив к своему телу. В тесном салоне экипажа едва хватало места для них двоих и всего снаряжения. При каждом толчке деревянные ножки треноги ударяли его по голеням.

«Меланхолия» – таков был первоначальный диагноз, поставленный Лоре врачами в Белвью, и Элизабет сочла этот термин крайне некорректным для описания мучений ее сестры. Вскоре они изменили свое мнение, понаблюдав за тем, как она вела оживленные беседы с невидимыми людьми. Воображала, что ее палата наполнена мифическими существами, и верила, что медсестры намеревались убить ее. Впрочем, познакомившись с сестринским персоналом преклонного возраста, Элизабет могла понять беспокойство своей сестры.

– Вы думаете, ее убил вампир? – спросил Фредди, когда кэб подпрыгнул на выбоине.

– Их не существует.

– А как насчет Людвига-Кровопийцы?[27]

– Он всего лишь миф.

Людвиг-Кровопийца якобы был низкорослым немцем, увенчанным копной волос. Который бродил по Нижнему Бродвею, охотясь на пьяниц и дебоширов в барах и других сомнительных заведениях, таких как «Бисмарк-холл» и «Палата общин». По словам одного предполагаемого очевидца, у него якобы «росли волосы из каждого отверстия». По словам другого, он «пил человеческую кровь, словно это вино». Элизабет всегда считала эти истории безобидной чепухой, слухом, распространенным в больших, опасных городах, таких как Нью-Йорк.

Фредди поправил камеру у себя на коленях. Она не завидовала ему, целый день таскавшему тяжелое оборудование.

– Если это не вампир, тогда кто оставил эти отметины у нее на шее? И зачем выкачивать всю ее кровь?

– Это был не вампир, – сказала она, когда кеб остановился перед зданием «Геральд». – Это был кто-то, кто стремился создать подлинную египетскую мумию. Вопрос в том, зачем?

Воздух все еще был влажным после дождя, и над нижним Манхэттеном опустилась навевающая тревожность дымка, когда солнце зашло за южную оконечность острова, разделенного Ист-Ривер и могучей Норт-Ривер.

Элизабет уже собиралась войти в здание вместе с Фредди, когда услышала голос позади себя.

– Мисс ван ден Брук?

Она обернулась и увидела Джона Джейкоба Астора IV, одетого в сюртук в серую полоску и брюки в тон. Несмотря на то что одежда была дорогой и хорошо сшитой, она, казалось, плохо подходила к его угловатой фигуре. Казалось, он не знал, что делать со своими руками, и его локти выглядели так, словно хотели вырваться из плена рукавов пальто.

– Что вы здесь делаете, мистер Астор? – удивленно спросила Элизабет.

– Пожалуйста, зовите меня Джек, – сказал он, нервно снимая цилиндр.

– Что вы здесь делаете? – вновь спросила Элизабет.

– Я пришел повидаться с вами, – ответил он, его пальцы теребили поля шляпы.

– Вы меня об этом не предупредили.

– Я думал, что смогу вас удивить.

– У вас это, безусловно, получилось.

Астор кивнул Фредди.

– Здравствуйте, меня зовут Джек Астор.

– Простите меня, – сказала Элизабет. – Это Фредди Эванс, мой коллега. Фредди, это Джон Джейкоб Астор IV.

– Пожалуйста, зовите меня Джек.

– Тогда привет, Джек, – нахмурившись, сказал Фредди, оглядывая его с ног до головы.

– Полагаю, вы фотограф… как здорово.

– Да. Таскать это барахло с собой весь день – очень здорово. Вы меня извините, но я, пожалуй, пойду. Нам надо доделать работу, – добавил он, многозначительно взглянув на Элизабет.

– Я понимаю, – дружелюбно сказал Джек. – Очень приятно с вами познакомиться.

– Что ж, мистер Астор, – сказала Элизабет, когда Фредди ушел, – что вы хотели мне сказать?

– Просто Джек, – сказал он, глядя на нее умоляющими глазами щенка. – Наверное, я просто… ну, я просто хотел вас увидеть.

– Что ж, вы меня увидели.

– Дело в том… я знаю, вы думаете, что я ребенок, и такие парни, как я, м-м-м… мы встречаемся только с девушками своего круга, так сказать, и, ну, они…

– Что?

– Скучные, – он глубоко вздохнул и уставился на свои безукоризненно начищенные темно-бордовые туфли из лучшей итальянской кожи. Они блестели, как спелые яблоки на августовском солнце.

– Я так не думаю.

– Но это правда! В них нет ни задора, ни напористости, ни… духа.

– Понятно, – сказала Элизабет, подавляя улыбку. Она всегда ненавидела, когда с ней говорили свысока, когда она была ребенком, и не хотела просто отмахиваться от мнения юного Джека.

– Они, может, и молоды, но разговаривать с ними так же неинтересно, как и собирать колосья озимой пшеницы.

– Вы настоящий поэт, мистер… э-э-э, Джек.

– И они глупы и поверхностны. Их интересуют только красивые платья. Осознание того, что тебе никогда не придется прокладывать свой путь в этом мире… знаете, это меняет человека.

– Смею согласиться, что так оно и есть, – сказала она, скрещивая руки на груди. – Но вы могли бы заняться чем-то другим… найти какое-нибудь призвание.

– Вы считаете меня мальчиком, – сказал он, постукивая носком ботинка по тротуару.

– Вам всего шестнадцать.

– И все же я мужчина. По крайней мере, я чувствую себя таковым.

– Я рада это слышать, – ответила Элизабет, с тоской поглядывая на людей, входящих и выходящих из здания «Геральд». – А теперь, прошу меня извинить, но я должна идти.

Он снова вздохнул, так громко, что несколько проходивших мимо людей посмотрели на него.

– Я вам завидую. У вас есть цель в жизни, в то время как я… кажется, я всего лишь праздный, томящийся от любви мальчик.

Он наклонился к ней, и она сделала шаг назад.

– Скоро вы станете мужчиной, мистер Джек Астор. А пока я предлагаю вам поискать цель и ориентир в жизни.

– Возможно, вы сможете мне помочь.

– В данный момент я очень занята. У меня есть…

– Да, да, у вас работа. О, мисс Элизабет – можно мне называть вас так? Вы такая… вы достойны восхищения.

Она не смогла сдержать улыбку. Он раздражал, но в его пылкости было что-то трогательное, что пробудило в ней инстинкт самозащиты.

– Не могу ничего ответить насчет этого, но мне пора идти. Спасибо, что нашли время заглянуть ко мне.

– Могу я увидеть вас снова? – У него было доброе, доверчивое лицо ребенка, от него веяло невинностью, которой обладали только те, кто никогда не страдал от разбитого сердца.

Она подняла руки, сдаваясь.

– Не думаю, что смогу вас остановить.

– Возможно, когда вы не будете так заняты…

– Хорошего дня, мистер Джек Астор, – сказала она и вошла в здание.

Когда она пришла, Кеннет Фергюсон сидел в своем кабинете с Фредди. Она не упомянула о неожиданном появлении Джека Астора, но по взгляду, который тот бросил на нее, она догадалась, что Фредди что-то сказал. Она решила избегать неприятных вопросов от греха подальше.

Когда она рассказала Фергюсону об их поездке в морг, он энергично потер руки.

– Вы оба молодцы! – Он повернулся и от души похлопал Фредди по спине. – А теперь спускайтесь в фотолабораторию и проявите эти снимки прямо сейчас! Вы можете оставить свой штатив здесь – я присмотрю за ним.

Когда он ушел, Фергюсон сгреб со стола какие-то бумаги и скинул их Элизабет. Он протянул ей их столь импульсивно, словно вкладывал в это действие всю свою энергию. Казалось, он мог склонить исход любых событий в свою пользу.

– Вот ваша статья с несколькими исправлениями – точнее, предложениями – от меня, – он взглянул на настенные часы, толстые черные стрелки которых отсчитывали минуты до следующего крайнего срока. Газеты придерживались крайних сроков так же, как пьяницы из Бауэри придерживались распития дешевого алкоголя – и то, и другое было неизбежным, вездесущим и неизменным. – А теперь заканчивайте сами. У вас есть два часа. Не стесняйтесь пользоваться моим столом.

Элизабет не могла скрыть удивления по этому поводу – было немыслимо, чтобы редактор предложил скромному репортеру воспользоваться своим собственным столом. Она восприняла это как свидетельство его стремления опубликовать эту историю. Разумеется, в этой статье было все, что могло гарантировать всплеск продаж – чтобы «сместить остальные газеты», выражаясь газетным языком, – разврат, насилие и тайна. При мысли о том, что ее первая реальная история будет опубликована на первой полосе в «Геральд», у нее закружилась голова.

– Спасибо, сэр, – твердо сказала она. – Но я бы предпочла воспользоваться своим собственным столом.

– Ладно, ладно. Тогда идите… и удачи! Давайте посмотрим, на что вы способны.

Сжимая бумаги, Элизабет быстро вышла из кабинета, направляясь обратно к своему столу. Завернув за угол в главный коридор, она увидела Карла Шустера в боковом проходе, который о чем-то оживленно беседовал с другим человеком. Грузное тело Шустера мешало ей разглядеть, кто это был, пока она не подошла к ним. Повернув голову, она мельком увидела его спутника, что сразу же вызвало у нее неприятное ощущение внизу живота. Карл Шустер был погружен в беседу с Саймоном Снидом.

Элизабет ускорила шаг, отводя взгляд прежде, чем Снид смог бы поймать его. Она не собиралась доставлять ему удовольствие насмехаться над ней. И все же она задавалась вопросом, какую лапшу он вешал на уши Шустеру. Снид был потенциально опасным врагом, но у каждого были свои слабости – по крайней мере, она так считала. Ей просто нужно было выяснить это.

Большая часть состава репортеров отсутствовала. Ее коллеги были либо на задании, либо отправляли свои репортажи в соответствующие редакции. Большая, просторная комната была полупустой, и в этот поздний час единственными звуками были скрип карандаша по бумаге, смешивающийся с обычными уличными шумами, столь распространенными в Нью-Йорке. Устроившись за своим столом у окна, Элизабет могла различить слабый цокот лошадиных копыт и крики уличных торговцев, конкурирующих с карканьем чаек, налетающих со стороны гавани в поисках пищи.

– Свежие угри, подходите сюда, здесь свежие угри!

– Нга-га-гааа! Нга-га-гаа!

– Каштаны! Горячие жареные каштаны!

– Нга-га-га!

Элизабет выудила с полдюжины карандашей из ящика своего стола и разложила их перед собой. Первым делом с утра она всегда затачивала их, чтобы они были острыми, когда понадобятся. Ручки были неплохой альтернативой, но она не любила прерывать работу, чтобы заправить их, и находила карандаши более удобными. Склонившись над своим столом, она погрузилась в напряженную работу, поскольку крайний срок сдачи статьи поджимал. Отключившись от всех внешних отвлекающих факторов, она начала воспроизводить в памяти странные события последних двух дней.

Тело было завернуто в белую ткань и аккуратно погружено в яму, что напоминало о культе подношения богам. Странно то, что на первый взгляд оно не казалось неуместным, а наоборот, создалось впечатление, будто оно принадлежало этому маленькому священному уголку в огромном зеленом парке.

Час спустя она подняла голову, потянулась и отложила последний из своих карандашей, исписав каждый из них до дерева. Взглянув на часы, она увидела, что у нее осталось полчаса, хотя статья уже была переписана и готова. Элизабет зачеркивала и стирала слова, так яростно царапая их на полях, что надеялась, что редактор сможет их прочитать. Решительно встав со стула, она собрала свои бумаги и направилась к выходу. И лишь пробираясь сквозь море письменных столов, она поняла, что комната теперь почти пуста.

Кеннет Фергюсон сидел в рубашке с короткими рукавами, его пиджак висел на стенном крючке позади него. Его ноги были закинуты на стол, а из уголка рта свисала свежая незажженная сигара. Элизабет заметила, что в магазине А Кена он приобрел дешевую на вид бутафорию. Дверь была открыта, но она сочла неуместным заходить прямо в его кабинет, поэтому постучала в дверной косяк.

– А, мисс ван ден Брук! – сказал он, спуская ноги. – Входите, входите! Итак, что вы приготовили?

Рука Элизабет слегка дрожала, когда она протягивала ему статью, но Фергюсон, казалось, этого не заметил. Он нетерпеливо схватил ее и положил на стол. Склонившись над страницами, время от времени шевелил губами, пока читал. Она стояла посреди комнаты, наблюдая и прислушиваясь к тиканью настенных часов у него за спиной. В механизме было что-то странное; у них был другой ритм, так что вместо «тик-так» они звучали, как «тик-т-так», «тик-т-так». Она знала, что это всего лишь машина, но казалось, что она насмехается над ее попытками превзойти ожидания, которые не присущи ее полу, и сделать что-то важное в своей жизни.

– Так-так, – наконец произнес Фергюсон, стряхивая пепел с рукава. – У вас получился действительно стоящий материал, юная леди. Это целая история, включающая все жуткие элементы. Отчет коронера действительно весьма шокирующий. Возможно, заголовок должен гласить: «Вампир разгуливает по городу».

Элизабет нахмурилась.

– Что? Вы не согласны?

– М-м-м, сэр…

– Говорите громче! У нас мало времени, вы же знаете.

– Во-первых, вампиров не существует.

Фергюсон издал лающий смешок.

– Разумеется, их нет! Но ведь простой люд не знает этого, правда? Они верят во всякую чушь.

– Но мы не должны поощрять такое невежество.

– Вздор! Наша работа – продавать газеты, а не просвещать общественность.

– Почему бы нам не попытаться сделать их более образованными?

Фергюсон озадаченно посмотрел на нее, затем разразился приступом смеха.

– Ей-богу, вы не по годам умная девушка, надо отдать вам должное! Но просвещать общественность – в этом городе? С таким же успехом мы могли бы попытаться научить свиней летать!

– Я не понимаю, почему бы нам не попробовать.

– Давайте поступим так. Если вы придумаете подходящий заголовок, я подумаю над тем, чтобы использовать его вместо своего.

Элизабет посмотрела в окно. Она увидела отблески солнечного света на Ист-Ривер, низкие вечерние лучи, змеящиеся по острову, пока солнце опускалось за Нью-Джерси на западе. Чайки пикировали, каркали и хватали любую еду, какую только могли найти. Даже птицы в Нью-Йорке были хищными. Голуби воровали объедки на каждом углу улицы. Малиновки, воробьи и сойки рыскали по Центральному парку вместе с такими хищниками, как ястребы и совы, всегда находящиеся в поисках своей следующей добычи.

Она снова повернулась к Фергюсону.

– Как насчет «Дьявол-убийца охотится на беззащитную женщину»?

Он уставился на нее, затем дважды моргнул.

– Боже милостивый. Вы… вы…

– Что?

– Вы – женщина, ради всего святого.

– Мистер Фергюсон, я только что видела обнаженное тело жертвы убийства в городском морге. Неужели вы думаете, что из-за того, что я женщина, я – слабонервная?

– Очевидно, что нет. Значит, «Дьявол-убийца». Хорошо. Более того, такой заголовок поспособствует продажам газеты.

– Есть кое-что еще.

– Да?

– Мне кажется, я была свидетелем ее убийства.

Фергюсон выпучил глаза так сильно, что она смогла разглядеть крошечные кровеносные сосуды на его веках.

– И когда вы планировали рассказать мне это? – спросил он, его глазговианский[28] акцент усилился.

– Я не хотела этого делать, пока не была точно уверена.

– Так вы уверены?

Она рассказала ему все, чему стала свидетельницей, пока ехала в поезде, включая расположение здания. Несколько минут он молчал, пожевывая внутреннюю часть рта вместо окурка сигары.

– Понятно, – наконец сказал он.

– Должны ли мы включить это в статью?

– На данный момент – нет.

– Почему нет?

– Во-первых, я не хочу подвергать вас какой-либо опасности.

– Но мы могли бы просто сказать «свидетель»…

– А вам не кажется, что убийца вполне может предположить, что это были вы?

– Тогда как же мы поступим дальше?

– Будем писать репортажи о расследовании.

– Как?

– Мы будем идти по тем же следам, по которым полиция будет устанавливать личность подозреваемого.

– Но вам не кажется, что мы должны рассказать полиции то, что нам известно?

Фергюсон пристально посмотрел на нее.

– Простите меня за то, что я так говорю, юная леди, но вам еще многое предстоит узнать о том, как устроен этот город.

Раздался стук в дверь. Элизабет открыла ее и увидела запыхавшегося Фредди, сжимающего обеими руками фотографии. Тонкий слой влаги все еще оставался на поверхности, когда он поднял их, помахивая взад-вперед, чтобы те побыстрее высохли.

– А, Эванс, заходи, заходи! – сказал Фергюсон. – И закрой за собой дверь. Мы не хотим, чтобы кто-нибудь узнал об этой истории до того, как она попадет в прессу.

– Да, сэр, – сказал Фредди, толкая дверь ногой.

– Ну, парень, показывай, что ты принес?

Фредди поднял снимки, чтобы они все могли их разглядеть. Элизабет резко вздохнула, когда увидела четкое изображение мертвой женщины, лежащей на металлическом столе и накрытой только белой простыней. Несмотря на то что она присутствовала там лично менее трех часов назад, камера запечатлела нечто большее, чем она смогла увидеть невооруженным глазом. Возможно, ее отвлекла личность мистера Новака или необычное чувство от первого похода в морг. Только теперь, увидев женщину в черно-белом варианте, без какого-либо света, она в полной мере почувствовала себя опустошенной, осознав трагический и жестокий конец, который настиг такую молодую женщину.

Заставив себя не расплакаться, она посмотрела на Кеннета Фергюсона, с некоторым удивлением отметив, что его глаза, казалось, были влажными.

– Они подойдут, сэр? – спросил Фредди.

– Да, – сказал Фергюсон хриплым голосом. – Подойдут.

Глава 15

Он стоял перед публичным домом на Уотер-стрит, вдыхая знакомый тошнотворный запах. Дождь стекал по его подбородку и носу. Ему был хорошо знаком этот запах с раннего детства. Так пах грех. Тошнотворный, липкий запах похоти и вожделения, разврата и отчаяния. Он не мог припомнить времени, когда бы не содрогался от отвращения, чувствуя запах, который пропитал сырой, кишащий крысами многоквартирный дом, где он жил со своей матерью. Он ничем не отличался от других детей, игравших на улицах, представляющих собой адскую дыру, известную как Файв-Пойнтс[29]. Это ужасающее звено преступности, нищеты и порока. Люди, жившие там, вечно голодали и были оборванцами. Все они вели беспризорный образ жизни, если им посчастливилось избежать потогонных цехов, фабрик и мельниц, где условия труда были не лучше.

Однако он не мог избежать борделей. Главным источником дохода его матери были мужчины, которые шаткой походкой и с важным видом заходили в различные заведения, обслуживавшие множество моряков, солдат и пьяниц, ищущих утешения в объятиях женщин, которые были носителями множества венерических заболеваний. Иногда его мать развлекала своих «клиентов» дома. Лежа по ночам в постели, он был вынужден прислушиваться к ворчанию и стонам мужчин, которые, по его мнению, были ничем не лучше животных. Грубые, потные матросы, от которых воняло рыбьей кровью и морской водой. Пьяные торговцы и бизнесмены, которые часто не утруждались даже раздеться, а лишь снимали штаны до колен, прежде чем погрузиться в его мать с яростной, первобытной похотью.

Он ненавидел их всех. Он хотел убить их, превратить в пыль своим ботинком и стереть с лица земли. Он мечтал сделать жизнь матери лучше, чтобы ей никогда не пришлось бы подчиняться похотливым незнакомцам. Он представил себе особняк у воды, где-нибудь на севере штата, с длинной покатой лужайкой, похожей на те, что он видел в журналах, – такой двор был у богатых людей, который служил лишь для демонстрации богатства владельца.

Но, видя, что она все больше и больше зависит от бутылок, которые приносила домой из салунов, пивных или бакалейных лавок на углу – в центре города спиртное было доступно почти везде, – он отчаялся, что их жизнь когда-нибудь изменится. Со временем ее внешность начала тускнеть. Кожа огрубела, глаза постоянно были налиты кровью, а некогда стройные лодыжки стали вечно опухшими. Ее клиенты тоже изменились: они были либо слишком старыми, либо слишком молодыми. Принадлежали к бедному классу или же, наоборот, к светскому обществу. Иногда они были грубы с ней. Он лежал в крошечной нише, служившей ему спальней, отделенной от главной комнаты лишь тонкой потертой занавеской, затаив дыхание и прислушиваясь к тяжелым шагам на тускло освещенной лестнице, когда еще один незнакомец вторгался в их темное жилище. После этого он затыкал уши, чтобы не слышать хныканья своей матери. Он презирал мужчин, которые причиняли ей боль, и еще больше презирал ее за то, что она позволяла им это.

Из борделя на Уотер-стрит донесся пронзительный, глухой смех. Он тоже был ему знаком – это был вопль потерянных душ. Людей, прикрывающих свои страдания какофонией ложного наслаждения. Помотав головой, чтобы отогнать эти воспоминания, он двинулся вперед. Чайки роились вдоль набережной, их желтые глаза-бусинки изучали небо, прежде чем нырнуть вниз в поисках объедков. Он чувствовал себя так, словно всю свою жизнь выискивал объедки, подбирая за людьми, которым это доставляло удовольствие.

Но все изменилось. Теперь он чувствовал себя могущественным, окрепшим, опасным. Он был возрожденным Осирисом – Богом Подземного мира, Судьей мертвых. Он увидел его во сне и, проснувшись, понял, что это был не простой сон – это было пророчество. Он согнул руки, чувствуя твердые, натянутые мышцы под слоями ткани. Девушка была отдана ему, чтобы он раскрыл свою силу, и он даровал ей честь стать богиней. Она была первой, но не последней.

Он посмотрел на свои часы. Пора было идти домой. Клео ждет свой ужин.

Глава 16

Покинув «Геральд», Элизабет вернулась в Белвью. Последние слабые лучи солнца скользнули по фасаду здания, когда она во второй раз за день вошла в главное здание больницы. Официальные часы посещений закончились, но персонал знал ее и, возможно, позволил бы ей провести несколько минут со своей сестрой. Медсестры сообщили, что Лора находится в общей комнате для пациентов: большом, просторном помещении, обставленном плетеными шезлонгами и столами с настольными играми.

В этот час, когда на город опускался вечер, больница была еще более пустой. Ее шаги эхом отдавались по выложенным плиткой коридорам, когда она направлялась в палату сестры. В комнате находились еще несколько пациентов. Старик в красном клетчатом халате склонился над шахматной доской, громко разговаривая с воображаемым противником. Молодой человек в пижаме в синюю полоску и тапочках расхаживал взад-вперед в дальнем конце комнаты, смеясь и издавая выкрики, которые показались Элизабет бессмыслицей. Однако каждое произнесенное слово заставляло его смеяться еще сильнее.

Лора сидела в плетеном кресле, поджав под себя ноги, и смотрела в окно. На коленях у нее лежала закрытая книга. Она всегда любила читать, и после того, как ее настигла болезнь, Элизабет заметила, что само присутствие книги, казалось, поднимает Лоре настроение. Одетая в простое белое платье, с распущенными до плеч волосами и бледным лицом, освещенным угасающим светом сумерек, она была похожа на картину эпохи Возрождения работы фламандского мастера. Газовые лампы были зажжены, заливая комнату насыщенным золотистым сиянием.

Глядя на профиль своей сестры, Элизабет видела их голландские черты: выступающий рот и полные губы, изящный нос, широкий лоб и слегка выпирающий подбородок. Лора повернулась к ней, и от пустоты в ее взгляде у Элизабет перехватило дыхание. Ей захотелось сбежать из этого печального места, и на мгновение она посочувствовала своей матери, которая терпеть не могла навещать Лору. Выдавив улыбку, она сделала шаг вперед.

– Привет, Лола, – это было их детское прозвище, так Элизабет произносила имя своей старшей сестры, когда была слишком мала, чтобы произносить его правильно.

Лора рассеянно улыбнулась ей, словно пыталась вспомнить, кто она такая. Почесав нос, она потянулась и зевнула.

– Тебя послал Эвуд?

– Кто такой Эвуд? – Элизабет вспомнила похожее архаичное голландское имя.

– Это маленький человечек, который живет у меня под кроватью. Думаю, он – кабутер. – Кабутеры были голландским эквивалентом ирландских лепреконов – пугливых существ, похожих на гномов, которые жили под землей в холмах или пещерах.

– Нет, – сказала Элизабет. – Эвуд не посылал меня.

Она привыкла к странному поведению Лоры, хотя трудно сказать, было ли оно вызвано болезнью или побочным действием таблеток, которые она принимала. Ее лекарства состояли в основном из седативных средств: бромидов, валерианы, настойки опия и морфина. Элизабет однажды наткнулась на медсестру, которая вводила ее сестре эфир, чтобы успокоить. Когда она пригрозила сообщить об этом своему отцу, который пожертвовал значительные суммы больнице, они поклялись никогда больше этого не делать. Но она не доверяла им и делала все возможное, чтобы следить за лечением Лоры.

Элизабет медленно приблизилась. По опыту она знала, что Лору может напугать резкое движение.

– Я тебе кое-что принесла, – сказала она, протягивая экземпляр книги «Маленькие женщины», в который вошли как оригинальный том Олкотт с таким названием, так и его продолжение «Хорошие жены», недавно опубликованные вместе в одном томе. – Помнишь, как ты когда-то читала мне это?

Лора рассматривала том так, словно никогда раньше не видела книги.

– Ты всегда напоминала мне Джо, – мечтательно произнесла она. – Я больше похожа на Бет. Я умру молодой, совсем как она.

– Не говори так, – сказала Элизабет. – Ты проживешь долгую жизнь, – сняв шляпку, она взяла руки Лоры в свои. – На этой неделе я была на вечеринке в саду у миссис Астор.

– Мама, должно быть, очень ревновала, – сказала Лора с легкой улыбкой. – А какая из себя миссис Астор?

– Очень умная и уверенная. Неудивительно, что она производит такое внушительное впечатление.

Но взгляд Лоры был устремлен куда-то позади нее. Элизабет обернулась и увидела молодого человека в оливково-зеленом твидовом костюме с галстуком в тон и алого цвета жилете. Стетоскоп, торчащий из кармана его халата, говорил о том, что он – врач.

– Привет, – сказал он, улыбаясь. Среднего роста, у него был широкий лоб, вьющиеся темные волосы и длинное прямоугольное лицо с симметричными чертами, которые любой человек счел бы красивыми. Его губы были полными и чувственными, нос тонким и прямым, но именно глаза делали его лицо запоминающимся. Большие и глубоко посаженные, они были самого необычного оттенка зеленого. Даже при приглушенном освещении комнаты они сияли, как полированный нефрит.

В его присутствии настроение Лоры прояснялось. Она словно наполнилась энергией, и застенчивая улыбка промелькнула на ее лице.

– Доктор Джеймисон. Вы не забыли меня.

– Как кто-то мог забыть тебя, Лора? – тихо сказал он.

Ее застенчивая улыбка сменилась лукавой.

– Я бы хотела, чтобы сестра Старк забыла, – сказала она, имея в виду старшую медсестру, неумолимую и лишенную чувства юмора женщину в накрахмаленной белой униформе.

Доктор Джеймисон рассмеялся, показав слегка неровные, но идеально белые зубы, что было необычно для города, где курение и обильное употребление кофе были обычным явлением. Он повернулся к Элизабет.

– Простите мое невежество. Меня зовут Хайрам Джеймисон, я новый ординатор. А вы, должно быть, сестра Лоры, Элизабет.

– Верно, – ответила она, немного величественно выпрямляясь. Она не понимала, почему ей хотелось произвести впечатление на этого молодого врача, и была смущена, осознав, что у нее в животе что-то затрепетало.

– Я понял это в тот момент, когда увидел вас. У вас такие же четко очерченные кости.

– Ску…

– Извините, скулы.

– Пророк Иезекииль в долине сухих костей, – пробормотала Лора, накручивая прядь волос на палец.

– Похоже, ваша сестра обладает энциклопедическими знаниями Библии, – сказал доктор Джеймисон.

Элизабет нахмурилась.

– Это странно. Вообще-то она не религиозна.

Лора начала раскачиваться.

– Иерусалим падет. Настало время искупить вину.

Доктор Джеймисон подошел к ней и положил руку ей на плечо. Сначала она вздрогнула, но потом схватила ее и прижала к своей щеке.

– Иерусалим… падет, – пробормотала она, крепко держась за него.

– Ты здесь в безопасности, – сказал он, осторожно убирая руку, чтобы проверить ее пульс. Он достал свой стетоскоп, послушал ее сердце и проверил глаза. Элизабет не знала, что он искал. Лора безропотно сдала экзамен. Казалось, ей это даже нравилось. Убрав стетоскоп в карман, он повернулся к Элизабет.

– Вчера с ней все было хорошо.

– Ее припадки появляются и исчезают, – ответила она, придвигая стул, чтобы сесть рядом с сестрой. – Так было всегда, с тех пор как она заболела.

– Когда это случилось в первый раз?

– Разве этого нет в ее медицинской карте? – спросила Элизабет, гладя Лору по волосам. Физический контакт, похоже, успокоил ее. Ее веки отяжелели, и она, казалось, задремала.

– Увы, составление истории болезни здесь оставляет желать лучшего. Я работаю над тем, чтобы изменить все, но это трудно. С сожалением должен сказать, что многие из здешнего персонала…

– Не считают душевнобольных людьми.

– Мне не нравится это слово. Но да, вы правы.

– А какое слово вы предпочитаете? Сумасшедший? Маньяк? Псих?

– Я предпочитаю думать о них как об обычных пациентах. К ним надо относиться точно так же, как к человеку, который сломал ногу или заболел тифом.

– Это очень мудро с вашей стороны, – сказала Элизабет не без некоторой горечи.

– Я считаю нынешнее отношение к психически больным прискорбным и устаревшим – даже варварским. Но таких как я – единицы.

– Значит, вы – алиенист?[30]

– Я предпочитаю слово «психиатр». На самом деле это очень древний термин, и он означает «тот, кто лечит душу».

– Что плохого в алиенисте?

– Оно подчеркивает понятие о том, что психически больные люди изолированы или отчуждены от самих себя и других.

– А это не так?

– Это не так обнадеживающе. И, по правде говоря, я пока еще врач общей практики, но мой главный интерес – психиатрия. – Он склонил голову набок. – Вы любознательная молодая леди, мисс ван ден Брук.

– Моя мать говорит, что я своевольная.

Он рассмеялся.

– Она в самом деле так думает?

– Я всегда шла вразрез с установленными правилами. Моя мама говорит, что это совершенно не подобает леди.

– Возможно, но в то же время это очень необычно.

Элизабет с беспокойством почувствовала, как румянец заливает ее щеки. Она слегка кашлянула и отвела взгляд. Достала из сумочки маленькую расческу из кабаньей щетины и начала расчесывать спутанные волосы сестры. Лора прижалась к ней, как щенок. Ее дыхание стало более ровным, а глаза постепенно закрылись.

– Они увеличили дозу ее лекарств? – спросила Элизабет. – Она выглядит очень вялой.

– Солнце садится. Некоторых людей одолевает сонливость в это время.

– Моя сестра по природе сова. В то время как я предпочитала утро, она всегда бодрствовала по вечерам.

– Я только начал проходить ординатуру в Белвью, но я найду ответ на ваш вопрос.

– Буду очень благодарна.

– Как я могу с вами связаться?

Этот вопрос показался Элизабет неуместно прямолинейным, и она нахмурилась.

– Прошу прощения, – быстро сказал он. – Я не хотел быть чересчур дерзким.

– Безусловно, – ответила она. – Я в скором времени вновь навещу сестру, и тогда вы сможете дать мне ответ.

– Буду ждать вас с нетерпением, – сказал он, затем поклонился и, повернувшись, зашагал прочь.

– Что вы думаете о состоянии моей сестры? – спросила она, понимая, что не хочет, чтобы он уходил.

– Очевидно, она страдает серьезным психическим расстройством.

– Вы верите, что ее можно вылечить?

С другой стороны комнаты донесся громкий шум – похоже, упал предмет мебели. Элизабет повернулась и увидела, что шахматный столик лежит на боку, а фигуры разбросаны по всему полу. Молодой человек в синей пижаме стоит над ним с торжествующей улыбкой на лице. Даже в тусклом свете Элизабет могла разглядеть глубокие впадины и шрамы на его лице, вероятно, оставшиеся после тяжелого случая оспы.

Старик недоверчиво уставился на него, затем бросился прямо на парня, размахивая руками и крича от ярости.

– Я убью тебя! Да поможет мне Бог, я съем твою печень!

Не ожидая такой реакции, молодой человек упал навзничь, сильно ударившись об пол, в то время как пожилой мужчина бросился на парня сверху, начав избивать его кулаками. Элизабет и доктор Джеймисон бросились оттаскивать его, и она была удивлена силой жилистых рук пожилого джентльмена. Он извивался, чтобы освободиться из их хватки, и у него это почти получилось.

– Ах ты грязный пес! Негодяй! Я разорву тебя на части! Отпустите меня! – крикнул он. – Отпусти меня, я говорю!

Суматоха привлекла внимание двух коренастых санитаров, которые ворвались в комнату. Один из них схватил пожилого джентльмена и удерживал; другой поднял молодого человека с пола за шиворот, одной рукой поставив его на ноги.

– Что вы двое тут устроили? – спросил старший из санитаров – здоровяк с лысой и блестящей головой. Оба его предплечья были покрыты татуировками, а в ухе виднелась золотая серьга, что делало его похожим на пирата. Он даже говорил так же. – Ну? – потребовал он. – Что тут происходит? Или мне нужно выбить из тебя ответ?

– В этом нет необходимости, – сказал доктор Джеймисон, делая шаг вперед.

– Я вижу вас впервые, – ответил санитар, прищурившись.

– Доктор Хайрам Джеймисон. Я – новый ординатор.

– Что ж, доктор Хайрам Джеймисон, вы пробыли здесь недостаточно долго, чтобы знать, как все устроено. Эй! – сказал он, когда пожилой мужчина попытался освободиться. – Куда это ты собрался? Еще одно движение, и на ночь ты останешься в палате для особо буйных! – добавил он, заламывая руки пациента за спину.

– Он старик! – воскликнула Элизабет. – Не нужно вести себя с ним так грубо!

– Может, он и старый, зато хитрый – верно, Сэм? – спросил санитар пожилого джентльмена, который заскрежетал зубами и извивался в хватке санитара.

– Шавка! Грязный пес, – пробормотал он, свирепо глядя на молодого человека в синей пижаме. Тот совсем не оказывал сопротивления, находясь в крепкой хватке другого санитара, глядя на пожилого мужчину с кротким выражением на рябом лице.

– Иезекииль в реке костей, – пробормотала Лора у них за спиной. – Иерусалим падет.

Элизабет обернулась и увидела, что ее сестра шаткой походкой направляется к ним. Поспешив к ней, Элизабет заключила Лору в объятия и повела ее обратно к креслу.

– Все в порядке, – проворковала она. – Все наладится, – даже произнося эти слова, она чувствовала себя лгуньей. Больше всего на свете она боялась, что жизнь ее сестры больше никогда не наладится.

Глава 17

К тому времени, как санитары ушли с двумя пациентами, Лора успокоилась и, казалось, ее начало клонить в сон, поэтому Элизабет и доктор Джеймисон сопроводили ее в палату. Из отдельной комнаты, которую их отец предоставил для нее, открывался великолепный вид на Ист-Ривер. Она была заполнена личными вещами и предметами: чучелом жирафа, подаренным их отцом, резной шкатулкой для драгоценностей из красного дерева, акварельной картиной с изображением нарцисса, которую Лора нарисовала в школе.

Доктор Джеймисон пошел проведать других пациентов, пока Элизабет помогала своей сестре готовиться ко сну. После того как она переодела ее в ночную рубашку, Элизабет уложила ее в постель точно так же, как это делала с ней Лора, когда они были детьми.

– Хочешь, я почитаю тебе, Лола?

Лора потянулась и зевнула, сильнее закутываясь в одеяло.

– Тебе следует пойти домой – ты, вероятно, очень устала, – она потянулась к руке Элизабет, сжала ее и закрыла глаза. Ее ладонь была прохладной, кожа гладкой и сухой.

Любопытным составляющим ее болезни было то, что временами она казалась совершенно нормальной. Иногда создавалось впечатление, словно приподнимался некий занавес, показывающий нежную, любящую сестру, которую Элизабет всегда знала. Долгое время она была охвачена надеждой при проблесках такого состояния Лоры в начале ее болезни. Тогда она верила, что иллюзии и страхи ее сестры рассеялись, как опавшие листья в октябре. Но эти периоды никогда не длились долго. Вскоре голоса раздавались снова, и странное поведение ее сестры возвращалось: бормотание и неуместный смех, странные фантазии и галлюцинации. Мрачные признаки ее болезни, казалось, никогда не исчезали. Когда Элизабет наконец осознала эту горькую правду, она больше не цеплялась за свои иллюзии о том, что Лора внезапно «очнется» и снова станет самой собой. Но не теряла надежды на то, что когда-нибудь она излечится.

– Иди домой, – пробормотала Лора. – Эвуд составит мне компанию.

Элизабет посмотрела на свою сестру, выглядевшую такой безмятежной: ее светлые волосы разметались по подушке, как колосья летней пшеницы. Хотелось бы ей, чтобы они находились в спальне своего детства, за окном была бы тихая летняя ночь, а их родители сидели бы внизу. Их отец курил бы свою трубку, просматривая юридические сводки, а мать играла бы на пианино. Элизабет почти слышала успокаивающие звуки колыбельной Брамса – иногда мать играла им перед сном, и это была их любимая песня. В течение многих лет Лора и Элизабет спали в одной комнате. У них были свои личные спальни, но им было спокойнее спать в присутствии друг друга.

Тихий стук в дверь вернул ее к реальности. Она обернулась и увидела доктора Джеймисона, стоявшего прямо у входа в палату.

– Она спит?

– Думаю, да, – сказала Элизабет и на цыпочках вышла из комнаты. Лора не пошевелилась, когда Элизабет выключила газовую лампу и закрыла за собой дверь.

– Она немного успокоилась, – сказал доктор Джеймисон. – Вы дали ей настойку опия?

– Я не одобряю чрезмерное употребление седативных средств.

– Соглашусь. Их используют слишком часто для того, чтобы сделать пациентов более сговорчивыми, мало задумываясь о влиянии препаратов на их общее состояние здоровья. Она упоминала об Эвуде при вас?

– Ах, да – маленький эльф, который живет у нее под кроватью, – Элизабет вздохнула.

– Я так понимаю, это ее новая фантазия?

– Да. По крайней мере, кажется, что это ее немного успокаивает. Большинство других ее фантазий вызывали у нее тревожное состояние.

Когда она шла по коридору к выходу, доктор Джеймисон следовал за ней. Она не то чтобы была недовольна его присутствием, но, как любая благовоспитанная молодая женщина, не обратила на это особого внимания и быстро шагала по тускло освещенному коридору, по обе стороны которого горели газовые бра.

– Не будет ли слишком дерзко предложить проводить вас до дома? – спросил он, когда они подошли к вестибюлю.

– Спасибо, но я вполне способна сама дойти до дома, – сказала она, надевая шляпку, прежде чем выйти на улицу. Она сняла ее во время визита, так как было слишком жарко, чтобы носить ее в помещении. Но, конечно, ни одной моднице и в голову не придет появиться на публике без надлежащего головного убора. Хотя она часто находила общественные правила утомительными, тем не менее она послушно завязала ленты под подбородком.

– Ночью в городе небезопасно, – сказал доктор Джеймисон, когда они спускались по ступенькам на Первую авеню. Она была удивлена тем, насколько благоуханно было на улице: дневное тепло еще не рассеялось, а гроза очистила воздух. Мотыльки порхали вокруг газовых ламп над ними, хрупкие крылышки белели в ярком свете. Позади Ист-Ривер была спокойной, несколько лодок скользили под бледной луной в форме шара.

Она постояла несколько минут, любуясь красотой ночи.

– Как вообще может быть опасно в такую ночь, как эта?

– Зло не перестает существовать только из-за хорошей погоды.

– Вы говорите, как моя мать. Она постоянно предупреждает меня об опасностях Нью-Йорка.

– Она права. Пожалуйста, позвольте мне проводить вас домой.

– Хорошо, – сказала она, изображая смирение, хотя испытывала совсем иные эмоции.

Засунув два пальца между зубами, он издал самый громкий свист, который она когда-либо слышала. Проезжавший мимо кеб резко свернул в их сторону, едва не столкнувшись с экипажем, пассажир которого спешил расплатиться за проезд.

– Где вы научились так свистеть? – спросила она, когда извозчик остановился перед ними.

– У моего дедушки, – сказал он, придерживая для нее дверь.

Кучер смотрел вниз со своего насеста, ожидая указаний.

– Стайвесант, пожалуйста, – сказала она. – 18-я Ист-…

– Хорошо, мэм, – сказал он, приподнимая шляпу. – Я знаю, где это.

– Ваш дедушка тоже был врачом? – спросила она Джеймисона, когда они с грохотом мчались по Первой авеню.

– Э-э, нет, – ответил он, поправляя галстук. – Вам нравится Стайвесант? Я слышал, что он довольно удобный для проживания, не говоря уже о светском статусе.

Смена темы не ускользнула от ее внимания.

– Статус меня не волнует, поскольку моя мать постоянно твердит об этом, – ответила она. – Но да, жить в нем довольно комфортно.

– Я узнал от вашей сестры, что ваш отец – судья ван ден Брук, – сказал он, когда кеб повернул на восток по 23-й улице.

– Вы слышали о нем?

– Я знаю, что у него репутация порядочного человека. В этом городе такое встретишь редко.

Элизабет смотрела в окно на молодую пару, прогуливающуюся рука об руку. Мужчина склонил голову к женщине, будто внимательно прислушивался к тому, что она говорила. Элизабет представляла себе своих родителей, как ту молодую пару в первые дни их ухаживаний. Что-то в поведении молодого человека напомнило ей ее отца: он был так явно влюблен в свою спутницу. Даже после многих лет брака ее отец оставался ослеплен своей очаровательной и талантливой женой. На самом деле способность Катарины внушить любовь такому хорошему человеку была одним из тех талантов, которым Элизабет больше всего восхищалась в ней.

Молодая пара прошла под уличным фонарем, свет падал на них золотым лучом, и Элизабет молча пожелала им всего наилучшего. Счастье было таким мимолетным, и ее тронуло, что она увидела вспышку юной любви, даже если это длилось всего мгновение в столь поздний летний вечер.

Она повернулась к доктору Джеймисону, чувствуя тепло его тела рядом.

– Что вы думаете о состоянии Лоры? Вы верите, что ее можно вылечить?

– Я учусь всего на втором году ординатуры, так что вряд ли являюсь экспертом.

Элизабет глубоко вздохнула.

– Что такое? – спросил он.

– Хоть я и упрекаю себя за это, но иногда я злюсь на свою сестру. Я знаю, что в этом состоянии нет ее вины, и все же… порой мне хочется, чтобы она просто взяла себя в руки.

– Это совершенно естественное желание.

– Неужели я порочна из-за таких мыслей?

– Вы – человек. Вы не должны наказывать себя за мысли, которые не можете контролировать.

Между ними воцарилось молчание, пока кеб подскакивал на ухабах, а затем Элизабет сказала:

– Вы упомянули, что только что приехали в Белвью.

– Первый год я обучался в Блумингдейле.

– Мои родители хотят отправить Лору туда, как только освободится место. Там очень красивая территория, не так ли?

– Верно.

– И все же вы уехали оттуда, – сказала она. – Вам там не понравилось?

– Я хотел работать в настоящей больнице, где царил бы дух инноваций, медицинских исследований и достижений в лечении пациентов.

– Получается, Белвью именно такое место?

– Да. Вы знаете о докторе Стивене Смите?

– Разве он не был одним из реформаторов здравоохранения, ответственных за захват Таммани-холла?

– Он обвинил их в том, что в городе высокий уровень бедных. Говорят, он помог расправиться с Боссом Твидом[31], – Джеймисон оживился по мере того, как больше углублялся в свой рассказ. Его глаза блестели, а тело напряглось от возбуждения. – Он самый необычный человек, настоящий первопроходец. Будучи городским комиссаром здравоохранения, он организовал национальную кампанию вакцинации, был основателем медицинского колледжа и многое сделал для улучшения положения бедных. Именно такие люди, как он, делают Белвью необыкновенным местом. Вы знали…

– Прошу прощения, – сказала она, – но, по-моему, мы прибыли.

Кеб остановился перед зданием, и Джеймисон выпрыгнул из него, придерживая дверцу для Элизабет.

– Сколько я вам должен? – спросил он кучера.

– С вас двадцать пять центов, сэр.

Пока Джеймисон доставал деньги из кармана, Элизабет шагнула вперед и дала мужчине тридцать центов.

– Пожалуйста, оставьте сдачу себе, – сказала она, закрывая сумочку.

– Спасибо, мисс, – сказал кучер. Развернув коня, он легонько ударил его кнутом, и тот рысью умчался в ночь.

Доктор Джеймисон нахмурился.

– Мне следует начать протестовать. Мы договорились…

– Я согласилась на то, чтобы вы проводили меня домой, а не оплачивали мой проезд. Где вы живете?

– Я снимаю комнату рядом с больницей.

– Это в нескольких километрах отсюда.

– Сегодня прекрасная ночь. Я буду наслаждаться прогулкой.

– Следует предположить, что у вас есть дела поважнее, чем такая долгая прогулка.

– Смею не согласиться. Лучше способа провести время не найти.

– Тогда спокойной ночи, – сказала она, доставая ключ из сумочки и открывая входную дверь.

– Спокойной ночи.

– Спасибо, что проводили меня до дома, – сказала она, поворачиваясь к нему с улыбкой на лице. – И теперь вы знаете, где меня найти.

Прежде чем он успел ответить, она вошла внутрь, закрыв за собой дверь. Однако осталась стоять в холле, глядя в окно вестибюля на его удаляющуюся фигуру, когда он шел по 18-й Ист-стрит, попадая под лужицы света газовых фонарей. Вздохнув, она повернулась и поднялась по лестнице, ведущей в ее квартиру на третьем этаже. Она не стала тратить много времени на то, чтобы лечь в постель. Какое-то время Элизабет беспокойно ворочалась, не в силах уснуть. Спальня была залита бледным светом растущей луны. Наконец она встала с кровати и задернула дамасские шторы, чтобы те не пропускали свет.

Некоторое время она лежала в постели, заложив руки за голову и уставившись в потолок, сон все еще ускользал от нее. Что-то изменилось. Воздух казался другим, каким-то более насыщенным, словно был наполнен смутным, но волнующим чувством нового поворота жизни. Когда сон наконец пришел, ей приснилось, что она бродит по тускло освещенным коридорам в поисках своей сестры, но находит ее завернутой, как мумия, на дне глубокой и свежевырытой могилы.

Глава 18

Элизабет проснулась от стука в дверь своей квартиры. Тревога охватила ее, когда она, пошатываясь, встала с кровати и потянулась за халатом. Едва она успела его натянуть, как раздался еще один громкий стук в дверь.

– Кто там? – крикнула она, пока, спотыкаясь и пошатываясь, шла по квартире.

– Это я – Карлотта!

Элизабет взглянула на старинные часы в гостиной – подарок своей матери. Еще не было и половины седьмого. Бледный предрассветный сумрак из окна указывал на то, что солнце еще не встало из-за горизонта.

Она распахнула дверь. Карлотта стояла в коридоре с пакетом для выпечки в одной руке и поводком в другой. На конце поводка сидел очень бодрый на вид Тоби. Он заглянул в квартиру, принюхиваясь к воздуху и виляя хвостом, его маленькие блестящие глазки были полны радостного предвкушения.

– Доброе утро, – жизнерадостно поздоровалась Карлотта.

Элизабет зевнула и запахнула халат.

– Почему ты всегда встаешь так рано?

– Я художница. Мы должны успеть ухватиться за рассвет. Могу я войти?

– Полагаю, тебе стоит, – ответила она, открывая дверь шире.

Карлотта выглядела еще более богемно, чем накануне: на ней была пышная разноцветная юбка, кожаные ботинки с тугой шнуровкой и белая блузка с оборками под алым лифом с золотой отделкой. Ее голову покрывал такой же красно-золотой шарф. Корсета на ней, похоже, не было.

– Я принесла бейглы. У тебя есть кофе?

– Я могу его сварить.

Элизабет проковыляла на кухню, надеясь, что не получила занозу, так как забыла надеть тапочки. Карлотта и Тоби следовали за ней по пятам. Пес натягивал поводок, чтобы осмотреть каждую комнату, через которую они проходили. Кухни в жилом комплексе Стайвесант располагались в задней части дома, поскольку считалось неподобающим, когда запах готовящейся пищи пропитывал всю квартиру.

– Где твоя прислуга? – спросила Карлотта, усаживаясь за кухонный стол.

Элизабет открыла буфет, чтобы достать кофе.

– У меня ее нет.

– Но ты же живешь в такой роскошной квартире.

– Я не хочу нанимать прислугу. Я не считаю, что люди должны тратить свою жизнь на то, чтобы прислуживать другим.

– Тогда ты прекрасно поладишь с моим братом. Он анархист.

Элизабет внезапно замерла, пока готовила кофе.

– Не думаю, что когда-либо встречала настоящего анархиста.

– Наверное, мне стоило сказать, что он воображает себя анархистом. Иногда я думаю, что он ведет себя так специально, чтобы позлить наших родителей.

– Я с нетерпением жду встречи с ним, – сказала Элизабет, продолжая готовить кофе. – Кофе скоро будет готов.

– Превосходно. Бейгл прекрасно сочетается с кофе. – Когда Элизабет заливала кофейник водой из-под крана, Карлотта сказала: – У тебя есть проточная вода.

– А у твоей семьи нет?

– Мы живем на Орчард-стрит.

Элизабет знала об убогих условиях в многоквартирных домах в центре города, но никогда не бывала ни в одном из них.

– Мы набираем воду из насоса во дворе, которым пользуются и другие жильцы. Я люблю крепкий кофе, – сказала Карлотта, пока Элизабет насыпала в чайник свежесмолотые зерна. – Конечно, если тебя это устраивает.

– Я тоже предпочитаю крепкий, – ответила она, включая газовую горелку. Мысль о том, что Карлотта и ее семья качают воду в холодном, темном дворе, заставило ее испытывать стыд за то, что ей так повезло в жизни. – Если ты не возражаешь, мне бы хотелось узнать, как ты можешь позволить себе аренду художественной студии в этом здании?

– У меня есть… благодетель.

– Как таинственно.

– Да и пекарня моих родителей процветает. Они экономят деньги и надеются вскоре переехать в более просторное жилье.

– Я очень рада это слышать. Значит, ты живешь с ними?

– Да. Хотя у меня в студии есть кушетка, я лишь иногда сплю там.

– Возможно, когда-нибудь ты расскажешь мне больше об этом очень щедром благодетеле.

Карлотта негромко кашлянула и отвернулась, избегая ее взгляда.

– Ты не возражаешь, если я спущу Тоби с поводка? – спросила она, наклоняясь, чтобы почесать его за ушами.

– Не возражаю, только если он будет хорошо себя вести.

– Веди себя хорошо, Тоби, – сказала Карлотта, и пес понесся через комнату, уткнувшись носом в пол и отчаянно принюхиваясь к нему. Элизабет вынуждена была признать, что она находила терьера хорошеньким. Ей нравилась его бородка и энергичный характер.

– У тебя есть масло или джем для бейгла? – спросила Карлотта, пока Элизабет расставляла тарелки и чашки на кухонном столе.

– В холодильнике, – ответила Элизабет, указывая пальцем.

– У нас он есть, – сказала Карлотта, словно прочитав ее мысли. – Так что не нужно нам сочувствовать.

– Я не сочу…

– Конечно нет. А теперь сядь и расскажи мне все, – сказала Карлотта, как будто она была хозяйкой квартиры, а не Элизабет. – Полагаю, у тебя нет сливок? – добавила она, когда Элизабет налила им по кружке горячего черного напитка.

– Они в…

– Я принесу, – быстро сказала Карлотта, вставая из-за стола и позвякивая драгоценностями, когда пересекла комнату и открыла маленький холодильник в дальнем углу. Утреннее солнце заглядывало сквозь бледно-золотистые занавески, заливая комнату теплым сиянием. Мать Элизабет настояла на том, чтобы помочь ей украсить кухню, и поскольку Катарина обожала желтый цвет, его различные оттенки заполнили все пространство. Стены были выкрашены в бледно-лимонный, а напольная плитка была черной с золотым. Даже полотенца и салфетки соответствовали общему декору.

– Итак, – начала Карлотта, добавляя щедрое количество сливок в свой кофе, – что произошло вчера после того, как мы разошлись? Меня переполняет любопытство.

Элизабет рассказала ей все, откусывая кусочек бейгла и запивая кофе. К ее удивлению, она была ужасно голодна, и, когда Карлотта предложила второй бейгл, она не отказалась. Она выбрала посыпанный крупными семенами кунжута и обильно намазала его сливочным маслом.

– Они довольно необычны. Похожи на хлеб, но жуются легче. Как вообще семена прилипают к нему?

– Мне придется спросить об этом свою мать. Ее брат был пекарем в Кракове, – ответила Карлотта, скармливая маленький кусочек своего бейгла Тоби, который терпеливо сидел у ее ног. Он проглотил его за один присест, виляя хвостом, прося добавки. – Пока хватит, – сказала она ему, и Элизабет с удивлением увидела, как он послушно потрусил в другой конец комнаты, обнюхивая маленькую дырочку в плинтусах.

– Мой отец всегда говорил нам, что нельзя кормить собаку за столом. Он утверждал, что это привьет им дурные привычки.

– Без сомнения, твой отец был прав насчет большинства собак, но Тоби – необычное животное. Его было чрезвычайно легко дрессировать.

Услышав свое имя, пес навострил свои маленькие острые ушки, взглянул на двух женщин, а затем вернулся к своему занятию – исследованию множества интригующих запахов кухни.

– Ты, должно быть, очень рада, что твоя история появится в сегодняшней газете, – сказала Карлотта.

– Должна признаться, я не думала, что они согласятся на мои условия. Я просто надеюсь, что они не заставят меня вернуться к написанию статей о высшем обществе и моде. Я этого не вынесу.

Раздался еще один стук во входную дверь.

– Боже милостивый, – сказала Карлотта. – Кого еще ты ждешь в такой час?

Элизабет собиралась ответить, что она не ожидала увидеть даже и Карлотту, когда стук усилился, превратившись в громкий грохот.

– Кто бы это ни был, он очень нетерпелив, – заметила она, направляясь обратно по квартире. Карлотта следовала за ней, сжимая в руках остатки своего недоеденного бейгла.

– Кто там? – позвала Элизабет.

– Это я, Джона!

– Это мой брат, – сказала Карлотта.

– Откуда он знает, что ты здесь?

– Я сказала ему, что зайду к тебе по дороге в свою студию.

Элизабет плотнее запахнула халат.

– Я не одета должным образом, чтобы принимать молодого человека.

– Это всего лишь мой брат. Он еще ребенок.

Элизабет потянулась за своим плащом, висевшим на вешалке из гнутой древесины, и набросила его на плечи.

– Теперь все… впусти его.

Карлотта отодвинула засов и открыла дверь. В коридоре стоял миловидный юноша, чье сходство с его сестрой было безошибочным. Как и она, он был невысокого роста, с таким же оливковым цветом лица и вьющимися черными волосами. Но, в отличие от нее, он был одет консервативно: короткий бежевый пиджак, кремовый жилет, перчатки в тон и аккуратно завязанный галстук. Его ботинки были начищены до блеска. Он не был похож на анархиста – на самом деле он немного походил на пижона. Единственным штрихом, выдававшим в нем иммигранта, была широкополая шляпа на голове.

– Могу я войти? – спросил он, снимая шляпу. Он выглядел взволнованным, а голос был настойчивым.

– Конечно, – ответила Элизабет.

Тщательно вытерев ботинки о коврик, он вошел в квартиру и остановился в прихожей.

– Позволь представить тебе моего брата – Джону Аккермана, – сказала Карлотта. – А это мисс Элизабет ван ден Брук.

– Рад с вами познакомиться, мисс ван ден Брук, – сказал Джона с легким поклоном. – Пожалуйста, простите, что беспокою вас так рано, но я здесь по срочному делу.

– Я так и знала, – сказала Элизабет. – Не смею мешать вашему общению с сестрой.

– Буду вам очень признателен, – сказал он, когда Карлотта положила руку ему на плечо.

– В чем дело, Джона? Что случилось?

Он накрыл ее руку своей, и в этом легком жесте была очевидна его привязанность.

– Это мама, ей нездоровится.

– Что с ней? Что случилось?

– Сегодня утром ей было плохо. Боюсь, что это может быть холера.

Она крепче сжала его руку.

– О, нет, этого не может быть! Пожалуйста, скажи мне, что ты ошибаешься.

– Я очень надеюсь, что это так.

– А как отец? Он с ней?

– Он отвез ее в Белвью. Я как раз направляюсь туда к нему.

– Прости меня, – сказала Карлотта Элизабет. – Я должна пойти со своим братом.

– Позвольте мне сопровождать вас, – сказала Элизабет. – Пожалуйста.

– Нет! – воскликнула Карлотта. – Мы не можем позволить тебе подвергнуть себя риску заболеть такой страшной болезнью. Кроме того, тебя ждет работа – именно сегодня ты не должна отсутствовать.

Карлотта была права, и все же Элизабет почувствовала непреодолимое желание присоединиться к ним, хотя они были знакомы совсем недолго.

– Пойдем, – сказал Джона. – Мы не можем терять ни минуты.

Пока Карлотта допивала остатки остывшего кофе, Элизабет принесла поводок Тоби и протянула ей.

– Я знаю кое-кого в Белвью. Ты должна обратиться к нему.

– Кто это? – спросила Карлотта, пристегивая поводок Тоби.

– Его зовут доктор Хайрам Джеймисон. Он всего лишь ординатор, учащийся на втором курсе, но он талантливый врач, – последнее замечание вырвалось у нее случайно. Она не знала, был ли он одарен или нет, но явно был умен и внимателен, и предположила, что он, должно быть, превосходный врач.

– Спасибо, – сказала Карлотта, когда они выбежали за дверь.

Было почти восемь, когда Элизабет закончила одеваться, чтобы отправиться на работу. Противоречивые эмоции боролись в ее груди: она беспокоилась о матери Карлотты, но не могла отрицать своего волнения от перспективы увидеть свою статью в «Геральд». Доев бейгл и допив остатки кофе, который уже совсем остыл, она поспешила из квартиры, чтобы успеть на поезд на Второй авеню.

На другой стороне улицы одинокая фигура в темном пальто стояла у фонарного столба и курила сигарету. Дым клубился вокруг его лица, которое было скрыто широкополой шляпой, низко надвинутой на глаза. Никто не обратил на него особого внимания, когда он раздавил сигарету ботинком, надвинул шляпу пониже и зашагал в направлении железнодорожного вокзала на Второй авеню.

Глава 19

Когда примерно через сорок минут она прибыла в центр города, Нижний Манхэттен бурлил энергией. Уличные торговцы оживленно завлекали покупателей. Немцы продавали сосиски в булочках с горчицей и квашеной капустой. Вездесущие ловцы устриц проталкивались со своими шаткими тележками, наполненными моллюсками и устрицами поверх льда. Повсюду были разложены крендельки на деревянных стойках, торчащих из тележек продавцов, которые также продавали фрукты и орехи. Она нашла своего любимого разносчика газет возле железнодорожного вокзала со стопкой свеженапечатанного материала в руках.

– Вы должны это прочитать: «Египетская мумия найдена в Центральном парке»! Эксклюзивная новость только здесь! Только в «Геральд»!

– Привет, Билли, – сказала она, роясь в сумочке в поисках денег.

– Газету, мисс? Знаете, сегодня грандиозная история.

– Да, пожалуйста, – ответила она, протягивая ему десять центов.

– Спасибо, мисс, – сказал он, роясь в кармане в поисках мелочи.

– Оставь сдачу себе, Билли, – сказала она, засовывая газету под мышку.

– Спасибо, мисс! – крикнул он ей вслед, когда она поспешила прочь. Ее сердце колотилось в горле, его слова звенели у нее в голове. «Египетская мумия найдена в Центральном парке». Это была грандиозная история! Конечно, паренек исказил настоящие факты, но она должна признать, что это была хитрая уловка. Люди были без ума от всего египетского, и история о настоящей мумии интриговала больше, чем мертвая женщина, одетая как таковая.

Она вошла в пятиэтажное здание «Геральд», на секунду остановившись, чтобы насладиться великолепием мраморного вестибюля с отполированной винтовой лестницей и солнечными лучами, проникающими сквозь высокие окна первого этажа. Только оказавшись в безопасности внутри здания, она осмелилась взглянуть на первую полосу. Зайдя за колонну, она дрожащими руками развернула газету, чтобы прочитать заголовок в левой части первой страницы.

УЖАС В ЦЕНТРАЛЬНОМ ПАРКЕ

Дьявол-убийца охотится на беззащитную женщину!

Они использовали ее заголовок, но под основным, который, должна была признать она, бросался в глаза больше. Ее взгляд упал на строку авторов: Элизабет ван ден Брук и Кеннет Фергюсон. Она перевела дыхание и только тогда поняла, что задерживала его. От этих слов в ней разлилась бурная река эмоций, которые она не могла различить: страх, возбуждение, печаль, облегчение, гордость.

Фотография мертвой девушки, сделанная Фредди, смотрела на нее со страницы. Даже после смерти он смог уловить безмятежную невинность на ее лице в форме сердечка и необычную женственность, как будто она олицетворяла каждую простодушную молодую женщину, которая слишком рано покинула этот мир. Казалось, она мирно спит, лицо – чистый холст. Она могла бы быть чьей угодно дочерью. Под фотографией был другой заголовок: «Вы знаете эту женщину?»

За этим последовали инструкции, призывающие всех, кто мог бы опознать ее, связаться с газетой. Там также упоминалось о награде. Когда Элизабет посмотрела на лицо девушки, ее восторг от того, что она увидела свою новость в печати, сменился другой, более тревожащей эмоцией: стыдом. Женщина умерла – была убита, – и все же первая мысль Элизабет при виде заголовка была о ее карьере. Жар вспыхнул на ее лице, когда она задумалась об этом. Ее амбиции сами по себе не были злыми или неправильными, но они не шли ни в какое сравнение со смертью невинной молодой женщины. Утреннее солнце скрылось за облаками, оставив вестибюль в тени, и Элизабет поежилась. Хотела ли она привлечь убийцу к ответственности или бедная девушка была просто инструментом для продвижения по карьерной лестнице? И почему нужно было выбирать что-то между этим? Почему нельзя выбрать и то, и другое?

Ее кожу покалывало от предвкушения, когда она поднималась по лестнице на второй этаж. Ей было интересно, что сказал бы Кеннет Фергюсон. Завернув за угол и оказавшись в коридоре, ведущем в редакцию, она услышала шаги позади себя. Кто-то быстро приближался. Прежде чем она успела повернуться, чтобы посмотреть, кто это был, она почувствовала руку на своей шее, а другая схватила ее за предплечье.

Нападавший толкнул ее вперед, в маленькую кладовку, с такой скоростью и силой, что у нее не было времени среагировать. Ее прижали к металлической полке, на которой лежали стопки офисной бумаги, и когда она открыла рот, чтобы закричать, в него засунули тряпку. Нападавший заломил обе ее руки за спину, связав их чем-то гладким и мягким – на ощупь это было похоже на галстук, но она не была уверена. Что бы это ни было, ей пришла в голову мысль, что эта ткань, вероятно, не оставит следов.

Страх пронзил ее тело, заставив колени подогнуться. Она попыталась высвободиться, но он держал ее железной хваткой, одной рукой обхватив за шею, в то время как другой возился с ее одеждой. Поняв, чего он добивается, она инстинктивно крепко зажмурилась. Ее желудок скрутило, завтрак угрожал вырваться наружу, но она сдержалась, боясь, что подавится с тряпкой во рту.

Она почувствовала его дыхание, горячее и влажное, на своем затылке, когда он приподнял ее юбки. Когда он ослабил хватку на ее шее, она попыталась повернуться, чтобы увидеть его лицо, но он сильно прижался к ней всем телом, пригвоздив к месту. Холодный металл полки больно впился в щеку. Элизабет чувствовала, как напавший тяжело дышал и стонал позади нее.

Хоть она никогда никому не рассказывала, но Элизабет не была девственницей. Она точно знала, что происходит. Она чувствовала его настойчивое желание сквозь ткань своего нижнего белья, когда он доставлял себе удовольствие правой рукой, удерживая ее левой. Она боролась и извивалась, но безрезультатно. Он только сильнее прижал ее к металлическому шкафу. Его ворчание становилось громче, дыхание хриплым и неровным по мере того, как он увеличивал темп самоудовлетворения. Наконец он достиг кульминации, застонав и рвано задышав.

И тут произошло самое странное из всего: он рассмеялся. Тихий смешок, почти как у женщины, походил больше на чувство облегчения, чем радости. Его тело на мгновение обмякло, а затем он набрал в легкие воздуха и снова рассмеялся, на этот раз более зловеще, торжествующе. Развязав ткань на ее запястьях, он выдернул кляп у нее изо рта, открыл засов и выскользнул, захлопнув за собой дверь, не раскрывая своей личности.

Она повернулась и потянула за дверную ручку, но та была заперта с другой стороны. Она стучала и кричала, и через пару минут дверь открылась. На пороге появился рабочий, одетый в комбинезон и ботинки, с озадаченным выражением лица. В правой руке он держал гаечный ключ, а в левой – моток веревки.

– Что с вами случилось, мисс? – Он был крупным, молодым и румянолицым мужчиной, с гладкими пухлыми щечками. Его карие глаза были серьезными и добрыми, и она чуть не расплакалась при виде него.

Ее первым побуждением было рассказать ему все, но разум восторжествовал. Она ясно видела, к чему приведет такое признание, как это повлияет на карьеру, как будет выглядеть в глазах коллег и кого те обвинят. Она слышала голоса осуждения. Ей не следовало посвящать себя мужской профессии. Она заслужила то, что получила. Так ей и надо, сама поставила себя в такое положение. Ей следовало догадаться о последствиях. Когда дело доходило до работы, она была немногим лучше обычной шлюхи.

Сдерживая слезы, грозившие подступить к глазам, она шокировала саму себя, сделав то, что всего несколько минут назад сочла бы невозможным: она посмотрела ему в глаза и улыбнулась.

– Это может показаться довольно глупо, но я случайно заперлась, – сказала она, изо всех сил стараясь, чтобы ее голос звучал ровно.

Он склонил голову набок.

– Как вам это удалось?

– Когда я закрывала дверь, то услышала, как задвигается засов, – сказала она, остро осознавая, насколько абсурдно это звучит. – Это было глупо с моей стороны, – добавила она с фальшивым смешком, понимая, что актриса из нее никудышная.

Однако ее жалкая ложь, казалось, удовлетворила его – он снисходительно улыбнулся. Она подумала, что он собирается сказать что-то о женщинах на этой работе, но он только усмехнулся.

– Не берите в голову, мисс, однажды я заперся в собственном подвале. Пришлось пилить себе путь наружу. Так и испортил хорошую дверь.

– Спасибо вам за то, что спасли меня, – сказала она с искренней благодарностью.

– Не берите в голову. Этот замок нужно немного смазать, чтобы подобной ситуации больше не повторилось – я прослежу за этим.

– Большое вам спасибо. Вы очень добры.

– Я делаю свою работу, мисс, – сказал он, вежливо приподнимая кепку, прежде чем продолжить путь по коридору.

Наблюдая, как он удаляется, Элизабет порадовалась, что ничего не сказала. Она не будет заклеймена как «падшая женщина». Она прекрасно знала, как все устроено, чтобы понимать, что ее слово ничего не будет стоить против слова нападавшего, кем бы он ни был. Несколько минут она стояла в пустом коридоре, ей хотелось кричать, рыдать, выть, как раненому животному. Не было никакого способа доказать, кто сделал это с ней, но она подумала, что у нее появилась довольно хорошая идея.

Элизабет обладала необычной способностью – если это можно так назвать – откладывать тяжелые или ненужные чувства в сторону до тех пор, пока она не сможет с ними справиться. Стоя в коридоре здания газеты, она поняла, что сейчас эта способность нужна ей больше, чем когда-либо. Это был самый важный день в ее карьере – она одержала победу, ее имя появилось на первой полосе газеты. Ей нужно было войти маршем в офис Кеннета Фергюсона, заявить о своей победе и дать понять, что она намерена продолжать писать об этой истории, куда бы она ни привела.

И все же она не чувствовала себя победительницей. Она чувствовала себя маленькой, грязной и, к своему отвращению, пристыженной. Ее использовали и выбросили. Умом она понимала, что в случившемся нет ее вины, но не могла избавиться от чувства крайнего унижения. Она чувствовала себя использованной. Элизабет направилась по коридору, но внезапно ее ноги подкосились, они стали словно ватными, будто не были способны удержать ее вес. Ухватившись за ближайшую дверную ручку, чтобы не упасть, она заметила, что ее руки дрожат. Ее охватил не страх, а ярость и отвращение. Глубоко вздохнув, она шаткой походкой направилась по коридору к женскому туалету. Инстинкт подсказывал ей, что ей нужно умыться после того, что с ней произошло, прежде чем двигаться дальше.

Туалет был пуст. Поблагодарив за эту крупицу удачи, она прошла в заднюю кабинку, слыша эхо своих жестких кожаных каблуков, ступающих по керамической плитке. Ее разум был затуманен, рассуждения нарушены, но чувства были чрезвычайно обострены. Она была загипнотизирована бледно-желтым солнечным светом, проникающим сквозь стеклянные блоки в высоком окне. Каждый звук был усилен, от скрипа петель на деревянной двери кабинки до щелчка металлической задвижки, когда она запирала ее. Когда она закрыла тяжелую дверь кабинки, это прозвучало как выстрел.

После того как она закрылась, ее сильно вырвало. Закончив, она подошла к раковине и яростно прополоскала рот. Если она ожидала, что почувствует себя лучше, то была разочарована. В голове у нее прояснилось, но руки все еще дрожали. Она чувствовала себя опустошенной, как будто кто-то соскреб все внутри ее, оставив только пустую скорлупу, как у мертвых мечехвостов, которых они с Лорой обычно находили на пляжах Лонг-Айленда.

Она не знала девушку, смотрящую на нее в зеркале. Ее лицо выглядело старше, более уставшим и печальнее, чем то, которое она видела сегодня утром. Она задавалась вопросом, не сходит ли она с ума. Она представила себя одной из оборванных, выживших из ума женщин, бродящих по Бауэри, разговаривающих сами с собой и тащащих свои немногочисленные пожитки в рваном мешке, перевязанном обрывком потертой веревки.

Элизабет облокотилась на раковину, вцепившись в бортики так сильно, что побелели костяшки пальцев.

– Ты не победишь, – пробормотала она сквозь стиснутые зубы. – Я тебе не позволю.

Глядя на свое отражение, она осознала параллель между собой и девушкой, безжизненно лежащей в морге Белвью. Теперь она поняла это не как репортер, а как женщина и почувствовала тяжесть их общей участи. Их обеих заставили замолчать – насильно, порочно и от рук (как она предполагала) мужчины – просто потому, что они были женщинами. Слабее во всех отношениях: физически, социально, финансово. Во всех отношениях, которые имели значение в нынешнем обществе.

Жертва из Белвью замолчала навсегда, но Элизабет все еще обладала голосом. И если она не могла использовать его, чтобы говорить за себя, она использует его от имени молодой женщины с белокурыми волосами, которая лежала холодная и неподвижная в темноте городского морга.

Она сделала глубокий вдох и медленно выдохнула, как учил ее отец, когда она была маленькой и склонной ко вспышкам гнева. Ее мир изменился навсегда, и она уже никогда не будет прежней. Каким-то образом она найдет способ обратить это мрачное знание себе на пользу. Потеря может искалечить человека на всю жизнь, но ее также можно использовать для создания прочной брони.

Она могла быть богатой, избалованной и принадлежать высшему обществу, но не могла игнорировать нерушимую связь между собой и девушкой, покоящейся на металлическом столе. Они не были репортерами и объектом насилия – они были сестрами. Она поклялась, что ради них обеих будет двигаться вперед, что бы там ее ни ждало. Поправив платье и пригладив волосы, вышла из уборной, дверь с глухим лязгом захлопнулась за ней.

Глава 20

Он стоял на Форсайт-стрит, глядя на убогий многоквартирный дом, где провел почти все свое детство. Здание, как и прежде, было с грязными и пыльными окнами, отчего он задумался о беднягах, живущих сейчас в этих неприветливых стенах. Сгрудились ли дети вокруг дровяной печи на кухне – единственного источника тепла зимой? Разгуливали ли они по улицам, как и когда-то он. Или работали рабами на фабрике, скотобойне или в потогонном цехе? Были ли они отвергнуты и нелюбимы, как и мальчик, у которого не было отца, а он был лишь жалким подобием матери?

Он вздохнул и пнул ногой камень, отправив его в сточную канаву, рядом с которой усталая женщина развешивала белье на веревке, которая тянулась из окна второго этажа. Одетая в бело-голубой клетчатый передник поверх поношенного хлопкового платья, она вытерла рукавом влажный лоб. Маленький мальчик, плача, цеплялся за ее юбки. Женщина наклонилась, чтобы что-то сказать ему, возможно, утешить, вытирая слезы с его пухлых щек. Он перестал плакать и, несколько раз икнув, засунул в рот грязный большой палец, другой рукой все еще цепляясь за юбку матери.

«По крайней мере, она утешила ребенка», – подумал он, поворачиваясь, чтобы побродить по улице, где пахло навозом, гниющими овощами и отчаянием. Несмотря на свои обстоятельства, она делала все, что могла, чтобы быть достойной матерью. Шагая по знакомому маршруту, пока августовское солнце огибало нижнюю часть острова в своем путешествии на запад, он позволил своим мыслям вернуться в такой же летний день на много лет назад, вскоре после того, как ему исполнилось тринадцать. Его мать пила «чай» с парой своих подружек (хотя жидкость, которую она подавала в чашках с цветочным рисунком, была дешевым виски, купленным за несколько пенни за бутылку в бакалейной лавке). Он сидел в углу комнаты и штопал одно из платьев своей матери – такое задание она регулярно поручала ему, и к тому времени, когда ему исполнилось десять, он уже довольно умело обращался с иголкой и ниткой.

Три женщины сидели за кухонным столом, ели апельсины и обмахивались веерами, потягивая виски. Они смеялись и сплетничали о своих клиентах – «особых мальчиках», как их называли. Им нравилось делиться историями об этих мужчинах, говоря о них унизительные вещи. У мальчика, слышавшего все эти рассказы, сложилось впечатление, что они ненавидят всех мужчин.

– Он был судьей, – сказала Длинная Сэди – высокая рыжеволосая женщина с лошадиным лицом и блуждающим взглядом. Никто из подруг его матери не был красавицей, что, по его мнению, подтверждало их общее мнение о мужчинах как об отчаянных болванах, готовых на все, чтобы «пощекотать себе живот», как выражалась Сэди. – И он готов был заняться этим только в судейской мантии! – продолжала она. – Хотел узнать, все ли в порядке, и я сказал ему: «Милый, пока ты мне платишь, ты можешь стучать молотком хоть всю ночь!»

Двое других захихикали, когда его мать снова наполнила их чашки. Другая ее подруга, пухленькая девушка по прозвищу Дерзкая Бетти, зевнула и потянулась.

– А мне бы хотелось, чтобы немного похолодало, – сказала она, поправляя свой светлый парик, который она носила, чтобы прикрыть свои редеющие волосы. – От этой жары у меня кружится голова, – она была ирландкой и иногда пела ему кельтские народные песни сладким певучим сопрано.

Пока он наблюдал, как она прихлебывает жидкость из своей чашки, ему пришло в голову, что у нее кружится голова не от жары. Но он ничего не сказал – он усвоил, что с подругами его матери лучше держаться в тени, особенно после того, как они выпили. Он склонился над своей работой, кусая нитку, чтобы обрезать ее, вместо того чтобы встать и взять ножницы, которые, как он боялся, привлекут внимание женщин. Но это оказалось тщетно – блуждающий взгляд Длинной Сэди остановился на нем, и ее губы изогнулись в улыбке.

– Ты ужасно тихий, мальчуган, – сказала она, посасывая дольку апельсина. – Как насчет небольшой порции? – Сэди утверждала, что родилась в Шотландии, и время от времени употребляла шотландские термины, такие как «крошка» и «мальчуган».

– Нет, спасибо, – сказал он, сосредоточившись на своей работе.

– О, да ладно, – сказала Сэди, облизывая губы. – Ты что, никогда раньше не пил?

– Нет, – ответила его мать.

– Я пил пиво, – сказал он. – Много раз.

Это была ложь. Все его друзья любили хвастаться своими походами в бары, преувеличивая, сколько они на самом деле выпивали, но ему это не нравилось. Он слишком хорошо знал, что алкоголь делал с его матерью.

– А как насчет виски? – спросила Сэди.

– Он не прикоснется к нему, – сказала его мать.

– Почему? – спросила Бетти.

Его мать пожала плечами.

– Утверждает, что ему не нравится вкус.

Сэди рассмеялась. Даже ее смех напоминал лошадиное ржание.

– Дело не во вкусе, милая! Все дело в эффекте.

– Сколько ему лет? – спросила Бетти у его матери.

– Только на прошлой неделе исполнилось тринадцать.

– Он практически мужчина! – заржала Сэди. – Ему давно пора начать вести себя как подобает.

Ее заявление сбивало с толку. Судя по рассказам женщин о своих клиентах, не стоило гордиться тем, что ты мужчина. Склонившись над починкой, он попытался унять кружащуюся голову. Ему не нравилось, к чему клонятся события.

– Да, – сказала Бетти. – Теперь мы должны как следует отпраздновать твой день рождения! – Наполнив свою чашку, она протянула ему. – Вот, возьми немного.

– Давай, – сказала Сэди, когда он заколебался. – Покажи нам, из чего ты сделан.

Он умоляюще посмотрел на мать, но она лишь пожала плечами. Ее лицо раскраснелось, глаза затуманились от выпитого. Когда она была в таком состоянии, он был предоставлен сам себе. Отложив штопку, он протянул руку и взял чашку. Желтоватая жидкость внутри напомнила ему мочу.

– Ну, чего ты ждешь? – спросила Бетти, наклоняясь вперед, так что он мог видеть ее пышные груди, прижатые друг к другу, как два нетерпеливых щенка. Ее широкая улыбка обнажила сколотый передний зуб, к которому прилипли кусочки непережеванного апельсина.

Он поднес чашку к губам и сделал осторожный глоток. Жгучая жидкость обожгла ему горло, заставив поперхнуться и отплеваться. Слезы брызнули у него из глаз. Он словно выпил пламя. Женщины рассмеялись.

– Давай, мальчуган, ты сможешь сделать это! – сказала Сэди, хлопнув ладонью по своему костлявому колену.

– Если он не хочет, то не стоит… – начала Бетти, но Сэди перебила ее.

– Он хочет доказать свою мужественность, верно?

Он взглянул на свою мать. Она, казалось, задремала, положив подбородок на ключицу и все еще сжимая пальцами чашку. Он послушно поднял свою и сделал еще глоток. На этот раз он был готов, и большая часть виски обожгла его горло, прежде чем он подавился.

– Вот так, – сказала Сэди, хлопая его по спине. – Теперь уже лучше, не так ли?

Он кивнул, выдавив из себя улыбку.

– Тогда выпей, – сказала она. – Допивай до дна.

Он так и сделал, и вскоре странное покалывание охватило его конечности. Это было достаточно приятно, хотя он и не был готов к ощущению тумана в голове, как будто она была набита ватой.

– Ну вот, – сказала Сэди, скрещивая свои длинные худые руки. Он мог видеть голубые вены на ее руках, огрубевших и покрасневших от многолетнего тяжелого труда.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Бетти.

– Хорошо, – сказал он.

– Хочешь еще? – спросила Сэди.

– Нет, спасибо.

– Оставь его в покое, – сказала Бетти. – Он просто маленький мальчик.

Женщины налили себе еще виски и молча выпили, пока за грязными кухонными окнами тускнел свет. Хотя квартира была маленькой и темной, как и большинство в многоквартирных домах, их находилась в передней части здания. В задней части домов было темнее, сырее и душнее, чем в передней. И им повезло, что на кухне было окно, даже два. Какой бы несчастной ни была жизнь некоторых жителей Нью-Йорка, казалось, всегда найдется кто-то, кому еще хуже, о чем его мать не уставала ему напоминать.

Однако сейчас она тихонько похрапывала, склонив голову набок, из уголка ее рта свисало немного слюны.

– Значит, – сказала Сэди, глядя на него здоровым глазом, – тебе только что исполнилось тринадцать.

Он кивнул, с каждой минутой его взгляд затуманивался еще больше.

– Ты же знаешь, что на самом деле сделало бы тебя мужчиной, – сказала она. Это было скорее утверждение, чем вопрос.

Бетти посмотрела на нее.

– О, ты не…

– А почему бы и нет? – спросила она. – Рано или поздно он должен это сделать, так почему не сейчас?

– Ему всего тринадцать.

– Думаю, если он достаточно взрослый для виски, то он достаточно взрослый и для этого.

Тонкая струйка ужаса пробежала по его спине, когда он понял, о чем они говорили. Он замер. Его мать все еще спала в кресле, теперь громко храпя, поджав ноги. Когда она так спала, не было особого смысла пытаться разбудить ее – она редко реагировала даже на то, что ее трясли.

– Нет, – твердо сказала Бетти Сэди. – Я не буду иметь к этому никакого отношения, и ты тоже.

– Но…

– Я сказала «нет», и это окончательно!

Сэди пожала плечами и закурила сигарету.

– Хорошо, будь по-твоему.

Чувство облегчения окутало его тело, и он сделал глубокий вдох. Но, как только он это сделал, его желудок скрутило, и его вырвало. Рвота была желтого цвета, с зелеными вкраплениями салата, который он съел с коркой хлеба на обед.

Две женщины посмотрели на это с удивлением, а затем, к его ужасу, разразились смехом.

– Неужто ты страдаешь морской болезнью? – спросила Сэди, ее худощавое тело сотрясалось от смеха.

– Не обращай внимания, милок, – сказала Бетти, вытирая слезы от смеха. – Это случается со всеми нами.

Он не ответил. Его лицо горело от стыда и отвращения. Оставив двух женщин, он направился к своему алькову в стене. Приподняв занавеску, он забрался под одеяло и зарылся головой в подушку, чтобы заглушить ужасный издевательский звук их смеха.

Глава 21

Элизабет зашагала по коридору, стараясь излучать уверенность, которой не чувствовала. Подходя к редакционному отделу, она увидела очередь людей, собравшихся у офиса Кеннета Фергюсона. Казалось, они были выходцами из всех слоев общества. Здесь были торговцы и матросы, кузнецы в кожаных фартуках, клерки, бухгалтеры с «зеленой» призмой, грузчики в сапогах и комбинезонах.

Она стояла, уставившись на них, когда увидела спешащего к ней Фредди Эванса.

– Что все это значит? – спросила она. – Что происходит?

– Они пришли из-за статьи в утренней газете. Люди приходят толпами, чтобы помочь нам опознать бедную молодую девушку.

– Полагаю, они хотят получить денежное вознаграждение, – сказала Элизабет, когда они проходили мимо толпы людей.

– Я не знаю ее, – сказала высокая жилистая женщина. На переносице у нее держалось пенсне, а в руках она держала небольшую дорожную сумку, которая, судя по всему, была набита книгами. Элизабет приняла ее за библиотекаря. Женщина сморщила свой длинный тонкий нос. – Но я пришла исполнить свой гражданский долг.

Элизабет последовала за Фредди в кабинет Кеннета Фергюсона, чувствуя странное оцепенение.

– Удивительно, не правда ли? Так много людей отпросились с работы, чтобы помочь прессе, – сказал редактор, когда они вошли. – Закройте за собой дверь.

– Какую сумму они получат в качестве вознаграждения? – спросил Фредди.

– Это еще предстоит определить. Все зависит от того, окажется ли их «зацепка» полезной. Кстати, поздравляю, – сказал он Элизабет. – Газета продается как горячие пирожки.

Она открыла рот, чтобы ответить, но у нее перехватило дыхание, и она подавилась. Фергюсон пристально посмотрел на нее, зажав в зубах вездесущий окурок сигары.

– С вами все в порядке?

Она кивнула.

– Да, – ее голос звучал ржаво, как шарнир, нуждающийся в смазке. Она сделала глубокий вдох, чтобы унять звон в ушах.

– Хорошо. Потому что с этими людьми нужно провести собеседование.

– Со всеми, сэр? – спросил Фредди.

– Со всеми без исключения. Вы готовы к этому? – спросил он Элизабет.

– Я, сэр?

– Это ведь ваша история, верно?

– Конечно, сэр. Спасибо вам, сэр, – ее голос звучал откуда-то издалека, как будто исходил не из ее тела, а откуда-то еще.

– Тогда идите, – сказал Фергюсон. – Дайте мне знать, если что-нибудь выясните.

– А я, сэр? – спросил Фредди.

– Вы можете помочь мисс ван ден Брук. Ей понадобится помощник.

– Но я…

– Фотограф, я знаю. Тебя повысили в должности. А теперь приступайте к делу вы оба.

– Где мы будем… – начала Элизабет.

– Воспользуйся моим кабинетом.

– Но где вы будете…

– Где ваш стол? – спросил он Элизабет.

– В задней части комнаты для репортеров, рядом с окном.

– Я найду его.

– Но…

– Позовите меня, когда закончите. И не забывайте делать заметки.

– Да, сэр, – сказала она, пока он собирал бумаги со своего стола в папку. Даже приводя в порядок бумаги, его жилистое тело излучало энергию. Его уверенность в себе и целеустремленность странно успокаивали.

– Тогда отлично, – сказал он, быстрыми шагами выходя из комнаты, зажав папку под мышкой и горсть заточенных карандашей в другой руке.

Несколько секунд они с Фредди стояли не двигаясь. Складывалось ощущение, что по комнате прошел торнадо, весь воздух будто был высосан после его ухода.

– Итак, – наконец сказала она. – Ну что, начнем?

Собеседования стали приятным отвлечением. На какое-то время Элизабет смогла забыть о том, что с ней произошло, и переключить свое внимание на что-то другое. Большинство людей, казалось, горели желанием помочь. Многие из них заговорили о денежном вознаграждении, на что Элизабет повторила то, что сказал Фергюсон, – что оно зависит от полезности их информации. Некоторые, казалось, были разочарованы этим, некоторые разозлились, но большинство восприняли это как должное. Живя в Нью-Йорке, вы быстро понимаете, что не все так радужно, как кажется на первый взгляд. Всегда приходится платить определенную цену, и чем раньше вы научитесь терпению, тем лучше.

Они с Фредди сидели, разговаривая с людьми и делая пометки, больше часа, который затем превратился в два, пока в очереди не остались всего несколько человек. Большинство наводок, которые они получали, были достаточно расплывчатыми, чтобы оказаться полезными. Подсказки вроде: «Я видел девушку, похожую на нее, на Бродвее на прошлой неделе» – были обычным делом. Казалось, никто не знал ни ее имени, ни даже того, в каком районе она жила. Некоторые люди не видели ее фотографии и даже не читали утренний выпуск «Геральд». Они оказались в редакции по наводке друга или коллеги, который утверждал, что газета заплатит за информацию, каким-то образом не обращая внимания на тот факт, что они такой информацией не располагают. Худая женщина в пенсне оказалась самопровозглашенной «ясновидящей». Она утверждала, что мертвая девушка явилась ей во сне и показала, что ее убийца – не кто иной, как призрак Босса Твида.

– Присаживайтесь здесь, мисс, – сказал Фредди, когда в комнату нерешительно вошла бледная девушка. Она была аккуратно, но просто одета, выглядя как настоящая скромница. Ее чисто вымытое лицо было миловидным, но не красивым. Она чем-то напоминала монашку. Ее светло-каштановые волосы были собраны в аккуратный и незаметный шиньон на затылке, перевязанный простой черной лентой. Ее карие глаза были большими и простодушными, а кожа такой бледной, что казалась почти болезненной. Хотя они были примерно одного возраста, она пробудила в Элизабет материнский инстинкт защиты.

Усевшись в предложенное Фредди кресло, девушка спокойно сложила руки на коленях и пристально смотрела на него и Элизабет, ожидая, когда кто-нибудь из них заговорит. Ее поведение привлекло внимание Элизабет – большинство других людей едва могли сдерживаться, порываясь выпалить то, что они хотели сказать.

Элизабет придвинула свой стул поближе к девушке, так что их колени почти соприкоснулись.

– Меня зовут Элизабет ван ден Брук, – мягко представилась она. – А это Фредди Эванс.

– Меня зовут Мэдди – сокращенно от Мэделин. Мэдди Тирни.

– Спасибо, что нашли время зайти, мисс Тирни. У вас есть для нас какая-то информация?

– Ох, видите ли, мисс, я работаю в миссионерской организации Бауэри.

– Это очень похвально, – сказала Элизабет. Основанная в 1879 году миссионерская организация Бауэри стала вторым благотворительным местом для помощи жителям Нью-Йорка. Основанная преподобным и его женой. Он принимал нуждающихся людей всех вероисповеданий и происхождений.

– Итак, мисс Тирни, эта молодая женщина работала с вами? – спросила Элизабет, поднимая первую страницу «Геральд».

– Нет, мисс… она была, эм, клиенткой. Видите ли, преподобный Рулиффсон велел нам называть их так, – застенчиво добавила она. – Он говорит, что это свидетельствует об уважении.

– Полностью согласна, – сказала Элизабет. – Когда она пришла к вам?

– Она появилась около недели назад.

– Какова была причина, по которой она нуждалась в вашей помощи? Она пила?

– Я так не думаю. Она не была похожа на пьяницу.

– Она сказала, зачем пришла к вам? – спросил Фредди.

– По правде говоря, она говорила об этом немного расплывчато. Но мы никому не отказываем, независимо от причины.

– Она назвала свое имя? – спросила Элизабет.

– Лишь часть, ее звали Салли. Во всяком случае, так она сказала.

– Смею предположить, что не все называют свое настоящее имя, не так ли?

Девушка покачала головой.

– Кто-то называет, кто-то – нет. Но она выглядела как Салли, так что я поверила ей на слово.

– Итак, вы узнали о ней что-нибудь еще? – спросил Фредди.

– Она сказала, что раньше работала в концертном салуне «У Гарри Хилла», но устала от такой жизни.

Элизабет и Фредди обменялись взглядами. «У Гарри Хилла» был самым печально известным примером популярного заведения, которое даже люди, посещавшие его, считали сомнительным. «Концертные салуны» предлагали разного рода развлечения: музыку, эстрадные номера, боксерские поединки – все это было направлено на то, чтобы заставить людей больше пить. Не то чтобы в этом было что-то захватывающее – миловидные «девушки-официантки» подавали выпивку вместе с обещанием секса, и любой, кого можно было застать в подобном месте, был там не из-за атмосферы и выпивки.

– Она работала там официанткой? – спросил Фредди.

Мисс Тирни теребила пальцами черную ленту спереди на своем платье, ей явно было неловко обсуждать такое безнравственное поведение.

– По всей видимости, да. Но ее это особо не волновало, по крайней мере, она так сказала.

– И вы ей поверили? – спросила Элизабет.

– У меня не было причин сомневаться в ее словах. В конце концов, она пришла к нам.

– Это было неделю назад?

– Да. Преподобный Рулиффсон сказал, что она может работать у нас, по крайней мере временно, пока ей не удастся встать на ноги. Питание было включено в стоимость проживания.

– И она приняла его предложение?

– Она приехала рано утром следующего дня, спустя день как пришла к нам. Она даже усердно работала.

– И что потом?

Мэдди Тирни печально вздохнула.

– Она просто исчезла. Не появилась ни на следующий день, ни позже.

– И вы восприняли это как знак, что ей не хотелось менять свою жизнь?

– Честно говоря, я не знала, что и думать. Казалось, она так твердо решила следовать по пути добродетели. Для меня, преподобного и миссис Рулиффсон было разочарованием узнать, что она ушла. Она нам всем так нравилась.

– Она не дала вам адреса?

– Мы никогда об этом не просим. Мы уважаем частную жизнь людей.

– У нее были враги, о которых вы могли знать?

– Честно говоря, не знаю.

– Она упоминала, что кого-то боится? – спросил Фредди.

Мэдди помотала головой.

– На самом деле она нечасто делилась личной информацией.

– Вы когда-нибудь замечали, чтобы кто-нибудь околачивался поблизости, может быть, слонялся без дела по улице, кто выглядел бы опасным? – спросила Элизабет.

Мэдди улыбнулась.

– Прошу прощения, мисс, но наша миссионерская организация находится на Бауэри. Я вижу таких людей каждый день.

– Может, она знала кого-нибудь из них?

– Нет, мисс. В основном она держалась особняком.

– Большое вам спасибо, что пришли, – сказала Элизабет, вставая. – Если нам понадобится поговорить с вами еще…

– Почти каждый день меня можно найти в Бауэри.

– Еще раз спасибо, – сказала Элизабет, пожимая ей руку. Мисс Тирни застенчиво кивнула и выскользнула из комнаты, поспешив по коридору, избегая зрительного контакта с людьми, все еще ожидающими своей очереди.

В конце концов мисс Тирни оказалась единственной многообещающей зацепкой, и вскоре Элизабет отправилась за Кеннетом Фергюсоном в кабинет репортеров. Она нашла его в коридоре снаружи, разговаривающим с Карлом Шустером. Когда двое мужчин увидели Элизабет, они прервали свой разговор. Фергюсон, улыбаясь, направился к ней, и Элизабет почувствовала прилив гордости при мысли, что уважаемый криминальный редактор «Геральд» счел ее достойной.

Ее счастье длилось недолго. За Фергюсоном из-за угла с обычной ухмылкой на лице выглянул Саймон Снид. Сердце Элизабет подскочило к горлу при виде него, в глазах потемнело, и она почувствовала, как у нее подкашиваются ноги. Последнее, что она помнила, был рев в ушах, прежде чем ее накрыла темнота.

Глава 22

– Воды… принесите ей воды!

Она услышала мужской голос, настойчивый, но очень далекий. Он был знаком ей… и принадлежал взрослому мужчине, тому, кого она любила и кому доверяла… ее отец? Элизабет распахнула глаза и увидела встревоженное лицо Карла Шустера, смотрящего на нее сверху вниз. Его голубые глаза были широко раскрыты от тревоги, на широком лбу выступили капли пота. Она попыталась заговорить, но это потребовало слишком больших усилий. Он погладил ее по щеке, что раздражало, и она подняла руку, чтобы заставить его остановиться, но он схватил ее и сжал. Были ли слезы в его глазах?

Она услышала звук шагов в коридоре.

– Вот, держите, сэр! – появился Фредди со стаканом воды, жидкость расплескалась по стенкам, когда он протянул его Карлу Шустеру.

– Осторожнее! – скомандовал Шустер. – Ты пролил половину.

– Я… я в порядке, – сказала Элизабет, приподнимаясь на локтях. – Что случилось?

– Вы упали в обморок, – голос принадлежал Кеннету Фергюсону, который стоял рядом с Шустером, переминаясь с ноги на ногу. Фергюсон был слишком энергичен, чтобы долго стоять на одном месте. Желудок Элизабет сжался, когда она вспомнила, где находится и что произошло. К ее облегчению, Саймона Снида нигде не было видно.

Она села, и Карл протянул ей стакан с водой.

– Вы должны его выпить.

Ее рука дрожала, когда она брала воду у него. В тот момент, когда губы коснулись стакана, она поняла, что испытывает жгучую жажду. Залпом осушив его, вернула обратно Карлу.

– Спасибо. А теперь я хотела бы встать.

Кеннет Фергюсон нахмурился.

– Вы уверены, что с вами все в порядке?

– Да. Помогите мне встать, пожалуйста, – полдюжины рук потянулись к ней и мягко подняли ее на ноги. Из-за нее по всей редакции поднялся большой шум, и, хотя она умоляла остаться, Фергюсон настоял, чтобы она отправилась прямо домой. Она прекрасно знала, почему упала в обморок, но также знала, что не может никому об этом рассказать. Несмотря на ее протесты, Фергюсон настоял на том, чтобы самому сопроводить ее вниз и вызвать кеб.

– Если завтра вы будете чувствовать себя нехорошо, пожалуйста, возьмите выходной, – сказал он, усаживая ее на заднее сиденье экипажа. – Стайвесант, 18-я Ист-стрит, как можно быстрее, – сказал он кучеру.

– Я уверена, что со мной все будет в порядке, – ответила она, но он постучал по крыше кеба, кучер ударил кнутом лошадь, и та пустилась рысью. Она подождала, пока они не проехали несколько кварталов, прежде чем снова постучать по крыше, чтобы остановиться.

В окне появилось лицо водителя.

– Да, мисс?

– Я бы хотела сменить адрес, если можно. Не могли бы вы отвезти меня в мясную лавку Германа Вебера на Бауэри?

– Да, мисс, я знаю это место.

Когда она подъехала к лавке, мистер Вебер оживленно торговал. Время было обеденное. Элизабет стояла на тротуаре и смотрела, как люди выходят из его магазина с аккуратно завернутыми пакетами из коричневой бумаги. Она видела не менее оживленную сцену у бара «Запойная ворона». Она слышала крики и смех посетителей внутри двухэтажного ветхого деревянного здания.

Из бара с важным видом вышел молодой человек, уже подвыпивший, но еще способный устоять на ногах. Даже под воздействием алкоголя у него было открытое, доброе лицо, загорелое и веснушчатое, выглядывающее из-под копны рыжих волос. Он был одет в типичную одежду рабочего класса: шерстяную шляпу, короткую куртку с широкими лацканами, приталенный жилет поверх плотных брюк и рабочие ботинки. Белый хлопковый шарф, повязанный вокруг его шеи, был единственным элементом, намекающим на его более высокий социальный статус. Хотя это было в высшей степени неприлично – более того, неслыханно – для леди с высоким социальным положением обращаться к незнакомому мужчине, Элизабет смело шагнула вперед.

– Простите меня, сэр.

Молодой человек остановился с выражением удивления на лице.

– Да, мисс? – вежливо сказал он, приподнимая шляпу.

– Мне интересно, часто ли вы посещаете это заведение? – спросила она, указывая на салун «Запойная ворона».

Он ухмыльнулся.

– Могу сказать, что бываю там чаще, чем у себя дома.

– Вы случайно не знаете леди, которая называет себя Грэмми?

Его лицо расплылось в улыбке.

– О, конечно, Грэмми Нэгл, верно?

– Да. Ее зовут Матильда, но…

– Все зовут ее Грэмми. Да, она хорошая женщина. Жутко выпивает, но тем не менее довольно хорошая.

– Вы видели ее недавно?

Сняв шляпу, он почесал в затылке.

– Дайте-ка подумать… прошло уже несколько дней, как я видел ее в последний раз.

– Когда это было?

– По-моему, в понедельник.

– Вы случайно не знаете, где она живет?

Он улыбнулся.

– Не-а. Кажется, она спала, свесившись вниз головой с ветки дерева, как летучая мышь.

– Большое вам спасибо. Я ценю ваше время.

– Вы ее подруга?

– В некотором роде.

– Что ж, удачи в поисках, – сказал он, поклонившись, и пошел своей дорогой.

Элизабет обернулась и увидела Германа Вебера, вышедшего из своей мясной лавки покурить сигарету. Когда он поднес зажженную спичку к своему лицу, она поймала его взгляд и помахала рукой. Он сделал шаг назад, но она в три прыжка преодолела расстояние между ними.

– Guten Tag[32], господин Вебер, – сказала она, надеясь, что разговор на немецком может создать между ними связь.

Но у него явно не было желания разговаривать с ней.

– Добрый день, – сказал он с сильным баварским акцентом. Она знала, что это баварский акцент, потому что один из ее учителей в Вассаре был родом из Мюнхена. – Что бы вы хотели приобрести сегодня, может быть, немного сосисок или вкусное воскресное жаркое?

– Вообще-то я надеялась на несколько минут вашего времени, если вы сможете их уделить. Но да, – согласилась она, думая, что так он станет доброжелательнее, – я не против купить хороший кусочек говядины после того, как вы докурите сигарету, разумеется.

Он настороженно покосился на нее.

– О чем вы хотите спросить?

– Молодая леди, которая жила на третьем этаже…

– Говорю вам, там никто не живет! Wer ist sie[33], что вы так сильно интересуетесь ей?

На секунду она задумалась, не сказать ли ему, что она родственница пропавшей девушки, но предпочла правду.

– Меня зовут Элизабет ван ден Брук, я – криминальный репортер «Нью-Йорк Геральд».

– Aber Sie sind nur ein Fräulein[34], – сказал он, нахмурившись.

– Может, я всего лишь женщина, но могу заверить вас, что я еще и репортер. Настоящий репортер.

Он пожал плечами.

– Ihr Deutsch ist nicht so schlecht[35].

– Спасибо. Но мне бы хотелось усовершенствовать его.

– Можете ли вы пообещать, что я останусь анонимом?

– Даю вам слово.

Оглядевшись по сторонам, чтобы убедиться, что никто не подслушивает, он в последний раз затянулся сигаретой, прежде чем раздавить ее каблуком ботинка.

– Komm herein[36], – сказал он, приглашая ее внутрь.

Элизабет последовала за ним в магазин, но, когда он закрыл и запер за ними дверь, ее сердце бешено заколотилось в груди. Впервые в своей жизни она боялась оставаться наедине с мужчиной. Однако оранжевый кот, примостившийся на подоконнике, несколько успокоил ее. Животное томно смотрело на нее из-под полуприкрытых глаз, что, по словам ее сестры, было кошачьим эквивалентом улыбки.

Господин Вебер сам явно нервничал, что также успокоило ее. Развернув вывеску, чтобы показать, что магазин закрыт, он опустил шторы на окнах. В магазине царил безупречный порядок, стеклянная витрина с мясом была отполирована до блеска, но в аромате разделанного мяса, витавшем в воздухе, было что-то зловещее.

– Jetzt[37], – сказал Вебер, расстегивая воротник. – Вы не должны никому говорить то, что я вам сейчас скажу. – Хотя внутри магазина было прохладно, он вспотел.

– Я никогда и никому не упомяну вашего имени.

– Наверху жила молодая женщина. Я не знаю ее имени. И вдруг она исчезла – испарилась.

– Кто заплатил вам за молчание?

На его лице отразилось удивление.

– Как вы…

– Вас видели идущим в банк с большой суммой наличных после того, как вас посетил хорошо одетый мужчина.

– Я не могу раскрыть его личность.

– Значит, вы знали его?

– Я знаю, кто его послал.

– И вы не можете мне сказать?

– Если я это сделаю, то за мою жизнь заплатят меньше, чем за эту груду костей, – сказал он, указывая на миску с суповыми косточками за прилавком.

– Тогда что вы можете мне сказать?

– Полиция вам не поможет.

Его слова повисли в воздухе, эхом отдаваясь в голове. Полиция вам не поможет.

Глава 23

После встречи с господином Вебером Элизабет почувствовала такую сильную усталость, что едва смогла собраться с силами, чтобы сесть в трамвай и отправиться домой. Оказавшись в безопасности, в своей квартире, она разделась и, спотыкаясь, побрела в ванную, где приняла горячую ванну. Ванна в форме львиной лапы была одним из удобств, которое привлекло ее в Стайвесант, когда она искала жилье после колледжа. К большому разочарованию ее матери, о возвращении в городской дом ее семьи на Пятой авеню не могло быть и речи. Хотя отец понимал ее, мать Элизабет чувствовала себя ущемленной. Но Катарина ван ден Брук любила драму, и это позволило ей сыграть многострадальную, недооцененную мать.

Лежа в ванне, от которой поднимался пар, Элизабет скользнула вниз, пока вода не дошла ей до шеи. Вода сняла физическую боль с ее тела, но не смогла облегчить боль, которая сомкнулась вокруг сердца, как тиски. Закрыв глаза, она попыталась не думать ни о чем, кроме успокаивающего звука воды. Но от этого стало только хуже. Она снова оказалась в кладовке, вдыхая аромат бумаги и картона, грифельных карандашей и заплесневелых металлических полок. Однако был и другой запах – что-то знакомое, но она не могла определить, что именно. Ее глаза резко распахнулись. Она узнала этот запах.

Выбравшись из горячей ванны, она потянулась за полотенцем – из египетского хлопка, любезно предоставленным ее матерью, – и обернула им свое тело. Внезапно она увидела образ Салли, закутанной во все белое на дне ямы в Центральном парке. Она уставилась на водяной пар, конденсирующийся на окне ванной, образуя капли, которые стекали по стеклам, подобно тому, как дождь стекал по лицам полицейских, когда они вытаскивали Салли из временной могилы.

Не желая больше думать об этом, Элизабет отвернулась, почувствовав, как ее пробрала зевота. Хотя была только середина дня, ее тело налилось тяжестью от усталости, и, натянув фланелевую ночную рубашку, она упала на кровать, не откидывая покрывала, и поддалась тяге сна.

Она проснулась от воркования голубей за окном. Большинство людей либо игнорировали голубей, либо жаловались на них, но ей всегда нравились крепкие, находчивые птицы. Перевернувшись на спину, она уставилась в потолок с изящной круглой лепниной. Дурное предчувствие скрутило ее желудок, когда она вспомнила, что произошло ранее. К ее облегчению, ей ничего не приснилось, что она могла бы вспомнить. Зевая, она села, сунула ноги в домашние тапочки и выдвинула верхний ящик своего комода. На дне, завернутый в мягкую ткань, лежал штурмовой кинжал ее дедушки – семейная реликвия, подаренная ей отцом много лет назад. Достав его, она провела пальцами по кожаным ножнам, утыканным гвоздями. Оружие было одновременно и прекрасно, и смертельно опасно. Сомкнув ладонь на прочной рукояти, она вытащила лезвие – тонкое и острое, с изящной фаской. Держа его в руках, она почувствовала, как ее страх улетучивается. Она чувствовала себя могущественной и опасной.

Пока она любовалась им, раздался громкий стук во входную дверь. Ее охватила паника – раздраженная, она стряхнула ее. Стиснув зубы, она решила взять под контроль свои эмоции. Сжимая кинжал, она прошла через гостиную в прихожую. Раздался еще один стук. Приподняв крышку глазка, она взглянула в него и увидела Карлотту. Облегчение накатило волной. Тоби рядом не было видно.

Элизабет отперла дверь и впустила свою подругу. Затем надежно заперла засов, как только Карлотта оказалась внутри.

– Который час? – спросила она, зевая. Ей казалось, что она проспала десятилетия, как Рип ван Винкль[38].

– Семь часов вечера, – ответила Карлотта, вытирая ноги о коврик. – Ты теперь привыкла спать днем?

– Я только что проснулась.

Карлотта была одета в свою обычную нарядную одежду – длинное платье в цветочек со свободной струящейся юбкой, на голове алый шарф. На шее у нее висело ожерелье из серебра и бирюзы, запястья были обмотаны браслетами в тон.

– Я бы убила за чашку чая. Я принесла бейгл, – сказала она, протягивая Элизабет коричневый бумажный пакет.

– Как поживает твоя мама? – спросила Элизабет, когда они прошли в гостиную.

– Лучше, спасибо – мой брат нашел доктора из Белвью, которого ты порекомендовала.

– Доктора Джеймисона?

– Да, – сказала Карлотта, усаживаясь на обитый желтым шелком диван у камина. – Он дал ей травяную настойку, которая, по его словам, была старым семейным средством, и это значительно облегчило ее симптомы.

– Он подтвердил, что это холера?

– Кажется, ему показалось, что она, вероятно, выпила какой-то яд.

– Яд?

– Он не это слово использовал… что же он сказал? Ах, да – токсин! Вот как он это называл. Он сказал, что токсин мог попасть в ее организм через зараженное мясо или испорченные овощи, и что это, вероятно, пройдет само собой. Он сказал, что она еще не до конца выздоровела, но ей значительно лучше.

– Я так рада это слышать. А теперь я лучше принесу чай.

Когда она вернулась в гостиную с чайным подносом, Карлотта стояла перед французскими окнами, глядя на улицу.

– Я всегда поражаюсь тому, насколько мы – люди – разные, – сказала она.

– Например? – спросила Элизабет, ставя поднос на мраморный кофейный столик.

– По улице идет обеспеченная и вполне упитанная семья, а за ними, толкая коляску, идет женщина, такая худая, что кажется, будто она сделана из палочек.

– Город – разнообразное полотно, – сказала Элизабет, разливая чай. – Как художница, ты должна это ценить, – добавила она, протягивая ей чашку.

– Это правда. И ты, должно быть, чувствуешь то же самое как писательница.

– Да, – сказала Элизабет, делая глоток чая.

Карлотта положила себе бейгл, намазанный свежим сливочным маслом.

– Знаешь, мы едим их со сливочным сыром. Ты должна как-нибудь попробовать это.

– Непременно.

– Когда-нибудь тебе следует написать книгу, которую я смогу проиллюстрировать. Разве это не было бы забавно?

– Забавно, да, – рассеянно ответила Элизабет. Поставив чашку на каминную полку, она принялась теребить завязки на халате.

Поставив свою чашку, Карлотта внимательно посмотрела на нее.

– С тобой все в порядке? Ты выглядишь обеспокоенной.

Элизабет рассказала о событиях дня, опустив инцидент в кладовке. Она не собиралась никому рассказывать, опасаясь, что если проговорится Карлотте, то в конце концов это дойдет до ее родителей – или, что еще хуже, до ее работодателя. Она поняла, что не в состоянии говорить об этом. Сама мысль вызывала у нее тошноту.

Карлотта внимательно слушала и, когда Элизабет закончила, вскочила со стула.

– Значит, для того чтобы установить личность мертвой девушки в парке, нам нужно всего лишь сходить в концертный салун «У Гарри Хилла»!

– Так я и собиралась сделать.

– А я буду сопровождать тебя.

– Я не думаю…

– Чепуха. Все решено. Но сначала, тебе не кажется, нам следует обратиться в полицию?

Элизабет провела пальцем по краю своей чашки.

– Вероятно, они проводят свое собственное расследование.

– Да, но…

– Я не совсем им доверяю.

– Почему нет?

– Ты же в курсе, что даже после смерти Босса Твида Таммани-холл остался коррумпирован?

– Мой брат доказывает это мне до посинения.

– И что полиция вымогает взятки у торговцев под предлогом «безопасности».

– Ты что, забыла, что у моих родителей есть пекарня?

– Тогда тебе известна степень их продажности.

– Но как насчет того милого детектива, сержанта О’Грейди? Разве мы не обязаны ему…

– Мы мало что знаем о нем, только то, что он вежлив и хорошо себя ведет.

– Но разве он не предоставил возможность осмотреть тело в морге? Ты сказала, что он дал тебе свою визитную карточку в качестве помощи.

– Это правда.

– Мне кажется, он изо всех сил старался помочь тебе.

– Меня беспокоит вовсе не он. Именно его вышестоящие офицеры, скорее всего, коррумпированы.

Карлотта посмотрела на Элизабет с легкой улыбкой на лице.

– Твой редактор дал тебе указание хранить информацию исключительно для газеты?

– Вовсе нет, – честно ответила она, хотя знала, что ее карьере не повредит, если она раскроет личность девушки в «Геральд» до того, как это обнаружит полиция. – Но я твердо верю, что есть связь между мумией и девушкой, которую я видела в окне.

– Но в этом городе каждый день совершаются убийства. И люди исчезают. Иногда их находят живыми, иногда мертвыми.

– Я уверена, что это та самая девушка, которую я видела из окна поезда. У них обоих был один и тот же необычный цвет волос.

– Но как ты собираешься это доказать?

– Я найду способ.

– Тебе лучше не бросать вызов тем, кто находится у власти, особенно полиции.

– Я сделаю это, если потребуется.

– Береги себя. Определяющим фактором в человеческих делах является власть – все хотят получить ее и сохранить, – сказала Карлотта, вертя ложечкой в своей чашке.

– Я думала, твой брат нигилист.

– Он анархист, а не нигилист.

– Тогда ты нигилист.

– Отнюдь нет. Нигилисты верят, что жизнь бессмысленна. Я же вижу в ней смысл.

– Но верить в то, что все человеческие дела ограничиваются властью, – по мне, так сводится к нигилизму. Несомненно, любовь тоже входит в игру?

Карлотта добавила еще сахара в свой чай и размешала его.

– Я думаю, что ее важность сильно преувеличена.

– Как, должно быть, грустно у тебя на душе.

Карлотта улыбнулась.

– Подумай о вековой борьбе между мужчинами и женщинами. Наверняка ты согласна с тем, что мужчины обладают подавляющим большинством власти в нашем обществе. И, – продолжила она, – у нас есть только одна карта для игры с высокими ставками.

– Какая?

– У нас есть то, что им нужно. Это наш единственный источник власти над ними. – Элизабет опустила взгляд на свои руки, крепко сжатые на коленях. – Который они могут забрать, когда захотят, – пробормотала она, не сводя с них сурового взгляда.

Карлотта пристально посмотрела на нее, затем неуверенно усмехнулась.

– Ну да, но, если они не совсем порочны, им нужно наше согласие.

– Не стоит недооценивать число тех, кто, как ты выразилась, «не совсем порочны», – сказала Элизабет с оттенком горечи. Резко поднявшись, она собрала чайные принадлежности и отнесла их на кухню.

– Что случилось? – спросила Карлотта, следуя за ней.

Вместо ответа Элизабет принялась наводить порядок на кухонном столе. Ее руки дрожали, когда она мыла чайник.

– Я еще раньше почувствовала, что что-то не так. Пожалуйста, скажи мне, что случилось.

Элизабет опустила пригоршню столового серебра в горячую воду, чуть не ошпарив руку.

– Я бы предпочла перейти к другой теме, если ты не возражаешь.

– Как мы сможем стать близкими подругами, если ты настойчиво скрываешь от меня то, что тебя явно беспокоит?

Перегнувшись через кухонную стойку, Элизабет стиснула зубы.

– Кто сказал, что мы должны стать близкими подругами?

– Ну, я думала…

Она повернулась к Карлотте, ее лицо пылало.

– Ты вторглась в мою жизнь под предлогом того, что снимаешь студию наверху. Ты ничего не знала ни обо мне, ни о моем прошлом, ни о том, есть ли у нас что-то общее.

– Прости меня, но я думала…

– Есть только один человек, с которым меня связывает тесная дружба, и она томится в психиатрическом отделении больницы Белвью.

Карлотта встала.

– Мне казалось, между нами образовалось взаимное уважение, – холодно сказала она, но ее нижняя губа задрожала. – Но сейчас ты ясно дала понять, что я ошибалась. Я больше не побеспокою тебя, – схватив перчатки и сумку, она повернулась и вышла из комнаты.

Мгновение спустя Элизабет услышала, как за ней захлопнулась входная дверь. Некоторое время она стояла совершенно неподвижно, единственным звуком в комнате было тиканье настенных часов над раковиной. Затем ее ноги подкосились, и она опустилась на пол, ее тело сотрясали глубокие, судорожные рыдания.

Глава 24

В 1880 году Нью-Йорк был местом, где можно было удовлетворить практически любое человеческое желание: и греховное, и порочное. Развлечений было предостаточно – здесь были пивные, дешевые музеи, тату-салоны и цирки, кукольные представления «Панч и Джуди» и театры, предлагающие все, от Шекспира до бурлеска. Пороки всех видов были доступны и изобиловали. Вы могли утолить свой аппетит к азартным играм, выпивке, дракам или распутству в любом из тысяч заведений, предлагающих подобные развлечения. На Бауэри нередко можно было увидеть полдюжины салунов в каждом квартале. Возможностей для ставок было предостаточно: от салунов с играми в лото до уличных забав вроде трехкарточного Монте.

Десятилетием ранее в спортивном зале Кита Бернса терьеры сошлись с крысами в жестоком смертельном поединке. (По слухам, самая плодовитая из этих собак – фокстерьер по имени Джек Андерхилл, менее чем за двенадцать минут расправилась с сотней крыс в Секокусе, штат Нью-Джерси.) Зал был закрыт в 1870 году обществом по защите животных, созданным всего четырьмя годами ранее. Однако это не охладило аппетит людей к незаконным формам развлечений.

Наиболее сомнительные заведения располагались в центре города, многие на печально известной Бауэри, в то время как другие были разбросаны вдоль Бродвея. Некоторые из этих притонов беззакония пользовались завидным долголетием – игорный дом Джона Моррисси на Бродвее, 818, просуществовал более тридцати лет. Большинство публичных «адских» игорных были грязными заведениями, обслуживающими пьяниц, моряков и простофиль, а также ничего не подозревающих туристов. Самыми печально известными были притоны для драк на набережной Ист-Ривер. Любой, кто заходил в такое место, рисковал быть ограбленным, избитым, накачанным наркотиками или убитым.

Азартные игры также были доступны состоятельным людям в благородных особняках Парк-Роу. Обычно такие вечера сопровождались изысканными ужинами и винами при свете хрустальных люстр, чтобы расслабить жертв и подготовить к расставанию со своими деньгами. Обстановка могла быть роскошной, но результат был один и тот же: дом всегда выигрывал.

Одним из самых известных – или печально известных – из этих притонов беззакония был концертный салун «У Гарри Хилла» на углу Хьюстон-стрит и Кросби-стрит, где любая вошедшая женщина считалась выставленной на продажу. «Концертная» часть салуна обычно состояла из нескольких пьяных джентльменов, играющих на различных инструментах. Танцы, если это можно было так назвать, включали в основном женщин и в редких случаях мужчин. На самом деле это была некая форма прелюдии, которая могла привести к сексу, а могла и не привести. Хоть это и было запрещено в самом заведении, все знали, что если джентльмен уходил с дамой, с которой он столкнулся в «У Гарри Хилла», то это было сделано с одной целью – вступить в какую-либо форму сексуального контакта. В любом случае предполагалось, что джентльмен купит напитки для дамы, а также для себя. Любого, кто не соблюдает эти правила, попросят уйти, и, если у него была хоть капля здравого смысла, он делал это немедленно. Поскольку вторая просьба может сопровождаться более настойчивой физической составляющей.

Помимо обычных игроков, гангстеров и зевак, клиентами данного салуна были политики, писатели, полицейские и другие члены высшего общества. Этим джентльменам – да и вообще всем, к кому благоволил сам Гарри, – разрешалось пить без необходимости, приглашать даму на танец. Нередко можно было увидеть судью, капитана полиции или известного писателя, задерживающегося в баре. Однако, когда молодой Марк Твен в 1867 году сопровождал нескольких друзей в «У Гарри Хилла», он ушел вскоре после того, как отверг ухаживания довольно настойчивой молодой дамы, поняв ее истинные намерения.

Именно в это уважаемое место отправилась Элизабет, вооруженная, возможно, меньшими знаниями, чем можно было бы счесть целесообразным для молодой дамы, никогда не посещавшей подобные места. «Юные леди не часто носят оружие в сумочках», – подумала Элизабет, нащупав рукой дедушкин кинжал. Она на секунду задержалась у входа в заведение, стоя под красно-синим фонарем, висящим над входом. Ночь была теплой. Хриплый смех, крики и пение перекрывали звуки расстроенного пианино и жестяной скрипки, играющих Buffalo Gals. Пьяные голоса блеяли слова песни:

Девочки из Буффало, не хотите ли прийти сегодня вечером?

Прийти сегодня вечером,

Прийти сегодня вечером.

Девочки из Буффало, не хотите ли прийти сегодня вечером

В свете луны потанцевать?

Ей пришло в голову, что это была ужасная идея, совершенно глупая. Внезапно стало очевидно, что даже с кинжалом в сумочке ей стоит развернуться и отправиться прямо домой. На ее ладонях выступил пот, дыхание участилось, и она почувствовала головокружение. Элизабет уже не была той девушкой, что накануне. Она никогда больше не станет прежней. Часть ее была отрезана. Слабая уверенность, которую она когда-то носила как защитный плащ, исчезла навсегда. Почему она не подождала денек, пока не смогла бы пригласить Фредди присоединиться к ней? Он бы согласился, и его присутствие имело бы место быть в данном заведении. В салуне раздался звон бьющегося стекла, за которым последовали взрывы смеха.

– Как бы отреагировала твоя мать, если бы узнала, чем ты занимаешься? – раздался голос у нее за спиной. Она повернулась и увидела Карлотту с ухмылкой на лице.

– Думаю, что она закатила бы истерику. – Элизабет оглянулась на салун, в окнах которого горел свет. – Я должна извиниться за то, как обошлась с тобой ранее. Ты этого не заслужила.

– Я полностью согласна.

– И все же ты пришла сюда, чтобы встретиться со мной.

– Ты сказала мне, что собираешься посетить это место.

– Но почему ты…

– Потому что знаю, что ты не имела в виду то, что сказала. Тебя что-то беспокоит, и…

– Пожалуйста, не нужно меня расспрашивать об этом.

– Я как раз собиралась сказать, что поэтому прощаю тебя. И тебе не обязательно туда заходить – ты можешь развернуться и уйти. Нет необходимости доказывать что-то мне или кому-либо еще.

– Ты можешь уйти, если хочешь, но я намерена довести дело до конца, – твердо сказала Элизабет, пытаясь внушить себе уверенность. Несмотря на всю ее браваду, в животе у нее было пусто, а ноги подкашивались.

– Я тебя не брошу, – сказала Карлотта. – Веди, Дух.

Элизабет узнала цитату из Рождественской песенки.

– Я думала, ты еврейка.

Карлотта закатила глаза.

– Да, но я много читаю.

Глубоко вздохнув, Элизабет протиснулась в узкую боковую дверь рядом с главным входом. Написанная от руки табличка над ним гласила «Только для женщин» – мужчины должны были входить через парадную дверь, где с них брали двадцать пять центов за эту привилегию. Через боковой вход женщины поднялись по узкой шаткой лестнице. Поднявшись по неровным ступеням, которые, казалось, едва выдерживали вес, они вошли в главное помещение салуна.

Сцена, с которой они столкнулись, напоминала «Ад» из «Божественной комедии» Данте Алигьери. Несколько смертных грехов были выставлены напоказ, наиболее заметным из них была похоть, за которой последовало обжорство под видом безрассудного употребления алкоголя. Комната была обставлена просто. Если не считать боксерских плакатов, расклеенных по стенам, обстановка состояла из простых деревянных столов и пустых пивных бочек, а также нескольких стульев, разбросанных по краям зала. Он был битком набит представителями обоих полов. Мужчины были несколько старше женщин. Они были празднично одеты, некоторые довольно дорого. Мужчины напоминали голодных собак, в то время как женщины демонстрировали фальшивую радость, прикрывающую настороженность. Некоторые особо выпившие выглядели более уязвимыми, но их реакции притуплялись алкоголем.

Помещение было заполнено телами и сигарным дымом. Вдоль одной стены тянулся длинный бар, а противоположную занимала сцена. На ней сидела горстка музыкантов, играющих без особого энтузиазма. Скрипач, похожий на мертвеца, в облезлом парике, стоически пилил на своем инструменте, в то время как пухлый пианист стучал по клавишам толстыми, как сосиски, пальцами. Шляпа котелок лихо сидела у него на голове. Третий мужчина поглаживал басовую гитару с томным выражением на длинном, чисто выбритом лице.

Посетители либо танцевали, либо пили, либо пели. Некоторые занимались всем этим сразу. Несколько грузных мужчин настороженно бродили по залу – Элизабет приняла их за знаменитых вышибал заведения, которым было поручено следить за соблюдением правил, вывешенных на большой табличке, прикрепленной к стене: «ПЬЯНЫЕ ДОЛЖНЫ ПОКИНУТЬ ЗАВЕДЕНИЕ».

Глядя на кричащую и улюлюкающую клиентуру, галдящую на танцполе, Элизабет пришла к выводу, что в салуне «У Гарри Хилла» снисходительно относились к пьянствующим. Девушки-официантки ходили по залу. Она представила себе этих девушек через десять лет, когда расцвет юности пройдет и они изо всех сил будут пытаться пробиться в городе, который не знал и не заботился об их существовании. Сейчас они были нарядно одеты, кружились на танцполе в объятиях какого-нибудь потенциального клиента в его дешевом костюме и более дешевых туфлях, чувствуя себя красавицами бала. Но большинство мужчин пришли сюда только ради одного. В глубине души девушки, без сомнения, знали это, но держались храбро, как будто каждый из молодых и не очень молодых парней, с которыми они танцевали, был потенциальным мужем.

– Что нам теперь делать? – спросила Карлотта, когда двое мужчин, широко улыбаясь, подошли к ним.

– Как дела, красавицы? – сказал тот, что пониже ростом, с лысой круглой головой и бриллиантовой булавкой для галстука. – Никогда раньше не видел вас двоих здесь.

Тот, что повыше, был хорош собой, но выглядел как деревенщина. Его домотканый костюм был слишком мал, неуклюжие руки торчали из рукавов, обнажая костлявые запястья. Он застенчиво стоял рядом, пока его спутник расхаживал с важным видом и болтал с женщинами.

– Вы живете где-то поблизости? – спросил лысый, облизывая губы.

Женщины обменялись взглядами, когда к ним приблизился третий мужчина, прокладывая себе путь сквозь толпу так уверенно, что Элизабет сразу поняла, кто он такой.

Гарри Хилл был крепко сложенным, мускулистым мужчиной средних лет, с короткими седеющими волосами и выразительным лицом с морщинами. Его крепкое телосложение выдавало в нем боксера, которым он когда-то был. Его салун был известен как демонстрацией боксерского мастерства, так и проституцией.

– Ну и ну! – воскликнул он. – Кто это тут у нас? Две юные красотки, не хотите ли провести вечер со стариной Гарри, – его акцент представлял собой странную смесь говора нью-йоркского рабочего класса и британского – всем было известно, что он родился в Суррее.

– Меня зовут Элизабет ван ден Брук, – представилась Элизабет, протягивая руку.

Хилл схватил ее руку и тепло пожал.

– Ах, да, ван ден Брук с Пятого авеню. Я знаю вашего отца – прекрасный джентльмен! Добро пожаловать, добро пожаловать! – он повернулся к Карлотте, одарив ее белозубой улыбкой. – А это кто?

Карлотта не ответила на его улыбку.

– Это – Карлотта Аккерман, – едко ответила она. – Из семейства Аккерманов с Орчард-стрит.

– Позвольте мне поприветствовать вас должным образом, – сказал он, совершенно не заметив ее сарказма. Обняв каждую из них за плечи, он проревел: – Всем выпивку за счет старины Гарри! – Он отвел их прочь, к большому разочарованию их потенциальных поклонников, которые уныло наблюдали, как Хилл ведет их сквозь пелену сигаретного дыма к бару. Элизабет чувствовала на себе множество взглядов, когда они пробирались мимо групп посетителей, которые на мгновение прервали свое веселье, чтобы посмотреть на гостей Гарри. Он был известен тем, что льстил определенным гостям, относясь к ним с почтением. Конечно, тот факт, что они, как правило, принадлежали к высшим слоям общества, не был случайным.

Слова Хилла эхом отдавались в ее ушах. Я знаю вашего отца. Как именно, спрашивала она себя, пути такого человека, как Гарри Хилл, пересеклись с человеком, который был не только уважаемым судьей, но и образцом порядочности? Она не могла представить, чтобы нога ее отца ступила в подобное заведение, но последние двадцать четыре часа настолько поколебали ее убеждения, что она больше не доверяла собственному суждению.

– Пойдем, милая, – сказал Хилл, подталкивая ее к барному стулу. – Что ты будешь? Сегодня вечером напитки за счет старины Гарри!

Глава 25

Фирменный напиток старины Гарри оказался сильно разбавленным виски. Карлотта выбрала джин, и Элизабет сомневалась, что он окажется лучше.

– Итак, что привело вас в мое скромное заведение? – спросил он Элизабет. – Дочь такого уважаемого судьи?

Элизабет поставила свой стакан с разбавленным виски на стойку. Поверхность была липкой на ощупь, видимо, от многолетнего использования пивных кружек и стаканов для виски. Она подавила желание вытереть руки одной из тряпок, которыми пользовался бармен. Он был высокий, с румяным лицом и весь в татуировках, в виде якоря на одном загорелом предплечье и русалки – на другом, поэтому она приняла его за моряка. Длинный тонкий шрам змеился по его жилистой шее. Она представила себе, как он мог получить такую рану. Насколько она знала, после окончания работы у Гарри он отваживался спуститься на Уотер-стрит, чтобы помочь какому-нибудь неудачливому пьянице попасть в принудительное рабство на борту одного из многочисленных судов, пришвартованных там. Он ухмыльнулся ей, продемонстрировав золотой передний зуб, однако она избегала смотреть ему в глаза. Чтобы не унывать, он переключил свое внимание на Карлотту, но был вознагражден таким испепеляющим взглядом, что чуть не выронил кружку с пивом, которую наполнял.

Элизабет повернулась к Гарри Хиллу.

– Откуда вы знаете моего отца?

Хилл нервно откашлялся.

– Ну, все ведь знают вашего отца, верно? Он довольно уважаемый судья, не так ли?

Но не успела она ответить, как на танцполе поднялся громкий шум. Все гости замолкли, чтобы понаблюдать за происходящим – драка считалась хорошим развлечением. Даже музыканты перестали играть, чтобы посмотреть на такое зрелище, без сомнения, радуясь перерыву.

Невысокий мужчина с курносым лицом, который ранее подходил к Элизабет и Карлотте, поссорился с другим мужчиной – выходцем из рабочего класса средних лет, крепкого телосложения и с копной светлых волос.

– Убирайся, или я вышибу тебе мозги! – сказал блондин. Элизабет приняла его за фермера: его лицо и шея были загорелыми, и он походил на уборщика сена, его руки были мощными и крепкими, а пальцы обветренными.

– О, да неужели ты осилишь меня? – сказал второй мужчина. – Хотел бы я посмотреть на это!

Фермер сорвал с себя куртку и швырнул ее в толпу.

– Я сделаю из тебя фарш!

– Тогда давай – попробуй!

Вокруг двух бунтующих образовался круг, люди кричали и подбадривали их. Несколько мужчин поспешно делали ставки на исход. Даже глаза женщин сияли, когда они хлопали себя по ногам и кричали так же энергично, как и мужчины. Очевидно, что всем посетителям салуна «У Гарри Хилла» нравилось такое времяпрепровождение.

– Надери ему зад, Уильям! Он просто деревенщина!

– Давай, Калеб, покажи городскому парню, кто здесь главный!

– Ставлю на тебя, Уилл!

– Разотри его в пух и прах!

Прежде чем они успели вступить в схватку, Гарри Хилл бросился через танцпол в сопровождении двух своих вышибал. Схватив коренастого парня сзади за воротник, Хилл поднял его, как ребенка. Мужчина пытался освободиться, но Хилл подтащил его к входной двери и вышвырнул на улицу, как будто он был сделан из папье-маше. Тем временем двое его приспешников приблизились к фермеру, сопроводив его несколько менее грубо в конец бара, где они позволили ему немного остыть, прежде чем вышвырнуть на улицу.

Из толпы вырвался коллективный вздох разочарования, когда они увидели, что их развлечение быстро разогнали. Импровизированные букмекеры угрюмо вернули людям деньги, и все вернулись к своим прежним занятиям с несколько поубавленным энтузиазмом.

– Извините за это, – сказал Хилл, присоединяясь к девушкам у бара. У него был тот же самодовольный вид, как и у бордер-колли Элизабет, когда тот успешно ловил мяч. – Итак, о чем я говорил?

– Вы рассказывали Элизабет, откуда знаете ее отца, – сухо заметила Карлотта.

– Забудьте об этом, – сказала Элизабет, доставая из сумочки фотографию Салли. – Вы знаете эту девушку? – спросила она Хилла. Он слишком долго изучал снимок, и она знала, что, каким бы ни был его ответ, это будет ложь.

– Нет, не могу припомнить, – сказал он, почесывая затылок. – У меня здесь каждый вечер бывает много народу.

– Мне сказали, что раньше она работала здесь.

Выражение смущения на его лице стало еще заметнее, и Элизабет приготовилась к следующей лжи.

– Я не занимаюсь наймом наших девушек-официанток. Эта работа ложится на Мартина.

– Могу я с ним поговорить?

– Его сегодня нет.

– Когда он будет?

– Ну, он бывал здесь почти каждую ночь, но пару дней назад слег – небольшое люмбаго, не знаю.

Карлотта нахмурилась.

– Люмбаго?

– Да, мучает его ужасно. Ухудшается в сырую погоду. Послушайте, – весело сказал он, – вы же не ищете здесь работу?

– Конечно нет, – ответила Элизабет.

– У нее есть работа, – сказала Карлотта.

– Это очень плохо. Мне бы сейчас не помешала пара новых девушек-официанток.

– Она репортер, – добавила Карлотта.

Гарри Хилл нахмурился и почесал в затылке.

– Что за газета?

– «Нью-Йорк геральд».

Он выдавил из себя улыбку.

– Тогда как насчет еще чего-нибудь выпить? За счет заведения.

– Благодарю, но нам пора идти, – ответила Элизабет.

– К чему такая спешка? Останьтесь ненадолго – повеселитесь немного! Обстановка накаляется.

– Мистер Хилл, я не думаю…

– Я останусь с вами. Пусть никто не говорит, что Гарри Хилл не заботится о своих друзьях!

– Возможно, в другой раз, – ответила Элизабет. – Хорошей ночи, мистер Хилл.

– Было приятно с вами познакомиться, – сказала Карлотта, пожимая ему руку, но ее глаза оставались холодными.

Несколько мужчин засвистели, направляясь к выходу, а один или двое, проходя мимо, отпустили несколько грубых замечаний.

– Эй, Рыжик! Не хочешь приятно провести время?

– Эй, милая, как насчет потанцевать?

Элизабет и Карлотта толкнули потрепанную деревянную дверь, на которой были вмятины и дыры от многолетних ударов кулаками, ботинками и пивными кружками. Также на ней было несколько глубоких порезов, похожих на следы от ножа, и даже пара пулевых отверстий.

– Он лжет, – сказала Карлотта, как только они оказались на улице.

– Интересно, что он скрывает, – задумчиво произнесла Элизабет.

Две девушки направились на восток по Хьюстон-стрит. Они не успели отойти далеко, когда перед зданием остановилась карета.

– Это странно, – сказала Карлотта, когда группа обеспеченных молодых людей вышла из экипажа, крича и смеясь. Большинство из них были одеты в вечерние костюмы, цилиндры, а в руках держали трости.

– Да, правда странно, – согласилась Элизабет. Внезапно с запада налетел ветер, и Карлотта схватила свою шляпу, чтобы она не слетела с головы. Элизабет сделала то же самое и уже собиралась закрепить свое платье булавкой, когда один из молодых парней привлек ее внимание. Будучи высоким и худощавым, он выглядел нелепо в этой дорогой одежде. В тусклом газовом свете она не могла четко разглядеть его, но он очень напоминал ей Джека Астора.

– Что такое? – спросила Карлотта, когда молодые люди ввалились в здание, вопя от приподнятого настроения. – Невежественная молодежь.

– Мне показалось, я узнала одного из них, – сказала Элизабет. Она подумывала о том, чтобы вернуться, но передумала. Этим вечером с нее было достаточно общения с Гарри Хиллом.

Обе женщины продолжили идти по направлению к западу, и внезапно Элизабет услышала позади себя быстрые шаги. Встревоженная, она обернулась и увидела бегущего за ними того самого бармена. Охваченная ужасом, Элизабет почувствовала, что у нее подкашиваются ноги, и, если бы Карлотта не схватила ее, она могла бы упасть.

– Извини, не хотел вас напугать. Меня зовут Зик – Зик Донлеви. Я слышал, вы спрашивали о Салли.

– У вас есть информация о ней?

– Вы были правы, она работала у Гарри.

– Вы знаете ее фамилию?

– Девушки в этом заведении не называют своих настоящих имен. Многие из них используют псевдонимы. Почему вы интересовались ей?

– Потому что она убита.

Он выглядел искренне удивленным.

– Салли? Убита?

– Сегодня утром ее фотография была на первой странице газеты «Геральд».

Он слегка кашлянул.

– Я, э-э, у меня не всегда есть время почитать газету.

Элизабет подозревала, что он не умеет читать, но не собиралась ставить его в неловкое положение, уличая во лжи.

– А что насчет Гарри Хилла?

– О, он читает их каждый день.

Две женщины обменялись взглядами.

– Неужели? – спросила Карлотта. – Значит, он, должно быть, уже видел ее фотографию?

– Ну, он не всегда читает вашу газету, мисс. Иногда он читает «Сан». Бедная Салли, – печально сказал он. – Кто ее убил?

– Это то, что мы пытаемся выяснить.

– А как же полиция? Разве это не их работа?

Элизабет поправила шляпку, поскольку очередной порыв ветра угрожал сорвать ее с головы.

– Мистер Донлеви…

– Зовите меня Зик.

– Э-э, Зик, сколько Гарри Хилл ежемесячно платит полиции за «защиту его интересов»?

Зик почесал подбородок.

– Около пятисот долларов.

– Теперь вы должны понять, почему мы не доверяем им раскрытие убийства бывшего сотрудника салуна.

– Я вас понял.

– Значит, вы не знаете фамилии Салли?

– Нет, но я могу сказать, где она жила.

– Откуда вы это знаете?

– Однажды вечером я проводил ее домой. Было поздно, и она нервничала – думала, что кто-то может следить за ней.

– Она сказала, кто именно?

– Нет. Честно говоря, я ей не поверил. Иногда девочки, ну, знаете, выдумывают что-то, и им начинает мерещиться то, чего на самом деле нет.

– Где она жила? – спросила Карлотта.

– На Бауэри. Я могу вас проводить.

– Вы помните точный адрес? – спросила Элизабет.

– Нет, но внизу была мясная лавка, а на углу – салун.

– Салун – «Запойная ворона»?

– Да, он. Откуда вы знаете?

– Спасибо вам, Зик, – сказала Элизабет, пожимая ему руку. – Вы были очень полезны.

– Я рад, – сказал он. – Салли была хорошей. Она не заслужила быть убитой. – Элизабет показалось, что она увидела, как по его щеке скатилась слеза, блеснув в свете газового фонаря. Он вздохнул. – Что ж, мне лучше вернуться, пока у Гарри не случился припадок.

– Еще раз спасибо, – сказала Элизабет, когда он вприпрыжку направился обратно в салун.

– Что теперь? – спросила Карлотта.

Элизабет молчала. Она была слишком занята мыслями о том, как молодая женщина из Бауэри оказалась завернутой, как мумия, в Центральном парке.

Глава 26

После того как Элизабет пообещала оставаться на связи, Карлотта отправилась в центр города, в многоквартирный дом своей семьи на Орчард-стрит. Прекрасно зная об убогих условиях жизни иммигрантов в Нижнем Ист-Сайде, Элизабет поинтересовалась, как поживает семья ее новой подруги. Ее утешал тот факт, что у них была пекарня, дела в которой, по заверениям Карлотты, шли хорошо.

Еще не было одиннадцати, но, несмотря на дневной сон, Элизабет чувствовала усталость. Она решила взять кеб, чтобы доехать до дому, поскольку Стайвесант находился в паре километров от центра города. Ей также не хотелось находиться одной на улице в такой час. Прежде она спокойно бы отнеслась к идее прогуляться одной до дома, но после случившегося она стала крайне настороженной. Все казалось смутно угрожающим: уличный торговец жареной картошкой на углу, однорукий нищий, рывшийся в мусоре в глубине переулка. Даже в обычных парах, прогуливающихся рука об руку по Хьюстон-стрит, было что-то зловещее. Она чувствовала похоть в глазах мужчин, а их дамы бросали на нее недовольный взгляд, прежде чем крепче сжать руки своих партнеров.

Элизабет подумала о безумной, сексуально заряженной атмосфере в салуне Гарри Хилла. Она предполагала, что время от времени люди могли встретить свою любовь в переполненных, пропотевших салунах. Но ей казалось это редкостью. Несмотря на то что Гарри Хилл настаивал на том, чтобы его посетители вели себя прилично, в глубине души все знали, что в безумных танцах и обильном употреблении алкоголя они искали не любовь и брак, а нечто гораздо более жестокое.

Не то чтобы она винила девушек или даже мужчин. В Нью-Йорке было легко оставаться анонимным. Город был полон людей, стремившихся сбежать от своего прошлого или найти будущее, о котором они и мечтать не смели в обширных глубинках Америки или любой другой страны, из которой им удалось бежать. Но мечты могут испариться в одночасье, а в таком месте, как «У Гарри Хилла», алкоголь помогает затуманить суровую реальность жизни ненадолго.

Вернувшись в Стайвесант, она заперла свою дверь на двойной засов. Когда Элизабет только переехала сюда, ее мать настояла на дополнительной безопасности, что показалось девушке чрезмерным, однако теперь была благодарна за это. Она подперла кованый железный засов, и тяжелый лязг металла успокоил ее. До сих пор она редко пользовалась им, и, хотя рациональное мышление говорило, что шансы на то, что кто-то ворвется в квартиру, были ничтожны, сейчас ее разум, казалось, дремал.

Наконец убедившись, что она надежно забаррикадировала квартиру, Элизабет разделась, готовясь ко сну. Скользнув под прохладные, чистые простыни, она почти сразу же заснула. Но ее сознание не собиралось успокаиваться. Мрачные мысли вторглись в ее сны. Она оказалась в переполненном салуне, среди незнакомых людей, которые кутили, пили и танцевали. Она огляделась в поисках Карлотты, но видела лишь незнакомые лица. В поисках выхода она пробралась сквозь толпу. Чувствуя, что люди пялятся на нее, она попыталась спрятаться за сценой в конце зала. Но толпа сомкнулась, образовав вокруг нее круг, точно так же, как это было с двумя бойцами в салуне «У Гарри Хилла».

Элизабет вдруг осознала, что она совершенно голая. В смутном мире сновидений она не задавалась вопросом, почему. Ее единственной мыслью было сбежать оттуда как можно быстрее. Охваченная паникой, она попыталась прорваться сквозь толпу. Люди тянулись к ней руками, чтобы пощупать, когда она пыталась вывернуться из их хватки. Звук издевательского смеха наполнил ее уши, когда она безуспешно пыталась уклониться от нежелательных прикосновений незнакомцев.

Элизабет проснулась, дрожа. Одеяла сбились у ее ног. Натянув их обратно до подбородка, она некоторое время лежала без сна в темноте, пытаясь избавиться от мыслей, проносящихся в ее голове. Найдет ли она нападавшего, и если да, то что тогда? Казалось, что она знает, кто это был, но не была уверена. Что, если она ошибалась? Почему она не могла рассказать об этом Карлотте? Единственный человек, которому она могла бы довериться, лежал в психиатрическом отделении больницы Белвью, и ее рассудок улетучивался так же быстро, как ночь.

За окном тихо ухнула сова. Этот звук ее успокаивал. Уставившись в потолок спальни, освещенный лишь слабым светом газового фонаря за окном, Элизабет представила себе мягкие перья птицы и большие круглые глаза, а также ее твердый, острый клюв и длинные когти. Закрыв глаза, она поклялась быть похожей на сову – она станет союзницей ночи, превратившись в одно из ее созданий. Она услышала мягкое хлопанье крыльев снаружи, звук удалялся в темноте. Элизабет повернулась на бок, теперь ей стало легче дышать. Она решила посетить «Запойную ворону», чтобы поискать Грэмми и, возможно, еще раз поболтать с господином Вебером. Зевнув, она потянулась и поглубже зарылась в одеяло.

И в третий раз за этот день ее сморил сон.

Глава 27

Патрульный Шеймус Спенсер – Спенс для своих друзей – сонно прогуливался по темным дорожкам парка Мэдисон-сквер. Вдыхая ночные ароматы, он подавил зевок, проходя мимо ряда деревянных скамеек. Он с тоской посмотрел на них. Как бы ему хотелось быстро прилечь, хотя бы на несколько минут, чтобы закрыть глаза.

Работа в ночную смену обычно устраивала. Ему нравились относительная тишина и покой – но сегодня вечером он устал. Его жена не спала с сыном Бренданом прошлой ночью, так как он страдал от катарального воспаления. В тот день Спенс ей решил помочь, чтобы она могла немного отдохнуть. Каждый раз, когда мальчик кашлял, Спенсер чувствовал острую боль в собственной груди, как будто ему в сердце вонзали нож. Когда Брендан наконец заснул, пришло время отправляться на дежурство. Спенс, как обычно, оделся в форму и вышел около половины двенадцатого, чтобы успеть на работу с полуночи до восьми утра.

Сейчас едва пробило три – колдовской час, по словам его суеверной тещи, – и он был измотан. На безоблачном небе ярко светила луна, отбрасывая свой бледный отблеск на деревья, мягко склоняющиеся над почти пустынным парком. Он прошел мимо бродяги, растянувшегося на одной из скамеек и крепко спавшего, тихонько похрапывая. У Спенсера не хватило духу разбудить его – даже жена сказала, что он слишком добросердечен, чтобы быть полицейским, – но он не думал, что спящий мужчина причинит кому-либо вред.

Впереди него в лунном свете тускло поблескивала бестелесная рука статуи Свободы. Вздымаясь ввысь из своего бетонного основания, сжимая в пальцах незажженный факел, она была выше большинства деревьев в парке. Он вгляделся в мемориальную доску, встроенную в массивный фундамент, построенный для скульптуры, – одно только основание было высотой с две кареты, поставленные друг на друга. На мемориальной доске, под изображением законченной статуи, были написаны несколько строк текста, повествующие о том, что данный памятник является подарком от Франции, как знак дружбы, а также несколько слов о пожертвованиях.

К настоящему времени все в городе знали, что «рука» была установлена в парке, чтобы собрать средства на ее возведение в Нью-Йоркской гавани. Также она стала одной из туристических достопримечательностей города. Но вид гигантской бестелесной руки привел Спенса в замешательство. На самом деле это выглядело жутко. Он вздрогнул, проходя под массивными металлическими пальцами, думая о вкусных бутербродах с сардинами и сыром, которые он съест во время перерыва. Его жена приготовила ему их в благодарность за то, что он пожертвовал своим сном, чтобы она могла поспать.

Какой-то предмет в кустах за статуей привлек его внимание, и он сделал шаг, чтобы рассмотреть его получше. Пока он приближался, по телу пробежало нехорошее предчувствие – жена часто утверждала, что у него «дар» предвидения. Было это правдой или нет, но, подойдя ближе, он внезапно остановился. Ему не хотелось двигаться. Хотя он не мог ясно разглядеть объект, первой мыслью было то, что там находилось нечто страшное, темное и изуродованное. Сделав глубокий вдох, он заставил себя двигаться вперед. Он проработал полицейским более десяти лет, но патрульный Шеймус Р. Спенсер совсем не ожидал увидеть то, что лежало в кустах парка Мэдисон-сквер.

За статуей, частично скрытые листвой, лежали обугленные останки человеческого тела.

Ноги патрульного Спенсера одеревенели, его тело скукожилось так же, как искореженная, почерневшая плоть перед ним. Ему хотелось бежать, скрыться в ночи, забыть это ужасное зрелище. Он огляделся, но единственным человеком поблизости был бродяга, спавший на скамейке в парке. Подойдя на цыпочках вперед, как будто мог разбудить труп в кустах, он осмотрел его повнимательнее. Длинные растрепанные пряди человеческих волос подсказали ему, что тело, скорее всего, принадлежало женщине, что подтверждалось накинутым на нее красным платьем. Любопытно, что платье было целым, словно его положили туда после того, как огонь погас. Присмотревшись внимательнее, он увидел что-то белое, отражающее бледный лунный свет.

На шее жертвы было аккуратно надето ожерелье, которое представляло собой зубы животного. Острые и белые клыки поблескивали в лунном свете, как талисман от грядущего зла.

Глава 28

Следующее утро выдалось серым и ленивым. И впервые с тех пор, как Элизабет устроилась на работу в «Геральд», она боялась идти на нее. Ее решимость, проявленная прошлой ночью, растаяла в тусклом утреннем свете. Она знала, что если попросит Фергюсона об отгуле, то он согласится, тем не менее она боялась, что он отстранит ее от работы над делом. Встав с постели, она умылась и надела простое серое платье, которое редко надевала, потому что считала, что оно не идет ни ее фигуре, ни цвету лица. Теперь она выбрала его именно по этой причине. Выпив залпом чашку остывшего кофе, она надела шляпку, схватила сумочку и портфель и вышла из квартиры, тщательно заперев за собой дверь на два замка.

Когда она приехала в «Геральд», было уже больше девяти. Она была рада увидеть Фредди Эванса в вестибюле.

– Как поживаете, мисс? – спросил он. Его кожа выглядела розовой и загорелой, веснушки на лбу были более заметны.

– Думаю, Фредди, ты уже можешь звать меня Элизабет.

– Хорошо, мисс. Значит, с вами все в порядке?

– Со мной все в порядке, спасибо, – отрывисто сказала она.

– Вчера все волновались за вас.

«Не все», – подумала она.

– Я как раз иду повидаться с мистером Фергюсоном.

– Я тоже. Сегодня утром он казался очень взволнованным.

– Ты его уже видел? – спросила она, когда они поднимались по мраморной лестнице, а утренний свет струился сквозь высокие боковые окна.

– Я пришел сегодня немного пораньше – он говорил, что за последние два дня мы продали много газет. Кажется, причина в вашей истории, – сказал Фредди, взбегая по лестнице впереди нее.

Элизабет последовала за ним, и, когда они приблизились к площадке второго этажа, она увидела в конце коридора фигуру. Она узнала шаркающую, неуклюжую походку Карла Шустера еще до того, как он повернулся к ней.

– Неужто это наша героиня дня. Похоже, вы стали звездой. Поздравляю.

– Спасибо, – ответила она. – Но что…

– Увидимся позже, – сказал Шустер, направляясь по коридору к своему кабинету. За ним тянулся тот же аромат, который Элизабет заметила в кладовке, – сочетание лайма и мяты. Волна страха пронзила ее тело. Конечно, Карл Шустер не мог быть тем, кто напал на нее. Возможно, у него и мужчины, сделавшего это, был один и тот же парикмахер. Или, быть может, аромат уже был в кладовке до нападения – она точно не знала. Лосьон после бритья с ароматом лайма был популярен. Даже ее отец иногда пользовался им.

– Мисс? – переспросил Фредди. – С вами все в порядке, мисс?

– Э-э, да, я в порядке.

– То, что я сказал, правда, мисс. Мистер Фергюсон в восторге от вашей истории.

Фредди не преувеличивал. Когда она вошла в кабинет редактора, Фергюсон приветствовал ее широкой улыбкой, которая шла ему так же, как плохо сидящий костюм. На лице, от природы не склонном к таким выражениям, она казалась странно неуместной, как галстук на козле.

Он схватил ее за руку и крепко пожал.

– Они сказали, что я совершаю ошибку, позволяя женщине писать подобную историю, но мы показали им, не так ли, Лиззи?

– Да, сэр, – сказала она, застигнутая врасплох его внезапным проявлением теплоты и использованием прозвища, которое она не позволяла произносить никому, кроме своего отца.

– Итак, – сказал он, засовывая в рот вездесущий окурок сигары, – что у вас есть для меня сегодня? Я так понимаю, вчера вы до самого вечера искали зацепки.

Элизабет недоумевала, где он раздобыл эти сведения.

– Да, сэр. У меня есть кое-какие зацепки относительно личности девушки.

– Так выкладывайте все! – нетерпеливо сказал он, потирая руки.

Она рассказала обо всем, что произошло у Гарри Хилла, включая разговор с Зиком. Присев на край своего стола и скрестив руки на груди, Фергюсон внимательно слушал.

– Значит, – размышлял он, когда она закончила, – у вас есть ее адрес, но нет фамилии?

– Я не уверена, что это ее настоящее имя. Мне известно только то, что все звали ее Салли.

– Такие девушки часто используют псевдонимы в своей работе в качестве меры безопасности.

– У нее это не очень хорошо получилось, не так ли?

Фергюсон вытащил окурок сигары и положил его в пепельницу.

– Безусловно, это опасная профессия – боюсь, многие люди недостаточно осведомлены о ней.

– Возможно, эта история поможет им понять это.

– На вашем месте я бы не стал медлить.

– У меня есть еще одно предложение относительно того, как мы могли бы установить ее личность.

– Какое?

– Вы помните фотографию странного символа у нее на шее?

– Теперь, когда вы упомянули об этом, я начинаю что-то вспоминать. У меня должна быть где-то копия снимка, – сказал Фергюсон, перебирая ворох бумаг на своем столе. Элизабет задалась вопросом, является ли содержание стола в ужасающем хаосе требованием для редакторов «Геральд». – Я действительно восхищаюсь вашим прогрессивным духом, – сказал Фергюсон, хватая случайный лист бумаги и вглядываясь в него, прежде чем бросить обратно в стопку. – Но люди читают подобные истории из-за похотливого трепета. Если они хотят изучить моральные недостатки общества, они посетят лекцию.

– Я отказываюсь верить, что люди настолько бессердечны, какими вы их изображаете.

Редактор пожал плечами, продолжая копаться на своем столе.

– Вы намного моложе меня. Возможно, когда вы будете в моем возрасте…

– Я разделю ваш пресыщенный взгляд на природу человека?

– Продавая газеты, вы не помогаете людям узнать друг о друге получше. Ах! – воскликнул он, высоко поднимая фотографию. – Вот она! Да, действительно, – сказал он, изучая снимок. – Довольно странный символ. И вы верите, что он связан с ее смертью?

– Он был выгравирован у нее на шее. И это была единственная рана на ее теле.

Фергюсон расхаживал по кабинету и поглаживал свою бороду, которая была такой же темной, как и его брови.

– Нам нужно выяснить, что означает этот символ.

Раздался стук в дверь. Редактор распахнул ее и увидел детектива-сержанта О’Грейди с решительным выражением лица.

– Мистер Кеннет Фергюсон?

– Да. Чем я могу вам помочь?

– Детектив-сержант Уильям О’Грейди, столичная полиция, 23-е отделение.

– Доброе утро, офицер, – вежливо поздоровался Фергюсон. – Вы не зайдете? Позвольте мне представить…

– Мы уже знакомы с этой леди. Здравствуйте, мисс ван ден Брук.

– Доброе утро, сержант О’Грейди. Как любезно с вашей стороны избавить меня от поездки в ваш участок.

– Неужели я действительно это сделал? – сказал он, склонив голову набок. – Избавил вас от поездки?

– Да. Я как раз собиралась навестить вас.

– В самом деле?

Фергюсон вынул изо рта окурок сигары и неубедительно улыбнулся.

– Естественно, мы в «Геральд» всегда стремимся сотрудничать с полицией.

– Что ж, я рад это слышать, – ответил О’Грейди. – Что вы хотели мне сказать?

Элизабет рассказала ему, что ей удалось узнать о личности Салли.

– Но я полагаю, вы ведете свое собственное расследование, не так ли?

О’Грейди откашлялся.

– Мы еще не обнаружили ничего по-настоящему существенного.

– Слишком заняты сбором взяток, – пробормотал Фергюсон себе под нос.

О’Грейди пристально посмотрел на него.

– Что вы только что сказали? – резко спросил он.

– Я размышлял о том, как мы глупы. Ну, работники газет.

Сержант повернулся к Элизабет.

– Нужно ли мне напоминать вам, что я представил вас мистеру Новаку, позволив сделать фотографию, которую вы поместили на первой странице своей газеты?

– Это правда? – спросил ее Фергюсон.

– Ну, да, но… – Элизабет собиралась сказать, что ей все равно удалось бы раздобыть фотографии, но передумала. Нет смысла раздражать полицейского, который считал, что оказал ей большую услугу.

– Ваша газета – самая продаваемая из всех нью-йоркских ежедневных изданий, – сказал О’Грейди. – Я был бы признателен – капитан был бы признателен, – если бы впредь вы поощряли своих информаторов сообщать все, что им известно, непосредственно нам.

– Вы предлагаете вознаграждение за такую информацию? – спросил Фергюсон.

– Это не входит в политику столичной полиции…

– Тогда какой, по-вашему, у людей будет стимул отчитываться перед вами, а не перед нами?

– Удовлетворение от выполнения своего гражданского долга.

– Удовлетворение не оплатит им счета за газ и не накормит голодный выводок детей.

Светлая кожа на лице О’Грейди покраснела.

– Послушайте, мистер Фергюсон…

– Что, если мы решим сообщать вам обо всем, что найдем? – предложила Элизабет.

– Конечно, – поспешно добавил Фергюсон. – Мы с радостью будем держать вас в курсе всего, что нам удастся выяснить.

– Давайте посмотрим, что из этого выйдет, – ответил О’Грейди.

– Мы бы сочли это своим гражданским долгом.

– В самом деле? – По тону было ясно, что он не поверил ему.

Фергюсон склонил голову набок.

– Вы родом из графства Корк?

– Э-э-э, да…

– Мой отец был уроженцем Глазго, а мать родилась и выросла в Дерри Кросс.

Лицо О’Грейди смягчилось.

– Вот как? Значит, вы никогда там не были?

– Нет, но это моя самая заветная мечта.

– Да, это прекрасное место с зелеными лугами.

– Я был бы очень рад узнать, что там можно сделать и посмотреть.

О’Грейди слегка кивнул и задумчиво вздохнул.

– Что ж, мне пора идти, – сказал он спустя минуту и повернулся, чтобы уйти. Взявшись за дверную ручку, он остановился и оглянулся на Фергюсона. – Значит, ваша мама из Дерри Кросс?

– Думаю, иногда она жалеет, что еще ни разу там не побывала.

– Я кое-что вспомнил, – сказал О’Грейди, взглянув на Элизабет. – Сегодня утром я зашел повидаться с нашим другом Виктором Новаком по делу, не связанному с расследованием. И он сказал мне, что вчера поздно вечером один из наших патрульных обнаружил очень необычную жертву убийства.

– А? – спросила Элизабет. – Вы верите, что это каким-то образом связано с мумией?

– Не могу сказать точно, но, поскольку это произошло посреди ночи, ни одна из других газет пока не в курсе этой истории. Я подумал, что вы, возможно, захотите получить шанс – как это называется – опередить остальные издания?

– Я благодарен вам, детектив, – сказал Фергюсон. – Мистер Новак сообщил вам какие-нибудь подробности?

– Только то, что ее тело ужасно обгорело и его нашли в парке Мэдисон-сквер.

Элизабет и Фергюсон обменялись взглядами.

– Это совсем не похоже на нашу другую жертву, – сказал редактор. – Но спасибо вам за подсказку.

– Не меня нужно благодарить.

Фергюсон улыбнулся.

– Понял. Я сейчас кого-нибудь пришлю. Еще раз благодарю вас – я у вас в долгу. И вы можете положиться на то, что я не забуду этого.

О’Грейди улыбнулся.

– Хорошего дня, мистер Фергюсон, мисс ван ден Брук.

– Хорошего дня, детектив.

После того как он ушел, Фергюсон закрыл дверь своего кабинета.

– Это очень интригующая информация. Но теперь мы в долгу у детектива О’Грейди дважды.

– Все не совсем…

– Детектив О’Грейди действительно дал вам доступ к телу Салли?

– Да, но ни для кого не секрет, что мертвых отправляют в морг. И я уверена, что смогла бы убедить мистера Новака позволить нам сфотографировать ее в интересах правосудия.

– Возможно, детектив О’Грейди и вправду руководствуется благими намерениями, но он действует в рамках коррумпированной системы. Вся полиция заодно с Таммани-холлом. Следовательно, ему нельзя доверять.

– Я согласна с полицией в целом, но О’Грейди, кажется…

– «Кажется» – здесь ключевое слово.

– Я как раз собиралась сказать, что он, кажется, хочет, чтобы справедливость восторжествовала.

– Возможно. Но интересы прессы редко совпадают с интересами столичной полиции.

Элизабет молчала. Ей понравился сержант О’Грейди, и он только что поделился кое-какой полезной информацией.

– Вы, разумеется, не слишком молоды, чтобы помнить беспорядки в парке на Томпкинс-сквер? Это было всего шесть лет назад.

– Конечно, я помню, – быстро сказала она. – Друг моего отца, член городского совета мистер Кер, был вынужден выпрыгнуть из трамвая, чтобы избежать столкновения с разъяренной толпой.

– Разъяренной толпы не было бы, не будь действия полиции бесчестными.

Беспорядки в парке на Томпкинс-сквер в 1874 году начались как мирный протест рабочих, оставшихся без работы в результате паники 1873 года. Без их ведома полицейское управление убедило Департамент парков отозвать их разрешение накануне вечером. Полицейские, некоторые из которых были верхом на лошадях, набросились на толпу, избивая мужчин, женщин и детей дубинками, чтобы разогнать ее.

– Вы сами должны видеть, насколько хорошо восторжествовало правосудие после этого фиаско, – с горечью сказал Фергюсон. – Никто из управления не был уволен, и полицейское наблюдение усилилось как никогда.

– Я и не подозревала, что вы так прогрессивно мыслите.

Он вздохнул.

– Я часто думал, что мне было бы лучше работать в «Нью-Йорк трибюн», но вот я здесь.

«Трибюн» – творение знаменитого реформатора Горация Грили. Газета была известна своей прогрессивной журналистикой, в том числе ранней оппозицией рабству.

– Я прочитала несколько эссе, которые Карл Маркс написал для них, – сказала она. – Очень поучительно.

Фергюсон хмыкнул.

– Наши читатели будут ожидать следующей статьи о судьбе бедняжки Салли. Что насчет этого таинственного знака у нее на шее?

– У меня есть одна идея.

– Какая?

– На вечеринке у миссис Астор я познакомилась с джентльменом, который может быть чем-то полезен.

– Чем?

– Он связан с музеем Метрополитен.

– Получается, ваше маленькое задание на вечеринке в саду в конце концов не было пустой тратой времени.

– Это еще предстоит выяснить.

– Тогда, конечно, ступайте. Вот, – сказал он, выуживая из кармана немного денег. – Возьмите кеб. И не забудьте вот это, – добавил он, протягивая ей фотографию.

– Я доложу вам, когда что-нибудь узнаю.

– Как можно скорее – я хотел бы, если возможно, опубликовать еще одну статью в завтрашней газете.

– Может, мне также стоит нанести визит мистеру Новаку? Чтобы разузнать о другой жертве.

– Хорошо, но будьте внимательны. Я не хочу, чтобы мы злоупотребляли его радушием.

Надежно спрятав фотографию в сумочку, Элизабет поспешила из офиса, полная энтузиазма и целеустремленности. Ей было поручено важное задание, и она не собиралась его проваливать. Но она не знала, что уготовила ей судьба.

Глава 29

Он стоял, уставившись на стопки книг, выстроившихся перед ним. Опьяненный знакомым запахом кожаных переплетов, пожелтевшей бумаги и пыли. После открытия библиотеки семьей Астор на Лафайет-плейс его детство изменилось. Ему удалось получить достойное образование, чтобы научиться читать. Его учителя всегда отмечали, каким он был способным. Главный библиотекарь сжалился над молодым оборванцем, который лишь хотел примоститься в теплом месте. Где можно было бы посидеть и погрузиться в рассказы о приключениях, героических подвигах и жизни, так непохожей на его собственную.

Были книги по науке и природе, которые он находил интересными, но что ему действительно нравилось, так это книги о преступлениях, особенно истории из реальной жизни. Лучшими были мемуары детективов, которые писали о своих делах. О тех, которые им удалось раскрыть, и о тех, которые так и остались нераскрытыми. Он с интересом следил за каждым случаем, надеясь, что они одержат верх, особенно над глупыми или бесхитростными хулиганами. Но он также наслаждался подвигами более смелых и удачливых преступников, радуясь их победе, когда они одерживали верх над незадачливым детективом.

Но когда, совершенно случайно, он открыл для себя Древний Египет, все изменилось. Книга была оставлена открытой на одном из столов в углу главного читального зала с огромными потолками и гробовой тишиной.

Его не отпугивала могильная атмосфера комнаты. Это было его убежище от шумной и убогой повседневной жизни.

Его лицо горело, когда он переворачивал страницы книги о богах и богинях Древнего Египта. Они казались гораздо более реалистичными, чем библейские божества в том обрывке христианской истории, который он прочитал. Это были боги из плоти и крови: амбициозные, похотливые, мстительные и энергичные. В них бурлили те же желания, что и в людях. Книга, казалось, излучала энергию. Читая, он чувствовал, что его окутывает неведомая сила. Он читал часами, прерываясь только для того, чтобы сходить в уборную, которая находилась в закрытом помещении, что было почти невообразимой роскошью.

Он был сражен мифами. Он потерял связь с реальностью. В голове кружились образы страны солнца и песка, так не похожей на его город пота и сажи. Когда он вернулся домой в ту ночь, впервые на его памяти ему приснился хороший сон.

Проснувшись, он с непоколебимой уверенностью понял, почему книга так живо заговорила с ним. Он был реинкарнацией Осириса – Владыки Подземного мира, Судьи мертвых, властного и могущественного, вечного, как небо. Это был секрет, столь же восхитительный, сколь и непостижимый – для обычных смертных. Он один знал это, что навсегда изменило ход его жизни.

Глава 30

Элизабет начинала думать о Кеннете Фергюсоне в более выгодном свете. Он был не просто быстро разговаривающим, амбициозным редактором, каким она поначалу его приняла. Казалось, он искренне заботился о бедственном положении простых людей. Она смотрела в окно, пока кеб подъезжал к музею Метрополитен. Хотя на первый взгляд здание казалось довольно приземистым и невзрачным, когда экипаж подъехал ближе, она смогла разглядеть фасад из красного кирпича и высокие окна с поразительными бело-серыми каменными арками. Расплатившись с кучером, она поднялась по крутой лестнице, ведущей ко входу, и вошла внутрь, цокая каблуками по черно-белому мраморному полу.

Молодая женщина, сидевшая за стойкой в фойе, поприветствовала ее шепотом, как будто они находились в церкви. На ней была белая блузка с высоким воротом и оборками, темно-бордовая юбка, подпоясанная широкой черной лентой. Ее темно-каштановые волосы были собраны в простой, но элегантный пучок.

– Могу я вам чем-нибудь помочь?

– Доктор Абернати случайно не свободен?

Тень недовольства промелькнула на ее лице.

– Могу я узнать, кто его спрашивает?

– Элизабет ван ден Брук.

– Минутку, пожалуйста. – Встав со своего вращающегося кресла, она быстро и бесшумно вышла из комнаты, исчезнув в длинном коридоре.

Элизабет смотрела вслед, удивляясь, как ей удается так эффектно приглушать свои шаги, когда каждый звук, казалось, отдавался эхом в вестибюле со сводчатыми потолками и мраморными полами.

Вскоре она вернулась, старательно изображая на лице улыбку.

– Доктор Абернати сейчас примет вас. Его кабинет последний слева, – сказала она, указывая на коридор, из которого только что вернулась.

– Спасибо, – сказала Элизабет. Направляясь к коридору, она чувствовала взгляд девушки на своей спине. Она прочитала слова, нанесенные трафаретом на стеклянную панель последней двери.

Доктор Ч. Абернати

Египтология

Когда Элизабет подняла руку, чтобы постучать, она вспомнила, как доктор Абернати смотрел на нее во время вечеринки у миссис Астор и угрюмое лицо его жены. Но ведь наверняка ничего предосудительного не могло случиться в кабинете музея, где любой желающий мог постучать в его дверь, верно? Она снова подняла руку, но прежде чем костяшки ее пальцев коснулись двери, та резко распахнулась.

Перед ней стоял доктор Абернати. Он был даже выше, чем она помнила. Седоволосый, со стройным телосложением и тонкими чертами лица, он был красив. На нем был сизо-серый сюртук с галстуком в тон, а итальянские кожаные ботинки были начищены до блеска. Он округлил свои серые глаза, когда увидел Элизабет, и его лицо расплылось в улыбке.

– Ну и ну, мисс ван ден Брук, какой приятный сюрприз! – сказал он, открывая дверь шире.

– Надеюсь, я вам не помешала, – вежливо сказала она.

– Вовсе нет… пожалуйста, входите.

Когда она засомневалась, он сделал шаг назад, пропуская ее. Не обращая внимания на тихий голосок в своей голове, Элизабет вошла внутрь.

– Присаживайтесь, пожалуйста, – сказал он, указывая на пару одинаковых стульев «чиппендейл», сделанных из гикори. Мать Элизабет, которая неустанно заботилась о своем статусе, научила ее хорошо разбираться в дорогой мебели. Усевшись на один из стульев эпохи Регентства, обитых желтым и бордовым шелком, она подумала, что доктор Абернати, очевидно, состоятельный человек, раз у него в кабинете такая мебель. Хотя этого следовало ожидать от любого из списка гостей миссис Астор. На стенах висели картины мастеров Старого Света. Ковер был из персидского плюша с цветочным рисунком и бордовыми вставками в тон стульям.

– Чему я обязан вашему визиту? – спросил он, усаживаясь за свой стол. Искусно вырезанный из красного дерева и покрытый лаком, он тоже походил на «чиппендейл», хотя она не была уверена, какого периода.

– Надеюсь, вы не сочтете опрометчивым с моей стороны просить вас о помощи.

Он рассмеялся сердечным, самоуверенным раскатом и откинулся на спинку стула.

– Ни один мужчина в здравом уме не стал бы отказывать в просьбе такой очаровательной молодой леди. Итак, что я могу для вас сделать?

Элизабет достала фотографию из сумочки и положила на его стол.

– Вы узнаете этот символ?

С минуту он изучал его.

– Почему вам пришло в голову обратиться ко мне по этому поводу?

– Я подумала, что, возможно, этот символ имеет отношение к Египту.

– Почему?

– Вы знаете, что недавно возле музея была найдена убитой женщина?

– Моя дорогая, эта история была опубликована на первой полосе вашей газеты. Любой, кто до сих пор не знает об этом, должно быть, живет в пещере.

– Этот символ был найден на молодой женщине. Она была спеленута как мумия, – сказала она, опустив подробности об обескровливании. – И ее нашли…

– В яме, которую выкапывают для обелиска Иглы Клеопатры. Честно говоря, я участвую в подготовке к его транспортировке.

– Я не верю, что все эти детали просто случайное стечение обстоятельств.

– Таким милым юным леди, как вы, не следует беспокоиться о таких ужасных вещах, – он говорил как отец, добрым и снисходительным тоном.

– Но поскольку я лично работаю над статьей, не могли бы вы мне помочь?

Он пододвинул фотографию обратно к ней по полированной поверхности стола. На секунду ей показалось, что он не собирается ей помогать. Однако, когда она убирала фотографию в сумку, он откашлялся и оперся локтями о стол.

– Ваши рассуждения были верны. Это древнеегипетский символ.

– Значит, вы знаете, что он означает?

– Это старый символ земли. Вот том, который может оказаться вам полезным, – сказал он, рассматривая высокий книжный стеллаж за своим столом. Сняв с полки книгу, он протянул ей. Кожаный переплет был потрескавшимся и потертым. На лицевой стороне золотым тиснением было напечатано название: «Древний Египет: мифы, боги и богини».

Элизабет провела пальцем по рельефным золотым буквам.

– Могу я…

– Возьмите ее с собой. У меня есть другие.

От его слов у нее защекотало лоб – странно приятное ощущение, и она слегка вздрогнула.

– Вам холодно? – спросил он.

– Нет, – ответила она, но он уже встал, направляясь к ней. Она резко поднялась со стула.

– С вами все в порядке? Вы неважно выглядите.

– Я в полном порядке, спасибо. Я очень признательна вам за помощь, – сказала она, пятясь.

– Куда вы спешите? – спросил он, вставая между ней и дверью.

– Я должна… мне н-нужно… – пробормотала она, заикаясь. Ее язык внезапно распух, ноги отяжелели. Паника начинала охватывать все тело.

Нависнув над ней, он поднял руку, чтобы коснуться ее щеки. Она чувствовала слабый запах джина в его дыхании и видела налитые кровью уголки его век. Сама того не желая, она оттолкнула его руку. Удивленный, он отступил назад, давая ей шанс уйти. Пошатываясь, она бросилась к двери, схватилась за ручку и рывком распахнула ее.

– Извините, мне нужно идти, – выпалила она и убежала. Она прошла весь коридор, прежде чем осмелилась оглянуться, но коридор был пуст. Проходя мимо молодой женщины за стойкой регистрации, она поняла, почему девушка была недовольна ее присутствием – Элизабет представляла конкуренцию.

Толкнув тяжелую входную дверь, она на мгновение замерла под долгожданными лучами августовского солнца, пока пот не выступил у нее на лбу и она не почувствовала, как неприятная влага собирается под воротником пиджака. В руке она все еще крепко сжимала книгу, которую дал ей доктор Абернати. Сунув ее в портфель, она глубоко вздохнула и спустилась по ступенькам крыльца, продолжая путь по Пятой авеню, чтобы присоединиться к бурлящей толпе людей, которые представляли Нью-Йорк.

Глава 31

Элизабет шла без остановки, пока не дошла до 72-й улицы. Остановившись, чтобы перевести дыхание, она поняла, что не помнит, как прошла последние десять кварталов. Августовский воздух был свежим, парк благоухал цветами позднего лета. Птицы порхали над головой, а белки носились по бревнам и рылись в мягкой земле в поисках орехов. В парке поле золотарника покачивалось в лучах позднего утреннего солнца. Но она ничего этого не видела, не замечала ни пар, прогуливающихся по тротуару, ни экипажей, кебов и тележек, катящихся по проспекту.

Опустившись на одну из деревянных скамеек вдоль низкой каменной стены, окаймляющей Центральный парк, Элизабет обдумала то, что только что произошло. Конечно, она видела намеки на вечеринке у миссис Астор, так что вряд ли ее могло удивить поведение Абернати. Но, разумеется, она не могла никому об этом рассказать. Ее осудили бы за попытку очернить репутацию уважаемого историка, человека из ближайшего окружения миссис Астор. Все, что она могла сделать, это избегать его впредь, что, как она надеялась, не станет проблемой. Она определенно не планировала возвращаться к миссис Астор в ближайшем будущем.

Но Абернати помог ей, хотя, очевидно, надеялся, что она заплатит за помощь своей честью. «Какая честь?» – подумала она с некоторой горечью. Что касается приличного общества, то Элизабет давным-давно отказалась от него. Она ни словом не обмолвилась матери о своих похождениях в колледже и уж точно не собиралась рассказывать что-либо о недавних событиях.

Порыв ветра принес ей облачко пыльцы золотарника. Она чихнула, стряхивая желтую пыль со своей юбки. В это время года ее нос был забит. От такого количества пыльцы у нее уже слезились глаза. Она подняла глаза и увидела, что к остановке на 72-й улице приближается экспрес-экипаж до Пятой авеню, запряженный двумя белыми меринами с горделивой осанкой. Она поднялась со своей скамейки как раз в тот момент, когда кучер подъехал к тротуару, чтобы высадить пассажиров. Элизабет заплатила за проезд и заняла место рядом с крупной женщиной в экстравагантной шляпе с перьями. Она боялась, что у нее снова начнется приступ чихания, но, к счастью, женщина вышла на следующей остановке.

Сойдя на 13-й улице, Элизабет направилась через весь город к Первой авеню. Она нашла Виктора Новака в маленьком кабинете, рядом с основным помещением морга. Он сидел за своим столом и ел полдник, состоявший из сосисок, черного хлеба и пива. Некоторые по-прежнему относились с подозрением к городскому водоснабжению. В 1832 году вспышка холеры унесла жизни тысяч людей. Несмотря на то что строительство Кротонского акведука в 1842 году позволило жителям Нью-Йорка пользоваться чистой водой, некоторые люди все еще отказывались ее пить. Лично Элизабет считала, что это просто предлог, чтобы вместо этого прибегнуть к алкоголю.

Но она ничего не сказала Новаку, который весело поприветствовал ее.

– Мисс ван ден Брук, какой приятный сюрприз!

Как он мог сохранять такое приподнятое настроение в окружении мертвых людей, было для нее загадкой, но, несмотря на это, Элизабет было спокойно в его присутствии.

– Я не хотела мешать вашей трапезе. Я могу вернуться в более удобное время.

– Чепуха! В любом случае я почти закончил. Моя жена всегда кладет мне слишком много еды, благослови ее господь. Она хочет нафаршировать меня, как одну из этих замечательных сосисок! А теперь, – сказал он, вставая со стула и вытирая рот, – позвольте мне угадать, зачем вы пришли.

– Я надеялась…

– Вас интересует таинственный труп, обнаруженный прошлой ночью в парке Мэдисон-сквер.

– Да. Ну, то есть я…

– Я вас не виню. Боюсь, судмедэксперт еще не осмотрел тело, поэтому я не могу показать его вам. Возможно, это и к лучшему. По мне так это не очень приятное зрелище, даже для такой отважной молодой леди, как вы.

Элизабет собиралась возразить, что она вполне способна осмотреть тело, но, по правде говоря, она почувствовала облегчение. В последнее время она слишком много настрадалась.

– В любом случае смотреть особо не на что. Боюсь, бедняжка обгорела до неузнаваемости.

– Вы могли бы сказать, кто это был – мужчина или женщина?

– Пряди длинных волос указывают на то, что это, скорее всего, была женщина. По словам судмедэксперта, были и другие, более… э-э… биологические показатели. О, и это, – добавил он, вытаскивая предмет одежды из кучи тряпья на полках вдоль дальней стены. Осторожно развернув его, он поднял так, чтобы она могла рассмотреть. Это было малиновое платье, довольно хорошо сшитое, с поясом в тон и декоративными пуговицами. Хотя от него пахло дымом, оно никоим образом не выглядело обгоревшим.

– На ней было надето это платье? – спросила Элизабет.

– Не совсем так. По словам полицейского, который нашел ее, оно было накинуто на тело.

– Как любопытно. Есть ли что-нибудь еще, что вы можете мне сказать?

– Молодой патрульный, который нашел труп, был ужасно напуган, бедняга. Я как раз заступал на дежурство, когда они привезли тело.

– Он упоминал что-нибудь интересное, например как он его нашел?

– Дайте-ка подумаю… о, да, верно – он продолжал говорить, что едва не прошел мимо, так как тело было спрятано за рукой.

– Рукой?

– Да. Я подумал, что, возможно, он бредит, он выглядел таким обезумевшим.

– Возможно, он имел в виду руку статуи Свободы?

– Боже мой, конечно, точно! Я чуть не забыл, что она была там последние четыре года. Зофия продолжает говорить, что хочет пойти посмотреть на нее. Хотя по мне, огромная бестелесная рука выглядит немного ужасающе… Но, полагаю, рано или поздно я все равно сдамся и пойду с ней. Я считаю, что уступать желаниям моей жены – прекрасный способ обеспечить гармонию в семье.

Элизабет показалось странным, что человека, который, казалось, чувствовал себя как дома среди мертвых, тошнило от статуи, но она ничего не сказала.

– Вы можете мне еще что-нибудь сказать?

– О, есть еще кое-что – на теле осталось любопытное ожерелье. Думаю, вполне логично предположить, что оно не пострадало при пожаре, а это значит, что его оставили посмертно.

– Что за ожерелье?

– Думаю, оно все еще у нас, если только его не отправили в кабинет судмедэксперта. Минутку, – сказал он, высовывая голову из двери своего кабинета. – Мистер Хиггинс – вы тут?

Санитар появился несколько минут спустя, вытирая полотенцем свои большие руки.

– Что я могу для вас сделать, мистер Новак? Как поживаете, мисс? – спросил он Элизабет, слегка кивнув.

Она кивнула в ответ.

– Добрый день, мистер Хиггинс.

– Я хотел спросить, сохранилось ли у нас ожерелье жертвы, которую доставили сегодня утром? – спросил Новак.

Хиггинс нахмурился.

– Та бедная обожженная девушка? Какая ужасная участь.

– Да, она самая.

– Думаю, оно лежит в коробке с вещами.

– Вы не могли бы принести его?

– Постараюсь достать ее, сейчас вернусь, – сказал Хиггинс, выходя из кабинета.

Новак улыбнулся.

– Хороший человек, всегда рядом, когда нужен.

– Что это за коробка с вещами? – спросила Элизабет.

– В ней лежит коллекция предметов, которые мы находим у людей: шляпные булавки, ключи, записные книжки, обрывки бечевок. Вы были бы удивлены, узнав, что люди носят с собой. Однажды я нашел живого кролика в кармане пальто мертвеца. Оказывается, бедняга был фокусником.

Хиггинс вернулся через несколько минут, держа в руках ожерелье, состоящее из чего-то похожего на зубы животного, нанизанные на ремешок из тонкой кожи.

– Вот оно, – сказал Новак, протягивая его Элизабет.

– Какой странный предмет, – сказала она, рассматривая его. Зубы были большими, острыми и очень белыми. – Интересно, какому животному они принадлежат.

– Такие ожерелья можно купить в Чайна-тауне, – заметил Хиггинс. – Это могут быть зубы тигра.

Китайское население Нью-Йорка резко возросло в 1870-х годах, отчасти в результате борьбы против насилия по отношению к китайцам в западных штатах. Они были самыми низкооплачиваемыми иммигрантами, которые работали за гроши на строительстве железной дороги, но после поисков лучшей жизни они обосновались на Манхэттене, создав свой район в центре города вокруг улиц Пелл, Мотт и Дойерс.

– Как вы думаете, что это может значить? – спросил Новак.

– Вы же не думаете, что это связано с другой покойной леди, не так ли? – спросил Хиггинс.

– Признаюсь, я не знаю, что и думать, – ответила она, но, когда посмотрела на ожерелье в своих руках, по ее спине побежали мурашки.

Глава 32

Прямо напротив Белвью была трамвайная остановка, и, выйдя из морга, Элизабет запрыгнула в экипаж, направлявшийся в центр города. Цоканье лошадиных копыт и покачивание повозки убаюкивало ее, и она погрузилась в «Древний Египет: мифы, боги и богини». Поглощенная зловещими выходками Исиды, Осириса и Гора, она была поражена некоторым сходством с другими культурами, включая христианство. Она была удивлена, узнав, что Осирис, как и Авель, был убит своим братом – и все же он имел сходство с Иисусом в том, что воскрес из мертвых, по крайней мере частично.

Приехав в «Геральд», она обнаружила, что большинство людей вышли пообедать, что ее вполне устраивало. Она направилась прямиком в почтовое отделение на втором этаже. Взяв из стопки чистый бланк, она нацарапала сообщение детективу О’Грейди в 23-й полицейский участок.

СИМВОЛ НА ШЕЕ ЖЕРТВЫ – ДРЕВНЕЕГИПЕТСКИЙ ЗНАК ЗЕМЛИ. СВЯЖИТЕСЬ СО МНОЙ В «ГЕРАЛЬД» ДЛЯ ПОЛУЧЕНИЯ ПОДРОБНОЙ ИНФОРМАЦИИ – Э. ВАН ДЕН БРУК

Передав его телеграфисту, Элизабет поднялась на второй этаж и устроилась за своим столом у окна, чтобы написать свою следующую статью. Склонившись над работой, она потеряла счет времени, пока раскаты далекого грома не вырвали ее из потока мыслей. Она выглянула в окно и увидела, что на Ист-Ривер надвигается шторм. Пурпурные облака низко нависли над водой, резкий порыв ветра набрал обороты, закружив мусор и опавшие листья на улицах внизу. Грохот становился все громче, пока внезапный раскат грома не заставил ее вскочить со своего места. Стрелы молний разветвлялись и извивались в небе, и крупные капли дождя упали на тротуары. Ливень был настолько внезапным и сильным, что она посочувствовала своим коллегам, которым пришлось бы пробираться обратно в офис под таким ливнем. Большинство из них, без сомнения, восприняли бы это как повод проглотить еще дюжину устриц вместе с кружкой-другой пива.

Элизабет снова устроилась поудобнее, чтобы продолжить работу. Капли дождя барабанили по оконным стеклам под аккомпанемент грома и молний, в то время как шторм продолжал атаковать Нижний Манхэттен. Она чувствовала себя защищенной, как будто буйная погода оберегала ее от беды. Девушка склонилась над статьей, порхая карандашом по страницам. Не отвлекаясь на суету внешнего мира, она закончила рассказ чуть больше, чем за час.

Отложив его в сторону, она открыла книгу, которую дал ей Абернати. Когда она листала ее, ее внимание привлекла запись о Сехмет, богине огня: «Свирепая богиня-воительница, она изображена в виде львицы, одетой в красное – цвет крови. Покровительница фараонов, она вела их на войну и продолжала защищать после смерти, благополучно перенося в загробную жизнь».

Львица, одетая в красное. Платье на обгоревшем трупе было красным – а что, если зубы на ожерелье принадлежали не тигру, а льву? Ее сердце колотилось с такой силой, что она боялась, как бы оно не выпрыгнуло из груди. Расположение тела внезапно стало ясно как божий день: важна была не рука статуи, а факел! Бедная неопознанная женщина была, по извращенному мнению убийцы, не кем иной, как Сехмет – древнеегипетской богиней огня. Значит, Салли должна была стать богиней земли? Это многое объяснило бы – символ у нее на шее, тот факт, что ее нашли в яме в земле, одетую как мумия. Элизабет поискала в книге упоминание о богине земли, но не смогла найти ни одного. Как ни странно, египетский бог земли – Геб – был мужчиной, и фараоны утверждали, что произошли от него.

Пока она размышляла над этой загадкой, с мокрых от дождя улиц начали стекаться репортеры. Том Баннистер вприпрыжку вбежал, смеясь над чем-то, сказанным одним из других парней – худощавым, проворным парнем с маленьким скульптурным лицом и лисьими глазами. Его звали Арчибальд Суинберн, но все звали его Арчи. Ходили слухи, что за пару лет он прошел путь от разносчика газет до копирайтера и начинающего репортера. Он был известен как очень амбициозный мужчина.

– Добрый день, мисс Элизабет, – сказал Том, и его вытянутое, как у гончей собаки, лицо расплылось в туманной улыбке. – Вам повезло, что вы не попали под такой ливень, – сказал он, стряхивая воду с рукавов своего зеленого твидового пиджака. – Это было похоже на гнев небес, обрушившийся на нас.

– Добрый день, Том, Арчи, – сказала она. – Надеюсь, вы хорошо пообедали.

– Мне кажется, мы съели немного больше, чем нужно, – сказал Том, плюхаясь в кресло. – Верно, Арчи?

Арчи натянуто улыбнулся и уселся на свой рабочий стул, чопорный, как кот.

Элизабет собрала свои бумаги и остальные вещи и направилась к выходу.

Том развернулся на стуле.

– Эй, куда вы собрались?

– Рассказать свою историю.

Он усмехнулся.

– Видишь это, Арчи? Это настоящий репортер для тебя. Не обращая внимания на устрицы и пиво, она просто делает свое дело, а?

Ответ Арчи состоял из одной приподнятой брови. Элизабет была очарована его бесстрастным выражением лица.

– Тогда увидимся позже, – сказал Том, откидываясь на спинку стула, чтобы изучить несколько отпечатков.

Когда Элизабет вошла в кабинет Кеннета Фергюсона, он сидел, закинув ноги на стол, и ел яблоко, одновременно вычитывая статью. Сказать, что его неформальное поведение было неортодоксальным, было бы преуменьшением. Элизабет представила, что если бы Гордон Беннетт-младший увидел своего редактора в таком положении, Фергюсон был бы немедленно уволен.

– А, входите, входите! – сказал он, убирая ноги со стола. – Как продвигается ваша статья?

– Все готово, – сказала она, кладя ее на стол.

Он выпрямился в своем кресле.

– Уже?

– Но у меня есть новая информация…

– Подождите, дайте мне сначала взглянуть, – схватив статью, он откусил еще кусочек яблока.

– Мне кажется, у нас есть вторая жертва.

– Что? – Он выплюнул огрызок яблока в мусорное ведро. – Я правильно вас расслышал?

– Да, сэр, – она продолжила рассказывать ему о своем посещении морга и выводах, основанных на прочитанном.

– Что ж, – сказал он, когда она закончила, – если предположить, что вы правы, это ставит нас в странное положение.

Прежде чем он смог продолжить, раздался стук в дверь.

– Войдите! – рявкнул Фергюсон.

Дверь распахнулась, и в кабинет вошла знакомая любому жителю Нью-Йорка фигура, который видел газету, таблоид или листовку за последние два года. Высокий, хотя в остальном довольно невзрачный на вид, слегка полноватый, с круглым шарообразным лицом и обвислыми усами, Томас Бирнс был самой известной фигурой в столичной полиции. Недавно назначенный инспектором и начальником отдела детективов, он был известен как изобретательный и упорный полицейский, который был не прочь выбить признание из подозреваемого.

– Добрый день, инспектор, – осторожно поздоровался Фергюсон.

– Добрый день, мистер Фергюсон. Я вижу, вы меня знаете, – ответил Бирнс, и в его голосе послышался легкий намек на его дублинские корни. Он снял котелок со своей округлой головы, обнажив коротко остриженные редеющие волосы. Повернувшись к Элизабет, он слегка поклонился ей: – Томас Бирнс, столичная полиция.

– Позвольте мне представить вам Элизабет ван ден Брук, одного из моих лучших репортеров, – сказал Фергюсон. Элизабет улыбнулась, понимая, что это была его попытка произвести впечатление на Бирнса, а не откровенная оценка ее способностей.

– Ван ден Брук? – спросил Бирнс. – Вы, случайно, не родственница судьи Хендрика ван ден Брука?

– Он мой отец.

– Прекрасный человек с безупречной репутацией, – сказал Бирнс, теребя усы. – Пожалуйста, передайте ему мои наилучшие пожелания.

– Непременно передам.

Фергюсон взял со своего стола коробку сигар и предложил ее детективу.

– Спасибо, но я откажусь, – ответил он. – Моя жена жалуется на запах табака от моей одежды.

Фергюсон улыбнулся.

– Моя тоже не слишком в восторге от этого.

Элизабет подумала, что это объясняет вездесущую незажженную сигару.

– Не хотите ли присесть? – спросил Фергюсон.

– То, что я должен сказать, не займет много времени.

– Ну, тогда, инспектор, что мы можем для вас сделать?

– Я был бы очень признателен, если бы вы отказались публиковать это изображение, – сказал он, протягивая рисунок египетского символа с шеи Салли.

Нахмурившись, Фергюсон скрестил руки на груди.

– И почему же?

– Я считаю, что иногда полезно скрывать определенную информацию от общественности – то, что известно только преступнику.

– Но, конечно, в данном случае информирование общественности…

На одутловатом лица Бирнса появилось слабое подобие улыбки.

– Как я уже сказал, я был бы очень признателен вам за сотрудничество в этом вопросе.

Подтекст был ясен. Это была не просьба, а угроза, и Бирнс не пытался скрыть этот факт. Отказ сотрудничать навлек бы на «Геральд» гнев столичной полиции. Последствия варьировались от неудобств до смертельной опасности для любого, кто осмеливался им перечить.

Фергюсон опустил руки по швам.

– Хорошо, инспектор, если таково ваше требование.

– Я не говорил, что это было требование…

– Давайте отбросим притворство, инспектор Бирнс. Я удовлетворил вашу «просьбу». Может, оставим все как есть?

– И я бы также попросил, чтобы, прежде чем раскрывать какую-либо другую информацию общественности, вы сначала должны доложить о ней в мой офис.

– Могу я набраться смелости и спросить, что вам удалось выяснить в ходе вашего расследования? – спросил Фергюсон.

– Мы назначим пресс-конференцию по этому вопросу тогда, когда сочтем это нужным.

– А что насчет детектива О’Грейди? – спросила Элизабет. – Он все еще занимается этим делом?

– Я решил сам проследить за расследованием.

– Но…

– Хорошего дня, мистер Фергюсон, – сказал Бирнс, надевая свой котелок. – Хорошего дня, мисс ван ден Брук.

Приподняв шляпу, Томас Бирнс удалился так же быстро, как и появился.

– Что ж, – сказал Фергюсон, когда тот ушел, – с сожалением вынужден сообщить, что вам придется полностью переписать свою статью.

– Вы не упомянули ничего из того, что я вам только что сказала.

Редактор отрывисто рассмеялся.

– Я не посчитал это нужным. В конце концов, – сказал он с лукавой улыбкой, – на данный момент это всего лишь теория.

Элизабет уже пришла к этому выводу, а также к другому: ей не нравился старший детектив-инспектор Томас Бирнс.

Глава 33

Поскольку время было позднее, а у него были другие дела, требующие внимания, Фергюсон разрешил Элизабет пойти домой и заняться своей работой на следующий день. Она испытала огромное облегчение, так как усталость брала свое, а ей нужно было полностью пересмотреть свою статью. Они договорились не упоминать теорию о том, что может быть связь между двумя жертвами, решив рассматривать это как два несвязных случая, по крайней мере, на данный момент.

Прошедшая небольшая гроза освежила воздух Нижнего Манхэттена. Элизабет перешагнула через несколько луж, пересекая парк Сити-холл, проходя мимо ряда молодых чистильщиков обуви, сидящих перед изящным зданием правительства. Они были одеты в комбинезоны и матерчатые шапочки. Их пальцы были в темных пятнах от лака, которым они весь день смазывали обувь. Паре мальчиков на вид было не больше девяти-десяти лет. Мэрия была популярным местом их работы, поскольку здесь они могли обслуживать как политиков, так и газетчиков с Принтерз-Роу. Когда она проходила мимо, самый младший, бледнолицый паренек с копной желтых волос, поймал ее взгляд и улыбнулся. Самый высокий мальчик, в комбинезоне, слишком маленьком для его роста, показал ей язык. Обычно такой жест мог бы позабавить ее, но сейчас он показался ей непристойным.

На полпути к парку Элизабет внезапно почувствовала непреодолимое желание увидеть своего отца. Его кабинет находился в «Твидовом суде», поэтому она подавила голод и пошла на север, к задней части мэрии. Его фасад выходил на центр города и был построен в то время, когда большая часть населения Нью-Йорка жила на южной оконечности Манхэттена.

Здание «Твидова суда» представляло собой внушительное сооружение в неороманском стиле на Чемберс-стрит, 52, в северной части Сити-холл-парка. Задняя часть здания суда выходила на заднюю часть мэрии, их разделяла тонкая полоса зеленых деревьев. Он был построен по заказу самого босса Твида, и, по иронии судьбы, в его стенах произошло падение политика, после того как «Нью-Йорк таймс» разоблачил, что он тратил крупные суммы денег из строительных фондов.

Элизабет поднялась по длинной лестнице к главному входу, миновав четыре массивные каменные колонны, поддерживающие классический портик, и прошла через середину трех высоких арок, ведущих внутрь здания. Ей не нравились фасады греческих и римских зданий. Они казались ей педантичными, их симметричные линии угнетали, однако ротонда здания суда – совсем другое дело. Кирпичная кладка была впечатляющей. Она была выполнена в оттенках кармина, изумруда и нежно-желтого. Ряд декоративных арок и балконов поднимался к потрясающему витражному потолку. Солнечный свет проникал в комнату через высокие арочные окна, а также через мансардный люк. Интерьер одновременно придавал стимул и успокаивал – странное наследие коррумпированного политика, который был одержим жаждой правления.

Она прошла по искусно выложенному кафелем полу, эхо ее шагов слабо отдавалось в огромном пространстве. Ей казалось, она пребывает в персидском дворце. Кабинет ее отца располагался на втором этаже. Она поднялась по тяжелой деревянной лестнице, любуясь золотыми люстрами, свисающими с потолков балконов и освещающими их углы мягким, рассеянным светом.

Она вошла в кабинет и обнаружила своего отца сидящим за массивным письменным столом, изготовленным из клена с довольно необычной резьбой. Его поверхность была инкрустирована зеленой кожей с золотой отделкой. Мать Элизабет заказала его из Лондона после того, как увидела его в каталоге.

Хендрик ван ден Брук был высоким мужчиной с сутулыми плечами из-за того, что всю жизнь наклонялся, чтобы поговорить с людьми меньшего роста. Копна вьющихся рыжих волос покрывала большую голову, и казалось, что он вот-вот упадет из-за ее веса. У него были такие же темно-голубые глаза, как у его младшей дочери, такая же бледная кожа и высокие скулы. Его губы были слишком пухлыми для мужчины, а нос длинным, что придавало ему небольшое сходство с французским философом Дени Дидро. Возможно, его лицо было некрасивым, но зато оно было поразительным – Элизабет так же думала и о своей собственной внешности. Она пошла в своего отца, а ее сестра – Лора унаследовала нежную, неземную красоту Катарины ван ден Брук.

Когда он увидел ее, его лицо расплылось в улыбке.

– Лиззи! Какой приятный сюрприз.

На секунду она испугалась, что он поймет, что с ней произошло, и начнет задавать вопросы. После нападения она чувствовала себя по-другому и боялась, что эта перемена будет заметна тому, кто так хорошо ее знал. Отец обошел свой стол и обнял ее, объятия длились дольше, чем обычно. Она не знала, как реагировать – то ли он был рад ее видеть, то ли он скучал по ней… или, быть может, он действительно понял, что что-то не так?

Но ей не стоило беспокоиться.

– Я очень надеюсь, что мой визит пройдет хорошо, – сказала она, поправляя платье.

Он рассмеялся – добрым, непринужденным смехом, похожим на журчание бегущей воды по камням.

– Хорошо? Ха! С каких это пор встреча с моей любимой дочерью должна пройти плохо?

Элизабет немного передернуло от его слов «любимая», хотя она знала, что это правда. Она чувствовала, что должна протестовать из-за Лоры, но в сложившихся обстоятельствах боялась, что это может показаться неискренним.

Ее отец был уважаемым человеком, судьей уголовного суда с репутацией неподкупного в то время, когда почти всех и вся в городе можно было купить за соответствующую цену. Босс Твид, возможно, и был мертв, но Таммани-холл по-прежнему оказывал устрашающее влияние на весь город. Но Хендрик ван ден Брук излучал честность. Ни у кого в городе не было более безупречной репутации. И все же, несмотря на всю свою известность, Хендрик был добрым, кротким человеком, который предпочитал ухаживать за своими тюльпанами, а не осуждать своих сограждан.

– Я не хочу прерывать твою работу, – сказала она.

– Так получилось, что у меня есть немного времени до следующего судебного разбирательства. А теперь сядь и расскажи мне все, что происходило в твоей юной жизни.

Он указал на пару изящных французских антикварных кресел – еще одно завоевание ее матери, купленное на распродаже «за бесценок», как она утверждала, хотя никогда не раскрывала, что именно это означало. Элизабет осторожно опустилась на кремовую шелковую обивку, юбки зашуршали, когда она села.

Ее отец взгромоздился на стул напротив, нетерпеливо подавшись вперед.

– Поздравляю со статьей – люди только и говорят о ней.

– Я не ожидала, что она произведет такое впечатление на представителей юридической профессии.

– Напротив, нам нравится читать о различных городских происшествиях. Однако, по правде говоря, это довольно ужасное убийство. Ты уверена, что репортаж о преступлениях – это подходящее занятие…

– Для такой юной леди, как я?

Он печально улыбнулся.

– Это правда звучит странно, когда ты это говоришь.

– Я не уверена, что это подходящее занятие для кого-либо. Но раз уж ты спрашиваешь, то я полна решимости доказать, что женщины тоже могут работать в этой сфере.

– Но разве ты не единственная…

– О, после меня, без сомнения, будут другие. Даже более талантливые и успешные, чем я. Я не удивлюсь, если некоторые из них достигнут большой известности.

– Но ты довольна быть первопроходцем.

– Невозможно добиться признания, не заложив фундамент.

– Это моя Лиззи! У тебя всегда было свое мнение. В этом отношении ты похожа на свою мать. У вас есть успехи в установлении личности этой бедной девушки?

– Да.

– Я очень надеюсь, что ты не подвергаешь себя опасности.

У нее не было намерения рассказывать о своей поездке в салун «У Гарри Хилла», хотя ей очень хотелось спросить отца, насколько хорошо Хилл на самом деле его знал.

– Что-то не так? – спросил отец.

– Нет, ничего, – ответила она.

– Я знаю этот встревоженный взгляд. О чем ты думаешь?

– Я видела Лору на этой неделе, – наконец сказала она. Ей хотелось отвлечь их обоих правдой от того, о чем она на самом деле думала.

Ее отец негромко кашлянул и потянул себя за галстук.

– Она узнала тебя?

– Да.

– Как она себя чувствует?

– Думаю, она поправилась бы быстрее, если бы чаще виделась со своей семьей.

На его лице появилось страдальческое выражение.

– Я правда советую твоей матери поехать к ней, но… это расстраивает ее.

– Ты хочешь сказать, что ее душевное состояние важнее выздоровления Лоры?

Закрыв глаза, он сжал переносицу большим и указательным пальцами. Она узнала этот жест. Он делал это, когда страдал от головной боли.

– Лиззи, – мягко сказал он, – я думаю, ты должна смириться с возможностью того, что твоя сестра не поправится.

Элизабет сжала губы и уставилась в пол. Узор пышного персидского ковра поплыл у нее перед глазами.

– Она должна.

– Ее состояние…

– Не смей так говорить о ней – я этого не допущу!

– Но…

– Мы должны продолжать надеяться! Если мы перестанем делать это, она почувствует и сама потеряет надежду.

Он вздохнул и отвел взгляд.

Элизабет внимательно посмотрела на своего отца.

– Что ты мне не договариваешь?

Он встал и посмотрел в большое окно рядом со своим столом. Перед ними расстилался Нью-Йорк – Лафайет-плейс простиралась к востоку от парка, в то время как Бродвей поднимался к западу. Старый город лежал позади них. На севере было будущее. Пока он стоял там, солнце выглянуло из-за громоздкого серого облачного покрова. Проникая сквозь высокое окно, оно окружало ее отца ореолом света.

Он повернулся к ней спиной и опустил голову, как виновный, которого ведут на виселицу.

– Это должна была сказать тебе твоя мать, но поскольку она еще этого не сделала, боюсь, что никогда не сделает.

Ее сердце замерло.

– Сказать мне что? Что она от меня скрывает?

– У твоей матери был… брат.

– У меня есть дядя?

Он опустил глаза, избегая ее взгляда.

– Я сказал, что у нее был брат.

– Значит, его больше нет в живых?

– Он покончил с собой в возрасте двадцати пяти лет.

– На год старше Лоры. Был ли он…

– Те же симптомы, проявляющиеся точно в том же возрасте. Он и твоя мать были очень близки, как ты и твоя сестра.

– Значит, мама не сказала мне, потому что она…

– О, Лиззи, она чувствует себя такой виноватой. Она убеждена, что изъян кроется в ее родословной – что она ответственна за…

– За болезнь Лоры.

– Да.

Его голос был едва слышен и больше напоминал шепот, но в этот момент Элизабет увидела свою мать в новом свете. Ее неугомонность, хрупкая жизнерадостность и одержимость статусом – все это отчаянная попытка сдержать самое большое горе в ее жизни. Элизабет посмотрела на своего отца, впервые осознав всю глубину боли и любви, которые связывали их как семью.

– Почему она никогда не рассказывала мне об этом?

– Она не хотела обременять тебя своей потерей.

– Обременять?

– Она хотела оградить тебя от своих страданий.

Элизабет фыркнула и тут же услышала, как в ее голове прозвучал голос матери: «Леди не подобает так выражаться, Элизабет!»

«Что ж, пусть будет так», – подумала она, размышляя о том, что умение вести себя как леди сослужило хорошую службу ее матери.

– Ее секрет только отдалял ее от меня, – с горечью сказала она.

– Я чувствую, что предал ее, рассказав тебе это, – заметил ее отец, опускаясь в свое рабочее кресло.

– Ты никого не предавал. Но, если хочешь, я не стану раскрывать то, что ты мне сказал.

– Я был бы признателен, если бы ты этого не делала, – сказал он, когда корабельные часы на каминной полке пробили три раза. – Прости меня, но у меня судебное заседание.

– Тогда ты должен идти. Судье не пристало опаздывать.

– Осмелюсь сказать, что большинство адвокатов в этом городе не раз заставляли меня ждать, – сказал он, натягивая свою черную мантию.

– Тогда они заслуживают того, чтобы попробовать свое собственное лекарство.

– Рад был повидаться с тобой, Лиззи, – сказал он, целуя ее в щеку. – Пожалуйста, заходи в любое время. Ты можешь остаться, – добавил он, открывая дверь кабинета. – Просто закрой за собой дверь, когда будешь уходить. Увидимся в воскресенье.

Воскресный ужин был традицией в их семье. С тех пор как она вернулась из колледжа, они особенно крепко держались за нее, хотя Элизабет не могла сказать, что с нетерпением ждала ужина на этой неделе. Некоторое время она стояла, глядя в окно отцовского кабинета. «Секреты – это медленный яд, наносящий свой вред в самый темный период», – размышляла она, наблюдая за приливами и отливами жизни на улицах внизу. В сердце города тоже таились секреты – темные, опасные, подумала она, выйдя наконец в послеполуденную дымку.

Глава 34

Выйдя из кабинета отца, Элизабет заметила Марко – своего любимого продавца устриц, на другой стороне Сити-холл-парка. С раннего утра ничего не поев, она чувствовала слабость от голода.

– Добрый день, мисс! – сказал он, приподнимая свою изъеденную молью кепку, когда она приблизилась. Он был невысоким и широкоплечим, с такой грубой щетиной, что казалось, ею можно огранять алмазы. Его слезящиеся карие глаза были налиты кровью и излучали веселье. Возможно, это было результатом распития виски и красного вина, но она никогда не видела Марко в плохом настроении.

– Привет, Марко. Мне, пожалуйста, дюжину ваших самых свежих устриц.

– Для вас все самое лучшее, мисс, – ответил он, вытаскивая их из слоя льда на своей тележке и очищая от панциря так же быстро, как она потом их съест. Его скрюченные руки напоминали раковины устриц, которые он продавал. Грубые и толстые, они были покрыты шрамами от порезов ножами для устриц и их раковинами. Даже у самых искусных продавцов моллюсков были такие руки, как у него, – это было связано с профессией, точно так же, как согнутые спины и больные колени были характерны для строителей и грузчиков.

Запрокинув голову, Элизабет проглатывала устриц одну за другой, наслаждаясь сладким, нежным вкусом рассола и морской воды. Она расправилась с первой дюжиной так быстро, что подумывала заказать вторую, но позади нее образовалась очередь, отчего ей захотелось поскорее убраться восвояси. Как всегда, она заплатила ему немного больше – отчасти из великодушия, но также и для того, чтобы убедиться, что в следующий раз ей достанутся самые свежие устрицы. Однажды, несколько лет назад, она съела протухшую устрицу, и ей не хотелось повторять этот опыт.

Прогуливаясь по Бродвею, она купила горячую картошку и початок кукурузы, а затем венские вафли – всеми полюбившийся десерт последнего десятилетия. К тому времени, как она добралась до Уорт-стрит, она чувствовала себя такой же раздутой, как жареные куропатки, которых ее отец любил подавать на воскресный ужин. Она уже собиралась сесть в трамвай, когда у нее возникло непреодолимое желание вернуться в «Запойную ворону» и посмотреть, что ей удастся выяснить. Она решила прогуляться, дабы размяться и проветрить голову.

Идя на восток, она увидела Томбс в двух кварталах к северу, возвышающийся над перекрестком трамвайных путей, окаймляющих его с двух сторон. Массивное и внушительное, с каменными колоннами, здание в стиле египетского возрождения вмещало в себя городскую тюрьму. Его официальное название было «Залы правосудия», но все называли его «Томбс»[39]. Ходили слухи, что проект был создан по образцу египетской гробницы, призванной внушать ужас и благоговейный трепет преступникам, которым не повезло оказаться в ее сырых стенах.

Элизабет продолжила путь на восток, к печально известному району Файв-Пойнтс. С детства ее предупреждали об опасностях и болезнях, таящихся в его ветхих деревянных зданиях – деградация, пьяницы и разврат, убийства и беспредел, – все это было сосредоточено в районе, ограниченном Чатем-сквер на юго-востоке и пересечением Канал-стрит и Сентер-стрит на северо-западе. Это был печально известный Шестой округ, считавшийся эпицентром всех опасностей и болезней города. Названный в честь пересечения улиц Бакстер, Уорт и Парк, район был бедным, многолюдным и запущенным – неудивительно, что уровень убийств там был выше, чем где-либо еще в стране, и большинство детей, родившихся там, умирали в младенчестве.

После нападения она испытывала постоянную тревогу, даже находясь в относительно безопасных местах. Теперь, подумала она – что, вероятно, глупо, – если бы она могла ходить по узким улочкам и тесно расположенным зданиям Файв-Пойнтс, возможно, она смогла бы избавиться от нежелательного присутствия страха. Она могла предугадать аргументы против этого – и даже могла бы привести их сама, – но желание избавиться от охватившего ее страха было сильнее этого.

Продолжая двигаться на восток по Уорт-стрит, она миновала полуразрушенные многоквартирные дома, где белье, развешанное между зданиями, свисало поперек сырых переулков, развеваясь на легком августовском ветерке. Дети играли в лужах, ковырялись палками в кучах мусора или играли в прятки, казалось бы, не обращая внимания на салуны и бордели, выстроившиеся вдоль улиц. Женщины в полураздетом виде прятались в дверных проемах в надежде заманить мужчин внутрь. Тем, кому повезет, удастся сбежать со своими кошельками в целости и сохранности. Но чаще всего они становились жертвами «панельных воров» – сообщников проституток, которые проникали в помещение через раздвижные стенные панели и забирали у клиента его ценные вещи, пока он был занят другими делами.

Миновав перекресток, от которого район получил свое название, Элизабет повернула на Парк-стрит, приближаясь к печально известному Малберри-Бенд, где улица поворачивала на северо-восток. Напичканный лабиринтом сырых, зловещих закоулков, которые могут похвастаться такими названиями, как Бэндит-рут, Ботл-эллей и Рэгпикерс-Роу, именно Бэнд широко считался мрачным центром Файв-Пойнтс.

Молодая проститутка с печальными глазами стояла в полуразрушенном дверном проеме, оглядывая улицу. Одна сторона ее малинового платья была приспущена, обнажая тонкое белое плечо. Взрыв кудахчущего смеха донесся со второго этажа одного ветхого здания, когда одурманенный мужчина средних лет, пошатываясь, спустился с первого этажа другого. Пара молодых головорезов в котелках, прислонившихся к фонарному столбу, присвистнула, когда Элизабет проходила мимо. Один из них имел поразительное сходство со старейшим чистильщиком сапог перед зданием мэрии.

Металлический звук банджо доносился из входа в салун под названием «Счастливый Джек». Грубо нарисованная вывеска с изображением пары тузов указывала на то, что в заведении можно было поиграть в азартные игры. Несколько голосов, одурманенных алкоголем, подпевали банджо, как могли. Элизабет узнала мелодию популярной парусной песни. Когда они дошли до припева, завсегдатаи салуна громко выкрикивали слова песни:

По открытому морю плывем, плывем.

Еще не раз нагрянет шторм,

Прежде чем Джек вновь вернется в дом.

По открытому морю плывем, плывем

И прежде чем Джек вновь вернется в дом,

Еще не раз нагрянет шторм.

Уличная вонь заставляла Элизабет задерживать дыхание между неглубокими глотками воздуха. Это была зловонная смесь пепла, гниющего мусора, человеческих экскрементов и отчаяния.

В одном из переулков Элизабет заметила молодую женщину примерно ее возраста, склонившуюся над ведром с грязным бельем. Увидев девушку в грубом сером платье, испачканном и изорванном от многолетней носки, Элизабет почувствовала, как краска стыда приливает к ее щекам. Она была смущена из-за своего наряда: зеленое шелковое платье, сшитое в Лондоне, с бархатной отделкой, зонтик в тон платью и ботинки из мягкой итальянской кожи.

Внезапно Элизабет остановилась как вкопанная, заметив невероятное сходство между ними. У них были одинаковые светло-каштановые волосы, одинаковое телосложение и схожее строение лица. Девушка устало вытерла лоб и склонилась над своей работой. Она подняла глаза на Элизабет, сальная прядь волос упала на один глаз, на ее лице отразился шок удивления. Ее голубые глаза расширились, когда она смело посмотрела на нее, достаточно долго, чтобы это можно было счесть за грубость – за исключением того, что Элизабет смотрела на нее в ответ.

Посмотрев в глаза девушки, Элизабет почувствовала, как по ее телу словно пробежал электрический разряд. Внезапно стало ослепительно ясно, что возможность жить в богатстве и комфорте была всего лишь шуткой судьбы, которая вознаградила ее, но оставила эту девушку обездоленной, стирающей белье в старом ведре в убогом переулке.

Эти мысли промелькнули в ее голове, как несущийся товарный поезд, и все это за несколько секунд до того, как они с девушкой отвели друг от друга взгляды. Бедняжка одарила ее дерзкой улыбкой, которая больше походила на вызов, прежде чем вернуться к своей работе. Элизабет постояла еще несколько секунд, прежде чем заставить себя продолжить идти. До Ривингтон-стрит было недалеко, и Элизабет добралась до места назначения как раз в тот момент, когда солнце скрылось за южным углом Манхэттена, чтобы продолжить свое путешествие вдоль Норт-Ривер, прежде чем опуститься за горы Уотчунг.

Мясная лавка господина Вебера была закрыта, но в «Запойной вороне» было оживленно, судя по доносившимся изнутри крикам и улюлюканью. Подойдя ближе, Элизабет почувствовала запах дешевого табака, пота и несвежего пива. Пока она раздумывала, рискнуть ли войти, из здания неторопливо вышел посетитель. Прислонившись к железным перилам, которые удерживали многих пьяных джентльменов, он обмахнул лицо шляпой и закурил сигарету.

Он был одет на манер Бауэри Б’хой[40] – шелковый цилиндр с кисточкой и фирменная красная рубашка, черные брюки закатаны поверх тяжелых ботинок. Его густо намасленные волосы прилипли к лицу, а через руку он перекинул черный сюртук. Хотя расцвет Б’хойс прошел, все еще можно было увидеть людей, напоминающих некогда печально известную банду, прогуливающихся по проспекту в своей знаменитой развязной манере. Термин «Б’хой» представлял собой типичное ирландское произношение слова «мальчик», хотя б’хойи из рабочего класса были яростными антиирландцами и антикатоликами. Самые жестокие дни эры Б’хойс остались позади, их знаменитые стычки с конкурирующей бандой «Дэд Рэббитс» достигли кульминации десятилетиями ранее.

Заметив, что она пристально смотрит на него, парень улыбнулся и протянул ей пачку сигарет.

– Не хотите ли закурить, мисс?

– Спасибо, нет. Но я хотела бы, чтобы вы уделили мне минутку времени, если вы не откажете.

– Ох, думаю, для такой очаровательной молодой леди я мог бы потратить свое время. – Он глубоко затянулся сигаретой и стряхнул табачную крошку с губ. – О чем хотите поговорить, мисс?

– Вы знаете женщину по имени Грэмми? Это ее прозвище.

– Конечно, знаю. Все в этих краях знают Грэмми – или, я бы сказал, были знакомы с ней.

– Были?

– Боюсь, она мертва, мисс.

– О нет, – сказала Элизабет, страх комом подступил к ее горлу.

– Прошу прощения. Она была вашей подругой?

– Что случилось? То есть как она…

– По-моему, ее нашли вчера. Выглядело так, словно ее задушили.

– Вы уверены?

– Так все говорят.

– А что насчет полиции? Они ведут расследование?

Он презрительно фыркнул.

– Пфф, а как же. Они очень переживают из-за смерти бедной старой карги, которая была известной пьяницей. – Он покачал головой, затушил сигарету и раздавил ее каблуком. – Бедная старушка Грэмми. Никогда не встречал напитка, который бы ей не нравился, но она была хорошей подругой, так что это печально.

Элизабет взглянула на темную квартиру на третьем этаже над салуном. Что бы Грэмми ни знала о мрачных событиях, которые там произошли, кто-то, очевидно, решил, что ей стоит замолчать.

Глава 35

Людей было на удивление трудно убить. По крайней мере, так ему казалось вначале. Но по мере того, как его мастерство росло, он был удивлен тем, как быстро и легко жизнь покидала тела его жертв. Он не уставал наблюдать, как страх сменяется изумлением, затем гневом, за которым, наконец, следует смирение. Эмоции всегда шли в таком порядке и, казалось, не менялись от человека к человеку. Сначала это был чистый животный ужас, поскольку тело включало инстинктивную реакцию выживания. Затем, когда жертва понимала, что выхода нет, появилось неверие в то, что это конец – что ее жизнь действительно вот так закончится. Гнев был вызван осознанием того, что она ничего не могла сделать, чтобы остановить это. Наконец жертва покорялась своей судьбе, когда ее тело расслаблялось, а в глазах появлялся тот отсутствующий взгляд, который говорил ему, что смерть близка.

Поначалу он убивал своих жертв хаотично и судорожно, но вскоре его действия стали плавными и почти грациозными, как в балете па-де-де. Процесс казался таким же интимным и личным, как половой акт. Временами это ощущалось как что-то неземное. По мере того как он лучше знакомился с процессом, он смог расслабиться и получать от него больше удовольствия, смакуя каждый драгоценный этап. Он пришел к выводу, что убийство ничем не отличается от всего остального: практика доведена до совершенства. За несколько коротких недель он прошел путь от новичка до мастера, и все это благодаря упорной работе и подготовке.

Его друзья иногда лукаво замечали, что у него, должно быть, есть любовница – и в каком-то смысле они были правы. Убийства занимали каждую его мысль наяву. Он проводил все свободное время, размышляя и планируя следующее завоевание. Каждый час, проведенный без участия в охоте, казался потраченным впустую.

Сначала убийство было вызвано кипевшей в нем яростью – причинение вреда другим людям, казалось, успокаивало огненную муку в его сердце. Но через некоторое время это стало самоцелью, поскольку процесс нравился ему все больше и больше. Это стало его секретом, его призванием, смыслом его существования, главным смыслом его жизни. Все остальное было подчинено его стремлению убивать, потребности в новых жертвах. Он работал, ел и пил, общался с людьми, даже посещал многочисленные «развлечения», которые предлагал город. Но это было все равно что топтаться на месте. Ничто не сравнится с острыми ощущениями охоты, с опьянением от осознания того, что в его руках власть над жизнью и смертью. Когда он убивал, каждая клеточка его существа пульсировала от этого трепета, и он чувствовал себя живым так, как никогда раньше. Он был Осирисом – Владыкой Подземного мира, Судьей мертвых, и только он обладал властью решать, кому жить, а кому умереть.

Клео замурлыкала и потерлась о его голень – приближалось время ужина. Он взял кошку на руки и погладил ее мягкую, гладкую шерстку, чувствуя нежное урчание в ее горле по мере того, как мурлыканье становилось все громче. Он уткнулся лицом в густой загривок ее шеи, чувствуя себя немного угрюмым из-за того, что задушил старую леди. Ему это не понравилось. Это заставляло его чувствовать себя маленьким, грязным, как будто он убивал свою собственную мать. Но это был просто вопрос выживания, неприятная, но необходимая задача. Она слишком много повидала, и, поскольку от выпитого у нее развязался язык, доверять ей было нельзя. Он подумывал о том, чтобы подкупить ее, но знал, что пьянице доверять нельзя.

Отодвинув оконную занавеску, с кошкой на руках, он вгляделся в сгущающиеся сумерки. Как только на город опустится ночь, он сможет заняться своим темным ремеслом. Он вздохнул и опустил занавес. Это не займет много времени.

– Пойдем, Клео, – сказал он. – Давай дадим тебе чего-нибудь вкусненького.

Глава 36

Придя домой, Элизабет надела халат и съела ломтик хлеба с сыром, стоя у кухонной стойки. Затем она села за свой письменный стол в гостиной, чтобы закончить статью. Книга «Древний Египет: мифы, боги и богини» лежала рядом с ее локтем. Она открыла ее на разделе, посвященном Осирису.

Хотя это, возможно, самый главный миф Древнего Египта, трудно найти прямое описание смерти Осириса. Египтяне верили, что написанные слова обладают огромной силой и могут даже влиять на реальность, поэтому они избегали писать непосредственно об убийстве бога.

Покусывая кутикулу – привычка, о которой сожалела ее мать, – Элизабет обдумывала эту информацию. Она всегда верила в силу слова, но египтяне, похоже, сделали в этом деле шаг вперед. Она продолжила читать.

В самой популярной версии мифа Сет убивает Осириса, разрезает тело на куски и разбрасывает их по всему Египту. Жена Осириса, Исида, находит все части и собирает его обратно, тщательно заворачивая в тонкое полотно, превращая в первую мумию.

Первая мумия. Зевая, Элизабет перелистнула страницы, посвященные мумификации.

Египтяне сохраняли тело, сначала извлекали из него все внутренности…

Звук напольных часов, пробивших десять, разбудил ее. Только когда она подняла голову, то поняла, что заснула за своим столом. Протирая заспанные глаза, она перечитала то, что написала. Это было неплохо, но требовалось кое-что переписать, и она решила проснуться пораньше и закончить утром. Элизабет поплелась в спальню, чувствуя себя так, словно кто-то прикрепил к ее лодыжкам свинцовые гири.

Но что-то все же изменилось. Одеяло страха, окутавшее ее сознание с момента нападения, рассеялось. Приняв ванну, она почувствовала странную эйфорию. Над ней надругались, и стыд от этого все еще был с ней наряду с гневом. Но она чувствовала себя легче, жизнерадостнее и меньше боялась. «Возможно, прогулка по Файв-Пойнтс достигла намеченной цели», – подумала она, скользнув в горячую воду и наблюдая, как она окутывает ее тело. Она прошла по самым опасным улицам города и осталась невредимой. И теперь она была в безопасности в своей собственной квартире. Она больше не чувствовала себя неуязвимой, но, возможно, прогулка дала ей нечто более важное – она стала внимательней.

Приняв ванну, она выбралась из нее, завернулась в свое самое толстое и пушистое полотенце и пошла на кухню, чтобы заварить себе чашку ромашкового чая – мамин секрет хорошего ночного сна. Потом она скользнула под накрахмаленные белые простыни на своей кровати с изголовьем из орехового дерева и матрасом, набитым ватой. Едва она натянула одеяло до плеч, как сон заключил ее в свои гостеприимные объятия.

На следующее утро Элизабет проснулась с ощущением, что в ее квартире кто-то есть. Она вдруг поняла, что забыла накануне вечером задвинуть засов. Мгновенно насторожившись, она вскочила с кровати и схватила тяжелый зонт с подставки в прихожей. Услышав шум на кухне, она прокралась по коридору, крепко сжимая зонтик обеими руками. Размахивая им, она вошла в кухню, готовая напасть на незваного гостя. Но затем почувствовала запах кофе.

Карлотта сидела за кухонным столом, Тоби у ее ног.

– А, наконец-то ты проснулась! – воскликнула подруга, вскакивая на ноги. Тоби же запрыгал на месте, виляя своим коротким хвостом. – Зачем тебе зонтик?

– Что ты делаешь на моей кухне?

– Ты не ответила на мой стук, поэтому я сама вошла.

– Скажи на милость, что…

– Я правда довольно долго колотила в дверь, но, очевидно, ты спала как убитая. Я подумала, что, возможно, тебе нездоровится, поэтому взяла на себя смелость…

– И вломилась в мою квартиру?

Карлотта нахмурилась.

– Ну, когда ты так ставишь вопрос…

– А как бы ты это назвала?

– Когда я увидела, что ты не мертва, а просто спишь, то приготовила тебе кофе. И я принесла выпечку, – сказала Карлотта, беря бумажный пакет в руки. – Я подумала, что тебе, возможно, понравится просыпаться от запаха кофе и выпечки. Очевидно, я была неправа, – едко добавила она.

Элизабет прикусила губу. Она знала, что ею манипулируют, но верила, что Карлотта хотела сделать как лучше. А кофе и выпечка пахли как небесная эссенция. Она опустилась на один из кухонных стульев.

– Как тебе удалось проникнуть в комнату?

– Я сказала консьержу, что я твоя двоюродная сестра и что забыла свои ключи.

– И она тебе поверила?

– Я могу быть очень убедительной, – сказала Карлотта, наливая дымящийся кофе в чашку и ставя ее перед Элизабет, прежде чем выложить выпечку на бело-голубую фарфоровую тарелку. – Кроме того, она знает, что у меня наверху студия, так что вряд ли я здесь чужачка.

Элизабет потянулась за выпечкой – маленьким тестом в форме сигары с начинкой из джема и орехов.

– Что это такое? – Она видела их в пекарнях на Орчард-стрит, но не могла вспомнить, как они назывались.

– Ругелах. Это польско-еврейское фирменное блюдо.

Элизабет откусила кусочек, и вкус взорвался у нее во рту – сладкий, ореховый и хрустящий.

– О, – сказала она. – О, о, о.

– Могу я сделать умозаключение, что они тебе понравились?

– Я сожалею только о том, что потратила столько лет, не употребляя их, – она отхлебнула кофе, крепкий и темный, такой, какой ей нравился.

– Это рецепт моей мамы.

– Кстати, как она себя чувствует?

– Значительно лучше, спасибо. А ты? Ты выглядишь усталой.

– Я пишу вторую статью об убийстве. Прошлой ночью я заснула, так и не доделав ее до конца.

– Я прочитала твою первую статью – она была очень хороша.

– Это любезно с твоей стороны, – ответила Элизабет, потянувшись за вторым рулетом.

– Как продвигается дело? Полиция добилась какого-нибудь прогресса?

– Я не уверена, что они заинтересованы в решении этой проблемы.

– Это нисколько не удивило бы моего брата. Он не доверяет столичной полиции.

– Я начинаю делать то же самое, – она рассказала Карлотте о странном визите детектива Бирнса в «Геральд» накануне.

Карлотта внимательно слушала.

– Интересно, какова его точка зрения? – спросила она, наливая им обоим еще кофе.

– Не знаю, но он мне не нравится.

– Возможно, он чувствует, что это важное дело и что его раскрытие покажет его в выгодном свете.

– Но почему он приказал нам скрывать информацию от общественности?

– Его оправдание звучит достаточно разумно.

– У этого человека неприятная аура. Я не верю ничему из того, что он говорит.

Карлотта бросила маленький кусочек ругелаха Тоби, который поймал его в воздухе и проглотил.

– Я не задержусь надолго. Тебе нужно написать статью, а я работаю над картиной, так что…

– Я думала, ты скульптор.

– В последнее время меня по какой-то причине тянет вернуться к холсту. Это напомнило мне… Интересно, позволишь ли ты мне когда-нибудь нарисовать тебя?

– Почему ты хочешь нарисовать меня? – спросила Элизабет, наливая еще кофе. Он был подобен эликсиру жизни. Она почувствовала, как сознание возвращается в ее сонный мозг.

– Ну, ты довольно… колоритная.

– Не знаю, хорошая ли это идея.

– Почему нет?

– Из меня получилась бы ужасная модель. Я не умею долго сидеть на одном месте.

– Тогда мне просто придется быстро рисовать. Что скажешь? В противном случае мне придется заплатить кому-нибудь, чтобы позировали для меня, а я не думаю, что она была бы и близко такой интересной, как ты.

– При условии, что ты принесешь еще ругелах.

– Согласна, – сказала Карлотта, подбирая свой плащ. – Скажем, в воскресенье утром?

– Но не слишком рано. Мне нужен день, чтобы выспаться.

– Тогда в десять часов.

– Хорошо.

– У Бирнса есть теория относительно того, почему Салли была завернута как мумия?

– Боюсь, на данный момент она не завершена. Я провожу собственное расследование.

Карлотта отхлебнула кофе.

– Что ты обнаружила?

– Египтяне извлекали все внутренние органы.

– Но с бедняжкой Салли все было по-другому. Как думаешь, что это означает?

– Что наш убийца имеет лишь поверхностное представление об этом процессе.

– Или же он хотел выделиться, – сказала Карлотта, накладывая себе еще одно пирожное.

– Возможно, у него также было ограниченное время.

– Сколько времени требуется, чтобы выкачать чью-то кровь?

– Не знаю, но, полагаю, не слишком долго.

Карлотта вздрогнула.

– Я не представляю, как ты можешь целый день зацикливаться на таких ужасных деталях.

– Говоря об ужасных деталях, я полагаю, что есть вторая жертва.

– Что? Почему ты не упомянула об этом раньше?

– Возможно, я ошибаюсь, – сказала Элизабет, – но выслушай меня. – Она рассказала историю об обгоревшем трупе, найденном в парке Мэдисон-сквер, включая свой визит в морг.

– Это действительно ужасно, – сказала Карлотта, когда Элизабет закончила. – Почему ты считаешь, что здесь есть связь?

Элизабет объяснила свою теорию о красном платье и львиных зубах.

– И я думаю, что из Салли сделали богиню земли. Это объяснило бы, почему ее положили в яму. Но я не могу найти ни одной египетской богини земли.

– Может быть, ты ищешь связь там, где ее нет, – ответила Карлотта, бросая Тоби еще кусочек выпечки, который тот с жадностью проглотил и завилял хвостом, ожидая добавки.

– Моя мама сказала бы, что ты балуешь эту собаку, – заметила Элизабет.

– Если бы не он, мы, возможно, не заметили бы мумию.

– Совершенно верно. Я только хотела бы выяснить, как это связано с Салли…

– Я помню, как читала в школе о египетском боге подземного мира. Как его звали?

– Осирис. Многие считают его первой мум… боже! – Элизабет вскрикнула, чуть не расплескав свой кофе. – Ну конечно! Салли должна была олицетворять самого Осириса – она символ его воскрешения!

– Воскрешения? – спросила Карлотта.

– У меня нет времени объяснять!

– Мне все равно пора уходить, – сказала Карлотта, стряхивая крошки со своих коленей.

– Спасибо тебе за выпечку.

– Всегда пожалуйста. Я сама найду выход. Пойдем, Тоби. – Собачка послушно последовала за ней, и минуту спустя Элизабет услышала, как хлопнула входная дверь. Поставив чашку с кофе, она прошла в прихожую и дважды заперла дверь, задвинув засов и цепочку на место. Она поклялась больше не забывать о дополнительных мерах безопасности, как бы она ни устала.

Девушка решила закончить написание статьи за кухонным столом, находившемся в задней части квартиры, где было тише, чем в гостиной. Что еще более важно, здесь можно было достать горячий кофе и ругелах. Воодушевленная своим открытием, она завершила свой рассказ менее чем за час. В половине девятого она сидела в поезде, который мчался на юг по Третьей авеню.

Глава 37

Затянутое дымкой небо растворилось в ярком солнечном свете, и, выйдя из поезда, Элизабет увидела людей, греющихся в теплом утреннем свете. Прогуливающихся по проспектам или пробующих еду у многочисленных уличных торговцев в Нижнем Манхэттене. Тревожная атмосфера предыдущего дня исчезла – до тех пор, пока она не добралась до «Геральд». В тот момент, когда она вошла в здание, ее пульс участился, и она начала потеть. То, как свет каскадом лился через высокие окна, рассеянное эхо шагов по мраморному вестибюлю, даже запах типографской краски и бумаги – все это, вместе взятое, вызвало нежелательную эмоциональную реакцию.

– Мисс ван ден Брук!

В панике она обернулась и увидела Карла Шустера, идущего к ней с кожаным рюкзаком, перекинутым через плечо. Слегка запыхавшийся, с раскрасневшимся широким лицом, он выглядел так, словно сошел с альпийской тропы. Он никогда не выглядел до конца ухоженным – его волосы были взъерошены, манжеты неровные, ботинки потертые.

– Надеюсь, я вас не напугал.

– Вовсе нет, – ответила она, когда они поднимались по лестнице на этаж редакции.

– Я просто хотел выразить свои поздравления, – сказал он, перекладывая рюкзак на другое плечо. – Я знаю, вы мечтали работать в криминальном отделе, и я счастлив, что вы получили то, что хотели.

Действительно ли она получила то, что хотела? Элизабет задумалась. Когда они добрались до площадки второго этажа, она увидела Саймона, который стоял перед ними, облокотившись на перила и разговаривая с разносчиком газет. Элизабет невольно схватила Шустера за руку.

Он удивленно посмотрел на нее.

– С вами все в порядке? Was ist los?[41]

– Я… я прошу прощения. Я просто… вспомнила кое-что важное, – она поспешила прочь с лестницы и дальше по коридору. Озадаченный Карл Шустер неуклюже плелся за ней. – Я должна зайти сюда на минутку, – сказала она, останавливаясь у двери в женский туалет.

Шустер снял с плеча рюкзак и неловко встал, держа его обеими руками.

– Вы уверены, что с вами все в порядке? Ist alles…[42]

– Alles ist in Ordnung[43]. И спасибо вам за ваши добрые слова, – сказала она и скользнула за дверь.

Оказавшись внутри, она заставила себя сделать глубокий вдох.

– Так не пойдет, – пробормотала она, расхаживая взад-вперед перед рядом крепких фарфоровых раковин.

– Что не пойдет?

Она обернулась и увидела симпатичную молодую женщину из бухгалтерского отдела, жгучую блондинку с поразительно красными губами, одежда которой всегда казалась на размер меньше. Элизабет не раз видела, как Саймон Снид слонялся без дела вокруг ее стола, и у нее создалось впечатление, что девушка была не против его внимания.

– Прошу прощения? – спросила Элизабет, напуская на себя надменный вид.

Девушка скривила свои алые губы в ухмылке.

– Вы сказали «так не пойдет», и мне стало интересно, что вы под этим подразумевали.

– Я имела в виду отделку на моей юбке, – спокойно ответила Элизабет. – Она слишком богато украшена. Раз уж вы осмелились спросить, мисс…

– Грета Волкарре. Моя семья из Голландии, как и ваша.

Элизабет стало интересно, что еще Грета Волкарре знала о ее семье, но она просто одарила ее ледяной улыбкой.

– Что ж, мисс Волкарре, в будущем вам стоит подумать о том, уместно ли подслушивать разговоры незнакомцев.

– О, вы вовсе не незнакомка. На самом деле я думаю, что вы довольно хорошо известны большинству людей в этом здании. Некоторые девушки придерживаются мнения, что вы считаете себя выше всех нас, но я с этим не согласна, – она сделала шаг вперед, ее лицо было так близко, что Элизабет могла видеть красно-коралловую мазь на ее губах. – Я верю, – сладко сказала она, – что вы ничем не лучше обычной шлюхи.

Элизабет изо всех сил старалась сохранить бесстрастное выражение лица, когда холодная струйка страха скользнула по ее животу.

– На вашем месте, – медленно произнесла она, – я бы развернулась и пошла туда, откуда пришла. В противном случае я не могу поручиться за вашу безопасность.

Глаза Греты Волкарре расширились, и она приготовилась ответить, но, очевидно, передумала. Слегка фыркнув, она повернулась и вышла, позволив двери захлопнуться за ней.

Элизабет облокотилась на ближайшую раковину и вытерла влагу со лба. Что именно знала Грета Волкарре? И кто ей сказал? Что еще более важно, знал ли об этом кто-нибудь еще? Если информация о нападении на нее просочится наружу и будет искажена таким образом, как преподнесла ее Грета, это наверняка станет концом ее начинающейся карьеры репортера. Смысл ее слов был ясен: Элизабет была добровольной участницей того, что произошло. Верила в это Грета Волкарре или нет, не имело значения: она была готова представить это как истину.

Элизабет ударила кулаком по мраморному туалетному столику рядом с раковиной. Звук отразился от выложенных плиткой стен комнаты. Удар был болезненным, но в то же время он странно успокоил ее. Физический дискомфорт отвлек ее от эмоциональных переживаний. Стиснув зубы, она решила, что, кто бы ни пытался сорвать ее планы, она позаботится о том, чтобы им это не удалось.

Кеннет Фергюсон совещался с двумя другими репортерами в своем кабинете, когда пришла Элизабет. Увидев ее, он прогнал их вон.

– Входите, пожалуйста, – сказал он ей. – Вы закончили статью?

– Вот, – сказала она, протягивая ему страницы.

– Хорошо, хорошо, – сказал он, кладя их на свой стол. – Есть какие-нибудь новые зацепки?

– На самом деле кое-что есть, – она рассказала ему о смерти Грэмми, о которой ей сообщили накануне.

Фергюсон присел на краешек своего стола, скрестив руки на груди.

– Почему вы считаете, что ее смерть связана с этой историей?

– Я верю, что она знала то, о чем не рассказала мне. Казалось, она боялась раскрыть слишком много.

– А не могут ли это быть не связанные между собой убийства? Ваше описание наталкивает на мысль, что ее знакомые – не самые приятные личности.

– Это еще не все. Теперь я верю, что смерть Салли должна была…

Раздался стук в дверь кабинета. Фергюсон вскочил и открыл его мальчику-почтальону, державшему в руках письмо. Когда редактор потянулся за ним, мальчик отстранился и посмотрел на Элизабет.

– Это для вас, мисс. – Мальчик был невысоким и круглолицым, с оттопыренной нижней губой. Небольшой пушок на его подбородке, казалось, был попыткой отрастить бороду.

– Для меня?

– Вы мисс ван ден Брук, не так ли?

– Да, я.

Он протянул ей конверт.

– Где ты это взял?

– От парня с улицы.

– Что за парень? – спросил Фергюсон.

– Честно говоря, я его толком не разглядел. Он был высокий. Шляпа была надвинута на глаза.

– Цвет волос? – спросила Элизабет. – С бородой или чисто выбритый?

– Темные волосы вроде. Без бороды.

– Что он тебе сказал?

– Он подошел ко мне и дал пять центов, чтобы я передал этот конверт вам.

– Спасибо, – сказала она.

– Извините, что я не смог оказаться более полезным.

– Я ценю твою помощь, – сказала она, вкладывая монету ему в руку.

– Большое вам спасибо, мисс. – Приподняв шляпу, он выскользнул обратно за дверь.

Фергюсон нахмурился.

– Нет необходимости давать чаевые разносчикам.

– Но мне так хочется.

– Они будут ожидать этого ото всех. И им уже платят.

– Не так уж много, я бы сказала.

Фергюсон впился взглядом в конверт.

– Вы собираетесь открыть его или нет?

Она лениво помахала им в воздухе.

– Думаю, возможно, мне стоит подождать.

– Ради бога, женщина, откройте его!

Она скрестила руки на груди.

– Не разговаривайте так со мной.

– Я… прошу прощения, – сказал он, с трудом выговаривая слова, как будто они давались ему с трудом.

Она вскрыла конверт, в котором был всего один листок бумаги. Ей потребовалась пара секунд, чтобы осознать увиденное. Но, как только она поняла значение написанного, рука, державшая страницу, начала дрожать. Она не открывала взгляда от букв.

– Что? Что там? – спросил Фергюсон.

Она протянула листок, не говоря ни слова.

– О, – сказал он. – О, боже. Если это правда…

– А вы верите, что это розыгрыш?

– Нет никакого способа сказать наверняка.

Она кивнула, когда он вернул ей листок, и уставилась на единственную страницу. На ней, аккуратно выведенный синими чернилами, был нарисован древнеегипетский символ воды, который она сразу вспомнила. Под ним печатными буквами она прочла:

Глава 38

Мэри Маллинс заскучала. Ее работа часто была утомительной, но сегодня было особенно тоскливо. Сидя в задней комнате заведения на Гансеворт-стрит, где подают устрицы, и закинув руку на спинку гнутого плетеного стула, она смотрела поверх поцарапанного дубового стола на старика, сидевшего напротив нее.

– Так вот, он зовет меня в сарай, понимаешь, – сказал он, посасывая дешевую самокрутку. Его пальцы были в коричневых пятнах от табака, зубы походили на осколки угля. Мэри вздрогнула. Она питала отвращение к курению и по возможности избегала его.

Он был одним из тех клиентов, которые не хотели секса – если он вообще был на это способен. Он пользовался ее услугами просто для того, чтобы было с кем поговорить. У нее было несколько таких клиентов, поскольку она имела репутацию хорошего слушателя. Когда кому-то требовалось вылить все накопившееся, его отправляли в «Сумасшедший дом» к Мэри (прозвище, которое она получила после того, как провела время на острове Блэквелл несколько лет назад).

– Еще устриц? – сказал он, отхлебывая одну из них, сок стекал по его седой щетине и на уже испачканную рубашку.

– Нет, спасибо, – сказала она, допивая свое пиво. На самом деле она не любила устриц – они слишком сильно напоминали ей о сексе. Отвратительные серые штуки, склизкие и соленые, как мужская эякуляция.

Сначала такая работа доставляла удовольствие, потому что ее не лапали грязные, потные руки. Однако чувство облегчения быстро сменилось скукой, когда она развлекала кривоногих матросов, вышедших на пенсию торговцев и побитых водителей экипажей, каждый из которых был более дряхлым, чем предыдущий. Ее спутником сегодня был полоумный погонщик скота по имени Уолтер. Он был загорелым и толстым, с жирными редеющими волосами. Его речь состояла в основном из повторений историй из его юности, романтических и профессиональных подвигов, некоторые из которых, без сомнения, были правдой – он часто повторял их, не меняя повествования. Прямо сейчас он был в центре истории, связанной со свиноводом и вилами.

– Тогда я говорю ему: «Нет, сэр, я никогда не видел такой свиньи, как эта». И он говорит…

Мысли Мэри блуждали. Она продолжала кивать и улыбаться, но мысли были за миллион миль отсюда. Она мечтала встретить богатого банкира, который, очарованный обаянием, увез бы ее в роскошную жизнь.

– …Так вот, особенность такой свиньи в том, что…

Она слышала тихое тиканье настенных часов над ними, с болью осознавая, как утекают секунды. Она надеялась, что не будет такой, как он, в этом возрасте. Должен быть способ избежать такого утомительного времяпровождения – конечно, не все в старости вели себя так. Он затянулся сигаретой и хрипло закашлялся. Она слышала, как мокрота булькает у него в груди. Он наклонился к ней, и она почувствовала его прогорклое дыхание. Пахло, как в компостной куче.

Он усмехнулся и затушил сигарету.

– И тогда он как-то странно смотрит на меня, и…

Она терпеливо досидела до конца рассказа, думая, что их сеанс, должно быть, почти закончился.

– Извините меня, я отойду на минуту, – сказала она как раз в тот момент, когда он начал рассказывать очередной анекдот с участием козы и оползня. Она слышала его уже с полдюжины раз, и ей захотелось выйти на минутку подышать свежим воздухом. С каждым словом, слетавшим с его губ, она чувствовала, как у нее перехватывает дыхание, словно он высасывал весь воздух в комнате. – Я сейчас вернусь, – сказала она, торопливо проходя мимо горстки посетителей в переднем зале и выходя на улицу. Ей просто нужно было несколько минут тишины, свободной от его бесконечной болтовни.

На фермерском рынке Гансеворта, расположенном в квартале отсюда, кипела жизнь. Стук колес телег соперничал с криками торговцев, ржанием лошадей и смехом детей. Она глубоко вдохнула, почувствовав на языке привкус сажи из соседнего магазина на Девятой авеню. И все же это было зрелище получше, чем прокуренная атмосфера «устричного бара».

Ей отчаянно захотелось еще выпить. Окутанная легкой дымкой алкоголя, она, возможно, смогла бы лучше противостоять скуке. Когда девушка повернулась, чтобы вернуться внутрь, то почувствовала, что кто-то приближается сзади. Она обернулась и увидела хорошо одетого мужчину в цилиндре и отглаженном сюртуке. В руках у него была трость с перламутровым набалдашником и пара лайковых перчаток.

Он приподнял шляпу и улыбнулся.

– Добрый вечер. Хотите ли чего-нибудь выпить?

Она заглянула внутрь наполненного дымом заведения, затем снова посмотрела на него.

– Да, – сказала она, сверкнув своей самой обольстительной улыбкой. – Я бы очень хотела выпить.

Глава 39

Кеннет Фергюсон стоял у своего стола, уставившись на листок бумаги, который держал в руке. Он посмотрел на Элизабет, его лицо было серьезным.

– Осирис? Что за чушь?

– Он был египетским богом подземного мира.

– Откуда вы это знаете?

Она рассказала ему о книге, которую ей одолжил доктор Абернати, и о своей теории относительно смерти Салли.

– Получается, если мумия должна была символизировать Осириса, почему он не убил мужчину?

– Этот человек не заинтересован в убийстве мужчин.

Он поднял листок бумаги.

– Вы уверены, что это египетский символ воды?

Порывшись в своей сумочке, она достала набросок древнеегипетских символов, который нашла в книге, включая тот, что был на шее Салли.

Фергюсон с минуту изучал рисунок, прежде чем вернуть его ей.

– Откуда мы можем знать, что записка от человека или лиц, убивших Салли? Что, если она от самозванца? Возможно, кто-то хочет доставить нам лишние неприятности или просто ищет внимания?

– Только горстка людей видела символ у нее на шее. Фредди, я, коронер и его сотрудники, Виктор Новак.

Фергюсон нахмурился.

– Этот Виктор Новак – он служащий морга в Белвью?

– Да.

– У него хорошая репутация?

– Мне показалось, что да, но не могу сказать наверняка. Детектив-сержант О’Грейди, конечно, знает об этом. И детектив-инспектор Томас Бирнс – тоже.

Фергюсон схватил со стола окурок сигары и сунул его в рот.

– Продажный ублюдок! Он принадлежит Таммани-холлу, как и каждый полицейский в этом городе.

– Вы не намерены информировать его об этом развитии событий?

– С чего бы? Он настоял на том, чтобы мы сообщали ему, что нам можно печатать, а что – нет. Не вижу причин делиться с ним информацией.

– Разве это не помогло бы полиции найти преступника?

– Записка была адресована вам. Вы вольны поступать с ней как пожелаете. Что вы об этом думаете?

– В записке говорится о том, что следующая жертва будет найдена в водоеме или рядом с ним.

– Вряд ли это полезная информация. Манхэттен – это остров. Мы окружены водой.

– Не думаю, что она была отправлена с целью проинформировать нас. Я считаю, что это скорее насмешка.

Редактор протер глаза и опустился в свое рабочее кресло.

– Меня очень беспокоит, что эта записка была отправлена вам. Я боюсь, что вы в опасности.

Элизабет хранила молчание. Угроза, которой она боялась, таилась поблизости, но она знала, что лучше не говорить об этом.

– Не беспокойтесь обо мне.

Фергюсон вздохнул.

– Возможно, было бы лучше, если бы вы отошли от этого дела.

– Нет! Пожалуйста, умоляю вас, не надо.

– Я не хочу нести ответственность за то, что подвергну вас опасности.

– Тогда пошлите кого-нибудь со мной на задание… например, Фредди.

Фергюсон задумчиво пожевал окурок сигары.

– Фредди? А он хорошо сложенный парень. Выглядит достаточно сильным. Но сможет ли он справиться с собой в трудной ситуации?

– Он из лондонского Ист-Энда. Там ужасно опасно.

– Сомневаюсь, что в Лондоне есть место, которое можно сравниться с Файв-Пойнтс.

– Спросите Фредди – он любит рассказывать о своих подвигах на улицах Уайтчепела.

Фергюсон погладил бороду в знак того, что он готов сдаться.

– Хорошо, – сказал он. – Я поговорю с ним.

– Я обещаю, вы не пожалеете об этом.

– Я уже жалею об этом. Что, если с вами что-то случится? Как я объясню это вашему отцу?

– Просто скажите ему, что его своевольная дочь действовала без вашего разрешения.

– Ха, слабое утешение, если вас найдут задушенной где-нибудь в переулке.

– Думаю, вы преувеличиваете угрозу для моей персоны.

– Очень надеюсь, что вы правы. В противном случае вы очень глупая молодая девушка, а я – жалкое подобие редактора.

Он выглядел искренне огорченным, и Элизабет стало жаль его. Она решила быть предельно осторожной, если не ради себя, то ради него.

Она подняла записку.

– Что бы вы сделали на моем месте? Сообщили бы вы об этом инспектору Бирнсу?

– Сообщил ему о чем?

Они обернулись и увидели издателя газеты «Геральд» – Джеймса Гордона Беннетта-младшего, стоящего в дверях. Склонив голову набок, одетый в отделанный соболем сюртук модного парижского покроя, он был воплощением уравновешенности и элегантности.

Кеннет Фергюсон коротко вздохнул.

– Мистер Беннетт! Я… я думал, вы в Париже.

– Так и было, – сказал издатель, аккуратно складывая свои желтые лайковые перчатки, прежде чем положить их на ближайший стул вместе со своим цилиндром. – Но сейчас я здесь, и мне передали, что в газете происходят интересные события. – Он повернулся к Элизабет: – Добрый день, мисс…

– Позвольте мне представить мисс Элизабет ван ден Брук, моего звездного репортера.

– Ах да, я помню, что обещал вашему отцу, что мы найдем для вас здесь место. И, похоже, мы превзошли его ожидания, – сказал он, взглянув на Фергюсона.

– Сэр, она отлично справляется с работой…

Беннетт отпустил его взмахом руки.

– В городе уже поговаривают о том, что «Геральд» первыми наняли женщину – криминального репортера. Что еще более важно, ваша история продается в газетах. – Он грациозно развалился на одном из свободных стульев, выглядя очень ответственным.

Элизабет видела фотографии мистера Беннетта и всегда считала его довольно красивым, но во плоти он был еще более впечатляющим. У него было длинное лицо, чисто выбритая и мощная линия подбородка, высокий лоб и четко очерченные скулы. Нос у него был длинный и прямой, губы тонкие под несколько пышными усами. Но самыми поразительными чертами его лица были глаза. Хотя у его отца, как известно, были косые глаза, старший Беннетт не передал эту черту своему сыну. Глаза Джеймса Гордона Беннетта-младшего были большими, сияющими и необычного бледно-кораллового оттенка. Глубоко посаженные под тяжелыми веками, они, казалось, буравили взглядом того, с кем он разговаривал.

Он разгладил верх брюк и выдернул невидимую ворсинку из аккуратно выглаженной складки.

– Итак, мисс ван ден Брук, я прочел каждое слово в вашем рассказе. А теперь расскажите мне, чему еще вы научились. Будьте добры, ничего не опускайте.

Элизабет взглянула на Фергюсона, который кивнул.

– Хорошо, сэр, – сказала она. – Я расскажу вам все, что знаю.

Беннетт внимательно слушал, подперев подбородок рукой, время от времени кивая, пока она говорила.

– Вы храбрая девушка, – сказал он, когда она закончила. – Вы согласны? – спросил он редактора.

– Конечно, – отрезал Фергюсон, как будто его раздражал этот вопрос.

– Итак, что вы об этом думаете? – спросил Беннетт Элизабет, указывая на письмо.

– Я думаю, он насмехается над нами.

– И, возможно, заодно проверяет нас, – добавил Фергюсон.

– Как же?

– Он надеется, что мы это напечатаем.

Беннетт повернулся к Элизабет.

– Вы считаете также?

– Да. Он хочет получить признание за свои преступления.

– Но разве это не увеличило бы его шансы быть задержанным?

– Он не верит, что его поймают, – рискнула предположить она. – Он готов пойти на риск, потому что…

– Чувствует себя непобедимым?

– Да.

– Тогда мы должны спросить, почему он так уверен, что его не схватят, – заметил Фергюсон.

– Верно, – сказал Беннетт. – В этом-то и загвоздка. В самом деле, почему?

Тогда, и только тогда Элизабет подумала о вполне реальной возможности того, что его, возможно, никогда не поймают.

Глава 40

Джеймс Гордон Беннетт-младший разделял беспокойство Фергюсона о безопасности Элизабет, поэтому было решено, что Фредди будет сопровождать ее домой после работы. Беннетт не был поклонником Томаса Бирнса или Таммани-холла – много лет назад на его отца средь бела дня напали головорезы Таммани. В конце концов было решено, что газета опубликует дразнящее письмо, не упоминая, что оно было адресовано Элизабет.

– У меня нет никаких обязательств перед Томасом Бирнсом – пусть он узнает об этом вместе с остальными нашими гражданами, – пробормотал Беннетт, прежде чем покинуть офис Фергюсона, чтобы поужинать в Delmonico’s, его любимом ресторане (хотя было известно, что он писал критические статьи, когда еда была ему не по вкусу).

– Так какой он? – спросил Фредди Эванс, когда они с Элизабет вышли из здания «Геральд», чтобы сесть в трамвай, идущий на север.

– Мистер Беннетт очень похож на любого другого мужчину, – сказала Элизабет Фредди, когда они занимали свои места в трамвае. – Хотя и одет несколько лучше.

– У него есть французский акцент из-за того, что он все эти годы жил в Париже?

– Нет. На самом деле я бы сказала, что у него британский акцент.

Фредди усмехнулся.

– Держу пари, что это акцент высших сословий, а не жителей Ист-Энда, как я.

– Мне больше нравится, как ты говоришь. Хотя, возможно, это и не совсем правда, но и не совсем ложь.

– Что ж, большое вам спасибо, мисс.

– Ты должен называть меня Элизабет, помнишь?

– Ты права, мисс Элизабет.

Она улыбнулась ему и посмотрела в окно на проплывающий мимо город. Солнце приобрело лимонный оттенок позднего лета. В воздухе чувствовалась легкая свежесть, предвещавшая приход осени. Здания сияли в золотистом свете, их окна были непрозрачными, стекла отражали низкие лучи солнца. Люди прогуливались по проспектам, рассматривая витрины магазинов или останавливаясь у тележек с едой. В нежном свете раннего вечера город выглядел таким добрым и безобидным, что трудно было поверить, что в нем обитает кровожадный дьявол, одержимый желанием убивать невинных женщин.

– Думаю, я нанесу визит сержанту О’Грейди, – сказала Элизабет, когда они уверенно продвигались на север. – Я хотела бы услышать его мнение об инспекторе Томасе Бирнсе.

– Но я думал, ты собираешься домой, – нахмурившись, ответил Фредди.

– Я отправлюсь туда сразу же после этого. Ты куда-то спешишь?

– Нет, – сказал он, вертя фуражку в пальцах. – Мне просто не нравится мысль о том, что ты ходишь по городу одна.

– Я обещаю свести свои скитания к минимуму.

Фредди вздохнул.

– Да. Хорошо, – он выглядел расстроенным и неуверенным.

Поездка в центр города завершилась без происшествий. Фредди изучал каждого, кто садился в трамвай, с важным видом разглядывая их, очевидно, наслаждаясь своей новой ролью телохранителя. Несколько мужчин уставились на него в ответ. Один хорошо одетый джентльмен пробормотал: «Наглый дурак». Элизабет боялась, что Фредди может спровоцировать кого-нибудь на драку, и в конце концов сумела убедить его, что в его задачу не входит враждовать с совершенно незнакомыми людьми.

Они нашли сержанта О’Грейди за его столом, увлеченным беседой с высоким, поджарым патрульным. Увидев Элизабет и Фредди, он отпустил полицейского и подошел поприветствовать их. Он выглядел обрадованным, но в то же время нервничал, опасливо оглядываясь по сторонам.

Расспросы Элизабет об инспекторе Бирнсе, казалось, еще больше встревожили его.

– Не здесь, – сказал О’Грейди. – Следуйте за мной.

Он повел их к тому же чулану, где они разговаривали ранее, закрыв за ними дверь. В комнате пахло пылью и картонными папками. В углу валялась все та же сломанная дубинка.

– Почему вы принимаете такие крайние меры безопасности? – спросила Элизабет.

– Послушайте, – сказал О’Грейди. – Я вообще не должен был ничего говорить, понимаете?

– Так почему же тогда вы здесь?

Сержант потянул себя за мочку уха и прикусил губу.

– Думаю, вы сами понимаете. Мне не нравится быть частью полиции, которая занимается вымогательствами и берет взятки.

Элизабет улыбнулась.

– Вы только что совершенно точно описали работу столичной полиции.

– Так, может быть, это цена того, чтобы быть полицейским в Нью-Йорке, – предположил Фредди. – Хотя в Лондоне ненамного лучше, должен сказать.

– Я слишком многое повидал и во многом разобрался, чтобы надеяться на другое, – ответил сержант. – Но последнее дело… я не хочу в нем участвовать.

– Что именно вы имеете в виду? – спросила Элизабет.

Раздался стук в дверь. О’Грейди замешкался, и стук раздался снова, более настойчивый. Когда сержант открыл дверь, за ней стоял тот же высокий худощавый патрульный, с которым он разговаривал ранее, с обеспокоенным выражением лица.

– В чем дело, Салливан?

Патрульный что-то прошептал ему на ухо.

– Ладно, – сказал сержант, нахмурившись. – Извините, но я должен идти, – сказал он Элизабет и Фредди.

– Может быть, мы продолжим наш разговор в другой раз? – спросила девушка.

– Не знаю, – сказал О’Грейди. – Я не уверен, что это было бы разумно. Офицер Салливан проводит вас. Но, прежде чем вы уйдете, хочу дать вам один совет. Берегите себя и следите за тем, куда вы идете.

Прежде чем она успела ответить, он вышел из комнаты, оставив их наедине с Салливаном.

– Сюда, пожалуйста, – вежливо сказал он, его тон не оставлял места для обсуждения.

Выйдя на улицу, Фредди посмотрел на Элизабет.

– Что случилось? С чего это вдруг нас так резко прогнали?

Она помотала головой.

– Не думаю, что мы когда-нибудь это узнаем.

Они подозвали кеб, и тут же подъехала карета, запряженная гладкошерстным гнедым мерином. Кучер был молодым и худощавым, с багровым шрамом через всю щеку, похожим на зазубренный разряд молнии. Он напомнил ей о шрамах, полученных во время дуэли, которые так ценились немецкими аристократами как символы их мужества и элитного статуса.

По дороге к ее дому они почти не разговаривали. Когда они добрались до Стайвесанта, Фредди, к ее облегчению, отклонил предложение Элизабет выпить чашечку чая. Приподняв шляпу, он зашагал прочь, насвистывая. Глядя ему вслед, Элизабет позавидовала беззаботной жизни молодого человека. Он мог приходить и уходить, когда ему заблагорассудится, видеться с кем и когда пожелает. Обедать или пить, где ему захочется, и ложиться спать по ночам, почти не опасаясь кошмаров, которые сотрясали бы его – всего вспотевшего и дрожащего – из глубин беспокойного сна.

Вставляя ключ в замочную скважину, она услышала мужской голос, зовущий ее по имени.

– Мисс ван ден Брук!

Обернувшись, она увидела мужчину, приближающегося к ней.

– Я не хотел вас напугать, – сказал он, увидев ее лицо. – Меня зовут Джона Аккерман, помните? Брат Карлотты.

Облегчение нахлынуло на нее.

– Конечно, мистер Аккерман, как приятно снова вас видеть. Полагаю, вы здесь, чтобы повидаться со своей сестрой?

– Да, все верно, – сказал он, следуя за ней в здание. – Мы встречаемся в ее студии. Встреча с вами – приятный бонус. – На нем уже не было той консервативной одежды, которая была во время их последней встречи. Одетый в сапоги из мягкой кожи до колен, крестьянскую рубашку в русском стиле и квадратную шляпу с короткими полями, он выглядел так, словно нарядился, чтобы играть анархиста на сцене.

Пока они стояли в вестибюле, на лестнице послышались быстрые шаги, за которыми последовало появление Карлотты, одетой в белую юбку с оборками и блузку в цветочек, с обычным набором браслетов. Элизабет задавалась вопросом, насколько ее наряд был вычурным, а насколько облегающим, но вынуждена была признать, что этот образ ей шел. С темными вьющимися волосами и оливковой кожей она выглядела как богемная цыганка.

Она пробежала через вестибюль и бросилась в объятия своего брата.

– Я так рада, что ты пришел встретиться со мной! И пригласил дорогую Элизабет присоединиться к нам!

Элизабет посмотрела на Джону.

– Присоединиться к вам где?

– Ты ошибаешься, – сказал он Карлотте. – Я столкнулся с ней по счастливой случайности.

Она повернулась к Элизабет.

– Тогда все решено. Видишь ли, так распорядилась судьба. Ты должна присоединиться к нам!

– Мы идем в салун «У Юстуса Шваба», – объяснил Джона.

– Политического радикала?

– Конечно, а кого же еще? – ответила Карлотта.

Юстус Шваб, немецкий иммигрант, приобрел известность во время беспорядков на Томпкинс-сквер, когда он пробился сквозь толпу в разгар полицейского насилия, размахивая красным флагом. Широко сообщалось, что во время своего последующего ареста он пел «Марсельезу»[44].

– Его салун располагается на 1-й Ист-стрит, – объяснил Джона. – Это место встречи радикалов и вольнодумцев.

– Пойдем с нами! – взмолилась Карлотта. – Ты можешь написать об этом статью.

– Спасибо, но сегодня вечером я собираюсь навестить свою сестру.

– Возьми ее с собой, – сказал Джона.

– Боюсь, это будет невозможно. Она в Белвью.

– Значит, она болеет?

– Ей… нездоровится.

– Тогда, возможно, мы могли бы составить тебе компанию, – предложила Карлотта. – Раз уж ты была так добра, что представила нас доктору Джеймисону, который помог нашей матери.

– А как же ваши планы на вечер?

Карлотта пожала плечами.

– Мы можем поехать завтра. Юстус, вероятно, споет для нас, и Эмброуз Бирс, возможно, будет там.

– Писатель?

– Да, он завсегдатай этого салуна. Что ты об этом думаешь, Джона? – спросила Карлотта.

– Думаю, было бы здорово, если бы мисс ван ден Брук была рада нашему обществу.

– Что ты на это скажешь? – спросила Карлотта у Элизабет. – Можем мы присоединиться к тебе?

– С моей стороны было бы невежливо сказать «нет», когда вы так свободно пригласили меня присоединиться к вам. Но я должна предупредить вас, что визит в больницу Белвью далек от веселой ночи в салуне, – она надеялась, что это замечание послужит достаточным сдерживающим фактором, но не рассчитывала на настойчивый характер Карлотты.

– Не бойся, – жизнерадостно сказала Карлотта. – Наша единственная цель – составить вам компанию. Конечно, если ты не против.

Элизабет замешкалась.

– Боюсь, состояние моей сестры… довольно тяжелое.

– Возможно, наше присутствие могло бы облегчить бремя посещения больного родственника. Она очень больна?

– Боюсь, что да.

Джона нахмурился.

– Она заразна?

Элизабет захотелось притвориться, отговорить их от похода, но она не смогла заставить себя солгать Карлотте.

– Нет. Ее настигла другая болезнь.

– Какая же? – спросила Карлотта.

– У нее скорее психическое расстройство.

– Врачи поставили диагноз? – спросил Джона.

– Полагаю, что да, но я нахожу это крайне расплывчатым и бесполезным. Похоже, они не знают, что с ней делать.

– Ну что ж, – заявила Карлотта, – давайте отправимся в больницу и посмотрим, насколько счастливой мы можем ее сделать.

Элизабет посмотрела на оживленное лицо своей подруги, сияющее оптимизмом и добрыми намерениями. Какой бы сильной ни была ее собственная воля, она устала, ее нервы были измотаны. Она почувствовала облегчение, сдавшись перед энергией и решимостью Карлотты.

– Хорошо, – сказала она. – Хотя я не могу точно сказать, как она отреагирует на ваше присутствие.

– Если она будет хоть немного расстроена, мы немедленно уйдем, – заверила ее Карлотта, беря Элизабет под руку.

– Боюсь, в этом она довольно непредсказуема, – ответила Элизабет, когда они вышли из здания. Тяжелая железная дверь закрылась за ними с металлическим стуком.

Глава 41

Поскольку вечер был погожий, они решили прогуляться. Долгие летние дни становились короче, и Элизабет уже скучала по темным вечерам, когда светало далеко за восемь. Солнце стояло низко в небе, отбрасывая длинные тени, пока они шли на восток. Когда они приблизились к воде, то услышали карканье чаек и редкие звуки корабельного гудка, когда с Ист-Ривер наползал тонкий туман. Из ресторанов на Второй авеню доносился запах жареного мяса, и желудок Элизабет сжался от голода. К счастью, перед больницей процветала уличная торговля, и она купила колбасу и черный хлеб у словоохотливого немецкого продавца.

– Пахнет божественно, – сказала Карлотта.

– Ganz ausgezeichnet[45], – сказал продавец, подмигивая ей. Он немного напомнил Элизабет Карла Шустера. У него были такие же светлые волосы и светлые глаза.

– Ну, если это так вкусно, то я должна его съесть, – ответила она.

– Sprechen Sie denn Deutsch?[46] – спросил он, щедро намазывая булку зернистой коричневой горчицей.

– Ein bisschen[47], – сказала она, протягивая ему несколько монет. – Vielen Dank[48].

Джона выбрал венские вафли. Его сестра объяснила, что он вегетарианец.

– Это обычное дело среди анархистов? – спросила Элизабет, когда они ели рядом с кованой железной оградой перед больничной территорией.

– Я стал вегетарианцем до того, как заинтересовался политикой, – сказал он, вытирая рот носовым платком. – Но мои убеждения укрепили мою решимость. Многие великие философы были вегетарианцами или почти. Торо считал, что это важно для самосовершенствования.

– Вы считаете, что это полезнее для здоровья?

– Мне просто не нравится идея убивать и есть животных.

– Он настоящий котик, – сказала его сестра, материнским жестом стряхивая крошки с рукава его пиджака. – Для анархиста он слишком добрый, не так ли, Джоджо?

Джона нахмурился и покраснел.

– На самом деле я больше марксист, – серьезно сказал он.

Элизабет подавила улыбку при виде его попытки сохранить достоинство. Карлотта действительно умела загонять людей в угол – она напоминала Элизабет бордер-колли – собаку из ее детства. Она часто пыталась пасти ее и Лору, как будто они были овцами. Карлотта, казалось, обладала теми же инстинктами.

– В чем разница между марксистом и анархистом? – спросила Элизабет. – Я весьма плохо разбираюсь в нюансах политической философии.

– Пожалуйста, не поощряй его, – сказала Карлотта. – Дай ему только шанс, и он тебе все уши прожужжит.

Когда они вошли в больницу, в вестибюле было тихо. К счастью, нигде не было видно ворчливой медсестры Старк. Элизабет узнала дежурную медсестру, ирландку средних лет с добрым лицом. Хотя обычные часы посещений уже прошли, когда она увидела Элизабет, то улыбнулась и указала дорогу в общую комнату.

– Ваша сестра читает книгу, которую вы ей принесли.

Карлотта и ее брат последовали за Элизабет по коридору, их туфли скрипели по широким красно-черным плиткам. Они нашли Лору полулежащей на своем любимом плетеном кресле в общей комнате, погруженной в книгу у нее на коленях. Одетая в свободную блузку в цветочек и длинную черную юбку, с собранными в пучок волосами, она выглядела элегантно и – подумала Элизабет с уколом вины – совершенно нормально.

– Привет, Элизабет, – сказала она, когда они вошли. – Как я рада тебя видеть.

– Как дела, Лола?

– Хорошо, как и следовало ожидать, учитывая, что я с трудом могу оторваться от этой книги, которую ты мне принесла.

– Что вы читаете? – спросила Карлотта.

– «Маленькие женщины». Конечно, я читала ее раньше, но это одна из тех книг, которые хочется перечитать. Я сестра Элизабет, Лора, – сказала она, протягивая руку. Казалось, она не удивилась приходу посетителей – более того, она выглядела так, будто ждала их.

– Пожалуйста, простите меня, но позволь представить тебе Карлотту Аккерман и ее брата Джону, – поспешно сказала Элизабет.

Карлотта тепло пожала руку Лоры.

– Я рада познакомиться, хотя мне кажется, что я уже знаю вас. Элизабет так часто говорила о вас.

Это замечание озадачило Элизабет. Она помнила, что за время их недолгого знакомства с Карлоттой она лишь однажды упомянула о своей сестре. Она задавалась вопросом, не пытается ли Карлотта вторгнуться в ее жизнь. Эта мысль встревожила ее. Не желая зацикливаться на ней, она пришла к выводу, что ее подруга просто поддерживала вежливую беседу.

Лора протянула Джоне руку. Поскольку пожимать руку молодой леди полагалось только в том случае, если она сама инициировала этот жест, он немедленно отреагировал, сняв перчатки и галантно поцеловав ей руку.

– Боже мой, какое благородство! – ответила она со смехом.

– Это единственный достойный ответ при встрече с леди такого очевидного происхождения и обаяния, – ответил он. Карлотта ухмыльнулась ему, но Элизабет подумала, что он выглядит вполне искренним: его щеки раскраснелись, а манеры были оживленными. Казалось, он был весьма увлечен ее сестрой.

– Не хотите ли вы выпить чаю? – спросила Лора, плавно поднимаясь с дивана.

Элизабет задумалась, не следовало ли ей подробнее рассказать о состоянии своей сестры. Лора вела себя настолько обыденно, что боялась, что они будут шокированы признаками безумия, которые, к сожалению, стали появляться слишком часто. Но Лора пересекла комнату к чайному сервизу с такой грацией и самообладанием, что сердце Элизабет подпрыгнуло при мысли о том, что, несмотря на ее самые мрачные опасения, ее сестра действительно была на пути к выздоровлению.

– Надеюсь, вы не возражаете, что чай немного остыл, – сказала Лора. – Персонал принес его незадолго до вашего приезда, думая, что пациентам он может понравиться. Но, как вы можете видеть, я единственная обитательница комнаты, поэтому уверена, что они не будут возражать, если я поделюсь этим с вами.

– С удовольствием попробую ваш чай, спасибо, – сказала Карлотта.

– Сливки, сахар?

– Да, спасибо. От прогулки сюда у меня совсем пересохло во рту.

– Откуда вы шли? – спросила Лора, протягивая ей чашку.

– От Стайвесанта.

– О, так вы тоже там живете?

– Я арендую там студию.

– А, так вы художница?

– Очень одаренная, – сказал Джона, когда Лора протянула ему чашку чая.

– Мне бы хотелось как-нибудь посмотреть на ваши работы. Пирожное к чаю?

– Спасибо, – сказала Карлотта, накладывая себе кусочек пирога с изюмом.

– Я так восхищаюсь художниками, – задумчиво произнесла Лора. – Много лет назад я и сама немного баловалась, но у меня нет таланта.

– Это неправда, – сказала Элизабет. – Ты просто перестала… – она резко замолчала, поняв, что ее сестра перестала рисовать из-за болезни.

– Моя сестра – моя самая большая поклонница, как можете видеть, – сказала Лора с легким смешком, похожим на звон колокольчиков на легком ветерке.

– Я уверен, вы более одарены, чем смеете признать, – сказал Джона.

– Хватит обо мне, – сказала Лора. – А чем увлекаетесь вы?

– Я театральный режиссер по образованию, но в последнее время я заинтересовался политикой, поэтому стараюсь совмещать.

– Он работает над политической театральной пьесой, – сказала Карлотта.

– Как восхитительно, – сказала Лора. – Вы должны рассказать мне больше.

– Зрители входят в театр, полагая, что они обычные зрители, но, прежде чем они осознают реальность, то уже становятся частью действия пьесы. Идея состоит в том, чтобы продемонстрировать поверхностность и непостоянность людей, а также то, как мы укореняемся в наших социальных ролях.

Лора в восторге захлопала в ладоши.

– Как очаровательно!

– Театр должен предоставлять нам нечто большее, чем легкомысленное развлечение, – сказал Джона несколько напыщенно. – Я рассматриваю его как инструмент социальных изменений.

Карлотта поджала губы и вздохнула от его напыщенности, но Элизабет видела нежность и гордость в ее глазах.

Так прошел вечер. Лора была попеременно очаровательной, любознательной, вдумчивой и остроумной. Если не считать небольшого подергивания пальцев, не было никаких явных признаков ее болезни. Она была воплощением радушной хозяйки. Когда Элизабет наблюдала, как Лора нежится в компании других людей, в ее груди расцвела надежда. Несколько раз Лора особенно лучезарно улыбалась Джоне. В какой-то момент она легонько коснулась его руки, проведя пальцами по рукаву, заставив его покраснеть.

Время, казалось, пролетело так быстро, что только когда все начали подавлять зевоту, Элизабет поняла, что становится поздно.

– Ты, должно быть, устала, – сказала она Лоре. – Уже почти десять.

– Уже так поздно? Я и не заметила, – добавила она, кокетливо вскинув голову – жест, которого Элизабет давно не видела.

– Ох, верно, – сказала Карлотта, вставая. – Пожалуйста, простите нас за то, что мы злоупотребляем вашим гостеприимством.

– Ох, ничего подобного, – ответила Лора, пренебрежительно махнув рукой. – Я давно так приятно не проводила время. Я очень надеюсь, что вы придете снова.

– Вы можете на это рассчитывать, – сказал Джона, еще раз целуя ее руку.

Она густо покраснела, и, только когда Карлотта мягко потянула брата за локоть, он перестал пялиться на нее.

– Пойдем, – сказала Карлотта. – Мисс ван ден Брук нуждается в отдыхе.

– О, я очень надеюсь, что вы будете называть меня Лора. В конце концов, мы теперь друзья, не так ли?

– Правда? – спросил Джона. – Тогда увидимся в следующий раз… Лора.

– До свидания, – попрощалась она, и, если бы не крепкая хватка Карлотты на его руке, Элизабет была уверена, что Джона всю ночь напролет наблюдал бы за ее сестрой.

Они втроем направились в вестибюль и уже собирались уходить, когда Элизабет увидела спешащего к ним доктора Хайрама Джеймисона. Она была так сосредоточена на встрече с Лорой, что почти не думала о нем. Но, когда он приблизился, она поняла, что в мире больше не было никого, кого ей бы хотелось так сильно увидеть.

Глава 42

– Мисс ван ден Брук! – воскликнул он, слегка запыхавшись. – Сестра Бекли сказала мне, что вы здесь.

– Здравствуйте, доктор Джеймисон, – ответила она. Так много всего произошло с тех пор, как они виделись в последний раз. Город теперь казался более опасным и непредсказуемым местом. Но его вид вселял уверенность. Она чувствовала, что ничего плохого не может случиться, пока он рядом.

– Я очень рад вас видеть, – сказал он. – Я часто думал о вас с момента нашей последней встречи.

Элизабет опустила глаза, чтобы не показать, насколько ей понравились его слова.

– Мне очень приятно слышать такое от вас.

– Здравствуйте, мистер Аккерман, – сказал Джеймисон. – Рад снова видеть вас.

– Взаимно, доктор Джеймисон, – тепло сказал Джона, пожимая ему руку. – Мы не знаем, как отблагодарить вас за заботу о нашей матери.

– Как она?

– С ней все в порядке благодаря вам.

– Я рад это слышать.

– Добрый вечер, мисс Аккерман, – сказал Джеймисон с легким поклоном.

Карлотта проявила несколько меньший энтузиазм. Она не протянула руки и сумела лишь слабо улыбнуться.

– Здравствуйте, доктор. Джона поет вам дифирамбы с тех пор, как вы вылечили нашу мать.

– И на то есть веские причины, – ответил ее брат.

– Как сегодня чувствует себя ваша сестра? – спросил доктор Джеймисон Элизабет.

– Она казалась… вполне здоровой.

– И все же вы, кажется, недовольны.

– Напротив. Просто я не ожидала увидеть ее такой… прежней.

– Каков точный характер ее болезни? – спросил его Джона. – Элизабет сказала только, что…

– Это не наша забота, – упрекнула его Карлотта. – Не будь таким неделикатным.

– Вовсе нет, – ответил Джеймисон. – На мой взгляд, мы еще не пришли к точному диагнозу. Это трудный случай.

– Вы должны простить нас за то, что мы вас задерживаем, – заметила Элизабет. – Без сомнения, вы очень заняты.

– Напротив, я уже освободился, так как большинство наших пациентов в это время спят.

– Кстати, уже поздно, и нам пора идти, – сказала Карлотта.

– Было приятно снова увидеть вас, – сказал Джеймисон.

– Еще раз спасибо вам за все, – ответил Джона, когда Карлотта обняла его за плечи и потащила к выходу.

Элизабет последовала за ними, но Джеймисон шагнул вперед.

– Простите меня, мисс ван ден Брук, не могли бы вы остаться на пару слов?

– Вы идите вперед, – сказала она остальным. – Я догоню.

– Если ты не против, – сказала Карлотта, – то нам пора домой. Пожалуйста, не торопись из-за нас.

– Вы сможете сами благополучно добраться домой? – спросил Джона.

– Я прослежу, чтобы она вернулась домой в целости и сохранности, – ответил Джеймисон.

– Спасибо, – сказал Джона. – Тогда спокойной ночи.

Когда они ушли, доктор Джеймисон повернулся к Элизабет.

– Я имел в виду то, что сказал ранее. Я действительно очень рад вас видеть.

– Я не знаю, что ответить, – сказала она, чувствуя, как румянец заливает ее щеки.

– Я не требую от вас ответа. Незнание того, о чем вы думаете, еще больше привлекает меня в вас.

– Мне совсем не хочется быть привлекательной.

– Тогда вы потерпели неудачу, поскольку нельзя пойти против природной красоты.

– Вы флиртуете со мной, доктор Джеймисон?

– А что, если да? Это преступление?

– Не преступление, но, возможно, нарушение этикета.

– О боже, нарушение этикета. Это действительно серьезно.

– Вы что, насмехаетесь надо мной?

– Я и не думал об этом. Однако я несколько пренебрежительно отношусь к тому, что высшее общество называет «этикетом».

– Без этикета в нашем обществе может твориться хаос и насилие.

– Полагаю, это верное утверждение – до определенного момента.

– Что вы можете предложить вместо этикета?

– Более разумный набор правил, который учитывал бы бесконечные колебания и вариации человеческой природы.

– Эти «вариации», как вы их называете, – вы действительно верите, что они бесконечны?

– Чем больше я вижу, тем больше в это верю.

– А моя сестра? Представляет ли она одно из этих «колебаний»?

– Безусловно, но ее случай весьма печальный. И все же вы сказали, что сегодня она выглядела здоровой?

– Да, но я едва ли смею надеяться… Получила ли она какие-нибудь новые лекарства?

– Нет. На самом деле я согласен с вами в том, что успокоительные средства слишком свободно используют по отношению к психически больным. Конечно, я не единственный врач, который лечит вашу сестру, но я поделился своим мнением с коллегами.

– Можете ли вы объяснить ее улучшение каким-либо другим способом?

– По моему опыту, у людей, страдающих психическими заболеваниями, могут быть периоды ремиссии, за которыми часто следует возвращение их первоначальных симптомов.

– Значит, то, что я видела, было вызвано не лекарствами?

– Мне жаль это говорить, но, боюсь, это маловероятно. Не исключено, но маловероятно.

Элизабет молчала.

Доктор Джеймисон откашлялся, как это делают люди, когда собираются сказать что-то неприятное.

– Я слышал, в психиатрической лечебнице Блумингдейла освободилось место. Вы сказали, что ваши родители хотели бы перевезти ее туда.

– Но я этого не допущу!

– А ваши родители…

– Моя мать была бы очень рада, если бы ее отправили туда. Думаю, она почти отказалась от Лоры.

– А вы?

– Я никогда не откажусь от нее.

– Похоже, они считают, что ей было бы лучше в буколической обстановке.

– А вы что думаете?

– Поработав там, могу подтвердить, что в Белвью гораздо просторнее, чем там.

– И я бы не смогла видеться с ней так часто. И я очень сомневаюсь, что ей попадутся такие дальновидные врачи, как вы.

– Это правда. Доктор Смит поощряет инновации и свободомыслие. Он твердо верит в миссию Белвью по развитию медицины.

– Что бы вы сделали, будь она вашей сестрой?

– Это сложный вопрос. Моя смена заканчивается в десять часов. Вы позволите мне проводить вас домой?

– Это очень любезно с вашей стороны, но…

– Я обещал мистеру Аккерману, что доставлю вас домой в целости и сохранности.

– В таком случае не могу позволить вам нарушить свое обещание.

– Я рад, что вы поддаетесь доводам разума.

По правде говоря, ей очень хотелось проводить с ним больше времени. Но в глубине души она слышала голос своей матери: «Мужчины не ценят того, что достается им слишком легко. Заставь их стремиться завоевать твое расположение». Элизабет обычно не уважала взгляды своей матери на подобные вещи, но ее влечение к доктору Джеймисону также заставляло ее опасаться слишком быстрого развития ситуации, которую она не могла контролировать. До нападения ей нравилось находиться в присутствии мужчин, но теперь она чувствовала тревогу и страх, которые были для нее внове.

– Если хотите, можете вызвать мне кеб.

– Я так и сделаю, но настаиваю на том, чтобы проводить вас до двери. Сделать меньше – значило бы нарушить свое обещание мистеру Аккерману. Его сестра и так, похоже, не особенно хорошо ко мне расположена.

– Не принимайте это близко к сердцу – она, кажется, необычайно подвержена своим настроениям.

– Вы давно ее знаете?

– Всего несколько дней. И все же она довольно проницательный собеседник.

– Надеюсь, вы не думаете, что я слишком увлечен вами.

– Нет, но мы еще мало знаем друг друга.

– Значит, я все еще могу все испортить.

Элизабет улыбнулась.

– Судя по тому, что я видела, вы не производите впечатления человека, который все портит.

– Я еще могу вас удивить.

– Я рассчитываю на это, – сказала она, когда они вышли на улицу. – А пока, однако, я была бы вам очень признательна, если бы вы нашли мне кеб.

Джеймисон протянул руку, и тут же перед зданием остановился экипаж.

– Вот, видите – он ждал нас, – сказал доктор, открывая перед ней дверь. – Стайвесант, пожалуйста, – сказал он кучеру.

Элизабет узнала того же худощавого молодого кучера со шрамом, который подвозил ее ранее, запрягая того же величественно шагающего гнедого мерина. Когда она забиралась внутрь, ей показалось, что она услышала неподалеку тихое уханье совы. Этот звук заставил ее вздрогнуть, и она плотнее запахнула плащ, когда Джеймисон устроился рядом с ней. Стук по крыше кеба, удар кнута, цокот копыт по булыжнику, и они умчались в глубокую и непроницаемую ночь.

Глава 43

Стоя на Уотер-стрит и вдыхая запах рассола и морских водорослей, он смотрел на трехэтажное здание, в котором когда-то размещался самый известный в городе ринг для животных боев – «Крысиная яма» Кита Бернса. Он вспомнил, как наблюдал за негодяями, проходимцами и политиками, приходящими и уходящими, когда тем заблагорассудится. Невзрачное кирпичное здание почти не изменилось, хотя самого Бернса уже десять лет как не было в живых. Вывеска над дверью гласила, что это зал для спортсменов, но попытка выставить его напоказ была одновременно смехотворной и отталкивающей. В том, что происходило в этих грязных стенах, не было ничего «спортивного» – это была бойня в чистом виде. Никто из завсегдатаев не называл его «Спортивным залом». Он был известен либо как «Зал Кита Бернса», либо так, как назывался ранее: «Крысиная яма».

В детстве он был одним из мальчиков, которых Бернс нанимал ловить крыс, оплачивая за каждую по двенадцать центов – королевская сумма для маленького ребенка. Конечно, он слышал, что там происходило, но одно дело слышать о чем-то и совсем другое – испытать это на себе. Однажды днем, забредя туда, он пришел в ужас и отвращение при виде терьера, примостившегося в центре вонючей ямы и быстро избавляющегося от паразитов. Схватив крысу за шею, собака убила ее одним или двумя укусами, сломав животному позвоночник, прежде чем бросить ее обмякшее тело в окровавленную кучу туш, выстилающую стену вольера. Ряды деревянных скамеек окружали яму со всех сторон. Кричащие зрители нависали над рингом, подбадривая терьера, энергично убивающего крыс. Запах пота и кровавой бойни смешивался с алкогольными парами, такими густыми, что воздух становился желтым.

Это зрелище настолько оттолкнуло его, что он повернулся и выбежал из помещения. Он больше никогда не помогал Киту Бернсу ловить крыс для его нечестивого «развлечения». Возможно, терьеров и разводили для того, чтобы они сворачивали крысе шею, но он не хотел в этом участвовать.

Однако женская шея – дело деликатное. Мягкая, белая, хрупкая, как маленькая птичка, она выглядела уязвимой перед тем, как быть безрассудно раздавленной. Конечно, он обдуманно обращался с ними. Относился к каждой с большой заботой и признательностью, помня об ответственности, которую несет, лишая жертву жизни. Убийство не должно быть кровожадным, маниакальным видом спорта – это был личный, не доступный ни для кого опыт, которым следовало наслаждаться и благоговеть.

И теперь он нацелился на новую жертву. Ту, которая имела значение. С ней он не будет торопиться. Он играл с ней, как кошка с мышью, прежде чем окончательно приблизиться. Она преследовала его, но он поменялся ролями – и после ее смерти почтил бы ее, превратив в богиню. Поначалу он выбирал жертв, которые не были никому нужны: их было легко поймать, и никто бы не спохватился искать их. Вдобавок этих бедняжек было трудно идентифицировать. Но он отточил свое мастерство и мог позволить себе быть более разборчивым. В конце концов, стать богиней – великая честь.

Он повернулся к реке, где пароход, пыхтя, медленно прокладывал себе путь на север, мимо парусников и яликов, барж и весельных лодок. Пара шхун недавно пришвартовалась к пирсу, и матросы выбежали из них, как крысы, натыкаясь друг на друга в стремлении потратить свое кровно заработанное жалованье на шлюх, азартные игры и всякую дрянь.

На юге до сих пор строился Нью-Йоркско-Бруклинский мост, или мост Ист-Ривер, как его еще называли. Сооружение изящно тянулось через воду, соединяя Манхэттен с Бруклином. Он уставился на летящие контрфорсы, замысловатую железную конструкцию, тонкую, как кружево. Издали они едва ли выглядели достаточно прочными, чтобы выдержать огромный вес моста. Когда-то он мечтал работать над подобными сооружениями, но судьба направила его в другом направлении.

Он достал из кармана жилета часы и открыл их. Время почти пришло.

Глава 44

– Тебе обязательно так ерзать? – спросила Карлотта.

Элизабет вздохнула.

– Прости.

Было чуть больше десяти утра воскресенья, и они находились в студии Карлотты на пятом этаже в Стайвесанте. Элизабет сидела на несколько шатком антикварном кресле, поверх которого был накинут рулон зелено-желтой ткани. Карлотта нарядила ее в черное бархатное платье, которое было ей слишком велико и постоянно сползало с плеч. Стоя у своего мольберта, Карлотта была очень сосредоточена. Ее брови нахмурились, когда она переводила взгляд с Элизабет на мольберт и обратно, правой рукой уверенно водя мазками по холсту.

Луч солнечного света подобрался в опасной близости к лицу Элизабет, и она испугалась, что чихнет, если он попадет ей в глаза. У нее болела шея, и она чувствовала, как выбившаяся прядь волос щекочет ей лоб. Ее спина вспотела, а левая нога затекла.

– Я и понятия не имела, что сидеть неподвижно будет так трудно, – пробормотала она, стараясь как можно меньше шевелить губами.

– У некоторых людей это вообще не вызывает затруднений, – ответила Карлотта, макая кисть в палитру, которую держала в левой руке.

Элизабет сморщила нос, пытаясь не чихнуть, и указательным пальцем поправила выбившиеся волосы.

– Сиди спокойно! – скомандовала Карлотта. – Если только ты не хочешь, чтобы у тебя был нос размером с кочан капусты.

– Прости. – Если бы она знала, насколько утомительно работать моделью, то никогда бы не согласилась позировать для портрета. Муха прожужжала где-то рядом с подоконником, затем села на него и затихла. – Еще долго?

– Чем больше ты будешь ерзать, тем больше времени это займет. Постарайся вести себя спокойно, ладно?

Элизабет подавила вздох и напрягла мышцы, решив никогда больше не позировать, как только картина будет закончена.

– Но мне же можно говорить?

– Да, но постарайся держать голову неподвижно.

Время тянулось мучительно медленно. Муха тихо пошевелила лапками, а затем и вовсе перестала двигаться.

– О, – сказала Карлотта, – я хотела спросить, слышала ли ты о новом развлечении в Лондоне – оно называется «прогулка по трущобам».

– Это когда состоятельные люди спускаются туда, где живут бедняки, просто чтобы поглазеть на них?

– Все верно. Джона рассказал мне об этом, и я думаю, что это ужасно.

– Согласна. Если они так заинтересованы в бедных, то должны как-то помочь им с условиями их жизни.

– Джона ненавидит богатых людей.

Элизабет не ответила. Формально ее семья была богатой, хотя ей и не хотелось думать о себе в таком ключе. Она пыталась не обращать внимания на онемение, расползающееся по ноге.

– Кого я теперь изображаю?

– Тебе предназначено быть сиреной. Постарайся выглядеть соблазнительно.

Элизабет сочла это невыполнимым приказом. Она приподняла одну бровь, надеясь, что этого будет достаточно.

– Кстати, о богатых людях, я наконец-то прочитала твою статью о вечеринке в саду у Асторов. Я нахожу ее немного неинформативной.

– Ты можешь винить в этом моего редактора. Он настаивал на том, что читателям интересно только то, во что люди были одеты, что ели и пили и сколько это стоило.

– Тогда это, скорее всего, полная противоположность трущобам.

– Это точно. Просто еще одна форма вуайеризма.

– Так какие же они на самом деле?

– Миссис Астор определенно обладает чувством долга перед общественностью. Мне было немного не по себе, но она мне понравилась. И она, казалось, тоже прониклась ко мне симпатией. А вот ее сын вел себя довольно странно.

– Ты с ним встречалась?

– Да. Я ему даже понравилась. Однажды он даже появился у здания «Геральд», чтобы повидаться со мной. – Хоть она и говорила пренебрежительным тоном, Элизабет понимала, что хвастается. Джек Астор, возможно, и был надоедливым мальчишкой, но он был наследником самой известной семьи города.

– Он хорош собой?

– Некоторые сочли бы его красивым.

– А ты?

– Мне он таким не показался. Кроме того, ему всего шестнадцать лет.

– Достаточно взрослый, чтобы знать, что ему нравится. Не двигайся! Я пытаюсь правильно изобразить изгиб твоей брови.

– Молодому человеку его возраста в одну минуту может нравиться одно, а в следующую – что-то совершенно другое.

– Он унаследует состояние несказанных размеров.

– Возможно, через много лет.

Карлотта вздохнула.

– Мужчины такие… глупые.

– Ну, не все мужчины такие, – ответила Элизабет, подумав о докторе Джеймисоне, отчего ее щеки вспыхнули.

– Так, хорошо, – сказала Карлотта, откладывая кисточку. – На сегодня этого вполне достаточно.

– Хочешь сказать, ты еще не закончила? – сдавленно произнесла Элизабет. Она и представить себе не могла, что просидит еще один сеанс.

– Искусство требует времени, – ответила Карлотта, макая кисти в керосин, чтобы почистить их. – Терпение, дорогая моя.

– Боюсь, я не отношу это к числу своих достоинств, – сказала Элизабет, вставая со стула и растирая конечности, чтобы восстановить кровообращение. – Могу я взглянуть на то, что получилось?

– Нет, пока я не закончу. У меня пересохло во рту. Не хочешь ли выпить чаю? – спросила Карлотта, заворачивая кисти в промасленную тряпку, когда Элизабет отошла за китайскую ширму, чтобы переодеться.

– Я могу приготовить, если хочешь.

– Тебе не нужна моя помощь с платьем?

– Нет, спасибо, я просто надену халат.

– Сегодня на тебе никаких корсетов – одобряю. Ужасная вещь.

– Но без них не обойтись. Однако хоть один день в неделю мне хочется походить без них, и сегодня именно такой день.

Вернувшись в свою квартиру, Элизабет заварила чай и поставила на стол тарелку с фруктами и сыром.

Лицо Карлотты вытянулось.

– Никаких пирожных?

– Стоит ли мне напомнить тебе про вышеупомянутый корсет?

– Не вижу вреда в одном маленьком круассане. Итальянцы готовят замечательное блюдо под названием канноли.

– Сегодня тебе придется довольствоваться этим, – ответила Элизабет, нарезая грушу.

– Твоя диета слишком изысканна, – сказала Карлотта, отрезая кусочек камамбера. – Где ты взяла эти прекрасные цветы? – спросила она, глядя на роскошный букет на подоконнике.

– Они от Джека Астора, – ответила Элизабет, наливая им обеим чай. – Их принесли сегодня утром.

– Может быть, он все-таки серьезно относится к тебе. Они влетают в копеечку. С другой стороны, у такого человека, как он, много лишних денег.

– Ты хочешь стать великим художником? – спросила Элизабет, меняя тему. Она получала цветы со смешанными чувствами.

Девушка предполагала, что юный Джек хотел как лучше, но у нее не было никакого желания поощрять его ухаживания. Это было похоже на то, как если бы за тобой ухаживал щенок.

– Да, думаю, да. А ты? Ты мечтаешь о славе и богатстве?

– Я больше страстно желаю написать что-то, что выдержит испытание временем… что-то важное.

– Но что делает работу важной, а не просто популярной? Ты же знаешь, что это не одно и то же.

– Порой все происходит с точностью до наоборот. – Элизабет взяла сливу с тарелки и откусила от нее, наслаждаясь вкусом темно-фиолетового плода, пока сок стекал по ее подбородку. – Я не знаю, какой помысел имеет моя амбициозность, но… я просто хочу, чтобы люди знали меня.

– Личные амбиции – это не изъян характера. Они похожи на все остальное. Они могут быть завязаны на желании служить добру или злу.

– Я хочу писать о важных вещах – я действительно забочусь о социальной справедливости. Но я также хочу сделать себе имя. Как думаешь, это неправильно?

– Я не понимаю, с чего бы. Подожди меня минутку, – допив чай, Карлотта потянулась за тарелкой с фруктами. – Я хочу нарисовать это.

– Сейчас?

– Мои кисти все еще влажные, а освещение наверху сейчас должно быть идеальным. Принеси, пожалуйста, чайник. Это не займет много времени. Пойдем – и захвати чай.

Они поднялись на два пролета в студию, и Элизабет села на табурет позади нее, пока Карлотта ставила чайник рядом с фруктами и сыром. Жуя сливу, Элизабет наблюдала за работой своей подруги. Она восхищалась чистыми, отточенными движениями, когда Карлотта заполняла холст смелыми мазками кисти и цветом.

– Как ты ее назовешь?

– Думаю, просто «Натюрморт со сливой».

– Это и есть та самая слива? – спросила Элизабет, указывая на округлый пурпурный завиток в центре.

Карлотта скрестила руки на своем забрызганном краской фартуке и склонила голову набок.

– Я еще не решила. В этом и есть красота импрессионизма. – Окунув кисть в водоворот красок на палитре, она смешивала до тех пор, пока она не стала соответствовать розово-красной внутренней части фрукта. Провела кистью по картине, и несколько ярко-красных капель упали по центру холста.

Доев сливу, Элизабет выбросила косточку в мусорное ведро.

– Я тебе завидую. Я слишком увлечена повествованием. Это проклятие писательской профессии.

– Что ты имеешь в виду?

– Я вечно ищу смысл. Я хочу, чтобы все слилось в какую-нибудь историю.

– Почему это проклятие? – спросила Карлотта, когда они собирали свои вещи, чтобы вернуться в квартиру Элизабет.

– Я так восхищаюсь тем, как работает твой разум. Тебе не нужно много рассуждать, чтобы упорядочить мир вокруг.

– Мне нравятся хорошие истории.

– Да, но тебе не требуется прикладывать для этого много сил. Твой разум не ищет автоматически сюжет, чтобы сотворить историю.

– Но разве это не было бы утомительно, если бы все думали одинаково?

– Возможно, ты права, – сказала Элизабет, нащупывая ключи от входной двери.

– Иногда вещи не являются ни тем, ни другим, ни хорошими, ни плохими. Иногда они просто такие, какие есть.

– Именно это я и имею в виду, – сказала она, когда они вошли в квартиру. – Твой разум думает более обширно, чем мой. Боюсь, что мой мыслительный процесс слишком узок из-за утомительного поиска смысла.

Когда они шли по коридору в сторону кухни, раздался настойчивый стук в дверь.

– Ты кого-то ждешь? – спросила Карлотта.

– Нет, – ответила Элизабет, чувствуя странное ощущение в животе.

Карлотта уставилась на нее.

– Ты не собираешься открывать?

– Да, конечно, – сказала она, изображая безразличие. Она медленно прошла по коридору и посмотрела в глазок. В коридоре стоял молодой парень, одетый в форму «Вестерн Юнион». Она открыла дверь. – Да?

– Телеграмма для мисс Элизабет ван ден Брук, – сказал он, доставая желтый конверт.

– Спасибо, – сказала она, беря его. – Мне нужно на нее ответить?

– Нет, мисс.

– Минутку, – сказала она, протягивая ему несколько монет с маленького фарфорового блюдечка на столике в прихожей.

– Спасибо, мисс, – сказал он, приподнимая шляпу.

Закрыв дверь, она разорвала конверт.

НАЙДЕНА НОВАЯ ЖЕРТВА, ПИРС НОМЕР 17, САУТ-СТРИТ. ПРИХОДИТЕ НЕМЕДЛЕННО.

К. ФЕРГЮСОН

– Что там? – спросила Карлотта, подходя к ней сзади.

– Я должна идти, – ответила Элизабет, протягивая ей телеграмму.

– Когда?

– Немедленно.

Глава 45

Элизабет быстро отправила телеграмму своим родителям, в которой выразила сожаление по поводу того, что не сможет присутствовать на ужине. По словам Катарины, традиция ее семьи устраивать воскресный ужин восходит к тем временам, когда их предки еще жили в Голландии в семнадцатом веке. Элизабет знала, что ее матери не понравится отказ от посещения ужина в последнюю минуту, но ничего не могла поделать.

К тому времени, когда она добралась до Саут-стрит, атмосфера в городе стала гнетущей. Воздух тяжело нависал над деревянными причалами, промокшими от соленого бриза, дувшего с Ист-Ривер. Хоть Саут-стрит и терял медленно свой торговый статус из-за пирсов вдоль Норт-Ривер, она все еще оправдывала свое старое прозвище «Улица кораблей». Вдоль ее многолюдной береговой линии стояли всевозможные суда на якорях: клиперы, пароходы и другие суда поменьше. Отлив был слабым, обнажая лишь гниющие столбы под пирсами. Лодки раскачивались, скрипели и натягивали канаты, привязанные к причалу, когда уходящее течение тянуло их, унося обратно в море.

Матросы расхаживали и кричали с палуб прибывающих пароходов и паромов, стаями выбегая из такелажа шхун и шлюпов, стремясь поскорее заняться своим любимым делом: распутством, распитием алкоголя и азартными играми. Если им повезет, они не будут ограблены, накачаны наркотиками, похищены речными пиратами или убиты во сне в одном из многочисленных притонов, которые выдавались за жилье на Уотер-стрит, которую социальный реформатор Оливер Драйер назвал «самым порочным кварталом в самом порочном районе самого порочного города Америки».

Прижимаясь к кромке набережной, Элизабет прошла мимо ржавеющего клипера. Металлический такелаж паруса, ударявшийся о мачту, издавал скорбный, глухой звук. У нее перехватило дыхание, когда она увидела группу полицейских, собравшихся вокруг чего-то, лежащего на одном из причалов, – без сомнения, тела жертвы. Она подошла к группе мужчин, и, как только приблизилась к ним, один из офицеров обернулся. Это был инспектор Томас Бирнс. Как только он увидел ее, его широкое лицо приняло выражение отвращения. Левая губа приподнялась в усмешке. Сила его враждебности ударила по ней, как сильный ветер, но она заставила себя продолжать идти, не сбавляя шага.

Бирнс наклонился, чтобы сказать несколько слов молодому полицейскому, который подошел к ней.

– Извините, мисс, но обычным людям не разрешается приближаться. – Он был очень молод и очень бледен, и она могла видеть капельки пота над его пухлой верхней губой.

– Я не «обычный» человек, – медленно ответила она. – Я – репортер.

– Боюсь, это касается и репортеров тоже.

– Вы можете рассказать хоть что-нибудь, офицер…

– Харрисон.

– Итак, офицер Харрисон, вы можете мне что-нибудь рассказать?

– Ну… – неуверенно произнес он, оглядываясь на своего командира, но Бирнс был занят разговором с человеком в гражданской одежде.

– Я уже знаю, что жертва – женщина, – сказала она.

– Откуда вы это знаете?

– Я скажу вам, если вы поделитесь со мной какой-нибудь информацией.

Он погладил свой гладкий подбородок. Ей стало интересно, достаточно ли он взрослый, чтобы отрастить бороду.

– Я не знаю… Нам нельзя…

– Вот что я вам скажу, – начала она, – я расскажу вам, как она умерла, а потом вы мне кое-что расскажете взамен.

Он нахмурился.

– Откуда вам знать…

– Она была задушена.

Его глаза расширились. Он посмотрел туда, где лежало тело, затем снова на Элизабет.

– Послушайте, вы ведь не ведьма или что-то в этом роде, правда?

– Теперь ваша очередь.

– Она, э-э, одета в какой-то забавный костюм.

– Какой?

– У нее на руках странные украшения, похожие на змей. И большая, высокая, э-э, не шляпа, но…

– Головной убор?

– Да, он. Сделан из перьев.

– Харрисон! – Бирнс направился к ним с мрачным выражением лица.

– Иду, сэр! – воскликнул Харрисон, бросаясь обратно к нему. Бирнс выглядел так, словно собирался продолжить разговор с Элизабет, но передумал и повернулся обратно к своим людям.

Она размышляла о том, что делать дальше, когда услышала свое имя.

– Мисс ван ден Брук!

Она обернулась и увидела Кеннета Фергюсона, шагающего к ней со стороны рыбного рынка.

– Когда вы приехали? – спросил он.

– Минут десять назад.

– Чертов кеб сломался, и я не смог найти другой. Все вышли на воскресную прогулку. – Он снял шляпу и обмахнулся ею. Солнце палило прямо на открытые доки, и казалось, что было сто градусов тепла.

– Вы не возражаете, если мы поищем укрытие от солнца, сэр?

– Хорошая идея – чертовски невыносимая жара. В Глазго такой погоды не бывает. Такая погода – сущее зло, – сказал он, когда они отступили в тень гостиничного навеса. – Я видел, как вы разговаривали с тем молодым полицейским. Узнали что-нибудь интересное?

– Мне удалось вытянуть из него несколько подробностей, прежде чем Бирнс позвал его.

– Чертов Том Бирнс. Думает, что он такая большая шишка теперь, когда стал главой департамента детективов. Так что же сказал вам этот молодой человек?

Она пересказала то, что сказал офицер Харрисон.

– Головной убор? Что вы об этом думаете?

– Это всего лишь предположение, сэр, но мне кажется, что он нарядил ее как Анукет – египетскую богиню воды.

Фергюсон почесал свою голову.

– Но почему? С какой целью? И откуда, черт возьми, вы знаете об Ане… Ано…

– Анукет, сэр. Я читала о Древнем Египте. Она была богиней реки Нил. Очевидно, это не совпадение, что он оставил тело в реке.

– Хм. Но что это значит? – Фергюсон продолжил обмахиваться шляпой. – Чертов Бирнс. Теперь нет конца неприятностям, которые он может нам причинить. Что ж, с таким же успехом можно и над ним подшутить. – Надев шляпу обратно, он зашагал по влажному от пара дощатому настилу к группе, собравшейся вокруг тела.

Элизабет наблюдала, как они с Бирнсом беседуют, – по позе детектива она поняла, что он не отступит. Он стоял в оборонительной стойке, скрестив руки на груди и широко расставив ноги. Его подбородок был вздернут вверх, словно бросая вызов редактору замахнуться на него. Хотя, без сомнения, Фергюсону совсем этого не хотелось. Он разговаривал достаточно вежливо, с серьезным выражением лица, несколько раз кивнув, пока наконец детектив не отпустил его, отвернувшись. Убийственная ярость промелькнула на лице Фергюсона, когда он удалялся.

– Что ж, – сказал он, добравшись до Элизабет, – я ни черта не добился от этого ублюдка. Прошу прощения.

– Мне придется привыкнуть к таким выражениям, если я собираюсь работать в мужской профессии.

– Вы отважная девушка, скажу вам, – его глазговианский акцент, казалось, усиливался в эмоциональных ситуациях, как будто у него не было сил контролировать его.

– Что сказал Бирнс?

– О, какую-то чушь насчет пресс-конференции – обычная болтовня, когда они пытаются удержать нас подальше от истории.

– Интересно, почему он так настойчиво пытается отстранить нас?

Они подняли головы и увидели Фредди Эванса, бегущего к ним по причалу с камерой на привязи. Инструмент стучал по его ногам, когда он вприпрыжку бежал по неровным деревянным доскам, и Элизабет испугалась, что он может споткнуться и упасть.

– Рад, что вы смогли прийти, мистер Эванс, – сказал Фергюсон, подходя.

– Сэр, – ответил он, тяжело дыша. – Мисс Элизабет.

– Привет, Фредди, вижу, ты захватил с собой фотоаппарат.

– Что ж, желаю удачи в работе, – сказал Фергюсон. Он указал на плотного молодого человека в твидовой шляпе, слонявшегося возле здания в дюжине ярдов от них. – Видишь вон того парня? Это криминальный фотограф «Сан». А вон там редактор страницы «Нед Строман» и его звездный репортер, – добавил он, указывая на двух других мужчин неподалеку. Куря и болтая, они, казалось, не проявляли особого интереса к группе полицейских в нескольких ярдах от них. – Интересно, кто их предупредил.

Репортеры «Сан», возможно, и притворялись равнодушными к мрачной сцене в доках, но местные жители и прохожие не проявляли такого притворства. Вокруг Бирнса и его людей собралась толпа, и они вытягивали шеи, чтобы разглядеть что-нибудь за шеренгой синих мундиров, охранявших тело. Было отправлено несколько офицеров, чтобы оттеснить толпу, но зеваки напирали вперед, напрягая силы полиции, чтобы держать их на расстоянии.

– Толпа становится все больше, – заметил Фредди.

– Я просто надеюсь, что парни Бирнса не начнут стрелять в них, – пробормотал Фергюсон.

– Я удивлен, что «Таймс» и «Уорлд» до сих пор не появились, сэр, – сказал Фредди, перекладывая камеру на другое плечо.

– Или «Трибюн», – добавила Элизабет.

– Готов поспорить, они будут здесь достаточно скоро, – сказал Фергюсон.

– О, смотрите, это Гарольд Сайкс из «Дейли ньюс», – сказал Фредди, указывая на высокого мужчину с острым лицом в свободном костюме-мешковине, прислонившегося к стене отеля «Уорф». Казалось, он лениво курил сигарету, но Элизабет могла сказать, что он внимательно наблюдал за происходящим на пирсе номер 17.

– Расистская газетенка, – пробормотал редактор. «Дейли ньюс» была известна своей проконфедеративной позицией во время и после войны. – Вы не знаете, коронер уже прибыл?

– Я думала, это кто-то из его офиса, – сказала Элизабет, указывая на мужчину в гражданской одежде. – Но теперь уже не уверена.

– Смотрите, – сказал Фредди, когда подъехала карета скорой помощи, на боку которой жирными буквами было выведено «Больница Белвью».

– Наверно, это коронер, – сказала Элизабет, когда двое мужчин в белых халатах выбрались из машины. – Я их знаю. Это Виктор Новак и его помощник Бенджамин Хиггинс.

– О, да, так оно и есть, – сказал Фредди.

– Почему бы вам не побеседовать с ним, пока я немного поболтаю с нашими соперниками? – предложил Фергюсон. – Я хочу посмотреть, как много они знают. Фредди, почему бы вам не посмотреть, сможете ли вы сделать приличный снимок, не навлекая на себя гнев «Шустрых ножек» Бирнса? Если вы обойдете отель «Уорф» сбоку и будете держаться в тени, то сможете подобраться поближе.

– Да, сэр, я сделаю все, что в моих силах.

Когда мужчины ушли, Элизабет поспешила к карете скорой помощи.

– Мистер Новак!

Увидев ее, он расплылся в улыбке.

– Ах! Здравствуйте, мисс ван…

– Элизабет ван ден Брук.

– Да, конечно. Рад снова вас видеть. И, конечно, вы знаете мистера Хиггинса, лучшего возничего скорой помощи в Белвью.

Хиггинс приподнял шляпу.

– Как поживаете, мисс?

– Здравствуйте, мистер Хиггинс. – Она повернулась к Новаку. – Кто присматривает за моргом?

– Мой коллега, мистер Брэнсон. Им не хватало персонала скорой помощи, поэтому я вызвался добровольцем. Подумал, что было бы здорово для разнообразия прокатиться на карете скорой.

– Вы приехали, чтобы забрать тело?

– Больница получила запрос приехать в доки, но нам не сказали, зачем, – сказал он, когда они с Хиггинсом вытаскивали носилки из задней части кареты.

– Возможно, вас ждет больше интересного, чем вы рассчитывали.

– Почему это?

– Произошло убийство.

Глаза Новака расширились.

– Вы сказали убийство?

– Да. Вот почему тело охраняет так много полицейских.

Новак уставился на стену синих мундиров на противоположной стороне набережной.

– Что случилось?

– Я была бы вам очень признательна, если бы вы могли мне рассказать. Полиция слишком занята, чтобы отвечать на вопросы.

– Я посмотрю, что смогу выяснить. Вы хорошо ладите с лошадьми?

– Я научилась ездить верхом в возрасте десяти лет.

– Не могли бы вы подержать Джереми? – спросил он, указывая на буланого, запряженного в карету скорой помощи. – У него есть склонность уходить в сторону.

– Я была бы рада, – сказала она, беря поводья. Джереми пару раз тряхнул головой и громко фыркнул, прежде чем прикусить ее плечо своими большими губами.

Хиггинс ухмыльнулся.

– Вы ему нравитесь. Джереми не ведет себя так со всеми.

– Ну что ж, Хиггинс, – сказал Новак, поднимая носилки, – пойдем заберем это тело?

– Да, – ответил он, берясь за свой конец носилок.

Глядя им вслед, Элизабет задавалась вопросом, что на самом деле известно полиции, что они скрывают… и почему.

Глава 46

– Этот детектив Бирнс действительно молодец, – сказал Виктор Новак, когда они с Хиггинсом вернулись к машине скорой помощи, неся тело жертвы. Она была совсем юной девушкой, и Элизабет было противно от мысли о том, что ее тело лежало распростертым на жестком деревянном причале, пока на него пялилась куча полицейских. Сейчас, когда она лежала на носилках, ее темные волосы спутались и прилипли ко лбу, влажная одежда прилипла к телу. Несмотря на то, что день был душный, она выглядела замерзшей. Элизабет захотелось укутать ее одеялом и увести подальше от жадных глаз толпы репортеров и фотографов, собравшихся вокруг кареты скорой помощи.

Но ее взгляд привлекло что-то, прилипшее к волосам девушки – похоже, это были перья, но не чаек. Они выглядели мягкими и пушистыми. И хотя они были обесцвечены, выглядело так, будто изначально они были белыми. С ее шеи свисало украшение на кожаном ремешке, Элизабет узнала в нем анкх – древнеегипетский символ.

Она оглядела толпу репортеров. Были представлены большинство крупных ежедневных изданий: «Таймс», «Уорлд», «Сан», «Трибюн», а также «расистская газетенка» «Дейли ньюс». Пришли также репортеры из нескольких небольших газет, включая «Штатс-цайтунг» и «Нью-Йорк стар».

Элизабет стояла рядом с Кеннетом Фергюсоном и Фредди, пока репортеры засыпали Новака вопросами.

– Что вы можете нам сказать? – крикнул репортер «Трибюн», высокий мужчина с жиденькой бородкой и усами.

– Пока мы не можем установить личность жертвы, – ответил Новак. – Но, очевидно, один из полицейских узнал в ней хорошо известную проститутку…

– Держу пари, что он прав, – сказал Гарольд Сайкс. Его замечание было встречено всеобщим хихиканьем в толпе.

– У нее есть имя? – крикнул другой репортер.

– Она известна как Мэри из «Сумасшедшего дома», но, – Новак сделал паузу, чтобы дождаться второй волны издевательского смеха, – ее зовут Мэри Маллинс.

– Что это у нее на шее?

– Похоже, это ювелирное изделие.

– Вы думаете, оно имеет какое-то значение?

– Этот вопрос лучше задать полиции. Насколько я понимаю, скоро состоится пресс-конференция.

После еще нескольких вопросов фотографы столпились вокруг тела бедной девушки. Все наперебой старались сделать лучший снимок. Новак и Хиггинс терпеливо наблюдали – очевидно, они верили в свободу прессы больше, чем столичная полиция.

– Это неправильно, – пробормотал Кеннет Фергюсон. – Мы не должны были узнать это от возничего скорой помощи – это должны были сказать чертовы полицейские.

– Бирнс дает пресс-конференцию перед зданием мэрии через час, – сказал репортер «Трибюн».

– Неужели? – пробормотал Фергюсон. – Это будет настоящее развлечение.

Элизабет подумала, что его антипатия к шефу детективов, похоже, была чем-то большим, чем просто обычная враждебность. Это было похоже на вендетту.

– Как она умерла? – крикнул Гарольд Сайкс.

– Есть явные признаки удушения, – сказал Новак. – Но причина смерти еще не установлена. – Казалось, он наслаждался тем, что был в центре внимания. Элизабет не могла держать на него зла – достаточно скоро он застрянет в помещении среди холодных, разлагающихся трупов, так почему бы не насладиться этим кратким проявлением внимания?

Через некоторое время журналисты разошлись, вернувшись к своей работе, чтобы написать свои репортажи. Другие отправились в мэрию, чтобы успеть на пресс-конференцию детектива Бирнса. Элизабет и ее коллеги задержались, пока Новак и Хиггинс укладывали тело Мэри Маллинс на заднее сиденье кареты скорой помощи. Элизабет была рада видеть, как они с заботой и уважением отнеслись к бедной девочке, аккуратно уложив ее в карету, прежде чем закрыть и запереть на задвижку задние двери.

– Могу я позже зайти и поговорить с вами о выводах коронера? – спросила она Новака.

– Если хотите. Возможно, мы что-нибудь узнаем уже завтра днем.

– Ну что ж, – сказал Фергюсон, когда карета скорой помощи загрохотала по булыжной мостовой Саут-стрит, – вы ему нравитесь, не так ли?

Она уже собиралась ответить, когда внезапно увидела, как к ним бежит детектив Томас Бирнс, словно бык на свободе, размахивающий номером «Геральд» в сжатом кулаке.

– Фергюсон! – взревел он. – О чем, черт возьми, ты думал, старый идиот?

– Боюсь, вам придется быть более конкретным, – спокойно ответил редактор.

– Я говорю об этом! – сказал он, размахивая газетой, как будто это был меч. – Публикуешь это проклятое письмо, вместо того чтобы принести его мне. Это дело полиции, а не для широкой публики!

Фергюсон пожал плечами.

– У меня не было возможности узнать, связано ли это с убийством Салли.

– Это мне решать, а не тебе! – Его лицо было цвета сырого баклажана. При каждом слове с его губ слетала слюна.

Фергюсон казался невозмутимым.

– Неужели?

– Я сыт по горло тобой, чертов vazey gombeen, – пробормотал Бирнс, его ирландский акцент усилился.

Элизабет слышала достаточно ирландского сленга, чтобы понять, что gombeen – это теневой делец, стремящийся быстро получить прибыль. Хотя она и не знала, что означает «vazey»[49], но была уверена, что это не комплимент.

– О да, теперь ты понял, чертов уборщик проституток? – Тело Фергюсона напряглось, его руки сжались в кулаки. «Уборщик проституток» – уничижительный термин для полицейского, относящийся к той части его работы, которая включала в себя указание проституткам убираться восвояси. Оно также оскорбляло и женщин, поскольку слово «проститутка» произошло от старой, никому не нужной овцы. Элизабет была немного шокирована, услышав это из уст Фергюсона.

– Это ты помешан на мертвых шлюхах, – насмехался Бирнс. – Это потому, что твоя мать была…

Прежде чем он успел договорить, кулаки Фергюсона полетели ему в лицо. Первый удар, апперкот, пришелся детективу прямо в челюсть, лишив его равновесия. Второй пришелся в мягкий живот, согнув его пополам, а третий был нанесен наотмашь сбоку по лицу, сбив его с ног. Издав гортанный стон, он с глухим стуком упал на землю.

Элизабет поняла, что дело плохо, еще до того, как полдюжины полицейских, казалось, появились из ниоткуда с дубинками в руках. Она в ужасе наблюдала, как они повалили на землю Фергюсона, свернувшегося в клубок под их ударами. Фредди бросился вперед, чтобы защитить его, но она схватила фотографа за рукав.

– Не надо! Они побьют и тебя тоже.

Все это закончилось за пару минут, хотя казалось, что прошло гораздо больше времени. Детектив Бирнс с некоторым усилием поднялся на ноги, из уголка его рта сочилась кровь. Вытерев ее тыльной стороной рукава, он посмотрел вниз на распростертое тело редактора. Был ли Фергюсон в сознании – или вообще жив, – Элизабет сказать не могла.

– Отвезите его в тюрьму «Томбс», – прорычал он. Не сказав больше ни слова, он повернулся и зашагал прочь.

Элизабет затаила дыхание, когда люди Бирнса грубо подняли Фергюсона на ноги. Она чуть не заплакала от облегчения, когда увидела, что он действительно был в сознании, хотя из порезов на лице текла кровь. Она сделала шаг вперед.

Фредди сделал то же самое.

– Сэр…

Он отмахнулся от них.

– Не подходите, – сказал он хриплым голосом. – Расскажите мистеру Беннетту, что произошло, и спросите его, как действовать дальше.

– Да, сэр, – сказал Фредди.

Элизабет изо всех сил старалась, чтобы ее голос звучал ровно.

– Есть ли что-нибудь, что мы могли бы…

– Не беспокойтесь обо мне, – сказал он, когда полицейские потащили его прочь. – Самое важное – это история.

– Я поеду следом, прослежу, чтобы они его не убили, – прошептал Фредди Элизабет.

– А как насчет твоей камеры?

– О, это не проблема. Она вроде как часть меня.

– Я иду с тобой!

– Тюрьма «Томбс» – неподходящее место для леди, мисс Элизабет.

– Но…

– Вы должны делать то, что сказал мистер Фергюсон, – следить за ходом истории.

– Пожалуйста, будь осторожен, Фредди.

– Вы тоже, мисс, – нам всем нужно быть осторожными, – сказал он, убегая.

Элизабет несколько минут стояла в ошеломленном молчании. Постепенно она начала осознавать окружающие ее звуки: стук деревянных колес, карканье чаек, голоса людей, перекликающихся друг с другом на переполненных улицах, разговаривающих, смеющихся, спорящих, сплетничающих. Все они выглядели такими беззаботными, совсем не подозревающими о том, что среди них затаился убийца. Он проскальзывает незамеченным по переулкам, скользит между зданиями, входит в подъезды и выходит из них, крадется по тихим коридорам – находясь в вечном поиске следующей возможности нанести удар.

Глава 47

– Он накачал ее наркотиками посреди ночи.

Это было пропитанное виски, затвердевшее от табака рычание, в котором было больше флегмы, чем голоса.

Элизабет повернулась, чтобы увидеть говорившего. Его потрепанный двубортный синий пиджак и обветренное лицо выдавали его профессию: он остается или был в прошлом моряком. Испачканные брюки клеш прикрывали тощие ноги, которые когда-то карабкались по снастям. Рваная куртка обтягивала тонкие руки, которые подравнивали паруса, драили палубы и перевозили грузы из портов по всему миру. Загорелая кожа его лица представляла собой лабиринт складок и расселин, образовавшихся за годы пребывания на солнце и морском воздухе. Его возраст определить было невозможно – ему могло быть и сорок, и восемьдесят. Грязная черная повязка закрывала один глаз.

Она сделала шаг к нему.

– Что вы сказали?

– Не могли бы вы дать бедняге немного денег на выпивку?

Элизабет порылась в сумочке в поисках нескольких монет.

– Пожалуйста, повторите то, что вы только что сказали.

Он сунул монеты в один карман куртки, а из другого достал фляжку. Сделав большой глоток, он закашлялся и отплевался, прежде чем вытер рот испачканным красно-белым платком.

– То, о чем вы сказали, что он привез ее сюда глубокой ночью. – Каждая согласная звучала так натужно, что ей захотелось откашляться. В его акценте были натянутые гласные и картавые буквы «р», часто ассоциирующиеся с пиратами из Корнуолла на западном побережье Англии.

– Вы имеете в виду девушку, которую полицейские нашли в воде?

– Да.

– Вы ее видели?

– Да.

– Почему вы не сообщили в полицию?

Он рассмеялся, затем закашлялся так сильно, что она испугалась, как бы он не вывернул себе внутренности. Она представила, как они рассыпаются по дощатому настилу: эластичные, розовые и мягкие, как китовый жир. Когда приступ утих, он сплюнул на дощатый настил – жирный комок слизи, испачканный табаком.

– Эти полицейские такие же продажные, как баталеры на судне! Я бы не стал уделять им столько времени каждый день.

– Вы можете рассказать мне, что видели?

– Я знаю, о чем вы думаете. Это правда, что у меня один глаз навыкате, но другой все еще острый, как акулий зуб, говорю вам.

– Так что же вы видели?

– Я просто гулял с дамой, – гордо сказал он с дерзкой улыбкой.

Элизабет попыталась представить, как эти иссохшие руки обнимают какую-нибудь неудачливую проститутку, которую ему удалось нанять. Неудивительно, что многие из них сильно пили.

– В котором часу это было?

– Было около трех – луна только что вышла из-за облаков, большая и яркая, как день. Я сидел на своем обычном месте – вон там, – сказал он, указывая на пару крепких причальных столбов, обмотанных толстой веревкой. – Я как раз натягивал свой гамак. И тут услышал шум позади себя. Что-то заставило меня обернуться, и я увидел, что этот парень что-то тащит через плечо.

– Вы смогли разглядеть, что это было?

– Я думал, это мешок с зерном или чем-то подобным.

– Что он с ним сделал?

– Он дотащил его до края 17-го пирса и столкнул в воду. В то время это показалось мне странным, но у меня была бутылка, и я больше не думал об этом. – Сняв свою потрепанную шерстяную шапочку, он почесал затылок. Белые хлопья слетали с его сальных седых волос и оседали на плечи.

Элизабет отвела взгляд и кашлянула.

– Вы можете его описать?

– Не разглядел вблизи, но он напомнил мне большую птицу.

– В каком смысле?

– На его голове были перья – по крайней мере, мне так показалось.

– Перья?

– Да. Похоже на головной убор – вроде тех, что носят индейцы.

– Что-нибудь еще?

– На нем был плащ – старомодный, с отворотами, что ли.

– Какого он был роста?

– Довольно высокий вроде бы.

– Вы заметили в нем что-нибудь еще?

– Немного громоздковат, э-э-э, хотя из-за плаща сложно сказать.

Она выудила из своей сумки еще несколько монет и вложила их ему в руку. Его кожа была грубой и шершавой, напоминая потертую веревку.

Он приподнял свою шляпу.

– Вы очень добры, мисс. Действительно, очень добры.

– Не думаю, что смогу убедить тебя потратить их на еду вместо выпивки.

Он ухмыльнулся, и она пожалела, что он это сделал. Его зубы (или то, что от них осталось) были похожи на гниющие доски причала – изъеденные и изношенные, покрытые серыми пятнами от возраста.

– Спасибо вам за вашу помощь, мистер…

– Зовите меня Морской волк. Все так делают.

– Спасибо вам, э-э, Морской волк.

Он снова приподнял шляпу и неторопливо вернулся на свое место на пирсе, хотя ноги у него были такие кривые, что это больше походило на прыжок и ковыляние.

Глядя ему вслед, Элизабет задавалась вопросом, насколько он был дряхлым из-за возраста и тяжелой работы, а насколько из-за пьянства и разгульного времяпрепровождения. Он был примером того, насколько человеческое тело может быть изуродовано временем и тяжелым трудом, но было способно продолжать жить. Это был урок выживания, хотя и не из приятных. Нью-Йорк был полон таких людей, как он, которых жизнь сломила. Они сильно цеплялись за тот уровень существования, до которого опустились. Тот же самый город, который странным образом заставил их выживать, также и взрастил их. На его обширном полотне нашлось место для самых разных существ, больших и маленьких, от избалованных пуделей из роскошных особняков на Пятой авеню до самых низменных паразитов, шныряющих по грязным подвалам многоквартирных домов в поисках гниющих объедков. Жизнь во всех ее крайностях была характерной чертой Нью-Йорка в Золотой век – как, к сожалению, и убийство.

Глава 48

Он стоял в начале Баярд-стрит, прислушиваясь к пьяному пению, доносившемуся из унылого салуна на углу.

Подрались в клочья субботней ночью.

Новость по газетам тотчас разнесли.

Ружья, пистолеты, дубины и хлысты.

Кипяток и старые бруски

На другой берег Иордана их привели.

Он хорошо знал эту песню. Она была посвящена последней крупной драке между соперничающими уличными бандами «Бауэри Бойс» и «Дэд Банни», произошедшей 4 июля 1857 года. Беспорядки продолжались два дня, а перестрелки – неделю, что положило начало распаду городских уличных банд.

Снимите старое пальто и закатайте рукава,

Улица Баярд для прогулок страшна.

Снимите старое пальто и закатайте рукава,

Чтобы войти в шестой «кровавый» округ, отвага нужна.

Как и любой другой житель Нью-Йорка, он хорошо знал эту историю. В городе было лишь немногим менее неспокойно, чем в те бурные дни – банды, возможно, и не разгуливали по улицам, но преступность не уменьшилась, и бедняки по-прежнему жили в отчаянной нищете.

Облезлая желтая собака прокралась мимо него, опустив голову. В ее усталой походке сквозило смирение. Когда-то он чувствовал себя таким псом, но больше нет. Осматривая улицу с наступлением темноты, он глубоко вздохнул. Он стоял на краю величия. Огромный и могучий город лежал у его ног. Его деяния были у всех на уме, на устах. Даже сейчас он чувствовал это. Языки сплетничали в гостиных и коридорах, в дверных проемах и витринах магазинов. Он вдохнул ночной воздух, сладкий от приближения осени, но прямо под ним скрывался зловонный запах разложения и отчаяния.

Он прогуливался по Малберри и, приблизившись к повороту, увидел, как через улицу пробежала крыса, издав писк, прежде чем исчезнуть в канаве. Говорили, что Файв-Пойнтс – это место, куда души отправляются умирать. Казалось, сама надежда боялась этих кривых улиц. Он знал, что справедливость – это чисто человеческое понятие, несмотря на то, во что хотят заставить вас поверить немногие счастливчики.

Но теперь он держал бразды правления правосудием в своих собственных руках. Ни один промышленник, ни один сталелитейный или железнодорожный магнат не обладал большей властью, чем он в этот момент. Он станет известен – его влияние вскоре почувствуют повсюду. Он был Осирисом – Владыкой Подземного мира, Судьей мертвых.

И он только начал.

Глава 49

После разговора с Морским волком Элизабет страстно захотелось присоединиться к Фредди в «Томбс». Но она знала эти внушительные гранитные ворота и неохотно вняла его предупреждению. Направляясь на север, наблюдая, как ранний вечерний свет окутывает город своим туманным сиянием, она добралась до «Геральд» и нигде не обнаружила Джеймса Гордона Беннетта-младшего. В этом не было ничего удивительного, поскольку был вечер воскресенья, и в редакциях работала лишь небольшая команда. В подвале шумела типография – утренний понедельничный выпуск уже был готов, но все расспросы о том, где именно находится Беннетт, были встречены непонимающими взглядами. Наконец помощник редактора сказал ей, что издатель останавливался в отеле «Виндзор» когда был в Нью-Йорке. Элизабет незамедлительно отправила телеграмму, указав Стайвесант в качестве обратного адреса для ответов.

ФЕРГЮСОНА ИЗБИЛ БИРНС. ОН ДОСТАВЛЕН В ТОМБС – СВЯЖИТЕСЬ СО МНОЙ ДЛЯ ПОЛУЧЕНИЯ ПОДРОБНОЙ ИНФОРМАЦИИ – Э. ВАН ДЕН БРУК

Она не знала, когда Беннетт получит сообщение, но, по крайней мере, ответ придет прямо к ней домой. Поддавшись импульсу, она решила нанести визит в салун Юстуса Шваба. Если повезет, она надеялась найти там Карлотту и Джону.

Салун занимал первый этаж пятиэтажного многоквартирного дома из красного кирпича на Ист-Ферст-стрит, 50. Элизабет проходила мимо этого здания раз или два, но всегда считала, что это тихий, ничем не примечательный квартал. Ферст-стрит трудно было назвать магистралью – она была короткой даже для центра города и занимала всего три квартала, протянувшихся от авеню А до Бауэри. Чуть южнее находилась Хьюстон-стрит – магистраль, по которой часто ездили трамваи, экипажи и кебы и где днем и ночью раздавался равномерный цокот лошадиных копыт.

Стоя на тротуаре перед зданием, Элизабет слышала голоса – смех, разговоры, крики. Из глубины салуна доносились металлические звуки пианино. Вывеска над дверью гласила, что здесь подают светлое пиво Юстуса Шваба. Буквы, нанесенные по трафарету на витрину, рекламировали продажу вина, пива и ликеров. Она нерешительно толкнула дверь, которую распахнул изнутри улыбающийся молодой человек с черной как смоль бородой и такими же темными бровями. На нем были квадратные очки и матерчатая кепка. Его короткий пиджак был плотно скроен поверх несколько мешковатых брюк.

– Входите! – проревел он, кладя руку ей на плечо и втаскивая в переполненную, прокуренную комнату. – Добро пожаловать, добро пожаловать… что вы пьете?

– Ну, я…

– Тогда пива! Только лучшее светлое пиво для такой юной леди, как вы! – у него был русский акцент, а манеры такие энергичные, что его тело казалось одним большим восклицательным знаком.

– Я не…

– Это не проблема – сейчас вернусь!

Он исчез в толпе, оставив Элизабет одну в длинной узкой комнате салуна. Она была не более пяти метров в поперечнике, с низким жестяным потолком и закопченными стенами, освещенными газовыми бра. За стойкой в дальнем конце зала сидел неряшливого вида молодой человек в короткой куртке и полосатом шарфе. Пыльное зеркало позади него отражало сцену, отчего тесное пространство казалось больше.

Дверь сбоку вела в заднюю комнату, из которой она могла разобрать разрозненные звуки пианино, хотя в баре было слишком шумно, чтобы разобрать мелодию. Несколько столиков, разбросанных по бокам зала, были заняты самыми разными мужчинами и женщинами, в самой разнообразной одежде. Казалось, никто не одевался с оглядкой на то, что можно было бы счесть «модным». Некоторые, судя по всему, распахнули свои шкафы и надели все, что им подходило, не считаясь с мнением высшего общества. Некоторые выглядели явно богемно. Другие были одеты в то, что напоминало наряды радикальных социалистов. Третьи щеголяли с ученым видом, все в черном. Некоторые женщины предпочитали строгую прическу и мужской стиль одежды.

Добрую треть присутствующих составляли женщины. Элизабет также заметила нескольких негров, а также одного мужчину, чье лицо имело восточные черты. Как старые, так и молодые были вовлечены в оживленную беседу, сопровождаемую взрывами смеха и долгими глотками пива из высоких металлических кружек. Несколько человек подняли головы, когда вошла Элизабет. Некоторые, казалось, были слегка заинтересованы ее присутствием, но вскоре вернулись к разговору и выпивке со своими спутниками. Она не чувствовала себя незамеченной. Казалось, ее присутствие воспринимается как что-то само собой разумеющееся. Она никогда не чувствовала себя так расслабленно в комнате, полной незнакомцев.

Вытянув шею, чтобы разглядеть что-нибудь поверх толпы стоящих людей, Элизабет высматривала Карлотту и ее брата, когда молодой черноволосый парень вернулся с двумя кружками пива.

– Держите, – предложил он, протягивая ей одну.

– Очень любезно с вашей стороны, – ответила она.

– Давайте выпьем за Карла Маркса! – воскликнул он, поднимая свой бокал. Видя ее метания, он мягко хлопнул ее по спине, и она подумала, не было ли это какой-то формой тайного радикального рукопожатия. – Не бойтесь, здесь вы в безопасности. Пейте, дружище!

Внезапно ей захотелось пить, и она залпом выпила большое количество ледяного пива. Пузырьки защекотали ей горло, освежая.

Сам изрядно выпив, ее спутник затянул песню. Несколько других быстро присоединились к нему.

Восстаньте, проклятые Земли!

Восстаньте, узники голодной смерти!

Бурлит внутри нас справедливость,

Счастливого конца нам не видать!

Песня продолжалась еще несколько куплетов, закончившись аплодисментами и одобрительными возгласами собравшейся компании.

– Значит, вы здесь впервые? – спросил спутник Элизабет.

– Почему вы так решили?

– Я заметил, как вы изучаете толпу. Похоже, вы здесь никого не знаете.

– Еще как знает! – раздался голос за спиной Элизабет, и она, обернувшись, увидела Карлотту и Джону. – Я так рада, что ты пришла! – воскликнула Карлотта, обнимая Элизабет так сильно, что чуть не сбила ее с ног.

– Как и я, – сказал Джона, тепло пожимая ей руку, когда она восстановила равновесие.

Черноволосый мужчина улыбнулся.

– Значит, вы знаете этих двух негодяев?

– Чья бы корова мычала, – ответил Джона. – Ты сам настоящий негодяй.

– О, прекратите оба, – сказала Карлотта, поворачиваясь к Элизабет. – Я вижу, ты познакомилась с Григорием.

Элизабет помотала головой.

– Мы еще не были официально представлены друг другу.

Джона ударил себя ладонью по лбу.

– Ах! Где мои манеры?

– Я бы сказал, на дне этой пивной кружки, – заметил Григорий. Джона ответил легким ударом в плечо.

Карлотта сразу вмешалась.

– Григорий, позволь мне представить тебе мою подругу мисс Элизабет ван ден Брук.

– Очень рад с вами познакомиться, – сказал он, целуя ей руку.

– И позвольте мне представить мистера Григория Каленкова, негодяя, революционера и литератора, – сказал Джона.

– Это верно, – ответила Элизабет, – я знавала много негодяев, но мало литераторов и еще меньше настоящих революционеров. Мне еще предстоит увидеть всех троих в одном человеке.

Григорий ухмыльнулся.

– Вы забыли сказать, что я еще и социалист.

Джона фыркнул.

– Пф! Каждый в этом зале – социалист.

– Не думаю, что я одна из них, – заметила Элизабет.

Карлотта указала на свою кружку с пивом.

– Еще несколько таких, и ты станешь ей. – Она снова импульсивно обняла Элизабет. – Честно говоря, я не думала, что ты придешь.

– Я рад, что вы присоединитесь к нашей борьбе, – сказал Григорий, обнимая ее за другое плечо. – Dobro pozhalovat!

– В чем именно заключается борьба? – спросила Элизабет.

– Борьба за умы людей, – ответил Джона. – Мы стремимся уничтожить репрессии и несправедливость современного общества – сократить разрыв между богатыми и бедными.

– Элизабет была гостьей миссис Астор, – сказала Карлотта.

– Я была там в качестве журналистки, – поправила ее Элизабет.

– Но, по-видимому, ты произвела сильное впечатление. Миссис Астор она понравилась, – сказала Карлотта мужчинам.

– Не совершайте ошибку, думая, что вы ей приглянулись, – сказал Джона Элизабет. – Как только она поняла, что вы пишете для «Геральд», ее задачей было убедиться, что вы дадите блестящий отчет о ее вечере.

– Eto glupo! – сказал Григорий, обнимая Элизабет за плечи. – У миссис Астор просто хороший вкус – она мне тоже нравится!

Джона закурил сигарету.

– Кроме того, какое имеет значение, принят ли ты в высшем обществе или нет? Является ли это признаком истинного достоинства? – Он помахал сигаретой над головой, рассеивая дым в воздухе. – Конечно нет! Это просто означает, что у тебя есть родословная.

Григорий кивнул.

– Привилегированные всегда стремятся сохранить статус-кво.

Джона махнул сигаретой в сторону Элизабет.

– Разве не ради этого ваши предки покинули Старую Страну? И посмотрите на них, повторяющих свои эгоистичные безумства.

Элизабет собиралась ответить, когда из задней комнаты вошел высокий тощий парень, являвший собой человеческое воплощение пугала. Размахивая руками, он вскоре привлек внимание собравшейся компании.

– Юстус сейчас споет «Марсельезу»! – зловеще провозгласил он, словно королевский паж, объявляющий о скором прибытии королевы.

Волна возбуждения прокатилась по толпе, и все направились в заднюю комнату.

– Идите сюда! – подозвал Григорий Элизабет. – Вы не должны пропустить это!

Они вчетвером прошли в крошечную заднюю комнату вместе с остальной толпой.

Объект всеобщего внимания стоял рядом с потрепанным пианино в углу, рядом с небольшим баром с ассортиментом бутылок ликера на встроенных полках позади него. Высокий и широкоплечий, с топорщащимися усами и гривой густых рыжих волос, это был знаменитый Юстус Шваб во плоти. Он не разочаровал, оправдав все, что она слышала о нем. Будучи крепко сложенным и высоким, он действительно походил на викинга, о чем писали все газеты после его героизма во время беспорядков на Томпкинс-сквер.

– Входите, товарищи! – сказал он раскатистым баритоном, выдававшим его германское происхождение. – Es ist Platz für alle – тут найдется место для каждого!

Толпа нетерпеливо хлынула вперед, еще теснее втиснувшись в битком набитый зал. Вытащив ногу из-под ботинка бородатого мужчины, стоявшего перед ней, Элизабет попыталась пошевелить руками, которые были прижаты к бокам. Пиво ударило ей в голову – она почувствовала головокружение и легкость, как будто пузырьки хмельного напитка расширялись в ее мозгу. Она чувствовала запах духов женщины, стоявшей позади нее, тяжелый цветочный аромат, который мог бы показаться приятным в менее тесном помещении. Зажатая между русским революционером-социалистом и доморощенной анархисткой, Элизабет испытала неожиданное чувство сопричастности. Она никогда не чувствовала этого ни в элегантном городском доме своих родителей на Пятой авеню, ни даже среди своих друзей в Вассаре. Эти люди обладали жизнерадостностью в сочетании с серьезностью намерений, что было совершенно ново для нее.

Когда толпа успокоилась, Юстус Шваб занял свое место за пианино. Восторженно барабаня по клавишам, он сильным, сладким баритоном пропел слова французского национального гимна.

Allons enfants de la Patrie,

Le jour de gloire est arrivé![50]

Сначала толпа благоговейно слушала, но вскоре они присоединились к песне, их голоса эхом отражались от узких стен маленькой комнаты.

Contre nous de la tyrannie

L’étendard sanglant est levé!

L’étendard sanglant est levé![51]

Захваченная духом момента, Элизабет присоединилась к ним, громко выкрикивая слова песни, немного удивленная тем, что вспомнила их из урока французского.

Entendez-vous dans les campagnes

Mugir ces féroces soldats?[52]

Слезы брызнули у нее из глаз, когда она стояла среди этой толпы людей, поющих национальный гимн Франции во главе с немецким иммигрантом. Она испытывала патриотическую гордость не столько за Америку, сколько за великий и осажденный город, который она называла домом. Каким-то образом в этой промозглой, плотно набитой задней комнате Элизабет подумала, что, возможно, она нашла своих людей.

А затем, без предупреждения, гостиная взорвалась.

Глава 50

В передней комнате раздался громкий стук, за которым последовали крики и топот сапог на толстой подошве.

– Полиция! Облава!

Все на мгновение замерли. То, что последовало за этим, было полнейшим хаосом. Наблюдался массовый отток к заднему выходу, поскольку десятки людей пытались протиснуться через маленькую дверь, выходящую в переулок, ведущий на Хьюстон-стрит. Люди запаниковали, толкаясь и пихаясь, спасаясь от шквала полицейских, вторгшихся в салун.

Элизабет отшатнулась назад, когда полиция ворвалась в комнату с дубинками наготове. Никто не оказал никакого сопротивления, когда они хватали людей одного за другим, надевали на них наручники и тащили в переднюю комнату. Элизабет представляла себе позор, который постигнет ее отца, когда он вытащит ее на поруки из тюрьмы, когда чья-то рука крепко схватила ее за запястье. Обернувшись, она увидела раскрасневшуюся Карлотту.

– Пойдем – сюда! – крикнула она, увлекая Элизабет за стойку как раз в тот момент, когда Джона и Григорий открыли люк в полу. Элизабет взглянула на мародерствующих полицейских, но они были слишком заняты арестами людей, чтобы обращать внимание на четырех человек за стойкой. – Быстрее – скорее! – сказала Карлотта, практически толкая Элизабет вниз по узким ступенькам, ведущим в подземную комнату.

Сбежав вниз по лестнице, Элизабет очутилась в подвале здания. Судя по всему, он использовался главным образом для хранения вещей. Ящики из-под пива были сложены рядом с ящиками из-под вина на каменном полу, где также среди прочего хлама валялись обломки досок и сломанный стул. Единственным источником света было маленькое, покрытое коркой грязи окошко под потолком; паутина танцевала на легком ветерке, просачивающемся сквозь его раму.

Едва она добралась до подножия, как Карлотта и двое мужчин последовали за ней. Григорий замыкал шествие, закрыв за собой люк.

– А как насчет остальных? – спросила Элизабет, пока он вытирал грязь с рук.

– Они все очень спешили сбежать через заднюю дверь.

– Как ты узнал об этом месте? – спросила Карлотта.

– Я когда-то работал у Юстуса барменом, – сказал он, зажигая газовое настенное бра. Пламя внезапно вспыхнуло и замерцало, когда он приглушал его. – Мы спускались сюда за припасами.

– Что нам теперь делать? – спросила Карлотта, прислушиваясь к тяжелым шагам на этаже над ними.

Григорий снял кепку и стряхнул с нее пыль.

– Будем ждать.

– Что, если они найдут нас здесь?

Он пожал плечами.

– Тогда нас арестуют.

– Не думаю, что это займет много времени, – сказал Джона. – Как только они затолкают всех в автозак, то уедут.

– Давайте устроимся поудобнее, – сказал Григорий, усаживаясь на один из ящиков со спиртным.

Элизабет отряхнула пыль с крышки пивной бочки и прислонилась к ней.

– Вам не кажется ироничным, что термин «автозак» изначально был оскорблением ирландцев, которых в нем перевозили, но теперь…

– Это они собирают людей в них, – закончила за нее Карлотта.

– Да, – сказала она, немного раздраженная тем, что ее прервали.

– Так вращается история, – заметил Джона. – Угнетенные становятся угнетателями.

– Это правда, – сказал Григорий, – но, как сказал великий Тургенев: «Природа созидает – разрушая».

– Что это означает? – спросила Карлотта.

– Это значит, что мы можем с таким же успехом повеселиться, – сказал Григорий, доставая бутылку вина из одного из ящиков.

– Надеюсь, вы не собираетесь это украсть? – спросила Элизабет.

– Не волнуйтесь – я заплачу Юстусу, когда буду здесь в следующий раз.

– Я позабочусь о том, чтобы он сдержал свое обещание, – добавила Карлотта.

Элизабет поежилась – в подвале было сыро и холодно, так холодно, что пробирало до костей. Вдыхая спертый, затхлый воздух, она думала о долгой горячей ванне, которую примет, когда наконец вернется домой. Встав, обхватила себя руками и прошлась по комнате.

– Тебе холодно? – спросила Карлотта.

– Вам дать мою куртку? – спросил Григорий.

– Со мной все в порядке, спасибо. – Элизабет чувствовала, что принятие его предложения означало бы более тесные отношения, чем она намеревалась развивать. Хотя она восхищалась его активностью, она была не совсем готова тесно общаться с так экстремально политически настроенным мужчиной.

Ее внимание привлек маленький письменный стол в дальнем углу. Он казался менее пыльным, чем другие предметы в комнате. Он был не особенно элегантен, но достаточно прочен и, казалось, недавно отполирован. Охваченная любопытством, она приблизилась, и листок бумаги слетел со стола на пол. Наклонившись, она подняла его. Похоже, это была страница из какой-то бухгалтерской книги. Вверху был жирно выгравирован заголовок: АТА. Ниже были колонки дат с одной стороны и что-то похожее на суммы платежей – с другой, аккуратно выведенные синими чернилами.

Январь – 90

Февраль – 90

Март, 9 – 100

Апрель, 11 – 100

Май 10 – 100

Июнь, 8 – 100

11 июня – 100

10 июля – 110

По-видимому, наблюдался рост в марте и снова в июле. Записи на август не было. Она оглянулась, чтобы посмотреть, заметили ли это остальные, но они были слишком заняты, передавая вино, которое открыл Григорий. Элизабет сунула листок в карман юбки и присоединилась к своим спутникам. Карлотта предложила ей бутылку, но она помотала головой.

– Спасибо, но мне нужно написать статью.

Джона ухмыльнулся.

– Нет покоя грешникам, да?

– Кстати, о грешниках, – сказала Карлотта. – Ты заметила там уродливую рожу Тома Бирнса?

Страх пробежал по животу Элизабет.

– Детектив Бирнс был здесь?

– Разве ты его не видела?

– Зачем самому Бирнсу участвовать в такой операции?

– Я не знаю, – сказал Джона. – Но мне бы не хотелось оказаться на его «третьей ступени».

– Третьей ступени?

– Он использует это для того, чтобы выбивать из подозреваемого все соки.

Элизабет подумала о Кеннете Фергюсоне, съежившемся в сырой, холодной камере в «Томбс». Оставалось только надеяться, что Бирнс был слишком занят налетом на салун, чтобы подвергать ее редактора таким мучениям. Но никто не мог сказать, какие еще катастрофы может таить в себе этот ужасный, кажущийся бесконечным день.

В конце концов Джона был прав – прошло совсем немного времени, прежде чем полиция ретировалась, громыхая сапогами и хлопая дверью. Четверо компаньонов просидели в подвале несколько минут после того, как последний стук лошадиных копыт и колес повозки растворился в ночи. Крадучись поднявшись по лестнице, двое мужчин отперли дверь подвала и медленно распахнули ее, подняв облако пыли.

– Путь свободен, – сказал Джона, протягивая руку вниз, чтобы помочь женщинам подняться по узкой лестнице.

Они вышли на сцену с перевернутыми столами, сломанными стульями – все выглядело как последствия драки. Примечательно, что ни одна бутылка из-под ликера не была разбита, хотя, по-видимому, пропало немало бутылок. Элизабет представила, как жадные офицеры поспешно распихивают их по карманам, выходя из комнаты.

– Что теперь? – спросила она. – Должны ли мы попытаться освободить остальных?

Григорий пожал плечами.

– Их освободят к утру. Полиция просто хочет напугать их.

Джона кивнул.

– Он прав. Я уже видел подобную тактику раньше.

– Будут ли им предъявлены какие-либо обвинения?

– Они могли бы предстать перед судом за пьянство и хулиганство, но это доставило бы больше проблем, чем того стоило, и сработало бы только в том случае, если бы им удалось заполучить коррумпированного судью.

– Тогда зачем полиции устраивать все это?

– Чтобы запугать, – ответил Григорий.

– Они хотят, чтобы мы знали, что они могут прийти за нами в любое время, когда пожелают, – добавил Джона.

Элизабет посмотрела на Карлотту, чьи глаза были такими жесткими, каких она еще не видела.

– Они правы. Но разве это не первый раз, когда они нацелились на Юстуса?

Джона посмотрел на Григория.

– Они не приходили за ним раньше?

Григорий помотал головой.

– Я знаю Юстуса с тех пор, как он впервые открылся. Я не слышал ни о каком налете до этого.

– Интересно, почему именно сейчас? – задумалась Карлотта.

Элизабет молчала. Возможно, клочок бумаги в ее кармане содержал ключ к разгадке, но она намеревалась показать его своему редактору. Учитывая запутанную череду событий, она не была до конца уверена, кому она может доверять.

Ее друзья настояли на том, чтобы посадить Элизабет в кеб – Джона и Карлотта предложили проводить ее до дому, но это был долгий день, и ей хотелось забраться в постель. Теперь, когда возбуждение прошло, усталость превратила ее тело в сливочное масло, и она едва могла держать голову высоко.

– Спокойной ночи, – сказала Карлотта, крепко обнимая ее. Ее волосы пахли ванилью и масляной краской. – Пожалуйста, прости меня.

– За что?

– За то, что подвергла тебя такой опасности.

– Ты не несешь за это ответственности. Я свободно сделала выбор присоединиться к вам.

– И все же я надеюсь, что ты на меня не сердишься.

– Конечно нет, – сказала Элизабет, закрывая дверцу повозки. – Спокойной ночи.

Остальные помахали, когда экипаж отъехал. Убаюканная покачиванием лошади, мчавшейся рысью в центр города, Элизабет прислонилась головой к кожаной обивке кабины и закрыла глаза. К тому времени, как они прибыли в Стайвесант, она уже задремала. Придя в себя, она вышла из повозки и заплатила за проезд.

На секунду после того, как кеб уехал, у нее возникло ощущение, что за ней наблюдают. Она оглядела почти пустую улицу. Единственным человеком был мужчина, выгуливавший свою собаку в квартале от нее. Начал накрапывать мелкий дождик. Влажные булыжники мостовой блестели в свете газового фонаря, когда мужчина с собакой приблизился. Россыпь капель расплескалась по плечам его темного пальто – белого, как снег, в желтом свете. Собака, черно-белый спаниель, натянула поводок, когда они приблизились, но мужчина одернул ее с извиняющейся улыбкой. Его глаза были затенены шляпой, которую он вежливо приподнял, проходя мимо. Она никогда раньше не видела его на своей улице, что казалось странным. Людям с собаками можно было выгуливать их в любое время суток. Наблюдая, как он исчезает в ночи, Элизабет убедилась, что у нее просто разыгралось воображение. Повернувшись, она вошла в свое здание и поднялась на два пролета к себе в квартиру.

Испытывая облегчение от того, что наконец-то оказалась дома, она дважды заперла дверь квартиры, задвинула засов и надела ночную рубашку. С ванной придется подождать до завтра. Она поставила будильник на рассвет, что дало ей достаточно времени, чтобы закончить статью. Когда она наконец положила голову на подушку, стук дождевых капель по окну был последним, что она услышала, прежде чем с благодарностью погрузиться в сон.

Глава 51

Он поднялся по четырем пролетам скрипучей лестницы в две маленькие комнаты на верхнем этаже вонючего многоквартирного дома. На лестничной клетке стоял густой запах плесени и отчаяния. На его стук никто не ответил, поэтому он вставил ключ, толкнул дверь и вошел в жалкую лачугу, которую она называла домом. Его встретила вонь фекалий – она снова испачкалась. Отодвинув занавеску в ее спальне, он увидел ее иссохшее тело, свернувшееся калачиком на куче грязного белья на потертом матрасе.

Он посмотрел на старуху с презрением. Как она смеет жить так долго? Ее печень, изъеденная многолетним пьянством, перестала выполнять свою работу. Пожелтевшая кожа потрескалась и стала грубой, как пергамент. Гноящиеся язвы горошинами покрывали ее распухшие ноги. Волосы поредели и превратились в спутанную массу ржаво-серого цвета. Ее ногти утолщились и расщепились; паутинки вен на лице извивались в лабиринте красных и синих тонов, как взорвавшиеся петарды.

– Ты и так прожила достаточно долго, не так ли? – пробормотал он. – Никто не будет сильно скучать по тебе, по твоим пожелтевшим зубам, слюнявому рту и истощенному телу. Ты никому не нужна. Ты не можешь поднимать или переносить вещи, или успокаивать другого человека, приглаживая его волосы, или обнимать его, когда ему больно. Ты даже не можешь подтереть свою собственную тощую задницу. Ты бесполезна. Неприятный довесок, подобный прыщу на щеке или язве на губе. Ты не можешь произвести ничего ценного или полезного. Ты можешь только брать, потребляя драгоценные ресурсы, предназначенные для молодых, сильных людей. Самое милостивое и полезное, что ты можешь сейчас сделать, – это просто умереть, освободить себя и меня от бремени жалкого существования, которое вряд ли заслуживает того, чтобы называться жизнью.

Ему было больно думать обо всех мужчинах, которые с радостью пользовались этим телом, когда оно было молодым, гибким и гладким. И все же никто из них не должен был заботиться о нем сейчас, когда оно приходило в упадок.

Он вспомнил, как впервые увидел своего отца. Ему всегда было интересно, кто он такой, но особой надежды выяснить это у него не было. Так много мужчин отдавали свои чресла его матери, что вариантов было множество. И все же в тот день, меньше года назад, когда он увидел этого человека, то сразу все понял. У них было одинаковое телосложение, одинаковая форма головы и бледная кожа, одно и то же ничем не примечательное лицо с пухлыми щеками и округлым подбородком. Но главным признаком оказалась походка. То, как они оба при каждом шаге выставляли вперед плечи, с некой надменной важностью, словно бросая вызов кому-то, кто мог бы противостоять им. Его мать всегда говорила ему, что человеку его положения глупо изображать такую походку, но это не было притворством – это была его природа.

В тот раз, теплым весенним днем, он проследовал за отцом несколько кварталов по Бродвею, отставая ровно настолько, чтобы его не заметили. Он еще не знал, что делать с этой информацией, но всему свое время.

Его мать пошевелилась и застонала, затем громко рыгнула. Тонкая струйка слюны потекла у нее изо рта на испачканную наволочку. Вздохнув, он подошел к кухонной раковине, нашел не слишком отвратительную мочалку и полотенце и вернулся к кровати, чтобы смыть экскременты с тела своей матери.

Глава 52

Рассвет понедельника выдался ясным и теплым. Проснувшись до того, как зазвонил будильник, Элизабет встала и выглянула в окно. Земля все еще была влажной после вчерашнего дождя. В утреннем воздухе поднимался пар от тротуаров. Ей не терпелось попасть в «Геральд», поэтому она решила приехать пораньше и закончить статью там. Она беспокоилась о Кеннете Фергюсоне. Поскольку от Джеймса Гордона Беннетта до сих пор не было ответа, она понятия не имела, получил ли он ее телеграмму.

Она приехала в «Геральд» как раз тогда, когда солнце стояло достаточно высоко в небе, давая понять, что день обещает быть жарким. Однако было еще довольно рано, и в редакции почти никого не было, за исключением пары копирайтеров и нескольких сонных репортеров, дремавших над наполовину законченными статьями или потягивающими кофе в круглосуточном кафе на Уильямс-стрит. Устраиваясь за своим столом, Элизабет с трудом могла сосредоточиться, так как беспокоилась о Фергюсоне. Всякий раз, когда она слышала шаги в коридоре, то поднимала голову, надеясь увидеть его бодро шагающим по коридору. Наконец, закончив со своей статьей, она встала из-за стола как раз в тот момент, когда часы пробили девять. Она немного волочила ноги, пока шла в кабинет своего редактора, представляя его, избитого и в синяках, томящегося в мрачных стенах тюрьмы.

Но когда она вошла в его кабинет, то была вне себя от радости, увидев его знакомую фигуру, хотя и несколько потрепанную, стоящую перед столом. Его правая рука была забинтована – из-за повреждений, которые он получил, когда врезал кулаком в челюсть Томаса Бирнса. На его лице были видны порезы и синяки, и держался он скованно. Но она ожидала гораздо худшего и была вне себя от радости, увидев его живым.

– Доброе утро, мисс ван ден Брук, – сказал он с печальной улыбкой, когда она вошла.

У нее возникло желание обнять его, которое она подавила, но не смогла скрыть широкой улыбки на своем лице.

– Признаюсь, я очень рада вас видеть.

– Я должен поблагодарить вас за мое относительно быстрое освобождение, – заметил он, осторожно опускаясь на стул.

– Значит, мистер Беннетт получил мою телеграмму?

– Все верно, и смог обеспечить мою свободу. Очевидно, некоторые мужчины в этом городе имеют даже больший вес, чем Томас Бирнс.

– Почему вы так сильно ненавидите детектива Бирнса?

– Он хулиган. И полицейский-взяточник – я уверен, что он числится в штате Таммани-холл.

– Это кое-что мне напомнило, – сказала она, доставая из сумочки сложенный листок бухгалтерской книги и показывая его ему. – Вы знаете, что означает «АТА»?

С минуту он изучал его.

– Это плата за «защиту» полиции. АТА – это ассоциация торговцев алкоголем. Это прикрытие для полицейских, чтобы вымогать деньги. Где вы это взяли?

Она рассказала ему о налете на салун Шваба прошлой ночью и о выводе Джоны о том, что полиция посылала Швабу сообщение.

– Полагаю, что ваш друг прав. Судя по всему, Бирнс выжимал из Шваба деньги, а Юстус возразил против последнего повышения ставки. Вероятно, он отказался платить, и Бирнс решил преподать ему урок. Ему повезло, что они не поступили хуже.

Все сходится, подумала она, – налет, украденные бутылки. Это было послание: «Не переходи мне дорогу, иначе пожалеешь об этом». Она начинала понимать ненависть Фергюсона к Томасу Бирнсу. И все же чувствовала, что было что-то еще, что-то более личное.

– Как вы думаете, Бирнс знал, что вы там были? – спросил Фергюсон.

– Я не понимаю, как он мог узнать. Это было спонтанное решение с моей стороны.

– Вы бы удивились, узнав, как это для него легко. У него повсюду шпионы.

Предсказание Григория о том, что его друзья-радикалы будут освобождены, оказалось полностью точным. По словам Фергюсона, они были освобождены тем утром, и никаких обвинений предъявлено не было.

– Они ушли примерно в то время, когда появился мистер Беннетт, – добавил он. – Они были кучкой неудачников. Некоторые женщины были больше похожи на мужчин, чем сами мужчины.

Элизабет пропустила это замечание мимо ушей. Она хотела защитить их, но не видела в этом смысла – были дела поважнее. Когда она спросила Фергюсона, что произошло, пока он находился под стражей в полиции, он отказался вдаваться в подробности, как будто ему было стыдно за то, что он пострадал от их рук. Элизабет на самом деле испытала облегчение от того, что его раны не оказались хуже, хотя и не сказала этого вслух. Он, казалось, не горел желанием возвращаться к этому вопросу, очевидно, считая его закрытым.

– Появление Фредди прошлой ночью вам как-нибудь помогло? – спросила она.

– Фредди? Он так и не появился. А если и пришел, то мне никто не сказал. Кстати, где он?

– Я не видела его со вчерашнего дня. Когда мы расстались, он направился в тюрьму, чтобы найти вас.

Фергюсон подергал себя за усы.

– Интересно, что… Здравствуйте, Баннистер! – крикнул он, когда друг Фредди Том Баннистер проходил мимо кабинета.

– Да, сэр? – сказал он, просовывая голову в дверь.

– Вы видели сегодня Фредди Эванса?

– Нет, сэр, он обманул меня прошлой ночью. Мы должны были встретиться в «Белой лошади», но мерзавец так и не появился.

– И вы не видели его весь день?

– Нет, сэр, но, если вы его увидите, можете сказать ему, что он должен мне пару стаканов виски.

– Если вы что-нибудь услышите от него, скажите ему, чтобы он немедленно связался со мной, пожалуйста.

– Будет сделано, сэр, – сказал Баннистер, поворачиваясь, чтобы уйти.

– Подожди, – сказала Элизабет. – Я пойду с тобой.

– Я скоро должен буду отредактировать вашу статью, так что никуда не уходите, – сказал Фергюсон.

– Я буду за своим столом, сэр, – сказала она, следуя за Томом в коридор.

– Ты знаешь, почему Фергюсон так сильно ненавидит детектива Бирнса? – спросила она, когда они направились к комнате для репортеров.

– А вы не знаете?

– Не знаю что?

– Он считает Бирнса ответственным за смерть своей жены.

– Я и не знала, что он когда-либо был женат.

– Очевидно, она вынашивала их первенца, – Баннистер покачал своей длинной лохматой головой. – Бедняга.

– Что случилось?

– Точно не уверен. В то время я еще жил в Лондоне. Что-то вроде шальной пули, думаю.

– Как трагично.

– Да. С тех пор Фергюсон винит в этом Бирнса, – сказал он, когда они вошли в комнату для репортеров. В ней кипела энергия утра понедельника.

– Значит, со вчерашнего вечера ты вообще ничего не слышал о Фредди? – спросила Элизабет Тома, когда они сели за свои столы.

– Нет. Он так и не появился, а я долго ждал. – Он прикусил губу и нахмурился. – Мне это ни капельки не нравится, совсем не нравится.

Элизабет вынуждена была согласиться. Она боялась, что с Фредди что-то случилось, и что-то очень плохое.

Глава 53

Томас Ф. Бирнс, начальник сыскной полиции города Нью-Йорка, сидел в своем кабинете, уставившись на письмо, которое держал в руке. Хотя в комнате было прохладно, капли пота выступили у него на лбу, а ладони стали липкими. Словно совершая покаяние, он перечитал слова, которые уже прочел дюжину раз, пока почти не выучил их наизусть.

Я знал, что вы где-то рядом, и я наконец подтвердил это. Я знаю, кто вы, и к этому времени вы узнаете меня. Вам следовало быть более осторожным, но поскольку вы общались со шлюхами, то получите по заслугам. Без сомнения, вы не хотели, чтобы ваша жена и прелестные дочери узнали об этом, не говоря уже о широкой публике. Я предупреждаю, не позволяйте полиции схватить меня, иначе вы глубоко пожалеете об этом.

Навечно ваш,

Осирис

Дрожащими руками Бирнс открыл нижний ящик своего стола и достал припрятанную там металлическую фляжку с виски. Поднеся ее к губам и ощутив горьковатый привкус металла, он втянул острую коричневую жидкость, наслаждаясь жжением, когда она скользнула по его горлу. Он уставился в окно на нескончаемый поток людей в городе. Инспектор чувствовал личную ответственность за них всех – он верил, что его работа – защищать каждого из своих сограждан, и выполнял свой долг со рвением, редко встречающимся среди его коллег. Это привело его к быстрому продвижению по служебной лестнице, кульминацией которого стало недавнее повышение до начальника отдела детективов. По его мнению, это была самая важная работа в городе, более важная, чем у мэра или любого политика в Таммани-холле. И он был готов использовать практически любые средства для выполнения того, что считал своим долгом.

Бирнс сделал еще один глоток виски. Закрыв глаза, откинулся на спинку стула, позволяя звукам города за окном окутать его. Он невозмутимо воспринял безудержную коррупцию в Нью-Йорке. Если его позиция требовала определенных уступок для политиков, таких как закрывание глаз на вбросы бюллетеней в урны для голосования или получение взяток, то так тому и быть. Он рассматривал вымогательство денег у салунов, торговцев спиртным и публичных домов как «налог на порок», убеждая себя, что это помогает ограничить преступную деятельность. Этот ловкий способ перекладывания вины позволил Бирнсу сохранить свой имидж верного слуги закона и порядка, несмотря на то что он сам значительно выходил за рамки дозволенного с целью собственного обогащения.

Его пальцы сомкнулись на записке, третьей в своем роде. Глубоко вздохнув, он достал из кармана жилета коробок спичек. Зажег одну и поднес письмо над поднимающимся пламенем, которое жадно поглощало его, пока от него не остался лишь обугленный пепел, рассыпанный по его мусорному ведру.

Глава 54

У Фергюсона было минимальное количество предложений по внесению изменений в статью Элизабет, так что она смогла закончить ее к двум часам. У нее осталось достаточно времени, чтобы добраться до дома родителей на Пятой авеню. Поскольку в тот день у ее отца не было дел, которые нужно было рассматривать, ее мать перенесла семейный воскресный ужин на понедельник. Элизабет подозревала, что у Катарины были какие-то свои планы, но она была рада, что ее, по-видимому, простили за вчерашнее отсутствие на ужине. К тому времени, как она ушла из «Геральд», о Фредди никто ничего не слышал, поэтому она попросила Фергюсона телеграфировать ей, как только появятся новости.

Поскольку было еще рано, она заскочила к себе домой переодеться, надев светло-голубое платье с темно-синей отделкой и короткий жакет в тон. Ее волосы были в полном беспорядке, торчали во все стороны из-за сырой погоды, но ей удалось укротить их с помощью обильного применения бандолина, смешанного с розовой водой.

Когда она приехала в особняк на Пятой авеню, в фойе ее встретил аромат жареной баранины и пастернака. Мать встретила ее в дверях – к большому облегчению Элизабет, у Норы был выходной. Она знала, что Катарине хотелось бы иметь больше слуг, чем позволял ее отец, но он считал, что четверых вполне достаточно для того, чтобы заниматься небольшим хозяйством, где их было всего двое. Помимо Норы и повара были судомойка и Финн, молодой швед, которого Катарина любила называть камердинером. Хотя на самом деле он был скорее «полезным человеком», как их называли, который носил дрова, чинил вещи и помогал с другими черными или физически тяжелыми работами. Катарина иногда заставляла его играть роль дворецкого и открывать дверь, когда Нора была недоступна, но, поскольку сегодня гостьей была только Элизабет, она снизошла до того, чтобы самой открыть входную дверь.

– Как приятно тебя видеть, – сказала Катарина, беря шляпу и зонтик. – Твой отец в своем кабинете, – добавила она, когда они прошли в переднюю гостиную. – Он скоро присоединится к нам. – Они сидели у французских окон, выходящих в ухоженный сад. На кофейном столике с мраморной столешницей стояла отделанная золотом фарфоровая тарелка с канапе, рядом с ними лежала стопка вышитых льняных салфеток для коктейлей. Ее мать взяла тарелку и предложила Элизабет канапе. – Креветки и икра – твои любимые. Пожалуйста, возьми их. Ты выглядишь похудевшей.

– Я очень хорошо питаюсь, спасибо, – сказала Элизабет, когда ее отец вошел в комнату.

Каждый раз при виде его у нее поднималось настроение. Он пересек комнату в три шага на своих длинных ногах, и на его лице появилась та же милая, неуклюжая улыбка, которую она знала всю свою жизнь. Его неловкость была настолько же милой, насколько самообладание ее матери могло быть пугающим.

– Привет, дорогая Лиззи, – сказал он, целуя ее в щеку, его борода колола лицо. Дыхание у него было мятным. От усов исходил слабый аромат трубочного табака. Она взглянула на мать, зная, что та этого не одобрит – Катарина была категорически против курения в любом виде. – А теперь, как насчет Белого Льва? – сказал он, потирая руки – жест, предназначенный для того, чтобы вовлечь других в то, что его взволновало.

– Почему бы и нет? – сказала Элизабет. Этот напиток был одним из его фирменных блюд, приготовленный из белого рома, малинового сиропа, лайма и кюрасао. Она любила ромовые напитки, а коктейли были еще одной семейной традицией. Официальному приему пищи всегда предшествовали напитки и закуски. Ее отец гордился своим резным баром из красного дерева, в котором у него было много дорогих ликеров, портвейнов и бренди.

Пока он смешивал напитки, ее мать грациозно опустилась в обитое золотым атласом кресло эпохи Людовика XIV напротив нее. По ее позе Элизабет могла сказать, что ее переполняет желание поделиться какой-то информацией.

– Итак, – сказала Катарина. – Угадай, кто заходил ко мне вчера?

– Кто?

– О, попробуй угадать!

– Папа римский?

Ее мать нахмурилась.

– Будь серьезней.

– Буффало Билл.

Катарина нетерпеливо фыркнула.

– Если ты не хочешь вести себя серьезно, мне просто придется сказать тебе, – ее хорошее настроение длилось недолго. Оно приходило и уходило так же внезапно, как летняя гроза. Она наклонилась вперед, нетерпеливая, как ребенок. – Миссис Астор, – она произнесла это имя с благоговением, благочестивой молитвой, возносимой богам высокого общества.

– Это мило, – сказала Элизабет. – Ты, должно быть, довольна.

– Ты знаешь, что это значит?

– Не совсем, но я уверена, что тебе хочется рассказать это мне.

– Мы присоединились к рядам «Четырехсот».

Элизабет хотела выпалить, что ей наплевать на Асторов, организацию «Четырехсот» или что-либо еще, имеющее отношение к высшему обществу. Но, не желая портить матери девичий восторг, придержала язык.

– У меня сложилось впечатление, что миссис Астор была тобой очарована, – сказал отец Элизабет, подавая ей коктейль в бокале, украшенный свежей малиной и долькой лайма.

– Спасибо, – сказала Элизабет, делая большой глоток. Ей это понадобится, чтобы терпеть болтовню матери, когда у нее на уме будут более неотложные дела.

– Она ведь так тебе сказала? – спросил Хендрик свою жену, устраиваясь рядом с ней в массивном кресле из голландского ореха – семейной реликвии семнадцатого века. – Что она была очарована нашей дочерью?

Мать теребила салфетку для коктейля, складывая ее снова.

– Она не совсем прямо сказала это, но подразумевала.

– Ну что ж, – сказал он, поднимая свой бокал. – Выпьем за успешное вхождение ван ден Бруков в высшее общество.

– Не смейся надо мной, – сказала Катарина, надув губы, что только сделало ее еще более привлекательной.

– Моя дорогая, я бы и не мечтал об этом – сказал Хендрик, похлопывая ее по руке. – Но я действительно думаю, что ты должна отдать Лиззи должное за то, что великая леди пришла к нам.

– Конечно хочу! Жаль только, что она работает в «Геральд».

– А что в этом плохого? – спросила Элизабет.

– Это просто так… ну, довольно простая газета.

– Ты имеешь в виду «любители сенсаций».

– Ну, да. Разве ты не могла бы работать в…

– «Сан»? – спросила Элизабет, прекрасно зная, что газета пользуется популярностью у рабочего класса. Ее отец время от времени читал ее, но врожденному снобизму ее матери это не нравилось.

– Нет, я имела в виду…

– «Дейли ньюс»?

Ее мать фыркнула.

– Не будь высокомерной! Если есть что-то, чего я не могу вынести, так это…

– Сарказм?

Катарина свирепо посмотрела на нее.

– Я собиралась сказать «бесцеремонное отношение».

– Тогда где бы ты хотела, чтобы Лиззи работала? – спросил ее отец.

– Ну, может быть, «Таймс»… или «Трибюн».

Элизабет вздохнула.

– О, мама. Тебе когда-нибудь чего-нибудь бывает достаточно?

– Что ты имеешь в виду?

Элизабет потерла лоб. Острая боль пронзила ее левый висок.

– Не бери в голову.

В этот момент в дверях появился Финн, его длинное нордическое лицо было бледным и суровым, словно вылепленное изо льда.

– Прошу прощения, мадам, но ужин подан. – Элизабет нравились резкие колебания его акцента. Слушать его было все равно что спускаться на лыжах по скандинавскому фьорду.

Они только что покончили с супом, когда раздался звонок во входную дверь.

– Кто бы это мог быть? Ты кого-то ждешь? – спросила Катарина своего мужа.

Он тепло улыбнулся ей.

– Нет, дорогая, мое внимание полностью принадлежит тебе.

– Возможно, кому-то срочно нужен ордер, – предположила Элизабет.

– Посмотри, кто это, хорошо, Финн? – сказала Катарина, довольно повелительно взмахнув рукой. Элизабет никогда не видела, чтобы она делала такой жест, и подумала, не репетирует ли она свою роль члена «Четырехсот».

– Конечно, мадам, – сказал швед, который терпеливо ждал, стоя по стойке «смирно» после подачи супа. Катарине, казалось, нравилось, когда слуги стояли рядом во время еды, в то время как Элизабет это немного раздражало.

Финн исчез в фойе и вернулся со знакомым желтым конвертом.

– Телеграмма для мисс ван ден Брук.

Рука Элизабет дрожала, когда она брала его…

– Зачем кому-то посылать тебе телеграмму сюда? – спросила ее мать встревоженным голосом. Вскрывая конверт, Элизабет задавалась тем же вопросом. Она прочла записку, и ее сердце бешено заколотилось.

Извините, что прерываю ваш ужин. Следующий труп будет скрыт. И находиться ближе к дому. Попробуйте найти незаконченное звено. Время полетать!

Осирис

Элизабет посмотрела на своих родителей.

– Мне жаль, но я должна уйти.

Мать с тревогой уставилась на нее.

– Но почему?

– Я объясню позже. Я свяжусь с вами, как только смогу.

Не дав им времени возразить, она схватила свою шляпу и зонтик в прихожей и покинула особняк.

Глава 55

Кеннет Фергюсон мерил шагами свой кабинет на втором этаже «Геральд».

– Он отправил это в дом ваших родителей? – спросил он, держа телеграмму в забинтованной правой руке.

– Да.

Фергюсон бросил телеграмму на свой стол.

– Боже милостивый. Как он узнал, где вас найти?

– Я не знаю, сэр, – ответила она, пытаясь подавить нарастающую панику.

– Мне не нравится такое развитие событий, – сказал он, потирая лоб. – Боюсь, что он нацелился на вас.

– Похоже, он хочет загадать нам загадку.

– Он также угрожает вам.

– Не обязательно так.

– «Ближе к дому»? Если это не угроза…

– Возможно, но «незаконченное звено» кажется мне ключом к разгадке. К сожалению, от почерка нет никакой пользы. – Надпись, конечно же, принадлежала телеграфисту, который перевел азбуку Морзе из оригинальной телеграммы.

– Мы могли бы послать кого-нибудь расспросить телеграфиста, отправившего сообщение. Возможно, он помнит, кто ему это дал.

Элизабет помотала головой.

– Он слишком умен для этого. Он бы заплатил кому-нибудь, чтобы тот доставил его – возможно, молодому парню.

– Что он имеет в виду, говоря «труп будет скрыт»?

– Возможно, это отсылка к Амунет – древнеегипетской богине воздуха. Ее имя означает «Та, Кто скрыта». Это также объяснило бы упоминание о времени.

Фергюсон усиленно жевал окурок своей сигары.

– Я сообщу об этом мистеру Беннетту.

– Что нам делать с телеграммой, сэр?

– Очевидно, мы опубликуем ее в завтрашнем номере, – сказал он, взглянув на настенные часы. Было половина пятого. – Есть время включить короткую статью, прежде чем мы отложим выпуск в долгий ящик, – вы сможете ее написать?

Элизабет прочистила горло и с трудом сглотнула.

– Да, сэр.

– Неправильно просить вас об этом. Возможно, мне следует ее написать.

– Нет, сэр. Я сделаю это, – быстро сказала она.

– Убедите наших читателей предоставить любую информацию, которой они могут располагать об этом человеке. Не указывайте тот факт, что оно было отправлено вам – будьте расплывчаты в отношении того, как оно попало к нам в руки. И, конечно, мы не будем печатать адрес, чтобы избежать предоставления какой-либо информации, которая могла бы вас идентифицировать.

– Но не следует ли нам…

– Ни при каких обстоятельствах не упоминайте, что это было адресовано вам. Я не вижу причин подвергать вас еще большей опасности, чем та, в которой вы уже находитесь.

– А полиция, сэр?

– Пусть они прочтут об этом в газете, – отрезал он. – Теперь, когда Фредди исчез, я должен найти другой способ защитить вас.

– Есть какие-нибудь новости о нем?

– Нет, и это на него не похоже. Он никогда не уходил в запой, особенно в такое время.

Как по команде, в дверях появился Том Баннистер. Один взгляд на его лицо говорил обо всем.

– Что случилось? – спросил Фергюсон.

– Что-то с Фредди, да? – спросила Элизабет.

– Они нашли его в Файв-Пойнтс, – сказал Том, слова вырывались из него, как рыдания. – Избит до полусмерти.

У Элизабет закружилась голова, и ей пришлось ухватиться за спинку стула, чтобы не упасть.

– Он жив?

– Да. Они отвезли его в Белвью. Я сейчас еду туда.

Лицо Фергюсона потемнело.

– Держу пари, за этим стоит Бирнс, – сказал он, сжав челюсти.

Элизабет уставилась на него.

– Вы же не думаете, что…

– Он способен на все.

– Но почему…

– Потому что Фредди был одним из наших. Потому что мы подобрались слишком близко, и он пытается предостеречь нас.

– Вы имеете в виду, что он не хочет, чтобы мы раскрыли это дело?

– Или он вообще не хочет, чтобы это дело раскрылось.

– Почему?

– Я очень хотел бы это знать.

Они посмотрели на Тома Баннистера, вцепившегося в дверной косяк так, словно он мог упасть на пол, если отпустит его.

– Почему бы тебе не взять завтра отгул, Том? – мягко сказал Фергюсон. – Иди повидайся с Фредди, а потом немного отдохни.

– Если вы не против, я бы предпочел этого не делать. Я бы хотел выяснить, что случилось с Фредди.

– Почему бы нам пока не оставить это? – сказал Фергюсон. – Файв-Пойнтс – опасное место, и всякое может случиться…

– Значит, вы собираетесь позволить полиции «раскрыть» это дело? – ответил он с горечью.

– Я этого не говорил, но мы не занимаемся раскрытием преступлений.

– Почему бы вам не сказать ей это? – сказал Том, свирепо глядя на Элизабет.

Фергюсон шагнул вперед.

– Так, Том…

– Это из-за нее они напали на Фредди! Сует свой нос туда, где ей не место. Женщине не подобает делать такие вещи!

– Хватит! – раздался голос у него за спиной, и в дверях появился Джеймс Гордон Беннетт. Элегантный, как всегда, он прикрепил бутоньерку с красной гвоздикой к нагрудному карману своего сизо-серого сюртука.

– Прошу прощения, мистер Беннетт, я вас не заметил, – сказал Баннистер.

Издатель махнул рукой.

– Не бери в голову, Том. Почему бы тебе не съездить в Белвью? Мы все беспокоимся о Фредди. Пошли телеграмму о его состоянии, если захочешь, – добавил он, вкладывая немного денег в руку Баннистера.

– Да, сэр, – сказал фотограф и скрылся в коридоре.

– Что ж, – сказал Беннетт, поворачиваясь к Элизабет, – вот что получается, когда женщина пытается выполнять мужскую работу.

Лицо Фергюсона покраснело.

– Вы хотите сказать, что ее следует отстранить, сэр?

– Вовсе нет. Я просто указываю на то, что это будет не последнее подобное обвинение, с которым она столкнется. Препятствий много, – сказал он Элизабет. – И вы можете обнаружить, что они исходят как от друзей, так и от врагов. Вопрос, который вы должны сейчас задать себе, заключается в том, готовы ли вы встретиться с ними лицом к лицу.

Неделю назад Элизабет без колебаний ответила бы утвердительно. Но сейчас, под пристальными взглядами двух мужчин, она почувствовала себя маленькой ненужной девочкой. Она вспомнила, что говорил ее отец: «Когда сомневаешься, пережди».

Вздернув подбородок, она встретилась взглядом с Беннеттом.

– Если я сейчас не буду готова, то никто никогда не будет готов.

Глава 56

В библиотеке он был невидим. Будучи тихим и ненавязчивым, он растворился в стеллажах, как тень. Женщины проносились мимо него, не имея ни малейшего представления о том, в какой опасности они могут оказаться. Запах их волос, шелест юбок, легкое дуновение воздуха, когда они проходили мимо, – все это приводило его в неописуемый трепет.

Он разглядывал популярные десятицентовые романы на библиотечных полках с такими названиями, как «Она подобна розе», «Жена только по названию» или «Разбитое сердце» и «Прощай, милая!». От одного взгляда на них ему становилось дурно. Он с отвращением отвернулся. Любовь была выдумкой, фантазией, придуманной людьми, которые вели пресную, осторожную жизнь и верили лжи, которой их кормили в этих отвратительных книгах.

Убийство, однако, было чем-то совершенно иным. Убийство было реальным. Это был очевидный факт: человек когда-то жил, а потом его не стало. Это заставляло его чувствовать себя живым – настоящим. Убийство людей дало ему ощущение свободы действий: он мог оказывать влияние на мир. На самом деле он мог бы изменить ход истории. Последствия убийства расходились во все стороны, как рябь на поверхности пруда, когда в него бросают камешек.

Он проскользнул в знакомую секцию стеллажей, где провел много счастливых часов, просматривая тома по Древнему Египту. Слегка пробежав пальцами по переплетам, он выбрал самое любимое, которое практически выучил наизусть: «Боги и богини Древнего Египта». Он выбрал свою следующую богиню. На этот раз он будет действовать с большой осторожностью. Она должна быть подготовлена, ухожена, образованна. Дар этой книги стал бы первым посвящением в ритуал. Он вздохнул, прижимая книгу к груди, представляя ее лицо, ставшее теперь таким знакомым, когда она увидит книгу.

Позже, дома, он улыбался, расчесывая волосы перед зеркалом, аккуратно разделяя их на пробор и добавляя немного геля с ароматом лайма. Он жил около самого большого пруда в Северной Америке. Все, что оставалось, – это найти побольше камешков, чтобы бросить в него, а затем наблюдать, как рябь распространяется по всему обществу. Это была сила, единственная истинная сила, которой обладал он или кто-либо другой, способность контролировать жизнь и смерть. И это была сила, которой он пользовался со все возрастающим мастерством.

Глава 57

К тому времени, когда Элизабет закончила свою статью, было почти семь, и после продолжительного спора с Фергюсоном о своей безопасности она уехала в Белвью повидаться с Фредди. От Тома Баннистера пока не поступало никаких известий, и все опасались худшего. Заверив своего редактора, что она немедленно сообщит ему о состоянии Фредди, она вышла на свежий вечерний воздух.

Когда она садилась в трамвай на окраине города, на улицах было тихо, и большая часть салона была в ее распоряжении. Сонный трубочист съежился в углу, его лицо было черным от сажи, кисти с длинной щетиной лежали сбоку. Мальчику было не больше двенадцати, и все же он работал в понедельник вечером. В его возрасте Элизабет сейчас вылезала бы из горячей ванны, готовая выпить молока с печеньем, прежде чем любящий отец уложит ее в постель. Он любил укладывать своих дочерей спать и читал им сказку на ночь. Иногда он придумывал что-то свое. Глядя на дремлющего мальчика, она гадала, есть ли у него отец или мать, которые ждут его. Или трудности и бедность уже измотали его перегруженную работой мать? Был ли его отец уже с другой женщиной и бил ли он мальчика в тех редких случаях, когда они встречались?

Мальчик пошевелился и подпер голову грязной рукой, снова закрыв глаза. «Что ждало его дома?» – задумалась она. Если ему повезет, то, возможно, плошка с холодной водой, а может быть, даже тарелка супа. И он считал бы себя счастливчиком, если бы ему был подан кусочек мяса или ломтик хлеба дневной давности и кусочек сыра.

Она смотрела в окно на темнеющие улицы. Август перетекал в сентябрь, и день, казалось, с каждым заходом солнца сокращался все быстрее. Мальчик вышел на Хьюстон-стрит, и трамвай продолжил свой путь в центр города, когда над Ист-Ривер взошла полная луна. Выглядя тяжелой во влажном летнем воздухе, она, казалось, на мгновение повисла над водой, как будто собиралась погрузиться в темные, бурлящие глубины.

Когда в сгущающихся сумерках они приближались к Кипс-Бей, впереди замаячил Белвью. Лунный свет поблескивал на буквах, вырезанных на кованых железных въездных воротах. Со своими круглыми башенками он был похож скорее на замок из сказки, чем на больницу.

Сначала секретарше было трудно определить местонахождение Фредди, но в конце концов она направила Элизабет на третий этаж, сообщив ей с излишней торжественностью, что это палата для «тяжелораненых».

Когда она вошла в его палату, Фредди был в сознании, хотя и сильно забинтован. Его голова была замотана марлей, нос распух, лицо в синяках и порезах. Оба глаза были подбиты. Элизабет чуть не расплакалась, когда увидела его. Том Баннистер сидел у его постели. Увидев Элизабет, Фредди попытался сесть и застонал, пытаясь сменить позу.

– Мисс Элизабет, – сказал он слабым голосом, – спасибо, что пришли повидаться со мной.

– Эй, приятель, не пытайся пошевелиться, – сказал Том. – Надо беречь силы, помнишь?

Элизабет осталась стоять в дверях, не уверенная в том, как ее примут.

– Привет, Фредди. Как он? – сухо спросила она Тома.

– Доктор считает, что он будет жить, если не наделает глупостей, – сказал Том, взглянув на Фредди, который слабо улыбнулся.

– Насколько серьезны его травмы?

– Сломано несколько ребер и нос, что, возможно, улучшит его внешность. Сломана ключица. Куча синяков и ушибов, и, возможно, сотрясение мозга. Ты потерял немного крови, верно? – спросил он Фредди, который, казалось, заснул. Его глаза были закрыты, а дыхание казалось ровным, что Элизабет сочла обнадеживающим. Том поднялся со стула и на цыпочках подошел к ней. – Они беспокоились о внутреннем кровотечении, но пока он держится, – прошептал он.

– Спасибо, – сказала она. – Я обещала, что доложу о его состоянии.

– Ох, я должен был это сделать. Но забыл.

– Не бери в голову, я позабочусь об этом. Он сказал, кто это с ним сделал?

– Пара головорезов, говорит он. Не успел их хорошенько разглядеть.

– Полагаю, не в форме?

– Нет.

– Это понятно. Бирнс слишком умен для этого, – сказала она, поворачиваясь, чтобы уйти.

– Э-э, мисс? – нерешительно спросил Том.

– Да?

– Послушайте, мне не следовало говорить подобное в кабинете мистера Фергюсона. Это не ваша вина – я просто разозлился и выместил это на вас. Это было неправильно, и я приношу свои извинения.

– Спасибо, Том, я ценю это. Мы все волнуемся. Я сейчас пойду отправлю телеграмму.

– Да, мисс. Спасибо вам, мисс. – Вернувшись в комнату, он возобновил свое дежурство у постели больного.

На втором этаже больницы было собственное телеграфное отделение, и, сообщив о состоянии Фредди в «Геральд», Элизабет вернулась в вестибюль и, следуя указателям, направилась к павильону для душевнобольных. Шагая по уже знакомому маршруту, она услышала позади себя ускоряющиеся шаги. Ее охватила паника и, обернувшись, она увидела доктора Джеймисона, бегущего к ней. Облегчение нахлынуло на нее при виде него, и нечто большее, чем просто облегчение.

– Простите, если я напугал вас, – сказал он, догоняя ее.

– Добрый вечер, доктор, – поприветствовала его Элизабет, не сбавляя шага. Каждая клеточка ее тела радовалась его присутствию, и именно поэтому она не хотела показывать ему, как рада его видеть.

– Вы здесь, чтобы повидаться со своей сестрой?

– У вас есть какие-нибудь новости о ней?

– На самом деле я как раз собирался ее проведать.

– Почему? Что-то не так?

Он ответил не сразу, что само по себе было ответом.

– Что случилось? – спросила она. – Пожалуйста, скажите мне.

– Я бы предпочел, чтобы вы увидели сами, – сказал он, когда они завернули за угол, ведущий в общую палату пациентов.

Они нашли Лору сидящей на своем обычном месте, на плетеном диванчике у окна, одетую в бледно-желтое платье, почти того же оттенка, что и ее прекрасные шелковистые волосы. Когда они вошли в комнату, она смотрела в окно, золотистый лунный свет просачивался сквозь прозрачные занавески. На мгновение Элизабет показалось, что в кресле сидит ее мать, настолько велико было сходство между ними. Лора обернулась, когда они вошли, и безучастное выражение на ее лице было подобно удару кинжала.

– Привет, Лола, – тихо сказала Элизабет.

Ее сестра склонила голову набок, не улыбаясь.

– Ты – призрак.

Элизабет ждала, что она скажет что-нибудь еще, но она промолчала, переведя взгляд на доктора Джеймисона.

– Добрый вечер, мисс ван ден Брук, – сказал он. – Как вы себя чувствуете сегодня?

– Я лечу, – сказала она странно ровным голосом. Как будто их присутствие значило для нее не больше, чем стул, на котором она сидела, или чашка холодного чая на столе рядом с ней.

– Что ты читала? – спросила Элизабет, указывая на книгу у нее на коленях.

Ее сестра взяла книгу и с любопытством изучила ее, как будто никогда раньше не видела.

– Боги и богини Древнего Египта.

– Где ты это взяла? – натянуто спросила Элизабет.

– Призрак дал мне ее, – неопределенно ответила Лора.

– Почему вы думаете, что это был призрак? – спросил Джеймисон.

– Весь в белом, темный, как ночь, – ответила Лора певучим голосом.

– Ты хочешь сказать, что это был кто-то в белом? – спросила Элизабет.

Ее сестра кивнула.

– Одетый в белое, темный, как ночь.

– Это был негр? – спросил Джеймисон.

Лора пожала плечами и закусила губу. Перемена в ее поведении с тех пор, как Элизабет видела ее в последний раз, была душераздирающей.

– Санитары носят белое, – сказал Джеймисон. – И большинство сотрудников тоже.

– Сейчас лето, – заметила Элизабет. – Многие люди носят белое. – Она повернулась к Лоре. – Ты можешь вспомнить, кто дал тебе эту книгу?

Ее сестра нахмурилась и яростно замотала головой.

– Кажется, это ее расстраивает, – мягко сказал Джеймисон. – Не могли бы мы сменить тему?

– Что ж, я…

– Это ведь не важно, не так ли?

– Вообще-то это может оказаться очень важным. Ты не извинишь нас, мы на минутку? – обратилась она к Лоре.

– Конечно, – ответила ее сестра, грациозно взмахнув рукой. К облегчению Элизабет, она, казалось, успокоилась.

Элизабет поманила Джеймисона, затем вывела его в коридор. Понизив голос, она рассказала ему о недавних убийствах и их связи с египетской мифологией. Он задумчиво слушал.

– Я понимаю, почему вы обеспокоены. Завтра я первым делом проведу расследование, чтобы разобраться в этом деле.

– Я не знаю, как вас отблагодарить.

– Не стоит, в наши дни существует большой интерес ко всему египетскому. Это может оказаться просто совпадением.

– Действительно, может, – согласилась она, хотя чем больше накапливалось странных поворотов событий, тем меньше она верила в совпадения.

Глава 58

До конца визита Лора больше не разговаривала, пока наконец терпение Элизабет не лопнуло. Она никогда не видела свою сестру такой безразличной. Ее невыразительное лицо и бесстрастная манера держаться озадачивали и утомляли. Казалось, она лишь смутно связана с реальностью. Примерно через полчаса Элизабет согласилась с Джеймисоном, что пора уходить.

– Я понимаю, почему вы раньше так туманно говорили о ее состоянии, – сказала она, когда они возвращались по длинному коридору, ведущему в вестибюль. – Вы не хотели меня расстраивать.

– Я также не хотел насаждать предвзятые представления о ее состоянии, которые могли бы заставить вас относиться к ней по-другому. – Когда они подошли ко входной двери, он повернулся к ней. – Я очень проголодался. Не хотите ли поужинать со мной?

Элизабет тоже умирала с голоду, так как большую часть дня почти не думала о еде.

– За углом есть маленькое кафе, которое я очень люблю. Владелец хорошо ко мне относится, и для меня было бы честью, если бы вы присоединились ко мне.

– Это очень любезно с вашей стороны, – ответила она. – Но сначала я должна кое с чем разобраться.

– Могу я спросить, что это?

Она рассказала ему об убийстве Мэри из «Сумасшедшего дома» и последующих событиях.

– Я хочу спуститься в морг. Если Виктор Новак там, возможно, он позволит мне увидеть труп Мэри.

– Ужасная работа, я бы сказал.

– Не больше, чем то, что вы делаете каждый день.

– Туше, – сказал он с печальной улыбкой.

– Без сомнения, вы думаете, что мне труднее, потому что я женщина, но могу заверить вас, что я не более хрупкая, чем любой мужчина.

– Право, я в этом не сомневаюсь, – искренне сказал он, и она поверила ему.

Они договорились встретиться в вестибюле через полчаса. Он пошел проведать нескольких пациентов, в то время как Элизабет вышла из здания и направилась в больничное крыло, где располагался городской морг. Она пришла и застала Виктора Новака сидящим за своим столом в маленькой приемной, поглощенным бумажной работой.

– Ах, – сказал он, увидев ее, – я все гадал, когда вы нанесете мне визит. Несколько ваших коллег – или, возможно, мне следовало бы сказать, соперников – уже были здесь.

– И что вы им сказали?

– То же самое, что и полиции. Вскрытие, проведенное коронером, показало, что причиной смерти стало утопление, хотя, как и в другом случае, были следы, указывающие на удушение.

– Но обескровливания не было?

– Нет.

– Значит, он душит их, но не до смерти.

– Похоже, что так.

– А жертва в Мэдисон-сквер-парке?

– Тело было слишком повреждено, чтобы определить, имело ли место удушение или нет. И мы еще не установили ее личность, – сказал он, предвосхищая ее следующий вопрос.

– Тогда зачем их вообще душить? – размышляла она, когда Бенджамин Хиггинс вошел в комнату, посасывая кусочек лакрицы.

– Может быть, ему нравится ощущение власти, которое это ему дает, – предположил он. – Добрый вечер, мисс.

– Добрый вечер, мистер Хиггинс.

– Я удивлен, что у вас так много свободного времени, – заметил Новак.

Возничий скорой помощи пожал плечами, вытирая лакричное пятно со своей белой куртки, которая плотно облегала его могучие плечи и мускулистую грудь.

– Спокойная ночь. Что привело вас сюда, мисс? – спросил он Элизабет.

– Она расследует убийство Мэри, – ответил Новак.

– О, правда? – Он печально покачал головой. – Ужасное дело. Трудно представить, что приходит в голову такому извергу.

– Я уверена, что это убийства из похоти, – ответила Элизабет.

Это предположение, казалось, огорчило Хиггинса.

– Что? Нет – конечно нет. Он же, э-э, не приставал к ним, не так ли?

– Нет, – ответил Новак. – Хотя, по моему опыту, это не исключает сексуального мотива. Без сомнения, вы хотели бы увидеть тело, – сказал он Элизабет.

– Да, хотела бы, если вы не возражаете.

– Пройдемте сюда, – сказал Новак, бросив взгляд на Хиггинса, который плюхнулся в кресло, с удовольствием пережевывая лакрицу, которая окрасила его губы и язык в черный цвет.

Элизабет последовала за Новаком в комнату, где тела хранились в металлических ящиках-холодильниках. Он подошел к тому, на котором аккуратным почерком было написано «Мэри Маллинз».

– Вот мы и на месте, – сказал Новак, когда ящик плавно заскользил вперед на своих смазанных роликах.

Мэри выглядела почти так же, как и накануне, за исключением Y-образного разреза на туловище. Кто-то очень тщательно наложил швы – они были маленькими и расположенными близко друг к другу, как будто кто-то старался как можно меньше повредить ее молочно-белую кожу. Элизабет гадала, было ли это знаком уважения или просто ординатор-хирург практиковал свою технику на послушном трупе.

Она изучала мертвенно-белую кожу плеч и груди Мэри, следы удушения все еще были видны на ее шее.

– Были ли на ее теле какие-либо другие отметины? – спросила она Новака.

– Там было несколько порезов и ушибов. Вы ищете что-нибудь конкретное?

Элизабет вытащила из сумочки листок бумаги и показала ему.

– Что это? – спросил он, изучив его с минуту.

– Это древнеегипетский символ воды.

– К-как вы узнали? – Он выглядел по-настоящему напуганным.

– Вы можете показать его мне?

Не говоря ни слова, Новак опустил простыню, чтобы обнажить остальную часть ее торса. На ее животе был аккуратно вырезан символ, который показала ему Элизабет. Она подняла глаза и увидела Бенджамина Хиггинса, стоящего в дверях с разинутым ртом.

– Да хранят нас небеса и святые. Это работа дьявола.

– На самом деле, – ответила Элизабет, – я думаю, что это работа Осириса.

Глава 59

Визит Элизабет в морг длился чуть больше получаса, и, когда она вернулась в главный вестибюль больницы, Хайрам Джеймисон уже был там.

– Простите, если заставила вас ждать, – сказала она, торопливо направляясь по кафельному полу туда, где он стоял.

– Вовсе нет, – сказал он, улыбаясь. – Но я ужасно проголодался – надеюсь, вам понравится французская кухня.

– Прекрасный выбор, – ответила она, и они вышли в ночь.

Воздух все еще был благоуханным, хотя солнце село несколько часов назад, и, пока они шли по Первой авеню, она размышляла о том, что даже в такую тихую ночь, как эта, на берегах странного, непредсказуемого острова совершаются ужасные преступления.

Café des Gamins оказалось даже более очаровательным, чем она себе представляла. Его континентальный колорит подчеркивался французским акцентом владельцев. Хайрам Джеймисон объяснил, что пара владельцев была из Монреаля, а не из Парижа, что определялось толщиной их согласных и извилистостью дифтонгов. Они, казалось, считали его своим особым любимцем и настояли на том, чтобы угостить его бутылкой отличного бургундского.

Когда принесли еду, Хайрам настоял, чтобы она попробовала его курицу в вине, которое было вкусным, но ее форель с травами была еще вкуснее. Политая маслянистым лимонным соусом и посыпанная петрушкой, зеленым луком, кервелем и эстрагоном, с жареным картофелем и спаржей, она была похожа на рай, который Элизабет могла себе представить.

Утолив первоначальный голод, она откинулась на спинку стула и оглядела уютный интерьер кафе. Настенные газовые бра весело мерцали, чему способствовал свет дюжины или около того свечей на каминной полке, подоконниках и столах. Комната была оформлена во французском фермерском стиле, с белыми кружевными занавесками и букетами сушеной лаванды, перевязанными лентами, в вазах с цветами. На стенах висели сверкающие медные сковородки, рядом с несколькими репродукциями картин мастеров Старого Света – Элизабет узнала Вермеера, Рембрандта и одну из картин Моне «Стога сена».

Ее взгляд упал на Джеймисона как раз в тот момент, когда он поднял глаза от своей тарелки. Их взгляды встретились, и, к ее удивлению, он рассмеялся.

– Я собирался извиниться за то, что был так поглощен едой, но вижу, ваш аппетит не уступает моему.

Он был прав – она съела половину своей порции всего за несколько минут. Элизабет почувствовала, как румянец залил ее щеки.

– Если бы моя мать была здесь, она была бы унижена.

– Ваш секрет со мной в безопасности.

– Она так хотела, чтобы я была больше похожа на нее.

– Самый печальный момент в жизни некоторых людей – это осознание того, что они никогда по-настоящему не изменят другого человека.

– Моя мать еще не достигла такого уровня просветления.

– Я никогда не понимал, почему некоторые родители считают, что должны растить своего ребенка по своему образу и подобию.

– Звучит так, как будто ваши родители избежали этого искушения.

Джеймисон улыбнулся.

– Еще вина? – спросил он, потянувшись за бутылкой.

– Да, пожалуйста. – Она оглядела комнату, которая значительно опустела с тех пор, как они приехали. Официант подавал десерт еще одной паре у камина. – Я подумала, не могли бы мы немного поговорить о моей сестре. Конечно, если вы предпочтете не делать этого, я всецело пойму.

– Я совсем не возражаю, – сказал он, делая глоток вина. Его нефритовые глаза казались темнее в свете свечей, кожа смуглей, а волосы черными как смоль. Цвет его лица был совершенно не похож на ее собственный, что, вероятно, было одной из причин, по которой он ее привлекал.

– Возможно, вы предпочли бы отвлечься от своей работы…

– Должен признаться, я нахожу свою работу настолько увлекательной, что никогда не отрываюсь от нее.

– Это здорово, – сказала она, наматывая салфетку на пальцы, как делал ее отец, когда был поглощен какой-либо проблемой. – У вас есть какие-нибудь идеи, почему моей сестре стало так плохо?

– Не совсем, но я выступал за другой курс лечения.

– Какой?

– Во-первых, отказ от чрезмерной зависимости от седативных средств, о которой я упоминал ранее.

– Я полностью согласна. Но что тогда?

– Думаю, что нам, клиницистам, нужно прилагать больше усилий, чтобы общаться с пациентом, так сказать, проникать к нему в голову.

– Верите ли вы, что сможете убедить других попробовать этот подход?

– Если я смогу достучаться до доктора Смита, я верю, что он выслушает меня. Он – причина, по которой я приехал в Белвью. Я также давно подозревал, что некоторые виды психических расстройств могут иметь генетическую предрасположенность. Конечно, я не один так думаю, хотя в настоящее время известно так мало, что боюсь, новые методы лечения могут принести больше вреда, чем пользы.

– Вы… – Элизабет замешкалась, понимая, что боится ответа.

– Да?

– Вы верите, что ее можно вылечить?

– У меня еще недостаточно опыта в этой области. Но я действительно думаю, что однажды возможно найти более эффективное лечение для таких людей, как она.

Его слова вселили достаточно надежды, чтобы Элизабет почувствовала возобновление своей собственной заботы о здоровье Лоры.

– Я не знаю, как отблагодарить вас за заботу и интерес к состоянию моей сестры, – сказала она, импульсивно положив свою руку на его. Его кожа была теплей и мягче, чем она ожидала. Электрический разряд, который она почувствовала, заставил ее довольно быстро отдернуть руку.

Она пожалела о своем жесте, и теперь между ними возникла неловкость. Он слегка кашлянул и взял меню.

– Что вы скажете насчет десерта?

По правде говоря, она была чрезвычайно сыта, но не хотела, чтобы вечер заканчивался.

– Это было бы чудесно, – сказала она.

– Вам что-нибудь приглянулось?

– Выбирайте сами.

Он заказал малиновый пирог, что-то под названием «Имбирный пирог Лафайет» и два кофе.

Пока они ждали, когда подадут десерт, ее мысли вернулись к недавним убийствам.

– Дам пенни за ваши мысли, – сказал он, когда она замолчала.

– Я не хотела показаться грубой. Я просто не могу перестать удивляться, как ему удается так легко перевозить тела.

– Вы говорите об этой странной серии убийств.

– Да. Конечно, он делает это по ночам, но все же…

– Он мог бы воспользоваться кебом.

– Но тогда возничие были бы свидетелями.

– Он мог бы заплатить им, чтобы они хранили молчание.

Она рассеянно обернула салфетку вокруг пальцев.

– Возможно, у него есть собственный экипаж.

– Что указывает на то, что он человек со средствами.

– Я не могу отделаться от мысли, что такой человек в конце концов привлечет к себе внимание. И все же этот, кажется, передвигается как призрак. Я знаю только одного человека, который видел его.

– Кто?

– Старый пьяница с 17-го пирса, рядом с Фултон-стрит. И это было глубокой ночью.

Принесли десерты, которые оказались такими же вкусными, как и все остальное. Они согласились разделить и то, и другое, и Элизабет была очень рада. Тесто для пирога было слоеным и легким, с начинкой из крема шантильи, посыпанной свежими ягодами, а имбирный пряник подавался теплым, покрытым ванильным мороженым. Благоухающий свежими специями, маслом и яйцами, он был таким вкусным, что Элизабет совершенно забыла о чувстве сытости и ела с удовольствием.

– Что ж, – сказал Джеймисон, когда они закончили, – я вижу, мы оба были одинаково голодны.

– Это было действительно превосходно – спасибо.

– Мне было очень приятно.

Элизабет приняла его предложение проводить ее домой. Когда он поймал кеб, тот остановился прямо перед больницей. Возничий показался ей знакомым – потом она увидела длинный шрам у него на щеке. Она узнала того же худощавого молодого человека, которого видела раньше, он оседлал красивого гнедого мерина, который мотал головой в упряжи, горя желанием рвануть вперед.

– Вы определенно умеете хорошо обращаться с лошадью и экипажем, – заметила она кучеру.

– Да, мисс, – сказал он, вежливо приподнимая шляпу, когда она заняла свое место в уютном салоне кеба.

После короткой поездки они прибыли в Стайвесант. Сказав кучеру подождать, доктор Джеймисон проводил ее до входной двери, и когда она нащупывала свой ключ, то услышала, как хлопнула дверь на втором этаже. Вздрогнув, она выронила ключ.

Он наклонился, чтобы поднять его.

– С вами все в порядке? – спросил он, протягивая ей связку.

– Я просто устала, – солгала она. – Спасибо вам за прекрасный вечер.

– Мне было приятно, – сказал он, и свет газового фонаря мягко упал на его темные вьющиеся волосы. Она почувствовала запах его лаймового одеколона, и ее пальцы окаменели, а к горлу подступила паника. Ключи снова выскользнули у нее из рук, и он снова взял их.

– Вы точно уверены, что с вами все в порядке? – спросил он, протягивая ей ключи.

– Какая я неуклюжая! – сказала Элизабет, надеясь, что ее голос не дрожит. – Еще раз спасибо, – сказала она. На этот раз ключ повернулся в замке, и она вошла в свой вестибюль. Она смотрела в окно, как он садится обратно в кеб, и стояла неподвижно, пока стук копыт по булыжнику не затих в ночи.

На самом деле она не верила, что Хайрам Джеймисон был нападавшим на нее, но запах одеколона вызвал у нее тошноту, и, когда она поднималась к себе в квартиру, у нее закружилась голова. Надежно заперевшись внутри, девушка налила горячую ванну. Откинувшись на спинку в глубокой ванне, она сидела, пока зеркало над раковиной не запотело от пара, и она наконец позволила своему телу расслабиться. Сделав долгий, медленный вдох, на выдохе она прерывисто всхлипнула. За этим еще и еще. Горячие слезы смешивались с водой в ванне, пока у нее не заболел живот от ритмичного вздымания.

Потом она забралась в постель и уставилась в окно на полную луну, висящую высоко в небе. Впервые ей пришло в голову, что некоторые травмы могут никогда не зажить.

Глава 60

Кеннет Фергюсон поднял глаза от своего стола, когда Элизабет ворвалась в его кабинет во вторник утром.

– Он водит кеб! – воскликнула она, задыхаясь.

– Что? Кто водит кеб?

– Убийца! Вот как он перевозит тела, оставаясь незамеченным.

– Откуда вы узнали?

– Разве это не имеет смысла? Он безнаказанно разъезжает среди ночи, ни перед кем не отчитывается и не привлекает особого внимания.

Фергюсон погладил свои бакенбарды.

– Я понимаю вашу точку зрения. Все привыкли видеть кучеров на улице в любое время суток.

– И это объяснило бы, откуда он знает, где живут мои родители.

– Хотите сказать, что он отвозил вас туда когда-то?

– Именно. – Она рассказала ему о том, что неоднократно видела худощавого кучера со шрамом на щеке. – Я не уверена, что это он, но именно это натолкнуло меня на эту мысль.

– Но как он узнал, что вы были там вчера вечером?

Она нахмурилась.

– Я могу только заключить, что он наблюдал за мной.

Фергюсон нахмурился.

– В городе сотни происшествий. Жаль, что никто не видел, как он раскладывал тела.

– Был один свидетель.

– Что? Кто?

Она рассказала ему о своем разговоре со старым моряком в доках.

– Конечно, я должна была сказать вам раньше. Из-за всего остального, что происходило, я совсем забыла.

– Я не видел упоминания об этом в вашей статье.

– Потому что я боялась, что, если напишу о нем, ему причинят вред.

– И все же, вы говорите, он не видел экипаж?

– Да.

– Значит, убийца – ночной ястреб, – размышлял Фергюсон. «Ночные ястребы» были кучерами, которые рыскали по ночным улицам города, печально известные тем, что обманывали своих клиентов и обслуживали широко распространенный рынок пороков в Нью-Йорке.

– Есть кое-что еще, – сказала она и рассказала ему о странной книге, которую получила ее сестра.

– И вы до сих пор не знаете, кто ей ее дал?

– Доктор Джеймисон пытается это выяснить.

– Хотите сказать, возможно, это кто-то из больницы?

– Возможностей множество. Книга могла быть передана любому сотруднику, чтобы тот отнес ее Лоре. Или она могла быть подарена непосредственно посетителем. Возможно, ее даже подарил ей другой пациент. Боюсь, ее воспоминания довольно туманны.

– В больнице ведется журнал посещений?

– К сожалению, нет. У них и так не хватает персонала.

– Мне это не нравится, – сказал Фергюсон, жуя окурок сигары. – Мне это ни капельки не нравится.

– Я иду к своему столу, чтобы поработать над продолжением, – сказала она.

– Когда Баннистер вернется из больницы, я хочу, чтобы он проводил вас домой.

– Я не понимаю…

– Дальнейшего обсуждения этого вопроса не будет.

Хотя она и не хотела в этом признаваться, на самом деле Элизабет почувствовала облегчение. Ее бравада была не более чем позой. Она была удивлена, что это кого-то убедило, хотя сама с трудом в это верила.

Проходя мимо главной лестницы по пути к своему столу, Элизабет увидела Саймона Снида и Грету Волкарре, увлеченных беседой наверху лестницы. Их тела почти соприкасались, а лица находились в нескольких сантиметрах друг от друга. Обстановка выглядела очень интимной. Когда они увидели, что Элизабет приближается, они отступили друг от друга, но было ясно, что они знали, что она их поймала.

Саймон Снид приблизился к ней со своей обычной ухмылкой на лице.

– Неужели это звездный репортер Кена Ферги. Слышал, вы очень талантливы – даже мистер Беннетт, кажется, впечатлен. На скольких других мужчин вы «произвели впечатление»?

Стоя в нескольких метрах от него, Элизабет видела, что его глаза налились кровью, а руки слегка дрожали. Подтекст был ясен: Саймон Снид был наркоманом.

– Ну? – спросил он, преграждая ей путь. – Что должен сделать парень, чтобы попробовать ваш «талант»?

– Уйдите с моей дороги, – тихо сказала Элизабет. – И, если вы еще когда-нибудь дотронетесь до меня, я убью вас.

Его глаза расширились от удивления, и он отшатнулся назад, как будто его толкнули. Она воспользовалась моментом и продолжила свой путь, не оглядываясь. Хотя в здании было прохладно, она вспотела. Ее реакция на угрожающее присутствие Снида застала ее врасплох не меньше, чем его самого. Она была просто сыта по горло – устала от критики, намеков, комментариев и угроз. Устала от необходимости играть в игры, которых общество требовало от женщин – быть хорошей, миловидной, доброжелательной и уважительной к людям, которых она не любила и не уважала. Пока она шла, груз беспокойства спал с ее плеч, как плохо сидящий плащ, сменившись своего рода ликующим нигилизмом. Люди могли бы пытаться управлять ее судьбой – возможно, им это даже удалось бы, – но она не позволила бы им сделать ее несчастной.

Элизабет вернулась к своему столу, чувствуя необъяснимое спокойствие. Что-то внутри ее изменилось. Столкнувшись с таким количеством людей, которые желали ей зла или стремились встать между ней и ее работой, она могла страдать недолго. Избыток эмоций за прошедшую неделю, казалось, достиг критической точки. Даже ее страдание из-за избиения Фредди сменилось жестким, холодным гневом, как будто вся мягкость покинула ее тело. Она также считала, правильно это или нет, что, скорее всего, никакой связи между нападением на нее и убийствами не было. Поведение преступников было настолько разным, что она не думала, что между ними есть какая-то связь.

Сосредоточившись на своем рассказе, она работала без перерыва в течение нескольких часов, закончив как раз перед тем, как часы пробили пять. Войдя в пустой кабинет Фергюсона, она бросила статью на его стол вместе с запиской и покинула здание газеты вместе с Томом.

Но она не знала, что ее относительное душевное спокойствие вот-вот будет нарушено.

Глава 61

Элизабет приехала в Стайвесант и увидела, что консьержка ждет ее в вестибюле. Консьерж, как во Франции, был одной из прелестей жилого комплекса – на ее мать это произвело большое впечатление. Но как только Элизабет переехала, то обнаружила, что ей вовсе не нужны эти удобства. Но теперь, когда она вошла в вестибюль, ее приветствовала мадам Вернье. (Нанять консьержку, которая еще и была француженкой, было еще одной попыткой сделать комплекс более похожим на «французские квартиры».) Одетая в розовый домашний халат из синели, добрая леди пробежала по вестибюлю, встряхивая руками вверх-вниз, как будто они были мокрыми и она пыталась их высушить. Средних лет, пышная, с пухлым румяным лицом, она обладала тем, что мать Элизабет называла avoirdupois – благородным способом называть кого-то толстым. Ее волосы были накручены на тряпки – популярный метод создания локонов, особенно если не хватало горничной.

– Mademoiselle, quelque chose le dérangeait vraiment![53]

Элизабет достаточно владела французским, чтобы понять, что она говорит не о том, что человек, о котором идет речь, был невменяем, а о том, что он был очень расстроен.

– Pardon, madame?[54] Кто был обеспокоен?

– Le jeune médecin![55] – Ее умоляющие карие глаза вглядывались в лицо Элизабет.

– Quel médecin?[56] – спросила Элизабет. Мадам Вернье говорила по-английски, но, когда она была взволнована, ей было непросто подобрать правильные слова.

– Très beau, avec des cheveux noirs. – Красивый, с черными волосами. Описание снимало всякие сомнения – это был Хайрам Джеймисон.

– Чего он хотел?

– Votre soeur… вашу сестру… у вас проблема.

– Что за проблема?

– Elle a disparu – она исчезла.

Элизабет потребовалось мгновение, чтобы осознать, что сказала мадам, и еще одно, чтобы поверить в это.

– Он сказал вам это? Что еще он сказал?

– Он сказал, что вы должны приехать в больницу.

– Когда это было? A quelle heure?

– Это было меньше двадцати минут назад.

– Спасибо вам, мадам Вернье, – ваша помощь неоценима. Votre aide est précieuse.

– Mais quelle catastrophe, Mademoiselle! Je suis vraiment désolée[57].

Взбежав по лестнице в свою квартиру, Элизабет достала из ящика комода дедушкин кинжал и сунула его в сумочку. Выбежав из здания, она оставила консьержку заламывать руки и бормотать что-то себе под нос по-французски.

Самым быстрым способом добраться до Белвью, конечно, был кеб, но Элизабет не хотела рисковать, учитывая ее убеждение, что убийца, скорее всего, был кучером. Спеша на восток, в сторону Третьей авеню, она увидела мужчину, который управлял повозкой с рекламной надписью, набитой по трафарету, на боку: «Руфус Стори, торговец кофе». Размахивая руками, она остановила его. Высокий негр с утонченными чертами лица озадаченно посмотрел на нее, когда она приблизилась.

– Прошу прощения, что останавливаю вас, но я дам вам доллар, чтобы вы отвезли меня в больницу Белвью. – Она знала, что это в два раза больше зарплаты кучера.

Он пристально посмотрел на нее, затем прищурился.

– Скажите, мисс, это что, какая-то шутка?

– Уверяю вас, это не так. На самом деле это очень срочно.

– Ну что ж, тогда запрыгивайте и устраивайтесь поудобнее.

Она схватила его протянутую руку, и он притянул ее к себе, усадив рядом с собой. Он взмахнул кнутом, и они тронулись с места, чалый мерин земляничного цвета резво ступал, когда они пересекали 18-ю улицу. На сиденье лежала лишь тонкая подушка, и, когда они с грохотом покатили на восток, ей пришлось придержать шляпу, чтобы она не упала.

– Как вы привыкли к такой ухабистой езде? – спросила она.

– Совсем не привык, мисс.

– Это, должно быть, очень вредно для вашего здоровья.

– О, да, мисс. Каждый кучер, которого я знаю, принимает таблетки.

Она деликатно кашлянула, не совсем уверенная, что такие подробности необходимы. Она повернулась к нему, когда они свернули на север по Первой авеню.

– Кстати, меня зовут Элизабет ван ден Брук. Я репортер.

– Рад познакомиться с вами, мисс ван ден Брук. Я – Руфус Стори.

– Оу. Значит, вы…

– Руфус Стори, торговец кофе.

– Ах. Как приятно познакомиться с вами, мистер Стори.

– Вы думали, что я его служащий.

– Ну, я…

– Все в порядке. Таких, как я, пока немного, но их будет больше, попомните мои слова. Если подумать, таких, как вы, тоже немного.

– Но, как вы и сказали, нас будет еще больше. Надеюсь, вы не сочтете меня дерзкой, но у вас необычный акцент.

– Родился и вырос в Бостоне, мисс, – сказал он, когда они подъезжали к больнице. Когда они остановились у главного входа, Элизабет достала из сумочки доллар.

– Большое вам спасибо, мисс, – сказал он, засовывая его в карман. На нем был очень элегантный сюртук темно-горчичного цвета. Элегантный, но крепкий. Спрыгнув со своего насеста, он протянул ей руку.

– Спасибо, – сказала она, спускаясь вниз. – Если бы вы были готовы подождать меня, я бы щедро вознаградила вас. Конечно, если у вас нет неотложных дел.

– Мой магазин закрыт на весь день, и я как раз собирался домой на вечер. Хороший бизнесмен не задирает нос от доходов.

– Что ж, мистер Руфус Стори, вот вам первоначальный взнос, – сказала она, выуживая еще один доллар.

– Премного благодарен, – сказал он, приподняв кончик шляпы.

– Надеюсь, я ненадолго задержусь.

– Я буду здесь, – сказал он, доставая ведро с кормом из задней части своего фургона. Чалый мерин восторженно мотнул головой при виде него, тихонько фыркая.

– Я очень благодарна, – сказала она. Подобрав юбки, она перепрыгнула через лужу и поманила служащего, чтобы тот открыл высокие железные ворота, ведущие на территорию больницы.

Выйдя из палаты Лоры, она обнаружила Хайрема Джеймисона, допрашивавшего молодую круглолицую медсестру. Подойдя к доктору сзади, Элизабет вела себя очень тихо, чтобы не потревожить их.

– Вы хотите сказать, что никто не видел, как она уходила?

– Я видела ее с санитаром сегодня днем, но это был последний раз, когда я ее видела, – сказала девушка, дрожа. У нее был такой вид, словно она вот-вот заплачет.

– Не берите в голову, все в порядке, – сказал он. – Вы ни в чем не виноваты.

– Мне очень жаль, – сказала она, икнув.

– Вы разглядели санитара?

– Только со спины.

– Вы заметили в нем что-нибудь необычное?

– Он был высоким, сильным на вид. Может быть, светло-каштановые волосы?

– Очень хорошо, сестра Холман. Спасибо, что уделили мне время.

– Да, доктор. – Вытерев глаза, она повернулась и пошла по коридору, пока косые лучи вечернего солнца пробирались сквозь длинные окна, расположенные вдоль коридора.

Обернувшись, Джеймисон увидел Элизабет.

– Мисс ван ден Брук! Мне так жаль…

– Я уверена, что вы ни в чем не виноваты, – ответила она, хотя ничего подобного не знала. – Пожалуйста, расскажи мне все.

– Боюсь, рассказывать особо нечего. В последний раз вашу сестру видели сразу после полуденной трапезы, примерно в два часа. Когда я совершал обход, мне сообщили о ее отсутствии. Я немедленно отправился к вам домой.

– Мой консьерж предупредила меня, как только я вернулась домой.

– У вас есть какие-нибудь предположения, где она может быть?

Порывшись в сумочке, она показала ему телеграмму, которую получила в доме своих родителей.

– Что это?

Она объяснила, что это имеет отношение к убийствам, и свои теории о преступнике.

– Вы верите, что есть какая-то связь с исчезновением вашей сестры?

– Возможно, это он и имел в виду, говоря «ближе к дому».

Его лицо потемнело.

– О, нет. Этого не может быть.

– Я боюсь худшего, – сказала она, когда последние дрожащие лучи солнца пробились сквозь высокие створчатые окна.

– Больница, конечно, уже подала заявление о пропаже человека в полицию, – сказал Джеймисон. – То, что она дочь видного судьи, не повредит.

– Мои родители были уведомлены?

– Это работа полиции.

– Я сомневаюсь, что они окажут большую помощь.

Сославшись на то, что она собирается в дом своих родителей, чтобы сообщить новости о Лоре, Элизабет оставила доктора Джеймисона на его обходе. Она уже пришла к выводу о любопытной формулировке в телеграмме, убежденная, что это ключ к разгадке, и у нее было представление о том, что это может означать.

Она нашла Руфуса Стори там, где оставила его, – он чистил мерина щеткой для стрижки, в то время как лошадь радостно жевала овес из ведра. Элизабет вдохнула аромат сладко пахнущего зерна и на мгновение перенеслась в амбар Киндерхук, где они с Лорой провели много счастливых летних месяцев, кормя и ухаживая за своими пони, прежде чем отправиться на них верхом в лес. За лошадью мистера Стори явно хорошо ухаживали, и Элизабет подумала, что человеку, который присматривает за своими животными, можно доверять.

– Здравствуйте, мисс ван ден Брук, – сказал он, когда она приблизилась.

– Спасибо, что дождались меня. Надеюсь, я была не слишком долго.

– Джоуи всегда нравится немного полениться и получить ведро зерна.

– Ну что, мистер Стори, готовы прокатиться еще раз?

– Почему бы и нет.

Она протянула ему два доллара.

– Я была бы очень признательна, если бы вы отвезли меня к Бруклинскому мосту.

Глава 62

Движение было слабым, и, подкрепившись овсом, Джоуи уверенно бежал рысью, пока они не добрались до Хьюстон-стрит, где Первая авеню сворачивала на Аллен-стрит. Мистер Стори перевел лошадь на шаг. Улицы в центре города были уже, и люди могли выскакивать перед экипажами без предупреждения. Элизабет была свидетелем не одного несчастного случая с участием пьяных или неосторожных пешеходов, которые попадали под колеса кареты, конной повозки или трамвая.

Ее рука крепче сжала рукоятку дедушкиного кинжала, когда в поле зрения появился Бруклинский мост. Его стальные башни поблескивали в лунном свете. Первый мост, соединивший Манхэттен с Бруклином, строился с 1869 года, но так и остался недостроенным. Подвесные тросы протянулись через реку, соединяя башни, но инженеры все еще были далеки от строительства дорожного полотна. От земли к первой башне вел деревянный мостик, пересеченный платформами, на которых могли стоять рабочие. Одинокая фигура, силуэт которой вырисовывался в лунном свете, шла по подиуму, неся на руках женщину.

– Здесь, мисс? – спросил мистер Стори, останавливая свою повозку у помоста.

– Да, спасибо, – сказала она. Ее зубы стучали, но не от холода, поскольку ночь была теплой, а от страха. Она очень жалела, что не попросила Хайрама Джеймисона сопровождать ее, но он никогда бы не согласился на то, что она задумала.

– Вам нужна какая-нибудь помощь? – спросил мистер Стори, помогая ей спуститься.

– Нет, спасибо, – сказала она, глядя на помост, который выглядел устрашающе крутым. Она не любила высоту и с трудом могла представить себя взбирающейся на нее. Она обернулась и увидела Руфуса Стори, пристально смотрящего на мост.

– Вы уверены, мисс?

– Совершенно уверена, спасибо.

– Тогда я просто подожду вас здесь, – сказал он с бесстрастным лицом.

– В этом нет необходимости.

– Бесплатно. Как я уже сказал, мне больше некуда ехать.

– Спасибо, – сказала она, очень радуясь знакомству с Руфусом Стори.

– Я не знаю, что у вас на уме, мисс, но, пожалуйста, будьте осторожны.

– Спасибо вам, мистер Стори.

Подходя ко входу на помост, она заметила на боковой улице карету скорой помощи со знакомым логотипом «Больница Белвью». Это было неудивительно, поскольку Белвью – единственная больница в городе, пользовавшаяся каретами скорой помощи. Не было никаких признаков ее возничего, да и вообще кого бы то ни было, что показалось ей любопытным.

Начал накрапывать мелкий дождик, морось, которая приглушала свет звезд и отбрасывала ореол на газовые фонари. Помост был скользким, когда она ухватилась за поручни, подтягиваясь вперед с каждым шагом. Фигура впереди остановилась и, казалось, наблюдала за ее медленным продвижением. Он зажег факел. Огонек замерцал, а затем вспыхнул с новой силой. Страх и облегчение боролись в ее груди. Она была рада, что ей не придется карабкаться дальше, но при виде того, что он ждет ее, у нее чуть не подогнулись колени. Он выглядел исполинским, намного выше обычного человека. На мгновение ей показалось, что он действительно может быть ожившим египетским богом.

Подойдя ближе, она поняла, что он выглядит выше, потому что на нем был замысловатый головной убор из перьев. Остановившись, чтобы перевести дыхание, она позвала:

– Осирис! – Он не ответил, и она позвала снова. – Я пришла за тобой!

Последовала пауза, и его голос донесся через разделявшее их расстояние.

– Я так долго ждал тебя.

Вытерев капли дождя с глаз, она двинулась вперед. Над водой поднялся ветер, и мостки закачались у нее под ногами. Цепляясь за поручни, она поплелась вперед. Когда она была всего в нескольких ярдах от него, то наконец смогла разглядеть его черты в свете фонарика, который он прикрепил к одному из тросов. За этим последовало тошнотворное осознание значимости брошенной кареты скорой помощи.

Она ошиблась – убийца не был водителем кеба. Мужчина в экзотическом головном уборе, тот самый, который похитил ее сестру из постели в Белвью, был не кто иной, как дружелюбный водитель скорой помощи Бенджамин Хиггинс.

Он прижал Лору к себе одной сильной рукой. Она была одета в длинное белое платье, на шее у нее было массивное золотое ожерелье. На голове – красный головной убор странной формы, в котором Элизабет узнала дешрет – корону, которую носила древнеегипетская богиня Амунет.

– Узрите Ту, Кто сокрыта! – воскликнул Хиггинс, удерживая ее на ногах. Казалось, она была в полубессознательном состоянии, лишь смутно осознавая, что происходит. – Амунет, богиня воздуха!

– У меня есть к вам предложение, мистер Хиггинс! – окликнула его Элизабет. Она была всего в паре метров от него, но ветер свистел у нее в ушах, и звук уносился стремительным потоком воздуха.

– Зови меня по имени! – крикнул он в ответ. – Я – Осирис, Владыка Подземного мира и Судья мертвых!

Она сделала несколько шагов ближе.

– Осирис, у меня есть к тебе предложение.

– Говори.

– Возьми меня вместо нее!

– Почему?

– Я истинная Амунет, богиня воздуха, а она самозванка! – крикнула Элизабет, указывая на свою сестру, обмякшую в его объятиях.

Он посмотрел на Лору, потом снова на Элизабет.

– Докажи это!

Она указала на стаю голубей у них над головами.

– Узрите моих подданных!

– Командуй ими! – приказал он.

Она смотрела, как они приближаются к ближайшей башне, зная, что им придется развернуться или облететь ее. Подняв руку, она описала ею круг, указывая в том направлении, откуда они пришли.

– Я приказываю вам повернуться! – закричала она. К ее облегчению, птицы повиновались. Напуганные каким-то невидимым препятствием – возможно, множеством тросов, птицы закружились по кругу и полетели обратно к берегу.

Наблюдавший за ними Хиггинс жестом подозвал ее.

– Выходи вперед! Я исполню твою просьбу, о Та, Кто сокрыта!

С бешено колотящимся сердцем Элизабет двинулась к нему, держась одной рукой за ограждение, в другой сжимая кинжал. Когда до него оставалось чуть меньше метра, она остановилась.

– Отпусти ее! – Когда он замешкался, она снова приказала ему, сделав свой голос как можно более повелительным: – Я сказала, отпусти ее!

На этот раз он подчинился, отпустив Лору, которая неуверенно покачивалась, оглядываясь по сторонам, словно только сейчас осознав, где находится.

– Беги, Лора! – воскликнула Элизабет. – Возвращайся на берег!

Ее сестра выглядела озадаченной, затем сделала несколько неуверенных шагов по направлению к ней. Схватив ее за плечи, Элизабет яростно прошептала ей на ухо:

– Послушай меня! Ты должна идти – держись за ограждение! Там тебя ждет человек с повозкой. Его зовут Руфус Стори. Это высокий, красивый негр с рыжевато-чалой лошадью.

– Как та, на которой мы раньше катались, – ответила Лора со слабой улыбкой.

– Да, именно так. А теперь иди – и не оглядывайся! – осторожно подталкивая ее обратно к берегу, Элизабет наблюдала, как шаги ее сестры, поначалу неуверенные, ускорились, превратившись в торопливую поступь. На мгновение Элизабет подумывала тоже сбежать, но знала, что, если она попытается, Хиггинс скоро настигнет ее.

Когда Лора преодолела половину расстояния до берега, Элизабет повернулась к нему лицом.

– Я готова, Осирис.

Глава 63

Ветер бил ей в лицо, когда Элизабет медленно направилась к высокому мужчине в длинной мантии и головном уборе из страусовых перьев. Пальцы ее правой руки крепко сжимали рукоять дедушкиного штурмовика.

– Ты готова встретить свою судьбу? – спросил он, и перья на его голове закружились, когда ветер изменил направление. Ей снова пришло в голову, что он кого-то ей напоминает, но она не могла вспомнить, кого именно.

– Да.

– Тогда приди, Та, Кто скрыта, и исполни свое предназначение!

Она сделала последний шаг к нему, держа кинжал наготове. Но быстро, как кошка, он обхватил ее за шею, сжав пальцы вокруг ее горла. Вздрогнув, она выпустила свое оружие, которое со звоном упало на пол помоста. Ужас охватил ее, когда он усилил хватку, перекрывая ей доступ воздуха. Собрав все свои силы, она сильно пнула его в голень. Взвизгнув, он ослабил хватку и согнулся пополам. Она нырнула за кинжалом – на четвереньках, ее платье уже намокло, она схватилась за рукоять как раз в тот момент, когда он потянулся к ней. Собрав всю свою силу, она глубоко вонзила лезвие ему в бедро.

Он издал нечеловеческий крик и упал на колени, держась за раненую ногу. Не выпуская оружия, она отползла, пока не смогла подняться на ноги, все еще хватая ртом воздух. Сунув кинжал обратно в сумочку, она подтянулась вперед, опираясь на перила, и стала спускаться по мосткам, боясь оглянуться через плечо.

Резкий выстрел из пистолета заставил его замолчать. Подняв голову, она увидела перед собой Томаса Ф. Бирнса с револьвером в руке, из дула которого тянулась тонкая струйка дыма.

– Что вы наделали? – закричала она, но он, казалось, не замечал ее присутствия.

Неторопливо шагая вперед, он приблизился к распростертой на мостках фигуре, тщательно прицелился из пистолета и спокойно произвел еще три выстрела. Затем, к ее ужасу, носком ботинка он скатил Хиггинса с дорожки в бурлящие воды Ист-Ривер. Он бесстрастно наблюдал, как тело упало в воду. Даже сквозь свист ветра ей показалось, что она услышала всплеск. Это был отвратительный звук.

Повернувшись, Бирнс с бесстрастным лицом направился обратно к ней. Испугавшись, что он собирается расправиться с ней таким же образом, Элизабет, спотыкаясь, побрела к берегу так быстро, как только могла, пока не почувствовала, как сильная рука схватила ее за плечо. Извиваясь, она пыталась освободиться, свободной рукой нащупывая в сумочке кинжал.

– Успокойтесь, – сказал он. – Я не собираюсь причинять вам боль.

– Как вы узнали, что нужно прийти сюда?

Он тихо рассмеялся.

– А я думал, вы уже поняли, что я наблюдал за вами некоторое время.

Элизабет на мгновение задумалась. Значение некоторых встреч стало очевидным: человек с собакой, чистильщик сапог в Файв-Пойнтс… и, конечно, кучер со шрамом на лице. Он не был убийцей – он был полицейским шпионом. Она с холодком осознала, что у Бирнса повсюду были глаза.

– Почему вы з-застрелили его вместо того, чтобы арестовать? – спросила она, ее дыхание с трудом вырывалось из пострадавшей трахеи.

– Некоторым людям просто нужно умереть, разве не так? – сказал он твердым голосом. Глядя на его неумолимое лицо, она поняла, почему Хиггинс показался ей знакомым. Сходство было несомненным. Она была удивлена, что не заметила его раньше.

– Он был вашим сыном, – сказала она, задыхаясь.

Улыбка, расползшаяся по его лицу, была еще более тревожной, чем отсутствие выражения на нем.

– Ну и что с того, что он был им? Кто вообще мог бы это доказать?

– Он шантажировал вас?

– Знаете, – сказал Бирнс, приблизив свое лицо так близко, что она почувствовала зловонное дыхание от виски, – иногда немного знаний может быть опасным. На вашем месте я бы поставил себе в заслугу то, что в одиночку победил невменяемого преступника. Это было бы безопаснее для всех заинтересованных сторон, – добавил он, подчеркнув слово «для всех». Подтекст был ясен.

Когда Элизабет посмотрела на его самодовольное лицо с обвислыми усами и жестокими маленькими глазками, ей пришло в голову, что любой выбор, который у нее мог быть в этом вопросе, не был ее выбором.

Глава 64

– Я не понимаю, – сказала Карлотта, обводя кисточкой круг золотой краски на своей палитре. – Зачем Бирнсу стрелять в собственного сына?

– Чтобы избежать скандала, – ответила Элизабет. – У него есть жена и дочери, а также репутация, которую нужно поддерживать. Как только Хиггинс понял, что Бирнс – его отец, то карьера и жизнь Бирнса оказались под угрозой. Вот почему он пытался помешать нашему расследованию – помешать нам установить личность Хиггинса. Бирнс не хотел, чтобы Хиггинса арестовывали. Он хотел его смерти.

Это было в среду днем. Карлотта и Джона присоединились к Элизабет для посещения ее сестры. Карлотте пришла в голову блестящая идея нарисовать ее, в то время как брат последовал за ней по своим собственным причинам, очевидно, влюбленный в Лору.

– Но как Хиггинс мог доказать, что он сын Бирнса? – спросила Карлотта.

– Тебе достаточно было бы увидеть их вместе, чтобы убедиться, – ответила Элизабет. – Хиггинс почти точная копия своего отца.

– И, судя по всему, такой же мерзкий, – заметил Джона. – Яблоко от яблони не далеко упало.

– Не могли бы вы слегка наклонить голову, пожалуйста? – спросила Карлотта у Лоры. – Вот так – идеально.

Элизабет смотрела на мирную сцену, раскинувшуюся перед ней. События предыдущей ночи казались странным образом смутным и далеким сном. После того как Лора благополучно вернулась в Белвью с помощью Руфуса Стори и верного Джоуи, она рухнула в постель и, проснувшись почти двенадцать часов спустя от глубокого сна, обнаружила, что ее редактор колотит в дверь. Кеннету Фергюсону было неприятно услышать о хладнокровном убийстве Бирнсом собственного сына, но и удивляться он не стал.

– Ах, я всегда говорил, что он жулик-полицейский, и теперь он доказал это.

После того как Элизабет рассказала ему о не очень завуалированной угрозе Бирнса ей и ее семье, он настоял на том, чтобы роль детектива не фигурировала в этой истории. Фергюсон предложил ей написать рассказ от первого лица в качестве специального приложения к «Геральд» и ожидал одобрения мистера Беннетта. Типично импульсивный поступок: издатель внезапно отправился обратно в Париж, ничего не сказав своим редакторам, и Фергюсону пришлось отправить ему телеграмму.

Тем временем Элизабет нанесла быстрый визит своим родителям, чтобы заверить их, что она и Лора в безопасности, что бы они ни читали в газетах. Ее отец, казалось, испытал большое облегчение, а мать, напротив, больше интересовалась разговором о вечеринке, которую она намеревалась устроить в честь миссис Астор.

– Стойте спокойно, – скомандовала Карлотта Лоре, которая лениво потянулась, сидя на шезлонге в общей комнате Белвью. Она была необычайно спокойна после перенесенного испытания, согласившись позволить Карлотте нарисовать ее. Доктор Джеймисон от всего сердца одобрил это, полагая, что внешний стимул является важным элементом лечения. Элизабет рассказала лишь обрывки своих приключений прошлой ночью, зная, что фактические подробности приведут его в ужас. Она ждала подходящего момента, чтобы рассказать ему, может быть, за бутылкой бордо в Les Gamins. Как и все остальные в Белвью, он был потрясен и встревожен, узнав, что дружелюбный возничий скорой помощи был гнусным преступником, который поставил город на уши.

Джона взял виноградину из деревянной вазы, стоявшей на подоконнике.

– А как вам удалось разгадать загадку телеграммы?

– Я знала, что «Та, Кто скрыта» относится к Амунет, египетской богине воздуха. Там была ссылка на «незаконченное дело». Поскольку он всегда оставлял своих жертв в местах, имеющих символическое и историческое значение, я подумала, что недостроенный мост был наиболее вероятным местом.

– Очень умно, – сказал Джона, очищая виноградину. – Но вы могли и ошибаться.

– Верно. Мне повезло, но я еще никогда не знала победы, которая не предполагала бы некоторой доли везения.

Карлотта уставилась на брата.

– С какой стати ты чистишь виноград?

– Для ее величества богини воздуха, – сказал он, протягивая его Лоре. Она осмотрела его, как драгоценный камень, затем отправила в рот, одарив его одной из тех милых улыбок, которые Элизабет так хорошо помнила с детства. Ее сердце слегка подпрыгнуло, и надежда уютно устроилась в груди, как кошка, свернувшаяся калачиком, чтобы вздремнуть. Это было слабое обещание, но это было уже что-то.

Впервые она полностью осознала, что действия ее матери были вызваны такой глубокой болью, что она была недосягаема. Отчаяние Катарины из-за смерти брата, должно быть, было почти невыносимым. То, что Элизабет считала глупостью – например, ее одержимость одобрением со стороны таких людей, как миссис Астор, – теперь она считала попыткой облегчить свою вину. Отвлечься от того, что, должно быть, постоянно напоминало о хрупкости семьи. Катарина, без сомнения, чувствовала себя ответственной за состояние своей дочери. Это был семейный изъян; ее родословная была запятнана. Но, если бы она могла войти в общество Асторов и им подобных, она каким-то образом снова почувствовала бы себя цельной. Впервые в своей жизни Элизабет почувствовала сильную жалость к своей матери.

– Никто никогда не очищал мне виноградину, – пробормотала Карлотта, вглядываясь в свой холст.

– Возможно, если бы ты была богиней, тебе бы делали это, – ответил Джона с легкой улыбкой.

Карлотта промокнула пятно краски на лице чистой салфеткой.

– Значит, никто никогда не узнает о действиях Бирнса в этом деле? – спросила она Элизабет.

– Нет, если ты им не скажешь, – ответила Элизабет, проглатывая несколько виноградин из миски. С тех пор как ей пришлось пережить это испытание, она была очень голодна и ела все, что попадалось на глаза. – Даже мистер Фергюсон думал, что ничего не добьется, если раскроет, что глава департамента детективов – убийца.

– Держу пари, это не первая смерть, за которую он несет ответственность, – заметил Джона. – Вся полиция в этом городе – головорезы.

– Не все, – сказала Элизабет, думая о сержанте О’Грейди.

– Тогда большинство из них, – сказал он, очищая очередную виноградину.

– Значит, тебе воздадут должное за то, что ты в одиночку победила Хиггинса? – спросила Карлотта.

Элизабет пожала плечами.

– Мистер Фергюсон пишет эту историю. Без сомнения, он придумает что-нибудь убедительное.

– Очень красиво, – сказала Карлотта Лоре, которой, казалось, было легче усидеть на месте, чем Элизабет. Ей нравилось позировать для картины, от чего Элизабет испытала огромное облегчение, надеясь, что Лора заменит ее в качестве модели Карлотты.

– Я вижу, вы делаете успехи, – сказал доктор Джеймисон, входя в комнату. – Это очень хорошо, – добавил он, изучая картину Карлотты. Он выглядел бодрым и свеженьким в своем белом докторском халате.

– Если вы не возражаете, я не хочу, чтобы кто-нибудь смотрел на мою работу, пока я не закончу.

– Это правда, – сказала Элизабет. – Она не позволяет мне увидеть мой портрет, потому что все еще работает над ним.

– Ах, прерогативы гения, – сказал он, усаживаясь напротив Элизабет.

Карлотта поджала губы и закатила глаза, не прерывая своих мазков кистью.

– Повторяйте это достаточно часто, и она начнет в это верить, – заметил Джона, скармливая Лоре еще одну очищенную виноградину.

Солнечный свет пролился в комнату, превратив волосы ее сестры в золотистые пряди, и Элизабет почувствовала, что события прошлой ночи с каждым мгновением отступают.

– Вы выглядите гораздо более отдохнувшей, – прокомментировал доктор, изучая ее лицо, его пристальный взгляд вызывал приятное ощущение тепла на ее коже.

– Мне намного лучше.

– Лора тоже кажется более спокойной. Неужели он действительно верил, что является воплощением Осириса? – спросил он.

– Мне показалось, что да. У меня не возникло ощущения, что он просто притворяется.

Джеймисон покачал головой.

– Жаль, что я не смог с ним поговорить. Какая из этого получилась бы история болезни. У меня особый интерес к бредовым расстройствам, но с этим я еще не сталкивался.

– Я надеюсь, что никогда больше не увижу ничего подобного, – ответила Элизабет, хотя сама себе не совсем верила. Все это было ужасно, трагично и печально, но даже сейчас ей не хватало ощущения, которое она испытала на том темном и дождливом мосту – перед лицом смерти она чувствовала себя полностью и трепетно живой.

– Может быть, мы могли бы обсудить это завтра за ужином? – спросил он.

– Это было бы чудесно, – сказала она.

– При одном условии.

– Назовите его.

– Что вы никогда, никогда больше не сделаете ничего подобного.

– Не думаю, что это справедливо.

– Вы же понимаете, что это было безнадежно безрассудно, не так ли?

– Оглядываясь назад, полагаю, что да.

– Если вы когда-нибудь снова столкнетесь с подобной ситуацией, то должны обратиться ко мне. Иначе я никогда вас не прощу.

– Сегодня вечером вы полны ультиматумов, доктор Джеймисон.

– Если бы кто-то не знал вас лучше, можно было бы подумать, что вы пожилая супружеская пара, – заметила Карлотта.

– Брак – архаичный институт, – пробормотал Джона.

– Вы должны простить моего брата, – сказала Карлотта. – У него сложилось печально ошибочное впечатление, что каждый раз, когда ему в голову приходит мысль, какой бы абсурдной она ни была, он обязан поделиться ею со всем миром.

Все засмеялись, даже Лора. Джона притворился сердитым, но Элизабет видела, как он закусил губу, чтобы не улыбнуться.

– Почему ты пошла одна? – спросила Карлотта. – По меньшей мере, это было безрассудно.

– Я думала, что как одинокая женщина буду менее угрожающей, и Хиггинс с большей вероятностью прислушается к моему предложению. Я боялась, что присутствие мужчины может заставить его причинить вред Лоре.

Джеймисон покачал головой.

– Это не очень хорошая причина подвергать себя опасности.

– Ну, теперь все кончено, – сказала Карлотта. – И я уверена, что она никогда больше не сделает ничего подобного.

День тянулся лениво, пока Карлотта работала над своей картиной, Джона ухаживал за Лорой, а доктор Джеймисон вернулся к своим обязанностям. С приближением вечера Элизабет охватила необъяснимая тоска. Даже перспектива поужинать с Хайрамом Джеймисоном следующим вечером не развеяла тоску в ее груди. Сидя за чашкой дымящегося чая со своими друзьями и сестрой, когда день мирно подходил к концу, Элизабет подумала, что, возможно, это она сумасшедшая, раз у нее возникают такие мысли.

Позже, возвращаясь домой в сгущающихся сумерках, она почувствовала, как город заключил ее в объятия. Нить, связывавшая всю жизнь, была протянута через каждую улицу, каждый переулок и дверной проем. Каждое жилище, каким бы скромным оно ни было, наполнялось невидимой силой, общей для всего живого. Будь то драки или занятия любовью, забота о соседях или вцепление друг другу в глотки, жители этого великого города были неразрывно связаны. Нью-Йорк был подобен организму, огромному пульсирующему улью, который тесно прижимал к себе своих обитателей.

Дома, в своей квартире, она раздвинула шторы и подняла окно, вдыхая стойкий запах дождя позднего лета. Элизабет прислушивалась к звукам тысячи голосов вокруг, к людям, занимающимся своими повседневными делами, смеющимся, плачущим, поющим и вздыхающим. Это был ее город, ее дом в радости и горе, в печали, отчаянии и праздновании. Она наблюдала, как все розовые цвета исчезли с неба, а за ними потянулась бледно-голубая полоса и вновь хлынул дождь. Пока уличные фонари один за другим вспыхивали, она смотрела на капли дождя, каскадом стекающие по ее оконным стеклам. Они падали одинаково как на богатых, так и на бедных, пронизывая призрачно-желтый свет сквозь мягко сгущающиеся сумерки.

Благодарности

Как всегда, спасибо моему потрясающему агенту Пейдж Уилер. Глубочайшая благодарность Джессике Триббл за ее неизменный юмор и мудрые редакторские советы, а также Деннелл Кэтлетт, Эдриенн Крог, Эрин Каллиган Муни, Саре Шоу, Лорен Грейндж, Николь Бернс-Аскью и Келли Осборн за их бесценную работу. И спасибо всем сотрудникам «Thomas & Mercer» за их неизменную поддержку.

Спасибо Энтони Муру за его неустанные исследования и страсть ко всему историческому. Большая благодарность моему дорогому и образованному кузену Жаку Уи – ученому, преподавателю, писателю, переводчику – за его помощь и советы по французским словам и фразам. Спасибо моему блестящему помощнику Фрэнку Гоуду за его ум и опыт. Спасибо также моему хорошему другу Ахмаду Али, чья поддержка и добрая энергия всегда поднимали мне настроение, и библиотеке Стоун-Ридж – моему писательскому дому на севере штата вдали от дома. Особая благодарность моим родителям – рассказчикам, исполнителям и музыкантам, которые научили меня важности искусства и силе хорошей истории.

И последнее, но не менее важное: вечная благодарность героическим специалистам здравоохранения и другим важным работникам этого великого города, которые помогли нам пережить самую страшную пандемию в нашей жизни. Вы – источник вдохновения. Хотела бы я, чтобы сам Стивен Смит был жив, чтобы оценить вашу жертву.

Примечания

1

В XIX веке в Америке так называли наемные экипажи.

2

Традиционное название американских баров, существовавших в западной части страны во времена Дикого Запада. Второй этаж данных заведений нередко использовался под гостиницу.

3

Ссора (нем.).

4

Это не важно (нем.).

5

Довольно (нем.).

6

Очень достойная (нем.).

7

Период бонапартистской диктатуры во Франции с 1852 по 1870 год.

8

Способ исполнения аккордов, при котором звуки идут последовательно один за другим, преимущественно от самого нижнего к самому верхнему.

9

А ты хорошенькая (франц.).

10

И очень красивая (франц.).

11

Спасибо, мадам (франц.).

12

Надеюсь, вам будет что сказать для газеты «Геральд» (франц.).

13

Ах, так ты журналистка. Замечательно (франц.).

14

Игла Клеопатры – древнеегипетский обелиск, расположенный в Лондоне и имеющий двух сестер в Париже и Нью-Йорке. Возраст обелиска примерно 3,5 тысячи лет, но, несмотря на название, Клеопатра не имеет к нему никакого отношения. Изготовили его за тысячу лет до ее рождения, затем перевезли в Египет, где он простоял до XIX века, а после его транспортировали по морю в Лондон.

15

Роза Галлика лекарственная (лат.) – один из старейших видов роз.

16

Быстро разбогатевший человек из низкого сословия.

17

Семьи из высокого социального класса, которые смогли поддержать свое богатство на протяжении нескольких поколений.

18

Музыкальное произведение или его часть, исполняемая в быстром темпе.

19

Square – квадрат (англ.).

20

Романы, в которых герои были зашифрованы за реальной исторической личностью или мифологическим персонажем. К такому роману обычно прилагался список, где были пояснения, какой персонаж кого символизирует.

21

О мой бог (нем.).

22

Есть ли оно у вас? (нем.)

23

Великий Бард – прозвище, данное Шекспиру в XVIII веке.

24

Американский поэт и публицист, его мать была беженкой из Голландии, а у отца имелись английские корни.

25

Добрый человек (польск.).

26

В оригинале идиома звучит как «strike me dead» – дословный перевод «порази меня смертью, убейте меня».

27

«Первый вампир Америки», считается мифической фигурой и городской легендой Нью-Йорка, появившийся в середине XIX века.

28

Акцент уроженца Глазго, Шотландия.

29

В XIX веке это был район Нью-Йорка, расположенный на Нижнем Манхэттене. В нем располагались густонаселенные трущобы, кишащие болезнями и криминалом.

30

Раньше считалось, что психические расстройства являются результатом необъяснимой «потусторонней одержимости», и врачей, которые впервые начали заниматься психически больными, называли алиенистами (alien-ist (пер. с англ.) – чуждый, инопланетный, потусторонний).

31

Уильям Твид (1823–1978) – один из самых беспринципных американских политиков, глава Таммани-холла – демократической партии США в Нью-Йорке (1854–1960), глава т. н. «шайки Твида». Будучи главой партии, он с помощью своего окружения не только брал крупные взятки, но и прямо воровал из казны города и штата. При аресте ему предъявили иск в размере 200 миллионов долларов. Так его имя стало нарицательным для обозначения политической коррупции.

32

Добрый день (нем.).

33

Кто она такая (нем.).

34

Но вы же женщина (нем.).

35

Вы неплохо говорите по-немецки (нем.).

36

Прошу сюда (нем.).

37

Итак (нем.).

38

Главный герой одноименного фантастического рассказа Вашингтона Ирвинга. Рип ван Винкль проспал двадцать лет в Катскильских горах и спустился оттуда, когда все его знакомые умерли. Персонаж стал символом отставшего от жизни человека, проспавшего полжизни.

39

Tombs (англ.) – гробницы.

40

Термин «Б’хой» (англ. B’hoy) (сокращенно от Бауэри Бой (англ. Bowery Boy) широко использовался в начале XIX века для описания молодого человека из рабочего класса, который любил выпивать, искать приключения и находить развлечения. Они испытывали отвращение к аристократии и любили независимость, храбрость и верность. Были известны своим хулиганским поведением и яркой одеждой.

41

Что случилось? (нем.)

42

Все ли… (нем.)

43

Все хорошо (нем.).

44

«Марсельеза» – патриотическая песня времен Французской революции, принятая в качестве государственного гимна с 1795 по 1804-й, и с 1879-го по наст. время.

45

А на вкус еще лучше (нем.).

46

Вы говорите по-немецки? (нем.)

47

Совсем немного (нем.).

48

Спасибо большое (нем.).

49

Vazey – глупый (ирл.).

50

Вставайте сыны отечества,

День славы настал!

51

Против тирании

Красный флаг поднят!

Красный флаг поднят!

52

Слышите ли вы в деревнях

Рев этих яростных солдат?

53

Мадмуазель, он действительно выглядел обеспокоенным (франц.).

54

Простите, мадам? (франц.)

55

Молодой врач (франц.).

56

Что за врач? (франц.)

57

Но это такая ужасная ситуация, мадмуазель. Мне так жаль (франц.).

Content

Кэрол Лоуренс
Кинжал Клеопатры

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Благодарности

Примечания